В повести «Последний «законник», Александр Холин, используя следственный материал, освещает нашумевшее в свое время преступление об ограблении квартиры знаменитого писателя Алексея Николаевича Толстого. Грабителей поймали, но какими способами это делали муровцы, довольно любопытно, потому что грабители квартиры оказались не простыми гастролерами.

Повесть пришлась по душе представителю Президента, и по его просьбе к 90-летию Уголовного розыска Союз Писателей РФ наградил Александра Холина медалью Грибоедова «За особые заслуги».

У каждого в этом мире бывают какие-то взлеты и паденья. У каждого на жизненном пути возникают отправные или направляющие вехи, оттолкнувшись от которых человек начинает рассматривать знакомые обыденные вещи и бытовые ситуации совсем под другим ракурсом.

Одной из таких вех в послужном списке Алексея Сухарева было нашумевшее дело ограбления московской квартиры Алексея Николаевича Толстого возле Никитских ворот. Что говорить, дело делом, а философия жизни иной раз задает такие загадки, не решив которые, человек не сможет найти себе покоя в мире сущих.

Осенью столица, еще не совсем оправившаяся от шумных Олимпийских игр, прихорашивалась, привыкая глядеть на себя под тем самым другим углом зрения после мировой Олимпийской вехи. Но деловую размеренность милицейской жизни города потрясло дерзкое ограбление, сразу с легкой руки журналистской братии названное преступлением века.

Может быть, в какой-то мере на это ограбление нельзя было вешать такую громкую табличку, но советский граф Алексей Толстой сыграл не последнюю роль в культуре нашей страны, с чем нельзя было не согласиться. В МУРе сразу же состоялось первое заседание привлеченных к этому делу оперативников, где огласили суть происшедшего.

Алексей Сухарев прибыл в кабинет начальника МУРа без опоздания и с любопытством принялся оглядывать выделенных на это непростое дело сослуживцев. Кроме самого хозяина кабинета О. Ёркина, здесь присутствовал его заместитель Гельфрейх, Николай Герасимов, Иван Бирюков и Борис Хусаинов. А возглавлял команду генерал-майор Пашковский. Сухарев даже присвистнул, но ничего не сказал и примостился на свободное место.

Первоначальные данные ограбления были уже известны, но Ёркин еще раз оповестил всех:

— Ровно неделю назад, 14 ноября 1980 года, трое неизвестных в 12.30, представившись работниками МВД, сумели проникнуть в квартиру писателя Алексея Николаевича Толстого. Жительниц квартиры, вдову писателя Людмилу Ильиничну и ее домработницу Анюту Чипиженко бандиты связали и закрыли в ванной комнате, а сами принялись хозяйничать. Надо сказать, что эту квартиру работники из Министерства культуры давно уже собирались превратить в музей. И с этой целью туда явилась в 12.50 сотрудница Государственного литературного музея Надежда Соколова, которая несколькими днями раньше начала производить опись имущества, поэтому Соколова принялась настойчиво звонить.

Бандиты, чтобы не поднимать шума, открыли дверь, втащили женщину в квартиру и присоединили к двум другим пленницам. Судя по рассказам женщин, налетчики прекрасно знали обстановку квартиры. Им известно было, что где лежит, и лишнего времени на поиски ценностей они не тратили. Похищено драгоценностей — так сказать, будущих экспонатов музея — было на сумму около миллиона рублей, а это в наше время деньги немалые. Так что, можно считать, нам действительно предстоит заняться ограблением века. Вопросы есть?

— Позвольте, Олег Александрович, — подал голос Николай Герасимов. — Ограбление было, как вы сказали, неделю назад. Почему же нас только сегодня собрали здесь, у вас в кабинете?

— Оперативникам было вынесено «высочайшее запрещение» вторгаться на территорию будущего музея со стороны старшего следователя по особо важным делам Александра Львовича Шпеера. Московская прокуратура отдельно включилась в расследование, но работа следствия началась довольно странно: вместо скрупулезного обследования места происшествия по «горячим следам», районному отделению милиции дан вердикт — выставить у квартиры постового и не пущать никого, даже хозяйку!

— А не по наводке ли этого Шпеера бандиты заглянули на огонек к Людмиле Ильиничне? — ядовито усмехнулся Алексей Сухарев.

— Ты, Сухарев, говори, да не заговаривайся! — одернул оперативника генерал-майор Пашковский. — Александр Львович — все-таки по особо важным, то есть важняк по-нашему, а ты кто?

— А я сыскарь, товарищ генерал! — упрямо посмотрел в глаза начальника Сухарев. — Я привык исполнять свою работу и отвечать за сделанное. К тому же родной брат Шпеера близко связан со Звездинским и Пугачевой, дающими широкие неучтенные Москонцертом выступления. Так что следователь Шпеер мог и здесь намутить.

— Вот и поезжайте в квартиру Толстого с отрядом оперативников и обследуйте все, что можно, — поморщился генерал.

Одесский полуподвальный ресторанчик на Молдаванке никогда не пустовал. Собственно, не слишком дорогие ресторанчики всегда пользуются спросом, и не только в Одессе. Но «Алтын» на Молдаванке служил местом, где забивали стрелку, чтобы разобраться в воровских делах или просто обмыть удачную сделку. В общем — малина.

В углу, за дубовым столиком без скатерти, сидела неприметная на первый взгляд парочка, и за обедом мужчина с женщиной обсуждали какие-то свои семейные проблемы. Парень, довольно крепкого сложения, похож был либо на армянского грузина, либо на цыганского еврея, либо на всех сразу, потому что на живом лице его, обрамленном копной черных волос, играли темным светом живые глаза, время от времени осторожно осматривающие помещение.

Девушка — статная белокурая бестия в дорогом замшевом костюмчике, с резной костяной заколкой в волосах, сверкающая бриллиантовым кулоном на краю заманчивого декольте — не сводила глаз со своего собеседника.

— Знаешь, Тамара, — тихо говорил парень. — У меня недаром погоняло — Котовский.

До этого просто Бесом звали.

— А почему вдруг Котовский? — поинтересовалась девушка.

— Очень просто. Меня сызмальства менты поймать не могли. Я заговоренный.

— Ну да, — усмехнулась девушка. — Недаром сейчас срок отмотал. Наверное, за побег. Не заливай, Толя.

— Точно! — вскричал парень. — Попадание в десятку. Прикинь, я конвойных сгреб обеими руками и лбами их — друг о друга. А сам — в окно, и со второго этажа. Ушел. Правда, недалеко, сдали меня. А в КПЗ сами менты Котовским прозвали, дескать, тот боец революции примерно так же обрывался. Но сразу сообщили мне, что зря бежал, что «терпила» забрал из ментовки заяву, и меня прямо с суда под звон литавров отпустить хотели. А так — впаяли за побег по самое не хочу! Но мне повезло: на этот раз срок скостили, потому что побег не считается тяжким преступлением.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — улыбнулась Тамара. — Но мне твое бывшее погоняло Бес больше нравится. Давай выпьем за тебя!

— Давай, — согласился Толя. — Но я тебе сейчас расскажу, как все случилось. Никому не рассказывал. Тебе — расскажу. Ну, будь здорова!

После того как они выпили по очередной рюмочке коньяку, Тамара принялась за поданную к столу рыбу «хвост дьявола», приправленную артишоками, маслинами и кусочками лимона. Все это рыбное хозяйство было запечено под французским соусом «марешаль». Ни девушка, ни ее приятель еще не сталкивались с таким кушаньем, но в Одессе чего только не бывает! На то она и Одесса.

Анатолий не стал пока налегать на кушанье. Он закурил и, глядя на подружку, уплетающую морскую диковинку, начал вспоминать:

— Я действительно никому не рассказывал, а тебе расскажу, потому что у меня еще не было такого друга, который за мной на любой край земли, на любое дело, да и отмажет от ментов, если понадобится. Даже мой корефан Сеня Шварцберг на это не способен.

— А где он сейчас? — вставила Тамара.

— В Кишиневе. И мы отсюда туда мотанем. Там есть «яма» клевая. Можно отсидеться. Так вот, — продолжил Толя. — Здесь, в Одессе, какое-то время паханом был Толя Черкес — законник, который не сломался на воровском расколе в пятидесятых и на Хрущева с горки плевал. Он был учеником самого Венечки Крика, а я, выходит, стал учеником Черкеса. Чуешь, к чему я тебе это рассказываю?

— Да, — кивнула девушка. — Ты считаешь себя вором в законе, а у законников не может быть ни семьи, ни дома, ни родины. Это ты хотел мне сказать? Но я сама воровка и уважаю воровские законы. Я буду всегда с тобой, пока нужна, а любить до гроба... кто ж до гроба любить сможет?

— Вот ты как раз и сможешь, — уверенно сказал Толя, разливая коньяк по рюмкам. — Мне такая и нужна. Но то, что меня трудно поймать, вовсе не Черкеса заслуга, а его половинки, которая жива еще и также занимается черной магией. Мы к ней пойдем прямо отсюда.

— Ты хочешь сказать, что на тебе какое-то заклятие есть? — не поверила Тамара. — По-твоему, чернокнижники ворам помогают?

— Еще как помогают! На то они и чернокнижники. Это как раз нам на руку получилось, когда в семнадцатом году один лысый материалист прокричал с броневика, мол, ничего нематериального нет и быть не может, потому что не может быть. Оказывается, все может и все есть. Нужно всего лишь согласие человека на овладение непонятными энергиями, то есть непонятными только для других. Согласна?

— Еще как! Ты же сам сказал, что я за тобой — в огонь и в воду! Давай выпьем!

— Давай, — беззаботно кивнул Толя. — Сейчас ко мне два корефана сюда заглянуть должны, я им стрелку забил. Их в Одессе Галимзянчиками кличут. А потом мы с тобой к бабе Циле в гости заглянем.

Не успели Толя с Тамарой осушить еще по стопочке, а к ним уже присели недавно помянутые братья Мехтиевы, то есть Галимзянчики. Братья поздоровались и не отказались осушить по рюмочке «со свиданьицем». Но то ли спешили куда, то ли мешать застолью не хотели, а очень быстро откланялись, сказав только:

— Ты, Бес, нас здесь не ищи пока. Завтра мы с Валеркой сваливаем в столицу, — произнес, закусывая, Виталик. — Там, говорят, дело грамотное нарисовалось. Если что, тебе маяк кинем. Ты в Кишиневе будешь?

— Ага, где обычно, пишите малявы. — И Толя обнял братьев на прощание. — Но глядите, не спадитесь в Москве. Там, говорят, после Олимпиады ментуры — как собак нерезаных.

— Ну, ты даешь, Толя, — вставила Тамара. — Назови мне место, где ментов сейчас нет?

— И то верно, — согласились братья.

После этого Толя с Тамарой тоже долго засиживаться не стали. Надо было успеть на Лонжерон, пока трамваи ходят. Баба Циля жила недалеко от пляжа, но трамвайный путь туда проходил возле чумного могильника, засыпанного еще во времена царя Гороха толстым слоем земли. Одесситы всегда обходили это место стороной, а вот дом бабы Цили стоял совсем недалеко от этого места. Никто из городских властей даже не собирался предлагать жителям этого жуткого района снос старых домов и постройку современных небоскребов. Да, одесситы иногда бывают отрывными, но почти каждый из них помнил, что Вторая мировая началась первого сентября 1939 года. Именно в этот же день археологи вскрыли могилу Тамерлана!

Ничего в этом мире просто так не происходит, поэтому одесский чумной могильник старались не трогать. Более того — не замечать! Как обычным людям жилось по соседству с таким опасным курганом — это уже другой вопрос. Важно, чтобы никто не нарушил покоя свирепой болезни!

Все это Бес успел пересказать Тамаре на пути к дому бабы Цили. Дворовый пес издали учуял гостей и заливался бешеным лаем. Баба Циля оказалась дома и вышла посмотреть, кого это несет на ночь глядя?

— Баба Циля, это я, — подал голос Анатолий. — Второй день в Одессе и никак зайти не мог.

— А! Бесенок! — обрадовалась хозяйка. — Ты не один?

— Нет, не один. Это моя половинка.

— Половинка, говоришь. — Хозяйка подошла к забору, загнала пса в конуру и открыла гостям калитку. — Тебе половинкой обзаводиться — все равно что шаланде удирать от очуров со сброшенным якорем.

— Удеру как-нибудь, с помощью бабы Цили, — парировал Анатолий. — Сможешь ее причастить к трапезе нашей?

— Ух ты, чего захотел! — заворчала хозяйка. — Слушай меня, стой там. Аты удевахи-то спросил? Таки, может, она не захочет.

— Я захочу, — поспешила успокоить бабу Цилю девушка.

— Таки судьба у нее такой, — Бес произнес это, грассируя, и даже голос попытался сделать похожим на голос хозяйки.

— Не дразнись! — грозно прикрикнула на него баба Циля. — А то я тебе яйца обрежу, и ты никакой девахе не нужен будешь.

— Я не откажусь от него, — попыталась уверить хозяйку Тамара. — Я сама воровка.

— Вот этим, девочка, не кичись, — вскинула указательный палец вверх баба Циля, — вор вору рознь. Но, коли так, пойдем в дом, мне переодеться надо.

Пока баба Циля переодевалась, Тамара с Бесом примостились в углу на мягком диванчике и попивали кофе. Девушка тем временем с любопытством оглядывала логово настоящей колдуньи. Именно в разряд этих особей она скоропостижно записала хозяйку.

А дом был действительно любопытен. Под потолком висела люстра в виде шара, склеенного из кусочков зеркала. Видимо, во время сеанса хозяйка включала где-то моторчик, и шар начинал вертеться, рассеивая по комнате шаловливых зеркальных светляков. На противоположных стенах висели иконы Христа Спасителя. Но над каждой был прикреплен настоящий череп с двумя скрещенными костями. То есть все равно что два креста, перевернутых вверх ногами, — догадалась Тамара. Дверь в комнату, похоже, находилась с южной стороны — значит, окна — с северной, и между ними прибито изображение огромной летучей мыши с расправленными крыльями.

Еще в комнате находился любопытный шкаф, в котором на полках видны были через стеклянные дверцы множество разных склянок, бутылок и глиняных горшков. Эти вещи хозяйка явно использовала для колдовства. Было это истиной или Тамаре просто так хотелось, останется неизвестным, поскольку баба Циля вернулась в комнату, одетая в костюм Пьеро, только черного атласа и спадающим на спину капюшоном.

— Ну, пора идти, — произнесла баба Циля замогильным голосом. — Подумай, девочка, готова ты молиться этому светозарному богу, имя которого Люцифер. Ты будешь знать, как овладеть энергией денег, то есть энергией управления миром.

— Значит, всем миром управляют воры, только разных весовых категорий? — удивилась Тамара.

— Аты как думаешь! — усмехнулась баба Циля. — Человек, поклоняющийся власти денег, всегда доступен. Но если ты полностью сможешь овладеть энергией финансов, то она будет слушаться тебя без всяких там институтов.

— Хорошо, я согласна, — кивнула девушка. — Что нужно делать?

— Пойдем пока.

Хозяйка вышла на улицу, прихватив в сенях карбидный фонарь. Она шла впереди, и шаркающая походка у нее куда-то исчезла. Но вскоре Тамара заметила, что тропинка сворачивает к тому самому чумному могильнику, про который Бес так подробно рассказывал на пути к Циле. Может быть, просто запугать хотел? — прокралась в голову девушке крамольная мысль, но она тут же отогнала ее, потому что верила в своего друга, как в бога.

Тропинка заканчивалась на вершине. Но если есть тропинка, значит, сюда кто-то все-таки наведывается. Или человека постоянно тянет к чему-то запретному, или же баба Циля не одинока в своем искусстве чернокнижничества. Это уж как пить дать.

— Раздевайся, — властный голос бабы Цили прозвучал, как выстрел пистолета. — Раздевайся, кому говорю!

Больше повторять не пришлось. Тем более что Бес стоял рядом и согласно кивал.

— Совсем раздевайся! — скомандовала хозяйка, когда девушка скинула одежду и стояла, ежась о? холода.

Пока жертва стаскивала с себя оставшуюся одежду, баба Циля накинула на голову черный капюшон, подобрала с земли палку и принялась очерчивать место, где они стояли. Затем взяла девушку за руку, повела прямо в центр получившегося круга и толкнула. Девушка непроизвольно сделала шаг вперед и упала — в центре нарисованного круга оказался провал. Яма была неглубокой, но при слабом свете карбидового фонаря, который держал уже Толя, стали видны стенки могилы, куда ее столкнула колдунья. Могилы? Да, настоящей могилы, и только что кем-то услужливо откопанной. Сознание Тамары вдруг захлестнул подлый животный страх, и девушка даже тихохонько пискнула. Ее не услышали, но страх, к счастью, испарился. Послышались голоса.

Это баба Циля говорила что-то на непонятном для человеческого уха языке, а Бес автоматически все повторял. И вдруг почва вздрогнула! Тамара на сей раз действительно подумала, что проваливается в чумной могильник и судорожно ухватилась за край могилы. Но толчки больше не повторялись, и Тамара убедила себя, что это ей только показалось. Однако трезво соображать девушка уже не могла. Она смутно помнила еще конец ритуала, но как добралась до постели — это было уже выше восприятия. Самое важное, что навсегда запомнились слова бабы Цили:

— Ты наша, доченька! Теперь уже наша. И отныне будешь слышать свою половину даже из другой части света.

— Итак, — вернулся Сухарев к разговору, когда Надежда Соколова оставила их наедине. — Итак, что мы можем узнать о Веронике, как там ее? Пордеа?

— Вы поймите, начальник, — неожиданно зачастил Доб-кявичус. — Я влюбился, как последний дурак! Вероника обещала меня с собой во Францию забрать! Она давно уже оформила фиктивный брак и свой выезд за рубеж в любое время. А мне она обещала при выезде на жительство, устроить во Франции выставки моих картин с участием знаменитых продюсеров. Слава Миши Шемякина мне покоя не давала, вот я и подумал, что если будет несколько европейских выставок, то вполне возможно стать настоящей величиной на обмельчавшем фоне западных художников! Но я же не просто так! Я действительно влюбился и готов был для нее...

— Постой, постой, — одернул художника Алексей. — Ты познакомился с девушкой, влюбился, показал ей свои работы, и она предложила сделать несколько выставок в европейских галереях?

— Нет, все было совсем не так, — возразил Добкявичус. — Она увидела здесь в лаборатории мои фотографии драгоценностей Людмилы Ильиничны и заставила меня...

— Заставила?!

— Нет, я сам! Но она такая... Я никогда таких не встречал...

— Значит, так, — вернулся к исходной позиции Сухарев. — Твоя знакомая увидела фотографии драгоценностей, расспросила, где такое чудо, в каких руках, и попросила, скорее всего через постель, проникнуть в квартиру под видом ассистентки. Так?

Фотограф молча кивнул и затравленно взглянул на допрашивающего оперативника:

— Знаете, вынудила меня даже план ограбления составить. Я сделал это. Но потом Вероника сказала, что у меня ничего не получится, что у меня шарма не хватает. Притом и домработница, и хозяйка квартиры меня отлично знают. Она сказала, что попросит Леню Слепака помочь.

— Это кто еще такой? — с деланным равнодушием спросил Алексей.

— Он москвич, из приблатненных, но, думаю, у него для ограбления тоже ума не хватило бы. Скорее всего, Леня из Одессы кого-то пригласил.

— Откуда ты знаешь?

— Так он прямо отсюда, из мастерской, в Одессу кому-то звонил, — пожал плечами фотограф. — Там воров хватает, и кто-то действительно клюнул на нешухерную наводку.

— Какую наводку? — поперхнулся Сухарев.

— Ну, то есть без шухера и кипеша.

— Да ты и сам в приблатненные метишь, — ехидно улыбнулся Алексей. — А художник — погоняло как раз для тебя. Так что суши сухари.

— Меня посадят? — вскинул глаза на Сухарева фотограф. — Но я ведь не принимал участия в ограблении!

— Да? А кто Веронику ассистенткой устроил? А кто план ограбления составлял? То есть готовил для себя дорогу на запад, рассчитывал на долю за безоговорочное и добровольное участие.

— А если как-нибудь по-другому? — поднял глаза Добкявичус. — Я ведь тоже добровольно вам все рассказываю.

— Что ж, можно и по-другому, — согласился Алексей. — Только давай мне Веронику Пордеа и ее друга...

— Леня Слепак.

—...да, Леню Слепака прямо сейчас. Вот тогда можно будет рассчитывать на реальные два года условно. Впрочем, это только суду решать. От меня же будет доклад о явке с повинной — это реальная помощь.

— Я хочу «по-другому», — обрадовался фотограф. — Дело в том, что оба они обещали приехать прямо сюда. Я ведь им здесь целый фотоальбом показывал: где и что в квартире находится. Леня даже сам интересовался — где и что находится. Если он участвовал в ограблении, то неудивительно, потому что подробно все изучал, хоть и по фотографиям. А сейчас они опять ко мне собирались приехать, только немного позже.

— Что-о-о? — взревел сыскарь. — И ты до сих пор молчал! Где у тебя телефон? Где телефон, спрашиваю? Надо наряд вызывать.

Добкявичус проводил Сухарева к телефону, а тот по дороге обдумывал и анализировал полученную информацию. Видимо, грабители — не москвичи. Таких хватает, выезжают на скок в Москву или в Ленинград. Если это одесситы — таких быстро обнаружим. Потому что в горячих точках, где собирается цвет воровского мира, у муровцев есть свои «наседки». А в Одессе даже кое-кто из законников информацией делится. В общем, поработать есть над чем. Но цепочка потянулась реальная и крепкая. Важно, чтобы не порвать эту цепочку. С другой стороны, у оперативников есть пока покров невидимости. Если Слепак участвовал в ограблении, то пока что он уверен в своей безопасности, иначе слинял бы куда-нибудь на периферию или просто на дно упал.

Оперативники прибыли раньше предполагаемых участников ограбления, но те тоже не заставили себя ждать и оба явились к Добкявичусу, ничего не подозревая. Задержание прошло, в основном, довольно буднично. Лишь Леня Слепак не сдержался и прошипел, обращаясь к фотографу:

— Я тебе, латышский стрелок, глаз на жопу натяну!

Такое заявление много о чем говорило. Однако Слепак никак не вписывался в словесное описание грабителей. Что же делать?

Но удача никогда не отворачивается от тех, кто много, усиленно и плодотворно работает. Неважно, в какой ситуации, под каким ракурсом и над каким предметом проводилась работа, но если в работе присутствовала творческая искра, то можно на девяносто девять процентов быть уверенным в успехе.

Слепак несколько дней упрямился, на допросах вел себя вызывающе, но это ничего не изменило. Впрочем, изменило, только не в его пользу. Когда на очередном допросе он снова стал обвинять Добкявичуса в продажности и стремлении свалить все на другого, Сухарев в специально замедленном варианте стал раскладывать перед Леней фотографии, сделанные Добкявичусом на квартире Алексея Толстого.

— Ну и что, — посмотрел исподлобья на сыскаря Слепак. — Я уже говорил вам, что не раз видел эти фотографии у Добкявичуса в лаборатории. Он сам все фотографировал, все обмозговал, даже меня сблатовать пытался, но он просто рамсы попутал.

— Рамсы попутал, говоришь? — усмехнулся Сухарев. — Значит, ты картежник?

— Ну, допустим, — нахмурился Леня. — Но при чем тут дело, которое вы мне шьете внагляк?

— А вот при чем, — продолжал усмехаться Сухарев. — Тебе этот стос с обрезанным краем знаком?

Сыскарь аккуратно выложил перед Леней колоду карт с особо обрезанным краем. Так делали только настоящие «игровые». По обрезанному особым образом краю, игровой мог определить на ощупь, что за карта у него в руках. Исход игры зависел только от того, какой партнер перед ним сидит. Если лох, то быть тому обутым, разутым и обыгранным в пух и прах. Если попадался такой же игровой, то оба расходились после первой игры — игрок игрока чует издалека.

— Так вот, Леня, заначку дома надо было устраивать не в старых прохорях. Это уже вышло из моды. Во всяком случае, эти цацки там точно не к месту были, — Сухарев бросил на стол перед Слепаком пару сережек с изумрудами и золотую заколку мужского галстука с бриллиантом.

Леня сидел перед сыскарем, ничего не говоря, просто уставившись остекленевшими глазами на спрятанные в старый сапог золотые безделушки и подметную колоду карт.

— Видишь, Ленечка, твоя версия не канает. У фотографа рыльце в пушку — не отрицаю, но откуда у тебя в заначке некоторые из золотых цацек взялись, которые Добкявичус раньше отснял, еще в квартире Людмилы Ильиничны? Или будешь утверждать — мы подбросили? Значит, так, Ленечка, пора колоться. Или ты на всю оставшуюся жизнь в Ванинский порт под фанфары загремишь. Уж я, будь уверен, постараюсь тебя устроить. Выбирай!

Сухарев давно заметил, что когда перед преступником возникает реальный выбор, то практически никто не желает страдать за идею: воровство — это не политика, и своя шкура дороже, чем какой-нибудь корефан по нарам.

Так получилось и на этот раз.

— Не я брал эту хату, начальник, зуб даю! — поклялся Слепак. — Я, в натуре, только на стреме у подъезда был, за что и получил цацки. А тех корефанов я даже не знаю. Они меня сами нашли.

— Кому ты звонил по этому номеру? — сыскарь бросил на стол перед Ленечкой карточку с обозначенным на ней телефонным номером.

Тот прочитал номер и удивленно взглянул на Сухарева:

— Откуда у вас этот номер, начальник?.. Ах, да... вы же — МУР!

— Правильно мыслишь, молодец. Мы туда сами пока звонить не стали. Решили — ты можешь еще раз позвонить. Что скажешь? — сыскарь выжидательно уставился на Ленечку.

— Галимзянчикам? — ужаснулся Слепак. — Нет уж, вы сами как-нибудь. Причем на хазе их не было. Это какие-то залетные, но крутые.

— Хорошо, — согласился сыскарь. — Базара нет, завтра продолжим.

Собственно, Леня Слепак сыскарю был уже не нужен, потому как тот непроизвольно проболтался и выдал тех, кто приглашал истинных исполнителей ограбления.

После звонка в Одессу, тамошние опера поставили весь город на уши и буквально через час Галимзянчики, то есть братья Мехтиевы, были задержаны в «Гамбринусе». Видимо, после поездки в Москву расслабились и пошли попить пивка в знаменитый пивной ресторан. Алексей отметил для себя только одно: никакие Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро и даже сам майор Пронин не провели бы данную операцию в такой короткий срок. Сегодня ночью Галимзянчики будут этапированы в Москву, а завтра можно будет рассматривать новые звенья затейливой цепи.

Так и получилось. На следующий день Сухарев уже знакомился с Валерием и Виталием Мехтиевыми.

Братьев поместили в изоляторе временного содержания в разных камерах. И правильно. Сухарев не хотел, чтобы братья знали, о чем говорит сыскарь с каждым из них. Но, на всеобщее удивление, с Галимзянчиками удалось утрясти расследование довольно быстро. За ними еще тянулся хвост «московских гастролей», поэтому опять же — оберегая собственную шкуру от лишних обвинений — они послушно раскололись, даже не сговариваясь.

— Нам один московский пургомет предложил галимое дело, — признался Валера Мехтиев.

— Да, дело клевое, выгодное и на первый взгляд безопасное, — вторил ему Виталий, но на другом допросе.

— Только мы вовсе не лопухи периферийные, чтобы музей колануть! — возмущался Валера.

— Прикинь, начальник, любая такая хаза охраняется государством! — поддакивал Виталик.

— Это сработал Котовский, не иначе, — признавался Валера.

— Мы как-то раз Алешке Бесу даже все завязки подогнали, — не отставал от него Виталий.

Итак, ясно, что нужно искать Алексея по фамилии Бец и по прозвищу Бес, или же Котовский. Но такой значился только в Кишиневе. Причем, по некоторым данным, Бес-Котовский какое-то время отсутствовал.

Тем не менее Алексей получил разрешение на вылет оперативной группы в столицу солнечной Молдовы. Кишиневские ребята из УУР, конечно же, переполошились. Надо же! Из Москвы прибыла специальная группа захвата, значит, прямо у них под носом долгое время проживал особо опасный преступник!

В общем, молдаване попытались исправить положение, насколько это возможно, и скоро стало известно, что один из подельников Беса, «закоренелый вор», как его обозначили в местном уголовном розыске, Миша Сушкин, спокойно проживал прямо в Кишиневе.

Но на закоренелого вора Сушкин явно не тянул, потому что за ним числились только задержания по мелочам, да и по «мокрому» он нигде не засветился. К тому же Михаил Сушкин вовсе не представлял, что такое «наружка», и вывел оперативников на скупщика краденого Бендерского.

Бес — другое дело. За ним уже тянулось несколько преступлений с летальным исходом потерпевших, значит, такого человека ничто не остановит. Но его в городе в данное время не было. Оставалось следить за теми, кто был, и арестовывать.

Бендерский вывел оперативников на гнездо скупки краденого, где его и взяли. Но во время ареста он пытался «спулить» из карманов интересные «вещдоки», среди которых обнаружилось несколько драгоценных поделок из квартиры Толстого. Бендерский не стал отпираться, что не знает Мишу Сушкина. Наоборот, выдал с потрохами и даже пытался навесить на него другие краденые цацки.

— Нет, вы слушайте меня, — запальчиво объяснял Бендерский, размахивая руками. — Мне совершенно нечего скрывать! Я просто помогаю людям, превращаю их драгоценные безделушки в полновесные советские рубли. Что в этом плохого? Я даже государственный налог регулярно плачу, так что я чист как стеклышко!

— Немытое? — усмехнулся Сухарев.

— Почему немытое? — обиделся Бендерский. — Очень даже мытое. Миша Сушкин часто ко мне заходит, и все, что вы у меня нашли, принес мне он. Но говорит, что цацки не его личные, и даже как-то познакомил меня с Тамарой и Сенькой Щварцбергом. Про Тамару не знаю, а у Сени рыжье водится. Он его заграницу мечет, но это не мои дела. Я практикую частный бизнес, но на рыжье не написано — ворованное это или нет!

— Ладно, ладно, — одернул разговорившегося прохиндея сыскарь. — Кто такой этот Сеня Шварцберг? И где его найти?

— Я, конечно, не враг нашему государству, — заюлил Бендерский. — Но и себе врагом стать не собираюсь. Поэтому очень прошу вас, не сообщайте никому, что адрес Сени Шварцберга вы от меня узнали. Хорошо?

Сухарев никогда не шел на сделки с преступниками, а тем более с прохиндеями, но иногда, как он считал, можно было успокоить скользкую личность, чтобы тот согласился помогать следствию. Как бы то ни было, но «дно», где прячется Сеня Шварцберг, оперативникам стало известно.

Странно, Михаил Сушкин и Семен Шварцберг — оба они в Кишиневе, оба, скорее всего, причастны к одному и тому же делу, но меж собой не общаются. К тому же появилась какая-то Тамара. Настала пора всех арестовывать. Может быть, где-то здесь и сам Бес прячется?

Операция назначалась на один и тот же день. Но если Сушкин спокойно гулял по улицам, то Семен Шварцберг отлеживался на дне. Этим дном оказалось двухэтажное питейное заведение «Карась». Оперативники обложили здание, благо оно находилось чуть на отшибе от жилых домов. Заслоны выставляли со всей строгостью тактики и стратегии, так что ни одна мышь не ускользнет. Только мышь все-таки ускользнула.

Несколько оперативников в обычной гражданской одежде вошли в бар на первом этаже. Команда захвата еще не успела прозвучать, а в задних подсобных помещениях прозвучало несколько выстрелов. Чуть ли не все оперативники, включая Алексея Сухарева, кинулись во внутренности «Карася», однако обнаружили только одного раненого оперативника и еще нескольких, мечущихся по пустой комнате, где стояла широкая кровать, трюмо и широкий платяной шкаф.

— Что?! — взревел Сухарев. — Куда он делся? Упустили, мерзавцы?!

— Никак нет, товарищ полковник, — защищался один из оперативников. — Все ходы и выходы перекрыты. Возможно, тут какой-то захорон «Лесных братьев» еще с Великой Отечественной остался.

Оперативники методично принялись осматривать комнату и первым делом разобрали огромный платяной шкаф. Только никаких «захоронов» там не оказалось. Не нашли их и под кроватью, и в полу доски были плотно пригнаны одна к другой. Сеня Шварцберг будто попросил своего еврейского бога спрятать его, и бог внял просьбам грешника.

Лишь через час кто-то из оперативников, заинтересовавшись зеркалом, принялся дознаваться, почему обыкновенное трюмо так плотно придвинуто к стене и никак не отодвигается. Но оперативник совершенно случайно задел носком армейского ботинка ножку трюмо, и зеркало само послушно отъехало в сторону. За ним в стене обозначился уходящий в подвал подземный ход.

Это уже становилось интересно! Но преступник был вооружен, значит, захват подземелья должен пройти быстро, даже стремительно, желательно без единого выстрела. Все так и произошло. Выстрела ни одного не было, потому что стрелять было некому и не в кого. Шварцберг ушел подземным ходом, оставив московских гостей с носом.

Оперативники, нервы у которых были на взводе, разразились залпами нелитературной лексики вместо выстрелов, но удравший преступник не мог их услышать. Далее обыскивать заведение и допрашивать задержанных уже не имело смысла, хотя обязательно надо было по всем правилам и стратегии захвата. Но удача никогда не отворачивается от верящих в нее.

Оказывается, местная опергруппа владела кое-какими знаниями о различных захоронах и подземных ходах, поэтому еще перед тем, как обложить здание, был перекрыт участок, где мог быть предполагаемый подземный лаз. Преступник вылез из-под земли и сразу попал в надежные и крепкие руки оперативников Молдовы. Что ж, и здесь оперативная работа оказалась на высоте. Это искренне обрадовало москвичей.

С Михаилом Сушкиным получилось довольно просто и обыденно. Он шел по улице с какой-то девушкой. Вдруг прямо возле них затормозила машина, из которой вылезли оперативники. Девушка даже пискнуть не успела, как оперативники скрутили Сушкина «и с размаху кинули в черный воронок». Правда, «воронок» оказался «Волгой», но черного цвета, даже с «синяком» на крыше.

Ну, Сушкин раскололся почти сразу, а вот Шварцберг здорово помучил оперативников. Оказалось, он одессит и ходил чуть ли не в корефанах самого Венечки Крика. Какие же все-таки коленца выкидывает гражданка история!

Но дело не в этом. Оба сознались, что знакомы с Канатниковой Тамарой и что эта девушка является близкой подругой... нет, не Бени Крика, а всего лишь Беса, или Котовского. Хотя Бес уже не уступал в известности Бене, кто его знает, какой там у них воровской рейтинг.

Канатникова Тамара оказалась жительницей вообще не этих мест. Собственно, у нее особого места жительства до сих пор не было, если не считать еще живых родителей, которые обитали на Алтае. Но через родителей любую женщину легче всего достать при желании. У Сухарева это желание было, да и у остальных членов команды оперативников МУРа этих желаний было — хоть отбавляй! Ведь Бес наверняка где-нибудь залег на дно, а при таком раскладе вещей поймать его будет довольно трудно.

Но скоро сказка сказывается, еще скорее дело делается. В руках оперативников была обширная информация о родственных связях Канатниковой. Вот и надо было обработать кого только можно с целью выйти на «живца», с помощью которого отыщется и сам Бес. К счастью оказалось, что в Москве у отца Тамары были хорошие знакомые. У них частенько останавливалась даже сама девушка. Так что по семейному кругу Тамары был пущен слушок — дескать, отец ее очень плох и в надежде встретиться с дочкой перед смертью приехал в Москву. Причем отец действительно приехал, только не знал зачем.

Квартиру московских знакомых обложили со всех сторон, и к телефону, конечно, тоже подключились. Долго ли, коротко ли, но звонок все же состоялся. Тамара звонила из Барнаула и обещала вскорости быть в Москве. Может быть, любила она своего отца, а может, страдала недержанием языка — обычная бабья болезнь, — только проболталась Тамарочка, что в Москву она заглянет ненадолго. Надо-де в Баку по срочным делам, а оттуда — в Минводы! Там, дескать, друг сердешный ждет не дождется. Вот тебе и рыбка! Золотая! Настоящий живец!

Тамару оперативники выслеживали долго и осторожно. Нырнет рыбка в мутную воду — и все, хана. Но она, хоть женщина далеко не простая, а про наружное наблюдение тоже слыхом не слыхивала. Было ей, вероятно, со школьных времен известно, как шпики из охранки на хвост садятся, только ведь меняются времена — меняются нравы, да и техника кое-какая на помощь приходит.

Из Москвы Тамара Канатникова уехала без хлопот и зависла на несколько дней в Баку из-за... собственной свадьбы.

Да-да, Тамара вышла замуж за Тамразяна, который, кстати сказать, с Бесом на одной зоне срок отбывал. В общем, ясно, что фамилию сменить ей было необходимо, чтобы МУР на хвост не сел, да опоздала девочка.

Канатникова, то есть теперь уже Тамара Тамарзян, благополучно прибыла в Минводы. Опера обложили весь вокзал, даже пара вертолетов носилась над городом, ведь недаром же Анатолия Беца прозвали Котовским. На карту поставлено очень много, и преступник не должен уйти. Не должен?

«Ты наша, доченька! Теперь уже наша!» Как часто потом вспоминала Тамара эти слова одесской ведьмы. Она потом уже поняла, что баба Циля настоящая ведьма. Ну и что? В этом мире у каждого свой путь. Тамара и сама была склонна к общениям с инфернальными силами. Недаром же своим повелителем она выбрала Беса.

Тем более баба Циля просила приезжать, особенно если будет трудно, дескать, сможет помочь. А чем она может помочь? Во всяком случае, одесская ведьма чувствовала, что Тамара может стать ее преемницей. Ведь давно известно, что ведьма не может покинуть этот мир, не передав своего таланта кому-то по наследству. Но Тамара не хотела менять разгульную вольную жизнь воровки на какие-то колдовские обязанности. Притом у нее сейчас был свой Идол, свой Бес!

И тем не менее память снова и снова возвращала ее к бабе Циле.

Ведь правду сказала ведьма, что после инициации на чумном кладбище Тамара будет чувствовать своего принца даже на другом конце земли. Осев после московского скока в Барнауле и никуда не показываясь, Тамара доподлинно знала где, с кем и что делает Бес. На первый взгляд это может показаться какой-то дикой мистикой, которой нет, не было и быть не должно!

Постойте-ка, кто сказал, что не было? Те, кто кроме длинного рубля и императорского трона ничего больше не видят? Нет уж, колдовство всегда было, есть и будет, потому что оно не умирало ни в одной стране за всю историю мира. И если бы этого не было, то все магические заклинания, наговоры и мистические жертвы давно отпали бы сами по себе.

Недаром же в средние века инквизиция сжигала всех, на кого поступил донос! Правда, «святые отцы» сами нарушали одну из главных заповедей — «Не убий!», но это уже другой вопрос.

К тому же перед московским скоком, еще в Кишиневе, Бес сотворил одно любопытное действо, которое явно помогло осуществить непродуманный скок.

Тогда посредине ночи Толя Бес поднялся с кровати резко, будто кто-то толкнул его, встал посреди комнаты и говорит:

— Тамара, пойди сюда!

Девушка, конечно же, послушалась, подошла и встала рядом. Тогда Бес начертил мелом на полу круг, как это делала баба Циля на кладбище, и каким-то чумным голосом принялся повторять:

— Отец наш, великий и милостивый! Ангел светлый Люцифер! Очисти душу мою, благослови недостойного раба твоего и простри всемогущую руку твою на души непокорных, дабы я мог дать свидетельство всесилия твоего[2]...

Анатолий поднял вверх руку, в которой оказалась зажата пятиконечная звезда. Но Бес держал ее как-то странно — вниз головой.

— Вот знак, к которому я прикасаюсь. Вот я, опирающийся на помощь темных сил, я — провидящий и неустрашимый. Я — могучий — призываю вас и заклинаю. Явитесь мне послушные, — во имя Айе, Сарайе, Айе, Сарайе...

Тамара никогда до этого ничего не боялась, а тут ей стало жутко, будто она — маленькая девочка. А что-то огромное и невидимое накрывает ее, душит и даже не дает пошевелиться.

Потом, уже утром, Бес сказал, что молитву Люциферу попросила повторять баба Циля, что даже вор в законе Черкес, которого она прекрасно знала, постоянно читал эту молитву, особенно перед тем, как идти на скок.

Тамара забрала с собой металлическую пятиконечную звезду, которую ночью держал Бес, и, пока трое исполнителей и наводчик, которого поставили на стреме, делали дело, Тамара так же держала звезду вниз головой и повторяла запомнившиеся имена демонов:

— Айе, Сарайе, Айе, Сарайе...

Когда все трое вернулись с хорошим хабаром и сразу же подарили Тамаре несколько красивых безделушек, к которым ни одна женщина не остается равнодушна, девушка окончательно поверила в могущество Люцифера. Даже сейчас, подъезжая к Минводам, она хотела снова прочитать молитву Люциферу и демонам, но память девичья коротка. Тамара никак не могла вспомнить даже имена демонов, хотя звезда у нее была с собой и она какое-то время даже подержала ее вниз головой, но так ничего и не вспомнила.

Поезд подошел к перрону, и девушка, вскинув на плечо свою сумку, поспешила к выходу. В Минводах приезжие быстро расползлись по своим делам, а Тамара все еще стояла на перроне. Вокруг не было ни души. Беса тоже. Но Тамара не волновалась — все равно придет. Или маяк подкинет. И, как будто откликаясь на ее зов, в голове девушки возник голос Анатолия:

— Иди к стоянке такси между железнодорожным и автовокзалом.

Тамара послушно так и сделала. Но, еще не дойдя до площадки, где собирались таксисты, девушку догнала машина. Дверца желтого такси распахнулась, и Тамара увидела Беса. Она радостно плюхнулась рядом с ним на сиденье, и первые несколько минут покрывала его лицо поцелуями.

— Ну, хватит, хватит, — деланно поморщился Бес. — Будет тебе. Потерпи до дому.

Пара встретившихся влюбленных ворковала на заднем сиденье.

— Толя, я очень соскучилась! Не отпускай меня больше никуда, ладно?

— Хорошо, только давай все дома обсудим. Я тут клевое место нашел, тебе понравится.

Машина остановилась возле одноэтажного дома. Пока Анатолий расплачивался с шофером, Тамара вышла из машины и огляделась. Дом был действительно хорош, с большим садом и даже беседкой. Но что это? Возле этой беседки промелькнула какая-то тень. Тамара насторожилась и пошла посмотреть — что там такое. Но не успела она пройти и несколько шагов, как грубые и сильные мужские руки зажали ей рот и повалили на землю. Сверху кто-то навалился тяжелый, хрипящий и вонючий, но девушка не могла пошевелить даже пальцем.

В это время она боялась только одного: как бы этот вонючий боров не раздавил ее будущего сына, ведь она давно уже была беременна.

Дальше все было как во сне: крики, допросы, этап в Баку; опять крики и допросы; потом изъятие хабара, которого она в сущности и не видела. Потом прощание с любимым мужем, но опять на расстоянии. Теперь она очень четко угадывала его мысли, но помочь ему ничем не могла. Сколько прошло времени: день? месяц? год?

Нет, года точно еще не прошло, иначе она давно бы уже родила. Но то, что уже сегодня Беса этапируют в Москву, знала точно. Поэтому он с ней прощался. На расстоянии. И не только прощался, а внушал: найди Тамразянчика, скажи, что он брошь со стразом у меня брал, пусть знает — вернуть надо, если в ментовке поверят — тогда оборвусь...

Побег? Из МУРа не убежишь. Но недаром же сами менты ее морганического мужа Котовским прозвали! Надо пробовать. Терять нечего, а Люцифер должен помочь, на то он и ангел.

Как все это будет Бес обыгрывать, Тамара еще не знала. Но нашла-таки Тамразянчика и рассказала ему о телепатической маляве. Тамразянчик не поверил, но возражать не стал — зачем впереди паровоза бежать, теряя тапочки?

Будет день — будет пища.

Но прошел день, за ним другой. Ничего не изменялось и не двигалось. Тамара уже начала сомневаться в подаренной ей бабой Цилей способности общаться на расстоянии. Если бы все так просто было, то менты никогда бы Беса не вычислили!

Анатолия Беца поместили в МУРе в ИВС — так называлась маленькая тюрьма прямо при Управлении на Петровке, 38.

На допросах при дознании он упрямо просил сделать ему очную ставку с потерпевшей, ибо, как утверждал он, никогда не знал, чью квартиру собрался ограбить. Ведь он же не москвич! Откуда-де было знать, кто где живет?

Очную ставку все равно пришлось бы делать. Поэтому Боря Хусаинов созвонился с Людмилой Ильиничной и попросил провести очную ставку прямо у нее в квартире, с выездом и обследованием места преступления.

Толстая не возражала. Только попросила приехать вместе со всеми Алексея Сухарева. Дело в том, что она его самого давно не видела и хотела просто поблагодарить за возвращенные вещи.

Сухарев не возражал, тем более Людмила Ильинична была удивительно доброй, чуткой и вежливой женщиной, что просьбам такой просто трудно отказать. К тому же интересно было, как сам преступник станет смотреть в глаза ограбленной им женщине.

В общем, их «свидание» состоялось, если так можно выразиться литературным языком. Причем с небольшой долей театрального эффекта со стороны Анатолия Беца. Он вдруг упал на колени перед Людмилой Ильиничной, принялся бить себя кулаком в грудь, рвать рубаху и чуть не пустил настоящую слезу для вящей убедительности.

— Людмила Ильинична! — взывал он. — Вы такая красивая и добрая женщина! Разве решился бы я на такой гадкий проступок, зная, что лезу не просто в квартиру какого-то бизнесмена, наворовавшего денег, а самого известного и самого уважаемого советского писателя! Я ведь все его книги почти наизусть помню. Читал и «Аэлиту», и «Гиперболоид инженера Гарина»!

