Чечня, за четыре года до событий.

Последняя суббота августа, 3 часа 58 минут

Мягкую тишину мглистого предрассветья вспорол рев авиационных турбин. Воздух ожил внезапно; облитый лунным светом, лес на склонах ущелья содрогнулся от серии взрывов. Земля взметнулась ввысь, извергая столбы пламени и пыли вперемешку с частями человеческих тел. Окровавленные ошметки с громким чавканьем врезались в стволы деревьев, в гладкие бока большущих валунов, повисали на дрожащих ветвях густого кустарника. Казалось, вокруг не осталось ничего, кроме пыли, огня и крови; казалось, не будет конца этой чудовищной свистопляске смерти, пришедшей с самого неба.

Гул самолетов стал постепенно стихать: штурмовики пошли на второй заход. Абдуллаев отнял лицо от земли, громко позвал:

— Руслан! Руслан, ты жив?!

— Не кричи, — его напарник подбежал, присел рядом. — Вставай, будем уходить. Сейчас они опять прилетят.

Абдуллаев попытался резко подняться, но поскользнулся на чем-то и снова распластался на земле.

— У, шайтан! — Он с брезгливой гримасой поднес к лицу окровавленные ладони. Кровь в свете луны казалась почти черной. — Что это, а?

Он перевернулся на бок. Под ним находилось нечто смутно напоминающее очертания человеческого тела. Точнее, это было когда-то человеческим телом. Сейчас перед Абдуллаевым находилась истерзанная груда мяса вперемешку с остатками одежды. Женской одежды.

Чермоев усмехнулся, переложил в другую руку автомат:

— Это все, что от Ханум осталось. Руку с браслетом видишь? Ее браслет... Поднимайся, Фамиль, уходим! До тоннеля еще метров триста, если не завалило его.

Бандиты вскочили и бросились бегом к тоннелю, неизвестно кем и когда пробитому в горе и соединявшему глубокое, непроходимое ущелье с внешним миром.

Гул, совсем недавно растворившийся где-то за ближайшей грядой, снова стал нарастать. Штурмовики приближались.

Бандиты бежали не останавливаясь, пытаясь переговариваться прямо на ходу.

— Как они узнали? Как? — тяжело дыша спрашивал Абдуллаев. — Сколько месяцев мы здесь стояли? Десять? Год? Как узнали они?! Я их маму... — И он смачно выругался.

— Я знаю — как, — ответил Чермоев. — Это все он, эта собака осетинская. Ислам он принял, выродок! Ахмада от пули закрыл! Втирался он все это время, понимаешь? В доверие втирался!

— Коцоев?

— А как ты думаешь? Конечно, он! Сюда смотри: журналисты уехали вчера вечером. Так?

— Так, — согласился Абдуллаев.

— Он неотлучно находился при них все четыре дня. Так?

— Так.

— Вот он и сообщил через них координаты лагеря. Больше некому! Предупреждал я брата: «Не верь — собака он!» — но Ахмад разве послушал!..

Договорить Чермоев не успел. Вновь над их головами заработали мощные пушки, земля снова попыталась вырваться из-под ног. Снаряды рвались со всех сторон; надсадный гул самолетов тонул в речитативе грохочущих взрывов, перекрывался свистом осколков, проносящихся над головами.

Вот и вход в тоннель, до него уже подать рукой.

— Смотри! — Абдуллаев указал на фигуры двух людей, вбегающих в тоннель. — Ахмад и Коцоев!

Чермоев тоже узнал брата. Стараясь перекрыть грохот канонады, крикнул:

— Ахмад, стой! Ахмад, он убьет тебя! — Но голос его увяз в частой череде новых взрывов.

Собрав все силы, бандиты совершили заключительный рывок. Этакий оголтелый спринт, где вместо аплодисментов и рева болельщиков на трибунах слышался вокруг лишь злорадный рев неминуемой гибели.

Но они успели. Они вбежали в тоннель за несколько секунд до того, как последний снаряд, разорвавшийся у самой горловины высокого коридора, обрушил вниз груду камней, наглухо завалив вход в пещеру.

— Ахмад! — снова крикнул Чермоев, не успев как следует отдышаться. И повторил: — Ахмад!

Ответом ему была тишина. Чермоев почувствовал, как за локоть его тронул напарник.

— Руслан, — тихо позвал Абдуллаев. — Подойди, здесь он.

Чермоев сделал шаг и в тусклом свете факела на стене пещеры увидел труп Чермоева-старшего. Тот смотрел на младшего брата удивленным взглядом застывших глаз, под подбородком зияла свежая рана: горло было располосовано от уха до уха.

— Шакал! — нечеловеческим голосом взвыл младший Чермоев. — Убью!

Его истошный вопль не смогла оборвать даже короткая автоматная очередь, взрезавшая полумрак тоннеля. Все несколько пуль легли над головами бандитов.

— Убью! — продолжал выть Чермоев, передергивая затвор своего автомата. — Убью, собака!

Он нажал на спуск и держал на нем палец до тех пор, пока в магазине не закончились патроны. Вставив новый магазин, Чермоев снова передернул затвор.

— Вперед, Фамиль! — приказал он. — Кончаем этого недоноска! Он там, за первым поворотом.

Неожиданно оба они услышали голос Коцоева.

— Уходи! — крикнул он, обращаясь к кому-то. — Уходи, я их задержу. Сумку с деньгами не забудь. Встретимся, где договорились. Иди!

— Он взял с собой кассу! — воскликнул Чермоев. — Ах, шакал!

— Руслан! — раздался из глубины тоннеля голос Коцоева. — Руслан, как ты собираешься убивать меня? Долго или быстро?

— Ты где? — спросил Чермоев.

— Здесь я, за первым поворотом. Только тебе сюда не добраться — все пространство простреливается.

— Я до тебя, шайтан, на том свете доберусь. Я твою поганую глотку зубами грызть буду.

— Я понимаю, — легкая усмешка. — Ты мечтаешь отомстить за брата. Только ведь он очень быстро умер, почти не мучался. Прошу, когда настанет твой черед убивать меня, будь ко мне справедлив, убей быстро.

— Кто ты? — крикнул Чермоев. — На кого работаешь?

— Я — свободный художник, Руслан. Люблю риск. А вас не люблю. Вас я ненавижу. Вы простым людям спокойно жить мешаете, и я считаю, что вам нет места на этой земле. В аду вы должны гореть, гореть вечно.

— Что это он разговорился? — негромко удивился Абдуллаев. — Не похоже на него.

— Коцоев! — позвал Руслан. — Коцоев!

Но на его зов никто не откликнулся.

Бандиты молча переглянулись и, как по команде, вскочили на ноги. Чермоев вскричал:

— Бежим! Он таймер установил!

Путь назад преграждала груда камней. Дорога была лишь одна — к выходу. Но где-то там, впереди, лежала бомба с часовым механизмом, который сработает через несколько секунд.

И бандиты, не сговариваясь, бросились вперед, навстречу неизвестности...

Тремя днями ранее

Май на дворе в то утро свирепствовал. Погода стояла сырая, омерзительный ветер пробирал до костей. Девственную лазурь стальным панцирем стягивали хмурые облака, и ползли они настолько низко, что их, казалось, можно было разогнать обычной метлой прямо с крыши моей «хрущевки».

В сторону автомобильной стоянки, где каждое утро дожидалась меня моя «старушка», я двигался не спеша — на работу все равно опоздал. Любочка — мой секретарь и бухгалтер — попытается, конечно, устроить мне разнос, и не слабый, но я за те несколько месяцев, что мы вместе работаем, научился закрывать на это глаза. И тем не менее было бы просто восхитительно, если бы она в конце концов научилась закрывать глаза на опоздания своего патрона. К слову, совсем нередкие.

«Голубка» моя, дряхлая и давно не мытая, встретила хозяина радостным всхлипом отключаемой сигнализации. Совершая ежедневный утренний моцион вокруг машины, я с каждым шагом убеждался, что за минувшую ночь с нею не приключилось ничего злонамеренного: «дворники» были на месте, колеса тоже, фары своими грязными стеклами выражали мне искреннюю признательность за поистине отеческую заботу.

Покончив с обходом, я забрался за руль, запустил двигатель и по улицам, съежившимся от холодов, что насиловали город уже неделю, двинулся в направлении центра, к своему офису.

Предприятие свое — частное сыскное бюро «Надежда» — я открыл семь месяцев назад. Я — это Иван Петрович Панин, тридцатидвухлетний брюнет среднего роста с серыми глазами, внушающим уважение подбородком и отлично развитой мускулатурой. Развитой, впрочем, до разумных пределов. Мозги мои, разумеется, также всегда при мне, и во многих ситуациях пользуюсь я ими вполне рационально — работа в милиции учит этому всех. За редким, правда, исключением.

В прошлом я — оперуполномоченный отдела уголовного розыска УВД Ясноволжска. Проработал на этой должности без малого двенадцать лет, занимался делами об убийствах и тяжких повреждениях. Работа захватывала, увлекала, заставляла отдаваться ей так же, как отдается молодая жена своему супругу в первый месяц их обоюдного блаженства и медовой услады. Все было здорово, все было великолепно.

Но однажды произошел срыв. Я не консультировался у психиатра, поэтому не могу утверждать, являлось ли это нервным срывом, однако в какой-то момент я почувствовал, что устал. Устал от вида трупов, от вида их крови и разбросанных мозгов; меня стали приводить в бешенство ночные вызовы к местам происшествий, вызовы к начальству и ежедневные оперативки. Даже созерцание офицерского мундира мгновенно начинало вытягивать из меня приступы икоты. А уж о деятелях, являвшихся моими постоянными клиентами по долгу службы, говорить, я думаю, не стоит и вовсе.

Я много раз спрашивал себя: «А не рановато ли это со мной? Мне всего-то тридцать с небольшим. Что происходит?» Я задавал и задавал себе эти вопросы и, в очередной раз не найдя ответа ни на один из них, подал рапорт. Истинную причину своего ухода я, конечно же, не открыл никому. Объяснил лишь, что нашел себе другую, более высоко оплачиваемую работу.

Наверное, увольнение мое и было одним из тех немногих случаев, когда свои мозги я использовал не по назначению. Потому что около года назад (день тогда, помню, стоял теплый и дождливый) я почувствовал, что соскучился по всему, чем жил последние двенадцать лет. Меня стала донимать тоска по моим «жмурикам» — неважно, свежие они или «с душком», по звонкам среди ночи, по ребятам из нашего отдела и так далее.

Но... Вернуться обратно я уже не мог. Конечно, включи я задний ход, мою просьбу вряд ли оставили бы без внимания — это не проблема. Загвоздка в том, что задний ход включать я не привык. Так уж несколько неактуально воспитали меня родители, что Ванечка с детства взял себе за установку: сказанное или сделанное пересмотру не подлежит ни малейшим образом. И это не папино или мамино решение, это решение самого Ванечки...

Нет, порой занятно все ж таки иметь столь несравненно чудных старичков.

Итак, дорога назад была закрыта. Но с каждым днем росло во мне желание окунуться в азарт преследования, проникнуться тем неповторимым состоянием, когда до момента, где будет поставлена последняя точка, остается всего один шаг, а ты не знаешь, что этот шаг тебе сулит. Другими словами, мне снова захотелось не просто прикоснуться к делу, а растаять в нем, раствориться без остатка.

Поэтому неудивительно, что решение открыть собственное детективное бюро ничуть не крепло во мне. Зародившись, оно просто провалилось внутрь и тут же ухватилось якорем необходимости за самое дно моей натуры.

Открылся я относительно быстро. Во многом помогли прежние знакомства, кое-где — в кабинетах повыше — пришлось воспользоваться собственным «талантом» убеждения. И семь месяцев назад первый подъезд дома номер четырнадцать по одной из центральных улиц Ясноволжска украсила броская вывеска: «НАДЕЖДА» — Розыск пропавших и частные расследования.». Причем если двигаться по пятому маршруту трамвая от центра, то через три остановки вывеску моего бюро видно очень даже хорошо.

Кстати, вот она, эта вывеска над подъездом, ставшим за семь месяцев почти родным. Посмотрев на часы, я непроизвольно поморщился: мое опоздание составило пятьдесят пять минут. Сейчас меня ждет пронзительный взгляд пары синих глаз и поджатые в раздражении полные губки; прядь каштановых волос обязательно прикроет нахмуренный в негодующей решимости высокий лоб. Мне же, как не раз бывало, придется задрать взгляд в потолок, молча прошествовать в свой кабинет и поскорее прикинуться по уши погруженным в работу, дабы не выслушивать поток сентенций, выдаваемых спокойным, а потому доводящим до белого каления тоном.

Я достал с заднего сиденья репродукцию в рамке, завернутую в плотную бумагу (все-таки хорошо, что я купил ее вчера, просто в воду глядел!), и направился к подъезду. В предвкушении очередного клиента, покосился на белоснежный миниатюрный «Рено», припаркованный рядом.

Вошел, приготовившись к атаке, поздоровался:

— Доброе утро, Люба. Что новенького сегодня?

— Здравствуйте, Иван Петрович. — Она вела себя так, словно шеф прибыл на место минут за пятнадцать до начала работы. — У меня новые счета за телефон и электричество, а у вас новый клиент.

— Кто он?

— Это — она. — Люба кивнула на дверь моего кабинета. — Некая любознательная особа. За десять минут, проведенных в приемной, она задала миллиона три-четыре вопросов. Ну, например, где я приобрела такой элегантный жакетик и с какой целью кресло поставлено в правый угол, а не в левый. Или почему у нас над входом нет видеокамеры.

— О себе что-нибудь?

— Почти ни слова. Единственное, что я узнала о ней, так это то, что синьора снова очень хочет в Пуэрто-Рико.

— Она бывала в Пуэрто-Рико?

— Как выяснилось — нет. Просто вчера она тоже очень сильно туда хотела.

— Да уж, послал Бог подарочек! — воскликнул я и спросил, изображая возмущение: — А что она делает в моем кабинете?

— Извините, Иван Петрович. Но она меня так достала, что я отправила ее к вам на диван...

Я плотоядно облизнулся, Любочка поспешила пояснить:

— Пить кофе, Иван Петрович! Я отправила ее туда пить кофе. А вы что подумали?

— Сказать или сама догадаешься?

— Похоже, уже догадалась, но озвучивать не стану... Ой, а что у вас под мышкой? — Она показала на картину в обертке.

— Это, Люба, живопись. Думаешь, почему я опоздал? Заезжал сейчас в магазин, а там очередь за ними!.. Еле выстоял! Но зато теперь над моим диваном не будет этой пугающей пустоты, унылости этой...

Я развернул картину, поставил на стол и представил Любочке свое приобретение:

— Айвазовский, «Девятый вал». Нравится?

— Умопомрачительно! — Люба, казалось, готова была захлопать в ладоши от восхищения. — Это же надо — какое совпадение! Вчера моя близкая подруга видела, как один мужчина покупал точно такую же.

— Ну и в чем здесь совпадение? — Я уже понял, что попался.

Моя секретарша подарила мне одну из самых ледяных своих улыбок.

— Тем мужчиной были вы...

Я с заискивающим видом выложил перед ней «чупа-чупс» с яблочной начинкой.

— Что ж, пошел работать!

— Идите-идите, Иван Петрович, — елейным голоском прощебетала Любочка. — Вы должны были сказать это еще час тому назад.

Поспешив пропустить ее ехидную реплику, мимо ушей, я в мгновение ока оказался по ту сторону двери.

После ее ухода я еще посидел несколько, минут, любуясь своим Айвазовским, затем встал и вышел в тесную приемную.

— Деньги получила? Тогда беги, плати по счетам. И мне малость не забудь отстегнуть: бензин почти на нуле, размеры взяток растут, обедать я сегодня, видимо, буду в городе.

— Ой, какая жалость, Иван Петрович! А я пюре с котлетками принесла — ваши любимые. Одна-то я все не осилю.

— Ну, извиняй, подруга, придется постараться. Яблочный сгрызла?

— Да, Иван Петрович, — ответила Люба. — Спасибо.

— Не за что. Могу апельсиновый презентовать. Хочешь?

— Наверное, нет. О фигуре надо заботиться.

Я быстро окинул ее взглядом с ног до головы.

— Ты права — надо. Представь, что будет, если тебя в один ненастный день вдруг разнесет, как... как... В общем, помчался я, работа не ждет. Точнее, именно она-то и ждет меня, неспособного.

— Не кокетничайте, Иван Петрович, — Очаровательнейшая улыбка. — Вам это ух как не идет!

— Уговорила, не буду. Как братец поживает?

— Спасибо, хорошо. На прошлой неделе передавал вам привет.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? Великолепно!

— Ой, простите, Иван Петрович, я совсем забыла.

— Прощаю, — я вздохнул. — Всем отвечай, что детектив Панин вряд ли появится сегодня, и будь со мной на связи.

Уже подойдя к двери, я оглянулся и похвалил:

— А жакетик на тебе действительно элегантный.

Люба в ответ слегка покраснела...

Хвост за собой я заметил минут через десять. Я успел проскочить на зеленый и в зеркальце увидел, как бежевая «пятерка», в нарушение всех ПДД, выскочила на перекресток и чуть ли не уткнулась в мой задний бампер. Через секунду, правда, водитель «Жигулей» сбросил газ, но всю дорогу не отставал от меня далее чем на две-три машины.

Я достал телефон, позвонил на мобильный своему старинному приятелю.

— Подполковник Брисеньков? Здравствуй, Володя, Панин беспокоит.

— Ох! — выдохнула трубка. — Кого я слышу! Самого товарища... большой пардон, самого господина Панина — виртуоза приватных дознаний. Как дела, коммерсант?

— Плохо, Вова, хвост за мной. Уже второй день никак не отвяжется. Пробил бы ты номерки по старой дружбе, а?

— Почему номерки? Разве он не один?

— Они, черти, за мной по очереди мотаются. Это прямо как прием-передача вахты. Бежевая «пятерка», — я еще раз бросил взгляд в зеркальце и сообщил Брисенькову номер, — и темносиний «Фольксваген-Гольф», — быстро достав блокнот, я продиктовал ему номер, который называл мне Семен. — Выручишь?

— Прости, Ваня, быстро не обещаю. Знаешь, где ты меня застал? Ванну я принимаю, в отпуске сейчас. Завтра с утра тебя устроит?

— А, например, сегодня вечером — никак?

— Ну, ты борзеешь, плесень! — добродушно рассмеялся Брисеньков. — Сегодня не получится, Ванек, извини. Завтра у меня первый рабочий день, и с утра я тебе позвоню. Ты ведь не думаешь, что они мотаются за тобой два дня для того, чтобы убить?

— Вряд ли. Хотели бы убить — убили бы сразу.

— Ну, тогда отбой, капитан?

— Отбой, Володя.

Я остановился в зоне действия знака «Остановка запрещена». Включил аварийные огни, вышел из машины, поднял капот. Для виду озабоченно почесал макушку. «Жигули» промчались мимо и свернули на следующем повороте. Разглядеть что-либо в салоне «пятерки» не удалось, поскольку стекла ее были густо тонированы.

Исходя из краткой цепи размышлений, я пришел к выводу, что мои филеры объедут квартал, а через несколько минут снова окажутся позади меня. Поэтому я мгновенно захлопнул капот, прыгнул за руль и тут же нырнул в ближайшую подворотню. Уже через четверть часа я выезжал на широкий проспект, где аккуратно, не нарушая правил, влился в мощный автомобильный поток.

После я затратил немало времени, прежде чем, собрав на своем пути неимоверное количество светофоров и пробок, прибыл по адресу, который получил в фирме «Уют плюс».

...Рыжие волосы в этот раз были аккуратно зачесаны назад и забраны в хвост. Два больших смарагда под тончайшими крыльями бровей смотрели на меня с удивлением и некоторым, я бы сказал, испугом.

— Вы?! — воскликнула Виктория, открыв дверь. — Что же вы не позвонили? Я не могу встречать мужчину в дезабилье!

Я оглядел ее сверху донизу. Короткий атласный халатик плотно облегал стройную фигуру, обнажая великолепные ноги. Открытые шлепанцы являли взгляду изящные лодыжки и аккуратные пальчики, покрытые розовым лаком. Другими словами, наряд Виктории до конца меня устраивал, о чем я и собирался ей объявить. Но не успел.

— Проходите в зал, — сказала она, распахивая шире дверь. — И не чувствуйте себя гостем. Я буду через несколько секунд.

Она развернулась и сногсшибательной походкой женщины, знающей себе цену, исчезла за дверью спальни.

Я прошел в гостиную, осмотрелся. Типичное гнездышко незамужней женщины. На полочке книжного шкафа, почти сплошь заставленного дамскими романами, я заметил несколько книг по цветоводству.

Виктория появилась через две минуты. Ее дезабилье никуда не исчезло, лишь чуточку изменило свой вид. Волосы снова были разбросаны по плечам, губы — на скорую руку подкрашены; ноги — обуты в босоножки без задников, халатик она и не думала переодевать. Виктория открыла створку серванта, достала оттуда два фужера, потянулась за бутылкой вина.

— У нас во дворе сегодня весь вечер шла война, — сделала она сообщение. — Похоже, опять бандиты что-то не поделили. Выстрелы, взрывы, пистолеты, автоматы! Просто кошмар, Иван Петрович!

Я едва заметно усмехнулся:

— Сколько вы успели насчитать автоматов?

— А я вообще к окну не подходила. Что я, ненормальная, по-вашему? Третий этаж у меня, а вдруг шальная пуля!.. Я вот здесь, на диване, сидела и просто слушала. Часа полтора, наверное, эта перестрелка длилась. Ужас!.. «Мартини»?

— С удовольствием бы, но нельзя: за рулем... Виктория Львовна, кто такой Тимур Джоев?

— Я ведь вам говорила уже. Тимур — мой любовник. Ну, не любовник, конечно, — я ведь еще не замужем. Только собираюсь... Ну что вы так на меня смотрите! Могут же быть у женщины вроде меня маленькие секретные приключения. Я боюсь только одного: что Стас узнает о существовании Тимура. Для него это будет большим ударом.

— Для кого? Для Стаса?

— Конечно! Вы знаете, какой он порядочный!

— А кто он, если не секрет?

— Не секрет, конечно. Он адвокат по уголовным делам.

— Успешный?

Она, словно извиняясь, надула губки:

— Ну, пока он выиграл всего одно дело. Правда, после четыре проиграл... Но у него еще все впереди, он ужасно трудолюбив и настойчив.

— Маловато у вашего жениха практики.

— А чего же вы хотели! Он только два месяца назад диплом защитил.

— Стас младше вас?

— Да, на семь лет. Но для меня эта разница никакого значения не имеет. Вы знаете, как он меня любит? Я даже иногда виноватой себя чувствую перед ним за то, что иногда приходится свой девичий досуг разнообразить... Но почему вы вдруг спросили, кто такой Тимур? Вы его уже разыскали?

— Разыскал, Виктория Львовна.

— Ой, как здорово! — От радости она даже хлопнула в ладоши. — Давайте мне его адрес поскорее...

— За ним весь день вчера кто-то следил.

— Кто? — Выражение лица ее мгновенно переменилось. — Для чего следили?

— Не знаю. Какая-то женщина, светловолосая, с короткой стрижкой. Ездит на темно-синем «Фольксвагене». Вам это описание ни о чем не говорит?

— Абсолютно ни о чем. Вы сами ее видели?

— Нет, к сожалению. И еще: она тоже смогла выяснить адрес вашего Тимура.

— Наверное, это какая-нибудь из его бывших женщин, — медленно проговорила Виктория. — Ничего удивительного — с его-то внешностью!

— Вы, помнится, говорили мне, что Джоев никогда не бывал в Ясноволжске.

— Насколько мне известно — ни разу. А почему вы вспомнили об этом?

— «Фольксваген» зарегистрирован в нашем регионе.

— Значит, он просто врал мне, когда говорил, что ни разу сюда не приезжал. Завтра я это выясню. Дайте мне его адрес, Иван Петрович, пожалуйста... Ой, знаете, а заплатить вам мне сейчас нечем. Нужно идти в банк. Вы сможете подождать до утра?

— Конечно. Если меня не будет, секретарь — Люба — все устроит. Записывайте адрес Джоева...

На работу следующим утром я опять опоздал. Чтобы понять это, не нужно было смотреть на часы. Оказалось достаточным поймать на себе взгляд огромных синих глаз, холодных, как две луны, и мне сразу стало ясно, что я снова провинился. Я сконфуженно поздоровался, выложил на стол клубничный «чупс».

— На вашем диване опять пьют кофе, Иван Петрович, — сказала Люба, никак не отреагировав на мой широкий жест.

— Давно?

— Нет еще и минуты. А теперь, извините, мне работать надо. — И Люба, отвернувшись от меня, уткнулась в монитор компьютера.

Я вошел в кабинет. Белецкая действительно сидела на диване и маленькими глотками потягивала... Нет, не кофе — тот нетронутым стоял на столе. Она потягивала коньяк из небольшой бутылочки, опорожненной уже наполовину. Теперь мне стало понятно, почему у подъезда я не видел ее «Рено». Я поздоровался.

— 3-здравствуйте, Иван Петрович, — ответила Виктория заплетающимся языком и довольно вульгарно ухмыльнулась. — А я решила устроить себе сегодня маленький выходной. Вы не против?

— Да, в общем-то, нисколько. Что празднуете?

— Я не праздную, я скорблю. Жизнь кончена: я состарилась!

— Как, уже? Ни за что бы не подумал.

— Вы мне льстите, подлиза, — протянула она тоненьким голоском, расплываясь в очередной пьяной улыбке. — Какой же вы, Иван Петрович, подлиза! Хотя все вы, мужики, одинаковы. Сначала женщине дифирамбы поете, а как добьетесь своего, те же дифирамбы поете уже другой. Некрасиво. А еще частный сыщик!

— Простите, но при чем здесь я?!

— Я же говорю, что все вы одинаковы, — повторила Виктория и неожиданно объявила: — Жалко, что вашего папу звали Петром. Вот если бы его звали Васей, то я смогла бы называть вас Иоанн Васильевич. Правда звучит? — Она нервно хихикнула. — Вы представляете — меня предпочли другой! А раз меня предпочли другой, значит, я уже совсем старая и неинтересная. Поэтому и решила устроить сегодня поминки по своей м-молодости и красоте... Я принесла вам деньги, Иоанн Петрович, — она снова хихикнула. — Простите меня, ради Христа... Лучше бы я к вам не обращалась и спокойно готовилась к свадьбе. Стасик лучший мужчина на свете! Он — будущий Плевако! Он — Кони без пяти минут... Ой, я немедленно должна ему позвонить.

Она достала телефон, набрала номер и поздоровалась. Наверное, ей казалось, что приветствие звучит ласково:

— Это я, м-милый. Ты сегодня завтракал? А таблетки выпить не забыл? Стасик, дорогой, ты же знаешь, как я за тебя переживаю. С печенью шутки плохи, любимый. — Она умолкла и, посмотрев на меня с непонятным удивлением, прикрыла микрофон ладошкой. — М-может, вы все-таки с-соизволите оставить нас наедине? Ну Иван Петрович, я вас очень прошу. Здесь же все равно брать нечего, кроме этой картины, — она кивнула на моего «Айвазовского».

Наповал сраженный ее непосредственностью, я вышел из кабинета.

На протяжении нескольких минут, что я провел в приемной, с Любочкой мы не разговаривали. Она, барабаня по кнопкам клавиатуры, продолжала на меня дуться, я тем временем вовсю сочувствовал Стасику. Парню явно не повезло с выбором второй своей половины, и, возможно, поймет он это сразу, как только у них с Викторией родится ребенок. Если до этого дойдет, конечно...

Белецкая появилась на пороге с пустой бутылкой из-под коньяка.

— Я закончила, — сказала она весело, сильно при этом покачнувшись. — Спасибо. Сколько я вам должна?

Я назвал сумму и спросил:

— Что все-таки случилось?

— Случилась катастрофа, Иван Петрович. — Она достала платок и стерла с губ помаду. — Сегодня я пришла к Тимуру и застала его с какой-то женщиной. Причем это свидание не было деловым — на столе стояли фужеры и бутылка шампанского.

Я виновато наморщил лоб.

— Шампанское? С утра пораньше?

— Значит, оно стояло там со вчерашнего вечера.

— А вы видели, кто был у него сегодня?

— Нет. Он не пустил меня дальше гостиной. Я залепила ему пощечину и ушла...

Расплатившись свернутыми в трубочку купюрами, Белецкая шатающейся походкой покинула офис. У меня в кабинете зазвонил телефон. Я прошел, снял трубку.

— Здорово, гений приватных дознаний! — приветствовал меня Брисеньков. — Звоню, как и обещал, утром. Получи свою информацию, попрошайка.

— Спасибо, Володя. Только насчет бежевой «пятерки» я уже все сам выяснил. Так уж вышло, чисто случайно. Поэтому сейчас мне от тебя нужен только «Фольксваген».

— Интересная машинка, Ваня. И я удивляюсь, с чего бы ей за тобой аж два дня таскаться! Ты знаешь, кому этот «Гольф» принадлежит?

— Ну? Не тяни!

— Некоей Светлане Сергеевне Рюминой. Знакома фамилия?

— Фамилия знакома. Но Рюмин-то здесь при чем?

— А при том, что хозяйка машины — его жена. Законная, Ваня. Куда же это ты угодил, дружок?

— Теперь и сам не знаю... Спасибо, Володя.

Я медленно положил трубку на рычаг и задумался.

