ИСКАТЕЛЬ 2011 <empty-line/> № 4 <empty-line/> <image l:href="#i_002.png"/> <empty-line/> <image l:href="#i

Владимир СОКОЛОВ <empty-line/> КАМЧАТСКИЙ РЕБУС <empty-line/> <image l:href="#i_004.png"/>

На Камчатку я приехал в начале сентября 1978 года. Был я молод, полон сил и энергии. На Крайний Север меня заманила романтика и тяга к приключениям. В сорок пять с небольшим хвостиком я буду иметь полную выслугу лет и возможность уйти на заслуженную пенсию. Кроме того, денежное вознаграждение следователя здесь было гораздо выше, чем на материке, где жить с семьей на одну зарплату было тяжело. Брать взятки мне не позволяла совесть, а вовсе не перспектива загреметь в северные места не за запахом тайги, а по этапу на лесоповал.

Итак, я волею судьбы и собственных устремлений оказался в районном центре Соболево Камчатской области.

Стояла дождливая, унылая осенняя погода. В воздухе витала влажная моросящая пелена.

В четыре часа дня наступали сумерки, быстро переходившие в долгую тревожную ночь.

Жена с двумя детьми остались на некоторое время в Волгограде, а я, приняв дела у оперативника Барабанова, пошел устраиваться в гостиницу, расположенную в двухэтажном деревянном здании. Моими соседями по комнате оказались два бича.

Слово бич означает — бывший интеллигентный человек. На Камчатке их было много, как «собак нерезаных».

Раньше они были врачами, учителями, инженерами. Потом, по разным причинам потеряв на Большой земле работу и семью, подались в северные края за «длинным рублем» в надежде наладить жизнь, помочь своим детям и бывшим женам.

Однако на Камчатке, не выдержав испытаний, интеллигенты спивались, морально разлагались, перебивались случайными заработками. Возвращаться домой они не желали, да и дома у большинства из них не было и никто их не ждал. У бичей была камчатская прописка, поэтому «вытурить» их из пограничной зоны органы милиции не могли.

— Кэп, — представился мне немолодой, лет сорока, мужчина с испитым лицом.

— Васька, — подал мне руку его товарищ. — А тебя как зовут? Я представился бичам и с интересом стал их рассматривать.

Голова Кэпа, покрытая полоской редких черных, как мох, волос, была похожа на большой гладкий камень-валун, отполированный до блеска морскими волнами.

«Валун» сопел горбатым носом — видно было, что он страдает хроническим насморком. Глаза у Кэпа были большие, грустные и слезящиеся, как у бездомной собаки. На верхней губе ежиком топорщились черные усы.

Зато его напарник Васька оказался веселым, смешливым парнем лет тридцати, с русой шевелюрой на подвижной голове. Признаков алкоголизма на его лице я не заметил. Васька все время суетился, подергивал плечами, как будто его кусали блохи.

По неписаным законам Севера, за знакомство полагалось выпить. Я не имел права отказаться от тридцатиградусной перцовой настойки «Стрелецкая».

Так я стал жить с добродушными бичами в одной комнате. Днем был занят работой, а длинные, скучные вечера проводил в компании Кэпа и Васьки. Мы пили горькую настойку, варили уху из рыбы под названием голец, играли в карты в дурака и покер, вели неторопливые разговоры о жизни, о политике и, конечно, о женщинах.

Я узнал, что Васька работает электриком в леспромхозе, а Кэпа недавно турнули за пьянку из рыболовецкого колхоза, где он трудился не то мотористом, не то механиком рыболовной шхуны. На данный момент Кэп нигде не работал. На какие шиши он существовал, я не мог понять: то ли на Васькины заработки, то ли на свои сбережения. А откуда у бича сбережения?

Васька приехал из города Фастов Молдавской ССР, где работал начальником электростанции. Будучи под мухой, он что-то напутал и сжег трансформатор. Нерадивого руководителя выгнали с работы, и он уехал на Север.

Дома у Васьки осталась жена с двумя ребятишками, которым неудачливый отец регулярно высылал алименты.

Кэп в молодые годы работал в морском торговом флоте, ходил в загранку и дослужился до капитана большого рыболовецкого судна (отсюда и прозвище — Кэп). Потом капитан запил, был списан на берег, долгое время бродяжничал по необъятным просторам Камчатки.

В конце концов его взяли капитаном траулера в рыболовецкий колхоз в Соболевском районе. Однажды на море разыгрался шторм. Громадные волны яростно били о борт траулера, пытаясь его опрокинуть. Было ясно, что судно обречено, а рыбакам суждено погибнуть в бушующем море.

Вдруг Кэп заметил у берега лагуну, где волнение было поменьше. Но путь к ней преграждала узкая песчаная коса. Капитан принял неординарное, рискованное решение. Он направил корабль на песчаную косу, чтобы перескочить ее и оказаться в спасительной лагуне.

Маневр удался: траулер, ревя винтом на полных оборотах, подгоняемый волнами, подпрыгнул в воздух буквально на мгновение, едва не перевернулся кверху днищем и плюхнулся в прибрежные воды. Судно и двенадцать человек команды были спасены. Раньше о таком цирковом трюке на арене акватории в среде морской братии никто никогда не слышал. Кэп это сделал впервые в истории морского рыболовного флота. Об этом случае взахлеб писали газеты, а Кэпу выписали премию в размере пятидесяти рублей.

Целую неделю вся команда гудела, как пчелиный рой, пропивая премию капитана и обмывая свое чудесное спасение.

На исходе коллективной пьянки матрос Сиволапов вывалился за борт и чуть не утонул; его полуживого вытащили на палубу. Кэп напился до чертиков. Чего-то не поделив, подрался с мотористом Митькиным и сломал ему челюсть. Героя морского приключения, спасшего судно и людей, хотели судить, но потерпевший, по обычаям морского братства, простил обидчика, и суд не состоялся. Капитана-драчуна разжаловали в матросы, а спустя некоторое время, за очередной загул, и вовсе списали с корабля. Кэп потом работал рыбаком в колхозе, но за систематические пьянки его и оттуда уволили. Бывший капитан дальнего плавания стал натуральным бичом — Кэпом без работы и без денег.

...В подсобке райотдела милиции хранили вещественные доказательства — два больших деревянных ящика с красной икрой, расфасованной в литровые жестяные банки. Икра была браконьерской и подлежала уничтожению. Браконьеров давно осудили. Мой предшественник не успел уничтожить ее, а пускать деликатесный продукт в реализацию ни в коем случае было нельзя. И тогда начальник РОВД Тепанов дал мне указание избавиться от икры, которая могла быть опасной для жизни и здоровья.

Закапывать икру тоже было никак нельзя, так как жители поселка ее могли найти и, попробовав, отравиться. Я решил утопить банки с икрой в быстрой глубокой речке, протекавшей в двадцати метрах от РОВД. Факт уничтожения вещественных доказательств необходимо было зафиксировать, и я пригласил в качестве понятых Кэпа и Ваську.

Увидев банки с красной икрой и поняв, что с ними собирается сделать следователь, Кэп оторопел, покрылся красными пятнами и слюнявым ртом произнес:

— Ты что, Владимир Васильевич, делаешь? Это же целое богатство! Весь год можно жить, как у Христа за пазухой!

— Кэп! Это положено сделать по закону, потому что в магазин самодельную икру не примут. Остается один выход — сомнительный продукт побросать в воду, — без всякого сожаления ответил я.

Васька посмеивался и подшучивал над другом:

— Это тебе не через косы прыгать. Тут не смелость, а совесть нужна. А совесть ты давно пропил. Там, где совесть была, у тебя хрен вырос!

Кэп насупился. Вид у него был несчастный и недоуменный — такого варварства и такой глупости он еще в жизни не видел. В правом глазу у моремана появилась предательская слеза.

На берегу реки мы с Васькой вывалили банки с икрой на песок. Кэп в экзекуции участвовать категорически отказался. Он взглядом побитой собаки смотрел то на нас с Васькой, то на икру, а в уголке его рта показались сгустки густой жидкости. КЭП проглотил слюну:

— Что же, вы, варвары делаете? Это же целый клад!.. Вашу мать.

Я для документа сфотографировал у горы браконьерской икры удрученных происходившим действием Ваську и Кэпа.

Игорь Николаевич Бочкин, так было настоящее имя бывшего капитана, принял это за издевательство. Он плюнул на землю, сказав:

— Вы еще вспомните мои слова. Вы еще пожалеете...

Васька, похоже, поддался увещеваниям напарника и тоже не стал уничтожать рыбное богатство. Я безжалостно побросал банки с икрой в глубокую реку, составил акт, который мы с Васькой подписали. Кэп вначале артачился, но потом тоже поставил свою подпись. На этом, казалось, эпопея с икрой должна бы закончиться — концы в воду! Но не тут-то было! История имела свое продолжение.

Вечером, после работы, я пришел в гостиницу. За столом сидели, слегка под хмельком, Кэп с Васькой и пили чай.

Увидев меня, покачав головой-булыжником, бывший морской волк затянул старую песню:

— Лох ты, Владимир Васильевич!!! Зачем добро утопил? В городе толкнули бы — и «нос в табаке»!

— Или хотя бы в детский садик отдали, — поддакнул сердобольный Василий.

— Вы что, совсем охренели? Какая продажа? Какой садик? Детей отравить?..

— Да мы же не отравились... — не договорил Кэп и осекся, поняв, что сказал лишнее.

Под столом Васька показывал мореману кулак, думая, что я этого не увижу, и смотрел на сотрапезника уничтожающим взглядом.

Бичи, поняв, что попали в лужу, честно признались во всем. Они каким-то образом ухитрились спереть банку с красной икрой и сожрали ее под водочку. Я простил воришек, но, как оказалось, напрасно.

Спустя несколько дней я шел из райотдела домой. Погода была скверная. Моросил мелкий нудный дождь. Темень была непроглядная. Настроение тоже — хуже некуда.

Захожу в комнату: за столом сидят два бича — мои соседи. На столе стоят две бутылки «Стрелецкой», рядом лежит нарезанный толстыми ломтями черный хлеб и красуется открытая железная банка красной икры чавычи.

— Садись, сыщик, погрейся. Замерз, небось, — приветливо сказал Васька.

— Присаживайся, гостем будешь, выпьешь с нами — другом станешь! — добавил Кэп.

— С какой стати в друзья набиваетесь? Где икорку достали?

— В госпромхозе знакомый рыбак угостил, — невозмутимо промолвил Васька.

Кэп хлебосольно столовой ложкой навалил икру на куски хлеба и вежливо протянул один огромный бутерброд мне. Икра была алого цвета, крупная, с горошину, икринка к икринке, и блестела янтарными отблесками. Выпили по сто граммов, закусили бутербродом с икрой. Икра оказалась нежная и приятная на вкус. Раньше мне еще не приходилось кушать красную или черную икру столовой ложкой, а тут увлеклись — умяли литровую банку деликатеса и сайку хлеба за милую душу.

Открыли вторую бутылку горькой настойки, и Васька из брезентовой сумки достал еще одну банку.

— Что-то банки очень похожи на те, что мы утопили, — с закравшимся подозрением тихо сказал я.

— Так стандарт. Все одинаково закатывают, — поучительно вымолвил опытный рыбак Игорь Николаевич.

Водку допили, вторую банку икры не доели — не хватило сил.

Кэп, сыто рыгнув и погладив рукой лысую голову-валун, начал свой очередной рассказ:

— На берегу Охотского моря, на дальней метеорологической станции в деревянном домике жили четыре человека: муж с женой и две собаки...

— Кэп, а кто третий и четвертый человек? — спросил я.

— Не перебивай, третий и четвертый — две собаки Зинка и Нинка. Собаки — друзья людей, значит, тоже человеки. Поэтому на Камчатке принято называть собак человеческими именами.

— Так вот, — продолжал рассказчик, — муж Петя — в одном лице и начальник станции, и радист, и метеоролог, а жена Нюська — помощник и повар. За сотни верст — ни души, а только гул ветра и вой волков. Раза два-три в год залетал вертолет, привозил продукты, одежду, боеприпасы к карабину и все необходимое. Связь с ближайшим населенным пунктом — по рации, по которой передавали данные метеонаблюдений.

Как-то раз суровой снежной зимой Петька и Нюська топили печку, благо топлива вокруг было навалом. Древесину выбрасывало море, да и кедрач хорошо горел. Муж с женой пили чай и вели неторопливую беседу. Собаки грелись у огня, положив головы на передние лапы. Тепло и уютно в домике метеорологов, только завывал северный ветер да бесновалась снежная пурга за окном.

Тишину и покой нарушил громкий рев, потом кто-то вышиб с петель входную дверь, и она с грохотом полетела на пол. Потревоженные собаки вскочили и залаяли. В избушку ворвалась лавина холода, а следом за ней ввалился громадный медведь-шатун под два метра ростом. Длинная шерсть на косолапом звере висела клочьями. Медведь широко открывал свою пасть, показывал хищные зубы, при этом громко рычал, мотая большой головой с налитыми кровью глазами, и размахивал мохнатыми когтистыми лапами.

Изо рта шатуна шла белая пена.

Петька с Нюськой оцепенели от ужаса, потом женщина дико завизжала.

Собаки продолжали неистово лаять в два голоса. Медведь, жутко ревя, направился к людям — трагическая развязка была неумолимо близка. Однако собака Зинка героически бросилась к шатуну и вцепилась в ногу. Медведь махнул мощной лапой и убил бедную Зинку. Этого секундного замешательства хватило для того, чтобы Петр пришел в себя, схватил карабин «Лось», стоявший в углу избы, и в упор выстрелил медведю в голову. Разрывная пуля грозного оружия сразила непрошеного гостя наповал. Шатун как подкошенный рухнул на пол рядом с убитой им собакой. Так лайка ценой собственной жизни спасла от неминуемой смерти троих людей.

— А кого третьего, Кэп? — задал я логичный вопрос.

— Собаку Нинку! Какой ты бестолковый... А еще следователь!

— Да, понял, ты же нам говорил...

Кэп тяжело вздохнул, трясущейся рукой взял недопитый стакан, вылил водку в рот, вытер рукавом рубахи усы, почесал лысый череп и наставительно произнес:

— А ты говоришь — собаки не люди!

Васька, который не раз слышал от товарища эту историю, начал дремать, сидя на стуле, покачнулся и чуть не упал, но его удержал рассказчик. Меня заинтересовала эта удивительная история, и я спросил:

— Кэп, а что было дальше?

— А что дальше? Остались на зимовье три человека: Петька, Нюська и собака Нинка. Петр содрал с убитого медведя шкуру и высушил ее на морозе, а мясо есть побоялся[1]. Вдруг шатун бешеный?

— Мужик с помощью Нюськи, — продолжал рассказчик, — отволок тушу подальше и закопал в снег. Зимой яму в вечной мерзлоте не выроешь.

Дурная лайка Нинка разрыла сугроб, попробовала свежей медвежатины, взбесилась и убежала умирать в кедрач. Летом, когда снег растаял, Нюська, собирая прошлогоднюю бруснику на сопке, случайно наткнулась на труп лайки, обглоданный до костей соболями и горностаями. Останки собаки Нинки метеорологи похоронили рядом с могилкой ранее похороненной Зинки, спасшей им жизнь, — закончил повествование Игорь Николаевич.

Прошла неделя. В воскресенье, все еще находясь под впечатлением от рассказа соседа по гостиничному номеру, мы с Васькой играли в шахматы. Под вечер явился Кэп. Был он весел и изрядно пьян. С собой притащил бутылку водки, и они с Васькой стали ее распивать. Пить с бичами мне надоело — грустил по дому, жене и детям и от предложенной рюмки отказался, сославшись на то, что завтра много работы.

Смотрю и вижу, что Васька из брезентовой сумки достает знакомую железную банку, открывает ее, и они с другом, жмурясь от удовольствия, едят ложками чавычевую икру.

— Что-то у тебя, Вась, друг в госпромхозе такой добрый? Икрой килограммами тебя снабжает? Как его фамилия? — начал я разговор, заподозрив неладное.

— Наливайко Сеня, — помявшись, ответил электрик. — Да зачем он тебе? Скажи мне — я икры достану, он только со мной имеет дело.

Интуицией почуяв, что дело не совсем чистое, утром я позвонил в отдел кадров госпромхоза. Начальник простуженным голосом сообщил, что никакого Наливайко Сени у них нет и никогда в помине не было.

К вечеру мои подозрения усилились от рассказа дежурного Пети о том, что на этой неделе у реки ходили два подозрительных бича, которые кидали в реку не то перемет, не то закидушку. Петя подумал, что мужики ловят рыбу, и к ним не подошел, а на днях видел этих бичей в гостинице.

Вечером, как ни в чем не бывало, Кэп и Васька пришли домой на удивление трезвые, как стеклышки. Видно, деньги у них кончились и выпить было не на что. Кэп сопел простуженным носом. Васька угрюмо молчал. Раздевшись, приятели улеглись на кровати и стали что-то высматривать на потолке.

— Ну что, голубчики, рыбаки-любители?! Вы что Ваньку ломаете, меня за дурака держите? Завтра к девяти приходите в милицию. Там поговорим!

— Василич, ты что, что мы сделали? — попытался оправдаться электрик.

— Все, разговоры окончены. Спать! — приказал я.

Ночью мне снились медведи-шатуны, лососи, мечущие икру, люди, собаки, какие-то рыбаки у речки и всякая дребедень.

Утром, не разговаривая и не поприветствовав, как обычно, бичей, я ушел в райотдел милиции.

К девяти появились две нахальные, испуганные физиономии Кэпа и Васьки.

— Ну что, голуби мои сизокрылые, дружбаны по несчастью, в тюрягу захотели? Где икру взяли? — начал я с места в карьер.

— Василич, я же говорил: у знакомого рыбака Наливайко... — начал было оправдываться Васька.

— Никакого Наливайко в госпромхозе сроду не было. «Наливай-ка» будешь Кэпу дома говорить, а мне здесь заливать не нужно. Я вас за людей считал, а вы что творите? — продолжал я наседать на обманщиков. — Какого черта лазали в реке на днях? Что искали?

— Рыбки на уху хотели наловить, — промямлил Кэп.

Васька понурил голову, глаза его бегали туда-сюда. Электрик не знал, что ответить.

— Ну, вот что, рыбаки-любители, либо говорите правду, либо я завожу на вас дело, — решил я попугать прохиндеев.

— Ладно, твоя взяла. Только, Василич, по старой дружбе оформи явку с повинной, — заныл Василий.

— Да уж, уважь нас. Промашку дали, — срывающимся голосом продолжил Игорь Николаевич. — Мы думали, что икра по акту уничтожена, значит, ничья, а зачем добру пропадать?

— Черт попутал! Тебя, балбеса лысого, послушал. «Давай икру выловим — никто и не узнает» — не ты говорил? — возмутился электрик.

В итоге выяснилось, что два шалопая соорудили из железных крючьев и капроновой веревки «кошку», при помощи снасти вытащили из речки с десяток банок икры, которой угощали и меня, и заведующую гостиницей Валю.

— Чтобы в речку больше не лазали, а то посажу! — пригрозил я кладоискателям. — Сколько банок у вас осталось? Одна? Отдайте Вале, она ела — не отравилась!

— Василич! И ты живой! — радостно воскликнул Васька.

— Вы и без икры до гроба доведете, — парировал я. — Проваливайте с глаз долой.

— Мы все поняли, каемся, больше не будем, — хором заверили подельники.

Вечером прихожу в гостиницу. За столом сидят Кэп с Васькой, допивают бутылку «Стрелецкой» и ложкой доедают оставшуюся после «рыбалки» последнюю банку красной икры.

— У Вальки понос, как икры поела, а нам ничего, — оправдываясь, невозмутимо промолвил поправивший здоровье бывший капитан. Лицо у него было довольное, лоснилось от водки и съеденной икры.

— Кэп предлагал еще «кошку» покидать, — честно признался бывший начальник электростанции. — Да я его отговорил: «Сами сядем, да и Василича подведем».

Я обреченно махнул рукой на упрямых бичей:

— Черт с вами. Горбатого могила исправит. Смотрите, чтобы вас понос не прошиб!

— Так мы же с водкой, нас не прошибет! — услышал я уверенный ответ Кэпа.

Заводить дело на Ваську и Кэпа я не хотел, да и по закону не мог. Банки с браконьерской икрой по бумагам были уничтожены, никому не принадлежали и никакой ценности не представляли. Ущерба, кроме Валькиного желудка, два упрямых бича никому не нанесли, а поэтому в их действиях криминала не было.

Спустя несколько осенних дней Петя, между прочим, сказал, что видел у речки за РОВД двоих мужчин, которые крюками пытались что-то достать из воды. Но от непрерывных дождей вода в реке поднялась и усилия «рыбаков» были тщетны.

Бичи оказались неисправимы. За ужином Кэп тяжко вздыхал, трясущейся рукой разливал «стрелецкую» и приговаривал:

— Сколько добра утопили!

— Жаль икру, — вторил Васька.

«Чтоб вас понос пробил, как Вальку», — подумал я, а вслух в шутку утешил горемык:

— Летом вода упадет — еще «порыбачите», не все потеряно.

— А не посадят? — спросили бичи озабоченно в два голоса.

— Посадят... попу на хрен!

...За две недели до Нового года в Соболево на Камчатку приехала моя семья: жена Мария и дети — Олег и Элла.

Стояла суровая зима, трещал мороз, на градуснике температура зашкаливала за минус сорок.

Однако было тихо. Ветра здесь буйствовали редко, и холодная погода переносилась довольно сносно. Неделю наша семья прожила в гостинице. Нам выделили комнату на восемь метров, поставили четыре панцирные кровати, небольшой столик — вот и вся мебель. Контейнер с обстановкой и домашними вещами должен был прибыть к нам через город Владивосток только летом следующего года.

Еду готовили на круглой электрической плитке, чаще ходили обедать в столовую; иногда на ужин мои знакомые Кэп и Васька приносили гольцов, и мы варили уху. Дети пошли в школу, а примерно через неделю нам дали двухкомнатную квартиру в двухэтажном старом деревянном доме. Стены в жилище были все в трещинах и потеках, полы гуляли под ногами, и к тому же в квартире сильно воняло навозом.

Дело в том, что прежняя хозяйка квартиры повариха школы-интерната Люся держала в кладовой свинью. Кое-как выветрили запах, залили кладовку хлоркой — вони стало поменьше. Но, несмотря ни на что, мы рады были и такому жилью. Только в комнатах было очень холодно, помещение давно не отапливалось, градусник показывал плюс семь, и нужно было что-то делать.

На кухне стояла большая печь, но топить ее было нечем. Оптимизма у жены поубавилось, но пришедшие из школы дети подняли ей настроение. Олег и Элла радовались новой обстановке, шумели, не обращая внимания на неприятный запах. Кое-что перекусили, но холод давал о себе знать — даже в одежде пробивала дрожь.

Рано стемнело. Приближалась ночь. Что делать? Пошли с дочкой в соседний дом попросить дров. Во дворе при свете фонарика увидели поленницу березовых чурок. К нашему сожалению, хозяев не оказалось дома. Решили самовольно позаимствовать топлива, набрали в руки дров и принесли домой. Затопили печь: она загудела, пламя жадно лизало березовые чурки, в помещении скоро стало тепло и уютно. Мы легли спать и заснули крепким сном. Рано утром нас поднял с постели холод, дрова давно прогорели, тепло улетучилось. Опять что-то надо было делать. На электроплитке согрели чай, дети перекусили и убежали в школу. По пути на работу забежал электрик Васька.

— Ну и холод у вас!

Я обрисовал ему ситуацию и рассказал о том, как ночью мы с дочкой воровали дрова. Васька засмеялся:

— Что-нибудь придумаем, я скоро приду.

Жена грустно смотрела на меня:

— Куда я попала?

Через час пришел Васька и припер большую выгнутую железяку, размером больше метра, с которой свисали гроздьями черные провода.

— Тэн, — деловито пояснил электрик.

Большими гвоздями он присобачил тэн-электрообогреватель к потолку в то место, где должна висеть люстра, протянул провода к розетке, включил штепсель и... чудо! Тэн медленно начал краснеть, потом быстро раскалился добела. С потолка хлынул спасительный поток теплого, нагретого спиралями агрегата воздуха. Мы с Васькой и Машей сели за стол и стали пить индийский чай с печеньем. Через час приперся опухший с перепоя Кэп и приволок четыре больших гольца, пять картофелин и две луковицы, а также из-за пазухи вытащил бутылку водки:

— Как у вас тепло, будем варить уху, а за новоселье полагается выпить!

— Ты со вчерашнего дня еще не протрезвел, — с иронией обронил я.

— Обижаешь, начальник, главное — не напиться, а опохмелиться, — рассудительно произнес бывший капитан дальнего плавания.

Налили два граненых стакана, и мужчины по очереди выпили за новоселье. Маша, морщась, тоже отпила спиртное из стакана, улыбнулась и благодарно произнесла:

— Спасибо вам, ребята, что бы мы без вас делали?

Сварили уху. Пришли из школы сын с дочкой и присоединились к трапезе.

— У самого моря жили четыре человека: муж с женой и две собаки... — начал рассказывать Игорь Николаевич.

— Кэп, ты осточертел со своими собаками, в сотый раз рассказываешь одно и то же! — стал возмущаться Васька.

— Маша и ребята еще не слышали, — обиделся Кэп и продолжил свой рассказ о медведе-шатуне и том, как отважная лайка ценой своей жизни спасла людей.

Жена увлеченно слушала рассказчика, дети внимали ему, открыв рты. По окончании повествования Олег спросил:

— Дядя Игорь, а где были еще два человека?

Кэп нахмурился и поучительно сказал:

— Собаки тоже люди, сынок.

— A-а... понятно, — произнес пацан и почему-то задумался.

— Собаки не люди, а животные, — не согласилась с дядей Игорем Элка. — И было не четыре человека, а два! — спорила девочка.

Капитан не стал вступать в полемику с неразумным, по его мнению, ребенком, промолчал, допил водку и засобирался по своим делам. Помощники ушли. На следующий день я привез с лесосеки машину дров, и жизнь стала налаживаться.

...Жена решила к Новому году сделать в квартире косметический ремонт. В рыбкоопе я купил шесть рулонов простых бумажных обоев, клей и большой эмалированный таз. Ремонт наметили на выходной, чтобы дети были дома и помогали в работе. Кэп и Васька, узнав о приведении квартиры в порядок, в воскресенье с утра пораньше приперлись к нам, не забыв прихватить с собой две бутылки перцовки, и набились в помощники. Развели в тазу обойный клей, раскатали рулоны и нарезали полосы по высоте стен. Ни я, ни жена обои никогда не клеили и не знали, к чему приступить.

Главным консультантом вызвался быть Кэп, хотя он всю жизнь плавал, а точнее, ходил по морям и океанам и обои никогда в глаза не видел.

Осмотрев потрескавшиеся стены, покрытые краской ядо-вито-зеленого цвета, он авторитетно произнес:

— Нужно стены намазать клеем, а потом приложить к ним обои, прогладить руками, и все будет о'кей. За границей все так делают.

Васька тоже обои никогда не клеил, но что-то слышал об этом, поэтому возразил бывшему капитану:

— Вначале нужно размазать клейстер по полосам, а потом прикладывать к стене.

— Тебе жопу намазать клеем и посадить на пол, посмотрим, как она приклеится, — заорал командным голосом капитан, разбиравшийся в процессе наклейки обоев, как свинья в огороде.

Противники яростно заспорили, а мы с Машей и детьми учились у знатоков строительного дела. В конце концов победили мудрость и заграничный опыт морского волка.

По его технологии новоиспеченная бригада неопытных строителей семьи Соколовых приступила к работе. Олег с Элкой щетками размазывали клей по стенам, к которым мы с Машей прикладывали сухие обои и разглаживали их ладонями. Работа пошла быстро. Кэп с Васькой, дав ценные указания, ушли на кухню, где приступили к распитию перцовой настойки и изредка подавали нам советы.

Кэп:

— Стенки мажьте пожирнее!

Васька:

— Обои давите посильнее!

Заклеили одну комнату — консультанты выпили одну бутылку. Приступили ко второй комнате — советчики открыли второй пузырь.

Кэп решил посмотреть, как движется работа. Хмель ударил капитану в башку, он потерял ориентацию в пространстве, ногой наступил в таз с клеем, поскользнулся и грохнулся на пол. Падая, опрокинул емкость с ее содержимым, ударился лысиной о табурет.

Игорь Николаевич завопил дурным голосом:

— Васька, помоги-и-и!

На шум и крики в комнату прибежал электрик, зацепился за провода висящего тэна. Гнилая балка не удержала гвозди, и металлическая махина самодельного нагревательного прибора грохнулась на пол. При этом раскаленная спираль задела ногу лежащего капитана, которому моментально прожгло штанину брюк и кожу конечности. От боли Кэп заорал еще громче:

— А-а-а! Помогите!!!

Испуганные дети и жена, перемазанные клеем, забились в угол и с ужасом смотрели на происходящее. Я пытался помочь Ваське поднять несчастного капитана с пола, но в это время электрик зацепил рукой за оголенный, находившийся под напряжением 220 вольт провод. Ваську шандарахнуло током — монтер-изобретатель дико завыл от боли, споткнулся о лежащего друга и тоже повалился на пол рядом с собутыльником.

Я вырвал вилку из розетки и потащил горячий тэн в угол, но запутался в проводах и тоже растянулся на полу рядом с консультантами. Теперь на полу орали дикими голосами уже трое взрослых дядей, а дети с удивлением и тревогой смотрели на них.

Жена не знала, что делать — плакать или смеяться. Все вокруг было залито жидким клеем, пахло горелой шерстью, в болоте возились три мужика. Наконец беднягам удалось подняться. Кэп и Васька, с ног до головы перепачканные клейстером, не допив вторую бутылку, проклиная все на свете, отправились домой зализывать раны. Мы успокоились и, придя в себя от случившегося происшествия, помыли полы и доклеили обоями вторую комнату по методу всезнающего заграничного специалиста.

Перед уходом Васька сказал:

— Откройте на ночь форточку, пусть гуляет свежий воздух!

— Ни в коем случае, — возразил Кэп, — форточку не открывайте и натопите сильнее печь, чтобы обои быстрее сохли!

Вняли совету старшего по возрасту Игоря Николаевича. Форточку не открыли, всю ночь кочегарили печку. Стало жарко, и мы надеялись, что обои будут быстро сохнуть и прочнее прилипнут к стене. Уставшие и измотанные физически и морально все легли спать.

Ночью нас разбудил громкий звук, похожий на треск расщепляемого дерева. Вначале мы ничего не поняли, подумали, что трещат стены. Треск и шелест продолжался до самого утра, уснуть мы не смогли, а потом увидели результаты своего труда: все обои от стены отставали, пузырились и клочьями сваливались вниз.

«Мартышкин труд, спасибо Кэпу», — подумал я и расстроенный ушел на работу. Жена и дети тоже были в шоке, дочка даже заплакала от обиды. Обои трещали и с шумом отваливались от стен еще три дня.

Пришлось через некоторое время заново переклеивать обои уже по Васькиному методу.

Игорь Николаевич и Василий пришли на удивление трезвые как огурчики и добросовестно помогли переделать халтуру. Никто в таз с клеем не наступил и на пол не упал.

Работа удалась на славу — обои приклеились намертво, не трещали и не отваливались. Квартира обновилась, стала светлей и уютней, и в ней почти не пахло свиным навозом.

Решили обмыть ремонт. Я купил помощникам две бутылки армянского коньяку, а жена нажарила лосося и австралийской баранины. Чинно уселись за стол. Выпили. Закусили.

— Кэп, — спросил я, — ты обои когда-нибудь клеил?

— Да что ты, я и обои-то увидел в первый раз, — скромно ответил Игорь Николаевич, почесывая большую шишку на голове.

— А меня не послушал! Жопу мне хотел намазать... Тебе клеем задницу намазать надо, баклан ощипанный! — вступил в разговор ударенный током Василий.

— Игорь Николаевич! Так какого же хрена ты посоветовал стены мазать и сухие обои наклеивать? — возмутился я.

— Так на корабле железо густой краской покрывали, и что ни приложишь — прилипало намертво, не оторвешь! — поглаживая обожженную ногу, невозмутимо ответил капитан.

— Ты не путай хрен с пальцем, мудак, то железо, а то обо-о-о-и! — подытожил разговор Василий.

Коньяк был выпит. Лосось съеден. Обои не трещали.

...Зима хозяйничала, как в своем доме. Снега намело видимо-невидимо. Сугробы возвышались в рост человека. Люди с трудом пробивались сквозь белые ватные завалы, собаки барахтались в них, как утопающий в речке. Мороз трещал, без церемоний хватал за нос, уши, щеки и другие места. На проводах гирляндами висел серебристый иней, воздух звенел, и звенело от холода в ушах. От стужи на лету замерзали черные вороны и камнем падали вниз в белое покрывало. Бродячие псы, поджав хвосты, забивались в теплотрассы и боялись высунуть нос в ледяное безмолвие. Минус сорок пять градусов по Цельсию! Занятия в школе отменили, детсад закрыли. Довольные жена — воспитательница детского сада — и дети-школьники грелись у непрерывно топящейся печки. Трескучий мороз украсил волшебным калейдоскопом серебристого инея холодные окна домов. Под негреющими лучами северного солнца снег искрился и переливался загадочным светом мерцающих звезд далеких миров. Сугробы-великаны тяжелым грузом придавили бескрайние безмолвные просторы на краю земли.

А где этот край? Может, на Чукотке, а может, на Аляске или на Камчатке? А может, там, где кончается бытие и начинается божественная, до конца не познанная человеком вечность мироздания?

А возможно, край присутствует в душе каждого человека, и переступить его нельзя, как нельзя переступить последнюю черту, разделяющую жизнь и смерть.

Пока я дошел до райотдела милиции, чуть не обморозил лицо, а вот онемевшие пальцы рук и ног пришлось долго отогревать. Не спасали ни меховые перчатки, ни сапоги на собачьем меху. По дороге от злости плюнул — слюна мгновенно превратилась в кусочек мутного льда, упавшего в снег. Ресницы и брови покрылись пушистым инеем, как у Деда Мороза.

Отогревшись и выпив горячего чая, предложенного дежурным Петей, я стал слушать его доклад о происшествиях. Нужно сказать, что милиция в поселке Соболево Камчатской области находилась в старом деревянном бараке с локальным отоплением. Сбоку здания была пристроена маленькая кочегарка, работавшая на дровах и каменном угле. Несмотря на то что она топилась круглые сутки, ветхое здание РОВД стужи не выдерживало, и в кабинетах всегда было холодно. Приходилось работать одетыми. Рядом с рабочим столом находилось наполовину занесенное снегом окно, из которого непрерывно дуло; и в конце концов меня прихватил радикулит. Вода в трубах отопления временами замерзала, и пожарный Лосев оттаивал лед в стояке паяльной лампой.

Итак, дежурный доложил о том, что поступило заявление от кочегара леспромхоза Виктора о пропаже из его квартиры рыжей собачьей шапки.

Вызванный истопник рассказал, что вчера вечером по поводу его дня рождения собралась компания из шести человек: он с подругой Зинкой, рыбак Лешка с женой, продавщица магазина Таня и электрик леспромхоза Филин Васька.

Выпили бутылку водки, закусили жареной рыбой, квашеной капустой и маринованными опятами. Играли на гитаре и пели песни. Около двенадцати часов ночи все разошлись. Хозяин, собравшись на улицу в уборную, не обнаружил на вешалке своей шапки. Виктор стал везде ее искать, но нигде не нашел, а заметил под вешалкой серый драный треух, в котором ходил Филин — коллега по работе.

Вызванный для объяснений Филин заявил, что никакой шапки из квартиры Виктора не брал, а свою заячью шапку, будучи пьяным, забыл у кочегара. Домой пришел без головного убора и в пути отморозил уши. В доказательство электрик показал правое красное опухшее ухо.

Уверенный в том, что Филин шапку украл (ведь головной убор пропал, кто будет возмещать ущерб потерпевшему?), начальник РОВД Тепанов возбудил против Филина Василия Васильевича уголовное дело по статье 144 части I УК РСФСР — кража личного имущества граждан. Ваське грозил срок до двух лет лишения свободы. Допрошенные участники попойки по случаю празднования дня рождения кочегара Виктора ничего существенного не показали:

— Выпили, разошлись. Кто украл шапку, не знаем, на Филине видели заячий треух.

Тепанов хотел передать дело мне, но я принять его отказался.

С Васькой и Кэпом я одно время жил в гостинице. Нас связывали приятельские отношения, поэтому по понятным причинам не мог проводить расследование.

Я взял самоотвод по ведению дела Филина.

Прокурор самоотвод удовлетворил. Дознание вел Тепанов, чтобы потом передать уголовное дело в прокуратуру.

Начальник РОВД вызвал на допрос Васькиного друга, бывшего капитана Бочкина Игоря Николаевича. Кэп явился по вызову с опухшим лицом, руки у него тряслись, тело била мелкая дрожь. На него жалко было смотреть. Мореман находился на грани белой горячки и внятно говорить был не в состоянии. Единственный выход из создавшегося положения нашел добрый начальник милиции. Он достал из сейфа бутылку водки, налил полный граненый стакан и протянул Бочкину. Бич обеими руками взял стакан — конечности тряслись, водка выплескивалась. Наконец бедняга донес стакан до открытого рта и залпом большими глотками выпил «лекарство».

Через пять минут Кэп ожил, «поправился» и был готов отвечать на вопросы.

— Какая шапка была на голове Филина Василия, когда он пришел с дня рождения? — задал первый вопрос Тепанов.

— Какая, какая... Васькина заячья серая шапка... — Кэп осекся, поняв, что ляпнул что-то не то.

— Свою шапку Филин оставил у именинника, вот она, — шеф показал свидетелю драный треух Васьки.

— Так я забыл... Точно, Васька без шапки пришел, голова у него была обмотана шарфом, он еще ухо отморозил! — нашелся Игорь Николаевич.

Видно было, что Кэп и Васька не успели сговориться между собой.

У подозреваемого Филина действительно был мохеровый, теплый шарф, но электрик на допросе не говорил, что наматывал его на голову. К тому же без головного убора на сорокаградусном морозе он отморозил бы не одно ухо, а всю голову.

— Игорь Николаевич, я вас привлеку к уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Год посидите, а там вытурят с Камчатки как ранее судимого преступника, — пригрозил Тепанов.

Перспектива быть высланным с Камчатки для Кэпа была равносильна смерти. Он поник головой, растерянно мигал глазами. Но закон морского братства и круговой поруки был превыше всего — друга он никогда не выдаст.

Кэп обреченно сказал:

— Ничего не знаю. Делайте что хотите.

Тепанов вызвал на допрос Филина. Перед начальником РОВД стояла задача любым путем найти собачью шапку и раскрыть кражу.

Васька продолжал твердить, что никакой шапки не крал и где она — не знает.

Шеф понял, что злодей и под пытками не признается.

— Вася, — мирно начал начальник, — или ты идешь в тюрьму на два года, или подбрось шапку Виктору, а дело мы закроем. Даю тебе срок до завтрашнего утра, и если шапка не найдется, то приходи с сухарями, будешь арестован. Пошел вон!

Васька медленно поднялся со стула и, как побитая собака, направился к выходу.

Рано утром в РОВД пришел радостный кочегар Виктор и сообщил, что пропажа нашлась: он делал в комнате уборку и обнаружил свою шапку... в мусорном ведре, куда не догадался заглянуть раньше.

Начальник милиции сдержал свое слово и прекратил уголовное дело о краже шапки за отсутствием события преступления.

В любом случае в суд дело направлять было нельзя. На косвенных уликах обвинение не предъявишь. Сомнений у суда была бы масса: крал Филин шапку или не крал? А может, и на самом деле по пьянке забыл треух у Виктора, случайно надел шапку хозяина. Никакой кражи, возможно, и не было — ведь шапка потерпевшим найдена. А почему в мусорном ведре? Так хотел вынести мусор, нагнулся над ведром, шапка и упала с головы, а потом отключился на время, мусор передумал выносить, пошел спать. А шапка спокойно лежала поверх мусора и ждала своего хозяина.

На этом история с головным убором могла бы быть закончена, но все дело в том, что шапка из квартиры Виктора действительно пропадала. Тогда в чем же загвоздка?

Разгадка ребуса не заставила себя долго ждать.

Спустя неделю после закрытия дела на улице возле клуба ко мне подошел Васька.

— Василич! Шапку-то я взял, по пьяни перепутал, утром глядь — Витькина шапка лежит. Я хотел ее ему отнести, а тут вызов в милицию, допросы пошли...

— Так что же ты, олух, сразу об этом не сказал? — спросил я Ваську.

— Думал, не поверят и посадят, поэтому шапку спрятал и ни в чем не признавался.

— Шапку ты подбросил?

— Мы с Кэпом, когда Витьки дома не было. После разговора с Тепановым я ему поверил, да и деваться было некуда. Кэп сказал, что если шапка не найдется, то и его посадят. Вот и решили шапку отнести на место.

Спустя еще неделю я увидел двух неразлучных друзей Ваську и Кэпа, которые были слегка навеселе. Порознь они редко ходили. На голове у Васьки красовалась лохматая собачья шапка.

— Вася! Шапка у тебя классная! — восхитился я. — Мне бы такую! Где достал?

— Да у Витьки-кочегара за бутылку водки выменял, — ответил электрик.

— Так это та шапка, которую ты по пьяни упер? — поинтересовался я.

— Та, та, — вмешался Кэп.

— А бутылку, наверное, втроем пили? — спросил я насмешливо.

— А то как же. Втроем. Витька угощал! — дуэтом ответили Кэп и Васька.

Какая уж тут может быть кража? Недоразумение одно.

...Как-то мои дети восьмиклассник Олег и четвероклассница Элка стали просить меня: «Папа, принеси нам щенка, хотим собачку!»

— Зачем в доме собака, псиной вонять будет, да и ухаживать за ней надо! — возразил я.

— Ты что, папа, животных не любишь? Достань нам маленькую собачку! — твердили дети изо дня в день.

В конце концов я сдался. В это время у соседа Найко Ивана ощенилась дворняга, и он отдал мне одного из пятерых щенят, которого я принес домой.

Детской радости не было предела. Олег и Элка прыгали до потолка, визжали от нахлынувших на них чувств любви к животным и благодарили меня за исполненную просьбу. Надо сказать, что по поселку бегало несчетное количество бродячих собак разных пород. Собаки питались на помойке, были упитанные, лохматые, с красивой шерстью разных окрасов. Людей животные не трогали, но собак развелось так много, что любители легкой наживы стали их отстреливать, из их шкурок шить теплые шапки, в которых в любой мороз голове было тепло. Смотрелись собачьи шапки довольно прилично.

Принесенного мной маленького, черненького, как смоль щенка дети назвали Тошкой. Песик был потешный с умной забавной мордочкой. Он бегал по комнате, цокая коготками, таскал домашние тапочки и все время норовил что-нибудь схватить. Дети возились с ним, играли, поили молоком с накрошенным в него хлебом, а потом укладывали спать на шерстяную подстилку. Тошка спать не хотел и норовил, играючи, цапнуть Элку за руку.

Так Тошка прожил в комнате полгода. Прошла суровая зима с метелями и вьюгами, настало короткое камчатское лето.

Тошка вырос в молодого красивого пса, привязался не только к детям, но и ко мне, и к моей жене Маше. Я тоже привык к Тошке, полюбил его, как родного, и иногда чем-нибудь баловал.

Однако держать в квартире большую дворнягу стало невозможно.

Я сколотил Тошке деревянную будку и посадил его на веревку. Все лето пес просидел на привязи. Моя семья неплохо его кормила. Ел он борщ и вареную рыбу, но больше всего, как и все представители рода собачьих, любил погрызть оленью кость.

Когда я приходил с работы, Тошка встречал меня заливистым лаем, молотил упругим хвостом по земле и пытался подбежать ко мне. Сделать это собаке мешала толстая веревка. Дети немного охладели к Тошке. Когда тот был еще щенком, они проявляли к нему больший интерес. С дворнягой стал больше возиться я, а он в знак благодарности признал во мне хозяина и друга.

Зимой, когда Тошке исполнился год, ночью он перегрыз прочную веревку и сбежал. Видно, ему надоело сидеть на привязи, и он предпочел сытой жизни в неволе полуголодное существование на свободе. Через некоторое время я увидел Тошку в стае бродячих собак. Он тоже обратил на меня внимание, подбежал ко мне, потерся боком о мою ногу и побежал к своим собратьям.

В течение всей зимы голодный Тошка прибегал к своей пустой будке, громко лаял и просил еды. Мы с детьми кормили Тошку, после чего он снова убегал на вольные хлеба.

Потом Тошка пропал и в течение всего лета ни разу не наведал нас. Мы подумали, что скорее всего он околел от голода или его загрызли волки. Вполне возможно, что его убили собачники и сшили черную шапку.

Какой-нибудь рыбак или охотник ходит в этой шапке, не ведая о том, что кто-то помнит пса, из шкуры которого пошит головной убор.

Прошло полгода. Дети стали забывать Тошку, да и мы с Машей редко вспоминали о беглеце. Молодым оленем промчался еще год. Мы с семьей переехали на другую квартиру. В общей сложности минуло три года с тех пор, как я принес домой маленького щенка, которого дети назвали Тошкой. Снова в свои права вступила суровая зима. Утром я вышел во двор, дул холодный ветер, колючий снег бил в лицо. На бровях и ресницах появлялись ледяные корочки.

И вдруг...

Что это?

Ко мне с заливистым лаем бежал огромный, черный, лохматый пес, ростом с полметра. По приметной морде животного я узнал... Тошку! Я узнал бы его из тысячи дворняг! Пес бросился ко мне на грудь, положил большие когтистые лапы на плечи и розовым шершавым языком лизнул меня в лицо.

Вы не поверите! В глазах Тошки я увидел слезы, которые от ледяной пурги быстро превратились в мутные льдинки.

Оказывается, собаки тоже плачут.

Как пес, спустя полтора года, нашел мой дом и узнал меня? Это осталось для меня загадкой на всю жизнь.

Где он был все это время? Может быть, прибился к охотникам госпромхоза, а может, кочевал с бродячей стаей собак в другом районе? Этого я не знаю, а пес о своих приключениях, естественно, не мог рассказать.

Я завел Тошку в дом, налил ему борща в свою тарелку и поставил на пол. Пес вылакал пищу, и мы вышли на улицу. Мне нужно было идти на работу, а Тошка убежал в пургу и неизвестность. Больше я его никогда не видел.

Я до сих пор поражен собачьей преданностью и верностью, способностью псов находить хозяина за десятки, а то и за сотни километров. Любимая женщина может изменить, а собака же, верный друг человека, не изменит никогда. Порой я вспоминаю этот случай, на мои глаза наворачиваются слезы, и я вижу сквозь снег и пургу собачьи слезы пса-дворняги Тошки.

...Зима выдалась удивительно холодная. Морозы трещали крещенские. Ледяная тишина покрывала поселок, речку, сопки и перелески. Белый иней искристыми гирляндами висел на проводах. Большие ватные сугробы надолго укрыли замороженную землю необъятных просторов Камчатки.

Воздух застыл в вечном безмолвии, стужа безжалостно сковывала в железные цепи все живое. Негреющее солнце спряталось за пеленою рваных облаков, несущихся в неведомую даль. Лишь сказочные отблески снега слепили глаза и проникали в растревоженную душу.

В дежурную часть милиции позвонили из больницы. Взволнованный женский голос врача поведал о том, что вертолетом санитарной авиации с заимки лесника Петра Морозова доставлен охотник Крылов Иван с огнестрельным ранением голени правой ноги. Пострадавший был в шоковом состоянии, ничего вразумительного не сказал. Единственное, что смогла выяснить врач, — это то, что лесник Морозов выстрелил из охотничьего ружья в Крылова, которому хирург делает операцию. Состояние раненого средней тяжести.

До заимки нужно было ехать на вездеходе около тридцати километров, причем по бездорожью. Как назло, погода быстро стала портиться. Подул южный ветер, моментально закружилась метель, предвестница надвигающейся пурги, мороз ослабел.

На место происшествия я выехал с оперативником Куровым Сашей. За рычагами вездехода устроился водитель Попов, тоже Саша.