— А «Приключения Буратино» читал? — не выдержал Сухарев.

— Еще бы! — ничуть не смутился бандит. — Книги Алексея Николаевича делают нас чище, добрее и отзывчивее.

— Жалко, что не всех, — не утерпел Сухарев.

— Скажите им, Людмила Ильинична! — Бес указал пальцем в сторону сыскаря. — Скажите им, разве я даже здесь, в вашей квартире, в момент ограбления обращался с вами плохо?

— Нет, не плохо, — подтвердила хозяйка. — Он после того как привязал мои руки к подлокотникам кресла, пытался даже сделать мне массаж плеч.

— Вот видите? — он снова обратился к Сухареву. — Вот видите! Я обязан все до последней копейки, до последней нитки вернуть вам, поскольку таких людей обижать ни в коем случае нельзя.

— Спасибо, мне уже все вернули наши муровцы, — растрогалась Людмила Ильинична.

— Как же так? Быть этого не может! Потому что я одну из ваших довольно дорогих брошей уступил по дешевке одному своему знакомому из Баку, — взъерепенился Бес. — Вы, наверное, просто забыли. Но когда посмотрите какую драгоценность я вам вернул, то спасибо скажете. А уважаемые опера, может быть, за меня слово в суде замолвят. Что же здесь плохого?

— Ничего, — смутилась хозяйка. — Только я правда никакой брошки не помню, хотя, может быть, что-то и забыла. Я ведь уже не так молода.

— Конечно, забыла! — настаивал на своем Бес. — Когда увидите — сразу все вспомните.

Надо сказать, муровцы замяли бы этот театр одного актера и предоставили бы все блага пользования брошью со стразом в три карата неизвестному скупщику. Но среди оперативников на очной ставке присутствовали представители московской прокуратуры по особо важным делам, которые кусали себе локти, потому что не им удалось поймать преступника, а значит, по лишней звезде на погоны тоже не им обломится.

Такая жаба может задушить кого угодно. Так и оказалось. В этот же день начальнику МУРа Олегу Ёркину был звонок от многоуважаемого Шпеера, следователя по особо важным делам московской прокуратуры. Тот вполне серьезно начал возмущаться о ведении следствия оперативниками, мол, именно поэтому дело заходит в тупик. И для окончательного решения вопроса муровцам следует этапировать Анатолия Беца назад в Баку, чтобы тот вывел на нынешнего подпольного владельца трехкаратного бриллианта.

Самое интересное, что выполнить это безумное предприятие выпало опять же Сухареву. Тот, конечно же, наотрез отказался, вплоть до подачи заявления о досрочной отставке. Начальник на это, разумеется, не пошел, а просто назначил другого. Вызвали Бориса Хусаинова: так, мол, и так. Выручай Управление!

Надо сказать, что просьба начальника для Хусаинова была все равно что приказ. Вот он и согласился.

В коридоре Управления встретил его Сухарев, узнал, что на следующий день Хусаинов этапирует Беса обратно в Баку, выругался в сердцах и сказал только:

— Боря, знаешь ли ты, что едешь на гибель или же вечный позор? Уйдет Бес, как есть уйдет! Такого вообще противозаконно из тюрьмы отпускать, он социально опасен!

— Догадываюсь, Алеша, да ничего поделать не могу, — пожал плечами Хусаинов. — Приказ есть приказ! Но там я постараюсь никуда не выпускать Беца из его же квартиры. Постараюсь заставить, чтобы страз прямо туда принесли.

Сухарев покачал головой, но больше ничего не сказал.

Вот так Беса снова повезли в Баку.

Причем Хусаинову пришлось соблюдать условия, которые Бес выдвинул еще до поездки: МВД Азербайджана в известность не ставить, никуда не заезжать, из аэропорта — прямо к нему на квартиру. Оттуда будет выискивать нового владельца драгоценного камня.

Но назвать его имя наотрез отказался.

Прибыв на квартиру, Бес принялся кому-то названивать. Оказалось, это тот самый тюремный дружок Тамразян, за которого Тамара только что вышла замуж. Естественно, телефон сразу был поставлен на прослушку. Так что, когда Бес вызвонил Тамразяна, разговор полностью слышали два оперативника и еще сам Борис Хусаинов.

Ничего странного в разговоре замечено не было. Тамразян устно подтвердил, что камушек у него, и, если надо, сразу же привезет, потому что уважает Беса как делового и хорошего человека. Обещал приехать не раньше чем через час.

— Порядок! — Бес даже руки потер, положа трубку телефона на аппарат. — Скоро камушек будет у нас. А если сейчас сюда явится моя жена Тамара, разрешите с ней повидаться? Как-никак она беременная. Скоро уж рожать будет. Я мальчика хочу. Если девчонку родит — брошу к чертовой бабке.

— Ну что ж, — кивнул Хусаинов, — беременной можно.

И вдруг звонок в дверь! Это появилась Тамара, будто бы услышала откуда-то, что начальник опергруппы не против ее появления. Да и вела она себя так, будто час назад только рассталась с любимым незаконным мужем и ходила за продуктами на рынок. Как ни в чем не бывало, Тамара прошла с сумками на кухню, еду готовить, и вскорости уже принесла поднос со свежесваренным кофе, чтобы угостить и мужа, и охранников. Но когда возвращалась назад на кухню, вдруг закричала что есть мочи:

— Ой, плохо мне! Ой, рожаю! Толя, помоги!

Тот сразу же кинулся к любимой женщине, а она опустилась по стене и, вроде бы не нарочно, взялась за ручку двери в ванную комнату. Дверь послушно распахнулась, но закрыла обзор прихожей. А Бес недолго думая юркнул в закрытую от глаз оперативников прихожую, осторожно приоткрыл входную дверь и выскользнул на площадку. Там дежурил один из оперов, но, увидев преступника с мусорным ведром в руке и в комнатных тапочках, искренне подумал, что ему разрешили просто мусор выбросить. Дальше последовал резкий удар по голове, оперативник потерял сознание, а Бес, добыв в бою оружие, уже скрылся в строящихся неподалеку домах.

На все это Бесу понадобилось не более минуты, а когда находящиеся в квартире оперативники высыпали на площадку, Борис Хусаинов в сердцах чуть пулю в лоб себе не пустил. Слава Богу, осечка получилась, а потом сослуживцы у него оружие отняли на время, чтобы хоть немного успокоился.

Сухарев в Москве как узнал об этом, так его самого чуть озноб не прошиб.

— Ох, — говорит, — Боря! Ушел Бес, как я и предполагал, но стреляться-то было зачем? Хотя самого Николая Анисимовича Щелоковатоже застрелиться заставили. Выбор, конечно, есть. Только такая уж у честных офицеров установка получается: смыть позор кровью...

На Алексея Сухарева опять забота легла — отыскать и обезвредить особо опасного бандита! Что поделать, если «важняки» на это просто не способны. Но и Алексей в этот раз наткнулся на непреодолимую преграду: где его, подлеца, искать-то? Чуть ли не всю страну перерыли — исчез, как в воду канул.

Но тут случайная надежда появилась. Тамара на роды в Москву собралась, к тем самым семейным друзьям. Как тут не помочь? Только опять же, Бес заявил перед самым побегом, что если мальчика родит, то сам за ней явится, а если девочку — выгонит обеих.

Вот и принялся Алексей Сухарев обхаживать всех врачей из больницы № 59, где должна была рожать Тамара. Против наружного наблюдения и блокировки больницы врачи не возражали, даже позволили в палату к роженице положить работницу МУРа с животом-муляжом, но от подмены детей категорически отказались.

— Я понимаю, что ваша ловля преступников — это самые важные дела государства советского, — насупился главврач больницы. — Вам до лампочки наши медицинские проблемы. Но больница — это вам не цирк шапито, где мать с младенцем на руках может по проволоке ходить даже без страховочной лонжи. Вы ставите под угрозу не только жизнь и психику будущих людей нашего государства, но заставили даже сомневаться в вашей профессиональной пригодности.

Такой удар по мордасам сразу поставил Алексея Сухарева на место, и он решил не прибегать к крайностям. Ведь врачи разрешили блокировку больницы, значит, если Бес заявится сам, то попадется в сети как миленький. Тем более в палате работница МУРа на сохранении лежит, так что из всякого безвыходного положения есть как минимум два выхода.

На этом и порешили остановиться.

Тамара вскорости родила, но, к сожалению, девочку. Однако она никак не могла сообщить своему незаконному мужу, кто его наследник. Блокировка больницы — дело серьезное. Но Бес не спешил попадать в расставленные сети. К тому же Тамара устроила в больнице такое, что многие из МУРовцев даже растерялись.

— Что ты охаешь, коза? — спросила как-то Тамара нашу агентессу. — Лежишь и охаешь, утка подсадная.

— Что? Что ты говоришь? — простонала агентесса. — Побойся Бога!

— У меня свой бог, — заявила Тамара. — Он приходил ко мне сегодня ночью и сообщил, что ты сучка ментовская! Поганка муровская!

— Ты с ума сошла?! — взвизгнула агентесса. — Я сейчас же попрошу, чтобы меня в другую палату перевели.

— Просись, — согласилась Тамара. — Но я тебе сначала аборт сделаю.

И она накинулась на агентессу, содрала с нее больничный халат, ночную рубашку и... пластиковый живот.

Сухарев долго не мог понять, как сумела воровка догадаться о том, что с ней лежит ненастоящая роженица? Но что сделано, то сделано. Бес опять замел следы и оставил оперов с носом. Что делать?

И вот как-то раз из Тбилиси поступила информация, что в Грузии намечается большая воровская сходка. Значит, и Бес там будет, это как пить дать! Где сходка назначена и какие там разборки будут — муровцев не касалось. Важно было напасть на след Беса.

И Бес обозначился. Посмотрев на нынешнюю зажиточность грузинских воров в законе, на их дома, похожие на миниатюрные замки средневековья, на дела, которыми они ворочали, Бес возмутился:

— Братва! Да какие же вы воры?! Нарыли нор, натащили туда семечек и грызете их, как хорьки. Забыли воровской закон? Так я вам напомню: вор не должен иметь ни дома, ни семьи, ни кола, ни двора! Так мой учитель Черкес меня учил, так воры во все времена жили!

— Ты не прав, братан, — выступил афронтом кто-то из новых воров. — Джугашвили — классным вором был, но не умел делиться. Что заработал? Пожизненную каторгу. Хорошо еще, что его большевики освободили и научили делиться. В результате — страной правил. А ты даже когда хазу Толстого взял, поделился с кем-нибудь? Весь хабар под себя подмял. А ментам — одна забава: тебя взяли и сразу все терпиле вернули. Так что учись делиться, вор, если ты, конечно, вор.

— Да я с вами, шнырями, в голодный год за сто блинов на одном гектаре даже погадить откажусь! — взревел Бес. — Вы действительно годны только семечки лузгать!

Обиделись грузинские воры, и на следующий день в кабинете начальника уголовного розыска Грузии Романа Гвин-цадзе раздался любопытный телефонный звонок:

— Привет, Роман. Мы тебя по делу беспокоим. Догадался кто? Вот и ладно. Ты хоть и мент поганый, но человек порядочный. Тут к нам на сходку один беглец заглянул, и мы тебе его сдать желаем. Самим пришивать его — в лом, а тебе лишняя звезда на погоны. Беглый же. Он молдаванин или молдавский еврей, но это не важно. Он нас обидел, а такие дела не прощаются. В общем, так. Он сейчас поехал в Зестафони к Отарику Квантришвили. Там не трогай. Оттуда он в Тбилиси возвращаться будет. В общем, возле ресторана «Цхинвали» завтра «Волга» белая стоять будет. Водителя Амиран зовут. Он повезет того, кто тебе нужен...

Вот и весь разговор. Но этого разговора хватило, чтобы Московский уголовный розыск загудел как пчелиный улей. Срочно в Тбилиси вылетела команда под начальством Алексея Сухарева. Через несколько часов все уже были в столице Грузии, а еще через какое-то время обсуждали план перехвата с шофером из грузинской братвы.

— Ты, не доезжая поста ГАИ при въезде в город, спрячь Беса в багажник. Скажешь, что он в розыске и рисковать лишний раз не надо. Думаем, Бес согласится лечь в багажник. Аты, Амиран, когда остановишься на пикете, вылезай из машины и беги, чтобы мы тебя больше не видели.

Водитель оказался понятливый, дважды повторять не пришлось. У пикета ГАИ муровцы с грузинскими спецназовцами окружили белую «Волгу» и через мегафон предложили преступнику сдаться. Но Бес ничего не ответил, на то он и Бес. Тогда Сухарев скомандовал: «Огонь на поражение!» Нечего говорить, что автомашина за несколько секунд превратилась в дуршлаг. А когда открыли багажник, то увидели и самого Беса... живого! Он держал в руках по «Беретте» и даже пытался нажать на курок.

Впоследствии в Бесе насчитали двадцать одну пулю. Такое обычный человек вряд ли выдержит! Вот так и закончилось дело с последним блюстителем воровских законов.

И хорошо, что оперативники все же смогли сделать то, что «важнякам» оказалось не под силу. Только вот никаких звезд и наград, потому что Шпееру Бес живым нужен был. Хорошо хоть по двадцать пять рублей премию выписали — целых пять бутылок водки! Но Алексей Сухарев до сих пор не может понять: как Бес узнал, что родилась девочка, ведь никакой малявы Тамара не передавала, да и не смогла бы. И как все-таки она догадалась (?) имитировать схватки, ведь Бес не мог дать ей никаких наставлений. Но ему, скорее всего, этого не понять, потому что не может быть то, что быть не может. Воистину, странен этот мир, и что только в нем не случается!

Отодвинув дверь купе, я увидел там странноватого мужчину.

Многие люди в моих летах предпочитают одиночество, и ваш покорный слуга не исключение. Но, обнаружив попутчика, я не расстроился. Когда садишься в поезд на промежуточной станции, надо быть ко всему готовым. Да и профессия обязывает общаться. А житейский опыт научил тому, что как раз в такой обстановке, в дороге, порой весьма интересные экземпляры попадаются.

Вот и при взгляде на попутчика возникло ощущение, что сегодня на сон грядущий мне предстоит выслушать если и не исповедь, то что-то весьма занимательное — глаз-то у меня наметанный. Ежели, разумеется, у господина сил хватит на общение. Сосед производил впечатление человека, изрядно «измученного нарзаном».

На столике початая бутылка конька, шоколадка и пачка печенья. Да еще два пустых стакана из-под чая. Выразительная экспозиция. Ну, по ходу определимся. Может, и получится разговор. А нет, так и не надо. Посижу у окна, посмотрю на переезды, проселки, пролески... За это и люблю железную дорогу — за пространство за окном... Однако пора наводить мосты.

— Далеко едете?

— До конца.

— И я — до конца.

Попутчик взглянул с некоторым интересом, зашевелился. Рыжий. Значит, человек пограничный. Или болтун, или молчун. Или разгильдяй, или упертый фанатик, как «Броненосец Потемкин». Разберемся. Волосы взлохмачены, лицо опухшее. Хотя и молодое.

Сосед без особого энтузиазма, но все же приподнялся и представился:

— Егор.

— А меня — Александр.

— Без отчества?

— Ну какие могут быть церемонии между мужчинами?

Да, а еще говорят, что такие, как я, не стареют. Берет возраст свое, берет.

Егор, пожав мне руку, суетливо вернулся на полку, к столику. На лице — облегчение. И чего напрягался? Ах да, конечно, при появлении попутчика скуксился. Одному-то, такому, как он, пить удобнее. Что же, надо его подбодрить, не люблю создавать людям лишние проблемы.

— Я смотрю, вы что-то отмечаете. Или так, под стук вагонных колес?

Егор смущенно улыбнулся:

— Да скорее просто так. Под стук. Будете?

— А почему бы и нет?

— Только закусить... почти нечего.

— И не надо. Чего наедаться на ночь глядя? Да мне и лишь чуток, для компании. Увы, возраст требует воздержания.

...После «первой» знакомство сдвинулось с мертвой точки. Инициативу проявил Егор:

— Извините, обратил внимание, что вы налегке. В командировке, наверное, краткосрочной?

Взгляд у соседа цепкий. Уважаю наблюдательных и конкретных людей. С ними легче общаться. И почти всегда — полезней, чем с рассеянными и сентиментальными романтиками. Пожалуй, похвалю «зоркого сокола».

— А вы наблюдательны. Профессионально или от природы?

Егор помолчал. Видимо, прикидывая, на какую степень откровенности я тяну. Допуск, так сказать.

— Природой тоже не обижен. Но наблюдательность скорее профессиональная. Видите ли, я — бывший следователь.

Ах, вот оно как. Уже любопытно. И откровенно. Похоже, предчувствия меня не обманули.

— А позволите поинтересоваться, почему бывший? Вы вроде совсем молодой человек. Уже надоело тянуть служебную лямку?

Попутчик, не отвечая, разлил по стаканам.

— Повторим?

— Давайте.

Я лишь пригубил, а он хватанул, не морщась. А коньяк — не так уж и хорош. Средняя ценовая категория.

Ну те-с, Егор, когда же ты разговоришься?

Будто услышав мои мысли, Егор тяжело вздохнул и наконец отреагировал на вопрос:

— Почему бывший, спрашиваете? А вам действительно интересно, почему?

Я посмотрел ему в глаза — добродушно, не агрессивно:

— Интересно. Особенно если история с криминалом связана. Почти как детектив на ночь почитать. А коли еще и роковая женщина замешана...

Снова короткий и цепкий взгляд исподлобья. Боится он, что ли, чего? Но желание открыть пьяную душу случайному попутчику все-таки пересилило.

— Ладно, считайте, что вам повезло. — Егор покосился на ополовиненную бутылку, словно бегун-марафонец, распределяющий силы по дистанции. — Будут и криминал, и роковые страсти.

И он начал откровенничать под монотонное перестукивание колес.

Я тогда работал следователем в областной транспортной прокуратуре. Едва после юридического, карьера, как мне в тот период представлялось, на взлете. А как же? Умный, перспективный — это я так самонадеянно о себе думал. Трепещи, преступный мир.

Однажды на перегоне, недалеко от нашего города, нашли труп молодого мужчины. Он лежал на насыпи, в «полосе отчуждения», и дело «повесили» на нас, транспортников...

При убитом не оказалось документов. Особых следов обнаружить тоже не удалось. Лишь ссадины и ушибы на теле давали основание утверждать, что его выбросили из поезда. Погиб он, однако, не в результате падения, а из-за большой потери крови. При этом на теле не было серьезных порезов, если не считать повреждения наружной сонной артерии на шее. Наш медэксперт Сидорчук дал заключение, что рана нанесена заостренным предметом типа отвертки или очень тупым ножом. Но двумя-тремя днями позже, по пьянке, Сидорчук признался мне, что вариант с отверткой вызывает у него сомнение.

— А чего ты не указал в акте про свои сомнения? — поинтересовался я.

— А оно мне надо? — философски заметил «светило» криминальной медицины, разливая по стопкам «вещдок» — изъятую на месте бытового убийства водку. — За такие сомнения можно и по башке от прокурора получить.

— Это почему?

— Понимаешь, Егорушка, — эксперт был значительно старше меня, и излишняя фамильярность ему прощалась, — случаются моменты, когда лучше не верить глазам своим и указать в заключении то, что устроит и успокоит всех.

— Не понимаю. Это чем же таким особенным жмуру артерию порвали, что в акте упоминать нельзя?

— Заметь, Егорушка! — Сидорчук поднял стопарь. — Я тебе не говорил, что орудие убийства другое. Просто кристально честный человек на моем месте указал бы в перечне еще одно вероятное, с позволения сказать, орудие убийства. Повторяю по слогам: ве-ро-ят-но-е. Но «кристально честные» в нашей системе долго не задерживаются. Вот я и не указал. Зато все спят спокойно. Бум?

— Подожди, — я остановил руку «специалиста» со стопкой у самого его рта. — Что за орудие-то?

— А ты сильно хочешь знать?

— Может, и не сильно, но хочу.

Сидорчук наклонился через стол и прошипел:

— Зубами ему артерию порвали. Острыми зубами. Понял? Но это — версия. Неофициальная. Так будем или ты пропускаешь?

После подобного сообщения пропускать не хотелось, и мы выпили. Но я не мог успокоиться:

— А все-таки. Предположим, поймаем мы убийцу. И выяснится, что он загрыз жертву. Ты же, как эксперт, облажаешься.

— Не облажаюсь. Во-первых, никто его не поймает. Во-вторых, даже если и поймают, то в протоколе все равно запишут, что он убил отверткой.

— Но почему?! — Будучи начинающим следователем, я никак не мог постичь хитромудрой логики уважаемого профи.

— Да потому что это никому не нужно — вампира ловить. Представляешь, как народ перепугается? А он у нас и так напуган выше крыши всякими революциями, перестройками и дефолтами. Так что спи спокойно, дорогой товарищ. Вампиров у нас нет. А есть только отдельные несознательные граждане, бегающие по вагонам с отвертками, — Сидорчук не совсем к месту захихикал, но тут же посуровел. — Усек линию партии? И не вздумай болтать про то, что от меня услышал. А лучше вообще забудь.

Болтать я не стал. Но и не забыл, засело как-то в голове, словно заноза. Хотя эксперт оказался прав. Убийцу мы не нашли. Несмотря на то, что личность покойного в конце концов удалось установить. Выяснилось, что он ехал в поезде «Санкт-Петербург — Екатеринбург», откуда и вылетел, с чьей-то недоброй помощью, под откос. Дело у нас забрали и передали в Питер, где оно благополучно заглохло.

Минуло около года, и меня направили на краткосрочные курсы повышения квалификации в Москву. И вот там, в случайном разговоре с коллегой из соседней области, я выяснил, что недавно на их территории произошло два похожих убийства. Трупы также находили в «полосе отчуждения», люди умирали от большой потери крови, и у обоих убиенных обнаружились рваные раны в области сонной артерии.

Тут меня и заклинило — я ведь мнил себя комиссаром Мегрэ, не меньше. Возвратившись домой, начал собирать информацию, но скрытно от начальства. Просветительская работа Сидорчука не пропала даром, да и сам я потихоньку вникал в специфику «системы». А ее основополагающее правило: не суй нос туда, куда не просят.

Постепенно удалось кое-что накопать. Так, я узнал, что схожие убийства несколько раз за последние полтора года регистрировались в соседних регионах, на территории от Ленинградской области до Урала. Наложив место и примерное время убийств на графики движения пассажирских поездов и сопоставив эти данные с информацией об убитых, я пришел к выводу, что преступления совершались в поезде «Санкт-Петербург — Екатеринбург». Мне стало ясно, что причины убийств надо искать по двум направлениям: исследуя личности погибших пассажиров и персонал поездных бригад. И тут о моих несанкционированных розысках кто-то настучал руководству.

Меня вызвал «на ковер» начальник следственного управления. В «молчанку» я играть не стал и рассказал о своих подозрениях. Правда, не выдавая Сидорчука. Старший советник юстиции вскипел от ярости.

— Ты что, пинкертон, охренел? — прорычал он, выкатив налитые кровью глаза. — Какие еще вампиры? Ты понимаешь, чего городишь?

— А кто утверждает, что это вампиры? — я попытался разрулить щекотливую ситуацию. — Наоборот, думаю, что способ убийства — прикрытие. Надо личности убитых исследовать. Возможно, речь о курьерах наркомафии идет.

— Я тебе покажу мафию! — и прокурор действительно показал мне увесистый и волосатый кулак. А дальше популярно, с обилием ненормативной лексики, растолковал: или я занимаюсь тем, чем мне по службе положено, или выскакиваю как пробка, в два счета, с этой самой службы. И выскакиваю с такими характеристиками, что даже в адвокатуру Урюпинска не возьмут. — Понял?

Я сказал, что понял, заблуждался, раскаиваюсь. Советник юстиции успокоился. Но я был слишком упрям и самонадеян, чтобы бросить расследование на полдороге. Зацепила меня эта история уже настолько, что я даже пару книжек про вампиров прочитал. На всякий случай, чтобы находиться в теме. А «наезды» начальства таких упертых людей, как я, только раззадоривают.

Дождавшись отпуска, рванул в Питер. Доступа к материалам по убитым я не имел. Оставался второй путь — изучить персонал поездных бригад. И я начал курсировать по маршруту Петербург — Екатеринбург. Так как предстояло расспрашивать людей, придумал версию, будто я сценарист и сочиняю историю для сериала о любовном треугольнике: бригадир-официантка-проводница.

Так проездил полмесяца. Отпуск подходил к концу. Я узнал некоторые дополнительные нюансы об особенностях пассажирских перевозок, о специфических нравах, царящих в поездных бригадах, и даже переспал с одной симпатичной проводницей. Но никакой информации на интересующую меня тему собрать не удалось. Абсолютно никакой!

Я возвращался из третьей поездки. За окном уже стемнело. Назавтра утром поезд прибывал в Петербург. Стоя в коридоре в расстроенных чувствах, я размышлял: отправляться по опостылевшему маршруту в четвертый раз или плюнуть на загадочную историю и забыть о ней, по возможности, навсегда. Забыть в целях сохранения собственного душевного равновесия. По всему выходит, что я и на самом деле занимаюсь самодеятельной х...ей, как выразился мой брутальный начальник Управления. Да и отпускные заканчивались.

Мимо, задев меня по заднице бедром, прошмыгнула смазливая разносчица из ресторана. Посмотрев ей вслед, я подумал: а не напиться ли с расстройства? Отпуск, считай, коту под хвост. А мог ведь с какой-нибудь ласковой «киской» провести его на юге. Ну разве не балбес? А все Сидорчук с его вампирами.

Чувство раздражения, помноженное на нервное напряжение последних недель, давило на психику столь сильно, что я испугался за собственный рассудок. Так ведь и сорваться недолго. А что, если хлопнуть пару стаканов водки или коньяка, да и завалиться спать до самого Питера? А там — утро вечера мудренее.

И я отправился в вагон-ресторан.

Почти все столики были заняты. И только за крайним, у буфета, столиком, располагался в одиночестве молодой мужчина лет тридцати. Я решил подсесть к нему.

— Разрешите? — спросил на всякий случай.

Мужчина глянул мутными глазами. Перед ним заманчиво маячила почти полная бутылка конька, а вот с закуской было не густо: хлеб да капустный салат. «Смахивает на запой», — подумал я. Но выбора не оставалось. К тому же мне самому хотелось напиться.

— Валяйте, дружище. — Несмотря на мутный взгляд, мужчина показался мне вполне доброжелательным. — Если компанию составите.

— А почему бы и нет?

— Тогда за знакомство. Меня Артуром зовут, а вас?

— Егор.

— Эй, милая, — Артур обернулся к буфету. — Еще посуду принеси.

Едва я успел устроиться на стуле, как сбоку от меня возникла молодая стройная официантка с красивым матово-бледным лицом, обрамленным черными волосами.

— Добрый вечер, — поставила она фужер. — Что кушать будем?

Низкий голос звучал с ленивой и завораживающей интонацией.

«А ничего куколка, сексапильная, — отметил я про себя, задержав взгляд на крутой линии бедер, еле прикрытых короткой обтягивающей юбкой. — Такой фигуркой можно без виагры от импотенции лечить».

Получив заказ, девушка отошла, а моя голова невольно повернулась за ней следом, как подсолнух за солнцем. Признак явной сексуальной озабоченности подтверждал предварительный диагноз: я слишком заработался, надо спустить пар.

Когда взгляд вернулся к столу, он уперся в доверху налитый фужер — Артур не тратил времени даром. Мы выпили. В голове сразу зашумело.

— Куда едем? — рассеянно спросил собутыльник.

— До Питера.

— И я — до Питера.

Поезд начал притормаживать, и Артур посмотрел на за-оконный пейзаж:

— Ну вот, скоро станция. Не люблю, когда поезд стоит. Уж если ехать, так ехать. Давай без брудершафта, но на «ты». Согласен?

Я не возражал, даже не замечая, как у меня отказывают тормоза. Мы снова приняли по фужеру. Только тут принесли салат, и я наконец слегка закусил.

Поезд остановился. Артур посмотрел на часы и противным голосом объявил:

— Стоянка поездка семь минут.

Добавил уже обычным тоном:

— Вроде не опаздываем.

— А ты, я смотрю, хорошо маршрут знаешь? — Профессиональный интерес меня по-прежнему не покидал. Хотя хмель уже ударил в голову и хотелось расслабиться, забыв про убийства, трупы в «полосе отчуждения» и вампиров с отвертками.

— Знаю. — Собеседник коротко взглянул через стол, и у меня мелькнула мысль, что он не так уж и пьян. — Приходится ездить.

— Командировки?

— Типа того, — Артур усмехнулся. — Хочешь, расскажу, отчего я этот поезд полюбил?

— Ну-у, попробуй, — протянул я уклончиво. — Любовь к поезду — это что-то новое. Послушаю, если интересно.

— Сдается мне, тебе будет интересно. — «Тебе» новый знакомый произнес с нажимом. Или мне померещилось? Хотя...

Я ведь выдавал себя за сценариста и активно занимался расспросами, шатаясь по вагонам. Подтверждая мою догадку, собеседник тут же пояснил:

— Ты ведь того, я слышал, сценарий сочиняешь?

— Ну, да. А ты откуда знаешь?

— Земля слухами полнится. Еще? — Артур взялся за бутылку.

— А мы не гоним?

Во мне неожиданно проснулась подозрительность. Лицо Артура на мгновение раздвоилось, изобразив сразу две жутковатые ухмылки, но тут же вернулось в фокус. Это меня успокоило. Не могу же я окосеть с двух-трех фужеров конька?

— Ямщик, не гони лошадей... Не боись, в самый раз. Для такой душевной истории. Только не встревай, сценарист, а то я собьюсь.

Был у меня тогда небольшой бизнес — фирма логистики. Ну, сейчас много таких заумных словечек появилось, а во-обще-то я занимался посредничеством: организовывал грузовые автоперевозки при железнодорожной станции. Мой дядя работал замом начальника станции, ну и подсобил племяннику. Помог арендовать пару помещений на грузовом терминале, и открыл я там свою конторку.

Дело я имел в основном с мелкой клиентурой, частниками всякими, но на хлеб с кусочком масла хватало. Хотя зашивался — обороты потихоньку нарастали, а в штате всего три человека, это вместе со мной. И тут еще бухгалтер-кассир в декрет собралась.

Начал я ей замену искать. Дал объявление в газеты, по знакомым «набор» объявил. Подходили несколько женщин, но все не то. Или они меня не устраивали — совсем «зеленые», едва после бухгалтерских курсов, — или им мои условия не в масть. Работы много, а большой зарплаты я предложить не мог. Да и доходы у меня сдельно-сезонные, сегодня густо, завтра пусто. Не каждый на такое согласится.

В общем, бухгалтерше моей вот-вот рожать, а замены нет. И тут появляется эта девчонка. На вид и восемнадцати не дашь, робкая какая-то, пришибленная. На дворе июль, а она закутанная вся, брючки черные, как сейчас помню, блузка с длинным воротом под подбородок, тоже темная. Да еще очки в пол-лица. И волосы черные, видно, что длинные, в узел замотаны на макушке и шпильками заколоты.

Сразу-то она мне не глянулась: «синий чулок», если одним словом. Но документы в порядке. Техникум закончила, два или три года где-то там отработала. Правда, не местная, приезжая. Лет ей, кстати, по паспорту значилось двадцать два. А звали ее Роза.

Стал я ее расспрашивать... Голос у нее тихий, но такой, грудной, с хрипотцой легкой. Как заговорила, так у меня под ложечкой и засосало. Именно под ложечкой — не подумай чего другого. Другое, оно позже началось.

Но подробно в то время я своих ощущений не анализировал. Вижу — сильно ей работа нужна, на это и купился. О чем ни скажу — на все соглашается, только головой кивает. И тихонечко так, с хрипотцой:

— Да, я понимаю, Артур Степанович. Да, Артур Степанович, я согласна.

А мне самому-то тогда едва двадцать семь стукнуло. А тут — Артур Степанович. Занесло меня от такого обращения, от ее покладистости. Даже, наверное, не покладистости, а покорности скорее. Сам уже понимаю, что возьму, а решил еще повыкобениваться. Когда узнал, что у нее регистрации нет, сделал вид — не хочу брать.

— Вы бы, — говорю, — нашли бы жилье сначала, в милицию сходили.

Роза чуть не плачет, глаза под очками заблестели. Сняла очки, платочком уголки глаз промакивает, носиком шмыгает. А носик аккуратненький, прямой, разве что длинноват слегка.

— Денег у меня совсем не осталось на жилье. Все арендаторы предоплату требуют, за месяц вперед. А с регистрацией еще сложнее. Вы примите меня сразу, Артур Степанович, а я вам отработаю. За все.

И смотрит на меня жалобно и наивно. А глазища-то огромадные, прямо оторопь берет. Темно-зеленые, как омуты. Но запавшие, аж с чернотой под нижними веками: как у голодающего человека или не спавшего несколько ночей.

И хотя уже тянуло меня к ней, но что-то и отталкивало, интуитивно, словно опасность какую-то я ощущал. Похожее чувство, когда на обрыве стоишь. И страшновато — и отойти не можешь. Тянет — и все тут. Вот тогда я уже подумал, что девочка не простая, с чертовщинкой, что называется. И решил еще пофасонить, повыкаблучиваться. Говорю:

— Надо мне подумать. Завтра зайдите.

Вздохнула она этак тяжело, через нос, голову опустила. И опять тихонечко, почти шепчет, а у меня аж по загривку мурашки:

— Хорошо, Артур Степанович, как скажете.

Встает со стула и бочком к двери. А та в это время открывается, и заходит мой бухгалтер на сносях. И такая история случается. Смотрят они друг на друга, и вдруг бухгалтерша начинает медленно так на пол садиться. Схватки у нее начались, представляешь?

Не знаю, что бы я делал, но тут Роза подхватилась и шустро начала хозяйничать. Диванчик у меня старый стоял во второй комнате, из дому приволок, вроде как для посетителей. Так Роза до него бухгалтершу довела, положила. Потом сама в больницу позвонила, вокруг роженицы моей хлопочет, водичкой на нее брызжет. И быстро у нее все получается, сноровисто. В общем, пока я глазами хлопал да в панике суетился, Роза со всем управилась. Приехала «скорая», роженицу забрала, а мы сели вдвоем на диванчике. Я пот вытираю, а девица спрашивает робко:

— Так я пойду, Артур Степанович?

Пялюсь я на нее почти в упор, а грудь-то у Розы высокая, под блузкой так и выпирает. И словно наваждение какое на меня накатило: мнится, что сидит она голая, с распущенными волосами и улыбается. Глаза в сторону отвел — вроде нормально, опять «синий чулок». В лицо взглянул — снова наваждение. Как во сне, беру ее руку в свою, а пальцы у Розы холодные и гладкие, как из мрамора. Она руку отняла и шепчет:

— Или мне остаться?

Вот эти пальцы холодные, в июльскую жару, как-то меня отрезвили. Смотрю я поверх ее головы на стену, а там часы висят. Соображаю: через час клиент выгодный должен подкатить, договор заключать, его как раз бухгалтерша моя готовила. Спрашиваю:

— Роза, а вы сможете быстро в бумагах разобраться?

Она головой кивает. Посадил я ее за стол, вместе с ней документы посмотрел. Успели договор оформить. Так она и осталась.

Очень Роза смышленой оказалась и шустрой. И работоспособной — невероятно. Утром прихожу — она уже за столом, по клавиатуре клацает. Ухожу поздно вечером — все еще сидит. И никогда не видел, чтобы обедала. Только кофе пьет. Я поначалу решил, что у нее денег нет. Через неделю даже аванс выписал. Но она все так же: сидит с утра до ночи на рабочем месте и лишь кофе хлюпает. Не выдержал, спросил:

— Роза, вы на обед-то хоть когда ходите?

— Вы не беспокойтесь, Артур Степанович. Я вообще мало ем.

Ну, думаю, из этих, которые на фигуре повернуты. Не помню, как эта болезнь называется. Короче, голодают, чтобы под кинозвезд да под фотомоделей косить. Но мне-то какая разница? Главное, что пахала она действительно за троих. И никакого нытья: ни про то, что работы много, ни про то, что зарплата маленькая. Золотой кадр, одним словом. А фигура у нее и безо всякой диеты была такая, что любая супермодель обзавидовалась бы.

А потом зачастил ко мне в контору один местный мужичок со станции. Шишка там у них какая-то, в пассажирских перевозках. Зашел он грузовик попросить, контейнер ему надо было вывезти, а потом еще стал забегать и возле Розы крутиться. Короче, глаз на нее положил. Вот тут я и напрягся. Ревность не ревность, но не понравилось мне это сильно, что он вокруг Розы ошивается.

Тогда-то я и понял, что не только работоспособность меня в этой странной девушке привлекает. Но ведь и объяснимо — дело молодое. Можно сказать, естественное. Симпатичная девица под носом торчит, а я не из евнухов. Однажды засиделся на работе допоздна, дома никто не ждет, холостяк, и решил Розу в ресторан на ужин пригласить. А она вроде как испугалась. Смотрит своими глазищами (очки почему-то вечерами снимала) и спрашивает:

— Артур Степанович, я что, плохо работаю?

— А при чем тут работа? Наоборот, молодец. Хорошо справляешься. Вот я тебе и предлагаю — пойдем, отвлечешься хоть от трудов праведных. Покормлю тебя заодно. И прекрати меня по отчеству называть, сколько раз уже просил.

Наклонила она голову, глаза в сторону:

— Артур Степанович, извините, Артур. Можно, я не пойду с вами?

Голос такой — чуть не плачет. Постоял я возле ее стола, как дурак, развернулся и отчалил несолоно хлебавши. Ничего понять не могу, ни в ней, ни в себе. Но на душе муторно — скребет все. Забрел в ближайшее кафе, проторчал там до закрытия, вылакал в одиночку бутылку водки. Вышел на улицу, время — второй час ночи. Ночь теплая, ясная, на небе звезды мерцают, луна огромная, как тещин блин, маслом намазанный. Офигенный антураж для молодого и пьяного парня, чтобы поискать приключений. И стукнуло мне тут чего-то в голову — пройти мимо своей конторы.

Вернулся к железнодорожной станции, к терминалу. А две комнаты мои, те, что я под офис арендовал, на втором этаже находились. Смотрю — окна темные. Но одно, там, где общая комната, распахнуто. И чудится мне, что стоит у окна Роза, обнаженная, и зовет меня негромко: «Артур, иди ко мне». Торкает мне опять и в голову, и во все места сразу. Я на проходную, охраннику киваю:

— Надо же, назавтра встречу клиенту в центре назначил, а документы забыл прихватить.

И чуть ли не рысью по лестнице на второй этаж. Дверь заперта. Открываю ключом, включаю свет. Вижу — Роза лежит на диванчике. Как положено: и простыня есть, и покрывало, и даже подушка надувная, резиновая. Ах, думаю, проказница, разыграть меня решила! Прохожу, сажусь на диван и в возбуждении стягиваю с Розы покрывало. А на ней — ничего, голышом. Соображаю, хотя и пьяный: вот и сбылось мое наваждение.

Роза, будто спросонок, присела, ноги в коленках согнула и покрывало на себя тянет. А я на себя тащу и понимаю, что еще чуток — и наброшусь на нее. Тут она отпустила покрывало и говорит мне своим хриплым голоском. Вроде и жалобно, но одновременно как бы и с угрозой:

— Артур, прошу тебя, лучше уйди.

— Как — уйди?! Только что звала, а теперь — уйди?

— Не звала я тебя, спьяну померещилось. Уходи, прошу. Нельзя меня трогать сейчас.

Но мне-то уже кровь в голову ударила, возбудился. Куда ты, думаю, денешься, фифа модельная?

— Роза, — говорю, — я тебя хочу.

Ну и, начинаю всякую чушь нести, которую обычно все пьяные мужики в таких случаях молотят. Мол, я без тебя жить не могу, давно тебя люблю, и нет у меня никого, и жениться на тебе готов... А сам рукой ее за колени лапаю. Она одну ладонь вперед выставила с ноготками фиолетовыми и снова просит. Даже не столько просит, сколько хрипит уже:

— Уйди, Артур, умоляю тебя. Не трогай меня сейчас.

Но у меня тормоза уже полностью отказали. Схватил я ее за второе колено и попытался ей ноги раздвинуть. А она как взвизгнет и соскакивает с дивана на пол. Хотел и я было дернуться за ней — и одеревенел. Разом не до ее модельных красот стало. Глаза-то у моей тихони-Розы красным цветом горят, рот ощерился, и оттуда сверху, по бокам, два та-а-аких острых клыка торчат. И еще шипит, красавица, как разъяренная пантера. Правда, я пантер только по телевизору видел, но в тот миг так и подумал: пантера.

Врубаюсь, что сейчас накинется она на меня и будет что-то страшное. Но ноги отнялись, не могу встать, а к горлу удушье подкатило. И рванул я тогда от ужаса на груди рубашку, она у меня на кнопочках застегивалась. А под рубашкой я всегда серебряный крестик носил, бабушкино наследство.

Смотрит Роза на крестик, изо рта слюна брызжет, ногами так, поочередно, по полу шаркает, а тело изгибается, будто ломает ее всю. И снова хрипит, а голос-то уже и нечеловеческий, как из преисподней:

— Уходи, Артур, а-р-х-хр.

«Господи, — думаю, — спаси мя грешного». И как только слова эти про себя произнес, словно ветром меня с дивана сдуло. Бросился к открытому окну и сиганул оттуда со второго этажа...

Потом полный провал в памяти. Очнулся под утро на набережной. Видимо, бродил всю ночь. Стою над рекой и не знаю, как поступить. Такое ощущение, что кошмар приснился. Самому не верится. Добрел до терминала, а вовнутрь заходить боюсь. Дождался, когда уже день рабочий начался. Смотрю, мой диспетчер чапает. Вечно он на работу опаздывал. Я с ним поздоровался как ни в чем не бывало, и мы направились с ним вдвоем в офис. Заходим в комнату, а там никого. Все чистенько, на диване ничего, никаких простынь. И Розы нет.

Сел я за ее стол. Все документы на месте, полный порядок. Открыл книгу приказов, а там листок лежит, а на нем лишь десяток слов: «Прости, Артур. Ты очень мне помог. Я не хотела». И точка.

Кое-как промаялся несколько дней. Мне бы все забыть и выбросить поскорей из памяти. Но куда там! Как спать ложусь, всю ночь напролет один кошмар снится: будто зовет Роза меня к себе, а я ищу ее в темной комнате и не могу найти. Только какие-то звериные морды по углам красными глазами сверкают и клыки скалят. Я кричу и просыпаюсь в ужасе... Хочется увидеть Розу — мочи нет! И снова то же чувство, что и при первой встрече с ней: чувство человека, стоящего на краю пропасти. Голова кружится от страха, и все равно невыносимо тянет сделать шаг. Кажется, это называется «зов бездны».

Я не знал, где искать Розу. Даже не представлял, куда она могла спрятаться. Судя по тому, что она ночевала в офисе, ей некуда было идти. И тут я вспомнил про ее ухажера из пассажирских перевозок. Шанс почти никакой, но утопающий хватается и за соломинку. Побрел я вечером на станцию. И вдруг вижу, выползает из здания этот хмырь, и моя Роза с ним. И идут они к «отстойнику». Ну, туда, куда пассажирские составы отгоняют, на уборку и прочее.

Дошли они до состава «Санкт-Петербург — Екатеринбург» и залазят в один из вагонов. Да-да, тот самый состав, на котором мы сейчас с тобой пылим.

В общем, проследил я за ними, навел справки. Оказалось, что хмырь устроил Розу в поездную бригаду, да. Поезд уходил на следующий день. Побежал я на вокзал, взял билет. И назавтра сел в поезд.

Артур замолчал. Посмотрел в окно:

— Темно-то уже как. Заговорил я тебя.

Я вздрогнул, огляделся по сторонам. Вагон-ресторан пуст. Взглянул на часы: не может быть! Почти полночь. Неужели три часа прошло? Перед нами на столе стояли две пустых бутылки из-под коньяка. Это когда же мы успели? И почему так быстро пролетело время? Я ничего не понимал.

К столику приблизилась официантка. Постояла около нас несколько секунд, засунув ладони в кармашки аккуратного белого фартучка, спросила с небрежной ленцой:

— Ну что, будем рассчитываться? Нам закрываться пора.

Я машинально полез во внутренний карман пиджака, где находился бумажник. Попытался сосредоточиться, но ничего не получилось. С головой творилось что-то неладное, как будто я наблюдал за собственными действиями со стороны, а действия эти производились помимо моего сознания.

Так же машинально отсчитал деньги, даже не задумываясь над суммой в счете. Официантка отошла, покачивая бедрами. Снова отметил — фигура бесподобная.

— Нравится красотка? — Артур усмехался. Лицо его периодически двоилось. — Смотри, Егор, опасно с ними связываться. Позовут — и пропал.

— С чего ты взял, что она мне нравится? — Фамильярность случайного попутчика меня резанула. Вообще, я, наверное, нетипичный мужчина и не люблю обсуждать женщин «за глаза». Но дело было не только в этом. Красивая официантка и впрямь произвела на меня впечатление, и я почувствовал неловкость оттого, что сосед это заметил.

Чтобы не развивать щекотливую тему, я решил вернуть собутыльника к незавершенной истории. Тем более что после упоминания поезда «Санкт-Петербург — Екатеринбург» у меня возникло смутное беспокойство: у этой истории может быть неожиданное продолжение.

— Ты лучше расскажи, чем там с Розой закончилось.

— С Розой? А-а, — он зевнул. — А чего тебе до нее?

— Ну, интересно же. Я, кстати, не понял. Эта Роза, она что, вампиром была? Или тебе тогда спьяну почудилось?

Артур приложил палец к губам:

— Тсс, тише. О таком в полночь лучше не поминать.

«Эге, он случайно не из тех, кто с чертями разговаривает?» — подумал я. И решил подыграть:

— А почему такая секретность? Вампиры подслушают?

Артур огляделся:

— Валить надо отсюда, сейчас закроются. Гребем ко мне, я один в «люксе». У меня еще бутылка есть. Там доскажу, если хочешь.

