Кровь

Реалистичные сцены насилия

​Элементы легкого БДСМ

​Откровенные сцены сексуального характера (18+)

​Клиффхэнгер (это первая книга трилогии)

​Я мало что понимаю в происходящем. Знаю лишь одно: я не могу пошевелить ни единым мускулом с тех самых пор, как он это приказал. Я не смею встретиться с ним взглядом — кажется, эти глаза прожигают в моей голове дыры. Вместо этого сосредоточенно смотрю на перо, зажатое в пальцах, стараясь не замечать запаха плесени, коим пропитано это заброшенное здание. Никогда прежде мне не доводилось писать перьями, а теперь невольно задаюсь вопросом: как человечество смогло променять столь утонченную роскошь на нечто столь заурядное и безликое?

​Прядь волос падает на лицо и я на мгновение закрываю глаза, радуясь этой хрупкой преграде между нами. Когда открываю их снова, замечаю слезу, упавшую на пергамент. Чернила расплываются, смешиваясь с водой, и навеки отпечатываются там, где прежде были слова.

​Когда он притащил меня сюда, я пыталась запомнить каждую деталь комнаты — как учат всех женщин на случай нападения. Если выберусь живой, нужно будет снабдить власти как можно более подробной информацией.

​Но комната пуста. Стены сочатся сыростью и гнилью. Всё вокруг коричневое — и разделяющий нас стол, и неудобный деревянный стул, на котором я сижу. С потолка свисает единственная тусклая лампочка: она раскачивается на призрачном сквозняке, хотя в помещении нет ни одного открытого окна. Единственное окно находится у меня за спиной — крошечное, в раме, пожелтевшей от времени и заброшенности. За стеклом — кромешная тьма, ни единого уличного фонаря. Где бы я ни находилась… Это дремучая глушь.

​Крикни я сейчас — никто не услышит.

​Воздух покидает легкие, когда холодная рука касается моей кожи. Он убирает волосы мне за ухо, обнажая не только лицо, но и мой страх, и влажный от слез нос перед этим существом. Кровь стынет в жилах, когда я наконец решаюсь заглянуть в его багровые глаза — их цвет глубже и насыщеннее, чем у запекшейся крови на моей шее. Юное лицо бледно и измождено, словно статуя, изваянная из тончайшего итальянского мрамора. Тонкие голубые вены проступают на угловатой челюсти, поднимаясь к высоким, впалым скулам. Черты лица кажутся резкими на фоне растрепанных черных волос. Он подобен прекрасному кошмару. Хищник с мягкими губами, заманивающий жертву в смертоносную пучину.

​Спустя мгновение он закуривает, погружая себя в марево дыма и пепла.

​— Я уже встречал таких, как ты, — его глубокий голос обволакивает, точно кашемир на обнаженной коже в зимний день. Идеальный хищник. — Она была куда характернее. Стоило мне сказать, что я порождение ночи, как ты сжалась от ужаса. Она же в ответ лишь рассмеялась. Она не боялась никого и ничего.

​Это начало истории? Я уже должна записывать?

​Словно потерявшись во времени, он устремляет отсутствующий взгляд в темноту за окном.

​— Говори.

​Язык наконец повинуется, хотя тело по-прежнему сковано оцепенением.

​— Пожалуйста… берите всё, что хотите. Только прошу, не убивайте меня, — всхлипываю я, презирая себя за это жалкое зрелище. О, если бы я только могла быть похожей на ту девушку, о которой он говорит.

​Его губы растягиваются в улыбке, напоминающей оскал Чеширского кота. Клыки обнажаются, поблескивая в полумраке.

​— Я не собираюсь тебя убивать. Я ведь уже говорил, что я здесь, чтобы поведать свою историю. Если ты, конечно, соизволишь слушать. — Он вежливо приподнимает бровь, будто не он только что похитил меня по дороге с работы и не он вонзил зубы в мою шею.

​— Я больше не пишу. Уже год работаю в цветочном магазине. Есть множество журналистов куда талантливее меня…

​Он с силой ударяет кулаком по столу и я вскрикиваю от неожиданности.

​— Нет. Это должна быть именно ты. — Его голос едва заметно дрожит и я задаюсь вопросом: почему? Почему для него так важно, чтобы его историю записала именно я? Возможно, дело в моих связях с местной газетой? Но ведь это всего лишь «Хроники Хиллвью» — а здесь никогда не происходит ничего из ряда вон выходящего.

​Именно поэтому я и вернулась сюда год назад, когда сестре предложили место главного редактора. Ухватилась за возможность жить в районе с нулевым уровнем преступности. Что он хочет доказать жителям этого захолустья? Я закрываю глаза, взвешивая шансы. Если он выбрал именно меня, значит, это хоть какая-то гарантия безопасности, верно?

​— Если я сделаю это… ты оставишь меня в живых? — совершаю ошибку, снова заглядывая ему в глаза. В них кружится вихрь убийства и тайны.

​— Это зависит… — он тушит сигарету прямо о поверхность стола, оставляя на дереве опаленный след.

Интересно, сколько еще он выкурит за то время, что мы проведем вместе?

​— От чего? — наконец спрашиваю я, и мой голос звучит чуть тверже.

​— От твоего умения всё не запороть.

​Я сглатываю. Его взгляд перемещается к моей шее, словно завороженный этим движением.

​— Как я уже сказала, я не практиковалась годами. Могу записывать твои слова, задавать вопросы, но мне понадобится время на правку. Вручную это выйдет гораздо дольше. — Голос затихает под его тяжелым взором.

​— Начнем? — Он сцепляет пальцы в замок и подается вперед. Я киваю, держа перо наготове и внутренне содрогаясь перед тем, что этот человек намерен мне открыть.

​— Всё началось в тот день, когда я впервые почувствовал запах её крови.

​Стук клавиш заглушает гул машин, врывающийся в открытые окна офиса, но это не помогает сосредоточиться. Нет ничего скучнее, чем расписывать тонкости кружев на платье какой-то английской принцессы, в котором та соизволила явиться на теннисный матч. При всём уважении к тем, кто находит в этом призвание, — это не про меня.

​Вот уже почти год я торчу в родном Хиллсвью, штат Аризона, штампуя пустые статьи. Смена шумного нью-йоркского метро на пустынные пейзажи и горы далась мне с болью, но я обязана была вернуться. У меня здесь дело. Я терплю всё это дерьмо ради одной-единственной цели: ​найти убийцу моей матери.

​Мама была единственной причиной, по которой я вообще пошла в журналистику. Изначально планировала податься в органы и даже прошла шесть месяцев суровой армейской подготовки; умение психологически переиграть противника — задача не для слабых. Но я слишком быстро осознала, что значок полицейского не даст мне того, чего я жажду.

​Тайна смерти матери заставляла людей смотреть на меня как на сумасшедшую. Копы хохотали до упаду над моими свидетельскими показаниями, заявляя, что мой рассказ — это коктейль из буйной фантазии и шока.

​Но я знаю, что видела.

​Мою мать убил вампир. С тех пор я металась с одной работы на другую, надеясь, что это поможет привлечь убийцу к ответу. В Нью-Йорке зацепки иссякли. Стоило мне подобраться вплотную, как он бесследно исчезал. Так я и оказалась в «Новости Хиллсвью», погрязнув в сомнительной писанине.

​До сих пор в появлениях ковена не прослеживалось никакой системы, пока мне на глаза не попалась заметка о странном цирке, который наведывается в наш город лишь раз в пятнадцать лет. Даты и сроки в точности совпадали с ночью убийства моей матери, равно как и с данными из других статей, что я находила.

​Где бы ни появлялся этот цирк, по всей стране начинали пропадать люди. Насколько я могу судить, начиналось всё с малого: бесследно исчезала пара-тройка горожан. Недостаточно, чтобы среднестатистический журналист сумел связать факты воедино.

​Вероятно, я и сама бы это пропустила, не случись трагедия с мамой на моих глазах. И это моё единственное преимущество.

​Проклиная вполголоса самый жаркий и бесконечный день в году, я разминаю пальцы и хрущу шеей пока по спине скатывается капля пота. Слова на мониторе расплываются и перед глазами всплывает лицо матери. Стараюсь подавить раздражение — вся эта бессмысленная писанина не имеет для меня ни малейшего значения.

​Наконец, услышав своё имя, я отрываюсь от экрана.

​— Дэнни! В мой кабинет — живо!

​Морщусь от резкого окрика босса. Стальной взгляд Алана встречается с моим поверх темно-коричневых перегородок. Сглатываю, гадая, чем на этот раз я успела досадить этому кретину. Ни для кого в офисе не секрет, что я его на дух не переношу.

​Он держит всех в ежовых рукавицах и каждому встречному готов растрезвонить о том, как бросил работу в «Нью-Йорк Таймс», чтобы приехать и возглавить эту контору. Разумеется, у него всё должно быть безупречно.

​Заставляю себя не закатывать глаза, поднимаюсь и направляюсь в его кабинет в другом конце зала.

​Поправив белую блузку и черную юбку-карандаш, глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться, прежде чем войти. И мгновенно об этом жалею. В кабинете невыносимо воняет застоявшимся сигарным дымом и старым пряным одеколоном, который перестали выпускать еще в сороковых. Алан — ходячее клише.

​Натягиваю фальшивую улыбку и переступаю порог.

​— Вы хотели меня видеть, сэр? — спрашиваю я медовым голосом, намеренно оставляя дверь открытой, и опускаюсь на стул перед его необъятным столом.

​— Статья о принцессе Флоренс готова? — Он даже не поднимает глаз от бумаг. Алан мастерски умеет заставить человека почувствовать себя мелкой сошкой.

​— Почти, сэр. — Сохраняю бодрый и почтительный тон, хотя всё внутри кричит о желании посоветовать ему засунуть эту работу куда подальше.

​— Хорошо. Вечером отправишься на выезд. Сразу, как закончишь здесь.

​Сердце замирает и мне приходится сжать кулаки, чтобы скрыть ликование. Неужели это начало? Если мои расчеты верны, цирк должен прибыть в Хиллсвью со дня на день.

​— Да, сэр. О чем именно будет репортаж?

​Умоляю, скажи, что сегодня я наконец-то выслежу вампира.

Алан наконец отрывается от своих бумаг, сверля меня прищуренными глазами-бусинками.

— Цирк. Сегодня вечером. Осенние поля, сразу за городом.

​Сердце делает кульбит.

Вот оно.

Годы планирования и бесчисленные жертвы вели меня именно к этому мгновению.

​— Какие-то проблемы, Даниэлла?

​Сжимаю кулаки еще крепче, впиваясь ногтями в ладони. Он откидывается на спинку кресла и закладывает руки за голову — типичный жест мужского доминирования, призванный подавить собеседника.

​— Никаких, сэр. Я выйду вовремя.

​Поднимаюсь и иду к двери, сгорая от нетерпения поскорее оказаться дома, дабы переодеться во что-то более подходящее.

​— С этим цирком что-то не так. Поэтому я и посылаю тебя.

​Я замираю на пороге и медленно оборачиваюсь.

Неужели он знает? Нет, не может быть. Алан — толковый репортер, по крайней мере, был им в свои лучшие годы. Но он никак не мог прознать о том, что эти существа реальны. С трудом сглатываю и решаю прикинуться дурочкой.

​— Что значит «не так»? — Я замираю в ожидании его обычной лекции о подростковом пьянстве.

​Он откидывается в кресле, которое отвечает ему зловещим скрипом, выдающим почтенный возраст мебели, и задумчиво всматривается в окно.

​— Этот шатер появляется у нас в кои-то веки. Из всех мест в стране в этом году они выбрали именно Хиллсвью. Но вот в чем загвоздка: когда люди уходят оттуда, они не помнят ровным счетом ничего об увиденном. Я хочу знать, почему они возвращаются туда, где не увидят ничего нового.

​Хмурюсь, лихорадочно сопоставляя факты. В тех отчетах, что я изучала, таких подробностей не было. Теперь понятно, почему статьи всегда казались столь туманными.

​Почему они забывают?

​— Может, дело в наркотиках? — спрашиваю я осторожно. — Разве цирк — это не просто семейное мероприятие?

​Массивной волосатой рукой Алан раздраженно потирает переносицу. Похоже, я засыпала его вопросами. Делаю шаг назад.

​— Виновата, сэр. Я буду держаться подальше от еды, чтобы составить для вас внятный отчет.

​Единственный ответ — сухой кивок, после чего он снова принимается шуршать бумагами.

​Все мысли о кружевах и принцессе Флоренс улетучиваются, пока я иду к офисной кухне. Обнаружив пустой кофейник, принимаюсь за варку на автопилоте, словно зомби, лихорадочно перебирая в памяти всё, что удалось выучить за эти годы.

​Что может заставить человека забыть целое событие?

И не одного, а сотни людей…

Новый наркотик? Что-то недоработанное или завезенное из-за границы? Или нечто иное? Магия?

​Наконец наливаю себе чашку и возвращаюсь к столу, игнорируя красноречивые взгляды коллег, ждущих, когда я закончу заметку о принцессе. Снова открываю статьи об этом цирке.

​Самая ранняя заметка датируется двадцатыми годами прошлого века, но, судя по всему, они бывали в Хиллсвью и задолго до этого. Просматриваю страницу за страницей архивных записей — ничего подозрительного. Ни слова о потере памяти.

​Откуда же об этом прознал Алан? Неужели он ведет собственное расследование втайне от всех? Может ли он стать моим невольным союзником?

​Странно другое: я не нашла ни единого изображения этого цирка или его артистов. В статьях нет ни визуальных материалов, ни фотографий, ни даже зарисовок.

​В животе поселяется нехорошее предчувствие. Пусть я и догадываюсь, с чем мне предстоит столкнуться, знание планировки и путей отхода явно бы не помешало.

​Интересно, как им удастся провернуть это на сей раз, учитывая расцвет соцсетей? Закусываю губу, верчу в пальцах карандаш. Ответ кажется очевидным, но разум упорно отказывается облекать его в слова. Есть только один способ выяснить правду.

​— Предъявишь этот билет на входе.

​От голоса Алана я едва не подпрыгиваю на месте. Он небрежно бросает передо мной старомодный билет в красно-золотую полоску.

​— Заметка о Флоренс готова? Мне пора отдавать её в печать.

​— Алан, вы меня до смерти напугали! — Прижимаю руку к бешено колотящемуся сердцу. Но прежде чем пульс приходит в норму, осознаю свою ошибку. Я назвала его по имени — то, что он строжайше запретил мне делать еще на собеседовании.

​Медленно поднимаю взгляд, готовясь к неминуемому выговору.

​— Оставь отчет у меня на столе перед уходом.

​Снова сглатываю и киваю чуть более рьяно, чем следовало бы. Что ж, если он решил не заострять на этом внимание, то и я промолчу. Стоит ему скрыться из виду, как тут же хватаю билет и прищуриваюсь, пытаясь разобрать мелкий шрифт под броскими крупными буквами.

Отдаю водителю остатки наличных, мысленно благодаря за то, что он доставил меня на Осенние поля целой и невредимой, несмотря на безумные пробки. Желудок скручивает тугим узлом, когда я оглядываюсь на людей, бредущих через поле к огромному шатру. Вокруг слишком много знакомых лиц — издержки жизни в Хиллсвью. Глядя на их восторженные улыбки, я чувствую, как меня захлестывает вина.

Я должна что-то сделать.

​Хочется кричать, велеть им бежать домой и забыть об этом месте навсегда. Но если я это сделаю, план рухнет. Поэтому я лишь крепче сжала кожаный ремень сумки; деревянные колья глухо постукивают друг о друга, ударяясь о бедро. Я таскаю с собой парочку таких с одиннадцати лет. Мне слишком многое пришлось пережить, чтобы пренебрегать безопасностью. Судя по всем моим изысканиям, кол в сердце и солнечный свет — единственные способы прикончить вампира.

​И пусть всё это опирается на мифы, в них должна быть доля правды — эти два метода слишком часто всплывают в истории.

​Я сглатываю подступивший к горлу тяжелый ком и вливаюсь в толпу. Улыбаюсь, киваю знакомым. Стараюсь держаться как можно естественнее, но я никогда не умела сохранять невозмутимый вид. Ладони становятся влажными от пота, как только я ближе подхожу к входу. Шатер не такой огромный, как я себе представляла, и на удивление чистый. Полотно в красно-белую полоску кажется новеньким, сияющим под лучами заходящего солнца.

​Достаю телефон, чтобы сделать пару снимков снаружи. Если выберусь отсюда живой, придам всё это дерьмо огласке. От этой мысли голова идет кругом. Я никогда не допускала и тени сомнения в успехе своей затеи. Была настолько одержима целью, что ни разу не задалась вопросом: а что будет, если я провалюсь?

​Но теперь, стоя на пороге мести, я кожей чувствую хрупкость собственной жизни. На мгновение я замираю в нерешительности, но напирающая сзади толпа уже вталкивает меня внутрь.

​Сладкий аромат карамельного попкорна дурманит голову. Я игнорирую урчание в животе, сосредоточив всё внимание на двух девчонках идущих в нескольких шагах впереди.

​— Ты была здесь в прошлый раз? — спрашивает рыжеволосая спутницу. — Говорят, это было что-то просто невероятное!

​— Слышала, пускают только тех, кому исполнилось восемнадцать. Повезло, что у меня день рождения был на прошлой неделе. Я спрашивала у мамы, но она толком и не помнит, ходила или нет. Вообще не знаю никого, кто бы тут побывал, но все только и говорят, что такую ночь нельзя пропускать.

​Они хихикают, словно мы собрались на главное празднество года. Бедняжки даже не подозревают, что на самом деле скрывается внутри.

​Стоило мне переступить порог шатра, как по коже пробежал странный, ледяной холод. Скрещиваю руки на груди, пытаясь унять дрожь. Толпа замирает: воздух искрит от предвкушения, пока мы выстраиваемся в некое подобие очереди к билетной кассе.

​Внезапно воцаряется зловещая тишина. Разговоры обрываются, восторг гаснет. Ощутив себя внезапно оглохшей, я щелкаю пальцами у самого уха. Этот звук немного успокаивает участившееся дыхание.

​Не оглохла. Какое облегчение.

​Все вокруг стоят неподвижно, точно статуи, словно впав в глубокий транс. Я машу рукой перед лицом женщины, которую частенько видела в местной парикмахерской. Она не моргает, никак не реагируя на мои жесты.

​Что происходит?

​Похоже, мои догадки о магии не были такими уж беспочвенными — иного логического объяснения просто нет. Страх обвивается вокруг меня, точно удав, осознание близости смерти пульсирует в венах. Я совершила роковую ошибку. Осторожно оглядываюсь и медленно расстегиваю сумку. Пальцы мертвой хваткой вцепляются в один из кольев; сердце гулко постукивает в груди. Я годами таскала их с собой, но мне еще ни разу не доводилось пустить их в ход.

​А если я промахнусь?

А если во мне так и не проснется инстинкт бойца?

Я не хочу умирать.

​Без предупреждения тишину разбивают звуки колыбельной, будто из старинной музыкальной шкатулки. Сначала мелодия льется мягко, притягательно и безмятежно, но затем нарастает, превращаясь в невыносимый пронзительный визг. Кажется, окружающие оживают под эти звуки. Они начинают покачиваться в такт, словно слышат не жуткую какофонию, а прекрасную классическую музыку.

​Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть в толпе источник музыки, но я слишком мала ростом, чтобы хоть что-то увидеть.

Заметив билетную кассу, я решаю направиться прямиком к ней: я более не в силах выносить этот пронзительный шум. Однако и отступиться от миссии всей своей жизни, будучи столь близкой к цели, я тоже не могу. Где-то в глубине души я чувствую, что обязана проявить храбрость и довериться собственным силам, веря, что мне это под силу. Глядя сквозь оконное стекло, я тщетно пытаюсь скрыть потрясение при виде деревянной фигуры, застывшей во времени и неподвижно взирающей прямо перед собой. Я судорожно оглядываюсь, проверяя, не заметил ли кто-нибудь, что я отделилась от толпы, но внимание каждого по-прежнему приковано к источнику этой странной музыки. Пошарив в сумке, я извлекаю билет и кладу его на металлический лоток, после чего проталкиваю внутрь.

​Я едва не вскрикиваю от неожиданности, когда деревянный истукан внезапно оживает, словно пробудившись от глубокого сна. Его движения кажутся резкими, пугающе механическими, пока он пристально оглядывает собравшихся зрителей. Пользуясь случаем, я достаю телефон, чтобы сделать еще несколько снимков, но при звуке затвора фигура на мгновение замирает, а затем медленно поворачивает голову в мою сторону. Дерево натужно скрипит, когда его остекленевший взгляд встречается с моим.

​Истукан хмурится и склоняет голову, точно я чем-то его оскорбила — я отвечаю ему таким же недовольным взглядом. Затем деревянная фигура подбирает мой билет, даже не взглянув на него, и указывает в сторону входа — по всей видимости, на арену.

​— Благодарю, — бормочу я на случай, если оно способно меня слышать.

​Покачивая головой, я направляюсь к темному манежу. Большую часть жизни я верила в существование вампиров, и теперь, похоже, пришло время поверить еще и в магию.

​В зале царит мрак, переходящий в кромешную тьму, а на смену сладкому аромату цирковых лакомств приходит зловонное амбре. Я прижимаю рукав к носу, задаваясь вопросом, уж не держат ли здесь дрессированных зверей. Отыскав место в первом ряду трибун, я жду, пока остальные зрители заполнят пустующие кресла вокруг. Воцаряется тишина — никто не проронил ни слова, вероятно, слишком поглощенные мыслями о том, какие именно сны станут явью этой ночью.

​Затылок обдает покалыванием, рождающим отчетливое ощущение того, что за мной наблюдают. Я озираюсь по сторонам, однако все взгляды устремлены исключительно на арену. Приоткрыв лежащую на коленях сумку, я вновь крепко сжимаю один из кольев, стараясь не выдать его присутствия. Я внимательно всматриваюсь в поток входящих людей, пытаясь отыскать хоть малейший признак бессмертного существа, затаившегося среди толпы. Костяшки пальцев белеют от того, с какой неистовой силой я сжимаю дерево: возможно, если мне удастся быстро расправиться с вампиром, я успею сбежать и пулей вернуться домой.

​Одинокий луч прожектора падает на усыпанный песком и опилками пол. С началом представления сердце принимается бешено колотиться в груди. С купола плавно опускается нежно-голубая атласная лента, замирая в самом центре светлого круга. Я завороженно наблюдаю за тем, как её нижний край колышется, словно от легкого дуновения ветерка. Вытягиваю шею в поисках вентилятора, но не нахожу ничего, кроме старомодного занавеса из красного бархата, расшитого золотой нитью. Странно: дует прямо на нас, а значит, там должен быть какой-то источник воздуха, но, полагаю, всё это — лишь часть цирковой магии.

​Покалывание в затылке усиливается: теперь я абсолютно уверена — за мной следят.

​И тут из недры, похожей на занавес ленты, появляется женщина необычайной красоты. Обвив руки и ноги вокруг атласных полотен, она пускается в свой воздушный танец. Публика замирает в едином порыве, пока гимнастка изгибает тело так, как, по моему убеждению, живому человеку просто не под силу.

​Тот ужасающий визг, что терзал слух ранее, вновь замедляется до переливчатой мелодии колыбельной, а затем и вовсе внезапно обрывается. Воцаряется хаос: на арену под колышущимся занавесом выбегает орава клоунов. Воздушная акробатка карикатурно изображает испуг, когда её обутые в шелковые туфельки ноги касаются земли, и поспешно скрывается в глубине помоста. Часть клоунов разъезжает на крошечных детских мотоциклах — оглушительный рев моторов безжалостно разрезает восторженный гул толпы.

​Когда же я достаю из сумки телефон, намереваясь сделать еще несколько кадров, стекло экрана мгновенно покрывается трещинами под моими пальцами в тот самый миг, когда я пытаюсь его разблокировать. Я вскрикиваю от изумления и оглядываюсь по сторонам, желая узнать, не случилось ли подобного с кем-то еще, однако все увлечены глупым клоунским представлением.

​Нечто внутри меня буквально вопит о необходимости бежать, поскольку покалывание в затылке становится по-настоящему болезненным. Я лихорадочно ищу взглядом светящуюся в темноте табличку выхода, но вижу лишь бескрайнее море восторженных зрителей. Как раз в тот момент, когда я уже готова вскочить со своего места и убраться прочь, музыка возобновляется. Мой взгляд вновь устремляется на арену: из теней выступает новая группа людей, чьи лица скрыты под черно-белым гримом. Их тела движутся неестественно, в них чувствуется скорее звериная грация, нежели человеческая походка. Они скользят и крадутся к центру манежа в такт музыке, заставляя клоунов на мотоциклах прекратить свое неистовство.

​Внезапно я ощущаю мягкое, настойчивое влечение изнутри, словно невидимые нити приковывают меня к креслу.

​Неужели и это — часть магического действа?

Всё моё тело словно вибрирует от невидимых электрических разрядов; должно быть, это и есть… вампиры.

​Дыхание становится прерывистым, я с трудом пытаюсь вдохнуть в легкие хоть каплю воздуха, переводя взгляд с одного раскрашенного лица на другое, и пристально изучая новых артистов, замерших на арене. Когда же мой взор падает на самого высокого мужчину, стоящего в центре, сердце совершает отчаянный кульбит, подобно той акробатке. Глубоко внутри меня бушует истинная война чувств: я изо всех сил борюсь с непреодолимым желанием вскочить со своего места и броситься к нему. Какая-то посторонняя сила завладела моим телом и та невидимая нить, что приковывала меня к креслу, теперь неумолимо и безжалостно тянет меня вперед.

​Что со мной?

​Горло перехватывает спазмом, а нить дергает всё сильнее, увлекая меня прямиком к подмосткам.

Мне нужно убираться отсюда.

Мне нужен воздух.

Я не могу дышать.

Но тело наотрез отказывается повиноваться приказам разума.

​Даже сквозь плотный слой грима видно, что стоящий в самом центре мужчина — само воплощение совершенства. Во рту пересыхает, пока мой взгляд жадно скользит по облегающей черной футболке, которая, точно вторая кожа, подчеркивает рельеф его мышц, а кожаная куртка плотно облегает сильные руки. Я слегка склоняю голову и прищуриваюсь, фокусируясь на его фигуре, чтобы понять, насколько он накачен под этой одеждой.

​Я заставляю себя встряхнуться, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы просто усидеть на месте и мертвой хваткой вцепляюсь в кол, который я, по правде говоря, даже не знаю, как использовать. Всё это выглядит жалко. Я внимательно наблюдаю за ним, пока он вполголоса бросает какую-то фразу стоящей рядом вампирше — блондинке с колышущимся конским хвостом.

​Кровь закипает в жилах. Неужели это его девушка?

Боже, Дэнни, сосредоточься!

​Спутница кивает в ответ на его слова и он, тяжело вздохнув, поворачивается к толпе с совершенно нечитаемым выражением лица. Остальные вампиры смыкают круг по краям арены и кажется, будто всё помещение в едином порыве затаило дыхание в предвкушении. Или, возможно, это лишь моё воображение.

​— Вы все здесь сегодня потому, что жаждете превратить свои сны в реальность, ведь так?

​Я невольно закрываю глаза, слыша голос незнакомца. По спине пробегает дрожь от звука этого низкого, властного тембра, а температура тела, кажется, стремительно ползет вверх, пока тянущее чувство в груди становится почти невыносимым.

​Толпа отвечает нестройным «да», пока его взор продолжает блуждать по переполненным трибунам. Сердце пускается вскачь, когда его взгляд наконец начинает скользить по моему сектору.

В любую секунду… он меня увидит.

​— Ваши самые сокровенные, самые мрачные желания — на расстоянии вытянутой руки. Но я всё еще чувствую запах страха, исходящий от некоторых из вас. Если вы хотите прикоснуться к необъяснимому, то должны полностью довериться нам. Оставьте страх и погрузитесь в этот опыт без остатка.

​Зрители вокруг меня разражаются восторженными криками, когда его глаза наконец встречаются с моими. На мгновение время будто замирает, пока я тону в его багровых омутах. Лавина эмоций, накопленных за целую жизнь, накрывает меня с головой. В его расширившихся зрачках на миг вспыхивает ужас, но он тут же сменяется ледяным презрением.

Почему он так смотрит на меня?

​Щеки обжигает пламя смущения и в этот миг я принимаю твердое решение уйти. Мысли о мести за мать испаряются, оставляя после себя лишь горькое чувство отверженности мужчиной, которого я никогда прежде не встречала, что я считаю полнейшим безумием. Наконец тело откликается на мой зов: обретя способность двигаться, я поспешно поднимаюсь со своего места и пробираюсь сквозь толпу, бормоча извинения, когда случайно наступаю кому-то на ноги.

​Никто даже не обращает на меня внимания, пока я боком прохожу мимо завороженных зрителей. Я с трудом подавляю в себе острое, щемящее чувство обиды, замещая его железной решимостью.

​Я обязательно вернусь.

Теперь я понимаю, как устроено это балаганное действо и знаю, на какие уловки способны вампиры. Я вернусь сюда, набравшись опыта и вооружившись знаниями о том, как их истребить; я вовсе не сдаюсь, лишь пересматриваю стратегию. Быть может, сейчас я и нахожусь на пике своей физической формы, но через пятнадцать лет, когда я снова окажусь в этих краях, меня будет уже не остановить.

​Однако, едва я поворачиваюсь к выходу, как из густых теней наверху начинают медленно опускаться железные решетки.

Нет. Нет! Только не это!

​Мне не остается ничего иного, кроме как сорваться с места и броситься со всех ног прочь по проходу, отчаянно стремясь оставить между собой и ним как можно больше пространства. Но решетки словно обретают собственную зловещую волю: они опускаются всё стремительнее, пока окончательно не отрезают мне путь к спасению. Железные шипы с глухим звуком вгрызаются в землю и по черному металлу пробегает короткая вспышка золотистого сияния.

​— Что за хрень?

​Я спотыкаюсь и замираю перед самой преградой. По затылку вновь пробегает то самое, ставшее уже привычным, покалывание. Я резко оборачиваюсь и сталкиваюсь с двумя парами пылающих багровых глаз, неморгающе смотрящих на меня из полумрака.

​Как они сумели очутиться здесь так быстро?

Женщина с высоким хвостом и тот загадочный мужчина, которого моё тело жаждало столь же неистово, как изнуренный путник жаждет воды в пустыне, остановились всего в нескольких шагах от меня. Он с любопытством склоняет голову и его глаза расширяются, как только он принюхивается к воздуху.

​Мне бы следовало дрожать от ужаса. Мне бы следовало бежать без оглядки, ведь всё в этом человеке буквально кричит об опасности. Но нечто в его взгляде, на краткое мгновение ставшем мягче, удерживает меня на месте, словно я вросла в землю. Теперь, когда он стоит так близко, его черты легче различить под слоем грима и прежде мне никогда не доводилось встречать таких людей. Высокий — нечеловечески, почти пугающе высокий — с короткими иссиня-черными волосами и выразительными скулами. Харизма исходит от него столь же отчетливо, как аромат дорогого парфюма. Кажется, будто я ждала его всю свою жизнь; все прежние смыслы моего существования вмиг перерезались острым ножом судьбы и сплетены в новую нить, ведущую лишь к нему одному.

​— От этой за версту разит страхом. Она нам не пригодится, Господин, — голос женщины звучит пронзительно и неприятно, напоминая скрежет ногтей по классной доске.

​Воздух вокруг стремительно остывает, но по моей спине, сродне ледяному туману, сгущающемуся перед лицом, струится холодный пот. Я растерянно моргаю, гадая, не является ли и это частью той магии, что царит в стенах этого места.

​— Другие будут недовольны, если её спустят вниз, — продолжает женщина. — Давай избавимся от неё прямо сейчас, пока морок не рассеялся.

​Мне следовало бы вникнуть в ту нелепицу, что слетает с её губ, но я не в силах этого сделать — я не слышу и не понимаю ничего, кроме громоподобного стука собственного сердца.

​Его желваки едва заметно вздрагивают, а взгляд тяжелеет, прежде чем он наконец оборачивается к своей спутнице. И только тогда, едва чары развеялись…

​Я побежала.

Мир вокруг стремительно вращается, пока я лихорадочно мечусь в поисках другого выхода, а песчаная почва под ногами внезапно обретает вязкость зыбучих песков, грозя поглотить меня целиком. Отовсюду доносится смех, смыкающийся вокруг меня плотным кольцом, пока я спотыкаюсь и едва не падаю, пробираясь сквозь людское море; зрители один за другим покидают свои места на трибунах, чтобы спуститься к самому краю арены. Я вглядываюсь в этот океан лиц, срывая голос в безнадёжном крике о помощи, но кажется, будто все вокруг внезапно и бесповоротно оглохли.

​Чей-то локоть с силой врезается мне в спину, швыряя на землю, и я падаю на четвереньки, принимая весь удар на вывернутые запястья. Замираю на мгновение, стараясь дышать глубже и обрести хоть какое-то подобие равновесия, ведь побег невозможен без четкого плана, а составить его, пока тело охвачено слепой паникой, мне попросту не под силу. Мне жизненно необходимо собраться с мыслями и заглушить этот шквал обрушившихся на меня ощущений — задача поистине невыполнимая, когда разум тщетно пытается воссоздать целостную картину происходящего. Зажмурившись, я зачерпываю горсть сухого песка с арены и чувствую, как мелкие песчинки тонкой струйкой просачиваются сквозь пальцы.

​Вдох — пять, четыре, три, два, один.

Выдох — пять, четыре, три, два, один.

​Но не успеваю я сделать следующий вдох, как почва под ногами начинает ощутимо вибрировать и внутренности неприятно ёкают, словно я оказалась в кабине падающего лифта. Рев мотоциклов становится всё невыносимее. Я судорожно открываю сумку и шарю в ней, пока пальцы не натыкаются на холодную поверхность деревянного кола. Уйти невозможно, выхода нет, и теперь мне остается лишь одно — выжить, полностью сосредоточившись на выполнении задуманного: проникнуть в самое логово, истребить кровопийц и исчезнуть навсегда.

​Я решительно изгоняю из головы навязчивые мысли о том прекрасном и пугающем незнакомце, делая выбор в пользу мужества, а не внезапно вспыхнувшего влечения. Вспоминаю о матери и о том, как несправедливо рано её лишили жизни; думаю о той невыносимой боли, что преследует меня с того самого дня по вине этих мерзких созданий. Позволяю многолетней ярости, которую я столь долго подавляла, захлестнуть моё естество, наполняя каждую клетку разрушительной силой.

​Медленно поднимаю голову: едва уловимое изменение в пропитанном магией воздухе подсказывает мне, что на арене сменилось основное действо. Поначалу мне едва удавалось разглядеть лица клоунов — их черты расплывались из-за бешеной скорости, с которой они нарезали круги вокруг меня на своих мотоциклах, но когда один из них проносится так близко, что едва не задевает меня, я не могу сдержать истошного крика.

​Первое, что бросается в глаза — это их зубы, подпиленные и острые, которыми существа плотоядно щелкают прямо у моего лица. Следом я замечаю огромные багровые глаза, подозрительно похожие на вампирские, но в то же время таящие в себе нечто совершенно иное. В отличие от того таинственного незнакомца и его светловолосой спутницы, в этих глазах нет ничего, кроме первобытной ярости и неутолимого голода. Вспышки прожекторов высоко над манежем выхватывают из темноты маслянистый блеск пота на их темно-зеленой коже, обнажая кости, проступающие сквозь гнилую плоть. Эти твари, кажется, лишены дара речи — вместо слов они издают лишь жуткий визг и вой, словно сошли с экранов какого-нибудь фильма о живых мертвецах.

​Неужели таков истинный облик здешних клоунов?

​Бросаю мимолетный взгляд на трибуны: зрители заливаются смехом и тычут пальцами в сторону зомби, будто те — всего лишь обычные циркачи, разыгрывающие забавную репризу.

Почему они не видят их чудовищной сути? И что еще важнее — почему её вижу я?

​— Убейте её! Пока она не разбудила остальных!

​Существо, кружившее подле меня, резко поворачивает голову. Проследив за его взглядом, я вижу ту самую высокую блондинку, что выкрикивает приказы, стоя в первом ряду. На этот раз она одна — от того загадочного мужчины с его пленительной аурой не осталось и следа.

Разбудила остальных? Неужели мне уже удалось кого-то пробудить ото сна?

​Я продолжаю лихорадочно озираться в надежде отыскать в толпе хоть кого-то, чей облик выдавал бы такой же запредельный ужас, какой испытываю я. Наконец мне это удается: трое человек стоят поодаль от ликующей массы, у самого края шатра. Не раздумывая ни о ревущих мотоциклах, ни об океане тел, преграждающих мне путь, я бросаюсь вперед. Внутренности сжимаются от страха, когда я уворачиваюсь от байков, водители которых и не думают сбавлять ход; напротив, кажется, что мой бег лишь подстегивает их мчаться еще быстрее. Стараюсь не слышать утробного рычания, вырывающегося из их глоток, пока я совершаю этот отчаянный рывок.

Еще пара шагов — и я окажусь у края арены.

Совершаю решительный прыжок, устремляясь в гущу толпы и по-прежнему мертвой хваткой сжимая кол в руке.

