К приезду Бойченко подсобное хозяйство существовало 5-й год. За это время здесь перебывало 6 директоров. Больше года ни один не удерживался.

— У нас в директорском кабинете скользко. Месяцев 8—10 директор походит, потом поскользнется — и шабаш. Был даже такой, что на пятом месяце не устоял. Один упадет, шлют нового. Вот так и живем, — говорили рабочие.

Уже в первые дни после приезда, осмотрев хозяйство, особенно фермы, новый зоотехник несколько раз заводил разговор с директором о том, что надо всерьез заняться племенным делом.

— Да разве я против этого, — удивлялся тот. — Дело хорошее, стоящее, хоть с научной, хоть с практической точки зрения. Но нам нужны опыты такие, чтобы молоко, мясо были не через несколько лет, а сейчас, каждый день. А ты начнешь свои опусы-мопусы, потребуешь времени, каких-то особых условий, кормов да и денег: породистый скот надо покупать. А где я денег на это возьму, а? Ну, где? Из убытков не можем вылезти.

— Быков все равно покупаем, — не сдавался зоотехник. — А коров, коров из своих лучших телочек будем отбирать. Применим направленное выращивание. Что касается условий, то условия нужны не какие-то особые, а просто нормальные, конечно же, не такие, в каких сейчас скот содержится.

— Ты, что ж, учить меня приехал? — вскипел директор. — Ты думаешь, мы не знаем, что, если бы были хорошие помещения да вдоволь сена, концентратов, корнеплодов, было бы лучше? Знаем. Да только нет этого и ничего не поделаешь. С кормами еле-еле до пастбища дотягиваем. Многолетними травами заняли почти половину пашни. А что толку-то. Иной год вовсе убирать нечего, иной год центнеров по 8—10 сена с гектара насобираешь. Тут не разгуляешься. На новые помещения опять же деньги нужны.

— Раз травы дают мало сена, распахать их и сеять другое.

— Это травы-то распахать? Ты, что же, против науки, против Вильямса? Да за такие дела знаешь что будет? Две головы надо иметь — вот что. И вообще ты в агрономию не суйся, ты зоотехник, вот и занимайся своим делом.

Так разговоры и заканчивались ничем. Получался заколдованный круг: чтобы улучшить стадо, получить больше продукции — нужны деньги, а чтобы были деньги — надо вырабатывать больше продукции.

Где же выход? Много думал об этом молодой зоотехник. Советовался с доярками, с пастухами. В любую погоду бывал на фермах, на пастбищах.

В ту пору в хозяйстве имелось лишь две грузовых машины, не много было и лошадей. За главным зоотехником закрепили разъездную лошадь. Но часто Бойченко отдавал ее для разных хозяйственных перевозок. А сам ходил пешком, особенно летом.

Направляясь на ферму или на пастбище, главный зоотехник за околицей поселка снимал сапоги и налегке шагал босиком. Эта привычка ходить босиком полями и лугами в летнюю пору осталась у него с детства. Мягкая теплая пыль на дороге приятно щекотала подошвы, бархатом прижималась к земле трава. А кругом — красота. На пашнях зреют хлеба, колышутся нескошенные травы, шумят листьями осиновые и березовые перелески. А вон в ложбинке пасется стадо. Повсюду неугомонные голоса птиц. Высоко в небе кружит коршун, высматривая добычу. И над всем этим щедрое солнце льет на землю свои живительные лучи.

В такие часы хорошо думается. Любуясь несказанной южноуральской красотой, Яков Моисеевич вместе с тем размышлял: «Где выход из заколдованного круга? Он, конечно, есть, надо только хорошо поискать его».

Как-то в один из таких дней по дороге на Кисегачскую ферму Бойченко нагнал доярку Елену Краевскую.

Еще в прошлый свой приезд на ферму он заметил эту молодую энергичную женщину. Делала она все быстро, сноровисто. Казалось, что тяжелые корзины с кормом для нее не тяжелы, полные ведра воды не тянули руки. Она не покрикивала на коров, не грозила им, а говорила с животными доброжелательно, даже ласково. Коровы тянулись к ней влажными мордами.

Разговорились. Разговор зашел о делах на ферме.

— Против соседей мы, конечно, надаиваем побольше, — говорила Краевская. — Только все равно мало. И нас это касается: заработок-то у нас от молока зависит.

— Вот многие говорят, что нельзя больше надаивать, — вставил Бойченко.

— Да что вы! — удивилась доярка. — Неправда это. Можно больше надаивать. Только кормить да поить надо лучше. А еще бы хорошо породистых коров разводить. Говорят, местами из наших же простых коров через несколько лет выводят породистых. Вот бы и нам так же взяться за это.

— Трудное это дело, Елена Осиповна, кропотливое.

— А мы труда не боимся. Только вот знаний бы нам побольше. У нас каждый год говорят об учебе, а толку что-то нет. Вроде начнем заниматься да бросим. Может, вы как следует поучите нас.

— Обязательно.

— Вот и хорошо. Тогда дела пойдут лучше.

На многие мысли навел Бойченко этот мимолетный разговор.

До этого ему порой казалось, что кропотливое племенное дело не вызовет особого энтузиазма у рядовых животноводов, что трудно будет найти настоящих помощников в этом. «Помощники будут на каждой ферме. Надо только взяться за дело», — решил зоотехник.

Прежде всего, вместе с бригадиром, опытными доярками Яков Моисеевич начал налаживать так называемый зоотехнический учет — запись качеств, достоинств животных. Особое внимание уделялось телочкам. Лучших из них от высокоудойных коров выделяли в особые группы. Улучшили их содержание.

На фермах по-настоящему началась зоотехническая учеба. При этом занятия проводил сам Бойченко. Не раз он говорил на занятиях животноводам:

— Если хорошо постараться, то можно из наших беспородных коров вырастить высокоудойных, породистых. Надо только всем как следует постараться.

— Неужели из наших «шубенок» могут получиться породистые коровы, с большим молоком? — удивленно спрашивали некоторые доярки.

— Да, могут, — отвечал зоотехник.

— Так давайте начинать работу, — нетерпеливо промолвил кто-то.

— Ишь ты, какой быстрый! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — заметил пожилой скотник. — На это может нашей с тобой жизни не хватит…

— Нет, на это нужна не жизнь, а всего несколько лет, — горячо убеждал Бойченко.

Бойченко знал, что в Свердловской области есть совхоз «Исток». Он выращивает скот племенной остфризской породы.

«Надо взять там хороших бычков», — думал он.

Легко сказать: взять. На самом деле это оказалось делом не простым.

— Где я на это денег возьму? — спросил директор, когда Бойченко сообщил ему о своем намерении. — Ты знаешь, что на счете ни копейки, опять на просрочке сидим.

— Тогда поеду в ОРС, буду там просить.

— Просить? Проси, пожалуйста. Только вряд ли что из этого выйдет. Напрасно только время потратишь.

— Все равно поеду.

В ОРСе его и слушать не стали.

— У нас не опытный двор, а подсобное хозяйство. Надо не опытами заниматься, а давать больше продуктов. Вот так, молодой человек, — сказал ему какой-то благообразный чиновник.

С тяжелым сердцем ехал домой Бойченко. Не хотелось ни думать, ни делать что-либо.

На разъезд Кисегач поезд пришел еще засветло. Солнце только коснулось одним своим красным боком далекой черты леса. Немногочисленные пассажиры, выйдя из вагонов, деловито пошли кто в сторону центральной усадьбы, кто в сторону поселка Кисегач.

Бойченко отстал ото всех. Вечер был чудесный. Малиновый закат окрашивал причудливыми красками лес, поля. Птицы торопились допеть свои дневные песни. Где-то на болоте выпь гудела: «ууп… ууп…» «Раз, два, три… семь, — машинально сосчитал Бойченко, — урожайный год будет, по приметам стариков».

Сегодня красота вечера не радовала Якова Моисеевича. Чтобы не встретился кто-нибудь, он пошел напрямик еле приметной тропинкой.

Шел и думал. «А, собственно, что я расстраиваюсь? Не дают большим, нужным делом заняться? Ну и черте ними. Буду работать, как некоторые. Что мне, больше других надо? Зарплата хорошая, если работать не спеша — лямка не трет. Живи себе, читай интересные книги». И тут же возражал сам себе: «Что, премудрым пескарем хочешь стать? Где же твои мечты о большом деле, зоотехник Яков Бойченко? Стыдно! Первое препятствие — и уже отступил, сдался. Эх, ты!.. Нет, не будет этого! Уволюсь, перееду в другое хозяйство и там по-настоящему займусь селекцией».

От этого решения стало полегче. Он быстрей зашагал. Пришел домой, когда в восточной части неба начали загораться первые звезды.

Хотя Яков Моисеевич старался не показать, что поездка была напрасной, но жена Елена Андреевна сразу заметила, что он бодрится для вида. Однако сразу об этом не стала говорить. Спросила только:

— Что поезд опоздал?

— Нет, я опоздал.

— Куда?

— Домой, к тебе. За ужином сказал:

— Все, уволюсь, переедем в другое хозяйство. Надоело пороги обивать, просить как милостыню.

Елена Андреевна поняла, что в ОРСе отказались поддержать начинание мужа.

— Уехать, конечно, можно. Только зря. Слабость свою показывать — чести мало. Пороги обиваешь не для себя, для дела.

Елена Андреевна сама зоотехник, хорошо знает, что к чему. Долго в тот вечер разговаривали супруги. Умная Елена Андреевна, умеет говорить с мужем.

Уже укладываясь спать, Яков Моисеевич воскликнул:

— К черту, никуда не поедем. Пойду в райком, если надо — в обком поеду, а своего добьюсь.

В райкоме, а потом в обкоме партии предложение Бойченко одобрили.

Вскоре он поехал в совхоз «Исток» за племенными бычками.

Придирчиво, по-хозяйски выбирал бычков, дотошно выспрашивая о достоинствах животных, по записям проверял родословную каждого.

— Ты словно жену себе выбираешь, — шутили истокцы. — Всех родственников до девятого колена хочешь знать.

— Жена у меня есть. А вот новую породу скота охота вывести по всем правилам.

— Ишь ты, какой быстрый! — удивлялись те.

— А вот и не быстрый, а как раз самый нормальный.

В совхозе началась настойчивая селекционная работа. Конечно, она велась без ущерба для производственных дел. Наоборот, она способствовала улучшению всей деятельности хозяйства. На фермах стало больше порядка, аккуратности.

На всех фермах животноводы перешли к так называемому направленному выращиванию молодняка крупного рогатого скота.

Прошло несколько лет. Каждый год, каждый месяц были наполнены настойчивой борьбой, упорным движением к цели.

Дела на фермах заметно менялись к лучшему. В дойных гуртах стали появляться коровы, от которых в год надаивали по три и больше тысячи килограммов молока.

Самое главное — у животноводов появилась твердая уверенность, что трудом и умелым использованием науки и передового опыта можно добиться высокой продуктивности скота.

На каждой ферме был налажен строгий зоотехнический учет. Стала известной ближайшая родословная почти всех продуктивных животных. Особенно скрупулезно записывались данные о высокоудойных коровах, о тех, что получены от скрещивания с вновь завезенными породистыми быками остфризской породы.

Этим была заложена прочная база для успешной работы по улучшению породности крупного рогатого скота.

В 1942 году Бойченко назначили директором совхоза. Год был трудный. Шла война. Почти все мужчины были на фронте. Рабочих рук не хватало. Не было машин. А фронт требовал больше продуктов.

Было тяжело, голодно. Казалось, что в этих условиях невозможно вести планомерную племенную работу, что на это просто не найти ни сил, ни времени, ни средств. И все-таки за массой многих, всегда в те времена срочных, неотложных текущих работ, и директор, и животноводы помнили о делах племенных, вели в этом направлении большую работу. Именно в те трудные годы закладывалось ядро стада, из которого потом вышли такие знаменитые коровы, как Флора, Арза и многие другие.

