Ночной поезд Москва – Ленинград подали необычно рано – за сорок минут до отправления, что имело свою причину, о коей, впрочем, никто не догадывался. Лишь некоторые из пассажиров, бывавшие в Ленинграде особенно часто и привыкшие как к опозданиям поездов, так и к их подаче загодя, высказывались на этот счет. Они полагали, что, наверное, этим поездом едет весьма важная персона, поэтому к ее прибытию сочли нужным подготовиться заранее.

Но что это за персона и в каких она рангах, они, конечно, предположить не могли, а могли лишь позволить себе шуточку, не бог весть какую, но из числа типично интеллигентских, приправленных если не гоголем-моголем, то гогольком.

Мол, скорее всего, этим поездом едет ревизор с секретным предписанием.

Хотя им тотчас возражали, что тот ревизор послан из столичного Петербурга, а этот поезд направляется в Петербург, то бишь в Ленинград, из Москвы.

Словом, ревизор вообще отпадает, а кто его может заменить – известно одному Богу и соответствующим бдительным органам, не ко сну будь помянутым.

К тому же и вагон оцеплен, и в него никого не пускают. А ради ревизора, хоть и с каким-то там предписанием, вагон оцеплять не стали бы, и не только потому, что ревизор все же мелкая сошка. Ревизоры – не только гоголевские, но вообще ревизоры – склонны окружать себя некоей таинственностью, закутываться в плащ, скрывающий подбородок, и уж во всяком случае предпочитают соблюдать инкогнито, а не трубить о себе на всех углах.

Таким образом, пошутили и буде. Интеллигентское остроумие лучше приберечь для более удобного случая и другой погоды, поскольку эта не слишком подходит. Как-никак лето в разгаре, причем не какое-нибудь, а, по словам поэта, чьим именем названа не то улица, не то яма, – буддийское.

Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.

Строка впрямь для нашего романа…

Роскошь нашего лета в том, что днем бывает до ванильной пряности душно, да и к ночи жара не спадает, временами дышать нечем, а это явно к грозе – если и без оглушающих раскатов грома, то с посверкивающими багровыми вспышками-зарницами в ночной аспидной тьме.

К тому же на дворе 1979 год, расцвет брежневского декаданса (если у декаданса бывает расцвет) и время пребывания в Москве важного гостя из Тибета, Его Святейшества и носителя прочих почетных титулов. Впрочем, не будем торопиться: имя важной персоны раскроется само собой. Как говорится, по ходу нашего повествования.

Мы же с душного ночного перрона Ленинградского вокзала перенесемся в одно из купе загодя поданного поезда. Там мы обнаружим самого раннего, первым пришедшего пассажира, сидящего на самом краешке нижней полки, еще не застеленной бельем: скатанный валиком матрас стоймя стоит в головах, словно бурдюк с вином, коему суждено быть пропоротым копьем хитроумного идальго Дон Кихота.

Не уверен, что это сравнение здесь уместно, но раз уж оно нами использовано, то бог с ним, пусть остается – право, не вычеркивать же.

Но все-таки следует учитывать, что «Дон Кихот» – каприз и шалость европейского ума, наше же повествование тяготеет к Востоку, причем Востоку, как уже вскользь замечено, буддийскому, где Дон Кихоты решительно невозможны по причине их страстной одержимости, несовместимой с лучезарным бесстрастием самого Совершенного из рода Гаутамы.

Однако для тех, кто одарен любознательностью, нелишне будет добавить, что аналогию Дон Кихоту мы обнаруживаем и в мусульманском мире. Там поэт-бедуин Кайс ибн аль-Мулаувах получил второе имя Маджнун – Одержимый. И все из-за того, что он одержим любовью к прекрасной Лейле, чьи девственные груди и просвечивающий сквозь прозрачные ткани нежный пупок и впрямь доведут до безумия всякого.

Подобные сведения любил приводить в своих романах, сжатых по размерам до маленьких рассказов, аргентинец Хорхе Луис Борхес.

Мы же, русские, чаще умудряемся рассказ превратить в роман, описывая на многих страницах, как некий Илья Ильич Обломов любит лежать на своем диване и отдаваться сладостным грезам: «а хорошо бы, если бы вот это сделалось». Этот Обломов и есть наш Дон Кихот, сражавшийся с безносыми великаншами – Праздностью и Ленью.

Кстати сказать, замысел нашего романа тоже причудливо возник из рассказа, но это так, между прочим, a propos, как говорят французы (хотя лучше бы они побольше молчали).

Но вернемся к нашему пассажиру. На коленях он держит не лишенный элегантности и академической респектабельности портфель, окантованный черным шнуром, с никелированными уголками. Правда, этот портфель несколько утратил форму (стал заваливаться набок, этакий Набоков), поскольку он использовался не только для того, чтобы во время лекций возлежать на дубовой университетской кафедре, но также по хозяйственным нуждам.

Что поделаешь, и академики, как простые смертные, подчас заглядывают в гастроном, чтобы купить свежую булку (ленинградцы, впрочем, любой белый хлеб называют булкой) и нарезанный тонкими ломтиками сыр с дырками, проеденными прожорливыми мышами.

А уж профессора и доценты – в гастроном-то – и подавно…

Одет наш пассажир несколько странно; во всяком случае, не по летней погоде. А именно: на нем наглухо застегнутый двубортный черный костюм, какой обычно носят похоронные распорядители, и такого же траурного цвета фетровая шляпа по моде пятидесятых годов, явно извлеченная из самых задов гардероба и от жары немного взмокшая по кругу, очерченному массивной, с львиными космами, седеющей головой нашего пассажира.

На крупном бульдожьем носу у него насажено пенсне. Несколько монгольское, широкоскулое лицо украшает заостренная книзу бородка – опять же с искорками седины.

Впрочем, воссоздавая его облик, я ловлю себя на мысли, что это портретное описание в дальнейшем окажется лишним и нам не понадобится, поскольку ничего существенного не добавит к ходу повествования. И то сказать: за бесчисленные циклы предыдущих рождений и смертей наш герой сменил такое множество внешних обликов (был и муравьем, и бездомной собакой, и почитаемой всеми священной коровой, и пупырчатой жабой с отвисшим зобом), что нет никакого смысла подробно описывать один из них, случайно выхваченный по нашей прихоти из тьмы времен.

Зато весьма значимой для нас окажется странная металлическая капсула в руках у пассажира.

Капсула, состоящая из двух свинченных половинок и помещенная в ременный футляр наподобие термоса, который романтические и сентиментальные немецкие путешественники позапрошлого века носили с собой на плече. Для утоления жажды.

Однако наш пассажир не мог себе позволить поступить так же фамильярно со своей капсулой и носил ее не на плече, а прятал в портфель. Впрочем, иногда доставал, осматривал со скорбным выражением простого и одновременно изысканно-красивого, даже аристократического лица, с подбородком, украшенным седеющей профессорской бородкой.

Однако читатель может поймать меня на противоречии: широкоскулое монгольское лицо вдруг оказалось у меня изысканно-красивым, бородку же я упомянул дважды и по-разному. Причина моей оплошности та же: у человека не один, а несколько обликов, сменяющихся в зависимости от настроения, погоды, освещения и множества внешних обстоятельств.

Впрочем, это лишнее, лишнее…

Лучше еще немного сказать о портфеле. На его кожаном языке, перекинутом через главный хребет, словно веревочные лестницы Суворова при восхождении на альпийские кручи, имеется замочек, вставляемый в особое гнездо и запираемый на ключ. Ключик этот пассажир носит на красной витой веревочке, обмотанной вокруг запястья.

Причем на веревочку нанизаны бусинки, придающие ей сходство с четками, кои он иногда бессознательно или, напротив, осознанно и даже сосредоточенно, с закрытыми глазами (самоуглубленно) перебирает.

Вот и сейчас он стал рассеянно перебирать свои четки. Затем бережно поставил свой портфель на багажную полку. Но что-то его не удовлетворило, и он вернул портфель в прежнее положение на коленях. После этого повесил на плечики пиджак, но при этом остался в черной шляпе, как хасид, никогда не снимающий своей ермолки.

Хотя билет у него на нижнюю полку, он не стал располагаться на ней ко сну.

Не стал, во-первых, потому, что спать не хотел и был озадачен, смущен, даже несколько взбудоражен одним обстоятельством чрезвычайного толка, приключившимся с ним на платформе, где к нему подошли трое бритоголовых монахов в желтых одеяниях, с обнаженным правым плечом – из числа сопровождающих важную персону. А во-вторых… во-вторых, он хотел дождаться всех пассажиров купе, поскольку часто случается так, что нижнюю полку – из церемонной профессорской учтивости – приходится кому-то уступить.

Все поезда похожи друг на друга, как счастливые семьи. Похожи тюками и чемоданами, трясущимися на багажных полках, ломающейся в стакане с чаем и позвякивающей под стук колес ложечкой из серебра высшей пробы (шутка), которую ненароком украсть – себе дороже, поскольку она ровным счетом ничего не стоит, а если все же имеет цену, то с отрицательным знаком.

Похожи жареной курицей, завернутой в промасленный пергамент. Похожи слоеными пирожками, от которых шибает в нос яйцом, печенкой и жареным луком. Похожи спаренными кусочками сахара в бумажной облатке с изображением несущегося тепловоза – рекламой отечественных железных дорог, и прочей ерундой, не заслуживающей упоминания.

И лишь те, кому хоть раз посчастливилось быть пассажиром ночного поезда Москва – Ленинград, со мной согласятся: он имеет неповторимую особенность несчастливой семьи, отличающую его от прочих поездов. Этим поездом ездит преимущественно джинсово-свитерная, стоптанная и драная советская интеллигенция без тюков и чемоданов, которой лишь бы забраться на верхнюю полку, отвернуться от всех, заснуть, забыть своих Танечек и Машенек, голодными комарихами высасывающих из них кровь, и проснуться…

Проснуться если не в свободной Европе или райской (с точки зрения завлаба и мэнээса) Америке, то в Ленинграде, хоть обшарпанном, запущенном и обрыдлом, но все же чем-то напоминающем Венецию, какой ее изображают на еще не разворованных полотнах, увешивающих стены Эрмитажа.

О, интеллигенция брежневской поры, любящая сидеть на своих кухоньках и сравнивать собственную зарплату с зарплатой европейских или американских собратьев по классу, – поистине ничего нет комичнее, претенциознее и завистливее!.. Хотя справедливости ради следует заметить, что ночным поездом ездит и творческая элита, знаменитости, народные артисты – те, кого узнают на улицах.

Ездят и влюбленные парочки – погулять по набережным Невы. Ну и прочая публика, вовлеченная в круговорот сансары, коей все равно куда ехать, лишь бы не сидеть на месте и не предаваться созерцанию истинной природы вещей…

Между тем вагон постепенно заполнялся. Пассажиры были довольны, что не надо стоять на платформе, ждать прибытия поезда, а затем вламываться в вагон, спеша, оттесняя и расталкивая друг друга, пока поезд, простояв всего лишь две минуты, не тронулся с места.

Но вот какой любопытный и отчасти загадочный парадокс: не надо вламываться, а все равно ломились, оттесняли и расталкивали, словно без этого не могли не только жить, но и постигнуть, что в бурях есть покой и жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг… ну и так далее и тому подобное.

Но не будем сейчас об этом, а лучше вернемся к картине лома и дополним ее двумя-тремя штрихами. Слышались голоса ломящихся, топот и шарканье ног, громыхание раздвигающихся дверей – словом, все те звуки, коими сопровождается взятие крепостей, бастионов и вагонных купе, заранее готовых сдаться перед натиском безумной толпы.

В купе нашего пассажира между тем мимоходом заглянула девушка – высокая, худая, немного нескладная, с рыжей метелкой волос на лбу, подкрашенными оранжевыми ресницами и сережками в веснушчатых мочках ушей. Она была явно из разряда тех, кого называют милыми и добрыми, пока не узнают их получше и не убедятся, что они… действительно милые и добрые, какими показались вначале, и еще с множеством разнообразных достоинств, кои выглядели как недостатки, но природная простота и естественность обратила их именно в достоинства.

Девушка немного замешкалась, видимо еще не решив для себя, остановиться ли ей на время или проследовать дальше по коридору. Но, случайно встретившись с пассажиром взглядом, слегка шарахнувшись от его необычного траурного облачения, смутилась и отвернулась, чтобы вторично посмотреть на него хотя и не без робости, но так, как подобает при встрече, обязывающей к большей серьезности и вежливому вниманию.

– Вы не скажете, двадцать первое место здесь? – спросила она, готовая ринуться дальше по проходу, если не получит утвердительный ответ на свой вопрос.

– Нет, в следующем купе.

– А здесь какие места? – Девушка придирчиво изучала номера мест на стенках купе, как вахтер при входе наставительно-строго изучает протянутые ему пропуска.

– С семнадцатого по двадцатое, – немного заикаясь, произнес пассажир, раз уж вопрос был задан, хотя теперь он отпал за ненужностью, поскольку она сама могла на него ответить.

– Ага, четыре умножить на пять – двадцать. – Она занялась сложными математическими вычислениями. – Значит, это пятое купе, а мое – шестое. Будем с вами соседями. Меня зовут Капитолина.

– А меня Герман Прохорович. Фамилия моя Морошкин. Очень приятно. Заходите. – Он приподнял над головой шляпу и, скользнув по ней глазами, не мог не поддаться мысли, что она – вместе с его костюмом – выглядит немного устрашающе для столь юной особы. Поэтому он счел нужным с принужденной улыбкой (улыбочкой) заметить: – Пусть вас не пугает мой вид…

– Что вы, что вы! Я не из пугливых, – сказала она, не очень-то себе веря, но усиленно стараясь, чтобы он ей поверил. – А морошка, вообще-то, очень полезная ягода. Заживляет раны, снимает воспаления, останавливает кровь при порезах.

– Вот и отлично. Так зайдете?

– Я же сказала…

– Правда зайдете? – Ему понадобилось более надежное подтверждение.

– Непременно зайду, а то я не люблю быть одной, вы же здесь такой одинокий… в темноте, без света…

– Сейчас зажгу… тут в головах есть фонарик.

– Не зажигайте, если вам так нравится, – сказала девушка, равнодушная к тому, что нравится ей самой и небезучастная ко всему, что может нравиться странному пассажиру.

– Но, может быть, ваши попутчики по шестому купе окажутся для вас более интересными собеседниками, чем я? Вы не допускаете?

– Все равно. Раз я обещала…

– Похвально, что вы держите слово, – сказал Герман Прохорович, стараясь не заикаться и именно поэтому немного заикаясь.

– А вы меня не хвалите. Терпеть не могу, когда хвалят. Лучше уж ругайте.

– Это почему же?

– Потому что меня всю жизнь только и ругают. Я привыкла.

– Вы как Золушка из того старого фильма. Ее обидели двадцать четыре раза и из них напрасно – двадцать четыре раза. Ха-ха-ха! – Впервые за время их разговора он рассмеялся – рассмеялся так, словно его что-то развеселило из того, что никогда раньше не казалось смешным.

– Помню, помню. Смотрела. Она триста тридцать три раза заслужила похвалы, но ее ни разу не похвалили. – Девушка тоже рассмеялась, хотя это не удержало ее от признания: – Да, к несчастью, это я. Прошу любить и жаловать.

– Присаживайтесь. Хотя бы на минутку – куда вы спешите. Ваше место в соседнем купе от вас не убежит. Зато я на вас посмотрю. – Герман Прохорович озаботился тем, чтобы Капитолина села, но не рядом с ним (так лицезреть ее было бы неудобно), а напротив, на краешек нижней полки. – Зачем вы едете в Ленинград? Впрочем, извините… я как-то сразу…

– Ничего, ничего. Ваш вопрос вполне уместен. Раз уж я Золушка, то я еду… – она поправила на плечах воображаемые банты бального платья, – во дворец. На бал.

– Интересно. Что же это за бал? Балы сейчас как-то не особо приняты.

– Ну не бал, а торжественное посещение одного места. Одного дворца. – Она уже забыла про бал, но старалась убедить его, что все-таки не зря упомянула про дворец.

– И что же в этом дворце?

– Картины, картины, картины. – Капитолина очертила руками некий незамкнутый круг, словно и он не мог бы вместить всех упомянутых ею картин.

– Вероятно, вы едете в Эрмитаж. – Герман Прохорович указал пальцем в точку, где сходились концы высказанной им догадки.

– Угадали. Я ни разу в жизни не была в Эрмитаже. И вот решила побывать. Накупила разных каталогов, вооружилась лупой и стала изучать. А то живешь в своем Одинцове и ничего не видишь.

– Похваль… – он прикрыл ладонью рот, стараясь справиться с заиканьем. – Извините, это у меня с детства. К тому же совсем забыл, что вас нельзя хвалить.

– За это можно. Хвалите. Хоть все триста тридцать три раза. Я заслужила. А почему вы одеты во все черное? Впрочем, простите меня: об этом, конечно, не спрашивают. Или спрашивают лишь такие дурочки, как я.

Он не стал разубеждать ее в том, в чем она была явно права. Но Капитолина, подумав немного, повторила свой вопрос:

– И все-таки почему? Если это траур, то у вас должен быть печальный вид. А если не траур, то что же в таком случае?..

– А какой у меня вид?

Ей понадобилось внимательно на него посмотреть, чтобы ответить:

– Во всяком случае, вовсе не скорбный. Скорее спокойный. Или даже и радостный, хотя это не сразу заметно, – поведала она то, что открылось ей если не с первого, то со второго или третьего взгляда.

– Траур не всегда означает скорбь. В некоторых случаях он действительно может стать поводом для радости. Поймите меня правильно. Я имею в виду радость высшего порядка. Впрочем, все это теории.

– А кто у вас умер?

– Сын.

Тут она испуганно смолкла, как смолкают перед теми, кого готовы принять за воров, убийц или сумасшедших. Затем тронула горло и прокашлялась, хотя кашель получился несколько натужным и принужденным. После этого улыбнулась натянутой улыбкой, которая, впрочем, на лице продержалась недолго.

– Прошу прощения, как вас зовут?

– Я же сказал, Герман Прохорович.

Тут она не удержалась от смешка.

– Не сочетается.

– Что не сочетается?

– Имя и отчество. Имя у вас такое… ну, изысканное, даже оперное, от Большого театра, а отчество совсем простое – от Прохора-плотника.

– Отец мой учудил и дал мне такое имя, хотя сам был Прохором. Захотел, чтобы у меня имя было покрасивше. А на полке у него пылился том Гейне, который он сроду не брал в руки и поэтому считал, что имя Гейне не Генрих, а Герман. Тут же приспичило ему. Ага, Герман. Понравилось. Вот он и влепил мне в метрику Германа. Студенты же прозвали меня Герман Второй, поскольку я каждому второму из них ставлю двойки.

– А какие лекции вы им читаете?

– Историю религиозных идей и представлений. Если проще, религиоведение. Так мой курс обозначен в программах. Но читаю его на философском факультете, по кафедре истории философии. Самостоятельная кафедра подобной направленности у нас не предусмотрена.

– Как интересно! Я бы охотно прослушала ваш курс. А меня вот зовут Капа. – Она опустила глаза в знак того, что ничего иного и более интересного сказать о себе не может.

– Это что же за имя такое странное?

– Не более странное, чем ваш Герман. Капа – уменьшительное от имени Капитолина. Между прочим, мне сегодня чертовски повезло. – Капитолина постаралась придать своему лицу выражение, соответствовавшее степени ее везения. – Знаете, кого я близко-близко увидела на платформе? Вот так же, как вас, и даже еще ближе? Самого англицкого принца Гамлета.

– А-а, надо полагать, Смоктуновского. Только он датский принц. В Англию предпочитал особо не соваться.

– Да-да, Смок… Смокту… все время забываю его фамилию. И он на меня так посмотрел… так посмотрел… – Она поднесла к лицу ладони, чтобы остудить полыхнувшие жаром щеки.

– Ну, теперь вас наверняка пригласят в актрисы… – посулил он с благодушной уверенностью, которая ему ничего не стоила, поскольку не налагала ни малейшей ответственности за его обещания.

Но Капитолина (Капа) на его посулы не очень-то поддалась.

– Вот еще! Больно надо. Вот в костюмерши я бы пошла. Я безумно люблю шить. Наверное, я вся в отца. Он у меня сам ткацкие станки делает, а ткацкий станок – это такая красота. Все наши соседи по Одинцову только ахают. Вы, к примеру, знаете, что такое притужальник, вставленный в навой? А отец мой знает. Он все детали станка изготовляет своими руками и только одну, самую сложную… не помню, как называется… выписывает из Швеции. А, вспомнила… заказывает бердо – такой гребешок с дырочками для нитей. Он шьет на своих станках как настоящая швея. Нам ничего из одежды не приходится покупать. Экономия! И меня, бестолковую, научил шить. Выдрессировал, как мартышку. Однако я тут с вами разболталась – не в том смысле, что я вся разболтанная, а в том, что разговорилась. Посему здрасьте – в том смысле, что прощайте. Еще свидимся.

Капитолина церемонно попрощалась с ним за руку, тем самым подтверждая прочность их дружбы, и исчезла в соседнем купе. Оттуда она постучала ему в стенку, чтобы уведомить, что благополучно добралась до места. Он ответил ей таким же стуком, подтверждающим, что сигнал принят и должным образом расшифрован.

После этого она снова постучала, хотя сама не знала зачем. Ответного стука она не дождалась и подумала, что с его стороны это правильно: было бы глупо так без конца перестукиваться.

И еще подумала – без всякой связи с предыдущим, а просто потому, что держала эту мысль до поры наготове, чтобы высказать ее, когда останется одна и будет уверена, что никто ее не слышит и ей не помешает: «Надо же – умер сын. А он об этом так спокойно говорит».

После этого в проем наполовину открытой, отодвинутой вбок двери просунули головы двое ангельских голубков несколько порочного вида – он и она (его вихрастая голова выше, а ее гладко причесанная, с лимонным отливом гладко причесанных волос – ниже). Впрочем, порок (если это был именно он) их только красил, как иных красит невинность и добродетель, а иных ничего не красит, поскольку они безнадежно красивы или столь же безнадежно уродливы, что украшение к ним ничего бы не добавило и ничего не отняло.

По своей внешности она была ляля, как называли в те годы миниатюрных, хорошеньких, к тому же умеющих за собой следить женщин с известными претензиями. Вот и она, явно умеющая, одевалась так, словно сама себя обшивала, как самая модная портниха, или пользовалась неким каналом для не совсем легальных поставок модной одежды оттуда, из-за высокого бугра.

Следует пояснить, что бугор в брежневскую эпоху – это, с одной стороны, начальник среднего звена, а с другой – некий прообраз заграницы, рисовавшейся как возвышение над совком. Таким образом, совок и бугор явно соперничали, одолевал же все-таки бугор, поскольку он был не только выше, но и дальше, а далекое тогда казалось куда более заманчивым, чем близкое, совковое – то, во что заметают мусор.

(Впрочем, эти оттенки словоупотребления сейчас, с наступлением двадцать первого века, сглаживаются и стираются, поскольку тонкие различия в значении слов вытеснила официально дозволенная грубая брань – не только на стенках сортира, но и на сцене театра или голубом (очередная двусмысленность) экране телевидения.

Словом, сортир стал чем-то вроде национальной идеи, а сортирное очко – окном в Европу, прорубленным для того, чтобы оттуда черпаком вылавливать удушающие нас своим гнилостным запахом санкции.

Так мы и живем, утратив оттенки, утрата же подобного рода приводит к удручающей обыденности и повседневности – в том числе и литературной. И я пишу свой роман, чтобы эту повседневность хотя бы отчасти превозмочь, вырваться из нее к неведомым горизонтам, как дневной поезд вырывается за пределы вокзала и мчится навстречу разлитому по небу вишневому соку – полыхающему зареву солнца.)

Однако вернемся к нашим новым пассажирам. На ляле была рубашка-батник с двумя соблазнительно расстегнутыми верхними перламутровыми пуговками и кожанка, но не комиссарская куртка, а короткая юбка выше колен и чуть ниже ягодиц. Добавим к этому описанию длинные, пурпурного византийского цвета ногти, кои могли бы ей помешать вбивать кувалдой костыли в шпалы при прокладке железных дорог, но она подобной прокладкой не занималась, почему и ухаживала за ногтями не хуже искушенной маникюрши.

Так выглядела она, а он… с ним все проще. На нем была та же кожанка, но не юбка, а короткая куртка и джинсы. Их тогда не покупали, а привозили. Поэтому размеры всегда гуляли, и где-то приходилось подшивать, утягивать и укорачивать.

Под курткой – летняя майка с английской надписью. В кармане джинсов, конечно же (как непременная деталь), пачка сигарет с ковбоем на этикетке, обязанным своей мужественностью исключительно курению.

А вообще, он выглядел на манер тех, кто брал поносить у друзей и знакомых все, что на них было, а затем забывал вернуть.

Осмотрелись. Изучили (проинспектировали) взглядами купе вплоть до откидных веревочных полок по боковым стенкам и ночных фонариков в головах и остались довольными: хотя явных причин для этого не было, но заранее накопленный оптимизм, бодрое настроение и вера во все хорошее создавали единственную причину.

При этом оба удивительно совпадали и по внешности, и по возрасту, красивые и вызывающе молодые. Но – не влюбленная парочка, а, судя по всему (и прежде всего по явно недавно надетым обручальным кольцам), семейная пара, хотя и с недолгим стажем, явно недостаточным, чтобы покрыть риски при вступлении в столь отчаянно ранний брак.

Они несколько опасливо и с извиняющимся видом поглядывали на попутчика, словно он мог ждать от них чего-то соответствующего правилам вежливости, прежде чем они найдут подходящий угол для большой сумки и сами рассядутся по своим местам согласно купленным билетам.

Рассядутся и, запыхавшиеся от спешки, хоть немного переведут дух, после чего можно наконец и познакомиться с попутчиком, не обременяя себя запоминанием его имени, поскольку во время ночного сна оно им вряд ли понадобится, а утром и вообще окажется совершенно ненужным, раз уж они расстанутся и больше никогда не встретятся в этой жизни – разве что в одной из будущих, да и то не здесь, а на бескрайних просторах вселенной.

Впрочем, подобные мысли вряд ли посещали умы семейной пары, слишком молодой, чтобы задумываться о будущих жизнях вообще, поскольку перспектива их собственной будущей жизнь вырисовывалась для них пока еще довольно туманно и смутно. За год супружества они успели убедиться, что они, конечно, друг дружку любят, раз уж так положено, но при этом совершенно не понимают, презирают и ненавидят.

Не понимают даже в том, что один из них мужчина, а другая, представьте себе, – женщина, с ее привычками, потребностями, желаниями, капризами, складом характера и складом… всяких ненужных мелочей и финтифлюшек, как добавляет он, лишь только она решается заговорить на эту тему.

И все у них так: он – одно, она же – совсем другое, отчего эти вечные обиды, ссоры, слезы, вынужденные примирения и холодные поцелуи – примирения от усталости и безразличия, которые не сближают, а еще более отдаляют их друг от дружки.

Молодая жена все чаще заговаривает с ним о разводе, а он в отместку мрачно пророчествует, что она доведет его до полных крантов. Иными словами, до самоубийства (а он склонен, знаете ли). И то и другое было катастрофически близко к осуществлению, но тут произошло событие, их сплотившее: они нежданно-негаданно получили квартиру в Ленинграде.

Квартиру неподалеку от Дворцовой набережной, окна во двор, черный вход с кошками и мусорными ведрами, ржавая пожарная лестница, закопченная печная труба, длинный арочный проход под домом.

Словом, настоящий – понтовый – Ленинград! Точнее, Петербург времен Гоголя, написавшего «Карамазовых», и Достоевского – автора «Шинели».

А может, и наоборот, что, впрочем, неважно, поскольку это ли не везение! Это ли не счастье, упавшее на голову. О ссорах и взаимных обидах (он обижался на то, что она любила командирствовать, а это при ее маленьком росте выглядело особенно комично) было забыто, как и об осуществлении нелепых угроз.

Глупо было бы развестись или лишить себя жизни, когда идет такая карта (оба были из семей заядлых преферансистов и сами азартно играли). Поэтому они решили срочно отправиться (ломануться) в Питер и там осмотреть квартиру и все подробно выяснить. А может быть (если удастся), не откладывая, оформить нужные бумаги.

Разместившись на своих полках, они пристроили в ногах дорожную сумку (при этом молодая жена командирствовала – сверху давала указания, а муж покорно их выполнял). Затем они сочли возможным завязать с попутчиком ни к чему не обязывающий разговор, для коего не пришлось выдумывать предлог, поскольку оба находились под впечатлением от озарившего их волшебного видения оперной дивы, шествовавшей по платформе к своему вагону.

– Ах, если бы вы знали, кого мы сейчас встретили на платформе! – воскликнула жена, позволяя собеседнику строить любые догадки и при этом обреченно мириться с тем, что он все равно не отгадает, кого она имеет в виду.

– Смоктуновского?

Она победительно улыбнулась, сочувствуя тому, как люди бывают далеки от истины, даже не подозревая об этом, и после этого произнесла:

– Ха-ха! Смоктуновского, этого неврастеника и импотента. Если бы… Галину Вишневскую мы видели – вот кого, а рядом с нею этого… как его… который машет палочкой и водит смычком… ее мужа Вишневского.

– Наверное, Ростроповича.

– Да-да, Ростроповича.

– Вам повезло. Могли бы взять автограф.

– Могла бы, но у нее были заняты руки. Она несла в руках букеты роз.

– Наверное, прямо со спектакля в Большом театре, а теперь едет в Мариинку.

– Вы театрал? – Она посмотрела на Морошкина с некоей ревнивой неприязнью, как на возможного соперника по близости к театральному миру. – Я работаю в гостинице и часто вожу иностранцев по театрам. Им же любые билеты – пожалуйста. Поэтому я всего насмотрелась.

– И не только по театрам, но и… гм… по номерам, – счел нужным добавить муж.

– Заткнись.

– Уже заткнулся, моя дорогая. Дорогая в том смысле, что долларовая.

– Я долларовая, а зато ты у нас фарца. За это тебя и из университета вышибли. Теперь пасешься возле гостиниц. – Отчитав по самой полной программе мужа, она повторила свой вопрос попутчику: – Так вы театрал?

Он поспешил отвести от себя подозрения, словно театрал был чем-то подобен фарцовщику:

– Что вы! Что вы! Я совсем по другой части.

– По какой же? – Она до конца еще не верила счастью избавиться от соперника.

– По всякой там пожарной, – сказал он и сам же смутился из-за своей неудачной шутки. – Простите, глупо пошутил. Со мной это бывает. Вообще-то, я читаю лекции в университете…

– …И зовут вас Герман Васильевич, – подхватил молодой муж, пользуясь возможностью вставить словечко, пока жена ненадолго замолкла.

– Прохорович, – поправил он.

– Да-да, Прохорович. Извиняюсь, я оговорился.

Герман Прохорович удивился было своей популярности, но тотчас сообразил, что, наверное, перед ним один из студиозусов, коего в лицо он не помнит, поскольку этих студентов у него сотни, тот же знает его отлично, раз уж он у студентов один.

– Простите, ваша фамилия… помню, помню. Кажется, Монте-Кристо. Я запоминаю имена студентов по названиям романов, кои они читают на моих лекциях. Вы ведь у меня недоучились. Фамилия же ваша…

– Сурков, – подсказал студент. – А зовут меня Борис, но правильнее Боб, хотя один мой знакомый, который душится французскими духами и читает много книг, зовет меня Бобэоби. А вы на экзамене… вы мне влепили трояк с минусом.

– Что ж, хорошо, что не двойка. Ваш трояк свидетельствует, что вы способны отличить Канта от Конта, Фуртвенглера от Фейхтвангера, а Мартина Лютера от Мартина Лютера Кинга. Но, по-моему, Борис правильнее Боба и тем более Бобэоби. Кстати, это из Хлебникова и к вам совершенно не относится. К тому же Борис как-то благозвучнее.

– Нет-нет, Боб – самое правильнее. У меня и прическа под Боба, и английская надпись на футболке. Кстати, что она означает, а то никто не может перевести?

– «Think less. Stupid more!». «Меньше думай. Тупи больше!»

– Это как раз для меня. Отвечает моей сути. Хотя могло бы и стать лозунгом комсомола.

– Что ж, поздравляю вас, а заодно и комсомол. Ну а вас как звать-величать? – обратился он к супруге Суркова?

– Жанна, девичья фамилия Магидович, но приходится быть Сурковой. Все-таки мужнина жена.

– Вот как! Прекрасно! Вы и по внешности – Жанна, а теперь, выходит, и по имени. По какой же надобности в Ленинград, позвольте полюбопытствовать? Или так… прогуляться?

– Нам завещали квартиру, – сказала Жанна Магидович-Суркова из суеверия почему-то обиженно, хотя было неясно, на что им, собственно, обижаться.

– Кто же сей благодетель? Родственник?

– Мы сами не знаем.

– Как же так? Разве такое бывает?

– Мы получили письмо от незнакомца. Поначалу думали, что это розыгрыш. Но оказалось, что правда. Случайный партнер по преферансу вернул моему мужу карточный долг. А вы?

– Завтра меня будет ждать катер у берега Финского залива.

Герман Прохорович сказал об этом так, словно это объяснение было исчерпывающим и никаких добавлений к нему не требовалось. Поэтому собеседники с пониманием кивнули и больше его ни о чем не спросили. Только Жанна, наклонившись к нему сверху, шепнула:

– Простите, а Фуртвенглер – это комик или цирковой жонглер?

– Вообще-то, немецкий дирижер. Впрочем, как вам будет угодно, – таким же шепотом ответил он.

Четвертое место долго пустовало, пока наконец его не занял молодой человек в клетчатой ковбойке бродяги-геолога, круглых добролюбовских очках, постоянно сползавших с носа, так что их приходилось поправлять одним и тем же привычным тычком двух пальцев, при окладистой бородке и несколько нелепом оранжевом галстуке, хотя и без пиджака (галстук без пиджака тогда носили редко).

Пиджак он, впрочем, держал перекинутым через руку, как плохо вышколенный официант держит салфетку.

Все трое, и прежде всего Герман Прохорович, мысленно его так и окрестили – Добролюбов и в каком-то смысле оказались правы, как показало дальнейшее.

(Хотя следует заметить, что наряду с этим всем известным Добролюбовым, Николаем Александровичем, рано умершим борцом против крепостничества и самодержавия, блеснувшим в русской литературе, как луч света в темном царстве, был и другой Добролюбов. И этот другой, аккурат Александр Михайлович, – поэт, баловавшийся опиумом, опрощенец, бесприютный скиталец, глава секты подобных себе «добролюбовцев» и вообще загадочная личность.)

Забравшись к себе на полку, молодой человек раскрыл маленькую книжечку явно дореволюционного издания и погрузился в чтение, хотя было заметно, что он знает эту книжечку почти наизусть и может процитировать с любой страницы.

– Однако хорошо бы чаю, – сказал Герман Прохорович, и его слова при молчании всех остальных воспринимались как косвенное обращение к вновь прибывшему – с тем, чтобы тот обратил внимание на то, что он в купе не один, и хотя бы из вежливости назвал себя.

Молодой человек верно понял это невысказанное, но слишком явное пожелание.

– Тут все уже, похоже, познакомились. В таком случае и я представлюсь. С вашего позволения, Добролюбов. – Он оторвался от книжечки в ожидании, что его имя вызовет ряд привычных и изрядно надоевших ему вопросов, на которые волей-неволей придется отвечать.

– Позволяем, позволяем, – возликовал Герман Прохорович, неизвестно чему обрадовавшись, а скорее просто решив воспользоваться случаем, чтобы отвлечься от одолевавших его тоскливых мыслей. – Но только уточните, пожалуйста, какому Добролюбову вы, так сказать, наследуете. Ведь их, Добролюбовых-то, было по крайней мере двое – Николай Александрович и Александр Михайлович. Оба весьма достойные люди, но разные, знаете ли. По всем статьям совершенно разные.

– Я, опять же с вашего позволения, никому не наследую. Я сам по себе Добролюбов.

– Не родственник, значит?

– Не родственник.

– И это охотно позволяем. И будем признательны, если, назвав фамилию, вы назовете и свое драгоценное имя.

– Не знаю, что в нем драгоценного, но зовут меня Николай.

– Ах, все же Николай! И мы имеем счастливую возможность лицезреть второго Николая Добролюбова.

– Лицезрите сколько душе угодно.

– О! Вы упомянули о душе, из чего следует, что оная душа – предмет вашего неусыпного внимания, не чуждый, по-видимому, и той маленькой книжечке, которую вы читаете. – После неестественной веселости Герман Прохорович вдруг почувствовал упадок сил, сник и помрачнел. – Простите, молодой человек. Я не хотел вас обидеть, и несвойственная мне нервозность объясняется рядом чрезвычайных обстоятельств, в которые я оказался вовлечен не по своей воле. Еще раз простите. Вы читаете Евангелие? – спросил он совершенно другим, теперь уже не насмешливым, а серьезным и уважительным тоном.

– Да, именно. – Добролюбов оглядел свою книжечку, словно не хотел ошибиться, что это именно Евангелие.

– А вы не боитесь брать с собой в дорогу подобную литературу? Впрочем, дурацкий вопрос. Раз берете, значит, не боитесь. А если бы боялись, то не брали бы.

– Логично. Простите, а вы кто будете?..

– Могу вас заверить, что я не с Лубянки и в то же время не с Патриарших прудов, описанных у столь модного ныне, после публикации журнала «Москва», Михаила Афанасьевича, – не специалист по черной магии. Я, так сказать, нечто среднее: веду курс истории религий в университете.

– А остальные присутствующие?

Жанна и Боб, несколько притихшие на время беседы двоих попутчиков, назвали свои имена.

– Вы, надо полагать, верующий? – поинтересовался у Добролюбова Боб, усвоивший еще со школы, что о чем-нибудь спросить – значит отчасти показать свои знания.

– В таких случаях говорят: верую, Господи, помоги моему неверию.

– Вы православный? – безучастно осведомилась Жанна, чтобы тоже не молчать и о чем-то спросить, хотя бы и не слишком для нее интересном.

Добролюбов вздохнул, словно ему много раз пришлось отвечать на этот вопрос, и отвечать по-разному, но он на него в конце концов так и не ответил.

– Православный. Я и в комсомол не вступал оттого, что хожу в церковь.

– Ходите в церковь, а духовник у вас есть? – спросил Герман Прохорович, своим вопросом ставя собеседника перед неким нераспознанным им испытанием.

– Почему вы сразу о духовнике?

– Молодые люди, – Герман Прохорович не скрывал, что, имея перед собой такой пример молодого человека, как его собеседник, ему нетрудно будет ответить на этот вопрос, – молодые люди, воцерковившись, прежде всего стремятся заиметь духовника – опытного советчика и руководителя.

– Да, у меня есть духовник. В Ленинграде. – Добролюбов тычком двух пальцев сдвинул очки к переносице. – Мы с ним переписываемся.

– Кто же это?

– Отец Анатолий, но он, к несчастью, серьезно болен, при смерти. Его разбил паралич. Я еду его навестить и получить от него последнее утешение.

– Он служит?

– До последнего времени служил, пока был в состоянии. Тайком от властей опекал приют для детей, брошенных родителями. Украдкой сажал мальчиков и девочек на колени, накрывал епитрахилью и читал им апостольские послания.

– А вам известно, что все священники обязаны обо всех прихожанах докладывать в КГБ? – спросил Боб, явно осведомленный по части подобных обязанностей.

Добролюбов предпочел прямо на этот вопрос не отвечать, но зато ответить на следующий, который мог быть задан через минуту:

– Нет власти, кроме как от Бога. Что ж, такова воля Всевышнего. Это может рассматриваться как послушание, – сказал он тихо и значительно.

С минуту все молчали, словно после сказанного никто не хотел заговорить первым.

– А вот и чай! – возвестил Герман Прохорович, завидев на пороге проводника со стаканами чая, которые он держал, словно эквилибрист, между пальцами обеих рук. – Но только нам пять стаканов, пожалуйста, поскольку у нас будут гости. Боб, не сочтите за труд – позовите пассажирку из следующего купе. Ее зовут Капитолина.

– Она что – с Капитолия? – хмыкнул Боб, неохотно поднимаясь с места.

– Нет, она из Одинцова. Очень добрая и милая особа.

– А я думал, что Капитолины все с Капитолия.

– Ну и дурак. Что у тебя на майке написано? Не шути, если не умеешь. Помалкивай, – осадила его жена и любезно улыбнулась Герману Прохоровичу, показывая этим, что – в отличие от мужа – у них обоих с юмором все в порядке.

По составу прошла сквозная тяга, исходящая от тепловоза. Поезд дал отрывистый гудок, напрягся, лязгнул сцеплениями и тронулся: платформа с провожающими медленно поплыла назад.

Сделав упреждающий жест ладонью, означающий, что он, любимец публики, милый всем и любезный, ненадолго их покинет, Боб исчез за дверью купе и вскоре вернулся вместе с Капитолиной. Боб ее всячески ублажал, угождал и за ней ухаживал, разыгрывая роль провожатого и всем своим видом показывая, что это он ее привел, раз уж его попросили.

Хотя та держалась независимо, словно в провожатых не нуждалась – тем более таких, как он, не внушавших ей решительно никакого доверия.

– А нам тут чай принесли. Приглашаем, – сказал Герман Прохорович на правах знакомого Капитолины.

Та присела рядом с ним на краешек нижней полки.

– Совсем забыла. У меня же там конфеты.

Она было бросилась к себе в купе за конфетами, но Герман Прохорович ее не пустил, словно бы имея свой тайный умысел и не желая, чтобы ее место с ним рядом занял кто-то другой.

– Сидите, как-нибудь обойдемся… у нас тоже наверняка найдутся сладости.

– Мои вкуснее… леденцы, – сказала Капитолина, из чего следовало, что сама она больше всего любила леденцы, хотя за других вряд ли могла поручиться.

Капитолина послушно села, но, поскольку она уже привлекла к себе всеобщее внимание, решила воспользоваться этим, чтобы поделиться своей радостью.

– А вы знаете, какая удача! Мое купе оказалось совсем свободным. Я еду одна, без попутчиков.

– Ничего, проводник к вам кого-нибудь подсадит, – сказал Боб, не столько настаивая на своей правоте, сколько желая, чтобы она его опровергла.

– Не подсадит. Он там уже какие-то свои коробки пристроил.

– Что ж, фартово. Это называется расширением жилплощади. Мы с женой тоже свой жилищный фонд расширяем. – Боб вымерял на вагонном столике несколько пядей, призванных наглядно показать, как они расширяют жилищный фонд, и заодно прихватил выложенное кем-то к чаю печенье.

– Им завещали квартиру в Ленинграде, – пояснил Герман Прохорович, доверительно наклонившись к Капитолине.

– Везет же людям. А наш жилищный фонд – три комнатушки, два балкона, сарай и курятник.

– Что ж так?

– В остальных комнатах отец расположил свое ткацкое производство.

– Он у вас цеховик? Подпольный предприниматель?

– Нет, изобретатель-любитель. Возрождает в России ткацкое дело.

– А, ну-ну… – сказал Боб, позевывая, словно ни к чему он не был так равнодушен, как к ткацкому делу.

– Если хотите, я могу вас к другому делу пристроить. Повыгоднее. – Улыбка, проскользнувшая на губах Жанны, означала, что если ее кто-то не понял, то ему же хуже, тогда как ей всегда хорошо.

– Хочу, хочу! – восторженно воскликнула Капитолина.

– Она хочет, – для убедительности повторил Боб, внушительно взглянув на жену.

– Вот и славно. Подробности обсудим.

– А какие подробности? – наивно поинтересовалась Капитолина.

– Ну, гонорары там… и все прочее.

– Гонорары – в смысле зарплата?

– Дура. – Боб стал отрешенно смотреть в потолок, а затем отвернулся к стенке.

– Почему это я дура? – Капитолина рывком одернула платье, словно бесстыдно выставленные колени больше всего выдавали ее беспросветную дурь, но тотчас смирилась со своей участью. – А впрочем… я дурочка. Вы верно заметили. Старухи говорят, что я блаженная.

– Перестаньте. Прекратите этот разговор. – Герман Прохорович давно уже ждал повода вмешаться, но вмешался только сейчас, когда разговор затих сам собою.

– А о чем же нам говорить? – осведомилась Жанна, показывая, что она рада бы угодить Герману Прохоровичу, если он любезно подскажет, каким образом. – Может быть, о чистой и непогрешимой любви?

– О чем угодно, лишь бы без пошлости и грязи.

– «Без пошлости и грязи!» Какая прелесть! Еще один клич ВЛКСМ, – подытожил Боб, на всякий случай приберегая про запас комсомол, как козырную карту из доставшегося ему прикупа.

Поддавшись общему оживлению за столом, Добролюбов спрятал под подушку книжечку и, погасив настенный фонарик, взял к себе наверх стакан чая. Чай оказался такой горячий, что его трудно было держать даже за ручку подстаканника и приходилось то и дело перехватывать с разных сторон (где похолоднее), чтобы не обжечь пальцы.

Но пальцы все равно обжигало, и он применял против этого испытанный способ: брался за мочку уха. Затем, поставив стакан перед собой, Добролюбов стал усиленно дуть на него, вытягивая трубочкой крупные потрескавшиеся губы и стараясь, чтобы чай при этом не выплеснулся, не забрызгал стекла круглых очков и не оставил на одеяле мокрых пятен.

Наконец чай немного остыл. Помешивая его ложечкой, Добролюбов принялся с присвистом отхлебывать, словно без этого звука он не испытал бы желанного удовольствия от чаепития.

Герман Прохорович же, слегка поморщившись от не слишком приятного звука, но ничего не сказав по этому поводу, спросил Добролюбова совсем о другом:

– Ну а вы кого из знаменитостей лицезрели на платформе?

Тот от неожиданности чуть не поперхнулся и часто заморгал глазами с рыжеватыми ресницами.

– Что, простите? Я не расслышал…

– Я спрашиваю, кого вы, так сказать, лицезрели? Ночным поездом в Ленинград ездят многие знаменитости.

– Солженицына, – ответил Добролюбов, словно иного ответа у него и быть не могло и он бы удивился, если бы вдруг выяснилось, что от него ждали иного ответа.

Герман Прохорович, оставаясь в рамках учтивости, тем не менее позволил себе усомниться:

– Как вы могли его видеть! Солженицына же выслали пять лет назад, в семьдесят четвертом.

– Значит, он тайком вернулся.

– Не шутите так. – Обращаясь к Добролюбову, Герман Прохорович старался не смотреть в сторону Боба, сразу настороженно притихшего при упоминании Солженицына.

– Я и не шучу. Я к шуткам вообще не склонен.

– Но Солженицын живет в штате Вермонт – далековато отсюда.

– В таком случае полагаю, что я встретил его двойника.

– Так бы ему и дали, двойнику, свободно расхаживать по улицам и смущать народ, – сказал Боб со знанием дела, словно он ни о чем так хорошо не был осведомлен, как о границах дозволенного двойникам.

– Тогда будем считать, что это призрак. – Добролюбов поскучнел, показывая, что ему ничего не оставалось, кроме как предложить самую нелепую версию событий тем, кто не принимал его разумных объяснений.

– Не призрак, а просто так бывает… – подсказал Герман Прохорович более приемлемый выход из положения. – В толпе кто-то мелькнет и покажется на кого-то похожим. А приглядишься внимательнее – никакого сходства нет. Сам себе удивишься, что так обманулся. Вот и вам, скорее всего, показалось. Соглашайтесь. Не спорьте. Мало ли, что кому покажется. Ну и дело с концом… – Он тоже стал примирительно помешивать чай в своем стакане.

Добролюбов же, напротив, заупрямился и отказался от уступок, на которые чуть ранее было уж согласился:

– Нет, извините. Я за свои слова отвечаю. Я видел на платформе Солженицына.

– Так-таки самого Солженицына?

– Да, самого, и мне ничего не привиделось, не показалось и не почудилось.

Герман Прохорович зашел с другого бока.

– Может быть, вы перед этим немного того… выпили?

– Я вообще не пью. Тем более перед посадкой в поезд.

– Похвально. Но как вы могли его видеть, вашего Александра Исаевича! Это, простите меня, вздор! – Герман Прохорович стал терять терпение, при этом предлагая всем удостовериться, что виновен в этом совсем не он.

– Да уж так. Видел, и все. На моих глазах он вошел в оцепленный вагон. Охрана его пропустила.

– В оцепленный вагон? Ах, в оцепленный вагон! – умилился Герман Прохорович святой наивности того, кто мог позволить себе подобное утверждение. – А вы знаете, милейший сказочник Ганс Христиан Андерсен, кто в нем едет, в этом вагоне?

– Откуда мне знать? Полагаю, какой-нибудь важный чин со Смоленской площади или не менее важный иностранный гость.

– Гость! – Герман Прохорович обвел всех присутствующим значительным взглядом, предлагая засвидетельствовать, что это слово было произнесено не им. – И не какой-то там, знаете ли, заштатный гость, а Его Святейшество Далай-лама со свитой приближенных к нему духовных лиц.

– А вам откуда это известно? – спросил Боб, безразлично интересуясь источником подобных сведений.

– Из наших советских газет. Впрочем, не только из газет… – Германа Прохоровича вдруг осенила некая догадка, заставившая его приоткрыть от изумления рот и тронуть себя за темечко. – Так вы говорите, что Солженицын вошел в оцепленный вагон? Тогда я не исключаю… не исключаю.

– Чего вы не исключаете? – спросили все в один голос.

– Одного, знаете ли, весьма пикантного обстоятельства.

– Какого? Какого?

– Боюсь, меня не все поймут… но я не исключаю, что оный диссидент, клеветник и все прочее Солженицын был перенесен сюда духовными усилиями Его Святейшества Далай-ламы или сопровождающих его лиц. Это, с вашего позволения, телепортация. Явная телепортация. В Тибете сие до сих пор практикуется.

– Теле… теле… как вы сказали? – уточнила Капитолина.

– Телепортация, мгновенное перемещение объекта на любое расстояние.

– Вы явно преувеличиваете возможности Далай-ламы, а то эдак все наше Политбюро оказалось бы в Индии или на Тибете. Да и зачем Далай-ламе Солженицын? – спросил Боб с тем же безразличным интересом.

– Вопрос не ко мне. За священных особ такого ранга я отвечать не могу. Но, наверное, зачем-то понадобился. Если Солженицын взывал к тому, чтобы осчастливить взрывом атомной бомбы Советский Союз, то почему бы ему и Тибет не включить в свою долгосрочную программу?

– Можно надеяться, что вы не считаете Солженицына великим писателем? – спросил Боб насмешливо, словно после утверждения об атомной бомбе собеседнику было легко с ним согласиться.

Но Герман Прохорович соглашаться-то и не спешил:

– «Архипелаг», «Красное колесо»… Надо читать, а потом уже судить. Все согласны? – Он обвел взглядом собравшихся.

Все промолчали, не желая обозначить свое согласие, хотя и возражений ни у кого не нашлось.

– В таком случае предлагаю… что можно предложить в таком случае? – Герман Прохорович всех явно забалтывал, чтобы выиграть время, нужное для поисков в портфеле чего-то такого, чему хотелось придать видимость заранее приготовленного сюрприза. – В таком случае позвольте вам предложить для пробы… что? – С этими словами он извлек из портфеля странную бутылку темного стекла и необычной формы, завернутую в обычную газету.

– Что это у вас? В таких бутылках отбывают срок джинны, наказанные за непослушание.

– Или томятся плененные нимфы, русалки, водяные, духи морских глубин. Где вы это взяли?

– Вам кто-то подарил? Вас облагодетельствовал?

Руки потянулись к бутылке, и его засыпали вопросами, на которые Герман Прохорович, однако, не спешил отвечать – так же, как и не позволял чужим рукам (может быть, даже немытым) прикоснуться к бутылке.

– Все вам расскажи… Ну, будем считать, что подарили. Такой, знаете ли, ценный… а может быть, и бесценный подарочек.

– От кого?

– Тут на платформе, оказывается, встречаются – свободно расхаживают – подобные дарители. И главное, бескорыстные – из числа тех, кому просто хочется проявить к вам участие, позволить себе некий учтивый жест, в конце концов просто сделать вам приятное.

– А что нам прикажете со всем этим делать?

– С чем?

– Ну, с содержимым вашей бутылки…

– Полагаю, самым разумным будет напиться, раз уж истина, как говорится, в вине. Или есть другие мнения?

– По поводу истины-то? Возражаю.

– Ну возразите… – Как предоставляют летчику простор для полета, Герман Прохорович предоставил Бобу все возможности для возражений.

– Истина не в вине, а в союзе пролетариата и крестьянства.

– Ну, отмочил… – Жанна фыркнула, но не оттого, что сказанное было смешным, а оттого, что оно показалось ей откровенно глупым. – Наверняка принял уже из той фляжечки, что в заднем кармане…

Услышав про задний карман, Боб изобразил лицом самое искреннее недоумение, словно его как борца за мир уличили в наличии подземных шахт с ракетами, нацеленными на соседние страны.

– Так это у вас что, простите, – коньяк? – спросил Боб, желая уточнить, чем ему предлагают напиваться. – На вино что-то не похоже.

– Коньяк, коньяк, брат. И к тому же стозвездочный, особой выдержки…

– А вот и неправда. Я за вами наблюдала, – вмешалась в разговор Капитолина. – Бутылка с коньяком осталась у вас в портфеле. А это вы достали совсем не коньяк…

– Коньяк или не коньяк – какая, в конце концов, разница? Все равно жизнь в мире полна страдания. Крепость достаточная, чтобы напиться. Извольте. Кому налить?

Его никто не поддержал. Судя по лицам, все сочли, что это слишком: напиваться без всякого повода и притом чем-то по виду весьма сомнительным.

– А я напьюсь. У меня есть повод. – Герман Прохорович извлек из портфеля также и рюмки, как фокусник извлекает предметы откуда-то, где до этого ничего не было, и сам же удивляется их наличию. – Смотрите-ка… здесь, оказывается, рюмки… вот чудеса-то! Форменные чудеса!

– И я с вами буду напиваться. – сказала Капитолина с решимостью, вызванной тем, что ей была известна причина его желания напиться.

– Маленьким девочкам не положено напиваться. Они могут наделать глупостей, – сказала Жанна, не скрывая, что она тоже способна на глупости, но не потому, что малолетка, а потому, что ей надоедает быть слишком умной.

– Не такая уж я маленькая. – Капитолина опустила глаза, словно так ей было легче возразить собеседнице. – Вам сколько лет?

– Ну, положим, двадцать восемь. – Жанна широко раскинулась на своем месте, словно ее признание давало ей право не стесняться в том, чтобы занять как можно больше пространства.

– Неправда. Вам всего двадцать один, хотя выглядите вы и впрямь на двадцать восемь.

– Старуха!

– Ну, до старости вам еще далеко. Вот мне уже тридцать два. Только я выгляжу моложе, потому что живу не в Москве, а на окраине Одинцова. Ношу ситец, а если пригласят к кому-то в гости или на танцы – крепдешин: он по виду почти как шелк. Встаю рано, грибы по опушкам собираю и знаю свойства целебных трав. Всех соседей ими лечу. И еще я раба клубники…

Тут Жанна хохотнула.

– Извини, милашка, но это звучит… сомнительно. Если ты покорная раба, то кто-то пользуется тобой по части клубнички.

– Я не в этом смысле. – Капитолину бросило в краску. – Хотя мне тридцать два года, но я еще девушка и не боюсь в этом признаться, поскольку… что в этом плохого? Только так и следует молодым вступать в брак.

– Вступать целехонькими. Слышал? – Жанна потребовала от мужа внимания к сказанному. – А ты как вступил со мной в брак? Привел на свадьбу всех своих любовниц…

– Ладно, ладно. Ты тоже не образец целомудрия.

– Хватит вам. Я не об этом. Я раба клубники, поскольку меня с детства заставляли ее полоть, рыхлить и усы обрезать. Знаете, какая она усатая!

– Тридцать два года… Так вам, моя крепдешиновая, замуж давно пора.

– Суженого жду. Я, может быть, за Германа Прохоровича замуж выйду, если он разглядит мои достоинства и убедится, что я ему подхожу.

– О, вот не ожидал, признаться! Даже несколько смущен… Я ведь был женат. И жену свою, кажется, даже любил, но вот ничего из этого не вышло. Все прахом пошло…

– Ну и что из того? Были – не были, вышло – не вышло. Это все иллюзия…

– Вы рассуждаете как буддистка…

– А вы ко мне приглядитесь, миленький. Может, вам что и откроется… Вот за это и выпьем.

– Тогда уж и нам налейте, – присоединились остальные.

– Пожалуйста… будьте любезны… прошу. – Герман Прохорович разлил по рюмкам жидкость, напоминающую по виду коньяк, если допустить, что коньяк может издавать такое райское благоухание. – Только давайте выпьем не чокаясь.

– Почему не чокаясь? – спросил Добролюбов, всегда выяснявший причины простых явлений и никогда – сложных.

– Потому что не чокаясь, – сказала Капитолина, почувствовав, что Герману Прохоровичу трудно давать на этот счет какие-либо объяснения.

Все выпили, но не все сразу распробовали и кому-то понадобилось еще полрюмки, чтобы распознать истинные свойства напитка.

– И мне, пожалуйста…

– И мне, если можно…

– Да это и не коньяк вовсе, а какой-то нектар! Какой необыкновенный вкус, а главное, непередаваемый запах!

– Амброзия!

– На тибетских травах настояно, – сказала Капитолина, как самая опытная в определении свойств коньяка. – Все-таки откуда у вас эта бутылка? – обратилась она к Герману Прохоровичу не столько произнесенными словами, сколько сопровождавшим их взглядом.

– Эх, чувствую, что в эту ночь нам не спать. Хорошо, я вам расскажу. – Герман Прохорович удивился тому, что, минутой раньше дав себе обещание никому об этом не рассказывать, он под влиянием одного лишь взгляда легко изменил своему обещанию.

– Просим, просим, – сказала Жанна, сблизив ладони в некоем подобии аплодисментов, призывающих артиста выступить перед публикой.

Это было так фальшиво и неуместно, что все отвернулись и в ее сторону намеренно никто не посмотрел (нежелание смотреть было явно осуждающее). Вопреки стараниям это скрыть сказанное Жанной неприятно на всех подействовало. Все склонили головы. Хотя при этом они пытались улыбаться, настроение было несколько испорчено.

Жанна почувствовала это и постаралась показать (продемонстрировать), что она обижена. Это была лучшая защита на тот случай, если она чего-то не учла в настроении окружающих и кого-то сама ненароком обидела.

Герман Прохорович же будто бы и не слышал сказанного и держался так, словно его очень удивило бы, если б вдруг обнаружилось, что Жанна позволила себе в его адрес не совсем уместную реплику. Он с самым беспечным и беззаботным видом посматривал поверх низко склоненных голов и готов был каждому заглянуть в лицо, чтобы выяснить причину его ухудшившегося настроения, никак не повлиявшего на прекрасное настроение самого Германа Прохоровича.

Тем не менее он не спешил начать свой рассказ. То ли ему все же что-то мешало, в чем он не желал признаться, то ли он мешал кому-то незримо здесь присутствовавшему, но Герман Прохорович молчал, и его молчание явно затягивалось.

– Ну что же вы… Мы ждем, – произнесла Жанна, словно обстановка вокруг изменилась и теперь ее речи выглядели вполне уместными.

– Тс-с-с! – Герман Прохорович приложил палец к губам. – Нас могут услышать.

– Кто? – спросили все в один голос и почему-то оглянулись на дверь.

– Незримо присутствующий… – Он старался заранее определить по лицам, насколько его поймут.

– А поточнее нельзя?

– Без этих страшилок…

– Если сможете вместить, то нас может услышать так пришедший – татхагата.

– Я думала, что скажете: конь в пальто, а вы… Какой еще татхагата? – Жанна шмыгнула носом.

– Сам Великий Будда или Его посланцы.

– Вы шутите? – спросил Боб, почувствовав удовлетворение оттого, что не ему одному свойственно неудачно шутить.

– Ничуть не шучу. Но раз вы этого не понимаете, боюсь, что мой рассказ…

– Мы понимаем, понимаем. Все вас просят. Пожалуйста!

Жанна снова сблизила ладони, призывая артиста потешить публику своим выступлением.

– Но, боюсь… здесь кто-то лишний. – Теперь Герман Прохорович отвернулся от нее так, как раньше отворачивались другие.

– Не кто-то, а одна противная особа. – поправила его Капитолина и нарочно с вызовом посмотрела на Жанну.

– Сами вы противные. Ладно, я уйду. – Жанна встала, ожидая, что муж последует за ней, но Боб явно не хотел уходить, опасаясь, что без него произойдет самое интересное.

– Чуть позже, кисуля… Я тебя догоню…

– Ты меня не догонишь, потому что я тоже останусь. Вот нарочно возьму и останусь. Буду сидеть и на всех смотреть, как на меня тут некоторые смотрят…

– Тогда мы все уйдем, – за всех сказала Капитолина.

– Ах, не уходите! Для нас это такая потеря! Мы не переживем! – с притворным сожалением воскликнула Жанна.

– Так мы в конце концов услышим обещанный рассказ? – спросил Боб и слегка приподнялся, чтобы в том случае, если обещание не будет выполнено, выйти в тамбур и покурить. – Или ваш татхагата наложил запрет на все подобные рассказы?

– Не сметь! – взвизгнул Герман Прохорович. Он давно был близок к срыву по своим, неведомым для других (догадывалась лишь одна Капитолина) причинам, но все-таки ему удавалось держаться. Сейчас же к этим причинам добавился совершенно ничтожный внешний повод, но именно из-за него Морошкин потерял контроль над собой. – Не смейте кощунствовать! Не потерплю! Не позволю! – Герман Прохорович вдруг сорвался на крик, но тотчас пожалел об этом, устыдился и произнес тихим голосом: – Боюсь, что не услышите. Во всяком случае, сегодня…

Жанна смотрела на него во все глаза, пораженная тем, что он способен на такие припадки.

– А вы, однако, интересный мужчина…

– Вы ошибаетесь… ничего интересного во мне нет.

– Нет, весьма интересный, недаром тут некоторые прочат себя в ваши жены. И седина у вас благородная. Только цвет глаз у вас как-то странно меняется. И к тому же вы слишком многого боитесь. Пожалуй, вам храбрости не хватает, а то бы вы были хват.

– Не стоит затруднять себя моей оценкой.

– Значит, вашего рассказа нам сегодня не ждать. Так я понимаю?

После этих слов жены Боб резко встал со своего места.

– Не заслужили. Недостойны. Что поделаешь… следует принять со смирением. В таком случае я иду в тамбур курить. Кто со мной?

На его приглашение никто не отозвался, но, когда он вышел, за ним увязался Добролюбов, рассчитывая получить сигарету.

– Покурю напоследок, раз уж мне теперь запрещено.

– Кто же вам запретил? – спросила Капитолина вдогонку.

– Кто, кто… духовник мой, конечно. В своих последних письмах. Он сам не курит, и ему претит, чтобы братские троекратные лобызания при встрече припахивали табаком, – ответил Добролюбов, не оборачиваясь к ней.

В купе остались трое: Г. П., К. и она, Ж, как мысленно зашифровала Жанна имена Германа Прохоровича, Капитолины и свое собственное имя.

Зашифровывать она обожала – не только имена, но и окружающие предметы, диковинные обстоятельства собственной жизни, телефоны подруг и приятелей, всякие даты (когда, кого и с чем поздравлять) и прочую фигню. Стоило придать ей видимость таинственности, и эта фигня превращалась в нечто, приобретала совсем другие очертания, как вещи в комнате, шкафы и диваны, днем такие обычные, ночью пугают, завораживают, кажутся заколдованными истуканами, каменными уродами с острова Пасхи, пришельцами из иных миров.

Впрочем, это все детство – неужели оно у нее было? Теперь Жанну в собственной комнате ничего не пугает, и каменные уроды не толпятся по ночам у ее изголовья. В голове лишь маячит унылая мысль, что надо бы наконец убраться, вымести сор из углов, развесить по шкафам разбросанные вещи и навести самый элементарный порядок, как любит говорить ее мама (мамочка, мамуля), заядлая преферансистка и энтузиастка беспорядка во всем, кроме карт.

Да, такая у нее преференция – расписывать пульку в избранном обществе карточных фанатов и маньяков. Вот ее уроды с острова Пасхи – сердечники, гипертоники и подагрики, изнывающие от страсти к игре. С ними она способна просидеть над картами целую ночь, обкуривая лампу под зеленым абажуром и грея ноги о рыжего кота, обнимающего лапой точеную ножку стола.

