Обычно я ношу пальто в стиле русских белогвардейцев — такие иногда называют шинелью — с потайными карманами для вистла,[1] блокнота, клинка и потира. Однако сегодня я предпочел зеленый смокинг с фальшивым увядающим цветком в петлице, лаковые розовые туфли и накладные усы в стиле Граучо Маркса. Из восточного Банхилл-филдс я поехал на противоположный конец Лондона — оплота моей силы, хотя особой силы не ощущал: трудно сохранять бодрость духа, когда выглядишь, как фисташковый десерт.

За последние годы экономическая география Лондона сильно изменилась, но Хэмпстед был и остается Хэмпстедом. И в холодный ноябрьский вечер, с видом французской вязальщицы,[2] огорченной тем, что из-за плохой погоды отменили смертную казнь, я направлялся именно в Хэмпстед.

Точнее, в дом номер семнадцать по Гроувенор-террас, скромный маленький шедевр раннего викторианства, спроектированный сэром Чарльзом Бэрри[3] за ленчем, когда он восстанавливал силы после работы над клубом «Реформ». Хорошо известно: в погоне за дополнительным заработком великий архитектор не гнушался халтурой и использовал материалы со всех ведущихся в тот момент строек. Побочные дети его архитектурного гения разбросаны повсюду от Лэдброк-гроув до Хайгейта и неизменно вызывают тревожное ощущение дежа-вю, совсем как нос соседа у вашего первенца.

Чтобы не смущать хозяев, я оставил машину на почтительном отдалении от парадной двери и кое-как преодолел последние сто метров, сгибаясь под тяжестью чемоданов с эксклюзивным реквизитом.

Дверной звонок не звонил, а скорее жужжал, будто сверло, прорезающее неподатливую зубную эмаль. Дожидаясь, пока откроют, я заметил оберег — рябиновую ветку, прибитую справа от крыльца. Красная, белая и черная нитки привязаны к ней в нужном порядке, тем не менее ветка сухая, так что район, судя по всему, тихий.

Открыл мужчина — очевидно, Джеймс Додсон, отец именинника. Я невзлюбил его сразу, не откладывая дело в долгий ящик. Мистер Додсон — воплощение солидности: нетяжелый, а крепко сбитый, серые глаза как шариковые подшипники, в дополнение к благородной серой гамме — седеющие волосы. Ему за сорок, но, похоже, сил и энергии не меньше, чем лет двадцать назад. Этот мужчина явно признает важность сбалансированной диеты, физических упражнений и непоколебимого морального превосходства. По словам Пен, он коп, без пяти минут начальник полиции, работает на Агар-стрит в качестве одного из кураторов недавно созданного Департамента по борьбе с организованной преступностью. По внешности он вполне сошел бы и за священника — большинство священников становятся влиятельными людьми задолго до того, как им стукнет сорок — вот одна из привилегий их высокого призвания.

— Значит, вы шоумен… — процедил Додсон тоном, каким обычно говорят: «Ты, полный подонок, к моей собаке приставал». Я с трудом удерживал по два чемодана в каждой руке, а он даже не пошевелился, чтобы мне помочь.

— Феликс Кастор, — представился я, сделав не по-шоуменски непроницаемое лицо. — Разгоняю тоску и меланхолию.

Неопределенно кивнув, Додсон раскрыл дверь пошире и впустил меня.

— Гостиная там. Детей будет больше, чем я сначала говорил. Надеюсь, проблем не возникнет?

— Чем больше, тем веселее, — бросил я и, войдя в обозначенную комнату, окинул ее якобы профессиональным взглядом. На самом деле гостиная как гостиная, ничего особенного. — Отлично! То, что нужно!

— Мы собирались отослать Себастьяна к отцу, но у того болвана какая-то служебная запарка, — пояснил стоящий за спиной Додсон. — Так что еще плюс один ребенок и несколько друзей…

— Себастьян? — переспросил я. Подобные вопросы я задаю машинально, даже когда не жду ответа. Наверное, виновата работа. То есть бывшая работа… Работа, которой я порой занимаюсь. Которой лучше не заниматься…

— Сводный брат Питера. Сын Барбары от предыдущего брака. Они с моим Питером прекрасно ладят.

— Да, конечно, — торжественно кивнул я, будто всегда удостоверялся в крепости семейных уз, прежде чем перейти к фокусам и дешевым шуткам. Имениннику, то есть Питеру, исполнилось четырнадцать. Пожалуй, многовато для клоунов, фокусов и тортов с мороженым, но мне-то что? Возмущаются лишь те, кто умеет только розовые ленточки из банки с фасолью вытаскивать.

— Ладно, готовьтесь, не буду мешать, — с сомнением в голосе проговорил Додсон. — Пожалуйста, не передвигайте мебель, предварительно не посоветовавшись со мной или Барбарой. Захотите поставить на паркет что-нибудь острое, обязательно возьмите у нас войлочные подкладки.

— Договорились! К слову, будете пить пиво — непременно угостите меня. Но под словом «пиво» я подразумеваю именно пиво, а не производные в виде лагера.

Последняя фраза застала хозяина в дверях и не произвела ни малейшего впечатления. Да, похоже, от него реальнее получить французский поцелуй, чем выпивку.

Итак, я приступил к распаковке реквизита, затруднившейся тем, что последние десять лет чемоданы безвылазно простояли в гараже Пен. Среди фокусных принадлежностей попадалось немало вещей, буквально вынуждавших делать паузы. Швейцарский перочинный нож (когда-то он принадлежал моему старому другу Рафи), главное лезвие которого сломалось; самодельный фетиш из сушеной лягушки и трех ржавых гвоздей; сетка для волос, украшенная перьями, потертая, но cute хранящая слабый запах духов; и фотоаппарат.

О черт, фотоаппарат…

Вертя его в руках, я тут же погрузился в ностальгические грезы. «Брауни отографик» третьей модели в сложенном виде напоминал коробку для школьного завтрака. Однако, подняв защелки, я тут же увидел: красные кожаные мехи на месте, видоискатель с матовым стеклом цел, а металлические пластинки диафрагмы прекрасно открываются и закрываются — чудо из чудес! «Брауни» я нашел на блошином рынке в Мюнхене, когда автостопом путешествовал по Европе, и заплатил около фунта. Примерно столько и просили за столетний фотоаппарат, так как в линзе имелась продольная трещина. Меня это не волновало, по крайней мере с учетом того, что в то время казалось главным, и покупку я счел выгодной.

Впрочем, «Брауни» пришлось отложить: в гостиную вошли дети вслед за женщиной с великолепной грудью и очень светлыми волосами, вне всякого сомнения, слишком красивой для такого, как Джеймс Додсон. Справедливости ради скажу: для такого, как я, тоже. На миссис Додсон были белая блузка и юбка цвета хаки асимметричного покроя, которая наверняка скрывала на себе дизайнерский ярлычок и стоила больше, чем я зарабатываю за шесть месяцев. При этом женщина выглядела усталой. Очевидно, жизнь с суперкопом Джеймсом даром не проходит, равно как и жизнь с Питером: подобно безжалостному всепроникающему солнцу, мальчишка постоянно терся неподалеку.

У Питера отцовская агрессивно-непоколебимая солидность с налетом настороженного юношеского упрямства — сочетание пренеприятное.

Леди представилась Барбарой (в голосе было столько тепла, что никакие электроодеяла не нужны), а потом познакомила с пасынком. Я улыбнулся, кивнул и, поддавшись некоему атавистическому порыву, вероятно навеянному Хэмпстедом, протянул мальчишке руку, но он уже шагнул в сторону холла, где с громкими воплями появился очередной гость. Барбара смотрела ему вслед с непробиваемой, в стиле монахов «дзен», улыбкой. Неужели успокоительное пьет? Нет, стоило ее взгляду упасть на меня, как в нем появились живость и острота.

— Так, вы готовы? — спросила миссис Додсон.

Длинный язык чуть не подвел меня, но я сумел ограничиться простым «да». Боюсь только, взгляд вовремя отвести не получилось. По крайней мере Барбара неожиданно вспомнила про бутылку минералки, которую принесла с собой, и вручила ее мне, пряча заливающий щеки румянец и извиняющуюся улыбку.

— Пиво можно будет выпить на кухне после шоу, — пообещала она. — Если я угощу вас сейчас, дети потребуют равноправия.

Я поднял бутылку в полушутливом тосте.

— Так… — снова заговорила хозяйка, — сначала часовое представление, потом час отдыха, пока мы подаем еду, и под конец еще один получасовой выход. Согласны?

— Разумная тактика, — признал я. — Нечто подобное Наполеон применял в Катр-Бра.

Пусть тихо и неуверенно, но Барбара все-таки рассмеялась.

— Мы с Джеймсом шоу не увидим, — с неподдельным сожалением в голосе проговорила она. — Увы, и за кулисами работы хватает: кое-кто из друзей Питера собрался у нас ночевать. Надеюсь, хоть к последнему выходу смогу вырваться. Если нет, увидимся в перерыве.

Заговорщицки улыбнувшись, хозяйка удалилась, оставив меня наедине с публикой.

Присматриваясь к будущим зрителям, я внимательно оглядел гостиную. Вокруг Питера собралась группа избранных, оглашавшая комнату истошными криками. Остальные, то есть серость и посредственность, сбившись в три-четыре кучки, жались по углам и периодически старались примкнуть к избранным. Получалось некое подобие клеточного деления, только наоборот. Две группы и сводный брат Себастьян.

Заметить его было несложно, а окончательное опознание я произвел, когда раскладывал стол и готовился к первому фокусу. У мальчишки белокурые, как у матери, волосы, кожа еще бледнее, а водянистые голубые глаза создают впечатление, что его нарисовали пастелью, а потом решили стереть. На вид Себастьян куда ниже и субтильнее Питера. Интересно, дело в том, что он моложе? Трудно сказать — унылая поза, вероятно, скрадывала пару сантиметров. Себастьяна не брали в шумную компанию избранных: именинник терпел его, стиснув зубы, а дружки даже не скрывали презрения, Себастьян не понимал их шуток и, похоже, мечтал оказаться в любом другом месте, хоть со своим настоящим отцом во время запарки на работе.

Когда я, захлопав в ладоши, объявил, что через две минуты будут фокусы, Себастьян и остаток арьергарда пристроились сразу за Питером, то есть в мертвой зоне, где никому стоять не хотелось.

Потом началось представление, и у меня появились заботы поважнее, чем следить за сводными братьями.

Я неплохой фокусник. Благодаря этому и ухитрялся платить за колледж, а в пике формы способен на относительно великие свершения. Сейчас пика не наблюдалось, но в арсенале еще остались отдельные эффектные трюки — упрощенные версии интересных фокусов, которые я изучал в бурной юности. Часы одного мальчишки таинственным образом переместились из сумки в карман его соседа. Чей-то мобильник парил по гостиной, а Питер и «элита» в первом ряду махали руками, пытаясь запутать веревки, которые, как им казалось, я использовал. Изрезав секатором колоду карт, я собрал ее снова, а сверху положил восьмерку, которую предварительно выбрал и подписал именинник.

Я старался вовсю, от усталости с ног валился, а Питер, сложив руки на груди, стоял посреди комнаты и смотрел на меня со сводящим скулы презрением. Он явно решил, что восхищение дурацкими малышовыми забавами уронит его в глазах сверстников. А раз этого боялся Питер, то авангард — и подавно.

Безоговорочно следуя его примеру, они, так сказать, голосовали всем блоком, чему я никак не мог воспрепятствовать.

Единственный, кого заинтересовало мое представление, — это Себастьян. Хотя, возможно, терять ему было меньше, чем остальным, вот он и мог наслаждаться фокусами без оглядки на то, что скажут другие. Однако неприятности себе все-таки заработал. Когда, закончив трюк с картами, я показал Питеру выбранную им восьмерку бубен в целости и сохранности, Себастьян, явно восхищенный эффектным финалом, захлопал в полупрозрачные ладоши.

Едва сообразив, что никто больше не хлопает, мальчишка остановился. Увы, сделанного не вернешь, а он на несколько секунд пренебрег въевшимися, как мне казалось, под кожу правилами маскировки и самосохранения. Раздраженный Питер двинул локтем, и раздалось негромкое «ш-ш-ш!»: Себастьян задохнулся и, обхватив себя руками, сложился пополам. Выпрямиться ему удалось лишь через несколько минут, тогда и послышалось приглушенное рычание Питера: «Ты, дебил! У него две колоды! Тоже мне фокус!».

Этот коротенький эпизод поведал о многом: целую историю об эмоциональном подавлении и вошедшей в систему грубости. Может показаться, банальному тычку под ребра придается несоизмеримо большое значение, но я сам младший брат, так что подобная муштра мне знакома. А еще я знал об имениннике нечто, о чем его гости даже не догадывались.

Я быстренько привел в порядок свои мысли. Злиться совершенно ни к чему. До перерыва на холодное пиво еще минут двадцать. Про запас имелся классный фокус, который я планировал показать в заключительной части, но какого черта! Живем-то только раз, как, несмотря на доказательства обратного, продолжают говорить люди.

Я расправил плечи, вытянул руки в стороны, разгладил манжеты — получилась пантомима под названием «Подготовка к следующему номеру», нужная главным образом для того, чтобы отвести стрелы от Себастьяна. Вышло удачно: взгляды присутствующих повернулись ко мне.

— Смотрите внимательно! — велел я и, достав из чемодана новый реквизит, поставил его на стол. — Обычная коробка от сухого завтрака. Вы такое едите? Я тоже нет! Однажды попробовал, так меня чуть мультяшный тигр не загрыз! — На лицах двадцати стоящих передо мной мальчишек ни капли сострадания. — В этой коробке ничего особенного: ни фальшивых стенок, ни двойного дна… — Я крутил ее и так, и эдак, щелкнул большим пальцем, чтобы получилось характерное звонкое «бом!», а потом открыл перед Питером, предлагая заглянуть внутрь. Тот закатил глаза, не в силах поверить, что его просят участвовать в таком балагане, а потом махнул рукой: пустая, мол, пустая, только отстань.

— Да какая разница! — презрительно фыркнул он, и дружки подобострастно рассмеялись. Питер был достаточно популярен, чтобы обеспечить себе шумную поддержку вне зависимости от того, хихикал он или с шумом выпускал изо рта воздух. Такт у него, судя по всему, врожденный, года три-четыре — и превратится в первостатейного ублюдка.

Если, конечно, однажды утром не отправится по дороге в Дамаск, а ему навстречу на огромной скорости не покатится что-то большое.

— В-вот! — Я продемонстрировал коробку всем собравшимся. — Пустая! Кому она нужна? Таким самое место на свалке! — Положив коробку на пол отрытым концом вниз, я наступил на нее, сделав плоской.

В ответ удивленное хмыканье и неуверенное переступание с ноги на ногу — дети подались вперед хотя бы ради того, чтобы убедиться, насколько основательно истоптана коробка. Я старался. Иначе просто нельзя. Подобно госпоже в садомазохистских отношениях, я понял: чем ожесточеннее топаешь, тем лучше конечный результат.

Когда коробка превратилась в блин, я поднял ее и помахал: вон, мол, какая плоская.

— Прежде чем выбрасывать, — начал я, окидывая бесстрастные лица строгим учительским взглядом, — следует проверить коробку на наличие биологических опасностей. Есть желающие? Кто-нибудь в будущем мечтает стать инспектором по охране окружающей среды?

Повисла неловкая пауза. Наконец, кто-то из стоящих рядом с именинником подлиз пожал плечами и сделал шаг вперед. Я чуть посторонился, приветствуя его на импровизированной сцене: другими словами, между кожаным креслом с откидывающейся спинкой и буфетом на колесиках.

— Аплодисменты добровольцу! — предложил я. Вместо этого собравшиеся подняли мальчишку на смех: что ж, так и познаются друзья.

Несколько тщательно отработанных движений — и я расправил коробку. Теперь самая трудная часть фокуса, поэтому лицо лучше держать постным, как суп в школьной столовой. Доброволец потянулся к коробке, а я, поймав его руку, перевернул ладонью вверх.

— То же самое другой рукой, — попросил я. — Сложи в форме чаши. Verstehen Sie «чаша»? Вот так… Молодец! Умница! Ну, счастливо, никто ведь не знает, чем все кончится…

Я перевернул коробку, и в импровизированную чашу из сплетенных пальцев шлепнулась большая бурая крыса. Зажурчав, словно проткнутый гидростатический матрас, испытуемый отскочил назад. Ладони судорожно разошлись, но я успел поймать крысу, не дав ей упасть на пол.

Крысу я хорошо знал, поэтому и добавил к фокусу изящный штрих: поглаживая кончиком большого пальца ее соски, заставил изогнуть спину и широко разинуть пасть. Стоило помахать зверьком перед лицами детишек, как по «элитному ряду» прокатилась волна испуганного ропота. Естественно, это был не угрожающий оскал, скорее: «Еще, большой мальчик, хочу еще!», но кто в нежном возрасте способен узнать выражение иступленного экстаза? И уж тем более мальчишки не догадались, что я бросил Рону в коробку, когда возвращал ее из «блина» в нормальное состояние.

Поклон, а потом бурные продолжительные аплодисменты благодарных зрителей. Аплодисментам я бы очень обрадовался… Увы, Питер сидел, как памятник Терпению, а доброволец, у которого явно поубавилось мужества, уныло поплелся на свое место.

Я снова вспомнил о дороге в Дамаск и, уступив самым низменным побуждениям, полез за фотоаппаратом.

Мертвые начали воскресать лет десять назад; то есть воскресать в таком количестве, что игнорировать их стало невозможно.

Пожалуй, можно сказать, что призраки были со мной всегда. Ребенком я видел их в любом более или менее тихом месте или при неярком освещении. Например, старика: он стоял посреди улицы и смотрел в никуда, а молодые мамочки катили — сквозь него коляски. Или девчушку, которая у всех на глазах легкомысленно кружила над качелями детской площадки, а кататься, так и не села. Однако для людей вроде меня никаких дополнительных проблем не возникает: чаще всего призраки держатся особняком, кормить или убирать за ними не требуется. В девяноста девяти случаях из ста мертвецы беспокойства не причиняют. Я научился никому о них не рассказывать и не смотреть в упор, если они привязываются ко мне и заводят разговор. Вот когда они заговаривают, действительно плохо.

Но на пороге нового тысячелетия что-то случилось: будто некий космический эквивалент безбашенного вандала взял и из чистого любопытства разворошил все кладбища мира.

В результате мертвецы полезли из могил словно муравьи. И, увы, не только мертвецы.

Объяснений не нашлось, если, конечно, не считать многочисленные вариации на тему «Человечество доживает последние дни, все эти знамения и чудеса были предначертаны». Очень достойный аргумент, как раз в тему. Христиане и иудеи утверждали: существует физическое воскрешение, а ведь именно так и происходит с некоторыми людьми. Однако во всем, что касается оборотней и иже с ними, Библия достаточно неопределенно, уклончиво высказывается о демонах, а о призраках вообще не говорит ровным счетом ничего, так что — как бы сказать помягче? — в объяснениях христиане и иудеи преуспели ничуть не больше остальных.

Теологические споры бушевали, словно лесные пожары, а под их дымовой завесой менялся мир: естественно, не в одночасье, а с медленной необратимостью солнечного затмения или впитывающихся в промокашку чернил. Обещанный конец света не наступил, но повсюду писались новые заветы и почковались новые религии. Для представителей моей профессии возникли головокружительные возможности карьерного роста. Даже карту Лондона составили заново, что для подобных мне стало самым сложным для восприятия новшеством.

Следует отметить, что родился я на севере, за двести миль от «Дыма»,[5] так что Лондон воспринимаю, как чужак, мелкими порциями данных, накопившихся за последние двадцать лет. Мысленно я представляю город клеткой разноцветных змей: оранжевую, переплетенную с зеленой и синей, как на развороте «Желтых страниц». В середине, там, где находится самая крупная змея, она же королевский питон, она же Темза, — так называемая нулевая зона. Призраки не в силах пересекать проточную воду, даже звук ее не любят. Демоны помладше и оборотни тоже к воде не приближаются, хотя это мало кому известно. В общем, река — место вполне безопасное, если только по какой-то причине специально не ищешь встречи с мертвецами.

Несколько улиц в любом направлении — главное, чтобы Темза скрылась из виду, — и попадаешь в город, считавшийся крупным населенным пунктом с тех самых пор, как в каменном веке Гог и Магог сидели на холмах и бездельничали. В разграбленном войной, разрушенном революцией, растерзанном пожарами и чумой Лондоне на каждого живого человека приходится по двадцать мертвецов, а в самой старой части города, то есть в центре, соотношение еще более угрожающее.

Вообще-то картина не такая мрачная, как кажется: далеко не все погребенные встают-из могил, некоторые спят себе спокойно. Большинство проснувшихся остаются на месте, а не бродят по миру, сея среди живых панический ужас. В основном призраки прикованы к месту гибели, за ним идет место похорон, что превращает городские кладбища в сущие трущобы. Зомби — духи пространственно еще более ограниченные, то есть ютящиеся в собственном мертвом теле, а что касается луп-rapy, то есть оборотней и подобных тварей… ну, к ним мы еще вернемся. Но порой призраки выходят погулять, гонимые любопытством, беспокойством, одиночеством, скукой, озорством, недовольством, злобой, заботой, страстью — то есть незавершенным делом, которое не дает спокойно ждать неведомо-далекого Судного дня.

Простите, я рассуждаю о мертвых так, будто они обладают человеческими чувствами и мышлением. Очень распространенная ошибка, У каждого профессионала на этот счет свое мнение. Призраки — отражения в кривом зеркале, искаженные отзвуки прошлых эмоций, залежавшихся дольше срока годности. Порой у них сохраняются проблески сознания, побуждающие на простые и решительные действия, но так бывает далеко не всегда. «Считать призраков людьми — большое заблуждение» — вот основное правило, которым руководствуются охотники за привидениями. Сентиментальный антропоморфизм — не лучшее качество в моей работе.

Осталось у призраков сознание или нет, тесное общение с ними может оказаться пренеприятным, а то и душераздирающим. В таких случаях нужны профессиональные борцы с нечистью: и официально работающие при церквях (в подавляющем большинстве либо идиоты, либо фанатики), и — фринлансеры вроде меня, действительно знающие свое дело.

Мое призвание четко, обозначилось сразу после шестого дня рождения, когда, устав спать на одной кровати с сестренкой Кэти, годом раньше погибшей под колесами грузовика, я прогнал ее, выкрикивая самые непристойные стишки, что слышал на детской площадке. Знаю, знаю… Вряд ли существует на свете отравленный потир, на котором было бы четче и яснее написано: «Опасно для жизни»!

Но разве многим предоставляется шанс выбрать занятие по душе? В школе педагоги по профориентации советовали мне пойти в гостиничный бизнес, вот я и занимаюсь изгнанием нечисти.

Вернее, занимался. Сейчас я, так сказать, в отпуске. Полтора года назад сильно обжегся и снова играть со спичками пока не спешу. Решил уйти в отставку и ежедневно себе об этом напоминаю.

И вот теперь в трубке раздавался голос добропорядочного гражданина, который через темную лондонскую ночь взывал ко мне о помощи. Сперва возникло желание поскорее от него избавиться, затем — облечение: слава богу, он не пришел лично, на мне ведь наряд клоуна. С другой стороны, вторая проблема помогла бы справиться с первой.

— Мистер Кастор, у нас неприятности, — объявил мужчина с неподдельной тревогой и беспокойством в голосе. «У нас» — снобизм, или он имеет в виду себя и меня? Для начального контакта слишком назойливо.

— Очень жаль, — сказал я и, поскольку лучший способ защиты — нападение, заявил: — Увы, в настоящий момент у меня слишком много заказов, так что вряд ли…

Неловкий обман распознали моментально.

— Что-то мне не верится. Совершенно не верится, — перебил незнакомец. — По телефону вас не застать: я уже четыре дня звоню и все время слышу длинные гудки. Нет ни автоответчика, ни ящика для голосовых сообщений. Как же вы принимаете заказы?

В любое другое время столь обстоятельный отпор меня бы обрадовал. Клиент, который звонит целых четыре дня, явно заинтересован в том, чтобы меня нанять, и скорее всего воплотит свой интерес в нечто конкретное.

В любое другое время.

К чему лукавить, даже сейчас я чувствовал в груди знакомый трепет и волнение, будто стоял на десятиметровой вышке и смотрел в воду. Только на этот раз прыгать я не собирался.

— Пока новых клиентов не беру, — повторил я после чуть затянувшейся паузы. — Но, если вы изложите суть проблемы, я постараюсь направить вас к другому специалисту, мистер.

— Пил. Джеффри Пил. Я главный управляющий Боннингтонского архива. Видите ли, я звоню вам по личной рекомендации и не хотел бы прибегать к услугам третьей, совершенно не известной мне стороны.

«И напрасно», — подумал я.

— К сожалению, большего сделать не могу. — Швырнув на шкаф пачку писем, которые до сих пор держал в руках (глухое бум! наглядно свидетельствовало о его пустоте), я поднялся. Хотелось поскорее со всем покончить и уйти домой: вечер и так принес немало проблем. — Для чего вам нужен изгоняющий нечисть?

От этого вопроса мистер Пил завелся еще сильнее.

— Потому что у нас привидение! — В его голосе послышались истерические нотки. — Для чего же еще?

Я предпочел оставить вопрос без ответа. Зачем злить собеседника, тем более для непринужденной беседы ситуация не самая подходящая.

— Что за привидение? — Чем больше информации я получу от Пила, тем быстрее от него избавлюсь. В зависимости от того, что он скажет, смогу направить к компетентному специалисту, да еще и комиссионные заработаю. — То есть как оно себя ведет?

— До прошлой недели все было вполне безобидно, — чуть-чуть успокоился мой собеседник. — Точнее, ничего откровенно враждебного призрак не совершал, просто находился рядом. Понимаю, сейчас подобным никого не удивить, но это… — Пил запнулся, не в силах сказать то, что хотел, а потом попробовал еще раз: — Никогда с таким не встречался!

В глубине души у меня зашевелилось сочувствие. Даже сейчас нередко попадаются люди, которые, благодаря счастливому стечению обстоятельств, особенностям образа жизни или элементарной географии никогда не видели ни воскресших мертвецов, ни призраков, ни зомби. Пен называла таких весталками, чтобы отличить от девственниц в общепринятом смысле слова. Но Пил недавно потерял свою призрачную невинность и, судя по всему, желал это обсудить.

— Боннингтонский архив находится в Юстоне, — начал он, — В самом конце Черчуэй, там, где раньше была Драммонд-стрит. В основном у нас хранятся карты, схемы, оригиналы старинных документов. Значительная часть наших нужд покрывается мэрией Лондона и районным отделением УМ. — Сокращение проскочило явно машинально: Пил привык использовать профессиональную лексику, не надеясь на понимание окружающих. УМ — это Управление музеями, созданное по инициативе лорд-мэра. — В архиве, помимо всего прочего, содержится коллекция артефактов, на которую поступают ассигнования из Адмиралтейства и Союза моряков, а также обширная библиотека первых изданий…

— Призрак живет в самом архиве? — перебил я, испугавшись, что придется слушать детальное перечисление сокровищ библиотеки. — Когда именно он там поселился?

— В конце лета. Примерно в середине сентября или около того… В октябре она немного притихла, а сейчас ведет себя хуже, чем когда-либо. Буйствует. К откровенным угрозам перешла.

— Экспозиции располагаются рядом? То есть призрак облюбовал какое-то одно помещение?

— Нет, я бы так не сказал… Скорее, она любит бродить, хотя границы, естественно, существуют. Насколько мне известно, ее видели почти по всех комнатах первого этажа, в подвале и куда реже на верхних этажах.

Любовь к пространственным перемещениям у призраков редкость, и я тут же заинтересовался.

— Вы говорите «она», значит, облик у призрака определенно человеческий?

Мой вопрос немного взволновал Пила.

— Да, конечно, а разве бывает иначе? Молодая темноволосая женщина. Одета в длинное белое платье с капюшоном или мантию. Вот только лицо… — Снова почувствовалась внутренняя борьба с какими-то понятиями и определениями, которые он никак не мог сформулировать. — Лица практически не видно.

— Как она себя ведет? — Я взглянул на часы: еще придется объяснять Пен громкий провал детского праздника и разбираться с письмом Рафи. Чем быстрее я перестану изображать жилетку и уйду домой, тем лучше. — Значит, до последнего времени проблем не возникало?

Повисла пауза, такая длинная, что я уже открыл рот, чтобы сказать «Алло!», когда мой собеседник наконец заговорил:

— По словам очевидцев, обычно она просто стоит в углу, чаще всего под конец рабочего дня. Чувствуешь сквозняк, будто открыли входную дверь, оборачиваешься и видишь: она стоит… и наблюдает. — Перед последним словом Пил сделал эффектную паузу, очевидно воскрешая в памяти встречу, которая вряд ли была приятной. — Наблюдает издали, с противоположного конца зала или основания лестницы. Лестниц у нас много. Здание архива имеет довольно замысловатую планировку с большим количеством… — Собеседник осекся, усилием воли возвращаясь к интересующей меня теме. — В штате тридцать работников, включая временных, и, насколько мне известно, каждый видел ее по крайней мере однажды. В первый раз страшно. Я уже говорил, она любит вечера, а в это время года после четырех темнеет. Становится не по себе, когда смотришь на полки с книгами, а потом поднимаешь глаза и видишь между рядами ее. Она следит за тобой, а ноги сантиметрах в десяти от пола или, наоборот, до середины лодыжек под паркет уходят.

— Наблюдает за вами…

— Что, простите?

— Вы дважды повторили, что она за вами наблюдает. И еще, если мне не изменяет память, упомянули: лицо у женщины размытое. Откуда же вы знаете, что она за вами следит?

— Нет, я не говорил, что лицо размытое, — возразил Пил, — я сказал, что его трудно рассмотреть, по крайней мере верхнюю половину. На ней будто какая-то завеса или вуаль. Красная вуаль… Она покрывает верхнюю часть лица от линии волос до носа, так что виден лишь рот. — Мой собеседник вновь сделал короткую паузу, чтобы, как я предполагал, обратиться к памяти, а когда заговорил, его голос звучал еще нерешительнее. — Зато чувствуется внимание. Пристальное, всепоглощающее… В том, что женщина за тобой следит, нет ни малейшего сомнения.

— Эктоплазменный визуальный контроль. В местах обитания призраков такое не редкость. Иногда они наблюдают за нами, даже не показываясь; тогда приходится особенно трудно — что именно происходит, понять невозможно. Однако ваш случай попроще: она смотрит на вас, вы ощущаете тяжесть взгляда. Только вот… — я снова вернул его к теме разговора, — говорите, в последнее время она не просто смотрит?

— В прошлую пятницу один из моих помощников по имени Ричард Клидеро занимался реставрацией документа. Многие попадающие в коллекцию рукописи прежде содержали в ненадлежащих условиях, поэтому по большей части наша работа заключается в текущем ремонте и восстановлении. Итак, Клидеро взял ножницы — и пошло-поехало. Все, что лежало на столе, закружилось в водовороте, ножницы вырвались из рук и порезали ему лицо. Не сильно, но заметно, и рукопись… рукопись тоже повредили.

Пил замолчал. Меня поразило, что он поставил ущерб документу на второе место: судя по приглушенному голосу, именно это беспокоило главного управляющего больше всего. Итак, в архиве Пила поселилось безобидное и довольно пассивное привидение, которое вдруг стало буйным и активным. Хм, очень необычно. Я почувствовал, как в желудке проснулась голодная змея любопытства, и, стиснув зубы, решительно ее подавил.

— Иногда мы работаем вместе с одной женщиной. — Честнее было бы сказать «работаю под началом одной женщины», но ради спасения своего доброго имени я решил соврать. — Дженна-Джейн Малбридж, вы наверняка о ней слышали, автор «Во плоти и в духе».

Вздох Пила очень напоминал протяжное «А-а-а». Выдающееся произведение Джей-Джей — одно из немногих руководств по нашей профессии, завоевавших всеобщую популярность, поэтому слышали о нем все, даже те, кто не читал.

— Та, что вызвала Рози? — уточнил мой собеседник, судя по голосу, явно впечатленный.

На самом деле дух шутливо названный Рози Крейц, мы вызывали целой командой, а потом всем миром удерживали, но я деликатно промолчал.

— Профессор Малбридж до сих пор время от времени практикует, а еще она глава Клиники метаморфической онтологии в Паддингтоне и, как следствие, поддерживает ежедневную связь с десятками лучших представителей нашей профессии. Если хотите, попрошу ее вам позвонить.

Пил обдумал мое компромиссное предложение. С одной стороны, Джей-Джей — соблазнительная приманка, с другой — он, как и большинство клиентов, надеялся разрешить свою проблему здесь и сейчас.

— Я думал, вы сами приедете. Прямо сегодня. Очень хотелось бы сегодня же со всем разобраться.

Вообще-то у меня заготовлена стандартная лекция для клиентов, избирающих подобную линию поведения, но в случае с Пилом все запасы вежливости и терпения были исчерпаны.

— Нечистую силу так не изгоняют, — резко ответил я. — Мистер Пил, боюсь, вам придется перезвонить попозже, если, конечно, вы не решите обратиться к другому специалисту. Сейчас у меня назначена встреча, опаздывать на которую крайне нежелательно.

— Значит, миссис Малбридж изгонит наше привидение? — не унимался Пил.

— Во-первых, профессор Малбридж. Во-вторых, обещать ничего не могу, однако, если она свободна, обязательно попрошу. Телефон архива указан в «Желтых страницах»?

— У нас есть сайт, а на нем вся контактная информация, но лучше запишите мой домашний номер…

Я перебил, заявив: того, что есть на сайте, будет достаточно. Пил все-таки продиктовал свой домашний телефон, который я записал на обратной стороне конверта Рафи.

— Спасибо, мистер Пил. Приятно было познакомиться.

— А вдруг профессор окажется занята?

— Я дам вам знать. Или она, или я обязательно с вами свяжемся. Всего хорошего, мистер Пил, берегите себя.

Повесив трубку, я бросился к двери и скатился вниз по лестнице. Телефонный звонок застал меня уже в фойе.

Я выключил свет, запер дверь и направился к машине. Надо же, она на месте, и колеса тоже… Значит, и в самую черную пору мое невезение небезгранично.

Стакан виски звал и манил, страстной песней сирены заглушая хриплые голоса ноябрьской ночи. Но я, подобно Одиссею, привязал себя к мачте.

Сначала нужно повидать Рафи.

С Рафаэлем Дитко я познакомился, когда, стремительно катясь по наклонной, почти достиг дна. В ту пору мне было девятнадцать, я учился на первом курсе Оксфорда и бездумно пытался получить степень бакалавра по английскому только потому, что он был моим любимым предметом в школе, и еще потому, что отец трудился на верфях и фабриках не для того, чтобы дети пошли по его стопам.

К девятнадцати годам я уже успел пропитаться отчаянием и нигилизмом. Чем больше я видел грустных, отчаявшихся мертвецов, цепляющихся за жизнь, словно нищие за порог модного ресторана, тем мрачнее и безнадежнее представлялся мир. Казалось, если бог есть, он либо психопат, либо ублюдок: никто достойный уважения не создал бы вселенную, где сначала разрешают погреть руки у огня, а потом отправляют на вечное прозябание в холоде и мраке. Даже когда удавалось забыть маленький перепуганный призрак сестренки Кэти и то, как беспардонно я выставил его за дверь, жизнь не выглядела достаточно привлекательной, чтобы ею интересоваться.

Двадцатидвухлетнего Дитко прислали по студенческому обмену из Чехословакии, что в ту пору было редкостью («в ту пору» — значит в беззаботные восьмидесятые, на самой заре героического капитализма). Темноволосый темноглазый Дитко казался внебрачным сыном архангела и индийской танцовщицы и презирал предпринимательский угар, которым заразились почти все его сокурсники. К черту престижную работу в Сити! К черту пенсию в тридцатилетнем возрасте! Жизнь, любовь, смерть — экспресс Рафи несся через эти станции на такой безудержной скорости, которая просто не поддавалась расчетливому планированию.

Примерив самолюбование поколения Тэтчер, Дитко превратил его в нечто иронично-изящное. Да, он уводил у своих лучших друзей девушек, курил их травку, опустошал холодильники, зато воздавал им, то есть нам, сполна, позволяя наслаждаться жизнью и дышать полной грудью. Ненавидеть его за это не мог никто, даже женщины, которых он перебирал, словно безделушки на ярмарочном лотке. Даже Пен, для которой он стал первым и, судя по всему, последним.