Взревел медвежьим рыком мощный двигатель, и мы устремились в снежную даль к домику лесника. Из-под гусениц машины веером в разные стороны разлетались смятые сугробы, вывороченные прутья кедрача и комья промерзшей земли. Перед вездеходом выскочил заяц-беляк, как обезумевший заметался на снежном насте, а потом ускакал в сторону заиндевевшей березовой рощи. Сбоку — «фр-р-р...» — поднялась стая потревоженных белых куропаток и улетела вслед за зайцем. Как они выживают в тундре в сорокаградусный мороз? Не могу понять до сих пор.

Вскоре вдали увидели небольшой деревянный домик, из трубы которого шел черный дымок.

Подъехали к жилищу, остановились, а потом толкнули входную дверь. Она оказалась не заперта изнутри. Вошли с опером вовнутрь. На нас с лаем бросилась белая собака, пытаясь зубами цапнуть Сашу за ногу.

— Фу! Снежка! — крикнул на лайку хозяин дома, лесничий Морозов Петр.

Был он коренаст, жилист, с большой черной бородой. Одет в ватные брюки и стеганую фуфайку.

Псина перестала лаять на незваных гостей, покорно легла на пол, положила голову на передние лапы и, высунув язык, недружелюбным взглядом смотрела на нас.

Мы поздоровались с хозяином, осмотрелись.

В углу деревянный топчан с ватным матрацем, застеленным байковым одеялом, с подушкой. Рядом струганый стол с двумя табуретками. На столе горящая керосиновая лампа. На стене полка с посудой и продуктами. В другом углу иконка Божьей Матери. Слева топящаяся русская печь, под поддувалом охапка березовых чурок. Вот, пожалуй, и вся обстановка в домике Морозова.

И в таких спартанских условиях жили тысячи лесников, геологов, старателей, метеорологов на бескрайних землях Камчатки.

Я обратил внимание на обильные пятна крови на полу, около стола, и мелкие точечные вмятины в половицах.

— Что случилось? — спросил я у лесника.

— Сегодня утром с путика[2] зашел мой знакомый Иван, — степенно поправив бороду, начал рассказывать Морозов. — Пошутили, попили чайку, а потом я решил показать приятелю одноствольное ружье, которое висело у меня на стене. Одностволку я держал заряженной. На всякий случай. Хотел переломить ружье, чтобы вытащить патрон, но нечаянно нажал на курок — раздался выстрел, заряд попал в ногу Крылова. Тот закричал от боли и упал со стула на пол. Я с испугу бросил ружье и стал полотенцем заматывать ногу раненому, чтобы остановить кровь. Ваня стонал, приговаривая: «Ты что, Петька, охренел? Иди к геологам и по рации вызови вертолет, я идти не смогу». Я оставил охотника в избушке, а сам на лыжах сбегал в геологическую партию. Там сообщили о несчастном случае в больницу Соболево. Через час прилетел вертолет и увез Крылова в больничку. Вот и все.

— А где ружье?

— Да вон под топчаном лежит.

Опер Куров достал отечественную одностволку. Стреляная гильза находилась в патроннике.

Я стал изымать с пола образцы крови и выковыривать из досок дробинки. Снежка подняла с лап голову и злобно зарычала.

— Фу! Окаянная! — прикрикнул на собаку хозяин, и та замолчала, мотнула головой и отрешенно зевнула, показав пасть с острыми зубами.

Закончив осмотр и изъяв ружье, дробинки, гильзу и соскобы крови, взяв у Морозова подписку о невыезде, мы пошли к вездеходу. Снежка облаяла нас на прощанье заливистым лаем. Я взял в бардачке кусок колбасы и кинул негостеприимной собаке. Лайка схватила гостинец, в два приема его проглотила, вильнула хвостом и замолчала. Умная собака, наверное, подумала: «Зачем зря лаять, может, люди еще вернутся и кинут кусочек побольше».

На допросе потерпевший Крылов полностью подтвердил показания лесника.

Я назначил баллистическую экспертизу и отослал изъятое у Морозова ружье в криминалистическую лабораторию УВД города Петропавловск-Камчатский.

На мои вопросы эксперт-криминалист однозначно ответил, что одностволка пригодна к стрельбе, самопроизвольный выстрел не мог иметь места и что... выстрел из ружья производился по крайней мере два года назад. В дуле эксперт обнаружил частички пыли и грязи, а также живого серого паука в тенетах паутины. Гильза оказалась давнишней — патрон отстрелян очень давно. «Что за ерундистика, — подумал я, — ружье не стреляло, а раненый с простреленной конечностью в больнице. Чертовщина, да и только».

Делать нечего, закинул я ружье за плечо и пошел в больницу к потерпевшему Крылову. Навстречу — прокурор Мурылев. Шел с работы домой.

— Что, Владимир Васильевич, на охоту собрался? — язвительно спросил страж закона, хорошо зная, что я не охотник и на охоту сроду не ходил.

— Да нет, несу ружье на опознание.

— Смотри не убей кого-нибудь...

— Да оно не заряжено...

— Ну-ну, давай опознавай...

Захожу в палату к Крылову и сразу к делу:

— Ваня, из этого ружья тебя ранил Морозов?

Охотник внимательно осмотрел оружие, погладил простреленную ногу и уверенно ответил:

— Нет, Петр показывал совсем другое ружье, старинное, на цевье приклепана блестящая планка. На ней, я видел, отчеканен двуглавый орел.

— Ваня, а может, он тебя убить хотел? Зачем он подсунул следствию другое ружье, почему ввел в заблуждение?

— Нет, с Петром мы кореша, никогда не ссорились, делить нам нечего. Зачем ему меня жизни лишать? Нечаянно он меня ранил, я его простил, не судите его.

На следующий день, прихватив ружье, знакомым маршрутом на вездеходе я выехал на заимку Морозова.

Радостным лаем меня встретила Снежка, видно, узнала того, кто кормил ее колбасой. Собака уже не пыталась укусить меня за пятку, а наоборот, приветливо терлась боком о мою ногу, просяще смотрела мне в глаза в надежде получить новый гостинец. Предусмотрительно взятая мною оленья колбаса полетела в раскрытую пасть прожорливой псины. Хозяин, не ждавший гостей, угрюмо глянул на меня недовольным взглядом, дескать, что это их нелегкая принесла на ночь глядя. Снежка оказалась приветливее Морозова.

Увидев в моих руках одностволку, лесник явно занервничал.

— Петр Иванович, зачем вы солгали, что ранили Крылова из этого ружья? Где оружие, которое стреляло? — в упор задал я прямые вопросы подозреваемому.

— Каюсь, не это ружье я показывал приятелю и не из него произошел выстрел... — обреченно ответил лесник.

— А где ружье, из которого вы ранили в ногу Крылова?

— Здесь!

Лесник руками поднял половицу и вытащил одностволку старинного образца. Покрытые коричневым лаком приклад и ложа были отполированы до блеска. Оружие смотрелось как новое. На цевье сбоку была привинчена серебряная пластина. На ней на фоне царского герба с двуглавым орлом четко читалась гравировка: «Тульский оружейный завод, 1891 год». Руки Морозова тряслись, покачивалось старинное ружье. Ему очень жаль было расставаться с одностволкой.

«Явный антиквариат!» — удивленно подумал я.

Гильза от отстрелянного патрона оказалась в патроннике.

— Петр Иванович, почему вы сразу не выдали это ружье?

— Оружие мне досталось в наследство от моего деда. Как оно попало из Тулы на север Камчатки при царе, одному Богу известно. Я очень дорожил ружьем. Оно висело у меня на стене как реликвия, я им никогда не пользовался и даже забыл, что оно заряжено. Когда произошел несчастный случай, я подумал, что вы обязательно заберете старинное ружье, и спрятал его под половицу. Я не думал, что вы так дотошно все будете проверять. Не все ли равно, из какого ружья я ранил человека? Поэтому вместо этого ружья я вам выдал отечественную одностволку, которая у вас.

— А патрон?

— За печкой я нашел старую гильзу и вставил ее в патронник.

Перипетии судьбы: старинное бесценное ружье провисело на стене избушки лесника десятки лет, молчало, хранило тайны прошлого века и наконец выстрелило.

— Петр Иванович, по закону я должен изъять у вас это дорогое для вас ружье, — сказал я.

— Ну что ж, забирайте, — убитым голосом ответил лесник. В глазах его стояли слезы.

Повторная баллистическая экспертиза расставила все по своим местам. Морозов Петр Иванович был приговорен к двум годам лишения свободы условно за нанесение менее тяжкого телесного повреждения по неосторожности и за незаконное хранение огнестрельного оружия. А старинное одноствольное ружье 1891 года с царским гербом и вензелями перекочевало из дальней избушки в криминалистический музей УВД Камчатской области. Надеюсь, что оно уже больше никогда не выстрелит.

...Прошла зима, наступило долгожданное лето.

Однажды в начале восьмого вечера мы с инспектором уголовного розыска Куровым Сашей находились в дежурной комнате Соболевского РОВД и намеревались идти домой. Веселый и безалаберный Саша на прощанье решил рассказать анекдот.

— Уехал муж в командировку...

Рассказчика прервал тревожный звонок телефона. Я снял трубку и услышал взволнованный мужской голос:

— Милиция?

— Да.

— Говорит главный инженер рыбозавода Фролов... Я убил свою жену...

— Говорите дальше!

В трубке длинные гудки — видимо, звонивший положил трубку.

Доложили начальнику милиции Тепанову и прокурору Му-рылеву. Мы получили от них указание немедленно выехать на место происшествия, а они подъедут немного позже.

Рыбозавод находился в поселке Кировский на берегу Охотского моря в пятнадцати километрах от райцентра.

До места на милицейском «газике» доехали минут за двадцать и остановились у двухэтажного дома, где жил главный инженер с семьей.

Мы с Сашей поднялись на второй этаж — дверь в квартиру Фролова оказалась открытой. Зашли в помещение. За столом сидел возбужденный главный инженер, который, обхватив голову руками, плакал и срывающимся голосом причитал:

— Что я наделал?

Правая рука его была испачкана чем-то красным. На диване сидел мальчик лет десяти и истерично рыдал:

— Мама, мамочка! Папка, зачем ты убил нашу мамочку?! — видимо, мальчишка слышал разговор отца по телефону.

У дивана лежало двуствольное ружье, в квартире был беспорядок: вещи разбросаны, как будто что-то искали.

Саша стал успокаивать подростка, а я пытался выяснить у Фролова, что произошло, но тот был почти невменяем и только причитал:

— Что я наделал? Что я наделал?

Видя, что от хозяина ничего не добьешься, а только потеряешь время, я послал Сашу за врачом Валентиной Петровной, которая жила в соседнем доме. Сам подошел к дивану, сел рядом с мальчиком и, пытаясь его немного отвлечь и успокоить, спросил:

— Как зовут тебя?

— Коля, — всхлипывая, ответил мальчик.

— Успокойся, Коля, еще ничего не известно, может, мама жива... — сказал я тихо ребенку, обняв его за худенькие плечи.

Минут через пять пришли оперативник и врач, которая была крайне взволнована и сообщила:

— Любу (так звали жену инженера) только что увезли в больницу в Соболево. Я ее осмотрела и оказала первую помощь.

— Жить будет? — спросил я у врача.

— Не знаю, ножевое ранение в грудь, крови много было, — наклонившись ко мне, тихо ответила Валентина Петровна, но, увидев, в каком состоянии отец и сын, громко сказала: — Ничего страшного. Конечно, будет жить!

— Дайте успокоительное Фролову и Коле и побудьте с ними. Где все произошло?

— В клубе, в кассе, где Люба работает кассиром.

До клуба — рукой подать. Пошли с Куровым туда.

В клубе крутили кинокартину «Веселые ребята», весь народ был в зрительном зале. Сеанс начался в семь часов. У входа нас встретили участковый — сержант Титов Борис, охранявший место происшествия, и директор кинотеатра Бугаенко. Больше никого не было. Люди смотрели комедию, весело смеялись и не знали о случившейся трагедии.

— Боря, пригласи понятого, один уже есть, — кивнул я на директора клуба.

Потом вместе с Куровым и Бугаенко мы подошли к небольшому помещению, в котором располагалась касса. Дверь оказалась сломана и болталась на одной петле. Внутри кассы на полу были видны обильные пятна крови, а в углу лежал окровавленный большой столовый нож из толстой пластины нержавеющей стали с пластмассовой ручкой. Больше ничего существенного обнаружить не удалось.

Участковый привел нетрезвого бича и виновато сказал:

— Все в кино, больше никого не нашел...

— Сойдет и этот, — сказал я, кивнув на приглашенного мужика.

Я произвел осмотр. Осторожно, чтобы не стереть отпечатки пальцев с ручки, положил нож в целлофановый пакет, с пола изъял кровь на ватные тампоны, составил протокол. Нетрезвый бич не хотел подписывать документ, с перепугу думал, что его в чем-то подозревают. Пришлось объяснять ему, что он только понятой. Трясущейся рукой бич подписал протокол. Закончив с осмотром места происшествия, я позвонил главному врачу Соболевской больницы Казаряну.

— К вам раненую Фролову повезли...

— Да-да, уже доставили, — перебил меня главврач, — непроникающее ранение грудной клетки, рана серьезная, но жить будет, состояние больной стабильное, она в сознании, но чем-то очень удручена, на грани нервного срыва.

— Ну, слава Богу! — сказал я Казаряну и хотел повесить трубку.

— Подождите! Вот что, на потерпевшей был медальон и удар пришелся именно в него, это и спасло Фроловой жизнь. По касательной лезвие скользнуло и разрезало мягкие ткани груди. Если бы не медальон, то, по всей видимости, женщину спасти не удалось бы, — закончил рассказывать главврач.

«Да, история...» — подумал я и положил трубку.

Фролова задержали и доставили в РОВД, а мальчика Колю взяла к себе домой врачиха Валентина Петровна.

«Почему в комнате на полу лежало ружье? Почему беспорядок?» — раздумывал я по дороге в Соболево.

В ходе же расследования все было установлено.

Фролов очень сильно любил свою жену. Перед свадьбой он подарил ей золотой медальон, в который была вставлена маленькая фотография жениха. Потом родился сын Коля, в котором отец и мать души не чаяли. Косте Фролову было двадцать пять, Любе — двадцать. Жили дружно и счастливо. Костя работал мастером, потом инженером на рыбозаводе. Люба сидела дома с маленьким Колей, а когда сын подрос, работала то продавцом, то парикмахером, то буфетчицей в столовой завода, где трудился муж.

Прошло несколько лет, Коля пошел в первый класс, отца назначили главным инженером на рыбозавод в поселок Кировский, а Люба стала работать кассиром в клубе — другой работы в рыбацком поселке не было. Семью Фроловых считали вполне благополучной, их уважали и соседи, и сослуживцы. Ничто не предвещало трагедии.

В тот роковой вечер Люба была на работе, а Константин с сыном дома играли в шахматы. Ужин стоял на плите, и вот-вот должна была прийти мама, но ее не было. Раньше она никогда на работе не задерживалась. Отец начал волноваться:

— Почему ее нет?

— Скоро придет! — утешал сын.

Ровно в семь пятнадцать раздался телефонный звонок. Фролов нервно взял трубку. Ехидный женский голос язвительно сообщил:

— Пойди в клуб и посмотри, чем твоя занимается — тебе рога наставляет!

Фролова как током ударило, и он, вне себя от ярости, в состоянии аффекта — сильного душевного волнения — сорвал со стены ружье и со словами: «Я ее, сволочь, убью! Где они? Где они?» стал бегать по комнате и что-то искать. Смышленый мальчишка Коля, почувствовав неладное, понял, что отец ищет патроны и может произойти что-то страшное и непоправимое. Незаметно от родителя, зная, где лежит коробка с патронами, заряженными волчьей дробью, Коля быстро припрятал боеприпасы под дивана.

Не найдя патронов, Фролов бросил ружье на пол, схватил со стола нож и стремглав выбежал на улицу.

Буквально за две минуты он добежал до клуба. Дверь в кассу была заперта, но там слышались голоса.

Главный инженер вышиб дверь и увидел жену, раздетую до пояса, а рядом с ней молодого, лет двадцати пяти, рослого парня в морской форме. Фролов подбежал ближе и в ярости ударил жену ножом в область груди. Любовник-моряк, вместо того чтобы защитить женщину, увидев Фролова с ножом, убежал, как трусливый заяц.

Люба громко закричала и упала на пол. Ее крика никто не услышал. Фролов бросил нож, а сам повернулся и пошел домой. У выхода столкнулся с директором, который обратил внимание на его жуткий вид. Фролов махнул рукой в сторону кассы и обреченно молвил:

— Там Люба...

Бугаенко зашел в кассу, увидел кассиршу в луже крови и бросился бежать за врачом.

А Фролов пришел домой и позвонил в милицию.

На следующий день после случившегося я связался по телефону с Казаряном:

— Как там Фролова? Можно ли с ней побеседовать?

— Конечно можно, состояние удовлетворительное, — ответил главврач.

Допрос предстоял деликатный и не совсем обычный.

Я зашел в палату и увидел укрытую одеялом потерпевшую. Красивое лицо женщины было озабоченным. Она стыдливо прятала глаза, в которых стояли слезы, — чувствовала свою вину в случившемся. Ей было неловко и неприятно говорить о том, что произошло.

Закончив формальный допрос, я спросил потерпевшую:

— Где медальон?

Фролова замедленным движением рук открыла тумбочку, достала оттуда желтый круглый предмет на золотой цепочке и подала мне:

— Вот. Костя хотел меня убить, и он же меня спас. Не сажайте его, умоляю вас! Я сама во всем виновата, — скорбным голосом сказала она и заплакала.

Я взял круглый предмет — это был медальон из чистого золота. Выделялась глубокая вмятина от острого предмета. Нажал кнопочку — щелкнул запор, и я увидел фотографию молодого Фролова Кости. И тогда я осознал смысл слов, произнесенных бедной женщиной.

Я понял, что если бы не этот медальон-талисман, не разговаривать бы мне с Любой Фроловой в больничной палате.

И еще я понял, что ее маленький сынишка Коля, спрятав патроны от отца, предотвратил еще более страшную трагедию. Представьте себе, что было бы, если б почти невменяемый, обуреваемый ревностью Фролов пришел в кассу не с ножом, а с ружьем, заряженным патронами с волчьей дробью. Финал этого рассказа был бы ужасный, да скорее всего не было бы никакого рассказа.

Умный мальчишка спас от неминуемой смерти свою мать, которую безумно любил, он спас от тюрьмы отца, которого лишился бы на долгие годы. Наверное, Коля спас от смерти и чужого дядю-моряка, посягнувшего на семейное счастье.

Я квалифицировал действия Фролова как покушение на убийство в состояний сильного душевного волнения и передал дело прокурору по подследственности. Однако прокурор Муры-лёв со мной не согласился, переквалифицировал действия обвиняемого на более легкую статью и передал материалы дела в товарищеский суд. Я не стал спорить с прокурором и, наверное, правильно поступил.

К тому времени Люба вышла из больницы, поправилась. Фролов простил неверную супругу. Коля отошел от шока и был рад, что рядом с ним, как и прежде, мама и папа.

А молодой моряк-любовник, искуситель женских сердец, трус и негодяй, ушел в дальнее плавание.

Не успели улечься страсти-мордасти с медальоном, как Мурылёв срочно вызвал меня в прокуратуру, хотя было воскресенье и я собирался на рыбалку. Пришлось отложить удочки в сторону до лучших времен и идти к блюстителю закона.

Стояло короткое камчатское лето. Из-за рваных белых облаков выглядывало скупое солнце, прохладный ветерок играл с верхушками березок и осинок. В любую минуту погода могла измениться: набегут черные тучи, закроют светило, и пойдет мелкий нудный моросящий дождик.

— Срочно выезжай в порт Кировский, за тобой выслали судно с краболова «Блюхер», — вместо приветствия сказал мне прокурор.

— А что случилось? — спросил я.

— Механик нанес проникающее ранение в живот матросу. Останется ли тот в живых — пока неизвестно. Морская прокуратура не может вылететь — во Владивостоке нелетная погода, так что там, «наверху», — Мурылёв указал пальцем в потолок, — поручили расследование тебе.

— Спасибо за доверие. Своих дел невпроворот. Но и на краболове побывать интересно, вряд ли еще когда-нибудь представится такой случай.

— Ну, вот и договорились, тебе и карты в руки, в обед судно должно прийти в порт, выезжай.

Наскоро перекусив, я взял следственный чемодан, и милицейский «газик» за тридцать минут доставил меня в поселок Кировский к причалу. Море было относительно спокойно, небольшие волны с белыми гребешками лениво накатывали на пологий берег, шелестя галькой.

Ко мне подошел одетый в морскую форму капитан портнадзора Сомов Никита Сергеевич, по прозвищу «Моя красота».

— Здравствуй, Владимир Васильевич, моя ты красота, не возражаешь, если я с тобой пойду на краболов — у меня там свои дела, да и тебе как морской специалист пригожусь?.. — обратился ко мне портнадзор, уже зная о том, куда я собрался и зачем.

— Да ради бога, Сергеевич, с тобой, старым морским волком, мне как-то сподручнее, будешь моим помощником, — ответил я.

Потоптались на берегу под шум прибоя, покурили, послушали морские анекдоты капитана. Часа через два к причалу пришвартовался БМРТ[3] «Белуга». Матрос в тельняшке скинул на берег деревянный трап без перил.

Трап качался и как ненормальный елозил по песку и гальке. Мне чудом удалось вскарабкаться по нему на палубу, при этом я едва не свалился в воду. А вот старому морскому волку повезло меньше — посредине трапа он поскользнулся на мокрой доске и бултыхнулся в ледяную воду студеного Охотского моря.

— Полундра! Спасите!!! — кричал он, добавляя к воплям трехэтажный морской мат.

Матросы с «Белуги» большим двухметровым сачком из капроновых веревок выловили бедного капитана из морской пучины и вытащили на палубу корабля.

На крики утопающего прибежал капитан траулера седой моряк Иван Петрович Быстров, хорошо знавший «Мою красоту».

— Сергеевич, опять купаешься, так и тянет тебя к Нептуну!

— Вам весело, лишь бы поржать, веди в каюту переодеться! — Портнадзор дрожал всем телом, передергивал плечами, но в его глазах искрились смешинки.

Спасенного капитана Сомова переодели в сухую одежду, а его мокрую форму повесили сушить.

Гостеприимный капитан «Белуги» налил в железные кружки водки и предложил выпить:

— За знакомство и... за спасение утопающих.

Продрогший портнадзор с явным удовольствием выпил полкружки водки, крякнул, закусил куском жареной трески, затянулся дымом сигареты и глубокомысленно произнес:

— Спасение утопающих — дело самих утопающих...

— К чему эти слова? — спросил Быстров.

— Какого хрена меня сачком поймали, как какого-то глупого тюленя? Я бы сам до берега доплыл.

— А потом как тебя на судно тянуть? На пузе лебедкой?

— На хрену боком, — закончил разговор Никита Сергеевич.

— Далеко ли идти до «Блюхера»? — спросил я у капитана.

— Да нет, совсем рядом.

«Совсем рядом», по морским меркам, оказалось около суток ходу «Белуги», шедшей с весьма приличной скоростью. Большой винт корабля стремительно резал воду и с внушительной силой толкал судно вперед, в открытое морское пространство. Вечер и ночь пролетели незаметно. Под шум двигателей машинного отделения, шелест волн и завывание ветра мы уснули крепким сном. Даже качка нам не помешала и не вызвала морскую болезнь.

Утром портнадзору Сомову матрос принес сухую, выглаженную форму и начищенные ботинки. Фуражка немного покоробилась, а так вся одежда выглядела довольно прилично. Попили чаю с хлебом, маслом и соленой рыбой. Часам к четырнадцати местного времени пришвартовались к железной громадине краболова «Блюхер» размером с футбольное поле вместе с трибунами. Фактически это был многоэтажный большой завод, только на плаву. С корабля на траулер спустили большую деревянную клеть с металлическими решетками, в которую зашли я и портнадзор, и подняли нас на борт краболова.

Иван Петрович торопился на промысел краба и, не задерживаясь, вместе с командой ушел в море, а мы с моим помощником остались. На борту корабля нас встретил старший помощник капитана Смирнов Олег Николаевич. Это был симпатичный молодой худощавый мужчина лет тридцати, одетый в морскую форму. Он поздоровался с нами и, после того как мы ему представились и показали удостоверения, вежливо предложил пройти в приготовленную для нас каюту. Помещение оказалось довольно просторным, по своим размерам больше железнодорожного купе, с двумя кроватями, столиком и умывальником.

— Здесь будете жить, а работать в соседней каюте, сейчас вам принесут обед. Не торопитесь, с дороги отдохните, связь со мной и со всеми службами — по телефону, — сказал старпом. — Вечером я принесу вам материалы дознания и орудие преступления — морской кортик. Вот список всех телефонов.

Смирнов протянул мне глянцевую папочку типа меню в дорогом ресторане.

— Мне нужно идти по делам, но звоните в любую минуту — я к вашим услугам, — добавил старпом и удалился.

Мы с Никитой Сергеевичем прилегли на кровати, покрытые байковыми одеялами и белоснежными простынями, поверх которых возвышались пуховые подушки, заправленные в бязевые голубые наволочки. Минут через пятнадцать в дверь каюты постучали. Молодой официант на подносе принес флотский борщ в железных судках и тушеную баранину с рисом, а также графин с соком и два бокала. Основательно подкрепившись после долгого пути, мы с портнадзором часа два подремали, умылись, побрились, а затем я позвонил старпому:

— Олег Николаевич, принесите, пожалуйста, материалы дознания.

— Хорошо, сейчас!

Через пять минут в каюту зашел старпом и протянул коричневую папку, в которой оказались: схема каюты, где случилась трагедия, несколько объяснений членов команды и радиограмма из госпиталя краболова «Постышев», куда вертолетом отправили порезанного матроса, о характере и локализации телесного повреждения. В медицинской справке значилось, что матросу Сизову сделали сложную операцию. У потерпевшего было проникающее в брюшную полость ножевое ранение с повреждением внутренних органов (печени). Состояние больного тяжелое, но не безнадежное. При надлежащем лечении и благоприятном течении болезни Сизов будет жить.

Старпом также передал мне завернутый в полиэтиленовый пакет морской кортик. Я развернул пакет. Нержавеющая сталь холодного оружия сверкнула ярким блеском. Клинок крепился к коричневой ручке, сделанной из отполированного рога какого-то животного.

— Механик Крюков Николай переведен в другое помещение, а его каюта, где все случилось, опечатана, там ничего не трогали, только изъяли нож, — сообщил Смирнов.

— Олег Николаевич, а из-за чего произошла ссора? — спросил я у старпома.

— А шут его знает, вроде, как обычно, из-за женщины.

— Ладно, разберемся, давайте начнем с осмотра места происшествия. Посторонние нам не нужны, а понятыми будете вы, Олег Николаевич, и портнадзор.

По узким переходам лестниц мы спустились в каюту механика Крюкова, где старпом снял с дверей печать. Олег Николаевич ключом открыл замок, и я первым зашел в каюту. На полу под столиком виднелись обильные пятна крови — кровотечение из раны было сильное. Беспорядка в каюте не наблюдалось — по всей видимости, борьбы между собой у моряков не было, и удар кортиком был нанесен неожиданно и быстро. Все предметы находились на своих местах. На полочке для гигиены стояли две пустые бутылочки из-под тройного одеколона, а на столике — фотография молодой красивой женщины в рамочке.

— Фая, буфетчица, — пояснил старпом.

Сфотографировав место происшествия, изъяв следы крови и составив протокол, мы с участниками следственного действия отправились в каюту, отданную начальством под временный кабинет следователя. Кровать, стол, два стула, телефон и справочник, матовый иллюминатор — вот и вся рабочая обстановка.

Поднимаю трубку — слышу длинный гудок, а потом приятный женский голос:

— Слушаю вас.

— Это следователь.

— Да, я в курсе, что хотите?

— Пригласите в каюту сто семнадцать механика Крюкова.

Через секунду слышу по громкой связи корабля:

— Крюков, немедленно зайдите в каюту сто семнадцать!

Через две минуты стук в дверь каюты-кабинета:

— Я Крюков, вызывали?

— Да. Садитесь, Крюков.

Передо мной немолодой, с решительным лицом мужчина, в цивильном костюме. Механик пытается скрыть волнение, снимает фуражку и приглаживает ладонью волосы.

По опыту работы я знал, что мореман, будь он потерпевший, обвиняемый или свидетель, никогда не станет валить вину на другого человека, либо говорить ему что-то во вред. Если не прийти на помощь утопающему, то лучше утопить себя — таков неписаный закон морского братства.

Поэтому и допрашивать моряков приходилось, используя особую тактику, особый подход. Пугать их ответственностью за ложные показания — это то же самое, что из пушки палить по воробьям.

— Гражданин Крюков, расскажите, что случилось вчера утром в вашей каюте.

— Я пришел со смены в девять часов, умылся, побрился, хотел попить чайку. Пришел Сизов Петя, мой приятель, принес два флакона «Тройного». Водку на «Блюхере» не продают — строгий сухой закон. Мы с ним одеколон быстро уговорили — потянуло на разговоры. Вспомнили походы в теплые моря, южные шумные порты, морские таверны, доступных горячих женщин...

Механик замолчал и о чем-то задумался. Может, вспомнил мимолетную роковую любовь в далеком турецком порту, может, кровавую драку с французскими моряками в испанском кабаке, может, еще что-то, о чем я никогда не узнаю, потому что знать мне об этом никак не положено.

— Продолжайте, Крюков, продолжайте, — вывел я из прострации моряка.

— Да что продолжать? Поссорились мы с Петькой, обозвали друг друга сухопутными кильками и другими обидными для моряков словами, я сдуру и ударил Сизова ножом в живот. Он ни в чем не виноват. Поняв, что натворил, я позвонил старпому, Олегу Николаевичу.

— А буфетчица Фая? Какие у вас с ней отношения? Не заходила ли она к вам?

— Нет, не заходила. Она здесь ни при чем. Фая просто моя хорошая знакомая.

— У вас на материке жена и дочь?..

— Да, но отношения с семьей сложные, с женой в ссоре, дочери плачу алименты.

Крюков вдруг замкнулся, взгляд его потускнел, разговор был явно ему неприятен.

— Фая и семья — это мое личное дело, не надо ворошить эту тему, гражданин следователь.

— Пока идите, Крюков, но завтра мы будем вынуждены вернуться к этому разговору.

Около девятнадцати часов позвонил старпом и сказал, что нас с портнадзором пригласил в гости капитан-директор краболовного корабля «Блюхер» Медведев Семен Макарович и чтобы через пятнадцать минут мы были готовы.

Смирнов зашел за нами точно в назначенное время и повел нас с Никитой Сергеевичем к капитан-директору.

В роскошной большой каюте, больше похожей на номер-люкс первоклассной гостиницы, нас встретил тучный мужчина высокого роста с острым пронзительным взглядом серых глаз. Медведев, как и подобает директору крупного завода, был одет в темно-синий бостоновый костюм, белую рубашку в голубую полоску и пестрый галстук.

Наделе Семен Макарович оказался простым, не вальяжным, но остроумным и доброжелательным собеседником. Он вежливо поздоровался с нами за руку и пригласил к столу, который был уставлен всевозможными закусками: семга малосоленая с луком и хреном, огурцы, помидоры, вареные крабы, свиная поджарка, нарезанный дольками лимон, заморские фрукты, соки и так далее. Среди этих яств посередине стола красовалась бутылка армянского коньяка семилетней выдержки.

На краболове соблюдался строгий сухой закон: за распитие спиртного легко можно было загреметь на берег, но для важных гостей, а к таковым, видимо, относили следователя с портнадзором, делалось исключение. Какое гостеприимство без рюмки коньяку или бокала вина? Это как-то не по русским обычаям, а тем более не по морским традициям. Выпили по рюмке за знакомство и за благополучное прибытие на плавучий завод-гигант, потом по второй за дружбу. Не отказались и от обильного ужина, в восторге были от вареных крабовых клешней. Поговорили о том о сем. Речь зашла о работе, о политике и так далее.

— Семен Макарович, — обратился я к капитан-директору, — вокруг Камчатки ходят десятки таких заводов, и сотни судов ловят морской деликатес, ведь это тысячи тонн краба, миллионы банок крабовых консервов «Чатка». Я объездил Союз, но в наших магазинах не увидишь таких консервов, да и мороженого краба редко встретишь. Куда все девается?

— Дорогой мой, все уходит за границу, готовая продукция с краболовов прямо в море перегружается на американские и японские суда. Берут они не только мясо, но и тук-муку из отходов крабового производства — размельченного панциря и внутренностей. Туковая мука идет на добавку в корм скоту и на удобрения. За крабов и муку иностранцы платят государству чистым золотом. И лишь десять процентов крабовых баночек «Chatka» идет напрямую в Кремль. Как видишь, до наших людей краб не доходит.

— Обидно, Семен Макарович!

— Согласен, но ведь на вырученные деньги правительство строит дороги, платит зарплату врачам, учителям и военным, выплачивает пенсии старикам.

— Пока до стариков дойдут деньги, чиновники половину разворуют!

— Это уже другая проблема.

— Семен Макарович, а можно, когда дело закончим, осмотреть завод?

— Без вопросов, у нас нет государственных тайн и секретов. Хотя доступ в цеха краболова ограничен, но для вас можно сделать исключение.

Попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы с Сомовым пошли в свою каюту и уснули мертвым сном.

Утром, после завтрака, я вылетел вертолетом на соседний краболов «Постышев», где в госпитале изъял подлинник истории болезни Сизова Петра и допросил потерпевшего. На кровати лежал молодой моряк с небритым лицом. Взгляд его был какой-то неискренний, глаза бегали из стороны в сторону. Больной мне сразу не понравился, весь его вид вызывал антипатию.

Однако несмотря на это, необходимо было налаживать контакт с пострадавшим.

— Как здоровье, Сизов?

— Получше.

— Что случилось с вами?

— Да ничего особенного, сам порезался. Зашел к механику Крюкову, он банан финкой резал, а шкурка со стола упала. Я наступил на шкурку, поскользнулся и наткнулся на нож...

— Не валяй дурака, Сизов. Не выгораживай товарища, Крюков признался, что ударил тебя финкой в живот.

— Не бери на понт, начальник. Говорю, сам порезался, значит, сам. Крюков меня не бил. — Правой рукой, на тыльной стороне которой был выколот якорь и слова «Морская душа», больной погладил рану на животе.

— Ты что, Сизов, жаргон знаешь? Судим был? За что?

— Тянул срок за нож по сто восьмой, три года строгача на Сахалине.

— А как же тебя на краболов взяли? С отбором кадров на суда очень строго?

— Паспорт потерял, судимость скрыл, получил чистую ксиву, и все дела. Помогли друганы. Деньги любую судимость погасят. Не трать время, следак, все равно ничего другого не скажу.

Где подозреваемый? Где потерпевший? Все перепуталось разом. Надо было искать истину и расставить точки над «Ь>.

Я попросил капитана доставить с «Блюхера» механика Крюкова на очную ставку с Сизовым.

Подозреваемый будет уличать во лжи потерпевшего? И такое бывает. Мою просьбу выполнили беспрекословно и быстро, доставив нужного мне человека вертолетом. Минут через сорок в лазарет, накинув белый халат, вошел Крюков и сел на кровать напротив Сизова. Мореманы-приятели поздоровались крабовым рукопожатием: пальцы в пальцы, как будто между ними ничего не произошло.

— Ребята, вы взрослые люди, не лепите горбатого, говорите правду, иначе обоих отправлю в морскую прокуратуру во Владик, там из вас быстро дурь повышибают. Что случилось, то случилось...

Крюков:

— Петя обозвал меня сухопутной килькой...

Сизов, перебивая:

— Я обозвал его не килькой, а пид...сом.

Крюков:

— И я ударил его ножом...

Сизов, перебивая:

— Не ножом, а кортиком.

Крюков:

— Кортик тоже нож.

Следователь:

— Крюков, вы резали в каюте банан?

— Какие бананы, я их на дух не переношу, не было у меня никакого банана.

Следователь:

— Итак, кильки и бананы отпадают, так, Сизов?

— Так, килек и бананов не было.

Следователь:

— А что было? Из-за чего возникла ссора? Вам слово, Сизов.

— Из-за Файки. Крюков к ней неровно дышит, она ему фотку подарила, а он, олух, в рамку фотографию вставил и смотрит на нее, как кот на кошку. А кошка гуляет сама по себе.

Крюков:

— Это ты гуляешь сам по себе, а Фая честная женщина.

Сизов:

— Вот-вот, и тогда я ему говорил: «Файка тобой крутит, как кот я... ты уши-то и развесил, а она с Семеном-мотористом морской секс осваивает». Крюков послал меня на три буквы, а я обозвал его пид...сом. Так и говорю: «Пид...с ты, Крюков, необъезженный, тебе Файка мозги пудрит, а ты ей веришь». Крюков схватил со стола кортик и всадил его мне в пузо.

Следователь механику:

— Вы подтверждаете показания Сизова?

Крюков:

— Да, полностью подтверждаю, так и было.

Следователь Сизову:

— А одеколон где взяли?

Сизов:

— Да Файка дала, мужикам в магазине на судне одеколон не продают. Говорит, стерва: «Иди, Петя, к Крюкову, а я позже зайду», — но не пришла. Наверное, к Семке-мотористу подалась... Собака...

Следователь — Крюкову:

— Где кортик взяли?

— Да давно уже знакомый капитан подарил на день рождения. Хранил и берег нож, но вот как обернулось.

Мы с механиком возвратились на «Блюхер» катером. Уже было темно, и вертолет за нами не прилетел, а может, вертолетчикам надоело гонять винтокрылую машину взад-вперед из-за каких-то очных ставок — бензин-то дорогой.

На краболове мы с капитаном портнадзора Сомовым работали трое суток. За это время я допросил сорок два свидетеля, а Сомов выполнял отдельные мои поручения и все время удивлялся:

— Как быстро ты работаешь, я и за две недели не разрулил бы это дело, столько свидетелей прошерстил.

Свидетели — это не только очевидцы происшествия, которые что-то видели. Это лица, которые что-то слышали о преступлении; это люди, общавшиеся с подозреваемым и потерпевшим: сослуживцы, родственники, знакомые и все те, кто хоть что-нибудь полезное может сообщить следователю.

Все допросы нет необходимости описывать, это довольно нудное и скучное занятие. Приведу выдержки из одного — Фаи Корогодиной.

— Какие у вас были отношения с механиком Крюковым?

— Мы с ним дружили, он был ко мне неравнодушен, ухаживал, дарил подарки, но в близких отношениях мы не были, у нас это запрещено.

— А что у вас с мотористом Семеном?

Женщина слегка смутилась, покраснела, потупила серые глаза.

— Да так, ничего серьезного. Он мне проходу не давал, приставал, делал непристойные предложения, но я его всегда отшивала.

«Так ли уж «отшивала», а может, наоборот, «пришивала»», — подумал я, но ничего не сказал.

— Фая, а зачем вы Пете Сизову два флакона одеколона «Тройной» дали?

— Так мужчинам не продают, а после бритья чем им лицо брызгать? Купила Сизову и Крюкову по флакончику, я же не думала, что они одеколон пить будут, ведь нормальные мужики, не алкаши.

— Почему не зашли к Крюкову, как обещали Сизову?

— Я задержалась в буфете при передаче смены, зашла к Крюкову позже. Но его не было, а Сизов лежал около стола весь в крови, из живота у него торчал нож. Я испугалась, закричала и убежала к себе. Потом одумалась и позвонила врачу. Мне ответили, что врач уже в каюте Крюкова. Вот и все.

Предварительное следствие было окончено — можно было осмотреть краболов, но для экскурсии не хватило бы и месяца.

Поэтому старпом повел нас с Никитой Сергеевичем в цех расфасовки готового крабового мяса. В большом длинном помещении у конвейеров сидели молодые девушки лет двадцати — двадцати пяти в белых халатах и белых чепчиках. Было их около двухсот. Девушки были хороши собой: перед моими глазами возник волшебный сад с множеством красивых, разноцветных, благоухающих ароматом цветов.

Работницы автоматическими движениями раскладывали крабовое мясо в металлические банки, которые на ленте транспортера сплошной цепью двигались до края, где машина-автомат закатывала банки и шлепала наклейки. После автомата группа девушек упаковывала баночки с крабами в картонные ящики и обвязывала их липкой лентой. Горы ящиков высились в конце цеха. Далее грузчики клали ящики на другой транспортер, и деликатес непрерывной рекой перетекал на подходящие иностранные суда. Там контролеры считали ящики с готовой продукцией, оформляли документы.

— Олег Николаевич, а как же молодые женщины без мужиков обходятся? Что, природный инстинкт на «Блюхере» не работает? — спросил я старпома.

Смирнов хитро улыбнулся моему наивному вопросу и ответил:

— Дело в том, что девчата работают в две смены по двенадцать часов в сутки, сильно устают, и им нет дела ни до мужиков, ни до основных инстинктов. Времени у них хватает на то, чтобы покушать, отдохнуть, привести себя в порядок. На любовные игры ни времени, ни сил не остается.

— И что, они идут к вам работать?

— Еще как, попасть на краболов мечтают тысячи молодых девушек и женщин; отбор жестче, чем на конкурсе красоты. Ведь за три месяца путины в море они зарабатывают столько, сколько на земле не заработают за два года. Большие деньги требуют и больших жертв. Девушки идут на это сознательно, в условиях договора оговорено, что во время путины, в обусловленный срок, они не имеют права заниматься сексом и беременеть. В противном случае их просто «спишут», расторгнут договор и отправят на берег. Употреблять спиртные напитки также категорически запрещено.

— Но, согласитесь, это довольно жестоко!

— Краболов — это не дом отдыха и не роддом, — парировал молодой старпом.

— А как же мужики? Какое терпение нужно в этом райском саду, чтобы не сорвать запретный плод?

— Мужиков у нас мало, они также подписывают договор. Донжуану грозит немедленное списание с корабля.

— И что, не было случая нарушения ваших инструкций?

— Как правило, не было, но эксцессы, как и везде, в единичном виде имели место.

— Если не секрет, Олег Николаевич, расскажите!

— Какие могут быть секреты? В прошлом году во время путины на «Блюхер» приняли на работу в разделочный цех группу девушек. И вот, как говорится, в «хорошем стаде паршивая овца завелась». Работница Вера оказалась «слаба на передок». Голодные до баб мужики пронюхали об этом и, как мухи на варенье, липли к Вере. Она никому не отказывала, для интимных встреч находила на судне укромные уголки и в конце концов забеременела. Подруги из чувства женской солидарности товарку не выдали. Но когда интересное положение скрывать уже было невозможно, жрица любви поняла, что ее спишут с судна, и впала в депрессию. Дома непутевую мамашу с подарками ждал маленький сынишка, а вместо подарков мама вынуждена привезти сестренку или братишку — аборт делать было уже поздно.

Представив свою судьбу с двумя детьми и что ее ждет на берегу, Вера ничего лучшего не придумала, как свести счеты со своей непутевой жизнью. После ночной смены она вышла на палубу и бросилась в холодные воды Охотского моря. Вахтенный матрос, увидев эту картину, схватил спасательный круг, нажал кнопку сигнала тревоги «Человек за бортом!» и прыгнул с корабля следом за самоубийцей. Взял женщину за волосы и не дал ей утонуть, спас несчастную. Вскоре матроса-спасителя и Веру подняли на борт корабля. Вот и вся история, о других случаях последствий тайных любовных связей я говорить не буду, у нас как-то не принято об этом вспоминать.

— А как же Вера?

— Любвеобильную даму списали с корабля, спустя некоторое время она родила дочку. Женский коллектив, не мужской, заметьте, оказывает непутевой мамаше материальную помощь, руководство корабля также не осталось в стороне. Недавно Вера вышла замуж, по слухам, перестала гулять и стала счастливой, добропорядочной матерью, работает весовщицей в порту.

Закончив свой рассказ, старпом повел нас в туковый цех. Облако ядовитого белого дыма окутало нас с ног до головы, дышать было невозможно, мучная пыль забивала нос и уши. Смрад и вонь стояли, как на свиноферме. В мареве белого тумана трудились женщины в белых халатах и респираторах.

— Молодые девушки здесь не работают, очень вредное производство, может повлиять на детородную функцию. Трудятся женщины от тридцати до сорока лет. Кому-то ведь работать надо. Но и зарплата у них очень высокая.

Что-то в цехе гремело и грохотало, крутились барабаны мельниц, вентиляторы явно не справлялись с вредными выбросами. Посмотрев на эту карусель и нанюхавшись запахов тукового цеха, экскурсанты покинули кромешный ад и вырвались на чистый воздух. Дальше продолжать экскурсию уже не хотелось, нужно было собираться в обратный путь. На прощание начальство краболова подарило мне большого засушенного королевского краба. На фанерке, обитой зеленым бархатом, этот краб, размером метр на метр, смотрелся удивительно красиво.

Тепло простившись с капитан-директором, старпомом и поваром, мы с портнадзором Сомовым и задержанным механиком Крюковым пересели на «Белугу» и пошли в сторону поселка Кировский. Капитан Иван Петрович дал мне порулить судном. Раньше держать штурвал и управлять кораблем мне не приходилось, и хотя я вел судно по прибору, «Белуга», как пьяная проститутка, валилась носом то влево, то вправо.

Шли вдоль берега моря, волны бешено колотили в борт траулера, рассыпаясь дождем на мелкие брызги, над рубкой кружили голодные белые чайки, пикировали вниз, едва не касаясь крыльями надстроек корабля. В пути я подарил капитану книгу «Трактир на Пятницкой». Иван Петрович начал читать детектив и сказал:

— Не знаю, как тебя благодарить, Васильевич, такая интересная книга, не оторваться. Но на берегу жди сюрприз.

— Петрович, не надо никаких благодарностей и сюрпризов.

— Это не по-нашему, не по-моремански, я в долгу не останусь.

— Лучше приезжай в гости ко мне в Соболево.

— Хорошо, у нас стоянка в порту до завтра. Вечером приеду.

В поселке Кировском Сомов пошел домой, а я вызвал из РОВД машину и через некоторое время с подозреваемым и королевским крабом прибыл в Соболево. Взяв у прокурора санкцию на арест Крюкова и доставив арестованного в КПЗ, немного уставший, пришел домой.

— Как съездил? — спросила жена Маша.

— Нормально.

— Папа, что ты нам привез? — хором, как всегда, затараторили дети — Олег и Элка.

— Вот, привез королевского краба! — я достал пакет, завернутый в плотную бумагу.

— Ух ты, вот это чудище! — воскликнул Олег.

— Какой страшный, — добавила дочка.

Я вбил в стену гвоздь «восьмидесятку» и повесил краба. В квартире сразу повеяло морем и экзотикой.

Вечером, не стучась, в квартиру вошел капитан «Белуги» Иван Петрович Быстров.

— Васильевич, я — мореман, слов на ветер не бросаю, посмотри в окно — мой сюрприз.

Я посмотрел в окно и ахнул от удивления. Во дворе моего дома стояла грузовая машина, доверху нагруженная, шевелящимися, живыми морскими крабами.

— Что это?! — воскликнул я.

— Тебе подарок, как обещал, — невозмутимо ответил седой капитан и довольным жестом пригладил волосы на голове.

— Ты что, Петрович, с ума сошел, какой подарок? Что я с этими крабами делать буду? Куда я их дену?

— Да что хочешь, мне наплевать. В сарай свалим, и все дела, а там твои заботы.

— Так ведь нас с тобой посадят, это же хищение государственного имущества в особо крупных размерах, вышка светит... — ошалело пытался возразить я расхитителю народного добра.

— Какое хищение, какая вышка?! Ты же, Василич, законы должен лучше меня знать. Крабы на краболов не сданы и не оприходованы, значит, они еще плавают в море. Я их поймал, могу сдать на завод, а могу, из милосердия к исчезающим тварям, выпустить обратно в море, кто меня за это осудит? А могу подарить, кому хочу.

Я не знал, что возразить бывалому капитану.

— А почему ты, седой черт, не сдал их на плавзавод «Блюхер»?

— Так тебе оставил, сюрприз готовил.

— Нет, Петрович, не могу я принять такой подарок, да и некуда мне его деть, директор «Блюхера» подарил мне мертвого краба, подари мне одного живого. А машину выгрузи обратно на «Белугу» и доставь, как положено, на плавзавод.

— Василич, на краболове груз уже не примут, положенный с момента вылова срок пройдет! Пока дойду, некоторые особи могут и подохнуть! Придется краба в море вываливать!