Константин Викторович Рюмин, заместитель министра внутренних дел республики. Представлен лично я ему не был, но, по слухам, он действительно женился года четыре назад. На ком — я, естественно, не знал. Но почему его жена решила повиснуть на хвосте у Джоева? Что их могло связывать? Поразмыслив немного, я пришел к выводу, что лучше всего об этом попросту забыть. Задание Белецкой я выполнил, деньги получил. Чего же еще мне надо?..

Тут я услышал, как Люба в приемной негромко вскрикнула. Я уже собирался подняться из-за стола, когда дверь с треском распахнулась, и в кабинете, один за другим материализовались трое мужчин внушительного вида.

По выражению их лиц я сразу понял, что явились они сюда не чаи гонять, а задавать вопросы. Но после того, как я увидел последнего — четвертого, — я мгновенно утвердился в мысли, что мне придется ответить на все их вопросы, без исключения. Методы Святой Инквизиции — жалкие потуги дилетантов по сравнению с методами Клопа.

Подойдя к столу, за которым я все еще сидел, он ощерился в поганой ухмылке:

— Здравствуй, мусор. Помнишь, пять лет назад я обещал тебе, что мы когда-нибудь встретимся снова? Как видишь, я сдержал обещание.

Ни пистолетов, ни пистолетов с глушителями у бандитов я пока не видел, поэтому сердечко мое все еще находилось на заданном уровне. Я спросил:

— Чего надо?

— Самую малость, Панин. Сначала ты мне скажешь, зачем ухлопал моих ребят, а потом...

Я открыл было рот, но Клоп остановил меня жестом руки:

— А потом подробно объяснишь мне, что вчера и сегодня делала в твоем офисе Вика Белецкая. Время пошло, долго ждать я не намерен.

— Что касается твоих ребят, то я их и пальцем не трогал. Я слишком громко хлопнул дверцей и один с перепугу застрелил второго. А потом, также с перепугу, сам отправился вслед за ним. Грамотней, Клоп, нужно подходить к комплектованию кадров. Ты бы себе менеджера по подбору персонала нанял, что ли.

— Я подумаю. — Он кивнул. — И наверное, тебя возьму. Оклад небольшой, но зато первая же промашка — это контрольный выговор с занесением в затылок. Причем с удовольствием. Устраивают условия? — Он снова неприятно осклабился. — А теперь давай мне все по Белецкой.

— А теперь не шел бы ты куда подальше, придурок, — тихо проговорил я. — Большим человеком стал? Шестерками себя окружил? Куда твои тузы смотрели, когда тебя к этой кормушке ставили? У тебя ведь мозгов — на спичечную коробку...

Глаза бандита медленно налились кровью, одутловатое лицо побелело от ярости. Вполне естественная реакция в этой ситуации. Я высказал свою мысль в присутствии так называемых сподручных Клопа, каждый из которых мог в любой момент легко занять его место. Был бы только приказ сверху. И все они знали об этом.

Наверное, поэтому слова мои лишили Клопа контроля над собой. Он перегнулся через стол и протянул руки, чтобы взять меня за грудки. Успев схватить его манжеты, я резко потянул Клопа на себя, и когда его голова находилась на уровне моей, ударил лбом в переносицу. Клоп охнул, ноги его подкосились, и он непременно опустился бы на колени, но помешала столешница: он успел упереться в нее левым локтем. Правой рукой Клоп держался за нос, издавая звериное рычание. Я, чтобы прекратить эту истерику, нанес ему короткий удар точно по центру лба. Голова Клопа запрокинулась назад, он рухнул на пол и затих.

Его соратники не стали корчить из себя отрицательных персонажей кинобоевиков, где злодеи всегда нападают на героя поодиночке. Бандиты двинулись в мою сторону сразу всем миром, то есть втроем. Я был готов к такому повороту, поэтому когда Клоп только приземлялся, я уже оторвал зад от мягкого стула-вертушки, на котором сидел. Взяв его за подлокотник, я с силой швырнул увесистое свое сиденье в левый фланг наступавших. К счастью, стул достиг своей цели и угодил в грудь одному из нападавших. Тот надсадно вскрикнул и, хватая ртом воздух, стал оседать на пол. Оставшиеся бандиты продолжили наступление.

Я использовал столешницу как опору для руки и вскочил на стол. Продолжая опираться на него руками и левой ногой, правой я смог дотянуться до челюсти молодца, находившегося по правому флангу. Бандит, с приданным ему ускорением, влетел в шкаф у противоположной стены. Он сильно ударился головой о створку шифоньера и в следующую секунду смог по достоинству оценить мягкость моего линолеума. Створка бедолаги-шкафа, выломанная вместе с петлями, улеглась рядом, присыпав шевелюру парня тонким слоем стружки.

Но третьему молодцу удалось-таки до меня добраться. Пока я критически оценивал полет второго бандита в шкаф, третий успел приложиться к моей физиономии своими костяшками. Кубарем скатываясь со стола, я успел провести кончиком языка по зубам. К счастью, все они пока были на месте.

Я мгновенно поднялся на ноги, мой противник принял боксерскую стойку. Я сделал то же самое. Свободно кружить по кабинету в боксерском танце не позволяли тела бандитов. Поэтому нам с противником пришлось довольствоваться лишь плавным покачиванием из стороны в сторону. Мы нанесли друг другу несколько ударов, не достигших своих целей — он ловко уклонялся от моих выпадов, я не менее ловко его удары парировал.

Из приемной донесся громкий крик Любы:

— Пусти меня, козел вонючий! Слышишь, пусти! А-а-а!..

Затем визг ее прервался. Я решил, что бокс пора заканчивать. Тем более что вскоре в кабинете должен был показаться пятый бандит. Поэтому я просто поднял с пола створку шкафа (ей, так или иначе, отправляться теперь на помойку) и, как следует размахнувшись, ударил ею по голове своему противнику. Увернуться от широкой доски у него не было никаких шансов.

И тут я услышал звук открываемой двери. Я повернулся и замер. Я, конечно, ожидал увидеть перед собой пятого бандита, но мне и в голову не могло прийти, что его будет так много — раза, наверное, в полтора больше, чем меня самого.

Я оказался совершенно безоружным перед ним. Мой стул валялся в противоположном углу, а дверца шкафа находилась теперь в нерабочем состоянии. И тут я придумал отличный ход.

Вам приходилось когда-нибудь слышать, как японцы кричат «банзай»? Нет, кричал я вовсе не «банзай», но интонации были те же, когда я начинал свой разбег. А когда я был уже готов врезаться в гору мяса, стоявшую перед закрытой дверью (она до этого случая всегда закрывалась автоматически), я рявкнул только: «Получи, сука!» — и мы с бандитом кубарем покатились в приемную.

Перед моими глазами все замелькало, завертелось, уши наполнил громкий треск дерева, а потом наступила тишина. Я обнаружил себя сидящим верхом на парне, который без сознания распластался на моей двери. Мы напрочь снесли ее, сердечную.

На всякий случай я оторвал голову бандита от земли и нанес несколько коротких прямых ударов в челюсть. Убедившись, что амбал хоть какое-то время не будет о себе напоминать, поднялся с пола. Я увидел Любу, которая сидела, уронив голову на стол, и не подавала признаков жизни.

Я поспешил к ней, но тут почувствовал, что меня сзади крепко держат под руки. Я посмотрел по сторонам: Клоп и две его шестерки очухались. Третий, тот, кому досталось створкой шифоньера, продолжал отдыхать под ее обломками.

Стоявшие по обеим сторонам бандиты, развернули меня лицом к Клопу. Он не сказал ни слова, не задал ни единого вопроса. Он просто принялся меня избивать. Бил больно и с наслаждением. По печени, по груди, по лицу. Рот мой наполнился кровью. Я чувствовал, что она уже не каплет с подбородка на рубашку — кровь буквально стекала мне на грудь. Клопа это подстегивало, он ускорил темп.

Я понял, что долго не выдержу и скоро просто потеряю сознание, поэтому выбрал момент и, повиснув на руках бандитов, подогнул ноги и толкнул обеими Клопа в грудь. Клоп отлетел в угол, а я что было сил ударил каблуком в голеностопный сустав бандита, стоящего справа. Он взвыл и ослабил хватку. Указательным и средним пальцами освободившейся руки я нанес удар в глаза стоящему слева. Он схватился за лицо, а я отправил его в аут одним мощным ударом в челюсть. После ударом в висок отключил второго, который уже почти унял боль в щиколотке.

Ко мне приближался Клоп. У меня не оставалось больше сил на удары, у него, впрочем, тоже. Мы просто вцепились друг другу в глотки и принялись кружить по приемной. Каждый из нас тешил себя надеждой, что именно он выйдет победителем.

Клоп начал сдавать. Хватка его ослабла, ненависть в глазах уступила место бессильной злобе. Я уже предвкушал его скорое поражение, как вдруг случилось неожиданное: я получил удар по затылку. Подлый, сволочной удар, заставивший меня провалиться в глубокую темень...

...Я застегнул воротник чистой рубашки (старую пришлось отправить в мусорное ведро), у меня на столе зазвонил телефон. На том конце провода висел Дубровин.

— У тебя найдется минут шестьдесят? — поинтересовался он, не удосужившись поздороваться.

— Ты разве не сменился с дежурства?

— А вы разве дадите отдохнуть по-человечески?.. Так как насчет шестидесяти минут?

— В смысле, мне приехать?

— Да. Если не приедешь сам, придется тебя доставить.

— Когда приезжать?

— Прямо сейчас. Жду. — И в трубке раздались гудки.

...Когда я вошел к нему, Дубровин бойко щелкал по клавишам громоздкой ЭВМ марки «Электроника».

— Привет, Пан, — бросил он, не поднимая головы. — Садись пока, я сейчас закончу.

— Чем занимаешься? — Я устроился на свободном стуле.

— Собираемся с Зоей в отпуск, к ее старикам в Кемерово смотаться. Вот, хочу выяснить, сколько денег нужно занимать.

— А что за антиквариат у тебя на столе?

— Да понимаешь, настольный свой уронил, теперь не фурычит ни черта. Вот и пришлось этого монстра из шкафа доставать. Он там уже бог знает сколько лет пылился — наследство еще от прежнего хозяина кабинета... Сейчас, сейчас, Пан, подожди пару минут.

Сделав каменное лицо, я набрал в легкие побольше воздуха и гаркнул в полный голос:

— Да здравствуют советские микрокалькуляторы! Самые крупные микрокалькуляторы в мире!

Дубровин вздрогнул и посмотрел на меня ошалевшими от неожиданности глазами.

— Все хохмишь, артист? Ну, хохми, хохми. Пока... — Он выключил машину, подвинул поближе тонкую папку «Дело №...». — А что у тебя с визитной карточкой?

Я потрогал нос и верхнюю губу:

— Дорога резко поднялась, больно ударив меня по лицу...

—...и тебе пришлось долго стоять, прислонившись губой к асфальту, — закончил Дубровин. — Не хочешь отвечать — не надо. У меня к тебе посущественней вопросы имеются. Вот первый из них: зачем ты вел наблюдение за неким Тимуром Джоевым?

Я поперхнулся и два раза громко моргнул. Но первый всплеск удивления прекратился почти мгновенно, и я ответил:

— На этот вопрос я отвечать не вправе. Профессиональная этика — знакомо тебе это понятие?

— А тебе знакомо понятие — убийство? Так что этику свою можешь спрятать куда подальше и не высовывать, пока я не закончу. Отвечай на вопрос.

— Кого убили, можно полюбопытствовать?

— Можно. Убит Джоев Тимур Томазович, тот самый, за кем ты вчера следил. Ну?

Я отвернулся к окну и ответил скороговоркой:

— Для его розысков меня наняла Белецкая Виктория Львовна, владелица сети магазинов «Флер Шарман», проживающая по адресу... Ну, ты знаешь, по какому. Мы с тобой вчера там встречались.

— Зачем ей понадобился Джоев?

— Для любви, наверное. Для чего еще?

— Почему она обратилась именно к тебе?

Я удивился:

— А к кому? К тебе, что ли, обращаться?! Человек обещал ей прилететь позавчера, двухчасовым рейсом, а вместо этого прилетел одиннадцатичасовым и исчез. Города он не знает, в гостиницах не останавливался... Что было делать Белецкой? Нанимать частного детектива, конечно!

— Когда ты сказал Белецкой, что нашел его?

— Вчера и сказал. Вечером, после того, как с тобой попрощался. Утром она пришла пьяная, заплатила деньги и ушла.

— Ты спросил, почему она напилась?

— Конечно. Она ответила, что жизнь кончена, что ее предпочли другой, потому что она — Белецкая — состарилась.

— Где ты был сегодня с восьми до десяти утра?

— Дома. Я опять проспал.

— Один проспал или с кем-то?

— Один, к сожалению.

— Почему — к сожалению?

— Потому что теперь у меня нет алиби.

— Успокойся. От тебя алиби никто не требует. Просто я думал, ты сможешь обеспечить его Белецкой.

— Белецкой? По-твоему, она убила Джоева?

— Похоже на то.

— Ты сам это видел или тебе кто-нибудь сказал?

— Опять хохмишь, клоун? Тогда ответь: Белецкая виделась с Джоевым сегодня в промежутке с восьми до десяти утра?

— Времени не знаю, но виделась точно. Сама говорила.

— И весь двор может это подтвердить. Вдобавок машина ее там стояла, когда Михайлов туда приехал. Кроме того, на месте убийства мы нашли фужер со следами губной помады. Отпечатки на фужере принадлежат твоей клиентке.

— Неужели? А из ее слов следует, что она просто зашла в квартиру, увидела на столе бутылку шампанского с бокалами, хотела пройти в спальню, но Джоев ее туда не пустил. Она залепила ему пощечину и ушла.

— Она не пощечину ему залепила, а две пули. В грудь и в голову. Пистолет мы тоже там нашли. С глушителем, кстати.

— И с отпечатками?

— Нет. Ни на оружии, ни на патронах нет ни одного пальца.

— И ты все равно продолжаешь ее подозревать?

— Конечно, — улыбнулся Дубровин.

— То есть ты хочешь сказать, что она тщательно подготовилась к убийству, даже глушитель на ствол навернула, затем уничтожила свои отпечатки на оружии, а стаканы протереть просто забыла? Неувязочка, Дуб!

— А мне по фигу все неувязочки. Она была в той квартире — значит, будет сидеть. Михайлов задержал ее пока на сорок восемь часов, а за двое суток мы накопаем еще улик.

— Как ты вообще на нее вышел?

— Никак. Я сидел здесь, вдруг — звонок. Женский голос сообщил, что убит человек по такому-то адресу и что убила его такая-то, которая работает там-то и сейчас находится в детективном бюро «Надежда». Михайлов съездил по первому адресу и нашел труп. Ну и пошло-поехало...

— Когда тебе позвонили?

Дубровин назвал точное время.

— Нет, Белецкая от меня уже ушла. Где вы ее взяли?

— У нее в офисе.

Я помолчал несколько секунд и воскликнул:

— Да не могла она его убить, Дуб! Ну, просто была не в состоянии. Между нами, она — дура набитая! Ее, скорее всего, кто-то подставляет.

— Ты уже знаешь, кто?

— По-твоему, я ясновидящий?

— По словам Белецкой, тебе известно, кто за ней следил. Кто, Ваня?

— Не знаю, — соврал я. Впутывать сюда супругу замминистра я счел несвоевременным. — Какая-то блондинка на синем «Гольфе».

— Номер машины?

— Я не видел «Фольксвагена»! Я передаю тебе чужие слова.

— Чьи?

— Бомбили одного. Семеном его зовут, в аэропорту работает.

— Тогда номер его машины давай.

— Я и его номера не знаю. «Ауди» у него подержанная, белого цвета. Захочешь — найдешь. Ты мне лучше скажи: обо мне Белецкая сама тебе рассказала или вы ее вынудили?

— А мы о тебе вообще не от нее узнали. Во дворе, где Джоев снял квартиру, живет бабушка одна, тетей Шурой зовут. Она там — местный городовой. Тетя Шура нам и доложила, что вчера у них во дворе очень долго стояла машина, по описанию — ну точь-в-точь твоя рухлядь...

В этот момент дверь открылась, вошел Михайлов. Он кивнул мне, уселся напротив Дубровина и объявил:

— Джоев — пыль. Он — вакуум. Его нигде нет.

— Ну-ка, ну-ка, давай-ка подробнее.

— Значит, так. Я сейчас от экспертов. Паспорт его фальшивый, там, где он якобы прописан, не зарегистрирован. Оборудование, на котором изготовлен документ, — совершеннейшее. В ЭКБ только репы в недоумении чешут: откуда, мол, у обычных жуликов такая техника! Не их уровень.

— Так, может, Джоев не обычный жулик? — предположил я.

— Не знаю. По отпечаткам, он чист, нигде не засвечен, даже по мелкому ни разу не проходил. В нашей базе данных его пальцы не значатся. Я на всякий случай отправил запрос в ФСБ. Глядишь, там что-нибудь да выплывет.

— Когда обещали дать ответ? — спросил Дубровин.

— Сказали, что завтра, после обеда. Подождем, время пока терпит.

— Где же это оно терпит! — воскликнул я. — Насколько мне известно, у вас всего-то сорок восемь часов.

Михайлов наморщил лоб, повернулся к Дубровину:

— Это кто такой, Валерьяныч? И не ты ли ему фейс подрихтовал? Сей гражданин вам еще нужен, товарищ прокурор? Тогда, — Михайлов посмотрел на меня с холодной улыбкой, — наша фирма в ваших услугах не нуждается. Всего доброго, гражданин.

Уже выходя в коридор, я остановился и спросил Дубровина:

— У тебя что, машина сломалась?

— С чего ты взял? Я на ней вчера приехал.

— Да нет ее на стоянке. Не веришь — сходи посмотри.

Я не успел и моргнуть, а Дубровина уже не было в кабинете. Я увидел его на улице, он лихорадочно нажимал кнопки мобильного телефона.

— Алло, милиция? — спросил он. — Угнали машину — «ВАЗ-21099», черного цвета, номер...

Я с сочувствием похлопал его по плечу и забрался в свою «старушку»...

— «Чупа-чупс»! — объявил я, входя к себе в приемную. — Сегодня сливочный. Угостишься?

— С удовольствием, Иван Петрович! — Любочка расплылась в благодарной улыбке. — Вам чаю приготовить?

— Приготовь, заботливая ты моя. — Мысленно я обозвал ее лицемеркой. — Я в кабинете буду.

Пока я прихлебывал сливочную карамельку горячим чаем, пытался обдумать случившееся, исходя из того, что мне было известно. Итак, убийца не Белецкая. Глупо планировать убийство и при этом открыто разыскивать будущую жертву. Она бы еще прокуратуру сюда подключила! А то, что убийство было спланировано, — факт. Об этом говорят пистолет с глушителем и фужер с отпечатками моей клиентки, который невесть откуда там появился.

Меня сейчас мало интересовало, кто убийца и почему он убил Джоева. Более всего меня занимал вопрос, почему он. подставил именно Белецкую? Подбросить в квартиру можно было любой бокал, с чьими угодно отпечатками. А раздобыть посуду не проблема: зашел в ближайшее кафе и упер. Дел на две секунды!

Возможно, это была женщина. Ведь анонимное сообщение Дубровину было сделано женским голосом. Кто? Супруга Рюмина? Но зачем ей убивать Джоева? Кто он для нее? Человек из далекого прошлого? Он грозил ей шантажом? Тогда для чего ей хозяйка двух цветочных магазинов? Я невольно усмехнулся. «Сети магазинов», как сказала однажды сама Виктория.

Значит, теперь мне предстоит выяснить... Стоп! А кто вообще сказал, что мне предстоит что-то выяснять? Кто меня нанимал для этого? Кто мне за это платил? У Виктории Львовны есть свой личный адвокат, у которого большое будущее, вот пусть он этим и занимается. А с меня взятки гладки, господа, я на полупустом баке уже который день езжу!..

Но тут я представил себе рыжую дурочку, сидящую на деревянных нарах в обществе отпетых уголовниц, и мне стало немного не по себе. А каково будет, если она останется там еще лет на пятнадцать? Я продолжал колебаться, и моя природная душевная щедрость постепенно стала брать верх над здравым рассудком, когда в дверь (вернее, в то, что от нее осталось) постучали.

Я оторвал взгляд от своей чашки и увидел на пороге мужчину. На вид парню не исполнилось и двадцати пяти. Был он среднего роста, довольно худ, но пропорционально развит. Одет в костюм цвета соломы. Волосы точно такого же цвета были тщательно зачесаны назад, затылок его венчал короткий, словно обрубок, хвостик. Глаза какого-то непонятного оттенка сверлили меня из-под белесых бровей, и создавалось впечатление, будто на носу у парня сидят очки, хотя очков не было и в помине. Я сразу окрестил посетителя Юношей.

— У меня к вам дело, — сказал Юноша, на удивление густым, хорошо поставленным голосом.

— Ко мне? — зачем-то переспросил я.

— Если вы — Панин Иван Петрович, то именно к вам. У вас ремонт? — взглядом он указал на то место, где должна была находиться дверь.

— Да. Косяк решил поправить. Из-за него картина криво висит.

Он едва заметно пожал плечами:

— Не проще ли поправить саму картину?

— Тогда оконную раму пришлось бы менять.

Тут он посмотрел так, словно увидел меня сию секунду, а не минуту назад:

— А что у вас с лицом? — спросил он.

— Я же говорю: косяк решил поправить... Так что за дело?

Юноша присел.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Белецкая?

— И очень даже о многом.

Он почему-то насторожился:

— Что вы имеете в виду?

— А вы?

— Послушайте, мы так и будем объясняться загадками?

— Обязательно. До тех пор, пока я не узнаю, что конкретно вам от меня нужно.

— Я хочу, чтобы вы выяснили, кому было выгодно свалить вину за убийство некоего Джоева на Викторию...

— Какое совпадение! Я сам только что раздумывал над этим.

— Значит, вы уже знаете об убийстве?

— Меня недавно вызывали в прокуратуру, — пояснил я. — А сами вы кем будете?

— Я ее адвокат. — Мне показалось, подбородок его слегка вздернулся. — Крушинский Станислав Гордеевич. Поэтому все остальное, то есть скорейшее освобождение Вики из ИВС с подпиской о невыезде, я беру на себя.

— А у вас это получится, с подпиской? — с сомнением спросил я. — Все-таки произошло убийство.

— Вы уж постарайтесь, чтобы у меня получилось. Для этого я вас и нанимаю.

— Обо мне вам Виктория Львовна сказала?

— Да.

— А она ничего не говорила о своих предположениях? Кому она могла бы помешать, например?

— Я спрашивал. Она только руками разводит.

— Плохо, Станислав Гордеевич. Это очень плохо.

— Почему?.. Да, кстати, коль уж я вас нанял, зачем она обращалась к вам?

— А что она сама говорит?

Он растерялся и неуверенно ответил:

— Ничего. Говорит, что к убийству это отношения не имело.

— Значит, и я отвечу вам то же самое. Простите, но данные сведения сугубо конфиденциальны.

Он откашлялся в кулак.

— Хорошо. Как мне с вами связаться?

— Очень просто. Давайте обменяемся визитками, — я достал свою.

На его карточке были начертаны фамилия, название адвокатской конторы и рабочие телефоны.

— Я не вижу здесь домашнего телефона, — проговорил я.

— И никогда не увидите. Я работаю только на работе, дома я привык отдыхать.

Я понимающе кивнул, про себя подумав, что с таким отношением к делу Стасик обязательно проиграет еще сорок четыре процесса.

— Сколько я вам должен заплатить? — спросил он.

— Прейскурант у секретаря, задаток — ей. Она же выпишет чек.

После его ухода у меня внутри остался неприятный осадок. Не знаю чем, но мне этот адвокатишка не понравился. Белецкая и впрямь дура набитая, коли считает, что ее Стасик сможет когда-нибудь подняться к вершинам юриспруденции. «Дома я привык отдыхать! — передразнил я его молча. — Работничек!»

Но несмотря ни на что, настроение у меня было приподнятое. Отныне мне как хотелось, так и моглось, а природную душевную щедрость свою я мог пока смело вешать на стенку. Рядом с Айвазовским.

При мысли о стене взгляд упал на картину.

«Хорошо висит, зараза ее дери!» — весело подумал я и вышел в приемную.

Любочка сидела в состоянии прострации, понуро уставившись в пол куда-то впереди себя. В ладошке она мяла мокрый от слез носовой платок.

Я осторожно коснулся ее плеча.

— Что случилось, Люба? Неужели обидел кто?

— Я вам не буду говорить, Иван Петрович. — Она шмыгнула носом. — Вы все равно не поможете.

— А ты попытайся. Ну?..

Она опять всхлипнула.

— Я иногда сочиняю. Сейчас по телефону прочитала новые стихи своему, — она запнулась, — одному своему знакомому, а он только посмеялся.

— Над стихами или над тобой?

— А в данном случае разве это не одно и то же?!

Я протянул ей сухой носовой платок. Она поблагодарила и убрала свой в сумочку.

— Печально, конечно, — посочувствовал я. — Зато на будущее тебе урок: никогда не открывай душу посторонним — кто-нибудь из них туда обязательно плюнет.

— Он не посторонний, он...

— Он посторонний, Люба. И всегда был им. Ты поймешь это совсем скоро, быть может, даже раньше, чем я думаю... Знаешь, ты бы отстегнула мне на бензин, а то бак опять сухой...

Когда я уже был у двери, Люба меня окликнула:

— Иван Петрович, а... любовь есть?

Я пожал плечами:

— Трудно ответить. Но как сказала бы Мальвина... Да, да, та самая девочка с голубыми волосами... Так вот, Мальвина бы сказала: «Любовь есть, но от нее... занозы, блин!»

И не дожидаясь, пока Любочка выскажет все, что она обо мне думает, я захлопнул дверь.

Штаб-квартира Клопа — кафе «Диалог влюбленных» — находилась в получасе езды от моего офиса и располагалась в цоколе старого двухэтажного здания, построенного еще при Николае Втором. У входа в заведение я увидел новенький джип бандита.

Обстановка в подвальчике побуждала к откровениям. Интимный полумрак небольшого зала едва растворяли лишь светильники в кабинках, выполненные в виде бронзовых канделябров. Ярко освещена была только стойка бара в дальнем углу, темная полировка которой резко контрастировала со сверкающими фужерами из тонкого стекла и огромным количеством бутылок разномастной выпивки на витрине.

Бармен — субтильный паренек в униформе (белая рубашка, черный жилет и галстук-бабочка) — занимался своим привычным делом: протирал бокалы. Я подошел к стойке, два вопросительных знака в его глазах забрезжили слабым бесстрастным огнем.

— Клоп нужен, — объяснил я.

— А вы кто? — Голос его прекрасно гармонировал с зализанными назад черными волосами.

— Сказал бы я тебе, да руки марать неохота. Ну?..

— Я... я сейчас милицию вызову! — Паренек побледнел в тон своей рубашке.

— И получишь от Клопа по шее. А я тебе еще и на лак для волос сэкономлю — побрею наголо. Так будем сотрудничать?

— А вы к-кто?

— Ты меня достал, дружок, — я, сделав зверское лицо, сунул руку под куртку.

— Он... он там, в задней комнате. Они сейчас все там, — бармен махнул на дверь позади себя.

Я вытащил руку.

— Что ж, у парфюмерных магазинов клиентов не убавилось. Мажься дальше. Счастливчик...

Клоп находился в тесной комнате в окружении уже знакомых мне личностей. Он сидел за столом, с носом, залепленным широким пластырем, и раскуривал папиросу; я мгновенно уловил специфический запах тлеющих листьев конопли. Все присутствующие разом уставились на вошедшего в удивленном молчании.

Клоп тонкой струйкой медленно выпустил дым изо рта.

— Ты зачем здесь, мусор? — спросил он.

— Пришла моя очередь вопросы задавать. — Я присел на стул напротив. — Пообщаемся?

— Так же, как в твоем офисе? Давай. Только учти, там тебе стены помогали, а здесь надеяться не на что. Ну так что, приступим? — Он усмехнулся.

Я поочередно оглядел его гориллушек. Выглядели они не ахти (впрочем, после разминки в «Надежде» все мы здесь выглядели не ахти), но вид их ясно давал понять, что они тотчас готовы броситься на меня и разорвать в клочья. Была бы только команда «фас!».

— Я разговаривать сюда пришел, Клоп. Пусть они выйдут.

— У меня от братвы секретов нет. Говори при всех.

— Секреты у тебя появятся прямо сейчас. Убери их, я сказал!

— Подождите в зале, пацаны. — Клоп нехотя махнул рукой и, когда все вышли, повернулся ко мне: — Ну?

— Кто поручил тебе пустить хвоста за Белецкой?

— Ты что, Панин, дурак? Думаешь, я возьму вот так запросто и все тебе выложу, кретин?

— Сейчас не в твоих интересах ломать из себя пахана высокого. Убийство произошло, дело не шуточное...

— Подумаешь, убийство! Ты докажи сначала, что это я убил. Ты много смог из меня вынуть пять лет назад? Ни хрена не смог тогда, не сможешь и сейчас.

— Знаешь, что я скажу тебе, Хлопоненко? С сего момента ты будешь подозреваемым номер один. И я приложу все силы для того, чтобы тебя снова упаковали в кандалы. Будь здоров, каторжанин!

Я прошел через весь зал, где за одним из столиков сидели подручные бандита, и, остановившись у выхода, оглянулся.