Флора прослыла гордостью животноводов. Шутка ли, за лактацию она дала 9136 килограммов молока. Суточный удой Арзы достигал 50 килограммов. Полцентнера молока в день от одной коровы! Небывалое!

Впрочем высокие удои получили не только от отдельных рекордисток. Средний надой от каждой коровы по совхозу повысился почти в три раза.

Здесь родилось движение так называемых пятитысячниц — доярок, которые от коров своих групп надаивают по 4500—5000 килограммов молока. Первыми из доярок добились высоких показателей Елена Краевская, Анна Ларионова, Татьяна Строганова и другие. Вскоре Елена Краевская была награждена высокой правительственной наградой — орденом Ленина.

Совхоз переименовали в племенное хозяйство. Ежегодно с его ферм в колхозы и совхозы области отправлялись сотни высокопродуктивных телочек и бычков. Во многих окрестных хозяйствах сейчас все или большая половина дойного стада — это потомки есаульского отродья уральской черно-пестрой породы.

Вот уже больше двадцати лет Яков Моисеевич — бессменный директор этого передового хозяйства.

Директор. Кто мерил труд, заботы, волнения директора совхоза? Нет такой мерки. Другой работник может проработать от и до и со спокойной душой пойти отдыхать. У директора совхоза нет этого «от» и «до», как нет и нормированного рабочего дня. Он как бессменный часовой всегда на посту. Случись что-нибудь чрезвычайное — его будят и ночью. Рабочее время его правильней было бы назвать не рабочим днем, а рабочими сутками.

В конторе он бывает только рано утром. Подписав нужные бумаги, посоветовавшись с секретарем парткома, уезжает на поля, на фермы.

У директора забота обо всем: и о благоустройстве поселка, и о детских яслях, и о быте рабочих. Яков Моисеевич частенько бывает в квартирах рабочих.

Однажды зашел на квартиру, где живет семья Антонины Шестаковой. Работает она одна, трое ребятишек. А живет в полуразвалившейся избе. На другой день по его настоянию рабочком обсудил вопрос о бытовом устройстве Антонины Шестаковой. Решено было дать ей квартиру, а ребятишек поместить в ясли и садик на обеспечение совхоза.

За последние годы в поселках совхоза проведено и ведется большое строительство жилья, производственных построек.

На окраинах и в центре поселка центральной усадьбы выросли жилые кварталы новых благоустроенных домов. Есть хороший клуб, детские ясли, сад, баня, хорошая столовая. Не так давно в поселках не было электрического света, теперь он есть. По вечерам улицы, дома ярко освещены. Зарево этих огней далеко видно.

Ранним утром мы нашли Якова Моисеевича в конторе. Маленький кабинет его окнами выходит в сад. Ветки цветущей сирени заглядывали в открытые окна. Большей, высокий в аккуратно выглаженной сорочке, без пиджака директор сидел за небольшим столом. Сбоку его на стуле сидел и мял в руках фуражку бригадир первого дойного гурта Владимир Дубов.

Взяв со стола какую-то бумажку, Яков Моисеевич спросил:

— Как же так получается, что вчера в твоем гурте надой снизился на 200 граммов?

— Ума не приложу, Яков Моисеевич, — промолвил бригадир.

— А ты кем работаешь?

— Да вроде бы бригадиром, — замялся Дубов.

— Не вроде бы, а настоящим бригадиром, ты и должен об этом знать.

— Да ведь все как всегда…

— Нет не как всегда. Позавчера плохо пасли, пастухи среди ночи согнали коров на пригорок и продержали почти до утра. А на пригорке сейчас не густо травы наросло. Кто за этим должен следить?

— Да, я…

— Именно ты. А ты не был на пастбище, не знаешь, что там делается.

— Яков Моисеевич, все понял я, исправлю…

— Умеет работать, его гурт самый высокоудойный, — сказал Бойченко, когда Дубов вышел. — Да вот иногда поленится, недосмотрит. Приходится поправлять.

В маленьком кабинете директора по стенам, в шкафу, на столе, просто на стульях — повсюду видны разные совхозные достопримечательности. Тут и большие портреты лучших людей, групповые снимки передовиков, фотографии коров-рекордисток и различные диаграммы. На стенах в рамках почетные свидетельства и дипломы, полученные совхозом за различные достижения, медали ВДНХ.

Десять раз совхоз был участником ВДНХ. Первый раз этой высокой чести он удостоился еще перед Великой Отечественной войной.

Много раз награжден и сам директор. В 1944 году его наградили орденом «Знак почета». Комитет Всесоюзной выставки наградил его Большой серебряной и тремя Малыми серебряными медалями.

— Жизнь идет вперед быстро, — говорит Яков Моисеевич. — Вместе с нею и мы растем. В 1942 году мы дали государству за год 600 тонн молока. А в 1962 году сдали больше 3900 тонн. В шесть с половиной раз больше. В 1942 году в хозяйстве было 350 коров, а сейчас 2100. Все коровы высокоудойные, нашей породы — уральского отродья черно-пестрой породы. С 1949 года совхоз работает рентабельно. В 1962 году чистая прибыль составила 46 тысяч рублей. В пятом году семилетки хотим взять новые, более высокие рубежи. План сдачи продуктов в первом полугодии 1963 года намного перевыполнен. Думаем, что и годовое обязательство выполним досрочно.

Недавно к совхозу подсоединились отстававшие ранее колхозы «Заря» и «Сдвиг». Теперь хозяйство огромное. Только пахотных земель здесь более 12 тысяч гектаров. На территории хозяйства шесть деревень. Работы стало намного больше. Но это не пугает Бойченко.

— Нам есть где развернуться, — показывая на карту земель, говорит он.

— А как сейчас ведется племенная работа?

— Племенная работа вступила, если можно так выразиться, в качественно новую фазу. Дело в том, что, добившись удоев 3000—3500 кг от каждой коровы, мы получаем молоко недостаточно жирное. Жирность его составляет 3,6—3,7 процента. Это, конечно, мало. Нам нужно добиться жирности молока в 4—4,5 процента. Это большая и важная работа. Ведь повышение жирности молока только на одну десятую процента при теперешнем валовом надое даст дополнительно более 4000 кг масла. Для повышения жирности молока мы начали направленное скрещивание высокоудойных коров с быком джерзейской породы. Животные этой породы обладают высокой жирностью молока. Думаем, что и в этом нам удастся добиться положительных результатов.

Помолчав, Бойченко сказал:

— Племенная работа, конечно, очень важное дело. Но ее надо подкреплять другим. Это другое — отличное кормление с достаточным содержанием в корме белка и хороший уход. В последние годы нам очень помогает кукуруза. Собственно, теперь у нас основной корм — это кукурузный силос. В прошлом, 1962 году, мы засевали кукурузой 3000 гектаров, заложили 33 000 тонн силоса. Практикуем посев кукурузы с соей и кормовыми бобами. Результат очень хороший.

Яков Моисеевич сел, как говорится, на своего конька. Чувствуется, что он может часами говорить о животных, о животноводстве, о племенной работе.

Новому человеку он обязательно покажет пункт искусственного осеменения. Здесь он подробно расскажет родословную всех быков-производителей, особенно молодого джерзея, вспомнит, как приобрели того или другого быка, каковы его качества.

Видно, что все, что делается в животноводстве, делается под его руководством, при его непосредственном участии.

Занятый множеством разных хозяйственных дел Яков Моисеевич ведет большую общественную работу. Он часто выступает перед рабочими с докладами, беседует с ними, в газете парткома Сосновского производственного управления «Заветы Ленина» частенько появляются его статьи об опыте работы в животноводстве. Бойченко много лет был членом райкома партии, а теперь член бюро парткома Сосновского производственного управления… Наскоро покончив в конторе с бумажными делами, Бойченко идет к машине. И вот зеленый «газик» мчит его на дальние фермы совхоза. Главное дело директора там, на фермах, где идет борьба за большое молоко, за обилие мяса и других продуктов.

Как-то весной в тракторной бригаде произошел такой случай. Механик отделения Николай Панков заставил тракториста Григория Васильева дисковать зябь. А дисковая борона была не собрана.

— Не буду я возиться со сборкой бороны, — заявил Васильев.

— Как это не будешь? А кто же будет? Ведь мы сев сорвем, — удивился Панков.

— Хоть кто. А я не буду. И вообще пошли вы все от меня. Что потрудней — то мне делать. Не буду…

Во время этой перебранки к стану подъехал на пересмену Вахрин. Он работал в ночную смену.

— Как ты смотришь на это, Виктор? — кивнув на спорящих, спросил Вахрин подошедшего сменщика.

— А что, дядя Коля, придется нам взяться за это дело, — ответил Виктор.

— Правильно, молодец!

Они тут же собрали батареи дисковой бороны, и Виктор начал лущевку. Сев не был сорван.

Васильев получил хорошую взбучку на собрании механизаторов. С тех пор в бригаде нет пререканий или отказа от работы.

Опытного механизатора коммуниста Николая Павловича Вахрина все знают на отделении, с ним советуются, его уважают. И он заслужил это своей жизнью, своим трудом.

Родился и вырос Николай Павлович под Куйбышевом. Оттуда у него и волжский говорок. Но теперь он ужовский старожил. Приехал сюда в памятном 1945 году.

Весна того победного года рождалась в тяжком грохоте орудийных залпов, в гулких взрывах бомб, в радужном блеске победных салютов.

Наша армия громила фашистов уже в их логове. В частях, двигавшихся по Пруссии, на грозном для врага танке «Т-34» добивал гитлеровцев механик-водитель старшина Николай Вахрин.

В одном из жарких боев тяжелый снаряд угодил в бок танка. Грозная машина, как подбитая птица, осела одной гусеницей в траншею и замерла. Удар был так силен, что двое из экипажа были убиты наповал, в троих еле теплилась жизнь. Среди них был Вахрин. Последним усилием воли открыл нижний люк и вместе с остальными ранеными вывалился на дно траншеи.

Земля, перерытая солдатскими лопатами, изорванная снарядами, истоптанная тысячами ног, была жива, по-весеннему влажна и прохладна. Даже страшная война не могла нарушить извечный закон природы: земля оживала от зимней спячки, в ней пробуждались соки, дающие жизнь всему живому. И может быть эта неистребимая материнская сила земли вдохнула жизнь в полуубитых солдат: они очнулись. Вахрин почувствовал страшную боль в боку, шум, звон и треск в голове. Краешком сознания понял — жив.

Потом они долго ползли по влажному, прохладному дну траншеи. По удаляющимся взрывам и выстрелам поняли, что ползут в свой тыл. Их подобрали наши санитары.

Вторично контуженного, с переломанным ребром старшину Николая Вахрина отправили в госпиталь. Живучим оказался механик-водитель: через два месяца поехал в Челябинск получать новый танк.

Здесь и встретил День победы. Это был и его праздник. Орден Боевого Красного Знамени, медаль «За победу над Германией», сверкавшие на кителе бывалого старшины, ярче самых ярких слов говорили о том, что и он, Николай Вахрин, внес частицу ратного труда в великое дело победы над врагом Родины.

Не пришлось долго скучать без дела воину. Вскоре группу танкистов направили в Сосновский район на помощь колхозникам в заготовке кормов и уборке урожая.

Вахрин попал в деревню Ужовку, где в то время был колхоз «Ленинский путь». Назначили его помощником бригадира тракторной бригады.

Истосковавшись по земле, по мирному труду на пашне, горячо взялся за дело. Невысокую ладную фигуру танкиста в кителе можно было в любое время дня и ночи видеть в поле около машин. Работы много, а людей, особенно мужчин, раз, два и обчелся.

Не знал, не ведал солдат, что здесь в Ужовке живет его личное счастье. Заполонила сердце воина востроглазая Анюта. Она была в то время помощником комбайнера. Приметил Николай разбитную, проворную на работу, веселую в пляске дивчину.

За три месяца, что находился танкист в колхозе, они полюбили друг друга и сыграли свадьбу.