— Это уже твои заботы, возместишь ущерб матушке природе и сохранишь поголовье краба, за это тебе экологи и зеленые огромное спасибо скажут!

Неожиданно приперлись Кэп с Васькой, принесли с собой две бутылки «Стрелецкой». У меня для гостя с «Белуги» нашлась бутылка коньяку.

Иван Петрович, увидев Кэпа, радостно закричал:

— Здорово, Игорек! Ты все так же через косы прыгаешь, или как?

— Или как... Через хрен боком прыгаю, — удрученно ответил Игорь Николаевич, сопя вечно простуженным носом.

Тут же выяснилось, что старые друзья-мореманы вместе ходили в загранку.

— А что так, давай ко мне на «Белугу» старшим механиком, мой запил, буду списывать на берег.

— А меня уже списали. Да видно, навсегда. На суше вот кантуюсь.

— Ладно, потом поговорим, вот следователю крабов привез, а он брать не хочет.

— Да он такой — не возьмет.

— Придется на «Белугу» везти, перегружать, мои матросики в отстое, не поможете? По мешку крабов за работу на брата...

— Как не помочь? Поможем! — вступил в разговор Васька. — Аты, Василич, с краболова консервов-то хоть привез?

— Вон на стене краб, а консервов нет.

— Как нет? Вот на закуску, — заявил капитан «Белуги» и достал из карманов матросской куртки три банки консервов «Чатка».

Выпили... Позвали шофера машины Никиту... Закусили крабовыми консервами и жареной картошкой с соленой капустой. Поговорили о том, что краба стало мало, что он мельчает, что озорничают японские суда и промышляют в наших водах. Потом Иван Петрович, забрав Кэпа и Ваську, поехал в поселок Кировский перегружать крабов на «Белугу». Но перед этим бичи авансом законный заработок — два мешка крабов — перенесли в мой сарай, а мне занесли большого краба и опустили его на пол.

Олег и Элка, до этого никогда не видевшие живого краба, с неописуемым интересом и восторгом смотрели, как морское ракообразное, медленно перебирая клешнями, ползет по полу, выпучив свои телескопические глаза и поводя усами. Кот Мурзик, выгнул спину, вздыбил шерсть, весь напрягся, как спортсмен перед броском, зашипел на морского обитателя, потом жалобно мяукнул — видно, испугался страшилища — и убежал на кухню. Жена с интересом рассмотрела краба:

— Надо же! — и ушла вслед за котом.

Но Мурзик вернулся — видать, любопытство перебороло страх, потрогал краба лапкой. В ответ тот ударил кота клешней по носу. Мурзик заорал диким голосом и, уже надолго, удрал в другую комнату.

Утром ни свет ни заря заявились Васька с Кэпом.

— Пришли за крабами, машину перегрузили. «Белуга» ушла. Привет от Петровича!

— Ну, идите берите свои мешки.

— Приходи вечером к Ваське, будем крабов варить, — пригласил меня Кэп.

— Не знаю, как получится.

Минут через пять Васька вернулся и заявил:

— Мешки забрали, а Петрович тебе два ящика крабовых консервов оставил в подарок, лежат в сарае.

— Какие еще, на хрен, ящики? Час от часу не легче!

— Мы пошли, ничего не знаем.

Я побежал в сарай и увидел два ящика баночек с «Чаткой». Один ящик был открыт, и содержимого немного не хватало.

Метрах в двадцати удалялись фигуры двух бичей с двумя большими мешками. Васька одной рукой держал мешок, закинутый на спину, а в другой руке нес авоську с банками.

— А ну вернитесь, олухи! — закричал я вслед бичам.

Кэп и Васька остановились, но возвращаться назад явно не торопились. Пришлось Магомету идти к горе.

— Вы зачем консервы сперли? Вам что, двух мешков крабов мало?

— Василич, мы подумали, что ты все равно все банки в реку выбросишь, как недавно икру. Жалко добро, вот и взяли на закусь десять баночек, — проныл Василий.

— Не слипнется в заднице от такой закуски? Немедленно верните банки и отнесите ящики в школу-интернат, иначе сядете у меня в кутузку, — пригрозил я бичам.

— А что мы скажем директору?

— Скажете, подарок ребятам от рыбаков морского флота «Дальрыба». И чтобы все банки сдали, я проверю.

Кэп и Васька уныло поперли мешки с шевелящимися крабами в мой сарай, из авоськи переложили баночки в ящик, а потом понесли крабовые консервы в школу-интернат, находившийся недалеко от моего дома.

Вечером я зашел к приятелям. На печке варились крабовые клешни — ароматный запах ударил в ноздри, на столе стояла початая бутылка водки, а рядом две открытые банки «Чатки».

— Директор интерната дала две банки за работу, за то, что ящики несли, — увидев мой недоуменный взгляд, оправдался Кэп.

Живой краб прожил у меня несколько дней. Кот, побитый клешней, уже к нему не подходил. Дети тоже охладели к морскому чудищу. Мы не знали, что с ним делать, и краб вскоре уснул.

Когда переезжали из Соболево на север Камчатки, стали снимать со стены красавца, засушенного королевского краба, уронили доску на пол, и краб рассыпался на мелкие кусочки. Собрать и склеить их оказалось невозможно.

Рассыпалась на мелкие кусочки и память о крабовых приключениях. Спустя много лет, в отличие от краба, разрозненные частички памяти удалось соединить в одно целое и написать этот рассказ.

После трех лет работы в Соболево меня перевели на север Камчатки. Попрощавшись с Кэпом и Васькой, а также с «Моей красотой», выпив с ними на посошок немного водки, я вылетел по новому месту службы в Пенжинский район. Через некоторое время пароходом прибыла моя жена Мария с детьми. Она же привезла контейнер с домашними вещами.

Отдождилась хмурая осень, и в белой шубе заявилась северная зима, притащив с собой холода и метели.

Я освоился на новом месте и работал не покладая рук.

Райотдел милиции находился в селе Каменском. Население около одной тысячи жителей, как в одном большом доме Москвы или Волгограда. В моем ведении находилось еще шесть поселков, с таким же количеством жителей различных национальностей: коряки, эвены, чукчи, русские, украинцы.

Район, по территории равный такому государству, как Бельгия. До дальнего села Аянка самолетом лететь больше часа. Основной транспорт — это самолет и вертолет, а для коренных жителей — собаки и олени. Летом, правда, в течение двух месяцев по реке Пенжина ходили грузовые баржи с углем, горючим и продуктами. Но путь до дальних поселков занимал уже не часы, а сутки.

Шестого ноября я прилетел из города Петропавловск-Камчатский в аэропорт села Каменское. Сам аэропорт находился в семи километрах от районного центра, на песчаной косе, на другой стороне речки. Летом можно было добраться на моторной лодке, а зимой — вездеходом.

Зима уже прогнала короткое лето. Не зря говорят, что на Камчатке девять месяцев зима, остальное — лето. Реку в октябре сковало льдом, но лед еще был тонкий, непригодный для транспорта и пешеходов. Стояла оттепель — около ноля градусов по Цельсию — температура редкая для ноября Северной Камчатки. Ветра почти не было, что для этих мест тоже большая редкость. Пурга, метель и сорокаградусный мороз — основная погода зимой.

Из аэропорта в Каменское можно было добраться только вертолетом. Однако винтовая машина, вопреки расписанию и хорошей погоде, по неизвестной причине не прилетела. Впрочем, это обычное явление для северной авиации.

Пассажиры ЯК-40, около тридцати человек, заняли зал аэропорта, равный двухкомнатной квартире-брежневке.

Гостиница, больше похожая на двухэтажный сарай и построенная год назад золотоискателями, была занята хозяевами-старателями. Они, расслабившись от поисков золота, устроили пьянку. Дым пошел коромыслом. Слышался звук гитары и слова блатных песен про Магадан.

Нужно было ждать до утра. Неизвестно, прилетит ли вертолет завтра. А если испортится погода, то все — кранты. Можно ждать «с моря погоды» и просидеть в аэропорту три-четыре дня, а то и неделю, хотя до пункта назначения всего семь километров. Рукой подать! Но не для Севера. Ночевать придется на стульях в помещении, набитом людьми, как селедками бочка. А завтра — 7 ноября, в восьмидесятых годах очень почитаемый и отмечаемый праздник. Мне до чертиков хотелось домой к жене Маше и детям.

В портфеле булькала бутылка водки. В то время был «сухой закон», введенный Горбачевым и Лигачевым. Если на материке еще как-то продавали спиртное, то достать его на Севере было практически невозможно. Каждый год от суррогата погибали десятки человек. В селе Манилы погибли сразу тринадцать человек, они выпили «антифриз», и им буквально растворило кишки. Так что моя бутылка была дороже золота. Кстати, «золотари» доставали водку за самородки.

Время было около двенадцати часов дня. Солнце неласково выглядывало из-за лохматых белых облаков, ноль на градуснике и плюс — предпраздничное настроение. Я решил идти в поселок пешком. Но идти одному было равно самоубийству. Погода на Камчатке могла испортиться в любую минуту, вместо оттепели — закружит пурга, потом мороз. И «прощай, Вася!» Найдут по весне оттаявший замороженный труп. А может, и не найдут — звери растащат косточки. Такое случалось не раз и не два. Мне в попутчики навязались молодой паренек, электрик Петр, и молодая женщина, зубной врач Валя. С ней еще была пятилетняя дочка Катя.

Немолодой следователь, электрик и врач с маленьким ребенком отправились зимой в путь длиной всего семь километров. Никакой дороги до Каменского не было. Пошли по бездорожью, на свой страх и риск. Все было завалено снегом. Двинулись вдоль берега замерзшей реки. Вначале идти было нетрудно, даже приятно. Светило солнце, было не холодно, снег искрился волшебными кристаллами. Путники в приподнятом настроении. Маленькая путешественница Катя весело смеялась, прижимая к себе рыжего плюшевого мишку. Подарок купила мама в городе, куда мать и дочь летали в больницу на консультацию к врачу. Катя была одета в зимнюю курточку синего цвета, на голове пыжиковая шапочка, на ногах утепленные сапожки из кожзаменителя. Катя в начале пути пыталась что-то рассказать матери, а затем тоненьким голоском затянула: «Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет». Потом девочка замолчала, и больше я от нее не услышал ни звука. По лесу шел не косолапый мишка, а три взрослых легкомысленных человека и маленькая наивная девочка по имени Катя.

Прошли два километра за три часа. Потом начался сплошной бурелом. Стволы и ветки деревьев, поваленные ветром, кустарники жимолости и смородины были засыпаны белым снежным покрывалом. Движение резко замедлилось. Нам мешали большие горы сугробов. Мы проваливались в ямы, занесенные снегом, а потом вытаскивали друг друга из этих ям. Перелезали через толстые стволы деревьев, валежник, вывернутые ветром корни и коряги. Продирались сквозь колючий замерзший кустарник. В клочья изодрали одежду. Худо-бедно, но прошли еще два километра за четыре часа. Отдыхать мы не останавливались. Это потеря времени и надежды дойти до цели. До села оставалось идти около трех километров. Они оказались самыми тяжелыми и коварными. Мы рассчитывали попасть домой к вечеру, но вечер уже наступил. Вдруг стало темно. На Севере день буквально за минуты переходит в ночь. Мы старались не удаляться от реки, чтобы не заблудиться. Потом пошла сплошная стена бурелома. Идти дальше было просто невозможно. Спустились с крутого обрыва к реке, рассчитывая пройти по ровному льду. Нас ждало разочарование: рядом с берегом была сплошная вода, шириной в метр, которая ровной лентой шла дальше. Перейти на заматеревший лед не было никакой возможности, можно было запросто провалиться в полынью. Пошли берегом под обрывом. Катя мужественно шла вместе со взрослыми, семеня ножками. С одним нашим шагом ей нужно было сделать три.

Меня поразило то, что девочка не капризничала, не ныла и не плакала. Она молча сопела носиком и детским умишком понимала, в какую западню, в какой переплет завели ее легкомысленные, глупые взрослые люди.

В конце концов мы обессилели. Где конец пути, не знали. Сколько еще двигаться, не ведали.

Мы упорно, едва не падая от усталости, продолжали двигаться вперед, понимая, что если не дойдем до поселка, то погибнем сами и погубим ребенка. Валя и Петя изредка брали уставшую и обессиленную малышку на руки и несли ее. Потом она снова шла сама. На каблучки ее сапожек намерзал твердым комком снег и лед. Идти ей становилось еще тяжелее. Периодически приходилось ножом скалывать намерзший лед с каблуков.

К нашему ужасу, погода стала портиться. Похолодало. Закружила метелица — предвестница пурги. Где-то за буреломом завыла волчья стая. В лицо били легкие льдинки измороси. Усиливающийся ветер делал воздух холоднее и неприятнее. Он пронизывал нас до костей. От холода я стучал зубами. Петя провалился в очередную яму, а мы с трудом его вытащили из нее.

Я в который раз упал.

Лицо мое покрылось наледью, ресницы — снегом. Валя с дочкой тоже упали, споткнувшись о корягу. Обе еле передвигали ноги. Катя совсем обессилела. Уже не шла, а с трудом переставляла свои маленькие ножки в сапожках из кожзаменителя на каблуках со смерзшимся льдом. На ее глазенках появились две слезинки, вскоре превратившиеся в маленькие ледяные горошинки бисера. Я не мог взять малышку на руки, так как у меня было больное сердце. Я сам едва переставлял ноги. Силы совсем покинули меня. Тащить меня было некому. У всех была одна задача — спасти ребенка. Костер мы развести не могли. Спички у меня отсырели и не загорались, а Петя оказался некурящим. Газовых зажигалок тогда не было.

Катя упала и уже не могла подняться. Вы не поверите! Девочка молчала, только ручки в мокрых рукавичках делали судорожные движения туда-сюда. Маленькое существо ползло вперед, к теплому дому, боролось за жизнь.

Петя взял Катю на руки. Валя не выдержала и стала плакать навзрыд. Я тоже начал впадать в отчаянье. Мы вдруг почувствовали, что до села не дойдем и замерзнем в темном глухом лесу у берега северной реки.

Предчувствие смерти дает человеку второе дыхание, какие-то внутренние резервы, непреодолимое желание во что бы то ни стало выжить.

Поняв, что через бурелом леса по берегу не дойдем до Каменского, а ночью замерзнем в тайге, мы умудрились рискуя жизнью, ухватившись за последнюю соломинку, через полосу воды выйти на заматеревший лед. По тонкому льду идти стало легче, но у нас уже не было сил. Мы шли, скользили подошвами обуви, местами лед трещал. Он был прозрачный, как стекло. Ветер сдул весь снег, и видно было, как подо льдом течет вода. На неокрепшем льду мы каждую секунду рисковали провалиться. Но другого выхода у нас не было.

Едва волоча ноги и продрогшие тела, мы преодолели еще полкилометра.

Все, дальше идти уже никто не мог. Мать с дочкой упали на лед, Катя ухватила Валю за шею. Петя сел рядом. Я стоял, покачиваясь, не зная, что дальше делать. Мы были одни в ледяном безмолвии. Никто не мог нам помочь.

И в это время, в минуту отчаянья, совсем близко, метрах в двухстах, я увидел огни. Это был не мираж. Это светились окна домов поселка.

Огни придали нам надежду, капельку сил, и мы дошли до Каменского.

Я вошел, точнее, вполз в свою квартиру. Жена и дети мирно спали. Было два часа ночи. Позади семь километров непролазной лесной дороги, по которой мы шли четырнадцать часов. Я выпил двести граммов водки и заснул мертвым сном. Праздник мне уже был не нужен.

Когда я вспоминаю этот случай на севере Камчатки, то виню себя не за легкомысленный поступок, едва не стоивший мне и троим моим спутникам жизни.

Я виню себя за то, что, пожалев свое больное немолодое сердце, не пожалел маленькое сердечко девочки Кати и не взял ее на руки. Не попытался даже пронести уставшего и озябшего ребенка хотя бы несколько метров. Меня уже тридцать лет мучает совесть за мою слабость. В моих глазах появляются слезы. Ночами мне снится один и тот же жуткий сон: переход пешком по тайге, которая не прощает людям слабости и глупости.

Перед моими глазами возникает маленькая путешественница — пятилетняя девочка Катя, едва не погибшая по вине взрослых.

Перед моими глазами стоят не по-детски мужественные, до боли прекрасные серые глазенки малышки, в которых застыли две слезинки-льдинки и укор мне и всему жестокому миру. Я вижу маленький полураскрытый детский ротик, не издавший ни крика, ни плача в течение более полусуток тяжелейшего пути. Такой путь не каждый взрослый мужчина выдержит, а она выдержала.

Маленькая девочка и ее маленькое сердечко оказались сильнее, чем сердце взрослого мужчины. Это я понял слишком поздно.

Много лет спустя, я вдруг случайно вспомнил, что Катина мама — Валя — удаляла мне больной зуб. Почему врач не вырвала у меня здоровый зуб? Мне было бы сейчас легче. Самое удивительное то, что никто из нас не обморозился и не заболел. Болею лишь я душевной травмой, которую нанес сам себе.

Кем стала Катя, я не знаю, и как сложилась ее судьба, мне неизвестно. Может, она стала зубным врачом, а может быть, геологом. И бродит сейчас по необъятным просторам Камчатки, как бродит память о Кате в моей душе...

Прошло два месяца. Я едва отошел от опасного перехода по снежным завалам, когда поступило сообщение о том, что в селе Таловка сгорел новый строящийся двухэтажный дом на восемнадцать семей. Здание было почти готово, и в нем велись отделочные работы. Вертолетом мы с прокурором района Лукиным и пожарным инспектором Домниным добрались до места происшествия. Вышли из винтовой машины, которая, помахав лопастями, тут же улетела неизвестно куда. Сразу попали в объятия сорокаградусного мороза. Ветра не было, воздух застыл от жуткого холода, натуженно гудели провода, натянутые до предела и готовые оборваться в любую секунду. От яркого солнца снег искрился волшебными кристаллами и слепил зрение. От низкой температуры глаза слезились, а слезы мгновенно превращались в бисер прозрачных льдинок. Брови и ресницы покрылись белой снежной ватой. Снег хрустел под ногами. Звук был такой, как будто хозяйка мяла капусту для засолки. В уши лез леденящий душу монотонный звон холода. Казалось, что все вокруг погрузилось в вечную мерзлоту и холодную бесконечность Вселенной.

Жилой дом полностью сгорел, но колышущиеся языки огня жадно долизывали остов здания, а догорающие бревна и доски дымили и чадили. Удушливый, едкий угарный газ туманил сознание, и трудно было дышать. Осмотр пришлось отложить до завтра. Прокурор с пожарником отправились в сельский клуб на сход жителей, а я удрученно пошел в сельский совет. Председатель Николай Петрович протянул мне руку:

— Здорово. Только построили, и на тебе. Все труды коту под хвост.

— Здравствуйте. Да, обидно, конечно...

— Сегодня похороны у коряков, — сказал мне председатель сельсовета. — Поедем, посмотришь, как местные жители кремируют покойников?

— Никогда этого не видел, поедем.

Председатель запряг в сани лошадь со странным прозвищем Пучеглазка, и мы поехали в тундру. Сивая кобыла неохотно тащила сани с двумя мужиками, недовольно махала головой, делала непристойные звуки: попердывала. Животное наверняка думало: «На кой черт в такой мороз я должна бежать неизвестно куда?»

Проехали около трех километров и увидели в снежном мареве толпу суетящихся людей.

Подъехали ближе, и перед нами предстала довольно странная картина. В сугробах была навалена большая куча из кедрача, стланика и хвороста, высотой около двух метров. Четверо аборигенов-камчадалов проворно затащили наверх покойника-сородича Толю, завернутого в белую простыню. Вокруг толпились около пятидесяти мужчин и женщин, среди них были подростки и маленькие дети. Все аборигены одеты в национальные одежды: шубы из оленьих шкур, расшитые разноцветными шелковыми лентами и переливающимся всеми цветами радуги блестящим бисером. На ногах — унты, на головах — меховые лохматые волчьи или собачьи шапки с длинной шерстью, а на некоторых аборигенах — медвежьи, волчьи и собачьи черепа. На детях — маски лисицы, зайца и других животных. Лица разукрашены разными красками.

Камчадалы были возбуждены, что-то громко кричали на непонятном языке и протягивали руки к небу, призывая поучаствовать в происходящем небесные силы. Среди толпы выделялся шаман, в руках он держал большой бубен из выделанной оленьей кожи. Колдун был одет в лохматую медвежью шкуру, украшенную полосками цветной материи и расшитую бисером. На голове большая шапка из волчьей шкуры, на лице расписанная красками маска из обожженной глины — то ли Соловья-разбойника, то ли дракона.

Коряк, на котором красовалась голова росомахи, принес канистру с бензином, облил горючим всю кучу хвороста, чиркнул спичку и поджег сухой мох. Пламя сразу охватило пирамиду дров, кедрач быстро разгорался и громко трещал. И тут началось... Карнавал по-корякски. Шаман заколотил в бубен, подпрыгивая, извивался всем телом, приседал и что-то выкрикивал гортанным голосом.

Аборигены пили водку из горлышек бутылок и хороводом плясали ритуальный танец, в котором принимали участие подростки и маленькие дети. Танцоры махали руками, извивались, как змеи, раскачивались из стороны в сторону и громко пели национальные песни. Колдун, дергаясь в конвульсиях, выпучил глаза и, вращая белками, упал на снег, едва не попав в костер, но продолжал сучить ногами, неистово лупить в бубен и орать невесть что.

Костер разгорался все сильней, едкий черный дым поднимался к небу, сучья хвороста трещали и стреляли, как из ружья.

И вдруг!.. Что это?.. Мистика? Меня охватил неописуемый ужас. Я увидел, что покойник медленно стал поднимать вверх сначала одну, потом вторую руку, как будто взывал к небесам взять его душу. Кострище горело ярким пламенем и медленно оседало вниз. Мертвец стал поднимать вверх свои ноги. Это было жуткое зрелище, нервы мои не выдержали, и я отошел в сторону, не решаясь досмотреть триллер до конца.

— Страшно? — спросил у меня председатель сельсовета.

— Не то слово, — ответил я.

— Это у покойника от высокой температуры пружинят мышцы, и они приходят в движение, — пояснил Николай Петрович.

Через короткое время дрова сгорели, кремируемый в позе боксера также сгорел и превратился в кучку серого пепла, который тут же ветром разбросало рваными лоскутами по белому снегу. Необычный ритуал был закончен, карнавал подошел к своему завершению, обессиленный шаман лежал неподвижно около тлеющего кострища, обнимая бубен, а аборигены с чувством выполненного долга стали расходиться по домам.

Я не успел прийти в себя от пережитого ужасного зрелища, как «Пучеглазка» домчала нас до села. Ко мне подошел слегка пьяный знакомый местный житель Коля Тынынкав:

— Сдолово, насяльника, засем пугайся? Мелтвый там... — показал Коля рукой на небо, — а мы сдесь. Пойдем ко мне гости! — сказал он, увидев мой испуганный вид и поняв, что я возвращаюсь с похорон.

Отказывать местным жителям было дурным тоном, да и в гостинице вряд ли были свободные места, и поэтому я, поблагодарив Николая Петровича за экскурсию, пошел ночевать к гостеприимному аборигену. Надо сказать, что коряки — добрый и душевный народ, несколько наивный, но очень добропорядочный и чуткий к чужому горю. Среди коряков есть немало талантливых художников, артистов, писателей, спортсменов и даже общественных деятелей. Однако постоянное употребление алкоголя, беспробудное пьянство, беспорядочные половые связи и тяжелые условия жизни привели этот небольшой, но прекрасный по своей сути северный народ к постепенному вымиранию. Средний возраст коряков едва дотягивает до сорока пяти лет, пожилых аборигенов можно было по пальцам пересчитать. Однообразная еда, суровый климат также оказали свое влияние на демографию коряков. Молодые корячки — кормящие матери — часто «присыпали» своих младенцев, то есть в нетрезвом виде по неосторожности придавливали их своими телами, отчего малыши задыхались.

Роста коряки небольшого, в среднем метра полтора, да и интеллект большинства из них желал бы быть выше. По натуре они незлобны, добродушны, гостеприимны, очень любознательны. В основном, ведут кочевую жизнь, перегоняя стада диких оленей с одного места на другое в поисках новых пастбищ из мха, травы и ягод. Живут в группах по нескольку семей в больших круглых чумах из оленьих шкур. Посредине чума находится очаг из камней, в котором непрерывно горят дрова, дым поднимается вверх и выходит наружу через маленькое отверстие. Очаг служит и источником тепла, и местом приготовления пищи. Пол чума застелен шкурами оленей и медведей. Освещение — свечами и керосиновыми лампами. Питаются оленеводы в основном мясом оленей, рыбой, грибами и ягодами. Вертолеты им доставляют крупу, сахар, соль и другие продукты. Вот и вся цивилизация. И так изо дня в день, из года в год. Есть и оседлые коряки, но их мало. Они, как правило, нигде не работают, живут как бомжи, спиваются и рано уходят в иной мир.

Коряки создают непрочные семьи, имея одну жену и несколько детей, изменяют женам направо и налево, а предложить гостю переспать со своей супругой у них считается частью гостеприимства. Если гость откажется, то может очень сильно обидеть хозяина. В то же время аборигены не только меняются женами, но и меняют семьи.

Вот к такому коряку я и попал в гости, в чем потом сильно раскаивался и проклинал местные обычаи почем зря.

Коля Тынынкав, едва переступив порог своего жилища, крикнул:

— Белка! Сегодня будес спать с насяльника, а моя посла на поминки!

Молодая корячка Верка, ни слова не говоря, пошла стелить постель. Лица ее я рассмотреть не успел. Коля, не задерживаясь, хотел уйти допивать водку, оставшуюся после кремации трупа умершего, но я его остановил:

— Коля, зачем мне твоя Верка, у меня своя жена есть!

— Чусой сена лусе, ты гость, не будес спать с Белкой — обилие Колю, — бескомпромиссно ответил гостеприимный хозяин и ушел на поминки, хлопнув дверью.

Я оказался в щекотливом положении и не знал, что делать. Верка уже постелила и, видимо, с нетерпением ждала гостя.

Я и не думал изменять своей жене, но я устал, идти в холод не хотелось. Не увидев Колиной жены, не раздеваясь, я прилег на скрипучую кровать на кухне и тут же уснул мертвым сном.

Рано утром с поминок возвратился хозяин, он был изрядно пьян и едва держался на ногах. Коля, не поздоровавшись и не замечая меня, прошел в спальню и завалился под теплый бок супруги.

Я тихонько, чтобы не потревожить хозяев, надел свою меховую куртку, шапку и пошел на работу.

В сельсовете горел свет, председатель находился на месте. Попили с Николаем Петровичем чаю с хлебом и оленьей колбасой. Представитель Советской власти хитро, с ехидной улыбкой поглядывая на меня, прихлебывал горячий индийский чай, но ничего не спрашивал. Да мне и рассказывать было нечего.

Подошли прокурор с пожарником, пригласили понятых и двинули делать осмотр места происшествия — сгоревший дом.

В снегу, в десяти метрах от него, я нашел коробок со спичками, который приобщили к делу. Все пожарище запечатлели на фотопленку, после чего вернулись в сельсовет писать протокол с черновиков. Предстояла нелегкая работа — установить причину пожара. Вдруг неожиданно раздался телефонный звонок. Директор школы сообщил о том, что две восьмиклассницы могут сообщить нам что-то важное.

— Пусть срочно идут в сельсовет, — попросил я.

Вскоре пришли девочки-подростки Таня и Оля. Они с любопытством поглядывали на представителей закона. Школьницы рассказали:

— Вчера мы в час дня возвращались из школы, проходили мимо нового дома и видели, как оттуда выбежали маленькие мальчики — Сашка Родионов и Ванька Тынельхут. Ваня выбросил в снег какую-то коробочку, а через несколько минут из дверей пошел дым, потом дом загорелся.

В небольшом поселке все друг друга знали в лицо и по фамилиям.

Саша и Ваня с родителями и педагогом были вызваны к следователю. Передо мной сидели две чумазые испуганные детские мордочки шести и семи лет, которые исподлобья, как зверьки, смотрели то на меня, то на мам.

Я расспросил о том, как дела, в какие игрушки играют дети, какие книжки им читают мама с папой, до скольких умеют считать. Чтобы успокоить ребят и установить с ними контакт, задал другие ничего не значащие вопросы и перешел к главному:

— Вчера играли в новом доме?

— Да, играли, — хором ответили дети.

— А что делали?

— Костер поджигали, — ответил Саша, шмыгнув носом.

— А как?

— Да палочки и бумажки в кучку наложили и зажгли, — заявил Ваня.

— А у кого спички были, кто поджигал?

— У меня, — продолжил разговор Ваня, — чиркал, чиркал, спички не горели, собаки, а потом одна спичка загорелась, и ею поджег кучку. Сразу стал огонек, мы испугались и убежали.

— А спички куда дели?

— Ваня коробочку выбросил, когда бежали, — ответил Саша.

— Можете показать, где коробочку бросили?

— Да!

Дети показали то место, где я нашел коробок со спичками. Показал спички ребятишкам:

— Эта коробочка?

— Да, эта, — обрадованно вскрикнул Саша. — Вот на картинке елочка нарисована.

Причина пожара была установлена, можно было собираться домой. Малолетние дети ответственности не подлежали, а вот родителей ждали неприятности. Через месяц, когда я уже начал забывать о приключениях в селе Таловка, однажды вечером в мою квартиру без стука вошел незваный гость Коля Тынынкав, слегка навеселе, но пахло от него не водкой, а одеколоном. На Камчатке квартиры на замок никогда не закрываются, и гость может войти в жилище даже в отсутствие хозяев, как к себе домой.

— Сдолово, насяльника, как сивес? — с порога провозгласил пришедший.

— Хорошо, Коля, проходи, раздевайся, — пригласил я парня. — Какими судьбами?

— Та вот, однако, лесила тебя пловедать, твою сену посмотлеть!

— А зачем тебе моя жена?

Жена Маша в это время в соседней комнате шила дочке платье.

— А как се, ты с моей сеной Белкой спал, тепель моя оселедь. Как твой сена зовут?

— Маша, — растерялся я и недоуменно смотрел на коряка. — Но я, Коля, с твоей женой Верой не спал. Я свою жену люблю и ей никогда не изменяю!

— Влесь, насальника, Белка сказал, сто спал с тобой. Если бы не спал, побил бы, как собаку. Нелься гость откасывать!

— Да Верка тебе соврала, знала, что ты ее побьешь, поэтому так сказала.

— Нисего не знаю, бабе чусой мусык холосо, зови сену!

— Коля, я бы позвал и отдал тебе жену, но она не захочет, — уже в шутку пытался я отвязаться от назойливого коряка, — да и откуда ты, такой умный, знаешь, что хорошо, что нехорошо?

— Моя снает, насальника госпломхоса гости был — Велка спал. Эта насальника тундла был, а Коля к его бабе плиезсал, спал с ней. Коле было холосо и бабе холосо, она довольна была, ессе плигласала... — поучительно рассудил местный житель.

Я не знал, что ответить и как выпроводить назойливого, как надоедливая осенняя муха, гостя.

— Маса, иди сюда! — позвал мою жену Коля.

Маша вошла и с интересом уставилась на аборигена.

— Твоя муса с моей сеной Белкой спала, а тепель я с тобой спать буду! — безапелляционно заявил гость.

Жена оторопело посмотрела сначала на Колю, потом на меня и язвительно промолвила в мою сторону:

— Что? На корячек потянуло? — при этом ударила меня по лицу недошитым дочкиным платьем.

— Маша, прекрати, ни с кем я не спал, я тебе все объясню — это недоразумение, — пытался оправдаться я. — Коля, ради бога, иди в гостиницу, видишь, что получилось, ведь до развода доведешь.

— Коля понял, моя посла, следуюсий лас плиду, а Белку, собаку, побью, чтобы не влал!

Я с трудом убедил жену, что не спал ни с какой Веркой, ни с какой другой корячкой, что мне местные аборигенки и на фиг не нужны. Маша знала, что я ей никогда не изменял, всегда был верным любящим мужем, и в конце концов поверила мне, поняла, что произошло смешное недоразумение.

Но, возможно, в ее душе остался осадок, закралось сомнение. Этого я не знаю, и жена мне об этом позже никогда не говорила. А я порой вижу наивные добрые глаза коряка Коли Тынынкава, которые без слов как бы говорят: «Махнем не глядя, насяльника!»

...Настя Крылова была самой красивой девушкой в селе Каменском. Статная, фигуристая. Томные черные ее глаза, как магнит бездонного омута, затягивали местных парней.

Волнистые темные волосы, заплетенные в косу, обрамляли голову красавицы. Мужики толпами увивались вокруг нее, как вьются пчелы около улья с медом, но все было напрасно. Настя напрочь отшивала настойчивых ухажеров, никому не отдавая предпочтения. Но однажды неприступное сердце черноокой северянки дрогнуло, и она влюбилась в высокого стройного охотника Зимина Николая, который тоже давно неровно дышал в сторону Насти.

Любовь закружила молодых людей в водовороте страсти, и скоро сыграли шумную свадьбу, а через год у супругов родилась дочка Оля.

Охотников госпромхоза на всю долгую суровую зиму вертолетом забрасывали в тайгу, где они жили в избушках в полном одиночестве, ходили по путикам, ставили силки и капканы на соболей, песцов и горностаев, выделывали шкурки, а скучными долгими вечерами топили печку и вели разговоры сами с собой. Но никто с ума не сходил, охотники были привычны к такой бирючьей жизни, не сетовали на судьбу и ждали весны, когда смогут увидеть своих жен и детей. Когда Оле исполнился годик, Настя оставила дочь на бабушку, а сама устроилась в госпромхоз охотницей и на всю зиму последовала в тайгу за своим мужем.

Семья Зиминых числилась в числе самых удачливых охотников. Они больше всех сдавали в приемный пункт шкурок ценного зверя. Настя Зимина стала отменной охотницей, без промаха из ружья била белку в глаз. Ее пуля попадала волку в ухо, и серый разбойник был обречен; приходилось ходить и на медведя — не уйти косолапому от отважной охотницы.

Однажды в январе завыла пурга, струи искристого снега хлестали по стенам охотничьего домика, проверять силки не было смысла. Николай и Настя сидели в избушке и перебрасывались редкими, ничего не значащими словами, клонило в сон.

Вдруг в дверь избушки кто-то громко постучал, Настя открыла дверь и увидела охотника Федора Криворучко, с ног до головы облепленного снегом.

— Настя, твоего брата медведь-шатун заломал, — сообщил поздний гость.

— Не может быть! Как это случилось? — спросила женщина.

Старший брат Насти — Никита, тоже охотник госпромхоза, — охотился в десяти километрах от зимовки Зиминых.

— Да сегодня Никита, видно, решил передохнуть, уснул, а в это время в избу ворвался медведь-шатун, поднятый из берлоги заезжими туристами — любителями северного «сафари». Зверь набросился на спящего парня, лапой ударил его в грудь, потом ухватил зубами за горло и придушил. Когда твой брат был уже мертв, косолапая тварь отгрызла ему голову, которую нашли около кровати, — поведал подробности Криворучко.

Настя не заплакала, только выражение ее лица стало печальным и в то же время решительным. Она надела шубу из волчьего меха, валенки, на голову шапку из росомахи.

— Настя, куда ты? — спросил у жены Николай.

Супруга ничего не ответила, молча собрала рюкзак, сняла со стены карабин, взяла в углу большую рогатину и пошла к выходу.

— Настя, что задумала? Надо ли тебе это, да еще в такую погоду? — спросил гость.

— Надо, Федя, надо! Найду эту сволочь и убью, — ответила решительная женщина и ушла на лыжах одна в беснующуюся пургу, в мороз и коварную ледяную тайгу.

Насти не было два дня, мужчины стали беспокоиться: не случилось ли что с ней? Но на третьи сутки Зимина возвратилась и приволокла шкуру большого бурого медведя. Настя сильно промерзла, на ресницах ее серебрился холодный иней, щеки покраснели и обветрились. Шуба на женщине была изодрана в клочья.

— Рогатина сломалась. Замерзла я, налей Коля, горячего чая, — сказала отважная охотница, сняла драную шубу, шапку, валенки и присела к огню.

В марте Зимин Николай вернулся в Каменское, а жена еще некоторое время оставалась в тайге, приводила в порядок избу, охотничьи приспособления, выделывала шкурки пойманных зверей.

Как-то под вечер прилетел вертолет, вывозивший из тундры последних запоздавших охотников. Прилетела и Настя, соскучившаяся по мужу и домашнему теплу.

Зимина открыла дверь своей квартиры и увидела на кровати своего Николая в объятиях соседки Верки Крутой. Муж и любовница были совершенно голые и занимались любовью. Кровь ударила Насте в сердце и в голову. Охотница сняла с плеча карабин «Лось», который всегда был заряжен, и выстрелила в мужа, а второй выстрел достался его любовнице.

Настя никогда не мазала и на этот раз не промахнулась. Разрывные пули попали точно в цель: в лоб изменнику-мужу и в сердце сопернице Верке. Они сразу же были убиты наповал, не испытав ни стыда, ни мучений.

Насте было тогда двадцать шесть лет. Суд приговорил ее к шести годам лишения свободы за умышленное убийство в состоянии аффекта — сильного душевного волнения.

Зимина отбывала наказание в одной из женских исправительно-трудовых колоний на юге Камчатки, а ее трехлетняя дочь Оля осталась с бабушкой.

Спустя четыре года в апреле я шел с работы домой. Подтаявшие сугробы не выдерживали тяжести человека, и я по пояс проваливался в глубокий снег. Зашло за тучи неласковое северное солнце. В запертом сарае жалобно скулила собака. Случайно я встретил Зимину с дочкой Олей. Настю выпустили условно-досрочно, сократив срок заключения на два года. Я не узнал в тридцатилетней Насте ту статную черноокую красавицу, которая сводила с ума всех мужчин в поселке.

Передо мной была состарившаяся седая женщина с потухшим взглядом, растрепанными волосами, отрешенно смотрящая куда-то вдаль на заснеженные спящие сопки.

Озорная смышленая девочка Оля, одетая в пыжиковую шубку, унты и заячью шапочку, все время дергала маму за руку и что-то щебетала, как птичка.

— Здравствуй, Настя, вернулась? — поздоровался я с Зиминой.

— Вернулась... — печально ответила женщина. — Устроилась на работу санитаркой в больницу. Оле в этом году в школу.

— Ну, ничего, держись, жизнь еще не прошла...

— Для меня прошла, вот ради нее и живу, — кивнув на шаловливого ребенка, промолвила бывшая охотница.

— Мама, мама, а где наш папа? — вдруг неожиданно спросила маленькая девочка и внимательным требовательным взглядом посмотрела на мать, вращая любопытными черными глазенками.

Взор Насти затуманился затаенной нестерпимой болью и тоской, на густые ресницы накатились предательские слезы. Отважная охотница моментально превратилась в беззащитную, слабую женщину.

— Папа в командировке, в тайге, — ответила мать дочери, отрешенно махнув рукой в сторону леса.

Зимина-большая и Зимина-маленькая пошли дальше по трудной, тернистой, полной неожиданных поворотов и ухабов, дороге жизни. Как складывалась их судьба, я не знаю. Спустя много лет я узнал от друзей, что Настя второй раз замуж не вышла, жила и воспитывала дочку одна. Девочка так и не дождалась своего отца из вечной командировки.

Оля выросла, превратилась в красавицу. Как и ее мать в молодости, сводила с ума мужскую половину села, а потом вышла замуж за охотника и сама стала охотницей. Не дай бог повторить ей судьбу мамы Насти.

...Этой же зимой в селе Аянка ночью сгорел новый, только что построенный аэропорт. Аянка — это самое дальнее село Пенжинского района Камчатской области, расположенное возле границы с Чукоткой. Стояла суровая зима, в райцентре Каменское морозы доходили до сорока пяти градусов по Цельсию, а в Аянке было еще холоднее.

На место происшествия вылетела бригада в составе прокурора, начальника милиции, инспектора пожарной охраны, инспектора уголовного розыска, представителей райкома партии и райисполкома. В бригаду включили и меня, старшего следователя Пенжинского района. На мне и лежало выполнение основной задачи: установить причину пожара и определить виновных лиц.

Вылетели рано утром на самолете АН-2, который в народе любовно называли «Аннушкой». Лететь надо было чуть больше часа. В салоне было ужасно холодно, самолет не отапливался, и мы едва не превратились в ледяные мумии, пока долетели до Аянки.

Зашли на посадку, самолет тряхнуло, он прокатился по посадочной полосе несколько десятков метров. Потом раздался громкий треск, и самолет юлой закрутился на месте. Ощущение было такое, что мы попали в центрифугу. Спустя несколько мгновений машина накренилась вперед и уткнулась носом в снег.

Я попытался встать с кресла, но не смог этого сделать — ватные брюки примерзли к сиденью, и я еле оторвал их от пластика. Летчик бодрым голосом объявил: «Самолет произвел посадку в селе Аянка, температура за бортом минус 52 градуса!» Все тело била мелкая противная дрожь, щеки пылали, и я боялся, что они отморожены. Тело от холода спас меховой костюм, собачья шапка и сапоги из толстой кожи на собачьем меху. Все остальные участники перелета были в не лучшем, чем я, состоянии.

Когда я ступил на ступеньки и спрыгнул на снег, то увидел, что передняя часть правой лыжи у самолета отсутствовала. Хорошо то, что лыжа сломалась не в момент приземления, а уже в конце полосы, а то самолет неминуемо перевернулся бы, и могли быть жертвы. Мы поблагодарили Бога и летчика за жесткую посадку и за свое спасение. Ведь мы все были на грани жизни и смерти. Но пронесло.

Сгоревший аэропорт представлял собой страшное зрелище. Здание и оборудование сгорели полностью, местами шел дым и из-под обугленных бревен выбивались красные языки пламени. Мы решили отогреться, а осмотр начать завтра, так как лезть в не сгоревший до конца гигантский костер никому не хотелось.

Около пожарища, мрачнее тучи, ходил начальник аэропорта Бугаев, миллионы народных рублей вместе с дымом и пеплом улетели на ветер, а остатки нового здания годились лишь для того, чтобы обогреть застывших на морозе людей.

— Как жаль. Новое здание. И все коту под хвост, — посетовал Бугаев. — Вчера вечером электрик подсоединил электрический водяной котел отопления к электросети, а ночью полыхнуло.

Следом за нами сел самолет ЯК-40 из города Петропавловск-Камчатский с ведомственной комиссией, которую возглавлял заместитель начальника областного аэропорта Зотов.

Утром следующего дня мы с пожарником приступили к осмотру места происшествия. Делать осмотр в таких экстремальных условиях раньше мне никогда не приходилось. Все нужно было до мелочей описывать и фотографировать. Но шариковые ручки не писали — паста в стержнях замерзала, фотоаппарат «Зенит» на морозе в пятьдесят пять градусов отказывался работать. Шторка объектива примерзала и не срабатывала при нажатии кнопки. Постоянно через три-четыре кадра нужно было вносить фотоаппарат в помещение и отогревать. Заодно грелись и сами, так как на таком морозе долго не выдержишь. Щеки леденели, ресницы примерзали одна к другой, пальцы рук немели, дыхание от жуткого мороза перехватывало. Писать черновик протокола осмотра места происшествия приходилось карандашом и в перчатке. Когда становилось совсем невмоготу, грелись возле тлеющих бревен и досок.

В ходе осмотра нам удалось установить очаг пожара. Он находился над водяным котлом. Эта находка позволила нам выдвинуть основную версию причины загорания — короткое замыкание в проводке от водяного котла.

Сам котел был очень большой, его изъятие было бы связано с определенными трудностями, да и изымать весь агрегат не было необходимости. А вот крышку котла с клеммами и остатками обгоревших проводов мы с помощью рабочих открутили и поместили в большой мешок. Туда же добавили обгоревший рубильник, остатки внешней и внутренней электропроводки, найденные в куче золы и мусора, а также еще много вещественных доказательств, представлявших интерес для следствия. Ведомственная комиссия работала параллельно с нами и по окончании служебного расследования все материалы представила органам следствия. Я также провел свое расследование, сделал осмотры и выемки, допросил десятки свидетелей.

В Каменское я вернулся через несколько дней в сопровождении следователя прокуратуры Выголко, который находился в Аянке в связи с делом об убийстве оленевода. Прилетели мы на вертолете и с посадочной площадки пошли в поселок.

Я нес портфели с материалами уголовных дел, а более мощный по комплекции Выголко тащил за спиной увесистый мешок с железяками. В стороне проходили две женщины. Мы услышали, как одна из них сказала: «Вон, видишь, прокуратура с милицией мешок с оленьими языками прут!»

Нам стало смешно и обидно. Знали бы местные кумушки о том, что находится в мешке, прищемили бы свои длинные языки и не болтали лишнего.

Мне удалось установить причину пожара и привлечь виновных к ответственности. Для этого пришлось много поработать, прочитать массу специальной литературы, провести большое количество экспертиз. Но главным доказательством явилось заключение электротехнической экспертизы, которую провели начальник и главный инженер электростанции.

Специалисты пришли к выводу, что электрик перепутал провода и неправильно подсоединил их к клеммам электрического водяного нагревательного котла. А начальник аэропорта вместе с нерадивым электриком подключили агрегат в сеть и запустили в работу. В результате этого произошло короткое замыкание, провода раскалились, и ночью электропроводка загорелась. А от нее огонь пошел дальше, возник пожар, при котором полностью сгорел новый аэропорт.

Суровая зима долго не желала сдать свою снежную крепость, но, по законам природы, ее захватило следующее время года.

Прошло несколько лет. Мне загорелось построить камин вместо печки, которая занимала большую часть кухни. Я нашел в журналах чертежи и соорудил камин, какого не было, наверное, даже в лондонской квартире Шерлока Холмса на Бейкер-стрит. Пришлось печь разобрать и заново выложить дымоходы, для чего потребовалось найти специалиста-печника. К счастью, такой спец нашелся.

Камин мне помогал делать сосед Гера, сварщик (он утонул позднее в реке Пенжине). Каждый год бешеная река забирала по нескольку человек. Помогал в строительстве и сын Олег, вернувшийся из армии с Дальнего Востока. Олег работал, как и я, в милиции, а дочь Элла заканчивала школу. Когда ко мне зимой приходили гости, то я всегда разжигал камин. В топке горели и потрескивали небольшие поленья дров, а в комнате становилось тепло и уютно. Но зимы и на Камчатке не вечные, и они когда-то уходят.

...Воскресенье. Август. Конец короткого камчатского лета. Разгар грибного сезона. Солнце игриво выглядывает из-за белых лохматых облаков. Легкий ветерок-забияка тихонько колышет верхушки деревьев, еще не тронутых золотыми красками осени. Душа зовет и просит идти в поход за грибами. Кто испытал страсть охотника или рыболова, тот поймет и переживания грибника. Неведомая сила настойчиво тянет в лесотундру, к грибному изобилию. Я обул резиновые сапожки с короткими голенищами. В болотных сапогах-крагах ходить по сопкам тяжело. Накинул на себя куртку-ветровку, на голову нахлобучил широкополую шляпу, взял в руки большую плетеную корзинку с небольшим острым ножиком и отправился по грибы.

По дороге зашел в смешанный сельский магазин села Каменское, чтобы купить мазь от комаров «Тайга».

— Сдластвуй насяльника, куда соблался? — слышу знакомый голос. Обернулся и вижу коряка Колю Тынынкава, жителя с Та-ловки, собственной персоной.

— Да вот, по грибы иду, а ты что в Каменском делаешь?

— В больнису плилетела, лентген делала, велтолета на Та-ловку савтла будет...

Коля деловито подходит к прилавку, покупает бутылку водки и засовывает ее в карман своей куртки, сделанной из нерпичьей кожи. На ногах у коряка резиновые сапоги, на голове тюбетейка, расшитая разноцветным бисером.

— Однако, Коля с тобой пойдет, насяльника, пловодником будет, все лавно делать несево, — безапелляционно заявляет абориген, глядя на меня веселыми хитрыми глазами.

— Пойдем, Коля, вдвоем веселее будет, — отвечаю я.