Существо налетает на меня всем весом, вышибая дух и я с силой ударяюсь оземь. Следующий мой вздох сопровождается истошным, нечеловеческим воплем, сорвавшимся с губ, в то время как рот твари искривляется в жестокой усмешке. Она прижимает меня к земле мокрыми чешуйчатыми лапами, используя свою сверхъестественную силу, чтобы мертвой хваткой вцепиться в горло и вжать в грязь. От его горячего дыхания несет разложением; желчь подступает к горлу, а остатки воздуха окончательно покидают легкие. Кошусь в сторону и замечаю лежащий совсем рядом, в пределах досягаемости, кол. Хватаю его и что есть мочи вонзаю заточенное дерево в шею монстра. Густая, маслянистая черная кровь брызжет из раны и существо, заходясь в крике, выпускает меня, чтобы вцепиться в собственную шею.

​Пользуясь этим шансом, я поспешно отползаю прочь, пытаясь спастись. Те люди, к которым я так стремилась, стоят с разинутыми ртами на противоположном краю манежа. Всего мгновение назад до них было рукой подать, а теперь кажется, будто сама арена противится нашему сближению и не дает мне до них добраться. А может, из-за недюжинной мощи той твари я просто вновь оказалась в самом начале пути.

​Остальные чудовища на мотоциклах тоже стягиваются к другому краю манежа, вырастая живой преградой между мной и той горсткой людей, что способны видеть истину сквозь магическую завесу. Кошусь влево — на байк, брошенный тварью ради того, чтобы повалить меня на землю. Мне доводилось водить мотоцикл лишь однажды и получалось у меня, прямо скажем, весьма скверно. Подняв взгляд, я остро чувствую на себе внимание вампиров, затаивших дыхание в ожидании развязки этой стычки.

​У меня нет выбора. Другого выхода просто не существует.

Я бросаюсь к байку, рывком поднимаю его и вскакиваю в седло. Резко выкручиваю ручку газа и машина отзывается яростным, живым ревом. Сглатываю подступивший страх. Стена монстров тоже заводит свои двигатели и их хриплое, рваное дыхание тонет в громоподобном гуле моторов.

​Отталкиваюсь от земли и мотоцикл срывается с места, устремляясь вперед.

Сейчас или никогда.

Несясь по кругу, я увлекаю чудовищ за собой в безумную погоню. Адреналин бурлит в венах. Я не свожу глаз с тех, кто, судя по всему, сумел «проснуться».

​Я обязана их спасти. Обязана вытащить их из этого ада.

​Лавирую между встречными байками, заставляя преследователей заваливаться на бок и зарываться в грязь. Но этого мало. Сердце уходит в пятки, когда арена начинает расширяться, с каждой секундой становясь всё необъятнее и отодвигая мою цель еще дальше. Огни цирка и толпа зрителей растворяются в тумане, пока я мчусь сквозь бесконечное море песка. Вокруг вырастают исполинские дюны и тошнотворное чувство падения в лифте возвращается с десятикратной силой.

Неужели это все реально происходит? Мне нужно во что бы то ни стало убраться отсюда.

​Пока чудовища за спиной рычат и щелкают зубами, слева со мной равняется еще один мотоцикл. Короткий взгляд в сторону — это он. Мои глаза расширяются: таинственный незнакомец с пылающим алым взором подбирается ближе, протягивая мне руку. Всё моё естество жаждет поддаться порыву — потянуться навстречу, вложить свою ладонь в его и ощутить прикосновение его кожи к своей.

​Вместо этого я крепко стискиваю зубы и сосредотачиваюсь на тяжести сумки, всё еще висящей на плече. В запасе осталось всего два кола. В конце концов, он — вампир. Быть может, это не он лишил жизни мою мать, но он заслуживает смерти уже за то, что он — порождение тьмы.

​— Доверься мне! — кричит он, перекрывая рев моторов. — Тебе от них не уйти. Дай мне руку!

​Я щурюсь от летящего в глаза песка, пытаясь отыскать хоть какой-то путь к спасению из этой бескрайней, иссушающей пустыни.

​Он кричит снова:

— Скорее! У нас почти не осталось времени!

​Он смещается на самый край седла и у меня всё сжимается внутри от осознания того, чего именно он от меня ждет. Воображение рисует, как я прижимаюсь к нему всем телом и от этой мысли голова идет кругом. Я безжалостно расправлюсь с этим образом так же, как хотела бы вогнать кол ему прямо в позвоночник.

​— Ты, должно быть, шутишь! — кричу я в ответ как раз в тот миг, когда прямо на моем пути из-под земли вырастает очередная песчаная дюна.

​Я уже готовлюсь промчаться насквозь, но удача на моей стороне, поэтому я благополучно преодолеваю препятствие. Мой байк уносит меня в сторону от этого чертовски привлекательного вампира. Я вглядываюсь вдаль: зрители исчезли. Холодный ужас пробирает до костей при мысли о том, что пустошь поглотила их всех, отдав на растерзание кровопийцам.

​Повсюду, на многие мили вокруг, простираются лишь бесплодные, иссушенные пески. На висках выступает пот, несмотря на хлещущий в лицо ветер.

Я должна прорваться. У этого безумия обязан быть конец.

Я мало что смыслю в магии, но она не может быть бесконечной.

​В мифах и легендах о вампирах магия упоминалась лишь вскользь, лишенная всяких подробностей. Теперь я понимаю, что те предания лишь едва касались поверхности истины. Мысль о том, что эти омерзительные твари обладают силой, превосходящей все мои представления, превращает мою цель в нечто почти недосягаемое. Но еще страшнее становится от того, что один из них упорно настигает меня, притираясь столь близко, что я отчетливо чувствую аромат его парфюма.

Кожа.

​Мускус.

Опасность.

​Я сгораю от влечения к нему и пламя это жарче, чем полуденное солнце Сахары в самом его зените. Нет, это ничуть не напрягает.

​Когда я оказываюсь у подножия дюны, таинственный незнакомец подкатывает настолько близко, что я успеваю разглядеть отчаяние в его глазах. Его проклятый, дурманящий запах окончательно лишает меня рассудка. Не могу думать ни о чем другом, когда он находится так пугающе рядом.

​— Сейчас или никогда! — от его низкого голоса волоски на моих руках встают по стойке смирно.

​Я лихорадочно взвешиваю варианты. Можно продолжать путь, пока не кончится топливо и меня не поглотят эти твари, либо рискнуть и запрыгнуть к нему на байк. Оба исхода страшат меня в равной степени.

​Но выбор делают за меня, когда прямо перед нами пустыню внезапно раскалывает бездонный каньон. Не раздумывая, я хватаюсь за его ладонь и одним рывком перемахиваю со своего мотоцикла на его сиденье. Я мертвой хваткой вцепляюсь в его кожаную куртку. Ветер и песок безжалостно хлещут по волосам, пока он уводит машину прочь от разлома. Бросаю взгляд назад и вижу, как мой байк рассыпается искрами серого пепла.

​— Какого черта? — едва слышно бормочу я.

​— Вот что случается с теми, кто находит свою смерть в Межмирье. А теперь держись крепче, если не хочешь отправить нас обоих прямиком в преисподнюю.

​Неохотно я повинуюсь его приказу, стараясь при этом избегать лишних прикосновений.

​Рев моторов преследователей постепенно затихает. На несколько мгновений я закрываю глаза, чтобы унять дыхание, прежде чем оглянуться назад. Все они отстают, словно подчинившись безмолвному приказу прекратить погоню. Меня накрывает волна облегчения, пока до меня не доходит, что я сижу позади своего врага на его байке, совершенно не контролируя наше направление. Как можно незаметнее я запускаю руку в сумку, плотно прижатую к груди.

​Мои пальцы смыкаются на деревянном колышке.

​Я справлюсь.

​Я могу вонзить его ему в спину, сбросить в пески и умчаться прочь. Быть может, он обратится в прах точно так же, как тот мотоцикл.

​Но куда мы едем? И есть ли у этой пустыни край? Что станется со мной, если я оставлю его позади?

​Я проделала слишком долгий путь, чтобы умереть здесь от голода. Я этого не допущу.

​Мои пальцы на дереве немного разжимаются. Вероятно, насилие — не самый лучший вариант; в конце концов, я же журналистка…

​— Что такое «Межмирье»? — спрашиваю я пересохшим от жажды голосом.

​— Место, где людям находиться не стоит.

​Ну еще бы! Из него и слова клещами не вытянешь.

​— Но почему эти твари гнались за мной? — мои слова теряют силу, уносимые порывами ветра.

​— Чтобы сожрать тебя. Очевидно же!

​Я закатываю глаза, задетая его высокомерной ухмылкой. Этот тип уже начинает раздражать меня до чертиков.

​— Обязательно быть таким заносчивым? Не все привыкли к магическим цирковым шатрам.

​И всё же мой враг помог мне. Те существа отступили в тот же миг, когда я запрыгнула к нему на сиденье.

​Почему он это сделал? Пытается ли он усыпить мою бдительность ложным чувством безопасности или же чувствует то же жгучее влечение, что и я?

​— Зачем же тогда ты помог мне? Почему не вырвал кусок плоти из моей шеи, прежде чем я успела сбежать? — я неловко ерзаю на сиденье, жалея о заданном вопросе лишь потому, что какая-то безумная часть меня мечтает услышать ответное признание.

​— А кто сказал, что я этого не сделаю? — бросает он через плечо с дьявольской ухмылкой. — Держись!

​Из-за яростного рева мотора я почти не слышу его слов. Выглядываю из-за его плеча и вижу, как прямо в земле разверзается исполинская воронка1. Сначала каньон, а теперь еще и это?

​— Только не говори мне, что ты собираешься сделать то, о чем я думаю?! — отбросив всякую осторожность, я обхватываю его руками за талию. От близости его тела меня обволакивает странное, дурманящее тепло, природу которого я не в силах постичь.

​Он отвечает с явной издевкой в голосе:

— Я собираюсь сделать именно то, о чем ты думаешь.

​И прежде чем я успеваю опомниться, мы проваливаемся в бездну вечной тьмы. Ни света. Ни воздуха. Кажется, будто меня сдавливает кольцами гигантская змея и мои ребра вот-вот хрустнут под этим невыносимым давлением.

​Но всё заканчивается так же стремительно, как и началось.

Я приземляюсь с глухим, мягким стуком. Знакомый аромат попкорна и пыли наполняет легкие.

​Открыв глаза, обнаруживаю, что вампир, в которого я так отчаянно цеплялась… исчез. Лежа на земле, вглядываюсь в полосатый купол шатра, понимая: я вернулась ровно туда, откуда всё началось. Всё тело ноет и кажется скованным — несомненно, сказывается то странное ощущение сдавленности, что настигло меня в бездне.

​Что ж, в одном он был прав. Межмирье явно не предназначено для смертных.

​— Никчемные идиоты! Её страх всё погубит. Я велю насадить ваши головы на колья, если вы не приведете её ко мне!

​Пронзительный голос блондинки заставил меня вскочить на ноги. Хмурюсь, осознав, что очутилась вовсе не в центре арены, а в самой гуще толпы. Еще больше пугает то, что время здесь будто замерло. Когда я перевожу взгляд на манеж, оказывается, что все стоят ровно на тех же местах, что и до появления безжизненного Межмирья. Голова идет кругом от обилия вопросов, на которые нет ответов.

​Как вообще такое возможно?

​Глаза вампирши сужаются, пока она выискивает меня среди смеющейся толпы. Пригибаюсь, прячась за ногами зрителей, и жду, пока её голос не стихает где-то вдали. Стоит мне выпрямиться, как я замираю в изумлении.

​Твари вновь обернулись клоунами. Ни зеленой кожи, ни алых глаз. Скольжу взглядом по арене, тщетно пытаясь найти иное объяснение, кроме туманного слова «магия».

​И тут меня осеняет.

​Всё это — лишь искусная иллюзия.

​Блондинка боится, что мой страх разрушит чары для остальных. В этом шатре, должно быть, добрая тысяча человек. И все они, точно зомби, не замечают монстров вокруг себя.

​Но ведь нас больше… если только в тенях не затаились и другие чудовища.

​Снова медленно оседаю, прячась за спинами людей. Если мой страх — ключ к пробуждению остальных, нужно выждать удобный момент, чтобы спасти всех. Если потребуется, я буду притворяться.

​По взмокшей от пота шее вновь пробегает знакомое покалывание.

​— Не любишь клоунов?

​Чья-то рука ложится мне на плечо и я вскрикиваю, едва не выдав свое убежище. Резко оборачиваюсь и вновь сталкиваюсь лицом к лицу с тем самым чертовски привлекательным вампиром.

​— Приглядись получше и увидишь преграду.

​Его темные волосы лежат безупречно, будто и не было никаких песчаных дюн и безумной гонки на мотоциклах. Его лицо находится всего в нескольких дюймах от моего. Каждой клеточкой своего существа я борюсь с желанием податься вперед и поцеловать его.

​— Что, черт возьми, происходит? — мой вопрос звучит почти как мольба. Внимательно наблюдаю за тем, как в его багровых глазах мелькает некая не поддающаяся описанию эмоция.

​— Ты ведь не слушала музыку из шкатулки, верно?

​Значит, всё дело в этой чертовой шкатулке?

​Я слежу за каждым его движением, пока его взгляд мечется по толпе.

Ищет своих сородичей? Собирается выдать меня?

​— Нет. Задержалась на беседу с Пиноккио.

​Он смеется, а я недовольно морщусь: его высокомерие уже сидит у меня в печенках.

​— Так в чем подвох? Ты собираешься пить мою кровь или как? А то ты вечно возникаешь на моем пути, стоит мне попытаться сбежать, напускаешь на себя загадочный вид и щеголяешь такой красивый… Нет, постой, забудь про красоту, я этого не говорила. Я имела в виду: что здесь, мать твою, творится? Ты пришел помочь или прикончить меня? Если второе — знай, в моей руке кол, на котором выбито твое имя.

​Почему я никак не могу заткнуться?

​Его взгляд перемещается на мою ладонь. Замечаю, как дергается его кадык.

Отлично. Ублюдку стоит меня бояться.

​— Я всё объясню, но сейчас ты должна делать в точности то, что я скажу. Мне нужно, чтобы ты мне доверилась.

​Настал мой черед смеяться.

​— Довериться тебе? Мы только что познакомились, а ты — чертов монстр!

​Пусть и монстр, который, по роковому совпадению, оказался в моем вкусе.

​Его глаза темнеют, приобретая глубокий и опасный оттенок багрового.

— Ладно. Если вкратце: ты — моя пара. Когда ты вошла, я почувствовал запах твоей крови и ощутил, как замкнулась наша связь. Отныне смысл моей жизни в том, чтобы оберегать тебя, ибо если я этого не сделаю, то до конца своих дней буду обречен на бесконечную боль и муки. А теперь слушай меня внимательно, времени почти не осталось.

​Я несколько раз растерянно моргаю.

— Пара? В смысле — как у англичан, «дружище»?2

​Он закатил глаза. В его голосе слышилось раздраженное рычание.

— У меня нет времени объяснять тонкости природы магических существ и духовных уз, равно как и на красивые романтические жесты в доказательство моих слов — не то чтобы мне этого хотелось. Для меня всё происходящее — лишь досадная помеха. Магия на тебя не действует, поэтому ты видишь сквозь иллюзию. Не знаю почему, так что не спрашивай. Но чтобы оказаться в безопасности, тебе придется пройти испытание. Я помогу, чем смогу, но я здесь фигура довольно значимая, потому у меня есть дела поважнее, чем спасать твою человеческую шкуру.

​Испытание? Чего?

​— И кстати, я тоже не в восторге от того, что моя душа теперь привязана к тебе.

​Эти резкие, рубленые слова ощущаются как настоящий удар кинжалом в сердце. Прижимаю ладонь к груди, с трудом подавляя крик.

​— Я не… — это всё, что мне удается выдавить сквозь мучительную боль.

Что это, черт возьми, за «узы пары»?

​У меня нет времени на осознание: смех стихает и боль в груди сменяется пустотой, сосущей под ложечкой. Надвигается нечто дурное, а моя единственная надежда на спасение взирает на меня с нескрываемым отвращением.

​— Всё закончилось? — шепчу я.

​Он прикладывает палец к губам, призывая к молчанию. Я киваю. Затем он протягивает руку и его бледная кожа внезапно контрастирует с черной курткой. После секундного колебания я принимаю её. Ощутимый жар обжигает ладонь, когда он рывком ставит меня на ноги.

​Если я хочу выбраться отсюда живой, мне придется ему довериться. Я не отрываю взгляда от арены, как и все остальные зрители. Стараюсь чувствовать лишь твердую почву под ногами. Мысленно прокручиваю детали своего плана: то, что он якобы «моя пара», еще не означает, что я не могу довести дело до конца.

​Так я вытесняю страх решимостью. Я пройду сквозь эти испытания и найду убийцу матери, даже если мне суждено погибнуть. По крайней мере, теперь я знаю: здесь есть кто-то, кто меня прикроет, пусть и вопреки собственному желанию.

​Грудь сдавливает от этой мысли.

Почему я так жажду его одобрения?

​Я борюсь с искушением вытянуть шею и отыскать взглядом других «проснувшихся» зрителей. Периферическим зрением не замечаю никаких резких движений, а значит, могу лишь предположить, что они решили притворяться, как и я. Либо же… их сожрали.

​Волоски на затылке встают дыбом, когда я вижу, как «клоуны» занимают свои места по краю арены. Они синхронно поворачиваются к нам спиной, напоминая мне армейские учения, через которые я проходила в полицейской академии.

​Рука таинственного вампира выскальзывает из моей. На смену жару прикосновения приходит ледяная пустота. Я оборачиваюсь, чтобы спросить его имя, но обнаруживаю, что он исчез, оставив меня в одиночестве.

​Свет меркнет.

Начинается следующее действие.

Когда этот странный мужчина, называющий себя моей парой, выходит в самый центр манежа с поистине королевским величием, приковывая к себе внимание публики, во мне растёт странное чувство удовлетворения. Каждое его чувственное движение заряжает атмосферу внутри шатра; мы все замираем в ожидании, когда же он заговорит. Он властвует над залом без видимых усилий и глубоко в моих костях разливается тихий гул, подозрительно похожий на гордость.

​Он определенно не похож на то, каким я представляла себе вампира. Тот, что на моих глазах лишил жизни мать, обладал уродливым, искаженным лицом с низко посаженными бровями и острыми, блестящими клыками, выпирающими изо рта. Великолепный мужчина в центре ринга не имеет ничего общего с чудовищем, преследующим меня в кошмарах. Собственно, как и все остальные вампиры здесь. Все они неземно прекрасны той сокрушительной красотой, что несет в себе гибель. Каждое их движение пропитано кровожадным превосходством. На краткий миг незнакомец встречается со мной взглядом. Дыхание перехватывает, а весь мир сужается до одного-единственного опьяняющего оттенка красного. Чары рассеиваются лишь тогда, когда его глубокий, хриплый голос разносится под куполом шатра.

​— Надеемся, шоу вам понравилось. Я чувствую, в каком вы нетерпении перед следующим актом. Пока вы пребывали в трансе, мои помощники обыскали зал в поисках идеальных кандидатов, которые помогут нам в продолжении представления. — Его голос сочится царственной бесстрастностью, разительно контрастируя с тем неформальным тоном, которым он говорил со мной. Очевидно, этот человек носит множество масок. Желудок сжимается при мысли о том, каков же он на самом деле, когда маска снята.

​Черт возьми, Дэнни. Сосредоточься.

​— Но не волнуйтесь: если вас не выберут сейчас, у вас еще будет масса возможностей произвести впечатление на Великих. Большинство из вас всё равно сыграет ключевую роль в нашем мире. Вам выпадет честь стать в буквальном смысле венами нашей общины, питая нашу элитную расу.

​Кровь застыла в жилах от этих слов. Я вижу его прекрасную иллюзию насквозь.

​Это неправильно. До чертиков неправильно.

​Платой за исполнение мечтаний станет превращение в человеческий банк крови.

​Тревога достигла предела. У меня нет выбора: я обязана пройти это испытание. Плана спасения сотен людей, запертых здесь, у меня пока нет, но об этом я подумаю позже. Сейчас же нужно довериться интуиции и положиться на него, если я хочу выжить.

​Вглядываюсь в лица остальных вампиров. Ни один из них даже отдаленно не напоминает того кровопийцу, что убил мою мать. Быть может, он прячется где-то еще — еще одна причина, чтобы продолжать.

​— Итак, те из вас, кто был выбран на роль Фамильяра… Селеста, — он жестом указывает на блондинку, которая стоит к нему ближе, чем мне бы того хотелось. — Она проводит вас ко мне.

​Он сцепляет пальцы в замок и шатер мгновенно наполняется приглушенным гулом голосов. По крайней мере, толпа больше не кажется сборищем безмозглых кукол.

​Блондинка покидает манеж столь стремительно, что я едва успеваю это заметить. Она подходит к случайным людям в толпе и жестом велит им идти на арену. Лицо её ничего не выражает, а взгляд прикован к центру ринга, где всё еще стоит он. В крови закипает странная ревность; когда её взор встречается с моим, я не могу сдержать яростного взгляда. Однако, когда она направляется ко мне своей длинной грациозной походкой, я едва не теряю самообладание. Нет, к черту всё. Я не предоставлю ей удовольствие подойти и объявить, что меня выбрали для испытания. Я всё еще хозяйка своей судьбы. Затаив дыхание, я сама направляюсь к сцене, изо всех сил стараясь не замечать трепета в животе, усиливающегося по мере приближения к нему.

​С каждым шагом сомнения вгрызаются в душу всё глубже. Я утыкаюсь взглядом в пол, сосредоточившись на том, чтобы просто переставлять ноги, прежде чем разум окончательно сорвется в бездну.

​Как я могла быть такой идиоткой?

​Я прошла подготовку в полицейской академии, но с какого перепугу я решила, что справлюсь с режимом тренировок, разработанным кровожадными монстрами? Из того, что я читала, вампиры быстрее и сильнее любого обычного человека. В некоторых источниках и вовсе утверждается, что они способны управлять разумом.

​Нет, я не справлюсь.

Я буквально иду навстречу верной смерти…

​Когда я достигаю центра сцены, глубокий голос таинственного вампира вырывает меня из раздумий о неминуемой гибели:

— Тем из вас, кто был выбран для обучения Фамильяров, я хотел бы официально представиться.

​Я не смею поднять на него глаз. Иначе снова утону в его дурацком взгляде, от которого каждая клеточка моего тела вспыхивает огнем.

​— Меня зовут Нокс. И хотя я не вхожу в число Пятерки Великих нашего королевства, в этом году я тоже возьму себе Фамильяра.

​Словно разряд электричества прошивает меня насквозь, когда я наконец узнаю его имя. Нокс. Оно звучит как мелодия, написанная лишь для меня.

​Я трясу головой, пытаясь прийти в себя. Нужно взять себя в руки и при первой же возможности принять ледяной душ.

​— Во время обучения за вами будут наблюдать Великие. Возможно, они даже примут в нем участие, чтобы проверить вашу совместимость.

​Я оглядываю вампиров, оставшихся в шатре. Кто из них — Великие? Если они — самая элитарная каста в этом мире, значит, они и самые сильные.

​В той иерархии, о которой я читала в своих изысканиях, подробностей было крайне мало. Чем старше вампир, тем больше уважения он вызывает в своем обществе. Если этот цирк придерживается той же структуры, то Великие должны быть здесь старейшими.

Но ни один из них не выглядит старше сорока!

​Я продолжаю пристально изучать толпу, еще крепче прижимая сумку к груди, пока сердце гулко бухает в клетке ребер. А что, если тот, кто лишил жизни мою мать, — один из этой Пятерки? Сгинет ли он от обычного кола или же здесь потребуется нечто куда более… внушительное?

​Зная моё везение, единственным оружием, способным их сразить, окажется кол из тысячелетнего древа, произрастающего в самом глухом уголке планеты, да еще и благословленный самим Папой Римским или чем-то в этом роде.

​— Нам нужны лишь лучшие из лучших, — произнес Нокс, обращаясь к небольшой группе, собравшейся вокруг него. — Чтобы убедиться в этом, перед каждым испытанием вы будете проходить специальное обучение.

​У меня всё внутри обрывается. Сколько времени займет эта подготовка? У меня ведь есть цель — я должна выследить и убить вампира. Оглядываюсь на остальных «избранных»: кажется, ни у кого больше на языке не вертится миллион вопросов. Что ж, я ни за что не позволю втянуть себя в это безумное действо вслепую.

​— В чем именно заключается это обучение? — спрашиваю я как можно тише, несмотря на жгучее желание накричать на этих вампиров за то, что они посмели порабощать людей без их на то согласия. Здесь никто не находится в здравом уме, и они попросту не могут сделать подобный выбор по собственной воле.

​Великолепные алые глаза вспыхивают, устремляясь в мою сторону. По затылку вновь лениво ползет то самое покалывание. Я начинаю замечать в этом определенную закономерность.

​Интересно, чувствует ли он то же самое?

​— На все ваши вопросы будут даны ответы в надлежащий срок. А пока давайте насладимся обществом друг друга, прежде чем начнется подготовка.

​Его голос звучит точно нежная ласка, скользящая вдоль позвоночника.

​И я, черт возьми, ненавижу это чувство.

​Наконец я встречаюсь с ним взглядом, наплевав на последствия. Если он хочет, чтобы я ему доверяла, пусть докажет, что он этого достоин.

​— То есть вы всерьез ожидаете, что мы будем тренироваться ради чего-то, о чем не имеем ни малейшего представления? Хотя бы объясните нам, кто такой этот «фамильяр», прежде чем мы принесем свои жизни в жертву призрачной мечте.

​Глаза Нокса темнеют, становясь почти черными от ярости. Я жалею о сказанном в ту же секунду, как слова слетают с моих губ, но всё равно упрямо вскидываю подбородок.

​Вот и славно. Пусть хоть кто-то здесь почувствует такой же гнев, какой испытываю я.

​Люди, собравшиеся на арене, начинают неловко переминаться с ноги на ногу, словно мой голос разрушил невидимые чары, заставив их наконец задуматься о том, во что они ввязались.

​— Прошу вас, Господин, позвольте мне избавиться от неё, — умоляюще шепчет блондинка на ухо Ноксу, точно какая-то навязчивая пустышка, жаждущая внимания. — Она не заслуживает тех благ, что дает роль Фамильяра.

​Погодите, она только что назвала его Господином?

​По какой-то странной причине от этого вскипела кровь. В ушах раздается звон, куда более пронзительный, чем её голос. Губы кривятся в отвращении — и вовсе не от того, как именно она его назвала, а от того, насколько близко её язык и губы коснулись его уха. Пальцы мелко задрожали от ярости.

​Что, черт возьми, происходит? Почему мне так хочется оторвать ей голову?

​Вкрадчивый, исполненный харизмы голос Нокса ничуть не усмиряет разбушевавшийся внутри меня пожар:

— Сегодня вечером вы приглашены на трапезу, где сможете поближе познакомиться друг с другом. На время пребывания здесь вам будут предоставлены роскошные покои — своего рода предвкушение того, что ждет вас в случае успеха.

​Я лишь тяжело вздыхаю. Полагаю, сейчас не самое подходящее время для расспросов. Или для обезглавливания этой блондинки.

​Нокс указывает на самую глубину сцены, где тяжелый занавес скрывает наше туманное будущее.

​Пребывая в нерешительности, я, вместе с остальными, направляюсь к нему.

Занавес поднялся сам собой, открывая взору длинный коридор, освещенный тусклым оранжевым сиянием антикварных светильников, расположенных вдоль стен. Без малейших колебаний остальные двинулись гуськом в это узкое пространство. Я оглядываюсь через плечо, желая в последний раз увидеть Нокса, но, к моему разочарованию, манеж абсолютно пуст. Ни вампиров. Ни толпы. Тягостное, выворачивающее душу чувство начинает зарождаться где-то под ложечкой.

Куда же они все делись?

Всё это какая-то несусветная чушь.

Сглатываю страх, словно огромную пилюлю, и делаю первый шаг в коридор. Затхлые коричневые обои выглядят так, будто их дизайн сошел прямиком из двадцатых годов прошлого века. Я медленно иду мимо дверей, выстроившихся вдоль стен, стараясь подметить каждую деталь. Всё это до боли напоминает старый отель. Готова поспорить, что, пройди я чуть дальше, в конце холла непременно обнаружится лёдогенератор. Стоило мне поравняться с дверями, как на темном дереве магическим образом проступают имена претендентов — буквы сами собой вырезаются на поверхности.

Стараюсь не поддаваться панике. Какая-то часть меня даже жалеет, что я не нахожусь под вампирскими чарами. Полагаю, в забытьи осознать весь этот процесс было бы куда проще.

Всего за несколько часов я превратилась из журналистки из захолустья, одержимой поисками убийцы матери, в пленницу цирка кошмаров. Цирка, чьим сердцем и двигателем является вампирская магия.

Цель, которую я поставила перед собой столько лет назад, внезапно кажется наименьшей из моих проблем. Я и понятия не имела, что вампиров так много. Думала, их наберется от силы два десятка, но, судя по речи Господина Нокса, здесь скрывается целое поселение.

И раз уж об этом зашла речь — я даже пытаться не стану сейчас разбираться в ситуации с Ноксом. Понятия не имею, что это за «пара» такая, но не хочу иметь с этим ничего общего.

Шаг за шагом, Дэнни. Просто найди свою дверь, запрись в комнате, а уж потом предавайся истерике.

Сердце пускается вскачь, пока я продолжаю путь по бесконечному коридору, который с каждой секундой пустеет по мере того, как люди находят свои комнаты. И когда мне уже начинает казаться, что этот путь никогда не кончится, на ближайшей двери проступают слова: «Даниэлла Мартин». С готовностью я хватаюсь за ручку и толкаю дверь.

Комната являет собой разительный контраст с обветшалым коридором. Она невелика, но настолько просторна, что двое запросто могут разместиться здесь с полным комфортом. Напротив входа располагаются огромные парижские окна от пола до потолка, наполняющие пространство естественным светом. Слева стоит широкая кровать с белым деревянным изголовьем, украшенным изящной резьбой и затейливыми узорами. Шелковые простыни нежно-голубого цвета — мой любимый цвет. Справа видна небольшая дверь, ведущая, как я догадываюсь, в ванную, а на противоположной от кровати стене красуются величественное зеркало в стиле французского прованса и туалетный столик.

Обстановка вовсе не разочаровывает, просто она совсем не такая, какой я её себе воображала. Подхожу к окнам, надеясь открыть их, но, разумеется, они запечатаны намертво. За стеклом расстилается Межмирье. Та самая бескрайняя, беспощадная пустыня, по которой я мчалась, служит суровым напоминанием о том, где я окажусь, если всё же рискну совершить побег.

Я в полной заднице.

Сумка, всё еще плотно прижатая к груди, кажется тяжелее прежнего, несмотря на свое скромное содержимое. Медленно снимаю её и бросаю на туалетный столик. Случайно ловлю свое отражение и едва не содрогаюсь. Выгляжу я так же скверно, как и чувствую себя. Обычно смуглая кожа побледнела, а под глазами залегли глубокие лиловые тени. Моя рабочая одежда тоже видела лучшие времена. Белая блузка, которую я надела лишь утром, теперь вся в пятнах грязи и песке, а подол и вовсе разорван, что ужасно меня злит.

Машинально принимаюсь приводить себя в порядок, по достоинству оценив огромную отдельно стоящую ванну. Не представляю, во сколько нас должны кормить. Я не заметила ни единого хронометра ни в Межмирье, ни в этом проклятом месте — как бы оно, черт возьми, ни называлось. Наконец, вымыв песок из волос, я заглядываю в гардероб, который чудесным образом возник в комнате, стоило мне выйти из ванной. Он до отказа забит нарядами. От облегающих блестящих трико телесного цвета, почти не оставляющих простора для воображения, до пышных бальных платьев с кринолинами. Я плотнее кутаюсь в полотенце, перебирая всё это великолепие. Неужели они всерьез ждут, что я наряжусь, как один из тех клоунов?

Дверь спальни резко распахивается, заставляя меня вздрогнуть. Я отпрыгиваю от гардероба и бросаюсь к сумке, всё еще покоящейся на туалетном столике. Мои глаза расширяются от ужаса, когда в комнату ступает одна из тех зеленых чешуйчатых тварей, что пытались меня убить.

В отчаянной попытке нащупать в сумке кол я не замечаю, как полотенце бесцеремонно падает на пол, оставляя меня обнаженной и уязвимой. Длинные влажные волосы липнут к коже; я резко оборачиваюсь и угрожающе выставляю оружие перед собой. К моему удивлению, существо в шоке вскидывает руки, закрывая ими глаза.

— Не подходи! — кричу я, направляя острие прямо ей в лицо.

— Мне так жаль, мисс! Господин Нокс сказал, что вы уже будете одеты. Я могу зайти позже!

Не знаю, чего именно я ожидала, но уж точно не такого мягкого женского голоса.

— Ты умеешь говорить? — Твари, встреченные мной в пустыне, были отнюдь не так гостеприимны, но эта, похоже, куда больше обеспокоена моей наготой, нежели тем, что я угрожаю ей колом.

— Да, мисс, я не такая, как Бешеные. Я — нечто иное.

Сжимаю кол крепче.

— С чего бы мне тебе верить?

— Прошу вас, мисс, я здесь, чтобы помочь вам собраться на приветственный ужин. Меня прислал Господин Нокс.

О. Так она с ним заодно.

Внутри вновь развернулась нешуточная борьба с самой собой. Как вообще такое возможно — я просто знаю, что могу ему доверять, и что он, по сути, моя единственная спасительная соломинка? В этом проклятом месте не осталось ни капли здравого смысла.

И она что, только что назвала тех тварей Бешеными?

— Ладно, сейчас я… подниму полотенце. Но только дернись и ты труп, усекла? — Я увидела, как существо лихорадочно кивает, всё так же пряча глаза за ладонями. Поспешно прикрываюсь, ни на секунду не выпуская её из виду.

Откуда мне знать, действительно ли её прислал Нокс? Всё это может оказаться искусно расставленной ловушкой. По правде говоря, я ничуть не удивлюсь, если она вцепится мне в яремную вену3 в тот самый миг, когда я опущу кол.

— Можешь убрать руки. Я оделась.

На мгновение она замирает в нерешительности. Легкая дрожь в её руках, когда она открывает лицо, подсказывает мне, что, возможно, она и впрямь не похожа на остальных. Её черты всё так же искажены и покрыты чешуей, но в пугающе алых глазах теплятся эмоции и сама жизнь. Она выглядит искренне напуганной. В этот миг я ощутила крохотный укол совести.

— Мисс, простите, что напугала вас. Господин Нокс велел мне помочь вам…

— Одеть меня к ужину, верно? — спрашиваю я чуть мягче, чем прежде. Кажется, она немного расслабляется: её плечи опускаются, а на лице проступает робкая улыбка. Довольно странное зрелище.

— Господин сказал, что вы, скорее всего, не знаете, с чего начать. — Я наблюдала, как она осторожно приближается к гардеробу, словно боясь, что резкие движения могут меня спугнуть. Она достала шелковый халат того же нежно-голубого оттенка, что и постельное белье. На нем нет никаких узоров. Да они и ни к чему. Единственным украшением служат рукава, отделанные замысловатым лабиринтом белого кружева.

— К слову, меня зовут Бетти.

Она распахивает передо мной халат, пряча за ним лицо. Я грациозно скольжу в него, наслаждаясь прикосновением нежной ткани к коже. Материал просто невероятен — как и всё в этом месте.

— Ну что, закончим приготовления? — спрашивает Бетти. — Господин Нокс не отличается особым терпением.

Полагаю, у меня нет иного выбора, кроме как довериться ей.

— Господин Нокс, видимо, считает, что весь мир и расписание каждого должны вращаться исключительно вокруг него… — Мой тон так и сочится сарказмом, что, к счастью, кажется ей забавным.

Её смех звучит хрипло, словно она выкуривает по сорок сигарет в день.

— Он бывает немного избалован. Но так уж выходит, когда ты — последний оставшийся наследник одного из Пятёрки Великих. — Она подводит меня к туалетному столику и твердо нажимает на плечи, заставляя сесть.

— Так он у нас кто? Принц? Черт, так вот почему моя комната похожа на влажные фантазии Золушки? — фыркаю я.

Я замечаю, как лицо Бетти приобретает странный теплый оттенок зеленого. Она что, краснеет?

— Комната создается с учетом индивидуальных особенностей каждого. Магия этого места никогда не лжет. Она воплощает ваши самые сокровенные желания.

Теперь настал мой черед краснеть.

— О. Понятно, — смущенно бормочу я, пока она принимается расчесывать мне волосы.

— Не волнуйтесь, я никому не скажу, что истребительница вампиров питает слабость к спальням принцесс, — поддразнивает она.

— Я не истребительница вампиров, — сухо констатирую я.

— Ну конечно, а зачем бы еще вам приносить с собой колья? — Она кивнула в сторону окна и раскинувшейся за ним бескрайней пустыни. — Мы все видели, как вы убили там одного из Бешеных. Это не так-то просто. Должно быть, вы отлично обучены.

Я готова сгореть от смущения. За моей спиной не было никакой подготовки — лишь жажда кровной мести.