— Один вопрос, пацаны, — сказал я, оглядывая компанию. — Когда братва на джипах, шлюхи визжат?

Пока они обдумывали сказанное, я успел не торопясь выйти на улицу, сесть в свою «старушку» и тронуться с места...

Я захлопнул дверцу машины, ненадолго задержался перед вывеской «Флер Шарман».

«Сеть магазинов», — подумал я, усмехнувшись, и вошел внутрь.

Поинтересовавшись у девушек-продавцов, как мне увидеть кого-нибудь из начальства, я проследовал в служебное помещение. За дверью с табличкой «Коммерческий директор» сидела привлекательная женщина средних лет и просматривала какие-то бумаги. Заметив движение у входа, она подняла голову.

— Вы — Брагина Наталья Николаевна? — спросил я и, получив утвердительный ответ, представился и объяснил цель визита.

— А что с ней случилось? Меня не было, когда за Викой приезжали.

— Ее подозревают в убийстве, — сказал я.

— Какой ужас! — Брагина прижала ладони к щекам. — Это правда? Она в самом деле кого-то убила?

Я устроился в кресле у стола.

— Нет, конечно. Но кто-то непременно хочет, чтобы вашу хозяйку в этом обвинили.

— Кто же это?

— Пока я не знаю.

— А что вы у меня хотели выяснить?

— Вы сможете честно ответить на мои вопросы?

— Да, смогу.

— Тогда скажите, Белецкая исправно платила бандитам?

Брагина посмотрела с удивлением:

— Ну, вы знаете, об этом как-то не принято рассказывать первому встречному...

— Не принято невиновных людей в тюрьмы сажать. Ответьте, Наталья Николаевна.

— Вы же видите — магазин цел и невредим, значит с рэкетом конфликтов нет.

— Скоропалительный вывод. Зачем уничтожать источник доходов — магазин? Достаточно просто устранить взбунтовавшуюся хозяйку, а магазин пусть продолжает приносить прибыль.

— Нет, с рэкетом никаких проблем не было.

— Значит, платила?

— Нет, не платила, — ответила Брагина и тут же отреагировала на мой удивленный взгляд: — Год назад сюда заявились местные крутые ребятишки. Спросили, кто хозяин, уединились с Викой в дальней комнате. Говорили всего пять минут, а когда уходили, у их главного было такое безмятежное выражение лица, будто бы он только что сделал Вике предложение руки и сердца, а она взяла да согласилась.

— Вы знаете, как звали этого главного?

— Да. Друзья называли его Клопом.

— Вот даже как!.. Ну а конкуренты были у Белецкой?

— Нет, конечно. Разве мы можем составить кому-то конкуренцию с одним магазином и цветочной лавкой в кинотеатре?

— А прибрать к рукам ваш бизнес никто не пытался? Дальновидные люди, знаете ли, полагают, что нельзя позволять одному падающему камешку увлечь за собой пол скалы. Этот камешек нужно остановить в самом начале, иначе — обвал. Ваш цветочный магазин — тот самый камешек, который, возможно, имеет шансы вызвать камнепад. То есть превратиться в цветочную империю.

— Да какая там империя! — отмахнулась Брагина. — Концы с концами сводим. Мы с ней мечтали, конечно, когда начинали этим заниматься, что когда-нибудь действительно создадим обширную сеть магазинов. Но мечты — это одно, а реальность... Налоги заплати, пожарникам отстегни, санэпидемстанции на лапу дай, продавщица замуж выходит — подарок сделай. Вы знаете, сколько Вика потратила только на подарки служащим? Еще один такой же автомобиль могла бы купить, наверное.

— Любят ее здесь?

— Любят? — удивилась Брагина. — Души не чают! Ну, и пользуются, конечно, все ее добротой. Недавно позвонила одна продавщица. Ой, говорит, Виктория Львовна, так, мол, и так, ребенок болеет, можно я не выйду сегодня? Вика разрешила, конечно, а я в тот день увидела, как продавщица с семейством на пикник выезжает, и ребенок у них — здоровее не придумаешь. Ну, я наутро, естественно, вызвала эту мамзель к себе, устроила втык и премии лишила. «Попробуй, — говорю, — хоть что-то против вякнуть. Виктории Львовне расскажу про твой пикник и уволю к чертям собачьим!»

— Почему нельзя было сразу все рассказать хозяйке?

— Да вы что! Она потом неделю таблетки бы глотала с расстройства. Знаете, какая она ранимая!

— И наивная, судя по вашим словам.

— Да. Прямо как девочка.

— Как же у нее получается все это хозяйство вести? — Я окинул взглядом пространство вокруг.

— Я ей помогаю. Так уж повелось с самого начала, когда мы только открылись.

— Магазин давно существует?

— Три года уже. Вика меня по объявлению наняла, мы познакомились, потом почти сдружились.

— Почти?

— Нельзя сказать, что мы закадычные подруги. Вика такой человек, она готова любого к себе в друзья записать, с ходу. Наверное, это меня и удерживает, чтобы стать ей настоящей близкой подругой. Я чего-то опасаюсь.

— Чего?

Она пожала плечами:

— Сама не знаю. Но доверяться ей во всем так же, как и она мне, не могу. Болтушка она.

— У вас много секретов?

— Не так чтобы очень, но есть. А у вас их нет разве?

— Неужели она все-все вам рассказывает о себе?

— Наверное, все. По крайней мере, мне так кажется.

— И о мужчинах?

— О них — в первую очередь, — Брагина усмехнулась.

— А не упоминала ли она некоего Тимура Джоева?

— Как же, конечно. Просто уши прожужжала. Они в марте, в Голландии познакомились, потом два-три раза Вика к нему в Москву ездила. Позавчера он должен был прилететь, но не прилетел. Как она переживала! Как расстраивалась! Когда он позвонил сюда...

— Он звонил ей сюда? — удивился я.

— Да. Позавчера, перед обедом. Позвонил, назвал себя и спросил Вику. А ее не было, она уже в аэропорт умчалась, его встречать. Я ему начала объяснять, но тут связь прервалась, а больше он не звонил.

— Этот звонок был из аэропорта?

— Не знаю, возможно. Вика потом сказала, что Тимур в двенадцать часов прилетел, а звонил он сразу после двенадцати... Наверное, из аэропорта.

— Вы виделись с ней сегодня?

— Нет. С утра Вики не было, а когда за ней приезжали, я отлучалась... Скажите, Иван Петрович, ее посадят?

— Не думаю. Следователь, который ведет дело, достаточно опытен. Он не может не понимать, что это убийство — подстава.

...Было еще светло, когда я подъехал к знакомой пятиэтажке. Во двор заезжать не стал, оставил «старушку» неподалеку. Пешком обогнул дом с тыла. Остановившись на углу, окинул взглядом пустынный двор. Увиденное добавило мне решимости: детвора, судя по времени, уже готовилась ко сну, Красивый, скорее всего, еще не проспался.

Не мешкая, я нырнул в последний подъезд, прыжками через ступеньку преодолел восемь пролетов лестницы. Перчатки надевал на ходу. Оказавшись на площадке пятого этажа, поднял голову и осмотрел пожарный люк. Замок отсутствовал.

Вскарабкавшись по металлическим перекладинам, я проник на чердак. Наверху пахло пылью и птичьим пометом. Осторожно ступая по толстому слою высохшего дерьма, я двинулся вперед. Отсчитав необходимое количество пожарных люков, остановился и потянул на себя крышку последнего. Непередаваемый скрежет ржавых петель рассек тишину, заставив меня поморщиться.

На площадке подо мной уже горел свет. Ненадолго замерев и прислушавшись, я удостоверился, что в подъезде никого нет, и только после этого нырнул в освещенный проем.

Спокойным шагом я спустился на второй этаж, остановился у опечатанной двери нужной мне квартиры. Достав из кармана набор отмычек, что находился при мне круглосуточно, принялся за замки. Когда последний из них гостеприимно щелкнул, я полностью сорвал с двери печать, скомкал ее и бросил у порога, себе под ноги. После зашел в квартиру, заперся изнутри.

Было тихо. Лишь из кухни доносилось негромкое бульканье воды в трубах. Я прошел в гостиную. На окнах висели плотные занавеси. Свет в помещение почти не проникал, и я рискнул включить карманный фонарик. Луч его упал на обведенный мелом контур человеческого тела. Далее, предмет за предметом, я «ощупал» тусклым «зайчиком» всю убогую обстановку комнаты: старый диван, стол, несколько стульев, небогатый набор посуды на полочках серванта. Неожиданно для себя усмехнулся. «Уютно, — подумал я. — Даже очень».

Я подошел к серванту и один за другим осмотрел все бокалы из тонкого стекла, которые там находились. Заглянул внутрь каждого из них. Несмотря на небольшую мощность фонарика, я тем не менее разглядел на всех фужерах толстый налет пыли, и только один бокал в самом дальнем углу был совершенно чист. Я аккуратно поставил его на место, прошел в спальню.

Я увидел разобранную постель и две смятые подушки, скучавшие в изголовье. Присел на кровать, взял одну из них и, грязно выругавшись, понюхал с обеих сторон. В нос мне ударил благородный аромат дорогого мужского одеколона. Вторая подушка пахла лишь чистой наволочкой. Бросив ее обратно в изголовье кровати, я подошел к платяному шкафу, распахнул обе створки. Толстый слой пыли на полочках и деревянное плечико для одежды, валявшееся внизу, подсказали мне, что последний раз шкафом пользовались задолго до появления здесь Джоева. Я отправился на кухню.

Там я ничего существенного для себя не обнаружил. Стол был абсолютно пуст, на полочках старого буфета стояла кое-какая посуда. Я тяжко вздохнул и направился в ванную с твердым намерением изучить содержимое помойного ведра. Хотя заранее был почти уверен, что затея эта никудышная.

Я открыл дверь в ванную, щелкнул выключателем. Первым, что мне бросилось в глаза, оказалась двухсотлитровая железная бочка, стоявшая там, куда обычно устанавливают стиральные машины. Что она здесь делала, одному Богу известно, но факт оставался фактом — почти новая емкость из-под желтой нитрокраски находилась прямо передо мной. Верх ее был аккуратно удален при помощи, скорее всего, зубила — заусенцы, острые, как зубья пилы, загнуты внутрь так, чтобы нельзя было порезаться. Я усмехнулся и хотел уже сделать шаг вперед, в тесное помещение ванной, когда на лестничной площадке раздались приглушенные мужские голоса. Я автоматически погасил в ванной свет и в следующую секунду услышал скрежет вставляемого в замок ключа.

Представьте себе мое состояние в тот момент. Через несколько секунд частный детектив Панин будет застигнут на месте преступления. Взят, что называется, с поличным. Даже если на меня не повесят соучастие в убийстве, то лицензии своей я лишусь в два счета. Это — как железом по стеклу.

Я уже почти осязал себя безработным. Я видел, как Иван Петрович Панин тонет в ворохе докладных и объяснительных записок. Но у каждого утопающего в самый последний момент всегда находится своя соломинка, за которую несчастный может ухватиться. Нашлась таковая и у меня. Ею стала та самая двухсотлитровая бочка.

Осторожно, стараясь не греметь каблуками о стенки емкости, я залез в нее и присел, насколько позволял объем сосуда. К сожалению, он не позволил мне исчезнуть там полностью, голова моя оставалась на поверхности. Я отвернул лицо от двери, лелея тщедушную надежду, что черные волосы и воротник черной куртки останутся незамеченными, если непрошеные гости не станут включать в ванной свет. Но события никогда не разворачиваются так, как хотелось бы их участникам.

Дверь открылась, в прихожую вошли двое. Переговаривались негромко, почти шепотом.

— А печать-то с двери сорвана, — сказал один.

— Да мелюзга местная балуется, поди. Прямо у порога ее бросили, когда сорвали... Слушай, а чего мы сюда приперлись? Что нам здесь делать?

— Сам не знаю. Так зашли, обстановку разведать. Может, наткнемся на что-то, что менты пропустили.

— Держи карман шире! Чтобы менты пропустили что-нибудь. Включи-ка лучше свет.

— Нельзя. С улицы соседи могут увидеть, а они знают, что квартира опечатана. Лучше спичкой посвети.

Послышалось чирканье спички, затем я услышал:

— Вот, блин, последнюю спичку запорол! У тебя зажигалка есть?

— Держи. Коробок не выбрасывай, на нем — адрес.

— Плевать. Мне этот адрес уже не нужен. Тормозные шланги почиканы, дамочка, поди, уже на том свете...

— Не выбрасывай, говорю, его найти могут, а на нем твой почерк!

— Киношек, что ли, насмотрелся? Кто его будет искать здесь, этот коробок?! Обыск уже был, так чего ты дрожишь?..

В эту секунду я похолодел: дверь в ванную открылась. Разумеется, личности, проникшие в квартиру, к органам дознания никакого отношения не имели и, скорее всего, являлись обыкновенными бандитами. Я представил, как смогу противостоять им обоим, по пояс втиснутый в железные «гамаши». Представил и похолодел еще больше. Далее я услышал, как пустой спичечный коробок ударился о дно пустого полиэтиленового ведра.

— Кажись, попал, — сказал бандит так же шепотом. — Ну-ка, посмотрим...

Он чиркнул колесиком зажигалки, но в следующее мгновение грязно выругался в полный голос и бросился прочь из ванной.

— Уходим отсюда! — Клоп погасил зажигалку. — Быстрее, быстрее, там еще один труп, в бочку запиханный! Я затылок своими глазами видел...

И оба бандита выскочили вон. Я слышал, как, находясь уже на лестничной площадке, Клоп не переставал удивляться:

— Это как же его мусора-то проглядели, а?..

Разгибаясь в полный рост, я не знал, что мне делать: смеяться или успокаивать сердцебиение.

Я выбрался из бочки, извлек из мусорного ведра спичечную коробку и оставил пустую квартиру.

Я свернул с проезжей части, заехал во двор, остановился. Это был старый дом. Шестиэтажный, построенный в конце девятнадцатого века, недавно отреставрированный. Дом располагался в центре города, квартиры здесь стоили недешево.

Темно-синий «Фольксваген-Гольф» был припаркован в углу двора, почти вплотную к трансформаторной подстанции. Я обошел машину спереди, посмотрел на номер. Сомнений не осталось — передо мной стоял тот самый «Гольф». Ладонь моя легла на капот — холодный. Я зашагал к подъезду.

Динамик домофона ожил мгновенно, словно только и ждал, когда наконец кто-нибудь наберет номер квартиры.

— Кто? — Мужской голос звучал резко, властно, взволнованно.

— Откройте, товарищ генерал. У меня к вам разговор. Речь пойдет о вашей жене.

Возникла секундная пауза, после чего Рюмин спросил совершенно спокойно:

— Кто вы?

Мне показалось, что в этот момент он недобро щурится.

— Частный детектив Панин. Вы должны меня помнить: семь месяцев назад через ваши руки проходили мои документы, направлявшиеся в Москву. Судя по решению, принятому там, ваши отзывы обо мне были положительными.

— Вы имеете в виду свою лицензию? Да, капитан, я вас помню. Входите. — Стальной язычок замка мягко щелкнул.

На шестой этаж я взлетел в бесшумном лифте, дверь в квартиру ждала меня приоткрытой. Рюмин ожидал внутри.

Он был довольно-таки молод для генерала, на вид ему не исполнилось и сорока пяти. Слегка вьющиеся каштановые волосы закрывали половину лба, за холодным блеском глаз, проницательных и умных, пряталась умело скрываемая тревога.

— Я вас слушаю, — начал он без предисловий. — Где она?

Я удивился.

— Об этом, товарищ генерал, я хотел у вас спросить.

— Можно просто Константин Викторович, — разрешил он. — В какой связи вы ею интересуетесь?

Рассказал я далеко не все. Начав с первого визита в мой офис Белецкой, я закончил тем, что сегодня в первой половине дня был убит некто Тимур Джоев. В своем рассказе я отметил тот факт, что на хвосте его такси какое-то время висел тот самый «Гольф», который стоит сейчас внизу у трансформаторной подстанции.

— И что, по-вашему, из этого следует? — холодно спросил Рюмин. — Кто-то подозревает мою жену?

— Не думаю. О ней, как о фигуранте, вряд ли пока догадываются.

— И потому вы отважились на шантаж? — Угрожающие нотки в его голосе заслонила собой усмешка, сделанная с оттенком искреннего пренебрежения. — Сколько же я должен заплатить за ваше молчание?

Ответил я в тон ему. С такой же усмешкой:

— Я похож на идиота? Наберись я смелости шантажировать вас, я сначала удостоверился бы, что ни одна живая душа не знает о слежке вашей жены за Джоевым и что супруга ваша, простите, жива и здорова. У меня такой уверенности нет ни в том, ни в другом, поэтому шантаж откладывается на неопределенное время... если вы не против.

Рюмин никак не отреагировал на мой выпад. Он спросил:

— Зачем вы пришли?

— Я хотел выяснить, каким образом ваша супруга смогла установить время прибытия. О том, что Джоев прилетит рейсом раньше, не знала даже моя клиентка. Еще я хотел выяснить, как она с ним связана, кто он такой...

— Когда, вы говорите, он прилетел? — перебил Рюмин. — Позавчера?

— Да. В двенадцать часов.

Рюмин потер подбородок.

— Она могла ничего не знать о времени прилета, а увидеть его случайно. Позавчера я вылетал по делам в Питер, и Светлана отвозила меня в аэропорт. Она всегда провожает меня в командировки... Тимур Джоев, Тимур Джоев... От нее я ни разу не слышал этой фамилии.

— И неудивительно: при нем нашли фальшивый паспорт, это имя — вымышлено.

На полочке в прихожей зазвонил телефон. Генерал снял трубку.

— Да, Люся, это я, здравствуй, — ответил он на приветствие. — Нет, до сих пор не приехала... Машина стоит у дома. Со вчерашнего дня... Ты дала ей свою? Да я знаю, она говорила сегодня утром... Хорошо, как только Светка появится, я тут же сделаю ей внушение... Обязательно передам, всего хорошего.

Рюмин повесил трубку, мрачно на меня посмотрел.

— Звонила подруга Светланы. Говорит, что та брала у нее машину, что «Гольф» якобы сломался. Машина не возвращена до сих пор, от Светланы также никаких вестей.

— Какая машина у этой подруги?

— Вишневая «восьмерка», — ответил генерал.

— Ваша жена блондинка. Темные парики она носит?

Рюмин пожал плечами:

— Редко, но надевает, случается... А при чем здесь темный парик?

— Какая-то темноволосая женщина в светлом плаще заходила в подъезд, где Джоев снимал квартиру, приблизительно в то самое время, когда он был убит. Она пробыла там ровно столько, сколько требуется, чтобы подняться на второй этаж, застрелить человека и спуститься вниз. Приезжала эта женщина на красной «восьмерке».

— На красной? — В голосе Рюмина почувствовалась слабая вибрация, смысл которой был для меня очевиден.

— Вишневый — один из оттенков красного, Константин Викторович. И потом, я передаю вам слова бабушки-старушки... Может быть, вы все-таки постараетесь вспомнить, не заводила ли ваша жена разговоров о каких-то своих знакомствах с выходцами с Кавказа?

Около минуты генерал смотрел на меня оценивающе, и я понял, какую проблему для себя он хочет решить. Наконец он ответил:

— Сегодня утром она ни с того ни с сего спросила меня, как можно просмотреть списки пассажиров, одного из московских рейсов. Я ответил, что никак нельзя. Сейчас не эпоха застоя, и одного моего слова вряд ли окажется достаточно, а вот вопросов ко мне потом возникнет множество. Я спросил, для чего ей это. Светлана ответила, что, когда проводила меня в Петербург, ей показалось, будто бы она увидела в аэропорту человека, который, насколько ей было известно, давно погиб.

— Она называла фамилию этого человека?

— Да. Это некто Сослан Коцоев, правая рука Ахмада Чермоева — одного из крупнейших полевых командиров чеченских сепаратистов. Оба погибли четыре года назад во время налета наших штурмовиков. Тогда одним ударом была уничтожена вся банда — порядка трех тысяч человек. Сухопутные силы, проводившие зачистку, никого в живых не обнаружили, погибли все.

— Мне, к сожалению, незнакомы названные фамилии. Чеченская тема меня никогда серьезно не занимала. Наверное, потому, что у нас здесь все спокойно в этом плане... Интересно, откуда у вашей жены такие связи?

— Из этого лагеря она вела свой последний...

Тут нас опять прервали. И это снова был телефон. Рюмин снял трубку, выслушал говорившего, и лицо его окаменело. Изменившимся голосом он спросил:

— Ты сказала, кому давала машину?.. Понятно. Как фамилия следователя?.. Брисеньков? Хорошо, Люся, спасибо. Я хочу тебя попросить, чтобы ты не делала никаких выводов из случившегося и ни с кем не разговаривала на эту тему. По крайней мере, какое-то время... Когда что-нибудь станет известно, я тебе сообщу... До свидания.

Он вернул трубку на место, посмотрел на меня взглядом человека, начинающего терять над собой контроль.

— На автодороге Ясноволжск — Аэропорт обнаружена перевернутая «ВАЗ-21083», вишневого цвета. Та самая «восьмерка». Внутри все в крови. Водителя в салоне нет... Капитан, недавно вы говорили, будто бы у вас нет уверенности, что Светлана жива и здорова. Объяснитесь.

— Часа полтора назад я подслушал разговор двух уголовников. Один из них уверял другого, что тормозные шланги перерезаны и женщина наверняка погибла. Тогда я не знал, о какой женщине идет речь. Но потом они выбросили пустой спичечный коробок, а на нем — этот адрес. Я сразу отправился сюда и во дворе увидел «Фольксваген» вашей супруги.

— Что это были за люди?

— Я не знаю, — соврал я. — Было темно, и я сидел... В общем, они меня не видели, я их не видел тоже.

...А потом снова был телефонный звонок. Рюмин ответил, и щеки его тронула краска внезапного облегчения. Он глубоко вздохнул:

— Где ты?.. То есть как не можешь говорить?.. С тобой все в порядке? У тебя голос нездоровый. Ты цела?.. Тогда объясни мне, пожалуйста, что происходит?.. Не понял. Что значит — сам? Как это — без посторонней помощи? Ты вообще соображаешь, какую задачу ставишь передо мной?.. Светка, подожди, не вешай трубку!.. Слушаюсь, товарищ генерал, — Рюмин снова вздохнул. — Когда только эта встреча состоится?..

Он медленно положил трубку, беспомощно на меня посмотрел. Так, словно испрашивал капельку жалости к себе. Потом сказал:

— Звонила Светлана Сергеевна. То, что я услышал, может показаться полным бредом, но она просит, чтобы я разыскал ее лично, не прибегая к помощи своих подчиненных. Боится утечки информации, боится что телефон могут прослушивать, поэтому о своем местонахождении не сказала ни слова. Добавила, что происходящее напрямую связано с ее бывшей работой.

— Что это за работа, вы можете сказать?

— Конечно. До нашего замужества она работала...

На этот раз телефон зазвонил у меня. Я извинился, достал из кармана трубку.

— Это Иван Петрович? — услышал я знакомый голосок. Мне показалось, что аромат зеленых яблок льется прямо из наушника. — Это...

— Вечер добрый, — я чуть было не назвал ее Яблочком. — Я, конечно же, сразу узнал вас. Что-то случилось?

— Иван Петрович, я вспомнила, где видела ту надменную посетительницу. Это телеведущая Светлана Власова. Несколько лет назад она вела программу... эту, как ее... Тьфу, черт, забыла! В общем, сплошные журналистские расследования, криминал, бандиты. Один раз даже в лагерь к чеченским террористам забралась, оттуда передачу делала. А потом неожиданно пропала с экрана. Но вчера к нам точно приезжала она. Я ее не узнала сразу, потому что она была в парике и без косметики. А потом подумала немного и вспомнила...

Я, ни слова не говоря, отсоединился от линии и убрал мобильный в карман. Решил, что извинюсь и поблагодарю позже. Взглянул на Рюмина.

— Девичья фамилия вашей жены — Власова?

Если он и удивился, то ничем не выказал этого. Кивнув на карман моей куртки, где лежала труба, спросил:

— Где она наследила?

— Везде, Константин Викторович, — развел я руками. — Извозчик в аэропорту, риелторские конторы, в которых побывал убитый, двор, где он снимал квартиру, и, наконец, подъезд, где эта квартира находится. Была ли она в квартире, я не знаю, но думаю, была... Что это за история с ее репортажем из лагеря боевиков?

— Ее последняя программа, — ответил Рюмин. — Я не знаю, как она добилась разрешения руководства, но факт остается фактом — передача вышла. А в лагерь ей помог попасть тот самый Сослан Коцоев, ближайший помощник командира. Он убедил Чермоева в необходимости этого пиара, раскрыл перед ним плюсы, им одним известные. В то время боевики в Чечне не рыскали по горам мелкими стайками голодных волков, тогда они были силой. И Чермоев не преминул лишний раз нагло ухмыльнуться в лицо правительству России. Четыре дня Света с оператором там находилась, а значит, целых четыре дня эта сука Чермоев смаковал свою маленькую победу.

— Как Коцоев вышел на Светлану Сергеевну?

— Я не знаю. После своего возвращения она объявила мне, что в ФСБ с нее взяли расписку о неразглашении. Молчит до сих пор. Видимо, в лагере к ней попали сведения, которые не пошли в эфир, но оказались чрезвычайно важными для разведки.

— А почему этот репортаж был последним?

— Светлана и ее оператор вернулись в Кавказское бюро своего канала вечером, а ночью место дислокации банды с воздуха атаковали штурмовики. Там, по слухам, камня на камне не осталось, впечатление такое, что кто-то гигантским плугом прошелся. После всего случившегося я ужасно за Светлану испугался и тотчас сделал ей предложение. Она согласилась и, по моему настоянию, уволилась. Я увез ее в Ясноволжск, мы поженились. Тут спокойнее, чем в Москве, не та суета... Вопросы еще будут, капитан?

Я ответил отрицательно. Генерал предложил меня проводить.

— Я знаю дорогу, Константин Викторович, — попытался я протестовать.

— Я знаю, что вы знаете. И тем не менее...

Во дворе подступы к моей «старушке» заслоняла пассажирская «Газель» с тонированным стеклами. Когда мы подошли, дверца открылась, и на землю соскочил дюжий молодец в штатском. Вопросительно посмотрел на генерала.

— Все хорошо, Вадим, — Рюмин упреждающе вскинул руку. — Позволь капитану сесть в машину.

Тот махнул рукой водителю, микроавтобус отъехал, и через приоткрытую дверь я успел разглядеть в салоне матовый блеск вороненой стали автоматов на фоне бронежилетов и касок. Личная гвардия генерала была тут как тут!

— Тебе известна фамилия Брисеньков, Вадим? — обратился Рюмин к помощнику.

— Так точно, товарищ генерал. Это начальник следственного отделения у гаишников. Я его хорошо знаю, мы учились вместе.

— Будь добр, попроси его, чтобы о том, кто сидел за рулем вишневой «восьмерки» ненужным людям он ничего не сообщал. Я журналистов имею в виду. Если спросит, какая «восьмерка», скажи та, что перевернулась сегодня на дороге в аэропорт. Сегодня сделаешь?

— Разумеется. Мы можем ехать?

— Да, поезжай. — Рюмин повернулся ко мне: — Вы с какого часа теперь на работе, капитан?

Я слабо улыбнулся:

— С девяти часов, товарищ генерал. Собираетесь нанести мне визит?

— Пока не знаю. Мне необходимо все хорошенько обдумать, и завтра к утру я, возможно, приму такое решение. А пока прощайте...

И, круто развернувшись, генерал бодро зашагал к подъезду.

Почти стемнело, когда я съехал на обочину и заглушил двигатель. Моя «старушка» уставилась на рекламный щит, играющий в свете зажженных фар фосфоресцирующими бликами. На щите — огромная пачка сигарет знаменитой марки и надпись, уверяющая лопухов-курильщиков, что только здесь они смогут найти отменный вкус и превосходное качество табачного дыма; о том, что свинца в каждой пачке этих сигарет содержится больше, чем в аккумуляторе от К-700, рекламодатели, естественно, скромно умолчали.

Я вышел из машины. Внизу, справа от меня, в сгущавшемся сумраке холодного вечера чернели высокие заросли бузины. Они находились метрах в пяти от кромки асфальта и были основательно порублены: спасателям, очевидно, пришлось предварительно хорошенько поработать топором, чтобы достать оттуда автомобиль.

Я сделал шаг в направлении кустарника и вдруг почувствовал, как моя левая нога проваливается во что-то вязкое, податливое.

Опустив взгляд, я увидел свой левый ботинок, точнее, только верхнюю его часть. Вся подошва моей обувки оказалась скрытой от глаз остатками свежего навоза. Совсем недавно то, в чем находилась сейчас моя нога, было довольно-таки приличной кучкой, но милицейская машина или машина спасателей как следует ее проутюжили.

Обматерившись в полный голос, я неестественной походкой направился вниз, на поиски хорошего лопушка, чтобы с его помощью удалить с ботинка продукт лошадиной жизнедеятельности. Вы спросите, как я определил, что это была именно лошадь? Отвечу — по запаху...

Место, где лежала опрокинутая «восьмерка», я облазил с фонариком в руке вдоль и поперек, буквально на коленях. И, разумеется, ничего не нашел. Да что, собственно, я мог там найти, когда не знал, что мне нужно. А следы, даже если и были здесь какие, теперь добросовестно затоптаны спасателями и гаишниками.