А утром, обвязав чулком голову, мамочка жалуется на ужасную мигрень, недоумевая, откуда она взялась, литрами глушит кофе и, похныкивая, сетует на то, что объявила мизер без прикупа.

Жанна с Бобом познакомились летом на даче.

Познакомились благодаря тому, что родители (отец был таким же преферансистом, страдающим от кошмарной мигрени), собираясь к вечеру у дальних соседей Шиманских за карточным столом под орешником, брали детей с собой. Им тогда было по восемнадцати лет; они тоже играли. И вскоре их как взрослых стали приглашать за стол, чтобы заменить отсутствующих по уважительной причине (если отсутствовали по неуважительной, игру отменяли, о чем надменно извещали виновных).

Если же отсутствующих не было, Жанна и Боб сидели на балконе в полосатых шезлонгах, собирали по опушкам леса шишки для самовара, устраивали велосипедные гонки или гуляли. На прогулках, дабы поддержать разговор, Боб ее расспрашивал, у кого она просит деньги – у отца или у матери, с кем дружит, в кого влюблена (всегда извинялся за свою беспардонность, задавая такой вопрос), и Жанна уже тогда научилась шифроваться.

Она отвечала таинственными намеками: дружит с балериной Большого театра, влюблена в одного жокея, но все это было тщательно зашифрованное вранье, благодаря которому, однако, Боб сначала стал ее ко всем ревновать, а затем влюбился сам и сумел добиться благосклонности Жанны, чтобы все к нему ревновали.

Их роман продолжался год, после чего Боб и Жанна осчастливили родителей признанием, что они без ума друг от дружки, а посему (что им еще остается?) намерены жениться.

Родители, конечно, расчувствовались, умилились и прослезились, хотя и прокрутили в уме, насколько реальна угроза, что женитьба детей помешает их преферансу. Но, взвесив все за и против, решили, что не помешает, и дали благосклонное согласие. Грянул свадебный марш известного еврейского композитора (все время забывали фамилию). Молодых благословили, даже перекрестили из суеверия, чего сами застыдились (может, не надо было, а то как-то неловко?) и отселили в купленный кооператив.

Кооператив – не бухаринский (сельскохозяйственный), а брежневский, под которым подразумевалась квартира, квартируся, квартирончик, как умильно именовал оную Боб.

Молодых она вполне устроила и даже удовлетворила их примитивно-изысканные эстетические (аскетические тож) запросы тем, что архитектор смело пользовался геометрическими формами: одна комната была квадратная, зато другая овальная, а третья аж треугольная, вполне годная для занятий буддийской йогой в духе Алмазной колесницы и Тантры.

К тому же третий этаж с балконом.

Все это было следствием искусной дипломатии Жанны и умело использованного ею шифра (намек на беременность, переполошивший родителей). Поэтому и вся их последующая жизнь с ее различными периодами и этапами сводилась к смене шифров. Причем шифроваться стал и Боб, скрывая от жены источник своих доходов, знакомства и связи.

Она даже не сразу узнала, что его вышибли с философского факультета, куда его по знакомству протолкнул отец, воспользовавшись своими связями в самых высших сферах, приобретенными благодаря преферансу, ставшему разрешенной (легальной) заменой масонству.

Но все же и масонство не помогло: вышибли за милую душу, о чем жена узнала последней. И Боб еще долго морочил ей голову тем, какой он великий философ, чуть не Бергсон, чье имя он использовал тоже для шифровки (не называть же себя Гегелем или тем более Кантом, всем известным по роману «Мастер и Маргарита»).

Словом, оба были на редкость искушенные шифровальщики – и в крупном, и в мелочах, и в том, что может быть мельче любой былинки, хотя по значению превышать гору Синай.

Вот и сейчас, шифруя инициалами имена попутчиков, Жанна хотела придать им видимость некоей таинственности, но тотчас усомнилась в своей затее. Ну что таинственного может быть в этой одинцовской дурехе Капитолине, сохранившей себя нетронутой девой до тридцати двух лет, да и в ней самой, чей инициал совпадает с сокращенным названием женского туалета!

Поэтому она тотчас расшифровала эти имена, вернула им первозданный вид.

Расшифровала и заскучала, поскольку делать было совершенно нечего. Не ложиться же спать в такую рань (на часах только одиннадцать). Пожалуй, самое лучшее – бросить своих попутчиков Г. П. и К. и присоединиться к курящим, поболтать с ними, а там, может быть, кто-то сподобится пригласить в вагон-ресторан, заказать графинчик под хорошую закуску, и тяжелое, как чугунные гири, время пролетит, взвихрится, упорхнет незаметно.

Но затем Жанна раздумала уходить, чтобы не делать такой царский подарок Капитолине. Она опытным глазом определила, вымеряла (как портниха вымеряет на глазок габариты клиента), смекнула, что той явно хотелось остаться наедине со своим Г. П.

Остаться в надежде, что ее-то он осчастливит обещанным рассказом, кого встретил на платформе и откуда у него столь странная бутылка. Жанна и сама была не прочь это узнать и рассчитывала, что своим навязчивым присутствием вызовет Г. П. на откровенность: никуда он, миленький, не денется.

Но чем дольше она тянула время, маячила у него перед глазами, вертелась и так и сяк, тем меньше оставалось шансов склонить Г. П. к этой самой откровенности. Он упорно молчал, не выпуская из рук свой портфель, словно у него там бомба или урна с прахом любимой матери.

Наконец Жанна не выдержала, судорожно раззевалась (как ни закрывала ладонью рот, не могла остановить зевоту), передернула плечами и изрекла:

– Я вас, пожалуй, покину. Ненадолго, а может, и навсегда. – Она никогда не умела отличить афоризма от парадокса, но это, пожалуй, был парадокс, иначе бы он так не озадачил Г. П.

– Это как же прикажете понимать?

– Понимайте как вам угодно, а мне покурить охота… Я, в отличие от здешней публики, – под публикой подразумевалась, конечно, Капитолина, – и курящая, и пьющая. Причем одновременно.

– Вы на что-то намекаете?

– Намекаю. Отгадайте, на что именно.

– Не стану я ничего отгадывать.

– В таком случае я подскажу, хотя вы, как я слышала, на экзаменах никогда не подсказываете. У вас в портфеле, кажется, был коньяк. Нектар, или божественную амброзэ, настоянную на травах, мы уже попробовали. За это примите нижайшую благодарность. Но теперь неплохо бы чего-нибудь покрепче. К примеру, коньяку. Слабо откупорить бутылек?

– Боже, как вы пошло выражаетесь!

– Ничего не попишешь – сансара, порочный круг существования.

– И про сансару где-то нахватались…

– Нахваталась от мужа, слушавшего ваши лекции, и от иностранцев в гостиницах. Среди них тоже ведь бывают профессора… Кстати, мой Бобэоби тут меня шифровал, будто я чуть ли не валютная проститутка. Заявляю официально, что это поклеп и гнусное вранье. Вы не подумайте. Он любит меня подкалывать.

– А английский вы знаете?

– При дешевых свечах, на медные деньги выучила. Одолела. Куда ж сейчас без английского! Только в Одинцове еще кое-как мычат по-русски, а так везде сплошь английский. Так откупорим бутылек? Или как?..

– Давайте уж подождем всех, а то как-то неудобно…

– Ждать всех – нам меньше достанется, а так аккурат бутылка на троих. По-русски.

– Я пить не буду, – сказала Капитолина, вдоволь натерпевшаяся от Жанны всяких колкостей и поэтому не желавшая распивать с ней коньяк.

– Дуся моя, да я ж тебя разве неволю? Не пей. Нам больше достанется.

Отказ Капитолины склонял Германа Прохоровича к тому, чтобы тоже отказаться.

– В самом деле, зачем торопиться… У нас вся ночь впереди. Все равно не заснем.

– Ну давайте, давайте… – упрашивала Жанна, – хотя бы по рюмочке. Умоляю. А то такая скукотень. Хотите, я вам станцую? Или перед вами разденусь? До пояса, конечно… На мои сисечки посмотрите.

– Перестаньте.

Герман Прохорович и Капитолина готовы были разом встать и выйти. Жанна меряла их испытующим взглядом и, когда мера исполнилась, поскучнела, вздохнула и сказала:

– А вы решили, что я и вправду… буду перед вами раздеваться? Не-е-ет! Дудки! Это был розыгрыш. Перфоманс, как говорят у нас в деревне. Я не шлюха кабацкая. Я, к вашему сведению, леди. Я, к вашему сведению, личность. Так прошу меня и воспринимать.

– Раз уж вы заговорили о сансаре, да будет вам известно, что буддизм не признает личность. Никакой личности для буддизма нет и быть не может, а есть поток взаимообусловленных психических состояний – сантана.

– О, меня это устраивает. Меня всю жизнь несет этот поток. Только неизвестно, куда вынесет.

– Почему же неизвестно? Известно. Вынесет к новому рождению, как в песне поется: «Все опять повторится сначала». Хорошая песня. Недаром так и называется: «Я люблю тебя, жизнь» – то есть я люблю тебя, сансара. Об этом же «Книга Иова»: нагим вышел я из чрева матери, нагим и вернусь туда. Только мать у него будет уже другая.

– Здравствуй, мамочка. Ты меня помнишь по прежней жизни? – Жанне это показалось смешным, но она не засмеялась, потому что иначе смешное обернулось бы грустным.

Она гордо вскинула голову и, словно побитая, но умеющая держать фасон, покинула купе.

Оставшись одни, Герман Прохорович и Капитолина этому вовсе не обрадовались, а смутились и растерялись. Минутой раньше они восприняли бы уход Жанны с облегчением, словно она унесла с собой какую-то тяжесть, но сейчас им от этого стало неловко, как будто эту тяжесть она не унесла, а оставила после себя, как громоздкий предмет, о который нельзя не споткнуться.

– Что ж, давайте разговаривать, – сказала Капитолина, и оба почувствовали, что после этих слов им остается только замолчать.

– Давайте, – согласился он, и это согласие стало поводом для затянувшейся паузы.

В конце концов пауза эта затянулась настолько, что им обоим стало неловко.

– Какая все-таки капризная и привередливая особа, – сказала Капитолина, обращаясь не столько к сидевшему рядом с ней собеседнику, сколько к тому месту, где минуту назад стояла Жанна с ее вертлявыми ужимками.

– Не будем о ней…

– Тогда о чем же?

– О вас.

– Нет, обо мне мы тоже не будем. Лучше объясните мне, как буддисты понимают страдание, раз это для них наипервейшая истина.

– Страдание по-буддийски – духкха, а это есть некая постоянная тревожность, я бы даже сказал, тошнотность жизни. Вот, казалось бы, ты живешь и все у тебя хорошо, но все равно такое чувство, словно постоянно подташнивает.

– Да-да, как верно, как верно! – Капитолина резко выпрямилась, словно позволив себе чуть-чуть согнуться, она упустила бы что-то важное в услышанной фразе. – Они правы. Я это по себе знаю. А вы?

– Наверное, тоже.

– Меня постоянно что-то тревожит. Казалось бы, нет никаких причин, а вот тревожит и все. Подташнивает, как вы говорите. Ой! – Ее вдруг поразило что-то в его лице.

– Что такое? – Он невольно поднял к лицу ладони.

– Так странно. В вашем лице, вообще в вашем облике постоянно что-то меняется. Раз – и изменилось. Вот вы были один, а теперь – совсем другой. Почему так?

– Вы фантазируете.

– Нет, я никогда не фантазирую.

– Тогда, наверное, свет по-разному падает или что-нибудь в этом роде.

– Не выдумывайте. Никакой не свет.

– В таком случае на мой нынешний облик накладывается… В моем нынешнем облике проступают – просвечивают – черты… не знаю, как объяснить…

– Вы хотите сказать, что в вашей внешности сохранилось что-то от прежней жизни?..

– Примерно так. Не то чтобы сохранилось, но словно бы сходит на меня откуда-то… из прошлого. Я это приписываю влиянию моей сегодняшней необычной встречи.

– С кем же вы встретились? С какой-нибудь знаменитостью?

– Нет, не со Смоктуновским и не с Галиной Вишневской, а…

– С кем, с кем? – От нетерпения услышать ответ Капитолина вся вытянулась в струнку.

– Да будет вам известно, что с нами в одном поезде едет Его Святейшество Далай-лама XIV Тензин Гьяцо. Я это сразу определил по желтым одеяниям сопровождающих его лиц. В официальной программе Далай-ламы Ленинград не значится, но, видимо, ему захотелось посетить этот город частным образом, без заранее составленной программы. И вот представьте себе: я иду по платформе к своему вагону, и тут мне издали почтительно кланяются одетые в желтое монахи – явно из свиты Далай-ламы. Сам Далай-лама уже прошел в вагон, а они задержались, чтобы приветствовать меня.

– Именно вас?

– Да, я сначала тоже подумал, что, быть может, кого-то еще, и даже обернулся, чтобы не ошибиться и не принять себя за другого. Ведь часто бывает, что вы отвечаете на приветствие, адресованное кому-то позади вас, за вашей спиной, и это выглядит очень смешно. Но нет, сзади никого не было, и они приветствовали именно меня. Приветствовали, кланялись мне и улыбались. Тогда я с почтением, но и не без некоторого удивления подошел к ним. Вернее, они не позволили мне пройти лишние два метра и сами устремились мне навстречу. Они заверили меня, что Далай-лама передает мне дружеский привет и самые горячие поздравления. Я спросил, с чем он меня поздравляет. Про себя же подумал, что в моем случае уместнее были бы соболезнования по причине постигшей меня утраты. Но, словно прочитав мои мысли, они ответили: «Какие тут могут быть соболезнования! Поздравляет же с тем, разумеется, что ваш сын удостоен великой милости Бхагавана, то есть Будды. Он ушел в паринирвану – вечную нирвану, воплощающую уровень просветленного сознания, не поддающийся словесному выражению, почему о паринирване и подобает молчать, как мы молчим о высших откровениях духа».

– Так ваш сын не умер?

– По их словам, именно ушел и тем самым доказал, что он великий Бодхисаттва и Благородная личность – Арья пудгала. Небесная Сангха, община таких личностей, для буддиста – истинное прибежище, такое же, как учение Будды и сам Будда. Они сказали, что, согласно их священным книгам, мой сын должен был появиться в определенное время. И не где-нибудь, а в России. Такова воля Ади-Будды – Изначального Будды, посылающего в этот мир прочих будд, коих насчитывается великое множество. Можете себе вообразить, как я был потрясен. Я всего лишь университетский преподаватель – препод, как величают нас студенты. Я талдычу с кафедры о просветлении, о нирване, об измененном сознании, но сам никогда ничего подобного не испытывал. Пытался некоторое время читать мантру, одну из священных формул Алмазной колесницы: «Ом мани падме хум» – «О жемчужина, сияющая в цветке лотоса», и чуть было не довел себя до белой горячки. У меня кружилась голова и дрожали руки. Слава богу, хватило здравого смысла бросить это дело.

– А что же ваш сын?

– Я знал, что мой сын исповедует буддизм. Иногда даже слышал, что он у себя за дверью крутит молитвенный барабан, подаренный ему кем-то побывавшим в Непале, и повторяет: «Ом мани…» и так далее, но я не придавал этому особого значения. Так же, как и его признанию, что он считает своим девизом и главным содержанием собственной жизни сострадание всем страждущим. Что ж, прекрасно, благородно. К этому можно добавить и клятву бодхисаттвы, которую он постоянно повторял. Ну и пусть себе повторяет, думал я, вреда от этого не будет. Ведь это не мешает ему успевать по службе – он числился в каком-то статистическом бюро – и поддерживать идеальный порядок дома. Но я не мог и представить, что он достиг таких высот как верующий буддист, что о нем знают в окружении самого Далай-ламы. Это для меня загадка, непостижимый шифр, как любит выражаться наша Жаннет. Я просил монахов передать Тензину Гьяцо мою нижайшую благодарность за его отношение ко мне и моему сыну. Они дружно закивали, заверяя меня, что непременно передадут. При этом добавили, что Его Святейшество Далай-лама надеется в Ленинграде меня увидеть. Я спросил, когда и куда мне нужно для этого прийти, но они просили не беспокоиться на этот счет: Далай-лама сам разыщет меня. После этого они и вручили мне эту бутылку – как подарок Тензина Гьяцо. «Пейте из нее, угощайте ваших родных, близких и даже ваших попутчиков. Всем вам станет от этого лучше», – сказали они, снова с улыбками поклонились, и на этом мы расстались. Вот такая история… – Герман Прохорович вздохнул, не зная, извиняться ли ему за свой рассказ (оказавшийся, возможно, не слишком удачным) или, наоборот, принимать поздравления.

Капитолина долго не могла опомниться после этого рассказа и во все глаза смотрела на Германа Прохоровича.

– Вы… вы… – Она не могла подобрать слов, чтобы выразить нечто для нее очень важное, что потом уже никогда, может быть, и не выразишь – только здесь и сейчас. – Я готова у вас… полы мыть, стать вашей рабой – я на все готова.

– Благодарю, конечно… но уж полы-то… не надо. – Герман Прохорович был смущен, и ему хотелось, чтобы кто-то вошел и избавил его от необходимости выслушивать подобные признания. Он с опасливой надеждой смотрел на дверь, но затем, словно стряхивая сон, мотнул головой, что-то невнятное промычал и еще раз, но уже совсем по-другому, внятно и отчетливо произнес: – Благодарю.

В это время Жанна, Боб и Добролюбов стояли в тамбуре и курили под стук колес и скрип мотающихся дверей. В темноте ночи, за стеклами вспыхивали далекие зарницы и блуждали неверные огоньки. После дневной жары становилось прохладнее; к тому же по тамбуру гуляли сквозняки, когда кто-нибудь из пассажиров, покачиваясь и держась за стенки, прокладывал путь из вагона-ресторана в свое купе.

Жанна пряталась от сквозняков за спиной мужа, и все равно ее познабливало (может, простудилась?), и она курила больше для того, чтобы согреться. Щелчками пальцев она стряхивала пепел с сигареты, а затем осматривала (инспектировала) отполированные ногти, словно не успела сделать это перед выходом из дома и теперь наверстывала упущенное.

Боб курил мелкими, торопливыми затяжками и использовал как пепельницу откинутую крышечку коробки с сигаретами.

А Добролюбов тем временем о чем-то мечтал, глядя на огоньки и сполохи зарниц и забывая о том, что у него догорала в руках – дотлевала и дотаивала – зажженная сигарета.

– Он ей сейчас нашептывает, кого встретил на платформе, а она, дуреха, млеет от восторга, – сказала Жанна, задержавшись придирчивым взглядом на ногте мизинца, самом длинном и поэтому требующим особого внимания и ухода.

– С чего это ей млеть? – спросил Боб, хотя мог бы и не спрашивать: от этого ничего бы не изменилось.

– Влюблена. Как кошка, – ответила Жанна, хотя могла бы и не отвечать. – Последняя надежда для бабы как припрятанная заначка для алкаша.

– Много ты понимаешь в алкашах…

– Зато я понимаю в мужьях… – Жанна вернула ему его фразу, как сдачу при расчете, призванную внушить, что в ее понимании мужья – те же алкаши.

– А я что – когда-нибудь пил? Скажи!

– А то не пил…

– Ну выпивал, – поправил он жену.

Жанна оставила его слова без внимания и сказала о своем:

– А я пить хочу. Жажда мучит.

– Не надо было селедочный паштет перед выходом трескать.

– Трескать… ну и лексикон у тебя. Как у начального класса ПТУ. Тоже мне – джентльмен.

– Зато ты у нас прям такая вся леди. Леди с Блошиного рынка…

– Какого еще Блошиного рынка? Стой прямо… – Жанна озаботилась тем, чтобы, наклоняясь в ее сторону, Боб не лишил ее защиты от сквозняков.

– Я стою. Ну не с Блошиного рынка, так с Вшивой горки, где прошло твое детство.

– Вшивая горка – аристократический район. Стой прямо, я сказала!

– Стою же! Стою, как столб на границе с Европой, о которой ты страстно мечтаешь.

– Ну, закрутил, закрутил так, что не раскрутишь. Я пить хочу.

– У нас в чемодане есть апельсиновый сок.

– Не пойду я за соком в купе. И ты не ходи. Мы оба там лишние. Лучше купи в ресторане бутылку воды.

– Не пойду я в ресторан, – сказал он так, словно это было ответом на ее нежелание идти в купе. – А если пойду, то напьюсь.

– Ты же не напиваешься.

– А сегодня напьюсь.

– С чего это?

– Обстановка располагает.

– Этак ты и квартиру нашу пропьешь, купленную по дешевке на Блошином рынке. – Она пыталась выяснить, насколько далеко – до каких пределов – распространялось его намерение все пропивать.

– Когда это мы ее купили?

– Когда наследство получили от неизвестного благодетеля.

– А может, этот неизвестный твой любовник? Совратитель молоденькой дурочки с Вшивой горки?

– Ой-ой, держите меня. Я от радости займусь как от огня. Он ревнует! Николай, засвидетельствуйте, – обратилась она к Добролюбову, как постовой милиционер обращается к свидетелю уличного происшествия. – Этот тип меня ревнует. Он собрался пропить нашу квартиру и для отвода глаз решил разыгрывать Отелло.

Добролюбов, решивший было, что о нем совсем забыли, спохватился (встрепенулся), чтобы соответствовать доставшемуся ему вниманию.

– Не бойся, не пропью, – мрачно отозвался Боб.

– А что мне бояться? Я над тобой опеку оформлю как над алкоголиком, и будь здоров.

Оба почувствовали, что наговорили лишнего в присутствии постороннего человека. Надо было исправить эту ошибку. Боб вовремя нашелся.

– Слушай, будь другом – купи там бутылку воды. – Боб протянул Добролюбову смятый рубль и кивнул в сторону вагона-ресторана.

– Лучше две бутылки. Рубля может не хватить. – Жанна добавила еще один рубль – добавила так, словно согласие на услугу от Добролюбова было уже получено.

Тот лишь тычком сдвинул к переносице сползавшие очки и искренне удивился тому, что, оказывается, так легко дал согласие сбегать за водой. Тем не менее воспользовался подвернувшимся предлогом, чтобы ненадолго исчезнуть, пока молодым супругам не надоест выяснять отношения.

– Ну вот, слава богу… испарился. – Жанна посмотрела вслед Добролюбову и стряхнула с себя пепел, случайно попавший на юбку. – Ты у меня умничка…. Так ловко его спровадил. – После множества высказанных мужу упреков она, казалось бы, не должна была признавать его заслуг, но Жанна признавала, тем самым извиняясь за упреки, высказанные сгоряча и явно несправедливые.

Боб, привыкший терпеть несправедливость и напраслину, присвистнул оттого, что ему становилось за себя подчас обидно, но он терпел и все ей прощал.

– Дондурей. – Он любил выразиться так, чтоб было непонятно, кого он имеет в виду, и при этом не исключалось, что, может быть, имеет в виду себя.

– Ты о ком?

– Об одном товарище.

– Об этом Германе Кузьмиче или как там его. Прохоровиче?

– Нет, я о Белинском, то бишь Добролюбове. Нашем Добролюбове.

– Почему он дондурей?

– А так… все молчит, молчит. Такой зануда… Хорошо, что хотя бы на пару минут от него избавились.

– Зря ты при нем сболтнул о каком-то там совратителе с Вшивой горки. Он теперь бог знает что думает.

– Сболтнул и сболтнул. Вернее, взболтнул кое-что из твоего прошлого.

– Зря. – Жанна выдержала долгую паузу, а затем задумчиво произнесла: – А может, и не зря… – Она заинтересованно глянула на мужа, ожидая от него такого же пытливого интереса.

– Тебя не поймешь… – Он не мог взять в толк, куда она клонит и к чему проявлять интерес.

– А меня и понимать не надо. Надо взболтнуть кое-где, ведь ты любишь взбалтывать.

– Ты можешь сказать прямо, чего тебе надо?

– Могу, наверное, если сочту нужным.

– Ну так сочти и скажи.

– Изволь, раз ты просишь. А не сыграть ли роль совратителя тебе? – Жанна притворно удивилась тому, как она такое могла сказать, и посмотрела на мужа так, как смотрят безнадежно глупенькие или, наоборот, слишком умные.

– Ну и что ты этим объяснила?

– Я ничего не объясняла. Я так… ты же у нас понятливый.

– Темнишь ты, Жаннуся, а чего темнишь?

– А ты подумай. Раскинь мозгами. Постарайся уразуметь.

– Я стараюсь. Уразумеваю. Ты предлагаешь мне сыграть роль совратителя…

– Выразимся помягче: соблазнителя. По тебе ролец – в самый раз. В нем, может быть, раскроется и заблещет весь твой талант.

– Хм… – Боб был не против того, чтобы блистать, но сомневался в своих возможностях. – Для такой роли нужен партер. Вернее, партерша. – От волнения он промахивался, мазал – не попадал в нужные слова.

– Не партерша, а партнерша. Найдем мы тебе партнершу. Да ее и искать не надо. Вон она, в купе нашем сидит.

– Капитолина-то?

– Капитолина. Та, которая с Капитолия.

– Ну и пусть она закиснет на своем Капитолии. Мне она не нужна.

– Милый, зато она мне нужна. Так что прояви уж свое мужское обаяние.

– А ты меня потом поедом заешь. Со света сживешь.

– Дорогой, мы же договорились. Квартира в Ленинграде обнуляет все наши долги друг перед дружкой. Мы квиты. И это твое прегрешение мы спишем вместе с прежними грехами.

– А не врешь?

– Когда я тебе врала!

– Тебе-то она зачем нужна, эта Капитолина?

– Так… моя прихоть.

– А я из-за твоей прихоти должен ее соблазнять? Ей же тридцать два года.

Жанна оценивающе посмотрела на мужа: не слишком ли много он с нее запрашивает за свою услугу?

– Ну, как знаешь… Это я так, пошутила.

– Я знаю, что когда ты говоришь, будто шутишь, значит, ты не шутишь.

– О! Вот она, схоластика. Не зря ты отсидел год на философском факультете.

– Лучше бы я отсидел за решеткой.

– Это тебе еще предстоит. Фарцовщиков теперь сажают на семь лет.

– Спасибо, дорогая, что напомнила. Я всегда чувствовал твою заботу.

– Итак, забудем этот разговор. Я тебя ни о чем не просила. Кстати, а вон и Добролюбов возвращается с бутылками. – Жанна приветствовала Добролюбова хлопками ладоней так, словно он успешно выполнил опасный цирковой номер.

– А я тебе ничего не обещал. – Боб с принужденной улыбкой (улыбочкой) присоединился к ее аплодисментам.

Оба были удовлетворены своим умением аннулировать сделку так, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что она состоялась.

Когда все снова собрались в купе, Добролюбов, пыхтя и поправляя круглые очки, забрался на верхнюю полку, а Жанна и Боб уселись на нижней, напротив Германа Прохоровича и Капитолины, – уселись так, словно они были заинтересованными зрителями, а те им что-то изображали. Зрители, судя по их виду, ждали продолжения показа и желали знать, будет ли учтено то, что они, отлучившись в тамбур покурить, пропустили его начало, – повторят ли ради них начальную сцену.

Но Герман Прохорович и Капитолина не собирались ничего повторять и вели себя так, будто не замечали устремленных на них взглядов, не намеревались им соответствовать, а были предоставлены самим себе – тихонько перешептывались, наклоняясь друг к дружке, обменивались выразительными жестами и понятными лишь им одним знаками.

Жанна и Боб тоже попытались перешептываться, но из этого ничего не вышло, поскольку в тамбуре они полностью – до рвотного опустошения – выговорились и шептаться им было решительно не о чем. Поэтому они посидели, помолчали, допили остатки чая и даже постучали по донцу стакана, чтобы в рот сползла последняя капля.

В свой освободившийся от чая стакан Жанна плеснула фиолетового цвета воды из бутылки, принесенной Николаем и откупоренной Бобом (он ловко умел откупоривать).

После этого Боб, выполнив свою миссию, тоже полез на верхнюю полку, а Жанна, оставшись на своей полке одна, сказала:

– Ну вот и покурили. Спать совсем не хочется. Теперь самое время поговорить о чем-нибудь умном.

Жанна не скрывала, кого она тут держит за умного.

– В таком случае вам первое слово. – Герман Прохорович, уклоняясь от предоставленной ему чести выступать перед публикой, изобразил готовность внимательно слушать.

Жанна же к этому вниманию отнеслась небрежно, если не сказать пренебрежительно.

– Я для этого не особо умна. Поэтому охотно уступаю слово вам.

– Мне? Я как-то не в настроении…

– Не ломайтесь. – Жанна зевнула. – Расскажите нам хотя бы о буддизме.

– На ночь глядя лекцию читать? Увольте… Да я и вообще не расположен.

– Вам не жарко? – озаботилась она, приписывая его капризы духоте в их купе. – Может быть, снимете пиджак? А то у вас такой скорбный вид, как будто вы собираетесь на кладбище.

Герман Прохорович был явно задет ее бесцеремонностью.

– Да, с вашего позволения, скорбный вид. Чем вас это не устраивает?

– Простите. – Жанна опустила глаза, и ее голос слегка дрогнул. – У вас кто-нибудь умер?

– Разрешите не отвечать на ваш вопрос?

– Ради бога, не отвечайте. Я не должна была спрашивать. Просто по вашей внешности не скажешь, что у вас могут быть какие-то несчастья.

– Какая же у меня внешность, по-вашему?

– Ну я не знаю, конечно… Может, я не права, но у вас внешность успешного и преуспевающего мужчины, к тому же покорителя особ слабого пола. – Это была очередная шпилька в адрес Капитолины.

– Ну что тут возразишь? Сказать, что внешность обманчива? Это банально…

– Скажите что-нибудь еще…

– Хорошо. Я скажу, что вашего покорного слуги как личности вообще не существует, а есть поток его капризной, изменчивой психики, в буддизме именуемый сантаной.

– Сантаной? Вы об этом уже говорили. Значит, и я всего лишь сантана? И Боб? И наша квартира в Ленинграде? И Добролюбов с его обожаемым духовником? И ваша Капитолина?

Герман Прохорович не дал ей увести разговор в сторону.

– Да, но вы – в первую очередь.

– Психика у меня и впрямь капризная и изменчивая до ужаса.

– Весь ужас в другом.

– В чем же?

– В том, что этот поток, словно морской прибой, выносит вас к новым и новым страданиям, и из этого порочного круга вам не вырваться.

– Я давно, почти с самого детства поняла, что обречена страдать вечно. Но почему? Почему?

– Потому что вы упорствуете в своих заблуждениях. Вы обросли ими, словно трухлявое дерево мохом. В буддизме это упорствование так и называется – моха.

– Как интересно! Как безумно интересно! Я узнала столько новых слов! – Знание новых слов Жанна приравнивала к образованности. – Пожалуйста, расскажите нам все-таки о буддизме.

– Хотя бы одной фразой, – добавил с верхней полки Боб, мучительно сладко, протяжно зевая и тем самым показывая, что больше одной фразы он не выдержит.

– Одной фразой? Ну что же… Извольте. Я приведу вам фразу из Лермонтова. В ней, если угодно, выражена вся суть буддизма.

– «Белеет парус одинокий»? – попытался отгадать Боб, знавший Лермонтова лишь по одной стихотворной строчке.

– Нет, фраза в данном случае такая: «А жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – такая пустая и глупая шутка».

– Какой же в этом буддизм? – удивилась Жанна. – Просто разочарование в жизни. С кем не бывает! – Она намекала, что тоже разочарована и на это есть причины.

– Можно и так сказать, – легко согласился Морошкин, как всегда соглашался с тем, что через минуту будет им же и опровергнуто. – Но если посмотреть несколько глубже, в самый корень, то нетрудно убедиться, что здесь весь буддизм налицо – со всеми его основными категориями. Ну если не со всеми, – поправил он себя, – то, во всяком случае, с главными. Прежде всего, смотреть на жизнь с холодным вниманьем – значит воспринимать ее чисто по-буддийски. Такой холодный и пристальный взгляд открывает в жизни свойство, называемое татхата и рисующее жизнь такой, как она есть, без всего наносного, ложного и привнесенного нашим сознанием. А ведь мы так легко и охотно привносим – приукрашиваем свою собственную жизнь. «Ах, какая нега, какое блаженство! – исторгаем мы из себя восторги. – Моя жизнь так прекрасна! Меня окружают красивые женщины, я беседую с умнейшими собеседниками, и вообще вокруг все так мило, приятно и гармонично! К тому же мне во всем сопутствует успех, я признан обществом мне подобных, богат и счастлив». Но это все иллюзия, потому что завтра мое богатство обратится в прах под влиянием каких-нибудь биржевых спекуляций, общество от меня отвернется, как оно всегда отворачивается от неудачников, умные собеседники мигом исчезнут, поскольку я им стану ненужным и им жалко будет тратить время на разговоры со мной. А красивые женщины…

– Что красивые женщины? – Жанна насторожилась.

– А ничего… Красивые, но, увы, не вечные женщины подвергнутся обычной метаморфозе всех смертных. Они сначала состарятся, иссохнут, покроются сетью морщин, а затем умрут, превратятся в скелеты с пустыми глазницами, истают и распадутся, как распадаются, оседают, разваливаются вылепленные детьми снежные бабы под припекающим солнцем. К тому же их некогда прекрасную, доводившую мужчин до безумия, роскошную, благоухающую всеми ароматами плоть в гробу будут глодать черви. Вот она, жизнь как она есть – татхата. И это ее свойство открывается тем, кто умеет смотреть на нее с холодным вниманьем, как Лермонтов.

– Мне это умение ни к чему. И Лермонтов ваш не нужен, – сказал с верхней полки Боб, отворачиваясь к стенке.

– Речь не о вас, а о буддизме. Лермонтов же идет дальше. Он говорит о жизни: пустая, а пустота – шунья – одна из наиважнейших категорий буддизма махаяны. Пустотна жизнь, пустотно наше собственное «я», пустотны слова и определения, употребляемые нами. Все они лишены сущностного – субстанциального начала, как орех, выеденный червем, от которого осталась лишь тоненькая скорлупка.

– Ну а почему, по Лермонтову, жизнь не только пустая, но и глупая? – спросила Капитолина, опережая Жанну, которая тоже хотела задать этот вопрос.

– Из-за той самой замшелости, о которой я говорил.

– А шутка здесь при чем? – Теперь Жанна опередила Капитолину со своим вопросом.

– Какая шутка?

– Лермонтов же сказал про жизнь: пустая и глупая шутка. Шутка! Видно, он сам шутник был, ваш Михаил Юрьевич.

– Ну, это понятно… Чем еще может быть жизнь, как не шуткой, придумкой, игрой! Мы уже не раз говорили, что для буддиста человек как личность не существует. Если же нет личности, то и жизнь всего лишь шутка, этакий розыгрыш, игра в жмурки с завязанными глазами.

– Как же снять со своих глаз эту повязку? – спросила Капитолина, хотя ее соперница Жанна этот вопрос задавать не собиралась.

– Прежде всего устранить главное препятствие, мешающее встать на правильный путь.

– Ах, препятствия, препятствия – всюду одни препятствия! – капризно пожаловалась Жанна. – Устранить… Как их устранишь? И какое из них главное?

– Об этом слишком долго рассказывать.

– А расскажите, но только одним словом, – попросил сверху Боб, отвернулся от стенки, содрогнулся, потянулся с хрустом в суставах и снова протяжно зевнул.

– Случалось вам, закатав штанины брюк или… подвернув подол юбки… – Морошкин адресовал свой вопрос особам обоего пола, носящим либо брюки, либо юбки. – …Бродить по мелководью, вдоль берега речки, где водятся под камнями раки?

– А то! – сказал Боб, словно ему ничем другим не приходилось заниматься, кроме как бродить по мелководью с подвернутыми штанинами.

Но Морошкину этого показалось мало, и он ждал, когда и остальные подтвердят, что им тоже случалось.

– Ну разумеется… я вообще в деревне родился, – сказал, свесившись со своей полки, Добролюбов.

– Добролюбов, а можно я вас буду звать Грибоедов? – откликнулась на это Жанна, и никто не понял, зачем она это спросила.

Поэтому и сам Николай не нашелся, что ей ответить, а Капитолина произнесла, чтобы сгладить возникшую было неловкость:

– У нас в Одинцове есть маленький ручей, и там под камнями полным-полно раков. Такие оранжевые, с длинными усиками и бусинками глаз.

– К пиву хороши, – мечтательно произнес Боб и повернулся на спину.

Теперь Герман Прохорович был почти удовлетворен, но ради полного удовлетворения продолжил:

– И вот вы бредете и чувствуете, что в большой палец правой ноги вам вцепился клешнею рак.

– Больно! – Боб аж подскочил у себя на полке, словно рак и впрямь схватил его за палец, а Жанна с выражением скептического недоумения спросила:

– Почему не левой?

– Пожалуйста, можно и левой. Суть не в этом.

– Тогда в чем же? – спросил Добролюбов, когда миновала угроза, что ему придется стать Грибоедовым.

– Суть в том, что впивающиеся в нас клешни рака, стоит убрать одну буковку, превращаются в клеши.

– И в самом деле, – Жанна пыталась свести вместе указательные пальцы рук. – Клешни, а уберешь буковку – клеши. Клешни – клеши. Чудеса!

– Клеши же для буддистов – это всякого рода вожделения, привязанности, страхи, опасения – словом, то, что у нас в народе называется аффектами.

– В народе? – на правах знатока народа усомнился Добролюбов.

– Наш народ иностранных слов не употребляет. Он больше по матушке… – Боб развил заложенную в вопросе Добролюбова мысль.

– Ну что вы сразу!.. – Капитолина не любила, когда перебивали.

– А примерчик аффекта будьте любезны. Для полной ясности.

– Скажем, вожделение к славе, богатству, вкусной еде, куску жирного мяса, в конце концов. Ко всему, что нас притягивает к этому миру и приводит к новым рождениям в сансаре.

– А бифштекс с кровью тоже приводит к сансаре? – спросил Боб и только потом понял, что это глупо, но не смутился, а решил вдобавок так же глупо хохотнуть.

Чтобы его не обидеть, Герман Прохорович промолчал в ответ на его вопрос и продолжил говорить о своем:

– Ну и противоположные аффекты, как то опасение чего-то лишиться – скажем, полученной по завещанию квартиры в Ленинграде… – Морошкин выразительно посмотрел на Жанну. – Да и страх смерти, в конце концов. Ведь мы же боимся смерти…

– Пусть она нас боится, – сказал Боб, лишь бы что-нибудь сказать.

– Ну она-то, смертушка, не очень боязлива… – Морошкин плохо себе представлял, что смерть способна кого-то испугаться.

Жанна его перебила, как второгодница с задней парты, которая, услышав от учителя что-то новое, забывает, что он сказал минуту назад:

– Фу, совсем запуталась! Простите, эта ваша сансара – порочный круг бытия, а сантана?

– Сантана – это поток психофизических состояний при отсутствии личностной доминанты, – любезно подсказал Морошкин, чтобы только Жанна от него отстала.

– Ну вот, я поняла и теперь не спутаю. – Она оглядела всех с сияющей улыбкой, словно все только и были озабочены тем, чтобы она чего-то не спутала.

– С чем вас и поздравляю… Клешни рака опасны тем, что он прячется под камнями и, затаившись, подстерегает свою добычу. Так же и клеши: как с ними ни борись, они выждут момент и в вас вопьются. Да и утащат на дно, под камень или корягу…

– Тихий ужас. – Жанна с живостью вообразила, как впившийся в нее клешнями рак тащит ее под корягу. – Как же можно спастись?

– Поменьше греши, моя милая, – посоветовал ей Боб, дабы не слишком обременять самого себя тем, чтобы следовать этому совету.

Жанна предпочла о своих грехах особо не распространяться. Ее вдруг заинтересовало нечто другое.

– А вот скажите. Вы изучили этот буддизм, постигли там все до тонкостей…

– Все постигнуть невозможно…

– Знаем, знаем. – Жанна махнула рукой, отчего ее браслеты съехали от запястий к локтям. – Все скромники и постники так говорят. Но вы все-таки скажите, кем мы будем после смерти? – В ее глазах вспыхнули искорки жгучего любопытства.

– Кто именно?

– Скажем, я и мой муж…

– Вы с вашей внешностью никогда не умрете. – Герман Прохорович попытался держать марку испытанного дамского угодника.

– Благодарю за любезность. – Жанна приняла это как комплимент. – Но все-таки?

– В таком случае позволите вас уверить, что вы и ваш муж после смерти будете… голодными духами. – Морошкин развел руками в знак того, что ничего иного он при всем желании предложить молодым супругам не может.

– Что-о-о?! – Жанна раскрыла рот от удивления, совершенно забыв о том, что это по крайней мере неприлично. – Бобэоби, ты слышал? И что сие означает?

– Вы будете скитаться в диких и заброшенных местах и испытывать жесточайшие муки даже не от самого голода, а оттого, что не можете оный голод утолить.

– А моя внешность? Мое тело?

– Ваше тело останется столь же прекрасным, – польстил Морошкин, – но оно будет распространять ужасную вонь. А кроме того, ваше лицо превратится… уж вы извините, в свиное рыло.

– А мое? – спросил сверху Боб, надеясь, что для его лица будет сделано исключение.

– А чем вы лучше? И ваше лицо, как и лицо жены, не избегнет этой участи.

– Почему? Что я такого сделала?

– Судя по некоторым признакам, у вас обоих черная карма.

– Я не хочу быть голодным духом. Я не желаю, не желаю! – Жанна изображала из себя капризную Мальвину.

– Повторяю, такова ваша карма, а карма сильнее не только людей, но и богов.

– Вот это номер! Родной, ты слышал? – снова спросила она у мужа, стуча ему наверх, но того внезапно сморил беспробудный сон.

– А я кем буду после смерти? – Добролюбов старательно сдувал пылинку, приставшую к круглому стеклышку очков.

– Мне трудно судить. Возможно, каким-нибудь животным. К примеру, носорогом. Хотя вы православный, а православие сжигает карму.

– А я? – Капитолина отвернулась, чтобы уберечься на тот случай, если ей выпадет какой-нибудь ужасный ответ.

– Вы? Думается, вам уготована благая участь. Похоже, что вы станете небожительницей в свите Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания.

– А вы сами? Может, вы и есть этот самый Авалокитешвара, подыскивающий себе подходящую свиту? – спросила Жанна с брезгливостью, вызванной тем, что в эту свиту могут прокрасться неугодные ей лица.

– Нет, вы ошибаетесь. – Морошкин принял скорбный вид. – Меня ждет участь одного из нараков – обитателей ада.

– Не говорите так о себе! – воспротивилась Капитолина, словно ей предлагали выпить что-то на редкость горькое, а она отталкивала руками протянутый стакан.

– Нараки, нараки – да все это враки, – пропел внезапно пробудившийся на своей полке Боб.

– Ничего, найдется кто-нибудь и из ада вас благополучно спасет, – с ядовитой любезностью успокоила Германа Прохоровича Жанна.

– Однако хорошая подобралась у нас компания: носорог, то бишь я, голодные духи, небожительница Капитолина и во главе – обитатель страшного ада Герман Прохорович Морошкин. И несется эта компания на ночном поезде прямехонько в преисподнюю – город Ленинград, бывшую столицу Российской империи, колыбель революции и прочее, прочее, – подытожил Добролюбов, тычком пальцев поправил очки, подвернул рукава клетчатой ковбойки и откинулся на подушку, довольный тем, что его итог можно повесить на стену, словно удавшуюся картину, и всем показывать за умеренную плату.

Герман Прохорович называл себя лишенцем. Он так и говорил, рекомендуя себя кому-то, протягивая руку и обозначая намерение отнять ее назад, если рекомендация не придется по вкусу: «Я ведь, знаете ли, лишенец, а это болезнь заразная». В этом угадывался двойной смысл, некий прозрачный (дразнящий) намек. Но угадывался не при первом знакомстве, не всеми, а лишь испытанными, близкими друзьями (с кем пуд соли, как говорится). Или хотя бы приближенными ко двору, как он называл тех соседей и знакомых, чьи окна выходили в тот же засаженный персидской сиренью, обнесенный полуповаленной решеткой с лопухами, проросшими между ржавыми прутьями, двор на Покровке.

И кому даже не надо при необходимости звонить по телефону, а можно использовать еще более надежный вид связи – переговоры через открытые форточки: «Марья Арнольдовна, у вас уже затопили?» – «Какое там, Герман Прохорович! Батареи чуть тепленькие. А ваш насморк уже прошел?» – «Ах, не говорите мне про насморк! Для меня это больная тема». – «Ах, простите, простите! Я совсем забыла».

Больная тема – это, понятное дело, жена, которую лечили от насморка, а умерла она от воспаления легких. Умерла, лишив его придирчивой, мнительной заботы, взыскательного беспокойства о его здоровье, суеверной боязни грозящих ему неприятностей – словом, всего того, что обременяет счастливых в браке и тоскующих о холостяцком прошлом мужей.

Но, повторяю, об этом догадывались лишь самые надежные – форточные – знакомые.

Именно такие знакомые со стороны Морошкина облечены известным доверием и удостоены великой чести быть сведущими в кое-каких подробностях его простой советской биографии. Они-то знали, что называл он себя лишенцем не потому, что был лишен избирательного и прочих гражданских прав за принадлежность к эксплуататорскому классу, – разумеется, нет, все права у него были. Избирательный участок в здании школы он неукоснительно посещал и свой бюллетень он в урну исправно опускал.

И воровато крестил его напоследок.

Правда, при этом сетовал, что в буфете не нальют коньяка с ломтиком лимона, насаженным на рюмку. И вообще как-то скучно, знаете ли, – скучно жить на свете, господа. А может, «и скучно, и грустно, и некому руку пожать», – декламировал он про себя, и это неопровержимо свидетельствовало, что свою рюмку (правда, без ломтика лимона) он выпил еще дома, а с ней и вторую, и третью, и даже четвертую.

Однако это мелочи, по его мнению ничуть не компрометирующие избирательную систему. Система вообще неуязвима для компромата, иначе она была бы не системой, а лесной поляной, алой от морошки.

Но при этом на самого Германа Прохоровича компромат был. Оный Герман Прохорович имел деда-фабриканта, тощего, с запавшими щеками, выпирающим кадыком, глазами навыкате и козлиной бородкой, искрящейся сединой (эту бородку и седины унаследовал внук), нещадно эксплуатировавшего рабочих. Хотя те, как ни странно, звали его благодетелем. И готовы были за него Богу молиться, поскольку тот не только каждые пять лет увеличивал раза в полтора им оклад, но и к концу каждого года выдавал каждому… туесок морошки, а на дне плетеного туеска – солидные премиальные, банковские купюры, перевязанные алой, под цвет морошки ленточкой.

Премиальные, слегка испачканные ягодным соком, но от этого не менее сладкие и духовитые.

Оклады и премиальные могли свидетельствовать об особом попечении, оказываемом рабочему классу со стороны Трифона Морошкина. Но его ошибка была в том, что он не поддерживал революционных настроений и агитаторов с фабрики изгонял взашей, хорошим пинком под зад (справлялся сам, без помощи полиции).

Потому и не мог похвастаться всяческими простоями, стачками и забастовками, бахвалиться же хорошей работой совесть не позволяла. Да и не нужна была хорошая работа новым властям, а нужна присяга на верность, послушание и исполнительность. Потомственный же заводчик и фабрикант Трифон Морошкин на такие присяги был скуповат и зажимист.

Вот фабрику у деда и отняли, дом обыскали, вспороли штыками подушки и перины (кладоискатели!) – так что по всем комнатам пух и перья летали, а самого его сослали в Соловки на перевоспитание. Там он под влиянием каторжного труда, атеистической пропаганды и дружбы с верующим бурятом Баатаром (тот, хоть и по имени Богатырь, был худенький, морщинистый, подслеповатый, узкими глазками все помаргивал) принял буддизм. А когда его расстреливали по очередному, утвержденному свыше списку, возглашал козлиным тенорком Четыре благородные истины.

Предание об этом сохранилось в семье Морошкиных, и Герман Прохорович его, конечно же, знал, почему всю жизнь испытывал интерес если не к фабричному делу, то к буддизму, особенно его бурятской ветви, называемой Гелугпа.

Разумеется, гражданскими правами при советской власти дед так и не попользовался, не насладился: их ему заменили те самые Четыре благородных истины, и особенно первая из них, утверждавшая, что жизнь – это сплошные страдания, в том числе и на дощатых (нестроганые, занозистые доски) нарах главного соловецкого Спасо-Преображенского собора. Страдания эти – в полном согласии с Благородной истиной – дед сполна испытал на себе.

Вторая же Истина – Истина причины страданий, коей, как известно, являются желания, далась деду не так легко, поскольку желание у него осталось только одно: чтобы кто-нибудь подарил ему перед смертью туесок морошки. Но таких благодетелей не нашлось, а слать ему морошку из дома – дело безнадежное: все равно увянет, раздрызнет и прокиснет.

Поэтому дед и ушел в нирвану, так и не попробовав своей морошки и передав зиявшие своим полным отсутствием гражданские права внуку Герману. Поэтому Герман Прохорович мог хотя бы отчасти считать себя лишенцем в этом – прямом – смысле слова, на что он, собственно, и намекал.

Но он считал себя лишенцем еще и потому, что жизнь вообще его не жаловала и всего лишала.

Второго его деда (по матери) тоже расстреляли в лагере, но он был образцовым (изразцовым) коммунистом, долго жил в Германии, готовил там вооруженный переворот и умер со словами: «Да здравствует Роза Люксембург! Да здравствует Интернационал!» Герман Прохорович долго пытался разыскать его могилу, но какое там – могила для расстрелянного слишком большая и незаслуженная роскошь. Ему указали, да и то неохотно, с оглядкой по сторонам, на засыпанный песком и сверху выложенный дерном ров – массовое захоронение таких же расстрелянных бедолаг.

Мать и отец погибли в войну, которая раскрыла свой смрадный зев и проглотила их обоих. Отца Германа Прохоровича – Прохора Трифоновича, счетовода, выбросило взрывной волной из полуторки, когда он гнал в эвакуацию бухгалтерские сейфы с невыплаченной зарплатой. Он насмерть разбился.

Полуторку с проколотыми, спущенными шинами и убитым шофером, уткнувшуюся в перевернутое поросячье корыто, тотчас оцепили – выставили караул из мужиков с берданками. Но охранников другие мужики сами же и связали, а сейфы взломали кувалдой, лишь только разнесся слух, что в них золотые слитки. Золота там не оказалось, а пачками сторублевок и тысячных колхозники набивали карманы, прятали их за пазуху, плясали на них, словно на горячих углях, вскидывая босые ноги, беснуясь, ликуя, сумасшествуя и выделывая ими всякие непотребные фортели.

Деньги потом изымал наряд милиции, но и те не удержались, половину рассовали по карманам.

Прохора Трифоновича же, отца Германа Прохоровича, зарыли в овраге. На могилу положили тот самый острый, облепленный кровавой патокой камень, о который он, падая, разбил себе голову. Поставили крест, хотя колхозное начальство, услышав об этом, крест велело убрать, заменить на фанерную, выкрашенную суриком звезду.

Мать Германа везла на высоких санях вязанку дров, и впереди нее, метрах в десяти, разорвался шальной снаряд, причем дрова совершенно не пострадали, а от матери осталась лишь рука с обрывком веревки.

Эту руку и похоронили на городском кладбище в наскоро сколоченном детском гробике.

Сам Герман Прохорович в это время воевал под Вязьмой. Был контужен, когда сушил портянки в окопном рву, на весеннем припеке. После этого стал заикаться и плохо выговаривать слова. Чтобы восстановить правильную речь и быть в состоянии читать лекции, методично повторял упражнение, состоявшее из одной фразы: «Это ложь, что в театре нет лож».

Кроме того, он усердно молился бодхисаттве Авалокитешваре.

Неизвестно, что ему больше помогло, но речь восстановилась.

Он отпраздновал это событие, сидя с пронесенным тайком из буфета бокалом шампанского в ложе Большого театра – на премьере оперы Прокофьева «Война и мир». В этой же ложе, как оказалось, сидел бодхисаттва Авалокитешвара – он же декан философского факультета МГУ с женой и детьми. Он тоже держал в руке бокал шампанского. Было совершенно естественно, что они с Германом Прохоровичем чокнулись, познакомились, шепотом назвали свои имена.

Затем вместе вышли из Большого театра (похищенные бокалы вернули в буфет), и декан… а вернее, бодхисаттва Авалокитешвара, принявший облик декана, пригласил Германа Прохоровича читать лекции на своем факультете. Тот, конечно же, согласился, как восторженная и доверчивая Наташа Ростова поддалась на уговоры Анатоля Куракина, хотя это была явная авантюра – и со стороны Наташи, и со стороны Германа Прохоровича, который носил на груди ордена, но лекций до этого никогда не читал.

Тем не менее первую прочел блестяще, с шумным успехом и даже аплодисментами, да и последующие были не хуже.

О мнительно-заботливой жене Германа Прохоровича, умершей от насморка (от такого же насморка через много лет умерла и вторая, нам уже отчасти знакомая), уже было сказано, а вот его сын… о нем разговор особый.

Все, чего лишила Морошкина жизнь, отнявшая у него обоих дедов, мать, отца и жену, она же потом и вернула (воздала) ему в сыне.

Это было заложено даже в их именах. «Знаешь, назовем-ка мы сына Прохором – в честь твоего отца. Ему там, на небесах, будет приятно. Ведь при жизни, согласись, его не баловали всякими почестями, да и конец твоего отца был ужасен. Пусть хотя бы после смерти утешится», – предложила жена, когда они, мыча, словно от зубной боли, перебирали разные имена и ни на одном не могли остановиться.

Герман Прохорович сразу же согласился: «А что? Давай. Я, конечно, не против, а обеими руками за». Он был благодарен жене за такую находку, даже умилен и растроган: отпала необходимость перебирать, выискивать, и зубная боль (да и головная тоже) мигом улетучилась.

Прохор так Прохор. Поначалу ему просто показалось забавным (игра имен – та же игра слов), что он, Герман Прохорович, – отец, а Прохор Германович – сын.

Но затем он стал усматривать в этом глубокий, затаенный, мерцающий, словно вода подо льдом, смысл. Получалось, что сын поменял местами его имя и отчество и таким образом обратил лишения отца в свои собственные обретения.

Прохор был единственным и, главное, поздним ребенком. Он родился в пятидесятом, когда отцу уже минуло тридцать два года. Поэтому с ним носились, нянчились, его оберегали от сквозняков, кутали, заласкивали, окружали неусыпным и чутким вниманием. По ночам, если он даже не плакал, а лишь посапывал в подушку, родители все равно просыпались, чтобы проверить, не плачет ли он, не раскрылся ли, не сбросил с себя одеяльце, а то, не дай бог, замерзнет и простудится.

Может быть, даже это было слишком, не в меру. Во всяком случае, подобные опасения высказывались знакомыми и приближенными ко двору: «А вы не боитесь, что Прохор вырастет у вас капризным и избалованным?» Но мать отвечала на это туманной и не слишком вразумительной фразой: «Мы стараемся психологически компенсировать то, что в силу нашего возраста и отсутствия соответствующих генетических ресурсов недодали ему физически».

Эта фраза оставляла у приближенных оттенок досадливого недоумения. Слишком уж она была замысловата. Слишком отдавала (шибала в нос, словно забродившее варенье) психологией. Но вокруг этой психологии в семье Морошкиных все и вертелось, и за ней обращались, конечно же, к Федору Михайловичу, чьи пять (главных) романов Герман Прохорович и его жена без конца перечитывали, делали подробные выписки и вытряхивали из них мельчайшие крупицы смысла, как вытряхивают присохшие к стенкам йодистого пузырька крупинки лекарства.

Это привело к тому, что и Прохору Достоевский заменил детские книжки, а уж подростком он зачитал до дыр «Подростка» и воспламенился ротшильдовской идеей, впрочем ненадолго, поскольку к идее этой быстро охладел. Деньги он разлюбил, фарфоровую кошку с прорезью на спине вдребезги разбил молотком (монеты закатились под диван, откуда их пришлось выгребать веником), накопительство и богатство перестало его интересовать.

Перестало после того, как он узнал, что его прадед, по приговору новой власти потерявший все и обращенный в лагерную пыль, оказывается, на соловецких нарах принял буддизм. Это смутило и озадачило юного Прохора. Захотелось узнать, что это за буддизм и как он будит – пробуждает – спящих (о том, что буддизм именно будит, сын догадался сам, без подсказок).

За более подробными сведениями Прохор обратился к отцу, но тот был занят тем, что, сидя за столом, что-то писал, нервничал, комкал бумагу и бросал в корзину. Поэтому Герман Прохорович не распознал в вопросе сына того пытливого интереса, который, не найдя удовлетворения вовне, проникает вовнутрь и старается возместить недополученные от других знания собственной интуицией.

Интуиция от этого получает толчок к развитию и чудовищно разрастается, словно жадно пульсирующую губку, напитывая сознание животворным потоком крови. Хотя, прежде чем это произошло (а такое происходит не сразу), Прохор еще пытался расспрашивать о буддизме учителей, но грузная математичка в черном платье и мужских ботинках от него негодующе шарахнулась, словно он перепутал числитель со знаменателем, отчего все вокруг перевернулось с ног на голову. Географичка посмотрела на него с умиленным участием, как на любознательного дурачка, и сказала: «Когда-нибудь, я надеюсь, ты объяснишь мне, что это такое, этот самый твой буддизм. Я буду тебе за это очень признательна, поскольку я сама за это денег не получаю».

А физик, обожавший бутафорию и клоунаду, с комичным глубокомыслием отдалил от носа пенсне, трубно высморкался, снова оседлал им нос и отмочил свою излюбленную шутку: «Я отвечу на твой вопрос, мой милый, если ты мне поведаешь, как все же звали жену Бойля-Мариотта. Ха-ха-ха!»

Прохор поначалу посчитал этот смех оскорбительным, готов был отвернуться и обидеться. Но затем обида отпала, поскольку он вдруг почувствовал, что сам изначально знает то, о чем спрашивает. Это и было пробуждением интуиции. Интуиции, которая отныне вечно бодрствовала и никогда не засыпала.

С этой поры привычное чуткое внимание родителей ко всему, что в нем происходило, наталкивалось на невидимую стену. Прохор от них не то чтобы закрылся, но придал своей откровенности формы, кои они принимали за что угодно, но только не за откровенность, поскольку откровенность не может быть такой непонятной и нести в себе столько загадочных парадоксов. «Почему ты перестал смотреть на себя в зеркало?» – спрашивали они. Он откровенно пытался им что-нибудь объяснить, но они выслушивали сына с настороженным и мнительным подозрением, что за его словами скрывается насмешка (или даже издевка), что Прохор им не доверяет, считает их ниже себя и желает поскорее от них отделаться.

Поэтому и они не то чтобы закрылись, а позволили себе некое предубеждение в отношениях с ним. Вместо того чтобы, как обычно, принять его в свои объятья, мать и отец соблюдали сдержанность, некую разумную дистанцию и границу. Они торжественно обещали себе жить собственной внутренней жизнью, своими разнообразными пристрастиями, налагая этим на него известное наказание.

Когда он появлялся в их комнате, они брали с полки зачитанного ими до дыр Достоевского, словно Достоевский был им гораздо интереснее, чем собственный сын. И при этом украдкой – умоляюще – смотрели на Прохора, словно прося у него прощения за то, что его же наказывали.

Прохор о таком наказании (да еще с мольбами!) мог только мечтать, поскольку оно и ему предоставляло законное право тоже предаться внутренней жизни, а ему она – внутренняя – давалась куда легче, чем им.

Герман Прохорович с женой к этой внутренней никак не могли до конца приспособиться, переворачивая ее и так и этак, словно нагретую подушку, и все равно казалось неудобно, где-то покалывало, где-то выпирало, где-то, наоборот, проваливалось. Он же со своей подушкой как лег, так и до утра не вставал: спал как убитый. Такова была его недоступная им внутренняя жизнь. Им же доставались лишь внешние признаки, кои они могли по-своему истолковывать, спорить, гадать, ошибаться и сетовать, что в какой-то момент (ах, как они любили ссылаться на этот неведомый, недоступный их разумению момент!) утратили некий контакт – точку соприкосновения – с сыном.

«Это я во всем виноват», – каялся Герман Прохорович и в сотый раз рассказывал, как он, сидя за столом, что-то писал и поэтому не уделил нужного – необходимого как воздух! – внимания сыну. Жена его успокаивала: «Если бы не этот момент, то какой-нибудь другой. Все равно контакт был бы утрачен». Они так и остались со своими моментами и контактами, словно провожающие на платформе станции, под часами, – с раскрытыми над головой зонтами, а поезд Прохора – дневной поезд! – устремился вперед.

Собственно, замечаемые признаки ни о чем им не говорили. Пропадает в библиотеках? Ну и что?.. Приводит в дом странных людей бурятской внешности, с плоскими, почерневшими от загара, морщинистыми лицами? Ну приводит, да и ладно, и что с того?

Расстилает перед собой коврик с начертанной мандалой – диаграммой вселенной, расставляет на нем устрашающие или благостно-умиротворенные бронзовые фигурки и предается созерцанию? Их это ничуть не тревожит, поскольку, кроме мандалы, есть еще Нельсон Мандела, и это никого не пугает, почему же какая-то мандала должна их пугать, тем более что Герман Прохорович рассказывает о ней на лекциях студентам?

А бронзовые фигурки, как объясняет жене тот же Герман Прохорович, есть не что иное, как изображение буддийских божеств, с которыми созерцатель старается себя отождествить и тем самым улучшить свою карму, что по-своему любопытно и, наверное, даже полезно. Ведь он не ухудшает, а именно улучшает, любое же улучшение не должно порицаться, будь оно хоть буддийским, хоть мусульманским, лишь бы не вредило здоровью и не противоречило диалектическому материализму.

Впрочем, и небольшое противоречие не помешает, поскольку вся диалектика основана на противоречиях… Тезису противоречит антитезис, и из этого рождается что-то третье… кажется, похожее на синтез.

Так рассуждала жена Германа Прохоровича, подкованная по части диалектики, поскольку одно время стенографировала и печатала на машинке в ВПШ – Высшей партийной школе, а там диалектика шла через каждые два слова.

Но жену сгубил проклятый насморк, как уже не раз было сказано. Ее похоронили тихо, без речей и оркестров, под шум моросящего дождя. Опустили на широких лентах гроб и засыпали землей.

Герман Прохорович с сыном заказали высечь на могильной плите профиль умершей. А рядом – контур пишущей машинки с заправленным в нее вместо бумаги зубчатым кленовым листом. Смешная, конечно, прихоть – причуда, фантазия, но они посчитали, что умершей будет приятно, словно там, на небесах, она по клавишам своей машинки еще всласть постучит. И при этом порассуждает о диалектике…

Нашли в конторе тетю Маню, заплатили ей, чтобы разгребала снег, скалывала лед, сметала с мрамора вскоробившиеся сухие листья и вообще убиралась на могилке. Поддерживала порядок и зимой, и летом.

Вернувшись домой, удивились оглушающей – звенящей – тишине в комнатах и поняли, что остались одни.

Но одни – это еще не так страшно, как один. Весь ужас одиночества Герман Прохорович осознал, когда не стало сына. Вернее, он стал, но кем-то совсем другим – судя по спокойному, умиротворенному и благостному (тихая, нездешняя радость) лицу, с каким его хоронили.

После похорон Герман Прохорович сел в кресло, расставил перед собой бронзовые фигурки и почувствовал, что его душат спазмы, что он готов разрыдаться и сейчас разрыдается, если сын не постучит, как обычно, в дверь, не попросит разрешения войти и не заговорит с ним о буддийских уставах, обетах, клятвах – о Пратимокше.

И вдруг послышался слабый, тающий стук в дверь. «Да-да, войдите», – немеющим языком беззвучным и при этом оглушающим шепотом произнес Герман Прохорович. И Прохор вошел. И – заговорил. И улыбнулся ему своей обычной застенчивой улыбкой.

Герман Прохорович, конечно, себе не поверил, посчитал это дурью, блажью, нелепостью, болезненной игрой воображения. Он заслонился руками, а потом беспорядочно замахал ими, отгоняя бесовское наваждение: «Сгинь! Пропади!»

И наваждение исчезло, но вместо него явилось трезвое сознание, что он прогнал не кого-нибудь, а собственного сына, явившегося, чтобы сказать, что он не может быть один, что рядом с ним должен быть кто-то сокровенно близкий, кто постучится в дверь, войдет и улыбнется ему застенчивой и потаенной улыбкой.