Иногда я думаю, как сложилась бы жизнь Дитко, не повстречай он меня. Вообще-то оккультизм увлекал его и до нашего знакомства, но в чисто теоретическом аспекте: Рафи был слишком несерьезным, дерзким и проницательным, чтобы искренне верить в потусторонний мир. Однако во время наших пьяных бесед о мертвецах — тех, которые не уходят, и тех, которые возвращаются, — пустой интерес перерос во что-то более глубокое.

Даже усмиряя мой горький атеизм собственным агностико-эпикурейским учением (попробуй и увидишь; не кипятись; лови красоту), Рафи слушал рассказы о лондонских призраках с явно нездоровым энтузиазмом. В молодости я был слишком глуп и эгоистичен, чтобы понять, какую искру разжигаю в его сердце.

В начале второго курса я бросил университет и отправился в бесцельное, зато очень увлекательное кругосветное путешествие автостопом, занявшее четыре следующих года моей жизни. Рафи стал идейным вдохновителем путешествия: направлял, защищал, разжигал синее пламя, то есть практически спасал мне жизнь. Однако встретились мы лишь через два года после моего возвращения; к тому времени Дитко превратился в одного из завсегдатаев малоизвестных книжных магазинов, готовых отдать последний пенс за листок из блокнота Алистера Кроули.

Мы выпили пива в «Ангеле» на Сент-Джайлз-хай-стрит… Увы, для меня вечер оказался тягостным и угнетающим. В Рафи я прежде всего любил умение наслаждаться и управлять жизнью, к которому хотелось приблизиться и по возможности перенять. Сейчас же он говорил только о смерти, как о состоянии, цели, направлении, источнике всего сущего и так далее. Дитко сказал, что учится на некроманта, а мне стало смешно: даже если кто-то видит мертвых и умеет с ними разговаривать (к тому времени я встретил пять способных оккультистов и слышал еще о парочке), от смерти-то все равно не уйти. Смерть как черта, каждому в свое время придется ее пересечь. Мы все двигаемся в одном направлении. Ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь бросился назад в попытке замедлить или остановить процесс. Естественно, чушь несусветная: просто тогда зомби были практически неизвестны, и я ни с одним из них не сталкивался.

Однако Рафи лишь отмахнулся. Он что-то такое открыл, и это открытие могло в два счета сделать ненужными все мои умения.

— Даже быстрее! — заявил Рафи, с дикой усмешкой щелкая пальцами прямо перед моим лицом. — Ты угощаешь, Фикс!

Я угостил, то есть оплатил все семь кружек, но в конечном итоге это меня обрадовало. Хоть в чем-то Дитко не изменился: все тот же элегантный паразит, умеющий обирать так, что даже благодарность чувствуешь. Может, несмотря на всю болтовню о некромантии, самая его суть сохранилась? Может, увлечение проходящее, и Рафи загорится чем-то новым?

Следующая встреча состоялась весной две тысячи четвертого года. Разбудивший посреди ночи звонок привел меня на Севен-систерз-роуд, Рафи сидел в ванне с открытым краном, пустые глаза смотрели в никуда. Чтобы вода не закипела, его подружка, худая, изможденная девица с обесцвеченными, напоминающими одуванчик волосами, каждые десять минут бросала в нее брикеты льда из подпольного бара.

— Рафи прочитал заклинание, — сказала она, — новое, жутко мощное и вызвал духа. Что-то пошло не так, и, вместо того чтобы материализоваться в пределах круга, освобожденный призрак вселился в Рафи и фактически поджег его тело.

Я всю ночь просидел с Рафи, слушая, как он бормочет и ругается на четырех языках, пытаясь примириться с бушующим в его теле призраком. К шести утра лед кончился, и мы испугались, что Дитко сгорит изнутри. Выгнав девицу, я достал вистл и начал играть. Именно так все происходит: музыка вроде заклинания и, когда срабатывает, оказывает то же действие, что липкая бумага на мух. Призрак запутывается, теряет свободу, а потом — вуаля! — музыка обрывается, и дух, которому больше не за что цепляться, исчезает.

Если на словах все легко, сделайте скидку на то, что я так и не дослушал университетский курс по английскому. На деле процесс очень долгий и нудный, а цели достигаешь, только если удается полностью сосредоточиться на изгоняемом призраке. Чем четче его представляешь, тем лучше мелодия и конечный результат.

В том конкретном случае сила призрака была настолько велика, что паром поднималась над пылающей кожей Рафи. Я поднес вистл к губам и для начала взял несколько высоких нот.

С таким же успехом можно было поднести, к виску Дитко кольт тридцать восьмого калибра.

Между Риджентс-Парк и Кингс-Кросс есть улицы, которые когда-то были городом. Город назывался Сомерс, впрочем, на большинстве современных карт название до сих пор стоит, хотя местные жители его практически не употребляют.

Этот район из тех, что пострадали от промышленной революции и так и не оправились. В середине восемнадцатого века здесь были поля и фруктовые сады, богачи строили и покупали имения. Через сто лет в Сомерсе кишели заразой трущобы и воровские притоны — посетив подобное место, Чарльз Диккенс тотчас бы схватился за перо. В центре бывшего города гигантским свадебным тортом раскинулась станция Сент-Панкрас, хотя настоящим тортом был сам Сомерс, разрезанный на куски автотрассами, железными дорогами и холодной коммерческой логикой нового века. Трущобы исчезли, но только потому, что городок исчез, как таковой, превратившись в культю ампутированной ноги. Любая улица может внезапно прерваться железной дорогой, подземным переходом или глухой стеной — частью серого замшелого склада Юстона.

Боннингтонский архив располагается на одном из таких обрывков за пределами основной части Эверсхолт-стрит, соединяющей Камден с Блумзбери. Остаток улицы занимают склады, офисы обслуживающих их организаций, мелкие типографии с пыльными окнами, а порой и строительными лесами.

Но в отдалении, по ту сторону железнодорожных путей, притаился блочный многоквартирный дом аж 1930 года постройки: потемневшие кирпичи, ржавое кованое железо, балконы, завешанные флагами сохнущего белья, зато над подъездом неожиданная белокаменная скульптура мадонны с младенцем. Наверное, поэтому дом и назвали в честь Пресвятой Богородицы.

Боннингтонский архив выделяется на фоне блочных чудовищ, как старая дева среди пьяниц. Судя по виду, пятиэтажное здание построили в девятнадцатом веке из темно-красного кирпича. Похоже на дворец, возведенный крупным чиновником, который всю жизнь мечтал о собственной крепости, однако, подобно Фердинанду I умер, так и не успев пересечь порог своего Бельведера. Увы, вблизи видно, что дворец давно стал жертвой политики «разделяй и властвуй»: окна первого этажа забили фанерой, ближайший ко мне вход завалили мусором и старыми грязными коробками. Действующий вход в архив хоть и принадлежал тому же зданию, находился метрах в двадцати от первого.

Двойные двери из четырех панелей лакированного красного дерева в нижней части покрылись выбоинами и потертостями, но впечатление все равно производили. Справа от дверей — медная табличка, изящным шрифтом с засечками объявлявшая: передо мной Боннингтонский архив, находящийся под патронатом корпорации Лондона и районного отделения УМ. Ниже — часы работы; впрочем, вряд ли сюда стекаются посетители.

Я вошел в очень большое и представительное фойе. Что же, возможно, определяя время постройки здания, я ошибся на десятилетие-другое: черно-белые плиты пола буквально дышали нравственной непреклонностью Ее черно-белого Величества королевы Виктории. С левой стороны — стойка из серого мрамора, сейчас пустующая, но длинная и неприступная, как леса на перевале Роркс-Дрифт.[9] За стойкой — гардероб: с десяток кронштейнов с плечиками. Хотя все до одного пустые, старание налицо: администрация заблаговременно позаботилась об удобстве потенциальных посетителей. В глубине фойе, за конторкой, кабинетик, на двери которого красовалось одно-единственное слово: «Охрана». В сочетании с пустой конторкой эффект получался довольно комический.

Справа от меня — широкая, мощенная серыми плитами лестница, а над головой — стеклянный купол, украшенный витражом в виде розы, храбро пытавшийся сиять сквозь толстый слой пыли и голубиного помета. У основания лестницы — три современных письменных стола, покрытых красным сукном и выглядевших совершенно не к месту.

Я неподвижно стоял на сером тусклом свету: прислушивался, присматривался, ждал. Да, здесь что-то было, какое-то отклонение, такое слабое, что уловил я его далеко не сразу. Глаза расфокусировались: я включал неопределенное шестое чувство, отточенное частым общением с нечистью, позволяя ему раскрыться в окружающем пространстве.

Прежде чем я сосредоточился на неведомой силе, слева громко хлопнула дверь, и слабый контакт прервался. Обернувшись, я увидел, как из кабинета ко мне направляется облаченный в форму охранник. Внешность вполне соответствует профессии, хотя этому мужчине хорошо за пятьдесят: крепко сбитый, темно-каштановые волосы на макушке не столько выпадают, сколько истончаются, а нос явно ломали. Охранник поправлял галстук с таким видом, будто только что вышел невредимым из страшной драки, а сейчас встанет в стойку и вызовет на бой меня.

Но вот он улыбнулся, и я понял: все это притворство. Нет, передо мной не бультерьер, а соскучившийся по хозяину щенок: еще немного, и хвостом завиляет.

— Здравствуйте, сэр! Что вам угодно?

Я едва сдержался, чтобы не попросить крепкого пива и пакетик чипсов.

— Меня зовут Феликс Кастор. Я пришел к мистеру Пилу.

Порывшись в недрах стойки, охранник достал черную ручку «Бик» и кивнул в сторону большого журнала посетителей, который лежал наготове.

— Пожалуйста, напишите свое имя, а я сообщу мистеру Пилу о вашем приходе.

Я послушался, а охранник поднял трубку и после «решетки» нажал еще три какие-то клавиши.

— Здравствуйте, Элис, — сказал он и после короткой паузы зачастил: — Пришел мистер… — охранник заглянул в журнал, — … Кастро. Да, хорошо, понял. Так и передам.

Элис? Насколько я помню, Пила зовут Джеффри.

Положив трубку, охранник царственно махнул в сторону кресел: примерно таким жестом актеры просят зрителей приветствовать аплодисментами оркестр.

— Сэр, пожалуйста, присядьте! Сейчас к вам выйдет один из сотрудников.

— Хорошо, спасибо! — Я опустился в кресло, а охранник тотчас нашел себе какое-то дело, изображая сильную занятость. Закрыв глаза, я попытался отрешиться от всего и вновь настроиться на неведомую силу, но ничего не получалось. Малейшего шороха было достаточно, чтобы разрушить мою нестабильную сосредоточенность.

Через минуту послышались шаги, и, открыв глаза, я увидел, как по лестнице спускается женщина.

Вот так красотка! Оценивая ее, я, словно защитный козырек, опустил на глаза отчужденность. Итак, ей около тридцати, хотя, возможно, и больше, просто выглядит прекрасно. Довольно высокая и очень стройная. Стройная в смысле сухая и мускулистая, а не худощавая от природы. Гладкие белокурые волосы убраны в пучок настолько тугой, что при других обстоятельствах его сравнили бы с учительским, но тут ничего ироничного на ум не шло. Одета хорошо, можно даже сказать, безукоризненно — в серую двойку, которая сознательно и с большим изяществом пародировала мужской деловой костюм. Серые кожаные туфли на пятисантиметровом каблуке казались бы совершенно непримечательными, если бы не красная пряжка сбоку; в тон ей был подобран носовой платок, выглядывающий из нагрудного кармана. Висевшая на сером ремне большая связка ключей вкупе со строгой прической делала молодую женщину похожей на надзирательницу элитной женской тюрьмы, какие существуют только в итальянских порнофильмах.

Женщина заговорила, и получилось так же, как с охранником: ее голос перетасовал все имеющиеся факты, сложив их в новую картинку. Тембр был достаточно глубоким, чтобы взволновать слушателя, но ледяная интонация оборвала все фантазии и поставила меня на место.

— Значит, вы нечисть изгоняете?

Тут же, причем без малейшего намека на злорадство, вспомнились слова Джеймса Додсона: «Значит, вы шоумен…».

Ну, дело привычное. Несмотря на мое природное обаяние, работа создает определенный стереотип, сквозь призму которого меня воспринимают окружающие. Посмотрев в глаза этой холеной кукле, я увидел себя со стороны: шарлатан, дерущий втридорога за сомнительные услуги.

— Да, так и есть, — дружелюбно ответил я. — Меня зовут Феликс Кастор. А вас…

— Элис Гасконь, — представилась молодая женщина. — Я старший архивариус.

Она протянула руку с тем же автоматизмом, с каким при бое часов выскакивает кукушка. Мое рукопожатие вышло крепким и довольно долгим и, по теории, должно было упорядочить первые впечатления. Я не медиум, по крайней мере не из тех медиумов с лентами и колокольчиками, что умеют читать мысли собеседника так же легко, как газету, или заглядывать в будущее. Зато я достаточно восприимчив; наверное, это профессиональное: мои антенны настроены на частоты, которые большинство обывателей почти не используют или осознанно не воспринимают. Порой прикосновение к коже устанавливает такой контакт, что я улавливаю отблески чужих мыслей, неуловимый аромат личности. Иногда…

Явно не в случае с Элис Гасконь. Эта женщина наглухо закрыта и запечатана.

— Джеффри у себя кабинете, — заявила Элис, при первой же возможности убрав руку. — Готовит отчеты к концу месяца и принять вас не сможет. Он просил передать, чтобы вы немедленно приступили к работе, а потом прислали ему счет.

Моя улыбка стала немного грустной: похоже, здесь все пошло наперекосяк.

— Боюсь, Джеффри, то есть мистер Пил, не совсем верно представляет, как изгоняют нечисть. Мне хотелось бы с ним поговорить.

Элис стояла на своем, в голосе зазвенел лед:

— Повторяю, это невозможно, он будет занят до вечера.

Я пожал плечами.

— Тогда назначьте удобный для мистера Пила день.

Во взгляде Элис смешались недоумение и откровенная досада.

— По какой причине вы не можете приступить к работе прямо сейчас? — спросила она.

— Вообще-то причин множество, и большинство из них чисто организационные. Я бы с удовольствием изложил их вам, чтобы вы передали мистеру Пилу. Однако, по-моему, этот путь слишком сложный. Мне проще объяснить свои доводы вам обоим сразу и всем тем, кого решите ввести в курс дела.

Элис задумалась. Похоже, мое предложение ей не по душе, но побуждение указать мне на дверь сдерживается отсутствием необходимых на то полномочий.

— Хорошо, вы же специалист. — Последнее слово было произнесено весьма саркастически. — Пальто придется оставить вон там. — Она показала на гардероб. — У нас строгие правила относительно верхней одежды и личных вещей. Фрэнк, пожалуйста, возьмите пальто мистера Кастора и дайте ему пропуск.

— Без вопросов. — Охранник снял с ближайшего кронштейна плечики и положил на конторку. Я уже собрался устроить скандал, но ведь совсем не обязательно портить отношения окончательно. Пристегнув вистл к ремню (получилось очень даже удобно), я отдал шинель Фрэнку. За нашим с Элис разговором он следил совершенно бесстрастно, однако, забирая пальто, улыбнулся и кивнул. Повесив шинель на пустой кронштейн, охранник вручил мне номерок, на котором были высечены цифры 022. — Пара лебедей, — объявил он. — Двадцать два.

Пропуская меня вперед, Элис шагнула в сторону, памятуя о длине юбки и необходимости поддерживать авторитет своей должности. Я двинулся вперед под аккомпанемент клацающих за спиной каблучков.

Когда мы поднялись на второй этаж, на пути выросла двухстворчатая зеркальная дверь. Выступив из-за моей спины, старший архивариус открыла ее и вошла первой. Следом за ней и я оказался в зале, очень напоминающем государственную библиотеку, только книг на полках было поменьше. В центре я увидел с десяток широких столов, вокруг каждого — по шесть-восемь стульев. Мужчина за одним из столов переворачивал страницы чего-то вроде старой метрики, одновременно делая записи в узеньком перекидном блокноте. За другим столом две женщины, разложив карту, старательно перерисовывали ее на лист формата A3, за третьим еще один мужчина, почти старик, читал «Таймс». Остаток места занимали полки с энциклопедиями и справочниками, несколько вращающихся стеллажей с журналами, пара контейнеров с картами, у стены — несколько компьютеров, а в дальнем от нас конце — шесть рабочих мест для библиотекарей, в настоящее время занятых единственным скучающего вида молодым человеком.

— Здесь ваша коллекция? — отважился спросить я, изображая вежливую заинтересованность.

Элис коротко и резко рассмеялась.

— Это читальный зал. — В ее голосе сквозила некоторая снисходительность. — Открытый доступ. Сам архив находится в бронированных хранилищах, в основном расположенных в новом крыле.

Она быстро зашагала через зал, не удосужившись даже посмотреть, успеваю ли я за ней. Направлялась Элис к уродливой, усиленной листовой сталью двери, притаившейся наискосок от нас у просторного холла, ограниченного магнитными детекторами наподобие тех, что используются в магазинах в качестве высокотехнологической острастки воров.

Старший архивариус открыла дверь, но не одним из многочисленных ключей, что висели на поясе, а магнитным удостоверением, которое пропустила через сканер, отчего вместо красного огонька на индикаторе загорелся зеленый. Элис придержала дверь, я прошел в узкий коридор с низким потолком, и она закрыла ее, оттолкнув от ограничителя. Услышав характерное чпок, женщина скользнула мимо меня вперед, для чего нам обоим пришлось потесниться.

Вдоль стен шли двери, все до одной закрытые. В узкие, оплетенные проводами окошки я видел комнатки, целиком отданные под картотеки, или книжные шкафы от пола до потолка. Некоторые окошки были заклеены посеревшей от времени упаковочной бумагой.

— Чем занимается старший архивариус? — пытаясь завести разговор, спросил я.

— Всем, — отозвалась Элис, — я полностью отвечаю за архив.

— А мистер Пил?

— На нем общее руководство, финансирование и пиар, а на мне повседневная работа. — В голосе молодой женщины чувствовалось негодование: ее явно раздражали мои вопросы. Но, как я уже говорил, вопросы я порой задаю чисто механически, а важную информацию от второстепенной можно отличить лишь задним числом.

Поэтому я продолжал:

— Какую ценность представляет коллекция архива?

Хотя Элис одарила меня суровым взглядом, похоже, эта тема нравилась ей больше.

— Вразумительного ответа на подобный вопрос не дашь, — чуть снисходительно сказала она, позвякивая висящими на поясе ключами. — Ценность в первую очередь определяется рыночной стоимостью. Понимаете? Любая вещь стоит столько, за сколько ее удастся продать. Многие предметы из нашей коллекции не имеют рыночной стоимости, потому что не существует рынка, где их можно было бы продать.

В общей сложности стеллажи архива тянутся на сто двадцать километров, и в настоящий момент наши запасники полны процентов на восемьдесят. Самым старым документам девять веков, их мы посетителям показываем только во время выставок, но основная часть коллекции менее уникальная, за такие предметы больших денег не платят. Например, коносаменты со старых кораблей, свидетельства о праве собственности и регистрации компаний, письма и журналы, в большинстве своем принадлежавшие обычным людям и не очень строго охраняемые. То есть знающий вор может унести нечто ценное, но перепродать украденное будет весьма непросто. Наши реликвии хорошо известны. Любой дорожащий репутацией антиквар и тем более аукционный дом потребуют правоустанавливающий документ. На свой страх и риск действуют лишь скупщики краденого.

Беседуя, мы свернули за угол, потом еще раз. Похоже, внутренняя часть здания подверглась такой же непостижимой и беспорядочной перепланировке, как мой офис. Мы будто обходили комнаты или несущие стены, которые не удалось снести, и после строгого величия фойе бедность и убожество бесконечного коридора производили удручающее впечатление. Вот еще одна бетонная лестница — убогая копия центральной.

Старший архивариус снова пропустила меня вперед.

— Вы видели призрака? — осторожно взбираясь вверх, спросил я.

— Нет, — коротко, словно боясь сказать лишнее, ответила Элис.

— А разве не все?…

Нагнав меня на самом верху, женщина категорично покачала головой.

— Все, кроме меня. Я постоянно оказываюсь где-то в другом месте. Даже удивительно!

— Значит, при нападении на Ричарда Клидеро вы не присутствовали?

— Говорю вам, я никогда ее не видела.

Похоже, от Элис больше ничего не добиться. Что же, я почти всегда знаю, когда поднажать, а когда лучше занять выжидательную позицию. Еще один поворот, и коридор стал шире, а внутренняя отделка — чуть современнее. Мы шли по нему метров двадцать, потом увидели первую за все время пути отрытую дверь. Похоже на офис свободной планировки: шесть более или менее ровно расставленных столов, на каждом по компьютеру, сбоку полки, заваленные документами и файлами. Увидев нас с Элис, сидевшие поближе к двери мужчина и женщина подняли глаза; он оглядел меня с неприязнью, она — весьма заинтересованно. Второй мужчина увлеченно разговаривал по телефону и нашего появления не заметил. Его возбужденный голос летел за мной следом: «Да, и чем скорее, тем лучше. Я не очень хорошо говорю на этом языке. Правда, не получается. Нужно хотя бы в подлинности удостовериться!»

Через несколько метров Элис резко остановилась.

— Вообще-то вам следует подождать в мастерской. Когда все будет готово, я позову.

— Хорошо, — согласился я.

Коротко кивнув, старший архивариус двинулась дальше, а мне пришлось вернуться в офис свободной планировки.

— Привет! — воскликнул мужчина, только что говоривший по телефону. — Вы, должно быть, Кастор!

Он мой ровесник или чуть старше: тридцатипятилетие позади, сороковой юбилей впереди. Южный загар сходит неровно, а тут еще россыпь темных веснушек, светло-каштановые волосы всклокочены, будто их обладатель только что проснулся. Форма одежды, как бы сказать помягче… очень свободная: драные джинсы, футболка с символикой группы «Дэмидж-план» и спортивные туфли. Но ключей на поясе почти столько же, как у Элис, а на левой щеке аккуратная повязка квадратной формы.

Дружелюбно улыбнувшись, мой почти ровесник протянул руку. Пожав ее, я почувствовал скрытое за улыбкой напряжение; скорее даже напряженное ожидание. Итак, он не знает, как ко мне относиться, однако надеется что я оправдаю почетное звание специалиста по борьбе с нечистью. Естественно, он больше всех заинтересован в моем успехе.

— Рад познакомиться, мистер Клидеро!

Женщина за соседним столом изумленно присвистнула и тихонько напела первые аккорды саундтрека к «Секретным материалам»…

— Просто Рик, — попросил Клидеро. — Вы ведь по повязке догадались? В смысле, не по каким-нибудь эктоплазменным излучениям?

— Охотники за привидениями? Настоящие охотники за привидениями! — голосом мультяшного героя проговорила женщина.

Я повернулся к ней, и Рик, внял моей беззвучной просьбе, нас познакомил.

— Это Шерил, Шерил Тилемаг, начальник службы ИТ.

Шерил — очень яркая, смуглокожая и миниатюрная. На вид ей чуть за двадцать. Стиль одежды прелюбопытный: балансируя на грани безвкусия, она явно предпочитает расшитые стразами топы от Фон Датча и большое количество массивных украшений.

— Ну, к какому типу принадлежите вы? — нахально спросила Шерил. — Зануда, душка или чудик с фиксацией на анальной стадии?

— Разве по мне не видно? — парировал я, снова пожимая руку. Ладонь у Шерил крепкая и сильная, и я тут же почувствовал тепло, удивление и присущее юности озорство. Не девушка, а оголенный провод, надо лишь угадать с напряжением.

— Пользуетесь свечами и пентаграммами? — с любопытством спросила она.

— Очень редко. Подобная атрибутика годится только для украшения витрин. Экономлю деньги клиентов.

— А это Джон Тайлер, — представил Рик, и я снова обернулся. Клидеро показывал на третьего обитателя офиса — того самого, кто окинул меня ледяным взглядом, когда я шел по коридору с Элис. Самый молодой и внешне наименее обаятельный: рост всего под метр шестьдесят пять и килограммов двадцать лишнего веса, багровое лицо испещрено лопнувшими капиллярами. На Джоне рубашка с коротким рукавом и пестрым цветочным орнаментом: есть и оранжевый, и зеленый, и розовый — просто джунгли и фруктовый салат.

— Привет! — сказал я и протянул руку. Тайлер коротко кивнул, но на рукопожатие не ответил.

— Джон детишек обучает. — В голосе Шерил, хотя и насмешливом, мелькнуло неодобрение.

— Я специалист по образовательным программам, — с мрачной значительностью пояснил Тайлер.

— Какие у вас программы? — поинтересовался я, зная, что вкрадчивый голос способен умерить гнев окружающих.

— Ознакомительные. Приходят посетители, и я рассказываю им о коллекции. И не только детям, Шерил. У нас и для взрослых программы есть.

— Прости, Джон. — Шерил опустила глаза, изображая пристыженную школьницу.

Повисла неловкая пауза, которую поспешил заполнить Рик:

— Мы получаем субсидии от Комитета по качеству образования. Комитет — один из крупнейших правительственных спонсоров архива, поэтому и ставит перед нами определенные задачи. Например, обязывает проводить однодневные курсы для учащихся вторых, третьих и четвертых классов, а также готовить ознакомительные программы для взрослых. Этим и занимается Джон под руководством Элис с помощью двух работающих на полставки девушек.

Джон вернулся к своему прежнему занятию: принялся снимать копии с какой-то книги на большом и порядком устаревшем ксероксе. Он намеренно встал ко мне спиной, и я удивился: что его так обидело? Возможный ответ пришел на ум практически сразу, и я решил проверить свою догадку при первой же возможности, — естественно, если получу эту работу.

Элис не возвращалась, и я попытался кое-что выяснить:

— Рик, а можно спросить, при каких обстоятельствах вы повредили лицо?

Не успел Клидеро и рта раскрыть, как вмешалась Шерил.

— Права на фильм принадлежат мне! — весело заявила она. — Рик лично подписал контракт на подставке для пивной кружки, так что вы опоздали.

Клидеро смущенно улыбнулся.

— Все получилось так странно… Я уже собирался идти домой. Через сорок пять минут после официального окончания рабочего дня.

— Кто-нибудь еще при этом присутствовал?

Рик на секунду задумался.

— Кажется, все. Шерил, Джон, Элис… Наверное, и Фархат, она как раз по пятницам приходит. Фархат — одна из помощниц Джона.

— Элис? — переспросил я. — Элис видела, что случилось?

— Конечно, — усмехнулся Клидеро. — Такое не пропустишь. Все видели. И слышали… По словам Шерил, я кричал, как…

— Мистер Кастор, — спокойно позвала Элис, — пойдемте со мной.

Надо же, тише мыши подкралась, незаметнее ниндзя! Рик испуганно осекся. На секунду мне захотелось потребовать у нее объяснений: говорила, что не видела призрака, а по словам Рика, видела. Но, возможно, делать это при посторонних — не самая лучшая идея, еще воспримут как вызов или насмешку. Пока мне лучше не высовываться…

— Ладно, с нетерпением жду конца истории, — вежливо сказал я. — Пожалуйста, попробуйте вспомнить, как все случилось: чем больше фактов у меня будет, тем лучше.

— Договорились, — отозвался Клидеро.

Кивнув Рику и Шерил, я вслед за Элис вышел в коридор и свернул за угол. Все двери, кроме одной, были открыты, в некоторых поблескивали застекленные оконца. После поворота тот же самый коридор воспринимался несколько иначе: нечто подобное бывает, когда неожиданно отключается холодильник и слышно каждый звук. Наверное, попали в новое крыло.

Сразу за поворотом две двери: на одной лаконично обозначено «Старший архивариус», на другой — изящная табличка с надписью «Главный управляющий» и полным именем Пила.

— Джеффри очень занят. — Из уст Элис это прозвучало чуть ли не обвинением. — Пожалуйста, постарайтесь управиться поскорее.

Молодая женщина постучала и тут же вошла.

Возможно, табличка на двери и производила впечатление, но в самом кабинете едва помещался письменный стол, хотя, казалось бы, человек в такой важной должности мог бы занять что-нибудь попросторнее.

Сам Пил сидел не непосредственно за столом (кабинет угловой, поэтому стол поставили у стены), а на самом эргономически выгодном месте. Когда я вошел, он поднял голову и закрыл окошко на экране монитора. Судя по тому, как судорожно и поспешно он это сделал, главный управляющий играл в «Сапера».

На вид ему было лет пятьдесят или чуть меньше. Высокий, худощавый, с ястребиным носом, портившим красивое аскетическое лицо, которое подошло бы священнику-методисту. Под глазами красные пятна, хотя очков нет. Редеющие каштановые волосы щедро серебрила проседь, а темно-синий костюм слегка переливался, будто его неизвестно зачем сшили из ткани-хамелеона.

Коротко на меня посмотрев, Джеффри Пил тут же перевел взгляд на монитор.

— Мистер Кастор, пожалуйста, садитесь. — Он указал на кресло, стоящее в максимальной отдаленности от стола, у самого порога.

Я послушался, моя спутница даже не шелохнулась.

— Спасибо, Элис! — пронеслось над моей макушкой. Та явно поняла намек, но никаких выводов не сделала.

— Мне лучше остаться, — заявила старший архивариус. — Хотелось бы знать, чем все закончится.

— Я переговорю с мистером Кастором, а потом сообщу вам! — чуть ли не вызывающе сказал Пил.

Я успел досчитать до пяти, прежде чем за спиной закрылась дверь: не хлопнула, а скорее, всхлипнула, жалобно прошипела легким сквозняком. Общение у них какое-то странное; впрочем, я не знал ни Джеффри, ни Элис достаточно, чтобы определить, в чем дело.

— Рад, что вы передумали. — В голосе Пила проскальзывало раздражение. — Хотя, признаюсь, после вчерашней беседы я ожидал звонка от профессора Малбридж.

Вот, сам виноват, разрекламировал план Б настолько, что из исполнителя главной роли превратился в дублера.

— Мистер Пил, такой вариант до сих не исключен, — признал я. — Просто у меня неожиданно нашлось время, а именно оно в вашем случае ставится во главу угла. Если угодно подождать, я изложу дело профессору Малбридж. Мы с ней встречаемся через неделю. Ну, или через две…

Как я и рассчитывал, Пил поморщился: такой расклад ему явно не по душе.

— Нет, — категорично покачал головой он, — две недели — слишком долго. После нападения на Ричарда подчиненные ждут от меня конкретных действий. Не удастся решить проблему — атмосфера в коллективе ухудшится, сильно ухудшится. Пойдут разговоры: мол, я ничего не сделал. А в воскресенье архив устраивает прием… Нет, нужно срочно навести порядок.

Трудно сказать, что было на уме у Пила, но с каждой минутой он распалялся все больше. Даже на меня посмотрел, хотя взгляд получился не длиннее первого.

— Мистер Кастор, этот период для нас во многом критический. Завтра в находящемся в Бильбао музее Гуггенхайма состоится встреча, очень важная и для архива, и для меня. Хотелось бы ехать с уверенностью, что это дело на месте не стоит: возвращаться к хаосу и недовольным коллегам не собираюсь. Если вы свободны, следует приступить немедленно.

В голосе раздражение и досада. И искренний страх. Главный управляющий в отчаянии: провал грозит ему огромными неприятностями, поэтому и нужен эксперт, на которого можно повесить наболевший вопрос.

Да, очевидно, так… Только почему Пил на меня не смотрит, почему относится, как к пустому месту? Его хроническая неприветливость очень напоминала поведение моей бывшей подружки. Неужели аутизмом страдает?

Похоже, главный управляющий умеет читать мысли.

— Наверное, моя манера держаться кажется вам странной. Вероятно, даже психическое или неврологическое расстройство заподозрили…

— Нет, даже в мыслях…

— И совершенно напрасно, потому что ответ положительный. У меня гиперлексия — состояние, в определенной степени схожее с высокофункциональным аутизмом.

— Понимаю…

— Неужели? А по-моему, нет. Если считаете, что я страдаю тяжелым психическим заболеванием, то не понимаете. Ничего не понимаете. Я начал читать в два года, а писать — в три. После первого прочтения могу запомнить самый сложный текст, даже если не знаю языка, на котором он написан. Мистер Кастор, гиперлексия — это счастье, а вовсе не беда. Однако она действительно вызывает нестандартную реакцию на коммуникативные сигналы окружающих. Особенно трудно поддерживать зрительный контакт; извините, если из-за этого наш разговор сбивает с толку или вызывает неприятные ощущения.

Смущенный и слегка озадаченный, я попытался исправить положение и заговорил лишь из желания заполнить паузу.

— Знаете, а ведь этот факт распутывает один из узлов. Теперь я понимаю, почему вы придали такое значение тому, что призрак на вас смотрит. Вероятно, вам это неприятнее, чем остальным сотрудникам.

Главный управляющий кивнул.

— Очень вдумчиво, — без капли тепла или одобрения проговорил он. — Еще одна особенность моего состояния в том, что большинство метафор мне кажутся… мутными. То есть трудными для восприятия. Например, когда вы сравнили меня с узлом: слушаю, но до конца не понимаю. Поэтому, если бы вы на время нашего общения по возможности исключили метафоры, я был бы премного благодарен.

— Хорошо. — Лучше вернуть беседу в сугубо деловое русло. — Давайте удостоверимся, правильно ли я запомнил даты. Значит, призрак появился в сентябре?

— По крайней мере тогда мне впервые о нем рассказали, и была сделана первая запись в журнале происшествий. Сам я увидел ее лишь несколько недель спустя.

— А поточнее не знаете? В какой день заметили призрака?

— Конечно, знаю! — Мой вопрос едва ли не оскорбил Пила, который достал из ящика стола огромный гроссбух с обложкой из мраморного картона, положил поверх книги учета и начал листать. Сперва я решил: «журнал происшествий» — изящный архаизм, обозначающий текстовый файл, но нет, это был настоящий журнал, заполненный вручную. Возможно, работа в подобном месте вызывает повышенное уважение к традициям.

— Вторник, тринадцатое сентября. — Перевернув гроссбух, он протянул мне. — Вот, можете прочитать, если хотите.

Я взглянул на страницу: запись за тринадцатое сентября занимала ее почти полностью, а почерк у Пила оказался очень мелким и убористым.

— Нет, спасибо. Подробности вряд ли понадобятся. В любом случае нападение на мистера Клидеро — Рика? — произошло не так давно?

Главный управляющий повернул к себе гроссбух и проверил дату.

— В прошлую пятницу, двадцать пятого.

Я задумался. Призраки для меня делятся на активных и пассивных, причем последние составляют девяносто пять процентов от общего числа. Мертвецы держатся особняком и в основном пугают своим присутствием, а не конкретными попытками навредить. Еще реже случаи, когда призраки из тихих вдруг становятся буйными.

Что же, оставим пока это, сейчас куда важнее найти отправную точку.

— Вернемся к сентябрю, — предложил я. — Не делали ли вы каких-то приобретений в дни или недели, предшествующие появлению призрака? Какие еще события произошли в конце августа и начале сентября?

Пил нахмурился, роясь в отдаленных закоулках памяти.

— В голову ничего не приходит, — медленно произнес он, но потом вдруг поднял глаза — примерно на уровень моего подбородка, будто появилась какая-то идея. — Разве только материалы о русских белых… Мы ожидали их в июне, а они пришли в сентябре.

Я тут же навострил уши. Русские белые? Призрак являлся в ипостаси молодой женщины в монашеском одеянии и длинном белом плаще… Похоже на серьезную зацепку.

— Продолжайте, — попросил я. Пил пожал плечами:

— Это довольно обширная коллекция документов, ценность которых определить пока трудно. По большей части — письма русских эмигрантов, живших в Лондоне на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Мы были очень рады получить коллекцию, потому что ею активно интересовался ЦАЛ, то есть Центральный архив Лондона в Ислингтоне.

— Где она хранится?

— В одном из складских помещений первого этажа. Пока не зарегистрируем и не внесем в соответствующие каталоги, к основной коллекции русские документы добавлены не будут.

— Можно мне потом спуститься и на них взглянуть?

— Потом? — Судя по всему, моя идея возмутила Джеффри до глубины души. — По какой причине вы не хотите приступить к работе прямо сейчас?

Ну вот, приехали! Естественно, он не в курсе, что дословно повторяет вопрос старшего архивариуса.

— Мистер Пил, причин сразу несколько. Позвольте объяснить, как проходит работа, то есть что я намерен делать, если сотрудничество состоится. Мне бы хотелось рассказать поподробнее, дабы вы четко представляли себе процесс, согласны?