Я поднялся с земли, отряхнул колени. Медленно стал подниматься к машине. Исходя из того, что было известно, я попытался воссоздать в своей голове события, происходившие после аварии. Итак, в салоне машины обнаружена кровь. Много крови. Это значит, Рюмина наверняка получила травму, и травму не легкой степени тяжести. Однако из машины, по словам Брисенькова, она выбралась сама, без посторонней помощи. Значит, находилась в сознании. Дальше ей нужно было выбраться из кустарника и добраться до проезжей части, чтобы остановить машину... Я посветил себе под ноги, пошарил лучом фонарика вокруг. На сырой земле, застеленной зеленым покрывальцем молоденькой травки, я не увидел ничего, что напоминало бы вмятины от высокого каблука. Ну, конечно! Она сняла обувь, чтобы подняться наверх. Вообще-то, она могла сломать оставшийся второй каблук, но я нигде не нашел его. И потом, неизвестно, были ли у нее силы, чтобы с этим каблуком справиться... Значит, будем считать, что она сняла обувь и к дороге шла босиком... А если у нее не хватало сил не только на то, чтобы справиться с каблуком, но и чтобы добраться до асфальта? Пытаться докричаться отсюда до того, кто сидит в салоне проносящегося автомобиля, бессмысленно. Стоп!.. Почему автомобиля?

Я почти взлетел наверх и остановился у «проглаженной» лепешки. Посмотрел в ту сторону, куда светила фарами моя «старушка», — чисто. Лошади, в отличие от собак, умеют делать это...

Я заглянул под днище машины — тоже ничего... Лошади, в отличие от многих других представителей фауны, делают это на ходу... Я скользнул лучом фонаря по асфальту сзади машины — пусто... В общем, они могут отправлять свои надобности не останавливаясь, но нигде на асфальте я не увидел больше ни следа навоза. Это значит, что лошадь стояла здесь какое-то время, и стояла она здесь сравнительно недавно. Возможно, еще до появления работников милиции, по крайней мере, мне очень хотелось, чтобы так оно и оказалось в итоге.

Вздохнув, я полез в бардачок, где, сложенная в несколько раз, лежала подробная карта республики. На безрыбье и рак — рыба, думалось мне, а другими версиями на тот момент я не располагал.

Встретились мы в центральной части города, близ того самого ресторана. Название он имел, прямо скажем, нестандартное, и, глядя на вывеску, приходилось лишь гадать о том, что хотели сообщить посетителям его хозяева. А вывеска, заливающая классический фасад здания мягкой неоновой акварелью, выглядела так: «Ресторан «???». Разумеется, как только взгляд мой упал на нее, мне сразу захотелось пожать плечами. Что я и сделал, причем незамедлительно.

Знакомый голос за спиной прозвучал неожиданно:

— Когда я в первый раз это увидела, я поступила так же... Здравствуйте, Иван Петрович.

— Можно просто Иван, — улыбнулся я, оборачиваясь. — И, наверное, уже пора нам стать накоротке?

На девушке сидел плащ цыплячьего цвета, не доходивший ей до колен; стройные ноги, обтянутые тончайшим капроном телесного оттенка, были обуты в изящные черные туфельки, на руках — черные же перчатки. Она как-то смешно шмыгнула носом, тряхнула светлыми волосами, стриженными под каре, и весело улыбнулась:

— Я замерзла. Может, все-таки мы зайдем?

После чего уверенно взяла меня под руку.

Заведение действительно оказалось недорогим, и цены в меню вполне соответствовали внутреннему убранству помещения. Обстановка здесь царила почти домашняя: оркестр отсутствовал. Вместо него в дальнем углу зала юноша-тапер плавно перебирал пальцами клавиши фортепиано. Было тихо и уютно. Мне понравилось.

Усевшись за столик, я не успел как следует оглядеться вокруг, а официантка с блокнотом уже выросла словно из-под земли. Приветливо улыбнулась моей спутнице:

— Все-таки надумала! — сказала она, поправляя на груди пластиковую карточку со своим именем. — Долго же пришлось тебя уговаривать. Итак, что будем есть-пить?

— Познакомься, Вера, — Яблочко улыбнулось ей в ответ. — Мой недавний и очень хороший знакомый — Иван Петрович. Если бы не он, ты меня еще долго здесь не увидела бы. — Она посмотрела на меня: — Что закажем?

— Я буду то же, что и ты, но, — я перевел взгляд на Веру, — двойными порциями.

Жестом я предложил девушкам заниматься меню, а сам продолжил знакомство с интерьером и сервировкой столов. Мне показались занятными фужеры на изогнутых ножках. Тонкостенные, с отливом какого-то непонятного оттенка, они были выполнены в форме ветряных мельниц. Лопасти этих «мельниц» «росли» прямо из стенок бокалов, крыш не было в помине. Но это и понятно, в противном случае посуду пришлось бы использовать не для питья, а просто для декора.

— Любопытный ресторанчик, — сказал я, подождав, пока Вера удалится выполнять заказ. — Название меня больше всего заинтересовало.

— Название Вера придумала, — сказанное Яблочком заставило меня слегка удивиться. — Она диплом по социологии пишет.

— Не понимаю.

— Рестораном ее дед владеет, вот она и попросила дедулю. Тот во внучке души не чает, так что любой ее каприз — закон для старика, и он мгновенно согласился понести возможные убытки. Ты только не подумай, что Верка обожает капризничать таким образом. Просто это ей действительно для дела понадобилось, а у деда этих ресторанов... — И медленно прикрытые ресницы дали мне приблизительное представление о количестве тех самых точек общепита.

— Однако чтобы написать диплом по социологии, нужно массу людей опросить. В данном случае это посетители ресторана. Не навязывается же она к ним с интервью.

— Бывает, что и навязывается, — Яблочко усмехнулось. — Но в основном она просто прислушивается к разговорам за столиками, а затем все в свой блокнот фиксирует.

— В тот, где заказы?

— Ага.

— Саму ее клиенты не спрашивают, почему у ресторана такое странное название?

— Случается. Но она всем отвечает, что понятия не имеет, что вывеска — дело хозяйское и так далее. Остальной персонал, кстати, говорит то же самое, если у кого из клиентов вопросы возникают. Они все — ни сном ни духом. Вера с дедом эту тему тет-а-тет обговаривала, даже родители ее ни о чем не догадываются.

— Ко мне она тоже с интервью напросится?

— К тебе — нет. Ведь ты же со мной. А меня она но станет отвлекать от приятного времяпрепровождения. То, что у тебя в голове, я ей сама передам. Завтра или на днях...

— Стоп-стоп-стопоньки! — воскликнул я с развязной улыбкой нагловатого скептика. — Интересно, каким образом ты собираешься выведать, что творится в моей голове?

Сначала был наигранно тяжелый вздох, а потом я услышал:

— Ты мне сам расскажешь. Немного погодя...

Вера прикатила сервировочный столик с заказом. Поставила перед нами приборы с холодной закуской, напитки, поинтересовалась, не нужно ли чего еще, и снова оставила нас одних.

Мы взялись за еду, Яблочко принялось посвящать меня в историю их дружбы с Верой. Девушка говорила без умолку, прерывая свой рассказ лишь во время смен блюд.

Я большей частью молчал. Во-первых, мне нравилось ее слушать, а во-вторых, я попросту ничего не ел с самого утра, если не считать десятка с небольшим «чупа-чупсов» в течение дня да одной чашки чая в офисе. Неожиданно я поймал себя на мысли, что мне начинает нравиться этот ресторан. В голове даже вопрос мелькнул: как случилось так, что ранее я ничего об этом заведении не слышал?

— Давно они открылись? — спросил я, когда Яблочко сделало небольшую паузу.

— Что? — сначала не поняла она. — Ах, открылись! Нет, недавно совсем. Еще и двух месяцев не прошло.

Десерт был уничтожен, как и все предшествующие ему блюда, с большим удовольствием. Я чувствовал себя вполне удовлетворенным трапезой, Яблочко, по-видимому, тоже; пианист тихонько наигрывал знаменитую композицию Леграна из «Шербурских зонтиков».

Подошла Вера, на этот раз снова с блокнотом, сообщила, на сколько мы поужинали. Честно говоря, я здорово удивился. Я знал, что ресторан недорогой, я видел цены в меню, но я и представления не имел, что он окажется недорогим до такой степени. Сумма, названная Верой, была по крайней мере вдвое ниже той, на какую я рассчитывал.

Я расплатился, мы попрощались с Верой и вышли на улицу.

Наверное, выражение моего лица продолжало хранить отпечаток недоумения, потому что я услышал, как Яблочко снисходительно усмехается:

— Неужели ты мог подумать, что я позволю себе развести мужчину на ужин в ресторане? Пусть даже таком дешевом. Дело не в том, что мне захотелось красиво посидеть. Дело в тебе. Ты мне очень понравился, только и всего...

Я не знаю, как вам, но мне не каждый день приходится выслушивать от женщин любезности наподобие... Я растерялся и не нашел ничего лучше, чем отвезти ее к ней домой.

А после отправился к себе. Спать.

Я остановил машину у здания прокуратуры. Новенькой «девяносто девятой» Дубровина поблизости не наблюдалось. Серега, очевидно, продолжал со вчерашнего дня ходить пешком. Посмеиваясь, я вошел внутрь, массивная дубовая дверь неслышно закрылась за моей спиной.

Дубровин был у себя. Перед ним находилась раскрытая папка, возможно с последним делом, рядом лежали чьи-то документы: паспорт, медицинский полис, всевозможные свидетельства. Не глядя в мою сторону, он протянул руку для приветствия.

— Чем занят? ~ поинтересовался я, пожимая ладонь и усаживаясь на свободный стул.

— Работой, в отличие от некоторых. Какие проблемы, Пан?

— Разные. — Я взял паспорт со стола, раскрыл его на первой странице. Прочел: «Белецкая Виктория Львовна». Положил паспорт на место и, кивнув на него, спросил:

— Здесь все ее документы?

— Разве непонятно? Конечно, все.

— Я загранпаспорта не вижу. Где он?

— Ах, это! Она его в турфирму отдавала, европейскую визу продлить. Там мне вчера сказали, что из Москвы паспорт приедет через два дня. Значит, уже завтра будет здесь.

— Ты с Белецкой разговаривал?

— Что за идиотский вопрос? Не один раз.

— Ты согласен, что она просто дурочка, которая круто попала?

— Возможно. Дальше?

— Зачем ты ее держишь, Дуб?

— Нужно мне, вот и держу. И буду держать, пока это возможно, чтобы настоящий убийца смог где-то расслабиться и допустить просчет.

Я с сомнением покачал головой:

— Убийце нужен был не убитый, а именно Белецкая. Поэтому он успокоится только, когда ей намотают много-много лет, и никаких ошибок до того момента он не допустит. В довершение ко всему, ожидать этого момента он будет, скорее всего, подальше отсюда, чтобы не мозолить нам глаза.

— Что ж, дай мне хотя бы один факт в обоснование твоей гипотезы.

— Пожалуйста: за Белецкой велось наблюдение. Вспомни убитых боевичков Клопа в ее дворе, которые пасли меня с самого утра на извозчике. Так вот, в тот вечер я не сказал тебе всей правды. Утро они начали со слежки за Белецкой и лишь потом переключились на меня.

— Почему же ты не сказал ничего об этом?

Я развел руками:

— А тогда я еще имел полное право блюсти свою профессиональную этику: мою клиентку ни в чем не подозревали... В общем, Дуб, тактика твоя выжидательная не годится ни к черту.

— А ты познакомь меня со своей. До того, что касается чужих идей, я жуткий плагиатор. Ну, так как?

— Никак. Нет у меня никаких наработок. Я ведь даже на месте убийства не был. Ты бы дал мне на протокол осмотра взглянуть...

Дубровин расхохотался:

— А какая длинная была прелюдия! Зачем он тебе?

— Ну дай посмотреть, Серега. Что от тебя, убудет, что ли?

Проглотив последний смешок, Дубровин достал из папки заполненные бланки протокола, положил их передо мной.

— Давай, только недолго, — сказал он. — Мне скоро ехать пора.

— На чем же ты поедешь? — я злорадно хохотнул. — Машину-то, поди, еще не отыскали.

— На чем надо, на том и поеду! — незлобно огрызнулся Дубровин. — А ты все-таки завистливый человек, Ваня. Жаба тебя давит, вот что я скажу. Ты — предприниматель... Как там тебя Брисеньков называет? Идеологом частного сыска?

— Виртуозом приватных дознаний, — поправил я, усмехнувшись.

— Вот-вот, ты — виртуоз приватных дознаний, а в отличие от рядового госслужащего ездить тебе приходится на ужасном монстре из помета отечественного автопрома давно забытых лет. — Дубровин сменил тон и закончил почти нежно: — Но я тебя понимаю: тут любого тоска возьмет. А может, твоя рухлядь просто дорога тебе как память?

— Именно, Дуб. Именно как память. На ней еще мой дедушка ездил, меня, сопляка, катал... А теперь отстань, дай сосредоточиться.

Из протокола осмотра места происшествия следовало, что труп, обнаруженный в гостиной, лежал лицом вверх. Два выстрела — в грудь и в голову — были произведены с близкого расстояния, почти в упор. Рядом лежали две стреляные гильзы от пистолета системы Макарова и сам пистолет с навинченным глушителем. Серийный номер оружия был спилен. Присутствовал запах пороховой гари в стволе. Ни на пистолете, ни на гильзах, ни на патронах в обойме отпечатков пальцев найдено не было.

На журнальном столике стояли наполовину пустая бутылка шампанского и два различных по виду фужера. Один из них, со следами темной губной помады по краям, напоминал вертолет в первой фазе «мертвой петли», с изогнутым фюзеляжем.

В кармане убитого, помимо связки ключей, документов и денег, была обнаружена визитная карточка моей клиентки.

— Что ты думаешь обо всем об этом? — спросил я Дубровина, возвращая ему протокол.

— Что думаю? Наверное, то же, что и ты: подставили твою Викторию Львовну.

— Это я и без тебя знаю. Я о ее визитке в кармане убитого.

— А что с визиткой?

— Он прекрасно знал адреса ее магазинов, телефоны, но тем не менее позвонил ей всего один раз и бросил трубку на полуслове. Связаться с ней он больше не пытался, плюс ко всему, снял какую-то дыру, хотя его финансы наверняка позволяли выбрать квартиру посолиднее.

— Я считаю, что за ним кто-то следил. Он заметил слежку и решил спрятаться. Возможно, подозревал, что тот, кто следит за ним, может прослушивать ее телефоны тоже. Поэтому решил пока не давать о себе знать, и ей пришлось обратиться к тебе.

— Попробуй восстановить картину убийства, Дуб, — предложил я.

— Ну, во-первых, убил его тот, кого Джоев хорошо знал. Он впустил убийцу в квартиру, возможно, даже распил с ним шампанское. Убийцей могла быть женщина, но мог быть и мужчина, тогда шампанское в этом случае — просто символ какой-то заключенной сделки или успешно проведенной операции...

— Какой, например?

— Пока не знаю. Джоев — темная лошадка, кто он, неизвестно. Ответ на запрос из ФСБ придет только к обеду.

— Ладно, давай дальше по убийству.

— Итак, Джоев был убит, а убийца принялся заметать следы. Он сполоснул свой бокал, поставил его обратно на полочку серванта: мы обратили внимание, что на всех бокалах присутствует налет пыли и лишь один из них абсолютно чистый...

— Вот гаденыш! — деланно удивился я, вытаращив глаза для пущей убедительности. Дубровин в тот момент моей выходке не придал должного значения.

— Да, да, — подтвердил он. — На это Юдин внимание обратил... Убийца, значит, заменил бокалы и скрылся. Ушел он, надо полагать, через крышу.

— И когда приходила Белецкая, убийца, скорее всего, находился в спальне. Раз Джоев ее туда не пустил, значит, он не хотел, чтобы она встречалась с его гостем или гостьей.

— Возможно. Но возможно, что он явился к Джоеву и после ухода Белецкой. Тетя Шура-городовой рассказала нам, что приезжала какая-то дама на красной «восьмерке», заходила в подъезд. Со слов старушки следует, что как раз эта женщина и следила за Джоевым. Накануне ее машина уже приезжала к ним во двор и уехала сразу после того, как Джоев вернулся из магазина. Да и в день убийства пробыла она в подъезде ровно столько, сколько нужно, чтобы войти в квартиру, два раза выстрелить, поменять посуду и скрыться.

— Неувязка, — возразил я. — Считается, что убийца ушел через чердак, а эта дама выходила, как все нормальные люди, — из дверей подъезда. Наверное, она нашла в квартире лишь труп Джоева.

Дубровин на мгновение задумался, и выражение его лица заметно изменилось.

— Слушай, а что если предположить, будто бы убийца убил и ушел чердаком. Адама на «восьмерке» тоже собиралась убить Джоева, но не успела, однако на то, чтобы поменять бокалы времени у нее было предостаточно. Или вот сразу еще версия: эти двое просто работали на один карман: первый — убивает, вторая — осуществляет инсценировку. А?

Здесь настала очередь призадуматься мне. Действительно, стоило прислушаться к версиям Дубровина, потому что пока ни одну, даже самую нелепую, нельзя было сбрасывать со счетов.

— Мы ее уже ищем, — продолжал Дубровин. — Описание, конечно, расплывчатое, но на успех надеемся. Тетя Шура сказала нам, что как будто уже видела ее где-то, только не в их дворе.

— Где она ее видела, тетя Шура и сама не знает, к сожалению, — доложил я и спросил: — А что это за бокал-вертолет на месте преступления?

Дубровин пожал плечами:

— Какой-то авангардистский стиль в посуде. Не знаю, может, сейчас так модно стало. А впрочем, бес их разберет. Похоже, из какого-то кабака рюмка, только вот из какого?

— Дай-ка на фотографию взглянуть.

Он порылся в папке, извлек оттуда фото, протянул мне. Я посмотрел на снимок и усмехнулся. Как там было написано? Вертолет в первой фазе «мертвой петли», с изогнутым фюзеляжем? Однако! А я вчера решил, что это ветряная мельница без крыши.

— Чего ухмыляешься? — спросил Дубровин.

— Да так. Какой только чепухи, Серега, народ не придумает!.. Фотографии трупа дай посмотреть.

Дубровин выложил передо мной несколько снимков. Да, это был тот самый мужчина, фото которого отдала мне Белецкая. Джоев лежал на полу, раскинув руки в стороны. Во лбу у него зияло отверстие с десятикопеечную монету, рубашку на груди заливало темное пятно. Я обратил внимание на кисть левой руки. Мизинец отсутствовал. Я вернул снимки Дубровину и попросил:

— Знаешь что? Устрой мне свидание с Белецкой.

— В моем присутствии?

— Если без этого никак, то ради бога. Хоть всю прокуратуру собери. Ну, поможешь?

— Ближе к вечеру, наверное. Я распоряжусь, чтобы ее сюда на допрос доставили. Позже позвоню, скажу, к какому времени тебе лучше подъехать.

Я уже собирался уходить, когда на столе зазвонил телефон. Дубровин снял трубку, внимательно выслушал говорившего.

— А внутри как?.. Вещи на местах, значит. Ладно, печать ты с собой захватил? Ну, сделай все как надо, что, мне тебя учить, что ли? И давай сюда. Ты не забыл, нам ехать сегодня?

Он положил трубку, вздохнул и посмотрел на меня.

— Печать с двери квартиры ночью сорвана, — объявил он. — Михайлов звонил, а ему позвонила тетя Шура, доложила. Похоже, салажьё местное развлекается таким образом.

И только тут, по-видимому, до него дошел смысл моей реплики «Вот гаденыш!» и выражение моего лица в тот момент. Он подозрительно прищурился и здесь собрался обвинить меня в попытке подтасовки фактов, сокрытии улик и остальных грехах, связанных с проникновением в опечатанное помещение.

— А не вы ли это, любезный Иван Петрович, печатенку-то с двери того... смахнули, а? Не вы ли ночью влезли в ту квартирку?

Глаза мои в тот момент размерами своими напоминали, возможно, монету в пять копеек чеканки 1961 года. Я со всей открытостью распустил пальцы веером и заявил:

— Вот тебе крест на пузе, начальник! Да разве ж я когда... Да нипочем... Да чтобы травануться мне с того бокала-вертолета... Гадом буду, гражданин прокурор!

Дубровин поморщился и процедил:

— Поди прочь, артист погорелого театра! Если узнаю, что это ты...

— Понял, шеф. — Я подошел к двери и спросил: — Где предметы с места убийства? Бокал там и все остальное?

— В ЭКБ, у Юдина. Исчезни...

Когда я пересекал обеденный зал, в моем кармане запищал мобильный. Я ответил.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — услышал я глубокий, хорошо поставленный голос. — Вас беспокоит Станислав Крушинский. Хотелось бы узнать, как продвигается дело?

— Дело продвигается, Станислав Гордеевич, — бодро ответил я. — А как у вас с подпиской о невыезде? Можно уже говорить о чем-нибудь конкретном?

— К сожалению, теперь вообще ни о чем нельзя говорить. Вика заявила мне отвод. Будет нанимать адвоката из другой конторы.

— Как же теперь быть с нашим договором, Станислав Гордеевич? — спросил я, стараясь сохранить серьезный тон. — Вы за то, чтобы его расторгнуть?

— Ни в коем случае! Договор остается в силе, работайте, как работали. Я буду постоянно держать с вами связь. Всего хорошего, Иван Петрович. — И он отсоединился от линии.

Наконец-то у рыжей дурехи появились хоть какие-то проблески здравого смысла. Наконец-то ей достало ума отказаться от услуг своего женишка-сыночка.

Я попрощался с метрдотелем и в приподнятом настроении вышел из ресторана.

— Иван Петрович Панин? — услышал я за спиной, когда подошел к машине.

Обернувшись, я увидел двух мужчин представительной внешности: классические костюмы, строгие галстуки, аккуратные прически.

— Да, — ответил я. — Панин Иван Петрович — это я.

Один из них продемонстрировал корочку служебного удостоверения:

— Федеральная служба безопасности. Вам необходимо проехать с нами.

— Так, может, я на своей? — кивнул я на «старушку». — А вы покажете дорогу...

— Не нужно, — ответил первый, улыбнувшись краешком рта. — Ваша машина двинется следом.

Подошел третий, протянул руку. Я вздохнул, вручил ему свои ключи и забрался в черную «Волгу» чекистов. Оба они расселись по разные стороны от меня.

«Ну как в плохом кино!» — молча усмехнулся я, когда «Волга» плавно отъезжала от тротуара.

Кабинет был большой, просторный, с огромными окнами, массивным дубовым столом и портретом Дзержинского в красном углу. Доселе мне, слава богу, не доводилось бывать на Черном озере (читай: на ясноволжской Лубянке), и поначалу я удивился, увидев портрет Железного Феликса. Но, пораскинув мозгами, рискнул предположить, что нынешние сотрудники бывшего КГБ вряд ли по сей день испытывают благоговейный трепет к Красному террору. Они, скорее всего, продолжают чтить память Феликса лишь за его профессиональные качества. Надеюсь, никто из вас не рискнет спорить с тем, что профессионалом Дзержинский был блестящим.

Навстречу мне из-за стола поднялся невысокий, плотного телосложения человек, одетый в серые брюки и болотного цвета джемпер.

— Прошу, Иван Петрович, располагайтесь, — предложил он, указав рукой на стол для заседаний. — Я — полковник Гатчин, но можете называть меня просто Олег Михайлович... Итак, — сказал он, когда я устроился за столом, — я распорядился доставить вас сюда, чтобы поговорить о вашем последнем деле... Прошу прощения, о вашем текущем деле — об убийстве Тимура Джоева.

Я сделал недоуменное лицо, Гатчин пояснил:

— Час назад я разговаривал с Дубровиным, и он мне заявил, что знает вас уже много лет, а потому допускает, будто бы вы можете утаивать какую-то ценную информацию... Одним словом, мне нужно знать все, что известно вам. Абсолютно все.

— А если я сейчас стану колотить себя пяткой в грудь и доказывать, что не знаю ничего? Вы со мной согласитесь?

— Вряд ли, — холодно усмехнулся Гатчин. — И, как следствие этого, вы запросто сможете остаться без лицензии.

— Охотно верю, конечно. Только, Олег Михайлович, прошу вас, не нужно вести себя со мной, как с провинившимся пятиклассником. Я готов предоставить вам всю информацию, но мне, в свою очередь, ужасно любопытно узнать, почему убийство рядового московского бизнесмена так заинтересовало Федеральную службу безопасности?

— Хотите предложить «баш на баш»?

— Не в моем положении диктовать условия, но если вы позволите, — и я умолк, ожидая ответа.

Раздумывал Гатчин недолго.

— Джоев — не рядовой московский бизнесмен, — ответил он после. — Убитый был нашим сотрудником. Кстати, одним из лучших. Восемь лет назад нам удалось внедрить его в банду Ахмада Чермоева, командира одного из крупнейших бандформирований на Северном Кавказе. Внедрялся он как рядовой бандит, но за два года смог подняться до уровня, скажем так, первого заместителя. В общем, он стал правой рукой Чермоева...

Я преподнес одну догадку:

— Уж не под именем ли Сослана Коцоева действовал ваш сотрудник?

Гатчин ничем не выказал своего удивления. Лишь глаза его на мгновение застыли, словно пытались просверлить меня насквозь.

— Об этом знали лишь единицы, Иван Петрович, — медленно проговорил он.

— Но сейчас-то вряд ли стоит делать из этого секрет. Коцоев мертв, Чермоев тоже, остальные три тысячи бандитов также отправились к Аллаху. Или остались еще люди, которых следовало бы опасаться?

— Остались, — подтвердил Гатчин. — По меньшей мере двое. Это родной брат Чермоева — Руслан и постоянный подручный Руслана — Фамиль Абдуллаев. По нашим последним данным, бандиты вполне могут находиться в городе, и если это так, то прибыли они сюда для казни Коцоева и еще одного человека. Кого, говорить не имею права.

— И не нужно, Олег Михайлович. Я догадываюсь, о ком идет речь. Скорее всего, это Светлана Рюмина, урожденная Власова. Она вела репортаж из лагеря Чермоева перед самым разгромом банды.

— С каждой секундой вы удивляете меня все больше и больше.

— Расскажите мне ту историю, товарищ полковник. Тем более что кое-какая информация уже стала достоянием гласности. Боюсь, скрывать вам теперь почти нечего.

— После того как поступила письменная директива о немедленном уничтожении чермоевских головорезов, его отряд искали больше года, — начал Гатчин. — Три тысячи человек — не иголка, но все попытки оставались тщетными. Коцоев неотлучно находился при командире и выйти на связь, чтобы сообщить место дислокации, не имел возможности. И тут на помощь нам пришел сам Чермоев. Решил пригласить в банду тележурналистов, чтобы те сделали оттуда репортаж. Такая, знаете ли, миниатюрная пиар-акция.

— Но я слышал, что это именно Коцоев убедил Чермоева в необходимости передачи.

— Значит, вас неправильно информировали. Инициировал съемку сам командир, а Коцоев лишь занимался организацией. Само собой, из лагеря он никуда не выезжал (созванивались с Останкино и договаривались рядовые бандиты), но когда съемочную группу с завязанными глазами доставили в лагерь, Коцоев постоянно находился рядом, сделался для ребят своеобразным гидом. Ну, и контролировал сам процесс съемки, следил, чтобы на пленку не попало ничего лишнего, охранял, так сказать, тактические секреты бандитов. А перед отъездом телевизионщиков незаметно вручил Власовой точные координаты банды и телефон, по которому она должна была позвонить и сообщить, что через два дня банда выступает для совершения крупного террористического акта. Тот теракт должен был стать одним из самых крупных в истории новой России. Коцоев понимал, что времени стянуть к месту дислокации бандитов сухопутные силы мы не успеем, поэтому передал через Власову предложение поднять штурмовики. Он вызвал огонь на себя и погиб... По крайней мере, мы так думали до недавнего времени.

— Что же произошло в действительности?

— А в действительности... А в действительности, как мне теперь кажется, он уже тогда принял решение работать на себя. В ночь налета штурмовиков он зарезал Чермоева, прихватил кое-какую наличность из «кассы» бандитов — несколько сот тысяч долларов — и ушел из-под удара подземным лазом. Предварительно он повесил на обезображенный труп одного из бандитов свой медальон, отрезал сам себе мизинец на левой руке и бросил палец недалеко от трупа. Этот палец и этот медальон и ввели нас в заблуждение. Все решили, что Коцоев мертв.

— Но из трех тысяч банды он уцелел не один?

— Именно. Я уже говорил вам, что в городе могут находиться Чермоев и Абдуллаев. Для чего они здесь, вы также знаете — Чермоев мстит за брата.

— Каким же образом к ним попали сведения, на которые они сейчас опираются?

— Как думаю я, Чермоев просто сопоставил факты. Рюмина не отлучалась от Коцоева все время, пока находилась в лагере, а на следующее утро после ее отъезда прилетели самолеты. Как Чермоев нашел ее здесь, неизвестно. Также неизвестно, каким образом он вышел на Коцоева с его пластической операцией и новым паспортом.

— Коцоев сделал себе пластическую операцию?

— Да. Полностью изменил внешность. Поэтому меня и удивляет, как Чермоев сумел до него добраться.