Когда в мае 1946 году Вахрина демобилизовали, он приехал в Ужовку насовсем.

С той поры прошло много времени, много воды утекло в реке Зюзелге, на берегу которой стоит Ужовка. Многое изменилось и в жизни Николая Вахрина. Работал комбайнером, потом перешел на трактор. И только одно осталось неизменным: не любит Вахрин прятаться за чужую спину, не уходит от трудностей. Наоборот, он всегда впереди, он там, где нужней, где трудно. Видно, на всю жизнь остались в нем армейская закалка, выносливость, прямота в словах и делах. Не роняет старый солдат своей солдатской, человеческой чести. Недаром рядом с боевым орденом и медалью он бережно хранит уже трудовую награду — медаль «За трудовое отличие».

10 лет назад Вахрина приняли в члены партии. Ужовские коммунисты оказали ему большое доверие. И ни разу не посрамил он этого доверия.

Недавно Ужовка стала отделением совхоза «Россия». Николай Павлович работает там трактористом. Вроде, ничем не отличается от других механизаторов. Как говорится, пороху не выдумал, звезду новую не открыл, не изобрел никакой диковинной машины, даже в рационализаторах не числится. И все-таки есть у него отличительная черта — трудолюбие.

Говоря о Вахрине, управляющий отделением Михаил Фролович Тюшняков замечает:

— Не представляю себе Вахрина без какого-нибудь дела. Просто немыслимо это: Вахрин — и вдруг не работает. Куда бы ни поставил его — все делает на совесть, не кивает на соседей или на трудность. Зимой нужен был мельник в кормоцех. Никто не идет: пыльно там, холодно. Вахрин пошел. И работал любо-дорого. На уборке урожая работал и с жаткой, и силосный комбайн водил. На зяби трудно пришлось. Холодно было, дожди перепадали. Некоторые в сторону посматривали, а Вахрин тянул, как тягачок. В 1962 году мы неплохо справились с делами. Урожай на ужовских полях вырастили стопудовый, государству сдали хлеба больше плана на 2000 центнеров. План подъема зяби перевыполнили, вспахали больше 2400 гектаров. И во всем этом немалая доля труда Вахрина.

— А как же иначе? — удивляется Николай Павлович. — Кто же за нас делать-то будет? Мы сами за все, за всю страну в ответе. Да и честь, совесть человеческая не позволит баклуши бить. От безделья или от плохой работы сплошной вред и себе, и совхозу, а значит и государству. Худо работаешь — меньше зарплата, а в совхозе — неуправка, кому вред? Всем.

В один из холодных осенних дней мы повстречали Вахрина. Он только что привез с поля на фуражный двор стог соломы.

— Восьмой стог сегодня привез, — улыбаясь обветренными губами, сказал Николай Павлович. — Сегодня короткий день — суббота. В другие дни делаем по 13—14 рейсов. Спешить надо, пока зима не задурила, все корма вывезти к ферме, так будет надежней.

Мимо по дороге одна за другой проносились автомашины.

— Перегной на поля пошел, — кивнув на машины, промолвил Вахрин. — Нынче об урожае с октября начинаем заботиться, по-хозяйски. А что же — и правильно.

Вахрин легко влез в кабину трактора, включил скорость, дал газ и покатил на стан.

Через два дня мы вновь встретились с Николаем Павловичем уже в его доме. Переодетый в новенькую рубашку, он выглядел моложавым в свои сорок семь лет. Пришла с работы из детских яслей жена Анна Андреевна, вернулся из школы сын Вова. Он учится в пятом классе.

— Вот почти вся семья собралась, — промолвила Анна Андреевна. — Дочки только нет. Скоро приедет. Учится она в Челябинске, там и живет.

Нет, не совсем был прав управляющий отделением, говоривший, что будто вне работы, не на тракторе нет Николая Вахрина. Превосходный труженик и агитатор на производстве, он примерный семьянин, заботливый отец и муж в доме.

— Ну, рассказывай, какие сегодня твои успехи, — спросил отец, когда Вова разделся.

Видно, подобный вопрос задается не в первый раз, потому что Вова, не говоря ни слова, достал из сумки дневник и подал его отцу.

— Так, по немецкому пять, по географии четыре, а по арифметике только три. Как же это, брат, ты, а?

— Да вот, немножко запнулся, — извиняясь объяснил Вова.

— Хорошенько под ноги смотреть надо, чтобы не запинаться. А самое главное — учить задания надо лучше, тогда и запинаться не будешь.

Выполнив домашнее задание, сынишка убежал на улицу. Там выпал первый снег. Разве можно усидеть дома в такое время?

Кивнув на убегающего сына, Николай Павлович сказал:

— Эти лучше нас будут жить — уже при коммунизме. Да, наверное, мы еще доживем до этого времени. Как, мать?

— Конечно, доживем. Нам с тобой вдвоем-то еще и 90 лет нет. Какие это годы?

— Правильно, доживем. Оно, правда, и теперь мы живем неплохо. Я зарабатываю 130—160 рублей в месяц, да мать получает. Около двухсот выходит. Дом свой, хозяйство кое-какое есть. Грех обижаться. Нынче вон телевизор купили. Правда, тут наша семейная демократия несправедливо сработала. Хотел я мотоцикл приобрести. Да большинством голосов решили купить телевизор. Пришлось подчиниться. Зато теперь против мотоцикла никто не возражает. Так что скоро куплю.

По вечерам вся семья Вахриных собирается у телевизора. Приходят и соседи. Часто до глубокой ночи идет обсуждение увиденного по телевизору.

Отшумела ветрами, отбелела глубокими снегами зима. На смену ей пришла весна, весна пятого года семилетки.

Необычным был ее приход. По времени давно бы уже пора теплу наступить, а его все нет и нет. Зима долго не желала уходить, как говорится, с насиженного места. Только в конце апреля наступило, наконец, потепление.

Несказанно желанна сердцу хлебороба весна — пора сева, цветения всего живого на земле. Нет для хлебороба труда радостней, чем труд на земле, на поле.

Намерзшаяся за долгую зиму земля ожила, над нею колышутся еле видимыми зыбкими волнами марева… Земля по-весеннему легко и глубоко дышит.

Как всегда с нетерпением ждал весны Николай Вахрин. По первым проталинам не раз он выходил за околицу деревни, где начинались длинные массивы зяби. Пристально смотрел, как отходит, оживает пашня.

А когда на взгорьях земля посерела, Вахрин одним из первых вывел свой «ДТ-54» на бороньбу. Весело загудели машины. Податливая земля блестела вороненым отливом.

Механизаторы торопились. Весна запоздала, надо все делать быстро, чтобы не упустить сроки, не потерять влагу из почвы. Влагу закрыли за несколько дней. Сразу же взялись за культивацию.

С первых дней полевых работ Вахрин стал намного перевыполнять нормы. На доске показателей соцсоревнования механизаторов, что вывешена около конторы отделения, против его фамилии счетовод Ольга Алексеевна Чернышова каждый день с удовольствием ставила цифры 150, 160. Это значит, что сменную норму он выполнил на 150—160 процентов. Качество всегда отличное. Там, где работал Вахрин, даже самый придирчивый качественник-контролер не найдет брака.

Казалось все шло хорошо. Усталый, но довольный возвращался Николай Павлович домой после смены. Беда нагрянула нежданно-негаданно. Однажды, уже перед сменой, Вахрин как всегда спешил докончить культивацию начатого утром массива. Вдруг в машине что-то заскрежетало. «Полетел подшипник», — мелькнуло в голове у тракториста. И верно, трактор вышел из строя. И это в такую горячую пору!

Можно было, конечно, доложить механику, вызвать походную мастерскую и спокойно ждать, когда отремонтируют. Но разве можно быть спокойным в такое время!

Вместе со своим сменщиком Николай Павлович больше суток не уходил из мастерской, где ремонтировали машину.

Заехавший туда управляющий говорил ему:

— Ты бы сходил отдохнул, что ли, Николай Павлович.

— Спасибо, Михаил Фролович, за доброе слово. Только домой, отдыхать я не пойду, душа не позволяет. Вот сделаем все — тогда отдохну.

И только, когда трактор был отремонтирован и сменщик уехал на нем в поле, Вахрин пошел немного отдохнуть перед заступлением на смену.

Отделение это одно из лучших в совхозе. И в этом — доля труда коммуниста-механизатора Николая Павловича Вахрина.

Черенкова вышла на крыльцо. Возле конторы — совхозный сад. На зеленой полянке собирались пионеры в белоснежных рубашках и красных галстуках. Вокруг полянки — кусты сирени. На скамейках стайка поющих девчат. Счастливая детвора! Анастасия Федоровна по-матерински радуется за них, но почему же она с грустью смотрит на зеленый ковер полянки, где сверкают на солнце не успевшие высохнуть капельки дождя?

«Что случилось, Анастасия Федоровна?» — такой вопрос, возможно, задал бы ей кто-нибудь из детворы, увидев, какими печальными глазами смотрит она на молодую поросль. Но ответить она, пожалуй, не смогла бы. Зачем расстраивать счастливую детвору в день их праздника.

Но расскажем о том, что случилось на такой же вот зеленей полянке, в такую же теплую пору много лет назад.

Это произошло весенним утром, когда по яркому синему небу медленно плыли облака-лебеди. Все в природе словно говорило: «До чего же хорошо жить на свете!» В то утро на зеленой полянке односельчане подобрали истерзанное тело Федора Черенкова. Когда его обмыли, насчитали двадцать четыре раны. Ночью, накануне злодейского убийства, товарищи предупреждали Черенкова, что его разыскивают, хотят убить. Нужно было бежать из деревни. Но легко сказать: «Беги, Федор, спасай свою жизнь». А что будет с женой Марфой, на руках у которой пятеро детей, один меньше другого? Не смог Федор Черенков скрыться, оставить на поругание жену и детей. Схватили его дома, повели за деревню Сурки.

За что же погиб Федор Черенков? Более сорока лет назад в Тамбовской губернии вспыхнул антисоветский кулацко-эсеровский мятеж, получивший название антоновщины. Классовые враги пытались использовать тяжелое хозяйственное положение Советской республики, сложившееся к концу гражданской войны, разжигали недовольство крестьян. В занятых районах антоновские банды убивали партийных и советских работников, чинили чудовищные насилия. От рук антоновских бандитов и погиб работник земельного отдела, большевик Федор Прокопьевич Черенков.

Тяжелое горе, нужда подорвали силы Марфы Черенковой — жены Федора. Заболев тифом, она умерла вскоре после гибели мужа. Осиротели дети. Пять малышей, голодных, испуганных, ходили по деревне, собирая куски. Но вот антоновские банды были разгромлены. Деревенские большевики стали держать совет, как быть с детьми Черенковых. Старшая, Анна, осталась в деревне Сурки. Остальные были определены в детские дома. Средняя дочь Черенковых, смуглолицая, черноволосая Настенька, попала в Кирсановский детский дом. После детского дома закончила рабфак, в 1932 году поступила в Воронежский зооветеринарный институт. Видимо, от отца унаследовала она любовь к земле, к сельскому хозяйству. Словно то, что отец не успел сделать, передал Насте, как эстафету.

Быстро прошли студенческие годы, и вот Анастасия Черенкова, зоотехник с высшим образованием, приехала на самостоятельную работу на Урал. Первые восемь лег работала в Еманжелинском совхозе. Здесь познала огромную радость творческого труда. Способного молодого зоотехника выдвигали на ответственные посты. Черенкова стала управляющим отделением совхоза, затем главным зоотехником. Но вот пришло и новое большое горе. На второй год Отечественной войны пришла весть о гибели мужа.

Плакала тайком, чтобы не видели женщины. Нельзя было бередить им душу: у каждой на фронте муж, сын, брат. И Черенкова мужественно переносила свое горе. Лечить тяжелую сердечную рану помогал труд, самоотверженный, осмысленный.