Главный управляющий коротко кивнул, хотя аскетическое лицо красноречивее любых слов говорило: его интересует только результат, детали я могу оставить при себе. И все-таки, набравшись храбрости, я продолжал: сэкономлю время и нервы, если, конечно, переломный момент не наступит прямо сейчас.

— Если вы когда-нибудь задумывались о том, как изгоняют нечисть, то наверняка представляли себе церемонию наподобие свадьбы. Священник, или викарий, или кто вам больше нравится, говорит: объявляю вас мужем и женой. И готово. Одних слов достаточно, чтобы все свершилось.

— Мистер Кастор, я не настолько наивен, — с излишним, на мой взгляд, оптимизмом отозвался Пил. — Уверен, ваше занятие требует огромных усилий.

— Да, бывает и такое, но сейчас речь о другом. Иногда я действительно захожу в помещение, делаю свою работу и ухожу. Однако в большинстве случаев все не так просто или по крайней мере не так быстро. Сначала нужно прочувствовать призрака и настроиться на него. Потом, когда в сознании сформируется четкий образ, призрака можно вызвать и изгнать. Сколько времени это займет, сказать трудно. Изгнание нечисти — процесс отнюдь не универсальный. Если я возьмусь за эту работу, хочу с самого начала быть уверенным, что вы не станете барабанить по столу пальцами и требовать результатов через час или через день. Сколько уйдет времени, столько уйдет.

Я ждал, что Пил задумается, а он сменил тему — этакий отвлекающий маневр, чтобы все взвесить:

— А в плане гонорара?

— Тариф у меня фиксированный: день потрачу или месяц — вам придется заплатить тысячу фунтов, из них три сотни авансом.

«Фиксированный тариф» был чистой воды ерундой. К оплате труда я применяю тот же подход, что и к жизни вообще: сочиняю правила по ходу дела. На этот раз меня больше интересовал аванс: срочно требовалась наличность, сотни три, не меньше, чтобы рассчитаться с Пен, плюс небольшая надбавка за опасность, потому что темноволосая девушка в длинном платье, похоже, любит жесткую игру.

Пилу явно не понравилось то, что он услышал.

— Извините, мистер Кастор, — начал главный управляющий, скользнув взглядом по лацканам моего пиджака, — я не готов вносить аванс за сомнительного вида услугу. Если вы всерьез говорите, что можете потратить целый месяц… Целый месяц мириться и с вашим постоянным присутствием, и с появлениями призрака… Нет, это неприемлемо, совершенно неприемлемо! По-моему, расчет по факту исполнения куда разумнее. Пожалуй, это единственный устраивающий меня вариант.

Тяжело вздохнув, я покачал головой.

— Тогда возвращаемся к самому началу. — Поднявшись, я отодвинул стул от стола. — Попрошу профессора Малбридж при первой же возможности с вами связаться.

Я решительно шагнул к двери. Если честно, мой блеф можно было назвать половинчатым: я действительно работаю именно так, как сказал Пилу, и действительно нуждался в деньгах. Если я задрал планку слишком высоко, это моя проблема, но аванс я попросил бы в любом случае.

Дверь я открыл, но выйти не успел: меня окликнул Джеффри. Мрачный, буравящий яростным взглядом стол, он понимал: обратиться к другому — значит пустить по ветру время и усилия, потраченные на меня.

— Неужели впрямь может уйти целый месяц?!

— Если так, будет установлен новый мировой рекорд. Скорее всего я изгоню вашего призрака за пару дней и прекращу раздражать работников архива быстрее, чем вы успеете меня заметить. Мистер Пил, я вовсе не отличаюсь медлительностью, просто такую работу по жесткому расписанию не выполняют.

— А нельзя ли ускорить процесс?

В моем подсознании зазвенели тревожные колокольчики.

— Можно, — признал я, — но к экспресс-методам сразу прибегать не хочется — они… хм, непредсказуемы.

— То есть опасны?

— Да, потенциально опасны.

Главный управляющий неохотно кивнул.

— Ну, вам виднее. Мистер Кастор, пожалуй, я немного поспешил с выводами. Триста фунтов — вполне разумная для аванса сумма. А вот если работа застопорится, тогда обратимся к экспресс-методам.

— Давайте обсудим это позднее.

— Хорошо, позднее, — кивнул Пил. — Например, сегодня в конце дня подниметесь и расскажете, как все прошло. Или Элис расскажете, — добавил он, явно обрадовавшись второй, куда более удачной мысли, — а она передаст мне.

Я промолчал. Можно не сомневаться, что при любом раскладе мистер Пил будет постоянно дышать мне в затылок.

— Договорились. Сначала хотелось бы поговорить о нападении с Риком Клидеро и взглянуть на русские письма, точнее, на помещение, где они хранятся.

— Безусловно! Так, деньги придется взять из сейфа, а это я смогу сделать лишь во второй половине дня, когда мы с Элис проведем сверку. Но, надеюсь, вы ждать не будете и приступите немедленно?

— Мистер Пил, — мрачно заверил я, — я приступил, едва оказавшись в архиве.

По словам Рика, произошло все в пятницу, около, четверти шестого. Вообще-то он работает с половины девятого до пяти, за сверхурочные не получает, но может и задержаться. В том конкретном случае он искал и реставрировал карты и планы секретных водных путей Лондона для группы младших школьников, которые должны были прийти в следующий понедельник.

— Это ведь довольно рядовое событие? — на всякий случай уточнил я…

— Не забывай, мы общественное заведение. С улицы люди к нам почти не заходят, однако высокая посещаемость — одна из наших непосредственных задач. Нужно сделать так, чтобы в этом году услугами архива воспользовались десять тысяч человек, в следующем — двенадцать и так далее. На третьем этаже у нас две классных комнаты и открытая библиотека.

— Но ведь экскурсии проводит Джон Тайлер, а не ты? В смысле, он преподаватель…

— Специалист по образовательным программам, — уточнил Клидеро. — Впрочем, ты прав, постоянно такой работой я заниматься бы не стал. Просто реки Лондона — как раз по моей специальности, вот я и взялся готовить материал для экскурсии. А тут еще карта — на обычную физическую нанесены все естественные притоки Темзы… Вот только в самом центре трескаться начала, как раз по линии сгиба, и я живо представил, что будет, если ею в таком состоянии воспользуется Джон. В общем, решил ее подклеить и увлекся.

Шерил тоже задержалась: свои дела к выходным заканчивала, Элис с Джоном выверяли расписание на следующую неделю, а Фаз, то есть Фархат — она на полставки работает — что-то печатала, наверное, ведомость…

Я уже почти все сделал, собрал нужные кусочки, оставалось только склеить, фактически заплату наложить. Наверное, звучит кощунственно, но именно так мы поступаем с трещинами и дырами, если, конечно, оригинал не слишком ценный. Просто вклеиваем новый элемент — неотбеленную японскую бумагу рН-нейтральным клеем — и подкрашиваем в нужный цвет, чтобы получилось более или менее прилично. Я вырезал подходящую по размеру заплатку…

Прильнув к бутылке «Люкозейда», Клидеро сделал большой глоток и вытер губы.

— А потом буквально на секунду мигнули лампы. Элис что-то сказала о замыкании, а Джон обратил ее слова в шутку, не помню, в какую именно, но точно на грани пристойности. Когда лампы опять замигали, стало казаться, что мы на дискотеке и хозяева клуба включили стробы. Встав из-за стола, я двинулся к двери, хотел пощелкать выключателем — вдруг поможет.

Но к двери так и не попал: какая-то сила швырнула меня обратно на стул. Затем послышался удар, будто упало что-то тяжелое, и пол закачался. Свет погас, через секунду загорелся снова, а ножницы… — Рик поднял руку к заклеенной пластырем щеке, — ножницы вывернулись из руки. Больно было — жуть! Большой палец застрял в кольце.

Скажу прямо, я чуть в штаны не наложил от страха! «Черт! — закричал я. — Смотрите, что делается!» Шерил бросилась ко мне, но ножницы будто дергали меня за палец вверх-вниз и кружили по мастерской. Наверное, я был похож на Питера Селлерса — помнишь фильм про доктора Стрейджлава? — он никак не мог справиться со своей правой рукой, которая то вскидывалась в нацистском приветствии, то начинала его душить.

Ножницы пытались искромсать мне лицо и тело, а защититься я мог, лишь двигаясь синхронно с ними и уворачиваясь от ударов. Налетев на Шерил, я сбил ее с ног. Бог знает, где в тот момент были Элис с Джоном. Фархат визжала как резаная, но что толку? Затем я догадался стучать рукой по краю стола и с пятой или шестой попытки высвободил большой палец. Ножницы упали на пол, и Шерил, соображавшая куда лучше, чем я, прижала их коленом, чтобы не вырвались.

Я повернулся к Шерил, хотел сказать что-нибудь вроде: «Черт подери, нехилая сценка, правда?», но она напряженно смотрела на мое лицо, и я машинально потрогал щеку. Кровь так и хлестала, капая на ведомость Джона, рабочий стол и пол мастерской.

Наверное, я на несколько секунд потерял сознание, потому что очнулся сидя за столом, а в дверях мастерской стоял Пил, то есть Джеффри. Это же настоящее событие, вроде визита члена королевской семьи… Все кричали и спорили, что делать раньше. Элис предложила вызвать «скорую», а я отказался: мол, все нормально, лучше домой пойду и сам обработаю порез. Джеффри это не очень понравилось, испугался — вдруг я потребую страховую выплату за производственную травму! Но я слушать ничего не желал и думал только о том, чтобы выбраться на улицу. Меня одолевала дрожь и сильно мутило. В общем, хотелось одного — поскорее уйти.

В понедельник я едва вытащил себя в Боннингтон: никак не мог оправиться от нападения. Но, черт подери, это моя работа, да и что было делать — брать больничный, потому что призраков испугался?

Хлебнув «Люкозейда», Клидеро поморщился.

— Теплый, — не слишком уверенно пояснил он, поставил банку на стол и отодвинул подальше.

Пару секунд я просто молчал. Его рассказ одни детали прояснил, зато другие еще больше запутал.

— Ты правша? — наконец спросил я. Вообще-то даже не спросил, а констатировал факт: утром, когда я вошел в мастерскую, Рик держал трубку в левой руке.

— Да, а что?

— А ножницы оказались в левой, потому что порезана левая щека.

В глазах Рика отразилось изумление.

— Слушай, а ты действительно спец!.. Если честно, это меня больше всего и разозлило. Левой рукой я резал, потому что правая уже была перевязана: за неделю до того я прищемил ее ящиком стола. Только заживать начала, а я бац! — щеку порезал. Прямо напасть какая-то.

— В ящике стола тоже был призрак или?…

Рик саркастически рассмеялся.

— Нет, тут я сам. Я вообще известный самоистязатель, хорошо хоть первую помощь почти профессионально оказываю… Имей в виду, если это совпадение, то не иначе как удивительное.

Я решил вернуться к лежащим на столе коробкам.

— Ты с августа ими занимаешься?

Перехватив мой взгляд, Клидеро тяжело вздохнул.

— Да, но, естественно, не все время, — будто оправдываясь, проговорил он. — У меня и другая работа есть. А здесь столько документов, которые никогда не разбирали!.. Они же хранились в частной коллекции где-то в Бишопсгейте. По крайней мере так говорит Джеффри, но я сопровождал ход сделки и могу перевести его слова на нормальный язык: документы держали под кроватью рядом с ночной вазой.

— Ты сопровождал сделку?

— Да, я нашел документы и выступил брокером. Премию не получил, потому что я штатный сотрудник, а посреднические выплачивают лишь третьим лицам. Зато я был брокером и переводчиком в одном лице — хоть какое-то разнообразие. А в качестве вознаграждения всю чертову коллекцию отдали разбирать мне, потому что я один здесь говорю по-русски.

— Поэтому тебя и приняли в архив? Как эксперта по языкам?

— Да, наверное, это окончательно склонило чашу весов в мою пользу, хотя главным плюсом было мое классическое образование, а не хорошее знание русского и чешского. В архиве полно документов на средневековой латыни. — Взяв со стола открытку, Рик пробежал глазами текст поздравления. — Если честно, такие задания мне не в тягость: я ведь время от времени устраиваю себе погружения в язык, чтобы навыки не потерять. Обычно с помощью зарубежного отпуска, хотя этот вариант куда дешевле.

— С коллекцией связана какая-то история? — осторожно спросил я. — Или с тем, как она к тебе попала?

Озадаченно посмотрев на меня, Рик пожал плечами.

— Нет, мы просто сделали заявку на торгах и оформили покупку. Никаких скандалов, убийств и так далее. По крайней мере ни о чем подобном я не слышал.

— А в самих документах ничего необычного не было?

Вместо ответа Рик зачитал текст с открытки, которую до сих пор держал в руках:

— «Тетушке Хаиче от Петра и Сони с благодарностью и любовью. С Божьей помощью надеемся увидеться до того, как появится малыш, и услышать про нашего дорогого брата».

Клидеро положил открытку в коробку.

— Это послание еще одно из самых пикантных, — с безысходностью проговорил он.

Джон с Риком уже ждали на улице и зашагали рядом. Тайлер никак не отреагировал на мое присутствие в компании, однако, думаю, оно его не слишком радовало.

В пивной на Тонбридж-стрит Шерил пошла за напитками, а Рик, Джон и я стали искать столик. Справились без особого труда: закончившие рабочий день посетители только начали слетаться на блеск пластиковой позолоты и сомнительный аромат сандвичей, не обращая никакого внимания на два ряда игральных автоматов, что синхронно позванивали вдаль-нем углу.

— Ну, как тебе Боннингтон? — сардонически усмехаясь, спросил Рик. Похоже, надеется услышать нечто эмоциональное, чтобы потом смаковать.

Ответил я не сразу.

— Ну, по сути, это офис. Чем больше их видишь, тем меньше различий замечаешь.

— А ты сам когда-нибудь в офисе работал? — многозначительно спросил Тайлер.

— Я всегда занимался тем, чем сейчас, — ответил я, умолчав о том, что последние полтора года вообще бездельничал. — За исключением случайных подработок в студенческие времена. Хотя приглашения несколько раз получал.

— Я-то много перевидал, — произнес Рик. — Но такого, как здесь, никогда.

— Болото страха и ненависти, — нехотя кивнул я. — А у Элис что за проблемы? Она всегда такая?

Клидеро вскинул брови.

— Вообще-то нет. Конечно, она по жизни стерва, а сейчас еще и с Джеффри поссорилась. Наверное, целую неделю кофе в постель не получала!

— Так они с Пилом… хм, не только в рабочее время общаются?

Рик усмехнулся, а Тайлер поджал губы.

— Ага, — кивнул Клидеро, — именно. Появись должность повыше главного управляющего, Элис тотчас бы собрала манатки и пошла ублажать новую шишку. Кого ни посади в крутое кресло, кандидатка на перспективные штаны всегда найдется.

В словах Рика звучала неприкрытая горечь. Элис ведь моложе него, а по неофициальной иерархии старше. Трудно сказать, что не поделили эти двое и чьими усилиями поддерживается перемирие.

— А из-за чего они с Пилом поссорились? — спросил я, стараясь и, от темы не отойти, и на горькие сетования Рика не реагировать. Казалось, он ошибается в отношении Элис: она мне не понравилась, однако, почти уверен, через постель к сладкой должности не пошла бы.

— Вряд ли нам стоит об этом говорить, — чопорно отозвался Тайлер. — Зачем сплетни распространять? Еще не факт, что…

— Из-за тебя, — перебил Клидеро таким тоном, будто это подразумевалось само собой. — Из-за тебя и призрака. Джеффри с самого начала хотел с ним разобраться, да Элис заартачилась: мол, ничего не было, а у нас всех галлюцинации. В октябре, когда призрак исчез, она такая гордая ходила… А потом темноволосая женщина вернулась… — Он показал на свою забинтованную щеку. — Пил сказал, все, пора меры принимать, Элис ни в какую. Тогда Джеффри возьми и вызови тебя, не посоветовавшись с ней.

— Наверное, дама расстроилась, — вставил я.

Клидеро возбужденно закивал, явно наслаждаясь приятными воспоминаниями.

— Не то слово! Командует-то в основном она, Пил в кабинете отсиживается. А если Джеффри получит должность в Бильбао, в его кресло, по всей видимости, сядет мисс Гасконь. Надо же, он ослушаться ее посмел, перед всеми нами идиоткой выставил! Особенно если учесть, что тебя вызвал внезапно, вместо того чтобы прямо сказать: вот, мол, Элис, я с тобой не согласен. Лишь тайком ей перечить и отваживается…

Вспомнилось, как сам Пил рассказывал мне про Бильбао: вроде бы намечалась важная поездка. Я решил спросить об этом Клидеро.

— Джеффри все в музей Гуггенхайма подмазаться норовит, — с открытым пренебрежением ответил Рик. — Специалист по истории искусств из него такой же, как из меня архиепископ Кентерберийский. Тем не менее Пил постоянно читает там лекции и отлично ладит с попечительским советом. Завтра его вызывают на чисто дружеский разговор, который, как надеется наш руководитель, плавно перерастет в собеседование по приему на работу. Элис тоже надеется: еще бы, спит и видит, чтобы занять место Пила.

— Не думаю, что все так просто, — возразил Джон.

— А вот я думаю, — с суровой бесстрастностью отрезал Рик. — Нисколько не сомневаюсь, что…

Тут вернулась Шерил с выпивкой, и Клидеро, замолчав на полуслове, помог ей переставить бутылки и кружки с подноса на стол.

— Ну, ты уже взял ее под прицел? — спросил он, вернувшись на свое место с бутылкой «Беке».

— Кого, Элис?

— Нашу призрачную подругу!

Шерил вручила мне кружку: надо же, ни капли не пролила, так опыт и проявляется!

— Пока нет, но процесс пошел. Надеюсь, и результат скоро появится.

— Рику прямо сейчас подавай! — усмехнулась Шерил. — Он ненавидит мою Сильви.

— Ты несправедлива! — решительно покачал головой Клидеро. — Я ее вовсе не ненавижу, просто хочу, чтобы обрела вечный приют. И желательно поскорее, на третьей космической, то есть адовой скорости!

Шерил, смеясь, села рядом с Риком и поддела его локтем:

— Вот ублюдок!

Мы выпили водки и пива за здоровье именинницы, а она отвесила фальшивый поклон.

— Спасибо, друзья, спасибо! Чтобы следующий день рождения отметить в Иерусалиме! Или где угодно, только не здесь!

Дзынь-дзынь, чин-чин! Вытерев рот тыльной стороной руки, Шерил громко рыгнула, однако я почему-то не возмутился, а растрогался.

— Так это ваш первый призрак? — поинтересовался я, пытаясь отвести разговор от некорректного вопроса о моих успехах и еще менее корректного о праве Элис на наследование высокой должности.

Тайлер с Риком кивнули, а Шерил, пригубив пиво, отрицательно покачала головой.

— Нет, — сделав глоток, проговорила она, — у меня третий. Один из двух предыдущих был парнем, с которым я в свое время встречалась.

— Ты встречалась?… — изумленно переспросил Тайлер.

— Естественно, когда он был человеком. А потом меня донимал его призрак… Ужас, правда? Его звали Дании Пейтон. Смешной такой, веселый. Золотистые волосы, накачанное тело: он постоянно в спортзал ходил… — Шерил жестом изобразила внушительного размера бицепсы. — Увы, он оказался бисексуалом, а от меня, естественно, скрывал, что параллельно встречается с парнем. А тот парень встречался с другим, который избил моего Дании и бросил в Темзу. Бросил и промахнулся… Точнее, столкнул с моста Ватерлоо, но при этом стоял не посредине, а в самом начале, так что Дании рухнул на берег в нескольких сантиметрах от воды и сломал шею… — Шерил вошла в раж и явно наслаждалась нашим изумленным вниманием. — Сходила я на похороны, как следует наревелась. Рыдаю, а сама говорю: «Эх, ты, паскудник эдакий, не мог с похотью справиться! Вот, что посеешь, то и пожнешь…»

— Шерил! — поморщился Тайлер. — Разве можно с такими мыслями на похороны ходить?

— Почему нет? — обращаясь к нам с Риком, развела руками девушка. — Мысли-то в траур не облачишь! Я искренне горевала о Дании, погибшем в самом расцвете лет, но ведь он умер, потому что изменял мне с парнем, а это не могло не злить. По-моему, истинный смысл похорон именно в том, чтобы избавиться от дурных мыслей и примириться с покойным. Вроде как душу очищаешь, верно? Только Дании мириться не желал, — выдержав эффектную паузу, Шерил взглянула на нас. — Возвращаюсь домой, а он в спальне торчит, абсолютно голый, представляете? На мой крик сбежалась вся семья, мать с отчимом целую бучу подняли. Мама чуть не описалась от страха, потому что увидела призрака, а Полус — мой отчим номер два — взбесился, потому что увидел призрака белого парня. Полус заорал: мы с мамой грязные шлюхи, и так далее, а Дании прильнул ко мне, будто хотел обнять. Отчим попытался его ударить, но вместо этого разбил окно.

Девушка расхохоталась, а за ней и я. Вообще-то история довольно мрачная, однако фальшиво-серьезный голос Шерил делал ее смешной в лучших традициях уайтхолльского фарса.[11] Тайлер смотрел на нее с неумолимо-прокурорским видом, даже Рик, и тот качал головой изумленно и одновременно испуганно.

— Ну, Шерил, ты неисправима, — вздохнул Клидеро, — рассказываешь страшилки, а потом смеешься. Вот только кульминации в твоих историях никогда не бывает.

— Почему, в этой есть: я изгнала дух Дании.

— Что-что ты сделала? — вскричал Рик.

Шерил окинула меня озорным взглядом:

— Слушай, у вас, часом, соглашения о «закрытом цехе» нет? Ну, как у актеров или водителей такси?

— Представь, есть, — отозвался я, — так что жди: члены профсоюза вот-вот надерут тебе задницу!

— Мое любимое место! — усмехнулась девушка. — Знаете, сначала я нисколько не возражала против его присутствия. Мне нравилось, что он не совсем исчез. Мы с ним даже разговаривали… Хотя Дании не отвечал, чувствовалось, что он слушает. Я любой секрет могла ему доверить…

Но, сами знаете, время идет… Да и парня не пригласишь, если за тобой наблюдает призрак его предшественника. А еще он постоянно грустил, совсем как Сильви, вот я и подумала: лучше поставить на отношениях жирную точку.

Я устроила Дании стандартную прощальную беседу, как живому… Усадила рядом с собой на кровать и сказала: мол, давай останемся друзьями и так далее, но любить тебя уже не люблю и встречаюсь с другим. Сами знаете, как это бывает, по крайней мере, надеюсь, что знаете. Так вот, пока мы разговаривали, он становился все бледнее и бледнее, а когда я почти закончила, паф! и исчез, будто… будто свет выключили. — Шерил на секунду задумалась, беззаботная улыбка померкла. — И тогда я по-настоящему разрыдалась.

Мертвая тишина за нашим столиком была лучшим признанием таланта Шерил как рассказчицы.

— Да, умеешь ты устраивать праздничные вечеринки… — наконец протянул Тайлер.

— Вот именно, умею, — едко отозвалась девушка. — Еще капля сарказма с твоей стороны, Джон, и в воскресенье ты к нам не придешь.

— А что будет в воскресенье? — уточнил я.

— Моя мама замуж выходит. Снова… Венчается в Бромптонской молельне. Четвертое венчание в ее жизни, поэтому священник скажет не «Пока смерть не разлучит вас», а что-то вроде «И кто же очередной счастливчик?» Мне пришла в голову чудо-идея: я спросила Джеффри, нельзя ли устроить прием в читальном зале архива, и он разрешил. Так что приглашаю всех.

— Значит, ты не злишься за то, что она вышвырнула тебя на улицу? — спросил я, удивленный даже больше, чем историей о призраке: похоже, решимость этой девушки поколебать ой как непросто.

Шерил расхохоталась:

— Мы ругаемся в пух и прах, а потом снова миримся… так всегда было. Кто меня раздражает, так это ее чертовы бой-френды, женихи и мужья. Прямо конвейер какой-то! Последний, по-моему, хуже Полуса и Алекса, вместе взятых. Ничего, он долго не продержится.

— А как получилось с твоим отцом?

— Никак, — резко ответила Шерил, скорчила рожицу и покачала головой.

— Слушайте, анекдот на злобу дня! — объявил Рик, желая скорее вернуть разговор в более или менее безопасное русло. — Крупный специалист по паранормальным явлениям выступает с лекциями по стране и в пятницу вечером приезжает в Аберистуит. Зал полон. Профессор просматривает конспект, откашливается и начинает: «Так, прозондируем почву. Кто из присутствующих верит в духов?» Все до одного поднимают руки. «Великолепно! — радуется профессор. — Незамутненные стереотипами умы — вот что я ценю больше всего. Так, а кто из присутствующих видел призраков?» Половина рук опускается, половина остается поднятыми. «Что же, неплохо, — говорит профессор. — А кто из вас разговаривал с призраками?» Человек двадцать не опускают руки, и профессор кивает. «Для этого требуется недюжинная храбрость, верно? А кто из вас касался призрака?» Остается только три руки. «И наконец, — торжественно говорит профессор, — кто из вас занимался любовью с призраками?» Двое опускают руки, и лишь один — сморщенный старикашка в грязном плаще, держит свою поднятой. «Сэр, я поражен до глубины души! — признается профессор. — Тысячу раз задавал этот вопрос, и еще никто не ответил на него утвердительно. Никогда раньше не встречал человека, который занимался любовью с призраками!» «С призраками? — шамкает старикашка. — Мне послышалось, „с раками“!»

Шерил покатилась от хохота, а Джон заявил, что уже слышал нечто подобное. Посыпались другие анекдоты про раков, коз и свиней. Затем мы решали, какие из них можно считать приличными, но так ни одного не выбрали.

Вторую порцию выпивки оплатил Рик, третью — я, а Джон, с неприличной быстротой осушив очередной «Бакарди Бризер» с водкой, поднялся и сказал, что у него встреча. Клидеро многозначительно посмотрел на коллегу, однако тот, ничуть — не смутившись, покупать спиртное явно не планировал. Тайлер пожелал нам доброй ночи и, ни разу не обернувшись, вышел из пивной.

— Жмот! — пробормотал Рик.

— Оставь его в покое, — махнула рукой Шерил. — Не видел, что он себе на ленч покупает? Обожает трястись над каждым пенни, только и всего.

— А каких взглядов он придерживается? В смысле политики? — мимоходом спросил я.

— Политики? — повторила девушка. — Понятия не имею. Не уверена, что он кого-то поддерживает, разве только футбольную команду «Фулем», а что?

— Моему появлению Джон явно не обрадовался. Вот и думаю, может, он «глоток»?

— О-ой… — От изумления глаза у Шерил стали совсем круглыми: она явно поняла, кого я имею в виду. — Не знаю, возможно. Судьбы ближних его, похоже, не очень волнуют, но ведь «глотки» вообще странные, верно? Однажды я снимала квартиру с девочкой-глотком, так она все выходные пропадала на кладбище Уолтемского аббатства и читала вслух «Упадок и крушение Римской империи» Уильяма Гиббона — полагала небось, что призракам нужна интеллектуальная подпитка. Мне все это казалось диковатым.

Общественное движение «Глоток жизни», или «глотки», как их все называют, добивается изменения существующего законодательства по правам воскресших. Они утверждают, что призраки тоже люди и обладают правами, которые должны быть закреплены на законодательном уровне. Некоторые даже отстаивают интересы самых колоритных представителей этой пестрой армии, однако здесь возникают определенные разногласия. Например, какие права у одержимых и кто ими пользуется: гостевое тело или вселившийся дух? А с оборотнями что? Получается настоящий цирк! Правительство, то есть подрастерявшие былую популярность неолейбористы, сделало несколько осторожных заявлений о признании мертвых на законодательном уровне, а тори тут же указали трясущимся перстом на закон о наследовании. Как он будет работать, если есть шанс оставить все за собой? А что с уголовным судопроизводством? Мертвый сможет давать показания против своего убийцы или, наоборот, угодить на скамью подсудимых? Допустим, его признают виновным, какое, ради всего святого, наказание он должен понести? И так далее, и тому подобное…

Естественно, возникли дебаты и относительно моей профессии. Если у призрака есть права, значит, одним из них, по-видимому, является право не изгоняться веселой мелодией вистла, монотонными стихами, сложными узорами, жестикуляцией или любой другой уловкой, которую используем мы с коллегами в попытке остановить его стремительное продвижение по привычной людям реальности.

Я старался поменьше думать о таких сложных материях, но факт остается фактом: «глотки» создают серьезные проблемы, примерно такие же, как активисты «Права на жизнь» чуть раньше в абортариях.

Однако ни Шерил, ни Рик не помнили, чтобы Джон Тайлер когда-либо высказывался на эту тему. Значит, можно вполне определенно утверждать, что он в движении не состоит. Простите за каламбур, «глотку» ведь глотку не заткнешь, разве что истлевшим саваном.

Достигнув апогея, наша вечеринка плавно двигалась к концу. Шерил ушла припудрить носик, а Рик, набравшийся до болтливо-сентиментального состояния, начал вспоминать свое путешествие автостопом по Восточной Европе и сбился посредине путаной байки о пражском клубе под названием «Каикобад», где транссексуалы танцуют стриптиз. Взгляд стал рассеянным, что в таком состоянии означает либо глубокую задумчивость, либо плавное отключение сознания. В любом случае я решил: пора закругляться.

— Смотри, в полку твоих поклонников прибыло! — неожиданно вскинулся Клидеро.

— Ты о Шерил? — в некотором замешательстве спросил я. Рик раздраженно отмахнулся.

— Не-ет, при чем тут Шерил? Она только трепаться горазда, а намекнешь на конкретику — сразу в кусты… Я про того жирдяя в углу.

Показывать Клидеро не стал, лишь на секунду скосил глаза вправо. Я проследил за его взглядом, причем порыву не поддался, а спокойно поднял полупустую банку и как ни в чем не бывало посмотрел в нужную сторону.

Догадаться, кого имеет в виду Клидеро, было несложно. У самой двери сидел высокий крупный мужчина. Надо же, еле поместился в кабинку и на ее фоне кажется еще больше и внушительнее. Огромное бесформенное тело втиснуто в серый твидовый костюм. Что за фирма — не знаю, но на ярлычке наверняка красуется L с множеством иксов. Лысина так и сверкала, а бледные, почти бесцветные глаза, едва перехватив мой взгляд, вперились в пол.

Он потупился, и я неожиданно понял, что больше не испытываю чувство, настолько неуловимое, что сначала его даже не заметил. Вот о чем говорил по телефону Пил: ощущение — легкое покалывание по всей коже, — что за тобой наблюдают.

Ладно, этого оставим на потом. Как зовут толстяка, я не знал, зато отлично понимал, кто он такой. Да и он наверняка тоже. Возможно, поэтому за мной и следил… У определенного контингента изгоняющие дьявола вызывают вполне естественный страх.

В этот момент из уборной вернулась Шерил, и я решил воспользоваться ситуацией. Сказал, что мне пора, чмокнул именинницу в щеку и поспешил к выходу.

Почему-то обратно я решил идти мимо Юстона и Эверс-холт-стрит. Возможно, просто захотелось прогуляться, хотя на улице по-прежнему бушевал холодный ветер; а возможно, намеренно выбирал маршрут так, чтобы оказаться поближе к архиву.

Собираясь перейти через дорогу, я увидел женщину, стоящую на тротуаре рядом с подъездной аллеей Боннингтона. Ссутулилась, голову опустила — я сначала подумал, это Элис после угара сверхурочной, но, увы, неоплачиваемой работы наконец идет домой.

Потом заметил капюшон, а через секунду «Элис» начала выцветать и сливаться с ночной улицей. С каждым моим шагом фигура казалась все бледнее. Потом женщина подняла взгляд, и я так и примерз к асфальту, потому что взгляд ощущался, а глаз не было. Верхняя часть лица представляла собой бесформенную пульсирующую красную массу. Пышные темные волосы, затем карминовые губы и по-детски округлый подбородок, а посредине краснота, сплошная краснота.

Понять, во что она одета, было куда сложнее: во что-то белое, но что именно, разве определишь? Женщина показывала на здание архива, подняв бледную, эфемерную руку. Она будто с трудом преодолевала притяжение земли: каждое движение медленное и вымученное, такие бывают во сне, когда пытаешься сбежать от чудища.

Собравшись с силами, я вышел на проезжую часть — чуть не под колеса красного автобуса «Рутмастер», который засигналил, словно раненый бык. В последнюю секунду я отскочил обратно на тротуар.

Я боялся, что скрытая корпусом удаляющегося автобуса женщина исчезнет — именно так чаще всего случается в кино. Однако она стояла на месте, и я бросился бежать, лихорадочно нагоняя максимальный настрой. Попробовал накрыть ее сетью своих ощущений, подобрать ноты, создать музыкальный образ. Задача не из легких: женщина была передо мной, но ее силуэт настолько размылся, что зацепиться почти не за что. Впечатление, будто смотришь в телескоп не с того конца, ничего подобного со мной раньше не случалось. Пусть еще пару секунд задержится, и я со всем разберусь…

Вдруг метрах в пяти от нас открылась дверь, и эфемерную незнакомку пронзил луч яркого света. Она поспешно отвернулась и р-раз — испарилась, а я оказался лицом к лицу с Джо-ком Тайлером, который смотрел на меня глазами перепуганного зайца. В руках ранец, поднятый в качестве оправдания или защиты — неужели боится, что поколочу?

— Вот, за ранцем вернулся, — пролепетал он. — Это она?… Черт, ты, наверное?…

Я мысленно перебрал возможные ответы, большинство которых крутились вокруг слова «дебил». Увы, ничего помимо эмоциональной разрядки ни один из них не принесет.

— Не забудь закрыть дверь, — бросил я и зашагал прочь.

Беседа за празднично накрытым столом постепенно угасла.

«Угасла» еще мягко сказано… Если честно, она умерла. Даже мой отец, которого хлебом не корми — дай языком почесать, махнул рукой и угрюмо уставился в тарелку. Миссис Калшо, директор нашей начальной школы, нехотя клевала овощи. Сидящий рядом с мамой клоун с несчастным видом ущипнул себя за нос, а мама чуть ли не равнодушно покачала головой.

Тут все неожиданно посмотрели на меня:

— Сыграй нам, Фикс, — вкрадчивым голоском попросила Пен. — Ты столько красивых мелодий знаешь!..

Я покачал головой, но гости настойчиво кивали. Школьные приятели, старые враги, девушки, с которыми я спал, хозяин магазина на углу Артур-стрит — все жаждали бесплатных развлечений.

Я медленно поднялся.

— Может, любимую песню Кэти? — предложил папа. — Помнишь, ты перед самой ее гибелью играл?

Отличная шутка — гости даже захихикали, а родители переглянулись, и мама кивнула, будто папа заработал очко в какой-то неизвестной игре.

— Пусть твоя песенка вернет сестру к жизни! — попросил старший брат Мэтью и с комической торжественностью перекрестил: благословляю, мол.

Достали! Впрочем, как всегда. Хотелось, чтобы они заткнулись, и самый простой способ достичь этого — подчиниться. Прижав вистл к губам, я взял одну ноту, долгую, пронзительную, высокую. На вызывающе самодовольных лицах гостей тут же возникло смятение. Потом нота развилась в безутешно рыдающую, визжащую мелодию, и они раскрыли рты от удивления.

Какую именно мелодию играю во сне, вспомнить удается далеко не всегда, однако на этот раз в сознании четко отпечатались «Белые лебеди». После первого куплета гости хватались кто за плечо, кто за живот, бессильно сползали со стульев и с громкими стонами роняли голову в тарелку.

Совершенно очевидно: их убивала музыка. Мне от этого, было немного не по себе, немного стыдно, но останавливаться не хотелось. Просили песню — вот я исполнял, глядя, как те, кто попробовал отползти, валятся на бок, а бессильно откинувшиеся на спинку стула сохнут и разлагаются с невероятной скоростью.

Я убил всех. Никаких больше дурацких ситуаций, никаких требований. Они получили именно то, что просили! Доиграв, я будто не вистл опустил, а автомат, в котором расстрелял все патроны.

А потом послышалось слабое бульканье. Звук ужасный, передающий невыразимую словами боль и страдания: мол, или прикончи, или верни меня к жизни, только не оставляй в подвешенном состоянии, словно кролика на заборе из колючей проволоки.

Вистл подвел: последнюю жертву придется убить голыми руками.

