– Кирочка, у меня для тебя подарок, – протягивает сестренка, расплываясь в улыбке. – Вернее, у нас Олежек, ты скажешь или я?
– Давай ты, – деловито протягивает мой муж.
– Я беременна, дорогая! От твоего мужа. Теперь мы все будем счастливы, да? Ну, сколько можно убиваться? Я овдовела, ты потеряла сына... Ты станешь малышу второй мамой. Я выйду на работу, а ты будешь заботиться о мелком. Олег, ты не против, если Кира станет крестной?
– Я только за, – одобрительно кивает предатель.
Что может быть страшнее, чем восемь месяцев ждать вестей о пропавшем без вести сыне?
Только преподнесенное как подарок предательство самых близких.
В один миг я лишилась всего – семьи, сестры и матери, охотно поддержавшей предателей.
Они думали, что сломали меня? Они ошиблись...
Глава 1.
*Кира*
Ровно сорок один год назад я родилась…
Паркуюсь возле «Люмьера» и глушу мотор. Поправляю прическу, глядя в зеркало заднего вида, губы подкрашиваю… Может, все это зря? Ресторан, банкет, музыканты… Интересно, Мишенька бы меня осудил? Черт… Зачем я только согласилась отмечать днюху? Сорок один ведь – не сорок пять… Ладно…
Припудриваюсь, пытаясь выдавить улыбку… Получается плохо… Да и как получится, если восемь месяцев мой сын числится пропавшим без вести…
Жив, погиб, в плену? Я во все двери стучусь, а в ответ – тишина… Восемь месяцев ада, неизвестности…
Нет, зря все это… Неправильно, жестоко, но…
Я обещала мужу, что позволю родне организовать для меня этот дурацкий праздник. Ладно... Они же, наверное, старались?
Выхожу из машины, завязывая на ходу пояс плаща… Прохладный апрельский воздух бьет в лицо, взвивая волосы и полы нового, шелкового платья темно-голубого цвета, купленного Олегом специально для этого вечера…
«Ты должна отвлечься, Кира. Ради меня и памяти Миши…»
«Памяти? Он еще не умер, Олег! Он жив, я чувствую!».
Господи… Похоже, его все уже похоронили…
Вхожу в залитый теплым светом зал ресторана. Здесь я впервые. Меня тут же встречает Олег с огромным букетом розовых пионов – моих любимых… На нем стильный, темно-серый пиджак, отполированные до блеска туфли, блестящие часы – их он надевает по особым случаям...
– С днем рождения, любимая, – шепчет он, целуя меня в щеку. – Ты прекрасна. Как на работе? Не долго тебя твои мертвяки мучили?
– Спасибо, милый. Еле сбежала от всех…
Он берет меня под руку и ведет в отдельный зал.
– Ого! Я смотрю, ты здорово постарался, – удивленно распахиваю глаза я. – Ресторан просто… бомба.
– Все потому, что я до смерти тебя люблю, – расплывается в улыбке Олег.
Все уже в сборе: мама, моя младшая сестра Лена, лучшая подруга Света, мои коллеги – Тамара Игнатьевна и Катя, дядя Семен с женой и детьми… Они вскакивают, аплодируют, выкрикивают поздравления.
Звенят бокалы, на столе дымятся тарелки с едой.
– Кирочка, доченька, с днем рождения! – обнимает меня мама. В ее глазах блестят слезы. Знаю, что она тоже страдает, но держится куда лучше меня.
– Племяшка, с днюхой!
– Счастья, Кира Васильевна! Крепкого здоровья!
– Ты сегодня королева, сестренка! – выкрикивает Лена.
Она светится изнутри. Похудевшая, осунувшаяся после смерти мужа, сегодня она выглядит… счастливой. Ленуся нарядилась в легкое кремовое платье, подчеркивающее ее тонкую талию.
– Спасибо, родная. Ты тоже прекрасно выглядишь.
Мы садимся за стол. Олег разливает шампанское, гости произносят тосты. Я механически киваю, чокаюсь и держу улыбку приклеенной… Мысли где-то далеко, с Мишей. Ему всего девятнадцать… Было, когда он ушел воевать.
– Кира, а у меня для тебя особенный подарок, – голос Лены вырывает меня из задумчивости.
Наконец-то, Ленка ожила… Ее муж Игорь погиб на фронте полгода назад… Я, грешным делом, думала, что она сломается после утраты, не сможет начать заново… Теперь же мне радостно видеть ее сияющей…
Все замолкают. Олег ободряюще кивает, мама сжимает салфетку. Света смотрит с любопытством. Дядя Семен прекращает жевать, откладывая вилку…
– Какой подарок, Леночка? – выпаливаю я. – Вы и так организовали для меня банкет, я... Я совсем не планировала отмечать.
Сестра поднимается и, радостно похлопав в ладоши, сгребает меня в объятия.
– Я беременна, Кирочка!
Мама всхлипывает, прикрывая рот рукой, Олег улыбается, гости ободряюще ахают…
– Лена… я… я рада за тебя, – шепчу я. – После всего, что случилось… Это… это чудо.
Детей с Игорем у них не было… Я боялась, что после его смерти Лена никого к себе не подпустит. Выходит, ошиблась? Странно, почему Лена не говорила раньше, что завела мужчину?
– Это не все, Кира, – дрожащим шепотом добавляет она. – Отец ребенка… это Олег, твой муж.
Что?
Мир вокруг меня рассыпается на миллионы осколков. Это что, вообще? Ощущение, будто ее слова – попавший в кровь токсин… И прямо сейчас он циркулирует во мне, отравляя организм… Я врач и слишком хорошо знаю, как все происходит…
Звуки тонут в вязкой тишине… Я вижу только их лица – сияющее лицо Лены, счастливое – Олега и одобрительно-плаксивое лицо мамы…
Это же шутка, да? Такого просто не может быть…
– Что… что ты сказала? – скрипуче протягиваю я. Прокашливаюсь и повторяю вопрос. – Это же шутка, да? Вы решили меня разыграть?
– Кира, пойми! – взмаливается Лена, не отпуская мои руки. – Мой Игорь погиб, твой Миша, наверное, тоже… А я так хотела ребенка! Олег… Олег согласился помочь. Ради семьи! Ради всех нас! У вас же не получается, да?
– Помочь? – брезгливо одергиваю руки. – Помочь, переспав с тобой?
– Кирочка, это для нас всех, – деловито протягивает Олег, постукивая пальцами по столу. – Ты так страдала из-за Миши. Этот малыш… он станет и твоим. Ты ему будешь второй мамой. Леночка, ты же позволишь Кире воспитывать малыша? Ухаживать за ним, учить?
– Конечно, конечно, это даже не обсуждается, – тараторит Лена.
Бред какой-то… Вторая мама? Они подарят мне замену пропавшему сыну? Лжецы, предатели…
Глава 2.
*Кира*
Я будто и не выходила из секционной… Воняет так же – разложением, трупом… Черт, я годами устанавливала причину смерти других людей, а признаков смерти собственной семьи не увидела…
– Доченька, это же счастье! – подхватывает мама. – Новая жизнь! Леночке так одиноко было. А ты… ты поможешь ей, вы вместе… Одна кровь, одна семья! Не воспринимай это так близко к сердцу. Она же твоя сестра, да и Олежек…
Меня накрывает волна ледяного ужаса. Они не шутят! Все это происходит всерьез.
Они с улыбками преподносят мне предательство, завернутое в красивую обертку «семейных ценностей».
– И долго же вы… встречались? – глядя на ошеломленных, притихших гостей, спрашиваю я.
– Пять месяцев, – расплывается в улыбке Лена. – Олежек однажды приехал меня утешить, ну и… Он очень старался, Кир… Он у тебя такой молодец… У меня ни черта не получалось забеременеть, но он помогал мне снова и снова… Иногда даже на всю ночь оставался…
Господи, меня сейчас вырвет…
Так вот, почему он уезжал «в командировки»? И все бы ничего, но Волошин утверждал, что едет в зону боевых действий искать Мишу… Я, конечно, отпускала его. Этот гад рассказывал, что некто добыл информацию о пропавших без вести солдатах, и ему «кровь из носа» нужно поехать и все проверить… С каким-то генералом встретиться, на лапу ему дать…
А я сидела без сна и гипнотизировала взглядом смартфон. Верила, что он найдет нашего сына, привезет Мишеньку домой…
А он «помогал» моей сестре зачать? Так, выходит? Нет, это какой-то сюр… Комедия абсурда просто… Такое в жизни, вообще, бывает?
– Вы… вы больные, – шепчу я, приподнимаясь на негнущихся ногах.
Стул с грохотом падает.
– Кира, ты куда? – Олег пытается схватить меня за руку. – Постой, мы же не договорили! Ты не понимаешь! Это наш шанс снова стать счастливыми!
– Счастливыми? – истерично смеюсь я. – Ты изменил с моей сестрой. Осеменил ее. И называешь это шансом на счастье? Пять месяцев, Олег! Ты предал… меня и нашего сына, ты мне отвратителен!
– Это не измена, Кира! Как тебе, вообще, не стыдно так это называть? – обиженно протягивает Лена, заламывая руки. – Ты должна быть нам благодарна, мерзавка! У тебя снова будет малыш! Ты будешь о ком-то заботиться! И я, именно я, а не кто-то собирается помочь тебе в этом! Будешь нянчить моего малыша, гулять с ним, пока я… Мне нужно поскорее вернуться на работу. В театре не станут долго ждать... Я не могу уйти в декрет, сама понимаешь.
– Кирюша, в самом-то деле… Леночка лишилась мужа, ты – сына… У вас же не будет больше деток с Олегом, а я мечтаю о внуках, – спешит заступиться за предателей мама. – Зачем Лене искать кого-то постороннего, чужого… Мало ли какая там наследственность? Все правильно они сделали… Олежек столько раз обследовался, мы уже знаем, что он здоров, а ты…
Благодарна, ага… Я должна быть им благодарна.
В глазах темнеет, во рту скапливается слюна… Меня точно сейчас вырвет… Господи, как же так? Я смотрю на их родные, любимые лица, а вижу отвратительные маски…
Они смотрят на меня с надеждой… Ждут, что я пойму, приму и стану соучастницей этого кошмара.
– А что я, мама? – сиплю я, ошеломленно моргая.
– Ты не можешь родить, дочка… Пора перевернуть страницу и жить дальше. Мишенька… Я его, безусловно, люблю, но он… Ты же понимаешь, что нашего мальчика больше нет? Сколько еще ты будешь страдать? Сейчас время такое… сложное…
– Нет, мама! – кричу я, встречая испуганные взгляды гостей – они молчат, не решаясь высказаться или принять чью-то сторону. – Я мать и чувствую, что Мишка жив… А вы все… Вы предатели! Отвратительные, гадкие мерзавцы… Я вас ненавижу!
– Когда-то ты поймешь, что я пошел на это только ради тебя, – театрально закатывает глаза Олег.
– Представляю, как ты мучился, делая моей сестре ребенка! Еще и столько времени…
Из-за стола поднимается Света…
Кажется, она, наконец, отмерзает… Или осознает, что все происходящее – не фарс, а реальность… Омерзительная в своем цинизме реальность…
– Кира, я поеду с тобой. Не желаю больше оставаться здесь. Это же… Честное слово, я думала, твоя сестренка репетирует новую роль, но… Сценаристы до такого не додумаются. Поедем?
– Да, Свет. Спасибо… Олег, тебе не стоит сегодня ехать домой, – бросаю, обводя взглядом гостей. – Я не готова разговаривать с тобой. Разрешаю тебе переночевать у Лены, – с ноткой цинизма добавляю я.
– Кира, еще раз с днем рождения, – поднимается дядя Семен. – Регина, мы тоже едем. Не хочу оставаться здесь. Аня, прости, но это… перебор, – качает он головой, глядя на маму.
– Спасибо, дядя Сема. Мы поедем…
– И мы поедем, Кира Васильевна, – произносят мои коллеги.
– Спасибо вам... И простите за все.
На ватных ногах бреду к выходу… Наверное, то, что я сейчас чувствую – травматический шок или инфаркт, не иначе… Все будто на второй план отступает… Остается пульсирующая, рвущая на части боль. Я теперь совсем одна в этом мире, всех потеряла – мужа, сестру и маму… Никого нет рядом.
– Кира, тебе нельзя за руль, моя хорошая, – тормошит меня Света. – Я поведу.
– Светка, как же так? Это точно не роль? Она не прикидывалась?
– Гадина она, дрянь… Недолго мужа оплакивала, за твоего принялась… Кир, поедем ко мне?
– Свет, я сама поеду искать Мишу. Все это время я верила ему, понимаешь? Думала, что Олег ездит по гарнизонам и ищет Мишку… А он ребенка этой дуре делал… Интересно, что бы она сказала, согласись я его воспитывать? Отдала бы мне его?
– Конечно, нет, – фыркает Света, выруливая с парковки. – Она подговорила Олежека преподнести тебе новость под соусом заботы, прекрасно осознавая, КАК ты ее воспримешь… И ребенка она никогда не отдаст. Она же не дура? Что будет дальше, Кирюх?
– Развод, Свет… Только развод. И мой отъезд куда-нибудь подальше… – бездумно глядя в ночное окно, отвечаю я.
Глава 3.
*Кира*
Квартира Светы встречает нас тишиной и запахом кофе. Подруга, не говоря ни слова, включает чайник и заваривает чай с мятой...
– Пей. Не для удовольствия, сама понимаешь… В качестве анестезии.
– Тебе это твои беременяшки подогнали? – грустно улыбаюсь я.
– Нет, милая... Они только конфетками балуются. У меня вон... целая стопка лежит.
Мы с Полонской вместе учились в медицинском, но она выбрала профессию во всех смыслах более душевную: помогает появиться на свет малышам, ведет беременности… Меня же в свое время потянуло на расследования… Увлеченная детективами и рассказами папы, на третьем курсе медакадемиии я заочно поступила на юрфак. И, вуаля…
Я судебный медик, а Светка гинеколог. Жизнь и смерть…
Только как я могла не видеть всего этого так долго? Не чувствовать… Спать с предателем в одной постели, готовить ему завтраки, целовать…
Послушно делаю глоток. Жидкость обжигает горло, но внутри, кажется, ничего не теплеет – все безвозвратно вымерзло...
– Они что, правда думали, я скажу «спасибо»? – протягиваю сипло. – «Спасибо, дорогие, что врали у меня за спиной, пока я с ума сходила от неизвестности. Спасибо, что решили заменить мне сына, как сломанную игрушку».
– Они не думают, Кир, – жестко отвечает Света, садясь напротив. – Они просто эгоисты. Каждый решает свою проблему. Ленка хотела ребенка и мужика, Олег хотел… черт его знает, чего он хотел. Убежать от твоего горя, наверное. А мама… твоя мама всегда была немного не в себе, прости. Для нее главное – «чтобы все как у людей» и род продолжался. У них своя, извращенная логика. Они не злодеи из фильма. Они… слабые, подлые люди, кто обернул свою подлость в заботу.
Ее слова – жестокие, но отрезвляющие. Светка права... Они не монстры, а хуже… Монстра можно хотя бы понять, у него есть мотив. А у этих… у этих лишь собственная похоть и удобство.
– Кира, ты сильная… – сжимает мои ладони Света. – Ты – человек, врач, ты…
– Ленка всегда говорила, что нормальный человек не может ковыряться в трупах. Намекала, что у меня отклонения, – горько усмехаюсь я.
– Надеюсь, ты не принимала ее слова всерьез? Кем надо быть, чтобы… Пять месяцев, Кир… Поверить не могу…
Брошенный на стол, смартфон вибрирует. На экране высвечивается «Муж». Какой он мне муж? Муж – человек, который должен быть крепостью и опорой. А моя крепость рухнула…
Я сбрасываю вызов. Телефон тут же вибрирует снова.
«Мама». Сбрасываю.
«Лена». Сбрасываю и включаю авиарежим.
– Они не отстанут, – констатирует Света.
– Я знаю. Именно поэтому мне нужно действовать быстро.
– Что ты задумала? – Света подается вперед.
– Он врал мне про поиски Миши. Все эти месяцы он врал. Говорил, что едет в Ростов и Белгород, что у него есть выходы на каких-то волонтеров, военных… А сам кувыркался с моей сестрой.
Горечь снова подкатывает к горлу.
– Но ведь он не мог врать про все. Какие-то имена, контакты, места он должен был упоминать и... создавать видимость деятельности.
– И что? – не понимает подруга.
– А то, что раз он не искал, значит, искать буду я. Сама. Поеду по тем же городам, найду тех же волонтеров. Только я буду делать это по-настоящему.
Света смотрит на меня с восхищением и ужасом одновременно.
– Кира, ты с ума сошла? Одна? Куда ты поедешь? Это опасно! Да и… Тебе нужно оформить развод, разделить имущество… Ты же не собираешься дарить этим гадам все?
– Ты права, – выдыхаю я. – Но я все равно поеду… Я не могу отказаться от надежды, что Миша жив, Свет.
– Это же так опасно, Кир…
– А здесь не опасно? Здесь мне в лицо улыбаются предатели и заживо хоронят моего сына… Там, по крайней мере, все честно. Есть враг, свои и надежда на жизнь. А здесь… здесь только гниль. К слову, я же могу пригодиться в госпиталях?
– Поедешь, да… Но не прямо сейчас же?
– Можно я останусь у тебя? – спрашиваю я.
– Глупый вопрос. Конечно, оставайся сколько нужно.
Уснуть ни черта не получается… Не могу перестать думать о них… Как ни пытаюсь, перед глазами всплывают их наглые, улыбающиеся лица…
Ворочаюсь на диване в гостиной, гадая, с чего начать? Развод, раздел имущества… Светка права – я ни за что не уступлю сестре шикарную квартиру в элитной новостройке. Ее муженек, царствие ему небесное, был игроком и проигрывал все, что мог… Лена живет в задрипанной однушке на окраине и… Спит и видит, как занять мои хоромы.
Надо бы поискать хорошего адвоката среди своих и поручить все ему…
Светка будит меня, кормит вкусным омлетом, отпаивает крепким, свежесваренным кофе…
– Ты уверена, что справишься одна? – с тревогой спрашивает подруга.
– У меня нет выбора, Свет. Мне нужно забрать вещи и ноутбук Олега. Вся его «легенда» там. Имена, фамилии, локации…
– Я отвезу тебя и подожду внизу.
– А твои беременяшки?
– Я сегодня во вторую смену. Кир, ты думаешь, его контакты, они... настоящие?
– Проверю...
Дорога до нашего дома кажется вечностью. Машина Олега стоит на парковке. Значит, он здесь, черт бы его побрал!
Ну, хорошо. Так даже лучше. Он задолжал мне разговор по душам…
Глава 4.
*Кира*
– Я подожду здесь. Если через пятнадцать минут не выйдешь – поднимусь, – бросает Света, не глуша мотор.
– Ну, ладно… Спасибо, Светуль.
Киваю и выхожу под моросящий утренний дождь, втянув голову в плечи. Квартира встречает меня напряженной тишиной. Кажется, что и нет здесь никого, но… Из гостиной струится аромат кофе… Сбрасываю обувь и тихонько вхожу... Олег сидит на диване, закинув ногу на ногу и попивая кофе… Выглядит он подозрительно спокойным, расслабленным. Завидев меня, он неторопливо ставит чашку на столик.
– Я так и думал, что ты приползешь утром, – усмехается он. – Перебесилась?
Меня словно бьет током… В нем нет ни капли раскаяния…Это же просто… Абсурд, нелепица…
– Я пришла за вещами и документами, – холодно отвечаю я, проходя мимо него в спальню. Бежать из города я не собираюсь – просто хочу посмотреть на его реакцию.
Олег вскакивает и идет следом, преграждая мне путь к шкафу.
– Хватит ломать комедию, Кира. Ты вчера устроила отвратительную сцену при гостях. Опозорила меня, довела Лену до слез. А ей, между прочим, волноваться нельзя. Она носит моего ребенка. Нашего ребенка, если бы ты включила мозги. Ты же понимаешь, что она легкомысленная? Актриса, одним словом… Какие ей дети? А так… Ты бы воспитывала мелкого, кормила его, коленки мазала зеленкой… Или что еще мамаши делают?
Я замираю. Внутри все скручивается от тошноты.
– Отойди от шкафа, Олег.
– А то что? – он кривит губы в издевательской ухмылке. – Слушай сюда, страдалица. Я пять месяцев терпел твой траур. Ты превратилась в ходячего мертвеца! Приходишь из своего морга, а от тебя несет формалином и трупами! Ты не жена, а тень! С тобой в постели лежать невозможно…
Его слова бьют наотмашь, но боли нет… Лишь неразбавленное, первобытное отвращение к существу, с которым я прожила столько лет. Как я могла не замечать всего этого?
– И поэтому ты решил трахать мою младшую сестру? – цежу я, глядя ему прямо в глаза. – Под предлогом того, что ищешь моего пропавшего сына?
– Да твой сын мертв! – орет Олег срываясь. Лицо его краснеет, на шее вздувается вена. – Умер он, понимаешь?! Его разорвало на куски, от него даже жетона не осталось! Все это понимают, кроме тебя, сумасшедшей! Ты одержима!
Моя рука взлетает сама собой. Звонкая пощечина обжигает щеку Олега, а голова дергается в сторону.
– Не смей, – шепчу я страшным голосом. – Не смей хоронить моего мальчика.
Олег медленно выдыхает, прижимая ладонь к раскрасневшейся щеке… В его глазах плещется чистая, неприкрытая злоба. Маска заботливого мужа слетает окончательно.
– Ах ты дрянь… – шипит он, потирая щеку. – Ты думаешь, ты кому-то нужна? Сорокалетняя, бесплодная, истеричная баба? Да я одолжение тебе делал, когда жил с тобой! Лена молодая, горячая, она смотрит на меня как на бога! Она дала мне то, что ты не могла дать – здоровую жизнь и наследника! А ты можешь дальше обниматься со своими трупами!
– Отлично, – я отталкиваю его в сторону, открываю ящик комода и вынимаю папку с документами. – Раз я такая никчемная, ты, несомненно, будешь рад разводу.
Олег презрительно фыркает, скрещивая руки на груди.
– Развод? Валяй. Только учти, Кирочка, эта квартира куплена в браке. Твоя машина тоже. Ты вылетишь отсюда с голой задницей. Все придется продать. Я даже вилки из сервизов разделю поровну.
– Подавись ими, гад, – бросаю я, скидывая в спортивную сумку белье и одежду. – Мы все поделим по закону. А вилки и сервизы можешь забрать себе! Завтра же я найму лучшего адвоката в городе и вытрясу из тебя все, что смогу. Ты заплатишь за все, Волошин! За каждую «командировку», которую ты проводил между ног моей сестры.
– Адвоката она наймет! – Олег заливается презрительным смехом. – На какие шиши? На зарплату патологоанатома? Я тебя по судам затаскаю, ты меня еще умолять будешь, чтобы я тебя обратно пустил!
– Не дождешься. Я развяжу себе руки. Оформлю развод, заберу свою долю и уеду.
– Куда ты уедешь? Кому ты нужна?! – он снова преграждает мне выход из спальни. – И не надейся, что я съеду, поняла? Я здесь прописан! Меня отсюда разве что вперед ногами вынесут!
– Я уеду искать сына. Но сначала я уничтожу тебя. Чтобы ни ты, ни твоя подстилка Леночка не получили ни копейки из моих денег.
Я вижу, как в его глазах мелькает тень беспокойства. Он привык, что я всегда покладистая, спокойная…
– Ты больная, – выплевывает он, отступая на шаг. – Реально больная на всю голову.
– Выздоравливающая, – поправляю я.
Застегиваю сумку, вешаю ее на плечо. Проходя мимо него в прихожую, я на секунду останавливаюсь у нашего большого аквариума. Экзотические рыбки, которых он так лелеял, плавают в кристально чистой воде.
Я смотрю на свою правую руку и… медленно стягиваю обручальное кольцо.
– Знаешь, Олег, – говорю я, не глядя на него. – Вчера я думала, что моя жизнь разрушена, а сегодня понимаю, что из нее просто вынесли мусор. Не думай, что я покидаю квартиру насовсем. Заскочу к участковому, оформлю запрет на проживание… посторонних лиц. Не хочу, чтобы Лена пачкала здесь все… Не вздумай привести ее, понял? Я пока поживу у Светы.
Бросаю кольцо в воду… Оно камнем опускается на дно, зарываясь в декоративный песок.
– Ты совсем чокнутая?! – визжит Олег, бросаясь к стеклу. – Бедные рыбки! Оно же грязное!
Я не отвечаю. Открываю входную дверь и выхожу на лестничную клетку…
Нужно сегодня же наведаться к участковому… А потом поехать в военкомат… Господи, сколько же времени потеряно, и… Все из-за него…
Глава 5.
*Кира*
Вылетаю из подъезда, словно ошпаренная… Холодный дождь мгновенно остужает горящие щеки. В ушах пульсирует, перед глазами все еще мелькает его ухмыляющаяся рожа… И слова его – злые и обидные, успели впиться в сердце занозой… Неужели, Олег вправду так думает обо мне?
– Ну что? Живая? – мрачно спрашивает Света, вглядываясь в мое лицо.
– Более чем. Он счастлив, Свет, – выдыхаю я. – Считает, что сделал мне одолжение, представляешь? Я бесплодная, старая истеричка, а он меня спас, оплодотворив мою сестру и наградив, пусть не сыном, но… племянником… Знаешь, что он мне сказал? Лене нужно вернуться в театр, а мне… Они милостиво позволят менять их малышу подгузники… Леночка будет строить карьеру, а я... Мне пора бросить ковыряться в трупах и начать заниматься чем-то сто́ящим!
– Ага, щас-с! Какая же он мразь. Я убью его, Кир, честное слово.
– Не надо, пусть живет… Мне нужен адвокат, Свет. Не просто адвокат, а зверь. Хочу, чтобы он сожрал Олега со всеми потрохами.
– Есть такой, – тут же отзывается подруга, выезжая со двора. – Марк Захарович Вайнштейн. Он бывшего мужа моей пациентки по миру пустил так, что тот до сих пор икает. Дорогой, циничный, но свое дело знает. Выжмет из Олега все до последней капли. Звоню ему прямо сейчас? Или ты…
– Звони, – киваю я, откидываясь на сиденье и прикрывая глаза. – А номер тебе кто подогнал?
– Так, пациентка…
– Мои пациенты не такие разговорчивые, – горько усмехаюсь я.
Света договаривается о встрече с Вайнштейном на вечер.
– Свет, мне на работу надо.
Подруга отрывается от телефона и смотрит на меня как на сумасшедшую.
– Какая работа?! Ты в своем уме? Кир, я серьезно... Может поедешь ко мне? Поплачешь, отдохнешь? Договорилась на шесть вечера, ты придешь? Адрес скину в смске.
– Я не могу рыдать. Если я сейчас начну, то просто… Мне нужно сохранить трезвость ума и… Мне нужны деньги на адвоката и на… поиски Миши. Буду работать без выходных, брать дежурства в отделе криминалистики и… В общем… Отвези меня, пожалуйста. А вечером я приду, точно приду…
– Ладно…
– Свет, а какие у него расценки? Может, я не потяну?
– Потянешь, Кир. Мне тут одна идейка пришла, но... Я все обдумаю, потом поделюсь.
– Окей.
Бюро судебно-медицинской экспертизы встречает меня привычной тишиной… Переодеваюсь в белый халат и иду в лабораторию.
Тамара Игнатьевна, наша заведующая, и молоденькая лаборантка Катя уже на месте. Они обе были вчера в ресторане.
– Доброе утро, – бормочу я.
Катя опускает глаза, а Тамара Игнатьевна, женщина суровая, но справедливая, смотрит прямо и испытующе.
– И тебе не хворать, – хмурится Тамара.
– Что у нас сегодня? – спрашиваю я буднично – словно вчера ничего не случилось.
– У нас утопленник из городского пруда и ножевое с ночного дежурства, – сухо докладывает Тамара Игнатьевна, а потом подходит ко мне ближе. – Кира, брось. Мы же не чужие люди. Как ты?
Как я? Да никак… Ощущение, будто все это не со мной происходит…
– Я в порядке, Тамара Игнатьевна. Рабочий момент.
– Рабочий момент – это когда скальпель затупился, – отрезает она. – А то, что было вчера, – подлость высшей пробы. Слов нет, одни эмоции…
– Мы так за вас переживали! – встревает Катя, в ее глазах стоят слезы. – Это же… это просто чудовищно! Ваша сестра… а муж… Как можно быть такими бессердечными?
– Тебе бы отгул взять, Кира. Отлежаться.
– Не могу, – я качаю головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Я сегодня утром была дома. Он… он сказал, что Миша мертв. Что от него даже жетона не осталось… И… Я должна быть благодарна за нового ребенка.
В лаборатории повисает тяжелая, как грозовое облако, тишина, нарушаемая лишь гулом холодильников.
Тамара Игнатьевна подходит ближе и ободряюще похлопывает меня по плечу…
– Он трус, Кира. А трусы говорят, что им удобно. Он мысленно похоронил сына, чтобы оправдать свою грязь и спать спокойно. Не позволяй ему хоронить и твою надежду. Ты мать, и твое сердце знает лучше, как поступать…
– Но это так больно… – шепчу я, и слеза все-таки скатывается по щеке.
– Конечно, больно! – подхватывает Катя, протягивая мне салфетку. – Кира Васильевна, если вам что-то нужно – только скажите! Мы все сделаем! Хотите, мы этого урода встретим после работы? У моего парня друзья такие… крепкие.
Я невольно улыбаюсь сквозь слезы.
– Спасибо, Катюша. Не надо. Я справлюсь другими методами.
– Правильно, – кивает Тамара Игнатьевна, сжимая мое плечо. – Бей их по самому больному – по кошельку и репутации. А мы тебя прикроем. Иди, умойся. А потом бери ножевое. Мы с Катей утопленником займемся.
Я киваю, благодарно глядя на них. Я вовсе не одна, нет… У меня есть крепкий тыл. И здесь, среди холодных столов и микроскопов, в окружении смерти, я чувствую больше жизни и поддержки, чем в собственной семье.
Иду в ординаторскую, умываюсь ледяной водой и смотрю на свое отражение.
Война началась, долгие родственники…
Глава 6.
*Кира*
Рабочий день пролетает в тумане… «Ножевое» оказывается простым – пьяная ссора, один точный удар в сердце. Наверное, и мое сердце подверглось такой же атаке, только словесной…
Я заканчиваю с документацией, когда в дверь лаборатории заглядывает Катя – вид у нее встревоженный.
– Кира Васильевна… к вам тут… мама ваша пришла.
Внутри все обрывается. Мама? Здесь? Она терпеть не может наше бюро…
– Я не могу ее принять, Катя. Скажи, что я на вскрытии.
– Я сказала… Она не уходит. Говорит, что будет ждать, сколько потребуется. Сидит в коридоре на скамейке. Тамара Игнатьевна пыталась ее выпроводить, так она чуть ли не плачет…
Я тяжело вздыхаю. Она не уйдет. Она устроит здесь сцену, и об этом будет гудеть все бюро.
– Ладно. Проводи ее в ординаторскую. Я сейчас подойду.
Я несколько секунд стою, прислонившись лбом к холодной кафельной стене и собирая себя по кускам. Надеваю маску непроницаемости.
Черт бы побрал любимых родственничков…
Мама сидит на диване, сжав в руках сумочку. Она выглядит измученной, уставшей… Наверное, всю ночь не спала, успокаивая Лену…
При виде меня она тотчас вскакивает.
– Кирочка, доченька! Я так волновалась, ты на звонки не отвечаешь!
Она пытается меня обнять, но я уворачиваюсь.
– Не надо, мама. Что ты здесь делаешь?
– Как что? – она всплескивает руками, и в ее голосе звенят обиженные нотки. – Я пришла с тобой поговорить! Ты вчера убежала, ничего не поняв! Мы же семья, мы должны держаться вместе, особенно сейчас!
– Семья? – я горько усмехаюсь. – О какой семье ты говоришь? О той, где муж спит с моей сестрой, а родная мать называет это «счастьем»?
– Не передергивай, Кира! – ее голос становится жестче. – Ты ведешь себя как эгоистка! Ты подумала о Лене? Она беременна, ей нельзя волноваться! Она всю ночь проплакала из-за твоей выходки! А Олег? Он же для тебя старался! Для всех нас!
Я смотрю на нее и не узнаю́. Каждое ее слово походит на ковыряющийся в свежей ране скальпель…
– Старался? Мама, он мне врал! Пять месяцев он врал, что ищет Мишу, а сам кувыркался с ней в постели! Как ты можешь его защищать?
– А что ему оставалось делать?! – взвизгивает она. – На тебя смотреть? Ты же иссохла вся от горя! Ты перестала быть женой! Ты только и делаешь, что страдаешь! Мужчине нужна забота, ласка, продолжение рода! Лена дала ему это! Она спасла вашу семью!
– Она ее уничтожила. А ты ей в этом помогла.
– Я?! – мама прижимает руку к груди, изображая сердечный приступ. – Да я только о вас и думаю! Я мечтаю о внуках! Мишенька… наш мальчик… его больше нет, Кира! Пойми ты это наконец! Нужно жить дальше!
– Он жив. Я это чувствую.
– Нет! – почти кричит она, и в ее глазах мелькает отчаяние. – Нет, Кира! Олег же ездил! В самом начале, один раз, он ездил по-настоящему… Нашел там одного командира, тот ему и сказал… Вся их группа попала под страшный обстрел, почти никто не выжил! Надежды почти нет, дочка! Почти нет!
От ее слов кровь стынет в жилах. Я смотрю на нее, не веря ушам... Значит, они… Они ВСЕ знали?! Скрывали от меня правду?
– Что… что он сказал?
– Сказал, что надежды мало, – всхлипывает мама. – Олег не хотел тебя ранить еще сильнее, он скрыл это! Чтобы уберечь тебя… Он решил, что лучше тебе ничего не знать и жить с призрачной надеждой, чем услышать страшную правду!
– Уберечь? – вымученно вздыхаю я. – Он услышал не «почти нет надежды», а «он точно погиб». И вместо того чтобы искать дальше, цепляться за один шанс из десяти, он побежал утешаться к Ленке?! Это ты называешь «уберечь»?!
Мой голос срывается на крик.
– И ты… ты знала? Ты все это время знала и молчала?!
Мама отшатывается, ее лицо белеет.
– Я… Олег сказал, что так будет лучше… Для всех… Мы решили, что этот ребенок… он поможет тебе пережить… Ты же не можешь больше родить, милая. Вот мы и подумали, что… Леночке нужно возвращаться в театр, играть… А тебе… Сколько можно дышать вонью и ковыряться в трупах? Занялась бы воспитанием малыша, пока Лена...
– Вы решили? – перебиваю я, чувствуя, задыхаясь от гнева. – Вы сговорились и решили за меня, что мой сын мертв? Вы построили свое грязное маленькое счастье, даже не убедившись, что он погиб?
– Прекрати! Это не так! – лепечет она.
– Уходи, мама, – сиплю я хрипло.
– Что? Что ты сказала?
– Я сказала, уходи. Отсюда и из моей жизни. Я не хочу тебя больше видеть. Ни тебя, ни Лену, ни Олега… Для меня вас больше нет. Вы все – соучастники. Вы… предатели, мерзавцы!
– Да как ты смеешь! – возмущенно выкрикивает она. – Неблагодарная! Я тебе жизнь дала… А ты… ты готова разрушить все из-за своей гордыни! Ты пожалеешь об этом, Кира! Останешься совсем одна со своими мертвецами!
– Я уже давно одна, – отвечаю я. – Просто поняла это только вчера. А теперь уходи. Иначе я вызову охрану.
Мама смотрит на меня с ненавистью, поджимает губы, разворачивается и, хлопнув дверью так, что со стены падает картина, уходит.
Дверь тихонько открывается. На пороге стоит Тамара Игнатьевна с двумя чашками дымящегося чая.
– Я все слышала, – говорит она, протягивая мне одну. – У меня нет слов. Просто нет слов.
Я беру чашку, пальцы не слушаются. Ощущение, будто я… замерзла… В лед превратилась…
– Они похоронили его. Они все вместе его похоронили…
– Они похоронили свою совесть, – жестко обрывает Тамара Игнатьевна. – А ты, Кира, должна жить и искать сына… Теперь у тебя есть еще больше причин его найти и ткнуть их всех носом в их ложь.
Я делаю глоток горячего, сладкого чая, медленно приходя в себя…
– Вы правы. Я сейчас же позвоню адвокату.
– Кира, погоди… – касается моей руки Тамара Игнатьевна. – Ты же хирург, так?
– Да, но… А вы… Вы хотите…
– В зоне военных действий нужны хирурги. Патологоанатомы тоже нужны. Ты покрути эту мысль…
– Хорошо. Как я сразу не догадалась, что можно поехать туда не в качестве матери пропавшего солдата…
Глава 7.
*Кира*
За окном мелькают огни города, накрапывает дождь, спешат к автобусной остановке люди… Наблюдаю за вечерним пейзажем, не переставая думать...
Интересно, как мои родственнички спят ночью? Неужели, их ничего не мучит? Как, вообще, так можно?
Слова матери стучат в висках, как молот по наковальне. «Надежды почти нет». «Он не хотел тебя ранить». «Мы решили, что так будет лучше».
– Ты как? – тихо спрашивает Света, не отрывая взгляда от дороги.
– Нормально, – отвечаю глухо. – Я поняла одну вещь, Свет. Они не просто предали меня, они… Они хотели, чтобы Миша был мертв.
– Кир, не надо… Почему ты так решила? Он же сын и внук, он…
– Олег понимает, что Мишка никогда бы не одобрил его шашни с Леной и заступился за меня… Может, у них все началось раньше?
– Не накручивай, Кир. Тогда был жив муж Лены и…
– Она крутила хвостом и тогда, – отрезаю я. – Всегда была слабой на передок.
– Ну, все, все… Хватит. Скоро все закончится. Что там Тамара говорила насчет работы хирурга? Ты всерьез решила попробовать?
– Да, у меня нет другого выхода. Иначе… В статусе волонтера я мало что узна́ю…
Офис Марка Захаровича находится в старинном, каменном особняке. Светка соглашается на предложенный секретаршей кофе, разместившись на кожаном диване, я же… Нервно тереблю папку с документами, гадая, с чего начать разговор? Как правильно преподносить инфу? Нужно ли что-то скрывать или…
– Марк Захарович готов вас принять, – вырывает меня из задумчивости голос секретарши.
– Добрый вечер, – протягиваю, войдя в роскошный, просторный кабинет. – Меня зовут Кира, я вам звонила и…
– Марк Захарович, – кивает мужчина лет пятидесяти, с синими, пронзительными глазами. – У вас полчаса. Слушаю вас, присаживайтесь.
– Мой муж изменяет мне с моей младшей сестрой, Еленой, – начинаю я. – Она на втором месяце беременности от него. Вчера на мой день рождения, они… подарили мне эту новость. Преподнесли как подарок, понимаете? Сказали, что этот ребенок станет заменой моему сына Михаилу, пропавшему без вести в зоне боевых действий.
Вайнштейн слушает молча, не меняясь в лице. Разве что в его серых глазах мелькает что-то похожее на интерес.
– Цинично, – наконец произнес он. – Я бы даже сказал, новаторски. Что вы хотите, Кира Васильевна?
– Развод, – чеканю я. – Хочу забрать свою долю имущества, только и всего.
– Это выполнимо, – кивает Вайнштейн. – Что у вас в совместной собственности?
– Трехкомнатная квартира, куплена в браке. Две машины, одна на мне, другая на нем. Плюс у него свой небольшой бизнес – консалтинговая фирма. Я боюсь, что он попытается вывести активы, продать что-то или скрыть… У моей сестры очень большие аппетиты, она мечтает занять мою жилплощадь.
Адвокат делает несколько пометок в своем блокноте.
– Хорошо, я понял… План действий следующий: завтра утром мой помощник подаст в суд ходатайство об аресте его счетов. Он не сможет совершать крупные сделки, в том числе с недвижимостью… Это его отрезвит и выведет из равновесия.
– Отлично.
– Иск о разводе я составлю. А фирму он открыл в браке?
– Да.
– Замечательно. Значит, вы имеете право на долю и в ней. Мы проведем оценку и выставим ему счет. Он будет вынужден либо продать часть бизнеса, либо взять огромный кредит, чтобы с вами расплатиться.
Марк Захарович замолкает, внимательно глядя на меня.
– И… все? Так просто.
– Кира Васильевна, он не будет сидеть сложа руки. Он же у вас не дурачок?
– Господи, я уже не знаю, какой он… Раньше был умный и преданным, адекватным.
– Олег будет лгать, поливать вас грязью, попытается выставить вас сумасшедшей, потерявший связь с реальностью от горя… Его адвокаты будут давить на то, что вы сами недееспособны. Они будут пытаться сломать вас. Вы к этому готовы?
– Марк Захарович, я патологоанатом. Я каждый день смотрю на то, что остается от людей после того, как их ломают. Или убивают… Меня этим не сломать. Просто сделайте свою работу.
На губах Вайнштейна впервые появляется что-то похожее на улыбку.
– Мне нравится ваш настрой. Мои услуги стоят дорого.
– Деньги не проблема. Проблема – время. Мне как можно скорее нужно со всем этим покончить. После развода я уезжаю. Или… Если вы сможете обойтись без моего присутствия, то…
– Я сделаю все возможное, чтобы ускорить процесс. От вас мне нужна доверенность и копии всех документов на имущество. И прекратите с ним всякое общение. Теперь с вашим мужем говорить буду я.
– Да, посмотрите, вот все, что нашла дома, – я кладу на полированную поверхность стола толстую папку. – Свидетельство о браке, документы на квартиру, наши машины, выписки из банков.
– Интересно, – протягивает Вайнштейн. – Ваш муж так легко согласился взять выписку из банка? Откуда она у вас?
– Лежала на видном месте… Я так быстро собиралась, что схватила со стола все, что попало под руку. Мы скандалили…
Адвокат надевает очки в тонкой оправе и принимается перебирать бумаги…
– Так… квартира в долевой собственности, по одной второй. Стандартно, – бормочет он себе под нос. – Машины тоже. Счета… гм, интересно. Движение по счетам вашего мужа за последние полгода весьма активное. Крупные снятия наличными. Потребуем детализацию.