В заботах и хлопотах, в творческих поисках и раздумьях, в борьбе с трудностями незаметно пролетело семнадцать лет с тех пор, как она стала главным зоотехником Уйского совхоза. Это — передовое хозяйство области. Сюда приезжают учиться хозяйствовать многие. Совхоз растет, крепнет. Взять хотя бы животноводство, где главному зоотехнику, естественно, приходится играть главную роль. Что ни год — то рост по всем показателям.

Много сил и энергии затратили животноводы, чтобы выполнить свои обязательства, принятые в ответ на решения мартовского Пленума Центрального Комитета Коммунистической партии. У главного зоотехника есть маленькие записные книжечки, в которые заносятся все данные по животноводству. В книжечках — масса цифр. Они и поведали о том, что 1962 год — первый год после исторического XXII съезда партии — принес замечательные плоды. Выполнив план по всем показателям, совхоз на тысячи центнеров сдал государству животноводческой продукции больше, чем в предыдущем году. И что особенно примечательно — уйские животноводы сдают мясо государству по ежемесячному графику. Здесь давно осужден порочный метод сдавать скот на мясо поздно осенью, к концу года, как это делается еще, к сожалению, в некоторых хозяйствах области.

— Только при строгом соблюдении графика сдачи мяса государству со стороны совхозов и колхозов можно удовлетворить запросы трудящихся в этом ценном продукте питания, — сказал как-то на партийном собрании директор Уйского совхоза Григорий Федорович Дейнеко.

Его поддержали главный зоотехник, члены парткома, управляющие отделениями. График стал законом для животноводов. Контроль за неукоснительным выполнением графика, естественно, возложен на главного зоотехника, хотя об этом не записано ни в приказе, ни в протоколах. К чему формальности, когда очевидна роль главного специалиста в том или ином вопросе?

В совхозе — огромное стадо — около десяти тысяч голов крупного скота, в том числе свыше трех тысяч коров. Здесь более двенадцати тысяч овец, около десяти тысяч свиней, много кур. Забота главного зоотехника, как и всего коллектива, — не только сохранить, но и увеличить поголовье, дать стране как можно больше продуктов животноводства.

Много думает Анастасия Федоровна над тем, как больше получать дешевого мяса. Вот свиноводство — скороспелая отрасль. Но эту «скороспелку» нужно выращивать с умом, чтобы было выгодно государству. Внимание Черенковой привлекло Житарское озеро. Возле него растет тальник, есть березовый перелесок. Место привольное. И однажды Черенкова внесла предложение держать там свиней под открытым небом.

— Да ведь они подохнут или в первую же ночь разбегутся, — говорили некоторые работники совхоза, когда узнали, что главный зоотехник, заручившись согласием директора, решила содержать возле Житарского озера большую откормочную группу свиней.

Привезли, пустили на свободный выпас, где нет никаких навесов, помещений, изгородей. Есть лишь деревянная площадка, самокормушки да на лужайках и между кустов много сочной травы.

Это было весной, а поздней осенью на Миасский мясокомбинат привезли большую группу упитанных свиней. Вес каждой перевалил за сто килограммов. Директору комбината сообщили, что упитанных свиней откормили возле Житарского озера «диким способом».

— Что вы пыль в глаза пускаете? Не верю я, чтобы таких боровков откормили под открытым небом.

— Поезжайте, посмотрите, — предложили директору.

— И поеду…

Он действительно побывал на Житарском отделении и, убедившись, что все сделано «без подвоха», только и сказал:

— Здорово!

И на самом деле получилось здорово. У Житарского озера выращивают восемьсот-тысячу свиней. Себестоимость привеса свинины на свободном выпасе в два раза дешевле плановой.

Одно время среди специалистов животноводства области шла дискуссия о том, какие опоросы выгоднее проводить в условиях Южного Урала. Одни говорили, что лучше применять круглогодовые опоросы, другие высказывались за туровые.

— Поезжайте в Уйский совхоз, тогда узнаете, какие выгоднее опоросы, — посоветовали в обкоме партии участникам дискуссии.

И вот в совхоз зачастили специалисты животноводства, научные, партийные и советские работники. Приедут в летние лагеря, посмотрят, зададут вопросы директору, главному зоотехнику, управляющему. Сделают записи в блокнотах, а на прощание скажут:

— Это вы хорошо сделали.

За последние месяцы в гостях у животноводов Уйского совхоза побывали многочисленные делегации не только Челябинской области, но и Свердловской, Курганской, Оренбургской, Саратовской, Кировской, Кустанайской областей, Башкирской и Удмуртской АССР. Что их так заинтересовало?

Новая, высококвалифицированная доильная установка «карусель», построенная впервые на Южном Урале силами тружеников Уйского совхоза. Никогда еще не было в сельскохозяйственной практике, чтобы за три часа три мастера машинной дойки под руководством оператора подоили более пятисот коров. Причем средний удой каждой коровы составляет восемь-девять килограммов молока, а его жирность — свыше четырех процентов. Такие замечательные показатели стали возможными на Кировском отделении Уйского совхоза, где построена чудесная «карусель».

Главный зоотехник часто бывает на новой доильной установке, и каждый раз тепло улыбаются ее глаза, когда она видит девчат в белоснежных халатах — бывших доярок, теперь — мастеров машинной дойки.

— Я верю, настанет тот день, когда не только в нашем совхозе, но и во всех хозяйствах страны будет построено много «каруселей», навсегда исчезнет тяжелый ручной труд доярок, — говорит Анастасия Федоровна Черенкова.

В Уйском совхозе были организованы курсы операторов «карусели», мастеров машинной дойки, семинар зоотехников совхозов, колхозов, производственных управлений области, партийных, советских работников. И каждый покидал хозяйство в едином мнении — здесь есть чему поучиться.

…Анастасия Федоровна почти не помнит своего отца. Но на всю жизнь сохранила в сердце любовь к этому человеку, отдавшему жизнь за победу Советской власти, за то, чтобы счастливой была жизнь вот этой детворы, что резвится на лужайке, жизнь всех советских людей. И думая о погибшем отце-большевике, коммунистка Анастасия Федоровна Черенкова трудится еще лучше. Она знает, что на пути еще будут трудности, но их можно и нужно преодолеть.

Изредка Александр Петрович наведывался на Маякский лог. Там, в конце белесого от засухи овсяного поля, небольшим островком стояла тучная темно-зеленая пшеница. Суховей словно не касался ее своим обжигающим дыханием. Воронцов ласково прижимал к своей груди тяжелые колосья. В такие минуты в этом угрюмом на вид человеке оживала большая красивая мечта и весь он преображался: «Верю вам, мои дорогие. Пройдет время, и зашумите вы огромными массивами на колхозных полях».

В один из таких дней, когда Александр Петрович возвращался с Маякского лога, мы и повстречались с ним у обочины дороги. Небольшого роста, коренастый, несколько угрюмый, он говорил редко, с расстановкой, что придавало его словам особую весомость. По его загорелому лицу легко угадывалось, улыбнется он через секунду или гневно обрушится на то, что мешает его делу.

Сейчас Воронцов расправил свои черные брови и, весь искрясь радостью, завороженно смотрел на восток. Оттуда поднимались дождевые тучи. Они медленно ползли, постепенно закрывая своей громадой ярко-голубое небо. Облака все ниже и ниже прижимались к раскаленной зноем земле. Не прошло и получаса, как хлынул ливень. Воронцов как-то сразу помолодел и во всю мочь закричал тяжелым облакам:

— Лейте пуще, пуще!

Промокнув до нитки, он неторопливой походкой направился к машине. Но вдруг от свинцовых туч оторвалось белое клубящееся облако. Его, словно перышко, подхватил ветер и стремительно понес в нашу сторону. Облако, не выдержав огромного напора, распалось на мелкие клочья. Посыпался град. Ледяные горошины безжалостно хлестали овсяное поле. Воронцов заскочил на какую-то долю минуты в машину, попытался завести ее, но ничего не получилось. И тогда он бросился бежать напрямик, в глубь овсяного массива.

Мы долго не могли понять, какая беда стряслась. Почему он вдруг покинул укрытие? Что заставило его, уже немолодого, несколько грузного человека, броситься под проливным дождем и градом в поле. Позднее нам все стало ясно. Но не будем забегать вперед, расскажем все по порядку.

…Случилось это в 1956 году летом, накануне жатвы. Машина мчалась по степи, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Воронцов вместе с директором Санарской МТС Сатбаевым объезжал тучные поля, давшие в тот год замечательный урожай — около 30 центнеров с гектара. Абдул Гафар Бикетович рассказывал своему спутнику какую-то нехитрую историю, Александр Петрович вел машину. Возле одного из массивов он резко затормозил.

— Ай, сумасшедший! — негодующе воскликнул Сатбаев. — Я чуть лбом ветровое стекло не вышиб!

Но Александра Петровича уже не было в машине. Он крупными шагами мерил поле. Сатбаеву пришлось его догонять.

— Ты только посмотри — камышина растет, — на ходу бросил Воронцов своему спутнику. — И откуда она только взялась?

Воронцов ошибся. Росла не камышина. Над хлебным массивом, словно былинный богатырь, возвышался толстый стебель пшеницы с четвертным колосом. Его необыкновенный размер поразил Воронцова и Сатбаева.

— Пятьдесят лет прожил на белом свете, всю жизнь занимаюсь сельским хозяйством, но такого чуда еще не видел, — первым заговорил Воронцов.

— Вот это колос! — только и смог сказать директор МТС.

— Странно, кроме «искры» мы больше никакого сорта пшеницы здесь не сеяли. Какой же это сорт? — недоуменно пожимал плечами Воронцов.

— Немного она похожа на «лютесценс», — после минутного раздумья ответил Сатбаев, — но это не одно и то же. Понимаешь, у этой, как и у «лютесценс», рубашка белая, а вот расположение зерен совсем другое — винтообразное.

— Хорош колос, — мечтательно произнес Воронцов. — Часто батько мне говорил: «Помни, сынок, каково семя, таково и племя». А толк в этом деле он знал — всю жизнь проработал на полях. Послушаемся же его доброго совета.

Александр Петрович срезал колос и бережно завернул его в платок. Поздно вечером он возвратился домой. Жена встретила его упреком.

— Ужин давно остыл. Я уж и подогревать устала.

— Не шуми, Ивановна. Сегодня я нашел клад.

Александр Петрович вытащил платок, развернул его и положил колос на стол. Прибежали дочери — Клава и Аля. Долго все вместе любовались находкой.

— А теперь мы его обмолотим, — торжественно произнес Воронцов.

И удивительное дело: в колосе оказалось… 102 янтарных зерна.

— Папа, — потянула отца за рукав младшая дочь, — а если их посеять, такие же большие колосья вырастут?

— А это, дочурка, надо проверить. Непременно должны вырасти такие же. От доброго семени, говорят, добрый всход, — заключил отец, крепко прижав к своей широкой груди дочерей.

Петру Ивановичу Макаренко пошел девятый десяток. Всем он похож на шолоховского деда Щукаря. Разве только вот нет у него козлиной бородки, да не такой он щуплый. Есть у Петра Ивановича, как и у деда Щукаря, любимое место. В небольшом коридорчике перед председательским кабинетом стоит несгораемый шкаф. Хранятся в нем скорее всего пожелтевшие от времени артельные бумаги, хотя дед Макаренко упорно утверждает, что там — колхозная касса.

Вот возле этого ящика и несет свою службу Петр Иванович. Первым в колхозе узнает он новости, первым и передает их односельчанам. Не успеет появиться на пороге колхозной конторы почтальон, как дед встречает его вопросом:

— Звидкиля там нам сегодня пышут?

Почтальон вытаскивает из сумки объемистую пачку писем и начинает нараспев перечислять села, районные центры, города.

— Оце, диду, прийшов лыст из колгоспу «Родына» Оренбургской области. А оце — пыше сам секретарь Кыржачского парткома товарищ Бабкин. Во Владимирской области есть такой район. Цего лыста нам направив директор Чуманского зернорадгоспу из Алтая. Прочулы про нашу пшеничку и в Воронежи. Из Калача товарищ Попов интересуется.