Я медленно обернулся. Жутко признаваться себе в этом, но обязанность есть обязанность. Я знал: если отступлюсь, вистл станет глухонемым. За ниспосланный небом дар нужно платить; срок платежа — сегодня, место — сейчас.

Скрючившаяся у моих ног жертва подрагивала, словно золотая рыбка на кафельном полу ванной. В гостиной темно и ничего, кроме тех слабых конвульсий, я не видел и не чувствовал. Схватив за плечо, я перевернул несчастного на спину. Мои руки скользнули к дряблому горлу, а он даже не сопротивлялся.

Р-раз — и я пережал трахею, и тут одна за другой загорелись лампы.

В зависимости от избранной позиции мой уход можно назвать либо трусливым бегством, либо стратегически обоснованным отступлением. Очень помогло то, что Элис была не в состоянии не то чтобы выговорить, а элементарно подобрать резкие, безжалостные, как кинжал, слова, которыми она собиралась меня пронзить. Я поклялся, что вынес из короткой встречи куда больше, чем простое подтверждение уже известных фактов, и пообещал на следующий день добиться ощутимого успеха.

В коридоре уже погасили свет, но на лестнице горели люминесцентные лампы. В их холодном свете я достал из кармана подарок, который швырнуло мне в лицо привидение. Так, это действительно не плотная бумага, а картон в форме белого прямоугольника с перфорацией по длинному краю. Когда-то отверстие находилось сантиметрах в полутора от кромки, а сейчас соединялось с неровной линией обрыва.

Все понятно: карточка из картотеки, а на ней четыре буквы и семь цифр.

ВСКН 7405818.

ВСКН? Что это за сокращение? Высокоскоростной… черт знает что? Цифры больше всего похожи на телефонный номер центральной части Лондона, особенно с учетом того, что клочок вырвали из чьей-то настольной картотеки. Если отстраниться от очевидного вопроса — что же делать со щедрым подарком? — можно сказать, что наконец-то сдвинулась с мертвой точки работа (чуть не подумал: «дело моего клиента»!), прежде ничего, кроме осложнений и трудностей, не приносившая.

Я живо достал сотовый: да здравствует настоящее! Увы, аккумулятор в моем телефоне неисправен и быстро разряжается. Сунув карточку и сотовый обратно в карман, я двинулся вниз по лестнице.

Кабинет охранника заперт, миляги Фрэнка давно след простыл. Я зашел в гардероб за шинелью, но она, конечно же, висела в шкафчике, а у меня, конечно же, не было ключа. Может, выбить хлипкую дверь? Увы, в тот момент по оставшейся за спиной лестнице спустилась Элис и увидела меня. Поворачиваясь к ней, я мысленно готовился к разборке, однако, судя по выражению лица, мисс Гасконь злиться не собиралась.

— Отличное шоу! — процедила она. — Мы славно повеселились.

— Ну, не знаю… — протянул я, — боюсь, мне не хватает хороших заводных мелодий.

— Как вы это делаете?

Я подумал: может, проявить такт и вежливость? Подумал-подумал и передумал.

— Шаг первый: берете призрака. Шаг второй: сводите его с ума капелькой крови. Основной рецепт дается в «Илиаде». — Старший архивариус молчала, и я попробовал по-другому: — Понимаете, такой реакции я не ожидал, рассчитывая, что ваша гостья проглотит наживку, однако…

Элис не слушала. Обогнув стойку, она быстро нашла на недоступной простым смертным связке ключей нужный и освободила мою шинель. В знак благодарности я коротко кивнул, предвкушая очередной «комплимент», но Элис молчала: просто открыла соседний шкафчик и достала свое пальто с сумочкой. Ее руки тряслись, и, когда она, отстегнув большую громоздкую связку ключей, попыталась переложить ее в сумку, ничего не получилось. «Черт!» — пробормотала она, засовывая ключи в карман пальто. На этом я ее и оставил.

Хотя на улице моросил мелкий дождь, продышав целый день спертым, пересушенным кондиционерами воздухом архива, я искренне наслаждался легким, дующим прямо в лицо ветерком. Можно было сесть в метро, потом перейти на другую линию или дождаться автобуса, едущего на север от Камден-тауна, но я решил прогуляться до Кингс-Кросс, чтобы сразу попасть на линию Пиккадилли. Лишь прошагав пару кварталов от архива по Юстон-роуд, я неожиданно заметил, что меня успела нагнать Элис. Ишь, трясется, несмотря на теплое пальто, вся зажалась, а в кармане громко звякают ключи.

Я повернулся к ней: ну, мол, давай к делу. Глаза у Элис были потухшие и какие-то затравленные.

— Не нравится мне нынешняя ситуация… И как события развиваются, тоже не нравится.

Я терпеливо ждал. К чему ведет старший архивариус, в принципе понятно, просто хотелось расставить все точки над i.

— Я думала… — признание давалось Элис с огромным трудом, — … я думала, Клидеро лжет, а у остальных истерика. Потому что, поселись в архиве привидение, от меня бы оно не скрылось, а я ничего не видела. До сегодняшнего дня…

Слова я подбирал с максимальной аккуратностью: никаких намеков, никакой двусмысленности.

— Клидеро при вас порезал щеку.

— Ну, это не впервые, Рик вообще часто ранится. Пару месяцев назад защемил себе руку, а еще как-то раз поскользнулся и упал с лестницы. Я решила, что дело снова в его катастрофической неловкости, а ему стыдно признаться.

— Но ведь вы видели…

— Я видела, — звенящим от гнева голосом перебила Элис, — как он скачет по мастерской, вопит и размахивает ножницами. Потом каким-то образом ухитрился поранить себе лицо. В тот раз ведь все было совсем иначе…

Я еще вчера понял, кто она такая, а сегодня окончательно убедился в своей правоте. Элис даже не весталка, таких, как она, мы на профессиональном жаргоне — с определенной до-лей презрения — называем Фома неверующий, или сокращенно просто Фома. Другими словами, совершенно невосприимчивый к паранормальным явлениям человек, находящийся в условной системе координат на противоположной от меня стороне. Мисс Гасконь просто не дано чувствовать призраков.

Ну и ситуация! Застав Элис смущенной и перепуганной, я, по идее, должен был бы испытать прилив Schadenfreude,[12] но вместо этого захлебывался невольным сочувствием. Сам через подобное проходил. Все в свое время проходили, отбрасывали щит скептицизма.

— Понимаю… — чувствуя бесконечную усталость, вздохнул я. — Впервые столкнуться с подобным — настоящее потрясение. Сразу и не осознаешь…

Последняя фраза многозначительно повисла в воздухе. Как ни жаль Элис Гасконь, у меня свои проблемы. Действительно ли я хочу утирать ей слезы и гладить по голове? Нет.

Однако ради дела нужно приспосабливаться.

— Я готов уделить вам десять минут. Если хотите, изложу собственное видение азов метафизики.

Кивок Элис был таким же неохотным, как мое предложение.

— Давайте только куда-нибудь зайдем, — попросила она, — иначе я насмерть замерзну.

Ближайшим «куда-нибудь» оказалась церковь святого Пан-краса, открытая для посетителей, но пустая. Мы сели на скамью в самом последнем ряду. В церкви было не теплее, чем на улице, зато сухо.

— Азы метафизики, — дрожащим голосом напомнила Элис.

— По-моему, Уильям Блейк попал точно в цель, сказав: «То, что сейчас доказано, когда-то было лишь игрой воображения». — Спасибо за отличную цитату, Пен! — Если призраки существуют, целая ушла вещей, которые удобнее было бы считать метафорами, мифологией или средневековыми предрассудками, канувшими в Лету на заре эпохи Просвещения, оказывается холодной правдой. Начинаешь думать о рае, потом об аде, потом гадаешь, что случится после того, как протянешь ноги. Попадешь в какую-нибудь дыру только потому, что торчал в ней с рождения? На что похожа загробная жизнь: на эту, только без секса, наркотиков и отпусков на волю за хорошее поведение?

Несчастная Элис медленно кивнула.

— Ответов не знает никто. Если верите в Бога, можно поговорить с духовником, священником, раввином, муллой — в общем, подставьте свой вариант. Или, если хотите, расскажу, как с этим справился я.

Молодая женщина выжидающе на меня смотрела, и не она одна. Я снова почувствовал кожей то легкое, едва ощутимое покалывание и взглянул на клубящиеся у входной двери тени.

— Я доверяю Блейку и провожу четкую границу между тем, что доказано, и иллюзиями, которые пробиваются через границу реальности. Если увижу, как тете Эмили в процессе настройки пианино оторвало голову, а затем в три часа ночи бесформенная, но очень похожая на тетю туша, держа голову под мышкой, войдет в мою спальню, я не стану склоняться к первому попавшемуся выводу: в пузырьке именно то, что написано на этикетке. Слышали про навахо?

— В смысле индейцев навахо? — ничего не выражающим голосом переспросила Элис.

— Да, именно. Они считают призраков чем-то вроде злой стихии и называют чинди. Мол, чинди — темная, закрытая от света сторона души, не нашедшие выхода негативные импульсы, средоточие эгоизма, жадности и глупости. Чинди — не сам человек, а отрицательная тень, которую он оставляет, перед тем как уйти в мир иной.

В глазах Элис все то же недоверие: наверное, я подобрал не лучший пример.

— Все это сказано только к тому, что призраков нельзя по умолчанию считать людьми, обреченными на нескончаемое повторение совершенных при жизни действий. Мы не знаем, что они собой представляют, и никогда не узнаем.

Сомнения Элис постепенно перерастали во что-то более глубокое.

— И в таких условиях вы ухитряетесь их уничтожать? — чуть слышно спросила она.

— Еще не факт, что я их уничтожаю. Вот вам очередное неизвестное.

— Неизвестное… но не для вас?

— К сожалению, и для меня.

— Тогда не понимаю. Вы должны представлять, что делаете.

Ну и ну! Начал с попытки вывести Элис из внезапного экзистенциального кризиса, а закончил тем, что пришлось оправдывать себя, как экзистенцию. Наверняка со мной что-то не так, и очень не так, раз безнаказанно позволяю мисс Гасконь вытворять подобное!

— Сначала некромантией я занимался по чистой случайности. — Пожалуй, это самая обтекаемая фраза, хотя, если честно, довольно блеклая.

— По чистой случайности?

— Ну да… Я ведь ничего подобного не хотел и тем более не планировал. — Я на секунду снова повернулся к двери, а потом утонул в немигающем взгляде Элис. — Вызывать духов совсем несложно. Если находишься в нужном месте, порой бывает достаточно заговорить с ними, просто посмотреть или поманить рукой. Мне хватает музыки.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— В моем случае музыка — спусковой крючок и наживка одновременно. С ее помощью я заманиваю духов, а потом лишаю свободы. Все дело в мелодиях, которые я играю на вистле.

— Не может быть! — недоверчиво рассмеялась Элис. Вместо ответа я сунул руку в карман и достал вистл.

— Боже, волшебная флейта! — с благоговейным трепетом выдохнула женщина. Я позволил Элис взять вистл: надо же, она оглядывала его, словно маленькое ружье. Ружье… Автомат… Тут же вспомнилось, как Дитко якобы стрелял мне по ногам, чтобы заставить танцевать, а потом жуткий сон: вистл казался горячим, как автомат, из которого выпустили все патроны. Захлебываясь в беспокойстве и тревоге, я забрал вистл и спрятал в карман: там ему и место — всегда под рукой и, главное, под моей рукой.

— А изгнать призрака сложнее? — спросила Элис, в очередной раз пронзая меня немигающим взглядом.

— Обычно намного сложнее, однако универсального правила нет, каждый случай индивидуален. — Я решил сменить тему: — Вы в математике разбираетесь?

— Лучше, чем в индейцах навахо. По крайней мере в школе сдала экзамен второго уровня сложности и умею перемножать в уме четырехзначные числа.

— Вот и отлично! Тогда в качестве примера приведу Давида Гильберта, выдающегося немецкого математика конца девятнадцатого века. Он считал, что можно создать математическую модель чего угодно: стула, сливочных разводов на поверхности кофе, положения яиц в слишком тесных брюках.

— Понятно.

— Мою работу можно рассматривать и через призму Гильберта. Я играю мелодию, то есть создаю своеобразную модель, модель призрака. Описываю вокруг него звуковую окружность. А потом, если все сделано правильно, звук обрывается, а окружность, то есть звуковая модель, смыкается. Призрак становится пленником звука.

Я осекся. Словами мою работу не опишешь: всякий раз при объяснении получалось нечто вывернутое вверх дном и поставленное с ног на голову. Однако у Элис возникла идея.

— Похоже на кукол вуду, — задумчиво проговорила она. — Эти куклы ведь тоже модели, и практика аналогичная. При помощи заклинания или фетиша вроде пряди волос куклу делают воплощением живого человека. Потом втыкают в нее булавки, и жертва должна корчиться от боли.

Bay, какое удачное сравнение! Я и не мечтал такое подобрать…

— Верно, именно этим я и занимаюсь. Делаю мелодию воплощением призрака, сращиваю форму и воплощение так, чтобы они стали разными ипостасями одного духа. А потом перестаю играть.

И вновь повисла многозначительная пауза: я достиг рубежа, за которым слова были просто бессильны. Что происходит с призраками после того, как я их «упаковываю и отправляю»? Кстати, оправляю-то куда? В мир бескрайних лугов и неспешных вод или просто в пустоту? Более или менее вразумительного ответа подобрать еще ни разу не удалось.

— Так в какой момент вы перестаете играть? — не унималась Элис.

— Когда призрак исчезает, уходит из нашего мира.

— А куда он уходит?

— Туда же, куда в конце каждой мелодии уходит музыка.

Элис явно рассчитывала услышать что-то другое, и мой ответ ее расстроил. Эх, раньше надо было думать!

А что я мог ей сказать? Для меня жизнь — отрезок от рождения до смерти, а то, что случится дальше, — совсем другое дело. Если отыщешь дорогу в рай или ад, замечательно, если нет, то нечего ошиваться в местном баре или в комоде жены. Короче говоря, я был сторонником естественного порядка, если таковой, конечно, имеется — эдаким пером, которое не столько «кладет строку к строке», сколько «стирает слова».[13]

— Поговорите со священником, — в приступе простой житейской мудрости посоветовал я. — Или с человеком, которому доверяете. С Джеффри, например… Объясните, что вас тревожит. Не стоит прятаться от собственных страхов. По личному опыту знаю: от себя не сбежишь.

Только тут я понял, что Элис смотрит на меня с каким-то уязвленным недоумением.

— С Джеффри? — будто не веря своим ушам, переспросила она.

— Что?

— Вы сказали: «С Джеффри, например»?

Черт, а ведь действительно сказал!

— Просто я имел в виду, что вам следует довериться…

— Я отлично понимаю, что вы имели в виду, Кастор, и хочу только знать почему. Думаете, у нас с Джеффри роман? Что натолкнуло вас на эту мысль? Какие мои слова или поступки?

— По-моему, у вас хорошие деловые отношения…

— Ерунда! — Женщина разозлилась не на шутку. — У Джеффри ни с кем нет хороших деловых отношений. А наши с ним состоят в том, что я вкалываю, а он прячется за моей юбкой.

— Ладно, ладно, хорошо! — признавая поражение, развел руками я.

Похоже, капитулировать поздно.

— Нет, не ладно и совсем не хорошо! Какой-то вечно недовольный урод сказал вам, что я заняла нынешнюю должность через койку. Я, конечно, слышала, что подобные сплетни распространяются, но не подозревала, что со скоростью света. Для общего сведения скажу: должность старшего архивариуса дали мне за то, что я умею как следует выполнять свою работу, а Клидеро не дали, потому что никто, кроме него, не верит, что он с этой должностью справится!

— Хорошо, — снова повторил я. Спорить совершенно не хотелось, в конце концов, это вовсе не мое дело.

Резко поднявшись, Элис презрительно взглянула на меня сверху вниз.

— По-моему, это вам нужно выговориться, — заявила она. — И не священнику, мулле или раввину, а самому себе. Знаете, есть пословица «На Бога надейся, а сам не плошай». Почему бы вам, Кастор, для начала не окинуть критическим взглядом свою так называемую профессию?

Схватив сумочку, Элис направилась к выходу; не то чтобы бросилась прочь, а явно дала понять: компания ей не нужна. А мне навязываться совершенно не хотелось. Если ударить посильнее и побольнее, даже добрый самаритянин руки опустит, я не желал повторять одну и ту же ошибку дважды за вечер: не собирался поступать неправильно только потому, что правильный вариант недоступен.

Поднимаясь, я заметил: старший архивариус кое-что забыла. Тяжелая связка ключей выпала из кармана пальто на деревянную скамью. Подняв их, я подержал на ладони: тяжелые. Элис носит их как фетиш и, обнаружив пропажу, сильно расстроится, в основном потому что к кольцу на цепочке крепится удостоверение. Теперь она точно ни одну дверь в архиве не откроет!

Передумав, насчет доброго самаритянина, я побежал за Элис.

В дверях никого, у входа в церковь — тоже. Мелкий дождик превратился в ливень. Промокший Лондон похож на страдающего недержанием щенка, но ничего умилительного здесь нет. Отрешившись от паршивой реальности, я шагал в сторону Кингс-Кросс. Неизвестно, куда направилась Элис, но в любом случае это не конец света. Самое главное — пораньше прийти завтра в Боннингтон и отдать ключи.

Я уже собрался спуститься в метро у станции Кингс-Кросс, когда на глаза попалась телефонная будка, на удивление пустая и не разбитая. Что же, в конце концов, мы живем в эпоху чудесных предзнаменований. Вспомнив лежащую в кармане записку от призрака, я остановился и вытащил ее на волю. Мелочи с собой оказалось как раз достаточно для исходящего звонка.

7405818. Имея некоторое представление о кодах Лондона, я решил, что номер относится к центральной части города: наверное, где-то рядом с Уэст-Эндом или, возможно, даже сам Уэст-Энд.

Я набрал номер и после первого же гудка услышал щелчок.

— Алло! — ответил мужской голос, низкий, бархатный и немного скучный. Где-то на заднем плане звучали музыка — дурной синтетический джаз — и смех, подсказывающий, что рядом с телефоном много народа.

— Это я. — Мой голос звучал не очень уверенно. В ответ мертвая тишина, перемежаемая жалобами тенорового саксофона на полную бездарность исполнителя. — Из архива, — неизвестно для-чего добавил я.

Снова тишина.

— Подожди секунду, — шепотом попросил скучный, и я стал ждать. Рыдания саксофона оборвались: его либо убили из милосердия, либо скучный мужчина прикрыл трубку ладонью.

Тишина, а потом короткие гудки: неведомый собеседник отсоединился.

Обнаружив в кармане еще один двадцатипенсовик, я перезвонил. На этот раз трубку не взяли. Если есть на свете волшебные слова, «архив» к ним явно не относится. Дальше я собирался сказать: «Призрак попросил связаться с вами. Не знаете зачем?» Может, даже хорошо, что так получилось…

На улице стояла машина, которую я заметил по пути домой. Мощная, тяжелая «БМВ Х5» цвета электрик с тонированными окнами и бросающейся в глаза решеткой в форме ромба. Бог свидетель, такой стоило уделить повышенное внимание, а я, должно быть, витал в облаках или где-то на границах загробной жизни, что для меня не так уж и необычно.

Дождь так и не стих. Дав буквально миллисекунду на то, чтобы взять плащ, Шрам повел меня вниз по лестнице. Господи, хоть бы он остановился, как же надеть чертов плащ?!

Великан открыл заднюю дверцу «БМВ», и с небольшой помощью большой руки я влез в салон. Шрам — следом; даже вполне подходящая ему по габаритам машина слегка закачалась. Впереди сидели двое: на пассажирском сиденье — мелкий тип, у которого среди родни наверняка было немало ласок, а на водительском — апатичный блондин, лицом очень напоминающий Тома из мультфильма «Том и Джерри» после удара сковородкой по голове. Легкое движение руля, чуть слышный вздох — и произведение немецких автоконструкторов тронулось с места.

Меня снова повезли в город через Стэмфорд-хилл и Дол-стон, затем на запад к окраинам Шордитча. Наконец, машина остановилась где-то между Миддлтон-сквер и Кларкенуэллом на такой узкой улочке, что даже дверцы полностью не открывались.

Тычок от Шрама — и я вышел под дождь, к тому времени успевший превратиться в сильный ливень. Человек-ласка тоже выбрался из салона, и машина укатила прочь.

Мы стояли перед клубом с затемненными окнами и яркой вывеской «Розовый поцелуй». Несмотря на название, кирпичную кладку вокруг окон покрасили в темно-синий, а над дверью красовался позолоченный горельеф орла на скале — тайный знак пивоварен «Старого Трумана — Хенбери». Их во время бурного роста цен на коммерческую недвижимость и превратили в стриптиз-клубы, которые в наши дни процветают в Кларкенуэлле.

Я посмотрел на Шрама, тот коротко кивнул, и мы вошли.

Сначала что-то вроде фойе: угловая комната не совсем правильной формы с ссужающимися к внешней стороне стенами, а на деревянном, натертом мастикой полу грязные следы первых клиентов. В небольшом закутке справа у стола сидел мужчина. При нашем появлении он поднял глаза, но, увидев Шрама, тотчас потерял интерес, и мы спокойно прошли в клуб.

Внутри помещение оказалось куда просторнее, чем можно было судить по фасаду: у одной стены полукруглая сцена, напротив — бар, посередине — с десяток столиков. Вдоль трех оставшихся стен — кабинки, причем освещение продумано так, что сидящие внутри видят все, оставаясь при этом незаметными.

На сцене молодая, уже практически обнаженная блондинка выискивала мелкие, по невнимательности пропущенные детали одежды и, извиваясь в такт музыке, от них избавлялась. Блестящий металлический шест был ее постоянной опорой и время от времени — артистическим реквизитом. С десяток парней в деловых костюмах, расслабляющихся после напряженного трудового дня в Сити, и еще несколько типов, которые больше напоминали туристов, смотрели на ее неподчиняющуюся силе тяжести грудь с едва сдерживаемым изумлением. Большинство были настолько поглощены танцем, что нас не заметили. Те немногие, кто оказался на пути у Шрама или в непосредственной близости, испуганно вскакивали на ноги, а потом, секунд через пять, с трогательно комичным замешательством смотрели на меня. Что ж, наверное, ничего удивительного: рубашка порвана, насквозь пропиталась кровью и липла к груди, в уголках рта кровоподтеки — я же все-таки язык прикусил. Да, наряд очень в стиле Робинзона Крузо!

Шрам по-прежнему подталкивал меня сзади, так что я шел не останавливаясь — к одной из кабинок, которая при ближайшем рассмотрении оказалась занята. Невысокий, крепко сбитый мужчина слегка за сорок сидел один, читал и делал записи в перекидном блокноте. Лицо, насколько удалось рассмотреть при скудном освещении, лихорадочно-красное и покрыто оспинами. Никогда в жизни не видел таких густых бровей. Глаза под ними напоминали маленьких испуганных зверьков или небесный свод под волосатыми ягодицами атлантов. На незнакомце ярко-синий костюм с рубашкой расцветки пейсли и широким, как щит центуриона, галстуком. Я недавно смотрел по кабельному телевидению «Человека из ОКОП», где ОКОП, естественно, не окоп, а Объединенное Командование Обеспечения Правопорядка, и, естественно, вспомнил мистера Уэйверли.

— Так вы любитель анала? — подняв глаза, спросил он.

Намеренно-грубые слова резко контрастировали с бархатным, профессионально поставленным голосом — таким только провозглашать тосты за здоровье монархов или президентов компании. Однако в голосе была не только чванливая надменность, но и готовность от души смеяться над собой и собственным высокомерием. А еще я расслышал акцент, вернее, полное его отсутствие, как бывает у учивших английский по учебникам.

В ответ я лишь сдвинул брови, будто обдумывая философский подтекст вопроса.

— Я видел, как вы смотрите на девочку! — Мужчина рассмеялся хрипло, но с таким удовольствием, что даже плечи передернулись, — Предпочитаете склонных к стеатопигии[14] — именно в ту область был устремлен ваш взор. Следовательно, передо мной любитель анала; нелишне об этом знать.

Покончив с формальностями, незнакомец повернулся к Шраму и Ласке. Испещренная веснушками ладонь заметалась от одного к другому, будто даруя отрывисто-резкое благословение.

— Шрам, ты останешься с нами, а ты, Арнольд, возвращайся на вахту и, пожалуйста, попроси кого-нибудь из девочек принести мистеру Кастору выпить. Шафран или Розу… Лучше Розу: у нее именно такая попа, как ему нравится.

Ласка-Арнольд скользнул прочь, а Шрам растворился в полумраке кабинки — насколько способен раствориться человек с габаритами грузоподъемника. Я перестал думать о мистере Уэйверли, и вакантное место тут же занял Сидней Гринстрит, сыгравший в «Мальтийском соколе» Каспера Гатмана. Низенький, сплющенный Сидней Гринстрит в рубашке-пейсли.

— Меня зовут Лукаш Дамджон, — наконец представился хозяин. Не Лукас, а Лукаш — такого имени я еще не слышал. — Мистер Кастор, пожалуйста, присаживайтесь, не смущайте меня.

Сняв шинель, я сел напротив. Дамджон кивнул, будто моя покорность восстановила мир и порядок во всем мире.

— Прекрасно! Я оторвал вас от какого-то важного дела, или вы просто отдыхали после напряженного рабочего дня?

— У меня круглосуточная работа, — заявил я, а на губах Дамджона появилась улыбка — появилась и через секунду погасла.

— Не сомневаюсь! С тех пор как я начал использовать Шрама в качестве посыльного, у всех появилась круглосуточная работа и посещения клиентов на дому. Извините, если показался бестактным и напористым, просто я не из тех, кто умеет ждать. Наоборот, я из жалких людишек, считающих, что бездеятельность естественным образом ведет к раздражительности, а потом и к агрессии. Видите ли, формально образование я так и не закончил, поэтому чувствую острую нехватку внутренних ресурсов, которые позволили бы с пользой проводить досуг. Мне нужен постоянный стимул, иначе от скуки не спастись. Феликс, а у тебя как? — с напускным интересом Спросил Дамджон. — Тебе естественной, стимуляции хватает?

Я теперь Феликс? Переход получился резким и немного меня задел, но, боковым зрением следя за массивной фигурой Шрама, я решил: промолчать в такой ситуации куда разумнее, чем вставать на дыбы.

— Ну-у, не жалуюсь…

Будто услышав от меня какую-то глубокую истину, Лукаш согласно закивал.

— В самом деле! Жалуйся не жалуйся, слушать все равно никто не станет. Так что где смысл? Где смысл?

Замолчав, Дамджон поднял голову: к нашему столику шла женщина. Или, точнее, девушка на вид лет семнадцати. Блестящие каштановые волосы собраны в длинный, до середины спины хвост. Лицо, конечно, красивое: высокие скулы, темные глаза, губы чувственно полные и кроваво-алые, а кожа бледная, за исключением щедро нарумяненных щек. Да, лицо красивое, но пустое: яркий макияж лишь подчеркивал бессмысленность его выражения, так же, как откровенный костюм — по-детски плоскую грудь. Карие глаза от нескольких слоев туши и подводки казались почти черными и, скорее, унылыми, чем одухотворенными. Похоже, девушке не очень по душе нынешняя работа.

— Роза, пожалуйста, виски с содовой! — попросил Дамджон. Брошенный на девушку взгляд был слишком беглым, чтобы нести какое-то дополнительное значение. — А тебе, Феликс?

— То же самое.

Роза собралась уходить, когда Лукаш легонько коснулся ее запястья кончиком указательного пальца. Этого оказалось вполне достаточно: она обернулась и, словно ожидая дальнейших указаний, вопросительно взглянула на хозяина.

— Видишь, Роза, сегодня у нас очень важный гость, — полушутя начал он. — Мистер Феликс Кастор. Если никогда не слышала это имя, поясню: он крупный специалист по привидениям. В смысле, по изгнанию призраков. Этакий Фантомас для фантомов!

Розин взгляд метнулся в мою сторону, хотя лицо осталось непроницаемым, как маска. Дамджон тоже повернулся, будто нелепую шутку отмочил исключительно ради меня. Нет, реагировать нельзя, тем более, видит Бог, поощрять странного типа совершенно не хотелось.

— Когда мы всласть поболтаем, Феликс поднимется на второй этаж и тщательно проверит комнаты. — Сделав многозначительную паузу, смысла и значения которой я не понял, Лукаш продолжил: — Пожалуйста, скажи девочкам, чтобы попами не вертели. Видишь ли, Феликс — любитель анала.

Хозяин убрал палец, Роза ушла, ни разу не оглянувшись, и он полностью сосредоточился на мне, хотя, если честно, создавалось впечатление, что именно за мной следил с самого начала.

— Ты уже, наверное, понял: мне нужно очистить заведение. Поможешь? Истребишь заразу, замажешь и забьешь все щели, чтобы никто не выползал и не пугал девушек во время работы?

Я решил прикинуться идиотом. Просто так, а еще потому, что люблю, когда клиенты четко объясняют, что им нужно и зачем.

— Вы имеете в виду тараканов или…

— Умоляю тебя! — Короткая плотная рука Дамджона полоснула воздух, и между нами повисло своеобразное тире. — Я имею в виду призраков, Феликс, призраков! Тараканов я умею давить без посторонней помощи и указаний.

— Мистер Дамджон, а почему вы думаете, что здесь обитают призраки? — внезапно вспомнив о такте, спросил я.

Лукаш неодобрительно поморщился. Танцующая на сцене девушка сползла с шеста. Поза получилась препикантная: сидит на попе с широко разведенными ногами. Нестройные аплодисменты заставили нас на секунду замолчать.

— О том, что думаю я, лучше не говорить, — заявил Дамджон, когда аплодисменты стихли и девушка ушла. Неизвестно зачем, с потолка на сцену сполз телевизор, на экране которого замелькали анонсы футбольного матча. — Женщины — создания чувствительные; шевельнется занавеска, булькнет в трубе вода, а они думают: все, сигнал из потустороннего мира. — Дамджон щелкнул по корешку книги и на секунду нахмурился, будто озвучил лишь часть своей мысли. — Я, сколько себя помню, подобных сообщений не получал ни разу. А даже если бы получал, реагировал бы немного иначе и вряд ли испугался бы мстительного призрака. Если человек имеет против меня зуб, в моих личных интересах видеть его мертвым, а не живым. Это прежде всего вопрос удобства… — Взгляд Дамджона получился торжественно-серьезным. С такими бровями легко быть и серьезным, и торжественным.

— Да, удобства… — эхом повторил я, чувствуя себя полным дураком и, как следствие, раздраженным и обиженным.

Роза принесла виски с содовой и поставила перед нами на стол. Я рассматривал ее с некоторым интересом, но на этот раз девушка не отрывала глаз с подноса и, едва подав напитки, ушла. Худенькая, а попка и правда высший класс. Однако тип явно не мой: «Представь меня в школьной форме» с полуоборота не заводит.

Я поднес стакан ко рту: односолодовый виски, притом очень хороший. Эх, надо было без содовой!

— Значит, вы хотите, чтобы я проверил здание на наличие призраков, полтергейстов и других демонических Существ?

— Да.

— Потому что они не нравятся девушкам?

— Снова да.

— Как же они мирятся с присутствием Шрама? — спросил я, показывая большим пальцем в сторону великана, стоявшего позади меня неподвижно, словно королевский гвардеец у Букингемского дворца.

Дамджон изобразил удивленную невинность:

— Шрам? Феликс, ты думаешь, что Шрам — призрак? По-моему, вид у него более чем материальный!

Похоже, Лукаш хочет услышать от меня то, что сам уже знает. Ладно…

— Шрам — луп-гару, когда-то таких называли волками-оборотнями, хотя сомневаюсь, что «звериная» часть Шрама — волк. Судя по размеру, в нем, скорее, живет бык. — Я глотнул виски. Если ходячий шкаф обидится, и мне проломят череп, пусть хоть этот божественный напиток не пропадет. — Дело в том, что человеческий дух вселяется в тело животного и, словно новый жилец, начинает перепланировку: меняет его по подобию своего предыдущего тела. Дух сбрасывает шерсть, перемещает мышечные группы, и зверь становится похож на человека.

Первым это явление описал французский ученый Николя Давид, поэтому специалисты и используют французский термин. Вопрос о том, как долго можно сохранять человеческий облик, до сих пор открыт — многое зависит от воли духа, ведь подавленный дух животного нет-нет да заявляет свои права. В период, когда старая луна исчезает, а новая еще не успевает народиться, зверь сильнее всего. Однажды увидев перерождение луп-гару, забыть его просто невозможно. Сколько ни пытайся — ничего не выйдет.

Дамджон жадно ловил каждое слово, и примерно на середине своего маленького выступления я понял: Шрам — нечто вроде тестового задания или пробной планки. Что ж, планку я взял и теперь сидел на травке в ожидании приза.

Явно довольный, Дамджон улыбнулся и кивнул:

— Очень хорошо, можно даже сказать, отлично. Я знаком с одним из твоих коллег, так он не сумел опознать Шрама сразу, точнее, без наводящих вопросов с моей стороны. А ты, Феликс, как я вижу, интеллектом не обделен.

— Спасибо, Лукаш.

То, что я проглотил почти безропотно, чуть не убило Дамджона. Его глаза, и без того сощуренные в крошечные щелки, на секунду исчезли в глубоких кожных складках: Лукаш переваривал сравнительно небольшую дозу дружеской фамильярности. Потом все-таки переварил и, не опустившись до выяснения отношений, сменил тему:

— Что касается вознаграждения… Думаю, я смогу предложить приемлемый для тебя вариант.

Вот это мне совсем не понравилось. Как подсказывает опыт, если сначала тебе называют точную сумму, а потом звучат обтекаемые слова вроде «договоренность», «взаимовыгодное соглашение» или «бесконечная благодарность», любой следующий шаг уводит от цели.

— Мне называли сумму в двести фунтов, — напомнил я.

— Конечно, я сам ее определил. Но если в счет оплаты хочешь развлечься с Розой или любой другой из моих девочек, тоже могу организовать. Pari passu.[15]

Значит, Дамджон не только хозяин клуба, но и сутенер. Сутенер с манерами выпускника престижной частной школы, который вполне мог стать адвокатом… Что ж, такой моральной устойчивости можно только позавидовать.

— Pari passu? — откинувшись на спинку стула, повторил я. — А еще pro bono publico?[16] Очень похвально! Однако мы ведь только познакомились, не лучше ли ограничиться наличным расчетом?

Сердечной теплоты в манерах Лукаша немного поубавилось; с другой стороны, хорошо хоть пощечину не дал!

— Как хочешь. А к работе когда приступишь? Сейчас же? В смысле, сегодня ночью?

Лекции на тему «Тише едешь — дальше будешь», вроде той, что я прочитал Пилу, хороши к месту и ко времени, а сейчас от них явно следовало воздержаться. Ладно, обойду комнаты, разложу пару оберегов. Если проблема серьезная, оговорим особые условия… Я пожал плечами.

— Ну, раз уж я здесь…

— Отлично! Шрам, проводи мистера Кастора наверх.

Понятно, аудиенция окончена. Окинув меня строгим взглядом, Дамджон вернулся к цифрам в своем блокноте. Стоило подняться, как Шрам двинулся вперед, но ему пришлось подождать, пока я одним кощунственно-быстрым залпом не осушил виски. Великан повел меня через зал вправо к двери открытой, однако в стратегически неосвещенном закутке совершенно незаметной. Как и у главной двери, что вела из фойе в клуб, здесь имелся собственный святой Петр, Хранитель врат, с пустым невыразительным лицом и в мятом смокинге. Почтительно кивнув Шраму, он шагнул в сторону и позволил нам пройти.

По ту сторону двери — лестница, ведущая в другой бар. Там никто не танцевал, по крайней мере в поле моего зрения. С десяток девушек в эфемерном белье, рассевшись небольшими группками, о чем-то вполголоса беседовали. Мое появление вызвало некий интерес, который тут же пропал, когда показался Шрам. Потеряв надежду обслужить выгодного клиента, девушки вернулись к своим разговорам.

— Членский бар! — прогремел мой спутник.

Старые шутки одержимых духом порой вызывают у меня профессиональный интерес, но на невозмутимом лице Шрама не было и намека на то, что он чувствует пошлый юмор. Мой взгляд метался по маршруту: Шрам — девочки — Шрам.

— Как, по мнению Дамджона, мне следует проверять комнаты? — спросил я. Перспектива заглядывать под кровати, в то время как на них эти милые создания зарабатывают себе на жизнь, мне совершенно не улыбалась.

