Узкая дорога вилась вдоль берега по высоким скалистым уступам. Справа внизу шумели черные тяжелые волны Тихого океана. Они ударяли о скалы и, вспенившись, откатывались назад.

Слева, у крутого подножия вулкана, через каждые тридцать-сорок метров возвышались грубо высеченные каменные великаны с удлиненными лицами. Неведомо когда и кем поставленные, они грозно смотрели вдаль, одним своим видом устрашая врагов, могущих посягнуть на обитателей острова.

Густые тучи, разрываемые ветром, мчались низко над землей. Свист ветра и шум прибоя сливались в нестройный гул. Гудя мотором, маленький «виллис» с трудом преодолевал подъем. Рядом с шофером сидел Сардов — плотный мужчина в дорожном костюме.

На мгновение яркий луч луны осветил одну из гигантских статуй. Каменный богатырь, казалось, наклонился вперед, точно намереваясь преградить машине путь, но тучи сомкнулись, лунный блик растворился во мраке, и «ожившее» было изваяние вновь погрузилось в сон.

— Святая Мария! — испуганно прошептал пассажир. — Кому нужны эти проклятые истуканы?!

— Им сотни, а возможно, и тысячи лет, — тихо ответил шофер. — Когда-то они, наверное, были нужны, или так казалось тем, кто их высек из обломков скал… Никто не знает, откуда взялись здесь эти штуки.

— Вам виднее, вы человек местный, — сердито обронил пассажир. — По мне, просто убрать их, и все!

Шофер усмехнулся, а Сардов углубился в свои мысли. Не первый год он выслеживает и выкрадывает у изобретателей и ученых их труды, оказывая услуги различным фирмам. В разведывательном бюро, где Сардов служит, он на хорошем счету. Не казалось замысловатым и дело, порученное ему здесь, на острове. Но мысль о том, что предстоит пробраться в Советский Союз, пугала его. Конечно, заработать можно и нужно, но чем все это кончится…

Машина выехала на ровное обширное поле и остановилась возле приземистого четырехмоторного самолета. В комфортабельной пассажирской кабине Сардова ожидал высокий широкоплечий мужчина с гладковыбритым лицом.

— Я готов, мистер Дорт, — сказал Сардов.

— Очень хорошо. Вам все ясно?

— Несколько деликатное дело, сэр, так что сразу не ответишь на ваш вопрос… Пока мне понятно все!

— Мне не хочется, чтобы вы втягивали в наше дело большое количество людей, Сардов.

— Я уже говорил вам, сэр, что буду работать один.

— Хорошо, — прервал Дорт. — Да, передайте своему начальству, что на донскую операцию хватит одного месяца.

— Слушаюсь. Но мои шефы не любят, когда их учат. Ведь это все равно, что советовать лечащему вас врачу, как долго надо держать вас в постели.

— Ну ладно, ваше дело, — произнес Дорт. — Мне важно одно: связь я держу с вами, и все!

— Совершенно верно, сэр. До свиданья, сэр, считайте, что ампулы в ваших руках…

Двадцать минут спустя четырехмоторный самолет отделился от земли.

Командир корабля Андрей Шелест хмуро посмотрел на низкие облака, закрывшие горы, прищурился от сильного ветра и поднял меховой воротник кожаного реглана.

Синоптики не ошиблись: вылететь не удастся. Надо же так случиться! До Нового года меньше восьми часов, в Ростове-на-Дону его ожидают друзья, а он… застрял здесь, в аэропорту Минеральные Воды!

Шелест направился в профилакторий[1].

Пятая палата, где только что расположился экипаж Шелеста, уже имела вполне обжитой вид. Из гардероба торчала куртка бортрадиста; на тумбочке красовался раскрытый чемоданчик второго пилота Венева, в углу валялись его ботинки, на фикусе покачивался черный галстук.

Сам же Петя Венев лежал на постели и задумчиво смотрел в потолок. Собственно, Петей или Петром его нигде и никто не называл. Ему шел двадцать четвертый год, а на вид не было и восемнадцати. Наверное, оттого и прилипло к нему имя Петушок.

Характера он был живого, житейские огорчения стекали с него как с гуся вода. Пожалуй, главным недостатком его была всегдашняя пылкая уверенность в том, что всякое желание легко исполнимо.

В свободные минуты Петушок очень любил фантазировать на самые различные темы.

Так было и сейчас. Размечтавшись, Петушок окликнул бортрадиста Черныша, углубленного в какие-то расчеты:

— Серафим!

— Погоди, не сбивай… Девятнадцать… Двадцать…. Двадцать семь тысяч шестьсот километров умножить на…

— Что ты подсчитываешь?

— Сколько я заработал в этом месяце.

— К чему? Есть плановый отдел, бухгалтерия, там, и подсчитают.

— Это когда еще будет, а я хочу сейчас знать.

— Ну и что?

— Сотни на две больше подработал, чем в ноябре, — удовлетворенно ответил Серафим. — Ну, что ты хотел сказать?

— А! Вот послушай, Сима. Пройдет сколько-то лет, и мы будем летать на сверхскоростных реактивных самолетах. А?

— Ну и дальше…

— Вот, говорю, будут полетики! Скажем, высота тысяч сорок метров, а скорость — тысяч десять-двенадцать километров в час.

— Недурно, — заинтересовался Серафим. — Особенно, если километровые будут платить по повышенному тарифу.

— И вот несемся мы в Москву откуда-нибудь с Южного полюса и еще над Кавказом включаем командную радиостанцию. Я начинаю: «Я — борт такой-то, вошел в вашу зону, разрешите вход в малый круг…» А над Харьковом командир спокойно так говорит мне: «Будьте настолько любезны, уважаемый товарищ Венев, выпустите шасси!» Каково?

— Отлично! — оживился Серафим. — Может, так и будет. А дальше?

— А потом ты превратишься в старого хрыча и будешь рассказывать внукам: «Да, детки, летали мы когда-ись в Москву на воздушных кораблях с поршневыми моторами. От Ростова до столицы долетывали запросто за четыре часа…» А внучата тебя на смех поднимут: «Брось, дедушка, за четыре часа до Луны долететь можно…» А ты им — доказывать…

— «Старый хрыч», — буркнул Серафим, — такое скажешь!

— Боишься старости?

— А ты?

— Я — нет! Как седина полезет мне в бороду, я сейчас же к медикам… Включат они какую-нибудь чертовину — и сразу лет двадцать простят мне. А вот еще…

Но тут в палату вошел Шелест.

По тому, как тяжело ступал командир, они поняли: аэродром будет закрыт непогодой всю ночь.

— Туман — хоть лопатой разбрасывай… Засели мы, братцы, денька на два, — вздохнул Шелест.

— Да, не зря цыган две зимы менял на одно лето! — заметил Петушок.

— А Новый год? — спросил Серафим.

— Здесь встретим, конечно.

— Оно так, да скучновато будет.

— Кого-нибудь пригласим, потанцуем…

— Ладно, идемте в столовую продлевать свою жизнь, — сказал Серафим.

…К ночи ветер стих, и в морозном конусе света от фонаря над перроном кружились мелкие жесткие снежинки.

Петушок и Серафим шли к аэровокзалу. У входа они точно по команде остановились.

Перед ними, прислонясь к двери, стояла девушка в темно-синем пальто, отороченном белым мехом, и в такой же шапочке. Свет играл на ее волнистых волосах, и они отливали темным золотом. Лицо у девушки чистое и нежное, с открытым лбом, тонким маленьким носом и чуть заостренным подбородком. Глаза темно-серые, с голубыми искорками. Когда шальные снежинки упали на ее губы, она улыбнулась и на щеках возникли крохотные тени.

— Добрый вечер! — почти одновременно сказали Венев и Черныш.

— Уже ночь, — заметила она.

— Да, правда. И еще новогодняя…

Девушка вздохнула и промолчала.

— Разрешите пригласить вас в нашу скромную компанию? — произнес Петушок.

— Мы же не знакомы. Я только знаю, что вы пилот нашего самолета, и все…

— Познакомимся.

— Так, сразу?! — удивилась девушка.

— Под Новый год разрешается, — уверил Петушок.

— Впервые слышу, — с сомнением ответила девушка; но сама уже повернулась, и по ее лицу было видно, что ей приятно смотреть на Петушка.

Серафим досадливо поморщился, бросил в урну недокуренную папиросу и ушел.

— А что в таком знакомстве предосудительного? — продолжал Петушок просительным тоном.

— Ничего. Но я не вижу и необходимости.

— Но ведь и вреда не будет?

— Лично мне — нет.

— В таком случае, разрешите представиться: Петр Венев.

Девушка невольно рассмеялась, протянула ему руку и просто сказала:

— Нина Константиновна Тверская.

— Все пассажиры разъехались встречать Новый год, а вы? — спросил Петушок.

— Мужчинам проще; кроме того, у некоторых есть знакомые в Кисловодске или Пятигорске.

— И вы остались одни?

— Как видите.

— Я вижу, что мы вдвоем!

— Ну это только сейчас, на минутку.

— Как на минутку? Вы же обещали встретить Новый год с нами!

— Я?!

— Ну, прошу вас, не отказывайте, Нина Константиновна.

— Не знаю, право, как быть…

— Я прошу вас от имени всего экипажа, — горячо настаивал Петушок.

Нина задумалась.

— Кроме того, «Наставление по производству полетов» обязывает нас заботиться о своих пассажирах не только в воздухе, но и на земле! — хитро закончил Петушок.

— Хорошо, — решилась она. — Но в таком случае я приглашаю вас к себе. Так будет удобнее. Я — в гостинице, мой номер четвертый.

— Будь по-вашему, — согласился Петушок. — Через полчаса ожидайте гостей…

Она была в скромном синем платье, которое очень шло ей и скрадывало едва заметную полноту ее фигуры.

Движения девушки были неторопливы, уверенны.

Знакомясь с Андреем, Нина смутилась. Ей понравилось его строгое лицо, добрый внимательный взгляд, голос, спокойный и басовитый, даже манера говорить, слегка растягивая гласные.

Серафим же показался ей скучным и нелюдимым.

— Нина Константиновна, — весело сказал Петушок, — нам разрешили распить бутылку вина.

— Этого вполне достаточно, — ответила Нина, накрывая на стол. — Располагайтесь… Вы — на диване, вы — на том стуле, а Андрей Иванович может сесть рядом со мной. Прошу к столу… Остались считанные минуты.

Все заняли свои места и замолчали, будто присели на минутку, чтобы тихо проститься с родным домом перед дальней дорогой. Да и в самом деле, разве не стал для них родным и, если так можно сказать, обжитым уходящий год? Сколько радостей связано с ним навсегда! Бывали и неудачи, преодолевая которые, они приближались каждый к своей цели; крепче стала большая дружба, выдержавшая испытание печальных недоразумений и ссор; отсеялись случайные знакомства, не устоявшие перед маленькими размолвками…

Что передает эстафетой старый год новому? Что предстоит пережить им еще? Много неизвестного таит эта дальняя дорога. Знать, оттого и хочется посидеть вот так, молча, минуту-другую, поразмыслить, помечтать, пожелать…

Первым нарушил тишину Андрей. Он посмотрел на Нину, встретил ее взгляд и тихо сказал своему радисту:

— Серафим, настрой радио.

В маленькой уютной комнате послышался перезвон кремлевских курантов.

— Еще один год на плечи, — с грустью произнес Андрей, поднимая стакан с вином.

— И уже следующий выпустил шасси и просит посадку, — весело сказал Петушок.

— Ну что ж, посадку ему разрешаем! — ответил Андрей. — С Новым, счастливым годом, друзья!

Первое, что Боб Хоутон испытал на острове, — это тропическая жара, в которую он окунулся, спланировав с прохладной высоты на четырехмоторном «Дугласе» с золотым крабом на борту.

Затем ему пришлось подчиниться местным законам и подвергнуться тщательному медицинскому осмотру. Врач Мелони оказался человеком словоохотливым.

— С такими бицепсами, мистер Хоутон, — заметил он, — вы проживете долго, как баобаб. Не крутитесь… Мне еще необходимо подвергнуть испытанию ваше тело на самом терпеливом месте, пониже спины.

— Что вы имеете в виду, док? — спросил Боб, хватая одежду в охапку.

— Я вам сделаю укол, — пояснил Мелони, загораживая собой путь к двери. — Всего несколько кубиков жидкости.

— Зачем?

— Ну, допустим, от поноса… — уклончиво ответил Мелони. — Прошу вас повернуться ко мне спиной и набраться мужества. Вот так… одну минутку! Не волнуйтесь: понос — враг бизнеса, ибо почти вся сумма, затраченная на питание организма, списывается вами в убытки.

Выслушав это изречение, Боб принялся так хохотать, что врач едва не сломал иглу.

— Черт возьми! — воскликнул Мелони. — Осторожнее, у меня шприц «Келли и сыновья».

— О, это уважаемая фирма, — согласился Боб. — Говорят, полмира пользуется ее медицинским оборудованием.

— Еще бы, — проворчал Мелони, — даже с этого заброшенного клочка земли она снимает какую-то толику дохода… Итак, со всеми формальностями мы покончили, и вы можете считать себя островитянином, мистер Хоутон. Разве лишь денька два вам придется сидеть на половине стула, а затем все пройдет.

— Что поделаешь, док! Я, видите, весь смирение.

— Не оно ли заставило вас прилететь к нам?

— Я журналист, док.

— Ого! — удивился Мелони. — Несомненно, первый в этих местах. Насколько мне известно, вашего брата здесь не жалуют.

— Давно так?

— С тех пор как кто-то написал в газетах, что наш остров заражен.

— Можете считать, док, что это написал я!

— Вы? — произнес Мелони. — Это не шутка?

— Сущая правда, док. Поэтому мне и не терпится поскорее увидеть Пито-Као в натуральную величину. Справлюсь ли я без проводника?

— Я могу быть вашим гидом.

— Тогда в путь! — обрадовался Боб.

— Хотя мы и не избалованы здесь дамским обществом, — спокойно сказал Мелони, — я все же не советую вам выходить на улицу без брюк…

— Простите, док, я непременно оденусь.

Вскоре Мелони и Хоутон углубились во владение рыбного короля Бергоффа.

Боб свободно ориентировался в каменных джунглях больших городов и любил шумные бесконечные улицы, украшенные лианами световых реклам. Природу же он привык видеть лишь в подстриженных газонах, ровных аллеях городских парков, маленьких озерах и прудах с игрушечными мостиками и искусственными гротами, всегда аккуратную, как бы причесанную. И сейчас, шагая в обществе доктора Мелони по тропинке, ослепительно блестевшей под высоким солнцем хрустким коралловым песком, вдыхая влажный воздух тропиков, Хоутон с любопытством смотрел на густой темно-зеленый лес, к которому они подходили.

— Вы, наверное, чувствуете себя здесь смотрителем природоведческого музея, — пошутил Хоутон.

— Музейным чучелом, вы хотели сказать? — уточнил Мелони. — Надо заметить, что мне осточертело удручающее однообразие местного климата. Все одинаково, нет смены времен года, если не считать периода дождей.

Над ними пролетела пара зеленых голубей, огромный жук сдуру ударился о грудь Боба, и журналист совершил такой прыжок, что Мелони не удержался от смеха.

— Ого, мистер Хоутон, — заметил он, — вы можете стать неплохим учителем танцев у туземцев.

— Перестаньте шутить, док, — взмолился Боб. — Ведь это жук!

— А то, на чем вы стоите сейчас правой ногой, мистер Хоутон, называется ящерицей. Учитесь наблюдать!

— Б-благодарю вас, док. Может быть, мы изберем другой путь?

— Эта тропинка исхоженная, и не имеет смысла прокладывать новую. Кстати, не угодно ли взглянуть на идиллию. Тише… Вот сюда, за мной. Говорите вполголоса. Видите птичку? Вон на той ветке?..

— Совсем крохотную, зеленую? Не больше спички?

— Да. Это самка. А перед ней жужжат еще две.

— Вижу, с голубоватыми грудками и изогнутыми клювами.

— Это самцы, они соревнуются. Тому, кто окажется ловче, самка отдаст предпочтение.

Боб тут же окрестил «невесту», назвав ее Бетси. Один из претендентов на ее «руку» получил имя Сэм, а другой — Джек. То поочередно, то оба вместе, словно вертолеты, они повисали перед Бетси в воздухе и вдруг наперегонки бросались за мошкой.

Бетси кокетливо склоняла головку и наблюдала за их виртуозными полетами. И Сэм и Джек так увлеклись соревнованием, что не замечали присутствия Боба и Мелони.

Вот Джек приблизился к ярко-красному цветку и, не опускаясь на лепестки, на лету стал что-то выискивать своим длинным клювиком в глубине цветка.

Тогда Сэм, сделав два-три отличных глубоких виража, на мгновение замер в воздухе и в головокружительном пике устремился вниз. Лишь у самой земли он задержал свое падение и, быстро лавируя в зарослях, показал такое незаурядное мастерство бреющего полета, что Бетси теперь все внимание уделяла маленькому смельчаку.

— Давай, давай, Сэм! — прошептал Боб. — Победа на твоей стороне, молодчина…

Попискивая от возбуждения, Сэм то мчался на предельной скорости, то замирал на месте, выделывая круги и восьмерки, ни разу не задев за ветки и листья кустарника. Все шло как нельзя лучше, как вдруг с Сэмом что-то случилось. Он странно накренился вправо, метнулся в сторону, но тут же, будто притянутый невидимой резиной, вернулся к исходному месту. Движения его стали судорожными, испуганными, было заметно, что с ним стряслось несчастье.

Бетси и Джек кинулись к нему, но, сделав круг, умчались, оставив бедного Сэма на произвол судьбы.

Боб, вытянув шею, с тревогой наблюдал за ним и вскоре понял все: упоенный полетом, смельчак угодил в прочную паутину и теперь все больше запутывался в ней.

Минуту спустя у края паутины показался мохнатый паук чудовищных размеров. Внимательно наблюдая за жертвой, он потянул лапой одну из паутин, но, заметив, что Сэм ответил на это резким движением, решил выждать.

Боб выругался и, преодолевая отвращение, полез в кусты на помощь Сэму. Паук не испугался человека: будто разгадав намерения Хоутона, он побежал ему навстречу, грозно поднимая передние лапы. Боб отломил хворостину, сбил паука на землю и растоптал его.

Бедняга Сэм был спасен. Он покорно лежал на ладони Боба, печально смотрел на него блестящими бусинками глаз и тяжело дышал.

Отнеся птицу в безопасное место, Боб вышел на тропинку.

— Браво, мистер Хоутон! — сказал молчавший до того Мелони. — Вы проявили настоящее мужество…

— Не смейтесь, док, — Боб задумчиво посмотрел в ту сторону, где остался Сэм. — Нельзя было бросить парня в таком положении. М-да… Все как у людей: злорадство соперника, забвение любимой, смерть, поджидающая тебя за углом… Ну что ж, показывайте теперь своих двуногих пауков.

— О, в них вы должны разобраться не хуже меня. Сейчас, вот выйдем из этой бамбуковой рощицы. Прошу сюда… При желании вы найдете здесь много материала для своей газеты… Вот мы и выбрались: отсюда открывается вид на хозяйство компании.

Слева, на холме, в негустой тени высоких кокосовых пальм, виднелся белый двухэтажный дом. Указывая на него, Мелони сказал:

— Там резиденция наших патронов.

— Патронов? — удивился Боб. — Разве их двое?

— Да. У мистера Бергоффа есть компаньон — некто мистер Дорт.

— Немец?

— Совершенно верно. Вот уже около двух лет он безвыездно живет здесь и что-то там изобретает. Холост. Живет уединенно… Ну-с, а это вот, — Мелони кивнул вперед, — наш городок.

Собственно говоря, считать городком одну широкую застроенную маленькими домиками улицу, в которую входили сейчас доктор Мелони и Хоутон, можно было с натяжкой.

Громкое название, которое носило несколько десятков домов, — Лаки-таун, то есть Счастливый город, — звучало иронически. По внутреннему убранству жилищ (многие двери и окна были открыты), по унылому облику всего поселка, по одежде людей, изредка попадавшихся навстречу, Боб представил себе жизнь обитателей Счастливого города.

Спутники свернули с улицы влево, и перед ними открылся вид на побережье.

Прозрачная дымка слегка туманила горизонт. Яркое солнце отражалось на темно-синей поверхности океана. Белые кружева волн в местах прибоя лениво меняли узор и казались живыми. Узкой длинной полосой вытянулся пустынный пляж. В тени высокой остроконечной скалы виднелась маленькая легковая машина, а чуть поодаль — чья-то крошечная фигурка.

— Это мисс Паола, подруга мистера Бергоффа, — пояснил Мелони. Он задумался и тронул пальцами свои седые виски.

Боб вежливо промолчал.

— Не рекомендую углубляться в заросли, — продолжал Мелони, — там уйма ядовитых насекомых…

— Благодарю, док. Я выберу для прогулок северную часть, — он кивнул в сторону конической горы, единственной на острове.

— Вулкан и, заметьте, полусонный!

— Черт возьми, где же найти безопасный уголок?

— Не знаю, — усмехнулся Мелони. — Но съездить к вулкану стоит: вокруг этой ворчливой горушки какой-то дьявол понатыкал в берег десятки статуй, высеченных из камня, ростом этак метров в пять-шесть.

— Остатки древнего бизнеса? — пошутил Боб.

— Бог его знает… Когда-то, очень давно, здесь жили туземцы, а потом, если верить жителям соседнего острова, повальная болезнь заставила людей покинуть Пито-Као навсегда.

— Вот как! Скажите честно, док, что за укол вы сделали мне?

Мелони ответил не сразу.

— Мы с вами мало знакомы, мистер Хоутон, — сказал он. — Я уже имею представление о том, как вы умеете говорить, но совершенно не осведомлен о вашей способности молчать.

— Понимаю, док. Даю слово, что на меня можно положиться.

— Мой сын тоже был журналистом, — тихо произнес Мелони. — Почти мальчиком он погиб в Испании… Писал он честно, и я сохранил уважение к этой профессии. Вы, мистер Хоутон, чем-то напоминаете мне его… Давно это было, мистер Хоутон, давно…

Боб внимательно посмотрел на врача и задумался.

— Я маленький человек, — после некоторого молчания продолжал Мелони. — Здесь есть и другие врачи, они живут и работают обособленно. Говорят, что на острове появилась кожная болезнь. Дорт составил препарат от нее. Профилактические инъекции сделаны всему белому населению. Особенно оберегаем мы экипажи самолетов, связывающие нас с материком. Вы же новый человек… Сам я еще не видел даже признаков этого заболевания, но приказ есть приказ…

— А верно, док, что консервы мистера Бергоффа не совсем годны в пищу?

— Нет, — твердо сказал Мелони. — Если бы это было так, я не смог бы молчать.

— И все-таки я слышал, что здесь не все чисто!

— Не думаю, мистер Хоутон. Не всегда можно верить легендам.

— Вы сказали — легендам?

— Не все сразу, мистер Хоутон: нервы журналиста должны быть сотканы из терпения — так говорил мой сын.

— Убедительно сказано, док. Но к врачам это, вероятно, не относится? Мое обоняние подсказывает мне, что вы не стали откладывать на вечер то, что могли сделать утром.

— Я только отведал рюмочку у Оскара, — смутился Мелони.

— Кто этот добрый человек?

— Держатель кабачка.

— О, док! Не будьте таким безжалостным. Ведите меня к нему!

— Извольте… Но не так быстро, мистер Хоутон: на моих плечах шестьдесят лет!

Заведение Оскара всегда было полно. Когда бы и кто бы ни зашел в кабачок «Вспомни свою крошку», он обязательно видел за стойкой самого хозяина, отвечающего на приветствия посетителей неизменной улыбкой.

Дела Оскара шли блестяще. Однако чем больше он богател, тем сильнее одолевала его тревога за свои капиталы. Как-никак, а он жил за тридевять земель от остального мира, и, кто знает, удастся ли ему вывезти свои деньги с этого клочка необычной и малопонятной ему земли?

Ведь хозяева, правящие островом, живут по тем же принципам, что и он… Что стоит для них лишить Оскара нажитых сбережений, а потом… за его счет пожить в свое удовольствие!

«Ох, тяжела ты, доля человеческая! — раздумывал он. — С деньгами хлопотно, а без них не проживешь…»

Оскар добросовестно копил деньги. Он гордился своим заведением и считал его «центром духовной жизни» островитян, в большинстве своем собравшихся со всех концов мира в поисках «счастья».

Нередко в кабачке вспыхивали споры, а то и целые «философские дискуссии».

— Черт вас дери! — удивленно говорил в таких случаях Оскар. — Слушаю я вас и никак не возьму в толк: зачем вам ломать мозги? Глупо! Ваше дело: получил деньги — и плюй на всех! С деньгами все можно… Однако полегче, ребята: вы так накурили, дьявол вас разорви, что мои часы остановятся из-за дыма.

Сегодня в кабачке было тише, чем обычно.

— Рад вас видеть, мистер Мелони, — приветствовал доктора Оскар. — Вы сегодня не одни? Это меня тоже радует. Будьте гостем и вы, мистер…

— Друзья мои, — объявил Мелони, — рекомендую только что прилетевшего к нам мистера Хоутона, журналиста.

— Изнывающего от жажды! — громко добавил Боб.

— Оскар, прошу вас, что-нибудь покрепче, из холодильника.

— Слушаюсь, док, присаживайтесь сюда поближе, чтобы я проворнее мог повторять ваш заказ…

Через минуту Боб поднял полный до краев стакан за здоровье «пьющего человечества», как он громогласно объявил, и осушил его с нескрываемым удовольствием.

А еще четверть часа спустя почти все, кто находился в кабачке, окружили их стол и приняли участие в разговоре.

Первым, пошатываясь, подошел коренастый лысый человек лет сорока, с бегающими зеленоватыми глазами и отечным лицом. Он протянул Бобу руку и представился:

— Мастер цеха крабоконсервного завода Монти Пирс.

— Очень рад, — весело откликнулся Боб и крепко пожал его руку.

За ним подсел к столу гигант Буль, матрос. Потом — Дукки, кочегар с краболовного судна; имена остальных Боб сразу не запомнил.

Боб был остер на язык и на все имел свою точку зрения.

— Господь справедливо и мудро разделил свою паству, ребята, на несколько неравных частей, — говорил он. — Одни проживаются, другие наживаются, а третьи скитаются. Возможность перехода человека из одного состояния в другое называется стимулом! — он поднял к закопченному потолку указательный палец правой руки. — При этом слабые — молятся, сильные — борются, а хозяева подсчитывают барыши. Мы же с вами — летающие ангелы, порхаем по свету в поисках куска хлеба и думаем, что все в порядке. Так выпьем же за этот «порядок», ребята!

Уже немало было приложено стараний увеличить сегодняшний доход Оскара, но Боб все еще сохранял способность мыслить.

— Завидую вам, ребята, — беспечно говорил он, — вы живете здесь, как в Ницце!

Буль разлил полстакана вина, Дукки весь затрясся от хохота, а Монти Пирс открыл рот, да так и застыл, обнажив свои неровные гнилые зубы.

— Это ты здорово хватил! — воскликнул Буль. — Знаешь ли ты, что все капитаны уже сотню лет обходят этот остров стороной?

— Вранье!

— Сам ты враль! — обиделся Дукки. — Я слышал от деда (а он всю жизнь провел в Океании), что в старину Пито-Као называли островом смерти.

— Но почему? — допытывался Боб.

— Черт его знает… Говорили, что здесь сама земля отравлена: стоит побыть на ней денек и… крышка!

— А как же вы живете здесь?

— Наверное, с годами она проветрилась, и все прошло, — ответил Буль. — Но что когда-то так было, я верю.

— Любопытно, что кое-что в этом духе я слышал и на материке, — признался Боб. — Может, это чей-то досужий вымысел?

— Без ветра волны не бывает, — возразил Буль.

— А почему хозяева засекретили всю южную часть острова? — вдруг зло воскликнул Дукки.

— Они рылись в старом кладбище… — поддержал Буль. — Если бы я знал это раньше, то ни за что не приехал бы сюда!

— Не надо говорить лишнего, ребята! — предостерег Пирс.

К столу подошел человечек аршинного роста, лилипут Гарри. Он серьезным взглядом обвел компанию и тонким голосом произнес:

— Все дело в том, что мистер Дорт изобретает особые лучи для ловли крабов и рыбы.

— Лучи?! — удивился Боб.

— Это официальная версия, — пояснил Буль и отвернулся.

— Откуда вам это известно? — спросил Боб у лилипута.

— Все знают, не только я, — ответил Гарри и отошел от стола.

— Кто он? — тихо спросил Боб у Мелони.

— Слуга Дорта, — ответил итальянец. — Даже больше: его воспитанник. А может быть, просто заменяет патрону домашнего попугая.

Боб подумал, что, пожалуй, на сегодня достаточно расспросов, и сменил тему разговора:

— Между прочим, джентльмены, я еще не успел устроиться с жильем. Что вы мне посоветуете?

— У Монти есть свободная комната, — нерешительно сказал Дукки и повернулся к Пирсу.

— Можно и у меня, — поразмыслив, великодушно согласился Пирс.

— О, я ненадолго стеснил бы вас, Монти.

— О’кей! — закричал Оскар. — Такое любезное предложение мистера Пирса стоит отметить! Как, ребята?

— Да, да, обязательно! Оскар, повторите для всех, кто еще способен держать стакан в руке, — распорядился Боб. — Я чувствую, что буду жить здесь отлично! Удивительно, как я раньше не догадался прибыть в ваш благословенный край?

— Сию минуту, мистер Хоутон, сию минуту я наполню все ваши стаканы и даже сам опрокину рюмочку за любовь к ближнему, — засуетился кабатчик.

— В конце концов все мы жители одной планеты, — умиротворенно сказал Дукки. — К чему ссориться и допытываться, что у кого на уме?

— Конечно, болеть легче, чем быть здоровым… — начал было Буль, но Оскар прервал его.

— Ты опять за свое, — недовольно произнес он, — все от бога, он один над нами! — и деловито оглядел столы. — Вы имеете работу, есть чем закусить, так, право, не стоит горевать…

— Ну что ж, Оскар, — согласился Буль, — да будет всевышний милостив к вашим клиентам! Наливайте, я люблю, когда меня угощают.

— И так всегда, — наклонившись к уху Боба, прошептал Мелони. — В ложке виски растворяются горы сомнений и размышлений. А впрочем, пейте, черт вас возьми, не то и я стану философствовать.

Общее веселье продолжалось. В нем не принимал участия лишь один человек — лилипут Гарри. Он сидел за крайним столиком, в самом углу. В его крошечных ручках поблескивал маленький стакан с вином, а на круглом, старушечьем лице лежала тень задумчивости.

— Одни проживаются, другие наживаются, а третьи скитаются… — негромко повторил он недавно услышанные слова Боба и выпил, сильно запрокидывая маленькую голову с несоразмерно большими ушами.

Прошло два месяца.

Десятки рейсов уже совершил в новом году экипаж Шелеста на трассах между Черным морем и Москвой, Бештау и Киевом, Ростовом-на-Дону и Уралом.

Нередко им изрядно доставалось; но порой полет протекал так спокойно, что у них оставалось свободное время для веселых воспоминаний и разговоров о будущем. В такие минуты Петушок любил вспоминать свое новогоднее знакомство с Ниной Константиновной. Андрей слушал эти разговоры и лукаво улыбался.

— Повидать бы ее, а, командир? — вздыхал Петушок.

— Как-нибудь повидаем, — неопределенно отвечал Андрей.

А в один из мартовских дней они в самом деле встретили Нину в Москве, в поезде метрополитена, в часы «пик».

В вагоне Петушок очутился возле старика с длинной седой бородой, сидевшего у двери. Чтобы не обеспокоить его, Петушок уперся руками в никелированные поручни и подался назад.

— Куда лезешь? — строго прикрикнули сзади. — Слепой, что ли?

Петушок взял немного левее, но чья-то рука пребольно ударила его в плечо:

— Стойте на месте!

Петушок замер.

— Сердитые нынче стали москвичи, — философски заметил старик. — И все оттого, что быстро очень живут!

— Не так уж и сердитые, — миролюбиво возразил сосед Петушка, высокий худой мужчина с фотоаппаратом через плечо. — Просто нервные…

Между ними завязался разговор. Кто-то, пробираясь к выходу, придавил Петушку ногу острым каблуком.

— Ну, знаете ли, — не выдержал юноша, пытаясь обернуться, — это форменное… — Тут глаза его округлились и лицо стало радостным: — Нина Константиновна?!

— Так это я на вашей ноге стою?

— Стойте, пожалуйста! Разве я говорю, что мне это не нравится?..

— Добрые люди и в тесноте встречаются, — сказал старик.

На станции «Арбат», когда выходили из вагона, Петушок цепко держал Нину за руку, чтобы она не затерялась в толпе.

— Здравствуйте, Нина Константиновна! — подошел Шелест.

— Ах, это вы, Андрей Иванович! Здравствуйте. Мы так вовремя встретились… — Вы рейсом в Москве?

— Да, но пробудем здесь дня два, — пояснил Петушок. — Меняется расписание, мы передали свой самолет другому экипажу и временно остались «безлошадными».

— Как хорошо! Сегодняшний вечер вы непременно проведете у нас!

— По какому случаю? — спросил Андрей.

— Так просто…

— Не хитрите. Я же вижу, что не так просто. Говорите начистоту.

— У нас… — девушка замялась.

— Свадьба? — сделал страшные глаза Петушок.

— Что вы! — испугалась девушка. — Просто сегодня мой день рождения.

— И вы называете это «так просто»?! — пожурил Андрей.

— В таком случае, мы будем обязательно! — воскликнул Петушок. — Поедем, командир?

— Конечно. Теперь, если Нина Константиновна и отменит свое приглашение, — засмеялся Андрей, — мы все равно приедем к ней!

На Арбате они расстались. Друзья задумались. К ним подошел милиционер и козырнул:

— Вам куда пройти или проехать?

— Нам нужно купить подарки молодой красивой женщине.

— Рад помочь: от вас налево магазин «Ювелирторг».

В «Ювелирторге» у них разбежались глаза. Казалось, выбрать что-либо было невозможно: так много заманчивых вещей лежало под зеркальными стеклами прилавков. Петушок остановился возле изящных шкатулок палешан и задумчиво осмотрел их. Сделав знак продавщице, тихо попросил:

— Заверните, пожалуйста, вот эту.

— Что ты выбрал? — полюбопытствовал Андрей.

— Отойди, — Петушок загородил собой прилавок. — Девушка, пожалуйста, не показывайте ему!

— Хорошо, хорошо, — засмеялась продавщица.

— А я ума не приложу, что взять, — с досадой сказал Андрей.

Он долго осматривал часы, кольца, браслеты, не внимая ничьим советам, и искал чего-то еще.

— Придется идти в другой магазин, — решил он, но тут его взгляд упал на тонкую статуэтку чугунного литья, изображавшую девушку-купальщицу с длинными волосами и лицом, вскинутым кверху. Андрей оживился: — О, это из Касли!

— Да, эта работа каслинских мастеров, — подтвердила продавщица.

— Неудобно девушке преподнести нагую купальщицу, — отсоветовал Петушок.

— Пожалуй, ты прав, — ответил Андрей. — А еще что-нибудь каслинское есть?

— Сколько угодно. На верхней полке…

— В самом деле, слона-то я и не приметил. Вот это мне нравится… Заверните Ивана-царевича на сером волке!

Петушок и продавщица странно переглянулись; в голубых глазах юноши мелькнула растерянность, девушка же едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Возьмите чек и уплатите в кассу, — сказала она, опуская глаза.

На улице Андрей заметил, что Петушок чем-то расстроен, и спросил:

— Ты что это, Петушок?

— Так…

— Да я же вижу тебя насквозь! В чем дело?

Петушок хмуро молчал. Лишь когда они проходили мимо художественной мастерской, он вдруг усмехнулся, и глаза его вновь озорно загорелись:

— Подожди здесь, я сейчас.

Он пробыл в мастерской недолго и вышел повеселевший.

— Что ты там делал? — встретил его Шелест.

— Ничего особенного. Попросил краски и кое-что написал.

— Ясно. Давай поищем гравера, и я сделаю надпись.

— Это не трудно, найдем, — весело сказал Петушок.

В уютной гостиной академика Константина Павловича Тверского к приходу летчиков, кроме него самого и дочери, были биохимик профессор Русанов — друг детства Константина Павловича, и ростовчанин профессор Дарсушев — видный специалист по кожным болезням. Нина познакомила вновь прибывших с ними.

— Заставляете ожидать себя, молодые люди? — шутливо-строго заметил Константин Павлович. — А знаете ли вы, что за это положено по русскому обычаю?..

— Штрафную? — продолжил Андрей. — Лично я не откажусь, тем более, что нам представляется возможность посвятить этот тост здоровью вашей дочери, Константин Павлович, и поздравить ее с двадцатипятилетием…

— Мне положительно нравятся эти юноши, — сказал Русанов, лихо закручивая серебристый ус. — Нуте-ка, позволь, Ниночка, взглянуть на твои подарки… Тэк-с! Прекрасная работа. Из Касли! Я помню, — он повернулся к академику, — мне однажды пришлось видеть в Париже большую часовню, отлитую из чугуна уральскими умельцами. Шедевр!

— К сожалению, — вставил Андрей, — эта часовня долго лежала разобранной в подвалах Свердловского музея.

— Да неужто! — взволновался Русанов.

— Говорят, что только в этом году наконец, подыскали помещение для экспонирования, — сказал Петушок.

— Жаль, весьма жаль… Дальше что? Шкатулка из Палеха. Однако… Два одинаковых сюжета — не много ли для одной девушки? В свое время мы были изобретательнее.

Андрей посмотрел на шкатулку, на Петушка и порозовел.

— Такое совпадение свидетельствует о том, что они не сговаривались, — заметил Дарсушев.

— Вот только это несколько извиняет их. Посмотрите, какая чистота красок, — восхищался биохимик. — Но… Па… па… звольте… Что же это такое?

— Что там? — заинтересовался академик и склонился над шкатулкой.

Его примеру последовал и Дарсушев.

— Где это видано, — удивился Русанов, — чтобы Иван-царевич носил летные очки?

— Да, в самом деле, — согласился Дарсушев. — Это летные очки.

Петушок едва сдерживал смех. Андрей с недоумением посмотрел на приятеля.

— А-а, — повернулся к академику Русанов, — я все понял… Мой дорогой Константин Павлович, это предупреждение тебе, несчастному отцу: «Берегись! Твое чадо, милый папа, собирается похитить летчик!»

— Ну и придумали! — захохотал Константин Павлович. — Однако в письмах своих вы, Андрей Иванович, были скромнее.

— В письмах? — теперь пришла очередь Петушка удивляться.

— Не сердитесь, — объяснил академик. — Мы с Ниночкой живем вдвоем, без матери, и она привыкла делиться со мной даже самым сокровенным.

— Как хотите, друзья, — сказал Русанов, — но будь я сейчас хотя бы капельку моложе, скажем лет на сорок, я бы… Теперь, разумеется, моя особа может представлять ценность лишь с точки зрения биохимической, но были времена, уверяю вас, когда я вызывал к себе интерес и эстетический! Да-с, мои милые, эс-те-ти-ческий!

— Борис Павлович, — погрозила Нина Русанову, — вы скромничаете!

— Благодарю тебя, дитя мое, за великодушие, — ответил Русанов, — но, увы, сохранить молодость труднее, нежели вывести формулу наисложнейшего белка.

— Однако в любом возрасте не возбраняется поклониться Бахусу, — напомнил Дарсушев.

— Да, да, позвольте я налью всем, — встала Нина.

— За что будем пить? — спросил Дарсушев.

— За ваш «Санус», что скоро удивит и порадует весь мир! — предложил Константин Павлович.

— Какой же это мой «Санус», — засмеялся Дарсушев, — если его создает более сотни человек.

— Пусть так, — возразил Русанов, — но идея и общее руководство ваши!

— Все пьющие могут знать, за что они так мучаются? — шутливо спросил Андрей.

— Профессор Дарсушев изобрел новую аппаратуру для микробиологических исследований, — пояснил академик, — но, если не возражаете, подробности вы узнаете несколько позже.

— Через месяц, — уточнил Дарсушев.

— Мы согласны, — сказал Петушок. — Желаем профессору успехов!

Когда все выпили, Константин Павлович повернулся к Нине и, указав взглядом на рояль, спросил:

— У тебя нет желания поиграть?

— Может быть, наши гости сами сделают это, папа?

— В самом деле, я не подумал. Вы играете?

— Нет, — ответил Андрей, — Петя играет.

— Доставьте нам удовольствие, — попросил Дарсушев.

— Попробуйте, — неуверенно согласился академик, бросив осторожный взгляд в сторону Русанова, тонкого и придирчивого ценителя музыки.

Петушок перехватил его взгляд и, не заставляя себя упрашивать, подошел к роялю. Усевшись на плюшевую вертушку, он с мальчишеским вызовом повернулся к Русанову.

— Что бы вам хотелось послушать?

Русанов с изумлением посмотрел поверх очков на самоуверенного летчика, едва заметно пожал плечами и с подчеркнуто холодной корректностью ответил:

— Если вы, молодой человек, попытаетесь изобразить нам что-либо из Бетховена, я премного буду обязан вам.

— Хорошо, — беспечно произнес Петушок, — наши вкусы сходятся! — и повернулся к роялю.

Петушок взял первые медлительные аккорды адажио «Лунной сонаты».

Русанов высоко поднял брови и оглядел присутствующих.

— Пойдемте ко мне, — предложила Нина, проводив отца и гостей.

В ее комнате оказалось много книг: они лежали даже на стульях и диване.

— Ого! — воскликнул восхищенный Петушок. — И все интересные?

— Очень, — улыбнулась Нина.

— Я поковыряюсь, можно? — спросил он.

— «Ковыряйтесь», — разрешила Нина. — Только не нарушайте порядка.

Петушок не ответил; он уже прочитывал названия на корешках, брал книги с полок, перелистывал их и снова ставил на место. Чем больше книг он просматривал, тем более росло его разочарование: все они были по медицине, географии, геологии — «ничего путного!»

Внимание Андрея остановилось на другом: над письменным столом висела большая географическая карта мира, испещренная какими-то условными значками.

— Это что?

— На этой карте указаны очаги локализации различных инфекционных болезней человека. Я тружусь над ней уже третий год. Это часть моей кандидатской диссертации.

— Когда вы успели накопить такой обширный материал? — удивился Андрей.

— Видите ли, Андрей Иванович, я просто довожу, или, вернее, хочу довести, до конца труд, начатый еще моим дедом, Павлом Александровичем. Он провел много лет в путешествиях и плаваниях…

— Он был моряком?

— Нет, врачом. Он собрал за свою жизнь множество интересных данных о болезнях человека, но систематизировать их не успел.

Они сели у стола, и Нина рассказала Андрею о талантливом русском враче Павле Александровиче Тверском, так и не получившем при жизни заслуженного признания.

Через некоторое время к ним присоединился Венев.

— Ну, нашли что-нибудь для себя? — смеясь, спросила Нина.

— Где там, — махнул рукой Петушок. — Я люблю читать о путешествиях, люблю приключения, фантастику, а тут ничего подходящего нет.

— Между прочим, Петя, ваша «Лунная соната» напомнила мне о дневниках моего дедушки. Он тоже любил эту вещь. А дневниками его я зачитывалась, как приключенческим романом.

— Дневниками? — воспрянул духом Петушок. — Они здесь, у вас?

— Да.

— Давайте почитаем! — загорелся Петушок, очень не любивший откладывать интересные дела.

— А вы не возражаете, Андрей Иванович?

— Нисколько.

— В таком случае, — решительно произнесла Нина, — я сейчас принесу их. Они у папы в кабинете.

Вскоре девушка вернулась с несколькими толстыми тетрадями.

— Придвиньте, пожалуйста, этот столик, — попросила она.

Андрей придвинул к дивану легкий шахматный столик и с любопытством посмотрел на толстые тетради в клеенчатых переплетах и стопку бумаг, исписанных, как он сразу узнал, рукой Нины.

— Да, это, должно быть, в самом деле интересно, — заметил Петушок, перелистывая верхнюю тетрадь.

— И даже очень! — сказала Нина. — Жаль, что не все сохранилось. Вдобавок почерк у дедушки «докторский» — читать трудно. Мне нелегко было переписать их. Особенно интересны некоторые места в первых двух тетрадях. Вот возьмите пока эти страницы, они относятся к 1895 году. Прочитайте их, Андрей Иванович, вслух.

…Работники московского уголовного розыска вели слежку за крупным вором по кличке Пат, руководившим группой спекулянтов и скупщиков краденых вещей. Успех расследования начатого дела зависел от осторожности и неторопливости и сулил МУРу ликвидацию группы преступников.

Неудивительно, что, когда в конце января в квартире Пата стал часто появляться какой-то болезненный на вид, худой человек, следственные работники немедленно заинтересовались им.

Неизвестный оказался бухгалтером среднеазиатского овцеплемсовхоза Иваном Николаевичем Гороховым, ничем ранее не скомпрометированным. Он часто болел и зимой, когда в совхозе работы было мало, изредка выезжал на курорт. Горохов обращался ко многим врачам, даже к знахарям, о чем откровенно рассказывал сотрудникам совхоза.

Был ли он причастен к спекуляции или нет, узнать не удалось. Скорее всего, нет. Но тогда что связывало его с Патом?

Дальнейшая слежка за Гороховым привела работников МУРа к клинике академика Тверского, куда его приняли на стационарное исследование.

У больного обнаружили доброкачественную опухоль гипофиза. Редкое заболевание привлекло внимание прославленного хирурга, он решился на сложную операцию.

На этом связи Горохова с Патом оборвались, и в МУРе кое-кто посчитал это знакомство случайным, не имеющим отношения к делу.

В ночь на первое февраля и на следующий день были произведены аресты Пата и его сообщников. На квартире Пата при обыске обнаружили тщательно запрятанный фотоаппарат с микропленкой.

— Чей?

— Краденый, — равнодушно ответил Пат. — Не успел продать…

Пленку проявили и стали в тупик. На ней были сфотографированы страницы рукописи нигде не изданной книги с пространным названием

Автор рукописи — Павел Александрович Тверской, отец академика Тверского.

— Кто снимал? — спросили у Пата.

— Не знаю, — упорствовал он. — Кто-то из огольцов стянул и передал мне для продажи.

— Кто украл?

— Учета не веду.

Еще деталь, в будущем оказавшаяся немаловажной: на пленке в двух местах лаборанты обнаружили оттиски пальцев. Один из оттисков был такой отчетливый, что его можно было сличить с другими по дактилоскопической картотеке МУРа. Сличили, но безрезультатно: в картотеке такого оттиска не имелось.

Надо было вести поиски по другому пути.

Тогда-то и вспомнили вновь о Горохове, потому что никто, кроме него, из сообщников и знакомых Пата никогда не бывал в клинике или на квартире академика Тверского.

— Давно знаете Горохова?

Пат безразлично ответил:

— Нет. Человек больной и глупый: знахарей искал, «исцелителей». Хотел я немного подработать на нем, да медицина помешала!

— Так вы и этим занимаетесь?

— Дипломов не имею, а жизнь движения требует, — схитрил Пат. — Сама копейка к тебе не прикатится, ей помочь надо.

И все-таки подозрение пало на Горохова. Но зачем ему понадобилось фотографировать рукопись, что в ней ценного? За консультацией обратились в Комитет госбезопасности, к начальнику отдела полковнику Козлову.

Полковник разложил фотокопии по порядку. Снимков было сто четыре, но сфотографированными на них оказались только сорок две страницы. Отдельные места кто-то переснимал по нескольку раз, видимо желая оградить себя от неудачи.

Несколько раз была скопирована восьмая глава «Одна из медицинских загадок». В ней автор описывал редкие случаи в медицине, в частности останавливался на загадочной болезни, обнаруженной им только на острове Статуй.

Все то, что относилось к острову, и рассуждения автора о болезни, было переснято несколько раз.

Обилие в главе специальных медицинских терминов, латыни, экскурсов в смежные с медициной науки затрудняло ее чтение. Козлов решил посоветоваться с академиком Тверским. Однако по дороге в клинику он изменил свое намерение.

«Сначала выясню личность Горохова, — подумал Козлов. — А с рукописью повременим…»

В беседе с Константином Павловичем полковник не проронил ни слова о микропленке.

— Общее впечатление о Горохове, — признался Тверской, — у меня, да и у дочери тоже, сложилось хорошее. Он, несомненно, начитан, развит многосторонне, любит медицину…

— Есть основания так полагать, Константин Павлович?

— Разумеется. Он проявил, например, такой живой интерес к диссертации моей дочери, что это… я бы сказал, делает честь любому культурному человеку.

— Часто бывал он у вас в доме?

— Раз пять-шесть. Собственно, знакомство-то наше началось у меня дома: он пришел, добиваясь частного приема или, вернее, беседы, консультации. И как-то, знаете, сумел расположить к себе…

Далее академик с присущей ему точностью рассказал о подготовке Горохова к операции, не упустив даже такой мелочи:

— У него повышенная возбудимость, экзальтированность… Я решил лечением сном несколько привести его к норме перед операцией. Когда мы его усыпляли, то он в первые минуты бормотал всякое…

— Что именно?

— Например: «Я не поеду в Бжозув, я не поеду в Бжозув!..»

— Мне помнится, такое местечко есть в Польше, — заметил Козлов. — Скажите, Константин Павлович, а нельзя ли снять отпечатки пальцев у Горохова?

— Это невозможно, — ответил академик. — Я выписал Горохова из клиники.

— Почему? — насторожился Козлов.

— В последнюю минуту он отказался от операции, решив «собраться с духом» в будущем году. Как раз перед этим в клинике произошел ужасный случай, повлиявший на всех больных…

— Понятно, — прервал Козлов, попрощался и уехал к себе.

Затребовав из МУРа фотографию Горохова, полковник немедленно объявил срочный розыск таинственного бухгалтера. На всякий случай поручил взять под наблюдение и его квартиру в Средней Азии.

Между тем дактилоскопический оттиск послали в Польшу для сличения в архивах. Ответ пришел следующий: оттиски принадлежат известному международному вору по кличке Стась. Исчез в войну, сведений за последние 13-15 лет о нем нет никаких. Польские товарищи из органов госбезопасности считали его умершим.

Личность «Горохова» начала проясняться.

Козлов вызвал своего помощника капитана Рязанова, ознакомил его с материалами нового дела и передал дальнейшее расследование в его руки.

С Алексеем Рязановым они работали второй год и крепко привязались друг к другу. Оба были неразговорчивы, деловиты. Козлову приятен этот невысокий светловолосый и светлоглазый человек. Скромный, увлекающийся каждым новым делом, Рязанов отличался к тому же неиссякаемой любознательностью — качеством, незаменимым в оперативном работнике.

— Когда я навестил академика, — сказал Козлов, — то он в разговоре упомянул, что Горохов знаком и с его дочерью. Надо съездить к ней, капитан.

…Нина Константиновна Тверская встречалась с Гороховым чаще, нежели ее отец, и рассказала больше. Внимание нового знакомого к ее научной работе польстило девушке. А так как темой ее диссертации была «География болезней человека» и строилась она во многом на трудах деда, то Нина Константиновна не только рассказала Горохову о Павле Александровиче Тверском, но и разрешила ознакомиться с рукописью, которую сама же и отдала ему. Несколько дней спустя Горохов вернул ей рукопись.

— Чем особенно интересовался Горохов? — спросил Рязанов.

— Больше всего он расспрашивал о болезни на острове Статуй, — ответила Нина.

— А что это за остров?

— Точного названия его я не знаю, у нас не сохранилось даже координат.

— Вы разрешите мне ознакомиться с рукописью?

— Пожалуйста.

Нина подала Рязанову толстую папку. Она знала, что он сотрудник Комитета госбезопасности, и старалась не задавать вопросов, хотя весь этот разговор о Горохове был ей непонятен.

Читать рукопись пришлось вдвоем: без помощи терпеливой Нины Рязанов не смог бы разобраться в этом узкоспециальном материале. Вечером, горячо поблагодарив девушку, Алексей приехал к Козлову и доложил:

— Ничего секретного в «Географии болезней» я не нашел, товарищ полковник!

— Странно, — задумался Козлов. — В клинике Тверского также не ведется работ, представляющих интерес для иностранной разведки…

— Деталь, товарищ полковник: Стась—Горохов так интересовался островом Статуй, что я бы назвал это собиранием сведений.

— И в снимках — тоже об острове… — напомнил Козлов.

— Надо узнать, что это за остров Статуй, товарищ полковник, — сказал Рязанов, — кому он принадлежит? Обитаем или нет? Как вы считаете?..

— Гм… Это не только медицинская загадка, капитан! Как вы думаете разгадать ее?

— Нина Константиновна говорит, что сделать это ей пока не удалось: точных координат в архиве ее деда не сохранилось. Географы тоже не могут определить: мало данных.

— То, что не могут сделать географы, должны сделать мы с вами, капитан.

— Понятно, товарищ полковник. Сперва я подробнее ознакомлюсь со всем тем, что еще сохранилось в личном архиве Павла Александровича Тверского. Может, что и отыщу…

— Не возражаю, — согласился полковник. — Академика я попрошу еще раз помочь нам. Действуйте.

Рязанов посетил академика утром. Константин Павлович сказал ему, что знал об этом предполагавшемся визите из разговора с Козловым.

— Не объясните ли вы причину столь повышенного интереса к трудам моего отца? — спросил он.

— Обязательно, Константин Павлович. Я потому и прихватил с собой несколько вот этих фотографий… Взгляните…

— Непостижимо… Чья это работа?

— Вероятнее всего, Горохова.

— Но для чего это ему? Не понимаю! Не по-ни-ма-ю… Я помню эту главу и всю работу отца: она интересна только для специалиста, а не для дилетанта, каким является Горохов.

— Может быть, за его спиной стоит специалист? Учтите, что Горохов — международный вор; настоящее имя у него другое…

— Все равно, я не вижу причин фотографировать… Позвольте, как вы сказали: вор?

— Да.

— А мы с Ниной еще в доме его принимали…

— Это опытный жулик, и его не просто разгадать, — заметил Рязанов. — Нам ясно, что он собирает сведения об острове Статуй… Не скажете ли вы, что это за остров?

— Голубчик, сам не знаю! Мой отец случайно набрел на него, хотел повторить экспедицию, но не успел. Нет даже координат и научного описания острова.

— Все же они были, наверно?

— Конечно. Я полагаю, что отец передал эти материалы своему другу Иоганну Велингеру.

— Кто он?

— Это был видный в свое время медик. Фигура положительная. Ниночка вела переписку, пытаясь разыскать наследников, — безуспешно…

— А кто-либо из них вам известен?

— Смутно помнится, что приезжала к нам, в Задонскую, его дочь; приезжала с мужем, не то дрессировщиком, не то укротителем… По-моему, ему было лет тридцать-тридцать пять. Он очень интересовался островом, хотел даже поехать туда, в надежде разыскать редкие экземпляры зверей для своей работы, и очень увлек меня этой идеей. Несмотря на разность возрастов, мы с ним по-своему сдружились. В честь этого, — академик улыбнулся, — он даже вырезал наши имена на огромном дубе, росшем в саду.

— Может быть, вспомните его фамилию? — настаивал Рязанов.

— Нет, что вы! Мне же было тогда лет десять-двенадцать.

— Жаль, — вздохнул Рязанов.

— Еще бы, — подхватил академик. — Прекрасный, беззаботный возраст.

— Нет, я не о том…

— Ах, да… простите… Но как помочь вам, право, не знаю…

— Не сохранилась ли надпись на дереве? — предположил Рязанов.

— Кто его знает. Я давно не бывал там…

— А мог ли этот дрессировщик заполучить в вашем доме еще некоторые документы об острове?

— Как вам сказать, — задумался академик. — Матушка моя была женщина доверчивая и мягкосердечная. Разумеется, при желании он мог у нее выпросить кое-что. Однако, признаюсь, беседа с вами настраивает меня на детективный лад. Забавно!

Капитан поднялся.

— Ну и что же вы намерены предпринять? Поедете в Задонскую?

— Вероятно, — ответил Рязанов. — Но сперва я хочу обстоятельнее познакомиться с рукописями Павла Александровича.

— В таком случае вместе с архивом отца я вам пришлю несколько фотографий нашего дома и план сада, где находилось тогда дерево, на котором «незнакомец» вырезал наши имена.

— Буду очень благодарен.

— Желаю успеха, молодой человек. Так вы наведайтесь после, хоть расскажете о родных местах и вообще… Я, знаете ли, так заинтригован…

— Непременно, Константин Павлович. До свидания.

Дом в станице Задонской, где провел детство Константин Павлович Тверской, был цел и невредим.

Сейчас это был Дом пионеров, и в нем проводили свой досуг будущие авиаторы, полярники, мореходы.

Большой сад, окружавший дом, был одним из самых оживленных мест в станице. Украшением его некогда служил старый огромный дуб. В прошлом году в дуб ударила молния и разнесла в щепы так, что от дерева осталась лишь часть ствола.

Осмотрев кору дерева, Алексей облюбовал длинный вертикальный «свищ» — шрам от давнего ранения с темным углублением. Срезать ножом твердый рубец было труднее, чем срубить его топором, но Алексей не торопился. На второй день ему удалось обнажить потемневшую древесину, затем осторожно расчистить ее и… увидеть полуистлевшую надпись. Буквы шли сверху вниз, чувствовалось, что они были вырезаны сильной, уверенной рукой.

А ниже Алексей прочел дату:

К следственным материалам добавилась небольшая подробность. Сколько их нужно еще, чтобы закончить дело?..

Перед отъездом из станицы Рязанов зашел к директору Дома пионеров, местному старожилу и краеведу Сергею Ивановичу Карпенюк. Поблагодарив за разрешение «портить» дерево, он осторожно завел разговор о Павле Александровиче Тверском. Сергей Иванович, не решавшийся до сих пор сам поговорить с приезжим, охотно поддержал беседу.

— Замечательный человек был Павел Тверской, — сказал он в конце разговора и с гордостью добавил: — О нем уже пишут монографию! Скоро о нашем земляке узнает вся страна…

— Кто пишет?

— Да вот незадолго перед вами приезжал сюда представитель из Московского медицинского института, дня три прожил у нас, беседовал с жителями, все искал архивы Тверского.

— Это такой высокий и худой? — взволнованно спросил Рязанов.

— Напротив, плотный… Я бы сказал, атлет.

Карпенюк подробно рассказал о «представителе» из института. Записав все, что относилось к внешности неизвестного, Рязанов в сопровождении Сергея Ивановича прошел по станице.

Из разговоров с теми, с кем встречался «представитель» института, Рязанов узнал, что последний довольно настойчиво расспрашивал о Тереховой.

— Кто это такая, Сергей Иванович? — спросил Рязанов, когда они остались одни.

— У Павла Тверского был слуга Федор Иванович Терехов. Помню, еще в годы НЭПа его сын женился на «городской».

— Имя и отчество ее знаете?