— Ты сейчас серьезно?! Нокс, у нее в сумке колья. Она представляет угрозу для всех нас, а ты просто взял и позволил ей участвовать в испытаниях? — Селеста горько смеется. — Теперь официально: ты окончательно спятил!

​Мой кулак с силой обрушивается на стол. Дерево стонет, прежде чем расколоться надвое. Может, Селеста и права. Возможно, я сошел с ума. По крайней мере, ощущения именно такие. Мой разум застрял в бесконечном цикле: «защищать, защищать, защищать». Внутренности горят неутолимой жаждой к ней. Я хочу — нет, мне необходимо — быть рядом с ней. Я хочу забраться ей под кожу, но даже это, думаю, не утолит ту жажду, которую она во мне разожгла.

​Я всегда безупречно контролирую свои желания, но это гораздо хуже жажды крови. Сейчас я балансирую на лезвии ножа. Мысли о том, чтобы защитить ее, трахнуть ее и сделать своей, поглощают меня до головокружения. Мне нужно увести ее отсюда. Она не может здесь остаться. Я могу жить без нее. Я должен, потому что ее присутствие здесь способно разрушить пять сотен лет правил и договоров. И если кто-нибудь хотя бы пальцем ее тронет, я, блять, сверну им шеи и сам сожгу их на костре.

​Глухая боль пульсирует за моими ребрами, вырывая меня из кровожадных мыслей. Болит там, где должно быть мое сердце — если бы оно у меня было. Я не чувствовал ничего подобного с тех самых пор, как обратился. Мне потребовалась каждая чертова унция сил, чтобы выдержать ту речь и не заявить на нее права прямо там, на глазах у всех.

​Мне нужно взять себя в руки. Великие скоро прибудут и я могу лишь представить, что они сделают, если узнают, что сюда только что заявилась моя пара.

​Моя, мать ее, истребляющая вампиров пара.

​Великие уже почти столетие ищут повод меня шантажировать. Я содрогаюсь от мысли обо всех способах, которыми они могут попытаться использовать ее, чтобы заставить меня делать то, что им нужно. Магия в нашем королевстве почти мертва. Я подошел слишком близко к тому, чтобы похоронить ее навсегда, а теперь мои планы рушатся.

​— Мне нужна кровь, — приказываю я Селесте, не отрывая взгляда от разбитых щепок темного дерева, усеявших черный мраморный пол. У меня кружится голова, словно всю мою жизненную силу высосала раздражающая брюнетка со смертью во взгляде.

​Почему мне так паршиво?

​— Нокс, поговори со мной. Зачем ты на самом деле это делаешь?

​Вопросы, вопросы, вопросы. Как же я, блять, ненавижу вопросы.

​— Ты оглохла? Мне. Нужна. Кровь. — Я выговариваю каждый чертов слог, чтобы до нее дошло.

​— Ты ничего не получишь, если продолжишь так со мной разговаривать, — шипит она. — Приведи Бешеного. Я тебе не рабыня.

​Когда я наконец смотрю на своего бывшего Фамильяра, мои челюсти сводит от напряжения. В ее широко распахнутых гранатовых глазах мелькает тревога.

​— Нет, ты не рабыня. Но ты мне и не ровня. Достань мне гребаной крови, пока я не показал тебе, как выглядит настоящий безумец.

​Угроза абсолютно пустая. С каждой секундой меня покидает все больше энергии и разгром этого стола делу не помог.

​Эта девчонка — какой-то энергетический демон?

​От этой мысли моя кровь леденеет. Все это должно быть какой-то нелепой, блять, космической шуткой.

​Защищать, защищать, защищать.

​Я не слышал, как Селеста позвала Бешеных и не помню, как опустился в огромное кресло, чтобы перевести дух. Моя голова слишком забита ею. Тем, как ударил мне в голову этот дурманящий аромат черных гранатов и тем, как восхитительно дико она выглядела, когда мчалась на байке Бешеного через Межмирье.

​Кровь полилась мне в горло. Ее тепло прогнало пронизывающий меня холод.

​— Нокс, скажи мне, что происходит, прошу тебя! Пожалуйста!

​Я ненавижу мольбы. Ненавижу их даже больше, чем Великих. Селесте ли не знать, что умолять не стоит. Я лениво открываю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Когда-то я считал ее самой красивой женщиной из всех, кого мне доводилось видеть. А теперь я не чувствую ровным счетом ничего. Ее затмила варварка блеском смерти в глазах с, которая сегодня ночью перевернула мой мир с ног на голову.

​— Если ты мне расскажешь, я смогу тебе помочь. Если нет, то у меня не останется иного выбора, кроме как отправить тебя домой.

​Вспышка страха вернула меня к жизни.

​Я не могу оставить ее здесь без защиты.

​Она не сможет сбежать обратно в мир людей.

​Из Межмирья не выбраться.

​Кроме того, все это забытое богом королевство дает сбои все чаще и чаще с тех пор, как магия начала угасать. Она может затеряться в бесконечной пустыне и просто перестать существовать.

​Я не хочу, чтобы меня это волновало. Все, чего я хочу — это смотреть, как умирает магия этого мира, утягивая за собой Великих. Все мы погибнем, как и наше королевство. А я так близок к достижению своей цели. Но, похоже, выбора у меня нет. Я крайне мало знаю об узах пары, поскольку для нашего вида они — огромная редкость, а я никогда не утруждал себя тем, чтобы копнуть глубже. Однако чутье подсказывает мне, что ни один из этих симптомов не отступит, пока она жива.

​— Ты не можешь отправить меня домой, — бормочу я, забирая кубок со свежей кровью из ее рук и жадно делая еще несколько глотков.

​— Почему нет? Ты же явно болен…

​— Я не болен. Вампиры не болеют, — усмехаюсь я. — Сколько тебе сейчас лет? Восемьдесят пять? И ты до сих пор это не запомнила?

​— Отлично. Храни секреты. Но ты знаешь не хуже моего: Великие почуют, что бы с тобой ни происходило. — Выражение лица Селесты становится ледяным, пока она возвышается надо мной, скрестив руки на груди. — У тебя есть час до ужина. На твоем месте я бы взяла себя в руки. — Не сказав больше ни слова, она оставила меня одного в комнате наедине с моим жалким, помешавшимся разумом.

​Защищать, защищать, защищать.

​Я со стоном сжал переносицу. Я знаю, что должен сделать. Девчонка станет моим Фамильяром. Единственный выход из Межмирья ведет вниз, в холодные глубины нашего плотоядного королевства.

​А единственный выход из этого королевства лежит через магию, которая стремительно умирает.

Пиздец.

Время здесь течет иначе.

​Кажется, я целую вечность сидела за туалетным столиком, наблюдая, как Бетти творит чудеса с моими непокорными волосами. Я позволила ей трудиться в тишине, пока мой разум был одержим им. Глупые, влюбленные мысли, которые никак не могут исчезнуть, сколько бы раз я ни пыталась вытеснить их желанием вонзить в него кол.

​Кажется, я окончательно сошла с ума.

​Бетти оставила меня одеваться, как только осталась довольна моей внешностью. Врать не стану — она отлично поработала. Мешки под глазами исчезли под слоем тонального крема, густого, словно цемент. Соблазнительные розовые румяна придали щекам румянец, а дымчатая черная сурьма очертила глаза. Слегка чересчур драматично на мой вкус, но, похоже, здесь это главное правило выживания.

​С тех пор как она ушла, я так и не смогла сдвинуться с места. Вместо этого я сидела и смотрела на себя, игнорируя сосущее чувство пустоты, поселившееся в груди. Поначалу это походило на учащенное сердцебиение, что вполне естественно, учитывая, что я застряла посреди пустыни в странном отеле, потакающем фантазиям. Но теперь оно исказилось, превратившись в глубокую, почти болезненную тоску.

Мне почти больно.

​Дверь в мою комнату резко распахивается, вырывая меня из пучины страданий. Я хватаю кол, лежащий на расстоянии вытянутой руки, и направляю его на незваного гостя.

​Тепло мгновенно покидает комнату. Нокс в своем строгом костюме и начищенных туфлях — само воплощение полуночи. Он словно затмевает собой всё пространство. Мое сердце бешено колотится, пока я оглядываю комнату в поисках выхода, но здесь лишь одна дверь — та самая, через которую он только что вошел. Грим исчез с его лица, обнажив безупречно бледную кожу, сотканную из резких черт и высокомерия.

​— Ты не спишь, — сухо бросает он, пока его киношно-красные глаза скользят по моему телу.

​Я невольно ежусь под этим взглядом.

— Еще бы, — огрызаюсь я и костяшки моих пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю кол.

​— Ты собиралась так долго, что я решил, будто ты уснула. — Его взгляд вспыхивает, останавливаясь на колу. Я сжимаю оружие еще крепче.

​Нокс издает невеселый смешок, но глаза остаются неподвижны. Он прячет руки в карманы и сокращает расстояние между нами, теснит меня от туалетного столика к кровати.

— Осторожнее. Я люблю вызовы, но даже у меня есть предел. Особенно, когда дело доходит до вопиющего неуважения.

​Чем ближе он подходит, тем сильнее воздух между нашими телами искрится от электрического напряжения. Глухая пустота внутри меня исчезает, сменяясь бурлящим потоком энергии.

​Я облегченно выдыхаю. Туман в голове рассеился, стоило мне вдохнуть его густой мускусный аромат. Он пахнет полуночью и кровью.

​К моему удивлению, он тоже издает вздох облегчения.

​Он тоже чувствовал эту пустоту?

​Мне не нравится мысль о том, что ему было больно.

​Очнись! Только стокгольмского синдрома тебе сейчас не хватало.

​— Ты держишь меня здесь против моей воли. С чего бы мне относиться к тебе иначе? — Мое сердце неистово, бешено бьется, но вовсе не от страха.

— Фамильяры должны быть благодарны. Каждый раз, когда мы прорываемся на поверхность, избирается лишь горстка. Но судя по тому, как твоя кровь смердит страхом и ненавистью к себе, мне следовало не глядя бросить тебя Бешеным. — Он прервал эту безумную игру в гляделки, чтобы смахнуть с пиджака невидимую пылинку.

​— У меня нет никакой «ненависти к себе». — Я передразниваю его тон, как только могу. Знаю, это по-детски, но его замечание задело меня за живое.

​— О, я тебя умоляю, — усмехается он. — У меня были сотни лет, чтобы научиться распознавать омерзительный запах ненависти к себе.

​— Тогда почему бы не отдать меня Бешеным? Зачем подвергать меня пытке и дальше слушать твой высокомерный голос?

​Его глаза темнеют на тон, когда я упоминаю Бешеных. Но эта перемена исчезает так же быстро, как и появилась; вместо этого он делает нечто ужасное… он улыбается.

​— А знаешь почему?

​— Ах да, потому что я твоя пара или типа того? Ты, кстати, так и не объяснил, что это, блять, значит. — Этот мужчина просто невероятно выбешивает.

​— Ах, тогда бы я слишком быстро раскрыл все карты, милая. — Он делает еще один шаг вперед, увлекая меня своей тьмой.

​Руки шарят позади в поисках спасительной спинки кровати. Я отклоняюсь назад, чтобы увеличить дистанцию, но от этого его улыбка, кажется, стала лишь шире. Он наслаждается, видя меня такой. Хрупкой, беззащитной, загнанной в ловушку.

​— Ты ненормальный. — Костяшки моих пальцев белеют от того, как сильно я вцепляюсь в дерево.

​Нокс усмехается, на этот раз с искренним весельем и его взгляд скользит к моим губам. — Ты даже не представляешь насколько. Давай прибережем грязные разговорчики на время после ужина, хорошо?

​Дыхание перехватывает. Все, чего я хочу — это выпрыгнуть в окно за спиной, но мое тело — предательская шлюха и у него совсем другие планы.

​— Я не собираюсь ужинать с тобой, и никакого «после» не будет. — В моем голосе нет ни капли уверенности в собственных словах.

​— Ты будешь ужинать со мной через час. Нам нужно обсудить твое обучение. И да, «после» будет. Парной связи не нравится то, что мы так долго находимся врозь.

​Мои глаза расширились от ужаса, отчего он только шире улыбнулся. На его правой щеке появилась ямочка.

​— Ты не останешься в этой комнате. — От одной этой мысли между ног собирается жар. Его глаза темнеют настолько, что кажутся почти черными. Он хватает меня за подбородок и притягивает к себе так близко, что я чувствую металлический привкус его дыхания. Свежая кровь. Он недавно питался. Словно услышав мои мысли, он сильно вонзает пальцы в мою кожу, настолько, чтобы оставить синяк.

​— Если ты не придешь на этот ужин, я закину тебя на плечо и принесу туда сам. Никто во всем этом блядском королевстве не должен знать, кто ты для меня, усекла? Для всех остальных ты — безмозглая смертная, готовая отдать левую руку, лишь бы поклоняться мне всеми возможными для Фамильяра способами.

​Мне следовало бы отбиваться. Следовало бы брыкаться, кричать и выброситься из окна, чтобы спастись. Но я подаюсь навстречу его прикосновению — собственнический тон ослабляет мою решимость. Его тело вплотную прижимается к моему, пока он удерживает меня за челюсть. Он наклоняется, вдыхая аромат кожи на моей шее и запрокидывая мою голову назад. Зубы нежно скользят по моей коже.

​Мое собственное тело обращается в пылающий ад ради этого… мужчины… этого монстра.

​— Если хоть кто-нибудь здесь узнает, кто ты такая, ты умрешь. Так что играй свою гребаную роль в этих отношениях и притворись, что ты здесь по тем же причинам, что и все остальные. — Он отпускает меня, практически отталкивая прочь и это отвержение ощущается так, словно на меня вылили ведро ледяной воды.

​— Я не буду с тобой ужинать. — Мой голос срывается на придыхание, пока я прижимаю руку к бешено колотящемуся сердцу.

​— Тогда, полагаю, ты останешься голодной. — Его взгляд снова скользит по мне. — Надень что-нибудь красивое, белый цвет смотрится на тебе ужасно.

​Я бросаю взгляд на свою рабочую блузку.

— Белый, серьезно? А, может, та грязь, что осталась после того, как меня таскали снаружи ваши твари?!

​— Ношение белого здесь означает нечто совершенно иное и это не то, что должен носить Фамильяр. Или ты хочешь сказать мне, что чиста и я должен выставить тебя напоказ, как золотой трофей? — Нокс ухмыляется и эта дурацкая ямочка появляется снова.

​Что он имеет в виду под чиста? Ох…

​Я ни секунды не раздумывая, бросаюсь к прикроватной тумбочке, чтобы схватить канделябр и швырнуть в него. Разумеется, я промахиваюсь и канделябр с бесполезным лязгом падает на пол рядом с ним, но его глаза всё равно вспыхивают от веселья.

​Я ненавижу этого мужчину.

​— Уже вижу: из тебя выйдет превосходный Фамильяр. — Его улыбка становится еще шире.

​— Пошел к черту. — Я скрежещу зубами, слыша его низкий смех.

​— О, милая, оглянись по сторонам. Это ведь ты уже в Аду.

Слова Нокса еще долго звенели в ушах после его ухода. Несмотря на всю показную напыщенность, в его глазах на мгновение промелькнуло беспокойство, когда он упомянул, что меня убьют, едва узнав, что я — его пара. А от мертвецов в мести толку мало. Значит, придется прислушаться к его совету. Я дам ему то, чего он хочет, и притворюсь той самой безмозглой дурочкой-фамильяром, которая ему так нужна.

​Ничто и никто не помешает мне отыскать убийцу матери и вывести на чистую воду каждого из этих кровососов, обнажив их истинную монструозную сущность. Отныне я — истребительница под прикрытием.

​Подол моего непомерно пышного изумрудно-зеленого платья задевает стены коридора, а мягкая тафта4 ласкает кожу. Быстро иду по бесконечным переходам отеля в полном одиночестве, пытаясь отыскать столовую. Разумеется, Нокс и не подумал объяснить, где она находится. Очередная уловка, чтобы позлить меня. Он обожает игры и, признаться, это скорее будоражит, чем пугает.

Я плутала по тускло освещенным залам целую вечность. Стоило повернуть за угол, как впереди вырастал ровно такой же коридор, по которому я только что шла. Лишь когда я в третий раз прошла мимо портрета высокомерной дамы, до меня дошло: я хожу кругами.

​Стараясь не поддаваться раздражению, замираю и прислоняюсь к стене напротив картины. Несколько глубоких вдохов в абсолютной тишине. Открываю глаза… и на месте портрета появляется дверь.

​Я поворачиваю ручку и толкаю створку сильнее, чем планировала. Она с грохотом бьется о стену, пронзая тишину.

​— Я тоже люблю эффектные появления, но постарайся впредь не оставлять за собой сколы и вмятины, — низкий голос Нокса вибрирует во мне, вызывая на руках армию мурашек.

​— Я думала, это приветственный ужин для всех. Где остальные? — спрашиваю я, медленно закрывая дверь.

​— Перенес на завтра. После нашего недавнего разговора я решил, что нам стоит сперва узнать друг друга поближе.

​Киваю, стараясь скрыть разочарование.

​Столовая оказывается меньше, чем я себе представляла — почти камерная. В центре кирпичной кладки камина уютно потрескивает пламя. Мягкое янтарное сияние подсвечивает мужской профиль, делая черты лица резче, хищнее и властнее.

​В этом свете он невероятно красив. Всё в нем притягивает, манит, ослепляет.

​Идеальный хищник.

​Губы Нокса кривятся в обезоруживающей полуулыбке, пока взгляд жадно пожирает каждый дюйм моего тела. Внутри всё вспыхивает от этого вожделения, мерцающего в его глазах.

​— Сядь.

​Ближайший к нему стул сам собой выезжает из-под стола. Я замечаю, что приборы накрыты лишь для одного. Похоже, сейчас я воочию увижу, чем он на самом деле питается.

​Эта мысль поднимает на поверхность новую волну страха и я вспоминаю, как здесь оказалась: меня похитили вампиры, удерживая против воли в неведомом мире. Но всё же связь между нами сладостно вибрирует. Словно мне здесь и место. Я правда пытаюсь подавить это чувство, но тщетно.

​— Я не собака, — огрызаюсь я, не двигаясь с места.

​Он склоняет голову набок. Напряжение между нами становится почти осязаемым, упоительно-острым.

​— Ты права. Дворняжки и то воспитаннее тебя, — он вздыхает и на смену азарту приходит скучающее выражение. — Если не сядешь сама, я тебя заставлю. Обычно я не злоупотребляю внушением, но для тебя с удовольствием сделаю исключение.

​Внушением? Не успела я нахмуриться, как его глаза вспыхивают, превращаясь в глубокий водоворот мерцающего алого пламени.

​— Сядь.

​Голос эхом отдается в голове, нежно касаясь сознания. Мое тело же откликается с пугающей готовностью.

​Ноги несут меня к столу сами собой, вопреки воле. Напоминаю себе, что как бы чертовски хорош ни был Нокс, мне нужно бежать от него за тысячи миль — едва только удастся вырваться. Он отпускает мой разум лишь тогда, когда я оказываюсь в резном деревянном кресле. Я бессильно склоняюсь вперед, упираясь руками в стол и пережидая накатившую волну тошноты.

​— Я думал, ты лучше контролируешь свой разум, учитывая твое упрямство. Жалкое зрелище.

​Я уставляюсь в изящную тарелку перед собой — белоснежно-белую с золотой каймой. Она выглядит новенькой, будто к ней еще ни разу не прикасались.

​— Что это было? — спрашиваю я, едва переводя дыхание.

​— Я подчинил тебя своей воле. И я предупреждал, — слышу щелчок его пальцев, и дверь мгновенно распахивается.

​— Ты не имел права, — бормочу, всё еще ощущая на себе последствия его магии.

​— Выпрямись, если не хочешь, чтобы волосы плавали в супе.

​Послушно выпрямляюсь, потому что больше не хочу испытать на себе это внушение.

​Передо мной ставят тарелку, до краев наполненную аппетитным томатным супом. Я никогда в жизни не чувствовала ничего вкуснее. Жадно вдыхаю аромат, пока в животе мучительно урчит. Я готова на что угодно поспорить — на вкус он еще лучше. Не помню, когда ела в последний раз, ведь в этом месте время утратило смысл.

​Поднимаю взгляд и вижу, что он уже не сводит с меня глаз.

— Оно не отравлено. Ешь.

​Ему не пришлось повторять это дважды. Я настолько голодна, что, вероятно, съела бы этот суп, даже если бы он действительно был отравлен.

​С первой же ложкой мои вкусовые рецепторы буквально взрываются. Требуется вся моя сила воли, чтобы не поднять миску и не выпить всё содержимое залпом. Нокс наблюдает за мной с пристальным интересом, но, как ни странно, я не чувствую себя неловко или стесненно, поедая в его присутствии. Это кажется естественным. Словно что-то такое, что мы делали тысячи раз прежде. Он подождал, пока я закончу, прежде чем снова заговорить.

​— У тебя, должно быть, миллион вопросов, — говорит он, поднося к своим губам бокал красного вина.

​— Да. — Мой ответ звучит слишком уж нетерпеливо.

​— Я позволю тебе задать три.

​Я демонстративно закатываю свои глаза.

​Он продолжил:

— И еще три завтра за ужином.

Естественно, здесь не обошлось без подвоха.

​— Почему ты так настаиваешь на том, чтобы ужинать со мной, если ты на самом деле ничего не ешь?

​Он широко усмехается мне, откидываясь на спинку своего стула и покачивая вино в бокале против часовой стрелки.

— Это был твой первый вопрос.

​Невыносимый мужлан.

​Я открыла было свой рот, чтобы возразить, но я уже не доверяю себе и боюсь, что вырвется еще один случайный вопрос, поэтому снова плотно смыкаю свои губы.

​— Я настаиваю на совместных ужинах, потому что хочу быть спокоен, что о тебе позаботились. — Он отводит свой взгляд от меня, словно слегка смущен этим признанием.

​Узы между нами гудят в ином тембре. Обо мне никогда раньше не заботились. Я живу одна с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет.

​Перед глазами внезапно проносится видение будущего, которого я, сама того не зная, желала. Нокс и я сидим вместе на диване в моей уютной квартире: мы смеемся и смотрим фильмы. Да просто счастливы вместе.

​Я мысленно встряхнулась. Должно быть, это связь играет со мной злую шутку.

​— И я ем. — Его зубы блестят, когда он подносит бокал к своим губам и делает большой глоток.

​Томатный суп внутри меня мгновенно грозит попроситься наружу.

​Я смотрю куда угодно, только не на него, стараясь разобраться во всех своих эмоциях, чтобы я могла задать действительно важный вопрос. Мне нужно быть умнее и хитрее. Никакой неопределенности, иначе я не получу того ответа, который мне нужен. Это если он вообще скажет мне правду. Так как я ничего знаю, всё может оказаться полнейшим бредом. Так что вопросы должны быть прямыми, чтобы он не смог ответить загадками.

​— Что такое Фамильяр, если точнее?

​Его брови хмурятся в раздумье. Я готовлюсь услышать ту самую часть про живой мешок с кровью…

​— Фамильяр — это своего рода спутник. Ты служишь мне и беспрекословно выполняешь мои приказы, а взамен я дарую тебе крупицу силы. Это происходит в ходе очень долгой и скучной церемонии установления связи, но самая важная часть заключается в том, что обе стороны должны дать на это свое согласие, иначе заклинание просто не сработает.

​Впервые за долгое время я лишилась дара речи.

Зачем ему нужно, чтобы я стала Фамильяром? И какое отношение это имеет к тому, что я — его пара?

​— Что случится, если я не дам своего согласия? Я буду свободна? — спрашиваю я и тут же осознаю, что я только что истратила свой последний вопрос.

​— Ты уже магически обязана завершить обучение. Если ты не дашь согласия мне, тогда ты просто перейдешь к другому члену Пятерки Великих. Магия не допустит иного пути. Ты умрешь, если ты этого не сделаешь. — Он пренебрежительно машет своей рукой, словно моя жизнь совершенно ничего не значит. Будто ему всё равно, что именно я выберу.

​— Что ты имеешь в виду под тем, что я обязана завершить обучение? Это же не добровольно! Я не согласна…

​Он поднимает свою руку, заставляя меня замолчать.

​— Твоя душа согласилась в тот самый миг, когда ты шагнула за тот занавес в цирке. Ты задала четыре вопроса. Я больше не буду отвечать. — Его глаза становятся на тон темнее, пока он делает еще один глоток из бокала, но я не боюсь его.

​— Значит, я либо должна пройти обучение, либо умереть? И я должна хранить в секрете тот факт, что я твоя пара, иначе смерть?

​Он вздыхает и поднимается со своего места.

— Из Межмирья нет иного выхода, кроме как пройти через обучение. Если другие вампиры узнают, что ты моя пара, ты труп. Какую часть из этого ты не понимаешь? Ты должна сделать это, если ты хочешь жить.

​Он прав. У меня нет выбора.

​— Тогда, я полагаю, ужин окончен. Спасибо за суп. Я отправлюсь обратно в свою комнату прямо сейчас. — Мне нужно пространство, чтобы подумать. Я встаю со своего места, избегая его взгляда, пока направляюсь к двери.

​— Погоди, — окликает он меня. — Ты хотела сказать «в нашу комнату»?

​Я прищуриваюсь в ответ. Он сокращает расстояние между нами, протягивая руку и выискивает на моем лице какую-то реакцию. Полагаю, сейчас у меня тоже нет выбора. Он был прав насчет того, что узы не любят, когда мы находимся врозь слишком долго. Не ответив, я прохожу мимо него и выхожу за дверь в коридор.

​Я позволяю ему идти впереди и он ведет меня гораздо меньшее расстояние, чем то, что я прошла до этого самостоятельно. Похоже, отель больше не хочет играть со мной в свои игры. Когда Нокс и я доходим до моей комнаты, то неловко стоим бок о бок, молча глядя на дверь.

​Может быть, он в таком же замешательстве, как и я?

​В один момент он флиртует, а в следующий — язвит и грубит. Нахождение рядом с ним похоже на резкий удар хлыстом. Никогда не знаешь, какая его сторона достанется: тот, кто крепко держал меня за лицо и вел себя так, словно я была его собственностью или тот, кому безразлично, буду я жить или же я умру.

​Нокс наконец толкает дверь. Моя уютная спальня сменилась просторной гостиной с двумя дверями по обе стороны. Бескрайняя пустыня всё так же видна сквозь стеклянную стену от пола до потолка. В центре стоит большой шезлонг и маленький журнальный столик, окруженный мраморными колоннами, украшенными букетами цветов. Картина с изображением озера, которое кажется мне смутно знакомым, украшает соседнюю стену.

​Мы входим вместе, оба изучая новое пространство и игнорируя ток, пробегающий между нами.

​Он открывает дверь слева, за которой оказывается моя прежняя комната.

​— Я буду здесь, если боль станет слишком сильной. — Он жестом указывает на гостиную, а затем сжимает свои руки в кулаки, пряча их в карманы.

​— Не станет. — Мой голос звучит совсем неубедительно.

​Прежде чем я успею выставить себя еще большей идиоткой, прохожу мимо него в свою спальню и с грохотом закрываю за собой дверь.

​Надеюсь, это даст ему понять, что я ненавижу это всё так же сильно, как и он сам.

Внутри я сплошной комок нервов. Но снаружи безупречно играю роль избалованного принца. Я картинно развалился в первом ряду арены, нацепив на лицо маску абсолютной скуки. Селеста, как всегда, сидит рядом со мной. Моя бывшая любовница и преданный экс-Фамильяр наблюдает за нынешними претендентами сверлящими, колючими глазами. Великие еще не появились. Они редко удостаивают испытания своим присутствием на столь раннем этапе, но это ничуть не усмиряет тревогу, ледяными тисками сжимающую мои внутренности.

​Я не присутствовал на первом этапе испытаний уже почти семьдесят лет. Мне всегда удавалось увильнуть от этого тем или иным способом. Но в этот раз я рад, что остался. Если я скроюсь под землей, то не смогу её защитить.

​Её, её, её…

​Я, блять, только о ней и думаю.

​Чертовски утомительно противиться связи.

​Пока первый претендент занимает свое место на стартовом помосте, мои мысли возвращаются к Даниэлле и к тому, какой она была на вкус прошлой ночью. Её восхитительная разрядка превратила меня в задыхающегося идиота. Я до дури жаждал похоронить себя глубоко внутри неё. Прошлая ночь стала истинной проверкой того, сколько во мне осталось гребаной выдержки. Сделать её своей было бы так легко… Её тело извивалось подо мной, отчаянно моля о большем. Я готов поклясться, что её губы шептали моё имя.

​Но она меня ненавидит.

​Она смотрит на меня с другого конца арены так, будто я монстр, планирующий выпить её кровь в тот самый миг, когда она будет меньше всего этого ждать.

​Глупо желать ей нравиться.

​Трибуны шатра взрываются восторженными криками зрителей. Мое внимание возвращается к претендентке, успешно преодолевшей первое огненное кольцо. Её тугие угольно-черные кудри подпрыгивают в такт движениям, а облегающее блестящее трико выгодно подчеркивает роскошное тело.

​И всё же я не чувствую ровным счетом ничего. Ни похоти, ни желания. Ни единой капли интереса. Внутри меня — лишь полная пустота.

​Мне было бы абсолютно плевать, сорвись она прямо сейчас с каната на острые шипы внизу.

​Потому что это не она.

Мне не нравится, что я не вижу происходящего за занавесом. Всё, что я слышу — это изумленные ахи и резкие взрывы аплодисментов. Невозможно предугадать, что на самом деле ждет по ту сторону.

​Липкий страх обвивается вокруг меня всё туже после каждого названного имени. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Едва уловимый скрип резинового комбинезона, который Бетти помогла мне выбрать — единственный звук, нарушающий тишину за кулисами. Мне хочется представить, что я воплощаю в жизнь свою фантазию о Женщине-кошке, но это еще только предстоит выяснить.

​Остальные Фамильяры, выстроившиеся в очередь, почти со мной не разговаривают. Я пыталась завязать беседу с каждым из них, чтобы понять, как устроены чары, которые наложили вампиры. Но они все слишком сосредоточены на том, что ждет их впереди.

​— Ладно, ты следующий, — произносит Бешеный своим низким, скрипучим голосом мужчине передо мной.

​Потенциальный Фамильяр с короткими, торчащими ежиком черными волосами и добрыми глазами — тот самый, что последний час подпрыгивал на пятках и выполнял кроссфит-упражнения — поворачивается и одаряет меня глуповатой улыбкой. Укол вины завязывает мой желудок в тугой узел. Я не знаю его, но всё же чувствую личную ответственность за его жизнь. Черт возьми, не думаю, что я сама вообще выживу. Но если я выживу, а он нет, то его лицо, вероятно, будет преследовать меня вечность.

​Его усмешка сменяется замешательством, когда он пытается прочесть выражение моего лица. Дерьмо, я же должна вести себя как зачарованная, под стать остальным. Я натягиваю на лицо улыбку и изображаю восторг, но не уверена, что он на это купился.

​— Удачи там. — Мой голос звучит механически. Мне нужно взять себя в руки. — Хотя, я не думаю, что она тебе понадобится. Ты, похоже, в отличной форме.

​Почему я не могу перестать болтать? Теперь я выгляжу чересчур воодушевленной. Его растерянное выражение лица сменяется чем-то куда более мрачным.

​— За кого из них ты соревнуешься? — Его голос холоднее льда, пока взгляд скользит по моему телу.

​Пульс едва заметно учащается и я вспоминаю то, что Нокс говорил мне о моей крови.

​— За Нокса. — Я сохраняю дружелюбный тон.

​Что касается всех остальных в этом месте, я — лишь глупая смертная, жаждущая забраться к Ноксу в штаны. И уж точно не журналистка и охотница на вампиров, одержимая жаждой мести.

​— Я тоже. — Он приподнимает бровь и всё его внимание сосредотачивается на мне.

​— Ох.

​Давай же, Дэнни, думай!

​— Что ж, я уверена, они все возьмут по несколько Фамильяров! Нам обоим хватит места. — Я игриво хлопаю его по огромной мускулистой руке, нервно посмеиваясь.

— Гарретт, на выход, — нетерпеливо прохрипел Бешеный, роняя вязкую слюну на свой клоунский наряд.

​Мерзкие создания.

​Гарретт бросает на меня последний оценивающий взгляд, прежде чем скрыться за занавесом. Меня захлестнула неподдельная тревога, но я наконец выдохнула, когда он ушёл.

​Теперь я стою первой в очереди. Не вижу, что происходит там, за ширмой, но слышу изумленные вздохи и смех толпы. Похоже, Гарретт отлично справляется и разжигает аппетит публики, что мне совсем не на руку. После него будет трудно произвести впечатление. И то, что Нокс — моя пара, вовсе не означает, что он не передумает и не решит, что Гарретт нравится ему больше.

​Кровь закипает в жилах от этой мысли.

​Чертовы узы…

​Неужели я и впрямь собираюсь бороться за его расположение? Похоже на то. Но как мне устроить шоу эффектнее, чем у Гарретта? Этот парень — ходячая гора мышц, он наверняка с легкостью преодолеет любое препятствие.

​Я замираю, стараясь почти не дышать и игнорировать хрипы стоящего рядом Бешеного. Все мысли заняты лишь тем, как обойти соперника и занять заветное место Фамильяра. Внезапно трибуны ахают. Сквозь узкую щель в занавесе доносится отчетливый, влажный звук раздираемой плоти.

​Что там, черт возьми, происходит? Я-то думала, мы будем прыгать сквозь огненные кольца, а не пойдем на корм львам.

​— Какая досада, — тягучий, разочарованный голос Нокса звучит совершенно отчетливо. — Уберите этот мусор, пока здесь всё не провоняло страхом.

​Слышится шарканье множества ног. Первобытный ужас бьет в голову, дыхание становится прерывистым и коротким. Бешеный резко поворачивается ко мне, облизывая губы длинным языком.

​Я считала, что страх ядовит для вампиров. Тогда почему этот выродок смотрит на меня так, будто готов сожрать заживо?

​Дерьмо. Похоже, на Бешеных это правило не распространяется.

​— Следующего претендента!

​Я не жду команды — сомневаюсь, что этот монстр сейчас способен на нечто членораздельное. Услышав пронзительный, режущий слух возглас Селесты, я сама рвусь сквозь занавес прямо на арену.

​К такому жизнь меня не готовила.

​Это не испытания. Это какой-то извращенный антиутопический кошмар.

​Высокий помост, возвышающийся под самым куполом шатра, отмечает начало полосы препятствий. Взгляд скользит вверх по лестнице, которой, кажется, нет конца. Худший момент, чтобы вспомнить о своей боязни высоты.

​— Интересный выбор, претендентка. Прошу, займи позицию и приступай к заданию. — Услышав этот елейный голос, я мысленно обещаю себе, что Селеста станет первой, кого я проткну колом.

​Но что она имеет в виду под «выбором»?

​У меня здесь нет права голоса! Будь на то моя воля, манеж был бы полон крошечных котят, которых нужно просто погладить, чтобы пройти дальше.

​Словно в ответ на эти мысли, по арене раскатывается низкое, громоподобное рычание. Сердце пускается вскачь, я лихорадочно ищу источник звука и едва не лишаюсь чувств, когда вижу самого огромного льва в своей жизни. Зверь медленно крадется в мою сторону.

​Твою мать.

​Я осторожно пячусь к лестнице. Львы ведь не могут карабкаться по вертикали, верно? Ладони вцепляются в перекладины — дерево под пальцами ощущается старым и трухлявым. Хищник следит за каждым моим движением, неумолимо сокращая дистанцию. К моему изумлению, толпа разражается ликующими криками, когда из его груди вырывается очередной раскатистый рык.

​— Кис-кис… хорошая киса, — бормочу я, видя, что он уже совсем близко.

​Черт, что я творю? Разговариваю со львом?!

​Но выбор невелик: либо побороть страх высоты, либо дать себя сожрать.

​Сглотнув, я начинаю восхождение. Успеваю преодолеть ступеней пять, не больше, когда лев прыгает. Дерево угрожающе трещит под ногами, я судорожно цепляюсь за лестницу, пытаясь удержаться.

​Эта тварь просто огромная! Если он подскочит еще раз, то запросто отхватит мне ногу.

​Едва эта мысль мелькает в голове, как хищник снова бросается вверх.

​Но я оказываюсь быстрее.

​Я лихорадочно карабкаюсь вверх, не обращая внимания на жалобный скрип перекладин и сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять руки. Гарретт был единственным, кто претендовал на место рядом с Ноксом. Понятия не имею, жив он или мертв, но я не позволю превратить себя в личный пакет с плазмой.

​Я здесь лишь по одной причине.

​Я смогла разглядеть истину сквозь их иллюзию лишь по одной причине.

​И какая-то, блять, лестница с кровожадным львом внизу меня точно не остановит.

Это испытание — психологическая пытка.

​Карабкаюсь, кажется, целую вечность. Каждый шаг дается с нечеловеческим трудом. Я вся покрыта испариной, а резина комбинезона наждаком скребет по коже. Дышать почти нечем, а ладони онемели и кровоточат от впившихся заноз. Но нужно двигаться дальше. Я обязана выжить.

​Легкий ветерок хлещет волосами по лицу, принося с собой ледяную стужу, что пускает корни в самые кости.