— Минуточку, Олег Михайлович. Непохоже, чтобы с Коцоевым расправился Чермоев. Убей его бандиты, они его просто убили бы и не стали бы мудрить с инсценировкой. Подбрасывать чужие бокалы и так далее... Тем более что они подъезжали к дому и даже заходили в подъезд (бандитов, кстати, четверо), но выскочили оттуда через минуту, сильно при этом бранясь. По всей видимости, они обнаружили в квартире лишь труп нужного им человека.

— Вот как! Я этого не знал.

— Ну, все показания свидетелей присутствуют в деле. Вы, наверное, просто еще не успели с ним ознакомиться.

— Вы правы, — согласился Гатчин, — не успел.

Здесь после легкого стука дверь открылась, и на пороге возник его подчиненный.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Зайди, — ответил Гатчин. — Что у тебя?

— Я только что от генерала. Он говорит, что его жене вчера кто-то пытался организовать автокатастрофу — перерезали тормозные шланги. Рюмина выжила, однако где она сейчас, никто не знает. Вчера она связывалась с генералом, но не пожелала назвать свое местонахождение, опасалась прослушки. Генерал для ее поисков нанял некоего частного детектива. Его фамилия Панин, бывший капитан милиции... Какие будут указания, Олег Михайлович?

— Никаких, Игорь. Свободен пока. — Гатчин повернулся ко мне: — Итак?

— Вы хотите знать, что мне известно? Мне известно самое главное: Рюмина жива, и я знаю, где она скрывается. Я видел ее лично. Правда, поговорить с ней не было возможности — она спала после доброй дозы снотворного.

— И где она спала? — Гатчин сделал акцент на слове «где».

— А вот об этом, товарищ полковник, я не скажу до поры даже генералу. Достаточно того, что мне известно о ее хорошем самочувствии, и это главное. Обо всем остальном она сама вам расскажет, при встрече.

Гатчин раздумывал о чем-то несколько секунд.

— Чермоев? — Мне показалось, что обращается он сам к себе. — Непохоже. Он сначала душу из нее вынул бы и только потом убил бы... Тогда кто бы это мог быть?

— Не трудитесь, Олег Михайлович. У меня уже есть догадка, кто поработал над тормозными шлангами. Только пока это всего лишь догадка, и сначала мне необходимо ее перепроверить. Позже я вам сообщу результат.

Он пристально посмотрел на меня и, кажется, поверил в то, что я действительно поставлю его в известность, когда для меня хоть что-то станет очевидным. Я спросил:

— Недавно вы обмолвились о том, что Коцоев решил работать на себя. Что вы имели в виду?

— То и имел, что сказал. Вы слышали об ограблении грузовика с бриллиантами в Москве две недели назад?

Я утвердительно кивнул, Гатчин продолжил:

— Его работа. После того как он уложил пятерых своих подельников, там, в Москве, на пуговице куртки одного из них он оставил отпечаток пальца. Вот тогда-то мы поняли, что Коцоев жив-живехонек. Но о том, что его труп всплывет здесь, в Ясноволжске, мы, разумеется и думать не могли. Это явилось для нас полной неожиданностью... Иван Петрович, что вы сами думаете о... Белецкой, по-моему, так?

— Да, Белецкая, — подтвердил я и рассказал Гатчину всю историю, от начала до конца. В заключение я прибавил то же, что говорил недавно Дубровину: — Тому, кто убил Джоева — или Коцоева, это как вам больше нравится, — нужна была только Белецкая. Потому что подставить с самого начала собирались именно ее, и никого другого. Эксперт-криминалист сказал мне, что бокал с ее пальчиками слишком долго пылился где-то, и только потом его принесли и поставили на стол, рядом с трупом. У меня есть слабая догадка о том, кто может быть причастен к этому убийству, но она так же, как и в случае с Рюминой, требует тщательной проверки. Поэтому пока я воздержусь от комментариев. А сегодня вечером я надеюсь получить описание того, кто мог этот фужер забрать из ресторана... Как видите, Олег Михайлович, я рассказал вам все, что мне известно наверняка. Догадками же своими я разбрасываться не привык до тех пор, пока они не превратятся в утверждения.

— Вот мои телефоны, капитан, — полковник выложил передо мной визитную карточку. — Держите со мной связь. Как только вам что-нибудь станет известно, сразу звонок.

— Могу я попросить фотографии Чермоева и Абдуллаева?

Гатчин открыл тонкую папку и достал оттуда две фотокарточки. Положил их передо мной.

— Пожалуйста, — сказал он. — Знать их в лицо вам необходимо, потому что не исключена возможность встречи. И помните: эти двое очень опасны. Очень, капитан. — Он нажал кнопку селектора на своем столе: — Игорь, проводи капитана до выхода...

Брагину я нашел в столовой — этакой кают-компании, где служащие обедали и устраивали торжества по случаю очередного праздника. В комнате было чисто и аккуратно, цветов, как ни странно, — минимум.

Наталья сидела за столом, покрытым белоснежной скатертью, пила чай с абрикосовым вареньем. Я поздоровался, пристроился у краешка стола; от предложенного угощения отказался.

— Что стряслось, Наталья Николаевна? — спросил я.

Она вяло усмехнулась и ответила с горькой иронией:

— Принимаем поздравления, Иван Петрович: у нас теперь новый хозяин.

— Вот как?! — удивился я от всего сердца. — И кто же он? Или это — она?

— Нет, новый хозяин — мужчина. Это Стас Крушинский, жених Вики.

— Стоп-стоп-стоп, Наталья Николаевна! Давайте-ка все по порядку. Прежде всего, кто вам сообщил об этом?

— Стас и сообщил. Он уехал совсем недавно, я звонила вам после его ухода. Оказывается, Вика переписала магазин на его имя чуть больше месяца назад. А несколько позже он выписал ей доверенность на управление предприятием сроком на один месяц. Срок действия документа истек сегодня, и Стас заехал, чтобы представить мне все бумаги и сообщить, что если я не против, то он хотел бы меня видеть в качестве управляющей.

— Вы согласились?

Разумеется, согласилась. Я привыкла здесь...

— А как он собирается поступить с остальными сотрудниками? Уволить?

— Нет. Все остается по-старому, потому что у него на этот счет уговор с Викой.

— Значит, управляющая фирмой — вы. А куда Белецкую?

— Я тоже его спросила. Он ответил, что Вика пока не может исполнять свои обязанности в силу известных обстоятельств. А на мой вопрос, как же он намерен поступить с ней в дальнейшем, когда закончится эта ужасная история, Стас заявил, что намерен на ней жениться, а значит, Вика не будет работать вообще.

— Занятно, однако. У него астрономические гонорары?

— Не знаю я ничего о его гонорарах, — раздраженно отмахнулась Брагина.

— Послушайте, Наталья Николаевна, ваша приятельница готовится к свадьбе, вы назначены управляющей фирмы, штат фирмы остался без изменений... Отчего же столь постное уныние омрачает чело ваше? — Я едва заметно усмехнулся. — Где оптимизм в глазах?

Она слегка пожала плечами, зачерпнула чайной ложкой варенье и, подумав немного, оставила ложку в розетке.

— Не знаю, — ответила она. — Не нравится мне выбор Вики. И никогда не нравился.

— Почему?

— Это не поддается объяснению. Вы слышали что-нибудь о женской интуиции?

— Кто же о ней не слышал. Именно с ее помощью героини детективных романов очень часто оказываются на грани жизни и смерти.

Брагина неожиданно ослепительно улыбнулась и потребовала с нескрываемым азартом:

— Признайтесь, Иван Петрович, вы — шовинист и презираете женщин.

— Помилуйте, барышня хорошая! Просто иногда шучу немного неудачно, так уж получается.

— Действительно неудачно. Потому что героини романов в каверзные ситуации попадают благодаря своей логике, и то лишь по причине того, что интуиция их временно отключается именно в те самые минуты.

— Возможно, — с легкостью согласился я. — Но чем же все-таки вам не нравится господин Крушинский?

— Нехороший он, — она неприязненно передернула плечами. — Злой и напыщенный франт.

— У вас имеются какие-то факты или же снова — ничего, кроме интуиции?

— У меня глаза имеются. А вы с ним знакомы, с Крушинским?

— Знаком, конечно. Он мой клиент. Нанял меня для выяснения причин, по которым подставили его невесту. Ну, и для того, естественно, чтобы я докопался, кто ее подставил.

— И какие у вас ощущения после беседы со Стасом?

— Никаких, — соврал я. — Мы общались не более пяти минут.

— А как вам его хвостик на затылке? Вернее, то, что должно называться хвостиком.

— Не понимаю, при чем здесь его хвостик. По словам Белецкой, у Стасика огромный потенциал в том, что касается юриспруденции, а хвостик... А хвостик наверняка отрастет.

— Стас мне неприятен, Иван Петрович, — сказала Брагина. — Между нами, девочками, он самодовольный глупец.

Я сдержанно улыбнулся.

— Скажите, мог ли он проведать о похождениях своей невесты на сторону?

— Вот уж не знаю, — ее лицо приняло озадаченный вид. — Но для этого ему нужно было бы организовать тотальную слежку за Викой. Как там в детективах: пускают наружку, устанавливают прослушку.

— А что, у него для этого руки коротки?

— Насчет рук не знаю. Мозги у него не того объема.

— Человек, однако, окончил юридический.

— Правильно, окончил. Вика столько взяток туда насовала, что не окончить его было бы краем неблагодарности.

— Но наружное наблюдение за вашей патронессой тем не менее имело место. Да, да, — подтвердил я, предвосхищая удивленный возглас Брагиной. — Правда, я ничего не сказал Белецкой — кто же знал, что все так обернется, — но ее, наверное, уже поставил в известность следователь.

— Это он приказал за ней следить? Стас?

— Не знаю. Я не успел поговорить с нужным человеком. Меня огрели настольной лампой, и, пока я приходил в себя, нужный человек поспешил удалиться.

Брагина о чем-то подумала несколько секунд и спросила:

— А вам не страшно заниматься сыском?

— Становится временами, — признался я.

— Тогда зачем вам это?

Я пожал плечами:

— Больше не умею ничего. И потом, для сыщика его работа — это как зелье для алкоголика: чем больше он пьет, тем больше ему хочется. Стоит только начать, а дальше — сплошной драйв; любопытство — оно внутри человека, в самых его корнях заложено.

— И вы так запросто можете говорить за всех?

— В нашем случае — да. Вот скажите, вы с интересом слушали рассказы Виктории о ее встречах с Джоевым? Увлеченно?

— Да. Но я никогда не стала бы ничего выпытывать и вынюхивать.

— А вам и не нужно было: Белецкая сама все рассказывала.

— Я повторяю: я никогда не завела бы с ней разговор на эту тему, обойди ее Вика молчанием.

— Охотно верю. Только мы с вами ведем разговор не о моральных качествах отдельной личности, а о природе человека вообще. А ему, всем известно, свойственно ошибаться. И ошибается он, как правило, лишь по двум причинам: это либо недостаток информации, либо добрая порция дезы. Так вот, чтобы не обжигаться второй раз на одном и том же, человек и стремится знать как можно больше.

— Но...

— Простите, Наталья Николаевна, этот разговор может отнять у нас много времени, коли мы и дальше продолжим развивать мысль. Если пожелаете вернуться к диалогу — мой телефон у вас есть. А мне, к сожалению, уже пора. Работа, пардон, не ждет...

На улице я достал телефон, набрал номер. Ответили сразу. Назвав себя, я поздоровался и спросил:

— Не могли бы мы увидеться прямо сейчас, Станислав Гордеевич? Нам с вами есть о чем поговорить.

— Сейчас не могу, к сожалению, — прогудела трубка хорошо поставленным голосом. — Будет вам удобно часа, скажем, через полтора-два?

— Вполне.

— Я буду у себя, — и Крушинский отключился.

Я забрался за руль и двинул «старушку» в другой конец города, к своему старинному и очень хорошему товарищу, с которым не виделся уже полгода.

...Встреча была без бурных изъявлений чувств, но достаточно теплой. Виктор, так звали моего приятеля, находился в той степени опьянения, когда вроде бы и можно добавить еще, но лучше все-таки пропустить, а пуще того — остановиться вовсе.

В комнате на журнальном столике стояли остатки собранной на скорую руку закуски и водочная бутылка, наполненная на одну треть. Вторая бутылка, полностью пустая, опрокинутой валялась под столом.

— Сосед заходил, — объяснил мне Виктор. — Минут пять назад я его обратно отправил, потому что не мог он больше.

— Пить? — уточнил я, устраиваясь в кресле.

— Да нет. — Виктор усмехнулся. — Говорить больше не мог, мычал только. Пришлось дружка на плечо — и к супруге его со всеми извинениями... Давай-ка, Ванек, с тобой за встречу.

— За рулем, Вить, — извинился я. — Когда вернулся-то?

— Позавчера. Вчера всю нашу бумажную братию обходил, ну, а сегодня первый день в отпуске.

— Отвоевался, стало быть.

Он пожал плечами:

— Да как тебе сказать... Немного погодя снова поеду.

— Неужели не надоело? — удивился я. — Эта командировка какая уже по счету?

— Четвертая, — Виктор сделал паузу. — Привык я там, Ваня, скучно мне здесь. Обстановка не та: спокойно слишком. Один-два раза в месяц съездить на захват — разве это дело! Я теперь, если долго не стреляют, нервничать начинаю, какого-то подвоха жду, неизвестно откуда. В общем...

Он махнул рукой, потянулся к бутылке, наполнил стакан наполовину. Подождав, пока он выпьет, я спросил:

— Обратно вы летели одни? Я имею в виду, только ли отряд находился на борту?

— Почему только отряд? Экипаж там еще был, — с тяжелым выдохом ответил Виктор, стряхивая с лица отвратительную гримасу.

— Естественно был, как же без него-то! Ну а левых брали на борт?

Виктор мгновенно перестал морщиться, удивленно на меня посмотрел. Секунду спустя он, видимо, поразмыслил над чем-то, и выражение удивления на лице уступило место хитрой усмешке:

— С кем из наших ты успел пообщаться, Ваня?

— Ни с кем, — глаза мои излучали совершенную открытость.

— Тогда откуда известие о леваках?

— Если скажу про Сорокин хвост, ты все равно не поверишь. Кто это такие, Вить?

— Они помогли группу террористов обезвредить. Бандиты взрыв на майские готовили, а эти ребята явились к нам с информацией: так, мол, и так, по такому-то адресу находится бандгруппа в таком-то составе, с таким-то арсеналом вооружения. Когда захват проводили, одного из наших ранило, так тот чеченец автомат его подхватил — и в самое пекло, как был, без бронежилета и остальной амуниции. В общем... Жизнь он мне спас, Ваня. Я с одним террорюгой лицом к лицу оказался, и в тот момент мой «калаш» заклинило. Пока я выбрасывал бы перекошенный патрон, бандит меня уделал бы — сто пудов. И тут, как в кинофильме с хорошим концом, информатор наш нарисовался. Короче, снял он моего террорюгу, рукой мне махнул — и дальше работать. А работал, я тебе скажу, по-настоящему. Почти как профи.

— И тебе это не показалось странным? Что работает он, как профессионал?

— Нет, Вань, не показалось. Он чеченец, а чеченец уже рождается если не с автоматом, то с ножом в руке — это железно.

— И потом, конечно, они попросили взять их с собой на борт?

— Да. А я не отказал. Документы в порядке были, чего еще надо! Руслан, так заводилу звали, сказал, что в Ясноволжск, со своими кунаками, свататься летит. Невеста у него здесь, в общем.

— Сколько их было?

— В комендатуру с информацией о банде они вдвоем явились, а летело с нами четверо. Слушай, Вань, скажи правду, как ты про них узнал?

— Фамилия Чермоев тебе говорит что-нибудь?

— Конечно, говорит. Руслан Чермоев — братишка погибшего Ахмада — в федеральном розыске уже четыре года значится. А что?

Я достал из портмоне фото боевиков и бросил их на стол перед Виктором.

— Они летели с вами?

— Они самые... Откуда у тебя это?

— Фамилии назвать или сам догадаешься?

— Погоди, ты хочешь сказать, что один из них — Чермоев?

— Ага. Я фотографии в контрразведке получил, а с ними недостоверные сведения о том, что бандиты сейчас могут находиться в Ясноволжске. Но ты все сомнения разом смахнул: боевики в городе.

...Через несколько секунд комната содрогнулась от оглушающего хохота Виктора.

Взгляд ее был затравленным, потухшим, не лишенным определенной нервозности; цвет лица, несмотря на то что прошло больше суток с момента задержания, не изменился ничуть. Одета она была в ту же одежду, что у меня в офисе, в свое последнее посещение; на умытом лице я не увидел и следа косметики.

Дубровин поднялся из-за стола, зачем-то откашлялся в кулак.

— Я оставлю вас ненадолго, — объявил он. — Общайтесь.

Я удивился:

— Не ты ли утром обещал собрать здесь всю прокуратуру сегодня?

— Нет. Ты это сам предлагал, — напомнил он. — Мы, Пан, знакомы уже тыщу лет, и я уверен на все сто, что в моем присутствии прямого диалога между вами не будет. Но ты так или иначе получишь всю нужную тебе информацию. Путем сопоставления уже известных тебе одному фактов и тех недомолвок, которые прозвучат, а точнее, НЕ прозвучат вскорости. Поэтому мне полезнее не тратить попусту драгоценное время, а заняться другими делами.

Я картинно прижал руку к груди:

— Спасибо, друг!

— Не паясничай, — Дубровин поморщился. — И на всякий случай: конвой за дверью...

Он вышел, Белецкая подняла на меня зеленые глаза, полные искренней надежды.

— Иван Петрович, заберите меня отсюда, — взмолилась она и вслед за этим фыркнула: — Ведь тут никакой жизни: ни половой, ни общественной!

Я смотрел на свою клиентку и завидовал ее нервной системе: даже в критической ситуации Виктория продолжала упрямо гнуть из себя дурочку.

— У меня сегодня состоялся разговор с Изольдой Борисовной, — поставил я ее в известность. — Говорили о вас. Беседа была теплой и откровенной.

Взгляд ее оставался прежним. Вот только лицо сделалось совершенно серьезным, и украсила его грустная улыбка.

— Простите меня, — сказала она. — Простите, что позволила себе водить вас за нос. Но это произошло само собой, по привычке.

— Круглова открыла мне истоки этой привычки. Но объясните, для чего нужна такая линия поведения? Ведь у вас нет врагов. Об этом уверенно заявили все, кто с вами близко знаком.

— И я подтверждаю их слова: явных врагов нет. Однако никто не может быть уверенным в существовании тайных противников. Как видите, у меня таковые отыскались. Но кто эти люди, ответить не могу — не знаю.

— Как насчет Клопа?

— А что Клоп? — Белецкая как-то безучастно пожала плечами. — Он просто мешок с опилками, который кто-то неизвестно зачем поставил на верхнюю полку в чулане. Рано или поздно эта полка не выдержит массы опилок и проломится под ними.

— Но очень злопамятный, этот мешок с опилками. Вы ничем не могли его разозлить? Насколько мне известно, вы не откидывали Клопу ежемесячные суммы. Как вам удалось с ним договориться, Виктория Львовна?

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос? Я могу поручиться чем угодно, что к моей проблеме он не имеет никакого отношения. Честно, Иван Петрович.

— Как хотите, можете не отвечать, — сделал я короткий вздох. — А свой магазин на Крушинского вы сами переписали? Без всякого давления?

— Что за странное предположение! — удивилась Виктория. — Конечно, сама.

— Зачем?

— Как вам объяснить... Это что-то вроде свадебного подарка. У меня нет родителей, у него тоже. Будь живы те или другие, они не оставили бы нас без сюрприза к свадьбе. А так, на правах старшей, я сочла себя обязанной презентовать свой магазин. Нам обоим.

— Но, если положа руку на сердце, а?

— Ну, если руку на сердце... Нужно смотреть правде в глаза: между нами говоря, юрист он никакой. И рассуждала я так: если Стаса сможет увлечь занятие бизнесом, то он, возможно, похоронит свою юриспруденцию в свинцовом гробу и попробует добиться чего-то в жизни на ниве коммерции. И не обязательно заниматься цветами. Не понравится — магазин всегда можно продать и начать новое дело.

— Никак не могу понять, для чего он вам, — проговорил я медленно.

— Магазин?

— Да нет, Виктория Львовна. Я Крушинского имею в виду.

— Ну, знаете! — возмутилась Белецкая. — То, что вы работаете сейчас на меня и для меня, не дает вам права...

Неожиданно она осеклась, лицо ее снова сделалось мягким. Она закончила:

— Добрый он. Добрый и застенчивый. Ну, как ребенок.

— До чертиков ревнивый ребенок, — поправил я.

Она опять улыбнулась:

— Это лишний раз доказывает, что он ко мне более чем просто неравнодушен.

Я достал два дежурных «чупса», молча протянул один Виктории. Она взяла карамельку, я развернул свою.

— Когда вы приняли решение отказаться от его услуг? — спросил я.

— Вчера. Сразу после того, как подписала договор.

— Зачем же тогда подписывали?

— Не хотела с ходу объявлять Стасу о его несостоятельности. Решила в следующую встречу подготовить его как бы издалека, подвести к тому, чтобы он сам предложил поменять юриста.

— Но делать этого вам не пришлось?

— Вы правы, не пришлось. Сегодня Стас сам завел разговор о смене адвоката. Признался, что такого серьезного дела ему не поднять. У меня просто гора с плеч свалилась: я не хотела, чтобы он заподозрил меня в том, что я считаю его полным профаном в своем деле.

— А до этого вы разве гимны ему пели?

— Нет, конечно. Но после каждой следующей неудачи старалась обнадежить, кивала на неопытность... Иван Петрович, вы виделись с ним сегодня?

— Да, совсем недавно.

— Он просил что-нибудь передать?

— Естественно. Говорил, что думает о вас ежесекундно.

Она достала из кармана платок, промокнула повлажневшие глаза.

— Передайте ему то же самое. Я тоже постоянно думаю о нем... Иван Петрович, умоляю, ускорьте выяснение обстоятельств! Я прошу, нет, я требую!.. Здесь жутко. В камере духота, постоянно накурено, соседки — просто монстры какие-то. Одна с первых минут пытается добиться со мной близости. Остальные каторжанки лишь посмеиваются — им забавно, видите ли! До открытых посягательств дело пока не дошло, но я больше чем уверена, что в худшем случае они перестанут просто ухмыляться и придут на помощь своей товарке... Мне страшно, Иван Петрович!

— Не нужно думать о плохом, — неудачно попытался я ее успокоить. — Срок задержания истекает завтра, завтра вы будете уже на свободе.

— Но если судья выдаст санкцию на арест?!

— Сомневаюсь. Прокурор — рыбина тертая, он прекрасно понимает, что вас элементарно, причем не слишком-то и ловко подставили. Скорее всего, завтра вас выпустят под подписку о невыезде:

— Но кому я могла помешать?! — воскликнула Виктория в отчаянии. — Ведь я ни с кем не вела серьезных дел. Серьезных настолько, чтобы из-за них можно было пойти на убийство.

— Давайте поговорим о фужере с вашими отпечатками, — предложил я.

— Сергей Валерьянович показывал его. Вчера, когда меня задержали. Знакомая вещь, но где я могла видеть ее, никак не вспомню.

— А что вы можете сказать о ресторане «Три вопроса»? Просто три вопросительных знака подряд.

— Ну как же, конечно! — Лицо Белецкой внезапно просветлело. — Мы со Стасом ужинали там один раз, чуть больше месяца назад. Ресторан тогда только-только открылся, — она резко умолкла и всплеснула руками: — Точно! Бокал из этого ресторана. Но... Вы ведь не думаете, что это Стас его украл, а потом подбросил на место преступления! Правда не думаете, Иван Петрович?

— Если честно, то я пока не знаю, что и думать, — ответил я, заметив, как Виктория снова внезапно погрустнела. Я поинтересовался: — Что с вами?

— Вспомнила тот день, — тихо отозвалась она. — Я надела тогда свое самое любимое платье...

Ох, уж эти барышни! Всегда у них найдется местечко для лирики. В любых обстоятельствах.

Я аккуратно разгрыз остатки карамельки, вынул изо рта ненужную теперь палочку, бросил ее в пепельницу на столе. Посмотрел на Викторию:

— Когда вы вчера рано утром звонили Крушинскому, каков был предмет разговора?

Выражение ее лица ясно дало мне понять, что она не имеет представления, о чем я, таком, говорю.

— Не было никакого разговора, — ответила она. — Нет, правда, вчера утром я ему не звонила, если не считать звонка из вашего офиса. Потом звонила только после того, как меня доставили в отдел милиции. Было это в районе двенадцати.

— И вы не договаривались с ним о встрече у сквера Тукая?

— Да нет же, повторяю! — И она улыбнулась искренне глуповатой улыбкой.

Я вздохнул, побарабанил по столу пальцами.

— Знаете что, Виктория Львовна, похоже, наше свидание близится к концу.

— А что?.. Что случилось?

— Посидите здесь, я пойду поищу Дубровина, — отрезал я вместо ответа.

Час пик давно миновал, но светофоры, то тут, то там мелькающие красным, сделали свое поганое дело: я едва не опоздал.

Въехав во двор, где жила Вера, я увидел новенький, с иголочки, джип Клопа. Сам Клоп и его дружок находились рядом и пытались запихнуть в этот момент в салон автомобиля девушку, одетую в желтый, до колен плащ. Я не видел ее лица, но короткий плащ цыплячьего оттенка подсказал мне, кто мог являться его хозяйкой.

«Яблочко!» — взорвалось у меня в голове, правая нога утопила педаль акселератора до отказа. Мощный движок «старушки» взревел как оглашенный, и «задница» иномарки стала увеличиваться в размерах с каждым мгновеньем.

Бандиты, видимо, поняли, что сейчас должно произойти, — они полностью потеряли всякий интерес к Яблочку. Лобовое стекло «старушки» поочередно, одно за другим, украсили три пулевых отверстия. Выстрелов я не слышал, видел только их вспышки. Зато отчетливо расслышал громкий хлопок в салоне: лопнуло и рассыпалось заднее «старушкино» стекло.

Все выглядело так, будто я наблюдал за происходящим со стороны, глазами киномеханика, который, шалости ради, перевел переключатель воспроизведения в замедленный режим. Под надсадный гул «старушки», в свете ее фар сменяли друг друга озлобленные лица бандитов, перекошенное в ужасе лицо Яблочка, ее плащик, вспышки выстрелов, надсадный рев моей машины и задний бампер внедорожника. Он был последним, что я увидел перед тем, как «включиться» в реальность.

Убирая ногу с педали газа, я успел пробормотать только: «Ты прости меня, моя «старуха», — но слово «старуха» произносил, уже кубарем вываливаясь наружу, в приоткрытую дверцу машины.

А потом двор встал на дыбы. Перед глазами все замелькало в каком-то адском круговороте: лампы уличных фонарей на фоне густого неба, ржавые бока мусорных контейнеров у обочины, желтые окна домов, юная листва деревьев, трещины на рябом асфальте, и дальше в той же последовательности все повторилось несколько раз.

Затем картинка резко остановилась, я почувствовал резкую боль в левой ключице. Рев машины внезапно прекратился, и я услышал, как небольшой двор наполнил звук мощного удара, сопровождаемый скрежетом металла и треском бьющегося стекла. В те короткие мгновенья тишины, мягкой и зыбкой, в голове у меня пронеслось: «Отбегала свое бабуля».

Раздались команды Клопа:

— Пузырь, вали шлюху в салоне! Глюк, делаем мента по-быстрому!

Прогремели два выстрела.

Ну, вы знаете, какова амплитуда колебаний моего сердца в такие минуты, что с ним творится, когда вокруг воюют. Провалилось оно мгновенно, а вот поднималось обратно так, словно тянули его из пучин небытия, тянули против его воли. Вернуться на место и нормально работать сердце мое заставили две пули: одна из них врезалась в асфальт, в метре от меня, другая гулко ударила в стенку контейнера, за которым я лежал и о который только что больно стукнулся плечом.

— А где мусор-то? — Голос незнакомый, мерзкий и гадкий.

— Ну, где еще мусору быть! За контейнером он. Обойди его, Глюк!

Я потянулся к своему «Walther», но, услышав быстрые шаги совсем рядом, понял, что не успею вытащить машинку. Бандит должен был появиться через секунду, максимум — через две, и я пришел к неутешительному выводу, что действовать против него мне придется голыми руками.

Но для утопающего и соломинка — бревно. Я увидел рядом с собой обломок белого кирпича с острыми краями. Поднял его, попробовал на вес. Кирпич оказался достаточно тяжелым. Даже попади мой снаряд бандиту в грудь, а не в голову, он сможет на некоторое время привести противника в замешательство. Только вот швырнуть камень нужно неожиданно резко, до того, как этот Глюк успеет прицелиться.

И я швырнул его. Я увидел тень, которую отбрасывал приближающийся Глюк на освещенное желтое пятно на траве, а затем, из-за контейнера показалось плечо бандита. Я прикинул, что он предстанет передо мной во весь рост как раз в тот момент, когда я закончу свой размах... По физике и геометрии у меня еще в школе пятерки были... Короче говоря, расчет мой оказался верным: грудь бандита только возникла передо мной, а кирпич уже находился в полете.

...Глухой звук удара кирпича был перекрыт грохотом выстрела. Над головой у меня просвистела пуля, Глюк судорожно икнул и вытаращил в недоумении глаза. Когда наконец до него дошло, что можно стрелять снова, я уже стремглав (почти как тот кирпич) несся в его направлении.