За окном посверкало, дальними раскатами прокатился по небу, шелохнулся, ворохнулся гром, но гроза так и не разразилась – лишь порывом ветра швырнуло в окно пузыристую дождевую влагу, распластавшуюся по стеклу, и все затихло. Только еще слышнее, отчетливее дробным стуком застучали колеса, с крыши вагона снесло ветром косую капель, и заструились редкие стеклярусные нити, оставлявшие на стеклах игольчатый пунктир.

– Я хочу открыть вам один секрет, – сказала Капитолина так, словно этому предшествовало долгое размышление – открывать или нет, и, чтобы решиться все-таки открыть, ей пришлось преодолеть немалые сомнения. – А уж вы, пожалуйста, отнеситесь к нему как подобает. – Она смотрела себе под ноги, чтобы не смотреть на тех, кто мог слышать сказанное, ничего в нем не понимая и даже не пытаясь понять всей серьезности ее собственного отношения к секрету.

– А когда я относился несерьезно! – Герман Прохорович сопроводил пытливым взглядом грозовой отсвет в окне. – По-моему, я-то сама серьезность и есть… так сказать, собственной персоной. Правда, сия персона, чтобы не соблазниться намыленной удавкой, позволяет себе всякие шуточки.

– Хорошо. – Она смирилась со сказанным, хотя ничего хорошего в нем не находила. – Только не здесь, а в моем купе, где никого нет.

– На все согласен. И готов сопроводить вас в соседнее купе, если только его не заняли запоздавшие пассажиры. – Морошкин встал, выражая готовность, продиктованную не столько жаждой секретов, сколько обычной вежливостью, но, чтобы не разочаровывать Капитолину, все-таки изобразил некую заинтригованность. – Ей-богу, обожаю секреты.

– Врете, – сказала она тихо, обращаясь к самой себе и не считаясь с тем, что он ее тоже слышит.

– Что-что? Извольте объясниться! – Морошкин слегка поднял тон.

– Что тут объясняться. Ничего вы не обожаете. Вам сейчас не до этого. Вы сами сказали, что вся ваша забота – не удавиться. Но раз уж обещали сопровождать, то сопровождайте.

– Слушаюсь и повинуюсь. Когда я был маленьким, то считал, что секрет – от слова секретер, что в секретере-то и хранятся секреты. Однажды я повернул ключик, откинул крышку и заглянул вовнутрь, но там… кроме старых бумаг и скопившейся пыли, ничего не оказалось.

– Так, может, в бумагах и заключался весь секрет…

– Там было что-то написано, но я никогда не читал бумаг, написанных взрослыми. Для меня это было делом чести. И я никогда не брал забытых кем-то на буфете денег, хотя знал, что их не будут пересчитывать, а просто сгребут и спрячут в карман. Я и сына Прохора таким воспитал.

– А я в детстве изнывала от желания, чтобы кто-то забыл на буфете денежку и она досталась мне. Я жаждала обогащения, мечтая на все деньги накупить конфет, – призналась Капитолина и протянула ему леденец, случайно оказавшийся в кармане. – Вот это все, что осталось от моей мечты…

Герман Прохорович бережно развернул леденец и положил в рот.

– Очень вкусно. Не жалейте ни о чем.

– А я и не жалею, – сказала Капитолина так, словно в его присутствии не жалеть ни о чем для нее было так же радостно и приятно, как и жалеть о чем-то.

– Ну и что же за секрет? – спросил он, когда они перешли в соседнее купе, расчистили место на нижних полках, сдвинув ее чемодан, и уселись рядышком – так же, как они сидели прежде.

Но это ей чем-то не понравилось, и Капитолина пересела на другую полку.

– О чем вы спросили? – Она улыбнулась, извиняясь за свою забывчивость.

Он тоже не преминул посетовать, что иногда кое-что забывает:

– Разве я спросил? Когда?

– Ну только что, только что. – В ее голосе послышались нотки едва сдерживаемого нетерпения.

Морошкин постарался ответить как можно обстоятельнее, ничего не упуская из того, что может оказаться важным в той игре, которую они оба зачем-то – по неведомым причинам – разыгрывали:

– Я спросил, что же за секрет вы собираетесь мне открыть.

– А никакого секрета нет, – ответила она, удивляясь, что он не догадался об этом сам. – Вот видите, я обвинила вас в том, что вы врете, и сама вам все на-вра-ла, – произнесла она по слогам слово, как будто, произнесенное слитно, оно недостаточно уличало ее в обмане.

– А зачем же вы меня сюда позвали в таком случае?

Герман Прохорович привычным жестом поправил на коленях портфель и с удивлением обнаружил, что там нет никакого портфеля: портфель остался в его купе.

– Позвала, чтобы вас завлечь.

– Зачем, зачем? – Чем настойчивее он спрашивал, тем яснее все понимал.

Капитолина загадочно пожала плечами.

– Зачем завлекает женщина… вот и я затем же…

– Это прекрасно. – Морошкин озаботился тем, чтобы вытащить из-под себя шарфик, на который он случайно сел. Герман Прохорович аккуратно разгладил прозрачный шарфик на колене, подбросил и дунул, заинтересованно разглядывая, как он плавает в воздухе. – Это позволяет мне сказать… – Шарфик стал снижаться, и он снова дунул. – …Сказать …сказать, что я без вас жить не могу. Еще вчера я вас не знал, а сегодня… сегодня так получилось, что не могу без вас жить. Вот такая выходит петрушка.

Капитолина враждебно покраснела.

– Вот вам и секрет. А вы беспокоились… беспокоились, что вас оставят без секрета.

– Какие уж там беспокойства… – Шарфик спланировал и улегся ему на колени, и больше он дуть не стал.

Вместо этого поднял на нее глаза с невысказанным вопросом.

– Ах, вам не хватает беспокойства. В таком случае я вас обрадую. Там, в соседнем купе сейчас обыскивают ваш портфель. Вернее, наш портфель, – произнесла она так, словно выделенное голосом слово было ответом на его вопрос.

– Кто обыскивает? Зачем? – Морошкин почему-то смутился и тоже враждебно покраснел.

– Это уж я не знаю. – Капитолина усомнилась в своих знаниях, поскольку он слишком уж о многом ее спрашивал. – Наверное, наши милые попутчики. Обыскивают просто так. Из любопытства. А может быть, и они, сердешные, не могут без вас жить. Не могут так же, как и я.

В соседнем купе и впрямь производился если и не обыск, то таможенный досмотр.

Началось с того, что за окном сверкнуло зловещей фосфорной спичкой, как сверкают уже не дальние зарницы, а ослепительные молнии – здесь, над самой головой, и вагон потряс адский грохот, словно он разломился пополам. Небо хрястнуло, будто вспоротый дерматин, и с оглушительным треском разорвалось надвое по невидимому шву. Хлынул ливень. Залитые стекла побелели нездешней белизной.

Поезд еще некоторое время рвался вперед сквозь отвесную стену дождя, но затем стал сбавлять ход и остановился. Замер. В вагоне погас свет, и упала кромешная тьма. Все проснулись. Дети заплакали.

Боб пощелкал выключателем настенного фонарика у себя наверху и, убедившись, что от него нет никакого прока, произнес:

– Вероятно, где-то повредило провод и в сети упало напряжение. Так бывает во время грозы. Однажды мы ехали в Коктебель…

– Заткнись, – сказала жена, больше всего на свете боявшаяся грозы и почему-то считавшая, что пустая болтовня притягивает молнии, в том числе и шаровые.

– Уже заткнулся… – Боб изобразил монастырское послушание, помолчал некоторое время, достаточное для того, чтобы согласие замолкнуть дало ему законное право наконец все же что-нибудь изречь – пусть даже для собственного удовольствия: – Э-э… м-м-м…

– Ты что – глухой? Заткнись, тебе говорят!

– Я нем как рыба. – Он довольствовался возможностью словесно обозначить свою немоту. – А ты, мне кажется, боишься. Дрожишь как осиновый кол.

– Осиновый кол вбивают в могилу колдуна.

– Извини, оговорился. Ну тогда осиновый лист…

Жанна ничего не ответила – только про себя выругалась.

– Боишься, боишься, – поддразнивал Бобэоби.

– Ну?.. – Она напомнила ему об обещании замолкнуть.

Боб решил показать свой гонор, пользуясь тем, что он такой храбрец и ее страхи ему неведомы.

– Не погоняй. Не запрягала.

– Тебе что – расцарапать физию? – Жанна с интересом разглядывала свои ногти. – Так я могу…

Он мигом сник, из чего следовало, что у него был печальный опыт – ходить с расцарапанной физией. Но при этом решил все же потребовать некоей сатисфакции:

– Позволь тебе напомнить, что у меня не физия, как ты выразилась, а лицо, причем по-своему привлекательное. Даже красивое. По мне, между прочим, бабы сохнут.

– Лучше бы ты сам засох.

Он всем своим видом изобразил усыхание проклятой смоковницы, о которой где-то когда-то слышал, а может быть, даже и читал, но забыл.

– Вот, пожалуйста… скрюченные ветки. – Боб скривил, нелепо вывернул и вытянул перед собой руки, призванные уподобиться ветвям смоковницы.

– Дурак… – Жанна плюнула бы с досады, если бы нашла подходящее место.

– Добролюбов, похож я на смоковницу? – обратился он к темноте, примерно соответствовавшей местопребыванию попутчика на его верхней полке.

– Каждому дозволяется найти себя в Евангелии, – отозвался из темноты Добролюбов.

– Ах, это Евангелие! То-то, я смотрю, что-то знакомое. – Боб воспользовался случаем, чтобы намекнуть на свое знакомство с Евангелием, и этим вынудил себя же признаться: – До чего же скучно, господа присяжные! Мне скучно… скучно… Этак простоим еще часа два, пока вызовут ремонтную бригаду, заменят оборванный провод, включат свет. Чем бы заняться, а? Чем бы этаким заняться?

– У тебя есть занятие – выполнить обещанное, – напомнила Жанна об обещании, данном в тамбуре вагона. – Темнота этому способствует…

– А что я обещал? Ах, это… но они там вдвоем, голубки. Воркуют. А посему это подождет, а мы пока… – Он с трудом разглядел в темноте на нижней полке портфель, оставленный Морошкиным. – О! Однако надо бы таможенной и пограничной службе поинтересоваться, что там, в этом портфеле.

Боб спрыгнул со своей полки.

– Это чужое. Не трогай.

– Для таможенной службы разрешен доступ. – Он раскрыл портфель, достал капсулу и поднял ее на ладони до уровня глаз. – Какой занятный предмет! Хотел бы я знать, что в нем. – Боб попробовал отвинтить крышку. – Не отвинчивается.

– Верни туда, откуда взял. – Жанна клацнула зубами: на языке лицевой жестикуляции это могло означать многое, в том числе и то, что она чертовски мила, непредсказуема и способна выкинуть любую штуку – даже укусить того, кто рискнет ее не послушаться.

– Слушаюсь.

В это время зажегся свет.

– Однако как быстро они управились. Просто чудеса. – Бобэоби тер глаза, ослепленные внезапным ярким светом.

В это время вошел Герман Прохорович и первым делом посмотрел на свой портфель.

– Я говорю, как быстро они управились, – подольстился Боб, заискивая перед тем, кому он мог внушить подозрение.

– Проводник сказал, что ремонтная бригада еще не прибыла.

– Откуда же свет?

– А вы не догадываетесь?

– Ни ухом ни рылом, – сказал Боб, не смущаясь грубости сказанного и тонким намеком напоминая кому-то из присутствующих, что ему после смерти, как голодному духу… обещано свиное рыло.

– Вообще-то, свет с Востока, как принято считать. – Морошкин заглянул в портфель, чтобы проверить, на месте ли капсула. – К тому же с нами в поезде едет Его Святейшество Далай-лама.

– Так это ему мы обязаны починкой? – Боб выразил почтительное удивление по поводу того, что могущество Далай-ламы распространяется даже на такую область, как починка электричества.

– Я лишь излагаю факты. Выводы делайте сами. И вообще мне с вами становится скучно, – сказал Морошкин, не догадываясь, что до него кто-то в купе уже жаловался на скуку.

– Факты – дело хорошее. А где же ваша спутница, позвольте спросить?

– У себя в купе.

– Они часом не скучают?

– Не знаю. Думаю, что нет. – Германа Прохоровича начинал раздражать этот балаган.

– Все-таки я хотел бы выяснить этот факт, – фиглярствовал Боб. – Факты – они ведь тоже нуждаются в выяснении, подтверждении и так далее.

– Исчезни же ты наконец! – рявкнула Жанна, после чего Боба как ветром сдуло из купе.

– Все-таки вы меня расстроили с этим свиным рылом, – сказала Жанна так, словно на самом деле хотела сказать нечто совсем другое, но не говорила, пока для этого не наступил благоприятный момент. – Жуткое дело – эти ваши голодные духи.

– Почему же мои? Я лишь пересказываю то, что слышал от сына. Он о них знал гораздо больше и, по-моему, даже знался с ними.

– Это как же?

– А вот так… По-свойски, – сказал Морошкин, словно этим что-то объясняя, впрочем не совсем понятное ему самому. – Это я для красного словца.

– Занятно. И что же советует ваш сын кандидатам… но только не в члены Политбюро, а в голодные духи? Впрочем, это одно и то же. – Собственная шуточка Жанну развеселила и в то же время заставила опасливо оглядеться по сторонам и постучать костяшками пальцев по вагонному столику. – Микрофон выключен, микрофон выключен, – произнесла она, как диспетчер, отвечающий за подключку микрофонов, и вернулась к разговору о голодных духах: – Ведь туда не сразу принимают, а, так сказать, выдерживают…

– Мой сын советовал не портить себе карму. Тогда все будет в порядке.

– Все будет в ажуре, – поправила Жанна, используя более понятное для нее слово. – Я слышала, что есть такие ясновидящие – ну, вроде этой самой Джуны, которые прозревают, кем мы были в прошлых жизнях, и могут исправить нашу карму. – Жанна с нетерпением поглядывала на Добролюбова, не зная, как намекнуть ему, чтобы он хотя бы на время исчез из купе.

– Гоните таких ясновидящих прочь.

– Слышал, Добролюбов? – Жанна переадресовала эти слова Николаю, надеясь, что он воспримет их как призыв оставить их вдвоем с Морошкиным.

– Ну слышал, слышал… – Добролюбов, зевая и придерживая очки, спрыгнул со своей полки.

– Ну почему их, собственно, гнать? Почему? – Прогнав Добролюбова, Жанна немного обиделась за своих ясновидящих. – Чем они провинились?

– Потому что это мошенники и шарлатаны.

– Разве карму нельзя откор… корректи… корректировать? – Она не сразу выговорила (выдавила, как пасту из тюбика) трудное слово.

– Нельзя. Это дело внутреннее. Вмешательства извне оно не терпит. Между прочим, не поспать ли нам немного? А то ночь, проведенная без сна… это потом скажется. Вы в документах на квартиру что-нибудь напутаете и вообще будете клевать носом. – Герман Прохорович, нагнувшись, стал раскатывать на нижней полке матрас.

– Подождите! – взмолилась Жанна. – Я вам не сказала самого главного. Эта квартира могла бы принадлежать нам. Вам и мне…

– Каким это образом?

– А таким… – Жанна постаралась минимальными словесными средствами – с добавлением внушительной мимики – выразить как можно больше.

– Не понимаю. – Он с тоской поглядывал на подушку.

Как переправляющийся через ручей, Жанна словно выискивала вокруг себя подходящий камень, на который можно ступить.

– Вы что – не мужчина? – Ступив на один камень, она искала следующий.

– Ну, допустим, я мужчина… – Морошкин выпрямился над своим матрасом. – Но, извините меня, я все же хочу спать.

– Еще успеете выспаться. Разве вам не хотелось бы тайком от жены… – Она выдержала многозначительную паузу. – …Иметь молоденькую?

– Однако вы себе позволяете… Нет у меня жены. Она умерла. Я вдовец. Старый, седой вдовец.

– У вас такая импозантная седина. И вы совсем не старый. Ой! – Жанна запнулась и прижала к губам пальцы двух рук, словно вместо Морошкина увидела перед собой совсем другого человека. – У вас изменился облик! Вы помолодели на двадцать лет!

– Не выдумывайте. Так что же вы мне предлагаете?

Жанна собралась с мыслями, чтобы ответить как можно короче и как можно точнее:

– Связь.

– Надеюсь, не телефонную? Хотя лучше было бы, пожалуй, телефонную…

– Нет, связь по телеграфу. – Она показывала, что умеет ответить шуткой на шутку, хотя обе шутки не из лучших и по крайней мере не слишком уместные.

– Зачем вам такой телеграф? У вас же муж…

– Это Бобэоби-то муж? Хм…

– И все-таки я не понимаю зачем…

– Допустим, я нуждаюсь в вашем покровительстве. Кроме того, вы мне поможете улучшить карму, чтобы у меня не было потом свиного рыла. А то со свиным-то ходить не слишком приятно…

– А если у меня другие матримониальные планы?

– Какие-какие? – Жанну озадачивало слово, которое она слышала чуть ли не впервые, и в то же время хотелось узнать, что оно значит.

Узнать, чтобы сразу благополучно забыть.

– Извините за вопрос. Вы что-нибудь в жизни читали? – спросил Морошкин, у коего складывалось впечатление, что она не читала ничего.

– Это на предмет того, знаю ли я всякие умные слова? Разумеется, читала. И очень многое. К примеру, роман Толстого «Лев и собачка».

– Это рассказ.

– Что вы говорите! А я приняла за роман и так переживала за собачку! – Жанна посмотрела на него с выжидательным превосходством: признает ли Морошкин, что она выиграла раунд?

Он признал, что проиграл, и приступил к следующему раунду:

– А еще что читали?

– «Анну Карамазову», первую главу.

– Каренину, наверное?

– Да-да, Каренину – вот где матримонии… Ну и еще кое-что…

– Перескажите.

Она оскорбилась, как честная девушка, получившая сомнительное предложение.

– Вы меня проверяете на вшивость?

– Что вы! Помилуй бог! Просто любопытно.

– В таком случае так и быть. Перескажу. – Жанна стала раскачиваться на месте, подсовывая ладони под ягодицы и тем самым готовя себя к пересказу, как прыгунья готовится к прыжку. – Героиня – актриса. Смуглая, как цыганка, и немного не в себе. У нее всякие бредовые фантазии. И на героя она загадочно смотрит. Пригласила его на свидание, а он так и не понял зачем. После этого сумасбродка приняла яд прямо на сцене и умерла. Ее похоронили. А герой страстно влюбляется в нее после смерти. Она ему является, дарит ему прощальный поцелуй, и он тоже умирает, чтобы в потустороннем мире быть с нею вместе, поскольку они оба тронувшиеся, хотя и нетронутые.

– «Клара Милич» Тургенева. Целиком прочли?

– Спрашиваете! Не могла оторваться.

– Тогда еще что-нибудь перескажите. У вас хорошо получается.

– «Дневник сатаны» подойдет? Только книга потрепанная, давно, видать, изданная. Еще до семнадцатого года.

– Валяйте!

– Словом, было так. Сатане наскучило ошиваться на небе: все одно и то же. Поэтому он принял человеческий образ и спустился на землю. Встречает одного мужика с закидонами. У него дочка, прекрасная, целомудренная и нетронутая, как Богоматерь. Сатана в нее втюхивается, то бишь влюбляется, даже хочет жениться, но тут выясняется, что дочь-то вовсе не дочь, а проститутка, сожительница того мужика и вообще растленная тварь, которая лишь прикидывалась святошей.

– Ну а что там дальше?

– Неизвестно. «Дневник» остался неоконченным. А жаль. Так хотелось узнать.

– Где вы взяли эту книгу? – Из всех возможных вопросов Морошкин задал самый простой, но он-то и озадачил Жанну, и она не сразу ответила:

– Где взяла? Где я, значит, взяла? Ага! Если скажу, не поверите. Но так и быть – слушайте.

Для начала Жанна озаботилась обстановкой, соответствующей ее рассказу. Она встала, выключила верхний свет, а из боковых светильников оставила лишь один, да и тот прикрыла газетой, создавая таинственный полумрак. После этого снова забралась к себе на полку и уселась, скрестив ноги.

– Значит, было так. Внимайте. Меня от техникума отправили поварихой со стройотрядом в братский Казахстан. Почему меня? И почему поварихой? Потому что я на одном капустнике в присутствии директора и учебной части стучала ложкой по дну кастрюли и орала похабные частушки. И все решили, что я повариха. Вот и послали кашеварить, варить гороховый суп и подмешивать кое-что в еду: мяту, пустырник и зверобой, чтобы мальчики лучше переносили воздержание и не лезли на стену.

– Кое-что? В каком смысле?

– Мята, пустырник, зверобой – безобидные травки, но только не этот пресловутый бром. Чтоб вы знали, бром – это миф. – Жанна обрадовалась случаю показать превосходство в знаниях.

– Спасибо за справку.

– Справки выдают в поликлиниках, а я вам просто говорю по дружбе. Если услышите, что в армии или где-то там еще подмешивают бром, не верьте, чтобы не облажаться. Это туфта.

– Хорошо-хорошо. Пожалуйста, дальше.

– Там, в Казахстане, – поселок среди степей, восемь-девять домиков, бедность страшная, все разорила советская власть… – Жанна снова постучала костяшками по столику. – В магазине продают лишь вермишель и питьевой спирт. Поэтому голосовать никто не ходит. Когда из комиссии пришли уговаривать одну казашку, та сказала: «Ни “сялимины” сена, ни палки дров! Муж дома не ночует! Не пойду голосовать!» Эту фразу у нас потом повторяли как анекдот. Под спирт оно в самый раз…

– Где вас поселили?

– В заброшенной школе, только без парт. Все парты местные порубили на дрова.

– Где же вы работали?

– На заводе по производству удобрений. Мешки таскали. И всякой отравой дышали. Скудную почву целинных степей ведь надо удобрять, чтобы она хоть что-нибудь родила. Вот мы шесть дней и вкалывали, а на седьмой – отдыхали. Я, как после обеда всю посуду перемою, в степь уходила гулять. А там страшное пекло, марево зноя и змеи под ногами шурк-шурк…

– Не боялись?

– Привыкла. Научилась разбираться, через какую змею перешагнуть, а какую стороной обойти. Если же с желтеньким – ужик, – то на него если и наступишь, не страшно. Не ужалит. И я уходила далеко-далеко. И вот однажды.

– Так-так. – Морошкин изобразил живейший интерес. – Что же случилось однажды?

– Однажды забрела я черт знает куда. Смотрю: места незнакомые, дикие, потерялась. Только камни да чахлые колючки. И ветер обжигает – как из печного зева. Куда дальше идти, не знаю. Хоть ложись и помирай. И тут вдалеке словно мелькнуло, поманило что-то сквозь марево. Я пригляделась: саманный домик! Увязая в песчаных осыпях, пробираюсь к нему. Думаю, люди живут, пустят, дадут напиться, подскажут обратную дорогу. А самой тревожно и жутковато, что домик посреди степи – один, других домов рядом нет, и этот какой-то странный, без окон и – с вывеской. Я уж решила, что магазин или склад какой-нибудь, но тут, смотрю, на вывеске написано: «Библиотека». Я зажмурилась, ущипнула себя за щеку, снова открыла глаза. Библиотека! Я уж хотела прочь бежать, но ноги в песке увязают, да и куда убежишь! Я понуро поплелась к этой самой библиотеке, как к воровскому притону или другой какой малине. Постучалась. Мне открыл библиотекарь, седой, хотя и не старый, в дамских туфельках, безрукавке и тюбетейке. Похож то на русского, то на казаха: облик меняется так же, как у вас. Или свет из окон по-разному падает.

– Вы же сказали, что окон нет.

– Оказалось, есть. Только узкие, как щелочки. Пригласил войти: «Прошу, прошу… весьма обяжете… очень рады». Я вошла этак бочком и со смешочком. Он смешок мой сразу заметил. Спрашивает: «Что это вас развеселило?» «Туфельки на вас… женские», – отвечаю. Он мне на это: «Женские? Неужели? А сам я кто?» – «Вы мужчина». – «И что из этого следует?» – «Вам лучше знать». – «Что ж, у меня есть объяснение. Дхарма в равной степени приемлет и мужчин, и женщин». – «А гермафродитов?» – брякнула я. «И гермафродитов тоже», – ответил он, и тут я поняла, что все это мне снится (наверное, сморило в степи от зноя) и надо бы проснуться, но проснуться не могу. Силюсь – и не могу. Поэтому приходится все это принимать за явь.

– Ну а книги? – спросил Морошкин, не любивший откровений о чужих снах и сам о своих никогда не рассказывавший.

– Библиотекарь спросил, что бы я хотела почитать. «Дайте мне что-нибудь про эту вашу Дхарму, а то я толком не знаю, что это такое». – «Дхарма – одна из трех драгоценностей наряду с Буддой и Сангхой. Иными словами, буддийское учение. Но вам еще рано об этом читать. У вас сознание не подготовлено. Поэтому я вам дам что-нибудь попроще, но тоже полезное. Вот, к примеру, Тургенев». И – протягивает мне «Клару Милич», хотя героиня вовсе не Клара (это ее сценический псевдоним), а Екатерина. «Это я быстро прочту», – говорю я ему (повесть-то небольшая). – Дайте мне еще что-нибудь». – «Еще вам? Ну, пожалуйста, эту…» И берет с полки «Дневник сатаны». И еще мне томик Лермонтова сует. «А это зачем?» – спрашиваю. «Там тоже много полезного». Наверное, намекал на то, о чем вы нам рассказывали. Ну там, «пустая и глупая шутка» или что-нибудь в этом роде. Отоварившись книгами, я стала благодарить и прощаться. И тут проснулась. Оказывается, я и впрямь спала и никакого домика нет. И библиотекаря в туфельках тоже нет.

– А книги?! – выдохнул Морошкин, словно о главном она умолчала.

– Что книги? – Жанна удивилась, что он спрашивает о книгах, тогда как с ними все предельно ясно. – Книги у меня в руках, но мало ли… Кто-то бросил, а я подобрала по дороге.

– Дорогу-то обратно нашли?

– Мигом. По указателям. На каждом участке пути – свой указатель.

– А всего участков сколько?

– Восемь.

– Вот вам и Восьмеричный путь – Четвертая благородная истина буддизма, – сказал Морошкин так, словно при всем том, что у нее было с избытком, только этого одного ей и не хватало.

– Позвольте вас немного побеспокоить. – Боб просунул голову в соседнее купе, повертел ею, присматриваясь к обстановке и принюхиваясь к запахам. – У вас сладенького не найдется? Конфетки там или чего… А то я, знаете ли, не могу заснуть без сладенького. Такая привычка…

– Не найдется. Я сладкого не ем. – Капитолина, сидя на нижней полке, взбивала острыми кулачками подушку, но с появлением Боба прижала ее к груди и закрылась ею, как щитом.

– Не едите сладкого? Какая досада! А какое едите? Горькое? Соленое? Может быть, кислое? Многие, представьте себе, любят кислые щи, недозрелые яблоки или крыжовник – такой, чтобы слезы выступили и чихнуть захотелось.

– От кислого не чихают.

– А от какого чихают?

– От нахального.

Боб протиснулся в дверь и замер, стараясь не шевелиться до тех пор, пока до него не дойдет суть сказанного.

– Надо понимать, вы считаете меня нахалом? Нет, нет, не отказывайтесь. Не отрицайте. Да я, собственно, и не против. Если нравится, считайте. Хоть нахалом, хоть кем-то еще. Я стерплю. У меня есть знакомые лабухи из консы, то бишь консерватории, так они Первый концерт Чайковского называют «Чайником». И – ничего. Чайковский терпит, из гроба не встает. Поэтому и вы зовите. Мне не привыкать. Но только кислое со сладким не мешайте. Это все равно что смешивать добродетель с пороком, как это часто бывает у Моцарта. Те же консерваторские лабухи, желая донести до меня самую суть Вольфганга Амадея, приводят пример: юная прелесть, целомудренная невинность, широко раскрытые глаза, белые гольфы, юбка в шотландскую клетку, а через несколько тактов ее сношает кобель. Я вас смутил?

– Да, смутили.

– Простите, ради бога, простите. Я хотел для наглядности. Ведь у вас в Одинцове этих кобелей… как собак нерезаных. Впрочем, они сами и есть эти собаки. Я о кобелях говорю. Они собаки и есть. Причем бродячие. А к чему я об этом заговорил?

– Мне неинтересно.

– Хорошо, хорошо, я умолкаю. Но при этом все же договорю, если позволите. Вот вы, к примеру, вся такая добродетельная, возвышенная, а порок вокруг вас так и вьется. Увивается за вами мелким бесом. А все почему? Потому что порок сладок, а добродетель – те же самые зеленые яблоки, недозрелый крыжовник или кислые щи, кои ваши одинцовские бабы в горшках варят, да еще по своим секретным рецептам. Ложкой зачерпнешь – и скривишься. Кисло! А от сладкого во рту приятно делается. И не только во рту, но и в печенках. Ведь печень сладкое-то любит – особенно после того, как ее проспиртуешь и промаринуешь за неделю запоя, и она лишь жабры раздувает, словно выброшенная на берег рыба. Да и кто ж его не любит, сладенькое-то! Все, кого ни возьмешь, – любят. И особенно – балерины Большого театра. Так откровенно и признаются: обожаем сладкое, то бишь порок, но только чтобы порок этот самый был не просто так, а с каким-то изыском. А вы?

– Что я? Я спать хочу.

– Ну вот, сразу спать. А поговорить? Помечтать?

– Я вам не балерина…

– Вот вы меня уже и ревнуете… к балеринам. А я – просто поговорить. Выяснить кое-какие вопросы. А то нам здесь доказывают, что Далай-лама, спустившийся с Тибета или откуда-то там еще, способен восстанавливать упавшее напряжение в сети. Причем без вмешательства рук. На чистом внушении. Вы в это верите?

– Я спать хочу, – повторила она, надеясь, что со второго раза до него дойдет, как она устала и если о чем-то мечтает, то лишь о сне.

– Ну и спите… а я рядом с вами прилягу. Что вы от меня шарахаетесь! Вот вы какая бояка. К вам не прикоснись. Тогда я буду стоять, как часовой, ваш девственно чистый, целомудренный сон оберегать. Или все-таки можно прилечь?

– Я закричу. Я позову на помощь.

– Вот вам, пожалуйста… Сразу и кричать. А у меня к вам вопрос имеется. Раз уж у вас с Морошкиным такая задушевная дружба, вы скажите, с кем он там на платформе беседовал. Вернее, с кем беседовал – нам известно. А вот о чем?

– Мне он не докладывал. У него и спросите.

– Спросим, спросим. Но важно сопоставить: что вы скажете, а что – он. И еще вопрос, если позволите. А что у него в капсуле?

– Я не спрашивала. Если Герман Прохорович сочтет нужным, он сам скажет.

– В таком случае разрешите вас покинуть.

– Разрешаю. И чем скорее, чем лучше.

– А дверь закрыть можно?

– Только с той стороны.

– С той стороны может только проводник. У него для этого особый ключ имеется. А уж я с этой… с этой… чик-трак. На ночь все пассажиры закрываются.

– Не смейте. Я закричу.

– Кричите, а я вот все-таки рядом с вами прилягу…, вот так… А вы колени-то не выставляйте, не упирайтесь ими мне в грудь, а то этак грудь продавите. Ноги-то вытяните, а ко мне лучше задком повернитесь. Или я вас сам поверну. Вон какой у вас задок… мягкий, округлый… Вот вы вся и ослабели, податливой стали, безвольной. И в горле у вас пересохло. Это хорошо. Это оттого, что в первый раз. Страшно. А уж вам пора, пора… Поэтому чего уж там – подол платья приподнимите, а вот эту деталь вашего нижнего белья, наоборот, спустите вниз… впрочем, я сам, сам… а рот вам, уж вы простите, ладонью зажму, а то вы и впрямь закричите. И не кусайте мне пальцы. Иначе и по мордам можно получить, как в том анекдоте.

Боб отдернул руку со следами зубов на пальцах, хотел замахнуться, насколько позволяла теснота в купе, но тут Капитолина исхитрилась, вынырнула из-под его рук, и Боб почувствовал, как грудь ему кольнуло что-то острое, и увидел наставленный на него нож.

– Вы что – сдурели? Откуда у вас? Зачем? Бросьте!

– Если дернетесь, проткну насквозь, – тихо сказала Капитолина, удовлетворенная тем, что ее угрозу от исполнения отделяют секунды, над коими у него нет никакой власти, поскольку вся власть принадлежит ей.

Жанне надоело дожидаться мужа, лежа на полке и ворочаясь с боку на бок – ворочаясь самой и переворачивая холодной стороной подушку. И она вышла в тамбур покурить.

Вышла, верная испытанному правилу: ожидаемое вернее сбывается, когда его не ждешь. Вот и Жанна старалась не ждать. Она внушала себе, что просто пускает дым и разглядывает плавающие в воздухе кольца, не задумываясь ни о чем, а тем более о муже: где он там пропадает и скоро ли вернется восвояси после всяких фиглей-миглей или – на торжественный лад – выполнения возложенной на него почетной миссии.

Жанне понравилось иносказание: вот, мол, на Боба возложили и он выполняет. Возложили некие заинтересованные круги, к коим причисляет себя и она. Заинтересованная. Впрочем, иносказание ей быстро надоело, и Жанна сменила пластинку (вернее, повернула ее обратной стороной, как нагретую подушку): где он там шляется, черт!

Оказывалось, что она его все-таки ждет, как узник ждет, когда же к нему в тюремный мешок прокопают подземный ход и он сможет выбраться наружу. Ждет и тем самым отдаляет наступление долгожданного момента. Поэтому самообман не удался, и следовало ожидание заменить на поиски.

Жанна прошлась по коридору вагона и заглянула в другой тамбур – противоположный. Пусто. Тогда устремилась в вагон-ресторан, словно ее осенило, словно она прозрела, как этот самый Сиддхартха Гаутама, будущий Будда, под священным деревом (об этом поведал Морошкин).

Ну конечно же! Где его искать, как не в вагоне-ресторане!

И не ошиблась адресом: Боб сидел там за столиком и пил (хлебал) водку, но только наливал ее не из графина в рюмку, а, наоборот, сливал в графин остатки из других рюмок, пока официант не смахнул их со стола (правило всех официантов: оставлять на столе как можно меньше посуды).

– Ну что, Бобэоби. Рассказывай. Пой свою песню, акын. – Жанна подсела к мужу, уперлась локтями в стол, а кулаками – в подбородок.

– Пою. – Боб согласился быть акыном, лишь бы Жанна не отняла у него графин. – Она меня чуть не зарезала.

– Кто?

– Наша праматерь Ева.

– А точнее?

– Та, что с Капитолия. То бишь Капитолина.

– Чем не зарезала? Заточенной бруском ручкой от кастрюли?

– Ножом.

– Откуда в Одинцове ножи?

– Не знаю. Но бабы их прячут в бюстгальтерах или пришивают особые карманчики к трусам. Словом, без ножей не ходят.

– И что же? Ты свою миссию не выполнил? – Заранее найденный оборот речи Жанне пригодился. – Провалил ты миссию?

– Миссия – это мессия? – бестолково спросил Боб.

– Миссия – это месиво. Месиво в твоей дурной башке. И месиво в графине, куда ты сливаешь остатки из других рюмок. Думаешь, я не вижу?

– Ты все видишь. Ты всевидящая.

– Поговори у меня! Так ты облажался?

– Обижаешь… – Боб озаботился тем, как бы не выдать правду и в то же время не соврать так, чтобы его сразу разоблачили.

– Значит, оказался молодцом? – Жанна предлагала ему подтвердить то, во что и так не особо верила, а если бы он еще и подтвердил, то и вовсе разуверилась бы.

Он это просчитал и поэтому произнес уклончиво:

– Ну, может быть, не совсем… Все-таки скромность не позволяет.

– Ах, ты у нас скромняга… Я и забыла. Тогда выкладывай то, что скромность тебе позволила. Было у вас или не было?

– Ну, наверное, было. – Боб загадочно пожал плечами, не столько отвечая на вопрос, сколько осторожно подводя Жанну к мысли, что она могла бы о таком и не спрашивать.

Если что-то могло ее убедить, то лишь такой ответ.

– Герой! Дай я тебя поцелую…

Он решил и дальше разыгрывать скромность, чтобы разом списать на нее все неувязки в изложении фактов.

– Ну, не такой уж герой… – Тем не менее подставил щеку для поцелуя.

– Налей, пожалуй, и мне…

Он плеснул ей в рюмку, умудряясь при этом недолить, чтобы самому больше хватило.

– Не жидись, как говорили у нас во дворе. Что ты за жмот! Наливай полнее.

Он выполнил ее просьбу настолько, насколько она была приказом.

– Только закуси нет никакой.

– Выпьем без закуси. Он нас все свиным рылом пугает, а у самого теперь развесистые оленьи рога. Вот за это и выпьем. Хорошо я сказала?

– Ты всегда говоришь хорошо.

– Вот и выпьем. Как говорится, заложим за воротник. Ты, конечно, дрянь порядочная, раз жене изменяешь. – Она хлебнула из рюмки – в голову сразу ударило и ее повело.

– Ты, что ль, не изменяешь?

– У меня благородная цель. Я укрепляю дружбу между народами и борюсь за мир. Так что мы оба бойцы невидимого фронта, и указы о наших наградах не печатают в газетах.

– Тебя хоть раз-то наградили? – усмешливо спросил Боб.

– Наградили ко дню рождения.

– Медалью? Или сразу орденом?

– Букетиком мимозы и тортом «Птичье молоко», – ответила Жанна, скромно опуская глаза.

Все-таки часа в четыре все улеглись и хотя бы немного поспали, слыша сквозь сон, как стучат колеса, ударяют по стеклам редевшие взбрызги дождя и погромыхивает мебель, которую грузчики двигают на верхних этажах неба.

Первым проснулся Морошкин. Вернее, он толком и не спал и открыл глаза, чтобы в этом убедиться: никакой разницы между сном и явью. Как раз было Бологое, где поезд простоял две-три минуты. Отогнув угол оконной занавески, Морошкин долго созерцал сползавшие по стеклу мутные, извилистые струйки. Значит, ночная гроза иссякла, истончилась, деградировала до жалкой измороси. Вот так оно в жизни и бывает…

Когда поезд тронулся (лязгнул и дернулся), Герман Прохорович достал фонарик, тихонько пожужжал им, накрыв одеялом, чтобы никого не разбудить, и, наведя лучик на багажную полку, прежде всего убедился в сохранности бесценного груза – портфеля, который он уместил рядом с чемоданом молодых супругов и рюкзаком Добролюбова.

Портфель так и стоял на своем месте, ничего с ним не случилось; за время пути его ни разу не тряхануло и не сдвинуло с места.

Но Морошкин все же снял его с полки и переставил на пол, поближе к своей постели, чтобы можно было, свесив руку, в любой момент до него дотянуться, уберечь от падения, если поезд резко затормозит или вообще сойдет с рельсов, перевернется вверх колесами и свалится под откос. Такая забавная перспектива рисовалась его воображению как пугающий мираж, но он убеждал себя, что портфель и в этом, и в любом другом случае должен уцелеть.

Портфель для него – самое дорогое, в случае утери невосполнимое, как для дипломатического курьера – порученная ему почта, зашифрованные депеши, секретная переписка правительств.

Впрочем, сравнения здесь неуместны – тем более такие, навеянные бессонницей, поскольку портфель – единственный, не имеющий дубликатов, и никакому курьеру, делающему карьеру, не дано уподобиться Герману Прохоровичу, сопровождающему такой ужасный груз.

Однако курьеры карьеры не делают, и надо все-таки еще поспать хотя бы до Ленинграда, чтобы завтра… какое там завтра – уже сегодня… Но как заснешь? Мама Ефросиния Дмитриевна, неестественно прямая, словно она носила под платьем стиральную доску, привязанную к спине, с шишаком волос, заколотым гребнем, узкими бедрами и широкими плечами говорила когда-то: «Лежи тихонько, и сон к тебе придет, как бородатый старик с большим мешком».

Вот он лежит – честно, словно пионер, но что-то старик не приходит и в свой мешок его не засовывает.

Впрочем, все это глупости. Надо о чем-то другом подумать… скажем, о завтрашнем… о сегодняшнем дне, как он со своим портфелем прибудет к заливу, где будет ждать его катер. С катером списались, потом созвонились по междугородней связи и окончательно договорились: в одиннадцать он будет ждать. Только бы выспаться хоть немного.

Эх, мама, мама! Ты и не знала, что с таким грузом ни в какой мешок не уместишься, руки-ноги растопыришь и не пролезешь, как Ивашечка не пролез в печной зев.

Впрочем, все это ерунда. Если уж не дано заснуть, то и не заснешь, и нечего тут маму вспоминать. Лучше к ней в Востряково – прямо от входа метров двести – почаще ездить. Маму похоронили в ее любимом платье и свадебных туфельках, кои она забрала с собой (это был знак, чтобы отец больше не женился).

В землю зарыли Ефросинию Дмитриевну – зарыли по-русски и земелькой же из горсти и присыпали, а не стали совать – проталкивать – в печной зев.

Печной зев… печной зев… Ивашечка… мама. Надо просто долежать до Ленинграда, натянув одеяло по самый подбородок и глядя на свесившиеся с полки ступни Добролюбова и откинувшуюся руку Боба. Счастливцы: им все дано, но вот, кажется, и они проснулись…

У себя на верхней полке заворочался Добролюбов, обнимая подушку. Затем зашелся хриплым, прокуренным кашлем Боб, будущий голодный дух, после них и Жанна зевнула, как гиена, и клацнула зубами: это означало, что и она проснулась.

Проводник тотчас (словно дежурил и прислушивался под дверью) принес чаю. И сразу попросил расплатиться за все чаи, вечерние и утренние. Точно указал, сколько было отпущено сахара.

Боб, спустив ноги с верхней полки, захлопал себя по карманам, якобы отыскивая кошелек; Добролюбов стал отсчитывать на ладони мелочь, собираясь расплатиться только за себя, а Жанна отвернулась к стенке, намереваясь еще поспать.

Морошкин заплатил за всех и открыл портфель, чтобы тотчас закрыть его, не осматривая, словно этому интимному процессу мешало присутствие посторонних.

– Между прочим, общество интересует содержимое вашей капсулы, – сказал Боб, снова с ногами забираясь на полку. – Если не секрет, конечно, что в ней?

– Можно не отвечать на ваш вопрос? – спросил Морошкин с упреком, который означал: можно ли не задавать подобные вопросы?

– Разумеется. Но все-таки лучше было бы ответить. Хотя бы из вежливости… – Боб пристально изучал кончики пальцев, словно вежливость была некоей тонкой субстанцией, скрывавшейся где-то под ногтями.

– Ну что ж, извольте, коллега… Я называю вас коллегой, поскольку вы когда-то учились на моем факультете.

– Да, да, весьма польщен. – Боб разгладил на коленях джинсы, словно лесть способствовала скорейшему исчезновению складок.

– Не знаю, доставит ли вам удовольствие мое сообщение, но у меня два с половиной дня назад умер сын…

– Ах, как ужасно! Мы вам сочувствуем, – отозвалась Жанна, отворачиваясь от стенки, чтобы Герман Прохорович не преминул заметить, что она из сочувствия к нему прослезилась. – Примите глубочайшие соболезнования, или как там говорится…

– Соболезнования. Ты не ошиблась, – успокоил жену Боб.

– А вы примите мою благодарность. Я говорю об этом так спокойно, потому что по буддийским понятиям смерть – явление обыденное и даже банальное. В ней нет ничего ужасного, пугающего и тем более сакрального. Просто прервался поток иллюзий – вот и все.

– Вот и все дела, – Боб по-своему выразил ту же идею.

– А Страшный суд? – спросил Добролюбов, у которого упали с носа очки, и без них он стал выглядеть беззащитным и близоруким – и впрямь как перед Страшным судом. – И вообще предстать перед Богом, Творцом вселенной – и это иллюзия, по-вашему?..

– Для буддиста вселенная не сотворена, а существует вечно, периодически разрушаясь и восстанавливаясь. Впрочем, не будем заплывать так далеко…

– …За буйки, – подхватил Боб высказанную мысль и придал ей конкретные, осязаемые формы, сделавшие ее совершенно непонятной.

– За какие еще буйки? – спросил Морошкин, на всякий случай оглядываясь, словно буйки могли находиться здесь, рядом, маскируясь под другие предметы.

– Это он образно… – Жанна по праву жены истолковала намерения мужа.

– Вы сказали: не будем заплывать далеко. А я добавил: за буйки.

– Ах, эти буйки! Простите, давно не был на взморье. Как-то, знаете, не до этого…

– А ваш сын был буддистом? – спросил Добролюбов и с извиняющейся улыбкой взглянул на Жанну, которая одновременно с ним задала этот вопрос:

– А ваш сын?..

– Да, – произнес Морошкин так, будто в этом коротком слове содержалось все, что нельзя было вместить в более пространный ответ.

– …Буддистом? – переспросила Жанна, словно она чего-то не расслышала и в его ответе скрывалось нечто, нуждавшееся в уточнении.

– Да, да! – раздраженно повторил Морошкин. – И поэтому он завещал кремировать его, а прах развеять над Финским заливом.

На минуту все смолкли.

– …Над Финским заливом? – пролепетала Жанна, опасаясь, что Добролюбов вновь задаст этот вопрос одновременно с ней и этим лишит его всякого смысла. – Развеять?

– Я же, кажется, сказал. – Герман Прохорович готов был усомниться в том, что он говорил, раз этого упорно не понимают.

– Вот это да! И я бы так хотела. – призналась Жанна.

Боб гадливо поморщился.

– Значит, мы едем рядом с пеплом от сожженного трупа. Хорошенькое дело. Не очень-то это вдохновляет. Вы должны были бы взять отдельное купе, в конце концов.

– Заткнись, – прошипела жена, хотя сама подумала о том же.

– Почему это я должен заткнуться? Я что – не имею права сказать?

– Молодой человек, вообще-то, прав. Я поэтому и избегал этой темы. Но вы сами настояли. – Морошкин смущенно улыбнулся в знак того, что теперь ему приходится извиняться. – К тому же я пытался избежать попутчиков. Но спрос на билеты столь велик, что на одного купе мне не продали, а СВ в этом поезде нет. Да и все равно проводник нашел бы предлог, чтобы кого-нибудь подсадить. Знаете, как у нас… Билет билетом, но все зависит от высочайшего соизволения. – Он поднял глаза к потолку, но, чтобы высочайшее соизволение не было истолковано превратно, добавил для ясности: – Я имею в виду, конечно же, проводника.

Жанна решила, что сейчас будет нелишним всех немного рассмешить, чтобы загладить неловкость, возникшую из-за бестактной и глупой болтовни мужа, вынудившей Морошкина перед ним оправдываться, а заодно продемонстрировать свою осведомленность в том, как живут великие. Неловкость усилилась оттого, что в купе зашла Капитолина с полотенцем на шее. Перед этим она заняла очередь в туалет, и Жанна поспешила воспользоваться этим к своей выгоде:

– Чур я за тобой. Скажешь, что я занимала.

– Что занимала? – Капитолина была слегка огорошена этим внезапным натиском.

Жанна снисходительно улыбнулась ее непонятливости.

– Ну не сто рублей же, дорогая. Всего лишь очередь, очередь. – После этого Жанна вернулась к своему намерению всех смешить и развлекать на примере жизни великих, о которых она кое-что слыхала: – Мне рассказывали, что академик Капица, гений в области химии или физики, – я точно не помню, но ему, однако, не очень повезло с сыном… Так вот этот Капица имел привычку называть сына «мой дурачок». Ха-ха-ха! Мой дурачок – сыночка-то… Представляете! Умора! Между прочим, я так же иногда называю своего мужа. – Жанна рассчитывала на успех своей остроты, но никто не засмеялся, кроме Боба, который некстати хохотнул и тотчас смолк, словно получил увесистый подзатыльник.

– Действительно, смешно… – сказал при этом Морошкин, догадываясь, что Жанна старалась (трепыхалась) ради него.

Но она держала в запасе еще кое-что.

– Граждане, у меня родилась идея, – сказала Жанна слегка обиженно из-за отсутствия должного внимания к ней. – Сегодня каждый постарается подсуетиться со своими делами. Кто-то навестит больного духовника, кто-то займется подаренной квартирой, кто-то посетит Эрмитаж, – она толкнула плечом Капитолину, – а кто-то совершит печальную церемонию над Финским заливом. Завтра же мы встретимся в том же составе…

– Зачем? – спросила Капитолина, мечтавшая поскорее избавиться от Жанны и ее мужа.

– Хороший вопрос, – сказала Жанна, словно у нее не было другого способа всем внушить, что на самом деле вопрос очень плох. – Кто на него ответит?

– Можно я? – вызвался Боб (для него это был шанс оправдаться за допущенную бестактность).

– Слушаем тебя, Бобэоби.

– Мы должны встретиться, чтобы поддержать товарища после совершения печальной церемонии.

– Умница. Можешь, если захочешь. Да, мы должны поддержать Германа Прохоровича. В этом цель нашей завтрашней встречи.

– Я, собственно, не очень нуждаюсь, – сказал Морошкин, на самом деле благодарный Жанне.

– Извините, конечно, но это вам сейчас так кажется. Завтра же одному… с этой вашей капсулой… в незнакомом городе…

– Я Ленинград очень хорошо знаю, – возразил Морошкин, скорее не возражая, а соглашаясь с Жанной. – Я здесь вырос, учился и вообще…

– И вообще вы баюкали в колыбели новорожденную революцию, – подхватила Жанна, и на этот раз ее остроту оценили – все улыбнулись, кроме Капитолины.

– Что ж, я согласен. Называйте место.

– Раз вы потомственный ленинградец, то вы сами и называйте…

– Хорошо, есть одно кафе, как раз недалеко от Эрмитажа.

Жанну слегка задело, что место выбрано к выгоде Капитолины, и она решила отыграться на времени:

– Я предлагаю завтра в два часа дня.

Все подумали и согласились.

Перед самым Московским вокзалом, когда все уже стояли с вещами в коридоре, по вагону, протискиваясь между пассажирами, оттесняя женщин и детей, прижимаясь (прилепляясь) грудью к мужчинам, прошли зазывалы – две цыганки. Обе были смуглые до черноты, одна совсем старая, пропахшая табаком, с бельмом на глазу, другая помоложе и постройнее. Обе шуршали пестрыми юбками, шелестели монисто, посверкивали серьгами с поддельным жемчугом и показывали золотые коронки на передних зубах (намеренно держали приоткрытым рот).

– Погадаю на трефового короля, – пела старуха.

– Снимаю сглаз, порчу, – вторила ей та, что моложе.

– Девочки, кому аборт – недорого, – заговорщицки предлагала первая.

– Исправим карму, – обещала вторая.

– Сама, что ли, исправляешь? – спросил Морошкин, пока она переступала и перетаскивала юбки через его портфель.

– Зачем сама? Ученые люди есть. Вот адресок, барин. – Она достала из-за пазухи и протянула ему бумажку.

– Какой я тебе барин? Я – мужик, пролетарий умственного труда.

– Не пролетарий ты. Барин и есть. Вон руки белые и борода вся в серебре… Только сына потерял – хоронить едешь.

Морошкин обомлел.

– Ишь ты! Откуда про сына знаешь?

– А у тебя на лице все написано. Позолоти ручку – я тебе еще больше скажу. – Цыганка выставила лодочкой ладонь для позолоты.

– Не надо мне. Не хочу. Хоть ты сама меня озолоти, не буду.

– Боишься, барин… Не из храбрецов ты, однако.

– Ну боюсь…. Боюсь я свое будущее узнавать. Давай адрес.

– Я тебе все будущее открывать не стану. Только скажу… на ушко шепну… – Цыганка и впрямь потянулась губами к его уху. – Скажу, что сейчас ты вдовый, барыню свою схоронил, но скоро опять женишься.

– Не было у меня никакой барыни. Жена вот была…

– А она для тебя – та же барыня…

– На ком женюсь-то?

– На одной тут, помоложе тебя… Только ты ей верь. Не прогадаешь.

– Герман Прохорович, вы же интеллигентный человек. Неужели вы цыганок слушаете? – не выдержала и вмешалась Жанна, беря Морошкина под руку, как поводырь слепого, и отводя в сторону – подальше от ямы, куда он по неосторожности мог упасть.

– А ты молчи, завистница. Лучше о душе подумай. Тебе жить недолго осталось, – сказала цыганка, словно не о Жанне, а о ком-то другом, кто был где-то далеко и не мог ей на это достойно ответить.

Но насчет самой Жанны цыганка ошиблась: та ответить как раз могла.

– Недолго? Мне? Да я тебя переживу и морду тебе расцарапаю.

– Не расцарапаешь. Коготки-то спрячь. – Цыганка сняла и натянула под смуглым подбородком платок, острый как бритва.

– Девочки, не ссорьтесь, – примирительно сказала старая цыганка. – Никто из вас не умрет. Это мне, старухе, помирать пора.

– Слыхала? – Жанна хотела посильнее толкнуть свою обидчицу, но чуть не обрезалась о ее натянутый платок. – У-у, чтоб тебя!.. – Она отдернула руку.

– Я-то слыхала, но ты меня, похоже, не услышала.

– А что ты мне такого сказала, чтобы тебя слушать?

– Что сказала, повторять не буду.

– О душе, что ли?

– И о ней тоже.

– Ой-ой, держите меня! Так никакой души нет. Во всяком случае, буддизм так считает. Верно, Герман Прохорович?

– В известном смысле, пожалуй, верно, – сказал Морошкин, никогда до конца не соглашавшийся с собеседниками, даже если они повторяли его собственные слова.

– Что ж ты адресочки раздаешь, а сама об этом не тумкаешь, – насмешливо упрекнула Жанна цыганку.

– Я тумкаю, – ответила та, вновь повязывая платок. – Только говорю, как вам, дуракам, понятнее.

Между тем поезд прибывал к Московскому вокзалу.

– Московский вокзал, – объявил проводник, словно без него никто об этом не узнал бы.

Как всякому москвичу, приезжающему в Ленинград, Николаю Добролюбову нравилось думать, что у него есть заранее намеченная программа, о коей на досуге так приятно помечтать, что-то добавить, что-то убрать или поменять местами, хотя бы от этого ничего и не изменилось. И пусть она затем наверняка сократится, ужмется или вообще не будет выполнена, но приезжающий все же утешается мыслью, что она была, его заветная программа.

Была! И это гораздо лучше, чем вообще не иметь никакой программы и тем самым истолочь драгоценный подарок – несколько дней пребывания на берегах Невы, – как горький лекарственный порошок в ступке, чтобы затем принимать по ложечке.

Принимать и строить при этом страдальческие мины, означающие, что вместо наполненной, счастливой и беспечной жизни ему подсунули обманку в виде каких-то мелких дел, унылых забот и пустых обязательств, на кои так жалко тратить бесценное время.

Программа Николая Добролюбова включала многое – и Эрмитаж, и Русский музей, и Царское село, и Петергоф, и другие пригороды Северной Пальмиры, но он не обольщался и трезво сознавал, что все это лишь мечты. Ведь ехал он не за этим, а по весьма печальному (слава Богу, не скорбному) поводу – навестить тяжелобольного. Утешить его, отчитаться перед ним, а в чем-то и исповедаться, как бывало прежде.

Поэтому, предвидя неизбежные ужатия и сокращения программы, Николай заранее смирялся с тем, что придется оставить в ней всего лишь два наиважнейших пункта, без коих Ленинград не Ленинград. А именно: утреннее парадное дефиле по Невскому проспекту (от Московского вокзала до самого Зимнего дворца) и посещение гостиницы «Англетер», где имел несчастье повеситься тот, кто чуть позже будет назван звонким забулдыгой, подмастерьем народа-языкотворца.

Сам Николай при этом упорно не верил, что Есенин повесился.

Не верил по простоте душевной, хотя считал, что подобное неверие, напротив, свидетельствует об особой проницательности и изощренном складе ума, всегда ищущего свою версию там, где другие довольствуются общепринятой.

Вопреки общепринятым мнениям, он склонялся к мысли, что Есенина убили большевики, люто, до умопомрачения ненавидевшие все русское. Один Троцкий чего стоит, да и Яков Михайлович ему под стать – ненавистничек… А ведь Есенин – самый русский из всех поэтов и по своей русскости мог бы поспорить с самим Пушкиным.

Тот, правда, возгласил однажды: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет», но возгласил как-то на французский манер, с французским прононсом (сам Николай французского не знал, но прононс чудился ему повсюду). Александр Сергеевич ведь и воспитан был на всем французском – на Парни и Вольтере, а уж «Гаврилиада» – та и вовсе пародия на все отечественное, национальное и прежде всего православие.

Николай же кощунственных пародий не одобрял.

Так что недоброе ты сотворил, Пушкин, – ужо тебе…

Есенина же – не в пример Пушкину – воспитывала русская почва и исконно русская деревня (Николай не раз совершал паломничества на Оку – в село Константиново). Вот ненавистники (а среди большевиков их было особенно много) и убили его. Заманив в «Англетер», придушили подушкой, а затем уже сунули голову в петлю.

И Николай несколько лет сидел по библиотекам (особенно любил Историчку в Старосадском переулке, рядом с Ивановой горкой). Истово, скрупулезно собирал материалы об этом – для статьи, а может, и для книги. Сам он такую книгу не осилил бы (не хватало таланта), но рассчитывал на помощь одного умного, знающего, снисходительно-насмешливого человека, который его поощрял, поддерживал, подбрасывал кое-какие идеи и – даже более того – вдохновлял.

Вдохновлял так, что временами аж щеки пылали и жар в груди разливался – впору охладить, выпив бутылку плодово-ягодного («плодово-выгодного», как его называли), самого дешевого, за рубль с копейками или даже девяносто копеек…

Познакомился с ним Николай еще в Питере. Жил он тогда у Смоленского бульвара, в полуподвале, или уходил на чердак, где у него был свой закуток, выделенный ему под тем предлогом, что он якобы охранял сохнущее там белье. Владельцы простыней и пододеяльников ему даже за это ни копейки не платили, поскольку за всю историю Смоленского бульвара (ручаемся лишь за советский период) не было случая, чтобы кто-нибудь на вывешенное белье польстился, и жил Николай на пенсию родителей – своих старичков, как он их называл.

Сам он устроиться никуда не мог, да и особо не пытался (не хотел обслуживать советскую власть, по собственному выражению). И, дабы не выслали за сто первый километр, каждый год правдами и неправдами раздобывал справку, что якобы сторожит церковь.

В этой церкви, где служил отец Анатолий, его духовник, и произошла судьбоносная встреча. Во время службы его тронули за плечо – попросили передать свечку к празднику (был канун Иоанна Предтечи). И передававший был так не похож на обычного прихожанина, что Николаю сразу запомнился.

Он выглядел светски, даже отчасти либерально, службой явно томился, немного позевывал, высматривал что-то на потолке – изучал, как каждый попадающий в церковь из университета старается первым делом что-нибудь непременно изучить, а уж потом выполнить положенные обряды.

Казалось, что он попал сюда по необходимости: надо было кого-то повидать, с кем-то переговорить, а заодно решил выстоять службу – не ради того, чтобы причаститься, а хотя бы по-интеллигентски приобщиться к церковной жизни.

Раз уж выпал такой случай, грех им не воспользоваться.

Они вместе с Николаем вышли из церкви; тут на ступенях и познакомились, словно передача свечей к иконе их настолько сблизила, что оставалось лишь назвать свои имена и обменяться рукопожатиями. «Владимир», – представился гость, молодой, лет сорока, коротко стриженный, гладко выбритый, с рассеянной задумчивостью натягивая перчатку, и тотчас спохватился, сорвал ее, чтобы, как подобает, пожать руку новому знакомому.

Это уже выглядело не столько по-университетски, сколько по-офицерски – в духе тех времен, когда офицеры пили шампанское, умели щелкнуть каблуками, поднести два пальца к козырьку и служили на Кавказе. Тем более что и отчество у Владимира было редкое и к тому же кавказское – Жанболатович.

Николай тогда еще удивился совпадению: отчество как у другого кавказца, отца Анатолия, внешне на него совершенно непохожего, с поповскими спутанными космами (слишком длинные пряди заправлены за уши), клиньями залысин по обе стороны лба и клочковатой бородой.

Поговорили о том о сем и разошлись бы, если бы Николай не обмолвился о своем чердаке, завешенном стираными простынями, полукруглом оконце, затканном пауком, и собственной версии смерти Есенина. Тут-то и выяснилось, что Владимир Жанболатович и впрямь из университета и тоже занимается Серебряным веком, а уж Есенин для него как отец родной (пылкое кавказское красноречие).

Пригласил Николая к себе, стал показывать редкие книги, сдувая с них пыль, а чью-то фотографию, висевшую над столом, быстро убрал и спрятал. Версию Николая о смерти Есенина не то чтобы поддержал, но признал ее любопытной, чем тот был обрадован, польщен и окрылен. Обещал пригласить на конференцию, но только непонятно – с докладом или просто посидеть любопытствующим болваном и послушать.

Но пригласить так и не успел, поскольку вскоре случился исход Николая из египетского плена, если понимать под Египтом двух сфинксов на набережной Невы и одного фараона – отца Анатолия. Отношения с фараоном у Николая стали натянутыми, как бельевая веревка на его чердаке, отягощенная мокрыми простынями.

Фараон безумствовал, ревновал, допекал, следил, грозил анафемой за непослушание. И веревка лопнула бы, если бы Николай вдруг не женился на скромной девушке Наде с туго заплетенными косами до самого пояса, длинными платьями (не слишком красивые ноги), бирюзовыми сережками (она их носила в коробочке и постоянно примеряла, не решаясь надеть) и не бежал из Ленинграда в Москву.

Он даже толком не попрощался с Владимиром Жанболатовичем, столь поспешным было бегство, и не успел вернуть ему взятые книги: их потом пришлось присылать из Москвы заказной бандеролью, а в приложенном письме каяться, извиняться и просить прощения. Владимир-Жан (двойное французское имя он предпочитал непонятному кавказскому отчеству) ответил ему снисходительным письмом, легко за все простил, лишь немного удивился, благодушно пожурил, и с этих пор завязалась их переписка.

Для Николая она стала отдушиной – при тех мутных, бурливых, как весенняя Нева, отношениях, которые сложились у него с отцом Анатолием, чьим мучеником он себя называл. Николай выкладывал Жану-Владимиру о себе все. Он откровенно исповедовался ему, не скрывая даже тех подозрений, кои вызывал у него отец Анатолий, пытавшийся вкрадчиво внушить Николаю, что флорентийский еретик Данте слишком жестоко обошелся с грешниками седьмого круга ада, заставив их скитаться в бесплодной пустыне и страдать под огненным дождем.

Николая смутили и озадачили эти слова, как смущает недосказанность или, наоборот, слишком настойчиво выпячиваемая мысль. У себя на чердаке он раскрыл Данте и прочитал, что огненный дождь попаляет насильников и содомитов. Вот оно что! Стало ясно, кого выгораживает отец Анатолий. И не только выгораживает, но втихую списывает на подзащитных и кое-какие собственные грехи.

Во всяком случае, Николаю многое припомнилось, чему он раньше не находил объяснения, а тут все, словно лучом фонарика, высветилось, да так ясно, что, будто на сломе горного камня, стала видна каждая жилка.

Он и об этом тут же написал и стал лихорадочно ждать ответа. Но ответ пришел нескоро, и в письме Владимир-Жан сухо сообщал, что, по рассказам прихожан, отец Анатолий тяжело заболел, при смерти, не встает и, наверное, уже не выздоровеет. За этой сухостью угадывалось строгое внушение, что с отцом Анатолием (как-никак духовник) неплохо бы и попрощаться.

Тогда-то Николай и собрался в Питер. Жене он сказал, что давно там не был, соскучился, хотел бы пройтись по Невскому и наведаться в «Англетер». Надя в ответ достала свою коробочку и стала примеривать серьги, что служило у нее знаком нервозности, мнительности и беспокойства.

– А твой отец Анатолий? – спросила она так, словно он по забывчивости что-то упустил, а она ему услужливо напоминала. – Ты с ним, конечно же, встретишься?

– Не будем об этом… – Николай давал понять, что, даже если он и встретится, это ничего не меняет ни в цели его поездки, ни в отношении к жене. – Отец Анатолий болен и, наверное, скоро умрет.

– Так встретишься или не встретишься? – настойчиво спрашивала жена, словно ее больше интересовала не болезнь отца Анатолия, а вероятность встречи с ним мужа.

– Не знаю. Если ты не против, может быть, к нему загляну.