Пить мне уже не хотелось, но история про загадочную девушку меня сильно заинтриговала. Мы поднялись из-за стола.

В купе Артур достал из сумки бутылку, распечатал. Внезапно спросил:

— А ты не боишься?

— Чего?

— Как чего? Вампиров.

Я натянуто улыбнулся, но по спине будто холодком потянуло. Сразу вспомнились все случаи убийств в поездах, следы от укусов на шее. И я с ходу хватанул коньяка из чайной чашки, куда мне Артур плеснул.

— Приятель, не парь мне мозги разными кровососами. — Приличная доза спиртного вселила в меня уверенность. — Лучше закругляй историю про Розу, пока мы с тобой совсем не окосели.

— Окосеть не успеешь, гарантирую, — Артур хитро прищурился. И продолжил.

—...Сел я тогда в поезд, нашел Розу... Увидела она меня, вздрогнула, отшатнулась.

— Зачем ты здесь?

— Не могу без тебя. С ума схожу. Каждую ночь снится, будто зовешь ты меня. Расскажи все как есть.

— А ты не боишься все знать?

А глаза грустные-грустные.

— Нет. Я уже ничего не боюсь. Влюбился я в тебя — до смерти. Будь что будет.

— Хорошо. Но учти — я тебя предупреждала. Приходи после полуночи в мое купе, когда я освобожусь. Там поговорим.

Дождался я назначенного времени, сели вдвоем у нее в купе.

— Ну, слушай, мою историю — говорит Роза. — Но конец у нее будет ужасный. В последний раз спрашиваю: не боишься?

— Нет.

Я с детства была тихой и послушной девочкой. Семья у меня простая, родители строгие. Мать медсестрой работает, отец шоферит. В семье еще два ребенка, младше меня. Жили небогато. Поступила в техникум, на бухгалтера учиться, после девятого класса, чтобы быстрей деньги зарабатывать начать. Закончила с «красным дипломом».

Хотя городок у нас и небольшой, провинция, но устроилась я на работу без особого труда. Подумала, дуреха, что меня за мои знания так приветили. Но выяснилось вскоре, что не в этом дело.

Девушка-то я красивая, сам знаешь. Но безо всяких вольностей, так родители воспитали, в строгих моральных устоях. Да и книжек начиталась в детстве, глупых, про любовь-морковь. Еще со школы ухажеры ко мне липли, как мухи к меду. Но я на дистанции всех держала, все принца ждала. А тут...

Замдиректора фабрики, который меня принимал, с месяцок подождал, а потом приставать начал. Пузатый мужик, отец двоих детей. Глаза сальные, лицо жирное, руки липкие. Проходу не дает, и все. Зарплату мизерную установил, премии никакой. И говорит почти в открытую: все будет, если в постель ляжешь.

Кое-как я полгода промучилась, чтобы стаж хоть какой-то заиметь, и подыскала другую работу. Там поначалу все нормально складывалось. Но потом начальник сменился, и та же история повторилась. Новый шеф пенсионер уже почти, а туда же. Чуть что, и норовит то под юбку залезть, то за грудь ухватить. Лип как муха, будто я вся медом обмазана. И оттуда пришлось уволиться.

Перебралась на новое место, в небольшую частную фирму. Там другая напасть случилась.

Главбухом у нас жена владельца фирмы работала. Женщина как женщина, лет сорока. Вроде и незлая, только некрасивая. И мужиковатая какая-то, резкая. Но ко мне очень приветливо относилась, с заботой. Потом намекать стала... На моем месте другая сразу бы сообразила, что к чему, но я же «Алых парусов» начиталась. Наверное, где-то сама себя неправильно повела, повод дала. А она лесбиянкой оказалась.

Пригласила меня как-то к себе. на дачу в выходные. Муж, мол, в отъезде, за жизнь поговорим... Я сдуру приехала. Подпоила она меня и... Короче, фактически изнасиловала. Ну а уже после этого шагу ступить не давала. Несколько месяцев я терпела, затем уволилась, так она доставать начала. Городок-то маленький, не спрячешься. И родителям ничего не объяснишь: уволиться-то я уволилась, а больше никуда устроиться не могу.

Тогда и возникла у меня мысль уехать куда-нибудь в большой город. В Питер тот же, он недалеко. Пошла на вокзал узнать расписание поездов, а потом на перроне остановилась, задумалась о своем, девичьем. Вдруг слышу приятный мужской голос:

— Девушка, вы, часом, не Анна Каренина?

Вижу: молодой мужчина, высокий, симпатичный. Улыбается сочувственно. Отвечаю:

— А почему вы так решили?

— Да больно вид у вас грустный. Неужто обидел кто?

Разговорились. Сказала ему, что не могу найти работу. Думаю, может, уехать. А он мне говорит:

— Подождите уезжать. Похоже, нас с вами судьба свела.

Рассказывает, что сам он из Москвы, работает в крупной компании. В нашем городке у них филиал, трикотажная фабрика. Руководство на ней проворовалось, и Вадима, так мужчину звали, послали разбираться и порядок наводить. Вроде как антикризисный управляющий.

Стал Вадим меня уговаривать, чтобы я к нему работать пошла в бухгалтерию. Мол, все равно там всех надо разгонять, потому что старых сотрудников прежний главбух набирал, который в махинациях участвовал. А чего меня уговаривать? Я сразу и согласилась, там же, на перроне. Вариантов-то никаких, а тут должность предлагают, зарплату хорошую и... Понравился он мне, чего скрывать. Умный, культурный москвич, не то что наша местная шпана.

А дальше случился у нас с ним роман. Вадим честно предупредил, что женат. Но жену не любит, она в Москве осталась, а я — девушка его мечты, ну и тому подобное. Навешал провинциальной дурехе лапшу на уши. Много ли надо?

Все у нас цвело и пахло в розовых тонах около года, пока Вадим свою антикризисную программу реализовывал. А затем наступило ему время возвращаться в Москву, а мне — расхлебывать горькую правду.

Расплакался мой любимый, сообщил, что жена у него, к несчастью, дочь президента фирмы. И развестись с нею он никак не может, иначе вся его карьера накроется медным тазиком. В общем, прощай, дорогая Роза, и не поминай лихом. Звони, если будешь в Москве. И умотал.

Пока я несколько недель в трансе обитала, подоспела еще одна новость, уж совсем обухом по голове. Узнала я, что уже полтора месяца как беремена.

Рожать я не хотела. Родители, наверное, из дому бы не выгнали. Но представляла, каким для них и меня это обернется стыдом и позором. Как же, гордая Ассоль наеб... ребенка. И абортироваться втихушку в нашем городке я не могла. Поэтому собрала вещички, села на поезд и уехала в Петербург.

Там сняла комнату, сделала аборт. Потом попробовала найти работу. Но с наскока ничего не выгорело. Нет, в нескольких местах меня брали, но я уже научилась по глазам читать. Если засекаю, что начальник на грудь пялится и губешки облизывает, я из этой конторы сразу на выход, пока не вырвало от омерзения. Так я всех этих самцов в тот момент ненавидела.

Деньги вскоре закончились, да и было их не густо. Жить негде. Одну ночь переночевала на вокзале. Чуть в милицию не забрали без регистрации. К слову, отец у меня грек. В него я и черненькая. Представляю, что бы в милиции со мной могли сотворить. Хорошо, что патруль на двух пьяных «азеров» отвлекся, почувствовали менты «жирную» добычу и отвяли от меня.

А у меня руки совсем опустились. И домой возвращаться неохота, и в Питере ничего не складывается. Пришла на следующую ночь на другой вокзал, чтобы не светиться. Тут и познакомилась с ним. Вернее, он меня присмотрел. Но это-то я позже поняла.

Подсел ко мне на лавочку. Седой уже в висках, но импозантный, холеный. Волосы светлые, вьющиеся. И очень культурный, вежливый. Заговорил. Спросил, как зовут. Я, естественно, напряглась.

— Ну, предположим, Роза. Вам-то что?

Но он воспитанно себя вел, даже чопорно. Никакого хамства. Разве что странноватый немного. Когда имя мое услышал, вроде как обрадовался, пробормотал:

— Я прислал тебе черную розу в бокале[3]...

Расспросил о жизни. Я особо и не упиралась, как-то он быстро подход ко мне нашел. Ну, конечно, в подробности не вдавалась. Так, в общих чертах поведала, как у меня молодая жизнь не задалась.

Он мне и говорит:

— Я бы мог вас сразу пригласить к себе, но вы, боюсь, неправильно поймете. Поэтому у меня к вам другое предложение. Давайте пойдем в гостиницу, и я сниму для вас номер, чтобы вы могли нормально хотя бы спать. А разговор мы позже продолжим.

— Зачем вам это? Я не проститутка.

— Вижу. Потому и беседую с вами.

— Тогда зачем я вам?

— А вы полагаете, что мужчины используют женщин только как проституток?

— Да. Именно так и полагаю.

— Ну и зря. Хотя я вас понимаю. Так что, идем в гостиницу?

Я представила, как всю ночь на вокзале сидеть. Да еще если менты привяжутся. Думаю, что от меня убудет, если он мне номер снимет. И согласилась. Если бы я догадывалась...

На следующую ночь он ко мне пришел в гостиницу. И мы снова разговаривали. Теперь уже обо всем. Он, кстати, очень любил стихи декламировать и знал их в огромном количестве. Часто строки Блока повторял: «...Все будет так. Исхода нет. Умрешь — начнешь опять сначала...»

Я его снова спросила, зачем со мной возится.

Он подумал, а потом спокойно так отвечает:

— Мне нужна жена, такая, как ты.

— Что же во мне такого особенного?

Он взял меня ладонью за лицо, посмотрел, близко-близко, в глаза:

— Этого словами не передать. Такое можно только почувствовать. Нутром, как зверь ощущает. Ты думаешь, что я тебя на вокзале увидел? Нет. Я еще в павильон не вошел, а уже ощутил, что ты там есть.

...Через несколько дней перебралась я к нему домой. У него квартира в самом центре города. А затем... Затем произошло Посвящение. Или Становление, так еще иногда называют. Ну, ты это сейчас не поймешь, долго объяснять. Короче, стала я вампиром, сама не подозревая...

Внешне-то это красиво выглядело. Свечи, дорогое вино, тихая музыка... Скрипичный концерт чей-то... Я даже боли не почувствовала, когда он мне артерию прокусил. Ощущения такие, словно в сон проваливаешься...

На следующий день он мне все карты открыл. Извинялся, что не мог предупредить заранее. Я бы испугалась, мол. А теперь у меня блестящие перспективы, бессмертие и прочее... А он у вампиров вроде князя...

Я же, как все поняла, чуть с ума не сошла. Хотела в окно выброситься. Но он мне сказал, что это бесполезно. Такое меня не убьет. Только если в огне сжечь...

А потом я от него сбежала. Как в бреду находилась. И к тебе пришла. Случайно совершенно. В газете объявление прочитала, что бухгалтер требуется... У тебя мне понравилось: тихо, спокойно, никто не пристает. Можно почти круглые сутки в помещении сидеть. Мне же на солнце нельзя появляться, кожа сразу пятнами покрывается... Пыталась с собой бороться, гранатовый сок пила, сырое мясо втихушку ела, но это все ерунда... С этим невозможно бороться, он, этот зов, как невыносимая жажда... А тут полнолуние... И ты со своими объятьями...

Роза подняла лицо, и я увидел ее глаза. А глаз-то и нет — безумная бездна... Все решилось в ту ночь. Был такой фильм, кажется, «Под стук вагонных колес». Вот и катаюсь с тех пор...

Артур зевнул и замолчал. Я его не торопил. У меня в голове зудели параллельно две мысли. Первая о том, что я потратил вечер на сумасшедшего. А вторая... Она уводила меня за грань здравого смысла.

Наконец я не выдержал. Мне показалось, что Артур сейчас заснет. Он сидел и клевал носом.

— А дальше-то что?

— Дальше? — он хмыкнул. — Разве непонятно, что дальше? Остался я с ней.

— Что это значит?

— То и значит, что с Розой остался. Стал ездить вместе с ней. Потихоньку сколотили мы свою... бригаду единомышленников. Сначала так, без особых последствий. Можно сказать, для удобства. А потом Роза случайно встретила в поезде того самого Вадима. Который ей жизнь сломал... Разносила она обеды по вагонам, под вечер уже. Постучала в люксовое купе, а там Вадим сидит, пьяный. Увидел ее, сначала растерялся. Азатем начал ей под юбку лезть, по старой памяти. Роза его отпихнула, так он «лопатник» достает, ну, бумажник, и начинает ей деньги предлагать, как проститутке. Мол, чего выпендриваешься? В первый раз, что ли, ляжки раздвигать? Роза еле удержалась, чтобы его... Спрашивает: «А сколько дашь?» Тот отвечает: «Тебе и двести баксов не пожалею. Ради нашей бывшей любви. Если постараешься как следует, по полному меню». И смеется. Машет бумажником, а тот аж лопается от денег. «Хорошо, — отвечает Роза. — Только не сейчас, а позже, когда смена закончится». Пришла ко мне, рассказала. А сама плачет и одновременно трясется от ярости так, что зубы клацают... Ну и постановили мы разобраться с этим Вадимом. Должок, так сказать, вернуть. В ту же ночь и вылетел он из поезда... А дальше пошло-поехало. Таких «клиентов» в каждом составе, особенно на некоторых линиях пруд пруди... Роза от этого даже кайф ловит, для нее это вроде как месть. Землю от дерьма чистит. А я... я при ней... Погубила она меня. Но я не жалею. Такая женщина!.. Чего уставился? А ты разве не остался бы с такой красоткой? Видел я, как ты на нее пялился.

Артур смотрел на меня совершенно трезвым взглядом. Только где-то в глубине зрачков мерцали кроваво-красные угольки. Я терял самообладание, чувствовал, что балансирую на грани кошмарного сна и безумия.

— На кого нее? О ком ты?

— Да брось ты, Егор, дурака валять. О ком, о ком? О Розе, о ком же еще? — Артур качнул подбородком в сторону двери.

Только я повернул голову, как дверь резко отодвинулась. В коридоре стояла черноволосая официантка. На ней ничего не было, кроме миниатюрных кружевных трусиков алого цвета.

— Смелей, Егор! — с дьявольской усмешкой произнес Артур. — Тебя ждет безумная ночь любви. Уверяю, такое блаженство можно ощутить только раз в жизни.

Мраморная красота обнаженного тела ослепляла. Наверное, так и теряют рассудок перед тем, как выброситься из окна небоскреба. Я ощутил дикое, сумасшедшее вожделение. Поднялся, словно зомби, шагнул навстречу, завороженный черным провалом бездонных глаз. И в этот момент верхняя губа женщины нервно дернулась, как у собаки, открыв на мгновение маленькие, но острые клыки.

Что-то замкнуло внутри меня, посылая импульс смертельной тревоги. Подчиняясь ему, руки сами со всей силы оттолкнули Розу. Она вскрикнула, ударилась спиной об оконный поручень и упала на пол. Я же бросился направо. Пробежал по коридору и выскочил в тамбур. Схватился за ручку межвагонной двери, подергал, но она не открывалась. Неожиданно с той стороны, в оконном проеме двери следующего вагона, возникла фигура обнаженной женщины. Я узнал смазливую разносчицу из ресторана. Она показала мне ручку-ключ, словно дразня, и плотоядно раздвинула широкий рот, обнажая клыки.

«Конец, попал в западню!» — мелькнула судорожная мысль. Заскочил обратно в коридор. Около купе проводников стоял Артур и зловеще улыбался.

— Егор, брось ты дергаться. Веди себя как мужчина. Тебя такая женщина хочет, а ты...

У меня был лишь один выход. Точнее, тупик. Я заскочил в туалет и повернул задвижку. В дверь тут же затарабанили.

— Егор! — прокричал Артур. — Открой дверь, дурачок! Я ведь ее сейчас сломаю. Ремонт будет за твой счет.

И жуткий хохот.

Мой взгляд метался в узеньком пространстве. Окно! Мизерный, но шанс. Ведь оно часто бывает закрыто на ключ. Подбежал, рванул со всей силы вниз. Открылось!

В эту же секунду рука Артура, с громким треском проломив дверь, по локоть очутилась в туалетной комнате. И сразу потянулась к задвижке.

Я выглянул в окно. Поезд замедлял ход на повороте. Оставалось надеться на акробатическую подготовку, полученную в годы юности. Как-никак бывший кандидат в мастера спорта. Я схватился одной рукой за раму, другой уперся в стену, произвел невероятный кульбит и вывалился наружу.

Затем удар телом о землю, головой обо что-то твердое, и я потерял сознание...

Очнулся примерно через неделю, в больнице. Сначала я лежал в обычной больнице, но вскоре попал в спецлечебницу закрытого типа. Об этом «позаботились» коллеги по транспортной прокуратуре. Самое смешное, что я находился на территории родной области. Но смеялись надо мной, а не я. Очевидно, с точки зрения коллег и врачей, я нес такую чушь, что меня подвергли интенсивной терапии. Возможно, я и вправду сошел с ума. Тем не менее у меня хватило смекалки понять, хотя и не сразу, каким образом мне удастся сойти за нормального человека. Надо лишь перестать нести бред про вампиров и изложить куда более правдоподобную версию: о пьяной драке в вагоне из-за бабы. Так я в конце концов и сделал. И меня перестали колоть всякой дрянью. А потом и вовсе выпустили, признав практически здоровым и не опасным для общества.

Я даже смог устроиться на работу в адвокатуру. Где и специализируюсь по уголовным делам как вполне разумный и здравомыслящий юрист. Есть у меня только один глюк, про который никто не знает. Когда наступает пора отпуска, я беру билет на поезд и мотаюсь по стране в поисках своих старых знакомых. Но, увы, страна у нас очень большая. А объездил я пока еще очень мало. Но я не теряю надежды. Хотя и не знаю толком, для чего мне это нужно. Может, для того, чтобы убедиться, что я не сумасшедший. А может, для того, чтобы еще раз увидеть Розу. Черт возьми, но в этой женщине что-то есть! Некая чертовщинка, как выражался мой случайный собутыльник Артур.

...Завершив монолог, Егор в почти полном изнеможении откинулся на стенку купе. По лицу его струился пот.

— А у вас явный дар рассказчика, — похвалил я после паузы.

В самом деле, неплохая история, занимательная. Теперь, пожалуй, сразу и не уснешь. Даже зная подоплеку. Или наоборот, как раз из-за знания подоплеки...

— Вы мне не верите? Думаете, пьяный бред? — тяжело дыша, спросил бывший следователь. Он выглядел слишком возбужденным. Глаза лихорадочно поблескивали.

— Почему же не верю? — произнес я миролюбиво. — В жизни всякое бывает... Может, пойдем покурим?

— Я не курю, — Егор весь осунулся и как-то сжался, словно из него выпустили воздух. — Вот, иногда думаю, стоит ли любовь такой женщины, как Роза, жизни?

Я ничего не ответил. Тяжелый случай.

— Пожалуй, еще выпью. А то не заснуть. Будете, Александр?

— Нет. Я пас, с вашего разрешения.

Хватит добро переводить.

Вышел из купе и остановился в коридоре. Я не курил уже много-много лет. Просто хотелось побыть одному. Вот так встреча...

Бедный Егор! Поневоле согласишься с Ницше: «Если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя».

Кто бы мог подумать? Я ведь уже слышал о Егоре раньше, от своего бывшего аспиранта Миши Штейна. Встретились недавно с ним на научном симпозиуме, Михаил и поделился с профессором (со мной то есть) интересной историей болезни. Сейчас мой ученик заведует психиатрической лечебницей. Да-да, той самой, в которой вправляли мозги Егору.

Когда Егор попал в больницу, возбудили уголовное дело. А параллельно, как рассказал мне Штейн, еще и служебное расследование проводилось. Если излагать суть, то выяснилось в итоге следующее.

Сослуживец Егора, медицинский эксперт Сидорчук, решил подшутить над начинающим специалистом, мечтающим о лаврах комиссара Мэгре, и придумал версию про зубы вампиров. А дальше сработали два фактора: случай и неустойчивость психики Егора. С такой психикой деятельность, связанная с большими эмоциональными перегрузками, попросту противопоказана. Но, к несчастью для Егора, его предрасположенность к психопатическим расстройствам выявилась слишком поздно. А сам он тщательно скрывал тот факт, что его мать болела шизофренией.

Шутка медэксперта про вампиров могла закончиться ничем, не оставив последствий. Сам Сидорчук про нее давно забыл. Но тут богатое и не вполне здоровое воображение Егора получило новый импульс. Во время курсов повышения квалификации он узнал от коллеги из соседней области о похожих убийствах. На самом деле между этими преступлениями не было причинной связи, схожесть носила лишь внешний характер. Однако навязчивая идея уже начала овладевать сознанием молодого человека. А в подобных ситуациях больное сознание ведет себя очень хитро: оно игнорирует факты, противоречащие идее-фикс, зато параноидально выискивает обстоятельства, подтверждающие эту идею.

Когда Егор затеял поездку по маршруту Санкт-Петербург — Екатеринбург, он уже находился в состоянии прогрессирующего психоза. А потом произошла встреча с Артуром, сутенером, «крышевавшим» поездных проституток, так называемых, майданных бикс. Казалось бы, еще один случай, всего лишь нелепое стечение обстоятельств. Но на самом деле Егор, сверх меры увлеченный своим расследованием, сам шел по направлению к бездне, в полном соответствии с высказыванием Ницше. А уж тот-то знал, что такое безумие.

Артур, увидев подходящего клиента, решил подпоить Егора, чтобы затем проститутка смогла спокойно обобрать его. Расклад почти идеальный для подобных преступлений: клиент едет до конечной станции, прибывает туда в состоянии полной отключки, жаловаться на кого-то бесполезно, да и бессмысленно. Пить надо меньше, вот и весь сказ. А для надежности и усиления похмельного синдрома в бутылку подсыпается «витаминная добавка», чтобы фантазии жертвы были богаче, а сон крепче.

Но у мошенников произошел сбой: то ли не рассчитали дозу лекарства, то ли психика Егора повела себя неадекватно. В результате он, можно сказать, по собственной воле, хотя и в припадке безумия, выпрыгнул из поезда на полном ходу. Чудо, что остался жив. Вот уж правду в народе говорят: везет пьяным и дуракам.

А дальше парень угодил в спецлечебницу. Угодил почти законченным психом с расщепленным сознанием. Все россказни Егора про вампиров, роковую красавицу Розу — лишь плод его больного воображения, разогретого алкоголем и психотропными добавками.

Тогда, после длительного лечения, Егор несколько пришел в себя под опекой Штейна. Миша даже похвастался передо мной, считая, что добился хорошего эффекта, о котором упомянет в своей докторской диссертации.

Что же, придется его разочаровать, позвоню, как доберусь домой. Судя по поведению Егора, пациент в настоящий момент скорее болен, чем здоров...

Ощутимо задев меня бедром, мимо прошла смазливая разносчица из вагона-ресторана. Остановившись в нескольких шагах, полуобернулась с вопросительной улыбкой. Я небрежно показал ладонью: иди, все в порядке.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу вагонного окна, я погружался в свои мысли под ритмичный перестук колес. Торопиться некуда, пусть одержимый Розой бедняга сначала уснет.

— Ту-ту, тук-тук. Ту-да, сю-да...

«Вагоны шли привычной линией, подрагивали и скрипели...» Как там дальше-то? «Да что — давно уж сердце вынуто!..»[4]

Уже и забывать стал. Все-таки старею. Но вот это не забудется никогда:

— Я прислал тебе черную розу в бокале золотого, как неба, аи...[5]

Среди всех известных преданий о катастрофах наибольшее внимание привлекает легенда о Потопе.

«...Спустя семь дней воды потопа пришли на землю. В шестисотом году жизни Ноевой, разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились. И было наводнение сорок дней на земле, и умножалась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землей. И усиливалась вода и весьма умножалась на земле, и плавал ковчег на поверхности вод. И вода усилилась чрезвычайно на земле, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом. На пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись горы. И истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли: от человека до скота, и гадов и птиц небесных, истребились они на земле; остался только Ной и что с ним в ковчеге. И вспомнил бог о Ное, и о всех зверях, и о всех скотах, бывших с ним в ковчеге; и навел бог ветер на землю, и воды остановились. И остановился ковчег на горах Араратских». Так описывается в Библии одна из величайших катастроф — Всемирный Потоп.

Легенды о Потопе имеются у очень многих народов, населяющих различные части земного шара.

Из всех индейских племен Америки нет ни одного, в мифах которого не отразилась бы эта тема. Один из древнемексиканских текстов так повествует об этом: «Небо приблизилось к земле, и в один день все погибло. Даже горы скрылись под водой». А вот как писали об этой катастрофе жрецы индейцев, потомки которых живут в Гватемале: «Большая волна поднялась и настигла мужчин и женщин... Земля погрузилась в мрак, днем и ночью шли сильные дожди... И люди в ужасе бросались с одного места на другое. Они старались укрыться в пещерах, но пещеры закрывались. Все погибли...»

В рукописях древней Мексики сохранилось предание о Всемирном Потопе, уничтожившем на Земле неугодную богу расу великанов. Все люди превратились в рыб, за исключением одной пары, спрятавшейся в ветвях дерева.

В рассказе индейцев из племени яганов, населяющих архипелаг Огненной Земли, в качестве причины потопа фигурировало какое-то космическое явление, возможно, это было падение в море крупного метеорита: «...много столетий назад Луна упала в море. Морские волны поднялись, подобно воде в ведре, если бросить в него большой камень. Это вызвало наводнение, от которого спаслись лишь счастливые жители этого острова, оторвавшегося от морского дна и плававшего по морю. Даже горы на материке были залиты водой... Когда наконец Луна вышла из морской пучины, а вода стала убывать, остров вернулся на прежнее место».

Лишь в конце прошлого века было установлено, что непосредственный источник библейской легенды — ассирийский миф о Гильгамеше, записанный клинописью на глиняных табличках. Всемирный Потоп произошел в глубокой древности, и спасся от него в ковчеге с различными животными ас-сириец Утнапишты, который так рассказывает об этом событии Гильгамешу: «...нагрузил что имел серебра я, нагрузил его всем, что имел я злата, нагрузил его всем, что имел живой я твари, поднял на корабль всю семью и род мой, скот степной и зверье...»

Описание строительства ковчега, а также метод, с помощью которого Утнапишты и Ной определяли уровень падения воды, удивительно совпадают. Первый выпускал из ковчега сначала голубя, который вернулся, не найдя места для отдыха, затем — ласточку; Ной с той же целью выпускал ворона и дважды — голубя. «И возвратился к нему голубь в вечернее время; и вот сорванный маслиничный лист во рту у него: и узнал Ной, что вода убыла с земли».

Удивительное сходство ассирийской легенды с библейской, доходящее до полного тождества отдельных выражений, указывает на то, что библейская версия — лишь пересказ ассирийского предания. К такому выводу сейчас пришли все известные ассирологи.

Австрийский геолог Э. Зюсс первым воспользовался сведениями о Потопе, записанными клинописью. Он пришел к выводам, что под Потопом нужно подразумевать случившееся в низовьях Евфрата опустошительное наводнение, захватившее Месопотамскую низменность. Главная его причина заключалась в наступлении на материк волны цунами, образовавшейся от землетрясения в районе Персидского залива или южнее его; очень вероятно, что период сильнейшего землетрясения сопровождался циклоном, шедшим с юга.

Среди погрязшего в грехах человечества оставался все-таки один благочестивый человек — Ной со своим семейством. Ему-то Господь и повелел построить Ковчег, на котором он мог бы спастись со своим семейством.

Библия сохранила и точные указания по строительству этого огромного судна. Ковчег строился из кипариса и был осмолен внутри и снаружи. Длина его была 300 локтей, ширина 50 локтей и высота 30 локтей. Если считать библейский локоть в 50 сантиметров, то это составит 150 метров длины, 25 метров ширины и 15 метров высоты.

В 1609 году голландец Петр Янсен построил корабль как раз по форме Ноева Ковчега, и оказалось, что такой корабль имеет гораздо большую вместимость, чем обычные корабли, строившиеся в те времена. На верху ковчега было сделано длинное отверстие, в локоть ширины, для доступа света и воздуха, а сбоку — дверь. Ковчег состоял из трех ярусов, с множеством отделений. Последние предназначались для животных, которых Ной должен был взять с собой (по семи пар чистых и по паре нечистых), а также припасов. Ко времени окончания построения Ковчега Ною было уже шестьсот лет от роду.

Господь повелел Ною войти в Ковчег. Ной повиновался и вошел в Ковчег со своими тремя сыновьями, Симом, Хамом и Иафетом, со своей женой и с женами своих сыновей, захватив и всех отобранных животных.

Ковчег остановился на горах Араратских. Когда земля совсем обсохла, Ной вышел из Ковчега и распустил животных для размножения на земле. В благодарность за свое спасение он принес жертву Богу и получил торжественное обещание, что впредь уже никогда не будет потопа. Знамением этого была радуга, появившаяся на небе после дождя и говорящая о том, что это не дождь потопа, а дождь благословения.

Многие свидетельства о том, что на Арарате заметили что-то похожее на корабль, относятся к древним временам. Историк Иосиф Флавий, который писал свои труды еще в первом столетии после завоевания Иудеи римлянами, представил подробное повествование о Ное, в частности, писал: «Одну часть корабля можно обнаружить еще и сегодня в Армении... там люди набирают смолу для изготовления амулетов».

Иосиф Флавий в своей «Истории иудейской войны» делает такое интересное замечание: «Армяне называют это место «причалом», где ковчег остался лежать навеки, и показывают сохранившиеся до сегодняшних дней его части».

Указания античных писателей на корабельную смолу представляют интерес потому, что Ноев Ковчег оказался вполне доступен спустя столетия после Всемирного Потопа, а также это дает достаточно реальное объяснение тому, что деревянные столбы и балки, из которых был сооружен корабль, хорошо сохранились под слоем вечного льда высоко на горе.

В книге «Путешествие венецианца Марко Поло» имеется ошеломляющее сообщение о Ковчеге: «...Вы должны знать, что в стране Армении на вершине высокой горы покоится Ноев Ковчег, покрытый вечными снегами, и никто не может туда, на вершину, забраться, тем более что снег никогда не тает, а новые снегопады дополняют толщину снежного покрова. Однако нижние слои его подтаивают и образующиеся ручьи и реки, стекая в долину, основательно увлажняют окружающую местность, на которой вырастает тучный травяной покров, привлекающий летом изо всей округи многочисленные стада травоядных крупных и мелких животных».

Это описание горы Арарат до сего дня остается актуальным, за исключением утверждения, что никто на гору забраться не может. Самое интересное его наблюдение состоит в том, что снег и лед подтаивают у грунта и вода вытекает из-под ледникового льда. Особенно важно отметить, что современные исследователи обнаруживали в ледниковых трещинах обработанные человеческими руками деревянные балки и стойки.

Немецкий путешественник Адам Олеарий в началае XVI века побывал возле Арарата и в своей книге «Путешествие в Московию и Персию» писал: «Армяне и персы считают, что на упомянутой горе все еще находятся обломки Ковчега, которые с течением времени стали твердыми и прочными как камень».

Замечание Олеария об окаменении древесины относится к балкам, которые были найдены выше границы лесной зоны и находятся сейчас в монастыре Эчмиадзин.

В 1916 году группа русских авиаторов базировалась на временном аэродроме примерно в 25 милях к северо-западу от горы Арарат. В один из августовских дней в воздух был поднят самолет номер семь, специально переоборудованный для высотных испытаний, провести которые поручили капитану Владимиру Росковицкому и его напарнику. Во время облета вершины они увидели очертания гигантского корабля. Была видна даже одна из створок двери. Размеры судна просто поразили: с городской квартал! О находке сообщили на базу. Затем был повторный полет, после которого информацию отправили правительству в Санкт-Петербург. Царь Николай II, будучи человеком набожным, снарядил две инженерные роты с приказанием подняться на гору. Пятьдесят человек поднимались по одному склону, а по другому взбиралась группа из ста. Потребовались две недели тяжкого труда, чтобы преодолеть ущелья у основания горы, а затем долго карабкаться по скалам, чтобы достичь Ковчега. Специалисты выполнили подробные измерения, чертежи, а также сделали множество фотографий. В отчете говорилось, что все сооружение покрыто массой, похожей на воск или смолу, а дерево, из которого оно сделано, относится к семейству кипарисовых. Все материалы отправили в Россию, но там уже разразилась Февральская революция, и никому не было дела до Ковчега. Часть офицеров, участвовавших в экспедиции, после 1917 года покинула страну. Несколько человек успешно обосновались в США.

Один из эмигрировавших офицеров, участвовавший в восхождении 1916 года, в интервью, которое он дал журналу «Нью эден магазин» сказал: «Там было очень холодно и страшно. Солдаты истово крестились и горячо молились, когда увидели Ковчег и поняли, что это такое». Экспедиция выяснила, что внутренние помещения судна разделены на отсеки, а на дощатом полу виднелись следы ржавчины от железных прутьев — возможно, от клеток с животными...

Это была первая официальная экспедиция на Арарат, но, к сожалению, ее результаты не дошли до наших дней.

Параллельно с «сухопутными» экспедициями, свидетельства о Ковчеге поступают от летчиков. В 1943 году два американских пилота во время полета над Араратом пытались с высоты в несколько тысяч метров разглядеть что-то похожее на очертания большого корабля. Позже они, летая по этому же маршруту вместе с фотографом, сделали снимок, попавший потом в газету американских ВВС «Старс энд страйпс».

Летом 1960 года американские пилоты 428-й эскадрильи тактической авиации, расквартированной в Турции и находившейся под эгидой НАТО, заметили какое-то кораблеподобное сооружение на западном отроге Арарата. Об этом полете американский капитан Швингхаммер писал в 1981 году: «Громадная грузовая телега или прямоугольная лодка в заполненной водой расселине высоко наверху, на горе, была хорошо заметна». Причем он утверждал, что объект медленно сползал по склону вниз и должен был застрять среди горных уступов и каменных глыб.

В 1974 году американской организацией «Earth Research Technical Satellite» (ERTS) была произведена фотосъемка с высоты 4600 метров горных отрогов Арарата. На фотографиях, полученных с многократным увеличением, был ясно представлен этот необыкновенный объект, лежащий в одной из расселин горы, «очень похожий по своей форме и размерам на Ковчег». Кроме того, этот же район был сфотографирован с высоты 7500 и 8000 метров, и полученные снимки ледниковых образований вполне соответствовали увиденному ранее пилотами, которые говорили о замеченном ими Ковчеге. Однако ни один объект, фиксируемый с такой высоты, даже при сильном увеличении невозможно вполне уверенно идентифицировать с Ковчегом, ведь он более чем наполовину скрыт под снегом или находится в тени скальных выступов.

Существует переписка сторонников существования Ковчега с американским Конгрессом, Министерством обороны США и даже Центральным разведывательным управлением. Ковчегоманы логично предположили, что спутники-шпионы непременно должны засечь объект на склоне Арарата — размер-то немалый, с «городской квартал», если верить очевидцу... Военные и спецслужбы поначалу отделывались вежливыми отписками. Но со временем немного приоткрыли секретные архивы и выдали действительно сенсационный фотографический материал. Еще в 1949 году разведывательный самолет ВВС США, возвращавшийся на турецкую авиабазу после облета территории СССР, сфотографировал на горе Арарат аномальный объект, напоминающий днище огромного корабля.

Тот же объект сфотографировали в 1987 году турецкие ВВС. «Судно» находится на краю ледника, прикрывающего вершину Арарата, на высоте примерно 4000 метров над уровнем моря. Воодушевленные исследователи запросили у военного ведомства спутниковые фотографии, на которых, как правило, можно рассмотреть даже мельчайшие детали. Вновь последовало вежливое «не представляется возможным». Чуть позже газета «Вашингтон пост» (за ноябрь 1997 года) привела, правда, свидетельства сотрудников ЦРУ, которые своими глазами видели снимки Ковчега, сделанные разведывательным спутником. По их словам, на фотографии отчетливо видны даже обшивка судна и три большие изогнутые балки. Так что же, ковчег существует?

Американцы с помощью спутника хотят подтвердить то, что русская экспедиция видела еще в 1916 году. Руководитель проекта «Араратская аномалия» профессор Ричмондского университета Порчер Тейлор рассказывает:

— В 1973 году я был курсантом военной академии в Уэст-Пойнте и, помимо прочего, изучал космическую фотографию. У нас говорили о спутнике ЦРУ, который вел съемку в районе советско-турецкой границы с высоты в 300 километров. Его камеры случайно включили раньше положенного, и в их объективы попал склон Арарата с торчащими изо льда обломками, похожими на остов огромного корабля. Тогда я впервые услышал, что это может быть то самое судно Ноя.

О корабле на Арарате упоминал еще вавилонский историк Бероссус в 275 году до нашей эры. Знаменитый путешественник Марко Поло в конце XV века писал, что «обломки Ковчега еще видны на вершине Арарата». В 1892 году архидиакон Джон Джозеф Нури сообщил, что нашел останки Ковчега на Арарате. Спустя шесть лет он пытался организовать экспедицию, чтобы разобрать Ковчег и доставить его на всемирную выставку в Чикаго. Но это ему не удалось.

В июле 1956 года французский промышленник и исследователь Фернанд Наварра нашел метровый кусок обработанного руками человека полуокаменевшего дерева. Предварительный анализ показал возраст находки — 3000 лет.

Оказалось, что размеры таинственного объекта на склоне горы совпадают с библейским описанием Ноева Ковчега.

Некоторые из специалистов рассмотрели на снимках фрагменты поперечных балок и киля. В конструкции присутствуют 90-градусные углы, что указывает на ее рукотворное происхождение. Мы попросили независимых экспертов изучить фотографии и сделать свои заключения. В итоге они пришли к выводу, что перед ними конструкция, сделанная руками человека.

Перед нами — одна из крупнейших археологических загадок современности. Ее разрешение принесет открытие, которое изменит наш взгляд на всю историю человечества.

Двое гонконгских путешественников Эндрю Юань и Боаз Ли утверждают, что они обнаружили обломки истинного Ноева Ковчега на горе Арарат, примерно, в 18 километрах от официально признанного места нахождения остатков этого библейского транспортного средства. Об этом они рассказали в интервью гонконгской газете «South China Morning Post» в 2004 году. Путешественники утверждают, что поднялись на Арарат в октябре по тайным тропам, указанным им местными курдами. Остатки Ковчега они обнаружили на высоте примерно 4200 метров над уровнем моря. «Мы увидели обледеневшую деревянную платформу с фрагментами стен по краям, все это напоминало остатки огромной деревянной коробки», — заявили они в интервью. Гонконгцы произвели видеосъемку, результатом которой стали размытые фотографии, на них Эндрю и Боаз изображены на заснеженном склоне горы на фоне темных стен. Путешественники вновь собирают международную экспедицию с участием археологов для того, чтобы снова подняться на то же место. Власти Турции, на территории которой находится гора Арарат, объявили национальным парком место вокруг обледеневшего остова лодки, «официально» признанной остатками Ноева Ковчега. Гонконгцы утверждают, что их находка больше похожа на Ковчег, чем эти «официально признанные» обломки.

Кэрри остановила машину и заглушила двигатель. Посидела, оглядываясь. Она не собиралась здесь останавливаться — надо было торопиться, она опаздывала, Милред с ее мужским характером очень не любила, когда задерживались или тем более пропускали назначенную встречу. Но Кэрри знала: если интуиция приказала ей остановиться, тому была причина, которую она пока не понимала, а может, не поймет никогда.

На экранчике GPS улица впереди раздваивалась — по Саксон-стрит направо (туда нужно было свернуть, чтобы попасть в Бедфорд к миссис Митчел) и по Чафрен-уэй налево (к центру городка). Она выбралась из машины и прошла несколько шагов по тротуару. Магазин специй. Вход в жилые помещения. Магазин антикварной мебели.

Кэрри вошла под звук колокольчика, напомнивший музыкальную шкатулку ее детства: пара тактов из Турецкого марша Моцарта. В магазине не было никого, даже продавца: только стоявшие в видимом беспорядке старые (возможно, действительно антикварные) шкафчики, секретеры, низкие ломберные столики, кожаные кресла и огромный неподъемный сундук. В таком сундуке прятался герой любимого рассказа Кэрри — капитан Шернер из «Испанского сундука» Агаты Кристи.

Что ей здесь делать? Вопрос из числа риторических. Кэрри перестала задавать себе подобные вопросы очень давно, поскольку никогда не получала ответа от собственного подсознания. Ответы предлагала реальность.

— Есть кто-нибудь? — спросила Кэрри. Если никто не появится, она уйдет, лишь на мгновение задумавшись о том, почему вошла в этот магазин, где не собиралась ничего покупать. Время от времени интуиция подсказывала Кэрри поступки, о смысле которых она не догадывалась, но обычно и такие «приобретения истины», как она их называла, ложились правильными точками на ее линию жизни, о чем она могла вспомнить много месяцев спустя, когда вдруг выявлялись неожиданные последствия казалось бы забытых событий.

— Доброе утро, мисс, — тихо произнес низкий мужской голос, доносившийся, как показалось Кэрри, с потолка, а на самом деле с антресолей, невидимых в полумраке. Заскрипела лестница, ступени будто изнемогали под тяжелыми, но быстрыми шагами, и перед Кэрри возникла античная статуя, стараниями неизвестного скульптора одетая в поношенный пуловер и потрепанные джинсы неопределенного цвета.

Молодой человек был похож на фидиевского виночерпия, если обращать внимание не на одежду, а только на лицо — и даже, вот странность, не на черты лица, не соответствовавшие греческим пропорциям (типично английское лицо, хоть пиши среднестатистический портрет молодого англичанина), а на выражение, и тут у Кэрри не возникло никаких сомнений: конечно, это был фидиевский виночерпий с его привлекающей усмешкой, призывным разлетом широких бровей и взглядом, от которого невозможно оторваться.

— Доброе утро, — отозвалась Кэрри.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — виночерпий в джинсах придвинул Кэрри пуфик странного темно-синего цвета. Кэрри присела и поняла, что не встанет, пока хозяин не предложит ей уйти. Но и тогда ему придется подать ей руку, потому что сама она подняться не сможет.

— Очень удобно, правда? — Молодой человек присел рядом на покосившийся табурет — таким он был сделан, причем сделан прочно, он даже не скрипнул, когда виночерпий опустился на него и откинулся на стоявший позади огромный и действительно старинный буфет.

— Да, — сказала Кэрри и добавила, сама от себя не ожидая: — У вас очень уютно, хотя, казалось бы...

— Казалось бы, — подхватил виночерпий, — склад — он и есть склад. Навалено всего понемногу. Случайный покупатель... — Он скептически оглядел Кэрри и сделал правильный вывод: — Но вы не случайный покупатель, вы, пожалуй, вообще не покупатель.

— Пожалуй, — неуверенно произнесла Кэрри и призналась: — Я не собиралась заходить, мне не нужна антикварная мебель, да и какая-то другая тоже.

— Я понимаю, — задумчиво сказал виночерпий. — Интуиция? Чаше всего человек не обращает внимания на тихий зов и продолжает заниматься своими делами, так и не поняв, что, возможно, упускает редкий в жизни шанс стать счастливым, или начать что-то новое, или...

— Или оказаться совсем не там, где хотел и где ему нужно быть в это время, — подхватила Кэрри и добавила серьезно: — Вы считаете, что интуиция никогда не ошибается?

— Дэниел, — сказал в ответ виночерпий, то ли не желая продолжать начатый им самим разговор, то ли, назвав имя, предложил перевести беседу на уровень, предполагающий более высокую степень доверительности.

— Дэниел, — протянула Кэрри. По звучанию имени она понимала, а точнее — чувствовала, будто осязала, сущность человека, то, что скрывалось за оболочкой. Не глубоко. Глубоко по первому впечатлению все равно не погрузиться, но достаточно, чтобы понимать не только сказанное, но — во многом — подуманное и прочувствованное.

Виночерпий понял Кэрри чуть иначе и добавил:

— Данн. Дэниел Данн. Фамилия написана большими буквами на вывеске, и я думал... Поэтому и не...

Смутились оба.

— Простите, — пробормотала Кэрри. — Не обратила внимания.

— Да? — поднял брови Дэниел. — И мебель вам не нужна...

— Тогда зачем я... — начала Кэрри и сделала неудачную попытку подняться с пуфика.

— Позвольте, — наклонился к ней Дэниел, — предложить вам чашечку кофе?

— С удовольствием, — сказала Кэрри, почувствовав, что именно чашечки кофе (черного, без молока и сливок, но с ложечкой сахара и ломтиком лимона — отдельно, на блюдечке) ей сейчас не хватает, чтобы ощутить блаженное состояние удовлетворения от прожитого мгновения.

Дэниел молча поднялся и ушел в темноту между грандиозным шкафом времен королевы Виктории и секретером, которым, возможно, вообще никто никогда не пользовался, таким мрачным и беспросветно одиноким он выглядел. Что-то в глубине магазина звякнуло, что-то зашипело, что-то упало, послышалось неразборчивое восклицание, а потом настала тишина, будто опустился тяжелый занавес, и Кэрри, оставшись наконец одна, задумалась о том, зачем вошла в этот магазин и что ей делать, когда странный Дэниел Данн принесет традиционный английский кофе со сливками, который она терпеть не могла.

Вернулся молодой человек с подносом, который, не найдя куда поставить (ближайший столик — ломберный — находился в противоположном конце магазина), опустил на пол у ног Кэрри, смущенно пожал плечами и, взяв чашку, сел на табурет.

Кофе оказался черным, без молока и сливок. Кэрри отпила; сахара Дэниел положил одну ложечку, а на подносе Кэрри обнаружила маленькое блюдечко с единственным ломтиком лимона.

Она вздохнула — как ей показалось, слишком громко.

— Странно, правда? — спросил молодой человек, вроде бы ни к кому не обращаясь.