— Нет, товарищ Рязанов, да и вряд ли кто-нибудь здесь знает ее сейчас. Кажется, она ростовчанка…

Вечером Алексей был в Ростове-на-Дону. Доложив Козлову по телефону о результатах своей поездки, Рязанов отослал ему фотографию с надписью на дереве и принялся за поиски Тереховой.

— Горохов работает не один, — сказал Козлову Алексей, — я иду по следам его сообщника…

Когда Козлов показал академику фотографию, полученную от Рязанова, Константин Павлович был озадачен.

— Помилуйте, — воскликнул он, — но я совсем не знаю этой фамилии!

— Вы знали ее, но забыли, — подсказал Козлов.

— Впрочем, вы правы, конечно. Прошло столько лет… Но вдруг это совсем не укротитель, а кто-нибудь другой?

«Надо покопаться в архивах библиотеки имени Ленина… — решил Козлов. — О его гастролях в России, наверное, писали».

Просмотрев комплекты журналов и газет за 1907 год, полковник нашел нужную заметку. Одна из петербургских газет писала:

Мистер Бергофф начал свой день с просмотра деловой корреспонденции. Кабинет его состоял из двух частей: просторного зала, достаточно длинного для того, чтобы посетитель, идя по ковровой дорожке от двери, имел время ощутить и оценить расстояние, отделяющее его от рыбного короля и тоже просторной, но меньшего размера, части кабинета, где находился сам Бергофф.

Благодаря возвышению, на котором стоял письменный стол, посетитель, разговаривая с Бергоффом, вынужден был смотреть на него снизу вверх.

— Мистер Хоутон ожидает в приемной, — доложил секретарь.

— Просите.

— Да, сэр.

Хоутон, изобразив приятную улыбку, приветствовал патрона.

— Вы чудесно выглядите, Боб! — довольно потирая руки, произнес Бергофф.

— О, сэр! Я обязан этим вам, мистеру Оскару и… и…

— И? — поднял брови Бергофф.

— Чудесному воздуху Пито-Као.

— Так я и предполагал, — успокоился Бергофф.

«Тонкая бестия!» — подумал секретарь, одобрительно взглянув на журналиста.

— Оставьте нас, — сказал Бергофф. — Мы давние друзья с мистером Хоутоном.

Секретарь поперхнулся излишне большим глотком воздуха и, почтительно склонив голову, выплыл из кабинета легкой струйкой дыма.

— Итак, как продвигается «общественный контроль» моих предприятий?

— Все хорошо. Не угодно ли вам прочесть первый опус о благословенном всевышним Пито-Као и его хозяине?

— Угодно, — приятно улыбнулся Бергофф. — Но я ожидал этого несколько раньше…

— Если бы не моя задолженность мистеру Оскару, я не беспокоил бы вас и сегодня, — признался Боб.

— Так что же вы там написали?

Бергофф взял рукопись и принялся за чтение. По мере того как взгляд скользил по строчкам, лицо его светлело и он все чаще одобрительно посматривал на Боба.

— Напишите редактору, — сказал Бергофф, закончив чтение, — что я прошу поместить это на первой полосе. И еще: мне бы хотелось, чтобы вы развили тот раздел очерка, где говорится о моем заводе. Покажите шире производство!

— Будет исполнено.

— Именно покажите. Можно дать снимок…

— Чудесная мысль, сэр!

— Впрочем, цеха там выглядят не совсем уютно… Гм… Может быть, следует воздержаться?

— О нет! Я берусь с Монти Пирсом на время так оформить ваш завод, что на фотографии он будет выглядеть на миллион долларов!

— Меня устраивает ваша сообразительность. Я полностью полагаюсь на вас.

— Я польщен, сэр.

— Ну, что ж, поздравляю с удачным началом, Боб. Загляните на минутку к моему секретарю, он пополнит ваши финансовые запасы, а затем приглашаю вас ко мне на обед.

— Благодарю вас, сэр. Я воспользуюсь и тем и другим…

Родом она из Милана. Ей двадцать шесть лет. Зовут ее Паола Вердини. Родных она не помнит. У Паолы стройная фигура, нежное лицо с большими светло-карими глазами, вьющиеся каштановые волосы, ослепительно белые зубы и улыбка, заставляющая забывать о делах и печалях.

Характер у Паолы веселый, но ей ничего не стоит вдруг, без всякой видимой причины, перейти от веселья к грусти или, наоборот, от слез к смеху.

Ее жизненная карьера была неровной, как путь маленькой дождевой капли, стекающей по грязному оконному стеклу. Постоянная забота о пропитании, одежде и ночлеге сделала ее детство грустным. Когда Паоле минуло семнадцать и она стала работать в цирке, в жизни юной итальянки произошел перелом к лучшему. Воздушный полет на трапециях стал ее призванием. Смелость, точный расчет и врожденная грация обеспечили ей шумный, заслуженный успех. Более шести лет провела она под высоким куполом, и это была лучшая пора в ее жизни. Но вот она получила приглашение сниматься в кино, и, хотя Паола не расставалась с любимой профессией, интерес к жизни вдруг стал угасать в ней. Она почувствовала себя усталой, одинокой.

Бергофф увидел ее в Голливуде, выкупил, заплатив студии неустойку, и с тех пор она более двух лет сопровождала его повсюду. Официально Паола не была ни его женой, ни секретарем, ни служанкой. Знакомые Бергоффа считали, что он имеет «право на благоустроенный отдых».

Паола отнеслась к своему положению пассивно: она уже смирилась с тем, что жить приходится для того, чтобы кто-то получал от этого удовольствие.

Холодность итальянки была непонятна Бергоффу. Вначале это его раздражало, а потом он махнул рукой и предоставил Паоле полную свободу.

Друзей у нее не было, а свободного времени появилось теперь столько, что она не знала, чем его заполнить. Незаметно Паола пристрастилась к вину, не встретив противодействия со стороны Бергоффа.

Хоутон был первым гостем с материка в их доме. Паола радушно встретила гостя, весело угощала его за столом, охотно поддерживала беседу и была покорена способностью Боба не только занимательно рассказывать, но и внимательно слушать.

Обед прошел непринужденно, и Бергофф был очень доволен той теплой семейной атмосферой, которая на время сменила скуку, царившую в его доме.

Выпив лишнее, он удалился в спальню, милостиво разрешив Бобу и Паоле продолжать беседу вдвоем. Боб любовался прекрасным лицом Паолы, которое слегка портили странные коричневые пятна.

— Почему вы так пристально смотрите на меня, мистер Хоутон? — спросила Паола. — Вас, верно, удивляют эти пятна?.. Но это пустяки по сравнению с тем, что было… Вы не представляете, что мне пришлось пережить! На меня напала ужасная тропическая болезнь! Лицо было так обезображено, что я себя не узнавала. До этого я слышала, что среди туземцев появилась какая-то кожная болезнь, но не верила. И вот, пожалуйста, заболела сама… Если бы не Дорт — он дал мне какую-то мазь, — я осталась бы искалеченной навек. Не знаю, за что меня так карает бог… Никто из белых, вы понимаете, никто, кроме меня, не пережил этого. Лишь я одна оказалась жертвой здешнего климата. Спасибо Дорту, — пылко воскликнула она, — не то меня все стали бы презирать!

— Ну, полно, мисс Паола. Такое может случиться с каждым. Хорошо, что теперь вы выздоравливаете и неприятное позади.

— Называйте меня просто Паолой, — попросила она, наполняя бокалы.

— А вы меня — Боб. Поскольку вы упомянули о Дорте, позвольте мне, Паола, просить вас рассказать о нем.

— Откровенно говоря, я мало что знаю. Дорт — замкнутый человек, свысока смотрит на женщин, в том числе и на меня, конечно. Не ошибусь, если скажу, что он вообще на всех смотрит с презрением. На редкость самовлюбленная личность! Безусловно, я ему обязана, своим исцелением, но, если говорить правду…

— Понимаю вас, Паола, вполне понимаю. Говорят, что он что-то изобрел или изобретает?..

— Я ничего не знаю о его работе.

— Надолго вы поселились здесь? — спросил Боб, меняя тему разговора.

— Сама не знаю. Как Бергофф… Я неудачница. Мне теперь все равно. Просто живу по инерции. Качусь, пока не упаду! Как колесо, оторвавшееся от автомобиля.

— Вы назвали себя неудачницей, Паола, — доверительно сказал Боб. — Мы оба из числа этой печальной категории людей. Всего три года назад я окончил университет, но человек с дипломом лингвиста оказался никому не нужным. Никому! Тогда-то я понял, что дал маху, но исправить что-либо было невозможно. Затем стал репортером… А душа моя тоскует по любимому делу!..

— И моя тоже, Боб!

— И только когда я плыву по океану виски, мне легче и я обретаю способность философски смотреть на людей и на все вокруг…

Паола зло заломила руки, вскинула глаза к небу и воскликнула:

— Боже! Ответь мне, чего в мире больше — горя или возможности избежать его?

Открыв глаза и убедившись, что уже утро, Боб быстро встал с постели, ополоснулся холодной водой, размялся на веранде, выпил освежающего кока-кола. Увидев на столе фотоаппарат, Боб вспомнил задание Бергоффа.

Час спустя он был на крабоконсервном заводе. Отыскав Монти Пирса, Хоутон несколько своеобразно изложил ему суть дела:

— Послушайте, Пирс, если вы отгадаете, что у меня в руках, я ставлю ящик пива…

— Но ведь это же обыкновенный фотоаппарат, мистер Хоутон! — воскликнул Пирс.

Веснушчатую физиономию Боба озарила улыбка.

— Споря с вами, — сказал он, — я могу закладывать Эйфелеву башню без малейшего риска для французов…

— Я не понимаю ваших шуток, мистер Хоутон, — обиделся Пирс.

— То, что вы назвали фотоаппаратом, попав в руки настоящего джентльмена, становится «преобразователем истины»… В наш век не модно врать с голыми руками — меня засмеют! Но сто́ит мне подбросить читателям отлично смонтированный снимок, как одного неверующего задушат десять одураченных простаков. Надо только уметь все делать правильно. Вот, к примеру, ваш цех. Я вижу кафельные полы, белые стены, занавески от москитов, веселых черномазых, а на первом плане идиллии сверкающие детали какого-нибудь нового станка и над всем этим — ваша распростертая длань.

— Но…

— Никаких «но»! Ваша задача: возможно быстрее декорировать свой механизированный свинарник и получить сто долларов наличными. Я сделаю несколько моментальных снимков, и вы можете опять восстановить здесь статус-кво…

— О, мистер Хоутон, вы на этот раз начало перенесли в конец, и у меня едва не пересохло в горле. Я вас понял на все сто пятьдесят долларов.

— Согласен. Получите эскиз, аванс и пожелание успеха.

День спустя уголок в цехе, облюбованный Пирсом, так преобразился, что Боб, осмотрев его, щелкнул пальцами и расхохотался от души.

— Вы специалист по омоложению, — сказал он Пирсу. — Но цветочки выбросьте за борт.

— Опять?! — вдруг заорал Пирс, обращаясь к кому-то за спиной Хоутона. — Почему не работаешь, бездельник?..

Боб поморщился и обернулся. Он увидел высокого стройного юношу с благородным, несколько удлиненным лицом и удивительно мягким взглядом темно-серых глаз. Кожа юноши была смуглая, как у метиса.

Услышав окрик, юноша умоляюще посмотрел на мастера и, с трудом произнося английские слова, сказал:

— Господин, я потом работать два раза… А сейчас Мауки хочет знать: можно ли весь завод сделать таким белым? И откуда привезли сюда чистоту?

Мастер взмахнул плетью, в жарком воздухе сухо и отрывисто прозвучал удар, а на тело юноши лег взбухший след, будто кто-то кинул ему на плечо кусок черной от сажи веревки.

Юноша покачнулся. Его серые глаза потемнели и сверкнули гневом и обидой.

— Большой и умный не должен бить другого, — убежденно произнес он, и, смерив мастера презрительным, гневным взглядом, юноша неторопливо ушел.

Боб занялся фотографированием «цеха», но уже не мог не думать о юном туземце. Полчаса спустя он покончил с делами и берегом направился домой.

…У самой воды, обняв сильными руками худые колени, сидел тот самый юноша. Увидев подошедшего Боба, он встал. На его лице, теперь казавшемся почти детским, еще не высохли следы слез.

— Сиди, зачем встаешь? — ласково сказал Боб.

— Ты старший, — просто пояснил юноша и остался стоять, печально смотря в океан.

— Значит, ты хотел узнать, откуда привезли сюда чистоту?

— Все! Мауки все хочет знать! — пылко ответил юноша.

Боб улыбнулся и спросил:

— Где твой дом?

— Там… — Мауки указал на северо-запад. — Другой остров… Отунуи…

— Ты почему ушел с работы?

— Я больше не вернусь туда, — признался Мауки, — лучше смерть.

— Хочешь работать у меня? — предложил Боб. — Будешь учить своему языку — и все. Хочешь?

Мауки недоверчиво посмотрел на журналиста, подумал и спросил, в свою очередь:

— А потом господин будет бить Мауки?

Боб густо покраснел.

— Нет, что ты! Глупый… Я тебя стану учить грамоте… Хочешь?

— Мауки очень хочет, очень! — с жаром ответил юноша.

— Ну вот и отлично.

Пленку Боб проявил в медицинском пункте. Только к вечеру он разделался с фотоснимками для очерка и подготовил материал к отправке.

Подходя к дому, Боб приметил машину Монти Пирса у крыльца и свет в его окне.

«Пьян!» — подумал Хоутон, зная обыкновение своего соседа оставлять в таких случаях автомобиль на улице.

Поставив машину в гараж, Боб вошел в дом. Монти был навеселе.

— Добрый вечер, Монти!

— Здравствуйте.

— Пропиваете гонорар?

— Наоборот, делаю деньги, золото. Вернее, уже сделал.

— Сделали золото?! Вы алхимик?

— Нет, у меня проще. Одному вам могу сообщить секрет: через некоторое время в моем кармане будет лежать сто тысяч долларов!

— Так много! — с почтительным восхищением воскликнул Боб. — Да, такую сумму, Монти, получить не просто.

— Ну… а я получу, — важно произнес Монти и собрал в кучу разбросанные по столу лотерейные билеты.

— О, вы так много делаете здесь для своих рабочих, что судьба не оставит вас, — иронически заметил Боб.

— Посмотрим, посмотрим. — Пирс грузно откинулся на спинку кресла, с трудом положил ноги на стол и достал из кармана портсигар. — Курите, Боб.

— Благодарю, Монти. — Хоутон закурил сигарету и присел у окна. — Что вы будете делать, Монти, если действительно получите такую уйму денег? — с интересом спросил он.

Пирс ответил не сразу, глаза его стали снова холодными и приобрели свой обычный зеленоватый оттенок.

— Я обзаведусь хозяйством, мне будут кланяться сильные мира сего, и я кое-кого сожму в кулаке: я почувствую себя человеком!

В детстве Пирс мечтал стать полицейским. Он не знал тогда, как будет выглядеть взрослым, но почему-то представлял себя высоким, статным, с кулачищами, вполне достойными этого мундира.

Жизнь его сложилась по-другому, и он не только не стал полицейским, но доставлял полиции массу хлопот.

Изменились и его мечты… В сорок лет Монти мечтал лишь о тихой пристани в виде уютного коттеджа с садом, о покорной жене, которая всю себя отдала бы безропотному служению его интересам, мечтал даже о маленьких бэби, которые в меру развлекали бы его по вечерам и помогали бы в старости.

Тысячи подлостей и сотни обманов совершил Монти Колорадский Жук (так его прозвала полиция), но желанное блаженство лишь отдалялось от него.

Так Монти свыкся с жизнью «на чемоданах».

— Каким же образом все-таки вы надеетесь раздобыть эту сумму? — спросил Боб.

— Вы видели мои лотерейные билеты?

— Да.

— Эти простые с виду бумажки, Боб, на днях озолотят меня.

Хоутон посмотрел на его толстые пальцы, измазанные не то типографской краской, не то тушью, и пожал плечами.

— Не верите? Ваше дело. А пока выпьем…

Монти придвинул к краю стола бутылку с виски и большую тарелку, доверху наполненную мелко нарезанным нежным мясом краба.

— Как вы едите эту паучью мразь? — поморщился Боб.

— Крабы? — Монти присвистнул. — Это же чудесная тихоокеанская закуска! Поверьте, если бы эти крабы не были так вкусны, питательны и, пожалуй, дешевы, Бергофф не заработал бы на них и четверти доллара…

— Это верно, — согласился Боб. — А когда мистер Дорт осуществит свое изобретение и будет ловить крабов лучами, то доходы удесятерятся!

— Глупости… — промычал Монти. — Оттого, что он скоро поймает, многим не поздоровится… И я, понимаете, я, Колорадский Жук, знаю его тайну!

Боб немедленно наполнил стаканы, чокнулся, но сам лишь пригубил.

…Пирс поддерживал охмелевшую голову обеими руками, взгляд его стал тусклым и бессмысленным.

— Вы, очевидно, доверенное лицо у хозяев? — мягко спросил Боб.

— Да, они уважают меня, — с достоинством ответил Пирс.

— Вам не раз приходилось, вероятно, бывать в гостях у мистера Дорта? — спросил Боб безразличным тоном.

— В водяной пещере Топ-Чанг? — с трудом выговорил Монти.

— Вот именно, — спокойно ответил Боб, хотя впервые слышал о какой-то «водяной пещере».

Где-то под землей раздались глухие удары, пол, стены, вся комната дрогнули, лампочка на длинном шнуре стала качаться, будто маятник, стол пополз в сторону, стаканы зазвенели.

— О, мой бог! — испуганно прошептал Пирс. — Как мне осточертела эта проклятая жизнь на вулкане! Каждый месяц землетрясение…

— Что вы, Монти! — успокоил его Боб. — Это не землетрясение, а лишь обыкновенные подземные толчки.

— К черту обыкновенные! Когда-нибудь мы все взлетим на воздух…

Толчки больше не повторялись, и Пирс успокоился.

— Идиотский вулкан высунул свою вершину из океана… Я не хочу, чтобы он когда-нибудь подбросил меня к небесам. Пока что мне больше нравится на земле.

— Очень остроумно, Монти! В самом деле, зачем Дорт выбрал этот остров? Теперь вам приходится все время дрожать за свою шкуру.

— Монти не такой дурак, чтобы зря торчать на этом чертовом вулкане! — высокомерно выдавил из себя Пирс. — Да, черт возьми, не зря! Если бы действительно вы знали все, вы поняли бы многое! Выпьем… Ты?! — вдруг яростно заорал он. — Ты не имеешь права расспрашивать об этом! Ты хочешь опередить меня? Ты хочешь выслужиться у хозяев «Келли и сыновья»?

— Я ни о чем не спрашивал у вас, — хладнокровно ответил Боб. — И никому не скажу, Монти, о том, что вы мне сообщили сейчас, не беспокойтесь.

Монти не ответил: уронив голову на стол, он спал.

Боб ушел в свою комнату.

Раздевшись и разобрав постель, Боб присел на край жесткого матраца и задумался, пытаясь привести в порядок свои впечатления.

После грозных намеков Пирса все на острове казалось ему непонятным. Чем занимается Дорт в какой-то «водяной пещере»? Если это «рыболовные лучи», то почему «не поздоровится многим»? И при чем здесь фирма «Келли и сыновья», изготавливающая медицинское оборудование?..

Надо попытаться проникнуть к самому Дорту!

Далеко за окном под луной серебрилась спокойная гладь океана. Прохладный солоноватый ветер ворвался в комнату и, стелясь по полу, словно играя, стал шевелить какую-то бумажку на коврике.

Боб нагнулся, чтобы поднять бумажку, но щека коснулась подушки. Приятная истома охватила тело, глаза закрылись сами собой, и Хоутон погрузился в глубокий сон.

За окном, внизу, знакомая картина ночного полета: золотистые созвездия городских огней и черная бескрайная громада земли. Район Новомосковска напоминал небольшой участок Млечного Пути — так густо он был усеян огнями.

Когда самолет входил в спокойную плотную облачность, только гул моторов напоминал о полете.

— Жарко как, — пожаловался Петушок, — это Серафим всегда нагоняет такую температуру…

— Жарко — не холодно, — возразил Шелест.

— Да ну! Зря придумали обогревательные печи для самолетов.

— Куда хватил! — усмехнулся Шелест. — Избаловала тебя современная техника; не пришлось тебе раньше полетать.

— А что?

— Да ничего. Вот, помню, случай был: умер один старый авиатор и на том свете предстал перед распределительной комиссией. Председатель комиссии спрашивает: «Куда хочешь, в рай или в ад?» — «Куда положено по приказу», — отвечает авиатор. «Грешник?» — спрашивают у него. «Да нет, — говорит, — всю жизнь летал по наставлениям и инструкциям, бреющим не ходил, маршруты не срезал…» — «Это еще что за «бреющий»? Ты кем был?» — «Летчиком». — «По небу летал?!» — «Так точно». — «Богохульник, значит? Твердь небесную дымом закапчивал? На костер!»

— Ишь ты, — шутливо возмутился Петушок. — Никакой сознательности.

— Ну, в основном, подвесили его над костром, — продолжал Шелест, — собрали дровишек и стали подогревать. День жгут костер, другой, черти из сил выбились, все дрова поизрасходовали, а авиатор все молчит и то одним бочком повернется к огню, то другим… В азарт вошли черти, стали кидать в огонь столы, табуретки — не берет! «Да из чего ты сделан, — кричат ему, — хоть бы разок пикнул!..» — «А чего мне пищать, — отвечает авиатор, — ведь я двадцать пять лет на севере на ПО-2 летал и только-только отогреваться стал. Поддайте еще тепла, хлопцы!» Видал, как раньше летали! А ты недоволен, что сейчас тебе все удобства создают.

— Ладно, — засмеялся Петушок, — пусть будет тепло.

Окончив радиосвязь с Москвой, Черныш вложил химический карандаш в петельки бортжурнала, потянулся, закурил и подошел к пилотам.

— Ну как дела, летчики?

— Нормально, — ответил Петушок.

— От Нины? — спросил Серафим, увидев в руках Шелеста письмо.

— Угадал.

— Как она там поживает?

— Работает, пишет диссертацию.

— На какую тему?

— Об инфекционных болезнях, — сказал Петушок.

— А ты откуда знаешь?

— Ого! Мы даже дневники ее деда читали… — похвастал Петушок. — Настоящий морской роман!

— И до сих пор молчите?

— Да как-то забыли…

Андрей спрятал письмо и рассказал Серафиму о дневниках Павла Александровича Тверского.

— А вот что это за остров и где он находится, точно никто не знает, — закончил Шелест.

— Да, история безнадежная, — заметил Серафим.

— Нет, не безнадежная! — горячо сказал Петушок, веривший во все необычное, романтическое. — Я нечто подобное видел. Только сейчас вспомнил, командир!

— Что видел?

— Будет тебе выдумывать!

— Да, видел. И знаете где? У Серафима.

— У меня?! — удивленно протянул Черныш. — Совсем спятил!

— А вот и не спятил. В альбоме твоей крокодиловой хозяйки… — выпалил Петушок.

Черныш оскорбился.

— Что ты мелешь! Можно пошутить, но хамить в адрес пожилой женщины!..

— Успокойтесь, друзья, — смеясь, сказал Андрей, — ты, Петушок, не торопись.

— У хозяйки Серафима есть фамильный альбом в переплете из крокодиловой кожи…

— Допустим.

— В альбоме — фотографии.

— Правдоподобно в основном.

— А на одной из них — точно такие статуи, о каких написано в дневниках.

— Верно, командир, — всполошился Серафим. — Он правду говорит.

— Гм… Любопытно!

— Больше того, — продолжал теперь Серафим, — у нее есть еще древний сундучок, и, насколько мне помнится, он каким-то образом связан с альбомом.

Андрей заинтересовался не на шутку.

— Цел ли он сейчас? — спросил он.

— Цел! — обрадовался Серафим. — Не очень давно я сам таскался в кладовке с этим ящиком. Она, точно Плюшкин, любит хранить всякое старье. По размеру сундучок небольшой, но тяжелый: камни там, что ли…

— Сима, надо ознакомиться с сундучком, — взволновался Андрей. — Понял?

— Отчего не понять, командир? Не знаю вот, как она к этому отнесется… У нее насчет «мое»-«твое» строго обстоит, — сказал Серафим, понимая, что дело может оказаться серьезным и полезным. — И вообще характер тяжелый.

— Так Нина Константиновна сможет у нее купить.

— Купить? — Серафим подумал. — Это меняет дело.

— У нее же отец академик! — многозначительно сказал Петушок. — Поговори с хозяйкой.

— Лучше так сделать, — посоветовал Черныш, — пусть Нина Константиновна приедет, сама с ней поговорит и посмотрит: может быть, это совсем не то?

— Я Нине Константиновне позвоню завтра же, — решил Андрей.

Люди приходили и уходили. До слуха Шелеста долетал тихий голос библиотекарши Веры Кирилловны и приглушенные голоса ее читателей. Послышался чей-то рокочущий бас, Андрей посмотрел на пол и увидел пару черных, отлично сшитых и до блеска начищенных сапог.

Они шагали уверенно, неторопливо и остановились у резного барьера, за которым Вера Кирилловна производила прием и выдачу книг. «Военный?» — подумал Андрей и опустил журнал.

Владельцем сапог оказался высокий худощавый мужчина с густой проседью, с бесцветным вытянутым лицом, одетый в темно-синий, военного покроя костюм. «Какой-нибудь аптекарь», — почему-то решил Андрей и снова принялся за чтение.

Вскоре он поймал себя на том, что не читает, а бессознательно продолжает наблюдать. Вот, раскачиваясь из стороны в сторону, чем-то похожие на древние, извлеченные из пепла колонны, проплыли мимо ноги в шерстяных (несмотря на теплый день) серых чулках, обутые в потрепанные домашние чувяки, и устало замерли, прислонясь к барьеру. Шуршание подошв сменилось астматическим сопением.

Шлепая об пол, пробежали босые мальчишеские ноги, изрядно запыленные и с грязными полосами на маленьких упругих икрах. Они нетерпеливо потоптались сперва на одном месте, затем перебежали на другое, на третье. Андрей услышал шепот:

— Тетя Вера! «Путешествие капитана Гаттераса» есть?

— Есть. Но это серьезная книга, тяжеловата будет для тебя.

— Тяжеловата?! — снисходительно и несколько обидчиво протянул владелец беспокойных ног. — Да вы знаете, какой я серьезный!

— Ах, и верно! Извини меня, старую… Запамятовала. Становись в очередь.

— А я в очереди, тетя Вера! Я так просто, для успокоения. Только никому не отдавайте, я первый спросил.

— Как можно! Я никогда тебя не подводила.

— Спасибо, теть Вер! — и маленькие ноги принялись неслышно отбивать замысловатую, им одним доступную чечетку.

После этого короткого разговора Андрей услышал женский голос:

— Мне бы очень хотелось «Нана» Эмиля Золя…

Вера Кирилловна кашлянула и безразлично ответила:

— Сейчас.

Шелест опустил журнал на колени. У низкого барьера стояла девушка в цветастом коротком платье, с ярко разрисованным лицом и темными глазами, взгляд которых Андрей поймал на себе. Рядом с девицей — пожилая женщина со слезящимися глазами и загорелый мальчуган в майке и черных трусиках, еще хранивших на себе следы донской воды.

Андрей оглядел их и попытался углубиться в чтение.

Когда он посмотрел в третий раз, в абонементном зале уже никого не было, но в дверях появились черные сапоги с утиными носами. Андрей взволновался. Память мгновенно воскресила кадры далекого, минувшего: пол багажника и пилотской кабины истребителя ЯК-3. Андрей лежит в багажнике и видит перед собой тонкие трубочки, которые оплели сиденье пилота, видит и ноги Рязанова, обутые в точно такие же сапоги, — они плавно двигаются на педалях руля поворота: одна вперед, другая назад.

Сапоги направились к нему, и Андрей замер от радостного предчувствия. Кто-то дружески щелкнул по журналу, Андрей поднял голову: Рязанов!

— Здорово, летун! — весело сказал Алексей.

— Как ты сюда попал? — Андрей встал и крепко пожал руку Рязанову.

— Тебя искал: соседи подсказали… Ты выходной?

— Нет, лечу сегодня в Адлер, но время свободное есть.

— Пойдем погуляем…

Встреча была радостной, да иначе не могло быть. Они пришли в городской парк, выбрали самую короткую скамью у фонтана с золотыми рыбками.

Больше говорил Андрей. Он рассказал о своем экипаже, о трассах, поделился радостью: в Краснодаре и Минеральных Водах уже есть бетонные взлетно-посадочные полосы.

Тут он вспомнил новогоднюю ночь в Минераловодском аэропорту и рассказал другу о Нине Тверской. Рязанов едва удержался от возгласа, услышав ее имя. Он стал подробнее расспрашивать Андрея о ней и, хотя сам читал дневники ее деда, терпеливо выслушал всю романтическую историю до конца.

— Сейчас Нина здесь…

— В Ростове?!

— Да. А почему тебя это удивляет?

— Нет, ничего… Просто я знаком с ее отцом и немного знаю дочь, — объяснил Рязанов. — Она приехала к тебе? — осторожно стал расспрашивать Алексей.

Шелест рассказал о старухе, у которой квартировал Серафим Черныш, о старинном альбоме и матросском сундучке. Рязанов выведал адрес Черныша, спросил, когда должно произойти свидание Нины и старухи, посмотрел на часы и заторопился.

— Чуть не забыл, — оправдывался он, — мне надо по делу…

— Ну, пойдем провожу, — сказал Андрей и поднялся.

Теперь Рязанов был почти уверен, что место для западни найдено точно, и заботился об одном: не опоздать! Дом Пылаевой был взят под наблюдение. Лишь бы Нина не пришла первой, иначе… А если она уже там, у старухи?

Получив номер газеты со своим первым очерком о Пито-Као, Боб решил нанести визит Дорту.

Он уже знал, что Густав Дорт, имя которого нигде не упоминалось рядом с именем рыбного короля, не покидал Пито-Као и руководил делами предприятия, оказавшегося на редкость доходным.

Дорт согласился принять Хоутона немедленно, и это насторожило Боба, наслышанного о нелюдимости немца.

Высокого роста, широкоплечий и мускулистый, с голым черепом и крупным лицом, Дорт казался угрюмым человеком. Его бесцветные глаза смотрели из-под густых черных бровей бесстрастно. Большой, угловатый, всегда влажный рот, гладко выбритые впалые щеки, полный крутой подбородок придавали лицу упрямое выражение.

— Благодарю вас за аудиенцию… — начал было Хоутон, но Дорт грубо прервал его:

— Это не аудиенция, я только что хотел послать за вами.

— Чему обязан, мистер Дорт?

— Читал вашу стряпню… — Он с раздражением откинул в сторону свежую газету, лежавшую на столе. — Должен вам заявить, что я не желаю, чтобы о Пито-Као вообще упоминалось в газетах!

— Для коммерции живительны и реклама и все, что дополняет ее, — проговорил Хоутон. — Мистер Бергофф просил меня…

— Бергофф, Бергофф… Он слишком великодушен и напрасно не сорвал вам голову за корреспонденции, в которых вы клеветали на него, утверждая, будто консервы вредны для здоровья!

— Я не утверждал, мистер Дорт, — ответил Хоутон, — а лишь ссылался на слухи. Такова уж моя профессия.

— Слушайте, что скажу вам я! Поскольку затея с вашим приездом принадлежит мистеру Бергоффу, я терплю ваше присутствие здесь.

— Может быть, мне лучше уехать?

— Напротив. Теперь вы сможете покинуть Пито-Као только с моего разрешения.

— Прикажете считать себя пленником?

— Я могу отнестись к вам как к гостю при условии, если вы не напишете больше ни строки о нас с мистером Бергоффом и наших предприятиях.

— Я командирован газетой, мистер Дорт…

— Сочиняйте новеллы о тропической экзотике или что-либо для ребятишек, скажем рождественские рассказы… Ваши убытки я возмещу и буду платить за молчание не менее щедро, чем вы получали бы в газете за свои очерки о Пито-Као. Чем покладистее вы окажетесь, тем лучше будет для вас. Вы возвратитесь домой с полным карманом… За то, что наша приятная беседа останется между нами, я, разумеется, плачу отдельно… Мистер Бергофф не должен знать о нашем уговоре!

Если после небольшой проверки я не буду иметь оснований обвинить вас в нарушении нашего договора, мы, к обоюдному удовольствию, расстанемся с вами скоро. Можете идти…

Не такого «интервью» ожидал Боб! Он вышел от Дорта встревоженный. Вновь ожили в его памяти мрачные легенды об острове, ходившие среди моряков, смутные намеки Пирса, неприязнь Паолы и Мелони к Дорту… Ведь ни один человек не сказал о немце ни одного доброго слова! А его запрет покидать остров без его разрешения?! Похоже, что Дорт действительно занимается темными делами. Да, здесь надо держать ухо востро!

После ухода журналиста Дорт отдался воспоминаниям. Исполнилось два года, как он вышел из тюрьмы. Немец был сентиментален и с чувством грусти размышлял о своем прошлом.

Сын известного укротителя зверей — «циркача», как говорили о нем недоброжелатели отцовского дома, — юный Густав отказался от манежа, избрав для себя другой путь — медицину.

Способный микробиолог, сотрудник крупнейшего в стране института, Густав Дорт накануне второй мировой войны совершил три немаловажных для его биографии шага: проштудировал «Майн кампф», вступил в национал-социалистическую партию и женился на молодой богатой вдове.

В годы войны его карьере содействовали все эти обстоятельства. Дорт стал сотрудником секретной микробиологической лаборатории; имя его было известно «самому фюреру», друзья любили захаживать к Густаву и за рюмкой рейнвейна пророчили ему блестящее будущее.

Белоголовая, покорная Лотта недолго молилась на своего мужа: она умерла в канун 1942 года, оставив изрядное наследство.

В лаборатории разрабатывали средства ведения бактериологической войны. Густав выполнял задания специалистов, мечтая о будущей собственной славе.

Слава! Эта своенравная фрау милостива к тем, кто сделал то, чего не сделали другие. Но что можно придумать? Не изобрести же новую болезнь?

Впрочем… В юности Густав не раз слышал от отца об острове Статуй и помнил, как мать всегда отговаривала его от экспедиции на этот остров: она неизменно ссылалась на ужасную, никому не известную болезнь, которой остров заражен.

То было в юности, и он, школьник, пропускал мимо ушей споры родителей. Но Густав-микробиолог вспомнил эти разговоры. Отыскав в бумагах отца документы об острове и его точные координаты, Густав внимательно ознакомился с ними. Сомнения не было: остров Пито-Као — настоящий клад.

Плохо, что не все записи Павла Тверского были в его распоряжении.

К счастью, «доблестные викинги» подошли к берегам Дона, и Дорт, придумав невинный повод, приехал в станицу Задонскую.

Кое-что удалось отыскать. Так, весьма ценными для Дорта оказались рабочие записи Павла Александровича Тверского, которые тот вел во время опытов на острове Статуй в своей хорошо оборудованной по тому времени лаборатории на корабле.

Он изучал почву, минералы, флору острова и внимательно исследовал несколько мумифицированных трупов туземцев.

писал он, —

Прочитав эту запись, Дорт осатанел: он готов был перевернуть всю станицу, лишь бы отыскать заветную ампулу. В случае удачи отпадала необходимость в дорогостоящей и хлопотной поездке на остров: он мог бы в лаборатории в короткий срок «изобрести» новое средство бактериологической войны; ему уже мерещились ордена и почести, слава и деньги, бешеные деньги!

Но русские перешли в наступление, и герр доктор едва успел вернуться в Германию, прервав поиски.

Тут судьба надолго отвернулась от Дорта. После разгрома немецкого фашизма его осудили в числе других сотрудников секретной микробиологической лаборатории и приговорили к тюремному заключению. Оставшиеся в тени друзья не скоро помогли ему добиться «помилования».

Вырвавшись на свободу, Дорт решил поехать на Пито-Као. К тому времени необитаемый остров уже оказался во владении фирмы «Бергофф и К°», открывшей на нем крабоконсервное предприятие. Это несколько разочаровало Дорта, но не остановило его. Он нанялся врачом на остров.

Около года Густав довольствовался скромной ролью амбулаторного врача и под видом «санитарного» изучения острова искал возбудителя неизвестной болезни. Но как раз в тот день, когда Дорту удалось напасть на его след, он израсходовал свои последние деньги. А теперь они ему особенно были нужны.

После недолгих колебаний Дорт решился на «откровенный» разговор с Бергоффом. Правда, немец многое утаил, но и то, что он предложил, вскружило голову рыбному королю.

Двое друзей Бергоффа также включились в новое тайное «акционерное предприятие» и внесли свои доли наличными. Фирма «Келли и сыновья» выстроила на острове прекрасную лабораторию, и Дорт стал компаньоном Бергоффа. На его прежнее место пригласили итальянца Мелони.

Деловая карьера Густава Дорта была упрочена.

Знакомые Бергоффа понимали, что не личная симпатия связывала его с предприимчивым немцем. Но что их связывало, никто не знал. Бергофф не спешил раскрывать свои карты и стремился оградить новое предприятие от любопытных конкурентов.

…Далеко не гладко шли дела у Дорта: путь к миллионам (на меньшее он бы и не согласился!) извилист и усеян шипами. А один из шипов кольнул его больнее остальных.

Вспомнив об этом, Дорт помрачнел, резким движением достал из ящика письменного стола папку и, щелчком откинув картонную обложку, внимательно перечитал пожелтевшую вырезку из «Вечерней Москвы».

Эти строки, подчеркнутые синим карандашом, стали для Дорта источником множества неприятных размышлений и беспокойства. А вдруг в руки девушки уже попала ампула с зараженной тканью, которую привез когда-то с острова Статуй ее дед? Тогда конец. Ведь неизвестный возбудитель сразу же станет общеизвестным.

При этой мысли Дорту едва не становилось дурно, а услужливое воображение почти мгновенно дорисовывало возможные последствия. Русские медики всегда были смелыми и настойчивыми экспериментаторами, а современная наука позволит им не только добыть возбудителя из ткани, изучить его свойства, но и придумать радикальный препарат от новой болезни, после чего Дорту останется лишь просить подаяния возле дома Бергоффа.

Себя лично Густав считал неплохим специалистом, но ему приходилось работать в одиночку, в то время как советские ученые объединяют свои усилия, постоянно обмениваются опытом, дополняют друг друга. Дорт понимал эту могучую силу дружного коллектива, боялся и ненавидел ее.

То, что описывалось в небольшой газетной заметке, происходило далеко, но немец хорошо знал, что в нынешний век расстояния — плохая защита. Далекую московскую аспирантку и его, умудренного многолетним опытом микробиолога, связывали невидимые нити.

Получив для своей работы на острове немалые средства от Бергоффа и его друзей, Дорт заключил договор с частным разведывательным бюро и послал в Советский Союз Сардова.

Долгое время Сардов отмалчивался, зато первая же его подробная информация была успокоительной: внучка Павла Александровича Тверского не только не имела представления о таинственной болезни, но до сих пор не могла определить, что это за остров Статуй. В бумагах деда, которыми она располагала, не было даже координат этого острова.

Однако Сардов намекнул, что Нина Тверская именно сейчас намерена взяться всерьез за поиски остального архива Павла Александровича. Дорт дал указание Сардову немедленно выехать в Задонскую, разыскать Эвелину Марковну Терехову и через нее продолжить поиски ампулы, прерванные в годы войны. Ампулу эту надо доставить на Пито-Као (Дорт хотел сам уничтожить ампулу, только после этого он почувствует себя спокойным).

…В этот вечер мучительных раздумий Дорт решил действовать скорее, нежели намечал прежде.

Да, он не станет больше выжидать! Он позвонит сейчас Бергоффу и скажет, что в следующем месяце можно созывать совещание и приступать к делу…

Сегодняшнее утро Боб мысленно назвал «косметическим»: кожа на лице изрядно шелушилась, а нос облез так, словно накануне Боб пытался сунуть его в пылающую вагранку. Теперь приходилось, сидя перед зеркалом для бритья, втирать в кожу какую-то патентованную мазь.

Покончив с процедурой, Боб обтерся до пояса полотенцем, смоченным в прохладной воде, задумчиво пожевал кусочек льда и захлопнул дверцу холодильника.

Хоутон перелистал последние газеты и журналы, но читать не стал. Ничего не хотелось делать, душный жаркий воздух как бы нехотя наполнял легкие.

Включив вентилятор, Боб прикрыл глаза и подставил лицо под освежающую струю.

Мелони разыскал журналиста на веранде: тот, нежась в плетеном кресле, разглядывал монету. Ощутив легкий удар по плечу, Боб поднял голову.

— Привет, дружище! — воскликнул он, с удовольствием пожимая руку врача. — Присаживайтесь… Я вот смотрю и дивлюсь: совсем маленький кружочек металла, но как далеко он меня затащил!..

— Не вас одного.

— И не зря на монете надпись: «В бога мы веруем». Значит, все мы на пути, указанном самим всевышним. А?

— Вам виднее, — нахмурился Мелони, не поняв иронии Боба.

— Выпьем?

— Собственно, на этот раз я зашел к вам по другому поводу.

— Рад быть вам полезным, док.

— Вот уже целый час ломаю голову над одним вопросом.

— Из кроссворда?

— Да, пожалуй… Из жизненного кроссворда, так будет точнее.

— И что же это за штука?

— Как отличить честного человека от прохвоста?

— После чего, дорогой док, вы задались таким вопросом?

— Да вот… после прочтения вашего очерка о Пито-Као и мистере Бергоффе. Вы здесь два месяца, Боб. Пора если не узнать, то хотя бы увидеть кое-что… В чем дело?

— Но ведь это бизнес, док!

— Я не знал, что вы не журналист, а бизнесмен. Если хотите знать, вы своими очерками помогаете прикрывать грязные дела на этом острове.

— Док, скажите, что вам известно?

— Если бы не ваш литературный опус, я сегодня же сказал бы вам больше, чем до этого. А теперь я, право, не знаю, как решить кроссворд.

— Не надо так, док, — попросил Хоутон. — Я и без вас раздумываю сейчас о многом всерьез…

— Если так, — смягчился Мелони, — то я берусь помочь вам, Боб, но только поговорим не здесь. У меня появились основания не доверять вашему соседу Пирсу, а он может заявиться в любую минуту. Да вот я слышу чьи-то шаги…

На веранду вошел слуга-туземец:

— Господин, к вам пришел Мауки.

— Пусти его. — Боб повернулся к Мелони. — Мауки — мой новый друг. Туземцы очень сообразительны, общение с ними помогает мне изучать их язык.

Легким шагом на веранду вошел Мауки. Его одежда состояла из футбольных трусов Хоутона и старого колониального шлема.

— Господин, — слегка смущаясь присутствием врача, торжественно произнес Мауки, — я нашел Нечто и принес тебе.

— Покажи, Мауки.

— Я хочу сделать подарок только господину, — прямо сказал Мауки и посмотрел на Мелони.

— Вот из него, — с удовлетворением сказал врач, — вы не скоро сделаете «бизнесмена»! — и, кольнув Боба взглядом, поднялся. — Я жду вас у себя. Прощайте.

— До встречи, док! Так что же ты нашел, Мауки?

Юноша протянул Хоутону что-то похожее на тетрадь без обложки. Листы были тоньше папиросной бумаги, но плотные и гибкие, точно клеенка. Цвет желтоватый. Все листы покрыты странными письменами красного цвета.

— Ты где нашел это, Мауки? — взволнованно спросил Боб.

— Далеко: где Костер-гора. Я могу господину показать, где жил Нечто…

— Очень хорошо, Мауки! Ты молодец…

— Молодец — это вождь?

— Да-да.

Юноша расцвел.

— Ну, а что я должен взамен подарить тебе?

— Я хочу знать фамилию Нечто, — твердо ответил юноша.

— Будь по-твоему! Идем, Мауки, в гараж, я возьму машину, и поедем.

Путь Боба и Мауки лежал через Лаки-таун. У входа в кабачок восседал Оскар. Завидев Хоутона, он приободрился:

— Нынче вы мой самый ранний гость, Боб.

— Увы, Оскар, я тороплюсь.

— Разве может найтись такое дело, о которое вы споткнетесь на пути к истине?!

— Не всегда истина в вине, — неопределенно ответил Боб. — Сейчас я хочу поискать ее в другом месте.

Оскар обиженно умолк, прислонился спиной к стене своего кабачка, вздохнул и не очень громко, но с тонким расчетом быть услышанным, изрек:

— Опасно забывать, что грехи прощаются только тем, кто их имеет!

Боб услышал и уже издали откликнулся:

— Не тревожьтесь, Оскар, я отойду в иной мир не менее чем трижды прощенным.

Они оставили машину у подножия вулкана — дальше начинался крутой подъем. Место это — самое дикое на острове — напоминало заброшенную каменоломню сказочных циклопов.

Мауки шел уверенно, угадывая путь по каким-то ему одному известным приметам. Говорили на языке туземцев. Бобу доставляло удовольствие сознание, что он все свободнее понимает Мауки.

— Ты часто бываешь тут? — спросил Хоутон.

— Нет, господин. Но когда земля последний раз вздрагивала, я видел, как с головы Костер-горы упало перо, и тогда пришел.

— Да, верно, — вспомнил Боб недавнее землетрясение и посмотрел вверх: остроконечной скалы, напоминавшей издали птичье перо, не было.

Пробравшись между камнями, они вышли на обширное плато, упиравшееся в ровный отвесный склон вулкана.

— Далеко? — нетерпеливо спросил Боб.

— Нет, господин.

Мауки взял немного западнее и направился к скалистому мыску, развороченному недавним землетрясением, — изломы были свежие. Обогнув мысок, они увидели правее еще такой же длинный выступ, беспорядочное нагромождение камней и невысокий, едва в рост человека, черный зияющий вход: будто землетрясение приоткрыло перед человеком одну из тайн старого, уснувшего вулкана.

Боб первым шагнул в пещеру. После яркого дневного света в глазах заходили серые круги.

— Господин взял с собой веселый огонь, — напомнил Мауки.

Боб извлек из кармана электрический фонарик, нажал кнопку…

В трех-четырех шагах впереди он увидел покатую, гладкую металлическую стенку и широкий открытый люк!

— Эту дверь открыл я, — гордо пояснил Мауки и ткнул себя в грудь пальцем.

Боб осторожно и бесшумно, точно входил в древний храм, перешагнул через порог люка. То, что он увидел затем, напоминало по своему внутреннему устройству подводную лодку. В первом же отсеке он наткнулся на длинный скелет и в страхе отступил.

— Большой был, высокий, — громко сказал Мауки.

Звук его голоса напомнил Бобу, что он не один в этом склепе, и Боб успокоился. Не подходя к скелету, он осмотрелся, заметил узкий металлический шкаф у входа и открыл его. Там лежали толстые книги. Взяв одну из них, он с любопытством открыл ее. Листы книги были тонкие и из того же материала, что и листки, принесенные Мауки. Но вместо текста на них были фотографии…

Вот широкие улицы странного города. Дома в нем были, вероятно, не очень высокие, с куполообразными прозрачными крышами. Вот ночной пейзаж: ровная, как лента, река, низкорослый лес. Вот город, залитый ночными огнями, и в темном небе — две крошечные луны…

Невероятная догадка обожгла мозг Боба. Ему стало не по Себе. Присев на высокий порог, он тупо смотрел на длинный скелет, глазницы которого были холодно устремлены к потолку, к небу, где далеко отсюда…

— Я схожу с ума, Мауки, — прошептал Боб. — Это похоже на ракетный корабль марсиан!

— Хороший дом не должен оставаться без жильцов, господин: нельзя сходить с ума, — протестующе воскликнул юноша. — Пусть Мауки узнает все.

— Узнаем, Мауки, узнаем. Это очень трудно, но мы с тобой узнаем все! Я учился много, Мауки, и полагал, что все это зря. Но сейчас я счастлив, что моя голова не пуста! Я должен раскрыть эту тайну…

Он засуетился в тесной каюте, не зная, с чего начать. Мауки внимательно наблюдал. Когда Боб подошел к скелету и тронул его, кости рассыпались, и на ладони Боба осталась только легкая кисть, как бы дружески приветствуя его и вручая ему свою историю «из рук в руки».

От этой мысли Бобу стало вдруг весело, и страх исчез.

— Спокойствие, Мауки, — по-английски сказал Хоутон, — спокойствие. Ни слова об этом никому. Такой сенсации не публиковала еще ни одна газета! Ты понял, Мауки?

Юноша утвердительно кивнул.

— Мауки будет знать? — с надеждой спросил он.

— Да, Мауки, непременно, исследователь ты мой хороший, — ласково ответил Боб. — Но пока никому ни слова.

Лицо юноши расплылось в улыбке, глаза его задорно заблестели.

— Мауки будет молчаливым, друг, — сказал он, не замечая, что впервые в жизни назвал белого другом.

В один ясный день на Пито-Као появилось несколько субъектов. Точнее — трое, если не считать их секретарей, помощников и прислуги.

Организацию встречи гостей Бергофф поручил Паоле. Она обрадовалась хлопотам, внесшим оживление в ее однообразную жизнь.

В день приезда гости — король парфюмерии семидесятилетний Джексон с сыном и генерал в отставке, известный богач Стоутмен —знакомились с островом, куда-то отплывали на катере, вероятно развлекались.

На второй день после обеда у Бергоффа открылось «камерное» совещание, настолько конспиративное, что Бергофф явно старался избавиться даже от Паолы, к которой ранее не выказывал недоверия.

— Паола, — сказал он, — вот тебе подарок от мистера Джексона: это редчайшее вино. Можешь пока отдохнуть. Позаботься лишь о том, чтобы никто не помешал нам. — И, смеясь, добавил: — Хочешь, займись Джексоном-младшим, он, кажется, неравнодушен к тебе…

Предложение оскорбило Паолу. Она молча вышла из комнаты.

На душе было неспокойно. Вчера за ужином гости и хозяева хватили лишнего, были возбуждены и обменивались такими загадочными фразами и полунамеками, что разожгли ее любопытство.

Подслушать? А почему бы и нет? Почему бы не узнать, откуда приходит к этим богатым мужчинам власть золота, которой покоряется и она, всю жизнь мечтавшая стать независимой?

В своем доме легко найти потайные уголки, откуда можно услышать все, оставаясь незамеченной. И Паола нашла такой уголок…

Начиная совещание, Дорт улыбнулся и спросил:

— Вам понравилось у нас?

— Благодатный край, — снисходительно ответил Стоутмен. — Чудесная природа, мягкий климат, свежий воздух, пропитанный солеными морскими брызгами.

Сморщенный старикашка, покоившийся в коляске под тонким пледом, одобрительно кивнул головой. Это был мистер Джексон, магнат «промышленности красоты». В ушах его торчали слуховые аппараты новейшей конструкции, перед глазами вместо очков было укреплено что-то напоминавшее бинокль (последнее слово техники!).

— Я очень рад, что побывал здесь, — прошамкал Джексон. — Врачи настоятельно рекомендуют мне морские путешествия, смену впечатлений… Вот я и странствую в своей яхте, в приятном обществе мистера Стоутмена и сына.

— Очень рад, что вам понравилось у нас, — поддержал Дорт. — Советую погостить здесь подольше.

— Охотно, — согласился старик, — здесь так спокойно и уединенно! Однако вы не теряете времени зря, и это похвально: ничто так не укрепляет молодой организм, как хорошо поставленный бизнес.

— Мистер Бергофф желает что-то сообщить нам, насколько я понял? — грубо спросил нетерпеливый Стоутмен.

— Мистер Дорт, — вежливо произнес Бергофф, повернувшись к своему компаньону, — до сих пор вы не знали лично тех, кто вместе со мной щедро финансирует вас. Сейчас встреча состоялась, и вы сами согласитесь, что все мы — и мистер Джексон, и мистер Стоутмен, и я — имеем законное право интересоваться ходом ваших работ. Не смотрите на это как на официальный отчет: мы хотим знать, во что превращаются наши деньги и как далеко от нас ожидаемые прибили. Прошу вас…

— Здесь, на Пито-Као, — начал Дорт, — мне удалось обнаружить и, так сказать, воспитать возбудителей оригинальной кожной болезни… Лицо человека обезображивается до неузнаваемости, что вызывает у него желание стать здоровым, невзирая ни на какие затраты! Вероятно, это чувство будет особенно сильным у дам, кому верой и правдой служит уважаемый мистер Джексон. Вместе с тем я составил недорогую мазь, которая в несколько дней излечивает потерпевшего. Как видите, при известном творческом подходе многое можно сделать, вдохновляясь принципом свободной торговли и предпринимательства. Все очень просто, проверено и по самым осторожным подсчетам сулит нам прекрасную прибыль. Мистер Бергофф был так добр, что позволил мне произвести последний опыт над мисс Паолой. Вот ее цветные фотографии — до заболевания, во время него и после… Сами понимаете, что сохранившаяся красота мисс Паолы — лучшее доказательство безопасности эксперимента. Прошу ознакомиться…

Наибольший интерес к снимкам проявил старик Джексон, вот уже более полувека известный миру «фабрикант женской красоты». В пору своей наибольшей активности он вырабатывал на своих предприятиях все, что необходимо обеспеченной женщине: от модных туфель и платьев до головных уборов, от нижнего белья до котиковых и норковых манто. Он безжалостно раздевал сотню женщин, наживаясь на их труде, чтобы с выгодой для себя одеть одну.

И все же в конце концов он не выдержал конкуренции. Хорошо, что он вовремя сосредоточил свою энергию на парфюмерии и косметике. «Наш век — это век специализации», — сказал он тогда.

Выбор оказался верным: бедные и богатые, красавицы и дурнушки, молодые и старые женщины охотно покупали то, что продавал им всемогущий Джексон. Недаром в день своего шестидесятилетия в узком, почти семейном кругу он откровенно и цинично высказал мысль, попавшую все же в газеты и облетевшую весь деловой мир. «При известной сноровке и затратах, — сказал Джексон, — мы смогли бы убедить многих наших женщин ходить в костюме Евы… Впрочем, порой мода и в наши дни настолько приближается к этой, на мой взгляд, невыгодной с коммерческой точки зрения модели, что некоторые промышленники бьют тревогу и срочно финансируют различные общества борьбы за нравственность и благопристойность… Но никогда и никому не удастся убедить ни одну женщину отказаться от услуг моих косметических и парфюмерных предприятий! Вы слышите: никогда! Вот почему я обеспечил себе спокойную старость…»

Разумеется, Джексону приходилось тратить немалые деньги на рекламу своих товаров, причем с большой изобретательностью. Он сам придумал несложный, но удачный трюк… Высвободив из оборота часть средств, Джексон принялся собирать небольшую коллекцию редчайших алмазов, о чем то и дело писали газеты и журналы. Во-первых, это свидетельствовало о благополучии фирмы; во-вторых, позволяло выпускать различные духи и кремы, названные именем того или другого знаменитого камня.

Особенно подвезло Джексону, когда он купил «Фею Амазонки»: крупный, величиной с куриное яйцо, с бледно-синим отливом алмаз, чистейшего тона. В одном конце драгоценного додекаэдроида было красивое рубиновое вкрапление в виде крохотной короны с тремя лучиками.

В магазинах появились хрустальные светло-синие флаконы духов и одеколона, внешне в точности походившие на «Фею Амазонки». Наконец, Джексон пустил в продажу прекрасно рекламирований «самый дорогой в мире парфюмерный набор — «Фея Амазонки», который не выходит из моды по сей день.

Если, «исчерпав тираж», Джексон втихомолку продавал надоевшие алмазы, то с «Феей Амазонки» он не расстался бы ни за что, сделав даже изображение этого редкого минерала эмблемой своей фирмы.

Нанятые Джексоном журналисты время от времени писали о камне, найденном «кем-то» в районе Амазонки и «неизвестно у кого» купленном Джексоном за крупную сумму. Такая таинственность, сама по себе уже реклама, помогала изобретательному дельцу в несколько лет окупить стоимость необыкновенного алмаза, ставшего предметом вожделения многих королей и министров.

Таким образом, мы видим, что Джексон мог жаловаться на возраст и старческие недомогания, на что угодно, только не на отсутствие выдумки.

Однако и Джексону ни разу не приходила на ум такая мысль, какая родилась в лысой голове этого немца. Идея Дорта вполне заслуживала внимания…

— Предоставляю слово своему уважаемому другу и компаньону, — кивнул Дорт.

— Господа, — сказал Бергофф. — Мистер Дорт и я… мы вдвоем наводняем, так сказать, выбранные нами страны возбудителями этой болезни. Способ заражения прост и, так как это будет лежать на нашей обязанности, я не стану отвлекать вас. Вместе с тем мистер Дорт и я передаем мистеру Джексону состав исцеляющего средства и преимущественное право выпускать его в продажу согласно разработанному нами проекту договора. Мистер Стоутмен, используя свое влияние в высших официальных сферах, возьмет на себя почетную обязанность ликвидировать возможные конфликты и будет содействовать проникновению наших товаров на территории колоний. Каждый из нас по заслугам получит долю выигрыша. Игра, как уже упомянул мой коллега, несомненно, будет крупной. Если вас интересует научная сторона вопроса, вам ее изложит мистер Дорт.

— Джентльмены, — сиплым голосом произнес Джексон, — я полагаю, можно обойтись и без науки… Я в восторге от остроумия мистера Дорта и дальновидности моего юного друга мистера Бергоффа. Я заранее жму вам руки и включаюсь в дальнейшую игру. Да, надо уточнить детали, размеры затрат и прибылей, но за этим дело не станет: я не сомневаюсь в том, что мы договоримся. Больше того, я ничего не имею против, если мне придется взять на себя и распространение зараженной мази, или, скажем, одеколона, а не только исцеляющей.

— Неужели вам мало вашей доли? — возразил Стоутмен.

— Я полагаю, — сказал Бергофф, — что не стоит подвергать риску доброе имя вашей фирмы, мистер Джексон.

— Как угодно, — пожевав сухими губами, вздохнул старик. — Кстати, не могут ли ваши микробы продлить мне жизнь? Нет? Жаль… Я бы щедро заплатил.

Довольный своей шуткой, Джексон хрипло рассмеялся.

— Вы упомянули об окончательном проекте договора… — напомнил Стоутмен.

— Да, пожалуйста, прошу ознакомиться, — Бергофф подал Джексону тонкую папку с бумагами и подсел поближе к старику.

Стоутмен встал из-за стола и взглядом пригласил Дорта сделать то же самое. Они вышли на балкон, опоясывающий дом Бергоффа. Возле спальни Паолы находилось несколько плетеных кресел и шезлонгов. Дорт жестом пригласил собеседника присесть.

— Мы с вами только что познакомились, мистер Дорт, — сказал Стоутмен, — но почему бы нам не быть откровенными друг с другом?

Дорт вопросительно посмотрел на него. Стоутмен подумал и решил идти напролом: это сбережет время и окажет психологическое давление на собеседника.

— Вы умолчали о главном, мистер Дорт: о тех микробах, что несут с собой смерть и опустошение.

Дорту стоило немалого труда казаться спокойным.

— Я не понимаю вас, — ответил он.

— Я один из пайщиков фирмы «Келли и сыновья», той самой, которая по договору с вами оборудовала здесь микробиологическую лабораторию.