Пошагали в тундру. Прямо за селом — сопка, на ней вертолетная площадка, далее небольшое болото, покрытое зеленой травой. Переступая с кочки на кочку, без труда переходим мокрое место. Болотце неглубокое, если и оступишься, то провалишься только по колено: дно выстлано плотным слоем торфяника. Выльешь воду из сапог — шагай дальше. За болотом сухое место, где растут белоствольные, ласковые березки и пугливые, дрожащие листками осинки. Здесь и начинается грибной рай: грибов видимо-невидимо. Около березок в траве прячутся седоголовые подберезовики, под осинами — коричневые тугие, как резиновые куколки, подосиновики. На склонах каменистых сопок расположились семейки желтых маслят, шляпки которых покрыты слизью, похожей на подсолнечное масло.

Дальше, где лес погуще, в тени деревьев затаились лопоухие большие грузди и красные, голубые, белые и желтые непрочные сыроежки. Часто попадаются ценные белые грибы, желтенькие лисички в форме листиков. Среди этого раздолья то здесь, то там стоит царь ядовитых грибов мухомор с большой ярко-красной в белую крапинку шляпой и как бы говорит: «Я здесь самый главный, меня не трогай!»

Что удивительно — на Камчатке вообще нет ядовитых грибов, все они съедобны. Даже если в сковороду нечаянно попадут поганки, вы не отравитесь и желудок болеть не будет. Даже мухомор, единственный на Камчатке ядовитый гриб, тоже особенный.

Местные жители сушат этот гриб, делают из него настойку и пьют ее, получая при этом наркотический кайф. Говорят даже, что мухомор полезен для мужской потенции, но этот факт наукой еще не доказан. А вот дикие и домашние олени с удовольствием поедают мухоморы и чувствуют себя очень хорошо. Я слышал, что аборигены едят даже сырые мухоморы, но не мог этому поверить. Мухомор — он и на Камчатке мухомор!

Сели под березой немного передохнуть. Ветер ласково шевелил верхушки деревьев и кустарника, невдалеке журчал по камешкам и искрился на солнце небольшой, но бойкий ручеек. В кронах осин летали и резвились какие-то птицы, где-то в стороне жалобно ухнул сонный филин, в расщелине сопки пробежала, виляя длинным хвостом, рыжая лисица.

На нас писклявыми назойливыми тучами набросились полчища комаров и мошкары, не спасала даже мазь «Тайга»: комары, зло пища, еще как-то не решались вонзить свои острые носики в тела путников и попить кровушки, а вот гнус-мошка набивалась в уши, нос, рот, мешала дышать. Мелкая тварь лезла за воротник куртки, под шляпу, под рукава рубахи и хищно, точечками, выедала кожу и мягкие ткани тела. Комариные укусы быстро проходили, а вот ранки от укусов мошки сильно болели, чесались и долго не заживали. Но искусство грибника требует жертв, и тут уж никакой гнус не помеха.

Мой проводник вытащил из-за пазухи бутылку водки, оторвал зубами жестяную крышечку и из горла выпил половину емкости с «огненной водой». Потом повертел головой, сорвал шляпу со стоявшего рядом большого мухомора и стал ею закусывать, причмокивая от удовольствия.

Я оторопел, хотел вырвать ядовитый гриб из рук Коли, но тот не дал этого сделать — отдернул руку.

— Ты что, Коля, делаешь? Отравишься ведь!

— Олески едят — холосо, Коля ест — холосо. На, насяльника, выпей, — протянул мне початую бутылку абориген, — та глибоськом закуси — нисего не будет.

— Нет, Коля, спасибо, не хочу.

— Обисаес, насяльника, пить с Коля не хосес, сосем плохой стал!

Я выпучил глаза и со страхом смотрел на коряка, с аппетитом доедающего самый ядовитый гриб.

«Сейчас забьется в судорогах, и я ему ничем помочь не смогу!» — обреченно подумал я.

Но не тут-то было. Мой проводник повеселел, глаза его озорно заблестели. Он вскочил на ноги, как молодой олень, и пустился в пляс: приседал, крутил задом и головой, игриво поводил плечами, выставлял руки вперед, как бы держа в них ружье, при этом пел песню на своем родном языке. Так коряк изображал сцену про глупого чукотского охотника и умных диких уток. Стрелок в дичь не попал — промазал. Коля замахал руками, как птицы машут крыльями, восторженно приговаривая:

— А ути, хама-хама, ек, ек!.. — что означало в переводе на русский язык: «А утки поднялись и улетели!»

Наконец танцор национального танца про неудачную охоту выдохся, сел на траву под березу и уставшим голосом вымолвил:

— Часок поспать надо, однако...

— А грибы? Какого черта ты со мной увязался?

— Хлибы не олески — в тундла не убегут, лосись отдохни маленько... — с этими словами Коля повалился под березу и захрапел.

— Ну, проводник... твою мать! Не окочурился бы, — крикнул я в сердцах и пошел в перелесок у балочки, где грибы были крупнее и тверже. На полянках между деревьями семейки разных грибов попадались на каждом шагу, и я за полтора часа нарезал полную корзину «Антошек на одной ножке».

Пошел посмотреть, живой ли поедатель ядовитых грибов. Коля сладко спал, положив ладони под голову. Его слегка пригревало клонившееся на закат остывающее солнце. Над спящим северянином плясали рои комаров и мошкары. Пять комаров пили из носа человека кровь. Насекомые рисковали быть отравленными алкоголем и ядом гриба-мухомора. Рядом в ямке стояла на треть недопитая бутылка водки. Я ладонью слегка хлопнул спавшего проводника по носу, дабы убить кровопийц, а заодно и разбудить Колю. Тот помотал головой, продрал глаза и изрек:

— Моя поспала, однако, пойдем хлибы собилать, налву мухомолов — настойку сделаю...

Увидев полную корзину грибов, заметил:

— Когда успела? А посему мухомол не лесал? Самый холосый хлиб!

— Пошли, проводник, хватит с тебя одного мухомора.

— Ну, поели, как хосесь...

Коля неторопливо допил водку, встал, и мы двинулись в сторону вертолетной площадки. Дошли до болота. Коля наступил мимо кочки и бултыхнулся в воду, поднялся, несколько раз судорожно вздрогнул всем телом, отряхивая с себя влагу, как это делают мокрые собаки, и изрек:

— Посему мухомол не всял? Не понимай моя.

Дошли до площадки, сели передохнуть, закурили. Стало темнеть, заморосил мелкий дождик.

Коряк вдруг погрустнел, глаза его затуманились то ли от тяжелых дум, то ли от выпитой водки и съеденного мухомора.

— Что загрустил, Коля?

— Савтла, однако, велтолет плилетит, геологи плилетят — сену Белку вые... — Коля поднял вверх правую руку с оттопыренным указательным пальцем и глубокомысленно произнес:

— Эспедисия! (Экспедиция.)

— Так что ты горюешь, ты ведь Верку всем, кому ни попадя, предлагаешь?

— То гостю, одному, а то слазу двенасять селовек Белку е... будут, после этого она меня две недели не подпустит, собака!

— Так гони этих геологов к чертовой матери!

— Сто ты говолис, насяльника? Геологи, однако, много огненная вода пливесут: Коля пьяный, Белка пьяный — холосо! Как плогонис? — И Коля назидательно и бескомпромиссно, ткнув пальцем в небо, добавил: — Эспедисия!

Уставшие, но довольные, мы с проводником возвратились домой. Для меня наша экспедиция была закончена, а для Коли она только начиналась.

Но расслабиться мне не пришлось. Тут вскоре случилось очередное происшествие в селе с приятным названием Таловка.

...Вася-тракторист любил выпить и часто засыпал за рулем своего четырехколесного друга «Беларусь».

Неуправляемый трактор то съезжал в канаву, то упирался мордой в дерево. Двигатель работал на полных оборотах, а водитель досматривал очередной сон, громко похрапывая и причмокивая губами.

Погожим летним днем Вася получал для геологов продукты на складе в селе Таловка. К трактору был прикреплен деревянный вагончик — балок, в который тракторист погрузил четыре ящика говяжьей тушенки, пять ящиков сгущенного молока, сахар, печенье и конфеты в картонных коробках, а также мешок копченой горбуши и два мешка макарон.

Закончив погрузку, Вася тронулся в путь в сторону базы геологической партии, заехал в магазин, купил бутылку водки, отпил половину огненной жидкости, закусил куском рыбы и, уже навеселе, запел песню и повел трактор из Таловки в пункт назначения.

Почему поселок называется «Таловка»?

В долинах весной тают огромные массы снега. Талая вода устремляется в малые реки, но заторы из нерастаявших льдин и плотного снега, кедрача и стволов деревьев преграждают путь водяным потокам. Водная стихия, не находя выхода, не имея возможности уйти вниз в вечную мерзлоту, не успевая испариться под лучами скупого неласкового северного солнца, расплывается, как кисель, на огромном тундровом пространстве.

Под водой скрываются сотни километров тундры, десятки малых рек и озер, и лишь сиротливо торчат верхушки голых сопок и деревьев. Вода затапливает Таловку: школу, магазин, жилые дома, подступает к полосе леса и высоким сопкам, покрытым пеленой белых рваных облаков.

Поселок вымирает, не слышно лая собак, говора людей, редкие резиновые лодки бороздят водное пространство, не видно ни птиц, ни животных.

Талая вода хозяйничает в долине. Вот отсюда и пошло название Таловка.

К тому времени, когда Вася-тракторист тащил трактором вагончик с продуктами, снег растаял, вода спала, ушла в речки, и тундра была сухая, хвалилась зеленым покрывалом из травы, мха и лишайника.

Вася, не доехав десяти километров до базы, допил водку и потерял в тундре балок с продовольствием, который просто-напросто отцепился и сиротливо остался стоять среди кустиков ярко-красной брусники.

Трактористу удалось довести машину до базы и заглушить мотор, но потом он уснул глубоким сном.

Геологи пытались разбудить спящего бедолагу и узнать, где продукты, но дело это оказалось бесполезным. Вася лишь мычал и на вопрос: «Где вагончик?» — смог ответить лишь:

— А хрен его знает!

Голодные геологи стали возмущаться и хотели побить тракториста-растеряху, но, видя, что тот и «лыка не вяжет», пожалели коллегу и оставили его в кабине досматривать сны.

Сами же пошли по следам трактора искать пропажу.

А в это время по тундре бродил, поедая бруснику, большой бурый медведь. Но мишке хотелось чего-то посущественнее мелких ягод, которыми голода не утолишь. Бродяга набрел на сиротливо стоящий посередине тундры деревянный вагончик, из которого доносились аппетитные запахи, щекотавшие ноздри зверя.

Косолапый не спеша подошел к вагончику, покрутил косматой головой, понюхал воздух и решил: «Закон — тайга, медведь хозяин», — после чего лапой выдернул пробой с замком и накладкой, открыл дверь и зашел вовнутрь. Увидев несметное богатство, медведь радостно рыкнул и стал хозяйничать, как слон в посудной лавке. Первым делом когтями разорвал мешок с копченой рыбой, поел горбуши, потом разодрал коробки со сладостями и с удовольствием поел печенья и конфет, затем вскрыл лапой ящик со сгущенкой и острыми зубами стал разгрызать металлические баночки. Из отверстия потекла сладкая жидкость, которую ворюга слизывал розовым шершавым языком.

В это время в вагончик в гости к мишке забежали две росомахи. Топтыгин вначале рявкнул на незваных гостей, но потом подумал, что еды на всех хватит, и не стал их трогать.

Росомахи ворошили коробки с печеньем и конфетами, хрустели сладостями, попробовали сахар. Рыба и сгущенка их не интересовали.

Учинив погром в балке, насытившись упавшими с неба дармовыми яствами, довольные медведь и росомахи убежали в лес.

Геологи, обнаружив разграбленный вагончик, пришли в ужас от увиденного и, матеря почем зря Васю-тракториста, а заодно и медведя, по рации вызвали милицию.

Осмотрев место происшествия, я пришел к однозначному выводу, что в вагончике хозяйничал медведь. Об этом говорили и медвежьи следы около балка, и разгрызенные банки сгущенки. Косолапый вор явно страдал медвежьей болезнью, следы которой заляпали весь пол вагончика и сильно воняли.

На тракторе привезли протрезвевшего Васю, он деловито осмотрелся и заявил, что из вагончика пропали два ящика тушенки и два ящика сгущенного молока, а также два мешка из-под макарон, высыпанных прямо на пол.

«Медведь не мог унести два мешка с продуктами. Тогда кто это сделал?» — подумал я.

Около дверей балка среди медвежьих и росомашьих следов на песке обнаружены были четкие следы резиновых сапог, сорокового и сорок второго размеров. С этих следов я сделал гипсовые слепки. Отпечатков пальцев рук, к сожалению, обнаружить не удалось. На дверях в районе запоров видны были следы когтей медведя.

Расстроенные геологи зацепили трактором разграбленный людьми и зверями вагончик с остатками продуктов и утащили его на базу.

А я вернулся в Таловку и стал искать преступников. Медведя и росомах я искать и не думал, они не подлежат уголовной ответственности, а вот обладателей резиновых сапог нужно было найти во что бы то ни стало.

В маленьком поселке вычислить это не составило большого труда. На рыбалку в этот день ходили кочегары Федор и Иван, которые жили в общежитии. Туда я и отправился. В нужной комнате за столом сидели двое мужиков и ложками ели из банки говяжью тушенку. В углу стояли мешок с тушенкой и мешок со сгущенкой, а также две пары болотных резиновых сапог сорокового и сорок второго размеров. Поняв, что отпираться нет смысла, горе-рыбаки все рассказали.

— Возвращались с рыбалки, наткнулись на вагончик, там кто-то возился, решили заглянуть вовнутрь, — начал давать показания Федор.

— Подошли к дверям и увидели, что из бал очка выскочили медведь и две росомахи, которые чуть не сбили нас с ног, — продолжил Иван.

— В вагончике было много продуктов, черт нас попутал, позарились на дармовщину, — признался Федор.

— Высыпали из двух мешков макароны на пол, сложили в них банки с тушенкой и сгущенкой и приперли домой, — уныло добавил Иван.

— Ну что ж, это кража государственного имущества, придется отвечать по закону, — констатировал следователь.

По заключению трассологической экспертизы, следы резиновых сапог на месте преступления были оставлены болотными сапогами Федора и Ивана.

А спустя некоторое время местные охотники и рыбаки мне говорили, что в том месте, где пьяница Вася потерял вагончик, неоднократно видели бурого медведя и двух росомах, которые кружили и вынюхивали что-то.

Видно, звери не могли смириться с тем, что вагончика со сладостями уже нет и поживиться им больше не придется.

...А эта история началась не этим летом, а предыдущей зимой.

Однажды холодным вечером в селе Аянка в квартире Николая Серова собралась теплая компания. Пришли два друга — Виктор Белов и Петр Нестеренко — и принесли с собой две бутылки водки. Выпили по одной рюмке, потом по второй, закусили соленой рыбой и маринованными грибами, поиграли в карты в «тысячу», спели песню про замерзающего в глухой степи ямщика. Топилась русская печка, весело потрескивали дрова, в доме было тепло и уютно. Около печки — куча больших березовых поленьев. Потом, как всегда, начались разборки: кто кому друг и кто кого уважает или не уважает. Затем посыпались взаимные оскорбления.

— Ты зачем на танцах к моей жене Таньке приставал? — спросил Белов у хозяина.

— Мне твоя Танька и на хрен не нужна, сама хвостом крутит, под кого хочешь ляжет! — ответил Николай.

— Хватит вам из-за бабы базар разводить! — встрял в разговор Нестеренко.

— Санька Резвый говорил, что видел, как Танька от Кольки пьяная выходила, — не унимался Белов.

— Ты что, козел вонючий, волну гонишь, она не заходила ко мне, я ее в глаза не видел, — возразил хозяин.

— А вот за «козла» ответишь!

Белов схватил со стола большой столовый нож с деревянной ручкой и замахнулся на Серова, пытаясь ударить. Николай увернулся, схватил березовое полено и нанес им сильный удар по голове нападавшего Белова, который как подкошенный рухнул на пол.

Серов с Нестеренко допили водку и, видя, что Белов не подает признаков жизни, пошли за врачом.

Медик констатировал смерть Виктора Белова и позвонил в милицию райцентра Каменское.

Я в это время приболел, температура скакнула за тридцать восемь градусов, поэтому на место происшествия вылетела следователь прокуратуры Парыгина Татьяна и приняла это дело к своему производству.

Спустя некоторое время Парыгина, проведя расследование, дело прекратила за отсутствием состава преступления, усмотрев в действиях Серова необходимую оборону. А убитого Белова родственники перевезли в село Оклан, где и похоронили. При этом с решением следователя они не согласились и обжаловали его в прокуратуру округа. Прошла зима, настало лето, прокурор Корякского автономного округа отменил постановление о прекращении дела и поручил провести новое расследование мне.

Приняв дело к своему производству, я обнаружил, что следствие было организовано поверхностно, не полно, с массой недоделок. Было проведено только вскрытие трупа местным врачом, судебно-медицинская экспертиза не проводилась, орудие убийства — полено — с места преступления не изъято. Столовый нож, правда, Парыгина удосужилась приобщить к делу. Нужно было начинать все сначала.

С моим практикантом коряком Ваней Добрыниным мы вылетели в Аянку и приступили к расследованию.

Первым делом повторно осмотрели место происшествия. На косяке входной двери со стороны кухни обнаружили пятно крови и два волоска на расстоянии полутора метров от пола. Провели следственный эксперимент и воспроизведение показаний Серова и Нестеренко на месте происшествия: кто где сидел, где лежали дрова, уточнили, где лежал нож, как им замахивался Белов и т. д. Все это фиксировали на фотопленку.

Во время осмотра зашел участковый Керносенко Петр, в руках у него было березовое полено.

— Я зимой на всякий случай забрал полено, которым был нанесен удар по голове Белова, может, вам оно будет нужно, — сказал участковый.

— Какой ты, Петя, молодец. Конечно, нужно! — похвалил я милиционера, и не напрасно.

При тщательном осмотре на конце полена мы нашли пятно крови и несколько волосков. Это уже была удача.

По прибытии в село Каменское мною было принято решение произвести эксгумацию трупа Белова и провести судебно-медицинскую экспертизу.

Получив санкцию у прокурора и согласие родственников погибшего, я вызвал из города опытного судебно-медицинского эксперта Зиновьева Алексея, по прозвищу «Лепила». Зиновьев был классным специалистом своего дела, но за ним был. один грешок — любил выпить. С Лепилой по работе мы сталкивались не один раз и даже подружились.

Судебный медик прилетел самолетом через несколько дней. В село Оклан выехали на двух моторных лодках. В мою лодку «Казанку» сели мы с Лепилой, а за рулевого — сын Олег. В моторке «Крым» разместились хозяин — пожарник Домнин — и прокурор Лукин.

Две моторки, тарахтя двигателями, помчались, разрезая водную гладь реки Пенжины, навстречу неизвестности и приключениям. Через час ходу вошли в приток реки Пенжины — речку Оклан; двигались против течения. Вода была чиста и прозрачна как слеза. На перекатах мелководья мотор чиркал о песок и гальку, образуя мутные завихрения. На дне видны были сломанные винты и оторванные лопасти.

В реке в ямах резвились жирные хариусы, которые выпрыгивали из воды, как вылетают из бутылок пробки шампанского, и плюхались обратно в свою стихию. По берегам березы и осины приветливо махали путникам зелеными кудрявыми ветвями. Оклан — небольшое село эвенов. Жили в нем и несколько русских семей. Нас встретили председатель совета, приветливая Мария Ивановна, и ее муж — татарин Рашид. Пригласили двух эвенов Колю и Мишу с лопатами и киркой, а также родственников усопшего и пошли раскапывать могилу Белова.

Раскопками руководил Лепила, принявший на грудь сто граммов спирта, полученного для вскрытия трупа.

Прокурор ушел в клуб читать лекции, а пожарник проверял объекты на противопожарную безопасность. Эвены быстро раскопали указанную родственниками усопшего могилу. Земля за лето оттаяла, кирка почти не потребовалась. Вскоре лопата ударила в крышку гроба.

— Осторожнее! — крикнул судебный медик, нагнувшись над разрытой ямой, поскользнулся на мокрой земле и свалился в могилу на голову эвена Коли. Тот вывихнул ногу и заорал от боли. Вытащили Лепилу, потом Колю и гроб с мертвецом. На месте медик вправил эвену вывихнутую конечность.

— Спасибо, дохтол, однако! — поблагодарил Коля врача.

При помощи кирки сорвали крышку гроба. В холоде покойник хорошо сохранился. Труп Белова эвены перенесли в морг больницы, и Лепила, дыхнув на нас спиртными парами, приступил к вскрытию. Закончив свое неблагодарное, но необходимое дело, Зиновьев изрек:

— Труп в город везти нет необходимости, а вот череп я полностью заберу. Похоже, удар по голове был не один.

Это обстоятельство в корне меняло дело. Версия о необходимой обороне отпадала, возникала новая — нанесение тяжкого телесного повреждения, повлекшего смерть при превышении пределов необходимой обороны. Серову светила возможность попасть за колючую проволоку.

Переночевав в Оклане, с утра тронулись в путь. Прокурор сел в лодку сына, а мы с экспертом — в «Крым» пожарника Домнина. Над речкой стоял белесый туман, веяло прохладой, в кронах деревьев на все лады распевали какие-то птицы. Реки Камчатки очень быстры и коварны, немало человеческих жизней погубило и унесло навсегда их стремительное холодное течение.

Глубины внезапно сменяются невесть откуда взявшимися мелями. Налетит моторная лодка на меляк, ревущий мотор подпрыгнет вверх, как футбольный мяч, рассыплется на части гребной винт. Потом двигатель заглохнет, и неуправляемую лодку, как щепку, понесет течением вниз по реке. На этот случай необходимо иметь в запасе несколько винтов, иначе плавсредство унесет в открытое море. Но самое страшное на безумной реке — залом. У берега в воду падают стволы деревьев, вывороченные корни, сучья, ветки кустарника, образуя нагромождения — затор. Это и называется «заломом». Вода в заломе кружит бешеными водоворотами; попавшую в залом моторную лодку закручивает водяная центрифуга, бросает из стороны в сторону, как щепку, и в девяти случаях из десяти переворачивает. В чертовой круговерти спастись людям практически невозможно, безжалостные водовороты затягивают тела в омут залома под пни и коряги. Совсем недавно рентгенолог Казбек Тимофеевич с женой и приехавшей в гости с материка сестрой возвращался из Оклана в Каменское.

Лодка попала в залом, перевернулась. Врач успел схватить жену за волосы и чудом выбраться на берег. Жену он спас, а вот сестру затянуло под воду, и она утонула. Тело ее так и не нашли.

Вот в такой залом чуть-чуть не угодил наш неповоротливый «Крым». Нос лодки ударился в затопленный ствол дерева, мы с врачом упали на днище, неведомая сила бросила лодку в сторону, но Домнину удалось вывернуть руль влево от берега, и мы чудом не перевернулись. «Казанка» под управлением Олега, стуча мотором, бойко шла впереди нас, подальше от берега, и залом благополучно миновала.

С трудом прошли речку Оклан и оказались в широких водах реки Пенжины. Дальше поджидали новые каверзы водной артерии. Можно было залететь на отмели, а можно и на большие валуны-камни, едва прикрытые водой. Олег бортом зацепил такой камень, лодку бросило в сторону, но все обошлось. Когда до Каменского оставалось совсем немного, с носа «Крыма» упал в воду якорь, мертвой хваткой, как клещ, уцепившийся за дно. На скорости лодку стало вращать по кругу. Центробежная и центростремительная силы рвали «Крым» на части. Лодка встала боком, зачерпнула воды и чуть не перевернулась. Мы все оказались в воде и едва не вывалились в реку. А это верная смерть. Ну, продержишься несколько минут на водной поверхности в ледяной жидкости, а потом нахлебаешься воды, мокрая одежда потянет вниз. И все. Конец. Домнин не растерялся и выключил мотор, лодка встала на днище, но якорь цепко ее держал. Это и спасло нас, если бы пожарник промедлил несколько секунд, кормить бы нам всем рыб в северной реке. В эти доли секунды мы были в оцепенении, судорожно вцепились в борта, еще не совсем понимая, что произошло. С моей головы слетела шляпа, и ее быстрым течением понесло вперед. Шляпа догнала «Казанку». Прокурор увидал головной убор, понял: что-то случилось, и велел сыну повернуть назад.

К тому времени мы уже подняли якорь, завели мотор, и обе лодки пристали к берегу. Узнав, что с нами случилось, прокурор покачал головой и глубокомысленно резюмировал:

— Видно, вы в рубашке родились. Вам повезло. Когда якорь падает, то лодку, как правило, переворачивает.

Мокрый Лепила, прижимая к себе завернутый в тряпку череп, изрек:

— Обошла костлявая с косой, а то бы не я, а меня вскрывали. По этому случаю нужно выпить.

Он достал из портфеля пол-литровую бутылку спирта, сэкономленную на эксгумации. Спирт мы, не разбавляя, выпили за свое спасение, так как вымокли и продрогли, как суслики.

Дальше пошли тихим ходом. Увидели, что у правого берега в воде стоит бурый медведь и ловит хариусов. Махнет косолапый когтистой лапой, и в ней засверкает серебром пойманная рыба. Улов медведь бросит на сушу. Потом он рыбу закидает землей и ветками, подождет денек, чтобы хариусы протухли, и только тогда примется за трапезу. На лодки Топтыгин не обращал никакого внимания, видно, он к ним уже привык и ни лодок, ни людей не боялся.

Потом увидели, что к реке попить воды спустился лось. Сохатый помахал нам большими ветвистыми рогами и скрылся в зарослях жимолости.

До Каменского добрались без новых приключений. Зиновьев улетел в город и спустя две недели прислал свое заключение, из которого следовало, что на черепе гражданина Белова имеются два повреждения: перелом надлобной части от удара твердым предметом, коим могло быть березовое полено, что и явилось причиной смерти. Кроме того, на затылочной части черепа имелась большая трещина, которая могла образоваться от удара тем же поленом, а также при ударе головы о косяк двери. Это обстоятельство требовало уточнения.

Подозреваемый Серов продолжал настаивать на том, что нанес удар поленом по голове Белова только один раз. Это подтвердил и свидетель Нестеренко:

— Да, я хорошо помню, что Николай схватил полено и ударил только один раз по голове Виктора. Я вспомнил, что Белов от удара качнулся назад и, падая, ударился затылком о косяк двери.

Подозреваемый же пояснил:

— Когда я ударил Витю, у меня потемнело в глазах, я плохо соображал. Белов упал на спину в сторону входа, а вот ударился ли он головой о косяк — я не запомнил.

Однако по заключению биологической экспертизы, кровь и волосы, изъятые с косяка двери, принадлежали убитому, так же как кровь и волосы, изъятые с полена.

Следственный эксперимент показал, что после удара потерпевший падал в сторону входа и мог удариться затылочной частью головы о косяк именно в том месте, откуда были изъяты кровь и волосы Белова. Все встало на свои места. Подтвердилась первоначальная версия о необходимой обороне, но уже аргументированная двумя увесистыми томами уголовного дела. Решающую роль в установлении истины сыграла эксгумация.

...Едва я вернулся из Аянки, как в Олюторском районе Камчатки, в небе, затянутом черными зловещими тучами, взорвался военный вертолет с боеприпасами и личным составом.

Искореженные мощным взрывом части винтокрылой машины и изуродованные кровавые фрагменты человеческих тел с ужасной силой были разбросаны по тундре в радиусе двух километров.

В трагической авиакатастрофе погиб весь экипаж вертолета и восемь офицеров высшего командования вооруженных сил.

В течение двух недель следователи военной прокуратуры и комитета госбезопасности с помощью пограничников собирали обломки вертолета и то, что осталось от людей.

А в это время в Пенжинском районе со склада базы геологической партии пропал ящик динамита весом двадцать килограммов: сорок шашек по пятьсот граммов каждая.

На уши была поставлена вся прокуратура, милиция и КГБ, ведь в случае диверсии таким количеством взрывчатки можно было взорвать целый поселок или аэропорт.

На место происшествия я вылетел вертолетом вместе с начальником районного отдела КГБ полковником Русановым Федором Васильевичем и оперуполномоченным уголовного розыска Пенкиным Виктором Ивановичем.

По прибытии на базу геологов, расположенную на берегу небольшой реки у подножия сопки, поросшей редкими деревьями и густым кустарником, мы узнали следующее.

Партия перебрасывалась в другое место. У мастера Филина Николая производилась контрольная проверка. В подотчете у проверяемого в числе различных материальных ценностей находились и ящики с динамитом, которые он в необходимом количестве выдавал взрывникам-геологам. Учет был строгий — за каждый грамм взрывчатки получатели расписывались в журнале, поэтому излишнее количество выдать Филин никак не мог. Материальные ценности хранились в железном вагончике, который закрывался на навесной замок, а ключ был только у мастера. Запоры никаких нарушений не имели, а вот ящик с динамитом словно испарился.

Надо сказать, что в геологоразведке работало около полутора десятков «копателей». По колено в воде они по двенадцать часов в сутки долбили в вечной мерзлоте киркой и лопатой ямы-шурфы до двух метров глубиной. И что интересно, все работяги были с высшим образованием: учителя, инженеры и даже два юриста. Что их заставило идти к геологам и выполнять поистине адскую работу? Может, романтика? Или длинный рубль? Да какая, к черту, романтика — сидеть в яме-могиле и долбить твердый грунт. Да и рубль у геологов был не очень длинный. Тогда что? Одному Богу известно. Раньше на такие каторжные работы ссылали опасных преступников, а теперь трудились энтузиасты-добровольцы с дипломами об окончании институтов. Я задавал этот вопрос копателям, но вразумительного ответа так и не получил.

— Не нашли другой работы, кому-то нужно копать... — отвечали они.

Когда шурфы были готовы, приходили взрыватели и закладывали в них динамитные шашки. Помните, как партизаны во время войны подрывали железнодорожные составы? Вот так и геологи, при помощи проводов и аккумуляторной вертушки, подрывали динамит в шурфах. Взрывы следовали один за другим, адский грохот, как при бомбежке, заполнял пространство. Вверх, к небу, поднимались темные смерчи вывороченной земли, камней и песка вперемешку с корнями и стволами деревьев, кусками вечного льда и фонтанами мутной воды. Как на передовой: гром, огонь, молнии — кромешный ад!

После подрывов геологи в развороченной и растерзанной земле брали пробы грунта и породы, определяли процент драгоценных металлов и полезных ископаемых. Позже здесь начнется промышленная разработка недр, или месторождение законсервируют на долгие годы.

С начала сезона к геологам прислали повариху Люсю, девушку лет двадцати шести. Люся была кругленькая и пышненькая, как свежевыпеченная булочка, а ее карие глаза смотрели весело и непринужденно. К таким женщинам мужиков как магнитом притягивает, и летят они к объекту страсти, словно мухи на сладкое варенье.

Попался в колдовские сети плутовки-поварихи молодой подрывник Вася Клюев и, воспылав нешуточной страстью Дона Жуана, стал ухаживать за Люсей.

Нельзя сказать, что девушка ответила молодому человеку взаимностью и тоже испытывала к нему нежные чувства, но и ухаживаний Васи не отвергала, воспринимала их как должное. Судя по развитию любовного романа, до интимной связи молодых людей было уже недалеко, но в это время в партию прибыл новый мастер, выпускник геологического института, двадцатипятилетний Филин Коля. Новый начальник, хоть и невысокого ранга, сразу же положил глаз на пышную булочку — повариху Люсю, которая ответила бывшему студенту взаимностью, бортанув прежнего воздыхателя подрывника Васю. Посередине северной тундры, на зеленом покрывале из мха и лишайника, марсианами или кем-то еще из далеких миров был нарисован незамысловатый любовный треугольник.

Покинутый коварной поварихой, Клюев, переживая нестерпимые муки дикой ревности, не мог смириться с тем, что Люся ушла к другому.

Вася наблюдал, как его бывшая пассия гуляла с невесть откуда свалившимся мастером, который неплохо разбирался не только в геологии, но и в женских сердцах. Он видел, как Коля обнимал и крепко целовал его любимую девушку, и жутко страдал, но сделать ничего не мог. Сердце красавицы юркой синицей переметнулось к другому. Клюев испытывал лютую ненависть к сопернику.

Интеллигентный Филин, проанализировав создавшуюся ситуацию, как-то в разговоре специально затронул больную тему и сказал конкуренту:

— Извини, Вася, я же не виноват, что Люська выбрала меня...

— Виноват, не виноват... Я тебе покажу козью морду, попомнишь, как чужих баб отбивать! — с угрозой ответил Клюев.

После этого разговора все пошло как бы своим чередом: Коля выдавал подрывникам динамит, Люся варила геологам щи с тушенкой, а Вася, сгорая от обиды и ревности, рвал шурфы, поднимая на дыбы ни в чем не повинную землю.

Однако терпению ревнивца пришел конец. Решив отомстить сопернику, темной ночью, когда все геологи крепко спали, Клюев из кармана куртки мастера вытащил ключ, открыл им замок склада и проник вовнутрь. Вор посветил фонариком, переложил в мешок сорок брикетов взрывчатки, вытащил ее наружу, после чего закрыл замок на ключ. Похититель взвалил тяжелый груз на спину и отнес его подальше в лес. Под покровом ночи Вася вывалил содержимое мешка на землю, подложил под кучу взрывчатки сухие веточки и мох, чиркнул спичкой и поджег костер. Нужно сказать, что динамит сам по себе не взрывается даже при высокой температуре, он просто горит, выделяя специфический запах. Чтобы динамит взорвался, нужен специальный взрыватель — детонатор, срабатывающий от электрического разряда.

Взрывчатка загорелась ярким пламенем, а вместе с ней сгорали Васькина любовь, ревность и ненависть. Клюев бросил в костер мешок, нервно выкурил две папиросы «Беломорканал», а окурки бросил на землю, приговаривая:

— Вот тебе, Колька, козья морда, еще поплачешь у меня!

Через несколько минут динамит сгорел, в кострище остался лишь серый пепел, да пепельной тоской от неразделенной любви заныло Васькино сердце. Все было кончено.

Клюев вернулся в лагерь, осторожно, чтобы не разбудить спящих, положил ключ от замка обратно в карман куртки Филина, а сам лег спать. А через несколько дней у кладовщика вскрылась недостача взрывчатки, и ему грозили большие неприятности.

По прибытии в лагерь геологов мы узнали о неприязненных отношениях Филина и Клюева, а также о том, что Василий угрожал мастеру. Кроме того, один из геологов Русаков показал на допросе:

— Четыре дня назад ночью я вышел из вагончика оправиться по маленькому. Вижу, от склада идет человек и несет за плечами мешок, вроде бы Клюев, а может, и не он, темно было. Но груз тяжелый. Человек под ним прогибался и пошел в сторону леса. Я подумал: «Может, кто на рыбалку подался», — и не придал этому значения. А когда пропал динамит, вспомнил этот случай.

Возникла версия, что кражу динамита мог совершить Клюев Василий и спрятать мешок со взрывчаткой в лесу.

Подозреваемый свою вину категорически отрицал:

— Кольке не грозил, он все выдумал, Люське-проститутке «козью морду» покажу, динамит не крал и в лес не ходил.

Найти украденный динамит было делом архиважным, иначе взрывчаткой мог воспользоваться кто угодно, в том числе и террористы. Полковник Русаков договорился с военными, и на базу геологов привезли роту солдат, которые цепью пошли к лесу, осматривая каждый кустик, каждый сантиметр земли. Дотошные вояки в лесу наткнулись на остатки костра, от которого шел неприятный запах. Об этой находке командир роты по рации сообщил на базу. Опер Пенкин «колол» Клюева, а мы с полковником КГБ поспешили к солдатам, проводившим поисковую операцию.

Вышли на полянку, поросшую брусникой и морошкой, и увидели кострище, около которого толпились военные. Тщательно осмотрев место в траве, я нашел два окурка от папирос «Беломор» и не сгоревшую до конца шашку динамита. Все следы солдаты, конечно, затоптали. Создавалось впечатление, что в указанном месте прошел табун лошадей. Применять собаку-ищейку не было никакого смысла. На шашке сохранился номер партии взрывчатки, совпавший с номером шашек, хранившихся на складе. Я изъял также пепел из костра и два окурка.

В вагончике, где я работал, вызванный врач взял у подозреваемого Клюева образцы крови и слюны. Вдруг в дверь робко постучали, и на пороге появилась виновница разыгравшихся взрывных любовных страстей пополам с настоящей взрывчаткой — повариха Люся. Томно потупив красивые глазки, кокетка заявила:

— Жалко Колю, не сажайте его!

— Да его никто сажать и не собирается, а Васю тебе не жалко? — спрашиваю я.

— Васю тоже жалко, но поменьше, это я во всем виновата.

— А в чем же ты виновата, Люся?

— Да раньше надо было Васе дать, он бы и поостыл, охладел ко мне, может, и не мстил бы Коле.

Вот это номер! Такого признания я не ожидал. Я чуть не упал со стула. Непостижима логика загадочной и непостоянной женской натуры.

— Люся, а кого же ты на самом деле любишь? Васю или Колю?

— Да я и сама еще не знаю, оба гуси еще те... — с вызовом ответила повариха. Хорошо, что Клюев и Филин не слышали нашего разговора, а то объектом мести обоих кавалеров могла стать смазливая глупая женщина.

Биологическая экспертиза по слюне дала однозначный ответ, что окурки папирос около костра, где был сожжен украденный динамит, оставлены гражданином Клюевым Василием. Химическая экспертиза определила, что пепел в костре образовался от сгоревшего динамита.

Под тяжестью улик Клюев сознался в совершенном преступлении на почве мести, и был привлечен к уголовной ответственности. Повариха Люся не вышла замуж за мастера Колю, а нашла себе нового поклонника, которому спустя два года изменила с вернувшимся из заключения взрывотехником Клюевым Васей. Все вернулось на круги своя, остался вопрос, как в той песне:

— А тому ли я дала?

Любовь и динамит — вещи взрывоопасные и непредсказуемые.

А причину катастрофы военного вертолета мы так и не узнали, потому что в то время это было тайной и огласке не подлежало.

...Живя среди коряков и наблюдая за их обычаями и привычками, я не раз задавал себе волновавший меня вопрос: «А чем коряки отличаются от русских?»

Оказалось, что почти ничем. Если русские сообразили на троих и купили три бутылки водки, то они не разойдутся до тех пор, пока все не выпьют. Также и коряки будут пить до тех пор, пока все до конца не вылакают. Русские, правда, в процессе пьянки могут подраться и Набить друг другу морды. За что? Да ни за что! Просто так, ради спортивного интереса. Представители северных народов, в том числе чукчи, эвены и коряки ведут себя более пристойно, без причины физиономии друг дружке не чистят. По характеру они добродушны, спокойны и, надравшись водочки, отношения между собой не выясняют, а ложатся спать.

Представителей славянских народов зачастую после пятой рюмки тянет на подвиги. Коряков тянет в сон, однако бывают и исключения, когда они также могут совершать необдуманные поступки.

Коряк Кительхут Вася прилетел вертолетом из дальнего стойбища села Аянка в районный центр село Каменское, как русский приезжает с Камчатки на материк. Он прилетел в больницу на обследование, которое положено проходить ежегодно, а заодно немного отдохнуть и расслабиться. Обычно бригады врачей санитарными рейсами делают облеты дальних поселков и стойбищ аборигенов, но в этот раз случилось что-то экстраординарное, и полеты докторов были отложены на неопределенное время.

В продовольственном магазине Василий встретил своих знакомых: земляка из села Таловка коряка Тынынкава Колю и эвена из села Оклан Кайметинова Ваню.

Местные народности давно переняли русские обычаи, а поэтому друзья быстро сообразили на троих и купили три бутылки «огненной воды», то бишь русской водки.

«Поели, однако, к Василися. Он насяльник и моя длуга, — предложил Коля, и вся троица пришла ко мне домой. Явились не запылились, как говорят в народе. Я в это время находился на сенокосе вместе с прокурором и начальником милиции. Такая трудовая повинность на Камчатке в порядке вещей.

Жена Мария местную делегацию в дом не пустила и посоветовала идти к завхозу больницы Виктору Ларионовичу Косыгину, который жил поблизости. Заместитель главного врача центральной районной больницы по хозяйственной части Косыгин был добрейшим, чутким человеком, очень гостеприимным, особенно тогда, когда гости приносили с собой спиртное. Знакомые и сослуживцы называли его просто Ларионыч.

Завхоз встретил представителей народностей Крайнего Севера с распростертыми руками и пригласил их за стол. Пока гости раздевались и умывались, хозяин порезал хлеб, сварил картошку в мундире, достал из кадки квашеной капусты и из бочки в подполе вытащил соленую горбушу.

За разговорами время пролетело незаметно, как незаметно опустели бутылки и тарелки с едой. У работника медицины нашлась для гостей заначка в виде полулитровой бутылки спирта ректификата. Без крепкого чая аборигены не представляют себе ни одной пьянки, а поэтому Ларионыч вскипятил чайник и заварил в стеклянной банке полпачки индийского чая «со слоном».

После спирта и чифиря Коля с Ваней отключились и уснули прямо под столом. Вася оказался покрепче своих приятелей, вместе с хозяином допил спирт, чай и сказал ему: «Пойду, однако, посплю маленько». Но никуда не пошел, а устроился на полу рядом с собутыльниками, так как кровать в комнате была одна, и на нее на правах хозяина лег Ларионыч.

Утром Кительхут проснулся раньше всех, хотел опохмелиться, проверил бутылки, но ни капли спиртного не нашел. Тогда он стал будить спящих товарищей, тормоша их и дергая за руки: «Однако ставать пола! Сколо магазина отклоется!» Но друзья спали как убитые и только смогли пробормотать в ответ что-то невнятное. Тогда Вася стал будить Ларионыча: «Хозяина! Ставай, однако! Дай немного Вася спилтику!» Косыгин также оказался в полной отключке и никак на слова Василия не отреагировал.

Коряк из Аянки по характеру был упрям и настырен, а потому чудом нашел в коробке с лекарствами стограммовую бутылочку муравьиного спирта, который тут же, не отходя от «аптеки», с большим удовольствием выпил. Вася почувствовал себя намного лучше и решил пойти на речку прогуляться и подышать свежим воздухом. До открытия продовольственного магазина оставалось совсем немного времени. Водку начинали продавать с восьми утра. А до введения сухого закона было еще очень далеко.

Кительхут вышел на берег реки Пенжины, которая быстрым потоком несла свои чистые холодные воды в Охотское море. На улице было довольно свежо, и Вася, одетый в легкую штормовку, ежился от холода. Как обычно, дул свежий ветерок, качал верхушки осин и берез, расположившихся на склонах сопок. Гнуса почти не было. Если комар намеревался сесть на незакрытую одеждой часть тела и попить крови, то крылатого вампира тут же сдувало порывом ветра. На высоком дереве в гнезде из палок и тряпок сидела и каркала во все горло черная ворона: «Карр! Карр!»

Спустившись к самой кромке воды, Вася увидел стоящую у причала самоходную баржу, которая из порта Манилы возила уголь для центральной котельной.

«Эй! На балсе! Капитана! Есть кто-то?» — крикнул Василий, зная о том, что у баржевиков всегда имеется водка и можно опохмелиться. На Камчатке существовал неписаный закон: если у человека «горят трубы», то оторви от губ стакан и отдай «больному». Баржевики любили называть себя капитанами малых судов, охотно брали с собой попутчиков, с которых денег никогда не требовали, а наоборот, всегда угощали водкой и сушеной корюшкой: «С попутчиком в дальней дороге веселей!» А эта дорога могла растянуться на несколько суток, в зависимости от расстояния от пункта отправления до места назначения, куда нужно было доставить груз: горюче-смазочные материалы, уголь, пиломатериалы, продукты и многое другое.

Коряк, у которого с похмелья жутко болела голова, а в горле першило от сухости, по деревянному трапу забрался на баржу и прошел в рубку. Там никого не оказалось. Вдруг Василию пришла в голову неожиданная дерзкая мысль: «А мосет, плокатиться на балсе?»

Недолго думая, он запустил двигатель, поднял трап и, зайдя в рулевую рубку, дал задний ход. Заводить мотор и управляться с самоходкой коряк научился у баржевиков. С ними он не единожды преодолевал огромные расстояния по рекам Камчатки.

Баржа выплыла на середину реки и бойко пошла вверх по течению. От гребного вала на поверхности воды образовался белый след от бурунов, которые крутились, вертелись и веером расходились миллионами пузырьков по водной глади Пенжины. Баржа вскоре превратилась в катер, потом в простую лодку, а потом и вовсе растворилась в белой дымке утреннего тумана где-то далеко у самого горизонта. Однако наблюдать это чудесное превращение великана в гнома прекрасным летним утром было некому. На пустынном берегу реки не появилось ни одной живой души.

Когда баржевик Митрохин Игорь пришел на берег, чтобы совершить очередной рейс в порт за углем, то к своему величайшему удивлению своей баржи не обнаружил. Сами баржи без человека не ходили, хотя и назывались самоходными. Поэтому взволнованный Митрохин прибежал в отдел милиции и заявил об угоне вверенного ему речного судна. Такого случая, чтобы угоняли баржи, на Камчатке еще не было, и дежурный поставил в известность о чрезвычайном происшествии помощника прокурора Клюева, председателя райисполкома Тарасова и первого секретаря райкома партии Писаренко.

На поиски баржи бросили все силы и средства. Начальство решило, что угонщик пойдет вниз по течению. Во-первых, по течению идти легче, во-вторых, внизу был поселок Манилы, а в верховьях Пенжины никакого человеческого жилья на сотни километров не было.

Утром в милицию пришел непроспавшийся завхоз больницы Ларионыч, который сообщил о том, что пропал коряк Кительхут Василий.

Таким образом, нарисовался подозреваемый в угоне баржи. Баржевики в один голос утверждали, что Кительхут часто подменял их в рейсах и водит баржи, как заправский рулевой.

В воздух подняли вертолет, который начал поиски сверху, но опять же полетел вниз по течению вдоль русла реки. Армада моторных лодок, тарахтя двигателями, ринулась в погоню за злодеем в направлении поселка Аэропорт и далее в сторону села Манилы.

А любитель приключений между тем плыл в противоположном направлении, гордо стоя за рулем и оглядывая местные достопримечательности. Отойдя на довольно приличное расстояние от села Каменское, Вася решил немного передохнуть, а заодно обследовать «корабль».

Солнце уже стояло в зените, и пора было подумать о своем желудке. Пристав к правому берегу, Василий заглушил двигатель и спустился в трюм, в жилое помещение. Там он, к своему удовольствию, обнаружил две непочатые бутылки «Московской». Однако продуктов — хоть шаром покати, ничего не оказалось. На табурете стояла керосинка, а подле нее лежал коробок спичек. Рядом на полу на газете — закопченная эмалированная кастрюля, алюминиевые миски, ложки и половник. На полочке стояла лишь банка с крупной солью, баночка с перцем-горошком и пачка лаврового листа. Рядом на крючках висели связка вяленой корюшки и... балалайка. На таком музыкальном инструменте Вася научился играть еще в школе-интернате. На палубе Вася нашел удочку с прочной капроновой леской и небольшим крючком, поплавком и грузилом.

Кительхут, взяв рыболовную снасть и кастрюлю, по трапу сошел на берег. Под деревьями имевшимся у него охотничьим ножом он нарезал грибов-подосиновиков и надергал зеленой черемши, бурча себе под нос: «Коляка тундла не плопадет. Однако!» Потом он зачерпнул кастрюлей из речки чистой, как слеза, воды. После этого Вася почистил, помыл грибы и черемшу, а затем покрошил их в емкость.

Размотал удочку, насадил на крючок кусочек вяленой корюшки, и забросил леску в воду. Быстрое течение носило поплавок вдоль берега так, что Вася едва успевал перебрасывать снасть. Но рыбы в речке было много, и она была не очень сыта, а поэтому минут через двадцать рыболов выудил из воды один за другим двух жирных хариусов.

Рыбу коряк тут же почистил, помыл, но в кастрюлю не положил, а нанизал на прут и понес в руке. Поднявшись на баржу, Вася зажег керосинку и поставил кастрюлю с грибами и черемшой на огонь. Когда вода закипела, повар ложкой снял пену, целиком положил в варево двух хариусов, добавил пару листиков лаврушки, посолил, поперчил, попробовал на вкус. Это была уха по-корякски. По всей видимости, кок остался доволен, так как он удовлетворенно покивал головой и сказал всего два слова: «Холосо. Однако». Но в этих словах прозвучала нескрываемая хвалебная ода своему поварскому искусству.