— Да, — согласилась Кэрри, ощутив не столько странность произошедшего, сколько свободу от обязательств, благодаря которым оказалась в этом городке (как он называется? вспомнила — Милтон-Кейнс), на этой улице и в этом магазинчике.

— Наверняка, — продолжила она, отпив кофе, какой она любила. Странно, как Дэниел догадался. Просто подумал: «Сделаю черный, без сливок, ей будет приятно»? Хозяин пил кофе со сливками и без лимона, а сколько сахара вбухал в маленькую чашечку... можно себе представить... — Наверняка в вашем магазине есть нечто, о чем я мечтала или что мне позарез необходимо.

— Вы сказали, что ничего не собираетесь покупать.

— И потому вы решили угостить меня кофе, — улыбнулась Кэрри. — Вы это каждому...

— Нет, — серьезно проговорил Дэниел, поставил чашечку на пол и повторил: — Нет, нет. Я вдруг подумал, что с моей стороны было бы невежливо...

— Интуиция?

Дэниел пожал плечами. Интуиции он не особенно доверял, интуиция в его деле кое-что значила, но гораздо больше — опыт. Опыта у Дэниела было еще маловато, но он старался, отлично понимая, что достичь того достатка, что он себе запланировал в жизни, можно будет, только продолжая семейное дело.

— Я еще не знаю, что куплю в вашем магазине, — сказала Кэрри и, допив кофе, поставила чашку на пол рядом с чашкой Дэниела, — но интуиция меня еще никогда не обманывала, и если я почему-то свернула на эту улицу, хотя ехать к миссис Мейсон нужно по...

— Миссис Мейсон! — воскликнул Дэниел. — Эта сумасшедшая феминистка! Ох, извините!

— Она действительно со странностями, — согласилась Кэрри, хотя правильнее было бы, наверно, заступиться за женщину, — но делает очень важную работу...

— Третируя мужчин, которым и без того достается от своих жен, — улыбнулся Дэниел. — Прошу прощения, я вас перебил, вы говорили об интуиции, которая вас никогда не обманывала.

— С детства, — кивнула Кэрри, не понимая, зачем говорит об этом человеку, с которым знакома четверть часа и о котором ничего не знает. Хотелось сказать, вот она и говорила. Интуиция, да. — Знаете, Дэниел, я всегда поступала импульсивно, и выбор происходил, да и сейчас происходит независимо от того, что по тому или иному поводу говорит рассудок.

— Женщины... — протянул Дэниел. — У женщин сильнее развита интуитивная составляющая. Женская логика, так сказать.

Кэрри внимательно посмотрела в его глаза: шутит он или на самом деле так думает.

— Это не женская логика, — возразила она. — Логика в любой форме подразумевает направленную сознательную деятельность, а я говорю о спонтанных, не осознаваемых решениях.

— Серьезная фраза, — сказал Дэниел, подумав. — Извините...

— Кэрри. Кэрри Уинстон.

— Кэрри Уинстон, — с удовольствием повторил Дэниел. — Простите, кто вы по профессии?

— Историк физики, — сообщила Кэрри. — И это единственная профессия, где у меня получается совместить интуитивный подход к предмету с необходимостью точного знания.

Дэниел кивнул. Объяснение Кэрри ничего ему не объяснило — он и не вникал в слова девушки, слушал ее голос, и ему казалось, что говорит Энни, которую... Нет, никаких воспоминаний... пожалуйста...

— В вашем магазине, — сказала Кэрри, — есть что-то такое, что мне нужно.

— Из истории физики? — Дэниел огляделся, будто впервые увидел стоявшие вокруг предметы. — Из истории мебельного дела, пожалуй. А физика? Хотя... Этот диванчик времен короля Эдуарда Седьмого, позади вас... да, вы правильно смотрите... он, возможно, представляет интерес с точки зрения акустики. Если на него резко сесть... я вам потом продемонстрирую... звук получается очень специфический. Я бы даже сказал: все звуки мира. Такое впечатление, будто исторгается мировая скорбь.

Кэрри покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Зачем мне диван? В мою комнатку он и не встанет, пожалуй. И по цвету не подходит, у меня мебель светлая.

— Послушайте, — Дэниел поднес к лицу правую руку, будто собирался постучать себя по лбу, — вы, конечно, знаете... читали... слышали... о моем прадедушке? Джон Данн.

— Джон Данн? — повторила Кэрри. Конечно, ей было знакомо это имя. «Эксперимент со временем» Кэрри прочитала на первом курсе университета и не могла сказать, что впечатление было сильным — она уже знала и интерпретацию сновидений Фрейда, и подход Юнга, и о теории относительности имела хотя и довольно смутное, но интуитивно правильное представление. Путаные теории Данна показались Кэрри безумно усложненными, хотя для своего времени...

— Вы правнук того самого Данна? — улыбнулась она. — Любопытное совпадение. Не далее как на прошлой неделе я рецензировала статью Гибсона об истории развития в Британии исследований по физическим проблемам сна. Имя вашего прадеда там упоминалось много раз, хотя, по-моему, не к месту, о чем я написала в рецензии.

— Да... — протянул Дэниел и подняли пола чашечки. — Еще кофе?

— Нет, пожалуй, — отказалась Кэрри и попыталась подняться с пуфика, который ощутимо удерживал ее на месте. — Ваш прадед жил не здесь, а в Бенбери, насколько я помню.

— Да... — продолжал тянуть Дэниел, не желая, похоже, отпускать Кэрри, но и не представляя, чем еще он мог бы ее удержать. — Собственно, не прямой прадед, это дедушка моего дяди по материнской линии. Не очень близкое родство, но так получилось, что... Жил он в Бенбери, верно, но умер здесь, представьте себе, в комнате наверху. Бабушка Лайза приехала на следующий день, и прадеда забрала медицинская машина, перевезла домой, там его и похоронили.

— Вот как? — удивилась Кэрри. — Я не знала.

Этот факт вряд ли имел значение для истории физики.

Дэниел молча смотрел на Кэрри: то ли ожидал, что она задаст наводящий вопрос, и тогда он расскажет подробнее о пребывании знаменитого прадеда в этой глуши, то ли думал, чем еще удержать девушку, которая ему не то чтобы понравилась — ощущение было совсем другим, никогда прежде не испытанным, и Дэниел самому себе не мог сказать, было ли оно приятным, но он все-таки хотел, чтобы оно длилось, и, значит, нужно было сказать что-то... не о себе, конечно, этим Кэрри не удержать... Кэрри... красивое имя, и лицо у нее... красивое? Пожалуй, нет.

Симпатичное? Дэниел терпеть не мог это слово, слишком общее по смыслу, чтобы им можно было обозначить что-то конкретное, принадлежащее только одному и никому больше...

— Неподалеку, на пол пути к Нортхемптону, — сообщил он, — есть женский монастырь. Старинный, восемнадцатого века.

— Вот как? — вежливо сказала Кэрри, сделав попытку подняться с пуфика и в очередной раз ее оставив.

— Конечно, — быстро заговорил Дэниел, он видел, как Кэрри боролась с пуфиком, и понимал, что нужно торопиться, — монастырь не имеет никакого отношения к истории физики, но...

То, что он собирался сказать, составляло, вообще говоря, семейную тайну.

— Прадед, — сказал Дэниел, — в последние недели жизни посещал монастырь. А в тот день вернулся... бабушка рассказывала, а потом я прочитал... вернулся сам не свой, повторял все время «Изабель, Изабель», никто его не понимал, потому что в роду у него никакой Изабель не было, прабабку звали Мелани, бабушку — Лайза, тетушку мою — Бетти. Но прадед повторял это имя, у него начался жар, бабушка послала за доктором, но Джон заперся в комнате и никого не впускал. Под вечер, когда бабушка пригрозила, что позовет плотника и тот выломает дверь, он наконец вышел, и бабушка была поражена перемене, произошедшей с ним за эти часы. Он будто потерял половину волос и вообще сморщился. Был высокий, статный мужчина, а из комнаты вышел согбенный старичок, только голос остался прежним. Бабушка хотела помочь Джону сесть, но он отказался. Дальше странно. Бабушка рассказывала... согласитесь, к истории физики это имеет какое-то отношение... рассказывала эту историю в двух вариантах, и я до сих пор не знаю, какой правдив. По одной версии, прадед сел у окна, молча смотрел на дальние холмы — монастырь, кстати, за ними и расположен, — а потом произнес единственную фразу: «И увидит все». Покачнулся и стал падать со стула. Бабушка его подхватила, а доктор — он еще не ушел, пил чай на первом этаже — поднялся на крик, но ему осталось только констатировать смерть. Инфаркт. Но довольно часто и почему-то — это не я, а моя тетушка Бетти отметила — в дни полнолуния бабушка вспоминала совершенно иначе. То есть финал был тот же... прадед падает со стула, инфаркт. Но до того... Он и не думал закрываться в комнате, был возбужден сверх меры, говорил, что встретил свою судьбу, понял то, чего не мог понять много лет, теперь он напишет совсем другую книгу, не ту, что начал... и все в таком роде. Бабушка говорила с ним, а он будто не слышал. После ужина, к которому не притронулся, сел на стул у окна, солнце как раз заходило за холмы... посидел минуту и... Всё.

Кэрри слушала внимательно, понимая уже, что интуиция ее не обманула и сейчас перед ней откроется... уже открывается... загадка, связанная не только с именем Данна, но и с ее личной жизнью, хотя как это могло совместиться, она не имела ни малейшего представления.

— А что доктор? — спросила она. — Я хочу сказать: в первом варианте ваша бабушка вызвала доктора, а во втором нет. Доктор мог бы подтвердить, какой из рассказов соответствует истине.

— Она вызвала Хашема в обоих случаях, — удрученно сказал Дэниел. — Во втором потому, что у Джона, как ей показалось, был жар.

— Но доктор, — упрямо продолжала Кэрри, — мог сказать, запирался ли мистер Данн в своей комнате.

Дэниел покачал головой.

— Хашем не поднимался наверх, пока его не позвали и он не констатировал смерть.

— Но вы сказали, что в первом случае мистер Данн превратился в старика...

— В обоих, — печально проговорил Дэниел. — Возможно, это лишь семейная легенда, а у Хашема не спросишь, он умер от рака полтора года спустя.

— В его бумагах должно было быть заключение.

— В заключении сказано, что смерть последовала от обширного разрыва задней стенки миокарда, и ничего о том, как выглядел прадед.

— А на похороны пришли... — Кэрри замолчала.

— Вот именно, — кивнул Дэниел. — Хоронили деда в Бенбери, бабушка не поехала. А я туда ни разу не ездил.

— Вам не было интересно? — поразилась Кэрри.

— А вам? То есть я хочу сказать... вас заинтересовала эта семейная легенда? Для истории физики?

— И вы не поехали в монастырь, чтобы узнать, что там делал Джон Данн?

— Когда умер прадед, — мягко сказал Дэниел, — я еще не появился на свет. Историю эту бабушка рассказала в первый раз, когда мне было семь. Бабушка умерла в позапрошлом году. Маму эта история не интересовала никогда. У нее сейчас второй муж, живут они в Манчестере... впрочем, неважно.

— Бабушка сама не пробовала...

— Нет. У меня сложилось впечатление, что ей было не очень интересно. Потому она и вспоминала две истории, что не очень-то о них думала.

— Вам это не кажется странным?

— Кажется, — с готовностью согласился Дэниел. — Раза два или три я действительно собирался съездить в монастырь, но всякий раз что-то мешало, не помню что. Впрочем, не скажу, что очень и хотел. Когда умер отец, а магазин все годы был фактически на нем, я занял его место. Мама вышла замуж и... это я уже говорил. Магазин отнимает много времени, вот что я хочу сказать.

— Не похоже, что у вас много покупателей, — пробормотала Кэрри. Они беседовали уже почти час, и дверной звонок ни разу не тренькнул.

— Я повесил табличку «Закрыто», — улыбнулся Дэниел, — когда ходил наливать кофе.

— Вы думаете, — спросила Кэрри, — мистер Данн узнал в монастыре нечто такое, что так сильно на него повлияло?

Дэниел пожал плечами. «Разве это не очевидно?» — спросил он взглядом.

— Изабель, — сказала Кэрри. — Может, в монастыре была такая монахиня?

— Была, — кивнул Дэниел. — Это не составляет тайны, потому что о Изабель, как я потом выяснил, прадед писал в своих дневниках.

— Дневники? — переспросила Кэрри, ощутив волнение исследователя, случайно (случайно ли? или интуиция привела ее в нужное место в нужное время?) обнаружившего документ, способный повлиять на исторические оценки и сложившиеся мнения.

— Ну... — протянул Дэниел. — Это скорее отрывочные записи. Прадед говорил о книге. Может, это наметки. Понять толком, о чем речь, никто не смог. Бабушка, по-моему, некоторые листы выбросила, может, там было что-то личное...

— Почему вы так думаете?

Дэниел потер ладонью подбородок и поднял взгляд к потолку. Он не хотел смотреть Кэрри в глаза, ему казалось, что поступок бабушки если не преступен, то, во всяком случае, неосторожен по отношению к истории науки, о которой он, впрочем, не думал все годы, когда хранил старые бумаги в не приспособленном для этого сыром помещении чулана. Книг и тем более рукописей он дома не держал, он не любил читать, ему казалось, что есть в жизни более важные занятия, и теперь ему было немного стыдно перед этой женщиной, которая как раз книгами, похоже, интересовалась больше всего, и значит, общего у них слишком мало, чтобы он мог... что?

— Потому что, — проговорил Дэниел, — бабушка незадолго до смерти обмолвилась, дескать, Джон слишком много писал такого, что к жизни отношения не имело, выдумывал, а от этого могло быть... она не сказала, что могло быть, я не расспрашивал. Честно говоря, мне это не было так уж интересно.

— Изабель, — прервала Кэрри монолог молодого человека, — упоминалась в рукописи мистера Данна?

Дэниел кивнул.

— Эта рукопись... — начала Кэрри и замерла, боясь услышать, что старые бумаги давно пошли на растопку камина.

Поняв ее сомнения, Дэниел произнес с обидой в голосе:

— Конечно, цела. Если ее мыши не прогрызли. Я... извините... совсем не думал об истории науки, но...

Неважно, о чем он думал.

— Я могу посмотреть?

— Конечно! — с энтузиазмом воскликнул Дэниел и поднялся. — Посидите, я принесу. Я бы вас с собой повел, — добавил он виновато, — но в чулане сыро, там, может, даже крысы...

— Господи! — сказала Кэрри.

Неужели во всем доме — таком уютном, хорошо отстроенном и красивом — не нашлось нормального места для папки с бумагами (почему-то Кэрри интуитивно представляла именно папку с тесемками, а не тетрадь или белые листы, свернутые в трубочку)?

— Я сейчас, — заторопился Дэниел. Подобрал чашки и блюдца и направился, похоже, вовсе не в чулан. — Приготовлю вам чаю, чтобы вы не скучали, а потом...

Кэрри хотела сказать, что скучать не собирается, но промолчала. На этот раз молодой человек обернулся на удивление быстро (а может, время для Кэрри текло чуть быстрее?), поставил на пол у ее ног поднос с чашкой и (на этот раз) с вазочкой варенья и вышел в темноту, где опять что-то скрипнуло, охнуло, щелкнуло и тихонько, как показалось Кэрри, застонало.

Она приготовилась ждать, но не прошло и минуты (в ее, возможно, измененном ощущении времени), как в темноте опять застонало, щелкнуло, охнуло и скрипнуло, возник Дэниел с папкой в руке. Коричневая папка с тесемками, от нее пахло не плесенью даже, а чем-то еще более прогорклым, смесью чуланных запахов; кто знает, что там еще хранилось все эти годы.

Дэниел сделал вид, что сдувает с папки пыль, хотя на ней не было ни пылинки (странно, подумала Кэрри, впрочем, скорее всего, пыль он смахнул еще там, в чулане).

— Лучше, наверно, пройти в кабинет, — сказал Дэниел. — Там светлее и удобнее... вам.

— А как же? — Кэрри оглянулась на входную дверь: на тротуаре перед магазином стояли двое, мужчина и женщина, смотрели на витрину и ждали, когда хозяин сменит табличку на двери.

— Я вас там оставлю, — сообщил Дэниел, — а сам займусь покупателями.

Кабинет, о котором говорил Дэниел, располагался на втором этаже, куда они поднялись по скрипучей лестнице. Кэрри крепко держалась за перила, хотя никакой опасности не было: лестница не крутая, ступени надежные. Небольшая комната с письменным столом у окна, свет падал под удобным углом. Дэниел усадил гостью в кожаное кресло, где, видимо, обычно сидел сам, подбивая по вечерам дебит с кредитом, положил перед ней на стол папку и, улыбнувшись, вышел.

Кэрри огляделась. Обои современные, с изображениями комет, у левой стены секретер, тоже вполне современный, не то что его собратья внизу. Небольшой диванчик, покрытый золотистого цвета пледом — наверно, там удобно читать по вечерам под светом торшера, стоявшего между диванчиком и дверью. Книг, однако, в комнате не оказалось: ни на столе, ни на журнальном столике. Не было здесь книжного шкафа, ничего такого, что говорило бы о любви или хотя бы об уважении хозяина к чтению.

Не было здесь и компьютера, предмета, в наши дни столь же обязательного, как прежде сервант, из тех, что стояли внизу, горюя о своей судьбе. Впрочем, вспомнила Кэрри, она видела экран компьютера на прилавке в магазине. И еще: у Дэниела может быть лэптоп, который он держит, например, в секретере.

Подумав о лэптопе, Кэрри вспомнила о Милред, больше часа дожидавшейся ее в своей гостиной на Уолтер-роуд. Можно представить, как она возмущена.

Кэрри достала из сумочки телефон, удивленная, что он ни разу не зазвонил за все время. Странно: аппарат был переведен в режим «без звука» — Кэрри не помнила, чтобы изменяла настройку.

Семь неотвеченных звонков. Кэрри набрала кнопку возврата, и сразу в трубке раздался недовольный — скорее даже негодующий — голос:

— Кэрри, милая, с вами все в порядке?

— Надеюсь, — пробормотала Кэрри. — Милред, извините за опоздание.

— Вы могли позвонить, если что-то вас задержало в дороге! — феминистка не сдерживала своего гнева.

— Прошу прощения...

Разговор был неприятным, и Кэрри постаралась забыть о нем, как только голос Милред угас в трубке. Договорились встретиться через два часа, и не дома, а в кофейной, где миссис Митчел намеревалась провести время за чтением газет и прогулками в интернете.

Спрятав телефон, Кэрри наконец придвинула к себе папку (тяжелая, толстый картон, тесемки повязаны крепко, но так, чтобы узел легко развязывался).

Нахлынуло. На самом деле ничего необычного — на Кэрри довольно часто накатывало состояние, которое она не могла определить: то ли воспоминание о чем-то прочно и, казалось, навсегда забытом, то ли предощущение несбывшегося — такого, что и не сбудется никогда. В детстве это ее пугало: посмотрев случайно на карниз дома, мимо которого проходила, Кэрри могла испытать безотчетный ужас, увидев, как с карниза отделяется камень и падает... падает... Ничего на самом деле не случалось, и много раз потом она проходила той же улицей мимо того же дома (бывало — специально), и камень не падал, мир оставался прочным, но ей все равно казалось...

Сероватая бумага — может, от времени, но, скорее, она изначально была такой: дешевой, слишком плотной, и чернила на ней выглядели чуть размытыми, будто все-таки время размыло описываемую реальность и сделало текст не очень внятным воспоминанием. Писал Джон Данн довольно крупным и, в принципе, понятным почерком, хотя и с непривычным наклоном влево.

Взгляд Кэрри зацепился за слово посреди одиннадцатой строки (она точно видела — одиннадцатой, хотя и не считала). Имя. Эшли. У Кэрри были две знакомые с таким именем. С одной она училась в школе и недавно случайно встретила на Пикадилли — располневшую, с сигаретой в углу толстых напомаженных губ. Говорить им было не о чем, они постояли минуту, держась за руки, а потом разбежались. Другая — хорошая знакомая по университету. Эшли Кринтон была лучшей студенткой на химическом, а Кэрри химию не терпела, но в общежитии они оказались в соседних комнатах и за разной мелочью обращались друг к другу, три года так прожили.

Эшли. Почему взгляд зацепился за это имя? Надо читать с начала, и мистер Данн (если он был автором рукописи), возможно, объяснит все, о чем его внучатый племянник ничего не узнал по лености, обычной для мужчин такого типа.

Кэрри посидела минуту с закрытыми глазами, имя Эшли растворилось в ее подсознании, как растворяется брошенный в чай кусок сахара, чтобы придать напитку другой вкус — хуже или лучше, но другой. Растворившись в памяти, Эшли тоже придаст иной вкус чтению, и вкус этот — Кэрри прекрасно понимала по прошлому опыту — не будет зависеть от того, что написал об этой женщине известный в свое время философ и аэронавт Джон Данн.

Кэрри открыла глаза и прочла наконец первую строку.

«Сюзен умная женщина, но, как многие женщины, не склонна к логическому анализу. Может, это к лучшему. Будь ее ум более аналитичен, она, скорее всего, принялась бы домысливать и тем самым искажать сны в угоду поздним впечатлениям.

Иное дело ее дочь Эшли — удивительный ребенок, способный к интуитивному осознанию, ничего не понимая в предмете, о котором идет речь.

Сны, записанные вчера матерью и дочерью (матерью по моей просьбе, дочерью — по собственной инициативе), удивительны своим странным совпадением. Уверен, что обе не лгут. Сюзен лгать не умеет, а Эшли, хотя и склонна ко лжи или, скорее, выдумкам, как многие дети, в данном случае рассказывает правду хотя бы потому, что ее рассказ совпадает с рассказом матери в деталях, которые Эшли знать не могла по той причине, что ей нет дела до вещей, интересующих мать».

Кэрри перевернула страницу, ожидая увидеть запись снов, так долго предваряемых словами экспериментатора. Почему в дневнике Данн оказался столь многословен? «Эксперимент со временем» не был растянут — во всяком случае, в той части, где Данн анализировал сны, записанные его родственниками. Была ли там упомянута Сюзен, Кэрри не помнила. В книге, кажется, вообще не было имен, только инициалы.

На следующей странице, однако, ничего не оказалось, кроме небрежного карандашного наброска — то ли план местности, то ли электрическая схема (с чего бы?) без обозначений, а в центре рисунка был изображен прямоугольник с двумя «рогами», похожий на букву С со спрямленными углами. Рядом с верхним углом стояла буква W, которая могла обозначать что угодно от Water-closet до Whitehall.

Может, есть какая-то дата? День, когда Данн написал о Сюзен и Эшли? На первой странице Кэрри чисел не обнаружила, а вверху третьей стояло: «12 октября 1913». И ниже действительно было описание сна, только без имен, и Кэрри не смогла бы доказать, что сон видели именно мать с дочерью.

«Вхожу в большую комнату, формой напоминающую овал или большое яйцо, положенное на бок. Стены в обоях, сиреневых с мелкими желтыми цветочками, похожими на кашку. Справа высокое окно во французском стиле выходит на лужайку с тремя или четырьмя (не успела сосчитать) большими деревьями. Еще в комнате письменный стол, на котором лежат книги и бумаги и стоят несколько предметов, которые мне описать затруднительно. Во сне многие знакомые вещи выглядят необычно. На столе огромная книга, поставленная так, чтобы ее можно было читать. Два дивана слева, напротив окна — очень неудобные, по-моему, но хозяин комнаты мне сесть не предложил, так что не знаю. Кажется, он и не увидел меня — во сне такое случается. Он сидел за столом и читал книгу, ту, что стояла перед ним, иногда касался ее пальцем, и что-то происходило, я видела это по его лицу, мужчина сердился, успокаивался, опять начинал нервничать. Я подошла ближе, и в этот момент мужчина встал, позвал: «Энтони», — и в комнату из-за моей спины вошел другой мужчина, тоже пожилой, но, в отличие от хозяина кабинета, в хорошей спортивной форме. Костюм на нем был, правда, не такой, какой прилично носить джентльменам, — слишком легкомысленный, вряд ли скажу точнее, одежда почему-то запомнилась хуже всего...»

И что такого? Описание кабинета (овал? стол? книга?) показалось Кэрри смутно знакомым, но в памяти ничего определенного не возникло.

На основании подобных записей Джон Данн написал книгу «Эксперимент со временем», выдержавшую несколько изданий. Рассуждения о так называемом серийном времени легли в основу темпоральной философии, но Кэрри мало интересовалась этой областью знания, разве что иногда перечитывала Борхеса, вдохновленного идеями Данна и даже написавшего о нем эссе «Время и Дж. У. Данн». С идеей многоуровневых наблюдателей Данн носился последние двадцать лет жизни, но, насколько помнила Кэрри, эту концепцию философы критиковали, а физики никогда и не признавали.

Записи снов представляли интерес для историка науки, но не физики, а философии. К тому же Кэрри занималась более поздним периодом — серединой XX века. Кто из ее окружения интересовался Данном и его фантазиями по поводу иерархии наблюдателей, живущих в разных слоях времени? Пожалуй, никто.

Кэрри вынула из папки последний лист. Пустой. А предыдущий? Тоже. Запись оказалась на пятом листе с конца и была сделана 23 августа 1949 года. За день до смерти Джона Данна. Здесь? В этом доме? Наверно. Умер Данн здесь, если верить Дэниелу, и за день до смерти, видимо, посещал монастырь.

Почерк оказался далеко не таким разборчивым, как на первых листах. Наклона у букв не было вообще, стояли они, как новобранцы в строю — навытяжку, отдельно друг от друга, не составляя единого ряда, чуть вверх, чуть вниз, и где кончалось слово и начиналось следующее, понять было трудно.

«Дубы тоже есть. Проверить в записях. Эшли. Как меняются люди, особенно женщины. На самом деле? Ужасно то, что произошло. Произойдет? Или нет? Эшли знала (см. стр. 34). Тогда я не понял ее слов и ее волнения, а сегодня меня не смогла понять мать Беатрис. Взаимное непонимание — прямое следствие разноуровневых наблюдений. Прочитаю дневник, когда вернусь в Бенбери. Похоже, Эшли — наблюдатель второго уровня, а может, и третьего, к тому есть определенные предпосылки. К сожалению, поздно это понял. Скачки между уровнями тоже надо принять во внимание. Как? Рассказ может казаться бессмысленным, сознание не приспособлено к таким скачкам. Теперь понятно, что... (зачеркнуто). И тогда все встает на свои места».

Кэрри отодвинула папку, ей почему-то стало неприятно касаться старых выцветших листов. Пусть Дэниел читает, если сочтет нужным. Впрочем, он наверняка читал, и не один раз, и не нашел для старой папки лучшего места, чем на полке в чулане.

Снизу, из магазина, доносились тихие голоса — говорили двое мужчин и женщина, один из мужских голосов принадлежал Дэниелу, два других — покупателям, которых Кэрри видела стоявшими на тротуаре и дожидавшимися, когда хозяин снимет табличку «Закрыто». Кэрри была уверена, что это именно они. Она не спросила себя, откуда у нее такая уверенность, она никогда не задавала себе нелепых вопросов. Она просто знала.

Кэрри сидела выпрямившись, как привыкла сидеть за своим рабочим столом, глаза сами собой закрылись. Как в калейдоскопе, побежали разноцветные окружности и диски, движение успокаивало, Кэрри наблюдала за игрой света, слушая, как голоса внизу что-то решали, что-то наконец решили, потом была минута тишины — видимо, Дэниел и клиенты подписывали документ купли-продажи, звякнул кассовый аппарат, вот Дэниел задвинул ящик комода, вот покупатели пошли на выход, дважды тренькнул дверной колокольчик... Настала тишина, Дэниел с задумчивым видом постоял у витрины, а потом шаги, скрип ступеней...

Кэрри открыла глаза и повернулась к двери.

— Там нет самого интересного, — сказала Кэрри.

Папка по-прежнему лежала посреди стола, Дэниел сел на стул, который перетащил ближе к Кэрри, и кивнул.

— Вы уже обратили внимание? — констатируя, а не спрашивая, сказал он.

— В середине не хватает листов. Мистер Данн упоминает, к примеру, страницу номер 34, но этот лист отсутствует.

— Да, к сожалению. Прадед был странным человеком. Оставил довольно нудные, прямо скажу, описания снов, даже неизвестно чьих, большая часть идет под номерами или инициалами, вы видели. А о том, что делал в монастыре, ни слова.

— Тем более непонятно, — сказала Кэрри, — что ни ваша мать, ни вы не заинтересовались и не побывали в монастыре.

— Я уже объяснял вам, — запротестовал Дэниел. — Мама...

— Я помню, — перебила его Кэрри. — Вы мне покажете дорогу?

— К монастырю? Вы действительно хотите туда поехать?

Еще минуту назад у Кэрри не было ни малейшего желания заниматься расследованием, в результате которого, скорее всего, выяснится всего лишь, что некая Изабель записывала для Данна скучные женские сны.

— Непременно, — кивнула Кэрри.

— Хотите взять дневник? — В голосе Дэниела Кэрри уловила надежду на то, что она избавит его от папки, доставлявшей ему если не беспокойство, то внутреннее неудобство, которое он сам себе не мог объяснить, а Кэрри почувствовала, как и собственный ответ, прозвучавший раньше, чем она привела мысли в порядок:

— Нет. Положите на прежнее место, это же семейная реликвия.

Дэниел покачал головой.

— Мисс Уинстон, — сказал он, встав и склонившись перед ней в поклоне, который, возможно, показался ему достойным викторианской церемонии приглашения, — позвольте предложить вам ленч, за углом прелестное кафе, я всегда...

Он почему-то смутился и завершил фразу не так, как вроде бы собирался:

— А потом я вас отвезу в монастырь, если вы не против.

— Хорошо, — согласилась Кэрри и только потом подумала, что поступает совсем не так, как собиралась. Во-первых, миссис Митчел. Как быть с ней? Они же договорились. Перенести встречу еще раз? Милред будет взбешена. Во-вторых, оставив магазин посреди дня, Дэниел мог упустить покупателей и возможную прибыль. И в-третьих, что представлялось Кэрри самым главным: в монастыре Дэниел только мешал бы. С кем бы ей ни пришлось разговаривать, он был бы лишним.

— Хорошо, — повторила Кэрри.

Монастырь оказался длинным одноэтажным сооружением, архитектурной помесью эпох Анны и Георга Первого. Здание и довольно большой сад вокруг были окружены невысоким каменным забором, поверх которого можно было увидеть все происходившее на территории монастыря, а перебраться через забор не сумел бы только немощный старик. Тем не менее подъездная аллея, по обеим сторонам которой росли вековые вязы, вела к металлическим воротам и будке охранника, оказавшейся, конечно, пустой. Кэрри вышла из машины и нажала на красную кнопку слева от ворот — над кнопкой на стене масляной краской было написано для самых непонятливых: «Звонить здесь».

После звонка ничего не случилось — ни створки не сдвинулись, ни голос из невидимого динамика не спросил: «Кого это принесла нелегкая?» Подошел Дэниел, встал рядом, посмотрел поверх забора, сказал: «Сейчас нам устроят допрос, а потом отошлют». Рост не позволял Кэрри видеть, кто шел к воротам, но шаги она слышала — бодрые, с пристукиванием каблучков.

Никто, однако, ничего спрашивать не стал, что-то загремело, упало, ворота медленно раздвинулись, за ними стояла, щурясь на солнце, молодая женщина в черном монашеском одеянии. Высокая, худая, длинные руки, длинные, спрятанные под платьем ноги — жердь, в общем. Голос у «жерди» оказался, впрочем, мелодичным, не высоким, не низким:

— Добрый день, мистер Данн.

И без перехода:

— Входите. Мать Катерина сказала, если придете, сразу провести к ней.

Кэрри протянула руку Дэниелу, он пожал ее пальцы, так они и вступили на территорию монастыря. Монахиня закрыла за ними ворота, навесив на них большой крюк, сказала «Пойдемте» и направилась к зданию, которое вблизи выглядело не уродливым, а наоборот — приятным деревенским особнячком с высокими, хотя и узкими окнами, красивыми цветами у арочного входа и мозаичной плиткой перед тяжелой дверью.

— Вы меня знаете? — спросил Дэниел. — И мать Катерина? Она меня ждала? Почему? Кстати, с моей стороны не будет ли слишком навязчиво, если я спрошу, как вас зовут, сестра?

— Мергатройд, — сказала монахиня, обернувшись, но глядя не на Дэниела, а на Кэрри. Намек был понят, и Кэрри назвала себя. Сестра Мергатройд вежливо кивнула и предложила гостям войти в просторный холл, где царила гулкая пустота. Голые беленые стены, единственный предмет мебели — длинная деревянная скамья под окнами, выходившими на противоположную от входа сторону здания. И распятие, конечно, — Кэрри увидела фигуру Христа, когда обернулась на хлопок закрывшейся двери. Иисус поник на кресте, Кэрри сначала показалось, что это рисунок, но при более пристальном рассмотрении распятие оказалось вырезанным из дерева и тщательно раскрашенным.

Кэрри думала, что подобные изображения не в стиле строгой пуританской морали. Была, наверно, причина...

...Думать о которой Кэрри не стала, потому что сестра Мер-гатройд поспешила к двери, побеленной так же, как стены. Ее и незаметно было с первого взгляда. Дверь вела в узкий, с высоким потолком коридор с окнами, выходившими во двор. Сестра Мергатройд пошла вперед, за ней последовала Кэрри, а Дэниел замыкал шествие, топая (специально, как показалось Кэрри) так, что от стен отскакивало, подобно теннисному мячику, гулкое пружинистое эхо, усиливавшее звук, будто не один человек нарушал здесь тишину, а десяток.

Коридор показался Кэрри очень длинным, хотя она сделала всего двенадцать шагов до торцовой двери, в которую сестра Мергатройд не вошла — отступила в сторону, пропустив гостей.

Комнатка, куда Кэрри и Дэниел вошли, выглядела как типичный офис служащего в Сити. Письменный стол, экран компьютера, небольшой сейф на прочной тумбе, перед столом два кожаных кресла, а за столом склонилась над бумагами пожилая монахиня. Мать Катерина встала — роста она оказалась не выше пяти футов и на фоне висевшего на стене позади нее распятия выглядела карлицей, что, однако, не принижало ее истинного значения и назначения в мире, — глаза за толстыми стеклами очков в массивной оправе смотрели если не сурово, то с выражением внутренней силы и желанием подчинить своей воле всякого, кто захочет наводить свои порядки в подведомственном ей заведении. Мать Катерина могла бы и страной управлять, — ощущение было интуитивным, но Кэрри знала, что так и есть, эта женщина тяготилась своей не очень значительной ролью настоятельницы небольшого монастыря, она ждала от жизни большего и была разочарована тем, что большего ей пока не предоставили.

— Дорогие мои! — Настоятельница обошла стол и протянула Кэрри обе руки, но смотрела на стоявшего рядом Дэниела, только с ним говорила и только его ответы выслушивала с вниманием. Может, сказанное Кэрри мать Катерина воспринимала руками, а сказанное Дэниелом — ушами, разделив эти два канала информации? — Мистер Данн, — продолжала она, — как хорошо, что вы нас посетили! Я вас узнала. В прошлом году в «Бедфорд мейл» была ваша фотография на фоне антикварной утвари в вашем магазине и заметка о том, как вы участвовали в благотворительном базаре, и я подумала, что это знак: теперь, когда вы придете, я вас непременно узнаю. Так и случилось. Вы прекрасно выглядите, мистер Данн.

— Благодарю, — пробормотал Дэниел, понемногу приходя в себя и соображая, можно ли ответить комплиментом на комплимент. Решил, что это было бы неуместно в стенах монастыря, и ограничился словами, которые и так собирался произнести: — Позвольте представить вам доктора Кэрри Уинстон, она историк науки.

— Как интересно! — вставила мать Катерина, так и не посмотрев на девушку, но продолжая сжимать ее ладони.

— Она убедила меня приехать к вам за помощью в деле, которое нам обоим представляется равно интересным и таинственным.

Завершив шумным вздохом витиеватую тираду, Дэниел наклонил голову, будто закрываясь от пристального взгляда настоятельницы.

— Доктор Уинстон, очень приятно видеть вас в этих стенах. — Мать Катерина оставила наконец в покое ладони Кэрри и перевела на нее взгляд — за стеклами очков глаза настоятельницы будто излучали концентрированный свет, от которого Кэрри на мгновение зажмурилась.

Мать Катерина сделала приглашающий жест, указав гостям на кресла, а сама мелкими шажками вернулась на свое место и, опустившись на стул, стала будто выше ростом. Наверняка, подумала Кэрри, ее ноги стоят на высокой приступочке, иначе болтались бы, а это неудобно и неэстетично...

Кэрри опустилась в кресло, настолько удобное, что в нем можно было провести всю оставшуюся жизнь. Дэниел сел осторожно, на самый краешек — он не собирался проводить здесь не только остаток жизни, но даже полчаса казались ему слишком долгим сроком. Мать Катерина ему не понравилась — прочитать эту мысль на его лице не составляло труда, — и особенно ему не нравилось, что его здесь ждали и даже видели его фотографию в газете. В монастыре, оказывается, читают мирские газеты; и интернет у них, наверно, есть. Современные монахини, ничего не скажешь, ушли от мира, но сохранили с ним надежные связи. Как совместить это с обетами Господу?

— Вы ждали мистера Данна, мать Катерина, — Кэрри предпочла сразу перейти к сути. — На то были серьезные причины?

— Причины, серьезные для одних, — произнесла настоятельница, глядя теперь только на Кэрри и игнорируя Дэниела, — совершенно не важны для других. И лишь Господу известна истинная ценность наших намерений и поступков.

Отвечать на эту фразу было нечего, и Кэрри промолчала.

— По правде говоря, — смущенно сказала настоятельница, — я не знаю, что имела в виду сестра Изабель. Она была женщиной особенной, я ее помню очень плохо, ведь я была тогда молодой девушкой...

— Сестра Изабель, — повторила Кэрри, вспомнив имя, упомянутое в рукописи Данна.

— Время от времени, — продолжала настоятельница, — она мне снится и предрекает события... разные... Иногда случается в точности то, о чем она говорит. Иногда не происходит ничего. Но чаще что-то похожее на ее слова действительно случается, но не совсем так... или я неправильно запоминаю.

Мать Катерина говорила монотонно, глядя уже и не на Кэрри, а в пространство или на невидимый экран, где появлялись слова, которые она считывала и произносила вслух, не вникая в смысл. Дэниел сделал было движение, ему хотелось задать припасенные вопросы и уйти из обители, но Кэрри осуждающе покачала головой, и он с тихим, но отчетливым вздохом уселся в кресло глубже, поняв, что скоро они отсюда не выйдут.

— В прошлом году... когда же это было... я потом сверюсь со своими тетрадями, кажется, в день святого Николая, сестра Изабель сказала, что приближается время, и он придет. Я не умею во сне задавать вопросы, и сестра Изабель сама назвала имя: Дэниел Данн. Правнук мистера Джона Данна. Он придет, тайное станет явным, ангелы возрадуются, люди найдут свое счастье, и наступит во человецех благоволение.

— Так и сказала? Надо же, — пробормотал Дэниел. — Будто второе пришествие...

— В тот день я увидела в бринсбекской газете заметку о мистере Данне и его фотографию. Не знамение ли это, скажите? Я вырезала фотографию и предупредила сестер: когда явится этот человек, провести ко мне. Прошел год, никто не приходил...

— И вы не сделали попытки сами найти мистера Данна? — начала Кэрри, понимая, насколько вопрос неуместен, но зная также, что не задать его она не может. Похожий вопрос она задавала Дэниелу, и ответ ее не удовлетворил.

— Как я могла? — сухо проговорила мать Катерина. — Сказано было: ждать. Я ждала. Как видите, — завершила она свою речь, — вы пришли. Мистер Данн и вы, мисс Уинстон. Вас позвала сестра Изабель?

Вообще-то Кэрри позвала ее интуиция и желание разобраться в старой истории, но она не стала разубеждать настоятельницу.

Приняв молчание за согласие, мать Катерина склонилась над столом, выдвинула один из нижних ящиков и извлекла на свет толстую синюю тетрадь. Положив тетрадь на стол, настоятельница не стала ее раскрывать, провела пальцами по обложке, будто читала текст, написанный шрифтом Брайля, и сказала:

— Ваше имя, мисс Уинстон, не упоминалось, только имя мистера Данна, и поэтому...

— Конечно, — кивнула Кэрри.

— С другой стороны, — задумчиво продолжала настоятельница, — вы, мисс, пришли с мистером Данном, это что-то означает...

— Пожалуй, — согласилась Кэрри и с этим выводом.

— Тогда, — приняла наконец решение мать Катерина, — сначала почитайте вы, мистер Данн, а я пока покажу мисс Уинстон наши владения.

Мать Катерина обошла стол и положила тетрадь на колени Дэниелу, сидевшему с задумчивым видом.

— Пойдемте, мисс Уинстон, — сказала она и, взяв Кэрри под руку, повела из комнаты.

Кэрри услышала за спиной шумный недовольный вздох, но не стала оборачиваться.

Что можно показать гостье в женском монастыре, не представляющем архитектурной ценности? Кельи монахинь, коридоры, трапезную с большими дубовыми столами, чистенький дворик с аккуратно подстриженными кустами, запущенный сад и монастырское кладбище с каменными плитами и крестами? Кэрри знала, что ничего интересного не увидит, но знала и то, что мать Катерина не для того увела ее от Дэниела, чтобы демонстрировать несуществующие красоты монастырской жизни. Что-то другое... Кэрри не всегда представляла, что ее ждет за тем или иным поворотом в жизни, но всякий раз узнавала поворот, когда он появлялся. И потому не удивилась, когда, проведя гостью в уже знакомый гулкий и неприветливый холл, мать Катерина подняла на Кэрри взгляд своих черных, как ночь на вершине высокой горы, глаз и произнесла:

— Девочка моя, это вы! Я вас узнала, но не хотела говорить при мистере Данне. Мужчины не понимают того, что доступно нам, женщинам, а мистер Данн к тому же агностик, как сам он сказал в интервью, и ему не понять того, что он сейчас читает, но пусть читает, а я покажу вам то, за чем вы пришли, хотя, как я вижу, сами вы еще не вполне ощутили сущность дарованного вам Творцом...

Кэрри думала, что фраза эта никогда не закончится, слова нанизывались друг на друга, как бусинки на нескончаемую нить. Она понимала каждое слово, каждому слову кивала, как старому знакомому, но вслушивалась в интонации чувственного голоса матери Катерины и знала, что главное не сказано, слова еще будут какое-то время цепляться друг за друга, пока не возникнет то, которое...

—...бедняжка Эшли велела передать, что оставила вам свое умение...

— Эшли? — вырвалось у Кэрри.

— Простите, — смутилась настоятельница. — Я хотела сказать: сестра Изабель.

— Вы назвали имя...

— Эшли, да. Так ее звали в миру, пока она не стала послушницей. Не знаю, почему мне вспомнилось мирское имя сестры Изабель.

— Вы помните, как звали ее мать? Не Сюзен?

Мать Катерина покачала головой.

— Не знаю, — сказала она с сожалением.

Кэрри хотела задать и второй естественный вопрос: о каком умении идет речь, но не задала, потому что поняла... нет, ощутила... или что-то другое произошло с ее сознанием... она просто знала сейчас, что никаких вопросов задавать не следует, иначе им не выбраться из слов, которые сами по себе ничего не означают, кроме собственного конкретного смысла, скрывающего смысл общий, правильный, который пока даже не просматривался.

Они подошли к запертой белой двери в глубине холла, мать Катерина достала из кармана монашеского платья плоский ключ и вставила в замочную скважину. Дверь поддалась не без усилия, и за ней вздохнула щемящая тьма. Щелкнул выключатель, под потолком загорелась тусклая пыльная лампочка, осветив короткий коридор без окон с единственной дверью в торце. Белая краска на двери частично осыпалась, будто какой-то зверь соскреб ее когтями. Кэрри не решалась ступить в коридор, а мать Катерина стояла рядом и тоже не собиралась войти, только осматривала стены, будто видела впервые.

— Здесь, — сказала настоятельница, — жила бедняжка Изабель в последние годы жизни. Здесь ее навещал мистер Данн. Он говорил с сестрой Изабель в день своей смерти. Утром. А вечером скончался. Через неделю не стало и сестры Изабель.

— Как это произошло? — спросила Кэрри.

— Страшной была ее смерть, мисс Уинстон. Тяжелое воспоминание. Случился пожар. Загорелось на чердаке, огонь быстро перекинулся на кельи, это было ночью, сестры выбегали в коридор, но там тоже бушевало пламя. И вдруг, — голос настоятельницы зазвенел, будто набат, — пред всеми возникла, как видение, сестра Изабель. На ней было белое одеяние. Она сказала: «Сестра Виннифред не может выбраться из кельи. Я спасу ее». И пошла в огонь, никто не посмел ее удержать. Мы слышали крики и еще чьи-то голоса... Может, это были ангелы? Через несколько минут сестра Изабель возникла из пламени, как Феникс. Она несла на руках сестру Виннифред, которая была без сознания. Белые одежды сестры Изабель дымились, и пламя за ее спиной было подобно двум огненным крылам. Сестра Изабель опустила сестру Виннифред на пол и успела сказать: «Прощайте». Я слышала это, хотя и стояла в отдалении, но даже там было жарко, как в печи. Сестра Изабель упала замертво, а на теле сестры Виннифред не оказалось даже малого ожога. В себя она пришла несколько часов спустя и вознесла Господу молитву о своем чудесном спасении.

Кэрри подумала, что эта история, видимо, столько раз подвергалась ревизии, что от истинного происшествия в ней почти ничего не осталось. Почему монахини стояли в холле, а не выбежали во двор? Почему не было пожарных? Почему сестра Виннифред не получила ожогов, а сестра Изабель от ожогов скончалась?

— После похорон, — закончила рассказ настоятельница, — мать Беатрис велела келью сестры Изабель запереть и никогда эту дверь не открывать. Мне тогда было девятнадцать, я жила здесь третий год, многое забылось... Мать Беатрис ушла в лучший мир пятнадцать лет назад, и с тех пор я — и только я — вхожу в этот коридор раз или два в году, обычно на Рождество и в день рождения сестры Изабель. Пару раз меняла здесь лампочки, но больше ничего.