— Но это был секретный договор!

— Если бы «Келли и сыновья» имели от меня секреты, то я забрал бы от них все свои вложения до последнего цента и разорил бы их!

— Чего вы хотите от меня теперь?

— Вы сами делаете деньги и понимаете, что фирме «Келли и сыновья» не грешно было узнать, для чего вам понадобилась именно микробиологическая лаборатория, да еще с таким дорогим совершенным оборудованием.

— Вы шпионили за мной?

— Э, мистер Дорт, к чему волноваться? Каждый развивает свое дело, как умеет, и поступает, как ему выгодно. Чтобы вы не сомневались в чистоте нашей работы, я вам расскажу: вам удалось найти здесь, на Пито-Као, неоценимый клад… новых крошечных рыцарей смерти. Если их напустить на человека, то он погибнет в очень короткий срок. Вы можете хоть сегодня начинять маленькие бомбочки и продавать их по миллиону долларов за штуку! А накожная болезнь, о которой мы говорили сегодня, не что иное как в тысячи раз ослабленное действие одного из штаммов этого же возбудителя… Теперь вам ясно, что мне известно многое? Вы хотите сделать бизнес нашими деньгами. Это нечестно!

Дорт был бледен. Стоутмен достиг своей цели.

Несколько минут прошло в молчании.

— Если «случайно» моя жизнь оборвется здесь, на Пито-Као, — усмехнувшись, проговорил Стоутмен, — мои люди прикончат вас всего получасом позже. Боюсь, что мне нельзя умирать у вас даже от простуды…

Дорт подумал, что перед ним сильный противник или…

А почему бы и нет? В лице Стоутмена он приобрел бы волевого партнера! Внезапно в голове Дорта возник новый вариант их возможного сотрудничества.

— Вы действуете от себя или от лица фирмы? — быстро спросил он.

— Если мое личное участие, — Стоутмен сделал ударение на слове «личное», — будет для меня более доходным, я готов пожертвовать интересами фирмы и моих уважаемых друзей — Бергоффа и Джексона.

— Хорошо, я согласен. Едем! Сегодня же!

— Куда?

— В мою лабораторию.

— Это вполне безопасный путь?

— Слово джентльмена, и вот вам моя рука.

Стоутмен медленно протянул ему свою пухлую руку.

…Паола слышала многое. Вспомнились почему-то обрывки фраз, неизвестно где и когда услышанных ею, — возможно, вчера, а возможно, и много дней назад. Она дрожала словно в лихорадке. Еще не зная, что и как надо делать, Паола подумала о Хоутоне. Скорее, скорее к нему!..

Уже за полночь слуга погасил в доме огни. Дорт увлек Стоутмена в свою машину и увез его в лабораторию за сорок километров от поселка.

— Вы первый гость в моем царстве, генерал, и я хочу показать вам больше, чем когда-либо и кому-либо, — сказал Дорт.

— Я ценю это, — коротко ответил Стоутмен.

Они расположились в рабочем кабинете Дорта. Над письменным столом висела большая картина: метательная машина забрасывала полуразложившиеся трупы через крепостную стену, над которой местами возвышались головы осажденных. Стоутмен достаточно знал немецкий язык, чтобы прочесть надпись:

— Нравится? — спросил Дорт и тоже повернулся к картине. — Это первый случай в истории, когда война стала бактериологической… Татары забрасывали зараженные трупы… Кустарно! Но простим им, ведь это было более шести веков назад. Я вам предложу самое совершенное оружие! Нелегко и недешево было создать все это, — Дорт обвел руками вокруг. — Я убежденный нацист, но одних партийных интересов для меня мало. Жизнь — это бизнес!.. Мой товар — новое бактериологическое оружие, его можно выгодно сбывать.

Стоутмен молча кивнул.

— Это средство у меня сегодня есть! — гордо продолжал Дорт. — Его пока мало, но я создам миллиардную армию моих невидимок. Мир еще узнает, что это за штука. Если хотите, я расскажу вам, как мне удалось добиться этого. Начну с того, что предки моей матери владели многими материалами об этом острове. Они были наивными людьми, и документы лежали без дела, пока не попали в мои руки. Я понял, что игра стоит свеч! Я приехал на Пито-Као и стал искать. Трудные это были поиски! Но я знал, что надо искать, и не отступал.

Дорт встал, подошел к шкафу, налил в мензурку спирта, посмотрел в нее и, не разбавляя, выпил. Глаза его возбужденно блестели.

— А ведь идея проста, — продолжал он. — Мои коллеги пытались и пытаются начинять бомбы возбудителями чумы, холеры и других болезней, которые человечество знает давно. Я же имею в своих руках возбудителя новой, во всяком случае практически не известной болезни! Никто еще не подготовлен к защите от нее. Вот почему, приехав на Пито-Као, я готовился к длительной работе, — тихо закончил он.

— Значит, вы не сразу обнаружили его?

— Конечно, нет. Я исследовал десятки туземцев с соседнего острова, но все они оказались здоровыми! Природа подчас хитра: она куда-то запрятала возбудителя и задала мне жару. Я искал всюду: в почве, в растениях, животных, в воде и в воздухе — и все впустую. Счастливая мысль побудила меня приступить к раскопкам! В местах захоронения я обнаружил мумию — точнее мумифицированный труп. Дело пошло более слаженно: я нашел споры особого вида грибка из группы актиномицетов. Месяцы ушли на поиски питательной среды, на которой он дал бы рост… Сперва я получил ту разновидность возбудителя, которая вызывает не очень опасное кожное заболевание. Ну что ж, подумал я, и на этом можно заработать! Но продолжал искать главное, пока не добился своего… Затем опыты над животными и… туземцами.

— И что же? — спросил Стоутмен.

— Они сгнивали заживо! — воодушевился Дорт. — У меня в руках наконец была проказа, но не обычная, длящаяся десятки лет, а молниеносная! Это не пятна на лице Паолы, и никакой мазью от нее не спасешься… Я перепробовал сотни антибиотиков и других всевозможных препаратов, но ничто ее не берет!

Стоутмен поежился и оглянулся.

— Бациллы мои спрятаны надежно, — улыбнулся Дорт, заметив движение собеседника. — Но если я захочу… — он засмеялся, — мир запомнит меня! Герострата забудут, меня — нет! Я сейчас могуч, как никогда.

Дорт нажал кнопку электрического звонка, и в лабораторию вошел лилипут Гарри. Переступив порог, он широко открытыми глазами посмотрел на Стоутмена.

— Это мой воспитанник, — представил его Дорт, — иногда полезно для здоровья проявлять гуманность, так сказать, «к своим ближним»…

Стоутмен даже не удостоил лилипута взглядом.

— Гарри, принеси мне папку номер два, — распорядился Дорт.

— Слушаюсь, доктор.

Стоутмен, как бы играя, написал на пачке с сигаретами единицу с несколькими нулями, а когда Гарри вернулся с папкой, незаметно от Дорта повернул пачку так, чтобы лилипут увидел написанное, и затем, закурив, спрятал сигареты в карман.

— Вот часть тех бумаг, что достались мне от пращуров, — объяснил Дорт. — К сожалению, на этих страницах больше говорится о геологическом строении острова, описываются каменные истуканы, которых вы сегодня видели, и высказываются гипотезы относительно их происхождения.

Стоутмен взглянул на лилипута, стоявшего позади немца. Тот едва заметно кивнул.

— Вот в этой тетради описана фауна острова и немного сама болезнь, которая привела меня сюда, но ни слова о средствах лечения! Сами понимаете, как это усложнило мою работу. Но теперь я имею надежный препарат…

Стоутмен опять посмотрел на Гарри: лилипут отрицательно покачал головой.

— Так в чем же дело? — спросил Стоутмен.

На посеревшем лице Дорта выступили капли пота… В зеркале на боковой стене он заметил сигналы, подаваемые Гарри Стоутмену. С трудом овладев собой, Дорт встал, опять подошел к шкафу и выпил еще одну порцию спирта.

— Гарри, — сказал он, не оборачиваясь, — ты мне больше не нужен.

— Слушаюсь, доктор, — лилипут вышел.

Успокоившись, Дорт посмотрел на Стоутмена и твердо сказал:

— Если хотите, чтобы мы были друзьями, признайтесь: кого вы приставили ко мне?

— Это нетактичный вопрос, мистер Дорт.

— Вы сами говорили, что каждый развивает свое дело, как может… Что вам стоит удовлетворить мою прихоть? Тем более, что мы уже компаньоны, а ваш человек сделал свое дело. Не так ли?

— Все-таки неудобно…

— Самое важное для нас — взаимное доверие!

— Ну, что поделаешь с вами, — засмеялся Стоутмен. — Так и быть… Разве вам можно в чем-нибудь отказать? Полезные для нас, вернее — для меня, сведения сообщал Монти Пирс…

Стоутмен крепко промахнулся, выдав Пирса! Он полагал, что сохраняет Гарри, человека более полезного для дела. Наконец, становясь компаньоном Дорта, он подумывал изменить систему наблюдения за немцем и, рассчитывая на лилипута, решил пожертвовать Колорадским Жуком.

Кровь ударила в голову Дорта: «Значит, ко мне приставлены по меньшей мере два шпиона!» — подумал он.

— Больше никого?

— Нет.

— А Гарри?!

Стоутмен выдержал его взгляд, даже ухитрился сделать вид, будто он кое-что припоминает.

— Да, да, — пропел делец. — Представьте себе, едва не забыл о нем! Спасибо, что вы напомнили…

И подумал: «Черт возьми, имел двух надежных людей, а теперь ни одного!..»

— Покончим с этим, — сказал Дорт. — Я вижу, вы деловой человек и у вас есть чему поучиться…

— Я всегда к вашим услугам. Право, мне думается, что мы скоро станем друзьями до гроба.

— Это будет деловой союз, — напомнил Дорт.

— Разумеется. Такая основа — наиболее прочная для дружбы. Скажите, коллега, вы… полностью разработали средство лечения вашей болезни?

Дорт проглотил эту пилюлю.

— Почти… Мне нельзя даже посоветоваться со специалистами… Это, конечно, тормозит дело…

— Зато сохраняет конспирацию. Ведь если о ваших «крошках» узна́ют, то бизнеса может не получиться…

— Не потому ли вы так старались побольше выведать обо мне?

— Я не в счет: мы единомышленники, и я заботился лишь о том, чтобы в трудную минуту прийти к вам на помощь. Вы поняли меня?

— Понял. А теперь прошу присутствовать на опыте.

Сардов, пробравшись в Москву, не торопился и действовал очень осторожно. Дорт просил никого не втягивать в дело, но какое это имеет значение, когда рисковать приходится не ему, а Сардову? И Сардов обманул Дорта, решив выполнить задание с помощью своего давнишнего приятеля Стася.

Вызвав Стася из Средней Азии и растолковав, что и где надо искать, Сардов посулил хорошее вознаграждение.

— Тебе нужно пробраться к Тверским и потихоньку перевернуть у них в доме каждую бумажку, камешек или стекляшку, — сказал он. — Ищи все, что осталось от покойного старика Тверского…

Задание Дорта не казалось Сардову сложным, причем нужных бумаг и ампулы могло вообще не быть, значит, есть возможность отговориться.

Сардов надеялся до конца оставаться в тени, следуя правилу некоторых политиков: загребать жар руками ближнего.

Стась предложил явку у Пата, но опытный шпион отказался воспользоваться таким ненадежным адресом.

Он посоветовал приятелю лечь в клинику на операцию, что должно было помочь ближе познакомиться с Тверским. Резидент передал Стасю крохотную ультракоротковолновую радиоустановку для связи, объяснил, как с ней обращаться, и они расстались по крайней мере на месяц.

Относительно спокойную жизнь Сардова нарушала лишь нервозность Дорта, не перестававшего торопить его. В конце концов пришлось самому выехать в Задонскую.

В станице случайно удалось напасть на след Эвелины Марковны Тереховой, который привел Сардова в Ростов-на-Дону. Кропотливые поиски оказались нелегкими. Все же неделю спустя адрес Тереховой (по паспорту — Пылаевой) был найден.

К тому времени Стась спешно выписался из клиники, связался со своим резидентом и ожидал его указаний.

Сардов вызвал Стася в Ростов. Они увидели друг друга на вокзале, в толпе приехавших, но разговаривали издали по замаскированной в одежде ультракоротковолновой радиостанции.

— Запомни адрес, — Сардов назвал улицу и номер дома. — Пойди к старухе, выведай, что у нее есть.

— Хорошо, — согласился Стась. — Только дай мне денег.

— Иди за мной, — распорядился Сардов. — Там, где я остановлюсь… Впрочем, нет, пройди в умывальную комнату… Зайдешь после меня в туалетную кабину и возьмешь сверток: в нем будут деньги и фотокопии расписок этой старухи. Припугнешь ее… Не забудь и сам взять расписку!

Стась быстро разыскал квартиру Пылаевой. Эвелина Марковна показала ему альбом, но старый вор даже не раскрыл его. Сундучок вызвал у Стася большее любопытство: в нем были статуэтки из камня, записные книжки, какие-то рисунки и две тяжелые металлические гильзы с запаянными крышками. Стась почуял, что это, пожалуй, и есть цель их поисков, но на всякий случай решил посоветоваться с Сардовым. Тем более что старуха запросила невероятную сумму.

«Вот жадина, за какую-то рухлядь требует столько денег! — со злобой подумал он. — И к чему они ей? Ведь все равно скоро подохнет…» Пообещав зайти вечером, Стась оставил Пылаевой задаток.

На бульваре Пушкинской улицы, усевшись на уединенной скамье, Стась нажал на кнопку передатчика и вызвал Сардова.

Резидент ответил ему сразу, но слышимость была неважной: вероятно, их разделяло большое расстояние. Резидент дважды переспрашивал о содержимом матросского сундучка и выразил удовлетворение.

— Пойдешь к ней вечером, — сказал он. — Купи в магазине саквояж… Старайся, чтобы тебя меньше видели.

Старый большой дом. Серый, угрюмый, с седым фронтоном. Парадные двери поблекли, сетчатый ствол уже не существующего лифта покрыт паутиной, на всех этажах спертый воздух, по вечерам здесь тускло мигают засиженные мухами электрические лампочки.

К этому дому подъехали Петушок и Нина. Спотыкаясь на щербатых ступенях, но не рискуя опираться о липкие перила, они добрались до двери с нужным номером. На ней оказалось не менее дюжины кнопок, а возле каждой на клочке бумаги — фамилия жильца. Отыскав фамилию «Пылаева», Петушок нажал кнопку.

Эвелина Марковна Пылаева только что возвратилась из сберегательной кассы. Удобно расположившись в кресле-качалке, она перелистывала сберегательную книжку: Пылаева любила деньги и старательно копила их.

Эвелина Марковна пробежала взглядом колонку цифр: каждая запись вклада оживляла в памяти волнующий эпизод из ее жизни, в которой было много пестрого — от любовных похождений до спекулятивных махинаций, в равной мере острых, незабываемых и доходных.

Резко затрещал старый звонок.

Старуха не торопясь спрятала в комод свое сокровище и пошла открывать дверь.

— Петя?! — удивилась она, но тут же, изобразив на морщинистом лице радушие, запела: — Заходите, дорогой… Так приятно, что вы все же вспомнили о нашем существовании.

— Знакомьтесь, пожалуйста, это Нина Константиновна. Мы к вам.

В комнате ее стоял терпкий запах нафталина. Обстановка была старинная, каждая вещь казалась привинченной к своему месту.

Нина посмотрела на обитательницу этого жилья. Хозяйка Черныша, высокая, горбоносая, крупная женщина, была одета в черное платье. Волосы ее гладко зачесаны назад. На бледном матовом лице выделяются глубоко сидящие темные глаза. Они смотрели на гостью зорко и вместе с тем приветливо. Гордая осанка старухи говорила о привычке главенствовать в доме, а тонкие бледные губы придавали ее прямоугольному лицу выражение замкнутости и суровости.

Сперва разговор шел о погоде, о том, о сем, и говорить было легко. Нина рассказала, что в Ростове-на-Дону она в командировке, что вместе с Петей они в свободное время ходят в кино, музей и даже были в воскресенье на толчке: искали антикварные вещи.

Старуха сказала, что и сама не прочь купить за бесценок хорошую старинную статуэтку, посуду или безделушку. Нина ухватилась за эту мысль и довольно умело подвела разговор к желаемой цели.

— Мне Петя говорил, что у вас есть оригинальный альбом, и я так захотела взглянуть на него… Если, разумеется, это не очень побеспокоит вас.

Старуха насторожилась, но ничем не выдала своих чувств.

— Ах, альбом! Да, да, как же… Есть. Вот, пожалуйста.

Она подала Нине тяжелый старинный альбом. Девушка с любопытством раскрыла его.

Фотографии были обычные, но местами попадались карандашные зарисовки каких-то тропических пейзажей и несколько старинных фотографий. На одной из них Нина увидела с десяток каменных статуй, точно стоявших в военном строю у подножия скалистой горы: о таких изваяниях она читала в дневнике деда.

— Старый альбом, — сказала старуха. — Обратите внимание, здесь что-то написано.

На обороте толстого переплета можно было прочитать надпись:

«Своему верному другу и спутнику в тихоокеанских странствиях Федору Ивановичу Терехову в честь наступления Нового года, 1 января 1896».

Подпись длинная, витиеватая. В конце подписи точка.

— Что с вами, Ниночка?

— Я узнала почерк своего деда.

— Деда?! Кто вы такая?

— Я внучка Павла Александровича Тверского. Вам это ни о чем не говорит?

— Н-нет… — неуверенно ответила Эвелина Марковна, как бы роясь в памяти.

— А как этот альбом попал к вам?

— Он принадлежал моему покойному мужу, а ему достался от его отца, моего свекра, Терехова.

— Значит, вы невестка Федора Ивановича! — воскликнула Нина. — Эвелина Марковна, как я рада, что так неожиданно нашла вас! Вы мне сможете оказать неоценимую услугу.

— Я… услугу?!

— Да, да! Скажите, вы лично знали Федора Ивановича?

— Нет. Насколько мне помнится, он умер в девятьсот одиннадцатом году. С мужем я познакомилась уже в гражданскую войну, вышла замуж в двадцать пятом, а в тридцать третьем его убили кулаки здесь, на Дону: он был такой идейный…

— И он никогда не рассказывал вам о своем отце?

— Возможно, и говорил когда, не помню…

— Эвелина Марковна, милая, может, сохранилось еще что-нибудь из вещей Федора Ивановича? Ведь он служил у моего дедушки!

Губы старухи дрогнули.

— Что вы! Столько лет прошло… А почему это вас интересует?

— Федор Иванович много путешествовал с моим дедушкой. Не может быть, чтобы ничего не было. Возможно, какой-нибудь сундук…

На мгновение в глазах старухи отразился испуг, но вот, оправившись, она приняла оскорбленный вид.

— Я вам ясно ответила. — И упрямо добавила: — Никакого сундука не было!

Нина отшатнулась.

— Был, — грозно посмотрел на старуху Петушок.

Она не выдержала его взгляда, отвернулась и глухо повторила:

— Никакого сундука не было.

— Но мне Серафим говорил, что он сам видел сундук.

— Серафим?! — старуха встала, выпрямилась, глаза ее метнули искры, но секунду спустя она чуть сжалась и заговорила мурлыкающим голосом, ласково и приветливо: — Что это мы, чуть не заспорили? А я-то, старая, и запамятовала… Был сундучок, но не Федора Ивановича, а мой собственный, еще от мамы в приданое достался. Но он было совсем расклеился, и я продала его еще зимой старьевщику. А вещей Федора Ивановича у меня нет никаких, кроме альбома. Могу уступить его вам, Ниночка. Подарила бы, но жизнь такая еще дорогая…

Большего они не добились. Нина купила у старухи альбом и, кивнув Петушку, первой поднялась.

— До свидания, — сухо сказала она.

— До свидания, моя милая. Прошу бывать у нас… Может, при случае и с Эммочкой вас познакомлю: дочь моя, живет с мужем в Ленинграде, но каждый год навещает меня. А Симочке я сделаю выговор, чтобы не сбивал людей с толку!

Нелегко дался Эвелине Марковне этот неожиданный визит. Проводив гостей, она, держась за стенку погруженного в полумрак коридора, едва доковыляла до двери. Войдя в комнату, грузно опустилась в качалку.

Ноги налились тяжестью, усталость разлилась по всему телу, а пальцы безвольно опущенных рук были холодны, как сосульки.

Память вернула ее к событиям уже немалой давности, когда фашистские полчища ворвались на берега Дона. Это было тяжелое для всего советского народа время. Но только не для Эвелины Марковны. Она пустила в ход свои «сбережения», стала ездить по станицам, выменивая вещи на хлеб. Затем хлеб и другие продукты, добытые в станицах, она привозила в Ростов и снова выменивала на вещи, но уже более ценные.

Люди, не щадя себя, воевали на фронтах, трудились не покладая рук в тылу, а Эвелина Марковна торопилась нажиться, выискивая себе подобных, дорожа выгодной постоянной клиентурой.

Особенно часто она ездила в станицу Задонскую, где помнили эту дородную женщину по ее мужу — коренному задонцу. В один из приездов в станицу ей выпала редкая удача. В ту пору в доме, когда-то принадлежавшем Павлу Александровичу Тверскому, поселился немецкий врач, «герр доктор», как почтительно называли его немецкие солдаты.

По рассказам станичников, он усиленно разыскивал родственников Тверского и даже обещал вознаграждение.

Поразмыслив, Эвелина Марковна сказала себе: «Трус в карты не играет!» — и вечером, в запретный час, будто позабыв о строгом приказе гитлеровцев, вышла на темную улицу.

Когда ее задержал патруль, она тихо объяснила, что ей надо срочно «к господину доктору по важному делу».

— К подполковнику Дорту? — спросил офицер и приказал проводить задержанную.

Дорт говорил по-русски довольно сносно, и они нашли «общий язык» без переводчика.

— Кто ви есть? — спросил он.

— У Павла Александровича Тверского, — объяснила Эвелина Марковна, — был верный слуга, который с ним путешествовал… Федор Иванович Терехов.

— А ви кто есть? — нетерпеливо повторил Дорт.

— Я невестка Терехова, жена его сына.

— Если ви есть настоящий невестка Терехова, — сказал Дорт, — то ви можете иметь от меня деньги! О! Зер грос деньги. Мы будем цузамен дружийть…

— Да, да, — послушно кивала головой Эвелина Марковна, и сердце ее приятно щемило.

— Мне не надо шпион, — с достоинством говорил Дорт. — О нет, я не занимайт этим… Мне надо иметь на память, что можно из вещей и коллекций доктора Тверского и вашего свекра, фрау. Ви понимайт?

— Да, да, я все понимаю, господин подполковник!

— Зер гут. Ви должны собирайт по станице все его бумаг, письмо, рукопись… Ферштейн зи?

— Я, я, — кивала Эвелина Марковна, потирая озябшие пальцы.

— И еще искать его коллекций. Согласны, фрау?

— Согласна, господин подполковник, — торопливо ответила Эвелина Марковна.

— А за каждый бумаг я платиль вам деньги! Как это говорят по-русски: по рукам!

— По рукам, господин подполковник!

— Вы получите зер филь денег! Зер филь! — и он принялся подробно объяснять своей неожиданной помощнице, что ему требовалось.

После этого разговора она месяц провела в Задонской безвыездно. Врожденная хитрость крепко выручала ее тогда. Она придумывала различные трогательные рассказы о своей любви к мужу и свекру, о желании сберечь все, что осталось от них, а также от доктора Тверского, которому ее свекор был не столько слугой, сколько верным хранителем и другом, чтобы ничего из этого наследства не попало в руки немцев.

Люди русские, чуткие к чужому горю, шли ей навстречу. Да и время было такое, что хотелось верить каждому светлому стремлению и доброму слову.

Лучшей помощницы Дорту и желать было нечего. Правда, вначале «фрау» доставляла с виду ценные вещи, но не то, что требовалось. Однако дважды немец бывал щедрым, и они расставались довольные друг другом.

Наступление советских войск прервало это выгодное «дело» Эвелины Марковны. Только что она раздобыла старинный матросский сундучок, как Дорт вдруг исчез из станицы, точно сквозь землю провалился.

Запасливая Эвелина Марковна на случай прихватила с собой сундучок и вернулась в Ростов. Но Дорта она не дождалась… А сундучок, уже просто благодаря бережливому характеру его новой хозяйки, остался лежать среди домашнего хлама в кладовке. Сундучок был крепкий, окованный тонким железом и, вероятно, служил доктору Тверскому походным сейфом в его путешествиях.

И вдруг сегодня к Пылаевой пришел незнакомый человек и предъявил фотокопии двух расписок, отобранных у нее Дортом еще в 1942 году.

Со старухой было сделался удар, но незнакомец быстро успокоил ее и сказал, что от нее требуется немногое: продать (он так и сказал: продать!), если, конечно, у нее есть то, что могло интересовать Дорта. При этом, незнакомец, выразительно посмотрев на фотокопии расписок, посоветовал ей держать язык на привязи.

Эвелина Марковна показала ему сундучок. Осмотрев содержимое, незнакомец грубовато похлопал ее по плечу и засмеялся.

— Дорогая старушка, — бесцеремонно сказал он, — вы заработаете на этом ящике столько, сколько вам и не снилось.

Он назвал сумму, но бойкая Эвелина Марковна немедленно утроила ее. Начался торг. Незнакомец нервничал, злился, но ничего не мог поделать с жадной старухой.

— Хорошо, — наконец согласился он, утомленный спором. — Вот вам аванс. Вечером принесу остальное и заберу сундук. О, матка бозка, какой у вас твердый характер!

Все-таки сделка совершилась честь по чести. Но визит Нины и Петушка поверг Пылаеву в необычайное смятение.

«Следят!.. Знают!.. — горели огнем в ее голове тревожные мысли. — Но кто? Кто мог сообщить об этом? Неужели соседка? Ведь она была в своей комнате. Или Серафим?.. Нет, он не знал о том, что сундучок уже продан. Соседка тоже ничего не могла подозревать… Но кто? Неужели они — органы?! Почему несколько людей охотятся за этим проклятым сундучком?..»

Старуха была разбита и подавлена.

Выйдя из дома Черныша, Петушок и Нина направились в Кировский сквер, где их ожидали Андрей и Серафим. На углу удивленная Нина встретила Рязанова. Не успела она рта открыть, как Алексей снял шляпу (он был в штатском) и радостно воскликнул:

— Нина Константиновна! Какая неожиданная встреча!.. Мы так давно не виделись с вами… Простите, молодой человек, — он повернулся к Веневу, — если вы позволите, я всего на несколько минут задержу вашу знакомую…

Петушок недружелюбно посмотрел на Рязанова, хотел сказать дерзость, по передумал и прошел вперед. Алексей взял Нину за руку и свернул за угол.

— Тихо и коротко расскажите, что вы делали в этом доме? — попросил он. — Были у старухи?..

— Вы что, волшебник, Алексей Сергеевич?! — воскликнула Нина.

— Тише, прошу вас!

Нина рассказала о том, что она узнала.

— Мы с вами разными путями пришли к этому дому, но я еще не успел побывать в нем. Вы очень помогли мне… И еще сумеете помочь. Что вы думаете делать сейчас? — спросил Рязанов.

— Да, собственно, раз сундука нет, мне здесь делать уже нечего.

— Сундук, по-моему, еще там!

Нина вопросительно посмотрела на него.

— Да, да, там. Во всяком случае, если сундук действительно был, то он еще там.

— ?!

— Не расспрашивайте пока меня ни о чем. Идите к своим друзьям и… — он посмотрел на часы, — через пятнадцать минут я ожидаю вас в машине на углу Энгельса и Магнитогорского переулка, у аптеки. Там и поговорим. Не опаздывайте, прошу вас. И вот еще что: пригласите с собой бортрадиста, который живет у нее на квартире.

— Хорошо.

Выслушав Нину и узнав подробности ее разговора со старухой, Алексей понял, что дорога́ каждая минута.

Позвонив в управление КГБ, он попросил усилить наблюдение за домом Тереховой — Пылаевой, а сам успел побывать у прокурора и получить ордер на обыск.

Четверть часа спустя он уже подъезжал к аптеке, где его ожидали Нина и Серафим. Еще пять минут — и они были в квартире Пылаевой.

— Я из управления КГБ, капитан Рязанов, — представился Алексей.

Эвелине Марковне сделалось дурно. Нина подала ей холодной воды. Серафим энергично обмахивал полотенцем бледное лицо своей хозяйки. Придя в себя, она остро посмотрела на Рязанова, потом со злостью на Серафима и Нину и отвернулась.

— Не волнуйтесь, — сказал Алексей, делая вид, что не придал значения такой сильной реакции. — К вам у меня нет никаких претензий… У вас хранится сундучок доктора Тверского. За ним охотятся…

— Я ничего не знаю, — глухо произнесла Эвелина Марковна. — Я советская женщина, живу скромно и в темных делах не участвую.

— Я так и думал, — весело воскликнул Рязанов, внимательно следя за выражением ее лица. — Потому-то я и пришел к вам и без обиняков излагаю суть дела. Если вы советская женщина, патриотка, вы охотно поможете нам изловить преступника, который сегодня еще раз зайдет к вам…

Серафим принес из кладовой сундучок. Осмотр сундучка озадачил Нину. Что из содержимого наиболее ценное? Вероятнее всего, металлические гильзы… Старые, поддавшиеся коррозии, только они могли хранить какую-то тайну.

Рязанов задумался. Исследовать гильзы не было времени, а просто арестовать Стася означало упустить его резидента.

— Скажите, — тихо спросил он, — если предположить, что в гильзах находятся… возбудители болезни с острова Статуй… Они могут быть опасны сейчас?

Нина посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Я не подумала об этом.

— Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос: ведь мы с вами в цейтноте!

— Прямой, непосредственной опасности не может быть, — подумав, уверенно сказала Нина. — Если в гильзах и болезнетворные микробы, они, во-первых, не «в чистом виде», что ясно из всех рукописей дедушки; во-вторых, мало шансов их «оживить». Во всяком случае, это дело долгое и трудное…

— Ну, а надолго мы их не отдадим, — облегченно вздохнув, ответил Рязанов. — Надо рискнуть, иначе ничего и не придумаешь, — и повернулся к Пылаевой. — Ну, что ж, — беспечно произнес Рязанов, — теперь, Эвелина Марковна, продавайте сундучок… Да, да, продавайте, раз его хотят купить. А мы втроем посидим в спальне. Благодарю вас за содействие следственным органам: я не сомневаюсь, что оно будет полезным.

Старухе стоило больших усилий казаться спокойной. Когда раздался звонок в коридоре, она поднялась с дивана.

— Не выходите, — сказал Рязанов, — ему откроют без вас… — и ушел в спальню, прикрыв за собой дверь.

Время длилось невыносимо долго. Сардов с трудом заставил себя не волноваться и ждать. Но вот наконец в назначенный час он еще издали увидел Стася. Тот шел с тяжелым саквояжем в руке.

Сардов нажал кнопку передатчика:

— Не подходи ко мне. Все в порядке?

— Н-нет… Да-да…

— Говори яснее: что случилось?

— Старуха вела себя очень странно, точно она была не одна… Отдала сундук… Взяла деньги… А вместо расписки написала: «Нас подслушивают. За мной следят. Немедленно бегите…»

— О черт! Да не останавливайся же! Я иду за тобой… Как-нибудь незаметно передай мне металлические гильзы. Сундучок пусть остается у тебя…

— Нет, нет! — прервал Стась, который уже зашел за деревья и скрылся из виду. — Ты хочешь бросить меня? Это нечестно…

— О чем ты говоришь, дурак! — разозлился Сардов. — Я вовсе не собираюсь бросать тебя. Мы убежим вдвоем, но из города надо выехать поодиночке.

— Хорошо, тогда ампулы останутся пока у меня, — настаивал Стась.

— Послушай, а может быть, старуха провела тебя за нос, чтобы не давать расписки? — вдруг с надеждой спросил Сардов.

— Не думаю. Она даже не пересчитала деньги!

— Отдай ампулы, получи свою долю, а потом встретимся.

— Так не выйдет, — зло сказал Стась. — Уходить надо вдвоем. Сперва мне нужна жизнь, безопасность, а потом деньги!

Они долго спорили и переругивались. Поняв, что отделаться от Стася и заполучить ампулы не удастся, Сардов согласился на побег вдвоем. Воспользоваться поездом было опасно; пароходом — тоже; выехать на машине — дороги легко оцепить… Надо так, чтобы вокруг было мало людей.

— Встретимся в аэропорту, — решил Сардов.

Они увиделись на перроне аэровокзала, но держались поодаль друг от друга, говорили по радио.

— Покупай билет в Адлер, — сказал Сардов. — В справочном бюро я узнал, что сейчас будет почтовый рейс и пассажиров пока нет. Груз — почта… За тобой не следят?

— Я уверен, что все в порядке, — веселым тоном ответил Стась с другого конца перрона. — Я же старая лиса, и меня не так просто провести!

Сардов облегченно вздохнул и снова включил передатчик:

— Бери билет!

— Иду, иду… — заискивающе произнес Стась.

— Производится посадка на самолет номер сорок пять — шестнадцать, следующий рейсом Ростов — Адлер, — объявил диктор.

В последнюю минуту Петушок куда-то задевался, — наверное, побежал в киоск «Союзпечати» за новой книгой, — и Андрей Шелест сам встретил пассажиров.

Первой в самолет вошла сухонькая подвижная старушка. Она деловито осмотрелась и заняла свободное место у окна.

Затем, осторожно ступая по трапу, поднялся высокий худой человек неопределенного возраста, с редкими колючками рыжеватых волос на макушке.

Третий пассажир производил внушительное впечатление: он был хорошо сложен, моложав, хотя бородка и усы заметно старили его лицо.

Четвертый… Андрей невольно подался вперед: это был переодетый Рязанов. Рязанов сделал предостерегающий жест, и Андрей не подал виду, что они знакомы.

Темно-карие глаза Рязанова были усталы и серьезны, на скулах виднелись тонкие лучики морщинок.

Последними в самолет «вкатились» два румяных толстяка и сразу наполнили веселым шумом пассажирскую кабину. Послав воздушные поцелуи двум полным блондинкам, стоявшим на перроне, они сразу же проглотили по таблетке «Аэрона», попросили у Серафима гигиенические пакеты и дважды осведомились у Шелеста, на какой высоте будут лететь. Легко было догадаться, что толстяки не отличались храбростью и собирались в небольшой полет до Адлера, как в кругосветное путешествие.

Запыхавшись в самолет вбежал Петушок. Он торжествующе размахивал книгой.

— Командир! Подумать только!… Оставалось три экземпляра, и я успел…

— Что там у тебя? — улыбнулся Андрей.

— «Золотая цепь» Грина!.. Ну, все, я готов: теперь могу лететь спокойно. Простите… Здравствуйте, товарищи!

Пассажиры засмеялись и весело ответили на приветствие юноши. Шелест и Венев прошли в пилотскую кабину. Откатили трап, Серафим закрыл дверь самолета. Ровно заработали моторы…

Утро выдалось холодное, и Серафим сразу после взлета включил обогрев обеих кабин.

Быстро набрали высоту. Самолет мчался по верхней кромке облаков. Навстречу неслась бесконечная подвижная белая масса, залитая ярким солнечным светом; время от времени дымчатый, изогнутый язык или крутой холм вставали на пути, самолет пронизывал их и снова мчался в серебристом воздухе.

Порой перед взором возникал фантастический пейзаж: то в опаловой долине застыл молочный вихрь, а у подножия облачного пика свернулся спиралью темно-синий сказочный змей, то будто на ровной глади снега выросло сероватое полушарие ледяного жилища чукчи.

Прошли Краснодар и полетели над горным перевалом. Впереди раскинулось сверкающее голубовато-зеленое море. Петушок замерил путевую скорость и удовлетворенно улыбнулся: при такой скорости и хорошей загрузке обеспечена высокая производительность полета.

До Джугбы, где самолет изменит курс, оставалось несколько минут…

Рязанов откинул до отказа спинку кресла. То, что удалось напасть на след Стася, Алексей называл большой удачей и теперь решил ни при каких обстоятельствах не упускать его из виду. Пожалуй, это правильно: уже и так понятно, что Стась действует не один и рано или поздно он должен встретиться со своим напарником.

А почему «должен» встретиться? Поставив себя на место Стася, Алексей без труда представил себе другой возможный вариант: Стась оставляет в условленном месте саквояж с сундучком, а сам уходит в сторону…

Ну что же, тогда нельзя спускать глаз и с сундучка! Прибавится работы, но это не беда. Надо воспользоваться любой возможностью поймать сообщника Стася.

Но что из хранимого в сундучке они решили похитить? Металлические гильзы… Это предположение, сразу пришедшее в голову еще у Пылаевой, наиболее вероятно. Жаль, что события развернулись так быстро, что невозможно было вскрыть эти гильзы и посмотреть, что в них.

Правильно ли поступил он, дав возможность Стасю унести сундучок? Здесь дело не связано с диверсией, это ясно. Значит, можно располагать временем.

А если партнер Стася здесь, в самолете?! Рязанов невольно повернул голову в сторону единственного человека, кого можно было заподозрить.

Пассажир с бородкой побледнел и положил руку на сердце: ему становилось дурно то ли от небольшой болтанки, то ли от высоты.

— Ну почему они летят так высоко! — точно отвечая на мысли Рязанова, воскликнул он. — Неужели нельзя пониже?

Он быстро поднялся, открыл дверь пилотской кабины и перешагнул порог. Не более секунды раздумывал Рязанов и решительно устремился вслед за подозрительным пассажиром, но этой секунды было достаточно: дверь с надписью «Командир корабля» оказалась запертой изнутри!

Алексей резко повернулся и увидел, как из руки Стася выпал пистолет, выбитый тем, кто сидел позади него…

Шелест задумчиво смотрел на приборы.

Серафим, прижимая к горлу коробочки ларингофонов, громко докладывал «земле» обстановку полета. Налив в стакан воды, он поднес его ко рту, чтобы напиться, но, увидев перед собой дуло пистолета и лицо с бородкой и усами, онемел от неожиданности. Секунду спустя он почти машинально плеснул в незнакомца воду и спрятался за рацию. Выстрела он не услышал, а почувствовал боль в правой руке. Пальцы похолодели и выпустили стакан.

В следующее мгновение он рванулся вперед и здоровой рукой впился в горло налетчика. На этот раз были отчетливо слышны два выстрела, и диверсант, красный от натуги, склонился под тяжестью обмякшего тела бортрадиста: на голову «пассажира» опустился твердый кулак командира корабля. На помощь Шелесту бросился и второй пилот.

За штурвалами самолета теперь не было никого, и только автопилот сохранял равновесие полета.

Петушок вырвал пистолет из руки противника и отбросил его в сторону.

Вся эта стремительная сцена длилась считанные секунды, и никто из летчиков не успел как следует осмыслить, что, собственно, происходит. Шелест сзади сжал противника, но диверсант, воспользовавшись тем, что Андрей обхватил его выше локтей, извлек из кармана второй пистолет и протиснул его за спину.

Андрей почувствовал, как в живот ему уперся твердый ствол. Спина его будто покрылась морозным инеем. Он всегда был далек от мысли о смерти и во всяком случае никогда не думал, что она может прийти к нему в такой обстановке, неожиданно, нелепо и…

Шелест нажал подбородком на плечо диверсанта с такой силой, что парализовал ему всю руку. Налетчик вскрикнул от боли и выпустил пистолет.

Тут же сзади Петушок отворил дверь, и кто-то кинулся к дерущимся. «Конец!» — подумал Андрей, от нервного возбуждения и усталости у него закружилась голова. Он, точно в тумане, видел, как два толстяка, оказавшиеся вдруг проворными и энергичными, выхватили из его объятий диверсанта, повалили на пол и скрутили ему руки. Все было кончено.

— Садись на место, командир! — крикнул Шелесту один из толстяков. — Следи за машиной, а эти прохвосты уже обезврежены.

В открытую дверь было видно, как Рязанов обыскивал лежавшего на полу в проходе между кресел Стася.

Смысл происходящего вдруг сразу дошел до Венева:

— Так вы… контрразведчики?!

Ему не ответили: толстяки деловито надевали наручники на Сардова, с которого в драке слетели наклеенные борода и усы.

Петушок наклонился над Чернышом.

— Серафим… Сима… — окликнул он. — Ты слышишь меня? Все в порядке, Сима! Тебе очень больно?

Черныш посмотрел на него долгим взглядом, попытался приподняться, желая что-то сказать, но вдруг упал на руки Венева. Петушок прижался к груди Черныша. Андрей бережно положил под голову радиста чемодан и, надев наушники, стал вызывать Краснодарский аэропорт.

— Я 45-16, я 45-16, — передал он. — Возвращаюсь к вам… Приготовьте скорую помощь и организуйте встречу… На борту обезоруженные диверсанты.

— Вас поняли, — ответили из Краснодара. — Как самочувствие командира?

— Нормально.

— Разрешаем садиться у нас, подходите визуально.

Андрей сел за штурвал и выключил автопилот. Петушок с трудом оторвался от своего друга и занял место рядом с командиром.

Серафима оперировали в краевой больнице.

— Будет жить, — сказал хирург.

— А летать? — не утерпел обрадованный Шелест.

— Возможно, и летать будет.

В коридоре к Шелесту подбежал Венев.

— Ну что, командир?

— Все хорошо, Петушок, — ответил Шелест и ласково обнял его за плечи. — Будет летать наш Серафим…

У кабинета главного врача их встретил Рязанов. Он только что взбежал по лестнице и запыхался.

— Как ваш радист? — спросил он.

— Будет жить.

— Эх, Андрей, Андрей, — сокрушенно покачал головой Рязанов, — ведь это я во всем виноват: опоздал, на одно мгновение опоздал! Но я не предполагал, что они решатся на такое… Век живи, век учись! Давно мы с тобой не летали вместе, и вот, видишь, как пришлось… И не на войне, а впору надевать фронтовые погоны!..

Был поздний час, но Хоутону не спалось…

Услышав стук в окно, он не удивился: это Мелони. Уже целый месяц они вдвоем с увлечением изучают фотоальбомы, книги, различные приборы, найденные в межпланетном корабле. Накинув халат и плотнее задернув шторы, Хоутон пошел открывать дверь.

— Паола?!

— Я не могу, Боб, мне жутко оставаться одной! — глаза итальянки умоляюще смотрят на журналиста.

Сняв с себя плащ, она кинула его на спинку кресла и, пугливо озираясь, села на диван.

— Что случилось, Паола?

Она хотела ответить, но губы ее дрогнули, тонкие брови приподнялись, и молодая женщина истерически разрыдалась.

Боб смущенно присел рядом, нерешительно обнял ее за плечи и молча ожидал, пока пройдет нервный приступ.

— Ну, расскажи мне, Паола, — нежно произнес он, когда женщина несколько успокоилась, — что у тебя на сердце? Кто обидел?

— Надо мной производили опыты… — чуть слышно сказала Паола и, заметив недоумение на лице молодого человека, жестом попросила не прерывать ее и быстро-быстро заговорила.

Слушая ее, Боб встал с дивана и размашисто зашагал по комнате.

— Но самое страшное не в том, — продолжала Паола. — Они, точнее Дорт, готовят новое смертельное бактериологическое оружие…

— Подумай, что ты говоришь, Паола?

— Я слышала все своими ушами. Сам господь надоумил меня…

— Паола, опомнись!

— Дорт нашел здесь неизвестную, ужасную болезнь и собирается начинять бациллами бомбы; он сказал это сам… Он мечтает нажиться на торговле таким оружием. Ему нужна война!..

— Неизвестная болезнь?.. Неужели это арпел? — воскликнул Боб.

— Не понимаю тебя.

— Я объясню потом, Паола. Немец действует в одиночку?

— А «гости»? Ты думаешь, они приехали повеселиться? Дорт заключает с ними договоры…

Боб продолжал ходить по комнате, крепко обхватив себя руками. Он не мог не верить Паоле, да и сам понимал, что от таких людей, как Бергофф и Дорт, можно ожидать всего.

Хоутон невольно вспомнил свой очерк о Пито-Као и разговор с Мелони… Выходит, он повесил шелковый занавес, чтобы люди не видели, какое преступление против них готовят Бергофф и Дорт. Мелони оказался прав! Сегодня Боб накормил свою мать, а завтра она станет жертвой новой войны, и он, Хоутон, будет ее убийцей!

За стеной что-то стукнуло. Боб сделал знак Паоле молчать и пошел в другую комнату: приехал Пирс.

— Получена почта, Монти, — сказал ему Боб. — Я положил ее на ваш стол.

Монти кивнул.

— Желаю вам выиграть сто тысяч, — пожелал Боб. — А я пойду спать. Зачитался интересной книгой…

Монти не ответил.

Боб вернулся к себе и запер дверь на крючок.

— Теперь нам нельзя здесь оставаться, — шепнул он Паоле. — Идем через веранду… Только тише…

Лишь отойдя от дома шагов на сорок, Боб заговорил снова.

— Как быть? — развел он руками. — То, о чем ты рассказала, чудовищно!

— Боб, надо, чтобы все узнали о Дорте…

— Я уже отправил в газету материал, который привлечет к Пито-Као внимание всего мира, если, конечно, редактор поверит мне и опубликует!.. Но такое… правду о Дорте никто не станет печатать. Я боюсь еще и другого: а что, если они тайно пустят в ход свои бомбы уже завтра или послезавтра? Мы так отрезаны от всего мира, что я не вижу способа немедленно предупредить людей… Только немедленно! Мы не знаем до конца планов Дорта… Ведь в таком положении нельзя медлить! Надо его опередить! Но как?

— А если… радио?

— Да, да… именно радио! Мелони дружит с радистом. Радист любит ром… Именно радио!

— Только береги себя, Боб!

— Конечно, Паола… Да никому и в голову не придет подслушивать! Я почти не вижу риска. Иди, Паола, боюсь, Бергофф заметит твое отсутствие…

Хоутон простился с итальянкой и поспешил к себе. Едва он прикоснулся к перилам веранды, как в доме раздался выстрел. Боб невольно отдернул руку и вбежал в комнату соседа.

Пирс лежал на полу лицом кверху. На его правом виске виднелось маленькое отверстие, из которого сочилась кровь. Около ноги валялся пистолет.

Боб наклонился: Монти был мертв.

На столе в беспорядке валялись лотерейные билеты, письма, газеты. Одно из писем раскрыто. Боб взял его:

«Многоуважаемый мистер Монти Пирс!

Мы получили Ваш лотерейный билет за №0013727 и с прискорбием сообщаем Вам, что в опубликованной по радио таблице выигрышей допущена ошибка. Выигрыш в сто тысяч долларов пал на №0013721… О том, что Вы подделали свой билет, мы не напоминаем, полагая, что Вы сами понимаете теперь, что произошло. Увы, сэр, поспешность не всегда приводит к положительному результату…

Скорбим вместе с Вами, дорогой сэр, но выражаем надежду, что эта небольшая оплошность будет стойко перенесена Вами, ибо все, что ни делается в мире, совершается по воле божьей!..»

Газета оказалась свежей, и Боб прочел в ней сенсационное сообщение, набранное крупным шрифтом:

«… Ходят слухи, будто устроители лотереи, изобретательные отцы нашей церкви, совершили трюк, достойный удивления потомков!..

Говорят, что билета за №0013727 не было выпущено. Но радио «по ошибке» сообщило, что 100 тысяч выиграл именно этот номер. Отцы нашей церкви показали себя превосходными психологами.

Дело в том, что билет за №0013721 немедленно подделали, причем мастерски, как это официально подтвердили авторитетные эксперты: единица превращена в семерку! Выигравший билет испорчен и уже не подлежит оплате. Говорят, жертвой этой аферы стал некто Пирс, собственной рукой лишивший себя богатства…

Всего одна черточка — и справедливость восторжествовала. Круглая сумма осталась в кассе! Оказывается, не так легко провести за нос нашу святую церковь и нельзя безнаказанно творить грехи там, где незримо присутствует сам дух господень.

Считаем своим долгом порадовать читателей: средства, полученные святой церковью от продажи билетов, пойдут на укрепление нашей веры и послужат делу дальнейшего духовного совершенствования верующей паствы!..»

Боб скомкал газету, швырнул ее на пол и еще раз взглянул на Пирса. Перешагнув через труп, Хоутон подошел к телефону.

Наутро новость облетела остров, но грустное событие вызвало лишь осуждение завсегдатаев кабачка Оскара, привыкших не раз смотреть в лицо смерти и презирающих всякого, кто подымает на себя руку.

Пирса похоронили вечером, а насмешник Буль собственноручно начертал эпитафию на могильном камне, навеки прижавшем неудачника Монти к чужой земле:

…Монти застрелился ночью, а утром Дорт вызвал Курца. Мучимый дурными предчувствиями, старый эсэсовец неохотно направился к патрону.

Вот и кабинет Дорта, вот и он сам, а Курц все еще не придумал подходящего объяснения тому, что Пирс ушел от возмездия.

— Недурно вы устроили инсценировку самоубийства… — вдруг услышал Курц голос Дорта и вытянулся. — Я очень не хотел шума при устранении Пирса: этого пьяницу рабочие привыкли ежедневно видеть и на заводе и в кабачке… Когда вы захотите, то действуете разумно, —Курц расправил плечи и преданно посмотрел в глаза Дорту. — Если вы, наконец, совсем избавите меня от чужих ушей, я прощу вас. Идите…

Курц по-военному щелкнул каблуками и быстро вышел.

«Что было бы, — подумал он, — если бы люди никогда не ошибались?!»

Весть о самоубийстве Монти Пирса развлекла и Бергоффа и гостей, находившихся в эти дни в его доме.

Но на одного из них выстрел Пирса произвел настолько сильное впечатление, что он около часа оставался в состоянии необычайной сосредоточенности.

Это был Хент — долговязый детина, достойный отпрыск Джексона. Слоняясь по свету с туго набитой мошной, Хент после пребывания в Индии стал мистиком. Не находя ничего достойного в этой жизни, он уверовал в загробный мир и посвятил себя «проблеме» установления связи с душами умерших. По заказам Хента на материке было изготовлено несколько приемо-передаточных радиоустановок для общения с потусторонним миром.

Но то ли умершие оказались неразговорчивыми, то ли аппараты требовали каких-то доделок, до сих пор Хент улавливал только голоса живых. Не теряя надежды, он купил новую аппаратуру и теперь ожидал удобного случая, чтобы испытать эту, как его уверяли, абсолютно надежную установку.

«Самоубийство Пирса и есть такой удобный случай!.. Монти недавно покинул наш бренный мир и, вероятно, еще не отвык от земного общества, — подумал Хент. — Возможно, он окажется разговорчивее других покойников?»

Хент извлек из багажа свой новый аппарат и стал готовиться к его испытаниям. В поздний час ночи на пустынном океанском берегу вокруг него собралась компания: Джексон, Бергофф и Курц. Аппарат был установлен на открытом месте. Беззвучно произнеся про себя молитву и испросив у всевышнего разрешения на эксперимент, Хент дрожащей рукой включил передатчик. В эфир понеслись слова:

— … Говорит Пито-Као… Монти Пирс, Монти Пирс! Если ты слышишь меня, то отзовись… работаю на волне 70 сантиметров…

Ночь молчала. Тихо плескался океан, с шорохом перебирая прибрежную гальку, луна холодным светом озаряла упорного искателя мертвых душ. Монти Пирс не отзывался.

Курц вполголоса запел старую фривольную песенку, одну из тех, что морские ветры и сейчас разносят по портовым тавернам.

— Вы о чем-то думаете, Курц? — вполголоса спросил у него Бергофф.

— С вашего позволения, сэр… я думаю, что эта затея мистера Хента с аппаратом — чепуха! — признался Курц. — Да, сэр, чепуха! Я не одного отправил на тот свет и знаю, что это значит.

— Тихо, болван! — зашипел Бергофф и оттянул его за рукав в сторону от всей компании. — Нельзя быть таким бестактным.

Хент испробовал десятки волн и перешел с ультракоротких на короткие, измеряемые уже не сантиметрами, а метрами.

И вдруг… Остатки волос зашевелились на преждевременно лысеющей голове Хента. Прислушиваясь к прерывистому стрекотанию аппарата, Хент едва не лишился скудных остатков разума и не отправился сам «в гости к бедняге Монти».

Из эфира, преодолевая трескотню и шум радиопомех, примчалась совсем неожиданная радиограмма:

Джексон, воткнувший перед тем в уши слуховые трубки, заинтересовался ритмичным писком.

— Что там? — спросил он. — Дай-ка ленту…

Хент исполнил его просьбу.

— Так-с! — произнес старик, поднося к глазам бумагу, на которой аппарат автоматически записал радиограмму. Хент услужливо освещал ее карманным электрическим фонарем. — Гм! Скажи, пожалуйста… В самом-деле, что-то написано… «Люди мира! Берегитесь! Остров Пито-Као… Требуйте расследования…» Что? — вдруг заорал он так, что слуховые трубки едва не выскочили из его заросших седей щетиной ушей. — В какую авантюру меня втянули?

Бергофф рывком выхватил у него ленту и прочел текст таинственной радиограммы. Он повернулся к Курцу и понял, что немец тоже прочел ее.

— Ну? — хрипло спросил Бергофф. — Кто?

— Я перерою весь остров, но найду его, шеф, — глотая слюну, ответил Курц.

— О какой секретной базе здесь идет речь? — нахмурясь, спросил Джексон.

— Понятия не имею, — пожал плечами Бергофф. — Вероятно, есть какой-то другой остров с таким же названием.

— Мы с вами говорили, как честные бизнесмены, — резко бросил Джексон. — Я верил вам… Но сейчас я вижу, что вы, многого недоговорили, а риск, которому я подвергаюсь, значительно превышает доходы, обещанные мне в нашем соглашении. Я покидаю вас и оставляю за собой право расторгнуть договор или заключить его на новых, более приемлемых для меня условиях! — И, повернувшись к сыну, почти крикнул: — Собирайся, дармоед! Я прощаю твою глупость только потому, что она хоть раз случайно уберегла меня от убытков.

— Мистер Джексон, — неуверенно попытался удержать его Бергофф. — Я не сомневаюсь, что это недоразумение… Все уладится…

— У меня достаточно денег, чтобы вкладывать их только наверняка, — отрезал старик. — А здесь, на Пито-Као, далеко не спокойно!

В противоположность Джексону Стоутмен отнесся к радиограмме более ровно.

— Занимаясь подобными делами, — сказал он Бергоффу, — следует быть осторожным. Проверьте своих людей: в этой коробке, — он указал рукой в сторону крабоконсервного завода, — завелась моль. Советую не жалеть нафталина…

Дорту же он высказал свое мнение о их новом «бизнесе» откровенно:

— Я считаю, что теперь время, мой любезный друг, очень подорожало для нас с вами! Боюсь, что, если в течение месяца вам не удастся найти «противоядие», будет поздно… Если радиограмму перехватят и предадут огласке, вашу голову не примет в заклад ни одно страховое бюро!

Дорт промолчал. В эту ночь он включил рацию с намерением дать Сардову указание действовать ва-банк, но Сардов молчал.

В металлических гильзах оказались стеклянные ампулы. В одной из них — кусочек ткани, взятый от мумифицированного трупа, найденного на острове Статуй. Об этом прямо было написано на клочке бумаги, вложенном в гильзу.

В качестве эксперта пригласили профессора Николая Александровича Дарсушева.

Его электронно-счетная установка «Санус» для комплексного микробиологического исследования была уже готова и проходила испытания.

— Лучшего «пробного камня», чем эта ткань, и не придумать для нашего «Сануса», — сказал Нине Николай Александрович. — Завтра же приступим к опытам… А вот вторая ампула загадочнее…

На донышке второй запаянной стеклянной трубки лежала щепоть какой-то пыльцы. И никаких указаний на то, что бы это могло быть!

— Микробы? — предположил Рязанов.

— Вероятно, нет.

Нина привезла в Ростов-на-Дону все рукописи своего деда, и профессор Дарсушев внимательно перечитывал каждую строку. Разгадка тайны второй ампулы была найдена в дневниковых записях.

— Послушайте, ведь это очень просто, — убежденно сказал профессор Нине и Рязанову. — Вспомните: во время эпидемии на острове Статуй туземцы соседнего острова («пожиратели водорослей», помните?) остались живы!.. Не в «Белой ли розе» весь секрет? И неспроста, знаете, Павел Александрович так подробно описал ее… А ведь с точки зрения антибиотических свойств мы и сейчас мало знаем водоросли…

— Значит, по-вашему, — осторожно спросил Рязанов, — во второй ампуле находятся…

— Совершенно верно: споры водоросли «Белая роза»!

— Это правдоподобно, — согласился Рязанов.

— Николай Александрович, — предложила Нина, — давайте проверим «Белую розу» как лечебное средство!

— Много нужно времени для этого, профессор? — прервал Рязанов.

— Да нет, не очень. Все дело в том, не потеряли ли своей жизненной силы споры и как долго будет расти сама водоросль.

— Где, по-вашему, можно попробовать вырастить «Белую розу»?

— Я считаю, что на Черноморском побережье, скажем в районе Адлера, можно создать благоприятные условия для развития спор… Неплохо бы Нине Константиновне самой съездить туда и начать переговоры с ботаниками.

— Я с удовольствием выполню ваше поручение.

…Девушка приехала в Адлер и поселилась почти у самого моря.

А некоторое время спустя на Адлерской экспериментальной ботанической станции была большая радость: споры, находившиеся более полувека в запаянной ампуле, стали развиваться…

Когда появились первые экземпляры водоросли, ботаники заявили, что этот вид встречается в нескольких местах Тихого океана, что «Белая роза» еще мало изучена, хотя у нее давно есть длинное трехсложное латинское наименование, что, извлеченная из воды, она быстро гибнет. Удивление, вызванное ею у Павла Александровича Тверского, объяснялось тем, что он был врачом, а не ботаником.

Тогда по просьбе Дарсушева Нина уговорила приехать в Адлер профессора Русанова.

Русанов произвел несколько химических анализов водоросли и вызвал из Ростова Дарсушева.

— Милейший Николай Александрович, — сказал он Дарсушеву, — я полагаю, что «Белая роза» — настоящий клад для вас! В ней содержатся такие вещества, что вы в скором времени шутя будете расправляться даже с проказой. Прошу вас, ознакомьтесь с предварительными результатами.

— Я знаю их, — с нарочитой беспечностью ответил Николай Александрович.

— Не понимаю вас.

— Анализ водоросли у меня в кармане!

— В таком случае, я не вижу повода вызывать меня из Москвы, отрывать от дела и вообще… Я вышел из юного возраста…

Русанов с раздражением отбросил бумаги и встал. Он был глубоко обижен.

— Вам вредно волноваться, — сказал Дарсушев.

— Ну, знаете ли, это слишком!

— Да вы успокойтесь: никто другой, кроме вас, не производил анализа «Белой розы»…

— Почему же вы утверждаете, что знаете результат?

— Просто предугадал… Вот, прошу прочесть…

Русанов взял из рук Дарсушева листок и прочел.

— Откуда это у вас? — возбужденно спросил он.