Глюк автоматически нажал на спуск, грянул выстрел, над моих ухом вновь фьюкнула пуля. В голове мелькнула злорадная мысль о том, что еще одной злодейке не суждено повстречаться с тем, с кем она намеревалась повстречаться.

...В тот миг, когда я столкнулся с бандитом, за моей спиной раздались еще два выстрела. Стрелял, вероятно, Клоп; две свинцовые болванки снова не нашли своей мишени...

Мы, в обнимку с Глюком, рухнули на багажник «ушастого» «Запорожца», припаркованного рядом. Глюк в момент падения больно ударился об этот багажник спиной. Он издал надрывный стон, а я тем временем что было сил боднул его лбом в подбородок. Голова бандита резко запрокинулась, однако увлекаться мне не стоило — сзади находился Клоп, и он продолжал стрелять. К счастью, пока безрезультатно, но каждый следующий выстрел мог запросто стать для меня роковым.

Поэтому, дабы не дразнить судьбу, я упал на колени и схватил обеими руками кисть Глюка, сжимавшую пистолет. Я приготовил себя к тому, что возня за завладение оружием продлится не одну секунду. Но, на мою удачу, Клоп за мгновенье до того, как упасть мне на колени, поймал мою спину в прицел и стал нажимать на спуск. Однако ударник спускового механизма вонзился в холодный капсюль патрона как раз тогда, когда я уже находился уровнем ниже.

Пуля, выпущенная Клопом, вошла в горло Глюку, который к тому времени почти поднялся с багажника. Он покачнулся, выронил пистолет мне в ладонь и повалился обратно, заливая старую эмаль алой кровью; несколько капель попали на лоб, переносицу и щеку. Голова мертвого бандита ударилась о заднее стекло машины, высадила его, и Глюк, перекатившись через левый бок, мешком упал на асфальт, к правому колесу автомобиля.

Оглянувшись, я увидел Клопа, шагающего в мою сторону с пистолетом на изготовку и исказившимся от ярости лицом.

...Дверь его джипа оставалась открытой. Неожиданно оттуда донесся громкий женский крик. Крик, полный ужаса и отчаяния, крик обреченной. На самой высокой ноте он оборвался — прогремели подряд два выстрела, сделалось тихо...

Ярость на лице Клопа на короткий миг уступила место удовлетворенной зловещей ухмылке, но через мгновенье лицо снова было перекошено ужасающей гримасой. Я начал подниматься с колен, разворачиваясь одновременно через левое плечо и вытягивая руку с пистолетом в направлении наступающего. Я видел, как напрягся его указательный палец на спуске, слышал, как он процедил сквозь зубы: «Я мечтал об этом много лет, сука!» — мне показалось, что черный зрачок его пистолета ободряюще подмигивает мне.

Я не успел бы выстрелить — я уже находился у Клопа на мушке, а самому мне только предстояло взять его в прицел. Палец Клопа начал поступательное движение, выстрел раздастся вот-вот, но... тут произошло нечто.

Я уже почти выпрямился в полный рост, мне оставалось разогнуть всего одно колено, и в этот момент я поскользнулся на небольшой лужице солидола.

Итак, я поскользнулся, взмахнул руками, теряя равновесие, и распластался на залитом кровью багажнике в тот момент, когда Клоп выстрелил. Пуля пролетела мимо, но обойма была уже пуста — затвор пистолета зафиксировался в крайнем заднем положении. Клоп чертыхнулся, ловко выбросил ненужную обойму, также ловко вставил новую и неприятно осклабился.

Теперь он никуда не спешил — его противник остался безоружным: падая, я ударился кистью о крышу машины и выронил свой трофей, захваченный у Глюка. Клоп подходил ко мне медленно, гадливо ухмыляясь; ему осталось только щелкнуть предохранителем, чтобы вернуть затвор в исходное положение, и нажать на спуск.

«Отличный вечер для того, чтобы сдохнуть», — подумалось мне. Темный небосвод окутан патлатыми тучами, горят фонари, а в унылом свете их ламп, полулежа на окровавленном багажнике старого автомобиля, Ваня Панин готовится к свиданию с костлявой. Ни один сценарист, черт возьми, такого не придумает: чтобы на багажнике!..

Вдруг я почувствовал, что моя правая ладонь накрыла какой-то предмет цилиндрической продолговатой формы. Я не видел его, но на ощупь предмет был сделан из пластика, и мне до чертиков захотелось, чтобы вещица эта оказалась автомобильным огнетушителем. Только автомобильным огнетушителем и ничем иным.

Хвала Фортуне: под руку мне попался именно огнетушитель. Нащупав пальцем клапан, я выбросил руку вперед, в направлении лица бандита. Раздался сухой щелчок — затвор пистолета встал на свое место, — и Клоп собирался уже послать в меня пулю, когда я привел в действие запорно-пусковое устройство баллона.

Мощная струя ударила в глаза Клопу. Все пространство вокруг пронизал его истошный вопль, Клоп, опустив голову, собрался прижать обе руки к ослепшим глазам. Но в правой у него находился пистолет с патроном в стволе и взведенным курком... И в тот момент, когда рука с оружием находилась возле лица, раздался выстрел.

Пуля вошла бандиту в правый глаз, а вышла с левой стороны черепа, захватив по пути добрую половину височной кости.

— Бей врага его же оружием, — пробормотал я и подумал, что расхожая поговорка, раз за разом, начинает наполняться вполне реальным смыслом.

В тот миг, когда Клоп только начинал заваливаться на бок, я бросил огнетушитель, спасший мне жизнь, и попытался подхватить на лету, выпавший из руки Клопа пистолет. Я подхватил его — мне повезло, потому что из салона джипа показался тот самый громила, с которым мы так непринужденно снесли вчера дверь в моем кабинете. В руке у него, естественно, находился пистолет, и мне не надо было долго раздумывать, что Пузырь собирается с этим пистолетом делать. Другими словами, я, почти не целясь (обратное в сложившихся обстоятельствах оказалось бы для меня непомерной роскошью), четыре раза подряд выстрелил ему в грудь. Не попасть по Пузырю было очень трудно. И я попал. Все четыре пули достигли своей цели. Пузырь с наивным выражением лица опустился сначала на пятую точку, а потом медленно привалился плечом к дверце автомобиля. Глаза его оставались открыты; не мигая, Пузырь смотрел прямо перед собой.

В установившейся внезапной тишине я огляделся вокруг. Бандитов поблизости больше не наблюдалось, случайных прохожих, кстати, тоже. Заткнув пистолет за пояс, я опрометью бросился к машине, где на земле, у правой задней дверцы без движения лежала девушка. Но когда я подбежал к ней, она уже пришла в себя. Открыла глаза, улыбнулась. Голос был слабым и удивленным:

— Ваня? — И, видимо, мгновенно восстановив в своей головке все, что произошло несколько минут назад, воскликнула: — Что с Верой?!

Я юркнул в салон, где на заднем сиденье находилась подружка Яблочка. Девушка сидела, откинув голову назад, не подавая признаков жизни. Расстегнутый плащ открывал взгляду белоснежную кофточку, на которой медленно расплывалось большое багряное пятно. Я тронул ее запястье. Кожа была теплой, я ощутил слабеющие импульсы.

— Телефон есть? — бросил я через плечо, я все еще не знал ее имени. — Звони в «скорую», срочно!

Я решил не трогать Веру до приезда медиков. Оставив ее как она сидела, я вернулся к Яблочку. Та к этому времени заканчивала разговор с дежурным «Скорой помощи». Убрав трубку в карман, она подняла на меня влажные от слез глаза:

— Что с ней?

— Она жива. Давай отойдем, — предложил я, увидев, как Яблочко пытается через мое плечо заглянуть в салон. Она спросила:

— Ты милицию вызвал?

— А зачем? — удивился я. — Туда врачи позвонят. Как раз сейчас и звонят, наверное. Ну, или жильцы уже вызвали.

Она схватила меня за рукав куртки, сжала запястье так, что побелели кончики ее пальцев:

— За что они нас? Что мы им сделали?

— Ты — ничего, — вздохнул я. — Им Вера нужна была. А тебя они решили прихватить, чтобы лишнего свидетеля не оставлять.

— Свидетеля?

— Конечно. Отвезли бы вас куда-нибудь в лес, там бы и порешили. Ну, потом закопали бы, возможно. А возможно, и не стали бы... Тебе сегодня здорово досталось?

— Хватило. — Слабая усмешка.

— От которого из них?

— Он еще спрашивает! — Яблочко нервно улыбнулось. — Твоя машина меня и ударила.

Я посмотрел виновато, исподлобья:

— Злишься на меня?

Она прижалась щекой к моей груди:

— Дурацкий вопрос, Ванечка!

...— Я боюсь за Веру. Господи, хоть бы все обошлось! — Глаза у Яблочка были полны слез. — Как ты думаешь, она выживет?

— Мне нечего думать, думают врачи. А они говорят, что оба ранения не смертельны. Доктор предположил даже, что завтра она сама сможет двигаться. Дойти до туалета, например... Ей здорово повезло, твоей подруге. Пусть Клопа поблагодарит за это.

— Клопа?!

— Конечно. Отличную команду подобрал себе этот выродок.

Мы возвращались из больницы. Оставшуюся часть пути проделали молча. Моя спутница не сказала ни слова и тогда, когда я на всех парах пролетел поворот к ее дому и направил машину в сторону своего жилища. Момент для долгих разговоров был никудышный: мы оба слишком много пережили за сегодняшний вечер. Чересчур много.

...В квартиру поднимались молча, молча снимали в прихожей верхнюю одежду. Для меня не стало неожиданностью, когда она в яростном порыве обвила мою шею руками и припала к моим губам своими, теплыми и мягкими. Твердый кончик ее язычка мгновенно проник мне в рот, скользнул по губам, по деснам, и я ответил на этот поцелуй. Ответил страстно.

Не отнимая своих губ от ее, я поднял ее на руки, отнес в комнату, где уронил на кровать. И уже в следующее мгновение в угол летела моя оружейная сбруя вместе со свитером и ее водолазкой. Стиснув женщину в объятиях, я принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, грудь; пальцы мои заскользили по спине в поисках застежки бюстгальтера, и тут я услышал ее слабый, мягкий, но настойчивый возглас:

— Она спереди, Ванечка!..

С застежкой я расправился одними зубами. Бюстгальтер отправился вслед за водолазкой, моим глазам полностью открылась ее грудь. Белая и упругая, с сосками, набухшими от вожделения, от страсти, она не смогла бы уместиться в моей ладони. Я приник лицом к этой груди. Я лелеял ее губами, не больно покусывал темные соски, быстро-быстро провел несколько раз языком между двух холмов, чувствуя, как часто бьется ее сердечко. После спустился ниже, к животу. Живот внезапно напрягся, женщина издала протяжный стон.

— Брюки! — потребовала она.

Брюки, и ее, и мои, составили компанию остальной нашей одежде в считанные секунды. Я посмотрел на Яблочко. Она лежала на кровати в одних трусиках, прикрывая ладонями грудь. Даже при слабом освещении я разглядел, как пылает ее личико. Женщина прерывисто дышала, ее пальцы поглаживали твердые бугорки сосков.

— Иди сюда, — проговорила она и, резко поджав ноги, мгновенно освободилась от трусиков.

Ее лобок, этот золотистый треугольник под упругим животом, в тусклом свете ночника переливался всеми оттенками благородного металла. Женщина была доступна, но более того — она была желанна. Колени ее медленно разошлись в стороны, изящные босые ступни красивых ног легли мне на бедра.

— Иди сюда, Ванечка, — повторила она настойчивее и потянула меня за руку.

Я не счел необходимым заставлять ее повторять это трижды...

...Мы лежали, накрывшись простыней по пояс, моя рука покоилась на ее груди. Она только что вернулась из душа, и тело ее было свежим и влажным. Повернувшись ко мне, она задорно улыбнулась.

— Что с тобой? — спросил я.

— Ничего. Просто на твоем лице слой блажи в сантиметр, наверное, так что я себя чувствую просто обязанной сделать тебе какую-нибудь гадость.

Я приподнялся на локте, склонил голову к ее груди, продекламировал:

— Любой каприз, моя царица. Я готов!

— Значит, пойдешь сейчас на кухню.

— Проголодалась?

— Ты даже не представляешь — как. Слона бы, наверное, уговорила, честное слово.

— К сожалению, слонами не отовариваюсь — в холодильнике не помещаются. Как насчет яичницы?

— С ветчиной?

— И помидорами. А сверху все это хозяйство можно тертым сыром посыпать.

Она с наслаждением потянулась, закрыла глаза и на самой высокой ноте простонала:

— Ма-арш!..

...Проснувшись, я никого не увидел рядом с собой. Моя одежда аккуратно висела на спинке стула, на тумбочке лежала записка.

Я прочел: «Ваня, я ушла. Прошу, не ищи со мной встреч. Ночь была просто чудесной, но наступило утро, и все стало не так, все по-другому. У тебя снова твоя работа, страшная и опасная, а я не хочу однажды потерять дорогого человека. Чувствую, ты можешь стать мне близким и родным, если наши отношения продолжатся. Лучше самой сжечь все мосты. Прости».

Я отшвырнул листок, почесал макушку.

— Какая дальновидная, какая мудрая молодежь пошла! — проворчал я раздраженно и, натянув трусы, отправился умываться...

Бросив на него последний взгляд, я повернулся к Вере. Девушка была сильно напугана, ее лицо побелело в тон подушке, на которой она лежала. Я поднял с пола стул, опрокинутый во время схватки, присел рядом с кроватью.

— Вы узнали его? — спросил я, кивнув на мертвое тело.

С трудом разлепив ссохшиеся губы, она тихо произнесла:

— Лицо смутно знакомое. А где видела — не помню.

— Попробуйте дорисовать волосы. Раньше он забирал их в хвост — коротенький такой обрубок... Ну, получается что-нибудь?

Вера сосредоточенно нахмурила лоб, и в следующую секунду лицо ее просветлело.

— Вспомнила! Он был у нас в ресторане.

— И?..

— Что — «и»? Ничего, — она говорила медленно, делая долгие паузы после каждой произнесенной фразы. — Просто мне его дама запомнилась. На ней было длинное ярко-красное платье из муара, и оно очень шло ее рыжим волосам. Эффектная женщина... Но постойте! Точно, после их ухода я недосчиталась бокала на столе. Нехорошо получилось: люди на первый взгляд приличные, а фужер пропал. Я, конечно, никому ничего не стала говорить, оформила его как разбитый и деньги в кассу внесла, но все равно неприятно. Зачем он им понадобился? На память? Может быть. Разные ведь люди встречаются... Иван Петрович, — позвала она и повторила настойчивее: — Иван Петрович!

— А? Что вы сказали?

— Я говорю — разные люди встречаются. Что с вами?

— Со мной? — переспросил я с глупым видом. — А что со мной?

Тут боковым зрением я уловил легкое движение у двери. Я повернул голову, на пороге стоял Михайлов. В одной руке у него находился пистолет, другую он прижимал к разбитому затылку; рана продолжала кровоточить, левая ладонь Михайлова была вся в крови.

Он перешагнул через труп Крушинского, уселся на свободный стул. Сконфуженно на меня посмотрел:

— Меня его новая прическа с толку сбила, очки и белый халат, — проворчал майор, указывая на убитого. — Хитрая скотина. Ишь, замаскировался, сучонок!.. А что это с вами, Панин?

Я пожал плечами:

— Вам когда-нибудь приходилось чувствовать себя полным идиотом?

— И он еще спрашивает! Конечно, приходилось! Только что, когда меня вот этот скинхед пистолетом по макушке треснул. — Он поморщился от боли, меняя положение ладони на затылке, и вздохнул: — Что-то последние дни трупы как с неба сыплются. Сегодня под утро еще одного нашли, все из той же шайки.

— Из бригады Клопа? — уточнил я.

— Ага. И его от души помучили перед смертью: хозяйство мужское ампутировано, глаз выколот, даже два зуба ему удалили. Знаете, чем? Пассатижами. Убийцы прямо рядом с трупом их и оставили.

После этих слов я услышал слева какой-то утробный звук. Посмотрел на Веру. Лицо ее уже не было бледным, оно было почти зеленым.

— Иван Петрович, я вас прошу, — тихо проговорила девушка, — поменьше подробностей таких, если можно...

— Давайте выйдем, — предложил я Михайлову и по пути в коридор спросил: — Следов, конечно, на кусачках никаких?

— Нет, на кусачках не было. А вот отпечатки пальцев с тормозных шлангов машины Рюминой совпадают с отпечатками убитого. Покойничек этот катастрофу-то устроил.

— Что же вы раньше молчали! — воскликнул я, доставая из кармана телефон. — Когда он умер?

— Нашли его под утро, еще теплым.

— Мне нужно ехать, — объявил я. — Все показания позже подробно изложу на бумаге. А сейчас сделаю звонок, только прошу вас, Михайлов, не предпринимайте поспешных шагов и ничему не удивляйтесь. То, что вы услышите, всего лишь предположения, и возникли они у меня только что.

Я переговорил с абонентом, постаравшись придать своему голосу иную окраску. Когда я убирал мобильный в карман, Михайлов смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Давайте договоримся, что об этом — никому ни слова, — попросил я. — Встретимся у Дубровина через два-три часа... Если, конечно, доживем...

И я помчался вниз, прыгая через две ступеньки.

Разогнав «старушку» в сторону аэропорта, я пробовал рассуждать в следующем направлении.

Итак, бандит, который вывел из строя тормоза машины Рюминой, замучен до смерти. По оперативным наблюдениям, крупных разборок в городе не предвидится, но тем не менее человека Хлопоненко кто-то убрал. А перед тем, как убить его, этот кто-то хотел получить от своей жертвы важную для себя информацию. Конечно, замучить и убить бандита мог кто угодно, но в сознании моем почему-то мгновенно восстала ось Чермоев — убитый — Рюмина. И мне было наплевать, как Чермоев смог добраться до горе-киллера. Мне было наплевать также, знал ли убитый, выжила Рюмина или нет. Так уж я устроен: если у меня есть набор догадок, то проверять их я начну строго по порядку: первая, вторая, третья... И не важно, если первая из них может показаться кому-то шальной и абсурдной. Она — первая, и это для меня главное. А сегодня, к тому же, никаким набором я вообще не располагал, догадка у меня была всего-то одна-одинешенька.

У дорожного указателя с надписью «Конь» я сбросил газ, принял вправо, и моя «старушка» резво запрыгала по колдобинам раскисшей от дождей грунтовки.

...Калитка была заперта изнутри: Митрич, похоже, внял моим наставлениям. Я перемахнул через забор и, скрипнув тяжелой дверью, вошел в сени. Громко позвал:

— Хозяева!

В ответ не раздалось ни звука. Мимоходом, я прикинул, что прошло больше суток с момента моего последнего визита сюда, а значит, действие успокаивающего, которое приняла Рюмина, уже закончилось. Я крикнул Митрича еще раз и, снова не получив ответа, толкнул дверь в комнату.

Рюмина стояла на коленях в центре. С лицом, посеревшим от страха в тон лезвию ножа, игравшему матовым отливом у ее горла. Нож находился в правой руке Чермоева, левой бандит держал Светлану за волосы. По обе стороны от них располагались еще два субъекта, мне неизвестные, с пистолетами наготове.

Естественно, увиденное побудило меня к активным действиям: рука автоматически дернулась к наплечной кобуре. Но пальцы не успели даже нащупать рукоятку «Walther» — светелка неожиданно взорвалась кровавыми брызгами, раскололась на части, и я почувствовал, что проваливаюсь куда-то вниз, прямо в щели между половыми досками, каждая из которых превратилась в черную, бесконечную пропасть.

«Абдуллаев приложился», — успело мелькнуть в моем мгновенно онемевшем затылке, прежде чем я полностью отключился.

Очнувшись на полу, я увидел, что лежу возле печки, а надо мной возвышаются две фигуры. Абдуллаев рассматривал лицензию на частную охранную деятельность, за поясом Чермоева сидел мой вечно юный «Walther». Бандиты разговаривали между собой по-русски, с сильным акцентом. Два других боевика молча стояли на прежнем месте, возле Рюминой.

— Он опять живой, Руслан, — проговорил Абдуллаев и посмотрел на меня: — Ты кто и кого ты хотел здесь?

— Зачем тебе это? — удивился Чермоев. — Давай быстро убьем их и будем уходить. Не хочу опоздать на самолет.

Абдуллаев неуверенно склонил голову набок:

— Ну, давай убьем. Ты продолжи с этой, — он кивнул на Рюмину, — отрежь ей голову. А я этого сейчас закончу.

Он уронил удостоверение мне на грудь, достал из-за пояса «кольт». Чермоев крутанул в пальцах орудие казни — нож с широким лезвием — и сделал шаг в направлении центра комнаты. Абдуллаев взвел курок пистолета, направил свое оружие на меня.

Вот он, этот момент! Говорят, в такие минуты перед глазами человека проходит вся его жизнь. А значит, в моей голове, одна за другой, должны были промелькнуть следующие картинки: детский эмалированный горшок, букеты цветов к Первому сентября и последнему звонку, дембельский аксельбант и черный берет морпеха, серый китель сотрудника уголовного розыска с погонами лейтенанта, старлея, а после — капитана, младшая сестренка моего лучшего друга за столом моей новенькой приемной...

Только ничего этого не было. Когда мне в глаза уставилось дуло «кольта» сорок пятого калибра, мозг мой, помимо воли, приступил к невообразимым математическим подсчетам.

Всем известно, что на Красном континенте отсутствует метрическая система мер, а вместо привычных нам килограммов и километров американцы исчисляют все, что их окружает, унциями, фунтами, милями и ярдами. Следовательно, и калибр оружия они определяют не миллиметрами, как принято в Европе, а дюймами, точнее, их сотыми долями. Дюйм, как мы знаем, равен приблизительно двадцати пяти и четырем десятым миллиметра; делим это хозяйство на сто — получаем ноль целых, двести пятьдесят четыре тысячных, — и этот результат теперь нужно умножить на сорок пять. Умножаем...

Из экономии времени я опущу механизм вычислений, назову лишь итог: одиннадцать и сорок три сотых миллиметра. Одиннадцать-сорок три! Увесистая же болванка через секунду выбьет из моей головы мозги вместе со всей этой абракадаброй а-ля арифметика.

Я почувствовал, как похолодели кончики пальцев, как напрягся позвоночник, как почти полностью онемел его шейный отдел. «Четыре, три, два, один», — начал я обратный отсчет, и в этот момент грянул выстрел...

Он заглушил треск разбившегося стекла в окне, выходящем во двор. Прозрачные осколки со звоном посыпались на пол, один из боевиков, находящихся возле Рюминой, упал навзничь и опрокинул стол, на котором стояла банка свежей сметаны.

Ствол ружья, возникший в разбитом окошке, мгновенно переместился правее, в направлении Абдуллаева. Тот уже вскинул руку, чтобы упредить находящегося на улице, но не успел. Ружье снова выстрелило, и Абдуллаев, покачнувшись, схватился за левое плечо.

Раздались несколько выстрелов подряд. Это Чермоев и второй боевик палили по разбитому окну. Свой кинжал Чермоев отбросил в сторону, и тот упал недалеко от меня. Но чтобы дотянуться до ножа, мне нужно было каким-то образом миновать Абдуллаева, который уже почти справился с первыми болевыми ощущениями и у которого в руке все еще находился пистолет.

И тут справа от себя я увидел обыкновенную кочергу. Закопченный стальной крюк был прислонен к стенке печи, у самого поддувала. Я просто схватил кочергу и что было силы ударил ею Абдуллаева под коленную чашечку. Тот, громко выругавшись на родном языке, выронил пистолет, рухнул на одно колено и схватился рукой за поврежденную голень, издавая громкие стоны.

Вскакивая с пола, я не успел подобрать «кольт», упавший слишком далеко от меня, почти у самой двери. Левой рукой я успел дотянуться лишь до ножа, в правой у меня по-прежнему находилась кочерга.

Я метнул эту кочергу в Чермоева, который уже перемещал мой «Walther» в моем направлении. Бросок оказался удачным: кочерга угодила Чермоеву прямо в лоб. Бандит вскрикнул, выронил пистолет и, схватившись обеими руками за голову, отступил на два шага назад.

Раздалось несколько выстрелов. Стрелял третий боевик; все пули, к счастью, прошли мимо. А вместо последнего выстрела я услышал звонкий щелчок: патроны кончились. Нас разделяло несколько шагов, когда бандит, отбросив пистолет, сделал шаг в мою сторону. Он ступил в разлитую по полу сметану, а я в этот момент, чтобы максимально быстро сократить расстояние между нами, совершил кувырок через голову. В финальной стадии этого акробатического элемента, когда со спины я плавно перекатился на пятую точку, я резко разогнул поджатые ноги и нанес ими удар в голеностопные суставы своего противника. Удар был сильным, а сметана, в луже которой боевик стоял в тот момент, свела на нет почти всю силу трения. Ступни его ног поехали назад, а сам бандит, взмахнув руками, рухнул прямо на меня. Мне оставалось только подставить нож, что я и сделал.

Лезвие с громким хрустом вонзилось ему в грудь.

Вскакивая на ноги, я краем глаза успел заметить, что творится у входной двери. В проеме ее материализовалась рослая фигура Митрича с двустволкой в руках. Ружье было не заряжено: оба курка — спущены. Абдуллаев со звериным рыком бросился на хозяина дома, но был остановлен одним мощным ударом приклада в челюсть. Однако даже такой сильный удар не свалил бандита с ног, а лишь заставил его на секунду замешкаться. Но и этого мгновения Митричу было достаточно, чтобы схватить Абдуллаева за грудки и несколько раз подряд садануть коленом под дых. Когда же бандит на какое-то время потерял способность что-либо соображать, Митрич, недолго думая, просто окунул его голову в бак с питьевой водой. Тот самый бак в сенях, на котором я оставлял пистолет в свой первый визит сюда.

Тут с колен поднялась Рюмина и заслонила от моего взгляда Митрича с Абдуллаевым, а в следующую секунду над моим ухом уже пролетала пуля. Она угодила в сервант позади меня, разбив вдребезги несколько тарелок. Я повернул голову направо и увидел Чермоева. На его лице была устрашающая решимость, в руке бандит держал пистолет Стечкина с дымящимся стволом.

По-моему, я уже доводил до вашего сведения, что самая милая моему сердцу музыка — это свист пули. Точно. Именно с этого момента я и начинал свое повествование...

...Огненный шар пробил наконец брешь в холодной броне облаков. Молодой острый луч полоснул по продрогшей земле, выхватил из серости промозглого дня разноцветные капли на траве, отыскал зарешеченное окно прокурорского кабинета. Солнечный зайчик запрыгал по столу, еще ярче вспыхнули от его прикосновений волосы Белецкой.

Виктория сидела ссутулившись, безвольно опустив плечи; казалось, она вот-вот расплачется. Дубровин, участливо наморщив лоб, поинтересовался:

— Что с вами, Виктория Львовна?

— Ничего, — она сокрушенно затрясла головой. — Ничего. Но Стас!.. Как же он мог так со мной? А какой овечкой притворялся все это время! Убить человека из-за пошленькой ревности! Меня до конца жизни упрятать за решетку!.. Ответьте, Иван Петрович, неужели я заслужила это?

— Трудно сказать, — ответствовал я. — Мне, к счастью, пока ни разу не изменяли.

— Они, наверное, просто не успевали этого сделать, — предположил Дубровин.

— Возможно. Но кто вообще говорит сегодня о неверности? Виктория Львовна, вы знали, кем в действительности является ваш Тимур?

— Нет, разумеется. Откуда же мне знать.

— То-то и оно! Причина, по которой он был убит, одна: это бриллианты. Десять миллионов долларов — достаточная сумма, чтобы обеспечить себе безбедную старость. А провезти камни через таможню — задача не из сложных. Их, например, можно положить в карман жакета, ну, на худой конец, и вовсе в лифчик спрятать.

Дубровин усмехнулся:

— Представляю Крушинского в лифчике!.. Но, Пан, где они? Где эти чертовы бриллианты?

— Да, Иван Петрович, где же? — повторила за ним Белецкая.

Я смотрел на нее с восторгом — играла она неподражаемо.

— Я поражен вашим самообладанием! — проговорил я искренне. — Вы отлично знаете, что за дверью в коридоре сидит журналистка Власова, которая безусловно опознает вас, и, несмотря на это, продолжаете вести себя как ни в чем не бывало. Я в восхищении, Виктория Львовна! Или мне все же называть вас Ханум? Как вам привычнее?

Красивые черты ее лица мгновенно исказила гримаса ненависти, женщина изменившимся до неузнаваемости голосом прорычала:

— Где бриллианты, недоносок?!

Я бросил взгляд на Дубровина. Мне показалось, что его нижняя челюсть уляжется сейчас на столешницу, аккурат рядом с пепельницей, полной окурков.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет быстрым шагом вошел полковник Гатчин в сопровождении двух своих подчиненных и майора Михайлова. Повернувшись ко мне, Гатчин объявил:

— Гражданин Панин, вы задержаны. По подозрению в причастности к убийству и...

—...ограблению грузовика Гохрана? — закончил я за него. Гатчин смотрел на меня, ничего не понимая. Я пояснил: — Это я вам звонил пару часов назад. Из больницы. Майор Михайлов может подтвердить.

Полковник вопросительно посмотрел на майора, тот в ответ утвердительно кивнул.

Я сказал:

— Значит, бриллианты вы нашли. Там же, где я и предполагал?