Откуда здесь ветер?

​Впервые за эти долгие часы вскидываю голову и обнаруживаю, что почти добралась до вершины. Мышцы расслабляются от облегчения, пока я цепляюсь за перекладины. Гнилое дерево протестующе скрипит, стоит мне замереть на мгновение. Но я слишком поздно осознаю свою ошибку.

​Ступенька под ногой с треском ломается пополам. Я мертвой хваткой вцепляюсь в лестницу; ноги беспомощно болтаются в воздухе, который с каждой секундой становится всё холоднее. Резкий порыв ветра набирает силу и последние крохи тепла в застоявшемся, пропахшем попкорном воздухе шатра исчезают. Пальцы сильнее сжимают дерево, пока ноги тщетно пытаются нащупать опору. Вес собственного тела грозит утянуть меня вниз, туда, где затаился лев.

​Зубы стучат и всё тело бьет крупная дрожь от резкого перепада температуры.

Я не могу так погибнуть.

Я не умру вот так.

​Мой крик звучит как боевой клич — я собираю остатки сил, чтобы подтянуться выше. Яростно борюсь с поглотившим меня ветром, игнорируя ледяные иглы, что полосуют кожу. Нога находит следующую ступень. Толпа где-то далеко внизу разочарованно стонет, будто все они жаждут моей смерти.

​Раз… два… три… четыре… пять… шесть…

​Ускоряю темп, отказываясь позволить этому кошмару и монстрам победить.

Они хотят шоу? Я устрою чертово шоу!

Когда выберусь отсюда и вскрою все их грязные тайны, я заставлю каждого заплатить сполна.

​Спустя двадцать ступеней я наконец достигаю верха. Ледяной ветер сменяется ласковым весенним бризом, когда я занимаю свое место на помосте. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на толпу. Лица сливаются в неясное пятно — усталость грозит лишить меня чувств. Тело словно онемело. Затекшие мышцы молят о покое, а адреналин сменяется пустотой и тишиной.

​Взгляд цепляется за пару знакомых, светящихся алым глаз и мир вокруг наконец перестает вращаться. Выражение лица Нокса не прочесть, но вспыхнувшая между нами связь говорит мне всё, что нужно знать. Приятное покалывание бежит от кончиков пальцев к ладоням. Я смотрю на свои окровавленные руки и вижу, как занозы сами собой выбираются из ран и обращаются в пепел. Порезы медленно затягиваются, а свежая кровь впитывается обратно в каждую царапину.

Это он сделал?

​Снова нахожу глазами Нокса. Немой вопрос едва не срывается с губ. Он лишь едва заметно кивает. Этот жест настолько мимолетен, что любой другой его бы не заметил.

​И пусть я лишь в самом начале этого кошмара, через узы я чувствую, как в нем вибрирует гордость. Связи это нравится, она побуждает меня и дальше угождать ему. И, вопреки здравому смыслу, мне это тоже по душе.

​Оценив следующую часть испытания, я вижу шесть огненных колец, отделяющих меня от финиша. Вытягиваю шею, стараясь рассмотреть, что же за пламенем. Но, кажется, это последний этап.

Шесть обручей — не так уж и страшно, верно?

​По венам разливается мощная энергия, мышцы становятся крепче, а движения — стремительнее. Часть ли это нашей связи или какой-то иной вид магии, которой обладает Нокс? Что бы это ни было, я не буду задавать вопросов. Нужно просто довериться этой силе.

​Я замираю на краю помоста, сжимаясь, словно отлаженная пружина. Никаких лишних мыслей. Просто прыжок. Тело с легкостью вращается в воздухе, жар пламени почти не ощущается и я с безупречной точностью приземляюсь на следующий помост. Толпа взрывается восторженными криками, лишь подстегивая моё желание пройти оставшиеся кольца.

​Но стоило мне поднять голову, как серебристый блеск внизу привлек внимание. Страх вспыхивает с новой силой. Как раз в тот момент, когда мне показалось, что хуже быть не может, этот заколдованный цирк решает десятикратно увеличить опасность.

​Дно арены устилает густой ковер из стальных колючек. Ветви изгибаются и тянутся вверх, ко мне. Острые тернистые заросли зловеще сверкают в лучах прожекторов.

Как я, черт возьми, умудрилась не заметить это, когда входила? Или оно появилось только что?

​Узловатые ветви хищно блестят, продолжая расти.

Неужели они живые?

​Огромный отросток змеиным движением обвивает помост, с которого я только что спрыгнула. Звук мерцающего металла, скрежещущего по сухой древесине, заставляет меня зажать уши. Нужно бежать, но я не в силах отвести взгляд. Усталость снова вползает в кости, а ледяной ветер кружит вокруг, высасывая последние силы.

​Скрежет затихает лишь на секунду, прежде чем ветвь начинает сжимать массивный помост. Раздается гулкий треск, резкий хлопок — и воцаряется хаос: дерево разлетается в щепки под сокрушительным напором.

​Черт! Бежать! Сейчас же!

​Игнорируя протест натянутых, как струны, мышц, я снова прыгаю сквозь второе огненное кольцо. На этот раз приземление выходит не таким изящным. Запястья содрогаются от удара, когда я едва успеваю ухватиться за деревянный край.

По крайней мере, я не в огне.

Бах!

Второй помост разлетается в пыль.

​Оно идет за мной. Пора уходить.

​Я прыгаю сквозь кольца снова и снова. Каждое последующее кажется меньше предыдущего, но у меня нет времени размышлять о реальности — я занята тем, что спасаюсь от металлических ветвей, готовых разорвать меня на куски. Так продолжается, пока я не добираюсь до шестого, последнего кольца. Оно крошечное.

Даже ребенок не смог бы проскользнуть сквозь него, не опалив кожу!

Бах! Пятый помост уничтожен.

​Как мне это сделать?!

​Подо мной рокочет оглушительный скрежет. Ветвь настигает меня и помост качается под ее давлением. Я развожу руки в стороны, пытаясь удержать равновесие, но ничего не помогает. Либо я сгорю заживо, либо сорвусь вниз и буду нанизана на тысячи шипов. В любом случае смерть будет долгой и мучительной.

​Как и во всем этом гребаном цирке, иного выхода нет. В тот самый миг, когда помост рассыпается под тяжестью тернистой ветви, я прыгаю вперед. Весь мир вокруг превращается в огонь и пепел. В ребрах что-то щелкает, когда я приземляюсь на край последнего помоста. Но это уже не важно, потому что всё тело охвачено пламенем. Я подтягиваюсь выше, пока неумолимый гул ветвей следует по пятам.

​Это конец. Кошмар победил.

​Теперь я никогда не отомщу за мать. Никогда не смогу поведать миру о ковене вампиров, которые похищают людей и держат их как скот. Веганы наверняка устроили бы праздник в честь моей статьи…

​Стоп.

​Это же мои кошмары… Всё, о чем я думала до этого мгновения, становилось реальностью. Все эти пытки — лишь иллюзия в месте, где исполняются любые мечты.

​Я закрываю глаза и думаю об океане. О бескрайнем, бесконечно синем море, сияющем в лучах солнца. Кристально чистая вода и белый песок. Похер, добавлю-ка ещё надувной круг и красавчика-официанта. Я открываю глаза как раз в тот миг, когда ветвь крушит последний помост. Пока я не позволяю ничему, кроме мыслей о прозрачном океане, заполнить разум, дерево подо мной рассыпается, а я устремляюсь в свободное падение. Теплый соленый воздух нежно касается кожи и я не могу сдержать улыбки, погружаясь в пучину волн.

В ту секунду, когда тело Дэнни касается воды, порожденной её блестящим разумом, свет меркнет, возвещая об окончании испытания. Грудь готова разорваться от гордости: она всё-таки поняла правила игры. Столько потенциальных Фамильяров терпят крах именно на этом этапе. Человечество с каждым десятилетием становится всё глупее, а ведь Фамильяры призваны развлекать и нас, и тех смертных, которыми мы решили подкрепиться. Если они не способны поднять уровень нейромедиаторов, обеспечивающих высокое качество крови, то какой в них прок?

​Разумеется, моя пара не могла не справиться.

Она была создана для меня, для моего удовольствия, и это лишь делает наше положение чертовски невыносимым.

​Не привязывайся. Держи дистанцию. Не дай им узнать.

​Я украдкой бросаю взгляд на Великих, замечая их презрительные усмешки. Конечно, они не хотели, чтобы она справилась и осознала, что контроль в её руках. Они меня недолюбливают и даже не скрывают этого, так что успех Дэнни, вероятно, разжёг в них небывалую зависть. Их избранные Фамильяры показали себя неплохо, но аромат, исходящий от толпы вокруг, заставляет по-настоящему истекать слюной. И это — заслуга Дэнни.

​Узы внутри меня грозят развязать войну прямо здесь и сейчас. Это еще одна причина, по которой никто не должен знать, кем она мне приходится. Вампиры находят слишком много удовольствия в разрушении чужого счастья. Лишить меня Дэнни стало бы для них высшей мерой наказания. В конце концов, я десятилетиями позволял магии нашего мира превращаться в прах.

​Я слежу за водной гладью, ожидая, когда она вынырнет, но на поверхности ни души. Ни единого пузырька. Паника волнами бьет по костям, пробирая таким холодом, какого я прежде не чувствовал. Егор рядом со мной посмеивается, хлопая в ладоши и тоже выжидая. Ему бы это понравилось, не так ли? Егор был бы в восторге, если бы она погибла.

​Нет, не сегодня.

​Усталость от того, что я делился с ней своей силой, уже начала туманить разум — чувства, обычно острые, притупились, словно иззубренное лезвие. Но это не важно. Не тогда, когда речь идет о ней. Дэнни должна выжить, хотя бы для того, чтобы я успел вытащить её отсюда. Поднимаюсь со своего места, игнорируя взгляды и вопросы, и направляюсь к сцене. Это может всё разрушить. Поставить под удар связь, которую я так старательно хранил в тайне. Но разум словно утратил контроль над телом; здесь правит не сознание, а наше притяжение. Я медлю на краю помоста, пока морская вода ласкает ступни. Входить в чужой сон без согласия опасно. Страшно не утонуть, а остаться в этом сне навсегда.

​Нахер всё.

​Ныряю в кристально-синюю гладь и ищу Дэнни. Море кажется бесконечным, но это не пугает. Оно похоже на вечный тропический рай, дышащий теплом бездны и нежным привкусом соли. Чувствую, как вода густеет, словно пытаясь меня замедлить. Так вот как этот сон собирается меня пленить.

​Как раз когда я собираюсь сменить тактику, я замечаю её — она мирно дрейфует чуть впереди. Здесь нет ни скал, ни кораллов, ни морских обитателей. Сон кажется незавершенным, будто её мозг не успел дорисовать картину перед прыжком. Стоит приблизиться к Дэнни, как узы начинают пульсировать от нашей близости. Её глаза закрыты, она неподвижна. Настолько, что я бы поверил в её смерть, если бы не наша связь. Я бы точно почувствовал. Для меня это означало бы невыносимое, полное боли существование, а пока я всё еще функционирую, несмотря на изнеможение.

​Протягиваю руку, и электрический разряд прошивает тело, когда я хватаю её за локоть. Глаза Дэнни распахиваются, стоит мне притянуть её к себе. Она обвивает мою шею руками, а её идеальные губы изгибаются в улыбке. В настоящей улыбке, а не в той убийственной ухмылке, которой она обычно меня одаривает. Этот момент заставляет меня оцепенеть: мысли о спасении из её же собственного сна улетучиваются. Быть так близко к ней — невероятно. Несколько пузырьков воздуха вырываются из её рта, пока её тело, словно магнитом, притягивается к моему. Дэнни так близко, что я почти чувствую её вкус. Я хочу её ощутить. Мне это необходимо.

​Весь кислород в легких исчезает при виде неё. Ось моего мира со сладостным торжеством смещается в её сторону. Этой близости мало, мне нужно больше. Нужно высечь своё имя на её плоти и заклеймить как свою, чтобы весь мир это увидел.

​Её губы в считанных дюймах от моих. Было бы так просто заявить на неё права здесь, на глубине. Но мой чертов моральный компас не позволяет взять её в таком состоянии. Я хочу, чтобы она возжелала меня по-настоящему. А не просто потому, что она внутри сна и верит, что за поступки здесь не придется отвечать.

​Кончик языка скользит по её губам. Она содрогается в моих объятиях. На вкус Дэнни именно такая, какой я её и представлял — как пагубное пристрастие. Отрава, созданная специально для меня. Она — воплощение моих снов и кошмаров в человеческом обличье. Смертная, чей осиновый кол так же остер, как и её язык. Моя величайшая слабость и в то же время — моя самая желанная победа.

​Взгляд Дэнни меняется: на смену похотливому туману приходят страх и неуверенность. Сознание наконец пробилось сквозь морок. Вода начинает исчезать. Арена возвращается в привычное состояние, но я не выпускаю её. Напротив, я вкладываю все свои чувства в один-единственный отчаянный взгляд, моля её увидеть во мне того, кого она видела мгновением ранее.

​Я не монстр; я пытаюсь тебя защитить. Это убивает меня — ты убиваешь меня. Не смотри на меня как на чудовище. Если нужно — убей сама. Подари мне свой сладкий поцелуй смерти. Я приму его, если ты того пожелаешь. Я приму всё, что ты дашь, лишь бы получить хотя бы крупицу твоего внимания.

​Она хмурится и бессильно роняет голову мне на грудь, лишившись чувств.

​— Надо же, какие страсти. Толпа буквально вибрирует от вашего выступления, Нокс. — Напряжение прошивает тело, когда за спиной раздается голос Дэймона.

​Я подхватываю Дэнни на руки. Едва сдерживая рычание, прижимаю её к себе и только после этого поворачиваюсь к нему.

​— Кто бы мог подумать, что ты у нас неисправимый романтик? — усмехается он.

​Следом подходит Егор, кривя губы в насмешке. — Согласен, твоя одержимость девчонкой… удивляет. Особенно после всех тех лет, что ты потратил, наказывая нас за проступки своей прошлой Фамильярки.

Я с силой сжал челюсти. Прошло столько лет, но Селеста до сих пор остается больной темой. И хотя из неё вышла покорная слуга, то, каким способом она обрела бессмертие, всё еще жжет каленым железом в груди. Еще недавно эта боль вызвала бы у меня приступ ярости. Но сейчас всё, о чем я могу думать — это как поскорее унести Дэнни со сцены в безопасное место.

​— Что я могу сказать? У меня слабость к зеленоглазым. — Лицо и тон остаются беспристрастными: я не дам Егору или Дэймону ни малейшего повода копнуть глубже. Моя пара застряла со мной в этом аду, а я не смогу вытащить её отсюда, пока мы не вернемся в наше королевство.

​Дэймон одаряет меня многозначительной, опасной улыбкой, которая буквально кричит: «Я знаю, кто она и знаю, что ты скрываешь». Я чувствую, как меняется запах крови в толпе: их эйфория гаснет. Дэймон тоже это замечает: он резко поворачивает голову в сторону зрителей, которые начинают расходиться по своим комнатам. Кровь не принесет им удовольствия, если она будет «испорчена» унынием. Я ненавижу эту свою жестокую суть. Ту часть меня, что точно знает, когда нужно нанести удар и насытиться. Это опасная грань, на которой приходится балансировать веками. Я видел слишком много вампиров, чей разум не выдержал подобного давления.

​— Пойдем, Егор. Насладимся толпой, пока они еще взвинчены. — Дэймон в последний раз скалится мне и уводит Егора за собой.

​Пальцы глубже впиваются в резину костюма Дэнни: я держу её так крепко, будто… Что это за чувство? Страх, полагаю. Страх потерять её. Страх, что Великие раскроют нашу связь. Страх от того, что я только что встретил её и уже должен отпустить. Страх заточить её здесь с собой и обречь на вечную тьму из-за собственного эгоизма.

Я проснулась в пустой комнате, которая мне не принадлежит. Вместо привычной кремовой и нежно-голубой гаммы меня окружает тотальный черный. Шторы, простыни, ковры, мебель — всё темное, но здесь не холодно и не мрачно. Во всем, скорее, чувствуется порочная роскошь.

​Сама комната меньше моей. Камин горит на том же месте, от чего и придает помещению уют. Стены до самого потолка уставлены стеллажами с аккуратно расставленными книгами. Закутываюсь плотнее в простыни. Не могу удержаться: сжимаю шелк в кулаках и делаю глубокий вдох.

​Вся комната пропахла им. Одурманивающе. Вокруг пахнет старым дубом и экзотическими специями, которые я никогда не смогла бы опознать. Что-то запредельное, под стать ему самому.

​Наслаждаюсь мгновением тишины, пока воспоминания о первом испытании не накрывают с головой. Грудь сдавливает и я отчетливо чувствую, как сильно ломит тело.

​Было ли это всё наяву?

​Тихие шаги слева заставляют сердце пуститься вскачь. Резко оборачиваюсь, натягивая простыни повыше.

​— Всё в порядке. Здесь только я.

​Глаза расширяются, когда я окидываю его взглядом. Пусть знаю я Нокса не так долго, но вижу, что он сам не свой. Волосы взъерошены — похоже, последние несколько часов он то и дело запускал в них руки. На нем всё та же вчерашняя одежда, но пиджак и брюки измяты. Взгляд задерживается на узкой полоске бледной кожи под расстегнутой черной рубашкой и на серебряной цепочке с шеи.

​Почему он выглядит так, будто совсем не спал?

​Рядом с ним виднеется край дивана. Сердце сжимается при мысли, что он провел ночь там.

​— Что случилось? Как долго я была в отключке? — Мой взгляд сталкивается с его алыми глазами. Под ними видны тени, заметные даже в тусклом свете камина.

​Он усмехается, заставая меня врасплох.

​— Ты с блеском прошла первое испытание. Как скоро ты поняла, что это лишь твои собственные кошмары? — Он садится в ногах кровати. Связь между нами мгновенно оживает и мысли о том, чем мы могли бы заняться на этих шелковых простынях, разжигают под кожей пожар.

​— Когда я загорелась.

​Запах собственной горящей кожи. Невыносимый жар. Серебристая ветвь с острыми шипами, обвивающая помост… Всё вновь накрывает с головой.

​— Твое выступление было впечатляющим, пусть даже урожай и не желал тебе успеха.

​— Урожай? — хмурюсь я, пока он небрежно смахивает соринку с пиджака. Только не говорите мне, что под этим словом он подразумевает то же, что и я…

​— Прошу прощения, я хотел сказать люди. Простые создания, обожающие кровь и зрелища. — Улыбка не касается его глаз.

​— Это отвратительно. — Очередное ледяное напоминание о том, что у вампиров нет ни капли человечности, а мы здесь лишь для того, чтобы исполнять желания этих существ.

​Он пожимает плечами.

​— Как есть. Почему, по-твоему, римляне были такими великими завоевателями? Они давали народу то, чего тот хотел. Ничего не изменилось. — Его взгляд затуманивается, будто он видит перед собой иные времена, а не меня.

​Сколько же этому парню лет?

​— Кстати, хоть ты и впечатлила всех, это привлекло лишнее внимание. Пятерка Великих решила прибыть пораньше, чтобы еще раз взглянуть на тебя. Ужин скоро начнется. Тебе нужно одеться подобающе.

​Превосходно. Еще один ужин, на котором есть буду я одна.

​— А это обязательно? Не можешь сказать им, что моя кожа обгорела до костей или вроде того?

​Нокс щурится, услышав мой дерзкий тон.

​— Нет.

​Я сужаю глаза в ответ.

​— Что ж, ты не можешь заставить меня пойти. — Скрещиваю руки на груди и вскидываю подбородок. Его лицо искажается диким восторгом от моего неповиновения.

​— Боюсь, ты скоро убедишься в обратном. Ты пойдешь на этот ужин. Ты еще не мой Фамильяр, у тебя нет привилегий. Крайне важно, чтобы они не прознали, кто ты для меня. — Его темно-красные глаза ожесточаются. — Ты должна быть безупречна. Веди себя смирно, будь покорной и отвечай на вопросы честно, если тебя спросят.

Неужели он и впрямь так боится, что Великие что-то со мной сделают, если узнают правду?

​— Я не позволю им узнать, — шепчу я, борясь с отчаянным искушением протянуть руку и коснуться его.

​— Вот и славно. А теперь одевайся. — Не сказав больше ни слова, он выходит из комнаты, оставляя миллион немых вопросов на моих губах.

​Как я здесь оказалась? И почему он привел меня в свои покои, а не в мои?

​Не проходит и мгновения, как дверь снова распахивается и на пороге появляется крайне раздражающая блондинка-вампирша.

​Черт, где мой кол?

​Я лихорадочно выбираюсь из теплых, уютных простыней и прижимаюсь спиной к окну в левой части комнаты.

​— Тебе от нас не сбежать, пока они сами того не пожелают. Теперь ты обязана служить ему, ты должна…

​Я вскидываю руку, заставляя её замолчать.

— Я никому ничего не должна, Блондиночка, и я найду способ выбраться отсюда. — Затекшие мышцы отзываются ноющей болью, когда я скрещиваю руки на груди. Я прищуриваюсь, глядя на неё, и отказываюсь казаться слабой.

​Она изгибает идеально очерченную бровь и косится в окно.

— Посмотри сама. Бескрайняя пустыня. Тебе некуда идти. — Она поджимает губы и с вызовом склоняет голову набок.

​— Почему снаружи нет ничего, кроме песка? — спрашиваю я, хотя и не уверена, что хочу знать ответ.

​— Чтобы удерживать урожай. И чтобы нас никто не нашел. Это гиблое место — лишь порог нашего королевства. С семнадцатого века наш город остается строжайшей тайной, и на то есть веские причины. — Она вздыхает и с тоской смотрит в окно.

​Этого выражения лица достаточно, чтобы понять: Блондиночка здесь несчастлива. Мне было бы её жаль, если бы не эти светящиеся красные глаза, острые клыки и стервозный характер. Она — монстр и заслуживает того, чтобы её скрывали от мира людей, но мой журналистский ум подсказывает: я сорвала куш. Людьми, которые не умеют прятать эмоции от незнакомцев, всегда проще всего манипулировать.

​— Ты несчастна.

​Её глаза резко впиваются в мои. — Я обречена на вечную тьму, а ты бы не была?

​Тьма?

​И тут до меня доходит. Я подхожу к окну, всматриваясь в небо. Несмотря на удушающую жару, которую я ощущала в Межмирье, солнца здесь нет. Не верится, что я не заметила этого раньше. Факты и мифы бесконечным потоком всплывают в памяти. Вампиры не выносят солнечного света. Ну конечно! Межмирье — такая же иллюзия, как и цирк. Но эта пустыня должна быть отражением их худшего страха, а не нашего. Голова идет кругом от этой догадки.

​Но если это так, почему он проехал сквозь неё, чтобы спасти меня от Бешеных? Неужели узы оказались сильнее его самого сокровенного страха? Они все здесь в ловушке, совсем как я. В окружении своих худших кошмаров.

​Я оборачиваюсь к Блондиночке и впервые с момента моего прибытия вижу её истинную суть сквозь эти точеные черты лица. Сейчас я вижу не монстра, а тень того человека, которым она когда-то была. Прекрасную девушку, перед которой под лучами солнца была открыта вся жизнь. И я вижу в ней себя.

​— Не смей меня жалеть, — шипит она, скаля зубы. — Я сама выбрала эту жизнь. Точно так же, как выберешь её и ты в конце года.

​До меня доходит, что я могу не только использовать её в своих целях, но и обрести союзницу.

​— Ты ведь когда-то была такой же, как я? Была Фамильяром. — Я снова пытаюсь поймать на её лице отблеск человеческих чувств, но она надевает свою привычную бесстрастную маску ослепительной красоты. Я опускаюсь на диван — подушки всё еще хранят изгиб тела спавшего здесь Нокса — и жду ответа.

​Но её маска не дрогнула. — Тебе пора одеваться.

​Я не спорю. Знаю, что сегодня больше ничего от неё не добьюсь. Поднимаюсь и направляюсь к двери, ведущей в смежную гостиную.

— Я не буду тебя убивать, — произносит она, когда моя рука ложится на дверную ручку. Я оборачиваюсь и вопросительно выгибаю бровь. — Пока что, — она ухмыляется.

​Её игривая угроза дает мне приоткрытое окно возможностей, чтобы продолжить копать, а журналист никогда не отступает. Возможно, это мой единственный шанс разузнать побольше перед тем, как начнется черт знает что. В голове крутится миллион вопросов, но я не ожидала того, что сорвется с моих губ:

​— Какой он?

​Глаза Блондиночки затуманиваются, взгляд устремляется в пустоту. Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить:

​— Как бывший Фамильяр, я скажу, что Нокс — это ходячая проблема. Он избалован и высокомерен. Еще я бы посоветовала не отдавать ему свое сердце. Потому что если ты это сделаешь, он разобьет его на тысячи мелких осколков, даже не моргнув глазом. — Она переводит на меня свой пустой взгляд, боль в котором едва различима под притворством. — Но как один из его самых доверенных советников, я скажу, что наш Господин — весьма милосердный лидер.

​Мое сердце разбивается — и за себя, и за женщину, стоящую передо мной. У меня еще столько вопросов, столько границ, которые хочется прощупать, но я чувствую: сейчас не время. Блондиночка расскажет свою правду, когда будет готова. Разумеется, всё это может быть лишь очередной игрой разума, чтобы я пожалела её прежде, чем она выпьет мою кровь.

​И всё же я протягиваю ей оливковую ветвь примирения:

​— Как бывшему Фамильяру, я бы сказала, что ты заслуживаешь лучшего.

​Её губы вздрагивают, она бросает на меня короткий взгляд. Крошечная искорка надежды вспыхивает в груди и когда я отворачиваюсь, то впервые с момента прибытия сюда не чувствую страха.

Выглядываю из-за двери: в коридоре никого. Разочарование накатывает волной — Нокс так и не явился, чтобы сопроводить меня на ужин. Да, я наговорила ему гадостей, но разве нам не стоит хотя бы ради приличия держаться вместе?

​Этот тип, не раздумывая, бросил бы меня в логово гадюк.

​Тело буквально ломит от усталости, отравленное запредельным уровнем кортизола. Жизнь в вечном страхе — испытание не для слабых. К тому же я почти уверена, что из-за этого фальшивого солнца у меня начался дефицит витамина D. Ненавижу это место.

​Мысли снова возвращаются к Ноксу. Стараюсь не замечать колющую боль в груди. Он ведь тоже не властен над своей участью. Мы скованы одной цепью, хотим того или нет. Полагаю, он всё-таки предоставил мне выбор, пусть и паршивый: либо тренировки, либо долгая и мучительная смерть.

Но был ли у него выбор, когда он ставил этот ультиматум? Вряд ли. Очевидно, что всеми его решениями помыкают узы. Эта мысль меня немного утешила.

​Постойте-ка! Неужели я хочу, чтобы он и впрямь ко мне проникся? Я что, всерьез защищаю этого монстра?

​Медленно иду по коридору, стараясь запомнить имена на дверях, чтобы хоть как-то ориентироваться и не погрязнуть окончательно в той неразберихе, что творится в голове из-за связи с Ноксом. Этот отель — настоящий лабиринт. Бесконечные переходы, оклеенные одними и теми же старомодными бежевыми обоями. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы ужинали с ним вдвоем, а ведь миновали всего сутки.

​Или всё-таки вечность? В небе нет солнца, по которому можно было бы определить время. Я схожу с ума.

​В конце коридора из-за массивной двери доносятся приглушенные звуки струнного квартета. Разглаживаю несуществующие складки на платье и заставляю себя глубоко дышать. Сегодня я подыграю. Притворюсь очарованной, чтобы собрать все сведения, необходимые для того, чтобы развеять чары и вывести людей отсюда. У кого-нибудь за этой дверью наверняка развяжется язык после пары бокалов, тогда я и пущу в ход всё своё обаяние, лишь бы добыть нужную информацию.

​Сердце замирает, когда я поворачиваю ручку. Встречу ли я за этой дверью убийцу своей матери?

​Медленно толкаю дверь.

​Вся напускная уверенность испаряется, стоит мне увидеть представшую картину. Рот невольно открылся от шока. Не знаю, чего именно я ожидала от званого ужина с пятью правителями этого мира, но точно не этого.

​Женщина — та самая, с упругими кудрями, что была первой на испытаниях, — лежит на банкетном столе совершенно нагая, раскинув руки и ноги. Кожаные ремни стягивают её запястья и лодыжки. В тусклом свете свечей поблескивают серебряные пряжки. Вокруг нее собрались мужчины и женщины: каждый по очереди разжигает в ней пламя страсти похвалами, поцелуями и нетерпеливыми касаниями пальцев.

​Высокий темноволосый мужчина с ухмылкой, способной свести с ума любую женщину, берет ближайшую свечу и начинает лить горячий воск на её обнаженную грудь.

​— О да. Еще, еще! — вскрикивает она, выгибаясь на деревянной столешнице и прикусывая нижнюю губу.

​Другая женщина, которую я узнаю по тренировкам, охотно подчиняется, глубоко погружая пальцы в её лоно.

​Что здесь, мать вашу, происходит?

​Закрываю глаза руками и поспешно бормочу извинения, думая, что ошиблась дверью. Щеки горят, а стоны становятся всё громче. Вслепую нащупываю дверную ручку, стараясь не запутаться в подоле платья и поскорее сбежать.

​— Меган, успокойся, иначе спугнешь нашу новую гостью, — произносит кто-то из мужчин, но я не понимаю кто. Слишком боюсь убрать руку и посмотреть.

​— О нет, всё в порядке. Я уже ухожу, — неловко лепечу я, делая еще шаг назад в коридор. И налетаю спиной на что-то твердое и теплое. Путь к отступлению отрезан.

​Чьи-то руки мягко перехватывают мои локти, удерживая на месте. От этого прикосновения по коже пробегает знакомый разряд и я безошибочно узнаю того, кто стоит за спиной.

Дэнни должна была дождаться меня. Боже, как же эта женщина выводит меня из себя. С каким безрассудным существом вселенная решила связать мою судьбу?

​Она резко оборачивается, убирая руку от лица. Изумрудные глаза сверкают в свете настенных бра — и в них не удивление, а страх. Мне даже не нужно чувствовать перемену в её крови, чтобы понять это. Не считал её святошей, но, с другой стороны, утехи моего клана куда экстравагантнее вкусов обычных людей.

​Людям свойственно стремиться к моногамии — всё-таки это общественный стандарт. Но в глубине души каждый из них жаждет большего. Жаждет исследовать запретное без чувства вины и последствий. Порочные желания — вот что заманивает их к нам, и вот почему в итоге все они решают остаться. Тьма, которую мы предлагаем, непреодолимо манит непостоянное человеческое сердце.

​Но Дэнни пока что меня удивляет. Я думал, она не пройдет проверку, когда предложил ей рубиновое колье. Я всегда верил, что любой женщине хочется чувствовать себя значимой, а обычно это выражается в чем-то материальном. Но она не дрогнула. Она так одержима мыслью о побеге, что даже лучшие драгоценности не способны её соблазнить.

Что ж, прекрасно.

Если я что и презираю, так это пустые души. И раз ей действительно суждено стать моей на веки веков, приятно сознавать, что её строптивый нрав не даст мне заскучать.

​Как такое чудовище, как я, могло быть предназначено такому чуду? Как она может быть равной мне во всём?

​Хотя узы пары среди нас — редкость, о которой почти ничего не известно, я знаю главное: это случается лишь между равными по силе вампирами. Никогда прежде не слышал, чтобы парой бессмертного становился человек. Мы рождаемся во тьме в одиночестве и в конце концов смиряемся с тем, что и в пламя уйдем так же. Никто не хочет умирать один, будь то человек или вампир.

​Поскольку мы по природе существа эгоистичные и кровожадные, я знаю: кто-нибудь из Пятерки сделает всё, чтобы уничтожить моё счастье, даже если оно лишь маячит на горизонте. Вот почему я храню тайну Дэнни и почему нарушил собственный обет, чтобы защитить её.

​Я недооценил силу связи. Дэнни пленила меня так, как никто и никогда прежде. Потребность защищать своё — это ненасытная жажда, превосходящая даже ту вечную потребность в крови, что терзает наш род. Рассудок велит держать её на расстоянии вытянутой руки, оберегать от хищников, подстерегающих на каждом углу — и от самого себя в том числе. Но как бы я ни боролся, мне нужно, чтобы она была рядом.

​— Ты должна была оставаться в комнате, — отрезаю я, слишком уж хорошо вживаясь в роль злодея.

​Если это удержит её от желания остаться здесь по собственной воле, я сделаю что угодно. Она не должна в меня влюбиться. Как бы больно ни было, наши узы просто не могут стать единым целым. Такова реальность. Я бы и злейшему врагу не пожелал провести вечность в этой тьме, а ведь именно такая участь ждет её рядом со мной. Я стараюсь сохранять хладнокровие, но её феромоны сводят меня с ума. Это лишь отголоски связи: если я подхожу слишком близко и теряю контроль, то мне физически больно отстраняться.

​— Я не хотела опаздывать, а ты не говорил, что проводишь меня, — слова сливаются в одно, её щеки заливает прелестный розовый румянец. Зажмуриваюсь, пытаясь думать о чем угодно, кроме того, как подхватить её на руки и унести в свою спальню, чтобы выяснить, какими еще способами я могу заставить её покраснеть сильнее.

​— Тебе следует сидеть в комнате, если ты не со мной и не на тренировке. Я уже говорил: разгуливать по коридорам небезопасно, пока ты официально не стала моим Фамильяром.

​Я вижу, как гаснет её лицо, когда я набрасываю очередные невидимые цепи на её запястья. И хорошо.

Ненавидь меня, презирай: только дай мне помочь тебе, дай вытащить тебя отсюда.

​Узы ненавидят то, как я с ней говорю. Каждый раз, когда мой тон становится холодным, почти враждебным, связь вырывает кусок из моего сердца в наказание. Она требует, чтобы я поклонялся Дэнни, стоя на коленях, молил о прощении, открыл ей все свои самые мрачные тайны — лишь бы она удостоила меня хоть каплей внимания. Эта война с самим собой изнуряет, но ради неё я вытерплю всё.

​Она щурится и скрещивает руки на груди, явно готовясь осыпать меня возражениями.

— Ты ведешь себя нелепо! Я более чем способна постоять за себя или ты забыл, что я прячу в сумке? И даже не начинай о том, что я с самого утра маковой росинки во рту не видела.

​Дэнни сдувает со лба выбившуюся прядь. Цвет её лица напоминает мне сочный плод, который я пробовал в другой жизни, давным-давно.

Боже, я просто таю перед такими дерзкими женщинами.

​Но следом в голове всплывают её слова.

— Я распорядился, чтобы тебе принесли еду сразу, как только вышел из комнаты. Хочешь сказать, ты ничего не получила?

​Узы внутри меня беснуются, словно это разумное существо со своей волей. Кто из этих ублюдков вздумал морить её голодом?

​Защитить, уберечь, спрятать.

​Прежде чем я успеваю разнести всё это королевство в щепки, страстные стоны Меган — общей претендентки Егора и Дэймона — затихают. Теперь в полумраке залы слышны лишь звуки струнного квартета. Я понимаю, что продолжать этот разговор опасно. Вампирский слух — дар, который каждый получает после перерождения.

​— Разберусь с этим позже. Сначала нужно пережить ужин.

​Дэнни закатывает глаза. Она, блять, и понятия не имеет, насколько опасна Пятерка. Её бесстрашие интригует и разжигает интерес, но узы это ничуть не успокаивает.

​— О да, прямо не дождусь возможности часами изображать безумную влюбленность, — её слова жалят. Болезненнее, чем я готов признать.

​Я склоняюсь к ней, нас разделяют считанные сантиметры.

— Я завидный кавалер, так что это не составит труда.

​Аромат её крови меняется: из яростного пламени костра превращается в сладкий мед.

— Ты высокомерный, раздражающий, избалованный и…

​— Великолепен в постели. Не говоря уже о том, что я — могущественный принц, способный исполнить любую твою мечту.

​При слове «принц» она осекается и осознание в её глазах говорит само за себя.

​О да, Дэнни. Я не просто очередной кровопийца. Я — наследник всего этого гребаного королевства.

​Но я вовремя спохватываюсь, вспоминая, кто ждет нас за дверью. Остается лишь надеяться, что они были достаточно заняты и ничего не услышали. Бросаю взгляд на вход в банкетный зал. Тело сковывает напряжение — к нам идет Дэймон.

​Куда бы он ни направился, за ним по пятам следует холод пещерного мира, что ждет нас внизу. Егор ему под стать. Оба они — воплощение того зла и ужаса, о которых твердят легенды. Ими матери пугают детей на ночь. Именно из-за таких, как они, людям велят не высовывать носа на улицу после захода солнца. Они же — причина того, что мы все томимся здесь, скрытые от мира. С их-то неуемными аппетитами эти двое давно стерли бы с лица земли целый континент, позволь нам судьба жить по-прежнему.

​Сжимаю кулаки, когда он подходит к Дэнни слишком близко — на мой взгляд, недопустимо близко. Запах её крови портится, вторя выражению лица. В глубине души я рад, что она не пала жертвой его чар, как любая другая глупая смертная.