— Вам же известно, что, судя по всему, в «Белой розе» могли или должны были быть вещества, исцеляющие загадочную болезнь с острова Статуй?

— Да, да, говорите! — взволнованно воскликнул Русанов. — Я начинаю понимать! Говорите же!!

— С помощью «Сануса» мне удалось оживить возбудителя…

— Уже?!

— Изучить его. «Санус» продиктовал мне также состав исцеляющего препарата, и я…

— Да замолчите же! Предположение оказалось верным: мой анализ схож с вашим! Коллега, поздравляю вас от души, поздравляю… Ваша машина начинает свою жизнь с научных открытий!

Со слезами радости на глазах они хлопали друг друга по плечу, до боли стискивали руки и смеялись на всю лабораторию.

— Я помолодел сегодня на двадцать лет, — едва дыша, произнес Русанов. — Теперь понятно, почему не все погибли от болезни в районе острова Статуй: «Белая роза» оказалась спасительницей… Но между моим анализом и данными «Сануса» все же имеются некоторые расхождения…

— Это неизбежно, — прервал Дарсушев. — Ведь в «Белой розе» много и других веществ, не обязательных для исцеления болезни, в то время как «Санус» требует лишь самое необходимое. Все же мне хочется тщательно сравнить оба результата: нет ли где ошибки?

— Если так, — сказал Русанов, — то давайте с предельной точностью повторим анализы вдвоем.

Работа сразу же закипела.

На итоговый опыт Дарсушев пригласил Нину и Рязанова в свою лабораторию в Ростове-на-Дону.

— Главное уже в наших руках, — сказал он. — Еще немного, и мы разгадаем тайну Пито-Као… Пройдемте в лабораторию…

Центральное место в новой экспериментальной лаборатории Дарсушева занимал сложный аппарат, точнее — целый автоматический комбинат, представляющий собой просторную камеру из толстых прозрачных плит органического стекла.

К левой стороне камеры примкнуты дополнительные «карманы» для подопытных животных. В прорези правой стенки вставлены «изоляторы» — небольшие плексигласовые ящики, куда попадает материал по окончании опытов. Ящики снабжены герметическими крышками. В верхнюю стенку камеры вмонтированы два микроскопа, из которых один может подсоединяться к киноаппарату.

Все устройство рассчитано на опыт с самыми опасными микробами. Для большей безопасности по окончании опыта включается специальный стерилизующий облучатель, убивающий микробы.

Николай Александрович, любивший авиационные сравнения, назвал эту камеру аэродинамической трубой.

— По сути дела, — говорил он, — мы как бы «продуваем» в аппарате микроб или вирус и, получив исчерпывающие данные о нем, отправляем его на кладбище.

Остальным это сравнение понравилось, и опыты стали называть продувкой.

Нина и Рязанов впервые познакомились с новой лабораторией и не скрывали своего восхищения.

— У вас автоматики не меньше, чем в самолете, — заметил Алексей.

— Да, — улыбнулся Дарсушев и указал на стену. — А вот экран рентген-аппарата: он вынесен отдельно для удобства работы; есть особый стетоскоп с радиоусилителем. Ну что ж, начнем, — он повернулся к лаборантке. — Несите кролика.

Взглянув на часы, профессор открыл дверцу, осторожно укрепил ящик с кроликом на ленточном транспортере и наглухо закрыл «аэродинамическую трубу».

— В предстоящем опыте, — сказал Дарсушев Рязанову, — по моим предположениям, мы должны увидеть пока неизвестного нам возбудителя «во всей его красе»…

Тихо застрекотал киноаппарат, в зале погас верхний свет, камера освещалась теперь только боковыми бестеневыми лампами.

Рязанов и Нина смотрели, как тонкая длинная игла с помощью механической руки, которой управлял Дарсушев, плавно приблизилась к уху кролика, нацелилась и на секунду впилась в одну из розовых ниточек Зверек вздрогнул. Ритмичные звуки участились, и на экране рентген-аппарата было видно, как крохотная струйка жидкости толчком вошла в кровеносную система зверька. Игла неторопливо вернулась на место.

Затем Дарсушев включил особую электронную установку, и на пульте управления осветилась шкала, которой Рязанов сначала не заметил. Стрелка стояла на нуле.

— Это совершенно новое изобретение не только для вас, но и для микробиологов, — пояснил профессор. — Электронное устройство дает нам возможность сразу, не прибегая к микроскопу и анализам, определить, проникли в тело больного микробы или нет, и даже узнать, в каком количестве.

— Но почему же тогда стрелка стоит на нуле? — удивился Рязанов.

— Разве на нуле?

Алексей еще раз посмотрел на шкалу электронного устройства: стрелка отклонилась на несколько малых делений. Теперь он не спускал с нее глаз и увидел, как стрелка все больше отодвигалась вправо, а когда она достигла красной черты, коротко прозвенел звонок. Лента транспортера тотчас пришла в движение и передвинула ящик с кроликом в глубь аппарата. Лаборантка осветила маленькой лампочкой с рефлектором свой столик и приступила к записям.

Конечности зверька конвульсивно задергались, пульс, слышимый всеми, резко участился. Четверть часа спустя тело кролика покрылось бугорками, заметными даже под густой шерсткой.

Николай Александрович снова взялся за рукоятки механической руки, и сверху опять опустился шприц, но теперь уже пустой. Игла впилась в один из бугорков, и шприц заполнился темной жидкостью.

Зверек тяжело дышал, температура его повысилась, шерсть в пораженных местах заметно поредела. Пульс участился еще больше, но звучал тише.

Вскоре кожа на спинке кролика лопнула, и выступили капли густой крови. Бугорки превращались в гнойные язвы…

В воображении Алексея невольно возникла трагическая картина: где-то в городах и селах вспыхивает эпидемия. Люди от мала до велика гибнут, охваченные ужасом, беззащитные перед невидимым врагом. Останавливаются заводы и фабрики, транспорт, по мирным полям гуляет отравленный ветер.

Нет! Этого не должно быть, этого никогда не будет! Никто не имеет права допустить подобное! Он прислушался к разговору профессора и его ассистентки.

— Практически никакого инкубационного периода!

— Поразительно… Напоминает действие яда.

— Это что-то совершенно необычное и пока… непонятное для меня.

В тишине громко прозвучал звонок, и лента транспортера передвинула погибающего кролика в отсек, который Рязанов мысленно назвал главным, — так много было здесь различных приборов, кнопок управления, тумблеров и агрегатов.

Алексей не ошибся. Дарсушев взволнованно и даже чуть-чуть торжественно сказал:

— Это и есть наш «Санус». Более ста человек трудились целый год, прежде чем удалось оснастить нашу лабораторию этой электронно-счетной машиной! На микробе с Пито-Као и состоялось ее «боевое крещение».

— Каково назначение «Сануса»?

— На самолетах имеются автопилоты. А «Санус» — это автоматический микробиолог.

Рязанов понимающе кивнул.

— В принципе идея «Сануса» проста, — продолжал Дарсушев. — С помощью различных технических средств в машине происходит изучение всех свойств того или иного возбудителя. Каждое свойство микроба передается в запоминающее устройство, где оно сравнивается с теми особенностями других микробов, что уже «записаны» там. После автоматического отбора сравниваемых свойств происходит классификация и определение микроба. Пока мы с вами разговариваем сейчас, «Санус» занят как раз таким определением. Но если у микробиолога на все анализы и сравнения уходят недели и месяцы, то «Санусу» достаточно сотых, тысячных и даже миллионных долей секунды! Зная, какими средствами мы располагаем, «Санус» советует нам состав препарата, убивающего заданный микроб.

— Но для этого «Санус» должен многое знать?

— Совершенно верно. В идеале он обязан знать все, что уже известно человечеству в области микробиологии, биохимии и некоторых смежных наук. Но наш «Санус» еще молод, и мы не успели вложить в его запоминающее устройство всех имеющихся знаний. Ведь он не добывает новых знаний, а только хранит их и путем многократного сравнения различных данных помогает нам решать подчас сложные задачи. Пройдет некоторое время, и «Санус» будет почти совсем точным.

— А сегодня он не ошибется?

— Посмотрим. Мы вырастили «Белую розу», а потом передали в запоминающее устройство «Сануса» точный химический состав водоросли…

— Николай Александрович, — прервала их разговор ассистентка, — «Санус» считает, что препарат из «Белой розы» можно улучшить.

Рязанов вздохнул, недоуменно посмотрел на лаборантку и перевел взгляд на электронную машину. «Санус» считает… советует…» — вертелось у него в голове.

— А что он предлагает? — спросил Дарсушев.

— Добавить к составу «Белой розы» всего один элемент… — с этими словами ассистентка передала профессору узкую бумажную ленту с мелкими буквами и цифрами.

— Ну что ж, дайте команду действовать. Я согласен с ним.

— Вы говорите о машине, как о живом существе! — воскликнул Рязанов.

— Но это такая машина, что к ней уже нельзя относиться, как… к паровому двигателю.

— Чертовщина какая-то!

— Не чертовщина, а кибернетика, вы хотели сказать? — засмеялся Дарсушев. — Умная штука.

— Может быть, со временем вообще люди станут не нужны? — пошутил Рязанов.

— Этого не будет. Никакая машина никогда не сможет сделать больше человека! Просто она работает быстрее человека и сберегает нам время… Что же касается нашего «Сануса», то у него есть одно сходство с человеком: в «детстве» ему тоже надо учиться в школе…

— То есть?

— Когда мы наладим серийное производство, то после изготовления каждого экземпляра такой электронной машины именно этот «Санус», — Дарсушев кивнул в сторону аппарата, — передаст своему очередному «коллеге» все, что «знает» сам, или, попросту говоря, приведет запоминающее устройство еще «пустой» машины в точное соответствие со своим запоминающим устройством, и… младенец сразу станет «доктором наук»…

— Чудеса! — воскликнул Рязанов.

— Однако кролик вот-вот умрет… А надо еще приготовить исцеляющий препарат… — вмешалась Нина.

В эту секунду на пульте электронной машины вспыхнула зеленая лампочка.

— Препарат готов, — сказал Дарсушев. — В «Санусе» имеется и автоматическая аптека. Простите, остальное придется делать мне самому.

Профессор опять подошел к рычагам механических рук, и вскоре Рязанов увидел, как узкий металлический шприц приблизился к кролику, и через иглу под кожу был введен исцеляющий препарат.

Тело зверька все еще казалось трупом, но в лаборатории уже послышались мерные удары: сердце кролика вновь подавало признаки жизни. Постепенно восстановилось дыхание. Стрелка на шкале электронного устройства отодвинулась влево: количество микробов стало уменьшаться — в организме кролика началась ожесточенная война.

Нина наклонилась к тетради и, погруженная в свои размышления, что-то торопливо записала.

— До выздоровления несколько дней, может быть, неделя-две, — сказал Дарсушев, — но я с уверенностью могу заявить: и этот возбудитель уже нам не опасен — мы знаем верное средство спасения от него. Но более страшной болезни я еще не видел! Конечно, у кролика реакция происходит быстрее и сильнее. Но и человеку несдобровать, если…

— Что вы посоветуете на будущее, профессор?

— Мне еще не ясно происхождение возбудителя. Странно, как до сих пор ему удалось «оставаться в неизвестности». Очень серьезная для меня загадка! Надо посоветоваться с коллегами.

— А до тех пор?

— Я вас понимаю, товарищ Рязанов. Возбудитель нам пока нужен, и его уничтожить нельзя.

— Вам же известно, что за ним охотились и… могут повторить попытку…

— В «Санусе» есть и надежная «кладовая»: даже если произойдет землетрясение, особые лучи убьют всех микробов мгновенно. Не бойтесь, мы предусматриваем все!

— Хорошо, профессор.

Алексей крепко пожал всем руки и ушел.

Полтора часа спустя первым попутным самолетом Рязанов вылетел из Ростова-на-Дону в Москву для доклада полковнику Козлову.

За два года Дорт хорошо изучил своего шефа и компаньона, знал его слабости и отдавал должное его таланту крупного дельца. Но сам он оставался для Бергоффа неразгаданным. Радиограмма, случайно перехваченная Хентом, раскрыла глаза Бергоффу: он понял, что Дорт скрывает от него нечто очень значительное, лишь прикрывается вывеской фирмы «Бергофф и К°», заботится только о своих барышах в будущем.

Отношения между компаньонами испортились. Страх обуял Бергоффа: если радиограмма принята на материке и попадет в газеты — доброе имя фирмы пропало, прибыли, как по мановению волшебной палочки, превратятся в убытки!

Неделю Бергофф прослушивал чуть ли не все радиостанции мира и просматривал газеты.

«Слава богу! — мысленно восклицал он. — Все тихо… Надо сказать Хоутону, чтобы он ничего больше не посылал в свою газету: молчание о Пито-Као сейчас дороже золота…»

Но именно в этот день, когда Бергофф облегченно вздохнул, ему принесли корреспонденцию Хоутона.

Секретарь вошел в кабинет Бергоффа в такой растерянности, что осмелился обратиться первым:

— Сэр…

— Я вас не звал, — буркнул Бергофф.

— Это очень прискорбно, сэр, но я… Если вы позволите… Прошу прощения, сэр…

— Что у вас в руках?

— О сэр! Необычайно! Соблаговолите прочесть, сэр, и вы сами…

— Да расскажите толком, черт бы вас побрал!

— Я не уверен, что вы поверите мне, сэр.

— Можно подумать, — проворчал Бергофф, — будто я когда-либо верил газетам… Ну, давайте, что вы там такое принесли?

Приняв пачку газет, Бергофф пробежал взглядом первую из них и уже не мог оторваться от пестро сверстанной полосы с броским ярким заголовком:

Чело магната покрылось испариной.

писала редакция, —

Дойдя до этого места, Бергофф потемнел от злости, охватившей его, и, стукнув кулаком по газете, прорычал:

— Трезвость… скромность… проницательность!!! Я его в пор-р-рошок сотру!..

— Я вам нужен, сэр?

— Что? Вон, проходимец!

— Слушаюсь, сэр… — пораженный секретарь словно провалился сквозь землю.

Бергофф с трудом оторвался от газетной страницы. Он не задумывался над тем, насколько правдоподобен рассказ Хоутона. Он видел во всей этой шумихе лишь верный повод привлечь к острову опасное внимание всей мировой общественности.

Перелистав несколько рекламных страниц, Бергофф снова увидел сенсационный заголовок, набранный крупным шрифтом:

Уже в вечернем номере той же газеты на первой полосе была опубликована информация о подготовке экспедиции на Пито-Као…

Корреспонденция Хоутона привела рыбного короля в состояние, по всей вероятности, близкое к ярости тигра, попавшего в ловушку. Не помня себя, он нажимал кнопку звонка и кричал:

— Немедленно разыщите этого пьяницу, этого бумагомарателя живым или мертвым!

— Будет исполнено, сэр, сию же минуту… — голос секретаря затих уже по ту сторону двери.

Бергофф забегал по обширному кабинету, опрокидывая стулья, цепляясь ногами за ковровую дорожку; его раздражало сейчас все, даже собственное отражение в узком высоком зеркале.

Едва успела наполовину приоткрыться дверь, как он ринулся к ней и что было силы нанес удар в нижнюю часть показавшегося бледного, покорного лица. Секретарь неестественно дернулся головой и без звука вытянулся у порога.

— О’кей, — раздался из-за двери веселый голос Боба. — Такой удар принес бы немало хлопот самому Паулю Андерсону! Не завидую тому, кому он достался… — Перешагнув неподвижное тело, Хоутон добавил более серьезно: — Насколько я понял со слов этого бедняги, вы меня звали?

Бергофф оторопело посмотрел на веснушчатую физиономию Боба, на секретаря, который, даже будучи нокаутированным, сохранял на своем бескровном лице выражение учтивости, и понял, что произошла ошибка.

Удар как бы разрядил его гнев.

— Вы удивительно счастливый человек, Боб, — криво усмехаясь, выдавил он. — Но это удача обреченного… Вы еще пожалеете, что я ошибся! Тем строже и изобретательнее я буду теперь.

— Уж не хотите ли вы сказать, что этот превосходный прямой правой предназначался мне? — хладнокровно спросил Боб. — Что случилось?

— Ты еще вздумал прикидываться, негодяй! — завизжал Бергофф и дрожащими руками стал швырять в ноги Хоутону лежавшие на столе газеты. — А это что? А это что?.. — приговаривал он.

— Только-то и всего? — улыбнулся Боб. — Это все правда, что там написано. Но я сразу не сказал вам, чтобы сделать приятный сюрприз. Наконец я журналист, и у меня в крови передавать сенсацию только в газету.

— Болван! Идиот! Ты же привлек к Пито-Као внимание всего мира!..

— Ваша правда. Все это так удивительно!

— Это мой остров, тупица, и я не желаю, чтобы чья-либо нога ступала сюда без моего разрешения, особенно сейчас!.. — вырвалось у Бергоффа.

— Вы боитесь, Бергофф? — вдруг с ненавистью взглянул на него Хоутон. — Теперь я знаю, что творится здесь!..

Рыбный король невольно отступил на шаг. Таким он еще никогда не видел Хоутона.

— Я раздавлю тебя, мерзавец! — с присвистом произнес он.

— Если дело обстоит таким образом, — вспыхнул Боб, — то я принимаю войну! Ты боишься сейчас людей, потому что могут открыться твои махинации с развалиной Джексоном и то, что готовится в лаборатории Дорта.

— Так это ты сообщил по радио?! — вскричал Бергофф.

— Да, я!

Бергофф извлек из кармана пистолет, но Боб ударом ноги выбил оружие и ухватил миллионера за горло. Бергофф дал ему подножку, они оба упали и сцепились в отчаянной борьбе.

Силы их были примерно равны, и исход схватки мог зависеть от любой случайности. Все же больше возможности победить имел Бергофф, потому что Боб быстро утомлялся. Бергофф скоро понял это и старался всячески вымотать Хоутона, парализовать его волю, используя самые болевые приемы.

Оба понимали, что борьба эта не могла закончиться перемирием. Поймав левую кисть Боба, Бергофф резко вывернул ее, вынудив противника застонать от боли и лечь на спину. Пистолет теперь лежал всего в полуметре от борющихся. Бергофф уже потянулся к нему одной рукой, другой продолжая выворачивать слабеющую руку Боба, как вдруг тяжелый удар сзади оглушил его, и он, тупо посмотрев на Боба, ткнулся головой ему в плечо.

Секунду спустя Боб поднялся, всклокоченный, в изорванной одежде. Рядом с ним стояла бледная Паола с разбитой бутылкой в руках.

— Не стоило бы тебе ввязываться в это дело, — прерывисто дыша, сказал он.

— Ненавижу это змеиное гнездо, — тихо ответила Паола.

— Теперь бежать! Обоим, — сказал Боб.

— Да, надо.

— Надо, но вместе нам бежать рискованно: может быть погоня… У меня возник другой план… Но сперва надо покончить с этими двумя, — Боб кивнул на бесчувственного Бергоффа и секретаря.

— Прикончить?!

— Ты меня не так поняла. Веревки есть?

Паола подумала, кивнула и выбежала из комнаты.

Сознание возвращалось к Бергоффу будто отдельными разрозненными кадрами из старого, давно позабытого фильма. Связанный по рукам и ногам, он стал ворочать во все стороны головой, в которой еще звенело от сокрушительного удара.

В противоположном углу комнаты, также крепко связанный, лежал секретарь. Увидев, что Бергофф приходит в себя, он не удержался от горестного восклицания:

— О сэр!

— Вы живы? — спросил Бергофф.

— Разве это жизнь, сэр, видеть вас в таком состоянии?

— Так освобождайте же меня.

— Увы, сэр. Я не только связан, но и привязан к чему-то. Я не могу даже подползти к вам.

— Черт возьми, я тоже точно прикован к галере.

Впервые в жизни попав в положение, уравнявшее их, секретарь смутился и не знал, как продолжать разговор, чтобы не уронить чести патрона.

— Я трижды звал Паолу, но она почему-то не идет, — пожаловался Бергофф.

— Я полагаю, сэр, что мисс Паола не придет.

— Что ты мелешь, болван!

— Прошу прощения, сэр, но мне показалось, что она разбила бутылку о… о вашу… Извините меня, сэр, я не рискую договаривать до конца.

В углу послышалось пыхтение, треск веревок, затем в адрес Паолы понесся поток отборных ругательств.

Секретарь скромно молчал, чтобы не прерывать хода мыслей своего хозяина.

— Неужели никто так и не зайдет к нам? — наконец произнес Бергофф.

— Осмелюсь напомнить, сэр, что, согласно вами заведенному порядку, вас запрещено беспокоить.

— Что же, мы так будем лежать целую неделю?

— Никак нет, сэр. В девятнадцать часов вас освободят.

— Почему именно в девятнадцать?

— На этот час вы вызвали господина Курца, и он…

— О черт! Проклятие этому безмозглому идиоту. Он совершенно не способен нести свои обязанности. А может быть, он придет раньше?

— Не думаю, сэр. Немцы любят точность.

Наступило молчание. Изредка Бергофф справлялся у секретаря о времени, и последний, видя отражение настенных часов в зеркале, почтительно докладывал: «Пятнадцать часов двадцать две минуты, сэр…» — а когда он произнес: «Девятнадцать часов», в дверь кто-то осторожно постучал, и секретарь ликующим голосом крикнул:

— Да, да, войдите, патрон ожидает вас!

Дверь отворилась, через порог переступил Курц и замер с отвисшей челюстью…

Курц перевернул все на острове, но безуспешно: так и осталось тайной, кто послал в эфир радиограмму. Конечно, немец ни на секунду не сомневался в том, что Монти Пирс не догадался и не решился бы ни на этом, ни на том свете сочинить такое, надо отдать справедливость, сильное послание.

Пало подозрение на радиста, но кабатчик Оскар защитил его:

— В ту ночь, о которой вы говорите, парень так напился, что я оставил его ночевать прямо за столом, сэр!

Только после драки Хоутона с Бергоффом и исчезновения журналиста (в то же время скрылась и Паола) Курц точно узнал, чьих рук было дело, а это само по себе значило немало.

Курц поднял на ноги всех своих «мальчиков», но следов Боба и Паолы не нашли.

Тогда Дорт распорядился «допросить» Мелони…

Итальянца пытал сам Курц, никому бы на свете не уступивший этого права.

В жизни Мелони настали самые невыносимые часы и минуты. Впечатлительный по натуре, он с детства не переносил физической боли. Сейчас же изобретательный Курц причинял ему такие ужасные муки, что Мелони десятки раз терял сознание. Курц приводил его в чувство и спрашивал:

— Где Хоутон?.. Где Паола?.. Я знаю, что этот пропойца — твой собутыльник!

Острая ненависть к мучителю охватила Мелони. Но что он мог сделать в таком положении? Чем отплатить за свои страдания?

Разум подсказывал ему: только упорным молчанием он сможет отомстить ненавистному Курцу, только молчанием! Молчать, чего бы это ни стоило, молчать, чтобы отомстить этому зверю!

И Мелони молчал: он знал, где Боб и Паола, но молчал.

И только одно терзало его измученную душу… Дни и ночи знакомился он с научными богатствами, хранившимися в гаянском сейфе. Понимая, что нельзя сразу объять необъятное, Мелони взялся сперва за «расшифровку» необыкновенного фотоальбома. Как он и предполагал, в сейфе нашлись необходимые материалы.

Свои размышления Мелони записывал в дневник, вначале вчерне, а потом не торопясь перепечатал на машинке: он понимал, что эти страницы должны произвести фурор в мировой науке и потому взвешивал каждое слово.

И вот теперь его дневник попал в руки Курца и, следовательно, станет достоянием не человечества, а Дорта и Бергоффа… При одной этой мысли Мелони охватывал лютый гнев, но он все же молчал, потому что иного оружия у него не было.

Трудно сказать, какой конец был уготован итальянцу Курцем. В дело вмешался Дорт. Собственно, не вмешался, а попросту приказал Курцу отправить старика в секретную бактериологическую лабораторию. Так очутился Мелони в обширном подземелье острова, страшном гроте Топ-Чанг.

Его везли в открытом катере, выкрашенном в белый цвет. С виду поездка напоминала увеселительную прогулку, но Курц, с сожалением расставаясь со своей жертвой, откровенно объяснил Мелони, что для него настали последние деньки. Тяжелой ценой расплачивался Мелони за свою хорошую дружбу с Бобом…

Обогнув остров с западной стороны, катер вошел в лагуну с высокими берегами, на которых, подступая к самому обрыву, замер густой тропический лес.

Не сбавляя хода, катер направился к берегу, и Мелони скоро увидел в скале большой сводчатый ход, который вел в глубь острова. Яркий прожектор осветил огромную пещеру с подземным озером, образованным водами лагуны.

Справа виднелись постройки, освещенные электрическими огнями. Тишину пещеры зловеще нарушил всплеск воды, расступившейся перед носом катера.

Воздух здесь был чистый и свежий, «припахивающий грозой», как мысленно определил Мелони, впервые осматривая мрачные своды Топ-Чанга.

Когда катер пришвартовался к маленькой пристани у построек, на берегу засуетилось несколько человек в матросской одежде, и Мелони услышал отрывистые слова команды.

С ним никто не разговаривал, и на него не обращали внимания. Чувство покинутости и страха перед неопределенным, но страшным появилось вновь в его груди. Нервы были напряжены до крайности.

Оставшись один в отведенной ему комнате, Мелони содрогнулся от мысли, что он находится в бактериологической лаборатории особого назначения…

В ту минуту, когда Мелони, уставший от дум и тревоги за свою судьбу, прилег на кровать, дверь открылась, и на пороге появился сухощавый, низкорослый японец в белом халате и в больших роговых очках.

— Мистер успел отдохнуть? — спросил он и, не ожидая ответа, продолжал: — Не угодно ли пройти со мною?

Мелони нервно вскочил на ноги и, резким движением запахнув халат, с недоумением посмотрел на японца. И вдруг все завертелось перед взором: стена, дверь в стене и стоящий в двери японец наклонились и полезли куда-то вверх. Пол, уходя из-под ног, круто накренился и с размаху сильно ударил его по лицу.

Через некоторое время Мелони очнулся. Ощутив густую теплую и липкую влагу на своем лице, он с трудом повернулся на бок.

«Вращающаяся комната? Нет, со мной был обморок!» — догадался Мелони и с удивлением увидел, что теперь находится в какой-то цилиндрической камере с окнами, в которые были вставлены толстые стекла, ни один звук внешнего мира не долетал до него.

Было тихо-тихо, он закрыл глаза и увидел Паолу, — она явилась ему сейчас еще более красивой, такой женственной и беззащитной. Он вспомнил, как привел Паолу в межпланетный корабль гаянцев. Она увидела скафандр гаянцев. Мелони научил её пользоваться им, даже отнес его на берег и спрятал в кустах, объяснив Паоле, как его отыскать.

На минуту он снова стал отчетливо воспринимать окружающее. Вот от потолка отделилась «механическая рука» — хитроумное сочетание рычагов, блоков и тросов — и медленно приблизилась к нему, держа в своих металлических «пальцах» никелированный шприц с длинной тонкой иглой.

Такие приспособления имеются во многих лабораториях мира, они помогают людям бороться за продление жизни и здоровья человека… «Скальпелем можно оперировать и можно убить, — вспомнил Мелони старую студенческую поговорку. — А сейчас я «кролик», — подумал он. — Меня хотят заразить… Неужели это… арпел?!»

Он попытался подняться, но, чем-то накрепко прикрепленный к столу, не мог пошевелить ни одним членом. Ощутив боль в левом обнаженном плече, Мелони вскрикнул и, теперь уже поняв, что выхода для него нет, заставил себя повернуть голову к источнику света.

С той стороны в бактериологическую камеру сквозь большой иллюминатор на него с напряженным интересом смотрели Дорт и уже знакомый ему японец. Это было последнее что увидел Мелони. Затем пришел мрак, небытие. Время исчезло навсегда.

Никто на острове не мог объяснить загадочного исчезновения Боба и Мелони. Стали поговаривать и о зловещей радиограмме, переданной кем-то в эфир.

«Погода» вокруг Дорта портилась, недоверие к нему росло час от часу. В кабачке Оскара теперь каждый пил свою порцию виски молча, погруженный в тяжелое раздумье. Исчезновение маленького Гарри и мисс Паолы также не могло остаться тайной и будило среди белых островитян тревогу.

По-прежнему краболовные суда приставали к берегу, доставляя богатый улов, послушные машины набивали тысячи консервных банок готовой продукцией, где-то на счета «Бергофф и К°» текли доллары, но что-то изменилось…

Бамбуковые заросли по краям узкой дороги от поселка к заводу стали казаться вражеской батареей, кокосовые орехи выглядели теперь точно бомбы на паутиновых нитях.

— Будто мы оказались в неприятельском окружении, — однажды негромко сказал Буль, но его приятель Дукки ответил ему лишь испуганным взглядом, а Оскар сделал вид, что не слышал реплики.

Оторванность от Большой земли чувствовалась еще острее, но после слов Буля многие поняли, что теперь она воспринимается не как тоска по родным местам, а как ужас перед чем-то неизвестным. И никто не поможет им, если что-либо стрясется на этой далекой маленькой земле. Никто!

Пока не говорили этого вслух, но думали все об одном и, пожалуй, одинаково; эта невидимая связь все более крепла, но так бывают связаны и обреченные на гибнущем судне.

Дорта преследовали неудача за неудачей: попытки найти антибиотик по-прежнему не давали желаемого результата, а связь с Сардовым давно прервалась. Мрачные предчувствия терзали немца, он стал еще более замкнутым и злым. Все чаще наливал в мензурку неразбавленный спирт и пил, увеличивая дозы, точно пытаясь вознаградить себя за то одиночество, на которое он все настойчивее обрекал себя.

И все же, наперекор всему, Дорт продолжал упрямо работать. Он напоминал теперь игрока, который чем больше проигрывает, тем больше втягивается в игру.

Два последних удара — один сильнее другого — обрушились сразу.

В короткой записке Стоутмена было всего несколько слов:

Итак, Стоутмен в стороне. Но почему, спросил себя Дорт, почему он отказался от дела, сулившего явный успех? Оттого, что этот проклятый журналист (гром и молния на головы его и дурака Бергоффа!) отыскал остатки космического ковчега и растрезвонил по всему свету? Но ведь и это обстоятельство можно еще обойти, стоит лишь несколько пораскинуть умом… Или… радиограмма все-таки была перехвачена.

Ответ на эти вопросы Дорт нашел в номере «Правды», одновременно пересланной ему Стоутменом. На второй странице Дорт прочел «Сообщение ТАСС».

«Правда» писала:

Дальше кратко рассказывалось о записках Сергеева, дневниках Павла Александровича Тверского, научной работе его внучки и преступной роли микробиолога, бывшего нациста Густава Дорта.

Полностью приведя сообщения капитана теплохода «Армения», «Правда» продолжала:

Дорт лихорадочно пробегал глазами строку за строкой: в Москве знали все! Он заметался в своей лаборатории, как в мышеловке, и все самое мутное, что жило в нем, теперь всколыхнулось. Втайне он готовился к краху, имея на этот случай план жестокой мести.

Час пробил — Дорт принял решение…

После исчезновения Паолы Бергофф мучился ревностью; чувство привязанности вновь вернулось к нему. Можно бы воспользоваться здесь и словом любовь, но люди уверяют, что ревность не должна быть больше самой любви. У Бергоффа же получилось наоборот…

Вместе с Курцем он объездил остров и отыскал космический корабль гаянцев, воочию увидев то, что считал «уткой» «пройдохи-журналиста». Но сейчас даже эта находка не могла отвлечь его от поисков Паолы. Он торопливо осматривал все закоулки корабля, натыкался зажженным электрическим фонариком на различные предметы и яростно отшвыривал их прочь.

— Курц, — в отчаянии вскричал Бергофф, — почему вы молчите?

— Во-первых, патрон, здесь многого не понять…

— А во-вторых, черт бы вас побрал?

— Я не изучал женщин, но думаю, что фрау, прилетевшая в этой лодке, мало чем отличалась от наших. Она также пудрилась и красила губы…

— Что, что вы говорите? — застонал Бергофф и осветив своего спутника, увидел в его руках белую сумочку Паолы.

— О непроходимый болван! Это же ее сумочка…

— Значит, и мисс недавно была здесь, — заключил Курц. — Но куда она упорхнула?

Бергофф обследовал каждый квадратный метр вокруг.

— Вот, вот! Ты видишь? — торжествующе воскликнул он, обнаружив узкие следы на песчаной полоске между камнями.

— Это проходила она, — согласился Курц.

Следы, то исчезая на голых скалах, то вновь появляясь на песке, привели к океану…

— Черт! — нахмурился Бергофф. — Еще одна загадка?!

— Напротив, сэр, — возразил Курд, — это подтверждает ее побег с Хоутоном.

— Но почему мы не видим рядом его следов?

— Очевидно, он ожидал ее в лодке, сэр.

Бергофф уныло присел на камень и опустил голову.

Он долго размышлял, не зная, что предпринять, но, вспомнив о космическом корабле, дал волю гневу.

— Курц, — повелительным тоном произнес он.

— Я здесь, сэр! — бодро ответил Курц.

— Этот межзвездный катафалк, что мы с вами осматривали, сегодня же уничтожить!

— Нет ничего легче, сэр.

— Сделайте так, чтобы к ночи от него не осталось ни малейших следов…

— Будет исполнено, сэр.

Взрыв уничтожил не только лабораторию с подсобными помещениями, но и персонал. Все было продумано и подготовлено заранее: не уцелел ни один из сотрудников.

Бергофф вызвал по радио свой самолет, но океан штормил. Кляня непогоду, Бергофф уничтожил компрометирующие бумаги, очистил сейф, по нескольку раз перекладывал вещи в чемоданах, лишь бы что-то делать и не сидеть сложа руки. Он никого не принимал, никуда не выходил из дому, отдавая необходимые распоряжения по телефону.

Не прошло и суток, как в поселке и на заводе вспыхнула эпидемия. Больные покрывались язвами и едва могли передвигаться, истекали кровью и слепли…

Люди в панике метались по острову, призывая на помощь. Здоровые пытались укрыться в лесах и скалах, готовые скорее умереть от голода, чем заживо разлагаться.

На следующее утро на заводе и в поселке появились трупы. Обезображенные, разлагающиеся под жарким солнцем, они валялись там, где их застала смерть. Никто не приближался к умершим.

Бергофф велел прекратить работу и объявил карантин. Среди туземцев пока не было больных, но Бергофф приказал расстреливать всякого цветного на месте, без промедления.

— Черномазые занесли к нам заразу… — заявил Бергофф белым рабочим. — Убивайте их, чтобы самим не погибнуть.

Началось открытое истребление туземцев: женщин, стариков, детей — всех без исключения. К полудню «срочная работа», как назвал массовые убийства Курц, была закончена.

Смерть косила жителей «Счастливого города» без разбора. Люди стали бояться друг друга, избегали встреч.

Оставалось одно средство спасения — бегство.

Первыми покинули остров экипажи краболовных судов, вернее те из них, кто находился на борту: каждый думал о личном спасении, и оставшихся на берегу не ожидали. В короткое время у пристани не осталось даже ни одной моторной или весельной лодки.

Только Буль и Дукки не поддавались панике. Они держались вместе, без устали уговаривали товарищей:

— Это дело рук Дорта, а не туземцев! Он взорвал свою лабораторию!.. Но остался Бергофф. Идемте все к нему, потребуем немедленной эвакуации и медицинской помощи!

Бунт возник подобно взрыву. Бергофф принял делегацию и дал клятвенное обещание вывезти всех на самолетах.

— Погода улучшается, — сказал он. — Нам надо подальше от города приготовить новую посадочную площадку.

Окрыленные надеждой, люди, в смертельном страхе за свою судьбу, с удесятеренной энергией принялись за работу. К счастью, выбранная лужайка была ровная и только в двух-трех местах требовала небольших земляных работ.

С широко открытыми от ужаса глазами Оскар ворвался в квартиру Курца, с чемоданами в руках, в плаще, но без шляпы. Волосы его были растрепаны.

— Господин Курц… Господин Курц, — лепетал он, — я здесь!

Курца всего передернуло при виде кабатчика.

— Что же из этого? — заорал он.

Немец стоял посреди комнаты, окруженный грудами разбросанных вещей, и лихорадочно готовился к отлету. Встреча с Оскаром не входила в его планы.

— Неужели это конец?! — простонал Оскар, опускаясь на один из своих чемоданов, и вдруг, словно только сейчас вспомнив о том, зачем он прибежал сюда, вскочил.

— Господин Курц! Возьмите меня с собой… Уговорите патрона… В моих чемоданах золото… один чемодан вам, только заберите меня отсюда с собой!

На мгновение Курц застыл на месте, но только на мгновение.

— Прочь! — закричал он. — Может быть, ты уже болен?

— Я?! Нет, нет, господин Курц… Я здоров, совсем здоров! — лепетал Оскар.

Курц выхватил пистолет. Грохнул выстрел, и Оскар замертво упал к ногам немца.

За окном послышался рев моторов. Самолет, прилетевший за Бергоффом, готовился к взлету. Курц перешагнул через труп и, подхватив чемоданы Оскара, кинулся к выходу…

Бергофф стоял на верхней ступеньке трапа у входа в самолет, когда Курц вылез из автомобиля и заискивающе посмотрел на рыбного короля.

— Вы, — сказал Бергофф Курцу, — улетите следующим самолетом.

— А сейчас?.. С вами?.. — спросил Курц, глотая густую слюну.

— Нельзя, нет места, — хладнокровно ответил Бергофф. — Но вы не тревожьтесь, я улетаю первым, чтобы лично организовать эвакуацию острова. Главное — держите в руках людей.

— Я умоляю вас… — торопливо заговорил Курц, но Бергофф, не слушая его, вошел в самолет.

Трап откатили. Самолет ринулся вперед.

Самолет пересекал экватор вблизи островов Галапагос. Впереди оставался Панамский перешеек. Карибское море и Большие Антильские острова, за которыми Бергофф мог считать себя дома.

Из пилотской кабины к нему вышел командир корабля, молодой долговязый парень, исполнительный, не по возрасту молчаливый, отлично знавший свое дело и готовый по приказу Бергоффа лететь хоть на Луну. Лицо его было озабочено.

— Шеф, — сказал он, — с земли получено категорическое распоряжение возвращаться на остров… Иначе нас снимут.

— Как снимут? — нервно спросил Бергофф.

— Надо полагать, зенитками, — пояснил летчик. — Но я не пойму другого: они, — он указал рукой вниз, — утверждают, что мы чем-то там больны… Может, парни хватили лишнего, кто их там разберет. Но у них имеются недурные зенитки, и они играючи могут нас снять!

— Это Курц послал нам вслед радиограмму…

Летчик вежливо промолчал.

— Продолжайте выдерживать прежний курс, — распорядился Бергофф.

Летчик вернулся к себе, но несколько минут спустя в пассажирской кабине затрещал звонок, и Бергофф прошел к экипажу на вызов.

— Сэр, — крикнул ему командир корабля, не вставая из-за штурвала, — они дают нам на размышление шестьдесят секунд и начнут обстреливать без предупреждения.

— Не менять курса!

— Как вам угодно. В таком случае наденьте парашют… Поторопитесь, сэр! Видите? — летчик кивнул в сторону сизого шарообразного облачка, точно по волшебству возникшего перед самолетом. — Ребята послали нам первый «воздушный поцелуй».

— Возвращайтесь, — упавшим голосом сказал Бергофф. — Попробуем с другой стороны.

— Я хорошо знаю эти края, сэр, — возразил летчик. — Здесь зениток больше, чем пивных, а горючего у нас в обрез на обратный путь. Как прикажете?

Бергофф устало махнул рукой, предоставляя командиру корабля выпутываться из беды по своему усмотрению. Так по крайней мере расценил этот жест летчик. Выключив автопилот, он круто развернулся и крикнул радисту:

— Передайте, что приказу подчиняемся и желаем им благополучно провалиться в преисподнюю…

— Есть, командир, — откликнулся повеселевший радист.

Наступила ночь. Теплый воздух прозрачен и недвижим. Волны вздыхают чуть слышно у самого берега.

К скалистому мыску скользит лодка с двумя гребцами. Движения их осторожны, но быстры; они боятся, что их заметят, и потому торопятся пересечь длинную лунную дорожку.

Лодка глухо стукнулась о камень, они зорко осмотрелись и прислушались. Все было спокойно. Только легкие звуки доносились до их обостренного слуха: не то в траве копошились какие-то жуки, не то в вышине, разгораясь все ярче, сухо потрескивали звезды.

Они успокоились и втянули весла в лодку.

Потом один из гребцов сошел на берег. А другой остался ожидать. Опять все вокруг замерло — по-ночному дремотно, сонно. Оставшийся в лодке пробыл в одиночестве долго, пока шорох в кустах не заставил его в испуге оттолкнуться от камней веслом.

— Это я, Мауки, — негромко раздалось на берегу, и Боб Хоутон одним взмахом вернул лодку на прежнее место.

— Где ты пропадал, Мауки? — обрадованно воскликнул Боб. — Ну, с чем ты пришел? Да говори же! Почему ты молчишь?

— Когда о беде говоришь не сразу и тихо, она стареет и не так сильно бьет, — суеверно прошептал юноша.

Боб поторопил его:

— Выкладывай, Мауки. От того, что уже произошло, никуда не уйдешь… Так что можешь говорить погромче.

Юноша, как умел, рассказал о том, что видел.

— Там много больных, товарищ! Еще два раза много умерших. А злые белые люди в белых длинных платьях ходят и убивают тех, кто живет…

— Убивают?!

— Да! Они берут в руку блестящую трубку с иглой и колют в живот. Даже сейчас, ночью, при свете больших, как луна, огней!.. А никого знакомого не видел… Правда, издалека смотрел: близко — страшно очень. Мауки все сказал.

Боб присвистнул.

— Неужели невидимки Дорта вырвались на волю?.. — воскликнул он. — А где Мелони?

— Мауки не видел.

— Прыгай в лодку. Раз такое дело, надо улепетывать. Будем искать мисс Паолу. Скорее всего, она ожидает нас в железном доме твоих предков, Мауки.

Чтобы случайно не обнаружить себя в лунном свете, они держались обрывистого берега, прячась в его густой черной тени.

Километров через десять береговая линия выровнялась. На темных оголенных скалах показались древние каменные скульптуры. Все они были одинаковые и изображали длинноликого мужчину, как бы ушедшего по пояс в землю. Лица у всех изваяний обращены к океану…

— Смотри, — задумчиво произнес Боб, — они очень похожи на тебя; точнее — ты похож на них!

Мауки молча посмотрел на каменных истуканов и поднял лицо к небу, будто пытаясь отыскать в густой россыпи звезд огненную точку, с которой много лет назад прилетели на нашу землю отважные гаянцы.

За бортом лодки послышался плеск, и из воды показалось что-то напоминающее в общем человеческую фигуру с круглой, точно шар, головой. Мауки посмотрел вниз, дико вскрикнул и, потеряв сознание, повалился на голову водяного чудища. Нервы юноши не были подготовлены к такому испытанию.

Боб не сразу угадал причину испуга Мауки. Когда, вытаскивая юношу из воды, увидел, что кто-то ему помогает и этот кто-то — не рыба и не зверь, то в первое мгновение растерялся сам,но вскоре понял, что за бортом лодки появился водолаз в несколько необычном, легком и почти прозрачном скафандре…

Придя в себя, Мауки решил действовать возможно хитрее, чтобы, в случае если он еще жив, обмануть Духа Моря. С этой целью он не спешил открывать глаза и стал слушать.

Голова его, несомненно, была невредимой, но юноша находился в большом затруднении: как определить, жив он или нет? Может, эти звуки — звуки загробного мира, в существование которого он также верил, как Боб — в существование своей газеты.

Узнав голос Боба, юноша вздохнул и подумал: «Выходит, что и Боб тоже переселился сюда? Какой злой Дух Моря… Но вот еще один голос!.. Это говорит женщина… Кажется, мисс Паола? Но как она могла приехать в Страну Мертвых, если она жива? Или, может быть…»

Тут он почувствовал прикосновение руки к своей груди, не утерпел и чуть приоткрыл глаз. Над ним склонилось лицо Паолы и сама она была в странной, громоздкой одежде!..

— Мауки, Мауки, — позвала она. — Я тебя, верно, очень напугала? Это я, Паола, а вот и мистер Хоутон… Я издали приметила лодку и спряталась.

Мауки понял и издал радостное восклицание. Хотя в Стране Мертвых, по рассказам колдунов, тоже жить можно, все же лучше не торопиться туда, и он, Мауки, очень рад, что Дух Моря оказался таким безобидным существом, а значит, вовсе и не Духом Моря.

Настала очередь Паолы рассказать о себе.

— Прежде чем уйти в последний раз и не вернуться, Мелони показал мне этот скафандр и научил им пользоваться. Потом я случайно увидела с горы Бергоффа и Курца: они поднимались к кораблю гаянцев, то есть ко мне… Святая Мадонна! Как это она заставила меня вовремя взглянуть вниз, уж и не пойму… Я убежала от них по другому склону незамеченной и прямо к тому месту, где Мелони в зарослях припрятал для меня скафандр. Когда же я несколько часов спустя поднялась на гору, то нашла там нагромождение взорванных скал. И вот мне пришлось отсиживаться здесь, в кустах, в ожидании помощи. Как хорошо, что вы нашли меня: я так голодна. Мелони оставил мне запас пищи, но еще вчера все кончилось. И мне страшно было здесь одной…

— Надо быть последним негодяем, чтобы взорвать корабль гаянцев! — вспылил Боб. — Ведь теперь от их пребывания на земле не осталось никаких вещественных следов…

— Но я ничем не могла предотвратить этой беды…

— Нет, Паола, твоей вины здесь нет, — уверил ее Боб. — Успокойся. Невзгоды близятся к концу; мы заберем тебя отсюда немедленно; в поселке эпидемия! Бежим!

— Куда?

— Мы отправимся на родину Мауки. А там будет видно… Между прочим, на родине Мауки живут потомки доктора Мана — последнего жителя космического корабля. В нашем Мауки тоже течет кровь гаянцев!

Несколько сильных взмахов — и лодка скрылась за изгибом скалистого мыса. Когда луна вышла из-за облаков, океан был пуст, а с берега с тоской смотрели вдаль молчаливые каменные изваяния, высеченные когда-то здесь трудолюбивыми и впечатлительными людьми в честь бесстрашных пришельцев с Гаяны…

В «Литературной газете» я увидел портрет с интригующей подписью:

Ниже сообщалось, что на фотографии изображен узник Освенцима, организатор побега из концлагеря. Теперь, много лет спустя, друзья пытаются отыскать его следы.

Нет, я ничего не знал об этом человеке! Но я вспомнил другое…

Январь 1945 года.

Известие об освобождении нашими войсками фашистского концлагеря Беркенау застало меня, нештатного корреспондента газеты, в польском городе Величка. Часом позже я мчался на легковой машине в этот лагерь смерти.

Короткая остановка в Кракове, и мы свернули на запад. Аушвиц. Здесь когда-то стояли казармы. Еще километра три — и вот Беркенау.

Ровные ряды деревянных бараков без окон. Колючая проволока на бетонных столбах, предупредительные знаки: ток высокого напряжения. По углам ограждения уже пустующие вышки часовых. По всей территории лагеря разбросаны маленькие бетонные доты, рвы, окопы. Грязный снег хлюпает под ногами.

За колючей проволокой, в квадрате из высоких штабелей дров, — огромная печь. В ней фашисты сожгли сотни тысяч узников.

В служебных помещениях и арестантских бараках разбросаны списки уничтоженных, письма, документы, фотографии. Бумаг — тонны. Их собирают члены нашей правительственной комиссии. Я помогаю им. Кое-что, с разрешения комиссии, оставляю себе: возможно пригодится, когда буду об этом писать.

А сегодня, прочитав о неизвестном мне узнике Освенцима, я вспоминаю о свертке из моего архива.

Сверток небольшой. Вот «паспортная книжка» №912 на имя Яна Иосифовича Кенека, рождения 1882 года. Католика. Бывшего рядового лейб-гвардии Московского полка. Как и за что попал этот старик в Освенцим?.. Вот рукописный журнал на украинском языке, временное удостоверение личности, выданное некоей Прасковье Тресиловой, 1924 года рождения, проживавшей в Бобруйске, на Шоссейной, №215, и «эвакуированной»… в Освенцим. Вот стихи: «Писня про молодисть з жизни». «Писала цей стишок Голуб Катя, 13/VIII 1943 року».

Еще письма, открытки на разных языках, фотографии. Вот, наконец, сорок три тетрадочных листочка, прочно сшитые, исписанные по-русски, неразборчиво, покрытые математическими таблицами, кинематическими схемами. Листки побывали в воде, и многие строки расплылись. Ни фамилии автора, ни адреса.

Что бы это могло быть?

Несколько раз мне попалось странное слово «аквалёт». Слова «плавучесть», «водоизмещение», «скорость» навели на мысль о проекте подводного судна, может быть, батискафа — и все!

И тут я подумал, что мне не следует держать под спудом эту тетрадь, и отослал ее в редакцию.

Вскоре я получил два письма.

писала редакция, —

Второе письмо — от сына Н. Глебова — у меня не сохранилось. В нем Евгений Николаевич благодарил меня за ценную для него находку. Я ответил, и постепенно завязалась переписка, оказавшая большое влияние на мою судьбу.

Все станет понятнее, если я приведу одно из его последующих писем, опустив лишь начало, не имеющее прямого отношения к делу.

Настало время представиться читателю, хотя мне и трудно рассказать о себе, потому что я увлекался решительно всем, но не достиг заметного совершенства ни в чем. Вот если бы я смог снова начать свою жизнь, сохранив при этом приобретенный опыт, то…

Гм! Боюсь, что, как некогда в Ереване, я стал бы вождем краснокожих, Черной пантерой; трижды бежал к берегам Амазонки и трижды был бы доставлен домой работниками милиции; затем стал бы «гипнотизером» и усыплял всех собак и кошек Векиловской улицы; писал бы фантастические поэмы, снимался в массовых сценах армянского фильма «Первые лучи», строил бы летающие модели самолетов.

Потом я переехал бы из Еревана в Кисловодск и готовился стать жонглером. Несколько лет спустя умчался бы в Москву и стал инструктором в областной школе летчиков-планеристов на станции Планерная. Научился бы летать на У-2 и буксироваться на планерах за самолетом. Не отказался бы и от поездки в Орджоникидзе, чтобы совершить полет на планере с вершины Столовой горы и выполнить первый в Северной Осетии прыжок с парашютом.

Обязательно сделался бы военным летчиком-истребителем и «накрутил» тысячи петель, переворотов и иммельманов.[2] А потом пошел бы в Аэрофлот, чтобы стать командиром корабля и налетать миллион-другой километров.

Однако, хватит о себе…

Евгений Николаевич моложе меня лет на пять. Мы с ним одного роста, но в плечах он у́же, худощав, и оттого кажется мне немного хрупким. Лицо этого потомственного россиянина скорее грузинское. Черные-черные волнистые волосы, смуглая кожа, резко очерченные брови и голубые умные глаза. Родился он под Москвой в деревне Филино, той, что находится в двух километрах от Сходни. Когда-то там была Московская областная планерная школа, и многие филинские юноши по традиции стремились в авиацию.

Но юный Глебов избрал себе другой путь. Он стал астрономом и к моменту нашего знакомства уже имел ученую степень доктора физико-математических наук.

Его эрудиция и память не имели границ — позже мне довелось в этом удостовериться. Временами он казался рассеянным, но вскоре я понял, что это признак глубокой сосредоточенности. В разговоре он не позволял себе отвлекаться, не прерывал собеседника и обнаруживал редкостный талант внимательного слушателя.

Тридцатиградусная московская жара действовала угнетающе. Евгений Николаевич по моей просьбе извлек из холодильника нарзан и кефир и теперь наблюдал, как я с величайшей осторожностью дозировал то и другое.

— Чудо! — воскликнул он, попробовав шипучей белой смеси. — Никогда не подозревал, какое богатство у меня в холодильнике… Ваше изобретение?

— Нет, — признался я. — Как-то много лет назад в пионерском лагере, в Дарачичаге, я познакомился с древним стариком, чабаном. Возле лагеря, в лесу, бил родник минеральной воды — Тути джур. Мой старик армянин и научил меня смешивать эту воду с кислым молоком — армянский коктейль. Говорил, что напиток этот жизнь человеку продлевает.

— Замечательно! Не знал я, какой вы мастер.

— Можно подумать, что вы хоть что-нибудь обо мне знаете.

— Ну-с… Мне известна ваша любовь к аквалангам…

— Гм!

— …и ваше намерение написать книгу очерков о подводных экскурсиях.

— Как вы могли узнать?

— От нашего общего знакомого, Андрея Ивановича…

— Шелеста?

— Так точно. Вы давно виделись с ним?

— Около года. Он первым в нашем подразделении стал летать на реактивных самолетах. Потом перешел в группу космонавтов. С тех пор мы и не виделись.

— А я назначен штурманом в его экипаж, — как бы между прочим заметил Евгений Николаевич, и его голубые, всегда улыбающиеся глаза построжали. — Теперь это не секрет, — помолчав, добавил он, — только что по радио опубликовали состав экипажа, улетающего на Луну. Впрочем, о Луне мы поговорим позже… при луне — ведь вы останетесь ночевать у меня? А сейчас об аквалете: у меня к вам предложение, даже просьба.

— Слушаю вас.

— Аквалет готов. Шелест настоятельно рекомендует вас в качестве испытателя. Да что тут разговаривать! — Евгений Николаевич взял с письменного стола альбом с чертежами и фотографиями аквалета и подал мне.

Едва я взглянул на них, как мой извечный противник — шайтан, всегда живущий в моей груди и закрывающий пути к спокойной жизни, засуетился и стал нашептывать:

«Это именно то, чего тебе не хватало до сих пор!»

«Но я же не водолаз», — мысленно возразил я.

«Глупец! — разозлился шайтан. — А твой акваланг?»

«Может быть, за испытание этой штуки разумнее взяться другому?» — мягко сопротивлялся я.

«И отказаться самому проникнуть поглубже в подводный мир?!» — усмехнулся шайтан.

«Разве я сказал, что отказываюсь?»

«Я бы стал вращаться от удивления, как этот вентилятор! Чего ты еще раздумываешь? Решили, что ли? Вперед?»

«Только вперед!»

«Давно бы так. А теперь давай рассмотрим, что это за штука. Я ведь большой любитель технических новинок! Закури. Портсигар у тебя в левом кармане, а это папиросы хозяина — имей совесть!»

Я отдернул руку, но Евгений Николаевич любезно пододвинул ко мне папиросы и пепельницу:

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Так вы не возражаете?

— Расскажите лучше… — деловым тоном начал я.

— Как вам согласовать все с вашим командованием? Это я беру на себя.

…Через три дня мы вылетели с Евгением Николаевичем в Симферополь, там пересели на вертолет и приземлились в небольшом селении, на берегу моря.

Вот он, мой красавец — крылатый подводный самолет!

Представьте себе небольшую пузатую авиетку без колес и воздушного винта. Корпус планера сделан из зеркалита — фторопластической массы, и потому поверхность его внешне напоминает зеркало, а изнутри — обычное стекло.

Стенки всего корпуса двойные, с отсеками. В отсеках — несколько десятков плоских портативных аккумуляторов. В средней части корпуса, в круглом тоннеле, — мощный насос: передние элементы его должны всасывать воду, а задние — выталкивать. При этом будет возникать сильная, как у гидромонитора, реактивная струя.

На конце утолщенного фюзеляжа — самолетный хвост с рулями направления и глубины (ведь не зря же в авиации рули высоты долгое время назывались рулями глубины!).

Крылья прозрачные, профиль утолщенный, симметричный. Внутри крыльев — резервуары, при погружении они заполняются водой. А вот и главный «фокус»: крыло расположено под таким углом к продольной оси аквалета, что общая слагаемая гидродинамических сил, возникающая при движении, направлена не вверх, как у самолета, а вниз! В общем, «самолет наоборот»: вместо подъемной, возникает сила, увлекающая машину вниз.

Конечно, аквалет рассчитан на небольшие глубины, до тысячи метров, но я знал: ни одно подводное средство передвижения не обладает такой быстротой погружения и маневренностью.

Наконец, сама кабина — удлиненное большое яйцо из зеркалита. Она просто вставляется в фюзеляж и крепится к его трем узлам. Внутри узлов имеются пиропатроны для катапультирования кабины, если аквалет заест в подводных скалах.

И вот я в кабине. Здесь, в носовой части, телевизионный передатчик и приборная доска. Под сиденьем аквапилота (вот уже и наименование моей новой специальности!) — аппаратура для различных видов подводной съемки.

В управлении аквалета много знакомого. Впрочем, вот и новое — тормозные педальки, расположенные над педалями руля поворота. Не удивляйтесь! Я не оговорился: это педали заднего хода, они заставляют насос реверсивного типа гнать воду в обратном направлении. Если нажать на тормозные педали во время движения аквалета, то скорость подводного самолета начнет быстро падать. А если продолжать нажимать педали, машина даже может медленно пойти назад.

Для первого погружения мы выбрали яркий полдень. Небо было ясное, и тучи не поглощали света — обстоятельство, весьма желательное для подводных плаваний.

Привязавшись к сиденью ремнями, я кивнул Евгению Николаевичу и закрыл герметическую дверцу кабины. Кислородное оборудование исправно, включаю аккумуляторы и нажимаю на рычаг погружения. Над моей головой сомкнулись воды Черного моря. Глубина пять метров, десять… Слышу цоканье копыт, скрежет, лязг металла, чьи-то тяжелые вздохи — голоса подводного мира.

Справа от меня в синеватый полумрак опускаются губчатые скалы, покрытые полосами водорослей. Прямо передо мной замер морской конек. Он изумленно рассматривает свое отражение в зеркалите, затем, слегка шевельнув хвостом и не меняя вертикальной позы, направляется навстречу «собрату».

Я приостановил погружение. Потом, чуть двинув аквалет вперед, стукнул чудака по носу — конек завертел хвостом, точно винтом, и исчез.

Огромный окунь с широкими красными полосами и белым брюхом натолкнулся на прозрачное крыло, стал на голову и широко открыл рот перед непонятным ему препятствием. Колючая скорпена, лежа на выступе скалы, укоризненно смотрела на глупого окуня.

Молодые ставриды покусывали сзади тонкое ребро крыла, вероятно, приняв его за медузу. Крохотные барабульки стремительно пронеслись надо мной.

Погрузившись метров на тридцать, я включил насос. За спиной знакомые звуки: так у меня дома работает холодильник «Днепр»…

Скалы медленно двинулись назад. Я увеличил скорость до двадцати, сорока, пятидесяти, ста километров в час. Аквалет стремительно летел вдоль берега, распугивая рыбу.

Я знал карту района наших испытаний, одного из самых глубоководных у южного побережья, был уверен, что здесь мне не угрожают ни рифы, ни подводные вершины, и потому чувствовал себя, как в ясном небе, вдалеке от трасс аэрофлота и военных аэродромов.

Левый крен — я развернулся и ушел в открытое море.