Через двадцать минут уха, а точнее, рыбный суп с грибами был готов. Хлеб для коряка был необязателен. Главное — в наличии имелась огненная вода.

Василий налил себе пол стакана водки, одним махом выпил ее, налил в миску варева и стал с удовольствием уплетать его, нахваливая: «Голясий, однако. Холосо!»

После обеда новоявленный баржевик запустил двигатель и пошел дальше вверх по реке. Он продолжил свое путешествие до самых сумерек. Дальше по речке идти было опасно, так как можно было запросто налететь на мель или на камни, да и отдых человеку необходим. Если перерыв нужен даже машине, то человеку и подавно. Вася пристал к берегу, скинул трап, сходил по своим надобностям в кусты, вернулся на баржу и лег спать. С темнотой, прекратились поиски угнанной баржи и угонщика в низовьях Пенжины.

Ночью Васе спалось плохо, снились тревожные сны, кусали комары и мошкара, от недоваренных грибов слегка побаливал желудок.

К тому же под утро коряк услышал какую-то возню и хриплый голос на палубе и почувствовал, что он на судне не один. Путешественник вышел наружу и, к своему удивлению, увидел на палубе большого бурого медведя. Хищный зверь, увидев человека, никакой агрессии не проявил, а лишь буравил его насквозь взглядом маленьких глазок.

Вася медведя не испугался. Он знал, что летом медведи не голодны, отъелись на рыбе и ягодах, а поэтому на человека никогда не нападают и опасности не представляют. Если, конечно, самому зверя не тревожить и не злить его.

«Как миса сдесь окасался? — проговорил удивленный коряк. — А-а-а! Вон сто — я се всела сходни не ублал! Миса и салес! Иди, миса, иди в лес!» — стал выпроваживать Вася с баржи незваного гостя.

Но медведь уходить не хотел, только по-собачьи склонил голову набок, подобострастно смотрел на человека, и его взгляд как будто чего-то просил.

«Миса выпить хосет! Вон оно сто!» — догадался коряк. Он знал, что баржевики часто встречаются с медведями на берегу рек и угощают бурых попрошаек спиртным. Не было ни одного случая, чтобы летом медведи нападали на водителей судов. Наоборот, рассказывают случай о том, что прошлым летом сломался как-то движок у баржи, и ее с двумя баржевиками окружила стая волков, настроенных весьма недружелюбно. Так два медведя всю ночь держали оборону и не подпускали серых разбойников к судну. А с рассветом стая, решив, что с двумя мишками ей не справиться, ретировалась в лес. Но это лишь байки речников, а был ли такой факт на самом деле, я точно ручаться не могу. Но вполне возможно, что и был.

Василий трезво, хотя и пьяной головой, решил, что если дать медведю водки на барже, то он не уйдет и будет просить еще. Выгнать мишку будет невозможно. Коряк сообразил, что нужно делать, и нашел выход из создавшейся ситуации.

Он вылил из початой бутылки водку в кружку, оставив немного жидкости на дне, и по трапу спустился на берег. Там Василий поставил бутылку с водкой на песок на видном месте. Медведь следом за человеком слез с баржи и подбежал к благодетелю, который не имел намерения долго общаться со зверем, а залез обратно на судно и поднял трап.

Медведь взял бутылку двумя лапами и вылил содержимое в свое горло. Между прочим, косолапые умеют пить водочку из горла не хуже людей, при этом не проливают ни одной капли.

Пока мишка «опохмелялся» мотор баржи натуженно чихнул, затарахтел, и судно медленно отчалило от берега.

Василий, стоя у руля, оглянулся. На берегу на задних лапах стоял медведь с пустой бутылкой в когтях и с сожалением смотрел вслед. Мишке хотелось еще выпить, но он своим медвежьим умом понимал, что баржа ушла и ему больше ничего не обломится.

Погода испортилась, небо затянуло черными тучами, пошел дождь. Поиски пропавшей баржи пришлось на время приостановить. А Кительхут продолжал медленно, но уверенно двигаться вперед.

На третьи сутки денек выдался погожий, с утра светило неласковое северное солнце, дождя не было. Поиски решили перенести в обратном направлении, так как до самого Охотского моря речку исследовали вдоль и поперек и ничего не нашли. Но баржа — это не иголка в стоге сена, и даже не моторная лодка! Рано или поздно найдется.

Во второй половине дня вертолетчики примерно в сотне километров от села Каменское обнаружили на реке самоходную баржу, которая на брюхе вылезла на песчаную косу. В бинокль хорошо было видно, что на палубе сидел абсолютно голый мужчина, играл на балалайке, открывал рот, видимо, пел песню и притопывал в такт мелодии ногой.

Об увиденном пилоты по рации сообщили в Аэропорт, и получили команду снять «тарзана» с баржи и доставить в поселок. К косе незамедлительно вышла другая самоходка, чтобы снять с мели угнанную баржу и вернуть ее на место.

Кительхута Василия, как важную персону, на вертолете доставили в Каменское и поместили под домашний арест на квартиру завхоза больницы Косыгина Виктора Ларионовича.

В эти дни вся милиция, кроме дежурного, находилась на сенокосе, и заниматься с задержанным было некому. Бежать тому тоже было некуда и незачем. Путешествие окончилось.

На следующий день ближе к вечеру к причалу притащили угнанную баржу. Туда незамедлительно прибежал радостный баржевик Митрохин Игорь. Проверил движок. Он оказался в полном порядке, правда, топливо было на исходе. К сожалению, не оказалось и двух бутылок водки.

Вася уговорил Ларионыча нарушить домашний арест, чтобы пойти к Митрохину замять скандал и вернуть тому два «пузыря». За ними увязались Коля Тынынкав и Кайметинов Ваня. Первым делом до закрытия магазина купили две бутылки «Московской» и заявились всей делегацией на баржу к Митрохину с извинениями. Игорь к злопамятным личностям не относился, поэтому слегка пожурил угонщика. А когда увидел в руках у Ларионыча две бутылки водки, то посчитал ущерб возмещенным и конфликт исчерпанным. Съеденная корюшка в расчет не принималась. Ее на каждой барже больше, чем грязи.

По неписаным правилам речного гостеприимства Митрохин пригласил гостей на баржу и предложил обмыть благополучное возвращение судна на место стоянки. Естественно, никаких возражений не последовало. У Игоря в сумке на этот раз нашлось чем закусить, так как он собирался выйти в плавание за угольком и запасся продуктами на дорогу.

Оказалось, что и Ларионыч не лыком шит. Завхоз прихватил с собой третью бутылку. Когда же, как говорится, «не хватило», что часто случается как у русских, так и у коряков, то у Игоря в тряпье оказалась запрятанная на всякий пожарный случай четвертая бутылка с водкой.

Районный отдел милиции был расположен на берегу реки, прямо напротив причала. Дежурному Мише Кравцу до поздней ночи были слышны с баржи звуки балалайки и веселые песни, исполняемые сводным хором русских, коряков и одного эвена. Эти голоса, а точнее, дикие вопли исходили из пяти луженых глоток в доску пьяных мужиков. Миша не мог разогнать не на шутку разгулявшуюся компанию, так как не мог бросить без присмотра милицию. Все сотрудники, как я уже говорил, находились «на сене».

Но на другой день мы приехали на место основной службы, заготовив на острове для совхозных буренок ни много ни мало пять стогов сена.

После обеда ко мне в кабинет привели слегка опухшего от пьянки виновника чрезвычайного происшествия Васю Китель-хута.

К этому времени я успел выяснить, что иска к Васе по возмещению материального ущерба за поиск баржи с использованием вертолета не будет. Возмещения убытков за горючее, сгоревшее в двигателях речного судна и винтокрылой машины, никто требовать также не собирается.

Летуны еще в ходе поисков, понимая, что с козла молока они не получат, оформили все рейсы как санитарные: «Как-никак нужно было спасать человека. Не дай бог он с голоду умрет или медведь его задерет!» Спасение человека на Камчатке — это святое дело, а поэтому за санитарные рейсы расплачивается государство. Так что аэропорт в любом случае в убытке не останется. Недостачу топлива баржевику Митрохину списали, так как ранее у него была большая экономия.

Стоял вопрос о привлечении Кительхута Василия к уголовной ответственности за угон баржи.

— Вася! Зачем же ты, негодник, угнал баржу? — спросил я у аборигена.

— Покатаса хотела, насяльника? — прозвучал вполне внятный ответ.

— Так ты же постоянно катался на баржах с баржевиками! Тебе что, мало?

— Однако мало покасалось. Хотела Вася сама хосяином попыть. Сама леске плыть.

— Выучился бы на баржевика, да и плавал себе, сколько душе угодно.

— Классов мало консил, насяльника. Не веяли. А дуса сисас сахотела.

— Пьешь много, Василий, люди говорят!

— Се там говолят?! Блесут люди! Все пьют, и Вася сють-сють пьет.

— Чуть-чуть пил бы, не угнал бы баржу.

— И то велно, насяльника.

— Вчера вечером опять на барже гудели?

— То Иголь угосял.

— Ты у него судно угнал, и он еще тебя же и угощал? Хороши порядки!

— Так полусилось. Я исвинился — Иголь угосял. Я ему потом мотол помогу пелеблать. Я обееял.

— Проспался ли, Василий? Или болеешь со вчерашнего?

— Ни в одном гласу! Но баска болеет. Дал бы, насяльника, похмелися!

— Дал бы, да нет. На сенокосе все выпили. Скажи, Вася, а зачем ты на барже стриптиз устроил? — спросил я угонщика.

— Какой сюлплис?

— Ну, голый на палубе сидел и на балалайке играл?

— А! Сюлплис! Это я водку допил, мало-мало сопласал. В гласах два коса. Хотел объехать и на мель сел. Посол посмотлеть, да в воду упал. Салес на балса, одеса снял, сусить повесил. Никого се нет! Сам иглать стал на балалайка и песня петь.

— И чего же ты пел?

— Как по Пенсине леке плыла Вася на балсе! Холосо! Холосо! Однако!

— И все?

— Нет! Исе. К Васе миса-сайтан ходил. Пил огненная вода! Холосо! Холосо! Однако!

— Ты что, медведя водкой поил?

Тут путешественник рассказал мне подробно обо всех деталях своего похода на барже в верховья реки Пенжины.

Ради объективности следует сказать о том, что мне частенько приходилось плавать на баржах, когда была нелетная погода и авиация не работала.

На берегу реки я видел немало бурых медведей, которые смотрели в нашу сторону, жалобно ревели и поднимали кверху правую лапу.

— Что это мишки голосуют? — спрашивал я речников.

— Водки просят! Опохмелиться. Болеют, — отвечали те.

«Русские не только аборигенов Камчатки к спиртному приобщили, но, похоже, и всех медведей в Корякии тоже споили. До чего довели бедных зверей. С протянутой лапой стоят!» — с сожалением подумал я о последствиях пьянства коряков и бурых медведей.

Надо сказать и о том, что я не смог привлечь Василия Китель-хута к уголовной ответственности. В уголовном кодексе были статьи за угон самолета и парохода, за угон автомашины и мотоцикла, была даже статья за угон паровоза. Но не было статьи за угон баржи. Это было упущение наших законодателей. Это был явный пробел в законе.

Едва успели заготовить сено, насолить рыбы и грибов, замочить брусники, как ворвалось холодное дыхание зимы.

Всю ночь на дворе бесновалась вьюга — обычное природное явление для северной Камчатки. Снегу навалило по пояс, а окна домов вообще были все в снежных завалах. Аэропорт Каменское из-за пурги был закрыт уже четвертые сутки. Почти все пассажиры заблаговременно на вездеходах уехали на ночлег в районный центр: кто домой, кто к знакомым, а кто в гостиницу. А тем, кому деваться было некуда, коротали время в зале ожидания, играли в карты и пили водку, закусывая сушеной корюшкой. Сухой закон на Крайнем Севере еще не вступил в свои права.

А вот летом придут пароходы с горючим и продовольствием, а также с полными трюмами алкоголя: водкой, коньяком и болгарскими винами. Вместе с ними придет распоряжение из Москвы от самых главных руководителей страны Горбачева и Лигачева о введении на Камчатке сухого закона. Спиртные напитки в магазинах продавать строго-настрого запретят, а остатки спиртного вывезут в склады морского порта. Туда же будет выгружен весь алкоголь с судов.

Перед местным начальством встал непростой вопрос: «А что прикажете делать с завезенными алкогольными напитками?» Перегружать водку и вина обратно на суда и отправлять в Петропавловск-Камчатский? Так капитаны кораблей категорически отказались везти «пьяный груз» обратно за тридевять земель, потому что транспортировка обойдется в три раза дороже стоимости самого товара. Кому везти и за какие шиши — этого никто не знал. К тому же в областном центре местная власть сама понятия не имела, куда девать спиртные напитки. Вскоре обстановка прояснилась. Из Москвы поступила команда: «Все спиртное уничтожить!» А это тысячи декалитров спирта, сотни тысяч бутылок горячительных напитков!

Но приказ есть приказ! И громадные горы ящиков со спиртным были опять погружены на суда, с которых их потом на большой глубине акватории докеры и матросы безжалостно вывалили в Охотское море. Погрузка и утопление зеленого змия естественно также стоили немалых денег нашим налогоплательщикам. О величине материального ущерба, причиненного государству, никто не думал и никто его не подсчитывал. Как никто не просчитал последствий непродуманного и поспешного постановления о введении сухого закона — решения, сравнимого с головотяпством и вредительством.

Свадьбы стали комсомольскими, без грамма спиртного, поминки по усопшему отмечали крепким чаем, который назывался «чифирь». А какая же это свадьба без водки и мордобоя? И какие поминки без стакана «Московской?» Такого издевательства над собой русский народ вынести не мог. Вначале люди роптали, ругали на кухнях правителей и местные власти, потом стали возмущаться на улицах и на сходах. Давно ведь доказано всем ходом истории, что русская душа без водки чахнет, засыхает и обходиться никак не может. Эту истину подтвердил сухой закон, введенный людьми из высших эшелонов власти то ли по своей глупости, то ли по своей тупости.

Моментально население понаделало самогонных аппаратов и стало повсеместно гнать первач. Некоторые умельцы умудрялись делать вино из ягод, из риса, из томатной пасты и еще черт знает из чего, даже без дрожжей. С самогонщиками нещадно боролась милиция, возбуждая десятками уголовные дела за изготовление браги и самогона, но безуспешно. Вместо одной отрубленной головы у Змея Горыныча вырастали три новые башки.

На почту стали приходить посылки с водкой и спиртом с Большой Земли, хотя и там достать спиртное было делом нелегким. В почтовых отделениях участились случаи пропажи посылок, а иногда изнывающие от ожидания драгоценного груза получатели, вскрыв ящики, вместо испарившихся бутылок находили силикатный кирпич, обернутый старыми газетами «Правда».

На материке, судя по письмам родственников и рассказам отпускников, очереди за водкой с километр. По ночам люди не расходятся по домам, рискуя вылететь из списков, жгут костры, мерзнут и мокнут под дождем, подхватывают грипп и простуду, но стойко продолжают стоять насмерть ради двух бутылок водки. Дежурят они по нескольку суток. Стояние сопровождается драками и инфарктами, разбитыми физиономиями и смертями под ногами обезумевшей толпы. А здесь, в районах вечной мерзлоты с морозами за минус пятьдесят, даже завалящей чекушки днем с огнем не сыскать.

По стране прокатились водочные бунты. Назревал социальный взрыв. Тогда руководство страны начало давать задний ход, и на Камчатке разрешили продавать ящик водки на поминки усопшего. А где ее, милую, взять? Она же в море вся, родимая, лежит! На глубине около километра! Как ее оттуда достанешь теперь?

Выручил председатель рыболовной кооперации Андрющенко, который на свой страх и риск в момент разгара антиалкогольной кампании, на пароходы вернул не все спиртное. Предвидя народное восстание, дальновидный начальник оставил неприкосновенный запас в виде нескольких сотен ящиков с водкой. На поминки родственники покупали «огненную воду» в магазине по бумаге райисполкома, заверенной гербовой печатью и подписью председателя.

А в других районах Камчатской области, где таких умных кооператоров, как прозорливый Андрющенко, не оказалось, и на похороны стали завозить водку... Как вы думаете, чем? Трудно себе представить... Самолетами!! Бутылка водки становилась поистине золотой! Между тем, когда всем стало ясно, что антиалкогольная кампания полностью провалилась, из столицы пришла новая директива.

На праздники по списку сельского совета стали выдавать каждому жителю села по одной бутылке водки или вина. Кто что желает. Дело вкуса. На детей не положено! Причем презент, как правительственная награда, вручался только лично в руки. За другого человека получить его было нельзя. Почему?! — этого никто не знал. В момент продажи у магазина собиралась возмущенная, жаждущая спиртного толпа. Приходили все до единого жители села и толкались полдня, чтобы получить под роспись одну бутылку. Что, все алкоголики? Нет, конечно! Просто привычка, традиция. Люди стыдливо опускали глаза, их мучила совесть, они не знали, куда деться от этого театра нонсенса и абсурда. Но все равно стояли до конца, чтобы получить глоток вожделенной влаги. Уж так, видимо, устроен русский человек, и ничем его не переделаешь. Ни мором, ни пропагандой, ни запретами, ни сухими законами.

Сухой закон просуществовал недолго, от силы два года, а потом опять все вернулось на круги своя. Летом на рейде в акватории порта в заливе Шелихова опять стояли пароходы, трюмы которых под самую завязку были загружены водкой «Московской», болгарским коньяком «Плиска» и вином «Тамянка».

Но мы, дорогие читатели, от сухого закона вернемся немного назад, в суровую зиму, когда спиртное в магазинах продавалось свободно в неограниченном количестве.

Рано утром, когда пурга начала понемногу стихать, продавец магазина Сумарокова Наталья Павловна, предусмотрительно захватив из дома совковую деревянную лопату, пришла к месту работы, расчистила у входа снег, открыла ключом навесной замок на дверях и зашла вовнутрь. В нос ударил резкий запах дыма.

Женщина, увидев в помещении страшный беспорядок, пришла в ужас, закрыла замок, побежала в аэропорт и позвонила в милицию: «Приезжайте срочно, похоже, кто-то обворовал магазин и хотел его поджечь!»

На место происшествия я выехал на вездеходе вместе с начальником местной милиции майором Нестеровым Геннадием Александровичем и участковым Романовым Игорем. За рычаги сел инспектор по делам несовершеннолетних Перфильев. В последнюю минуту с нами увязался и пожарный инспектор Домнин: «Пожара там не было, но почему-то дымом пахнет, возможно, имело место горение или тление чего-то, а потому поеду проверю».

Мощная машина натуженно взревела двигателем и, как дикий раненый зверь, разрывая клыками гусениц метровые сугробы, помчалась к месту назначения. Дороги не видать, все закрыто белым холодным покрывалом, сверху которого метет коварная поземка. Можно было легко провалиться в глубокую яму или расщелину, но Перфильев раньше много раз ездил в аэропорт, дорогу знал хорошо и, как опытный водитель, по интуиции безошибочно находил путь.

Минут через пятнадцать на другом берегу реки Пенжины показался поселок. Речку вездеход преодолел по толстому льду и по косогору вскарабкался вверх к поселку, где нас уже ждали начальник аэропорта Бугаёв Николай Михайлович и продавец магазина Сумарокова Наталья Павловна. Я пригласил в качестве понятого диспетчера Кузьмина Сергея Николаевича. В общем, бригада набралась достаточно многочисленная. Магазин находился в нескольких десятков метров от аэропорта. По пути я спросил Наталью Павловну:

— Когда вы открывали магазин, то какие-нибудь следы около дверей видели?

— Какие следы, товарищ следователь? Пурга же — все моментально заметает. Если и были следы, то их замело снегом.

Подошли к зданию. Навесной замок висел на месте. Никаких следов взлома в области запоров не было. Я для верности подергал пробой и проушину петли. Они прочно сидели в косяке и филенке входной двери, и выдернуть их рукой было невозможно. Для этого потребовался бы лом или гвоздодер. Продавец ключом открыла замок, и вся делегация зашла в помещение.

В магазине резко пахло дымом и гарью, все было перевернуто вверх дном, как будто прошел Мамай. Многие товары кем-то были сброшены с полок на пол. Повсюду лежали разорванные картонные пачки макарон и вермишели, валялись конфеты и печенье, по всему полу были разбросаны плитки шоколада и банки консервов. В клочья разодраны бумажные мешки, а крупы, сахар и сухое молоко рассыпаны по всем углам.

Вдобавок ко всему в мусорном ведре мы обнаружили пепел, клочки сгоревшей бумаги и частички обугленных тряпок.

Более-менее подходящей версией была такая: ночью какой-то злоумышленник подобрал ключ к замку, открыл его, а потом устроил погром в магазине. Но кому это нужно? У продавца неприязненных отношений ни с кем не было, все жители относились к ней доброжелательно, мстить ей было не за что. Я решил до конца отработать первую версию:

— Скажите, Наталья Павловна, у кого был дубликат ключа от замка?

— Второй ключ лежит у меня дома в шкатулочке. Я проверяла. Он там. Его взять никто не мог.

— Может быть, кто-то на вас зло имел?

— Что вы?! Я со всеми была в нормальных отношениях!

— Оставались ли деньги в кассе?

— Да. Я на ночь оставила выручку сто сорок шесть рублей в ящике стола. Сейчас вижу, что деньги не тронуты. — Продавец пересчитала кассу. — Деньги все на месте, точно до копейки.

Ситуация еще больше запуталась. Версия о подборе ключа трещала по всем швам. Других версий мы пока не придумали.

— Ну! Кто что может сказать? Как это все можно объяснить? — спросил я присутствующих?

— А может, это инопланетяне набедокурили? Я же летом видел летающую тарелку. Тогда она посадку не сделала и улетела прочь, а этой ночью могла приземлиться, — высказал свое предположение диспетчер Кузьмин.

— Как она могла совершить посадку ночью в нелетную погоду? В такую пургу даже вертолет не сядет, а звездолет и подавно, — возразил начальник порта Бугаёв.

— У них там технический прогресс на сто лет вперед от нас ушел. Они по приборам в любую погоду сядут, — сказал Сергей Николаевич.

— А как же они в магазин попали? Дверь-то на замок была закрыта? — удивленно поинтересовался Николай Михайлович.

— Представители внеземной цивилизации могли на определенное время дематериализоваться. А может, они обладают свойством трансформации и телепортации и таким образом проникли сквозь стены, напомнили о себе нам, землянам, и улетели назад к своей планете, — пояснил диспетчер.

— И где ты таких слов нахватался, Сергей Николаевич? Все-то ты знаешь! Циолковский! Что, гуманоиды к нам из глубин Вселенной в такую даль летели, чтобы муку и макароны раскидать и мусор в ведре поджечь? А потом домой улететь, чтобы об этом рассказать своим правнукам? Детей и внуков в живых они, к сожалению, уже не застанут. В космическом полете на корабле ход времени замедляется, а в пункте прибытия оно, наоборот, идет быстрее. Получается, что время обгоняет время. Прости за тавтологию, но точнее не скажешь. Лететь астронавты будут десять лет, а на их планете пройдут все сто! Это парадокс, но данная теория относительности, доказанная Эйнштейном, признана всеми учеными. К тому же, дорогой мой Сережа, нелогично даже для непредсказуемого инопланетного разума посещение Земли с целью учинить ералаш в нашем богом забытом поселке! — констатировал Бугаев.

— Если поджог совершили не зеленые человечки, то, значит, постарался полтергейст! — уверенно выдвинул третью версию пожарник Домнин. — Без внешнего воздействия ничего просто так не загорается. Причиной пожара может быть короткое замыкание в электрической цепи или поджог. Другими словами, высокая температура, огонь или химическая реакция. Бывают случаи самовозгорания, например хлопка в трюмах кораблей, пшеницы в буртах, но мусор в железных ведрах сам собой загореться не может. Так что — полтергейст! Он, и никто другой, вдобавок к поджогу перевернул здесь все вверх тормашками.

— А ты сам-то, Юра, в эту дребедень веришь? — спросил Нестеров.

— Случаи самопроизвольного перемещения вещей и случаи самовозгорания давно описаны в литературе, имеется масса свидетелей, но наука эти факты пока объяснить не в состоянии, — ответил пожарник. — Веришь — не веришь, а факт налицо!

— Юра! Ты же сам себе противоречишь! Ты хочешь сказать о том, что бумага и тряпки в ведре загорелись сами собой? — спросил Романов.

— Не сами собой, а с помощью полтергейста! — торжественно констатировал пожарный инспектор.

— Хватит чушь молоть, астрономы-профессора по аномальным явлениям! Скажите, Наталья Павловна, — обратился я к продавцу, — кто к вам заходил перед самым закрытием магазина?

— Охотник Павлов Паша заходил! Я уже выручку посчитала и собиралась уходить, а он за сигаретами пришел.

— Он курил в магазине?

— Да, купил пачку «Лайки» с фильтром, открыл ее и закурил. Я стала его ругать за то, что он в магазине дымит, и мы пошли к выходу.

— А куда он окурок дел?

— Не знаю. Когда мы вышли из магазина, Паша уже не курил.

Через пять минут понятой привел охотника.

— Паша! Ты вчера вечером курил в магазине? — спросил я.

— Курил! Мы с Наташей как раз из магазина стали выходить.

— А куда окурок дел?

— В ведро выбросил! Вон в то, что в углу стоит. А почему дымом воняет?

— Потому что ты, остолоп, мог пожар устроить и магазин спалить! — вступил в разговор специалист огня и пламени. — В ведре бумага и тряпки были. От окурка они начали тлеть, а потом загорелись!

— А я как-то не подумал, в ведро не посмотрел. Кинул в него окурок, и все дела. Какой ужас!.. Хорошо, хоть тряпок мало было и огонь не перекинулся на бумажные мешки, — тяжко вздохнул охотник.

— С поджогом разобрались. Но кто все-таки устроил погром? Что же произошло? — задал я всем дежурный вопрос, на который ответа не было, и клубок все больше запутывался.

Других мнений пока не прозвучало. Тогда я приступил к осмотру в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы объяснить необъяснимое. Похоже, в такой ситуации сам Альберт Эйнштейн зашел бы в тупик.

Вдруг на плитках шоколада я явственно увидел следы зубов. Но следы были оставлены не зубами взрослого человека, они были очень мелкие. Это обстоятельство наводило на мысль, что в магазине пошалили дети, которые все раскидали, ели шоколад и оставили следы своих детских зубов. Но эта версия тут же полетела к чертям собачьим. Дети не могли оставить свои следы, потому что самих детей в поселке не было, кроме дочки технички Самариной Веры. Но маленькой Машеньке было всего четыре года, и по магазинам лазать она еще не научилась.

— Это следы зубов кошки! — вдруг радостно закричал участковый!

— Кошки в магазине никогда не было, а чужая зайти не могла. Я бы сразу заметила, — напрочь опрокинула версию Романова Наталья Павловна.

— Что мы тут себе головы морочим! Ничего из магазина не взято, все товары и деньги на месте. Кражи никакой нет. Преступления нет. Нам больше делать нечего, что ли? Поехали домой! — заявил начальник милиции.

— Но мы должны как-то объяснить эту канитель. Или опять все на полтергейст валить? — возмутился я.

— А может быть, имеет место инсценировка кражи? — выдал новую версию всезнающий диспетчер, очевидец полета летающей тарелки.

— А кому она нужна, эта инсценировка? Сумароковой? Так у нее и недостачу захочешь — не сделаешь. На сухарях да на макаронах? И продавец говорит, что ничего не украдено. А потом, она, инсценировав кражу, обязательно оставила бы дверь открытой. Зачем ей тогда закрывать замок? — возразил я Сергею Николаевичу.

— Что-о?! Это я все наворочала?! Ты говори, да не заговаривайся, гуманоид хренов! — ополчилась на диспетчера Сумарокова. — Летом не дал марсианам разрешения на посадку, вот они тебе и отомстили.

— А я-то тут при чем? У тебя бардак, а не у меня в диспетчерской. Значит, это ты им чем-то насолила! — отрезал Сергей Николаевич.

— Смотрите — шерсть! — закричал участковый, осторожно двумя пальцами беря клок черных волос, обнаруженных им на деревянной крышке прилавка.

— Ну вот, приехали! Добрались и до снежного человека. Еще одна версия. Ты, Сергей Николаевич, случаем не встречал в лесу йети? Тарелку ты видел наяву, как утверждаешь на всех собраниях, а вот лохматое чудовище тебе не попадалось? — задал я резонный вопрос диспетчеру.

— Вы не поверите и будете смеяться, но снежного человека я видел тоже. Когда летающая тарелка заходила на посадку, он вышел из леса и направился к взлетно-посадочной полосе. Видимо, встречал гуманоидов. Но встреча не состоялась. Тарелка улетела, а чудище помахало ей вслед своими длинными лапами и потопало в кусты, — уверенно заявил диспетчер аэропорта.

— Ну и фантазия у тебя, Николаевич! Через край бьет! Какая может быть связь между высшим разумом и лохматым полудурком в образе полуобезьяны? — резонно заметил Бугаёв. — К тому же снежный человек дематериализоваться не может, уровень формирования не тот, не та ступень в развитии, так сказать. А поэтому сквозь стену он пройти тоже не мог. А вот шерсть откуда? Опять загадка. Может, привидение? Так они больше в замках и старых домах шастают. В бедном магазине, где шаром покати, им делать нечего. Потом, привидения в шубах не летают, а все больше в белых легких прозрачных одеяниях. Вот напасть! То мелкие зубы, то черная шерсть. Какая-то, понимаешь, волшебная магия, мистика!

В таких случаях принято говорить: «Следствие зашло в тупик!» Этот случай так и остался бы артефактом, не объяснимым ни с точки зрения науки, ни с точки зрения обычной логики. Специалиста по аномальным явлениям и экстрасенса в штате отдела криминалистики УВД не было, а потому загадка могла бы остаться неразгаданной, если бы...

Когда мы все по своему психическому состоянию находились на границе параллельных миров в четвертом измерении, в магазин неожиданно ввалился майор Сиволапов Роман Петрович, который уже неделю сидел в аэропорту и из-за пурги не мог вылететь в отпуск на материк.

Вояка был не совсем трезв, но в своем уме и твердо держался на ногах. Он принес с собой запах свежего снега, тайги и самогона. На его лице играла веселая, загадочная улыбка, а весь его вид говорил о том, что он желает сообщить нам что-то из ряда вон выходящее.

Майор внимательно осмотрелся, на его лице вместо благодушия появилось удивление. Увидев в магазине погром, он недоуменно смотрел на нас широко раскрытыми глазами. Мы все ждали услышать от Сиволапова что-то важное и интересное, но он только разводил по сторонам руками и открывал большой рот, словно выброшенный на песок карась. Наконец воин собрался с духом и задал вопрос, который мучил нас уже больше часа:

— А что здесь случилось?

— Мы и сами не знаем, Роман Викторович.

— Вы не знаете, а я догадываюсь и, кажется, даже знаю, где собака зарыта, — выдохнув порцию алкогольных паров, заявил отпускник.

— Говори, Рома, говори, что знаешь. Не тяни резину, — крикнул начальник милиции, похлопав посетителя рукой по плечу.

— Этой ночью, время не скажу — на часы не смотрел, — я шел из гостей. Был маленько поддатый, — начал свой рассказ защитник Отечества, при этом щелкнул пальцами правой руки по острому кадыку. — Пурга завывала волчьей стаей, и дуло, как в преисподней. Проходил мимо магазина. Порывом ветра меня шибануло в дверь, и она открылась. Я упал на пол. Потом поднялся, дверь прикрыл, и пошел ночевать к кочегару Витьке Кролику. С ним выпили по рюмке — в голове просветлело. Я говорю Кролику:

— Вить! Там в магазине дверь не заперта. Надо бы посмотреть. А то ночью обворуют, а мы с тобой виноватыми окажемся.

— А я здесь при чем?

— При том, что я в дверь напоролся, и она сама открылась. Видно, пробой был непрочно забит и вывалился. А ты узнал об этом от меня и никаких мер не принял. Пошли! Возьми молоток и гвозди. Починим, а то я не усну.

— Пошли, коли так! Вот молоток и пять гвоздей соток. Хватит?

— Хватит.

Пришли мы с Витьком к магазину. Посветили фонариком. Видим — двери опять нараспашку. Ветер же! Только мы подошли вплотную, как из магазина выскочила стая бродячих собак. Штук восемь-десять, не меньше. Чуть нас с Кроликом с ног не сбили. Все псы громадные, каждый с хорошего волка будет, лохматые, как лешие. Собаки злобно облаяли нас с Витьком и убежали в сторону помойки.

Мы с Кроликом в магазин заходить не стали. На хрена нам приключений искать. Пропадет что, так нас первыми повяжут. Но дверь мы осмотрели, и я увидел, что пробой, как я и думал, выдернут. Когда я давеча всей тушей на дверь навалился, то пробой из косяка вылез. Вот дверь и открылась. Я вставил пробой на место и молотком заколотил его на совесть. Гвозди вколачивать не стали.

Я подумал: «Пробой я намертво присандалил, а лишние гвозди — лишние вопросы у продавца: откуда и зачем? Потом пошли с Витьком к нему и легли спать, продрыхли до утра. Когда я узнал, что понаехала милиция в магазин, то подумал, что, может быть, я сделал что-то не так и до визита собак кто-то обокрал магазин. Я решил, что, может быть, чем-то смогу вам помочь.

— Ну вот, товарищи! Картина полностью прояснилась, — подвел я итоги дискуссий о чрезвычайном загадочном происшествии. — В магазине побывали не инопланетяне, не снежный человек, не дети и не кошки, и даже не привидения. На магазин ночью совершила дерзкий налет свора собак, которые устроили настоящий погром, оставив следы своих зубов на плитках шоколада и обронив клочок черной шерсти на крышке стола.

Хорошо, что ведро с горящим мусором собаки не перевернули. Остались бы от магазина одни головешки! А налету поспособствовал доблестный защитник северных рубежей нашей Родины Роман Петрович. В связи с наступающим днем Советской Армии и Военно-Морского Флота объявляю банде псов и майору Сиволапову амнистию. Обязать виновного возместить продавцу Сумароковой материальный ущерб за испорченные продукты, а всем присутствующим лицам возместить причиненный моральный вред двумя бутылками армянского коньяку!

Охотник Павлов Паша, несмотря на то что ему ничто не угрожало, наотрез отказался от своих первоначальных показаний. Он заявил, что с испугу немного напутал, в магазине не курил и окурок в ведро с мусором не бросал. Продавец Сумарокова подтвердила эти показания. Может быть, Павлик и Наташа сговорились между собой, а возможно и то, что они говорили правду. Пожарник Домнин под микроскопом исследовал пепел и золу из мусорного ведра, но ни частиц окурка, ни частичек табака там не нашел. Знакомый химик, ради спортивного профессионального интереса, по нашей просьбе провел химическое исследование. Никаких следов смол и никотина в остатках от предметов горения не оказалось. Значит, мусор загорелся не от окурка! Кто тогда поджег тряпки и бумагу? Не собаки же, в конце концов?! Как говорится, от чего ушли, к тому и пришли! Напрашивался лишь один вразумительный ответ: это сделал полтергейст!

Зима закончилась, неохотно уступив место весне, быстро перешедшей в короткое лето.

...В поселке Аэропорт в последнее время стали происходить странные загадочные явления, которые объяснить было просто невозможно.

То диспетчер аэропорта Кузьмин Сергей Николаевич средь бела дня видел летающую тарелку, которая заходила на посадку на взлетно-посадочную полосу, находящуюся у самого берега реки Пенжины. Потом НЛО почему-то приземляться раздумал и улетел в сторону Чукотки. То ночью в магазине похозяйничал полтергейст и перевернул все вверх дном. Потом вдруг в диспетчерской неожиданно отказали все приборы наведения самолетов, а стрелка магнитного компаса вместо севера упрямо стала показывать на юг. И вот теперь опять какое-то непонятное недоразумение.

На этот раз в парикмахерской аэропорта у парикмахера Эрны Карловны, которая приходилась внучкой немцу-переселенцу Курту Винеру, завелась барабашка.

Я сидел в своем кабинете районного отдела милиции и печатал обвинительное заключение по делу о незаконной охоте на оленей с использованием вертолета. За окном полчища комаров и мошки штурмовали оконные стекла, и между рамами образовался слой из дохлого комарья высотой не меньше трех сантиметров. Я вспомнил, что кто-то из сотрудников говорил о том, что на Аляске стакан сушеного гнуса стоит десять долларов. Из него там якобы делают очень дефицитное и действенное лекарство. Я прикинул на глаз, сколько высохших комариков и мошек лежит у меня за стеклом и сколько я мог бы заработать денег. Получалась довольно приличная сумма, так как сырья для фармацевтической промышленности Америки набралось бы не менее десяти стаканов. «А если пройтись по всем домам поселка? — пришла мне в голову дерзкая мысль. — Это же ого-го! Какой капитал можно заработать на трупиках вредных кровососущих насекомых? И притом совсем даром. А если сделать большие ловушки и сушилку? Можно вообще озолотиться. А я тут корплю над бумагами, понимаешь, ночами не сплю, жизнью рискую за какие-то жалкие пятьсот рублей. Где справедливость?!»

Неожиданно в кабинет зашел возбужденный оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант милиции Пенкин Виктор Иванович и, забыв поздороваться, сообщил мне странную новость:

— Василич! В аэропорту опять какая-то ерундистика происходит. Из закрытого на замок помещения парикмахерской почти каждую смену пропадают деньги. Причем основная выручка остается на месте, а кто-то берет один рубль, реже три рубля, рассчитывая, видимо, на то, что мелкие кражи парикмахерша Эрна не заметит. Однако она, как и каждая скрупулезная немка, записывает на листочке бумаги сумму выручки, которую оставляет в ящике рабочей тумбочки, не имеющей запоров. По утрам женщина, приходя на работу, в последнее время стала замечать, что кто-то понемногу берет из ящика деньги.

— Витя! Так поставь ловушку, и все дела! Преступник или преступница никуда не денутся и попадутся с поличным.

Химическая ловушка представляет собой нехитрое приспособление в виде обычной хлопушки. Когда преступник открывает что-то — дверь, сейф — или выдвигает ящик стола, то срабатывает механизм, а потом происходит хлопок, и злоумышленника обсыпает с ног до головы ярко-красным веществом в виде порошка. Удалить его с предметов одежды, рук, лица и других частей тела практически невозможно. Для этого нужен специальный растворитель, который в магазинах не продается.

Как только злоумышленник попытается смыть порошок водой, то тут же становится похожим больше на клоуна или на кикимору, чем на человека. Все лицо покрывается алыми пятнами, разводами и точками, которые удалить никак не удается, и следы краски остаются на неделю, две, а то и на месяц. Ухарь-вор выделяется в толпе остальных людей, как гриб мухомор среди сыроежек. Обнаружить и поймать его для милиции не составляет особого труда.

— Ты идею подсказал, Василич! А я сам как-то не додумался до этого. Спасибо за подсказку, — радостным голосом поблагодарил опер и направился к выходу заряжать ловушку.

— Подожди, Виктор Иванович! Не сепетись! Ловушку поставить ты всегда успеешь. Скажи лучше, кто еще имеет доступ в парикмахерскую, кроме заведующей Эрны Винер?

— Есть ключ от входных дверей у технички Самариной Веры Ивановны. Я ее подозревал, но вот доказательств у меня никаких нет, а не пойман, как говорится, не вор!

— Вот и я тебе хотел об этом же напомнить. Попадется Самарина в твою мышеловку, ты ее возьмешь за шкирку, а дальше что? Она тебе тоненьким голоском пропищит о том, что полезла в тумбочку, чтобы протереть там пыль. А денег никаких не брала и такими вещами никогда в жизни не занималась. Попадется крепкий орешек — ты его расколоть не сможешь. Что тогда? Вся затея с ловушкой пойдет коту под хвост, и оснований для задержания воровки у нас, как не было, так и не будет.

— Согласен. А что ты предлагаешь?

— Я тебе предлагаю следующее. Аэропорт поселок маленький, жителей раз-два и обчелся. Продавец Наталья Павловна тех граждан, которые расплачиваются мелкими купюрами, пусть отмечает в своей тетради. Туда же против каждой фамилии пускай записывает серии и номера казначейских билетов, которыми рассчитались покупатели. Одновременно Винер после работы будет переписывать номера всех мелких купюр, а утром проверять, сколько рублей и трешек испарилось, с какой серией и номером. Произведя сверку, мы точно узнаем, кто ворует деньги в парикмахерской.

После этого на мышку можно будет ставить мышеловку. Записи и мелкие купюры будут прямой уликой, и кроме того, при срабатывании ловушки мы получим факт поимки преступника с поличным. Ведь практически это будет означать, что вор пойман за руку. По совокупности всех доказательств задержанного жулика можно будет смело привлекать к уголовной ответственности и предавать суду.

— Гениально! И в то же время так просто! — удивился старший лейтенант.

— А все гениальное всегда оказывается простым, — произнес я прописную истину.

Виктор Иванович последовал моим советам. Как мы и ожидали, мелкими купюрами, пропадающими из парикмахерской, расплачивалась за товары в магазине уборщица Самарина Вера. Кроме того, спустя две недели после нашего с ним разговора, сыщик поставил в парикмахерской химическую ловушку, которая безотказно сработала.

Ранним утром погожего летнего дня в дежурной части Пенжинского районного отдела милиции раздался телефонный звонок. Дежурный снял трубку. Звонил начальник аэропорта Бугаев Николай Михайлович. Он коротко сообщил о том, что к нему в кабинет только что привели плачущую техничку, которая вся перепачкана краской, а в тумбочке парикмахерской лежит разорвавшаяся то ли петарда, то ли хлопушка, и все засыпано красным порошком.

Мы с Виктором Ивановичем надели плащи и спустились к причалу, где стояла служебная моторная лодка, окрашенная, как и положено, в желтый цвет. Милиция кровными узами связала себя с этим цветом. Управление внутренних дел — «желтый дом», милицейские машины — «желтые козлы», вот и моторные лодки также были покрашены в желтый цвет.

Взревел мощный мотор-«тридцатка», и лодка, разрезая носом водную гладь широкой быстрой реки Пенжины, шустро помчалась к месту назначения.

Аэропорт находился на другом берегу бурной северной речки в семи километрах от районного центра Каменское. Через пятнадцать минут мы уже причаливали к взлетно-посадочной полосе, которая протянулась вдоль берега на сравнительно небольшое расстояние, достаточное для приземления самолетов типа АН-2 и ЯК-40.

Прибыв на место, мы с Виктором Ивановичем стали подниматься по косогору из гальки и песка наверх к аэропорту, представлявшему собой одноэтажное деревянное здание с диспетчерской будкой наверху. Рядом с нами гулял прохладный ветер-забияка, отгоняя полчища ненавистных комаров и мошкары. Над обрывом у самого берега реки стояли небольшие осинки, на ветвях которых, то ли от холодного северного ветра, то ли от испуга, вызванного появлением грозной милиции, дрожали зеленые листочки. Белые березки, наоборот, приветливо махали нам веточками, здороваясь с прибывшими путниками.

Чем-то недовольное солнце нехотя выглядывало из-за лохматых белых облаков, не желая греть вечно холодную, закованную в ледяной панцирь вечной мерзлоты северную землю. За нашими спинами шумела и бурлила полноводная река, которая торопилась на свидание с суровым Охотским морем. До рандеву на краю земли ей оставалось пробежать совсем немного — какие-то несчастные полсотни километров.

У входа в здание нас встретил начальник аэропорта, поздоровался с нами за руку и пригласил в свой кабинет.

Там около рабочего стола на табуретке сидела молодая женщина лет двадцати пяти, а рядом шалила маленькая девчушка, которой на первый взгляд было не более четырех лет. Девочка то легонько била кулачками по рукам мамы, то личиком припадала к ее коленям, при этом что-то тараторила, как заведенная говорящая кукла.

Веру Самарину мы с Пенкиным знали давно, да и кто не знает в лицо и по фамилиям всех жителей маленького поселка, в котором живет около тридцати человек. А в аэропорту приходилось бывать очень часто, по нескольку дней ожидая вылета своего рейса, который из-за нелетной погоды откладывался на неопределенное время. Самарина была крепко сбитой женщиной, небольшого роста, довольно симпатичной на внешность. Но техничку с первого взгляда узнать было трудно. Все лицо ее и вся одежда были испачканы красным порошком, а от слез он превратился в несмываемую краску. По щекам Самариной струились алые потеки вперемешку с яркими пятнами и разводами. Она была больше похожа на клоунов Карандаша и Олега Попова вместе взятых, чем на Самарину Веру Ивановну.

Ее дочка, которую звали Машей, в садик не ходила, потому что садика в поселке не было, как не было и других меленьких детей, а возить ребенка в райцентр было просто нереально. Далеко — это одно, а другое — с поселком из-за погодных условий по неделе вообще не было никакой связи. Вот и находилась дочка постоянно при маме: и дома, и на работе, и в других местах.

Увидев нас, девочка застеснялась, пригнула головку и прижалась к матери. Потом Маша, обращаясь к Бугаеву как к более знакомой личности, сказала: «Мама накласилась». Сама мать была в сильно взволнованном состоянии. Почти все слезы она успела выплакать до нашего приезда. Низко опустив голову, Вера продолжала временами всхлипывать и ладошкой проводить по щекам, еще больше размазывая краску по всему лицу.

Картина нам была понятна, и мы с коллегой решили отложить допрос подозреваемой на более поздний срок, когда она придет в себя и, главное, хоть немного отмоет от красящего вещества свою физиономию.

Сами же прошли в помещение парикмахерской, которая представляла собой небольшую комнату, запирающуюся на навесной замок. Там нас уже поджидала Эрна Винер, которая открыла дверь. Слева у стены находилась рабочая тумбочка с большим круглым зеркалом, около которого стояли бутылочки с духами и одеколоном, пульверизатор, лежали машинка для стрижки волос, опасная бритва, расчески и ножницы. С правой стороны на стене была прибита вешалка, а на полу стояли два стула. На окне висели засиженные мухами выгоревшие шторы серо-буро-малинового цвета. Вот, пожалуй, и вся обстановка. Верхний ящик тумбочки был выдвинут. В нем лежала сработавшая химическая ловушка, небольшая стопка мелких денежных купюр и разные принадлежности парикмахера. Тумбочка, зеркало и полы были сплошь усыпаны красным порошком.

Видимо, утром техничка, как обычно пришла на работу вместе с дочкой, имевшимся у нее ключом открыла входную дверь и стала производить уборку помещения. Маленькая недоспавшая Маша капризничала, крутилась под ногами и мешала матери. Закончив работу, Вера, как проделывала уже не раз, стала выдвигать ящик тумбочки, чтобы взять из стопки одну мелкую купюру — рубль или три. В этот момент раздался хлопок, сработала химическая ловушка, пометив воровку несмываемым веществом. К счастью, в парикмахерскую перед этим зашла кошка, на которую Маша отвлекла свое внимание и стала играть с ней в углу комнаты, поэтому коварный порошок на девочку не попал. Уборщица от неожиданности сильно перепугалась и в шоковом состоянии выскочила в зал ожидания, где находились немногочисленные пассажиры, ночевавшие на стульях, в ожидании задержанного рейса.

Они спросонья тоже ничего не могли понять и для прояснения случившегося отвели плачущую женщину, за которой хвостиком волочилась малышка, в кабинет начальника, а тот тут же позвонил в милицию.

Мы предупредили начальника Бугаева и мастера Винер о том, что в парикмахерской нельзя проводить влажную уборку, а использовать для этих целей веник и пылесос, соблюдая меры предосторожности, чтобы красящее вещество случайно не попало на тело и на одежду.

Пенкин предусмотрительно захватил с собой специальный растворитель, при помощи которого удалось отмыть лицо и руки воровки, но небольшие красные разводы все равно остались. Они сойдут через некоторое время сами собой естественным путем.

Я с понятыми произвел осмотр места происшествия, запечатлел все на фотографическую пленку, изъял холостую ловушку, снял на дактилоскопическую пленку отпечатки пальцев с ящика тумбочки.