— От бачышь, як це дило обернулось. Сегодня пышуть, а завтра гостиницу придется нам видкрывать, тучей гости повалять. Бачышь он уже перша машина прикотыла.

Мы вошли в контору правления колхоза. Разговорились с Петром Ивановичем. Дед то в шутку, то серьезно отвечал на наши вопросы.

— «Воронцовкой», значит, интересуетесь? Ох, и добра пшеница! «Белоколосой» раньше ее у нас называли. По двести с гаком пудов давала она с десятины. Правда, та колосом была меньше, но тоже добра пшеница. Ледащих она не любила: чуть-чуть кто замешкается с уборкой — и поминай, як звали: вся на земле. А эта ей не в пример.

— Выходит, стоющим делом ваш председатель занимается?

Макаренко даже обиделся:

— А ви як думали? У нас Александр Петрович голова, всим голова. Пустяками хай там соби на здоровья другие занимаются. К примеру, скажу, мий племянник. Он хотя ученый агроном, а вот мозга у него набикрень: знает одну «искру», из року в рик ее сие. А о другом и слышать не хочет. Горе одно, а не агроном.

В разговор вмешался член правления колхоза Иван Васильевич Стомин.

— Это вы, Петр Иванович, наговариваете на человека. Агроном он у нас хороший.

— Чего, наговариваю. Оно, конечно, «искра» — пшеница неплохая. Только приходится ее при белых мухах убирать. А мы, хлеборобы, мечтаем о такой пшеничке, щоб вона рано спила, давала по 200—300 пудов с гектара, щоб вона, як в песни поется: не боялась ни жары и ни холода. Вот о какой пшеничке мы думаем.

— А «воронцовка» именно такая пшеница?

Макаренко на минутку задумался, а потом вполне серьезно заметил:

— Оно, конечно, цыплят по осени считают. «Воронцовка», может быть, и не такая, но что-то около того. Да вы побалакайте с Воронцовым, он вам все обскажет.

…Как-то нам пришлось беседовать с одним из агрономов Троицкого района. Интересовал нас такой вопрос: почему колхоз имени XXI съезда партии (в прошлом — это колхоз «XIII лет Октября») получает уже многие годы самый высокий урожай в районе?

— Видите ли, Воронцову каждый год дождик помогает. Да и земли там получше, чем в других хозяйствах.

Сказали мы об этом Александру Петровичу. Он часто курит, волнуется. По всему видно — наш разговор задел его за живое.

— Значит, говорят, нас дождик выручает, земли лучше? — переспросил Александр Петрович и тут же зло бросил: — Какая ерунда! Знаете, как бы на это ответил мой отец: «Не гляди Степа в небо — там нет хлеба, нагибайся Степа к земле ниже — к хлебу ближе». Землю надо любить, ухаживать за ней, как за красной девицей, вот тогда и она ответит тебе на ласку богатым урожаем. Земля, конечно, наша кормилица, но и она есть просит.

И тут Воронцов рассказал нам интересную историю.

Было это давно, лет десять тому назад. Райком партии направил в колхоз беспокойного уполномоченного. Правда, в земле этот человек ничего не смыслил. Приехал он однажды в тракторную бригаду, видит — механизаторы зябь поднимают. Прошелся уполномоченный по борозде, замерил глубину вспашки. И понес: «Бракоделы! Мелко пашете! Под суд отдадим»! Механизаторы пытались ему объяснить, что глубже нельзя, пахотный слой будет нарушен.

— Вы мне очки не втирайте, — с ожесточением настаивал на своем уполномоченный из района. — Слыхали, в передовых хозяйствах на 60 сантиметров подымают зябь. Судить будем.

До суда, конечно, дело не дошло. Вспахали поле, как полагается! Но Воронцов серьезно заинтересовался новой системой обработки земли. По его настоянию в передовых хозяйствах побывал агроном. Посмотрел на месте и увидел, что многое можно перенять. И тут Воронцов кое-что внес свое в систему обработки земли. Но это уже другой разговор. Урожай стали получать еще лучше, чем в передовых хозяйствах.

Нас интересовал его знаменитый колос, новый сорт пшеницы, выведенный им. Но Александр Петрович, то ли из скромности, то ли по другой причине, всячески уходил от разговора на эту тему.

— Понимаете, рановато об этом говорить. Вот посеем в будущем году гектаров десять, тогда и посмотрим, как она покажет себя в деле. Возможно, наш сорт хуже «искры» окажется.

Мы не удержались от вопроса.

— Александр Петрович, а куда это вы в град, в грозу побежали? Помните, когда мы с вами встретились у овсяного поля?

Воронцов смутился.

— Куда побежал? К ней, к своей пшенице. Ох, и переживал я тогда. Думал побьет. Но град сторонкой прошел.

Восемь лет уже посвятил коммунист Александр Петрович Воронцов любимому делу — выведению нового сорта пшеницы. В 1956 году у него было всего 102 зерна. На следующий год они дали 156 стеблей. Еще год — и каждое зерно принесло горсть. В 1962 году колхоз имени XXI съезда партии собрал на круг пшеницы по девять центнеров с гектара. А «воронцовка» снова всех порадовала. Она дала по 14,2 центнера с гектара, хотя и посеяна была не в крест, а рядовым способом.

Бегут годы. Они приносят человеку и хлопоты, и огорчения, и радости. Многое пережил неутомимый колхозный селекционер. За последние восемь лет были и у него и горести, и неудачи, и радости. Поздней осенью 1962 года Александр Петрович не один и не два дня широким шагом вдоль и поперек мерил седьмое поле. В воздухе уже пролетали снежинки. Воронцов, кутаясь от холода, все думал, думал. Ему страшно хотелось поставить еще один опыт: в зиму посеять свои драгоценные зерна. Кое-кто из односельчан, ехидно посмеиваясь, при встрече с Воронцовым говорил:

— Зря ты, Петрович, хлопочешь. Видано ли дело — яровую пшеницу сеять в зиму.

Скептики в один голос твердили:

— Пустая затея!

Только дед Макаренко в ответ скептикам, знай, свое твердил:

— Слипый казав побачим, а глухой — почуем.

А у Воронцова на душе — большая тревога: суровые уральские морозы могли, действительно, погубить посев. Он хорошо знал, что уже не один десяток селекционеров обжигался на посеве яровой пшеницы в зиму. Прошла в тревоге зима. Ранней весной на радость Воронцову в поле появились дружные всходы. Восемь гектаров покрылись сплошным шелковистым зеленым ковром. «Воронцовка» раньше ржи выметала колос.

Воронцов посеял и весной свою пшеницу. Она заняла уже 63 гектара. Кто бы ни побывал летом в колхозе имени XXI съезда партии — непременно заглянет на седьмое поле. Трудно оторвать глаз от могучих стеблей воронцовской пшеницы. Ее рост не остановили ни поздние заморозки, ни июньский зной. В каждом колосе нового сорта пшеницы зерна вдвое крупнее и полновеснее, чем в других известных на Урале сортах.

…Годы коснулись смолистой шевелюры Воронцова. Они крепко прихватили ее серебристой изморозью. Стало пошаливать сердце. В начале 1963 года колхозники с большим почетом проводили Александра Петровича на заслуженный отдых. Но не сидит он дома. Воронцов по-прежнему с раннего утра и до поздней ночи в степи. И чаще всего его теперь можно видеть на седьмом поле. Там буйно раскустилась и растет знаменитая пшеница. Нередко сюда наведываются и новый председатель колхоза Николай Яковлевич Макаренко, и молодой агроном Зоя Даниловна Антонова. Вместе они радуются, любуются, тревожатся за судьбу нового сорта пшеницы.

Огромный интерес проявляют советские люди к «воронцовке». На имя Воронцова приходят десятки писем со всех концов нашей страны. Пишут их юннаты, колхозники, опытники, селекционеры, партийные, советские работники, военнослужащие. Вот некоторые из них.

Мечтают о «воронцовке» юннаты Атаманской школы станции Чонгар, Херсонской области.

А вот еще одно письмо.

Письма нельзя читать без волнения. В них чувства и мысли наших хороших советских людей, в них — вера в колос жизни, мечта о днях, когда золотым океаном разольется, зашумит он на безбрежных полях нашей Родины.

В то время МТС вела большое строительство. Лес для стройки заготовляли в Свердловской области — «в Урале», как здесь говорят. Тысячи кубометров надо было строительных материалов.

Однажды один из рабочих, побывавших на заготовке леса, во время обеденного перерыва рассказывал:

— На Урале лесу видимо-невидимо. Только трудно, ох, как трудно его взять. Главное, трелевать сильно тяжело. Каждое дерево весит много центнеров. Вот придумать бы такой зацеп, чтобы не обматывать тросом бревно!

Сурков слышал, разговор. Несколько дней после этого ходил он, вроде ничего не замечая вокруг. Что-то чертил на бумаге, подсчитывал.

— Ты, Ваня, часом, не заболел ли? — приглядываясь к сыну, спрашивала Ксения Анисимовна.

Много прикидывал Иван в уме. Но все было не то. Как-то утром перед началом работы в руках у него оказались ножницы. Он долго смотрел на них, будто впервые увидел.

— А ведь, пожалуй, подойдет, — раздумчиво сказал он и, забыв позавтракать, поспешил в кузницу.

Там посоветовался с заведующим МТС Арсением Петровичем Прожиркиным, с механиком Степановым. Те одобрили его идею. А она была до удивления проста. Из прочного металла делались почти настоящие ножницы. С одного конца их были кольца для тросов, а с другого — зубцы. Когда тросы натягивались, зубцы на другом конце ножниц вжимались в дерево. Чем сильнее натягивались тросы, тем крепче вжимались в дерево зубья. Дерево захватывалось зубцами, и трактор тянул его куда надо.

Большую помощь лесозаготовителям оказало это простое приспособление.

Тяга Суркова к механизации была замечена руководителями МТС. Его посылают в поселок Аргаяш на курсы механизаторов. Упорно, не жалея времени и сил, учится Иван. Иногда кто-нибудь из не очень радивых скажет:

— И что ты, Иван, все над книгами сидишь? Тебе что, больше других надо?

— Да, больше.

— Ну, тогда валяй…

С отличием и благодарностью дирекции закончил Сурков курсы.

Его сразу же назначили бригадиром тракторной бригады. Дело небывалое — сразу после курсов бригадиром стать. Конечно, поначалу трудно было. Но Иван старался, и его бригада работала не хуже других.

Большое событие в жизни Суркова произошло в 1957 году — он был принят кандидатом в члены партии. Новые силы, новая энергия появились у молодого бригадира. В тот год его бригада оказалась одной из самых лучших не только в Есаульской зоне, но и в районе. Коммунисты приняли Ивана Суркова в члены партии. Он был избран депутатом районного Совета депутатов трудящихся, членом райкома партии.

Когда техника МТС была продана колхозам, Сурков перешел работать в колхоз «Урал» в Ключевскую бригаду. В 1962 году бригада стала отделением Челябинского совхоза. Суркова назначили механиком. Отделение укрупнили. Оно стало большим хозяйством. На обширных полях, раскинувшихся на площади более 3000 гектаров от села Долгодеревенского до деревни Ужовки, на фермах работают сотни людей, десятки разных механизмов. Около сотни марок машин насчитывается здесь. В том числе 15 тракторов, 4 комбайна.

Немало забот у механика. Особенно трудно пришлось вначале, когда он приехал в Ключевку.

В первые дни, знакомясь с полями, Сурков обратил внимание на то, что на полях тут и там виднелись брошенные после работы машины, инвентарь. То плуг стоит с весны, ржавеет, то борона в кустах травой зарастает. На полевом стане тракторной бригады тоже машины стояли вкривь и вкось, не смазанные, не очищенные от земли. «Нет, так не годится», — сказал себе Сурков.