Скорость — сто пятьдесят километров!

Чувство необыкновенной свободы и легкости охватило меня. Отжав ручку управления, я устремился вниз, в зеленоватый полумрак, затем, увеличивая мощность мотора, плавно потянул ручку на себя. Еще и еще… Горизонта, такого привычного и обязательного в воздухе, здесь не было, серебристо-свинцовая поверхность моря очутилась у меня под ногами и стала уходить куда-то назад. Я уже пикирую…

Петля Нестерова — первая петля в Черном море!

Теперь я полностью уверовал в аквалет. Несколько глубоких виражей — и, выйдя на прямую, я, осторожно работая рулями, положил аквалет на спину и сделал бочку; еще одну — вправо. Влево, вправо, влево…

Прибавив скорость, иду на петлю, но в верхней точке фигуры переворачиваю машину через правое крыло из положения вниз головой в обычное — получается настоящий иммельман.

И все же я не чувствую скорости. Так бывает на самолете в облаках.

Вот если бы в поле зрения попало что-нибудь… Но берег далеко, дна не видно, а небо — блестящая поверхность моря надо мной, напоминающая крышу оранжереи, — очень однообразно.

Я отворачивал и вправо и влево, кружил на месте, пока не выпросил у своей снисходительной фортуны «лакомый кусочек» приключения…

Вдалеке я увидел огромную рыбину и устремился к ней. Она то летела стрелой вперед, то, мгновенно меняя направление, взмывала вверх или уходила вниз, но я прочно «сел ей на хвост». Аквалет слушался малейшего движения рулей и охотно выполнял развороты с большими кренами, чуть не на месте.

Бедной рыбине временами удавалось ускользнуть от меня, но я без труда догонял ее на прямой, и бой на виражах и вертикалях начинался заново.

Дважды она попадала в струю от насоса и, оглушенная ударами воды, кувырком отлетала прочь.

Рыбина была не менее трех метров длиной, и ей приходилось затрачивать много силы, а у меня за спиной весело работал мотор, не знавший усталости. Ей все труднее ускользать от меня, движения ее стали неуклюжими, точно она надела на себя тяжелые рыцарские доспехи.

В какой-то момент наши взгляды встретились, и мне показалось, что в ее злых глазах мелькнуло отчаяние.

Наконец, напуганная, обессилевшая, она вяло расправила плавники и повернулась огромным белым брюхом кверху, как бы выбрасывая флаг капитуляции.

Я вынырнул и не увидел берега. Включил радиокомпас, настроился на приводную радиостанцию ближайшего аэродрома и, определив направление, пошел к берегу.

— Дорогой мой, — стараясь казаться сердитым, говорил Евгений Николаевич, пожимая мне руку, — разве можно так! Я уже думал, не врезались ли вы в скалы…

— А что же, и мог бы, — подхватил я. — Надо установить локатор, даже два-три…

— Обязательно! А теперь скажите, одним словом… Я же жду!

— Нормально!

С этого дня началась окончательная доводка этой замечательной машины. В аквалете появились ультразвуковые локаторы, аппаратура для надводной и подводной связи.

На больших глубинах было холодно, и я промерзал, что называется, до костей. Поэтому Евгений Николаевич оборудовал установку для электрообогрева кабины.

Под полом он установил портативную аппаратуру для магнитной и гравиметрической съемок.

— А это зачем? — удивился я.

— Дорогой мой, — ответил Евгений Николаевич, — я хочу поделиться с вами важной новостью: наш аквалет примет участие в экспедиции профессора Егорина…

— Егорин? Ростовчанин, мой земляк?

— Он самый.

— Я читал о нем, но там не было ни слова об аквалете.

— Неудивительно: аквалет «родился», по существу, только сейчас.

— А кто будет… аквапилотом? — ревниво спросил я.

— Найдут кого-нибудь…

Евгений Николаевич отвернулся, ища портсигар и спички.

— Ах, вой как! Ну, что ж… удачи, — разочарованно сказал я.

— Куда вы?

— Домой!

— Успеете. Профессор Егорин будет ждать вас.

Я засмеялся и хлопнул хитреца по плечу.

Помню, в те дни в журнале «Техника — молодежи» опубликовали очерк о новой работе Глебова. Речь шла о некоторых особенностях жизни Вещества. За бойкостью изложения скрывалось нечто такое, что ускользнуло от меня. Я пожаловался Евгению Николаевичу.

— Не огорчайтесь, — сказал он. — В науке много такого, что трудно поддается популяризации. Скажем, мы разбираемся в понятиях о продолжительности жизни любого объекта природы, будь то человек или растение, пылинка или галактика. Мы знаем: неизменного нет — и верим этому. Жизнь учит, убеждает нас — сколько ни существуй, а конец будет. Нельзя наращивать время существования бесконечно, хотя математика и воображение позволяют нам мысленно представить себе сколь угодно большое число миллионолетий.

— Верно, — согласился я, — если это бесконечно большое время не связывать с конкретными объектами природы.

— Ну а если мы начнем, так сказать, уменьшать время и пространство? — спросил Евгений Николаевич.

— Вероятно, то же. Хотя…

— Вот видите, в этом случае труднее. Давайте совершим с вами, небольшую экскурсию в глубины материи.

Угловой дом на улице Энгельса. Вход в парадное. Третий этаж. Квартира номер четыре. Дверь обита темным дерматином. Белая дощечка с надписью:

На звонок вышел полный загорелый человек лет пятидесяти. Его круглый подбородок гладко выбрит, а под ним — другой.

— Аквапилот?! Прошу, — радушно произнес он и крепко пожал мою руку. — Егорин…

Профессор улыбается, и вокруг его веселых карих глаз возникает сеть морщинок.

— Проходите в кабинет.

Вдоль стен небольшого кабинета стоят трехстворчатые шкафы с книгами. Направо диван, слева от входа тумбочка с превосходно вылепленной скульптурой из пластилина: бюст женщины с тонкими чертами лица.

— Угощайтесь фруктами, — предложил Александр Иванович, ставя передо мной вазу с загоревшими в донских садах грушами. — Можете закурить, если очень хочется…

Слово «очень» я пропустил мимо ушей и поискал на письменном столе пепельницу. Чугунный чертик, с длинным, изогнутым хвостом, дерзко показал мне «нос». Осердясь, я отодвинул его за груду книг. Как он попал из дымного ада на светлый стол ученого?

Александр Иванович подал чистую пепельницу. Закуриваю, пускаю длинную струю дыма в сторону открытой форточки, но порыв ветра весело мнет ее, разрывает в кудрявые клочья и, старательно перемешав, бросает их в профессора. Егорин рейсшиной захлопывает форточку.

— Дует! Курите, не стесняйтесь… Придется мне привыкать: мы ведь с вами теперь вместе чумаковать будем.

Я еще не знал тогда, что он потомок запорожцев, в далекие времена поселившихся на Дону, что детство его прошло в небольшой казачьей станице, основанной его предками, что дед его занимался извозом, но, и не зная этого, я с удовольствием услышал старинное слово «чумаковать» от солидного профессора.

— Вы думаете, я смогу принять участие в экспедиции?

— Уже принимаете.

— Значит, можно не сомневаться?

— Только в этом. Вообще же сомнение — мать утверждения. — Голова его чуть наклонена, будто он, разговаривая со мной, прислушивается еще к чему-то.

— А на чем мы отправимся в путь?

— Это деловой вопрос, — оживился Александр Иванович. — Вы первый спрашиваете у меня «на чем», а не «куда». На атомном вертолете «Илья Муромец».

— А! Знаю эту машину. Читал о ней и видел фотографии в журнале. А куда, в самом деле, мы отправимся?

— В Тихий океан, в район острова Пито-Као.

Александр Иванович встал, прошелся по кабинету и устроился на диване с высокой спинкой. Морщинки у глаз его разгладились, взгляд стал каким-то воинственным и даже озорным. С этой минуты в беседе нашей исчезла некоторая медлительность, почти неизбежная при первом знакомстве.

— Геологов, — жестикулируя, рассказывал Александр Иванович, — интересует наша планета в целом, весь, как говорил Чкалов, шарик. И то, что есть на самом шарике, и то, что заключено в нем. Лично я с удовольствием извлек бы из этого шарика весь уголь и всю нефть, и он стал бы пористым, как губка.

— Ого, — не утерпел я. — Тут вы, наверное, хватили лишку.

— Лишку?! — возмутился Александр Иванович, замахав руками. — Да знаете ли вы, какая большая часть органического мира Земли миллионы лет превращалась в каменный уголь и нефть? Не знаете. И я не знаю! — с каким-то отчаянием закончил он.

Удивленно смотрю на своего взволнованного собеседника.

— Да, не знаю, а хочу знать, — упрямо повторяет он.

— Так мы полетим за углем и нефтью! — догадался я.

— Какая проницательность! — ехидно смеется Александр Иванович. — Какая мысль!.. Я вижу, у нее наивные детские глаза, длиннющие ресницы и ямочки на щеках; она хватает все, что под руками, и обзывает бякой то, за чем надо тянуться. Эдакая пухленькая милашка…

А мне обидно и стыдно за «пухленькую милашку», я злюсь, про себя посылаю профессора ко всем чертям и ищу другую мысль, точную, мужественную. Но вокруг меня пляшут только «с ямочками на щеках».

— Нет! — гремит Александр Иванович. — Мы будем искать Северный полюс.

— Полюс?! — Тут я привстаю и возмущенно хлопаю ладонью по столу. — В Тихом океане?

— Почему бы и нет? — прищуривается Егорин.

— Ну, знаете ли…

— Я-то знаю, а вы — нет, и еще вспыхиваете. Садитесь!

И профессор немедленно принялся кромсать мое розовощекое невежество (я уже мыслю его образами!) со страстью человека, влюбленного в свою науку и жаждущего, чтобы эту страсть разделили остальные, чтобы все встреченные им на пути становились только геологами и никем больше.

— Один мой коллега сравнил Землю с яйцом страуса, сваренным всмятку… — продолжал он, рисуя изогнутыми ладонями в воздухе модель земного шара. — Это — прекрасное сравнение, помогающее понять, отчего ось Земли колеблется в пространстве.

Я смотрел на его выразительные руки и почти явственно видел, как модель нашей планеты, быстро вращаясь, наклоняется то в одну сторону, то в другую.

— Надеюсь, теперь вам понятно, что Северный и Южный полюсы очень неспокойны. Отклонения от нынешних полюсов в прошлом были так значительны, что, как я полагаю, Северный полюс в интересующую меня эпоху находился где-то возле теперешнего Пито-Као.

— Но если это и так, — мстительно говорю я, — то на кой черт… Простите, профессор, что нам в этом теперь, кроме, разумеется, удовлетворения любопытства? Дадите своей «милашке» конфетку и все?

— Конфетку?! — чуть не взорвался ученый. — Но ведь ось вращения Земли изменяла свой наклон, а Солнце, в основном, находилось на одном и том же месте и освещало земную поверхность то так, то эдак. — Его руки показали, как это происходило.

— Допустим…

— Так вот и климатические пояса на Земле в различные времена находились не там, где сегодня, и зависели от положения полюсов и экватора.

— Дались вам эти полюса, да пояса! — воскликнул я, снова заражаясь темпераментом Егорина.

— В том-то и беда, что даются они очень неохотно, мой друг. Если мы будем знать расположение климатических поясов во все геологические эпохи, то мы вернее сумеем предсказывать, где сейчас можно встретить в земле уголь или нефть, и на какой глубине.

— Вот оно что! — протянул я. — Извините, профессор, я не сразу понял эту идею.

— Скажите лучше, что мне не сразу удалось… — смеясь ответил Егорин, ощупывая пальцами воздух в поисках нужного слова.

— …вбить в меня эту истину, — помог я.

— Благодарю вас. Итак, есть ли смысл искать Северный полюс, даже в Тихом океане?

— Есть!

— То-то. Не забывайте, что наша экспедиция комплексная. Весьма заманчиво определить также возраст Тихого океана, уточнить рельеф и геологическую структуру его дна. Уловить подводные течения. Решить некоторые вопросы палеомагнетизма.

— Неужели все это еще не сделано?

— Увы. Моря и океаны — наименее исследованная часть нашей планеты. Плавать мы научились давно — тысячи лет назад, а вот нырять всерьез только учимся. До сих пор мы изучаем морские глубины с помощью неповоротливого, медлительного батискафа, а вы в своем аквалете откроете новую страницу в технике подводных исследований.

— Заманчиво!

— Теперь несколько слов о вашем оформлении и условиях работы. — Профессор снова вернулся к письменному столу. — А вы злюка… — весело щурясь, проговорил он. — Но я тоже.

В наш век людям легче общаться друг с другом, чем, скажем, пяток столетий назад, и каждый из нас имеет больше возможностей для встреч. Потому я нисколько не удивился, когда среди членов экипажа экспедиции, собравшихся в Москве, встретил старых знакомых.

Командиром корабля оказался не кто иной, как Петушок, знакомый и вам. Но теперь это был уже Петр Григорьевич Венев — он возмужал, посерьезнел.

Я был назначен водителем аквалета и штурманом вертолета.

Третий член экипажа — инженер Алексей Алексеевич Баскин. Он работал когда-то в аэропорту. Мы его звали ходячим техническим справочником.

Потирая широкой ладонью угловатый колючий подбородок, Алексей Алексеевич внимательно вслушивался, бывало, в работу «заболевшего» мотора, а через минуту-две складывал над головой руки крестом: выключай.

— В общем, братцы мои, дело ясное, — уверенно говорил он прокуренным басом. — Моторчик надо менять.

И всегда оказывался прав. Так и остался он в моей памяти непогрешимым по части техники.

Человек он высокий и физически сильный. Перед вылетом я избегал здороваться с ним за руку: кисть после его пожатия становится будто отвальцованная и не чувствует штурвала и рычагов газа.

Его доброе лицо обветренное и загорелое. Темно-карие глаза почти всегда смотрят чуть устало и прямо на собеседника.

В экипаже вертолета имелся еще один здоровяк — бортрадист Филипп Петрович Петренко, бывший моряк торгового флота. Лет ему под сорок, а уравновешенность и немногословие делали его старше.

Ходил он осторожно, вразвалочку, постоянно опасался, как бы что не свалить, не сломать. Раз пять Филипп Петрович объехал вокруг света, многое повидал и испытал, но рассказывать не любил.

— Так я ж все время в своей радиорубке, — отшучивался он. — Все одно, что в субмарине… А вот относительно пеленгов или позывных — это помню.

Широкоплечий, круглолицый, румяный, с черными, как смоль, усами, с ласковыми светло-синими глазами, Петренко, несомненно, был красив.

Трудно описать чувство, охватившее меня, когда я впервые увидел «Илью Муромца».

Вертолет? Да, конечно. Во всяком случае, вверху имеется огромный несущий винт. На длительных стоянках он складывается.

А может, теплоход? Судите сами: на зеркальной глади химкинского водохранилища на якоре стоит яхта — красивая, белоснежная, с изящными обводами, круглыми иллюминаторами и палубой, наглухо задраенной обтекаемыми листами прозрачного плексигласа. Но вместо мачты на этой яхте — мощная труба, а вместо парусов — четыре широкие и длинные лопасти несущего винта, ротора.

Я стою на берегу и наблюдаю, как грузят мой аквалет. В корме вертолета бесшумно открываются створки грузового отсека со стапелями для крепления аквалета, затем другие, протянувшиеся вдоль всего борта, а из образовавшегося паза вылезает огромная механическая рука.

Не торопясь, слегка изгибаясь в локте, она тянется к берегу, и я невольно отступаю. Растопырив паучьи пальцы, механическая рука обхватывает корпус аквалета, приподнимает его метра на четыре и несет к корме.

Механическая рука уложила аквалет в стапели, и я заметил, как сбоку в фюзеляж моего подводного самолета впились резиновые присоски — крепления; теперь машина не сдвинется с места даже в шторм.

Так же деловито манипулятор вернулся к берегу, взял крылья аквалета и тоже упаковал их в отсек. Створки отсека плавно закрылись, а механическая рука уже снова над моей головой.

Не успел я опомниться, как жесткие металлические пальцы подхватили меня под мышки. Я увидел под собой берег, воду, раздвинувшиеся шторки палубного перекрытия и… веселую физиономию Баскина, стоящего возле пульта управления.

— Алексей Алексеевич! — запросил я. — Немедленно бросьте!

— Дозвольте слово молвить? — засмеялся Баскин, поднимая мизинец левой руки. — Куда бросить: в воду или на землю?

— Я имею в виду ваши шутки, — уже разозлился я, беспомощно барахтаясь над палубой.

— Товарищ дельфин, вы невежливы: я помог вам, а вы… Не болтайте ножками. Вот так.

— Леша, — погрозил я ему, — ведь наша работа только начинается, а расстояние от всепрощения до яростной мести так ничтожно…

— Дозвольте, — снова мизинец просительно полез вверх. — Я предлагаю мир. Хочешь, я покажу тебе все прелести нашего корабля?

Мы начали осмотр с пилотской кабины. Самое интересное здесь, конечно, две вещи: автопилот и, как назвал Алексей Алексеевич, инспектор безопасности.

Автопилот — комплекс механизмов самонастраивающейся схемы с электронно-счетным решающим устройством. Он в значительной мере подменяет пилота. Собственно, пилот только контролирует работу всех агрегатов. Предусмотрен даже такой маловероятный случай: если экипаж выйдет из строя, машина сообщит об этом на базу и, получив соответствующую команду, сама произведет посадку.

Инспектор безопасности более прост по замыслу и техническому решению. На консолях ротора, на носу и в некоторых других частях корпуса расположены маленькие локаторы. Они предупреждают о появившемся препятствии — и столкновение предотвращается.

— А в моей обители есть инженер безопасности, — сказал Баскин. — Пойдем, покажу.

Кабина бортинженера удивила меня обилием приборов. Здесь была даже счетно-решающая машина.

— Ты знаешь, что такое акселетрон? — спросил Баскин.

— Знаю: маленькая коробочка, передающая самые ничтожные ускорения.

— Ясно, — прервал Баскин. — Так вот все лопасти нашего ротора и корпус начинены акселетронами. Их показания поступают в счетно-решающую машину, которая ставит диагноз. И если вдруг появятся биения в роторе или тряска, то мой инженер безопасности быстро устанавливает причину и дает команду изменить режим полета или работу моторов. Здорово?

У Баскина я увидел приборы, контролирующие напряжение и степень усталости металла в основных силовых узлах, динамическую работу обшивки корпуса, индикатор центровки.

Понравилась мне кают-компания: чисто, много света и много книг.

— Жить можно, — решил я.

Боб долго и тщетно пытался уснуть. Хоть бы скрипнули пружины, чтобы на них сорвать злость! Но нет, в новеньком модном диване это было исключено: губчатый матрац из химической резины послушно принимал форму, удобную для тела, и не жаловался скрипуче на свою судьбу.

Гнутая пластмассовая спинка излучала прохладу, радиоподушка — если положить на нее голову — услаждала слух спокойными мелодиями. Но сна, крепкого, здорового сна, эта техника не гарантировала.

Выключив радиоподушку, Боб на ощупь взял с тумбочки сигарету, закурил. Густые струи дыма лениво застряли в косых лучах вечернего солнца, заклубились у потолка.

Боб скользнул взглядом по тяжелой золоченой раме: это любимая картина Паолы — «Вечный город» Питера Блума, масло. Боб вскочил на ноги. Куда угодно, лишь бы находиться среди людей, видеть чужую радость или печаль, чужой успех или неудачу, слышать голоса. Куда угодно, хоть в цирк! Да, да, именно в цирк, который так любила Паола… Любила? Что за чушь! Она жива, она непременно отыщется!

Когда издали посмотришь на величественный, вытянутый с запада на восток купол цирка братьев Эверфильд, под которым свободно умещается тридцать тысяч зрителей, то не сразу догадаешься, что сделан он из тончайшего нейлонового полотна. Так монументально надувное здание цирка, так туги и звонки его стены и толстая, как матрац, крыша, «набитая» гелием!

Возле цирка на площади тесной толпой стоят тысячи розовых, синих, бежевых, белых и черных автомобилей. Их так много, что Бобу пришлось оставить свой «шевроле» на соседней улице и пробираться к цирку путаным лабиринтом.

Над куполом горела, звала реклама:

— О, мистер Хоутон! — возбужденно воскликнул старший администратор цирка Карл Фери, увидев Боба за кулисами. — Сегодня последнее, десятое, представление. Наш Меджитт встретится с Чаром!

Хоутон содрогнулся: Чар — самый крупный лев из всех когда-либо встречавшихся в цирках: около трех метров длины, более трехсот килограммов весом.

— Лев не ел ни крошки уже третий день! — прошептал Фери. — Боюсь, туго придется мистеру Меджитту. Не зря он хлебнул сейчас тройную порцию рома… Контракт есть контракт.

Боб кивнул Карлу и откинул форганг.

В цирке было так тихо, что Хоутон услышал учащенное дыхание зрителей. Внимание всех было приковано к центральному манежу, прикрытому высоким прозрачным цилиндром из авиационного бронестекла. Железной решетки не ставили вовсе, да в ней и не было необходимости: бронестекло не могли повредить даже пушечные снаряды. Со стороны форганга тянулся прозрачный тоннель, соединявший манеж с клетками.

Едва Боб занял свободное место в служебном ряду, как электромотор приподнял бронированную дверь и на манеж выбежал Чар — великолепный зверь с густой гривой. Тысячеголосый рев встретил голодного царя пустыни. Увидев беснующихся людей, Чар могуче зарычал и бросился на них. Крики ужаса, женский визг… Передние ряды зрителей дрогнули, моментально возникла давка, но… Чар только больно ударился о преграду и упал на песок.

— Леди и джентльмены! — увещевал по радио голос администратора. — Прошу сохранять порядок. Помните, что братья Эверфильд на время выступления мистера Меджитта застраховали каждого из вас. А посему — спокойствие, леди и джентльмены!

И все же при каждом прыжке Чара зрители бледнели и хватались друг за друга. Однако глаза их блестели все ярче, азарт охватил каждого, волнение наэлектризованной толпы быстро достигло апогея. Вскоре трудно было определить, кто больше жаждал крови: разъяренный лев или зрители, честно уплатившие по двадцать долларов за входной билет.

— Быка! Быка! Быка! — вопила толпа.

Еще минута — и она ринется за кулисы, промедление становилось опасным. Администратор Карл Фери нажал красную кнопку пульта управления.

Опять приподнялась дверь, и перед публикой появился громадный лобастый бык, недавно привезенный из лесов Камбоджи. Фери напомнил зрителям, что поимка этого чудовища стоила жизни двум молодым кхмерам.

Увидев друг друга, звери замерли, но уже в следующее мгновение Чар, издав негромкое кошачье урчание, изогнулся и кинулся на противника. Однако он недооценил возможностей быка — крепкие рога очутились под брюхом льва, а затем гривастая туша взлетела на воздух.

Дальнейшее описать почти невозможно: цирк наполнился рычанием, ревом и воем. Куски мяса, кровь и тырса покрыли стенки манежа.

Карл Фери включил насосы. Струйки воды потекли сверху, обмывая стекла. Но ни одна капля холодной влаги не попала на зверей и не уменьшила их боевого пыла. Такого дружного единения современной техники и жестокости, конечно, не видела арена древнего Колизея.

— Леди и джентльмены, — звучал по радио голос Фери, — я полагаю, вы достаточно насладились видом этой прекрасной борьбы двух гигантов. Думаю также, что никто из вас не сомневается в ярости животных, не так ли? Если же у кого-то остались на этот счет сомнения, мы разрешим ему войти в клетку… Вы молчите? В таком случае сейчас в клетку войдет самый храбрый человек в мире, перед взглядом которого не устоит ни одна тварь, созданная глубокоуважаемым… виноват, я хотел сказать, созданная лордом богом. Мистер Меджитт, мы просим вас!

Карл включил крайний тумблер на пульте управления, и к куполу на лонже взвился укротитель. Взоры всех обратились к нему: неужели этот человек, одетый в золотые доспехи античного воина, в красивом шлеме с плюмажем, неужели он рискнет опуститься на манеж?

Да, Меджитт рискнул! Угрожая сверху золотым кинжалом то льву, то быку и прикрыв себя овальным бронзовым щитом, укротитель старался уловить взгляды разъяренных зверей, точно гипнотизируя их, и медленно опускался.

«А может, он и действительно гипнотизирует их?» — уже в который раз подумал Боб.

Чем меньше становилось расстояние до манежа, тем больше успокаивались животные. Раз или два Чар лениво попытался зацепить лапой быка, но потом, нервно ударяя себя хвостом по окровавленным бокам, беспокойно оглянулся в поисках причины, парализующей его волю.

Став на манеж, Меджитт оперся спиной о прозрачную стенку и, продолжая угрожать зверям кинжалом, в упор смотрел на них. Потом он взмахнул щитом, и Фери включил механизм, открывающий дверцу. Вот укротитель, позабыв осторожность, подталкивает Чара острием кинжала. Лев, словно поняв, что ему не справиться с этим человеком, понуро поплелся к выходу. И бык двинулся вслед за львом — воля мужественного человека победила!

После представления любителям разрешили взглянуть на побежденных. Желающими оказались все. Процессия, двигавшаяся мимо клеток, казалась нескончаемой. Тут и случилось несчастье.

Кто-то крикнул: «Пожар!» Показались языки пламени, и люди рассыпались, точно шарики ртути из разбитого термометра.

Паника передалась животным. Клетки затрещали под их ударами. В довершение всего погас свет.

Все бежали по узким проходам сломя голову. Крики, стоны, призывы о помощи, рев животных, запах гари, дым…

Фери схватил шланг и стал гасить пламя водой. Увидев Боба, он крикнул:

— Зовите Меджитта! Чар на воле!

Боб увидел человека, пробежавшего мимо него. Это и был всесильный укротитель. «Чудо природы» скрылся за кулисы…

Боб сжал кулаки и кинулся за ним: оставить всех в такую опасную минуту!.. Но Хоутон ошибся — Меджитт скоро возвратился со щитом и кинжалом в руках. Что это? К чему декоративные доспехи в такую минуту?

— Назад! — закричал Меджитт и направил на зверя острие кинжала.

Лев ударил Хоутона хвостом и… отступил.

С помощью пожарных огонь был потушен, Чар водворен Меджиттом на место, и энергичные санитары принялись растаскивать раненых.

В числе наиболее пострадавших оказался и администратор Карл Фери: он до конца сохранил присутствие духа и руководил людьми. Лишь в последнюю минуту Фери потерял сознание, так велико, видимо, было нервное напряжение, выпавшее сегодня на его долю.

Утро… Во всем необычное для меня. Я сижу на палубе «Ильи Муромца», в удобном кресле. От могучего потока воздуха, который несется мне навстречу со скоростью пятисот километров в час, меня защищает со всех сторон прозрачный плексиглас. Подо мной — снежные шапки кучевых облаков; в разрывах-окнах я с высоты десяти тысяч метров вижу темно-зеленые пятна — Сибирь.

Над головой мелькают тридцатиметровые лопасти ротора. Они, как пушинку, несут четыреста пятьдесят тонн…

Где-то за спиной — несмолкаемый, негромкий гул: это работает мощная фабрика сжатого воздуха. Он устремляется в трубы, расположенные в каждой из четырех лопастей ротора, и с огромной скоростью вырывается на волю в самом конце узкой консоли, создавая реактивную тягу.

На борту «Ильи Муромца» мы находимся во власти электричества, сжатого воздуха и радио.

Конструктивно все упрощено насколько возможно: нет громоздких редукторов, валов и шестерен передач, обязательных для обычных вертолетов. И в этой простоте — залог безопасности полета.

Утро… Во всем необычное для меня.

Я уснул на земле, на древней старушке Земле, исхоженной человеком за многие тысячелетия. Проснулся же в Голубом океане, в необъятной стране, древней, как мир.

В этой стране есть свои невидимые горные хребты и спокойные долины; великие течения опоясывают ее по экватору; стремительные реки несутся в различных направлениях, легко меняя русла, не считаясь с границами земных государств. Миллионотонные облачные Джомолунгмы величественно повисли над земными океанами и континентами.

Эту гордую и дикую страну вначале завоевывали птицы и крылатые насекомые ценою бесчисленных жертв, приспосабливаясь к ней и подчиняясь ее жестким законам.

В этой стране обитали боги древних людей. Им можно было позавидовать: так запросто они перешагнули заветную границу, так основательно освоились на новом месте, так быстро научились вмешиваться в дела людские, грозя вольнодумцам громами и молниями, разрушая города штормами и смерчами. Они шутя топили суда, засыпали снегом целые селения, смывали урожаи ливнями. Смельчаки бросили вызов властителям неба. Они делали себе крылья из птичьих перьев, из железа, из прозрачной слюды, из полотна. Они бросались навстречу ветрам с холмов и вершин сторожевых башен, со стен крепостных укреплений и монастырей, взлетали на ракетных креслах, воздушных змеях, на бычьих пузырях, наполненных дымом.

А теперь… В Голубом океане появились свои крылатые армии и «академии наук», свои воины и капитаны мирных воздушных кораблей. И ни на минуту никогда не обезлюдеет Голубой океан!

Мне знакомо его добродушное «сотрудничество», когда ласковый попутный ветер ускоряет полет. Мне знаком и яростный гнев горных ветров, когда они, как игрушку, швыряют над скалами машину. Я давно привык к нему и полюбил его, но я вечный романтик, оттого и сейчас чувство полета мне кажется самым прекрасным из всех чувств.

На палубу вышел Василий Иванович Гирис, биолог. Это была моя первая встреча с ним. Накануне он прибыл на вертолет последним и сразу направился в свою каюту.

Небольшого роста, «щуплэ́нький», как сказал бы о нем радист Петренко, Василий Иванович оказался самым серьезным и неразговорчивым из нас. Сейчас он прохаживался вдоль борта, не замечая меня, и я мог рассмотреть его.

Черты лица тонкие, нервные. Близорукие, темные глаза щурятся за толстыми стеклами. Седые волосы аккуратно зачесаны назад. Щеки впалые, а нос с горбинкой, удобной для очков, кажется пересаженным с другого лица, крупного, и злого.

Наконец, обнаружив мое присутствие, он с хрипотцой произнес:

— С добрым утром.

Затем глянул вниз и не менее любезно сказал:

— Полипептид!..

Я тоже посмотрел вниз, но, кроме длинной цепочки барж, тянущейся за пароходом, ничего не приметил. А Василий Иванович вежливо кивнул и ушел. Лишь неделю спустя я случайно узнал, что биолог соизволил сравнить баржи с молекулой органического вещества, в которой аминокислоты соединены цепочкой, пептидной связью… Но тогда я не понял в чем дело и добрых четверть часа выглядывал за борт, выискивая загадочный полипептид. На это занятие я потратил бы целый день, если бы не Саша Перстенек.

— Любуетесь? — весело спросил он.

Я приобрел в нем верного друга после того, как в Москве научил его приготовлять «армянский коктейль».

— Восемьдесят семь процентов наших впечатлений — зрительные, — продолжал Перстенек. — Подумать только, что из семидесяти лет человек двадцать три года спит, шесть лет проводит за едой…

— …и сорок один год разговаривает! — раздался веселый густой бас нашего радиста, Филиппа Петровича. — С добрым утром!

— Привет, Филя, — не смущаясь, ответил кок и как ни в чем не бывало продолжал: — Рекорд болтовни поставила сорокадевятилетняя мисс Мак Коли, проговорившая без отдыха двадцать восемь часов и сорок четыре минуты. Тебе бы такую жену!

— А тебе вот эту погремушку… — Филипп Петрович так близко поднес к носу кока свой кулачище, что я поспешил изменить тему разговора.

— Откуда вы почерпнули все эти сведения, Саша? — опрометчиво спросил я (мои слова упали на благодатную почву, и мне пришлось терпеливо снимать обильный урожай).

— Однажды я застрял в Копенгагене недели на две… — удобно усевшись, начал Перстенек. — Времени свободного — уйма, пива в городе — тоже. Как-то забрел я в таверну, гляжу — на этикетке пивной бутылки написано:

На следующей бутылке я прочел:

Здорово, думаю…

— А что было на третьей? — спросил Филипп Петрович.

В общем, за две недели я выпил чуть не всю копенгагенскую энциклопедию, — заключил Перстенек. — Мог бы и больше, да на одной этикетке попалась шахматная задача, которую я так и не решил.

— А ну, давай я попробую! — заинтересовался Филипп Петрович. — Помнишь ее?

— Помню. — Саша принес из своей каюты шахматы. — Белые должны дать мат в три хода, — сказал он и так расставил белые фигуры: Крg8; Фd4; Лс2; Кd2 и пешка на ЬЗ. Черных больше: КраЗ; Ca1; КЬ2 и четыре пешки на а4; Ь4; Ь5 и Ь6.[3]

Мы с Филиппом Петровичем молча склонились над доской в полной уверенности, что решим задачу в две минуты.

Как бы не так! «Илья Муромец» пролетел двести километров, триста… семьсот… тысячу, присоединились и другие члены экспедиции, а решение все еще не приходило.

Жизнь шахматных фигур полна неожиданностей и тревог. Едва шагнет вперед белая пешка или красавец конь, тряхнув светлой гривой, сделает первый прыжок над стройной шеренгой безмолвных солдат, начинается волшебное очарование борьбы.

Но мы не знали предшествующего драматического хода событий, не участвовали в боях, после которых на пестром шахматном поле создалось такое напряженное и, казалось, безвыходное положение.

Вот они — остатки сражающихся армий. Тяжело дыша, обозревают короли изломанные линии своих фронтов и флангов; пешки и фигуры замерли, готовые ринуться в атаку по первому зову; где-то в самой расстановке сил хранилось единственно возможное достижение победы белых в три неотразимых хода, но никто из нас не видел этой возможности, и мы терзались видом разгневанных фигур, ожидающих немедленного приказа и рвущихся в последний, решительный бой…

Над Байкалом профессор Егорин сердито отвернулся от шахматной доски и громко скомандовал:

— Кок, завтракать!

Саша умчался в камбуз, включил магнетронную печь, кинул на картонную сковороду мелконарезанную баранину и, пока готовилось жаркое, принялся накрывать стол.

— Вот вам перчик, — приговаривал он. — Когда-то он заменял людям деньги. Рекомендую уксус: акулы не выносят его запаха! А тебе что, наследник? — повернулся он к Петренко.

— Это еще что за новость?

— Я тебе, Филя, оставлю после смерти свою невесту.

Филипп Петрович ловко поймал кока за руку и так сжал ее, что Саша охнул.

— Осторожнее, черт! Убери свои манипуляторы.

— Я тебя научу уважительности, — гудел Филипп Петрович.

— Ну что я тебе сказал обидного? По данным ООН, Филя, холостяки живут меньше, чем семейные… Разве плохо, что я хочу тебя женить?!

— Ну и всезнайка, — засмеялся профессор. — Подавай шампанское, Саша!

Наконец все расселись за длинным овальным столом, и Саша Перстенек откупорил шампанское. Но как?! Смахнув пыль с массивной бутылки, он как бы случайно уронил ее на каучуковый пол. Раздался пушечный выстрел, пробка ударила в потолок, а бутылка вновь очутилась в руке чародея-кока, и пенистая золотистая жидкость устремилась в хрустальный фужер. Гром аплодисментов заслуженно наградил Сашу.

Александр Иванович, руководитель экспедиции, поднял бокал.

— По традиции, — сказал он, — предлагаю отметить начало нашей работы. За новые победы советской науки, товарищи! За ваше здоровье!

Необычность обстановки придала тосту особую торжественность. Прибор теперь показывал пятнадцать тысяч метров — самая наивыгоднейшая высота, на которой «Илья Муромец» приобретает максимальную путевую скорость. Как известно, в атмосфере есть не только ямы и холмы, но и реки — струйные течения. На нашей широте попутные струйные течения расположены на высотах пятнадцати-семнадцати километров и движутся с быстротой до шестисот и даже семисот километров в час.

Я перевел взгляд на дублирующую панель автоматического штурмана, включенного мной еще ночью. Стрелка путевой скорости замерла на цифре «1120 километров в час». Но вертолет летел так спокойно, что только легкое гудение воздушных компрессоров напоминало о движении.

Вдруг звонок из радиорубки: принята радиограмма.

Филипп Петрович встал из-за стола. Через минуту он вернулся встревоженный. Александр Иванович прочел радиограмму и тоже нахмурился.

— Запеленговали? — спросил он.

— Нет, профессор. Передача велась на самой большой скорости, а пеленгатор не был на нее настроен, — виновато ответил Петренко и, как бы оправдываясь, добавил: — Ведь связь с Москвой мы ведем на другом режиме.

Александр Иванович прошелся из угла в угол.

— Что-нибудь случилось? — не утерпел я.

— Какие-то прохвосты угрожают нам. Извольте выслушать, товарищи:

Исчезновение Паолы не было тайной только для узкого круга лиц: двух-трех работников частного сыска, Боба Хоутона и редактора газеты. Для всех остальных Паола уехала на время, может быть… готовясь стать матерью. С таким предположением как-то обратился к Хоутону младший владелец цирка Пьер Эверфильд, и Боб, сообразив, что эта версия поможет предотвратить газетную шумиху вокруг происшествия, таинственно промолчал и улыбнулся.

Но сегодня утром, зайдя в цирк, Боб был ошеломлен.

— А, мистер Хоутон, — весело приветствовал его Эверфильд-младший. — Я как раз хотел видеть вас. Во-первых, мы получили письмо от вашей супруги. Да где же оно?.. Вот, не угодно ли…

Боб слабеющей рукой взял письмо и жадно прочел строки, написанные таким знакомым, таким близким ему почерком:

Клиника Гровера находилась милях в десяти от города, и Боб мог дать волю своим чувствам в быстрой езде.

Приближался час дневного выпуска последних известий — Хоутон включил радиоприемник. Первая же фраза диктора насторожила его; стрелка скорости резко двинулась влево, будто «шевроле» сам сбавил ход под влиянием сенсационного сообщения.

слушал Боб, —

Боб улыбнулся — новость вызвала в нем восхищение; он всегда был готов снять шляпу, если вдруг нос к носу сталкивался с величием человеческого разума. Жаль, конечно, что эти ребята вновь обгоняют — в его стране тоже есть талантливые головы, но все же… Луна одинаково светит всем!

Добравшись до перекрестных эстакад, Хоутон уверенно свернул вправо, к городу: Роберт Гровер подождет, в редакции он нужнее.

— Здравствуйте, Мод! Надеюсь, шеф у себя?

— О, Боб, как я сочувствую вам. Такое горе, такое горе.

— Не огорчайтесь, Мод: что поделаешь, русские обгоняют нас не только в космосе. Но они тоже деловые люди.

— Ах, я не об этом, Боб.

— А о чем же?

— Бедная миссис Паола… Потерять такую женщину!

— Потерять?! Что вы мелете, Мод?

— Я только что просмотрела корректуру вечернего выпуска нашей газеты, Боб.

— И что же, черт меня побери!

— Вся первая полоса посвящена таинственному исчезновению миссис Паолы.

Боб крепко выругался и рывком распахнул дверь кабинета редактора. Шеф, как всегда, полный энергии, копался в ворохе бумаг. Его живые черные глаза возбужденно блестели, полное круглое лицо слегка побледнело, а тонкие ноздри хищно раздувались, как у человека, бросающегося в драку.

— Входи, мой мальчик! — весело крикнул он. — Нет ли у тебя еще чего-нибудь новенького, чтобы как можно больше ослабить удар русских?

— Шеф, по какому праву вы разглашаете мою тайну?!

— Спокойнее, Боб. То обстоятельство, что я до сих пор молчал, — лучшее свидетельство моей симпатии к тебе. И, видит бог, если бы не очередная сенсация русских…

— Но вы знаете, что сыскное бюро требовало полного молчания: всякий шум вокруг мешает делу.

— Знаю, Боб, все знаю.

— Даже так?!

— Не будь сентиментальным, мой мальчик. Дело — превыше всего! Мы все живем по законам джунглей, и я презирал бы себя до конца своих дней, если бы в такую минуту не воспользовался этим! Мы начинаем кампанию, равной которой еще не было со времен Аль Капоне.

— А моя Паола?

— С бюро сыска уже все согласовано: мы увеличили им гонорар и все расходы берем на себя. Не благодари, мой мальчик. Теперь за поиски Паолы взялась наша газета, и мы будем вести их до того дня, когда русские вернутся с Луны… Я уже подписал договоры с дюжиной писателей детективного жанра, и они готовят материалы: мы ежедневно будем публиковать ход поисков твоей Паолы. Я всегда говорил, что она прекрасная женщина: никто на ее месте не смог бы выбрать лучшего времени, чтобы исчезнуть!

— А если она отыщется завтра, шеф?

— Хоть сегодня! Мы дадим тебе деньги, гору денег, Боб, и ты уедешь с ней на край света. Мужайся, мой мальчик, ты должен понять, что нам необходимо искать ее не менее трех с половиной — четырех месяцев.

Боб не стал дольше слушать шефа, он выбежал из кабинета и кинулся к лифту. Испуганный бой едва успел открыть полированную дверь.

— Старина Боб! Наконец-то…

Удлиненное лицо Гровера, как всегда, спокойно. Темно-серые глаза изучающе смотрят на собеседника из-под тонких, чуть изломанных бровей. Каштановые густые волосы оттеняют матовую белизну лица и гладкий, без единой морщинки, высокий лоб.

Боб вяло поздоровался с другом. Он все еще думал о письме Паолы: откуда оно прислано? Неужели Паола сама покинула его? Разве может коварство, даже женское, зайти так далеко? До самой последней минуты она была так ласкова с ним… Но это письмо… И откуда у нее взялись деньги для оплаты неустойки? Их сорок тысяч (теперь, правда, менее тридцати…), лежавшие в банке — целы. Боб удостоверился в этом.

Заметив состояние Хоутона, Роберт нахмурился.

— Как самочувствие? — ласково заговорил он. — Ты немного бледен, Боб. Устал! Покажи язык.

Боб вскочил со стула.

— Оставь свои дурацкие шутки, слышишь!

— Спокойнее, дружище, я врач и должен заботиться о здоровье ближних. Возьми термометр…

— К черту, Роберт!

— Повышенная возбудимость, — пробормотал Гровер. — Давно у тебя такое состояние?

Боб обмяк и перестал сопротивляться. Видно, и вправду разучился он держать себя в руках.

— Скажи, Боб, не появились ли у тебя ревматические боли?

— Твои шутки неуместны, Роберт, — более спокойно произнес Боб. — Я к тебе пришел как друг, а не как пациент. Так ведь?

— Не совсем. Карл Фери, администратор цирка Эверфильд, болен лучевой болезнью. Мы осмотрели уже около ста человек из тех, что были тогда возле клеток. Никто из них не пострадал так, как Фери. Теперь я должен осмотреть и тебя, Боб.

…Полчаса спустя Гровер хлопнул Боба по голой спине и улыбаясь сказал:

— Ты здоров, парень, и я рад за тебя! Одевайся.

— Но кто мог облучить Фери? В цирке же это невозможно!

— Как поживает Паола? — спросил Роберт, уклоняясь от ответа.

— Я не знаю, Роберт, — тихо ответил Боб и отвернулся.

— Поссорились? — удивился Роберт.

— Нет. Она уехала из цирка и не вернулась домой… Прошло уже более трех суток.

— Бергофф?!

— Не знаю…

— Ты сообщил в полицию?

— Нет. Я внес деньги в одно частное сыскное бюро.

— И что же?

— В доме Бергоффа ее нет.

— Еще одна загадка!

— Почему — еще?

— Первая — болезнь Фери.

Оба закурили.

— Возможно, — сказал Гровер, — что ее похитил Бергофф.

— Но сегодня я прочел письмо Паолы. — Боб рассказал Роберту о письме.

Друзья помолчали в глубоком раздумье.

— У меня есть новость, — наконец произнес Роберт. — Фирма «Дискавери» предлагает мне работу на весьма выгодных условиях.

— А сама работа?

— Интереснее, чем в клинике. Но они не хотят, чтобы я рассказывал о ней даже друзьям.

— Все как в тумане, — вздохнул Боб. — Неясно. Бесперспективно. И душно… Выпить, что ли?

— Нет, — твердо сказал Роберт. — Ни за что!

— Я ведь умел пить.

— Это каждый дурак умеет, — рассердился Роберт. — Ты сделал большее: научился не пить! Идем-ка, я поверну включатель, и ты можешь дрыхнуть часов двадцать.

— Электросон?

— Да.

— Идем, — равнодушно согласился Боб. — Если я могу принести хоть маленькую пользу медицине, это уже неплохо.

— Давно бы так, — одобрительно кивнул Роберт. — Шутка — лучшее лекарство!

— Жаль, что его в аптеке не выдают по рецептам, — пробормотал Боб. — У нас оно стало бы дефицитным!

В семь часов на горизонте показался ярко-зеленый треугольник Пито-Као, а километрах в тридцати от него — серые скалы Отунуи.

Егорин распорядился спуститься до тысячи метров, и Венев, выключив на время автопилот, сбавил обороты ротора. Океан быстро приближался.

— Будем садиться? — спросил я профессора.

— Нет, — ответил он, — приступим к работе.

— В воздухе?

— Да. Программа наших исследований начинается с аэрофотосъемки.

— Но ведь вам нужно дно океана, а не его однообразная поверхность, — удивился я.

— Вы правы: я и думаю приступить к фотосъемке дна особой пленкой, не чувствительной к синим и зеленым лучам солнечного спектра. Конечно, это возможно до глубины метров двести, но нам пока важно знать рельеф у основания Пито-Као и Отунуи, так называемый шельф — полосу малых глубин у берегов. А потом уже — слово за вами.

— Я готов хоть сейчас, Александр Иванович, но… радиограмма.

— Пока мы не будем подходить к Пито-Као ближе чем на пятнадцать километров. А наземной базой сделаем Отунуи. Он ведь в радиограмме не указан.

Александр Иванович нажал кнопку переговорного устройства и спросил:

— Товарищ Венев, вы приготовили карту для аэрофотосъемки?

— Все готово, профессор, — раздался в динамике голос Венева.

— Начнем. Скорость — сто километров в час, высота — тысяча метров.

— Понял вас.

А Егорин уже продолжал беседу со мной.

— Надо полагать, — говорил он, — что земной шар образовался несколько миллиардов лет назад: объект внимания геологов далеко не молод. К сожалению, более семидесяти процентов его поверхности занял Мировой океан, что затрудняет изучение Земли. Да и жизни — тоже. Ведь в морях и пресноводных бассейнах обитает восемьдесят семь процентов всех классов известных нам организмов. А сколько еще неизвестных! Специалисты утверждают, что запасы органических веществ в Мировом океане превышают семь триллионов тонн. Только морских растений наберется сто пятьдесят тысяч видов! Да это и неудивительно, если учесть возраст морей и океанов. Вот взгляните на Тихий океан, площадь которого равна половине Мирового океана. «Это самый древний водоем на Земле», — говорят одни. «Нет, — заявляют другие, — это самый молодой из всех океанов». Вот и разберитесь… Его возраст колеблется от шестидесяти до четырехсот миллионов лет. А по одной гипотезе Тихий океан образовался во впадине, откуда оторвался кусок Земли, превратившись в спутника. Такое могло произойти только в незапамятные времена! Чтобы все это установить точно, надо детально изучить дно Мирового океана и конфигурацию древних морей и континентов.

— И континентов?

— Разумеется. Скажем, двести, триста миллионов лет назад и ранее материки и океаны были вытянуты вдоль экватора, а сейчас, как вам известно, картина на географической карте несколько иная.

— Что же они — плавают, что ли, материки эти?!

— Может быть, и так… Австрийский геофизик Альфред Вегенер предполагал, что когда-то все материки составляли единый континент!

— Трудная задача у геологов, — заметил я. — Лезть под воду на десять-одиннадцать километров не так-то просто!

— Такая глубина, к счастью, не часто встречается. Восемьдесят процентов Мирового океана составляют глубины от двух с половиной до шести километров. Но и это, как вы верно заметили, — задача не из простых.

— На какой же глубине бурить?

— На любой, — улыбнулся Егорин. — Теперь о вашей работе в первые дни… Я обработаю материалы аэрофотосъемки и выберу для вас участок километров в десять шириной и сто длиной. По углам этого прямоугольника установим заякоренные ультразвуковые приводы. Ориентируясь по ним и гирокомпасу…

— …и магнитному компасу, — подсказал я.

— Да, и магнитному, вы начнете одновременно подводную гравиметрическую съемку, фото и магнитную.

— Понятно. Скажите, если не секрет, что вы устанавливали под полом моей кабины, когда мы были в Москве?

— Особые фотоаппараты. Они превращают ультразвуковые колебания эхолота в световые, фиксирующиеся на фотопленке.

— Ясно. На какой же скорости вести съемки?

— Думаю, что километров сто в час. Иначе долго провозимся. А мы пока займемся биологией.

Более пятидесяти часов провели мы в воздухе, снимая шельф и отроги подводного хребта, обнаруженного в районе Пито-Као и Отунуи. Наконец работа окончена. «Илья Муромец» плавно опустился на гладкую поверхность Тихого океана.

Ученые принялись изучать результаты съемки. В кают-компании стало тесно: на столе, на креслах и диванах вдоль стен лежали карты и длинные полосы фотоснимков. И только я, Венев, Перстенек, Петренко и Баскин оказались не у дел. Уже в десятый раз мы собирались на носовой палубе вокруг магнитной шахматной доски, но задача так и не была решена. Неизвестно, сколько бы мы еще просидели, но тут раздался голос Петренко:

— Справа по борту лодка!

Мы кинулись к правому борту. В самом деле подплывала туземная лодка. Любопытные островитяне не утерпели и пожаловали к нам. Даже простым глазом я без труда различил в узкой длинной лодке четырех туземцев. Один из них, высокий, стройный юноша, стоял на корме и размахивал руками.

Венев ушел в кают-компанию. Через минуту он вернулся и, смеясь, рассказал:

— Там такой спор… Вряд ли наших ученых сейчас что-нибудь заинтересует, кроме их доводов pro et contra. Но Александр Иванович разрешил взять гостей на борт.

— Надо только присматривать за ними, — посоветовал Саша, — как бы чего не сперли.

— Вряд ли, — заметил Петренко.

— Не скажи, Филя, я знаю такой случай. Австриец Тенкерд Вензинер совершал кругосветное путешествие на велосипеде; он побывал в двадцати семи странах и проехал уже пятьдесят тысяч километров, но в Лос-Анжелосе у него свистнули велосипед, и на том дело кончилось.

— Ну эти ребята будут почестнее лос-анжелосцев, — заверил Петренко.

Мы открыли плексигласовое окно, и к нам донесся голос юноши с лодки. Как уверял Филипп Петрович, туземец выкрикивал какие-то слова на английском языке.

— Ты как, в английском силен? — спросил я у Баскина.

— Не очень, — признался инженер.

Выяснилось, что Венев недалеко ушел от него. Оставалось положиться на радиста и всезнающего кока.

— Объяснимся, — обнадежил Перстенек. — Я помню немного французский, немецкий и, пожалуй, итальянский… Да у нас и электронные переводчики есть, автоматы-полиглоты, — вспомнил он.

— Тише, тише. С лодки что-то кричат, — прислушался Петренко, — «Мауки — хороший друг, — медленно переводил он, — его товарищи тоже хорошие. Надо познакомиться с людьми летающей лодки».

— Приглашайте их, — сказал Венев.

— Есть, командир, — Петренко, сложив руки рупором, передал приглашение.

Я принес несколько автоматов-полиглотов и настроил их на английский.

— Вы забыли, что они не знают полинезийского языка, — пытался остудить мой пыл Венев.

— Ну и что же? Юноша ведь знает английский. Хоть с ним сможем поговорить.

Между тем лодка с туземцами подошла уже к самому борту «Ильи Муромца».

— Скажите им, — попросил инженер, — чтобы они сидели смирно.

В правом борту вертолета открылся длинный паз, и из него бесшумно выскользнул уже знакомый нам гигантский манипулятор — механическая рука. Островитяне потеряли дар речи, пригнулись, закрыв головы. Одни Мауки наблюдал происходящее широко открытыми глазами.

Перстенек и Петренко не переставали успокаивать гостей. Мауки вслушивался в их слова, и по его лицу было видно, что он верит этим спустившимся с неба людям.

Алексей Алексеевич осторожно подвел манипулятор к лодке и ухватил ее широко растопыренной пятерней металлических пальцев. Секунду спустя лодка поднялась в воздух, повисела немного, пока с нее стекла вода, и плавно опустилась на палубу вертолета, рядом с нами.

— Приехали, — весело подмигнул Мауки Алексей Алексеевич.

Началась церемония знакомства. Мауки представил нам своих товарищей.

— Это все строители лодок и жилищ, — с гордостью сказал он. — Нуку!

Из группы туземцев выступил седой сухощавый старик и замер с гордо поднятой головой.

— Тапиу!

Рядом со стариком стал небольшого роста силач, с копной курчавых волос, умными светлыми глазами и длинными натруженными руками.

— Манака!

Вперед вышел светлокожий туземец, длинный, как жердь, худой, с таким же, как у Мауки, узким лицом и вытянутыми книзу ушами. Его серые глаза смотрели на нас с достоинством.

Настал наш черед. Венев представил туземцам каждого из нас. Первое же его слово, прозвучавшее сперва по-русски, а затем из крохотного динамика автомата-полиглота, висевшего у него на груди, — по-английски, привело наших гостей в такое замешательство, что потребовалось разъяснить Мауки и его друзьям, что это за штука.

Наконец наши гости успокоились, но теперь, беседуя с нами, они смотрели только на белые ящички.

Мы сели на скамью у борта и пригласили островитян занять места рядом, но они отказались наотрез и уселись полукругом прямо на палубе.

Привыкнув немного к автоматам-полиглотам, островитяне теперь стали удивляться, что такая «хитрая машина» не умела говорить на их языке.

— Вот и попробуй угодить людям! — засмеялся инженер.

— С чего начнем? — спросил Перстенек.

Я пожал плечами, Венев закурил, Алексей Алексеевич наморщил лоб, но островитяне сами вывели нас из неловкого положения. Седой старик первый, очевидно по праву старшего, приложил ладонь к щеке и, слегка покачиваясь в такт своей размеренной речи, нараспев заговорил по-полинезийски.

— Ну, полиглот, выручай, — толкнув в бок Сашу, усмехнулся Петренко.

— Пусть Мауки поможет нам понять речь старшего, — попросил юношу кок.

Мауки охотно взял на себя роль переводчика и, прислушиваясь к словам старика, переводил их нам.

— Слушайте, люди, прилетевшие из Атиа, — говорил старик. (Атиа — это, я знал раньше, у полинезийцев называется Азия.) — Вы везете с собой прохладу и ароматы своих лесов, — старик, по всей вероятности, имел в виду искусственный климат на «Илье Муромце». — Вы прилетели к нам и показали днище своей лодки жителям Отунуи. Хороший человек гордится своим жилищем и лодкой, а плохой — своим копьем. Так говорил великий Тангароа — первый строитель лодок. Первые жители нашей земли — боги. Вот почему первый кусок и хвост свиньи — божеству, а остальное — смертным. Как деревья — дети бога лесов, так и люди — дети бога камня, из которого сотворен первый человек. Я сказал все, но я хочу слышать, как умеют говорить властелины летающего судна, где нет паруса, а есть много-много весел. Кто силен в слове, тот хорош и в деле…

— Они приглашают нас соревноваться в красноречии, — догадался Перстенек и от удовольствия потер руки.

— Это по твоей части, — подзадорил его Петренко. — Давай начинай.

— Почему же я? Надо по старшинству. Товарищ инженер, просим!

— Кхе… кхе… — откашлялся Баскин и поднял мизинец. — Дозвольте?

Островитяне обомлели от восторга и тоже подняли кверху свои мизинцы: жест инженера явно пришелся им по вкусу.

— Теперь вы убедились, что ваша привычка дикарская? — укоризненно произнес Саша.

— Я бы не называл их дикарями, мы еще не знаем их культуры. Однако начнем, а то синьоры нас ждут. Итак, я инженер, повелитель машин, — сказал Баскин и посмотрел на Мауки: — Переводите.

Поняв первые слова инженера, островитяне шумно одобрили их, а старик убежденно пояснил:

— У нас это — жрец!

— Не много ли вы взяли на себя? — спросил Венев.

— Да что я, виноват? Надо же говорить образно…

— А что великий жрец умеет делать сам, своими рукам? — важно спросил островитянин.

— Жрецу достаточно повелевать! — отпарировал Баскин.

— Верно, — согласился старик. — А вот этот достойный человек по имени Тапиу, — указал он на молодого силача, — вырывает с корнем кокосовую пальму и обмахивается ею, когда ветер спит, а Солнце обжигает кожу.

— Пас! — удрученно развел руками Алексей Алексеевич.

— А это командир летающей лодки, — нашелся кок, указывая на Венева. — Он берет в руки сто весел и машет ими, чтобы плыть в воздухе быстрее ветра!

— Один-ноль в нашу пользу, — восхитился Петренко.

— Не очень ли вы загнули? — засмеялся Венев.

— Нет, нет, все нормально, — успокоил Перстенек.

— Да, Тапиу — ребенок рядом с Великим Командиром, — согласился старик, но, не желая сдаваться, принялся расхваливать Манаку. — Этот длинноухий слышит писк комара за сто раз по сто шагов!

— А этот человек, по имени Филя, — подхватил кок, кивая на радиста, — слышит свою невесту на расстоянии ста дней пути, и когда говорит, то его слышат все люди, живущие на самых отдаленных островах.

— Великой похвалы достоин человек по имени Филя, — склонил голову старик. — Но среди вас нет никого, кто умел бы строить лодку длиной в сто раз по сто шагов за сто дней, которая поднимает сто воинов и не боится ста океанских волн, поставленных одна на другую. Это умею я — строитель лодок Нуку.

Старик с гордостью оглядел нас и умолк.

Тогда Перстенек сделал шаг вперед, угостил гостей «Беломором», закурил сам и для начала пустил над головами темнокожих фантазеров шесть колец, шесть чудесных сизых колец из дыма: они плавно вращались одно в другом. Нуку даже языком прищелкнул.

Глаза Саши озорно заблестели, спортивный азарт покрыл его щеки румянцем, и мы поняли, что «во втором тайме» защите противника придется туго: на середину поля вышел наш «центр нападения».

— Знают ли высокие гости, что такое самолет? — спросил Саша.

Островитяне шумно посовещались, и Мауки ответил за всех:

— Да, мы видели самолеты. Они прилетали на Пито-Као.

— А коли так, — вдохновенно произнес Перстенек, — я расскажу балладу о самолете «Сейнтер-пойнтер».

Я вспомнил этот легендарный самолет — продукт авиационного фольклора, вероятно, неизвестный сейчас не только людям иных профессий, но и нынешним молодым авиаторам. Легенда о «Сейнтер-пойнтере» родилась в авиации дальнего действия в годы войны а фашистами и облетела все фронты, обрастая всевозможными деталями, передавалась из уст в уста, но ни разу не попала не только в печать, а и в блокнот фольклориста.