— В зависимости от положения дверной ручки.

Боже мой… Я взглянул на Шрама с каким-то обиженным интересом: наверняка ведь будет продолжение!

Великан поднял огромную ладонь, плотно сжав пальцы. Это «бумага» в игре «ножницы — бумага — колодец».

— Если ручка стоит так, значит, комната пуста. Если так, — он повернул ладонь на девяносто градусов, — значит, там кто-то есть.

— И что с такими делать?

— Пропускать, — снова зарычал Шрам, — если, конечно, в замочную скважину подглядывать не хочешь!

Решив не заострять внимание на последней фразе, я приступил к осмотру. За всю свою жизнь в борделях я был всего три раза: в Карачи (в поисках пива), на Майл-энд-роуд (по долгу службы) и в Неваде (в момент слабости, за которую начал корить себя уже в процессе и не перестаю до сих пор). Все три были похожи, словно близнецы, и этот явно принадлежал той же семье. В каждой комнате по кровати — функциональному центру, столику с глянцевыми журналами, разложенными, словно туристические проспекты («В этом году вы снова едете в Брайтон, но не хотели бы увидеть Париж, Рим и Алгарве?»), плюс по маленькому мусоросборнику с толстым пластиковым пакетом внутри. На стенах ни одной картинки, на прикроватных тумбочках никаких безделушек. Гидеоновских Библий тоже нет: в таких заведениях работники и клиенты не желают, чтобы отдаленные перспективы спасения мешали текущему процессу.

А еще они все были чистыми. Не в физическом смысле (хотя и так тоже), а в метафизическом. Если честно, меня это немного напугало. Дело не только в отсутствии призраков: во многих местах они появляются лишь изредка. Но в любой жилой комнате должны быть информационные отпечатки: эхо старых переживаний, въевшееся в камни, воздух или пыль на подоконнике. В этих же комнатах не было ничего, их будто скребком выскребли.

Другими словами, в услугах изгоняющего нечисть бордель не нуждался: тот, кто побывал здесь ранее, поработал на славу.

Из тридцати восьми комнат на двух этажах двадцать одна оказалась свободна. Наверное, еще рано… Я из кожи вон лез от старания, даже в туалеты заглянул. Они, как и полагается закулисью, были вылизаны с чуть меньшим тщанием, однако и там не нашлось ничего подозрительного, заставившего бы мою антенну вибрировать, если только это само по себе не является подозрительным.

Я пошел докладывать о результатах. Шрам ждал у одного конца барной стойки, а девушки как ни в чем не бывало собирались за другим. Похоже, в присутствии великана нервничал только я. Увидев меня, он рывком расправил пиджак и повел на первый этаж.

— Феликс! — воскликнул Дамджон, будто меня не было несколько часов и он уже начал волноваться. Отложив ручку, он закрыл блокнот и снова велел сесть напротив, только на этот раз я был спокоен.

— Все безукоризненно чисто, без единого пятнышка. При таких обстоятельствах с удовольствием соглашусь на половину оговоренной суммы, потому что только и пришлось, что…

Лукаш отмахнулся.

— Пустяки, Феликс, пустяки! Я рад, что ты согласился приехать. — О том, что он сам послал за мной грозного великана, Лукаш предусмотрительно умолчал. — Шрам, пожалуйста, проводи мистера Кастора к администратору, пусть Арнольд расплатится с ним наличными из резерва на непредвиденные расходы. Феликс, был рад встрече!

Дамджон протянул руку, и я машинально ее пожал. Ошибка, большая ошибка!

ВСПЫШКА: Они все выстроились на плацу перед погрузочной площадкой фабрики. Мужчины в зеленой форме, совсем как у докторов на западе, только темнее; женщины в грязных халатах и платках. Все пахнут уксусом, потому что на фабрике маринуют овощи и фасуют в банки. Капитан очень доволен и гладит меня по голове. Ему приходится наклоняться — даже для своего возраста я очень маленький. «Который из них Бозин?» — шепчет он, и я молча показываю. Капитан кивает: судя по всему, Бозин выглядит именно так, как он предполагал. По его знаку солдаты вытаскивают Бозина вперед. Неприметный мужчина средних лет, лицо глупое и бесстрастное. Капитан прячет в кобуру пистолет, которым размахивал, берет у одного из солдат ружье и трижды ударяет прикладом по глупому вражескому лицу, пользуясь тем, что двое помощников держат Бозина прямо. Удары такие сильные! У Бозина ломается нос, зубы сыплются в горло, глаз вминается в глазницу. Вот он падает на землю… Живой, надо же, живой! Одним горлом издает какие-то булькающие звуки… Капитан поворачивается ко мне и кивает: давай, мол, твоя очередь! Я что есть силы пинаю Бозина по яйцам.

ВСПЫШКА: Та женщина, Мерседес, стала символом моей гордости, чем-то вроде значка, который я надеваю, прежде чем выйти вечером из дома. Красота, утонченность, лоск, обтягивающим платьем покрывающий ее тело, — все это демонстрирует, что я уже не мальчик. «Смотрите, завидуйте, уважайте!» — говорят они тем, кто видит нас вместе. Недаром ее имя совпадает с маркой дорогой машины; обладать такой — значит заявить о собственном статусе. Жаль, что иногда приходится относиться к Мерседес с холодным презрением, но ведь это — самое главное. Чтобы завоевать уважение, нужно доказать, что она его не заслуживает, Чем больше унижаю Мерседес, тем выше я сам. Привыкнуть к новой роли нелегко. Однажды ночью вспыхивает ссора: она хочет уйти, и я поднимаю на нее руку. Избив, то есть заставив незаслуженно страдать от боли человека, который доставлял мне такое удовольствие, я словно мир заново открыл, словно жажду утолил. Правда, ненадолго, хочется еще и еще.

ВСПЫШКА: Уцелевшие дома горят. Я бреду по улицам без всякой спешки, потому что обстрелы и бомбардировки закончились. Здесь у меня была кое-какая недвижимость, но потерять ее не так обидно, тем более когда придет контингент ООН со всем демократическим фанфаронством и бюрократической атрибутикой, возможно, даже выплатят компенсацию. Глядя на дом, который вот-вот рухнет, делаю следующий вывод: Югославия была подобна дому, хлипкому, держащемуся на одной балке. Когда эту балку — коммунистическую партию Тито — сместили, стало неизбежно, что неуправляемые озорные дети рано или поздно доиграются в войнушку и крыша упадет им на голову. Им на голову, а не мне… Дом рушится, дождем летят искры, мощный поток пепла и дыма обволакивает меня и на секунду слепит. Среди развалин дочерна обгоревшая рука ребенка или миниатюрной женщины. Так вот откуда смрад… Вытираю пятно со своего кашемирового пальто: думал, это пепел, который раз — и стряхнул, а оказалось — жирная копоть. Да уж, пепел, грязь и копоть, цивилизацией здесь и не пахнет. Я не спеша бреду по улицам. До самолета двенадцать часов.

Я быстро отдернул руку, и зубы предательски клацнули. Прикосновение — оно же впрыскивание эмоциональных образов в область подсознания — длилось менее секунды. Зато следующую, безмолвно бесконечную, Дамджон буравил меня взглядом. Он понял: что-то случилось, просто не знал, что именно, и очень хотел спросить. Любопытство против возможной потери авторитета: я видел, как он взвешивает оба варианта и принимает решение.

— Уверен, мы еще встретимся, — наконец проговорил он, растянув губы в вежливой, ничего не значащей улыбке. Затем так же, как и раньше, опустив глаза к перекидному блокноту, показал: аудиенция окончена. Пропустивший самое интересное Шрам уже пробирался мимо столиков к входной двери. На сцене появилась очередная блондинка, в танце избавлявшаяся от очередного комплекта белья. В рядах любителей выпивки и стриптиза заметно прибыло.

Схватив шинель, я пошел через зал в широком кильватере Шрама. По пищеводу поднималась желчь, и, уже чувствуя мерзкий вкус, я огромным усилием воли ее остановил. Вот бы сделать то же самое со змеящимся потоком образов и впечатлений, который грозил затопить сознание! Нет, сюда я больше не приду, пусть этот ублюдок с волосатыми глазами хоть Французский иностранный легион за мной посылает!

Ласка-Арнольд теперь сидел за столиком в фойе. «Две сотни», — пробормотал Шрам и, открыв дверь, вышел на улицу. Почему-то не верилось, что его присутствие не отпугнет тех, кто пожелает прийти в ближайшие минуты, хотя, похоже, в клубе из-за этого проблем не возникает. Дождь стих, и Лондон накрыла прохладная от крепчающего ветра ночь. Может, поэтому в «Розовый поцелуй» тянутся клиенты?

Арнольд заплатил мне пятерками и десятками: на лице полная сосредоточенность, губы шевелятся — не дай бог сбиться со счета и лишнюю купюру выдать! Нельзя сказать, чтобы я питал отвращение к шабашкам и халтуре, но в тот момент чувствовал себя не слишком уютно. Выйдя на улицу, я слабо надеялся увидеть беззвучно выезжающий из-за угла «БМВ». Что же, надеяться можно сколько угодно, однако, очевидно, Дамджон спешил лишь с доставкой сюда, а обратно — уже моя забота.

На плечо легла тяжелая ладонь Шрама. Я обернулся. Судя по выражению лица, великан пребывал в глубокой задумчивости.

— Ты используешь музыку, — утробным бассо профундо проговорил он.

Все, понятно, к чему он клонит.

— Да, музыку.

— Мелодии играешь…

— Именно.

Легонько, кончиком указательного пальца, Шрам потрогал мой кадык.

— Я мог бы разорвать тебе горло уже на второй ноте.

Четко изложив свою позицию, он двинулся обратно.

Я брел по ночным улицам, позволяя холодному ветру развевать волосы и кишащую червями яму, в которую превратилась голова. Весь мокрый, беспокойный, потерянный. Ну, потерянный не географически, а скорее психологически. Странная встреча с Дамджоном выбила из колеи — эмоциональные отпечатки его сознания липли ко мне, словно полузасохшая рвота. Исключительно из желания защититься я стал обдумывать ситуацию в Боннингтоне. Радостнее от этого не стало, зато немного отвлекся.

Итак, я из последних сил цепляюсь за русскую коллекцию; если ничего не добьюсь, стыда не оберешься. Неужели я ошибся, связав призрака с теми документами? Несколько раз махнул «бритвой Оккама», и вот что получилось, вернее, не получилось… Очень не хотелось признавать свою ошибку и под присмотром Пила и Элис искать другие пути решения проблемы.

Но ведь несколько коробок еще осталось! Возможно, сработает закон подлости, и точка притяжения темноволосой девушки обнаружится в одном из документов на самом дне этого бесконечного моря.

Натянув шинель, я машинально сунул руку в карман и наткнулся на колючую угловатую массу ключей Элис.

Замками я заинтересовался еще в студенческие годы, когда вместе с фокусами решил демонстрировать сокурсникам умение освобождаться от цепей. Помню, ввел в несколько поисковиков слово «наручники», а потом внимательно изучил найденные ссылки. Занятие, конечно, полезное, только почему-то об экстремальном сексе я узнал больше, чем о цепях.

А потом Джимми, бармен «Уэльского пони», что на Глостер-грин, рассказал о Томе Уилке, бандите из Банбери, только что отсидевшем два года за взлом и проникновение. «Его судили за десяток доказанных взломов, а еще около сотни остались недоказанными, — заявил Джимми. — Вот, кто тебе нужен. Том любой замок может вскрыть. Хвастает, что даже с закрытыми глазами!»

Возможность поболтать с профессиональным взломщиком показалась мне, тогда молодому и неопытному, довольно привлекательной. Я попросил у Джимми адрес Тома, но бармен сказал: сначала нужно договориться, и промурыжил меня целую неделю. Я каждый день приходил в «Пони» и спрашивал, видел ли он Уилка, договорился ли, а в ответ постоянно слышал «нет». В один прекрасный день «нет» превратилось в «отвали».

— Прости, Фикс, — извинялся Джимми. — Том сам не свой, с тех пор как из тюрьмы вернулся. Ни с кем не разговаривает, ни с кем не общается. Надеюсь, это временное. Через пару месяцев снова спрошу.

Так долго я ждать не мог: новые номера были нужны позарез. Я донимал Джимми до тех пор, пока он, потеряв терпение, просто не дал мне домашний адрес Уилка. Пришлось идти в гости одному.

Том Уилк снимал квартирку в грязном районе по ту сторону кольцевой, на третьем этаже ветхого здания без лифта. Стояла жуткая тишина, будто весь дом вымер: ни смеха играющих на лестнице детей, ни ревущей из открытых окон музыки. Странно, лето ведь на дворе. Постучав в дверь, я долго ждал ответа, потом снова постучал и снова ждал, а когда стало ясно, что никто не откроет, решил уйти.

Спустившись на первую же ступеньку, я уловил звук, заставивший вернуться к двери.

Всхлип. В квартире кто-то плакал. Целую минуту я прислушивался, и из-за двери, в которую только что стучал, снова раздался всхлип, негромкий, полный горечи и отчаяния.

Пробуя открыть, я дернул дверь — она тут же поддалась. Воистину фортуна любит чистых душой и отважных сердцем.

За порогом крошечный холл, затем открытая дверь, ведущая в убогую гостиную: тесную, несмотря на то, что мебели раз — два и обчелся. Худой, почти истощенный мужчина средних лет с копной седых волос сидел в старом кресле и рыдал.

Сначала мне показалось: в квартире задернуты шторы. Нет, ничего подобного. Просто окна покрылись слоем жирной копоти, настолько плотным, что свет уличных фонарей едва сквозь него проникал. Пол, стены, потолок, немногочисленную мебель — все находящееся в комнате, за исключением самого мужчины, облепила копоть.

Том Уилк набрался так, что даже встать не смог, и, когда я склонился к его стулу, с трудом сфокусировал на мне взгляд. Он понятия не имел, кто я, но мое внезапное появление не разозлило его и не взволновало. Скорее наоборот… Одной рукой Том хватал меня за рукав, другой крепко сжимал бутылку виски «Гранте», в которой осталась примерно половина содержимого. Пахло от него как на ликеро-водочном заводе.

— Я всегда запираю дверь, — лепетал он. — Поэтому люди замечают не сразу. Время-то уходит… Всегда запираю дверь…

Сначала я удивился: его-то дверь ни на замок, ни на задвижку закрыта не была, а потом сообразил: речь совсем не о его двери.

— Никогда никого не обижаю, — качая головой, бормотал Уилк. — Ни нож, ни пушку в жизни не ношу. Колин говорит: разбей пятерку, насыпь мелочь в носок и положи в карман. Начнут возникать — треснешь по голове. Нет. Никогда не бил… Да и проблем не было. Я же быстро, туда и обратно.

Я провел рукой по подлокотнику кресла, казавшегося таким же грязным, как все остальное в комнате, и взглянул на кончики пальцев. Чистые…

Пришлось сварить кофе: для себя, а не для хозяина. Пока он допивал «Гранте», я ухитрился склеить из несвязных обрывков историю, хотя порой из-за слез и причитаний было невозможно разобрать ни слова.

Перед самым арестом Уилк задумал ограбить дом в Блэкберд-лиз недалеко от Оксфорда. Домишко обшарпанный, примыкающий к соседнему, но приятель из экспресс-почты сказал: там живет владелец салона бытовой техники, который иногда заказывает товары домой, а не на работу. Мол, можно как следует поживиться, тем более хозяин нанял на ночь фургон.

Уилк целую вечность искал нужный адрес. Блэкберд-лиз оказался одним из жилых комплексов, построенных по некой фрактальной системе: длиннющие, ничем не отличающиеся улицы не кончались, а плавно переходили одна в другую — в общем, новичку легче с ума сойти, чем разобраться.

В конце концов, Уилк сориентировался, ну а открыть чужую дверь особого труда не составило. И все бы хорошо, вот только в доме не оказалось ни новой бытовой техники, ни чего-то более или менее стоящего. В кроватке спал малыш, один-одинешенек, а так ни драгоценностей, ни денег, ни портативной электроники. Даже у телевизора корпус треснул — кому такой нужен?

Уилк ретировался так же бесшумно, как вошел. Внутри все горело и клокотало, репетируя разнос, который собирался устроить приятелю из экспресс-почты, Том действовал практически на автопилоте. Поэтому и закрыл входную дверь на ключ, даже не вспомнив, что она с самого начала была незаперта. Махнув рукой на свою неудачу, он вернулся домой и лег спать. На следующий день в «Оксфорд-мейл» сообщили: ночью в одном из домов Блэкберд-лиз заживо сгорел двухлетний ребенок. На газетной странице черным по белому напечатали адрес, который Том накануне так долго разыскивал. Ошибки быть просто не могло.

— Родители не смогли войти, — бормотал Уилк, увлекаемый в очередной виток беспросветного отчаяния. — Вернулись, а дом горит… Как так получилось? Я ведь ничего не трогал. Они просто войти не сумели. Дверь заперта, ключей ни у кого не оказалось. Когда вскрыли, там уже все полыхало…

Том скулил, как раненое животное. Бутылка выпала из рук и покатилась по полу — взломщик закрыл глаза руками и, раскачиваясь взад-вперед, застонал сквозь судорожно стиснутые зубы.

Его мучения начались через неделю, максимум через две. В первый раз Том был даже не дома, а в кафе: уплетая сандвич с беконом, обсуждал с приятелями возможный рейд на один из складов. Неожиданно он услышал детский плач и, как ни старался, больше, чем на одной фразе, сосредоточиться не мог.

А потом на тарелку, стол, головы будущих сообщников посыпался черный пепел. Том вскочил, огласив кафе отборной руганью, а друзья посмотрели на него, как на ненормального. «Вы что, слепые?» — загремел взломщик, и ситуация окончательно вышла из-под контроля. Уилк догадался: кроме него, этот пепел никто не видит, провел по запорошенному столу рукой и понял почему.

С тех пор Уилк потерял покой. Самого призрака не встречал, просто, куда бы он ни пошел, везде начинал падать черный пепел. Чем дольше Том задерживался на одном месте, тем толще становился покров. Пепельный дождь шел даже во сне, так что путь к спасению оказался отрезан.

Через несколько недель появились суицидные мысли, однако, поговорив со священником, Уилк сдался полиции и составил целый список ограбленных им домов, офисов и складов. Памятный адрес в Блэкберд-лиз шел под первым номером… Том всячески помогал следствию, а потом на запорошенной пеплом скамье подсудимых согласился со всеми пунктами обвинения.

Уилк думал, наказание понесено, и на этом все кончится. Увы, ничего не изменилось, и он с ужасом понял, что не изменится никогда. Горькое отчаяние Том заливал спиртным и решил, когда алкоголь перестанет помогать, он вернется к плану А и наложит на себя руки.

Слушая путаный рассказ, я чувствовал: мои эмоции мечутся и рикошетируют, словно резиновые пули внутри мусорного контейнера. То, что сделал этот человек, совершенно ужасно. Непростительно. Все свои страдания Уилк заслужил, сто раз заслужил. Но ведь он, во-первых, не собирался никого убивать, а во-вторых, всеми силами пытался искупить свой грех, пока не понял, что отбывает пожизненное наказание без права на обжалование. Возвышаясь над облепленным копотью креслом, я судил Тома Уилка: виновен, потом невиновен, потом опять виновен и, наконец, принял единственно возможное решение: судить не в моем праве.

— Знаете, Том, есть ведь и иной способ, — проговорил я. — Думаю, мы можем друг друга выручить.

Семь ночей сна на голом полу и семь дней сидения в непроницаемо-мрачной гостиной понадобились, чтобы почуять крошечного призрака, скрывающегося за черным пеплом. Надо же, столько ужаса и отчаяния от такого маленького источника! Я заманил его песенками для самых маленьких: «Есть у меня лошадка», «Девчонки, мальчишки, пойдемте с нами», «Плывет, плывет кораблик», «Черный барашек», а потом все пошло как по маслу. С заключительными аккордами в комнате стало светло, а когда мелодия оборвалась, исчезла и жирная зернистая боль малыша. Крик, вместо ушей терзавший глаза, наконец затих.

Я чувствовал себя обессиленным, предавшим свои принципы, подлым, почерневшим отставшего невидимым пепла. Хотелось уйти, но Уилк не позволил. С него причиталось, и Том, задыхаясь от благодарности, такой же неистовой, как недавнее горе, желал расплатиться. В результате он познакомил меня со всеми существующими видами замков, начиная от простейших рычажных с выступами и выемками до пружинных с фиксаторами, цилиндрических, дисковых, реечных, закончив суперсовременными системами мастер-ключ, которые, пожалуй, имели такое же отношение к искусству освобождаться от цепей, как пули, с урановым сердечником к метанию дротика.

Жадно ловя каждое слово Уилка, я стал его лучшим учеником. Лучшим, первым и последним: в дальнейшем Том ударился в религию и принял духовный сан. Я его больше не видел.

— Вон там, — прошептал Джон Гиттингз, — в самом углу, за изгородью.

Я взглянул, куда он показывал, но не увидел ничего. Однако уже через секунду мелкие листья самшита вечнозеленого снова зашелестели, хотя не было ни малейшего намека на ветерок. Один из смотрителей поднял ружье, и мне уже не в первый раз пришлось силой опустить его вниз.

— Вы ведь даже не знаете, кто это! — зашипел я. — Представьте, каким идиотом окажетесь, подстрелив павлина.

Задетый за живое, смотритель опять вскинул ружье, и мы с Джоном переглянулись.

— В тиски возьмем? — предложил Гиттингз.

— Да, пожалуй. Я обойду загон для зебр, чтобы спрятаться за задней стеной, а ты двигайся вдоль этой стороны изгороди, только близко не подходи. Когда сверну за угол, мы должны друг друга увидеть. По моему сигналу одновременно начнем играть.

Джон коротко кивнул, а я повернулся к главному хранителю по прозвищу Дикарь. Он был без ружья и, похоже, единственный из служащих зоопарка не хотел играть в Буффало Билла.[17]

— Музыка погонит его на вас. За изгородью не спрячется — будет слишком больно. Если повезет, он выбежит на траву и вы спокойно его уложите.

— На словах все так просто, — признал Дикарь.

— В самом деле! Только если мы с Джоном возьмем неверную ноту, он бросится на нас.

«Он» это луп-гару, а «я» это Феликс Кастор на шабашке. Джон позвонил в семь утра, когда я только начал просыпаться, нехотя расставаясь с неглубоким сном и очередной порцией кошмаров. Передавая сообщение, Пен ожидала услышать более эмоционально насыщенный вариант «Спасибо, нет» и страшно удивилась, когда я, в свою очередь, передал, что приеду в течение часа.

Знаю, знаю, это изъян, недостаток, слабость характера. Когда что-то не нравится, лезу в драку, а в то утро я был в таком мерзком настроении, что мог нанести боковой удар в челюсть Джону «Тихоне» Руису.[18] Так что в конечном итоге предложение другого Джона помочь в травле волка-оборотня, терроризирующего зоопарк Данстебла, пришлось как нельзя кстати.

Хотя еще неизвестно, в какой ипостаси появится оборотень: пока что смотрители видели лишь растерзанные трупы пяти животных: трех кенгуру, зебры и совсем недавно — льва. Так что речь шла о существе жестоком и безжалостном, которому все равно кого убивать. В данный момент смотрителям казалось: они загнали его в рощицу у самой оконечности территории зоопарка между загоном для носорогов и высокой стеной, примыкавшей к крупной автостраде. В руках смотрителей ружья с транквилизирующими патронами, но они не могли выманить луп-гару, а стрелять вслепую боялись.

И вот я здесь. Эта шабашка напоминала лечебную физкультуру: отличный способ себя занять, не касаясь дел, вызывающих беспокойство и тревогу. Забавно получится, если выберусь живым и неиспорченным.

Я обходил загон для зебр, стараясь держаться к нему как можно ближе. Дело было вовсе не в боязни показаться чудищу: пока не сверну за угол, оно меня точно не увидит, просто навоз у зебр такой зловонный, что на его фоне мой запах ни один оборотень не почует.

Вот я на углу: внимательно смотрю по сторонам, вглядываясь в отдаленную линию изгороди. Через пару минут заметил Гиттингза: Джон двигался медленно и осторожно, приближаясь к месту, где мы слышали подозрительный шорох.

Мы помахали друг другу, мол, все нормально, но когда я поднял ладони и, начав обратный отсчет, стал по очереди загибать пальцы, Джон рубанул левой рукой. Это значит «нет». В правой руке у Гиттингза барабан: он музыкант, играет на ударных, но наша техника изгнания нечисти во многом схожа, и нам удобно работать вместе. Сейчас он показывал, что хочет подойти ближе. Я категорично покачал головой. Мы ведь просто хотим выманить чудище посредством объединенной психической статики, а не изгнать дух, поставивший на дыбы все живые существа зоопарка. Мы же не пытаемся подавить его сразу!

Очевидно, Гиттингз решил по-другому. Игнорируя мой вотум недоверия, он сделал еще несколько шагов к изгороди, а потом опустился на одно колено и показал, что отсчет будет вести сам. Мне это не понравилось, но выбора не оставалось — я пожал плечами и кивнул.

Три. Два. Один. Ноль. Я заиграл: для начала мягкие низкие ноты, а затем ветер подхватил мелодию, резко менявшую высоту, так чтобы создать управлявшему луп-гару духу максимум дискомфорта.

Целую минуту, потом еще одну — ничего, но в моей работе главное — уверенность. Я скользил вверх-вниз по нотному стану, уверенный, что рано или поздно задену призрака за живое. Ободряюще кивая, Джон опустился на колени, его левая рука танцевала, как палочка дирижера.

Самшитовая изгородь зашевелилась: ветки задрожали, потом наклонились в сторону, причем, как мне показалось, всего в метре от того места, где прятался Джон.

Я ожидал, что монстр прорвется сквозь изгородь, а он махнул сверху, приземлился и тут же бросился бежать, бежать на меня. Грянули выстрелы, но смотрители целились слишком низко. Листья закружились в бешеном водовороте: большинство залпов угодили в изгородь.

Чудище, настоящее чудище! Даже сейчас, при дневном свете, я не мог разобрать, что это было за животное. Вселившийся в него дух раздул грудь и лапы, а разверстый рот превратил в оскаленный кошмар. Естественно, крупный план не способствовал трезвой оценке: жуткие зубы оказались прямо перед моими глазами.

Гиттингз уже успел подняться, пальцы выбивали на барабане быструю дробь, очень похожую на пулеметную очередь. Чудище не остановилось, наоборот, приближалось с такой скоростью, что уже через секунду могло броситься на меня. В общем, просматривались два варианта: бежать, чтобы оборотень напал со спины, или стоять на месте, чтобы он разорвал горло.

Я выбрал вариант номер три. Раз чудище умеет прыгать, как блоха, по всей видимости, именно так и поступит. Когда, готовясь к броску, оно прильнуло к земле, я упал наземь и кувыркнулся вперед. Мощный толчок поднял монстра высоко в воздух, а я, перевернувшись на спину, успел пнуть его в заднюю лапу, изменив траекторию приземления.

Особых дивидендов это не принесло. Конечно, пока монстр приходил в себя и оборачивался, я поднялся и бросился бежать, но мерзкое создание в три секунды переходило с первой скорости на космическую, а мне в нынешнем состоянии требовалось трехнедельное уведомление и дружеский пинок. Монстр прыгнул и, естественно, не промахнулся; под тяжестью его тела ноги подогнулись, и я рухнул на землю, лицом в пожухшую траву. Почувствовав жар зловонного дыхания, едва успел повернуть голову: массивные челюсти лязгнули в каких-то сантиметрах от уха.

К счастью, они лязгнули всего раз. Пять выстрелов прозвучали практически синхронно, чудище упало, и уже в следующую секунду смотрители вытащили меня из-под зловонного, погрузившегося в дремоту луп-гару.

Боже, зачем я на него только посмотрел! По строению монстр больше всего напоминал собаку, но когти изгибались, словно серпы, а на локтях и бедрах появились дополнительные роговые наросты. Пятнистый, как у гиены, мех покрывал мускулистые плечи, а нижнюю часть тела — какая-то короста, Весило чудище килограммов сто, не меньше.

— Старый дух, — с чем-то похожим на уважение проговорил Дикарь, имея в виду, что этот призрак не раз менял гостевое тело и научился видоизменять его по своему вкусу. Даже сейчас трудно было понять, в собаку какой породы он вселился.

— Клетку приготовили? — спросил я.

Искоса на меня посмотрев, старший смотритель покачал головой.

— Здесь его держать нельзя: запах всех зверей с ума сведет. Нет, чудище поедет в Лондон к профессору Малбридж, Скатертью дорога!

К нам подбежал тяжело пыхтящий Гиттингз.

— Прости, Фикс. Мне казалось, так будет лучше.

Я пронзил его испепеляющим взглядом.

— Как «так»? Ты отсиживаешься в кустах, а мне отрывают голову?

— Нет, хотелось, чтобы ты его отвлек, давая мне время изгнать духа. Для этого я так близко и подошел. Думал, возьму дух на себя, а тебе останется одно тело, с ним-то куда легче справиться.

Я ткнул его меж ребер.

— Никогда не меняй тактику на полпути, особенно если под прицелом я. В следующий раз ищи себе другую наживку, ясно?

— Прости, Фикс, ты совершенно прав! — сокрушался Джон. — Просто идея показалась хорошей.

Мой гнев потихоньку угасал. Идея, конечно, дурацкая, но ведь на самом деле я злился не на Гиттингза, так что нечего на нем срываться.

— Ладно, пошли отсюда.

— Давай хоть завтраком угощу! — неосмотрительно предложил Джон, Увы, от такого зрелища и аромата желудок сжался до размеров наперстка, и Гиттингз особо не потратился.

По дороге в Лондон я мысленно перебирал события прошлой ночи. Почему я, черт возьми, торчу в бедфордширском захолустье, играя в наживку для оборотня, вместо того чтобы сидеть в Боннингтонском архиве и пытаться вернуть в могилу призрачную женщину?

В голову пришел один-единственный ответ: потому что душа у меня до сих пор не на месте.

Пен куда-то собралась, так что пришлось вернуть ей машину.

Шагая по Тернпайк-лейн, я позвонил Пилу и предупредил, что должен решить кое-какие проблемы, а в архиве если появлюсь, то во второй половине дня.

— Значит, совсем скоро? — едко осведомился Джеффри. — Сейчас-то почти полдень!

Да, за интересной работой время летит быстро и незаметно.

— Появились неотложные дела, — пробормотал я.

— Неотложные дела? — Пил был явно шокирован. — Хотите сказать, что, не закончив с нами, беретесь за другую работу?

— Нет, я в зоопарке был.

— Очень смешно, мистер Кастор. Скажите, только честно, ваши сегодняшние проблемы как-то связаны с нашими? С тем, что творится в архиве?

— Да, сейчас собираю данные, базовую, так сказать, информацию. Я действительно работаю над вашим заказом и могу с полным основанием заявить, что двигаюсь вперед. — Все, правду растянул до предела, дальше некуда. — Но, если разрешите воспользоваться военной терминологией, когда слишком быстро продвигаешься вперед, фланга остаются незащищенными. Вот и хочу убедиться, что ничего не пропустил.

Пил мрачно признал мою правоту, добавив, что хотел бы обсудить вчерашний инцидент в мастерской. Я пообещал быть и его распоряжении либо вечером, либо следующим утром.

Затем, прежде чем повесить трубку, выложил козырь, который уже давно носил в рукаве.

— Секунду, мистер Пил, — копируя детектива Коломбо, проговорил я. — Почему вы сразу не сказали, что в вашем списке я шел вторым?

— Что?! — Судя по тону, Джеффри был обижен, даже оскорблен, будто я обвинил его в супружеской неверности.

Пришлось спросить по-другому;

— Почему вы не сообщили, что уже пользовались услугами другого специалиста? Я был в Боннингтоне и встречался с вашим призраком. Хочу уяснить: я переделываю чужую работу или начинаю с начала?

Повисла долгая пауза.

— Ничего не понимаю, — наконец пробормотал Пил. — Кто вам сказал? В архиве никого не было. Вы первый, к кому я обратился.

Джеффри говорил вполне искренне, но я просто не мог поверить ему на слово: уж слишком хорошо помнил слайды, которые показывал в моем сознании призрак.

— Значит, я первый, к кому вы обратились. Прекрасно… Но почему ко мне? Вы упомянули, что звоните по личной рекомендации. По чьей именно?

Раньше надо было уточнять! Оправдать меня мог только гипертрофированный эгоизм: вопрос-то напрашивался сам собой.

— Да, я так сказал, — признался Пил, в голосе которого послышались нотки раздражения, — но, пожалуй, не совсем верно выразился. Следовало пояснить, что я сам навел кое-какие справки, нашел вас собственными усилиями, а не по чьим-то…

— Вы видели мое объявление? — предположил я.

— Да. — Голос у Джеффри недовольный, с легким намеком на злость — его, честного человека, поймали на мелкой лжи. — По-моему, оно публиковалось в одной из рубрик «Хендон таймс».

Вообще-то в «Уэмбли таймс», но все газеты бесплатных объявлений Северного Лондона перепечатывают одну и туже информацию, только под разными заголовками. После случая с Рафи я перестал подавать рекламу, так что объявление не выходило уже больше года.

Холостяцкая квартирка. Стопка газет, мерно растущая в углу кухни или на стоящем в прихожей шкафу.

— Номер был старый?

— Да, наверное. Я просмотрел несколько, но без какой-либо системы.

Вполне логично, но мои подозрения еще не улеглись.

— Мой офис в Харлсдене, а тот другой, Гэбриэл Маккленнан, — ваш местный талант. Вполне возможно, что по пути на работу вы проходили мимо его…

— Повторяю, я никогда не слышал о специалисте по имени Гэбриэл Маккленнан! — В телефонной трубке металлом зазвенели гнев и раздражение, а вот злости, которой обычно прикрывают ложь, не слышалось — ее-то я хорошо знаю. Хотя и то лицо вряд ли спутал бы с другим… Призрак Боннингтонского архива встречался с Гейбом Маккленнаном, причем лично и непосредственно. Во вверенном Пилу заведении успел поработать мой коллега, а призрак молодой женщины все еще там. Значит, не Джеффри, а кто-то другой пытался избавиться от нечисти? Интересно, зачем?

— Ладно, проехали! — грубовато сказал я Пилу. К этой теме я обязательно вернусь, но прямо сейчас здесь вряд ли чего добьешься, и не стоит цепляться за каждую соломинку, чтобы погонять дохлую лошадь. — Как съездили в Бильбао?

Такой переход плавным не назовешь, однако Джеффри просто не смог устоять перед соблазном.

— Очень хорошо, спасибо! Все прошло более чем успешно. Через пару дней надеюсь получить добрые известия, которые впоследствии укрепят связи между Боннингтоном и музеем Гуггенхайма и пойдут на благо обоим заведениям. Мистер Кастор, мне бы хотелось поподробнее узнать о ваших успехах. По словам Элис…

— Мистер Пил, успехи просто потрясающие, куда лучше, чем можно ожидать. Я только что обнаружил и исключил ложный след, пойдя по которому менее опытный специалист мог потратить несколько дней. Простите, что испортил вам утро. Ну, до встречи!

— Ложный след? — изумленным эхом повторил главный управляющий.

Прежде чем он успел задать свой вопрос, я повесил трубку.

Облака сегодня казались еще ниже и плотнее, чем обычно: будто серые каменные плиты падали с небес и неожиданно зависли над городом. Я проехал на метро до Лестер-сквер, затем поднялся по Чаринг-Кросс-роуд и повернул на запад в Сохо.

В архиве творится неладное, но меня ни во что не посвящают. Кому такое понравится? А еще в последнюю минуту схватили за шкирку, словно годовалого малыша на улице, чтобы, не дай бог, не сломал себе шею. Это уж вообще никуда не годится!

Но отвратительнее всего другое: я понимал, кто меня спас, и пилюля понимания была такой горькой, что проглотить невозможно.

Грик-стрит. Офис Гейба Маккленнана. И ему хватает наглости называть это офисом! «Модельное агентство», «Индийский массаж головы», «Гэбриэл А. Маккленнан. Избавление от нечисти» — гласили вывески первого этажа. Входная дверь оказалась открыта, и я вошел в фойе, но у Гейба было заперто, а в длинном коридоре висела тяжелая душная тишина. Модели с массажистами, возможно, трудятся по ночам, а вот у Гейба сейчас, по идее, самый разгар рабочего дня. Хотя критикуют пусть те, кто сидит в офисе от звонка до звонка. Для очистки совести я постучал, но ответа не дождался.