На другой день с полей был собран весь инвентарь, наведен порядок на стане. Приглядываясь к Суркову, трактористы говорили:

— Хозяин. Толк из него будет.

Работал Иван много. Его можно было видеть на полях, на стане, в мастерской и рано утром, и днем, и ночью. Но ему все казалось, что он чего-то недоделывает или делает не так. Понимал, что не хватает опыта. Советовался со старыми механизаторами, с агрономом Федором Сергеевичем Соколовым, который был в то время управляющим. По неопытности Иван иногда ошибался. Но не упорствовал в ошибке, а старался быстрее исправить ее.

Тяжелой была уборка урожая в 1959 году. Что-то не ладилось. Бригада отставала от других. А тут еще, как на грех, запил лучший комбайнер Дмитрий Новиков. Его самоходка — самый лучший комбайн — остановилась. Тогда Сурков сам сел за штурвал и стал подбирать валки. В те дни дома вовсе не стал появляться: некогда было. Похудел, оброс бородой.

К концу уборки дела пошли лучше, и ключевцы закончили ее не хуже других.

В то время здесь, да и во всем хозяйстве, большой и прямо неразрешимой проблемой была проблема прицепщиков. Плуги были прицепные. Агрономы запрещали пахать без прицепщиков. И они были правы: пахота без них — это брак. А людей не хватало. Нередко исправные трактора простаивали только потому, что не было прицепщиков. Дело страдало. На разнарядках по этому поводу шли шумные разговоры.

Однажды в разгар таких шумных разговоров Сурков предложил:

— А что, если на плуг поставить выносной цилиндр гидроподъемника?

— Давайте попробуем, — согласились трактористы.

В тот же день около кузницы закипела работа. Нашли цилиндр, шланги. Поставили цилиндр на семикорпусной плуг. Попробовали. Плуг поднимается и опускается, но работать нельзя. Плуг тяжелый, рама большая. При подъеме ее перекашивает. Одни лемеха идут очень глубоко, другие — почти по поверхности.

— Нет, видимо, без прицепщиков не обойтись, — сокрушенно решили многие.

— Можно, должны обойтись без них, — настаивал Иван. И доказал.

В один из ярких весенних дней в Ключевку съехались многие механизаторы и руководители хозяйств района.

— Посмотрим пахоту без прицепщика, — сказали в райкоме партии.

— Без прицепщика? Ерунда, не может быть, — сомневались многие.

Но трактор действительно пахал без прицепщика. Сурков сам вел машину. Тракторный плуг легко поднимался и опускался от поворота рычага гидроподъемника. Все делал тракторист. Большую помощь делу оказали тогда эти пяти- и четырехкорпусные плуги с гидроподъемниками. Сейчас здесь почти все плуги навесные, прицепщиков не надо. Но те плуги все еще сохранились.

Много оригинальных новинок сделано механизаторами под руководством Ивана Суркова. Среди них навозоразбрасыватель, спаренный культиватор для обработки междурядий кукурузы и другие приспособления.

От многих механизаторов Сурков отличается тем, что он не просто выполняет порученное ему дело. Каждое дело он старается сделать с творческой выдумкой.

Когда Иван Федорович услышал, что в некоторых хозяйствах на севе кукурузы применен агрегат из строенных кукурузосажалок, он сразу понял, что это хорошее дело. Перед севом такой агрегат был оборудован и теперь на севе служит хорошую службу.

Вообще в 1963 году механизаторы Ключевского отделения провели сев отлично. Качество обработки почвы отменное. Впервые по-настоящему применено прикатывание почвы после посева. Одним из первых отделение закончило весенний сев, заложив тем самым основу высокого урожая.

Впереди много дел.

Недавно директор совхоза Иван Степанович Соколов сказал:

— Если бы все механики были такими, как Иван Сурков, мы брали бы наши рубежи намного быстрей и лучше. Настоящий механизатор он.

Иван Степанович не очень щедр на похвалу. А уж если похвалил кого, то значит, человек тот действительно стоящий, значит, он высоко держит честь хлеборобскую, значит, правильно живет.

Все это еще раз припомнилось в ту ночь Ивану Суркову.

Поздно он лег спать. А наутро, едва забрезжит рассвет, он, как всегда, в зеленом плаще и кирзовых сапогах мчится на мотоцикле на пересмену трактористов. За алеющей зарей на востоке угадывается солнце. По земле идет новый трудовой день.

Кудаяров долго и подробно объяснял новый метод доения, убеждал, что никаких особых хлопот не будет.

— А посмотрите-ка, какая выгода, — горячо убеждал он. — Если содержание жира в молоке поднять хотя бы на половину процента, это будет равносильно тому, что надоим дополнительно несколько сот килограммов молока. Это за один день, а в году 365 дней. Видите, что получается.

На первых порах раздельное доение не ладилось. Кудаяров все время был на ферме. Помогал, советовал, доставал посуду, ездил на молокозавод вместе с лаборантами, анализировал молоко.

Уже через несколько дней животноводы, как говорится, вошли во вкус — стали по-настоящему доить раздельно.

Семь дней прожил на ферме инспектор-организатор. И хотя за это время по объему молока было сдано примерно столько же, сколько и за предыдущую неделю, зачетный вес его увеличился на 2060 килограммов. Благодаря этому колхоз успешно выполнил месячный план сдачи государству молока на 101 процент.

— Ты, смотри, а ведь здорово получилось! — воскликнул председатель колхоза. — Вот тебе и «детская игра». Нет, теперь будем доить только раздельно.

Дояркам тоже полюбился новый способ доения: большая выгода от него хозяйству.

Вслед затем раздельное доение было введено и в других хозяйствах, и это способствовало выполнению планов сдачи государству молока.

Много, очень много дел у инспектора-организатора. Каждый его день заполнен до отказа. Объясняется это тем, что у Равиля Кудаярова высокое чувство партийной ответственности за порученное дело. Человек он беспокойный, он душой, сердцем, своей партийной совестью болеет за общие, государственные дела, работает не зная устали.

Бывает он днями, сутками, а если надо, неделями среди животноводов на фермах, среди механизаторов на полевых станах. Его повсюду спрашивают, с ним советуются.

Как-то летом 1962 года звонит к нему на квартиру председатель колхоза имени Жданова Василий Федорович Силантьев.

— Равиль Шагалеевич, со свеклой худо, приезжай, может, что-нибудь придумаем, как спасти ее.

Тут же на попутной машине Кудаяров помчался в колхоз. Сошел около свекловичной плантации. Невеселое зрелище предстало перед ним. Буйные сорняки задавили небольшие, еще не окрепшие побеги сахарной свеклы. Свекольные листочки сиротливыми кустиками жались среди нагло раскинувшихся осота, молочая, вьюна, лебеды.

«Спасать, спасать надо немедленно свеклу», — подумал Кудаяров, поспешая в контору правления.

— Думаем мы воскресник завтра организовать, — сказал ему председатель. — Только что-то людей маловато набирается.

— Воскресник — дело нужное, — ответил Кудаяров. — Конечно, не так бы надо ухаживать за посевами, не авралом, а постоянно. Но уж раз так получилось, то давайте организуем воскресник. Людей всех позовем. Дело это общее.

Собрали коммунистов, комсомольцев. С вечера обошли все квартиры, все дома.

Наутро на воскресник вышли, действительно, и стар и млад — все жители. Пропололи свеклу. Осенью она дала урожай по 300 центнеров с каждого гектара.

Часто бывает, что Кудаярову звонят на квартиру и ночью. В таких случаях жена Равиля Шагалеевича Хадича Багировна со вздохом говорит:

— Опять тебя куда-то требуют. Собирайся. — И уложив в чемоданчик немудреные принадлежности командировочного, с укором скажет: — Хоть бы ночью-то дома отдыхал.

— Ничего, мать, не обижайся. Раз зовут, значит, нужен я. Нужен людям, делу большому, общему. Не огорчаться надо, а радоваться, значит, не даром я хлеб ем.

— Может, еще меня сейчас начнешь агитировать?

— Ты у меня давно сагитированная. Вон сколько книг-то в библиотеке, наверное, все их уже перечитала.

Хадича Багировна работает в Аргаяшской библиотеке. Чтение книг — ее страсть. Каждую свободную минуту отдает она книгам.

В квартире Кудаяровых большая библиотека. В ней много художественных книг, сельскохозяйственных, политических. Любят в семье книги. От отца и матери страсть к чтению перешла и к сыну Ролланду и дочери Светлане, ученикам. На верхней полке этажерки лежат книги по агротехнике, садоводству.

— В совхозах и колхозах завелись сады, они занимают большие площади. Знать надо это дело, вот и изучаю, — говорит Равиль Шагалеевич. — Вообще нужно многое знать. Нехорошо, когда спросят тебя что-нибудь, а ты не знаешь.

В начале 1963 года произошло укрупнение районов. Бывший Аргаяшский район влился в Сосновский. Образовалось Сосновское совхозно-колхозное производственное управление. Равиль Шагалеевич стал инспектором-организатором Сосновского производственного управления. Поле его деятельности — два совхоза: Аргаяшский и Кузнецкий и два колхоза — имени Жданова и «Марксист».

Земельные угодья этих хозяйств раскинулись на 59 тысяч гектаров, из них пашни больше 46 тысяч гектаров. Тысячи голов скота (только коров почти 5,5 тысячи голов). Разнообразные машины работают на полях и фермах. Сотни, тысячи людей трудятся здесь, производят то, без чего невозможна жизнь, без чего не будут работать фабрики и заводы, не поднимутся в воздух самолеты, не понесутся в космос ракеты — они производят продукты питания.

Инспектор-организатор производственного управления обязан помогать труженикам колхозных и совхозных полей с меньшими затратами производить больше хлеба, мяса, молока, яиц и других продуктов. Обязанность огромная и ответственная.

Равиль Шагалеевич Кудаяров в меру своих сил и возможностей старается лучше выполнить эту ответственную обязанность. И это ему удается, так как в каждом деле на помощь приходят люди.

— Один даже на маленьком поле не воин, — улыбаясь говорит Равиль Шагалеевич. — А у нас вон какое поле — почти 60 тысяч гектаров. Один там не здорово навоюешь. Всю свою работу я строю совместно с партийными, профсоюзными и комсомольскими организациями.

— Равиль Шагалеевич у нас свой человек, вместе решаем все важные вопросы, — подтверждает секретарь парткома Аргаяшского совхоза Гафур Идрисович Хайсаров. — За последний год таких важных вопросов мы решили много. Вот хотя бы улучшение структуры посевных площадей.

Секретарь парткома рассказывает о том, что совхоз перешел с паротравопольной системы земледелия на пропашную. Большие площади пашни многие годы занимались многолетними травами. Они по существу были исключены из хозяйственного севооборота. Теперь они заняты зерновыми и пропашными культурами и будут давать продукцию.

Такое же положение и в других хозяйствах. Конечно же, инспектор-организатор вместе со специалистами, партийными организациями вложил в это дело немало труда и забот.

Пожалуй, самым главным, определяющим девизом деятельности Кудаярова является: быть там, где трудно.

Зимой в Аргаяшском совхозе создалась большая трудность с кормами. Сена было мало, концентратов тоже. Солому скот ел плохо. Животные начали тощать, падала продуктивность. Это грозило страшными последствиями весной.

В парткоме совхоза разбирались как быть, что делать?

— Я думаю, что самый верный и, пожалуй, единственный выход из создавшегося положения, — сказал присутствовавший тут Кудаяров, — это наладить сдабривание соломы.

Ничего необыкновенного в этом предложении не было. Но дело в том, что пытались наладить запаривание — не вышло.

— Давайте возьмем седьмое отделение, — продолжал Кудаяров. — Я туда поеду. Все там наладим. Потом покажем всем управляющим и зоотехникам других отделений.

С предложением согласились. Инспектор-организатор поехал на седьмое отделение.

— У нас же места нет для запаривания соломы, — сказал ему управляющий отделением Киреев.

— Как нет места? А в коровнике?