— Слушайте, ценители веселого слова, — начал кок. — Самолет «Сейнтер-пойнтер» был монопланом, то есть имел одно крыло. Моторов у него было сто сорок восемь. Размах его крыла был так велик, что однажды бортмеханик заблудился в бесчисленных коридорах в крыле и умер от голода. С той поры бортмеханики разъезжали по самолету на мотоциклах и брали с собой двухнедельный запас продовольствия. Чтобы почистить крылья песком, самолет летел в Сахару, а мыли его в Средиземном море. Заправлялся горючим «Сейнтер-пойнтер» из нефтяной скважины в Баку. Дутик, то есть хвостовое колесо этой замечательной машины, был размером с колесо водяной мельницы. В правом крыле располагалась футбольная команда, а в левом — ресторан. Когда шеф-повар выметал сор из своей кухни, то с земли казалось, будто за самолетом летит стая птиц…

Пока Саша рассказывал, к нам присоединились профессор Егорин и биолог, и Перстенек еще более оживился.

— Когда на «Сейнтер-пойнтере» запускали моторы, — продолжал он уже не столько для туземцев, сколько для нас, — то все вулканы прекращали свою работу. Скорость самолета была от нуля до тысячи километров в час. Знаменит был и экипаж машины. Тридцать летчиков, сорок два штурмана, шестьдесят четыре радиста в радиобюро. За штурвал брались семнадцать пилотов одновременно. Командир корабля в белых перчатках восседал над ними на особом возвышении и бил пудовыми колотушками в тугой барабан. «Бум!» — и пилоты крутят штурвал вправо, чтобы создать самолету правый крен. «Бум, бум!» — левый крен. Три удара — и пилоты отдают штурвал от себя, наклоняя нос самолета. Четыре удара — дружно тянут штурвал на себя. Флаг-штурман, семидесятилетний пенсионер, курил трубку с трехметровым чубуком и зеленым флажком указывал направление полета, а его штурманята раскручивали перед ним пятипудовый рулон полетной карты. Когда самолет входил в облака, две команды скороходов-марафонцев бежали к носу самолета, чтобы проверить показания приборов, и стремглав возвращались к командиру для доклада. Когда же «Сейнтер-пойнтер» заходил на посадку, сорок восемь бортмехаников брались друг за дружку и тянули на себя сектор общего газа. Если командир корабля ошибался в расчете на посадку и принимал решение уйти на второй круг, то всех работников аэропорта увольняли в отпуск на целую неделю. В момент приземления с командной вышки аэродрома стреляли из пушки, приветствуя доблестный экипаж.

Саша рассказывал с вдохновением истинного артиста. Мы были восхищены его талантом, отшлифованным в состязаниях с рассказчиками-умельцами, которыми так богата авиация.

— Когда «Сейнтер-пойнтер», заслоняя солнце, появлялся над полем боя, — говорил он, — испуганные фашисты прятались в укрепления. Командир крылатого богатыря трижды ударял в барабан — и летающее чудо света снижалось, проносясь над самой землей. От шума его моторов железо и бетон превращались в пыль. Огромные густые сети волочились по земле, собирали пленных и уносили их в заоблачную высь. В воздушном же бою один его вид обращал в бегство вражеские истребители. Но «Сейнтер-пойнтер» без труда нагонял их. При этом в носу его фюзеляжа открывались широкие ворота и фашистские самолеты один за другим стремительно проглатывались «Сейнтер-пойнтером», а старший помощник младшего штурмана, стоя у ворот с карандашом и блокнотом в руке, быстро подсчитывал боевые трофеи…

Много добрых дел после войны совершили на самолете «Сейнтер-пойнтер». На нем перевозили стада коров и табуны лошадей, разгоняли облака над аэропортом Внуково в часы «пик», тушили лесные пожары с бреющего полета, возили лед с вершины Эльбруса в пески Кара-Кума. А однажды был и такой случай: узнали корсиканцы, что их остров передвинулся за последние восемьдесят лет на десять-двенадцать километров в сторону, и забили тревогу. Первым пришел на помощь командир «Сейнтер-пойнтера». Он приказал обвязать остров прочным пеньковым канатом и взял его на буксир. Сперва командир дал газ двенадцати моторам, затем — двадцати четырем, потом — всем ста сорока восьми. Дал команду «Полный вперед!» и… вернул Корсику на свое место. Вот какой замечательный самолет был построен у нас!

Что именно из рассказа Перстенька поняли островитяне, судить не берусь, но они оказались объективными ценителями Сашиного красноречия и радостно признали себя побежденными: во всяком случае, они поняли, что речь шла о самолете фантастических размеров.

— Ну, а насчет Корсики ты загнул! — засмеялся Петренко.

— Не веришь? А то что берега Ла-Манша расширяются на два метра в год — тоже не веришь?

— Ну ладно уж…

— Пусть этот Великий Рассказчик, — сказал Нуку, — будет первым белым гостем на Отунуи.

— Разве белые люди еще не бывали на вашем острове? — удивился я.

— Нет, — поспешно ответил Мауки, — не бывали.

В кают-компании довольный Саша дал островитянам обед. Его и без того веселая физиономия сияла. Как же — гости отдали должное его мастерству. Ели они с удовольствием, громко причмокивая и облизывая пальцы (вилки и ножи они спрятали в мешочки, висевшие у каждого на поясе). Мы давно уже успели убедиться в способностях Перстенька. Кормил он нас на славу: недаром его любимец — Антони Карем — знаменитый французский кулинар. А тут он превзошел себя. Лишь Мауки оставался равнодушным к яствам. Он задавал столько вопросов, что мы едва успевали ему отвечать. Его интересовало все; зачем мы прилетели сюда, что ищем, для кого, из какой страны.

— А не думаете ли вы поискать чего-то? — настойчиво спрашивал Мауки.

Но больше всего Мауки интересовался Москвой: что это за город, где он находится, кто в нем живет. А потом он совсем неожиданно спросил:

— А летчиками все жители Москвы становятся?

Мы невольно рассмеялись. Александр Иванович сел рядом с юношей, обнял его за плечи и сказал:

— Конечно, не все, только те, кто хочет.

— Мауки очень хочет стать летчиком и летать на таком самолете, как «Сейнтер-пойнтер», — вздохнул юноша.

Довольный тем, что Мауки хоть кое-что понял из его байки, Саша Перстенек обратился к Егорину:

— Александр Иванович, а что если мы покажем им Москву и летчиков?

— Как это — покажем?.. — усмехнулся Петренко.

— Очень просто, Филя. Попросим нашего инженера прокрутить фильм «Воздушный парад в Тушино».

— А ведь неплохо, — поддержал Венев. — Пусть посмотрят…

Фильм вызвал небывалый восторг. Наши гости то и дело прерывали его криками и просили многие места повторить. Что же касается Мауки, то его прямо-таки захватил высший пилотаж реактивных истребителей на встречных курсах.

— Я буду летать! — сказал он так уверенно, точно ему предложили профессии на выбор, и для него — неграмотного парня из Полинезии — ничего не стоило получить любую из них.

После обеда Саша обучал Нуку пленительному искусству пускать изо рта кольца дыма, а мы показывали гостям наш вертолет. Все их поражало. И нам это, не скрою, доставляло удовольствие. Но мы и не подозревали, как скоро островитяне не только удивят, но и посрамят нас.

Это случилось, когда Мауки увидел шахматную доску с фигурами. Сильно жестикулируя, он подозвал своих товарищей, и островитяне склонились над доской. Перстенек хотел было объяснить им, что это за штука, но я удержал его. Мне показалось, что они смотрят на шахматы очень уж осмысленно. Не умеют ли они играть?

— Ну, что вы! Откуда им? — удивился Перстенек.

И все же я оказался прав: островитяне умели играть в шахматы! Больше того: не прошло и двух минут, как Мауки, не прикасаясь к фигурам, объявил:

— Белые дают черным мат в три хода.

Перстенек ахнул и, заикаясь, перевел нам его слова, от волнения позабыв, что мы и без него все поняли.

— А ну, реши! — пробасил Петренко.

И Мауки показал нам решение. Если помните, черный король чувствовал себя недосягаемым за мощной стеной своих верных пешек. Но ферзь белых проявил дьявольскую хитрость. Покинув центр поля, он занял, казалось бы, нелепую позицию возле своего повелителя короля. На самом же деле это была засада, откуда он грозил маневром по углам доски. Создалось трагическое положение, называемое шахматистами скрипучим словом «цугцванг»: любое движение черных ведет к поражению.

Впрочем, вы и сами сейчас без труда решите до конца эту замысловатую задачу…

Мауки улыбнулся, дружелюбно посмотрел на Филиппа Петровича, на Баскина, на меня и, повернувшись к профессору, немного рисуясь, добавил:

— Это просто для Мауки.

Мы переглянулись с Егориным.

— Не верится, что на острове не было или нет белых людей, — тихо сказал мне Александр Иванович. — Здесь что-то не так…

Мысль ученого достигает полной силы лишь в союзе с тишиной. Исходя из этого, директора́ фирмы «Дискавери» арендовали группу строений — добротных двухэтажных коттеджей, подальше от городского шума, в лесу.

На фронтоне главного корпуса было начертано:

Здесь, в уединении, это были не пустые слова. Десятки приборов измеряли величину шумов, сообщая данные в особый диспетчерский пункт, ведавший строгим распорядком «хозяйства тишины». Атомная мина, обнаруженная под фундаментом административного корпуса, произвела бы меньший переполох, чем детская хлопушка, будь она найдена на территории городка.

Вся работа в творческих лабораториях была окружена тайной. Вооруженная охрана бдительно следила за границами владений «Дискавери».

В это «царство науки» Роберт Гровер приехал рано утром. После обычных формальностей начальник охраны отвел его в жилой корпус и вручил заботам молоденькой, хорошенькой горничной.

То ли свежий сосновый воздух и ясное небо, то ли кукольное личико девушки стали тому виной, но едва Роберт переступил порог своей новой квартиры, как все тревоги покинули его и им овладела беспричинная веселость — молодой ученый почувствовал себя счастливым и беспечным.

— Как вас зовут, милочка? — спросил он, несколько удивляясь такому непривычному для себя фривольному тону.

— Стилл, сэр.

— Надеюсь, мы будем друзьями, Стилл? — Роберт с ужасом увидел, что рука его протянулась и потрепала горничную за подбородок.

— Разумеется, сэр!

Роберт покраснел и хотел извиниться, но вместо этого подмигнул девушке.

— О, сэр! — засмеялась Стилл и кокетливо посмотрела на нового жильца.

— Черт возьми, — пробормотал Роберт, выбегая из комнаты, — кажется, эта противная девчонка приняла меня за ловеласа…

Молодой человек ругал себя на чем свет стоит, не понимая, что с ним произошло, и поклялся взять себя в руки. «Что бы сказали мама и сестра, — думал он, — если бы увидели меня пять минут назад!»

Мимо Роберта бесшумно проехал черный лимузин. За рулем сидел, широко улыбаясь, знаменитый укротитель Меджитт — Роберт отлично помнил его красивое лицо, — а рядом с дрессировщиком развалился Бергофф. Лицо миллионера, окутанное сигарным дымом, хмурилось.

Роберт с удивлением смотрел вслед удаляющемуся автомобилю. Кто-то сзади кашлянул. Гровер обернулся.

— А, мистер Стоутмен, — обрадовался он. — Здравствуйте.

После неудачной аферы с Дортом Стоутмен долго присматривался к миру, пока снова не нашел в нем трещину, на этот раз в виде фирмы «Дискавери». Он принял в ее работе горячее участие и взял на себя подбор кадров. Нет сомнения, что если бы ему предложили за крупную сумму превратиться из человека в животное, мистер Стоутмен мог бы стать пауком, поскольку плести любые сети было тем немногим, что он умел в совершенстве.

Знавшие его раньше склонялись к мнению, что Стоутмен нисколько не постарел, но сам он думал иначе и сберегал свою фигуру, ежедневно играя в гольф и заменяя мясо и хлеб вареным рисом.

Его розовое лицо, всегда отшлифованное парикмахером, по-прежнему не теряло маски добродушия, а своему алчному взгляду мистер Стоутмен научился придавать такую кошачью мягкость и ласку, что порой так и казалось, будто его бесцветные, чуть навыкате холодные глаза вот-вот замурлыкают…

В минуты внутреннего делового подъема мистер Стоутмен напоминал бога Саваофа, извлекающего из-под хитона помятую пальмовую ветвь на середине пути от штаб-квартиры поджигателей войны к зданию Совета сторонников мира.

— Здравствуйте, мистер Гровер. Я вышел к вам навстречу, чтобы стать вашим гидом. С чего бы вы хотели начать?

— Если вы помните, — сказал Роберт, — я принял окончательное решение подписать контракт, узнав, что мой учитель, профессор Кобрен, заведует медицинским отделом фирмы.

— И после того, как я передал вам его желание, чтобы именно вы стали его ассистентом и преемником.

— Преемником?!

— Я не хотел вас расстраивать, мистер Гровер. Понимаете ли, старина в последнее время немного сдал.

— Он болен?

— Да, пожалуй. Его хватил паралич, сейчас он нем и недвижим. Прискорбно, да что поделаешь… Вы сами увидите. Начнем с визита к нему.

Двухмоторный лайнер вылетел из узкого ущелья, и перед пассажирами открылась чудесная панорама. С высоты десяти тысяч футов было видно, что земля, раскинувшаяся внизу, — гористый остров. Самолет крутой спиралью стал снижаться, и горизонт скрылся за скалистыми вершинами гор. Бобу показалось, будто они погрузились в зеленый фужер, наполненный ароматным густым воздухом тропиков. Несколько водопадов пенилось на склонах, поросших лесом. Глубоко внизу светлой лентой пролегла бетонная дорожка.

В ушах слегка покалывало. Частный детектив, мистер Диппль, сидевший рядом с Хоутоном, поморщился и, зажав пальцами нос, натужился. Боб последовал его примеру: в ушах щелкнуло, чуть закружилась голова, но боль в ушах прекратилась.

— Чудесные места, мистер Хоутон, — наклоняясь к Бобу, сказал Диппль. — Единственный недостаток — нельзя избежать такого крутого снижения: горы.

— У меня почему-то появилось колотьё в желудке, — пожаловался Боб.

— Это пройдет. Простите, а какой у вас коэффициент стойкости пищеварения?

— Надеюсь, это шутка, мистер Диппль? — Хоутон подозрительно глянул на детектива.

— Надо следить за рекламой, — солидно ответил Диппль. — Это изобретение — новинка фирмы «Желудочные соки». Определяется просто: надо точно подсчитать в течение ста дней, сколько у вас будет поносов и сколько запоров. Затем первое число поделить на второе с точностью до двух знаков, и коэффициент готов.

— А потом?

— В соответствии с полученным коэффициентом фирма «Желудочные соки» за умеренную плату займется контролем вашего питания и снабдит вас необходимыми эликсирами.

— И вы уже знаете свое магическое число?

— Я определял его дважды и оба раза получил одинаковый результат: нуль, — с гордостью ответил Диппль. — Фирма прислала мне в подарок роскошный прейскурант.

— Неужели еще есть идио… я хочу сказать, любопытные?

— Еще бы! Вся страна занята этими подсчетами.

— Гм… Очевидно, пик рекламы этой фирмы пришелся на то время, когда я участвовал в соревновании потребителей ликеро-водочных предприятий, — задумчиво произнес Боб,

Детектив отлично выспался за четыре часа полета. Он был настроен благодушно и весело болтал, то и дело поворачивая к Бобу скуластое, монгольского типа лицо с широко расставленными глазами. Анфас его вписывался в почти правильный круг. Профиль же этой необыкновенной головы напоминал молодой месяц в первой четверти своего развития. Казалось, будто тыльная часть головы устремилась вперед, чтобы догнать лицевую.

— Мистер Хоутон, — говорил он Бобу, торопившему с поисками Паолы, — все будет в свое время. Я еще могу понять астронома: имея дело с вечностью, он привыкает считать человеческую жизнь коротким мигом, и оттого спешит. Но вы…

Бобу нравился этот, как ему казалось, добродушный, немного суетливый человек, напоминающий тех веселых попутчиков, каких мы частенько встречаем в поезде или на пароходе.

Особенно запомнилось Хоутону высказывание Диппля о жизни. Набросав, так сказать, карандашный эскиз человеческого бытия, детектив на минутку углубился в рой обобщающих выводов, всегда в избытке рождающихся в его поразительно сплюснутой голове, и сказал:

— Если бы жизнь каждого из нас в конце своем упиралась в единый барьер, как бы некую одинаково ровную для всех линию, за которой обрыв, жить было бы страшно: плохо точно знать час своей кончины. Но, к счастью, впереди нас лежит изломанная кривая, и каждый стремится хоть ползком, но добраться до самого длинного «зубчика» и разорвать ленту финиша как можно позже других. Такое желание рождает здоровое соревнование и инициативу.

Вспомнив эту сентенцию, Боб невольно подумал о том, как бы жизнь не увлекла его в самый короткий «зубец» вечно меняющейся изломанной линии, за которой человеку уже нечего делать.

Самолет легко коснулся бетона и, пробежав метров пятьсот, свернул к аэровокзалу. На перроне их встретил человек, такой же полный и румяный, как Диппль. Они обменялись взглядами, и Диппль весело шепнул Бобу:

— Еще немного, мистер Хоутон, и я вам устрою свидание с миссис Паолой: все в порядке — она еще здесь!

Боб осмотрелся: как будто ничего подозрительного на этой земле миллиардеров не было. И все же… Если бы не надежда увидеть Паолу и не гарантия сыщика в том, что «мистер Хоутон будет в безопасности, пока Диппль рядом», лучше бы и не прилетать сюда.

Диппль раздобыл прокатный скоростной автомобиль с прозрачным кузовом и подкатил к аэровокзалу. Боб сел рядом, и они свернули в магнолиевую аллею.

Ехали не быстро: дорога то петляла в густом тропическом лесу, то выходила к самым краям скалистых обрывов. Банановые рощи сменялись зарослями мимозы. На высоте двухсот футов шумели кроны деревьев-великанов. Все в этой котловине росло буйно, не боясь штормов и гроз.

Многие стволы были покрыты яркими оранжевыми цветами, над которыми порхали большекрылые бабочки, а в ветвях копошились «крылатые обезьяны» — попугаи.

Кое-где дорога раздваивалась, но Диппль уверенно сворачивал в нужную сторону. То и дело за стеклом мелькали роскошные виллы, соперничавшие друг с другом в изяществе форм и богатстве отделки.

— Судя по тому, как вы ведете машину, — заметил Боб, — вам приходилось бывать здесь, мистер Диппль.

— И не раз. Ведь это край сильных мира сего, которые умеют говорить на языке доллара без переводчика и сто́ят не менее двухсот-трехсот миллионов, — весело откликнулся Диппль. — Миллионов!

— Да, я вас понимаю.

— Ну, а если эти джентльмены возят золото тачками, как навоз, то им не обойтись без нашего брата — частного детектива. Благодарение богу, пока есть богатые люди, я могу делать свой бизнес. Правильный выбор профессии — великое дело в наш век, мистер Хоутон. Не угодно ли взглянуть направо? Это вилла мистера Джексона, короля промышленности женской красоты. А вон там, за поворотом, дача атомного короля. Несколько поодаль — владение короля дамского нижнего белья. Короли газет и кино — механики общественного мнения — поселились еще дальше.

— Мы с вами попали в настоящее королевство королей, мистер Диппль.

— Вы хотели сказать: королевство Доллара?

— Именно так, мистер Диппль.

— А сейчас я постараюсь доставить вам несколько минут острейших ощущений.

Диппль энергично затормозил возле декоративного сказочного домика. Из двери вышла девушка в легком спортивном костюме, на ее прозрачной блузке извивалась голубая молния.

Она подошла к машине и, улыбаясь, протянула Бобу яркий билетик с надписью:

— Вы хотите, чтобы я стал легче на эту сумму? — ужаснулся Боб, глядя на «разбойницу с большой дороги XX века», как он мысленно окрестил девушку.

— Не торгуйтесь, мистер Хоутон, — ответил за девушку Диппль. — Вы их вернете потом, написав очерк в свою газету.

Хоутон нехотя расплатился с юной красавицей, за что получил от нее еще более пленительную улыбку и брошюру в пестрой обложке. Улыбки он не заметил, а брошюру рассеянно положил в карман. Диппль нажал кнопку стартера.

Дорога выровнялась и стремительно вбежала в просторный тоннель. Яркий свет фар осветил бетонные стены и гладкий асфальт.

— Я не назвал бы езду в тоннеле острым ощущением, — сказал Хоутон. — За пятьдесят долларов…

— Не спешите, мистер Хоутон. Вы наблюдали гонки на автомобилях по вертикальной стене?

— При каждой возможности; это увлекательнейшее зрелище!

— Не мне у вас спрашивать об этом, — спохватился Диппль. — Я забыл, что ваш покойный отец был одним из основателей этого вида спорта! Так вот, не угодно ли…

Выскочив из тоннеля, они промчались метров двести и выехали на наклонный бетонный трек. Пока Диппль, мчась по кругу, энергично наращивал скорость, Хоутон замер от восхищения. Они оказались в ажурном гигантском металлическом цилиндре высотой более километра. Узкая лента дороги отделилась от трека и несколькими широкими витками поднималась по стенам цилиндра под облака. Сам же цилиндр крепился толстыми металлическими балками к скалистым склонам естественного колодца в горах. Смелая инженерная мысль удачно использовала игру природы.

— Строительство этого аттракциона, — пояснил Диппль, — обошлось дешевле старой дороги, которой еще пользуются слабонервные курортники. Но там мы плелись бы около двух часов, а здесь достаточно и десяти минут. Неплохо, мистер Хоутон?

— Недурно, Диппль, — кивнул Хоутон. — А удовольствие — свыше всякой меры, вероятно.

— Нет, что вы: ровно на пятьдесят долларов — все подсчитано! Прошу вас, пока не отвлекайте меня. Зеленый глазок светофора дает нам знать, что путь не занят и нам пора.

Стрелка спидометра подошла к ста милям в час.

Легким движением штурвала Диппль направил машину на верхний пояс трека, обозначенный четкой белой линией.

Машина накренилась градусов на сорок, Боб невольно взялся правой рукой за подлокотник, но тело его не только не кренилось к земле, а стало как бы тяжелее и вдавливалось в сиденье. Еще секунда — и машина выехала на вертикальную стену гигантского цилиндра.

Теперь слева от себя Боб видел профиль Диппля на фоне далекой земли, а справа голубело круглое небо; впереди — белая лента, указывающая середину необычной дороги. Она круто изгибалась вверх.

— Оригинальная выдумка, — похвалил Боб.

— Выгодное дельце, — резюмировал Диппль.

— Вы думаете?

— Знаю, мистер Хоутон! В эти часы здесь пусто. А утром, и особенно вечером, когда не так жарко, внизу у тоннеля выстраивается длинная очередь. Богатые мальчишки привозят своих девчонок и крутятся с ними в этом цилиндре. По нескольку машин одновременно… Деньги любят развлекаться, мистер Хоутон!

На высоте семисот метров Диппль свернул на кольцевое ответвление дороги, и теперь они точно висели над землей, кружась по этому кольцу на одном уровне. Кустарник и скалы сливались в зелено-серую полосу.

— Здесь вы можете отдохнуть, мистер Хоутон, — сказал Диппль, — и сделать несколько снимков на память.

Голос Диппля звучал глухо. Боб «продул» уши, как это делал недавно, снижаясь на самолете.

Виток, еще виток — и вот уже впереди машины бежит дорога.

— Жемчужина курорта! — сказал Диппль. — Земля тут стоит вдвое дороже, чем внизу.

— И владельцы дач тоже?

— Не всегда: многое зависит от их характера, от бережливости… Вот и вилла рыбного короля мистера Бергоффа! Я разделяю ваши чувства, мистер Хоутон, но наше сыскное бюро гарантирует благоприятный исход акции только при соблюдении клиентом спокойствия. Параграф пятый соглашения…

— Хорошо, хорошо, мистер Диппль. Действуйте.

Диппль свернул с дороги и остановил машину.

— Вылезайте, мистер Хоутон и, пожалуйста, потише. Следуйте за мной. Видите вон ту крокетную площадку? И скамью? Отлично! Спрячьтесь за деревьями, в нескольких шагах от скамьи, и ждите.

С этими словами Диппль, не любивший тратить время попусту, оставил Хоутона и юркнул в кусты.

Хоутон пробыл в одиночестве не более получаса, но этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы нервное напряжение, охватившее его, достигло предела.

Сегодня утром детектив Диппль позвонил по телефону и назначил свидание в аэропорту. Четыре часа полета. Сорок минут езды в автомобиле. И…

Боб едва удержался, чтобы не вскрикнуть: по дорожке, посыпанной красным песком, шла Паола! Она шла, неуверенно озираясь, точно искала кого-то. Но почему кого-то? Разве Диппль не сказал ей, кто ожидает здесь, возле скамьи у крокетной площадки?

Боб смотрел на нее не отрываясь, и сердце его сжималось от любви и жалости. Паола похудела, ее лицо осунулось и побледнело. Каштановые волосы поблекли и стали пепельно-серыми. Дорого дались Паоле несколько недель неволи.

Боб не мог сдерживать себя больше и вышел из-за деревьев.

Паола удивленно посмотрела на него, остановилась, беспомощно теребя платье, и тихо спросила:

— Кто вы?

— Паола, милая Паола. Это же я, Боб.

— Откуда вам известно мое имя?!

— Что ты говоришь! Это я, Боб Хоутон… Вспомни Пито-Као… Мауки… Разве ты забыла наш дом, Паола? Что сделали с тобой?

На лбу Паолы появились две глубокие морщинки. По глазам было видно, что она пытается что-то вспомнить, но не может. За спиной Боба послышался шорох. Он повернулся с ловкостью кошки: у ствола сандалового дерева стоял Бергофф!

Хоутон был в западне…

Моя работа под водой оказалась куда скучней и утомительней, чем я предполагал. На глубине двухсот метров остатки солнечных лучей почти полностью растворялись в синевато-черном мареве, и я вел аквалет вслепую, по приборам.

Настраиваюсь на ультразвуковой привод, беру нужный курс, включаю приборы для съемок. Скорость сто километров в час. Теперь моя главная задача — во что бы то ни стало сохранять неизменными курс, глубину погружения и скорость.

И так — ровно час. Потом разворот под сто восемьдесят, и снова час напряженного внимания. Для полной обработки участка шириной в десять километров и длиной в сто необходимо минимум сто рейсов или сто часов работы под водой.

Более двух недель носился я взад и вперед. Глубиномер — локаторы — скорость — локаторы — курс — локаторы. К концу дня я валился с ног от усталости. Прохладный жесткий душ и мягкая постель — вот единственное, что интересовало меня. Но даже во сне я видел курс, скорость, локаторы.

На Отунуи мы так и не высаживались. Александр Иванович советовал повременить с этим, очевидно, имея веские основания.

Зато островитяне навещали нас при каждой возможности. Перстенек даже наладил с ними торговые отношения.

— Хорошо бы рыбки отварить, — размечтался как-то Саша.

— Сбегай на базар, — посоветовал Филипп Петрович. — Ведь третий день подряд — яичница!

— Так вот я же и говорю… А что толку в яйцах? Если хочешь знать, Филя, яд гремучей змеи состоит из тех же веществ и в тех же пропорциях, что и яичный белок.

— Чем только ты нас кормишь! Я бы сейчас целого осетра одолел, как Собакевич, — признался Петренко.

— Добро, друзья, — решил я. — Раздобуду рыбки.

…На глубине ста — ста двадцати метров я ушел в открытое море и включил носовой ультразвуковой локатор.

Развив хорошую скорость, выпустил трал, уложенный в особый карман, на хвосте аквалета. Вот серебрится косяк сардин. Я прохожу сквозь него, и рыбы, увиливая от столкновения, попадают в сеть. Несколько заходов — и трал заполнен до основания, даже скорость аквалета резко упала.

Я возвращаюсь к вертолету. Вываливаю добычу: тут и тунцы, и зубастые барракуды, скумбрии, и большеголовые кальмары, морены, и, конечно, тысячи креветок! Хитрый угорь, притворившись мертвым, чуть не цапнул кока за руку.

— Ну подожди, прохвост, — пообещал Саша, — ты у меня первым нырнешь в уху!

Освободившись от трала, я вновь ушел под воду и взял курс на Белую долину. Это было ровное место с таким удивительно белым песком, что дневной свет, отражаясь от дна, придавал всему пейзажу необычную освещенность.

С юго-запада долину ограничивают коралловые джунгли. В голубых лучах мелькают над кораллами рыбы.

На скалистом возвышении, поодаль, замерли три «кубка Нептуна» — так называют стеклянные губки, их тела как бы сотканы из тончайших нитей кремнезема. У подножия подводной скалы лежат метровыми поленьями голотурии — гигантские морские огурцы. Черно-желтая змея с весловидным хвостом важно проплыла перед самым моим носом. Над правым крылом царственно повисла парашютистка-медуза… Вот ползут по дну юркие эхиурады, хищная морская звезда сильными лучами, как руками, открывает створки устриц.

Вода здесь так неправдоподобно прозрачна, что кажется, все окружающее сделано из кристаллов горнего хрусталя. И солнечные лучи в этом волшебном царстве превращаются в колонны из золотистого стекла.

Все здесь кажется нереальным из-за отсутствия теней. Все незнакомо. Я вошел в какое-то серое пятно и только потом догадался, что это тень от облака, плывущего низко над водой.

Пошли места помельче. Здесь греются на солнце сотни огромных крабов. Они лениво отрывают куски длинной стеблевидной водоросли и суют вкусные кусочки в рот, подталкивая их сильными клешнями.

Мотор работает так тихо, что не заглушает писка, скрипа, кваканья. Все эти звуки мне давно знакомы. Но вот раздался какой-то необычный, металлический звук, и я нажал тормозные педали.

Сперва я увидел густое бурлящее облако тины. Потом в этом месте мелькнули щупальцы осьминога. А когда муть немного рассеялась, перед моим иллюминатором оказался человек в белом водолазном костюме, в прозрачном шарообразном шлеме на курчавой длинноухой голове. Я узнал Мауки!

Юноша так был поглощен борьбой с молодым осьминогом, что не заметил аквалета, тем более что на зеркальной поверхности моей машины отражались рыбы и водоросли. Он могучим усилием оторвал от скалы щупальцы осьминога и устремился с добычей кверху.

Я не отстаю от Мауки, едва не наступаю ему на пятки. Юноша вышел на берег и потащил за собой осьминога. Хищник меняется в окраске, раздувается, как жаба, выпучивает от злости глаза, но Мауки, словно сказочный Геркулес, поднимает его над головой и с размаху бьет им о камни. Затем, не давая осьминогу опомниться, засовывает руку в отверстие, в нижней части брюха, и рывком вытягивает наружу внутренности. Потом он еще несколько раз бьет о камни уже пустым осьминогом и прячет свою добычу.

Эта борьба была нелегкой, и юноша устал. Скорее в воду — самую мягкую в мире постель! Он плашмя лег на гладкую поверхность океана, разбросав руки и ноги, и медленно пошел ко дну.

Я по-прежнему рядом. Юноша почувствовал легкое дуновение воды и, повернув голову, увидел в зеркалите свое отражение.

Нажав кнопку на приборной доске, я превратил поляризованный зеркалит в обычный, прозрачный, плексиглас.

Представьте себя на месте юноши: сперва вы смотритесь в зеркало под водой, а потом перед вами возникают в пространстве просто так, из ничего, детали какой-то машины, трубки провода, приборы.

Узнав меня, Мауки в ужасе отшатнулся, сделал какое-то хватательное движение на груди, тело его вытянулось, и он пулей помчался вдоль берега. За его плечами вились прозрачные водяные жгуты: водолазный костюм островитянина имел реактивный двигатель!

Я немедленно увеличил обороты, стараясь догнать его, но тщетно. Развил предельную скорость, а расстояние между нами почти не уменьшилось. Мауки вдобавок располагал и большей маневренностью. За одним из бесчисленных поворотов он нырнул в подводный грот; дно в нем курчавилось тонкой взвесью ила.

Я остановил машину у входа и включил фары: грот уходил вверх суживающимся рукавом. Потревоженная рыбешка металась в ярких лучах света, к своду пещеры прицепилось несколько омаров, крошечный кальмар торопливо зарывался в песок, а Мауки не было.

У Василия Ивановича Гириса таинственно исчез фотоаппарат…

Строго выполняя приказание руководителя экспедиции, биолог выходил на берег только в самой пустынной части острова. С аквалангом за спиной он ползал по скалам шельфа, собирал водоросли, морских животных. Вот и тогда, собрав несколько интересных ракушек, Гирис облюбовал крошечную скалистую бухту с ровным дном, естественным песочным пляжем и решил искупаться. Он хорошо помнил, как снял снаряжение и повесил фотоаппарат на ближайший куст. Побарахтавшись в воде, биолог лег на горячий песок отдохнуть.

— Я думаю, что не спал совсем, — предположил ученый, рассказывая нам о своих приключениях, — а когда стал готовиться в обратный путь, то не нашел фотоаппарата.

Пропал фотоаппарат. Это известие, словно острый нож, разделило наш маленький коллектив на две части, неравные по количеству и темпераменту. Инженер Баскин внес предложение отправиться на Отунуи.

— Пресечем зло в самом его начале! — угрожающе поднял он мизинец.

— А если Василий Иванович просто потерял фотоаппарат? — спросил рассудительный кок.

— На острове? — усмехнулся Филипп Петрович.

— Разве вещи теряют только на Невском проспекте? — возразил профессор Егорин.

— Да, не нравится мне эта история, — резко сказал Венев. — Надо идти к островитянам!

— Или поискать, — предложил я.

— Хорошо, поищем, — подвел черту Александр Иванович.

Добраться до берега на легкой надувной лодке было делом нетрудным. Кок правил, я сидел за моториста, профессор осматривал местность в бинокль, а биолог тер переносицу, стараясь припомнить, спал он на пляже или бодрствовал.

— Курс правильный, Василий Иванович? — спросил кок.

— Что? Ах, да, да… разумеется. Впрочем, если вы подвернете влево градусов на сорок… Вероятно, так. Попробуем.

Александр Иванович недовольно глянул на коллегу, но промолчал.

— Здесь? — спросил Саша, разворачивая лодку бортом к берегу.

— Да, да, благодарю вас. А, скажите, можно проехать вот туда, метров сто-двести?

— Проехать — нет, а проплыть можно, — все еще сохраняя спокойствие, кивнул Саша.

Через полкилометра Василий Иванович протер пенсне кусочком замши и стал уже тревожнее всматриваться в очертания берега.

— А что бы вы сказали, милейший кок, если бы я попросил вас проехать… нет, пройти, виноват, проплыть от нашей исходной, так сказать, точки А метров сто-двести в другую сторону?

— Пока я не дошел еще до своей точки, — с холодной любезностью ответил Перстенек, — вы можете приказывать, как вам угодно!

Профессор демонстративно молчал, а я, не желая сеять раздор, сделал вид, что меня это не касается, и стал замерять линейкой, сколько осталось горючего в маленьком, как дамская сумочка, бачке.

Нам попадалось, по крайней мере, с десяток укромных бухточек, но Василий Иванович смущенно смотрел то на скалы, то на нас, то на облака.

— Уж не вверху ли вы отсыпались? — сердито спросил Александр Иванович, перехватив его взгляд.

— Во-первых, я не уверен, что мне удалось вздремнуть, — совсем смутился Василий Иванович. — Во-вторых, мне показалось, что вы немного раздражены. Между тем как только уравновешенность…

— Ну хорошо, — согласился Егорин, — допустим. Хотя я убежден, что совершенно спокоен! Но скажите на милость, сколько мы еще будем здесь челночить? У меня уже в глазах рябит.

— Но я, ей-богу, не виноват, — пытался разрядить обстановку Гирис. — Errare humanum est.[4]

— Охотно принимаю вину на себя, — уже едко продолжал Егорин. — Охотно! Вы убедили меня, что наблюдательность — ваша стихия.

— Ур-р-ра! — закричал вдруг Перстенек. — Вижу!

Мы все повернулись к берегу: в расщелине скалы на кусте висел фотоаппарат.

— Теперь вы должны убедиться, Александр Иванович, что я был прав. А вы пытались меня…

— Уважаемый Василий Иванович, я ничего не пытался, а если и пытался, то лишь взять вину на себя из уважения к вам. И если вы сомневаетесь в моем…

— Драгоценнейший Александр Иванович, я никогда, осмелюсь вам заявить, никогда не сомневался, ибо сам отвечал вам тем же.

— Я тоже полагаю, что всегда вижу в вашем лице подлинного друга.

— Нет ничего утомительнее вежливости, — шепнул мне Саша и обратился к ученым: — А не сходить ли мне, товарищи, в этот лесок за дичью?

— Приветствую такое решение, — оживился биолог, — и прошу взять меня в компаньоны.

— Возьмите, возьмите, — поддержал Егорин. — Василий Иванович много лет занимается классификацией фауны и будет недурным помощником.

— Неплохо бы и стрелять метко, — замялся Саша.

— Вы изволите сомневаться во мне?! — воскликнул Гирис.

Тут из леса вылетела большая серая птица и направилась в нашу сторону. Она летела как-то странно: не махала крыльями, а быстро-быстро покачивала ими из стороны в сторону.

— Берите ружье, — тихо сказал Саша. — Вон видите? Докажите на деле. Да быстрее же!

Странная птица, подлетев к нам, сделала крутой поворот и уже намеревалась вернуться в лес, но Василий Иванович мгновенно поймал ее на мушку: грохнул выстрел — и дичь упала на землю в каких-нибудь двадцати шагах от нас. По тому, как Василий Иванович ловко вскинул ружье и приклад сразу удобно лег в плечо, мы поняли, что трофей биолога — не случайная удача.

— Отлично! — одобрил Саша и побежал за дичью. — Василий Иванович, — позвал он из-за камня, — вот теперь сами и определите, что вы убили.

Мы подошли к коку и склонились над добычей.

— Простите, — пробормотал биолог и протер пенсне замшей. — Ведь это, как видите, не птица, а бумеранг!

Мы притихли. «Дичь» переходила из рук в руки. Да, это был алюминиевый бумеранг длиной около метра и толщиной в палец. Его красиво изогнутые лопасти изрешетила картечь. На изгибе виднелось круглое стеклянное окошечко. На короткой лопасти я прочел: «Made in…», а дальше — рваное отверстие.

— Удивительно, — прошептал Егорин, — кому надо нас фотографировать? Ведь это стеклышко на изгибе — объектив фото- или киноаппарата.

Прячась за скалами, мы пробежали к лодке, запустили мотор и поплыли к вертолету — благо, что он находился влево от нас и нам не нужно было показываться тем, кто сейчас прятался в лесу.

Узкую длинную пленку, извлеченную из бумеранга (профессор оказался прав: там был спрятан миниатюрный фотоаппарат), проявлял Баскин, а Гирис занялся своим фотоаппаратом.

— Ну-с, — наконец услышали мы голос Алексея Алексеевича, — полюбуйтесь. Это местность на пути к вам. Это вы сами стоите, задрав головы. Момент выстрела Василия Ивановича. А это вот нечто более серьезное… Надо полагать, что мистеры, метнувшие бумеранг, сперва проверили свою аппаратуру контрольным включением, и на пленке остался вот этот красавец.

Мы увидели на снимке незнакомца с приплюснутой головой, разительно напоминающей в профиль молодой, растущий полумесяц.

В это время в кают-компанию вошел Василий Иванович Гирис.

— Мой фотоаппарат пуст! — растерянно сказал он.

Палату, в которой лежал парализованный профессор Кобрен, скорее можно назвать физической лабораторией — так много здесь приборов и аппаратов.

— Как видите, мы делаем все возможное, чтобы вернуть профессору здоровье, — участливо сказал Стоутмен. — Старик работал с такой нагрузкой… Не мудрено, что надорвался.

Роберт посмотрел на больного.

Три года Роберт Гровер работал со знаменитым Кобреном, лучшим невропатологом и радиологом страны. Пожалуй, это время — самое светлое в жизни молодого ученого. Идеи и проекты учителя целиком завладели им.

Ему и сейчас едва ли больше тридцати, но его имя известно в медицинском мире и многим кибернетикам. Больше всего на свете Гровер дорожил временем.

«Время следует превращать не в деньги, а в знания!» — эти его любимые слова проникли даже в печать. Сам он никогда не отступал от своего правила, и, когда поиски и эксперименты требовали бессонных ночей, Гровер совсем лишал себя досуга: он научился отдыхать, размышляя.

Однажды он побоялся прыгнуть с парашютной вышки, но его проекты и опыты отличались такой смелостью, что у многих его коллег старшего поколения захватывало дух.

Роберт подвинул стул ближе к кровати и взглянул на больного. Перед ним лежал разбитый параличом старик, похожий на труп. Роберт долго не мог оторвать взгляда от лица Кобрена.

Нет, слава богу, он еще жив. Правда, в полуоткрытых глазах нет и намека на мысль.

— Давно это случилось?

— Более трех недель, — вежливо наклонясь, ответил Стоутмен.

Роберт прикоснулся к безжизненной кисти профессора, как бы нащупывая пульс, и посмотрел на циферблат своих часов. Тонкая, как паутинка, секундная стрелка, до того колебавшаяся возле цифры «три», метнулась и замерла неподвижно у цифры «семь».

Гровер с трудом удержался от возгласа. В его ручные часы был вмонтирован крохотный индикатор биотоков, изобретенный им и профессором. Опытным путем они установили, что длительное облучение такой силы, какая отклоняет стрелку за цифру «десять» на циферблате часов, опасно для человека.

Теперь не оставалось сомнения, что профессор подвергался облучению и его паралич искусственный.

Овладев собой, Роберт медленно встал, внимательно посмотрел в бегающие глаза Стоутмена и как можно более естественно произнес:

— Да, старику не повезло. Что поделаешь. Будем откровенны?

— Не понимаю вас, мистер Гровер, — удивился Стоутмен.

— Зачем вы облучаете его?

Стоутмен издал нечто нечленораздельное.

— Я обязан знать, — настаивал Роберт.

— Видите ли… Я не медик, и мне трудно разъяснить вам. Наши врачи применяют новый метод лечения.

— Гм… Как вам угодно, — Роберт тщательно подбирал слова, стараясь сыграть роль нагловатого беспринципного бизнесмена. — Но всякая новизна оплачивается в повышенном размере. Как бы вам не пришлось увеличить мне гонорар. Что вы скажете, дорогой мистер Стоутмен?

— Я уверен, мы станем друзьями, мистер Гровер! — расхохотался Стоутмен и хлопнул по плечу молодого ученого. — Вы бестия!

— Но не белокурая, — серьезно ответил Роберт.

— Идемте. Я люблю решать деловые вопросы в деловой обстановке.

Роберт выходил первым и выглядел почти веселым: атака удалась, и он уже знал, что его может ожидать здесь, кто будет окружать.

Бергоффу исполнилось сорок два — возраст не всегда гарантирующий от мальчишеских поступков, но располагающий расчетливо строить свою дальнейшую жизнь. Основное — расчетливо. Ведь Бергофф был миллионером, деловым человеком, чьи эмоции зависели от состояния счета в банке и масштаба финансовых операций.

На рыбном рынке Бергофф все еще слыл королем, но конкуренты уже чувствовали его слабость и теснили со всех сторон, одна из которых, как опасался Бергофф, оставалась незащищенной навсегда: имелся в виду его отход от руководства компанией. А как известно, не только рыба гниет с головы, но и рыбное дело вообще…

И все же Бергофф оставался самим собой — крепким, жизнерадостным, дельцом, уверенным в завтрашнем дне, выстоявшим в недавних испытаниях, вызванных скандалом на Пито-Као.

«Умный человек приобретает, даже теряя», — сказал он себе и взялся за новое дело засучив рукава, хотя этика и прочая чепуха потребовали бы в данном случае надеть перчатки.

Мало кто знал, что создание фирмы «Дискавери» — почти целиком его личная заслуга. На этот раз фортуна вновь улыбнулась Бергоффу: он организовал грандиозное дело, не вложив в него буквально ни цента.

«Удача в бизнесе — великая вещь, и никогда не угадаешь, на чем можно заработать», — размышлял Бергофф, не удивляясь, что вместо рыбы ему теперь пришлось иметь дело с виднейшими учеными — талантливыми и многообещающими умами своей страны. Он покупал молодых и старых ученых и инженеров, так же бойко прикидывая на взгляд их стоимость, как умел это делать, стоя у трюма с живым, трепещущим серебром.

Его правой рукой стал тот самый генерал в отставке, богач Стоутмен, что когда-то приезжал на Пито-Као с Джексоном и за спиной Бергоффа заигрывал с Дортом.

Теперь они легко нашли общий язык, а связи Стоутмена с военным министерством весьма пригодились фирме «Дискавери». Но, кроме этих связей, Стоутмен обладал живым практическим умом и деловой смелостью, вызвавшими искреннюю симпатию Бергоффа.

Стоутмен «откопал» и профессора Кобрена, а когда последний заартачился, то привлек к делу его талантливого ученика. Правда, Гровер сумел в два счета повысить себе цену, хорошо, что он оказался человеком, понимающим толк в деньгах. Пожалуй, еще немного — и Гровера можно будет посвятить в истинные намерения фирмы.

Сегодня у Бергоффа день рождения, и он не хочет больше думать о делах: самая неприхотливая машина и та периодически становится на профилактику. Хватит, сегодня у него выходной день, как говорят русские, первый за текущий год. «Время — делу, потехе — час», — вспомнил он русскую пословицу и улыбнулся. Вот уже более года, как он углубился в изучение русского быта, русской психологии, русского характера: этого требовали интересы его бизнеса, а там, где слышен хруст новеньких долларов, он готов взяться за изучение хоть лунных затмений!

Довольный шуткой, Бергофф еще раз просмотрел список гостей, выслушал подробный доклад шеф-повара. Секретарь негромко доложил:

— К вам мистер Гровер, сэр…

— Так рано?

— Очень просит принять его…

— Хорошо, — пожал плечами Бергофф.

— Слушаюсь, сэр.

— A-а, мистер Гровер! Здравствуйте. Признаться, я ожидал вас вечером.

— Простите, патрон, но…

— Не оправдывайтесь, не оправдывайтесь! Мне всегда приятна встреча с вами, вы же знаете, — сказал Бергофф и подумал: «Черти тебя уговорили приехать сейчас!»

— Благодарю, патрон. Разрешите поздравить вас с торжественным днем и пожелать вам прожить столько лет, сколько у вас долларов в банке!

— Ого! Милый Роберт, я боюсь, что, исполнись ваше доброе пожелание, мне придется оканчивать свои дни на обледеневшем берегу Африки, под угасающим солнцем, и быть свидетелем конца мира, — горделиво заулыбался Бергофф.

— О, мистер Бергофф, ваше неиссякаемое остроумие и навело меня на мысль преподнести вам самый оригинальный подарок из всех, какие только бывали когда-нибудь. Если вы позволите.

— Не терзайте меня, Роберт. Я так любопытен. Что у вас там припрятано?

— Увы, сэр, мой подарок — в центре города, и вам надо бы увидеть его там.

— Черт возьми, я готов отправиться хоть на край света.

— Едемте, мистер Бергофф?

— Ровно через минуту, Роберт. Я наброшу пиджак.

По характеру Бергофф был «демократичен» и допускал, подобно акуле, присутствие рядом прилипал, порой прощая им даже некоторую навязчивость.

Разбогатев на торговле рыбой, Бергофф втянулся в деловую жизнь, приобрел уйму связей и обнаружил в себе недюжинные наклонности авантюриста. Служение Его сиятельству Доллару стало у него самоцелью.

Сегодня ему хотелось развлечься. Но каким подарком можно удивить миллионера?

— Куда мы едем?

— В ваш фирменный магазин «Дары моря», мистер Бергофф.

Бергофф поморщился. Правда, этот рыбный магазин его гордость и слава, но последнее время дела шли скверно, и клиентура резко сократилась.

Десять минут езды — и их взорам открылся огромный восьмиэтажный аквариум. Точнее, аквариумом являлся только фасад магазина: двухметровое пространство между идеально прозрачными плексигласовыми стенами было заполнено водой, в которой сновали тысячи рыб, осьминогов, морских змей, крабов и прочей живности.

Дюжина прорезей в нижней части фасада служила входами в магазин. Многоцветное искусственное освещение, включенное даже днем, придавало всему сооружению сказочный вид. Художники и скульпторы украсили дно и стенки аквариума скульптурами, макетами и водорослями.

Но все реже и реже заходили люди в магазин, и реклама нередко начисто съедала тощающие доходы от торговли.

— Прикажите остановиться неподалеку от магазина, патрон, — попросил Гровер.

В метрах двухстах от «Даров моря» чуть слышно скрипнули тормоза — и машина остановилась. Бергофф оторопело посмотрел вперед и протер глаза. Сотни, нет тысячи озабоченных людей устремлялись в магазин и выбегали из него на улицу со счастливыми лицами, отягощенные покупками, оживленно переговариваясь. Было такое впечатление, будто весь город перешел на рыбную пищу и дружно сговорился покупать рыбу только в магазине «Бергофф и К°».

— Если хотите, можем проехать еще метров двадцать, — предложил Роберт, для чего-то надевая шляпу, хотя в машине, да и на улице, стояла жара.

Шофер механически повиновался и выбрал стоянку почти рядом с магазином. Минуту спустя секретарь Бергоффа, сидевший рядом с Гровером на заднем сиденье, почувствовал беспокойство, глаза его лихорадочно заблестели, и он, почтительно бормоча слова извинения, стал вылезать из машины.

— Куда вы? — поразился Бергофф.

— О, сэр, — взмолился секретарь, — позвольте мне отлучиться совсем ненадолго… Я… мне необходимо приобрести килограмма три осетрины…

— Вам?! Но ведь у нас все есть.

— Ну и что же? — визгливо вскрикнул секретарь, приходя в ужас от собственной дерзости. — А я хочу… сам… купить рыбы здесь…

Гровер со смехом наблюдал, как тщедушная фигурка секретаря исчезла в людском водовороте.

— Что с ним стряслось, Джон? — недоумевающе повернулся к шоферу Бергофф. — Куда девалась его британская невозмутимость?

— Разве человек, желающий купить рыбу, достоин удивления, сэр? — вопросом на вопрос ответил Джон и трясущимися от волнения руками спрятал в кармане ключ от зажигания. — С вашего позволения… Я на одну секунду…

— Куда вы, Джон?! Постойте!

Но шофер не слышал окрика шефа и ринулся в толпу, энергично расталкивая руками всех без разбора.

— Удивительные люди, Роберт. А впрочем… Вы побудьте здесь, а я, пожалуй… Неплохо бы к сегодняшнему столу подать с полсотни миног. А? Какова идея? — Бергофф расхохотался и, открыв дверцу, почти катапультировался из машины.

Гровер серьезно посмотрел ему вслед и закурил. Наклонившись, чтобы закрыть дверцу автомобиля, Роберт увидел Хоутона. Грустная физиономия Боба слегка оживилась: он был рад встрече со старым другом и направился к нему.

— Боб! — взволнованно вскрикнул Роберт и, выпрыгнув на тротуар, увлек приятеля в сторону. — Ты мне очень нужен, — быстро заговорил он, понизив голос. — Я не могу быть многословным. Слушай и запомни: ты можешь и должен помочь мне раскрыть тайну фирмы «Дискавери». Плюнь на все и сделай так, чтобы втереться в доверие к Бергоффу. Надо тебе снова сблизиться с ним. Не перебивай! Дай мне свой телефон. Пиши здесь, на манжете. — На моем, а не у себя… Скорее! И старайся не проходить сейчас мимо рыбного магазина. Все! Иди!

Ошеломленный Боб повернул обратно, а Гровер торопливо сел в машину, захлопнул дверцу и осмотрелся. Все в порядке: ни Бергоффа, ни его шофера, ни секретаря еще не было. Все трое выбрались из магазина минут через сорок, нагруженные ворохами покупок, изрядно помятые, но довольные.

— Подумать только, — не мог успокоиться Бергофф, — такого скопища покупателей не было даже в день открытия моего фирменного магазина, хотя я тогда на одну рекламу израсходовал около миллиона долларов. А ведь совсем недавно я подумывал: не отказаться ли от него…

По мере того как машина удалялась от «Даров моря», спокойствие вновь возвращалось к ним, и все трое почувствовали себя неловко. Первым жалобно заговорил секретарь:

— Извините меня, сэр… Я так и не пойму, что приключилось со мной? При моем гастрите мне не съесть и ста граммов рыбы. А я прихватил ее более шести килограммов!

— Моя жена — убежденная вегетарианка, — сердито произнес Джон. — Хорош же я буду, когда привезу ей четверть осьминога, сотню раков и пару ставрид!

— Мне помнится, Джон, — вежливо вставил секретарь, — что вам еще удалось заполучить коробку устриц и голову сома…

— У вас отвратительная память, — огрызнулся Джон.

Они проезжали вдоль самого края набережной узкого канала. Бергофф весело хлопнул шофера по могучему плечу и выбросил за окно полсотни миног.

— Черт с ними! — воскликнул он. — Теперь моя совесть чиста: мои собственные доллары честно вошли в игру.

Когда машина остановилась у дома и Бергофф с Гровером остались одни, миллионер крепко пожал ему руку.

— Спасибо, Роберт. Вы нисколько не преувеличили: ваш подарок не только необычен, но и по-царски щедр. Раскройте же секрет и объясните, почему вы не ринулись за нами?

— Все дело в шляпе, мистер Бергофф, — улыбаясь, ответил Роберт и показал миллионеру внутреннюю сторону тульи.

Бергофф с любопытством заглянул в шляпу и увидел в ней металлическую сетку и маленькую коричневую коробку.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, — подхватил Гровер. — Вдоль фасада вашего магазина я укрепил вчера замаскированные генераторы. Настроенные особым образом аппараты внушают прохожим желание немедленно купить рыбу. В моей же шляпе вмонтирована защитная сетка. Вот вам мой подарок!

— Спасибо, Роберт, сто раз спасибо. Вы — гений! Мне это в голову не пришло. Мы разработаем эту систему невидимой рекламы до конца. Вы получите свою долю.

— Но ведь это — подарок, мистер Бергофф.

— Вы благородны, Роберт! Итак, до вечера: будьте моим самым дорогим гостем.

Проводив Гровера, Бергофф задумался.

«Этот парень слишком умен. Стоутмен прав: рановато вводить его полностью в курс дела «Дискавери», — решил он. — При таких знаниях и изобретательности он может стать опасным для всех нас… Ученый — каким бы выдающимся он ни был — должен только служить и повиноваться».

Гровер приехал в «Дискавери», когда большая часть научной работы была позади. Это стало ему ясно из плана очередных научных исследований.

Но кто и когда успел так глубоко изучить и решить многие проблемы телепатии? Гроверу сказали, что имена этих ученых будут ему названы в свое время.

Непонятная фривольность Роберта с горничной в первый же час его приезда в научный городок сразу насторожила его. Он понял, что дело нечисто, но прошла неделя, пока он с помощью индикатора биотоков обнаружил в стене своей комнаты маленький аппарат, так отрицательно повлиявший своими излучениями на его нравственность.

Собственно, этот аппарат и навел его на мысль сделать Бергоффу необычный подарок ко дню рождения.

Но то, что действительно поразило Гровера, заключалось в другом. Не только они с профессором Кобреном — многие ученые в разных странах склонялись к предположению, что в мире существует особый вид лучистой энергии, виновный в самом происхождении органической природы и принимающий участие в мышлении человека. И вот ученые «Дискавери» нашли такие лучи и уже приступили к их практическому использованию.

Предполагалось, что лучи станут средством контроля за здоровьем космонавтов, дадут возможность непосредственно воздействовать на организм космонавтов с Земли, при их полете в межпланетном пространстве, если в этом возникнет необходимость, то есть если кто-либо из них потеряет сознание или заболеет.

Столь гуманная цель привлекла Гровера. Он только не понимал, почему эти открытия держатся в тайне. Правда, до сих пор не удавалось найти способа посылать такие лучи на сотни тысяч километров. Решить эту задачу — и только ее одну! — поручили Гроверу и его новым помощникам.

В день утверждения научного плана и сметы, составленных Робертом, Стоутмен вновь навестил его.

— Мой друг, — сказал он, — я могу с удовольствием сообщить вам приятную новость: ваш проф осуществил наконец свою заветную мечту.

— Как?! — изумился Гровер. — Не хотите ли вы сказать, что профессор построил кибернетическую машину, воспринимающую мысли человека?

— Так точно, мистер Гровер. Машина профессора Кобрена передается сегодня в полное ваше распоряжение. Мы надеемся, что она поможет вам быстрее выполнить наше задание.

Роберт от волнения бессмысленно переставлял предметы на письменном столе с места на место. Он не знал, верить ли Стоутмену.

Поверить пришлось получасом позже. Машина, о которой столько мечтали они с Кобреном, — чудо кибернетики — существовала и действовала безукоризненно! Три года работы с Кобреном теперь казались Роберту топтанием вокруг и около. Стоило профессору поступить на службу в «Дискавери», и в короткий срок сложнейшая научная задача была решена.

Показав машину и передав Гроверу ее техническое описание, Стоутмен сказал:

— Профессор Кобрен выполнил и второй раздел вашей программы, мистер Гровер.

— Вы знакомы с нашей программой?

— В общих чертах.

— И вы утверждаете, что это машина уже умеет анализировать интеллект человека и запоминать его? — быстро спросил Гровер.

— Это ваш профессор так утверждает, а я только убедился в его правоте.

— Убедились? Но как?! Расскажите, ради бога.

— Видите ли… по-моему, ученые — чудаки. Виноват, мистер Гровер, вас-то я не имею в виду!

— А Кобрен?

— Не ловите меня на слове, пожалуйста. Посудите сами. В виде эксперимента ваш проф прочел машине два тома рассказов Конан Дойля о Шерлоке Холмсе.

— Так, так. Неглупая мысль, мистер Стоутмен!

— Вы находите? Гм… Возможно. А несколько рассказиков проф приберег, так сказать, для экзамена и прочел машине не полностью, а только вводную часть.

— И что же?

— Эта чертова штука разобралась в ситуациях и во всех случаях нашла верное решение, ни в чем не уступив Шерлоку Холмсу.

— Это же прекрасно, мистер Стоутмен!

— Возможно, — осклабился Стоутмен. — Но у нас не сыскное бюро, мистер Гровер, и мы хотим, чтобы вы сделали эту машину, в некоем роде, ученым. Понимаете? Довольно опытов — нам нужна производительная работа!

Прошло несколько дней. Вначале Роберту приходилось с трудом привыкать к новому методу работы, но постепенно он освоился, и уже ничто не мешало ему углубляться в размышления и порой за час сделать то, на что раньше потребовалась бы неделя.

Работал Гровер с утра до позднего вечера. Но даже в эти напряженные дни он не переставал думать о своем учителе. Вход в его палату хотя никем не охранялся, но был всегда на запоре. Заговорить об этом со Стоутменом Роберт не решался, боясь ухудшить положение старого ученого. Но однажды Стоутмен сам как бы между прочим заметил:

— Я все забываю рассказать вам о нашей системе охраны.