– Загляни к нему, милый. Непременно загляни, – упрашивала Надя, лишь бы эта просьба совпадала с его желанием, а остальное – то, с каким затаенным мучением далась ей эта просьба, – не имело ровным счетом никакого значения. – Только не откладывай. Загляни сразу, а Невский и «Англетер» перенеси на потом.

– Хорошо, раз ты просишь, хотя… – Николай искал, в чем бы ему усомниться.

– Прошу, милый. Очень прошу! – Настя вдела в уши сережки и с заметным усилием улыбнулась, хотя уши были плохо проколоты и незаживающие ранки причиняли ей боль.

С попутчиками попрощались на платформе, и это было ошибкой, опрометчивой оплошностью: на платформе можно встречаться, расставаться же лучше, уже покинув вокзал, чтобы сразу же разойтись (разбежаться) в разные стороны. Но, видно, и Морошкин, и Жанна, и Боб, и Капитолина, да и сам Николай после душного вагона и толкотни в тамбуре опьянели от свежего воздуха.

И не только опьянели – разнежились (размагнитились) от невыразимо ленинградских запахов, носившихся в воздухе и круживших головы, и утреннего солнца, полого проникавшего под навес перрона.

И поэтому все пятеро напрочь забыли о том, что им еще вместе тащиться к самому концу перрона, где остановились локомотив и головной вагон, а затем – через весь вокзал до самого выхода.

Говорить же при этом решительно не о чем, поскольку все уже свершилось: простились, и можно лишь вновь и вновь напоминать друг дружке – об обещании увидеться завтра в заветном местечке (кафе неподалеку от Эрмитажа). И поглядывать на часы, словно они могут ускорить избавление от этой пытки – вынужденного и уже такого ненужного пребывания вместе.

Так сокамерники, сроднившиеся во время заключения, за воротами тюрьмы предают недавнюю дружбу ради обретенной свободы, с коей каждый отмотавший свой срок остается один на один…

Вот и Николай Добролюбов остался, и одиночество было ему всласть, чем он даже старался мысленно подкузьмить Морошкина с его буддизмом, утверждавшего, что жизнь – это сплошные страдания… Нет-с, почтеннейший Герман Прохорович, есть и радости в жизни, хотя, может быть, и мимолетные (в этом вы, пожалуй, правы), но все же есть. Посему и не стоит так уж спешить с тем, чтобы поменять их на эту вашу блаженную нирвану, а побарахтаться еще немного в нашей грешной сансаре, тем более что многие ваши единомышленники не без основания утверждают, будто нирвана обладает загадочным свойством одновременно быть и сансарой…

Вот такой фокус! Такой ловкий трюк! Если жизнь и впрямь иллюзия, как утверждает буддизм, то ваши иллюзионисты большие мастера своего дела.

Отсюда же и до Троицы недалеко, если принять мнение католиков, что Святой Дух исходит от Сына, Сын же принял бесчестие здесь, на земле (в сансаре), чтобы потом вознестись к Отцу (в нирвану).

Николай был доволен своими рассуждениями, и это подняло ему настроение. Поэтому, несмотря на обещание, данное жене, он все же не мог отказать себе в удовольствии пройтись (совершить дефиле) по Невскому проспекту.

Забросив за спину рюкзак, он мысленно поприветствовал коней Клодта на Аничковом мосту, дворец Кшесинской, с балкона коего выступал Картавый (второе прозвище – Лукич), золотой купол святого Исаакия Далматского – все знакомое с детства, милое и родное. Дошел до Зимнего дворца, взятого некогда штурмом оравой головорезов (так он трактовал октябрьские события).

Затем вернулся назад, порылся в любимом книжном, благо он уже открылся, высмотрел на прилавке и купил книжицу о Есенине (давно собирался, но все откладывал) и решил шикануть – взял такси до «Англетера», оправдывая себя тем, что надо беречь время, чтобы пораньше попасть к отцу Анатолию.

И вот, когда желтое, с шашечками, забрызганное грязью (после ночной грозы везде было море разливанное) такси подкатило к гостинице, Николай, поглядывавший в боковое окошко, замер от удивления. Даже, можно сказать, обомлел. И попытался этак сползти с сиденья и спрятать голову за спиной шофера.

Не прочь был бы и оторвать ее от туловища, чтобы она его не выдала.

Отец Анатолий, коего он представлял лежащим на высоких подушках и, словно умирающий поэт Некрасов, горбатящим худыми коленями белые простыни, – этот самый отец Анатолий во всей красе стоял перед ним. Жалкий, потерянный – не фараон, а избитый палками рыночный попрошайка, – он то смотрел куда-то в пустоту, то кого-то высматривал, выискивал взглядом.

А когда наконец заметил Николая, встрепенулся, весь вскинулся, издал горловой клекот (квохктнул), словно кречет, завидевший курицу, и бросился к такси.

Бросился и даже предпринял угодливую попытку дернуть дверцу, чтобы Николай мог вельможно выйти из кабины, и готов был постелиться ему под ноги, чтобы тот их о него вытер, не промочил и не замарал.

– Прошу, прошу! – суетился он и, пока Николай выбирался из кабины, волоча за собой рюкзак, стремился подхватить (поддержать под локотки) его то справа, то слева.

– Отец Анатолий, откуда вы? – спросил Николай, с трудом выпрямляясь после того, как был вынужден находиться в полусогнутом положении.

– Тебя поджидаю, тебя поджидаю. – Отец Анатолий потирал руки – ручонки, казавшиеся маленькими из-за широких рукавов подрясника.

Николай хотел было расплатиться с шофером, но отец Анатолий опередил его:

– Я сам. Сам. Сколько там на счетчике?

И припал к окошку кабины, просовывая шоферу деньги.

Николай попытался остановить его:

– Ну зачем же! Вы не должны!..

Но тот не позволил, расплатился по счетчику и еще накинул на чай.

– Ну вот… теперь хорошо, по-божески, – сказал он удовлетворенно, пряча кошелек в карман брюк спортивного вида, какие носят школьные физруки.

Николай окинул его внимательным, изучающим взглядом.

– Отец Анатолий, вы же больны, чуть ли не при смерти…

– Что ж, нашел в себе силы, превозмог. С Божией помощью. Мановением Десницы. Нужда ведь сильнее смерти. Она ведь и умирающего со скорбного ложа подымет и воскреснуть заставит. – Он не позволил себя осматривать и сам устроил Николаю дотошный смотр со всех сторон, словно продавец в примерочной модного магазина. – А ты молодцом. Одет простенько, но со вкусом. Раздобрел на жениных харчах.

Николай сдержался и не возразил – оставил сказанное на его совести. Лишь спросил:

– Что за нужда была сюда ехать?

– А тебя, милый, встретить. Чтобы ты от меня не ушел, как колобок от деда и бабки. Вернее, не обошел меня, влекомый соблазнами. Ты же, небось, с веселой компанией сюда ехал. С гитарой.

По этому поводу Николай тоже не стал возражать, чтобы не волновать понапрасну отца Анатолия: он все еще считал его смертельно больным.

– Не с гитарой, а с чашей пепла в особой капсуле, – сказал он тихо, как бы про себя, а затем спросил уже громче: – А как вы узнали, что я приеду и что буду здесь?

– Где ж тебе еще быть! Только здесь, возле «Англетера», и на Невском. Но я побоялся, что на Невском мы с тобой разминемся, и решил здесь дожидаться.

– Но как вы узнали-то?

Отец Анатолий подумал, подумал и сказал честно и откровенно:

– Из твоих писем.

– Я ж вам не писал.

– Не писал, хотя и мог бы письмишком порадовать. А то убег в Москву – и ни слова. Молчок. А ведь я все-таки твой духовный отец. Наставник и советчик. – Отец Анатолий пожевывал губами, стараясь не показывать зубов: передний был у него выбит и тем самым нарушалось благообразие его внешнего облика. – Зато брату моему ты писал. Я тебе раньше не говорил – ты уж прости, но Жан-Владимир ведь мой брат. У нас и отчества одинаковые, хотя мы не единоутробные, а единокровные, от разных жен то бишь.

– Владимир Жанболатович ваш брат?! – спросил Николай на едином выдохе.

– Брат, брат – соизволением Божиим.

– И он вам мои письма показывал?

– Показывал.

– И вы их читали?

– Все до единого. И читал, и перечитывал, и даже кое-какие выписки себе делал. Поэтому все о тебе знаю. И не надо было тебе от меня бегать. Сидел бы здесь, в Питере, у меня под боком. – Отец Анатолий глубоко вздохнул и на выдохе уронил перед собой худые плети рук, словно высказав все, о чем долгое время сказать не решался. – Ну вот, во всем тебе признался, словно ты теперь мой духовник. И на душе легче стало, а то ведь ноет, ноет душа, гудит, как растревоженный пчелиный улей. Теперь и ты признавайся – тебе тоже полегчает.

– В чем? – спросил Николай не оттого, что чего-то не понимал, а потому, что все понимал слишком хорошо.

– А ты не догадываешься?

– Может, и догадываюсь, но вы все равно скажите.

– Сказать, сказать… – Он как-то странно завертелся на месте, обматывая вокруг ног полы подрясника. – Не так-то это легко – сказать-то…

– А вы попробуйте…

– Ну изволь, изволь, раз ты просишь. Почему ты, раб Божий, тогда не пришел? И вообще после этого сбежал в Москву? Чем она лучше, Москва-то?

– Когда это – тогда?

– Ну в тот самый день… судьбоносный… осенью.

– Потому что мне явился и меня остерег один человек.

– Кто ж это? Кто? Назови.

– Если я назову, вы не поверите.

– Считай, что уже поверил.

– Сэр Брунетто Латини, – произнес Николай и сам испугался своей смелости.

– Это кто ж такой? Иностранец? – Отец Анатолий что-то неладное заподозрил.

– Один из ранних флорентийских гуманистов, учитель пятнадцатилетнего Данте, коего он чуть было не совратил из-за девичьей нежности, ангельской красоты его лица. А Данте его потом поместил в седьмой круг ада.

– Ах, опять этот седьмой круг! – взвыл духовник. – Мы же о нем с тобой толковали, толковали, но, видимо, зря, впустую. Чего-то ты не уразумел. Не усек, как выражается молодежь. Что ж, расскажи мне, а я послушаю. Может, вместе уразумеем.

Они сели на лавку, еще не просохшую после ночного ливня, с лужицами вокруг изогнутых ножек; Николай снял со спины рюкзак и стал рассказывать:

– В тот день, о коем вы говорите, я с утра собирался к вам. И было мне как-то не по себе. Заваривая чай, я даже обжег себе палец, чего раньше никогда не случалось: слишком много набухал кипятку в чайник и из-под крышечки потекло. Видно, руки слегка дрожали. И я поднялся к себе на чердак, чтобы посидеть немного в кресле и успокоиться. А кресло у меня, как вы знаете, особое, с ленинградской помойки, старинное, с потускневшими лаковыми подлокотниками, продавленным сиденьем, откуда торчат пружины, какая-то пакля и войлок. И надо исхитриться, по-особому на него сесть, этак бочком пристроиться, чтобы пружина не продрала штаны и не впилась, как пиявка, в зад. Этот секрет знал только я, поэтому гостям своим никогда не предлагал сесть в кресло.

– Мне ты тоже не предлагал, когда я у тебя бывал. Берег меня. Спасибо за сыновью заботу, – сказал отец Анатолий без всякого упрека, а если подобие упрека все же проскользнуло, то касался он того, что это бережное отношение к нему Николая потом поослабло.

– Вот видите, – продолжил Николай, не замечая упрека, чтобы не отвлекаться от своего рассказа. – А тут смотрю, в кресле кто-то сидит этакой призрачной тенью. И никакая пружина его не смущает, в зад ему не впивается. Что за чудеса! К тому же этот незваный и неведомый гость еще за моей продранной ширмой китайской (тоже с помойки: старушки вынесли во двор) прячется. Развернул ее створками (створки – с хризантемами, аистами и буддийскими сюжетами о прошлых жизнях Блаженного) так, чтобы она создавала ему убежище, скрывала от посторонних взоров.

– Стало быть, ты на своем чердаке уже посторонний… – кашлянул в кулак (кулачок), кхекнул отец Анатолий.

– Пусть даже и так, но я особо не удивился. Замка у меня на чердаке нет, и туда частенько жаловали непрошеные гости – дворомыги всякие, алкаши или сбежавшие от домашних фурий, своих сварливых жен, мужья. Я даже спрашивать не стал, кто он, этот гость. Надо будет – сам назовется. А лезть с назойливыми расспросами, допытываться, дознаваться – значит выдавать себя за хозяина, а эта роль, признаться, не по мне.

– Ты не собственник – уж это точно… – удовлетворенно заметил отец.

– У меня в неприкосновенной собственности лишь один чердак – моя дурацкая башка, а этот, завешенный простынями, мне не принадлежит: он общий.

– Как у Адама и Евы в раю, – отец Анатолий авторитетно сослался на Библию.

– Вот я вместо кресла устроился на трехногом стуле, под обшивкой коего когда-то хранились фамильные бриллианты, из-за них и был совершен октябрьский мятеж, – пошутил Николай, зная, что отец Анатолий любит такие шутки. – Устроился и молчу. Дую себе на палец, обожженный чаем, и потряхиваю в воздухе рукой: все-таки крутой кипяток не шутка.

– Что ж, так и просидели с вашим гостем?

– Отнюдь. По прошествии недолгого времени гость мне и говорит: «Наверное, нам стоит познакомиться». «Что ж, давайте, – отвечаю я, – хотя сия процедура необязательна. Сюда многие заходят и уходят безымянными». – «Допустим, что я флорентиец, один из ранних гуманистов Брунетто Латини. Во всяком случае, буду говорить от его имени». – «Нет, так не пойдет. Либо вы Брунетто, либо кто-то другой. Тут нужна определенность. Мы не в театре, чтобы вещать от чьих-то имен».

– И что же он на это?

– Согласился: «Да, я Брунетто». И перечислил все свои звания и титулы.

– И много их у него?

– Порядочно. Но при этом он честно признался, что все его звания сгорели в адском пламени и у него самого лицо обожжено серным огнем, как у узника седьмого круга.

– Ах, хватит, хватит! Слушать не могу!

– Нет, вы послушайте, отец Анатолий. Вам полезно. Тут такая драма! Когда Данте, юный и прекрасный, радовался жизни, когда уголки рта у него еще не были опущены и наполнены горечью, а губы еще не сложены язвительной складкой, Брунетто ему покровительствовал. Их всюду видели вместе, старого и малого. И он любил его, старый греховодник, о чем пятнадцатилетний отрок догадывался. Чуткий ко всему, что происходит в области чувств, и сам уже обожающий Беатриче, не мог не догадываться, хотя, наверное, рассудком и не все понимал. И вот наступает решающий момент. Брунетто зовет его: «Приди!» Этот любовный, старческий зов отвратителен.

– Прекрати. Ничего отвратительного в этом нет. Великий Гете тоже полюбил на старости лет и хотел жениться.

– Гете полюбил девушку – Ульрику фон Левенцов, а Брунетто Латини полюбил мальчика – Данте.

– Ну и что же? В тогдашней Флоренции такое бывало сплошь и рядом. Все любили мальчиков. И гуманисты, и их противники, и гении, и бездарности – все!

– И всех их ждал седьмой круг.

– И что же – Данте откликнулся на зов? – хмуро спросил отец Анатолий.

– Я тоже спросил об этом моего Брунетто, сидевшего в кресле за ширмой. И тот многозначительно промолчал, из чего следовало, что не только Данте не откликнулся, но и я должен поступить так же, если хочу избежать страшного падения в бездну. В отличие от юного Данте я ясно понял этот молчаливый намек. Но Брунетто счел нужным еще добавить, произнести из-за ширмы: «Вы не должны сегодня идти на встречу». На встречу с вами, отец Анатолий.

– Откуда он знал про встречу?

– Видимо, таким людям дано свыше чуть больше, чем нам.

– Ах, эти прозорливцы! Того и гляди на такого напорешься…

– Вот вы, отец, и напоролись, как на острый гвоздь, и поранились. Вон даже слегли из-за этого. Может, он и вам являлся?

– Все тебе расскажи! Не являлся он мне.

– А если по правде?

– Явился однажды… в зеркале. Ха-ха-ха!

– Это как понимать?

– А так и понимай, что, подстригая однажды бороду перед зеркалом, я так себе и сказал: «А ведь ты, отец, вылитый Брунетто Латини, флорентийский гуманист и безбожник. И к тому же мальчиков любишь, как однажды писатель Сологуб, автор “Мелкого беса” и сам изрядный бес, сказал писателю Бунину: “А вы, наверное, мальчиков любите”». Ха-ха! Хе-хе-хе! – Отец Анатолий затрясся от смеха.

– Ну вот и объяснились мы с вами. – Николай встал, закинул за спину рюкзак и тычком двух пальцев придвинул к переносице круглые очки. – Бывайте…

– А навестить больного? – спросил духовник без всякой надежды, поправил подрясник и тоже встал, как солдат встает в строй, поправляя под ремнем гимнастерку. – Впрочем, будем считать, что уже навестил. И ты бывай. Лишь один вопрос напоследок. Как он выглядел?

– Кто именно?

– Ну он, он, твой Брунетто, который в кресле за ширмой?

– Так он за ширмой, вы сами сказали.

– И не предстал пред тобою во всей красе?

– Во всей красе не предстал, а так… в пиджаке…

– Что ж, они умеют менять облики…

– Умеют, – сказал Николай так, словно это было последнее, в чем он позволил себе согласиться с отцом Анатолием.

– Ты часом не в буддизм теперь намылился? А то в Ленинграде мода такая пошла. Все в буддистов перекрашиваются. С ума посходили…

Николай хотел было что-то ответить, но промолчал, чтобы не сказать лишнего. А отец Анатолий во второй раз не спросил, дабы лишнего не спрашивать.

На том они и расстались.

– Николаша! Голубчик мой! Приехал! Дай-ка посмотрю на тебя!

– Как видите, приехал, Владимир Жанболатович.

– Студенты про Владимира уж и забыли и меня величают теперь Жан-Жак, как Руссо. Надеются, что я прощу им незнание «Исповеди» и «Новой Элоизы». – Новоиспеченный Жан-Жак нашел повод себя упрекнуть в слабости (сладости), с которой безуспешно боролся. – Впрочем, я, как всегда, слишком занят собой. Прости, ради бога. Давай о тебе. Стало быть, ты прибыл в родные места.

– И не только прибыл, – Николай был рад вставить словечко, – но успел уже купить на Невском книжку о Есенине…

– Ну-ка, ну-ка, покажи… – Жан-Жак изобразил не слишком искренний интерес.

Николай снял рюкзак, расстегнул кармашек и достал книгу, которая едва в нем помещалась.

– Вот, взгляните…

– Так это ж старая… два года как издана. А чего-нибудь поновее не было? О Есенине много чего выходит. Спохватились.

– Мне не попалось.

– Тогда, так и быть, я тебе подарю… – Жан-Жак достал с интригующим (заговорщицким) видом книжицу.

Прежде чем взять у него из рук книгу, Николай сказал:

– А еще я успел повидаться с вашим братом…

– Каким это братом?

– А разве у вас их много? С отцом Анатолием…

– Ах, господи! Все его величают отцом – вот я подчас и забываю, что он мой брат.

– Меня известить об этом вы тоже забыли? – Николай посмотрел ему в глаза.

– Ах, прости, прости. – Жан-Жак отвернулся.

– Я ведь понятия не имел о вашем родстве с отцом Анатолием. И не догадывался, что о моих письмах вы тотчас докладываете брату и их содержание становится ему в деталях известным.

– Я не то чтобы докладываю… тут есть одна тонкость, и ее следует учитывать, чтобы не ошибиться в чем-то очень важном, мой друг. И чтобы у тебя не сложилось превратное мнение. Помнишь «Обломова»? У Ильи Ильича и Ольги бурный роман, страстная любовь, свидания, признания и все такое, а она в письмах аккуратно сообщает об этом Штольцу. Значит, в уме она держит все-таки Штольца как будущего мужа и стремится, чтобы у него не возникло насчет нее никаких подозрений. И Ольга перед Штольцем чиста. Но вся штука еще и в том, что она и перед Обломовым чиста, эта бестия Ольга. Она по-женски все предусмотрела. Вот где тонкость психологическая – что твой Достоевский. Гончаров частенько соревнуется… очень точное слово, поскольку в нем и ревность, и соревнование. А в литературе все это вместе… Так Гончаров соревнуется и побивает Достоевского (а мог бы и Тургенева, и Толстого) тем, что Ольга чиста и невинна перед обоими. Вот и я перед вами чист, мой друг…

– Неужели? А я уж готовил вам страшную месть.

– Тем не менее я чист, как непорочный агнец, ведь отец Анатолий мой брат, причем он старше на два года, и я с детства привык во всем ему подчиняться.

– А я?

– Вы для меня то же, что Обломов для Ольги. Вы пришли извне, и вы явление временное. К тому же я по натуре предатель. Предатель не в моральном, а опять же в психологическом смысле. Вот так, друг мой… люди сложны. Достоевский призывал заузить человека (человек слишком широк для него), а я предпочел бы упростить. Предпочел бы очистить от всяких там мелочей, соскрести их, как накипь. – Жан-Жаку немного наскучили собственные речи. Он слишком часто произносил их с кафедры, чтобы еще и дома отдаваться потоку собственного красноречия. Поэтому он решил вместо речей обрадовать Николая неожиданным признанием: – Между прочим, я приготовил вам сюрпризон… – Жан-Жак выдержал томительную паузу, желая определить по лицу Николая, какой эффект произведут на него эти слова.

– Еще одну книгу? – Николай напоминал, что уже получил от него подарок.

– Что все книги да книги! Я приготовил сюрприз иного рода – знакомство с одной старушкой, петербуржанкой (люблю это слово), которая когда-то девушкой убирала в номерах «Англетера». И видела перед смертью Есенина. Тогда ее звали Нюрой, а сейчас она Анна Вадимовна. Впрочем, иногда она зовет себя Прохоровной – в знак особой признательности одному человеку. Что – довольны? Теперь не станете вершить свою страшную месть? А? Ха-ха-ха!

– Не может быть! – только и мог произнести в ответ Николай.

Жан-Жак воспользовался этим, чтобы изречь, причем не без некоторого апломба:

– Раз в Петербурге могут быть революции, то там все может быть, мой милый. Даже буддийские кружки. – Он обозначил голосом, что неспроста использовал это слово – «буддийские».

Тут Николай совсем растерялся.

– Буддийские, а не православные? Есенин же был православным.

– «Все пройдет, как с белых яблонь дым». Пожалуйста вам, Есенин. А ведь это чистейший буддизм.

– И Анна Вадимовна посещает такой кружок?

– Возглавляет! Впрочем, вы сами все увидите. И – услышите. Только не удивляйтесь: при встрече она прежде всего вам скажет, что вас на самом деле нет. Она и мне такое говорила. Ха-ха! Что-то я развеселился – как бы плакать не пришлось.

– Меня нет? – Николаю показалось, что он ослышался.

– Как личности. Как личности, разумеется. И еще запомните дату: второе декабря. Анна Вадимовна вас о ней непременно спросит.

– А что это за дата?

– После, после. Зная, что вы едете ночным поездом, я договорился о встрече на двенадцать. Поэтому с выстрелом пушки мы должны быть у нее. Так что и предатели могут быть иногда полезны, а? – Жан-Жак подмигнул и тотчас придал лицу самое серьезное выражение, словно подмигивать в таких случаях мог кто угодно, но только не он.

– Прошу, прошу. Заходите. Я вас давно дожидаюсь. Второй раз ставлю разогревать чайник на огонь, хотя дома и без того жарко. И пирог пришлось накрыть салфеткой, а потом еще платком от мух, чтобы они его не засрали – извините за грубое слово: оно меня дискредитирует и к тому же портит мне карму. Но бить этих мух еще хуже, поскольку, сами понимаете, ахимса – ненанесение вреда живому. А нанесешь этот вред и тем самым согрешишь. Словом, куда ни кинь – всюду клин. Я погрязла, и не столько в своих грехах, сколько в требованиях Пратимокши – дисциплинарного Устава, будь он неладен. Ах, что это я! Молчок. Я этого не говорила, а сказала противоположное: ладен, ладен. Вы ведь слышали, что я именно это сказала. Вернее, прожужжала, как муха. Я сама и есть муха – меня бы кто прихлопнул.

Гости вежливо и терпеливо выслушали этот монолог (молоток), переминаясь на пороге, и Жан-Жак сказал:

– Вот Анна Вадимовна, знакомьтесь. Молодой человек правильных православных воззрений.

– Похвально. Но почему не буддийских?

– Еще не созрел, но подает надежды.

– Созревают овощи на грядках, а человек прозревает. Вот и вы, юноша, еще прозреете и постигнете значение Четырех благородных истин. Во всяком случае, я надеюсь.

– Николай Добролюбов, – назвал себя гость, чтобы она могла обращаться к нему по имени.

– Очень приятно. Только прошу учесть, что никакого Николая Добролюбова как личности не существует, а есть поток сознания, носящий это имя. Причем сознания разорванного, клочковатого, хотя мы не всегда это замечаем. Вот я, к примеру. – Она выпрямила спину, подбоченилась и приняла позу, чтобы служить хорошим примером. – Разговариваю с вами, выслушиваю всякие там любезности, а сама поглядываю на носки моих туфель и думаю, что они запылились – надо бы щеткой провести разок-другой. При этом почему-то вспоминаю, что на даче иссяк газ в баллонах, что у меня опять завелась моль, а Платон Каратаев у Толстого сравнивает счастье с неводом: тянешь – надулось, а вытащишь – нет ничего. Никакой логики! Где ж тут моя личность, мой единый атман? – Это слово Анна Вадимовна произнесла по-французски в нос.

– Мы все рассыпаемся на дхармы, элементарные сгустки сознания, – авторитетно заверил Жан-Жак, слышавший это от самой хозяйки и поэтому уверенный, что она с ним согласится. – Я вот тоже, казалось бы, занят разговором, а в голову приходят мысли, с ним совершенно не связанные.

– Какие же, мой милый?

– Скажем, о том, что в Комарово я больше не поеду: там все опошлилось. Приглашать в оппоненты Зайцева – значит зарубить докторскую диссертацию, а докторскую колбасу не стоит больше покупать, поскольку она безнадежно испортилась.

– Да-да, мой милый. Я тоже докторскую больше не беру. А если беру, то лишь на Невском, в проверенном гастрономе – Елисеевском и больше ни в каком. С меня хватит. Однажды я ею чуть не отравилась.

– Ну и о Есенине всякие мысли… – Жан-Жак попытался вырулить в сторону Есенина, но Анна Вадимовна на это не откликнулась, поскольку была поглощена разорванностью собственного сознания.

– Ах, подождите вы с Есениным. В наших головах – хаос. Не логически выстроенные мысли, а клочки и обрывки.

– Значит, с буддийской точки зрения я прав, когда говорю студентам: «У вас каша в голове!»?

– Совершенно правы, мой милый, – произнесла Анна Вадимовна так, словно он оставался бы для нее милым, даже если б был не прав. – К этому постепенно приходит психология Запада. Кстати, она у буддизма заимствует мысль, что собственный психический опыт невозможно никакими средствами передать другому.

– Психология, но в еще большей степени литература. – Жан-Жак все еще надеялся вырулить в нужную сторону.

– Да, да, да! Литература – особенно. Буддийское понимание личности очень хорошо прослеживается в западной литературе – литературе «потока сознания». Разорванность сознания там главный принцип. Вот я вам прочту из Вирджинии Вулф. Она волшебница, волшебница!

– Анна Вадимовна, а Есенин?

– После, после. Проходите сюда, в гостиную. Сядайте, гоноровые пане. Вот послушайте. – Она достала книгу, которую носила за пазухой, в складках платья, прижатой к сердцу. – «“А если завтра будет неважная погода, – сказала миссис Рамзи, мельком взглянув на проходивших Уильяма Бэнкса и Лили Бриско, – то мы выберем какой-нибудь еще день. Сейчас, – продолжала она, раздумывая над тем, что обаяние Лили заключается в ее раскосых китайских глазах на матово-бледном морщинистом личике, только не всякий мужчина это поймет, – сейчас встань прямо и дай ногу”, – потому что рано или поздно они поедут на Маяк и на этот случай надо знать, не сделать ли чулок подлиннее. В ту же минуту ее обожгла радостью прекрасная мысль – Уильям и Лили поженятся, и, улыбнувшись, она взяла пестрый шерстяной чулок с перекрещенными в его горловине спицами и примерила его по ноге Джеймса. “Милый, стой спокойно”, – одернула она Джеймса, который переминался с ноги на ногу, ревнуя ее к сынишке смотрителя Маяка и недовольный ролью манекена; если он все время вертится, то как, скажи на милость, она поймет, длинен чулок или короток». Каково? – Анна Вадимовна оглядела гостей с победоносным чувством превосходства, как будто она сама это написала.

– Да, неплохо, – согласился Жан-Жак, и согласился ровно наполовину, поскольку полное согласие с ней унесло бы Анну Вадимовну бог знает куда.

– «Неплохо». Превосходно! В одной фразе Джеймс ревнует к сынишке смотрителя, а миссис Рамзи не может понять, длинен чулок или короток. В одной фразе! А начало? Она обеспокоена тем, какая будет погода, и при этом раздумывает о раскосых китайских глазах Лили, умудряясь следить за тем, чтобы малыш стоял прямо. Вот вам разорванное сознание, иллюзия личности – чистый буддизм.

– Анна Вадимовна, а Есенин? – взмолился Жан-Жак из опасения, что она оседлает своего конька и тогда за ней не угонишься.

– Что Есенин?

– Вы ведь встречали его перед смертью?

– Ну встречала… в номере у него убирала. А он за столом что-то писал… кажется, даже кровью.

– А что потом?

– Что, что – сунул голову в петлю и повесился.

– А не могло быть так, что его сначала убили, а затем выдали это за самоубийство? – Жан-Жак посмотрел на Николая, задавая этот вопрос от его имени.

– Пустое. Никто его не убивал. – Она зевнула, пряча за пазуху книгу. – Извольте выпить чаю. Но перед этим потрудитесь ответить на вопрос. Я адресую его прежде всего вам, как православному. – Жан-Жак легонько толкнул Николая в бок, напоминая, что православный здесь он. – В какой из дней календаря православная церковь чтит память Сиддхартхи Гаутамы?

– Второго декабря, – ответил Николай, а Жан-Жан заулыбался, как учитель, довольный успехами ученика.

– Правильно. Второе декабря по православному календарю – день индийского царевича Иоасафа, будущего Будды. От имени Иоасаф происходит один из титулов Будды – бодхисаттва.

– Как интересно! – сказал Жан-Жак, стараясь не показать, что он слышал это уже не первый, а, наверное, десятый раз.

– А где в Москве расположен храм, посвященный будущему Будде? Ну-ка, кто мне скажет? Ах, как я завидую москвичам! В Ленинграде, правда, есть дацан, но такого храма нет и, увы, не предвидится. – Глаза ее слегка затуманились. – Так где же? Ну-ка, кто мне скажет? Правильно, – одобрила она ответ, которого не услышала, а лишь очень хотела (жаждала) услышать. – В основании колокольни Новодевичьего монастыря, рядом с храмом Иоанна Богослова. Хорошо им там вместе – Иоанну и Иоасафу. Уж они понимают друг друга. А Сережа, – вспомнила она наконец о Есенине, – Сережа был такой славный, добрый, красивый и стихи писал во многом буддийские, но сам, увы, не буддист. А раз так, то и убивать его не за что, – сказала она, словно убивать была причина только буддистов и никого больше.

Капитолина уже четыре часа бродила по Эрмитажу и тихонько плакала, пряча глаза от других посетителей и стараясь, чтобы ее слез не высмотрели смотрительницы, бдительно и прозорливо дремавшие на стульях. Она сама не знала, отчего плачет, но ей было так хорошо, что нельзя было обойтись без слез. И Капитолина плакала без всякой на то причины, словно у нее не было другого способа выразить то состояние блаженства, отрешенности от всего и счастливой завороженности, кое ею овладело, лишь только она переступила порог Эрмитажа.

Этот порог был на самом деле ее пороком, поскольку, к стыду своему, раньше она в Эрмитаже никогда не бывала. Да и в Ленинград ее возили всего лишь однажды, пятиклассницей на школьном автобусе, пропахшем табаком и бензином, с пустыми молочными флягами, катавшимися по полу, так что приходилось постоянно зажимать нос и задирать ноги.

Возили, чтобы лучших из лучших принять в пионеры на крейсере «Аврора». Но, когда ей повязывали галстук, у Капитолины (вот несчастье!) заурчало в желудке, она нечаянно пукнула, стала красной, как малиновый сироп, и почувствовала себя самой худшей из всех – до Эрмитажа ли ей было.

Эрмитаж им все же показали, но только издали: «Вот это, дети, Эрмитаж, но мы туда не пойдем, потому что уже поздно и у нас нет времени». Больше она в Ленинграде не была, и Эрмитаж остался для нее домом-призраком, домом-идолом, домом-истуканом, маячившим где-то в недосягаемом далеке.

И хотя Капитолина – слава богу, не дурочка (но и дурочка тоже) – прекрасно знала, что Эрмитаж – один из музеев Ленинграда, он почему-то (по детской склонности выдумывать собственные слова, а невыдуманным приписывать самые фантастические значения) представлялся ей похожим на большой аквариум с прозрачными стенами или на застекленную веранду, где все предавались праздным увеселениям.

И вот теперь оказалось, что Эрмитаж не аквариум и не веранда, а анфилада залов с картинами, по которым хочется ходить и ходить, не чувствуя под собою ног и шарахаясь от смотрительниц, опасливо огибая их стороной. Ведь этих напудренных старушек специально здесь посадили для того, чтобы они следили – не за картинами, а за тем, как бы кто-нибудь из дурочек не нарушил закон земного притяжения и не улетел бы от счастья куда-нибудь за облака.

Поэтому самых ретивых старушки время от времени предостерегали многозначительным покашливанием, если они слишком близко наклонялись к картинам, или принимали по отношению к ним позу настороженного внимания, дабы дурочки, улетая, не прошибли головой потолок или не истерли до лысины паркет, шаркая по нему туда-сюда.

Капитолина их, разумеется (чур меня, чур!) ни о чем не спрашивала. Не хватало еще самой совать голову под топор. Но один разок она все же опростоволосилась и спросила: «Простите, а где тут Айвазовский?» – и смотрительница воззрела на нее такими ужасными глазами, что Капитолина от смущения готова была окаменеть, превратиться в мумию или сквозь землю провалиться. «Девушка, это вам не Третьяковка!» – возмущенно рыкнула она, словно более жутких мест, чем Третьяковка, не было на свете.

Словом, Айвазовского в Эрмитаже она так и не обнаружила, хотя, не поверив смотрительнице, долго пыталась его отыскать. Зато остальные картины заворожили ее настолько, что Капитолина могла подолгу их разглядывать, то приближаясь, то отдаляясь, заходя с разных сторон, поворачиваясь спиной и даже затылком улавливая исходящие от них покалывающие токи.

Ей казалось, что каждая из них – чудесное окошко в другой мир, где люди иначе выглядят, иначе одеты, по-другому себя ведут и, наверное, думают иначе. И Капитолине нравилось сопоставлять себя с ними и вести себя так, будто она сама – картина или вписана в нее искусным художником.

– Почему-то я так и думал, что тебя здесь встречу. – Николай всегда так говорил, если ему не хотелось признаваться, что встреча с кем-то была для него полнейшей неожиданностью.

Услышав за спиной знакомый голос, Капитолина хоть и не сразу, но все же обернулась (из вежливости), поскольку вообще не оборачиваться было нельзя.

– А, это ты…

– Тоже решил приобщиться, как видишь. А ты мне совсем не удивилась.

– Чему я должна удивляться?

– Ну, я не знаю. Нашей неожиданной встрече.

– Это называется: не успели расстаться. Ну и как тебе здесь? – спросила она, чтобы не молчать и в то же время не давать ему повод слишком долго распространяться, отвечая на этот вопрос.

– Офигенно! – Он решил быть предельно кратким.

Капитолина пожала плечами, не собираясь запрещать ему говорить все, что вздумается (у нее не было на это права), но все же обозначая сомнение по поводу некоторых его выражений.

– Рада за тебя. – Она выдавила из себя кислую улыбку, чтобы хоть чем-то доказать свою радость.

Николай понял ее улыбку как надо.

– Не сердись. Я нарочно…

– Что нарочно? – Капитолина с мнительным испугом коснулась волос и тронула платье, словно опасаясь, что первой жертвой его преднамеренных – нарочитых – действий могла оказаться ее прическа или одежда.

Николай направил ее ложные опасения по другому – верному – адресу:

– Нарочно так сказал, чтобы тебя немного позлить.

– Зачем? – спросила Капитолина, словно у нее и так хватало поводов для злости.

– А затем, что Эрмитаж – это не святыня, и не надо перед ним так уж благоговеть.

– А я, по-твоему, благоговею?

– Похоже на то. Во всяком случае, мне так показалось.

– Теперь тебе только остается лишь пожелать мне: будь проще.

Николай возразил, но не сразу, а после некоторого раздумья, призванного показать, что и ей следовало бы поразмышлять над своими словами и поступками:

– Капитолина, ты и так проста, но для чего-то изображаешь из себя… А Боб в это время распространяет о тебе грязные сплетни.

– Что? Вот уж не ожидала…

– Тем не менее это печальный факт. Я сам был свидетелем.

– В тамбуре? Когда вы утром курили?

– Какая разница когда.

– Что ж ты не дал ему в морду?

– Пусть ему в морду дает Морошкин, хотя ему, пожалуй, не до этого. Морошкину надо прах умершего сына над Финским заливом развеять, как это ему завещано, да и за тобой присмотреть не помешает.

– Ах, вот оно что! Чувствую, что обсуждение моей персоны зашло слишком далеко. Когда это вы, однако, успели?

– Капитолина, я тебе не враг. Но в своих отношениях ты сама разбирайся.

– А где тут, интересно, Айвазовский висит? – спросила она, намереваясь услать Николая подальше – на поиски отсутствующего Айвазовского.

– Напрасно стараешься. Будто я не знаю, что Айвазовский висит у Третьяка.

– У какого Третьяка?

– Вратаря нашей сборной.

– А-а, ты шутишь.

– Шучу, – сказал он, словно без сказанного не было ясно, как им обоим невесело. – Ну, не буду тебе мешать. До свидания, а свидание у нас, как ты помнишь, завтра.

– Подожди. Побудь со мной. Надо многое тебе рассказать.

– Мне рассказать?

– Да, тебе. Если я сейчас не скажу, то никогда уже не скажу. Во-первых, этот Боб изрядная скотина. А во-вторых, Эрмитаж. Эрмитаж для меня – святыня, – сказала Капитолина так, как будто до этого и не было слов Николая о том, что Эрмитаж может быть чем угодно, но только не святыней.

– Мы живем на самой окраине Одинцова – там, где, в отличие от центра, нет никаких признаков города (городка, городочка), хоть и подмосковного, но все-таки не поселка и не глухой деревни. Признаков пусть даже мнимых – вроде мороженщицы с крашеным фанерным ящиком на подшипниках, который она возит по вагонам электрички, доставая из недр, заиндевевших от искусственного льда, вафельные стаканчики, эскимо, брикеты сливочного и картонные корзиночки фруктового мороженого. К фруктовому выдается еще и палочка, похожая на ту, с помощью которой врач осматривает горло пациенту, только поменьше, но с такими же закругленными концами. А вообще, фруктовое – самое дешевое, стоит всего семь копеек и даже считается полезным, поскольку обладает хотя бы цветом малины или смородины. Кроме того, его явная польза в том, что оно не такое вредное, как всякие там пломбиры, и особенно большой пломбир за сорок восемь копеек. Одолеть большой пломбир в одиночку – наверняка заболеть ангиной. А делить на части невыгодно – лучше уж купить каждому обложенный вафлями брикет за одиннадцать копеек. Все будет дешевле, чем тратиться на большой пломбир, а затем с аптекарской дотошностью вымерять каждому по кусочку, стараясь никого не обидеть. Хотя по-честному никогда не разделишь, стоит же коробке с пломбиром немного подтаять и потечь, словно большому броненосцу, получившему пробоину, лишь перемажешь пальцы и будешь потом их облизывать.

– А ты, однако, знаток советского мороженого, как я погляжу.

– Погляди, погляди. И учти при этом, что в Одинцове мороженое – единственная замена счастью, как привычка у Пушкина: «Привычка свыше нам дана – замена счастию она».

– Знаем, знаем. Пушкина, слава богу, читали. Пушкин – не Брежнев. – Николай огляделся по сторонам: не было ли свидетеля столь рискованного высказывания.

– Не обижай старика, – сказала Капитолина с грустью единственного свидетеля. – Брежнев не личность, а иллюзия, но мы еще о нем пожалеем.

– Иллюзия? Что-то и тебя на буддизм потянуло… – Николай не стал уточнять, кого из них первым потянуло на буддизм, а кто к кому присоединился впоследствии.

– Так ты меня слушаешь? – Капитолина почувствовала, что его мысли уносит куда-то в сторону.

– Слушаю, слушаю. Продолжай.

– После рейда по вагонам электрички остатки мороженого распродавались на платформе нашей станции, чтобы затем в Москве пополнить запасы. А чуть поодаль местные старушки торговали семечками, луком и редиской, раскладывая их на столах, обитых проржавевшим кровельным железом и врытых здесь с неведомой целью. Врыть-то их врыли – они же, как это часто у нас бывает при отсутствии частной собственности, оказались ненужными. Но их по русской бесхозяйственности, помноженной на плановое хозяйство, так и не вырыли из земли. И не распилили на дрова.

– Ты перечислила мнимые признаки, но есть же и настоящие?

– Есть. В центре нашего Одинцова есть шикарные магазины с витринами и вывесками.

– Шикарные, как я полагаю, по вашим меркам…

– Разумеется, и среди них – даже трехэтажный универмаг. Долгое время – пока я не побывала в Москве – он казался мне небоскребом. Ведь трехэтажных домов в Одинцове тогда не видали. Но это, повторяю, в центре. Наша же окраина выглядела совершенно иначе – как деревня с садами, огородами и бревенчатыми домиками. До определенного времени даже телевизионная антенна, установленная на крыше, была у нас редкостью, и все смотрели телевизор с помехами – сплошной рябью по всему экрану. Трудовые будни – с помехами; приемы в Кремле – с помехами; счастливая жизнь советских людей – тоже с рябью и помехами.

– В некотором роде это даже символично!

– А то! И не роптали, мирились, довольствуясь тем, что благодаря звуку и воображению можно было самому дорисовать картину происходящего – там, за рябью. А так у меня в памяти навсегда осталось, что телевизор – это рябь. У нас в семье так и говорилось: не что сегодня показывают, а о чем сегодня рябит. Сквозь эту рябь мы умудрялись смотреть и Брежнева, и Косыгина, и Смоктуновского, и Ульянова, и про войну, и про любовь.

– Ходили слухи, что Косыгин – внебрачный сын царя Николая, недаром у него отчество – Николаевич.

– Эти слухи распространяли противники его реформ во главе с самим дядей Леней – Брежневым.

– И это тоже была своего рода привычка – замена счастию?

– Конечно. Как ты верно все понимаешь! Можно установить антенну, но… вряд ли это счастье. Чтоб быть счастливым – счастливым по-советски (а как любили, а какие песни пели!), разумеется, надо, чтобы непременно рябило. Без рябинки-то и не счастье вовсе – тоска и скукотень.

– По твоим словам чувствуется, что в Одинцове скукотень была смертная. Одним мороженым и слухами счастлив не будешь.

– Вот ты и выбрал церковь, но ведь там тоже рябь.

– Еще какая! – признал Николай, но распространяться на эту тему не стал – посчитал для себя зазорным, неподобающим званию церковного прихожанина, а вместо этого спросил: – Ну а что-то светлое в твоей жизни было? Давай о светлом. Все-таки Одинцово не Магадан.

– Светлое – это лесное шоссе специального назначения (все специальное – для войны с Америкой) и ткацкие станки, которые отец делал целиком сам и только обвязку – специальные нити для станка выписывал из Швеции, а бердо – из Иванова.

– Давай уж по порядку, – сказал Николай так, что из этого невольно напрашивался вывод: при всей его тоске по порядку сам он – образец беспорядочности.

– Хорошо, – согласилась Капитолина так, словно это давало ей право впоследствии с чем-то и не согласиться. – В таком случае сначала лесное шоссе. Оно начинается прямо от нашего дома, проложенное, как я полагаю, для того, чтобы подвозить грузы к воинской части. Отличное шоссе, с толстым слоем асфальта, укатанное, без трещин и ям. Мы его в детстве так и называли: Военное шоссе, и в этом было что-то таинственное, загадочное – дыхание некоей тайны. Мы даже придумали, что на заасфальтированную полосу этого шоссе нельзя ступать, иначе что-нибудь шевельнется, сдвинется, дрогнет, из-под земли вырвется ракета и поразит Америку, разнесет ее в пух и прах. Поэтому мы всегда шли по обочине – рядом с шоссе, спасая Америку от немедленного уничтожения.

– Вы истинные дети глобального противостояния.

– Ты совершенно прав. Вообще мы были дети великого противостояния двух сверхдержав – СССР и Америки. Нам всюду чудились подземные шахты с ракетами, нацеленными на страны НАТО, а уж что такое НАТО, мы знали прекрасно, не хуже лектора по современной международной политической обстановке, выступавшего в клубе.

– Ну а станки?

– Станки, сделанные моим отцом, его собственными руками, – это чудесный, заповедный, сказочный мир моего детства. Для них отвели самую большую и светлую комнату в доме. Вернее, большой и светлой она стала после того, как отец расширил узкие избяные оконца и превратил ее в студию художника, но вместо мольбертов там стояли его станки. Отец одновременно работал над двумя или тремя станками. Один из них он, по его словам, доводил, другой закладывал, третий опробовал. У Тургенева где-то сказано об одном из героев: фамилия у него была немецкая, но он был коренной русак. Вот и отец мой такой же русский с фамилией Вагнер (эта фамилия досталась и мне, хотя мама у меня Хворостухина). Фамилия обязывала отца хотя бы немного знать музыку своего немецкого однофамильца, и, запуская станок, он всегда говорил: «Ну а сейчас послушаем “Полет валькирий”». Его любимыми поэтами были, как ни странно, Тредиаковский и Мандельштам. Из Тредиаковского он многое знал наизусть, а из Мандельштама особенно охотно повторял:

И он приходил, этот вдох, и отец радовался, словно дитя, восклицал: «Ах, до чего же верно! Как точно!» – и мизинцем смахивал с глаз слезу: Мандельштам его всегда умилял. И это появление ткани, эти станки… отец не просто был любитель их изготовления – любитель со своей причудой и блажью. Нет, для него в этом была заложена… не знаю, как назвать…

– Философия? – подсказал Николай.

– Отчасти философия, отчасти религия, отчасти некая созидательная программа – программа освоения мирного космоса, как он ее называл. В этом заключался парадокс: наше Военное шоссе, подземные шахты с ракетами, а отец… он ведь воевал… и на войне убивал… и хоронил убитых немцев, дома же, вернувшись, стал мастерить станки – как символ мирного созидания. И космос для него – тот же Вагнер…

– Отец твой философ, однако.

– И философ, и мечтатель, и энтузиаст, недаром так любил в Москве шоссе Энтузиастов.

– Это же, прости меня, официоз… – Николай изобразил нечто вроде презрения по отношению к официозу.

– Официоз, может быть, для тебя, а у отца здесь заложена некая нравственная услада. «Это не ваше Военное шоссе… Вот что надо любить и чем гордиться – энтузиазмом», – говорил он, когда мы, гурьбой набившись в дом, радовались очередной нашей победе над Америкой. Так мы и жили – под шум станков, стихи Тредиаковского и Мандельштама. Между прочим, все, что я носила, было сшито мамой из тканей отца. Из одежды мы почти ничего не покупали.

– Даже в шикарном трехэтажном универмаге?

– Даже в универмаге.

– А позволь поинтересоваться: лапотки из лыка отец тебе часом не плел?

– Напрасно смеешься. Лапотки не плел, но мои платья по всему Одинцову считались самыми модными – в том числе и подвенечное.

– Так тебе и такое сшили? Ты, оказывается, замуж собиралась?

– Сначала замуж, а потом – прямехонько в монастырь. Но меня вовремя отговорили…

– С этого момента, пожалуйста, как можно подробнее. – Николай поправил круглые добролюбовские очки. – За кого же ты собиралась выйти и кто тебя отговорил?

– Не много ли вопросов? Я тебе, между прочим, не задала ни одного.

– Я могу тебе все рассказать. У меня нет тайн от товарищей по партии.

– Ладно, не рассказывай. Я сегодня добрая. Лучше я сама тебе все расскажу. Только давай отойдем в сторонку, а то служительницы беспокоятся и на нас посматривают, – сказала Капитолина, хотя было очевидно, что посматривала в сторону служительниц и беспокоилась больше она сама, а те мирно дремали на стуле.

– Как уважающий себя мастер по изготовлению станков, отец обменивался корреспонденцией (иначе как корреспонденцией он эти письма не называл) со Швецией, откуда выписывал обвязку, а заодно и похваливал шведов за то, что те держат марку и не халтурят. Этой корреспонденцией отец особо гордился и в разговорах всегда об этом упоминал. Послания – и с русского, и на русский – ему переводил знакомый Мышкин, но не князь, а одинцовский чудак и полиглот-самоучка. Уж не знаю, насколько были верны его переводы (я всегда подозревала в них обилие самых невероятных ошибок и фантастических домыслов), но переписка держалась, иногда, правда, замирала, но потом возобновлялась, и даже с некоторым пылом и полемическим азартом. Во всяком случае, отец не упускал повода напомнить шведам о Полтаве, и эти места одинцовский чудак переводил с особым патриотическим рвением.

Переписывался отец и с Ивановом, где покупал бердо. Раза два-три за год к нам оттуда приходили письма, не только деловые, со скучным перечислением технических подробностей, но и интересные, даже захватывающие – с красочным описанием ивановских пейзажей, лунных ночей, местных обычаев и всяких курьезных случаев. До рождения двухголового теленка дело, правда, не доходило, но автор письма отваживался оспаривать самого Пушкина, утверждая, что русалка на ветвях не сидит, а плавает в воде, причем совершенно голая, облепленная тиной и с распущенными волосами. Перед тем как на это ответить, отец долго высматривал ночью русалку в одном из глиняных карьеров между Одинцовом и дачным поселком «Дубки». Но одолела его дремота, веки у него отяжелели, стали слипаться, отец уткнулся носом в замшелую кочку и проспал до утра.

Увидеть русалку ему так и не пришлось. И кто прав в споре – Пушкин или его ивановский придира, – ему не открылось. Наверное, эти русалки – перед тем как спуститься с деревьев или показать свою пленительную наготу из воды – наводят сон на нескромных наблюдателей.

Но однажды отец поведал нам, чтоб мы к лету ждали гостей – сначала из Иванова, а потом и из Швеции. «Из Швеции-то зачем к нам прибудут?» – спросили мы, не совсем понимая, что он там затеял. «Из Швеции-то? А затем, чтобы взять реванш за Полтаву», – усмехнулся отец, и мы стали затачивать сабли, чистить ружья, а главное, лить пули – рассказывать соседям, как мы будем защищать Полтаву от шведского нашествия.

И вот прибыл первый гость – Русалочник, как я его прозвала. Он был тихий, скромный, расчесанный на прямой пробор, даже несколько прилизанный и при этом – улыбчивый, во все проникновенно влюбленный: даже сорвав ягоду с куста, не мог не умилиться и не поблагодарить Бога за столь чудесный дар. Он прекрасно разбирался в ткацких станках. Видел и слышал их насквозь – мог по шуму распознать любую поломку и с ходу устранить ее, и все с улыбочкой, умилением в глазах, без особого напряжения, а так… словно само собой.

Отец лишь диву давался и был ему очень благодарен, поскольку станки у него часто ломались, а он не знал, где порча и с какого боку к ней подойти. Звали моего Русалочника Вениамин Георгиевич. Мы с ним часто сидели в уединенном уголке сада, за бочками, где грелась под солнцем вода для полива, и подолгу беседовали. Он мне признался, что по вере своей – евангелист, готовится в проповедники. И стал читать мне Евангелие, а знал он его почти наизусть, как арабы знают Коран.

Причем к написанному был взыскателен и придирчив до каждой мелочи (говорил, что мелочей в Евангелии нет) и от меня добивался, чтобы я все понимала. Требовал точности и разумения, как школьный учитель математики, и не прощал ошибок, внушая мне, что ошибка – грех.

И это понимание (разумение) было для меня так сладостно, что я влюбилась – и в Евангелие, и в Вениамина Георгиевича. Поскольку же признаться ему в этом не могла, а если бы и смогла, то все равно никогда бы себе не позволила (боялась испортить ему карьеру, хотя он был не карьерист, а ревнитель – ревнитель по Бозе), то решила… на что решаются девушки от безнадежной любви?

– Уйти в Байкало-Амурский монастырь – сокращенно БАМ, – не без глубокомысленного лукавства ответствовал Николай.

– Эка куда хватил! Мне что-нибудь попроще – обычный бабий монастырек…

– Где?

– Ну, где-нибудь в тмутаракани… А лучше всего на Тибете, чтоб меня там никто не нашел. Я даже упросила отца выткать на станке самую грубую желтую ткань, чтобы завертываться в нее наподобие тибетских монахинь. Красовалась в ней перед зеркалом, любуясь тем, как она выгодно подчеркивает очертания груди и бедер. Словом, и в этом была франтиха и кокетка. Затем стала приучать себя к грубой, невкусной и противной пище – овощам с грядки (я их терпеть не могла) и тибетской каше из гречневой, кукурузной, овсяной и манной крупы, грецких орехов, постного масла и чего-то там еще – сейчас и не вспомню. Но грубость обернулась изысканностью, поскольку… все грубое надо было именно где-то изыскивать, раздобывать и доставать. Тогда я сшила себе из холстины заплечный мешок, тайком от матери насушила сухарей и собралась бежать в Тибет. Но тут приехал гость из Швеции. Натуральный, знаешь ли, швед. И швед, и швец, поскольку в станках он тоже кое-что смыслил и разбирался. Станки-то, в сущности, везде одинаковые и, несмотря на всякие усовершенствования, со временем ничуть не изменились. Вот и он, этот наш гость, – белокурый, голубоглазый, со шкиперской бородкой, в берете сушильщика рыбы – тоже был одинаковый, похожий на своих предков, то ли промысловиков, то ли ткачей. К тому же прекрасно говорил по-русски. И не просто по-русски, но – по словарю Даля, такого же скандинава, как и он сам: я, дуреха, многих слов-то и не понимала. И мы с ним подружились, тем более что Вениамин Георгиевич к тому времени внезапно пропал, исчез, вернулся к своим ткачихам в Иваново.

– Почему к ткачихам?

– Позднее выяснилось, что были у него там преданные душой и телом слушательницы его сладких проповедей – ткачихи-евангелистки… Но сие не суть важно. Повадились мы с моим шведом – а его звали Александр – посиживать на той же скамейке, за бочками для согрева воды. Я стала его расспрашивать, что он слышал (или читал, или, может быть, даже сподобился там побывать) о Тибете. Он ответил, что бывал на Тибете с компанией отчаянных бродяг и смельчаков, хиппи и альпинистов. Но вот мне – поскольку я домоседка и такая же отчаянная трусиха – сушить сухари и завертываться перед зеркалом в грубую ткань (как он о ней узнал – загадка) еще рановато. Я ему все рассказала о своей несчастной любви и спросила, в какой же мне монастырь податься. И Александр, надвинув берет на свои голубые глаза и пощипывая шкиперскую бородку, ответил: «У тебя сейчас один монастырь – Эрмитаж. Тебе надо в Эрмитаже пройти послушание, а там видно будет».

– Послушание в Эрмитаже – это что-то новое. Кого же там слушать – экскурсоводов?

– А хотя бы и их. Среди экскурсоводов тоже есть знающие…

– И что же дальше?

– Хотя Эрмитаж от нас ближе, чем Тибет, я собиралась туда лет десять, если не больше. Как-то мне было странно, что меня там ждет послушание. Но все-таки, как видишь, собралась.

– А этот твой Александр? Что стало с ним?

– После нашего разговора за бочками он тоже как-то незаметно исчез. А вскоре, тем же летом, появился у нас другой швед, рыжий, красный, с животиком, ни слова по-русски, зовут Йохансон. Пришлось звать Мышкина, чтобы тот переводил. Выяснилось, что Йохансон – посланник фирмы, которая с нами сотрудничает. Так сказать, друг по переписке, хотя никакой дружбы у нас с ним не возникло.

– А кто же тогда этот твой Александр? – спросил Николай, все права на Александра оставляя за Капитолиной, лишь бы услышать ее ответ на свой вопрос.

Но Капитолина вместо ответа тоже спросила:

– Вот и я думаю: кто?

– Наверное, капитан Немо, – глубокомысленно изрек Николай, чье глубокомыслие было взлелеяно пытливым чтением отцов церкви и романов Жюля Верна.

– Карты! – воскликнул Боб, обходя вновь обретенную квартиру, заглядывая в углы и беря со стола запылившуюся колоду карт. – Кто-то оставил на столе карты. Значит, здесь тоже играли, как когда-то у нас на даче, под орешником. Самовар, плетеные стулья… Славное было время!

– «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», – поддержала его элегическое настроение жена, тоже обходившая, заглядывавшая, но в руки ничего не бравшая из-за налета пыли.

– При чем тут Ленин? Он же не картежник, а шахматист.

– А при том, что он Россию в карты проиграл.

– Он же не картежник, а шах-ма-тист. Шахматист! – громче и внятнее, с отчетливым выговором, призванным вбить в голову жены сказанное, как вбивают ударами молотка гвоздь, повторил Боб.

– Ну не в карты, так в шахматы. – Жанна подавила зевок и просияла улыбкой, показывая, что она не из тех, в кого вбивают гвозди. – Политика, мой дорогой, – это те же шахматы и есть.

– Может быть, в дурачка? – Боб перетасовал колоду, сел на стул и почувствовал, что задом к чему-то приклеился.

Попытался привстать и снова сел, чтобы не вставать вместе со стулом.

– Ты и так дурачок. Это ясно без игры. – Жанна хмыкнула и отвернулась.

– Почему это я дурачок? – спросил он, пытаясь отлепить свой зад от стула.

– …Вишневый сок? – спросила Жанна, с интересом наблюдая за его попытками. – Или, может быть, кровь? – Она сделала ужасные глаза.

– Кровь, кровь, – успокоил ее Боб. – Так почему я все-таки дурачок?

– Потому что пасешься у гостиниц, где живут иностранцы, и к тебе вечно липнет всякая дрянь.

Он выпрямился на стуле, чтобы изречь то, что нельзя было изрекать, ссутулившись и согнувшись:

– Я лотос, который растет из тины, а сам остается чистым.

– Он лотос! Он лотос! Ой, держите меня! – Она по-бабьи всплеснула руками. – Сказал бы лучше – ненюфар!

– С меня и лотоса хватит. По Морошкину, лотос – буддийский символ. – Боб сослался на Германа Прохоровича, стесняясь от своего имени произносить подобную глупость.

– Молчал бы лучше, – урезонила жена, только неизвестно кого – мужа или Морошкина. – В буддизме ты ничего не петришь. – Оказалось, что все-таки мужа. – Ленинград же, мой сладкий, – город буддийский. Вот он-то лотос и есть – хотя бы потому, что вырос из чухонских болот.

Жанна не ожидала от себя столь умной мысли и поэтому прониклась к себе уважением.

– Все помешались на этом буддизме. Ленинград – город маленький, но чтобы он был буддийским – я такого не слышал.

Боб нахмурился из-за того, что жена оказалась умнее его. Жанне оставалось лишь развивать свой успех.

– А Морошкин разве не буддист? А Далай-лама, с которым мы ехали в поезде? Не зря же он в Ленинград пожаловал.

Боб почувствовал, что жена побила все его козыри. Поскольку в запасе козырей не оставалось, он предпочел сделать вид, будто ему наскучила эта пустая перепалка.

– Ладно, замнем для ясности. Как тебе наша новая обитель?

– Конфетка! Высокие потолки, лепнина, эркеры, окна на канал Грибоедова. Только пыли много накопилось. Видно, давно здесь никто не жил. – Жанна тряхнула занавеской, и с нее поднялось пыльное облако, повисело в воздухе и медленно осело на паркет.

– Старый Ленинград, центр, архитектура. В центре много таких квартир. – Боб наконец отодрал штаны, прилипшие к стулу.

– К твоему сведению, в центре вообще не живут, а доживают, а потом умирают. Из таких обителей выносят гробы с трупами и грузят в катафалки.

– Ну и юмор у тебя, мать! Черный!

– А я сама, может быть, черная. Но при этом, заметь, чертовски привлекательная.

Боб стал потягиваться, зевать и тереть глаза.

– Знаешь, давай немного соснем, а то я в поезде не выспался. Нам же еще целый день оформлять бумаги…

– Ну вот, получил новую хату – и спать. Лучше расскажи, откуда у тебя такое знакомство?

– С кем?

– Ну с мужиком, который задарма завещал нам квартиру.

– Давай покемарим, а потом расскажу.

– Да здесь и спать не на чем. Всего одна кровать, да и то без матраса, пружины торчат, как будто последней на ней спала императрица Екатерина.

– Ничего, и на одной поместимся. Ты с краю, а я сбоку.

– Шутник ты, однако. Но ты все-таки скажи.

Боб, шаркая ботинками с развязанными шнурками (развязал, как только вошли), поплелся к кровати.

– …Не задарма, а я выиграл у него в карты. – Он вновь зевнул и потянулся.

Это был совершенно новый для Жанны поворот (по-воротец) сюжета.

– Врешь! Что ж ты мне не рассказывал!

– Не рассказывал, поскольку все это было как во сне, – лениво отозвался Боб, укладываясь на пыльную кровать и утопая в облаке поднявшейся пыли. – А может, этого вообще не было.

– А что же было?

– А было то, что мы получили это письмо.

– Но письмо же от неизвестного.

– Он неизвестным так и остался.

– Ладно, дрыхни. Но через час я тебя разбужу, и ты мне все подробно расскажешь.

– Угу, угу, – пробурчал Боб, соглашаясь на все, лишь бы ему дали поспать.

– Фарца – это не только способ заработать, но и такой же образ жизни, способ себя подать, запечатлеть в сознании окружающих – словом, такая же экзистенция, как и некогда рок-н-ролл.

– Ишь, какое словцо подцепил, экзистенциалист, – буркнула Жанна, но при этом улыбнулась мужу так, словно он мог услышать от нее только приятное.

Он был согласен слышать и не замечать, лишь бы она ему не мешала.

– Собственно, фарца – тоже танец, «вертись-крутись», только крутиться приходится на большем пространстве, преимущественно центровом, поскольку фарцевать по окраинам, по глухим углам – себя не уважать, а унижать. Унижать и себя, и Россию перед Европой. А мы ведь тоже патриоты – сродни тем уголовникам, кои гнобят и обкрадывают политических за то, что те Родину не любят. Во всяком случае, у нас собственная гордость, и на буржуев (по Гайдару, буржуинов) смотрим свысока. Хотя с показным раболепием и унижаемся, заискиваем, ловчим перед ними, закручиваемся винтом и стелемся ковровой дорожкой. Но все это из смирения, что паче гордости, поскольку если нас откуда и вышибали, то не из Оксфордов и Кембриджей, а из советских школ и институтов, я тому наглядный пример.

– Ты у нас философ по части всякой придури…

– Благодарю, но я продолжу.

– Только короче, потому как я… сам понимаешь, немного в курсе.

– Хорошо, постараюсь. Нас иногда называют подонками, отбросами общества – иными словами, всячески мажут грязью. Но среди нас были и университетские интеллектуалы, профессорские сынки, и богема – дети избранников муз, народных артистов и прочее, прочее. Им тоже хотелось приобщиться, и они выменивали на жвачку регалии своих родителей, и те обивали пороги милиции, умоляя их вернуть. Словом, народец у нас попадался разный. Как говорится, харизматичный и креативный.

– Что-то я таких слов не слышала…

– Еще услышишь. Весь день мы промышляли по гостиницам, выклянчивали у иностранцев сигареты, ту же самую жвачку, дурацкие значки и еще более дурацкие флажки, чтобы ими размахивать перед милицией (милиция же за нами охотилась исправно, была, можно сказать, в деле и в доле). А то и удавалось обменять наши деревянные на валюту, и тут уж мы себя чувствовали королями – ковбоями вроде того парня, что изображен на пачке «Мальборо».

– А вечером?