— Да. Они находились за картиной Айвазовского, над вашим диваном. — Гатчин все еще переваривал новость.

— Позволите взглянуть?

Он достал из сумки полиэтиленовый пакет. В пакете лежал мешочек из черного бархата, перетянутый голубой тесьмой с латунной бляшкой овальной формы.

— Пальцы на бляшке имеются?

— Есть отпечаток, довольно четкий. Но сейчас я почему-то сомневаюсь, что он окажется вашим.

— И правильно делаете, что сомневаетесь, товарищ полковник, — изрек я со вздохом. — В деле Белецкой имеются ее отпечатки, можете сличить их хоть сейчас. Время есть у всех, а у Виктории Львовны его теперь и вовсе вагон.

— Где тут у вас свободный кабинет? — обратился Гатчин к Дубровину. — Я действительно попробую, не отходя от кассы...

Он взял со стола папку с делом и вышел. Его подчиненные вместе с Михайловыми отправились следом.

— Ищейка паршивая! — процедила Белецкая. — Все вынюхал, сука! Как только умудрился, погань!

— Умудрился, Виктория Львовна, умудрился. Как же вы так с помадой-то промахнулись? Ай-ай-ай!..

— А что с помадой? — не понял Дубровин.

— Все мы знаем, что Белецкая посещала ресторан «Три вопроса» только раз. Если бы фужер забрал Крушинский, то помада на нем была бы ярко-красная. Почему? Виктория Львовна приходила в «Три вопроса» в ярко-красном муаровом платье. Представь, Дуб, огненно-рыжую женщину в платье сочного, красного оттенка и с темной помадой на губах. Представил?

— Представил, — согласился Дубровин. — Вопиющая безвкусица! Что дальше?

— А дальше тот, первый, бокал, наверное, просто разбился нечаянно, и Белецкой пришлось тайком пробраться в ресторан еще раз и украсть еще один фужер. Но оставила она на нем отпечаток той помады, какая была у нее в тот момент под рукой; оставила машинально, упустив из виду этот нюанс. Когда Вера в больнице рассказала мне о наряде Белецкой, у меня в голове поначалу возникла настоящая каша. Но потом постепенно все встало на свои места. Я вспомнил, как Виктория Львовна попросила меня однажды выйти из кабинета, чтобы якобы переговорить по телефону со своим Стасиком. Я рискнул увязать это с тем, что Джоев совершил налет на грузовик с бриллиантами, а при обыске квартиры камней не обнаружили, ну и попробовал сделать вывод и позвонил Гатчину.

Дубровин посмотрел на Белецкую:

— Слишком рискованный ход, Виктория Львовна, — проговорил он с нескрываемым уважением, — инсценировать подставу на саму себя. Слишком рискованный.

— Ей нужно было протянуть время до того, как прибудет загранпаспорт, — ответил я за Викторию. — Она допускала, что милиция каким-то образом может напасть на ее след, допускала, что будет неоспоримо доказан факт ее знакомства с Джоевым, и тогда она в числе первых попадет под подозрение. А так, когда налицо явная и не слишком умелая подстава, подозреваемая в глазах всех без исключения превращается в овечку, в невинную жертву какого-то ужасного мистера Икс. И отношение к ней сразу становится совершенно другое. Согласись, Дуб, в этом деле ты не прокурором себя ощущал, не воином с карающим мечом правосудия в руках, а защитником всех опозоренных и оклеветанных. Ну что, скажешь, я не прав?

— Ничего я тебе не скажу, — проворчал Дубровин. Даже Белецкая вяло усмехнулась. Он спросил: — Давно это началось? Я подготовку к убийству имею в виду.

— Наверное, давно. Ну, непосредственная подготовка началась около месяца назад, когда Виктория Львовна предложила Крушинскому пригласить ее в ресторан. А решение созрело, конечно, намного раньше. Может быть, в тот день, когда Джоев известил ее о готовящемся ограблении фургона. Наверное, тогда она решила завладеть всеми бриллиантами и скрыться из страны.

Она переписала на Крушинского ресторан, заполучила фужер, дождалась приезда Джоева с бриллиантами и явилась ко мне с просьбой найти человека. Тем временем дала распоряжение Крушинскому приложить все усилия для того, чтобы устранить Светлану Рюмину. Что она там ему наплела, нам пока неизвестно; возможно, позже Виктория Львовна посвятит нас в эту историю. О том, что на хвосте у Джоева висит бывшая журналистка, Джоев Белецкой сообщил сам. Наверняка он заметил ее в аэропорту и попытался оторваться. Но Рюмина тем не менее выяснила адрес, по которому он скрывается. А узнала она его в аэропорту по характерному подергиванию шеей: когда Джоев прикрыл однажды от пули Чермоева, он был тяжело ранен. Его, конечно, вылечили, но нервный тик так и остался на всю жизнь. Рюмина для Белецкой была опасна тем, что могла опознать в Виктории Львовне некую Ханум — инструктора боевиков Ахмада Чермоева по рукопашному бою и взрывному делу. Но многие в банде звали ее «Шайтан-кызы», что означает «Дочь дьявола». И там почему-то никого сильно не трогало, что она с бандитами иной веры...

Итак, Джоев прилетел, устроился, сообщил Белецкой свой адрес, и она ночью отправилась туда, чтобы перепилить дужки у замков пожарных люков. Наверное, это было самой опасной фазой операции. Представь, что кто-то из жильцов застал бы ее за этим занятием: ни о какой инсценировке в таком случае не могло идти и речи.

Утром она позвонила Крушинскому, договорилась с ним о встрече у сквера Тукая, чтобы Стасик, ни о чем не подозревая, в одиночестве сидел в машине и, минута за минутой, лишался своего алиби.

Крушинский, кстати, когда понял, что его смогут обвинить в убийстве, не нашел ничего лучше, чем попытаться расправиться с Верой. Он работал по сценарию, написанному для него его же невестой, которая отлично знала, как у ее жениха работают мозги. Только вот Клопа за ней он пустил по собственной инициативе... Но и Крушинский перед самой смертью, видимо, понял, что его элементарно обвели вокруг пальца. Сначала я никак не мог сообразить, что его так рассмешило за секунду до смерти, и только потом до меня дошло — смеялся он над собой...

На чем я остановился? Ах да! Виктория лишила Крушинского алиби, затем на глазах у всех приехала во двор, поднялась в квартиру к Джоеву, попросила его открыть шампанское. После застрелила его, бросила пистолет рядом с трупом, быстро сполоснула и насухо вытерла один фужер, заменила его своим, разлила шампанское по бокалам, убрала в сумочку перчатки, которые позже где-нибудь выбросила, подхватила брюлики и отправилась во двор ломать перед всеми свою комедию.

А затем приехала ко мне, чтобы заплатить остаток гонорара и спрятать бриллианты. Как вы намеревались поступить в дальнейшем со мной и Любой, Виктория Львовна? Застрелить? Или попытались бы изъять драгоценности тем же способом, каким оставили их за картиной?

— Не знаю. — Она равнодушно пожала плечами. — Придумала бы что-нибудь.

— Как вы убедили Крушинского помочь вам устранить Рюмину? — спросил Дубровин.

Но дверь открылась, и вошел Гатчин.

— Все точно, — объявил он. — Отпечатки идентичны, Сергей Валерьянович. Эту дамочку мы забираем с собой. Думаю, санкцию на арест судья выдаст сразу, как только получит доказательства. А их пруд пруди, нужно только все документально оформить. Давай наручники, — повернулся он к своему человеку и собрался спрятать мешочек с камнями в карман.

Никто из присутствующих так и не успел сообразить, каким таким непостижимом образом Белецкая в мгновение ока оказалась возле полковника. Она со звериным рычанием вцепилась в бархат мягкой упаковки, голубая тесьма не выдержала, лопнула, и глазам всех предстал дождь играющих на солнце камней. Бриллианты с веселым стуком падали на пол, подскакивали, снова падали, и создавалось впечатление, будто они живые и просто разбегаются в разные стороны.

Зрелище завораживало. Наверное, к этому и стремилась Белецкая, когда дернула из руки Гатчина мешочек с драгоценностями. Потому что в следующую же секунду полковник охнул и стал опускаться на колени. Второй его подчиненный резким ударом высокого каблука в грудь был отброшен к книжному шкафу. Я не успел уловить момент, когда Белецкая проводила прием Михайлову; я увидел только его уже лежащего на полу и не подающего признаков жизни.

Белецкая даже не закончила резкий поворот, а в Дубровина уже летела авторучка, невесть каким чудом оказавшаяся в ее руке. К счастью, Шайтан-кызы промахнулась: авторучка с треском вонзилась в фотографию семейства Дубровина, стоявшую на столе рядом. Дубровин успел лишь моргнуть.

Второй подчиненный Гатчина оказался проворнее остальных и успел вытащить пистолет, который навел на Белецкую. Но после этого он вдруг резко закатил глаза, схватился обеими руками за паховую область и стал медленно-медленно, с громким стоном съезжать вниз по стене кабинета. Пистолет к тому времени уже находился в руке Белецкой.

Мне просто повезло, что она, отбирая пистолет, повернулась ко мне спиной. Я вскочил со стула и провел один старый, испытанный прием, которым последний раз пользовался совсем недавно: выхватив из-под себя стул, я что было сил ударил им по затылку Белецкой. Стул развалился на части, а Виктория Львовна покачнулась, повернулась ко мне вполоборота, хотела взглянуть на меня, но не успела и повалилась на пол. Ее изумрудные глаза оставались открытыми, она, не мигая, смотрела куда-то в сторону входной двери.

Пришел в себя Гатчин. Он нагнулся над Викторией, пощупал ее пульс. После повернулся ко мне:

— Вы ее убили, Панин! — Он едва не кричал.

— Ага, — согласился я, выпуская из руки то, что осталось от стула. — Убил. Я вам жизнь спас, и себе в том числе. Чтобы ей никто не помешал собрать разбросанные бриллианты, она бы всех нас тут в капусту покрошила. И будьте уверены, я знаю, что говорю. Мне Светлана Сергеевна такого в машине порассказала, у меня волосы дыбом встали... Ладно, давайте заканчивайте все свои необходимые формальности, да пойду я. У меня еще дел по горло.

...Улаживание всех необходимых формальностей заняло как минимум три часа. Когда Гатчин со своими людьми удалился, когда Рюмину увез домой приехавший в прокуратуру генерал, Дубровин посмотрел на меня и спросил:

— С каких это пор, Ванюша, ты стал живописью увлекаться? Картину вот себе купил, даже над диваном ее повесил... Что случилось, друг?

— Понимаешь, друг, — ответил я задушевным тоном, — в жизни любого человека однажды наступает момент, когда он устает от всеобыденной серости существования и начинает стремиться к прекрасному, к вечному, пытается принять на себя всю силу большого искусства. И для меня наконец настала минута, когда...

— Вот что тебе скажу, клоун, — оборвал Дубровин. — Пойди прочь с глаз моих со своей придурью! Я с ним серьезно, а он... — И Дубровин с видом отчаявшегося махнул рукой.

Хохотнув, я вышел из кабинета...

...Первым, что я увидел на улице, был короткий желтый плащик, казавшийся в лучах долгожданного солнца еще желтее, чем был на самом деле. Придав своему лицу безразличное выражение, я молча кивнул в знак приветствия (ведь не виделись мы со вчерашнего дня) и собирался пройти мимо, но тут услышал:

— Прости меня. Ту записку я написала не подумав.

— И что теперь изменилось?

— Я подумала. И решила, что не стоит лишать себя прелести мгновений, когда в постель тебе приносят такую замечательную яичницу с ветчиной, тертым сыром и помидорами. Это нечестно. По отношению ко мне, к тебе, к нам.

— Думаешь, я куплюсь на это?

— Ведь я говорю искренне, Ванечка. Знал бы ты, чего мне стоило изменить свое решение! Потому что решений своих обычно я не меняю. Это у меня с детства, так уж повелось.

— Правда? — На моем лице отобразилась живейшая заинтересованность. — Тогда, я полагаю, нужно попробовать перезнакомить между собой твоих родителей и моих старичков. Подозреваю, они прекрасно поладят.

— И когда мы будем их знакомить?

— Ну, до того момента нужно очень многое сделать. — Я взял ее под руку, мы направились к моей «старушке».

— Например?

— Например, извести на тебя еще не одну дюжину яиц. Поддерживаешь?

— Всеми конечностями! — На ее губах заиграла обворожительная улыбка. — А прямо сейчас в твоем холодильнике присутствуют необходимые ингредиенты?

— Конечно. И теперь они будут присутствовать там ежедневно.

Мы сели в машину, она спросила:

— Значит, едем к тебе?

— Не сразу. Сначала я обязан преподнести своей даме букет цветов.

— Но вокруг ни киоска!

— Зато неподалеку имеется один замечательный магазин. Называется он «Флер Шарман» и сегодня, по идее, должен еще работать.

Я запустил двигатель и тронул «старушку» с места...

Солнце едва показало свою пылающую лысину из-за горизонта, а Могильщик, которого иногда, в шутку, звали Харон, был уже на ногах. Он стоял на крыльце своей ветхой хибары и ловил огромными ноздрями дивные утренние запахи. Среди них был тот, что нравился ему больше прочих. Приятное благоухание свежевскопанной земли, с одновременно терпкими и сладкими оттенками. Квазимодо трудился ночью. Он никогда не копает днем, чему Могильщик был только рад.

Сегодня запах земли был вдвое насыщенней. Причина тому одна: Квазимодо вырыл сразу две могилы (спасибо Господу за такого работника). Целых две. Одна рядом со второй. На вкус Харона, слишком «щедро» для такого маленького городишка. Но смерть ведь не разбирается в вопросах административного регресса того или иного населенного пункта. Рано или поздно она заберет всех жителей этого захолустья, и вряд ли на их место придут другие... Но это отступление. Старику просто нравилось втягивать ноздрями эти запахи — результат умелого орудования лопатой и заступом.

Харон вдохнул, насколько позволяли легкие, и медленно выдохнул. На глаза навернулись крупные теплые слезы, будто на ум ему пришли воспоминания печальные и трепетно хранимые... Это не так. Не совсем так. Причиной его слез была старость — то самое состояние, когда глаза могут увлажняться без видимой причины. Он называл это своей кармой, когда старый Могильщик беспрестанно льет слезы, оплакивая всех мертвецов, похороненных им за долгие годы. И это явно не повод тревожить врачей, даже тех, что еще остались в городе.

Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...

В кустах барбариса пробуждались цикады — день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.

Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.

Он вытянул перед собой лампу, пробрался на кухню и повесил ее рядом с умывальником. Оглядел свое отражение в тусклом, облупившемся по краям зеркале и хмыкнул. Морщины, одни сплошные морщины. А его знаменитый нос, большой, как клюв тукана, выдавался вперед и с общим фоном походил на скалу, выросшую в долине оврагов и рытвин. Но взгляд по-прежнему голубых (если они и выцвели, то самую малость) глаз казался все таким же, как и пол века назад. Если бы не слезы...

От теплого очага пахло золой и оплавленной глиной. На чугунной плите стоял с вечера приготовленный бидон с водой. Предчувствуя нагрузку, заныли пальцы рук — в последнее время артрит разыгрался не на шутку. Но старик умел терпеть боль, а главное, понимал, что должен терпеть. Поэтому, не задумываясь, поднял с плиты бидон и, поддерживая за днище, опрокинул в старый умывальник. На полке под зеркалом в красном потертом футляре призрачно поблескивала сталью опасная бритва. Все такая же острая, как и в день покупки — сорок лет назад. Теперь уже поздно задумываться о личной безопасности.

Безопасность. Сколько неприкрытой лжи в этом слове. Что это? Алтарь, над которым с замиранием сердца склонилось человечество. Новый модный Бог, в которого обязан верить каждый. Этот Бог толкает умы к изобретению безопасных бритв, которыми вряд ли перережешь себе глотку, когда настанет необходимость. В машине, которую ты направил в глухую стену, сработает специальная подушка и не даст твоим мозгам выплеснуться на капот. И какой-нибудь солидный дядя, представитель фирмы «Жилет» или «Вольво», осклабится белозубой улыбкой и поднимет вверх большой палец — его усилиями спасено множество жизней! Но в соседней стране другой делец таким же жестом охарактеризует новую фосфорную бомбу, способную прожечь человека насквозь. Он уже испытал свое детище в одном из локальных конфликтов и вполне доволен результатом. И оба они в один голос твердят о безопасности. Так что такое безопасность, если не оружие, оберегающее одних и убивающее других... Примерно об этом думал старик, соскребая редкую щетину с подбородка своей любимой бритвой.

Он вытер лицо полотенцем, плеснул в ладонь одеколон и, морщась, стал размазывать его по щекам, вдыхая запах спирта и дешевых парфюмерных отдушек.

Из ниши в очаге он извлек большой казан с вареным картофелем и куском мяса на кости — награда старательному Квазимодо за «сверхурочную» работу. Сам же старик отрезал себе кусок копченой колбасы, налил простокваши и без аппетита позавтракал. Он и в молодые годы не мог похвастать склонностью к чревоугодию перед похоронами, а теперь и подавно. А если прибавить недельный запор...

Настенные часы — последнее прибежище давно усопшей кукушки — показывали полвосьмого. До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы почитать книжку, сидя в любимом кресле и потягивая чай с мятой. Он любил читать. После третьей страницы, когда воображение целиком вплелось в нить повествования, он доставал кисет с табаком и набивал трубку. Не отрываясь от страницы, чиркал спичкой и закуривал, выпуская густые клубы сизого дыма. В эти минуты его расслабленность достигала максимума. Это сродни медитации, когда дух с блаженным трепетом касается нирваны. Мгновения чистого кайфа.

Могильщик предпочитал истории про ведьм и оборотней всей остальной беллетристике. Он находил их более правдивыми, чем многочисленные детективы, особенно те, что написаны в последнее время бесталанными последовательницами Агаты Кристи. Такими «произведениями» даже жопу подтереть стыдно.

Вампиры больше не пугают людей, а заслышав слово «оборотень», все почему-то представляют дорожного инспектора. Человечество осмелело, считая себя старше и мудрее былых предрассудков. А зря...

Когда-то давно, в эпоху заката власти Священной Инквизиции, народ был более осторожным в суждениях. Никто не желал пасть под ударом «Молота Ведьм», но пока идет война, будут и погибшие... Та война подходила к концу, но ее топор еще мог дотянуться до чьей-то шеи.

На том месте, где теперь ютится хибара Могильщика, раньше стоял добротный дом одного из первых смотрителей кладбища. В ту пору молодой город процветал, рудники в его окрестностях давали много железной руды, и приток свежей рабочей силы можно было назвать стихийным. Город разрастался и ширился, как злокачественная опухоль, и с такой же скоростью увеличивалось количество могил на кладбище. Больше всего работы копателям «поставляли» рудники с их примитивными технологиями безопасности. Но кое-что перепадало от «охотников на ведьм».

В наследство от тех времен Харону досталась стопка ветхого пергамента. Более двух столетий ее, как некую реликвию, передавали из поколения в поколение все здешние кладбищенские смотрители. Часть листов со временем пришла в полную негодность, но отдельные фрагменты еще поддавались прочтению. Когда последний смотритель (кличка Харон приклеилась к нему много позже) принимал «реликвию», его душа не преисполнилась благоговейным трепетом. Он просто кивнул душеприказчику усопшего Анхельма-мо-гильщика и сунул рукопись в сумку. А вспомнил о ней лишь в один из долгих зимних вечеров, когда делать было совершенно нечего, а свежая газета оказалась прочитанной дважды. Тогда он вынул фолиант из специального тайника и стал читать. Поначалу старинные речевые обороты мешали вникнуть в суть документа, но вскоре глаз привык к растянутым, аляповатым фразам, и дело пошло как по накатанной колее.

Сам по себе документ представлял собой журнал учета.

Там были планы освоения территории, выделенной под кладбище, где отмечены участки захоронений выходцев из различных социальных слоев. Вся восточная часть изобиловала склепами, которые быстро стали фамильными. В западной же части хоронили простой люд: работников с рудников, служанок, конюхов... А в отдалении, с юго-западной стороны, словно бельмо, выделялся отдельный кусок земли, вынесенный за пределы кладбищенской изгороди. Там закапывали самоубийц и... то, что осталось от еретиков, признанных виновными в сношениях с Дьяволом. Молодой смотритель сразу вспомнил заброшенный участок, заваленный буреломом и мусором. Старые надгробные кресты давно уже сгнили, а поменять их на новые было просто некому. Лишь едва заметные в бурьяне холмики еще напоминали о том, что в этой земле лежат чьи-то кости.

Помимо планов местности, на некоторых страницах рукописи имелись описания церемоний похорон особо знатных горожан. Там же приводились истории, которые смотритель расценил как чистой воды фольклор. Историю про ведьму-волчицу он прочел вскользь и почти сразу забыл — в тот вечер он перебрал дешевого вина из лавки «Веселый Мерин». Вскоре он вернул рукопись в тайник...

А вспомнил спустя два года...

Когда власти города приняли решение срыть под корень заброшенный участок в пользу новых захоронений. В эпоху, опьяненную первыми самолетами и автомобилями, мало кто всерьез задумывается о вероотступниках и ведьмах. Город нуждался в куске земли, где можно закопать еще пару сотен трупов. И, невзирая на вялые протесты старожилов, мэр подписал указ о «реорганизации» участка, подведомственного городскому правлению. Короче говоря, уже через два дня после подписания бумаги на кладбище потянулись бульдозеры.

Работа шла довольно споро, бригада лесорубов занялась вековыми кленами, а экскаватор, выплевывая клубы черного дыма, вспарывал ковшом землю. Первые кости никого не удивили, рабочие шутили, вспоминали шекспировских могильщиков и «бедного Ёрика», складывая человеческие останки в большую телегу.

Молодой смотритель наблюдал за всем этим действом со стороны. Его невольно коробило от подобного отношения живых к мертвым. Вот в телегу полетел чей-то полуистлевший череп и целая охапка костей вслед за ним, под дружный смех десяти глоток. В один из вечеров он вспомнил о трудах Предшественника.

Первый план кладбища сохранился весьма неплохо, и на нем часть могил была помечена замысловатыми значками. В том числе и те, что находились на отчужденной земле. По этим пометкам и сейчас можно отыскать фамильную усыпальницу какого-нибудь вельможи или чиновника... или оборотня, приговоренного органом священной инквизиции к очищению огнем. Он вновь вспомнил о ведьме-волчице. На старом плане, прямо в центре, одна из могил была обозначена каракулей, напоминающей видоизмененный символ женского начала на фоне перевернутого распятия. Похожий значок был изображен в заглавии рассказа о ведьме-волчице, что давало основание предположить, кто погребен в той могиле...

Что-то защекотало в груди, и молодой смотритель не сразу понял, что это — червь любопытства. Чем дольше он вглядывался в старые планы, тем сильнее становилось это чувство. Уже через час он понял, что ему нелегко будет дождаться утра, когда с помощью экскаватора он вскроет старую могилу. Все следующее утро он просидел на крыльце, пока вдали не послышался рев двигателей тяжелой техники. Когда он добрался до места «раскопок», выяснилось, что до могилы ведьмы еще достаточно далеко. Но смотритель оказался предусмотрительным малым и захватил с собой три литра вина. Пойло было так себе, но как аргумент вполне подходило для задуманного.

Прораб взял пакет с выпивкой, отнес в вагончик, где хранился шанцевый инструмент и одежда рабочих. Потом он подозвал к себе краснолицего бородача, что-то ему сказал (смотритель услышал лишь слово «идиот»), и уже скоро экскаватор стоял у той самой могилы. Надо сказать, краснолицый знал свое дело, всего пары движений ковша оказалось достаточно, чтобы срыть пласт земли толщиной в полтора метра. Именно на эту глубину раньше закапывали умерших. А затем в ход пошли лопаты и заступ. Окончательно оценить чистоту проделанной работы смотритель смог, когда подошел к краю ямы и посмотрел вниз. Носки его ботинок столкнули внутрь могилы маленькую лавину земли и гнилых корней. Его взгляд пробежал по деревянной трухе — все, что осталось от простого гроба. И костям...

Видимо, он так долго стоял у края ямы, что рабочие, не участвовавшие в «эксгумации», подошли взглянуть на то, что так привлекло его внимание. Парни, орудовавшие лопатами, выбрались из ямы и теперь тоже смотрели вниз. Они-то и услышали, как молодой смотритель что-то бормочет себе под нос.

А вскоре его бормотание переросло в крики, наполненные чистым ужасом. Он кричал что-то о темных силах, проклятиях и ведьмах. Потом как ужаленный подскочил на месте и бросился к прорабу, буквально умоляя того побыстрее закопать могилу и держаться от нее как можно дальше. Но прораб лишь отпихнул парня, пьяно икнул и отправился к месту «происшествия». Спустя секунду над кладбищем раскатился его звучный хохот. К нему присоединились краснолицый и все остальные рабочие. Их смех подталкивал в спину убегающего смотрителя. Он лился со всех сторон и впивался в уши, несмотря на прижатые к ним ладони. Он кожей чувствовал чье-то черное злорадство. Чью-то неистовую ненависть и жажду мести...

Он вбежал в свою хибару и плотно закрыл за собой дверь. Он метался по комнате, дико озирался, искал угол, в котором мог бы укрыться от когтистого страха. Страха, ухватившего его за позвоночник, свернувшего кишки в тугой узел, скребущего по сердцу... Он зажимал уши и закрывал глаза до боли, но перед мысленным взором так и маячил волчий череп, в глазницах которого ползали жирные белые черви. А от черепа тянулся остальной скелет... человеческий...

Он ждал скорой расплаты. И не очень удивился, когда узнал, что «работник бригады (это был краснолицый), отряженной на работы по повторному освоению одного из участков кладбища, управляя бульдозером в пьяном виде, совершил наезд на группу своих товарищей, отдыхавших во время обеденного перерыва. Четыре человека погибли на месте, двое получили тяжелые ранения и были доставлены в окружной госпиталь, где впоследствии и скончались. Сам виновник происшествия покончил жизнь самоубийством прямо на месте преступления, перерезав себе горло. Полиция проводит тщательное расследование инцидента, выясняя мотивы...»

Смотритель был уверен, что нечто подобное произойдет и с ним. Через день после «вопиющего инцидента» к нему наведался шериф. Задавал вопросы, на которые смотритель отвечал по возможности правдиво. В какой-то момент он захотел рассказать этому человеку в синей форме, как все было на самом деле. Начиная с того, как он уговорил разрыть одну из могил, обозначенную на старом плане предостерегающим знаком... Но вовремя передумал. Отчасти из-за опасения попасть в психушку, но главное, из-за свалившегося на него нового чувства. Уверенности в том, что с ним теперь ничего не случится.

Это ощущение пришло внезапно, когда полицейский уже собирался уходить, сунув блокнот в карман и думая только о том, как поскорее убраться из этой конуры. Смотритель почувствовал прохладный поток спокойствия, пролившийся на него благодатным ливнем. Вскоре он узнал, что человеческие останки, извлеченные в ходе работ, было решено кремировать.

С тех пор Харон даже не пытался подвергнуть сомнению явления и события, не вписывающиеся в рамки официального. За семьдесят лет службы кладбищенским смотрителем он увидел и узнал столько, что этого могло хватить на пару фильмов ужасов, которые так любит современная молодежь.

И конечно, книги. Многому из прочитанного он верил так же свято, как и тому, что экспедиция Говарда Картера, осквернившая могилу Тутанхамона, пострадала не от какого-то неизвестного вируса и, уж конечно, не от трагического стечения обстоятельств. Их убило древнее проклятие. А то, что сам Картер остался невредим... что ж, жизнь полна загадок.

Как, впрочем, и смерть. Иногда она нерешительна, как сельская девственница, подолгу топчется у порога, в то время как хозяин дома давно уже заждался ее визита. А порой ее невероятная коса одним взмахом уносит сразу несколько жизней. Не на войне и не во время эпидемии, а в серой, предсказуемой обыденности.

Харон отложил трубку и закрыл книгу, в которой не продвинулся дальше титульного листа. Питер Страуб, значилось на нем, «Возвращение в Арден». Сегодня его книгой были собственные воспоминания и запах земли. Две жизни — две могилы...

Стрелка часов неумолимо приближалась к обозначенной черте, за которой лежало то, что он привык называть работой. Многого от него не требовалось, лишь наблюдать со стороны за происходящим, следить за процессом погребения. Но именно этот процесс отнимал у него больше сил, чем ежегодная уборка опавшей листвы. И когда ворота закрывались за последним из скорбящих, он устало падал на кровать и сразу засыпал. Никому он еще не рассказывал о кошмарах, что преследовали его по ночам после каждых похорон. Да и некому рассказывать. Квазимодо, конечно, толковый парень, но на раздаче мозгов он, видимо, стоял в конце очереди. А в преемники к Харону никто не рвался. Он стал последним владыкой этого некрополя.

Ухватившись за подлокотники, он выбрался из объятий кресла и шаркающей походкой подошел к шкафу, где легко уместился весь его гардероб: пара черных костюмов, полдюжины рубашек, старое трико с отвисшими коленками и целый ворох одинаковых носков. На нижней полке находилась коробка с начищенными до блеска туфлями, которые были старше, чем многие из тех, кого похоронили на его кладбище. Хорошие туфли. Они будут неплохо контрастировать с белизной савана, когда придет его время познакомиться со старухой в черном балахоне...