— Разве сюда сможет пройти посторонний?

— Не знаю, но не сомневаюсь, что желающие найдутся. Проф рядом с вами… Замо́к двери и запоры окон его палаты связаны с облучающей аппаратурой, без выключения которой пройти в комнату нельзя. У нас имеется немая тревога: если загорится вон та красная лампочка, попрошу вас поспешить к его палате.

— Я так и сделаю, мистер Стоутмен, — заверил Гровер.

Этот короткий разговор взволновал Роберта. Узнать бы, где находится облучающий аппарат!

Мысль использовать для этого кибернетическую машину возникла у Роберта сразу. Теперь он все чаще оставался в своем кабинете в неурочные часы.

Так было и в этот вечер.

«Здравствуйте, мистер Шерлок Холмс», — мысленно приветствовал он своего механического помощника.

На регулировочном пульте мигнул зеленый глазок.

«Виделся ли кто-нибудь с вами в мое отсутствие?» — все так же мысленно спросил Роберт, и тут же в его голове возник ответ, бесшумно излучаемый машиной в его мозг:

«Был Стоутмен».

«Чем он интересовался?»

«Спрашивал: нет ли у вас мыслей, опасных для фирмы».

«Что же вы ответили ему?»

«Нет, таких мыслей не было».

«Умный ответ!» — чуть не вслух произнес Гровер, и зеленый глазок весело замигал, точно машина обрадовалась ласке и похвале уважаемого ею человека.

«Помните мой приказ: о профессоре Кобрене рассуждать только со мной».

«Я знаю это. У меня записаны все частоты ваших биотоков, ошибки быть не может. И потом у вас добрый склад мыслей».

«Вам ли понять, что такое добро и зло?»

«Разве у меня мало материала для сравнения и анализа? — обиделась машина. — Однако не пора ли начать работу?»

«Начали, мистер Шерлок Холмс. Я жду.»

«Данные, полученные мной от вас, уже обработаны, — сообщила машина. — Аппаратура облучения Кобрена может находиться только снаружи.»

«Вот как?!» — удивился Роберт.

Машина ничего не ответила: темперамент человека и извилистый путь его рассуждений, постоянно отклоняемый в стороны чувственным восприятием действительности, были чужды ей. Она была устроена строго рационально, хотя час за часом перенимала от людей некоторые человеческие особенности, даже странности, но только те, что могли помочь в решении задаваемых ей задач.

«План палаты Кобрена!» — мысленно приказал Роберт.

«Готов», — немедленно излучила машина.

Роберт достал из кармана записную книжку и принялся листать ее, отыскивая необходимые записи.

Любопытна история проекта спасения Кобрена. Вначале, когда Роберт посвятил машину в судьбу Кобрена, его механический помощник долго оставался безучастным.

Машина послушно воспринимала его разрозненные, клочковатые мысли, но ничего не могла извлечь из этого нестройного потока. А на второй день, как показалось Гроверу, без всякой причины в его голове появилась фраза:

«Попробуем использовать метод Ганса Фаллады».

«Фаллады! — От неожиданности Роберт никак не мог сообразить, что это за имя. — Кто он?»

«Автор книги «Каждый умирает в одиночку».

«Вы знаете ее?»

«Да, от вас. Четыре секунды назад вы вспоминали об этой книге».

«А я и не заметил», — удивился Гровер.

Машина спокойно отнеслась к последним словам Гровера. Мы ведь знаем, что эмоции для нее не существовали, если они не помогали достижению поставленной цели.

«Что вы предлагаете?» — поинтересовался Гровер.

«В романе «Каждый умирает в одиночку» немецкий следователь отмечал флажками те места на плане города, где находили антифашистские листовки. Зная психологию человека, он легко определил район, в котором жил тот, кто разбрасывал листовки, — пояснила машина. — Соберите данные о силе биотоков в палате Кобрена, и я высчитаю».

«Вы просто молодец, мистер Шерлок Холмс!» — восхищенно подумал Гровер, и зеленый глазок машины впервые тогда слабо засветился: ей уже начинало нравиться внимание человека.

С того дня у Гровера прибавилось работы — узнавать о биотоках в палате Кобрена. Делалось это так: бродя возле палаты Кобрена, Роберт измерял интенсивность облучения индикатором, благо, что стены здания совершенно не препятствовали биологическим лучам. А уже сама машина «втыкала флажки» на плане палаты. Район поисков постепенно сужался, но машина требовала новых и новых цифр.

К нетерпеливым предположениям Роберта машина была глуха: она искала только один, и только точный ответ, не торопясь и не волнуясь, ничего не обещая, и явно не умела заниматься отвлеченной болтовней: не все в человеке «нравилось» ей.

Сегодня Роберт раздобыл последние цифры, требуемые машиной. Он продиктовал ей координаты и величины излучений, закурил и стал ожидать, в отчаянии от мысли, что ничем невозможно ускорить процесс вычислений. «Чего доброго, — усмехнулся он, — этот «Шерлок Холмс» воспитает во мне железную выдержку!»

Ответа не было почти три минуты. Наконец мигнул зеленый глазок.

«Аппарат находится…» — и машина точно указала место.

Мистер Стоутмен привык считать себя мудрецом, тем более что никто не мешал ему так думать. На самом же деле он был только хитер. Это его качество развивалось в узком пространстве между успехом и поражением. Большую силу давала ему бессовестность: никакие соображения морали, долга, человечности не в силах были поколебать мистера Стоутмена, если тропа, избранная им, обещала привести к золотому тельцу. Черт его знает почему мистер Стоутмен воспитал в себе убеждение, будто человек вообще подлец от природы.

Будучи джентльменом житейски зорким, он, конечно, не мог начисто отвергать все то светлое, что он объединил словом «романтика». Поговорите с ним на эту тему, и мистер Стоутмен примется доказывать, что романтика (при этом он слегка скривится и передвинет сигару из одного угла рта в другой) дает себя почувствовать только в речах адвокатов, сенаторов, миссионеров, то-есть ® словах и поступках, рассчитанных на большую аудиторию. «Стоит же человеку остаться наедине с самим собой, — скажет вам мистер Стоутмен, — как плащ романтика сползет с его плеч и обнажится твердое, упитанное тело прохвоста».

Роберт Гровер видел Стоутмена насквозь и в короткий срок сумел понравиться ему.

Вершиной успеха Роберта в тонкой игре со Стоутменом стал день, когда этот влиятельный член правления «Дискавери» доверил ему ключ от палаты профессора Кобрена. Но пользоваться ключом умел другой человек — начальник охраны, так что в отсутствие Стоутмена в палату могли войти только двое.

Но мы уже знаем, что «мистер Шерлок Холмс» отыскал место аппаратуры и ее управления. После же выключения облучающей установки дверь свободно открывалась ключом.

… Все было предусмотрено до мелочей, но Роберт нервничал, впервые входя в палату Кобрена один. Конкретного плана побега он не имел: неизвестно состояние здоровья профессора, не все пути отступления обследованы, не подготовлено и пристанище на первый случай. Зато была надежда, что свидание с учителем многое прояснит…

Профессор Кобрен пришел в себя скорее, чем ожидал Роберт. Встреча, несмотря на обстановку, получилась теплой и радостной.

— Я боялся, что вы долго не сможете говорить, — признался Гровер.

— Во-первых, я знал, что меня усыпляют и всеми своими атомами сопротивлялся этому, — объяснил профессор. — Я постоянно был настроен на волну пробуждения. Эти авантюристы хотят меня сделать своим сообщником. На всякий случай меня подвергают слабой дозе облучения.

— Но ведь когда я приходил сюда со Стоутменом, стрелка индикатора дошла до семи!

— Вероятно, это было только несколько минут, мой дорогой Роберт. Иногда я даже бодрствую. Каждые два-три дня меня навещает Стоутмен и пытается уломать. Позволяет побриться и покурить… Нет ли у тебя сигареты, Роберт? Канальство! Маленький цилиндрик, набитый табаком, — и человек наверху блаженства… Ни одно уважающее себя животное не удовлетворится столь немногим. Итак, на чем я остановился?

— Вероятно, на том, в чем вы разошлись с Бергоффом и Стоутменом, — предположил Роберт.

— Канальство! Это проклятое облучение угнетает память… Но теперь я вспомнил все. Ты знаешь Меджитта, укротителя в цирке?

— Феномен!

— Ерунда. Все это ужасно, Роберт, а не феноменально. Меджитт пользовался аппаратурой «Дискавери» и облучал львов и быков. То была негласная демонстрация новых лучей фирмы с целью повлиять на высокие чины из военного министерства. Реклама живая и действенная: фирма добилась громадных ассигнований для подготовки, по существу, нового вида оружия.

— Но ведь фирма занимается покорением космоса, профессор.

— К сожалению, есть люди, мечтающие о космической войне, а не об изучении Луны или Марса. План их чудовищно прост. Ты знаешь, что наши спутники летают над Россией?

— Разумеется.

— Так вот тебе мечта Стоутмена и его хозяев: запустить спутники, оборудованные генераторами новых лучей, которым еще нет и названия. Я так и не знаю, кто их открыл.

— Нельзя ли подробнее об этих лучах, профессор?

— Изволь. Кто-то из ученых «Дискавери» разгадал природу мышления человека!

Гровер подался вперед и пристально посмотрел в глаза своего учителя: нет, здесь не пахло мистификацией или заблуждением.

— Наше мышление, Роберт, это движение материи особого состояния, неизвестного до сих пор науке. От меня скрывают эту часть достижений ученых фирмы. Выяснилось и другое: когда мы говорили о телепатии, о передаче мысли на расстояние, то предполагали, что природа мысли и «полета» ее копии в пространстве, от одного человека к другому, энергетически родственна.

Роберт хотел что-то спросить, уточнить, но в горле у него пересохло, и он только судорожно схватил Кобрена за руки.

— Оказалось, это не так. Наш мозг имеет, по-видимому, две, так сказать, специальные машины: одна генерирует сами мысли, а другая, подобно радиостанции, как бы кодирует их, в соответствии со своими возможностями, и излучает их в пространство, наподобие радиоволн. В голове другого человека происходит обратный процесс, — спокойно, точно у себя в клинике, объяснял профессор.

— Необыкновенно!

— Но я не знаю всех подробностей, — вздохнул Кобрен. — Они научились записывать мысли на пленку неизвестным мне способом, и мне осталось только, используя чужие открытия, построить ту самую машину, о которой мы мечтали.

— Вон оно что… А я думал, что вам удалось самому решить проблему.

— Нет, Гровер, и это меня огорчает, хотя машина работает неплохо.

— Я уже убедился в этом, учитель. Ваша машина помогла мне разбудить вас, — торопливо вставил Роберт. — Чего они добиваются от вас?

— Хотят запустить спутники с телепатическими установками, чтобы можно было из космоса посылать на Землю сигналы, угнетающие интеллект человека. Как только спутники появятся над территорией русских, автоматы включат облучающую установку, а в рассчитанное время отключат ее… Вот их «соревнование»!

— Но удастся ли им построить генератор достаточной мощности, чтобы сразу добиться эффекта? — с опасением спросил Роберт.

— Почему — сразу? Тогда многим станет ясно в чем дело. Спутники могут крутиться вокруг Земли сколько угодно и постепенно ослаблять интеллект тех, кто попадет в зону облучения. Тогда русские перестанут обгонять нас не только в космосе, их наука и техника будут развиваться вяло, прогресс затормозится… Стоутмен называет это душем Шарко! Но они уже мечтают о большем: создать «телепатические» спутники, предназначенные для военных целей. Поверь мне — это возможно.

— Мерзавцы! А мне говорили о покорении космоса.

— Зато мне они открыли свои планы. Я отказался помогать и стал пленником, Роберт!

— Надо бежать, профессор!

— Ни за что! — воскликнул Кобрен.

— Вы с ума сошли… Простите, учитель. Но оставаться здесь…

— Только здесь, — твердо сказал профессор. — Уйди мы — и некому будет бороться с ними. Кроме того… — Кобрен сделал паузу и с каким-то отчаянием воскликнул: — Я должен узнать о мышлении все и встретиться с таинственными гениями! Их определенно обманывают.

— Бороться, лежа в параличе?!

— И все же я не могу покинуть это проклятое место. Да ведь и нас теперь двое, — умоляюще произнес Кобрен.

— Вот что, — решил Роберт, — я «армирую» вас защитными сетками… Не беспокойтесь — все будет незаметно, и косметика соблюдена. А потом мы еще поговорим. Снимите на минутку пижаму. Так… Теперь одевайте. Позвольте забраться в вашу седину…

— Что это, Роберт?

— Моя последняя новинка, профессор. Я не уверен, что она полностью избавит вас от действия облучения, но что ослабит их раз в десять-пятнадцать — за это ручаюсь.

— Я всегда верил в тебя, мой дорогой друг.

— Мы еще обсудим наши планы, профессор. Я готов рискнуть жизнью, лишь бы нам удалось закрыть это «открытие».[5] Мы обязаны победить.

— Золотые слова, Роберт!

Сегодня полинезийские боги, управляющие погодой, объединились и развернутым фронтом пошли в наступление на «Илью Муромца».

Венев посмотрел на север — оттуда двигались бледные перистые облака. Значительно ниже клубились красивые золотисто-белые покрывала кучевых облаков. Они выглядели мирно. Но под этим покрывалом природа спрятала кинжал, ножны которого уже высунулись внизу в виде грозового вала, изгибающегося на восток и на запад.

Венев повернулся на юг — небо там было еще чистое, но подул штормовой ветер и отрезал путь к отступлению.

А вверху неслись синие кучевые облака. Они торопились закрыть небо над вертолетом. Когда им удалось это, они обрушили на прочный корпус машины и гибкие лопасти ротора ужасающий ливень.

Первые стрелы молний подали сигнал к атаке и снизу. Океан потемнел, вспучился многоэтажными волнами. «Илья Муромец» накренился, и лопасти несущего винта едва не окунулись в пенистые гребни водяных валов.

Война была объявлена.

Венев сел в пилотскую кабину и запустил двигатель. Лопасти, за секунду до того обвисавшие, точно пальмовые листья, вытянулись и стали тугими и крепкими, как паруса, наполненные ветром. Вертолет отделился от воды, немного повисел над ревущим и стонущим океаном и направился к югу.

— Может, там найдем район хорошей погоды, — сказал Венев.

Егорин одобрительно кивнул: да, лучшего не придумаешь, там светло. Проскочим!

Но не тут-то было.

На юге показался свинцово-серый облачный хребет с черными полосами ущелий. Прямо по курсу облака опоясались огненными трепещущими лентами грозовых разрядов — лететь к ним было безумием.

— Сколько разрядов! — побледнел Егорин. — Будто извержение вулкана.

Венев бросил взгляд на профессора:

— Вулкана?.. А что ж, — решительно сказал он, — летим к Отунуи!

И осторожно развернул вертолет. Вот уже внизу засерели скалы Отунуи, стремительно взбежали вверх крутые склоны Ратануи — древнего потухшего вулкана, а над всем яркими цветами переливалось кольцо радуги.

Ветер трепал машину и пытался вырвать управление из рук летчика, но гигант вертолет продолжал «скрести» высоту, пока не повис над широким круглым обрезом глубокого кратера.

Теперь Венев стал медленно опускать вертолет в круглую пропасть. Сто метров ниже краев кратера. Болтанка едва ощущается. Двести. Вертолет абсолютно устойчив: расчет Венева оказался верным. Четыреста метров. Шестьсот…

Включив прожекторы и автомат посадки, Венев снял руки с рычагов управления. Теперь локаторы изучали землю, ощупывая лучами каждый камешек и измеряя оставшееся расстояние, предупреждали автопилот об угрозе столкновения с отвесными скалами.

Когда до дна кратера осталось около метра, послышалось шипение сжатого воздуха, и из корпуса вертолета вылезли четыре фермы-ноги, на которые «Илья Муромец», точно сказочный богатырь, встал уверенно и твердо.

«Убедившись», что все в порядке, автопилот сам выключил двигатель.

Как только утих шум лопастей, Гирис заволновался.

— Александр Иванович, — просил он, — разрешите выйти из машины. Надо и здесь изучить жизнь.

— В такую погоду? Нет. Вымокнете и простудитесь. Да и темновато.

— Какая там жизнь?! — махнул Петренко рукой в сторону скал. — У черта за пазухой…

— Как! Разве ты забыл, Филя, что в кратере потухшего вулкана Кальдера де Бандама, на Канарских островах, есть банановая плантация?

Слово «забыл» не понравилось Петренко, но он сделал вид, что не слышит кока.

— А света здесь маловато, — вздохнул он. — Мрачно, как в аду. И солнце кажется маленьким.

— Так ведь солнце, Филя, каждую секунду теряет в весе четыре миллиона тонн. Тебя вон как разносит на казенных харчах, а шарик все худеет, для тебя старается. Для своего дорогого Филюши. Чтобы страдалец не чах…

Петренко отвернулся, упрямо не замечая друга.

— Что ж, — решительно произнес профессор Егорин, — пока бушует шторм, можно и поесть.

— Есть накрыть стол к обеду! — ответил Саша. — Имею честь предложить харчо, а на второе — шашлык и еще деруны, сиречь картофельные котлеты.

— И плюс? — спросил Баскин, подняв мизинец.

— …прасковейское вино.

— Принято, — согласился инженер.

Вокруг вулкана ревел шторм, на серых склонах Ратануи то и дело вырастали и исчезали золотистые пальмы-молнии, а в глубоком жерле его можно было спокойно отдыхать.

За всю свою жизнь я терял ориентировку трижды: первый раз — в Московской области; второй — в Ферганской долине, по пути из Намангана в Фергану, и третий — в Тихом океане. В первых двух случаях я восстановил ориентировку сам, а вот сейчас это оказалось выше моих возможностей. Кругом бесконечная вода и небо, куда податься, не знаю. Море уже утихло, но мне от этого не легче, моему аквалету — тоже.

Пришлось вызвать по радио Венева и признаться, что его штурман… заблудился. Впрочем, я сделал это достаточно дипломатично и сказал примерно так:

— «Илья», «Илья», «Илья» (это были позывные нашего вертолета), прошу включить свою приводную радиостанцию: я хочу знать, где вы находитесь!

— Понял вас, включаю привод, — ответил Венев.

Все оказалось очень просто. Настраиваю я свой радиокомпас, как и положено, на частоту 305 мегагерц, смотрю, куда указала белая стрелка радиокомпаса, высчитываю магнитный курс, ставлю аквалет по гирополукомпасу на этот заданный курс, снова ухожу под воду и плыву.

Прошло, однако, некоторое время, и на экране локатора появилось изображение большого препятствия. Автоматически включился автопилот, ручка управления двинулась, и аквалет уже без моего вмешательства резко задрал нос, стал тормозить и выскочил на поверхность в нескольких шагах от высокого берега из отвесных скал.

Отдышавшись, отвожу машину подальше от берега, смотрю на шкалу радиокомпаса и вижу, как стрелка указывает… на скалы.

Но ведь не может же вертолет находиться в самом острове? Я сам слышал, как Венев мне сказал, что они на прежней стоянке. Что-то случилось с радиокомпасом? Слегка двигаю ручку настройки — стрелка ушла вправо и показала новое направление.

Теперь я не погружаюсь, я плыву вдоль берега по спокойной водной поверхности. Минут через двадцать впереди показался наш красавец «Илья Муромец».

— Вас вижу, — чуть не крикнул я на радостях. — Привод можно выключить!

— Понял вас, привод выключаю, — спокойно ответил Венев.

— Ну, рассказывай, как блуждал? — засмеялся Венев, когда мы собрались в кают-компании.

— Чуть было не разбился о скалы, — ответил я. — Радиокомпас привел меня прямо к берегу.

— Дозвольте, — поднял мизинец Алексей Алексеевич. — Не хотите ли вы сказать, что здесь может работать другая приводная радиостанция, близкая по частоте к нашей?

Мы все удивленно переглянулись.

— Странно, — задумался профессор Егорин.

— У меня есть кое-что еще более странное, — сказал я и подробно рассказал товарищам о встрече под водой на этот раз с двумя водолазами и о подводной лодке в пещере Пито-Као.

— Может быть, я случайно настроился на их привод? — предположил я.

— Но стрелка радиокомпаса указывает в сторону Отунуи, а не Пито-Као, — возразил Венев.

— Надо сообщить в Москву, — решил Егорин.

Несколько минут спустя он связался со штабом экспедиции и доложил о последних событиях. Из штаба сообщили, что немедленно высылают скоростной гидросамолет.

— Хорошо, будем ждать, — решил Егорин. — Однако не мешало бы поскорее разгадать секрет этого радиопривода.

— Сейчас я этим займусь, — сказал Петренко и снова стал настраивать радиокомпас.

Ему долго не удавалось настроиться: кто-то выключил таинственную радиостанцию. Потом стрелка заколебалась и уверенно легла в направлении на Отунуи.

— Наша частота триста пять, а это — триста три мегагерца, — пробормотал Петренко.

— Филя, ты поточнее, поточнее, — просил кок.

— Сейчас прослушаю позывные, — лицо радиста стало растерянным. — Можете убедиться сами…

Он подключил к радиокомпасу динамик, и мы услышали:

— Тиунэла-уэй… Тиунэла-уэй… Тиунэла-уэй…

— Все по местам, — коротко приказал Венев. — Взлетаем! А ты, — он повернулся ко мне, — садись в аквалет и плыви под нами, не погружаясь.

— Понял, командир.

Огромная махина висела в пяти-шести метрах над моей головой. Мы двигались со скоростью не более десяти километров в час.

Вот и та скала, что едва не стала моим последним, пристанищем. Венев набрал высоту, пролетел немного и по радио дал мне команду:

— Возьми правее: за этой скалой бухта.

Когда я обогнул скалу и вошел в бухту, Венев сказал мне:

— Привод где-то под нами. А ну посмотри, что там есть. Только будь осторожнее!

Я подплыл под вертолет, сделал полувираж.

…Расщелина. Колючий кустарник прикрывает ее. А. вот что-то необычное, какой-то круглый предмет, вроде пушбола, диаметром более метра.

Подплываю ближе. Еще не знаю, что это, а сердце учащенно бьется. Прижимаю к горлу ларингофоны и громко говорю:

— Алексей Алексеевич! Давай манипулятор…

— Спокойнее. Зачем кричать? — отвечает мне Венев. — Нашел?

— Да, да, скорее. Манипулятор.

— Сейчас.

Из днища вертолета высовывается длинная механическая рука. Я слышу теперь голос Баскина:

— Ну, что там?

— Большой шар. Наполовину в воде, но виден хорошо. Ниже. Еще. Теперь вперед. Чуть вправо… Ниже… Бери его, бери! Подъем.

«Пушбол» со скрипом выбирается из расщелины и кустов, проходит надо мной и скрывается в корпусе вертолета.

«Пушбол» на наших глазах стал уменьшаться в размерах, и большой мяч, теряя форму, превратился вскоре в металлический ящик. На секунду в бортах ящика раскрылись шторки, резиновая оболочка втянулась внутрь, шторки дружно щелкнули и…

Мы посмотрели друг на друга, на свою удивительную находку и крепко задумались: вскрывать? Нет, разумнее подождать наших товарищей с материка.

— В нашем распоряжении есть несколько часов до прибытия гидросамолета из Москвы, — сказал Александр Иванович. — Посмотрим, что покажет нам первое бурение.

— Разве бурильный агрегат успел что-либо сделать без нас? — удивился радист.

— Это же техника, синьор Петренко! — с гордостью ответил инженер Баскин.

— Пока мы прятались от шторма, — вмешался Егорин, — агрегат прошел в глубь дна океана более пятидесяти метров.

— Приличная скорость, — заметил кок. — Но оправдан ли риск?

— Что вы имеете в виду? — вмешался в разговор Венев.

— Возможный визит непрошеных гостей.

— Мы оснащены надежной системой защиты, — объяснил командир вертолета. — Ни с воздуха, ни с воды никому не удастся подойти к нам ближе чем на десять километров: обзорные радио и ультразвуковые локаторы немедленно сообщат нам, а если мы не обратим внимания на сигналы, автопилот сам запустит двигатель и поднимет вертолет в воздух. Можете не тревожиться, товарищи, сейчас я включу систему охраны!

— Коли так, — сказал я, — то можно и поработать спокойно.

— А вас, — повернулся ко мне Егорин, — я прошу опуститься под воду и заснять бурильный агрегат в момент, когда он будет выбрасывать цилиндры с кернами.

На этот раз я погружался медленнее: как ни говорите, а приятного мало, когда тебя подстерегают неожиданности и ты не знаешь, хотя бы приблизительно, с какой стороны и в каком виде они могут явиться. Правда, света в тот час под водой было достаточно, но ведь полная неизвестность… Даже хуже: было ясно, что где-то неподалеку таится враг.

Я тихо лег на дно рядом с роботом и подготовил съемочную аппаратуру. Меня накрыла тень — это «Илья Муромец» подплыл.

— Готовы? — спросил Егорин.

— Так точно, — ответил я, на всякий случай оглядевшись, — видимо, я был один, если не считать стайки рыб и большой красавицы медузы, повисшей над корпусом батискафа.

— Снимайте.

— Есть.

Я только успел заметить, как вверху батискафа открылось отверстие, из которого выскочил продолговатый предмет и в клочья разнес медузу. Секунды через две к поверхности океана устремился второй цилиндр с керном.

— Видели? — спросил Егорин.

— Да.

— Очень хорошо. Теперь снимите приемку кернов под вертолетом.

Я так увлекся съемкой, что, позабыв осторожность, потянул ручку управления на себя, включил двигатель и полетел вверх.

Из днища вертолета торчал металлический шест с ловушкой. Снизу примчалась третья гильза с керном и точно легла в лапы ловушки.

— Магниты? — спросил я.

— Угадали, — ответил Егорин. — Всё. Выплывайте.

Керны из гильз извлекал сам Егорин. Даже Гирису он не позволил помогать.

— Я сам, я сам, — взволнованно бормотал Александр Иванович, а биолог то снимал свои очки, то надевал их, то тянулся к металлическим цилиндрам и как бы зачерпывал руками воздух.

— Василий Иванович, — взмолился Егорин, — вы оттоптали мне ногу.

— Прошу прощения, коллега, — взмолился Гирис. — Ради бога осторожнее, — прошептал он и локтем смахнул со стола крайнюю гильзу с керном. — Черт возьми!..

Кок стремительно бросился к падающей гильзе и спас ее от удара.

— Вот видите! — вспылил Егорин, и его всегда добрые глаза вспыхнули так зло, что все мы невольно приутихли и отступили.

— Простите, но ведь я хочу только чуть-чуть помочь вам. Ведь разрешал же я вам препарировать asterias rubens.

— Хотя это была и обычная морская звезда, Василий Иванович, я ценю, разумеется…

— Лучше пусть Александр Иванович сам, — неожиданно для всех вмешался в перепалку ученых радист.

— Напоминаю, Филя, — сердито заметил Перстенек, — у голубого кита язык весит три тонны… Но и это солидное животное никогда не советует, если его не спрашивают.

Филипп Петрович отчаянно засопел и так глубоко вздохнул, что рубашка на его груди растянулась, как парус под штормовым ветром. Но Перстенек, не придавая этому значения, смело оттащил за руку своего приятеля в угол кают-компании: он был прав и потому не боялся.

— Подержите, пожалуйста, здесь, — вдруг обратился Егорин к Василию Ивановичу, и биолог, обрадованный, немедленно воспользовался разрешением.

И тут все мы увидели, как осторожно и точно работали нервные, подвижные пальцы Гириса. Никто в мире не смог бы так ловко и быстро извлечь из гильзы хрупкий керн, не уронив при этом ни песчинки!

Александр Иванович уже не столько руководил, сколько ассистировал. Вооружась лупами, ученые жадно осматривали слои горных пород.

— Ленточная глина, — сказал Егорин.

— Темно-серая, — добавил Гирис.

— Чередование мягких и твердых пород.

— Смотрите, тонкостенная раковина! Это, несомненно, представительница холодолюбивой фауны, коллега.

— Моренные отложения… маленькие валуны и, кажется… смотрите сюда, Василий Иванович, прошу вас!

— На валунах штрихи, коллега! Поздравляю вас — ведь это похоже на Северный полюс в Тихом океане.

— Ну, еще нет, Василий Иванович, но все же. Но все же…

В это мгновение прозвучал сигнал тревоги.

Автоматы сработали быстро. Вертолет отделился от воды и повис на высоте пятидесяти метров, как бы ожидая дальнейших указаний своего командира.

— Раз наш «Илья Муромец» взлетел и висит на месте, — предположил Егорин, — значит, кто-то или что-то грозит нам с воды.

— Этого и следовало ожидать, — сказал я.

В динамике раздался голос Венева, уже севшего в пилотское кресло.

— Со стороны Пито-Као к нам кто-то плывет, — доложил он. — Расстояние десять километров, длина предмета… Может быть, человек? Но скорость он держит около восьмидесяти километров в час, так что вряд ли человек.

— Это Мауки! — узнал я. — Ведь его скафандр оборудован реактивным двигателем.

— Возможно, — согласился Венев, услышав меня. — Похоже, он направляется к нам. Снижаюсь.

Мы высыпали на палубу. Вскоре стал заметен пенистый след плывущего Мауки. Я не ошибся — это был он. Подплыв к вертолету, он стал делать знаки, давая понять, что хочет к нам.

Баскин подошел к пульту управления манипулятором — и механическая рука подняла Мауки на вертолет. Тут же на палубе мы помогли полинезийцу снять водолазный костюм.

— Что случилось? — взволнованно спросил Егорин.

— Я хочу к вам совсем, — смущенно ответил Мауки. — Можно?

— Только это?

— Да.

Мы облегченно вздохнули: кому нужны неприятности, да еще вдали от Родины? Егорин провел рукой по курчавым волосам юноши. Мауки симпатичен ему, хотя в поведении островитянина много непонятного.

— Хорошо, Мауки, — сказал он и повернулся к нам: — А вы не будьте навязчивыми. Понятно?

Баскин восхищенно рассматривал водолазный костюм.

— Где ты достал такой, Мауки?

— Его привезли с планеты Гаяна.

Перстенек хотел что-то сказать, но его остановил Петренко.

— Вот, Саша, — подмигнул он — новый партнер тебе: байки придумывает похлеще, чем ты.

— Нет, серьезно, Мауки, кто дал тебе этот костюм?

— Мауки все расскажет, — ответил юноша. — Давно-давно назад на Пито-Као прилетела большая железная лодка с планеты Гаяна. В ней было двое людей, но потом случилось землетрясение, и один погиб, а лодку повредило кусками скал. Еще время шло быстро-быстро и много-много. Потом я, Мауки, — юноша гордо ударил себя в грудь, — нашел в горах то, что осталось от железной лодки, и привел туда своего друга Боба. Мы нашли там железный ящик. Боб сказал, что это есть, — Мауки хорошо выучил это слово: — эн-ци-кло-пе-ди~я! Мауки верно сказал, да?

— Да, да, продолжай, — подбодрил Егорин.

— На Пито-Као было тогда много плохих людей, и мы с Хоутоном хотели ночью увезти эн-ци-кло-пе-ди-ю на Отунуи в лодке…

Вот как это происходило.

…Лодка мчится с большим правым креном. Кажется, будто океан лежит наискось, огромным надутым парусом. По нему ходят витые черные смерчи, они гудят, наступают на лодку и вот-вот сомкнутся смертельным кольцом. Сильный порывистый ветер часто меняет направление, точно извивается, боясь водяных столбов.

На секунду по воде пробежали багровые полосы и яркие лучи заходящего солнца. Затем наступили короткие сумерки, и компас вспыхнул зеленым пляшущим светом.

Боб с трудом выдерживал курс, то и дело уклоняясь от удара волн. Теперь он был рад, что не взял с собой Паолу: шторм только набирал силу, а впереди — долгий путь к соседнему острову.

Мауки крепко держался за борт, он был счастлив: наконец-то вырвался на свободу.

— Мауки вернется домой! — весело кричал юноша. — Друг Мауки будет добрым гостем. Так?

— Так, Мауки.

— А белая хозяйка приедет?

— Паола на Пито-Као. Но ты молчи об этом.

— Мауки будет молчать, — с гордостью ответил юноша. — А что в этом ящике, я буду знать? — допытывался Мауки, указывая на сейф, который они вдвоем с Бобом едва вынесли из корабля гаянцев и с трудом дотащили до берега.

Сейчас металлический сейф лежал на дне лодки.

— Все будут знать!

Мауки с откровенным уважением посмотрел на заветный ящик, ласково погладил его рукой и сел поближе.

— Держись, Мауки! — предостерегающе крикнул Боб.

Лодку рвануло вправо, почти перевернуло ее, и она помчалась по водяной стене, набрала несколько метров высоты, потом со свистом устремилась вниз по узкой спирали. Винт бешено вращался в воздухе. Облако водяной пыли окутало Боба и Мауки, вымочив их до нитки.

Еще один рывок — и лодка плюхнулась на волну, целая и невредимая. Но ящика в ней не было.

Горестным вздохом закончил Мауки свой рассказ.

— А костюм такой где ты достал?

— Мне подарила его добрая миссис Паола, а Хоутон научил меня пользоваться им. А потом все уехали, и Мауки остался один. Мауки долго ищет ящик, но найти не может.

— Зачем он тебе? — спросил Перстенек.

— Хоутон сказал, что я тогда буду все знать, а мой народ будет жить хорошо, и белые не будут нас обижать.

— А дальше что, Мауки?

— Я не нашел ящика. А недавно к нам пришла подводная лодка, и мне сказали, что хотят помочь найти эн-ци-кло-пе-ди-ю. А когда вы прилетели, то меня послали к вам. На поясе у меня был мешочек, а внутри — машина. Она слышит, что говорят при ней, а потом все рассказывает.

— Магнитофон! — воскликнул Петренко.

— Когда во время шторма появились вы в рыбе с крыльями, — Мауки повернулся ко мне, — я был в море с жителем подводной лодки. Мы стали убегать от вас. Потом вас увидели с подводной лодки и хотели догнать, но лодка сильно ударилась о скалы и ее чинят.

— Выходит, не зря вы тогда удирали, — невинно улыбаясь, заметил кок.

— Потом я услышал спор жителей подводной лодки, — продолжал Мауки. — Они обманывали меня. Один сказал, что если они найдут эн-ци-кло-пе-ди-ю, то увезут ее далеко, чтобы о ней никто не узнал. А другой сказал, что боится, как бы эн-ци-кло-пе-ди-ю не нашли русские, то есть вы. «Если русские найдут, — сказал он, — то об этом узнают все, и даже темнокожие». Тогда я понял, кто хороший, и пришел к вам совсем. Можно?

— А нет ли и сейчас при тебе магнитофона? — спросил Петренко.

— Мауки говорит правду! — гордо ответил юноша и выпрямился.

— Ну что ж, Мауки, — успокоил юношу Егорин. — Мы рады тебе, если ты все рассказал честно. Но пока тебе нельзя отлучаться даже домой. Понимаешь?

— Мауки пришел к вам совсем.

— Очень рад. Пойдем-ка, Мауки, мы тебе покажем кое-что.

Мауки вошел в кают-компанию и увидел нашу находку, из-за которой я едва не врезался в скалы.

— Это он, он! — радостно закричал Мауки. — Это эн-ци-кло-пе-ди-я! Я видел, что есть внутри. Я знаю язык гаянцев, я много-много могу вам рассказать!

— Знаешь гаянский язык? — переспросил я. — А не знакомо ли тебе слово «Тиунэла», Мауки?

Мауки вспоминал:

— Я слышал это слово. «Тиунэла»? Сейчас, сейчас… Мауки знает! «Тиунэла» — так называется железная лодка.

— Теперь и мне понятно, — возбужденно сказал Егорин. — Поэтому приводная радиостанция, спрятанная в этом сейфе, подавала такие позывные. А «уэй», вероятно, означает «я».

— Следовательно «Тиунэла-уэй» означает: я Тиунэла! — воскликнул Перстенек. — Вот это находка!

Жизнь развивается непрерывно и, так сказать, комплексно. Но повествование — ее литературное отражение, напротив, есть цепь отдельных эпизодов, связанных какой-то внутренней необходимостью. «Полипептид», — как сказал бы в этом случае Василий Иванович Гирис…

Вот почему не буду рассказывать о прилете гидросамолета из Москвы, о том, кем пополнилась наша экспедиция на случай столкновения с непрошеными гостями с Пито-Као.

Теперь гидросамолет улетел, и «Илья Муромец», весь ощетинившись невидимыми лучами локаторов, снова остался один на глади океана.

Ночь. Баскин, Петренко, кок и я открыли широкие створки на палубе и, полулежа в шезлонгах, размечтались.

— У гаянцев наука и техника должны быть выше, чем на Земле, — высказался Петренко. — Вот здорово будет, если мы поймем их энциклопедию.

— А потом мы построим межзвездный корабль и полетим к гаянцам, — предположил я.

— Да, увидеть бы их.

Резкий сигнал тревоги поднял нас на ноги. Задраив створки палубы, мы убрали шезлонги и почувствовали, как пол под нами колышется: вертолет, энергично набирая высоту, устремился в звездное и безлунное небо.

Мауки знал мало, а хотел знать все, ясно представлять, что же происходит в мире, отчего десять человек заставляют работать на себя сотни людей. Он расспрашивал старших своих соплеменников, преодолев робость, приставал к Хоутону, еще когда служил у него в доме, на Пито-Као, но в голове юноши было порядка не больше, чем у какого-нибудь зубрилы-школьника перед экзаменом.

— Наверное, я очень глуп, Боб? — отчаявшись, спрашивал Мауки.

— Напротив, Мауки, ты кажешься мне умным парнем, — всякий раз серьезно отвечал Хоутон.

— Тогда что же такое ум?

— Ум? — Хоутон в затруднении оглянулся (разговор происходил у него в комнате), но, увидев коричневый чемодан под кроватью, оживился. — Допустим, что каждый человек, при рождении получает ум, вот так же, как и этот чемодан. Понятно?

Юноша наморщил лоб, придирчиво анализируя сравнение, а когда уразумел в чем дело, улыбнулся и кивнул головой: да, ему понятно.

— Отлично. Но «чемоданы» у всех разные. У одного большой, у другого маленький, кому какой достался: ведь природе трудно быть одинаково щедрой и доброй в такой огромной толпе людей, какая снует по нашей планете…

Мауки весело засмеялся: образная речь Хоутона была не только понятна, но и приятна ему.

— Затем человек идет в школу, университет, одним словом, учиться, то есть начинает набивать свой «чемодан» всякими полезными вещами.

— Хорошо, Боб, — воскликнул Мауки.

— Да не всем. У кого чемодан маленький, тот скоро его заполнит, а потом уже не остается места для новых знаний. Счастливчик же становится выдающимся инженером, врачом…

— … миллионером, — серьезно вставил Мауки.

— Нет, это не то, — прервал Хоутон, вытирая платком взмокший лоб: в роли педагога он чувствовал себя крайне неважно. — Не прерывай. Короче говоря, тот у кого чемодан велик, тот ко дню получения диплома… Гм… это значит после окончания ученья, наполняет только часть своего вместилища, и остается уйма места уже для самостоятельной работы. Такие люди становятся учеными, писателями, государственными деятелями.

— О, Боб, — торжественно произнес Мауки, восторженно глядя на Хоутона, — у тебя очень большой чемодан и еще совсем-совсем пустой!

— Как ты сказал?! — вспылил Хоутон, но тут же рассмеялся и толкнул юношу в бок. — У тебя он еще более пустой. От души желаю тебе наполнить его: учиться, получить знания и стать… В самом деле, кем бы ты хотел стать?

— Летчиком! — не задумываясь, ответил Мауки.

Хоутон ласково посмотрел на своего юного темнокожего друга и тяжело вздохнул, веселое настроение разом покинуло его. Мауки почувствовал перемену в настроении Хоутона и тревожно спросил:

— Это нельзя?

— У нас, к сожалению, почти нельзя…

— Нигде-нигде?

— Не думаю. Вот если бы ты попал, скажем, к русским, в Москву — есть такой прекрасный город, Мауки…

— А что там, в Москве? — с трепетом и надеждой спросил Мауки, навсегда запомнив это слово.

— Там не посмотрят на цвет твоей кожи, лишь бы ты был хорошим парнем.

— Мауки хороший парень, — с горячим убеждением сказал юноша. — Мауки хочет в Москву!

Разговор этот происходил давно, но Мауки никогда не забывал его; день ото дня крепла его мечта попасть в прекрасную Москву.

Когда гигант вертолет прямо из Москвы прилетел на Отунуи, Мауки почти не удивился. Он уже настолько привык к своей мечте-сказке, что счел это проявлением благосклонности богов.

В первую же ночь, после посещения «Ильи Муромца», Мауки надел свой водолазный костюм и уплыл на Пито-Као. Там, выбравшись на пологий берег, он упал на колени у могилы, хранившей останки благородного гаянца Мана, и долго молился каменному изваянию, моля далеких предков благословить его. И еще упрашивал Мауки дух предков не оставлять без доброго внимания родной народ, пока он — Мауки будет жить в Москве.

Изредка юноша тревожно оглядывался по сторонам, опасаясь чужих злых ушей. Но никто не нарушал его уединения, и Мауки успокоился — когда человек разговаривает с богами один на один, это хорошее предзнаменование!

Мауки не мог не решить шахматной задачи русских — слишком непосредственно относился он к действительности, хотя жизнь не раз давала ему печальные уроки. Юноша спохватился уже после того, как задача была решена. С тех пор при каждой встрече русские, хотя и не очень назойливо, но все же достаточно настойчиво расспрашивали его: где, когда, а главное — кто обучил жителей Отунуи шахматной игре.

Мауки никак не мог понять, почему русские так упорны. Разве они не догадываются, что это общая тайна отунуйцев, что по каким-то своим соображениям отунуйцы не хотят посвящать в нее никого.

Сердце юноши дрогнуло только когда профессор Егорин, так и не добившись ответов на свои вопросы, воскликнул:

— Ах, Мауки, милый парень, знал бы ты, как важно чтобы ты был с нами откровенным!

Только теперь Мауки понял, что русские чувствуют слежку, чувствуют присутствие кого-то — безусловно, недоброжелателя. Мауки едва не признался им, что шахматная история старая, но вовремя спохватился. Только с Бобом Хоутоном мог он быть до конца откровенным. Вернувшись на подводную лодку с вертолета, Мауки в тот же день рассказал Бобу о шахматной задаче.

— Ты умеешь играть в шахматы? — в упор посмотрел тот на Мауки.

— Все отунуйцы умеют.

— Давно к вам попала эта игра?

— Да, Боб. Мауки еще не было тогда.

— Кто научил вас?

— Мауки не знает. Тот человек умер.

— Рассказывай все, — потребовал Хоутон, не спуская глаз с Мауки.

Мауки продолжал молчать, потом, видимо, окончательно уверовав в силу дружбы Хоутона, сказал:

— Этого человека подобрали в океане наши рыбаки. Раненого. Через два года он умер.

— Где его похоронили?

— В гроте.

— Дальше.

— Он научил отунуйцев играть в шахматы. Когда приехали белые, шаман приказал всем молчать. «Они, — сказал шаман, — подумают, что вы убили, и накажут.» И мы молчим.

— Какие-нибудь вещи остались от этого человека, Мауки?

— Да. Все там, — Мауки махнул рукой в сторону Ратануи.

— Покажи мне!

Юноша кивнул и еще ниже опустил голову: трудно жить на свете, даже если у тебя большой «чемодан», но абсолютно пустой… Простят ли его боги? Поймут ли они, что Боб — друг отунуйцев?

— Ты хорошо сделал, что признался мне, Мауки, — сказал Хоутон. — Обещаю тебе: никогда не причиню зла ни тебе, ни твоим друзьям!

Мауки всмотрелся в добрые глаза Хоутона и просиял. Сомнений быть не могло: конечно, Боб не чувствует этого, но его устами сейчас заговорили боги, как бы отвечая на немой вопрос Мауки.

Юноша почувствовал себя прощенным.

…Мягкие лучи заходящего солнца золотили внутренность невысокого грота и могильный холм в глубине.

— Здесь, — коротко сказал Мауки.

Он отыскал в стене нишу и извлек из нее… летный планшет. Боб прищелкнул языком и озадаченно посмотрел на своего юного друга.

— Это все, — просто сказал Мауки, сел рядом с Хоутоном, обнял руками колени и стал молча наблюдать.

Боб осмотрел планшет. Под целлулоидом была военная карта Тихоокеанского района, удаленного от Пито-Као и Отунуи, по крайней мере, миль на тысячу. Условные знаки на карте, курсы и расстояния, обозначенные на ней, не вызвали сомнения — карта принадлежала летчику, участнику давних боев в войне с японцами.

Бумаги и документы, найденные в планшете, подтвердили догадку Хоутона. Вот фотография молодого темноглазого лейтенанта военно-воздушных сил. Портсигар. Пистолет. Охотничий нож…

Повернув к солнцу узкое лезвие, Боб увидел, на гладкой поверхности твердой стали знакомую роспись

Страшно волнуясь, Боб вытащил из планшета толстый незапечатанный конверт.

— прочел он.

Разрезав сумку (развязать се оказалось невозможно), мы высыпали из нее горсть чистейших белых алмазов величиной с горошину и большой светло-синий камень дивной красоты, в который кто-то будто нарочно вставил маленькую корону из рубина.

— Это тоже алмаз, Ривейро! — воскликнул Бергофф. — Какая удача… какая удача…

Он взял охотничий нож и острой гранью камня без особого труда расписался на нем. Да, то был алмаз!

— Давай назовем его «Фея Амазонки», — предложил Бергофф.

— Пусть будет по-твоему, — согласился я. — Но как этот человек попал сюда, на левый берег? И когда? Должно быть он направлялся с юга Бразилии и выбирал окольные пути, чтобы его сокровище не досталось никому, — предположил я, смотря на скелет.

— Какое это имеет значение? — пожал плечами Бергофф. — Мы поделим алмазы и разбогатеем!

Он тут же пересчитал мелкие камни — их оказалось двадцать четыре.

— С этим проще, — сказал он. — Число четное. А вот «Фея Амазонки»… как с ней быть?

— Продадим, а деньги — поровну.

— Верно. Повернули домой!

Но в Манаусе нас ожидал телеграфный вызов в часть. Продажу большого алмаза пришлось отложить. Уже по дороге в часть мы поняли в чем дело — началась война.

С общего согласия найденные сокровища хранились у Бергоффа.

И вот два года назад, утром, как обычно, мы вылетели по боевой тревоге. Погода стояла скверная. Океан был спокоен, но видимость резко ухудшилась. Только пробив десятибальную облачность на высоте четыре тысячи метров, мы увидели солнце.

Я шел впереди, а Бергофф справа и сзади прикрывал мой хвост. Мы погнались за японцами, но они не пожелали принять наш вызов и, разлетевшись веером, скрылись в облаках. Тогда я стал пеленговаться, чтобы уточнить, где мы находимся и рассчитать обратный курс. Но тут что-то заставило меня оглянуться. В нескольких десятках метров от себя я увидел самолет Бергоффа, нацеленный на мой мотор и кабину, и в то же мгновение весь огонь его истребителя обрушился на меня!

Вот и все…

Раненный в обе ноги, на горящем самолете я тут же стал падать в океан. Лишь божьей милостью я остался жив: на помощь мне пришел рыбачий парусник полинезийцев.

Меня привезли на Отунуи. Здесь добрые островитяне буквально поставили меня на ноги.

Но я был отрезан от своей родины: «Фея Амазонки» дорого обошлась мне.

Кончается бумага, а я еще многого не успел рассказать. Впрочем, разве того, что я уже написал, мало, чтобы отомстить за меня?

Я обращаюсь к тебе, мой читатель, если ты добрый человек, и заклинаю: помоги восторжествовать истине, и пусть Бог будет твоим наставником, как помог он и мне в опаснейшую минуту моей жизни.

Да будет проклят Бергофф!

Лейтенант Ривейро Кордоне».

— Давайте закурим, Диппль, — предложил Боб. — Проклятая привычка. Наполняешься дымом, точно монгольфьер, но не только не можешь взлететь, а даже становишься тяжелее…

— Я не большой поклонник курения, мистер Хоутон, но за компанию можно. Разрешите и огонька? Благодарю.

— Скажите, Диппль, вы умеете быть откровенным?

— К счастью, не всегда, мистер Хоутон.

— Это заметно, Диппль.

— Приятно слышать. Кстати, вы уплатили не мне, а моей фирме…

Хоутон с удивлением посмотрел на собеседника.

— …на мою долю пришлась очень скромная сумма. И вы, право, зря упрекаете меня в коварстве.

Хоутон невольно отодвинулся.

— Вы хотели найти Паолу, и я вам помог, — невозмутимо продолжал Диппль. — Моя фирма гарантировала вам безопасность, и я свято берегу вашу личность.

Хоутон посмотрел сыщику прямо в глаза.

— Я для того сейчас и нахожусь безотлучно возле вас, чтобы уберечь вас от гнева мистера Бергоффа. Нет. Он ни слова не сказал мне, но я без труда угадываю его намерения.

— Вы дьявол, Диппль! — воскликнул Хоутон. — Ведь я не задаю вам вопросов.

— Хотя я немедленно отвечаю на них, — вздохнул Диппль.

— Черт вас побери! Вы умеете отгадывать чужие мысли, Диппль?!

— Когда-то я делал этим деньги.

— Теперь я понимаю, почему ваш голос сразу показался мне знакомым: вы мистер Икс-надцатый?!

— Совершенно точно. Иксов, игреков и зетов было много, но мистер Икс-надцатый — один, и это я, — ответил Диппль.

— Помню, помню. Вы выступали в цирке в черной маске. Успех огромный.

— Было, было, мистер Хоутон, все было.

— А потом вы исчезли.

— Не совсем так, мистер Хоутон. Несколько раз я угадывал мысли сильных мира сего и весьма некстати. Кроме того, я быстро надоел публике: читать мысли — это старомодно. Затем я получил выгодное предложение и сменил профессию, на этот раз, как видите, удачно.

— Посмотрите мне в глаза, Диппль, и ответьте на мой немой вопрос.

Диппль исполнил просьбу Хоутона и без запинки произнес:

— Да, я помог мистеру Бергоффу похитить Паолу. Он хорошо платит!

— Ну и прохвост же вы, Диппль! — вырвалось у Хоутона.

Диппль потемнел от гнева и вышел из каюты, хлопнув дверью.

Часто затягиваясь, окутав себя плотным облачком дыма, Хоутон пытался из разрозненных мыслей, как из детских кубиков, сложить цельную картину, но ему это долго не удавалось.

А когда волнение стало уступать настойчивому желанию разобраться в обстановке, в памяти Хоутона возникла сцена его встречи с Бергоффом на вилле миллионера.

Боб стоял, облокотись о перила и, казалось, с большим вниманием смотрел, как накладывали сварной шов на пробоину в носу подводной лодки. Вода была прозрачна, и сверху хорошо были видны яркие вспышки сварочного аппарата, освещавшие круглые шлемы водолазов.

На узкой палубе появился Бергофф. Он был раздражен, выглядел уставшим и постаревшим.

— Не нравятся мне действия русских, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Хоутон вопросительно посмотрел на миллионера.

— К русским прилетел реактивный гидросамолет, — пояснил Бергофф. — Наверняка оттуда… К чему бы такая спешка?

— Они делают свой бизнес, — сказал Хоутон.

— Но в Тихом океане нам становится тесно и без этого гидросамолета, — вздохнул Бергофф, расстегивая ворот и подставляя волосатую грудь и холеную шею свежему ветерку.

— Сэр, вам радиограмма, — прервал их радист, появляясь в круглом обрезе люка.

— Опять хотят увеличить стоимость проката этой лодки? — усмехнулся Бергофф, лениво наклоняясь, чтобы взять бумагу.

— Нет, сэр, здесь сообщение о смерти некоей миссис Паолы…

Внизу, в чреве подводной лодки, в ярко освещенной каюте, ходил из угла в угол Бергофф. Может, и верно: утраченная — и пылинка дорога…

Конечно, красивая итальянка всегда нравилась, ему. Это так. Но она была такой же легкодоступной для Бергоффа, как и все, — деньги позволяли ему осуществлять множество и более сложных желаний.

Другое дело, когда Паола бежала от него с Пито-Као! Тем самым она уронила горсть сухого пороха в его угасающее чувство. Порох оказался дымным и чадил долго.

Позже, увидев Паолу в цирке и узнав, что она теперь жена Хоутона, Бергофф свое влечение к ней соединил с желанием отомстить «бумагомарателю» Бобу.

Но сейчас между ним и Паолой встала сама смерть. Паола недосягаема навсегда!

Вместе с тем Бергофф понимал, что являлся прямым виновником ее смерти, и боялся, да, да, боялся мести Боба, несмотря на то, что за всем происходящим зорко наблюдал мистер Диппль.

А на палубе сидел в шезлонге Боб и смотрел на далекие звезды.

«Когда человеку хорошо — это опасно!» — без конца мысленно повторял Хоутон слова Паолы.

Нет теперь ее.

Боб пытался представить Паолу мертвой, в гробу, но видел ее только живую, цветущую, смелую. Вот она мелькает под куполом цирка… Вот ее гибкое тело показалось в белой пене волн… Вот она стоит рядом и, сжимая виски тонкими пальцами, в отчаянии восклицает: «Ах, Боб, когда человеку хорошо, это опасно!»

Проклятое царство Доллара! К чему жить в мире, где деньги сильнее любви… Ну что он, Боб Хоутон, будет делать теперь? Один. Разве кто-нибудь или что-нибудь возместит ему эту утрату? Сможет заменить ее? Эх…

И вдруг его горестные размышления были прерваны.

— Боб, Боб… — услышал он голос с моря.

«Да это ведь Мауки!» — заставил себя очнуться Хоутон.

— Ты, Мауки? — спросил он, свесясь с борта.

— Я, Боб. Я давно зову. Они нашли сейф.

— Тише! — Боб оглянулся.

Вокруг все было спокойно, и на лесенке Боб никого не увидел бы, даже подойди он совсем близко к люку, потому что энергичный мистер Диппль уже покинул свой наблюдательный пост и, согнувшись дугой, бежал на цыпочках по коридору, чтобы немедля передать хозяину важную новость.

— Русские нашли ящик, — продолжал Мауки, — и забрали его к себе на летающую лодку с тысячью весел.

— Кто тебе сказал это?

— Мауки был у них гостем и видел все сам. Русские — хорошие люди, Боб. Я улечу с ними и буду учиться у них, стану летчиком! Хорошо?

— Очень хорошо, Мауки!

— Я сказал им, что попрощаюсь с Бобом.

— Спасибо, Мауки.

— Мауки всегда помнит друга! Поедем вместе, Боб!

— Хорошо, Мауки, — вдруг решился Боб. — Я сейчас…

Мауки держался за швартовочное кольцо в борту. Он закрыл прозрачный шлем своего водолазного костюма и ждал.

И вдруг на палубу выкатился клубок тел. Это Бергофф и Диппль схватились с Хоутоном.

До палубы — менее метра, и Мауки уже начал взбираться на нее, чтобы выручить друга, но тут в ночную тишь ворвался крик Хоутона, и его тело тяжело плюхнулось в воду.

Мауки нырнул за ним, нащупал в темноте плечи Хоутона, бережно обнял их и включил реактивный двигатель своего скафандра: чем скорее уйдешь отсюда, тем лучше. Лишь бы не наскочить на риф. Но нет, рядом друзья — яркий луч осветил мохнатые зеленые скалы. Мауки оглянулся и узнал знакомые очертания аквалета.

Дальше они плыли под надежной защитой: аквалет прикрывал их и время от времени лучами указывал путь.

Сейф вскрывали в кают-компании вертолета. Я и Василий Иванович Гирис вели протокол, профессор занялся киносъемкой, радист Петренко записывал все на пленку магнитофона, а инженер Баскин и Мауки помогали Хоутону, которому выпала честь вскрывать сейф.

Поскольку официальным языком согласились на это время считать английский, не владеющие им вооружились автоматическими переводчиками.

Боб внимательно осмотрел чертеж на верхней крышке сейфа, восстанавливая в памяти особенности замочного устройства, и без труда снял ее. Внутри мы увидели небольшие контейнеры, плотно прилегающие друг к другу. Каждый из контейнеров имел прочные складывающиеся ручки, но извлечь не удавалось ни одного.

— Не пойму в чем дело, — признался Боб.

— Позвольте мне, — придвинулся силач Петренко.

— Я вспомнил! — крикнул Мауки. — Мы что-то делали на этой стороне… — и он указал на внутренний край одной из стенок сейфа.

— О’кей! — спохватился Боб. — Здесь все скрепляется магнитными силами. Вот… теперь они выключены. Можете убедиться!

Петренко попробовал указательным пальцем приподнять угловой контейнер, но он не подался.

— Осторожнее, Филипп Петрович, — предупредил профессор Егорин. — Наша задача — убедиться, что содержимое сейфа цело и не побывало ни в чьих руках после того, как он затонул. И только! Не дай бог, сломаете…

— О’кей, я догадываюсь, — обрадовался Боб. — Это не контейнер, а сигнализирующее устройство, позывные которого вы слышали. Оно прикреплено к корпусу намертво. А все остальное — контейнеры… Пожалуйста! — Боб без труда стал извлекать тяжелые ящички и ставить их на стол. — Все цело, сейф в полной сохранности, джентльмены!

— Отлично! Укладывайте все на место, — распорядился Егорин. — Остальным займутся дома.

— Минутку, — поднял руку Боб. — Здесь лежит несколько листков бумаги. Странно! Раньше их не было… О, боже! Это же дневник Мелони: у меня была копия!

Я ограничусь лишь самыми необходимыми отрывками из дневника Мелони, проливающими свет на некоторые события, описанные в предыдущих главах.

Вот они:

— Дальнейшее теперь могу рассказать вам я, — тихо сказал Хоутон, закончив чтение. — Мелони попал в руки Курца. Немец оставил дневник себе, а старика передал в лабораторию Дорта, где тот и погиб. Позже мне рассказывали, что Бергофф пристрелил Курца. С его вещами он забрал и дневник итальянца. Организовав «Дискавери», Бергофф передал ученым фирмы записки Мелони — вот вам секрет их успехов!

— А ваш экземпляр? — спросил Егорин.

— Я хранил его в укромном месте…

— …пока его не украли?

— Нет, нет! Я передал его Гроверу. Мой школьный друг. Работает в «Дискавери»… Ах, если бы я сделал это раньше! Если бы раньше… Моя Паола была бы жива.

— Паола? Причем же тут дневник Мелони?

— Я получил письмо от Роберта… Ее облучили, она умерла от лучевой болезни. Я отомщу за нее, и не одному Бергоффу!

Прошло несколько лет со времени событий, описанных на предыдущих страницах. Полеты на Луну (в том числе блестящий полет экипажа Шелеста), разоблачение фирмы «Дискавери», изучение энциклопедии Гаяны — многое произошло в эти годы.

Когда ТАСС сообщило о находке в Тихом океане гаянского сейфа и опубликовало предложение Советского правительства организовать Международный институт для изучения и освоения гаянской энциклопедии, во всем мире поднялось необыкновенное волнение.