— В коровнике не получится. Мы уж мозговали.

— Давайте еще подумаем, посмотрим, — предложил Кудаяров.

Оказалось, что можно найти место для запаривания соломы. Стоило только освободить от разного инвентаря и хлама один из средних проходов, немного переместить коров, как место освободилось.

Стали измельчать, запаривать и сдабривать солому. Скот стал съедать ее начисто. Это сразу же отразилось на состоянии животных и их продуктивности. Через какую-то неделю скот стал лучше выглядеть, надои заметно повысились.

Спустя некоторое время, сюда съехались все управляющие отделениями и зоотехники. Посмотрели, как налажено сдабривание корма. Потом так же сделали у себя.

Всю зиму и весну корма в совхозе сдабривались. И хотя зимовка 1963 года была необычайно длинна и трудна, совхоз закончил ее сравнительно благополучно.

Необыкновенным, особенным был весенний сев 1963 года в совхозах и колхозах нашей области, в том числе и в хозяйствах, где работает Равиль Кудаяров. Пожалуй, впервые за много последних лет по-настоящему взялись за наведение порядка на полях, за тщательную обработку пашни, за культуру земледелия. В этой борьбе инспектор-организатор производственного управления Кудаяров нашел свое место.

В дни сева он день и ночь был на полях, следил, чтобы каждое поле было обработано по всем правилам агротехники. С ним всегда была книжечка «Агротехнические рекомендации». В свободные у механизаторов минуты Равиль Шагалеевич объяснял им правила агротехники.

Надо отдать должное механизаторам, нынче они и сами сеяли, как рачительные хозяева. Об этом говорит хотя бы то, что за весь сев не было случаев брака. Посеяно хорошо, на полях вырос сравнительно неплохой урожай.

У некоторых работников сельского хозяйства есть такие периоды, которые раньше называли междупарьем. Это время, когда одно сезонное дело закончено, а второе еще не наступило. Получается этакий сезонный, что ли, перерыв, сравнительно свободное время. Правда, в последнее время эти периоды все больше заполняются другими неотложными делами. Но все-таки кое у кого такие «междупарья» бывают.

У инспектора-организатора нет такого относительно свободного времени. У него одно дело набегает на другое — знай поворачивайся. Одновременно с севом надо заботиться о животноводстве, о пастьбе, о заготовке кормов, а тут и подготовка к уборке урожая, да и сама уборка не замедлила пожаловать.

Равиль Шагалеевич много занимается животноводством. Животноводы борются за пуд молока от каждой коровы в день. Главное в летний период хорошо организовать пастьбу, особенно ночью.

Уставший за день в ходьбе и езде по полям, Кудаяров ночами отправляется на пастбища к пастухам.

Нелегок труд ночных пастухов. Ранней весной по ночам холодно, непогодь, темно. Надо следить, чтобы в темных перелесках не затерялось животное, не попало в болотную трясину. И в то же время следить, чтобы все хорошо наелись, вовремя напились. Потом, когда начинается тепло, появляется овод. В тихие, теплые ночи тучи комаров носятся над стадом, беспокоят животных. Спасаясь от гнуса, коровы лезут в самую чащобу. И как бывает рад пастух, если ночью к нему кто-нибудь придет, приедет, по душам поговорит с ним!

Равиль Шагалеевич побывал на пастбищах колхозов «Марксист», имени Жданова, в Аргаяшском совхозе. Пастухи очень довольны его посещениями.

— Хороший, душевный человек Равиль Шагалеевич, — говорят они об инспекторе-организаторе.

Кудаяров вместе со всеми радуется успеху того или другого хозяйства, искренне огорчается неудачами. Он живет вместе со всеми.

Недавно за успешное выполнение плана на областную Доску почета вместе с другими хозяйствами области был занесен и его колхоз «Марксист». Кудаяров с радостным волнением читал это сообщение. Ведь это оценка труда не только тружеников колхоза, но и труда инспектора-организатора.

— Мы только начинаем работать, впереди у нас еще много дел, много нерешенных вопросов, много у нас и недостатков, упущений, — говорит Кудаяров.

Верно, много еще недостатков в хозяйствах, много нерешенных задач. Но они решаются. В этом не малая заслуга инспектора-организатора Равиля Шагалеевича Кудаярова. Он трудится на переднем крае жаркой битвы за изобилие, за коммунизм.

Он многое передумал в эти годы. Перед войной вернулся жить в Тюбук к тем, кого знал с мальчишеских лет. От них черпал уверенность. Он не был нелюдимым отшельником, чудесная черта характера — неугомонность — проявилась особенно ярко. Работал в колхозе, потом в МТС. В войну перешел в Главнефтесбыт. Да так целых четырнадцать лет и проработал на Багарякской нефтебазе. Между прочим, старший сын Николая Николаевича работает тоже в Главнефтесбыте, в Челябинске. Второй сын не вернулся с фронта, а самый младший живет с отцом, в Тюбуке…

Впереди замельтешил красноватый огонек — костер не костер, может, пожар?

— Чтобы это могло быть? — забеспокоился Николай Николаевич.

— По-моему, горит скирда, — отозвался Василий Константинович. — Сейчас узнаем. Это поле Кисегачской бригады.

Машина затряслась по обочине поля, и вскоре все стало ясным. Горела скирда соломы. Пламя бойко рвалось ввысь, наливая темноту багровым зловещим светом. Недалеко светились два ярких глаза — это шел навстречу трактор. Тракторист заметил приехавших, остановил машину, поставил мотор на малые обороты и спрыгнул на землю. Поздоровался.

— Ты это сделал, что ли? — спросил у него Блинов.

— Я, а что? Так виднее пахать.

— Лучшего ты ничего не придумал? — вмешался Николай Николаевич. — Добро ведь горит.

— Э, такого добра у нас хватит! — усмехнулся тракторист. — Не обеднеем!

С тракториста потом за все спросят. Сейчас не стали задерживать — пусть пашет, не теряет драгоценного времени.

Снова бежит вперед газик.

Николай Николаевич погрузился в глубокое раздумье. Понятно, что эта скирда, к тому же маленькая, всего лишь песчинка в океане. Дело даже не в ней, если вникнуть поглубже. Страшнее всего безразличие, с каким тракторист поднес горящую спичку к скирде, делая из нее себе на потеху громадный костер.

Безразличие. Равнодушие…

Безразличие к добру, к зернышку, к колоску, к капле бензина или солярки. Всего этого у нас много. Велика ли беда, если потеряем каплю?

Равнодушие. К народному добру, а горше всего — к человеку. Равнодушие у нас беспощадно истребляется, но ведь оно еще есть!

Пытается разобраться Николай Николаевич в природе равнодушия. Человек рожден на советской земле, воспитан на гуманных коммунистических принципах, и вдруг оказывается — нет в нем самого элементарного: внимания к другому, заинтересованности в его судьбе. Трудно ведь это понять. Вот, скажем, пришел к Николаю Николаевичу Степан Иванович Плотников, человек больной, и попросил помочь с пенсией. Разве ему скажешь:

— А какое я имею к этому отношение? Я сам пенсионер. Иди к тому, кто этим занимается.

И формально он был бы прав. А по-человечески? А как коммунист? Как советский гражданин, наконец?

Наверное, все-таки равнодушие рождается от ожирения совести, когда верх берет мещанская философия, выраженная как нельзя точно в поговорке: «Моя хата с краю, я ничего не знаю».

С этой подленькой философией Николай Николаевич воюет всю жизнь, будет воевать до последнего дыхания. Она ведь, эта философия, выражается по-разному. Вот, к примеру, дирекция маслозавода оштрафовала Тюбукский совхоз на 10 тысяч рублей якобы за повышенную температуру молока, которое сдает совхоз заводу. Как будто повод формально законный. А Николай Николаевич копнул поглубже и установил, что все это чепуха, а не повод. Просто руководители завода решили так прикрыть свой собственный грех. Сел за стол да написал об этом в газету. Письмо напечатали, и справедливость восторжествовала.

Но не всегда справедливость добывается легко. Бывает, что приходится драться долго и упорно.

Как-то обратилась к Уфимцеву пожилая женщина. Он ее знал с незапамятных времен — Евдокия Васильевна Иванова. Еще в 1919 году вступила она в коммуну в Тюбуке, потом эта коммуна стала колхозом «Красный пахарь», а недавно колхоз преобразовался в отделение Тюбукского совхоза. Евдокия Васильевна всю жизнь трудилась на одном месте, хотя вывески над конторой изредка менялись: коммуна, колхоз, совхоз, знаменуя собой этапы жизненного пути не только Евдокии Васильевны, но и страны. Жила, трудилась, не жаловалась, пока силу в руках чувствовала. А тут старость подошла. Пришла Евдокия Васильевна к Николаю Николаевичу. Знала: справедливый, чуткий это человек, поможет, посоветует что-нибудь дельное. Пенсию бы ей надо.

Первого мужа Евдокии Васильевны помнили многие старожилы: он был первым председателем Тюбукского Совета. Нагрянули в село колчаковцы, а председатель не успел уйти. Схватили его и расстреляли. Овдовела Евдокия Васильевна, поплакала, погоревала. Но мужа не вернешь, а жить надо. Когда горе зарубцевалось, поутихло, повстречался ей славный парень. Полюбились друг другу, поженились и прожили в дружбе и согласии много лет. Сына вырастили. Но заполыхала пожаром война. Муж и сын ушли на фронт. За троих работала Евдокия Васильевна в колхозе, беспокоилась о своих: как они там, на фронте? Не дождалась она домой ни мужа, ни сына. Пали смертью храбрых в боях за Родину. Опять осиротела Евдокия Васильевна, сколько слез выплакала — кто считал-мерил?

А сейчас в пенсии ей отказали. За первого мужа не дали, потому что она второй раз замуж вышла. За мужа, погибшего на фронте она не могла получать пенсию тоже — муж был колхозником. За сына тоже нельзя — она не состояла у него на иждивении. Не полагалось ей пенсия и за свою трудовую жизнь — она была колхозницей. Куда ни кинь — везде клин!

Взялся помочь ей Николай Николаевич. Несколько лет не отступал от своего, воевал с теми, кто, укрывшись за параграф, не желал видеть человека. Дважды писал в Москву. Добился-таки! И вот как-то обо всем этом написали в газете, покритиковали равнодушных, которые несколько лет тормозили оформление пенсии Евдокии Васильевне. Покритиковали вскользь, даже не назвав фамилии. И поди-ка! Равнодушные обиделись, с завидной быстротой пересмотрели дело и снова… лишили Евдокию Васильевну пенсии. Мол, у нее есть еще один сын. Николай Николаевич сильно переживает из-за этого.

Нет, равнодушных просто так не пробьешь. Что им до судьбы человека, какое им дело до него! Дважды темные силы разрушали у Евдокии Васильевны счастье и дважды она выстояла. А чиновнику что до этого? Он холодной рукой начертал на заявлении Ивановой тяжелое слово: «Отказать!» И, наверно, еще подумал: «Много их таких, всем не угодишь!»

«Много такого добра — не обеднеем!» «Много таких — всем не угодишь!» Разные случаи, слова непохожие, а философия одна и начало ее в одном — в равнодушии, в безразличии. Разве может Николай Николаевич быть спокойным? Он, как и другие коммунисты, будет драться с таким злом до победы. А его еще спрашивают: почему он во все дела вмешивается? Потому что он коммунист. Понятно, сейчас лучше бы ему спать, а не трястись среди ночи в газике. Но совесть коммуниста не дает ему покоя, да он в нем пока еще не нуждается.

К концу ночной поездки очутились они в третьей бригаде Булзинского отделения. На поле работали два трактора, а остальных двух не было видно. Оказывается, трактористы ушли спать.

— Да, — покачал головой Николай Николаевич, — слабовата дисциплинка.

— Слабовата, — согласился Василий Константинович. — Где-то мы тут не дорабатываем, мы, коммунисты. Придется взяться за дисциплинку по-настоящему.