Подозреваемую Самарину я решил не задерживать, так как помешать следствию она ничем не могла, а скрыться из медвежьего угла, тем более из аэропорта, было практически невозможно. К тому же дочку Самариной Машу девать было просто некуда. В случае задержания Веры Самариной ее дочь следовало самолетом доставить в город Петропавловск-Камчатский, где находился детский дом для маленьких ребятишек.

Назад мы с оперативником добрались до обеда и зашли к Виктору Ивановичу попить чаю. Нас приветливо встретила его жена Галина, которая работала учительницей в школе и только что пришла домой после окончания уроков. Пока Галя колготилась на кухне, я под рукомойником умылся, а после меня такую же процедуру проделал Виктор и стал вытираться полотенцем. В это время из кухни, ведущей в комнату, с горячим чайником в руке зашла хозяйка и, посмотрев на мужа, изменилась в лице. Неожиданно она выхватила из его рук полотенце и ударила им супруга. Виктор Иванович, ничего не понимая, не зная, почему жена распускает руки, закричал:

— Ты что?! С ума сошла?! Или перегрелась в школе?!

— Посмотри на себя! Где вы были, друзья-приятели?! Как время провели?! — злорадно спросила учительница.

Виктор посмотрел в зеркало, а я посмотрел на его обиженную физиономию.

На левой щеке у Виктора Ивановича выделялся ярко-красный след... От поцелуя! Наверное, когда мы с ним толкались в парикмахерской, на лицо оперативника случайно попала крупинка красящего вещества. При соприкосновении с водой она растворилась и отпечаталась на щеке в виде дуги, похожей на след накрашенных губ.

— И что? Это я в аэропорту ловушку ставил! — начал оправдываться «неверный» муж.

— И кого ловил? Лисичек, накрашенных яркой губнушкой? Что-то я такой помады у нас в магазине не видела, — возмутилась Галина.

— Какая еще губнушка тебе мерещится? В парикмахерской стояла ловушка с красным порошком. Сегодня устройство сработало. Поймали с поличным техничку Самарину. Частичка красителя попала мне на лицо. Что ты всякую ерунду сочиняешь? Делать тебе больше нечего. Давай вон лучше чай разлей, — увещевал оперативник ревнивую супругу.

Та успокоилась, сказав:

— Скажи спасибо, что вгорячах кипятком не ошпарила.

— Спасибо, дорогая Галина Ивановна! Век не забуду! — ответил Пенкин и за чаем более подробно рассказал жене о своих «любовных похождениях» и «охоте на лис» у взлетно-посадочной полосы аэродрома Каменское.

Прежде чем вызвать гражданку Самарину на допрос, я постарался узнать о ней как можно больше.

Вера приехала на Камчатку три года назад вместе с мужем Самариным Валерием Павловичем и годовалой дочуркой Машенькой. Валерий работал кочегаром в котельной, часто подменял напарников, но денег все равно не хватало, а Вера сидела дома с маленьким ребенком. Прожили год, но, как это довольно часто бывает в молодых семьях, жизнь не заладилась.

Валера летом уехал на материк на похороны матери и не вернулся. От мужа ни писем, ни алиментов на содержание ребенка Вера не получала. Родственники сообщили о том, что Валера уехал в Мурманск за длинным рублем, не найдя его на Камчатке.

Бедная женщина впала в отчаянье, так как работы в Каменском не было, а ждать помощи было неоткуда. Денег на билет на самолет, чтобы покинуть Камчатку, также не нашлось. К счастью, в поселке Аэропорт срочно на полставки потребовалась уборщица, и председатель сельского совета Лысиков помог Вере с устройством на работу, с жильем и с переездом на новое место жительства.

Зарплата у технички была не ахти какая, и получала Вера на руки всего сто двадцать рублей. На эти гроши нужно было жить самой и кормить ребенка. А еще ведь нужно было одеваться и откладывать немного денег на билет, чтобы уехать на материк. Там в глухой деревне на Тамбовщине жили Верины родители, но у них на иждивении было еще пятеро несовершеннолетних детей, и в силу своей бедности они старшей дочери ничем помочь не могли, тем более прислать ей денег. «Поработаю год-два, скоплю денег на дорогу, а тогда уеду отсюда», — решила молодая женщина, волею судьбы заброшенная на суровый, негостеприимный край земли.

Прошло два года. Проживали мать с дочкой в маленькой комнатушке деревянного дома. Аэропорт и весь поселок отапливался небольшой котельной. Денег на дорогу Вера не скопила. Средств едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду. Выручали местные охотники и рыбаки. Кто горбушу принесет, кто кусок лосиного мяса. Летом полно грибов и ягод. Досужие кумушки чесали языками, судача о том, что мужики таскают матери-одиночке мясо и рыбу не задаром, но сплетни — они везде сплетни. Достоверных сведений о том, что Самарина погуливает, ни у кого не было. «А потом, она женщина молодая, незамужняя, фигура и все, что к ней приложено, на своих местах. Почему бы и не принять холостого мужика. Дело то молодое», — рассудили бабы.

Если бы Вера приваживала женатых мужчин, то в маленьком поселке давно бы об этом узнали, и женская половина подняла бы шум и скандал. Но все было тихо, а значит, ничего и не было.

Маленькая Маша ни на шаг не отходила от матери. Жители прозвали девочку «хвостиком». В поселке такая маленькая девочка была одна, а поэтому ее любили, и каждый старался не пройти мимо и сунуть ребенку конфетку, пряник, а то и какую-нибудь дешевую игрушку. Пластмассовых утят и тряпичных мишек у Маши набралась полная коробка из-под маминых сапог.

На допрос Самарина явилась в сопровождении «хвостика». Их на моторной лодке привез знакомый рыбак Коля Буров. Едва они вошли в кабинет, допрашивать стал не следователь маму, а дочка — следователя:

— Дядя! Хоцись, я тебе песенку спою?

— Ну, давай. Спой.

— Во поле белезонька стояла, во поле кудлявая стояла! Люди, люли стояла. Люли, люли стояла, — спела тоненьким голоском маленькая артистка.

— Вот какая умница наша Машенька! Кто же тебя так научил песни петь?

— Мама наусила.

Младшая Самарина была одета в заячью шубку, на голове пыжиковая шапочка, а на ногах сапожки-унтики, отделанные разноцветным бисером. Старшая — в пальтишко «на рыбьем меху», на голове шапка из песца, тоже подарок заезжего охотника, а на ногах недорогие зимние женские сапоги из кожзаменителя.

Мой вопрос о том, зачем она воровала деньги из парикмахерской и сколько раз это делала, Самарина встретила в штыки и, как говорят на блатном жаргоне, «ушла в отказ».

— Я ничего не воровала и ни в чем не виновата. Никаких денег я не брала! — заявила техничка.

Я, признаться, был слегка ошарашен таким поведением подследственной, ожидая услышать от нее совсем другие слова. До конца смыть краситель Вере не удалось, и яркие пятна проступали сквозь природный румянец. Следы преступления на лице. Что еще надо?

— Посмотри на себя в зеркало, Вера! Не валяй дурочку, расскажи все, как было. Чистосердечное признание смягчит твою вину и повлияет на меру пресечения — арест или подписку, — попытался я урезонить упрямицу.

— В зеркало я смотрела, а вам, я вижу, делать больше нечего, как фокусы с хлопушками показывать. А ведь взрослые серьезные люди! Как вам не стыдно?!

— Вот даже как?! Мне же стыдно должно быть?! А тебе не совестно?! Зачем полезла в тумбочку? Разве не за деньгами? — задал я вопрос. — Может быть, ты и в тумбочку не лазала?

— Лазала! Ящик вытаскивала, чтобы протереть в нем пыль! — ответила Самарина, как будто смотрела мне в рот, когда я в диалоге с Пенкиным предполагал услышать от нее именно такой ответ, и никакой другой.

— Вера! Дело в том, что купюры, украденные в парикмахерской, в которую, кроме парикмахера Эрны, доступ имела только ты, засветились в магазине и номера совпадают. Все записано и парикмахером, и продавцом, — прижал я к стенке подозреваемую своим вопросом и выложил перед ней стопку мелких купюр, изъятых в торговой точке.

— Мало ли кто чем расплачивался! И кто знает, откуда вы взяли эти рваные рубли и трешки? — безапелляционно заявила воровка.

— Вера! Эти рубли и трешки приносила в магазин ты, и никто другой. Вот об этом записано в тетради продавца, а вот протокол допроса Сумароковой Натальи Павловны о том, что этими деньгами расплачивалась гражданка Самарина Вера Ивановна, то есть ты. Другой Самариной ни в поселке Аэропорт, ни во всем Пенжинском районе нет. А вот протокол допроса парикмахера Винер Эрны Карловны о том, что из ящика тумбочки пропали именно эти купюры. Номера и серии записаны.

— Может быть, вы все подстроили так же, как с дурацкой хлопушкой. До сих пор лицо не отмывается, а вещи не отстирываются. А я никакой кражи не совершала и денег не брала.

Я вынужден был с сожалением констатировать, что, возможно, впервые в моей практике мне не удается установить контакт с подследственной и вызвать ее на откровенность.

Как я ни бился с подозреваемой, она и в последующие дни продолжала отрицать очевидное. Она ни в чем не раскаялась, на допросах вела себя довольно нетактично и вызывающе.

И вот наступил момент истины. Я предъявил Самариной Вере обвинение. В ходе следствия установлено было, что пять раз она брала из кассы по три рубля и пять раз по одному рублю, а всего похитила двадцать рублей.

Сегодня, если Самарина не признается, я обязан буду избрать ей меру пресечения — арест.

В семидесятые годы за кражи редко оставляли на свободе и, как правило, в отношении мелких жуликов даже за единичный случай воровства избиралась мера пресечения арест. А тут целая серия краж. Прокурор скажет: «Десять эпизодов! Воровка-рецидивистка! Особо опасная преступница! Да к тому же не признает себя виновной, хотя вина полностью доказана и улик полный короб. Нужно немедленно взять под стражу!»

Но с другой стороны, меня жестоко мучил червь сомнения. Правильно ли я поступлю, отправив эту женщину за колючую проволоку? Такое ли уж тяжкое преступление она совершила? И что толкнуло ее на мелкие кражи? Беспросветная нищета и желание купить своему ребенку кусок хлеба и кружку молока! А кем женщина выйдет из колонии через два-три года? Отпетой воровкой, озлобленной и на себя, и на весь мир. А что станет с этим маленьким созданием, которое в углу моего служебного кабинета перебирает крошечными пальчиками свои игрушки: пластмассовых пупсиков и утят? Этот «хвостик» так привязан к матери, что его невозможно оторвать.

И вот я сейчас, вот этими руками, в которых держу страшный топор возмездия — шариковую ручку, — отрублю этот хвостик и кину его в темное чрево детского дома. А ведь добрая ласковая девочка так сильно любит свою мамку, как не может ее любить никто другой! Она не сможет прожить без нее и без материнской ласки даже дня. Маленькое сердечко будет скучать и страдать так же, как будет разрываться на куски сердце той, которая дала жизнь этому маленькому существу. Я как будто стоял обеими ногами на двух чашах весов. То одна нога перевешивала, то другая. Взвесив все «за» и «против», я решил убедить Самарину Веру раскаяться и дать правдивые признательные показания, чтобы хоть чем-то объяснить неизбрание в отношении нее меры пресечения заключение под стражу.

— Вера! Будь умницей. Если себя не жалеешь, то пожалей хотя бы ребенка. Только в случае признания тобой вины я смогу думать, что ты раскаялась, и отпустить тебя под подписку о невыезде. В противном случае я вынужден буду тебя посадить.

— Ну и сажайте! Кто-то должен сажать, а кто-то сидеть! — отрезала обвиняемая.

Это заявление нахалки переполнило чашу моего терпения — весы потеряли равновесие. Я резко пододвинул к себе пишущую машинку и стал печатать постановление об избрании в отношении Самариной меры пресечения арест. «В конце концов, я не Иисус Христос и не поп, чтобы всем прощать грехи, — молниями сверкнули в голове трезвые мысли. — Надо или быть объективным следователем, или идти в благотворители. По закону положен арест, значит, так и нужно сделать! Отправить нерадивую, строптивую и упрямую воровку на нары кормить клопов. Что заслужила, то пусть и получает. Она не хочет каяться, а я не священник. А ребенка и государство воспитает».

В это время маленькая девочка каким-то неведомым детским чутьем, уловив в разговоре взрослых угрозу своей матери, бросила игрушки и, рыдая, бросилась ко мне. Она подбежала и стала кулачками, как маленькими молоточками, бить меня по коленям со словами: «Ты — плохой! Не забилай маму! Пусти ее! Ты плохой, дядька!» Потом Машенька подбежала к матери, уткнулась ей в колени, продолжая рыдать.

В этот момент в моей душе произошел перелом, какой-то внутренний надрыв. Плач ребенка и его слова острой бритвой резанули меня по сердцу, в голове помутилось. Я понял, что нахожусь на грани нервного срыва; до меня дошло, что я только что, минуту назад, мог совершить непоправимую ошибку, едва не разлучил мать с ребенком, разбив на мелкие осколки их родственные души. Я понял также, что мог нанести душевную травму и самому себе, так как никогда не смог бы простить себе этой оплошности, никогда бы не смог залечить эту боль, идущую из глубины сознания.

Я замедленным движением руки вытащил из машинки бумаги, порвал их на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. Так я, пересилив гордыню, нашел в себе капельку мужества, переборол принципы и кинул в мусорную корзину обрывки жестокости, холодности, черствости и бездушного отношения к людям. Я переступил самого себя, не переступив закон.

Самариной Вере я избрал, вопреки логике и обстоятельствам дела, меру пресечения подписку о невыезде. Преступница была осуждена народным судом за мелкие кражи с применением ниже низшего предела к одному году лишения свободы условно, доработала до конца срока на прежней должности, а потом с дочкой Машей уехала на материк к своим родителям. Деньги на билеты и на дорогу им собрали местные охотники и рыболовы, а также жители поселка: парикмахер, продавец, начальник аэропорта и другие северяне. Все-таки мир не без добрых людей!

Прошло много лет, и утекло много воды. Я, неожиданно сам для себя, припомнил эту трогательную историю. Вспомнил плачущую девочку Машу, фактически спасшую мать от тюрьмы. Словно наяву увидел слезы малышки в ее не по-детски серьезных глазенках, припомнил ее слова отчаянья и надежды: «Ты — плохой, дядька! Отпусти маму!»

А начало этой невыдуманной истории положило незамысловатое изобретение наших, а возможно, зарубежных криминалистов — химическая ловушка.

...Август на Камчатке самый приятный во всех отношениях. Пора заготовки ягод и грибов, рыбы и домашних солений. Как летом потопаешь, так зимой и полопаешь. Десятки лодок бороздят водную гладь реки Пенжины, рыбаки ставят сети, грибники по склонам сопок собирают маслята и бруснику. Совсем неподалеку от людей лакомятся ягодами бурые медведи. При случайных встречах люди и звери стараются поскорей разойтись в разные стороны. Люди торопятся отойти в ближайший распадок, где полно подосиновиков и подберезовиков, а мишки неторопливо спускаются к реке, где на перекатах ловят рыбу, не составляя при этом конкуренции рыбакам. Кеты много — хватит на всех.

Сопки покрылись ярким румянцем, как щеки стыдливой девушки, которая в первый раз пришла в сельский клуб на танцы. Но вместо румянца на огромные пространства лесотундры природа набросила безразмерное зеленое покрывало в красный горошек — это миллионы ягодок брусники переливаются алым цветом под лучами скупого северного солнца.

После работы я тоже намеревался выскочить на сопочку пособирать грибков, но получился полный облом. В мой кабинет с утра пораньше зашел начальник милиции Нестеров и сообщил:

— Владимир Васильевич! В селе Слаутное из магазина совершена кража десяти ящиков водки. Но продавец что-то мудрит — дверь закрыта, никаких следов взлома нет, замки на месте. Вылетайте с Пенкиным на место и разберитесь. Через полчаса туда летит санитарным рейсом вертолет — вас захватит. Я с начальником аэропорта договорился.

— Хорошо, Геннадий Александрович, я готов.

Пенкин — местный Пинкертон, уполномоченный уголовного розыска, а проще — сыщик, — уже нетерпеливо топтался на пороге райотдела, поджидая меня, чтобы вместе идти на вертолетную площадку. Ходу до нее всего ничего — пятнадцать минут. Следственный портфель со всем необходимым у меня был всегда наготове, а заряженный фотоаппарат «Зенит» и громоздкая фотовспышка висели за сейфом на крючке.

— Василич, там кража какая-то странная... — увидев меня, проговорил Пенкин.

— Виктор Иванович! Уже в курсе — Нестеров сообщил. На месте разберемся.

— А ты что недовольный такой?

— Да хотел сегодня за грибами вырваться, в кои-то веки, погода, сам видишь, какая — займи, но выпей. А тут срочный вызов.

— В другой раз сходишь, до осени время есть.

— В другой раз дождь будет иди опять деда какие-нибудь.

— Не переживай, в Слаутном между делом в лес сходим, там прямо за седом я место знаю — белых грибов полно, хоть косой коси.

— Да там, Витя, нам не до грибов будет, чует мое сердце; темное дельце нам кто-то подкинул, — с ноткой пессимизма возражал я сыщику, пока мы топали до места посадки вертолета.

Не успели мы взобраться на вертолетную площадку, расположенную на возвышенности за котельной и ручьем, как услышали в небе сильный гул, и вертолет огромным птеродактилем юрского периода с выпущенными когтями-шасси сел на ровную площадку.

Других пассажиров, желающих на доисторическом летающем ящере попасть если не в юрский период, то хотя бы в камчатское село Слаутное, не нашлось. Мы с Пенкиным под гудящим, бешено вращающимся винтом инстинктивно на всякий пожарный случай пригнули головы и торопливо проскочили в кабину.

«Птеродактиль» тут же взмыл в небо и через час доставил нас туда, куда нам было нужно. На месте приземления нас уже ждали врач с женщиной, у которой недавно преждевременно начались родовые схватки. Вертолет забрал их и спешно улетел назад, а мы с Пенкиным остались расследовать странную кражу.

Первым делом мы с Виктором Ивановичем пошли к магазину, расположенному в центре поселка в деревянном доме. Там нас уже поджидали продавец Никитина Люба, женщина лет двадцати пяти, весьма приятной наружности, и участковый уполномоченный Сажин Слава. Славик находился в том же цветущем возрасте, что и представительница советской торговли, но одет был почему-то не в форму, а в цивильный костюм — черные вельветовые брюки и штормовку защитного цвета. На ногах болотные сапоги, а на голове кепка-восьмиклинка с широким козырьком «а ля блатной». Люба была одета в спортивные синие шаровары, шелковую блузку в синий горошек, на голове платочек в такой же рисунок, а на ногах резиновые сапожки. Никитина с Сажиным были сильно взволнованы и озабочены.

— Ну, рассказывайте, что у вас тут стряслось, — начал разговор Виктор Иванович.

— Утром я, как всегда, пришла в магазин, — теребя кончиками пальцев платочек, выдохнула продавщица, — замок был закрыт, контрольный замочек тоже на месте, бумажная закладка целая. Отперев магазин, я зашла вовнутрь и увидела, что пропало десять ящиков водки...

— А как вы определили, что именно десять, а не восемь или двенадцать? — задал я вопрос торговке.

— Так две недели назад в рыбкоопе я получила тридцать ящиков с водкой. Двенадцать ящиков продала, тара в таком количестве осталась внутри магазина. Когда я утром вошла, то увидела, что восемь полных ящиков на месте, а целый штабель из десяти ящиков пропал. Это же сразу бросилось мне в глаза. Я ничего трогать не стала и позвонила в район в милицию, — на одном дыхании сообщила нам Никитина.

— Ну, пошли, Люба, посмотрим, кто у тебя в магазине похозяйничал, — сказал опер и направился к входной двери, закрытой на два замка.

— Надо двоих понятых. Слава, пригласи, пожалуйста! — приказал я.

Через пять минут Сажин привел двоих мужиков, Толю и Колю, с помятыми от перепоя лицами. Руки у них тряслись, как у паралитиков, и они явно желали похмелиться. Но, к сожалению, сегодня водки не будет. Сегодня будет ревизия. Поэтому опохмелку придется отложить на неопределенное время. Толя с Колей считались грузчиками на общественных началах, помогали носить товары продавцу, а та расплачивалась с ними когда бутылкой красненького, а когда куском оленьей колбасы и сайкой хлеба.

Люба замки отомкнула, и я забрал их для экспертизы. Осмотрев дверь, я убедился, что следы взлома на косяке и филенке отсутствуют, вдавленных следов на дереве от посторонних предметов я тоже не обнаружил. На двух окнах стояли металлические решетки, которые оказались целыми и невредимыми. Около магазина мы тоже ничего не нашли.

Участковый лишь недоуменно разводил руками, глупо хлопал рыжими ресницами и талдычил: «Ничего не пойму... Напасть какая-то...»

Участники осмотра зашли вовнутрь магазина, где все товары лежали на месте и беспорядка не наблюдалось. Прошли в подсобное помещение, освещаемое тусклой электрической лампочкой, где стояли ящики с водкой, коробки с овощными и рыбными консервами, мешки с крупами, мукой и сахаром. В штабелях были сложены двенадцать пустых деревянных ящиков из-под водки и восемь, заполненных бутылками.

Отпечатков пальцев мне обнаружить не удалось, следы обуви на деревянном полу тоже отсутствовали. И вдруг... Что это?.. Луч света в темном царстве! В углу подсобки я увидел какой-то необычный предмет небольшого размера. Я поднял его и обомлел от удивления — это был амулет из медвежьего когтя, размером пять на десять сантиментов. К когтю крепились два обрывка капроновой нитки. Видно, узелок развязался, и владелец потерял реликвию. Эта зацепка могла помочь в установлении истины. В присутствии понятых находка была изъята и приобщена к делу. Я пощелкал фотоаппаратом, помигал вспышкой, назначил ревизию, после чего позвонил председателю рыбкоопа Андрющенко, чтобы тот прислал ревизора.

На Толю с Колей было жалко смотреть. Мы с Пенкиным всерьез стали опасаться, что их может хватить «Кондрат», а посему разрешили Любе продать им бутылку алжирского вина «Бычья кровь». Денег у алкашей естественно не оказалось, и пришлось за вино платить нам, благо стоило оно сущие копейки. Зато грузчики поправили здоровье, ободрились, к «дяде Кондрату» не пошли, а твердо пообещали свою помощь во время ревизии, втайне надеясь получить еще один пузырь «алжирской марганцовки».

Ближе к обеду рейсовым самолетом прилетел ревизор из села Манилы. Считать в сельском магазине было особо нечего, это не городской универсам, и к вечеру ревизию закончили. Вывод был вполне предсказуем. В магазине не хватило двухсот бутылок водки.

— Итак, никакой кражи не было, водка сама испариться не могла, — резюмировал оперативник Пенкин, — а поэтому напрашивается версия, что недостача на совести продавца.

— Но зачем продавцу таскать десять ящиков, когда проще взять деньги? — возразил я. Даже если предположить, что Никитина допустила недостачу, водку продала, ящики выбросила, а деньги присвоила, то почему она не инсценировала кражу? Что ей стоило проколоть контрольную бумажку или взломать замки? В магазин не заходить, а сразу заявить о краже в милицию. Ведь тогда был бы совсем другой расклад и совсем другие версии. А так она не глупа и прекрасно понимала, что недостача ляжет на нее и именно ей придется платить свои кровные.

— К тому же Люба работает давно, зарекомендовала себя честным продавцом, никогда недостач у нее не было, — вступил в разговор Сажин. Я ее давно, знаю, за нее ручаюсь, она не могла пойти на преступление.

— Если верить Никитиной, то куда делись не один, а десять ящиков с водкой? В магазин никто посторонний не проникал. Кражи не было. Так где же водка? Мистика какая-то. Артефакт, — возразил Пенкин. — Если Люба это не объяснит, то, значит, она виновна. Попробуем добиться от нее признательных показаний. Пригласи ее, Славик.

Участковый привел Никитину, которой я задал простой вопрос:

— Люба! Мы установили, что в магазин никто не проникал и из магазина ничего не воровал. Куда делась водка? Что вы можете пояснить?

— Гражданин следователь! Я сама ничего не могу понять, но хорошо помню, что стоял штабель ящиков с водкой в количестве десяти, и они из магазина исчезли. Вы мне не верите, но я водку не брала и не продавала ее, — ответила Люба и заплакала, вытирая слезы платочком, который вытащила из кармана шаровар. Ничего добавить я не могу.

Подключившийся к допросу Пенкин попробовал поколоть Никитину и принудить ее к чистосердечному признанию, но та упрямо стояла на своем.

На данный момент дело о пропаже водки выглядело дохлым, какие-либо обнадеживающие версии в уме не возникали. После того как криминалистическая экспертиза дала категоричное заключение о том, что замки с дверей магазина никаких повреждений не имеют и посторонними предметами не открывались, я пришел к неутешительному выводу, что недостачу, как ни крути, придется повесить на продавца. Хотя с самого начала не верил в ее вину и в то, что она может быть причастна к краже водки или к присвоению денег.

Магазин все это время был закрыт, и я решил повторно сделать осмотр места происшествия. Медвежий коготь лежал в заначке, еще нужно было установить, кому он мог принадлежать, а это очень нелегкая задача. Может, мне повезет и удастся найти что-то более существенное и значимое, чем коготок Топтыгина.

В присутствии Любы, грузчиков Толи и Коли, которые вынужденно вышли из запоя, так как спиртное купить было негде в связи с закрытием торговой точки, я внимательно обшарил все углы и закоулки. В подсобке ввернул мощную электрическую лампочку на 150 ватт. Поисковой собакой обнюхал и осмотрел все и вся. В конце концов мне улыбнулась удача. У ящиков с водкой я нашел желтую блестящую пуговицу от... милицейского мундира.

Форма в селе Слаутное была только у участкового. Я положил пуговицу в карман и пошел на квартиру к Сажину, на которого невольно падало подозрение в причастности к серьезному преступлению.

Славик дома скучал один. Жена Зина была на работе.

— А ну дай свой пиджак! — потребовал я без обиняков. Участковый протянул мне шевиотовый пиджак от костюма.

— Да не этот! Китель форменный давай! — уточнил я.

Сажин трясущейся рукой снял с вешалки китель и нехотя протянул мне.

Как и следовало ожидать, в ряду не хватало одной пуговицы.

Я, нахмурившись, строго спросил:

— Славик, а где пуговку посеял?

— Понятия не имею, Василич.

Я достал из кармана пуговицу и положил ее перед носом участкового:

— Вот твоя пуговица! Я ее только-что нашел в подсобке магазина. Как она там оказалась?

Сажин побледнел, напрягся и, заикаясь, пытался ответить что-нибудь вразумительное, но у него только получилось:

— Да... там... может быть... сам не знаю...

Коллега был настолько испуган и шокирован принесенной мною пуговицей, что на него жалко было смотреть.

Если бы участковый вразумительно ответил, что заходил в подсобку с проверкой, что пуговица болталась на соплях и, видать, отвалилась, или что-то еще в этом роде, то я бы поверил товарищу и снял с него подозрения. Но такая реакция со стороны младшего лейтенанта была довольно странной и требовала хоть какого-то объяснения.

Неожиданно Вячеслав покраснел как рак, стыдливо опустил глаза книзу и тихо сказал: «Там с Любой... это... то... бес попутал...»

Я был бы не мужик, если бы не понял смысла бормотаний ловеласа:

— Ты что, Вячеслав, в подсобке Никитину дрючил?

— Было дело, Василич...

— И, наверное, не один раз?..

— Не один...

— А на чем же? Там и лечь-то негде!

— На ящиках... нормально. Зачем ложиться?

— Это что-то новенькое, Славик. На ящиках с водкой?!.. Такого еще не встречал. И как ты додумался?

— Захочешь — додумаешься, — ответил прохиндей.

— Так, может, ты, Славик, перестарался, в азарт вошел, пуговицу потерял. А вполне возможно, что в процессе... штабель с водкой опрокинули, бутылки вдребезги, а потом решили заявить, что водка пропала, — выдвинул я внезапно возникшую очень логичную версию, которая многое проясняла. — А куда пустые ящики дели, любовнички?

— Василич! Ты что, на меня думаешь?!

— Я уже, Славик, не знаю, на кого и думать, на тебя или на нечистую силу? Кражи не было, никто ничего не брал, а недостача есть? Объясни мне!

— Сам не приложу голову, куда водка делась.

— Ну, допустим, ты не виноват, — продолжал я, — но зачем кобелиться начал, Славик? У тебя же жена Зинка молодая, не хуже Любки? И что это мужики за моду такую взяли — от жен с другими бабами гулять? Тесней у них, что ли? Или медом намазана? Никак не пойму.

— Дал маху, Василич! С кем не бывает? Доложишь начальству?

— Охота мне в чужом грязном белье рыться! Ты за ум возьмись, не скачи, как кобель молодой, подумай о семье, или определись наконец, какая тесней и слаще, а не лазай сразу по двум скворечням!

Я плюнул в помойное ведро, вышел от Сажина с тяжелым сердцем и неприятным осадком на душе.

Внезапно возникшая из ничего версия рассыпалась в пух и прах. Но все то, что мне удалось узнать и выяснить, позже привело меня в немалое замешательство, и удивление мое было безгранично.

Время следствия шло, а выяснить что-либо новое не представилось возможным. Дело зависало, да притом на каких-то мистических подвесках и необъяснимых перекладинах.

Произведенный на квартире Никитиной обыск ничего не дал: ни водки, ни ящиков, ни денег мы не нашли. Не обнаружили даже завалящей щепки от доски, не попалось нам даже кусочка жести от крепления или ржавого гвоздя.

Все это время мне не давал покоя найденный амулет. Из литературы[4] мне было известно, что, начиная с каменного века, люди повсеместно изготовляли обереги и амулеты из когтей и клыков медведя. Считалось, что медвежьи когти и клыки приносят их владельцам удачу, прогоняют злых духов, спасают от порчи и сглаза. Не был исключением и север Камчатки.

Такого рода находки, впрочем, как и фольклор, говорят о чертах тотемизма, присущих воззрениям наших предков. Существовала традиция носить при себе часть тотема: шкуру, когти, зубы, а также изображение его на камне, роге или металле, чтобы обеспечить себе продолжение рода, получить защиту тотема, перенять его силу, мудрость. Бронзовые и оловянно-свинцовые, довольно условные, изображения медвежьих когтей с петелькой для подвешивания, использовавшиеся в качестве амулетов, были обнаружены археологами, в частности, во Владимирских и Костромских курганах, Белоозере, Ворогово.

Найденный мной амулет представлял собой типичную реалистическую модель медвежьего когтя.

Необходимо было как можно быстрее установить, кто оставил талисман на месте происшествия.

«В Слаутном медведей пачками не убивают, с этим строго, и на отстрел нужна лицензия, — пришла мне в голову умная мысль, — а поэтому можно установить, сколько убито косолапых за последние годы и кто конкретно имеет к этому отношение».

В доверительных беседах с местными жителями удалось установить, что за последнее время убито было всего три медведя. Два года назад на вертолете прилетали богатые немцы на северное сафари и по лицензии завалили одного мишку. Мясом они побрезговали и отдали его аборигенам, а шкуру забрали с собой в Германию, чтобы удивить родственников. Этот экземпляр отпадал безо всяких сомнений. Немцы — народ пунктуальный и медвежьими когтями разбрасываться не будут.

Другого медведя подняли из берлоги и убили охотники госпромхоза, также имея на руках лицензию. Шкуру забрала себе местная власть в лице председателя сельского совета Криворучко Петра Михайловича. Я специально сходил к нему домой, осмотрел лежащую на полу шкуру и пересчитал когти. Все они оказались на месте, так что и этот почивший в бозе хищный зверь перестал меня интересовать.

И вот наконец из уст местного охотника Ивана Нутэлкута я услышал страшную историю, от которой в жилах стыла кровь и на голове шевелились волосы.

— Симой, однако, сюда в поселок плисол миса-сайтан, (медведь-шатун). Он сасол в домик, где сыли два геолога Саса и Иголь. Миса стал леветь и махать лапами. Саса выскосил ис дома и убесал, а Иголь не успел. Миса напал на геолога, саломал его и отглыс ему баску, котолую потом всю в клови оттельно от сеи наели на полу.

Миса кусать мусыка не сахотел, а посол в косегалку около магасина, где сыл Коля Камак, котолый топил песку. Коля хотел лоситься спать, но в это влемя двель отклылась, и в косегалку сасол миса. Вся молда у него была в клови, исо лта бесала пена. Миса стласно левел, наблосился на Колю, стобы его тосе саломать и отглысть голову. Коля сильно испугался, но не ластелялся. Косегал левой лукой веял больсой ухват, а плавой схватил со стола остлый паленьский нос. Когда миса всей тусей хотел навалиться на селовека, Коля подставил под сею свелю ухват вместо логатины. Сайтан поднял голову квелху, оскалил субы, сахлипел, и в этот момент Коля удалил мису носом в левый бок и попал плямо в селдце. Миса замелтво свалился на пол, несколько лас делнуся и сатих. Коля побесал к насяльнику сельсовета и ласскасал обо всем, однако.

— А куда потом дели медведя?

— Коля с мисы скулу снял, а мясо закопал в суглобах — вдлуг сайтан бесенный? Но собаки тусу откопали, кусали — не подохли, однако! Снасит — не бесенный. Коляки потом тосе кусали — не подохли. Мясо кусное не больное окасалось, однако.

— А шкура куда делась?

— Скулу плокулол саблал, приессал ласбилаться по этому слусаю. Коля сам выделал скулу для плокулола.

Я в свое время слышал об этом ужасном происшествии в селе Слаутном, видел шкуру медведя на полу в квартире прокурора, но о подробностях нападения медведя-шатуна на людей не знал до настоящего времени.

Кроме того, нам было известно и о существовании Николая Камака. В момент обнаружения пропажи водки мы делали осмотр в кочегарке магазина, но ничего интересного не нашли, а сам Камак ни с какого боку-припеку не мог быть в чем-то заподозрен.

Я вылетел в село Каменское и вечером заявился на квартиру в гости к прокурору. На Камчатке соблюдение субординации не было принято, чинопочитание тоже не было в моде, а поэтому в гости к прокурорам, судьям и другим важным персонам можно было приходить без приглашения и предварительного уведомления.

— Ну, как там, Владимир Васильевич, разобрался с водкой в Слаутном? — поздоровавшись со мной, первым делом спросил прокурор.

— Да пока нет, Лев Михайлович! Дело какое-то темное, запутанное. Вроде была кража, а вроде бы и не была...

— Так не бывает — была, не была. Надо докопаться до истины. С чем пожаловал?

— Медвежью шкуру хочу посмотреть.

— Так ты же ее видел, и не раз. Зачем она тебе.

— Сейчас гляну и скажу. Вон какие лапищи. Точно! Так и думал! На левой передней лапе нет одного когтя...

— Ну и что? Я давно это заметил, еще тогда, когда коряк Николай Камак мне шкуру подарил. Видно, когда снимал ее с медведя, то случайно один коготь срезал. А какое это имеет значение?

— При осмотре места происшествия в магазине я нашел амулет — коготь медведя, и похоже, что эта штучка отделена от шкуры, которая лежит у вас на полу.

— Ты хочешь сказать, что Камак сделал из когтя амулет и потерял его в магазине? Но тот ли это коготь? Пусть мы твердо установим, что это именно тот коготь, который отсутствует на шкуре, но ведь Камак мог потерять амулет случайно. Зашел по каким-то делам в магазин и посеял...

— А что ему нужно было делать в подсобке, куда посторонним лицам вход воспрещен?

— Вот этим и займитесь с Пенкиным, установите, с какой шкуры найденный коготь и как он оказался в подсобке? Камака до поры до времени не трогайте!

— Это почему?

— Потому что он вам скажет, что случайно заходил в подсобку магазина и потерял амулет. Зачем заходил — не помнит. Может, с продавцом о чем-то поговорить по секрету, а может, ящики помогал переносить. И если он даже причастен к краже водки, что вы ему предъявите? Ничего! В магазин он не проникал, дверь не открывалась, а Коля не святой дух и не привидение, чтобы проходить сквозь стены. Нужно поработать, поразмышлять еще, понаблюдать за кочегаром, собрать о нем сведения, узнать, что он за человек и чем дышит? И только потом приступать к допросам. Амулет — это косвенная улика, и на ней дела не построишь.

— Хорошо, Лев Михайлович, так и сделаем. Завтра же опять вылетаем с Пенкиным в Слаутное и продолжим расследование.

...Прибыв на место, мы с Виктором Ивановичем вызвали свидетеля Ивана Нутэлкута, которому показали найденный в магазине амулет.

— Не видел ли ты, Ваня, у кого-нибудь эту приметную и редкую вещичку?

— Как не видел? Ваня все видел, однако. У Коли Камака видел. Он у убитого мисы коготок веял, плокулол скулу блал — дасе не саметил. А Коля на веревоску коготь привясал, на сею себе повесил и носил. Стобы слых духов отгонять, однако. Недавно вису, на сее у Коли когтя нет. Спласиваю: «Посему обелег снял, Коля?» А он отвесает: «Потелял, Ваня, где-то, сам не снаю где...» А вы наели, сначит обелег? Вот Коля обладуется! Он им сибко сильно долосил. Коготь Колю белег, а тот его не сохланил. Так полусается?

— Ваня, пока Коле ничего не говори о том, что мы нашли амулет. Так надо! Понял? Если скажешь — злые духи тебя накажут, со свету сживут.

— Надо так надо, — твердо пообещал хранить обет молчания абориген. Страх перед карой злых духов был лучшей гарантией того, что коряк будет держать язык за зубами.

На очереди была продавец Никитина. На допрос Люба пришла причепуренная, в новом платье, на голове модная прическа.

— Ты что, Любаша, на свиданье к Сажину Славику собиралась? Или следователю хочешь пыль в глаза пустить? Так он у нас стойкий по части женского пола, — встретил Виктор Иванович торговку неожиданным вопросом.

— И это вы уже знаете? Кто-то вам уже донес? Вот люди! Везде свой нос суют, а потом языком чешут! — ответила завмаг.

— Люди здесь ни при чем, Люба. Не надо кое-кому в подсобке форменные пуговицы терять, — начал я разговор. — Скажи-ка, пожалуйста, а кто, кроме Сажина, к тебе в подсобку заходил в последнее время?

— Никто!

— А ты подумай хорошенько...

Люба насупила брови, сморщила лоб, задумалась, а потом радостно, словно получила завещание от бабушки, молвила: «Забыла я... Грузчики же Толя и Коля там часто толклись, то товары заносили, то что-то перекладывали, а кроме них я туда никого не пускала...

— Не считая участкового, — не удержавшись, добавил я.

— Участковый заходил, — зарделась женщина, — но ему по работе положено везде проверять...

— Проверять, где положено и где не положено, — съязвил оперативник и хитро улыбнулся.

— Это с какой стороны посмотреть, — парировала находчивая продавщица. — Вы, товарищи следователи, только его жене Зине ничего не говорите, а то она меня со свету сживет.

— Нам-то что, Люба. Мы не скажем, другие донесут, — возразил я. — Сколько секрет ни храни за семью печатями, он все равно наружу вылезет. Хватит об этом, давай ближе к делу...

— Или к телу, как сказал Мопассан...

— Виктор Иванович!

— Все, все, больше не буду!

— Люба, а вот кочегар Камак Николай не заходил к тебе в подсобку? — в упор задал я главный, интересующий нас вопрос.

— А что ему там делать? — не задумываясь, ответила Никитина. — Нет, он никогда в подсобке не был.

— А сам он незаметно не мог пройти?

— Нет, что вы! Я бы сразу увидела, мимо меня незамеченным никто пройти не мог. Да и пройти можно только через откидную крышку прилавка, а перелезать через него никто не будет. Я же сразу увижу!

Это утверждение продавца еще больше запутывало дело. Если Камак не был в подсобке, то как там оказался его амулет?

Я показал медвежий коготь Никитиной.

— Люба, тебе не знакома эта вещь?

— Вижу в первый раз.

— Вещица очень приметная, Люба, напряги память. Может быть, на ком-то видела этот талисман, вот, например, на кочегаре?

— Нет, товарищи следователи, ни у кого не видела этот коготь, и на Камаке тоже. Он мог его под рубахой носить, а там не увидишь.

— Гражданка Никитина! — перешел я на официальный тон. — Теперь о самом главном. Вы настаиваете на том, что из магазина украдено десять ящиков с водкой, — начал я очередную тему. — Преступник мог проникнуть в магазин только через входную дверь. Допустим, он подобрал ключ к навесному замку, но, открывая контрольный замок, он неизбежно нарушил бы контрольную бумажную прокладку. Правильно?

— Да, правильно.

— Так почему же она не порвана?

— Откуда я знаю, это вы должны объяснить.

— Объяснить необъяснимое? Это, наверное, и Господь Бог не сможет сделать, не то что мы, смертные сыщики, — вступил в разговор оперуполномоченный уголовного розыска. — А может, Люба, ты второпях не посмотрела на контрольку и не заметила, что она порвана?

— Что вы говорите! Я же не слепая была! Я понимаю, что для меня выгоднее сказать о том, что контрольная прокладка была нарушена. И для вас это, возможно, тоже было бы лучше. Но дело в том, что я видела своими глазами, что прокладка нарушена не была. Я еще, Виктор Иванович, в своем уме. Больше мне добавить нечего. Мне можно идти?

— Да, конечно, гражданка Никитина. Идите. Когда понадобитесь — пригласим.

После ухода свидетельницы мы с Виктором Ивановичем уныло констатировали, что в расследовании дела и выяснении, что же все-таки произошло в магазине, мы не продвинулись ни на йоту, а еще больше запутали ситуацию.

Однако мы твердо надеялись на то, что из любого безвыходного положения все равно рано или поздно найдется выход. Только для этого надо очень сильно постараться.

Допрос грузчиков Толи и Коли ничего нового не дал. Они боязливо смотрели на нас испуганными физиономиями, на которые наложило печать похмелье, не помнили, где ночевали и что делали вчера, путали даты и события. В конце концов рабочие окончательно заблудились в трех соснах, добиться от них чего-либо было абсолютно невозможно. Вдобавок ко всему Толик вполне серьезно заявил: «Гражданин следователь! А если мы что-то вспомним, то дашь нам немного опохмелиться?»

Я пропустил их намек мимо ушей, а вместо опохмелки выложил перед бухариками амулет и задал простой вопрос:

— Ребята! У кого вы видели эту вещь?

Грузчики внимательно посмотрели на коготь, осторожно потрогали его, развели руками, но потом неожиданно Коля ударил себя ладошкой по лбу и крикнул:

— Вспомнил, вспомнил! Весной я мылся в бане и видел этот коготь на тезке — Кольке Камаке, ну, кочегаре нашем, который зимой медведя-шатуна завалил. Вот, наверное, и срезал с него коготь. Его Колян даже в парилке не снимал, так и болтался тот на шее у него.

«Ну, с паршивой овцы, хоть шерсти клок, — подумал я. — На безрыбье и рак рыба. Хоть что-то удалось выбить из этих алкашей. Придется дать им рубль на бутылку вина, а то в следующий раз вообще ничего не скажут. Как пить дать!»

Взяв деньги, друзья повеселели, осмелели, но почему-то за вином пошли не в магазин, а в противоположную сторону.

«Где-то брагу по дешевке покупают, — подумал я. — Надо Сажину сказать, пусть проверит мои догадки. А в общем-то, я сам виноват, дал рубль, а теперь пятки назад? Как-то нехорошо получается...»

Я решил дополнительно допросить Нутэлкута Ивана, который первым из очевидцев поведал мне происхождение амулета.

Войдя в сельсовет, коряк тут же сообщил важную новость — я и рта не успел открыть:

— Владимила Василися! Ваня пло Колю никому нисего не скасал. Лот себе сасил, однако!

— Ну, молодец, Ваня. Злые духи тебя не обидят. Скажи мне, когда ты в последний раз видел Николая Камака?

— Ну, когда он мне говолил, что коготь потелял. В начале августа где-то. А сють поссе не видел, а слысал!

— Как это?

— После насего ласговола носью сол я сють-сють пьяный от Кати Каяк. Хотел у нее остаться, но она, собака, меня плогнала: «Иди, Ваня, домой! Ты сыбко пьяный, савтла плидесь!» А у меня ни в одном гласу! Се там — одну бутылку водки на двоих с Катей выпили. Плохосу я мимо магасина и вису из тлубы косегалки дым идет. Думаю себе: «Сасем это Коля песку топит? Тепло се на улисе. Совсем с ума сосел?» Я постусял в двель: «Отклой, Коля, это я — Ваня!» Косегал мне двель не отклыл: «Иди, Ваня, куда сел», — говолит. Я спласиваю: «Засем, Коля, ты песку топись? Тепло ведь, лето». А в ответ слысу голос Кайнына: «Не твое собасье дело. Вали отсюда. Савтла плидесь». Все. «савтла, да савтла», — говолят. Обидно стало. Я и усол.

Тучи над кочегаркой начали сгущаться, но в облачном небе над магазином по-прежнему никакого просвета не просматривалось.

«Дыма без огня не бывает, — констатировал я в уме, — а значит, надо будет выяснить, зачем Камак среди лета кочегарил печь, и что за дровишки пылали в ее топке?»

Я попросил председателя сельского совета:

— Петр Михайлович, расскажите мне все, что знаете о Камаке Николае.

Криворучко погладил рукой плешь на голове, вздохнул и выдал мне нужную информацию:

— Николаю двадцать шесть лет от роду. По характеру он замкнут и диковат, малообщителен. Работает в кочегарке около двух лет. До этого числился чабаном в оленеводческом совхозе, жил в чуме со своими родственниками, вел полукочевой образ жизни. Родился и вырос Коля в тундре в многодетной семье. Отца своего не знал. Да и где они отцы? У каждого ребенка был свой папаша. Коряки часто меняют жен, а корячки рожают от разных мужчин, порой даже сами толком не знают, кто настоящий отец ребенка.

Когда Коле исполнилось семь лет, его отдали в школу-интернат, где он закончил семилетку. На каникулы зимой и летом его отвозили в тундру погостить у матери, у которой кроме Коли было еще пятеро детей — три брата и две сестры. Они потом тоже пошли по стопам старшего брата в школу-интернат.

...Директор школы-интерната Малашенко Игорь Сергеевич встретил меня приветливо, как старого знакомого. Таковыми мы были на самом деле, так как раньше часто встречались по работе и в неофициальной обстановке.

Уяснив, кто меня интересует на этот раз, Малашенко на минуту задумался, а потом пояснил:

— Колю Камака помню хорошо. Обычный мальчик из корякской семьи. Прилежанием особым не отличался. Учился на тройки, двоек тоже хватало. По характеру замкнут, бирючок такой, знаешь ли. Хорошо рисовал, как и многие коряки. По рисованию всегда получал только пятерки. Водился за Колей грешок...

— Какой грешок, Игорь Сергеевич?!

— Вороват он был. Где что плохо лежит — не упустит. Воровал деньги у своих товарищей. В связи с этой страстью в шестом классе был поставлен на учет в милицию к инспектору по делам несовершеннолетних Шеринговскому. А так парень как парень, не хулиган и не дебошир, а воровал не он один. Многие подростки были заражены этой болезнью. Как там у вас называется — клептомания, что ли?

— Клептомания у психов, Игорь Сергеевич, а у обычных людей обычное воровство, — уточнил я обладателей болезненной тяги к кражам.

От директора я пришел в сельсовет и связался по телефону с Шеринговским:

— Здорово, Юра! Камака Колю помнишь? Он в интернате учился, на учете у тебя состоял.

— Василич, конечно помню, а что он что-то стащил?

— Пока не знаю, но находится под подозрением в краже из магазина.

— К этому все и шло. Я знал, что этим дело кончится. Коля при случае мог стащить все, что плохо лежит. Сколько я с ним ни бился, ничего не помогало. В одно ухо мои слова влетали, из другого вылетали. Потом уехал в тундру. А там что своруешь? Елку у медведя или орехи у белки? Года два назад я узнал, что Коля из стойбища сбежал в Слаутное и устроился кочегаром в магазине.

Не откладывая дела в долгий ящик, вызываю на допрос продавца Никитину.

На этот раз она пришла непричесанная, растрепанная и чем-то расстроенная. Под левым глазом красовался лиловый синяк.