​Позволяю себе на миг отдаться ярости, кипящей под кожей, но тут же нацепляю маску безразличия. Дэнни замечает перемену и, к счастью, подыгрывает: она успокаивается, но в крови всё еще достаточно страха, чтобы отбить у Дэймона желание утолить жажду.

​— Вы присоединитесь к нам? Полагаю, Меган уже без сил — она испытала столько оргазмов, сколько человеческое тело вряд ли способно выдержать.

​— Весьма амбициозно, — отвечаю я, мысленно заставляя себя расслабить челюсти.

​Подготовка людей к кормлению таким способом запрещена, если они претендуют на роль Фамильяра. Но Дэймон и Егор всегда находят лазейки. Возможно, мой отец на посту правителя стал слишком мягок от старости и охотно закрывает на это глаза. Фамильяры Пятерки всегда решают остаться, когда срок их службы подходит к концу, но они не задерживаются надолго.

​Обращение людей в нашем ковене тоже под запретом. Из-за угасающей магии за последние сто лет ни одна попытка не увенчалась успехом. Фамильяры, которых Дэймон и Егор пытались обратить, либо превратились в Бешеных тварей, рыскающих по нашим улицам и живущих по собственным законам, либо попросту умерли. Отец либо не знает, либо ему плевать, но я более чем осведомлен об их делишках.

​— Амбициозно, да, — Дэймон подходит еще ближе, сощурившись, будто при должном усердии он сможет почуять узы между нами. — Как… любопытно.

​Дэнни отступает назад, прижимаясь теплым телом к моему: её страх снова вспыхивает с новой силой. Я собственническим жестом обхватываю её за талию, надеясь, что искры, летящие от нашей связи, отвлекут её и усмирят этот ужас.

​— Признаю, — продолжает Дэймон, — она на редкость хороша собой. Хотя видали мы и получше. — Его взгляд встречается с моим, в багровых глазах пляшет любопытство. — И всё же… именно ради неё ты нарушил обет и поступился своими прогрессивными взглядами на институт Фамильяров.

​Судя по всему, тихий вздох Дэнни приводит его в восторг. Он скалится, обнажая клыки.

— Реакция Нокса на тебя в цирке мгновенно привлекла внимание Великих. Нам пришлось подняться в Межмирье раньше срока, лишь бы увидеть женщину, заставившую его вернуться к древним традициям, которые он так ненавидит.

Дэймон что-то подозревает, но, как мне кажется, до конца просто не уверен. Должно быть, его терзают те же сомнения, что и меня: вампир, нашедший пару в человеке — это нечто неслыханное. Его рука осторожно тянется к Дэнни, словно он считает иллюзией её саму, а не ту магию, что нас окружает. Я слежу за каждым его движением, подавляя яростное желание швырнуть этого выскочку в ревущий костер за одну лишь дерзость коснуться того, что по праву принадлежит мне.

​Когда его палец замирает над её обнаженной ключицей, мое терпение окончательно лопается. Я бью его по руке — пожалуй, слишком сильно, чтобы это можно было принять за шутку.

​— Тише, тише. Ты ведь знаешь правила.

​Глаза Дэймона темнеют от моего прикосновения, но он вскидывает руки в жесте капитуляции и отступает. На лице играет приторная, тошнотворная улыбка.

​— Что ж, давайте есть. А потом ты расскажешь нам, как это так всё вышло.

​Дэнни вздрагивает при слове «есть».

И правильно. Ты и должна бояться.

​Моя ладонь скользит с её талии на поясницу и я медленно веду её к обеденному столу, который — к счастью — уже пуст. Я и без слов чувствую, что мы — главная тема сегодняшнего вечера. Но я игнорирую пронзительные, полные любопытства взгляды собратьев и галантно отодвигаю для неё стул. Стоит моим пальцам собственнически коснуться её плеча, как запах её крови вновь превращается в сладостный медовый нектар. Мысленно проклинаю себя за то, что веду себя как джентльмен. Ей нужно ненавидеть меня, но всё же я чувствую искреннее желание.

​И не я один это заметил. Зрачки моих собратьев расширяются от этой перемены, но Дэнни, к счастью, ничего не понимает. Я обвожу присутствующих предостерегающим взглядом. Статус моей потенциальной Фамильярки дает ей некоторую защиту, но ритуал еще не завершен. Для остальных за этим столом… она всё еще законная добыча. От этой мысли хочется спалить дотла всё Межмирье.

​Мой отец, Сиприан, и его совет восседают за столом с таким видом, будто они короли мира. Полагаю, в этом королевстве так оно и есть. На них традиционные мантии ковена — древний обычай, который они свято чтут с тех самых пор, как мы впервые спустились в пещеры. Лично я предпочитаю хорошо скроенный костюм этим тяжелым, бесформенным одеждам, расшитым богатыми узорами. Оглядевшись, замечаю, что избранные Фамильяры тоже предпочли остаться в человеческой одежде.

​За исключением совершенно нагой женщины, устроившейся между Дэймоном и Егором.

​Разглядывая каждого из них, я отмечаю, что, как обычно, ни от кого не разит страхом. От всех пахнет надеждой, радостью, похотью и азартом. Честно говоря, от этого воротит. Со времен Селесты я не заводил Фамильяров. Я любил её беззаветно, но она любила мысль о бессмертии куда больше. Теперь она заперта здесь навечно, как и я. В одиночестве, среди одних и тех же лиц и пейзажей.

​То, что для человека — магическое чудо, для вампира — монотонная тюрьма.

​Отец прочищает горло, призывая всех к тишине.

— Полагаю, пора представиться, — его голос звучит с той властью и мудростью, которой и ожидаешь от шестисотлетнего вампира. — Меня зовут Сиприан, я правитель нашего подземного царства. — Он снова делает паузу. — Сегодня особенный вечер, ведь мой сын наконец-то — спустя годы уговоров — решил последовать нашей древней традиции и обзавестись Фамильяром. Как отец, я горжусь этим моментом. Это дает мне полную уверенность в том, что он достоин занять мое место, когда я отойду от дел. Особенно теперь, когда он принял свою истинную природу.

​Он поднимает бокал со свежей кровью в тосте, не сводя с меня глаз. Весь его вид буквально умоляет меня не облажаться и не выставить его в дурном свете.

​Дэнни неспокойно ерзает на стуле. Я поворачиваюсь к ней и, к своему удивлению, обнаруживаю, что она уже смотрит на меня. Её брови сдвинуты в самом очаровательном проявлении недовольства, что я когда-либо видел. Она проявляет ко мне интерес. Сердце замирает от мысли, что она хочет узнать меня получше. Я практически слышу вопросы, прыгающие в её голове.

​Увидь меня. Полюби меня. Обожай меня.

​— Этот вечер посвящен вам, Нокс и Дэнниэлла. Добро пожаловать в ваш год блаженства.

​В его словах я слышу иную правду:

Год мучений.

Год тайн и сокрытия правды о ней.

Год, в котором я лишу себя того счастья, что так редко выпадает на долю нашего рода.

Находиться подле Нокса — всё равно что оказаться в самом центре притяжения. Ничто в мире не способно вырвать меня из его орбиты.

​Несмотря на шесть пар багровых глаз, прикованных ко мне, рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Прежде мне не доводилось испытывать ничего подобного — по крайней мере, я такого не помню.

​Мысли невольно уносятся в тот день, когда убили маму. Вспоминаю растерянность на лице социального работника: я сидела на крыльце нашего дома, укутанная в одеяло из фольги, и кричала «вампир» каждому, кто готов был слушать. «Травма» — так это назвал назначенный судом терапевт. Якобы из-за пережитого ужаса мой детский разум выдумал историю о мифическом существе, пьющем кровь, чтобы спрятать за ней истинные детали случившегося. Обыденные, совершенно нормальные, вовсе не странные детали.

​Но всё было по-настоящему. Я была травмирована, верно, но не безумна.

​И вот теперь я ужинаю с монстрами, что преследовали меня в кошмарах с шестилетнего возраста. Выдавливаю фальшивую улыбку, когда слуга из Бешеных ставит передо мной закрытое блюдо. Другие Фамильяры немедленно принимаются за еду, я же могу сосредоточиться лишь на собственном отражении в куполообразной крышке — отражении той шестилетней девочки, которой я когда-то была.

​Я почти не помню поездку к тете после того, как полиция увезла тело матери. Зато отчетливо помню её неодобрительный взгляд. Словно я была очередной обузой в её и без того плотном графике.

​Тетя Табби была из тех женщин, у которых есть всё. Охраняемый район Хиллсвью, идеально подстриженный газон и слащавая табличка над дверью: «Дом там, где сердце». Муж-пастор и шестеро собственных детей — безупречно воспитанных и пугающе опрятных.

​Я была её полной противоположностью. Тетя видела во мне лишь паразита, оскверняющего её жилище брызгами краски и копной непокорных кудрей. Мы с мамой жили вдвоем в ветхом домишке на другом конце города. Мама была художницей — любителем, разумеется. Она не продала ни единой картины. Порой сама не понимаю, как мы выживали. У нас не было ничего, кроме бодрости духа и песен Долли Партон, помогавших матери пережить очередное расставание.

​Никогда не забуду лицо тети Табби, когда я сказала, что её сестру убил вампир. В ту же секунду из «паразита» я превратилась в сумасшедшую.

​Возвращаюсь в реальность, осознав, что не слышу ни слова из общего разговора. Наконец снимаю крышку со своей тарелки, не отрывая взгляда от рук, чтобы не встречаться с вампирскими взорами, ловящими каждое моё движение. Пытаюсь делать вид, будто внимательно слушаю, но мысли путаются.

​Мужчина с черными волосами до плеч, поразительно похожий на Нокса, только старее лет на двадцать, прочищает горло, привлекая всеобщее внимание. Представляется Сиприаном и подтверждает, что он действительно отец Нокса. У меня едва не отвисает челюсть. На вид ему нет и сорока! Краска заливает шею. Прекрасный способ познакомиться с будущим свекром — на оргии в окружении вампиров…

​Сиприан поднимается, чтобы продолжить знакомство. Первые — Егор и Дэймон. Судя по всему, они часто делят Фамильяров на двоих. Оба смуглые, с темными волосами до плеч, как и у Сиприана. Если бы не едва уловимые различия — родинка на щеке у одного и более густые брови у другого — их можно было бы принять за близнецов. В их осанке чувствуется истинно королевское величие.

​Следом идет Аларик — мужчина с мертвенно-бледной кожей, короткими светлыми волосами и тонкими чертами лица. Выглядит он не старше тридцати. Отрешенный, остекленевший взгляд убеждает меня в том, что он единственный из присутствующих, кто не очарован мной. По его челюсти и лицу пролегают отчетливые синие вены. Любой смертный, взглянув на него, решил бы, что перед ним покойник. Аларик сидит неподвижно, словно труп, не притрагиваясь к кубку с кровью. Рядом с ним, как и подле Сиприана, сидит юноша — он смотрит на Аларика так, будто тот — центр вселенной.

​— Есть какие-то претензии к еде?

​Голос застает меня врасплох, вырывая из раздумий. Я резко отвожу взгляд от Аларика и его Фамильяра, натыкаясь на обвиняющий красный взор Егора. Его руки сцеплены перед лицом, а золотые кольца на пальцах поблескивают в свете свечей. На миг я теряюсь. Под этим леденящим взглядом я чувствую себя совсем ничтожной, но если Нокс прав и здесь никто не посмеет меня тронуть, почему бы мне не постоять за себя?

​— Вообще-то, да.

Брови присутствующих взлетают вверх, пока мы с Егором ведем негласную дуэль взглядов.

​— И позволь полюбопытствовать, что же с ней не так? — Он откидывается на спинку стула — в развороте его широких плеч сквозит неоспоримая власть. Я уже открываю рот, чтобы отпустить дерзкую колкость, за которую тетя наверняка влепила бы мне пощечину, как вдруг Меган — всё еще абсолютно нагая — поднимается со своего места. Она медленно проводит ладонью по его плечу, после чего изящно устраивается у него на коленях, подставляя шею.

​Пульс бьется так неистово, будто артерии вот-вот лопнут. Как бы я ни старалась отвернуться, взгляд намертво прикован к этой паре. Тело каменеет, поддаваясь невидимому притяжению. Это совсем не похоже на тот уют, что я чувствую в орбите Нокса. К горлу подступает тошнота и я слишком поздно осознаю: мной помыкают против воли.

​Страх — единственное, что я чувствую. Ужас перед тем, какой властью обладают эти существа. Всё здесь вращается вокруг их удовольствия: люди — лишь живые марионетки, призванные скрасить их скуку. Я пытаюсь сосредоточиться, сопротивляться этому давлению, но всё тщетно. Не могу даже шевельнуть пальцем. Я полностью в его власти.

​— Егор, — в голосе Нокса звучит неприкрытая угроза. — Отпусти мою Фамильярку.

​Узы внутри меня удовлетворенно вибрируют от его собственнического тона. Страх мгновенно сменяется безрассудной решимостью.

​Всё еще скованная чужой волей, я наблюдаю, как ослепительно белые клыки Егора удлиняются, становясь по-настоящему пугающими. Он вонзает их в шею Меган куда медленнее, чем того требует нужда. Его глаза прикованы ко мне — он демонстрирует силу, показывая, на что способен.

​Меган запрокидывает голову, заходясь в стоне — то ли от экстаза, то ли от боли, я не могу разобрать. Темные кудри соскальзывают с плеч, пока он отклоняет её назад, обнажая горло. К тошноте добавляется омерзение, когда я вижу каплю крови, стекающую по её коже. Какая же я была наивная, раз поверила, будто причинять вред Фамильярам запрещено. Они могут творить с нами что угодно, и это — прямая мне угроза.

​— Я сказал: отпусти мою Фамильярку! — Нокс с грохотом бьет кулаком по столу, и где-то на периферии сознания я слышу издевательский смех Дэймона.

​Егору явно не нравится, что я не строю ему глазки и не кокетничаю, как остальные пустышки в этом зале. Я не из тех, кто благоговеет перед «магией» бессмертия.

​Я не прекращаю попыток пошевелиться. Отчаянное сопротивление чужому внушению заставляет тело содрогаться, а челюсти — сжиматься до боли. Страха больше нет. Осталась лишь чистая, первобытная ярость.

​Слышу, как Нокс резко встает, отшвыривая стул — дерево за моей спиной разлетается в щепки. Он что-то гневно выплевывает Егору в лицо, но слова ускользают от меня. Веки Меган трепещут, её тело обмякает в руках мучителя. Он убивает её на глазах у всех и никто не собирается его останавливать. У этой женщины есть семья, друзья, работа… Но никто не знает, что она здесь. И никто не станет её оплакивать.

​Чувствую, как концентрация Егора наконец дает слабину. В его ментальных оковах появляется крошечная брешь. Я вцепляюсь в эту трещину и заставляю её расти.

​Нокс продолжает кричать, кажется, кто-то еще присоединяется к нему, но все звуки приглушены, будто я глубоко под водой. Словно к моей лодыжке привязан тяжелый якорь, а я отчаянно пытаюсь выплыть на поверхность. Стоит мне подумать о том, как я сбрасываю этот груз и пальцы на ногах оживают. Что-то горячее струится из уха и течет по шее. Этого оказывается достаточно, чтобы Егор понял: он совершил ошибку.

​Внушение рвется окончательно. Теперь он в моих руках. Его хватка слабеет. Я концентрируюсь так сильно, что кажется, мозг сейчас взорвется. Цепь соскальзывает с ноги. И тут я чувствую всё. Свобода.

​Делаю глубокий вдох и невольно смеюсь. Судя по вытянувшимся лицам этих ублюдков, я не должна была справиться.

​Но вместо того чтобы броситься на Егора, как мне того хочется, я бессильно оседаю на стул. Нокс успевает подхватить меня за затылок прежде, чем я ударюсь.

​Ощущение такое, будто я рухнула со скалы и разбилась о камни. Каждая клеточка тела стонет от нечеловеческих усилий, затраченных на то, чтобы разбить оковы. Я не сопротивляюсь, когда Нокс подхватывает меня на руки, как невесту.

​— О, не уходи, — бросает нам вслед Дэймон. — Это была лишь невинная забава. Не порть вечер, Нокс. Она всего лишь Фамильярка. — Тон его легок и надменен, будто на этом столе только что не едва не прикончили человека.

​У самых дверей Нокс оборачивается. Желваки на его лице ходят так сильно, что я боюсь, как бы его челюсть не рассыпалась на части.

​— Сейчас я бессилен, но как только мой отец отойдет от дел, первым моим указом на троне станет твое уничтожение, Егор. Сейчас ты старше и сильнее, но часы тикают даже здесь, внизу.

​Зал взрывается хохотом. Угрозу Нокса воспринимают не более серьезно, чем истерику ребенка. Но внезапно резкий, режущий слух скрежет ножек стула по полу заставляет всех умолкнуть. Незнакомый голос разрезает тишину:

​— Узел затянут. Его уже не развязать. Тени этой девчонки станут твоей погибелью, Нокс.

Голос звучит мягче остальных, в нем слышится мудрость веков. Будто тысячи голосов слились в один. Все еще слабая, я не свожу глаз с Нокса, замечая, как хмурятся его брови от слов этого странного человека.

​— Дай им пройти, Аларик, — слышу голос Сиприана. — Ты слишком истощен, старый друг. Присядь, выпей, а потом расскажешь мне подробнее о своем видении.

​Видение? Неужто Аларик — какой-то пророк?

​Нокс закатывает глаза с нарочитым драматизмом, разворачивается и покидает залу. Приглушенные голоса затихают вдали, пока мы идем по коридору. Горячая влага продолжает сочиться из моего уха: боюсь, она безнадежно испортит платье. Неловко смотрю на Нокса. Его зрачки расширены, а лицо искажено так, как я и вообразить не могла.

​Сейчас он — истинный монстр.

​Брови опустились, стали гуще и резче, чем секунду назад. Глубокие складки прорезали лицо, делая его старше и угрожающее, но в то же время — моложе и встревоженнее.

​Так вот почему я до сих пор не узнала в этом месте убийцу матери…

​— Что с твоим лицом? — спрашиваю я, чувствуя, как веки тяжелеют с каждым шагом.

​— У тебя кровь, — рычит он.

​Острые клыки выступают из его рта. Выглядит он по-настоящему жутко.

Тогда почему мне не страшно? Почему я чувствую себя под защитой, словно даже всё это здание может рухнуть на нас, но я не пострадаю?

Я кожей чувствую: он сделает всё, чтобы я была в безопасности. Подставится под каждый падающий обломок, лишь бы меня не задело. Но откуда во мне эта уверенность?

​— Ты убьёшь меня?

​Не знаю, зачем спрашиваю. Вряд ли дождусь прямого ответа. Но вид моей крови действует на него. Его привычная маска красавца невольно сползла, обнажая правду, что скрывается за алыми глазами. Если вампиры на самом деле выглядят так, почему лицо Егора не изменилось, когда он впился в шею той женщины?

​Нокс медлит с ответом. Наблюдаю за его внутренней борьбой: черты лица постепенно возвращаются в привычное русло, снова становясь тем точеным ликом моего похитителя, рядом с которым я привыкла чувствовать себя спокойно.

​— Не сегодня, — он усмехается, но на сей раз улыбка не затрагивает глаз. В их глубине всё еще бушует ярость.

​Моя кожа зудит от вопросов, роящиеся в голове. Но мир внезапно погружается в темноту — ту, что поглощает даже собственную руку, если попытаться её рассмотреть. Всё, что я вижу — это горящие красные глаза, в упор глядящие на меня из непроглядной черноты.

​Кто-то залез ко мне в голову. Кто-то следит за мной.

— Она разрушила внушение? — спрашиваю я, хмурясь и глядя в свои записи, прежде чем впервые за несколько часов поднять на него глаза.

​Шок от его рассказа прошел в тот миг, когда он упомянул музыкальную шкатулку, заколдовавшую людей. Я ловлю каждое слово. Если эта история будет опубликована, нашему правительству придется за многое ответить.

​Ведь таково было желание Дэнни, верно? Выставить всё на всеобщее обозрение, чтобы люди узнали правду?

​Я не могу не заметить, как затуманивается его взгляд всякий раз, когда речь заходит о ней.

​— Разрушила, — теперь его глаза ожесточаются при этом воспоминании.

​— Но… как это возможно? — Пока я говорю, солнце заглядывает в окно, заливая комнату теплым оранжевым сиянием. Мой взгляд мечется к окну и обратно к нему.

​Рука наконец получает отдых от яростного ведения записей. Суставы ломят оттого, что я всю ночь просидела, сгорбившись над столом; пальцы сводит судорогой. Но мне не хочется уходить. Я жажду услышать продолжение, хотя и понимаю, что с восходом солнца это станет невозможным. С минуты на минуту он уйдет в спасительную тень. Я пытаюсь скрыть разочарование.

​— Это далось ей не без труда. Она чуть мозг себе не расплавила. Но Дэнни была не из тех, кто делает что-то наполовину. Либо всё, либо ничего.

​Была.

​Странная боль поселяется в груди, прежде чем он продолжает:

— Мне стоило лучше защищать её от Егора, но я почти ничего не видел за одурманивающей силой нашей связи. Эту оплошность я никогда себе не прощу.

​Солнце продолжает свой путь по небосводу. Нервно поглядываю на него, когда лучи начинают тянуться к нему.

​— Ты беспокоишься обо мне? — спрашивает Нокс.

​Его вопрос застает меня врасплох.

— Я… эм… Ты ведь говорил, что вампиры сгорают на солнце? Что Межмирье — это… — Лихорадочно листаю исписанные страницы, пока не нахожу нужные слова, — …ваше личное чистилище, в каком-то смысле?

​Нокс усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Солнечный свет наконец касается его бледной руки, неподвижно лежащей на столе. Затаив дыхание, я жду, когда он рассыплется в прах, но этого не происходит.

​— Думаю, на сегодня мы закончили, мисс Коллард. Продолжим завтра. А сейчас — ступайте домой, отдохните и поешьте. Я сам вас найду.

​Я фыркаю, слыша этот приказной тон.

— Ни за что! Я выясняю, что вы самый ненадежный рассказчик из всех, кого я встречала и вы ждете, что я просто соберу вещи и пойду открывать цветочную лавку? Чёрта с два! — Скрещиваю руки на груди, выдерживая его взгляд.

​В его алых глазах мелькает искорка забавления, когда он изучает меня. Я тут же жалею о своей дерзости. Этот парень мог бы прикончить меня, не моргнув глазом.

​— Людям нужна пища. И отдых. Полумертвая вы мне без надобности.

​Это правда, но сомневаюсь, что смогу заниматься чем-либо, пока не услышу финал. С другой стороны, сестра будет гадать, куда я пропала, если я не открою лавку вовремя.

​— Ладно. Буду ждать, когда вы меня найдете. — Поднимаюсь с места, голова идет кругом от вопросов. Собираю исписанные листы. Ладонь Нокса тяжело опускается поверх пергамента, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности.

​— Я оставлю их у себя. Если попытаетесь кому-то рассказать о том, что здесь произошло этой ночью, я убью вас. Вы понимаете? — Его угроза повисает в воздухе и когда его глаза снова встречаются с моими, в них читается боль.

​Еле заметно киваю и нехотя выпускаю бумаги из рук.

​— До следующего раза. — Избегая его пристального взора, я бросаюсь к двери, пока он не передумал и не убил меня на месте.

​Тень преследует меня весь путь до квартиры в Хиллсвью, которую я делю с сестрой. Несмотря на теплое летнее утро, по коже пробегает холодок. Иду по городу как в тумане, почти не замечая рабочих, открывающих свои магазины. Разум перегружен: с каждым шагом по горячему асфальту ноги становятся всё тяжелее. Пожалуй, цветочную лавку сегодня я всё-таки не открою.

​Поднимаюсь по лестнице на верхний этаж нашего дома. Мышцы протестующе ноют. Не успеваю я сделать и двух шагов по квартире, как уши атакует пронзительный голос сестры.

​— Ты где была? Я тебя везде искала! Чуть копов не вызвала, чтобы тебя вытащили из какого-нибудь притона, в котором ты застряла!

​Клэр с тревогой вглядывается в мое лицо, останавливаясь в паре шагов. Тугой светлый хвост на затылке натягивает её высокомерные черты так сильно, как это вообще возможно для человека. Несмотря на общих родителей, мы совсем не похожи. Клэр — высокая и стройная, голубоглазая блондинка; я же — низкого роста, с изумрудными глазами, темными волосами и женственными бедрами. Клэр достались все «эльфийские» гены, а мне — фигура в духе картин старых мастеров.

​— Прости. Я писала, потеряла счет времени. — Веки наливаются свинцом. Шаркаю по паркету в сторону своей комнаты, готовая рухнуть в постель. Клэр замирает.

​— Ты писала? — переспрашивает она с удивлением.

​— Да, а теперь можно мне лечь? Я без сил.

​Костлявая рука Клэр крепко сжимает мое запястье, заставляя обернуться. Видимо, дорогой абонемент в спортзал окупается.

​— Ты что творишь… — Клэр приседает, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Она всматривается в мои глаза так, словно надеется найти в них какую-то выгоду.

​— Ты ведешь себя странно, Клэр. Можно мне просто лечь спать, пожалуйста?

​Наконец она отпускает меня и выпрямляется во весь рост.

— Да. Кхм. Прости. Я тоже не спала. Слишком за тебя волновалась.

​Почему она так нервничает?

— Ладно… Я спать. Лавку сегодня не открываю.

​— Хотя бы подкрепись, прежде чем упадешь замертво, — доносится мне вслед голос Клэр.

​Оборачиваюсь: она протягивает свой фирменный смузи в розовом стакане, усыпанном стразами. При виде напитка в горле становится сухо, как от наждачной бумаги. Улыбаюсь ей и забираю стакан.

— Спасибо.

​Клэр смотрит на меня так, будто я вот-вот рассыплюсь на тысячи мелких осколков.

— Пей и отдыхай. Лавка подождет. — Она делает шаг вперед и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. — Я рада, что ты снова пишешь.

​Вся эта сцена кажется странной, но Клэр порой бывает чересчур заботливой. Делаю глоток, благодарно улыбаюсь ей и лениво бреду в свою комнату. Падаю на кровать прямо в одежде. Просто лежу, уставившись в бледно-голубой потолок и потягивая напиток, пока сон наконец не забирает меня в свои объятия.

​Мне снятся монстры. Огонь и измятые простыни. Стальные шипы, наделенные собственной волей. И алые глаза, следящие за мной из пустоты.

​Просыпаюсь, когда за окном уже снова темно. Проспала весь день. Черт.

Вскакиваю с кровати и направляюсь на кухню. Лишь когда начинаю наливать кофе в любимую кружку, воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня лавиной.

​Кружка разлетается вдребезги у моих босых ног: обжигающая вода стекает по белым дверцам шкафа.

Вампиры существуют.

​Туман в голове сгущается, мысли путаются. Делаю шаг назад и осколок фарфора полосует ступню.

​— У тебя кровь.

​Резко разворачиваюсь, снова наступая на битую посуду.

Он здесь. Прямо в моей гостиной. В черном худи и джинсах он выглядит молодо, но в то же время вне времени.

​— Какого черта? Как ты сюда попал? — Прижимаю руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

​— В аду для меня уже забронировано место. Что мне стоит пара взломов с проникновением? — Его взгляд скользит по мебели и кажется, будто из комнаты выкачали весь воздух.

​— Сестра скоро вернется, — угрожаю я.

​— Я позаботился о том, чтобы она не беспокоила нас до конца ночи. — Когда его мерцающие гранатовые глаза наконец останавливаются на мне, зрачки расширяются настолько, что кажутся абсолютно черными.

​— Ты… что ты сделал? — Хватаюсь за край столешницы; кровь уже вовсю заливает пол между пальцами ног.

​— Я пришел в твой мир не один. И прежде чем ты начнешь — она в безопасности. Я не причиню ей вреда, если только ты по-настоящему меня не разозлишь. А теперь, пожалуйста, займись ранами и мы продолжим.

​В его голосе сквозит странная спешка, которой не было вчера. Это нервирует. Сглатываю ком в горле.

— К чему такая спешка? — спрашиваю я, впиваясь ногтями в холодный мрамор.

​Мысль о том, что Клэр сейчас в каком-нибудь баре с оравой вампиров, вызывает тошноту.

​— Ты очень наблюдательная крошка, — скалится Нокс, обнажая белые зубы.

​Хочется закатить глаза.

— Бываю иногда. Сейчас переоденусь и продолжим.

​Стараюсь не поскользнуться на собственной крови и добираюсь до душевой в своей комнате. Закрыв дверь, пытаюсь выровнять дыхание. Не верится, что он здесь.

В моей квартире.

*****

​Принимаю душ и переодеваюсь гораздо быстрее обычного. Если сегодняшняя ночь будет хоть каплей похожа на прошлую, мне нужна удобная одежда. Спортивные штаны — лучший вариант.

​Когда выхожу из спальни, осколков уже нет, а пол сияет чистотой. Нокс стоит у окна, заложив руки за спину и смотрит на раскинувшийся внизу город. На диване уже лежат листы пергамента и то самое перо, а на столике рядом дымится чашка кофе. Стараюсь не думать о том, как стремительно он перемещается. Сажусь и беру кружку.

​Осторожно принюхиваюсь. Я люблю кофе слаще, чем большинство людей, но как бы он его ни приготовил — придется пить. Не хочу давать этому типу повод сделать меня своим следующим ужином. К моему изумлению, сделав глоток, понимаю: вкус именно такой, как я люблю.

​Он что, следил за мной? Выслеживал мой заказ в местной кофейне?

По спине пробегает холодок.

​— Так что произошло после того, как ты отнес её в комнату? — спрашиваю я, берясь за инструменты и стараясь выкинуть из головы мысли о вампире-сталкере.

​Нокс не шевелится, продолжая всматриваться в ночную тьму за окном.

— Хаос. Ведь прежде такое удавалось лишь одной женщине… паре Егора.

— Это невозможно, я истребил этот род до последнего колена! — рычит Егор, обрушивая кулак на стол.

​Внешне я сохраняю маску скуки, подчеркнуто невозмутимый тем хаосом, что воцарился после того, как Дэнни взломала внушение Егора. Я в ужасе.

​Я ведь своими глазами видел, как Егор лишил жизни последнюю наследницу. Позже сам обыскал их лачугу, желая убедиться, что ни у кого не будет причин её искать. В том крошечном бунгало не осталось ни детских игрушек, ни малейших следов чьего-либо присутствия. Так как, черт возьми, это произошло? Это немыслимо. Но разве невозможное не случилось только что? Дэнни, должно быть, прямая наследница тех ведьм, которых мы считали уничтоженными, а Егора подвели его источники. Чья-то голова точно слетит с плеч, когда отец сопоставит факты.

​Какое же это будет наслаждение — увидеть голову этого выродка на колу.

​Я связан узами с человеком, таскающим осиновые колья в сумочке, так что нет ничего невозможного. Но сейчас моя задача — убедить всех в обратном.

​— Тебе не приходило в голову, Егор, что ты просто… потерял сноровку? — усмехаюсь я.

​Тщеславный сукин сын тут же принимается разглядывать свои ладони в поисках морщин. Вампиров заботит лишь собственная персона. Они могут сколько угодно разглагольствовать о благе клана, но я-то знаю: всё это — лишь способ разогнать скуку. Они стары, пресыщены и мечтают жить так, как жили древние римляне. Здесь, внизу, они мнят себя богами и это сходит им с рук. В конце концов, правила устанавливают они сами.

​— Дерзкий щенок! — лицо Егора искажается, брови нависают над глазами, являя его истинный облик.

​Моя уловка сработала. Уродлив же он, мерзавец. Мне нравится думать, что я остаюсь привлекательным, даже когда моё лицо меняется. Закатываю глаза и откидываюсь на спинку стула, стараясь не замечать недовольства отца. Он терпеть не может, когда я провоцирую его доверенных советников. Первое, что я сделаю, когда заберу власть у отца, — отправлю их всех на костер.

​— Ты заладил одно и то же. Уже надоело. Просто признай очевидное: либо ты схалтурил во время резни, либо твоё «магическое касание» больше не работает. Сколько тебе там стукнуло?

​Это стало последним гвоздем в крышку гроба. Егор вскакивает и бросается на меня. Хватает за ворот рубашки, едва не пустив её по швам.

​— Как ты смеешь так со мной разговаривать! Ты хоть представляешь, на что я пошел, чтобы уберечь нас всех?! — Он говорит, брызгая слюной — черта, которую я всегда ненавидел. Демонстративно вытираю щеку, даже не вздрогнув.

​— Я прекрасно осведомлен о твоих заслугах перед кланом, — отвечаю я, разжимая его пальцы. — Ты напоминаешь нам об этом каждый божий день нашего жалкого существования.

​О да, Егор, я знаю твою тайну. Знаю, почему ты так отчаянно навязываешь мне нового Фамильяра. Знаю, зачем тебе нужно вернуть магии былую мощь в нашем королевстве. Будто услышав мои мысли, Егор сужает глаза и я готовлюсь к новому выпаду.

​— Довольно.

​Усталый голос отца разносится над столом. Вижу, как он сдавливает переносицу пальцами.

​— Егор, ты знаешь, что наша магия слаба. Мы с Ноксом были рядом, когда ты отправился наверх, чтобы покончить с той женщиной. Возможно, ритуал уже слишком близко, потому твоё внушение дало сбой. Не секрет, что и мои силы тают. Когда ведьмовской род проклял нас, обрекая на жизнь под землей, было четко сказано: цена нашей вечной тьмы — одна-единственная ночь Жатвы раз в пятнадцать лет. Магия, питающая нас, угасает, Егор. Ты не первый, кто столкнулся с этим, и не последний.

​С трудом скрываю изумление. Отец действительно только что поддержал меня? Неужели на улице пошел снег?

​Егор фыркает и возвращается на место. Когда наши взгляды встречаются, глаза отца каменеют. Он знает, что я что-то скрываю. Остается лишь надеяться, что он поймет мои мотивы.

​Я не могу рассказать ему, что Дэнни — моя пара. В нашем мире отцы убивали сыновей и за меньшее, а его любовь к власти всегда будет сильнее любви ко мне.

— Егор, на всякий случай, поведай нам еще раз, что же произошло той ночью. — Голос Дэймона разрезает воцарившееся напряжение. Он хмурится, погруженный в свои думы, и делает долгий глоток из кубка.

​Егор прикрывает глаза и в раздражении склоняет голову. Маска спеси на мгновение соскальзывает, являя его истинную немощь и безмерную усталость. Он — лишь бледная тень того могущественного мужчины, коим был прежде. Я упиваюсь этим зрелищем, хоть и знаю, что каждый из нас ощущает на себе плоды моих трудов — расплату за то, что ритуал не доводили до конца уже многие десятилетия.

​Именно я положил столько сил на то, чтобы довести их до этой черты. И как же претит мне мысль, что всё это придется пустить по ветру ради какой-то девчонки. А разве она «просто девчонка»? Я отгоняю эти мысли. Стоит дать ему волю и скрывать правду от остальных станет во сто крат сложнее.

​Мы — монстры, и смерть — единственное, что мы заслужили. Но стоит Дэнни стать моей Фамильяркой, как она напоит их эликсиром жизни. И всё вернется на круги своя.

​Егор принимается пересказывать события той ночи, но я слушаю лишь вполоборота. В груди разрастается тупая боль и очертания этой боли подозрительно напоминают женщину, которая мечтает меня прикончить.

Женщину, что может оказаться моим злейшим врагом.

Холодные, влажные руки Бетти вырывают меня из глубокого сна.

​— Мисс Дэнни, просыпайтесь! Тренировка вот-вот начнется, вы сильно опаздываете!

​Какого черта?

​Открываю глаза и обнаруживаю, что по-прежнему нахожусь в постели Нокса. Его дурманящий аромат вновь застилает разум пеленой, убаюкивая ложным чувством защищенности. Нужно будет отчитать его позже за то, что притащил меня сюда, а не в мою комнату. Узы в груди довольно вибрируют — похоже, они рады, что я снова провела ночь рядом с ним.

​— Какая еще тренировка? Нокс ничего не…

​Договорить мне не дает резкий, высокий голос, который никак не должен звучать в столь ранний час. Чудесно, Селеста.

​— Нокс не силен в общении. К тому же он занят — разгребает то, что ты натворила вчера. А ну, живо поднимай задницу, пока я сама тебя не выставила!

​Блондиночка бесцеремонно откидывает одеяло, удостаиваясь неодобрительного взгляда Бетти, пока кожу покалывает от прохладного воздуха.

​— О чем ты? Что я натворила? — стону я. — И где вообще этот ублюдок? — Спускаю ноги с необъятной кровати и плетусь в ванную.

​— «Ублюдок»? Разве ты не должна быть под действием его чар? — раздается за спиной, пока я плещу в лицо ледяной водой, пытаясь прийти в себя.

Ох, блять…

Мне вообще противопоказано открывать рот до первой чашки кофе.

​— Ну да, я безумно влюблена, но это не мешает ему оставаться мерзавцем, — ворчу я, понимая, что мои оправдания звучат неубедительно.

​— Что ж, он определенно тот еще тип. Но тебе придется постараться получше, если хочешь впечатлить Великих своей игрой.

​— Кстати, почему они называют себя Пятеркой, если вчера я видела только четверых?