Он откладывает выписки и берет в руки договор купли-продажи нашей квартиры. Пробегает его глазами, потом смотрит на выписку из ЕГРН.
– Кира Васильевна, – поднимает он на меня взгляд. – Вы брали какие-либо кредиты под залог вашей квартиры?
Я отрицательно качаю головой.
– Нет. Никогда. Мы выплатили за нее всю сумму сразу, я продала тогда бабушкину дачу.
– Вы уверены? – он смотрит на меня в упор.
– Абсолютно. А что там? Выписка свежая, я ее заказала через Госуслуги и распечатала на работе.
– Сами, видимо, не читали?
– Нет, не успела, – сиплю я. – А что там?
– Квартира находится в залоге у банка. Основание: кредит на десять миллионов, заключенный шесть месяцев назад. Заемщик – ваш муж, Волошин Олег Петрович. Вы выступаете созаемщиком и поручителем. Вот, – он разворачивает экран ноутбука. – Ваша подпись.
– Откуда это у вас? Как это…
– У меня есть доступ к базе Росреестра. Но вы можете запросить через Госуслуги копию.
Я смотрю на закорючку рядом с именем Олега. Она похожа на мою, но… это не моя подпись. Ледяной ужас затапливает грудь… Зачем ему понадобилось столько денег?
– Я… я не подписывала это, – мой голос дрожит. – Это подделка.
– Вот как? – тянет он. – Что же, Кира Васильевна, поздравляю. Ваш муж не просто неверный супруг, он еще и мошенник. Как называется его фирма?
– «Вектор-Плюс». Он говорил, что помогает другим фирмам с логистикой, оптимизирует поставки…
– Понятно, – кивает Вайнштейн. – Скорее всего, деньги понадобились ему именно для этого. Времена сейчас непростые. Многие логистические цепочки рухнули. А на обходных путях, импорте и поставках санкционных товаров можно прилично заработать. Деньги рискованные, часто полулегальные, но огромные. Видимо, вашему мужу понадобился крупный стартовый капитал, чтобы влезть в какую-то очень выгодную, но мутную схему. А спрашивать разрешения у жены, рискуя единственным жильем, он не захотел. Проще было подделать подпись.
– И что теперь делать?
– Это меняет все, вы же понимаете? Это уже не просто гражданский процесс о разделе имущества, а уголовное дело. Мошенничество в особо крупном размере, подделка документов… И прочее…
– Господи… Выходит, я не смогу уехать искать сына? Останусь здесь, чтобы обивать пороги суда?
– Не торопитесь, – мягко поправляет меня Вайнштейн. – Теперь мы диктуем условия. Мы можем предложить ему сделку: он отдает вам квартиру, машину, половину прибыли от своих новых «проектов» и выплачивает моральную компенсацию, а мы не подаем заявление в полицию. Или он идет в отказ, и тогда его ждет не только позорный развод, но и вполне реальный тюремный срок.
Я сижу, глядя на поддельную подпись. Десять миллионов… Он взял их, чтобы крутить свои темные делишки, рискуя нашим домом. И все это время он лгал… Врал мне не только о Мише… Вся его жизнь, его бизнес – сплошная, отвратительная ложь.
Олег не просто предал меня. Он обворовывал меня, планируя выкинуть на улицу, оставив ни с чем.
– Нет, – говорю я тихо.
– Что «нет»? – не понимает адвокат.
– Никаких сделок, – поднимаю я на него взгляд. – Я хочу, чтобы вы использовали это и уничтожили его. И я хочу подать заявление в полицию, прокуратуру, ФСБ… Пусть его затаскают на допросы.
– Будет сделано, но… – пожимает плечами Марк Захарович, намекая на увеличение гонорара.
– У меня есть накопления, я оплачу вашу работу.
Глава 8.
*Кира*
Господи, это же просто… дно… Теперь мне кажется, что измена – цветочки по сравнению с тем, что сотворил Олег. А, может, Лена знала обо всем? Скорее всего, да…
Ее покойный муж был игроком и частенько водился со странными людьми из криминального мира… Неужели, она свела и Олега с ними?
Вылетаю из офиса Вайнштейна, не чувствуя ног… Мне плохо, воздуха не хватает… Как он мог? Это же так много… Десять миллионов… Как он провернул все это? Неужели в одиночку?
Падаю на переднее сиденье машины Светы и хлопаю дверью.
– Свет, поехали… Это кошмар… – шепчу я, глядя в одну точку.
– Кира, ты белая как стена. Что он нашел? – Света заводит мотор, с тревогой поглядывая на меня.
– Он заложил квартиру, Свет. Десять миллионов. Подделал мою подпись еще полгода назад. Он влез в какую-то логистическую схему, серый импорт или черт знает, что еще. Олег поставил наш дом под удар, он готовился. Он все это время строил запасной аэродром…
Света резко бьет по тормозам, останавливаясь на светофоре.
– Что?! Олег? Этот правильный, занудный Олег, который чеки из супермаркета хранит три года? Подделал подпись?! Кира, это же… это срок. Это реальный уголовный срок!
– Именно, – горько усмехаюсь я. – Вайнштейн сказал, что я могу потребовать у Олега добровольно выплатить мне половину в обмен на мое молчание… Но… Я хочу его уничтожить, Свет!
– Подумай, Кир… Ты потеряешь уйму времени. Мишу могу признать погибшим, тогда… все… Сама понимаешь, никто не станет подключать к поискам мертвеца людей. Пока он числится пропавшим без вести, у нас есть шанс.
– Я тоже подумала об этом, – со вздохом отвечаю я. – Марк Захарович сказал, что они без меня справятся. Мое присутствие на заседаниях не требуется. Его услуги стоят очень дорого, Свет… Придется распрощаться со всеми накоплениями ради справедливости.
– Все равно нужно все хорошенько взвесить.
Телефон непрерывно вибрирует в сумке…
«Олег», «Олег», «Мама», снова «Олег». Я не отвечаю… Вайнштейн приказал с ними не общаться – я выполняю требование… Время разговоров по душам прошло… Пусть теперь мой благоверный гадает, почему его счета внезапно заблокированы?
Проходит три дня. Живу я у Светы, хожу на работу, самозабвенно выполняя обязанности и заполняя протоколы.
Утро четвертого дня начинается не с будильника, и уж, конечно, не с кофе, а с бешеного грохота в дверь. Кто-то лупит по металлу кулаками и, кажется, ногами.
– Кира! Открывай, я знаю, что ты там, крыса подвальная! – визжит Лена.
Я вскакиваю с дивана. Света выбегает из спальни, кутаясь в халат.
– Это что, Лена? Она с ума сошла?
– Открой, – произношу я холодно. – Пора заканчивать этот цирк.
Света поворачивает замок, и Лена буквально вваливается в прихожую. Она выглядит отвратительно: тушь размазана по щекам, волосы всклокочены, пальто накинуто прямо на домашние штаны. Но в ее глазах – не раскаяние, а злоба.
– Ты что творишь, дрянь?! – орет она, бросаясь ко мне. – Ты зачем счета арестовала? Олегу бизнес заблокировали! У него фуры на границе стоят, неустойка капает! Ты понимаешь, что ты нас по миру пустишь?!
– Нас? – скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Быстро же ты приватизировала моего мужа и его грязные деньги.
– Он отец моего ребенка! – истерично визжит Лена, а на ее лице расцветает болезненный румянец. – Нам сейчас деньги нужны как никогда! Обследования, клиника, мне рожать скоро! А ты… ты из-за своей зависти решила нас уничтожить? Потому что сама пустоцвет? Потому что твой сын сгинул, и ты хочешь, чтобы все вокруг тоже сдохли?!
Я делаю шаг к ней… Лена невольно вжимается в стену.
– Мой сын не «сгинул», Лена. А твой «благородный» Олег – вор и мошенник. Он подделал мою подпись и заложил квартиру. Ты знала об этом, когда ноги перед ним раздвигала? Знала, что он ворует у собственной жены?
– Да мне плевать! – выплевывает она. – Плевать на твою квартиру! Олег – мужчина, он должен крутиться! Он хотел как лучше! Он хотел, чтобы у нас с ним всё было, понимаешь? А ты – балласт! Ты вечно со своими трупами, вечно в трауре! Ты его душила своим Мишей!
– Убирайся, – шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
– Не уберусь! – Лена замахивается сумочкой. – Ты сейчас же звонишь своему адвокату и отзываешь иск! Ты откажешься от раздела бизнеса и квартиры! Слышишь? Олег сказал, если ты не угомонишься, он… он…
– Что он? – усмехаюсь я ей в лицо. – Еще одну подпись подделает? Лена, посмотри на себя. В кого ты превратилась? Сестра, что с тобой стало?
– В кого? Ты всегда была моралисткой, Кира. Идеалисткой хреновой! У тебя только белое или черное…
– Это не так… Я лучше тебя знаю, какая жизнь, Лена… Если тебе так нужен мой муж – забирай его с потрохами. У вас же любовь, ведь так? Я не ошиблась? – язвительно произношу я.
– Еще какая! Тебе о такой и не снилось.
– Тогда для тебя не будет проблемой… безденежье, дорогая сестренка. Любовь все перенесет. И все стерпит… Зачем ты пришла ко мне? Я не понимаю, как ты можешь требовать что-то? Ты хоть на секунду понимаешь, что ты сделала? Ты ждешь ребенка от того, кто даже не попытался найти своего дитя…
– Да нечего там искать! – визжит Лена. – Нет его! И не было никакой надежды! Олег сразу сказал маме, что новый ребенок – шанс избавиться от культа Миши и начать нормальную жизнь! Со мной и нормальным ребенком, который не попрется на войну!
Не могу больше слушать этот бред… Они просто пробили дно, оба…
– Пошла вон, – я хватаю её за локоть и рывком тащу к двери.
– Пусти! Больно! Я беременна! Ты мне ребенка убьешь, тварь! – Лена вцепляется в дверной косяк, продолжая орать. – Ты просто злая, одинокая сука! Ты сдохнешь в своем морге, и никто о тебе не вспомнит!
– Вон! – я выталкиваю её на лестничную клетку. – Передай своему подельнику, что я подаю заявление о мошенничестве. А ты, Леночка, суши сухари для Олега.
Я захлопываю дверь и закрываю лицо ладонями. Снаружи еще несколько минут слышатся удары и проклятия, а потом наступает тишина.
Меня трясет. Рыдания теснят грудь, слезы струятся по щекам… Когда же это кончится, мамочки? За что они так со мной? Может, она права, и во мне что-то не так?
Света молча подходит и обнимает меня за плечи.
– Какая же она гнилая, Кир… До самого дна гнилая.
– Светка, я жалела ее… Беременность Лены меня тормозила, но теперь я понимаю, что там некого спасать… И мне их совсем не жаль. Ни капельки… Все, что ей было нужно от Олега – деньги и квартира… Иначе она бы не пришла.
– Конечно, не пришла бы… А ты уверена, что отец Олег? По какой причине у вас не получалось забеременеть?
– Хороший вопрос… Кстати, ты подкинула мне идею. Я могу проверить, кто отец ребенка. У меня полно связей в медицине. Узнать, у кого Лена наблюдается, не составит труда. Только надо ли оно мне?
– Не надо… Олежек будет счастлив воспитывать чужого ребенка. Так, ему и надо…
Глава 9.
*Кира*
Стою, прислонившись спиной к стене, и глубоко дышу, заставляя дрожь в руках утихнуть.
– Вот и все, – говорю я тихо, глядя в пустоту.
– Что «все», Кир? – Света подходит ко мне с чашкой воды. – Ты молодец, что выгнала ее. И хватит уже об этом… Они не заслуживают, чтобы мы так много о них говорили. Пусть разбираются сами со своей жизнью… Но… Просто из вредности ты же можешь узнать, от кого ребенок Лены?
– Да могу, могу… Но сначала… Свет, мне нужно позвонить Вайнштейну.
– Давай, подруга, жги.
Я набираю номер адвоката. Он отвечает сразу.
– Марк Захарович, доброе утро. Я как раз подумала и…
– Решили пойти на сделку? Передумали?
– Ни в коем случае! Напротив – утвердилась в своем решении поступить с мужем по справедливости.
– Разумное решение, Кира Васильевна, – в его голосе слышится удовлетворение. – У него было время подумать и изменить решение. Но… Олег поступил как поступил… У вас что-то еще?
– Я заключаю контракт с Министерством обороны. Уезжаю работать врачом в прифронтовой госпиталь.
– Вот как… – тянет он. – Смелый шаг. Это усложнит ведение дела, но не сделает его невозможным. Мне от вас понадобится генеральная доверенность, чтобы я мог представлять ваши интересы не только в суде, но и во всех инстанциях.
– Я сегодня же ее сделаю у нотариуса и привезу вам. И еще… Я не хочу, чтобы в квартире находились посторонние в мое отсутствие. Никаких Лен и… прочих дамочек.
– Понял вас, я свяжусь с участковым по вашему району. Увидимся после обеда.
– Да, пока…
Положив трубку, я поворачиваюсь к Свете.
– Ты с ума сошла? – шепчет она. – Какой госпиталь? Кира, это опасно!
– Свет, я жалею, что надеялась на Олега и не сделала этого раньше. Другого способа быть подобраться к правде о Мише у меня нет. Это единственное, что имеет сейчас значение.
Весь день я бегаю по городу как сайгак… Подписываю у нотариуса доверенность на имя Вайнштейна, давая ему карт-бланш. В экспресс-режиме прохожу медкомиссию: терапевт, хирург, окулист, ЭКГ, анализы. Вердикт: «здорова». Пользуясь связями, почти без очереди прохожу освидетельствование у психиатра и нарколога.
Только на следующее утро, с толстой папкой документов и медицинским заключением, я еду в военкомат.
Военком – полковник Ипатьев внимательно изучает мои бумаги.
– Так, – говорит он, откладывая в сторону заключение медкомиссии. – Значит, решение у вас не спонтанное. Подготовились.
– Я не принимаю спонтанных решений, товарищ полковник.
– И тем не менее, – он смотрит на меня в упор. – Одно дело прийти на эмоциях, и совсем другое – пройти все круги бюрократического ада и не передумать. Объясните мне еще раз, зачем вам это? У вас здесь хорошая работа, стабильная жизнь. А там… там совсем по-другому, Кира Васильевна. Там нет белых халатов и стерильных операционных. Там грязь, кровь и работа по восемнадцать часов в сутки под звуки, к которым вы не привыкли. Только не надо сказок про помощь людям и прочее бла бла… Давайте начистоту.
– Мой сын, старший лейтенант Михаил Олегович Волошин, числится пропавшим без вести восемь месяцев. Н-ская бригада. Я не строю иллюзий и понимаю, что в статусе волонтера не добьюсь правды…
– Правильно понимаете. Военная тайна, и все такое… О некоторых вещах старательно умалчивают.
– О каких… вещах? – сдавленно произношу я.
– О пленных, Кира.
– Я не прошу отправить меня в его часть с поисковой миссией. Но я могу спасать таких же мальчишек, как он. А если мне повезет… я услышу его имя, хоть какую-то весточку…
– Врачи нам действительно нужны, – выдыхает он. – Особенно хирурги с вашим опытом. Курсы по военно-полевой хирургии вам все равно придется пройти, но мы организуем их в ускоренном режиме, прямо на месте, на базе распределительного центра. Это займет не больше двух недель.
– А куда меня могут направить? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Распределение идет по потребностям фронта, – сухо отвечает он. – Я не могу вам ничего обещать. Но… – он замолкает, открывая какой-то журнал на столе. – В секторе, где пропала Н-ская бригада, сейчас разворачивают новый мобильный госпиталь. Им катастрофически не хватает хирургов. Я могу внести в ваше личное дело соответствующую рекомендацию. Это не приказ, но к мнению из центра обычно прислушиваются.
– Этого больше, чем достаточно, – встаю я. – Спасибо, товарищ полковник.
– Не за что меня благодарить, – хмурится он. – Возвращайтесь живой. И сына своего найдите.
Глава 10.
*Кира*
Не перестаю думать о поездке… Мне нужна одежда, обувь потеплее… Весь день думаю о том, что на антресолях остались большая сумка и резиновые сапоги с утеплением. Прощаюсь с девочками и решаюсь заехать домой…
Ну, не съест же меня Олег, в самом-то деле?
Паркуюсь и опасливо озираюсь по сторонам… Машины его нет, слава богу… Поднимаюсь на этаж и вставляю ключ в замочную скважину…
Странно, но он заходит лишь наполовину. Надавливаю сильнее – бесполезно. Присаживаюсь, замечая, что личинка замка новенькая, без единой царапины.
Олег поменял замки? Господи, да как он посмел?
Несколько секунд я просто смотрю на металлическую заглушку. Прячу ключ в карман, испытывая глухое раздражение… У меня там остались теплые вещи, термобелье, удобные ботинки – всё то, что мне сейчас жизненно необходимо. Я не собиралась выносить мебель или скандалить, черт бы его побрал!
Достаю телефон и набираю номер мужа. Гудки идут долго, он явно раздумывает, брать ли трубку. Наконец, отвечает.
– Чего тебе? – надменно протягивает он.
– Я стою перед дверью, Олег. Открой. Мне нужно забрать свои вещи.
– Твои вещи? – он издает короткий, истеричный смешок. – А у тебя здесь есть вещи? Ты же решила меня по миру пустить, стерва. Из-за твоего дружка-адвоката у меня заблокированы счета! У меня срываются поставки!
– Это последствия твоих действий. Ты подделал мою подпись, дорогой. Открой дверь, я заберу зимнюю одежду и уйду. Я не собираюсь с тобой ругаться.
– Пошла вон оттуда! – срывается на крик Олег. – Никаких шмоток ты не получишь! Пусть твой Вайнштейн тебе куртки покупает! Ты думала, арестуешь квартиру, и я буду перед тобой на задних лапках прыгать? Лена из-за тебя вчера с давлением слегла! Если с моим ребенком что-то случится, я тебя уничтожу, Кира!
Я прикрываю глаза, массируя пальцами переносицу. Боже, какой же он жалкий.
– Меня это не касается, Олег… Ни твой, нагулянный ребенок, ни фуры… Пусти меня в квартиру, или я вызову МЧС и полицию, и мы вскроем дверь на законных основаниях. Я все еще здесь прописана и являюсь собственницей половины этого жилья.
На том конце провода повисает тяжелая пауза. Что-то трещит, падает, разбивается… Он понимает, что я права, и еще больше бесится…
– Слушай меня внимательно, тварь, – шипит он, понизив голос. – Подавись этой квартирой. Мы с Леной переедем. Но машину ты мне вернешь сегодня же.
– Машину? – я хмурюсь. Я приехала на своем «Фольксвагене», на котором езжу уже пять лет.
– Да, машину. Ты, видимо, забыла, что она оформлена на мою фирму? В лизинге была, помнишь? По бумагам – это собственность ООО «Логистик-Плюс». Моя собственность.
– Мы покупали ее в браке, и половину стоимости я вносила со своей карты.
– Мне плевать, что ты там вносила! По документам она моя. Если через два часа ключи не будут лежать на охране в моем офисе, я звоню в ГИБДД и пишу заявление об угоне.
– Ты совсем спятил? Какой угон?
– Обыкновенный! – злорадно чеканит Олег. – Скажу, что бывшая жена незаконно завладела транспортным средством компании. Тебя остановят на первом же посту, вытащат из салона мордой в асфальт, а тачку заберут на штрафстоянку. Хочешь к своим судам еще и проблем с полицией? Я тебе их устрою. Ты у меня пешком ходить будешь, побирушка!
Я молчу. Стою в пропахшем пылью и едой подъезде, сдерживая подступающие рыдания… Не из-за машины или курток, вовсе нет…Мы с ним находимся в совершенно разных измерениях. Он цепляется за железки, тряпки, квадратные метры, пытается уколоть меня побольнее, выторговать себе комфорт.
А у меня перед глазами лицо Миши. Все остальное не имеет смысла без него…
– Забирай, – спокойно говорю я.
– Что? – Олег явно не ожидал такой реакции.
– Забирай машину. Я припарковала ее у третьего подъезда. Ключи сейчас брошу в почтовый ящик. Подавись ей, Олег. Вместе со всеми вещами, которые остались в этой квартире.
– Ты… ты не думай, что это конец! – неуверенно блеет он. – Я подам встречный иск!
– Мне все равно. Общайся с моим адвокатом.
Я сбрасываю вызов. Снимаю брелок с ключами от «Фольксвагена», спускаюсь на первый этаж и, даже не дрогнув, бросаю их в щель нашего почтового ящика.
Выхожу на улицу. Холодный ветер забирается под легкй плащ, но я не обращаю внимания – иду к автобусной остановке, обходя лужи. В голове удивительная легкость. К черту Олега, его Лену, машину… Смартфон некстати оживает в сумочке… Вынимаю его, ожидая увидеть номер Лены или мамы, но на экране высвечивается незнакомый городской номер.
– Алло?
– Кира Васильевна Волошина? – звучит строгий женский голос.
– Да, слушаю.
– Это из управления кадров военного округа. Вы подавали заявление на заключение контракта. Полковник Сидоров передал ваше личное дело на ускоренное рассмотрение.
Я останавливаюсь прямо посреди тротуара. Сердце пускается в пляс, больно толкая ребра.
– Да. Я жду вашего звонка.
– Ваша кандидатура утверждена, допуск получен. Группа медицинских работников для отправки в мобильный госпиталь номер двести сорок формируется сейчас в распределительном центре.
– Когда отправка? – прочитав горло, уточню я. – Куда именно?
– Отправка через две недели, ровно в восемь утра со сборного пункта. Госпиталь разворачивается в N-ском секторе. Точные координаты узнаете на месте, по прибытии. С собой иметь необходимые личные вещи, остальным обеспечит Министерство обороны. Вы подтверждаете готовность?
N-ский сектор. Тот самый сектор, где пропала бригада Миши. Сидоров сдержал слово!
– Да, – твердо говорю я. – Подтверждаю. Буду в назначенное время.
– Отлично. Ждем вас. Документы на подпись будут готовы к вашему прибытию. До свидания.
– До свидания.
Господи… Прижимаю руки к груди и пытаюсь отдышаться… У меня есть ровно четырнадцать дней, чтобы купить себе новые берцы, теплые вещи, оформить последние доверенности и попрощаться со Светой…
Поднимаю воротник плаща и шагаю вперед.
Глава 11.
*Олег*
Жму «отбой» и брезгливо швыряю телефон на диван.
– Вот же… дрянь… Всю душу мне вытрепала, гадина, – цежу под нос. Ну а я-то… хорош… Уделал ее, сломал… Внутри клокочет злорадное удовольствие. Я победил, заткнул Киру за пояс, поставил на место. Хотела войны – получи. Будет теперь пешком ходить, гордая моя птичка.
Ключи от ее «Фольксвагена» лежат в почтовом ящике. Сжимаю их в кулаке и поднимаюсь в квартиру… Моя машина, моя квартира, моя жизнь... Все мое! Она здесь больше никто.
Свобода пахнет пылью и пустотой, а не полезной едой, духами и средствами для уборки… И это прекрасно.
Нужно вытравить ее дух из квартиры окончательно. Я набираю номер Лены.
– Привет, котенок. Как ты? Давление прошло?
– Нормально, – устало протягивает она. – Не дождетесь.
– Даже не думал, – стараюсь говорить бодро, как положено победителю. – Слушай, у меня предложение. Я сейчас в нашей квартире. Приезжай. Будем наводить порядок в нашем будущем доме. Поможешь мне выкинуть хлам.
– Какой хлам?
– Весь, что остался от прошлой жизни, – говорю я, распахивая дверь гардеробной. – Ты же хотела новую шубу? Тут есть одна, норковая, в пол. Она ее пару раз надела.
Лена недовольно пыхтит в трубку, а потом холодно выпаливает:
– Ты идиот, Олег? Я не буду донашивать вещи за твоей бывшей. Я что, по-твоему, нищенка?
– Лен, да я не к тому… – спешу я исправить ошибку. – Просто вещь хорошая, дорогая…
– Купишь мне новую и лучше, когда разберешься со своими проблемами. Я приеду, но только чтобы помочь тебе убраться. Жди.
Она приезжает через полчаса. Входит в квартиру как хозяйка, осматривается с легким презрением.
– М-да. Вкуса у нее, конечно, ноль. Все серое, бежевое… Как в операционной. Я раньше из вежливости молчала… Нахваливала ее ремонт…
– Зато чисто, – машинально брякаю я и тут же осекаюсь.
Лена испепеляет меня взглядом.
– Мы все здесь переделаем. Сделаем яркие стены, поставим новую мебель…
– Конечно, котенок. Все, как ты захочешь. Но для начала, – киваю на огромные черные мешки для мусора, которые принес с собой, – помоги мне провести дезинфекцию.
Мы начинаем с гардеробной. Я безжалостно сгребаю с вешалок ее платья, блузки, идеальные брючные костюмы. Все то, в чем она ходила на свои конференции, что так берегла.
– Смотри. Это же Prada, – вытаскиваю какое-то шелковое платье. – Надень, примерь, тебе пойдет.
– Убери, – морщится Лена. – Я сказала, я не буду это надевать. Мне противно.
– Дура, это же почти десять штук баксов!
– Значит, у тебя будет на десять штук баксов меньше долгов, когда ты это продашь, – парирует она и начинает вытаскивать из ящиков ее белье – кружевное, дорогое – и с отвращением бросать в мешок. – Вот это все точно на помойку.
Я смотрю на Лену, ощущая укол раздражения. Даже здесь выпендривается, фифа… Но спорить не хочется – не то настроение. Сгребаю вещи в мешок. Когда-то я тратил на них большие деньги, теперь это просто мусор.
Мой взгляд падает на прикроватную тумбочку с ее стороны. Открываю ящик, там кремы, сыворотки, какие-то ампулы. А под ними – то, что я ищу – шкатулка с украшениями. Не сейф, конечно – так, повседневное. Цепочки, серьги, кольца. Я высыпаю содержимое на кровать.
– Ну, от этого ты ведь не откажешься? – усмехаюсь я. – Золото – оно и в Африке золото. Ему все равно, кто его носил. Выбирай.
Лена подходит, смотрит на горку побрякушек. Берет в руки тонкий браслет с подвесками.
– Это Миша ей дарил, – тихо говорит она.
– Тем более, – пожимаю я плечами. – Память.
– Нет. Я не хочу ничего, что связано с ним. И с ней. Продай все это и закрой дыры в бюджете.
Лена отворачивается и идет в кухню, а я бездумно пялюсь на кучку золота…На тумбочке лежит фоторамка. Я, Кира и маленький Мишка на пляже. Ему лет семь. Он сидит у меня на плечах, счастливый, беззубый.
И тут меня накрывает.
Не жалостью или любовью, нет.… Мерзким, липким воспоминанием.
Пыль, жара под сорок… Я сижу в прокуренном УАЗике у блокпоста. Дальше – «серая зона». Пахнет соляркой и сигаретами. Молодой капитан, кому я сунул в карман пачку долларов, качает головой.
– Туда нельзя, Олег. Поверь мне. Там наши два дня назад в котел попали. Местные поднялись, какой-то урка власть захватил. Они не просто стреляют, Олег. Они режут, пытают, трофеи собирают. Мы сами туда сунуться боимся, ждем приказа.
– Но там была его часть, – упрямо твержу я. – Мне нужно в тот квадрат. Квадрат Д-4.
– В Д-4? – капитан смотрит на меня, как на сумасшедшего. – Мужик, ты жить хочешь? Оттуда никто не возвращается, там ад. Даже если твой пацан и выжил, то он либо в плену у этих отморозков, либо прячется где-то в лесополосе. Тебе, гражданскому, туда соваться – самоубийство. Через час найдут в канаве с перерезанным горлом. Оно тебе надо? Хотя… Два таких же настойчивых отца пошли… Заболоцкий и Гринев, кажется…
– Да, Мишка дружил с кем-то из них, помню фамилию Гринев, – спохватываюсь я.
– Они пошли, идиоты… Полягут, как и их сыновья… А ты оставайся…
Я смотрю на уходящую вдаль дорогу, представляя бородатых мужиков с ножами, и… И понимаю, что я боюсь до усрачки. До тошноты просто… Я не герой, а бизнесмен. Я хочу жить, пить холодное пиво, спать с женщиной в чистой постели.
– Понял, – киваю я капитану. – Спасибо за информацию.
Разворачиваю машину и всю дорогу обратно – в безопасную зону с чистой гостиницей – репетирую слова для Киры. Чеканю формулировки. «Был, искал, говорил с командирами. Никто ничего не знает, шансов нет».
Я вру ей, глядя в ее полные надежды глаза. Вру складно, убедительно. И она верит, что я смелый, сильный и… И что взаправду искал.
А я просто струсил.
– Олег? Ты чего застыл?
Голос Лены вырывает меня из воспоминаний. Смотрю на фотографию в своих руках – счастливого мальчика, еще молодого себя, и к горлу подкатывает легкая тошнота, совсем чуть-чуть.
Эта червоточина грызет меня уже несколько месяцев.
– Ничего! – резко швыряю фоторамку в мусорный мешок вместе с платьями и бельем. Стекло дребезжит, разбиваясь. – Задумался. Надо быстрее с этим мусором заканчивать.
Я завязываю тугой узел на первом мешке. Прочь, все прочь…
Прошлую жизнь, ошибки, страх.
Главное – не думать об этом. Я о жизни своей думал, кто меня осудит?
А мертвым уже ничего не нужно.
Глава 12.
*Кира*
Господи, кажется, я ничего не успею за две недели… Утро начинаю с пробежки и занятий на открытой, спортивной площадке… Отжимаюсь, подтягиваюсь, стремясь вернуть телу силу и бодрость…
Днем бегаю по магазинам – не элитным бутикам, а суровым, пахнущим брезентом и оружейной смазкой «военторгам».
Застываю перед стеллажом с обувью, глядя на тяжелые, армейские ботинки на толстой, рифленой подошве.
– Хороший выбор, – говорит продавец – коренастый мужчина с выцветшими татуировками на руках. – Неубиваемые. И ногу держат как надо. Себе берете?
– Себе, – киваю я, проверяя шнуровку. – А летний вариант есть?
– Есть, конечно, вот, – коротко роняет он.
Я покупаю обувь, три комплекта термобелья, футболки, плотную флисовую кофту, тактический рюкзак и непромокаемый дождевик цвета хаки. Покупки приближают меня к одной-единственной цели…
Я не думаю о квартире, машине или Олеге… Плевать на них… Мне бы только успеть все уладить до отъезда…
Раз в два-три дня звонит Вайнштейн.
– Кира Васильевна, добрый день. Как вы?
– В порядке, Марк Захарович. Готовлюсь, вещи покупаю…
– Отлично. Можете подъехать завтра к одиннадцати? Нужно подписать пару ходатайств по обеспечительным мерам. Мы запрашиваем информацию о движении средств на счетах компании вашего супруга за последний год. Есть подозрение, что он выводил активы.
– Конечно, я буду.
После работы бегу домой к Светке… Мы ужинаем, моем посуду. Я вываливаю на кухонный стол старые свидетельства, договоры с банками и прочее, решив навести порядок в папке с документами… Света болтает с кем-то из знакомых, а я краем уха слышу ее щебетание. Но одна фраза не заставляет меня замереть…
– Да нет, это не ее страница, это страница его новой пассии, Лены… Да, той самой. Что-то продаёт, по-моему…
Света замолкает, ее взгляд встречается с моим. Я вижу, как она бледнеет.
– Перезвоню, – коротко бросает она в трубку.
– Что там, Света? – спрашиваю я, но внутри все холодеет.
– Кир, это просто ужас… Они совсем сдурели…
– Покажи.
Она неуверенно протягивает мне телефон… На экране – страница моей сестры в социальной сети – яркие, вульгарные фото в обнимку с Олегом. А среди них – несколько постов, выложенных час назад.
«Продается норковая шуба в идеальном состоянии, почти не ношена. Размер 44. Недорого».
К посту прикреплены фотографии моей шубы… Лена, не стесняясь, сфоткала ее прямо в нашей спальне…
«Распродаю ювелирные украшения из личной коллекции. Золото 585 пробы, белое золото, бриллианты. По всем вопросам обращаться в личку».
И снова карусель из фотографий: мамин золотой браслет, подаренный мне на тридцатилетие. Серьги с сапфирами – подарок Олега на годовщину. Кольцо, комплекты с изумрудами и янтарем…
Она решила нажиться на моих вещах – костюмах, дорогих туфлях и платьях…
Они не просто выбросили мои вещи – предатели решили на них заработать. Господи, похоже, им снова удалось меня удивить…
– Сволочи, – выдыхает Света. – Какие же они мелочные сволочи!
Она за все заплатят… Видит бог, я хотела по-хорошему – не вышло…
Я набираю номер Вайнштейна.
– Марк Захарович, извините за поздний звонок. У меня срочное дело.
– Слушаю вас, Кира Васильевна. Что случилось?
– Моя сестра и мой бывший муж продают мои личные вещи, доступ в квартиру мне заблокирован.
– Ценные вещи?
– Да, шуба, она… Мы покупали ее за два миллиона. Лена выставила посты, там…
– Успокойтесь, Кира… Это меняет дело. Это уже не семейная ссора, а кража и самоуправство. Уголовный кодекс, статья 330.
– Что мне делать?
– Никаких звонков и сообщений им. Завтра утром вы пойдете к своему участковому и напишете заявление. Составьте список украденных вещей, укажите примерную стоимость. Я подготовлю для вас образец. И после того как вы подадите заявление, я сделаю пару звонков и… Думаю, работа следователя по вашему делу после моего вмешательства пойдет быстрее.
– Они ведь скажут, что это их вещи, – безжизненно говорю я.
– Пускай, – усмехается Вайнштейн. – У вас сохранился чек после покупки шубы?
– Вроде да… У меня есть десяток семейных фотографий, там видны украшения. Они на мне… И шуба…
– Поверьте, для хорошего следователя это будет очень интересное и простое дело. Они решили действовать грязно, Кира. Что же… Пусть теперь ожидают последствий…
– Спасибо, Марк Захарович.
– Действуйте, – чеканит он. – А я подготовлю сюрприз.
Со вздохом прощаюсь и завершаю разговор.
Света смотрит на меня с тревогой.
– Ты уверена? Это же Лена… твоя сестра…
– У меня больше нет сестры, Света, – твердо отвечаю я, открывая ноутбук и отыскивая посты Лены. – Есть воровка, которая ответит за все по закону.
Боже, это когда-нибудь кончится? Ощущение, будто фронт не только там, но и здесь…
Глава 13.
*Лена*
Паркую старенький «Пежо» у мусорных баков за домом Олега. Точнее, теперь уже нашим домом. Фух, еле успела… Какого черта он поперся выбрасывать ее вещи в мусор? Придурок… Аристократ хренов.
Злость кипит во мне с самого утра! Неужели, ему не жалко? Как можно было просто взять и… выкинуть ее барахло? Там же шмоток на целое состояние!
Выхожу из машины, озираясь по сторонам… Только бы не встретить никого… Фу, мерзость какая, ну и вонь… Но я же актриса – могу сыграть что угодно, даже брезгливость… Если быть честной, когда речь идет о деньгах, о ней можно и забыть… Заглядываю в ближайший контейнер – вот они, красавчики! Все на месте – три огромных, туго набитых черных мешка.
– Ну, Олежек, ну ты и олух, – бормочу я себе под нос, вытаскивая первый мешок – он тяжелый до чертиков… – Дезинфектор хренов.
Закидываю мешки в багажник и на заднее сиденье. Руки пахнут помойкой, но мне плевать. Внутри меня растекается азарт…
Дома я вываливаю содержимое мешков прямо на пол. Боже мой! Платья от Prada, костюмы от Armani, туфли Jimmy Choo. И все почти новое! Эта мымра серая, моя сестрица, надевала вещь один раз и вешала в шкаф. Аккуратистка чертова.
– Вот дурак, – причитаю я, приглаживая шелковую блузку. – «Просто вещь хорошая, дорогая…» Да за одну эту блузку можно месяц жить! А он – на помойку!
Перебираю вещи, как пират, дорвавшийся до сокровищ. Белье, конечно, в топку – брезгую… А вот все остальное… Это же целая гримерка! И шкатулка, мамочки… Я открываю ее и ахаю. Цепочки, кольца, серьги. Да, не бриллианты в десять карат, но все равно – живые деньги.
Нужно посоветоваться с кем-то умным – не с Олегом. Этот валенок опять все испортит. Набираю номер Марселя.
– Звезда моя, ты где? – мурлычу в трубку.
– В театре, где же еще, моя королева? Репетирую нашу сцену любви. Но без тебя она пресна, как кипяченая вода, – распинается он.
– Лечу к тебе, Марсик. Есть разговор. Очень… прибыльное дело.
Марсель – мой партнер по сцене и, когда Олег занят, по постели. Он не богат, зато хитер как лис, и лишен всяких моральных принципов. Идеальный советчик.
Я врываюсь к нему в гримерку, едва дождавшись перерыва.
– Ты не представляешь, что мой идиот натворил! – с порога заявляю я, бросая на стол сумку со сложенными в нее украшениями.
– Опять не тот сыр купил, моя богиня? – он лениво отрывается от зеркала, переводя взгляд со своего напомаженного отражения на меня.
– Хуже! Он выбросил все шмотки Киры! Prada, Gucci, норковую шубу! Я все с помойки забрала! И вот это! – высыпаю на стол содержимое шкатулки.
Глаза Марселя загораются алчным огнем. Он берет в руки браслет, взвешивает на ладони.
– Леночка… Детка… Да это же золотая жила!
– Вот и я о том же! Олег хотел, чтобы я это донашивала. Представляешь? Я!
– Он кретин, мы это давно установили, – отмахивается Марсель. – Слушай сюда, детка – это нужно быстро и по-тихому продать…
– Как? Через ломбард? Они же копейки дадут.
– Зачем ломбард? У тебя есть нельзяграм. Десятки тысяч подписчиц, млеющих от твоего таланта. Сфотографируем все красиво, напишем душещипательную историю. «Распродаю фамильные ценности, нужны деньги на новый проект». Они с руками оторвут, особенно шубу. Можешь написать, как тебе тяжело живется после гибели мужа...
– А Олег? Он же узнает!
– А что Олег? Он же влюблен в тебя по уши, проглотит. Главное, сделать все быстро, пока твоя сестрица не очухалась.
Идея гениальна в своей простоте. Мы тут же, в гримерке, раскладываем на бархатной обивке стула украшения, фотографируем. Потом я еду домой и фоткаю висящую на вешалке шубу. Пишу слезливый пост. Ну все, готово! Остается только ждать…
Олег не в курсе. Я сказала ему, что уехала к подруге с ночевкой… Он и ухом не повел.
Смартфон оживает уже через четыре часа! Отвечаю абоненту с незнакомым номером…
– Алло, здравствуйте. Я по поводу шубки… – голос у незнакомки приятный, немного робкий. – Она еще не продана?
– Здравствуйте! Нет, еще в наличии, – мурлычу я в трубку, чувствуя себя бизнесвумен.
– Ой, как хорошо! А можно ее посмотреть? Я просто очень боюсь покупать такие дорогие вещи без примерки.
– Конечно, можно. Где вам удобно встретиться?
– Давайте где-нибудь в центре? Может, на парковке у торгового центра «Европейский»? Через часик? Я буду на серебристом «Рено».
– Договорились, – сбрасываю звонок я.
Лохушка попалась. Так быстро! Я уже представляю, как шуршат в моих руках купюры. Хватит и на новые сапоги, и на сумочку.
Я бережно упаковываю шубу в чехол, кладу на заднее сиденье. Подкрашиваю губы и выезжаю. На парковке я легко нахожу серебристый «Рено». За рулем сидит миловидная женщина лет сорока. Я паркуюсь рядом.
Она выходит мне навстречу, улыбается.
– Елена Васильевна Градова?
– Она самая. Шубку привезла. Деньги готовы? – говорю я деловито, открывая заднюю дверь.
– Деньги подождут, – твердо отвечает женщина, вынимая из кармана красную корочку. – Старший лейтенант Сомова.
Замираю с чехлом в руках. Мозг отказывается понимать происходящее. Это… розыгрыш?
– Вы… шутите?
– Никаких шуток, гражданка Градова. Пройдемте.
Из соседней машины выходят двое мужчин в штатском. Один из них берет меня под локоть.
– Это недоразумение! Это моя шуба! Мне ее подарили! – лепечу я, а сердце ухает куда-то в пятки.
– В отделении разберемся, кто кому что дарил, – спокойно говорит второй, доставая наручники.
Холодный металл защелкивается на моих запястьях. Шуба падает из моих ослабевших рук на грязный асфальт парковки, следачка тотчас ее подбирает…
Я смотрю на нее, потом на непроницаемые лица полицейских.
В голове стучит только одна мысль: «Попалась».
Глава 14.
*Кира*
Cижу на полу в комнате Светы, методично укладывая в рюкзак аптечку. Бинты, жгуты, антисептики, обезболивающее… Только бы ничего не забыть… Интересно, в мобильном госпитале все есть? Может, спросить у полковника Ипатьева? Я могла бы привезти лекарства…
Оживляю экран смартфона и пишу в заметках список необходимых для оказания первой медицинской помощи препаратов. Завтра куплю. Ничего, думаю, лишними не будут…
Вздрагиваю, когда мобильник начинает вибрировать в руке… Боже, я скоро заикой стану, ей-богу… На мое счастье, это не муж и не родственники… И даже не мошенники – звонят с городского номера…
– Слушаю, – отвечаю я.
– Кира Васильевна Волошина? – звучит на том конце провода строгий, безэмоциональный голос.
– Да, это я.
– Майор Белов, следственное управление. Вы вчера подавали заявление о хищении личного имущества.
Сердце делает кульбит, но руки, на удивление, не дрожат. Откладываю в сторону упаковку пластыря.
– Да, подавала.