— Что случилось, Люба? Кто это тебя?.. Что не так?

— Да все не так, Владимир Васильевич! Чую, что на меня недостачу повесите. А тут еще Зинке кто-то проболтался о наших с Сажиным отношениях. Прибежала она ко мне домой, стала скандалить. Мы и сцепились. Она мне в глаз засветила, а я ей клок волос с головы выдрала. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не пришел Слава и не растащил нас.

— Раньше надо было своей головой думать, Любаша! Зачем с женатым мужиком связалась? Что, мало холостых? Да ты со своей внешностью только свистни, десяток прибегут! Эх, женщины, женщины. Ну ладно, я сам поговорю с Зиной. Может, уладим ссору?

— Вряд ли... Только вы меня, похоже, не за этим вызвали. Что еще хотели спросить?

— Что можешь о кочегаре сообщить, Люба? Поподробнее только.

— А что я могу сказать? Работал нормально, в магазине всегда тепло. Из кочегарки Коля почти не вылезал. Он сделал в ней стол и топчан. Дневал и ночевал там у себя. В магазин приходил только за продуктами. Иногда покупал спиртное, но не очень часто. Почти не разговаривал: «Здравствуйте и до свидания», — вот и все разговоры. Какой-то нелюдимый он. Другие к людям ближе жмутся, а он все от людей бежал.

Продавец ушла на работу, а я размышлял, что же делать дальше: «Чем дальше в лес, тем больше дров! И все больше сырые — дыму много».

...— Все, Виктор Иванович, терпенье мое кончилось! — в сердцах сказал я оперу. — Будем брать Камака! Чует мое сердце, что без него мы этот ребус не разгадаем. Пусть объяснит и про амулет — как он в подсобке оказался, и про дым — зачем летом печь кочегарил, и про многое другое.

— Давно пора, Василич! По своим каналам я узнал, что месяц назад по пьянке в компании собутыльников Кайнын сказал: «Я этой собаке, Любке, устрою козью морду, вспомнит Колю, да поздно будет!» Оказывается, Камак неровно дышал к продавщице и пытался к ней подкатить, но та его быстро отшила. Вот Николай и затаил злобу на зазнобу, а вместе с ней и на весь неблагодарный, по его понятиям, мир. А что он задумал — неизвестно, но мне кажется, что это как-то связано с нашим делом.

— Это очень важно, Виктор Иванович, и то, что ты сказал, еще раз свидетельствует о причастности Камака к краже. Я чувствую, что мы близки к разгадке этой тайны. Идем в кочегарку!

Мы с опером незамедлительно с решительными лицами последовали к кочегарке и увидели, что Камак Николай с сеткой продуктов вышел из магазина и зашел вовнутрь своего рабочего места и жилища.

Выждав минут пять, уверенные в том, что подозреваемый нас не заметил, и убедившись, что он больше никуда не пойдет, мы с Пенкиным толкнули дверь кочегарки и зашли в помещение.

Но... там никого не оказалось. Отсутствовал не только сам Николай Камак, но нигде не видно было даже его тени. Это привело нас в изумление и в замешательство.

На поленнице березовых чурок в левом ближнем углу сидело какое-то существо, напоминавшее собаку, но больше похожее на помесь бульдога с носорогом. Метис имел вместо туловища — березовое полено, к которому снизу крепились четыре кривые толстые ноги, а спереди рыло гиппопотама в уменьшенном размере. Рыло щерило маленькие зубы и громко лаяло на нас. И этот лай больше походил на хрип простуженного волка, подавившегося костью.

— Полуфабрикат какой-то, а не пес. Надо же такому чудищу уродиться? — сказал я. — Цыц, урод! Но где же хозяин? — обратился я неизвестно к кому. — Мы же видели, что он только что зашел сюда. Как сквозь землю провалился. Чертовщина какая-то.

— Ничего понять не могу. Фантасмагория. Вот и не верь в чудеса после этого, — добавил сыщик.

Для пущей убедительности мы заглянули под топчан и в печку, но и там кочегара не было...

Мы с Виктором Ивановичем обалдело уставились друг на друга, как бы выясняя, кто из нас сошел с ума.

«Полуфабрикат» продолжал неистово хрипеть. Звук был такой, как будто в горле у него катался клубок ангины, скарлатины и ларингита вместе взятые. А посетители были в полнейшей прострации на грани помешательства.

Неожиданно мой взгляд остановился на большом листе фанеры, который лежал на полу в дальнем углу кочегарки. Я машинально подошел к нему и сдвинул его в сторону.

Под фанерой оказалась большая черная яма. На меня дохнуло могильным мраком и ужасом подземелья. Виктор Иванович тоже увидел эту картину. И тут молния истины прожгла наши мозги, и до нашего сознания дошло: подкоп! Вот она разгадка! А мы столько копий сломали! Но кто же мог подумать, что в вечной мерзлоте можно сделать подкоп с целью кражи и через него упереть десять ящиков водки?! Такое и в голову никому не могло прийти! А потом на Камчатке я таких подкопов что-то не припомню.

Я направил луч фонарика в глубину ямы, и мы с изумлением увидели там сидящего на корточках подземного духа с внешностью Коли Камака. Он затравленным зверем смотрел на нас, в луче света загадочно блестели белки его глаз, а руки плетьми свисали между ног.

— Ты кто?! — задал я, наверное, глупый вопрос.

— Я Коля Камак, подсемный дух, — последовал хриплый ответ обитателя подземелья.

— А что ты там делаешь?

— Сто, сто, не видис — сису!

— А ну, злой дух, вылезай-ка сюда.

Камак нехотя поднялся и вылез из ямы. Нельзя сказать, что он испугался или удивился. Наверное, давно предполагал, что такая развязка может произойти.

Существо из кунсткамеры на поленнице продолжало издавать устрашающие хрипы.

— Фу, Гуляс, замолси, собака такая! — крикнул на него хозяин.

— Гуляш?! Ну и прозвище ты, Коля, дал этому чуду в шерсти! А впрочем — недалеко от истины. Почему «полуфабрикат» не может быть «гуляшом»?

— Где водка, Коля? Куда ящики с водкой дел? — строго спросил опер Пенкин.

— Какая водка? Не снаю никакой водка. Сто вы плистали? — начал молотить под дурака задержанный.

— Не глупи, Николай, не коси под дурочку, говори, куда дел ящики с водкой, которые утащил из магазина, — попытался я урезонить упрямца, но не тут-то было. Орешек оказался крепче, чем мы ожидали.

— Никакая водка я не воловал! И нисего не снаю, — последовал ответ.

— А подкоп кто вырыл? Граф Монте-Кристо? А может, подземный дух постарался? А ну говори, мерзавец, где водка, а то дам по соплям — сразу вспомнишь, — пригрозил сыщик.

— Не снаю! Иссите. Мосет найдете. А бить селовека нехолосо...

— Ты еще поучи, поучи, как нам Родину любить, кого бить, а кого по головке гладить, умный нашелся. — Виктор Иванович замахнулся на Колю, но я перехватил его руку.

— Не надо, Витя, он и так все расскажет. Правда, Коля?

Но Коля и не думал идти в сознанку, упрямо стоял на своем.

Я опять подошел к яме, спрыгнул вниз и посветил фонариком. Вправо в направлении магазина маленьким туннелем отходил округлый подкоп, диаметром примерно с метр. В эту нору свободно пролезал человек несолидной комплекции, и вполне можно было таскать ящики с водкой. Разгадка артефакта оказалась довольно проста, как и все гениальное. Порой мы сами выдумываем эти артефакты, ломаем головы, вместо того чтобы решить проблему, которая не стоит и выеденного яйца.

Похоже, злодея мы нашли, а вот куда он дел водочку, надо было еще установить. Без помощи самого устроителя катакомб сделать это будет нелегко. И мы с Виктором Ивановичем это хорошо понимали.

Я решил вплотную заняться подозреваемым и допросить его по всем интересующим нас вопросам, для чего мы привели землекопа в сельский совет.

— Коля, отпираться бесполезно. Водку мы все равно найдем рано или поздно. А вот смягчающих вину обстоятельств у тебя не будет. Где чистосердечное признание, где помощь следствию?

— Нисего не скасу! Иссите! — отвечал наглец.

— Ладно, Коля. Скажи только, как твой амулет оказался в подсобке магазина?

— Какой амулет?

— Медвежий коготь?

— А-а-а! Обелег. Посем я снаю. Мосет, заходил в подсобку да улонил.

— В подсобку ты никогда не заходил. Это утверждает продавец и подтвердит на очной ставке. А обронил амулет, когда таскал из подсобки через подкоп ящики с водкой!

— Обисаес, насяльник! Нисего я не таскал. А обелег мог где-то потелять. Кто-то насол и блосил в подсобку!

— Сладко поешь, соловей. Кому это надо твой коготь подбрасывать в магазин?

— Кому, кому... Да та се Любка, собака, деньги спелла, хотела недостасу склыть, а на меня класу повесить. Наела где-то мой обелег и подблосила. Сама — собака, и на меня всех собак хосет повесить. Я ей ессе покасу.

— А зачем летом печь топил?

— Холодно стало, вот и затопил...

— Всю ночь кочегарил, а ночь тогда теплая была, есть справка метеостанции.

— Когда — тогда?

— Когда ты Ваню Нутэлкута не пустил. Прогнал его зачем?

— А пусть по носам не ходит, как сатун, и не сует свой нос не в свои дела!

— Кочегарил ты, Коля, потому что ящики из-под водки сжигал, а Ваню не пустил, потому что боялся, что он бутылки с водкой и ящики увидит. Вот так, дорогой землерой! И подкоп кроме тебя некому было рыть. В кочегарке ты один кротом жил, а по ночам нору рыл. Куда землю выносил, мы узнаем скоро. И водку сегодня же найдем.

Камак вдруг нахмурился, зрачки его глаз озабоченно забегали из стороны в сторону, он засопел. Я почувствовал, что Николай находится на грани признания своей вины. Но что-то мешало ему это сделать, и он тихо произнес:

— Иссите...

— И потом, Коля, зачем ты в кругу друзей грозил продавщице Никитиной, что устроишь ей козью морду. Наверное, уже тогда делал подкоп и намеревался совершить кражу водки? Скажешь опять — «нет»?

— Нисего не скасу, насяльник! Любка, собака, мне не дала, а я любил ее. А она со Славкой спуталась. Суска такая! Сем я хусе милисионела? Мне обидно стало. Я и поглосил ей, плосто так, но нисего не лыл и нисего не клал.

— А как же козья рожа? Что ты имел в виду, когда это говорил?

— Молда! — уточнил коряк. — Не снаю, насяльник! Нисего не имел... Плосто скасал, и все.

— Просто не бывает, Коля! На все есть свои причины и свои намерения. Сказал и сделал! Почти отомстил, если бы мы тебя не замели, да еще с поличным, прямо на месте преступления — в вырытом тобой подкопе. Скажи, где водка, и поставим точку. Хватит лепить горбатого.

— Не снаю! Иссите! — услышал я ответ попугая.

Я задумался. И тут перед моими глазами возник Гуляш, сидящий на поленнице. «А что, если?..» — мелькнула в голове неожиданная мысль.

Я позвал Виктора Ивановича, взял с собой Камака, в качестве понятых пригласил грузчиков Толю и Колю, которые посмотрели на меня глазами новорожденных телят, в надежде, что я дам им молока из-под бешеной коровы.

В этой теплой компании отправился я в кочегарку для производства обыска. Делегацию мерзким хрипом приветствовал Гуляш с высоты горы дров. Пришлось его оттуда вытурить. А затем я предложил рабочим разобрать поленницу. Раскидать ее им не составило большого труда. Я обратил внимание, что лицо Камака стало унылым и озабоченным, он время от времени порывался что-то сказать, но потом осекался. Видимо, он понял, что говорить что-либо уже поздно и его поезд ушел.

Под поленьями березовых чурок земля была рыхлая. Я разгреб ее рукой, и на меня посмотрело горлышко стеклянного сосуда. Я потянул за горло, и в моих руках оказалась не морковка и не свекла, заготовленные на зиму, а самая что ни есть пол-литра «Московской» водки. А за ней последовали вторая и третья.

Все присутствующие выдохнули: «Вот это да!», а у Толи с Колей даже потекли слюнки. Однако водочки им сегодня не обломится, так как это были вещественные доказательства.

Грузчикам пришлось изрядно потрудиться, так как в большой яме оказалось зарыто ни много ни мало, а двести бутылок водки, пересыпанных опилками и переложенных кусками стекловаты.

Камак почесал затылок и заявил:

— Тепель все скасу, насяльник. Рас наели — куда Коле девася?

— Теперь уже поздно говорить, Коля. Мы за тебя уже все сказали. Разве мы тебя не уговаривали сказать правду? Аты уперся, как баран в новые ворота, и ни в какую: «Я не я, и лошадь не моя!» Так что поздно каяться. А впрочем, твое чистосердечное признание вины, раскаяние и подробный рассказ о том, как ты до такой жизни дошел, суд может принять во внимание.

— Сем-то я могу помось? Вы се не все снаете.

— А что, например?

— Куда я семлю таскал, наплимел.

— И куда же?

— На свой оголод, в балоску за постой. Там я калтоску сасаю!

— И что, по ночам, наверное, грунт, носил? И в чем перетаскивал? Чем копал?

— Засем по носям, носью лыл нолу, набелу два ведла земли, а днем несу на оголод. А копал сапелной лопаткой. Она там в яме лесит.

— И что, люди видели, как ты ведра носил?

— Конесно, видели! А сто? Несет селовек землю на свой оголод и пусть несет, а где он ее всял — какая ласниса?

Я подумал, как все-таки странно устроен человек? Пока жареный петух в задницу его не клюнет, он не почешется, не поинтересуется что, почем и откуда? А когда клюнет, то чаще всего бывает уже поздно что-либо предпринять или изменить. Задали бы местные жители себе простой вопрос: а почему это кочегар из своего жилья землю носит и где он ее, родимую, берет? — и просигналили бы куда надо и кому надо. Смотришь — и не дали бы землекопу рыть подкоп под магазин. И не было бы никакой кражи и всего этого запутанного разбирательства. Так нет, не клюет петушок в попу, ну и не надо задавать самому себе лишних вопросов. А потом хоть потоп. Когда клюнет, тогда и думать будем. Странная человеческая логика! Не правда ли?

...Я не забыл данного продавщице Любе обещания и пытался уладить ссору в любовном треугольнике. Но лучше бы я не совал свой нос в эти Бермуды! Зина представила меня как сводника и попустителя адюльтера любимого супруга Славы с «проституткой» Любкой. На развод Зинка подавать не стала: «Мужья-участковые в погонах на дороге не валяются!» Мудрая женщина ограничилась лишь тем, что ударила изменника скалкой по голове, набив ему шишку и причинив легкое сотрясение мозга. Вдобавок назвала его слаутинским кобелем и паразитом. Славик после примирения еще долго спрашивал у жены: «Зина! Ты не могла скалку поменьше взять? Выбрала самую большую!» «Скажи спасибо, что скалкой шарахнула, а не березовым поленом, мерил бы скалки теперь где-нибудь в дурдоме!» — отвечала своенравная супруга.

...Все бутылки с водкой были тщательно вымыты в бочке с водой Толей и Колей, помещены в деревянную тару и отданы на ответственное хранение под расписку продавцу Никитиной. При пересчете не хватило одной бутылки водки, а причиной тому было веселое настроение грузчиков. К вечеру они ходили навеселе, и от них за версту разило свежим водочным перегаром. Вскоре выяснилось, что бухарики во время работы сперли бутылку водки, которую втихаря приговорили, не отходя от кассы.

Воришек можно было привлечь к ответственности за мелкое хищение социалистической собственности, каковой являлась найденная водка, но потом, поразмыслив, я делать этого не стал.

Все-таки Толя с Колей изрядно потрудились, а всякий труд должен быть адекватно оплачен. Поэтому они оплату предпочли взять натурой, а не деньгами, на которые купили бы эту же бутылку, и посему подлежали прощению. Я и простил воришек. Но так как Люба категорически отказалась возмещать причиненные убытки, мне пришлось это сделать самому из собственного кармана. Я не расстроился, так как следователям зачастую приходится оплачивать труд рабочих, понятых, а иногда и обвиняемых деньгами из своей зарплаты. К сожалению, возмещение государством некоторых непредвиденных расходов, возникающих в ходе следствия, законом не предусмотрено.

Рейсовый самолет должен был прилететь через полчаса. Виктор Иванович караулил землекопа, а я зашел в магазин еще раз осмотреть подсобку, а заодно и попрощаться с Любой.

Не успел я сказать «здравствуй и до свидания», как Никитина стала меня благодарить:

— Спасибо вам с Виктором Ивановичем, что нашли вора, а то мне долго пришлось бы платить недостачу.

— Не за что, Люба. А почему ты не сказала мне, что кочегар за тобой ухлестывал, а ты его отшила?

— Так подумала о том, что и одного кочегара в лице Славика уже достаточно. А тут еще один ухажер! Что бы вы обо мне подумали? Вертихвостка какая-то!

— Так оно и есть, Люба. Зачем чужую семью разрушаешь? Мало тебе холостых мужиков?

— А может, это любовь, Владимир Васильевич?

— Какая любовь, Любочка? На ящиках с водкой, прости господи! Обыкновенная животная страсть, срам и распущенность. Придержи свои любовные порывы для неженатых мужчин, остепенись, а то может всякое произойти. На этой почве о-е-ей, какие страсти-мордасти порой происходят. Мало никому не покажется.

— Хорошо, Владимир Васильевич, подумаю. Сделаю так, как вы советуете!

— Ну, вот и договорились, Люба. Зайду-ка я еще раз в подсобку и посмотрю полы.

При тщательном осмотре в правом дальнем углу я увидел, что две широкие доски не прибиты гвоздями, которые были выдернуты. Вместо шляпок на меня удручающе смотрели маленькие дырочки, заметить которые раньше было практически невозможно. Но все равно это было мое упущение. Заметь я раньше при первоначальном осмотре то, что доски не прибиты, поднял бы их и обнаружил бы подкоп. Не было бы всей этой катавасии. Знал бы, где упасть, — постелил бы соломки. Я с опозданием поднял и сдвинул в сторону доски. Внизу, как и следовало ожидать, оказалась большая нора, идущая в сторону кочегарки. Спусковой механизм фотоаппарата щелкнул как-то укоризненно, а блик фотовспышки насмешливо мне подмигнул: «лучше поздно, чем никогда».

«Потом надо будет сделать следственный эксперимент. Пусть Камак полазает по норе и потаскает ящики с водкой, — решил я, — а сейчас времени нет, надо везти кочегара в райцентр, предъявить ему обвинение и взять у прокурора санкцию на арест».

Попрощавшись с любвеобильной продавщицей, я пошел в аэропорт, где меня уже дожидались Пенкин и Камак. Неожиданно для всех явился не запылился Ваня Нутэлкут и принес своему земляку передачу — жареную рыбу, завернутую в старую газету:

— Вот, восьми, Коля, голбусу посолил.

Кочегар передачу взял, только недовольно буркнул:

— Спасибо, Ваня. Сасем про обелег скасал? Ясык у тебя сибко длинный.

— Сплосили — скасал, се такого? Сля обисаесся, Коля, однако!

Ваня ушел, а в это время самолет Ан-24 стал заходить на посадку. Через час мы были в Каменском.

Предъявив злоумышленнику обвинение, я повел его к прокурору для решения вопроса о заключении под стражу.

Лукин, внимательно прочитав дело, сделал неутешительный для меня вывод:

— Не очень тщательно осмотр места происшествия провел, Владимир Васильевич. Мог бы сразу обнаружить оторванные доски и подкоп. Ну да ладно. Победителей, как говорят, не судят! Хорошо, что клубок распутали. Никакой мистики и в помине нет. Все очень буднично и прозаично.

— Вы правы, Лев Михайлович, но кто мог подумать... подкоп... в вечной мерзлоте... — пролепетал я.

— И тут ты немного недодумал. Оказывается, летом вечная мерзлота оттаивает до одного метра, а потом под магазином у кочегарки грунт сохраняет тепло и сильно не промерзает. Копай себе на здоровье. Вот, возьми справку геодезиста. Я запросил на всякий случай, когда ты мне позвонил и сообщил о подкопе.

— Даже так?! Боже мой! — вырвался из моей груди покаянный стон.

— Ладно, не бери в голову. И на старуху бывает проруха. Более длинное решение сложной задачи — тоже положительный результат. А потому продолжай следствие. И без женских истерик мне! На ошибках учатся, на будущее урок будет. Заводи землекопа, посмотрю, что это за крот такой у нас в районе завелся.

Санкцию на арест я получил, провел следственный эксперимент, очные ставки и стал готовить уголовное дело для передачи в суд. Неожиданно ко мне в кабинет зашел директор школы-интерната Малашенко:

— Слышал, слышал про подвиги Камака. Надо же было додуматься — подкоп под магазин делать! Вот шел мимо. Дай, думаю, зайду, может, еще что-нибудь интересное могу сообщить.

— Игорь Сергеевич, вы же по профессии учитель истории, как мне стало известно, занимаетесь изучением этноса коряков, их образа жизни, культуры и прочее. Скажите мне, что означает фамилия Камак?

— У коряков Камак означает «подземный дух». Фамилии коряков порой мистические и имеют значения духов, колдунов и потусторонних сил. Камак — одна из них.

— Вот оно что-о?.. — протянул я удивленно. Не зря, когда я спросил у сидящего в яме человека: «Кто ты?» — он ответил: «Я Камак — подземный дух». Похоже, он по-настоящему возомнил себя этим духом, который может себе позволить все, в том числе и рытье нор, могил и подкопов под магазины. — А что, коряки действительно верят в чудодейственную силу амулетов?

— Да, Владимир Васильевич, эта вера у них идет из глубины веков и передается из поколения в поколение. Вера в амулеты, или, как их еще называют, талисманы, обереги, у аборигенов Камчатки безгранична и непререкаема. Они твердо надеются на то, что «зуб нерпы», «волчий клык» или «коготь медведя» могут уберечь их от бед и несчастий, от колдунов, нечистой силы и злого духа.

— Вот только у Камака, Игорь Сергеевич, как-то все не сложилось. Он возомнил себя подземным духом и носил амулет «медвежий коготь». Но талисман не уберег от кривой дорожки, которая прямиком привела его в подземелье, а потом и на долгий срок за колючую проволоку.

Человек сам хозяин своей жизни и должен отвечать за свои поступки. А если уж он покатился по наклонной плоскости или встал на скользкий путь совершения преступлений, то от возмездия его не спасут никакие фетиши и амулеты.

...Не успели улечься страсти с подземными духами и когтями медведей-шатунов, как в поселке Первая Речка, расположенного в устье реки Пенжины произошло чрезвычайное происшествие.

Я, как обычно, к девяти утра пришел на работу. Телефон в дежурной части разрывался на части.

Сержант милиции Кравец выводил на прогулку заключенных, поэтому я снял трубку звонившего телефона. Из мембраны послышался взволнованный мужской голос:

— Это председатель сельсовета Быструшкин. У нас ночью кто-то трактором выломал ворота на складе. Они валяются на земле, а внутри стоит трактор «Беларусь».

— А что украли?

— Заведующий складом Хромов говорит, что ничего. Там у него хранятся пиломатериалы, рубероид, бочки с бензином. А кому они, на хрен, нужны? У нас поселок маленький, никому не продашь. А продашь — сразу же засветишься. Все друг друга знают, кражу не скроешь.

— А кто тогда двери сломал?

— Пока не знаем. Но случай необычный — решили вам сообщить.

— А почему горючее рядом с досками храните?

— А где хранить? Пожарник недавно Хромова оштрафовал на пятьдесят рублей, а что он сделает? Другого помещения нет. Если только в сельский совет бочки перекатить.

— Не выдумывай, Виктор Николаевич, живьем сгореть хочешь вместе с избирательными урнами? Ладно, приедем — разберемся. А вы с Хромовым и шефом геологов Тихомировым проверьте вагончики и другие места.

— Хорошо! Будет сделано! А кто приедет?

— Пожарник... Следователь приедет. Наш оперативник Пенкин на учебе в Нижнем Тагиле. Наверное, с Нестеровым подкатим. Сейчас доложу ему — решим. Ничего не трогайте.

— А тракторист Трошка хотел на тракторе навоз на теплицы возить...

— А зачем тогда звоните? Возили бы... Дерьмо может и подождать, а трактор не трогайте.

— Что Трошке делать?

— Снять штаны и бегать! Пусть больше навоза для вывоза заготовит.

— Все понял. А пожарник опять Хромова накажет? Ему и так уже по ведомости получать нечего.

— Да пошутил я про пожарника. Он в Оклан уехал с проверкой. Ждите.

Я доложил о звонке шефу, и Геннадий Александрович приказал:

— Бери свои причиндалы и спускайся на пирс к нашей моторке, а я возьму в будке два бачка бензина и тоже подойду.

Я взял следственный чемодан, фотоаппарат, папку с бумагами и пошел к лодке, куда вскоре подошел Нестеров с запасом горючего.

Мы отцепили милицейский «Крым» от причала, оттолкнулись от берега. Шеф дернул шнур — мотор, на удивление, завелся с полуоборота, и лодка, разрезая носом водную гладь реки Пенжины, помчалась вниз по течению к Охотскому морю. Там на берегу Пенжинской губы находился поселок Первая Речка.

Наверху по сопкам лазали люди, собиравшие маслята и бруснику. У самой кромки воды то и дело маячили бурые медведи, которые спустились вниз попить водички и половить хариуса. За поворотом из кедрача медленно вышел сохатый с ветвистыми рогами, спугнул нерасторопного мишку, опустил голову и, чмокая толстыми губами, стал пить чистую студеную воду. На осину опустилась стая ворон и начала неистово каркать на лося, который недовольно покрутил огромной головой, фыркнул на воронье и нехотя углубился в чащу. То и дело из воды выпрыгивали серебристые хариусы и, блестя на солнце жемчужной чешуей, шлепались обратно в свою стихию. Тундра и ее обитатели жили по устоявшимся законам природы, и ничто не могло нарушить плавное течение их существования.

К обеду мы добрались до места назначения, израсходовав один двадцатилитровый бачок бензина. Заканчивающийся в это время отлив обнажил большое пространство илистого морского дна. До берега было не менее пятисот метров. На высоте виднелось здание сельского совета, магазин, склад и вагончики геологов.

— В этом месте в Пенжинской губе, — подал голос Нестеров, — самые большие в Советском Союзе приливы. Они достигают тринадцати метров. Лодку оставим здесь у кромки отлива, но нужно управиться ровно за шесть часов.

— Почему?

— Потому что через шесть часов начнется прилив. Если мы не успеем, то ехать обратно нам будет не на чем. Лодка уйдет под воду, затонет. И придется ждать около полусуток, когда закончится полный цикл прилива и отлива. Но до этого, думаю, не дойдет. На всякий пожарный закрепи хорошенько якорь, чтобы «Крым» не унесло в море.

Я увидел большую железную бочку, намертво впрессованную в песок. Из грунта виднелась только ее верхняя часть с горловиной без пробки. Я не придумал ничего лучшего, как засунуть лапку якоря в это отверстие. «Теперь и шторм не унесет», — удовлетворенно подумал я, не зная еще о том, что совершил непростительную ошибку, которая едва не будет стоить нам жизни.

— Закрепил, Владимир Васильевич? Не унесет? — поинтересовался шеф.

— Нет! Не унесет. Закрепил намертво, — похвастал я и для убедительности подергал за цепь, которая загремела как-то угрожающе, но я не придал этому никакого значения.

Мы надели болотные сапоги, взяли вещи и пошлепали к берегу. Под ногами роились гладкие камни-голыши, отполированные до идеального состояния вечным движением воды. Зелеными лохмами за обувь цеплялись водоросли. В небольших ямках плескалась мелкая рыбешка-корюшка. Сзади тревожно шумела река, сливаясь в безумном экстазе с водами Охотского моря.

Оглянувшись, я увидел на отмели сиротливо отдыхающий «Крым». Мне и в голову не пришло, что я могу видеть его последний раз в жизни.

На берегу нас встретили председатель сельского совета Быструшкин и заведующий складом Хромов.

Поздоровались за руку и первым делом пошли на место происшествия, благо понятых искать не надо было.

В складе ворота были выворочены трактором, передние колеса которого победно возвышались на повергнутых досках. В помещении пахло красками, бензином и древесиной. Наблюдался беспорядок. Рулоны с рубероидом раскиданы, мешки с цементом рассыпаны, доски разбросаны.

— Варвары какие-то, — подал голос Хромов. — Зачем ворота сломали? Похоже, что-то искали. А что тут искать? Все на виду. Свет есть — лампочка горит. Да и кому эти доски нужны? Если только бензин, так все бочки на месте. Цемент и толь тоже целы. А больше здесь и поживиться нечем... Ничего не понимаю.

— Вот и я не понимаю, Роман, на кой хрен в склад полезли, да еще и трактор использовали? — добавил Быструшкин.

— Виктор Николаевич! — встрял в разговор Нестеров. — Разберемся. Дома и вагончики проверяли?

— Проверяли, Геннадий Александрович. Пока ничего конкретного.

Между разговорами я сделал осмотр и запечатлел погром на фотопленку. В кабине трактора изъял отпечатки пальцев, благо их было полно на всех деталях: дверках, руле, стеклах.

Неожиданно пришел тракторист Трофим Усков, а проще — Трошка. В это время между развороченными досками я увидел какой-то блестящий предмет. Я нагнулся и поднял его. Это оказался обыкновенный портсигар, наполовину заполненный папиросами «Беломорканал».

— Так это же портсигар Петьки Лыкова, геолога, — сообщил Трошка, почесывая лохматую голову. — Я у него недавно видел. Он меня тогда еще папироской угостил.

— Видно, когда ворочал тут, то и обронил, — высказал я логичное предположение и положил портсигар в конверт.

— Вот и важная улика нашлась, теперь установить виновных — дело техники, — обрадовался найденной вещице Нестеров. — Где этот Лыков обитает?

— В вагончике геологов, — подсказал Быструшкин. — Он там со своими товарищами по работе живет. С Сыроежкиным Анатолием и Толстопятовым Николаем. Мы к ним заходили, но они спали. Мы не стали их будить.

— А почему не разбудили? — возмутился шеф.

— Откуда мы могли знать, что это их работа? А потом, они дрыхли без задних ног...

— Трофим, — сказал я трактористу, — беги к их начальнику, как там его... к Тихомирову, и приходите к Лыкову, а мы все идем туда.

— А я хотел трактор взять — навоз возить надо...

— Успеешь! Меньше разговаривай, а делай то, что говорят! — строго оборвал я Ускова.

Он пулей вылетел со склада и побежал выполнять поручение.

В вагончике на кроватях валялись геологи и храпели, как медведи. Пахло перегаром. Причина запаха определилась тут же — в углу стояло эмалированное ведро из-под браги с остатками гущи дрожжей и брусники.

Мы с большим трудом растолкали бухариков, представились им и показали красные книжечки. Они спросонья вылупили глаза и испуганно смотрели то на нас с Нестеровым, то на Быструшкина. По всему видать, соображалка у них работала плохо. В это время подошел Тихомиров Семен Иванович, но в вагончик заходить не стал. Геологи бестолково крутили головами и облизывали пересохшие губы.

— Вы зачем, разгильдяи, ворота в складе сломали? — начал разговор «по душам» начальник милиции.

— Твой портсигар? — показал я найденную вещь Лыкову. — Отпираться бесполезно. Его мы нашли на складе. А в кабине трактора отпечатки ваших пальцев...

«Разгильдяи» и не думали отказываться и сразу пошли на попятную. Вот что мы услышали от виновников переполоха на Первой Речке.

Неделю назад великолепная троица завела ведро браги на бруснике. Вкусная вещь, между прочим. Дрожжей и сахара не пожалели, поэтому брага быстро сыграла и получилась очень крепкой. Перегонять бражку на самогон не было никакой необходимости, продукт и так годился к употреблению. А за самогоноварение можно было и под фанфары загреметь. Поэтому благоразумно решили попробовать изготовленный напиток.

Накануне вечером собрались в своем вагончике теплой компанией. Выпили по стакану браги, потом по второму. И пошло-поехало... Из закуски под рукой оказались только вяленая корюшка да сайка хлеба. Неудивительно, что честную компанию довольно скоро развезло. На полуведре можно было бы и остановиться. Но когда это русский мужик останавливался на полпути до полного опьянения, до полной одури? Когда это он прекращал пьянку, если не все выпито?

Вот и геологи не успокоились до тех пор, пока не выдули ведро браги. Как всегда, показалось мало, и возник вечный вопрос алкашей: а где бы еще достать выпить? Время было позднее, магазин давно закрыт, да и денег не было. В штанах — одни дыры. Что делать? А выпить хотелось. Очень хотелось! До умопомрачения.

— Пойдем к Лидке Селедке, попросим самогонки в долг, — предложил Анатолий Сыроежкин, по прозвищу Мухомор. — Я знаю — она мешок сахара покупала, первач выгнала.

— Она без денег не даст, — возразил Петр Лыков, по прозвищу Лыко.

— Не даст, точно, — поддержал товарища Николай Толстопятов, по кличке Пятка.

— Мне даст, — уверенно ответил представитель грибов.

— А ты кто такой, Сыроежка, чтобы тебе давать? Шишка на ровном месте или мухомор важный? — поинтересовался Пятка.

— У меня с ней любовь была, — неожиданно сообщил пикантную новость Сыроежкин. — А любовь не забывается!

— Первая не забывается, — возразил Лыков, а ты у нее какой по счету был? Не знаешь? Вот и молчал бы. А потом, эта вобла сухая жадна до ужаса.

— Пошли, хлопцы, выпить-то хочется. Попытка — не пытка, — настаивал Анатолий.

Выбора не было. Ноги в руки, и нетрезвая троица устремилась к домику, где жила уборщица Лидка Рыбкина, известная в поселке, как Лидка Селедка.

На Камчатке, как правило, двери не закрывают, но Рыбкина предусмотрительно накинула на ночь щеколду.

Услышав стук и дерганье дверей, она подошла поближе и спросила:

— Кто там?

— Это, Лидок, я, Толик!

— Чего надо?

— Самогончику плесни немного...

— А деньги есть?

— Нет. С получки отдам. Ты меня знаешь...

— Знаю, охламон еще тот! С тебя деньги получить, как с козла молока! Нечего по ночам блукать. Иди отсюда.

К переговорам подключились Петр и Николай, которые стали слезно ныть и просить самогона:

— Лида! Ну дай — трубы горят.

Но Лидка была непреклонна:

— Всем давать — не успеешь вставать. Деньги на бочку, тогда налью! А без денег не дам! И не просите.

Троица бедолаг, несолоно хлебавши, вернулась в свое жилище. После неудачного похода за самогонкой выпить захотелось еще больше.

— Я знаю, где водку можно взять, — вдруг неожиданно заявил Лыков.

— Где это? — насторожились в два голоса дружки.

— Вчера днем иду я по берегу, — начал Петя, — вдруг вижу, как с подошедшей баржи грузчики выгрузили ящиков десять с водкой, которые перетаскали в склад. Кладовщик закрыл ворота на замок, и все ушли. Я думаю, Хромой (Хромов) не обеднеет, если мы сопрем ящик «Московской».

— Ты что, Лыко, белены объелся? — возразил Толстопятов Николай. — Нас же посадят!

— Раньше сядешь — раньше выйдешь, Пятка. Толик не возражает — по его морде вижу, что выпить очень желает. Не хочешь, как хочешь — вдвоем на дело поедем, только выпить тебе не дадим. Учти!

— Как же я без вас? Может, пронесет? Да из-за одного ящика Хромой шум поднимать не будет...

— Почему это? — спросил Сыроежкин.

— Себе дороже станет. Менты враз оштрафуют. Пожарник уже штрафовал. На этот раз полтинником не отделается. И затаскают...

— Ну вот, уже умные речи стал говорить, Колян. А то — посадят, — заключил Лыков. Пошли, че кота за яйца тянуть.

— А как мы в склад попадем? — снова забеспокоился Толстопятов. — Замок надо будет чем-то сбить. Нужно какую-нибудь железяку взять.

— Там у склада трактор стоит, — ответил Лыков, — в нем должны быть железки.

— Хорошо бы лом... — размечтался Сыроежкин.

— А может, тебе ключ от замка дать? Наверное, лучше будет? — съязвил Лыков.

Лыков взял фонарик, и троица разведчиков земных недр темной ночью отправилась искать приключений на свою задницу.

Когда подошли к складу, Петр посветил фонариком, и бухарики увидели, что ворота склада закрыты на металлическую перекладину и навесной амбарный замок. Неподалеку стоял колесный трактор «Беларусь», в кабине которого злоумышленники нашли заводную ручку.

Лыков передал ее Сыроежкину:

— Действуй, Толян!

— А почему я? — заартачился Мухомор.

— Потому что ты, Толик, очень сильно выпить хочешь, и тебя может ударить «Кондрат»! — пояснил Петр.

Делать нечего. Назвался груздем — полезай в кузов. Сыроежкин заводной ручкой попытался сорвать замок, но упругая перекладина спружинила, ручка сорвалась и ударила взломщика прямо в лоб.

Мухомор как подкошенный, мешком повалился на землю.

Подельники не на шутку перепугались.

— Толян! Ты че? Живой? — спросил удивленный Лыков и зачем-то потрогал пострадавшего за лоб, где явно прощупывалась огромная шишка.

К счастью, удар был не смертельный, и наш герой скоро оклемался и задал закономерный вопрос:

— Чем это меня шандарахнуло по башке?

— Ручкой тебя ударило. Плохо держал, — ответил Лыков, который понял, что после этого Мухомор и Пятка замки ломать не будут, а потому заявил: — А на хрена, братва, мы мудохаемся с этим замком? Давайте трактором слегка на ворота надавим, пробой сам выскочит, а створки откроются. Бери, Толян, ручку, крутанешь, а я за руль сяду.

— Не-е-е! Крутите сами. Я уже накрутился, — наотрез отказался исполнить просьбу товарища Сыроежкин и почесал шишку на голове. — Вона, пусть Колян не сачкует.

Толстопятов взял заводное приспособление и пошел к трактору. Лыков между тем залез в кабину и включил зажигание. Трактор завелся с полуоборота. Петр развернул машину и поставил ее прямо напротив ворот склада, как танк перед боем. Затем включил первую передачу, отжал сцепление и медленно поехал к складу. В последний момент Петя спьяну вместо тормоза нажал на газ. Трактор встрепенулся и разъяренным зверем устремился вперед, передней частью ударил в ворота и выворотил их из стены вместе со всеми запорами. Наконец Петя ногой нащупал тормоз. Беларусь остановился в складе, заехав передними колесами на край ворот. Путь к водке был свободен.

Надо сказать, что лихоимцы не ожидали такого поворота событий, не на шутку перепугались, но решили довести дело до конца. Спиртное было где-то рядом, и отказаться от него у них не было сил.

Воры прошли в помещение склада и стали искать водку. Однако, на их беду, желанной «Московской» и в помине нигде не было. Друзья переворошили штабель досок, рулоны рубероида, мешки с цементом. Стояли в наличии ящики с краской, а ящиками с водкой и не пахло.

— Где же твоя водка, Лыко? — спросил Мухомор с дрожью в голосе от несбывшихся надежд.

— Так днем видел. Сюда носили.

— А не померещилось тебе, Петюня? — подал голос Николай.

— Я не слепой! И не пьяный был. Как могло привидеться? Не могла же испариться? Ничего не понимаю.

На этом налет на склад пришлось приостановить и несолоно хлебавши возвращаться в свой вагончик, где грабители легли спать и дрыхли до тех пор, пока их не разбудила милиция.

Выслушав чистосердечные признания злодеев и уяснив ситуацию, Быструшкин внес некоторые существенные пояснения:

— Десять ящиков с водкой вчера действительно на время выгрузили в склад, так как продавец Макарова Валя уехала в рыб-кооп в село Манилы. Но к вечеру она вернулась и забрала всю водку в магазин. Поэтому ее в складе не оказалось.

— Выходит, мы лопухнулись, как последние фраера, — подытожил разговор Лыков.

— А у вас ни у кого не возникло крамольной мысли проверить магазин? — задал я любителям спиртного вертевшийся на языке вопрос.

Они потупили похмельные взоры, напряженно задумались, потом, как по команде, уставились в потолок, выискивая там ответ на ребром поставленный вопрос следователя.

Наконец первым «отелился» Сыроежкин и неожиданно для всех заявил:

— Такая мысля завелась в голове Петьки. Когда канали от склада, он предложил: «Давайте в магазине водку возьмем!» Я к тому времени немного протрезвел, да, видать, рукоятка шандарахнула меня по башке не зря — дурь выбила.

Я отвечаю: «Лыко! Ты совсем оборзел и бодягу гонишь! За магазин нас точно законопатят туда, где Макар телят не пас. Долго придется на нарах загорать. За ворота могут не посадить, а за магазин дадут на полную катушку». Николай поддержал меня: «Да ничего же не взяли, ну, ворота сломали, водку хотели украсть. Могут и посадить, но много не дадут. А за магазин по пятерке, не меньше, светит. Я — пас! Мухомор прав. Надо кончать. И так накуролесили хуже некуда».

Лыков, услышав признания подельников, побледнел. В вагончике наступила гнетущая тишина. Перспектива пойти по делу паровозом его явно не устраивала:

— Ничего я не предлагал. И нечего на меня наговаривать. Про магазин и разговора никакого не было.

— Ну, это, Лыков, мы на очных ставках выясним — был разговор или не был. А сейчас пошли к складу, все покажете и расскажете о своих подвигах. Кто что делал? Кто в складе орудовал, а кто на шухере стоял?

— Так никто не стоял! — возмутился Мухомор. — Ночь же — какой шухер? В складе все были, а кто что делал — мы уже рассказали.

— Вот еще раз повторите свои рассказы на месте. Это называется воспроизведение показаний. А я вас сфотографирую.

— Куда? В газету, что ли? — задал вопрос Пятка.

— В какую газету? Много чести! В уголовное дело.

— Так нас посадят? — поинтересовался Лыков.

— А вы что думали, за покушение на кражу государственного имущества со взломом вас по головке погладят? — вступил в разговор начальник милиции.

Я стал производить с подозреваемыми показ места преступления, а Нестеров начал допрашивать свидетелей. Время пролетело незаметно. Когда закончили все дела, с учетом раскаяния и активного содействия следствию, я оставил грешников на воле и велел им назавтра незамедлительно прибыть в милицию для дальнейшего разбирательства.

Перед отбытием тракторист выгнал из склада трактор и поехал возить навоз, а провинившиеся геологи стали на место ставить ворота, благо цемент и песок были под боком.

Нестеров на прощанье набросился с упреками на заведующего складом:

— Вы, Хромов, почему указание пожарного инспектора не выполнили? И еще додумались в склад водку выгрузить? Немедленно уберите бочки с бензином!

— А куда, Геннадий Александрович? — заныл кладовщик.

— Куда-куда?! Куда хочешь. Откати метров за двести и пусть стоят!

— Так отсосут...

— Чего отсосут?

— Лодочники по ночам шарахаются — шлангами бензин из бочек отсосут. Сторожа нет, а я караулить не нанимался...

— У вас, Хромов, в складе целый штабель досок. Отберите горбылей да сколотите будку. Замок повесьте. Больше разговариваете. Замок ломать лодочники не станут — себе дороже. Вот и не тронут твой бензин.

— Хорошо, Геннадий Александрович. Так и сделаем. Как я раньше сам не додумался? — согласился заведующий складом и пошел отбирать горбыль.

Но до склада Хромов не дошел, обернулся и крикнул:

— А если замок сорвут и отсосут?!

— Тогда посадим... Сосальщиков! Так всех и предупреди. Мол, Нестеров сказал, что тем, кто будет сосать бензин по ночам, прямая дорога на нары! Они знают, что я слов на ветер не бросаю.

Когда мы с Нестеровым в сопровождении Быструшкина и Тихомирова пришли на берег, то, к своему неописуемому ужасу, увидели, что к нашей лодке подкрадываются воды прилива. Мы осознали, что немного припозднились и можем вовремя не успеть к своему судну.

Провожавшие остались на берегу, а мы, шлепая болотными сапогами, побежали к «Крыму». Когда достигли цели, лодка уже была на плаву и якорь скрылся под водой.

— Владимир Васильевич! Поднимай якорь, а я буду заводить мотор, — приказал мне шеф и стал дергать заводной шнур.

Как назло, двигатель чихал и не заводился, а я изо всей силы тянул цепь, но якорь своей лапкой мертвой хваткой вцепился в горловину бочки, осевшей в песке. Лодка быстро поднялась примерно на метр. Нырять к якорю в ледяной воде было бесполезно, а водолазного костюма у нас, к сожалению, не оказалось.

Шнур у начальника перетерся, оборвался, и шеф мешком повалился в лодку, ударившись затылком о деревянное сиденье. Геннадий Александрович матюгнулся и закричал мне:

— Ну что ты копаешься?

— Отцепить не могу!

— Этого еще не хватало!

Шеф морским узлом связал порвавшийся шнур и продолжил его дергать, чтобы завести двигатель.

Прилив наступает очень быстро. Лодка неумолимо поднималась вверх, пока позволяла длина цепи, намертво приваренной к железному носу судна. Обрубить ее мы не могли, так как у нас не было ни зубила, ни молотка.

Наконец двигатель завелся, и Нестеров попытался отцепить якорь на ходу, но моторка ходила по кругу, описывая незамысловатые виражи по водной глади. А отцепить якорь не получалось.

Между тем лодку подняло на всю длину цепи, и нос неумолимо стал погружаться в воду. Через несколько минут «Крым» окажется под водой, а вместе с ним и мы, его пассажиры.

А это означало неминуемую гибель. Продержаться в ледяной воде мы смогли бы не более десяти минут. А потом судороги начнут сводить ноги и руки. Обессиленные тела потянет вниз в морскую пучину на съеденье рыбам.

— Снимай с себя одежду! — крикнул Нестеров и стал раздеваться.

— Зачем?

— В одежде быстрей утонем! Не копайся!

Мы успели раздеться до трусов, и в это время наша моторка полностью погрузилась в наступавший прилив, а мы оказались в ледяной воде.

Я инстинктивно ухватился за борт лодки, плохо соображая, зачем я это делаю.

— Отцепись! — закричал мне Нестеров.

Мы обреченно молотили руками по воде, начались судороги.

Последнее, что я помню, это темнота и жуткий холод, тисками сковавший мое беспомощное тело. А потом забытье и потеря сознания.

Очнулся я в какой-то комнате. Все тело колотил озноб, к горлу подступала тошнота, во рту ощущался вкус соли. Рядом на кровати лежал человек, в котором я узнал Нестерова. Он открыл глаза и подмигнул мне: «Жив, курилка? Не тушуйся, Василич! Мы еще поживем». Я унюхал, что весь провонял спиртом, и догадался, что меня растирали антисептиком.

Рядом стояли Быструшкин и Тихомиров, и глаза у них светились радостью и неподдельным удовлетворением.

— Вы, ребята, в рубашке родились. Еще бы секунды и вы утонули бы, — весело произнес председатель сельского совета. — Мы, — Виктор Николаевич кивнул в сторону начальника геологов, — стояли на берегу. Видели, что вы заводите мотор. Когда стали гонять по кругу, то поняли, что вы не смогли поднять якорь и лодку вот-вот зальет водой. Я кричу Тихомирову: «Потащили мою лодку к воде! Надо их спасать, а то потонут!» Пока доволокли моторку, завели двигатель, то да се, видим, что ваш «Крым» ушел под воду, а вы плаваете неглиже, как на черноморском курорте в летний купальный сезон. Успели вас вытащить и доставить на берег. Соленой водички вы успели наглотаться, но мы ее из вас вытрясли. Почему якорь не отцепился?

— Володя его за бочку зацепил. До прилива вытащить не успели, а потом и подавно. Видать, следователь постарался, — пояснил Нестеров.

— Да, виноват я, лапку в горловину сунул. Думал же, что до прилива успеем. А не успеем, и то хорошо — лодка затонет, но в море ее не унесет. А оно вон как получилось...

— Море ошибок и глупостей не прощает, — произнес Тихомиров. — Сколько жизней загубило из-за людского головотяпства и разгильдяйства.