– Вечерами выходили на работу вы – конкурирующая фирма. Мы же собирались в престижном борделе, куда нас пропускал подкупленный за доллары швейцар, или в одном замоскворецком подвале с сырыми кирпичными стенами, сваленными дворницкими лопатами, скребками, носилками и вениками – полным набором атрибутов, позволявшим именовать себя новым московским подпольем – андерграундом. Собирались не только ради выпивки и карт. Там шел обмен и торг всем тем, чем удавалось поживиться. При этом некоторые зашибали большую деньгу – проворачивали капиталы, как на бирже. Ну а потом садились играть – при свечах, как в лучших домах Лондона (ударение на втором слоге), поскольку электричества в подвале, сама понимаешь, не было. Как маститые шулера, мы друг друга мы по-крупному не обыгрывали – так, по копеечке или вообще резались на щелбаны и битье картами по носу. Ради же выигрыша кто-нибудь приводил новичка. Его-то и не считалось зазорным обчистить.

– Это патриотично… – Жанна благосклонно кивнула, слегка прикрыв глаза.

– Не умеешь играть – не садись. И вот однажды привели к нам в подвал Орфея.

– Что-что? Ты хоть знаешь, кто такой Орфей?

– Знаю, знаю. Привели певца, исполнявшего роль Орфея в какой-то опере.

– Значит, он должен быть кастратом. Принято, чтобы Орфея пел кастрат. Мне об этом в детстве рассказывала учительница музыки, старушка-озорница, циничная и насмешливая. Именно поэтому я у нее и проучилась почти год. Мне нравилось не бренчать на пианино, а выслушивать ее колкости про разных артистов. В том числе и про кастрата Орфея. Ха-ха-ха! Ну и гостя вы себе отыскали!

– Пусть твоя циничная старушка болтает, что ей угодно, но своим обликом он был истинный Орфей, вдохновенный певец, услаждавший слух богов игрой на лире. Падающие на плечи вьющиеся локоны, серые глаза, персиковый цвет кожи, нежный овал лица, длинные и тонкие пальцы.

– И с этими локонами и пальцами вы усадили его играть?

– Так было принято. К тому же он явно был при деньгах и не особенно их считал. Пошла игра, ставки росли, и наш Орфей проигрался в пух и прах, что, впрочем, не особо его опечалило. Все, кто поживился за его счет, отвалились от стола, как пиявки, насосавшиеся крови, и остался лишь я один.

– Ты чего-то недобрал.

– Недобрал. Мы стали играть в очко. И вот тут, поскольку денег у него уже не было, Орфей поставил на кон квартиру.

– А ты что поставил?

– Тебя, – сказал он просто – так, как выразился бы о любой другой вещи.

– Как это меня? – Жанна всем своим видом позволила себе напомнить, что она все-таки не вещь, а если кому-то угодно обращаться с нею как с вещью, то ему это дорого обойдется. – К тому же меня там вообще не было.

– Не было – было, но я сказал, что буду играть на жену.

– Как же ты мог, зараза!

– Извини, конечно, но… карточный азарт.

Жанна решила перевернуть пластинку.

– Ах! Если бы ты проиграл, я бы стала умершей Эвридикой и оказалась в аду. Вот это мило!

– Я не мог проиграть и ничем не рисковал. Хотя стоило бы рискнуть ради квартиры в Ленинграде.

– Ну и каков результат?

– Как видишь, ты жива и благоденствуешь в раю.

– Эвридика жива, слава богу. – Жанна успокоилась за судьбу Эвридики, но осталось выяснить, что стало с ее возлюбленным. – Ну а он, то бишь Орфей?

– Ну – баранки гну. Проигрался и сказал, что напишет мне письмо, подтверждающее мои права на квартиру.

– Ты хоть спросил, в каком он театре поет?

– Спрашивал, не дурей тебя. Он ответил, что в этот театр билетов не достанешь.

– Даже с твоими связями?

– Даже со связями в самых высоких сферах.

– Ну а имя его ты узнал? Орфей – это, конечно, прекрасно, но хотелось бы знать имя, чтобы свечку в церкви поставить.

– То-то ты горазда ставить свечки. Имя он не назвал. Более того, когда я со смешочком поинтересовался насчет пола, имея в виду его тонкий голос и все такое, он ответил, что Орфей – это бодхисаттва, а у бодхисаттвы нет пола.

– …Бодхи… кто? – Жанне икнулось, и до конца она не выговорила.

– …Саттва, саттва, а может быть, саква или Савва. Я толком не расслышал.

– Что еще за саква? – Она испытывала брезгливое недоверие ко всем незнакомым словам.

– В кавалерии – небольшой мешок, приторачиваемый к седлу. Мне мой дед, лихой казак, рассказывал, что у каждого конника было две саквы – для сухарей и для овса.

– Ах ты мой кавалерист, лихой вояка! – Выяснив все, что нужно (а вернее, ничего толком не выяснив), Жанна прониклась к мужу нежностью, тем более что он мог еще ей пригодиться. – Выдрыхся – и хватит. Собирайся бумаги оформлять на квартиру твоего Орфея.

Герман Прохорович не замечал, какое прекрасное было утро в Ленинграде. Поистине июньское, ангельское, блаженное утро, с ласкающим ветерком, похожим на морской бриз, – из тех, что даже в это летнее время – время северных белых ночей – случаются редко.

Но не до ласки было Морошкину, удрученному своим горем.

Он, угрюмец, по сторонам-то и не смотрел и голову вверх не задирал. А без этого как заметишь, что солнце в небе сияет перламутром сквозь тонкую, словно папиросная бумага, слегка окрашенную розовым пелену облаков.

Оно и понятно, ведь он никогда в своей жизни не курил. Лет в шестнадцать, правда, разок попробовал. В голове помутнело, закашлялся и сразу бросил – возненавидел курение, а тем более хвастовство и бахвальство тех, кто всем напоказ (и особенно девочкам) дымит дешевой папиросой.

Поэтому какая там папиросная бумага: он ее и в руках не держал. Да и что она ему – папиросная или какая-то там еще. Ему бы опустить голову и смотреть себе под ноги – как эти самые ноги совершают свои аршинные шаги: одна, облепленная брючиной, уперлась в землю и отстала, а другую вынесло вперед, затем другая отстала, а эту вынесло.

И так шаг за шагом – до гробовой доски. Жаль, что без калош, ха-ха. Для полноты картины, знаете ли, калош не хватает. Все есть – и портфель, и капсула, и коробочка в капсуле, а вот калош не предусмотрел. Промашка вышла. А то бы с одной ноги калоша слетела, и можно было бы другой ногой ее с размаху этак пнуть, чтобы она футбольным мячом на месте завертелась.

Пнуть и при этом изречь с глубокомысленным видом, что нет ничего нового под солнцем. Вот такой уж он отчаянный футболист, гроза вратарей…

Кстати, ночью была гроза.

Герман Прохорович в то утро не знал и не хотел знать, как он все это будет делать. Знал лишь, что все это ужасно, нелепо и неправдоподобно. И старался не думать об этом, гнал от себя прочь всякие мысли и даже пускался на мелкий и дешевый самообман: вот, мол, никогда раньше на Финском заливе не был – все как-то не получалось (да и в Ленинград из Москвы редко удавалось вырваться), а теперь пришлось. И уж он воспользуется случаем, чтобы посмотреть на этот самый прекрасный залив, одно из чудес Ленинграда, полюбоваться, тем более что сын ему сказал незадолго до смерти: «Полюбуешься, подышишь морским воздухом, там ведь так красиво, а красота – везде красота».

Но обмануть себя не удавалось, и он невольно отдавался навязчивым мыслям, а заодно позволял и воображению разыграться и вопреки запрету воровски пытался представить, как отвинтит крышку капсулы, достанет коробочку, откроет крышку, а дальше?..

Дальше к горлу подкатывал ком, душили спазмы, становилось трудно дышать, и он оглядывал свои предательски дрожавшие руки, словно они принадлежали кому-то другому (может, самому Господу Богу) и старался уразуметь, что ему этими чужими руками делать – там, в катерке, когда, вспенив винтом воду, отчалят от берега.

Щепотками разбрасывать или вытрясти из коробочки, постучав для верности по донцу? Что разбрасывать? Что вытрясти? Пелеп… лепеп… – язык отказывался выговорить это слово, и он в который раз вспоминал, как у Толстого в «Анне Карениной» Алексей Александрович, потрясенный изменой жены, не мог выговорить похожее слово – пеле… пеле… перестрадал.

«Ах, как верно!» – изумлялся он гению Толстого, его прозорливости и всеведению, поскольку и сам не мог выговорить это проклятое слово – пепел.

Не пелеп, не лепеп, а пепел он будет вытрясать из коробочки. Чей? Собственного сына, который ему это и завещал – развеять его пепел над Финским заливом. И Герман Прохорович обещал – даже поклялся сыну, поскольку дело шло к тому и никаких надежд уже не оставалось (врачи бессильно разводили руками).

Получалось, что надо выполнить последнюю волю умирающего, а теперь уже умершего сына.

Сына, которого… (коего… нет, лучше все же которого) больше нет – только горстка пепла на дне коробочки. В этой коробочке жена когда-то хранила кольца, бусы, браслеты, серьги – словом, украшения, которые. (нет, лучше – для краткости – кои.) с возрастом переставала носить и берегла на черный день.

Берегла, чтобы при надобности продать или, как она говорила, снести в ломбард (уж ломбардов почти не осталось, а она все говорила и говорила).

И вот черный день наступил, но продавать ничего не надо – не понадобилось – понадобилась только сама коробочка, чтобы в нее насыпать пелеп или лепеп. Словом, он тоже пеле… пеле… перестрадал…

Смотрите-ка (это даже по-своему любопытно): у него полный разброд в мыслях, разорванное сознание, по словам сына. Разорванное, как в романах этой самой Вирджинии Вулф, которую сын всем предлагал читать для понимания, что такое у буддистов сантана – поток сознания.

Героиня думает об одном, а оказывается, что совсем о другом. Хотя и другое – лишь подмена мыслей о чем-то третьем, чего на самом деле нет, но оно тотчас появится, лишь только исчезнет другое.

Вот так и все наши мыслительные потуги: мысли рассеиваются и напрасны любые попытки собрать их вместе.

Но все-таки – хотя бы ради приличий – надо постараться. Выбрать хотя бы одну мысль и удерживать ее в сознании, не отвлекаясь, не западая на другие.

Герман Прохорович выбрал: катер. Надо добраться до того места, где будет ждать катер. Катер, катер – мысль выбрана. Как лучше добраться до катера, он намеренно ни у кого не спрашивал, хотя не раз мог бы осведомиться у любого прохожего, как он осведомлялся в Лондоне, куда его однажды послали: «Вы не скажете, как лучше добраться до Трафальгарской площади?»

При чем здесь Трафальгарская площадь? А при том, что мысли у него все же путаются, словно нитки при вязании. Сам он никогда не вязал (так же, как и не курил), но по логике вещей – убийственной логике – нитки должны путаться.

Поэтому лучше не спрашивать, а идти самому. Молча и упорно. Между прочим, во времена Чехова чаще писали: итти. Зачем здесь Чехов? А затем, что он, несчастный, умер в сорок четыре года – как и его сын.

Только сын не был несчастным, а был счастливым – с лицом сияющим, как сегодняшнее утреннее солнце (фу, какое напыщенное сравнение!).

Однако чей сын? Не Чехова же, конечно. У Чехова детей не было. Его дети – пушки и картечи, ха-ха-ха! Иными словами, повести и рассказы, романа же он так и не написал.

Поэтому идти или итти – разницы никакой. Все умирают. Человек, вообще говоря, имеет такую особенность: он смертен. Кай – человек. Значит, по неотразимой логике он умрет. И его прах развеют если не над поляной с одуванчиками, то над Финским заливом.

А уж к заливу-то ноги Германа Прохоровича как-нибудь выведут. Да и кто-нибудь подскажет дорогу, заметив, что некий прохожий (в данном случае сам Герман Прохорович) потерялся, растерянно озирается по сторонам, ищет правильный Восьмеричный путь.

Путь Будды, который сын в конце концов обрел. И его, как обретшего, отозвали, призвали, к нему воззвали – сколько слов и все в рифму!

…Однако ленинградцы все неисправимые чудаки: любят подсказывать, показывать, рассказывать (снова в рифму), подробно и обстоятельно. Главное – добраться до Васильевского острова, а там воспользоваться одним из видов городского транспорта.

Воспользоваться… одним из видов… боже, как мы засоряем и оскверняем русский язык! Какие мы, в сущности, дикари и варвары! Варварами римляне называли германцев за их язык: бар-бар.

Впрочем, при чем здесь германцы?..

Как правильно поступил Герман Прохорович, что не стал говорить хозяину катера, что он намерен делать. Пускай думает, что он хочет просто прокатиться на его катерке по Финскому заливу – безобидное занятие, этакая, знаете ли, лафа, как любят говорить студенты. Не надо его посвящать, а то ведь ему, пожалуй, и дурно станет, не по себе: человек посторонний, даже не знакомый, а знакомый каких-то знакомых.

Те оказали любезность, попросили, договорились. Тот согласился и не стал заламывать цену – взял по-божески.

После всего этого надо с ним рассчитаться, тем более что Герман Прохорович, как уже сказано, не стал его ставить в известность. Да и как скажешь, какие подберешь слова? «Я собираюсь с вашего катера развеять по ветру прах умершего сына».

Так ему, пожалуй, не то что дурно – жутко станет; его пот прошибет и нервная икота одолеет, хозяина катера, тем более что он, похоже, по натуре истерик (не путать с историком). Такие лысоватые, с клоками седины на висках и невыбритой щетиной по всему подбородку – все историки (тьфу ты, оговорился: истерики, конечно).

Хозяин катера не исключение. Наверняка бывает непредсказуем. Да и знакомые намекали – предупреждали, что иногда… словом, у каждого свои причуды. Один прозрачен, как стеклышко, другой же темен и непредсказуем.

Поэтому пусть ведет свой катер и не оборачивается, что там у него за спиной делает Герман Прохорович. Мало ли что! К примеру, готовит к установке в фарватере глубоководную мину. Или отвинчивает крышку капсулы и достает коробочку… Мало ли зачем. Это никого не касается.

Кай смертен, а у смерти свои законы и свои ритуалы. К тому же у каждого свое дело, и ему лучше не мешать и не вмешиваться.

Ага, вот и катер у причала. Покачивается на волнах. Позванивает цепью. Именно такой, как ему описывали, – двухцветный, сверху выкрашен в синее (небесная синева), а понизу желтый, монашеского цвета. Сын Прохор такие цвета бы одобрил. Он всегда придавал значение цветам и числам. В номере катера должна быть девятка.

Ну-ка, ну-ка, посмотрим, приглядимся… Так оно и есть: 379-й. По всем признакам совпадает.

Хозяин издали машет рукой – тоже его узнал, подзывает. Укоризненно постукивает пальцем по циферблату часов: мол, опаздываешь, приятель. Но кто это у него в катере? Сидит рядом с ним, закутавшись в плащ? Спина прямая, капюшон надвинут на голову, лица не различишь. Лицо словно размыто, затемнено капюшоном. Таинственный незнакомец.

В руках черные бусинки, нанизанные на нитку и похожие на четки. Кавказец? Это они, великие молитвенники (особенно по части шашлыков), любят пофорсить, пофасонить, перебирая четки…

Герман Прохорович подумал с досадой: вот это лишнее, так не договаривались. Он не любил такие сюрпризы. Герман Прохорович и в такси никогда не садился, если там уже кто-то был. Пусть даже на переднем сиденье, рядом с шофером.

Не то чтобы побаивался и опасался, но как-то неприятно. Такси не трамвай, чтобы платить по счетчику, приплачивать сверху на чай и при этом терпеть рядом еще каких-то пассажиров. А тут катер зафрахтован по такому скорбному поводу, не допускающему присутствия посторонних…

К тому же рядом с катером так же покачивается на волнах моторная лодка, а в ней – команда из четырех молодцов. Они-то откуда взялись? С неба, что ли, упали? Тоже в плащах, без лиц, одни силуэты. Похоже, сопровождают незнакомца.

Сицилийская мафия.

Нет-нет, извините, так не пойдет. Как бы им это вежливо и доходчиво втолковать?

Объяснить, чтобы не обидеть и в то же время не поступиться собственными интересами? В конце концов, он не мальчик, коего взрослые взяли с собой на рыбалку. Он зафрахтовал катер для собственных нужд, для своих целей.

Герман Прохорович, поймав наконец блуждающий взгляд хозяина (тот все озирался по сторонам – не свалится ли с неба еще какой-нибудь подарок), издали развел руками, пожал плечами и изобразил на лице недоумение. Хозяин должен был уразуметь по этим жестам, что Герман Прохорович не сядет в катер, если там уже сидят. И никаких денег тот не получит – пусть не рассчитывает.

Андрей Ефимович (так звали хозяина) всполошился. Покряхтывая, он выбрался из катера и, прихрамывая на отсиженную ногу, заковылял к нему – выяснять отношения.

Стал смущенно сопеть, хрипеть, булькать простуженным носом, утираться рукавом. Долго не мог ничего путного выговорить – только помыкивал, отсылая рукой туда, в сторону, где неподвижно сидел незнакомец.

Наконец – сквозь сопение и хрипы – заговорил. Заговорил доверительно – по отношению к Герману Прохоровичу и с суеверным страхом и почтением – по отношению к незнакомцу, коего упоминал даже не прямо, а косвенно, в третьем лице:

– Вас… вас поджидают. Сказали, что им надо встретиться с вами… Серьезный дядя.

– Откуда он взялся?

– Сам не знаю. Я к воде-то наклонился, чтобы сполоснуть канистру. Ну, минут пять набирал воды, взбалтывал, споласкивал. Выпрямляюсь – он сидит. Это ж надо было по сходням добраться до катера, ступить в него так, чтобы катер не раскачало. И сесть осторожно рядом со мной, чтобы я не почувствовал.

– Кто это? С Кавказа? Грузин? Армянин?

– Не ведаю. Зря говорить не буду.

– По-русски знает?

– Ну а как же еще? По-другому я бы не понял. По-русски, по-русски, но с акцентом. Видать, иностранец.

– Знаете что, Андрей Ефимович, ищите мне другой катер. Я с иностранцем не поеду. Задаток оставьте себе. И на этом простимся.

Хозяин задумался и решил, что его не устраивает такая перспектива.

– Подождите. Погодьте. Ведь он же вас по имени назвал: «Мне нужен Герман Прохорович». Значит, знакомый ваш. Иначе стал бы он называть вас по имени.

– Хорошо, я спрошу у него, откуда он меня знает. Но все равно с ним не поеду.

– Воля ваша. Но где прикажете вам другой катер искать?

– Это меня не волнует. Подвели вы меня. Поэтому ищите где хотите. Мне все равно.

Андрей Ефимович смекнул про себя, что ему – в отличие от строптивого пассажира – вовсе не все равно, как обернется дело. И решил повиниться, извиниться и тем самым пассажира задобрить и вновь к себе расположить.

– Я, конечно, извиняюсь. Но вы все-таки поинтересуйтесь. Мужчина солидный, представительный, себя уважает – такой просто так в чужой катер не полезет. А то, что с Кавказа… нет, непохоже. Уж их-то я знаю. Те, которые с Кавказа, черные, а это лицом весь – желт.

Андрей Ефимович предусмотрительно – с умыслом – задержался на берегу. Он походил, поплевал в воду; стянув кепку, погрел на солнце плешивую голову, подышал морским бризом, устремил взгляд куда-то вдаль, тем самым уступая дорогу смелым, первопроходцам – тем, кому назначено вершить большие дела, а себе отводя скромную, второстепенную роль (ролишку) того, кто на подхвате, подручного – старшины при важном милицейском чине.

Но раз уж ты чин, то уж будь любезен, соответствуй, выясняй, что тебе надобно. Опрашивай всяких сомнительных личностей, неведомыми путями пробравшихся на катер.

А Андрей Ефимович, хоть он и хозяин сего транспортного средства, тут, на бережку постоит, посмотрит да послушает, как у них пойдет разговор и что из этого выйдет. Иными словами (иные слова всегда на пользу, лишь бы смысл оставался тем же самым), кто при этом одержит верх, а кого опустят, как в камере уголовники опускают новичков или на армейской службе деды берут верх над неопытными новобранцами.

Морошкин, хотя и в чины не лез, посчитал нужным свой долг выполнить и поинтересоваться, что это за непрошеный попутчик у него выискался. Он по прогибающимся, поскрипывающим, пружинящим сходням дошел до катера, стараясь не оступиться и не глядеть в воду, чтобы не закружилась голова (с трудом переносил любую, даже самую малую высоту). Затем ступил на корму, поскользнулся (скользкие подошвы), взмахнул руками, но все-таки удержал равновесие и неловко спрыгнул на дно катера.

С соседней лодки за ним следили и даже ободряюще зааплодировали его успешному прыжку, что Герману Прохоровичу совсем не понравилось. Он понял, что находится под пристальным наблюдением. Незнакомец все это время с доброжелательным участием и некоторым удивлением смотрел на него.

Герман Прохорович первым делом назвал себя, не забыл упомянуть свое профессорское звание и учтиво осведомился:

– Виноват, с кем имею честь? И чем могу быть полезен?

Незнакомец встал, откинул капюшон, поклонился, сложив перед собой ладони, и скромно ответил:

– Далай-лама Четырнадцатый Тензин Гьяцо.

Морошкин сначала не поверил, принял это за шутку, посчитал, что его разыгрывают.

– Простите, кто вы? – переспросил он, рассчитывая, что шутник опомнится, устыдится и назовет свое настоящее имя.

Но тот расстегнул верхнюю пуговицу плаща, из-под которого показалось шафранового цвета одеяние, и терпеливо повторил:

– Далай-лама Четырнадцатый. Мое имя – Тензин Гьяцо. Вы должны меня знать. Мы ехали с вами в одном поезде.

– Ах, в одном поезде! Ну конечно, конечно, я вас знаю, – заверил Герман Прохорович, хотя в голове у него все настолько смешалось, что он с таким же успехом мог бы утверждать обратное: не знаю, не слышал, впервые вижу. – Вы у нас в Союзе, кажется, с официальным визитом.

– Вообще-то, с официальным, но здесь, в Ленинграде, скорее с полуофициальным, – поправил его незнакомец. – А вернее, с частным. Во всяком случае, тут я как частное лицо – любуюсь красотами Ленинграда, бывшего Санкт-Петербурга.

– Между прочим, в Питере есть буддийский храм, спроектированный архитектором Барановским, – заикнулся было Герман Прохорович, но тотчас прикусил язык, вспомнив о том, какие этот храм и буддийскую общину, опекавшую его, постигли гонения.

– Мы на Тибете и в Индии об этом знаем. Знаем и скорбим.

– М-да… – Морошкин смутился, скривился и прикусил губу из-за того, что заехал явно не туда.

– Не печальтесь слишком, мой друг. – Далай-лама впервые назвал его другом. – Вселенные рушатся – что там храм!.. К тому же в вашей стране тогда вершилось дело великого очищения, а это всегда и триумф, и трагедия, и истина, и заблуждение, и реальность, и миф. Вы не согласны?

– Как много всего вы перечислили. По поводу трагедии готов с вами согласиться, а по поводу остального.

– Вы забываете, что не люди творят революции, а революции сами выбирают своих творцов.

– Да, но какой ценой…

– Цена всему одна – накопленная в прошлых жизнях карма. Уж кто-кто, а вы должны это знать.

Андрей Ефимович на берегу надсадно забухал сухим, лающим кашлем. Оба приумолкли, обернувшись в его сторону.

– Что с вами, почтенный? – спросил Далай-лама, явно стараясь не изменить своей обычной доброжелательности и не поддаться неприязни.

– Извиняюсь, простыл. – Хозяин катера для убедительности еще раз хрипло кашлянул и похлопал себя по карманам, где на этот раз не оказалось привычного лечебного средства. – Четвертинку-то я и не захватил, раззява…

– Я вас вылечу, – внушительно пообещал Тензин Гьяцо, ставя невысказанным, но подразумеваемым условием излечения, чтобы хозяин в их присутствии меньше говорил и больше помалкивал. – Однако не пора ли нам?..

– Видите ли… – Герман Прохорович попытался возразить, но не знал, как и с чего начать, чтобы не показаться невежливым. – Есть одно деликатное обстоятельство…

Далай-лама не позволил ему договорить и вместо этого сказал сам:

– Возражения не принимаются. Я знаю, на какое обстоятельство вы намекаете и какая на вас возложена миссия. Но со своей стороны обязан заметить, что я уполномочен присутствовать при совершении сей церемонии. Откровенно говоря, это – одна из целей моего визита в Ленинград и мой священный долг, как исповедующего Дхарму верующего буддиста.

– Цель вашего визита?.. Вам известна последняя воля моего сына? – со страхом перед чем-то неведомым и таинственным спросил Герман Прохорович.

Тензин Гьяцо со значением промолчал, побуждая собеседника самому ответить на свой вопрос.

– Подождите, подождите, вы не ошиблись? – забеспокоился Морошкин. – Моего сына звали Прохор…

– Нет, прошу меня извинить, но у вашего сына другое имя.

– Уф! – У Морошкина отлегло. – Все-таки это ошибка. Там, на платформе, перед отправлением поезда я не успел об этом сказать вашим людям. Конечно, ошибка. Мой сын – самый обыкновенный молодой человек, каких в Москве и Ленинграде очень много. Хотя он и увлекался… буддизмом, и я отдаю дань его увлечению, поскольку сам читаю лекции и все прочее, но уверяю вас, самый обыкновенный…

Далай-лама выслушал его не перебивая и сказал:

– Ваш сын – великий бодхисаттва. Его истинное имя я вам открыть не могу, поскольку пока это тайна, не подлежащая огласке. Но во всех мирах нашей вселенной – среди блаженных богов, глубоко верующих людей, животных, голодных духов и даже обитателей ада – вашего сына чтут и ему поклоняются.

– Вот уж не знал, не ведал, даже не догадывался. – Морошкин совсем растерялся.

– Так я завожу? – несколько заискивающе спросил Андрей Ефимович, усаживаясь за руль и усиленно делая вид, что разговор двоих пассажиров не имеет к нему ни малейшего отношения.

– Заводите, любезнейший, заводите, – как власть имеющий, произнес Его Святейшество Далай-лама, а Герман Прохорович робко улыбнулся, словно ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться этой непререкаемой власти.

Катер взмыл над гребнем встречной волны, круто задирая нос, и как будто даже оторвался от воды, завис на минуту в воздухе, словно Летучий голландец. Во всяком случае, Морошкину так показалось, и он даже просвистел, профыркал что-то из Вагнера – весьма приблизительное и фальшивенькое.

– Акт первый, картина третья, – сказал на это Далай-лама и повторил мотив с точностью до каждой ноты.

От удивления Морошкин покрепче ухватился за сиденье, чтобы его не сорвало с места и не вынесло за борт, как с ним однажды случилось. Он плыл тогда по Енисею на таком же катере, путешествуя дикарем, обросшим бородой, в драной штормовке и высоких, подвернутый рыбацких сапогах, – славное было время…

– Однако славное было время, – едва слышно произнес Тензин Гьяцо, не глядя на него, но при этом не скрывая, что сказанное относится к нему. – Давно изволили быть на Енисее?

– Так вы и мысли читаете. Чудеса! – воскликнул Герман Прохорович, испытывая невольное желание взяться за голову, чтобы по неким признакам распознать, все ли в ней мысли прочитаны, или осталась хотя бы одна тайная, сокровенная, непрочитанная.

– Ну какие там чудеса. Помилуйте. На Тибете мальчишки это умеют.

– Так уж и мальчишки…

– Ну те, у коих есть наставники… при монастырях.

Далай-лама сидел спокойно, как изваяние, и даже не дрогнул, хотя катер подхватило волной и слегка закружило над бездной вскипающих волн. Он лишь едва заметно улыбнулся, когда в гребешках пены задрожала солнечная радуга, слепя глаза, слезившиеся от морских брызг (не спасали даже очки).

– Мальчишки… А у нас старики на такое не способны.

Морошкин был из тех, кто любил покритиковать все свое, родимое. На этот раз Тензин Гьяцо критику поддержал:

– Вы меня простите, но у ваших стариков мышление детское. Им недоступны даже Четыре благородных истины, и среди них нет тех, кого можно было бы назвать Арья пудгала – Благородная личность. Разумеется, кроме вашего сына, но он – редчайшее исключение. Такие рождаются раз в сто лет…

– Мой сын – Арья пудгала? Признаться, вы многое сказали такого, что и мне не совсем доступно.

Далай-лама заговорил, заботясь о том, чтобы сказанное до этого было все – без исключений – понято собеседником, и понято верно.

– Я назвал вашего сына бодхисаттвой, но тут возможны еще два титула, или, если угодно, звания, близкие по значению, хотя и не во всем совпадающие с первым.

– Какие же? – спросил Морошкин, почему-то вдруг вспомнивший Капитолину Вагнер: как-то она там, в Эрмитаже, зачарованная, бродит по залам, любуется картинами?

И сама себе не верит, что попала в царство Духа, хотя, может быть, точнее сказать – царство Красоты…

– Нет, именно царство Духа. Для нее Эрмитаж – это откровение, – сказал Тензин Гьяцо, и Морошкин забеспокоился: уж не стал ли он говорить сам с собой, но вовремя вспомнил, что рядом сидит пытливый чтец его самых затаенных мыслей.

– Так какие же звания или титулы? – Он вернул Далай-ламу к начатому разговору. – Генерал-майор или генерал-лейтенант?

Далай-лама оставил без внимания его не слишком уместную шутку.

– Одно из них я уже назвал – Благородная личность, а второе – будда.

– Вы, конечно, не имеете в виду Сиддхартху Гаутаму?

– В буддизме Махаяны, Большой колесницы, и нашей тибетской Ваджраяны, Алмазной колесницы, – неисчислимое множество будд. Вам это, конечно, хорошо известно.

– Разумеется, я осведомлен. – Морошкин слегка зарозовел от приятного чувства лести.

Между тем Далай-лама продолжил:

– В некоторых сутрах даже утверждается, что к концу времен все станут буддами, а это уже чем-то напоминает ваш Апокатастасис, Возвращение всех живущих к Богу, как тому учил величайший прозорливец Ориген.

– А церковь прозорливца-то анафеме предала, хе-хе… – В Морошкине снова проснулся язвительный критик и обличитель.

– Не спешите осуждать церковь. – Далай-лама улыбнулся с едва заметной грустью. – Осуждающих много, а церковь одна.

– Помилуйте, кто ж осуждает. Я это так, к слову…

– Церкви иногда свойственно попридержать кое-какие знания, чтобы не смущать ими паству, простой народ – тем более такой детский, как ваш. В нужное же время все откроется.

– Все возвратятся к Богу как его блудные сыновья. И Маркс, и Ленин, и ренегат Каутский – все… Возвратятся, или, по-вашему, станут буддами.

– Кое-кому, правда, придется предварительно помучиться среди обитателей ада. Но итог, я полагаю, будет положительным.

– Это утешает. – Морошкин пригнул голову, чтобы от встречного ветра не слетела шляпа, возвещавшая о моде пятидесятых годов. – Но меня сейчас волнует несколько иное. Вот вы назвали моего сына бодхисаттвой и Благородной личностью. Но, согласитесь, все это понятия чисто восточные. Применимы ли они к нам – к России?

– Отчего же нет? Применимы хотя бы потому, что Россия – тоже наполовину Восток.

– Вы меня извините, но это звучит несколько обще и как-то немного расплывчато. Хотелось бы чего-то более конкретного.

– Извольте. Я могу сослаться на то, что у нас называется буддакшетра – поле благих заслуг. Согласно этому учению, Ади-Будда – Верховный Будда сам определяет время и место, где надлежит родиться и проповедовать очередному будде. На этот раз он не обошел высочайшим вниманием Россию.

– Верховный? Стало быть, и у вас имеется свой генералитет… – Морошкин показывал, что и со священными понятиями можно обращаться по-свойски.

Тензин Гьяцо вновь не поддержал его смешливого настроения.

– Все же уместнее было бы сказать – иерархия…

Морошкин страдальчески на него взглянул, показывая, что его смешочки были всего лишь попыткой защититься от надвигающего ужаса – церемонии прощания с прахом собственного сына.

– Да, конечно же! Простите, простите! – пробормотал он, и они оба замолчали, прислушиваясь к ветру и плеску волн, заливающих накатами ветровое стекло.

– Что ж, давайте… Пора приступать, – сказал Далай-лама голосом, соответствующим значительности наступившего момента.

Он откинул капюшон, стряхнул с него клочья пены, до конца расстегнул и снял плащ. Подал повелевающий знак свите, чтобы те заглушили мотор. Андрей Ефимович тоже выключил двигатель. Наступила тишина. Над Финским заливом все выше поднималось оранжевое зарево солнца, сиявшее сквозь облака, и ночная мгла скрадывалась, свивалась жгутами, никла к воде. Берега едва угадывались в розовой дымке. При полном безветрии катер и лодку лишь слегка покачивало.

– Да-да, пора… пора, наверное, – подхватил Морошкин с некоторой неуверенностью, поскольку предпочел бы еще немного отсрочить момент, подождать, потянуть, но сам же чувствовал, что никакая отсрочка уже невозможна.

Поэтому обреченно открыл портфель и достал капсулу – так, словно положил голову под нож гильотины. Далай-лама понял, чего ему это стоило, и оценил его мужество. Прежде чем Морошкин отвинтил крышку, Тензин Гьяцо посчитал нужным сказать:

– Ваш сын мог бы гораздо раньше покинуть этот мир и слиться с Высшей реальностью, зовущейся у нас Дхарма-Кайя, Вселенское тело Будды. Но из сострадания к людям он лишил себя этого несказанного блаженства и остался в сансаре, чтобы вести людей к просветлению и помогать избавиться от страданий. В этом его величие. Ибо верно сказал один из скандинавских писателей, многому научившийся у Достоевского: самый великий не тот, кто «вызывает наибольшее общественное брожение», а тот, кто «придает нашему существованию наибольший смысл, кто оставляет наиболее ощутимый след». Именно такой след оставил ваш сын – великий избавитель. Ибо все в этом мире – страдание, как гласит Первая благородная истина. – Далай-лама склонил бритую голову и замолк из почтения к истине, чтобы ее не оскорбляли никакие посторонние звуки – в том числе и звуки его собственной речи. – Ваш сын рано – еще в четырнадцать лет принес клятву бодхисаттвы, что будет вести людей путем истины…

– Я помню, помню… В четырнадцать лет, еще мальчиком он преобразился, стал совсем иным – не от мира сего, как говорили мы с матерью. Значит, это была клятва – клятва бодхисаттвы, священный обет, принятый сыном. А мы и не догадывались, пытались его развлекать, приглашали в дом сверстников, устраивали игры и чаепития… Какая глупость!

Тензин Гьяцо в знак несогласия выставил маленькую ладонь, изнутри напоминавшую истертую – палевого цвета – ладошку обезьянки, а снаружи – морщинистую, когтистую лапу тигра.

– Вовсе не глупость. Детство и отрочество со всеми их радостями и забавами никто не отменял. Я не зря сказал, что в Тибете даже мальчишки способны читать мысли, но при этом они оставались мальчишками.

– Что ж, позвольте вас поблагодарить…

– За что?

– За это вразумление, для меня очень важное.

Кончики губ Далай-ламы тронула тонкая улыбка – в знак того, что если он и вразумил собеседника, то еще, вероятно, не до конца.

– Но я бы добавил, что столь раннее духовное пробуждение позволило вашему сыну избежать многих ошибок, приводящих к перерождениям в сансаре, нашем грешном мире. Ваш сын смог решить стоящие перед ним высшие духовные задачи в течение одной – нынешней – жизни. Это достижение, эта доблесть, этот подвиг – из числа особых. Во всяком случае, они недоступны тем, кто тащится по дорогам жизни в Малой колеснице. Ха-ха-ха. Извините, я позволил себе пошутить.

– Что вы, Ваше Преосвященство! Какие могут быть извинения! – воскликнул Морошкин, не совсем уловивший, в чем тут шутка.

– Извинения полезны всегда и особенно ценны в том случае, если при этом вы правы.

– …В течение одной жизни. Жаль, что такое невозможно в христианстве, – посетовал Морошкин, настроенный к христианству (как и ко многому другому) весьма скептически.

– Почему же? – Далай-лама снял очки и вскинул брови, отчего на выбритом лбу собрались морщинки. – Очень даже возможно. Достаточно вспомнить притчу Иисуса о работниках в винограднике. – Он снова надел очки. – В этой притче те, кто пришел на торжище первыми, рано поутру, и проработал весь день, соответствуют обретающим нирвану на протяжении многих и многих жизней, рождаясь в обликах самых разных людей. Те же, кто пришел за час до расчета и тоже получил свой динарий (а единица – число Бога), обрели нирвану всего за одну жизнь, как и ваш сын.

После этих слов Герман Прохорович отвинтил крышку капсулы и достал коробочку. Он с величайшей осторожностью поставил ее на ладонь и приподнял до уровня глаз.

– Вот здесь хранится пепел…

Тензин Гьяцо сделал движение ладонью сверху вниз.

– Немного опустите, мой друг, чтобы коробочка была на одном уровне с сердцем. Вот так, – Далай-лама одобрил жест Морошкина, придавший коробочке правильное положение. – Теперь откройте…

Морошкин страдальчески открыл коробочку и, избегая смотреть вовнутрь, спросил:

– Кто из нас первый?

– Как отец, должны вы…

Герман Прохорович непослушными, чужими, негнущимися пальцами взял щепотку пепла.

– Что дальше? – Он почему-то закрыл глаза.

– Подождать, когда поднимется ветер, а он сейчас поднимется… сейчас… – Действительно, откуда-то издалека налетел ветер и чуть было не сорвал с головы Морошкина шляпу, которую ему пришлось придержать свободной рукой.

– Простите. – Он извинился перед Далай-ламой.

– Снимите это. Положите куда-нибудь… Что вы ее держите! Этот маскарад ни к чему!

Морошкин послушно снял шляпу и положил рядом с собой.

– Вот… как вы сказали.

– Ну, молодцом. Теперь бросайте пепел по ветру. – Морошкин бросил. – Так… еще щепотку… еще… Можно высыпать пепел на ладонь и сдувать. Теперь я… – Далай-лама тоже бросил щепотку. – А оставшийся пепел ветер сам подхватит и развеет. Держите коробочку на вытянутой руке… Или лучше дайте мне, а то у вас дрожат руки.

Морошкин выполнил все его приказания, и пепел был полностью развеян по ветру.

– Теперь спрячьте коробочку, а лучше… пустите ее плыть по воде, как кораблик, – сказал Далай-лама так, как мог сказать лишь тот, кто в детстве особенно любил кораблики. Когда Морошкин отправил свой кораблик в плавание (а потом долго смотрел ему вслед), Тензин Гьяцо приступил к завершающему акту драмы: – Теперь прочтем с вами священные мантры. Это очень важно, поскольку иначе обряд не будет считаться выполненным.

– Ом мани падме хум? – Скромно опустив глаза, Морошкин показывал, что некоторые из мантр ему известны.

– Не только мантру бодхисаттвы Авалокитешвары, но и другие. Начнем с мантры самого Будды Шакьямуни: «Ом муни муни маха муние соха».

Герман Прохорович послушно повторил несколько раз вместе с Далай-ламой:

– Ом муни муни маха муние соха.

Тензин Гьяцо благосклонно кивнул.

– Теперь читаем мантру Манчжушри, она короткая: «Ом ара бацзана».

Морошкин как зачарованный повторил:

– Ом ара бацзана.

– Теперь мантру Амитаюса: «Ом арани цзевандеи соха».

Морошкин вслед за Тензином Гьяцо повторил и эту мантру.

– Что вы чувствуете?

– Спокойствие, умиротворение, тишину и гармонию.

– А радость, восторг, блаженство?

– Нет, пока не чувствую.

– Тогда давайте вместе творить известную вам мантру Авалокитешвары: «Ом мани падме хум».

– Творить?

– Да, мантру следует не твердить, как попугай, а творить, словно молитву, с вниманием сердечным.

– Ом мани падме хум, – отозвался Морошкин.

– Еще раз…

– Ом мани падме хум.

Они еще долго повторяли вместе эту мантру, пока Далай-лама не спросил, с пристальным вниманием глядя поверх очков на Германа Прохоровича:

– Ну а теперь?

– Чувствую, как в глубине души и вправду рождается необыкновенная радость, – наверное, такая же, как у Мотовилова, когда, по молитве преподобного Серафима, Господь позволил ему вкусить райское блаженство от плодов Святого Духа. – Морошкин умилился, растрогался и от собственных слов, и от того невыразимого, что за ними скрывалось.

Далай-лама тоже был тронут упоминанием о Серафиме Саровском.

– Да, да, эта беседа святого Серафима с его верным служкой Мотовиловым… нам она известна. Дух же веет, где хочет, – в том числе и у нас на Тибете.

– Что же означает эта радость? – Морошкин никак не мог до конца поверить, что ему выпало счастье пережить такое.

– Она означает, что сын вас услышал и отозвался. Эта радость послана если и не им самим, то по его молитве.

– Это он вам сказал? – спросил Морошкин, невольно прислушиваясь и при этом допуская, что сказанное сыном способен был услышать лишь Далай-лама.

– Сказал, – Тензин Гьяцо выделил голосом это слово, – но не словами, а чем-то, помимо слов.

– Почему же я не услышал?

– Еще и для вас наступит время…

– Что же именно он сказал?

– Поблагодарил и вас, и меня. Обряд совершился. Можно возвращаться к берегу. Включайте мотор, – сказал Далай-лама, ни на кого не глядя, ни к кому не обращаясь и тем самым показывая, что те, кому надо, его поймут.

Но поняли его не все. На лодке мотор заработал, зачихал, зачавкал, затарахтел, нарушая тишину и набирая обороты, а Андрей Ефимович все медлил и тянул время. Он поскрипывал под собой сиденьем, переваливаясь то на один, то на другой бок, шуршал брезентовым плащом и двигатель катера не включал, словно выжидая чего-то.

– Что же вы, любезный? Пора возвращаться, – сказал Далай-лама, делая нетерпеливое движение плечом, на котором не мог удержаться (соскальзывал) надеваемый плащ – так же, как и он сам не мог удержаться от невольного раздражения.

– Простите. – Он искал что-то у себя под ногами. – Простите, я был свидетелем… этот пепел в коробочке… – Андрей Ефимович говорил тихим голосом, словно именно это позволяло ему быть услышанным.

– Да, что вас интересует?

– Ну, хотя бы… – из того, что его интересовало, Андрей Ефимович выбирал самое интересное, – кому он принадлежит?

– Пепел-то? Вас это вряд ли касается, – сухо сказал Тензин Гьяцо. – Занимайтесь своим непосредственным делом. Плату вы получите на берегу.

– Премного благодарен. И все-таки хотелось бы знать…

– Ваша настойчивая любознательность вряд ли здесь уместна. Мы не обязаны посвящать вас во все детали…

– Я, конечно, понимаю. Это ваше право. Но если это пепел умершего, то по меньшей мере странно… и как-то не по-христиански… Покойников все-таки принято хоронить в земле, как я своего деда похоронил, и отца, и мать.

– Не беспокойтесь, вас похоронят в земле. И кажется, весьма скоро. Во всяком случае, своим любопытством вы ухудшаете себе карму.

– Если вы о моем кармане, то он и так дырявый. А вообще, я не о себе беспокоюсь, а больше о подобающих приличиях… о том, как принято, как заведено…

– Почему же не о себе? О себе тоже не мешает позаботиться.

– Потому что я, извиняюсь, вечный, – сказал Андрей Ефимович, и в глазах его мелькнула зловещая искорка.

Далай-лама немного поразмыслил над сказанным.

– Положим, извинений здесь не требуется. Раз уж решили высказаться – высказывайтесь на полную. Не стесняйтесь.

– Я вечный, – отрапортовал Андрей Ефимович как перед высшим командным составом.

– Вечный в том смысле, что никогда не умрете? Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ну, знаете ли… позвольте мне все-таки усомниться… даже боги не вечны.

– А вот я, извините, вечен.

– Опять вы извиняетесь. Почему же вам такое предпочтение?

– Потому что вы все умрете, ваш пепел развеют над зловонными болотами, а ваш Финский залив и есть такое зловонное болото, я же стану… Осирисом. – Отсутствие переднего зуба помешало Андрею Ефимовичу с должной отчетливостью произнести свистящие согласные, входящие в это имя.

– Кем-кем?

– Ос-с-си… Ос-с-сирисом, чтоб вы знали. Ха-ха-ха! – Он сопроводил свои слова нервозным смешком.

– Почему вы смеетесь?

– Да уж так… смеюсь, если вы не против. Хочется, знаете ли, учинить какое-нибудь безобразие. Некий скандальеро, так сказать. А то у нас все так чинно, благородно – аж противно.

– По-моему, он психопат или эпилептик, – шепнул Морошкин Далай-ламе и напоказ улыбнулся так, словно его шепот был самым невинным и никого не компрометировал.

Тензин Гьяцо не возразил, но при этом и никак не обозначил своего согласия.

– Что ж, учиняйте. Но кто же вам это пообещал?

– Что именно?

– Такую перспективу. Стать Осирисом – все же не шутка.

– Разных людей перевозить приходится. Среди них встречаются и профессора, даже академики – словом, люди ученые, многознающие, как говорится, ума палата. Один из них, седенький такой, в берете, с палочкой, и пообещал.

– А у него что – такая власть делать всех Осирисами?

– Обещание дадено, а там посмотрим. Так что привет вашему Будде от моего Осириса. Не забудьте передать.

– Передам, передам. Будьте спокойны. Может быть, все-таки тронемся с места?

– Тронемся, тронемся, если еще не тронулись, ха-ха. – Андрей Ефимович подмигнул. – Вот только не зачерпнуть бы бортом, не врезаться в берег или не учинить еще какое-нибудь безобразие.

Морошкину тоже захотелось ввернуть словечко.

– Безобразие, конечно, хорошо, но лучше… безарбузие, – сказал он, чтобы разом покончить и с безобразием, и с безарбузием, и с прочими идиотскими штуками.

Сказал и этим немало смутил хозяина катера.

– Какое еще безарбузие?

– А такое, что арбузы еще не поспели – вот вам и безарбузие. Так что привет вашему Осирису от нашего Будды.

– Оставьте эти глупости. Сегодня не тот день. – Тензин Гьяцо напомнил о том, о чем Морошкин если и позволил себе забыть, то лишь на минуту и поэтому сразу стал серьезным.

Солнце стояло уже высоко – в полуденном зените, воздух прогревался, и, несмотря на прохладу, поднимавшуюся от воды, над Финским заливом немного парило, словно под незримым стеклянным куполом. Обратный путь не склонял к разговорам: берег был уже близко, вырисовывался, маячил сквозь розовую дымку, да и все пережитое не позволяло впустую тратить слова.

Лишь об одном Морошкин позволил себе спросить, поскольку раньше несколько раз собирался с духом, но все как-то не получалось: момент был не тот. Сейчас же – перед высадкой на берег (слава богу, бортом не зачерпнули) – вот вам и подходящий момент.

– Ваше Святейшество, где вы учились русскому языку? Вы так говорите, что кажется, будто русский для вас родной.

– Нет-нет, родной – не то слово. Я нигде не учился и говорю по-русски именно как на незнакомом языке.

– Простите, не совсем вас понял…

– Ну, помните, как апостолы в день Пятидесятницы заговорили на незнакомых языках… Вот и я примерно так же, хотя с апостолами себя не сравниваю.

– Как же вы говорите, хотя языков не знаете?

– Да уж так… наитием свыше. Хотя, повторяю, я не апостол, и огненных языков надо мною, как видите, нет.

Это было сказано так, что Морошкин не удивился бы, если бы вдруг узрел над Далай-ламой огненные языки.

– Звание Далай-ламы, на мой взгляд, не уступает апостольскому, – прошептал он завороженно.

Тензин Гьяцо едва заметно улыбнулся тонкими, слегка поджатыми, немного бледными губами.

– Кажется, у вашего Тургенева один персонаж с горечью произносит, когда умирающий сын – вот так же, как вы сейчас, – называет его философом: «Какой я философ!» Вот и я могу про себя сказать: «Какой я апостол!»

– Вы даже знаете Тургенева!

– Положение обязывает меня кое-что знать, и прежде всего Россию.

После этого Морошкину сказать было нечего.

Они причалили к берегу: катер сбавил обороты и мягко уткнулся носом в автомобильные покрышки, гирляндой вывешенные вдоль причала. Далай-лама позволил Герману Прохоровичу расплатиться с хозяином катера, хотя готов был сделать это сам, но уступил Морошкину право на любезность, чтобы потом отплатить ему еще большей любезностью.

Морошкин собрался было прощаться, тем более что его спутника окружила свита, ждущая дальнейших распоряжений, но Далай-лама сказал, обращаясь к свите и главным образом к Герману Прохоровичу:

– Нет, мы должны посетить храм…

Герман Прохорович тотчас понял, о каком храме речь – о том самом буддийском, построенном Барановским.

– Что ж, я готов вас сопровождать…

– Вы главное лицо, поэтому сопровождаю вас я, – возразил Тензин Гьяцо.

– Почему? – Морошкин не мог смириться с тем, что его положение оказалось на голову выше.

– Потому что с четырнадцати лет этому храму покровительствует ваш сын.

Морошкин задумался, но по его виду нельзя было заключить, что услышанное было для него полной неожиданностью.

– Постойте, постойте. Я помню, как однажды четырнадцатилетний Прохор исчез из дома, мы его всюду искали, обзвонили всех его друзей, сбились с ног, обратились в милицию. Но тут Прохор нашелся, и выяснилось, что он был в Ленинграде. Сам скопил денег, уложил в рюкзачок кое-какие вещи и купил билет. Значит, он ездил туда, чтобы увидеть храм.

– Вы правы. Вот ваше тогдашнее недоумение и разрешилось…

– Многое становится ясным после смерти нашего сына. Скажем, он избегал смотреть в зеркало. Иногда он произносил такие фразы, что мать их записывала, потом вчитывалась и все равно ничего не могла понять. Вот один из образцов, мне запомнившийся: «Ты знаешь, мама, Яшомитра, один из крупнейших представителей Саутрантики, безоговорочно относит к этой школе Васубандху. Однако ты удивишься, но сравнительный анализ “Энциклопедии Абхидхармы” и комментария к ней Яшомитры не дает прямых свидетельств того, что Васубандху принадлежит к Саутрантике». Каково?

– Что ж, все понятно и совершенно верно. Я тоже полагаю, что Васубандху к Саутрантике не принадлежал.

– Вот как? В таком случае к этому я добавлю, что у сына была своя теория чувства, которую мы с матерью называли корпускулярной. Она сводилась к тому, что нет единых, цельных, всепоглощающих чувств – радости, гнева, ярости или горя, а каждое чувство можно расщепить на мельчайшие частицы – корпускулы. Герой «Крейцеровой сонаты» бросается с кинжалом за любовником жены, но при этом вспоминает, что он в чулках и поэтому может показаться смешным, а ему не хочется выглядеть смешным, а хочется быть страшным. Прохор приводил этот пример, а мы лишь потом, после его смерти, поняли, что корпускулы – это буддийские дхармы.

– После его смерти? Но смерти нет. Не впадайте в заблуждение. Заблуждения безнадежно ухудшают карму. Ваш сын не умер, а ушел в высшую нирвану – паринирвану.

Морошкин принял эту поправку и, подумав, спросил:

– Так что же – мы едем в храм?

– Я распоряжусь, чтобы прислали машину. – Далай-лама сделал соответствующий знак свите. – Между прочим, и вы это знаете лучше меня, Барановский сначала воздвиг другой храм на Невском проспекте – великий храм Сансары, храм Пуза, храм Жратвы.

– Вы имеете в виду Елисеевский магазин?

– Ну разумеется, разумеется. Этим творением Гавриил Васильевич сильно испортил свою карму. Это потом сказалось на судьбе буддийского храма, дацана Гунзэчойнэй, как его официально именовали, и привело к репрессиям тридцатых годов, арестам, расстрелам и прочим бедам.

– У сына была тетрадка, в которую он что-то записывал по-тибетски, а на обложке – изображение ленинградского дацана.

– По-тибетски?

– Да, он знал тибетский как родной.

– Друг мой, я внесу уточнение: не как родной, а как незнакомый ему язык. И записывал он в тетрадку все, что удавалось узнать о репрессиях, и прежде всего имена убиенных – живших при дацане буддийских подвижников и ученых-востоковедов. Там ведь не все было чисто: вовсю орудовала японская разведка. Японцы дошли до того, что свою Японию стали называть Шамбалой. А храм был хорош – не из кирпича, а из осколков гранита, с плоской тибетской крышей, колоннами, витражами Рериха… Зрелище необыкновенное, достойное Будды Шакьямуни.

– Что ж, на Елисеевский взирать мы не будем, а дацаном стоит полюбоваться, тем более что буддийский храм на русской земле – своеобразный памятник Льву Толстому, босому, идущему за плугом и возвышающемуся до осознания единой сути всех религий. – Морошкин хотел что-то добавить к их предыдущему разговору о Толстом, но Далай-лама опередил его:

– Толстой не дожил до открытия дацана, но в нем и так все дышит буддизмом. Если бы он родился в Индии, ему не пришлось бы бежать от жены и умереть на железнодорожной станции, поскольку стать отшельником – это было его законное, чтимое, признанное традицией право. И буддизм не исчез бы из Индии, а остался там навсегда.

Когда подали отливающие черным лаком служебные автомобили с кремовыми занавесками – для них и для свиты, Морошкин и Тензин Гьяцо поехали на Елагин остров, чтобы оттуда обозреть дацан, а потом обойти его со всех сторон, хоть и отданный Академии наук, но превосходящий все науки единой истиной избавления от страданий.

– Простите, здесь исправляют карму? – спросил Морошкин, когда им открыли дверь, хотя этот же вопрос он предварительно задал по телефону и получил на него ответ, видимо не совсем удовлетворивший его. Поэтому Герман Прохорович задал свой вопрос вторично в надежде, что и ответ теперь – при очном знакомстве и возможности лицезреть собеседника – будет несколько иным.

– Вы только что звонили? Да, здесь, – ответила девушка в красной китайской одежде и туфельках с загнутыми носами, при этом более смахивавшая на хохлушку, чем на китаянку. – Проходите… – Она мило улыбнулась и пригласила гостей в кабинет.

Кабинет утопал во мраке, благоухал изысканными благовониями от тронутых зеленоватой патиной бронзовых курильниц, был весь, до самого потолка заставлен восточным антиквариатом, с висящими на стенах свитками.

– О, какая экзотика! – не удержался от восклицания Морошкин, хотя Далай-лама посматривал на интерьер с некоторым скептицизмом, при этом стараясь не утратить вежливого расположения к хозяину.

Из глубины кресел им навстречу поднялся хозяин, непомерно толстый, с двойным подбородком и овальными плечами. Трясущиеся груди и выпирающий живот под красной атласной рубахой придавали ему сходство с баснописцем Крыловым, китайским богдыханом или даже самим Буддой Майтреей, каким его любят изображать в скульптуре и живописи.

Он немного смутился оттого, что гости, появившиеся внезапно, застали его с обменным справочником в руках, но сумел не утратить достоинства, величественным жестом отложил справочник в сторону и возложил руки на таинственный предмет, накрытый бархатной салфеткой и напоминавший очертаниями большую бронзовую жабу.

– Чем могу быть полезным?

– Вот хотелось бы карму исправить, – сказал Морошкин, как говорят в том случае, если просят исправить прикус или косоглазие.

– Кому исправить? Вам лично? – Богдыхан не знал, на ком остановить взгляд – на Морошкине или на его молчаливом спутнике.

Тут Далай-лама предупредительно кашлянул, тем самым выражая пожелание, чтобы его настоящее имя не было названо, но при этом соглашаясь на любую роль, которую ему предложат в виде розыгрыша или шутки.

– Нет, моему дяде из Бурятии, – подхватил Герман Прохорович. – Вернее, из Калмыкии.

– Что ж, вы точно не знаете, откуда ваш дядя?

– Видите ли, дядя редко нас навещает. Это едва ли не первый его визит, – на ходу изобретал Морошкин. – К тому же мы вечно путаем Бурятию с Калмыкией.

Что-то во всем этом было не то: богдыхан усомнился, но не настолько, чтобы заподозрить некий опасный подвох.

– На что он жалуется, ваш дядя?

– Да, знаете ли, все болеет, и как-то ему по жизни не везет.

– Что ж, посадите дядю. – Богдыхан пододвинул поближе кресло. – Он по-русски понимает?

– Как мы с вами.

– А слышит?

– Словно двадцатилетний. Вообще у него отменное здоровье.

– А вы только что сказали, что дядя часто болеет.

Морошкин понял, что запутался и чуть не осрамился.

– Ах, извините. Отменное здоровье у другого моего дяди – из Костромы, а у этого сплошные хвори и недуги. Сказывается климат и все прочее. Верно, дядя? – Он заглянул дяде в лицо, готовый бросить розыгрыш при первом же признаке недовольства.

Но Тензин Гьяцо тоже оказался большим шутником.

– Верно, племянник. Верно…

– Тогда я буду говорить не с вами, а с ним, – сказал богдыхан, собираясь приступить к делу. – Садитесь, почтеннейший, в кресло. Я на вас буду пристально смотреть, а вы старайтесь не шевелиться. – Богдыхан стал всматриваться в гостя. – Да, карма у вас скверная. В прошлых жизнях вы много грешили. Исправить можно, но это будет дорого стоить.

Далай-лама промолчал, а Морошкин спросил:

– Сколько?

– А вот мы спросим у Маруси. – Богдыхан сдернул покрывало с головы пучеглазой жабы. – Маруся, милая, сколько это будет стоить? – спросил он и сам же за нее ответил: – Четыреста двадцать рублей.

– Хорошо, – сказал Морошкин с таким удовлетворением, словно он согласился бы и в том случае, если б была названа большая сумма. – Но эти деньги придется заплатить вам, если вы не хотите избежать разоблачения.

– Мне? В чем же вы собираетесь меня разоблачать? – насмешливо спросил богдыхан.

– В элементарном невежестве и шарлатанстве. При таком антураже, – Морошкин указал жестом на обстановку кабинета, – вы не понимаете самой сути буддизма.

– Я не понимаю? Забавно, если учесть, что у меня диплом, подписанный лично Далай-ламой Четырнадцатым Тензином Гьяцо. Показать?

– Что ж, покажите…

– Вот, пожалуйста. Извольте. Можете даже понюхать или языком лизнуть, только бумага немного горьковата.

– А вы пробовали?

– Не удержался.

– А не боитесь, что суд вам накинет еще лет пять за подделку документов?

– Что-с?

– А то-с, что за подделку вам накинут срок, если дело дойдет до суда.

– Я надеюсь, что не дойдет. Мы его тут и замнем, дельце-то. Вот, убедитесь. – Богдыхан, колыхаясь всем телом, извлек откуда-то из-под вороха бумаг диплом. – Подпись и печать. Все в наличии, чин по чину.

– Подпись поддельная.

– Так-таки и поддельная? С чего бы это?

– Иначе бы вы с вашей Марусей знали, что карму никаким вмешательством извне улучшить нельзя. На это способен лишь сам человек – благодаря своим внутренним усилиям, своей воле и решимости. Только ему доступна привилегия – изменить собственный образ жизни, встать на Восьмеричный путь Будды, принять благочестивые обеты и улучшить свою карму. Ваша карма ужасна. За ваш обман вам предстоит родиться наракой – в мерзком зловонии, среди обитателей ада.

– Почему? – оскорбился богдыхан. – Собственно, по какому праву вы это говорите?

– Потому что Далай-лама этого не подписывал. Это не его рука.

– Так-таки и не его? Ах, ах, какая досада! Какой конфуз! Но вы докажите.

– А тут и доказывать ничего не надо. Далай-лама сидит перед вами в кресле, а вы имеете, извините, наглость рассуждать о его карме.

– Дядюшка из Бурятии – Далай-лама? Не смешите меня.

– Тем не менее это так.

– Не морочьте мне голову. Далай-лама находится в Индии. Это всем известно.

– Вы хотя бы газеты читаете? Далай-лама сейчас в Ленинграде. Я его сопровождаю. Это первый визит Его Святейшества в нашу страну. Поэтому на колени!

– Что? – обиженно фыркнул богдыхан.

– На колени, я сказал!

Богдыхан хотел было возразить, оскорбиться, воспротивиться, но вместо этого рухнул всей тяжестью на колени. На полках задрожал, зазвенел, заплясал, словно рюмки в буфете, весь его антиквариат.

– Не надо… встаньте. – Тензин Гьяцо увещевающим жестом протянул к нему руку.

– Вы… вы действительно?..

– Я действительно Далай-лама, но вы этого не знали. Да и если бы знали… подобные почести мне не нужны.

– Простите, простите. – Богдыхан, не вставая с колен, закрутился на месте, обметая полами китайского халата паркетный пол. – Могу я предложить вам чаю?

– Лучше позвольте мне разорвать диплом с моей ложной подписью.

– Да, конечно… Пожалуйста, рвите. – Он был согласен на все.

– Я советую вам… так будет лучше… – Тензин Гьяцо разорвал диплом на мелкие кусочки, которые дождем посыпались из его рук.

– Что? Что именно советуете?

Богдыхан устремил взгляд на Далай-ламу, как преданный пес, ожидающий приказания хозяина.

– Вам лучше закрыть вашу контору. Все имущество распродать, а деньги раздать нищим и больше не кощунствовать над кармой, не компрометировать самого себя и Ленинград. Для вас это единственный шанс.

– Единственный? Но как же?.. Как же я буду?.. А Маруся?..

Тензин Гьяцо встал с кресла, тем самым предлагая считать свои слова последними, а разговор оконченным.

На следующий день первой (ранней птичкой) в кафе запорхнула Жанна. Она поставила стул поближе к середине стола, образовавшегося из двух сдвинутых столиков, накрытых одной скатертью, у окна с кисейной занавеской, и уселась, чтобы все смотрели на нее, а ей можно было обозревать улицу, если ей наскучат унылые лица и разговоры (а они не могут не наскучить).

Затем Жанна деловито взялась за меню, чтобы сразу определиться по части кормежки (так она называла все, чем кормили) и больше уже не мучиться выбором, как она всегда мучилась, даже если в меню было всего два-три блюда.

Затем достала из сумки новенькие ключи от новой квартиры и стала подбрасывать их на ладони, чтобы все сразу поняли: квартира получена, бумаги оформлены (пришлось кого надо поощрить по части борзых щенков, ха-ха) и они с мужем теперь ее законные владельцы.

Как сказано у Пушкина, смотрите, завидуйте: я гражданин какого-то там союза – может быть, даже того самого, который срастался под сенью дружных муз.

Молодец Пушкин… или Маяковский, она их еще со школы путает. Но все равно молодец!..

Почти сразу же вслед за Жанной в дверях появился Герман Прохорович, изрядно взмокший, вспотевший, как беговая лошадь, с испариной на лбу (видно, мотался по делам), с нагруженным чем-то портфелем, уверенный, что он будет первым и ему придется дожидаться всю остальную публику.

Но, увидев за столом Жанну, Морошкин понял, что публика его опередила и теперь предстоят разговоры, для него несколько тягостные. После всего пережитого вчера, с самим Далай-ламой, больше хотелось помолчать, а не слушать трескотню таких особ, как эта самая Жанна, уже усевшаяся так, чтобы все взоры были устремлены на нее и она царила и властвовала среди собравшихся.

Надо признать, что она ему несимпатична, эта Жанна, и даже более того – вызывает явную неприязнь, особенно после того, как выяснилось, что она сплетница – распространяет ложные слухи о Капитолине Вагнер и своем муже, якобы тот… не хочется даже думать, настолько это все гнусно и противно.

Герман Прохорович в поезде едва удержался, чтобы не сказать это Жанне в лицо, но не стал портить отношения. Что, в конце концов! Как-нибудь дотянуть до Москвы, а там проститься на Ленинградском вокзале (Жанна непременно подставит щеку для поцелуя и при этом исхитрится, чтобы в поцелуе поучаствовали губы) и больше ее не видеть.

– Ну, что квартира? – спросил он, подсаживаясь к столу и забывая свой вопрос, прежде чем Жанна успела открыть рот, чтобы на него ответить.

Поэтому она и не стала отвечать, а вместо этого на лету поймала ключи, позванивая ими как колокольчиком. Он не сразу понял, что мог означать этот звон, и вдруг вспомнил свой вопрос о квартире:

– Ах да! Ну конечно! Извините. В голове все перемешалось.