— С молодежью надо больше работать, передавать ей опыт старших.

Вспомнилось Николаю Николаевичу, как приходилось за помощью к старикам обращаться, какой они пример молодым могут подать.

Давным-давно, задолго до войны, уродился в Тюбукском колхозе отменный урожай. А куда же ссыпать зерно? Амбары были, больше двух десятков, но мелкие, еще от единоличного хозяйствования остались. Председательствовал тогда Николай Николаевич. Поехал он в Касли, договорился со строительной бригадой, чтоб она построила один вместительный колхозный амбар. А бригада подвела — не приехала. Добрые люди посоветовали председателю сходить на поклон к дедам. Те люди бывалые, долго себя просить не заставили. Поплевали на ладони да отгрохали большущий колхозный амбар. Он и сейчас еще стоит — ни дожди, ни бури его не берут.

В те времена Николай Николаевич был молодой, а теперь и сам дед. Еще недавно руководители совхоза все тужили — не хватает животноводческих помещений, совхозные строители не поспевают: хозяйство развивается бурно. Вспомнил Николай Николаевич, как его из беды выручили деды, и подумал: а почему бы это не повторить теперь? Пожалуй, нынешние деды посознательнее тех будут, по себе судил. Сначала обратился к партийному секретарю Василию Константиновичу. Нравилась в нем Николаю Николаевичу решительность. Если Блинов был убежден, что дело стоящее, хотя и нелегкое, он не колебался: надо было — сам делал, требовалась его поддержка — поддерживал. Рассказал ему Николай Николаевич про свою думку, а секретарю второй раз объяснять не надо, только сказал:

— Добро! Действуйте!

Старики в Тюбуке крепкие, за плечами целая жизнь, а руки золотые — все могут.

Пришел Уфимцев к Алексею Павловичу Шахматову, пошутил:

— Прораба вот из тебя хотим сделать.

— Какой из меня прораб!

— Самый подходящий!

Много лет был прорабом Алексей Павлович, да годы ушли — семьдесят семь лет за плечами. Поговорили по душам, других стариков подбили — и готова бригада! Алексей Петрович прораб, а Николай Николаевич бригадир. Для начала деды отделали три арочных помещения на первом отделении — полы настлали, кормушки сделали, колоды сбили. Тоже самое построили и в Кисегаче, что в 15 километрах от Тюбука, потом в Булзях, в Знаменке. Живут-то старики в Тюбуке, а на работу ездят иногда за 15—20 километров. На месте появляются рано, сразу же оживают звонкие пилы и топоры дедовской бригады. Услышат жители бойкий перестук топоров, тоже на работу спешат: неудобно прохлаждаться, коли старики уже за дело взялись. Подтягивают своей дисциплинированностью других.

Прошло немногим более полугода после той памятной поездки по полям. За это время многое изменилось. Укрупнились районы, Василий Константинович Блинов работает сейчас в органах партийно-государственного контроля.

И только одно осталось таким же — неугомонное сердце коммуниста Николая Николаевича Уфимцева. Как всегда он хлопочет о совхозных делах, часто забывая вовремя отдохнуть, покушать. Он член группы содействия органам партийно-государственного контроля в Тюбуке. Вместе с когда-то организованной им бригадой пенсионеров Николай Николаевич работает на строительстве совхозного телятника. В минуты отдыха, перекура вынимает из кармана газету и читает, давая свои комментарии к опубликованным материалам. В бригаде внимательно изучены решения июньского Пленума ЦК КПСС. Есть еще порох в пороховнице старого неугомонного большевика Николая Николаевича Уфимцева.

С такими мыслями я и перешагнул через порог кабинета Моргунова. Большой, в задубевшем от воды дождевике и теплой шапке, он, видимо, сам только что вошел и присел за стол, чтобы подписать какие-то бумаги.

Один за другим к Моргунову шли люди. Думалось, что он и не встанет из-за стола, занятый разрешением тысячи вопросов… Перехватив мой укоризненный взгляд, управляющий усмехнулся:

— Через полчаса никого не будет. А порядок этот я сам завел и каждый день в одно и то же время стараюсь бывать в конторе часа два, чтобы все, у кого есть ко мне дело, могли увидеть меня.

Одни приходили сами, других он вызывал. И никакой путаницы, никаких пререканий. Направив две машины в город за стульями для строящегося клуба, он очень коротко объяснил плотникам, почему он не подпишет им наряд на выполненные работы и тут же набросал чертеж, как надо было устанавливать кормушки в новом коровнике.

Посмотрев на чертеж, пожилой плотник почесал затылок и произнес раздумчиво:

— И то сказать… А ведь и верно, Тихоныч, эдак-то сподручней будет… Ладно, сегодня переделаем.

А Иван Тихонович уже выслушивал какую-то старушку, которая жаловалась ему, что бригадир до сих пор не вывез ей дрова.

— Ведь зима на дворе, а он… — сокрушалась женщина, кивая в сторону сидящего здесь же в кабинете бригадира.

Моргунов выслушал женщину, мельком взглянул на бригадира и сделал в своей книжке какую-то пометку.

— Завтра привезем ей дрова… — поспешно сказал бригадир.

Посетительница ушла, даже не взглянув на него. Она-то знала, раз дошло до «самого», дрова будут…

Я смотрел на Моргунова и думал о том, как нашел путь к сердцу людей этот человек?

Авторитет? Да, авторитет знающего, умного и справедливого человека.

Мои первые впечатления о Попово, его людях, навеянные дождливой погодой, рассеялись. Я видел людей, занятых большими делами. Каждый работник отделения четко представлял себе, что он должен делать и завтра, и послезавтра, через неделю, месяц…

О большом строительстве, которое ведется в селе, Моргунов рассказывает с увлечением. Большая часть домов в Попово построена заново. И образуют они широкие, прямые улицы. В центре села высится громада нового клуба, под стать настоящему Дворцу культуры. Неподалеку — школа. В ней просторные светлые классы и специальные кабинеты.

Много на отделении построено новых животноводческих помещений. Сейчас достраиваются три арочные коровника, птичник, доильный цех — «карусель».

Моргунов иногда вспоминает, с чего пришлось все это начинать.

Он приехал сюда в 1948-м.

Долго осматриваться не пришлось. Через три дня он уже бил тяжелым молотом по раскаленным полосам железа так, что только перекатывались под расстегнутой рубахой упругие мускулы. Сыпались искры, податливо выгибался металл в умелых руках кузнеца.

Через пятнадцать лет этот год видится Ивану Тихоновичу обычным, ничем не примечательным. Время, конечно, сглаживает впечатления. Но Моргунов скромничает. Год, когда он работал в Попово кузнецом, был трудным, послевоенным. И именно тогда приметили колхозники в высоком кузнеце тягу к земле, неиссякаемую заботу о колхозном хозяйстве.

И совсем неслучайно пригласили как-то этого кузнеца в райком партии:

— Будем рекомендовать тебя на работу председателем колхоза.

Взбунтовался было Моргунов, ссылаясь на незнание сельской жизни и неопытность, но секретарь, усмехнувшись, успокоил:

— Поработай с полгода, пока найдется замена.

«Полгода» продолжаются до сегодня. И давно уже не думает Иван Тихонович о замене, а тогда, после собрания, на котором колхозники избрали его председателем, тоскливо защемило сердце.

Он вышел из душной комнаты правления, присел на ступеньку крыльца. Стояла тихая ночь, только где-то далеко за околицей лаяла собака. Деревня терялась во мраке, подслеповатые окна домишек тускло мигали огоньками коптилок: электричества не было.

Подошел старик Петр Костырев, положил узловатую руку на плечо Моргунову:

— Не журись, Тихоныч! Не пропадем. Земля есть — остальное будет.

Старые хлеборобы — Петр Алексеевич Костырев да еще Кирилл Чухарев — долго были постоянными советчиками молодого председателя. Обоих стариков уже нет, отходили они свое по земле, которой посвятили свои жизни, но Иван Тихонович до сих пор вспоминает их с любовью. Настоящие были хлеборобы.

Решено было начинать с земли, расширять посевные площади. Вместе со стариками объехал Моргунов заброшенные в войну колхозные угодья. Поля затянула молодь. Споро тянулись к небу из жирной земли березы и осинки. Сенокосы заросли крепкими, как проволока, дудками ствольника, медуницей. Из-под ног то и дело сполошно выпархивали проворные молодые куропатки.

— Недужит земля, Тихоныч, — с горечью говорил Костырев. — Начинать надо, а то пропадет.

Начинать… А как? Чем? В колхозе полтора колесных трактора да несколько быков. Лошадей и то нет…

Но они начали. На быках и коровах женщины распахивали залежи, боронили, сеяли. Сеялок тоже не хватало и на поля часто выходили с лукошками столетние деды, мерно покачиваясь, бросали горстями в землю дорогое, как золото, зерно…

Молодой председатель сумел сколотить людей, заразить их своей верой в скорое благополучие. И люди потянулись к нему, как тянутся солдаты к своему командиру в трудные минуты боя.

Весна пришла на Урал в 1950 году дружная. Ожила, вздохнула после зимних стуж природа. Моргунов со стариками часто выходил в поле, мял в руках липкую землю, думал.

Всю свою силу, все свое неуемное желание получить хороший урожай вложили колхозники в ту весну в землю. И она отплатила им высоким урожаем.

Сельскохозяйственная артель «Заря» прочно становилась на ноги. Первыми в районе провели электричество, стали расширять животноводство. Старый колхозник Петр Сиваш посадил первые деревца в 25-гектарном саду. Этот сад теперь ежегодно дает десятки тонн фруктов и ягод.

Шло время. В 1960 году колхозники в Попово получили на трудодень по четыре килограмма зерна и по пять рублей. Доход артели перевалил за миллион.

Сельскохозяйственная артель стала отделением Бродокалмакского совхоза. Новые заботы легли на плечи тружеников отделения. Моргунова радовали открывающиеся перспективы, размах предстоящих работ. Но бывало, что из-за недостатков в планировании, осуществляемого сверху, без учета возможностей хозяйства, не всегда удавалось ему провести в жизнь то или иное мероприятие.

Специалисты отделения в свое время настаивали, например, на том, чтобы посевы «зеленого конвейера» и кукурузу расположить вблизи животноводческих помещений. Но в конторе совхоза придерживались иного мнения и в результате сотни голов скота паслись на пресловутых «летних пастбищах». Кукуруза и «зеленый конвейер» находились от этих «пастбищ» еще дальше, чем от скотных дворов. Люди неделями не приезжали домой и все равно не успевали подвозить животным зеленую подкормку. Скот содержался впроголодь. Кривая надоев резко пошла вниз, сократились привесы, а себестоимость продукции все росла и росла.

Моргунов как мог старался выправить положение, на пастбищах организовали механизированное доение коров, сократили обслуживающий персонал, прилагали все усилия, чтобы сократить стоимость перевозки кормов.

Управляющий смотрел дальше. Лето рано или поздно кончится, и скот нужно будет переводить на стойловое содержание, а стационарных доильных установок на отделении нет. Решили начать строительство доильного цеха — «карусели».

«Карусель» строили общими усилиями. Много поработали старики. Пенсионеры, братья Дмитрий и Трофим Назаровы, в короткий срок выложили стены. Семидесятилетние деды Осип Разоренов и Афанасий Пашкин взялись за кровлю…

Неумолимо идет время. Оно несет новое. Новые заботы, новые дела сейчас у Моргунова. Надо побывать и на курсах механизаторского всеобуча, и обсудить с рабочими мероприятия, которые решено провести на отделении в ответ на призыв устьлабинцев. Бой за изобилие, в который Моргунов вкладывает все свои усилия, продолжается. Пожалуй, теперь он из него уже не выйдет, пока будет биться сердце…

Недавно Моргунова назначили директором одного из самых отстающих совхозов — Алабугского. Знал Моргунов, что трудную, очень трудную ношу взваливает на себя. Но не отказался. Не мог отказаться: он в бою.

В. А. Бармин.