— А в келью...

— Никогда. И мать Беатрис никогда не открывала эту дверь. Многие монахини, особенно молодые, даже не знают о существовании кельи.

Кэрри позволила себе усомниться. Дверь в коридор вела из холла, и не обратить на нее внимания было невозможно. То обстоятельство, что открывала дверь только настоятельница, да и то в редкие дни, наверняка было предметом обсуждения, как иначе? Это было похоже на историю Синей бороды, и Кэрри могла себе представить, какие легенды были созданы о запертой комнате за полвека. Призрак усопшей, скорее всего, выходил каждую ночь и бродил по коридорам, заставляя монахинь дрожать от страха под одеялом.

— Держите, мисс Уинстон, — мать Катерина протянула Кэрри ключ, которым открыла дверь в коридорчик. — Ключ подходит и к той двери. То есть должен подходить. Так сказала мать Беатрис.

Ключ оказался тяжелым, будто был сделан из платины — или Кэрри только показалось? Обычный ключ, старый, потускневший.

Лампочка мигнула и неожиданно засияла так ярко, что Кэрри зажмурилась.

— Входите, — тихо произнесла мать Катерина, — сестра Изабель подает знак.

Кэрри подумала, что в сети, видимо, повысилось напряжение, только и всего. Впрочем, она изучала историю физики и не знала законы электричества так хорошо, чтобы правильно судить о том, отчего могла увеличить яркость обычная лампочка. Может, и знак.

— Вы... — повернулась Кэрри к матери Катерине.

Та покачала головой.

— Нет. Вы сами. Так велела сестра Изабель.

Что и как она могла велеть?

— Объясните, мать Катерина, — твердо сказала Кэрри, сжимая в руке ключ и не делая попытки подойти к двери, — что значит «сестра Изабель велела», и почему я... мне вы сейчас... я никогда прежде...

Мысли прерывались, слова тоже, фразы утонули в пустоте.

— Я не знаю, что это значит, — улыбнулась мать Катерина. — Это... Вы верите в Творца? — неожиданно спросила она.

Кэрри растерялась. Верила ли она? Она изучала законы природы, занималась историей физики, где потусторонним силам не было места. В детстве верила в духов, являвшихся из темноты спальни. Как-то ей привиделась фея в золотом одеянии, простершая руки к ней, засыпавшей. Фея сказала: «Ты отмечена Богом» — и исчезла, а Кэрри заснула таким глубоким сном, что утром ее с трудом добудились.

Став старше, Кэрри поняла, что духи и феи существуют лишь в ее воображении. Конечно, она бывала в церкви — сначала с родителями на воскресной службе, потом иногда и сама, приходила послушать проповеди о тщете жизни или о любопытной интерпретации того или иного события недели. Бывало, она и псалмы распевала вместе с другими прихожанами — общий энтузиазм действовал. Но верила ли она? Это был всего лишь ритуал, красивый и привычный, не больше.

— Не знаю, — сказала Кэрри. Почему она так сказала? Не хотела обидеть настоятельницу?

Мать Катерина кивнула; ответ ее, похоже, удовлетворил.

— Тогда вы понимаете, — тихо проговорила она, — что слова много значат для одного человека и ничего — для другого. Слово одно, а...

Она не закончила фразу.

Кэрри шагнула в коридор, подумав неожиданно о Дэниеле, перелистывавшем старую тетрадь, где было записано то, что сейчас Кэрри, возможно, увидит своими глазами. Почему-то это показалось ей важным — то, что Дэниел читал страницы, написанные там, куда Кэрри не решалась войти.

Скорее всего, ключ не повернется в скважине, подумала она. Столько лет прошло. Замок давно заржавел.

Семь шагов. Короткий коридорчик. Беленые стены. Что за ними — справа и слева? Какое это имело значение? Кэрри протянула руку и вставила ключ в скважину. Помедлив, повернула, ожидая, что почувствует сопротивление.

Ключ повернулся легко, механизм щелкнул. «Неужели кто-то смазывал замок, — подумала Кэрри. — Если так, то мать Катерина сказала неправду о том, что никто не входил в комнату». Дверь со скрипом начала открываться, и Кэрри отпрянула, выпустив ключ, так и оставшийся в замке. Кто-то тянул на себя дверь изнутри комнаты, кто-то там был...

Чепуха. Почему эта нелепая мысль пришла ей в голову? Дверь открывалась не в комнату, а в коридор, и, значит, ей показалось...

Нет. Кто-то толкал дверь изнутри.

Кэрри отступила на шаг и с замершим сердцем (она не ощущала биения и была уверена, что сердце действительно застыло, как застыло и время) ожидала, когда дверь наконец распахнется и из комнаты выйдет...

Кто? Призрак некогда умершей монахини? Так же в других британских монастырях по тихим коридорам бродят белые бестелесные привидения.

Дверь приоткрылась, возникла узенькая щель толщиной в волос или еще уже — в молекулу, откуда пробивался не свет даже, а отдельные фотоны, о которых Кэрри знала только то, что они существуют и, если их пропускать по одному (как сейчас) через узкую щель (как эту), они оставят на экране интерференционную картину — темные и светлые полосы. Кэрри перевела взгляд на стену, где должны были возникнуть полоски. Конечно, там ничего не было, но...

Показалось или действительно на белой поверхности мелькнула черно-белая картинка: девушка в светлой сорочке стояла, склонившись над предметом, увидеть который было невозможно не потому, что он оказался вне поля зрения, а потому, что существовал только в воображении девушки, но тем не менее был так же реален, как дверь, стена и тихий скрип петель. Как могла быть реальной чья-то фантазия, Кэрри подумать не успела — изображение исчезло, дверь замерла, сердце сделало очередной удар, а легкие — очередной вдох, позади кашлянула мать Катерина, давая понять, что ждет, когда наконец Кэрри выйдет из ступора и потянет на себя ручку...

Кэрри вышла из ступора, потянула на себя ручку, и дверь не без сожаления, выраженного скрипом давно не смазанных петель, открылась. Прежде чем что-то увидеть в полумраке комнаты, Кэрри почувствовала затхлость, сырость, промозглость, накопившиеся внутри открывшегося пространства. И пыль. Она лежала на всех поверхностях, создавая ощущение серого морока, где жить могли только привидения, такие же серые и нематериальные.

Кэрри сделала несколько шагов в низкую, узкую и длинную келью, похожую на пенал. Захотелось чихнуть — пыль щекотала ноздри, — и Кэрри сдержала себя усилием воли: подумала, что от малейшего чиха вещи в комнате могут рассыпаться в прах, каковым и являлись на самом деле — памятью о предметах обстановки, а не вещами, хранившимися здесь больше полувека.

Свет пробивался сквозь запыленное окно, полузакрытое ставнями. Кэрри открыла створки, и свет, будто прорвалась плотина, хлынул потоком, водопадом, лавиной. Кэрри на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, комната представилась совсем иной. Прежняя — будто мистическая — картинка запечатлелась в памяти, а келья, которую увидела Кэрри, справившись с волнением, оказалась очень бедно обставленной: металлическая кровать у стены, рядом тумбочка, у окна шаткий стол, на котором лежала Библия в черном ледериновом переплете, покрытом слоем слежавшейся пыли. Стул с высокой спинкой — на вид такой же шаткий и не готовый выдержать тяжесть человеческого тела. Кровать была застелена покрывалом — когда-то, наверно, белым, а сейчас желтоватым, с комками пыли, будто мышиными катышками.

Дотрагиваться не хотелось ни до чего. Жизни в этой комнате не было давно, и если можно говорить о присутствии чьего-то духа, ауры, то ничего этого здесь не было тоже — просто пустая комната, которую по непонятной причине держали запертой так долго, что из жилища она превратилась в склеп.

— Мать Беатрис, — тихо сказала настоятельница, — заперла комнату, ключ держала при себе, передала мне, чувствуя приближение конца, и взяла с меня слово не входить в келью.

— Но сейчас...

— Мне приказала сестра Изабель, — резко, будто отбиваясь от удара, сказала мать Катерина.

— Вам приказала сестра Изабель, — повторила Кэрри, будто это что-то объясняло. И добавила, не представляя, почему задает этот вопрос, но точно зная, что спросить должна именно это: — Почему вы оставили мистера Данна читать записи сестры Изабель?

— Там есть все. Только разобраться может лишь человек, который...

Она замялась.

— Который... что?

— Я не поняла этого слова, — извиняющимся тоном сказала мать Катерина. — Ведь это было во сне. Но этот человек — не мистер Данн.

— Однако вы ждали именно его.

— Да, — кивнула настоятельница.

— Ничего не понимаю, — призналась Кэрри. Матери Катерине снились сны? Наверняка снилась и погибшая женщина, ничего странного. Но указания, имена...

— Чего вы хотите от меня? — спросила Кэрри.

— Разгадки.

— Почему я? Вы впервые меня видите.

Мать Катерина покачала головой.

— Думаю, вы понимаете, только не отдаете себе отчета.

Кэрри не говорила настоятельнице о своей интуиции, которая почему-то сейчас или молчала, предоставив логике разбираться в ситуации, или уже сказала свое слово, а Кэрри, сама не подозревая, ее послушалась?

— Могу я осмотреть вещи в комнате? — спросила она.

— Конечно. — Мать Катерина осталась стоять в проеме двери, сложив руки на груди и внимательно следя за действиями гостьи.

Кэрри подошла к кровати, приподняла матрац, под которым ничего не оказалось, кроме провисшей металлической сетки. Очень неудобная кровать. Кэрри поразилась впервые пришедшей ей мысли о том, что в этой комнате вообще было неудобно жить. Неудобно спать, неудобно сидеть на качающемся стуле за шатким столом, неудобно даже смотреть в окно, потому что если сидеть за столом, то будет видно только небо, а если стоять — то запущенный монастырский сад, убогий, как приют нищего.

— Эта часть сада, — сказала мать Катерина, догадавшись куда смотрит Кэрри, — много лет не обрабатывается из-за тяжбы с мистером Ботричем, ему принадлежат земли за оградой, и он давно претендует на этот участок. Есть документы девятнадцатого века, подтверждающие его право, но есть документы, это право оспаривающие. Юридический казус не может разрешиться уже больше столетия, суд по земельным вопросам очень медлителен.

Зачем Кэрри знать эти детали?

— Понимаю, — сказала она, прислушиваясь к себе. Искать в этой комнате еще одну рукопись было бесполезно. Что тогда?

Кэрри взяла в руки лежавшую на столе Библию. Стерла ладонью пыль, в воздухе повисла тонкая муть. Перелистала. Ожидала увидеть пометки, записи на полях? Нет, призналась она себе, не ожидала. Углы страниц чуть потрепаны — книгу часто открывали. Может, даже слюнявили палец, переворачивая страницы.

Кэрри положила Библию в точности на то место, где она лежала, — в свободный от пыли прямоугольник. Постояла, бездумно глядя перед собой, и уверенно направилась к полке, висевшей над пустой тумбочкой. Полка тоже была пуста и покрыта пылью, но, подойдя ближе, Кэрри ощутила волнение, возросшее, когда она коснулась деревянной поверхности. Там ничего не лежало, но Кэрри показалось, будто она прикоснулась к чему-то важному. Оставаться в этой комнате смысла не было. Все, что нужно было узнать, она узнала. Если бы еще понять...

— Пойдемте, — сказала она загораживавшей вход настоятельнице.

В холле Кэрри показалось, что на дворе стало значительно светлее, чем раньше, но это был чисто психологический эффект. В замке щелкнул ключ, мать Катерина положила ключ в карман и подняла на Кэрри вопросительный взгляд.

— Хотите посмотреть сад? — спросила она.

— А вы не собираетесь... — Кэрри помедлила. — Ну... прибрать... там? Хотя бы вытереть пыль...

— Тогда вернемся к мистеру Данну? — будто не расслышав вопроса, сказала настоятельница.

Кэрри кивнула.

Дэниел сидел в кресле, вытянув ноги, запрокинув голову, и, казалось, спал. Раскрытая тетрадь лежала у него на коленях.

Услышав, как вошли Кэрри и мать Катерина, Дэниел подтянулся и сел прямо.

— Знаете, — смущенно сказал он, — на редкость скучное чтение. Навевает сон.

— Вы ожидали приключений? — сухо осведомилась мать Катерина.

Она забрала тетрадь у Дэниела и положила на стол.

— Мы можем взять тетрадь с собой? — спросила Кэрри.

— Если хотите, — сказала настоятельница, сделав вид, что не услышала вопроса, — пройдем в трапезную, приближается время чаепития.

Это «если хотите» не оставляло сомнений в том, чего хотела сама мать Катерина, и Кэрри отказалась. Дэниел, похоже, был не прочь выпить чаю и поглазеть на монахинь, если, конечно, им разрешат трапезничать одновременно с гостями. Однако Кэрри взяла Дэниела под руку и повела к двери. Мать Катерина уже сидела за столом, высокая и внушительная.

— Сестра Мергатройд вас проводит.

Только в машине Кэрри поняла, какими странными были последние минуты в монастыре. Будто время разделилось на отдельные кадры немого фильма. Кивок матери Катерины. Пустой коридор. Сестра Мергатройд, возникшая будто из ниоткуда. Высокая дверь во двор. Дорожка. Ворота. «Всего вам доброго, да хранит вас Господь». Конец фильма.

— Я бы действительно выпила чаю, — призналась Кэрри. — Поблизости есть приличное кафе?

— Кафе! — фыркнул Дэниел. — В трех милях заправка, и там что-то вроде закусочной.

— Поехали, — решила Кэрри. — Надо обменяться мнениями.

— На редкость скучно, — повторил Дэниел свое мнение о прочитанном после того, как они с Кэрри съели по сэндвичу и выпили по чашке ароматного чая. — Меня даже в сон потянуло.

— В сон... Вы сказали: в сон?

— Что? Да, — Дэниел на минуту задумался. — Там действительно описаны сны. Только сны, ничего больше. Очень коротко, некоторые сны — в двух словах, видимо, сестра Изабель ничего больше не запомнила. Некоторые — детально. Очень скучно, поверьте. Мне почему-то всегда казалось, что сны — это что-то романтичное, фантастически интересное.

— Казалось? — уцепилась за слово Кэрри.

— Да. Видите ли, я не запоминаю снов. Может, они мне никогда и не снятся. Просыпаясь, я не помню, снилось ли мне что-нибудь. Иногда — редко — бывает слабое ощущение, будто что-то происходило, но решительно не помню — что именно. И мне это нравится. Лучше спишь — лучше себя чувствуешь. Мне так кажется. Прадед знал толк в снах, да. Наверно, он имел на сестру Изабель какие-то виды, иначе зачем столько времени тратил на разговоры с ней?

— А вам снятся сны? — перевел Дэниел разговор, заметив, что Кэрри слушает его невнимательно, а точнее — вообще не слушает, сидит, прикрыв глаза, сцепив пальцы, в напряженной позе, с вытянутой спиной, будто думает о чем-то очень важном, со словами Дэниела никак не связанном.

— Что? — Кэрри очнулась. — Прошу прощения... Я слышала все, что вы сказали. Просто сейчас поняла... Почему мать Катерина заставила вас читать дневник, а меня повела показать келью сестры Изабель? Я не могла понять, было ощущение, будто чего-то не хватает, вот-вот прикоснешься... и пусто.

— Что же вы поняли?

— На столе лежала Библия. Мать Катерина утверждала, что никто не входил в келью после смерти сестры Изабель. Но Библия... я сейчас вспомнила... Она тоже была пыльная, но пыли на обложке было гораздо меньше, чем на поверхности стола. И еще. Книга издана в восемьдесят первом году.

— Значит... — протянул Дэниел.

— Сначала там лежала тетрадь, — уверенно сказала Кэрри. — Двадцать лет назад кто-то тетрадь забрал и на ее место положил Библию. Может, с тех пор никто действительно не входил в келью, но до того... Я еще удивлялась рассказам матери Катерины, будто ей во сне является Изабель.

— Она об Изабель много думает...

— Не поэтому! Я уверена, что все иначе. Записи сестры Изабель нужно читать в ее келье. Так мать Катерина и делала в молодости. Там особая атмосфера, аура, состояние среды.

Дэниел посмотрел на Кэрри с недоумением.

— Не думал, — сказал он, — что вы склонны к мистике.

— Никакой мистики, — отрезала Кэрри. — Аура, атмосфера — просто слова, у меня нет других, которые точно определили бы состояние... Вы что-нибудь запомнили из того, что прочитали?

— Конечно. У меня прекрасная память.

— Расскажите.

— Вообще-то, — признался Дэниел, — мне нужно в магазин. Покупателей у меня немного, но все же...

— Бизнес есть бизнес, — закончила за него Кэрри. — А меня уже не ждет мисс Митчел. Я совсем пала в ее глазах. Но дело, по которому я ехала, нужно закончить, что бы она обо мне ни думала. Позвоню и поеду.

Кэрри помедлила.

— На обратном пути заеду к вам, — решила она, — и вы расскажете о записях сестры Изабель. Семь часов вечера вас устроит? Когда вы закрываете магазин?

— Устроит, — с готовностью согласился Дэниел. — Я как раз закроюсь, и мы сможем поужинать.

— Договорились, — согласилась Кэрри и достала из сумочки телефон. Придется выдержать гневную тираду мисс Митчел и смиренно повиниться.

Дэниел встал и пошел к стойке расплачиваться. Громкий голос рассерженной феминистки был ему слышен издалека и был похож на рокот штормовых волн.

Ужин не то чтобы не удался, но был скомкан. Оба торопились. Кэрри хотела к ночи вернуться в Лондон и курицу-гриль ела, не чувствуя вкуса. Дэниел время от времени рассказывал какую-нибудь смешную, по его мнению, историю, и Кэрри в нужных местах вежливо улыбалась. Наконец Дэниел замолчал, и десерт они торопливо съели в тишине, которая показалась Кэрри странной — в кафе почему-то было очень мало посетителей, музыка не играла, слышно было только позвякивание посуды, и за дальним столиком стареющая пара сосредоточенно выясняла отношения.

Они вернулись в магазин. Как и предполагала Кэрри, Дэниел жил на втором этаже, в этой части дома она утром не была и с интересом разглядывала уютную гостиную, обставленную современной мебелью, не безликой и вполне отвечавшей вкусам хозяина: короткий диван, на котором невозможно было вытянуться в полный рост, но удобно сидеть вдвоем, едва касаясь друг друга; журнальный столик; телевизор на стене, будто яркая картина в раме; книжный шкаф, в котором стояли не книги, а старые безделушки.

Кэрри устроилась на диване, подождала, пока Дэниел принесет кофе и сядет рядом.

— Сестра Изабель наверняка хотела что-то сказать, — начал он, — но усилия ее мысли оказались напрасными, потому что...

Он запнулся, осознав, что говорит не совсем то, что собирался. Будто чужой голос прозвучал в его голове и он лишь повторил то, что ему было сказано.

— Я никогда не читал такого странного дневника, — признался Дэниел. — Там не было дат. Ни одной. На каждой странице по единственной записи. То, что приснилось. Или то, что произошло на самом деле. Не всегда можно понять, сон записан или воспоминание о реальных событиях. Иногда сказано: «сегодня приснилось» или «сегодня произошло». А чаще не сказано ничего и только описано. Я не все успел прочитать, времени было немного. Но что бросилось в глаза... Будто сестра Изабель пропускала десятки страниц, а потом возвращалась и записывала на пустых листах то, что произошло потом. Иногда по тексту можно понять, написано это было, скажем, до войны или после, перед новым годом или летом, в жару. Понимаете, мисс Уинстон? Сначала я путался, не сразу понял, как писала сестра Изабель. Видимо, открывала тетрадь на первой попавшейся странице, и если она оказывалась незаполненной, то на ней и писала, не сообразуясь с датами и временами года.

— Память часто ведет себя странно, — сказала Кэрри, сочувственно глядя на Дэниела. — Может, это в вашей памяти страницы возникают хаотически, вот вам и кажется, что сестра Изабель, как вы говорите, открывала тетрадь на случайной странице?

— Нет! — воскликнул Дэниел. — Я прекрасно помню... Впрочем, — он помолчал, собираясь с мыслями, — может, вы правы. Я вспоминаю не подряд, вот мне и кажется... Да, скорее всего. Это я вкладываю мысленно в тетрадь страницу за страницей. Произвольно. Причуды собственной памяти приписываю сестре Изабель.

Он облегченно вздохнул.

— Мисс Уинстон, вы объяснили, и как-то легче стало.

— Рассказывайте, — попросила Кэрри.

— Одна из первых, — сказал Дэниел, — запись о том, как на монастырь упала бомба. Это было, насколько я понял, когда немцы сильно бомбили Южную Англию. Видимо, сорок первый год. От взрыва пострадала стена того крыла здания, где располагались кельи монахинь. Начался пожар. Сестра Мэри сильно кричала, и я побежала на крик... Так писала сестра Изабель, поэтому я от первого лица... Побежала, дверь занялась огнем, коридор был в дыму, и я не помню, как оказалась внутри, Мэри лежала на полу и, мне показалось, не дышала. Горели шторы, и огонь уже добрался до постели. Я потащила Мэри к двери, думала, что не хватит сил, в коридоре ничего не было видно из-за дыма, я подняла Мэри, не понимаю, откуда силы взялись, а потом мы лежали на траве, и Мэри плакала, ее рвало...

Дэниел замолчал.

— Дальше, — потребовала Кэрри минуту спустя. — Что потом?

— Ничего, — удрученно сказал Дэниел. — Предложение, насколько помню, обрывается на полуслове. Мисс Уинстон, я не уверен... Наверно, Изабель писала не теми словами, что рассказываю я. Кажется, я запомнил не текст, а смысл каждой фразы, и передаю своими словами. Изабель писала более простым языком. Я даже вижу слова, но воспроизвести не могу... если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Понимаю... Дэниел, если Изабель описывала не сон, а реальное событие, оно должно было сохраниться в монастырских хрониках. Хорошо бы проверить, и тогда мы будем знать дату, хотя бы одну. Можно будет привязать записи к реальным событиям. Или будем точно знать, что это сны.

— Вряд ли, — Дэниел покачал головой. — В тетради нет последовательности. Про пожар — на одной из первых страниц.... на следующей точно сон, и явно довоенный, даже, я бы сказал... Я стою посреди Пикадилли... Простите, мисс Уинстон, я опять от первого лица... Да, стою посреди улицы, у магазина Паркинса, справа и слева мимо проезжают машины, а напротив, на здании магазина Тауэр Рекорде, сам собой разворачивается огромный небесный шатер, зеленый на фоне голубого неба, и на нем большими буквами мое имя... Я поднимаюсь в воздух и прижимаю руки к бокам, чтобы не мешали лететь, подлетаю к шатру, в нем проем наподобие двери, я влетаю и вижу себя дома, в маминой постели, мне хорошо, но я хочу, чтобы мама была рядом, а ее нет, и я начинаю плакать и летать вдоль стен...

— Все, — будничным голосом произнес Дэниел. — Текст на странице обрывается.

— Полет, мама... Почему вы думаете, что этот сон — более ранняя запись, чем о пожаре? До войны магазина Тауэр Рекорде еще не существовало.

— Верно, — согласился Дэниел. — Кажется, он только в восьмидесятых появился. Но... Магазин Паркинса закрылся в тысяча девятьсот тридцатом. Потом там был магазин готового платья, долго, несколько десятилетий, а сейчас, кажется, салон электроники.

— Помню это место, — протянула Кэрри, — но не знала, что там было раньше, тем более в тридцатых годах.

— Я хорошо знаю Лондон, — улыбнулся Дэниел. — А в Тауэр Рекорде бывал много раз, я увлекался музыкой барокко, сейчас уже нет, а когда хочу купить какую-нибудь запись, то ищу в интернет-магазинах..

Он не закончил фразу и замер с протянутой рукой, глядя поверх головы Кэрри. Она обернулась: ничего там не было — голая стена, ни одной фотографии, полки или еще чего-то, способного привлечь внимание.

— Что... — начала она, но Дэниел сказал удрученно:

— Господи... Совсем из головы вылетело. То есть тогда я не обратил внимания, читал быстро... Сестра Изабель писала странно — некоторые описания очень четкие, так и видишь, а некоторые — непонятные, будто набор слов, и я только сейчас...

— О чем вы?

— Там... ближе к концу, но не в самом... сестра Изабель описывает, как летала... она довольно часто летала во сне, это будто детские впечатления...

Как он долго подбирается, подумала Кэрри, но промолчала, надо было дать Дэниелу возможность углубиться в собственную память, растормошить ее, чтобы увидеть детали.

— Тут я не могу подробно, потому что пробежал взглядом. Да, вот... Я лечу высоко... Это сестра Изабель, вы понимаете... Город я знаю, видела на фотографиях, узнала высокий дом, очень высокий, как император, но есть выше, и я не одна в воздухе, еще летят, не люди, а души, кружатся, а внизу пожар, будто спички горят, я спрашиваю у тех, кто летит рядом, кто они, но все молчат... страшно...

Дэниел опустил голову, подумал и закончил:

— Больше на той странице ничего не было. Видимо, ей стало действительно страшно, и она проснулась. Вам это описание ничего не напоминает?

— Если бы вы не спросили, я бы сказала: нет, не напоминает. Но когда спросили... Одиннадцатое сентября, вы тоже об этом подумали?

— Да, только что. Очень похоже, верно?

— Как катрены Нострадамуса, — пожала плечами Кэрри. — Огненные железные птицы падают на город... Каждый интерпретирует по-своему. Похоже, но... Этот сон мог означать что-то совершенно другое.

— Мог, — подумав, согласился Дэниел. — Если рассуждать здраво.

— Эта запись близко к концу, говорите вы?

— Страниц за десять. Но это ни о чем не говорит. Опытный эксперт смог бы, наверно, определить время по составу чернил.

— Действительно, — оживилась Кэрри. — Сестра Изабель вела дневник не один год. За это время появились шариковые ручки.

— На это я обратил внимание в первую очередь. Цвет чернил менялся, да. На одних страницах чернила синие, на других фиолетовые, есть даже несколько страниц, написанных зелеными чернилами. Кстати, не подряд, и это одна из причин, почему я решил, что сестра Изабель записывала свои сны, произвольно выбирая страницы. Но чернила всегда обычные, и мне показалось... я не эксперт, конечно, и мог ошибиться... даже перо везде одно и то же. Одинаковый нажим, одинаковые тонкие линии. Сестра Изабель иногда старалась писать четко, а иногда торопилась, и это заметно, но все равно есть характерные особенности. И мне кажется еще...

— Да? — напомнила Кэрри минуту спустя, потому что Дэниел молча смотрел в пространство, хмурясь и о чем-то, похоже, разговаривая сам с собой.

— Сестра Изабель записывала реальные события, — твердо сказал Дэниел, придя наконец к определенному выводу. — Сны это или нет, но все, что она описывала, происходило на самом деле.

— Мне тоже так показалось, — кивнула Кэрри. — Вы помните что-нибудь еще?

— Сейчас... Да. Запись где-то в середине тетради... Узкий коридор, ведущий в черное пространство, где пляшут какие-то блики. Приближаюсь... я опять от имени...

— Да-да, — быстро сказала Кэрри. — Это понятно. Продолжайте.

— Блики становятся четче, это лица. Одно мужское: немного вытянутое, подбородок выдается вперед, острые скулы, тонкие губы, нос как у хищной птицы, глаза большие, светлые, но я не разбираю цветов, не помню. Возможно, все было без цвета, как в кино. Другое лицо женское: огромные глаза, черные, из-за них не могу вспомнить черты лица, глаза будто заслоняют все. Черные большие брови. Черные волосы копной. Оба что-то говорят, не перебивая друг друга, а просто вместе. Но я различаю каждый голос и слышу каждое слово. Я помню, но когда пытаюсь записать, слова ускользают, как вода сквозь пальцы. Очень неприятное ощущение... Там почему-то было зачеркнуто, но так, что я смог прочитать...

— Темнота рассеивается, и лица исчезают, — монотонно говорил Дэниел. — Я на лесной поляне, высокая трава, деревья похожи на ели, но мне кажется, это совсем другие деревья. Хочу коснуться ветки, но не вижу своей руки. Деревья исчезают, я стою на мосту, внизу пропасть, и в глубине течет река. Мост узкий и без перил. Я смотрю вниз, мне не страшно, я знаю, что сейчас шагну с моста и полечу, как птица, планируя... Просыпаюсь.

— Почему вы сказали, что это нудно? — удивилась Кэрри. — Очень любопытно, по-моему. Я никогда не читала такое подробное описание сна. У меня ни разу не было такого четкого ощущения полета.

— У меня тоже, — мрачно сказал Дэниел. — Я скажу, почему это нудно. Нет смысла. А когда нет смысла, мне кажется...

— Вы хотели найти в снах ясный смысл?

— Зачем-то прадеду это было интересно, — с легким раздражением в голосе отозвался Дэниел.

— Мистер Данн, — напомнила Кэрри, — искал в снах пророчества. Точное описание будущего события.

— Там его и быть не могло! — воскликнул Дэниел. — Лица! Таких лиц миллионы. Лес, пропасть... Скорее символы. Пища для ума психоаналитика.

— Что там было еще?

— Все в том же духе.

— Но вы запомнили? У вас потрясающая память, Дэниел! Продолжайте.

— Я не уверен, что точно... — пробормотал Дэниел. — Хорошо, попробую... Овраг. Глубокий, внизу течет речка. Я лечу над ней и смотрю вниз. Не чувствую своего тела, но знаю, что оно есть. Оно летит чуть позади меня. Неприятное ощущение. Будто преследует кто-то. Я сама. Наверно, пытаюсь избавиться и опускаюсь ниже. Стены оврага смыкаются, впереди простор, а по бокам будто стены тюремной камеры. Не хочу. Вижу себя сверху. Я лечу над оврагом. Овраг похож на длинного червяка, ползущего по равнине, а я высоко вверху и смотрю, как я мечусь внизу от одной стенки оврага к другой, налетаю на препятствия и отталкиваюсь от них. Я вижу себя, но знаю, что это не совсем я. Вижу себя настоящую — я парю очень высоко, а ниже я лечу и смотрю вниз, на себя, парящую над оврагом. Страшно. Проснулась от ужаса. Не сразу вспомнила. Может быть, что-то забыла. Почему ощущение кошмара, не знаю.

— Вам это ничего не напоминает? — сказала Кэрри. — Это совсем другой сон. И очень похоже на иерархию наблюдателей Данна. Наверно, он читал это.

Дэниел пожал плечами.

— Может, читал. Или сестра Изабель ему рассказала.

— Этот овраг... Там было еще что-то подобное?

— Пожалуй, нет. Большей частью — описания лиц. Как в галерее портретов. Если бы это действительно были портреты на холсте, я сказал бы, что писал их не очень способный импрессионист. Или даже кубист. Глаза отдельно, нос рядом... К примеру... Лицо круглое, глаза навыкате, зеленые, нос прямой и хищный, губы тонкие. Женское лицо или мужское? Все-таки женское, я поняла по выражению, мужчины смотрят иначе, они...

— Это действительно так? — усомнился Дэниел, прервав сам себя на полуслове. — Всегда отличишь женское лицо от мужского, но я не думал, что по выражению.

— Пожалуй, да, — сказала Кэрри. — Что еще вам запомнилось, Дэниел?

— Пожалуй, больше ничего. Или пока не могу вспомнить. Не хочу вспоминать специально, от этого, мне кажется, в памяти появляются детали, которых не было на самом деле. Додумываешь вместо того, чтобы вспоминать. Вам это наверняка знакомо.

— Знакомо, — кивнула Кэрри. — Давайте о другом. Что могло заинтересовать вашего прадеда в этих записях? Почему он ездил в монастырь? Что ему сказала сестра Изабель такого, чего нет в тетради? Что произошло в тот последний день?

— Знаете, мисс Уинстон, — медленно произнес Дэниел. — Мне кажется, там было еще кое-что. Я не обратил внимания, слишком мало времени.

— О чем вы?

— Сон о том, как сестра Изабель умерла. О пожаре. Не о том, когда упала бомба, а о другом, когда она спасла из огня другую монахиню.

— О чем вы, Дэниел? Вы думаете, что кто-то потом, когда Изабель погибла, нашел в ее тетради пустую страницу и сделал запись?

— Нет! Почерк везде один. Определенно один, не нужно быть экспертом...

— Тогда...

— Я хочу сказать, — перебил Дэниел, — что свою смерть сестра Изабель однажды увидела во сне и записала так же, как записывала другие события. Правда, стиль отличается. Я только пробежал глазами, не понял...

— Не томите, Дэниел! — воскликнула Кэрри и устыдилась своего порыва.

— Жара... Я думал, речь идет о летнем зное, — извиняющимся тоном произнес Дэниел. — Жара, да... Я в белом платье. Это моя свадьба. Жених в красном, лицо его пылает, он любит меня, зовет, я бегу, но на моем пути она. Сестра, которую я люблю... Простите, мисс Уинстон, этот отрывок я помню не очень точно.

— Вы уже сказали! Продолжайте!

— Да... Это мне испытание. Сестра в красном, я срываю с нее платье. С себя тоже. И вот мы обе перед ним. Сестра передает мне свое платье — алое, я ей свое — белое. И вот я в алом. Как он. Теперь мы вместе. Он и я. Навсегда.

Дэниел покачал головой и потер пальцами лоб.

— Странный сон, верно? С одной стороны, ничего определенного: жених, сестра, алое платье, белое... Но если сопоставить с тем страшным пожаром... Сестра Виннифред в огне, сестра Изабель в белом платье...

— Может быть, — вздохнула Кэрри. — Похоже. Как железные птицы Нострадамуса похожи на самолеты, атакующие башни в Нью-Йорке.

— Да, — согласился Дэниел. — Не аргумент, вы правы.

— Изабель записывала сны с детства, — сказала Кэрри. — Еще когда ее звали Эшли. Интересно, как изменились ее сны после того, как Эшли ушла в монастырь и стала сестрой Изабель. Мы знаем, когда она погибла. А когда стала монахиней? И почему?

Дэниел нахмурился.

— Неизвестно, — пробормотал он. — И вообще... Я только сейчас подумал. Мать Катерина действовала будто по заранее разработанному плану.

— Не люблю конспирологические теории.

— Но послушайте, мисс Уинстон! Она знала, что я приеду. Дневник положила в ящик стола, не держала же она там тетрадь полвека! Потом разделила нас с вами — меня заставила читать, а вас повела смотреть келью.

— Мать Катерина сказала: ее предупредила сестра Изабель.

— Послушайте, мисс Уинстон! Вы верите, что сестра Изабель являлась во сне матери Катерине?

— Да, — кивнула Кэрри, прислушавшись к своим ощущениям. — И нам нужно поехать в монастырь еще раз...

— Нас на порог не пустят!

—...С другими мыслями и желаниями.

— Они у нас появились?

— Не знаю...

— Вообще-то, — призналась Кэрри после минутной паузы, — завтра мне нечего делать в Лондоне. Послезавтра много всякого: встреча на факультете, семинар у профессора Штайница в два часа. А завтра... В Милтон-Кейнсе есть отель? Или в Бредфорде — это ведь близко?

— Если вам не покажется... Я хочу сказать, на втором этаже три пустующие комнаты. В двух жили мама и няня, третья для гостей, и вы могли бы там переночевать. Правда, в комнате не прибрано. А чтобы вас не компрометировать, я буду спать в магазине внизу, время от времени я так и поступаю. Включу вам отопление...

— Спасибо, — перекрыла Кэрри словесную реку, — я подумаю.

Думать она не собиралась. Ей нужна была хотя бы секунда тишины, чтобы прислушаться к себе.

— Пожалуй, — сказала Кэрри, — я могла бы занять комнату для гостей. Правда, у меня нет с собой зубной щетки и кое-каких принадлежностей.

— Все, что нужно, мы можем, купить в супермаркете «Шепли» на Мидсаммер-плейс, это рядом!

Кэрри улыбнулась про себя нечаянному «мы» и поставила точки над «Ь.

— Я сама этим займусь, — она поднялась. — На Мидсаммер-плейс, говорите? Найду.

— Конечно, — смутился Дэниел и тоже поднялся — неуклюже, будто медведь, выбирающийся из берлоги. — А я пока приготовлю что-нибудь перекусить на ночь. Когда вас ждать?

Городок оказался приятным. Глазу, впрочем, не на чем было остановиться, все современное, обезличенное, хотя — Кэрри была в этом уверена — на центральной улице истинное лицо Милтон-Кейнса не проявляло себя: где-то ведь должны были скрываться старая церковь красного кирпича, допотопные сараи, без которых не обходится ни один английский городок, а еще непременно должен быть парк с газонами, тщательно подстригаемыми ленивым садовником за счет местных налогоплательщиков.

Кэрри купила в супермаркете зубную пасту, щетку, банное полотенце, хотела купить халат, но вовремя себя остановила: что она делает, на самом-то деле? Не собирается же оставаться надолго в доме Дэниела, а накупать столько предметов, не нужных, чтобы провести единственную ночь, — бессмыслица.

Оставив купленное у кассы, Кэрри вернулась в зал. Не знала, зачем так поступает, но привычка взяла свое: если ей захотелось... Купила махровый халат, тапочки, три шампуня, два из которых никогда прежде не купила бы, несколько йогуртов, половину из которых никогда не пробовала. Возвращаясь к кассе, взяла с полки пакет молока и улыбнулась про себя, вспомнив любимую с детства анимашку «Вокруг света в восемьдесят дней». «Паспарту, возьмем с собой одну веревку, один ледоруб и...» — «Мистер Фогг, зачем нам ледоруб, мы же едем в Африку!» — «Может пригодиться, Паспарту, может пригодиться». Филеас Фогг тоже был интуитивистом.

Положив пакеты в багажник, Кэрри сделала круг по городу, свернула на одну из боковых улиц и, конечно, за линией современных домов обнаружила то, что искала. Старая церковь стояла посреди уютной маленькой площади. Плющ, как положено, скрывал обветшавший камень. За церквушкой тянулся вдоль дороги парк, он же кладбище, где, скорее всего, давно не хоронили, а за парком оказался пруд, в котором плавали утки, и несколько мальчишек что-то кидали им с берега. Утки ныряли, ловили, глотали. Кэрри почувствовала, что день заканчивается так, как и должен был. Можно возвращаться. Плутая по улицам, она забыла направление, но это не имело значения, она перестала думать о дороге, о том, где и когда сворачивать, ехала куда глаза глядят, реагируя только на дорожные знаки, где-то запрещавшие левый поворот, где-то требовавшие уступить дорогу. Увидев наконец знакомую вывеску магазина антикварной мебели, Кэрри заглушила двигатель и немного посидела в тишине, представляя, как поднимется на второй этаж, где Дэниел уже накрыл на стол, устало опустится в кресло, а он скажет: «Нет, сюда, пожалуйста, сначала поедим, а в кресло потом...»

Магазин был закрыт, за стеклом висела надпись «Приходите завтра!». Кэрри толкнула дверь, звякнул звоночек, сообщая о приходе то ли желанной гостьи, то ли нежеланного покупателя. Тишина. Кэрри ожидала услышать звон посуды, шаги, скрип половиц, шорохи какие-нибудь, может, даже приглушенный голос (почему-то пришло в голову, что, живя один, Дэниел мог иметь милую привычку бормотать под нос или даже разговаривать сам с собой, как ее дедушка Джо — после смерти бабушки он продолжал вести с ней долгие и порой переходившие в ссору беседы).

Кэрри поднялась на второй этаж, слыша только собственное дыхание. В коридорчике горела свеча на комоде викторианского происхождения, а из-за полуоткрытой двери пробивалась яркая полоса теплого желтого света. Она вошла, стараясь не нарушить тишину, и остановилась на пороге. В кресле, опустив голову на грудь, спал Дэниел, а на столе стояла бутылка вина, две высокие рюмки, тарелки, хлебница с ломтями черного хлеба и на двух деревянных подставках — сковорода и кастрюля. Пахло вкусным, и Кэрри даже могла бы сказать — чем именно, но угадывать ей было не интересно, она тихо прошла к столу, села, стараясь не производить шума, и принялась разглядывать Дэниела, пытаясь понять, что в его облике показалось неожиданно знакомым. Какая-то деталь, может, даже не в лице, а в том, как он во сне сжимал и разжимал кулаки, чуть заметно улыбался уголками губ и что-то, должно быть, шептал, так, что услышать можно было, лишь умея читать мысли.

Дэниел потянулся и, мгновенно проснувшись, покраснел, будто его застали за непристойным занятием.

— Господи! — воскликнул он, поднимаясь на ноги. — Простите! Я заснул! Это возмутительно! Я только присел, поджидая вас...

— Очень вкусно пахнет, — дипломатично сказала Кэрри.

— Правда? Я старался.

На тарелке Кэрри оказалась поджаренная и политая соусом куриная ножка, из кастрюли Дэниел зачерпнул ложкой, но оказался там не суп, а пшенная каша, которую Кэрри не любила с детства, но героически потрогала вилкой и решила попробовать.

Дэниел разлил по рюмкам вино, опустился на стул напротив Кэрри и произнес тост:

— Давайте выпьем за...

Он запнулся, прислушался к чему-то в себе и продолжил:

— За сегодняшнее утро, такое...

Он запнулся опять, не услышал в себе окончания и молча поднял рюмку.

— Да, — сказала Кэрри, отвечая на невысказанное.

Вино было таким, как она любила, — мягким, полусладким, немного терпким. Кэрри заставила себя попробовать кашу, оказавшуюся, к ее удивлению, необыкновенно вкусной.

— Очень вкусно, — не удержалась она, и в этой фразе послышалось не только упоминание о том, что блюдо вполне можно есть, но и, странным образом, то, что человек, приготовивший кашу, ей приятен, и слова его приятны, и вообще ей хорошо сидеть здесь, держать в руке вилку и слушать то, что он сейчас скажет о сестре Изабель. Кэрри знала, что Дэниел может сказать, — будто читала текст дневника, стоя за его плечом, видела округлые женские буквы и строчки, иногда наталкивавшиеся на обрез страницы и загибавшиеся книзу, будто ветви дерева, отягощенные тяжелыми плодами.

— Спасибо, — улыбнулся Дэниел. — Пшенная каша, пожалуй, единственное, что у меня не подгорает. Остальное... — он удрученно махнул рукой.

Кэрри стояла у окна, глядя на восходившую луну — чуть приплюснутую справа, будто кто-то очень сильно по ней стукнул, примяв и забыв расправить. На далекой колокольне пробило полночь, и в магазине несколько пар часов отозвались нестройным звоном, постукиванием и пощелкиванием. Самое время призраку, если он в этом доме обитает, появиться из стены и произнести несколько слов свистящим бесплотным голосом.

Призрак, конечно, появился — в коридоре послышались тихие шаги, скрип старых половиц. То ли кто-то крался мимо двери, не желая заявить о себе хотя бы слабым покашливанием, то ли звуки рождались в самом воздухе этого странного дома.

Шаги смолкли, теперь кто-то шумно дышал и о чем-то так пристально думал, что мысль выскользнула из оболочки чужого мозга, проникла в комнату через тонкую щель под дверью, растеклась, поднялась к потолку, достигла наконец застывшей у окна Кэрри и здесь рассеялась, так что уловить можно было лишь не связанные между собой образы.

Кэрри показалось, будто кто-то взмахнул рукой, и взмах был подобен улыбке Чеширского кота — движение было, а руки не было. И еще ей показалось... Что именно, она не смогла определить, что-то важное, но понять полусуществующее, полувоображенное ей было не под силу, разве что запомнить ощущение, а потом, лежа под одеялом, обдумать, осознать и уснуть, надеясь, что во сне придет понимание, а не только ощущение странного и несбывшегося.

Кэрри подошла к двери, стараясь двигаться бесшумно — сама она, во всяком случае, не слышала, как переступала с половицы на половицу. В спину ей светила чуть ущербная луна, и свет будто подталкивал ее в спину, заставляя двигаться быстрее, потому что призрак ждать не станет и либо войдет в комнату сквозь дверь или стену, либо уйдет, а может, растает в воздухе, хотя с чего бы ему таять, полночь самое время для привидений.

Она повернула ключ в замке и этого звука (Кэрри помнила, с каким скрипом ключ повернулся, когда она полчаса назад запирала дверь на ночь, сама не зная, зачем это делает, — не думала же она на самом деле, что Дэниел придет к ней посреди ночи) тоже не услышала: будто воздух перестал проводить звуки. В коридоре стало тихо. Тишина оказалась призывной, как звук полковой трубы. Ничто, кроме тишины, не могло бы заставить Кэрри приоткрыть дверь и выглянуть в пустой — конечно, пустой, а что она себе вообразила? — коридор, в торце которого у лестницы, горела слабая лампочка в форме свечи в подсвечнике.

Призрак ушел, и Кэрри подумала, что если кто и мог сейчас бродить по дому из существ нематериальных, то это, скорее всего, сестра Изабель, дух которой они призвали вечером, многократно упоминая ее имя. Наверно, со дня ее смерти никто так долго и обстоятельно не вспоминал о ней в этом мире.

Запираться еще раз Кэрри не стала и даже оставила дверь чуть приоткрытой — не для призрака, а чтобы воздух в комнате стал свежее. Почему-то ей показалось, что в коридоре пахнет цветами, теперь и в комнате едва ощутимо запахло розой и еще чем-то, запах был Кэрри знаком, но, как часто бывает, она не могла его определить.

Луна поднялась над крышами соседних домов, и в комнате стало темнее — свет теперь падал только на небольшой квадрат пола вблизи окна.

Кэрри поспешила улечься под одеяло и услышала тихий, но явственный голос, сказавший: «Всё так». Наверно, она стала засыпать, потому что ей часто в состоянии полусна-полуяви слышался голос — как ей казалось, ее собственный — говоривший какую-нибудь банальность, но иногда двумя словами подводивший итог прошедшему дню, очень определенно, правильно и порой нелицеприятно.