– Если вас интересует…

– Разумеется, я весь внимание…

– Квартира в полном порядке. Старые петербургские апартаменты. Потолки как в Зимнем дворце, паркет, лепнина. Вам бы понравилось. Между прочим, приглашаю… – Жанна постаралась не покраснеть и все-таки слегка зарделась. – Сами во всем убедитесь.

– Самому во всем убеждаться я как раз и не стремлюсь. В отличие от многих. Для меня достаточно вашего отзыва.

– И все-таки… – Она опустила глаза.

– Боюсь, не хватит времени. Завтра уже возвращаться… дневным поездом.

– А вы не бойтесь, – сказала она и почувствовала, что это слишком смело – так говорить, и поэтому опустила глаза еще ниже.

– Ну, знаете ли, не все от нас зависит…

Тут явно надо было сменить тему.

– Надеюсь, вы все успели? Финский залив и прочее. – Теперь она почувствовала себя вправе смело посмотреть ему в глаза.

– Не будем об этом… – Морошкин постарался выдержать и не выдержал этого взгляда.

– Простите… А я, между прочим… вернее, между нами, поскольку прочие нам тут не нужны. Ха-ха-ха! Какая я, однако, острячка! Цените! Я вас издали видела, когда вы с кем-то высаживались из катера. Пока Боб оформлял бумаги, я смоталась к Финскому заливу. Кто это с вами был? Такой странный…

– Мой дядюшка из Бурятии…

– Специально прилетел?

– Да, из Улан-Удэ. Проститься с Прохором.

– Вы меня разыгрываете?

– Что вы! Помилуйте!

– Прохор – имя вашего сына?

– И сына, и отца…

– А у меня был один… один… благодетель с таким именем.

– Что ж, имя не особо редкое… встречается.

– М-да… что-то наши запаздывают. – Жанна посматривала на дверь так, словно ей было бы втайне досадно, если бы запаздывающие пришли вовремя.

– Вам не хватает общества?

– Мне не хватает вас, – сказала она, на этот раз не опасаясь того, что это могло прозвучать слишком смело.

– Не хватает? Вот он же я – весь перед вами… – Морошкину было решительно все равно, перед кем предстать в своем жалком, несчастном и истерзанном обличье. – Весь разодран, разбит, измочален, и кусочки повсюду разбросаны…

– Ничего, – ободряюще заверила Жанна. – Мы вас по кусочкам соберем, склеим, и будете у нас как новенький.

Следующим в кафе пожаловал Николай Добролюбов – успевший где-то поднабраться, с кем-то поскандалить, без очков (потерял или разбил). Поэтому он слепо ринулся в дальний угол, к чужому столику, за которым, среди пустых бутылок и почти нетронутых закусок (лишь салатец ковырнули вилкой, и косточки от оливок были сложены пирамидкой на салфетке), сидела полусонная, сомревшая, подвыпившая компания. Его приняли за своего, стали тянуть к нему руки, усаживать, наливать, но Николай быстро понял, что и он ошибся, и с ним явно ошиблись.

Он пустился в объяснения, извинения, что-то забубнил, забормотал и, шаркнув ногой с прилипшей к подошве салфеткой, покинул чужую компанию и устремился на поиски знакомых (милых и родных) лиц.

Жанна и Морошкин издали уже махали руками, стараясь, чтобы он хоть и сослепу, но все же их заметил, приглашали, зазывали, обмахивали салфеткой стул, расчищая ему достойное место.

Наконец Николай, словно ледокол сквозь льды, проломился к ним, сел, поправляя на носу отсутствовавшие очки, и потерянно замер, ожидая, что сейчас последует допрос и разбирательство – прежде всего со стороны Жанны.

– Где твои спектакли? – спросила Жанна, смутно помнившая, что очки по-английски звучат похоже на нечто театральное.

– Потерял.

– У кого ты был перед этим?

– У Анны Вадимовны.

– Что еще за Анна Вадимовна?

– Когда-то, во времена Есенина, ее звали Нюра. Она убирала номера в «Англетере».

– Вот у нее ты и потерял очки – хорошо, что не голову. – Во всех утратах Жанна старалась видеть не только сами утраты, но и приобретения.

– Голову так просто не потеряешь.

– С тебя станет. А кто тебя поил?

– Митьки.

– Что за Митьки?

– Художники. Андерграунд.

– Что-то я о таких не слыхала. Наверное, что-нибудь вроде нашей Малой Грузинской.

– Еще услышишь. За ними будущее.

– Кто тебя с ними познакомил?

– Анна Вадимовна. Она у них часто бывает. Как свояченица Есенина.

– Она что – ему родственница, сестра его жены? – Жанна смутно помнила, что ее сестра Эльвира приходится свояченицей Бобу.

– Нет, у нее такая роль. Там у всех свои роли. Без ролей Митьки не принимают. Анна Вадимовна всегда предлагает выпить за Есенина. Митькам это нравится, и они стали называть ее свояченицей – от слова своя.

– А тебя на какую выдвинули роль? Ты за кого предлагал выпить?

– За убиенного Есенина, хотя Анна Вадимовна со мной не согласна. Она считает, что Есенина никто не убивал, а он сам повесился.

– Разумно. Как вы полагаете, Герман Прохорович? – Жанна заметила, что Морошкин заскучал, затосковал, и решила вовлечь его в разговор.

– Я специально этим не занимался. Но мой сын очень любил у Есенина «Все пройдет, как с белых яблонь дым». Он считал эту строку буддийской.

– Анна Вадимовна чудесная женщина, совсем простая и в то же время мудрая. Она хотела сегодня быть. Анна Вадимовна просила, чтобы я вас предупредил. – Николай улыбнулся с готовностью выполнить просьбы всех женщин на свете, тем более чудесных.

– Очень мило. – Жанна скуксилась. – Какая-то Анна Вадимовна. Мы ее и знать не знаем. К тому же мы, слава богу, не Митьки…

– Анна Вадимовна ведет эзотерический буддийский кружок, – доложил Николай.

Жанна немало удивилась, что слышит от него такое.

– Однако. Ты же у нас был православным…

– Осмелела у нас публика. С эзотерикой стала заигрывать. Потянуло, – сказал Герман Прохорович, все еще не в силах думать ни о чем, кроме сына.

– А Капитолину Вагнер видел? – спросила Жанна Николая, но так тихо, чтобы ее вопрос ни в коем случае не создавал видимость, будто она перебивает Морошкина.

– Видел в Эрмитаже, – еще тише ответил Добролюбов.

– И что она?

– Млеет.

– Так-так. Занятно. Одинцово приобщается к еще не разворованным сокровищам Эрмитажа. А вот и само Одинцово. – Заметив в дверях Капитолину, Жанна заулыбалась ей приветливо, послала воздушный поцелуй и при этом вздохнула так, словно ее вовсе не заботило, что столь печальный, обреченный и тяжкий вздох не соответствует радостной улыбке и поцелую.

– Ну а духовника своего встретил? – Пока Капитолина пробиралась к ним меж стульев, Жанна продолжила строгий допрос Николая – строгий потому, что каждое из его деяний в отдельности могло показаться невинным, но все вместе они привели к преступлению – к тому, что Добролюбов напился.

– Встретил. Вернее, не я, а он меня у гостиницы «Англетер».

– Он же больной… еле ходит.

– Но вот до «Англетера» как-то дотащился.

– «С сумой на плече».

– Что?

– Песня такая… А тебя, конечно, туда потянуло, в «Англетер»-то.

– Все-таки я в Питере…

– …И не мог не почтить святыню. Ну рассказывай… раскрашивай свою картинку. Приголубил тебя духовник?

– У нас сложные отношения.

– Не сомневаюсь. Чтобы у тебя с кем-то были простые отношения… нет, никогда. Ты у нас на сложностях, как тесто на дрожжах, замешан. Ты в морское училище поступал?

– Ну поступал…

– Вот почему ты сам, как морской узел, затянут крепко – тебя не развяжешь. – Жанна продолжала забрасывать его вопросами: – А вот скажи: приголубил – от слова голубь или от слова голубой? Ну что ты на меня вытаращился? Я простой вопрос тебе задаю.

– Ну, от слова голубь…

– А голуби голубыми бывают?

– Не знаю. Я голубей не гонял.

– Не знаешь, а туда же.

– Куда? – Николай чувствовал, что своими вопросами Жанна совсем сбила его с толку.

– Под крылышко к духовникам…

– Духовники нужны всем верующим.

– Вот ты с ними шашни-то и заводишь, – приглушенной скороговоркой – как бы между прочим – произнесла Жанна и тотчас встала, протягивая обе руки навстречу Капитолине и отворачиваясь от Николая, чтобы он не успел на нее обидеться. – Лапуля! Где ты пропадаешь! Мы тебя заждались с Германом Прохоровичем! – Морошкин сидел с отсутствующим видом, поэтому Жанна, ссылаясь на него, старалась таким способом внушить Капитолине, что ее здесь никто особо не ждал.

– Я была в Эрмитаже…

– Это мы знаем…

– А потом гуляла по набережным.

– Кого-нибудь встретила? – Жанна не допускала мысли о том, что можно просто гулять и при этом не встретить никого, кто мог бы скрасить одинокую прогулку.

– Человека с необыкновенным лицом… Я даже пошла за ним следом, но он свернул в переулок и исчез, словно призрак.

– Вот и призраки у нас появились… Впрочем, в Ленинграде такое бывает. Это все твои мечты о необыкновенных людях.

– Нет, это не мечты. Он меня куда-то звал, подавал мне знак…

– …Как тень отца Гамлета в фильме со Смоктуновским. Смотрела?

– У нас в Одинцове этот фильм не показывали…

– Бедняжка. А я смотрела до середины – больше не смогла. Хотела выпить пива с шоколадкой, но это был последний сеанс и буфет уже закрыли. Такая жалость! Так что твой необыкновенный человек? – Жанну не смущало, что такое обыкновенное событие, как закрытие буфета, дало ей повод спросить о необыкновенном человеке. – Хотя бы на кого он был похож и вообще?..

– Что вообще?

– Ну, как себя вел? О чем-нибудь тебя спросил?

– Спросил, далеко ли Приморский проспект?

– А ты?

– Растерялась и ответила, что не знаю.

– Интересно, что ему там понадобилось, на Приморском проспекте.

– Храм! Там же находится буддийский храм! – взвыл Герман Прохорович, досадуя, что его сотрапезники не знают таких элементарных вещей.

– Вот видишь… – Жанна укоризненно посмотрела на Капитолину, приписывая подобное незнание лишь ей одной, а себя самое ставя немного выше. – Он хотел посетить, а может быть, тебя, дуреху, направить к этому храму. Ты бы сама, пожалуй, не дотумкала. Одинцово – оно и есть Одинцово.

– Да, наверное, меня…

– Вот тебе и знак. А на кого он был похож, твой необыкновенный?

– Немного – на Германа Прохоровича, во всяком случае, со спины.

– Премило. Значит, у Германа Прохоровича хотя бы со спины, как нас уверяют некоторые. – Жанна показывала особым оттенком голоса, что некоторые здесь присутствуют. – …Вид необыкновенного человека. Он тебе в мечтах не является? – покровительственно спросила Жанна и, не дождавшись от Капитолины ответа, воскликнула, углядев в дверях Боба: – А вот еще один… ну совершенно необыкновенный тип – мой благоверный супруг!

– А вот и я в сиреневом трико! Приветствую компанию дружанов, единоверцев и единомышленников! – Боб замысловатым, неизвестно что обозначающим жестом ладони, приставленной к уху, поприветствовал компанию издали, а затем раскланялся со всеми вблизи.

Глазки у него при этом были веселенькие.

– И этот успел поднабраться, – резюмировала Жанна с таким видом, с каким обычно подводила лишь самые печальные итоги поступков мужа. – Где это ты здесь нашел единоверцев, чукча?

Боб пустился в пространные рассуждения, поглядывая на Морошкина – единственного, кто был способен их оценить:

– Как же, как же! Если сансара – это у нас нирвана, а нирвана – не что иное, как сансара, то все мы единоверцы: можем с одинаковым успехом быть прокляты как грешники и причислены к лику святых.

– Вы не совсем верно понимаете тождество нирваны и сансары, студент Сурков. – В Морошкине проснулся экзаменатор.

– Прошу прощения, бывший студент…

– Ну бывший, бывший… – отмахнулся Герман Прохорович от этого уточнения, как от назойливой осы. – Все равно вы ничего не смыслите в том, о чем самонадеянно пытаетесь рассуждать.

– Самонадеянно и нагло, – добавила от себя Жанна, у которой были свои счеты с мужем.

– Что ж, может быть, и так. – Морошкин был склонен скорее согласиться с Жанной, что она тотчас причислила к своим заслугам.

– По вашему излюбленному выражению, у меня каша в голове. – Боб был согласен иметь в голове все что угодно, лишь бы это позволяло сказать приятное профессору. – Только неясно какая – овсяная, рисовая или перловая. Перловку-то я как-то не очень… – Он трезвел и поэтому слегка заговаривался.

– Перловку он, видите ли, не очень… – пробурчала Жанна. – Как будто я ему эту перловку каждый день варю, а он опрокидывает тарелки на стол и себе на голову.

Морошкин тем временем развивал свою случайно подвернувшуюся мысль, надеясь тем самым избавиться от других навязчиво преследовавших мыслей:

– Капитал ваших знаний пребывает лишь в самой начальной фазе накопления. Зато валютный капиталец, я полагаю, растет как на дрожжах… благодаря иностранцам, возле гостиниц-то, а?

– Это больше смахивает на политэкономию. – Сурков выразил недовольство, словно в суде его допрашивали по чужому, не имеющему к нему отношения делу.

– Для вас один черт, что политэкономия, что история религий, – хохотнул Морошкин и сам же почувствовал, что смех получился несколько неестественным, если не сказать – фальшивым. – Все равно вы ни в зуб ногой.

Он взялся за щеку, словно у него самого болел зуб.

– Поправьте меня, учитель, – храбро вызвался Боб.

– Поправить? Вы просите меня высказаться? Это долгий разговор…

– А мы никуда не торопимся, – сказала за всех Жанна и любезно улыбнулась Капитолине.

– Что ж, я все-таки попытаюсь вкратце… – Морошкину было все равно, о чем говорить, лишь бы говорить и не молчать. – Указанное тождество нирваны и сансары вызвано признаваемым в буддизме Большой колесницы единством Относительной истины и Истины высшего смысла. Считается, что постичь Высшую истину, минуя Относительную, невозможно так же, как натянуть носки после ботинок или надеть пиджак поверх шубы. А что же такое Относительная истина? Прежде всего быт, простые каждодневные занятия: принести воды из колодца, наколоть щепки для самовара, подмести террасу, куда ветром в открытое окно занесло опавшие листья.

– Если вы в данный момент живете на даче или где-нибудь в Одинцове… – Жанна вновь улыбнулась Капитолине, но ее любезность стала слегка ядовитой.

Морошкин оставил без внимания ее реплику.

– Мы не раз говорили об этом с сыном – он это хорошо понимал… М-да… Можно из колодца нести поскрипывающее ведро, в котором вместе с водой раскачиваются солнечные обручи и слепят глаза…

– Как поэтично, – шепнула Жанна, чтобы ее слышали все, кроме Морошкина, который единственный из всех мог оценить сказанное.

Морошкин тем временем продолжал:

– Можно выметать из террасы вскоробившиеся сухие листья, колоть щепки для самовара и вдруг… нечто непостижимое: на вас снизошло просветление, вы постигли нирвану.

Морошкин откинулся на стуле, картинно опустошенный своим рассказом. Все надолго замолчали, после чего Капитолина произнесла вслух, но при этом как бы про себя:

– Зачем вы нам это рассказываете! Мы же такие глупые…

– За других не говори. Говори за себя, – внушительно – сквозь зубы – прошипела Жанна.

– Кто-нибудь испытывал нечто подобное? Кто-нибудь меня понимает? – спросил Герман Прохорович, обводя безнадежным взглядом компанию за столом.

Никто из сидящих не решился ответить, но в это время за спиной у Германа Прохоровича послышались мягкие, замшевые, вкрадчивые шаги, мелькнула тень и появилась, словно соткавшись из воздуха, новая гостья.

Появилась в душистом белом облаке, медленно оседавшем после того, как она тронула лицо напудренной ваткой.

– Я испытывала. Я понимаю.

Николай почувствовал себя обязанным неким образом разрешить возникшее недоумение.

– Позвольте вам, как это говорится. – Он кашлянул себе в кулак – прочистил горло. Николай плохо говорил сам (был никуда не годный оратор), а уж то, что и как говорится другими, мог пересказать лишь сбивчиво и с запинкой. – Позвольте представить вам Анну Вадимовну, известную в буддийских кругах Ленинграда, создательницу кружка изучающих Дхарму и при этом близкого друга Сергея Есенина. – Он приподнялся со стула, обозначая попытку встать и уступить свой стул гостье – после столь лестных слов о ней.

– Буддийские круги расходятся по водам Невы… – вполголоса произнес Морошкин, но его реплику не оценили, и она осталась без внимания.

– Ну, какой там друг… просто я видела Сергея Александровича в тот страшный день, – пояснила Анна Вадимовна, позволяя себе немного кокетства, впрочем немного грустного, – в знак того, что теперь все самое страшное позади.

– Видели, поскольку молоденькой девушкой убирались в номерах «Англетера», – добавил Николай весьма существенную, на его взгляд, но несколько смутившую гостью подробность.

– Эту деталь можно было бы опустить. Теперь она никому не интересна, – сказала гостья, допуская лишь один интерес – к самой себе, раз уж она снизошла до того, чтобы здесь появиться. – Я, собственно, пришла с одной-единственной целью. Мой молодой друг, – она задержала внушительный взгляд на Николае, – рассказал мне о вас. Раз уж по Неве расходятся буддийские круги, как было сейчас замечено, я бы хотела высказать одну мысль. Надеюсь, меня правильно поймут. Мы встретились не случайно. Мы все с вами связаны.

– Каким же образом? – позволил себе поинтересоваться Морошкин.

– Кажется, это вы читаете лекции по буддизму? – в свою очередь спросила Анна Вадимовна.

– Да, ваш покорный слуга.

– В таком случае вам, конечно, известно о существовании в буддийской доктрине закона пратитья-самутпада, взаимозависимого существования.

– Ну разумеется, – заверил Герман Прохорович. – Раз есть это, то, значит, есть и то. А если нет этого, то, с вашего позволения, и того тоже нет. Мое отражение возникает только тогда, когда я стою перед зеркалом и в ванной горит свет. Если же я вышел из ванной или свет в ней погашен, то и отражение исчезло. Одиночество, на которое многие жалуются, – это иллюзия. Вне взаимосвязи одного с другим ничего не существует. Иными словами, у явлений нет ни порождающих их причин, ни следствий, а есть лишь условия их возникновения, развития и существования.

– Браво, браво. – Анна Вадимовна снизошла до похвалы. – Вас можно поздравить. Вы исчерпывающе объяснили самую суть пратитья самутпада. Важна не причина, которой, собственно, и нет, а условие. Для вас таким условием стал ночной поезд. У вас не было причин встречаться, и у вашей встречи не будет следствия. Вы прибыли ниоткуда и уходите в никуда. Но в дневном поезде для вас все решится. Ведь вы возвращаетесь в Москву дневным поездом, как мне сказали?

– Да, я уже взял для всех билеты. – Морошкин не стал доставать обратные билеты, но заверил всех жестом, что они у него в кармане.

– В этом вся загадка. Даже тайна, если угодно. Меж вами что-то должно случиться. Зерно прорастет, если для этого будут условия.

– Мой сын говорил мне нечто подобное.

– Ваш сын?

– Я рассказывал, – напомнил Николай, прикладывая ко рту ладонь и стараясь, чтобы его слышала лишь Анна Вадимовна. – У Германа Прохоровича недавно умер сын.

– А как зовут вашего сына?

Морошкин назвал имя.

У вас есть с собой его фотография?

– Разумеется, есть.

– Мне кажется, что я близка к разгадке. Ваш сын связан с нами по закону пратитья-самутпада. Вместе с ним нас семеро, и он – главное звено нашей цепочки. Можно взглянуть? – попросила она, когда Герман Прохорович бережно достал фотографию, не решаясь выпустить ее из рук. Едва лишь взглянув на нее, Анна Вадимовна воскликнула: – Ах, это он! Прохор!

– Вы знали моего сына?!

– Не просто знала, а… грезила им наяву. Я так часто мысленно повторяла его имя, что иногда… У меня при заполнении каких-нибудь бланков спрашивают: «Как ваше отчество?» – а я, будто сомнамбула, отвечаю: «Прох… Прохоровна».

– Как вы с ним познакомились? Где?

– Первого марта, на Екатерининском канале, где революционеры убили царя-освободителя.

– Простите, из ваших слов непонятно: мой сын сочувствовал революционерам или царю?

– А вы разве не знаете?

– В семье у нас было не принято обсуждать такие темы. К тому же мать Прохора придерживалась революционнодемократических убеждений.

– Сочувствовал Александру, конечно. Царя он называл чакравартином, «Вращающим Колесо», возвращающим мир от хаоса к порядку. А революционеров считал бесами, одержимыми болезненным прожектерством, жаждой все менять, манией реформирования.

– А при чем здесь буддизм? – спросила Жанна с недоумением, часто успешно заменявшим ей ум.

– А при том, что это есть первый признак рабства у сансары. Одержимый подобной манией стремится реформировать все, кроме самого себя. А надо наоборот. Иными словами, с себя-то и начинать – тогда и все остальное преобразуется.

– Умоляю, расскажите… о вашей встрече… умоляю, – попросил Морошкин, и все в выжидательном молчании поддержали его просьбу.

– Позвольте мне не отвлекаться на мелочи, не описывать погоду (первого марта в Ленинграде погода часто бывает скверная), а сразу приступить к главному.

– Опытные рассказчики так и поступают. Погоду мы в воображении как-нибудь дорисуем, – сказал Морошкин, памятуя о том, что лучший комплимент – это лесть.

Но Анна Вадимовна не млела и не таяла перед лестью – держалась по-спартански.

– Сбавьте мне с десяток годков, и я охотно отдам за это весь мой опыт. Итак, самое главное (раз уж годков мне не сбавляют, а то бы я пустилась соловьем высвистывать всякие мелочи). Там, на Екатерининском канале, он держал в руках книгу, старую, потрепанную, дореволюционную, какого автора – не ведаю. Лишь ухватила взглядом, что с бородкой и в очечках, скорее аптекарских, чем профессорских, – словом, вид мизерабельный, захудалый, затрапезный. И по этой книге (или это была перепечатка) Прохор говорил – то ли своими словами, то ли книжными.

– Что говорил?

– Дословно я не помню, но смысл таков, что с семидесятых и восьмидесятых годов прошлого века преступник и убийца есть «герой» русского общества. Эту фразу я все же запомнила, как и следующую – о том, как травили великого государя, освободителя крестьян, чакравартина, устроителя космоса, за то, что он… ну, как бы это сказать… не дошел до высоты мысли Чернышевского и в реформах сообразовался с нуждами России, а не с мыслями того же Чернышевского, идола тогдашней интеллигенции. И от низу до верху, кроме крестьян и купцов, кроме попов, Россия вся кричала, визжала, хихикала: «Травите! Травите! Больнее! Больнее! Окружите его плотным кольцом, чтобы не мог вырваться, – и задавите». Этот поросячий визг Прохор великолепно, по-актерски, с выразительной мимикой, владением каждой мышцей лица воспроизводил – что твой Смоктуновский. И было видно, какое это ему доставляет наслаждение – копировать с точностью до каждой ноты, до каждой интонации. Копировать и презирать так, как будто именно он написал:

– Да, Прохор это умел – презирать и копировать. У него дома был театр со сценой и декорациями – это в семь лет. Он даже пропускал школу, чтобы завершить постановку «Гамлета» и пригласить нас с матерью на спектакль, где второстепенные роли играли его дворовые приятели, отчаянные хулиганы и неслухи, послушные разве что режиссерской воле постановщика.

Анна Вадимовна приняла к сведению сказанное Морошкиным.

– Далее он точными мазками рисовал картину, как некий гимназист – будущий автор и этой, и многих других книг – присутствовал в гимназии на встрече с императором: «И вот я видел его в двух шагах. Он был очень некрасив. Очень. И оттого, что стар был, а главное – безмерно устал. Ведь надо было взойти по лестнице и пройтись по классам. Нижняя челюсть его немного опустилась, и я хорошо помню этот черный беззубый рот… Не то что зубов не было, но зубы были черные и “корешки”… Лицо худое, бледное, взгляд скорее строгий, никакого привета. “Я устал” – вот все выражение. Но ему нужно было “сделать честь гимназии”, не обидеть “министерство просвещения” – и он вошел и к нам».

– К этой усталости надо бы еще прибавить Сербское восстание, болгарскую резню, войну с Турцией. Прохор превосходно знал эпоху Александра Второго.

– Он, собственно, и прибавляет… все как вы говорите. Дальше же – снова Смоктуновский, выразительная мимика, владение каждой мышцей лица: «И вот вылезает Веруха Фигнер, Верка Засулич, еще какое-то дерьмо…»

– Мой сын таких слов не употреблял.

– Я тоже не употребляю, но это по книге (или перепечатке). К тому же упомянутые лица того заслуживают, хотя, возможно, характеристика им дана несколько упрощенная, не учитывающая, безусловно, свойственного им элемента жертвенности и героизма (чего не отымешь, того не отымешь), и Прохор это специально оговаривал. Для полноты картины же он добавлял: «…еще какое-то дерьмо, – “в косую сажень” Тригони, да “загнавший в стойло быка вилами” Желябов, еще это противное рыло (какая морда глупая) Рысаков и химик… как его. Кибальчич, “ученый”… Государь обращается к обществу: “Удержите их!” Общество “поросятится”. Акции и все. “Растите деточек”. “По 12 в год рожу”. Восторг разливается по обществу: “Пристрелят его, старого”».

– И никто не вмешался, – сказал вдруг Боб, хотя до этого казалось, что он не слушает и думает о чем-то совсем другом.

Все выразительно на него посмотрели.

– И тут снова Прохор – то ли от себя, то ли по книге: «Нет сомнения, никакого нет сомнения, что если бы общество топнуло на молодежь, сказав: “Мерзавцы! Как вы смеете”. Если бы общество в ответ потребовало драконовских мер против университетов, потребовало бы отнятия стипендий у студентов, сдачи в солдаты исключенных да выгнало десятка полтора профессоров “с тенденцией”, то Желябовы сели бы на тупой зад свой. Но и Соловьев, и Желябов, и вся эта сволочь знала “своих”»…

– Сволочь? – Морошкин вновь удивился присутствию подобного слова в лексиконе сына.

– Опять же по книжке, по книжке. «“Остановите же! Остановите!..” Выстрел Соловьева. ГОСУДАРЬ БЕЖАЛ. О единственный Государь, который бежал, потому что он боялся, потому что в него всаживали пули за пулею, пять пуль, – как в мишень. Как в деревянную мишень свинцовые пули. Ведь от которых больно. Больно ли, господа?»

– Ужасно… Ужасно то, что вы рассказываете. – Морошкин закрыл лицо руками. – Я знаю, что Прохор это переживал, не мог не переживать…

– Прохор? А его мать и ваша жена? Она же революционно-демократических убеждений…

– Не знаю. Не спрашивал.

– А я знаю, поскольку Прохор в разговоре как-то обмолвился, что его мать. Впрочем, вы слушайте. Извольте выслушать до конца: «Общество визжало. В сей счастливый момент оно рожало тройню. И отвечало: “Если в Государя, то, конечно, не больно. Больно только, если революционеру дадут по морде… то есть ударят в его благородное, героическое лицо. Общество поросятилось. А свинья, когда она рожает, ничего не чувствует от блаженства. Какой-то генерал выпорол какого-то студентишку в Шлиссербурге. Сейчас Вера Засулич: “Героический выстрел Шарлотты Кордэ”. Общество даже “роды” на минуту приостановило, до того обрадовалось. Если бы эта дуреха выстрелила в Соловьева? Если бы хоть одно создание в России нашлось, которое бы отомстило за унижение Государя пощечиной, выстрелом и плевком в лицо – Тригони, Желябову, кому-нибудь…»

– Не нашлось честного человека в России, – произнес Боб так, словно ему нетрудно было догадаться, какая фраза должна последовать в этом месте книги.

И все минуту смотрели на него, словно удивленные этим или, напротив, неспособные обнаружить в себе никакого удивления.

– Вот и Прохор сказал, что не нашлось, – уж не знаю, по книге или по своему разумению, но сказал так, словно для него это был гамлетовский вопрос: найдется честный человек в России или не найдется (если не найдется, то быть честным предстоит ему, хотя это и не совсем по-буддийски)? И только тогда подвел итог: «Застрелили (Екатерининский канал)».

Фотографию между тем пустили по кругу, передавая ее из рук в руки, как некий предмет, подлежащий тщательному досмотру. Рассматривали фотографию, однако, не слишком внимательно. Над всеми мрачной тучей нависал Морошкин, следивший за ее перемещением (как диспетчер следит по мигающим на схеме огонькам за движением важного поезда) и ждавший, когда ему вернут его сокровище, чтобы оное можно было поглубже упрятать в карман, на том успокоиться и больше не доставать, как бы об этом ни просили, ни ныли, ни клянчили.

К тому же подошла официантка, чтобы принять заказ, и каждый был вынужден хотя бы словечком с ней перемолвиться и под ее карандаш, уставленный истертым грифелем в блокнотик, что-нибудь выбрать из не слишком обильного меню.

Выбрать и при этом не ошибиться (не опростоволоситься), чтобы потом не завидовать выбору других, который при скудном меню всегда кажется более счастливым и удачным.

Поэтому на фотографию почти не смотрели, и она имела все шансы навсегда исчезнуть в глубоких, потаенных недрах морошкинского кармана, если бы Жанна, дольше других державшая перед глазами, заполошно не воскликнула:

– Он! – Она закрыла (закомпостировала) ладошкой рот, чтобы услышавшие ее возглас тотчас не отняли у нее фотографию и позволили ей хотя бы еще немного насладиться узнаванием на ней того, кто до этого казался ей призраком или привидением. – Ой, мамочки! Ей-богу, он!

– Кого ты там узрела? – Соседи по столу потянулись за фотографией.

– Того библиотекаря… я рассказывала. В Казахстане. Посреди степи – читальня, и в ней – библиотекарь. Это он дал мне «Клару Милич» и «Дневник сатаны».

– Однако мой сын, кажется, никогда не был в Казахстане.

– Значит, был. – Жанна проштамповала его сомнение своей уверенностью.

– Возможно, он просто на кого-то похож…

– Нет, это именно он. Собственной, как говорится, персоной. Он меня тогда спас, потому что я ушла в степь, чтобы… Словом, дурочкой была – хотела удостовериться, что после смерти ничего нет, ни тьмы, ни света, а лишь серая мгла. Вернее, и мглы тоже нет.

– Как удостовериться?

– Умереть от укуса змеи – от несчастной любви, короче, чтобы меня занесло песком, надо мной образовался могильный курган и все такое. А тот библиотекарь (откуда он взялся?) чудом меня спас.

– И впрямь чудеса! Только не знаю, в решете, сковороде или печном горшке. – Герман Прохорович наконец спрятал фотографию с явным намерением, чтобы подобные чудеса больше не повторялись.

– Я бедовая, как все дурочки… Я все могу, особенно от любви. – Жанна опустила глаза и понизила голос до шепота (невнятного шепотка). – Змея ведь повсюду может ужалить – на то она и змея…

– Подождите, подождите. Я тоже узнала, – отозвалась из своего угла Капитолина, коей явно не понравились рассуждения Жанны о змеях. – Невероятно! – Она зажмурилась и снова открыла глаза, желая убедиться, что зрение ее не обманывает. – Это Александр, присланный из Швеции по письму отца. Он приезжал по поводу ткацких станков и некоторое время у нас жил. Мать ему стелила в сарае, на сеновале, чтобы он мог… разговаривать со звездами и змеями.

– Ах, опять эти змеи! – Морошкин не любил однообразия в рассказах, но Капитолину это не остановило: после высказываний Жанны ей слишком хотелось самой высказаться о змеях:

– Они гнездятся у нас под сараем, а он с ними разговаривал. Он и меня этому научил. Поэтому я змей не боюсь, хотя раньше очень боялась.

– Я где-то читала, что одна чудачка из какой-то притчи согласилась стать женой змея, чтобы спасти жизнь лягушки. Это случайно не ты? – спросила Жанна в отместку за то, что Капитолина лишила ее первенства по части змей.

– Может быть, и я, но для меня спасением стало другое.

– Конечно же, твой Эрмитаж, подруга…

– Да, теперь я понимаю, что без Эрмитажа я бы погибла. Я была к этому совсем близка, и тут Александр… вернее, Прохор…

– Но тот же со шкиперской бородкой, а мой Прохор без бороды… – Морошкин зачем-то потрогал собственную бородку с искорками седины.

– Все равно. Я узнала по глазам…

– И я тоже узнал… – подхватил Николай, словно у него был свой повод для такого же безошибочного узнавания. – Это мой таинственный спаситель… там, на чердаке… в тяжкую для меня минуту…

– Но этот ваш собеседник тоже выглядел не так, как мой сын. К тому же Прохор не имеет привычки лазать по чердакам. Его еще в детстве от этого отучили. Словом, у меня складывается впечатление, что мой сын кажется всем вам похожим на тех, с кем он не имеет решительно ничего общего. Ну а что скажет наш милейший Бобэоби?

– Прошу дать мне фотографию. Я тоже имею право взглянуть.

– Ах, простите… это моя оплошность. – Морошкин с сознанием долга, хотя и без особого желания, полез в карман.

– Ну возьмите, коли есть охота…

Боб подержал в руках фотографию и вернул без всякого выражения на лице, но зато с весьма выразительными словами:

– Это он мне проиграл в карты квартиру. Иначе я бы застрелился… из-за карточных долгов.

– Он тебя спас, как ту лягушку… – Жанна напомнила всем свой недавний рассказ, на ее взгляд заслуживавший большего внимания.

– Однако! – резюмировал Морошкин, подводя черту под всем сказанным. – В этом есть нечто загадочное и ошеломляющее. Каждый принимает моего сына за кого-то своего, как будто у Прохора не один, а множество обликов.

Капитолина не удивилась сказанному, поскольку у нее было что к нему добавить:

– Но ведь и вы обладаете способностью менять свой облик.

– Вот меня уже и в чародеи записали… – фыркнул Морошкин.

– Чародеи не чародеи, а некое фамильное сходство просматривается между вами и сыном, – сказал Боб, словно бы поднаторевший в различных видах фамильного сходства. – Я тоже это заметил: у меня глаз наметанный, и я по этой части не промах. А раз так, мы ждем от вас объяснений: кто же такой ваш сын?

По лицу Морошкина было заметно, что он затрудняется в выборе слова для единственно верного ответа.

– Кто такой мой сын… я, право же… я не совсем готов, чтобы ответить, – забубнил, замямлит Герман Прохорович.

– Нет уж, пожалуйста… извольте… – Как во время игры не позволяют уклониться от хода, Боб не позволил ему уклониться от ответа. – Раз уж мы все собрались, нам хотелось бы знать, кому мы обязаны нашим спасением, кто, так сказать, един во многих лицах… и вообще… олицетворяет собой высшую буддийскую добродетель. Помнится, на лекциях вы называли ее… парамитой, если не ошибаюсь.

– Что ж, если вы настаиваете… мой сын удостоен звания.

– Подвижника?..

– Святого?..

– Героя Советского Союза?.. – пошутил Боб, и на шутника зашикали, заметив тень неудовольствия на лице Морошкина, который тем не менее не унизился до упрека и сказал прежним спокойным голосом:

– Нет, нет, удостоен редкого для наших широт, для России звания – бодхисаттвы. Во всяком случае, так мне сказал Далай-лама Тензин Гьяцо, который был со мною, когда я развеивал прах сына над Финским заливом.

– Бодхисаттвы? А кто это?

– Герой Советского Союза, как сказано. – Только сейчас Герман Прохорович позволил себе устало и снисходительно улыбнуться.

– Ну пожалуйста… не сердитесь.

– Кто такой бодхисаттва? – стали умолять его все, и Морошкин сдался, хотя и поставил перед всеми одно условие:

– Хорошо, я расскажу, хотя кое-кто об этом уже знает. Расскажу, расскажу, – пообещал он дважды и готов был повторить в третий раз, – но не сейчас, а в поезде, иначе мы рискуем опоздать на вокзал, и тогда пропадут выданные нам билеты. – Герман Прохорович выделил голосом слова, внушая всем, что они имеют не только некий высший, запредельный и непостижимый, но и самый обычный, даже банальный смысл как проездные документы, обеспечивающие им возможность благополучно добраться до Москвы, не будучи оштрафованными и высаженными.

Поезд отправлялся в 16:10, с тем чтобы прибыть в Москву около полуночи. Все забросили вещи на полки и расселись в креслах лицом друг к другу. Жанне пришлось ехать спиной по ходу движения, чего она очень не любила (у нее кружилась голова). И она озаботилась тем, кого бы попросить поменяться с ней местами. Выбрала Капитолину (как выбирают мишень для стрельбы), втайне надеясь, что та ей откажет и ее можно будет в этом проникновенно упрекнуть или даже на нее фыркнуть и обидеться, а обижаться и надолго запоминать свои обиды (чтобы при случае за них отомстить) Жанна считала удовольствием высшего порядка.

Но Капитолина охотно с ней поменялась, и Жанна, устыдившись, сказала себе после этого: «Какая же я дрянь!» И почему-то это принесло ей еще большее (хотя, казалось бы, куда уж больше-то) удовольствие – этак смакуя, назвать себя дрянью.

Впрочем, все это мелочи, поскольку в поезде решилось нечто гораздо более существенное. Решилось главное, за что повествователь может поручиться, хотя никаких видимых признаков этого, с позволения сказать, свершения, у него нет. Да и сам он может лишь догадываться, что это главное из себя представляет – круглое оно или квадратное, длинное или короткое, большое или маленькое.

Единственное, что он способен сказать по этому поводу: судьба. Сказать, памятуя о том, что на судьбу любят ссылаться все без исключения, если им не дано уразуметь нечто более определенное и конкретное.

Но главное – пусть даже в виде Эсхиловой или Софокловой судьбы – все же маячило за спинками кресел пассажиров, возвращающихся дневным поездом в Москву, – маячило, зыбилось, мерцало, посверкивало. За это повествователь ручается.

А так все шло как обычно: разговаривали, шутили, балагурили, смеялись. Правда, Морошкин в этом веселье участия не принимал и даже был несколько раздосадован и рассержен тем, что совсем недавно все просили, умоляли, настаивали, а тут, по легкомыслию своему, взяли и напрочь забыли.

О чем просили? Ну, капитально… (по любимому выражению Достоевского) или натурально. (как обожает выразиться Булгаков) просили поведать им о бодхисаттве. Всем своим видом изображали, что им это очень интересно (очень, знаете ли, оч-чень!). А тут, когда дело дошло и подходящий момент наступил, пустились в пустопорожние разговоры, тары-бары, улыбочки, смешочки.

Наконец Капитолина первой опомнилась и всех приструнила:

– Тихо! Замолчите! – И на ее лице, обращенном к Морошкину, появилось просительное, умоляющее выражение. – Герман Прохорович, пожалуйста… Все ждут.

«А ведь была бы хорошей женой», – почему-то подумалось Морошкину, но он вспомнил витавшие вокруг Капитолины слухи, помрачнел, поугрюмел и почувствовал, что мучительно страдает.

Страдает и из-за мерзких слухов, и из-за той коробочки, в которой хранился пепел сына, и он так неловко – неуклюже – пытался вытряхнуть его над Финским заливом. Страдает и – вопреки Третьей благородной истине – не верит при этом, что от страданий можно избавиться.

Морошкин испугался отсутствию веры. Испугался, оробел, растерялся и торопливо стал всем рассказывать о чем-то, лишь бы избавиться от этой одолевшей его мрачности и угрюмости, немного взбодрить себя, встряхнуть, растормошить, развеселить – рассказывать, как с кафедры студентам, словно на автопилоте, особо не вникая в содержание, что бодхисаттва достиг просветления (отсюда само это слово – тот, чья сущность просветление) и мог бы уйти в нирвану.

Но, движимый чувством величайшего сострадания к людям (махакаруна), остается с ними, жалкими людишками, чтобы помочь им избавиться от страдания (духкха) и вести путем спасения – пусть даже этот путь вымощен черепами заблудших, упорствующих (моха) в незнании Четырех благородных истин.

Но по ходу этого привычного для него, обкатанного за множество лекций рассказа Герман Прохорович вдруг во все по-новому вник, замер и… преобразился. Просветлел, просиял. Почувствовал потребность повторить сказанное с совсем другим оттенком голоса, выражением – жжением (даже жженой пробкой запахло) раскрасневшегося лица – и добавить к сказанному нечто открывшееся ему сейчас, в этом поезде:

– Поэтому бодхисаттва – здесь, рядом, среди нас. Он выметает облетевшие листья с террасы, колет щепки для самовара, ходит за водой, вращает скрипящий, растрескавшийся ворот колодца, достает гремящее цепью наполненное ведро. Он одет как мы. Он во всем такой же. Надо только присмотреться, и… вот он… крепко держит меня за руку и ведет. Ведет по осыпающемуся краю обрыва, и я хоть и скольжу на размокшей глине, теряю равновесие, хватаю руками воздух, но – о чудо! – не падаю. И тиски – раскаленные клещи страдания разжимаются, меня отпускают. И дорога, мощенная черепами заблудших, превращается в путь праведных, устланный прекрасными, благоухающими розами…

Прошло двадцать лет, как принято говорить в таких случаях искушенным в своем ремесле повествователям и романистам.

Принято, дабы обозначить течение времени от одной отметки до другой – как в детстве, когда им замеряли рост. При этом красным карандашом помечали на дверном косяке, сколько сантиметров они прибавили за год, и проставляли дату, испытывая при этом тщеславное удовлетворение всех родителей, вызванное тем, что их чадо благодаря неусыпным родительским заботам растет – вздымается, словно тесто в опаре.

Но то было детство. А сейчас оный поседевший, с кожей лица, украшенной глубокими бороздами (морщинами), словно дубовая кора, романист давно перестал прибавлять, а, наоборот, медленно, но верно убывает. Убывает, как это ни печально, за пределы земных горизонтов (египтяне изображали это как плавание на серебряной ладье в загробный мир Дуат).

И вот он-то, дописывающий роман, сам если не меряет рост своим героям по вертикали дверного косяка, то пытается уследить за горизонтальными переменами в их жизни. Иными словами, переменами, вызванными течением времени.

Пытается (на то он и романист-повествователь), памятуя о том, что у каждого на линии горизонта маячит кладбищенский холм или каменная площадка для кремации, используемая в странах с жарким климатом, хотя, собственно, не в климате дело, а, скорее, в традициях и обычаях предков, некогда решивших не осквернять землю мертвыми костями.

И здесь тоже свои отметки. Как же, как же без отметок – не обойтись! Романисту надобно хоть тем же красным карандашом обозначить, когда он расстался со своими героями, напрочь забыл о них и когда снова встретился. Это же и есть течение времени, хотя оно, собственно, никуда не течет (простим человечеству эту метафору, родившуюся в горячке юных лет) и его гораздо сподручнее сравнить с листьями календулы или – по созвучию – листками отрывного календаря.

Хотя справедливости ради заметим, что оный календарь ничего общего с календулой не имеет, но ведь и время не похоже ни на что нас окружающее. Некогда Набоков в своей «Аде», самом обманном и эзотерическом из всех романов, затратил немало усилий по выяснению природы времени и ничего не выяснил, поскольку на время распространяются такие буддийские категории, как шуньята и татхата – пустота и таковость.

Иными словами, время изначально пусто и при этом оно такое, какое оно есть. Больше о времени, пожалуй, ничего не скажешь. Отметки же сделать необходимо.

Вот и я беру свой красный карандаш, чтобы поставить рядом две даты: 1979-й и 1999-й год. В семьдесят девятом мы расстались, а в девяносто девятом снова встречаемся с нашими героями. Причем на календаре – тот же месяц июнь. Правда, куда более жаркий, чем тогда в Ленинграде (глобальное потепление точит климат, как червь дерево), но тоже с грозами, зарницами и белыми ночами…

– Ночью было так душно! Я долго не могла заснуть, все ворочалась и мутузила подушку. Наверное, лицо у меня теперь помятое, – пожаловалась Жанна Игоревна, глядя на мужа с тем особенным выражением, которое показывало, что жара волнует ее меньше всего, а настоящие причины для волнения и беспокойства в совсем ином. – Как ты тут будешь без меня? – Она протянула над столом руку, чтобы коснуться руки мужа, но почему-то застыдилась этого жеста и взяла салфетку, хотя салфетка менее всего была ей нужна.

Тогда Герман Прохорович сам внушительно и покровительственно накрыл рукой ее руку.

– Ничего, все будет хорошо. Уверяю тебя. Мои болячки временные. Как говорит Капитолина, болезни приходят и уходят.

– Я постараюсь тебе позвонить, – сказала она, отвечая на его невысказанное, но угаданное ею желание.

– А тут и стараться не надо, – вдруг взбодрился он, оттого что жена освободила его от обязанности играть с нею в загадки. – Прямо из номера закажешь разговор, и тебя мигом соединят. А уж я буду тут, рядом с телефоном. Начеку, как говорится. В ожидании пришествия Будды Грядущего Майтреи.

Она согласно кивнула, словно Будда Майтрея был у них самым частым гостем и верным помощником, отвечавшим за все мелочи – даже за телефонные звонки.

– Да-да, а ты обещай мне, что будешь принимать лекарства.

– У-у-ум-м-м, они же на редкость пакостные, противные и горькие.

– Потерпишь. Зато они полезные. Но ты же не хочешь, чтобы вся польза досталась тебе, а горечь мне. – Она уговаривала его, как ребенка, огорчающего мать тем, что он отказывается пить рыбий жир.

– Обещаю тебе, что буду принимать лекарства точно по твоему списку и в той последовательности, как ты указала, – ответил он как хорошо выученный урок, не выпуская ее руки, которую Жанна Игоревна и не думала отнимать.

– Я не вправе тебе ничего указывать. Ты уже взрослый мальчик. – Она использовала слово, принятое в их лексиконе, как и некоторые другие слова, и имеющее лишь им одним доступный смысл. – Мне просто жаль, что ты приболел и тебя не будет на симпозиуме.

– Не сыпь мне соль на рану, – сказал он так, словно в ее руках и соль становилась целебным бальзамом. – Мне самому ужасно жалко. Все-таки конференция посвящена моему сыну Прохору, и будет вручаться медаль его имени. Я даже заранее знаю кому. Прежде всего этому филиппинцу с бугристым лицом, похожим на перезрелую грушу, и глазами голодного питона, который в прошлый раз меня обхаживал и ублажал, надеясь на мою протекцию. Затем французику, петушку Жерару, чью книгу о Прохоре я бы и открывать не стал, если бы не чувство долга и пресловутой международной солидарности. И разумеется, сухопарому американцу Винаверу, поддерживавшему бомбежки Югославии, отчего весь буддийский мир от него отвернулся, а он этого словно не замечает, ко всем лезет, особенно к русским: «Разрешите мне представить себя вам». Всем противно пожать ему руку, а еще противнее, когда он покровительственно похлопывает по спине. Но медаль ему все равно вручат, поскольку Америка у нас – Царица полей.

– Какая еще Царица полей?

– Ну, когда-то так называли американскую кукурузу… при Никите.

– Ах, оставь ты эту кукурузу! И Хрущева оставь! Лучше серьезнее относись к своему здоровью.

– Куда уж серьезнее! Налей мне, пожалуйста, кофе.

– И кофе много не пей. Тебе вредно.

– Хорошо, буду пить коньяк. Он полезный.

Жанна Игоревна уловила по оттенку его голоса, что этот коньяк на ее совести.

– Прости меня, я становлюсь занудой, невыносимой, как все жены, помешанные на здоровье своих мужей.

– Таких жен больше нет: ты – единственная.

– Единственная зануда. Прости, я больше так не буду. – Это было еще одно словечко из семейного лексикона.

– Прощаю, дорогая. – Он и вправду полез в буфет за коньяком.

Она не стала ему перечить. Только сказала – куда-то в сторону, отчего жалобные нотки голоса стали только слышнее:

– Милый, пощади меня. Мне завтра лететь.

Он отдернул руку от бутылки, словно ее спиралью опоясала молния, и замер, прислушиваясь к отзвукам дальнего грома.

– Теперь ты меня прости. – Герман Прохорович наотмашь захлопнул дверцу буфета. – Но хоть я и интеллигентное бревно… или многоуважаемый шкаф… Я тоже, тоже, тоже за тебя волнуюсь.

– Знаю, дорогой, и поэтому не обижаюсь. С тех пор как мы вместе, я вообще не способна на кого-то обидеться. А почему ты говоришь – тоже? С чего ты взял, что волнуюсь я? У меня нет для этого решительно никакого повода. Я зачитаю доклад о Панчасатике – Первом буддийском соборе – и вернусь сразу после доклада. Вернусь и буду тебя лечить всеми возможными средствами.

– Нет, я хочу, чтобы ты задержалась и еще немножко там побыла. В конце концов, ты очень устала, и не только от меня. Ведь это ты добилась, чтобы в алтаре ленинградского дацана установили новый бурхан Большого Будды Шакьямуни, изготовленный из папье-маше монгольскими мастерами и покрытый сусальным золотом…

– Теперь уже не ленинградского, а санкт-петербургского… вечно ты забываешь.

– Для меня Петербург все равно останется Ленинградом. Так вот, прости меня. Это ты добилась установки бурхана, как я сказал и могу повторить. Ты, ты, ты. А весь этот ужас, пережитый нами в 1998 году, когда дацан силой захватила эзотерическая группа из Калининграда, вселилась в него, стала проводить свои сатанинские ритуалы, а потом бесконечные суды, разбирательства… До сих пор все это еще не кончилось. Поэтому умоляю тебя: отдохни. Ради меня и нашего Будды Майтреи…

Жанна Игоревна хотела со всей убежденностью возразить, но все-таки заставила себя согласиться.

– Ну хорошо… если тебе так будет спокойнее. Но с одним условием. Обещай, что ты его выполнишь.

– Выполню любое твое условие, дорогая.

– Во-первых, чтобы ты не волновался. А во-вторых, ты знаешь, кто мне самый близкий человек… кроме тебя, разумеется.

– Знаю. Капитолина Вагнер.

– Позволь ей в мое отсутствие приехать и побыть с тобой. Ну что тебе стоит! Она будет вовремя напоминать тебе о лекарствах. А ты расскажи ей о бурхане, которого она до сих пор не видела. Почитай вместе с ней «Ланкаватару-сутру». Ей там многое непонятно.

– Я с радостью, – сказал он с искренним недоумением по поводу того, что радость способна быть такой грустной, – но удобно ли? У них в Одинцове и так гостят наши дети. Они их взяли на все лето и стоически терпят эту обузу.

– Ничего неудобного нет. За детьми присмотрит Борис. Он их безумно любит – еще больше, по-моему, чем своих собственных детей.

– Хорошо, хотя я, признаться, немного растерян…

– И напрасно. Мне кажется, что меж вами с Капитолиной осталось что-то невысказанное… какой-то тугой узелок, и его надо распутать.

– Что ж, узелок так узелок, хотя для меня она тоже очень близкий человек. Ты ей позвонишь? Или мне самому?

– Да, мой милый, я позвоню и обо всем договорюсь, – сказала Жанна Игоревна так, словно главное согласие мужа было получено и теперь она была озабочена уже чем-то другим, не столь важным и существенным.

Когда муж задремал и Жанна Игоревна уловила чутким слухом знакомое (такое милое и родное) сопение и причмокивание, она прикрыла дверь в его кабинет. Крадучись, неслышными шагами, чуть ли не на цыпочках Жанна Игоревна приблизилась к другому телефону (все телефонные аппараты, что не у мужа, были другими, и даже интимно-будуарный телефон у нее перед кроватью – другой).

Приблизилась и сама же возмутилась, отругала себя за то, что она так крадется, словно у нее есть секреты от мужа. Секретов никаких не было – вот и будь любезна, голубушка, не красться, а просто взять трубку и позвонить, тем более что Капитолина, как близкий, почти родной человек (не задумываясь отдала бы почку, если б понадобилось), сразу все поймет и объяснений ей никаких не потребуется.

– Капуша, это я. – Жанна Игоревна чаще называла подругу не Капой, а Капушей, ласково намекая на то, что с возрастом у той появилась склонность к созерцательной медлительности, привычка подолгу перебирать в руках разные вещи и в них копаться. – Как поживает благословенное Одинцово? Как там наши дети? – Она имела в виду и своих детей, и детей Капитолины, между которыми почти не делала различия.

– Приступили к изучению Пратимокши, – доложила Капитолина, не ставя это себе в заслугу, как будто дети сами – по собственной инициативе и без ее ведома – обратились к изучению буддийских уставов.

– Замечательно, – одобрила Жанна Игоревна, как одобряла все без исключения начинания подруги.

Она вообразила, как Капитолина зарделась от удовольствия, что ее в очередной раз представили к награде, как называла она любую похвалу и ласку.

– Ну, ты меня вдохновляешь, а то мой Боря считает, что Пратимокша для них суховата.

– Пратимокша не может быть суховатой, поскольку это сама поэзия.

– Я с тобой согласна. Я это и пытаюсь им внушить. Твой Егор, как самый старший, меня поддерживает, а девочки несколько кокетливо и жеманно подлаживаются под него, но и то хорошо.

– Жеманно?

– Ну, от застенчивости… а так он для них авторитет, истинный гуру. Правда, наша старшая к нему постоянно цепляется.

– Влюблена?

– Еще неясно, но похоже на то. Во всяком случае, некие признаки есть.

– А клятву бодхисаттвы учите?

– Клятву бодхисаттвы они уже знают наизусть.

– За грибами ходите? – Жанна Игоревна решила спросить и о чем-нибудь попроще, не все же в облаках витать.

– Еще не было настоящих дождей. Только дальние сухие зарницы.

– Зарницы – знак грядущего Будды Майтреи. – Жанна Игоревна все-таки не удержалась и, вместо того чтобы придерживаться простоты, снова ударилась в сложности. – Муж так говорит. И Прохор так считал.

– А мой Боря второй день соблюдает пост и обет молчания. Девочки нашли где-то карты и стали изображать из себя заядлых картежниц. Борис отнял, разорвал на мелкие кусочки, пустил по ветру и стал внушать им, что карты бывают только географические. Словом, хотя и мягко, но все же отругал. После этого покаялся и наложил на себя епитимию – постится и молчит.

– Епитимию? Надо же! Не узнаю своего бывшего мужа. Впрочем, не узнаю и узнаю. Бобэоби при всех переменах – тот же. Но ты скажи ему, что для испытательного поста достаточно суток. В буддизме долго не постятся – это срединный путь. Ах, господи, зачем я сейчас об этом говорю! – спохватилась Жанна Игоревна, опуская руку с телефонной трубкой и вновь безвольно поднимая ее к уху. – Мне ведь надо еще собрать вещи. Я завтра улетаю в Бангкок. Мне страшно оставить Германа. Что-то он совсем раскис и расхворался.

– Не беспокойся. Я с ним побуду.

– Правда? А я как раз хотела… – Раз просьба была выполнена еще невысказанной, Жанна Игоревна из суеверия и не стала ее высказывать, чтобы не искушать судьбу.

– Что ты хотела?..

– Я? Разве я что-то хотела?..

Жанна Игоревна и Капитолина рассмеялись, довольные тем, что им удалось объясниться таким причудливым способом, возможным только у самых близких подруг, да и то в особые минуты.

– Мы с мужем тебя проводим.

– Возьмите с собой только Егора, чтобы девочек не таскать по жаре.

– Они будут проситься.

– Пусть просятся. Пообещай, что я привезу им из Бангкока подарок.

– Они будут допытываться какой.

– Скажи, что самый лучший.

– О чем у тебя доклад? – спросила Капитолина не потому, что этого не знала, а потому, что почувствовала, о чем та, горемычная, сейчас с беспокойством думает: конечно же, о докладе на симпозиуме, и ее вопрос хотя бы немного успокоит подругу.

– Ну вот, я с ней обо всем договорилась. Капуша к тебе приедет. Расскажешь ей про бурхан. Будете читать «Ланкаватара-сутру», – сказала Жанна Игоревна, наклоняясь над пробудившимся мужем (лицом к его лицу), упираясь руками в подлокотники кресла и сдувая вьющуюся седую прядку у него со лба.

– Фу ты, черт, задремал… старческие привычки появляются. – Герман Прохорович содрогнулся, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. – Как там дети?

– Высказано предположение, что их Розамунда влюблена в нашего Егора.

– Их Аглая? Почему ты зовешь ее Розамундой?

– Да уж так… не знаю. Возможно, потому, что автор… вернее, авторша пьесы «Розамунда, принцесса кипрская», к которой написал музыку Шуберт, была замужем за востоковедом, выучила санскрит и побывала в Египте.

Герман Прохорович смерил жену испытующим взглядом. Он смотрел куда глубже ее наспех выдуманного объяснения. Смотрел в самый корень.

– Может, ты жалеешь, что мы назвали сына Егором? Мол, Егор Розамунде не чета? Ха-ха! Но не Прохором же называть… были бы в семье одни Прохоры и Прохоровичи. Куда от них деваться! К тому же по звучанию Егор и Прохор чем-то близки.

– Я с тобой согласна, – сказала Жанна Игоревна так, как всегда говорила, когда с кем-то не соглашалась. – Прохор должен быть один. Я имею в виду твоего сына Прохора. Ты не допускаешь мысли, что наш сын может быть его повторением, как бы он к этому ни стремился, как бы ни поклонялся твоему Прохору.

– Это сложный вопрос…

– В чем же его сложность?

– Не люблю этого слова, но это вопрос духовный.

– И что же?

– Такие вопросы решаются там. – Герман Прохорович возвел очи горе. – Наитием свыше, и наше вмешательство может лишь испортить дело. Ты понимаешь это не хуже меня.

– Дорогой, я все понимаю. Но мальчишка рвется. Дядя Прохор для Егора идеал.

– Не дядя, а старший брат. Прохор ему старший единокровный брат.

– Но он из благоговения не решается называть его братом. Для него это слишком фамильярно.

– Ну, не знаю, не знаю…

– А ты знаешь, что?.. – хотела спросить Жанна Игоревна, но запнулась, наткнувшись на невидимое препятствие.

Оттолкнувшись от подлокотников кресла, где сидел муж, она резко выпрямилась и отвернулась к окну, словно там что-то мелькнуло и привлекло ее внимание.

– Что? Что? Говори… – Он не любил, когда заговаривали о чем-то и тотчас замолкали.

– Одним словом…

– Можно двумя, тремя, десятью словами…

Жанна Игоревна не позволила себя сбить и с убежденностью повторила низким голосом:

– Одним словом, Егору откуда-то стало известно, что Прохор не был женат, хотя у него была любовь.

Герман Прохорович откинулся на спинку кресла, свесил руки с подлокотников и произнес поскучневшим голосом:

– Не откуда-то, а это я ему об этом сказал.

– Зачем?

– Такой уж у нас вышел разговор.

– Почему же я об этом не знаю? – Она все еще стояла лицом к окну.

Он зевнул от нехватки воздуха и недобрал для глубокого зевка.

– Не было случая тебе об этом сказать, поскольку у нас с тобой не было и такого разговора. Наверное, мы слишком заняты самими собой.

– Ладно. У Прохора была любовь. К кому?

– Это осталось тайной. Но какой-то женщине он писал письма.

– Кто же эта женщина?

– Неведомо, дорогая. Неведомо. Сведениями на этот счет я не располагаю. Можно лишь догадываться по разбросанным в его бумагах намекам, что на вид она была божественно прекрасна, тиха и кротка, словно Богородица. Но по глубинной своей сути – порочна и распутна, как уличная девка.

– Вот откуда «Дневник сатаны»… – Жанна Игоревна наконец отвернулась от окна. – Тот самый «Дневник», который он дал мне прочесть вместе с «Кларой Милич».

– Прохор говорил, что если бы не Леонид Андреев, то он бы сам написал «Дневник сатаны». И в отличие от Андреева сумел бы не оборвать его на середине, а закончить и довести до точки.

– Не сомневаюсь. И все-таки кто она? В России подобных женщин нет. Может, стоит поискать среди обитателей ада или голодных духов?

При упоминании о голодных духах Герман Прохорович смутился.

– Ну, не напоминай, не напоминай… – Он со стыдом закрыл лицо ладонями.

– О том, что ты напророчил нам с Бобэоби участь голодных духов?

– Сболтнул по глупости.

– А та цыганка в поезде? Она мне скорую смерть нагадала.

– Пусть сама ею и умоется.

– Цыганки не ошибаются.

– Соврала, соврала. Смерти вообще нет, а есть… любовь. – Герман Прохорович растрогался от этих слов, даже стыдливо прослезился, щека у него задрожала, и рот в уголках губ, скрытых бородкой, свело едва заметной судорогой. Он с удивлением подумал: как же это вышло, что он, когда-то явно недолюбливавший ту, прежнюю Жанну, испытывавший к ней явную неприязнь, теперь так суеверно (по-тютчевски) любит ее и так боится потерять. Ему захотелось все это высказать, выговориться, выплакаться перед ней, но он вспомнил, что уже много раз высказывал, вернее, пытался высказать и все получалось смазанно, скомканно, неудачно. Поэтому сейчас, накануне прощания, он и пытаться не стал, а решил отложить до ее возвращения. А сам лишь сказал самому себе: наверное, судьба, будь она неладна. Обращаясь же к жене, произнес: – Да, вместо смерти – любовь. Ты же «Клару Милич» читала.

– Приветствую тебя, Дитя Капитолия! Ну, как проводили Жанну Игоревну? – спросил на следующее утро Герман Прохорович, нараспашку раскрывая дверь перед Капитолиной Вагнер, которой даже не пришлось звонить, поскольку он заранее поджидал ее, похаживал, потирал руки и посматривал во все окна. Он по-прежнему называл Капитолину этим привычным именем (без отчества), добавляя к нему уменьшительное Капа и шутливое прозвище Дитя Капитолия. Хотя она давно уже была Капитолиной Алексеевной, похоронившей отца (его надгробье, по замыслу кладбищенского умельца, напоминало ткацкий станок), женой горячо любимого мужа Боба… пардон, Бориса, матерью двоих ангелочков, мальчика и девочки, родившихся чуть позже детей Морошкиных.

Впрочем, года Капитолину странно омолодили, прибавили синевы широко раскрытым глазам, подсушили, вогнали в худобу; вместо того чтобы располнеть, она вся подобралась, вытянулась, стала длиннорукой и похожей на монашку, но у этой диковинной монашки были свои псалмы и молитвы – буддийские…

По-отечески поцеловав Капитолину, он с нетерпением оглядывал ее как носительницу столь драгоценных для него (чаемых им) сведений о том, как жену провожали в аэропорту. Все ли было по чину? Ничего ль не упустили? Однако эти сведения еще надо из нее извлечь с помощью верно поставленных вопросов, поскольку Капа имеет привычку отвечать на вопросы по своему случайному выбору, а больше отмалчиваться, забывая о них по созерцательному свойству своей натуры, словно все ясно само собой и без ее ответов.

Вот и сейчас она словно не расслышала его вопрос и заговорила о своем – заговорила то ли с ним, то ли сама с собой:

– С утра-то уже душно. Томит. Наверное, к грозе. Вот хорошо бы. Грибы теперь пойдут. Дети будут счастливы.

– Я тебя не про грибы, а про самолет спрашиваю.

– А что самолет?

– Взлетел?

– Куда он денется! Конечно, взлетел.

– Все благополучно?

– А что тебя беспокоит? – Она прямо на него взглянула откуда-то из самой синевы своих глаз.

– Ну, мало ли… задержка рейса, что-нибудь непредвиденное… поступил звонок, будто террористы бомбу подложили, – хмыкнул он и тотчас пожалел, зачем приплел эту бомбу.

– Бомбу? – искренне удивилась Капитолина его отчаянным выкрутасам. – Нет, милый мой, тебя беспокоит не бомба, а знаки… – Она голосом изобразила курсив, выделяющий это слово.

– Какие еще знаки? – Он нахмурился.

– Тайные, разумеется, – небрежно сказала Капитолина, словно всякие там тайны для нее были последними в ряду самых незначительных предметов.

– Тайные… хм… круто берешь.

– А какие же еще! Думала ли о тебе жена перед отлетом? Отражался ли в ее глазах твой драгоценный образ? Вот что тебя волнует.