Ладно, поговорим позднее. Я разберусь с этой головоломкой, даже если некоторые детали придется прибивать молотком! Естественно, можно было бы, подобно Дудочнику-крысолову, дающему пустые обещания, просто сыграть мелодию, забрать деньги, а там хоть потоп. Но я не такой бессовестный и беспринципный, какого из себя строю. По неизвестным причинам, глубинную суть которых исследовать не хотелось, я вдруг решил разгадать тайну Боннингтонского архива. Ну или хотя бы попытаться… Называйте это профессиональной гордостью или как-нибудь иначе.

Запланировав обойти три места, я выделил себе на это целый день. Такая программа могла бы показаться пессимистичной, особенно если знать, что все они находятся на севере Лондона. Но первым пунктом у меня стоял отдел технической инвентаризации камденского муниципалитета. Кто знает, поймет: там либо теряешь надежду окончательно, либо со вздохом прячешь ее в задний карман джинсов.

Вот я снова у Кинг'с-Кросс, будто никуда и не уходил. Здание муниципалитета напоминает декорации к одной из серий «Доктора Икс». В какой-то мере его внешний вид дает представление о том, что ожидает посетителей: встреча с не-совсем-человеческими существами, лихо рассекающими пласты времени. Не успев войти со стороны Джадд-стрит, я был тотчас отослан прочь: отдел технической инвентаризации в другом крыле, куда можно попасть только со стороны Аргайл-стрит. Наверное, посмей я ослушаться — боги местного самоуправления прогневались бы, вместе с бессмертной душой лишили бы права на стоянку, а в качестве наказания вручили квитанцию на уплату муниципального налога с семисот фунтов.

Что же, система работает на удивление слаженно: сразу дали понять: ни на что не надейся, слушай, что тебе говорят, и не смей роптать. Отдел технической инвентаризации уже частично компьютеризировали; в фойе стояли штук десять терминалов, за любой из которых можно было сесть, ввести адрес и получить информацию о строении. Вспомнив Шерил, я на секунду пожалел тех, чьими трудами была проведена ретрооптимизация.

— Доступны далеко не все сведения, — заявил молодой, надменного вида администратор, напоминавший не столько злодея из «Доктора Икс», сколько персонажа убойной подростковой комедии, который и девчонку закадрить не может, и, штаны на выпускном вечере теряет. — У нас лишь данные об изменениях в планировке с конца сороковых годов — именно тогда создали службу технической инвентаризации. Без точных дат вы долго здесь просидите.

В моей ситуации выбирать не приходится. Оказалось, что на дом номер двадцать три по Черчуэй, Сомерсз-таун имеется целая уйма документов, один из которых восходил аж к 1949 году: заявление на ремонт крыши, фасада и правой внешней стены, пострадавших при бомбардировке. В ту пору здание принадлежало военному министерству, но к середине пятидесятых, когда подали ходатайство о реконструкции задней части, оно уже являлось «отделением Британской библиотеки». Затем — ничего вплоть до 1983 года, когда было выдано свидетельство об изменении профиля объекта: отныне дом номер двадцать три переходил в ведение органов местного самоуправления и превращался в центр по трудоустройству и переподготовке кадров. Годы правления Тэтчер… Понятно, в то время всеми силами с безработицей боролись. Последний документ, датированный 1991 годом, — заявка на проведение внутренних работ. Наверное, тогда и появились жуткие скользкие лестницы, фальшивые стены и тупики. Информацию о текущем ремонте в компьютере не занесли, хотя, возможно, свежие данные хранятся в другом месте.

Все, электронные ресурсы исчерпаны, теперь нужно заполнить формуляры запросов и подать их администратору главного зала. Зал располагался на первом этаже и делился пополам высокой пластиковой стойкой. Народу — как на скотоводческой ярмарке. В основном — мужчины в спецовках, просящие заверить печатью наскоро составленные документы. Кроме них — горстка служащих из других отделов муниципалитета: сдающие формуляры, получающие формуляры или, подобно рабочим муравьям, просто обменивающиеся феромонами.

Я прождал почти целый час, пока суровая дама среднего возраста с лицом будто из комиксов «По ту сторону» не принесла запрошенные мной документы — целую стопку ксерокопий поэтажного плана на дом номер двадцать три по Черчуэй, составленных в разные периоды с 1949 по 1991 год. Пожалуй, этих данных хватит, чтобы заполнить пробелы.

Что же, пока все нормально. Преклонив колени перед темными богами муниципалитета, я наконец вышел из странного здания. Следующая остановка — Газетный архив Британской библиотеки в Колиндейле. В Милл-Хилл я отправился на поезде «Темзлинк», по дороге изучая поэтажный план. Так и есть, на последнем (то есть от 1991 года) отмечены все лестницы, коридоры и пожарные двери — мелкие, сильно запутанные, совсем как в детских раскрасках: «Помоги дяде Феликсу пробраться из мастерской в хранилище, где живет призрак, но чтобы не заметил злой мистер Пил». В контрасте план 1949 года поражал простотой и ясностью, а комнат на нем было раза в два меньше. В общем, здание выросло и видоизменилось, и сегодня его архитектор вряд ли нашел бы выход без посторонней помощи.

Ориентировался я пока недостаточно, чтобы с ходу отыскать место, где хранится русская коллекция, зато понял простой, но эффективный замысел, согласно которому шла перепланировка первого этажа. Каждую первоначально имевшуюся комнату разделили пополам, значит, половина всех стен вполне современные плиты с отштукатуренной поверхностью. Старые дверные проемы, слишком широкие для уменьшившихся комнат, заложили кирпичами и пробили новые, поуже. Черную лестницу, отмеченную на плане 1949 года, снесли, освободившееся пространство буквально растерзали под маленькие отсеки — туалеты и подсобки, а везде, где не хватило места для кабинета или хранилища, втиснули пролеты-карлики, которые я видел своими глазами. Общее впечатление крайне угнетающее: план 1991 года очень напоминал руководство: «Как изнасиловать труп».

От станции «Милл-Хилл» я пошел пешком, но, ухитрившись пропустить Газетный архив, оказался у Центра подготовки полиции Лондона. На плацу перед зданием малыши из начальной школы учились кататься на велосипедах. Прильнув к сетчатому забору, молодая женщина задумчиво смотрела, как дети кружат по лабиринту из оранжевых пластиковых столбов. Она повернулась ко мне: на щеках нездоровый румянец, а запах… Его не спутаешь ни с чем: характерный кисло-сладкий аромат гниения. Воскресшая. Джинсы и толстовка перепачканы, в волосах сухие травинки — можно не гадать, где она сегодня ночевала.

— Я все жду.

Следовало пройти мимо, но горящий, как у Старого Моряка, взор не позволил. Значит, «я один из трех», тот, которого «сдержали рукой».[19]

— Кого ждете?

— Детей. Когда вернутся, обещала встретить их здесь. — Вялое лицо передернул спазм — от неловкости, раздражения или по чисто физиологической причине. — Марк говорил о машине. Они даже номер не записали… — Повисла тяжелая пауза. — Я обещала встретить их здесь.

Под аккомпанемент счастливого смеха и детских криков я побрел дальше. Оглянулся лишь раз: воскресшая неподвижно смотрела сквозь забор: ссутулилась, с неподвижно торжественным, как маска, лицом читает руны жизни, которая ей больше не принадлежит.

Через пару минут я вошел в здание Газетного архива. Тихо, как в церкви, сильно пахнет потом, а тусклый свет пятиваттовых ламп и старые газеты не портит, и читать позволяет.

Скорее всего я напрасно теряю здесь время, но, прежде чем начну искать сложные ответы на свои вопросы, хотелось исключить простые и очевидные. Если Боннингтонский архив построили на месте старого индийского кладбища или в шестидесятые, в период повального увлечения некромантией, кто-то перерезал всех архивариусов, не знать об этом с моей стороны было бы очень глупо.

В настоящее время подобную информацию можно получить и в более приятных местах, но, насколько мне известно, в колиндейлской библиотеке самые полные каталоги, а на микрофишах — газеты, восходящие к густым туманам древности: наверное, с заголовками вроде «ВОТ ТЕБЕ, ХАРАЛЬД!»[20]

Увы, за все эти годы Черчуэй на страницы газет ни разу не попала. Похоже, там не происходило ничего интересного: ни кровавой жути для дешевых изданий, ни викторианских мелодрам для более солидных. Никаких зацепок, что давало лишь небольшой плюс: не заводило в новые тупики и возвращало на исходные позиции. Что же, ладно, мне и так есть чем заняться.

Когда я вернулся на залитую осенним солнцем улицу, щурясь от невообразимо ярких после пятиваттового сумрака лучей, воскресшая, которую встретил по дороге, стояла на ухоженной лужайке у черного входа в библиотеку. Глаза закрыты, бледные губы что-то шепчут.

Я прошел мимо. На этот раз никаких разговоров: ее мир неразрешенных кризисов и застывшего времени мне совершенно ни к чему.

— Феликс…

Почувствовав, как шевелятся волосы на затылке, я обернулся. Застывшая поза женщины-зомби не изменилась, а нечеткие смерзшиеся звуки, возможно, и голосом не были.

Веки задрожали, и воскресшая открыла глаза. Подняла голову, осмотрелась, а потом оцепенелый взгляд остановился на мне.

— Он говорит, сейчас ты ближе к цели, чем когда-либо, — прошептала зомби. — Думаешь, зашел в тупик, а на самом деле с каждым шагом все горячее.

Желтоватое лицо передернул очередной спазм. Глаза закрылись, бледные губы снова начали беззвучный рассказ. Что ответишь в такой ситуации? Ничего. Поэтому я и промолчал.

В моем плане остался еще один пункт. Но последняя остановка не совсем по пути.

Сейчас Никки живет в старом кинотеатре, притаившемся в восточном лондонском районе Уолтенстоу. Места хоть отбавляй, если честно, гораздо больше, чем ему нужно. В 1986 году кинотеатр закрыли, а двери заколотили, поэтому вход у Никки через окно, что куда проще и комфортнее, чем может показаться, ведь прямо за главным зданием стоит навес с плоской крышей. Остается лишь взобраться по трубе, а овладев этим навыком в детстве, забыть невозможно.

Никки, как обычно, сидел в кинопроекционной кабине, как обычно, за компьютером и, как обычно, не успев зайти, я замерз даже в застегнутой на все пуговицы шинели. В кабине стояли промышленные кондиционеры, но Никки приложил максимум усилий, чтобы переделать их в соответствии со своими строгими требованиями. Теперь охлажденный воздушный поток напоминает ветер, дующий на шельфовом леднике Ларсона в Антарктиде.

Никки всегда рад меня видеть, потому что я приношу что-нибудь для двух из трех его пристрастий — например, бутылочку красного французского вина и пластинку с джазовыми синглами сороковых годов. Однако сегодня я немного обманул его ожидания: принес только вино. Но Никки все равно был доволен. Он обнаружил новый вид эфемерных волн, возмущающих поверхность материального мира, и очень хотел с кем-нибудь поделиться.

— Вот, Фикс, — возбужденно начал Никки, поворачивая ко мне монитор — смотри, смотри, какая амплитуда!

Благодаря средиземноморскому загару и обширному, хотя в основном краденому гардеробу, он похож не на оживший труп, а на приболевшего манекенщика. Это — результат фанатичного упорства и педантичности. Зачастую восставшие из могилы влачат жалкое, бесцельное существование, не обращая внимание на то, что тело, так сказать, все больше теряет товарный вид. Битва между силой духа и разложением с каждым днем все ближе к проигрышу, и однажды зомби падает и не может встать. Изредка покинувший телесную оболочку дух находит другой свободный труп, и все начинается снова.

Никки такой вариант явно не подходит. Еще при жизни — когда мы с ним и познакомились — он казался одним из самых опасных безумцев, которых я встречал за пределом психбольниц, а опасным его делала способность полностью растворяться в какой-нибудь идее, доводя ее до абсурда. Никки — нерд, даже, скорее, гик, увлеченно вскрывающий Интернет, чтобы рассмотреть его внутренности, а еще параноик, уверенный, что все на свете имейлы имеют отношение к нему. Мир он воспринимает как гигантскую паутину, созданную популяцией пауков. «Если ты муха, — говорит он, — единственный способ остаться в живых — это не касаться липких нитей, то есть не оставлять следов, которые в конечном итоге приведут к тебе». Он уже умер — сердечный приступ оборвал его жизнь в тридцать шесть — на самом пороге зрелости, но принципы ничуть не изменились.

— Ладно, хорошо. Что это? — Решив потянуть время, я взглянул на монитор. Две кривых: красная и зеленая, а еще горизонтальная ось, обозначающая годы, и вертикальная, обозначающая неизвестно что. Кривые казались более или менее синхронными.

— Биржевой индекс «Файнэншл таймс» 100, — пояснил Никки, ведя кончиком пальца по зеленой кривой. Под ногтем у него засохшая грязь. Похоже на солярку: у моего приятеля собственный, украденный со стройки генератор. Пользоваться услугами государственной электроэнергетической системы он не желает по вышеуказанной причине. В мире Никки невидимость — величайшая, если не единственная, ценность.

— А красная? — спросил я, выставляя бутылку «Марго», купленную в супермаркете «Оддбинс». Никки вино не пьет: организм больше не вырабатывает ферментов, которые позволили бы его усвоить. Мой друг наслаждается ароматом и, надо заметить, привык к самым дорогим французским маркам.

Взгляд Никки получился затравленно-вызывающим.

— Красная линия — своеобразный артефакт, — признал он. — Отражает первое и последнее чтения проевропейского законодательства и заявления самых активных членов правительства, призывающих к более тесной интеграции.

Я наклонился, чтобы получше рассмотреть графики. Никки пах лосьоном «Олд спайс» и бальзамирующей жидкостью, а не гнилью и разложением: тело для него не столько храм, сколько крепость, а для крепости малейшая трещина опасна. И все-таки мне больше нравилось, когда его компьютер стоял в главном зрительном зале: там хоть сквозняки гуляют.

— Так, красная линия немного асинхронна, — заметил я. — Амплитудный скачок начинается чуть раньше.

— Да, да, раньше, — закивал Никки, — в большинстве случаев на два-три дня, максимум на неделю. А если провести кривую спада, соответствие еще нагляднее. И так каждый раз, Фикс. Каждый гребаный раз!

Я попытался обдумать услышанное.

— Ты хочешь сказать…

— Что существует причинная связь. Вне всякого сомнения.

Пришлось нахмуриться, чтобы со стороны казалось: я всерьез заинтересован. Пылающие глаза Никки прожигали насквозь.

— Что же происходит?

Мой приятель только и ждал этого вопроса.

— А происходит следующее: насаждение феодализма полностью соответствует почерку дьявола.

— Знаешь, на что это похоже? — Жест Никки получился весьма выразительным. — На стимулирование деградации человека посредством простого развращения Адама и Евы. Чем больше стран и народов живут по единым законам и правилам, тем легче дьявольским силам установить контроль над миром: для этого достаточно подчинить себе одну-единственную душу. Ну или, применимо к Совету министров Евросоюза, пару сотен душ. Так что попытки некоторых членов правительства склонить нас к интеграции означают, что они продались сатане и действуют по его воле.

Я еще раз напряг извилины.

— А при чем тут цены на акции?

— Это сатанинская награда за послушание. Всякий раз, когда его рабам удается приблизить план к завершению, он увеличивает стоимость их акций, таким образом создавая давно обещанный рай на Земле.

Приятель не сводил с меня глаз, явно ожидая какой-то реакции.

— Ну, Никки, не знаю… — тянул время я. — Индекс Лондонской биржи — показатель довольно сложный, верно? Зависит от огромного множества компаний, компании — от директоров, директора — от бизнес-планов… Плюс еще инвесторы со своими корыстными целями…

— Мать твою, Фикс! — разозлился Никки. — Конечно, показатель сложный! Я же не говорю, что индекс поднимается или падает по мановению руки дьявола! Сатана действует не сам, а через ставленников. Отсюда и временная разница амплитудных скачков. Работай дьявольская система без сучка без задоринки, результат был бы моментальным, согласен? Так что ты только подтверждаешь мою правоту.

— Ну, мне бы хотелось еще раз все обдумать, — осторожно сказал я, присаживаясь на столик, где стоял принтер. Модель хоть и лазерная, но старая и громоздкая, так что ягодицы пришлось уместить буквально на нескольких квадратных сантиметрах. — Никки, я хочу попросить об одолжении.

— В чем дело? — Мой приятель тут же стал подозрительным. Он отлично понимает, что я пришел не нюхать вино и болтать, но никак не может смириться с тем, что отношения у нас, по сути, коммерческие.

— Мне тут работа подвернулась.

— Какая работа?

— Обычная.

Никки взял со стола бутылку и с явным вызовом стал рассматривать этикетку. Урожай 1997 года, дешевым это вино точно не назовешь.

— Мне казалось, ты бросил громить призраков.

— Я снова начал.

— Понятно. — Вино если и умаслило Никки, то ненадолго. — Понадобятся еще две таких бутылки. А еще, помнится, ты рассказывал, что у какого-то парня с Портобелло-роуд есть Эл Боули и Джеймс Рис Юроп на одной пластинке Берлинера?

Я поморщился.

— Да, рассказывал, но знаешь, я в правительство не вхожу, так что дьявол индекс моих акций вверх не тянет. Или вино, или пластинка, а не все вместе.

Никки изобразил обиженную несговорчивость.

— И что ты ищешь?

— Молодую женщину. Возрастом чуть за двадцать. Темноволосую. Из России или Восточной Европы. Убитую в районе Юстона. Ну, она была убита или трагически погибла, но в результате насилия и внезапно.

— Временной промежуток?

— Даже не знаю… Летом. В июле — августе.

— Поздравляю, Фикс! — фыркнул Никки. — Менее точных сведений ты мне еще не давал. Ну, подкинь еще что-нибудь! Цвет глаз? Телосложение? Особые приметы?

Вспомнилась туманная красная вуаль, застилавшая пол лица призрака.

— Нет, это все, — сказал я, а потом, скорее для себя, чем для него, добавил: — Хотя… может, ей лицо разбили…

— Пластинку.

— Что?

— Я выбираю пластинку Берлинера. Но смотри, чтобы была настоящая, с настоящим Элом Боули, а не с Кеппардом,[21] играющим в стиле Боули. Все равно ведь сразу узнаю!

— Пластинка настоящая! — заверил я. Для меня все эти исполнители — только имена, сам предпочитаю наш английский панк и брутальный альт-кантри, В джазе разбираюсь ровно настолько, чтобы выбрать хорошую пластинку для Никки.

— Фикс, знаешь, в чем твой величайший грех? — поинтересовался приятель, уже задавая параметры в темно-сером окошке безымянного мета-поисковика, — Догадываешься, за что попадешь в ад?

— За онанизм? — отважился предположить я.

— За богохульство. Близится конец света, и Господь пишет об этом на земле и небесах. Восстающие из могил мертвецы — знамение; я знамение, а ты не желаешь меня читать. Не желаешь видеть, что в происходящем заложен глубокий смысл. Или великий план. Апокалипсис, великая книга Откровений Иоанна Богослова, для тебя что сборник правил дорожного движения. Поэтому Господь и отвернулся, поэтому в конце концов ты сгоришь в адовом огне.

— Правильно, Никки, — кивнул я, уже направляясь к двери, — я сгорю, а ты загоришь. Ибо так предначертано свыше. Ладно, позвони, если что-нибудь найдешь.

На Хоу-стрит я вернулся в самом мрачном настроении. В тираде Никки было нечто, разбудившее неприятные воспоминания, а именно слова Асмодея, утверждавшего, что я упущу свой шанс, потому что задаю не те вопросы.

Ишь, взяли моду критиковать!

А потом никчемные мысли разом оборвались. Проходя мимо магазина, я взглянул на свое отражение под необычным углом и увидел: следом кто-то идет, показалось даже, кто-то знакомый. Но стоило обернуться — ее и след простыл. Неужели Роза, девушка из «Розового поцелуя» — клуба Дамджона? Та самая, которую прислал щедрый Лукаш, решив, что мне понравится ее попа. Вряд ли, конечно, Роза приедет в Уолтемстоу, но ощущение было именно таким и очень сильным.

Встречаться с Никки опасно: паранойей можно заразиться так же легко, как гриппом.

Когда я вернулся в центр, от хмурого дня остался дымящийся окурок. Почти вечер — вот как время бежит! Я решил снова зайти к Гейбу Маккленнану, но на этот раз даже входная дверь оказалась заперта.

Итак, встреча опять откладывается, но ни в коем случае не отменяется. Не зная, что делать с чувством беспокойного нетерпения, я шагал по Чаринг-Кросс-роуд, будто было куда спешить. Всего пару месяцев назад взял бы такси и поехал в Каслбар-хилл, где находился паб «Золотое пламя», который лондонские специалисты по изгнанию нечисти считали вторым домом. Увы, «Золотое пламя», полностью оправдав свое название, сгорело дотла, когда один молодой идиот, демонстрируя тантрическую технику снятия боли, поджег в главном зале и себя, и занавески. Поговаривали, что паб откроется в другом месте, но пока только поговаривали.

Итак, я засел в баре у Лестер-сквер, который прежде назывался «Луна под водой», а сейчас как-то по-другому, и попросил пива «Уодуэдрт 6Х», а потом залил праведный гнев виски. Ерунда какая-то: в деле, на первый взгляд простом, как дважды два, появились вычурные барочные завитушки, вызывавшие у меня стойкое отвращение.

Призрак оказался вполне современным: та женщина жила и умерла в мире, где уже существовали фабрики, машины и наручные часы. Конечно, теоретически подобные артефакты могли относиться и к концу девятнадцатого века, только мне не верилось. Салон той машины я бы назвал вполне современным, и обставляли его, не жалея денег, а часы с браслетом из нержавеющей стали появились не раньше сороковых годов двадцатого века. Значит, призрачная женщина попала в архив не вместе с русской коллекцией и с домом номер двадцать три по Черчуэй ее связывало другое — что, я, спеша принять ошибочное решение, пропустил.

Вообще-то выяснять, кто эта женщина, вернее, кем она была, абсолютно не требовалось, по крайней мере для выполнения работы, за которую мне платят. Всего-то нужно — найти эмоциональный отпечаток призрака, чтобы на его основе создать мелодию, и после вчерашних ночных приключений этот отпечаток у меня уже имелся. Так почему же я хандрю в шумном баре Сохо, вместо того чтобы открывать бутылку «Дом Периньона» у Пен?

Потому что из меня делали идиота, а я к такому обращению не привык.

Раз в архиве побывал Гейб Маккленнан, значит, у призрака есть история, которую мне рассказывать не спешат. А раз после закрытия по зданию разгуливает некто, значит, за мной следят. Другим объяснением может быть только какое-то неблаговидное дело, каким невозможно заниматься среди бела дня. В общем, мысли метались по замкнутому кругу, но радиус постепенно уменьшался, пока я не наткнулся на истину, которую очень не хотелось признавать.

Я пообещал Пилу изгнать призрака до конца недели. Следовательно, осталось два дня, не считая сегодняшнего, Работа, по сути, уже выполнена: могу завтра прийти, сыграть пару тактов и уйти с семью сотнями в кармане.

А жив и здоров буду только потому, что призрачная женщина вмешалась и не дала сломать шею, когда я оступился в темноте…

Я ведь не просто так стараюсь не думать о загробной жизни. Дело тут не в щепетильности. Вернее, не в той щепетильности, которая на узкой горной дороге суеверно обрывает мысли о возможной неисправности тормозов, или об акулах, когда купаешься на курорте Бонди-бич в Австралии.

Это моя работа. По-моему, проще и не объяснишь. Я занимаюсь тем, что отправляю призраков в следующий пункт назначения. Получается, если небеса существуют, я делаю хорошее дело: открываю им дверь к вечному блаженству. С другой стороны, если наш мир единственный и после этой жизни ничего нет, то я их просто стираю. Угрызений совести всегда удавалось избежать довольно оригинальным способом: я не отношусь к призракам как к людям. Если они всего лишь психические отпечатки, квинтэссенции былых эмоций, поставленные на повторное воспроизведение там, где их испытал и впервые, что плохого в моей работе?

А вот сейчас я чувствовал: оборонные сооружения дают течь, причем дыр чуть ли не больше, чем возможностей их заткнуть.

Я с полчаса хандрил над первой порцией виски, попросил еще и захандрил снова. Уже собирался заказать третью, когда передо мной появился бокал. «Черная самбука», причем подали ее отвратительным псевдооригинальным способом — в подожженном виде и с кофейными зернами. Но вот на соседнюю табуретку опустилась женщина, задула пламя, и я начисто забыл о хандре и недовольстве.

По-моему, выражение «сногсшибательная красотка» порой употребляют не к месту. Разве часто встретишь женщину, одним взглядом парализующую мужское сердце? Женщину, чья красота прожигает в черепе дыру, сквозь которую медленно вытекают мозги?

На такую я сейчас и смотрел.

Вообще-то я обычно западаю на миниатюрных куколок, но незнакомка, очень высокая и статная, явно привыкла менять чужие вкусы. Волосы — блестящий, цвета воронова крыла, водопад, а глаза будто состоят из одного зрачка. Если глаза — зеркало души, то в душе этой женщины черная дыра. Ей бы очень пошла бледность в стиле леди д'Арбанвиль,[22] хотя облик получился бы с налетом готики. На прекрасном лице весь спектр белого, а ведь мне белый никогда не нравился. Кожа — нежнейшего оттенка слоновой кости, губы — розовато-сливочные. Черная рубашка словно сшита из нескольких слоев полупрозрачной ткани, так что при каждом движении на сотые доли секунды сквозь нее проглядывает тело. Черные кожаные брюки, наоборот, обтягивают и сидят плотно, как перчатка. Женщина перекинула ногу на ногу, и на левой, оказавшейся сверху лодыжке я заметил простую серебряную цепочку. Завершали монохромный наряд изящные туфли на шпильках.

Сильнее всего на меня подействовал ее запах. В первое мгновение, когда незнакомка опустилась рядом, я ощутил жаркую прогорклую волну: как из курятника, в котором недавно порезвилась лиса, но уже в следующую секунду понял, что ошибся. Специфический аромат распался на тысячи составляющих: сначала верхние ноты летней свежести, затем корица с мускусом и, наконец, заключительные аккорды волнующей розы, соблазнительной лилии и незамаскированного парфюмерией пота. Там был даже шоколад и жесткие липкие конфеты, которые называют анисовым драже. Общее впечатление не поддается описанию: запах разгоряченной женщины, отдыхающей в саду, в котором ты гулял еще ребенком.

Медленный, томный взмах бесконечных ресниц вернул к реальности: оказывается, я целую минуту с открытым ртом оценивал прелести незнакомки. Для первого взгляда, пожалуй, слишком долго.

— У вас такой вид… — начала женщина, будто пытаясь объяснить бесплатный коктейль и свое появление. Голос — глубокое хрипловатое контральто — идеально соответствовал ее внешности. — Вид человека, пытающегося воскресить в памяти прошлое, но без особого успеха.

Заставив себя равнодушно пожать плечами, я поднял бокал с самбукой: за вас, мол.

— М-м-м, спасибо, какая вы милая! — сделав большой глоток, поблагодарил я. Края бокала до сих пор не остыли, и я обжег нижнюю губу.

— Милая? — на секунду задумавшись, переспросила незнакомка. — Ну, это вряд ли. Можете считать, что я вас предупредила.

Оказывается, себя эта женщина тоже не обидела: на барной стойке — высокий бокал с темно-красной жидкостью: «кровавой Мери» или чистым томатным соком. Чокнувшись со мной, она одним глотком выпила сразу половину.

— Жизнь коротка, полна горечи, боли и неизвестности. — Опустив бокал, брюнетка снова пронзила меня взглядом. — Так что, думаю, лучше жить настоящим.

Стандартная для начала разговора с незнакомым человеком фраза, но мне такое в новинку. Вдохнув божественный запах полной грудью, я с удивлением почувствовал эрекцию.

Так, нужно срочно изобразить добродушную небрежность.

— Обычно я так и делаю, просто день не сложился…

— Но вот появилась я, — с улыбкой промолвила незнакомка.

Ее звали Джулиет. Джулиет и больше никаких подробностей. Выяснилось только, что она не из Лондона. Я определил это по акценту, вернее, как и у Лукаша Дамджона, по полному его отсутствию. Произношение отточено до алмазной остроты: слоги нанизывались один на другой так, словно все фразы заранее выучили наизусть. Очень в стиле ведущих музыкального конкурса «Евровидение», но с каких пор от «Евровидения» становится тесно в штанах?

Моей персоной Джулиет тоже особо не интересовалась. Вот и замечательно! В таком состоянии чем меньше говоришь и думаешь о работе, тем лучше. Что мы обсуждали, сейчас уже не вспомнить. В памяти отложилось лишь горячее желание выбраться из бара и найти место, где можно трахаться, как бешеные кролики.

Тем временем принесли еще один бокал черного коктейля, потом еще и еще. Я осушил их все, не успев толком распробовать. Удивительно: если присмотреться повнимательнее, все вокруг кажется черным — глаза Джулиет что два черных калейдоскопа, мир в них растворяется, а потом появляется снова, окрашенный в мягкие полуночные тона.

Из бара в черную ночь, освещенную робким, тщедушным месяцем, затем в черное такси с черным водителем, который сорвался с места, даже не услышав, куда нам нужно. Или я все-таки назвал адрес: какая-то часть мозга еще занималась мирскими проблемами, пока я лапал аппетитные черные округлости Джулиет. Впрочем, она отбивалась без особого труда.

— Не здесь милый! — шептала красавица. — Отвези меня туда, где никто не увидит.

Затем такси скрылось за поворотом, оставив нас перед домом Пен. Все окна темные, за исключением одного: Пен у себя в подвале и еще не легла. Кажется, я не видел ее уже два дня…

Сейчас это не важно, главное — провести Джулиет в мою комнату и закрыть дверь. Только бы подняться туда, — а потом весь мир может катиться к черту.

Никак не получалось попасть ключом в замочную скважину, но Джулиет что-то шепнула, и дверь раскрылась сама. Очень кстати! Очаровательная спутница за руку вела меня по лестнице, а вокруг нас образовался кокон абсолютной тишины. Когда я заплетающимся языком попытался ее позвать, даже голоса своего не услышал. Джулиет улыбнулась: белозубая улыбка сулила такое — сил никаких не осталось терпеть!

Дверь в комнату открылась так же легко, как входная. Втащив меня за порог, Джулиет плотно ее прикрыла.

— Боже, ты такая… — начал я.

Женщина, приложив к моим, губам палец, велела замолчать. Случай был явно не тот, когда нужно соблазнять партнершу, и морочить ей голову неловкими словами. Блузки даже касаться не пришлось — она сама упала на пол, а вслед за ней — брюки и туфли. Кожа, в ослепительном контрасте с глазами и волосами, молочно-белая: даже соски и полукружия вокруг них словно выточены из кости.

Когда на Джулиет осталась лишь цепочка, соблазнительно позвякивающая на левой лодыжке, она прижалась ко мне и, придерживая тонкой, но удивительно сильной ладонью мой затылок, впилась в губы поцелуем.

— Я хочу тебя, — прорычала она. — Всего, без остатка!

Свободной рукой Джулиет сорвала с меня одежду: в полном сумбуре я не удивился и не испугался того, что длинные ногти вспарывали ткань, как бумагу, оставляя на коже глубокие царапины. Вот бледная ладонь скользнула меж бедер… Долго ласкать не пришлось: через пару секунд мы вместе содрали то, что осталось от брюк и трусов. Сначала воедино слились наши губы, потом чресла. Джулиет вдохнула воздух из моих легких, и мне показалось, что из сердца и промежности по телу потек жар.

Я думал, это настоящая любовь, но жар усилился, за долю секунды из приятного превратившись в мучительный. Когда я открыл глаза, алое пламя уже окутало нас обоих, скрыв из виду комнату.

Как больно! Невыносимый жар растекался по телу, словно дикий зверь, запертый в тесное, без окон и дверей помещение. Зверь рвался наружу, чтобы соединиться с пламенем, которое полыхало сверху. Я пытался вырваться, хотя бы отстраниться, но меня будто приварили к месту: распяли на кривом дереве, обвившем ветвями, чтобы пошевелиться не мог. Крикнуть тоже не удавалось: рот открыт, но в него что-то набилось и душило, душило, душило, не позволяя даже пикнуть.

Боль одолевает человека двумя способами: сильная в большинстве случаев отрубает мозги. Но, если к боли готовиться, она превращается в якорь: цепляясь за него, можно остаться в сознании. Со мной так и произошло. Агония будоражила громким колоколом, пробуждая из транса, в который ввела суккуб.

Естественно, Джулиет оказалась суккубом. Чернущие глаза и естественный аромат должны были меня насторожить, но я попал под ее влияние, не успев сообразить, с кем имею дело. Потом мозги переместились из головы в головку, так что трезво оценивать ситуацию получалось не лучше, чем танцевать канкан со сшитыми ногами.

Итак, я умру ужасной смертью.

Суккубы пожирают душу медленно, потому что, м-м-м, как бы поделикатнее выразиться, воздействуют через орган, у которого нет зубов. Я чувствовал, как постепенно сдаю позиции, слабею, но — вот парадокс! — испытывал при этом лихорадочное наслаждение. Джулиет убивала, стараясь, чтобы я наслаждался процессом.

Что же, по крайней мере, я думал; думал, несмотря на боль и возбуждение, словно пытался настроить голос на радио, из которого пока слышались только помехи. И в итоге понял: у меня есть шанс, очень небольшой, где-то между «почти невозможно» и «невозможно».

Подсознание пропитали сладострастные стоны суккуба, Ее сводящий с ума, лишающий воли образ, выраженный и запахе, вкусе и текстуре, заставлял двигаться вверх-вниз. Так работает Джулиет.

Но ведь яркий, четкий, законченный образ — находка для специалиста по изгнанию нечисти. Так работаю я.

Окажись руки свободными, а вистл рядом, все было бы просто. Ну, градуса на три-четыре дальше от невозможного. Раз вистл где-то на полу, среди клочьев одежды, а губы приклеены к жадному рту Джулиет, придется импровизировать.

Вытянув левую руку, я несколько секунд бестолково ощупывал пустоту, а потом нашел что-то твердое — откидную крышку письменного стола. Боль стала невыносимой, удовольствие — тоже, но я, стараясь отрешиться от обеих агоний, начал отбивать ритм.

Естественно, полноценного заклинания не получилось, так, один зачаток. Играя на вистле, я использую высоту, темп, лиги и все остальные премудрости, чтобы перенести яркий, многогранный образ из сознания на туманность, которая клубится передо мной в воздухе. Отбивание ритма похоже на этот сложный процесс не больше, чем плевки жеваной бумагой через трубочку на стрельбу из боевого пистолета. Фактически я работал в одной плоскости, готовил блюдо из одного продукта.

Изгнать суккуба я даже не пытался, зато надеялся провести обманный маневр. Все получилось. Когда ритм стал более или менее похож на мелодию, Джулиет задрожала, на пару секунд замерла, и объятия ослабели. Мне этого хватило: успел повернуть голову и оторваться от ненасытных губ.

Глубокий вдох: по сравнению с бушевавшим внутри пламенем, воздух казался холодным, как вьюга. Будто целое ведро ледышек проглотил! На жалость нет времени, на второй, поглубже, вдох — тоже. Вместо этого я засвистел, чтобы создать быстрый, но слегка сбивчивый контрапункт с ритмом, который параллельно отбивал.

Результат превзошел все ожидания. Невероятно красивое лицо Джулиет перекосилось, и на какой-то миг показалось: его черты растягиваются, принимая совершенно иные очертания. Суккуб дико закричала, и звук получился таким ужасным, что я чуть не сбился с ритма. Р-раз — она сжала объятия, грозя раздавить мою грудь, но дольше секунды продержаться не смогла. Короткие отрывистые звуки заклинания вгрызались в Джулиет, и, выпустив меня, она отшатнулась к стене.

Суккуб съежилась, а я упал на колени и больно стукнулся о пол. Дыхание сбилось буквально на секунду, но Джулиет и этой заминки хватило, чтобы прийти в себя и выпрямиться. Решив начать мелодию с нового такта, я ускорил ритм. Суккуб застыла на месте, буравя меня свирепым взглядом.

Тогда я и увидел под кроватью что-то блестящее, встал на четвереньки и вытащил вистл. Глаза Джулиет расширились от удивления. Не переставая насвистывать сквозь зубы, я поднес мундштук к губам и встал на одно колено в боевую позу вокалиста группы «Йес» Джона Андерсона.