Старик снял с вешалки один из костюмов и, не торопясь, стал водить по нему щеткой, смахивая несуществующую пыль. Затем столь же степенно стал раздеваться, складывая одежду аккуратной стопкой на кровати. Это был его ритуал. Часть его работы. В этот момент он сам себе напоминал тибетского монаха, готовящегося к длительной медитации. Все движения плавны, невзирая на артрит, и успокаивающе неторопливы. Отчасти его работа и походила на медитацию, с одним лишь отличием: он не принимал вселенскую энергию, а, напротив, отдавал ее в огромных количествах.

В этом заключалась вся суть его работы. Главным доказательством человеческой принадлежности. Благословением или проклятием фатума.

Облачаясь в костюм, старик мысленно избавлялся от всего мирского, будто опустошал сосуд, где за долгие годы скопилось много всего. Плохого и хорошего, доброго и злого. Он освобождался от себя самого, чтобы стать тем, кем он был.

Последними на очереди были туфли. Завязывая шнурки, он не ощутил привычной ломоты в спине. Не возникла она, и когда он выпрямился во весь рост, вдохнул воздух полной грудью. Это означало, что он готов выполнить свою миссию, о которой не ведал никто из живых, но как-то знали мертвые. Иногда ночью, когда старый город забывался беспокойным сном, Харон выходил на крыльцо выкурить трубку и послушать кладбищенскую тишину. Он давно заметил, что в такие моменты многое зависит от его настроения. Если на душе было скверно, некоторые могилы принимались излучать мягкое зеленоватое свечение, а в районе того самого участка начиналась пляска призрачных теней. Особенно заметной она становилась в ясную погоду, когда по черному небу ползла полная луна. Не испытывая страха, старик докуривал свою трубку, чувствуя, как внутри растекается приятный ручеек спокойствия. И он уже знает, что ночью будет спать как убитый. Без сновидений.

Харон снял с гвоздика ключ и, когда вышел, запер за собой дверь. Затем отправился к недавно вырытым могилам. Ямы, которые рыл Квазимодо, были всегда ровными, с гладкими отвесными стенками. Что ни говори, а этот парень был лучшим копателем из всех, кого Харон встречал в своей жизни. И, наверное, единственным, кто любил свою работу и относился к ней даже с некоторым трепетом, что никак не вязалось с его внешностью. Громадный детина с грудой мускулов, в которых ощущалась недюжинная сила. Его лицо было обезображено ужасными шрамами, о природе которых оставалось только гадать. Но даже сквозь эти увечья было заметно почти полное отсутствие интеллекта.

Квазимодо появился на кладбище несколько лет назад, весь избитый и ужасно ослабший. Харон две недели выхаживал его, а когда парень пошел на поправку, оставил у себя в качестве помощника. Квазимодо не возражал; впрочем, это было его обычным жизненным принципом. К тому же он был крайне немногословен. За все время, что парень работал у Харона, он произнес столько слов, что его вполне можно счесть немым. На подобной работе это скорее плюс, чем недостаток, но старик все же не оставлял попыток узнать о его прошлом. Или хотя бы его настоящее имя, а не то прозвище, которым его наделила городская шпана.

Смотритель присел на корточки. Легко. Словно это не он валялся в постели долгими зимними вечерами, скрипя зубами от боли, разрывавшей ноги. Он зачерпнул полную пригоршню земли и принялся разминать ее пальцами. Постепенно он стал ощущать запахи, которые в обычном состоянии учуять не мог. К. примеру, тонкий минеральный аромат подземной речки, что протекала на глубине двадцати метров. Или сладковатый душок из соседней могилы, где вот уже два месяца как упокоился местный судья.

А слух старика обострился настолько, что он за сто метров мог услышать брачные игры мышей. Он слышал не только ушами, но и сердцем. В очередной раз он ощутил прерывистый ритм умирающего города, его срывающееся дыхание...

Земля рыхлыми комками падала из пригоршни на дно могилы. Старик зачерпнул еще, поднялся и стал обходить ямы в земле по периметру, то и дело бросая в них все больше земли, побывавшей в его ладонях. Вскоре его руки были перемазаны до запястий, и он держал их так, чтобы не испачкать костюм. Из нагрудного кармана пиджака он осторожно, за торчащий наружу край, извлек носовой платок и стал оттирать землю с ладоней. Получалось не очень-то, и под ногтями пролегли черные полукружья грязи, но, по крайней мере, за костюм теперь можно было не тревожиться. Он свернул платок запачканной стороной внутрь и сунул в карман брюк.

Теперь оставалось лишь ждать, когда прибудет процессия. Для этой цели как нельзя лучше подходила облезлая, но чистая скамейка возле одной из могил. Она находилась на незначительном удалении от места, где совсем скоро появится пара свежих надгробных плит. Но расстояния будет достаточно, чтобы дотянуться до всех...

Как кладбищенский смотритель он кое-что знал о предстоящих похоронах. И хоть половина из того, что он успел разузнать, являла собой первостатейные сплетни городских болтунов, его не могло не озаботить грядущее действо. Из уст Хельги Олафсон, хозяйки мясной лавки, он услышал душераздирающую историю о том, как парочка влюбленных покончила с собой, узнав о неминуемой разлуке, что ждала их. Юная Марта Кингсли бежала из отчего дома, но лишь для того, чтобы встретиться со столь же юным Оуэном МакАлистером. Вместе они забрались на крышу здания торговой палаты — самого высокого здания в городе — и, слившись в последнем поцелуе, шагнули с почти двадцатиметровой высоты.

Со слов все той же Хельги Олафсон, Марта погибла на месте, так как Оуэн МакАлистер упал на нее сверху и, будучи тяжелее на пару десятков килограммов, буквально раздавил бедняжку. Сам Оуэн скончался в окружном госпитале, до последней минуты повторяя имя возлюбленной.

В самой этой истории для Харона не было ничего неожиданного, кроме разве что фамилий погибших детей. Каждая собака в городе знала эти фамилии, так как они принадлежали двум враждующим между собой кланам. Да, да, совсем как у Шекспира. У старого Брюса Кингсли имелся зуб на Кларка МакАлистера, хоть никто уже и не помнил из-за чего именно. Но все точно знали, что пробежавшая между ними черная кошка оказалась судьбоносной для обоих. Теперь уже не было оснований сомневаться в этом.

Харон сразу понял, что ожидает его в недалеком будущем. Еще до того, как старший сын Брюса Кингсли явился на кладбище в компании сотрудника единственного в городе похоронного бюро. А узнав, что могилы, где похоронят Марту и Оуэна будут рядом (это была последняя воля погибших), он лишь укрепился в своих опасениях.

Как бы там ни было, а смотритель решил подготовиться к дню похорон...

Еще издали Харон услышал (или почувствовал) звук приближающихся машин. И скорее не звук, а нечто напоминающее смутный запах со скотобойни, разносимый ветром на далекие расстояния. Этот запах усиливался по мере приближения машин и стал невыносим еще до того, как черная морда одной из них показалась в проеме распахнутых ворот. Краем глаза он заметил метнувшуюся тень — Квазимодо бросился в глубь кладбища; Харон чувствовал его первобытный страх, с чуткостью счетчика Гейгера улавливающий человеческую ненависть. До завтрашнего утра парень и носа не покажет из своей берлоги.

Один за другим на территорию кладбища въехали оба катафалка и встали параллельно, но на некотором удалении друг от друга. Автомобили с родственниками парковались уже за забором. Даже в том, как они располагались, можно было увидеть клановую разобщенность, которая воспринималась всеми уже на уровне инстинктов.

Харон сидел на скамейке и потирал виски. Знакомая головная боль растекалась от затылка, но вскоре она заполнит весь череп. В груди появился слабый зуд, и, словно гончая на запах медведя, боль ринулась вниз. У старика перехватило дыхание, и некоторое время он сидел упершись руками в колени, втянув грудь внутрь и выпятив плечи. Это был первый удар. Он знал это и старался дышать медленно, но как можно глубже. Вскоре стеснение в груди стало ослабевать, да и головная боль пошла на убыль. Но расслабляться было еще рано.

Со своего «наблюдательного поста» он мог видеть и слышать все, что происходило. Он видел, как гробы (оба были закрыты) вынули из душного чрева катафалков и понесли в сторону могил. Их установили напротив ям, и подоспевший отец Райли, почти без паузы, необходимой всем, чтобы собраться, стал читать погребальную молитву. Его голос звучал устало и как-то обыденно, совсем как у лоточника, призывающего горожан скорее купить его товар. Товар, который он ненавидел всей душой. Харон ощутил его равнодушие как пощечину, нанесенную ледяной рукой. Впрочем, он старался не обращать внимания на этого старого, лживого козла.

Его внимание было приковано даже не к главам кланов. Их самообладание в этой ситуации заслуживало всяческих похвал. Чего нельзя сказать о двух женщинах, стоявших возле каждого из них.

Матери несчастных влюбленных. Обе они, облаченные во все черное, едва не падали, опираясь на плечи своих супругов. Именно от них и исходила основная угроза. Все равно что далекие облачка над океаном, из которых в конце концов сформируется разрушительный тайфун. Харон заглянул в это облако и невольно ужаснулся той слепой ненависти, что бушевала в сердце каждой из женщин. Обжигающе холодной ненависти, заполнившей все, что они когда-то имели право называть душой. Там не хватило места даже скорби.

Харон весь подобрался, ожидая удара в любой момент. Сейчас было бесполезно воздействовать на их сознание. Их психическое состояние походило на жерло вулкана, в котором бесследно исчезнет все, что туда ни брось. Это была бы бесполезная трата сил, которых... Старика продрал озноб от мысли, что у него может не хватить сил. Захотелось курить, и он стал искать по карманам свою трубку, но вскоре вспомнил, что оставил ее на столике у кресла.

Тем временем речь отца Райли подходила к концу, возвещая тем самым о приближающемся времени прощания. До Харона доносились лишь обрывки этой бесцветной молитвы — его слух вновь стал слухом старика, — и он с замиранием сердца ожидал слова «Аминь».

Он вновь коснулся этого облака. Его худшие опасения начинали сбываться. Облако стало плотным и постепенно накрывало собой всех присутствующих. Единственными, кто еще не попал под этот гнетущий покров, были Кларк МакАлистер и Брюс Кингсли. Их силуэты словно плавали в этой тьме, но не касались ее.

Старик понял, что, возможно, это его единственный шанс. Он сосредоточился на их фигурах и послал первый импульс. Ответом ему была волна боли и горечи. Но чернота вокруг них как будто стала менее плотной. Это вселило в него призрачную надежду на успех...

Но первый ход в этой партии ему сделать так и не удалось. Удар, который он получил сразу после того, как отец Райли изрек свое кислое «Амено», едва не вышиб из смотрителя дух. В глазах потемнело, воздух стал густым, как деревенская сметана. Он покачнулся и едва не рухнул на скамейку, но в последний момент успел выставить руку. Грудь под рубашкой вздымалась с невероятным усилием, а опадала так резко, будто на нее надели жесткий резиновый корсет.

Где-то далеко закричала женщина, и звук ее голоса стал приближаться к Харону, напоминая несущийся навстречу локомотив. Вскоре он со всей силы врезался ему в уши, и старика отбросило на спинку скамьи. Он почувствовал боль в области поясницы, но она оказалась также где-то далеко. Такое с ним уже бывало, и он подолгу не мог как следует разогнуться.

Но в этот раз все грозило вылиться в нечто более серьезное. И если он не предпримет что-нибудь конкретное в самое ближайшее время, то, вполне вероятно, так и останется подыхать на этой скамье... А может, оно и к лучшему? Какая разница когда — сегодня или через неделю...

Он даже как-то обмяк, ощущая, как время мягко обтекает его. Идея оставить все как есть повернулась к нему своей положительной стороной.

Но внезапно внутри сработал некий предохранитель. Его щелчок гулко шарахнул по мозгам, приведя их тем самым в надлежащее состояние. На второй удар он отреагировал без заминки. Выхватив из смолянисто-черной жижи два мужских силуэта, он направил в их сторону всю энергию, что успел впитать за сегодняшний день. И тут словно молот опустился на его голову. Мгновение он видел лишь ослепительную пелену, которая так же резко сменилась тьмой. Падая на скамью, он успел подумать: «Работа выполнена, я свободен...»

Первой закричала Азалия МакАлистер. Ее голос был хриплым, а выглядела она как гарпия. Ее покрасневшие от слез глаза яростно сверкали и буквально въедались в лица четы Кингсли.

— Подонок! — завизжала она, брызгая слюной. — Лучше бы ты родился мертвым! Проклинаю вас всех! Все-е-ех!

Над кладбищем повисла тишина. Было слышно даже натужное дыхание отца Райли, застывшего с открытым ртом, в котором застряло его лживое «Амено». Пауза длилась не больше двух-трех секунд, но всем присутствующим показалось, что она тянется вечность, пока Джулия Кингсли не разорвала тишину ответным воплем.

— Ты проститутка — дочь проститутки и мать проститутки! — Ее визг грозил перерасти в ультразвук. — Твою дочь ждал публичный дом...

То, что произошло в следующее мгновенье, позже обрастет множеством подробностей, но суть останется неизменной. Брюс Кингсли, не тратя времени на замах, влепил жене увесистую пощечину. Звук соприкосновения ладони со щекой был настолько звонкий, что его эхо, казалось, услышали в городе. А после вновь над кладбищем растеклась напряженная тишина.

Все смотрели на главу клана Кингсли. На лицах людей, независимо от принадлежности к тому или другому семейству, читалось неприкрытое изумление. Все в городе знали, как Брюс уважал и любил свою жену. Этого у него, конечно, не отнять. И ударить ее прилюдно, на похоронах своего младшего сына... было выше понимания толпы. Все смотрели на Брюса, который не сводил безжалостного взгляда с красного пятна, пылающего на щеке Джулии. От маленького продолговатого следа, оставленного внутренним ободком перстня. Его глаза внезапно увлажнились, и две слезинки проложили дорожки на изможденном горем лице.

Он повернулся к Кларку МакАлистеру. Их взгляды встретились, но впервые в них не оказалось ни желчи, ни злости, ни снисхождения. Только боль и сострадание. В эту секунду они были одним существом. Одной сущностью.

Кларк МакАлистер коротко кивнул, как бы передавая инициативу человеку, которого ненавидел большую часть своей жизни. Борис кивнул в ответ и повернулся к толпе.

— Сегодня мы хороним... наших детей. — Его голос звучал твердо и громко. На скулах плясали желваки. — Это результат многолетней вражды двух семей, имеющих одни корни. Это плоды нашей ненависти друг к другу. Всходы нашей непролазной глупости. Мы хороним наших любимых детей — самое дорогое, что было у нас в этой жизни. В том, что они полюбили друг друга, не было ни нашей вины, ни нашего участия. Но мы целиком виновны в их гибели... и я требую, чтобы каждый из присутствующих, кто вложил в эту ненависть свою лепту, сегодня осознал вину. Тебя, дорогая, это касается в первую очередь.

Он наклонился к жене и мягко прикоснулся подушечками пальцев к ушибленной щеке. Пятно на ней начинало приобретать форму широкой мужской ладони. Слезы градом лились из глаз Джулии Кингсли. Что-то сломалось в ней. Будто пощечина расколола сосуд, полный грязи и злобы. Харон сказал бы, что она теперь не опасна.

— Согласись, Джул, ведь это мы с тобой погубили их. — Он провел рукой по ее волосам, которые она часто подкрашивала, скрывая седину. Джулия накрыла его ладонь своей и спрятала в ней лицо. — Мы столкнули их с этой проклятой крыши.

По-прежнему пряча лицо в ладони мужа, Джулия кивнула, и плечи ее затряслись от рыданий.

— Больше подобной ошибки мы не повторим, — тихо, будто разговаривая с самим собой, произнес Брюс. — Больше никогда, покуда мы живы...

Старый кладбищенский смотритель не видел, как остатки черного облака подхватил ветер и унес в одному ему известном направлении.

Старик очнулся поздно вечером, когда полная луна зависла над кладбищем. Он нашел в себе силы встать с постели, куда его бережно перенес Квазимодо, набить трубку душистым табаком и выйти на крыльцо своей ветхой хибары. От вспыхнувшей спички в глазах плясали «зайчики», но как только зрение привыкло к темноте, Харон увидел мягкое зеленоватое свечение от могил.

Он глубоко затянулся, краем глаза наблюдая за пляской теней в том самом конце кладбища. Он о многом мог бы поведать людям, да только вряд ли его кто-нибудь услышит.

Человечество потеряло уважение к неведомому...

Борис Глебович Василисков по праву мог считать себя состоявшимся человеком. Нет, в самом деле, бизнес его колосился и поросился, дети обучались за рубежами Отечества в престижных заведениях и возвращаться не собирались, супруга и обе любовницы катались как сырные головки в сливочном масле его щедрот. Что еще нужно мужчине, чтобы встретить старость?

А последняя, увы, была не за горами. Шестьдесят лет, это не кот начихал. Рубежный возраст. По жизни Борис Глебович всегда был лидером. За эти годы он успел с выгодой поруководить плодоносной областью, а потом, обзаведясь первоначальным капиталом, создал собственный бизнес. Создал, возглавил и расширил.

Но шло время, и нужда лично держать руку на пульсе обширного бизнес-хозяйства отпала. Выпестованные им управленцы вполне справлялись с возложенными обязанностями, Василискову же оставалось распределять дивиденды по офшорам. Дело, в общем-то, приятное. То есть, казалось бы, живи и радуйся. Но Борис Глебович был натурой неугомонной, деятельной и к праздности не привык. А какими-либо побочными интересами он так и не обзавелся. Книжек Василисков отродясь не читал, искусством, даже яйцами Фаберже не интересовался, спорт ему стал уже не по возрасту. Короче говоря, он немного заскучал.

Видимо, поэтому Борис Глебович все чаще и чаще стал подумывать... о вечном. Не о душе, нет — о ней Василисков со свойственной ему предусмотрительностью загодя позаботился: на кровные средства отгрохал белобетонный храм св. Бориса и Глеба в нефтеносном Ухрюпине, на малой родине; да и со здешним епископом, владыкой Нектарием, он был на короткой ноге. То есть достойное место в загробном мире Василисков себе обеспечил, это ясно.

А думы же Бориса Глебовича были о том, как бы ему увековечить факт своего существования тут, по месту пребывания, на грешной земле. Чтобы, значит, потомки, в том числе и самые отдаленные, помнили его славное имя. Помнили и чтили. Во веки веков. Из рода в род. Аминь.

На потомков от собственных, так сказать, чресл он не полагался. Внуки не то что деда, а и язык русский наверняка знать перестанут. Совершенно понятно. Надежды на многочисленных гастарбайтеров, что пыхтели на его предприятиях, также были слабы. Может, и станут поминать, но недолго. И еще не факт, что добрым словом. Разве дождешься благодарности от людей, у которых за душой никакой стоящей недвижимости, ничего святого?

Вот умру, грустно размышлял Василисков, и тут же все позабудут, даже памяти никакой в веках не останется. «Я тебя, Боря, всегда помнить буду», — заверила его младшая наложница, девятнадцатилетняя Милена, примеряя перед зеркалом презентованное колье. «Так ведь и ты когда-нибудь помрешь», — резонно возразил Борис Глебович, хмуро следя за ее вертлявым задом. Та обиженно надула губки, но с ответом так и не нашлась. Зато старшая пассия — Юлия — подала ему совет неожиданно дельный.

— Сходи-ка ты, Борис, к госпоже Зине, она поможет, — предложила Юлия, массируя ему как-то спину.

— Что еще за госпожа Зина? — удивился Василисков.

— Вот ты темный какой! Госпожа Зина потомственная ворожея-целительница в триста третьем поколении, у нее прямая связь с космо-кармическими энергиями тонкого порядка. Она моей маме бородавку по фотографии свела.

— Ишь ты, — впечатлился Борис Глебович. — Ага, ага, вот тут, разомни хорошенечко, а то хрустит, прям. — И, болезненно хрюкнув, добавил: — А что? Возьму и схожу.

— Сходи, Борис, сходи! Только на голодный желудок, на сытый она тебя не примет.

— Ишь ты, — еще более впечатлился Василисков. — Меня и не примет?

— Такой у нее порядок, — пожала плечами Юлия. — Госпожа Зина говорит, что сытый человек экранирует излучения Глубокого Космоса, и еще с чакрами у него что-то не то. А! К рукам липнут.

Сказано — сделано. На следующий же день Борис Глебович звонил в дверь, украшенную латунной табличкой: «Госпожа Зина Иванова-Феншуйская. Ворожея на доверии».

Целительница оказалась дамой чрезвычайно дородной; телом она напоминала гигантскую тыкву, а лицом — перезревшую, готовую вот-вот лопнуть грушу. Столь корпулентная фигура уже сама по себе внушала уважение.

Выслушав Василискова, госпожа Зина щелкнула выключателем, и все семь хрустальных шаров на ее столе вспыхнули волшебным голубым светом. Она тихонько пошевелила над шарами пальцами-сардельками, закатила глаза и вдруг принялась протяжно, с подвыванием бормотать: «Для спасенья верных чад, я построю Белый град! А в том граде Божий храм возведу на радость вам! Ты на церкву погляди, вокруг нее походи, Духа свята поищи. Кругом церкви дерева, не руби их на дрова: перво древо кипарис, друго дерево анис, третье древо барбарис; ты древам тем поклонись да на церкву помолись. Я в той церкви порадею, трудов своих не жалея; накатила благодать, ать-ать-ать, стала духом обладать, мать-мать-мать! Накати-ка, накати, мою душу обнови, дух свят, дух! Кати, кати, ух!»

— Ну, вот и все, — утерев вспотевшее лицо, резюмировала ворожея. — Слушай сюда: сейчас, как домой вернешься, сразу включай телевизор. Понял? Он тебе подскажет.

— А какую программу? — уточнил Борис Глебович.

— Любую, — отмахнулась госпожа Зина, — я их все на прием космо-кармического сигнала настроила. Специально для тебя. Только шибко не тяни — к вечеру в моем ретрансляторе манна небесная иссякнуть может.

Дома Василисков налил себе на два пальца коньяку, сел в кресло и, зажмурившись, ткнул кнопку на пульте. Потом с опаской открыл глаза: показывали «Семнадцать мгновений весны». «Штирлиц знал, что всегда запоминается только последняя фраза», — объявил голос Ефима Копеляна за кадром. Борис Глебович выключил телевизор и наморщил лоб.

Где-то через четверть часа напряженных размышлений смысл космо-кармического послания до него наконец дошел. Он хитро усмехнулся: не обманула госпожа Зина, это и впрямь была натуральная подсказка! Конечно же, последняя фраза! Именно по ней его и должны запомнить потомки. Совершенно понятно.

И Борис Глебович стал придумывать для себя итоговые слова, с которыми он покинет сей бренный мир и по которым его будут помнить и чтить. Из рода в род. Во веки веков. Аминь.

Только делом это оказалось не таким и простым: на ум лезли все какие-то приземленные, пустяшные слова, типа: не поминайте лихом. Либо, напротив, чересчур поэтические, вроде: нет, весь я не помру... ну и так далее. Которые опять же звучали несолидно. Ну что, в самом деле, сказать такого, чтобы уж наверняка всех поразило и каждому запало бы в душу, за самую подкладку?!

И решил Василисков обратиться за помощью к предкам. Полазил по интернету и выяснил, что все мало-мальски крупные деятели прошлого непременно уходили с каким-нибудь афоризмом на устах. К примеру, Нерон перед смертью воскликнул: «Какой артист погибает!» Хорошо. Правда, хорошо. Но ему, Василискову, не подходит. Могут неправильно истолковать. Артист, понимай, тот же мошенник. Ладно. А чем там титаны духа, философы-ученые и прочие писатели отличились? Ага, вот, немец Кант: «Достаточно!» Сказал, как отрезал. И отчалил в мир иной. Что ж, лучше, чем ничего, хотя... Чего достаточно-то? Кому? Хоть бы уточнил, хороняка. Впрочем, немцы, они всегда так. Айн, цвай и аллее капут! Так, ну а если среди англичан потукать? Байрон, лорд, между прочим, объявил напоследок, что пошел спать. И точно уснул. Вечным сном. Или вот, Оскар Уайльд, тоже писатель, глянув на обои в гостиничном номере, в котором случилось ему помирать, вздохнул: «Они меня убивают. Кому-то из нас придется уйти». И ушел. Обои остались. Что ж, смешно. С юмором. Но Борис Глебович слышал, что у этого Оскара с ориентацией какие-то проблемы были. Не-ет, шутить да ерничать перед лицом Вечности — удел писак и прочих несолидных личностей. Ему, Василискову, не к лицу.

Римский император Веспасиан изрек: «Кажется, я становлюсь богом». Вот это круто! Тем более Борису Глебовичу как-то кто-то сказал, что лицом он вылитый Веспасиан: тот же широкий лоб, крупный нос и многозначительные морщины. Все так, но Россия не Древний Рим, могут ведь и за богохульство счесть. Каким таким, в самом деле, богом? Не Христом же. Еще проблемы возникнут. С отпеванием. Понапрасну, что ли, он этакую храмину в Ухрюпине отгрохал?

Нет, надо придумать что-нибудь не менее веское, но без двусмысленностей. Чтобы не допускалось двойного истолкования. И при этом чтобы звучало эдак... умно и строго. К примеру, Людовик XIV перед смертью цыкнул на подчиненных: «Чего ревете? Думали, я бессмертный?!» Хлестко. Грубовато, так на то он и король. Не прощенья же ему, в самом деле, было просить?

Но более остальных Василискову легли на душу последние слова Генриха Гиммлера: «Я — Генрих Гиммлер». И все. Точка. Да, просто. Но солидно, веско. Коротко и ясно. Вроде бы три слова только, а все ими сказано. Я — Борис Василисков. Звучит! На этом и остановился.

Однако тут Борису Глебовичу пришло на ум неприятное соображение. Смерть-то, не приведи, конечно, Господь, но может и как-нибудь того... внезапно его настигнуть. То есть без предупреждения. Лопнет какой сосуд в мозгу — и ага! Ну что ты будешь делать? Не одно, так другое. Но сдаваться на милость судьбы Василисков не привык. Стал думать наново. И придумал! Чтобы сократить риски до минимума, решил он всякий разговор начинать и заканчивать заготовленной финальной фразой.

Так с тех пор и повелось. Спрашивает, бывало, его водитель: «Куда теперь, Борис Глебыч?» А он в ответ: «Я — Борис Василисков, считаю, что нам следует отправиться...» — ну и так далее. А под конец непременно ввернет: «Так полагаю я — Борис Василисков».

Застраховавшись елико возможно от зигзагов судьбы, Борис Глебович успокоился и зажил уже в полное свое удовольствие.

Однажды погожим мартовским днем, в самый канун женского праздника, решил Борис Глебович прокатиться до Милены. Или к Юлии заглянуть. А может, и к обеим — как пойдет. Вышел он, значит, из подъезда, а солнышко ему прямо в очи прыскает, брызжет. Усмехнулся Василисков, ладонь ко лбу козырьком приложил. Хорошо! Вдруг местный вахтер, Ахмет, окликнул его тревожно: «Бориса Глебович! Ай-ай! Смотри, куда нога ступай!»

— Я — Борис Василисков... — по обыкновению, начал Борис Глебович, но, опустив глаза на свои туфли, ахнул: — Дер-рьмо! — Ибо, ослепленный солнечным сиянием, вляпался он аккурат в собачью какашку.

И надо ж такому произойти, чтобы в это самое мгновенье метровая сосулька, отяжелев от весенних соков, сорвалась с карниза одиннадцатого этажа и шарахнула Бориса Глебовича в темя. И упал Василисков как подкошенный. И более уже не поднялся. Что тут скажешь? Фатум!

Впервые наше издательство выпустило духовную книгу под названием «Дивен Бог во святых Своих», которая будет полезна как детям, так и взрослым.

Она в поэтической форме повествует о редких фактах истории, как, например, о таинственной гибели Пилата, трусовато умывшего руки, когда решался вопрос о казни Христа. Или о новейших случаях помощи нашим современникам со стороны Николая Чудотворца и менее известного нашего соотечественника архиепископа Луки Крымского (великого хирурга Войно-Ясинецкого, лауреата Сталинской премии 1 степени), ставшего авторитетом в сонме святых 20-го века. Автор Н. Харитонов.

Заказать книгу можно по почте.

Александр Александрович Полещук (1941) — журналист с полувековым стажем работы в печати, автор многих публикаций в газетах и журналах, книг «Один год и одна жизнь» (в соавторстве с Илией Николчиным, на русском и болгарском языках), «Перемена мест», «Котелок по кругу». Творческий путь начинал в районной газете «Трудовое знамя» (Петуховский район Курганской области), работал в газете «На смену!» (Свердловск/Екатеринбург), в советско-болгарском журнале «Дружба», в течение семнадцати лет возглавлял журнал «Вокруг света». В настоящее время — главный редактор научно-популярного журнала при Российской государственной библиотеке «Восточная коллекция».

Оглядываясь назад, вижу за собой шлейф придуманных фраз, цитат из классиков, политических речей, газетных заголовков, анекдотов, стихотворных строф, песенных куплетов, лирических признаний, лозунгов, афоризмов, ругани, фамилий, названий, обрывков подслушанных разговоров, иностранных словосочетаний...

Жизнь среди слов, жизнь в словах, жизнь из слов.

Если бы можно было перемешать все прожитые слова и выстроить из них сияющий, как под Рождество, Млечный путь! Но это вряд ли. Разве что на скромное облачко звёздной пыли наберётся сухого вещества.