– Подозреваемая задержана с поличным при попытке сбыта. Вам необходимо подъехать для опознания вещей и дачи показаний. Сможете в течение часа? Адрес я сейчас продиктую.
Я на секунду замираю. Так быстро! Вайнштейн не шутил…
– Да, смогу. Диктуйте.
Записываю адрес на подвернувшемся под руку чеке. Завершаю разговор, завидев стоя́щую в дверном проеме с двумя чашками чая Свету.
– Что? Уже?
– Уже, – киваю я, поднимаясь с пола. – Лену поймали с поличным. Надо ехать на опознание краденого.
– Господи, Кира! Я поеду с тобой! Тебе нельзя одной!
– Света, не нужно. Это просто формальность.
– Даже не спорь! – она ставит чашки на подоконник. – Я за пять минут соберусь. Не пущу тебя в это змеиное гнездо одну. Что я, не подруга, что ли?
В ее голосе столько неподдельной заботы, что я сдаюсь.
– Хорошо. Поехали.
Отделение полиции выглядит именно так, как я себе его представляла: обшарпанные стены, узкий коридор, пропахший пылью и крепким табаком, люди в форме, снующие по кабинетам с уставшими лицами. Нас встречает майор Белов – высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти с глубоко посаженными глазами.
– Волошина? Пройдемте, – бросает он не здороваясь.
Мы идем по длинному коридору, а Света крепко держит меня за руку. Майор открывает дверь в небольшой кабинет. На столе, покрытом серой тканью, разложены… мои вещи: норковая шуба – смятая и жалкая, мамин браслет, серьги, кольцо. Вещи, лишенные тепла воспоминаний и прошлого и превращенные в бездушные вещдоки.
– Это ваши вещи? – буднично спрашивает Белов, указывая на стол.
– Да, – мой голос звучит глухо. – Это мои вещи, вот чеки и фото... Взгляните.
– Отлично. Сейчас подпишете протокол опознания.
Он начинает что-то писать в бумагах. В кабинете душно, пахнет потом и остывшим чаем… У Светки дрожат руки, а вот я на удивление спокойна…
Когда мы выходим из кабинета – сталкиваемся с ней…
Лену ведут двое полицейских. Ее макияж размазался по лицу, волосы спутались, нарядный костюм, в котором она, видимо, поехала на «сделку», помялся. Увидев меня, она останавливается как вкопанная, и ее лицо мгновенно искажается гримасой ненависти.
– А вот и она! Пришла полюбоваться, да? – ее голос срывается на визг. – Довольна, стерва?! Жизнь мне сломала!
– Градова, идемте, – устало говорит один из конвоиров, легко сжимая ее локоть.
Но Лена вырывается.
– Не трогай меня! – орет она на него, а потом снова впивается взглядом в меня. – Это ты во всем виновата! Тебе всегда все на блюдечке приносили, а я должна была объедки за тобой подбирать! Ненавижу тебя! Всю жизнь ненавидела! Думала, хоть сейчас поживу нормально, так нет же! Вцепилась в свои старые шмотки, как нищая!
– Кира, пойдем отсюда, не слушай ее, – шепчет Света, пытаясь увести меня в сторону.
Мое молчание бесит Лену еще больше.
– Куда?! Боишься правду в глаза услышать?! – кричит она так, что из соседних кабинетов начинают выглядывать сотрудники. – Да Олег тебя никогда не любил! Он меня любит! Меня, а не тебя, ледышку бесплодную! Он твой мусор выкинул, потому что ты и есть мусор! Поняла?! И вещи твои никому не нужны, кроме тебя, старьевщица!
Ее слова как плевки ядом. Я смотрю на нее – не на сестру, а на чужую, жалкую, истерящую женщину. И не чувствую ничего… Злости, обиды или жалости. Ничего, понимаете?
– Угомоните свою подследственную, – безэмоционально говорю я, глядя не на Лену, а на полицейского. – И… Мне нужно попасть в квартиру.
– Кира Васильевна, в присутствии участкового замок вскроют… если, конечно, ваш муж добровольно не захочет его открыть.
Информация о моем «возвращении домой» доводит Лену до агонии… Она рычит, плюется, вырывается…
Конвоиры берут ее под руки уже жестче.
– Я выйду! Я все равно выйду! – захлебывается она криком, пока ее тащат по коридору. – И я тебя уничтожу! Ты сгниешь в одиночестве в своей конуре, поняла?! А мы с Олегом будем смеяться над тобой! Смеяться!
Я молча отворачиваюсь и иду к выходу. Света догоняет меня, тяжело дыша.
– Кира, ты как? – спрашивает она уже в машине, когда мы отъезжаем от отделения. – Она… она просто чудовище.
– Я в порядке, Света. Я просто вычеркнула ее. Как будто ее никогда и не было.
Мой телефон снова звонит. На этот раз Вайнштейн.
– Кира Васильевна, я уже в курсе. Поздравляю.
– С чем? С тем, что моя сестра оказалась воровкой?
– С тем, что мы выиграли партию, – спокойно отвечает адвокат. – Она задержана. Возбуждено уголовное дело по статье «Кража». Олег ей не поможет. Теперь у нас на руках все козыри. Поверьте, ваш супруг очень скоро станет гораздо сговорчивее. Он не захочет фигурировать в уголовном деле как соучастник.
– Что теперь будет с Леной?
– Если не пойдет на сделку со следствием, получит условный срок, как минимум. Репутация напрочь разрушится… Из театра, скорее всего, ее попросят. Это клеймо не так легко отмыть… Олег ее бросит, как только поймет, что она приносит слишком много проблем…
А Марк-то прав… Похоже, конец их красивой истории любви, построенной на моем горе, не за горами…
– Марк Захарович, мне не нужна ее кровь. Мне нужно, чтобы Олег от меня отстал! Подписал все бумаги и дал мне развод.
– Он подпишет, Кира Васильевна. Поверьте мне, он прибежит подписывать все, что я положу перед ним на стол, – решительно произносит он. – А теперь отдыхайте, вы заслужили. Я позвоню, как только будут новости.
Вздыхаю и прячу мобильник в сумку. Света смотрит на меня с сочувствием.
– Мне ее даже жаль немного. Дура дурой.
– Не жалей, – отвечаю я, глядя на дорогу. – Каждый сам выбирает свой путь. Она свой выбрала.
Вернувшись домой, я первым делом подхожу к рюкзаку. Настоящее дело впереди… А вся эта городская, мышиная возня, суды и кражи – лишь досадная прелюдия. Я аккуратно укладываю аптечку на место, упаковываю компас, фонарик и запасные батарейки.
Я готова. И ничто меня уже не остановит.
Стоит подумать об этом, раздается телефонный звонок...
И снова – абонент с незнакомым номером…
– Здравствуйте, меня зовут Роман. Кира?
– Хм… Да. А вы, простите…
– Мы можем встретиться? Это касается пропавшего без вести взвода…
– Господи… А вы, вы кто?
Глава 15.
*Олег*
Вдавливаю педаль в пол и мчусь по вечерним улицам… От напряжения сводит скулы… Черт бы ее побрал! Как ей только в голову такое взбрело? Душу переполняют стыд, гнев… Что угодно, но не страх за Лену… А еще – глухое, вязкое раздражение – как от глубоко засевшей занозы, что не можешь вытащить. Лена стала приносить слишком много проблем…
Телефон на соседнем сиденье вибрирует. На экране всплывает имя адвоката Киры… Еще одна сводящая с ума сволочь! Где она его только откопала? Включаю громкую связь.
– Олег Петрович, – елейно протягивает Вайнштейн. – Звоню предложить разумное решение. Кира Андреевна не заинтересована в тюремном сроке для вашей… протеже.
Я молчу, стиснув зубы.
– Подпишите мировое соглашение на условиях моей клиентки. Взамен она забирает заявление. Думаю, следствие сможет переквалифицировать дело на что-то незначительное. Или… уничтожить его… Подумайте…
Отдать все? Мою фирму?
– Я подумаю, – цежу я и сбрасываю вызов.
Подумаю, как его самого засунуть в задницу.
Влетаю в отделение, морщась от ароматов: на лавке дремлет бомж, в клетке сидят задержанные… В коридоре меня встречает следователь.
– Ваша здесь, – кивает он в сторону кабинета. – Орет во все горло.
Из-за двери доносится знакомый вой. Не плач, а именно вой – дикий, животный… Она, конечно, неплохая актриса, но выть-то зачем? Потихоньку вхожу… Лена сидит на стуле, вся в соплях и с размазанной тушью на лице. Зрелище жалкое, что уж говорить… Увидев меня, она взвизгивает и бросается мне на шею.
– Олежек! Она все подстроила! Эта стерва меня подставила!
– Успокойся, – отстраняю ее. От нее пахнет потом.
Она вцепляется в мою руку, заглядывает в глаза безумным взглядом.
– Я беременна, Олег! Они не имеют права держать меня здесь. Мы же напишем жалобу?
Следователь смотрит на меня без всякого сочувствия.
– Кира Васильевна опознала все вещи, – устало говорит он. – Предъявила фотографии, чеки…
– Это недоразумение, – начинаю я свою привычную песню. – Мы все вернем. Все компенсируем. Можно как-то замять?
Следователь качает головой, но я вижу, что он колеблется. Он тоже хочет закрыть это дурацкое дело. В итоге после часа уговоров и обещаний, он отпускает Лену под подписку о невыезде.
В машине Лена молчит, только всхлипывает и нервно растирает озябшие плечи… Паркуюсь и веду ее к подъезду панельки.
– Зачем? – глухо спрашиваю я, когда мы останавливаемся. – Лена, просто ответь, зачем ты это сделала? Я же сказал, что отдал бы их и так... Шубу, побрякушки эти… все, что хочешь.
Она резко поворачивается ко мне, и в ее глазах больше нет слез – лишь чистая, неразбавленная ненависть.
– Мне не нужны ее обноски! – шипит она. – Я хотела, чтобы она страдала! Чтобы ей было больно! А ты… ты все мямлишь! Разводись с ней! Сейчас же! Пусть подпишет все и катится к черту! Оставь ее ни с чем!
– Ты не понимаешь, – цежу я сквозь зубы. – Я не могу просто так все поделить.
Разделить имущество? Сейчас, когда на фирме висят два огромных кредита, а поставщики грозятся судом? Когда половина активов – воздух и долговые обязательства? Раздел сейчас – не просто потерять половину. Это значит обанкротить все к чертовой матери. И сесть…
Вайнштейн докопался, что подпись Киры была поддельной, если захочет, он посадит меня…
– Ты ее жалеешь?! – снова заводится Лена. – Ты ее все еще любишь?! Подписывай бумаги, Олег! Или я расскажу ей все! И про подпись, и про то, как ты топишь фирму!
Она хлопает дверью машины и уходит не оглядываясь. Я остаюсь один, в тишине салона, и глухо бью кулаком по рулю.
«Подписывай бумаги! Оставь ее ни с чем!» – звучат в голове слова Лены.
Она думает, что я не хочу делить имущество из жадности, цепляюсь за деньги или за Киру. Если бы все было так просто, черт!
Я не могу пойти на ее условия, но и воевать с ней я тоже не могу. Вайнштейн при первом же серьезном сопротивлении зароется в бумаги, запросит финансовые документы за последние годы и найдет многомиллионный займ, что я взял полгода назад, чтобы заткнуть дыры в фирме и спасти ее от краха.
А залогом по нему идет наша квартира.
Квартира, на залог которой Кира никогда не давала согласия. Я помню тот вечер, как я сидел с этим договором, бутылкой виски и образцом ее подписи. Она получилась идеальной, неотличимой. Подпись, которая спасла мой бизнес тогда, а теперь готова похоронить меня заживо.
Простой раздел имущества? Ага, как же! Да Вайнштейн вцепится в этот договор мертвой хваткой. Кира увидит свою «подпись» и скажет, что это подделка, а экспертиза это подтвердит через пять минут. И что тогда? Договор займа призна́ют мошенническим. Банк потребует немедленно вернуть всю сумму, а если нет – заберет квартиру. Фирма, лишившись этих денег, рухнет в тот же день. А я… я получу уголовное дело за мошенничество в особо крупном размере.
Так что я в капкане… С одной стороны – беременная любовница, толкающая меня в пропасть.
С другой – жена, предлагающая мне спрыгнуть самому, сохранив хотя бы лицо.
Я зажат между огнем Лены и льдом Киры. И выхода нет, потому что главный залог в этой грязной игре – уже не квартира и не фирма, а моя собственная свобода.
Глава 16.
*Кира*
За огромными панорамными окнами аэропорта – серое, плачущее небо, внутри – приглушенный гул голосов, писк сканеров и монотонные объявления диктора. Стою в стороне от толпы, рядом с тремя молчаливыми мужчинами в одинаковых неброских куртках. Они – моя новая реальность… Тяжесть медицинского рюкзака давит на плечи, а в груди расползается тихая, материнская радость… Наконец-то, настал этот день… Совсем скоро я поднимусь в небо и попрощаюсь со всем этим кошмаром – предателем-мужем и такими же родственниками…
– Кира, я знал, что найду тебя здесь. Успел, слава богу!
Его голос я узна́ю даже во сне, но он больше не вызывает ничего, кроме глухого раздражения. Олег несмело подходит ближе, и его дорогой, кашемировый пиджак выглядит чужеродно на фоне нашего камуфляжа и тактических рюкзаков. В руках он сжимает знакомую кожаную папку…
– У меня скоро регистрация, Олег. Что тебе нужно? Как ты меня нашел? – устало протягиваю я.
– Неважно… Это было несложно – у твоего Вайнштейна длинный язык. Я пришел по делу. Давай решим все цивилизованно, – произносит он, обдавая меня ароматом парфюма – теперь он кажется мне удушливым. – Вот мировое соглашение. Я все прописал, как ты хотела. Обе машины – твои. Я перепишу их хоть завтра. Взамен ты просто даешь мне отсрочку по иску. Полгода, Кира. Мне нужно время, чтобы решить проблемы с фирмой. Это выгодно нам обоим. Мы же взрослые люди?
Он протягивает мне папку, и в его глазах я не вижу раскаяния – лишь холодный расчет. Он все еще играет по своим правилам, не понимая, что я давно вышла из игры.
– Олег, ты что здесь устроил?
Лена, куда же без нее? Похоже, эти сволочи решили опозорить меня на виду у всех! Она подлетает, а ее высокие каблуки зло цокают по плитке. В ее глазах мерцает холодная, колючая злость. Она цепко хватает Олега за рукав.
– Черт! Я же попросил тебя посидеть в машине?
– Ты пришел сюда торговаться за моей спиной? Решил откупиться от нее нашим будущим? – цедит она сквозь зубы, испепеляя меня взглядом. – А ты, Кира? Решила напоследок ободрать его до нитки? Разыгрываешь трагедию, а сама только и думаешь, как бы побольше отхватить?
– Лена, это не твое дело, – бросает Олег, пытаясь высвободить руку.
– Уже мое! С того самого дня, как я забеременела от твоего мужа, это стало и моим делом! Я не позволю тебе оставить его нищим. У него скоро родится сын, и я буду защищать его интересы. Так что свои иски и машины можешь засунуть…
– Кира Васильевна, я звонил вам, – произносит незнакомый мужчина. – Мне нужно поговорить с вами.
Ах, да… Наверное, этот тот самый Роман? Мы договорились встретиться в аэропорту.
Боже, какой же он высокий… Он встает, отгораживая меня от родственничков и не глядя в их сторону – словно их просто не существует.
– Минутку. Давай свое соглашение. Свяжись с Вайнштейном, у него доверенность, он уладит юридические вопросы, – бросаю я, торопливо расписываясь в бумагах. – Полгода, Олег. Не больше.
– Ах, ты дрянь меркантильная. Может, тебя пристрелят там! Вопросы она решает, адвокат у нее, – орет Лена.
Роман хмурится и, мягко касаясь моего локтя, уводит в сторону, за массивную бетонную колонну. Их скандал остается позади, превращаясь в неразборчивый, унизительный шум.
– Простите, – говорит Роман, когда мы останавливаемся. – Не хотел вмешиваться в личное.
– Спасибо, что вмешались, – отвечаю я, глубоко вздыхая. – Какие детали, командир?
Он оглядывается, убеждаясь, что мы вне зоны видимости и слышимости.
– Я должен вам кое-что передать. От Миши…
Глава 17.
*Кира*
Кажется, у меня вся жизнь проносится перед глазами… Откуда он узнал? Хотя… О чем я, вообще, беспокоюсь… Я рассказала свою историю Ипатьеву, тот обещал помочь…
– Господи… Он жив?
– Не знаю. Но… Этого разговора не было, вы понимаете? – шепчет Роман, вынимая из нагрудного кармана куртки маленький, запечатанный пластиковый пакет.
Мое сердце пропускает удар. Внутри пакета на потертой цепочке тускло блестит знакомый металлический жетон с криво нацарапанной мной надписью «Мама ждет». Я сделала ее скальпелем…
Мир сужается до маленького пакета – все обесцвечивается, приглушается… Звуки аэропорта исчезают, люди превращаются в размытое пятно… Я протягиваю дрожащую руку и забираю его.
– Где вы это нашли? – сиплю я, с трудом сдерживая слезы.
– Блиндаж в секторе «Зет» на отбитой два месяца назад территории. Теперь слушайте внимательно, доктор, – шепотом произносит Роман. – Официальная версия, которую вам озвучили: взвод вашего сына пропал без вести во время патрулирования. Это ложь.
Я впиваюсь в него взглядом, чувствуя, как холод расползается по венам.
– Какая правда, Роман?
– Правда в том, что они поймали в эфире обрывок сигнала. Кто-то просил о помощи, называл координаты. Командование дало категорический приказ – не реагировать. Это было глубоко в тылу врага, так что… Но Миша… – он на мгновение замолкает. – Ваш сын принял решение идти. Группа его поддержала… Его последняя передача была: «Вижу цель. У них раненые и гражданские. Вступаем в бой для освобождения заложников». После этого – тишина.
Бедный мой мальчик…Он пошел спасать кого-то, зная, что это самоубийство. Гордость и невыносимая боль пронзают меня одновременно.
– Но почему это скрыли? Почему мне врали?
– А вот это главный вопрос. Их дело почти сразу передали в другой отдел и засекретили. Причина, которую назвали нам – провал операции, скомпрометированные частоты. Бред. Приказы такого уровня не отдают, чтобы скрыть одну ошибку командира взвода. Я думаю, они нашли там что-то. Или кого-то. Что-то настолько важное, что командование решило похоронить эту информацию вместе с целым взводом.
Я сжимаю жетон в кулаке. Мой сын не просто пропал. Его исчезновение – часть какой-то грязной тайны.
– Зачем вы рискуете? Зачем все это мне рассказываете?
Роман смотрит мне прямо в глаза, и его железная выправка на мгновение уступает место чему-то глубоко личному, болезненному.
– Связистом в его взводе был мой младший брат, Кирилл. Ему было двадцать. Он пошел туда вместе с вашим сыном. Так что я ищу не просто пропавших без вести солдат, а своего брата.
Теперь все встает на свои места. Мы не просто командир и врач. Мы – союзники. Две половинки одной разорванной на части надежды.
– Ясно, – выдыхаю я. – Что мы делаем?
– Наш отряд будет работать в двадцати километрах от того блиндажа. Я найду предлог и транспорт. У нас будет окно в несколько часов, не больше. Искать придется вдвоем. Ну, или... Я попробую найти подмогу. Готовы к такому, доктор?
Я смотрю мимо его плеча. Олег и Лена все еще там, у стойки регистрации. Он что-то доказывает ей, размахивая своей бесполезной папкой – два призрака из прошлой жизни.
Снова перевожу взгляд на Романа.
– Я была готова еще полгода назад, командир.
Мы идем на посадку. Прохожу мимо них не оборачиваясь. В кармане моей куртки – холодный металлический жетон. И это не просто весточка от сына, а ключ к разгадке…
Глава 18.
*Кира*
Глухой гул самолета заглушает мысли. Сижу на жесткой скамье вдоль борта, вцепившись в край сиденья. Это тебе не пассажирский лайнер с мягкими креслами и улыбчивыми стюардессами, а обычный транспортник, пахнущий металлом, керосином и мужским потом. Здесь нет иллюминаторов – лишь тусклые, красные лампы аварийного освещения, превращающие лица в безжизненные маски.
Сжимаю в кармане куртки маленький пластиковый пакет, чувствуя острые грани жетона. «Мама ждет». Мама и сейчас ждет, Мишенька… «Я тебя жду» – повторяю, как мантру, чтобы не утонуть в реве двигателей и собственном страхе.
Вокруг меня сидят парни, совсем мальчишки. Одному на вид нет и двадцати. Он спит, откинув голову на брезентовую стену, и его ресницы дрожат во сне. Другой, постарше, сосредоточенно смотрит в окно… На их лицах я ищу черты Миши и нахожу их в каждом: упрямый изгиб губ, серьезный взгляд, юношеская угловатость, еще не сглаженная жизнью…
Мой взгляд находит Романа. Он сидит напротив, в нескольких метрах от меня. Высокий, привлекательный командир… Сильный, надежный… Вспоминаю, как его широченная спина отгородила меня от искаженных злостью родственников, и мне на мгновение становится спокойно… Роман изучает карту, разложенную на коленях…
Он единственный здесь, кто кажется абсолютно спокойным… Но я-то теперь знаю, что прячется за этим спокойствием? Его боль ничуть не меньше моей – просто он умеет с ней справляться… Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Роман не улыбается, лишь едва заметно кивает. Я киваю в ответ…
Роман встает и, балансируя и держась за поручень, садится рядом со мной.
– Нормально? – его голос, низкий и хриплый, едва пробивается сквозь рев турбин.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова…
– Когда приземлимся, держитесь рядом со мной. Никуда не отходите. Ни с кем не разговаривайте без моего разрешения, – инструктирует он. Его дыхание опаляет щеку. – Хаоса будет много. Ваша задача – просто идти за мной.
– Я поняла.
Он достает карту и разворачивает ее на наших коленях. Луч фонарика выхватывает изгибы рек, лесные массивы, пометки красным карандашом.
– Наш основной квадрат – здесь, – его палец указывает на обведенный участок. – А блиндаж, где нашли… жетон, – понижает он голос. – Вот тут.
Мой взгляд прикипает ко второй точке. Расстояние между ними на карте – всего пара сантиметров.
– Далеко? – спрашиваю я.
– Двадцать километров по прямой. Но прямых дорог там нет, – он складывает карту. – Не думайте об этом сейчас. Сейчас главное – приземлиться и разместиться. Дальше будем действовать по ситуации.
Он внимательно на меня смотрит, а потом произносит чуть слышно:
– Ты сильная, Кира. Сильнее, чем думаешь…
– Надеюсь на это…
Роман возвращается на свое место, а я остаюсь сидеть, оглушенная его словами больше, чем ревом двигателей. Сильная. Если бы он знал, что весь мой мир держится сейчас на надежде найти сына живым…
Через час, или два гул двигателей меняется. Самолет начинает снижаться. Меня слегка вдавливает в сиденье, закладывает уши. Парни вокруг оживляются, проверяют амуницию. Сонный мальчишка проснулся, и его лицо теперь такое же напряженное, как у остальных.
Раздается резкий толчок – шасси касается земли. Самолет пробегает по полосе и, наконец, замирает. Рев турбин стихает, наступает почти оглушительная тишина.
– Приготовиться! – командует Роман.
Все встают. Тяжелая рампа в хвосте самолета со скрежетом опускается.
Яркий, дневной свет врывается в полумрак. Рампа медленно ползет вниз, и в открывающемся проеме появляется мир, который я до этого видела только на экране телевизора…
Не ровная взлетная полоса аэродрома, а раскисшая от дождя земля, грязь и низкое, свинцовое небо, которое, кажется, можно потрогать рукой. В воздухе висит промозглая сырость. Пахнет соляркой и гарью. Вдалеке виднеются силуэты военных грузовиков и бронетехники. Люди в камуфляже снуют, выкрикивая команды.
Это не просто другое место – другая планета...
– Доктор, за мной! – голос Романа приводит меня в чувство.
Глубоко вздыхаю, наполняя легкие холодным, тяжелым воздухом и ступая на рампу.
Первый шаг на землю, что забрала моего сына.
Я пришла его вернуть…
Глава 19.
*Кира*
Нас погружают в пахнущий соляркой и сырой землей, грузовик. Парни переговариваются, подозрительно поглядывая в мою сторону, но вопросов не задают…
Сижу, вцепившись в холодную скамью, и смотрю на спину Романа. Невозмутимый, спокойный, он переговаривается с водилой. Боюсь представить, как выгляжу со стороны – наверное, мои глаза походят на пятирублевые монеты…
Путь занимает минут двадцать, но кажется вечностью… Мне страшно, холодно, непривычно… Наконец, грузовик тормозит у ряда длинных, приземистых строений, похожих на гигантские зеленые гусеницы. Это и есть мобильный госпиталь. Вокруг кипит жизнь: снуют люди в форме, рычит генератор, где-то вдалеке падает что-то тяжелое. Воздух густой, пропитанный запахом дыма и прелой листвы.
– Прибыли, – произносит Роман, спрыгивая на землю и подавая мне руку. – Вы бы хоть внимание проявили к женщине, вам вместе служить, – укоряет он парней из группы.
– А мы что? Мы ничего, товарищ подполковник…
– Все нормально, – сиплю я, выдавливая улыбку.
– Дальше вас встретят. Мой барак в том конце.
Он кивает в сторону одного из строений и передает меня в руки начальства…
– Новенькая? Врач?
Передо мной стоит мужчина лет сорока пяти, с уставшими, карими глазами и седой щетиной. На его застиранном медицинском халате, накинутом поверх камуфляжа, темнеет старое кофейное пятно.
– Кира Васильевна Волошина, хирург.
– Вадим Игоревич, тоже хирург, – протягивает он мне широкую, мозолистую ладонь. – А это Аня, наша волшебница-анестезиолог.
Из-за его плеча выглядывает молоденькая девушка с огромными, серыми глазами и смешными веснушками на носу.
– Анна, очень приятно, – улыбается она. – Пойдемте, я покажу вам наше всё. Вадим Игоревич у нас добрый, просто очень устал быть добрым.
– Я всё слышу, Комарова, – беззлобно ворчит хирург, удаляясь в сторону операционного блока. – Поселите ее на свободную койку. И пусть переоденется. Тут не симпозиум в Швейцарии.
– А я… Я же и так по-простому, – спешу оправдаться я.
Аня подхватывает мой рюкзак, несмотря на протесты.
– Не обращайте внимания. Он лучший хирург на сто километров вокруг, ему можно. Пойдемте, наш дворец – соседняя дверь.
«Дворцом» оказывается длинный барак, разделенный на две половины – мужскую и женскую. В нашей части стоит десять двухъярусных железных коек. Пахнет лекарствами, влажным бельем и сигаретами. Почти все койки заняты: на них лежат или сидят женщины в такой же форме, как у Ани – медсестры, фельдшеры.
– Ваше место внизу, у окна, – Аня указывает на пустую койку. – Вот тумбочка, одна на двоих с Лизой-лаборанткой. Она сейчас на смене. Располагайтесь, ужин через два часа. Если что – я напротив.
Она уходит, оставляя меня одну. Прячу рюкзак под кровать и сажусь на жесткий матрас. Мои соседки заняты своими делами: кто-то читает, чистит сапоги или просто спит. А я…
Мне безумно одиноко… Тоскливо, плакать хочется…
Мысли о Мише накатывают с новой силой. Он спал на такой же койке? Чем пах воздух в его казарме? Он наверняка тоже смотрел в замызганное окно, видя серое от дыма и гари небо… Достаю из рюкзака его фотографию в маленькой рамке. Он улыбается, щурясь на солнце, еще совсем мальчишка…
Я ставлю ее на тумбочку – теперь это мой новый дом.
Через час, переодевшись в выданную форму, выхожу на улицу, чтобы поймать сигнал. Сеть появляется и пропадает, но несколько сообщений все же успевают прогрузиться.
Первое от мамы: «Кирочка, долетела? Почему не звонишь? Я с ума схожу… У дяди Семена давление опять. Позвони, как сможешь, умоляю!»
Я читаю, и на глаза наворачиваются слезы…
В прошлой жизни мы дружили… А потом она поддержала Лену и стала врагом. Зачем только пишет? Ей не все равно, что со мной? Пусть Леночку облизывает, и Олежку заодно…
Оживляю экран и отыскиваю фотку Миши…
– Красивый парень. Сын?
Рядом со мной вырастает сгорбленный старик в ватнике, с седой бородой и выцветшими, но удивительно пронзительными голубыми глазами. Я и не заметила, как он подошел.
– Да. Сын, – отвечаю я, убирая телефон.
– Здесь все кого-то ищут, дочка, – говорит он. – Сына, брата или себя самого. Земля тут такая, любит прятать. А потом, бывает и отдает. Если попросить правильно.
Его голос тихий, певучий… От него исходит странное спокойствие.
– Вы давно здесь? – спрашиваю я.
– Я здесь родился, – усмехается он в бороду. – Меня дед Петр зовут. Помогаю тут, чем могу. Вы не из военных, сразу видно. Глаза у вас другие.
Он останавливается и смотрит на меня в упор.
– Ваш мальчик… он ведь не за победой шел. Он за людьми шел, за голосами.
Мое сердце замирает.
– Откуда вы?..
– Птицы на хвосте принесли, – старик снова усмехается. – Голоса тут в земле живут. Надо только слушать уметь.
Он заканчивает мести порог и, кивнув мне, медленно бредет в сторону хозблока. Я смотрю ему вслед, совершенно сбитая с толку. Кто он? Обычный местный чудак или что-то большее? «Он за голосами шел…» Об этом говорил и Роман…
Вечером, после ужина из гречки с тушенкой, меня находит Роман. Мы отходим в сторону от бараков, к старым, ржавым гаражам.
– Освоились? – спрашивает он.
– Вполне. Познакомилась с коллегами и странным стариком.
– Дед Петя? – Роман хмыкает. – Считайте его частью пейзажа. Он тут всех знает и видит насквозь. Не обращайте внимания. Есть новости, – озираясь по сторонам, произносит он.
– Господи… Говорите…
– Кира, давай на ты?
– Вы мой командир и…
– Наедине можно без званий. Итак… Через два дня колонна пойдет на север забирать «двухсотых». Маршрут пройдет в пяти километрах от нужного нам квадрата. Я договорился, нас высадят. У нас будет три, максимум четыре часа. Дальше будем добираться сами.
– Что нам нужно?
– Теплая одежда, сухпаек, вода. Оружие я тебе выдам. И вот это, вернешь потом – он протягивает мне планшет. – Здесь карты местности и спутниковые снимки того района. Изучи каждый метр и каждую тропинку. Времени на раздумья там не будет.
Я беру планшет и прячу его в сумку.
– Я готова.
– Знаю, – говорит он и смотрит на темнеющее небо. – Кирилл постоянно писал домой. В последнем письме он прислал матери засушенный цветок – эдельвейс. Сказал, что нашел его на склоне у старого блиндажа.
Он замолкает, тягостно вздыхая… Интересно, когда это было? И что это за склон?
Может, дед Петр прав, и я должна научиться слушать эту землю? И угадывать ее подсказки…
Глава 20.
*Кира*
Ночь не приносит облегчения… Долго пялюсь в потолок, а потом тихонько встаю и припадаю к окну, любуясь усыпанным звездами небом… Интересно, как там дела дома? Лена уже разнесла мою спальню в пух и прах? А Олег… вляпался в очередной, «выгодный» проект?
И зачем я только о них думаю… Спать надо…
Плюхаюсь на койку и проваливаюсь в тревожный, поверхностный сон… Сквозь дремоту слышу гул грузовиков и чувствую, как подрагивает койка…
Меня будят чужие шаги и голоса… Рассвет брезжит в замызганном окне, окрашивая воздух в голубовато-серый цвет.
Моя соседка Лиза уже на ногах. Она молча кивает мне и скрывается за дверью. В бараке пахнет крепким дешевым кофе и сигаретным дымом.
Усилием воли заставляю себя встать. Тело ломит от непривычно жесткой постели. На тумбочке по-прежнему стоит фотография Миши. Его улыбка – единственное яркое пятно в моей новой реальности. Провожу пальцем по стеклу и тихонько шепчу: «Доброе утро, сынок».
Мысли снова возвращаются к маминому сообщению… Я думала, уеду от них и сразу забуду… Боль от ее предательства острее, чем я думала. Как она могла встать на сторону Лены, позволить ей и Олегу вычеркнуть меня и память о Мише? Гнев и обида смешиваются в ядовитый коктейль…Перечитываю ее сообщение и… Не могу ответить… Не сейчас. Может, когда-нибудь потом?
Первый рабочий день начинается внезапно. Не успеваю я умыться и допить обжигающий кофе, сидя в столовой, как по лагерю проносится короткий вой сирены.
– Трехсотых привезли! Все очень тяжелые! – кричит кто-то в коридоре. – Волошина, Игоревич, Анька – в операционную! Живо!
Вадим Игоревич проносится мимо меня.
– Мойся и ко мне, – бросает он на ходу. – Посмотрю, на что ты годишься, столичная штучка.
В небольшой, но на удивление хорошо оборудованной операционной уже кипит работа. Аня носится над, лежащим на столе, парнем. Он совсем юный, не старше Миши… Бледный, со рваной раной на груди и торчащим из нее осколком...
– Осколок в легком, большая кровопотеря, – коротко докладывает Аня, не отрывая взгляда от мониторов. – Давление падает.
– Волошина, не хлопай глазами, становись ассистировать! Скальпель! Зажим, тампон, – командует Вадим Игоревич.
И я включаюсь… Десять, двадцать, сто раз я делала это… Но здесь все иначе – нет времени на долгие раздумья. Здесь жизнь и смерть разделяет не миллиметр, а доля секунды… Или миг промедления…
Мы работаем молча. Слышно только писк приборов, лязг инструментов и хриплое дыхание парня под наркозом. Вадим Игоревич работает виртуозно. Его грубоватые, мозолистые руки порхают над раной с невероятной точностью. Я подаю инструменты, осушаю рану, держу зажимы, предугадывая каждое его движение. В какой-то момент наши взгляды встречаются над окровавленной грудью солдата. В его карих глазах я вижу не насмешку, а скупое одобрение.
Через два часа мы заканчиваем… Осколок лежит в металлическом лотке. Аня стабилизирует парня, реаниматолог Иваныч выводит его из наркоза...
– Будет жить, – выдыхает Вадим Игоревич, срывая перчатки. Он смотрит на меня. – А ты, Волошина, не так уж безнадежна. Руки на месте. Пойдем, покурим.
Мы сбрасываем униформу, моем руки и выходим на крыльцо. Он протягивает мне сигарету. Я не курю, но сейчас беру не задумываясь. Горький дым обжигает легкие…
– Спасибо, – говорю я.
– Не за что, – отмахивается он. – Хорошие у тебя руки, умелые… Зачем ты здесь, Волошина? Не похожа ты на добровольца. Ищешь кого-то?
Я молчу, глядя, как тлеет сигарета.
– Понятно, – кивает он. – У каждого здесь своя война. Только не позволяй ей мешать работе. Эти пацаны, – он мотает головой в сторону операционной, – заслуживают лучшего.
Весь оставшийся день я провожу на ногах. Помогаю в перевязочной, осматриваю поступивших. К вечеру валюсь с ног от усталости и... облегчения: физическая работа вытесняет дурные мысли…
После ужина я прячусь в своем бараке и достаю планшет…
Вот он, сектор «Зет». Леса, овраги, болотистая низина и маленький красный крестик, которым отмечен блиндаж. Увеличиваю спутниковый снимок, вглядываясь в каждый пиксель и пытаясь запомнить расположение ручья, просеку, овраг или болото…
Завтра. Все случится завтра… Одного боюсь – подвести, не справится, оставить Игоревича одного разбираться с ранеными…
Ночью, когда все уже спят, в дверь барака тихо стучат. Я открываю – на пороге стоит Роман. Он молча манит меня за собой. Мы снова идем к ржавым гаражам, подальше от чужих ушей.
– Готова? – его голос в ночной тишине кажется особенно низким.
– Да.
Он протягивает мне что-то тяжелое, завернутое в промасленную тряпку. Разворачиваю ее, обнаружив внутри пистолет и две обоймы.
– Пользоваться умеешь?
– Стреляла давно… – сиплю, едва справляясь с дрожью в руках.
– Вспомнишь, – говорит он. – Он тебе, скорее всего, не понадобится. Но лучше пусть будет. Это не игрушки, Кира. Пути назад не будет. Не передумала?
– Нет, но… Боюсь застрять, подвести коллег. Я сегодня ассистировала весь день и…
– Понимаю… Мы только обследуем местность, не больше…
– Хорошо, я готова… Вадим Игоревич в курсе, что я…
– Да, я выписал тебе путевку. Мы едем забирать погибших, так что… проблем не будет…
– Хорошо, я готова.
– Выход в пять утра. Колонна ждать не будет. Будь у северного выезда.
Он смотрит на меня долго, словно пытается заглянуть в самую душу. А мне вдруг становится жарко от его взгляда… Что-то есть в нем мужское, жадное…
– Береги себя, – тихо говорит он и уходит, растворяясь в темноте.
Глава 21.
*Роман*
Пламя костра танцует, а его отблески высвечивают из темноты грубые, обветренные лица моих парней. Воздух пахнет дымом, сырой землей и крепким чаем, заваренным в жестяных кружках… Вокруг – тихий гул ночного леса и негромкий говор мужиков. Обычный вечер перед выходом…
В кармане вибрирует смартфон. Кого там принесло? На экране высвечивается имя абонента – «Мама». Сердце тоскливо сжимается… Я отхожу от костра на несколько шагов, в тень старой сосны.
– Да, мам, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ромочка? Сынок, это ты? – ее голос в динамике дрожит и прерывается. – Я дозвонилась… Господи…
– Я, мам, я. Все в порядке, не волнуйся.
– Как ты? Ты где? Почему так долго…
– Связи почти нет. Занят был. У меня нормально все, – бормочу, глядя в темноту.
– А Кирюша? Есть новости? Я молюсь каждый день, Ромочка… Неужели, его не нашли? Разве такое возможно?
Я закрываю глаза. Как сказать ей, что я, рискуя всем, иду за ним по призрачному следу?
– Есть, мам. Нашли кое-что. Я занимаюсь этим лично, не переживай. Ты как? Давление не скачет? Таблетки пьешь?
– Пью, все пью… Ты только найди его, сынок. Найди брата… И сам, Ромочка… Не пропади только сам…
– Мам, не сгину, вот увидишь…
– Иначе я просто умру, сынок... У меня больше нет никого...
Связь трещит и пропадает. Я еще несколько секунд слушаю тишину в надежде, что мама перезвонит… Возвращаться к костру не хочется. Провожу рукой по лицу, сгоняя усталость и вязкую тоску после разговора.
Снова смотрю на экран и… замираю. Одна-единственная, чудом пробившаяся «палочка» индикатора сигнала и… Всплывший значок нового сообщения на почте. Как оно вообще прогрузилось? Связь здесь, как призрак – появляется на секунды и исчезает на часы.
Заголовок официальный, сухой: «Уведомление от адвокатской конторы «Право и Порядок». Внутри – несколько строк канцелярского текста.
«…уведомляем вас, что ваша супруга, Третьякова Елизавета Игоревна, подала заявление о расторжении брака…»
Мир сужается до прокля́тых букв на светящемся экране. Треск костра, голоса парней, шелест ветра в ветвях – все отступает, глохнет, исчезает. В ушах нестерпимо гудит… Нафига я, вообще, прочитал это? Лучше бы не было связи… И лучше бы не знал... Во рту разливается привкус горечи…
Вспоминаю нашу последнюю встречу, месяц назад. Лиза даже смотрела куда-то мимо меня, в сторону…
«Тебе не надоело играть в солдатиков, Роман? – спросила она тогда. – У людей нормальная жизнь, ипотека, отпуск, планы. А у тебя что? Вечная война. Меня это больше не устраивает».
Я пытался что-то сказать. Приготовил высокопарную речь о долге, чести и приказе начальства, но она просто встала и ушла в другую комнату. И спала в гостиной, отказавшись от близости... Уже тогда между нами все было кончено, но… Я прятал голову в песок, не желая верить… Неужели, у нее другой? И как я не замечал?
Смотрю на огонь, а мне становится тошно. Получается, меня никто не ждет. Вообще никто… Мать ждет не меня, а вестей о Кирилле. Жена… теперь уже почти бывшая жена… вычеркнула меня из жизни. Интересно, сын встал на ее сторону? Он, вообще, в курсе происходящего?
Мне сорок четыре, а Кирюхе двадцать… Любимчику всегда все преподносили на блюдечке: мамину любовь, внимание и заботу… А я был «серьезным, старшим братом», опорой, каменной стеной». Стеной, которая сейчас, кажется, готова рассыпаться в пыль. Я иду на смертельный риск, чтобы спасти его, а мой собственный мир в это время рушится.
– Командир, ты чего? Белый как полотно, – окликает меня один из бойцов, молодой сержант.
Я встряхиваюсь, усилием воли заставляя себя вернуться в реальность. Брезгливо прячу телефон в карман и подхожу ближе.
– Все в норме,– отвечаю глухо. – Просто задумался.
Беру кружку с остывшим чаем. Нет, так дело не пойдет… Нужно поговорить с Лизой нормально. Но как? Отсюда это сделать невозможно. Только если доберусь до города. Если…
Если я вообще отсюда выберусь. Можно попробовать связаться с ней в поселке, но не факт, что она ответит...
Смотрю на языки пламени и впервые за много лет службы чувствую не просто усталость, а всепоглощающее, ледяное одиночество.
Глава 22.
*Кира*
Бездумно листаю ленту, поглядывая на закипающий, жестяной чайник в нашей палатке-ординаторской. Руки ноют от усталости… Безусловно, к таким нагрузкам я не привыкла… Здесь все другое – люди, разговоры, ценности… У себя я обсуждала с коллегами цены на туры в Тайланд, а здесь – своевременную поставку бинтов или антибиотиков. И то, как бы выжить и вернуться домой… Листаю фотки чужих мужиков и котиков и… Конечно же, я натыкаюсь на Лену…
На первой фотографии – театр, куда же без него? Лена восседает в бархатном кресле с бокалом шампанского в руке и самодовольной улыбкой. Чувствую, как внутри поднимается волна глухого раздражения… Какого черта было беременеть, если не можешь отказаться от выпивки? Не удивлюсь, если она курит…
Листаю дальше и… замираю.