Мы балансировали на пиковой точке кривой катастроф: освободившись от удушающих объятий, я мог увеличить как громкость, так и диапазон звука. Но я не решался даже сделать паузу для вдоха, а Джулиет, хоть и стесненная моим заклинанием, умудрилась остаться и на ногах, и в мире смертных. Она ведь не дух, а демон, а я, не сумев спасти Рафи, на собственном опыте убедился: этих уродов простенькой мелодией не выведешь.

Джулиет сделала шаг в мою сторону, потом еще один, потом еще. Тянет ко мне руки, и вот я уже вижу не комнату, а черные, с душным ароматом, цветы. Сейчас кончится воздух, затем — музыка, затем — я.

Тут в лучших традициях немых комедий распахнулась дверь, и в комнату влетела Пен. В руках — ружье с шерифской звездой на стволе, весьма некстати рассмешившей меня чуть ли не до слез. Я растерял остатки воздуха, и, когда последняя хриплая нота растворилась в икоте вперемешку с кашлем, Пен прицелилась и выстрелила.

Снайпер из нее аховый. Первая пуля попала мне в плечо, которое тут же начало сильно жечь. Вторая улетела еще дальше от цели и пробила маленькое, аккуратное отверстие в нижней левой части окна, зато третья, четвертая и пятая поразили живот, грудь и лоб суккуба соответственно.

Джулиет взвыла — вопль получился долгим, протяжным, полным агонии и гнева, — затем прыгнула через мою голову.

Жалобно звеня, окно разбилось вдребезги, осыпая меня осколками и щепками сломанных рам.

Это последнее, что я помню, если, конечно, не считать воспоминанием обморок.

Есть одно место, куда я иногда хожу, когда нужно прийти в себя и восстановиться: набраться сил в минуты слабости и послушать тишину после безжалостной какофонии города. Как ни странно, это кладбище Банхилл-филдс в районе Сити-роуд недалеко от станции метро «Олд-стрит». Казалось бы, подобное место должно не привлекать, а отпугивать, но кладбищенская земля — именно то, что мне нужно.

Во-первых, потому что кладбище давно не используется. Последнее захоронение было сделано более века назад, и все старые призраки покинули Банхилл-филдс задолго до того, как я полюбил там гулять, а новые не появлялись. Такого мира и покоя я во всем Лондоне не встречал.

Во-вторых, потому что земля здесь неосвященная: в Банхилл-филдс издревле хоронили диссентеров и прочих инакомыслящих, которые предпочитали жить по-своему, даже когда за это заковывали в кандалы, колодки или что там существовало до эпохи Просвещения. Уильяму Блейку снился его утопический Иерусалим, Дэниелю Дефо — наверное, что-то более приземленное. Джон Оуэн и Исаак Уоттс — паршивые овцы восемнадцативековой теологии — тоже тут. Ну что сказать? В их компании мне очень уютно.

Вот куда я направился и вот почему. Хотелось как следует — все обдумать, чтобы не возвращаться в Бонниигтонский архив без конкретного плана.

«Отрешись от происходящего и заново оцени обстановку, — сказал себе я. — Перебери уже известные факты и посмотри, вписываются ли они в одну схему с тем, что только предстоит узнать».

Я принимаюсь за новую работу, и с первого же дня за мной начинает следить Шрам. Учитывая богатый арсенал Лукаша Дамджона, очень показательным кажется то, что он выбрал столь мощное оружие. Думаю, Шрама обычно используют для устрашения конкурирующих сутенеров, а посылать его ко мне — все равно что стрелять из пушки по воробьям.

Дамджон из кожи вон лезет, чтобы со мной встретиться, но, добившись своего, не пытается ни запугать, ни даже информацию выкачать.

Потом обнаруживается: Маккленнан с Дамджоном — закадычные друзья.

Призрачная дама из архива встречалась с Гейбом Маккленнаном — великолепным, мать его, специалистом по изгнанию нечисти. Так какого черта она до сих пор делает в доме номер двадцать три по Черчуэй?

Вот так «Вопрос ценой шестьдесят четыре тысячи долларов»![26] Я пытался убедить себя: Дамджону есть что скрывать, но эта идея буквально трещала по швам. А найми Джеффри Пил Маккленнана выкурить призрака, его давно бы след простыл. Как выразился сам Гейб, он бы «выполнил заказ, взял деньги и ушел». Но этого не случилось… Или его нанимали для другой цели?

А еще кто-то вызвал суккуба, чтобы сожгла меня дотла — другими словами, использовали экзотическое и очень опасное оружие. Причем этот кто-то прекрасно понимал: учитывая род моего занятия, вопросы у полиции вряд ли бы возникли. Чем же я привлек к себе такое внимание? Что натворил или, возможно, до сих пор творю?

Ответы напрашиваются сами собой, но все абсолютно бессмысленные, и чем дольше думаешь в этом направлении, тем больше запутываешься. Сомнений не вызывало лишь одно: пока ситуация не прояснится, я не намерен играть на вистле в Боннингтонском архиве.

Под конец я махнул на все рукой: неведомая сила Банхилл-филдс, обычно действующая на мое легко внушаемое сознание, сегодня явно отдыхала. Еще казалось, глаза выковыряли чайной ложечкой, потерли наждаком, а потом как попало засунули обратно в глазницы. В голове вместо мозгов французский рокфор, потому что, будь у меня хоть немного здравого смысла, вернулся бы к Пен, забаррикадировал окно вчерашней «Индепендент» и проспал часов двенадцать.

Вместо этого рокфор потащил меня в Боннингтонский архив.

Охранник Фрэнк взглянул на меня с неподдельным беспокойством.

— Вы плохо выглядите, — проговорил он, когда я положил тренчкот на его конторку. — Что случилось?

— Вы еще противника моего не видели, — отшутился я.

— Он профессиональный борец или боксер?

— Нет, он девушка. Где Джеффри?

— Мистер Пил должен быть у себя. Сейчас позвоню и скажу, что вы…

— Лучше сделаем ему сюрприз, — перебил я и двинулся к лестнице. Охраннику следовало меня остановить, но, наверное, у него существовало что-то вроде уважения к тем, кого прожевали, а потом бросили умирать. Спасибо, Фрэнк, вовек не забуду.

По пути я решил заглянуть в мастерскую. Рик, Джон, Шерил и еще пара незнакомых мне людей подняли голову и… тотчас позабыли о работе.

— Брат, тебе нужно в кровать, — проговорил Клидеро после паузы, такой тяжелой, что я мог сказать, сколько в ней килограммов.

— Да уж, — кивнула Шерил, — а еще лучше — на больничную койку. Ты будто бензопилой себе зубы равнял!

Джон Тайлер заметно напрягся, однако не сказал ни слова. Перед моим появлением он собирался взять ручку, а сейчас сидел, положив ладони на стол, и не мог оторвать от меня глаз. Вид у него был совершенно несчастный, и я, мысленно открыв ячейку памяти, это отметил.

— В свое время я умел жонглировать бензопилами. Они кажутся опасными, но в любом деле главное — упорство. Рик, дашь мне листок и ручку?

— Да, конечно! — Ручку Клидеро достал из настольного набора, а листок — из лежащих у принтера черновиков. Я по памяти переписал буквы, которые призрак показывал на внутренних слайдах — к запотевшему окну машины крепился листочек с расплывающимся: «ПОМОГИТЕ МНЕ».

Перевернув на сто восемьдесят градусов, я показал надпись Рику:

— Это ведь русский?

Клидеро глянул на листок, и его глаза удивленно расширились.

— Да, — кивнул он.

— И как переводится?

— «SOS», — пронзив меня испытующим взглядом, ответил Рик, — ну, или «помогите».

— Спасибо, это мне и нужно было выяснить.

Кивнув архивариусам, я направился в кабинет главного управляющего.

Мы сидели на чердаке, прислонившись к стене, погруженные в этакую приятную посткоитальную расслабленность. В порядок себя уже привели, а, поднимайся кто-нибудь по лестнице, звук шагов на каменных ступенях предупредил бы нас заранее, так что мы не боялись быть застигнутыми в компрометирующей позе.

— О презервативах ты даже не вспомнила, — отметил я.

— У тебя есть презерватив?

— Нет.

— Вот видишь!

— Ты всегда так бесшабашна?

— Просто поддалась порыву, и ты, кажется, тоже. Я таблетки пью. Хочешь сказать, мне все равно есть о чем беспокоиться?

Я покачал головой. Серьезных отношений стараюсь не заводить: всегда боялся, что любимый человек умрет и мне придется с этим жить или принимать какие-то меры. Что придется делать выбор… В общем, обет безбрачия я, конечно, не дал, но вполне могу считаться непорочным.

— Тебе тоже беспокоиться не о чем. Клянусь! Все, лучше сменим тему.

— Хорошо, — уступил я. — Тогда, может, о делах поговорим?

— Конечно, давай.

— Ты когда-нибудь слышала о стриптиз-клубе под названием «Розовый поцелуй»?

Шерил расхохоталась, и ее громкий, с налетом вульгарности смех мне очень нравился.

— Здорово, что мы говорим о делах! А то испугалась, ты на свидание позовешь! Увы, нет, в стриптиз-клубе я в жизни не была: Ну, только однажды «Шоу Чиппендейлов»[27] видела.

— Ты знакома с человеком по имени Лукаш Дамджон?

— Нет.

— А с Гэбриэлом Маккленнаном?

— Тоже нет. Феликс, при чем тут Сильви? Знаешь, подобные вопросы частные детективы задают!

— Все это как-то взаимосвязано, — отозвался я, понимая, что мои слова звучат очень неубедительно. — Шерил, а для чего эти комнаты? Они как-нибудь используются?

— Пока нет, но со временем мы их освоим. Часть экспонатов здесь уже хранится, но очень немного. А в чем дело?

Вместо ответа я поднялся, разрушая остатки интимной расслабленности, подошел к окну и глянул на улицу. Двумя этажами ниже — плоская крыша пристроена к первому этажу.

Ветер трепал лежащий на сером толе пакет, но с места сдвинуть не мог.

— А что находится прямо под нами? То есть с этой стороны здания? — даже не обернувшись, спросил я.

— Хранилища.

— Только хранилища?

— Да, только хранилища.

— Без окон?

— Именно. А почему ты спрашиваешь? Что случилось?

— Кажется, я кого-то там слышал, — проговорил я, решившись на полуправду. — Причем в весьма неурочное время.

— Думаю, это был Фрэнк.

— Что? — Удивленный до глубины души, я все-таки повернулся к Шерил. — С какой стати?

— Он ходит туда медитировать. Естественно, с разрешения Джеффри.

— Фрэнк медитирует?

— А откуда, по-твоему, такое пуленепробиваемое спокойствие? — ухмыльнулась девушка. — У нас единственный в Лондоне охранник, проповедующий созерцание и интуицию. Только он на самом деле — бабочка, которой приснился охранник.

— Я слышал шаги ночью, когда архив был закрыт.

— Правда? Тогда беру свои слова обратно. Фрэнк медитирует только во время обеденного перерыва. А что ты тут делал во внеурочное время?

— Долгая история, — отозвался я. — Не рассказывай пока никому, ладно?

— Тогда тебе придется купить мое молчание.

— Каким образом?

Девушка многозначительно изогнула брови.

— Да ты просто играешь со мной! — с фальшивой горечью пожаловался я.

— Золотые слова, малыш! Так, встречаемся в кафе «Костелла» в шесть, чтобы я успела закончить работу. Засучи рукава: придется ублажать меня, обхаживать.

— А за плохое поведение отпуск полагается?

— Посмотрим. Все зависит от того, насколько убедительно сыграешь плохиша.

— Шерил, а с улицы можно попасть в новое крыло?

— Да, между домами есть проход, где стоят мусорные контейнеры, а что?

— Хочу пробраться туда и влезть на крышу.

— Это после секса? Большинство парней бы просто по сигарете выкурили!..

Я поцеловал Шерил в губы и напомнил:

— Курение опасно для здоровья!

— Я тоже, малыш. Смотри, до добра не доведу!

— Умираю от предвкушения! Подожди здесь, милая, я быстро.

Оставив Шерил на чердаке, я спустился по лестнице в фойе. Фрэнк дружелюбно кивнул, и рядом с ним я впервые заметил второго охранника: молодой, коротко-стриженный парень смерил меня подозрительным взглядом. Быстро шагая к двери, я ответил добродушно-идиотской улыбкой.

Как сказала Шерил, проход к новому крылу ограничивался мусорными контейнерами соседних зданий: этакий тупичок, обставленный вертикально стоящими гробами. На черном пластике белые номера: краска будто потекла, не успев высохнуть…

М-да, на земле все выглядит иначе, чем с пятого этажа. Оценив обстановку, я взобрался на мусорный контейнер, а потом на перекладину стальных ворот. Особых проблем не возникло, что нисколько меня не удивило: кто-то из работников архива регулярно пользовался этим маршрутом. Передо мной площадка для хранения строительных материалов: ясно, значит, поднялся не там, где нужно — пристрой остался метрах в десяти слева. Осторожно, словно профессиональный эквилибрист, я прошел к плоской крыше. Пластиковый пакет лежал рядом со стеной главного здания, которая, за исключением световых люков на чердаке, была отвесной, как скала.

Быстро нагнувшись, я поднял пакет: «Любимая еда вкуснее в „Сейнзбериз“». Однако внутри явно не еда, а что-то прямоугольное и тяжелое. Надорвав пакет с одного угла, я заглянул внутрь.

В глаза бросились слова «От души поздравляю и желаю всего наилучшего», что, однако, оказалось простым совпадением. Больше половины писем и документов были на английском.

Громкий свист заставил меня оглянуться: у чердачного окна стояла Шерил. Она помахала мне, я — ей, а потом, изображая патрульного, поднял ладонь: мол, никуда не уходи. Девушка кивнула.

Вернувшись в здание архива, я стал подниматься на четвертый этаж, но Шерил перехватила меня на полпути.

— Что в пакете?

— Лучшие продукты по лучшей цене, — ответил я. — Проведешь в русское хранилище?

— Ты же вроде сказал, что русский след оказался ложным! Что в пакете?

— Всякая всячина. Про ложный след я действительно говорил, и, возможно, так оно есть, но мне нужно кое-что проверить.

В хранилище все было так, как я оставил накануне вечером: коробки на полу, ноутбук Рика на столе, в воздухе — гнетущий спертый запах, впервые встретивший меня два дня назад.

— Шесть часов, — напомнила Шерил.

— Обязательно приду, — пообещал я, поцеловал девушку и подтолкнул к двери.

Как только она ушла, я включил компьютер, а пока он загружался, попробовал найти одну очень нужную вещь. По идее, она должна была лежать на столе, но раз ее там нет, значит, я с охапкой документов засунул в какую-то из коробок.

Искать пришлось минут десять, и все-таки я разыскал перекидной блокнот с записями Рика. Поместив его рядом с ноутбуком, я вошел в базу данных и попытался разобраться что к чему. Логичнее всего, казалось, Начать с файла, названного «Русский-1». Если верить программе, в нем около четырех тысяч восьмисот записей.

Я решил просмотреть несколько наугад. Да, как и в коробках, выбор здесь небогат.

Я пролистал несколько страниц блокнота: вдруг увижу что-то необычное? Самым необычным оказалась открытка ко дню святого Валентина, и я заполнил отмеченные Риком ячейки, по которым впоследствии можно будет вести поиск.

Так, это номер 2838. Следующим я просмотрел свидетельство о рождении за номером 1211, затем — подборку свадебных фотографий за номером 832.

Бесполезно! Даже если я прав, на поиски уйдет несколько дней. Нет, нужно найти другой способ. Я задумался, а потом решил позвонить Никки.

Тот ответил в своем обычном амплуа: долго допытывался, кто я, при этом не признаваясь, кто он. Обычно к его выкрутасам спокойно отношусь, но только не сегодня.

— Никки, хорош пургу гнать! — раздраженно оборвал его я. — Окажи мне еще одну услугу! Если получится, куплю целый ящик того дорогущего французского виски. Давай встретимся в Юстоне… Знаешь «Бургер кинг» в главном вестибюле? Там ты метров за сто меня увидишь и поймешь: это я, а не представитель неведомых спецслужб, устроивший тебе засаду. Пойми, мать твою, дело срочное! Кто-то пытается меня убить, и я хочу понять почему.

Разговаривать таким тоном с Никки очень опасно. Что он сделает: уступит или пошлет подальше? Оказалось, не то и не другое.

— Каким образом тебя пытаются убить? — только и спросил зомби.

— С лестницы сталкивают, потом суккуба насылают.

По крайней мере это известие его проняло:

— Секси-демона? Боже милостивый! Как она выглядела? Фотографии успел сделать?

— Фотографии? Ты что, Никки, я рад, что она мне причиндалы не оборвала! Так что, нет, фотографии не сделал.

— А хоть имя запомнил? Наверняка стеганограмма какая-нибудь!

— Ну, тут я не специалист. Она назвалась Джулиет. У нее черные волосы и черные глаза.

— А еще? Особые приметы или нечеловеческие черты имелись? А половые органы как выглядели? Зубов на них не было?

— Ради Бога, Никки! Все как у обычных женщин. На вид она вообще обычная женщина, потрясающе красивая, но обычная, точнее сказать, нормальная.

Внезапно, как ломтик хлеба из тостера, у меня появилась идея.

— Вот только грудь…

— А что с ней?

— Вокруг сосков не было полукружий, вся кожа чисто-белая.

— Понял. Ладно, постараюсь что-нибудь разузнать.

— Я прошу не об этом.

— А я все равно узнаю: дьявольское отродье меня завораживает!

— Давай просто встретимся, ладно?

— Хорошо, давай. Я буду в Юстоне, но всего двадцать минут. Уверен, такси тебе по карману.

Я пошел искать Клидеро, тот оказался в читальном зале вместе с раскрасневшейся женщиной, которая с озабоченным видом листала каталог какой-то давней выставки ночных ваз и санитарно-гигиенических принадлежностей. Заметив меня, Рик поднял глаза и кивнул.

— Тебя ищет Элис. Вид у нее не самый счастливый.

— Думаю, я бы больше удивился, покажись она счастливой. Слушай, Рик, хочу кое о чем тебя спросить.

— Спрашивай.

— Первая неделя сентября или последняя неделя августа… Ничего необычного в тот период не припомнишь?

На лице Клидеро полное замешательство.

— А поподробнее нельзя? Какого рода «необычное»?

— Такого, чтобы заслужить записи в журнале происшествий.

— Несчастный случай? Авария? Или производственная травма?

— Да, что-нибудь из этой оперы.

Клидеро задумчиво нахмурился, но, как мне показалось, лишь для того, чтобы изобразить старание.

— Ничего особенного не вспоминается, — признал он. — Беда в том, что подобные вещи происходят постоянно. Без привязки к какому-то конкретному событию трудно сказать, когда именно случилось одно из них.

— Первое появление призрака, — подсказал я, — оно было именно тогда. Ну, есть идеи?

— Извини, дружище, нет, — беспомощно пожал плечами Рик.

— Ничего страшного, я так, на удачу поинтересовался. Но если что-нибудь вспомнишь, дай знать, И у Шерил спроси, и у тех, кто на полставки работает.

— И у Джона?

Я на секунду задумался.

— Да, и у Джона, и у всех, кого встретишь. Вреда-то вопросы не приносят!

— Равно как и особой пользы, — цинично заметил Клидеро.

— Да, брат, у меня такое же впечатление, — вздохнул я. — Но ведь надежда умирает последней, верно?

— Дайте еще хоть день! — ответил я, с изумлением расслышав в своем голосе умоляющие нотки. — Богом клянусь: еще день — и все закончу. Пил разрешил остаться, до конца недели.

Ни один мускул не дрогнул на каменном лице Элис, которая держала в руках мой тренч.

— Вещь ваша? — поинтересовалась она подчеркнуто официальным тоном.

— Да, моя. Послушайте, Элис, я серьезно. Всего-то осталось кое-какие мелочи доделать. Я почти закончил, честно.

— Фрэнк повесил ваше пальто на плечики, — пропустив мои слова мимо ушей, начала Элис, — а потом понадобилось отойти, и он в целях безопасности решил убрать его в шкафчик. Когда сложил, из кармана выпало это. — Она помахала перед моим носом тяжелой связкой ключей.

Черт! Мне-то казалось, я переложил гребаные ключи в карман брюк!

— Вы оставили ключи в церкви святого Панкраса. Я все собирался вернуть, но как-то забыл…

— Неужели? — с едким сарказмом переспросила Элис. — Кастор, при первом же разговоре я объяснила, какова ценность коллекции и насколько серьезно мы относимся к ее сохранности. Вы в Боннингтоне почти неделю и видели: наши сотрудники пользуются электронными пропусками, сначала открывают перед вами двери, потом закрывают. Не верится, что все это осталось без вашего внимания! Что вы… «как-то забыли».

— Пытаетесь с помощью агрессии скрыть собственное замешательство? Кто ключи в церкви потерял?

Если я рассчитывал прямотой и откровенностью выбить Элис из колеи, то явно просчитался. Старший архивариус разразилась руганью, которая поразила меня не столько силой и горячностью, сколько м-м-м… лексическим богатством. Красивое лицо порозовело, затем побагровело, и, хотя особой последовательности в потоке брани не наблюдалось, мне удалось выделить основные пункты. Во-первых, я вор, во-вторых, подверг риску безопасность коллекции, а в-третьих, Пил согласился не подпускать меня к зданию архива на расстояние выстрела.

— Вон отсюда! — вопила Элис. — Вон отсюда, Кастор! Чтобы завтра вернули нам аванс, иначе по судам затаскаем! Фрэнк, уберите его с глаз моих!

Охранник показал на дверь, что сильно отличалось от вытаскивания за ухо и наверняка вызвало у Элис ощущение коитуса прерванного. И тем не менее следовало послушаться.

Я решил сделать последнюю попытку.

— Мне кажется, призрак — жертва убийства, — открыл карты я. — Еще кажется, среди ваших сотрудников есть вор, который регулярно крал из архива на протяжении нескольких месяцев или даже лет. Позвольте просто…

Элис отвернулась и пошла прочь. Фрэнк коснулся моего плеча легонько, но лицо у него было суровое.

— Мистер Кастор, нам ведь не нужны проблемы?

— Нет, Фрэнк, — с мрачным смирением ответил я, — не нужны. Беда в том, что они все равно появляются.

Восемь метров — это примерно восемь моих шагов, поэтому буду считать: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Отлично! Теперь поворачиваюсь на девяносто градусов и отмеряю еще десять: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

На первом этаже темно, и врезавшись в стену, я негромко присвистнул.

Шерил не ошиблась.

Несмотря на все опасения, с помощью отмычек проникнуть в Боннингтон оказалось проще простого. Внутренняя система безопасности была на самом высоком уровне, зато с входной дверью получилось куда проще: пара манипуляций, и она сдалась на милость победителя, то есть меня. Сигнализация стояла лишь на закрытых хранилищах, куда я, слава богу, не собирался. Бронированная дверь в служебную часть первого этажа оказалась куда сложнее: на нее ушло десять пропитанных беспокойством и холодным потом минут. Вообще-то в кармане лежал электронный пропуск Шерил, но я надеялся: им пользоваться не придется, потому что в считывателе могло находиться запоминающее устройство.

В архив я решил пойти один: Пен обеспечивала мне алиби на случай, если появятся проблемы, а Шерил и вовсе не следовало участвовать в незаконном проникновении на территорию архива, служащей которого она являлась. Хотя мне бы очень помогло ее присутствие. В планах было непросто разобраться даже на ярко освещенной кухне, а в темном, озаренном — отблесками лунного света коридоре — и подавно.

В принципе, я только и делал, что мерил шагами первый этаж: после того как мы объединенными усилиями решили стереометрические задачи, все стало более или менее ясно. Пятнадцать минут беспомощных блужданий в темноте подвели меня к единственно возможному выводу.

Здесь действительно не хватает одной комнаты. Поэтому коридор так резко и поворачивает! Увидев комнату на плане, я больше не сомневался: на этом месте была комната, но потом ее убрали.

В подвале я обнаружил ту же картину: еще одна пустота, расположенная на том же уровне, что и первая. На этот раз к ней прибавлялась лестница, которую передвинули на шесть метров дальше по коридору. Зачем кому-то понадобилось отрезать маленький кусок от огромного здания?

Ответ нашелся сам собой; я спустился на первый этаж и выбрался из здания так же тихо, как вошел. На улице снова отсчитал шаги, уже зная, куда они приведут.

А привели они к другой двери: мимо нее, забитой куском фанеры, наполовину скрытой мусором и старыми коробками, я прошел в самый первый день. Конечно, судя по виду, она не используется и сто лет не открывалась. Эдакий аппендикс, побочный продукт неорганической эволюции здания. Теперь я смотрел на нее совершенно другими глазами.

Мусор легко сдвинулся в сторону, а если поддаться определенному настроению, подозрительно легко. Весь мусор — несколько пустых коробок и одеяло — минимальный набор реквизита к пьесе «Ночлег бездомного».

На прибитом к двери куске фанеры прямоугольные отверстия замочных скважин — еще один признак того, что помещение не такое заброшенное, как кажется. Замки — «Фальком» и «Шлаге», да, по сравнению с этим главная дверь архива — детский лепет. Со «Шлаге» я возился целых полчаса и был готов сдаться, когда раздался щелчок, означающий, что цилиндры встали в нужное положение.

Легкий толчок, и дверь открылась. За ней — маленькое квадратное фойе, где вместо половика лежало свернутое одеяло, а дальше — снова дверь, снова закрытая. Деревянное полотно показалось куда тоньше и хлипче металлических деталей, и я, давно потеряв терпение, просто ее выбил.

Передо мной совершенно темная комната, насквозь пропахшая кислятиной: потом, мочой и даже думать не хотелось, чем еще. Я нащупал выключатель, и голая стоваттная лампочка ослепила ярким, как в операционной, светом помещение, которое не стал бы снимать даже мистер Блини.[30] Да, сравнение удачное, учитывая, что и стены покрашены тусклой, больнично-зеленой краской, а одна обшита угнетающе темным деревом с несколькими светлыми рейками в центре.

На полу линолеум с узором пейсли, причем кусок явно отрезали для другой комнаты: он даже до краев не доходит. Стекло в окне целое, но сквозь него видно лишь внутреннюю сторону еще одного листа фанеры.

Мебели почти нет: лишь ярко-оранжевый, в грязных пятнах диван, который будто слал привет из бесстыжих и распущенных семидесятых. В одном углу целая батарея бутылок: одно- и двухлитровые, с водой и без. Вот и все предметы интерьера.

Хлипкая дверь захлопнулась, и мне пришлось сделать еще один шаг в комнату. Первым ощущением был шок: я ее узнал, а потом холодное осознание того, что никакой это не шок. Комнату я уже видел, когда играл с призрачной женщиной в «Двадцать вопросов»: она показывала ее среди слайдов своих воспоминаний. Запомнила и доверила мне во всех деталях: ну, может, только полных бутылок стало чуть меньше, а пустых — чуть больше.

Я внимательно огляделся по сторонам: процесс занял несколько секунд, потому что смотреть было не на что. Под диваном ничего нет, за диваном — тоже. Наверное, стоило поискать среди подушек, но я побрезговал: казалось, от малейшего контакта с ярко-оранжевой обивкой можно подхватить какую-нибудь заразную болезнь. Открыв одну из бутылок, я понюхал содержимое и осторожно попробовал на вкус. Вроде обычная вода.

Так, что остается? Полочка над дверью? Но ведь на ней лишь толстый слой пыли. Деревянная обшивка могла скрывать великое множество грехов, вот я и дернул ее в нескольких местах, чтобы проверить, насколько твердо она решила не отставать от стены. На рывке номер три что-то отделилось и негромко затрещало. Присмотревшись, я заметил: в обшивке спрятана дверь — коробка сливается со светлыми досками. Еще немного внимания, и я увидел замочную скважину.

На этот раз пришлось иметь дело с замком Чабба, версии шестидесятых годов прошлого века: никаких проблем, дверь, можно сказать, открыта. За ней сбегающий вниз лестничный пролет: похоже, он присутствовал на плане, но к архиву больше не относится, а это в свою очередь объясняет, почему новую лестницу установили на шесть метров дальше по коридору.

Кислый запах стал еще сильнее.

Скорее всего эту часть отделили от здания, еще когда оно принадлежало государству. Возможно, чтобы устроить квартиру кому-то из «своих», чином недостаточно высокого, чтобы селиться у арки Адмиралтейства. Или, как вариант, ее пришлось обособить, когда два министерства сражались за Lebensraum.[31] Так или иначе, казалось, с тех пор про эту мини-квартиру забыли, но, очевидно, не все.

На тянущейся вдоль лестницы стене еще один выключатель, однако стоило нажать на кнопку, загоревшаяся лампа осветила не сам пролет, а лежащую внизу комнату. Я спускался осторожно, боясь поскользнуться в этом обманчивом полумраке.

Подвальная комната оказалась еще мрачнее той, что осталась на первом этаже. Предмет интерьера снова лишь один — матрас, куда грязнее ярко-оранжевого дивана, прикрытый одеялом в красно-желтую клетку. Точнее, клетка когда-то была красно-желтой, яркой… В углу ведро, полное мутной жидкости, которая и источала жуткий запах. Понятно: ведро, равно как и пол в непосредственной близости от него, использовали вместо унитаза. Там же, на полу, в глыбе застывшего цемента, уложенного неумело и наспех, я увидел металлическое кольцо: слепому ясно, его установили не строители. Рядом с кольцом моток веревки.

Тюремную камеру ни с чем не спутаешь! Кто-то здесь жил, совсем недавно и не по своей воле. Один за другим на поверхность сознания всплывали образы из телепатического слайд-шоу. Можно не сомневаться, клетчатое одеяло там тоже фигурировало, и лицо Гейба Маккленнана, а что было за ним? Заснеженные горы? Обернувшись, на дальней стене, которая в этой каморке находилась на расстоянии метра, я увидел постер с рваными краями, а на нем Монблан: «L'Empire du Ski».[32] Ощущение дежавю пронзило меня тысячей иголок.

Оборачиваясь, я чуть ли не на подсознательном уровне заметил что-то еще. Из-под ближнего конца матраса, у самых моих ног проглядывало красное пятно. Опускаясь на корточки, я чувствовал странное нежелание вперемешку с мрачным торжеством: сейчас, сейчас все прояснится. Осталось лишь приподнять матрас…

Такое ощущение, что схватился за оголенный кабель. Резкая боль растеклась от ладони к предплечью, сердцу и всем клеточкам тела.

Отдернув руку, я изрыгнул проклятие. Вернее, хотел изрыгнуть, только ничего не получалось. Тишина сковала рот, горло и легкие. Тишина упала на меня словно грязное одеяло, севший на самые плечи колокол, пропитанный хлороформом носовой платок.

Нет, все это сгущенные в панике краски. Ни жутких головокружений, ни потери сознания не было, я просто не мог произнести ни звука. Шевелил губами, набирал в грудь побольше воздуха, чтобы вытолкнуть из себя слова, но ничего не получалось. Голос пропал.

Снова приподняв краешек матраса, на этот раз с предельной аккуратностью, чтобы касаться только его, я понял, в чем дело. При ближайшем рассмотрении красное пятно оказалось не спекшейся кровью, а кругом, который начертили темно-красным мелком, вписав в него пятиконечную звезду. Пятиконечную, и у каждого конца кропотливо нанесенные символы. Другими словами, передо мной оберегающее заклинание, наложенное другим изгоняющим нечисть, только обычно в центре оберегов пишут «Ekpiptein» (He подходи!), ну, или «Hoc figere!» (Вон отсюда!), а в этом я прочел «Aphthegos», то есть «Молчи!».

Я выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Теперь понятно, чем занимался здесь Гейб Маккленнан и почему его имя не знакомо работникам Боннингтона. В архиве он никогда не появлялся: вот куда его привели, вот что велели сделать!

Но зачем заставлять призрака молчать, если от него можно избавиться? Бессмыслица какая-то! Маккленнан вряд ли предоставляет скидки, а ограничивающее заклинание в исполнении намного сложнее обычного изгнания.

Здесь я ответ подобрать не мог, зато прояснил другое: почему так сложно было настроиться на призрачную женщину, даже находясь совсем рядом с ней. Ее сдерживало это заклинание: алый круг смирительной рубашкой впился в душу и лишил свободы. Неожиданная перемена в поведении — внезапная вспышка немотивированного насилия, теперь тоже понятна: женщина отвечала на выпад некроманта.

Вообще-то ограничивающие заклинания на людей не действуют, но природная гиперчувствительность ко всему паранормальному поставила меня под удар. В тот момент я страдал от чего-то вроде снежной слепоты или ухудшения слуха после взрыва. Голос вернется, но через несколько минут, а то и часов.

Клаустрофобия залила огромной волной, пустив сердце бешеным галопом. Даже собственное дыхание стало беззвучным. Пелена безмолвия накрыла подвальную комнату, а заодно и меня. Не надеясь найти ничего особенного, я поднимал другие уголки матраса. На самом ближнем к стене, с внутренней стороны, большое темно-коричневое пятно. Цвет не вызывал ни малейших сомнений, равно как и горький миндальный запах несвежей крови, уловить который до этой секунды мешал куда более резкий запах мочи.

Я прекрасно понимал: любой, кто обнаружит входную дверь открытой, сможет войти в комнату первого этажа, увидеть внизу свет и запереть меня одним поворотом ключа, естественно, при условии, что у этого типа ключ окажется. Такой расклад мне совершенно не нравился, поэтому, шагнув к лестнице, я в последний раз взглянул на мрачную темницу и побежал вверх по ступенькам.

Дверь на первый этаж захлопнулась, открыв ее, я шагнул в комнату. Шагнул и замер, потому что меня встретила тьма: свет из подвала с трудом поднимался вверх, образуя тонкую серую полоску, зажатую между пластами непроницаемого мрака. Пока я был в подвале, кто-то щелкнул выключателем.

Из оружия при себе был только кинжал. Я использую его для изгнания нечисти, а не для самообороны, поэтому никогда не точу. Но для острастки вполне сгодится. Я замер и, слившись с тьмой, впервые порадовался, что дыхание стало беззвучным, затем осторожно достал кинжал из кармана и прижал к груди.

Тогда и почувствовал ее аромат — пахло мускусом, самым настоящим мускусом из задницы хорька, — который проникает в мозг и подчиняет себе настолько, что начинаешь его любить.

А потом услышал смех, негромкий, издевательский, начисто лишенный сочувствия.

— Кинжал не поможет, — чуть ли не ласково прошептала Аджулустикель, и я знал, что она права. Суккуб быстрее меня и куда сильнее. Она видит в темноте; сейчас вырвет кинжал, поковыряет в зубах, а потом вспорет мне живот, а я даже помешать не смогу.

Надеясь выбить ее из равновесия и, возможно, отсрочить неминуемое, я небрежно бросил кинжал на пол и достал вистл. Он не спасет: заклятие aphthegtos блокирует любые звуки, которые я способен издать, но, так или иначе, кроме жалкого блефа, предложить было нечего.

Суккуба не проведешь. Она либо чувствовала магию мак-кленнавской пентаграммы в круге, либо просто видела, что я блефую. Тонкие каблучки зацокали по полу: Джулиет неторопливо приближалась ко мне, понимая: на этот раз вистла можно не бояться.

— Здесь на цепи держали женщину, — начала Аджулустикель по-прежнему хриплым шепотом, явно приблизившись. Она на пару ступеней ниже меня, чуть правее центра комнаты. Если увернуться от ее первого броска, можно будет сделать обманное движение — полшага влево, а самому бежать к двери. Нет, мне до нее ни за что не добраться. — Это ты ее приковал?

Я покачал головой.

— Ты держал ее, как собачку на цепи, пока не надоела? Одну? В темноте? Упивался запахом ее страха?

Я лишь снова покачал головой, на этот раз еще категоричнее. Пусть делает со мной что угодно; хоть живой, хоть мертвый, под таким зверством я подписываться не желаю.

— Очень жаль, было бы еще слаще и приятнее, но я тебя все равно съем. — Игривая кошечка вдруг оскалилась и показала зубы. — Я заставлю тебя, человечишка, заплатить за мою унизительную миссию. За то, что пляшу под дудку вонючих кусков мяса. Торопиться некуда, а ты полюбишь меня, потом потеряешь голову от отчаяния, потом умрешь.

Наконец я ее разглядел: привыкшие к отсутствию света глаза увидели фигуру, которая была темнее окружающей тьмы, оживший сгусток непроницаемого ночного мрака.