— Урок нам на всю оставшуюся жизнь, — сумрачно, но с нотками радости в голосе по поводу счастливого спасения от неминуемой гибели произнес начальник милиции. — Спасибо вам, хлопцы. И давайте по поводу спасения утопающих выпьем спиртику. Я предполагаю, что не весь ректификат на наши окоченевшие тела израсходовали?

— Это можно! — воскликнул Быструшкин и стал разливать в стаканы огненную воду. — Все равно вам до утра отдыхать, пока будет прилив, а потом ждать полного отлива. Одно хорошо — лодка крепко на якоре сидит, не отцепится.

— Документы жалко, придется у вас оставаться, все восстанавливать. И одежду унесло, — посетовал я.

— Да одежда — черт с ней! Главное — живы остались и «Крым» цел, — успокоил меня шеф и потянулся за наполненным стаканом.

Выпили, крякнули, закусили соленой капустой. По телу разливалось приятное тепло и умиротворенность опьянения.

Рано утром, когда наступил отлив, мы с Нестеровым надели принесенную нам одежду, обули сапоги и пошли к нашей лодке. «Крым» дохлой акулой валялся на брюхе в песке и был доверху заполнен морской водой. Наши спасители помогли нам вычерпать из лодки воду. На дне под сиденьем лежал мой следственный чемодан. К моему удивлению, он оказался герметичным и водонепроницаемым. Технику в Министерстве внутренних дел делали по военным образцам на совесть для использования в любых погодных условиях: и в дождь, и в холод. А поэтому документы не пострадали, и восстанавливать их не было необходимости.

Нестеров полез в двигатель и поставил сухие свечи, которые мы принесли с собой. Я с трудом высвободил якорь из горловины бочки. Хромов по причине крайней необходимости отсосал из своих бочек полный бачок неразбавленного водой бензина, который принес к месту вчерашнего бедствия.

Спустя некоторое время прилив подкатил под днище «Крыма» и приподнял его вверх.

Вскоре движок в тридцать лошадиных сил весело тарахтел над водной гладью надувшейся Пенжинской губы коварного Охотского моря. На берегу ходили Лыков, Сыроежкин и Толстопятов, готовя свою лодку к поездке в Каменское.

Тепло попрощавшись с нашими спасителями, мы с шефом устремились в районный центр заниматься повседневной служебной деятельностью.

У обрыва стояли Быструшкин, Тихомиров, Хромов и трое злоумышленников, которые махали нам руками и что-то кричали. Но из-за шума воды и стука двигателя мы не услышали, что они хотели нам сообщить.

Когда проезжали поселок Манилы, я с удивлением обнаружил, что река Пенжина течет не в сторону Охотского моря, куда ей и положено течь, а несет свои воды в обратную сторону.

— Геннадий Александрович? Река-то с ума сошла, назад потекла! — сообщил я шефу неожиданную новость.

— Владимир Васильевич, дорогой! Река Пенжина в нижнем своем течении по воле приливов и отливов несколько раз в сутки меняет направление. Течет то в одну, то в другую сторону. Сейчас с моря идет прилив и гонит массы воды в обратную сторону. Таких рек на свете много. Ты что, географию забыл?

— Не забыл, но нам что-то о таких чудесах не говорили. Пока сам не увидишь — не поверишь.

Вдруг рядом с лодкой из воды неожиданно вынырнула гладкая усатая морда какого-то зверя. Потом вторая, третья! И уже целый десяток усачей сопровождал нашу моторку.

Нестеров тоже увидел чудищ и заметил:

— Это нерпы. С приливом зашли в реку. Они очень любопытны, людей не боятся и подплывают близко к лодкам. Были случаи, что попадали под винты и погибали. А было так, что и лодки переворачивались от столкновения с ними. Тогда погибали и звери и люди.

Нерпы сопровождали нас довольно долго, а потом все разом, как по команде, повернули назад и поплыли в свою стихию — в северное студеное море.

Мы благополучно добрались до села Каменское, и наша лодка с выключенным мотором прижалась к причалу. Я взял следственный чемодан и хотел соскочить на берег, но оступился и грохнулся в воду. В этом месте было довольно глубоко, но дно я нащупал ногами. Сверху торчали лишь моя голова да вытянутая рука, в которой я судорожно сжимал чемодан. Худо-бедно, Нестеров помог мне выбраться на берег, а если говорить точнее, то просто выволок меня за шкирку на сухое место. С меня потоками бежала мутная вода, и холод под мокрой одеждой кусал тело.

— Ну, ты, Владимир Васильевич, даешь! Так и тянет тебя в воду. На Первой Речке не накупался? — пошутил Геннадий Александрович, привязывая лодку к причалу. — Беги скорей домой да переоденься, а то простынешь.

Я взял ноги в руки, чемодан оставил Нестерову и посеменил домой мокрым цуциком, благо до квартиры было рукой подать — метров двести, не больше.

Дети еще спали, а жена Маша собиралась на работу в детский сад. Увидев меня в образе водяного, да еще в чужой, не по размеру одежде, которая сидела на мне как на огородном пугале, она всплеснула руками:

— Господи! Что с тобой?

— Упал с лодки...

— Как упал? Вроде не пьяный...

— Как, как? Так и упал, лодку у берега качало, я оступился и полетел в воду.

— А почему одежда не твоя?

Пришлось вкратце рассказать супруге наши вчерашние приключения и купание в морском приливе.

— Слава богу, что обошлось! Ну, я побегу, а то опаздываю. Накорми завтраком детей.

Дав ценные указания, супруга ушла на работу, а через час уже весь поселок знал о морских купаниях начальника милиции и следователя. Правда, в несколько искаженном виде.

А я разбудил детей, приготовил завтрак и, слегка перекусив, надел милицейскую форму и отправился на работу, так как должны были приехать первореченские бражники.

Навстречу мне попалась следователь прокуратуры Парыгина Татьяна, которая уставилась на меня так, будто я был должен ей пятьсот рублей, которые не отдавал уже пол года.

— Ты живой? — вдруг неожиданно задала она странный вопрос.

— А почему я должен быть мертвым?

— Так говорят, что вы с Нестеровым утопили «Крым», а сами утонули, — выдала Таня ошеломляющую новость.

— Слухи о нашей смерти, Танечка, сильно преувеличены, — ответил я женщине известным изречением американского писателя Марка Твена.

Парыгина открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Видать, новость о чудесном воскрешении утопленников поразила ее гораздо больше, чем сообщение об их кончине. Она развернулась и побежала назад в прокуратуру, чтобы поделиться услышанным со своими коллегами.

В отделе милиции моему появлению никто не удивился и квадратные глаза не делал, так как Нестеров успел всем все рассказать.

Вскоре приехали злоумышленники, которым я предъявил обвинение. Нужно было решать вопрос с мерой пресечения.

С одной стороны, они совершили дерзкое преступление, и статья им светила суровая — покушение на хищение государственного имущества по предварительному сговору группой лиц. С другого боку, геологи привезли положительные характеристики, ранее не судились, во всем раскаялись, и оправлять их за решетку никакого резона не было.

В это время в мой кабинет зашел прокурор Лукин Лев Михайлович.

— Здравствуй, Владимир Васильевич! Слышал, слышал о ваших морских приключениях. Видать, вы с Нестеровым в рубашках родились. Долго жить теперь будете.

— Да уж точно, Лев Михайлович! Такого и врагу не пожелаю.

Высказывание прокурора оказалось пророческим, и я часто потом вспоминал этот разговор.

Представитель закона не возражал против моего решения оставить первореченских взломщиков под подпиской о невыезде до суда. Да к тому же я и не ставил вопрос об их аресте.

Геологи расписались в бумагах и довольные тем, что их не посадили, отбыли на свою базу.

Спустя два месяца в поселке Первая Речка состоялось выездное заседание народного суда.

Судья Терехов Василий Петрович огласил приговор — по году исправительных работ каждому.

— Понятен приговор?

— Понятен!

— Благодарите, ребята, судьбу! Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Хорошо, что на складе не оказалось водки, а то загремели бы под фанфары на казенные нары на пять лет.

— А почему так много, гражданин судья? — подал голос Лыков.

— Так вы бы по ящику точно уперли! Аппетит приходит во время еды. А три ящика водки — это уже крупная кража.

Подсудимым нечего было возразить.

...Лето вновь убежало за дальние горизонты, не успев попрощаться с багряными сопками, с быстрой речкой Пенжина и с жителями села Каменское. Оно незаметно уступило место унылой осени с худыми небесами, из которых, как из решета, беспрестанно моросил мелкий нудный дождь.

Отгомонили в серой выси стаи перелетных птиц. Отшумели листвой березы и осины и небрежно сбросили желтый наряд на мокрую остывающую землю. Медведи спешно готовили себе берлоги для длительной зимней спячки. Подул холодный северный ветер, и закружила первыми искристыми снежинками метелица, покрывая белым одеялом озябшую лесотундру, дороги, крыши домов и теплотрассы.

А потом бесцеремонно заявились морозы и, долго не раздумывая, сковали в ледяные тиски неуемную речку. Повалил хлопьями настоящий снег, образуя непроходимые сугробы и завалы. Зима на огромных просторах Камчатки по-хозяйски вступила в свои права на долгие девять месяцев.

...После Нового года рано утром по теплотрассе, из которой выглядывали клочья стекловаты, я пришел в районный отдел милиции. Тревожно звонил телефон.

Едва дежурный сержант милиции Кравец снял трубку, как из мембраны послышался взволнованный мужской голос:

— Это милиция?!..

— Да! Дежурный милиции Кравец слушает!

— Говорит председатель сельского совета поселка Первая Речка Быструшкин Виктор Николаевич... Вы меня слышите?

— Конечно, слышу! Говорите, что у вас?..

— У нас убили начальника геологоразведочной партии Тихомирова... Срочно приезжайте!

Делом по убийству должна заниматься прокуратура, но следователь Выголко находился на совещании в городе Петропавловск-Камчатский, а прокурор Лукин Лев Михайлович приболел и позвонил мне: «Владимир Васильевич! Выезжай на место происшествия, проведи первоначальные действия, установи виновного, а потом передашь дело нам».

Легко сказать: проведи! установи! На самом деле, проведи расследование и почти готовое дельце отдай по подследственности.

Но указание прокурора обязательно для следователя милиции. И я вместе с оперуполномоченным уголовного розыска Пенкиным Виктором Ивановичем выехал на место преступления.

На вездеходе до Первой Речки по зимнику полтора часа ходу. По сопкам кружит метель, заметая все следы. Дорогу едва видно, местами возвышаются снежные переносы, а на некоторых участках ветер выдул весь снег, обнажив ледяную корку поверх замерзшей земли.

В распадках гусеничная машина по брюхо проваливается в снежные завалы; урча мотором, разгребает их ходовой частью и упрямо движется вперед по белому покрывалу. Водитель Перфильев Петр Николаевич дорогу знает хорошо и может доехать до места даже по бездорожью благодаря своему опыту и интуиции.

В кабине включена печка, поэтому здесь тепло и уютно, но тряска ужасная. Амортизаторы у вездехода не такие, как у автомашин. Кроме того, гул от двигателя стоит такой, что хоть уши затыкай. Но зато в любое время года на Севере надежнее вездехода транспорта нет. Не зря и называется эта мощная машина — вездеход. Везде пройдет.

— Хороший человек был Тихомиров Семен Иванович! — прокричал я в ухо Пенкину. — Я его хорошо знал. Летом он с Быструшкиным спас нас с Нестеровым от смерти!

— Это когда вы чуть не утонули?! — ответный крик Виктора Ивановича.

— Да! Я ему по гроб жизни обязан был! Что могло случиться?! Кому он мог помешать?! Спокойный, уравновешенный, мухи не обидит! Печально! — посетовал я.

— Да, жаль человека. Я его тоже хорошо знал, — ответил Пенкин. — На месте разберемся! Людей там немного! Убийца явно из местных. Найдем! Человека только не вернешь!

— Найдете, конечно! На то вы и сыщики! — подытожил разговор Перфильев и поддал газу. Вездеход резвым зверем выпрыгнул на пригорок и помчался дальше по равнине.

При въезде в поселок мы увидели на дороге довольно страшное представление. В смертельной схватке сошлись две своры бродячих собак. По снегу, окрашенному кровью животных, катались большие лохматые клубки. Во все стороны летели лохмотья шерсти и сгустки розовой пены. Рычанье, визг и неистовый лай слились в одну душераздирающую какофонию. Собаки нещадно кусали друг дружку, обнажая острые клыки, рвали на части живую плоть, пытаясь ухватить жертву за горло. Та извивалась, как уж на вилах, вырывалась и в свою очередь бросалась на соперницу, клацая зубами и вертя во все стороны окровавленной мордой. Причиной таких жестоких схваток было содержимое помоек или непостоянство сук, которые перебегали из одной стаи в другую. После побоища нередко оставались лежать трупы загрызенных и разорванных тел с ужасными рваными кровоточащими ранами.

Под гусеницы вездехода собаки попасть не захотели. Визжа и зализывая раны, они разбежались в разные стороны. Вслед тянулись кровавые дорожки, которые ярким алым цветом выделялись на белом снегу. Сбоку дороги в предсмертных конвульсиях билась рыжая собака, только что загрызенная псовыми из другой своры. Ее страшный визг тяжелым комом оседал в наших душах, вызывал жалость и неприятие собачьей жестокости.

На Камчатке собачники время от времени отлавливают бродячих собак и из их шкур шьют шапки. Шапки из собачьего меха с длинным пушистым ворсом очень теплые, и в них голова не мерзнет в любой мороз.

Сапоги военным и милиционерам тоже шьют на собачьем меху. В них себя чувствуешь как в валенках, и не страшен лютый холод под пятьдесят градусов ниже нуля. Ноги в собачьей шерсти не коченеют, а сами сапоги настолько прочны и добротны, что в них можно ходить годами, хоть десять лет — носить не переносить. Такую обувь шьют только по военному заказу и только для военнослужащих Крайнего Севера.

Балки и вагончики жителей были завалены снегом. Только над крышами сизыми кольцами дымили железные трубы буржуек.

Буржуйки — это железные печки, дошедшие до наших дней еще со времен гражданской войны. Они оказались незаменимы для отопления вагончиков и домиков строителей, геологов и лесорубов. Буржуйки очень прожорливы, съедают много дров, но тепла, которое они дают, вполне хватает для нагрева небольшого помещения. А если еще есть уголек, то в вагончике вообще благодать — тепло и уютно. Обитателям не страшны сильный мороз и бураны, обрушивающиеся на Камчатку постоянно.

Во время Великой Отечественной войны буржуйки спасали от холодов и обморожений бойцов на передовых позициях. Помогали они выжить и гражданскому населению, так как в большинстве городов и поселков центральное отопление не работало.

«Бьется в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза, И поет мне в землянке гармонь, Про улыбку твои и глаза», —

это же о буржуйке поэт сочинил стихотворение, которое в суровые военные годы согревало души и сердца наших бойцов, до последней капли крови защищавших нашу Родину. И так же согревали их тела сами незамысловатые железные печки-печурки.

...Мы подъехали к зданию сельского совета и остановились. Услышав гул двигателя, навстречу нам вышел председатель Быструшкин, одетый в овчинный тулуп, и жестом пригласил пройти в помещение.

За столом сидела секретарша Ниночка и тонкими пальчиками стучала по клавишам пишущей машинки «Ундервуд». Напротив нее на табуретке устроился заведующий складом Хромов, который читал вчерашнюю газету «Правда», искоса с нескрываемым интересом поглядывая под стол, откуда виднелись голые коленки секретаря. Хромов зашел в сельский совет по каким-то делам, но задержался, решив посмотреть прессу и женские прелести Ниночки.

Мне повезло в том, что понятых искать не надо, но вначале требовалось услышать из уст председателя фабулу дела.

Виктор Николаевич, видя наше нетерпение получить первоначальную информацию, заговорил:

— Сегодня утром ко мне прибежал электрик Песков Витька и сообщил, что около своего вагончика лицом вниз лежит Тихомиров Семен. Витька подумал: «Может, пьяный? Так утро же, и Семен Иванович спиртным никогда не увлекался». Электрик потормошил начальника геологов, но тот не подавал признаков жизни. Витька перевернул тело на спину и увидел, что рубашка и пиджак в области груди все в крови. Почему-то теплой одежды на нем не было. Песков насмерть перепугался и бросился ко мне. Мы позвали фельдшера Митрохину Анну Ивановну, которая пощупана у Тихомирова пульс, посмотрела зрачки и сказала, что тот мертв и помочь ему уже ничем нельзя.

— И что дальше? — спросил оперативник. — Куда дели труп?

— Занесли в вагончик, чтобы совсем не окоченел, — пояснил Быструшкин.

— Одежду снимали? — поинтересовался я.

— Нет. Решили сразу звонить вам. В вагончике ничего не трогали.

— А следы какие-нибудь около вагончика были? — спросил я.

— Может, и были. Так метель кружит. Все замела, — ответил председатель.

Во время этого разговора Ниночка перестала стучать на машинке и широко раскрытыми глазами с любопытством смотрела на представителей милиции, а заведующий складом наконец отвел взор от ее голых коленок и уставился на говорившего Виктора Николаевича.

— Ладно. Не будем терять время. Пошли все на место! — приказал я и направился к выходу.

— А мне можно? — спросила Ниночка.

— Не можно, а нужно, Нина! Вы вместе с Хромовым будете понятыми.

Мы дружной ватагой пришли к месту трагедии. К сожалению, Быструшкин оказался прав. Вьюга замела все следы. В вагончике на кровати лежал мертвый Тихомиров, а рядом на стуле дожидалась нас фельдшер.

— Анну Ивановну оставили караулить, — пояснил Виктор Николаевич. — Чтобы никто труп не потревожил.

— Чего его тревожить? Надо было мужика оставить! Мало ли что? — наставительно сказал я и приступил к осмотру.

Когда с убитого сняли верхнюю одежду, то на левой груди в области сердца увидели потеки крови и маленькие отверстия, из которых медицинский работник извлекла несколько кусочков рубленого свинца. Картечь легла кучно аккурат в сердце, что и явилось причиной мгновенной смерти. Из увиденного можно было сделать первый вывод о том, что Тихомиров застрелен из охотничьего ружья, снаряженного самодельным патроном. Других видимых повреждений на теле не было, из чего следовало, что Семен Иванович был убит одним выстрелом.

Наличие пороховых газов на одежде трупа свидетельствовало о том, что выстрел был произведен с близкого расстояния, почти в упор.

На столе лежал тяжелый фонарик цилиндрической формы, длиной тридцать сантиметров. На передней крышке и стекле имелись пятна крови. Таким фонарем запросто можно было проломить череп человеку. Я, конечно, это вещественное доказательство изъял. К сожалению, больше ничего заслуживающего внимания мы не нашли.

— Давайте пройдемся по вагончикам геологов, — предложил Пенкин.

— Вперед!

— Вначале нужно зайти кЛыкову, Сыроежкину и Толстопятову. Они ранее судимы за покушение на кражу, и их нужно проверить в первую очередь.

— Не возражаю.

Мы с Виктором Ивановичем пошли к указанным лицам. На зиму почти все геологи уехали на материк или в областной центр. На месте остались лишь начальник да пятеро геологов. Тихомиров ездил в отпуск прошлой зимой, и оплата дороги ему не полагалась. А геологам ехать, видно, было некуда и не к кому, а скорее всего, не на что. Все деньги, заработанные за сезон, они давнр пропили. Какие уж тут поездки! До весны бы дотянуть как-нибудь да не окочуриться с голодухи.

В вагончике топилась буржуйка. Весело потрескивали смолистые полешки из кедрача. Пахло дымком, который временами вырывался наружу и ел глаза.

Троица разведчиков земных недр валялась на панцирных кроватях прямо в одежде. Нашему приходу они почему-то не удивились. Видно, ждали посещения работников милиции. Их-то персоны они никак не обойдут!

Поздоровавшись с геологами за руку, я спросил, что им известно о смерти их непосредственного начальника, на что они ответили, что ничего не видели и ничего не знают.

В жилище ничего подозрительного нам обнаружить не удалось, но у нас теплилась надежда найти оружие. Виктор Иванович пошуровал под кроватями и в тряпье что-то нашел.

— Опаньки! Приехали! Это что такое? — спросил опер и вытащил из-под кровати двуствольное ружье.

Жильцы сразу же занервничали, но старались не подавать вида, что это их волнует.

Виктор Иванович заглянул в патронник и увидел там целый патрон и отстрелянную гильзу. По запаху пороховых газов, исходивших из дула, можно было сделать предположение, что из ружья недавно был произведен выстрел.

Мы выпотрошили заряженный патрон. Там оказался самодельный пыж из клочка газеты и картечь из свинца. Рубленые кусочки свинца были точно такие же, как извлеченные из тела убитого. Обнаружение ружья в самом начале следствия было для нас большой удачей. Однако перепуганные геологи в один голос твердили, что не знают о том, как это оружие к ним попало. Требовалось основательно допросить по очереди всех троих, уличить их во лжи и тем самым доказать их причастность к совершенному преступлению.

Пенкин на месте стал «колоть» Толстопятова Николая. Сыроежкина Анатолия мы отправили в кабину вездехода к Перфильеву, а Лыкова Петра я повел в сельский совет для дачи показаний.

— Лыков! Чистосердечное признание смягчит вашу вину. Расскажите правду. Вам в любом случае придется объяснить, как к вам попало ружье, из которого было совершено убийство, — начал я допрос.

Петр упрямо молчал, как в рот воды набрал. Такое поведение задержанного лишь настораживало меня и усиливало подозрение.

Я показал Лыкову образцы картечи.

— Петя! Вот рубленый свинец из тела убитого Тихомирова, а вот из патрона ружья, которое нашли у вас. Видишь — абсолютно одинаковый.

Лыков тяжело вздохнул, махнул рукой и произнес:

— Так и думали, что влипнем! Но мы, гражданин следователь, не убивали!

— Откуда у вас ружье?

— Сегодня утром мы проснулись. Толян пошел умыться. Слышим, он кричит: «Хлопцы! Гляньте — ружье!»

Мы с Николой посмотрели и увидели у двери двустволку. Все трое трогали ружье, рассматривали, видели целый и отстрелянный патрон, но как-то не придали этому значения.

«Кто-то, наверное, оставил, — предположил Толян. — Я рано утром выходил отлить, да дверь на щеколду не закрыл. Вот кто-то занес, а зачем — ума не приложу?»

«Ладно! Кто оставил — заберет, а не заберет — нам пригодится», — ответил я.

«На охоту будем ходить», — добавил Николай.

Мы еще повалялись — торопиться-то некуда. Прошло часа два. Толик пошел за хлебом, а я стал заваривать чай. Через несколько минут Сыроежкин вбегает перепуганный, лицо белое, заикается:

«Та-а-ам Ти-ти-хомирова убили. М-ми-лиция приехала!»

«Ты не путаешь ничего, Толян»? — спросил Николай.

«Нет, не путаю!»

«А ружье?! Это же, наверное, из него грохнули Семена Ивановича?! — догадался я. — А ружье нам подкинули. На нем полно отпечатков наших пальцев. Нам кранты, мы судимы, оружие тут найдут и повесят на нас убийство».

«Так надо ружье выкинуть подальше и в снег зарыть?» — внес умное предложение Толян.

«Точно! Надо избавиться от него. Это же улика», — поддержал друга Толстопятов.

«А отпечатки сотрем», — сказал я и стал искать тряпку. Но уничтожить отпечатки пальцев не успел.

«Идут, идут! — заорал насмерть перепуганный Толик, выглянув в окно. — Милиция идет!»

Я машинально схватил ружье и засунул его в тряпки под кровать.

— Зачем, Лыков, вам нужно было прятать от нас ружье, если вы из него не стреляли, — задал я подозреваемому резонный вопрос.

— Так мандраж пошел, гражданин следователь. Там же наши отпечатки. Теперь-то я понимаю, что дурочку свалял, а тогда думать было некогда.

Говорит ли Лыков правду или слепил мне тут «горбатого» — покажет дальнейшее следствие. Принимать на веру слова человека, подозреваемого в убийстве, крайне неосмотрительно.

Однако подельники Сыроежкин и Толстопятов слово в слово подтвердили показания Лыкова и нового ничего не добавили.

Пенкин был уверен в виновности геологов.

— Василич! Все ясно. Это их работа. Ранее судимы. Отношения с Тихомировым у них были далеки от идеальных. Ссорились они между собой часто. Ружье у них нашли. Ежу понятно, что из него застрелили Тихомирова. Что еще надо! Повезем в Каменское, а там всех расколем.

— Виктор Иванович! Дело в том, что их показания совпадают в мельчайших деталях. Сговориться они могли по существу, но не по мелочам. И договориться у них времени не было. А это обстоятельство свидетельствует о том, что они не врут. Если бы лгали, то в чем-то все равно бы запутались, и были бы расхождения в нюансах. Но этого нет, а значит, они скорее всего не причастны к убийству. Ружье им могли подбросить. И нам нужно не зацикливаться на этой троице, а искать настоящего убийцу.

Убедили ли мои слова оперативника, я не знаю. Скорее всего, он остался при своем мнении, но проявил благоразумие и перечить мне не стал.

— А кто живет в соседнем вагончике? — поинтересовался я у председателя сельского совета, когда закончил допросы, которые особой ясности в суть дела не внесли.

— Там Бочкин живет, — ответил Быструшкин.

— Бочкин... Бочкин... Что-то знакомая фамилия. Нуда ладно, пошли к нему.

Пенкин стал заниматься опросом жителей поселка, а мы с Виктором Николаевичем направились в соседний вагончик.

Когда зашли вовнутрь, я сильно удивился неожиданной встрече.

За столом пил чай Бочкин Игорь Николаевич, а проще Кэп, с которым я жил в гостинице в Соболево, когда приехал на Камчатку. С ним у меня были связаны неизгладимые воспоминания.

Кэп сопел простуженным носом, на верхней губе топорщились черные усики, лысая голова-валун голой вершиной возвышалась над рослым туловищем. На лбу бывшего моряка красовалась большая шишка, и кожа в этом месте была рассечена — образовался свежий сгусток запекшейся крови. Это обстоятельство меня сразу же насторожило. Я вспомнил фонарик в вагончике Тихомирова со следами крови.

Между тем Кэп тоже узнал меня, но восторга по поводу моего появления не выказал и в объятия ко мне не бросился. Он прекрасно понимал, что в данной ситуации мы находимся по разные стороны баррикад и следователь пришел не чаи гонять и предаваться воспоминаниям, а по более важным делам.

Я все-таки поздоровался с Бочкиным за руку:

— Здравствуй, Игорь Николаевич! Как ты здесь оказался?

— Да вот, занесло... — неопределенно ответил Кэп и потрогал шишку на голове.

— Где это тебя так угораздило? — поинтересовался я.

— Да сегодня утром о косяк ударился, — последовал ответ.

— Сколько человек вас тут живет?

— Четверо: мы с Иваном Крюковым и две собаки.

Уточнять у Кэпа, кто еще два человека, я не стал, так как знал, что, по его понятиям, собаки тоже люди.

— А где же он?

— Пошел за хлебом, а заодно прогулять собак, — ответил Кэп и отвел глаза в сторону. Как он ни старался сохранить спокойствие и невозмутимость, но это у него плохо получалось. Волнение выдавал голос и трясущиеся руки, хотя руки у Кэпа тряслись не только на нервной почве, но и тогда, когда он хотел выпить.

Быструшкин во время нашего разговора грелся у печки и в беседу не вмешивался.

Вдруг я увидел за столом смятую газету «Известия», у которой был оторван один уголок. Я медленным движением расстелил газету на столе. Бочкин настороженно следил за моими действиями. Я вынул из кармана патрон, вытащил пыж и разгладил его. Игорь Николаевич вздрогнул, как будто его напугал гром, но гром на Камчатке никогда не гремит, так как гроз здесь не бывает. Медленным движением руки я соединил обрывок с целой газетой. Они совпали по линии отрыва, а текст также подошел по содержанию. Всем присутствующим стало понятно, что пыж сделан из обрывка газеты «Известия», лежавшей на столе.

Испитое лицо Игоря Николаевича покрылось красными пятнами, и он сидел ни жив ни мертв. Затряслись не только руки, но и голова и колени. Видно было, что бывший моряк переживает внутреннюю драму и находится на грани нервного срыва.

Не давая Бочкину прийти в себя, я высыпал на стол картечь из патрона со словами:

— Игорь Николаевич, а где свинец?

Бочкин трясущимися руками достал из угла железную коробку, в которой лежали свинцовая пластина со сколотыми краями, молоток, зубило, а также тряпица, в которую были нарублены кусочки металла.

— Кэп! Расскажи, как ты до такой жизни дошел, что убил человека? Ружье мы уже нашли там, куда ты его подбросил. Зачем ты это сделал? Чтобы свалить вину с больной головы на здоровую? — задал я сразу несколько вопросов.

— Да вроде так... — нехотя пробурчал убийца.

— Ну, давай, Кэп, все по порядку. Меня интересуют мотивы убийства. Не просто же так из спортивного интереса ты пальнул картечью в своего непосредственного начальника?

— С Семеном мы знакомы лет двадцать, если не больше, — начал свой рассказ Бочкин. — Вместе поступали во Владике (Владивостоке) в мореходку. Вместе ее и закончили. Можно сказать, что были друзьями. Вначале, чтобы понюхать морскую жизнь, ходили матросами в загранку. Затем я работал старшим механиком, а Семен боцманом. Потом меня поставили капитаном на сухогруз, а Тихомирова определили ко мне в помощники — старпомом. Пробороздили мы моря и океаны вдоль и поперек нашего шарика. Где только не бывали: и в Америке, и в Африке. В Японию и Австралию ходили не раз. Штормовали, терпели кораблекрушения, тонули, часто были на волоске от смерти. Такова судьба моряка. Семьями не обзавелись. Какая у моремана семья, когда по полгода в плаванье? Были в разных портах подружки. Так это же временно, не серьезно.

Как-то летом с грузом кофе на борту шли мы домой из Бразилии и забрели в Лиссабон, чтобы пополнить запасы воды и продуктов. Быстро сделали все дела и на следующий день рано утром должны были покинуть акваторию крупнейшего порта Португалии.

Вечером Семен говорит мне:

«Пошли, Игорь, проветримся, посидим где-нибудь, может, девочек снимем. Заодно и город посмотрим».

Молодые же мы были! Кровь кипела, а мужское начало требовало разрядки. Я вначале отнекивался, что-то лень было шляться по чужому городу и искать на свою задницу приключений. Но потом передумал и согласился сойти на берег.

Мы со старпомом в лабиринте узких улиц нашли какой-то кабак недалеко от порта. Питейное заведение располагалось в подвале. Внутри тускло горел свет. За деревянными столами на лавках сидели матросы и дули из больших керамических кружек португальское красное вино. Слышалась гортанная речь на разных языках.

Мы заказали для начала кое-что покрепче — по бокалу бренди. На закуску нам принесли вареную баранину с фасолью, жареную печень трески и зелень.

Баранину нужно было чем-то запивать, и на столе появился внушительных размеров кувшин с мадерой.

Мы с Семеном вели мирные разговоры на разные темы. Неожиданно на колени старпома уселась девица легкого поведения с пустым бокалом в руке и кивнула головой на кувшин. Мой друг налил проститутке бокал вина, и та медленными глотками стала пить живительную влагу.

В это время за соседним столиком возник шум и недовольные голоса. Там сидели двое моряков, и, судя по выговору и по тому, как они произносили букву «р», это несомненно были французы. Так, как лягушатники произносят «р», не выговаривает ни одна нация в мире.

Один матрос со шрамом на щеке подошел к нашему столику, бесцеремонно взял девицу за руку и потянул к себе. Возможно, они с ней договорились раньше, но нам такое поведение соседей пришлось не по душе.

Семен усадил проститутку на стул и громко сказал пристающему: «Пошел на хер!»

Все бывалые моряки очень хорошо знают мат на всех языках мира, где русский мат занимает особо почетное место.

«На хер? — переспросил француз. — Раша — хрю-хрю».

При этом он хрюкнул по поросячьи натуральным образом, что возмутило нас до глубины души.

«Тебе сказано, пошел на хер, ква-ква», — повторил просьбу я и проквакал по-лягушачьи, что я умею делать довольно хорошо.

В это время второй француз в пилотке, поддерживая товарища, тоже стал хрюкать свиньей, показывая ладонями у головы большие уши.

Это окончательно вывело нас из себя. Когда это русские моряки позволяли разным там французикам или испанцам так над собой издеваться? Но с другой стороны, мы старались сохранить самообладание и не хотели ввязываться в драку, так как на следующий день нам предстояло идти в поход.

Однако наши планы нарушил первый хам, который вытащил из кармана финский нож и стал грозить мне в ответ на кваканье. Видно, сравнение с лягушкой его сильно задело.

Я, недолго думая, ударил француза в хрюкало, и он снопом повалился на пол, выронив из руки холодное оружие.

Девица взвизгнула и моментально куда-то исчезла от греха подальше.

А второй француз тоже вытащил нож, подскочил к нашему столу и замахнулся на меня. Семен перехватил его руку и, вытащив из-за пояса кортик, который ему подарил знакомый военный моряк, снизу нанес удар нападавшему в живот, засадив орудие по самую рукоятку. Тот успел только ойкнуть и повалился до кучи к своему товарищу. Из пореза фонтаном брызнула алая кровь. Рана, по всей видимости, была смертельная, и выжить французу не удалось.

Все произошло довольно быстро. Так что другие матросы сразу не поняли, в чем дело. К тому же влезать в чужую драку и получить ножевое ранение в пузо им не хотелось.

А мы с Семеном поторопились вовремя смыться, так как оказаться в португальской тюрьме никак не входило в наши планы.

Взойдя на корабль, не откладывая отплытие до утра, я приказал поднять якоря и выйти в открытое море.

Португальская полиция ночью, видать, с ног сбилась, разыскивая убийцу, но виновники кабацкой трагедии уже были далеко. К тому же полицейские привыкли к тому, что драки с поножовщиной между моряками происходят постоянно, и нередко после разборок остаются трупы. Так или иначе, но тот случай удалось замять. Возможно, что нас искал Интерпол, но нам он повесток не присылал.

После этого случая, находясь в Африке, Семен подхватил какую-то экзотическую болезнь, и его по состоянию здоровья списали на берег. А я продолжал ходить по морям и океанам до тех пор, пока и меня не выкинули за борт на сушу. Но уже не по причине африканской болезни, а по причине обыденной пьянки. Походы за границу мне были заказаны, но во внутренних водах я еще долго ходил на различных судах боцманом и механиком, пока меня окончательно не выперли и из торгового, и из рыболовного флота. Я стал бичем, бродягой без роду и племени, бывшим капитаном. Осел на Камчатке, где и познакомился в Соболево с тобой и электриком Васькой из города Фастова.

— А где Васька, Кэп?

— После твоего отъезда в Каменское спустя некоторое время Васька тоже возвратился домой, в Молдавию, к своей семье. Я получил от него только одно письмо, в котором он писал, что у него все хорошо — устроился на работу электриком в плодоовощной совхоз.

— А что Семен Тихомиров?

— Семен поступил в геологический техникум, закончил его. Вначале мотался в Приморье простым геологом, а потом его назначили начальником геологоразведочной партии в этот поселок.

— С ним все понятно. А вот ты-то как здесь оказался?

— Весной прошлого года я болтался в аэропорту Петропавловска-Камчатского. Хотел улететь куда-нибудь подальше к чертям на кулички. Например, на Командоры. Но туда уже месяц из-за погоды самолеты не летали. Тогда я решил рвануть на побережье и устроиться на работу рыбаком. Настроение было поганое, денег мало, только на билет. Два дня не жравши. О выпивке и не вспоминал. А тут, как это часто бывает, в нашем аэропорту нос к носу столкнулся с Семеном. Он несколько дней ожидал рейса на Каменское. Тихомиров пригласил меня в ресторан, где мы за встречу немного выпили. Я рассказал другу о своем бедственном положении. Бывший кореш предложил мне пойти к нему на работу в геологическую партию. Мне выбирать было не из чего, и я согласился. Так я оказался на Первой Речке. Проработал сезон в партии, но денег, по моим прикидкам, мне заплатили мало, в чем я не раз упрекал Семена и требовал доплаты. Он мне говорил, что зарплату не он платит, а бухгалтерия. Есть тарифы и ставки. А мне эти тарифы до лампочки. На них ни выпить, ни закусить. Зарплата такая, чтобы только с голоду не подохнуть.

Кэп замолчал и задумался. Костяшки его заскорузлых пальцев нервно барабанили по столу. Видно было, что он подходил к самому главному, о чем рассказывать ему было тяжело.

— Ну, Кэп, давай рассказывай все до конца. Как угрохал друга-то?

— Сегодня утром я посчитал оставшиеся от зарплаты деньги, прикинул хрен к носу и определил, что до весны мне не дотянуть. Я решил сходить к Семену еще раз поговорить о том, что мне заплатили не все заработанные деньги и потребовать, чтобы их вернули.

Он встретил меня недружелюбно.

«Какие деньги? Все заработанное тебе уже выплатили».

«Так кончаются уже. До весны никак не дотянуть!»

«Это твои проблемы. Пить меньше надо!»

«Ты мне недоплатил тысячу рублей. Заплати, и разойдемся по-хорошему!»

«Игорь! Опять ты за свое. Нет у меня денег. Все отдал при расчетах».

«Тогда хотя бы авансом тысячу дай!» — настаивал я.

«На новый сезон еще денег не прислали. Какой тебе аванс? Где я его тебе возьму? Могу из своих рублей пятьсот одолжить...»

«Не нужны мне твои подачки! Одолжить?! А чем отдавать буду?» — возмутился я.

«Игорь, иди на хер и не морочь мне голову. Меньше бы в бутылку заглядывал! Тогда и деньги остались бы целыми».

«Ты забыл, Семен, как в Лиссабоне француза замочил? Я капну куда надо! Может, тебя Интерпол до сих пор ищет? Вот ты и пойдешь на хер, а меня незачем туда посылать!»

«Ну и сволочь ты, Игорь, — сказал Семен. — Я тебя, можно сказать, на помойке подобрал, на работу взял, а ты грозить мне вздумал?»

Он схватил со стола фонарик и отоварил меня по голове.

У меня вначале в башке все помутилось, перед глазами круги поплыли. А потом я очухался и, сказав: «Это, Семен, тебе даром не пройдет», — пошел домой.

«Иди-иди, алкаш», — хозяин вытолкал меня из вагончика и поддал под зад пендаля, что меня еще больше обидело.

Я побежал в свой вагончик, взял двустволку, зарядил ее двумя патронами с медвежьей картечью и вернулся назад к Тихомирову. У входа я вскинул ружье к плечу, навел стволы на входную дверь и крикнул: «Семен! Выйди! Поговорим!» На мой крик из вагончика вышел Тихомиров. На нем был надет пиджак. Я, ни слова не говоря, нажал на курок и в упор выстрелил в Семена. Он как подкошенный свалился на землю. Второго выстрела не потребовалось, так как заряд попал в сердце, куда я и целился.

Я быстрым шагом пошел домой, и по пути заглянул в вагончик геологов. Они еще спали. Я не стал их будить, оставил ружье у дверей, после чего пошел к себе.

— Твой сосед дома был?

— Дома, а где же еще?

— Иван спал?

— Нет.

— А когда ты ружье брал, что он делал?

— Лежал на кровати.

— Он видел, как ты брал оружие?

— Конечно, видел. Глаза-то уже продрал.

— Он подтвердит то, что ты взял ружье?

— А куда он денется? Правда, я ему сказал: «Ты ничего не видел. Вякнешь — урою!» Но теперь-то я все рассказал, зачем же ему врать?

— И то верно, Кэп! На кого патроны снаряжал?

— Ну не на Семена же! Заранее я не хотел его убивать. Такой мысли у меня и в голове-то не было. Все произошло случайно. Не ударь он меня фонарем, я бы за ружье не схватился. А патроны снаряжал на крупного зверя. Медведи-шатуны, например, частенько берлоги с вагончиками путают, людям башку отгрызают. А волки — те совсем обнаглели, заходят в поселки, как к себе домой. Нападают на собак, а потом рвут их на части и жрут. На людей, правда, они редко бросаются. Если только сильно голодны. Но полакомиться человечиной не отказываются. Такие случаи тоже были.

— А собаки волков едят?

— Бродячие псы, огромные волкодавы, волчатину кушают, если загрызут волка. А вот друг друга ни собаки, ни волки не едят, как правило. Ну, если только в крайних обстоятельствах, когда вообще жрать нечего и можно от голода сдохнуть или замерзнуть.

— А зачем пыжи из газет делаешь? Войлока или картона нет, что ли?

— Да как-то не подумал. Подвернулась под руку газета — вот и сделал. А чем они хуже?

— Тебе лучше знать. Ты же охотник, а не я.

— Какой я охотник? Так, поневоле...

— А на хрена тогда патронов понаделал?

— Так говорю же, от волков и медведей. Для самообороны.

— А почему от улики не избавился? Мог же ружье в снег зарыть?

— Ты что, Василич? Зачем же ружье выбрасывать? Оно могло еще пригодиться!

— Жадный ты, Кэп! Помнишь, как плакал, когда я браконьерскую икру в речку выкинул?

— Конечно, помню. Не жадный я — расчетливый. А потом, мне подозрение от себя отвести надо было.

— Не расчетливый ты, Игорь Николаевич, а подлый. Зачем других подставить хотел?

— А что мне оставалось делать? В милицию ружье нести, что ли? Самому не хотелось в петлю лезть.

— Так и так в ней оказался, Кэп! За убийство тебе большой срок светит.

— А то, что Семен меня фонарем по башке отоварил, суд не примет во внимание?

— Примет, Кэп! И фонарик, и пендаль, и твое состояние — все примет. Только не было у тебя необходимости убивать человека. И необходимой обороны не было. Шишка на лбу у тебя пройдет, а человека с того света уже не вернешь! Понимаешь ли ты это? Дурья твоя башка!

— Сейчас понимаю, а тогда ничего не соображал. Виноват — отсижу. Мне самому Семена жалко.

Я невольно подумал: «Где находится крупнейший порт в Европе и столица Португалии Лиссабон? И где богом забытый маленький камчатский поселок геологов Первая Речка? А ведь они связаны между собой невидимой нитью. Начало было там, а конец здесь. Правда, трагический, непредсказуемый конец. Конец морскому братству, конец несбывшимся надеждам, конец воли одного моряка и наступление смерти другого. Не думали они много лет назад в далекой Португалии, что судьба сведет их на севере Камчатки, чтобы расставить все точки над «и» и подвести последнюю черту между жизнью и смертью».

Дверь в вагончик Кэпа распахнулась. Внутрь с потоками свежего воздуха ворвались Крюков Иван и две лайки с задранными кверху крючкастыми хвостами. Собаки стали неистово лаять на незваных гостей.

— Фу, Тоська! Фу, Фроська! — крикнул Игорь Николаевич, и умные лайки, недовольно ворча, замолчали и улеглись на полу у порога.

— Там были Зинка и Нинка, а здесь Тоська и Фроська, — с ноткой ностальгии напомнил я Кэпу его рассказ о том, как лайки спасли от медведя людей. — Жили в тундре четыре человека: муж с женой и две собаки... Как давно это было... Не думал, Кэп, что судьба сведет нас при столь трагических обстоятельствах.

— От сумы и от тюрьмы не зарекайся! — философской мыслью подытожил Кэп разговор двух прежних приятелей — следователя и бича, в один момент ставшего убийцей своего друга.

— Гражданин Крюков! Я — следователь, — представился я пришедшему геологу. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Иван недоуменно развел руками, что могло означать: «А я ничего не видел». Он в магазине уже успел узнать о смерти Тихомирова — в поселке все об этом только и говорили — и вопросительно посмотрел на соседа.

— Что уж там? — заявил Бочкин. — Я все рассказал. Говори, Ваня, все, как было.

— А что говорить?

— Скажите, куда утром пошел Игорь Николаевич, — задал я первый вопрос.

— Он намылился к нашему начальнику поговорить насчет денег. Игорь все время возмущался тем, что ему недоплатили, и хотел вытребовать свои кровные.

— А потом?

— Примерно через полчаса он прибежал назад. Вид у него был взволнованный. На голове у него я увидел кровь и большую шишку. Игорь схватил ружье, которое было заряжено двумя патронами. Я хотел его остановить: «Что случилось, Николаевич? Не шути с ружьем!» Но он лишь зыркнул на меня, предупредил, чтобы я никому ничего не говорил, и убежал со словами: «Я ему покажу — на хер!» Вскоре Бочкин вернулся, уже без ружья. Ничего мне не сказал, но по его виду я догадался, что произошло что-то страшное. Я пошел в магазин за хлебом и там узнал, что убили Семена Ивановича и приехала милиция. Вернулся, а тут вы сидите.

— Крюков, вы видели, как Бочкин снаряжал патроны?

— Конечно, видел. Что тут в этой хибаре скроешь? — развел руками Иван. — Несколько дней назад Игорь достал где-то новые гильзы с пистонами. Раньше он приготовил порох и нарубил свинцовой картечи. Взял одну гильзу, насыпал в нее пороху и картечи. Утрамбовал все шомполом, а потом оторвал клочок газеты и тоже забил его в патрон вместо пыжа. Я говорю: «Игорь! На хрена ты пыжи из газеты делаешь? Возьми старый валенок да отрежь войлока».

— Сам ты валенок тупой, Ваня! Пыжи из бумаги самые лучшие.

Упрямство Кэпа обернулось против него самого. Ведь пыж из клочка газеты явился важнейшей уликой, доказывающей его вину и причастность к совершенному преступлению.

— Однако, немного подумав, — продолжал Крюков, — Бочкин сказал: «Может ты и прав, Ваня?» Достал из-под кровати дырявый валенок, отчекрыжил кусок и стал вырезать войлочные пыжи.

Собаки во время этой исповеди держали ушки на макушке, внимательно слушая Ивана.

Услышав слово «валенок» Тоська встрепенулась, залезла под кровать и вытащила оттуда дырявый валенок с отрезанным верхом, который приволокла мне. Видимо, она хотела услужить следователю, не понимая, что одновременно оказывает своему хозяину медвежью услугу.

— Тебя кто просил? Вечно лезешь, куда не надо! А ну положи на место! — прикрикнул на собаку Игорь Николаевич.

Но Тоська лишь лениво потянулась, зевнула и снова улеглась у порога. Неожиданно на приказание среагировала Фроська, схватила зубами драный валенок и отволокла его обратно под кровать.

— А вы говорите, что собаки не люди! Они все понимают, только сказать не могут. А может, и говорят, но мы их понять не можем, — сделал вывод Игорь Николаевич и кинул лайкам кусок вяленого чира.

Короткий день быстро переходил в длинную ночь, и нужно было собираться домой.

У геологов был свой вездеход, но водитель находился в отпуске. На транспорте ездил только сам начальник. Поэтому пришлось тело убитого погрузить в наш вездеход, чтобы доставить в морг больницы села Манилы для вскрытия и производства судебно-медицинской экспертизы.

По прибытии в Каменское я поместил Бочкина Игоря Николаевича в камеру предварительного заключения и на следующий день передал уголовное дело об убийстве Тихомирова с кучей вещественных доказательств, упакованных в ящик, прокурору района Лукину Льву Михайловичу.

А к вечеру из города прилетел следователь прокуратуры, который и продолжил расследование.

Вина Бочкина в умышленном убийстве была полностью доказана собранными по делу доказательствами.

Кровь на фонарике, изъятом из вагончика Тихомирова, по группе совпала с кровью обвиняемого Бочкина. На цевье и стволах ружья были обнаружены его отпечатки пальцев в числе других многочисленных следов. Экспертиза подтвердила тот факт, что клочок газеты, из которого был изготовлен пыж, и сама газета, найденная в вагончике Бочкина, составляют одно целое. А картечь, извлеченная из тела убитого, идентична кусочкам свинца, вынутым из второго патрона, а также идентична нарубленной картечи и свинцовой пластине, обнаруженным в коробке.

Баллистическая экспертиза дала заключение о том, что из ружья был произведен только один выстрел с очень близкого расстояния.

Судебные медики констатировали мгновенную смерть Тихомирова от попадания картечи прямо в сердце, разрыва аорты, мышц и желудочка.

Народный суд приговорил Бочкина Игоря Николаевича к длительному сроку лишения свободы.

Наш мир еще слишком жесток и непредсказуем, чтобы в нем перестали происходить подобные случаи с непредвиденными трагическими смертями близких нам людей.