Она сидит в моем кресле, в моей квартире. За ее спиной – книжный шкаф, который мы с Олегом собирали в первый день после переезда, путая детали. А подпись дорогой сестренки под фото выбивает меня из колеи… «Иногда полезно возвращаться в места силы».
Место силы, ага… Мой дом, превращенный в притон, для Лены – место силы…
Хотя, ну чему я удивляюсь? Внутри…ничего – выжженная дотла пустота. Я знала же, что так будет? Да, знала. Слов нет… Да и сил бороться с ними отсюда, из этого ада, нет тем более. Они там, в мире, где есть театры и уютные квартиры. А я здесь, где из уюта – только кружка с чаем и спальный мешок.
Зачем я только полезла туда? Лучше бы связь не появлялась… никогда…
Выхожу из палатки и бреду вглубь части. Там, за последними складами начинается лес. Не в силах побороть любопытство, звоню Марку Захаровичу.
– Да, – отвечает он спокойно.
– Марк Захарович, дорогой, как вы?
– Кира, здравствуйте. Работаем. Новости для вас: с машинами почти закончил, завтра переоформлю их на ваше имя. Олег даже не дернулся, видимо, не до того ему.
– Спасибо, – выдыхаю я. Хоть что-то мое останется моим.
– И еще, – продолжает Вайнштейн. – Я тут по вашей просьбе вник в дела фирмы. Олег там такого наворотил, что мог все имеющиеся активы под удар подставить. Сейчас помогаю ему разрулить ситуацию, чтобы вывести ваши средства без потерь.
– Он… платит вам за это?
– Платит. Видимо, понял, что дешевле оплатить мои услуги по спасению задницы, чем потом выплачивать вам неустойку по суду. Прагматичный ход, надо признать.
– Понятно. Спасибо, Марк Захарович. Держите меня в курсе.
– Непременно. Берегите себя, Кира. У вас есть новости?
– Пока нет, но скоро будут.
В динамике трещит, звонок обрывается… Разговоры о них вызывают лишь омерзение… Зачем я полезла на ее страничку, вот скажите? Чтобы в очередной раз сделать себе больно?
Возле старого, устремляющегося в звездное небо, дуба, виднеется огонек сигареты… Кто-то из наших тоже решил побыть в одиночестве или поймать связь… Вынимаю бинокль и прищуриваюсь, разглядывая солдата… Там Роман… Командир стоит, прислонившись к шершавому стволу, и курит, глядя куда-то перед собой.
Он не слышит, как я подхожу. Кажется, вообще, ничего не замечает… Выглядит удрученным. Что-то в его позе – в ссутулившихся плечах и в том, как он держит сигарету, – говорит о глубокой внутренней боли.
– Роман? – тихо зову я.
Он вздрагивает, оборачивается. В его взгляде на долю секунды мелькает такая тоска, что мне становится не по себе. Он быстро гасит ее, надевая привычную маску.
– Кира. Все в порядке?
– Вы выглядите… расстроенным. Что-то случилось?
Он криво усмехается, бросая окурок на землю и притаптывая его ботинком.
– Нормально. Просто день такой. Навалилось все…
– Новости о Кирилле?
– Нет. Не о нем, – он качает головой. – Личное. Из той, мирной жизни…
Я молчу. «Личное» из мирной жизни я сегодня уже видела и понимаю, что лезть с расспросами – последнее дело.
Он вдруг смотрит на меня долго, изучающе. Словно видит не только меня, но и всю пустоту, которая сейчас внутри.
– Слушай, Кира… – глухо произносит он. – Может, прогуляемся к реке? Тут рядом. У меня там место есть… тихое. Костер разведем, посидим. Надо отвлечься. И тебе, и мне… Просто… поговорить или помолчать.
Предложение простое донельзя… Мне точно не помешает отвлечься, а уж в обществе высокого, красивого офицера – сам Бог велел…
– Да, – прочистив горло, отвечаю я. – Да, я согласна. Пойдемте.
Тень облегчения касается его лица.
– Пойдем, – говорит он. – Там нас никто не потревожит.
И мы шагаем вглубь леса, к реке – два человека, сбежавшие от своих разрушенных домов, в надежде согреться у общего костра.
Глава 23.
*Кира*
Хруст сухих веток под нашими ботинками – единственный звук, нарушающий вечернюю тишину леса… Роман идет впереди, а его широкая спина в камуфляже словно загораживает меня от мира и наполняющей его мерзости – телефона, соцсетей и мыслей о разрушенном доме… Я его совсем не знаю, но отчего-то в его присутствии мне спокойно. Надежно как-то…
Послушно следую за ним и впервые за много дней позволяю себе не думать. Вдыхать влажный, пахнущий хвоей и прелой листвой воздух и наслаждаться тишиной…
Мы выходим к небольшой излучине реки. Вода здесь темная, почти черная, и в ней, как осколки, дрожат первые звезды. Место и правда тихое, скрытое от посторонних глаз густым кустарником.
– Здесь, – протягивает Роман, скидывая с плеча небольшой рюкзак. – Сейчас все будет, Кира, подожди минутку.
Он действует без суеты, с уверенностью человека, делающего это сотни раз. Находит сухостой, ломает ветки о колено, складывает их маленьким шалашиком. Я стою рядом, чувствуя себя немного неуклюже и не зная, чем помочь.
– Подай вон те кусочки коры, – кивает он в сторону старой березы.
– Угу, – киваю я, спеша выполнить его просьбу.
Наши пальцы на секунду соприкасаются, когда я передаю ему кору, и по моей руке пробегает волна тепла. Или мне просто, кажется, черт…
Роман выуживает зажигалку. Сухая трава вспыхивает, и вот уже маленький, робкий огонек лижет древесину. Мы молча смотрим, как пламя набирает силу, начиная жадно пожирать ветки, трещать и отбрасывать на наши лица танцующие тени.
Роман достает из рюкзака две металлических кружки и флягу. Наливает воду, ставит кружки на самодельную подставку над огнем.
Мы садимся на поваленное дерево бок о бок. Между нами – тепло костра, вокруг же нас – непроглядная, полная опасностей ночь…
– Тихо здесь, хорошо, – наконец, протягивает он, глядя на огонь. Голос у него совсем не командирский, скорее уставший.
– Очень, – отвечаю я шепотом, боясь спугнуть хрупкое спокойствие.
Мы молчим еще несколько минут. Трещат ветки в огне, где-то далеко ухает сова.
– Иногда мне кажется, – продолжает он, так же не отрывая взгляда от пламени, – что вот это – единственный настоящий мир – лес, река, огонь. А тот, другой, где интернет, счета за квартиру и пробки… он как будто сон. Или кино, которое наблюдаешь со стороны, как зритель…
Я горько усмехаюсь.
– У меня, наоборот, – тихо говорю я. – Мне кажется, что сейчас я смотрю страшное кино, а мой настоящий мир остался там, и… И кто-то другой живет в нем мою жизнь.
Он поворачивает голову и впервые за вечер смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде нет жалости – лишь глубокое, болезненное понимание.
– Скучаешь по нему? По своему миру?
Я задумываюсь. Скучаю ли я?
– Я не знаю, что от него осталось, чтобы скучать, – честно признаю́сь я. – Мой дом… он больше не мой. Мой муж… он тоже больше не мой. Моя сестра… – я запинаюсь, горький ком подкатывает к горлу. – Все они – предатели... Я даже не знаю, кто я там. Я словно призрак, наблюдающий со стороны, как его вещи и его жизнь растаскивают по частям.
Я замолкаю, пораженная собственной откровенностью. Я никому этого не говорила, кроме Светки... А этому человеку, которого я знаю всего ничего, выложила все, как на духу.
Роман вздыхает и протягивает мне кружку с горячим, дымящимся чаем из трав. Его пальцы снова едва касаются моих. Я принимаю кружку, согревая замерзшие ладони.
– Сегодня… – протягивает он, отвернувшись к огню – его профиль в свете пламени кажется высеченным из камня. – Сегодня мне пришло сообщение от жены.
Я замираю, боясь дышать.
– Она хочет развода, – говорит он ровно, без эмоций. – Пишет, что устала ждать и хочет жить сейчас. Она встретила другого и просит не беспокоить. Рассталась со мной в сообщении, представляешь? Двадцать лет брака она перечеркнула сообщением.
Господи, у него внутри такая же бездна, как у меня… Только она прячется за маской ледяного спокойствия...
– Я здесь, в грязи, пытаюсь выжить сам и вытащить других, – чуть слышно произносит он. – Каждый день думаю, как бы вернуться к ней и сыну… А она там… просто стирает меня ластиком из своей жизни. Потому что я стал «неудобным» и мешаю ей «жить сейчас». Два мира, Кира. В одном мы умираем, а в другом… в другом просто ставят новый статус в соцсетях. Выходит, умираем и в нем…
Я не знаю, что сказать. Да и нужно ли? Слова здесь бессильны. Я просто сижу рядом и поддерживаю его… Киваю, сжимая чашку и глядя на языки пламени.
И это, кажется, единственное, что я могу для него сделать. И он – для меня.
– Мне жаль, – шепчу я.
– Мне тоже, – так же тихо отвечает он. А потом добавляет, глядя мне в глаза:
– Жаль, что мы встретились здесь. И вот так.
Я медленно киваю. Мой мир рухнул чуть раньше, а его – прямо сейчас, на моих глазах. Мы словно два обломка двух разных кораблекрушений, выброшенные на один пустынный берег.
Ветер с реки становится холоднее. Я невольно ежусь. Роман замечает это, снимает с себя свой теплый бушлат и, не спрашивая, накидывает мне на плечи. Он пахнет дымом, лесом и чем-то еще… очень приятным.
– Спасибо, – говорю я, кутаясь в слишком большую для меня одежду.
– Не за что, – он снова смотрит на огонь. – Нужно возвращаться. Скоро обход.
– Спасибо за чай и за разговор.
– И тебе. Фонариком пользоваться нельзя, сама понимаешь… Пойдем в темноте. Не бойся, держись за меня.
Мы тушим костер, тщательно заливая его водой из реки. В наступившей темноте обратная дорога кажется другой – запутанной и полной опасности… В небе что-то свистит, неподалеку слышатся взрывы и крик ночных птиц…
Мы идем рядом, иногда случайно задевая друг друга плечами. И я думаю о том, что иногда чужой человек за один вечер у костра может дать тебе больше тепла и понимания, чем тот, с кем ты прожил годы под одной крышей.
И мне почему-то совсем не страшно рядом с ним…
Глава 24.
*Кира*
Мы расходимся у моего барака…
– До встречи утром, – шепчет Роман, а его лицо вновь становится непроницаемой маской.
– Спасибо за куртку…
– Утром отдашь, беги спать, – шепчет он и уходит, растворяясь в туманной дымке.
Бушлат теплый, пахнет дымом и лесом… И этот запах – единственное, вещественное доказательство того, что наш разговор у костра не был сном.
В женском отсеке все спят. Я тихо проскальзываю к своей койке, вешаю бушлат на спинку и юркаю в душ. Переодеваюсь в чистое и, укрывшись одеялом, ложусь. Сон не идет. В голове крутятся слова Романа: «Двадцать лет брака она разрушила простым сообщением», «Два мира, Кира… В одном ты погибаешь, а в другом тебя стирают ластиком… Вроде как тоже умираешь…»
Пялюсь в темный потолок, а перед глазами маячат отблески нашего маленького костра...
Подъем застает меня врасплох. Я, кажется, все-таки задремала на пару часов. Вскакиваю, пока медпункт не загудел, как растревоженный улей. Мне нужно найти Вадима Игоревича, предупредить об отлучке…
Старший хирург уже пьет свой утренний, растворимый кофе в крохотной каптерке, которую он называет кабинетом.
– Вадим Игоревич, доброе утро.
Он поднимает на меня уставшие, внимательные глаза.
– Доброе, Кира. Что-то стряслось? Ты на себя не похожа.
Я подхожу ближе, невольно понижая голос.
– Мне нужно будет отлучиться сегодня на весь день. Полковник Третьяков приказал… Поступил запрос на эвакуацию… двухсотые и трехсотые с передовой, им нужен врач для сопровождения.
Он хмурится, отставляет свою кружку.
– С каких это пор ты у нас по эвакуациям? У меня тут конвейер, руки нужны. Пусть фельдшера едут.
– Это приказ, Вадим Игоревич, – взмаливаюсь я, глядя ему прямо в глаза. А потом заговорщицки шепчу:
– И это… не совсем обычная эвакуация. Это, скажем так, особое задание. Я вас очень прошу, просто прикройте меня. Никто не должен знать, куда и с кем я поехала. Неужели, Третьяков вас не предупреждал?
– Хм… говорил что-то… Бубнил неуверенно… Я думал, до дела не дойдет.
Вадим Игоревич видит то, что я так отчаянно пытаюсь скрыть под маской решимости и бесстрашия – страх и отчаянную надежду. Как я сразу не догадалась, что обмануть его не получится…
– С Романом едете? – тихо спрашивает он. Тягостно вздыхаю и киваю в ответ…
Он хмурится, проводит рукой по седой щетине.
– Понимаю… Ладно, скажу, что отправил тебя в соседнюю часть за медикаментами. Но, Кира… – он встает, подходит ко мне и кладет тяжелые, отцовские руки мне на плечи. – Девочка моя, будь осторожна. Очень тебя прошу – возвращайся целой. Мне нужны твои ручки, москвичка.
К горлу подкатывает горький ком… Я неловко обнимаю его в ответ.
– Я вернусь, – обещаю я, и само́й хочется в это верить.
На улице меня уже ждет «Урал» – огромный, забрызганный грязью монстр. Рядом с кабиной, прислонившись к двери, стоит Роман. Он одет в полную тактическую разгрузку, на плече висит автомат. Увидев меня, он отталкивается от машины. Хмурится и строго произносит, взмахнув рукой в сторону пассажирской двери.
– Залезай.
Я карабкаюсь в высокую кабину. Здесь пахнет соляркой и табаком. Роман садится за руль, двигатель оглушительно ревет, и мы трогаемся.
Первые полчаса едем молча. Роман курит, выпуская дым в окно, я разглядываю унылые пейзажи: выжженные поля, остовы деревьев, разбитые деревни…
– Куда мы едем? – наконец, решаюсь спросить я.
– На передовой пункт – он примерно в часе езды отсюда. Там конечная точка нашего маршрута, дальше – только своим ходом.
– А что там? То есть мы на самом деле будем собирать…
– И это тоже… Ты как врач будешь констатировать смерть, бойцы – грузить солдат для отправки. Но там есть люди, которые мне должны. Я договорился: нам дадут несколько часов и проводника. Возможно, он знает, куда идти.
Я перевариваю информацию. Реальность обрушивается слишком быстро… Мне страшно, мамочки… Очень страшно…
– Мне страшно, Роман, – выпаливаю я.
– Мне тоже, Кира, – вызывает он. – Я дал матери слово, что вернусь…
– Мы вернемся, я уверена. Сегодня просто разведаем, а потом…
– Да, я почти уверен, что нам придется исследовать эти места не один раз… Ты ела?
– Нет.
– Я не хочу, чтобы ты в обморок упала от голода, приедем – прикажу тебя покормить, – деловито произносит он. – А после обеда… мы выдвигаемся в тот квадрат, где их видели в последний раз. У нас будет часа четыре до темноты.
– Хорошо, я готова.
– Это не поход за грибами и не посиделки у костра, – предупреждает он жестко. – Территория серая – могут быть растяжки и неразорвавшиеся снаряды. Могут быть и наши, и чужие. Ты должна слушать меня беспрекословно. Поняла? Шаг влево, шаг вправо – только с моего разрешения.
Страх ледяными пальцами сжимает мое сердце, но вместе с ним растет и другое чувство – доверие… Я знаю, что Роман сделает все, чтобы спасти меня, если это понадобится…
– Я поняла, – твердо отвечаю я.
– Ты точно готова? – спрашивает он, глядя на меня как на верного напарника.
– Я давно готова, – говорю я.
Роман кивает, а грузовик подпрыгивает на очередной яме. Мы едем дальше, вглубь серой зоны – два человека в одной кабине, с одной надеждой и одной на двоих болью…
Глава 25.
*Кира*
Грузовик останавливается на разбитой площадке перед полуразрушенным зданием бывшей школы. Выпрыгиваю из кабины, и мои ноги едва не подгибаются от увиденного…
Господи, сколько же их?
– Доктор! Сюда! – кричит мне парень в окровавленном халате поверх камуфляжа. – Вы Волошина? Мы вас ждали!
Я киваю и подхожу ближе. Роман идет следом, прикрывая мне спину.
– Я Леша, санитар. А там, – он машет рукой в сторону, – Света, медсестра. Нас всего двое осталось. Доктор Петренко… его утром накрыло. Отвезли в госпиталь.
Алексею на вид лет двадцать, не больше… Интересно, почему он здесь?
– Сколько? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Двухсотых – одиннадцать. Трехсотых – семь. Тяжелых – четверо. Все живые стабильные, до госпиталя доедут.
– Показывай, – говорю я.
Он ведет меня к крытому брезентом ряду. Каждый шаг дается с трудом, сердце колотится, как запертая в клетку птичка…
– Кира, – тихо произносит Роман. – Я могу помочь с опознанием, если хочешь.
– Нет, – отвечаю я. – Спасибо, Ром, но… Это моя работа.
Леша откидывает брезент, а я опускаюсь на колени перед первым бойцом… Прижимаю пальцы к сонной артерии – тишина. Рукой провожу по его векам, закрываю глаза… Снимаю жетон, а Леша записывает идентификационный номер в специальный журнал. В нагрудном кармане нахожу свернутый вчетверо лист с написанным на нем именем…
– Записывай, – говорю я Леше, а мой голос начинает предательски дрожать. – Соколов Андрей Викторович, 1998 года рождения…
Диктую, а у меня перед глазами стоит мой Мишка… Боже, за что мне все это? Может, он тоже лежал где-то… вот так…
– Доктор? – Леша смотрит на меня с тревогой.
– Дальше, – выдыхаю я.
Второе тело, третье, четвертое… Я диктую имена, фамилии, годы жизни, названия части… У одного в нагрудном кармане – фотография девочки лет пяти. «Папа, я тебя люблю» – написано детским почерком. У другого – недописанное письмо. У третьего просто нет лица.
– Иванов Сергей Петрович, 1985 года…
Седьмое тело – совсем молодой парень… Лицо в копоти, на виске зияет рана.
Леша объясняет:
– Этого с поля только что привезли. Сразу к двухсотым.
Я по привычке прикладываю пальцы к шее и… замираю.
– Леша, – шепчу я.
– Что, доктор?
– Он живой.
Леша таращит на меня глаза.
– Не может быть. Его командир взвода списал. Сказал – все.
– Пульс слабый, нитевидный. Но он есть! – кричу я, срывая с раненого бронежилет и разрезая форму.
– Роман!
Он подбегает через секунду.
– Что?
– Он живой. Помоги мне его перенести. Срочно. Где тут можно работать? – кричу я Леше. – Где угодно! Стол, любая поверхность!
– В подвале школы есть… там Петренко работал. Свет есть, генератор работает.
– Вперед! – рявкаю я.
Роман подхватывает парня под плечи, Леша – под ноги. Я бегу рядом, зажимая рукой рану на его виске.
– Света! – кричу я в пустоту, и из-за угла появляется бледная девушка с округлившимися глазами. – Стерильные перчатки, инструменты, физраствор, кровоостанавливающее, все, что есть и быстро!
Тусклая лампочка под потолком мигает в такт работе генератора. Света суетится, застилая поверхность стола одноразовой пеленкой.
– Кладите сюда. Аккуратно.
Роман и Леша опускают парня на стол. Наклоняюсь к нему, слушаю дыхание.
– Пневмоторакс, – констатирую я. – Осколочное в грудь, плюс контузия. Череп цел, но сотрясение тяжелое. Главное сейчас – грудь.
Света протягивает мне стерильные перчатки. Здесь все по-простому: никаких мониторов, анестезии в ампулах с дозатором и ассистента-хирурга.
– Роман, – говорю я, не глядя на него. – Тебе придется быть моим вторым ассистентом. Если откажешься – он умрет, не дотянет до госпиталя.
– Говори, что делать, – решительно произносит он.
– Помой руки, обработай спиртом. Перчатки получишь у Светы. Ты будешь держать ему голову и подавать мне инструменты, которые я назову. Леша, ты – на капельнице. Ставь физраствор на максимум. Света, измеряй давление каждую минуту.
– Есть, – хором отвечают они.
– Леша, ты знаешь его? Кто он?
– Кравцов Дмитрий Олегович, – отвечает Леша. – Ему двадцать два года.
– Дима, – говорю я ему, хотя он и без сознания. – Дима, слышишь меня? Ты выживешь, я тебе обещаю. Ты слышишь? Димочка, держись…
Возвращается Роман, Света помогает ему надеть перчатки… Он встает напротив меня.
– Готов, Кира, командуй.
– Скальпель.
Света вкладывает мне в руку инструмент.
– Делаю торакоцентез. Нужно убрать воздух из плевральной полости, чтобы легкое расправилось. Роман, держи его за плечи. Если очнется от боли – будет дергаться.
Я делаю надрез между ребрами. Слышу характерный свист выходящего воздуха, вставляю дренаж.
– Давление? – спрашиваю я не отрываясь.
– Семьдесят на сорок, – отвечает Света.
– Низкое, но держится, это хорошо.
Ввожу зажим в раневой канал. Осторожно, миллиметр за миллиметром… Чувствую кончиками пальцев, как инструмент касается металла осколка.
– Близко к крупному сосуду, – бормочу я себе под нос. – Очень близко. Если зацеплю – все.
Пот заливает мне глаза. Роман молча протягивает руку и вытирает мне лоб ватным тампоном…
– Дыши, доктор, – тихо говорит он. – Ты можешь.
Я киваю, задерживаю дыхание и тяну.
Осколок выходит – зазубренный, размером с фалангу пальца… Я бросаю его в металлический лоток.
– Кровотечение!
Тут же зажимаю сосуд, накладываю лигатуру, тампонирую.
– Давление, Света?
– Восемьдесят на пятьдесят. Поднимается!
– Ушиваю.
Дыхание парня становится ровнее, к щекам приливает румянец…
– Все, – говорю я наконец, отступая от стола. – Стабилизирован. Если довезете до госпиталя за два часа – будет жить.
Я стягиваю перчатки, бросаю их в таз и отступаю… Господи, он ведь могу умереть на столе. Кто бы за это отвечал? Медленно сползаю по стене на пол, обхватывая колени руками, и начинаю реветь…
Просто слезы текут и текут, и я ничего не могу с этим поделать.
– Леша, Света, готовьте его к транспортировке, – слышу я голос Романа. – Машина приедет через полчаса.
– Так точно!
– Капельницу не снимать. Аккуратно его несите. Я через минуту буду.
Они выходят. Я слышу, как удаляются их шаги. Роман опускается передо мной на корточки. Я не поднимаю головы, просто нет сил… Все это – слишком для меня…
– Кира, посмотри на меня.
Я медленно поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня так, как никто и никогда не смотрел – с восхищением и благодарностью. И с чем-то еще, что я боюсь назвать...
– Ты только что вытащила его с того света, – говорит он тихо. – Голыми руками, без ничего. Ты понимаешь, что ты сделала?
– Его чуть не закопали, Роман, – всхлипываю я. – Его чуть в общую машину к двухсотым не загрузили. Если бы я не пощупала пульс… Если бы я просто, как все, посмотрела и кивнула…
– Но ты пощупала.
– А сколько таких, Роман? Сколько таких, кого не пощупали? У которых пульс еще был, а их уже…
Он не отвечает, потому что ответить нечего.
– Ему двадцать два, – шепчу я. – Двадцать два, Роман. У него мама где-то есть. Жена, может быть, девушка. Он будет жить. Он будет ЖИТЬ, Ром…
Роман протягивает руку и осторожно, больши́м пальцем, утирает слезу с моей щеки.
– Я никогда не видел, чтобы работали так, – говорит он. – Я видел медиков на войне и… Очень хороших, талантливых… Но так… Ты не врач, Кира, ты – чудо.
– Я просто делала свою работу.
– Нет. Это была не работа. Это было… – он подбирает слово. – Это было сражение, и ты его выиграла.
Я смотрю на его уставшее лицо и глаза, в которых отражается тусклый свет лампочки.
– Спасибо тебе, – говорю я. – Без тебя я бы не справилась. Ты держал его и подавал инструменты. Ты…
– Я ничего не делал. Я просто стоял рядом.
– Ты был рядом – этого достаточно.
Он молча протягивает мне обе руки. Я вкладываю в них свои – испачканные чужой кровью, дрожащие, и медленно поднимаюсь… Только что этот подвал стал местом, где жизнь победила смерть.
– Нам пора, – говорит он наконец, не отпуская моих рук. – У нас еще есть дело. Помнишь? Сейчас только покормлю тебя и отчаливаем…
– Помню, – говорю я. – Пойдем.
Глава 26.
*Кира*
Мы едем в стареньком УАЗике-«буханке», трясущимся на каждой выбоине. Кроме нас с Романом, в машине сидит небритый, молчаливый мужчина лет пятидесяти. Его позывной – «Серый». Он и есть наш проводник. Воздух в машине густой и спертый. Смотрю в окно на проносящиеся мимо руины, потихоньку приходя в себя после пережитого стресса… Час назад я была хирургом, боровшимся за жизнь пациента, сейчас же я снова просто мать, ищущая сына.
Два разных мира, как и говорил Роман. И я стою одной ногой в каждом, рискуя разорваться пополам…
– Приехали, – протягивает Серый и глушит мотор. – Дальше пешком километра два. В этом квадрате их группа выходила на связь в последний раз…
Тишина здесь неестественная, давящая… Здесь не поют птицы и даже ветер боится шуметь. Вокруг – остовы сельскохозяйственной техники, полуразрушенные стены того, что когда-то было коровником.
– Под ноги смотрите, – предупреждает Серый. – Тут всякое может быть. Идите след в след за мной.
Смотрю на широкую спину Романа передо мной. Он движется плавно, уверенно, словно хищник, живущий в привычной среде обитания. Автомат не болтается, а будто является продолжением его тела. Он – часть этого мира, а вот я – чужеродный элемент.
– Здесь, – Серый останавливается у груды покореженного металла. – Здесь был последний сигнал. Дальше – тишина. Мы прочесывали периметр в радиусе километра – ничего. Ни тел, ни следов боя. Они просто исчезли.
Смотрю на груду ржавого железа, а сердце сжимается в ледяной комок.
– И все? – шепчу я.
– И все, – подтверждает Серый. – Предупреждаю, дальше – уже ничья земля. Я вас довел, идите, ищите… Я подожду в машине. У вас не больше трех часов.
Он разворачивается и уходит так же тихо, как и появился. Мы остаемся одни.
– Ну что, доктор, – протягивает Роман. – Теперь наша очередь работать.
Он достает из подсумка оптический прибор, похожий на короткий перископ.
– Что это?
– Перископ-разведчика. Позволяет смотреть из-за укрытия не высовываясь. Дальность хорошая. Идем? Ты как, не устала?
– Нет, я готова.
Мы топаем по выгоревшей траве вглубь леса. Роман периодически останавливается, озираясь по сторонам и сверяясь с картой местности…
– Устала? Хочешь передохнуть? – спрашивает он, присаживаясь на ствол сваленного дерева.
– Разве что пять минут… И мне надо в кусты, – признаю́сь я.
– Точно. Забываю, что ты девочка.
– Взрослая тетенька, ты хотел сказать?
– Красивая, умная женщина, – произносит он, ища моего взгляда. – Ну, беги.
– Насколько далеко я могу отойти?
– Пять метров.
– Ты шутишь?
– Нет. Эх… Ладно, я тоже отойду в кусты напротив, чтобы тебя не смущать.
Когда мы возвращаемся, Роман, оглядевшись, произносит:
– Через двести метров будет незащищенная местность. Там и осмотримся.
– Хорошо.
– Кира, нам нельзя больше идти, сто метров до поля придется ползти.
Послушно ложусь, глубоко вдыхая ароматы земли: разнотравья, гари, песка и пороха… Земля дрожит под ладонями, когда я, стиснув зубы от усталости, ползу за командиром…
– Здесь, – произносит Роман, устраиваясь за остатками бетонной плиты. – Ложись рядом, отдышись.
– Угу…
Он выставляет прибор, и сектор за сектором изучает горизонт. Я сижу рядом, боясь дышать. Минуты тянутся как часы.
– Что там? – не выдерживаю я.
– Ничего. Развалины… Поле… Лесополоса вдалеке… Стоп.
Я замираю.
– Что? Роман, что ты видишь?
–Тихо, – шипит он, не отрываясь от прибора. – Здание, Кир… Километра полтора от нас. Похоже на бывший элеватор или что-то в этом роде. Большое, кирпичное. Крыша провалена…
– Роман!
– Там дым, – наконец говорит он. – Едва заметная струйка – как от костра или печки-буржуйки.
У меня перехватывает дыхание. Сердце пускается в пляс от волнения…
– Дым означает, что там есть люди…
– Погоди, доктор, – он снова замолкает, вглядываясь в объектив. У пролома в стене есть движение. Не могу разобрать – слишком далеко. Но там точно кто-то есть…
– Это они! – вырывается у меня. – Роман, это они! Мой Мишенька и твой брат! Они прячутся там! Нам нужно туда!
Я готова сорваться и побежать прямо сейчас! Роман резко хватает меня за руку, испепеляя строгим взглядом.
– Кира, остановись, включи голову.
– Но там люди! Там дым! Что, если они ранены и им нужна помощь?
– А что, если это не они? – жестко спрашивает он. – Что, если это враги или просто дозорный пункт? Мы сейчас полезем туда вдвоем, без прикрытия и связи и… Это самоубийство.
Его слова, как ушат ледяной воды. Однако, материнский инстинкт кричит громче здравого смысла.
– А что если это они, и мы просто уйдем?! – шепчу я надтреснуто. – Что, если они ждут помощи, а мы развернемся и оставим их там умирать?! Ты сможешь с этим жить?!
В глазах Романа мерцают такие же, как у меня, боль и отчаянная борьба…
– Нет, – тихо говорит он. – Жить с этим я не смогу. Но и привести тебя в ловушку я не имею права. Моя задача – найти их, а не похоронить здесь нас всех.
Он снова припадает к оптике.
– Я не могу идентифицировать их. Не вижу ни формы, ни знаков различия. Просто силуэты – двое или трое.
– Так что мы будем делать? – спрашиваю я уже тише, чувствуя, как меня сковывает бессилие.
– Мы будем делать то, что положено по уставу, – ровно отвечает он, убирая прибор. – Мы возвращаемся.
– Нет!
– Да, Кира. Послушай меня, – он берет меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. – Я доложу обстановку командованию. Передам точные координаты здания и запрошу группу разведки и прикрытие. Мы вернемся сюда, обязательно... Но вернемся подготовленными – с людьми и оружием.
Я качаю головой, слезы застилают глаза.
– Это слишком долго! А если у них нет этого времени?
– А если мы сейчас пойдем туда и нас снимут снайперы на подходе? – строго произносит он. – Кто тогда им поможет? Никто, правильно… И будут искать уже четыре трупа вместо двух пропавших без вести. Ты этого хочешь?
Я молчу. Черт, он прав… Но сердце отказывается принимать истину…
– Давай хотя бы еще посмотрим, – умоляю я. – Просто посидим здесь еще немного… Вдруг мы увидим лицо или форму, или… Что-нибудь, что поможет понять…
В его взгляде проскальзывает что-то похожее на сочувствие. Он тяжело вздыхает.
– Пятнадцать минут, – говорит он. – Пятнадцать минут мы наблюдаем. Потом уходим. Договорились?
Я киваю, глотая слезы. Пятнадцать минут, господи… Пятнадцать минут надежды.
Глава 27.
*Роман*
Пятнадцать минут, черт… Срок кажется мне одновременно и вечностью, и жалким мгновением. Кира неподвижно лежит рядом, вжавшись в колючую траву и не отрывая взгляда от разрушенного, серого строения…
Мне ее жаль до скрежета зубов… Боль матери и чудовищное бессилие – вот что она чувствует… Сомнения грызут и меня. А что, если она права? Что, если там Кирилл с Мишкой, раненые, и на счету каждая минута? Однако опыт, наработанный десятками подобных вылазок, орет об обратном. Если ты прячешься, то не разводишь огонь так, чтобы его было видно за полтора километра. Это либо ловушка, либо там сидят те, кто никого не боится. И оба варианта для нас двоих смертельны.
Моя задача – найти их. Но моя первая и главная задача – вернуть ее отсюда целой.
Проходит десять минут звенящей, густой тишины. И тут…
– Смотри, – шепчу Кира, отлипая от объектива перископа.
Из пролома в стене, не таясь, выходит человек – невысокий, жилистый мужик в выцветшем камуфляже без знаков различия. Он потягивается, лениво разминает плечи. Я сразу обращаю внимание на его руки – они синие от татуировок.
Припадаю к перископу, кручу колесико резкости. Изображение дрожит и, наконец, стабилизируется. Черт… Его предплечья забиты наколками… На груди, под расстегнутым воротом, виднеются купола – классический тюремный партак.
Мужик поворачивается, и я фокусируюсь на его кисти. На фалангах выбиты буквы. Задерживаю дыхание, чтобы не сбить оптику.
К-О-Л-Я.
Коля, значит? Кто он? Наш? Или трофейный зэк, перешедший на ту сторону? Он спокоен, будто находится у себя дома…
– Кто это? – шепчет Кира. – Это не…
– Не они, – отрезаю я, не отрываясь от окуляра. – Кира, время вышло, нам пора.
Она молчит. Чувствую, как она борется с собой.
– Роман, но там же могут быть и наши… Он может их в плену держать…
– Могут, – соглашаюсь я. – И именно поэтому мы сейчас уходим, чтобы вернуться с теми, кто сможет взять элеватор штурмом. Вдвоем мы просто подпишем себе приговор. Ты мне веришь?
В ее глазах плещется целый океан отчаяния и… крошечный проблеск понимания. Она врач и умеет оценивать шансы.
– Верь мне, – говорю я тише. – Мы вернемся сюда, я тебе обещаю. А сейчас – ползком уходим…
Она кивает. Мы ползем назад, прижимаясь к земле, как ящерицы. Каждый шорох и хруст сухой ветки под локтями кажутся оглушительными. Поднимаемся спустя пятнадцать минут и крадемся через лесополосу… Наконец, добираемся до «буханки». Серый ждет нас, прислонившись к капоту.
– Ну как? – спрашивает он без особого любопытства.
– Пусто, – вру я, не моргнув глазом. – Поехали обратно.
Он кивает и открывает боковую дверь. В нос ударяет божественный аромат… На маленькой газовой горелке стоит котелок.
– Давайте поедим, пока горячее. Каша с тушенкой. Голодными, чур, не ездить.
Мы едим молча обжигаясь. Горячая, соленая каша кажется лучшей едой на свете. Серый наливает в металлические кружки ароматный чай. Я смотрю на Киру – она ест механически, глядя в одну точку. Но от еды не отказывается – уже хорошо.
Я не говорю Серому ничего – ни про дым, ни про зэка по имени Коля – это уже не его уровень допуска. Чем меньше он знает, тем крепче спит.
До части добираемся к вечеру…
Киру я высаживаю возле медчасти, сам иду в штаб и закрываюсь в своем закутке с телефоном спецсвязи. Нахожу нужный номер.
– Дежурный по областному военкомату, слушаю.
– Полковник Трятьяков. Мне нужна информация по одному человеку. Фамилия неизвестна, зовут Николай. Особая примета – наколка с именем «КОЛЯ» на фалангах пальцев правой руки.
– А что еще известно, товарищ полковник? Год рождения? Откуда призывался?
– Ничего. Известно только, что он находится в квадрате 72-Б. Попробуйте пробить по базе всех Николаев с тюремным прошлым, кто был мобилизован в наши края за последние два года.
Слышно, как щелкают клавиши.
– Есть один подходящий, – протягивает дежурный. – Сидоров Николай Андреевич, семьдесят девятого года рождения. Пять судимостей, пожизненный срок заключения. Последний раз призывался из колонии строгого режима в прошлом году. Как раз в наши края… Но без фотографии идентифицировать сложно.
– Он в строю?
– Минуту… Нет. Числится пропавшим без вести уже год как. Группа попала в засаду в том самом районе, никого не нашли.
– Спасибо.
Он числится пропавшим без вести год, а я только что видел его живым и здоровым, разминающим плечи на пороге элеватора… Значит, он не в плену, а… прячется и явно не хочет, чтобы его находили. А если там и наши ребята – то в каком статусе? Гостей, союзников или узников?
Нахожу Киру в ее комнатке. Она сидит на кровати, расчесывая мокрые после душа волосы…
– Есть новости, – говорю я, присаживаясь на стул напротив. Она поднимает на меня полный надежды взгляд.
– Слушаю.
– Я кое-что выяснил про того человека. Он наш, вернее, был нашим. Числится пропавшим без вести уже год. Надежда в ее глазах гаснет.
– Что это значит?
– Это значит, что он, скорее всего, дезертир. И он там не один. Мы не знаем, что они там делают? Может, там и наши мальчишки. А может, и нет.
Она молчит, переваривая услышанное.
– И что теперь?
– Теперь нам нужны доказательства. Моих слов недостаточно, чтобы подняли целую группу и спланировали операцию по захвату элеватора. Я идиот, Кира – не сделал ни одного снимка. Перископ умеет фотографировать, а я даже не подумал, что фотки могут понадобиться…
– Я правильно понимаю, что нам…
– Да. На следующей неделе нам придется вернуться. Мне нужно сфотографировать его… Только тогда я смогу потребовать проведения полноценной разведки боем и запросить подкрепление… Возвращаться туда опасно, но это наш единственный шанс.
– Когда едем? – тихо спрашивает она. – Я чувствую, что Миша там, Ром… Если тот мужик – зэк, он «пропал без вести» не просто так – он отсиживается, готовится к чему-то… Скорее всего, он хочет что-то потребовать от государства – например, полное погашение судимости.
– Я тоже так считаю… Но почему так долго?
– Не знаю… Спросим, когда представится возможность…
– Хорошо, отдыхай. И расскажи все Игоревичу, пусть прикроет тебя на следующей неделе.
– Окей, пока.
Глава 28.
*Кира*
Дни до нашего повторного похода превращаются в сплошной, вязкий кошмар.
Я работаю на износ. Раненые поступают без конца. Я режу, шью, вправляю, вытаскиваю осколки, останавливаю кровь. Мои руки по локоть в чужой крови, но это единственное, что заглушает мою боль…
Стоя над операционным столом, я не думаю о пропавшем сыне или зэке с прокля́того элеватора… В такие моменты для меня есть только пациент. И моя задача – вытащить его. Заставить его сердце биться дальше.
Иногда у меня получается – тогда я чувствую глухое, острожное удовлетворение. Неуклюже стягиваю шапочку и бреду в ординаторскую… Пью растворимый кофе, а потом возвращаюсь в операционную.
А иногда – нет.
Вот и сейчас я теряю мальчишку лет двадцати… Я и моя команда четыре часа пытались обмануть смерть, но она оказалась хитрее.
Когда монитор издает ровный, длинный, ненавистный мне писк, внутри что-то обрывается.
– Время смерти 15.35… – произношу сипло.
Выхожу из операционной, снимаю перчатки и маску. Дохожу до своей крошечной комнаты, сажусь на кровать и только тогда позволяю себе заплакать.
Я плачу не только по этому мальчику – по своему Мишеньке, брату Ромы и по себе… Слезы текут по щекам, и я не вытираю их. Бессилие – страшная вещь – особенно для врача.
Находиться в четырех стенах невыносимо… Вечером юркаю в душ, пытаясь смыть с себя уныние, переодеваюсь в чистое, накидываю куртку и выхожу на улицу. Иду к лесополосе, граничащей с частью…
Кажется здесь, под кронами сосен, чуть легче дышать. Сумрак скрадывает очертания, тишина успокаивает истерзанные нервы.
Бреду по тропинке, сама не зная куда, останавливаюсь на небольшой полянке. Лунный свет пробивается сквозь ветви высоченных деревьев, рисуя на земле дрожащие, серебристые узоры.
– Не лучшее место для прогулок в одиночестве – протягивает Роман, бесшумно выплывая из чащи.
– Извини… Не знала, что сюда нельзя, – тихо отвечаю я, утирая ладонью влажные щеки.
– Здесь небезопасно. Что ты здесь делаешь, Кира?
Я пожимаю плечами.
– Пытаюсь дышать. В медсанчасти сегодня закончился воздух.
Он останавливается в шаге от меня. Высокий, сильный, почему-то рядом с ним я мгновенно успокаиваюсь… И ничего не боюсь…
– Тяжелый день? – спрашивает он мягко.
Киваю, и новый комок слез подступает к горлу.
– Я только что потеряла пациента. Мальчишку. Он умер у меня на столе.
– Ты сделала все, что могла.
– Нет! – выкрикиваю я, и мой голос срывается. – Не все! Если бы я сделала все, он был бы жив! Я не смогла… Я не бог, Роман. Я просто человек, и я не смогла его спасти!
Слезы снова текут ручьем. Черт… Как же стыдно – за слабость, бессилие, малодушие… Закрываю лицо ладонями, пытаясь успокоиться…
Рома подходит ближе и слегка сжимает мои плечи…
– Посмотри на меня, – протягивает он твердо. – Мы все здесь теряем людей, Кира. Каждый день, черт… Твоя работа – давать им шанс, и ты его дала. Ты боролась за него. Это все, что любой из нас может сделать. Ты не Бог, да… Не вини себя, Кир…
Он осторожно стирает слезы с моих щек, заставляя мое сердечко биться чаще…
– Это ужасно, Ром… Ты не представляешь, каково это…
– Думаешь, я не хоронил своих ребят? Не закрывал глаза тем, кто еще утром смеялся рядом со мной? Я знаю, каково это. И я знаю, что если позволить этому сожрать тебя, ты умрешь раньше, чем тебя настигнет пуля…
Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела. Он пахнет лесом, дымом и чем-то еще, терпким и мужским.