Откуда прилетели к нам гаянцы? Где находится их планета?

Пока речь шла только об их прилете к нам, такой вопрос менее настоятельно требовал ответа. Но сейчас, когда все реальнее становится возможность ответного визита, вопрос «куда?» стал очень важным…

Не забывайте, что у гаянцев не только иные названия астрономических тел, но и видимое расположение созвездий другое; поэтому первый взгляд на звездную карту гаянцев почти ничего нам, землянам, не дал. Потребовались сложнейшие расчеты, чтобы точно определить, где находится планетная система, к которой принадлежит Гаяна.

Вы не раз любовались, наверно, созвездием Ориона. В средних широтах оно хорошо видно: весной — на западе, а зимой — почти строго на юге, высоко над горизонтом. Это красивое созвездие названо в честь великана-охотника Ориона. Три крупные яркие звезды составляют наиболее заметный центр его — пояс Ориона. Не одна ли из них и есть солнце Гаяны?

Ни в коем случае! Эти голубые звезды в десять раз жарче нашего солнца и много больше его по величине. Кроме того, они излучают столько ультрафиолетовых лучей, что жить под таким солнцем было бы не очень приятно…

И вообще не ищите Гаяну вблизи сравнительно широко известных звезд. Отведите глаза от крупной Альфы Ориона, или, как ее зовут, Бетельгейзе, диаметр которой не уложится даже в орбиту Марса. Отвернитесь от Лямбды Ориона — нет, не оттуда прилетели к нам когда-то посланцы космоса. И не с Меча Ориона. Не смотрите и левее и выше, хотя яркая красавица звезда пленит ваш взор, но это Сириус, расположенный в соседнем созвездии Большого Пса.

Солнце Гаяны — звезда по яркости всего лишь шестой величины, и светит она в нашем небе в тысячу раз слабее Сириуса. Увидеть ее невооруженным глазом может только зоркий и очень внимательный человек. Находится она выше и правее Пояса Ориона.

Откройте теперь каталог звездных параллаксов Франка Шлезингера, составленный в Йельской обсерватории США, найдите порядковый номер 1602 и прочитайте:

Переведите параллакс в парсеки, результат умножьте на 3,26 и получите расстояние, округленно, в 100 световых лет.

Не так далеко, если вспомнить, что наша Галактика имеет диаметр 80 тысяч световых лет, но и не так близко, если подумать, что может быть только каких-нибудь восемьдесят тысяч человек на Земле преодолевают «столетний барьер…»

Свое солнце, то есть 13-ю звезду Ориона, гаянцы называют Фело. Вокруг нее вращаются планеты: Яна, Ари, Туна, Лестра, Гаяна, Мида, Атла, Айна, Эрда, Ора и Кина.

Ну а теперь о самой Энциклопедии.

Внешне, как я уже говорил, хранилище знаний гаянцев представляло собой металлический ящик, сейф. Под крышкой располагались дневник экипажа «Тиунэлы» и самоучитель гаянского языка. В контейнерах лежали микроленты. Расположены они были по разделам: раздел первый — материя; раздел второй — жизнь.

Приложения:

1) Гаяна — история возникновения и природа планеты;

2) гаянцы — история народов планеты;

3) космическая техника гаянцев;

4) все, относящееся к полету гаянцев до Земли;

5) устройство аппаратуры, необходимой для телепатического «чтения» Энциклопедии.

Как мы потом узнали, ознакомиться с Энциклопедией можно было двумя методами: по принципу обычного звукового кино и телепатическому. Проекционная аппаратура погибла вместе с космическим кораблем «Тиунэла». Поэтому пришлось заново сконструировать и построить необходимое оборудование. Занимались этим профессор Кобрен и Роберт Гровер: ведь телепатические устройства как раз то, над чем они много лет работали.

Мне посчастливилось быть в числе приглашенных на первый сеанс чтения Энциклопедии.

В малом конференц-зале МИГа собралось человек сто. Большинство из них изучили гаянский язык в достаточном объеме.

На сцене, на трибуне стоял небольшой аппарат, от него шел толстый кабель за кулисы. Гровер вставил в аппарат кассету с микролентой и нажал пусковую кнопку…

…Я почувствовал легкое головокружение и невесомость во всем теле. В глазах слегка зарябило. Но все это скоро прошло, и я увидел себя в какой-то новой, совершенно незнакомой обстановке.

Сцена исчезла. Мы сидели теперь в просторном красивом зале. Колоннами и высоким куполом он напоминал собор. В центре била высокая струя фонтана, между колоннами мы увидели деревья, похожие на наши земные ели, и кусты. В стенах зала темнели ниши.

— Колумбарий? — тихо спросил кто-то рядом.

— Может быть…

Из-за ближней колонны вышел седой гаянец в развевающемся плаще-накидке. Он поднял левую руку в знак приветствия и улыбнулся. Узкое, вытянутое лицо его стало мягким и добрым. Глаза смотрели так, точно он и в самом деле видел нас. Длинные уши придавали его лицу странное выражение, но не делали уродливым.

— Приветствую вас, дорогие жители незнакомой планеты, — громко сказал он. — Я главный редактор нашей энциклопедии и буду вашим гидом. Мне поручено рассказать вам о нашей науке и технике и ответить на вопросы. Меня зовут Эдр.

Все это он сказал на гаянском языке.

— Как видите, — продолжал Эдр, — у нас нет экранов, как в кино или в телевизионных устройствах, потому что мы научились излучениями воздействовать на мозг мыслящих существ, создавая абсолютную иллюзию реальности.

Пока Эдр говорил, журналисты щелкали фотоаппаратами, группа из кинохроники вела съемки, и никто из нас не думал о том, что все это впустую: на отснятых кадрах потом оказалась только сцена с аппаратом, а пленки магнитофонов так и не зафиксировали ни одного слова, произнесенного Эдром.

— Помните, — предупредил Эдр, — что ни меня, ни других гаянских ученых нет рядом с вами, — это только иллюзия, созданная нашей техникой. Составляя энциклопедию, мы включали ответы лишь на вопросы, которые, по нашему мнению, могут возникнуть у вас. Если на ваш вопрос не последует ответа и изображение не будет двигаться, значит, мы чего-то не предусмотрели. Извините за упущение и задавайте другой вопрос.

— Что вам известно о нашей планете? — спросил кто-то из журналистов.

Эдр замер, бесстрастно смотря куда-то над нашими головами и ничего не ответил. Тогда тот же голос, видимо, удовлетворенный такой проверкой, попросил рассказать о назначении помещения, увиденного нами, и изображение вновь ожило.

— Мы находимся с вами в Пантеоне Гаяны, — рассказывал Эдр. — В далекие времена гаянцы хоронили умерших в земле. Тысячелетия спустя мы стали сжигать тела в крематориях, а пепел хранили в колумбариях. Сейчас и этого мы не делаем: тела умерших исчезают в особых атомных реакторах.

— А что означают эти ниши? — вырвалось у меня. — В них урны?

Эдр выслушал и, продолжая смотреть не на меня, а в сторону всей аудитории ответил:

— Здесь нет ни одной урны с прахом. В каждой нише хранятся микропленки с записями, рассказывающими о жизни и творчестве гаянца.

— Вот это кладбище! — восхищенно шепнул кто-то. — Ни могил, ни крестов, ни гнетущей мистической обстановки…

— Мы начинаем свою энциклопедию, — продолжал Эдр, — с Пантеона, потому что развитие науки и техники есть непрерывный процесс творчества многих поколений. Наш долг не забывать об этом. Кого бы вы хотели сейчас увидеть?

— Того, кто считается на Гаяне автором самой современной теории мироздания! — громко произнес Евгений Николаевич Глебов.

— Хорошо, — ответил Эдр и взмахнул рукой. Голубая струя фонтана расширилась, стала похожей на веер, а затем на чуть вогнутый экран наших панорамных кинотеатров.

Эдр отошел в сторону, и мы увидели молодого гаянца с загорелым узким лицом и черными смеющимися глазами.

— Это Ри, — сказал Эдр. — Он погиб в космической экспедиции.

— В чем суть его теории? — опять не утерпел Глебов.

На этот раз Эдр молчал, а на экране заговорило изображение Ри:

— Наши астрономы давно заметили, что бесчисленное множество галактик, находящихся в участках Мироздания, доступных нашему изучению, как бы разбегаются, удаляются от нас с огромными скоростями. Мне и моим помощникам удалось создать теорию, объясняющую это явление. Мы считаем, что убегание галактик есть наблюдаемая нами часть невиданных по масштабу энергетических процессов во Вселенной. Галактики удаляются от нас, увлекаемые конвенктивными течениями материи, движущейся по траекториям, напоминающим магнитные силовые линии. Линии эти замкнутые, и через какой-то срок все галактики вернутся «на свои места», чтобы начать следующий виток…

— Это ново в космологии, — задумчиво произнес Глебов и добавил: — Чтобы нам установить сходство и различия наших философских взглядов, необходимо знать ваше мнение о Движении, Пространстве и Времени.

— Движение — это содержание, основа бытия материи, то есть объективной реальности природы, — пояснил Ри. — Пространство и время — формы бытия материи. Пользуясь своей способностью мыслить отвлеченно, мы можем рассмотреть их в отдельности, хотя в действительности они неотделимы друг от друга и, следовательно, от движения. Мы знаем, что пространство вообще не может само «создать» материю, а вот материя «создает» пространство. Таким же детищем материи является и время. И еще: время само не может «создать» энергию, а вот для того, чтобы прошел час или год, природа затрачивает эквивалентное количество энергии — часы Мироздания всегда заведены… Эти понятия помогают нам в разработке методов расчета. Скажем, мы научились рассматривать зависимость энергии и массы, а позже нашли зависимость энергии и времени. Один из наших физических законов называется законом сохранения энергии и времени. В некоторых расчетах мы заменяем величины энергии величинами времени. Бывает и наоборот, но мы понимаем, что это лишь метод, и помним о конкретном физическом смысле числовых выражений.

Мы все переглянулись — не так давно была опубликована статья Глебова, в которой он пытался доказать обратное: что время — генератор энергии…

— Итак, движение! — продолжало телепатическое изображение Ри. — Источником его является борьба противоположностей, а следствием — развитие, изменения, происходящие в природе. У материи есть лишь одна постоянная черта — ее непостоянство. Изменяются не только объекты космического масштаба, но и все элементарные частицы микромира. Электроны, протоны, нейтроны были когда-то не такими, какими мы их «видим» сейчас, а настанет время, когда они примут новый облик. Некоторые частицы давно «умерли», а иные — рождаются и теперь в бурном круговороте материи. Изучить тенденции развития элементарных частиц важно для нас. Более того, главная задача современной гаянской науки — научиться влиять на эти процессы, направлять их по нашему желанию. Когда наука добьется этого, мы станем подлинными соратниками Природы!

Долгое время мы молчали, захваченные величием человека, его безграничными возможностями сделать прекрасным будущее, лишь краешек которого слегка приоткрывался нам.

— Еще вопрос, — наконец заговорил Глебов. Спрашивал он один, а мы оставались свидетелями, понимая, что присутствуем на необычной встрече науки нашей и гаянской. — Вы говорили, что природа как бы навечно завела свои часы… Каким эталоном, единицей измерения она пользовалась при этом?

— В природе все элементарные частицы конечны, измеримы, как бы они не были малы. Взаимоотношения между ними очень сложны. Но они — основа овеществленного, физического мира, и чтобы получить «эталон» мирового хода времени, нам приходится, образно говоря, строить модель универсальной частицы, со средними пространственными и временными характеристиками.

— Значит, некоторые элементарные частицы могут рождаться даже сейчас? А некоторые — умереть?

— Да. Мы уже открыли группу таких частиц. Есть очень недолговечные, притом не оставляющие большого «потомства». О них мы узнаем косвенно.

— Не боитесь ли вы, что такие явления микромира смогут нарушить эталон мирового хода времени?

— Напротив. Эталон постоянен, и мы с его помощью подставляем в формулах расчетов вместо энергии время. Затем, получив числовое выражение энергии и зная ее взаимоотношение с массой, мы получаем более полный портрет изучаемой частицы, узнаем ее биографию, роль ее и последствия ее недолгого пребывания в мире.

— Допускаете ли вы, что в природе есть физические миры, живущие по другому, своему эталону времени и пространства?

— Больше того. Весьма вероятно, что в природе каждая космическая система живет по своим «часам». Мы полагаем, что несовместимость во времени есть один из самых общих законов природы. Само межгалактическое пространство также имеет собственные «часы». Взаимодействие космических систем с разными пространственно-временными характеристиками является важнейшим в мегамире.

— Допускаете ли вы, что вблизи Гаяны может быть обнаружена одна из таких систем, так сказать, более быстрой или более медленной материи?

— Да, — ответил Ри. — Но необходима третья, контрольная планета, чтобы установить эту разницу. Мы давно засылаем свои экспедиции в космос и надеемся найти такие планеты. Если наше предположение подтвердится — изменится длительность полета; скажем, на Гаяне пройдет десять лет, а на другой планете, где побывают наши космонавты, — тысяча лет, или наоборот…

Все в зале повернулись в сторону Евгения Николаевича. Я вспомнил нашу с ним беседу на Крымском побережье: ведь это его теория!

На этом прервался первый пробный сеанс ознакомления с Энциклопедией гаянцев. Журналисты окружили Евгения Николаевича с просьбой об интервью. По существу, вопрос к ученому был один: возможно ли полететь на Гаяну и возвратиться домой, на Землю, в короткий срок жизни одного поколения?

— Возможно! — воскликнул Глебов и поднял руки, моля избавить его от комментариев.

Так окончился этот памятный день, возбудивший горячие споры во всем мире. Вопрос о длительности полета на Гаяну обсуждался и на Ученом совете МИГа, но, поскольку ответить на него невозможно, решили пока к нему не возвращаться, хотя каждый хранил в себе добрую, невысказанную надежду…

Не стану к этому возвращаться и я.

Читатель, вероятно, помнит, что по расчетам Хоутона и Мелони, опубликованным в очерках «самого удачливого журналиста в мире», гаянцы летели к нам четыреста лет.

Как выяснилось теперь, расчеты эти оказались верными, а год на Гаяне почти не отличается от нашего. Но гаянцы летели со скоростью 0,8 скорости света, то есть все расстояние от Гаяны до Земли они могли преодолеть за сто двадцать — сто тридцать лет. А где же были они больше двухсот лет?

Необходимо учесть следующее:

1. Ни один космический корабль не сможет сразу лететь по прямой, как свет, хотя бы потому, что ему необходимо время, а следовательно, и пространство для разгона скорости, да и рассчитать траекторию полета довольно сложно.

2. Гаянцы не подозревали о существовании Земли и отправились в свободный полет. Поэтому они немалое время блуждали в Галактике, прежде чем набрели на нашу планету.

Не могу не вспомнить грустную историю одного гаянского корабля. Она стала известной нам благодаря предусмотрительности инженеров-конструкторов Гаяны. Каждый межзвездный корабль, покидающий Гаяну даже для пробного или учебного полета, должен иметь эри — радиотелевизионный служебный бортовой журнал. Он включается, как только возникает необходимость сделать запись, включается либо непосредственно — нажатием кнопки, либо на расстоянии, с помощью особого реле.

Не знаю, где находится эри на других гаянских кораблях, но на «Тиунэле» (так в честь столицы Гаяны назывался корабль, прилетевший на Пито-Као) эри смонтировали в самом сейфе.

Инженеры МИГа легко разгадали устройство эри. На магнитной ленте были сотни записей звуков и изображений — краткая история полета «Тиунэлы». В конце мы услышали следующее:

«Дорогие сопланетники, эти слова я обращаю к вам, когда бы вы ни прилетели сюда… — прозвучал голос врача, последнего из оставшихся в живых членов экспедиции с Гаяны. Видимо, незадолго до своей смерти на Пито-Као он записал эти слова на пленку и зарядил радио-секретаря. — Меня уже нет в живых, только автоматы донесут сейчас до вас мой голос из букета годов (чисто гаянское выражение!)».

Затем Мана обстоятельно поведал историю своей жизни на острове. После небольшой паузы мы услышали другой, незнакомый нам голос:

— Я, командир экипажа космического корабля «Фело», житель Гаяны Лоот, обращаюсь к тем разумным существам, кто найдет эту запись… Наши автоматы изучили вашу планету, и мы знаем, что у вас есть радиостанции, а значит, есть наука и техника, следовательно, рано или поздно вы услышите меня.

Вслед за экспедицией, в которой участвовал Мана, вылетели еще два космических корабля. Один из них вернулся назад без успеха, второй нашел целых две планеты в одной из соседних нам солнечно-планетных систем. Наша же, третья, экспедиция, следуя по следам «Тиунэлы», нашла вашу планету. Она показалась нам несколько необычной… Так мало суши, что мы назвали ее Водяной планетой! Так ли и вы называете ее? Мы подумали: возможно, для вас вода является родной стихией? И, может быть, главные города вы построили в морях?

Мы видим искусственные спутники, несомненно, построенные вашими руками, и верим, что скоро вы выйдете на просторы Вселенной, подобно нам, и будете искать собратьев по разуму в глубинах Мира, как это делаем мы — гаянцы.

То, что было у нас до прилета к вам «Тиунэлы», вы узна́ете из энциклопедии Гаяны, когда, прочтете ее. За многие годы, истекшие со времени экспедиции Тота, Мана и других, наука на Гаяне одержала немало новых побед.

Я сейчас не успею обо всем рассказать. Остались считанные минуты… Что-то случилось у нас с управлением тормозными двигателями. Мощность их при включении резко возросла, и скорость упала в сотни раз больше, чем положено.

Траектория полета вокруг вашей планеты так отличилась от расчетной, что мы вошли в сферу притяжения естественного спутника (конечно, имеется в виду Луна! — П. А.). Автоматы подсчитали: у нас не хватит скорости, чтобы вырваться из этого тяготения и пробиться к вам.

Авария с двигателями не позволит нам совершить нормальную посадку. Мы падаем. Если бы это произошло вблизи вашей планеты, в атмосфере, мы выбросились бы на спасательных приспособлениях.

Высоко в небе Гаяны висит над столицей сияющий голубой искусственный спутник — это вечный огонь, зажженный в космосе в честь наших славных предшественников, мужественного экипажа «Тиунэлы». Мы не хотим огорчать свой народ, но… памятный огонь будет светить вдвое ярче.

Привет вам, жители неведомой планеты!».

Запись велась с перерывами: аппаратура, как я уже объяснял, включалась по сигналам с корабля «Фело». Определить длительность пауз не удалось. Последняя запись была произведена и на звуковой и на телевизионной лентах.

Мы увидели на экране всех членов экипажа в довольно тесной командирской рубке. Пять пожилых гаянцев, высоких, худощавых, в простых ярких одеждах сидели вокруг своего командира и смотрели на нас строго и торжественно.

— Дорогие незнакомцы, — сказал Лоот. — Мы обречены. Современной гаянской технике не под силу выручить нас из беды. Включаем наружные телевизионные передатчики, чтобы вы смогли определить место нашего падения. Прощайте, дорогие неведомые друзья, навсегда!

Лица гаянцев были приветливы и спокойны, живые глаза ласково смотрели с экрана, потом каждый из них поднял руку и…

… Навстречу понеслась наша Луна! Стрелка показала предполагаемый район падения. Этот участок, увеличиваясь в размерах, мчался на нас; еще через некоторое время только один из кратеров остался на экране, пока… пока не окончилась запись на ленте.

После опубликования кадров телепередачи с «Фело», почтовые работники Международного института Гаяны едва справлялись с работой — столько писем и телеграмм со всех концов Земли сыпалось в адрес отделов и руководителей МИГа.

Обработав новые данные, МИГ поместил в своем еженедельном «Бюллетене» информацию о месте гибели «Фело». Героический экипаж погиб в лунном кратере Альфонс. Любопытно, что, вероятно, в то же время астроном Альтер, фотографируя Луну в Калифорнийской обсерватории Маунт-Вильсон, обнаружил подобие газового облака на дне Альфонса.

Заинтересованный сообщением астронома, советский ученый Н. Л. Козырев, находясь в Крымской астрофизической обсерватории, произвел около двадцати снимков спектра Альфонса. Третьего ноября около четырех часов по московскому времени был получен необычный снимок центрального пика кратера, который казался красноватым, сильно ослабленным в фиолетовых лучах. Два часа спустя яркость пика внезапно увеличилась почти вдвое. Затем явление прекратилось, и дальнейшие снимки зафиксировали обычное состояние кратера.

— Есть основания считать, — сказал Н. А. Козырев, — что наблюдавшееся явление представляет собой нормальное развитие вулканического процесса на поверхности Луны.

— Нет, — категорически возразили противники Козырева, — снимки зафиксировали отдельные этапы гибели космического корабля, упавшего в Альфонс. Вполне допустимо, что из-за некоторых неизвестных нам особенностей энергетического хозяйства «Фело» после удара последовал не один, а серия взрывов.

Корреспондент ТАСС обратился к председателю Астрономического совета Академии Наук СССР с просьбой высказаться по спорному вопросу.

— Я считаю, — последовал ответ, — что истина находится где-то посередине. Возможно, вулканический процесс в Альфонсе действительно вызван падением космического корабля и последовавшими мощными взрывами…

С этим выводом согласилось большинство, и я не вижу основания что-либо добавлять.

Мужественные образы гаянцев с «Фело» заставили меня вспомнить Мауки. Ведь он был их потомком, в его жилах текла кровь Мана.

Мне захотелось повидаться с юношей. Я переписывался с ним, знал, что Мауки эти годы учился и так преуспевал, что его учителя только диву давались; знал, что смелый отунуец не менял решения стать летчиком; знал, что он уже окончил теоретический курс. Но я хотел видеть его и, как всегда недолго собираясь, отправился в путь…

По окончании теоретического курса Мауки направили в Экспериментальную летную школу ДОСААФа, находившуюся в Подмосковье.

Он уже свободно говорил по-русски, ориентировался даже в Москве сам и приехал в школу без провожатых. Встретил его дежурный по школе.

— Общежитие вашей эскадрильи — налево, — сказал он, показывая в окно. — Найдете?

— Иес! Да, — заулыбался Мауки.

Дневальный, с удивлением осмотрев щеголеватый серый костюм Мауки, ярко-красный чемоданчик и его самого (Мауки явно походил на иностранца), неуверенно спросил:

— Вы из газеты?

— Как вы сказали?

— Я спрашиваю: корреспондент?

— О, нет, нет. Я новый курсант…

Едва Мауки успел разложить свои вещи на полках тумбочки, дневальный, просунув голову в щель приоткрытой двери, протяжно, как пономарь, закричал; «Ат-бо-о-о-ой!..» — хотя и без того почти все спали. Мауки лег, не укрываясь одеялом, потянулся и вздохнул с таким облегчением, словно он был сам Робинзон Крузо, вернувшийся под кров отчего дома.

В восемь утра началась наземная подготовка, которую курсанты ожидали с нетерпением не потому, что им хотелось, так сказать, летать на земле, а потому, что каждый авиатор, даже начинающий, знает: раз дело дошло до тренажной кабины, значит, скоро в воздух.

Тренажная кабина представляла собой как бы часть настоящего учебного самолета в натуральную величину — фюзеляж с обрубленным хвостом (с макетом мотора впереди и небольшим винтом), снятыми крыльями и без шасси. Она была расположена на сложной системе рычагов.

В противоположном конце зала находился стереоскопический киноэкран дневного кино, а за ним — особый кинопроекционный аппарат. Позади кабины стоял пульт управления тренажером, напоминавший стол-шкаф.

Первым в тренажер сел Мауки.

Действовал он точно, уверенно: вот залиты цилиндры мотора горючим, вот подана команда «От винта!». Вот он уже услышал в наушниках шлемофона ответную команду: «Есть от винта!» — нажал кнопку на левой стороне приборной доски, и вдруг экран озарился ярким светом — впереди раскинулось зеленое летное поле, а вдали, на бетонной полосе, легкий ветерок закручивал пыль…

В наушниках появился отчетливый звук мотора, а в довершение всего небольшой гребной винт, находящийся впереди тренажной кабины, стал гнать воздух в лицо Мауки, как будто он и вправду сидел в настоящем учебном самолете.

Мауки улыбнулся от удовольствия. Он хотел что-то сказать товарищам, сидевшим рядом у стены, но тут в наушниках раздался голос инструктора:

— Увеличьте обороты и прогрейте мотор.

Юноша послушно нажал на сектор газа, и «мотор» загудел, зарычал.

«Прогрев» окончен.

— Проверьте показания приборов, — приказал инструктор.

Мауки глянул на приборную доску: стрелки приборов стояли на тех цифрах, которые соответствовали режиму работы мотора.

— Проверьте мотор на полных оборотах.

Мауки дал полный газ (прибор показал две тысячи оборотов в минуту!) — и грохот мотора в наушниках шлемофона покрыл все звуки.

— Достаточно. Сбавьте газ. Дайте команду убрать колодки.

Мауки знал, что в таких случаях надо поднять обе руки и махнуть ими в стороны, но так как ни колодок под колесами (ни самих колес!), ни механика самолета не было на самом деле, продолжал сидеть, не подавая сигнала.

В ту же секунду живая фотография на экране замерла.

— Дайте команду убрать колодки, — настаивал голос.

На этот раз Мауки повиновался: на экране снова все пришло в движение, и на мгновение сбоку появилась фигура механика, «убиравшего колодки».

Мауки дал газ и… земля, горизонт на экране поползли навстречу, а бетонная полоса для взлета стала приближаться. Иллюзия движения была настолько полной, что Мауки даже выглянул за борт.

Голос инструктора вернул его к действительности.

— Сейчас, когда вы получили общее представление о тренажере, — услышал Мауки, — мы приступим с вами к первому упражнению: полету по прямой. Мы уже в воздухе, высота триста метров.

На экране перед кабиной появился новый пейзаж — вид земли в полете по кругу.

— Прямую сперва будете выдерживать вон по той горе, в середине экрана; направляйте все время нос самолета на нее… А крены проверяйте по нижнему обрезу экрана: если кабина накренится влево, то и изображение на экране получится с косиной.

Вначале все шло нормально. Мауки легко выдерживал прямую по островерхой горе; если нос «самолета» уходил вправо, то он, нажимая на левую педаль руля поворота, возвращал его на прежнее место, и наоборот.

Но вдруг гора исчезла! Мауки с беспокойством стал нажимать то на одну педаль, то на другую, поворачивая свой «самолет» вправо и влево, в поисках утерянного ориентира, но тщетно.

— Ориентира больше нет, — опять спасительный голос. — Теперь выдерживайте прямую по приборам: добивайтесь, чтобы нолик на гирополукомпасе всегда стоял против черты. Не торопитесь! Вы что, на ежа сели? А крены? У вас левый крен. Исправляйте. Вот так. А направление? Уберите правый крен. Половина всего внимания — силуэтику на авиагоризонте!.. Так. Теряете высоту… Скорость! Подберите ручку на себя. Крен! Направление!

Проклятая кабина стала вдруг такой подвижной, что с нею не было сладу: она крутилась, как на льду.

— Повторим! — решил инструктор.

Что-то щелкнуло, на экране все быстро пронеслось в обратном направлении. Казалось, будто, повинуясь всесильному волшебнику, самолет совершил длинный прыжок назад и послушно занял исходное положение.

Но дело опять не ладилось. Снова и снова повторялось упражнение, а Мауки продвигался к заветной цели, как улитка.

— Плохо, — сказал инструктор.

Мауки сидел в кабине тренажера ни жив ни мертв.

— Хотите летать? — вдруг спросил инструктор.

— Очень!

— Боитесь…

— Нет, нет, товарищ инструктор.

— Вы не поняли меня, Мауки. Я хотел сказать: боитесь, что вас исключат?

— Иес, иес! Да, этого боюсь… Очень!

— Не думайте так больше, — просто сказал инструктор и дружески улыбнулся. — Мы все тоже хотим сделать вас отличным летчиком. Придет время — станете и космонавтом…

— О, спасибо, много спасибо!

— Ну, «слетаем» еще разок. Начали…

Всего несколько минут отдыха, несколько так необходимых Мауке фраз, а как много это значило!

Я приехал в летную школу в день, когда, окончив наземную подготовку, курсанты вышли на полеты.

Инструктор Мауки, мой давнишний приятель Василий Беляев, повел меня в учебный корпус.

— Разве мы не пойдем на аэродром? — удивился я.

— А, так ты не в курсе наших новостей. У нас уже и гаянская техника есть.

Беляев привел меня в комнату, похожую на телестудию. В центре ее я увидел кабину самолета, точь-в-точь напоминавшую тренажер, и два больших экрана на стенах.

Он сел в кабину, включил аппаратуру и взялся за управление. Прямо передо мной на экране вращался винт, а с левого экрана смотрел на меня Мауки.

— Перед тобой два изображения, — пояснил Беляев. — Мы видим лицо Мауки и то, что он видит сам из своей кабины. А самолет имеет две системы управления: обычную — для Мауки и телерадиоуправление — для меня.

— Курсант Мауки к полету готов, товарищ инструктор! — услышал я голос из динамика над левым экраном.

— Хорошо. Мягко держитесь за управление. Сейчас я выполню показной полет. Извини, старина, — повернулся он ко мне, — ты покури, а я слетаю… Как бы ни было, а все же — полет!

Василий дал газ — и самолет, там, на экране, в самом деле начал разбег, поднял нос и… оторвался от земли!

Потом летал Мауки, а Беляев помогал ему. После третьего полета Вася сказал:

— Теперь полетайте, Мауки, сами, — и вышел из кабины.

— Что ты делаешь?! — вскрикнул я. — А если парень убьется?!

— Этого не случится, — успокоил меня Беляев. — Я включил кибернетику, и, если нужно, автопилот поможет Мауки вместо меня. Больше того: автоматы точно определят его основные ошибки, проанализируют их и дадут мне — его инструктору необходимые рекомендации для дальнейшего обучения курсанта.

— А пока?

— … я слетаю на другом самолете с курсантом Королевым. Я могу работать с тремя машинами, на одном или нескольких аэродромах. Во-первых, экономия в инструкторах, да и психологически лучше: курсант сразу учится летать сам, на одноместном самолете. Но это только малая часть той абсолютно безотказной службы безопасности полетов, которую придумали гаянцы. Ты видел когда-нибудь автоматическую телефонную станцию?

— Да. Многоэтажное здание со сложным техническим устройством.

— А не думал ли ты, что все это громоздко?

— Но зато сам телефонный аппарат очень удобен, — возразил я.

— О! Что и требуется доказать, — удовлетворенно сказал Беляев и аппетитно затянулся папиросой. — Так вот у гаянцев тоже имеются своеобразные автоматические станции по корректировке техники пилотирования и движения самолетами. Ясно?

— Еще не очень, Вася…

— Так слушай. Имеется, значит, у них несколько больших зданий, разбросанных по всей планете. Назовем их АДС, то есть автоматическая диспетчерская станция. Каждая из них имеет определенный район действия.

— А в самолете? — спросил я, уже начиная догадываться в чем дело.

— Соображаешь! — чисто по-летному одобрил Беляев. — Во-первых, авиация на Гаяне разделяется на две группы: есть самолеты личного пользования, то есть спортивные, и есть линейные — пассажирские и грузовые, как у нас в Аэрофлоте. Военной авиации нет…

— Понятно.

— Так вот каждый спортивный самолет оборудован ограничительным автопилотом, вроде того, с которым летает Мауки. Человек летит сам, но автомат исправляет его ошибки, оберегает его.

— Что ж, это удобно.

— Надо полагать. А вот самолеты линейные, на двести-триста пассажиров, у гаянцев беспилотные и летают по маршрутам сами, управляемые из АДС на расстоянии. Тут, вдобавок к аппаратуре пилотирования, имеется автоматическая служба движения самолетов, кибернетические диспетчерские машины.

— А в пилотской кабине пусто? Совсем никого?! — невольно поежился я.

— Нет, есть один инженер-пилот, контролирующий работу материальной части. Если надо, он сядет в пилотское кресло, выключит автоматику и поведет самолет сам.

— Ну это еще куда ни шло, — успокоился я.

— Итак, во-первых, каждый самолет, подобно телефону, подключен к наземной автоматике пилотирования и, во-вторых, особая диспетчерская сеть автоматов направляет и контролирует его движение по трассе.

— Надо бы и у нас, на Земле, завести такую систему, Вася.

— Так вот начинаем… И без гаянцев у нас уже наметился этот путь в Аэрофлоте — необходимость заставила инженеров искать новых средств автоматического управления еще не самими самолетами (пилотам у нас пока работы хватит!), а движением машин по трассам. Гаянцы просто помогли нам ускорить эту работу.

— А как Мауки? — напомнил я.

— Спроси у автоматов: они всю правду скажут. Но и я не ошибусь — летчиком Мауки станет хорошим.

К концу дня автоматы вызвали Беляева и приступили к подробному «докладу». И вот здесь мы с Василием крепко призадумались, впервые в жизни столкнувшись с неожиданным и необычным явлением…

Почему неожиданным? Сейчас поясню. Все мы — и летчики и люди других профессий устроены одинаково. Природа, создавая нас, не заботилась о том, чтобы согласовать свою «творческую» работу с практическими требованиями той или иной профессии. И если кто-то пожелал стать, скажем, летчиком, то ему приходилось длительной тренировкой совершенствовать свои органы чувств самому: вырабатывать в себе глубинное зрение, обострять чувство равновесия, развивать умение ориентироваться в положении своего тела и самолета в пространстве и многое другое, что сама природа не предусмотрела.

Но одной тренировки недостаточно, и поэтому в самолете появились пилотажные приборы. У любого человека, попавшего в пилотскую кабину — у летчиков тоже! — есть одна общая особенность: если он видит горизонт, землю и козырек кабины, он отчетливо представляет себе положение самолета в воздухе.

Но вот мы с вами входим в облака и… начинаем чувствовать себя слепыми котятами. То нам кажется, что у машины левый крен, а его нет вовсе или, наоборот, — крен правый; иными словами, мы не сможем без приборов даже приблизительно определить, где низ, а где верх, и не сумеем продолжать полет.

Это происходит оттого, что наш орган равновесия — вестибулярный аппарат, расположенный во внутреннем ухе, привык работать в паре со зрением.

У Мауки же кибернетические машины подметили способность мгновенно определять положение самолета. «Заинтересовавшись» этим, хитрые автоматы стали поочередно выключать тот или иной пилотажный прибор — юноше это не мешало. Тогда автоматы закрыли окна пилотской кабины плотными шторками и отключили все пилотажные приборы разом: Мауки продолжал лететь правильно! Не удовлетворившись этим, автоматы-стали сбивать с толку Мауки заведомо неверными показаниями приборов, но юноша летел как ни в чем не бывало…

— Вот это номер! — озадаченно воскликнул Беляев. — Не верить кибернетике нет основания, а как объяснить — не знаю.

— Мне думается, — сказал я, — что ответ следует поискать в его родословной…

— То есть?

— Мауки — потомок гаянцев, — напомнил я.

— Да, да, да, — обрадовался Беляев. — Возможно, что у гаянцев иначе устроены органы равновесия и восприятие ускорения…

— А возможно и другое.

Беляев вопросительно посмотрел на меня.

— Ведь у гаянцев не только техника выше нашей, но она развивалась у них намного раньше, чем у нас.

— Так что ты хочешь сказать?

— Я только допускаю, что природа, идя, так сказать, навстречу гаянцам, постепенно изменяла их организм и даже закрепила новые качества, ставшие необходимыми для жизни в высокоразвитом техническом мире.

— Верно, старина! Это и есть влияние среды на организм и наследственность, о чем говорил Павлов.

— Да, Вася, скорей всего это так.

— Поживи у нас еще: Мауки должен вылететь самостоятельно не только раньше других, но и в рекордно короткие сроки.

— Хорошо, Вася, поживу и увижу…

Долгожданный момент, о котором Мауки столько мечтал, наступил: он сидит в кабине обычного, не управляемого по радио, самолета!

Беляев стоит неподалеку от стартера и с равнодушным видом, будто и не его курсант сейчас полетит самостоятельно, закуривает папиросу. У столика руководителя полетов сидит командир эскадрильи, он только что проверил Мауки и дал ему разрешение на два самостоятельных полета по кругу. Лицо его тоже если не равнодушно, то спокойно, будто ничего особенного, значительного сейчас не происходит.

А Мауки сидел точно в тумане, все смешалось в его голове. «Проверь приборы, — мысленно наставлял он себя, — и действуй, действуй! Надо же взлетать…» Командир эскадрильи повернулся к нему и кивнул.

Мауки осторожно прибавил обороты мотора и вырулил на взлетную полосу. Тут он внимательно осмотрелся, закрыл фонарь кабины, секунду помедлил, чтобы унять волнение, нажал кнопку на секторе газа, включающую передатчик, и запросил по радио:

— «Эмблема-2»! Я — «Сокол-24». Прошу разрешения на взлет…

В наушниках послышалось жужжание, а затем голос комэска:

— «Сокол-24»! Я — «Эмблема-2». Взлет разрешаю.

Мотор загудел, винт как бы растворился в воздухе, и плиты бетонки побежали навстречу. С каждой секундой самолет становился все «легче»… Вот он повис в воздухе и стал медленно отходить от земли.

Чувство восторга и гордости охватило Мауки. Все пело в нем: «Ты летишь сам! Ты летчик!». Мауки даже не замечал, как он разговаривал сам с собой, произнося за инструктора привычные фразы:

— Высота пять метров. А шасси?.. Эй, отунуец, надо не зевать!..

Мауки поднял ручку крана уборки шасси до упора. Послышались свист и шипение сжатого воздуха, зеленые лампочки на приборной доске погасли, шасси, убираясь в крыло, мягко стукнуло о свои гнезда, и одновременно загорелись красные лампочки, сигнализирующие о том, что «ноги» колес встали на замки. В кабине приятно запахло отработанным газом.

Быстро проходит время в полете по кругу, особенно в первом самостоятельном полете. А дела по горло: различных движений надо сделать около сотни, все за шесть-семь минут полета и рулежки по земле. Где же тут размечтаться?! Не успел освоиться с новым, очень сильным чувством, как смотришь — половина полета уже за плечами…

Прибор высоты показал триста метров. Мауки слегка отжал ручку от себя и сбавил обороты — мотор стал гудеть тише, а самолет, уже не набирая высоту, полетел по горизонту.

Нет, что ни говорите, а некогда отдыхать в полете по кругу! Едва подошла левая консоль крыла к посадочному «Т», еле видневшемуся на зеленом поле аэродрома, у бетонки, как появились новые заботы: надо было выпускать шасси. Выполнив это, Мауки заметил, что уже недалек и третий разворот. Только закончил его, а уже пора начинать расчет на посадку — убирать газ. Убрал газ — время заходить. Вот уже окончен четвертый разворот, Мауки выпустил щитки и стал готовиться к главному: к посадке…

…Беляев, не торопясь, вдавил в землю каблуком сапога докуренную папиросу и тут же закурил новую: курсант Мауки начинает посадку! Как сядет? Куда сядет? Оценив опытным взглядом расчет, Беляев уверенно ответил себе на второй вопрос: «Сядет точно у знаков». Но как?.. Конечно, Беляев был уверен в том, что ни поломки, ни аварии не будет (сам же учил летать!), а вот как он сядет: плохо или хорошо — вопрос.

До земли семь метров… Самолет выходит из угла планирования и все плавнее и осторожнее приближается к посадочной полосе. Шесть метров… три… метр… Самолет несется параллельно земле. Скорость гаснет.

Чем меньше расстояние до земли, тем выше приподнимается со скамьи комэск, тем ниже пригибается Беляев у микрофона. Тихо, только кузнечик трещит в траве.

…Осталось пятьдесят сантиметров… сорок, десять сантиметров… Земля!

И сразу снова все пришло в движение, все заговорили громко и весело, а стрекотание кузнечика потонуло в шуме аэродромной жизни. Ведь как это хорошо, что одним летчиком стало больше в дружной семье смелых!

Человечество избаловано успехами науки и техники. Стали привычными скоростное строительство молодых городов и гигантских энергетических узлов, массовое внедрение в промышленность автоматики, открытия астрономии и достижения космонавтики. Но освоение гаянской энциклопедии явилось важным пунктом в развитии мировой науки, техники и промышленности Земли: у гаянцев было много нового для нас.

Вопрос о дальнем космическом полете давно перестал вызывать сомнения, и, когда ученый совет Международного института Гаяны заявил, что ближайшей целью ставит ответный визит на Гаяну, слова эти не имели остроты сенсации.

Сотни научно-исследовательских учреждений Советского Союза приняли участие в проектировании межзвездного корабля. Даже городские и районные газеты обсуждали детали проекта. Миллионы рационализаторов вносили предложения, многие из которых безоговорочно приняли члены космического конструкторского бюро.

За выполнение заказов взялись тысячи наших предприятий. Размах и масштабность этого строительства сами по себе не вызывали удивления. Я, вероятно, не очень ошибусь, если предположу, что каждый час в Советском Союзе дает столько высокопроизводительного труда, сколько достаточно для создания нескольких пирамид Хеопса.

Буквально на глазах в Подмосковье вырос автоматический завод-комбинат «Циолковск» для серийного выпуска тяжелых космических кораблей.

Сверху он напоминал авиационный посадочный знак «Т». В западном крыле его изготавливался металл для корпуса ракеты (он же — составная часть горючего), а в восточном вырабатывались необходимые пластические массы. В центре находился корпус завода защитных устройств, которые должны охранять людей от вредных излучений. Огромные прессы, мощные вакуумные и холодильные установки были автоматизированы, даже плавка и штамповка металла и пластмасс велись автоматически.

Готовые изделия подавались транспортерами на автоматическую линию сборочного цеха. Этот цех по существу был контрольным и управляющим. Здесь группа инженеров следила за работой кибернетики и точностью технологического процесса.

В испытательном цехе автоматы-лаборатории подвергали тщательному анализу на сопротивляемость узлы и корпус всех четырех ступеней межзвездного корабля. Правда, деталей не ломали: испытание на прочность проводили математические машины.

Следующий цех — приборный. Внутреннее оснащение кабин и отсеков приборами, агрегатами, радиосредствами производилось уже со значительной долей ручного труда.

Последний цех — выпускной. Тут шла окончательная доводка мелочей. Именно в этом цехе после всенародного обсуждения художники вывели на золотистом корпусе первой ступени ракеты ее название:

Ближе к носовой части — белый круг, и в нем светло-синее поле, по которому разбросано созвездие Ориона, эмблема корабля, вскоре ставшая известной всему миру.

Наконец многотонная туша ракеты перешла в транспортировочный канал и медленно двинулась на стартовую площадку.

Здесь ракету приняли члены экипажа: командир межзвездного корабля Андрей Иванович Шелест и штурман-астроном Евгений Николаевич Глебов. Собственно, принимать корабль они начали давно, с середины сентября, и даже участвовали в строительстве.

Именно в это время меня вызвали в Верховный Совет… В просторном кабинете собрались члены правительства и руководители МИГа. Я увидел там и Мауки.

— Мы долго обсуждали кандидатуры членов экспедиции на Гаяну, — сказали мне, — и пришли к выводу, что право на участие в космическом полете имеют прежде всего те, кто первый нашел и обследовал «Тиунэлу», — Мауки и мистер Хоутон, и тот, кто нашел ее вторично… Хоутон уже ответил согласием. Что скажет Мауки?

Юноша взволнованно оглядел присутствующих, встал и, тщательно подбирая слова, ответил:

— Я очень благодарю… Очень! Но я не могу… не должен сейчас… Я первый из отунуйцев, кто получил знания. Я хочу полететь на свой остров… Я обещал, меня ждут… ждет мой народ. Мауки сказал правду. Мауки сказал все!

Затем предложили лететь мне. Конечно же, я ответил согласием.

— Мир вашему дому! — воскликнул Боб на чистейшем русском языке, входя ко мне.

— Здравствуйте, Боб! Вы так отлично произнесли эту фразу…

— Да, да, — прервал Хоутон. — Я не терял времени: освоил русский и получил медицинское образование.

— Ваша любознательность неистощима, Боб!

— Еще бы! Времена искателей копей царя Соломона и кладов острова Кокос ушли! Скоро не золото и не «Фея Амазонки» станут мерилом богатства. Энергия — вот что будет кумиром наших потомков, что они будут искать и отвоевывать, но не друг у друга, а у природы.

— Верно! Присаживайтесь, я одну минуту…

— А может быть, позже? — спросил Боб, поняв меня. — Я, если угодно, не столько сейчас к вам, сколько за вами: нас вызывают на совещание к командиру «Юрия Гагарина». Машина внизу. Андрей Шелест ждет нас…

— Едем, Боб.

Читатель, возможно, и вправе посетовать на меня: вот уже сколько позади, а имя Шелеста лишь изредка упоминается, — он слишком долго «действует» за пределами наших страниц.

Но сами понимаете: до сих пор Андрей Шелест непосредственного участия в делах второй книги романа не принимал.

А сегодня… Сегодня я уже могу несколько подробнее рассказать о нем и Нине Константиновне Шелест. Да, она уже давно не Тверская… Нынешней весной вышел в свет первый том ее фундаментального труда «О географии болезней», посвященный памяти ее талантливого деда, начавшего разрабатывать основы этого учения еще в конце прошлого века.

Андрей Иванович Шелест мало изменился за эти годы. Поседели виски, и еще серьезнее стало лицо: жизнь в авиации и космические полеты неизбежно оставляют свои следы. Шелест и теперь оставался человеком дела. По-прежнему жизнерадостный и веселый, он охотно поддерживал за столом разговор на любую тему. Но когда речь заходила об авиации или космических полетах, равных ему не было. Тогда уже беседа переносилась в рабочий кабинет Шелеста, где звон бокалов порой заменяло стрекотание счетной машины.

Совещание у командира корабля короткое, деловое: программа окончательной подготовки к вылету и предполетного отдыха, личные вопросы.

— Советую сейчас решить, что вы возьмете из своих вещей, — сказал Андрей Иванович. — Например, сувениры, фотографии, письма, может быть, любимую книгу. Учитывайте, что мы везем с собой Энциклопедию землян — науку, литературу, искусство; микропленок уйма, так что не повторяйтесь. К тому же каждый грамм в космосе стоит дорого. Отобранное надо сдать завтра для стерилизации…

Наступила тишина. По привычке опускаю руку в карман за портсигаром, но вспоминаю, что уже третий месяц никто из нас не курит. Досадно. Беру карандаш и сам у себя спрашиваю совета: что взять? Оказалось, трудно ответить. Пишу и безжалостно вычеркиваю, оставляя в списке лишь то, что в космосе и на Гаяне поможет воскрешать живую связь с родной планетой.

После долгих размышлений решаю: семейные фотографии — раз, серию авиационных снимков — два (там моя юношеская пора, фотографии моих самолетов, портреты наших летчиков-ростовчан). Затем решаю не снимать с руки штурманские часы, верно служившие мне в полетах много лет.

Что же касается книг, то я давно знал, что возьму с собой томик избранных произведений Александра Грина!

Списки составлены и переданы командиру. Прочитав (обсуждать и критиковать в данном случае не полагалось), Шелест кладет их в папку.

— Ну вот, — просто говорит он, — наше последнее совещание на Земле подходит к концу. На повестке дня… — Андрей улыбается, не торопясь, произносит эти, еще с пионерских сборов известные нам слова, и вдруг мы улавливаем в них дотоле скрытую от нас служебной суетой теплоту. Мне становится смешно, а потом грустно-грустно. — О наших обязанностях… — продолжает Шелест. — Евгений Николаевич Глебов — второй пилот, штурман и мой заместитель. Вы оба, — он посмотрел на Хоутона и меня, — будете вести научные наблюдения по известной вам программе. Кроме того, товарищ Хоутон возьмет на себя обязанности врача и преподавателя гаянского языка. Сейчас у нас на корабле основной язык русский, но позже, в космосе, будет и гаянский. Все. Едем на ракетодром.

На бетонной стартовой площадке, над глубокой ямой высится исполинский корпус ракеты. Если подойти к краю ямы, можно увидеть несколько радиальных тоннелей для отвода газов в момент отделения ракеты от земли.

Одна из ступеней, с химическим топливом (не обладающим радиоактивностью!), — стартовая. Ее задача поднять нас на высоту всего ста километров. Далее вступит в действие ступень с атомными двигателями, которые разгонят ракету до одной трети крейсерской скорости. Ионные двигатели доведут скорость до крейсерской.

К корпусу ракеты приставлен наземный лифт: он подсобный, и перед стартом его откатят в сторону. А сейчас мы поднялись по нему в жилой отсек и вошли в компенсационную камеру с двумя системами герметичных дверей. Потом, в космосе, мы будем отсюда выходить в пространство, одетые в скафандры…

Кабина управления — комната с телевизионными и радиолокационными экранами, радиостанциями, группой астрофизических и метеорологических приборов, астрономическими картами.

— Здесь довольно просторно, — объяснил Шелест. — Счетно-решающие машины — под нашими ногами, в бронированных контейнерах. А еще ниже — шеер, наш крылатый разведчик. Им мы воспользуемся перед посадкой на Гаяне. За стенами — склады и автоматы системы питания.

Самое интересное на нашем корабле — его штурманское снаряжение, те средства космической навигации, которыми располагал наш штурман Евгений Николаевич.

На любом порядочном корабле должна быть карта. И у нас они имелись, географические карты Земли и Гаяны, звездные карты Галактики и небесный глобус, но была и основная, путевая, или, как говорят летчики, маршрутная карта. Ее столетиями готовили гаянцы с корабля «Тиунэла», летевшие к нам, причем они учли свои блуждания в космосе и рассчитали для себя (а следовательно, и для нас!) кратчайший путь на свою родину. Без этой огромной работы нам пришлось бы туго.

Наша маршрутная карта не была нарисована на бумаге. Она представляла собой комплекс высокочувствительной аппаратуры, расположенной в разных частях корабля, счетно-решающие машины и, главное, запоминающее устройство, «заряженное» теми маршрутными данными, что вычислили гаянцы.

Какой же принцип положен в основу нашей карты? Вспомним, что межзвездный корабль в пути будет находиться не в пустом пространстве, которого не существует, а в мешанине межзвездного газа, гравитационных влияний (то есть сил притяжения) окрестных небесных тел и в зоне действия различных видов лучистой энергии.

Понятно, что в точке А параметры напряжения и другие характеристики гравитационных полей будут отличаться от параметров точки Б. Это записано на нашей карте.

Другой способ — угломерный. Скажем, космические лучи распространяются по гравитационным траекториям, а, допустим, иные лучи могут образовывать угол с направлением гравитационным. Особые приборы измерят эти углы и сличат с заданными, то есть записанными на нашей карте ранее гаянцами. Другие механизмы измерят разницу, если таковая будет, и передадут в аналитические машины, а последние внесут коррективы в управление кораблем.

В действительности все это много сложнее, но я рассказываю только о принципе.

«Но ведь небесные тела и потоки энергий все время находятся в движении, и картина их общего взаимодействия, постоянно меняющаяся, не будет похожей на ту, что зафиксировали гаянцы, — скажете вы. — Как быть в этом случае?»

Здесь я отошлю вас к изящной сказке Шарля Перо о мальчике-с-пальчик. Помните, когда он, углубляясь в лес людоеда, чтобы найти обратный путь, бросал белые камешки?

Так поступали и гаянцы. Только они разбросали на своем пути не камешки, а несколько десятков ксан. Ксана — это как бы путеводная звезда, шар с крохотными механизмами, которые учитывают изменения среды, вычисляют ее общую тенденцию и по запросу передают данные. Места их расположения в космосе мы знаем, позывные их — тоже, и будем иметь возможность не только получать свежие вариации (это слово обозначает у летчиков и моряков сумму магнитных поправок для уточнения курса движения), но даже пеленговаться и определять свое местонахождение; ведь ксаны разбросаны по извилистой кривой, и многие из них попадут в зону досягаемости для нас!

По плану мы должны иметь на борту оранжерею. Однако это не только добавочный груз. Это и объект, существенно нарушающий аэродинамические формы. Наши конструкторы вышли из положения просто: мы повезем с собой детали разборной оранжереи, семена, яйца птиц, инкубаторы, водоросли и солнечную электростанцию. Выйдя в космос и достигнув заданной постоянной скорости, мы, надев скафандры, возьмемся за строительство, а точнее, за сборку оранжереи и электростанции. Три месяца работы — и все будет готово. Затем — посевы, инкубация, и мы будем иметь свое сельское хозяйство!

Многослойная оболочка с протектирующим составом в одном из слоев будет охранять нас от метеоров, а после вылета в безвоздушное пространство наружная обшивка автоматически покроется защитным инеем из фтористых и кремниевых соединений. Метеорная пыль, сглаживая и как бы полируя иней, потеряет часть кинетической энергии, а естественный при этом нагрев вызовет спаивание кристаллов и их испарение. Время от времени защитный слой на поверхности корабля будет обновляться.

Сильное впечатление на меня произвела камера биотрона, что-то напоминающее кровати. Каждая такая кровать была заключена в прозрачные яйцеобразные футляры из пластмассы. И опять приборы, трубочки, шланги, провода. Здесь были установлены особые кибернетические машины, которым надлежало облучить нас и погрузить в состояние анабиоза.

— М-да… — вздохнул Хоутон. — Здесь мы будем лежать ни живы ни мертвы сто двадцать лет!

— И еще в начале полета, — улыбнулся Глебов. — Ведь нашим взлетом будут управлять с Земли, а мы — в анабиозе — выдержим огромные ускорения.

— Учтите, Боб, — напомнил Шелест, — вас еще не знает биотрон. Ложитесь…

— Простите, командир, но мне прежде хотелось бы знать хотя бы принцип моего предстоящего анабиоза.

— Ваш друг Роберт Гровер и профессор Кобрен, — сказал Шелест, — развили свою идею и усовершенствовали аппаратуру, с помощью которой они усыпили обитателей городка «Дискавери».

— Помню, помню, — засмеялся Хоутон. — Облучением они замедлили жизненные процессы в человеке в сто раз.

— А теперь, в наших биотронах, новая аппаратура Гровера и Кобрена замедлит эти процессы в тысячу раз!

— Приятно, — засмеялся Боб. Он разделся и лег в крайнее справа прозрачное «яйцо». — Начнем ab ovo[6], — усмехнулся он.

Тут я должен кое-что пояснить читателю. Конечная наша цель — добраться целыми и невредимыми до Гаяны. Вот почему камера биотрона, точнее ее диагностические установки, терапевтические агрегаты (есть и такие!), кибернетика, — в общем все хозяйство биотрона было связано с автоматами управления ракетой таким образом, что если ускорение при взлете вдруг начнет угрожать жизни кого-либо из нас, даже погруженных в анабиоз, то умные машины биотрона немедленно притормозят полет, помогая механизмам управления высчитать новый режим полета, а если будет острая необходимость, то и возвратят ракету на Землю.

Вместе с тем сигнализирующие устройства биотрона передадут на Землю все данные о нашем самочувствии и когда все будет в порядке.

Но для всего этого биотроны «должны знать» каждого из нас и записать в своих запоминающих агрегатах нужные данные. Боб еще не успел познакомиться с биотронами, и потому он сейчас послушно лег на свое необычное ложе.

Минут через пятнадцать зеленый глазок автоматов мигнул и разрешил Бобу встать.

— Ну вот, — сказал Глебов, — вы уже взвешены, обмерены и проанализированы.

Приходилось ли вам подъезжать к Москве? Еще добрых полчаса за окном будут мелькать березовые леса и сосновые рощи, вереницы дач и поселков, а все ваши соседи, да и вы сами, уже торопливо перекладываете с места на место узлы, чемоданы, а потом, когда уже все готово и делать уже решительно нечего, тяжело отдуваетесь, точно после трудной работы, и… смущенно улыбаетесь самому себе.

Такое чувство невольной, неоправданной торопливости испытываю и я, когда пишу эти последние страницы.

Двенадцать часов ночи.

Приехали члены правительства. Пока комиссия по организации полета занималась последними приготовлениями к старту, состоялся… Я чуть не написал «митинг». Но это было нечто иное, еще более торжественное и вместе с тем теплое, дружеское. Последние интервью.

Потом перед дальней доро́гой по русскому нашему обычаю мы все уселись и помолчали. Никто из нас не смотрит на часы, но я слышу, как идет время по сужающейся тропинке, чувствую его, как человек, просыпающийся без будильника в назначенный час…

Увижу ли я тебя, родная планета? Кто встретит меня? Дети? Правнуки? Где будет та, что сидит сейчас рядом, разделившая пройденное и опустившая голову у развилки оставшегося? Когда это произойдет, если счастье будет нашим добрым водителем на пустынных дорогах Мироздания? Мы улетаем на столетия, помня о возможности возвратиться вдесятеро раньше.

Каковы особенности Пространства и Времени, разделяющие нас и Гаяну? Что сулит нам бесконечное многообразие природы? Кто знает… Между вопросом и ответом, сомнением и надеждой — подчас глубокая пропасть без мостов и трамплинов.

Вереницы картин, виденных мною когда-то, проносятся в памяти. Ландшафты Кавказа и панорама Москвы; каменный орел в Пятигорске и «Медный всадник» в Ленинграде; волжские Жигули и библейские пейзажи Коктебеля. Как до́роги, оказывается, мне даже виды Сахары и Антарктиды, Австралии и Амазонки — мест, где я никогда не бывал.

В Московском часовом поясе шагает третье декабря. В час ноль четыре — старт… Происходящее кажется холодным и страшным до ужаса, будто я прирос пуповиной к планете и кто-то силится оторвать меня от нее.

Ищу успокоения в размышлениях о том, что мы и в космосе будем живой частицей Земли; что нет более почетной и возвышенной миссии, чем наша, а страх неотвратимо преследует: я боюсь не полета, нет, боюсь потерять свою планету навсегда…

Взгляд скользит по золотистому крепкому телу гигантского межзвездного корабля, задерживается на четкой надписи «Юрий Гагарин» и эмблеме — созвездии Ориона. Страх исчез! Волна мужества подняла меня на своем гребне, и с этой высоты я увидел необъятность человеческого подвига.

Яркое пламя инквизиторского костра испепеляет Джордано Бруно, фашистская пуля пронзает верное сердце Олега Кошевого, удар ветра ломает крылья отважного Отто Лилиенталя, огненной стрелой вонзается в космос первенец с Земли — Юрий Гагарин, и могучим эхом отвечает Мироздание горячим словам вдохновенного художника: «Человек — это звучит гордо!»

А сегодня мы отправимся в полет дружбы и мира, к народу, который, возможно, ждет нас и уж во всяком случае будет рад встрече с посланцами Земли. И я знаю, что мы пройдем сквозь испытания, не осквернив тех, кто доверил нам совершенные творения своих знаний, кто мысленно сейчас с нами, кто от всей души желает нам счастливого пути!

Последние секунды расставания настигли нас у подъемного лифта. Я обнял жену за плечи, и мы взглянули на юг. Над горизонтом повисло созвездие Ориона, и нам показалось, будто мы отчетливо видим не только маленькую звездочку, которая так прозаически зарегистрирована в каталоге — 13-я Ориона, но и ту планету, к которой влекла нас мечта…