Всё так. Что — всё? И что — так? Кэрри вспомнила поездку в монастырь, комнату, которую не открывали полвека, ощущение присутствия погибшей монахини. Там ей тоже послышались слова, она вспомнила, точно послышались, но тогда она не обратила внимания, даже, кажется, не осознала, что кто-то... может, это сказала мать Катерина? Нет, голос был будто потусторонним — сознание было занято реальностью и не воспринимало ничего, этому миру не принадлежавшего.

«Всё так». Голос сестры Изабель. Звук сложился сам собой, воздух сконцентрировался, создав слабую волну, достигшую ее ушей.

Заснула Кэрри с мыслью о том, что закончился самый странный день в ее жизни. Почему она сделала то, что сделала? Что ей до умершей давным-давно монахини и даже до мистера Данна? К истории физики записи в старых тетрадях не могли иметь отношения. К истории психологии — может быть. Историкам философии могли бы пригодиться записи Джона Данна. Физики же в них не было никакой.

Не было... никакой...

Солнечный зайчик уселся Кэрри на переносицу, и она проснулась, сразу осознав, где находится, — ей почти никогда не приходилось, как это бывало со многими, медленно выплывать из сна. Проснувшись, она сразу поняла, что могла бы еще поспать, время было раннее, часов семь. Ощущение времени Кэрри не подводило, оно было интуитивным, не зависевшим от внешних факторов.

За ночь воздух остудился, вылезать из-под одеяла не хотелось, но Кэрри поднялась и быстро оделась, вспоминая, где на этаже находится ванная комната. Слева по коридору, вторая дверь.

Дэниел еще спал, в коридоре по-прежнему горела лампа в виде свечи, Кэрри умылась холодной водой, не став даже пробовать, есть ли горячая. Приведя себя в относительный порядок, насколько это оказалось возможно, Кэрри прошла на кухню и попыталась разобраться в том, что где лежит, приготовить ли бутерброды или только сварить кофе и дожидаться, когда проснется Дэниел. Открывать магазин с раннего утра он, по-видимому, не привык, а после вчерашней поездки Кэрри и вовсе думала, что магазину Дэниел уделяет недостаточно внимания. Возможно, он большую часть дня сидит за компьютером, изучая каталоги антикварной мебели в интернете в поисках раритета. Почему-то сегодня с утра образ Дэниела не представлялся Кэрри таким романтичным, как вчера. Она интуитивно почувствовала, что сегодня предстоит нечто новое, и Дэниел сумеет ее удивить. Хорошо это или плохо, она себе сказать не могла — Дэниел интересовал ее как личность, и, пожалуй, как мужчина тоже, хотя... Нет. Или... Оставив этот вопрос без ответа, Кэрри задумалась о том, под каким предлогом сегодня проникнуть в монастырь и какими словами воздействовать на настоятельницу, чтобы она позволила снять копию с записей сестры Изабель. Не может быть, чтобы в современном монастыре не оказалось ни ксерокса, ни обыкновенного струйного принтера с встроенным копировальным устройством.

Задумавшись, Кэрри едва не пропустила момент, когда кофе в джезве начал закипать. Сняв джезву с огня, Кэрри подумала, что кофе ей, похоже, придется пить самой, а для Дэниела, когда он проснется, приготовить другой. Услышала за спиной тихие шаги, скрипнула дверь, и Дэниел остановился на пороге, глядя на Кэрри с удивлением, будто не подозревал, что в его доме ночевала женщина.

Кэрри смутилась — ей показалось на мгновение, что Дэниел действительно забыл вчерашнее и соображал теперь, как избавиться от незнакомки, хозяйничавшей в его кухне.

— Доброе утро, — Дэниел вошел и уселся на стул, показав своей непринужденной позой, кто здесь хозяин. — Я еще из спальни почувствовал запах. Мне тоже чашечку, пожалуйста. Спасибо. Всегда с трудом просыпаюсь, мне в девять открывать магазин, это традиция. Никто, конечно, к этому времени не приходит, но... — он пожал плечами, — если я не открою магазин в девять, то уверен, через четверть часа весь город будет думать, что со мной что-то случилось, и «скорая» окажется у моей двери раньше, чем я успею предупредить земляков, что все в порядке.

Он взял из рук Кэрри блюдце, на котором стояла чашка с кофе, отпил глоток, промычал что-то восторженное и принялся отхлебывать, причмокивая и закрывая глаза, выражая свой восторг так явно и немного забавно, что Кэрри, вместо того чтобы пить, сидела и смотрела, как Дэниел смаковал напиток.

— Спасибо, спасибо, — сказал он, допив до донышка, посмотрел на гущу, не нашел в ней ничего примечательного и поставил блюдце на стол. — Теперь, — продолжил он, — вы допейте кофе, а я приготовлю завтрак.

Кэрри поняла, что ее ожидает вчерашняя каша. Ну и ладно.

— Я думаю, — сказала она, — как убедить мать Катерину, чтобы она разрешила скопировать дневник. Вы вчера видели в монастыре копировальную машину?

— Нет, — сказал Дэниел, не оборачиваясь. — Я и был-то в монастыре только раз, примерно год назад, когда привозил туда купленный ими секретер.

Кэрри молчала. Сказанное не сразу дошло до ее сознания. О чем он?

— Мрачное место, — продолжал Дэниел, поставив на огонь кастрюлю и обернувшись наконец к Кэрри. — Эти коридоры... А мать Катерина напомнила мне средневековую монахиню. Эй, почему вы на меня так смотрите?

Вопрос был не лишним. Кэрри действительно смотрела на Дэниела изумленным взглядом, не зная, как реагировать на его слова.

— Видимо, — Дэниел по-своему интерпретировал молчание Кэрри, — у меня предубеждение против монастырей. Когда прочитал записи прадеда, сложилось ощущение, что он тоже чувствовал себя там не в своей тарелке, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Дэниел снял кастрюлю с огня, переставил на подставку, поднял крышку, присмотрелся, остался доволен и полез в верхний шкафчик за чистыми тарелками. Кэрри следила за его движениями, пытаясь понять, что еще в его поведении — не в словах, а в чем-то другом, более существенном, — показалось ей странным, не таким, как она ожидала.

Начиная говорить, Дэниел наклонялся вправо, будто дирижер, подававший сигнал оркестру не только руками, но всем телом. Замолкая, он чуть поворачивал голову — может быть, чтобы боковым зрением удостовериться, что был услышан. Это были чисто рефлекторные движения, Кэрри и за собой знала пару-тройку подобных — например, входя в дом, вытирала ноги о половик, даже если половика не существовало. Как-то школьная подруга сказала: «Ты так привыкла вытирать ноги, что делаешь это даже на паркетном полу, сверкающем, будто лысина моего деда». Она обратила внимание на свою привычку и старалась от нее избавиться, но оставила попытки; слишком много внимания, по ее мнению, приходилось уделять ничего, по сути, не значившим пустякам.

Вчера Дэниел голову не поворачивал — это Кэрри помнила точно. «Я безумен только в норд-норд-вест, а при южном ветре еще могу отличить сокола от цапли»?

Дэниел наполнил кашей две тарелки и, ловким движением подхватив обе одной рукой, поставил на стол — одну перед Кэрри, вторую для себя, напротив. Удовлетворенно пробормотав под нос что-то вроде «Не подгорела, ешьте на здоровье», уселся, взял ложку и только тогда заметил, с каким недоумением смотрит на него гостья.

— Что-то не так? — спросил он беспокойно.

— Нет, все в порядке, — пробормотала Кэрри.

— Очень вкусно, — добавила она минуту спустя. — Вчера вечером каша была немного подгоревшей.

Сейчас он поднимет на нее удивленный взгляд и возразит...

— Да, — согласился Дэниел. — Но у Карлтона всегда так. Они специально чуть-чуть передерживают, это придает каше фирменный вкус. Вы сказали, что вам понравилось!

— Сказала... — протянула Кэрри. — Действительно.

Исподтишка она оглядела кухню, предполагая увидеть то, на что не обратила внимания с самого начала. То есть с сегодняшнего начала, потому что вчерашнее начало было другим. Что-то произошло ночью, интуиция не нужна была, чтобы понять это, однако и интуиция сейчас громко говорила Кэрри: «Будь внимательна». Она была внимательна и увидела на подоконнике горшок с цветами — традесканция, кажется, — которого не было вчера. А на стене над дверью не висели часы, которые вчера отбивали каждые четверть часа.

Ощущение было таким, будто ночью какая-то сила перенесла ее в иное пространство, не чужое, нет, отношение к происходившему ничуть не изменилось, она чувствовала себя точно так же, как вчера вечером, прекрасно помнила поездку в монастырь, посещение заброшенной кельи, разговор с Дэниелом и его — по памяти — чтение тетради.

Испуга не было. Странно, но Кэрри ощущала только желание немедленно отправиться в монастырь, как она и собиралась, поговорить с матерью Катериной и уговорить ее отдать тетрадь или позволить сделать копию.

Каша оказалась сытной, и, когда тарелка опустела, Кэрри тяжело вздохнула. Ей даже кофе больше не хотелось. Она лучше посидела бы одна в тишине, пытаясь понять, что произошло с Дэниелом, кухней и, видимо, со всем окружающим миром, пока она видела сон, который не сумела запомнить.

— Вы поедете со мной? — спросила она неуверенно и осеклась, встретив не то чтобы неприязненный, но какой-то сумрачный взгляд Дэниела. Он не задал вопроса, но вопрос читался во взгляде, и Кэрри ответила:

— В монастырь, я имею в виду. Я хотела бы попросить мать Катерину об одолжении...

Дэниел покачал головой.

— Мисс Уинстон, я не могу оставить магазин. И... Я же сказал: монастыри навевают на меня уныние.

— Да, я помню, — поспешила согласиться Кэрри. — Поеду сама. Конечно. Как вчера.

Она надеялась, что Дэниел все-таки удивится. Надеялась? Уже нет, но что-то внутри нее все равно предполагало, что Дэниел скажет: «Как вчера? Но вчера мы ездили вдвоем, вы забыли?»

Дэниел кивнул, думая о своем.

— Только не забудьте снизить скорость после Уоррингтона, там поворот на шоссе 428, а оттуда полмили на Нортхемптон.

Он улыбнулся, будто Кэрри ему рассказывала, что вчера пропустила поворот и ехала до Ярдли-Хейстингса, где смогла развернуться.

А если машины не окажется на том месте, где я ее вчера оставила? — подумала Кэрри. Все могло произойти. Абсолютно все.

— Когда вы вернетесь, пойдем обедать к Карлтону. Вам понравилось? — с улыбкой произнес Дэниел, отправив тарелки в мойку и посмотрев на часы, стоявшие на подоконнике рядом с цветочным горшком — антикварная, скорее всего, вещица с огромными римскими цифрами на циферблате и толстыми, как сосиски, стрелками. Очень некрасивые часы, не современные. Вчера их на подоконнике не было.

— Понравилось, — повторила Кэрри и поспешила в свою комнату, чтобы привести себя в порядок. Здесь, как ей показалось, все осталось таким же, как вечером, но проблема была в том, что вчера пришла она к себе уставшая, на детали не обращала внимания, и сейчас не могла вспомнить, какого цвета были обои на стенах. Светло-зеленые с маленькими синими цветочками? Может быть. А может, и нет.

Надев туфли и взяв сумочку, она спустилась в магазин, где Дэниел уже готовился к открытию: расчехлил кассовый аппарат, отодвинул с дороги два ломберных столика и перевернул табличку на двери. Когда вошла Кэрри, он осмотрел ее с восхищением, не скрывая взгляда, и сказал:

— Вы выглядите как королева, мисс Уинстон. Не Елизавета, конечно, а как королева сказочной страны, где подданные не устают вам кланяться и приносить цветы в ваш будуар.

Должно быть, он сам от себя не ожидал столь изысканного комплимента — краска залила его лицо, и Кэрри захотелось поцеловать Дэниела в макушку. Чтобы избавиться от неожиданного желания, она быстро вышла, дверь за ее спиной звякнула, хлопнула, и все стихло в магазине.

На улице оказалось значительно прохладнее, чем вчера, хотя день, как вчера, выдался ясным. Должно быть, с севера пришел холодный фронт, а теплую куртку Кэрри с собой в поездку не взяла.

В машине она немного посидела, не решаясь прикоснуться к ключу зажигания. Ощущение было странным — не ожидала же она, на самом деле, что от поворота ключа произойдет взрыв и жизнь кончится? Интуиция подсказывала — нужно посидеть, подумать, и она сидела, думала, вспоминала вчерашнюю поездку, вчерашнего Дэниела, сегодняшние в нем изменения. Он помнил не то, что помнила она. И поступал не так, как вчера. И поворот головы, наклон... Будто вместо вчерашнего Дэниела утром она познакомилась с его братом-близнецом, игравшим плохо выученную роль.

Нет, подумала Кэрри. Это тот же Дэниел, что вчера, не нужно придумывать сущностей сверх необходимого. Мать отличит сына от любой подделки, жена сразу поймет, что перед ней не муж, а другой мужчина, пусть и похожий не просто как две капли воды, но как две атомные копии. Дэниел ей не сын и не муж, но Кэрри знала, что отличила бы оригинал от копии, будь то брат-близнец, актер или фантом.

Проблема с памятью? С сознанием? С чьим? И с чьей памятью? Кэрри не жаловалась на память, но обычно запоминала то, что считала нужным, и тогда не ошибалась. Если всего лишь бросала взгляд на предмет мебели, дом, пейзаж, картину, не стараясь запомнить детали, то потом — она не раз ловила себя на этой особенности — могла непроизвольно допридумать элемент пейзажа и, глядя на море с вершины скалы, недоумевать, куда исчез вчерашний маяк. Не сразу понимала, что маяка не было и вспомнила она не настоящий маяк, а собственную фантазию, заместившую в памяти пустынный мыс, где действительно, по всем законам композиции, следовало бы стоять высокому белому сооружению, освещавшему путь кораблям в бухте.

Кэрри включила двигатель и медленно поехала в сторону дороги, откуда был выезд на шоссе, ведущее к Нортхемптону. Оглянулась. Показалось ей или Дэниел на самом деле стоял за дверью магазина и смотрел вслед? Стекло отсвечивало, взгляд она бросила мимолетный и ни в чем не могла быть уверена.

Сзади ей просигналил огромный трейлер, и Кэрри увеличила скорость. Поворот она чуть не пропустила — ей показалось, будто указатель возник там, где мгновение назад не было ничего, кроме серой полосы бордюра. Если бы она вчера сидела за рулем, то могла бы сказать точно — интуитивно запоминала движение рук, каждый поворот, — но вчера вел Дэниел.

Остановив машину у забора, за которым виднелась красная черепичная крыша монастырского строения, Кэрри вышла, не заглушив двигатель, и позвонила в звонок — раздался точно такой же звук, как вчера (а какого она ожидала?), и, как вчера, в распахнувшейся дверце возникла фигура монахини. Сестра Мергатройд встретила Кэрри, как старую знакомую:

— Добрый день, мисс Уинстон, — сказала она. — Мать Катерина велела сразу проводить вас к ней.

— Мать Катерина... — Кэрри помедлила. — Она знала, что я приеду?

Сестра Мергатройд пожала плечами. Во взгляде ее можно было прочитать: «Разве вы не договаривались? Я-то думала...»

Кэрри вернулась к машине, выключила мотор, щелкнул замок, и что-то в этот момент изменилось в мире — ощущение было интуитивным, неопределимым, но таким очевидным, что Кэрри уронила брелок с ключами и, нагнувшись, чтобы поднять, почувствовала головокружение. Ей пришлось опереться на капот.

Сестра Мергатройд ждала, не проявляя признаков нетерпения.

— Вчера, — сказала Кэрри, следуя за монахиней к главному входу, — со мной был мистер Дэниел Данн. Ему тут очень понравилось.

Какой реакции она ждала? Удивления? «Мистер Данн? Он так давно не появлялся...» Сестра Мергатройд кивнула и посторонилась, пропуская Кэрри вперед.

Холл со вчерашнего утра не изменился — те же беленые стены, распятие над дверью.

Ничего не изменилось и в кабинете матери Катерины. Маленькая женщина, как вчера, сидела за огромным столом, перелистывала книгу (Библию? издалека не разглядеть) и, увидев вошедшую Кэрри, приветливо кивнула, не сделав попытки подняться и подойти к гостье. Взглядом показав на кресло у стола, настоятельница дождалась, пока Кэрри усядется, и сказала:

— Добрый день, дорогая мисс Уинстон. Вы сегодня одни, и это радует.

Значит, мать Катерина помнит, что вчера она приезжала с Дэниелом. Что ж, подумала Кэрри, это тоже радует.

— Видите ли, — продолжала мать Катерина, глядя в глаза Кэрри приветливо, будто бабушка, дождавшаяся приезда любимой внучки, — мужчины в нашем монастыре — гости нежеланные, и, если бы не ваше присутствие, мистеру Данну не позволено было бы войти, тем более что есть обстоятельства, делающие нежелательным присутствие этого человека на территории монастыря.

— Обстоятельства? — спросила Кэрри, вспомнив вчерашний радушный прием. — Мистер Данн показался мне человеком, не способным...

Она запнулась, не сумев точно сформулировать, на что именно не способен был, по ее мнению, Дэниел.

— Конечно, — сказала мать Катерина, поняв затруднение Кэрри. — Мистер Данн — человек достойный. Хотя и агностик. Проблема в том, что его прадед...

— Мистер Джон Данн, — уточнила Кэрри.

Мать Катерина кивнула.

— Как вы, наверно, поняли, — сказала она, — я специально оставила мистера Данна здесь читать маловразумительные записи сестры Изабель, а вам, дорогая, показала ее комнату, где только и можно было получить истинное представление о бедной страдалице.

— Маловразумительные? — ухватилась Кэрри за слово. — Мистер Данн пересказал мне некоторые фрагменты из прочитанного. У него прекрасная память. Мне показалось, что тексты очень интересные, но трудно судить по пересказу.

Она сделала паузу, надеясь, что мать Катерина ответит что-нибудь вроде «Конечно, дорогая, давайте сделаем копию, и вы почитаете на досуге», но настоятельница смотрела на Кэрри доброжелательным взглядом, не пытаясь ни продолжить ее мысль, ни как-то прокомментировать. Кэрри стало неудобно — будто сморозила глупость, не подумав. Она и не собиралась думать, сказала интуитивно...

Господи, конечно.

— Господи, конечно, — повторила она. — Маловразумительные. Сестра Изабель писала не разумом, потому и понять ее разумом невозможно...

Мать Катерина едва заметно кивнула.

— Думаю, мистер Данн удивлялся ее небрежности. Почему она записывала события не подряд, так что запись двадцать девятого года оказывалась на последней странице, тридцать шестого — в начале тетради, а тридцать первого — где-то в середине?

— Что-то в таком роде, — кивнула Кэрри. — Только... Мистер Данн сказал, будто там вообще не проставлены даты, и можно лишь догадываться, к какому времени относится та или иная запись.

— Даже так? — удивилась мать Катерина, будто сама никогда не открывала тетради и знала о содержании лишь по рассказам.

— Сестра Изабель не записывала сны, — сказала Кэрри, не сомневаясь уже в своих словах.

— Нет, — покачала головой мать Катерина.

— То, что рассказал... запомнил Дэниел... мистер Данн...

— Это всего лишь то, что он запомнил и рассказал. Дорогая моя, вы сами поймете, почему я не разрешила мистеру Данну скопировать даже одну страницу.

— Вы мне позволите прочитать?..

— Конечно. Если бы вы вчера пришли одна, то я и вчера бы...

Не закончив фразу, мать Катерина встала, обошла стол и направилась к сейфу в углу кабинета. Сейф был старый, отливавший матовым металлическим блеском, потемневший, с большой бронзовой ручкой в форме головы льва. Знаки на наборном диске показались Кэрри не цифрами и не буквами, а символами, пиктограммами. Сейфу было наверняка больше ста лет. Мать Катерина вставила в отверстия наборного диска два пальца, надавила, повернула диск вправо, влево, еще несколько движений, оставшихся неуловимыми для взгляда, и дверца с громким щелчком приоткрылась. Настоятельница потянула за ручку, и Кэрри почувствовала, как ей было тяжело, захотелось подойти и помочь, но мать Катерина решительно повела плечом, будто поняла желание гостьи и воспротивилась. Тяжелая дверца толщиной дюйма четыре медленно открыла темную глубину, где на полках, как показалось издалека Кэрри, лежали книги в коленкоровых и ледериновых переплетах. Настоятельница достала из сейфа толстую синюю тетрадь, ту самую (Кэрри была в этом почти уверена), что вчера лежала в ящике стола, закрыла сейф, но запирать не стала. Постояла, перелистывая страницы, вздохнула и протянула тетрадь Кэрри.

— Я вас оставлю, — сказала она. — Вернусь часа через два, как раз настанет время дневной трапезы, и мы вместе... если вы не возражаете...

Кэрри взяла в руки тетрадь, оказавшуюся почему-то легче, чем она ожидала. Тонкая бумага? Нет, обычная. И обложка плотная. Обыкновенная тетрадь, какие можно было купить в любой канцелярской лавке в те давние годы.

— Расскажите о сестре Изабель, — попросила Кэрри. Ей показалось странным, что она не попросила об этом вчера. Может, потому, что было слишком много других впечатлений? — Какой она была? Когда пришла в монастырь? И... вообще.

Похоже, мать Катерина ожидала вопроса. Может, со вчерашнего дня и ждала? Настоятельница стояла посреди комнаты; сложив на груди руки, смотрела в окно и говорила голосом монотонным, как шелест ручья, бегущего меж камней:

— Сестра Изабель была блаженной. В монастырь ее привела мать, это было в двадцать шестом году, Изабель исполнилось восемнадцать. Обычная девушка, скромная, трудолюбивая. Замкнутая, но это нормально. Ничего странного, если вы понимаете, что я хочу сказать. Странности проявились несколько лет спустя. Сестра Изабель уходила в себя, все больше времени проводила в келье. Она не отвечала, когда с ней разговаривали, выходила только на богослужения и трапезы. Записывала сны... Знаете, мисс Уинстон, мать Беатрис решила, что Изабель повредилась умом. Насколько я поняла, это и было истинной причиной того, что ее в конце концов поселили в закутке, подальше от остальных монахинь. Что еще сказать... Во время войны она спасла одну из сестер, когда в дом попала бомба. Тогда сестра Изабель не только осталась жива, но даже не поранилась. Говорили... меня еще не было здесь, поэтому не стану утверждать, что это правда... Говорили, будто сестра Изабель знала о том, что упадет бомба и случится пожар, она прибежала к келье сестры Мэри и стала колотить в дверь, когда еще даже не завыла сирена. Может, потому и сумела вынести сестру Мэри из огня — пожар вспыхнул так быстро, что промедли она еще полминуты, и было бы поздно.

Мать Катерина подошла к столу, провела ладонью по столешнице, будто искала там что-то очень мелкое, не нашла, покачала головой и продолжила:

— После войны сестра Изабель, похоже, помутилась рассудком окончательно. Речи ее стали невразумительны, а однажды она сказала матери Беатрис, что к ней приедет поговорить великий человек. Ученый. Тот, кто знает истину. Слово «Истина» она произнесла будто с большой буквы. Мать Беатрис рассказывала мне, что сначала не обратила внимания на эти слова, сестра Изабель говорила в то время очень непонятно и не к месту. Но несколько дней спустя действительно приехал мистер Данн. Мистер Джон Данн, авиатор и философ. Спросил сестру Изабель. Оказалось, он был знаком с ее матерью Сюзен, она записывала для него сны. И Изабель, представьте, тоже — еще когда была девочкой и носила имя Эшли. Мистер Данн беседовал с сестрой Изабель в присутствии матери Беатрис, которая — так она мне рассказывала — ничего не понимала в их разговорах. Бессмысленные фразы. Какие-то наблюдатели, для которых не существует времени...

— Вот как! — не удержалась Кэрри от восклицания, и мать Катерина подняла на нее вопросительный взгляд.

— Вам об этом что-то известно? — спросила она, прервав рассказ.

— Мистер Данн был философом, писал книги.

— Знаю, — сухо сказала настоятельница. — В нашей библиотеке этих книг нет.

Видимо, она хотела сказать, что книги мистера Данна носили слишком светский характер. Естественно, мать Катерина их не читала и монахиням не позволила бы. «Многоуровневые наблюдатели» Данна для матери Катерины были так же чужды, как космические пришельцы.

— Мистер Данн полагал, что за нами следят существа, которых он назвал наблюдателями, — понимая, что мать Катерина ее не слушает, Кэрри тем не менее не могла остановиться. — Для наблюдателей нет времени, и потому им доступно наше прошлое и настоящее. Но за наблюдателями следят другие наблюдатели, более высокого уровня...

— И все это неимоверно глупо, — покачала головой мать Катерина. Будь она на месте матери Беатрис, вряд ли мистеру Данну удалось бы задурить голову бедняжке Изабель.

— Может быть, — смешалась Кэрри. — Я хочу сказать... Сестра Изабель, видимо, понимала, о чем толковал мистер Данн.

— Вряд ли, мисс Уинстон. В последние годы жизни сестра Изабель почти совсем утратила связь с реальностью. Я не присутствовала при тех беседах, и мать Беатрис не посвятила меня в детали, но сестру Изабель я помню. Она почти не выходила из кельи, а когда выходила, то передвигалась подобно сомнамбуле. Отсутствующий взгляд, полная погруженность в себя. Говорила что-то непонятное...

— Но записи в тетради, как их запомнил мистер Данн, свидетельствуют о ясном уме!

— Это наверняка гораздо более ранние записи, хотя там нет дат и судить трудно. Читайте, если вам интересно.

— Вы говорите, что сестра Изабель утратила связь с реальностью. Но именно она вынесла сестру Виннифред из пламени, пожертвовав собой!

— Думаете, она понимала, что рискует жизнью? — с сомнением произнесла мать Катерина. — Полагаю, это было инстинктивное желание помочь, да. Отсутствие инстинкта самосохранения.

Сама мать Катерина не бросилась бы, позабыв обо всем, спасать кого бы то ни было, поняла Кэрри. Не тот характер. И сестру Изабель ей никогда не понять.

— Именно поэтому, — закончила настоятельница, — мать Беатрис не стала подавать прошение о начале процесса причисления сестры Изабель к лику святых.

— Это было возможно? — удивилась Кэрри. — В протестантизме, я знаю, нет поклонения святым.

— Наш монастырь принадлежит к англиканской церкви, — сухо произнесла мать Катерина. — У нас более либеральные взгляды, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Думаю, да, — пробормотала Кэрри. — Прошу прощения, я довольно далека от религии.

Мать Катерина посмотрела на нее осуждающе. «Это видно, — говорил ее взгляд. — Современная молодежь, что с вас взять...»

— Вам удобно в кресле? — спросила настоятельница, не желая продолжать разговор об отличиях англиканской церкви от традиционного протестантизма.

— Спасибо, — кивнула Кэрри.

— Что ж, читайте.

Уходя, мать Катерина обернулась и внимательно оглядела комнату, будто запоминая расположение каждого предмета, — давала понять Кэрри, что ничего здесь не следует трогать и тем более не пытаться открыть сейф, который, хотя и остался не запертым, но представлял собой крепость-ловушку, куда хочется попасть, но где ожидают неприятные неожиданности.

Настоятельница вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Кэрри положила тетрадь на колени, погладила обложку. Показалось... Только показалось, конечно, но ощущение было таким, будто вчера мать Катерина давала Дэниелу читать другую тетрадь.

«Я знаю, что ночью случится пожар. Я не знаю, откуда я это знаю. Я знаю, что умру в огне. Я не знаю, почему так в этом уверена. Мне не страшно. Чувствую душевный подъем и молюсь, чтобы Творец ниспослал мне силы.

Звонят к вечерне, и я знаю, что это последняя.

Перечитала написанное. Завтра, когда меня не будет, напишу о другом сне. Я вижу его, но пока не воспринимаю сознанием, обычное дело...»

Твердый почерк. Ясное изложение мысли. Если это называется «утрата связи с реальностью»...

Мать Катерина читала эти слова? Если да (а как иначе?), то почему ничего не сказала? И почему эту запись не запомнил Дэниел? То, что он вчера пересказал о «пророчестве смерти», было написано другими словами. Невнятный текст, как катрены Нострадамуса.

Кэрри перевернула страницу.

«Опять приходил мистер Данн. Долго беседовали. Он, как обычно, расспрашивал меня о снах. Я не сплю, когда вижу то, что мистер Данн называет снами. У меня нет других слов. Есть, но я сама их не понимаю. Очень неприятное ощущение: слышу слово, но не могу записать, потому что слово, воспринимаемое на слух, состоит из букв, которые невозможно написать на бумаге. Не могу объяснить, почему это так.

Мистер Данн недоволен. У него странное отношение к тому, что видит человек во сне. Мне кажется, он все усложняет. Думает, что, если сон записать в точности, как он приснился, такой сон сбудется непременно. А если чего-то не запомнила, то сон сбудется наполовину или не сбудется совсем. Я ему говорила, что вещие сны доступны лишь избранным. Нужно быть праведником, а я не праведница, и мать моя праведницей не была, потому и сны ее не сбылись ни разу, но мистер Данн с этим не согласен. Он показал мне старую свою запись, я узнала мамин почерк, и мне стало так плохо, что я расплакалась. Мистер Данн сказал, что тот мамин сон сбылся, и позволил мне прочитать написанное.

Но это был не мамин сон, а мой, я его хорошо запомнила. Никогда не говорила о нем мистеру Данну. Непонятно, как он узнал и почему почерк мамин.

Я спросила у мистера Данна, и он сказал, что если сон мой, то это очень важно, важнее многих других снов, потому что, как он выразился, это означает, что существует наслоение. Может, он употребил другое слово.

Сказал, что приедет завтра или послезавтра, как получится. Я попросила оставить листок с маминым почерком, но мистер Данн сказал, что не хочет, как он выразился, нарушать чистоту эксперимента, хотя и не объяснил, что это такое и о каком эксперименте речь».

«Перечитала написанное». Кэрри тоже, как когда-то сестра Изабель, перечитала написанное. Округлый женский почерк, широкие буквы с небольшим наклоном вправо, никаких помарок или исправлений. Написано будто под диктовку. Кэрри знала такие моменты, представила, как сестра Изабель сидит за столом в келье, макает ручку в чернила и пишет, глядя не на бумагу, а перед собой, будто видит текст на белом экране или слышит произносимые кем-то слова. Она даже узнает голос — это ее собственный голос, медленно и тщательно выговаривающий фразу за фразой.

Работая над диссертацией по истории физических воззрений Нильса Бора, Кэрри, бывало, записывала мысли, которые в тот момент не казались ей своими. Текст появлялся перед ее глазами, будто на сером экране серыми же буквами. Как можно различить серое на сером, она не понимала и не старалась понять — просто видела и записывала. Перечитывая, начинала свыкаться с записанной мыслью и потом находила подтверждения в литературе. Сначала это казалось ей странным, но позже Кэрри прочитала рассуждения Дайсона, Гейзенберга и Эйнштейна о физическом интуитивизме и поняла, что догадка, озарение — такой же инструмент в научном познании, как эксперимент, наблюдение, анализ данных.

Может, с сестрой Изабель происходило что-то похожее? Интуитивные прозрения? Инсайт?

Мысль о пожаре была озарением? Возможно. Но почему Дэниел вчера не упомянул об этой записи? Почему запомнил невнятный сон с огненной невестой и обменом платьями и не запомнил этот — определенный и ясный?

Может, он все-таки читал другую тетрадь?

«Этот человек мне неприятен. Он хороший, я знаю, мне все говорили, что хороший — умный, образованный, богатый. Правда, богатый в мамином понимании — в приличном обществе (что такое приличное общество, хотела бы я знать?) его сочли бы выскочкой. Питер богат, потому что работает в Сити, получает восемь фунтов в неделю, имеет свою (не съемную!) квартиру в районе Олбани, и даже авто у него было, правда, в прошлом году пришлось машину продать, потому что при всем его богатстве содержать «Роллс-ройс» слишком накладно.

Все равно он мне неприятен. Я не могу объяснить. То есть могу, но все равно это без толку, потому что объяснения выйдут мне боком. Только сама себе — на этих страницах, которые никто не прочтет, — я могу признаться, почему мне неприятен мистер Питер Хаттергроув. Из-за него я осталась в конце концов с ребенком на руках и без всякого содержания. Кэт было три года, когда Питер нас бросил. Не изменял, не сбежал с какой-нибудь дурой-вертихвосткой. С женщинами у него не было ничего, я знала. Просто ему с нами стало жить не с руки. И накладно, и сложно, а он всегда хотел простоты. То, что Питер жмот (или, как он говорил, бережлив), мне стало ясно на второй день после нашей помолвки, когда в кафе на Чейн-стрит жених отказался купить мне вторую порцию яблочного пирога. «У тебя прекрасная фигура, Эшли, — сказал он, нервно теребя манжет, — ты не должна ее портить, в этом пироге слишком много мучного». Но я-то видела, какой тревожный взгляд он бросил на строчку меню, где была написана цена. Тогда я не придала этому особого значения, а потом стало поздно — так получилось, что в церковь мы пошли, когда я была на четвертом месяце. Хорошо, что живот еще не был виден, а то представляю, что подумал бы преподобный Арчисон и что говорили бы мои любимые тетушки. Мама знала, конечно, но ей было все равно — в те месяцы Питер выплачивал ей небольшое содержание, как бы плату за меня, и это мне тоже было чрезвычайно неприятно, будто он купил меня у родной матери, как беспородную собаку.

А через три года он нас бросил.

Вот почему Питер был мне неприятен вчера, когда нас познакомили у тетушки Эммы. Тогда я не поняла, что со мной происходило, почему я не подала ему руки и отвернулась — это выглядело неприлично, тетушка смерила меня строгим взглядом и покачала головой, но я ничего не могла с собой поделать, второй раз я не собиралась связывать жизнь с этим человеком, хотя, если бы меня спросили, в чем причина моего странного поведения, ответить я не смогла бы, потому что не могла на самом деле знать, плох Питер или хорош — чтобы узнать что-то о человеке, нужно с ним хотя бы обмолвиться парой слов.

Что-то я все-таки пыталась объяснить маме, когда мы возвращались домой. Как обычно, не смогла, внутренний голос не позволил. Не понравился, и все тут, первое впечатление самое верное.

Ночью я не могла уснуть, потому что у Кэт была сыпь, она горела, как печка, я делала компрессы, бегала из комнаты в кухню, а она плакала, и у меня сердце кровью обливалось, только под утро забылась. Доктор Степсон пришел, не очень торопясь, часов в десять, посетив, должно быть, сначала остальных больных, осмотрел Кэт, ничего не скдзал и выписал рецепт. «Что с девочкой?» — спросила я, а он хмыкнул и ответил: обычное, мол, дело, дети, знаете ли, болеют, такая у них природа, они еще не крепки в жизни, давайте ей микстуру, кутайте и не позволяйте вставать, все пройдет через неделю.

Сегодня пусть будет хороший день — все-таки праздник, День Благодарения, все должно быть хорошо...»

Рассуждать не хотелось, да и смысла не было. Сколько тетрадей с записями сестры Изабель хранилось в сейфе? Почему вчера настоятельница дала читать Дэниелу одну тетрадь, а сегодня Кэрри — другую?

А ведь мать Катерина специально не стала запирать железный ящик. Даже демонстративно — прикрыта дверцу, посмотрела на Кэрри и вышла. Будто говорила: если хотите...

Интуиция молчала.

Дочитать, не торопясь? Если мать Катерина так и не появится, тогда...

Нужно быть последовательной — если в руках есть текст, какой смысл браться за следующий?

Кэрри тихо поднялась и, стараясь не производить шума, направилась к сейфу, манившему своей видимой неприступностью, будто закрытая комната в замке Синей Бороды. Зачем она это делает? Сейчас откроется дверь, войдет мать Катерина, увидит, как гостья протягивает руку к блестящей львиной голове...

Мать-настоятельница не вошла, и дверца под далась — тяжелая, но бесшумная.

Дверцы сейфов не скрипят, подумала Кэрри, но какой-то звук они должны издавать? Эта дверца открылась беззвучно, будто в межпланетной пустоте. Кэрри помнила, как мать Катерина открывала сейф — были видны две полки и лежавшие там книги. Возможно, там были еще тетради и папки — Кэрри не заметила.

Сейчас сейф был пуст.

Кэрри распахнула дверцу и заглянула в дальние углы, куда свет почти не попадал, и казалось, темнота расплывалась, будто чернила, пролитые с верхней полки на нижнюю.

Она точно помнила, что в сейфе лежали книги. Может, мать Катерина забрала с собой? Могла Кэрри сказать с уверенностью, что монахиня уходила с пустыми руками? Да, но, с другой стороны... Память — удивительная штука. Кэрри помнила, что руки у матери Катерины были пусты, она ничего не доставала из сейфа, только прикрыла дверцу. Но подумав, что монахиня забрала книги, Кэрри сразу «вспомнила», что в руке она держала стопку, довольно высокую.

А если еще подумать? Кэрри стояла у сейфа, не в силах сделать ни шага. Что-то происходило с ней, будто кадры немого, но цветного фильма менялись в голове — память это была или игра воображения?

Она еще раз заглянула в сейф, но там по-прежнему было пусто, и Кэрри прикрыла дверцу, подумав: «Почитаю, а потом еще раз загляну. Может быть...» Что?

Возвращаясь к столу, Кэрри представила... Нет, это точно невозможно. Разыгралась фантазия. Но все же... Она вообразила, что, открыв сейчас тетрадь, увидит другой текст, не тот, что читала четверть часа назад, и не тот, что пересказал вчера Дэниел.

Она с опаской взяла тетрадь в руки и, плотнее усевшись в кресло (боялась упасть, если увидит?..), открыла первую страницу. «Я знаю, что ночью случится пожар». Все верно.

Глубоко вздохнув, Кэрри просмотрела уже прочитанное и перешла к третьей странице, написанной другими чернилами. Первые две — темно-синими, а третья — ядовито-зелеными, выгоревшими за много лет, но когда-то наверняка яркими.

«Я могла и не прийти к нему на помощь. Или не увидеть, что с ним происходит, — я смотрела в другую сторону, а он не кричал. Или могла попытаться ему помочь, и ничего бы не получилось. Или, наконец, он мог не ступить на провалившуюся под ним крышку люка.

Когда я обернулась и увидела, как он падает, нелепо размахивая руками и глядя на меня полными страха глазами, я увидела одновременно и то, как разглядываю глиняные фигурки в витрине, понятия не имея, что происходит за моей спиной, и увидела, как протягиваю ему руки, но не успеваю, и голова его скрывается в темной глубине, и еще увидела, как он спокойно обходит злосчастную крышку злосчастного уличного люка, делает несколько шагов, оборачивается и о чем-то меня спрашивает, но слов я не слышу, я бросаюсь ему на помощь и перехватываю руку, когда тело его уже внизу, будто перерубленное надвое.

В конце концов я его вытащила. Не сама, на мои крики сбежались люди, не знаю, откуда они взялись, только что не было ни одного прохожего, и сразу набежало столько, что меня оттеснили, руки Пита перехватили, и трое сильных мужчин так его дернули, что он вылетел из люка, будто пробка из бутылки. Я стояла рядом, потирала ладонь, сильно болевшую от напряжения, а Пит растерянно улыбался, отряхивал пиджак и смотрел на меня странным взглядом, будто хотел сказать: «Ничего этого не было, тебе показалось, все нормально, Эшли».

«Вам нужна помощь, мистер?» — спросил один из мужчин.

«Нет, спасибо, все в порядке», — пробормотал Пит, не сводя с меня взгляда.

«С этими люками прямо беда! — заверещала толстая старуха, подошедшая к самому краю и глядевшая вниз, будто увидела там черта. — Когда-нибудь кто-то поплатится головой! Эй! Позовите полисмена, нужно поставить заграждение!»

«Надо положить крышку люка на место, вот и все, — буркнул мужчина в котелке, смотревший на суету с рассеянным видом. — Сто лет здесь канализация, и никто не падал, просто у вас такое счастье, мистер», — обратился он к Питу, но тот подошел ко мне, взял под руку и повел по тротуару в сторону магазина «Энди и Кук».

Я обернулась, когда мы заворачивали за угол, и сердце дрогнуло, потому что улица была пуста, ни одного прохожего, и куда они все делись, только что человек двадцать суетилось вокруг, а тот, в цилиндре, даже если отправился по своим делам быстрым шагом, не успел бы пройти и квартала.

Крышка люка лежала посреди тротуара, и черный зев канализационного колодца выглядел прищуренным глазом, глядевшим нам вслед с неоправданной обидой.

«Постой», — я хотела остановиться, но Пит потянул меня, пальцы у него крепкие, я шла и повторяла: «Постой, погоди». Остановился он перед светофором, я обратила внимание, как много на этой улице людей, и машины тоже двигались в обе стороны, кто-то гудел клаксоном, противный звук царапался, как кошка, которую потянули за хвост.

Пит остановился, и я...»

Текст обрывался почти на последней строчке, но все же не в самом конце страницы, будто сестра Изабель подняла ручку, чтобы набрать чернил, и больше ничего не написала. Отвлеклась?

Кэрри перевернула страницу, надеясь обнаружить продолжение рассказа, но там оказался другой текст, и чернила другие: темно-фиолетовые. И другое перо, без нажима, одна довольно толстая линия.

«Я хотела перестать записывать сны. Я и так их помню. Мне нет нужды записывать, даже наоборот — когда пишу, переживаю все заново, а я не хочу. Когда помню, то помню. Воспоминание мгновенно — свет, вспомнила, отогнала. А когда записываешь, приходится каждую минуту вглядываться и переживать заново.

Мистер Данн говорит, что это нужно для его науки. Что-то он, наверно, делает с записанными снами. Он называет их «научными изысканиями», но это отговорка. Что научного в снах о том, как мы с Кэт ездили на уик-энд в Париж и смотрели там новый фильм с Мирей Матье? Или в том, как сестра Ингрид заперлась в дровяном сарае и кричала, что убьет себя, потому что так велел Господь? Или в том, что в море прямо на моих глазах упал самолет? Я стояла на берегу, а он падал, взревывая моторами, и за ним тянулся шлейф черного, как смола, дыма...

Я все это записала — в разные дни, конечно. Для науки. Но Мистер Данн исчез на целую вечность. То есть не вечность, конечно, но четыре года его не было. Оказывается, всю войну он занимался своими самолетами, а я и не знала, что он не бросил авиацию.

Жизнь в монастыре достаточно спокойная, ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Пунктир этой жизни так утомляет, что иногда хочется прервать его окончательно. Я понимаю, что это невозможно, я многое теперь понимаю. Сегодня 27 октября 1951 года, и я с полным основанием могу сказать, что...»

На этом запись обрывалась, причем буква t в слове that была написана так, будто сестра Изабель уронила ручку и образовалась маленькая клякса, похожая на запятую.

Что она хотела сказать и почему не сделала этого? Что-то ее отвлекло?

На следующей странице был другой текст, и чернила опять другие. И почерк немного другой, на это Кэрри сразу обратила внимание: наклон сильнее, и черточка в букве t длиннее, и строчка сползала вниз, несмотря на то что бумага была линованная. Буквы пересекали проложенные для них линейки и вспрыгивали обратно, будто сестра Изабель писала, не глядя на лист, потом бросала быстрый взгляд, поправляла строку и опять думала о своем.

«Сегодня сон был таким, как я хотела. Я всегда мечтала побывать в Египте, посмотреть пирамиды. Девочкой рассматривала картинки в книге, которую не могла прочитать. Бедуины на верблюдах на фоне Сфинкса. Какой-то солдат (потом я узнала, что это наполеоновский гвардеец) на фоне пирамиды Хуфу. Как там, должно быть, интересно, думала я.

Я отправилась туда с миссией от благотворительного фонда Арбетнота. Нас было четверо — кроме меня, профессор Марч-монт из Королевского колледжа в Кембридже, Джон Видал, дипломат, сопровождавший нас по поручению британского посла в Каире, и преподобный Винклер, выполнявший миссию по собственной воле, а воля его была такова, что вернуться назад он не смог бы, даже если бы все мы уговаривали его с утра до ночи. Никто, впрочем, не пытался.

Арендованный автомобиль оказался старым, как пирамиды, к которым он нас пытался довезти, громыхая всеми частями своего израненного металлического тела. Мы несколько раз останавливались, потому что глох двигатель. Водитель, похожий на гиену лицом и повадками, пожилой египтянин по имени Марзук, долго возился, пытаясь заставить двигаться то, что хотело развалиться и умереть естественной смертью.

К полудню мы все же прибыли на место, и я увидела наконец то, о чем мечтала, — и как же увиденное отличалось от фантазии! Сфинкс — грязная скульптура с многочисленными надписями на боках, туристы постарались, и никто им, похоже, не препятствовал. Знаменитые пирамиды были, наверно, величественны много веков назад, а сейчас выглядели если не карликами, то средней величины нагромождениями камней после того, что я видела в Париже, Нью-Йорке и Эр-Рияде.

Жара стояла несусветная. Выйдя из машины, я раскрыла зонт, но солнце прожигало материю насквозь, и я поспешила к баракам, оказавшимися вблизи туристическими объектами и кафе, куда, будь они на Пикадилли или Риджент-стрит, никто не сунул бы и носа. Проф стал расспрашивать стоявшего у входа молодого египтянина, со скучающим видом смотревшего в белое от полуденной ярости небо, как нам двигаться дальше, чтобы добраться до секретариата христианской миссии. Молодой человек что-то сказал, пожал плечами и отвернулся. Мы вошли в барак, где вкусно пахло местной снедью. Четыре столика были пусты, и к нам поспешил хозяин заведения, а может, это был всего лишь официант, я не успела разобраться, потому что обратила внимание на календарь, висевший на стене напротив входа. Обычно я избегаю смотреть на календари, но взгляд упал случайно, и я разглядела дату, не успев подумать, что произойдет следом.