– Но как? – спрашиваю я, глядя в его темные глаза. – Как не позволить?
– Находить то, ради чего сто́ит жить, – чуть слышно произносит он. – Даже здесь – особенно здесь.
Все мои боль, страх, усталость будто растворяются в его цепком, направленном прямо на меня, взгляде… А Рома, он… Смотрит на меня так, будто видит не просто врача или мать, потерявшую сына. Он видит… меня – женщину Киру со своими слабостями, горестями, проблемами…
– Ты не просто хирург в стерильной маске, Кира. Ты… живой человек, чувствующий… И ты должна остаться живой ради себя и Миши.
– Рома, я…
И в этот момент он наклоняется и целует меня.
Его поцелуй – не нежный или страстный, скорее, отчаянный. В нем вся горечь потерь, одиночество и хрупкость бытия… Его губы жесткие, обветренные, но в их прикосновении столько утешения и опоры, что у меня подкашиваются ноги. Я вцепляюсь в его куртку, чтобы не упасть, и отвечаю ему со всей страстью и жаждой тепла и защиты. Рома стягивает с моих волос резинку и зарывается в них пальцами… Гладит мои плечи, не переставая ласкать губы…
Мы стоим посреди ночного леса, на несколько секунд позабыв о смерти, войне и раненых…
Есть только мы – два человека, нашедшие друг в друге островок спокойствия посреди бушующего океана.
Он отстраняется первым – медленно, неохотно. Его рука все еще лежит на моей щеке.
– Прости, – хрипло говорит он. – Я не должен был.
– Не извиняйся, – шепчу я. – Это было приятно…
– Правда? Я думал, что разучился. Ты офигенно пахнешь…
– Ты тоже…
– Не хочу подцепить вшей, моюсь часто…
– Понятно…
Рома упирается лбом в мой лоб, усмиряя разбушевавшееся сердцебиение... Кажется, я слышу его даже через бронежилет...
– Пойдем, – говорит он. – Я провожу тебя. Здесь холодно.
Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Мы идем обратно к части в полной тишине. Его ладонь, сжимающая мое запястье, как якорь – единственное, что кажется настоящим в этом безумном мире…
Он провожает меня до самого порога медсанчасти.
– Отдохни, Кира. Тебе нужны силы, – шепчет он, отпуская мою руку.
Я киваю и захожу внутрь. Соседки дремлют, читают, пьют чай… Буркнув приветствие, плюхаюсь на кровать и прикасаюсь пальцами к губам – они все еще горят…
Господи, это было потрясающе приятно… К щекам приливает кровь, а в сердце поселяется страшное и одновременно спасительное чувство…
Я влюбляюсь в Романа – сурового, правильного, сильного мужчину, который сегодня не дал мне развалиться на части.
И я не знаю, что пугает меня больше: предстоящий поход к элеватору или новое, неуместное, но такое всепоглощающее чувство.
Глава 29.
*Роман*
Воздух в штабной спертый. Пахнет влажной глиной, потом и остывшим чаем. Сижу, склонившись над картой, но линии и отметки расплываются, теряя всякий смысл. Уже несколько дней меня не отпускает странное предчувствие, что я упускаю что-то важное… Зачем нашему «Коле» так долго прятаться? Если бы он хотел что-либо потребовать у командования – сделал это раньше… Что-то здесь нечисто…
Смартфон вибрирует, на экране всплывает новое сообщение… Я до сих пор не знаю дату нашей с Кирой повторной вылазки… Может, пришла инфа? Нет – на экране всплывает сообщение из прошлой жизни…
Открываю чат, и мир перестает существовать. На фотке моя жена Лиза…
Она смеется, запрокинув голову, а на ее талии покоится рука какого-то мужика…
А под снимком – ядовитые, будничные слова моего приятеля Ваньки Котова:
«Ромыч, не хотел тебя расстраивать, но это твоя? Она тут уже всем уши прожужжала, что свободна, как птица».
Сжимаю зубы так сильно, что сводит челюсть… В ушах нарастает гул, а нутро взрывается раскаленной, слепой яростью – на нее, ее хахаля, «доброжелателя» и самого себя.
На идиота, который сидит здесь, в грязи и смерти, пока она устраивает личную жизнь…
А потом агония проходит, сменяясь пустотой и омерзительной горечью в горле… Смотрю на смеющееся лицо Лизы на фото, и… не узнаю́ ее… Чужая, довольная женщина… А вся наша совместная жизнь вдруг кажется мне искусной подделкой, в которую я так отчаянно хотел верить.
Рации трещат, по воздуху проносится бормотание постовых. И в этой тишине мой разум, словно в поисках спасения, цепляется за другой образ.
Кира…
В ней умело сочетаются боль, сострадание, страх и настоящая, хладнокровная сила… Чувство к Кире, тлеющее где-то на задворках сознания, вспыхивает с новой, пугающей силой. Но тут же грудь стягивает ледяной обруч стыда. Какое право я имею затыкать дыру в своей душе другим человеком? Она не пластырь, нет…
Кира сама – открытая рана. И тянуть ее в свою грязь, пользоваться ее уязвимостью – нет, нет… На такую подлость я не способен…
Воскресенье приходит с обещанием единственной роскоши – бани. Парилок у нас две: одна – для личного состава, вторая – для руководства и гостей гарнизона…
Я вижу Киру возле медсанчасти. Она стоит, прижав к себе стопку белья, и грустно смотрит куда-то вдаль...
Черт! Вся моя борьба с самим собой, доводы о чести и подлости летят к чертям. Я просто не могу пройти мимо.
– Кира, привет, – сиплю я, чувствуя себя зеленым пацаном.
– Привет, Ром. То есть товарищ командир…
– День сегодня… банный, – выдавливаю я, чувствуя себя полным идиотом.
– Пар хороший. Говорят, не только тело лечит. А у меня… В моем распоряжении отдельная кабинка.
– О… Все время забываю, что у тебя есть блат, – улыбается она.
– В некотором роде да, – мямлю как дурак, я.
– Ты меня зовешь? – спрашивает она тихо, стыдливо отводя взор.
– Зову, – отвечаю я, обрубая все пути к отступлению. – Приходи, если хочешь составить мне компанию…
Она молчит, заливаясь румянцем… А я стою и жду, понимая, что сдохну, если она откажется.
– Хорошо, – наконец выдыхает она. – Я приду.
Через час я уже в предбаннике, пропитанном густым запахом распаренного дерева и березовых веников. Я уже сто раз все протер, вымыл, убрал… Бегаю как в задницу ужаленный…
Волнуюсь, черт… Сажусь на лавку, прислушиваясь к шипению камней в парилке и биению собственного сердца.
Кира тихонько стучится…
– Да! – кричу я и тотчас вскакиваю.
– Привет, – бесшумно входит она, неуверенно прикрывая дверь.
На ней банный халат, волосы влажные… Она такая… бесконечно уставшая и отчаянно красивая.
– Я думал, ты не придешь, – протягиваю, не в силах сдвинуться с места.
– Я тоже так думала, – честно отвечает она, останавливаясь в паре шагов от меня.
Воздух между нами густеет, становится вязким, горячим. Все слова о чести и правильности – трусливый самообман. Единственное, что сейчас правильно, – мои действия…
Сокращаю расстояние между нами, взмахиваю ладонью и провожу кончиками пальцев по ее щеке, почти не касаясь кожи…
– Кира, – шепчу я, вкладывая в одно слово все, что чувствую – боль, отчаяние и эгоистичную потребность в ней.
Я наклоняюсь медленно, давая ей тысячу возможностей оттолкнуть меня, уйти, влепить пощечину. Я жду этого, но она не отталкивает… Напротив, подавшись вперед, отвечает. Неумело, горько, словно разучилась. Ее руки вцепляются в мои плечи, как за последнюю опору.
В моем поцелуе нежность, наглость, просьба и утверждение одновременно. Это поцелуй человека, которому больше нечего терять.
Я отрываюсь от ее губ, часто дыша и всматриваясь в ее глаза... Сейчас она опомнится, даст мне в морду и уйдет.
Или прогонит меня…
– Прости, Кир… Я… Если хочешь, я уйду…
– Не уходи, – выдыхает она чуть слышно. – Пожалуйста. Останься со мной. Рома, Ром… Я хочу этого… Хочу тебя…
Ее слова прошивают меня насквозь, как разряд тока, заставляя ожить давно омертвевшие нервные окончания. Она просит меня остаться. И я понимаю, что «остаться» – значит гораздо больше, чем просто не уходить из бани.
Я осторожно беру ее ладони в свои. Ее пальцы холодные, несмотря на жар вокруг.
– Кир, я должен кое-что сказать, – продолжаю я, подбирая слова. – Я хочу, чтобы ты знала. Я… чист. Проходил полное медицинское обследование дважды – перед отправкой сюда и месяц назад, планово.
– Спасибо, что ты подумал… об этом. Обо мне.
Она тихо вздыхает, утыкаясь лбом мне в плечо. Я обнимаю ее, прижимая к пылающей груди. Ее тело под тонким халатом такое хрупкое, напряженное. Я глажу ее по волосам, вдыхая запах шампуня и ее кожи. Мы стоим так несколько долгих мгновений, посреди тепла и пара, и в этом молчаливом объятии больше близости, чем в любом поцелуе.
Наконец, она отстраняется, утирая ладонью влажную щеку. В ее глазах больше нет страха или сомнений – лишь тихая, печальная решимость.
Она развязывает пояс своего халата и делает шаг мне навстречу.
Глава 30.
*Кира*
Ткань, лишившись опоры, скользит по плечам и бесшумно опадает к моим ногам. Дрожу не от холода, а от первобытной, давно забытой уязвимости. Я привыкла быть сильной, а тут… Я не соблазняю, а, скорее, сдаюсь человеку, посмотревшему мне в душу и не отшатнувшемуся…
– Господи, Кира… Я никогда не видел такой красоты…
Его большие, загрубевшие ладони ложатся мне на плечи, пробуждая тысячи мурашек… Он не говорит ни слова, но смотрит на меня так, словно я – самое хрупкое и ценное, что он видел в жизни.
– Я не хочу тебя пугать или… напирать, – шепчет Роман. – Идем в парилку, окей? А потом ты… Будет так, как ты захочешь.
– Хорошо, – шепчу я, понимая что хочу… все, о чем он думает. – Но мне не нужно время, Ром… Я не студентка и не… ай!
Он подхватывает меня на руки и кладет на скамью.
– Выглядишь как студентка. Красивая, тонкая… Кира, у меня просто нет слов…
– Ты тоже очень ничего, товарищ полковник, – шепчу, обвивая его торс и стягивая висящее на бедрах полотенце.
– Я открою дверь, ладно? А то сердце выскочит…
– Угу.
А потом мы говорим, сидя на деревянной скамье в теплом предбаннике, прижавшись друг к другу. Слова срываются с губ, как лавина...
Он, не вдаваясь в подробности, рассказывает мне о фотографии. Я слушаю, чувствуя его боль, как свою. Как никто другой, знаю, что такое смотреть на свою жизнь и видеть на ее месте руины.
– Она была моим домом, понимаешь? – говорит он тихо, глядя в стену. – А оказалось, что я просто снимал комнату, а срок аренды давно вышел.
Я кладу свою ладонь поверх его, переплетая наши пальцы.
– У меня тоже был дом. Но теперь в него частенько захаживает моя сестрица...
Рассказываю Роме о сыне. Не об исчезновении, а о нем самом – о том, как он смеялся, морща нос, и строил на дереве домик... А еще я признаюсь, что начинаю забывать его голос. Слезы текут по моим щекам, и я их не вытираю. А Рома... Он подставляет плечо, позволяя мне выговориться... Его присутствие, как прочная стена, на которую я, наконец, могу опереться.
В какой-то момент слова заканчиваются – остается лишь густая, пропитанная паром тишина...
Он поворачивается ко мне, заглядывая в глаза, и медленно целует, слизывая соленые дорожки с моих щек.
Все остальное перестает иметь значение.
Его руки исследуют мое тело с отчаянной нежностью. Это не страсть завоевателя, а трепетное прикосновение человека, нашедшего в пустыне живой родник. Я отвечаю ему так же – касаюсь его шрамов, сильных, тренированных плеч… Он такой большой, мамочки… Настоящий мужик в самом лучшем смысле этого слова…
И то, что происходит – не просто секс, а, скорее, отчаянная попытка почувствовать себя живыми здесь и сейчас, ведь «завтра» может и не наступить.
Позже, лежа в его объятиях на широкой лавке и укрывшись простыней, я чувствую, как по капле оттаивает моя душа.
– Кира, – шепчет он хрипло. – Я… я не могу тебе ничего обещать, ты же понимаешь?
– Я и не жду, – шепчу я, поворачиваясь и заглядывая в его уставшие глаза. – Ничего не жду, Рома. Просто… спасибо за то, что заставил меня почувствовать, что я еще живая.
– Еще какая живая, – усмехается он, целуя меня в щеку. – Уработала меня.
– Так ты слабенький, полковник? А я-то думала…
– Ах так? Придется повторить, чтобы ты поверила… – протягивает Рома, касаясь моих губ.
Потом все повторяется – опьяняющие ласки, стоны, объятия… Я сбилась со счета, сколько раз он меня присваивал... Шептал нежности, ласкал, пил до дна, как воду из целебного источника...
Возвращаюсь к себе в барак далеко за полночь. Шагаю по хрустящей от ночной прохлады земле, кутаясь в бушлат, а кожа до сих пор пылает, храня тепло его рук и губ...
Чувствую себя преступницей и одновременно – спасенной.
Утро встречает меня колким взглядом Вадима Игоревича. Он ловит меня у рукомойника.
– Светишься, как фонарик, Кирочка, – произносит он, вытирая руки.
Я молчу, плеская на лицо ледяную воду.
– Долго вчера гуляла? – по-стариковски бурчит он.
Черт... О сплетнях я и не подумала. Теперь вся часть будет о нас с Ромой судачить.
– Вадим Игоревич, у вас пациент с осколочным в бедре. Кажется, его состояние вас должно волновать больше, чем мои ночные прогулки.
– Дочка, да ты чего? Я же... просто волнуюсь за тебя.
– Лучше бы порадовались, – шепчу обиженно. – А что... Видно по мне?
– Так шея вся в засосах. Командир наш... бедолага дорвался до свежей крови. До тебя...
– Я не жду ничего, ясно?
– Ясно. Не серчай... Идем работать.
Днем, между перевязками, меня находит Роман. Он выглядит собранным, строгим, как и подобает командиру части. От голодного, озверевшего от страсти мужика не осталось и следа...
– Кира, – зовет он меня. – Послезавтра идем на элеватор. Будет тяжело, засядем надолго... Подготовь все, что может понадобиться.
Я киваю, а сердце взволнованно сжимается.
– Я поняла, не волнуйся, – коротко отвечаю я.
Он на секунду замолкает, его взгляд теплеет, становится тем самым – нежным, пронизывающим, только для меня...
– Нам нужно будет заехать в поселок N за одним человеком. Я договорился, мы выйдем на несколько часов раньше основной группы, чтобы не светиться.
Рома замолкает, а я чувствую, как кровь приливает к щекам. Знаю, что он скажет дальше…
– Там, в поселке… есть гостиница, – говорит он тише, почти неловко. – Старая, разваленная, но… там есть горячая вода и настоящие кровати. Мы могли бы… побыть там пару часов.
Я опускаю глаза, чувствуя себя глупой девчонкой. Или студенткой, живущей в общежитии. Каждое его слово – как маленькая искра, разжигающая внутри пожар. Он дает мне выбор… Не приказывает и не требует, а деликатно просит…
В его пристальном взгляде плещутся надежда и легкое смущение. Он тоже рискует, предлагая такое.
– Я согласна, – выдыхаю я, и щеки горят еще сильнее.
Он коротко кивает, но я успеваю заметить, как в его глазах промелькнуло облегчение.
– Тогда готовься. Выезжаем послезавтра в четыре утра.
Он разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять посреди двора, чувствуя, как бешено колотится сердце. У нас будет несколько часов нормальной, почти мирной жизни. Настоящее свидание, да?
Понимаю, что жду этого с таким отчаянным, пугающим нетерпением, на которое, казалось, уже давно не была способна.
Глава 31.
*Кира*
– Привет, – шепчет Роман, забирая из моих рук рюкзак.
Тьма еще густая, непроглядная… Воздух с привкусом металла и стылой земли. Забираюсь в кабину ревущего «Урала», вжавшись в пассажирское сиденье. В кузове тихо переговариваются два бойца – наша охрана и проводники…
Дорога – сплошная череда ухабов. Меня подбрасывает на сиденье, но я почти не замечаю – все мое внимание сосредоточено на Роме. Он ведет машину уверенно, одной рукой перехватывая руль на поворотах. Второй рукой он шарит за пазухой и протягивает мне что-то, завернутое в шуршащую фольгу.
– Держи, Кир. Спрятал от солдатиков, специально для тебя.
Разворачиваю фольгу, а там… плитка темного шоколада. Запах какао и ванили щекочет ноздри, напоминая о существовании другой, забытой жизни. Я отламываю дольку, кладу в рот. Он тает на языке – терпкий, сладкий… Рома и здесь умудрился поухаживать за мной… Ничего ведь нет – магазинов, кинотеатров, ресторанов, а он…
– Эй, ты чего? – бросает он на меня быстрый, встревоженный взгляд.
– Ничего, – торопливо смахиваю слезы тыльной стороной ладони. – Просто… давно не ела шоколад. Растрогалась, дурочка…
– Да ладно тебе, Кир. Если бы я мог приударить за тобой по-настоящему, я бы…
– Знаю.
Рома слегка сжимает мою, лежащую на коленке, кисть…
Всего на пару секунд, но в этом прикосновении столько нежности и невысказанной поддержки, что я перестаю дрожать.
Поселок встречает нас сонными, темными окнами домов и унылых строений. Гостиница «Рассвет» – чудом уцелевшее, обшарпанное двухэтажное здание, темнеет вдоль дороги. Нас встречает заспанная женщина в спортивном костюме. Не задавая лишних вопросов, она берет деньги, протянутые Романом, и выдает нам ключ с массивным деревянным брелоком. Номер 204.
Комната крошечная, пахнет пылью и старым деревом. Вдоль стены громоздятся кровать с железной спинкой, тумбочка, стул. На стенах выцветшие обои с нелепыми цветочками. Но здесь есть настоящая ванна и дверь, которую можно запереть на ключ.
– Прости, что не могу предложить что-то получше, – со вздохом протягивает Рома.
– Поверь, и это кажется мне верхом роскоши.
– Я сейчас, – произносит Роман, вынимая из кармана телефон. – Нужно позвонить. Наши бойцы поехали за провожатым. Ты пока… располагайся.
Он выходит в коридор, а я подхожу к кровати и провожу рукой по шершавому покрывалу. Настоящая кровать, господи.… Я не спала на такой целую вечность – в моем бараке кровать больше смахивает на полку в поезде.
Роман возвращается через пару минут.
– Провожатый будет на месте через три часа. У нас есть три часа, Кира.
Это бесконечно много и ничтожно мало.
Поднимаю на него взгляд.
– Всего три часа? – шепчу я с горечью.
– Да, – он берет мое лицо в ладони, нежно поглаживая мои щеки. – Но они только наши.
Рома наклоняется и целует меня – не отчаянно или жадно, торопливо… Его поцелуй глубокий и полный предвкушения. Он словно говорит: «Нам не нужно торопиться, у нас есть целая вечность – три часа».
Мы отстраняемся друг от друга, тяжело дыша.
– Знаешь, о чем я мечтал всю дорогу? – спрашивает он с хриплой усмешкой.
– О чем?
– О том, как сниму с тебя эту колючую куртку, – говорит он и тут же начинает расстегивать пуговицы. – И эту форму, которая пахнет спиртом и порохом. Я хочу, чтобы ты пахла… просто собой.
Рома помогает мне стянуть одежду, и я предстаю перед ним в одном белье, чувствуя себя до смешного уязвимой под его пристальным взглядом. В его глазах нет похоти – там плещется такая всепоглощающая нежность, что хочется плакать.
– Ты красивая, – выдыхает он. – Ты даже не представляешь, какая ты красивая, Кира.
– А ты… – я не нахожу слов и просто кладу ладонь ему на грудь, туда, где бешено бьется сердце. – Разденься, пожалуйста.
– Для тебя всегда, пожалуйста. Кира, как мы предохраняемся? Прости, что я поздно очнулся, но ты…
– Никак… У меня... проблемы с этим...
Мы падаем на скрипучую кровать, и мир будто сужается до размеров маленькой комнаты. Простыни холодные, застиранные, но мы согреваем их своими телами. Шепчем друг другу всякие глупости, не переставая ласкаться.
– О чем ты думаешь? – спрашиваю я, водя пальцем по линии шрама на его плече.
– О том, что это какой-то сюр, – отвечает он, перебирая пряди моих волос. – Вокруг война, а я лежу в кровати с самой невероятной женщиной и чувствую себя… живым. А ты?
– А я думаю о том, что у тебя колючая щетина, – смеюсь я и трусь о нее щекой. – И о том, что я хочу запомнить каждую секунду.
– Мы запомним, – серьезно говорит он и подминает меня под себя. – Я тебе обещаю, – целует он меня.
Мы любим друг друга неистово, жадно, словно пытаясь напитать теплом, чтобы хватило надолго. Каждое его движение – не просто физический акт, а клятва... Он молчаливо клянется любить меня, оберегать, заботиться – пока жив, разумеется... Кажется, прямо сейчас, в этот момент, мы существуем друг для друга больше, чем для всего остального мира.
И я отвечаю ему тем же, отдавая свою нерастраченную нежность и отчаянную надежду на мирное будущее.
После, обессиленные и счастливые, мы лежим, обнявшись, под тонким одеялом. За окном начинает светать. Рассвет окрашивает небо в розово-оранжевые тона.
– Что с нами будет, Рома? – вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать.
Он надолго замолкает. Я чувствую, как напрягается его тело.
– Я не знаю, – наконец честно говорит он, глядя в потолок. – Я не могу врать тебе, Кира. Я не знаю, что будет завтра. Доживем ли мы до вечера? Но я знаю, что сейчас ты здесь, со мной. И это единственное, что имеет для меня значение.
Он поворачивает голову и заглядывает мне в глаза. И я понимаю, что он прав – нет смысла что-либо обещать и строить планы... Есть только эта комната и любимый мужчина рядом…
Никогда бы не подумала, что этого мне будет более чем достаточно.
Глава 32.
*Кира*
Успеваю задремать, но Рома тихонько будит меня, касаясь губами плеча…
– Пора, – протягивает он, спешно одеваясь. Кажется, мыслями он уже там, у серого бетонного монстра.
Мы одеваемся молча. Шуршание одежды кажется оглушительным. Я натягиваю жесткие штаны, футболку, застегиваю пуговицы на ветровке. Эта одежда будто возвращает меня из мира грез в реальность.
Роман затягивает ремни на разгрузке, а я… Смаргиваю слезы, стараясь не смотреть на него... Ощущение, будто мы прощаемся навсегда… Так и хочется броситься к нему на шею с глупой мольбой: «Не уходи, давай останемся здесь». Господи, как же страшно…
На крыльце стоит один из наших бойцов. Он смотрит только на Романа, скользнув по мне пустым, оценивающим взглядом, будто я часть снаряжения, не более.
– Все готово. Ждут, – коротко бросает он. – Здрасьте…
– Понял. Выдвигаемся, – решительно отвечает Рома. Нежность в его голосе улетучилась, сменившись привычной твердостью. Он снова командир…
– Женщина с нами поедет? – уточняет проводник.
– Она врач, хирург. Ее присутствие согласовано с командованием, – деловито произносит Роман.
– Вопрос нет… Я Дмитрий Зенцов.
– Очень приятно, Кира Волошина.
Проводник садится в кабину к бойцам, я устраиваюсь рядом с Романом. Магия, что витала здесь всего несколько часов назад, исчезла без следа. Рома собран, сосредоточен, ему не до нежностей…
– Ты в порядке? – решаюсь спросить я, нарушая тишину.
Он не сразу поворачивает голову. Его профиль в свете приборной панели кажется высеченным из камня.
– Да, просто… Сосредоточься, Кира. Сейчас не до этого, не до нас… Мы едем по важному делу, все остальное – потом. Если будет «потом». Не обижайся… Сейчас я не могу думать о другом.
Он прав… Нежность и уязвимость – непозволительная роскошь там, куда мы едем. Я молча киваю и отворачиваюсь к окну, вглядываясь в унылые пейзажи.
Элеватор вырастает из тумана, как скелет доисторического чудовища. Огромный, серый, ощетинившийся ржавой арматурой. Мы останавливаемся, не доезжая, и дальше идем по раскисшей от ночного дождя земле. Ветер пронизывает до костей, пахнет гнилой листвой и порохом…
Раман решается продвинуться ближе к элеватору. Метров через триста он останавливается, напряженно вглядываясь вдаль…
– Значит, так, – отрезает он. – Зенцов, ты с «Громом» и «Тихим» идете на ту сторону, к железнодорожным путям. Займете позицию в здании с проваленной крышей – оттуда обзор оттуда лучше. Мы с Кирой останемся здесь. Наблюдаем за главным входом. Перископы у всех в рабочем состоянии?
– Так точно, товарищ полковник, – отвечает проводник.
– Цель – мужик в черной куртке с наколками. Зовут Коля. Если увидите его – докладываете по рации. Никакой самодеятельности до моего приказа. Всем ясно?
Мужчины молча кивают. Проводник еще раз бросает на меня подозрительный взгляд, а потом они бесшумно растворяются в сером утре…
Мы остаемся вдвоем. Но это уже не то «вдвоем», что было час назад в гостиничной комнате. Между нами дисциплина и километр невидимой дистанции.
– Держись позади меня, – бросает он, устраиваясь у выбитого окна с биноклем. – И не высовывайся. Если начнется стрельба – вон тот угол твой. Поняла? Что бы ни случилось – не беги из укрытия. Кира, ты все поняла?
– Поняла, – шепчу, присаживаясь на корточки у холодной бетонной стены за его спиной.
Я вижу его широкую спину, напряженные плечи, перископ, который он держит так, словно это продолжение его тела.
Проходит час, потом второй. Тишина нарушается лишь гулом ветра и редким скрипом ржавого железа где-то на крыше. Холод бетонного пола пробирается сквозь одежду. Я начинаю мелко дрожать.
– Не мерзни, – не оборачиваясь, шепчет Роман. – Двигай пальцами ног, растирай руки.
– Можно мне встать и походить? Хоть минутку?
– Нет, Кира. Не забывай, что мы здесь не одни… Глаза повсюду.
Вдруг он замирает, всем телом подаваясь вперед. Я вижу, как напрягаются мышцы на его шее.
– Есть, – выдыхает он так тихо, что я едва слышу. – Коля… Сука. Пришел.
Я не могу сдержать любопытства и осторожно выглядываю из-за его плеча. Рома позволяет мне взглянуть на зека через объектив…
У ворот элеватора я вижу несколько фигур. Один из них, в засаленной черной куртке активно жестикулирует, что-то объясняя остальным. Роман медленно тянется к рации, его палец уже готов нажать на тангенту, чтобы отдать приказ…
И в этот момент мир позади меня взрывается.
Это не удар, а… сокрушительный взрыв боли в затылке. В глазах темнеет, мир словно накреняется и летит в пропасть. Последнее, что я слышу, – грохот упавшего автомата Романа, его яростный крик и глухие звуки жестокой борьбы.
А потом – только вязкая, непроглядная, оглушающая тьма.
Сознание возвращается мучительно, по крупицам. Меня куда-то тащат, бросают на бетонный, ледяной пол… Морщусь, вдыхая запахи сырости, гнилой соломы, застарелой крови и чего-то металлического. Тупая, пульсирующая боль будто раскалывает череп изнутри.
Усилием воли разлепляю глаза… Надо мной нависают несколько мужских силуэтов в камуфляжной форме без опознавательных знаков. Их лица скрыты в тени, я не могу их разглядеть. Пытаюсь закричать, позвать Рому, но из горла вырывается только жалкий, хриплый стон.
Где я? Кто эти люди? Где Роман?
Пытаюсь пошевелиться, но ни черта не получается – руки стянуты за спиной веревкой.
– Очнулась, цыпочка, – раздается над ухом грубый, насмешливый голос. – Полкана сюда, живо! – приказывает он кому-то.
На грязный пол, в паре метров от меня, бросают чье-то тело. Господи, это же…Рома.
Все внутри меня обрывается. Его губа разбита, из уголка рта стекает тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на щеке. На виске зияет рваная ссадина. Его тоже связали, грубо заломив руки за спину. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу не просто боль от побоев – невыносимую муку, бессильную ярость и что-то еще…
Что-то, что разбивает мне сердце окончательно – сокрушительное чувство вины.
В его взгляде, затуманенном болью, читается одно: «Прости. Я не смог тебя защитить».
Один из людей в камуфляже подходит к нему и с силой бьет ногой в бок. Роман хрипит, его тело дергается, но он не отводит от меня взгляда… Он смотрит на меня так, словно пытается взглядом влить в меня силы, сказать все, что не успел.
Прости… Держись… Не сдавайся.
– Не трогайте его, звери! Что вы делаете!
– Какая у нас цыпа разговорчивая, мне такие нравятся, – склоняется ко мне тот самый Коля – очевидно, их главарь.
Интересно, где наши бойцы? Их тоже схватили? Если нет, у нас есть надежда на спасение… Господи, только бы я была права…
Нас взяли в плен, а наше украденное утро в ветхой гостинице теперь кажется сном из другой, невозможной жизни.
Глава 33.
*Кира*
Пытаюсь освободить руки, но ни черта не получается…
– Не трогайте его, умоляю!
– Сиди смирно, – рявкает грубый голос бойца в черной балаклаве.
Я замираю, а надо мной нависает Коля.
– Остынь! Ее не трогать.
Он сплевывает на пол, рядом с лицом Романа.
– У меня двое трехсотых. Тяжелые. Ты врач?
Судорожно сглатываю, пытаясь унять дрожь. Мой взгляд мечется к Роману. Он все так же лежит на полу, беспомощный и избитый. Страх за него пересиливает мой собственный.
– Да, врач, – голос звучит на удивление твердо. – Я помогу вашим людям, но у меня есть условие.
Коля ухмыляется, обнажая ряд прокуренных, неровных зубов.
– Условие? Ты не в том положении, цыпа, чтобы ставить условия.
– Его, – киваю на Романа, и в груди все сжимается. – Вы его больше не тронете. Если с ним что-то случится, я и пальцем не пошевелю. Умрут ваши раненые.
На несколько секунд в подвале повисает тишина. Коля смотрит на меня, потом на Рому… Тот молчит, но я чувствую его тяжелый, предостерегающий взгляд на себе…
– Ладно, – наконец, бросает Коля, скрипнув зубами. – По рукам, док. Пока ты нам нужна, твой вояка будет жить. А теперь подъем. Пошли.
Двое боевиков грубо поднимают нас на ноги. Мы выходим из сырого подвала. Нас ведут по территории элеватора. У них здесь… цивильно: работает генератор, под навесом темнеет длинный, сооруженный из досок стол…
– Веди их в дальний барак, к остальным, – приказывает Коля одному из своих людей.
«К остальным». Мы не единственные пленники.
Нас вталкивают внутрь длинного, приземистого строения. Здесь полумрак, запах сырости и немытых тел. Вдоль стен на нарах сидят и лежат люди – женщины, старики. Их глаза пустые и полные безнадежности. Они смотрят на нас, новых пленников, без всякого интереса.
И в этот момент время останавливается.
В дальнем углу, на нижних нарах, сидит молодой мужчина. Широкие плечи обтягивает рваная куртка, голова со светлыми, коротко стриженными волосам, опущена. Он медленно поднимает голову, и мир раскалывается на «до» и «после».
Лицо осунувшееся, с резкими, незнакомыми мне скулами, но глаза… Эти серо-голубые, серьезные глаза принадлежат моему сыну.
Восемь месяцев назад в военкомат ушел двадцатилетний мальчишка, почти юноша, с мягкими чертами лица и искорками в глазах. Я не верила, господи… Не позволяла другим говорить о нем, как о погибшем… Страдала от неведения, тосковала и надеялась на чудо…
И оно, наконец, случилось…
Передо мной сидит не мой мальчик – воин – незнакомый, опасный на вид мужчина с глазами моего сына.
– Ми… Миша… – сиплю чуть слышно. Хочу закричать так, чтобы прогнившие стены барака задрожали, но из горла рвется сдавленный хрип… Я делаю шаг к нему, мои ноги подкашиваются. Давай же, Кира, поднажми! Я должна броситься к нему и убедиться, что он не мираж!
Мой мальчик, Мишенька…
Живой, живой, господи… И я его нашла…
– Ми… – сиплю я, встречая затуманенный взгляд сына.
Миша видит мой шок и отчаянную готовность сорваться, и в его глазах вспыхивает ужас.
Он неуловимо, одним наклоном головы останавливает меня. Его взгляд кричит без слов: «Мама, нет! Не сейчас. Держись. Не выдавай нас».
Миша подносит палец к губам, молчаливо приказывая мне замолчать…
Мой мальчик превратился в мужчину, который даже здесь, в плену, думает не о себе, а о том, как защитить меня.
– Что ты там бормочешь, дрянь? – грубо толкает меня солдат.
– Ничего, ничего… Просто… закашлялась. Здесь нет окна? Комнату нужно проветрить.
– Не трогать врачиху, сказал же, – орет Коля.
Я впиваюсь ногтями в ладони так, что чувствую боль. Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы соленый вкус крови вернул меня в реальность. Повинуюсь приказу сына, заставляя себя оторвать от него взгляд и посмотреть на Колю с маской безразличия.
– Ну что, док, насмотрелась на свое будущее жилище? – ухмыляется Коля, кажется, не заметив ничего. – Пошли, поработаешь.
Рому бросают в дальний угол. Он стонет от боли, а у меня замирает сердце…Господи, дай мне сил выстоять… Вынести все это…
Коля тащит меня за собой. Я иду как марионетка, не оборачиваясь, но всем своим существом чувствуя взгляд сына…
Меня приводят к раненым.
– Огнестрел, – сообщает Коля. – А у второго осколочное…
Второй – совсем молодой парень… Может, это Кирилл?
– Мне нужны антибиотики, обезболивающие, хирургический набор… – диктую список ровным голосом. – Раненым нужна срочная помощь, я прооперирую их сегодня, если вы достанете все необходимое…
– Будет тебе все, – кивает Коля. – А теперь можешь идти обратно, в барак.
Он отпускает меня. Я иду назад в сопровождении худощавого, высокого солдата… Коля и его люди остались у раненых.
Напряженно вглядываюсь в темноту пространства, чувствуя, как в груди разливается неподдельное счастье… Даже если нас убьют – я нашла своего мальчика и не выпущу из объятий до последней минуты своей жизни…
Я не бегу – поднимаю руки и неуверенно иду навстречу, врезаясь в его грудь. Слезы затапливаю глаза, я их даже не смаргиваю…
– Мишенька… Мой Миша, сыночек… Родной мой, золотой… Я знала, что ты жив, знала…
Мои руки смыкаются на крепкой, напряженной спине сына. Это объятие не матери и ребенка, а двух выживших, нашедших друг друга в аду.
– Мамочка… Мама моя…
Он обнимает меня в ответ, и его руки – сильные, уверенные – прижимают меня так, словно он боится, что я снова исчезну. Я чувствую, как его тело мелко дрожит.
– Мам… – шепчет он мне в волосы, и в этом единственном слове вся его боль и любовь. – Я знал, что ты меня найдешь.
Я отстраняюсь, беру его лицо в ладони. Оно колючее от щетины. Я провожу пальцами по жестким линиям его скул, шраму у виска, которого раньше не было. Смотрю в его глаза и вижу в них месяцы ада.
– Рома, это мой Миша… Я нашла сына, Ром…
– Кира, я так рад… Я сразу понял, что это он… – прочистив горло от нахлынувших чувств, шепчет Роман.
– Кирилла сильно зацепило, – протягивает Миша. – Тебя водили к нему, мам… Я потом все расскажу тебе. Все… Остальных убили.
– Сынок, я уверена, что нас спасут… Мы не одни сюда пришли, с нами проводник и…
– Я бы не был так уверен, – тихо произносит Рома, стирая струящуюся из ссадин кровь. – Проводник мог нас заложить.
– Мам, нам отсюда не выбраться самим.
Глава 34.
*Кира*
Восторг улетучивается, возвращая суровую реальность… Мы в плену, и я не знаю, сколько у нас есть времени. Выпускаю Мишу из объятий, хотя все мое существо противится этому…
Сейчас не время для слез – нужно действовать.
Я поворачиваюсь к Роману. Он сидит, прислонившись к стене, и стирает струящуюся из ссадин кровь, наблюдая за нами.
– Рома, надо обработать раны, – протягиваю дрожащим шепотом.
Во внутреннем кармане моей куртки, в маленьком непромокаемом пакете, лежит неприкосновенный запас: несколько стерильных салфеток, маленький флакончик с хлоргексидином, пара ампул Кеторола и шприц. Мой личный «тревожный чемоданчик», который я всегда ношу с собой.
– Кира, не надо… На мне как на собаке заживает.
– Не спорь, пожалуйста.
Опускаюсь на колени перед Романом. Миша напряженно встает рядом, нависая тенью. Я чувствую его взгляд – тяжелый, оценивающий, полный недоверия.
– Роман мой командир, Миш, – говорю я, не отрываясь от работы. Смачиваю салфетку антисептиком и осторожно протираю рассеченную бровь Ромы. Он морщится, но молчит.
– Смотришь не как на командира. Ма-ам, где отец? Я чего-то не знаю? – сухо интересуется Миша.
Дыхание перехватывает. Как объяснить ему все, что случилось за эти месяцы?
– Миша… дома все плохо, – начинаю я, и слова даются с трудом. – Очень плохо. Папа…
Я поднимаю на него взгляд, замечая, как напряглись желваки на его скулах.
– Твой отец ушел к Лене. Они вместе, у них скоро родится ребенок.
– К тете Лене? Кошмар...
– Да.
На мгновение я снова вижу растерянного, обманутого, раненного в самое сердце, мальчика… А потом он словно спохватывается, осознавая масштаб катастрофы… Сыну и в голову не приходит осуждать меня…
Он садится на корточки рядом со мной и молча кивает… да и что тут скажешь?
Закончив с обработкой, я сажусь рядом, прижимаясь плечом к сыну. Роман, чуть откашлявшись, нарушает тишину.
– Миша, я брат Кирилла, поэтому мы с твоей мамой и объединились в поисках, – нарушает тишину Роман. – Кто эти люди? Этот Коля – главный? Чем они тут занимаются?
Миша медлит, оглядываясь на других пленников. В бараке, кроме нас троих, еще пятеро. У стены, обняв колени, сидит совсем молоденькая девушка. На вид ей не больше двадцати. Ее когда-то светлые волосы спутанные и грязные, а огромные, ясные глаза смотрят в одну точку с выражением застывшего ужаса. Она уже не плачет – просто качается из стороны в сторону, что-то беззвучно шепча.
Чуть поодаль, на верхних нарах, темнеют фигуры двух мужчин. Один пожилой, лет шестидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля, и парень – его сын, с таким же изможденным лицом и неестественно бледной кожей.
В самом темном углу неподвижно сидит крупный, широкоплечий мужчина. Одна его рука неестественно вывернута – результат неудачной попытки побега. Он ни с кем не говорит, а в его взгляде плещется бессильная ярость. Напротив него, скрестив ноги, сидит мужчина в очках, похожий на учителя или инженера. Он методично протирает стекла грязной тряпочкой – единственное действие, которое, кажется, удерживает его от безумия.
Миша наклоняется и произносит:
– Коля, да. Он тут царь и бог, – начинает Миша шепотом. – Они бывшие зэки, которых выпустили воевать. Только воевать они не захотели. Сели здесь, на элеваторе. Место глухое, идеальное, чтобы начать новую жизнь.
– Но командование же должно знать об этом месте? – спрашивает Роман.
Миша криво усмехается, а по моей по спине бегут мурашки.
– Некоторые не просто знают – покрывают их. Коля договорился с кем-то наверху. Ему и его банде пообещали погашение судимостей, но… Лишь когда «все закончится». А чтобы это «все» не закончилось для них слишком быстро, они держат нас. Заложники – их гарантия.
– И что они делают? Просто сидят и ждут?
– Нет, – качает головой Миша. – Они посредники – достают оружие для той стороны. Наше оружие продают им. А мы… мы часть товара. Нас меняют на нужных им людей, информацию, проход через блокпосты.
Роман сжимает кулаки. Я чувствую, как в нем закипает ярость.
– Предатели.
– Это не самое страшное, – добавляет сын чуть слышно. – Иногда та сторона не хочет обмена. Иногда им нужен… груз.
– Груз? – переспрашиваю я не понимая.
Миша смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает нечто ужасное…
– Раз в неделю, иногда чаще, сюда приезжает крытый, вражеский грузовик. Коля выбирает двоих или троих из нас. Тех, кто слабее, или тех, кто пытался бунтовать. Он говорит, что это «обмен», но мы все знаем, что это не так.
Я задерживаю дыхание.
– Что с ними происходит, Миша?
– Я не знаю точно, мам… Слышал их разговоры. Грузовик едет в эпицентр боев, и там… Там наших людей выгоняют вперед, на минные поля, чтобы проложить дорогу. Иногда просто оставляют на нейтральной полосе как живую мишень, чтобы снайперы могли пристрелиться. Они называют это «обнулить счетчик».
Меня прошибает холодный пот. Я смотрю на измученные лица других пленников – беззвучно качающуюся девочку, больного парня… Каждый из них – потенциальный «груз». Каждый день они ждут, когда Коля укажет пальцем на них.