​Разглядываю свое отражение. Кожа стала еще бледнее, а тени под глазами — отчетливее.

​— Ты собираешься отвечать на мои вопросы? — огрызаюсь на Блондиночку, выходя из ванной. Она уже развалилась на кровати перед подносом с едой, держа в руках кубок с густой красной жидкостью.

​— Вчера ты разрушила внушение вампира. Ты хоть понимаешь, насколько это невозможно? Тем более когда речь идет о члене Пятерки. Они способны подчинять даже нас, обычных вампиров. Вот какой силой они обладают, — Селеста делает глубокий глоток, а я замираю, обдумывая её слова.

​Как мне это удалось?

Помню трещину в его концентрации и то, как я мысленно разорвала её в клочья, но физически я ведь ничего не делала.

​— И почему это вызвало такой переполох?

​Бетти протягивает мне прозрачное, мерцающее платье — ткань усыпана серебристыми блестками, а крой оставляет слишком мало места для воображения.

​— Потому что на такое способен лишь один тип людей.

​Оборачиваюсь к Блондиночке, вопросительно вскинув брови и натягиваю через голову футболку Нокса.

Стоп, почему я в его футболке?

Он что, переодевал меня перед сном? Добавлю это в список вещей, которыми он успел меня взбесить сегодня.

​— Потомок очень могущественного рода, — продолжает она. — Той самой семьи, что прокляла и изгнала нас сюда.

​Хмурюсь, осознав её намек.

— В каком смысле? Я не какая-то там «избранная».

Или да? Я почти ничего не знаю о своих корнях. Мама не успела ничего рассказать, а у тети я спрашивать не смела. Я даже ДНК-тесты никогда не делала, в отличие от остальных. Я была слишком занята охотой на вампиров.

​— Нет времени объяснять. Нам пора! — Блондиночка щелкает пальцами и я чувствую, как волосы сами собой заплетаются в сложную прическу. Никогда не привыкну к магии.

​— То есть ты заявляешь, что я происхожу из великого рода, способного рушить чары вампиров, и просто ждешь, что я…

​Селеста вскидывает руку, обрывая меня.

— У каждого здесь своя теория о том, кто ты и что твое появление значит для нашего народа, живущего еще глубже под землей. Если переживешь эту тренировку, я всё тебе расскажу. — Она ободряюще хлопает меня по плечу.

​Бетти отвечает мне коротким уверенным кивком.

​— Что я должна буду делать на тренировке? — спрашиваю я.

​— Это задание из легких. Просто доверься Ноксу.

Легко сказать. И что это вообще значит?

​Я по горло сыта неизвестностью. Я из тех, кто привык действовать по плану, а любые сюрпризы выбивают меня из колеи. Узы внутри делают кульбит при одной мысли о встрече с Ноксом, но мне хочется вырвать эту чертову штуку из груди. Если это вообще нечто осязаемое.

​Да и кто, черт возьми, знает? Уж точно не я!

****

​На этот раз очередь заметно поредела. Я и не осознавала, как много людей отсеялось после первой тренировки. Прямо передо мной стоит Меган во всеоружии: на ней костюм для бурлеска и темно-красное боа из перьев — точь-в-точь под цвет глаз Нокса.

​Уф, почему мне всё напоминает об этом мерзавце?

​Откусываю совсем не по-дамски огромный кусок круассана, который Селеста впихнула мне в руку перед уходом. Меган бросает на меня неодобрительный взгляд.

​— Что? — спрашиваю я с набитым ртом.

​— Ничего. Просто до сих пор не верится, что именно тебе удалось уничтожить внушение Егора, — язвит она, вскидывая бровь, которая скрывается в каскаде кудрей.

​Я прищуриваюсь.

— И почему же? — Свободную руку упираю в бок и выпрямляюсь во весь рост. С такими, как Меган, я сталкивалась всю жизнь.

​— О, просто так. — Она кривит губы в приторной улыбке, оценивающе оглядывая мою фигуру. Мне становится всё труднее напоминать себе, что я делаю всё это ради спасения таких, как она. Может, Нокс прав? Может, они вовсе не хотят спасения?

​Сердце падает куда-то вниз в тот самый миг, когда за занавесом взрывается ликованием толпа. Видимо, предыдущий парень справился.

​Меган делает глубокий вдох и выходит на арену, оставляя меня наедине с мыслями и ноющей болью в груди. Покоя мне хватает ровно на секунду: чья-то рука смыкается на моем запястье, бесцеремонно дергая назад. Я с силой врезаюсь спиной в твердую грудь.

​Узы довольно урчат, боль отступает, а в местах соприкосновения кожи рассыпаются искры. На мгновение все страхи и тревоги меркнут, уступая место иной жажде — той, что сильнее жажды свободы.

​— Ты наделала много шума, моя крошка.

​Я содрогаюсь, чувствуя жар его дыхания у самого уха. Нокс прижимает меня к себе так крепко, что будь я из стекла — разлетелась бы вдребезги.

​— Что тебе нужно? — Узам не нравится мой тон. Они бьются внутри, завязываясь узлами. Низкий смешок Нокса у моего виска заставляет температуру тела подскочить до предела.

​— Пришел пожелать удачи. И предупредить: все ждут возможности увидеть, на что ты способна. Так что не облажайся. — Его слова звучат как ласка, от которой шевелятся волоски на лбу. — Доверься узам и просто начни мне верить. Если не сделаешь этого, они попытаются украсть тебя у меня, а я этого не допущу.

​— Нельзя украсть то, что тебе никогда и не принадлежало, — голос предательски дрожит. Последние крохи самообладания тают с каждым его выдохом в чувствительную ложбинку под ухом.

​Нокс склоняется еще ближе, втягивая мой запах. Его губы едва касаются кожи и в животе начинает завязываться тугой узел.

— Я не обреку тебя на эту жизнь, Дэнни. Но пока ты здесь, ты моя. Чувствуешь?

​Он вжимается в меня всем телом, отчего я не могу сдержать стон, сорвавшийся с губ.

​— Вот что ты со мной делаешь. Я схожу по тебе с ума. День и ночь я грежу о том, как буду доставлять тебе удовольствие. — Он снова ведет бедрами и я всхлипываю, отчаянно нуждаясь в большем.

​Нокс проводит языком по моей шее до самого уха. Игриво прикусывает мочку и я невольно представляю, как он проделывает то же самое с моими сосками.

Что он со мной делает?

​— Ты должна доверять мне, если хочешь убедить их, что полностью в моей власти, моя крошка. Сделаешь это — и я тебя вознагражу. Ты же этого хочешь?

​Хочу ли?

Разум кричит: «Наступи ему на ногу!» или «Ударь локтем в пах!», но тело — предательское и похотливое — требует прикосновений. Я понимаю, что он делает. Великие сидят там и ждут, чтобы увидеть, такая ли я, как остальные претендентки. Я должна пылать страстью к нему. От меня не должно пахнуть страхом.

​Вспоминаю Меган и то, что она явно не ждет спасения. Могу ли я хоть на один день забыть о долге и просто позволить себе раствориться в нем? Это опасная игра, но, может, никому не станет хуже, если я просто получу удовольствие?

​Я еще сильнее прижимаюсь к нему, пока мысли роятся в голове.

— Да. — Мой шепот эхом отдается в пустом закулисье.

​Еще один укус за мочку уха.

— Обещаю, ты не пожалеешь.

​И в следующий миг он исчезает. Тело внезапно обдает холодом, внутри воцаряется пустота, но ком предвкушения продолжает ворочаться где-то глубоко в животе.

​Неужели я только что продала душу вампиру?

Выхожу на сцену и дыхание перехватывает: одно из моих самых сокровенных желаний оживает наяву.

​Да. Это действительно Цирк Сновидений.

​В центре подмостков установлено металлическое кольцо: кожаные манжеты на золотых цепях безвольно покачиваются в пустоте этого нимба. Видела подобные приспособления на кадрах, запрятанных в дебрях тематических форумов, но никогда не представляла в этой роли себя. Страх подступает к горлу — горький, едкий, точно желчь. Тысячи глаз поблескивают из темноты за пределами единственного прожектора, освещающего мое следующее испытание.

​— Что ж, этого я не ожидал. Не думал, что ты склонна к эксгибиционизму, но, признаться… я рад исполнить твои желания, — голос Нокса мягко ласкает кожу вдоль позвоночника.

​Оборачиваюсь и вижу его протянутую руку. Рукава неизменной черной рубашки аккуратно закатаны до локтей, темно-серые брюки облегают бедра, точно вторая кожа. В глазах горит голод, какого я прежде не видела.

​— Я не причиню тебе вреда, — заверяет он, не сводя с меня глаз.

​Тяжело сглатываю.

Смогу ли я? На виду у всех? И есть ли у меня выбор?

Нет. Его нет.

​Я должна пройти через это. У меня есть цель. Я ведь дала себе клятву перед тем, как спуститься сюда: я сделаю что угодно, лишь бы отомстить за смерть матери.

​Вопреки здравому смыслу, вкладываю свою ладонь в его руку. Вспышки жара пронзают тело при соприкосновении нашей кожи: внизу живота пускает корни иное чувство — куда более коварное, чем страх.

​Нокс ведет меня к кольцу, не отрывая взгляда. Сердце колотится так сильно, что кровь шумит в ушах. Занимаю место в центре круга. Пути назад нет.

​Он ведет пальцами по моей обнаженной руке и эта интимность застает врасплох. Узы внутри удовлетворенно вибрируют, когда он поднимает мою руку над головой и затягивает кожаную манжету на запястье. То же самое проделывает и со второй рукой, а я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться им. Острые черты лица, безупречный профиль, зачесанные назад темные волосы.

​Когда мои руки оказываются надежно закреплены, а кожа чувствует хватку чепрака, он встает прямо передо мной. Я тону в этом густом багровом цвете и весь остальной мир просто перестает существовать.

​Боже, я падшая женщина.

​— Металл заговорен: он ударит тебя током, если попытаешься пошевелиться. Выбери стоп-слово. — Его властный тон посылает разряды прямиком к моему естеству.

​Никогда не пробовала ничего подобного. Хотела, но так и не нашла того, с кем могла бы себе это позволить. Никогда не доверяла случайным связям настолько, чтобы позволить партнеру зайти так далеко. И вот теперь мной собирается помыкать вампирский принц на глазах у тысячи зрителей.

​И всё же — я доверяю Ноксу.

В конце концов, я нужна ему живой, верно?

​Грудь тяжело вздымается, когда он касается моих губ большим пальцем. Не знаю, дело в необходимости играть на публику или в моем собственном желании, но я приоткрываю рот и слизываю капельку с его кожи. Нокс самодовольно вскидывает бровь: его зрачки расширены настолько, что алый цвет кажется почти черным.

​— Стоп-слово, — повторяет он, по-прежнему не отрывая взгляда от моих губ.

​— Ананас, — произношу я уверенно.

​Кольцо вокруг меня вспыхивает нежно-голубым светом.

​— Скажешь слово и манжеты разомкнутся. Ты когда-нибудь занималась чем-то подобным? — спрашивает Нокс.

​Честно качаю головой. Разочарую ли я его?

​— Хорошо.

​Разряд чистой энергии прошивает меня, когда я опускаю взгляд на его брюки и вижу, как подействовало на него мое признание. Во рту пересыхает, кончик языка проходится по нижней губе.

​— А ты? — спрашиваю затаив дыхание, снова встречаясь с его лукавыми глазами.

​— Бывало. Ты в надежных руках. А теперь — ни слова без моего позволения. Поняла?

​Я мокрая. Чертовски мокрая.

​— Да. — Поворачиваю голову к залу, осознавая, что воцарилась гробовая тишина. Готова поспорить, в этой вязкой пустоте они слышат грохот моего сердца.

​— Умница. — Его ладонь смыкается на моей челюсти, силой заставляя снова смотреть на него. — Мое единственное условие: когда будешь кончать, смотри мне в глаза.

​Оооох, блять.

От его требования по шее пополз жар густого румянца, вызвав у Нокса тихий смешок где-то в глубине груди.

​Он опускается на колени, грубо обхватывает мои щиколотки и слегка разводит их в стороны. Забываю, как дышать, пока узы между нами натягиваются с мучительным наслаждением. Прикосновение его кожи к моим обнаженным ногам подобно электрическому разряду, бьющему прямо в цель. Сдержать стон почти невозможно. Руки скользят выше, увлекая за собой подол платья и полностью выставляя меня на обозрение толпы.

​— В этом нет нужды, — произносит он, подцепляя пальцами белое кружево и стягивая белье вниз.

​Настоящая пытка. Но, полагаю, в этом и смысл… Раззадорить несчастный урожай на глазах у зрителей, чтобы вкус крови стал для вампиров еще слаще. Невероятная мерзость.

​— Смотри на меня, — приказывает он.

​Беспомощно повинуюсь, не отрывая от него пристального взгляда, пока он разводит мои ноги еще шире, так что стопы оказываются на противоположных краях кольца. Мышцы бедер протестуют от растяжки. Он затягивает мягкую кожу на щиколотках, оставляя за собой пылающий след от прикосновений. Когда я оказываюсь надежно закреплена и не могу пошевелиться, даже если захочу, Нокс снова замирает передо мной.

​Проходит миг, мы смотрим друг на друга, затерянные в собственном мире. Не успеваю я задаться вопросом, что будет дальше, как он подается вперед и приникает ртом к моему естеству. Язык нежно ласкает и кружит в мучительно медленном ритме, пробуя на вкус, дразня. Вцепляюсь в цепи, что удерживают меня и громко стону. Его руки блуждают везде: от икр до изгибов ягодиц, каждое нетерпеливое касание обжигает. Живот сводит, всё тело натягивается. Я так близко. Почти на грани.

​И вдруг наслаждение обрывается.

​Задыхаясь, распахиваю глаза и вижу его перед собой — Нокс стоит в полный рост с порочной ухмылкой на лице.

​Я смотрю на него с яростью.

— Скотина, — шепчу сквозь зубы.

​— Тш-ш. Ты нарушила мое правило. — Улыбка становится звериной, он обходит кольцо и встает сзади.

​О боже. И что теперь?

​Слышится металлический щелчок, верхняя часть круга на скрытых петлях начинает наклоняться вперед, вынуждая меня согнуться вслед за ней. Стараюсь не поддаваться панике, но невольный жалобный всхлип всё же вырывается из груди.

​— Я велел молчать, пока я не позволю говорить.

​Кольцо замирает и я остаюсь подвешенной в воздухе, волосы каскадом падают на лицо. Не вижу ничего, кроме пола сцены. Нокс не дает времени на раздумья: одним резким движением разрывает нижнюю часть моего платья надвое. Клочья блестящей ткани опадают на пол прямо передо мной. Сердце бьется чаще. Я согнута и полностью открыта ему. Скованна и лишена возможности дать сдачи. Нужно сказать стоп-слово и бежать без оглядки. Но губы остаются плотно сжатыми.

​Это моя самая темная, самая грязная фантазия. Называйте меня эгоисткой или шлюхой, но такой шанс может больше не представиться. До сих пор я не позволяла себе ничего из того, что может предложить этот мир. Я пожертвовала многими отношениями ради того, чтобы выследить убийцу матери, не говоря уже о потерянных квартирах и работах. Я отдала так много.

​Разве я не заслужила хоть каплю удовольствия? Хотя бы раз, с тем, кто… нет, об этом сейчас нельзя.

​Это ничего не значит. Мы просто незнакомцы, чьи судьбы случайно сплело воедино нечто таинственное и разумное, живущее внутри нас. Что мы… что мы творим?

​Ладонь Нокса опускается на левую ягодицу. Вскрикиваю от неожиданности. Жгучая боль мгновенно сменяется нежным поглаживанием в том же месте. Но эта нежность быстро перерастает в угрозу: он стонет и глубже впивается пальцами в плоть.

​— Тебе ведь понравилось? — шепчет он. — Я вижу, как ты блестишь для меня. Чувствую твое возбуждение. Должен признать, ни один женский аромат еще не доводил меня до такого безумства. — Нокс хватает меня за волосы на макушке и тянет вверх, заставляя смотреть прямо на зрителей. — Я задал вопрос, крошка.

​Содрогаюсь от нового прозвища. О боже, да просто трахни меня уже!

​— Да… да! Мне понравилось. — Голос охрип, во рту пересохло от частого дыхания.

​— А теперь скажи залу, кто довел тебя до такого?

​Живот пульсирует, а узы внутри затягивает узел туже от его собственнического тона.

​— Ты, — выдыхаю я.

​Он удерживает мою голову, на этот раз нанося удар за ударом. Лица зрителей расплываются, грань между болью и блаженством стирается. Я тону в мягкости его касаний, когда Нокс осторожно растирает горящую кожу. Левая рука всё еще крепко сжата на моем затылке, и, кажется, я не захочу, чтобы он меня отпускал.

Узел в животе затягивается всё туже и узы тянутся к нему с еще большей свирепостью, чем прежде. Они извиваются внутри, умоляя сорвать оковы и отдаться ему прямо здесь, на сцене. Цепляюсь за жалкие остатки самообладания, хотя кожа уже начинает пылать. Не знаю, сколько еще выдержу.

​Всё точь-в-точь как той ночью, когда мы…

​Рука Нокса снова опускается на меня, на сей раз тяжелее. На глазах выступают слезы, но я благодарна за эту боль — она хоть немного отвлекает от адского пламени, разгорающегося внутри.

​Металлическое кольцо дергается с громким лязгом и начинает возвращать меня в вертикальное положение. Тело обмякает от облегчения, запястья горят. Я и не замечала, насколько сильно цепи впились в кожу, пока я была в той позе.

​Нет, нет! Неужели это всё? Мне нужно, чтобы он… Мне нужно, чтобы он заставил меня…

​— А теперь будь послушной крошкой и покажи всем, кому ты принадлежишь. — Он замирает передо мной, заслоняя от взглядов толпы, окутывая своим ароматом и сиянием глубоких красных глаз. — Я хочу видеть, как ты изнываешь на моих пальцах.

​Облизываю губы и он прослеживает за этим движением, точно хищник.

​Нокс снова запускает руку в мои волосы, на этот раз зажимая затылок, чтобы заставить смотреть только на него, пока два пальца входят внутрь. Вскрикиваю от неожиданности, чем заслуживаю очередную ослепительную улыбку. Он заполняет меня, проникая очень глубоко, и я не могу сдержаться — вжимаюсь в его ладонь, безмолвно моля о любом трении. Большой палец надавливает на мой бутон с той самой силой, которую я так люблю и я кричу от наслаждения.

​— Кончай для меня, — шепчет он, наконец начиная лениво двигаться внутри. Дразня. Терзая.

​Использую оковы как опору, двигаясь навстречу его руке. Его палец ласкает меня быстрее, чем можно вообразить, — почти как вибратор. Бедра неконтролируемо дрожат. Это слишком.

Боль от цепей.

Его прикосновение.

Обожание в его глазах.

Непрекращающийся зов уз.

​Это не просто избыток чувств. Это настоящая катастрофа.

​Узел в животе затягивается в мучительной хватке, пока мы движемся в унисон, преследуя разрядку. И затем, с криком, вырвавшимся из самого нутра, мой мир взрывается. Тело бьется в конвульсиях, бедра извиваются на его руке, а стоны становятся единственным звуком в этом огромном зале.

​Нокс прижимает меня к своей твердой груди, и всё, о чем я могу думать, — это как сорвать с него рубашку и провести языком по…

​— Так, так, так. Какое же зрелище ты нам подарила, Дэнни.

​И в миг всё внутри пересыхает, стоит голосу Дэймона зазвучать ближе.

​Взгляд Нокса леденеет, лицо снова принимает привычное выражение надменного презрения. Он вынимает пальцы и оборачивается к Дэймону.

​— Нокс, тебе стоит вкусить плоды своих трудов. Мы не смогли удержаться и тоже предались утехам, наблюдая за вами. Дэнни — настоящий подарок для всех нас.

​К горлу подступает тошнота: реальность этого ада возвращается рывком. Кровь стынет в жилах, когда до меня доходит вся тяжесть содеянного. Я подыграла им ради собственного удовольствия. Не отрываю взгляда от груди Нокса, используя его руку, что всё еще сжимает мой затылок, как единственную опору. Я всё еще в цепях, у меня нет кола, но, боже, я бы отдала что угодно, лишь бы стереть эту самодовольную ухмылку с лица Дэймона.

​— Я должен вернуть свою Фамильярку в комнату. Её старания имеют цену. Если её будут использовать подобным образом, то ей необходим отдых и восстановление сил.

​«Использовать подобным образом»? Вынуждать испытывать оргазм за оргазмом ради их забавы?

Кровь закипает от ярости.

​Дэймон безразлично вздыхает.

— Ладно. Но не опаздывайте к ужину. Твой отец желает тебя видеть.

​Слышу, как его шаги удаляются, и наконец осмеливаюсь поднять взгляд на Нокса. Его лицо — холодный камень, точно изваяние из мрамора. Нечитаемое. Он подносит пальцы к губам и медленно слизывает с каждого капли моей влаги, не сводя с меня глаз. Сердце в груди дает сбой.

​— Ананас, — бормочу я.

​Оковы размыкаются и я падаю в его объятия. Нокс, не теряя ни секунды, подхватывает меня и выносит с арены. Я позволяю это, бросив взгляд через его плечо на зрителей.

​Дэймон и Егор, не отрываясь, смотрят на меня, пока вдвоем питаются одним и тем же человеком.

​Содрогаюсь от отвращения и прячу лицо на плече Нокса.

В следующий раз на её месте могу оказаться я…

Я опускаю Дэнни прямо в огромную чашу своей личной ванны. На ней всё еще то самое платье, изорванное мною в клочья, и я не могу отвести взгляда от её напряженных сосков, проступивших сквозь мокрую тонкую ткань.

Дэнни издает короткий испуганный вскрик и сердито прищуривается.

— Какого черта ты творишь?! — выкрикивает она, впрочем, не делая попыток подняться.

Я знаю, какая тяжесть разлилась по её телу после того представления, что она дала для жаждущих тварей, притаившихся снаружи. Это изнурительный труд — позволять выкачивать из себя энергию снова и снова, лишь бы люди стали лакомым блюдом для кормления. Как бы хорошо я ни заставлял её себя чувствовать, это не убережет от последующего истощения.

​— Забота после близости — это важно, — я скрещиваю руки на груди, изучая её взглядом.

Растрепанная, мокрая и — рискну предположить — умиротворенная.

​— С какой стати ты запихнул меня сюда прямо в одежде? — она поднимается и принимается шарить рукой за спиной, пытаясь нащупать молнию, до которой никак не может дотянуться.

​— Я решил поберечь твою добродетель.

Я отворачиваюсь, прижав сжатый кулак к губам: возбуждение пульсирует, требуя её. Я знаю, что если увижу её полностью обнаженной, то на этот раз не смогу сдержать зов связи. Хватило и того, что было на сцене — видеть это вожделение в изумрудных глазах, наблюдать, как она задыхается от нужды во мне.

​— Нокс, живо повернись ко мне, — пыхтит она.

Мои внутренние узы ликуют, когда она отдает мне приказ. Но я обязан сохранять контроль и напоминать себе, что всё это временно. Связь не поможет мне, когда она наконец сбежит.

​— Нет, — это единственное слово срывается с губ сдавленным хрипом.

​— Нокс? Что с тобой? — её голос звучит мягко.

Совсем как кожа на внутренней стороне её бедер…

​— Я не могу видеть тебя обнаженной.

Потому что если увижу, то возьму тебя так, что ты забудешь обо всем на свете и вся моя затея пойдет прахом.

​— Не глупи, ты ведь только что… мы ведь только что… Я не могу расстегнуть молнию. — В её голосе слышится разочарование, и мне хочется в кровь разбить кулаки о стену.

Да, между нами была близость, но разве это значит, что её отношение ко мне изменилось? Нет, не может быть. Она не должна в меня влюбиться. Ей нужно убираться отсюда.

​— У тебя что, обострились вампирские чувства или вроде того? Если вид моего голого тела вызывает у тебя такое отвращение, то просто закрой глаза и…

​— Отвращение? — я резко разворачиваюсь. К черту всё.

В два шага я сокращаю расстояние между нами, хватаю её за лиф и рву ткань, раздирая платье пополам. Швыряю ошметки по обе стороны ванны, изо всех сил стараясь не смотреть вниз.

​— Какого дьявола? Зачем ты это сделал?! — она вскидывает руки, пытаясь прикрыться, но я перехватываю её запястья и прижимаю их к её бокам.

Она морщится от боли и я чуть ослабляю хватку.

В глазах Дэнни плещется чувство, которого я прежде у неё не видел. Вернее, видел, но не по отношению к себе. Обычно она смотрит на меня так, будто собирается придушить во сне; мне это нравится, это бодрит. После столетий однообразия она стала для меня глотком свежего воздуха. Но этот взгляд… этот самый взгляд прямо сейчас…

​Проклятье. Я ей не безразличен. Нет, нет, нет! Этого не должно было случиться. Она должна меня ненавидеть.

— Я многое делаю просто потому, что могу, так что привыкай, — вкладываю в голос столько яда, сколько могу, но она, кажется, не ведется на эту игру. Напротив, изучает меня так, словно я — головоломка, которую непременно нужно решить.

​— Не верю ни единому слову. Ты холодный и расчетливый. Импульсивность — это не про тебя.

​Она что, телепат?

​— Что с тобой происходит на самом деле? — спрашивает она тише.

​Хочется содрать кожу с собственных костей. Пусть она стоит здесь нагая, в холодной ванной, но именно я сейчас чувствую себя уязвимым как никогда. До боли тянет открыться, довериться той, кто проходит через то же самое, что и я, — найти в ней утешение и покой. Но нельзя. Женщины любят уязвимость. А этой женщине нельзя позволить полюбить меня. Не тогда, когда на кону стоит её жизнь.

​— Мне было скучно, вот и захотелось. — Возвожу в голове стену — такую прочную, чтобы ни одна эмоция, которую я к ней питаю, не вырвалась наружу. Это нужно похоронить.

​— Я в это не верю. Думаю, ты чувствуешь влияние уз так же сильно, как и я. Думаю, тебе страшно даже взглянуть на меня, чтобы не потерять контроль.

​Точно телепат.

​— Мне тоже нелегко. Если отпустишь мои руки, я сяду в ванну, то мы сможем… поговорить? Тебе не обязательно смотреть на меня, но я… я бы хотела поговорить с тобой, Нокс.

​Лишь когда чувствую её дыхание на своей коже, осознаю, как близко моё лицо оказалось к её. Она ищет во мне именно то, чего я так жажду от неё, но боюсь попросить.

​Трус.

​Но этот трус пойдет на всё, чтобы защитить её от ужасов, что таятся под нашими ногами. Даже если придется причинять ей боль, разрывая себе сердце.

​Разжимаю пальцы так, словно само прикосновение к её плоти мне отвратительно.

— Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Никаких разговоров. И никакой дружбы.

​Вижу, как мои слова буквально разрезают её надвое: боль и горечь заставляют её отпрянуть. Узы внутри кричат, требуя забрать всё сказанное назад и целовать её до тех пор, пока мир снова не станет прежним.

​— Приведи себя в порядок. Несмотря на слова Дэймона, это будет не просто ужин. Сегодня бал в твою честь. Они попытаются докопаться до истины, что там за чертовщина с твоим происхождением, так что на твоем месте я бы постарался быть в форме. — Сглатываю и отступаю на несколько шагов, по-прежнему не позволяя взгляду опуститься ниже её губ.

​— Прекрасно. Хватит ли у тебя совести хотя бы сопроводить меня на это чертово торжество? — выплевывает она. В изумрудных глазах бушует жажда убийства.

​Хорошо.

​— Нет. Тебя приведет Селеста. У меня есть дела.

​Разворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь в дверях. О ней нужно позаботиться. И будь я проклят, если позволю это кому-то другому.

​— Сядь в ванну. Я принесу еду и воду, — бросаю через плечо и выхожу в спальню, плотно закрыв за собой дверь.

Блять.

​Щелчком пальцев призываю еду — появляется поднос с клубникой в шоколаде.

— Серьезно? Это всё, на что ты способна? Нельзя ли поменьше романтики? — выкрикиваю я в пустоту, словно магия может подчиниться моей воле. Если бы я не знал её так хорошо, то решил бы, что она делает это нарочно.

​Хватаю клубнику и кувшин с водой, возвращаясь в ванную. Едва переступаю порог, как меня окутывает её природный аромат, смешанный с запахами моих средств для ухода. Наши неповторимые ароматы сливаются воедино — так же отчаянно я жажду слиться с ней сам. Дэнни сидит в облаке пара, погруженная в свои мысли: она обхватила себя руками, уставившись в пустоту. Взгляд задерживается на синяках, проступающих на её запястьях. Проклятье, стоило сначала заняться ими, а уже потом изображать холодного ублюдка.

​Прочищаю горло, но она даже не оборачивается. Не сводит глаз с кафеля. Узы внутри болезненно дергаются: я обидел её, а им это не по нраву. Сглатываю и опускаюсь на пушистый коврик. Наливаю стакан ледяной воды и подношу к её губам. Наконец она смотрит на меня, но застывшее на её нежной коже чувство предательства вызывает у меня тошноту.

​Я конченый кусок дерьма, но клянусь — это ради твоего же блага. Прости. Я не хотел. Люби меня. Скажи, что тоже любишь.

​Дэнни приоткрывает мягкие, точно лепестки, губы и я вливаю воду ей в горло. Она зажмуривается и на миг кажется умиротворенной. Пока снова не распахивает глаза, вырывает стакан из моих рук и выплескивает остатки мне прямо в лицо.

​— Ненавижу тебя, — цедит она сквозь зубы.

​— Нет, не ненавидишь, — слова срываются с губ прежде, чем успеваю их остановить.

​Дэнни не сводит с меня взгляда, пока я меняю стакан на сочную ягоду. Захотелось увидеть, как она будет медленно смаковать её — так, как делает женщина после лучшего оргазма в своей жизни. Но вместо этого она вырывает клубнику вместе с черенком и яростно жует, прежде чем выплюнуть зелень мне в лицо. Возбуждение пульсирует в паху.

Кажется, у меня новый фетиш.

​Перехватываю её запястье быстрее, чем способен уловить человеческий глаз. Она морщится, а затем стонет — электрический разряд прошивает нас при столкновении кожи. Узы дергаются, требуя взять её прямо здесь, в ванне.

​— Так ты благодаришь тех, кто пытается тебе помочь? Ты ведь знаешь, что только этим я и занимаюсь с твоего приезда? Перестань капризничать и дай мне о тебе позаботиться.

​Она плотно сжимает челюсти, но взгляд не теплеет. От неё буквально веет враждебностью, пока я медленно растираю её запястья, разгоняя кровь. После нескольких минут напряженного молчания Дэнни наконец расслабляется, откидываясь на фарфоровый бортик, и прикрывает глаза. Она кажется такой неподвижной, такой ангельски прекрасной, совершенной. Если бы только она меня не ненавидела. Возможно, в иной жизни, где всё не так сложно, мы были бы просто двумя влюбленными и из нас вышла бы пара, которой не было бы равных на всем белом свете.

Сижу на кровати, кутаясь в пушистый халат Нокса, и дуюсь. С меня довольно: и этого типа, и всех бед, что приходят вместе с ним. Он как затяжной приступ морской болезни: то одно, то другое. В одну минуту он заботлив и мил — готова признать, порой кажется, будто он жаждет меня не меньше, чем я его. Но стоит моргнуть — и передо мной холодный, избалованный нарцисс, которого так и тянет придушить. Терпеть не могу, когда со мной играют.

​Теперь изволь наряжаться и отправляться на бал — развлекаться в компании разодетых психопатов. И, разумеется, продолжать строить из себя счастливую пленницу. Сплошной хаос.

​Дверь спальни распахнулась, прерывая поток раздраженных мыслей. Вошедшую Селесту я узнала с трудом. Тёмные круги залегли под глазами, кожа кажется чересчур бледной и измождённой даже по меркам её собратьев.

​— Что с тобой, Блондиночка? — поинтересовалась я, когда та присела на край постели. Стоило ей услышать прозвище, как она закатила глаза так глубоко, что багрянец радужек исчез без следа.

​— Поверь, я горю желанием здесь находиться ничуть не больше твоего.

​Она щелкнула пальцами — резкий звук отозвался эхом в тишине. На консольном столике слева из ниоткуда возникли серебряное блюдо и кувшин. Я попыталась сохранить невозмутимый вид, игнорируя урчание в животе, но исходящий от еды пар манил, точно песня сирены. Клубника в ванной была приятным жестом, пусть её и скармливал мне величайший в мире подлец, но сил она не прибавила.

​— Не будь упрямой идиоткой. Ешь. — Взгляд её был стальным, а выражение лица — непоколебимым, словно стихия. Пришлось подчиниться: я придвинула поднос к себе.

​— Оно ведь не отравлено? — Я шутливо поиграла бровями.

​К моему удивлению, она вдруг разразилась смехом, будто впервые в жизни услышала шутку. Её пронзительный хохот резанул по нервам и я невольно поморщилась. Казалось, в уши вонзаются крошечные ножи.

​— Разумеется, нет. И не вздумай трепать на каждом углу, что я пользуюсь магией. Лишь Пятерка и их преемники вправе черпать силу города. Если бы это было доступно каждому, мы бы погрузились в сущий хаос.

​Я нахмурилась, отрезая кусок курицы.

​— Что еще за «сила города»? — Скрежет ножа по тарелке вышел почти таким же визгливым, как её смех.

​— Пусть твой дружок сам объясняет, — отмахнулась она. — К слову, он просил помочь тебе с подготовкой к вечеру. Будет бал-маскарад — первый за двадцать лет. Должно быть весело.

​Кусок курицы встал поперек горла. Я взглянула на неё, прекрасно понимая: наши представления о веселье вряд ли совпадают.

​Она хмыкнула.

— Да не переживай ты так, весь вечер проведёшь под руку с Ноксом, так что всё будет в порядке. И я буду поблизости. Видимо, меня повысили до «телохранителя Фамильяра». Словно мне больше заняться нечем, — она с горечью принялась рассматривать свои ногти. Её пассивно-агрессивный тон начинал утомлять.

​— Что ж, вали на все четыре стороны, раз так не хочешь здесь торчать. Мне не нужен телохранитель — жалкая всезнайка, которая каждые пять минут сохнет по бывшему парню.

​Не успела я подцепить вилкой ломтик картофеля, как Селеста швырнула тарелку в другой конец комнаты. Я даже не вздрогнула. В этом аду меня уже ничто не удивит.

​— Как ты смеешь! Ты хоть представляешь, как тебе повезло? — Она оскалилась. Будь взгляды смертоносны, я бы уже давно испустила дух.

​Следовало бы замолчать, извиниться и вымолить прощение — ведь та порция еды была лучшим, что я пробовала за последние бог весть сколько дней. Но язык сегодня словно живет своей жизнью. Возможно, уверенности придало именно осознание того, что Блондиночка не может меня убить — это бы слишком расстроило её обожаемого Нокса.

​— Повезло? — хмыкнула я. — Считаешь, что связь с этим монстром — удача? Господи, да ты бредишь.

​Моя аналитическая натура — та самая черта, что делала меня хорошим журналистом, — торжествующе ликую, пока наблюдаю, как на лице Селесты сменяют друг друга все возможные эмоции сразу.

Туда тебя, сука.

Я намерена выудить из этой вампирши все тайны, что хранит это место. Ну, может, не все сразу. Сейчас меня волнует только Нокс: я почти уверена, что если пойму его мотивы, у меня появится шанс на побег.

​— Он не монстр, — рычит она.

​В одно мгновение её неземная красота испаряется. Лицо искажается, проступают те самые тяжелые надбровные дуги и морщинистая кожа — облик, ставший мне слишком знакомым. Точно так же изменился Егор, когда пил кровь Меган.

​— О, какая же я бедняжка. Я та-а-к сильно хотела стать вампиром, что продала душу доктору Джекиллу и мистеру Хайду. А он просто выбросил меня, как только ему надоело, и нашел новую смертную. И теперь мне остается только таскаться за ним хвостиком и вылизывать его до блеска начищенные туфли.

​Её гротескные черты темнеют. Вижу, что моя тирада попала в самую цель.

​— Неблагодарная свинья! Ты и понятия не имеешь, через что мы прошли и на какие риски он шел, чтобы уберечь тебя!

​— В том-то и дело, Селеста. Я ничего о нем не знаю. В одну минуту он пылает страстью, в другую — веет ледяным холодом. Если он и дальше будет так играть моими чувствами, я так и буду верить, что он ничем не лучше Дэймона или Егора.

​Гнев в её глазах затихает, хотя острые клыки всё еще поблескивают в тусклом янтарном сиянии камина. Взгляд становится отрешенным, лицо обретает прежние черты — кажется, она провалилась в иное время.

​— Когда я встретила Нокса, он был таким же, как остальные. — Селеста щелкает пальцами и тарелка с едой, которую она только что швырнула в стену, вновь оказывается передо мной. Целая и невредимая, будто и не было никакой вспышки ярости. — Он был эгоистичным, самовлюбленным и… жаждущим власти. Никогда не видела человека, настолько уверенного в себе.

​Она жестом велит мне есть. Не колеблясь, я беру нож и вилку.