Произошло то, что и должно было. Я проснулась. Я разочарована путешествием. Я разочарована собой. Мне кажется, что следующий сон принесет больше вопросов, чем я смогу понять, и тогда случится то, о чем меня предупреждал мистер Данн, а я этого не хочу».

Очень реалистический сон. Слишком много деталей. Однако... Бока Сфинкса не могли быть расписаны туристами, никто этого не допустил бы. Бараков на фоне пирамид Кэрри тоже не помнила. И еще. Сравнения пирамид с сооружениями в Париже, Нью-Йорке и Эр-Рияде. С Нью-Йорком понятно — сестра Изабель могла видеть изображения Эмпайр Стейт Бил-динга. Париж — Эйфелева башня. Но Эр-Рияд? В тридцатые-сороковые годы это был провинциальный арабский город, где не было высоких зданий, нефтяной бум наступил позже.

Что-то было еще в этих записях... Кэрри не обратила внимания, а теперь воспоминание царапнуло, и она принялась перечитывать.

Господи, конечно! На предыдущей странице. О спокойной жизни в монастыре. Единственная дата, которую сестра Изабель указала и которая прошла мимо сознания Кэрри — 27 октября 1951 года. Монахиня покинула этот мир в августе 1949 вскоре после смерти Джона Данна.

И еще. Мирей Матье. Насколько помнила Кэрри, французская актриса родилась в конце сороковых, сестра Изабель не могла видеть фильмов с ее участием, тем более — в Париже, где никогда не была.

Записи в тетради были сделаны, скорее всего, в тридцатых годах. Без дат установить время трудно, но тетрадь была изготовлена в начале тридцатых, судя по чернильному штампу на внутренней странице обложки. И писала сестра Изабель обычными перьями, какими писали тогда, — в конце сороковых мало кто уже пользовался старыми ручками и чернильницами.

Может, прав был Дэниел? Сестра Изабель открывала тетрадь наугад, находила чистую страницу и писала, будучи в сомнамбулическом состоянии после интересного сна и еще не вполне осознавая себя в реальности. И снилось ей будущее? Чье?

Или игра сонной фантазии?

Вряд ли. Почерк был четким, слова пригнаны друг к другу. А что, если, прекрасно осознавая, что делает, сестра Изабель намеренно выбирала именно те страницы в тетради, где сама и хотела видеть нужную запись?

Сколько времени Кэрри просидела над тетрадью, не читая, не думая, даже к себе не прислушиваясь и будто впав в тот самый транс, во время которого сестра Изабель записывала сны, которые, возможно, были не снами?

Когда скрипнула дверь, Кэрри очнулась и захлопнула тетрадь. Дверь тихо приоткрывалась, в коридоре видна была тень. Может, не тень, а черное платье матери Катерины, входившей так медленно, будто все происходило не в реальности, а в замедленной записи. И слова, сказанные настоятельницей после того, как она наконец вдвинула себя в комнату, как тяжелый шкаф, потратив немало физических усилий, слова эти, вроде бы понятные, прозвучали тихо и невнятно. Похоже, не сказаны были, а только подуманы:

— Дорогая мисс Уинстон, не хотите ли чаю? Я скажу, чтобы принесли по чашечке для нас обеих.

Мир вернулся в нормальное состояние, из-за двери послышались звонкие голоса, где-то гудел мотор трактора, тихонько дребезжали стекла в окне, резонируя с рокотом пролетавшего самолета.

— Спасибо, — сказала Кэрри. — Пожалуй...

Она действительно выпила бы чаю. С молоком. Кэрри терпеть не могла чай с молоком. Почему ей сейчас захотелось?..

Видимо, мать Катерина отдала распоряжение, не дожидаясь согласия гостьи, — она не стала никого звать, прошла к столу и взобралась на свой стул, как царица на трон. Заметила ли, что дверца сейфа находится не совсем в том положении? Нет, наверно, не заметила.

— Прочитали? — спросила настоятельница.

Кэрри хотела сказать «да, но не все», и не смогла открыть рта. Ей показалось... Конечно, это очередной выверт памяти. Она помнила, что тетрадь сестры Изабель была темно-синего цвета с небольшим бурым пятнышком в одном из углов, от старости, похоже. Тетрадь, которую она сейчас положила на стол, была черной. Черной демонстративно, не такой, какой обычно бывают как бы черные тетради — скорее темно-серой, — но именно черной, как смоль, как бездна, в которую на мгновение погрузилось сознание Кэрри, но тут же вынырнуло, потому что на вопрос надо было отвечать.

— Кое-что успела, — выдавила Кэрри. Ей хотелось взять тетрадь в руки и осмотреть со всех сторон. Память — штука, конечно, ненадежная, но могла ли она так ошибиться? Наверно, могла. Видимо, цвет тетради в сознании сложился из каких-то прежних впечатлений. В детстве у нее действительно была темно-синяя тетрадь, куда Кэрри записывала полюбившиеся стихи.

— Мисс Уинстон, обратили ли вы... — начала настоятельница и не закончила фразу. Дверь широко раскрылась, на этот раз с резким звуком, призванным привлечь внимание, и незнакомая монахиня лет сорока, типичная английская монахиня в представлении Кэрри, насупленная и всем видом показывающая, что готова к подвигам во имя Господа нашего Иисуса, внесла на вытянутых руках поднос с чашками, сахарницей, молочником и — на отдельном блюдечке — серебряными ложечками, будто музейными экспонатами, поданными не для того, чтобы размешивать сахар, а чтобы разглядывать выгравированные на них старинные вензели.

— Спасибо, сестра, — поблагодарила мать Катерина, а Кэрри кивнула, когда перед ней поставили чашку с ароматным чаем, ложечку положили рядом с блюдцем, а из молочника налили ровно столько, чтобы чай приобрел цвет, о котором в лондонских салонах говорят: топленый.

Забрав поднос, монахиня вышла, с хлопком закрыв за собой дверь.

Мать Катерина тихо вздохнула и повторила:

— Обратили ли вы внимание, мисс Уинстон, на то, что некоторые записи сделаны, как бы это сказать, в неправильной последовательности?

Чай был удивительно вкусный, один из сортов «Гринфилда», который Кэрри очень любила, и она ответила не сразу — не потому что хотела подумать, а потому, что не могла остановиться, пока не допила до донышка. Медленно, маленькими глоточками. Мать Катерина терпеливо ждала, прихлебывая из своей чашки.

— Обратила, — ответила наконец Кэрри. — И Дэниел... мистер Данн вчера тоже обратил на это внимание. Я не успела прочитать все...

— Естественно, — отозвалась мать Катерина. — Видите ли, мисс Уинстон, никто еще не сумел прочитать все, что там написано.

Кэрри подняла удивленный взгляд и встретилась с рассеянным взглядом настоятельницы — мать Катерина смотрела так, будто хотела разглядеть что-то, рассредоточенное в воздухе комнаты, что-то такое, что можно увидеть или только боковым зрением, или вообще не глазами.

— Вы упомянули мистера Данна, — мать Катерина сцепила на груди руки. — Я что-то забыла? Разве он читал записи сестры Изабель?

— Странно, — сказала Кэрри, решив раз и навсегда покончить с недоговорками и ложью. Не пытается же мать Катерина сказать, что у нее настолько плохо с памятью!

— Странно, — повторила она, — что вы этого не помните.

— Расскажите, — спокойно сказала настоятельница и удобнее устроилась на своем стуле-троне.

— Вы не можете этого не помнить, — настойчиво повторила Кэрри, ужасаясь собственной бестактности, но будучи не в состоянии не говорить того, что сказала. — Вчера мы приехали вдвоем: мистер Данн и я. Вы достали из ящика синюю тетрадь и усадили мистера Данна читать, а меня повели в келью сестры Изабель, куда, по вашим словам, никто не входил полвека.

Настоятельница слушала, опустив голову.

— Мне это показалось странным, — продолжала Кэрри, не дождавшись ответа. — За столько лет не войти в помещение хотя бы для того, чтобы прибрать и вытереть пыль, накопившуюся...

— Там, видимо, были залежи пыли? — спросила мать Катерина, не поднимая взгляда.

— Конечно. За столько...

Кэрри запнулась. Пожалуй... Да, пыли было много, но как-то Кэрри поднялась на чердак в доме дяди Викселя, долгое время жившего бобылем в деревне Уестерчерч в тридцати милях от Лондона. Вроде бы рядом, но не виделись они много лет и даже не перезванивались, была какая-то семейная вражда между ним и матерью Кэрри, когда-то они поссорились по причине, скорее всего, мелкой и неважной, но в семейных ссорах именно мелкие и неважные причины вырастают в размерах и возвышаются непреодолимыми горами взаимной неприязни. Кэрри ничего против дяди не имела, но попросту не знала его. Когда он умер несколько лет назад, Кэрри поехала на похороны. Дело было не в наследстве — дом дяди был заложен и перезаложен, а имущество никакой ценности не представляло, старую мебель никто из сельчан забирать не хотел, и в конце концов ее свезли на свалку и сожгли. После короткой панихиды Кэрри прошла в дом, чтобы осмотреться и никогда больше сюда не возвращаться. Она не понимала, для чего ей понадобилось подниматься на чердак, где не было ничего, кроме пыли и голубиного помета. Пыль была действительно полувековая, если не сказать больше. Она не просто лежала, пыль свернулась калачиком, скатывалась в шары разных размеров, висела в воздухе, вызывая удушье, подпрыгивала комками и падала с потолка.

Ничего подобного в комнате Изабель не было. Там давно не убирали... ну, может, месяца два-три. Не больше.

— Нет, — сказала Кэрри. — Залежей не было. В комнате, конечно, нужна влажная уборка...

Она замолчала, полагая, что теперь, когда мать Катерина сама задала вопрос, она сама на него и ответит.

— Пойдемте, — сказала настоятельница.

Она сползла с трона и, поискав в кармане платья ключи, достала их и внимательно перебрала один за другим. Найдя нужный, удовлетворенно кивнула и направилась к двери, подав Кэрри знак следовать за ней. Тетрадь осталась лежать на столе — как неприкаянная черная собачонка, поджавшая хвост.

Несколько монахинь, встретившихся в коридорах, приветливо здоровались, а одна — молоденькая девушка с румяными щеками — задала матери Катерине вопрос, который Кэрри не расслышала. Настоятельница остановилась, осенила девушку крестом, сказала строго:

— Конечно, сестра Летиция, вы правильно поступили, Господь благословляет вас.

И пошла дальше. В холле — Кэрри помнила — нужно было пройти к противоположной от центрального входа стене, там была маленькая белая дверь, которая...

Дверь действительно была. Маленькая, да. Как в рассказе мистера Уэллса. Маленькая зеленая дверь в стене. Зачем ее покрасили? — подумала Кэрри. Может, после вчерашнего посещения мать Катерина все-таки устроила в келье сестры Изабель уборку и даже приказала покрасить дверь?

Краска была старой, облупившейся, дверь не красили лет... много. Может, действительно полвека. Пока настоятельница возилась с замком, Кэрри разбиралась в своих ощущениях.

Что-то происходило или с ее памятью, или с окружавшей реальностью, или с тем и другим вместе. Утром Дэниел не помнил, что происходило вчера. Или она помнила не то, что вчера на самом деле происходило? Мать Катерина за полчаса забыла, что вчера Кэрри приезжала с мистером Данном. Синяя тетрадь стала черной. Книги исчезли из сейфа.

Зеленая дверь вместо белой. Может, и вчера дверь была зеленой, потому-то мать Катерина и не удивилась, вставляя ключ в скважину? Дверь красили давно — это очевидно. Скорее всего, и не открывали много лет. Настоятельница возилась с замком, что-то внутри скрипело, ключ провернулся наполовину и застрял. Мать Катерина опустила руки и постояла, разминая пальцы. Кэрри хотела предложить помощь, но не стала.

Не в первый раз происходило с ней подобное. Случись это впервые, она перепугалась бы до смерти. Памяти своей Кэрри доверяла, но не настолько, чтобы утверждать, что память никогда не подводит. Память подводит всегда. Возможно, если запоминать математические формулы, однозначные и не имеющие второго и десятого вариантов, тогда на память можно положиться, но из математики Кэрри помнила лишь таблицу умножения, да и то, бывало, на несколько секунд задумывалась, умножая девять на восемь. Занимаясь историей физики, Кэрри была гуманитарием до мозга костей. Суть довольно сложных физических явлений и представлений она понимала интуитивно. Знакомые физики говорили, что основные идеи теории относительности мисс Уинстон умеет объяснить студентам доходчивее, чем иные профессора, специалисты в этой области. Но Кэрри никогда не полагалась на память. Нужные слова подсказывала интуиция. Кэрри казалось, что мысль, которую она излагала, рождалась в ее сознании, а прежде просто не существовала — и уж, тем более, не хранилась в памяти.

Сколько раз, просыпаясь утром, Кэрри с недоумением и страхом осознавала, что комната за ночь изменилась. Чуть другим стал цвет обоев, на потолке возникла едва различимая трещина, которой не было вчера, или, наоборот, исчезла едва различимая трещина, о которой она много дней думала, что надо наконец позвать маляра и закрасить, а то некрасиво. Правда, не очень видно, если не присматриваться... Страх проходил быстро, и обои опять представлялись прежними — видимо, за ночь менялось что-то в ее восприятии. После сна ощущения обострены, это известно, и цвета выглядят более насыщенными.

Сейчас, похоже, происходило то же самое, но нет... все сегодня было и ощущалось иначе.

— Очень тугой замок, — пожаловалась мать Катерина. — Боюсь, придется позвать мистера Пауэрса. Это наш садовник...

— Позвольте мне, — не дожидаясь согласия, Кэрри протянула руку. Настоятельница отступила. Головка ключа плотно легла в ладонь, Кэрри немного нажала, почувствовала утихавшее сопротивление, чуть повернула влево, немного вправо и опять влево. Наверно, подумала она, так открывают сейфы грабители.

Внутри замка что-то щелкнуло, и ключ повернулся. Щелкнуло еще раз, и дверь поддалась.

В коридорчике было темно. Свет, падавший снаружи, будто застревал, не в силах преодолеть вязкую черную жижу, в которую превратился воздух за многие годы. Кэрри показалось, что если сунуть в темноту руку, то погрузишь ее в патоку, и потом придется оттирать пальцы от чего-то, чему в языке не существовало названия.

Мать Катерина произнесла «извините», и Кэрри пришлось отступить, ей не хотелось пачкать ладонь о липкий и дурно пахнувший воздух. Настоятельница распахнула дверь, из глубины пахнуло тленом, сухостью пустыни и одновременно сыростью разрытой могилы.

— Здесь должен быть выключатель, — пробормотала мать Катерина, и Кэрри настигло ощущение дежа вю: вчера были произнесены те же слова, после которых...

Да, вспыхнул свет тусклой лампочки, но не над дверью, как вчера, а в глубине короткого коридора, узкого, будто потайной ход в старинном замке, и ведущего к двери в торце, покрашенной в тот же темно-зеленый цвет.

Настоятельница пошла вперед. На полочке в стене (на уровне груди) стоял медный подсвечник с наполовину выгоревшей свечой. Стеариновые потеки оставили на дне металлического блюдечка две лужицы, выглядевшие желтыми зрачками, смотревшими на Кэрри строго и предостерегающе. Кэрри захотелось взять подсвечник — на всякий случай, вдруг лампочка погаснет. Свет был пыльным, воздух был пыльным, весь мир состоял из пыли, забившей ноздри (но чихнуть Кэрри почему-то не могла, хотя очень хотелось). Кэрри протянула руку, но мать Катерина ее опередила и взяла подсвечник сама, пробормотав:

— Очень удачно. Лампочка сейчас перегорит.

Точно. Послышался тоненький звон, будто лопнула струна, и свет погас. Посыпались осколки.

— Осторожно, — сказала настоятельница. — Я зажгу свечу.

Огонек зажигалки не осветил коридор, а только вырезал из мрака четкую, хотя и сложную, геометрическую фигуру, неподвижную, будто пламя застыло в неподатливой воздушной массе. Заколыхался огонь свечи — живой, в отличие от пламени зажигалки.

Сразу ожило все и в коридоре.

Светлые змейки — короткие, длинные, причудливо изогнувшиеся и, казалось, пытавшиеся поднять свои плоские головки над двумерностью — поползли по стенам, и Кэрри показалось, что рождались они в ее сознании, а не в реальности. Змейки освещали коридор даже лучше, чем огонек свечи, отражением которого они были. Кэрри охватил восторг, причины которого она не понимала. Она сделала шаг к двери в келью сестры Изабель, подумав о том, как отличается сегодняшнее посещение от вчерашнего. Остановилась, поджидая, когда мать Катерина откроет дверь и серый тусклый свет прольется в коридор, притушит змейки, и можно будет, как вчера, вдохнуть затхлый воздух много лет не проветриваемой комнаты.

Мать Катерина молчала, не слышно было даже ее дыхания. Тишина стала нестерпимой, и Кэрри поняла, что в коридорчике, кроме нее, никого нет.

Змейки перестали бегать, свернулись в клубочки, стянулись в круги, сжались в точки. Погасли, а свет остался — пламя свечи, стоявшей на полочке. Кэрри коснулась теплого металла подсвечника. Оглянулась, зная, что никого не увидит. Наружная дверь была плотно прикрыта (неужели заперта на ключ и Кэрри осталась здесь, как в склепе?). Когда мать Катерина успела выйти? И почему?

Кэрри не стала думать об этом. Она толкнула дверь — ту, что вела в келью. Вчера (Кэрри помнила) дверь была заперта, сейчас в ней не оказалось даже скважины для ключа. Только круглая деревянная ручка, привинченная старыми болтиками.

Дверь открылась с натужным скрипом, и первое, что бросилось Кэрри в глаза, когда она переступила порог, — царапавшие по пыльному стеклу ветки стоявшего за окном дерева. Во внешнем мире дул сильный ветер, хотя утром стояла тихая погода. Дерево заслоняло довольно высоко поднявшееся солнце, лучи которого пробивали крону, подобно острым световым копьям. Из-за этого в келье было то светло, то сумрачно, и Кэрри казалось, что не освещение, а окружающий мир менялся у нее на глазах.

Вчера — она помнила — за окном не было дерева. Сад вдали и кресты на монастырском кладбище.

Стол у окна был покрыт толстым слоем пыли, к столешнице неприятно прикасаться — катышки прилипли к ладони. Вчера пыли было много меньше. Лет на тридцать, наверно. И вчера на столе лежала Библия. Сейчас стол был пуст — может, все, что на нем лежало, обратилось в пыль за долгие годы, и катышки когда-то были книгами, бумагами, может, даже фаянсовыми чашками с блюдцами...

Стул с высокой спинкой — единственный в келье. Вчера стул был другим? Этого Кэрри тоже не помнила. Пыльный стул. Смахнуть пыль было нечем, разве что провести ладонью, и Кэрри присела на самый краешек.

Кроме стола и стула в келье стояла узкая металлическая кровать, застеленная давно потерявшим цвет покрывалом. Возможно, полвека назад покрывало было коричневым, а может, зеленым — сейчас определить это невозможно. Кэрри почему-то пришло в голову сравнение со светом давно погасшей звезды, который много веков пробивал себе путь сквозь такое же пыльное межзвездное пространство, а когда достиг Земли, то застыл в чьих-то зрачках.

Кэрри знала — не чувствовала, не предполагала, не верила, эти глаголы не определяли ее состояния — она именно знала, что в этой комнате в эту минуту происходило нечто естественное и, в то же время, загадочное, обычное и, в то же время, настолько редкое, что лишь очень немногие люди (и она в их числе?) могли сказать о себе: «Я это вижу». Что? Пыль... пыль...

Почему никто не входил сюда в течение полувека?

Входили, конечно. Кэрри не сомневалась — настоятельница приходила сюда каждый день. Садилась на этот стул и смотрела в пыльное окно на мир, открывавшийся ее взгляду. Дерево? Может быть. Сад и могилы? Возможно. Что еще она могла видеть? Страны, в которых никогда не была? Времена, до которых не успела дожить?

Настоятельница стирала пыль со стула, прежде чем сесть, — эта аккуратистка не стала бы портить свое, возможно, единственное платье.

На следующий день она зажигала ту же свечу, входила в ту же келью, которая была уже другой, снова стирала со стула пыль, садилась и ждала. Кого? Сестру Изабель?

Конечно. Кого еще?

Может, потому она и вчера, и сейчас оставила Кэрри одну в этой комнате?

Кэрри протянула руку и, преодолевая сопротивление собственного сознания, провела ладонью по пыльной поверхности стола. Поднесла ладонь к глазам и убедилась в том, что знала и так: ладонь была чистой, ни пылинки, ни пятнышка.

Кэрри откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и приготовилась слушать, что ей скажет сестра Изабель.

— Как я без вас соскучился!

Дэниел встретил Кэрри на пороге магазина, он нервно вышагивал взад-вперед по тротуару. На двери висела табличка «Приходите завтра».

Машину Кэрри оставила на парковке за углом, там оказалось свободное место. Дэниела она увидела издалека и замедлила шаг, чтобы полюбоваться на его выправку, прямую спину и светлую шевелюру, напоминавшую крону дерева, в которой заблудились солнечные лучи.

Дэниел поспешил ей навстречу, протянул руки и коснулся пальцев Кэрри — будто проскочила искра и пальцы прилипли друг к другу, не оторвать. Глаза оказались так близко, что Кэрри увидела в зрачках Дэниела собственное отражение. Отражение вело себя почему-то не так, как Кэрри. Отражение закрыло глаза и...

Кэрри никогда прежде не целовалась с мужчиной посреди улицы. Губы у Дэниела были сухими, и слова, которые он хотел произнести, но не мог, потому что занят был поцелуем, отпечатались у Кэрри в мозгу на мраморной пластине, возникшей в памяти и оставшейся там, чтобы она могла перечитать всякий раз, когда пожелает: «Дорогая, наконец ты вернулась, мне трудно было без тебя, плохо, и теперь мы не должны расставаться».

Можно подумать, ее не было год. Можно подумать, она давала ему повод так говорить с ней. Можно подумать, это не он был утром благовоспитан и холоден, как сын пэра.

Можно подумать... Только зачем?

— Пойдем, милая, — сказал Дэниел, когда они оторвались друг от друга и к Кэрри вернулось дыхание, которого, как ей казалось, она навсегда лишилась. — Я приготовил на ужин мое любимое блюдо: баранью ногу под чесночным соусом. Уверен, тебя накормили в монастыре, но ты успела проголодаться?

— Меня не кормили, — сказала Кэрри со смехом. Почему-то, вспомнив, как ее провожала к выходу сестра Мергатройд, Кэрри не могла не рассмеяться — такой чопорной была монахиня, с таким усердием делала вид, что ей нет дела до гостьи. — Кофе мы выпили, да. Но на трапезу меня не позвали.

— Это большое упущение с их стороны, — осуждающе сказал Дэниел и сделал движение, будто собирался подхватить Кэрри на руки. Она отстранилась, Дэниел взял ее за локоть и повел не к входу в магазин, а до угла, где оказалась другая дверь, побольше, через нее, видимо, заносили и выносили мебель — большие старинные секретеры или диваны. Они прошли коридором, освещенным тремя яркими бра. Одна дверь вела в помещение магазина, другая к деревянной лестнице на второй этаж. Кэрри споткнулась о нижнюю ступеньку, и Дэниел крепче сжал ее локоть.

Все было готово к трапезе, и Кэрри почувствовала, как голодна. Она прошла в ванную, внимательно оглядела руки — ни следа пыли, — умылась, подумала, что неплохо бы принять ванну, но не сейчас, после ужина. Дэниел ждет, новый Дэниел, а утренний то ли погрузился в спячку, то ли его вообще не было. И если бы Кэрри имела возможность выбора...

Господи, подумала она, конечно, это ее выбор. Себе она может говорить правду. Она не хотела, чтобы ее встречал утренний Дэниел, она думала о другом.

— Рассказывай, — требовательно сказал он, разложив по тарелкам куски мяса, полив соусом, подвинув к Кэрри блюдечки со специями, помидорами, огурцами, зеленым луком и салатом из свежих овощей, который Кэрри любила больше всего. Как он догадался?

— Я начал волноваться после полудня, — продолжал Дэниел. — Думал: «Сколько она там может пробыть, ну два часа, ну три, неужели останется до вечера?» Хотел тебе позвонить, но не решился — может, ты занята, может, ведешь машину. Вообразил, что ты рассердишься, если я стану тебе надоедать.

Он смутился и уставился в свою тарелку.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, — пробормотала она. Отправила в рот кусок мяса и продолжила: — Очень вкусно. Очень. Потом запишешь рецепт, хорошо?

И сразу, без перехода:

— Это твой прадед убил сестру Изабель. Он не хотел, конечно. И в мыслях не было. Но он ее убил. А когда понял, что натворил... Ты знаешь, что произошло потом.

Вилка выпала из руки Дэниела и со звоном скатилась на пол.

— Ты хочешь сказать, — произнес Дэниел непослушными губами, — что прадед... его смерть была... ну, то есть...

— Он сам ее выбрал? — уточнила Кэрри. — Думаю, да.

— Бабушка говорила маме, — тихо произнес Дэниел, — что Джон очень боялся смерти.

— Конечно, — кивнула Кэрри. — Все смелые люди боятся смерти. Парадокс? Смелость в том, чтобы преодолеть страх. Джон Данн в тот день отправился в свой последний полет на своем последнем самолете.

— Что тебе пришло в голову? — Дэниел говорил так тихо, что Кэрри скорее угадывала по губам, хотя ей казалось, что все равно слышала каждое слово. Слова возникали в мозгу, будто выведенные нетвердым почерком на светло-зеленом фоне. — То, о чем ты говоришь, невозможно. Пожар в монастыре случился через неделю после смерти прадеда. Не мог же он... Ты шутишь, конечно?

— Дэн... Ты можешь мне не верить, но я просто знаю. Элементы мозаики складываются... я не думаю об этом... они сами сцепляются, и я понимаю, что только так и могло быть. Помнишь в дневнике Джона изображение прямоугольника с рожками и букву W? Сейчас я знаю: это первая буква имени. Виннифред. А рисунок — здание монастыря. Тогда я этого понять не могла, но сейчас представляю, как выглядит монастырь сверху. И буква стоит на изображении того крыла, где помещалась келья сестры Виннифред. Той, которую вынесла из огня Изабель. Джон знал об этом, понимаешь?

— За неделю? — воздел руки горе Дэниел.

— Знал. И сестре Изабель сказал в тот последний день. Может быть, потом понял, что не должен был этого делать. Может, решил, что это его выбор, и он сам выбрал для нее такую ужасную смерть. Тогда он выбрал смерть себе. Не сразу. Потому и возникли две реальности, две памяти. Ты рассказывал.

— Не понимаю, — Дэниел покачал головой. — Ни слова не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Джон Данн, — уверенно сказала Кэрри, — понял в те дни, насколько ошибался в своей теории, где один наблюдатель наблюдает за другим, который наблюдает за третьим... Красивая теория, но, пообщавшись с сестрой Изабель, твой прадед разобрался, что на самом деле происходит — с ней, в том числе, а теперь уже и с ним. Понимаешь?

— Нет, — упрямо сказал Дэниел. — А сама ты понимаешь, о чем говоришь?

— Да, — кивнула Кэрри. — И нет.

— Кэрри...

— Глупо? Я знаю объяснение всех произошедших событий. Но знаю... где-то внутри... не могу объяснить... То есть чувствую, что это так, мозаика сложилась, но я не могу пока увидеть ее всю и словами пересказать даже себе, а тебе тем более.

— Но как же...

— Не торопи меня. — Кэрри чувствовала, что стоит на краю бесконечно глубокого обрыва и не решается заглянуть вниз, хотя и знает, что увидит там не страшную пропасть, а небесную красоту, без которой не сможет теперь жить, потому что...

Просто — не сможет.

— Дэн, — позвала она.

— Что? — спросил Дэниел и посмотрел ей в глаза. Встал. Покачнулся. Оперся рукой о столешницу. Постоял минуту, глядя на Кэрри новым взглядом, в котором она сумела прочитать то, что ему самому еще было не вполне понятно. Кэрри поднялась и ждала его, опустив руки и запрокинув голову, чтобы ему было легче найти ее губы.

Потом они оба выпали из реальности, хотя любой, кто вошел бы в комнату в эти минуты, нашел бы их поцелуй вполне плотским и не таким уж долгим. Может, кому-нибудь показалось бы... Впрочем, какая разница, что бы кому показалось.

Когда к Кэрри вернулось дыхание и способность произносить слова, она прижалась щекой к щеке Дэниела, чувствуя легкую небритость и слабый приятный запах дезодоранта, и сказала:

— Ты видел?

От его ответа зависело многое — и не только в их отношениях.

Дэниел прошептал ей на ухо:

— Да.

И еще раз поцеловал Кэрри в губы.

Она отстранилась, ей хотелось видеть его глаза, его влюбленные глаза, его измученные глаза, его все понимающие глаза.

— Что ты видел и когда?

Он опустил руки и минуту стоял, задумавшись. Во взгляде его что-то терялось, что-то возникало, Кэрри рукой нащупала позади себя стул и села, а Дэниел стоял, покачиваясь, будто приходя в сознание после приступа.

Обошел стол, сел на свое место, механическим движением отодвинул к центру тарелки, нож, вилку, положил на стол локти, на локти — голову.

— Я всегда думал, что это сны, — сказал Дэниел. — Даже когда это происходило со мной днем, ощущение было таким, будто я начинаю клевать носом и вижу сон, такой реальный... У меня всегда были очень реальные сны, но я их забывал.

— Вчера, — сказала Кэрри, — ты ни слова не сказал о своих снах. Я подумала...

— Ты уверена, — перебил ее Дэниел, — что вчера была...

— А ты...

— Мы каждый раз другие, — задумчиво сказал он.

— И каждый раз, — добавила Кэрри, — приближаемся к самим себе.

— Все люди, — продолжал Дэниел, будто не слыша, — меняются каждую минуту, каждое мгновение. Перемены так незначительны, что мало кто их замечает, верно?

— И знаешь, почему?

Дэниел наконец услышал, что говорит Кэрри. Он хотел продолжить фразу, но Кэрри ждала ответа, и он сказал:

— Нет. Я могу только чувствовать. Знаешь — ты.

Кэрри кивнула.

— Мне подсказал дневник сестры Изабель, — объяснила она. — И дневник мистера Данна. И то, что произошло в монастыре сегодня.

— Расскажи.

Кэрри пересказала, как ее встретила мать Катерина, как оставила читать дневник, как ей показалось, что это другая тетрадь, как настоятельница отвела ее (как вчера?) в келью сестры Изабель и там...

Она сидела, прижавшись к спинке стула, будто боялась потерять равновесие и упасть, а воздух в комнате пытался выдавить из себя скопившиеся за много лет звуки. Звуковые волны пересекались, создавая белый шум, а из шума, в конце концов, возникла тишина, как возникают темные кольца на интерференционной картине, известной каждому, кто хоть раз открывал учебник по физике волновых процессов.

— Ты это умеешь, — сказал тихий женский голос. — Только не надо сосредотачиваться. Не надо медитировать. Наоборот. Не думай ни о чем. Смотри, но не видь. Слушай, но не слышь.

Монотонный голос выдавливал слова из воздуха, будто сметану из молока. Голос принадлежал сестре Изабель, но Кэрри знала, что на самом деле это ее собственный голос, хотя и не знала, почему это знает.

Ей показалось, будто она засыпает, и почувствовала, что сознание отделилось от тела. Конечно, это было лишь внутренним ощущением, Кэрри понимала, что находится во власти фантазий, полусна, в котором померещиться может все, что угодно. Тем не менее видела то, чего — она точно знала, поскольку изучала психологию, в том числе психологические аспекты измененного сознания, — видеть не могла.

Она стояла на тротуаре на углу Пикадилли и Риджент-стрит. Ей нужно было перейти площадь, на противоположном тротуаре ее ждал Макс. Мальчик что-то присмотрел в компьютерном салоне и ждал ее, чтобы она купила выбранную игру, а она думала, что он слишком увлекается, игру она, конечно, купит, обещала, но поговорит с ним о том, что надо читать книги и размышлять о прочитанном, а не бегать в виртуальном мире за несуществующими монстрами.

Зажегся зеленый, она быстро пошла в толпе, спешившей перейти площадь, на мгновение потеряла Макса из виду и потому, когда услышала крик, не сразу сообразила. Почему интуиция в тот момент отказала... неважно. Макс бросился ей навстречу, а из-за угла вынырнула, как акула из-под воды, зеленая (почему-то запомнился только цвет) машина, задела Макса бортом, промчалась и исчезла, будто и не было. Да и не могло ее быть, откуда было ей взяться, если для машин горел красный и регулировщик с жезлом стоял посреди площади? Он даже не пошевелился, не видел машину, она для него не существовала. А Макс нелепо выгнулся, вскрикнул и начал медленно падать... как в плохом кино. Кэрри успела подбежать и подхватить сына раньше, чем он опустился на асфальт.

«Что? — бормотала она. — Тебе больно, милый? Зачем ты это сделал?»

«Мама, — Макс не плакал, хотя ему (она видела) было больно. — Я не хотел, я просто забыл...»

«Ты можешь подумать назад?» — спросила она, зная, что, конечно, не может, назад никогда ни у кого не получалось, но она все равно спросила.

«Я...» — губы Макса скривились, глаза закатились, и, возможно, от испуга, а может, потому, что в этот момент ее и Макса интуитивные сознания стали единым целым, ей было совершенно все равно, по какой причине, но она сумела это сделать. Смогла. Получилось.

Она стояла на тротуаре, горел красный, на противоположной стороне площади ее ждал Макс, он уже оплатил покупку из своих карманных денег и стоял у входа в магазин такой довольный, что его широкую улыбку Кэрри видела даже отсюда, хотя зрение у нее в последние годы испортилось и ей пришлось купить очки, которые она, впрочем, очень редко надевала.

Она быстро перешла площадь, когда загорелся зеленый, крепко взяла сына за руку и спросила, чтобы отмести сомнения:

«Тебе было больно? Ты понял, чем это может кончиться?»

Мальчик кивнул, продолжая улыбаться, ему не хотелось портить настроение ни себе, ни маме.

«Ты никогда больше...»

«Ну, мам, я все понял, не будем об этом, хорошо?»

— Не будем об этом, хорошо?

Это сказала она? Сестра Изабель? Или Макс, которого она сейчас увидела впервые, хотя это был, без сомнения, ее сын. Может мать не узнать своего ребенка? Макс. Его зовут Макс. Его будут звать Макс. Кэрри несколько раз повторила имя вслух.

Что это было? Видение? Галлюцинация? Прозрение?

Возникло желание записать увиденное, потому что кое-какие детали начали ускользать из памяти. Секунду назад Кэрри помнила, что на перекрестке, под светофором, остановилась женщина, которую она узнала... и не смогла вспомнить. Не было в памяти ее имени, ее внешности, ее индивидуальности. Просто женщина, подошедшая к светофору почти одновременно с Максом. Кэрри чувствовала: еще минута, и женщина сотрется, перестанет вспоминаться... какая женщина? Не было никакой женщины.

Бумагу. Пожалуйста... Скорее.

Листок оказался в сумочке — четвертинка, на одной стороне были два телефонных номера и имена, а на другой, чистой, можно было написать... чем? Кэрри копалась в сумочке, а детали видения стирались, как исчезают подробности сна. Если сейчас не найти... Шариковая ручка лежала, конечно, на самом дне, ох эти сумочки, в которых есть все, но найти что-то так трудно, будто нужная вещь заперта в надежном сейфе.

Почему она подумала о сейфе? Мысль, сейчас совершенно не нужная, вытеснила из памяти еще какие-то детали картины, и Кэрри, положив листок на колени, принялась быстро писать, хотя было очень неудобно на мягком, но класть лист на пыльный стол ей не хотелось, и было предчувствие, что, если она положит листок на стол, что-то произойдет, то ли она забудет подробности, то ли вспомнит такое, чего вообще не было.

Буквы получались кривые, шарик то и дело протыкал бумагу, деталей в тексте было так мало, что картина предстала абстракцией, сухим описанием.

Для последнего слова места не осталось, Кэрри перевернула листок и... всё. Больше не вспоминалось. Что-то было, оставившее ощущение произошедшего и провал в памяти. Кэрри подумала, что не зря почти век назад мистер Данн заставлял своих родственников и знакомых записывать сны сразу после пробуждения. Но то сны, а это...

Кэрри пробежала глазами написанное. Писала, конечно, она, но то, что она написала... разве это могло произойти?

«Перекресток Пикадилли и Риджент-стрит Я стою у светофора напротив реклама мобильных андроидов Нокиа Макс выходит из магазина видит меня бежит я кричу стой светофор из-за угла машина бампер задевает Макса его отбрасывает зажигается зеленый и я бегу Макс поднимается сам бледное лицо я говорю больно? Нет? Ты можешь подумать назад? Макс...»

Так что Макс? Что-то происходило потом... Уже не вспомнить.

Кэрри перечитала текст несколько раз, пытаясь вызвать в памяти забытые подробности, сложила листок и спрятала в сумочку.

Почему-то поняла, что больше ей нечего делать в этой келье, где в воздухе жили голоса сестры Изабель и всех, кто сюда входил и произносил хоть слово. И голос Кэрри останется здесь жить, хотя любой физик скажет, что это невозможно, звуковые волны быстро затухают...

— Макс! — позвала она, и звук увяз, она сама едва расслышала произнесенное имя.

Сын. Кэрри не часто задумывалась о замужестве, а о детях и вовсе очень редко. Иногда возникало острое желание прижать к груди теплое родное беспомощное существо, целовать, кормить из ложечки. Инстинкт, ощущение себя женщиной, способной родить. Она представляла, как стала бы воспитывать будущую дочь. Почему-то ей представлялась девочка со светлыми волосами, похожая... ни на кого не похожая, разве что немного на саму Кэрри, как она видела себя в зеркале. Сына она себе не представляла никогда. Не знала, как вести себя с мальчиками, это совсем другие существа.

Макс.

Кэрри медленно обошла комнату, касаясь пальцами стен, стола, полки, на которой когда-то, возможно, стояли книги (что читала сестра Изабель, оставаясь одна? женские романы? Вряд ли в монастыре поощрялось чтение светских книг. Что читают монахини?), а сейчас лежало лишь маленькое круглое зеркальце, в котором ничего не отражалось, под слоем пыли угадывалась блестящая поверхность. Кэрри хотела взять зеркальце, но отдернула руку. Коснулась металлических набалдашников на спинке кровати, и в пальцы проскочила искра — похоже, за полвека в металле скопилось много статического электричества, и теперь оно ушло в тело Кэрри. Глупость, конечно, всего лишь ощущение.

Она еще раз оглядела келью, пытаясь обнаружить что-то, принадлежавшее сестре Изабель, говорившее о ее характере, привычках, желаниях. Дерево за окном было неподвижно, ветки застыли, будто неживые. Что-то в этой картине было не так, но что — Кэрри понять не могла, да и не хотела она сейчас понимать, хотела выйти отсюда, найти мать Катерину, еще раз взглянуть на тетрадь...

В коридорчике тускло светила лампочка над дверью, пыльная и почти не дававшая света. А свеча в бронзовом подсвечнике стояла на полке, и, судя по слою пыли, никто не брал подсвечник в руки многие годы. Как это могло быть, если...

Кэрри быстро прошла коридорчик, и ей показалось, что лампочка погасла, как только она вышла в холл. Она не стала проверять свое ощущение — пусть мать Катерина сама разбирается в странностях этого места. Похоже, настоятельница давно привыкла к тому, что все здесь меняется, перегоревшая лампочка опять светит, а свеча гаснет и зажигается от одного только желания или, может, от слов «да будет свет».

Маленькая зеленая дверь в стене закрылась, замок щелкнул, разделив реальности. А может, Кэрри захлопнула дверь и успела забыть об этом?

Сестра Мергатройд стояла посреди холла, смотрела на Кэрри равнодушным взглядом и, вероятно, мысленно произносила слова молитвы.

— Следуйте за мной, — сухо произнесла монахиня и повернулась к Кэрри спиной.

Следовать пришлось к центральному входу, а не к кабинету настоятельницы. Ее выпроваживали? Вчера мать Катерина предлагала ей остаться на трапезу, а сегодня... Действительно предлагала? Кэрри помнила, но что представляла собой ее память?

Однажды, когда ей было лет десять, Кэрри потерялась в лесу. Лес был не густой, небольшая рощица неподалеку от Оксфорда. Нашли ее очень быстро, минут через десять или пятнадцать, но минуты эти показались ей вечностью. Она успела проголодаться, отбиться от нападения злого пчелиного роя (откуда взялся рой? в окрестности не было ни одной пасеки!), провести в лесу ночь, дрожа от ужаса, и только утром услышала приближавшиеся голоса...

Бросившись отцу на шею, она принялась рассказывать о своих приключениях и была скорее разочарована, чем удивлена, когда отец поднял ее на руки (чего не делал лет уже пять) и сказал ласково:

— Милая Кэрри, у тебя буйная фантазия. Какая ночь, девочка? Мы всего четверть часа назад оставили тебя на лужайке, ты пошла посмотреть, водятся ли тут зайцы.

Фантазия? Тогда она не думала об этом, ей было достаточно того, что она все помнила. Помнила, как ночью большая белая птица летала над головой и ухала страшным голосом, повторяя одно и то же слово: «Попалась!» Помнила, как под утро, дрожа от холода, пыталась забраться под куст, воображая, что там теплее, и только расцарапала ладони.

Она показала ладони отцу — царапин было много, все свежие.

— Это ты в кустах ежевики застряла, сейчас я смажу, и все пройдет.

Отец ей не верил, и об этом случае она никому больше не рассказывала, даже маме, а со временем и сама перестала вспоминать...

Может, действительно это была ложная память, минутная игра воображения, запечатленная мозгом в том его отделе, где хранятся воспоминания? Кэрри знала, насколько плохо, несмотря на многочисленные исследования, психологам и медикам известно, как работает механизм памяти. Создать ложную память так же легко, как выпить стакан хорошего чая.

Но для появления ложной памяти должна быть серьезная причина. Стресс, как тогда, в лесу. Или...

Кэрри не успела продумать мелькнувшую мысль. Сестра Мергатройд подвела ее к воротам, Кэрри только и оставалось, что попрощаться и получить в ответ сухой кивок.

Вспомнив утреннего Дэниела и вчерашнего, Кэрри подумала, что... Мысль возникла, будто фотография в ванночке с проявителем, и Кэрри быстро залила ее закрепителем — представила, как на распластанную в проявителе мысль, похожую на фотографический отпечаток, льется струйка раствора фиксажа. Мысль упорядочилась, и Кэрри знала, что не забудет ее. Яркая в своей определенности мысль, озарение, в котором ей не следовало сомневаться. Так оно все и было.

Интуитивная идея подобна религиозному прозрению, она так же очевидна, так же не нуждается в доказательствах и так же может выглядеть неверной и глупой для каждого, кто станет оценивать ее с позиций строгой науки. Хотя, если разобраться, именно строго научной такая мысль обычно и бывала.

«Сначала мы о законе природы просто догадываемся...»

В машине Кэрри посидела несколько минут, приводя в порядок не мысли, которые запрятала поглубже, чтобы поделиться ими потом с Дэниелом, а растрепанные чувства и ощущения. Включила двигатель и медленно поехала от монастыря прочь, поглядывая в зеркальце заднего вида: вдруг кто-нибудь выйдет, помашет ей, вернитесь, мол...

Проехав мили две, Кэрри свернула на обочину и достала мобильник. Она не знала номера телефона матери Катерины, но была уверена...

В списке контактов на букву «м» был Мачнер с кафедры философии физики, Маргарет, с которой Кэрри не общалась два месяца, поссорившись по глупой причине, о которой сейчас не хотелось вспоминать. Еще была Марта, дочь Сандры Грэхем из колледжа Гринвича, Мириам из Кембриджа, Мерчисон, профессор истории науки из Глазго и... Да. Мать Катерина, настоятельница англиканского женского монастыря.

Кэрри не помнила, чтобы... Хотя... А впрочем, неважно.

Она нажала кнопку вызова и долго ждала, провожая взглядом проносившиеся мимо машины. Еще один гудок, и она услышит сообщение, что включен автоответчик.

— Слушаю вас, дорогая мисс Уинстон, — сказал тихий и ясный, как лунный свет в безоблачную ночь, голос, который Кэрри не сразу узнала.

— Простите, мать Катерина. Меня так быстро выпроводили из монастыря, что я не успела вас поблагодарить.

— О, — в голосе настоятельницы послышалось смущение, — это было сделано для вашей пользы. Если бы вы вернулись ко мне, ваши ощущения...

Мать Катерина смолкла, и Кэрри сказала:

— Я понимаю. Интерференция реальностей.

— Не знаю такого слова, — мягко произнесла мать Катерина. — Просто... Вы бы не смогли отделить.

— Мне кажется, я поняла, что произошло в августе 1949 года, — сказала Кэрри. — То есть не то чтобы поняла. Я знаю.

— Конечно, знаете.

— И вы...

— Господь, — с неожиданной грустью произнес голос настоятельницы, — не удостоил меня такой способностью, какой была одарена сестра Изабель. Жизнь ее была трудной... считали блаженной... и вас, дорогая мисс Уинстон, ожидает не менее... потому что... — голос то уплывал, то появлялся, —...справитесь, я уверена...

— Мне хотелось дочитать дневник, — пожаловалась Кэрри.

— Вам это ни к чему, — сказала настоятельница. — Сестра Изабель говорила... Мистер Данн знал... это стоило ему жизни...

Голос удалился и совсем пропал, остались только очень далекие шорохи, потом исчезли и они, в трубке возникло пустое молчание, какое бывает, когда нет соединения с абонентом и сигнал блуждает в сети, не зная, куда приткнуться.

Кэрри посидела, держа руки на рулевом колесе и глядя перед собой не для того, чтобы уложить в сознании услышанное, но чтобы сосредоточиться и ехать дальше.

Всё. Теперь можно.