– Они не возвращаются, – глухо заканчивает Миша.
– Но ты здесь так долго…
– Мы с Кириллом – слишком ценные кадры, мам…
Миша замолкает, а в барак входит кто-то из бойцов Коли…
– Врачиха, давай на выход! Лекарства привезли!
Глава 35.
Сутки спустя войсковая часть гудела, как растревоженный улей.
Все началось с госпиталя.
Вадим Игоревич метался по ординаторской, как тигр в клетке. Ночью привезли «трехсотых», много, и сотрудники госпиталя, и без того работавшие на пределе, задыхались от усталости. Медсестры валились с ног, молодые врачи не справлялись, а его лучшего хирурга и правой руки – Киры Волошиной – не было.
Куда эта дурочка запропастилась? Сначала он злился, потом забеспокоился. Когда Кира не ответила на его вызов в десятый раз, Вадим Игоревич не на шутку запаниковал… Кира не могла просто не выйти на смену.
– Она уехала с командиром, – доложила ему старшая медсестра, стыдливо отводя глаза. – Убежала из комнаты рано утром. Ее соседки говорят, что Кира Васильевна закрутила роман с командиром части. Такие вот дела...
Новость не успокоила, а лишь усугубила тревогу. Он набрал номер заместителя командира части.
– Виктор Павлович, доброе утро. Волошиной нет. Говорят, она с Третьяковым…
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
– Третьякова тоже нет, Вадим Игоревич, – глухо ответил замком. – Должен был вернуться вчера вечером, но так и не вернулся. Связи с ним нет.
К обеду информация дошла до самого верха. Заместитель командира уведомил командование округа о пропаже офицера и врача части.
Механизм завертелся. Приказа покидать пост у полковника Третьякова не было, особых заданий тоже... Да и Кира не имела права отлучаться куда-либо…
К вечеру в часть приехал черный УАЗ с неместными номерами. Из него вышли двое в камуфляжных костюмах и один в полковничьей форме – военная прокуратура.
Начались допросы штабных, дежурных, солдат из роты Третьякова, медсестер из госпиталя Киры. Картина вырисовывалась туманная: пропавшие уехали на «Урале» с двумя солдатиками и неизвестным провожатым Причина поездки – личное дело…
Первый реальный след появился в захудалой гостинице на окраине ближайшего городка. Администратор, полная женщина в цветастом халате, долго отнекивалась, но при виде людей в форме быстро вспомнила все.
– А как же, помню! – тараторила она, вытирая руки о передник. – Офицер такой видный и женщина с ним, докторша, видать? Красивая, худенькая, рыжая… Они часа три в номере побыли, я уж не знаю, чем они там занимались – не мое это дело…
– Известно чем… – пробормотал полковник.
– Ой, погодите! За ними пришли трое – два молоденьких и одни… мрачный такой…
– Фамилии? Имена? – сухо спросил следователь.
– Да откуда же я знаю! – всплеснула руками тетка. – Они не селились, просто в холле сидели, ждали… О чем-то шептались. Потом вышли все вместе и уехали.
Она продиктовала приметы, как смогла. «Высокий, худой, с бегающими глазками», «второй коренастый, со шрамом на щеке», «третий обычный, среднего роста, темноволосый».
Словесный портрет был до того расплывчатым, что под него подходил каждый второй сомнительный тип в прифронтовой зоне. Поисковые группы получили ориентировки.
А через два часа пришла страшная новость – патруль, прочесывавший лесополосу в десяти километрах от городка, наткнулся на брошенный «Урал». Двери были распахнуты, а чуть поодаль, в примятой траве, лежали тела двух солдат, которые были с Кирой и Романом.
Их застрелили.
Провожатого не было нигде – ни живого, ни мертвого. Кем он тогда был? Лжецом, перебежчиком? Если своим, почему не сообщил об исчезновении командира и его людей?
Вечером, когда шум в части немного утих, а следаки уехали, Вадим Игоревич заварил чай и уселся за столом своего кабинета, напряженно вспоминая их с Кирой последний разговор…
«Мы едем за моим сыном, Вадим Игоревич. Есть зацепка. Прикроете меня?»
Он кивнул ей тогда и пожелал удачи. Кира не стала отрицать, что закрутила с командиром роман, а он не посчитал нужным лезть в душу… Да и зачем, когда она и так под защитой? Вадим Игоревич просто отпустил ее, доверившись командиру…
– Старый дурак, – прошептал он в тишину кабинета. – Надо было расспросить. Вцепиться и не отпускать, пока не рассказала бы все до последней детали.
Теперь они ищут иголку в стоге сена. Роман и Кира где-то там, в серой зоне, и одному Богу известно, куда они поперлись?
Вадим Игоревич курил, глядя в ночное окно, и представлял, что бы сделал он на месте командира…
Наверняка, Роман звонил кому-то… Пробивал инфу у знающих людей…
Стоп! Они же не в первый раз туда отправились?
Надо вспомнить дату их первой вылазки и попросить заместителя проверить, кому Роман звонил в этот день?
Вадим Игоревич смял окурок и решительным шагом направился в сторону здания командования…
Надо поторопиться, потому что время работает против них…
Глава 36.
*Кира*
Меня ведут по гулким бетонным коридорам элеватора. В воздухе витают запахи затхлого зерна, сырости и машинного масла. Впереди идет Коля, за мной – четверо его мордоворотов. Их автоматы небрежно висят на плечах, но я знаю, что они готовы меня прикончить в любую секунду. Мы спускаемся в подвальное помещение – здесь холоднее, а воздух густой и тяжелый.
В центре тускло освещенной комнаты, на двух сдвинутых вместе столах, лежат люди. Вокруг них уже растеклись темные лужи крови.
– Вот твоя работа, док, – бросает Коля, кивая на столы. – Сделай так, чтобы они не сдохли. По крайней мере, не сегодня.
Я подхожу ближе, взирая на лица ребят.
Господи… Если я не спасу Кирилла, Рома меня не простит…
– Мне нужен нормальный свет, а не эта лампочка. Чистая поверхность, а не испачканные кровью доски. И ассистент – тот, кто будет подавать инструменты.
Коля усмехается.
– Ну и аппетиты у тебя, док.
Он прикипает взглядом к моему сосредоточенному лицу, понимая, что моя просьба – отнюдь не каприз…
Через пять минут над столом уже висит мощный аккумуляторный фонарь, заливая все резким белым светом. Рядом на ящике стоит дымящийся таз с водой и куча бинтов, которые, кажется, вытряхнули из армейских аптечек. Наверняка, люди Коли опустошили сумки погибших на поле боя солдат… От осознания этого по спине пробегает неприятный холодок. Стараюсь не думать об этом, сосредоточившись на деле…
– Ассистент, – напоминаю я, не глядя на Колю. Я уже разрезаю штанину на ноге Кирилла. Пуля прошла навылет через бедро, но задела вену.
– Паштет, будешь ассистентом, – рявкает Коля.
Ко мне подходит молодой боец с рябым, одутловатым лицом. Он смотрит на рану с отвращением.
– Че делать-то?
– Хорошо вымой руки, обработай их спиртом, надень вон те перчатки. Я скажу «зажим» – подашь вот эту штуку. Скажу «тампон» – подашь кусок бинта. Уронишь что-нибудь на пол – подбирать и давать мне не смей. Понял?
Он неуверенно кивает. Операция в таких условиях – чистое безумие, но я отключаю все лишние мысли. Есть только раненый человек и мои руки, способные дать ему шанс на жизнь… Ввожу внутривенный наркоз (ума не приложу, где Коля раздобыл препарат), обрабатываю раненую поверхность горячей водой и спиртом, накрываю операционное поле марлей, нащупываю края вены и накладываю зажим.
Рябой «Паштет» с дрожью в руках подает мне инструменты. Я работаю быстро – шью сосуд, промываю рану, засыпаю ее порошком из раздавленной таблетки антибиотика.
У второго раненого – осколочное в плечо. Там проще. Вытаскиваю кусок металла, обрабатываю и туго перевязываю.
Через час заканчиваю.
Стою, шатаясь от усталости и напряжения. Спина гудит, руки по локоть в чужой крови.
– Я должна остаться с ними, – говорю я, глядя на Колю. – Им нужно наблюдение. Состояние может ухудшиться в любой момент.
Коля недовольно щурится – не доверяет мне, но, судя по всему, раненые представляют для него ценность…
– Одну тебя не оставлю.
– Поставь охрану у двери. Мне нужна теплая комната, куда можно их перенести. И я должна быть там же, иначе они умрут, и это будет на твоей совести – если она у тебя есть.
Он смотрит на меня несколько долгих секунд, а я пытаюсь сосчитать людей из окружения Коли… Пятеро здесь плюс еще двое где-то наверху – я слышала их шаги. Итого, минимум семеро. Двое дежурят возле ворот… Наверняка, кто-то сидит в засаде или отсыпается после дежурства… Шансов сбежать – ноль.
– Ладно, – наконец цедит он. – Есть тут одна каморка. Отнесите их, а врачиху посадите вместе с ними.
Мне выделяют крохотную комнатку, бывшую кладовку или что-то вроде того. Сюда затаскивают две койки. Главное – здесь есть маленькое, зарешеченное окно под самым потолком. Через него виден кусок неба и верхняя часть забора с колючей проволокой. Дверь за мной с лязгом закрывается на засов.
Я сижу на полу между двумя койками, прислушиваясь к дыханию раненых. Проходит несколько часов, прежде чем Кирилл приходит в себя. Он стонет, пытается сесть.
– Тихо, тихо, лежи, – шепчу я, поднося к его губам фляжку с водой. – Не двигайся.
Он пьет жадно, потом смотрит на меня мутными глазами.
– Кто вы?
– Я Кира – мама Миши Волошина. Я тебя оперировала. Роман тоже здесь, в бараке… Мы пытались вас спасти, но… Кажется, наш проводник оказался крысой.
В глазах Кирилла вспыхивает узнавание. Он пытается улыбнуться, но получается гримаса боли.
– Спасибо… – хрипит он. – За то, что… помогли выжить…
– Потом скажешь спасибо, когда выберемся. Расскажи мне, Кирилл, что вы делали? Почему Коля так долго держит вас здесь?
Он вымученно вздыхает, а потом его взгляд устремляется на зарешеченное окно.
– Наша группа называлась «Рекордеры». Мы… мы шли по следам карательных отрядов – тех, кто зачищал деревни. Нашей задачей было находить… находить то, что они оставляли после себя в местах расстрелов. Мы должны были фиксировать все, пока они не успели замести следы: фотографировать, составлять списки, опознавать, кого можно и передавать сведения нашим…
Он сглатывает, его дыхание становится прерывистым.
– Мы пришли в деревню, которой уже нет на картах. В подвал старой школы… они согнали учителей и детей прямо во время уроков… На стенах еще висели их рисунки… солнышки, домики… а рядом – дыры от пуль. Мы работали там два дня – собирали тела, передавали их в тыл для опознания… У кого-то были при себе документы, других опознать можно было только по одежде и личным вещам… Детей – по игрушкам и портфелям.
Я закрываю глаза, но картинка сама встает перед ними.
– В последний день мы нашли то, из-за чего нас и взяли, – продолжает Кирилл шепотом, от которого стынет кровь. – Мы обнаружили тайник предателей прямо в школе… Сначала Коля планировал обосноваться там, потом передумал... Там были флешки и журналы учета. В журналах были не только их позывные, но и фамилии тех, кто отдавал им приказы и обещал амнистию. Фамилии кого-то из нашего командования, Кира… Тех, кто покрывал дела банды и работал на два фронта… Мы поняли, что это смертный приговор не только для них, но и для их покровителей. Они выследили нас через два часа и закрыли здесь…
– Компромат такого рода, он… Вы сделали копию, Кирилл? Если мы выберемся, надо донести информацию до высшего командования.
– Вот именно – если… Думаете, никто не знал, что мы здесь? Покровителям Коли на руку считать нас мертвыми, а родне сообщить, что мы пропали без вести. ВСЕ знали, что нас взяли в плен. Никому нельзя верить…
– Так что с копией?
– Конечно, мы с Мишей все срисовали. Успели… Как вы нашли нас?
– Роман постарался. В первую нашу вылазку все было хорошо. Кажется, он кому-то звонил, выяснял, кто такой Коля…
– Зек, считающийся пропавшим без вести, как и все его бойцы. Надежда на то, что вас хватятся в части и начнут расследование.
– Я тоже на это надеюсь.
Он замолкает, тяжело дыша, а я понимаю весь ужас их положения. Они не просто пленные, кого можно обменять – они свидетели, которые знают то, за что убивают без суда и следствия.
Глава 37.
В штабе части царило уныние. Солдаты недоумевали, как, вообще, такое возможно, чтобы командир пропал? Вадим Игоревич оперировал круглыми сутками, избегая разговоров и пресекая сплетни… Он искренне переживал за Киру и корил себя за мягкость... Мог ведь надавить, заставить ее рассказать все...
Прошло двое суток непрерывной работы… Десятки допрошенных, стопки исписанных листов, забитые окурками пепельницы и… нулевой результат. Майор Белов, следователь военной прокуратуры, хмуро смотрел на карту, испещренную пометками… Кольца поисковых зон, опросы на блокпостах, ориентировки не приносили результата…
Они искали двух человек, растворившихся в воздухе.
– Может, они на ту сторону ушли? – без особой надежды предположил его молодой напарник, лейтенант Озеров.
– Третьяков не тот человек. И врач… Это не дезертирство, а похищение или что-то похуже, – отрезал Белов, массируя виски. – Нам не хватает информации. Что вывело их из части во второй раз? Да и в первый… Никто толком не может ответить. Талдычат про любовный роман… Не стали бы взрослые люди из-за романа пропадать бесследно!
В этот момент в дверь постучали. Дежурный заглянул в кабинет.
– Товарищ майор, тут один водитель показания дать хочет. Говорит, возил командира Третьякова и доктора Волошину в первую их вылазку.
Белов и Озеров переглянулись. Это было что-то новое.
– Зови.
В кабинет вошел невысокий, крепко сбитый мужик в запыленной форме с обветренным, обгоревшим на солнце лицом. Он представился Сергеем Синицым, позывной «Серый».
– Доброго денечка. Я как узнал, сразу примчался.
– Рассказывайте, Синицын все, что помните. Маршрут, разговоры, остановки. Любая мелочь.
Серый нервно мял в руках пилотку.
– Так, я и не знаю ничего толком, товарищ майор. Командир сказал, куда ехать, я и ехал. Личные дела, говорит. Мы доехали до развилки у старой фермы, потом по проселку… Встали на высотке.
Он подошел к карте и, немного подумав, уверенно ткнул пальцем.
– Вот здесь. Точно помню, там еще столб поваленный, как ориентир.
Белов тут же обвел точку красным карандашом.
– Что было дальше?
– Они вышли. Отошли метров на триста. У Третьякова в руках был чехол с перископом. Они отошли исследовать местность, вернулись через два часа.
– Что они говорили? Обсуждали что-то?
Серый нахмурился, вспоминая.
– Ничего они не говорили. И это самое странное, товарищ майор… Вернулись другими людьми. До этого-то шутили, доктор вообще, казалось, светилась вся. А тут… молча в машину сели. Удрученные такие, словно с похорон вернулись. Я спросил, все ли в порядке? Командир только рукой махнул, мол, поехали. И всю дорогу обратно – ни слова. Он на дорогу смотрит, а она в окно, и видно, что не на пейзаж любуется. Как будто из них всю душу вынули. Я понял, что они что-то там увидели, или… кого-то… Но лезть с расспросами не стал, не мое дело.
Белов прищурился, его взгляд хищно блеснул. Вот она – тонкая, почти невидимая ниточка…
– Труба, говоришь? Перископ? Труба разведчика ТР-8?
– Точно, товарищ майор! Она самая, – обрадовался Серый, что его поняли.
Майор резко выпрямился, его усталость как рукой сняло. Он посмотрел на Озерова взглядом, который не предвещал ничего хорошего.
– Лейтенант, поднимай группу. Полная боевая – снайперы, оптика. Мы едем на эту высотку. Озеров удивленно вскинул брови.
– Думаете, там что-то осталось?
– Я думаю, что полковник Третьяков не просто так выбрал эту точку – он вел наблюдение за конкретным объектом. И то, что он увидел, заставило его вернуться туда снова, но уже с проводником-предателем. Надо проверить каналы связи – я почти уверен, что полковник звонил кому-то, докладывал...
Он снова склонился над картой.
– Мы встанем на то же место. Возьмем самую мощную оптику, какая у нас есть, и посмотрим, что именно находится в секторе обзора с той точки. Что мог увидеть Третьяков? И что выбило его из колеи и заставило пойти на смертельный риск?
Через час у штаба уже рокотали моторы двух бронированных «Тигров». Бойцы группы захвата, молчаливые и сосредоточенные, в полной экипировке, проверяли оружие.
Белов, уже в бронежилете и с автоматом, запрыгнул в головную машину.
Начались поиски, а Белов молил бога, чтобы они нашли командира… Полковник Третьяков обладал огромным авторитетом. Найти его было для группы делом чести…
Глава 38.
*Кира*
Меня грубо выводят из импровизированной палаты и ведут обратно в барак.
– Голову не поднимать! – рявкает боец Коли, когда я пытаюсь оглядеть территорию.
Я чертовски устала и хочу есть… Моя одежда покрыта каплями чужой крови, белье несвежее… Господи, сколько продлится наше заточение? Видит Бог, я в шаге от истерики…
– Иди, давай!
Он толкает меня в спину. Дверь захлопывается, отрезая полоску тусклого света коридора и свежий воздух… В бараке пахнет потом и сыростью… Первым ко мне бросается Роман. Очевидно, желание поскорее узнать все о брате пересиливает слабость и недомогание…
– Слава богу, ты пришла, – шепчет он, слегка сжимая мои плечи. – Как Кирилл? Он жив?
– Конечно, Ром, все в порядке… Пуля прошла навылет, задела вену, он потерял много крови… В другой ситуации я бы сделала переливание, ты же понимаешь?
– А второй боец?
– Со вторым проще, осколочное в плечо. Они позволили мне понаблюдать за ними несколько часов. Оба вышли из наркоза без осложнений.
Напряжение на мгновение сходит с его измученного лица. Он выдыхает.
– Ты молодец, Кира. Спасибо тебе… Я не устану благодарить тебя…
– Рома, я сделала, что должна была.
В этот момент лязгает окошко для подачи еды. Нам просовывают котелок с серой кашей, несколько кружек с бурой жидкостью и два ведра.
Я беру тряпку, смачиваю ее в чистой воде и подхожу к Роману, чтобы снова обработать его ссадины.
– Есть новости, – шепчу я ему на ухо, пока остальные пленные апатично разбирают еду. – Плохие.
Мишка настораживается, прислушиваясь к нашему разговору. Подсаживается ближе, брезгливо ковыряясь в тарелке с кашей. Есть ее все равно придется, иначе… голодная смерть…
Я быстро пересказываю ему разговор с Кириллом: «Рекордеры», находка в школе, компромат на высшее командование. Роман слушает, не меняясь в лице, лишь желваки играют на скулах.
– Это все объясняет, – роняет он, когда я замолкаю. – Они не пленные, а улика, которую нужно уничтожить. А мы – случайные свидетели. Нас ждет та же участь.
Он отстраняется, обводя взглядом наш загон.
– Значит, помощи не будет, – констатирует Роман. – Они все равно нас убьют, не вижу смысла сидеть здесь… План такой: уходим сегодня ночью.
– Это самоубийство, – шепчет один из пленных, пожилой мужчина. – Их там с десяток, да еще и с автоматами.
– Самоубийство – сидеть здесь и ждать, – спокойно парирует Роман. – Слушайте сюда. У них есть график: утренняя и вечерняя кормежка. Один открывает засов и подает еду. Второй страхует в десяти метрах позади, в коридоре. Они расслаблены, для них это давно рутина…
Он смотрит на Мишу, на меня и пару мужчин, в чьих глазах еще теплится искра воли.
– В момент, когда первый подает котелок, я хватаю его за руку и дергаю внутрь. Миша, твоя задача – удушающий прием. Глушишь сразу, без шума. После забираем оружие. Остальные, – он обводит взглядом всех, – в этот момент создаете отвлекающий маневр. Бросайте кружки в дальнюю стену, кричите, прыгайте… Делайте что угодно, чтобы второй охранник на долю секунды перевел взгляд вглубь барака. Этой доли секунды мне хватит, чтобы выйти в коридор и нейтрализовать его.
– А Кирилл? – спрашиваю я, это моя главная забота. – Он не ходячий.
– Мертвыми мы ему точно не поможем, – отрезает Роман. – Если прорвемся, найдем способ его вытащить. Мы не уйдем без него. Но первый шаг – оружие и контроль над коридором. Это единственный шанс, поверьте…
Пленные молчат обдумывая. План рискованный, но он есть. Впервые за все это время я замечаю в их взглядах проблеск надежды.
Рома замолкает, мы сосредоточенно молчим и… В этот момент снаружи что-то происходит… Стены вибрируют, по воздуху плывут звуки работающих двигателей…
Рома торопливо подкрадывается к зарешеченному, крошечному окну под потолком и прислушивается…
– Гости пожаловали, – шепчет он. – Судя по гулу движка, приехали на внедорожниках для охоты.
Мы с Мишей на цыпочках подходим к двери.
В коридоре слышатся торопливые, нервные шаги…Прижимаюсь к двери и почти не дышу…
– Приехали… – бормочет кто-то из людей Коли.
– Всем по местам! – рявкает Коля. – Лишнего не болтать, в глаза не смотреть! Поняли?
Слышится лязг открываемых главных ворот. А потом доносятся новые голоса – твердые, ленивые, голоса людей, привыкших командовать…
– Николай, – холодно произносит один из них. – Мы договаривались на другое время и полную тишину. Что это за балаган у тебя тут?
– Обстоятельства, господа, – голос Коли звучит напряженно, он пытается казаться хозяином положения, но получается у него из ряда вон, плохо. – Товар на месте, в целости. Все под контролем. А раненые... так уж вышло.
– Контроль – это когда мышь не пискнет без твоего ведома, – отвечает второй голос. – А твои люди бегают, как на пожаре – плохо для бизнеса. Веди, показывай, что приготовил. Только сначала обеспечь охраной периметр. Нам не нужны ничьи уши и глаза.
Мы с Романом переглядываемся. Становится предельно ясно: пожаловали покупатели. И они не просто бандиты, а… командиры, такие же военные, как Роман или мой Мишка…
И они уже здесь. Вдруг один из людей Коли, видимо, оставленный на страже у нашего коридора, громко икает от страха.
– Убрать его, – бросает один из приехавших так, будто просит убрать со стола грязную посуду. В коридоре раздается короткий, сухой щелчок, похожий на выстрел из пистолета с глушителем. Затем – глухой удар тела о бетонный пол.
Один из пленных – пожилой мужчина – медленно сползает по стене, его лицо становится белым как полотно. Роман смотрит на меня, испепеляя взглядом.
– План меняется, – шепчет он. – Действуем сейчас, пока они заняты друг другом. Это наш единственный шанс – другого не будет.
Глава 39.
*Кира*
Смерть подошла так близко, что мы, кажется, слышим ее дыхание. Рома прав – сидеть, сложа лапки, такое себе занятие…
– Они убьют нас всех, – шепчет седой мужчина, вжимаясь в стену. – Всех до единого.
– Да, – вздыхает Роман. – Они убьют. Вопрос только в том, как мы умрем? Скуля на коленях в этой вонючей яме? Или на ногах, забрав с собой хотя бы одного из этих ублюдков? Надо заявить о себе, как вы не понимаете? Сделать так, что там… узнали…
– ТАМ предатели, как вы не понимаете, – испуганно бормочет девушка.
– Не все, – отрезает Роман. – Мы должны хотя бы попытаться. У нас есть один шанс. Один-единственный. Пока наверху торгуются, они пошлют сюда пару шестерок, чтобы проверить нас. Ну… или убрать труп. А мы их встретим. Миша, подойди ко мне?
Миша поднимается, его высокая фигура заслоняет тусклый свет из окошка.
– Я беру первого, – продолжает Роман. – Как только я втащу его, Миша, он твой. Только тихо… Понял?
Миша молча кивает.
– Кира, – он смотрит на меня, и на секунду в его глазах мелькает знакомое мне тепло. – Ты и остальные создаете шум. Грохот, крики, топот. Что угодно, чтобы второй услышал и пришел. Мне нужна одна секунда.
Сердце колотится где-то в горле. Я врач и давала клятву спасать жизни, сейчас же… становлюсь соучастницей убийства. Господи… Вот правду говорят: не суди, и не судим будешь… Смотрю на измученные лица пленных и понимаю: иногда, чтобы спасти одну жизнь, нужно ее отнять у другого.
Минут через пять в коридоре слышатся шаги…
– Эй, вы там, живые? – лениво доносится снаружи. – Улыбайтесь, грязь с морды сотрите, сейчас к вам хозяева спустятся.
Засов скрежещет, дверь распахивается… Кажется, время останавливается… Я ничего не вижу из-за выступивших против воли слез… Вжимаюсь в стену, стараясь не смотреть…
Рука охранника оказывается внутри, и в следующий миг он сам, захлебываясь криком, влетает в барак. Миша встречает его, хладнокровно обхватив шею и повалив на землю…
В тот же момент я с воплем швыряю пустую кружку в стену. Пленные орут, топают, бьют мисками по полу...
Металлический звон режет слух.
– Что за на… – орет второй охранник и врывается в барак. На мгновение его глаза расширяются от ужаса, но… уже поздно. Роман, вылетев в коридор, бьет его наотмашь рукоятью отобранного автомата.
Он затаскивает несчастного внутрь и прижимает холодный ствол к его мокрому лбу.
– Я не буду спрашивать дважды, – цедит он. – Ты хочешь жить?
– Да, прошу вас… Я… – блеет паренек, поджимая руки.
– Тайный выход есть?
– П-п-пожалуйста… – лепечет он. – Не надо… Я все скажу… В сушилке… Там лаз… к оврагу… Только не убивайте, умоляю, не убивайте!
– Жить хочешь? – рычит Роман. – Тогда веди. Пикнешь – и я вышибу твои мозги прямо здесь.
Мы движемся по коридору, как призраки – на цыпочках, почти не дыша… Я держусь за рукав Миши, сердце больно толкает ребра, в груди щемит… Пожалуй, никогда еще мне не было так страшно…
Каждый шаг кажется вечностью…
Старик стонет, его сын поддерживает его под локоть, девушка кашляет, прикрывая рот кулаком… Только бы получилось. Удивительно, но все мы работаем, как слаженный механизм… Никто не спорит и не просит одуматься или отступить…
– Вот эта дверь, – сипит паренек. – Только не убивайте…
– Первым идешь, а я мы поглядим, нет ли там засады, – произносит Роман.
Парень протискивается первым, мы ложимся на землю и следуем за ним, вмиг оказываясь на улице. Прохладный, пахнущий дождем воздух щекочет ноздри… Как же я по нему скучала, мамочки…
Я дышу им, захлебываясь, будто тонула и только что вынырнула.
– Возле главных ворот двое, – шепчет Роман, приказывая всем лечь.
И в этот момент мир будто раскалывается надвое.
Я вижу, как две фигуры у ворот падают – нелепо, тихо, словно из них вынули стержни. И тут же вечерние сумерки, повисшие в воздухе, будто взрываются огнем и звуком. Это не хаотичная перестрелка, а точные, выверенные удары снайперских винтовок. За ними следуют глухие, сотрясающие землю хлопки подствольников.
Один, второй, третий…
Бандиты падают, как подкошенные… Те, что бегут товарищам на подмогу, тоже падают...
Вой сирен, который несется к нам со всех сторон, превращается в победный клич.
Миша приподнимается на локтях, и его лицо освещает вспышка. Он смотрит на адский фейерверк, и по его щекам текут слезы.
– Наши… – неуверенно шепчет он, и его шепот перерастает в крик, полный боли и восторга. – НАШИ! МАМА, СЛЫШИШЬ?! ЭТО НАШИ! ОНИ ПРИШЛИ!!!
– Сынок, может, это бандиты? Я боюсь!
– Нет, мама, они пришли спасти нас!
А я не могу поверить… Зажимаю уши ладонями и присаживаюсь на корточки. Я столько раз прокручивала в голове нашу смерть, что разучилась представлять спасение. Внезапная, ослепительная надежда на будущее причиняет почти физическую боль. Она затапливает душу, выжигая дотла уныние, страх, боль, разочарование… Кажется, я и не дышала до этого момента.
Ложусь на землю, впитывая ее сумасшедшую вибрацию и вою навзрыд… Рваные всхлипы вырываются из груди, вымывая весь скопившийся за эти дни ужас… Я слишком долго держала все в себе… Больше не могу, не получается.
Я плачу, потому что мы живы. И будем жить!
Сквозь пелену слез я вижу, как из дыма выходят фигуры в тяжелой броне – солдаты спецподразделения. Они движутся спокойно, методично, как хозяева этого хаоса. Один из них подходит к нам и снимает шлем.
Он хмурится, глядя на Романа, потом переводит взгляд на меня, захлебывающуюся слезами.
– Полковник Третьяков, вы не ранены? – спрашивает он.
– Нет, все в порядке, а вы… – выдыхает Роман.
– Кира Волошина? Это же вы? – обращается он ко мне.
– Да, это я… В другом здании раненые, я их оперировала, они…Вы кто? Вы нас убьете?
– Майор Белов, военная прокуратура. И спецназ тоже здесь… Никто не убьет вас, все в порядке. Не плачьте, пожалуйста… Вы спасены.
Спасены, спасены, я правильно услышала? Кажется, от его слов слезы текут пуще прежнего…
Глава 40.
*Кира*
Запах пороха и влажной земли, треск раций, мигание сине-красных огней, выхватывающих из темноты неподвижные тела в черных мешках – еще несколько месяцев назад я и подумать не могла, что моя жизнь станет такой…
Оглядываюсь в поисках сына и… почти сразу нахожу его. Он сидит, прислонившись спиной к колесу бронемашины, и смотрит на свои руки, будто пытаясь убедиться, что они все еще его.
– Миша…
Он поднимает голову. В свете фар его лицо кажется высеченным из камня – грязное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами… В его взгляде никакого страха, лишь бездонная усталость. Мой мальчик устал бояться… Он слишком долго ждал смерти, а сегодня… победил ее…
– Мам, – его голос хриплый, севший. – Ты цела?
Опускаюсь рядом с ним на корточки и обнимаю за плечи… Под плотной тканью его куртки – напряженные, как канаты, мышцы.
– Цела. Ты как?
– Не могу пока привыкнуть к жизни без вечного ожидания, – шепчет он. – Мам, я поверить не могу, что все это… сделала ты.
– Не я, сынок. Если бы не Роман, у меня ничего не получилось…
– Ты, мам… Я твой вечный должник, я тебе обязан жизнью… Ты рискнула, поверила и все бросила… Не опустила руки.
– Мишка, сынок… Никогда не говори так. Я тебя всем сердцем люблю, и ничего ты мне не должен. Хватит о грустном, скоро мы вернемся домой из этого ада.
К нам подходит майор Белов, окидывая нас внимательным взглядом.
– Поздравляю с освобождением, – произносит он без тени эмоций. – Для вас все закончилось. Почти.
– Что значит «почти»? – поднимается Миша, приосаниваясь в присутствии старшего по званию.
– Это значит, что вы все – свидетели по делу государственной важности, – чеканит Белов. – Ближайший месяц вы проведете на специальной базе. Допросы, следственные мероприятия, проверки. Мы должны исключить факт вашего сотрудничества с боевиками.
Я задыхаюсь от возмущения.
– Сотрудничества? Майор, вы в своем уме? Мой сын – солдат. Нас здесь пытали.
– Это стандартная процедура, доктор Волошина. Для всех без исключений, – отрезает он. – До окончания проверки контакты с внешним миром запрещены.
– Родственники должны знать, что мы живы, – спокойно, но настойчиво говорит Роман, подошедший к нам.
Белов на секунду задумывается.
– Хорошо, разрешаю один звонок. Говорить будете в присутствии дежурного, проходите в штабную машину.
Меня вызывают первой. Миша идет следом. Я набираю мамин номер дрожащими пальцами. Зачем звоню? Скорее всего, она и не вспоминает обо мне… Прыгает вокруг Олега и Лены и радуется жизни...
– Мама! Это я! Мы живы! Миша со мной!
– Господи… Кира, Кирочка, доченька. Мне сообщили, что и ты пропала без вести. А Миша… Неужели, ты его нашла?
– Нашла, мам. Не могу разглашать подробности, но… С нами все хорошо.
После шквала ее рыданий и вопросов я передаю трубку сыну.
– Бабушка, – нетвердо говорит он в трубку. – Это я, Миша. Да, это точно я! Почему голос такой грубый? Ну… Я же давно взрослый, бабуль. Живой, здоровый… Да, руки и ноги целые. Не знаю, когда приедем, да… Мы позже сообщим.
Он отдает телефон мне.
– Мама, как вы? Как Лена?
– С Леной плохо, дочка… Она в больнице… Врачи говорят, антигрупповой конфликт… Какая-то, черт бы ее побрал, несовместимость матери и плода по группе крови.
– Мама, какой конфликт? У Лены и Олега первая группа крови. Конфликта быть не может, это исключено.
– Я не знаю, Кирочка, они так сказали… Она две недели в больнице, капают ее…
– У них и резус-факторы одинаковые. Ладно…
Отец ее ребенка – не Олег, ежу понятно… Но маме я, конечно, об этом не говорю.
– Ваше время вышло, – говорит офицер. Я выхожу из машины, оглушенная. Ради чужого ребенка Олег меня предал, так выходит? Да и Лена… Не верю, что она не знала…
– Доктор Волошина, ваша машина, – взмахивает он ладонью в сторону старенького УАЗа. Солдат, пройдите вон к тому грузовику.
Мы замираем. Я хмурюсь и ищу глазами Романа.
– Мы едем вместе, – говорю я.
– Приказ – размещать всех раздельно, – бесстрастно отвечает офицер. – До окончания проверки вы не будете контактировать друг с другом.
Миша делает шаг вперед, заслоняя меня.
– Я с матерью, – его тон не терпит возражений. – Она бросила все и приехала меня спасать.
К нам подходит майор Белов.
– Солдат, выполнять приказ, – его голос не предвещает ничего хорошего. – С вами будут работать отдельно. Так положено.
– На каком основании? – спрашивает Миша, глядя майору прямо в глаза. – На основании какой статьи устава вы разлучаете меня с матерью после того, как мы вместе выбрались из плена?
– На основании интересов следствия, – давит Белов. – Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Девять месяцев ты пребывал в логове предателей. Так что… В машину, быстро!
Два спецназовца делают шаг к Мише. В глубине его глаз вспыхивает холодная ярость человека, кого снова пытаются лишить свободы.
– Миша, не надо, – шепчу я, боясь, что он наломает дров.
Он переводит взгляд на меня. На секунду в его глазах проскальзывает бессилие.
– Мам… Это же снова тюрьма…
– Нет, сынок. Ты герой, а не предатель! И следствие совсем скоро разберется в этом. Ничего не бойся.
Миша кивает и расправляет плечи, уверенно направляясь к грузовику. Не сопротивляется больше… Да и зачем? Сейчас мы все равно никому и ничего не докажем…
Меня подталкивают к другому УАЗу. Дверь захлопывается. Через стекло я вижу, как мой сын – взрослый мужчина, солдат, не сломленный бандитами, исчезает в салоне другой машины.
Рома стоит поодаль, ожидая своей участи… Его брат и второй раненый лежат на носилках, окруженные медиками.
Я не плачу – сижу в темноте пропахшего дизелем салона и понимаю одну простую вещь: нас не спасли, а переместили из одной тюрьмы в другую.
Без решеток, но с такими же глухими стенами. Штурм закончился, а война за свободу – нет. Она только началась…
Глава 41.
*Кира*
Моя комната похожа на безликий, гостиничный номер – бежевые стены, удобная кровать, окно с видом на сосновый бор и высокий забор с колючей проволокой. Кормят три раза в день, еду приносят в номер. Я не вижу никого, кроме следователя, психолога и безликого охранника за дверью. Чистенько, уютно, но... я все равно чувствую себя, как в тюрьме...
– Еще раз, доктор Волошина, расскажите все с самого начала.
Сижу напротив следователя Петрова, глядя в его усталые глаза, и абсолютно бесстрастное лицо. На столе передо мной – стакан воды и диктофон. Лампа дневного света над головой монотонно гудит, обостряя мое раздражение до предела.
– Мы уже говорили об этом трижды, – спокойно отвечаю я, глядя ему в глаза. – Послушайте, я здесь тринадцать дней, и вы каждый день спрашиваете одно и то же…
– Кира Васильевна, вы могли забыть о мелочах из-за стресса. Расскажите все снова…
– Мы с полковником Третьяковым использовали перископ и вели наблюдение в той зоне, где пропали мой сын и брат Романа. Мы случайно увидели Колю…
– Николая Сидорова, по кличке Коля?
– Да. Он выходил из развалин элеватора, Роман рассмотрел его наколки.
– С чего вы взяли, что Михаил Волошин пропал именно там? Бандиты могли использовать Сидорова как приманку, увести вас по ложному следу. Почему вы не проверили другие объекты? Заброшенный завод? Карьер?
Он задает этот вопрос каждый раз, меняя формулировки, а я… чувствую ловушку. Они ищут нестыковки и доказательства сговора.
– Потому что у меня не было времени проверять все, – отвечаю я, чеканя каждое слово. – Я доверилась полковнику Третьякову. Вы же понимаете, что у него было больше возможностей узнать все точно? Я доверилась его опыту и интуиции, и он оказался прав. Товарищ следователь, я гражданский врач и женщина… Думаете, кто-то стал бы делиться со мной закрытой информацией?
Каждый раз я говорю о Романе с нескрываемой благодарностью… Однако следак все видит по-своему: наших парней полгода не могли найти, тогда как нам удалось это сделать? Да еще и так быстро? Может, дело в том, что их не искали?
– То есть, решение пойти именно к элеватору полковник Третьяков принял единолично? – уточняет Петров не моргая.
Я подставляю Рому – я это чувствую. Господи, только бы не навредить ему…
– Это было нашим общим решением, основанным на его данных, – твердо отвечаю я. – Где он? Где мой сын?
Петров выключает диктофон и вымученно вздыхает. Допрос окончен, можно поговорить «не для протокола», но я знаю, что камера в углу пишет все.
– Они в безопасности. Большего я сказать не могу.
– Мой сын – солдат, а не преступник. И Роман спас нас всех. Они герои, они… Почему вы держите нас отдельно и не даете мне их увидеть?
– Это не в моей компетенции, Кира Васильевна. Потерпите, скоро все закончится. На сегодня все, можете возвращаться в комнату.
Я выхожу и с тяжелым сердцем возвращаюсь к себе…
Два раза в неделю ко мне приходит психолог – приятная женщина лет сорока пяти, Анна Викторовна, с мягким голосом и участливым взглядом.
– Как вы себя чувствуете сегодня, Кира?
– Я чувствую себя как птица в клетке, Анна Викторовна, – сажусь я в кресло напротив. – Я врач, хирург. Лучшая терапия для меня – работа на благо людей. Я нужна в части, там много раненых. Отпустите меня, я могу быть полезна. Наверняка Вадим Игоревич нуждается в моей помощи.
– Ваша реабилитация сейчас важнее. Вы пережили тяжелейшую психологическую травму, и вам нужно время, чтобы прийти в себя.
– Я приду в себя гораздо быстрее, если буду знать, что с моим сыном все в порядке. Вы работаете с ним? Он здесь? Как он?
Она опускает глаза, поправляя очки.
– Я не могу разглашать информацию о других… пациентах, это неэтично. Давайте поговорим о ваших снах? Вам все еще снятся кошмары?
Достали все… Они говорят правильные, вежливые и ничего не стоящие слова…
Они ничего мне не скажут – бесполезно расспрашивать.
– Нет, – вру я. – Я сплю как младенец. Можно мне чаю? И… Я бы хотела побыть одна, мы можем отложить сеанс?
– Да, конечно. Попрошу, чтобы вам принесли ужин.
Стою у окна, глядя, как солнце садится за верхушки сосен. Охранник приносит ужин – гречневую кашу с тушенкой и компот. Запах еды, который еще вчера казался аппетитным, сегодня вызывает резкий приступ тошноты – я едва успеваю добежать до ванной.
Меня выворачивает. Умываюсь холодной водой и бессильно опускаюсь на холодный, кафельный пол… Голова кружится, во рту разливается привкус чего-то металлического…
– Господи, не может быть… – шепчу, хмурясь и возвращаясь в комнату, к висящему на стене календарю… Тринадцать дней я здесь, почти семь дней мы были в плену… А до этого…
Я врач и всегда следила за циклом. Сбился от стресса? Возможно, но откуда взялась тошнота? Перед глазами всплывают воспоминания о наших с Ромой ночах…
Холодный пот стекает по спине. Опираюсь на подоконник и смотрю на свое отражение в темном стекле окна.
Неужели беременна? Господи… Выходит, я обманула Рому, сказав, что ему не о чем волноваться? Обо мне так точно волноваться не стоит, у Третьякова куда больше своих проблем… Его, возможно, допрашивают как предателя, давят, манипулируют… Вынуждают признаться в том, что он не делал, угрожают… Господи, как мне ему помочь?
Я больше не одна… И это осознание пугает меня больше, чем все пережитые испытания… Как мне ему сказать об этом? И… надо ли?
Глава 42.
*Кира*
На двадцать первый день дверь моей камеры, любовно называемой комнатой, открывается без стука. На пороге вырастает фигура следователя Петрова.
– Собирайтесь, доктор Волошина. Вы возвращаетесь в часть.
Воздух вмиг становится опьяняюще сладким… Ноги подкашиваются от облегчения. Не в силах справится с накатившими чувствами, оседаю на кровать…
– Все хорошо, Кира… Выдыхайте, все закончилось.
– Поверить не могу. Это не шутка?
– Да нет же, – усмехается Петров. – Идемте, покончим с формальностями.