– Приписываешь мне бог знает что. Я не мальчишка.

Капитолина педантично ответила ему по его же пунктам:

– Позволь усомниться в том, что ты не мальчишка и я тебе что-то приписываю. Влюбленный мальчишка и есть. – Она зевнула так, словно ей, умудренной богатым опытом, смертельно наскучило иметь дело с влюбленными мальчишками.

– Тебя накормить? Ты завтракала? – спросил он о том, о чем должен был спросить до этого и спросил бы, если бы их обоих не унесло шальным ветром в сторону.

– Свари мне кофе покрепче.

– Гм. С коньяком?

Она тотчас разгадала его замысел.

– Э, нет, шлемоблещущий Гектор. Не выйдет.

– Почему Гектор?

– Ну, хитроумный Одиссей. Коньяка ты у меня не получишь. И не мечтай. Я буду за тобой следить.

– А я так надеялся…

– Напрасно. Я сиделка строгая. У меня даже есть круглые очки, чтобы надевать их на нос.

– Сиделка? – Он ненавязчиво давал понять, что у этого слова есть неприятный для него оттенок (оттеночек).

Капитолина это мигом уловила.

– Ах, прости, прости!.. Ты здоров, и никакие сиделки-гляделки тебе, конечно же, не нужны. Я сдуру брякнула. Еще раз прости. – Она судорожно подыскивала в уме замену сиделке. – Ты мне про бурхан расскажешь?

– Я не рассказчик, а раздатчик. Но только я раздаю каждому с накидом, а это… если и не смертный грех, то грешок. Грешок, грешок, знаешь ли, – повторил он с несколько наигранным озорством. – Есть такая притча о послушнике в монастыре. Святой отец велел ему сплести десять корзин, а он по своему рвению сплел пятнадцать. Казалось бы, авва должен похвалить за такое усердие сверх положенной нормы, а тот укорил. И отругал бы, если б не его кротость, поскольку благими намерениями дорога в ад вымощена, как брусчаткой. Иными словами, какое же это послушание! Не послушание, а самое настоящее своеволие: вместо десяти – пятнадцать. Вот и я из таких своевольных…

– Что же ты раздаешь? – спросила она с уважением.

– Обещания. – Герман Прохорович пожал плечами, словно ничего другого для раздачи у него не было. – Вот обещал жене, что расскажу тебе про бурхан. Если будешь хорошо себя вести.

– Что ты включаешь в это понятие?

– Разрешишь мне рюмку коньяку и пообещаешь, что не нажалуешься жене.

– Что ж, я тоже раздатчица. Раздаю обещания. Пользуйся.

Он торопливо налил себе рюмку и разом осушил до дна. Затем налил вторую и тоже опрокинул, приговаривая:

– С накидом, с накидом…

После этого Герман Прохорович немного постоял, отрешенно закрыв глаза и дожидаясь, когда коньяк проникнет в желудок и начнет совершать там свое волшебное действо. Затем он сел на высокий стул, а для Капитолины зацепил вытянутой ногой за перекладину и пододвинул стул пониже, чтобы она, высокая, усевшись, была с ним вровень (а не маячила рядом с ним верстой коломенской).

– Ну а теперь изволь сидеть тихо и внимательно слушать. Бурхан Будды Шакьямуни в алтаре ленинградского дацана… Ты слушаешь или нет? – Герману Прохоровичу недоставало с ее стороны почтительного внимания к излагаемому предмету, а это его, привыкшего читать лекции студентам, всегда раздражало.

– Извини. Задумалась. – Капитолина встряхнула головой с гладко причесанными – льняного цвета – волосами.

– О чем же?

– О нашем с тобой узелке…

Герман Прохорович не позволил себе удивиться услышанному слову, поскольку слышал его не впервые, что наталкивало на определенные выводы.

– Чувствуется, что Жанна Игоревна тебя перед отлетом напутствовала…

– Нет, мы давно с ней это обсуждаем… Но она для меня друг и советчица, а перед тобой мне надо повиниться.

– Ну вот, сразу виниться. Еще неизвестно, кто перед кем виноват.

– Я виновата. Я тебе тогда отомстила.

– За что и чем? – буркнул он, особо не стараясь быть понятным.

– Извини, не совсем уловила.

– Ну, если мстят, то за что-то, и выбирают при этом определенный способ мести. Вот, к примеру, граф Монте-Кристо… – Он полез за слишком далеким примером, как лазают в шкаф за спрятанной на дальней полке посудой.

– Ты сейчас не шути… Я и без твоих шуток собьюсь и что-нибудь напутаю.

– Это я от волнения, поскольку тоже получил напутствия от жены.

– Тогда слушай. Я тебе тогда отомстила, – повторила она сказанное так, как будто лишь впервые решилась сказать об этом и сама удивилась своей смелости.

– Это я уже, однако, имел удовольствие слышать и принять к сведению. Страсть как люблю, когда мне мстят. Особенно студенты за двойки. Дальше.

– Я тогда отомстила тебе за то, что ты поверил этим слухам…

– Каким именно? Где они, эти слухи? – Он стал шарить по карманам своей куртки с бранденбурами, словно слухи были чем-то завалившимся в прореху. – Впрочем, не объясняй – это лишнее… Да, поверил.

– Слухи же были ложными, но тебе хотелось в них поверить. Чем гнуснее и гаже слухи, тем сильнее тайная, до конца не осознанная потребность принять их на веру.

– Ага, вот ты меня анализируешь…

– Анализирую, как могу…

– Подводишь под Достоевского… ковыряешь пальцем в моей дрянной душонке.

– Зачем ты на себя наговариваешь? Ты добрый, честный, благородный человек. Но ты не устоял, не удержался, заскользил подошвами по краю обрыва и… поверил. Поверил, что тогда в купе…

– Не уточняй. Будь великодушна. Мне до сих пор от этого больно.

– Мне тоже больно…

– Неизвестно, кому больнее.

– Почему же неизвестно? Мне – кому же еще! Поэтому я и ушла в буддизм, отрешилась благодаря Четырем благородным истинам. И избавилась от страдания, которое ты мне по доброте своей причинил. Но мой грех в том, что я все-таки отомстила. – Что-то нехорошее мелькнуло в ее синих глазах.

– И в чем же заключалась твоя месть? – Он сложил на груди руки, опустил их и снова сложил.

– Ты хочешь узнать? – Она посмотрела на него исподлобья особым – долгим – взглядом.

– Будь любезна, сообщи хотя бы задним числом. Отошли мне, как на почте отсылают невостребованную бандероль, – сказал Герман Прохорович, месяц назад ходивший на почту за своей невостребованной посылкой двоюродной сестре в Воронеж.

– Ну хорошо… Я из мести сумела тебе внушить, что вы с Жанной идеальная пара, созданы друг для дружки и прочее, прочее. Как тебе такой вариант?

– Такой вариант? Он бы вполне подошел, если бы все тобой перечисленное я не понял сам. Собственным умишком. И собственным внутренним чувством. Без всяких внушений.

– О нет! Ты ошибаешься. Сам бы ты не смог. А с моей стороны это была тончайшая, выверенная стратегия. Я по капельке внушала тебе эту уверенность, а мужчины очень податливы на внушения извне, поскольку мало верят себе. И вот я впрыскивала тебе по капельке яда, сладкой отравы…

– Почему же отравы?

– Потому что в глубине души я была уверена, что Жанна тебя погубит…

– Значит, не зря я так боюсь уколов… – снова попробовал он пошутить, но как-то не вышло.

– Впрыскивала словом, паузой, жестом, намеком. Смешивала, взбалтывала и настаивала эту смесь в тиглях, колбах, ретортах, специальных резервуарах… и свинец превратился в золото, а твоя неприязнь к Жанне – в любовь.

– И никто никого не сгубил, – счел нужным добавить он. – Что ж, мне остается лишь пред тобой теперь галантно расшаркиваться и тебя благодарить за это, потому что я действительно ее люблю и с ней счастлив. Да, счастлив, как и ты с Борисом, – небрежно обронил он, словно ничего в это не вкладывая или, наоборот, вкладывая слишком много.

Теперь ей предстояло выбрать между много и ничего.

– Ты хочешь сказать?..

– Нет, я, в отличие от тебя, ничего тебе не внушал, – произнес он так, что этому нельзя было не поверить. После этого с таким же сознанием собственной правоты и даже с таким же оттенком голоса сказал нечто совершенно противоположное: – А если честно, то… внушал. – По его губам стала бегать улыбка, как мышь бегает по столу, подбирая крошки. – Да, внушал. Признаюсь как на исповеди. – И с облегчением рассмеялся.

Капитолина, наоборот, погрустнела.

– И все потому, что изначально мы с тобой были созданы друг для дружки. Я это почувствовала сразу, как только, проходя по вагону ночного поезда, заглянула в твое купе. Ты сидел такой несчастный, словно уже был мой, поскольку я люблю несчастных. Я потом думала об этом, когда ходила по Эрмитажу. Думала, думала…

– …И снова думала. Фантазерка. Мечтательница. – Герман Прохорович запрокинул голову, чтобы смотреть на потолок, на люстру, на что угодно, но только не на Капитолину.

Она, напротив, не желала ни на что смотреть, кроме него.

– Мы с тобой… мы…

Он не дал ей продолжить, оборвал на полуслове:

– Только не называй нас идеальной парой, иначе выйдет тот же накид…

– Не поняла…

– Постараюсь объяснить, если получится. Наше истинное послушание таково: для меня – Жанна, а для тебя – Боб, то есть Борис. Мы же с тобой как те самые лишние пять корзин.

– Нет, лишние пять корзин – это ты с Жанной и я с Борисом. А у нас с тобой получается ровнехонько десять корзин, как нам и велено свыше.

– Ты это постигла при возвращении из Ленинграда, в том дневном поезде?

– Да, – сказала она коротко, хотела что-то добавить и не стала ничего добавлять.

– В таком случае давай останемся друзьями, – сказал он так, как умел говорить, не придавая значения сказанному, и вдруг воскликнул: – Чудо психологизма! Толстой и Достоевский! Одно из свойств великой русской литературы – ее психологизм. Поэтому мы все такие психологи, что даже тошно делается. Ты не находишь?

– Не нахожу, – сказала Капитолина, лишь бы не соглашаться с ним, а находит она или не находит, было уже неважно.

Сначала замышлялась одна свадьба, тихая, скромная, для узкого круга – человек на двадцать. И Герман Прохорович, любивший все делать основательно и заранее, за два с половиной месяца заказал приглашения, где каллиграфической прописью на глянце было бы выведено, что он и Капитолина ждут желанных гостей, чтобы отметить столь важное событие в их жизни.

По замыслу Морошкина, уголки приглашения должны быть украшены фигурками будд, что уже никем не запрещалось, и власти взирали на это безучастно, сами бесстрастные, как будды.

Словом, все шло как по писаному. Но затем вмешалась великая русская литература с ее психологическими изломами, каверзами и парадоксами. И явившийся совершенно некстати, со скандальной внезапностью, в нарушение приличий (как он любит являться) Достоевский все перевернул, перетряхнул, переиначил, вывернул наизнанку.

Как это могло произойти, причем так быстро, молниеносно, в такие кратчайшие сроки, – загадка. Тем более что происходило все скрыто, утаенно, за сценой. Не проговаривалось, а обозначалось намеками, недоговоренностями, умолчаниями, скупым пожатием рук, случайным признанием глаз…

И вот уже не Герман Прохорович и Капитолина, а он и Жанна теперь вместе, рядом, за одной партой, как некогда в школе, Капитолина же – там, вдалеке, за другой партой, рядом со своим бывшим врагом Бобом Сурковым, распускавшим о ней оскорбительные, грязные (грязнотца, по Достоевскому) слухи…

И выяснилось, что теперь уже намечаются две свадьбы и что невеста из одной свадебной команды переходит в другую, как если бы Ермолова играла сначала Сухово-Кобылина, а потом переключилась на Мольера.

Возникал вопрос, как быть с приглашениями. Неужели пустить весь тираж под нож, а затем отправить в корзину для мусора? И вот тут-то Герман Прохорович изыскал хитроумнейший ход конем, спасающий партию. Новые приглашения решили не печатать: к этому ходу полагается восклицательный знак. А то и два восклицательных знака, поэтому не грех и повторить: новые приглашения решили не печатать, а обойтись старыми, но только зачеркнуть старое и вписать новое имя невесты: вместо Капитолины – Жанна.

При этом зачеркнутая Капитолина ни в коей мере не уподобляется поддельному солитеру, который Кречинский у Сухово-Кобылина (Мольер на такое вряд ли способен) подсовывает ювелиру. Нет, она сияет всей своей подлинной красотой и первозданностью, поскольку искренне любит Боба, то есть Бориса, – так же, как и он ее. Если бы драгоценности обладали признаками рода (мужского или женского), можно было бы сказать, что они – два солитера в одной изнутри обитой красным бархатом шкатулке.

А Жанна, некогда тоже любившая Боба, проходит теперь по новому приглашению как законная жена Германа Прохоровича. Помимо того что она с ним счастлива, Жанна не желает мешать и счастью бывшего мужа. Поэтому развод Жанны с Бобом приобретает некий благородный, жертвенный смысл: она не столько устраняет Бобэоби со своего пути, сколько сама устраняется ради счастья мужа с его новой женой Капитолиной. Та же – после всех колкостей, щипков и шлепков Жанны, кои ей приходилось мученически терпеть, – становится ее самой близкой подругой.

И все это, не будучи выведенным каллиграфическим почерком на глянце, тем не менее прочитывалось теперь в приглашении – с теми же самыми фигурками молчаливых будд по уголкам.

Спору нет: гости, конечно, подивятся зачеркнутому, посудачат, обмениваясь недоуменными взглядами, но затем недоумение уляжется и они все поймут. Для них это будет повод для сентиментальных вздохов, для того, чтобы вспомнить о непредсказуемости жизни и иронии судьбы. При этом они должны будут оценить, с каким изяществом и утонченным юмором преподнес им сей сюрприз Морошкин, коему нечего стыдиться и нечего скрывать, ведь он не закладывал поддельный солитер, а во всем повиновался своему искреннему – неподдельному – чувству.

Так и поступили.

Разослали гостям старые приглашения с зачеркнутыми и вписанными именами. Герман Прохорович сам опустил их в почтовый ящик и с сознанием исполненного долга вернулся домой. Жанна (они уже жили вместе) забросила ему руки на плечи и поцеловала долгим поцелуем. После этого был ужин со свечами, красным вином и приподнятым настроением – приподнятым, как дозорный на мачте, обозревающий в бинокль горизонт, где уже маячит желанный призрак родного берега.

Однако ночью их взяло сомнение. Герман Прохорович встал, нашарил ночные туфли с загнутыми турецкими носами, зачем-то надел очки (одна дужка все никак не цеплялась за ухо) и ушел бирюком в другую комнату. Он стал накручивать расшатанный диск старого телефона, звонить Капитолине и с ней объясняться.

Спрашивается, что там было объясняться, если все тысячу раз объяснено, обговорено, решено, улажено и уложено.

Уложено рядком, как серебряные ложки в коробке, кои им наверняка подарят на свадьбу.

Но вот, оказывается, одна ложка немного не в ряд, не уложилась, не подогнана, и он долго ее вертел, подгонял, укладывал поровнее в ложбинку… И Капитолина тоже подравнивала, поправляла… Так они проговорили чуть ли не два часа и все не могли наговориться.

А Жанна в это время – сама не своя, – накрывшись пуховым одеялом, дрожала, скулила, тряслась мелкой дрожью. Не оттого, что замерзла, а оттого, что ей вдруг стало жаль расставаться с Бобом, и она долго плакала в подушку.

Когда Морошкин вернулся из другой комнаты, аккуратно поставил рядом с ее туфельками свои загнутые турецкие носы и взбил подушку, собираясь лечь, она выдернула ее из-под него, потому что он в темноте не разглядел и перепутал подушки. «Это моя!» – рявкнула она, на что он ответил: «Ну, и бери, ради бога».

Вот тогда они поссорились и – единственный раз за все время – разругались. Наговорили друг дружке всякого, вздорного, глупого, ненужного и несправедливого…

Но затем помирились, зашлись друг к дружке нежностью, сплелись в объятьях и, оба зацелованные, опустошенные страстью, с изнеможением откинулись на подушки.

К возвращению жены Герман Прохорович приготовил… как он припевал (примурлыкивал) на манер частушки, «не винегрет и не омлет, а целый праздничный обед».

Не сам, конечно, – не следует все лавры приписывать ему, а с помощью прямой и сухопарой Марии-Антуанетты (имя, совершенно неподходящее для домработницы и придуманное им вместо Марии Антоновны). Но генератором кулинарных идей был он. А из идей рождались августейшие указы, по неисполнимости своей ужимавшиеся до указаний, а уж те превращались в предписания и инструкции.

Их Мария-Антуанетта выполняла, насколько могла и насколько позволяли имевшиеся ресурсы, поскольку ради каждого нового предписания бежать на рынок (хозяин дома был сторонником рыночной экономики под строгим государственным, то есть его собственным, контролем) она решительно отказывалась: «Я вам не ткацкий челнок, чтобы сновать туда-сюда».

Таким образом, она довольствовалась скромной ролью хотя и строптивой, но все же исполнительницы, а уж Герман Прохорович, как автор, разворачивал веером павлиний хвост – разворачивал, красовался и любовался сам собой.

Была у него и публика для восторгов и аплодисментов. В этой роли прежде всего выступала Капитолина Вагнер (по мужу теперь Суркова), но Герман Прохорович позванивал и другим, чтобы с гордостью сообщить, какая будет закуска, какой протертый суп с клецками (дань предписанной врачами диете) и какой изысканный десерт – клубничное желе с вишневым соком.

Особый акцент он делал на двух горячих блюдах. При этом оставалось до конца неясным, намерен ли Герман Прохорович предоставить эти блюда жене на выбор или втайне замыслил погубить ее, заставив одолеть – затолкать себе в рот – оба.

К прибытию жены стол был уже накрыт; в горшочках дымилось, на сковороде скворчало. Запахи разносились по всей квартире. Жанна Игоревна, войдя с чемоданами (набитыми книгами, естественно, – чем же еще!), так и упала в объятья мужа. Упала от усталости, от изнеможения, скопившихся за две недели, и блаженного чувства, что наконец оказалась дома.

Муж позволил ей лишь переодеться и сразу усадил за стол.

– Дорогой, дай хотя бы немного отдохнуть, дух перевести, – возроптала она.

– За столом и отдохнешь, – ответил муж, чье авторское чувство как творца обеда не допускало никаких затяжек и промедлений.

Однако за столом сразу вкусить желанного отдыха Жанне Игоревне не удалось, поскольку Герман Прохорович учинил дознание.

– Должен заметить, – сказал он, открывая бутылку красного вина и кроша на скатерть сургуч от пробки, – что ты мне не так уж часто звонила…

– Побойся бога, я звонила тебе каждый день, – возмутилась жена.

– У меня все звонки записаны. Вот, пожалуйста. – Он извлек из кармана любимой малиновой куртки с бранденбурами маленький блокнотик. – Один четверг ты пропустила… субботу пропустила… понедельник…

– Милый, ну прости, прости… Программа была такой насыщенной, что, возвращаясь поздним вечером в гостиницу, я сразу падала и засыпала.

– А в среду?

– В среду я до полуночи черкала доклад, потому что он мне решительно разонравился.

– А я, как солдат на часах, ходил вокруг телефона и страдал.

– Солдат на часах не страдает.

– Солдат не страдает, а я страдал.

– Ну что мне – в знак покаяния встать перед тобой на колени? Ты лекарство принимал? – Жанна Прохоровна намекала, что у нее тоже есть повод поинтересоваться, как он себя без нее вел.

– Принимал. – Он готов был предоставить полную отчетность. – Я все свои обещания выполнил.

– А Капитолина была? – Она пыталась увести разговор в сторону.

– Была.

– Поговорили?

– Поговорили, – ответил он ее же словом, не желая выходить за очерченные им пределы, что было сочтено за выражение недовольства и обиды.

– Ну вот, опять упреки…

И тут Герман Прохорович просиял оттого, что вдруг нахлынула радость, казалось бы, беспричинная, но, конечно же, имевшая под собой причину. И ему под настроение пришла на ум еще одна частушка:

На это Жанна Игоревна, удовлетворенная, фыркнула, мотнула головой, пошевелила губами, подбирая рифму, и не преминула ответить:

И оба рассмеялись.

После того как Герман Прохорович и Жанна Игоревна пригубили вина, начались расспросы и – в ответ – подробные, обстоятельные рассказы. Он лишь умолял, держа пальцы щепотью, слегка пошевеливая ими и этим изображая некую предельную утонченность, изысканность и подробность, коих ждал от жены как рассказчицы.

И она старалась соответствовать его ожиданиям. И если за утонченность и изысканность не ручалась, то на подробности не скупилась, перечисляя их с обстоятельностью и даже дотошностью, которая его не пугала, и Герман Прохорович ее лишь поощрял и приветствовал, в виде вознаграждения подливая жене вина.

И Жанна Игоревна едва успевала отпить, чтобы вино из переполненного бокала не пролилось на скатерть.

– Прислал приветствие Далай-лама и в нем упомянул о тебе. Вот я даже наскоро записала и сейчас тебе прочту. – Она раскрыла золотой кулон в виде буддийской пагоды, висевший у нее на груди, и из нескольких хранившихся в нем бумажек выбрала одну, развернула и приготовилась прочесть, разбирая свой бисерный почерк.

– Однако какая конспирация! – не удержался Герман Прохорович, впервые видевший этот кулон.

– Мне подарили после моего доклада. Это маленький сейф с секретным замком. Я храню в нем мантры. Высказывание Далай-ламы, как особую реликвию, тоже спрятала туда. Вот послушай, что он сказал: «У меня в России много друзей. Но, поскольку конференция посвящена великому святому, бодхисаттве из Москвы, я хотел бы воспользоваться случаем, чтобы в этом благородном собрании назвать имя его отца, с которым мне посчастливилось встречаться». И он назвал твое имя. Весь зал долго аплодировал стоя.

Герман Прохорович не мог не растрогаться, не прослезиться от нахлынувшего умиления.

– Эти аплодисменты предназначались не мне, а Прохору. – Он торопливо выпил вина, заметил в нем плавающий кусочек пробки, но не стал вынимать, словно опасаясь, что у него после этого отберут бокал, и снова выпил.

– Не скромничай. И тебе тоже.

– Я недостоин. – Он все-таки достал кусочек пробки, но уже с языка.

– Не нам себя судить. Не много ли ты пьешь?

– Вот и не суди… сегодня можно. А памятную медаль с профилем сына вручали?

– Разумеется. Всем, кого ты перечислил. По твоему списку.

– И этому американцу Винаверу?

– У него, оказывается, есть особые заслуги. На его деньги в Техасе построен буддийский Храм.

– Только и умеют, что вкладывать деньги.

– Ты несправедлив. Винавер больше года жил в пещерном монастыре.

– Почему же он поддержал бомбежки?

– Политика. Видно, у него свой расчет.

– Расчеты с пещерным монастырем несовместимы. Ладно, бог с ним, с Винавером. Как приняли твой доклад?

Жанна Игоревна тоже хотела поскромничать, умалить собственные заслуги, но не выдержала и чистосердечно призналась:

– С восторгом. Все-таки я не зря старалась.

– Я был уверен, что твой доклад окажется самым лучшим. – Его так и распирало от гордости за жену, к которой примешивалась и гордость за самого себя. – Все-таки не забывай, что первые шаги в науке ты сделала под… чьим мудрым руководством? – Он предпочел услышать от жены то, что мог бы с не меньшим успехом произнести сам.

– Под твоим, под твоим, конечно. Но не преувеличивай. Ты ко мне пристрастен. – Она самолюбиво улыбнулась, показывая, что это пристрастие не вызывает у нее возражений.

– Ну а еще что там?.. – хотел он спросить, но вместо этого замычал, застонал, заухал и схватился за поясницу. – Ах ты, боже мой… опять…

– Что?.. Что?.. Принести пластырь?

– Не надо. Сейчас пройдет. Так что там еще было? Какие доклады? – произнес он в знак того, что боль постепенно проходит.

– А такие, что завтра ты сам обо всем доложишь доктору.

– Завтра хоть потоп, а сегодня целиком принадлежит нам. Рассказывай.

– Не буду я ничего рассказывать, а уложу тебя в постель.

– В постель? Я не против.

– Хулиган!

Жанна Игоревна покраснела и, чтобы побороть смущение, недовольно сказала:

– Всех заинтересовал доклад одной француженки, которая доказывала, что некоторые идеи твоего сына повлияли на Сэлинджера.

– Американца-то? – Герман Прохорович поморщился в знак того, что после бомбежек Югославии быть американцем достаточно, чтобы вызвать его насмешливую неприязнь.

– Ну… ну… не впадай… Сэлинджер прекрасный писатель.

– Читали-с… И что же?

– А то, что он неким образом был знаком с писаниями Прохора.

– …Отпечатанными в пяти экземплярах на слепой машинке.

– В Библиотеке Конгресса все есть.

– Так-таки все? Такого не бывает.

– Но рукописи Прохора там каким-то образом оказались.

– А, помню! Какой-то дипломат из посольства попросил у Прохора один экземпляр – якобы для того, чтобы почитать. И не вернул, сукин сын, хотя я звонил в посольство, наводил справки, выяснял… А в те годы, сама понимаешь, позвонить в посольство – себя угробить.

– И выяснил?

– Лишь то, что искомый дипломат благополучно отбыл в Америку. Наверное, там он в каком-то виде Прохора опубликовал.

– Так или иначе, но Сэлинджер прочел. Француженка это доказала. И на конкретных примерах, сличая тексты…

– Уличила Джерома Дэвида в плагиате.

– Перестань. Взаимовлияние идей – это не плагиат. Сэлинджер и Прохор оба искали в буддизме выход – приставную лесенку, чтобы выбраться из клоаки современной цивилизации.

После этих слов Герман Прохорович долго-долго, с изучающей внимательностью смотрел на жену.

– Все-таки что с нами всеми произошло!..

Она не совсем поняла его и спросила:

– Что произошло?..

– А то, что мы все преобразились и в личной жизни все перемешалось.

– Преобразились?

– Я-то ладно, но и вы все… Капитолина, Боб, ты, наконец… Все стали буддистами. Нас давно пора упрятать в психушку. И держать там в смирительных рубашках, на психотропных уколах.

– Опоздали. Власти с этим слегка опоздали. Проворонили. Раньше надо было. Однако ты забыл назвать нашего Николая Добролюбова.

– О, наш-то Николай! Вот уж буддист так буддист. Самый великий из всех. А ведь был православным. Это Ленинград на него так подействовал…

– Недаром среди предков Ленина были калмыки. Ты это хочешь сказать?

– Да, а к этому еще добавить, что калмыки унаследовали тибетские формы буддизма.

– Поздравляю. Ты исчерпывающе объяснил, почему наш Николай сейчас в Тибете, – сказала Жанна Игоревна с улыбкой и для убедительности повторила: – Исчерпывающе! – повторила, явно полагая, что некоторая доля иронии не умалит всей степени ее согласия с мужем.

Капитолина со стаканом на подносе (граненый стакан отражался зыблющейся удлиненной проекцией в лужице от пролитого чая) тихонько толкнула дверь кабинета, где спиной к ней, сгорбившись и подобрав под себя ноги, сидел за письменным столом муж. Но, прислушавшись, она не дала двери открыться, а приостановила и выгнутым плечом вернула назад, почувствовав по движению воздуха – некоей исходящей от Бориса волне, что в этот момент ему мешать нельзя.

Лучше не входить.

Капитолина, неслышно (замшево) переминаясь, стараясь не скрипнуть половицей, постояла перед дверью. Не выпуская из рук поднос (некуда было поставить), она дождалась следующего момента, когда волна улеглась и из кабинета донеслось:

– Ну а чай-то мне будет? Или не заслужил у родины таких почестей?

– Будет, будет, – отозвалась она и снова толкнула дверь, ухитряясь наклонить поднос так, чтобы лужица собралась в уголке и стекла прерывистой струйкой на пол. – Заслужил. Саутрантиками занимаешься?

– Ими, родными… Пытался мадхьямиками, но не пошло. Видать, не дорос до высших школ буддийского разумения, в простонародье именуемого философией.

Капитолина поставила поднос ему на стол (донце стакана, намокшее в лужице, вытерла о рукав). За окном цвели яблони, тянулись через гряды водопроводные трубы, проведенные в огород от колодца и облепленные опавшими лепестками; чернел свернувшийся змеей резиновый шланг; прели под солнцем парники.

На кольях забора сохли перевернутые после полива лейки.

– Крепкий тебе заварила, как ты любишь. Между прочим, завтра гости пожалуют.

– Какие это гости?

– Именитые. Побывавшие на симпозиуме аж в самом Бангкоке.

– Морошкины? Разве они гости? Они нам почти родные. К тому же братья по вере в светлое коммунистическое прошлое. За детьми приедут?

– Дети и сами могли бы вернуться: уже не маленькие, а Морошкиным хочется повидаться.

– Обняться, облобызаться. Что ж, я рад. Германа Великого расспрошу про саутрантиков, он в этой области Докучаев.

– Почему Докучаев?

– Ну дока, дока… это я образно.

– Для буддизма рождающиеся в сознании образы иллюзорны и не адекватны реальности, – сказала Капитолина, вздыхая по поводу того, что приходится быть такой умной – с таким-то мужем. – А я Жанне новые ткани покажу… может, что-нибудь выберет на платье.

– На детей, надеюсь, жаловаться не будем? – Борис одернул рукав на запястье, чтобы можно было взять горячий стакан и поднести ко рту.

Капитолина снова вздохнула – теперь уже по другому поводу.

– Дети они и есть дети. – Она взяла стакан двумя пальцами, как мужики берут из костра уголек, чтобы прикурить от него самокрутку. Взяла, подержала и снова поставила на поднос, словно теперь он мог быстрее остыть. – За что на них жаловаться? Хотя, впрочем… водится за ними грешок. Я заметила. В карты тайком играют.

– Это у наших наследственное, а Егор Морошкин уже осваивает карты Таро.

– Осваивает Таро, а играет в дурака.

Борис даже развернулся на стуле, чтобы лицезреть жену, произнесшую такую фразу.

– Это ты хорошо сказала! Это ты в самую точку! Афоризм! Егор весь как на ладони со всеми его штуками. Вот уж кто действительно по ночам осваивает у себя в комнатушке Таро, а днем с нашими девицами разыгрывает из себя дурака.

– Этим он хочет показать, что девицам высшие истины недоступны, и не хочет с ними умничать. А наша Аглая ему этого простить не может.

– Зато Агата от него без ума. Смотри, еще подерутся.

– Не подерутся. Не так воспитаны.

– Знаю, знаю, какой ты у меня воспитатель. – Он склонился над чаем, помешивая его ложкой. – Только почему-то не рассказываешь, о чем вы говорили с Германом, пока Жанна была в Бангкоке.

– О многом говорили, Боренька. О разном. В пересказе это выглядит неинтересно.

– Ладно, я нелюбопытен, хотя и любознателен. Сойдет за афоризм?

– Сойдет, сойдет. Афоризмы у тебя не хуже, чем в «Дхаммападе».

Он опасливо примерился к стакану, чтобы отхлебнуть из него.

– Кто-нибудь нас послушал бы из здравомыслящих людей, и наверняка решил бы, что мы с нашими саутрантиками и «Дхаммападой», похоже, не в себе. Для них это все признаки явного помешательства. Недаром прежние знакомые нас стали сторониться. При встрече на другую сторону улицы переходят. Да я и сам иногда удивляюсь, что с нами стало. Сам себе не верю. Когда-то у иностранцев сигареты на матрешки выменивал, а теперь, извольте, – саутрантики, буддийская философия. Словно кто-то нас ведет… тебе не кажется?

– Кто ж нас может вести, кроме…

– Тс-с-с. – Он предостерегающе поднял к губам палец. – Достаточно, что мы с тобой знаем, а вслух произносить имя бодхисаттвы не надо.

– А я вот возьму и произнесу…

– Не надо, прошу тебя!

– Произнесу, если ты не починишь станок, а то он уже третий день стучит.

– Починю. Обещаю, что починю. И еще расскажу тебе о последнем из саутрантиков – Яшомитре. Я теперь по этой части тоже Докучаев.

– Не верю. Ты, как и некоторые, не рассказчик, а раздатчик. Раздаешь обещания.

– Это какие же некоторые?

– А такие, что тебе знать не обязательно. Не обязательно, хоть ты у нас и такой любознательный, что даже… противно.

Он усомнился в последнем произнесенном ею слове.

– Боюсь, это слово не совсем верно отражает твою любовь к мужу.

– Отражает, отражает. Но я же не обезьяна, которая, одной рукой держась за ветку дерева, другой пытается поймать отражение луны в пруду.

– Мудро. И посему я умолкаю, – сказал Борис и стал, обжигаясь, отхлебывать чай.

После завтрака детское общество собралось на нижнем балконе, более просторном, чем верхний, находившийся на другой стороне дома, под самой крышей, и недавно покрашенный, отчего там пахло краской и до мелких слезинок щипало глаза. К тому же над верхним балконом не было козырька, спасающего от жаркого полуденного солнца. Кроме того, там дети плохо слышали друг дружку, поскольку их голоса заглушали ткацкие станки, гудевшие внизу, под крышей мастерской (окна всегда были открыты), так громко, что и разговаривать приходилось громко, почти кричать, хотя иногда хотелось пошептаться, особенно девочкам, если они оставались одни.

Словом, верхний балкон решительно не годился, чтобы там собираться. А вот нижний, затененный до глубокого, фиалкового сумрака из-за раскинувшихся перед ним старых, скрипучих, поросших мхом берез, подходил как нельзя лучше. Сумрак придавал ему таинственности, столь необходимой для игр и для сопутствовавшей этим играм влюбленности девочек в их единственного кавалера – Егора Морошкина, самого старшего среди них и самого, как считалось, умного.

– Во что бы нам такое интересненькое поиграть? – спросила тринадцатилетняя Аглая, обращаясь к обществу и особенно значительным взглядом выделяя из этого общества Егора. – А то этак можно соскучиться и нечаянно заснуть, а? – И зевнула, заслоняя маленький рот загорелой ладошкой.

При этом она притворно задумалась, желая, чтобы кто-нибудь другой произнес ответ, который ей был заведомо известен, но она всем своим видом изображала полнейшее неведение, чтобы ее потом не обвиняли в том, что она была зачинщицей осуждаемой взрослыми игры.

– Может быть, в лото? – застенчиво предложила ее младшая сестра Агата, особо не рассчитывая на успех, поскольку она знала, что у Аглаи есть свой ответ и он вскоре будет высказан.

– В лото играют ближе к вечеру и при дожде, когда вообще нечего делать.

– Тогда давайте в жмурки, – высказалась пятнадцатилетняя Настя Морошкина, которая была самой старшей из всех девочек, но любила изображать детскую наивность и вести себя как маленькая, именно это считая своим преимуществом.

– Ты бы еще сказала: куличики лепить и стеклышки закапывать.

– Тогда… тогда… – Агата наморщила лоб от усердия, не зная, что бы еще придумать.

– Напрасно стараетесь. Аглая подбивает нас на карты, – сказал Егор, пряча усмешку.

– Ничего я не подбиваю, – огрызнулась Аглая. – Сами решайте. Мне все равно. Тьфу на вас!

– А тут и решать не надо. У Аглаи карты в кармашке ее платья. – Егор отвернулся, чтобы не смотреть туда, где Аглая, по его мнению, прятала колоду карт.

– Что ты сказал?! У меня?! Вот вам… вот вам… смотрите. – Она стала выворачивать кармашки, из которых посыпались давно когда-то сорванные и засохшие ягоды черной смородины, разноцветные мелки, обрывки ниток и какая-то труха.

– Ну тогда где-нибудь под платьем… – не поворачиваясь, предположил Егор.

– Дурак! Может быть, мне перед тобой раздеться?

– В этом нет необходимости.

– Тогда я перед тобой спляшу. Хочешь? Хочешь?

Хотя он не удостоил ее ответом, Аглая вскочила с пола и, ужасно кривляясь, стала выделывать непотребные танцевальные па.

– Прекрати свои макабры. – Егор поморщился, словно ему на язык попало что-то горькое.

– Как ты сказал? Макабры? А что это такое? – Она невинно опустила глаза.

– Пляски смерти. Книги надо читать.

– А то я не читаю. Меня, между прочим, назвали в честь героини Достоевского.

– Из какого романа?

– «Преступление и наказание».

– Вот и неверно. Из «Идиота». Там Аглая – младшая дочь генерала Епанчина.

– Благодарю за информацию, хотя ты и не Совинформбюро. – Знанием этого слова Аглая брала реванш за незнание романа Достоевского. – Зато тебе очень бы хотелось, чтобы тебя назвали Прохором в честь твоего брата, которому ты так стремишься подражать. Но ты – Егор, тот самый, что из-за леса, из-за гор. Ха-ха-ха!

– Прекрати. Смех у тебя глупый.

– Зато ты у нас весь из себя такой умный, что все девочки млеют от восторга. Ночами изучаешь эту древнеегипетскую галиматью, чтобы нам, девочкам, понравиться.

– Может быть, конкретно тебе?

– Очень ты мне нужен! – Аглая фыркнула и передернула плечиками.

Но этот ответ вполне устроил Прохора, словно он только такого ответа и ждал.

– А если не нужен, то мы с сестрой завтра уезжаем, – сказал он, безразлично глядя куда-то в туманную даль.

– Как? – Аглая совершенно растерялась.

– А вот так. – Прохор высматривал вдали что-то невидимое для всех остальных и прежде всего для Аглаи. – Завтра за нами приедут родители.

– Но ты же… ты же обещал научить меня Таро! – нашлась Аглая и от явного отчаяния обратилась за поддержкой к подругам: – Девочки, ведь он же обещал нас научить, верно? Я же не выдумываю! Вы слышали!

– Да, обещал, – неуверенно подтвердила Агата, а Настя, изображая маленькую, дважды произнесла, манерно шепелявя:

– Обещал, обещал, я слышала.

– Вот! Что я говорила! – восторжествовала Аглая, но это ей не помогло, потому что Егор сказал:

– Слишком много чести для древнеегипетской галиматьи, чтобы оной обучать таких девиц. Девицы и так мудры до неприличия.

Аглая была польщена тем, что ее – пусть даже слегка иронично – назвали мудрой девицей.

– Почему же? Я бы охотно послушала.

Прохор лишил ее и этой надежды:

– Уроки отменяются, поскольку учитель завтра уезжает.

– Ну пожалуйста… пожалуйста… – Аглая унизилась до того, что стала канючить.

– Сыграем напоследок в дурака, – за неимением лучшего предложил Прохор.

– Как же мы будем играть, если наш папа разорвал карты! – Агата захныкала.

– А это что – не карты? – с усталым вздохом произнесла Аглая, доставая из-под себя истрепанную карточную колоду.

– Карты, – разом произнесли все, словно это был единственный вывод, который они могли сделать.

Когда у Капитолины и Бориса родилась девочка, счастливая мать позвонила своей лучшей подруге, самому близкому ей человеку – Жанне. Выслушав восторженные поздравления, она посетовала на то, что дочь у них все еще безымянная (они с мужем ничего не придумали и только зря проспорили несколько дней). Спросила мудрого совета, как ее назвать. Жанна, подумав немного, подышав в телефонную трубку, посоветовала: «Сейчас в моде простые имена. Такие, знаешь ли, в деревенском вкусе, поэтому назовите… ну, хотя бы Авдотьей».

Капитолина несколько раз произнесла на разные лады это имя, прислушиваясь к его звучанию, и оно понравилось ей: хоть и грубоватое, но красивое. К тому же с отчеством и фамилией сочетание хорошее. Авдотья Борисовна! «Позвольте вас познакомить: Авдотья Борисовна Суркова». «Сегодня с докладом о новых красителях перед нами выступит Авдотья Борисовна Суркова». «Первый приз за расцветку ткани вручается очаровательной Авдотье Сурковой из Одинцова».

Казалось бы, продано (удар молотка по столу, как на аукционе), тем более что и Борис был согласен. Но в последний момент Капитолина все переиграла и решила назвать дочь хоть и так же, но все же чуть-чуть иначе – Аглаей.

Это имя она приберегла (припрятала) в уме, когда читала «Идиота», – приберегла, рассчитывая, что когда-нибудь оно ей пригодится. Но потом о нем напрочь забыла. И вот Жанна невольно напомнила, извлекла – выудила – из недр памяти: не Авдотья, а Аглая. Тоже простое, в деревенском вкусе русское имя, хотя и созвучное Авдотье, но все-таки полностью с ней не совпадающее.

А для Капитолины было важно, чтобы так же, но чуть-чуть иначе; по совету подруги, но и – по-своему. Она безоговорочно признавала авторитет Жанны, самого близкого, почти родного ей человека, благоговела пред ней, столько раз приходившей на выручку (вместе хоронили отца), и подчинялась ее власти. Но все же из самолюбия – из его последних крох и остатков – сохраняла за собой пусть даже почти иллюзорное право на собственный выбор и жалкие остатки самостоятельности (а по существу, самодеятельности – с притопами и прихлопами).

С тех пор так и повелось: Капитолина все делала согласно этому правилу.

Вторую дочь Жанна предлагала назвать Агафьей, втайне рассчитывая, что подруга хотя бы на этот раз целиком – без притопов и прихлопов – примет ее совет. Она даже так и сказала своим низким, осевшим за последнее время голосом, по привычке дыша в телефонную трубку: «Ты у нас особа самостоятельная, но все же послушай моего совета. Не пожалеешь».

Капитолина за совет поблагодарила и – назвала Агатой. Сама не знала почему (во всяком случае, не из какой-то строптивости, своенравия и веселенького легкомыслия), но эта Агата откуда-то вывернулась и привязалась к ней, как подчас привязываются бродячие кошки, сначала потершись о ногу, а затем как к себе домой прошмыгнув в приоткрытую дверь. Агата!

Жанна, конечно, была не то чтобы явно недовольна, но не скрывала своего недоумения. «Вот и будет у тебя вторая Агата Кристи», – сказала она, и тут Капитолина ее совершенно обезоружила тем, что в наивном неведении спросила: «А кто это?» Жанна рассмеялась и обняла подругу. Про себя же решила: Капитолине все можно простить и на нее не обижаться, раз уж она столь невинна и простодушна, что задает такие вопросы.

«Агата Кристи – английская леди, писавшая детективы, которые прославили ее на весь мир – за исключением, конечно, Одинцова», – сказала она с мягкой иронией, чтобы больше к этой теме не возвращаться. А имя Авдотья решила приберечь на тот случай, если у них с мужем еще кто-то родится, о чем они не раз заговаривали и даже заранее предрекали подобное прибавление в семействе, или, как они говорили, из суеверия не называя все своими именами, прибавление одного к двум.

Они даже на пальцах показывали: сначала указательный и средний, а потом еще и мизинец (безымянный из суеверия не жаловали). Но вот не вышло. Видно, на небесах (а с волей небес сверяли решительно все, даже сущие мелочи) решили, что хватит.

Настя осталась единственной дочерью. И Жанна Игоревна, дабы не грешить на возраст мужа или его болячки (чего она никогда бы себе не позволила), ссылалась на то, что заготовленные впрок имена, – а Авдотья была так и заготовлена – закатана, словно сорванный с грядки овощ в банку, – такие имена мстят.

Тем более, если изначально они предназначались для кого-то другого, а лишь затем – по чьей-то прихоти и капризному своеволию – обрели нового хозяина. Так часто бывает с собаками, а уж имена и подавно подобных прихотей не прощают: на то они и имена…

Убедившись, что прибавления не будет, Жанна Игоревна с мужем всерьез занялись воспитанием сына Егора. Для Германа Прохоровича это было не впервой, поскольку он уже поднаторел в воспитании юного Прохора. Тот впоследствии его опередил в своих подвижнических устремлениях все понять и постичь, и отец сам многому научился у старшего сына.

Этот опыт ему пригодился с младшим – Егором. Очень даже пригодился, хотя они с женой чувствовали себя лишь посредниками в таинственном и сокровенном процессе воспитания Егора.

Воспитания кем? Прохором.

С самого детства Егора Прохор был его кумиром, божеством, идеалом. Егор перед ним благоговел и во всем пытался ему подражать. Разыскивал по всем закоулкам – шкафам и буфетам – его фотографии и прятал у себя в маленьком столике, под ворохом разных бумаг, создававших надежную маскировку. На отвороте отклеившихся обоев писал его инициалы – ПМ (Прохор Морошкин). После этого слюнявил обойный лоскут пальцем и припечатывал кулаком, чтобы он снова приклеился к стене и навеки скрыл его тайну.

Родителям оставалось только удивляться и этому не мешать, не препятствовать, а, наоборот, всеми возможными уловками (в буддизме такие хитроумные воспитательные уловки называются упайя) способствовать, с чем они по мере сил и справлялись.

Справлялись, отнюдь не приписывая себе роли единственных воспитателей. Единственным для Егора мог быть лишь он, Прохор.

На дочь Настю Морошкины не то чтобы махнули рукой, но… чего там скрывать, махнули. Да, махнули, хотя и стыдно в этом признаться, и этим махом разом отвели дочери роль серенькой мышки, которая последней прибежала тянуть желанную репку.

Последней, хотя по сюжету о репке все заслуги приписываются ей. Вот и Морошкины дочь всячески расхваливали за ее мнимые заслуги, гладили по голове, награждали лаской, поцелуями, ублажали, но сами-то знали, что Настя (как ни ублажай) мышка серенькая.

И та в подтверждение этого особых надежд не подавала – лишь жеманилась и изображала из себя маленькую (хотя втайне она ревновала родителей к брату и временами из детской мстительности желала, чтобы Егор пропал, исчез, где-нибудь потерялся и нашелся лишь тогда, когда мать и отец состарятся и умрут).

А вот Егором они занялись основательно, стали говорить с ним как со взрослым, обучать его различным премудростям, развивать и вскоре были вынуждены признать, что и он их опережает и им за сыном не угнаться. Он уже далеко, а они лишь топчутся на месте в напрасных и тщетных усилиях его догнать…

Однажды он их озадачил, осведомившись за ужином, нравится ли им Густав Климт, и Жанна Игоревна от растерянности задала тот же наивный вопрос, что и некогда ее подруга Капитолина:

– Прости меня, а кто это?

Егор, не ставя ей в упрек, что она чего-то не знает, ответил на это:

– Австрийский живописец и декоратор, мама, один из отцов-основателей венского модерна. Его произведения отличает стилизация, символизм и эротизм.

И добавил, что Прохор в юности его очень любил.

На эротизме Жанна Игоревна в изумлении глубоко вздохнула, как-то зашлась и долго не могла выдохнуть. Она нашла в себе силы промолчать (иначе вышла бы пошлость). Но Герман Прохорович сдержаться не смог (так его распирало).

– Откуда ты это знаешь? – напустился он на сына. – Даже мне все это неизвестно, а ты вдруг с такой уверенностью заявляешь!

– Я знаю, – ответил Егор, намеренно выделяя голосом слово, которое отец произнес без всякого выражения, и тогда Герман Прохорович и Жанна Игоревна поняли, что у Егора с его старшим братом Прохором какая-то особая внутренняя связь.

– Он знает! Видите ли, он знает! – повторял Герман Прохорович, когда они с женой остались одни в комнате, повторял, еще до конца не осознавая этой связи, не нащупывая в клубке ниточку – тайный сосудик, соединяющий двух единокровных сыновей. – Я не знаю, а он. Какой-то Климт… эротизм… где он этого всего набрался!

– Полагаю, что не в Эрмитаже. А может быть, и в Эрмитаже, хотя, по-моему, этот Климт там не выставлен. И вообще он у нас под запретом, – загадочно ответила на это жена, и он притих, присмирел, надолго замолчал и задумался.

Отголоски всех этих перепалок, конечно же, доносились до Капитолины. Иначе и быть не могло при постоянных исповедях Жанны Игоревны, тем более что Сурковым наконец поставили свой телефон (раньше ходили звонить к соседям). Капитолина, прикрыв дверь в комнату, часами выслушивала подругу, накручивая на палец телефонный провод, и все яснее осознавала из слов Жанны, что Егор совершил некий (духовный) прорыв – шагнул туда, куда не было доступа ни ее дочерям Агате и Аглае, ни ей самой.

Тогда-то Капитолина впервые изменила своему правилу, гласившему: так же, но чуть-чуть иначе. Это навязчивое чуть-чуть было забыто, и все свелось к тому, чтобы у них в семье было так же.

Прежде всего она вспомнила, как по совету прибывшего из Швеции Александра (Прохора) когда-то поехала в Ленинград и там бродила по Эрмитажу, подолгу простаивая перед полотнами и зачарованно (настолько, что они не могли ее потом никогда хоть сколько-нибудь разочаровать) разглядывая картины. Был ли среди них Климт, или его не было и в помине – это ее не волновало, но каждое из полотен запомнилось ей навсегда.

И вот она вспомнила, сопоставила это с рассуждениями Егора о Климте, и тогда… тогда… ее подруге хотелось родить дочь, для которой Жанна заранее выбрала имя, а Капитолина возмечтала о сыне. Возмечтала, чтобы ее сын (неважно, как она его назовет) во всем уподобился Егору, стал точно таким же, как он, – без всяких отклонений в сторону, без всякого чуть-чуть, за которое она так держалась раньше.

Теперь же это «чуть-чуть» отпало, как засохшая корка от раны. Это казалось ей залогом чего-то очень важного – может быть, самого главного, единственного по значимости в жизни.

Но ей, как и Жанне, все сверявшей с волею небес, не было дано, чтобы ее мечта сбылась, и она так и осталась мечтой, которая с годами делалась все более томительной, гнетущей и опустошающей. Но именно эта несбывшаяся мечта, как ни странно, роднила Капитолину с Жанной, привязывала ее к ней и делала Жанну самой лучшей, единственной, незаменимой.

На этот раз игра не заладилась, потому что Аглая, постоянно проигрывавшая, нарочно хотела ее испортить. Она заглядывала всем в карты, неправильно сдавала и вообще насмешничала, задавалась, высокомерничала и кривлялась.

В конце концов она бросила карты, спрятала руки за спину, запрещая им снова прикасаться к картам, скучающе вздохнула и сказала:

– Надоело играть. Сколько можно заниматься этими глупостями! Пусть лучше Егор нам что-нибудь расскажет. Что-нибудь умненькое и интересненькое – к примеру, о его старшем братце Прохоре, хотя тот ему вовсе не брат.

Это был прицельный выпад: Аглая знала, куда метила.

– Почему же не брат? – спросил Егор, стараясь быть спокойным.

В просветах между старых берез, склонившихся перед балконом, небо очистилось до сияющей белизны, и по лицу Егора пробежали золотистые солнечные пятна. Он заслонился ладонью – то ли от солнца, то ли от такой вредины, как Аглая.

Она даже не зажмурилась, когда солнце осветило (выхватило из темноты) ее милое личико.

– А потому, что он единокровный, – сказала она наставительным тоном учительницы, объясняющей урок несмышленым детям, – а братьями считаются только единоутробные – те, кто родились от одной матери, из ее живота, а не от разных матерей. От разных-то сколько угодно может родиться – хоть сто, хоть двести. Нельзя же обо всех вздыхать: «Ах, мой милый братик! Я его безумно люблю!» – как тут некоторые у нас вздыхают.

После этого Егор резко встал, словно иначе, продолжая сидеть, мог бы сорваться и позволить себе резкость.

– Мне пора…

– Куда ты? – встревожилась Аглая.

– Укладывать вещи. Завтра за нами приедут.

– А Герман Прохорович разве поправился?

– Отец? Ему стало лучше.

– Лучше не значит, что поправился. Бывает так, что больному все еще плохо, но только немного лучше.

– Будем считать, что поправился.

– Можно считать, что поправился, а можно поправиться без всякого счета.

– Хорошо. Мой отец поправился.

– Полностью?

– Полностью.

Аглая решила зайти с другой стороны:

– А я попросила, чтобы тебя оставили у нас, ведь до школы еще две недели.

– Я не хочу оставаться там, где не признают, что Прохор мой старший брат.

– Я признаю, признаю, – захныкала Аглая. – Так и быть. Я пошутила.

– Она признает… признает… – стали вторить ей Настя и Агата, словно хор в древнегреческой трагедии.

– Нет, она говорила всерьез. И должна отвечать за свои слова. – Егор подчеркнуто обращался к девочкам из хора, словно не замечая солистку.

– Ах, ах! – с притворным сожалением воскликнула Аглая. – Отвечать, как Жанна д’Арк перед инквизицией.

Егору ее осведомленность показалась странной, и он недоверчиво спросил:

– Откуда ты знаешь о Жанне?

– Как я могу не знать о тезке твоей матери! Кроме того, Жанна – любимая героиня твоего брата Прохора, если он… – Аглая прикрыла рот ладошкой и отвела глаза в сторону. – Действительно твой брат…

Прохор хотел на это ответить, но сдержался и спросил:

– Где ты это выискала?

– Что именно?

– Про Жанну.

– У тебя в бумагах. – Хотя солнце больше не светило ей в глаза, Аглая зажмурилась.

– Ты рылась в моих бумагах?

– Сядь. Ну что ты стоишь над душой! – воскликнула Аглая, ставя условием ответа на заданный вопрос выполнение ее приказа.

Егор снова сел на вышитую алым мулине черную атласную подушку – одну из многих, разбросанных на полу.

– Не на эту. Ты сидел не на этой, а на той, что рядом, – педантично поправила Аглая.

Егор послушно пересел. Аглая была этим удовлетворена.

– Ты рылась? – повторил он так, словно этот вопрос был неизбежен, где бы он ни сидел.

– Я не кротиха, чтобы рыться. Я твои бумаги, раскиданные по всему столу, аккуратно складывала. Стопочкой. Мог бы и поблагодарить, между прочим.

– Премного обязан. – Егор раскланялся, насколько позволяла сидячая поза. – Но в следующий раз не касайся. Ни моих бумаг, ни всего того, что у меня на столе.

Она в изнеможении возвела глаза к потолку.

– Когда он наступит, следующий раз! Я к тому времени уже повзрослею и выйду замуж.

– За кого? – спросил Егор и пожалел об этом: не надо было спрашивать.

Аглая поймала его на этом промахе.

– Не беспокойся, не за тебя. За одного друга нашего аристократического дома. Из Перхушкова. У него в Перхушкове своя усадьба – двадцать соток. И он тоже сам делает ткацкие станки.

– Желаю счастья. – Он попытался снова встать, но Аглая нашла способ удержать его:

– Но если ты против, я могу ему отказать. На нем свет клином не сошелся, как говорит моя мама. Расскажи нам о твоем старшем брате, – попросила она, чтобы он больше не пытался вставать со своей подушки.

– Он же единокровный…

– Ладно, так и быть. Все равно он брат. Расскажи.

– Не буду я рассказывать, раз ты подсматриваешь в мои бумаги.

– Ну тогда, пожалуй, покажи нам Климта. У него столько эротики, а мы тут в Одинцове такие эротичные, аж жуть! – Она раздула щеки, задержала дыхание и в изнеможении выпустила воздух, тем самым показывая всю степень своей эротичности, и обратилась к подругам: – Верно, девочки?

И Агата с Настей тоже послушно надули щеки и выпустили из них воздух. Одна через рот, а другая через нос.

На следующий день, ближе к обеду, – а обедали Сурковы по заведенному обычаю ровно в два – пожаловали на своем стареньком автомобиле, купленном после Победы, сиятельные гости – Морошкины. Их давно уже ждали, заждались и перестали ждать, решив, что они, вероятно, передумали и все переиграли, отказавшись от своих великих планов по возвращению детей в родную обитель.

О возвращении в обитель накануне по телефону сказала Жанна Игоревна, соскучившаяся по сыну и дочери и мечтавшая их увидеть. И вот такой облом: заведенный обычай не завелся, как подчас не заводится старый автомобиль (Морошкины, не примите это за намек). Но все-таки наконец приехали, худо-бедно добрались на своем мерседесе марки «Победа».

При этом выглядели как-то не очень впечатляюще. Иными словами, совсем не так, как положено сиятельным гостям. У Жанны Игоревны было бледное, испуганное лицо и подрагивали руки. Сына и дочь, коих так мечтала увидеть (Егор и Настя помогали ей выбраться из кабины), она обняла несколько сдержанно и принужденно. Капитолину, лучшую подругу, поцеловала холодно и безучастно. Бывшему мужу Борису нехотя пожала руку.

Выяснилось, что Жанна Игоревна переволновалась и перетрусила из-за того, что в дороге муж неважно себя почувствовал и ей пришлось сменить его за рулем, чего она всегда суеверно боялась, хотя дважды (для верности) окончила курсы вождения при дипломатической школе.

И вот те на – суеверие вышло им боком: она чуть не врезалась в колесный трактор с прицепом, невозмутимо, словно навозный жук (в прицепе и впрямь исходил испариной и нестерпимой вонью свежий навоз), пересекавший шоссе, и все едва не кончилось катастрофой (как, между прочим, и предсказывала та цыганка).

Все обошлось лишь благодаря тому, что Герман Прохорович вовремя успел, перегнувшись с заднего сиденья, выхватить руль. Он рывком вывернул колеса в сторону, и Жанна Игоревна, сама себя не помня, с визгом затормозила. После этого ужаса они долго стояли на обочине, отсчитывая извлеченные из аптечки капли (слава богу, нашлись). Приводя себя в чувство, стучали пузырьком по краю стакана, и неизвестно, кому было хуже – мужу или ей.

Обо всем этом они поведали Капитолине и Борису, и те долго сокрушались, сочувственно вздыхали, охали и ахали. Было замечено, что трактористы здесь, особенно те, кто возят на фермы навоз, часто бывают пьяными. По мнению этих горе-трактористов, алкоголь своим запахом отбивает другой запах. «Мы тут тоже, наверное, все пропахли», – брезгливо сказала на это Жанна Игоревна, то ли оправдываясь, то ли намекая, чтобы им поднесли по рюмке.

Гостей увели в дом. Стали им растирать виски нашатырным спиртом, а затем налили по наперстку питьевого, неразбавленного, крепости девяносто пять градусов. Гости неумело выпили, закашлялись и прослезились.

После этого всех – и взрослых, и детей – усадили за стол. Обед пришлось снова разогревать на плите, работавшей от газового баллона, но Капитолина с этим быстро управилась. Она вернулась к столу со старинной фарфоровой супницей (немецкий трофей), которую Боб когда-то выпросил у деда с бабкой («Вам все равно помирать») и привез с собой в виде приданого, но по дороге чуть не разбил.

Эту историю все знали, но всегда за столом рассказывали, хотя сейчас было не до того – из-за дорожного происшествия и пережитых Морошкиными волнений. Тем не менее Жанна Игоревна первой пришла в себя. Она хотела выпить еще и водки, но вовремя одумалась, поскольку, скорее всего (по ее расчетам), ей на обратном пути придется снова сесть за руль, и сказала, махнув рукой:

– Впрочем, все это ерунда.

Все на нее посмотрели. А Капитолина, сидевшая рядом с подругой (вместе они казались сросшимися березками), участливо спросила:

– О чем ты?

– Главное, что остались живы. Наверное, высшие силы меня пощадили, поскольку рядом со мной был муж, а его жизнь дороже моей…

– Ну что ты! Что ты! – Герман Прохорович, тоже сидевший рядом, но с другого бока, поцеловал ее в висок.

– Конечно, дороже! – Жанна Игоревна подняла тон, хотя ей никто не возражал. – Кто я, в конце концов! Никто!

Все мягко улыбались, приписывая это сомнительное утверждение воздействию спирта.

– Ты у нас самая чудесная, самая добрая, самая прекрасная! Мы все тебя очень любим! – сказал Борис на правах бывшего мужа, которому позволены такие комплименты, потому что он не оспаривает прав нынешнего мужа, словно тот на голову его выше.

Герман Прохорович в ответ на это склонил голову с выражением почтительной благодарности.

– Спасибо, милый, – от себя поблагодарила бывшего мужа Жанна Игоревна. – Ну как ты? Счастлив? – спросила она, наклонившись к нему и понизив голос, хотя этот вопрос уместнее было бы задать бывшему мужу наедине.

– Все в порядке. Не беспокойся. – Он прикрыл глаза в знак того, что об этом лучше поговорить позже и не при всех, а вдвоем. – Во всяком случае, я спокоен. И не так страдаю, как раньше.

– Саутрантики на тебя благотворно влияют. Ну, я очень рада… – Жанна Игоревна через стол пожала ему руку и теперь сама поцеловала Германа Прохоровича в висок.

– Тише вы там! Ну что еще! Тише! – накинулась Капитолина на детей, затеявших возню на другом конце стола.

– А мы что? Мы ничего. – ответила за всех Аглая и невинно опустила глаза, словно не она была зачинщицей возни.

– А вы знаете, в нашем доме с некоторых пор происходят странные вещи, – сказала Капитолина, не отводя взгляда от детей: как бы они еще чего-нибудь не вытворили. – Я вам сейчас расскажу.

– Ну-ка, ну-ка, интересно… – Герман Прохорович подал пример образцового, внимательного слушателя.

Капитолина между тем рассказывала, как и было ею обещано:

– Кто-то заночевал у нас в сарае на сеновале. Причем оставил там перегоревшую батарейку от фонаря и учебник древнееврейского языка. Или древнеегипетского, я точно не помню.

– Тибетского языка, дорогая, и не учебник, а словарь, – поправил Капитолину муж, не имевший ничего против Древнего Египта, но все-таки считавший, что точность есть точность и о ней следует позаботиться.

Капитолина отнеслась к этой поправке с легкомысленным пренебрежением:

– Да какая разница! Главное, что наша корова Милка теперь это сено есть отказывается…

– Корове древние языки не впрок, – тонко улыбнулся Герман Прохорович. – Как бы у нее молоко не испортилось.

– С молоком все в порядке, – успокоила его Капитолина, – но этим дело не кончилось. Кто-то ломиком взломал дверь в наш цех, унес две штуки тканей и продал на рынке. Нам потом их принесли: «Это часом не ваши?» Пришлось выкупить себе же в убыток…

– В милицию-то заявляли? – для порядка строго спросила Жанна Игоревна.

– Вот еще! Будут они искать! Больно им надо! Затем, вы представляете, кто-то вывернул лампочку из фонаря, висевшего во дворе. Я привыкла, что в окно моей спальни по ночам наш фонарь светит, а тут тьма египетская.

– Тибетская, – кашлянув, снова поправил Борис.

– Почему тибетская? – Капитолина не поняла, куда он клонит.

– Ну если тебе вместо Тибета везде мерещится Египет, то пусть хотя бы тьма будет тибетской. – Муж хотел пошутить, но как-то не получилось, и Капитолина не сочла нужным ему отвечать.

– И совсем какая-то ерунда. Кто-то срезал веревку с качелей, привязанных к соснам, – зачем она ему понадобилась?

– А хорошая веревка? – спросила Жанна Игоревна, думавшая о чем-то своем.

– Прочная, надежная, альпинистская. Борис где-то достал, чтобы не страшно было детей на качели сажать.

– А мыло он при этом не стибрил, этот ваш дворомыга? – поинтересовался Герман Прохорович с притворной серьезностью.

– Ну хватит тебе. Не шути так, – урезонила его жена. – Неприятно, когда во дворе по ночам кто-то хозяйничает…

– А главное, кто? Кто? На нашей улице никогда такого не было. К тому же есть дома и побогаче нашего, но их хозяев не трогают.

– К вам особое пристрастие. – Германа Прохоровича все клонило на шутливый лад.

– Все-таки надо заявить в милицию. Поставить вас на сигнализацию, я не знаю… – Жанна Игоревна вскинула плечи, как всегда в том случае, если она чего-то не знала. – Не капканы же повсюду расставлять!

– Мама, капканы – это не по-буддийски, – с другого конца стола произнес Егор, желая выглядеть взрослым и не давать повода, чтобы его причисляли к сидевшей рядом малышне.

– Кломе того, мы можем попасть в капкан во влемя иглы, – сказала Агата, тоже отчаянно стараясь соответствующим образом выглядеть и от этого не выговаривая букву р.

– Какой еще иглы? – накинулась на нее сестра. – Ты со своими иглами меня к себе не причисляй. Мы с Егором тебе не компания.

Агата насупилась, обещая расплакаться, если ее снова не примут в компанию.

– А лучше всего, как старообрядцы, для всех, кому нужно, оставлять на крыльце еду и одежду. – Герман Прохорович, не выносивший плача, поспешил разрядить обстановку.