​— Я попала сюда в 1922-м. Эпоха джаз-бандов, флэпперов и джина. Порочное время, полное тайных клубов за дверьми библиотек — оно было столь же декадентским, каким его описывают в учебниках истории. — Она нежно улыбается воспоминаниям и в этот миг я будто впервые увидела её настоящую. Увидела ту человечность, от которой она отказалась.

​— Мне было девятнадцать, когда в город приехал цирк. До моей свадьбы с известным инвестиционным банкиром оставалось три недели. У него была яхта и густые усы. Он вроде и бы мил, но я всегда видела его настоящую натуру по глазам. У Рэя была темная сторона, а когда я впервые заметила вспышку его гнева, направленную на бедного официанта, то я поняла, что он мне не нравится.

​Она продолжила:

— Мои отношения с Рэем были сложными. Он обожал меня, заботился, но в то же время относился как к хрупкой кукле, которая вот-вот сломается. Стоило мне сбежать на тайную вечеринку с друзьями, как он прочесывал весь город, привозил меня домой и требовал, чтобы отец увеличил мое приданое. Называл меня «трудным ребенком», избалованной девчонкой, которую нужно исправить. Мол, родители должны постараться, чтобы его усилия окупились.

​— Я изо всех сил противилась воле родителей, но они были богатейшими светскими львами Нью-Йорка и сказать им «нет» было непросто. В глазах всего мира это была идеальная партия. — Она поджимает губы, не отрывая взгляда от огня. — С юных лет я вбила себе в голову, что стану кинозвездой. Все твердили, что внешность позволяет, хотя таланта маловато. Но женщинам в те годы приходилось туго — на нас смотрели лишь как на ценный трофей, принадлежащий мужчинам в костюмах. После одной особенно тяжелой ссоры с Рэем, закончившейся моим первым фингалом, я поняла, что мой единственный выход — бежать.

​— И я сбежала. Украла деньги, что он прятал в сейфе и покинула Нью-Йорк, не оглядываясь. Добралась на попутках до самой глухомани — в Хиллсвью. Город, где ни с кем не случается ничего плохого, где все добры и знают друг друга в лицо. Назвалась Селестой, забыв старое имя. Похоронила мечты о славе, оборвала все связи с богатыми родителями и устроилась помогать старушке в цветочном магазине, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

​— Именно она рассказала мне о «Цирке Сновидений». Без угрозы, что Рэй найдет меня и лишит веселья, я жаждала развлечений. Приглашение доставили в глухой ночи, задолго до утренней почты. Никто не счел это странным — нелегальные вечеринки всегда окутаны тайной. Я отправилась с новыми подружками на поле, где разбили шатер. Мы были слишком глупы и самонадеянны, чтобы понять, что нас заманивают в кормушку для вампиров.

​Она замолкает, словно груз воспоминаний и чувств тянет её обратно в то время. Я жду продолжения, отставив пустую тарелку в сторону.

— Я прошла испытания с блеском. Обещание славы маячило передо мной, точно морковка перед носом осла, а я проглотила каждую чертову ложь, которой меня кормили. Тренировалась с Ноксом, как и ты, но всё было куда менее драматично. Избавлю тебя от подробностей — мои мечты были куда скромнее твоих. Нокс был по уши влюблен, но должна признаться: это было безответно. Не то чтобы он был лишен обаяния или недостаточно хорош собой, просто я была слишком тщеславна и амбициозна, чтобы понять, что такое любовь.

​Селеста вздохнула.

​— Тебе нужно понять: я попала в мир, где каждый желал меня или набивался в друзья. Я была звездой, совсем как в своих мечтах. Мы с Ноксом посещали бесчисленные роскошные ужины и пышные балы. Тогда магия была в самом расцвете, истинное чудо. Весь город лежал у моих ног: я могла придавать ему любую форму, какую только пожелала бы. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. И когда мой год подошел к концу, я хитростью выманила у Нокса обещание вечности. А затем… предала его доверие.

​Слезы беззвучно капали ей на колени, пока она не отрывала взгляда от своих рук.

​— Я была жестока с ним. И из-за моего эгоизма он отказал мне в том, чего я так жаждала. Узнав о моем поступке, он позволил магии этого места угаснуть — просто назло мне. Всё, что ты видишь, — одна бесконечная кара.

​Я не знала, что ответить. В этот миг я видела не вампиршу, готовую меня прикончить, а сломленную женщину, которую уже сотню лет наказывает человек, когда-то клявшийся ей в любви. Так вот почему Пятерка без конца твердила, как странно его возвращение к старым традициям.

​— Отвечая на твой вопрос, — добавила Селеста, — Нокс тогда был совсем другим и с тобой он тоже ведет себя иначе. Со мной это была щенячья влюбленность. Словно ребенок с новой блестящей игрушкой: поначалу обожает и бережет, а через неделю бросает ради следующей безделушки.

​Селеста безрадостно усмехнулась. Но мне совсем не до смеха.

​— Не похоже на правду. Обречь целый город на жизнь без магии только потому, что ты не захотела быть с ним? — Узы требовали свернуть ей шею, но я подавила этот порыв.

​Сейчас он к ней охладел.

​— Нокс мстителен по натуре, — сухо бросила она. — Спустя пару месяцев я перестала его волновать. Мы сблизились лишь через десятилетие и стали лучшими друзьями. Сейчас он для меня как старший брат.

​Я нахмурилась.

​— Тогда почему он так долго не заводил другую Фамильярку? Если ваши отношения изменились и прошлое его больше не заботит, зачем продолжать этот фарс? — Похоже, мне никогда не понять, что движет этим мужчиной.

​— Не я одна заслужила наказание, — мрачно отозвалась она. Щелчком пальцев Селеста заставила пустую тарелку исчезнуть и, поднявшись с кровати, направилась к гардеробу. — Всё, хватит болтовни. Пора готовить тебя к балу.

​Я громко застонала. Я никогда не буду к этому готова…

К тому времени, как мы заканчиваем сборы, щемящая пустота в груди возвращается с новой силой. Путь до бального зала кажется бесконечным. С каждым шагом в нелепых туфлях, которые заставила надеть Селеста, пульс частит в предвкушении встречи с ним.

​Весь мой наряд, верно, стоит больше, чем квартира в Хиллсвью. Лиф облегает плотно, глубокий вырез манит, а корсет утягивает талию до немыслимых пределов. Пышная юбка, напротив, расходится широким колоколом благодаря кринолину. Никогда не видела столь роскошной ткани. Поверх нежного кремового атласа переливаются и сияют изумительные оттенки лазури и пурпура, напоминая искусный витраж. Полюбовавшись этой красотой, догадалась, что материя заговорена, цвета менялись сами собой, будто платье подсвечивается изнутри.

​Но когда Селеста достала подходящие к нему прозрачные крылья… боже, я ахнула. Несмотря на тяжесть, давившую на плечи, они завершили образ. Сегодня я — величественная бабочка, символ красоты и перерождения. Интересно, кто выбрал его для меня?

​Замираю у золоченых двойных дверей. Кол, тем временем, надежно спрятан в расшитой сумочке на запястье. Сердце бьется неровно — в нем смешались волнение и тревога. Я на пороге чего-то грандиозного. Пути назад нет.

Будет ли за этими дверьми убийца матери?

​Селеста держится на несколько шагов позади, как того требует традиция — по крайней мере, так мне сказали. Иерархия здесь просто чудовищная. Селеста прожужжала мне о ней все уши по дороге сюда. Оказывается, обычные люди — в самом низу пищевой цепочки. Ничего удивительного. Далее следуют так называемые «низшие вампиры», которым и вовсе запрещено посещать цирк, затем — Фамильяры, и, наконец, Пятерка и их наследники. Один из которых — мой Господин. Нокс.

​Я всё еще неистово злюсь на него за то, как он обошелся со мной. Тот безумный оргазм меркнет перед его сумасшедшими перепадами настроения. Стоило мне единственный раз с момента прибытия позволить себе каплю эгоизма, как он тут же всё испортил.

​Нокс — последний, кого я хочу видеть. И всё же узы ноют, взывая к нему. Они покалывают под кожей, напоминая, что я больше не властна над собственным телом. И неизвестно, смогу ли когда-нибудь вернуть этот контроль. Я сгораю по нему. Пылкое, бесконечное пламя. Боже, звучит как цитата из дешевого любовного романа. Что со мной происходит? Неужели этот мужчина превращает меня в… поэтессу?

​Двери медленно распахиваются, являя взору роскошный зал, словно сошедший со страниц мрачной сказки. В полумраке мерцают бесчисленные свечи, отбрасывая томные блики на холодный мрамор пола. Люди и вампиры смешались в единой толпе, бесстыдно разглядывая обнаженные тела, что грациозно вьются на тонких лентах, свисающих с высокого полка.

​Делаю несколько робких шагов на балкон и через прорези маски оглядываю присутствующих. Драгоценные оттенки юбок и фраков сливаются в пестрое море на фоне сияющего белого мрамора. Причудливые маски скрывают лица, мешая отличить хищника от добычи. Фантастические парики дополняют иллюзию: одни напудрены и взбиты, точно сливки, другие ниспадают до самого пола радужными локонами. Не удивилась бы, появись на этом празднике настоящий единорог. Это место — обоюдоострый клинок. На одной его стороне — сновидение, на другой — кошмар.

​Что же ждет меня сегодня?

​Руки непроизвольно дергаются: с трудом подавляю желание выхватить кол и начать истреблять их всех.

​— Рано или поздно тебе придется спуститься, — Селеста толкает меня в бок и на её губах мелькает ухмылка.

​— Это безумие. — Глазами ищу знакомые лица в толпе.

​— Именно поэтому его прозвали Городом Грёз. После ритуала связи так будет каждую ночь. Ты здесь почти почетная гостья — Избранная. Так иди и веди себя так, будто рождена для этого.

​Она мягко подталкивает меня за талию к лестнице. Платье вдруг кажется неподъемным, словно сшитым из свинца, а не из тюля и дымки. Смогу ли я притвориться хотя бы сегодня? Смогу ли смешаться с врагами и выведать то, что поможет освободить людей и спланировать побег?

​Бросаю последний взгляд на пиршество с высоты и замечаю стол с пирамидами шампанского. Намечаю в голове маршрут и, сделав глубокий вдох, начинаю спускаться.

​Оркестр берет новый аккорд, заиграв медленнее. Мелодия странным образом напоминает ту колыбельную, что слышалась у входа в шатер. На этот раз я совсем не борюсь с волной спокойствия, окутавшей чувства. Позволяю музыке и магии, которую та рождает, утопить страхи в глубинах разума. Чтобы вывести это место на чистую воду, нужно стать частью их мира. Его мира.

​Узы завязались в тугой узел, сменив щемящую пустоту покалывающим предвкушением.

Он здесь. Но где?

​Я пробираюсь сквозь толпу, игнорируя любопытные взгляды танцующих. Нужно успеть раздобыть бокал шампанского, пока храбрость не изменила мне. На полпути дорогу преграждает багровоглазый незнакомец в деревянной маске слона.

​— Даниэлла, позволите ли украсть ваш первый танец?

​Я невольно морщусь, услышав свое полное имя, но тут же облегченно вздыхаю, узнав размеренный, полный мудрости голос Сиприана. Не то чтобы я видела в нем друга или того, кому можно довериться, но он, пожалуй, единственный здесь, кто не жаждет моей смерти. Хотя то, как его испытующий взгляд скользит по моим обнаженным плечам, заставляет в этом усомниться.

​Почему он так на меня смотрит? Из-за того, что я — Избранная? Или у него в памяти всплывают те безумства, что мы с Ноксом творили совсем недавно?

​Боже.

​Чувствую, как румянец разливается по шее и стараюсь не смотреть на его протянутую руку. Где-то в глубине души я невольно гадаю: таланты Нокса в эротическом плане — это плод долгой практики или всё же наследственность?

​— Я не смогу танцевать, не пригубив сначала шампанского, — отвечаю я с легкой улыбкой.

​Сиприан улыбается в ответ и в тусклом свете свечей поблескивают его зубы.

— Прошу, позвольте вас сопроводить.

​Сглатываю, принимая его руку, и мысленно благодарю судьбу за высокие перчатки — мои ладони еще никогда не были такими влажными от волнения.

​Он без труда увлекает меня за собой, лавируя между парами, полностью растворенными в чарующей музыке. Голова идет кругом; кажется, будто я бреду сквозь облака сахарной ваты и мраморный пол под ногами вот-вот растает. Тревога исчезает, атмосфера становится мягкой и невесомой, словно я могу просто улететь, отбросив все заботы. Смех, подступивший к самому горлу, вырывается наружу, когда я слегка спотыкаюсь.

​В мгновение ока мы оказываемся у стола с напитками. Сиприан берет бокал с шипучей золотистой жидкостью и протягивает мне, не сводя глаз, точно гадюка перед броском.

​— Должен признать, ваше появление пробудило в нашем народе безграничное любопытство. Но после вашего… ослепительного выступления с моим сыном, мне стало понятно, почему Нокс решил нарушить клятву ради вас.

​Мне следовало бы смутиться, но я лишь смеюсь, делая очередной глоток. Любой остроумный ответ тонет в пушистом мареве, заполнившем разум. Даже мысль об одержимости Нокса, вызванной этими проклятыми узами, больше не ранит. Всё приглушено, кроме этой странной радости — чистой, как детский восторг.

​Когда в последний раз я чувствовала такую легкость? Без вечного бремени мести, без осознания того, что я связана судьбой с чудовищем. Неужели обычные люди именно так ощущают жизнь?

​Скулы болят от улыбки, но я не могу ее стереть. Мне претит эта потеря контроля, однако теперь понятно, почему каждый здесь делает осознанный выбор в пользу этого морока. Просто так легче — сдаться и плыть по течению.

​— К слову о вашем сыне… где он? — наконец выдавливаю я.

​— А вот и важная гостья, наконец-то почтила нас своим присутствием.

​Голос Дэймона — точно под ледяной водой всё тело мгновенно напрягается, почуяв опасность. Ментальный туман рассеивается, и всё то пепельное и тяжелое, что я носила в себе, обрушивается на меня с новой силой. Что ж, было приятно, пока это длилось.

​Со стороны толпы доносятся повышенные тона и знакомый зов уз вспыхивает в груди. Я расслабляюсь: Нокс здесь, он близко. Перестаю замечать Дэймона и ищу его глазами. У лестницы замечаю Нокса и Блондиночку: они о чем-то спорят на повышенных тонах и оба без масок. Ноги сами несут меня прочь. Сквозь вихрь блесток и шелка вижу, как Нокс в раздражении сдавливает переносицу, а Селеста нежно касается его плеча.

​— Ты должна найти ответ. Это важнее всего, — говорит Нокс. Я уже достаточно близко, чтобы слышать их, поэтому замираю, стараясь не выдавать себя. Узы фокусируются на руке Селесты: им не нравится, что она касается его с такой фамильярностью.

​— Я ничего не смогу сделать, пока мы не вернемся под землю, — отвечает она. — Здесь возможности ограничены, так что наберись терпения.

​Это узам тоже не по вкусу. Снова секреты, снова ложь.

​— Забавная парочка, не правда ли? — Горячее дыхание Дэймона у самого уха заставляет меня вздрогнуть. В любое другое время я бы развернулась и ударила его, не раздумывая. Но сейчас я будто приросла к полу, не в силах отвести взгляд от Нокса и Селесты. Жду, когда он наконец явит свое истинное лицо и выставит меня круглой дурой.

​— Когда-то они были страстными любовниками. Я даже грешным делом думал, что они могут оказаться парой, — мурлычет Дэймон.

​Я каменею. В голове всплывают образы: Нокс и Селеста, сплетенные в объятиях.

​— Не находите ли вы это интересным? Стоит вам появиться — и он больше не угрюмый, измученный принц. А она вдруг вновь проявляет такой живой интерес к его чувствам.

​Ярость закипает в жилах. Знаю, что он провоцирует меня, жаждет сцены или признания. Нет. Нельзя выдать правду. Нельзя позволить ему понять, что нас с Ноксом связывает нечто большее, чем просто влечение. Собрав всю волю, я наконец отрываю взгляд от этой парочки и удостаиваю Дэймона вниманием.

​Даже не пытаюсь скрыть своего презрения. Разумеется, он вырядился павлином. Длинные перья хвоста роскошным веером расправлены за спиной, каждая синяя и золотая нить мерцает в полумраке. Будь на его месте кто угодно другой, я бы восхитилась мастерством, но сейчас лишь оглядываю его с притворным безразличием.

​— Чем могу быть полезна? — бросаю я, делая внушительный глоток и возвращаясь взглядом к толпе.

​Дэймон сужает глаза, отчаянно пытаясь понять, задели ли его колкости за живое. Но в мгновение ока его лицо вновь принимает выражение самоуверенной скуки.

​— Столько враждебности в голосе, Дэнни. Как и сказал Сиприан, нам всем просто… любопытно. — Он обводит залу бокалом. Замечаю, что в нем не шампанское, а густая, до краев налитая кровь. Отрезвляющее напоминание о том, где я и кто меня окружает.

​— Вы ошибаетесь, если думаете, что я хоть на йоту понимаю помыслы своего Господина. Всё куда прозаичнее. Он выбрал меня своей Фамильяркой. Вот и всё. Не пора ли вам всем преклонить колено и целовать мне стопы за то, что я вернула этому месту магию?

​Сама не знаю, откуда взялась эта дерзость. Хмельная храбрость или отголоски магической колыбельной?

​Услышав мой выпад, Сиприан разражается громовым хохотом. Дэймон при его появлении заметно напрягся. Усмехаюсь, не скрывая удовольствия: по крайней мере, отец Нокса на моей стороне. Возможно, если надавить чуть сильнее, и он поделится информацией.

​— Сиприан, кажется, вы задолжали мне танец, — вступаю я, одаривая его широкой улыбкой. Старик принимает приглашение с готовностью верного пса.

​Не удостоив Дэймона даже взглядом, следую за Сиприаном. Тот кружит меня по залу, словно легкую куколку. Ноги почти не касаются пола. Но забытье длится недолго. Музыка нарастает, а покалывание под кожей становится невыносимым. Узы в груди затягиваются всё туже. Мне не нужно внимание Сиприана. Мне нужен его сын.

​Предвкушение вытесняет всё остальное. Нокс где-то рядом. Ищу его среди мелькающих масок: сердце частит, а по груди разливается жар.

​Погруженная в свои мысли, я не замечаю, как Сиприан отпускает меня посреди пируэта. Вскрикиваю, когда жгучее покалывание на миг стихает и оказываюсь в объятиях Нокса.

​Даже маска волка не мешает узнать его по мощному электрическому разряду, пронзающему нас обоих. Алые глаза мечутся по моему лицу, изучая макияж и украшения. Они действительно прекрасны, пусть их цвет и знаменует смерть.

​Мы прижаты друг к другу: когда музыка замедляется, он склоняет голову к моему уху.

​— Твоя выходка с Дэймоном была настолько же смелой, насколько и глупой. — Его низкий голос вибрирует где-то в самом моем нутре. — Ну же, ответь: ты всё еще намерена дерзить? Или этим вечером ты наконец побудешь для меня хорошей девочкой?

​В голове крутится лишь то, какое горячее у него дыхание. Непроизвольная дрожь бежит по позвоночнику, возвращая мне остатки остроумия. Стараюсь не думать о том, как он может меня наказать, если я продолжу вести себя плохо.

​— Я не собиралась давать Дэймону повод выяснить, что нас связывает. Что бы это, черт возьми, ни было. И кстати, вам с Селестой стоит научиться говорить потише.

​Боже, я правда только что озвучила то, что между нами происходит?

​Фыркаю прежде, чем он успевает ответить.

— И да, я всё еще на тебя зла. Я никогда прежде не позволяла себе ничего подобного, а ты умудрился всё испортить, ведя себя как… самим собой.

​Глаза за маской темнеют. С трудом подавляю желание сорвать её, чтобы увидеть выражение его губ… а затем поцеловать. Он сглатывает и его взгляд скользит к моему рту.

​— Судя по твоему прерывистому дыханию и стонам, не похоже, что я хоть что-то испортил. Напротив, рискну заявить, что это был самый чувственный опыт в твоей жалкой человеческой жизни.

​Моргаю, чувствуя, как пылают щеки.

— А судя по тому, каким твердым был твой член, тебе тоже всё понравилось.

Вот они — невысказанные слова, которые ни один из нас не осмелится произнести вслух. В порыве крайнего раздражения я замахиваюсь, чтобы ударить его в грудь, но он молниеносно перехватывает мое запястье и кружит меня в танце, ни на миг не сбиваясь с ритма.

​— Прости за то, что было раньше, — шепчет он едва слышно. — Но ты должна понять, что твое присутствие здесь ставит меня в крайне затруднительное положение. — Он плавным движением стягивает мою белую перчатку и роняет ее на пол. Его ладонь касается моей, и под кожей взрываются искры. — Если я поддамся этому… а я этого дико хочу… то рискую пустить под откос всё, что спланировал.

​В голове роится тысяча вопросов, но я цепляюсь лишь за одну его фразу…

Он хочет поддаться.

​— Знаешь, ты прикусываешь нижнюю губу, когда пытаешься меня раскусить. Это сводит меня с ума, черт возьми. — Он глубоко вдыхает, не сводя глаз с моих губ.

​Я тут же перестаю терзать губу зубами.

— Ого, так ты способен на эмоции помимо вечной хмурости? А я-то думала, твое сердце высечено из камня.

​— А я-то думал, с тобой будет скучно. — В его глазах вспыхивает багряное пламя и узы довольно вибрируют.

​Прочищаю горло и слегка отстраняюсь.

— Селеста упоминала какое-то «связывание». Что это вообще такое? — спрашиваю я, глядя куда угодно, только не на него.

​— Связывание — это ритуал, необходимый для того, чтобы ты официально стала Фамильяркой. Церемония, которая помогает нам поддерживать жизнь в местной магии.

​Оглядываюсь и с тревогой замечаю, что бальный зал пуст. Я так заслушалась его, что не заметила, как мы перестали танцевать.

— Что происходит? Куда все делись? — Отхожу еще на пару шагов, чтобы мыслить здраво.

​— Я решил, что нам лучше поговорить наедине. — Нокс снимает маску и бросает ее на пол.

​— Я не понимаю, — бормочу я.

​— Дэнни, я обходился с тобой ужасно. И я хочу извиниться. Мой народ живет надеждами и мечтами однажды встретить свою истинную пару, а я растратил впустую возможность насладиться той невероятной связью, что возникла между нами.

​Оу. Значит, это все-таки тот самый разговор.

​— Воу, притормози, — отвечаю я. — Ты не обязан этого делать. Мы ведь почти незнакомцы, я даже твоей фамилии не знаю.

​Уголок его рта дергается вверх.

— Нет, я должен сказать это сейчас. Дай мне договорить, пока я не растерял храбрость. — Сглатываю и делаю глубокий вдох. Что бы он ни собирался сказать, это либо разобьет меня вдребезги, либо затянет в его сети еще глубже. — И моя фамилия Коллард, к слову.

​Хмурю брови.

— Что?

​— Моя фамилия. Коллард.

​Я ошеломлена. Ожидала чего-то… менее человеческого. Чего-то возвышенного или величественного.

​Он нервно проводит рукой по волосам.

— Ты должна понимать, что мы, прежде всего, хищники. Я делал всё возможное, чтобы оттолкнуть тебя, чтобы ты до смерти боялась меня и этого мира. Но мне причиняет физическую боль такое отношение к тебе. Я больше так не могу. — Он в тревоге меряет шагами зал. — Я в ужасе от того, что случится, если они узнают, кто ты для меня.

​— И кто же я для тебя? — спрашиваю я осторожно.

​Нокс запрокидывает голову и смеется — горько, надломленно. Его руки бессильно повисают вдоль тела, плечи опускаются.

— Разве не очевидно? Ты — всё. И в то же время — ничто. Я обязан привязать тебя к себе и стать твоим Господином, но как я могу это сделать, зная, что ты не исполнишь ни единого моего приказа? Ты ненавидишь меня за то, кто я есть, а я не виню тебя. Но мне тошно от мысли, что мы никогда не станем чем-то большим, чем союзники, преследующие одну цель — вытащить тебя отсюда.

​Я не могу ни думать, ни дышать.

​Он замирает.

— Твое присутствие убивает меня, Дэнни. Потому что я не могу обладать тобой так, как хочу. Они убьют тебя во сне, если пронюхают, что мне в этом мире дорого хоть что-то, кроме самого себя.

​Дыхание перехватывает еще сильнее. Я смотрю на этого сломленного мужчину, а мое сердце разлетается на куски — и за него, и за себя. Потому что, как бы я ни боролась, я чувствую то же самое.

​— Нокс, я не ненавижу тебя. Ты сводишь меня с ума. Когда ты рядом, я до смерти боюсь, что ты перегрызешь мне глотку, но еще больше я боюсь того, что я тебе позволю! — Признание срывается с моих губ и повисает в звенящей тишине.

​— Я никогда не причиню тебе вреда, — шепчет он, сокращая расстояние между нами и прижимаясь своим лбом к моему.

​И всё кажется таким правильным.

Его ладони скользят по моей шее к челюсти, костяшками пальцев он приподнимает мой подбородок, не оставляя иного выбора, кроме как смотреть ему в глаза.

​— Мы никогда не сможем стать чем-то большим, чем мы есть в это самое мгновение. Ты понимаешь?

​Слезы щиплют глаза. Мы открыли свои чувства, но разве это что-то меняет? Хочу ли я, чтобы что-то менялось? Я — охотница на вампиров, в моей сумке лежит острый кол, ждущий своего часа. А он — единственный наследник трона Сиприана.

​Я так устала. Устала быть хорошей. Устала сражаться за людей, которым не нужна моя помощь.

​Но прежде чем я успеваю ответить, реальность возвращается взбалмошным рывком. Нас снова окружает толпа, музыка гремит громче прежнего, а с потолка золотым водопадом сыплется конфетти.

— А вот и вы! — Селеста возникает рядом, подхватывая меня под локоть. — Егор сейчас начнет свою речь. Я уж думала, придется снаряжать поисковый отряд.

​Я хмурюсь, глядя на её бледную руку с выступающими венами.

— Что ты творишь? — вопрошаю я, гневно сверля её взглядом и пытаясь высвободиться из хватки.

​К чему это внезапное дружелюбие? После нашего недавнего разговора я поняла, что она уже не жаждет моей смерти так неистово, как прежде. Но как быть с их ссорой? Узам она сейчас явно не по нраву. Вдруг вся эта доброта — лишь часть её хитроумного плана? Заманить меня дружбой, а потом увести Нокса…

Нет, он на это не пойдет. Не может. Эти слова, эти взгляды, эти чувства… Это всё яд Дэймона — он отравляет мой разум сомнениями.

​Селеста закатывает глаза и вздыхает.

— Телохранитель, забыла? — высокомерно шипит она.

​Разумеется, у каждого здесь своя роль, особенно когда столько вампиров мечтают увидеть мою голову на пике. Внутри вспыхивает крошечный огонек страха. Остается лишь надеяться, что никто этого не заметит. Но то, как Нокс перехватывает мою ладонь и сжимает её, намекает, что я уже выдала себя. Прижимаюсь к нему: электрический разряд между кожей отзывается довольной вибрацией в незримых узах. Сосредотачиваюсь на этом ощущении и на тех опасных признаниях, что прозвучали втайне. Страх тает.

​Танцы окончены и толпа начинает переключать внимание на балкон. Нокс уводит меня глубже в гущу гостей, используя вычурные костюмы как прикрытие, пока Селеста сжимает моё плечо мертвой хваткой. Очевидно, что-то идет не так, раз они взяли меня в такое плотное кольцо, но я стараюсь думать лишь об узах и о том, как сладостно меня обволакивает его нежность.

​— Дамы и господа! — провозглашает Егор с балкона. — Благодарю, что почтили нас своим присутствием. Знаю, все жаждут начала истинного торжества, так что не стану вас долго задерживать.

По залу проносится мрачный смешок и тело Нокса, прижатое к моему, напрягается.

​О чем это он? Разве праздник еще не начался?

​— Сегодня мы празднуем окончание обучения Фамильярок — череду игр, которых все мы ждали с нетерпением. Но нынешний год — особенный. Как вам известно, Нокс, единственный наследник члена совета Сиприана, наконец согласился исполнить свой долг перед ковеном и спустя сто лет обзавелся Фамильяркой.

​Толпа взрывается аплодисментами. Бросаю взгляд на Селесту — та стоит, понурив голову и уставившись своими кроваво-красными глазами в пол.

​— Для тех, кто гадает, почему это так важно, я позволю себе небольшой экскурс в историю. — Глаза Егора блестят, когда он обводит взглядом толпу. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, кого он ищет. И когда его взор останавливается на мне, в глубине зрачков вскипает злоба.

​— Наш род был создан могущественными существами много веков назад. Вы знаете их под именем ведьм, мы же называли их Связующими. Они подчиняли магию своей воле, а мы стали их совершенным оружием, созданным охотиться и истреблять любого человека на пути.

​Сглатываю, стараясь запомнить каждое слово, которое так щедро раздает Егор.

​— Когда Связующие стали вызывать слишком много шума, люди взяли на себя смелость сжигать вершителей магии на кострах. То были кровавые времена. Но из пепла связующих восстал наш создатель. Юный маг, что заигрывал с темным, запретным искусством. Он спас свой род и породил наш. У людей не было шансов. Мы резали их тысячами, доходя до безумия в своей жажде крови. Тот юный связующий позволил нам осквернить свои души, приказав спасти его народ от огня, но в итоге обернулся против нас, наложив на наш ковен гнусное проклятие.

​— Солнечный свет стал сжигать нашу плоть. К нам вернулись чувства. И нам был дарован дар бессмертия — чтобы мы были обречены вечно проживать каждое свое убийство. Мы выиграли войну, но были изгнаны глубоко под землю, оставшись лишь с жалкой каплей силы для поддержания жизни. Эта сила укрепляется ритуалом, который мы называем обрядом Связывания. Каждый год старейшие лидеры соглашаются делить свою мощь с людьми, чтобы мы могли просуществовать еще год.

​Слишком много информации. Мне нужны блокнот и ручка.

​— А теперь я поднимаю тост. За Нокса и Даниэллу: пусть это празднество принесет богатый урожай благодаря вашей жертве.

​Жертве?

Поворачиваюсь к Ноксу. Ледяные синие вены на его шее отчетливо пульсируют под полупрозрачной кожей.

​— Что за жертва? — шепчу я, пока толпа рукоплещет и выкрикивает приветствия в нашу сторону. Вижу, как дергается его кадык.

​— Когда ты будешь связана со мной, ты станешь иным существом, не тем, что сейчас, — он не сводит тяжелого взгляда с Егора.

​— Иной? Нокс, о чем ты вообще? — Вырываю руку из хватки Селесты, чтобы полностью повернуться к нему.

​— А теперь, по традиции… — голос Егора разносится над толпой, вновь приковывая мое внимание. — Я объявляю начало Жатвы!

​После этих слов воцаряется хаос. Всё происходит быстрее, чем способен осознать мой человеческий разум. Тени мелькают размытыми пятнами, люстры над головой содрогаются. По залу разносится эхо криков.

​А затем появляется кровь. Море крови.

​Она летит брызгами на мое платье и лицо. Весь мир превращается в ленты хлещущей плазмы, искаженные лица и жемчужно-белые острые клыки — бальный зал оборачивается скотобойней. Разум кричит телу, умоляя что-то предпринять, остановить эту резню, разворачивающуюся прямо перед глазами. Но я оцепенела.

​— Нокс, уводи ее отсюда! — кричит Селеста. Голос звучит иначе: глубже и грубее.

​Оборачиваюсь: лицо Селесты исказилось, являя монстра, скрытого под кожей. Темно-багровые глаза. Тяжелые надбровные дуги. Морщины, уродующие бледную плоть.

​— Я не могу это контролировать. Уводи ее, пока они все на нее не набросились! — Она дрожит всем телом, а воздух наполняется тяжелым запахом меди.

​Через мгновение руки Нокса обхватывают меня и мы быстро взбегаем по лестнице к дверям по бокам балкона.

​— Нет, я должна им помочь! — с трудом выдавливаю я.

​— Ты не можешь им помочь, Дэнни. Они знали, на что шли, — бросает он буднично.

​— Не верю, что кто-то в здравом уме согласится, чтобы его забили как свинью на жатве! — огрызаюсь в ответ. Ярость закипает от того, насколько он спокоен посреди этой бойни. Как можно быть настолько бесчувственным?

​Ледяная волна ужаса накрывает меня.

​— В скольких жатвах ты участвовал? — Вопрос срывается с губ, когда за нами захлопываются тяжелые золоченые двери. Нокс ставит меня на ноги в пустом коридоре. В его взгляде на миг мелькают стыд и неловкость.

​— В большем количестве, чем ты можешь сосчитать, — голос звучит монотонно и отчужденно. Он не смотрит на меня.

​К горлу подступает желчь.

— Сколько людей погибнет сегодня?

​Наконец он вскидывает на меня взгляд. Резко обхватывает мое лицо ладонью, запуская пальцы в волосы. Узы вновь вибрируют, но я проклинаю их. Не хочу ничего к нему чувствовать. Как судьба могла быть настолько жестока, чтобы связать мою жизнь с этим чудовищем?

​— Их не убьют. Жатва нужна для кормления, а не для резни. — В его глазах застыла мольба, а я незаметно опускаю руку в сумочку на запястье. — Прошу, Дэнни, просто выслушай меня…

​— А какой именно я стану после обряда Связывания? — кричу я, перебивая его. С меня хватит полуправды.

​У Нокса дергается желвак.

— У доступа к моей силе есть цена. Ты станешь чем-то средним между человеком и вампиром. Ты сможешь выживать, лишь испив моей крови, а я — твоей. Всё остальное станет для нас ядом на то время, что мы будем вместе.

​Сердце бешено колотится о ребра, пока пальцы сжимают холодный деревянный кол.

​— Ты говорил, что делаешь всё это ради моей защиты. Но это была ложь, чтобы удержать меня здесь, верно? Чтобы я стала твоей пищей, как и все те люди в зале. — Соленые слезы обжигают глаза, когда я достаю кол из сумки. Нокс всё также держит мое лицо в своих ладонях. Его взгляд отчаянно прикован к моему, в повисшей тишине он неустанно молит меня о чем-то.

​Его губы приоткрываются. Жадно вдыхаю воздух, когда он наклоняется ближе. Он говорит, едва касаясь моих губ своими.

​— Всё, что я делал, было ради твоей защиты. Это не было ложью.

​Узы сжимаются и умоляют поцеловать его.

​— Как я могу доверять тебе, зная, что ты натворил? — На лбу выступает испарина. Тело дрожит под его прикосновениями, пока я борюсь с крепнущей внутри связью.

​— У тебя нет выбора.

Нет. Выбор у меня есть.

​Он был у меня всё это время и на каждом шагу я выбирала доверие. Сейчас я могла бы быть дома. Одна. Заниматься своими привычными делами. Если бы только прислушалась к интуиции и не позволила ему и этому чертову месту ослепить себя. Как же я была глупа.

​Мягко целую его, пока за сомкнутыми веками взрываются фейерверки, а затем изо всей силы вонзаю деревянный кол ему в бок.

​Нокс отстраняется. Его рука всё еще сжимает мои волосы, а на бледном лице застыла глубокая печаль понимания.

​— Значит, теперь ты меня ненавидишь? — шепчет он.

​— Значит, теперь ненавижу, — отвечаю я.

​С пустым лицом Нокс отшатывается, пока узы внутри меня неистовствуют. Они в истерике бьются о мои кости, пока я наблюдаю, как он, не дрогнув, вытаскивает дерево из своей плоти.

​— По крайней мере, теперь я знаю, на чем мы стоим. — Он бросает окровавленное оружие к моим ногам, выпрямляясь во весь рост. — Увидимся завтра на твоем последнем испытании.

​Моргаю — и он исчезает.

​Оседаю на пол. Каждый судорожный вдох грозит разорвать легкие в клочья. Перевожу взгляд на кол, перепачканный его кровью. Навсегда оскверненный его предательством и моим безрассудством. Поднимаю дерево и провожу большим пальцем по вязкой мазне, покрывающей его.

​Пульс частит, пока я разглядываю его кровь на своем пальце. Во рту пересыхает, а странное жжение лижет горло изнутри. Не раздумывая, подношу палец к губам и размазываю его кровь по рту.

​Что я творю?

​Втягиваю нижнюю губу и чувствую его вкус.

​Мир мгновенно взрывается лихорадочным сном в безумных красках. На голых стенах проступают многочисленные двери, а уши атакует жуткий шум Жатвы. Слышу обрывки сотен разговоров, доносящихся по ту сторону, — всё происходит слишком быстро, чтобы я могла разобрать хоть слово. Цвета в коридоре сменяются спектром, которого я никогда не видела прежде, а ноющая боль в костях бесследно уходит.

​А затем всё вновь растворяется, возвращаясь к привычному миру, который я знала всегда.

Я провела всю ночь, блуждая по коридорам в своем заляпанном кровью платье. Волосы висели спутанными прядями, а лицо исчертили черные полосы туши.

​Нокс не пришёл за мной.

Никто не пришёл.

И я этому только рада.

​В голове слишком много всего нужно разложить по полочкам. Стоит мне хотя бы подумать о Ноксе, как узы начинают болезненно метаться внутри, поэтому я сосредоточилась на речи Егора.