Пока мы шагаем по бесконечному коридору, решаюсь спросить то, что неволит душу все эти дни.
– Миша… Мой сын… Что с ним?
Петров останавливается у выхода, поднимая на меня внимательный взгляд.
– С вашим сыном все в полном порядке. Он герой, Кира, герой… Михаил Волошин представлен к государственной награде. После госпиталя его комиссуют.
– Госпиталь? А он разве…
– Он сильно истощен. После медицинской реабилитации Михаил поедет домой, к родным…Война для него закончилась.
Я прикрываю рот ладонью, чтобы не закричать от счастья. Господи, Мишка! Живой, здоровый, да еще и с наградой…
– А… полковник Третьяков? – мой голос предательски дрожит.
– С полковника Третьякова сняты обвинения. Он тоже в скором времени будет награжден. Через час за вами приедет машина и отвезет в распределительный центр для военнослужащих.
– А как я попаду в часть?
– За вами пришлют водителя.
Собираю свой нехитрый скарб, подписываю документы и, обняв на прощание Петрова, прыгаю на подножку подъехавшего УАЗика.
Пункт ожидания – безликая, кирпичная коробка с небольшими окнами и расставленными по периметру холла пластиковыми стульями.
– Присаживайтесь и ждите, за вами выехали, – произносит невысокий, крепкий солдатик.
– Спасибо вам.
– Если пить захотите, идите в подсобку – Люба даст вам бутылку воды.
– Угу.
Ничего не хочу – ни есть, ни пить… Тошнота такая, что впору на стенку лезть… Поверить не могу, что сейчас приедет машина, и я вернусь к работе.
Увижу его…
В комнате, кроме меня, сидит женщина. Идеальная, благоухающая, будто сошедшая со страниц модного журнала и… чужеродная в казенной обстановке. Она ловит мой взгляд, одаривая лучезарной улыбкой.
– Ждете кого-то? Я Лиза.
– Кира, – киваю я, едва сдерживая накативший приступ тошноты. – Да, жду машину. За мной должны приехать.
– Вы служите? Ума не приложу, что заставляет женщин ехать в этот… ад?
– А вы для чего приехали?
– К мужу, – с придыханием произносит она.
С улицы доносится рев мотора. Вскакиваю с места, завидев притормозивший возле входа «Тигр»… Господи, кажется, сейчас я взорвусь от счастья! Или взлечу, как воздушный шарик… Душу переполняет восторг, когда из машины выходит Роман.
Он живой, здоровый, свободный… На крыльце его встречает генерал, он крепко жмет руку Романа и хлопает его по плечу. Что-то говорит ему, восхищенно глядя в глаза… Может, хвалит за смелость? Рома улыбается, в его движениях одни лишь уверенность и сила. Он не сломлен. Боже, он не сломлен!
Внутри меня взрывается фейерверк чувств… Я так скучала, Боже… И я так сильно его люблю, моего командира…
– Ро… – сиплю, распахивая дверь и вылетая на крыльцо. Однако надушенная дамочка легонько отталкивает меня, вываливаясь следом.
– Ромочка!
Мир для меня сужается до одной точки. Лиза летит к нему, бросается на шею, торопливо покрывая поцелуями его лицо.
– Рома, живой! Господи, я так боялась! Прости меня, я была такой идиоткой! Прости!
Она целует его в губы, плачет, смеется, что-то щебечет ему на ухо. А он… он стоит, как изваяние. Его руки ложатся ей на плечи, но не для того, чтобы обнять, а удержать дистанцию.
– Лиза, не сейчас.
– Нет, сейчас! Рома, послушай! Я отозвала заявление на развод! Слышишь? Я все забрала! Все будет как раньше! Мы еще будем вместе, слышишь?
Ее голос звенит от торжества. Безусловно, я отгоняю плохие мысли, но… Скорее всего, Лиза узнала, что Рома не предатель, а герой, и его ждет не трибунал, а почести. И она примчалась за своим трофеем. Но… даже если бы Роман погиб в плену, Лиза получила хороший куш, как жена… Разводиться для нее – невыгодно в обоих случаях…
По лицу Романа пробегает тень, брови сходятся на переносице. Он смотрит на жену так, будто видит впервые.
– Я должен вернуться в часть, – говорит он глухо, отстраняя ее.
– Нет! Я не уеду! Рома, останься со мной на ночь, умоляю! Я проделала такой путь ради тебя! Я все бросила! Рома…
– Лиза, я же сказал, что должен…
– Вот бумага! Тебе разрешили побыть со мной до завтра. Поедем же скорее, я сняла нам уютное гнездышко.
И тут он замечает меня. В его глазах – растерянность, боль и отчаянная попытка что-то объяснить. Он шагает в мою сторону, я отскакиваю, делая вид, что мы незнакомы. А чего ты, Кира, хотела? Знала ведь, что он женат? Знала… И ничего тебя не смущало, так ведь? Наслаждайся теперь…
– Кира, здравствуй, – произносит он, касаясь моего плеча.
– Здравствуйте, товарищ командир, – прокашливаюсь я.
– Как ты? С тобой все хорошо?
Он смотрит на меня, а Лиза мельтешит рядом, испепеляя меня взглядом собственницы. Я чувствую себя коварной любовницей, разрушившей чужую семью… Черт, как же это гадко…
– Все в порядке, – говорю я, глядя сквозь него. – Жду машину. Хочу поскорее оказаться в части.
– Я скоро вернусь в часть. Нам… нам надо поговорить.
Нам? Каким «нам»? Тем, кто был в бане или задрипанной гостишке? Их больше нет. И, наверное, никогда не было…
– Не думаю, что нам есть о чем говорить, полковник Третьяков.
Роман вздрагивает. Хочет что-то сказать, но в дверях появляется молодой лейтенант.
– Доктор Волошина? Прошу, машина ждет.
Я киваю и, не оборачиваясь, иду к выходу. Спиной чувствую его тяжелый, как свинец, взгляд.
Прислоняюсь к окну, позволяя слезам медленно катиться по щекам… Внутри меня не пустота, а стеклянная крошка от разбитого вдребезги сердца. Он ничего мне не обещал, но я все равно надеялась… Наверное, все бабы такие – придумают любовь и охотно в нее верят…
У ворот госпиталя меня встречает Вадим Игоревич. Его лицо светится неподдельной радостью.
– Кирочка! Вернулась! Родная ты моя! У нас завал.
– Как обычно?
– Да. Ждем только тебя.
Он сгребает меня в крепкие, надежные объятия. Утыкаюсь лицом в его пропахший лекарствами халат, и меня прорывает. Беззвучные, отчаянные рыдания сотрясают все тело.
Я не одна, Господи… Что бы ни случилось, я нужна сыну, коллегам и раненым…
– Ну все, милая, все... Поплачь…
Глава 43.
*Роман*
В Кире больше стали, чем в броне моего «Тигра». Провожаю ее взглядом, чувствуя, как щемит под ребрами…
«Не думаю, что нам есть о чем говорить, полковник Третьяков».
Кира выстроила глухую стену за те несколько минут, что Лиза висела у меня на шее. И я понимаю, что собственноручно дал ей кирпичи и цемент…
– Рома, кто это такая? – выпаливает Лиза, не скрывая раздражения. – Какая-то серая мышь… Что она себе позволяет? Разве так можно говорить с командиром части? Наверное, она не в курсе, что ты у меня герой! Ромочка, Ромашка мой… Я так по тебе скучала…
Я медленно поворачиваюсь к ней, едва справляясь с накатившей волной омерзения… Приехала, черт бы ее побрал… Почему так не вовремя?
Когда-то я сам купил для нее эти духи… Теперь же запах кажется мне удушающим… И все раздражает, все без исключения – макияж этот, локоны…
Она отозвала заявление на развод.
Я даже знаю, как все было… Когда меня схватили и потащили на допрос как предателя, она первая побежала спасать свою репутацию и будущие активы. Не удивлюсь, если Лиза дала показания против меня, оговорила… Выставила меня в дурном свете, распалив подозрения проверяющих… А может, все было еще циничнее? Она ждала, когда меня объявят погибшим. Ведь быть вдовой – почет и солидная выплата от государства. Куда выгоднее, чем быть разведенной женой. Не нужно делить имущество, тратиться на адвокатов, переезжать…
А теперь, когда выяснилось, что я не предатель, а герой, представленный к награде, самое время снова примазаться к славе, сохранив статус жены блестящего полковника.
Мне противно до судорог.
– Ромочка, ну что ты застыл? Поехали отсюда, – она тянет меня за рукав, ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в мою форму. – Снимем лучший номер в гостинице, отпразднуем твое возвращение! Я там присмотрела одну гостишку, «Версаль» называется… Обхохочешься просто… Вокруг разруха, смрад и гарь, а у них «Версаль»…
– Ты, вероятно, забыла, куда приехала? Здесь не курорт. И я никуда не еду. Как Артем? – бормочу, стряхивая ее когти с рукава.
Лиза моргает, на секунду теряясь.
– Артем? – в ее голосе сквозит раздражение. – Нормально с ним все. В Москве, учится. Звонит, только когда деньги нужны. Ты бы хоть раз сам ему набрал! Он же отца родного не помнит! Вечно ты на своих учениях! Полтинник скоро, а все не наиграешься в войнушку! Ну, слава богу, теперь-то все закончится… Уйдешь в отставку и… заживем…
Она пытается уколоть, вызвать чувство вины. Черт возьми, она права… Я не был отцом в обычном понимании этого слова… Я всегда был солдатом – мужчиной, пропадавшим на службе месяцами и возвращающимся в чужой, холодный дом. Мне стыдно перед восемнадцатилетним парнем, кого я почти не знаю. Но мой стыд точно не станет клеем, способным склеить обломки нашей семьи.
– Это моя вина, – говорю я ровно. – Но это ничего не меняет. Между нами все кончено, Лиза. Ты отправила мне документы на развод, я их подписал.
Ее лицо искажается.
– Что значит «кончено»?! Я же сказала тебе, я отозвала заявление! Все! Нет никакого развода! Мы – семья!
– Ты – отозвала. А я не собираюсь, – чеканю, впиваясь в нее взглядом. – Я подписал все бумаги, они у адвоката. Так что мне совершенно плевать, что и откуда ты забрала. Развод состоится, и точка.
На ее глаза набегают крокодильи слезы.
– Но почему? Из-за нее? Из-за этой… серой мыши? Думаешь, я не заметила, как ты на нее смотрел? Как павлин раздулся, когда она вышла! А она, она… курица общипанная, ноль без палочки!
Я горько усмехаюсь.
– Нет, Лиза. Из-за тебя. Знаешь, я много думал, пока сидел в темном бараке… И о твоей измене я тоже думал. Я понял одну простую вещь: я ведь простил тебя тогда не потому, что любил – мне было удобно иметь «семью» для галочки. А тебе было удобно иметь мужа-полковника со статусом и зарплатой. Мы были просто выгодным контрактом.
Я достаю из кармана телефон, нахожу номер адвоката из конторы «Право и порядок».
– А вот и номер твоего адвоката…
– Я не дам тебе развод! – шипит она. – Ты не все знаешь! Есть еще кое-что...
– Дашь, – говорю я, поднося телефон к уху. – Алло, здравствуйте, это Роман Третьяков. Да, я слышал, что заявление отозвали, но… Я хочу развестись. Оформите документально мой перевод на счет Елизаветы Третьяковой… – я называю сумму, от которой у Лизы распахиваются глаза. – Да, прямо сейчас. Это отступные. Жду документы на почту. Да, вы правильно поняли, можете считать, что теперь я вас нанял!
Завершаю разговор и смотрю на ее ошарашенное лицо.
– Купи себе на них что-нибудь. Машину, шубу, что ты там любишь? И исчезни из моей жизни навсегда.
Разворачиваюсь и иду к машине не оглядываясь.
Я не хочу видеть ее лицо. И слышать больше ничего не хочу… Лживых обещаний, признаний… Внутри меня будто выжженная, потрескавшаяся земля… И я так хочу напитать ее… теплом, лаской, поцелуями... Но станет ли Кира говорить со мной после увиденного?
Глава 44.
*Роман*
Мир за лобовым стеклом «Тигра» – размытое, серое пятно с вкраплениями ярких красок… На выжженной земле цветут полевые цветы, а из обугленного ствола старого тополя, бегут ввысь молодые побеги… Поднимаю голову к небу, любуясь взбитыми сливками облаков, и слушаю непрерывную болтовню водилы.
«Тигру» угораздило сломаться на полпути…
– Мы тут давеча с солдатиками зайцев видели, товарищ полковник, – протягивает водитель, стирая со лба пот. – Война кругом, а они… бегают… А вон там лаванды полно, представляете? Не хотите собрать?
– Бережной, что с машиной? Мне до вечера нужно быть в части.
– Чиню, чиню…
Может, собрать лаванды? Ага, чтобы Кира отхлестала меня букетом по роже… Прокручиваю в памяти нашу встречу снова и снова, и каждый раз меня обдает волной стыда и бессильной ярости.
Если бы она знала, что я… жить начал благодаря ей… Дышать, замечать всю эту красоту, дышать… Без нее я просто задохнусь…
– Готово, товарищ полковник, – устало вздыхает Бережной, возвращаясь за руль.
Приезжаем к вечеру. Машина пролетает через КПП, резко затормозив возле дымящегося здания хозчасти.
– Что за черт?
– У нас, похоже, были гости… – протягивает Бережной.
– К медчасти гони, – прошу, завидев Вадима Игоревича.
Спрыгиваю с подножки, моля бога, чтобы с ней ничего не стряслось… Я этого просто не переживу…
– Что случилось? Погибшие есть?
– «Птичка» прилетела, Роман Андреевич. Есть «трехсотые», – он кивает в сторону операционной. – Кира там. Уже третий час не выходит.
– А вы почему… не с ней?
– Руку судорогой свело, пальцы не гнутся, – вздыхает он.
– Может прислать кого-то в помощь?
– Я на пять минут вышел… Постою и вернусь в строй, – стыдливо произносит он.
– Сколько пострадавших?
– Пятеро. Двоих в город завтра хотим перевести. Остальные у нас оклемаются.
Сажусь на кушетку в коридоре и молча жду. Стараюсь быть незаметным, но меня все равно замечают – солдатики, санитары, рабочие… Все поочередно подходят, пожимая руки и радуясь моему возвращению.
Проходит еще полчаса.
Дверь операционной открывается, и из нее выплывает Кира. Бледная, с темными кругами под глазами. Халат в бурых пятнах. Она снимает маску, и я вижу, как ее руки дрожат от усталости.
Заметив меня, она замирает. В ее глазах нет ничего – ни злости, ни обиды, одна лишь пустота…
Кажется, это страшнее всего.
– Кира, как ты? – бормочу чуть слышно.
Господи, могу ли я что-то от нее требовать? Особенно, сейчас?
– Я очень устала, товарищ полковник, – безжизненно произносит она.
– Нам нужно поговорить.
– Это может подождать, я правильно понимаю? – вздыхает она.
– Не может. Жду тебя на нашем месте возле озера… Полчаса тебе хватит прийти в себя? Кира, прошу…
Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, будто решает, стоит ли тратить на меня остатки сил. Наконец, едва заметно кивает:
– Хорошо, но… через час.
Смываю с себя уличную пыль, переодеваюсь и бреду к озеру. Вода, как темное зеркало, отражает хмурое небо. Шуршит ковыль, в воздухе витают запахи гари и свежей зелени… Разжигаю костер и всматриваюсь в темноту…
Она подходит бесшумно – встает возле костра, обнимая себя за плечи, и робко поднимает на меня взгляд…
– Я пришла, полковник, – шепчет чуть слышно.
Я не выдерживаю. Подхожу ближе и сгребаю ее в охапку. Утыкаюсь носом в ее волосы, вдыхаю ее запах – трав, лекарств и ее самой – единственный запах, имеющий для меня значение.
– Я люблю тебя, – шепчу я. – Очень тебя люблю, слышишь? Только тебя. То, что ты видела утром – грязный, омерзительный фарс. Она мне не нужна. Никто мне не нужен, кроме тебя… Кира, родная…
Целую ее в лоб, касаюсь подушечками пальцев горящих щек… Пытаюсь поцеловать, но Кира отстраняется. Мягко, но настойчиво упирается ладонями мне в грудь.
– Не надо, Рома.
– Кира, я все решу! Я уже все решил!
– Оставь меня в покое, – отрезает она. – Пожалуйста. Оставь, пока не решишь вопрос со своим браком.
– Я дал ей денег, чтобы она отвалила, но она…
– Мне все равно, – перебивает она. – Это твоя жизнь, твоя женщина и твоя проблема. Я не хочу рвать себе душу, ожидая, пока ты разберешься. Я не любовница, Роман. И… Не надо было нам начинать, пока… Это моя ошибка, я должна была сразу расставить границы...
– Ты тоже замужем...
– А я свой вопрос решила, – горько протягивает она. – Сегодня адвокат прислал на почту документы, сразу, как связь появилась. Все, Ром, я разведена. Раздел имущества состоится, когда я вернусь.
Я отпускаю ее. Ее руки падают вдоль тела, как плети.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спрашиваю я хрипло.
– Я хочу, чтобы ты дал мне время. И себе тоже. Реши свои дела, доведи все до конца. А потом… потом посмотрим, – поднимает она на меня полный… нет, уже не пустоты, а боли, взгляд. – Давай поставим все на паузу, Рома. Иначе мы просто уничтожим друг друга. Пожалуйста… Если ты меня хоть капельку уважаешь…
Пауза – это как приказ «прекратить огонь» посреди самого важного боя в твоей жизни. Но я вижу, что у меня нет выбора. Если я сейчас надавлю, потеряю ее навсегда.
Скриплю зубами так, что сводит челюсть, и киваю.
– Хорошо.
Глава 45.
*Кира*
Слезы катятся по щекам, покрытым тонким слоем гари, оставшейся после взрыва… Я не вытираю их, пусть текут. Пожалуй, плакать – единственное, что я сейчас могу себе позволить. Ни на что другое я не имею права… Любовница – вот кто я… Ничем не лучше Лены… Иду от озера, и каждый шаг отдается тупой болью где-то под ребрами. Рука инстинктивно ложится на живот, прикрытый бронежилетом и плотной тканью камуфляжа. Интересно, сколько времени мне удастся скрывать беременность? Когда-то же Рома все равно узнает… Бедный мой малыш… Из-за него я должна быть сильной…
Под подошвами шуршат ветки, в воздухе витают ароматы летнего леса… Стираю слезы, завидев огни родной части…
Какая же я идиотка…
Зачем только переступила запретную черту? Позволила себе поверить, что здесь, в аду войны, можно построить что-то настоящее? Я была твердо уверена, что у него все решено, а прошлое осталось там, за ленточкой, в другой жизни. А его прошлое приехало сюда – надушенное дорогим парфюмом, идеальное, глянцевое и, главное, законное.
«Я не любовница».
Знаю, что Рома никогда так ко мне не относился, уважал… Но от этого не легче. Потому что, когда жена Ромы бросилась ему на шею, я почувствовала себя именно так – лишней, чужой. Той, кто влезла, куда не следует. И это чувство унижения липкое и мерзкое, от него не отмыться.
Так, мы и живем теперь… Видимся украдкой, не разговариваем…
Меня спасает работа. Операционная становится моим убежищем.
Но стоит мне на секунду остаться одной, как паника ледяными щупальцами сжимает горло.
Я все делаю не так – таскаю тяжелые носилки, недосыпаю, питаюсь кое-как. Живу на адреналине и кофе. А если с ним что-то не так? Если из-за вечного стресса и взрывов, плод развивается с нарушениями?
Мысль сводит меня с ума. Мне нужно знать, что с ним все хорошо…
В один из дней я договариваюсь с Вадимом Игоревичем:
– Хочу в поселок съездить, купить для Федосеева и Степанова редкий препарат.
– В аптеку звонила? – споласкивая в раковине чашку, уточняет он.
– Пока нет… Так вы не против?
– Нет, Кира, поезжай. Закажи только его заранее, пусть отложат.
Там, в заново построенной районной больнице, есть новый аппарат УЗИ. По-хорошему, нужно пройти нормальное обследование, сдать анализы, купить витамины для беременных… Господи, что я за мать такая? Да и врач…
Дни до поездки сливаются в бесконечный марафон. Ночью привозят раненых – мы штопаем их до утра. Днем я сажусь в «таблетку» и еду на передовую, забирать тяжелых прямо с поля боя.
Вертолет тяжело садится на площадку, винты поднимают тучи пыли. Я выпрыгиваю из него первой, вся в чужой крови и грязи, и кричу санитарам:
– Носилки сюда, быстро! Двое тяжелых, один в живот, другой в грудь! Давление падает!
Возле вертолета я вижу его – Роман встречает борт. Наши взгляды сталкиваются… В его глазах на долю секунды мелькает ужас. Он боится не за них, а за меня…
– Волошина, докладывай, – бросает он, перекрывая рев затихающих двигателей.
– Двое «трехсотых», крайне тяжелые. Нужна срочная операция. Трое средней тяжести, осколочные, – рапортую на автомате. Он кивает, и когда санитары уже уносят первого раненого, подходит ближе:
– Кира, ты… в порядке?
– Я в порядке, товарищ командир, – поднимаю на него взгляд.
Разворачиваюсь и бегу за носилками в сторону операционной. Я не в порядке, господи…
Я разваливаюсь на части. Мое сердце – такая же рваная рана, как у того парня, кого я буду сейчас спасать. Но я буду его спасать, господи… Буду делать свою работу, чтобы забыться…
Потому что, черт возьми, я люблю этого человека. Люблю Третьякова до дрожи в коленях и спазма в горле.
И я буду ждать. Потому что теперь я жду не одна. И я должна, просто обязана дождаться…
Мы живем на одном крошечном пятачке, дышим одним воздухом, но между нами будто километровая пропасть. Пожалуй, наша «пауза» – самая изощренная пытка.
Вечером мы встречаемся в столовой. Он сидит со своими офицерами, я – с Вадимом Игоревичем и девочками-медсестрами. Мужики смеются, лязгает посуда, по воздуху проносятся ароматы супа из тушенки… И посреди этого хаоса наши взгляды сталкиваются через весь зал. На секунду будто все замирает. Я вижу в его глазах немой вопрос: «Как ты?». Отвечаю легким кивком, который должен означать: «Нормально».
А на самом деле кричу: «Я умираю без тебя! И я так боюсь!».
– Кира, ты меня слышишь? Земля вызывает Волошину, – Вадим Игоревич машет рукой у меня перед лицом. – Опять в астрал ушла. Говорю, соль передай.
– А, да. Простите, – вздрагиваю и передаю солонку.
Он смотрит на меня, замечая направленный в нашу сторону взгляд Романа. Ни о чем не спрашивает, лишь тягостно вздыхает…
Иногда мы сталкиваемся на территории части. Я иду из госпиталя, он – из штаба. Несколько секунд, когда мы наедине. Сердце ухает в пятки, к щекам приливает румянец...
– Доктор Волошина, – ровно произносит он.
– Полковник Третьяков, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Как обстановка? Всего хватает? Медикаменты, перевязочные?
– Всего хватает, спасибо. Работаем.
– Береги себя. Кира, я…
– Не надо, Ром… – бросаю и убегаю прочь.
Глава 46.
*Кира*
Летнее солнце лениво поднимается над горизонтом, раскрашивая верхушки деревьев в розово-оранжевый… В воздухе витают ароматы пыли и нагретой хвои. Наша «буханка» подпрыгивает на каждой выбоине, и я инстинктивно прижимаю ладонь к животу… Внутри растекается тянущее беспокойство…
– Кира Васильевна, может, помедленнее? – Паша, мой сегодняшний водитель, бросает на меня виноватый взгляд.
– Все нормально, Паш, гони. Нам нужно вернуться до жары, – вру я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
На самом деле мне плевать на жару. Страх не отпускает меня ни на минуту… Я постоянно прислушиваюсь к себе: не тянет ли, не болит? Каждый день начинается с мучительной тошноты, а в голове пульсирует лишь одна мысль: «А вдруг что-то не так?»
В поселке я действую по отработанной схеме: быстро закупаю в аптеке медикаменты по списку, который сама же и составила, ставлю галочки.
– Паш, нам нужно в больницу. Меня не будет буквально полчаса…
– Окей, Кира Васильевна.
Он кивает, ничего не спрашивая – здесь не принято задавать лишних вопросов.
Больничные коридоры встречают меня прохладой и запахом хлорки. На мое счастье, заведующая на месте… Испуганная медсестричка тотчас провожает меня в отделение.
– Анна Петровна, к вам пациентка… Врач из военной части. Говорит, что срочно.
– Проходите, – улыбается пожилая женщина с полным лицом, испещренным морщинами. – На что жалуетесь?
– Мне нужен осмотр и УЗИ, я беременна, – выпаливаю я.
Она молча осматривает меня с головы до ног – пыльную форму, берцы, осунувшееся лицо – и коротко кивает:
– Раздевайтесь. Проходите за ширму. Оля возьмет у вас кровь из вены на анализы.
Через пять минут Анна Петровна водит датчиком по коже, вглядываясь в мерцающий черно-белый экран. От волнения я почти не дышу. Кажется, проходит целая вечность…
– Ну что же вы так себя не бережете, доктор, – тихо говорит она, не отрывая взгляда от монитора. – Срок совсем крошечный, недель шесть-семь, не больше.
– С ним… с ним все в порядке? – шепчу я, боясь услышать ответ.
Она нажимает какую-то кнопку, и кабинет наполняется звуком – быстрым, частым, похожим на трепет крыльев пойманной птички. Тук-тук-тук-тук-тук. Мишка совсем взрослый – я успела отвыкнуть от этого невероятного звука – сердцебиения моего малыша…
Сдерживаемые слезы наконец-то прорываются наружу… Они текут по вискам, щекочут уши, и я даже не пытаюсь их вытереть… Он живой, мой малыш… Живет внутри всего этого ада и внутри меня, уставшей и измотанной… Вопреки всему…
– Слышишь? – голос Анны Петровны становится мягче. – Боец растет. Уже борется.
Я могу только кивнуть, не в силах произнести ни слова.
– А вот это, голубушка, мне совсем не нравится, – она указывает на темное пятно на экране. – Видишь? Это отслойка плодного яйца со сформировавшейся гематомой. У тебя угроза прерывания.
Я сажусь на кушетке.
– Это… из-за нагрузок?
– Из-за нагрузок, стресса, из-за того, что ты себя не жалеешь, – она снимает перчатки и садится на стул напротив меня.
В кабинет бесшумно входит медсестричка и протягивает результаты моих анализов.
– Кира Васильевна, у тебя гемоглобин ниже нормы. Жесточайшая анемия. Твой организм работает на износ, он истощен и кричит о помощи. Если ты не остановишься сейчас же, он просто… избавится от «лишней» нагрузки. Ты понимаешь, о чем я?
Ее слова бьют наотмашь, отрезвляют. Она протягивает мне заключение, отпечатанное на бланке.
– Вот. Я написала все как есть. Угроза прерывания беременности, отслойка плодного яйца, анемия. С этой бумагой тебя обязаны немедленно направить на ВВК. А комиссия тебя спишет в течение нескольких дней.
– Вот прям… спишет?
– У тебя стопроцентное основание. Ты сейчас выбираешь не между службой и домом, а между службой и жизнью своего ребенка. Подумай, что для тебя важнее? Сообщи командиру части и поезжай домой…
Одеваюсь на автомате. Руки не слушаются, в груди нестерпимо щемит…
– Спасибо вам, Анна Петровна.
– Береги себя, доктор. И того, кто внутри, – говорит она мне вслед.
Паша за рулем что-то говорит, но я его почти не слышу. В голове шумит… Я должна написать рапорт на имя командира части – так сказала Анна Петровна? Мне нужно будет войти в кабинет Ромы, встать по стойке «смирно», отдать честь и доложить: «Товарищ полковник, прошу направить меня на прохождение военно-врачебной комиссии для решения вопроса о дальнейшем прохождении службы в связи с беременностью».
Господи, даже представлять не хочу, как посмотрит на меня Рома… Зыркнет серыми, как грозовое небо, глазами, и потеряет от удивления подбородок…
– Кира Васильевна, гляньте… дым, – голос Паши вырывает меня из задумчивости.
Впереди, над верхушками деревьев, там, где расположена наша часть, в чистое, голубое небо поднимается столб черного, густого дыма. Так горит техника.
– Паша, быстрее! Гони! – кричу я, и мое сердце ухает куда-то в пятки.
«Буханка» несется по грунтовке, подскакивая так, что я бьюсь головой о потолок. Мы влетаем через КПП, и взгляду открывается картина, от которой стынет кровь: посреди плаца догорает «Урал».
Повсюду бегают люди, слышатся крики, стоны. На земле носилки, много носилок… И кровь на выжженной солнцем траве. Взгляд цепляется за медчасть, и я… перестаю дышать. Торец здания, где находится наша единственная операционная, разворочен. Оконных рам нет, от стены остался лишь черный, рваный проем.
– Снова прилёт, – бормочет Паша, вылезая из машины.
Выпрыгиваю следом, едва справляясь с паническим ужасом… Никак не могу к этому привыкнуть… Я врач и должна помогать. Но все, о чем я могу думать, – мой малыш…
Бегу к медчасти, спотыкаясь о разбросанные ящики. Навстречу мне, пошатываясь, бежит Вадим Игоревич. Его лицо в саже, на белом халате темнеет огромное бурое пятно крови.
– Игоревич, что случилось?! Где Роман?! – кричу я, хватая его за рукав.
– Кира… Тихо, успокойся. Прилет был точечный, прямо по торцу. Роман был рядом, проверял что-то…
– Он живой?! Вадим, скажи мне, он живой?!
– Живой, – выдыхает он, а у меня от волнения подкашиваются ноги. – Но тяжелый. Осколочное ранение, сильное кровотечение. Нужна кровь и… срочно!
Он хватает меня за плечи, встряхивает.
– Кира, слушай меня! Он на столе в малой операционной, она уцелела. Я один не справляюсь, у меня рук не хватает! Анестезиолог контужен. Ты нужна мне сейчас же, слышишь? Ты нужна в операционной! Слава богу, ты приехала! Тебя Бог послал…
Летнее солнце палит нещадно. Поднимаю взор к небу, вымаливая у Вселенной прощение за свою беспечность…
В кармане моей формы лежит заключение о том, что любое напряжение может убить моего ребенка, а в десяти метрах от меня, на операционном столе, истекает кровью его отец…
Глава 47.
*Кира*
Шум и крики снаружи тонут в плеске воды. Нервно растираю руки щеткой от локтя до кончиков пальцев. Йод окрашивает кожу в рыжий цвет. Кажется, мои действия – единственный якорь в бушующем океане ужаса.
Все, на что я способна – беззвучно шептать: «Я врач, а передо мной пациент с осколочным ранением. Я должна его спасти, должна спасти...».
Господи, за что мне все это? Как отключиться и видеть в Роме незнакомца?
– Готова? – вздрагиваю от раздавшегося за спиной голоса Вадима Игоревича.
– Так точно, – отвечаю по-военному четко.
– Анька Комарова ввела его в наркоз, все готово.
– Боже, а она… знает все?
– Кира, не бузи… Я подсказал, все готово.
Вхожу в малую операционную и… обмираю… Он лежит на столе – не полковник Третьяков, гроза всей части, а мой Рома… Бледный, без сознания, с маской на лице… На его мощной груди датчики, живот залит кровью и антисептиком.
Мир словно качается. В ушах звенит, к горлу подступает тошнота… Вцепляюсь пальцами в край столика для инструментов, чтобы не упасть.
– Кира, очнись! Давление падает! Девяносто на пятьдесят! – кричит Вадим, возвращая меня в реальность. – Он уходит! Мы его теряем! Нужно найти источник кровотечения.
– Что мне делать, Вадим Игоревич? – пищит Анька.
– Не истери! И не мешай… Становись рядом, будешь подавать инструменты.
В моей голове что-то щелкает, будто переключается тумблер. Боль, страх, любовь – все уходит на задний план.
– Скальпель, – решительно произношу я, становясь напротив Вадима. Мы работаем в четыре руки, понимая друг друга без слов. Вадим одной рукой держит расширитель, следит за показателями на стареньком мониторе, выкрикивая цифры. Я оперирую.
– Давление восемьдесят на сорок! Пульс сто сорок! Кира, ищи откуда льет!
– Зажим, Аня! Быстрее! – командую я. – Тампон! Еще! Отсос!
Мои руки двигаются уверенно, быстро. Я не думаю о том, что это кожа или мышцы любимого мужчины – просто поврежденные ткани, которые нужно сшить. Я нахожу источник кровотечения – разорванная артерия брыжейки. Кровь заливает все вокруг.
– Вот она, гадина, – цежу я сквозь зубы.
Пальцы ловко накладывают лигатуру, кровотечение останавливается.
– Давление стабилизируется! Девяносто пять на шестьдесят! – с облегчением вздыхает Вадим.
Мы работаем еще какое-то время… Убираем осколок, промываем брюшную полость. Мир словно останавливается… Нет криков и пожара, войны, летающих в небе «птичек», моей беременности… Есть лишь работа, которую нужно довести до конца.
– Ну вот и все, командир, – тихо говорит Вадим, когда мы заканчиваем. – Будешь жить.
Последний этап – наложение швов.
– Я сама, – говорю я.
Вадим кивает, понимая все без слов…
Беру иглу с нитью. Сшиваю его теплую и живую кожу, возвращая ей целостность, и с каждым швом невыносимая боль в моей собственной груди становится чуть тише. Кладу ровный, почти косметический шов, как будто это имеет сейчас какое-то значение…
Завязываю последний узел и накладываю повязку. Операция окончена. Вадим снимает перчатки.
– Молодец, Васильевна. Ты его вытащила. Без тебя я бы не справился. Выводи его из наркоза, хватит командиру спать…
– Хорошо, все сделаю. Я посижу с ним, – говорю я, не в силах оторвать от Романа взгляд.
– Я понимаю, – он кладет руку мне на плечо. – Я пришлю бойца через пару часов, поможет перевезти его в палату. А ты… отдохни хоть немного.
Дверь за Вадимом Игоревичем закрывается, и мы остаемся вдвоем. Тишину нарушает лишь мерное, успокаивающее пиканье кардиомонитора, отмеряющее удары его сердца… Адреналин, державший меня в стальных тисках все это время, отпускает. Тело становится ватным, ноги едва держат. Опускаюсь на низкий табурет рядом с ним и стягиваю пропитавшуюся потом маску…
Мои руки, в которых совсем недавно была его жизнь, мелко дрожат.
Смотрю на него и больше не вижу полковника или незнакомого мне пациента – лишь моего Рому… У него бледное, до неузнаваемости измученное лицо и беззащитно лежащие на щеках ресницы… На лбу, у самой кромки волос, проступила испарина. Я осторожно, боясь его разбудить, подхватываю ватный тампон и смахиваю влагу.
– Глупый мой командир… – шепчу я, и голос срывается. – Упрямый, невыносимый… Как же ты меня напугал…
Беру его большую, безвольно лежащую ладонь и переплетаю наши пальцы. Подношу ее к своему лицу, прижимаюсь щекой к грубой коже, вдыхая знакомый запах. Даже сквозь антисептик и лекарства я чувствую его…
Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, капают на его руку. Сначала одна, потом вторая… И вот уже я не могу остановиться. Плачу беззвучно, сотрясаясь всем телом и уткнувшись в его ладонь, как в спасительный островок.
– Рома… родной мой, хороший мой… – слова срываются с губ. – Ты только не оставляй меня, слышишь? Ты не имеешь права. Ты мне нужен… Я без тебя не смогу дышать, понимаешь? Этот мир… он для меня ничего не значит, если в нем нет тебя…Прости меня, дуру… Я не хотела тебя связывать обязательствами, ставить перед выбором… Я боялась, Ром… А теперь вот лежишь ты… и я понимаю, что все мои страхи – ничто по сравнению с ужасом потерять тебя на самом деле.
Наклоняюсь ниже и почти касаюсь губами его уха…
– Я люблю тебя, Рома. Я люблю тебя так, как никогда никого не любила. И я хочу прожить с тобой всю жизнь. Слышишь? Всю. Хочу просыпаться и видеть твое сонное лицо, спорить с тобой из-за какой-нибудь ерунды и мириться… Хочу состариться с тобой, мой упрямый, несносный командир…
И тут я чувствую это… Господи, мне не показалось? Пальцы Ромы… слабо сжимают мою руку. Поднимаю на него взгляд, замечая, как дрожат его ресницы… Задерживаю дыхание, боясь спугнуть его пробуждение.
– Рома?..
А потом я решаюсь признаться в главном… Наклоняюсь к самому его уху и шепчу, сглатывая слезы:
– И еще кое-что, любимый мой… У нас будет малыш, Ром… Под моим сердцем бьется еще одно – наше. Маленькая частичка тебя… и меня. Закрываю глаза, прижимаясь лбом к его плечу. – Поэтому ты должен жить… Слышишь? Обязан, полковник. Ради нас… Ради нашего маленького чуда.
И в этот момент его пальцы сжимают мою ладонь снова – на этот раз увереннее. Его взгляд, еще затуманенный наркозом, но уже осмысленный, прикипает ко мне. Он полон боли, слабости… и чего-то еще – невероятной, оглушающей нежности.
Рома пытается что-то сказать, но из его рта вырывается лишь сдавленный хрип.… Уголки его губ дрожат.
А потом по его щеке медленно скатывается мужская, скупая слеза…
Глава 48.
*Роман*
Падаю в вязкий, как смола лабиринт… Тону все глубже, барахтаюсь, ища опоры, но ее нет… Одна лишь чернота, холод, невесомость с пробивающимся, словно сквозь вату, женским голосом… Наверное, мне все кажется? Разве в космосе есть голоса? Может, все это – галлюцинации? Мозг отчаянно цепляется за ее слова:
– Я люблю тебя, Рома. Я люблю тебя так, как никогда, никого не любила…
Борюсь изо всех сил… Пытаюсь пошевелиться, вырваться из оков забытья и плыть на ее голос, как корабль на свет маяка.
И тут я слышу то, что меняет всё.
– …у нас будет малыш, Ром… Под моим сердцем бьется еще одно, твое. Наше сердечко… Будет мальчик или девочка… Я бы хотела, конечно, дочку. У меня же есть Мишенька…
Слова Киры (а у меня больше нет сомнений, что это она) работают, как разряд дефибриллятора. Тьма разлетается на миллионы осколков. Боль в животе и груди становится режущей, но я ее не замечаю. К черту ее… Собираю все силы, что у меня остались, и открываю глаза.
Мир расплывчатый, мутный, но я вижу ее… Господи, Кира… Моя Кира… Ее заплаканное, родное лицо склонилось надо мной, а в глазах плещутся страх, надежда и безграничная любовь.
Язык не слушается, во рту сухо и горько…
– П-прав… да? – сипло, едва различимо спрашиваю я.
Кира распахивает глаза от изумления. Замирает на секунду, а потом на ее лице появляется такое выражение счастья, что у меня перехватывает дыхание. Она всхлипывает, закрыв рот ладонью.
– Да! – выдыхает она. – Да, Рома! Правда! О, Господи, ты меня слышишь! Ты очнулся!
Она наклоняется и целует меня. Осторожно, в уголок губ, щеку и лоб. Ее слезы теперь капают на мое лицо.
– Я так боялась… – шепчет она, прижимаясь лбом к моему лбу. – Я думала, что потеряла тебя. Или… вас обоих… Я так устала кого-то терять, Ром… Сначала был Миша, а потом появился ты…
– Не потеряла… – хриплю я, собирая остатки сил. – Никогда… не потеряешь.
Она поднимает голову, прикипая ко мне взглядом.
– Мы с Вадимом тебя залатали, – говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он все равно дрожит. – Все было серьезно, очень… Но мы справились. Теперь тебя точно комиссуют. И меня, наверное, тоже. После всего этого…
Я смотрю на ее взъерошенные волосы, сверкающие на щеках слезы, темные круги под глазами. Она спасла меня, моя женщина… Мой любимый врач, мое всё.
– И что… дальше? – спрашиваю я. Мне жизненно необходимо услышать это от нее.
– А дальше мы поедем домой, Рома, – протягивает она, согревая мою безжизненную кисть в своих, теплых ладонях. – Мы уедем из этого ада. Купим маленький дом с садом и будем просто жить. Без выстрелов, приказов и тревог. Ты, я… и наш малыш. Ну и… Нет, Мишка вряд ли захочет жить с нами.
Будто наяву вижу все это… Дом, цветущие возле забора розы, беседку с мангалом и сад… В груди разрастается щемящая нежность, а боль в животе кажется пустяком. Сжимаю ее руку, привлекая внимание.
– Кира… – чуть увереннее спрашиваю я. – Тогда обещай мне. Обещай, Кир… Ты… станешь моей женой? Ну… когда я буду свободен? Готова… быть со мной до конца дней? Пожалуйста… Умоляю тебя…
Я, полковник Третьяков, никогда и никого ни о чем не просил ТАК… А сейчас я взмаливаюсь, потому что без нее жизнь не имеет никакого смысла.
– Глупый мой командир… – шепчет она, и на ее лице расцветает улыбка. Мокрая от слез, но такая яркая, что могла бы осветить весь этот госпиталь. – Ты спрашиваешь так, будто может быть другой ответ. Да! Тысячу раз да, Роман! Нет ничего, чего бы я хотела больше.
Она наклоняется и целует меня, и на этот раз это не осторожный поцелуй в щеку, а настоящий, полный соленых слез и безмолвных клятв, поцелуй, якорем приковывающий меня к жизни.
Когда она отстраняется, в груди разливается невероятное облегчение. Любуюсь ее взволнованным румянцем и самодовольно улыбаюсь.
– Правильно… – хриплю я. – Лучше меня ты все равно не найдешь…
– Это точно, товарищ полковник. Лучше тебя и нет…
– Кира моя, любимая… Я так счастлив…
– Ромка, ты меня до смерти напугал.
– Больше не буду…
В этот момент дверь открывается, и в операционную заглядывает Вадим, а за ним двое бойцов с носилками.