Он уже подумывал о том, что пора возвращаться, и посматривал на часы. Вслед за ним на часы посмотрели и все остальные, хотя у них не было никаких причин торопиться и беспокоиться о времени.

После обеда Борис пригласил Германа Прохоровича к себе в кабинет с бревенчатыми стенами, низким потолком и ступенчатой надстройкой над письменным столом – для книг, карандашей, чернильницы и фигурок Будды, сидящего и стоящего.

Пригласил, чтобы со степенной важностью поговорить об ученых предметах, о саутрантиках и задать кое-какие накопившиеся вопросы (их он набросал целый список). Заговорил же внезапно совсем о другом, к чему не готовился и о чем распространяться вовсе не собирался.

Но что-то накатило, нахлынуло, выперло, неизвестно откуда взявшееся, скопившееся, напухшее в душе, и он не мог сдержаться. Заговорил противным (для самого себя), плаксивым, взвизгивающим (рыдающие взвизги) на высоких нотах, срывающимся голосом:

– Я не ревную. Я много раз спрашивал себя, ревную ли я к вам… к тебе… – они были то на вы, то на ты, словно никак не могли решить, кто они по отношению друг к другу – бывший студент и преподаватель или прежний и нынешний мужья одной жены. – Да, да, давай будем на ты. Так, мне кажется, проще. Итак, я спрашивал и отвечал себе со всей прямотой: не рев-ну-ю. Я завидовал твоему уму, твоим знаниям, твоему умению постигать самые сложные вещи. Поэтому и засел за саутрантиков, но все равно мне их не одолеть. Во всяком случае, без твоей помощи.

– Давай я тебе подскажу… – Герман Прохорович испугался неожиданного натиска и взвизгивающих ноток. Ему попался на глаза листок с вопросами, и он взял его в руки. – Вот, к примеру… что тебе тут неясно?..

– Нет, не сейчас, – торопливо остановил его Борис, опасаясь, что ему не дадут выговориться. – Ты послушай, послушай. Для меня это чертовски важно.

– Слушаю. – Морошкин понял, что ему и на этот раз придется изображать из себя образцового слушателя, и смирился со своей участью.

– Хорошо, что ты приехал. Можно будет поговорить.

– Мы уже говорим, – сказал Герман Прохорович из опасения, что это лишь прелюдия к еще более утомительной исповеди и Борис его вконец заговорит.

Тот и впрямь пустился исповедоваться:

– Раньше я был несчастен. Ужасно несчастен. Я страдал. Поэтому и занимался фарцой, ошивался возле гостиниц, терся среди иностранцев, толкал им матрешки, предлагал свои услуги по обмену валюты, копил ее, каждый день пересчитывал, прятал в особый тайник на случай обыска, хотя она мне была ни к черту не нужна. Клянусь тебе, ни в черту с рожками! Бежать за границу из Одессы в трюме парохода? Смешно… Да и если бежал бы, кому я там нужен? К тому же с Жанной у нас не было любви, хотя она хорошая, очень хорошая и тоже страдала.

– А теперь? – спросил Морошкин, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Теперь я совсем другой. Я преобразился. У меня появилась цель в жизни. Я сам саутрантик.

– Ну уж… – Герман Прохорович позволил себе немножко здорового скепсиса. – Ты, однако, хватил.

– Правда, правда. Я размышляю, философствую о дхармах – почти на их уровне.

– Ты не преувеличиваешь?

– Поверь, поверь. Все это не просто так. В этом есть смысл. Это тебе не матрешки.

– Насчет этого не сомневаюсь. Но все-таки до саутрантиков нам с тобою, брат, далеко как до луны. Мы из другого теста слеплены, в другой бадейке замешены. Помнишь нашу бадейку – Союз нерушимый? – Герман Прохорович подавил зевок и тоже нашел в чем признаться: – А знаешь, я хотел бы, чтоб ты меня ревновал. Меня всегда выбирали женщины. И никогда в жизни не ревновали.

Тем временем в соседней комнате шел другой разговор – не про бадейку.

– Вот, возьми, пожалуйста. – Капитолина протянула подруге штуку ткани, домашней, только-только со станка. – Это тебе подарок, а также приз за успешный доклад в Бангкоке.

– Спасибо. Но что мне с ней прикажешь делать? – Жанна Игоревна слегка размотала ткань и приложила к груди, ища глазами зеркало.

– Ах, как тебе идет! – Капитолина взяла с лаковой тумбочки овальное зеркальце и протянула подруге. – Сошьешь себе что-нибудь. Скажем, бальное платье. – Взмахом рук она изобразила танцевальное па.

– Для каких балов? Нет, бальное платье не годится. Разве что… саван. – В красивых глазах Жанны Игоревны промелькнула искорка, чертик, уродец.

– Не смей так говорить. – Капитолина заслонилась ладонью якобы от солнца, бьющего в окна, а на самом деле от жутковатого промелька, исказившего лицо подруги.

Жанна Игоревна почувствовала, что нужно какое-то объяснение, чтобы подруга хотя бы отчасти ее поняла.

– Знаешь, в детстве я не знала, что такое кутья.

– Кутья? – Капитолине не понравилось, что это слово из того же ряда, что и саван. – Поминальная, из риса?

– Да-да, к поминальному столу, но я считала, что это просто какое-то блюдо. Оно мне казалось очень вкусным – пальчики оближешь. И я все ждала, когда же мама ее приготовит. Однажды не утерпела и спросила: «Мама, когда же ты приготовишь кутью?» Она так странно на меня посмотрела, погладила по голове, старательно заправляя мне прядки за уши, вздохнула и сказала: «Кутью готовят, когда кто-нибудь умрет, – так же как и саван». «И я когда-нибудь умру?» – спросила я, втайне надеясь, что мама, которая меня так любит, ласкает и обнимает, конечно же, ответит: «Никогда!» Но она сказала: «Когда-нибудь – это еще нескоро, после бабушки, папы и меня». И я стала с ужасом ждать своей очереди, как к прилавку магазина, и страшно боялась, что моя очередь подойдет, а мама еще не успеет выбить чек в кассе. И что я тогда скажу продавцу – без мамы и без чека? Вот и сейчас у меня такое чувство, будто я без мамы и без чека стою перед грозным продавцом и не знаю, что ему сказать.

– Это ты из-за недавнего случая? С этим трактором? Брось. А как же твоя нирвана?

Жанна Игоревна вначале не хотела отвечать на этот вопрос, но затем, раз уж он задан, решила все-таки ответить:

– Нирваны я не заслужила. У меня слишком много грехов и мало добродетелей. Боюсь, что весь этот буддизм для меня лишь светское развлечение.

– Ну уж ты скажешь…

– А что? Вот в Бангкок на симпозиум слетала… покрасовалась… Теперь вот платье сошью из твоей ткани – на бал.

– Ты сегодня критически к себе настроена. Становишься отчаянной самоедкой.

– Ладно, не будем об этом. Поставим точку. – Жанна Игоревна искала глазами, куда незаметно положить полученный подарок, словно ненужную вещь.

– Может, оставишь у нас Егора хотя бы на недельку? – спросила Капитолина совсем о другом, тем временем стараясь не упустить момент, чтобы не позволить подруге избавиться от подарка.

– Нет, пусть возвращается вместе с Настей. Нечего им привыкать быть порознь. Вместе надо быть, – сказала Жанна, относя это пожелание к самой себе, к Капитолине и к кому-то третьему, кто не мог ее слышать.

– Что ж, извольте со мной попрощаться, дражайший Егор Германович. – Аглая силилась выражаться по-взрослому, что помогало ей держаться гордо и независимо.

– Прощай, – сказал Егор просто и коротко.

– Что – так вот и прощай? И ничего больше? – Аглая, как взрослая, изобразила на лице гримасу недоумения.

– Еще свидимся, – добавил он без всякой уверенности в том, что она ждала именно этих добавлений.

– Не знаю, не знаю. Захочу ли я вас видеть после того, как вы меня так жестоко покинули.

– Мама меня у вас не оставляет. Говорит, что Настя будет без меня скучать.

– Вот пусть ваша Настя и скучает. А я без вас скучать не намерена. У меня достаточно развлечений. Вон их сколько – выше крыши. – Аглая подняла руку выше головы, словно она заменяла ей крышу.

– Рад, что вы любите развлекаться.

– Что ж, разрешаю вам на прощание меня поцеловать. – Аглая, опустив голову, выдавливала мыском ботинка в земле ямку.

– Куда?

– Что – куда? Разумеется, не в губы. Но и не в лобик, как мама и папа целуют. Вы же поцелуйте меня в щеку – вот сюда. – Аглая указала пальцем место на щеке, куда ее следует поцеловать. – Только не думайте, что я жажду ваших поцелуев. Я просто хочу показать вам фокус.

– Какой же фокус, интересно?

– Сейчас увидите.

Егор прикоснулся губами к ее щеке.

– Ну и где же фокус?

– Фокус? А вот где! Только, чур, зажмуриться и не подглядывать! – Аглая обвила его руками за шею и, оглядевшись вокруг, воровски поцеловала в губы.

На обратном пути им снова встретился навозный жук – тот самый трактор с прицепом, что могло быть сочтено за роковое стечение обстоятельств: дважды за день один и тот же, причем в первый раз лишь счастливый случай и вмешательство Германа Прохоровича помогли избежать столкновения.

И вот снова встретился…

Вернее, трактор даже не шкандыбал им навстречу, а они нагнали его перед перекрестком. Он шарахался то вправо, то влево, ухарски вальсировал по мокрому (накрапывал дождик) шоссе и поэтому занял всю полосу, словно нарочно для того, чтобы никого не пропустить вперед на обгон.

– Небось, опять навеселе… магазин-то рядом. – Жанна Игоревна затормозила, в изнеможении (не было сил бороться с роком) откинулась на спинку сидения и выпустила из рук руль, наотрез отказываясь ехать дальше.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – стараясь держаться спокойно, обратилась она к мужу. – Будь добр, смени-ка ты меня за рулем… иначе я за себя не ручаюсь.

– Мама, можно я поведу? – плаксиво, по-детски попросила Настя, у которой – при всей ее слащавой манерности – была особая хватка и прирожденный дар водить машину.

– У тебя нет прав. Тебя в любой момент могут остановить и оштрафовать. Я не разрешаю тебе…

– Я тоже могу, – вмешался Егор, тоже учившийся водить, хотя и без особых успехов.

– После таких поцелуев за руль не садятся. – Жанна Игоревна воспользовалась моментом, чтобы отчитать сына: она не скрывала, что оказалась свидетельницей сцены с поцелуем.

– Мама, ты подсматривала? – стыдливо (гадливо) возмутился Егор.

– Я на такую низость не способна. Просто я случайно увидела. Издали. Сквозь желтеющую листву дерев. Да Ромео и Джульетта и не скрывали своих нежных чувств.

– Ты иронизируешь?

– Ничуть. Шекспир не зря сочинил свою пьесу.

– Шекспир ее не сочинял. По моим сведениям, он заимствовал сюжет из поэмы Артура Брука «Ромеус и Джульетта», а тот взял его из новеллы итальянского Возрождения.

– Я рада, что моему многознающему сыну известны такие подробности. Я моим сыном горжусь. Но за руль я его не посажу, даже если он станет утверждать, что Шекспира вообще не было, как это сейчас модно.

– Утверждать не берусь, но некоторые факты заставляют задуматься.

– Какие, к примеру? И кто, кроме Шекспира, мог писать его пьесы?

– К примеру, граф Рэтленд. В одном итальянском университете, где он учился, были студенты из Швеции по имени Розенкранц и Гильденстерн.

– Ну хватит, хватит! Розенкранц и Гильденстерн мертвы. Советское литературоведение отвергает эту гипотезу. – Герман Прохорович, сменивший жену у штурвала (он с детства любил морскую терминологию), медленно следовал за навозным жуком, дожидаясь возможности все-таки его обогнать. И вдруг, не веря своим глазам, воскликнул: – Однако присмотритесь к этому лихачу! Он никого вам не напоминает?

– Кого он может напоминать! Графа Рэтленда или, может, самого Шекспира? – Жанна Игоревна все еще была раздражена и не могла успокоиться.

– За Шекспира, пожалуй, не поручусь, – он цепко вглядывался в тракториста, как рыбак в ныряющий поплавок, который водит по кругу заглотавшая наживку рыба, и вдруг дернул удочку, вытаскивая из воды свою добычу, – а вот за Николая очень даже поручусь.

– Какого еще Николая? Николая Угодника?

– Не греши. За нашего Николая Добролюбова. Он! Да, да, это явно он, наш Николаша! – возвестил Морошкин, снимая рыбу с крючка.

– Николай? Откуда? – Жанна Игоревна все еще не верила и не допускала мысли о том, что вальсировать на тракторе может хорошо известный ей Николай Добролюбов. – Он же на Тибете. Принял обет и все такое.

– Мама, это и в самом деле Николай, – подтвердила Настя, помимо таланта вождения, обладавшая способностью безошибочно запоминать лица.

– Сама вижу, что Николай, – произнесла Жанна Игоревна так, словно все виденное до этого было лишь смутным прообразом того, что она ясно узрела теперь.

После объятий, поцелуев, радостных возгласов, после стремления всех говорить хором и невпопад, не слушая друг друга, Морошкины и Николай вдруг разом замолкли, словно теперь предстояло кому-то одному из них долго-долго о себе рассказывать, а всем остальным – с почтительным вниманием слушать. И конечно же, роль рассказчика досталась Николаю, что его несколько смутило, поскольку он больше умел помалкивать, посапывать и что-то неразборчивое о себе мычать (сказывалась близость к коровам), чем обстоятельно и подробно рассказывать.

Но куда ж денешься: с ролью надо как-то справляться. Тем более что Морошкины на него смотрели с выжидательной участливостью (Жанна Игоревна и ее муж) и явным интересом (Егор и Настя).

Герман Прохорович посчитал лишь нужным предварительно заметить, хоть и не с упреком, но с урезонивающими нотками в голосе, поскольку если бы не он, то жена непременно об этом сказала бы, но только гораздо строже и взыскательнее:

– А мы утром в твой трактор чуть не врезались.

– …И всмятку не разбились, – все-таки позволила себе вставить реплику жена, при этом улыбаясь, словно теперь, после этой встречи, перспектива разбиться всмятку не казалась ей столь ужасной.

– Это был не я, а мой сменщик, – сказал Николай, не оправдываясь, но все-таки сообщая, что он не заслужил, чтобы его урезонивали и упрекали.

– Но и ты только что вальсировал будь здоров, как на балу в Благородном собрании.

– Это я на радостях, что меня во второй коровник перевели, а там коровы животами не так маются и не поносят, как в первом.

– Фу! – Настя брезгливо зажала нос.

Николай это мигом заметил.

– Сметану и творожок, небось, любишь – вот и не брезгай, сударыня.

– Я вам не сударыня. – Настя не любила, чтобы ее поправляли.

– А кто же ты? Вельможная пани?

– Я – Настя.

Против этого никто возразить ничего не мог, и все приумолкли. Лишь Герман Прохорович учтиво осведомился:

– Так что же с Тибетом? Ходили слухи, что ты уже там, взыскуешь истину на горных вершинах, а теперь, выходит, облом?

– Почему? Я готовлюсь и телом и духом.

– Только от вашего духа в нос немного шибает, – с детской непосредственностью возвестила Настя – в отместку, что ее упрекнули в брезгливости.

– Значит, такой тебе достался нос. – Николай нашелся, что ответить.

– Возишь навоз на тракторе? – спросил Герман Прохорович, хотя это и так было ясно.

– За это платят. Я деньги откладываю впрок – в кубышку. Они мне вскоре понадобятся.

– А кубышку прячете под перину? – спросила Настя с невинным интересом, содержавшим капельку яда.

– Перестань, негодница! – Жанна Игоревна напустилась на дочь, хотя про себя снисходительно одобряла ее выпады.

– А в чем еще заключается твоя подготовка? – спросил Герман Прохорович несколько академически для данного случая.

– Я тренируюсь. Тут неподалеку есть горы. Ну, не горы… – Николай усомнился, что место его тренировок можно назвать горами. – А крутые овраги. Вот альпинистскую веревку раздобыл.

– Постой-постой. Не ты ли у Сурковых веревку с качелей срезал?

– Грешным делом я.

– А лампочку кто вывернул?

– Тоже я. Как же мне ночью без лампочки? Днем-то я занят. Не могу тренироваться.

– А тибетский словарь ты у них забыл?

– Так я его у Сурковых забыл? – Для Николая это оказалось открытием. – Хорошенькое дельце! А я-то обыскался!

– Что ж ты им, однако, не покажешься? А то они голову ломают, кто это к ним повадился.

– Так я навозом весь провонял. Как я покажусь!

– Навозом… – Морошкин-старший опасливо втянул ноздрями воздух – принюхался.

– Между прочим, батюшка в храме мне после исповеди так и сказал: «Разумей, Добролюбов. Навоз – это твой буддизм». Обличить меня хотел за мою измену православию. Но я ему не верю. Буддизм – это не навоз, а жемчужина в навозе. И между буддизмом и православием не может быть никакой войны. Война возможна лишь между истиной и невежеством.

– Так-то оно так. Как тебе известно, я сам читаю с кафедры буддизм. Но все-таки мы живем в православной стране. Поэтому читать-то я читаю, хотя при этом ношу крест. – Морошкин расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, чтобы показать, что он под ней носит. – И засыпаю не под мантры, а под молитвы.

– Я и сам креста не снимаю. – Николай в свою очередь тоже расстегнул пуговицу.

– Что ж, буддизм это позволяет. В нем нет никаких запретов. К тому же буддизм не вера, а метод, позволяющий избежать страдания. Впрочем, не буду здесь читать лекции. – Герман Прохорович смутился не из-за лекций, а из-за того, что коснулся чего-то слишком личного. – Ну и когда же ты, мой милый, отбываешь в Тибет?

– Когда буду готов. Когда получу разрешение и все прочее. Это оказалось очень трудным: столько разных формальностей, кругом такое крючкотворство и канцелярщина. А у меня не так много возможностей, чтобы все это преодолеть.

– А вы обратитесь за помощью к Будде, – посоветовала Настя.

– Обращался. Не помогло, – честно признался Николай.

– А знаете почему? Потому что ваш тезка Добролюбов-старшенький добро на самом деле не любил, а любил революционную деятельность. Вот и вы, Добролюбов-младшенький, добро тоже не любите.

– Что же я, по-вашему, люблю?

– Это вам лучше знать.

– Настя, замолчи! Вот чему ты научилась у Аглаи! – Жанна Игоревна шутливо притопнула ногой, хотя была не прочь услышать, что ее находчивая дочь еще скажет.

– У Аглаи я ничему не училась. Я достаточно взрослая. Это моя собственная оригинальная манера. Скорее Аглая мне беззастенчиво подражает.

– Прошу тебя, замолчи!

– Молчу, мамочка. Молчу. Но все-таки мне кажется, что наш Николай Добролюбов больше любит не добро, а… пироги с капустой.

После этих слов все рассмеялись и даже сам Николай не мог не улыбнуться.

Незадолго перед смертью отца Анатолия (умер же тот от всех болезней сразу, кои не утруждал себя даже перечислять, а все скопом называл своими грехами) Николай сам невольно стал его духовником.

Эта причудливая метаморфоза не возвысила его, не унизила отца Анатолия и вынудила их забыть о том, чтобы меряться самолюбиями. Она обоих сделала проще, поскольку перед смертью бессмысленно считаться, кто выше, кто ниже, и даже нет особенной разницы в том, кто умирает: близость смерти одинаково распространяется на всех и всех уравнивает. «Кто раньше, кто позже умрет, значения не имеет, – говорил себе Николай, ссылаясь на известную мудрость: – Неважно, по ком звонит колокол: он звонит по тебе, кем бы ты ни был, лежащим в гробу или рыдающим над гробом».

Подобные размышления со ссылками сопутствовали Николаю, лишь только он получил телеграмму из Ленинграда. Он, конечно, сразу взял билет и примчался, как и в прошлый раз – ночным поездом. Признаться, не хотелось ехать, поскольку помнилось, что прежняя болезнь отца Анатолия оказалась блефом, очередным вывертом – предлогом, чтобы выманить его из Москвы. К тому же…

К тому же прибавлялось многое, и прежде всего то, что Николай отца Анатолия тихо, затаенно ненавидел и боялся в себе этого чувства, гнал его прочь и из-за этой боязни, с которой иными способами совладать не мог, выбрал последний способ: все-таки приехал, и даже с поспешностью (примчался).

Этим он как бы говорил отцу Анатолию: вот тебе мой приезд, получай, но при этом знай, что я явился к тебе не любящим, как раньше, а презирающим и ненавидящим, и что если кто-то виноват в этой ненависти, то лишь ты один. Поэтому я этой ненависти больше не боюсь: она в твоей власти, ты же решай, кто ты по отношению к ней – страдалец, жертва или ее зачинщик и творец.

Тем не менее свой долг перед отцом Анатолием Николай сполна выполнил. Последние дни он сидел в полутемной комнате с задернутыми занавесками (одна почему-то не задергивалась, обвисшая на карнизе, как труп повешенного) у его кровати, перед тумбочкой, заставленной врачебными склянками, и выслушивал все, что отец Анатолий – сквозь булькающий кашель и хрипы – ему надсадно изрекал.

А тот исповедовался во всем вперемешку – и в плохом, и в хорошем, и даже в чем-то очень хорошем, дивном и благоуханном, как первое причастие (было и такое у него за душой, особенно помнившееся ему по детству). И очень боялся, что вот он умрет, а в его глазах, пока их не закроют, наложив пятаки, будут стоять кровавые мальчики. И все беспокойно, даже нервозно спрашивал у Николая, допытывался – проверял, стоят или не стоят.

– Ты загляни мне в глаза, загляни, – слезно просил он, опираясь о худые локти, приподнимая голову над подушкой и держа ее так, чтобы Николай мог, словно глазной врач с зеркальцем, высмотреть все до самого дна.

– Ну заглянул, – отвечал на это Николай, которому изрядно надоели все эти выкрутасы и фокусы. – Никаких кровавых мальчиков я там не вижу. Глаза как глаза.

Отец Анатолий успокаивался, но затем его вновь охватывало беспокойство, лихорадило, и он жалостливо поскуливал – просил заглянуть:

– Еще разок. Для верности. Умоляю.

– Умоляет он. – Николай прятал в уголках губ неприязненную усмешку, как знающий цену подобным мольбам. – Он, видите ли, умоляет. Что за мальчики-то?

– Ну, сам понимаешь, мальчики…

– Это я уже слышал. А почему кровавые?

– Образ такой… По Пушкину.

– Образа по стенам висят, а образы только поэтам доступны в их истинном значении. Вы Пушкина сюда не вмешивайте. Вы за себя отвечайте.

– Что ж, отвечу. Тебе как на духу…

– Будем откровенны. – Николай крутил жгутики из прядей волос бородки, которую он завел недавно. – Мальчиков вы любили, и это факт известный.

– Кому известный? – Отцу Анатолию очень уж хотелось дознаться кому.

– Ну, мало ли… Недаром вас из священного чина извергнуть хотели, сана вашего лишить, но нашлись ходатаи и защитники, даже среди архиереев. Было?

– Было.

– Защитники ссылались на то, что вы никого не убивали, поэтому хоть и грех на вас есть, но не смертный, а так себе… грешок. Скорее даже не грешок, а баловство. Проказа некая.

– Нет, не проказа, а проказа… – Отец Анатолий использовал все возможности голоса, чтобы придать тому же слову несколько иную окраску.

– А я что сказал?

– Ты же сказал, что проказа.

– А это не одно и то же?

– Нет, не одно. Твоя проказа – шалость, баловство, а моя проказа – болезнь, недуг смертельный, как у Иова многострадального.

– Значит, каетесь, отец Анатолий?

– Видит Бог, каюсь.

– Но вы же их не убивали.

– Все равно каюсь, на колени падаю, бью поклоны, стучу лбом об пол.

– Не об пол вы стучите, а об пол. – Николай тоже использовал выразительные возможности голоса.

– Вот и я о том же.

– Нет, вы о том дощатом поле, что у нас под ногами и что мы сапогами топчем, я же – о поле, данном вам при рождении. То бишь поле мужском – со всеми его признаками. В этот пол надо лбом стучать.

– Ну вот и поняли друг друга, – удовлетворенно заметил отец Анатолий. – Этот пол меня до греха и довел. Как бы я хотел от него избавиться – сменить его на противоположный. Тогда и не было бы никаких кровавых мальчиков. Хотя я и впрямь ведь не убивал.

– Откуда же кровь?

– А это душа моя кровоточит. – Отец Анатолий лез за пазуху, что-то нашаривал, вынимал оттуда руку и разглядывал ее, словно измазанную в крови, приговаривая (пришепетывая, присвистывая чернеющей дыркой от выбитого переднего зуба) при этом: – Я знаю, что ты меня осуждаешь, но ведь это натура. А натурой я слаб, брат, извини меня. В иные минуты изнутри весь воспаляюсь. Аж в жар бросает. Не могу с собой совладать. Ты сам это знаешь. Сам меня бил по рукам, а то и по щекам, когда я лишнее себе позволял.

В минуты таких признаний отец Анатолий становился Николаю неприятен, противен и даже гадок. Он смотрел на него с презрением, как на заносчивого, вздорного, но слабого врага.

Врага, от которого к тому же пахло несвежим бельем и нестираными простынями.

Но тотчас закрадывалась и оборачивалась вокруг лба и горла, сдавливая и удушая, мысль: а ведь скоро умрет. Вон худоба его гложет, глаза чернотой обведены, грудь запала, ребра все видны – можно пересчитать и анатомию по ним изучать.

И становилось жалко умирающего до дрожи, змейкой пробегающей по спине, до слез, до жжения в глазах. И вспоминалось, как когда-то отец Анатолий, прямой, с откинутой назад головой и развевающимися по ветру красивыми, длинными, спутанными волосами, вел его к Богу. И были радости, восторги перед иконами, были свечи в руках и слезы умиления.

Что ж, этого никогда больше не будет и Николай останется один? Один – это ведь и есть самое страшное.

– Отец Анатолий, я знаю, что вы грешны, но не уходите. Не оставляйте меня.

Тот, забившись в угол кровати, шептал – свистел – сквозь свою черную дырку:

– Не оставлю.

– Правда?

– Истинная правда. Когда я тебе врал! Верь. Не сомневайся.

– Но ведь вы грешник. Поклянитесь. Побожитесь.

– Не буду клясться. Евангелие запрещает, а я и так много запретов самочинно нарушил. Да и нужды нет в клятвах.

– Почему?

– Мне при всем недостоинстве моем вторую ночь снится Иисус.

– Вам – Иисус?!

– А что ты думал! Снится. Якобы аз многогрешный Его вопрошаю: «Ответь, что будет с Николаем после моей смерти?» Он как-то странно молчит. Я вновь донимаю Его тем же вопросом. Тогда Он обещает и на третью ночь мне явиться – ради тебя.

Стали ждать третьей ночи. Отец Анатолий рано заснул при свете настольной лампы, которую никогда не гасил, а лишь, перекрестив ее и помолившись, вкручивал новые лампочки вместо перегоревших.

Николай же сидел рядом с кроватью и, несмотря на одолевающую его дремоту, усиленно тер глаза, старался бодрствовать, чтобы сразу услышать или прочесть по едва шевелившимся губам вещание своего оракула.

Сон отца Анатолия поначалу был беспокойный и тревожный. Он горбатил коленями одеяло, то сбивал его к ногам, то подтягивал к самому подбородку. Стонал, мычал и метался – раскидывался по смятой подушке, перебрасывался то вправо, то влево.

Но вот оракул – после стонов и метаний – утих и во сне просиял. Иисус вновь явился ему, причем, по словам отца Анатолия, сон был блаженный, несказанный, светлый и радостный.

Отцу Анатолию Иисус сказал: на груди твоей – крест, который до конца будет с тобой, и крестом все решится. С этими словами Он стал исчезать, скрадываться, растворяться во тьме. «А с Николаем что? С Николаем?» – крикнул вдогонку отец Анатолий.

И Иисус, обернувшись, произнес:

– «Сим победиши». Слышал эти слова? Хоть ты и трижды грешен, передай их твоему Николаю. Ты проиграл свою битву, а ему назначено побеждать.

И за руку вывел кого-то из темноты, закутанного в плащ и окруженного ликующим ангельским воинством. Незнакомец держал в одной руке цветок лотоса, а в другой – обнаженный меч (призванный рассекать тьму).

Иисус поставил его перед Собой так, чтобы свет постепенно поднимался от его ног к лицу. И, когда свет достиг лица, как восходящее утреннее солнце достигает горных вершин и макушек деревьев, лицо озарилось нездешним светом. Незнакомец позволил плащу свободно ниспасть – соскользнуть с его плеч и из неузнанного стал узнанным.

Узнанным всеми – и ангелами, и отцом Анатолием, и Николаем, – узнанным по своему облику, прежде чем Иисус назвал его по имени.

– Будда! – воскликнул тогда Николай, взмахнув руками, словно хотел отлететь в вышину, подняться и над самим собой, и над отцом Анатолием, и тот глухим, сырым и хриплым со сна голосом подтвердил:

– Выходит, что так. Он самый. Будда!

Егор молчал все то время, пока разговаривали с Николаем мать, отец и сестра. Ему тоже хотелось о чем-то спросить Николая, но он выжидал момент, когда вопрос не вызовет у всех мнения, что он якобы задан не вовремя и некстати, поскольку не совпадает с тем, о чем спрашивали другие. Тогда как они-то, другие, по мнению Егора, больше всего и задают таких вопросов, а попросту говоря, предаются светской (легкомысленной) болтовне и всякому вздору, не отвечающему серьезным намерениям Николая.

Но вся беда в том, что некому их упрекнуть, поскольку Егор, как любящий сын и брат, никогда бы себе этого не позволил, а еще кого-то, подобного ему, рядом нет. Потому и создавалась видимость, будто все изреченное ими оказывается как нельзя более вовремя и кстати.

От этой докучливой видимости Егор попросту изнывал, не знал, куда деваться и чем себя занять. Он похлопывал ладонью по сиденью трактора, трогал руль и щепкой счищал с высоких задних колес грязь. Наконец по часто возникающим и все более затягивающимся паузам Егору показалось, что долгожданный момент наступил, что пора и ему вставить словечко, чтобы избавить разговор от удручающего налета легкомыслия и праздной болтовни, и он, забравшись на трактор, оттуда, сверху спросил:

– Простите, Николай. А вы принесли клятву бодхисаттвы?

Николай удивился, что среди чириканья и щебетания ему был задан столь серьезный, даже несколько обескураживающий вопрос. Он на всякий случай решил уточнить:

– Что-что? Вы сказали – клятву? Я не ослышался?

– Мой брат сказал именно это. Вы не ослышались, – посчитала нужным вмешаться Настя, дорожившая ролью адвоката собственного брата.

– Да, мне показалось это важным. – Егор улыбкой поблагодарил сестру, но тем не менее не стал скрывать, что способен, не прибегая к ее посредничеству, собственные мысли выражать собственными словами.

– Егор, мне кажется, Николай не совсем настроен тебе отвечать, – вмешалась Жанна Игоревна, тоже адвокат, но не только сына, но и всех присутствующих. – Мы все тут хорошо знаем, что такое клятва бодхисаттвы. В частности, она встречается у Сэлинджера, разумеется, в упрощенной редакции. Но твой вопрос, на мой взгляд, несколько интимного свойства. Николай вправе воздержаться от ответа, тем более в такой обстановке, рядом с трактором, на коем ты восседаешь.

– Нет-нет, почему же? – Николай поправил очки, которые носил уже двадцать лет (однажды потерял их, но затем по счастливой случайности нашел). – Я отвечу. Я принял некоторые обеты, необходимые для вступления в Сангху…

– А клятву?

– Что – клятву?

– Клятву вы принесли? – Егор показывал, что он настаивал именно на клятве, чтобы в зависимости от ответа Николая сделать важный для него вывод.

– Но я же не бодхисаттва… это слишком ответственно…

– Все равно каждый вставший на путь Дхармы должен принести пранидхану. Иными словами, должен поклясться, что будет заботиться об освобождении всех живых существ, стремиться самому освободиться от алчности, ненависти, невежества и пройти Путь пробуждения до конца.

– Как вам нравится мой сын?! В его-то годы столько всего знать! – просияла Жанна Игоревна (материнская гордость!), больше удовлетворенная не столько познаниями Егора, сколько тем, что он ее сын.

Егор с терпеливой снисходительностью отнесся к похвале матери, сожалея лишь о том, что она так не вовремя перебила его. Перебила и не позволила высказать главное, что ему хотелось донести до Николая. Поэтому, лишь только она замолчала, он поспешил сказать:

– Иначе будут без конца возникать препятствия, на которые вы сетуете, и вряд ли вам удастся попасть в Тибет.

– Так вы… – Николай посчитал, что возраст Егора позволяет к нему обратиться проще. – Так ты считаешь причиной?..

– Одной из причин. Вторая же, мне кажется, заключается в том, что вы осуждаете, отрицаете и даже ненавидите… жизнь. И не только свою собственную, но и вообще… – Извиняющаяся улыбка Егора означала: он, может быть, и понимает, что такое жизнь вообще, но не берется этого доступно объяснить.

– В каком смысле я, по-твоему, ее осуждаю?

– Ну, этот трактор, прицеп с навозом, рваная телогрейка без хлястика…

– Разве у меня оторвался хлястик? – Николай закрутился на месте, пытаясь заглянуть себе за спину.

Егор по-своему истолковал его попытки:

– Вы осуждаете жизнь, еще не исчерпав всех ее возможностей для высшего развития. Это похоже на то, чтобы сорвать и выбросить сорванный плод под предлогом его незрелости, а не дать ему созреть. Мой брат Прохор называл это невежеством.

– Но ведь наша жизнь, бесконечный круг перерождений – это и есть сансара.

– Не забывайте, что в сансаре, как желток в яйце, скрывается нирвана.

– Друзья мои, не будем спорить. Да здесь и не место для ученых споров. – Герман Прохорович хотел польстить спорщикам, намекнув на ученость обоих. – Лучше послушайте меня, старика. – Он сделал незаметный, но внушительный знак жене, чтобы она не возражала против того, что он из дипломатических соображений назвал себя стариком. – Внемлите моим речам, как говорили когда-то. Я беру на себя обязательство добиться, чтобы все препятствия, мешающие Николаю попасть в заоблачный Тибет, были устранены. Я при всех гарантирую, что мне это удастся.

– Как? – изумился и несколько оторопел от радости Николай.

– А уж это мое дело. Но, повторяю, я даю все гарантии.

– Ты хочешь написать Далай-ламе? – шепотом спросила его жена, и Герман Прохорович, наслаждаясь эффектом от собственных слов, сделал вид, что не слышал от нее никакого вопроса.

Жанна Игоревна же повторять свой вопрос не стала, а тоже сделала некий вид, сама не понимая, что этот вид может означать.

На следующее утро Герман Прохорович сел за письмо.

Не то чтобы он был такой решительный и сел за него сразу, едва проснувшись и ополоснув лицо. Нет, он позавтракал, выпил кофе в умеренных дозах, побуждающих к интеллектуальному труду, походил вокруг письменного стола, уселся сначала на краешек стула, а затем – все глубже и глубже, занимая весь стул.

После этого достал из стаканчика ручку с вечным пером, отвинтил колпачок, посмотрел в окно, наполовину вызолоченное рассветом, задумался, с чего начать, но тут стали происходить странные вещи.

Поистине странные, а если попросту сказать – чудеса…

Ему позвонили из МИДа, откуда сроду не звонили: он не помнит ни единого случая, чтобы им заинтересовалась Смоленская площадь. А тут – пожалуйста, звонок, и такой резкий, трескучий, отрывистый, что невольно этакий морозец по коже…

Они с женой одновременно сорвали трубки: он у себя за столом (аппарат стоял рядом с мраморным письменным прибором, подарком кафедры к юбилею), а она – в коридоре. И Герман Прохорович издали замахал в открытую дверь рукой, чтобы она свою трубку положила рядом с телефонным аппаратом. Да еще прикрыла эту самую, обитую шафранового цвета кожей дверь в его кабинет. Он, мол, сам ответит…

И тут из МИДа Герману Прохоровичу в весьма уважительном тоне сообщают, что на его имя поступило письмо от Далай-ламы, а именно из резиденции Тензина Гьяцо в Дхарамсале, поскольку, добавили они, Тибет временно занят китайцами (как будто Морошкин этого не знал). И что по адресу Германа Прохоровича будет послан министерский курьер (вот какая он важная персона) – только надо согласовать время, чтобы Морошкин при этом был дома, поскольку требуется его личная роспись в получении.

Согласовали. Курьер прибыл и вручил. Морошкин поблагодарил курьера, проводил его до лифта и унес письмо в кабинет. Там он распечатал конверт (не утерпел и надорвал по краю, вместо того чтобы аккуратно разрезать ножницами).

Распечатал и прочел письмо Далай-ламы сначала без очков, затем в своих золотых очках и снова без очков (так он лучше видел).

Тензин Гьяцо в изысканно вежливых оборотах писал, что часто вспоминает их встречу на Финском заливе и совместно совершенный обряд. Далай-лама желал Герману Прохоровичу плодотворной научной и миссионерской деятельности (он не мыслил себе науки без миссионерского служения). Он также передавал приветы семье, всем желал здоровья и предлагал свои услуги, если Герману Прохоровичу понадобится какая-нибудь книга по буддизму, даже самая редкая, антикварная, из библиотеки Дхарамсалы, – он с удовольствием ее пришлет.

И будет рад получить от Германа Морошкина его книгу (Далай-лама как угадал: у него как раз только что вышла) – словом, все как полагается, в границах обычной учтивости.

Письмо было написано по-английски и отпечатано на машинке с особым шрифтом. Но вот в конце была весьма знаменательная приписка, сделанная Далай-ламой от руки. Если Герман Прохорович желает посетить Дхарамсалу, а затем Тибет, – писал Тензин Гьяцо очень красивым, изящным, убористым почерком, – или в его окружении есть кто-то заинтересованный в этом, то Тензин Гьяцо готов этому способствовать. Он также берет на себя все переговоры с индийскими и китайскими властями (у Его Святейшества есть соответствующие каналы и полномочия), оформление документов и прочие формальности.

Также он готов ходатайствовать перед российским МИДом о скорейшей выдаче заграничного паспорта лицу, коего павший на него выбор Морошкина наделяет статусом личного друга Далай-ламы.

К письму была приложена особая бумага, написанная по-тибетски с переводом на китайский и английский – по существу, приглашение избраннику Германа Прохоровича посетить Тибет.

Герман Прохорович вынес письмо из кабинета и позвал жену. Впрочем, Жанну Игоревну и звать не пришлось: она, томившаяся в укрытии за шкафом, словно засадный полк, тотчас оказалась рядом – вынырнула у него из-под руки.

– Мы только вчера говорили, и вот, пожалуйста: Далай-лама, в сущности, прислал официальное приглашение нашему Николаю. Осталось только вписать его имя. Что это, по-твоему? Совпадение?

– Не будь столь наивен. Не забывай, что Тензин Гьяцо обладает способностью читать чужие мысли и одновременно присутствовать в разных точках пространства. Значит, он только что был здесь.

– Ты полагаешь?

– А тут и полагать нечего. Это очевидный факт. Иного объяснения я не нахожу.

– Как же мне поступить?

– Скорее напиши ему, хотя я думаю, что и без письма твое сообщение уже получено. Жди еще одного звонка из МИДа.

Действительно, к вечеру вновь позвонили со Смоленской площади и сказали, что Далай-лама ходатайствует за некоего Николая Добролюбова и приглашает его посетить сначала Индию, а затем – после соответствующих переговоров – и Тибет. Спросили Германа Прохоровича, что он может сказать об этом Николае. Морошкин заверил, что давно его знает, и дал Николаю блестящую характеристику.

– Чем он сейчас занимается? – спросили его для заполнения анкеты. – Случалось ли ему бывать за границей? Есть ли у него там родственники?

Герман Прохорович решил не врать и сказал все как есть:

– За границей не был. Родственников там не имеет. Занимается тем, что изучает буддизм в эзотерических формах, убирает за коровами и возит навоз на ферме.

– Навоз? Как прикажете к этому отнестись? Как к шутке?

– Как к шутке гения, – нашелся Морошкин, не пускаясь в долгие объяснения.

– Кто же в данном случае гений? Вы?

– Что вы, что вы! – Он скромно отклонил такую честь. – Разумеется, Николай Добролюбов!

Его юмор был оценен, а ответ принят, и даже с некоей благожелательностью, впрочем не выходящей за официальные рамки. Вечером Герман Прохорович позвонил Николаю (телефон у него был записан) и сказал с вальяжностью щедрого дарителя, расточающего милости Гаруна ар-Рашида, что тот может собираться в Тибет: разрешение для него, считай, получено.

Разговоры в семье были обычные – такие же, как всегда. Все как бы убеждали друг дружку, что ничего не изменилось, ничего особого не произошло, не нарушило привычного порядка жизни, а если все же произошло и нарушило, то они этого не показывают, умеют скрывать, поскольку не все надо выставлять напоказ – можно кое-что и припрятать для общей пользы.

За обедом стараниями Германа Прохоровича всегда находился предмет, в равной степени занимательный и поучительный для всех – и старших, и младших, и все высказывались, обсуждали, никто не молчал. Даже слышался смех, шутливые возгласы; не обходилось без колкостей и шпилек, впрочем весьма безобидных.

Занятость разговором и оживление за столом казались Жанне Игоревне явным признаком благополучия в семье, и она была на этот счет спокойна.

Этого спокойствия не нарушало даже недавнее письмо из Дхарамсалы, полученное мужем: оно тоже некоторое время побыло предметом, а потом отдалилось, утратило свою значимость, о нем стали реже упоминать и вскоре благополучно забыли.

Во всяком случае, делали вид, что забыли, и этот вид был убедительнее подлинного забвения, поскольку исключал возможность того, что вот забылось, а потом вспомнилось, и там пойди разберись, что у каждого на уме и какие причуды вытворяет его память.

Вечерами желали друг дружке спокойного сна, и дети подставляли родителям лоб для поцелуя. А по утрам почтительные дети спрашивали у родителей, как те провели ночь, какие у них были сновидения, тряс ли над ними Морфей своей косматой бородой, из которой сыпалась белая мука, убаюкивающая, словно зимняя вьюга. Склеивал ли своей слюной им веки, ворожил ли над ними, чтобы их скорее затянуло в крутящуюся, бездонную воронку.

Словом, все как обычно, как и принято в благополучных семьях.

Но при этом в воздухе висела какая-то недоговоренность, неким образом выражаемая поведением Егора, его осмотром старых рюкзаков, пылившихся на антресолях, но зачем-то ему вдруг понадобившихся, частыми звонками Николаю Добролюбову и настойчивыми расспросами о его судьбоносных приготовлениях.

И это вызывало тревогу – особенно у Жанны Игоревны.

– Зачем тебе рюкзаки? В поход собираешься?

– Да, мама. Вот решили с друзьями вспомнить молодость, посидеть у костра…

– А ты осознаешь, что в эту минуту мне бессовестно врешь?

– Почему сразу «врешь»? Тебе нужна причина, и мне приходится придавать своим действиям видимость причинно-следственной связи. Хотя, если честно, я не знаю, зачем мне рюкзаки.

– Снова врешь.

– Ну, мама… – Долгий взгляд сына выражал укоризну. – Все-таки выбирай, пожалуйста, выражения.

– Извини. Не врешь, а обманываешь и вводишь в заблуждение. Все-то ты прекрасно знаешь.

– А вот это ты зря. Я могу расценивать твои слова как неуважение.

– Ах, боже мой! Тебе надо готовиться к экзаменам в университет. Отец за тебя просить не будет.

– А я и готовлюсь. – Егор слишком поспешно пользовался подвернувшейся возможностью ответить матери и в то же время не соврать самому себе.

Это и было той самой недоговоренностью, которая вызывала в Жанне Игоревне тревожные подозрения, добиться же, чтобы сын все ей откровенно высказал, она не могла, не умела, у нее не получалось, и каждая неудачная попытка оборачивалась недовольством собой, самобичеванием и египетскими казнями, которые она для себя придумывала.

Но еще страшнее для нее как матери было молчание – полнейшее нежелание ничего говорить (рот на замке, а ключ потерян), и выразительницей этого молчания выступала Настя. Никаких пыльных рюкзаков она не перетряхивала, никому не звонила, никого не расспрашивала, а упорно молчала у себя в комнате – молчала так отрешенно и упорно, словно собиралась сделать что-то, о чем никто не должен не то чтобы знать, но даже и догадываться.

– Они что-то замышляют. Я чувствую. Эти пыльные рюкзаки… особенно Настя. – Встав за спиной у мужа, сидевшего в кресле, Жанна Игоревна склонилась и его обняла.

– Какая ты мнительная. – Он, не оборачиваясь к жене, поймал и погладил ее руку. – Ну что они могут замышлять! Егор готовится в университет. Настя заканчивает девятый класс.

– Готовится… вот именно. Но только к чему?

– К труду и обороне, разумеется. К чему же еще!

– Ах, оставь! Эти твои шуточки! Меня тревожит Николай, их бес-искуситель… там какие-то секреты…

– Все это, повторяю, твоя мнительность. Егор поступит, Настя закончит… ты будешь спокойна и счастлива. Вернешься к своим буддийским штудиям, а то ты их совсем запустила. А ведь у тебя скоро конференция в Ленинграде.

– Ленинград… с него-то все у нас и началось. – Она склонилась еще ниже и прижалась щекой к его виску.

– Не зря сказано: буддийский город. Между прочим, ты на меня тогда не произвела впечатления.

– Зато ты покорил меня сразу: массивная голова, седые искорки в эспаньолке. – Жанна Игоревна позволила своим мыслям унестись в прошлое, но ненадолго. – И все-таки мне тревожно… как-то познабливает, не по себе.

– Ты часом не заболела? – Он дотянулся рукой до ее лба.

– Ах, если бы заболеть, а потом выздороветь. Или лучше умереть и воскреснуть. Принести тебе чаю? – спросила Жанна Игоревна, как будто после слов о воскресении ни о чем лучшем не могла спросить.

Капитолина с сомнением подняла дверной крючок – но и то не сразу, а после некоторого раздумья – и открыла на стук дверь: слишком резким и отрывистым, всем кулаком, с оттяжкой был стук. У них так не стучали (лишь тихонько постукивали костяшками пальцев), а то и сразу толкали дверь, поскольку двери чаще всего не запирали.

– Вам кого, дядя? – спросила она гостя, лешачьего вида, косматого, заросшего бородой по самые очки.

– Мне Капитолину Суркову, девичья фамилия Вагнер, то есть, мать, тебя, ха-ха-ха. – Глаза сквозь очки по-доброму осветились улыбкой, и мелькнуло в них что-то до боли знакомое, почти родное.

– Николай! Николай Добролюбов!

– Он самый. Хрюкай, вой, а хочешь лай – пред тобою Николай. Узнала, подруга!

– Сто лет тебя не видела! Почему такой заросший? И что это ты стихами?

– Заросший, потому как в парикмахерские не хожу. Избегаю смрадного зева цивилизации. Бегу, но не от жизни, как один мальчонка сказал, а от технического прогресса, финансовых пирамид и глобализма. С глобализмом мы еще поквитаемся. А стихи? Это буддийские стихи. Внешне дурацкие, но изнутри – эзотерические, с секретом. Словом, со мной не соскучишься. – Николай переступил было через порог, но затем отшагнул назад, занял прежнее – выжидательное – положение. – Я, собственно, попрощаться. Отбываю сначала в Индию, страну пирамид, а там как получится. Может, доберусь до Тибета горными тропами, поступлю в монастырек, нависший, как орлиное гнездо, над самым обрывом. Поступлю, пока его новые власти не порушили. Буду в монастырьке пирамиды возводить – пирамиды духа. А может, сгину, провалюсь в тартарары, подохну от нехватки кислорода. Или пристрелит меня китайский солдат, чтобы стянуть сапоги и вывернуть карманы. Собственно, я проститься и… вернуть лампочку.

– Ну, наговорил, наговорил о себе, хоть уши затыкай! Какую еще лампочку?

– Ту, что у вас вывернул. Веревку от качелей вернуть не могу: она мне еще самому понадобится.

– Так это ты к нам тайком повадился?

– А то кто ж. Я! Подрядился тут неподалеку за коровами убирать, а ночевать к вам зачастил.

– Так зачем таился?

– Стеснялся.

– Чего стеснялся-то? Свои ведь, не чужие…

– Опасался, что навозцем весь провонял. Хотя зря опасался: навоз – он весь тоже эзотерический. Коровы-то все священные, только животы у них пучит. Иной раз всем коровником, прости меня, обдристаются, а мне потом под брандспойтом весь день отмываться.

– Ах ты, чудо мое! Надолго ли отбываешь?

– Навсегда. Назад пути нет.

– Так я тебя больше не увижу?

– Выходит, что нет. Один я на свете. Отца и мать похоронил. Духовник мой бывший помер – отдал Богу грешную душу. Совсем я один. Надо же куда-то себя приткнуть. Да и что меня видеть! Меня надо восчувствовать, духовно прозревать. Я как лотос, что растет в навозной жиже и сохраняет чистейшую белизну.

– Ах ты, мой лотос! – Капитолина часто заморгала, чтобы не расплакаться. – Зайди хоть чаю выпить.

– Некогда. Лампочку сама вверни и, если будет мигать, знай, что это я тебе помаргиваю.

– Вверну.

– Как дети? Как Агата и Аглая? Как муж?

Капитолина отмахнулась от него так, что лучше бы он не спрашивал лишнего и ненужного в эту минуту. А раз спросил, то уж не обижался, что у нее нет для него иного ответа, кроме обычного:

– Все хорошо.

Особый отряд китайских солдат, отобранных, выученных, со специальным альпинистским снаряжением, был послан в труднодоступные места на самых вершинах Тибета, чтобы отлавливать одиноких монахов, прятавшихся в горах после закрытия их монастырей.

Это было нелегким делом, но некоторые из монахов сдавались сразу и под конвоем козьими тропами спускались с гор; внизу их ждали тюрьмы с лежаками для порки и пыточными щипцами, а также каменные мешки с пучком соломы на полу и рассохшейся тыквой-горлянкой, наполненной тухлой водой.

Половина из них были сумасшедшими, слезливыми детьми, утратившими рассудок после всех тех ужасов, на кои довелось насмотреться. А это было поистине жуткое зрелище, когда взламывали монастырские ворота, сжигали культовую утварь, облив ее бензином, мочились на статуи будд, с насмешками гоняли по двору престарелых монахов.

Гоняли так же, как, свистя в два пальца и щелкая бичом, гоняют немощных, беззубых, запаршивевших меринов, прежде чем отправить их на живодерню.

Другие монахи – те, кто не сдавались, упрямые и несговорчивые, – отстреливались из самодельных пукалок. А когда кончались патроны или застрявшей пулей разрывало ствол, либо вешались на суку высохшего дерева, либо тибетскими трехгранными ритуальными ножами с рукоятками, украшенными головой лошади, вспарывали себе животы.

Лишь за некоторыми, ловкими и увертливыми, приходилось гоняться, стеречь их в засаде, выманивать из пещер и птичьих гнезд, обещая сохранить им жизнь, или отстреливать из дальнобойных винтовок с оптическим прицелом.

Особенно долго гонялись за одним пришлым монахом, скорее всего, русским, и совсем юной монахиней, которая была с ним. Она то прикидывалась дурочкой с детскими повадками и манерой речи, то вдруг оказывалась такой же умелой, ловкой, наученной всему тому, что он умел сам.

Они скрывались от погони почти месяц. Некоторое время они прятались внизу, но там их не разрешали трогать, поскольку у бритоголового русского монаха имелась охранная грамота, подписанная Далай-ламой, или что-то в этом роде, подтверждавшее неприкосновенность обоих как наделенных статусом личных друзей Тензина Гьяцо.

Но на вершинах с этим не считались и ловили, выкуривали из пещер русских наравне со всеми.

Наконец они перестали прятаться. Когда к ним, крадучись, пригибаясь к земле, растягиваясь цепочкой по козьей тропе, приблизился взвод солдат, они сидели над бездной, отрешенные и бесстрастные, погруженные в глубокий транс. Казалось, что в них, иссохших и почерневших, попала шаровая молния, опалила их – разве что не сожгла. Они ничего не видели и не слышали, и глаза у них были белыми, как у безумцев.

Это диковинное зрелище так подействовало на солдат, что, несмотря на приказ, никто в них так и не выстрелил, словно их тоже опалила молния, они потеряли дар речи и ими овладел загадочный транс.

Затем монах и монахиня словно очнулись, неспешно встали на ноги, отряхнули колени от муравьев и мелких мошек и спокойно удалились – поднялись еще выше в горы, а солдаты и их командир как онемевшие и зачарованные смотрели им вслед.

При этом нависавшая над солдатами каменная глыба угрожающе содрогалась и покачивалась, словно при землетрясении, обещая сорваться им на головы, если они шевельнутся и неосторожно двинутся с места.

Жанна Игоревна умерла в Париже от насморка. Этот насморк она привезла с собой как свидетельство вздорных капризов затяжной простуды: вот заложило половину носа и два месяца не проходит. У нее уже был диагноз, поставленный в Москве знакомым профессором кислых щей. Но пусть даже без кислых щей – просто профессором Забавиным (еще ему подошла бы фамилия Шутников), она отказывалась в него верить.

Наотрез отказывалась, поскольку приучила себя верить во все хорошее и не верить ничему плохому, тем более связанному с собственным драгоценным здоровьем (впрочем, цена этой драгоценности – копейка в базарный день, поскольку после ухода из дома Насти для нее решительно все потеряло цену).

Жанна Игоревна и в Париж-то ринулась лишь ради обманчивой услады – посрамить профессора и, вспомнив свое картежное прошлое, вернуть ему неблагополучный диагноз, словно битую карту.

Но парижский светило взял эту карту вместе с прикупом и диагноз подтвердил, сложив ладони лодочкой и понуро спрятав в них собственный армянский, баклажанной синевы нос. «У вас, голубушка, дело дрянь», – сказал на своем французском (армянский, наверное, давно забыл) языке, разумеется, без всяких голубушек, а обращаясь к ней как к мадам и не позволяя себе опуститься до дряни (это было бы слишком по-русски).

У Жанны Игоревны перед глазами все поплыло, и пол под нею закачался. Закачался так же, как тогда, когда впервые заглянула в опустевшую комнату Насти.

– Ну а лечение какое-то возможно? – спросила она без голоса, одним шевелением губ.

– Какое уж там лечение. Поздно. Запустили. – Он этого не сказал, разумеется, а просто посмотрел на нее, но значение этого взгляда можно было истолковать именно так. Произнес же он то, к чему обязывали врачебный долг, совесть и прочие химеры (общие соображения вроде человеколюбия): – Будем лечить. Сделаем все возможное и невозможное.

Под невозможным, естественно, подразумевались деньги. А их-то у Морошкиных как раз и не было, но она бы постаралась достать, достала бы, что-нибудь продала, заняла, в конце концов, если бы… Если бы через неделю не обнаружилось, что у нее заложена вторая половина. Не носа, разумеется. Вернее, носа, но только не у нее, а у мужа.

Иными словами, та же болезнь всплыла у Германа Прохоровича, и он доблестно прошел назначенный ей путь: те же клиники, те же врачи, те же анализы, те же надежды и в итоге – та же безнадежность.

Только в Париж он не полетел: уж очень не любил самолеты. В детстве обожал самокаты (на подшипниках), самострелы, самопалы, само… само… но вот самолеты не полюбил. При виде багажной тележки на аэровокзале его мутило и к горлу подступала (подкатывала) тошнота. Приходилось держать во внутреннем кармане коньяк. И через искусно замаскированную трубочку, продетую сквозь петельку пиджака и спрятанную под галстуком, незаметно посасывать, сдавая багаж и поднимаясь по трапу.

А там оставалось лишь рухнуть в кресло и тотчас заснуть, чтобы очнуться уже при посадке.

Поэтому какой там Париж!.. Плюнуть на него и забыть! Париж не для него и вообще не для вырождающихся французов, помешанных на однополых браках, а для арабов и негров, молодых штурманов будущей бури (если воспользоваться известным выражением), у коих носы не заложены, а они сами кого хочешь возьмут в заложники (дурные каламбуры Герман Прохорович позволял себе только от нервозности).

Так и вышло, что Герман Прохорович и его жена умерли… нет, не в один день: это было бы слишком. Если же быть предельно точным, они умерли с разницей в два дня. Причем он – в Боткинской больнице, а она дома – за ширмой, украшенной ирисами и хризантемами, но местами продранной, поскольку она долгое время хранилась на антресолях.

Ширму эту поставили возле кровати, чтобы никто не видел, как она страдает, хотя сама Жанна Игоревна, лежа на высоких подушках, не уставала твердить с умиротворенной улыбкой, что от страданий можно избавиться (Третья благородная истина).

Оба завещали их по-буддийски кремировать, а прах развеять над… Финским заливом (каким же еще: все прочие заливы по известной причине не годятся). Этот Финский залив, таким образом, стал чем-то вроде фамильной усыпальницы Морошкиных. Над ним, может быть, до сих пор еще носит ветром мельчайшие частицы их праха.

Выполнить их последнюю волю, или предсмертный каприз, как они его называли, выпало сыну Егору. Вернее, к тому времени уже Егору Германовичу, доктору наук (докторишке, как он, противник всяческих титулов, себя величал), сменившему отца на той же самой дубовой, осевшей набок кафедре с хриплым микрофоном, перед которой амфитеатром взбегали вверх скамейки для студентов, отполированные их задами.

Была весна. Можно было бы сказать и больше – и о весне, и о дымчатых, сквозных, розовых, с перламутровым отливом облаках, и о слепящем солнце, и о запруженных, бурлящих водостоках с кружащимся в воронках сором, но и этого достаточно.

Иначе детали могут увести от главного – встречи Морошкина-младшего с Буддой Майтреей-старшим: вот такой получился каламбур, в данном случае, пожалуй, уместный, поскольку Будда явился ему не световой волной, не безликой субстанцией, а в образе одного старичка, отчасти даже забавного, но без большого живота и отвисших грудей, как его принято изображать.

Впрочем, об этом чуть ниже…

Егор Германович взял билет на дневной поезд отправлением в восемь часов тридцать девять минут. На вокзал он приехал загодя, чтобы никуда не спешить самому и не торопить других. Впрочем, других-то, собственно, и не было: никто его не провожал.

Он устроился в кресле – спиной по ходу движения, поскольку привык, что все равно попросят пересесть: непременно найдется старая дама, у которой от сидения спиной кружится голова, или чьи-то невоспитанные дети станут ныть и настырно дергать за рукав мать, чтобы та попросила дяденьку уступить им место.

Им, видите ли, хочется глазеть в окно, как будто сидение не по ходу внушает им, что поезд движется не вперед, а назад, и их это пугает.

Но, как ни странно, в вагон больше никто так и не вошел, кроме одного веселого старичка, похожего на деревенского гармониста, щуплого, одетого во все мальчиковых размеров, с впалыми висками и детским молочным затылочком. Но старичок этот оказался проводником, который при входе проверил билет своего единственного пассажира – Морошкина, а затем присел в кресло напротив Егора Германовича с явным намерением поговорить.

– Не желаете ли чаю? В дневном поезде обычно не подают, но вас я угощу.

– Нет, спасибо. У меня вот в термосе… – Герман Прохорович побулькал остатками чая в старом китайском термосе.

– Как вас звать-величать, если не секрет?

– Егор Германович…

– Как же, как же! Знаю. Наслышан, – заверил старичок, словно для подобных поездов было естественным, что там решительно все знают Егора Германовича, и сам он при этом не исключение.

Но Егор Германович не спешил принять на веру это признание.

– Откуда же вы меня знаете?

Тот сразу нашелся, что сказать в ответ:

– От одних общих знакомых.

– Сомнительно, чтобы у нас были общие знакомые. Мы с вами заняты в различных, так сказать, сферах… – Морошкин округлым движением рук попытался картинно изобразить сферы занятости.

– Ну почему же? – возразил старичок с самолюбивым достоинством. – В поездах разные люди ездят. И говорят о многом весьма любопытном и поучительном – так что я всего понаслушался. Имею опыт по части самых различных сфер, как вы выразились, и особенно сферы небес Тушита, где вам еще предстоит побывать. Из этого следует, что буддизмом я интересуюсь так же, как и вы.

– А откуда вам известно, что меня интересует буддизм?

– А мне о вас все известно. В том числе и цель вашей поездки к Финскому заливу. – Старичок притворно озаботился тем, чтобы снять прилипшую к рукаву ниточку и легким дуновением губ, словно остужая чай, заставить ее поплыть в воздухе. – И какую капсулу вы в портфеле везете. С каким содержимым, так сказать.

Егор Германович слегка побледнел.

– Откуда же такие сведения?

– Вот побываете на небе Тушита и тоже многое узнаете.

– О небе Тушита я кое-что читал. Если не ошибаюсь, там обитает Будда Грядущего, который скоро должен явиться.

– И Будда Грядущего – Майтрея, и многие бодхисаттвы, и, между прочим, ваш собственный старший братец Прохор. – Старичок опустил глаза, не желая говорить больше, чем сказано.

– Как?! Вы слышали о моем брате?

– И не только слышал, но и видел его не раз. Он ведь тоже, бывало, ездил в Ленинград на дневном поезде. Но тс-с-с. Это пока секрет. Даже не секрет, а величайшая тайна. Не побоюсь сказать: военная тайна, поскольку перед концом времен предстоит грандиозное сражение, как в «Махабхарате» между пандавами и кауравами.

– Проводникам, однако, сия тайна известна.

– Не всем, дорогой мой, не всем. Но мне известна. Я ведь по этой части тоже начитан. Даже одно время преподавал в некоей Высшей школе. – Старичок устремил взор горе, к потолку вагона. – Но бросил это дело, поскольку теперь мое призвание – быть проводником дневного поезда.

– Это звучит символично. Ваше имя, простите?

– Будмайер. Или Будда Майтрея, как меня другие проводники зовут. Не без почтения, надо сказать, зовут. Уважают.

– Вы-то заслуживаете уважения, а они… Ну, и шутники выискались! Какое вам прозвище придумали! И о чем же еще сейчас в поездах говорят? Поделитесь опытом.

– Буддизм утверждает, что личный опыт другому передать нельзя. Говорят же все больше об Апокалипсисе, воскресении мертвых и жизни будущего века.

– Неужели? Вот уж не думал… Но это же христианство. Из Символа Веры: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь». К буддизму отношения не имеет.

– Ошибаетесь. Имеет, и самое прямое.

– И какой она будет, по буддийским понятиям, эта будущая жизнь?

– Уверяю вас, прекрасной. Большего пока сказать не могу. Не уполномочен высшими сферами.

– Не уполномочены, но так говорите, словно знаете наверняка.

– Да уж знаю, поскольку я, с позволения сказать, вестник этой жизни. Как это у вас поется, «еще в полях белеет снег, а воды уж весной шумят». Красивый романс! У нас в психлечебнице очень любят его слушать. – Он притворно спохватился и приложил ладонь ко рту. – Ах, ах, кажется, я проговорился! Поэтому вернемся к будущей жизни. Для нее такие старички, как я, очень даже годятся, поскольку они блаженны, как ваш Августин, нареченный Блаженным, хотя для многих – тех, кто попроще, – он был сумасшедшим.

– Что-то я не слыхал такого об Августине.

– Был, был. Это доподлинно известно. Вот и вы можете меня для простоты считать сумасшедшим, поскольку мое время еще не наступило. Извольте, я не обижусь. Вызовите карету скорой помощи, бригаду врачей, чтобы меня обрядили в смирительную рубашку. Так ведь не раз уже бывало.

– Неужели?

– Да, чего уж там скрывать… всякое бывало. Но уж как оно наступит, мое время, уверяю вас: вы меня еще вспомните, – сказал старичок, хитровато улыбнулся и то ли подмигнул Егору Германовичу сощуренным, рябоватым глазком, то ли тому это просто показалось.

– Вопрос: когда? Когда наступит?

– Об этом не спрашивают. Это в ведении высших сфер. Что-то мы сегодня… все сферы, сферы… Однако поезд задерживается отправлением. Непорядок. Дневной должен следовать точно по расписанию. А то минута задержки – всего минута, и никакого вам Апокалипсиса, никакой будущей прекрасной жизни. Так что вы извините, но мне надо выяснить. – Старичок встал с кресла и раскланялся, словно артист перед публикой, извиняясь за то, что на некоторое время – до наступления Апокалипсиса – покинет своего собеседника.

12 октября 2022 года