— Всё, — заключила Кэрри. — Я вернулась и очень хотела, чтобы тот Дэниел, который меня встретит, был вчерашним, а не сегодняшним.

— Я такой же, каким был, — пробормотал Дэниел и взял ее руки в свои.

— Ты не ездил со мной вчера?

— Нет, — покачал головой Дэниел. — И хотел спросить, как тебе удалось поладить с настоятельницей. Но вечером ты была...

— Да, — напомнила о себе Кэрри, потому что Дэниел замолчал и замкнулся в себе. Видно было, как опустились шторки в его зрачках, закрылись ставни, взгляд не то чтобы потух, но перестал быть взглядом в понимании Кэрри. Взгляд — это когда смотрит душа, когда светится мысль, когда греет чувство.

— Дэн! — вскрикнула Кэрри и коснулась его щеки.

Дэниел вздрогнул.

— Прости, — пробормотал он.

— Вчера вечером, — напомнила Кэрри, — ты пересказывал мне дневник сестры Изабель, который прочитал, когда мы были в монастыре.

— Ты ездили одна.

— Аты...

— Что я?

— Где был весь вчерашний день?

— В магазине, — ответил Дэниел с легким удивлением. — Продал два пуфика времен Георга Седьмого, взял на комиссию три стула, очень красивых, девятнадцатый век, но точную дату изготовления я пока не смог определить, хотя и проверил по трем каталогам.

— У тебя есть об этом запись в компьютере?

— Конечно. Хочешь посмотреть?

— Хочу, — твердо сказала Кэрри.

Дэниел подал ей руку, когда они спускались по лестнице. Ладонь была мягкой, теплой, Кэрри не хотелось ее отпускать, ей было приятно не столько то, что Дэниел поддерживал ее, сколько то, как он это делал. Если по пожатиям пальцев можно судить о чувствах человека, то Кэрри было очевидно, что Дэниелу больше всего на свете хотелось остановиться, повернуть Кэрри лицом к себе... а потом... Фантазии Кэрри хватило и на то, чтобы представить, что могло произойти, но эту мысль, скорее чувство, она отогнала и мягко освободилась от поддержки Дэниела, когда они спустились вниз и прошли к прилавку.

Дэниел нажал несколько клавиш и удовлетворенно произнес:

— Пожалуйста.

Кэрри бросила быстрый взгляд. Она не сомневалась, что увидит названия, предложенные цены, номер кассового чека, выданного за купленные пуфики.

— Поднимемся наверх, — попросила она. Ей стало неуютно в магазине, среди вещей, вчера вызывавших совсем иные чувства.

Дэниел подал ей руку, и на одной из средних ступенек Кэрри не подумала, а поняла, не поняла, а почувствовала, не почувствовала даже, а просто повернулась лицом к Дэниелу, а он, стоя на ступеньку ниже, поднял лицо, будто глядел из-под воды на звезды, и в глазах его Кэрри увидела собственное отражение, хотя на лестнице было темно и увидеть можно было разве что слабые тени. Кэрри наклонилась, ей никогда в жизни не доводилось целоваться с карликами, а сейчас будто так и происходило. Она наклонилась еще ниже, и Дэниел подхватил ее за талию, опустил на свою ступеньку, а потом на ступеньку ниже, глаза их оказались наконец на одном уровне, и взгляды сказали друг другу что-то такое, чего они не осмелились бы произнести вслух, а потом были губы и фраза, прозвучавшая так отчетливо, будто в воздухе пронеслись звуковые волны и застыли, сохранив три слова, вырезанных в прозрачной воздушной среде лучше, чем в самом крепком камне.

Какие слова? Кэрри не могла вспомнить, да это и не имело значения.

Когда они поднялись наверх? Как оказались в гостиной: Кэрри в кресле, а Дэниел напротив — на стуле времен королевы Виктории? Когда-то и как-то.

— Мы сможем жить в одном мире? — спросил Дэниел, разглядывая свои ладони. — Или будем постоянно ускользать друг от друга? Если у нас не получится...

— Погоди об этом, — сказала Кэрри. Будущее было ей открыто лучше, чем Дэниелу, хотя она понятия не имела, что ее ждет.

— Сестра Изабель была ясновидящей? Сны, что ее приучил записывать мой прадед еще тогда, когда Эшли была девочкой, — это были сны о будущем? Она еще в тридцатые годы знала, что умрет при пожаре? Как она жила все годы, зная это?

Кэрри покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Все не так.

— Ну как же! — Дэниел начал нервничать, в уме он соединил одни факты с другими, то, что читал в дневнике прадеда, с тем, что рассказала Кэрри, у него сложилась мозаика, которую он считал правильной, но элементы на самом деле плохо подходили друг к другу, и рисунок получился абстрактный, похожий на творения позднего Пикассо.

— Келья сестры Изабель, — сказала Кэрри, — эта пустая комната, которую не открывали, по словам матери Катерины, полвека.

— Да? — брови Дэниела поползли вверх. — Я слышал, об этом рассказывал Майк Вустер, его люди в прошлом году делали в монастыре ремонт, и им не разрешили работать в одном из крыльев здания. Он удивился и сказал, что там, наверно, водятся привидения или есть тайный ход, который монахини от всех скрывают.

— Там жила сестра Изабель, — пояснила Кэрри. — И потому вчера мать Катерина оставила тебя в...

Она запнулась, увидев вытянувшееся лицо Дэниела.

— Прости, — сказала она. — Я помню то, чего не помнишь ты, а ты — чего не могу вспомнить я. Сегодня я поняла, почему мать Катерина открыла для меня келью сестры Изабель.

Кэрри помедлила, собираясь с мыслями. Не нужно этого делать, подумала она, мысли мешают. Почему она вчера и сегодня позволяла мыслям вторгаться в сознание, почему пыталась анализировать вместо того, чтобы вернуться к тому, что всегда было ей близко? Когда Дэниел рассказал, как умер Джон Данн, Кэрри должна была закрыть глаза, не думать, а погрузиться в слова, будто в теплую воду реки, несущую тебя туда, где все ясно и нет вопросов. Может, она поняла бы еще вчера? Или нет? Для интуитивного прозрения нужна хоть какая-то информация или достаточно чувствования?

— Кэрри... Милая Кэрри...

Это сказал Дэниел или в ее душе кто-то его голосом произнес слова, которые она хотела услышать и которые он, возможно, сейчас проговорил мысленно, глядя на нее теплым, сочувствующим взглядом?

— Понимаешь, — начала Кэрри. — Мистер Данн ошибался. Он так много и часто ошибался, что когда это понял, то не смог жить. Ты показал мне его дневник, там все написано, но вчера я не поняла, интуиция молчала.

— Вчера, — пробормотал Дэниел.

— Ты принес из чулана папку с бумагами...

Кэрри не стала продолжать фразу, взгляд Дэниела сказал ей, что и этого вчерашнего эпизода он не помнил. Он не показывал ей записей прадеда. О чем же они говорили вчера, сидя здесь, друг перед другом?

Или...

— Но ты помнишь его теорию наблюдателей?

Вчерашний Дэниел помнил.

— Смутно, — поморщился Дэниел. — Извини, я не очень этим интересовался. Что-то о том, что сон возникает, когда я вижу не своими глазами, а глазами другого человека?

— Почему другого? Своими, но ты становишься наблюдателем второго уровня.

— Нет, — твердо сказал Дэниел. — Это не для моего ума, правда.

Он улыбнулся в ответ на растерянный взгляд Кэрри.

— Я не хочу сказать, что так уж глуп, — смущенно произнес он и, наклонившись, неловко поцеловал Кэрри в щеку. — Просто... не думал об этом. Расскажи.

Он готов был выслушать что угодно, лишь бы Кэрри говорила.

— Обычный человек — ты, я, сестра Изабель, сам Данн — это наблюдатель.

— Ну да, — пробормотал Дэниел. — Наблюдатель жизни. Знакомое слово. Помню.

— Но в нашем сознании или подсознании, в твоем восприятии мира живет второй наблюдатель, тоже ты, но другой, наблюдающий за тобой и твоими поступками.

— Совесть?

— Нет. Совесть из области морали, а я говорю о физике. Это чистая физика, как понимал Джон Данн. Твое второе «я», второй наблюдатель, находится в другом времени, для него вся твоя жизнь как на ладони, от рождения до смерти. Он видит все, иногда во сне ты воспринимаешь мир его глазами, и тогда тебе снятся сны о будущем. Ты не можешь их понять, но если запоминаешь, то, возможно, через много лет случается событие, которое ты уже видел во сне, и ты его узнаешь. В книге «Эксперимент со временем» твой прадед описывал такие сны, они снились многим его знакомым. Люди чаще всего не запоминают...

— Вроде меня, — кивнул Дэниел. — Не запоминаю снов. Прости.

— Но есть третий наблюдатель, — продолжала Кэрри, — который наблюдает за вторым.

— И тоже в моей голове?

— Да. У третьего наблюдателя свое время, он может видеть всю жизнь второго наблюдателя.

— Понимаю, — сказал Дэниел. — А четвертый наблюдатель наблюдает за жизнью третьего. И есть еще пятый, шестой, двадцать третий...

— Ты читал книгу прадеда!

— Нет, — с сожалением произнес Дэниел. — Но если есть третий наблюдатель, почему не быть четвертому? Сколько их всего? Миллион?

— Огромное число. И на вершине самый главный наблюдатель. Тот, кто знает все обо всем. И, конечно, все о нашей жизни, которая для него проста, как азбука.

— Тот, кто знает все... Бог?

— Конечно.

— Прадед был не так уж религиозен, — раздумчиво произнес Дэниел. — То есть так мне казалось.

— Он действительно был не очень религиозен, — согласилась Кэрри. — Но в Бога верил. А сны, по его теории, возникают, когда ты смотришь глазами второго наблюдателя. Тогда тебе открывается прошлое и будущее. Это возможно, только когда мозг отключен от реальности — во сне. А если получается так, что в твое сознание вторгается третий наблюдатель, то видишь не одно свое будущее, а несколько вероятных. У каждого наблюдателя свое время. Перемещаясь от одного к другому, мы можем видеть мир глазами наблюдателя, который во времени продвинулся далеко в будущее. Мы наблюдаем его реальность во сне. Проснувшись и записав сон, мы получаем возможность увидеть собственное будущее — только не знаем, какое именно.

— Да-да, — пробормотал Дэниел. — Вещие сны. Так они и возникают.

— Нет! — воскликнула Кэрри. — Вещих снов не бывает!

— Ну как же! — встрепенулся Дэниел. — Книгу прадеда я не читал, а дневник иногда брал в руки. Там был сон какой-то миссис Т. или К... Неважно. Женщина очень подробно описала комнату, увиденную во сне, — с деталями, которые вряд ли могла придумать: фигуры на обоях, цвет скатерти на столе, форма стульев... Двадцать два года спустя, совсем забыв о старом сне, она оказалась точно в такой комнате, с точно такими обоями, скатертью на столе, стульями. Я удивлялся: как она вспомнила? Я бы — ни за что! Вещий сон, верно?

— И этот сон тоже не был вещим!

Дэниел не стал повторять «Ну как же!», он только наклонил голову и расслабился — понял, что не должен анализировать, не должен думать, не должен сопоставлять факты и делать логические выводы. Закрыть глаза и слушать голос. Слушать и уходить туда, где все понятно и где он опять станет мальчиком, которому открыты далекие страны и планеты. Он опять сможет путешествовать между мирами, и это будет не игрой фантазий, как он решил, когда ему исполнилось двенадцать.

— Сколько предсказателей предвидели будущее? — Это был голос Кэрри или сестры Изабель? Дэниел никогда не слышал и не мог слышать голос монахини, но сейчас понимал, точнее, чувствовал, точнее — просто знал в глубине подсознания, что Кэрри и Изабель говорят одним голосом. Кэрри и Изабель — одна и та же женщина.

— Ты слышал о Кейси? Американский ясновидящий. Он много чего предсказал правильно, а еще больше — того, что не могло осуществиться. Никак не могло — не было реальных предпосылок. Почему он это предсказывал, хотя должен был понимать, насколько его предсказания невероятны? А другие ясновидящие — в прошлом и сейчас! На два-три правильных предсказания приходится семь-восемь неверных. Когда ясновидец предрекает, что через десять лет дно Тихого океана поднимется на десять метров, вся Азия за считанные дни покроется водой, и сотни миллионов человек утонут, так и не поняв, откуда пришла гигантская волна цунами, затопившая целый континент, неужели он, предсказатель, не понимает, что такое невозможно? Тектонические плиты движутся медленно, и за двадцать лет не может произойти то, на что требуются десятки миллионов.

— Ну... — протянул Дэниел. — Я всегда думал, что ясновидцы предсказывают ужасы ради рекламы.

— Есть и такие, — согласилась Кэрри, — но я говорю не о шарлатанах, а о тех, кто искренне пересказывает только то, что видит сам — во сне или наяву. Они должны понимать, что этого быть не может, но все равно говорят!

— Может, не вдумываются в смысл?

— Конечно! Все эти люди — интуитивисты. Разум спит, когда они вещают свои пророчества. Слышен им только голос интуиции.

— Которая ошибается?

— Интуиция не может ошибаться! Это не разум, который вычисляет и может сделать в вычислениях ошибку. Интуиция всего лишь наблюдает, понимаешь? Это тот наблюдатель реальности, о котором писал твой прадед. Интуиция, а не какой-то абстрактный Икс, наблюдающий за действиями абстрактного Игрека, который, в свою очередь, следит, как поступит абстрактный Зет. Мир устроен совсем не так, как думал Джон Данн!

— Это ты уже говорила, — пробормотал Дэниел.

— Ты читал книгу Барбура «Конец времени»?

— Барбур? — пожал плечами Дэниел. — Нет, а кто это? Знаешь, я заплесневел в своем магазине, слежу за каталогами антиквариата, а не за новыми книгами.

— Физик, работает в Оксфорде, — пояснила Кэрри. — Он утверждает, что времени на самом деле не существует. Мы создаем это понятие в своем сознании, потому что наше сознание рационально. Мы мыслим, думаем, сопоставляем. Поэтому мы вынуждены перемещаться от причины к следствию, от прошлого к будущему. Мы не способны вернуться в собственное детство, поскольку причина не может в нашем сознании оказаться результатом следствия, понимаешь?

Дэниел покачал головой.

— Нет. Но это неважно. Ты хочешь сказать, это похоже на то, что произошло с сестрой Изабель?

— И со мной, — помедлив, сказала Кэрри. — Да, но не совсем. Джон Данн ошибался. Барбур ошибается тоже.

Дэниел нахмурился. Он потянулся к Кэрри, и ей показалось, что он хочет ее обнять, от чего-то защитить, она и сама к нему потянулась, но Дэниел то ли испугался своего порыва, то ли решил, что сейчас не время — отпрянул и пробормотал:

— С тобой, слава Богу, ничего не случилось. Ты в порядке, Кэрри. Ты в полном порядке. Ты даже не представляешь, в каком ты сейчас порядке.

Поняв, что сказал немного больше, чем хотел, Дэниел отвел взгляд и сцепил на груди пальцы, будто закрылся от внешнего мира.

— Да, — сказала она. — Сейчас... может быть. Впрочем, что называть порядком? Наверно, состояние, в котором сестра Изабель прожила последние годы жизни, было для нее наивысшим порядком, только окружающие так не считали. Блаженная. Не от мира сего. Оторвана от реальности. Мать Беатрис, беседовавшая в сорок девятом с твоим прадедом, все знала от самой сестры Изабель, но понимала ли? Сомневаюсь. И мать Катерина тоже. Не знаю, насколько ей понятен смысл. Возможно, она всего лишь привыкла и не спрашивает себя, почему ее мир такой, каким его создала сестра Изабель.

— Не понимаю, о чем ты, — пробормотал Дэниел. На лице его, однако, было совсем другое выражение: конечно, он понимал. Он понимал все, о чем хотела сказать Кэрри, только еще не понял, что понимает. Так бывает: ты уже ощутил, тебя уже коснулось нечто, чего ты, возможно, ждал всю жизнь, ты уже почувствовал прикосновение, подсознание откликнулось на слабый, но явственный зов неведомого, но сознание спит, до сознания еще не дошло, что ты изменился, ты больше не будешь таким, как вчера, неделю или год назад. Обратной дороги нет. Можно сколько угодно хотеть вернуться в себя-прежнего, но не получится, мозг изменил режим работы, время начало иной отсчет...

— Помню себя девочкой, — сказала Кэрри. — Мне было лет девять, я лежала в кровати и засыпала. Тебе знакомо состояние между явью и сном, когда мир становится нереальным. Ты еще не спишь, но тебе уже являются образы из снов. Когда уснешь, образ войдет в созданную для него реальность, а пока твои глаза еще открыты, образ живет сам по себе. Может говорить с тобой, а ты ему отвечаешь. Не мысленно — мысленно он не услышит, потому что на какое-то время... или в какой-то точке пространства... все равно... вы находитесь с ним в одной реальности. Настоящей, а не созданной воображением. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Не понимаю, о чем ты, — повторил Дэниел, но голос его прозвучал неуверенно.

— Наше сознание, — продолжила Кэрри, — создает время, потому что рациональное мышление движется от причин к следствию. Наука тоже — потому что наука создана разумными, рациональными людьми. Физикам кажется удивительным, что уравнения и законы природы не зависят от времени, все процессы обратимы. Почему уравнения обратимы, если в природе существуют причины и следствия? Я занимаюсь историей физики, и время для меня — не просто часы. Я вижу, как оно распоряжается людскими судьбами, судьбами открытых ими законов природы.

Она помолчала — не для того, чтобы собраться с мыслями. От мыслей, движущихся во времени, нужно было абстрагироваться, она могла это сделать, могла в единое мгновение сообщить Дэниелу все, что хотела, но тогда он точно не только ничего не поймет, но и воспринять не сумеет.

— Человек расставляет события во времени. Так работает мозг. Это как последовательное соединение в электрической цепи. Причина — следствие — следствие следствия и так далее. В мире, описанном Барбуром, времени нет — там существует каждое мгновение прошлого, настоящего и будущего... то есть того, что мы называем прошлым, настоящим и будущим. Нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего — в мире есть все мыслимые и немыслимые, возможные и невозможные варианты реального, и наше сознание, последовательно перемещаясь от одной реальности к другой — Барбур сравнил их с кадрами фильма, — выбирает те кадры, которые соответствуют представлению мозга о причинах и следствиях, о прошлом и будущем. Рациональное подсознание — а подсознание рационально у подавляющего большинства людей — очень аккуратно выбирает каждый следующий кадр. Последовательное соединение, понимаешь? Так сложилось в процессе эволюции, иначе жизнь погибла бы, не успев выбраться из океана. Живому существу нужно было реагировать на вызовы среды, подчас убийственные, и мозг научился прогнозировать — выбирать из огромного числа кадров-реальностей те, которые обеспечивали возможность выживания.

Дэниел кивнул, на лице его появилась слабая улыбка. Понял ли он, о чем говорила Кэрри, или все еще думал о своем? Она не знала, но это не имело значения. Слушал сейчас не Дэниел, не его застывшее в недоумении сознание. Слушало и понимало то, что он сам назвал бы душой. Душа — вне времени. Душа понимает то, что не способен понять разум. Понять бы еще, что такое — душа...

— Говори, — сказал Дэниел очень тихо, но Кэрри расслышала. — Говори, а потом я тебе расскажу о своем.

И Кэрри говорила. Она не уверена была, что говорит вслух. Она не уверена была, что даже мысленно произносила слово за словом. Единственное, что она знала сейчас, — мысль перестала быть рациональным движением от прошлого к будущему. Мысль стала свободным перемещением от одной реальности к другой, свободным выбором, не определяемым законом причин и следствий.

Она говорила и одновременно делала то, что давно собиралась, но не решалась. Играла реальностями, как умела это делать сестра Изабель. Она знала сейчас всю свою жизнь, вся жизнь хранилась не в памяти ее, а в почти бесконечном пространстве событий, которое и составляло вселенную без времени, потому что все, что можно назвать временем, определялось ее личным выбором.

Она могла увидеть, как выйдет замуж за Дэниела, как они будут стоять в церкви у алтаря и преподобный Нортон благословит их и прочитает псалом о любви. И еще она могла увидеть и не только увидеть, но прочувствовать рождение Макса, о котором Дэниел не знал, а она ему, конечно, не скажет, пусть не знает. Для людей, чья жизнь проходит цепью последовательных событий, знание будущего чревато опасностями. Она могла увидеть, как на конференции по истории физики в Монреале познакомилась с доктором Пришвицем, и получилось, что они были вместе... может, потому, что ему тоже было знакомо осознание мира вне времени? Неважно... ничто не важно... и Дэниел смирился с новой для него реальностью, а Макс... он понял...

— Кэрри... Родная... Хорошая... Пожалуйста...

Она все видела и слышала, события опять распределились во времени, причина породила следствие, мозг сделал выбор по привычным для него законам рационального мышления, и Кэрри, лежа на диванчике и глядя в расширившиеся от страха глаза Дэниела, вспомнила все, что мгновенно промелькнуло в ее сознании, как мозаичная картина, в которой ясен и понятен каждый элемент, можно их соединить, и они окажутся плотно пригнаны друг к другу. Один за другим, один за другим... Как сейчас.

— Все хорошо, Дэн, — произнесла она непослушными губами и неожиданно (неожиданно? она уже видела этот кадр реальности, он тоже был в мозаике) привлекла Дэниела к себе и поцеловала в чуть дрожащие пухлые чувственные губы. Он опустился на колени, одна рука лежала у Кэрри на груди, а другой он поддерживал ее голову, потому что без подушки было низко, а положить голову на диванный валик — неудобно. Почему он думал о мелочах, когда происходило то, о чем он мечтал и был уверен, что этого никогда не произойдет?

— Кэрри... — бормотал он, отрываясь от ее губ и приникая к ним опять.

Когда миновала вечность и жизнь прочно утвердилась в новом качестве, Дэниел сумел подняться и укрыл Кэрри до плеч пледом, закутал, будто в кокон, а она смотрела на него изумленно-спокойным (если такое возможно) взглядом. Она знала, что произойдет в их жизни, но это знание ускользало, сметаемое потоком времени, в который Кэрри опять погрузилась, выбрав для себя одну — на какое-то время только одну — реальность.

— Все хорошо, Дэн, — повторила она.

— Тебе стало плохо? Сердце? Господи, как я перепугался! Вызвать «скорую»?

— Что ты! Все хорошо. Нет, это не сердце. Со мной все в порядке, Дэн, правда.

Кэрри выпростала руки из-под пледа и села, прислонившись к спинке дивана. Она чувствовала себя здесь как дома, будто жила в этой квартире много лет. Смутно понимала, что так было... будет?., и хотела запомнить то, что ускользало из памяти.

— Я говорила...

— Не надо, — быстро сказал Дэниел. — Тебя это слишком волнует. Посиди, я приготовлю чай. И дам таблетку. Ты успокоишься.

— Не нужно ничего, — улыбнулась Кэрри. — Ты очень заботлив, Дэн, спасибо. Но я начала говорить и хочу закончить. Мы живем в мире времени только потому, что мозг эволюционно приспособился к последовательному, логическому, рациональному мышлению. Мы переходим от причин к следствиям, и весь мир вокруг нас подчиняется этой воле... нашей воле, понимаешь? Но на самом деле...

— Ты это говорила...

— Да, — вспомнила Кэрри. — Прости, я еще не совсем вышла из состояния... Понимаешь, идеальный мозг мыслит не последовательно, а параллельно. Он воспринимает мироздание таким, каково оно на самом деле — почти бесконечное собрание одновременно существующих реальностей.

— Барбур, — пробормотал Дэниел. — Вселенная Барбура, понимаю.

— Не совсем. Вселенная Барбура подобна последовательно-параллельному соединению в электрической цепи. Человек разумно выбирает один кадр за другим, последовательно перемещается между ними и создает для себя то, что называется временем. Мозг в этом случае все равно мыслит последовательно. На самом деле иногда — и далеко не у всех! — мозг переключается на параллельное мышление, и тогда время для человека исчезает. Он видит, чувствует, понимает все сразу. Вряд ли бесконечное число кадров, для этого и мозг должен быть не человеческим.

— Бог, — подсказал Дэниел.

— Бог? — повторила Кэрри. — Может быть. Божественное всезнание — идеальный случай, Творец обозревает всю бесконечность существующего. Человеку далеко до Бога. Наш мозг способен охватить лишь малую часть мироздания. Наверно, только те кадры, в которых существует сам.

— Можно вспомнить всю жизнь от рождения и увидеть всю жизнь до смерти?

— Наверно. К счастью, мозг не может постоянно находиться в состоянии параллельного мышления, иначе...

Кэрри почувствовала, что слова даются ей труднее, во рту пересохло — хорошо бы выпить чаю. Крепкого, без сахара и лимона. Просто чай.

— Я сейчас принесу, — сказал Дэниел, поднимаясь с колен. Она произнесла вслух? Только подумала, а он понял?

Дэниел вышел, помедлив у двери. Он не хотел оставить Кэрри одну даже на минуту.

Она лежала, закрыв глаза, и заставляла себя ни о чем не думать. Думать ни о чем. Медитировать на темноту. Наверно, во Вселенной есть и такие пространства — пустые, где нет ни жизни, ни смерти. Может, там обитает душа человека, как после долгого фильма идут титры, а потом черные, ничего не содержащие кадры. Тоже реальность, поскольку и ноль — число...

Кэрри почувствовала: ей на колени опустилось что-то плоское и твердое. Открыла глаза, вернувшись из темноты небытия. На коленях у нее лежал поднос с чашкой крепкого чая. Такого, как она хотела — без лимона, молока, сливок. Пригубила. И без сахара. Дэниел догадался или она все-таки сказала?

— Спасибо, мой хороший...

Дэниел терпеливо ждал, присев на край дивана и не спуская с Кэрри удивленного и влюбленного взгляда.

— Сестра Изабель, — сказал он, не выдержав молчания, — могла жить в параллельном времени?

— Нет параллельного времени, — поправила Кэрри.

— Я хотел сказать... Ее мозг работал в параллельном режиме?

— Не всегда. Думаю, в детстве это произошло случайно, а потом, когда твой прадед научил Эшли записывать сны, мозг ее постепенно перешел в параллельный режим. Сначала — в последовательно-параллельный. Последовательное мышление все чаще покидало ее, параллельное захватывало. Когда меняется способ мышления, обратной дороги нет. Это необратимый процесс. В последние годы или месяцы жизни сестра Изабель почти не возвращалась в рациональный мир. Ей это было неинтересно. Поэтому для многих она стала человеком не от мира сего. Блаженной. Она не понимала... то есть другим казалось, что она не понимает... что с ней происходило.

— Тот пожар... Она знала?

— Наверняка. А все — и мать Беатрис — подумали, что она бросилась спасать сестру Виннифред, не подумав, чем это может кончиться. Душевный порыв.

— Это и был душевный порыв, — убежденно произнес Дэниел. — Интуиция. Вся ее жизнь была интуитивной, нерасчетливой.

— При параллельном мышлении расчетов и быть не может. Рассчитываешь варианты в мире с последовательным мышлением. А при параллельном — только эмоции, интуиция.

— Что такое интуиция? — спросил Дэниел в пространство.

— Связи с другими кадрами, аналогичными. Выбираешь свой путь не потому, что находишь оптимальный, рациональный переход от причин к следствиям. Выбираешь жизнь, в которой поступаешь самым естественным для тебя образом. В соответствии со своими представлениями о морали. О добре и зле.

— Поэтому люди с параллельным мышлением — праведники? — сделал неожиданный вывод Дэниел. — Святые, пророки, миссионеры? Такие, как сестра Изабель.

— Как твой прадед.

— Да, в последние месяцы его жизни. Это... — Дэниел помедлил, но все-таки сказал: — Твоя гипотеза? Очень красиво, да.

Кэрри покачала головой:

— Гипотеза — это рациональное предположение, сделанное на основе известных фактов, А у меня... Просто интуитивно... Догадка. Но я знаю, что это так.

— Физики, — улыбнулся Дэниел, — сначала о законе природы просто догадываются.

— Ты знаешь это высказывание Дайсона?

— Ты вчера его цитировала, — смутился Дэниел.

— Да? Возможно... Джон Данн всю жизнь шел к осознанию параллельного мышления. Его интерпретации снов, наблюдатели... Возможно, он так и не успел бы понять, но общение с сестрой Изабель сыграло роль катализатора.

— Прадед был рациональным человеком, — задумчиво проговорил Дэниел и добавил: — Собственно, я тоже.

— Джон Данн очень быстро осваивался с идеями, которые понимал интуитивно, — уверенно сказала Кэрри. — И то, что говорила сестра Изабель, он воспринял. И принял.

— Какая же версия его смерти верна? — вскричал Дэниел. — Неужели обе?

— Конечно. Джон не сумел выбрать одну смерть, его интуиция металась, он знал, что уходит, но не мог выбрать — как. И в памяти твоей бабушки сохранились обе версии. Память — странная штука, верно, Дэн? Ты ведь не помнишь, как ездил со мной в монастырь.

Дэниел поджал губы, стал похож на обиженного ребенка, который ничего от родителей не скрывал, а они почему-то были уверены, что у него есть от них страшная детская тайна.

— Я не ездил с тобой вчера в монастырь, — сказал он упрямо. — На кассовых чеках обозначено время продажи. Ты видела...

— Да-да, — прервала его Кэрри. — В мире множество разных вариантов вчерашних событий. Каждое наше слово имеет альтернативу. Двое людей с последовательным мышлением всегда... или почти всегда... выбирают один и тот же кадр и помнят одно и то же... возможно, с мелкими вариациями, на которые мало кто обращает внимание.

— Ты выбрала не тот вариант, что выбрал я, — мрачно сказал Дэниел. — Ты выбрала интуитивно, а я — по логике событий, по расчету. И на какое-то время мы оказались в разных мирах, так получается? А мать Катерина? Если я позвоню ей и спрошу? В каком мире была вчера она? В том, где мы приехали вдвоем, или в том, где ты была без меня?

— Позвони, — согласилась Кэрри. Ей было интересно, что ответит настоятельница. Ответ мог оказаться неожиданным, потому что Изабель говорила с матерью Катериной во сне, а это означало, что и сама настоятельница была человеком, в какой-то, пусть и небольшой, степени, живущим в мире, где можно выбрать события не только будущего, но и прошлого — мгновение за мгновением.

Дэниел медлил, листал телефонную книгу, брал в руки телефон и снова клал его на стол. Смотрел на Кэрри, спрашивал совета и отводил взгляд.

— Звонй, — сказала Кэрри.

Дэниел набрал номер и долго ждал ответа.

— Слушаю, говорите.

Голос был слышен так явственно, будто женщина находилась в комнате.

— Простите, — сказал Дэниел виновато, — я хотел бы поговорить с матерью Катериной.

— По хозяйственным вопросам обращайтесь ко мне, — твердо произнес голос. — Я сестра Мергатройд, а вы кто, простите?

— Мое имя Дэниел Данн.

— Мистер Данн, слушаю вас.

— Я звоню не по хозяйственному вопросу и потому хотел бы поговорить с матерью Катериной.

— Она занята, — отрезала сестра Мергатройд тоном, не допускающим возражений.

— Спроси, — сказала Кэрри одними губами. Дэниел понял.

— Вчера, — сказал он, — к вам в монастырь приезжала мисс Уинстон, говорила с матерью-настоятельницей о сестре Изабель.

— Верно, — голос сестры Мергатройд смягчился. — Сегодня она тоже приезжала.

Дэниел никак не мог заставить себя задать вопрос, и Кэрри отобрала у него телефон.

— Добрый вечер, сестра Мергатройд, — сказала она.

— О, добрый вечер, дорогая мисс Уинстон! — застрекотал голос. — Я вас сразу узнала. Мать Катерина действительно занята, проводит с сестрами урок, они шьют кое-что для благотворительного базара, который состоится в пятницу, но я ей скажу, что вы звонили.

— Спасибо. Собственно, то, что я хотела спросить у матери Катерины, можете сказать и вы.

— Да? Спрашивайте.

— Вчера я приезжала в монастырь одна? Или в сопровождении мистера Данна?

Вопрос показался сестре Мергатройд настолько неожиданным и, видимо, глупым, что на некоторое время в трубке воцарилось молчание. Монахиня пыталась сообразить, чего на самом деле хочет мисс Уинстон.

— Ну... — протянула она.

— Одна или с мистером Данном?

— Одна, конечно, — извиняющимся тоном сказала сестра Мергатройд и, помолчав, добавила: — Если бы с вами был мистер Данн, я бы вряд ли вас впустила, это не принято. Мужчина... Нет, — сказала она твердо, — конечно, вы были одна, только я не понимаю...

— Спасибо, всех вам благ, — быстро сказала Кэрри и передала телефон Дэниелу. Он удивленно посмотрел на аппарат, будто не представляя, чего теперь от него ждать, и нажал на кнопку окончания разговора.

— Ну вот, ты слышала.

Кэрри вздохнула.

— Мне и самой вчера показалось странным, — сказала она медленно, — что тебя так легко впустили не только в монастырь, но и в кабинет матери Катерины. Я понимала, что так надо... так мне хотелось... наверно, потому я выбрала такой вариант реальности.

— Выбрала, — повторил Дэниел. — Ты можешь...

— Я сама не подозревала, что могу! — воскликнула Кэрри.

— И сейчас можешь подумать о том, что меня нет в твоей жизни! — пораженно проговорил Дэниел. — И меня в твоей жизни не будет! А я? Вдруг увижу, как ты на глазах исчезаешь, подобно привидению?

Он не мог усидеть на месте, быстро ходил по комнате от стола к дивану, от дивана к двери, от двери к столу — по треугольнику, который становился все меньше, пока Дэниел не остановился перед Кэрри, наклонился и коснулся ладонью ее щеки. Жест показался Кэрри таким робким, таким естественным, что она прижалась щекой к его ладони, для верности положила свою ладонь поверх его, чтобы он не смог отнять руку, и поцеловала его пальцы один за другим. Дэниел опустился на колени, смотрел ей в глаза, молчал, но говорить и не нужно было. Если бы он произнес хоть слово, очарование нарушилось бы необратимо и мир действительно мог измениться. Кэрри никуда не исчезла бы, но что-то, зарождавшееся в их отношениях, осталось бы в глубине души каждого, потому что не пришло еще время для слов — только для пожатий, взглядов... Время, которое для Кэрри вроде и не существовало.

— Я не исчезну, Дэн, — сказала Кэрри, поцеловав его мизинец. — Так просто это не получается. Я не знаю как...

Дэниел молчал.

— Наверно, это происходило со мной и раньше, только я не понимала. Это не было так... — Кэрри попыталась подобрать слово, не сумела и продолжила: — Записи твоего прадеда и сестры Изабель стали катализатором, наверно. То есть не наверно. Точно. Я так чувствую. Знаю.

— Сестра Изабель могла выбирать эти, как ты говоришь, кадрики? Для нее не было проблемы выбрать себе мир, какой она хотела?

— Сначала это было проблемой, — задумчиво проговорила Кэрри. — Получалось не так, как хотела она, а так, как получалось. Сознание не способно сразу переключиться с последовательного режима на параллельный. Это происходит постепенно.

— Почему она не выбрала кадр, где осталась жива?

— Господи, Дэн, ты не понимаешь? Она знала, что будет пожар, она знала, что сестра Виннифред погибнет...

— Не то... не то... — бормотал Дэниел, приникнув губами к шее Кэрри. Она с трудом различала слова, ласкала его волосы, понимала скорее интуитивно, будто говорила с собой. — Она могла выбрать мир, где пожар не случился вообще.

— А был ли такой? — сказала-подумала Кэрри. — Возможно, не было. В почти бесконечно большом числе миров могло не оказаться такого, где пожара не случилось.

— Ты так думаешь? — с сомнением произнес Дэниел.

— Я не думаю, — вздохнула Кэрри. — Я знаю, что Изабель не нашла такого кадра.

— Она могла найти мир, пусть с пожаром, но такой, где она выжила!

— Наверно. Или нет. Господи, Дэн, у меня ощущение, будто я вообще перестала думать! Я знаю какие-то вещи, будто всегда знала. Как таблица умножения: вспоминаешь нужное число в нужный момент. Не представляю, как объяснить... Изабель могла кричать о пожаре. Могла побежать за помощью. Могла начать тушить, набрасывая на пламя одеяла. Много чего могла, она видела все варианты сразу. И во всех, кроме одного, сестра Виннифред погибала, понимаешь? Только в одном осталась жива.

— Может, если бы у сестры Изабель было время подумать, она сумела бы выбрать другой кадр?

— Дэн, при чем здесь время? Параллельное мышление, Дэн! Сестра Изабель одновременно видела все варианты.

— От этого можно сойти с ума! — вскричал Дэниел.

Кэрри посмотрела на Дэниела с сожалением, как на несмышленое дитя, не понимающее прописных истин, но смело рассуждающее о том, что скрыто от него и будет скрыто всегда, потому что последовательное мышление не предполагает озарений, внезапных идей и, тем более, взгляда «сверху» на мироздание, в котором не существует понятия времени.

— Да, — согласилась Кэрри, и в ее голосе, как показалось Дэниелу, прозвучала печаль. Он очень хотел, чтобы Кэрри сказала это короткое слово печально, не желая подчинять свою жизнь тому, что сейчас нарождалось в ней. Ему казалось, что только нарождалось, но Кэрри знала, что обратной дороги нет. Человек с параллельным мышлением не сможет вернуться к жизни в единственной Вселенной, где все предопределено законами природы и человеческого общежития. Не сможет вернуться в мир, где мышление последовательно и где, сказав «а», непременно надо говорить «б», но никак не «в», «л» или «я».

Кэрри всегда поступала интуитивно, но ей всегда казалось, что в нужный момент сумеет пойти наперекор тому, что подскажет подсознание. Ей мешало чувство, будто ею командуют, она хотела быть собой и только сейчас поняла, что именно собой и никем другим была всю жизнь. Просто раньше интуиция играла ею, а не она — интуицией. Ей и раньше доступны были если не все, то большинство (а может, малая часть, хотя она знала, что это не так) кадров безвременной вселенной. Она не выбирала, не умела, не знала как, потому что не видела мысленным взглядом того, что могла видеть в конце своих дней сестра Изабель.

Сейчас Кэрри видела всё. Всю свою жизнь в линейной реальности, где за причиной идет следствие, а следствие становится причиной нового поступка. Увидела свою жизнь в той реальности, где она оттолкнет Дэниела, попрощается с ним и покинет этот дом, чтобы никогда не возвращаться. Увидела свою жизнь в реальности, где осталась здесь еще на одну ночь, а Дэниел ушел на полчаса и, вернувшись, преподнес ей огромный букет роз и сказал слова, которые нравятся девушкам, но ей показались фальшивыми, потому что она знала и другие слова, сказанные через пять лет, когда он полюбит Марту, продавщицу из супермаркета «Алекс», и уйдет к ней. И еще Кэрри увидела множество не соединенных друг с другом сцен из собственной жизни и еще чьей-то, и чьи-то другие жизни замелькали, хаотически сменяя друг друга. В какой-то момент возникла сестра Изабель, женщина с седой прядью волос и пытливым взглядом, в черном тяжелом монашеском платье, женщина, прожившая трудную жизнь, нашедшая себя и так страшно погибшая, выбрав окончательный кадр, потому что все другие не соответствовали ее моральным принципам. Изабель была феей, той, что в детстве явилась Кэрри то ли во сне, то ли в реальности детской спальни. «Ты отмечена Богом», — сказала она тогда, а Кэрри не расслышала. А может — расслышала, но не поняла. А может — поняла, но не захотела принять.

Сестра Изабель сидела за столом, еще не покрытым пылью лет, смотрела Кэрри в глаза и быстро, не глядя, писала в тетради. Пальцы сами бежали по строчкам, взгляд в этом не участвовал, взглядом Изабель приглашала Кэрри посетить ее обитель — не сейчас, но через много лет, — чтобы ощутить атмосферу места, понять, принять.

Именно тогда, поняла Кэрри, произошло переключение ее сознания с последовательного мышления на параллельное. Окончательно и безвозвратно.

Она тряхнула головой, отгоняя не мысли, которых не было, а реальности, и они посыпались в темное ничто, будто кубики в подставленный мешок, и исчезали там одна за другой. Мешок в конце концов заполнился, в мире остались несколько кадров, которые Кэрри не стала смотреть, потому что хотела в последний раз остаться там, где все было ясно, где время отсчитывало секунды, где сон был лишь искаженным воспоминанием, где будущее было скрыто, а прошлое исчезало в дымке забвения.

Она открыла глаза, расслышала наконец возглас Дэниела, поняла, что и секунды не прошло после того, как он сказал: «От этого можно сойти с ума!» — улыбнулась ему и, потрепав его густую шевелюру, повторила:

— Да.

И добавила:

— И нет. Сестра Изабель была нормальной женщиной в мире, до которого остальным еще жить и жить.

— Я не хочу ж-жить в та... ком мире! — от волнения Дэниел начал заикаться и прикрыл рот ладонью.

— Да, — улыбнулась Кэрри, подумав о том, что логика у Дэниела мужская, та самая, последовательная. Исключенное третье, причина-следствие, время, как мера всех вещей. Если бы не мужская логика, если бы не рациональное мышление, человечество, возможно, так бы и осталось на уровне каменного века. В матриархате. Природа интуитивно выбрала для человека рациональный путь развития, последовательное мышление, вертикальный прогресс. Но сейчас прогресс стал тормозом для развития, а зачатки параллельного мышления скорее свойственны женщинам — женская логика, женская интуиция. Мужская интуиция, подумала Кэрри, сильнее женской, но гораздо более редкое явление. Зато тогда миру являются гении.

Все в природе взаимосвязано. Может, сестра Изабель — редчайшее исключение?

«А я?» — подумала Кэрри.

Она знала, что произойдет с ней и с миром. Не только с ней-здешней, но еще с множеством ее «я» в почти бесконечном множестве миров, каждый из которых чем-то отличался от этого, где Дэниел сидел на полу у ее ног и хотел сказать ей слова, которые она хотела услышать, но боялся произнести их вслух, хотя мысленно уже проговаривал много раз.

Дэниел сидел на полу у ее ног, смотрел на нее так, как еще ни один мужчина не смотрел, и мысленно говорил именно те слова, которые не говорил ей еще ни один мужчина.

— Ты не хочешь жить в таком мире, но что делать, хороший мой, назад не вернешься. Все люди придут к параллельному способу мышления. Скоро или нет, но это неизбежно.

Дэниел прижался щекой к ее ладони и пробормотал так тихо, что лишь интуиция помогла Кэрри понять каждое слово:

— Кэрри... Я не могу представить, как жить человеку, способному видеть множество своих и чужих будущих.

— Не видеть, — мягко поправила Кэрри. — Ощущать. Понимать.

— Впрочем, — добавила она, — видеть тоже. Но это другое зрение. Не глазами. Даже не сознанием. Сознание включается, когда выбор уже сделан. Ты понимаешь, что нужно поступить так, потому что внутри... не знаю... какой-то эволюционный механизм... вроде третьего глаза у индуистов.

— Третий глаз, — оживился Дэниел, готовый перевести разговор, лишь бы не касаться темы, которой он очень хотел коснуться, но не знал того, что знала Кэрри.

«И это лучше, — подумал он упрямо. — Это привычнее, — поправил он себя. — Я хочу жить в том мире, — подумал он, — где я и Кэрри... где мы вместе. Я хочу быть в таком мире. А каков этот — не знаю».

— Третий глаз. Может, с его помощью индусы воспринимали многообразие мира?

— Дэн, — сказала Кэрри, — посмотри вокруг.

Дэниел осмотрелся и пожал плечами. Его любимая гостиная. Кресло, которое приволок разводившийся с женой мужчина лет пятидесяти. Еле дотащил, думал, что хозяин не даст и фунта за эту рухлядь, но кресло оказалось времен Эдуарда Шестого, стоило фунтов десять, Дэниел заплатил пять и оставил кресло себе, а вот журнальный столик... за ним сидел сам Джон Данн. Дэниел не знал наверняка, но, скорее всего, столик стоял здесь еще с войны.

— Дэн, — сказала Кэрри, — ты ездил вчера со мной в монастырь?

— Конечно, — улыбнулся Дэниел. — Почему ты спрашиваешь?

— Причуды памяти. Можно сказать, что это причуды памяти. Каждый раз, оказываясь в другой реальности, нами же выбранной, мы списываем это на причуды памяти, помня мир немного иным.

— Кэрри, — Дэниел поднялся, пересел на диван и взял ее руки в свои, — я не знаю, о чем ты говоришь. Мир меняется, когда мы смотрим на него другими глазами. Для счастливого человека существует одна реальность, для несчастного — другая, а если смотреть со стороны, то реальность не менялась, а всегда была одной и той же.

Кэрри покачала головой. Бессмысленно, подумала она, объяснять человеку, живущему в потоке времени, что существует мир, где время — лишь выбор, который не обязательно делать.

Скажи, подумала она.

Во множестве миров она выбрала тот, где Дэниел поднял взгляд, посмотрел ей в глаза и сказал тихо, но уверенно: «Кэрри, я полюбил тебя с первого взгляда».

Дэниел поднял на нее взгляд, посмотрел ей в глаза и тихо произнес:

— Кэрри... Ты не будешь сердиться, если я скажу?

— Что? — Она знала, что он скажет, но хотела услышать.

— Понимаешь... так получилось... с первого взгляда... как только увидел тебя в магазине... ты была такая...

— Ты не то говоришь, — прошептала Кэрри, подумав, что не могла ошибиться и выбрать не тот мир, что хотела.

— Да... Я волнуюсь. Кэрри. Я тебя люблю. Ты выйдешь за меня замуж?

Тысячи, десятки тысяч, миллионы миров осветились и показали себя. В одном из них у нее родился Макс, в другом, возможно, — дочь, а где-то двое, она хотела двух, да... Как правильно выбрать?

Кэрри прислушалась к голосу интуиции. Не нужно думать, не нужно рационально выбирать варианты. Прислушаться к себе...

— Конечно, — сказала она. — Ты сомневался?