– О, командир! В себя пришел! Ну, слава богу. Перевозим героя в палату. Аккуратно, парни!
Меня осторожно перекладывают на носилки. Наркоз потихоньку отходит, боль в животе становится нестерпимой… Кира идет рядом, и ее взгляд говорит красноречивее слов. Мне все это точно не приснилось… Она – моя новая реальность, моя любовь...
Проходит неделя капельниц, уколов и ее постоянного присутствия. Кира кормит меня с ложечки бульоном, меняет повязки и просто сидит рядом, держа за руку, когда я сплю. Через десять дней мои спасители после долгого консилиума разрешают мне вставать. Я сажусь, потом, опираясь на ее хрупкое плечо, осторожно поднимаюсь…
Это тяжело, но я иду вопреки всему… Потому что теперь я знаю, куда и к кому мне идти.
Смотрю на ее пока еще плоский животик, понимая, что отставка – это не конец, а самое настоящее начало.
И я готов сменить китель на пеленки, а приказы – на колыбельные, потому что я нашел то, что важнее любой службы.
Я нашел свою семью.
Глава 49.
*Кира*
– Ну, вот и все, – мечтательно протягивает Рома, помогая мне погрузить сумки в багажное отделение.
– Тебе нельзя напрягаться, командир. Давай, я сама.
– И тебе нельзя, будущая мамочка, – шепчет он, украдкой целуя меня в висок.
– Я счастлива, Ром… Счастлива, что все так случилось… Кажется, в моей жизни здесь было много моментов, о которых хотелось бы забыть, но… Я ни о чем не жалею… У меня теперь есть ты, полковник. Значит, все не зря…
– Не зря, даже если бы меня не было… Ты столько ребят вытащила, Кира. Знаешь, что наш спасенный солдатик тебя искал? Помнишь, ты оперировала его в подвале школы? В первую нашу вылазку, а я...
– Ой… Как его, Дмитрий Кравцов? Ты еще ассистировал мне на операции… Конечно, помню!
– Именно так.
– И он…
– Живее всех живых. Я передал ему твой номер телефона, так что жди звонка.
– Ничего себе! Я рада, что с ним все хорошо.
Рассвет небрежно рассыпает оранжево-розовую пыль над городом… Золотит верхушки деревьев, разбавляя насыщенную синь неба. Ребята полночи провожали нас… Пели под гитару и пили ароматный, черный чай с мятой… Игоревич даже всплакнул, провожая меня в новую жизнь… Долго обнимал, желая родить такого же красивого и крепкого мужичка, как Рома...
Поезд дергается, из громкоговорителя сообщают о скором отправлении. Рома слегка сжимает мою руку и устраивается на нижней полке. Сверху – еще два комиссованных бойца.
Когда колеса начинают мерно постукивать, выуживаю смартфон, решаясь сообщить родным о скором приезде… Звоню сыну, затем Свете. Бедная, она долго всхлипывает в динамик, впервые за долгое время услышав мой голос… Третий звонок, самый сложный – маме.
– Кирочка? Доченька, ты жива? Господи… Я так рада тебя слышать.
– Жива. Я еду домой, мам. Завтра буду.
– У нас тут… такая беда, дочка, – вздыхает она, тотчас переключаясь на другую тему. – Лена потеряла малыша. Ей пришлось рожать его… Ты представляешь, какой это ужас?
– Представляю, – сиплю, судорожно накрывая ладонью живот. – А что случилось? Титры?
– Да. И какая-то вуи… Что за вуи такая?
– Внутриутробная инфекция. Мам, мне ее не жаль, веришь?
– Они с Петькой твоим расстались. К Леночке в палату хлыщ какой-то приходил… Марсель зовут…
– Мужик с первой группой крови, я полагаю?
– Ох, не знаю… ладно, счастливо тебе доехать, дочка. Мишенька-то знает? встретит тебя?
– Да, мам. Пока...
Гляжу на проносящиеся мимо пейзажи с обгоревшими, разрушенными зданиями, ощущая, что и у меня внутри такая же выжженная пустыня. Мир, где все было просто и понятно, снова трещит по швам.
Рома открывает глаза, смаргивая дремоту, видит мое ошеломленное лицо.
– Что случилось? Что-то с Мишей?
– Ничего, – я мотаю головой. – Просто… жизнь. Она сложнее, чем кажется.
– Кир, все наладится, вот увидишь…
– Надеюсь, – вздыхаю я.
Через сутки мы прибываем на городской перрон. Я дома, а Роме еще два часа трястись на проходящем поезде…
– Мне страшно, Рома, – признаю́сь я, припадая к его груди.
– Не бойся, – порывисто шепчет он. – Это не расставание, Кир… Ты мне веришь? Я оформлю все документы, сниму жилье на первое время и заберу тебя. Ничего не бойся, ладно?
– Постараюсь, – сглатывая слезы, отвечаю я.
– Береги нашего сынишку… – с грустью добавляет он.
– Обещаю беречь… Ну, беги…
– Люблю тебя, мой док. Всегда помни об этом...
Объявляют посадку. Рома отстраняется, целует меня в лоб и быстро, не оглядываясь, заходит в вагон. Смотрю на уходящий поезд, и предательские слезы текут по щекам. Мне так больно и грустно… Я снова осталась одна.
Не проходит и минуты, слышу знакомый до мурашек голос… Миша мой, Мишенька…
– Ма-ам! Мама!
– Миша! – бросаюсь к нему.
Он крепко, по-мужски, обнимает меня, словно защищая от всего мира.
– Все, мам, ты дома. Все хорошо, – шепчет он, гладя меня по волосам. – Я так волновался.
– А я за тебя… – выдыхаю я, отстраняясь и вглядываясь в его повзрослевшее лицо.
И тут я вижу того, кто стоит в нескольких шагах позади. Олег… Ему-то что здесь понадобилось?
Радость от встречи с сыном сменяется ледяным гневом. Смотрю на Мишу с немым вопросом: «Что он здесь делает?»
– Сынок, а зачем он…
– Мам… Отец позвонил вчера. Он был… в ужасном состоянии и умолял дать ему возможность поговорить с тобой. Я ответил, что решение за тобой, мам. Но… может, и правда сто́ит выслушать? Я буду рядом.
Господи, ну что с ним делать?
Олег неуверенно подходит ближе. Он выглядит так, будто не спал неделю: похудевший, осунувшийся, с виноватым взглядом побитой собаки.
– Кира… – надтреснуто произносит он. – Здравствуй. Я… я знаю, что не имею права ни о чем просить. Но пожалуйста, дай мне пять минут? Мне нужно… мне нужно все объяснить. Умоляю…
– Поедем домой. Там и поговорим.
– Конечно, конечно… Мишенька, дай мне мамину сумку, – суетится Олег.
Глава 50.
*Кира*
Олег предусмотрительно садится на задний ряд сидений новой машины Миши.
– Вау! Сынок, это же… Она новая? – расплываюсь в улыбке я. – Или это папа…
«Папа» лишь бросает в мою сторону кислый взгляд…
– Зарплату, что приходила, не тратил. Сама понимаешь, в плену особо не разгуляешься… Торопился оформить кредит, мам. Хотел тебя встретить достойно. Ну как тебе? Нравится?
– Восторг! Ты молодец, сынок. Я так горжусь тобой, – прижимаюсь к его плечу, и в этот момент на душе становится немного легче.
Мой сын жив и здоров, значит, поводов грустить у меня нет…
Миша выруливает с вокзальной площади, вливаясь в поток машин… Прислоняюсь к окну, глядя на знакомые пейзажи… Вот наш старый парк, где мы гуляли, а вот и здание театра, где играет Лена, наше любимое со Светкой кафе… Все это – моя прошлая жизнь. Или настоящая, я так и не решила… Они обе мои – мирная, с площадями и кафешками, и опасная, за ленточкой…
Внутри разливается пустота… Перед глазами против воли всплывает лицо Романа… Как наяву чувствую его руки, горячие губы… В горле скапливается горький ком слез… Мы расстались десять минут назад, а я уже скучаю…
В этот момент в сумочке оживает смартфон.
«Люблю. Очень сильно. Держись, мой док». Читаю сообщение, смахивая предательские слезы… Сердце сжимается от любви и отчаянной тоски по нему… Скорее бы воссоединиться…
Мы подъезжаем к дому. Миша паркуется у подъезда, распахивает мою дверь.
– Ну что, мам? Пошли?
Олег выходит из машины, помогая вытащить из багажника мои вещи. Выглядит он еще более подавленным.
– Миша, я не буду здесь жить. Так что… Олег, оставь сумки в покое.
– Мамуль, поговорите, ладно? Позвони, и я тотчас приеду и отвезу тебя в любое место.
Когда дверь нашей с Олегом бывшей квартиры открывается, меня охватывает странное чувство. Я самолично выбирала обои и мебель, но… Ощущения дома больше нет… Здесь все чужое. Или я стала другой? Миша молча заносит мою сумку в прихожую.
– Мам, я, наверное, пока пойду? Кстати, мне тут путевку дают в санаторий, как участнику, – добавляет он, слегка смутившись. – Я возле сквера покручусь, далеко отъезжать не буду.
– Спасибо, родной. Позвоню тебе потом, – целую его в щеку.
Дверь за Мишей закрывается, мы с Олегом остаемся одни… Я бросаю сумку, снимаю ветровку. Олег стоит у стены, сложив руки перед собой, как школьник, ожидающий наказания.
– Кира, я… – начинает он.
– Что ты, Олег? – вздыхаю я. – Что ты хочешь объяснить? Как Лена соблазнила тебя? Манипулировала тобой, а ты был несчастен? Я уже слышала это, Олег.
– Нет! Нет, Кира, я не об этом! – он делает шаг вперед. – Я не собираюсь ее ни в чем обвинять. Я… я виноват. Я был слабым. Я трус, Кира… Ты нашла нашего сына, а я даже не попытался сделать этого. Испугался, что меня убьют… Это я должен был заключать контракт, а не ты…
– Хватит об этом. Слава богу, Мишенька жив.
– Я просто запутался, Кир… Переживал свое горе от потери сына как мог… Я запутался в ней, понимаешь? Она как… Чертова ведьма! Я думал, это мой ребенок, понимаешь?! Я так хотел, чтобы это был мой ребенок! Когда надежда найти Мишу угасла, я воспрял духом, ожидая, что она родит…
На самом деле, мне все равно. Его слова меня не трогают.
– Олег, – отрезаю я. – Нам не о чем говорить. Мы разведены, и точка. Я даже не злилась на тебя в последнее время. Просто… ничего не чувствовала. Он вздрагивает, как от пощечины.
– Я понимаю, что все это заслужил. Но… я должен был сказать.
– Должен был раньше, – поправляю я. – Сейчас поздно.
Глубоко вздыхаю и перехожу к делу. Мне нужно закрыть этот вопрос и начать двигаться вперед.
– Давай о другом? Долг, Олег. Ты погасил его? Наша квартира больше не в залоге?
Он опускает глаза.
– Погасил. Все до копейки. Это было первое, что я сделал, как только… как только все открылось. Я продал машину и… Пришлось продать бо́льшую часть оборудования, служебные машины…
– Хорошо, – это хоть что-то. – Значит, теперь мы можем продать квартиру и разделить деньги? Мне они очень нужны.
Он поднимает на меня полный боли взгляд.
– Кира, ты… ты куда-то собралась?
– Да, Олег. Собираюсь, – отвечаю я твердо. – Собираюсь строить новую жизнь с другим человеком.
– Я видел, Кира, – тихо говорит он. – Видел, как ты прощалась. Он… он тебя целовал, а ты… ты плакала. Это он, какой-то полковник?
– Да. Я выхожу замуж за него.
– Замуж?
– А ты думал, что никто на меня не позарится? Как видишь…
– Нет, ты что! Я никогда так не думал, Кира.
Олег смотрит на меня с безнадежной тоской.
– Значит… все, – выдыхает он. – Точно все.
– Да, Олег. Все.
– Я… я желаю тебе счастья, Кира. Правда… Ты заслужила после всего, что я…
– Забудь, – обрываю я его. – Давай просто расстанемся по-хорошему, как цивилизованные люди? Ты продаешь квартиру, переводишь мне мою половину. Мы больше не видимся или... видимся редко.
Он кивает. Вид у него абсолютно раздавленный.
– Хорошо, так и сделаем. Можешь… можешь пока остаться здесь. Документы я подготовлю. Я тебя не побеспокою, не нужно никуда ехать.
Я мотаю головой. От одной мысли, что я могу провести ночь в этих стенах, где каждый угол напоминает о прошлой жизни и его предательстве, становится невыносимо.
– Нет, не могу. Я поеду к Свете. Позвоню ей, предупрежу.
– Хорошо, Кира. Если тебе что-то здесь нужно…
– Ничего не нужно, спасибо. Я куплю себе все новое.
Я разворачиваюсь, беру сумку, чувствуя спиной его пристальный взгляд…
– Прощай, Олег, – говорю я не оглядываясь.
Дверь закрывается за мной, отрезая от прошлой жизни навсегда. Я набираю номер Светы.
– Светик, можешь меня приютить на какое-то время?
– А-а! – кричит она. – Я так и знала, что ты приедешь ко мне! Конечно, будем болтать до утра.
Глава 51.
*Кира*
Вызываю такси прямо от подъезда нашей с Олегом квартиры. Мне не хочется, чтобы Миша видел меня в таком состоянии – руки трясутся, тошнит… Я едва сдержалась, чтобы не рвануть в туалет… Не хочу, чтобы Олег знал о беременности. А уж о близких родственниках вроде мамы и Лены и говорить не приходится – они узна́ют последними…
Сажусь в машину, откидываюсь на спинку кресла и облегченно вздыхаю… Глава моей жизни под названием «Олег» осталась в прошлом.
Дорога до Светкиного дома тянется медленно. Смотрю на мелькающие огни города, предвкушая встречу с подругой… Моя Света – единственный человек из прошлой жизни, кому я могу доверять.
Дверь распахивается, прежде чем я успеваю нажать на звонок. Чудачка, она в подъезд выскочила, чтобы меня встретить… Светка прищуривается, внимательно меня разглядывая… Очевидно, ее профессиональный взгляд врача видит то, что скрыто от других.
– Кира… – выдыхает она, и ее глаза расширяются. – Господи… Ты беременна?
– Только ты могла увидеть… Интересно, как? Срок еще совсем маленький, живота нет, да и…
В горле встает ком. Я просто киваю, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорываются наружу.
– Ох, ты моя девочка! – Светка сгребает меня в охапку, прижимает к себе так крепко, что я почти не могу дышать, и я вцепляюсь в нее, как в спасательный круг. Она плачет вместе со мной, гладит по волосам, спине и шепчет: – Живая… Живая… Я так боялась, Кирюш. Так боялась… Я в военкомат звонила, пыталась узнать хоть что-то. Тебе боялась набирать, думала, вдруг отвлекаю, вдруг нельзя… Каждый день молилась, дура, хотя в Бога не верю. А теперь верю, верю! Я за здравие молилась.
– Моя умничка…
Мы стоим так в коридоре, наверное, целую вечность, обнимаясь и разглядывая друг друга.
Света отстраняется и вытирает мои щеки своими ладонями.
– Пошли на кухню. Рассказывай. Все рассказывай.
И я рассказываю… Все ей разбалтываю, сидя за ее уютным, кухонным столом и сжимая в руках чашку с горячим чаем. Про Рому и нашу любовь, родившуюся там, где должна быть только смерть. Света слушает молча, не перебивая, удивленно распахивая глаза… Когда я замолкаю, она тянется через стол и накрывает мою руку своей.
– Значит, это серьезно, – говорит она тихо. – Этот твой Роман… он не просто так.
– Он моя жизнь, Светик. Моя новая жизнь. Он заберет меня, как только уладит дела. Рома тоже женат. Черт… Только бы развелся… Жена приезжала к нему, просила повременить с разводом, но он отказался. Я безумно боюсь, что она сумеет его убедить…
– Ты заслужила свое счастье, Кира. Выстрадала. И никуда он не денется… А если попробует свинтить, так и… Сами вырастим нашу красавицу.
– Думаешь, девочка?
– Тебе нужно встать на учет и пройти обследование. Ты же у нас… Как бы это помягче сказать…
– Мне сорок один, я все понимаю. Я тоже почему-то уверена, что там дочка…
В этот момент тишину разрывает резкий звонок моего смартфона. На экране – «Мама». Сердце сжимается от дурного предчувствия.
– Да, мам.
– Кирочка, доченька, ты где? Олег сказал, ты ушла. Приезжай ко мне, пожалуйста! Я так соскучилась, так волновалась! Ее голос звучит требовательно.
– Мам, я у Светы. Я очень устала с дороги, правда. Давай завтра, я обязательно приеду.
– Ну хоть на часик! Я тебя столько не видела, доченька!
– Мам, пожалуйста, – в моем голосе появляются стальные нотки. – Я сказала – завтра.
В трубке повисает молчание. А потом мама произносит то, что, видимо, и хотела сказать с самого начала.
– Хорошо… А… к Лене ты зайдешь? Ты не представляешь, что с ней…
Я чувствую, как внутри все холодеет.
– Нет. Не зайду.
– Кирочка, но она же твоя сестра! – голос мамы срывается на визг. – Она ребенка потеряла, она совсем с катушек слетела, пьет не просыхая! Ей нужна поддержка!
– Мам, – отрезаю я, и мой голос звенит от едва сдерживаемой ярости. – Мне ее не жаль, совершенно. Она получила ровно то, что заслужила. И я не хочу больше говорить ни о ней, ни об Олеге. Все, до завтра! И не смей больше сватать меня с ними, ясно?
Я сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа. Почему-то снова нестерпимо тошнит… Может, это реакция на предательство? Света смотрит на меня с сочувствием.
– Не бери в голову. Тебе сейчас нельзя нервничать.
– Я не могу, Света. Я их ненавижу и… Ничего не могу поделать с собой.
– И имеешь полное право, – она решительно забирает у меня из рук чашку. – Так. Хватит. Разговоры о прошлом на сегодня окончены. Сейчас ты пойдешь в душ, потом в мою кровать, и будешь спать. А завтра… Завтра с утра первым делом идем в женскую консультацию, ставить тебя на учет. Будущее у тебя сейчас одно, и оно пинаться начнет через пару месяцев. О нем и будем думать.
– Хорошо, родная… Я еще не знаю, где мы с Ромой будем жить? Здесь или в другом городе?
– Вот завтра и спросишь. Марш в душ!
Глава 52.
*Роман*
Колеса поезда стучат, унося меня все дальше от Киры… Закрываю глаза и снова вижу ее мокрое от слез лицо на перроне, чувствую прикосновение губ. Она мой маяк и якорь в бушующем море… И все, что я делаю сейчас, ради нее. Ради нас…
Дорога домой занимает шесть часов. Выхожу из вагона, и меня оглушает тишина… После грохота фронта она кажется непривычной… Здесь все по-другому: мирно, сонно, спокойно. Люди улыбаются, неторопливо прохаживаются, а я… Внутри меня все еще война. Кажется, она никогда не отпустит…
Я не еду в нашу с Лизой квартиру – такси везет меня прямиком к маме. Застываю возле забора с выцветшей краской и слегка провисшей калиткой – надо будет все здесь поправить – и захожу во двор… Мама кормит большого, пушистого пса Грома, не сразу замечая меня…
– Мам… Мамуль, я дома, – сиплю, сглатывая комок слез.
– Рома! Сынок! – она всплескивает руками и бросается мне на шею. Я обнимаю ее хрупкие плечи, стараясь не выдать, как болит раненый бок.
– Живой… Господи, спасибо… Оба сыночка живые! Почему не сказал, что едешь? У меня не готово ничего…
Знаю я его не готово... Из глубины дома выходит Кирилл. Он порозовел, набрал вес, но взгляд у него все еще затравленный, как у человека, заглянувшего в бездну. Мы молча обнимаемся. Никаких слов не нужно. Я вытащил его, и это главное.
– Проходи, сынок, я сейчас чай поставлю, – суетится мама. – Ты голодный, наверное? Кирюша, что у нас есть? Лечо принесешь из подвала?
– Мамуль, все буду. А грибочки есть?
– Есть, Ромочка, все есть… Сил пока хватает банки крутить. Наверное, помирать буду, но варенье сварю, – смеется мама.
Откуда-то находится борщ и котлета, варенья и соленье, домашний хлеб… Жадно ем, с улыбкой поглядывая на родных…
– Мам, мне нужно тебе сказать кое-что, – начинаю я, отложив ложку. – Я приехал, чтобы развестись с Лизой. Решение окончательное…
В ответ мама лишь тихо вздыхает, слегка сжимая мою лежащую на краешке стола, кисть…
– Другая женщина, сынок?
Я киваю.
– Я люблю ее, мам. И она ждет от меня ребенка.
Мама вздыхает, хватаясь за сердце.
– Что же… Я не судья тебе, Рома. Твоя жизнь, ты сам волен поступать, как считаешь нужным. Только… Лизу я видела на днях, – вздыхает она. – Она была в кафе с каким-то молодым человеком. Держались за руки, смеялись. Я думала, может, друг… Но нет – они целовались, вели себя безобразно…
– Спасибо, мам, – прерываю я ее. Новость не ранит, а, наоборот, развязывает мне руки. – Ты мне очень помогла.
Утром я уже сижу в кабинете адвоката.
– Мне нужен развод. Общих, несовершеннолетних детей у нас нет. Имущество – квартира, купленная в браке. Я выплатил Елизавете отступные, чек я присылал вам на почту. И… Не знаю, ускорит ли это процесс, но есть свидетель супружеской неверности с ее стороны…
– Это может ускорить процесс, а именно: исключить срок на примирение. Я подготовлю документы.
Немного поболтавшись возле центрального сквера, решаюсь позвонить Лизе. К моему удивлению, она соглашается встретиться в безликой кофейне возле старого парка…
– Ну, привет, муженек, – выдыхает она, вытаскивая изо рта жвачку и отбрасывая ее в урну. Она выглядит хорошо – ухоженная, стильная и… немного потрепанная жизнью…
– Мой адвокат в блажащее время передаст документы в суд, – говорю я без предисловий.
– Я так и думала, – она усмехается. – Нашел себе боевую подругу? Ну, есть же причина, почему ты так торопишься, Ромашка?
– Это не имеет значения, – стараюсь сохранять спокойствие я. Силы на исходе, рана ноет. – Я знаю, что ты тоже времени зря не теряла.
Она вздрагивает, но быстро берет себя в руки.
– А что мне оставалось делать? – канючит она. – Ты меня послал подальше, выгнал… Я так заглушала боль! Он просто друг, он меня поддерживал! И он младше, если тебе интересно.
Мне не интересно. Мне все равно.
– Лиза, давай без скандалов? Я оставляю тебе квартиру, забирай ее полностью. Мне ничего не нужно, кроме свободы. Подпиши бумаги, и мы разойдемся мирно.
Она замирает, взвешивая мое предложение.
– Хорошо. Я согласна. Присылай своего хлюпика, так и быть… Он пытался мне звонить, я его послала. Теперь не буду. Чао, Ромочка…
– И тебе не хворать.
Остается самый сложный разговор – с сыном… Скорее всего, Лиза ничего ему не сказала…
Присаживаюсь на лавку, морщась от ноющей боли в послеоперационном рубце, и звоню Теме:
– Пап? Привет. Ты что, в городе? – его голос звучит отстраненно.
– Да, сын. Приехал на несколько дней. Давай увидимся?
– Ой, пап, я не знаю… – тянет он. – У меня подработка сегодня, потом с девушкой договорились… Может, в другой раз? Да и мне ехать домой долго…
Боль от его равнодушия оказывается острее, чем от пули.
– Артем, – мой голос становится тише. – Я был серьезно ранен и до сих пор не восстановился… Я просто хочу тебя увидеть, сынок. Пожалуйста… Я люблю тебя, сын.
Артем ошеломленно вздыхает:
– Ранен? – переспрашивает он, и в голосе слышится что-то похожее на тревогу. – Пап, мама ничего не говорила. Или ты скрывал?
– Она не знала. Так что?
– Ладно… Ладно, пап. Давай я в выходные приеду. Только… у меня с деньгами не очень. Стипендия не скоро, а на работе мне…
– Я куплю тебе билет, сынок, – протягиваю, испытывая облегчение.
– Окей, договорились. Я посмотрю рейсы и скажу сумму.
– Не волнуйся, я переведу с запасом. До встречи.
– Пап, хорошо, что ты позвонил… Я обязательно приеду. Прямо сейчас куплю билет. Ну, пока, побежал я… И я тоже тебя люблю...
Завершаю звонок и тут же захожу в банковское приложение. Перевожу сыну деньги на билет и десятку сверху...
Я готов отдать все, что имею и как можно скорее расчистить путь к той единственной, кто ждет меня – к моей Кире…
Глава 53.
*Кира*
Светка будит меня ни свет ни заря…Из кухни доносится аромат черного чая с лимоном…
– Есть хочется… ужасно, – бормочу я сонно, сползая с дивана.
– Нельзя, родненькая. Сдашь анализы, потом поедем в кафешку, ладно? Потерпи. Я попрошу девочек сджелать все максимально быстро.
– Терплю. Спасибо за заботу, Светка… Правда… – вздыхаю я, обнимая ее за плечи.
– Документы собрала? Паспорт, полис, снилс…
– Все есть, не волнуйся. Я в душ и поедем.
Хорошо иметь подругу-гинеколога, ничего не скажешь… Девчонки заводят мне обменную карту, заполняют анкеты, сканируют документы… Ловлю себя на том, что дышу чаще, чем нужно. Руки холодные. Я так отвыкла быть беременной, черт…
– Свет… – шепчу, пока медсестра готовит пробирки. – Вдруг что-то не так?
– Всё будет хорошо. Ты не одна, Кира... Я с тобой. Мы со всем справимся, не сомневайся.
У меня берут кровь, мазки... Светка просит девчонок из лаборатории подготовить результаты как можно скорее...
– На УЗИ окно есть, – кивает Света. – Пошли, Волошина, не робей...
– Ох, страшно очень... На УЗИ было все плохо, Свет... Я однажды делала его, месяц назад.
– За месяц там все изменилось. Хватит уже, Кир... Идем.
Я ложусь, поднимаю футболку. Молоденькая врач успокаивает мое волнение:
– Не дрожите вы так! Послушайте сердечко своего малыша!
Она включает динамик, и по воздуху проносится самый лучший звук на свете – сердцебиение плода...
– Господи... Значит, все хорошо? – облегченно вздыхаю я.
– Более чем. Тонус небольшой сохраняется, гематома после отслойки рассасывается. Берегите себя и родите прекрасного малыша.
Результаты анализов приходят через неделю.
Света врывается в кухню, отрывая меня от готовки – я решила отблагодарить подругу и налепить домашних пельменей.
– Так, бросай пельмени и...
– Что-то плохое? – вздыхаю я.
– Общий анализ крови прекрасный, гемоглобин понижен, ферритин тоже подсел... Коагулограмма в норме, инфекций не обнаружено. Гормоны в норме, Кир! НИПТ-тест – низкие риски по всем позициям. Слышишь? Низкие!
– Свет… – я закрываю лицо руками. – Я так… я так боялась, что будут осложнения…
Шмыгаю носом, утыкаясь ей в плечо.
– Скажи… а пол? Света делает вид, что копается в бумагах.
– Ой, забыла глянуть… – и потом, глядя прямо в меня: – Девочка.
– Девочка… – у меня предательски подгибаются колени. – Моя девочка…
– Ваша девочка, – поправляет она, и мы обе снова смеемся-рыдаем.
Я, практически вслепую от слез, ищу телефон.
– Звони ему, – Света протягивает салфетку. – И передай, что я тут тоже ору от счастья. Только руки помой от муки!
Рома отвечает после первого гудка.
– Кирюша моя, ты как?
– Ром… – голос предательски дрожит. – Ром, у нас всё хорошо. Все анализы хорошие. И… девочка. Мне брали кровь и… Там набор хромосом определяют, у нас дочка…
– Девочка… Кира… Ты сейчас плачешь? Потому что я… я плачу, как мальчишка, прямо посреди улицы. Вот... пришлось лавку искать, чтобы не свалиться от счастья.
– Плачу, – смеюсь сквозь слезы. – И смеюсь. И опять плачу, господи.
– Прости, что меня не было рядом, – сбивчиво произносит он.
– Ты и так все сделал, мой хороший, – шепчу я. – Живой, Ромка, ты живой, и это главное… Слышишь? Это всё, что важно. Ром… как ты? Что нового?
– Жду развод, – он сглатывает. – Лиза согласна, адвокат торопит. Пришла выплата за ранение, Кир… После развода я хочу взять дом в ипотеку. Где ты хочешь жить, Кира?
– Где ты, там и я, – отвечаю без колебаний. – Хочешь море, сосны, горы… Хочешь – маленький город, где все здороваются. Я поеду за тобой хоть на край света.
– Серьезно? Кира, любой город? Может, правда, переедем к морю?
– Я согласна… Хирурги везде нужны. Патологоанатомы тоже.
– Слушай, я хочу уйти в отставку. Как ты на это смотришь?
– Пожалуйста, уходи… Я буду только счастлива.
– Устроюсь куда-нибудь в часть и буду кошмарить солдатиков, – смеется Рома.
– Мне ничего не нужно... Никаких регалий, должностей, денег... Ромка, ты – лучшее, что я нашла...
– Я же говорил, что лучше меня не найдешь? Кира, а давай назовем ее Лада?
– Очень красиво, по-моему... Лада Романовна... звучит!
– Как ты себя чувствуешь? Тошнота, головокружения, давление? Тебе что-то нужно? Деньги есть?
– Всё под контролем, – оглядываюсь на Свету, та кивает и показывает большой палец. – Света – мой телохранитель. Нервы запрещены, сладкое – под вопросом, новости – под запретом. Я послушная. Ну, почти...
– Будь непослушной только в одном, – шепчет он. – Люби меня сильнее всех запретов.
– Уже, Ромка... Я очень-очень тебя люблю... Буду ждать с нетерпением, когда ты вернешься. Встречался с сыном?
– Да. Артем расстроился, конечно, но... Он, оказывается, знал о романах матери и не осудил меня за решение развестись. Я люблю тебя, Кир... Передавай Свете привет.
– И тебе привет... ладно... Я леплю пельмени. Пошла доделывать, звони и пиши, окей?
– Конечно.
Глава 54.
*Роман*
И я звоню… Включаю камеру на смартфоне, любуясь ее родным лицом, рассказываю о маме и Кирюхе, новом заборе, установленном вокруг нашего домика, о бесконечных, осенних дождях и моей, такой же бесконечной тоске…
Кира показывает мне стены своей съемной квартиры, рассказывает о сестре, с кем так и не помирилась, обиженной на весь мир матери и Мишке, учащемся жить в новом для него мире – без войны и боли…
А через полтора месяца я получаю индульгенцию – свидетельство о разводе и приказ о моем увольнении…
Я больше не чужой муж, а человек, кто, наконец-то, едет домой.
Кира плачет от счастья, когда я показываю ей свидетельство о разводе… Обещает сварить борщ и терпеливо ждать моего приезда…
Ради такого случая приходится купить машину… Кирюха помогает с выбором. Мы объезжаем автосалоны, останавливая выбор на недорогом китайском внедорожнике. Оформляю кредит, страховку и бросаю в багажник два чемодана…
– В добрый путь, сынок, – обнимает меня мама. – Приезжайте в гости…
– Обязательно, мам. Купим домик и ждем в гости вас. Кирилл, ты же приедешь?
– Конечно, брат! Звони, если понадобится помощь.
Дорога плавится под колесами, унося с собой километры и годы… Мчусь к любимой, взволнованно сжимая руль и репетируя слова, что скажу при встрече… На заправке мое внимание привлекает смешной, плюшевый медведь… Покупаю его и сажаю рядом…
Через пять часов пути въезжаю в город…
«Рома, я с ума сойду от ожидания. Ты скоро приедешь?», – пишет мне Кира.
«Уже в городе, мчусь к тебе».
Ей-богу, пацаном себя чувствую… Зеленым и, безусловно, счастливым… Забиваю ее адрес в навигаторе и еду по оживленным, сентябрьским улицам… Паркуюсь возле простенького, кирпичного дома и несколько секунд просто сижу, вцепившись в руль. Неужели, это случилось? Я свободен, жив и счастлив? После пережитого ада, взрывов, плена и ранений я, наконец-то обрел дом…
Подхватываю мишку, оставляя сумки в багажнике… Потом заберу их, все потом…
– Рома, это ты? – спрашивает Кира в динамик домофона.
У меня перехватывает дыхание от ее голоса…
Молчу, не в силах вытолкнуть из себя ни звука.
– Рома? – в ее голосе звенит тревога, мгновенно сменяющаяся надеждой.
– Я, Кир, – это все, что я могу выдохнуть.
Лестница на третий этаж кажется мне длиннее, чем любой марш-бросок. И, конечно, Кира встречает меня на пороге… Красивая, с отросшими до плеч, рыжими волосами, одетая в красное платье, подчеркивающее ее округлившийся животик…
Она замирает, глядя на меня… Впитывая мой образ – заматеревшего, сильного мужика, немного оттаявшего после жизни на фронте… Наверное, грубого и неотесанного, но безумно ее любящего… Мы словно заново знакомимся. Я вижу в ее глазах усталость долгого ожидания, но под ней плещется такое море нежности, что можно утонуть.
– Ты… настоящий, – выдыхает она, наконец. – И ты приехал…
– А ты… – я делаю шаг, потом еще один, сокращая невыносимое расстояние между нами. – Ты еще красивее, чем я себе представлял. И да, я приехал… Разве я мог не приехать?
– Я боялась, что… она испортит все, откажется в последний момент… Придумает беременность, болезнь… Господи, Рома… Я и не жила без тебя...
– А я без тебя…
Она улыбается сквозь подступившие слезы.
– Ты совсем не изменился. Только глаза… другие.
– Какие?
– Уставшие. И… живые.
Касаюсь кончиками пальцев ее щеки. Кира льнет к моей руке, прикрывая глаза.
– Ты такая кругленькая, любимая… Можно потрогать? – шепотом спрашиваю я, переводя взгляд на ее живот. Она молча берет мою ладонь и кладет себе на живот. И в этот момент я чувствую его – легкий, но отчетливый толчок изнутри…
Меня прошибает током.
– Она тебя узнала, – шепчет Кира, смаргивая слезу. Стираю ее пальцами и притягиваю Киру к себе, утыкаясь лицом в ее волосы.
– Я дома, Кира, – хрипло говорю я, обнимая ее бережно. – Я дома.
– Я так ждала, Рома… Я каждый день ждала…
Мы проходим в маленькую, уютную комнату. Она усаживает меня на диван, а сама садится рядом, не выпуская моей руки.
– Ты устал с дороги? – наконец спрашивает она, гладя мои пальцы. – Голодный?
– Мчался как сумасшедший… Наверное, все камеры по пути собрал… И да, я голодный, – опускаю взгляд на ее пополневшую грудь.
Она смеется, тихо, счастливо.
– У нас на это теперь вся жизнь впереди. Успеем…
– Кира, посмотри на меня.
Она поднимает смущенный взгляд. Я опускаюсь перед ней на одно колено, прямо на потертый ковер, все еще держа ее руку в своей.
– Рома, что ты делаешь? Встань…
– Тихо, – заглядываю в ее испуганные и счастливые глаза. – Я прошел через ад не для того, чтобы вернуться к пеплу, Кира. Я вернулся к тебе. Я не романтик и не умею говорить красивые речи. Но я знаю одно: я хочу, чтобы у нашей дочки была настоящая семья – отец, а у ее матери – муж. Я нашел нам дом на берегу Черного моря. Там сосны шумят и пахнет солью. Пожалуйста, поехали туда со мной?
Достаю из кармана маленькую коробочку, наблюдая, как взволнованно дрожат руки Киры.
– Выходи за меня, Кира. Будь моим домом и миром. Моим всем…
Она смотрит на меня и на открытый футляр, с лежащим внутри тонким колечком с бриллиантом. Выбирать его мне помогала мама…
– Дурак… – выдыхает она сквозь счастливый смех и слезы. – Ну конечно, да. Да!
Я надеваю кольцо на ее палец, оно садится идеально. Поднимаюсь с колен, сажусь рядом и притягиваю ее к себе целуя. Нежно, глубоко, вкладывая в поцелуй все два месяца ожидания, боль прошлого и надежду на будущее. А потом я снова опускаюсь и прижимаюсь губами к ее теплому животу.
– Слышишь, малышка? – шепчу я. – Папа дома. Теперь у нас всё будет хорошо.
– Ну а теперь… по борщу? Признаться честно, я все время хочу есть, – смеется Кира.
– Да, теперь можно и поесть…
– Рома, а помнишь того солдатика, кого мы с тобой спасли в школе? Дмитрий Кравцов? Он мне звонил, представляешь? Его жена носила ребенка, а недавно она родила. И знаешь, как они назвали дочку? – возбужденно протягивает Кира.
– Наверное, Таня? Или Маша? – улыбаюсь я.
– Не смешно…
– Конечно, знаю, Кируха… Они назвали ее Кирой…
– Да, – со слезами в голосе добавляет она.
Эпилог.
*Кира*
Воздух в нашем доме пахнет яблоками, корицей и морем. Вынимаю из духовки румяный пирог, поглядывая на Ладу, сидящую на высоком стульчике – она колотит деревянной ложкой по столешнице, «помогая» маме готовить…
– Так, генерал, приемку провизии объявляю открытой! – раздается за спиной низкий голос Ромы. – У меня все готово.
Он заходит с террасы, пахнущий дымком от мангала и летом. Обнимает меня со спины, целует в шею и тут же подхватывает на руки нашу хохотушку.
– Па-па! – лепечет она, вцепляясь в его футболку.
– Ну что, командир мой, как тут мама без меня справляется? Пирог испекли? – он подбрасывает Ладу в воздух, и по кухне разливается ее заливистый смех.
– Справляемся, – улыбаюсь я. – Иди мой руки, полководец, мясо твое уже, наверное, зажарилось. Парни вот-вот приедут.
Рома уносит Ладу в ванную, а я принимаюсь накрывать на стол на нашей большой террасе с видом на море. Ветер колышет белую скатерть, играет с моими волосами. Иногда я замираю, глядя на наш дом и сад, где зреют персики, на бескрайнюю синеву моря, и не могу поверить, что все это – наше, настоящее.
В этот момент раздается гудок машины, а следом – громкий крик:
– Мам, принимай десант! Мы приехали!
Я выхожу за калитку. У нашего забора стоит машина Миши, а рядом с ней – два высоких парня – наши с Ромой мальчики…
– Наконец-то! – бросаюсь к ним в объятия. – Как доехали? Сложно было по серпантину мчаться?
– Здравствуйте, Кира, – улыбается Артем, обнимая меня за плечи. – Мы менялись в пути, доехали прекрасно.
– Привет, мам. Пахнет офигенно, – смеется Миша, вручая мне букет ромашек.
– Ой, а это Ладе, – спохватывается Артем. – Там развивающий коврик, кукла и книжки.
– Артем, ну зачем ты так тратился! – ахаю я.
– Она моя единственная сестра, – серьезно говорит он. – Ей – только лучшее.
Из дома выходит Рома с Ладой на руках.
– А вот и подкрепление! – басит он. Миша тут же забирает у него сестру:
– Иди ко мне, кнопка! Ты уже папу строишь? Сейчас братец тебя научит, как из него веревки вить!
Артем подходит к Роме, и они обмениваются крепким мужским рукопожатием.
– Здравствуй, отец.
– Здравствуй, сын. Рад тебя видеть. Как учеба?
– Нормально. Сессию закрыл.
И вот мы все сидим за столом. Рома раскладывает по тарелкам дымящийся, сочный шашлык, я режу пирог. Лада сидит на коленях у Миши и пытается отобрать у него вилку.
– Миш, как там Даша? Передавай ей привет, – спрашиваю я.
– Передам, мам. У нее все хорошо. Ремонт этот дурацкий доделываем. Я скоро стану профессиональным плиточником, – ворчит он, но в глазах у него пляшут счастливые искорки.
– Это хорошая школа, – одобряет Рома. – Мужик должен уметь все делать своими руками.
– Артем, а ты что на каникулы надумал? – поворачиваюсь я к нему.
– Хотел на практику устроиться. А на август, может, к вам приеду на пару недель? Если не помешаю, конечно. Бабуля тоже хотела навестить внучку.
– Ты что такое говоришь! – почти в один голос восклицаем мы с Ромой. – Этот дом – и твой дом тоже, – твердо говорит Рома, глядя сыну в глаза. – Всегда.
– Я буду рада, если Ирина Петровна приедет, – протягиваю я. – Светка тоже собиралась. А Кирюха обещал только в октябре нас навестить.
Солнце садится в море, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Парни о чем-то спорят, смеются. Рома подливает мне в бокал домашнего вина. Лада засыпает на руках у Миши, и он качает ее так осторожно и нежно, что у меня щемит в груди.
Иногда я вспоминаю прошлое… Маму, которая так и не смогла порадоваться за меня и простить… Лену, оставшуюся работать в театре и живущую в своей однушке на окраине… Петра, кто молча перевел мне половину денег за квартиру и исчез, словно его и не было. От Миши я узнала, что Петр продал фирму и уехал в Москву, чтобы начать новую жизнь… После раздела имущества, мы больше не созванивались…
Все это кажется таким далеким, будто из другой жизни.
Я купила в ипотеку маленькую студию у моря, которую сдаю отдыхающим. Работаю на четверть ставки хирургом в местной больнице, а с Ладушкой мне помогает няня – соседка на пенсии, а в прошлом – воспитатель в детском саду… Через полгода после нашей свадьбы Ромку уговорили возглавить военную часть на границе с Абхазией. Слава богу, у него появился нормированный график.
Я поднимаю на него взгляд, а он без слов понимает все, о чем я думаю.
– Все хорошо, родная, – шепчет он одними губами.
– Угу… Конечно, хорошо.
Смотрю на него, наших повзрослевших сыновей, спящую дочку и красивущее, закатное море.
Моя личная, долгая война, наконец-то, закончилась…
Я дома и... абсолютно, безоговорочно счастлива.
Конец