​Судя по всему, Егор считает, что я — потомок тех самых связующих, которые прокляли их давным-давно. Должно быть, именно в этом причина убийства моей матери. Но это предположение ни на йоту не уняло жажду мести. Чем больше я об этом думаю, тем нелепее всё звучит.

​Я никогда не видела, чтобы мама пользовалась магией — а я перерыла все её вещи после её смерти. Не было ни книг заклинаний, ни намеков на скрытое наследие, замурованное в стенах. Она была обычным человеком и занималась обычными делами.

​Типичная ошибка, да?

​Тот вампир не заметил меня в ту ночь. Я пряталась под маминой кроватью и видела всё. Я запомнила его лицо тогда, но до сих пор не видела его здесь. Он должен быть одним из Пятерки… а я пока встретила лишь четверых.

​К тому же, моя тетя всё еще жива и прекрасно себя чувствует за своим белым забором. Если мы происходим из какого-то магического рода, разве они не пришли бы и за ней?

​Детали мозаики совершенно не сходятся. Как мне вообще докопаться до правды?

​После скитаний, длившихся, кажется, часы, ноги вывели меня к самому входу в цирк. Замираю перед красным бархатом, пытаясь заставить мысли течь стройным потоком.

​Финальное испытание уже сегодня. Я до предела вымотана борьбой с узами и собственной совестью. Блуждая по коридорам, я ловила себя на том, что пытаюсь защитить Нокса и оправдать всё, что он натворил. Теперь же во мне нет ни тени сомнения: каждый его шаг был направлен на то, чтобы удержать меня в качестве своей… зверушки.

​Содрогаюсь в наступившей тишине.

​Вкусив вчера его кровь, я поняла, почему Фамильярки столь… покорны. По телу ударила волна неоспоримой мощи. Глупо было бы врать, что мне это не понравилось.

​Но это порождает другой вопрос: почему Нокс позволил мне ударить его? Стоило мне попробовать его кровь, как я стала видеть и слышать абсолютно всё. Черт возьми, он не мог не слышать, как я вожусь с сумкой, чтобы достать кол. Так почему он позволил это сделать?

​Шаркающий звук за спиной вырывает меня из раздумий. Резко оборачиваюсь, чувствуя одновременно раздражение и страх от того, что я не одна.

​— Вот ты где, Избранная. — Голос Дэймона скользит по коже, точно змея. Он в той же одежде, что и вчера. Как и мое платье, ткань его костюма запятнана кровью. Он небрежно привалился к деревянной колонне за кулисами, скрестив руки на груди, и оглядывает меня своими лукавыми гранатовыми глазами.

​— Чего тебе? — спрашиваю я.

​— О, того же, чего и всем остальным здесь… Свободы.

​Я хмурюсь.

— Что значит «свободы»?

​Неужели он знает путь отсюда?

​Низкий смех Дэймона вибрирует где-то в его груди.

— Раскрыть карты так рано? Ни за что! Было бы правильно немного развлечься, прежде чем всё тайное станет явным.

​Челюсти сжимаются.

— Если ты здесь, чтобы донимать меня своими дурацкими загадками, то, пожалуйста, просто оставь меня в покое. Мне нужно готовиться к испытанию. — Игнорирую его и отворачиваюсь к красной занавеске.

​Моя первая ошибка.

​Дэймон в мгновение ока оказывается передо мной, сверкая белыми зубами.

— У меня есть предложение. Думаю, оно тебе понравится. Но чтобы получить ответы, придется сыграть в мою игру.

​Закатываю глаза.

— Ну да, конечно. Будто у тебя может быть хоть что-то, что мне нужно.

​Снова пытаюсь уйти, но он хватает меня за запястье, подносит к лицу и глубоко вдыхает мой запах.

​— Пусти меня! — В панике пытаюсь вырваться из его хватки.

​— Соглашайся на игру и я дам тебе один ответ прямо сейчас. Если нет — я расскажу всем, что ты нарушила правила и вкусила кровь хозяина еще до обряда Связывания.

​Ледяной холод окатывает кожу.

Откуда он знает? Неужели действительно чует запах? Или до его ноздрей доносится аромат уз?

Черт. Я плотно сжимаю губы.

​— Ответы, которые ты ищешь, сокрыты глубоко под нашими ногами, — произносит он. — Тебе нужно лишь сыграть в мою игру, и я помогу тебе.

​— С чего бы мне вообще желать твоей помощи? — шиплю я.

​— О, поверь мне. Если бы ты знала, что грядет, ты бы вцепилась в любого союзника, которого только смогла бы раздобыть. — Его глаза пляшут и искрятся от удовлетворения. Он знает, что загнал меня в угол. Его зловещие слова пульсируют в моем сознании.

​Неужели правда приближается что-то еще? Или это просто дурацкая шутка, чтобы заставить меня с ним возиться?

​— Ладно. Я в деле, — говорю сквозь стиснутые зубы. — Но какая тебе выгода? И только не вздумай плести, будто тебе просто скучно.

​— Мои мотивы раскроются достаточно скоро. А пока я отвечу на один вопрос. Выбирай с умом. — Он скалится, точь-в-точь как Чеширский кот.

​Ломаю голову, пытаясь придумать что-то стоящее. Но вопросов слишком много.

​— Почему ты хочешь мне помочь?

​Озорное выражение исчезает с лица Дэймона, взгляд становится отрешенным. Видимо, ожидал, что я спрошу, действительно ли я Избранная или почему Егор жаждет моей смерти.

​— Потому что, как мне кажется, ты — ключ ко всему.

​— Ключ к чему?

​— Но-но-но. Только один ответ. Удачи сегодня. Увидимся на церемонии. — Он оставляет меня с куда большим количеством вопросов, чем было до этого.

​Бесячий придурок.

​За кулисами слышатся голоса. Должно быть, тренировка начинается. Первой из-за угла выходит Меган, в её карих глазах светится решимость. За ней следуют остальные Фамильярки. Жаль, что я не сблизилась с ними за всё это время. Была слишком занята попытками спасти их, хотя они вовсе в этом не нуждались.

​— Пожалуйста, скажи, что ты не собираешься идти в этом, — бросает Меган, приближаясь. Скольжу взглядом по её наряду, а затем по остальным. На всех какая-то боевая экипировка, будто они собрались на войну.

​Что это за тренировка такая? Долбаные «Голодные игры»?

​— У меня не было времени переодеться, — бормочу я, чувствуя, как в животе поднимается паника.

​— Ну и намучаешься же ты в этом платье.

​Боже, как же бесит эта её манера «королевы школы».

​— Откуда тебе вообще знать, что мы будем делать? — огрызаюсь я.

​— Егор рассказал нам вчера в конце Жатвы. Тебя разве не было? А вот Нокс был. — Она приподнимает бровь, оглядывая меня с ног до головы. Узы в груди мучительно сжимаются.

​— Нокс был на Жатве? — Меня подташнивает.

​— О да, он вчера явно испил всласть, если понимаешь, о чем я. Видимо, не такая уж ты и особенная. — Она указывает на две свежие раны на своей шее.

​В ушах начинает звенеть, сознание отделяется от тела. В одно мгновение я вижу самодовольную рожу Меган, а в следующее — она уже валяется на полу. Я лишь чувствую, как саднит запястье, а костяшки пальцев разбиты в кровь.

​— Охренеть! — Одна из девушек подбегает к ней, а я вскидываю взгляд и вижу избранника Сиприана: он смеется вместе с остальными, наблюдая за сценой.

​— Похоже, она и в бальном платье справится, а, Меган? — подкалывает он.

​Почему я не помню, как ударила её?

Узы довольно гудят. Они захватывают мое тело? Или я просто потеряла контроль?

​Когда резкий, оглушительный голос заполняет пространство за кулисами, я инстинктивно вскидываю руки к ушам.

​— Финальный этап вашей подготовки вот-вот начнется! Прошу всех на арену. Новая жизнь ждет вас внизу.

​Внизу?

​Мы по одному выходим на арену. Сердце колотится: место абсолютно пусто. На сей раз зрителей нет.

​Без предупреждения комната кренится на своей оси, словно в каком-то безумном аттракционе. Меня отбрасывает вперед, я врезаюсь в другую Фамильярку и мертвой хваткой вцепляюсь в её рубашку, чтобы удержать равновесие. Все кричат, когда пол уходит в противоположную сторону. Внезапно он разверзается и мы проваливаемся вниз.

​Волосы хлещут по лицу, очередной крик застревает в горле. Когда мне наконец удается разглядеть, куда я лечу, я тут же жалею об этом. Внизу ничего. Лишь тьма и тени.

​Бездонная бездна.

​Тело крутит и швыряет в воздухе, я нахожусь в свободном падении. Нет ни начала, ни конца. Я даже не вижу остальных падающих девушек. Интересно, пронесется ли сейчас вся жизнь перед глазами? Я бы предпочла обойтись без этих воспоминаний перед самым финалом.

Вздрагиваю и зажмуриваюсь еще сильнее, когда внезапно на что-то натыкаюсь. Ожидаю сокрушительного удара, но преграда кажется мягким и теплым облаком.

​Приоткрываю веки — зрение мгновенно затапливает ослепительный свет. Я словно в приемной небесной канцелярии. Всё вокруг белое. Пронзительно, кристально белое. Холодный глянцевый пол, потолок, сквозь который я, судя по всему, провалилась… Здесь нет стен, лишь бесконечное пространство.

​— Как это возможно? — шепчу я, озираясь в поисках хоть кого-то. Но я здесь совершенно одна.

​Куда делись остальные?

​— Эй? — мой голос бесследно тонет в тишине. Ни намека на выход, лишь безграничное сияние. Неужели я мертва?

​Земля под ногами начинает рокотать. Опять! Изо всех сил пытаюсь удержать равновесие, пока нечто твердое и блестящее прорывается сквозь поверхность. Глаза расширяются от ужаса: из-под пола вырывается высокое зеркало и с содроганием замирает передо мной. Вслед за этим в пустоте воцаряется зловещее безмолвие. С опаской заглядываю в зеркальную гладь и вижу лишь пустоту. Что я должна там рассмотреть?

​Стекло вдруг идет рябью, и я сталкиваюсь лицом к лицу со своим отражением — по крайней мере, я так думаю. Девушка в зеркале выглядит сияющей и здоровой, возможно, на пару лет моложе меня нынешней. На ней нет разодранного, залитого кровью платья. Вместо него — костюм цвета жженого апельсина, сидящий безупречно, словно сшитый на заказ.

​Что это такое?

​За спиной той, странной версии меня, скользит призрачная тень. Я оборачиваюсь, но сзади никого нет. Снова бросаю взгляд на зеркало, и сердце едва не выпрыгивает из груди. Это Нокс. Он обнимает меня за талию и смотрит так, будто я сама нахожусь по ту сторону стекла. Он что-то шепчет мне на ухо, и мое отражение заливается смехом. Эта пара выглядит так гармонично. Так естественно и просто. Тут я замечаю, что глаза Нокса больше не красные: они пронзительно-голубые, под цвет тех вен, что обычно проступают на его лице. Сами вены невидимы под теплой, загорелой кожей.

​Неужели он человек?

​— Этого не может быть. — Изучаю свои разбитые костяшки — доказательство того, что настоящая здесь только я.

​Когда я снова поднимаю взгляд на отражение, оно меняется. Нокс исчез, и та, «лучшая» версия меня, стоит в одиночестве. Она выглядит разъяренной. Постукивает безупречными красными ногтями по скрещенным рукам. Делаю шаг ближе к зеркалу. Отражение видит меня и усмехается, точно владея тайной, которой ей не терпится поделиться.

​Она протягивает руку.

— Всё, о чем ты когда-либо мечтала, здесь, со мной. Позволь мне показать тебе.

​Вздрагиваю, услышав знакомый голос. Голос матери.

​— Мама?

Зеркало преображается вновь — и вот она стоит передо мной. В тех самых джинсах и футболке, в которых была в день своей смерти.

​— Иди же ко мне, любовь моя. Я здесь. Я так долго тебя ждала. — В её глазах блестят слезы, и мое зрение затуманивается в ответ. Прижимаю ладонь к губам, чтобы заглушить рыдания.

​— Ты мертва, — выдыхаю я сквозь всхлипы. Отступаю назад. — Нет. Это не по-настоящему. Тебя здесь нет, всё это — ложь.

​Лицо матери искажается, становясь уродливым, и она запрокидывает голову в приступе смеха.

​Оглядываюсь, пытаясь отыскать хоть какую-то трещину в иллюзии, но вокруг лишь пустота. Ослепительное ничто. Я бросаюсь прочь от зеркала, твердо решив найти выход. Насмешливый, ранящий хохот матери преследует меня повсюду. Где-то же должен быть конец.

​Земля снова содрогается: из пола вырываются новые зеркала. Каждое преграждает путь, заставляя меня метаться из стороны в сторону. Пробегая мимо, стараюсь уловить, что скрыто в их глубинах. Кажется, в одном я вижу роскошный пир, в другом — горы золота.

​Неужели они показывают мне всё, о чем я грезила? Должна ли я выбрать?

​Самое огромное зеркало вырастает прямо передо мной, окончательно отрезая путь к бегству. Ноги скользят по белому полу. Я едва успеваю затормозить, чтобы не врезаться в него. Сердце замирает от увиденного. Я спотыкаюсь и едва не вваливаюсь прямо в зазеркалье, в раскрытые объятия Нокса, но в последний момент ухватываюсь за позолоченную раму.

​— Прошу, скажи, как мне выбраться! — молю я. Мне плевать, что он ненастоящий. Мне просто нужно уйти.

​​— Выбирай, — в унисон роняют зеркала.

​Оглядываюсь: я окружена со всех сторон, и каждое зеркало обрамляет иную версию моей жизни.

​— Кого мне выбрать? И застряну ли я там, если сделаю это?

​В огромном зеркале передо мной Нокс запрокидывает голову в приступе злобного хохота.

— Неужели ты настолько жалкая, что не в силах догадаться сама? Неужели я должен разжевывать тебе каждый шаг? — Его насмешка ранит сердце.

​Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.

Это ничем не отличается от предыдущих тренировок. Очередное испытание. Но что именно они проверяют? Каждое зеркало отражает мои желания. Какое же из них — «правильное»?

​В памяти всплывают слова Дэймона: «Я расскажу всем, что ты нарушила правила и вкусила кровь Господина».

​Это проверка на верность.

​Передо мной расстилаются бесконечные возможности, потакающие моей жадности, чревоугодию или гордыне. Но мне нужно выбрать то зеркало, где находится Нокс. Нужно доказать свою преданность, признать его своим Господином.

​А что, если я ошибаюсь и останусь там запертой с его фальшивой копией?

Черт.

​Есть лишь один способ узнать правду. Я нахожусь в шаге от финала и того, чего жажду по-настоящему — смерти убийцы матери от моих рук. Вновь смотрю на зазеркального Нокса. Беру себя в руки и, расправив плечи, шагаю внутрь.

​Стекло идет рябью от моего прикосновения: по ощущениям это напоминает прогулку сквозь атласные простыни. Когда я оказываюсь по ту сторону, Нокса и след простыл. Вместо него я вижу комнату в средневековом стиле: темные деревянные балки на потолке и свечи в каждом углу у кремовых стен.

​Здесь же находятся и другие Фамильярки, но их стало куда меньше. Замечаю, что Меган среди нас нет.

​— Мы все прошли? — спрашиваю я, озираясь.

​Фамильяр Сиприана качает головой.

— Врата закрылись сразу после тебя, — бормочет он, после чего указывает на круглый стол в центре комнаты. На нем в футляре с бархатной подкладкой покоится несколько флаконов. По одному на каждого выжившего.

​— Похоже, не все были верны своим господам, — замечаю я, осторожно приближаясь к столу. Поднимаю один из флаконов, но стекло слишком темное, чтобы разглядеть содержимое. — Что это?

​— В каждом — кровь хозяина, — отвечает подопечный Сиприана. — Но имен на них нет, только эти странные рисунки. Полагаю, они хотят проверить, насколько хорошо мы знаем своих господ, заставив выбрать верный флакон.

​Интересно, ему подсказали, как пройти это последнее испытание или он просто сообразительнее остальных? Черт, а если в одном из них кровь Дэймона? Осторожно ставлю флакон на место, боясь ошибиться.

​— Я пойду первым. Если ошибусь, вы хотя бы будете знать, чего ждать. — Он делает шаг ко мне, пока остальные за его спиной тревожно перешептываются.

​— Как тебя зовут? — спрашиваю я, когда он тянется к первому флакону в ряду.

​Он одаряет меня жестокой улыбкой.

— С чего вдруг такой интерес? До сих пор ты нами не больно-то интересовалась.

​— Прости. Я думала, так будет проще — держать дистанцию, раз не всем суждено пережить обучение. — И потому, что у меня есть опасная миссия, которую нужно исполнить.

​Он пристально изучает меня прищуренными глазами.

— Возможно, если бы ты вела себя иначе, не была бы так одинока. Тебе стоит внимательнее присматриваться к тем, кто тебя окружает, Избранная.

​Я морщусь от этого прозвища, но в его словах есть зерно истины.

​— Ну, была не была.

Он вытаскивает пробку, салютует нам и осушает сосуд одним глотком.

​Где-то за пределами комнаты раздается колокольный звон. Наши головы резко поворачиваются на звук — и в этот миг пол разверзается, поглощая Фамильяра Сиприана. С расширенными глазами и бешено колотящимся сердцем я пялюсь на пустое место, где он только что стоял.

​Снова смотрю на флаконы, затем на оставшихся девушек. Сейчас или никогда. Я не собираюсь пропускать никого вперед — не думаю, что вынесу вид еще одного провала. Принимаюсь изучать каждый флакон, вглядываясь в фигурки животных, выгравированные на матовом стекле.

​Фамильяр Сиприана пил из того, на котором был изображен слон. На остальных красуются сова, павлин, змея, волк и еще какой-то зверь, которого я не могу толком опознать — он похож на гиену. Все они кажутся знакомыми, но я никак не могу вспомнить, где их видела.

В памяти вспыхивает воспоминание. На балу-маскараде Нокс предстал в образе волка. Сиприану досталась маска слона, Егору — змеи. Как предусмотрительно. Беру тот флакон, на котором выгравирован волк.

​Вот и всё. Я вот-вот официально свяжу себя с ним. Стоит сделать глоток и пути назад уже не будет. Но какой у меня выбор?

​Только тянусь к пробке, как тяжелый гул заставляет обернуться. Голая стена за спинами остальных девушек идет рябью и из неё выныривает Меган.

​— Полагаю, этот флакон принадлежит мне, — выплевывает она сквозь зубы.

​Меган тычет пальцем в сосуд у меня в руках. Выглядит она так, будто её дюжину раз протащили задом наперед сквозь колючий терновник, а после швырнули в овраг. Кудри превратились в спутанное месиво, одежда изорвана и покрыта пятнами, а на лице живого места нет от синяков.

​— Вообще-то, нет. Ты — избранница Егора, а не Нокса, — вытаскиваю пробку, пока она наступает на меня.

​— Ошибаешься. Нокс вчера велел мне выбрать его. И кто его осудит? Ты же смертная скука по сравнению со мной.

​Какая поразительная наглость.

​— Ты бредишь, Меган. Тебя приставили к Егору и так было всё это время. Ты сдохнешь, если выпьешь это — в этом и заключается весь гребаный смысл последнего испытания.

​Подношу флакон к губам и выпиваю кровь. Меган бросается на меня, но слишком поздно. Я поглотила всё до последней капли.

​— Сука! — визжит она.

​Кровь Нокса на вкус совсем не такая, какой я её воображала. В ней нет характерного металлического привкуса. Напротив, она удивительно приятна. На вкус она — как заходящее солнце погожим летним вечером. Сладкая и дарящая покой.

​Меган хватает меня в тот самый миг, когда мир взрывается всеми цветами радуги. Но прежде чем я успеваю насладиться новыми красками и ощущениями, которые, я знаю, вот-вот нахлынут, раздается колокольный звон и пол поглощает нас обеих.

Первое, что я слышу в этой темноте — стон. Я настолько дезориентирована, что не могу понять, мой ли это голос или чей-то чужой. Слева что-то шевелится, а следом наваливается стужа. Непоколебимый, лютый холод просачивается под кожу, пробирая до самых костей. Кажется, даже если я сяду перед пылающим камином, укрывшись тремя одеялами, меня всё равно будет бить дрожь. Зубы выстукивают чечетку, пока я пытаюсь приподняться. Запястья сковывают холодные железные цепи. Ладони впиваются во влажный, неровный камень подо мной.

​Что я наделала? Неужели всё это было лишь грандиозной вселенской шуткой? Все те обещания блеска и славы — ради того, чтобы в итоге оказаться в оковах, точно узница? Поднимаю голову, глядя сквозь завесу мокрых волос, и из горла вырывается крик.

​Чья-то рука зажимает мне рот и рывком тянет назад, в надежные, теплые объятия. Я уже почти расслабляюсь, готовая довериться, но тут мой взгляд падает на Меган — её окровавленное тело безжизненно распростерто на полу.

​Впиваюсь ногтями в руку, закрывающую мой рот, стараясь вонзиться в плоть как можно глубже. Но я слишком истощена, чтобы причинить хоть какой-то вред. Кости кажутся хрупкими, будто они переломятся от любого резкого движения.

​— Это я. Просто я, — шепчет мне на ухо Фамильяр Сиприана. — Тише, прошу. Тебе нужно успокоиться, потому что они уже идут.

​Вздох облегчения при звуке его голоса обрывается, когда Меган начинает шевелиться. Её стоны гулким эхом разносятся по этой странной камере. Она хватается за живот и перекатывается на бок, рвота расплескивается по холодному камню прямо между нами. Затем она затихает. Слишком пугающе затихает.

​Мне нужно к ней. Заставляю тело обмякнуть, убеждая его, что мне можно доверять и руку пора убрать.

​— Я должна ей помочь. — Ползу к ней, и ржавое железо цепей на запястьях впивается всё сильнее с каждым рывком. Будто моё наказание — просто смотреть, как она умирает. Дергаю оковы в бессильной ярости. Всё, что я делала до сих пор, было ради защиты: Фамильярок, толпы, жаждущей зрелищ… каждого, кто оказался заперт в этом кошмаре. И я потерпела крах. Кажется, всё было впустую.

​— Ты ничем не сможешь ей помочь. Она не прошла испытание.

​Лицо Меган покрыто липким потом. Она выглядит смертельно больной. Её юная красота теперь измарана кровью и рвотой. Я запомню это лицо. Когда придет время и я наконец смогу поведать миру о тех ужасах, что вампиры творили ради забавы, я вспомню всё. Вспомню каждого, кто стал жертвой в этой больной игре. Оборачиваюсь к Фамильяру Сиприана; его голубые глаза пронзают меня насквозь суровой уверенностью. Похоже, иллюзия наконец развеялась и теперь не только я вижу это место тем, чем оно является на самом деле — изматывающей игрой разума.

​Отвожу взгляд, чтобы осмотреться. Мы в темнице — из тех, что показывают в фильмах про замки: с железными решетками и вечным, мерным стуком капель воды.

​— Где мы? — спрашиваю я, глядя куда угодно, лишь бы не на Меган.

​— Под землей. Какой флакон ты выбрала? — вопрошает он.

​— Нокса. С символом волка. Он был в такой маске на балу. — Горло перехватывает от этого воспоминания, от всего, что мы сказали и о чем промолчали… прежде чем я вонзила в него кол. Щемящая пустота в груди возвращается.

— А Меган? Что с ней случилось?

​К моему облегчению, она снова стонет, услышав свое имя.

​— Она пыталась отобрать у меня кровь Нокса. Она её не пила, но, поскольку она вцепилась в меня, врата забрали нас обеих. Думаю, поэтому ей так плохо. — Перехватываю цепи поудобнее и подползаю к стене рядом с ним. Каждое движение причиняет боль.

​Он протягивает руку.

— Кстати, меня зовут Джек.

​— Дэнни.

​— Я знаю. Приятно познакомиться официально, Дэнни.

​Но не успеваю я ответить на рукопожатие, как ропот и шарканье за пределами камеры приковывают мое внимание. Джек крепко сжимает мою ладонь.

​— Это они. У нас мало времени, слушай меня очень внимательно. — Его хватка становится почти болезненной, он притягивает меня ближе. — Делай всё, что они скажут. Без вопросов. Не вздумай сопротивляться. Бешеные любят погоню куда больше, чем подчинение приказам.

И словно по команде, утробное рычание приближающихся Бешеных становится всё громче, заполняя всё подземелье.

​Почему они здесь? Почему флаконы перенесли нас в тюремную камеру, а не к нашим Господам?

Джек отпускает мою руку и в поле зрения вплывает дрожащий свет факела, а следом — двое существ, что наверняка будут преследовать меня в кошмарах до конца дней. Селеста подводит их к железной решетке: её лицо бесстрастно и холодно, будто между нами в цирке никогда ничего и не было. Будто она не была моей подругой.

​Неужели всё это мне приснилось?

​— Что ж, я удивлена, что ты до сих пор жива. — Её пронзительный голос рикошетит от каменных стен, делая пребывание в темнице еще невыносимее. — Забирайте их. Обряд Связывания начнется через тридцать минут.

​Кровь стынет в жилах, когда прутья решетки раздвигаются сами собой. Тянусь к Джеку, пока монстры хватают меня за предплечья и рывком ставят на ноги, невзирая на тяжесть цепей, но он, должно быть, успел скрыться в тенях камеры.

​Не сопротивляюсь, в точности как он и наставлял. Пытаюсь запомнить дорогу, пока меня тащат сквозь лабиринт сырых туннелей. Здесь нет ничего, что могло бы послужить ориентиром на обратном пути. Непроницаемые каменные стены кажутся одинаковыми. Когда факел в руках Селесты освещает тропу впереди, замечаю, что на скалах поблескивает налет того же тошнотворно-зеленого оттенка, что покрывает Бешеных… а теперь и Меган.

​Неужели Меган превращается в Бешеную?

​Следуем за Селестой по извилистым коридорам и, кажется, проходят часы. Легкие наполняет спертый воздух. Сосредотачиваюсь на этом ощущении, а не на собственном страхе, пока тропа уходит вниз, увлекая нас всё глубже во тьму. Неровная поверхность из зазубренного камня обдирает босые ступни. Бесчисленные крошечные порезы начинают саднить.

​Когда же я потеряла туфли?

​Всё это напоминает какую-то сеть подземных пещер. Мы под горой? Не здесь ли вампиры были прокляты оставаться на веки вечные?

​В конце спуска резко сворачиваем налево и проходим под аркой. За ней открывается вид на самый захватывающий город из всех, что мне доводилось видеть.

​Глубоко в камне высечена средневековая крепость, подобной которой я никогда не встречала. Город окружает ров шириной с реку, и единственный путь внутрь лежит через мост. Даже если бы армия сумела перебраться на ту сторону, заградительные стены цитадели настолько толсты и высоки, что для их прорыва, держу пари, потребовалась бы тысяча таранов. Над всем этим теснятся гроздья домов, квадратных и маленьких, в окнах которых мерцают янтарные огни. А за ними высятся еще более внушительные шпили.

​Вскидываю взгляд еще выше, мимо череды жилищ и башен, пока он наконец не замирает на готическом замке, словно сошедшем со страниц романа о Трансильвании. Он прекрасен в своем извращенном величии. Невольно гадаю: был ли этот исполинский город плодом воображения моих предков и есть ли во всей этой истории хоть капля правды.

​— Что это за место? — спрашиваю я.

​Селеста оборачивается, её лицо кажется измученным и печальным.

— Ад.

​Идем к началу большого каменного моста. В голове теснится миллион вопросов. Цепи на запястьях уже не кажутся такими тяжелыми, как в камере. Виной тому адреналин или магия?

​Ничто из этого не кажется реальным. Вот-вот я проснусь от этого лихорадочного сна в своей маленькой однокомнатной квартире. Прокляну себя за то, что проспала, но всё равно загляну в любимую кофейню перед работой. Поздороваюсь с Тревором и поблагодарю его за то, что он приготовил кофе именно так, как я люблю. Затем сяду за рабочий стол и буду жаловаться на Алана любому, кто готов слушать. Буду писать дурацкие колонки со сплетнями и съем бейгл на обед.

​И я ни на миг не вспомню о Ноксе, о том, что он заставил меня почувствовать или о щемящей боли в груди, которую может унять лишь его прикосновение.

​Когда мы приближаемся к концу моста, железная решетка на въезде в город поднимается.

​— Где все остальные? — спрашиваю я. Когти Бешеного впиваются в кожу еще сильнее, причиняя боль, но не проливая крови.

​— Фамильярки, полностью принявшие магию, уже на церемонии Связывания, — бросает Селеста через плечо.

​Так вот почему мы с Джеком оказались в камере: мы прошли испытание, но не сумели убедить магию в том, что искренне желаем быть здесь.

​Селеста идет впереди, её длинный светлый хвост качается из стороны в сторону. Преодолеваем несколько крутых лестничных пролетов: икры горят при каждом шаге. Даже в лучший из дней мне бы нелегко далась такая нагрузка. Но она шагает так легко, будто прогуливается по парку. Селеста замирает на самом верху, следя за каждым моим движением, точно ястреб.

​— Иногда я забываю, насколько ты хрупкая. — Она морщит нос. — Ты серьезно не переоделась перед финальной тренировкой?

​Фыркаю. Разумеется, наряд беспокоит её куда больше, чем моё самочувствие.

​— А я забываю, насколько ты стерва, — огрызаюсь в ответ.

​Она усмехается, затем разворачивается на шпильках и стремительно идет вперед под своды арки, освещенной мерцающими факелами. За внешней границей города тянутся узкие мощеные улочки с покосившимися домами, которые, кажется, рухнут от первого же сильного порыва ветра.

Здесь тихо. Жутко тихо.

​Дорогу освещают уличные фонари и это кажется странным. Они выглядят викторианскими, тогда как сами дома кажутся еще древнее — возможно, в стиле Тюдоров: их резкие черные балки контрастируют со светлыми стенами.

​Мы идем дальше, и лишь цокот каблуков Селесты нарушает безмолвие. С трудом поспеваю за ней — усталость наконец обрушивается на меня неподъемным грузом. Пока мы петляем по узким улочкам, похожим одна на другую, что вновь лишает меня шанса найти обратный путь, до нас доносится низкий гул. Сначала не могу разобрать, что это, но стоит нам добраться до самого сердца города, как рокот толпы становится оглушительным.

​Едва держусь на ногах, когда меня затаскивают на огромную каменную арену, столь же величественную, как римский Колизей. Окидываю взглядом толпу, отчаянно надеясь увидеть Нокса, пока щемящая боль в моей груди достигает мучительного предела. Ужас ледяной хваткой сжимает кости, когда тысячи людей разражаются приветственными криками. Кажется, я вот-вот рухну на колени от этого шквала звуков.

​Оглушительный рев затихает, едва мой взгляд замирает в самом центре арены. Нокс стоит у каменного алтаря. Наблюдает. Ждет. Вырываюсь из мертвой хватки Бешеного. Мои ноги несут меня сами. Песок впивается в порезы, но мне плевать.

​Мучительная боль наконец уходит и ничто больше не имеет значения. Только он.

Мне нужен Нокс.

Ослепительная боль пронзает череп изнутри. Вспышки белого света пляшут перед глазами, прежде чем превратиться в призрачные тени с пугающе белыми зубами.

​— Тебе нужно отдохнуть. Это длилось несколько часов.

​Мягкий голос Нокса прорезает агонию. Открываю глаза: зрение плывет, фокус то появляется, то исчезает.

​— Мне… мне нехорошо. — Пытаюсь подняться, но конечности живут собственной жизнью. Рушусь на пол и перед мысленным взором вновь возникают призрачные фигуры. По виску скатывается капля холодного пота. Неужели я подхватила грипп? Чьи-то руки касаются лба, оставляя за собой след ледяного жара. Вскрикиваю от боли.

​— Мисс Коллард? — зовет он.

​Эта фамилия… Я откуда-то её знаю. Она моя?

​— Не трогай меня, — выдавливаю я. По крайней мере, мне кажется, что я это говорю.

​Разум заполняют видения: бальные залы и цирковые шатры, маски животных и флаконы с кровью. Не понимаю, где начинаюсь я, а где — конец этого наваждения. Знаю лишь одно: голова вот-вот взорвется.

​— Боже, что здесь, черт возьми, происходит?! — Голос сестры вырывает меня из пустоты собственного разума.

​Хочу вскочить, защитить её от этого опасного мужчины, что навис надо мной, но не могу пошевелить телом. Из горла вырывается лишь невнятное хрипение.

​— Мисс Коллард? Минуту назад она была в порядке, а в следующую рухнула на пол, — властно произносит Нокс.

​Коллард… это не моя фамилия.

​— Убирайся! — пронзительно кричит сестра. — Ты и так наговорил лишнего. Дэймон предупреждал, какова будет цена, если ты попытаешься вернуть слишком многое и слишком рано!

​— Знай свое место! — рявкает Нокс в ответ.

​Они знакомы? И Дэймон? Тот самый Дэймон из истории? Откуда Клэр о нем знает?

​— Знать свое место? Ты потерял право помыкать мною три года назад, Господин.

​Святые угодники, что же происходит?

​— Ты всё еще связана со мной. В каком бы мире ты ни находилась. Отнеси её в комнату, и когда она проснется, проверь, помнит ли она хоть что-то, — молит Нокс мою сестру. — Если да — снова сотри ей память и мы попробуем еще раз через пару недель. Как и в прошлый раз.

​Когда Клэр подхватывает меня на руки, я пытаюсь открыть глаза, но безуспешно. Они говорят обо мне? О моих воспоминаниях?

​— У нас нет недель. Ты сам это знаешь. К тому же, тебя не было здесь в прошлый раз, когда она всё вспомнила. Она кричала несколько дней напролет! Мне пришлось снова стереть ей память, чтобы она не сошла с ума. Но в этот раз ей придется пройти через это до конца. У нас больше нет времени. С меня хватит правил!

​Клэр несет меня в спальню и опускает на мягкую постель.

​— Я не позволю ему снова забрать твои воспоминания, Дэнни. Обещаю, — шепчет она.

​— Дэнни? — переспрашиваю я в замешательстве.

​Очередная ослепительная, бесконечная боль вонзается ножом в кость между глаз. Мой крик звучит чужим голосом. Корчусь на простынях, цепляясь за ткань мертвой хваткой, будто это единственное, что удерживает меня в реальном мире. Пот заливает тело, пока Клэр пытается успокоить меня словами, которых я не разбираю. Её высокий голос дает обратный эффект: он точно скрежет ногтей по…

​Постойте. Нет. Это не Клэр. Это голос Селесты.

​Внезапно боль в голове стихает. Пульсация уходит, а внутри сознания поднимается знакомый багряный занавес. Я вспоминаю всё. Кажется. Не знаю, как я вернулась сюда, в свой мир. Но я помню…

​— Нокс? — зову я и горло саднит от усилия. Слегка приоткрываю глаза, позволяя оранжевому сиянию рассвета затопить мое затуманенное зрение.

​Что-то в груди встрепенулось и пробудилось, едва комната обрела четкость. Нет, не «что-то». Узы. Слезы наворачиваются на глаза, когда Нокс бросается к моей постели быстрее, чем я успеваю проследить взглядом. Он опускается на колени у кровати, прижимает мою обмякшую руку к своим губам. Там, где соприкасается наша кожа, пляшут искры.

​— Что происходит? — спрашивает Селеста с другой стороны кровати, но я не могу отвести от него глаз. Он еще прекраснее, чем я помню. Всё то время, что я провела здесь, живя этой фальшивой жизнью, я чувствовала себя неполноценной, будто часть меня была утрачена: я искала этот недостающий фрагмент в каждом цветке, который продавала, в каждом оттенке красного, что мне встречался…

​— Я снова чувствую это, — всхлипывает Нокс и слезы вот-вот брызнут из его глаз. — Узы. Я снова чувствую их. Она вернулась ко мне. — Он покрывает мою ладонь нежными, поспешными поцелуями.

​— Всё хорошо, я помню. Я помню тебя и никуда не уйду. В этот раз я не забуду. — Тянусь к нему, чтобы убрать с его лба упавшую прядь темных волос, но всё тело кажется неподъемным, истощенным этой болью. — Я люблю тебя, — шепчу я за мгновение до того, как губы Нокса накрывают мои. Он целует меня глубоко, жадно, будто этот раз может стать последним.

​— И я тебя люблю, Дэнни.

​Между нами поют узы.

​Боже, как же я по ним скучала. Как я скучала по нему.

​В памяти вспыхивает фрагмент:

«К слову, моя фамилия — Коллард»

«Что?»

«Моя фамилия. Коллард»

​Он дал мне свою фамилию. Даже лишившись памяти, я повсюду носила с собой частичку его, частичку нас.

​Улыбка трогает уголки моих губ, когда тьма начинает подступать к границам зрения. Мысль о том, что она заберет меня, не вызывает паники. Впервые за долгое время я чувствую себя целой.

​Ничто больше не имеет значения. Если мы наконец вместе… значит, мир снова стал на своё место.

​P.S. — Прошу прощения за финал на самом интересном месте. Клянусь, ожидание того стоит.;)

www.bgreenwrites.com