Я резко выставил перед собой руки — для Феликса Кастора это все равно что пощады просить! Джулиет силой повернула меня лицом к себе. Попытался отбиться — Джулиет схватила кулак, попробовал вырваться — без малейших усилий швырнула меня через всю комнату. Словно тряпичная кукла, я плюхнулся на рыжий диван, опрокинул его, а затем катился по полу до тех пор, пока не врезался в противоположную стену.

— Давай устроимся поудобнее, — шепнула Джулиет. Оглушенный, не в силах нормально дышать, я все-таки собрался с силами, чтобы дать бой. Хотя максимум, что удалось, — это встать на одно колено. Случившееся дальше могу описать лишь по звукам, поскольку воспринимал лишь их. Итак, сначала послышались тяжелые удары, будто вооруженные отбойными молотками строители по команде начали колотить дальнюю стену, но получалось не очень синхронно. Аджулустикель зарычала от боли и неожиданности, и в ту же секунду разбилось оконное стекло. И не только оно: с громким, терзающим уши «бабах!» кусок фанерного листа оторвался и упал на асфальт. Комнату наводнил желтый свет уличных фонарей.

Благодаря ему, я разглядел припавшую к полу Аджулустикель. Поза явно оборонительная: суккуб даже лицо руками заслонила. Увидев летящую бутылку, она подняла правую руку и ударила по ней сверху вниз, будто гвоздь забила, причем на такой бешеной скорости, что у меня в глазах зарябило. Сверкающим дождем посыпалось битое стекло, заблестели мелкие капли воды. Однако ни скорость, ни сила суккубу не помогли. Осколки западали медленнее, потом остановились и полетели обратно, вонзались в ее кожу, жалили, словно рой голодных и очень хрупких пчел. Пока я пытался осмыслить происходящее, большой треугольный осколок дротиком вспорол воздух и вонзился в спину Джулиет.

Конвульсивно и лишь отчасти подчиняясь сознанию, моя голова повернулась к лестнице. На верхней ступеньке застыла призрачная женщина: алая вуаль трепетала, словно платок, который оставили сушиться на сильном ветру. Она стояла вполоборота, но при этом смотрела прямо на Аджулустикель, затем скользнула взглядом по комнате, и вихрь осколков двинулся в том же направлении.

Суккуб увидела соперницу и направилась к ней, хищно согнув пальцы с длинными когтями. Вихрь понесся следом: он накрывал Джулиет, словно огромная волна, потом на секунду отступал и собирался для нового броска. Одежда висела клочьями, на коже царапины, по лицу текли темные ручейки крови, а в глазах застыло безумие.

В груди Джулиет родился звериный рык, вырвавшийся на волю утробным, терзающим слух урчанием, в котором айсбергами сталкивались согласные. Я не смог бы их воспроизвести, даже если бы не онемел от заклятия Маккленнана. Призрак завибрировал, осколки колючим дождем упали на пол.

Как говорится, береженого бог бережет, так что я вскочил на ноги и, хрустя битым стеклом, бросился к двери. Скорее, скорее отсюда!

Пробежав по улице метров сто — ноги работали часто-часто, в такт бешеному пульсу, — я услышал оглушительный грохот и рискнул обернуться. Перешагнув через зазубренный обломок, еще недавно бывший дверью из твердой древесины, Аджулустикель вышла на улицу, увидела меня и… понеслась.

При каждом шаге тонкие каблучки выбивали на окоченевшей мостовой белые искры.

Вылетев на Юстон-роуд, я свернул налево. Транспорта еще хватало, да и двигался он достаточно быстро — в общем, о том, чтобы махнуть через дорогу и скрыться в сети опутывающих Джадд-стрит переулков, и речи не было. Пока найду брешь между машинами, суккуб меня растерзает! Но вот впереди на красный свет остановился мусоровоз с полным бункером.

На взвешивание и обдумывание не осталось ни секунды. Будь у меня хоть одна, я бы, возможно, промешкал: на карте-то жизнь стояла! А промешкай я, суккуб нагнала бы прямо в движении и проткнула мне сердце.

Так или иначе, я попытался схватиться за цепь, что свисала с бункера, но промахнулся, потому что на светофоре загорелся зеленый и грузовик тронулся. Услышав скрежет каблуков — по звуку совсем как ножи во время заточки, — я вложил в рывок последние силы и снова попробовал схватиться за цепь. На этот раз ее удалось поймать в тот самый момент, когда мусоровоз стал набирать скорость и цепь по инерции качнулась в мою сторону. Я чуть не потерял контакт с землей и равновесие, но тут же выпрямился и, оттолкнувшись правой ногой, прыгнул.

Аджулустикель тоже прыгнула, и не успел я отдернуть толчковую ногу, как по ней что-то полоснуло. Голень будто замерзла, а потом по ней растеклось тепло. Черт, суккуб кровь мне пустила! Здоровая нога уже стояла на кузове мусоровоза, но через секунду соскользнула, и я повис на цепи, как гигантский освежитель воздуха, по чьей-то прихоти повешенный сзади, а не на лобовом стекле. Цепь качалась вокруг стержня, но мой вес значительно сокращал амплитуду, так что дорогу я видел жуткими обрывками. Каблуки Аджулустикель без устали цокали вслед за машиной: она не догоняла нас, но и не отставала. У следующего светофора изрубит меня в фарш.

Последним отчаянным усилием я стал карабкаться по цепи, как по канату, вверх, пока не ухватился за край бункера. В то самое время ноги нащупали на кузове точку опоры, так что удерживать вес на руках больше не пришлось. Надежно и безопасно, как на жердочке, зато свободной рукой я смог шарить внутри бункера. Почти сразу нашел и вытащил из недр мусора острый керамический осколок, в прошлой жизни бывший унитазом или раковиной. Вес вполне достаточный, но для маневра нужно выбрать подходящее время, иначе подбегающая Аджулустикель заметит мое импровизированное оружие.

Нырнув под железнодорожную эстакаду, мусоровоз снова выехал на улицу, и какое-то время круто поднимающаяся дорога мешала обзору суккуба. Три, два, один, пуск! — я бросил вчерашнюю сантехнику, когда грузовик резко свернул вправо.

Получилось просто идеально! Благодаря ускорению на повороте, моя рука сработала наподобие рогатки. Керамическая глыба ударила суккуба прямо в грудь, повалив на дорогу спутанным клубком конечностей. Человек на месте бы скончался, с другой стороны, ни один человек не в состоянии угнаться за грузовиком.

Мусоровоз трясся по ухабам, а я все оборачивался, боясь, что Джулиет появится снова, но, к счастью, она отстала. После этого поездка стала просто роскошной. Рекомендую всем, кто желает совершить экспресс-вояж по Лондону, дрожа от холода и ужаса.

Естественно, из Брикстона до дома путь неблизкий, но ведь от добра добра не ищут!

Раннее субботнее утро, тишина, в холодном голубом небе ни облачка. Не успев прийти в себя, я вернулся в Хэмпстед и постучал дверным кольцом в форме львиной головы. Пятницу я сделал выходным, чтобы отлежаться, но все тело по-прежнему ныло и от любого резкого движения грозило рассыпаться по косточкам. Поддавшись унынию, я спросил себя, можно ли так жить. Вместо ответа из распахнувшейся двери донесся сладковатый аромат сандалового дерева и показалась Барбара Додсон в джинсах и обтягивающей футболке.

— Муж в кабинете, — объявила она, сделав шаг в сторону, чтобы освободить мне место. — Можете к нему пройти.

Однако я задержался и решил полюбопытствовать:

— Как Себастьян?

Взгляд Барбары был долгим и задумчивым.

— Отлично. Не видела его таким счастливым с тех самых пор, как мы сюда переехали. Вот Питер, по-моему, немного хандрит. Из него и слова не вытянешь.

— Наверное, это возрастное, — предположил я.

— Да, пожалуй, — кивнула миссис Додсон.

Слегка прихрамывая, я прошел по коридору в кабинет.

Суперкоп Джеймс ждал прямо за дверью, — наверное, хотел броситься на меня сразу, как порог переступлю. Не обманув моих ожиданий, он начал с места в карьер.

— Смею предположить, вы явились, чтобы извиниться! Ради вашего же блага надеюсь, вы пришли именно за этим.

Я слишком устал, чтобы играть с ним в игрушки.

— Нет, вы предполагаете совсем не это. Вы предполагаете, что я пришел вас шантажировать, и надеетесь подешевле откупиться — или запугать.

На сотую долю секунды глаза Джеймса стали круглыми, как блюдца, а губы раскрылись, обнажая крепко стиснутые зубы. Понятно, он на взводе, причем на очень сильном, при неосторожном обращения сломаться может. Я не желал подстраиваться под его тонкую душевную организацию, поэтому выложил все как есть.

— Вы совершенно правы: это шантаж. Однако в противовес тому, что вы знаете о шантажистах, я действительно оставлю вас в покое, как только вы выполните мои требования. Нужны мне не деньги, а лишь информация, вернее, файлы по нескольким делам. Трем, если быть до конца точным. Ну как, сможете?

— «Лишь информация?» Хотите, чтобы я украл в столичной полиции несколько файлов? Нарушил свои служебные принципы? Назовите хоть одну разумную причину, мешающую мне дать вам в зубы за сопротивление аресту, а потом арестовать?

Я холодно кивнул.

— Пожалуй, причина только одна. Дэйви Симмонс. Все попавшиеся мне газеты утверждают, что он задохнулся, надышавшись коктейлем суперклея и антифриза из пластикового пакета «Асда». Такой смерти не позавидуешь.

Лицо Додсона позеленело, хотя по-прежнему лоснилось, будто маслом смазанное. Джеймс тяжело опустился в кожаное офисное кресло. Похоже, парень смотрит смерти в лицо, причем не своей — думаю, с этим он справился бы легче, — а чужой.

— Дэйви Симмонс был пустоголовым ничтожеством, — не очень уверенно проговорил он.

— Да, об этом я тоже читал. Неполная семья, психические отклонения, пара арестов… И все-таки в полиции почуяли неладное. Коллеги не обсуждали с вами пикантные подробности?

Додсон пронзил меня полным ненависти взглядом.

— Нет! Не обсуждали.

— Видите ли, клей нашли в волосах Дэйви и на левой щеке. Создалось впечатление, что пакет надели на голову, а не прижимали к носу и рту, как обычно поступают любители клея «Бостик». Синяки на запястьях без внимания следователя тоже не остались. Похоже, кто-то сбил парнишку с ног, натянул пакет на голову и не снимал, пока тот не умер. Гнусная выходка, правда?

Кабинет накрыла тишина, напряжение которой спадало по мере того, как гнев Додсона уступал место отчаянию.

— Это была просто шутка, — чуть слышно прошелестел он.

— Неужели? — едко поддел я. — В чем же ее соль?

Но Додсон меня не слышал.

— Питер с друзьями нашли… Симмонса… в кабинке туалета. Он уже смешал клей с антифризом и ловил кайф. Ребята хотели его напугать. Или проучить…

На этот раз я выдержал паузу подольше, а потом выложил на стол листочки, которые дал Никки. Додсон посмотрел на них пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Вот три имени, которые обведены маркером, — показал я. — Меня интересуют только они. Нужны отчеты о вскрытиях, свидетельские показания… все, что сможете раздобыть. К сегодняшнему вечеру.

Додсон покачал головой.

— Нереально! Столько информации… — Он начал читать и покачал головой еще категоричнее. — Я в отделе убийств больше не работаю и к этим данным доступа не имею.

— Зато наверняка можете позвонить кому-нибудь из старых приятелей, вы ведь сейчас большая шишка в Департаменте по борьбе с организованной преступностью. Я и копии приму! В крайнем случае скачаете все на диск, отдадите мне, и мы забудем друг о друге. Теперь уже навсегда.

Я шагнул к двери, но Додсон неожиданно преградил путь и уставился на меня с высоты своего огромного роста.

— Питер не хотел, чтобы мальчишка умирал! Понимаете?

— Вы уверены? — спокойно произнес я, без страха встречая его пылающий взгляд.

— Я уже наказал сына. Вообще-то он и так мучается угрызениями совести, но я до конца полугодия посадил его под домашний арест и отменил поездку в Швейцарию. Другими словами, я не закрыл глаза на проблему, а Питер полностью осознает, что натворил.

— Дэйви Симмонс мертв, — бесстрастно продолжал я, — так что к черту вас и всю вашу полицию!

Я думал, Додсон меня ударит, однако он лишь бессильно опустил руки и отвел взгляд.

— К сегодняшнему вечеру, — повторил он.

— Ага.

— Тогда вы оставите нас в покое.

— Именно.

— Кастор, я могу здорово испортить вам жизнь.

— Не сомневаюсь, но давайте лучше друг друга радовать, ладно?

Входную дверь пришлось открывать самостоятельно: чуткая Барбара на глаза не попадалась.

Куда ехать дальше? О ноутбуке ни слуху ни духу, а тормошить Никки бесполезно. В архив? К архиву я теперь на пушечный выстрел не подойду, вдруг вокруг здания до сих пор рыщет Аджулустикель?! Что же остается?

Остается Роза. Как ни малы шансы ее найти, девчонка могла бы облегчить мне жизнь! Наверняка она знала погибшую женщину и способна заполнить оставшиеся пробелы, помочь разобраться в этом бардаке.

Естественно, следовало предполагать: все вышеперечисленное известно и Дамджону. Если, как мне кажется, рыльце у него в пуху, Лукаш упрячет Розу подальше от моих глаз — явно не в «Розовом поцелуе». И все равно мне придется туда сходить.

Я попал на послеобеденную сиесту — время, когда утренние гости из Сити уже испарились, подобно капелькам пота в ложбинке стриптизерши, а секс-туристы еще не пришли в себя от оргий предыдущей ночи. Когда я вошел, дежурный администратор — слава богу, не Арнольд! — дремал в своем закутке, а клуб практически пустовал. По широкоэкранному телевизору показывали мягкое порно, причем фильм был такой старый, что воспринимался скорее как китч, а не как закуска для эротоманов.

Очень не хотелось встречаться с Дамджоном, а еще больше — со Шрамом; к счастью, ни того ни другого на горизонте не наблюдалось. У двери на второй этаж дежурил совершенно незнакомый парень, который пропустил меня, не удостоив и беглого взгляда.

— У вас есть молодая особа по имени Роза? — обратился я к блондинке за барной стойкой. Не девушка, а ожившая фотография с журнального разворота! В лучезарной улыбке ни капли ума или чувства; хотя блондинка кивнула, кивок мог означать что угодно.

— Конечно, милый, но ее сегодня нет. Зато есть другие девочки такого же возраста. Например, Жасмин — у нее рост метр шестьдесят пять и пышная грудь. Жасмин недавно исполнилось восемнадцать, так что сможете отметить…

Я перебил красавицу.

— Мне бы очень хотелось снова увидеть Розу, — заявил я, надеясь, что девушка не углядит в моих словах подвох. — Когда она в следующий раз работает?

— Ну, обычно она приходит по пятницам и субботам. — Ослепительная улыбка блондинки стала чуть менее сердечной.

— Так сегодня и есть суббота! — напомнил я.

— Конечно, милый, — снова кивнула девушка, — только сегодня ее нет, выходной взяла, у нас же свободный график.

Ага, свободный график, черта с два! Внутри все клокотало, но мое лицо оставалось непроницаемым: я же профессионал. Черт, черт, черт!.. Боюсь, следующий мой шар не пройдет.

— Домашний телефон черкнешь?

Улыбку тут же свернули и спрятали до более подходящего, случая.

— Личную информацию предоставлять запрещено, и вам это прекрасно известно. У нас много других девушек! Посмотрите, может, кто понравится?

Импровизированное «отвали» я принял с добродушной усмешкой: так казалось разумнее всего, и поспешно ретировался, не желая привлекать к себе внимание.

Выходит, Роза исчезла, значит, в клубе делать больше нечего. Да и вообще, можно сказать, нечего, по крайней мере пока не позвонит Никки. Наверное, в этой ситуации лучше всего лечь спать: силы-то еще понадобятся. Однако где-то на задворках сознания блуждала не дающая покоя мыслишка, от которой я периодически отмахивался, считая совпадением. Удивительно, как случайные совпадения, накапливаясь, становятся все менее случайными! Вот я и позвонил Рику.

— Ну, не знаю, Кастор, не знаю… — полушутя ответил он, очень удивившись, что я до сих пор не бросил это дело. — После инцидента с ключами Элис тебя все чуть ли не прокаженным считают.

Я рассеянно почесал ободранный локоть.

— Порой я и сам так думаю… Третий день хожу в каком-то разобранном состоянии. Рик, помнишь, ты про русские документы рассказывал? Ну, что они хранились где-то в Бишопсгейте, и разыскал их ты. Как именно разыскал?

— Разве ты еще не махнул рукой на русскую коллекцию? — Боже, сначала Шерил, а теперь и Рик туда же. — Как говорится, сделка прошла по наводке знакомого знакомых. Один из моих университетских преподавателей знавал типа, прадед которого перебрался в Лондон незадолго до Октябрьской революции. У того парня несколько чемоданов подобных документов; русским он почти не владеет и разобрать, что к чему, не в состоянии… Я думал, ты уже забыл про эти бумажки. Разве они к делу относятся?

— Скорее всего нет, просто меня тревожит одно совпадение. Призрак появился вслед за русской коллекцией и говорит по-русски, — равно как и плачущая женщина из телепатического слайд-шоу, но я об этом умолчал. — У тебя адрес того парня не сохранился?

— Возможно, только не уверен, живет ли он там до сих пор.

— Ну и ладно, съезжу обстановку разведаю, Если никого нет, потеряю только свое личное время.

— Подожди минутку, гляну.

На телефоне я висел куда дольше минуты и уже собрался положить трубку, когда вновь услышал торжествующий голос.

— Нашел! — объявил Рик. — Знал, что он где-то под рукой. Почти вся переписка шла через Пила, но мне попалось первое письмо того парня. Адрес: Фолгейт-стрит, Оук-корт, дом номер четырнадцать. Это за Бишопсгейтом, у Шордитч-энд.

— Спасибо.

— Может, позвонишь потом? Расскажешь, как все прошло… Ты меня заинтриговал.

— Договорились.

Повесив трубку, я поехал на запад.

Никто не помнит священника, построившего в Средние века Бишопсгейт. Хотя он был лентяем, который в Лету канул вполне заслуженно. По сути, он лишь пробил в городской стене брешь, чтобы попасть из дома в солнечном Саутуорке прямо к церкви святой Елены, а не обходить через Олдгейт или Мургейт, ну или, возможно, для того, чтобы по пути выпить пива в пабе «Кэтрин-уилл» на Петтикот-лейн.

Сегодня праведности, покоя и благочестия в Бишопсгейте днем с огнем не сыщешь: сплошные банки и финансовые компании, тянущиеся с Чипсайда. Монопольный капитализм прошелся по району медленным асфальтовым катком, превратив здания в стандартные блоки из стекла и бетона. Однако немного терпения, и, свернув с главной дороги, вы попадете в лабиринт двориков и переулков, заставших время, когда стояла городская стена, которую по ночам закрывали, опасаясь, что нагрянут незваные гости. Хэнд-аллей, Кэтрин-уилл-аллей, Сэндис-роу, сама Петтикот-лейн… Гуляя по ним, чувствуешь на плечах тяжесть времени.

Послевоенная Оук-корт никакой тяжести на себе не несла за исключением разве что нескольких галлонов краски, потраченных на бездарные граффити. Неприметный дом из желтого кирпича: три этажа, у каждого внешние переходы, тут и там — окна, заколоченные вздувшейся от дождя фанерой. Лестниц тоже три: в начале, середине и конце дома, а между ними два квадратных газона с пожухшей травой и скамейками из кованого железа посередине. М-да, атмосфера угнетающая, не хотелось бы мне называть это место домом. Я поднялся по центральной лестнице. Запах мочи перебивал менее резкий, но более стойкий аромат плесени. У самого основания на кирпичной кладке темно-бурые пятна, будто дом страдал от плохо залеченных ран.

Квартира номер четырнадцать оказалась на последнем этаже. Позвонил — никто не ответил, начал стучать — мертвая тишина. Дверь филенчатая, под верхним стеклом толстый ковер пыли, а сквозь него видна неряшливая кипа рекламных проспектов «Пиццы-хат» и агитационных листков местного отделения консервативной партии. Вспомнив, когда состоялись последние выборы, я понял, что сюда давно никто не приходил.

Отвернувшись, я двинулся к лестнице, но, прежде чем спустился хотя бы на одну ступеньку, старая привычка заставила в последний раз обернуться. Нужно же удостовериться, что к двери никто не подошел! Все чисто, однако я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом — верный признак того, что по затылку и по душе скользят невидимые глаза.

За мной следил кто-то из умерших. Далеко этот наблюдатель или близко, сказать сложно. На внешнем переходе, метрах в десяти над тротуаром, меня видно всей улице. Однако кто предостережен, тот вооружен, и, сбегая по ступенькам, я достал вистл и спрятал в рукав. Возле дома ни души. Я зашагал к Ливерпуль-стрит, при каждой возможности заглядывая в витрины, чтобы, не поворачивая головы, знать, что происходит за спиной. Кажется, слежки нет.

Свернув за угол, я бросился бежать, добрался до следующего поворота и снова побежал к вывеске метрах в пятидесяти от меня, которая гласила: «Закусочная Мэтью». Зал крошечный: места едва-едва хватает для прилавка и удивительно длинной для субботнего полудня очереди. Тяжело дыша, я влетел в закусочную и, повернувшись спиной к улице, пристроился в конце. За прилавком окно, позволявшее незаметно следить за перекрестком. Буквально через минуту за угол выбежал человек и беспомощно огляделся по сторонам, а секундой позже за ним — второй, налетевший на первого, словно бульдозер на детский велосипед. Первым был Гейб Маккленнан, вторым — Шрам.

Парочка огляделась по сторонам, затем посовещалась. Даже на расстоянии я видел, что Шрам злится, а Маккленнан оправдывается. Великан тыкал Гейба в грудь толстым, похожим на сосиску пальцем, а желваки так и ходили: похоже, распекал за то, что упустил меня из виду. Доказывая свою невиновность, Гейб развел руками, за что снова получил в грудь. Последовала чуть более сдержанная пантомима с тыканьем пальцами и беспокойными взглядами по сторонам, включая несколько судорожных на переулок, откуда они прибежали. Наконец сообщники расстались: Маккленнан направился к Бишопсгейту, Шрам — в обратную сторону.

Дав им секунд тридцать, чтобы отошли подальше, я двинулся за Маккленнаном. Сделать выбор оказалось несложно: Гейб, даже если заметит меня, по крайней мере руки-ноги не оторвет.

Я увидел его почти моментально: Маккленнан по-прежнему оглядывался, пытаясь снова напасть на мой след. На случай, если решит обернуться, я держался поодаль и следил, чтобы между нами было как минимум два человека. Белая шевелюра стала очень удобным бакеном, так что я вряд ли упустил бы его из виду.

То и дело сворачивая в переулки, Гейб обошел весь Бишопсгейт. Меня он, естественно, не обнаружил, вернулся по главной улице на юг, к Хаундсдитчу, там поймал такси и помчался к реке.

Выругавшись, я побежал следом, потому что ни единого такси поблизости не оказалось. Зато повезло на Корнхилле: прямо передо мной на Грейсчерч-стрит выехало такси, и в ответ на мои судорожные махания остановилось.

— Езжайте вон за тем парнем! — задыхаясь, выпалил я.

— Класс! — обрадовался таксист — коренастый парень азиатских кровей, говоривший, как самый настоящий кокни. — Всю жизнь мечтал в погоне участвовать! Не бойтесь, сэр, в момент догоним!

Азиат не подвел. Свернув прямо на Аппер-темз-стрит, мы влились в плотный поток транспорта, ползущий по набережной Виктории. Водитель перескакивал из ряда в ряд, бешено крутил руль, всеми правдами и неправдами стараясь не упустить из виду машину Гейба. В результате нам несколько раз гневно сигналили, а кто-то даже раздраженно крикнул: «Ты что, урод, нормально ехать не можешь?» В окне соседнего такси виднелась голова Маккленнана, но он, слава богу, не обернулся.

Двигаясь вдоль реки, мы проехали Вестминстер, потом Пимлико. Интересно, куда направляемся? Я ведь рванул за Гейбом, поддавшись порыву и в надежде, что он приведет к Розе. Другими словами, доверился целой серии интуитивных предположений и выводов, начиная с того, что именно Дамджон вывел Розу из обращения. Если девушка ускользнула (с учетом высоты каблуков точнее сказать, уцокала) по собственной воле, значит, я зря теряю время.

Увы, последний вариант стал казаться наиболее вероятным, особенно когда такси Маккленнана свернуло на Оукли-стрит и покатило к Кингс-роуд. Очень-очень серьезные сомнения вызывало то, что у Дамджона там бордель. Насколько я понимаю, заведения Кенсингтона и Челси — своеобразный закрытый клуб: сунься в него бывший ист-эндский уголовник, местные, забыв о хороших манерах, порежут мелкими кубиками.

У Сэндс-Энд Маккленнан наконец остановил машину, расплатился и отправился дальше пешком. Пришлось последовать его примеру.

— Ну как? — с вполне заслуженным самодовольством спросил таксист.

— Парень, тебе учебники надо писать, — похвалил я и, дав ему на чай пятерку, бросился за Гейбом, не позволяя ему оторваться.

Далеко он, однако, не ушел: остановился у следующего же поворота на Лотс-роуд возле паба с вывеской, на которой была изображена прыгающая через ручей лошадь, достал сотовый и долго с кем-то разговаривал. Затем взглянул на вывеску, что-то сказал собеседнику и кивнул, потом, наконец, спрятал сотовый и исчез за дверью паба «Вольный конь».

Я долго решал, продолжать слежку или нет. Конечно, полезно бы узнать, с кем встречается Гейб, и еще полезнее подслушать, но это, пожалуй, было бы слишком хорошо. С другой стороны, заехав в такую даль, нелепо ловить другое такси, мчаться обратно в Сити.

С предельной осторожностью я юркнул следом за Маккленнаном. На удачу в пабе оказалось людно, и я смог оглядеться. Гейба заметил не сразу, но только потому, что его бросающуюся в глаза шевелюру на миг скрыли кружки, висящие в ряд у дальнего конца барной стойки. Через пару секунд он взял пиво, повернулся ко мне спиной и вышел через черную дверь. Когда она открылась, я успел разглядеть «пивной садик» с маленькими деревянными столикими и ярко-зелеными зонтиками.

Ситуация усложнилась. Если пойти в садик, могу попасться на глаза Гейбу, а людей там нет, значит, и спрятаться не получится. Наверное, разумнее будет сначала прогуляться вокруг паба и разведать обстановку.

Я шагнул на улицу. Метрах в трех от меня из такси-малолитражки вылезал Шрам: машина так и ходила ходуном.

Назад, назад, пока не заметили! А потом-то куда? Ни другого зала, ни второго этажа… Туалет! Три широких шага — и я за дверью.

Единственный посетитель, сушивший руки под горячей струей воздуха, оглянулся и… разинул рот от удивления. К счастью, я уже знал, что фортуна повернулась ко мне спиной, поэтому, обнаружив в сортире Ласку-Арнольда, ничуть не стушевался. Улучив момент, я пнул его в самое уязвимое и болезненное место. Арнольд скрючился от боли, а я, схватив за загривок, как следует ударил его виском о раковину. Без единого звука Ласка упал как подкошенный.

Черт! Конечно, по сути дела, обществу мой акт насилия только на пользу, но связать Арнольда нечем, а как только его найдут, в пабе начнутся крупномасштабные боевые действия. Что бы здесь ни затевалось, мне вмешиваться пока не стоит.

Поддавшись порыву, я порылся в карманах Арнольда. Ничего особо примечательного, но бумажник и сотовый лучше забрать — вдруг пригодятся?

Приоткрыв дверь, я через щелку оглядел зал и змейкой выскользнул из туалета. Шрама не наблюдалось, за что я страшно обрадовался. По всей вероятности, луп-гару уже с Гейбом во дворике.

Оказавшись на улице, я тут же почувствовал себя спокойнее: по крайней мере выбрался из эпицентра волнений, движений и шума, которые начнутся, когда обнаружат Арнольда. Вывод: ничто не мешает совершить небольшую экскурсию, конечно, при условии, что высовываться не буду.

Я обошел вокруг паба. Идея очень удачная, потому что «пивной садик» ограничивался забором практически с меня высотой. Выглянув из-за угла, я увидел спину Шрама (второй такой во всем Лондоне не сыщешь!), массивное тело которого полностью заслоняло Маккленнана, Разговор у них серьезный, жаль только ни слова не разобрать!

Согнувшись, как старик, я стал незаметно двигаться вдоль забора. Где остановиться, понять было несложно: я услышал возмущенный голос Маккленнана.

— … нам никогда не рассказывают, что и как! Меня это не устраивает. Если объяснят, в чем заключается опасность — нет проблем, я не из робкого десятка. Я соглашался совсем на другие условия, так что…

Всего четыре слова — и низкий рокочущий бас Шрама прервал визгливые сетования Маккленнана:

— Ты на предварительном гонораре.

— Спасибо, что напомнил. Да, я на предварительном гонораре, но в качестве специалиста по изгнанию нечисти. Никто не предупреждал, что нечисть придется вызывать. Никто не предупреждал, что придется накладывать связывающее заклинание на чересчур болтливого призрака. Почему не разрешили сразу с ним разделаться? Никаких проблем бы сейчас не было!

— Ты имеешь в виду Кастора? — прорычал Шрам. — Кастор не проблема. Во-первых, он собственную задницу по карте не найдет, во-вторых, там, где он копает, не осталось ни одной улики, а в-третьих, я убью его, как только мистеру Д. надоест использовать твоего секси-демона.

— Я чуть не сдох, вызывая эту тварь! — с горечью произнес Гейб. — Ты понятия не имеешь, что значит притащить ее из ада! И практически сразу, не успев прийти в себя, я должен был накладывать связывающее заклинание! Малейшая ошибка — она на части бы меня разорвала.

— Мистер Д. предполагает, что ты достаточно компетентен.

— Ну спасибо! — Смех Маккленнана, что удар хлыстом: казалось, следы останутся. — Спасибо тебе! Я должен от гордости лопнуть?

— Ты должен делать то, что тебе говорят.

— А если Кастор до второй шлюшки доберется?

— Не доберется.

— Почему бы Дамджону просто не убить ее — и дело с концом?

— Почему бы тебе не спросить у него самого?

Похоже, у Гейба ответа не нашлось. Пауза затянулась, а потом они сменили тему.

— Куда пропал этот кретин? — Бас Шрама напоминал рокот подземного поезда.

— Вроде бы отлить пошел.

— Так приведи его!

— Пожалуй, мне пора уходить.

Роза. Роза — ключ ко всем загадкам, а я понятия не имел, ни где ее найти, ни даже с чего начинать поиски.

Ну, честно говоря, это не совсем верно. Просто вынюхивать в стриптиз-клубе — а других отправных точек не было — казалось не безопаснее, чем шарить в пушечном лафете при свете зажженной спички.

Да, собственная глупость порой изумляет…

Белокурая барменша со второго этажа пронзала меня полными неприязни и подозрений взглядами, но очень экономно и украдкой. Однако моя первая фраза обещала развеять сомнения и представить меня в образе давно потерянного брата.

— Знаешь, — улыбка получилась на диву искренней и обаятельной, — кажется, я сто лет не угощал всю компанию.

Блондинка чуть челюсть на пол не уронила, но постаралась тут же вернуть ее на место.

— Выпивка за мой счет! — услужливо пояснил я. — Всем шампанское! — Достав бумажник, я звонко хлопнул по столу кредиткой. Ну, вообще-то бумажник был Арнольда и карточка тоже, но, уверен, Ласка с удовольствием сделал бы людям что-нибудь хорошее.

Оправившись от потрясения, барменша стала резво, пока ко мне не вернулся рассудок, доставать бутылки. Взяв первую, я ободрал фольгу и, пока блондинка расставляла бокалы, вытащил пробку. К тому моменту слух разлетелся по всему залу, и к стойке слетелись девочки. Понятно, наценка здесь бешеная, и в дополнение к постельным гонорарам девочки, вероятно, получают проценты от выручки бара: раскрутить клиента на спиртное куда проще, чем, так сказать, обычный трудовой процесс.

Не успевая наливать, я вручал каждой по бокалу: радостно и чуть неловко вкладывал в протянутые руки так, чтобы обязательно коснуться кожи. Я хорошо представлял, что ищу, но вместе с тем понимал, слишком привередничать не стоит.

Фортуна улыбнулась на девушке номер восемь или девять — тощей недовольного вида брюнетке в огненно-красном бюстгальтере, трусиках с сердцем из блесток в центре, прозрачном топе и черных, украшенных ирисами чулках.

— Мы ведь еще не знакомы! — начал я, сжимая ее детскую ручку в ладонях, чтобы «скачать» побольше информации. — Как тебя зовут?

— Жасмин, — промурлыкала брюнетка, пронзая потенциального клиента якобы страстным взглядом, — а тебя?

— Джон, — выбрал я первое пришедшее в голову имя.

— Ну, Джон, хочешь пойти со мной наверх?

— Да, да, конечно!

Надо же, и дуться перестала!

— А чем заняться желаешь?

— Обожаю контактный массаж, — ляпнул я и, предвосхищая дальнейшие вопросы, добавил: — Умеешь делать растирание по-эдинбургски?

— Конечно, умею, негодник эдакий! — и глазом не моргнув, соврала Жасмин, Затем получила от барменши ключ, мельком взглянула на номер комнаты и, по-хозяйски взяв меня под руку, уволокла прочь. Что же, в конце концов, я здесь только Джон.

Вряд ли я уже бывал в той комнате, но она мало отличалась от увиденных ранее: скучная, стандартная, стерильная коробка, олицетворяющая торжество функциональности над формой так же убедительно, как пальчиковая батарейка над птицеводческой фермой.

— Давай объясни, какой именно массаж сделать, — замурлыкала хитрая Жасмин, усаживая меня на кровать, — тогда и цену назову.

Я старательно изобразил уныние и подавленность:

— Вообще-то, Жасмин, хотелось бы просто поговорить: мы же не знакомы и все такое. Почем миссионерская поза без всяких наворотов?

Я опасался, что начнется скандал, но девица отреагировала спокойно: наверное, куда больше клиентов, чем мне казалось, доходят до этого этапа и в последний момент теряют самообладание.

— Шестьдесят фунтов, Джон. Давай разберемся с деньгами, а потом можно сколько угодно разговаривать.

Я безропотно выложил три двадцатки, и Жасмин выскользнула из комнаты, предположительно для того, чтобы передать их дежурной барменше-надзирательнице, потом вернулась и прикрыла за собой дверь.

— Хочешь, разденусь? — с улыбкой предложила девушка, подошла ко мне и накрыла грудь ладонями.

Учитывая эфемерность наряда, жест чисто символический и никак не способствовал созданию атмосферы, благоприятной для спокойного разговора.

— Спасибо, не стоит. В одежде тоже хорошо. Очень хорошо!

Жасмин прижалась ко мне и положила руку на колено. Нежный цветочный запах ее тела совершенно незаслуженно напомнил Джулиет, она же Аджулустикель, и я едва сдержался, чтобы не отстраниться.

— Ну, Джон, о чем поговорим? — голосом маленькой девочки заворковала Жасмин.

Я пошел ва-банк.

— У тебя есть коллега по имени Роза. Кажется, вы работаете в одни и те же дни, вот я и решил, что ты ее знаешь.

Очевидно, Жасмин ожидала услышать совсем не это. Тем не менее она выкрутилась.

— Значит, Роза — твоя любимица?

Тут же вспомнился острый кухонный нож.

— Очень сильное осталось впечатление, — кивнул я и мысленно преклонил колени перед алтарем совести, каясь в столь мерзкой лжи. — После первой встречи все мечтал о новом свидании… Увы, ее сегодня нет.

— Да, точно, — Жасмин старательно изображала наивную девочку, но в голосе послышалась настороженность: наверное, так полагалось по правилам борделя. — Давай притворимся, что я это она. Можешь звать меня Розой.

Я категорично покачал головой.

— Хочу убедиться, что с ней все в порядке, и еще раз поговорить хочу.

Девушка не ответила: мои слова либо проняли ее, либо напугали — вдруг странная одержимость перерастет в насилие? Я очень надеялся на первое, потому что, прикоснувшись к тонкой руке, увидел мимолетный образ Розы. Как минимум Жасмин ее знала, а при наилучшем раскладе даже беспокоилась.

Однако реакция девушки многообещающей не казалась.

— Роза в порядке, — буркнула она: голос моментально изменился, от приторного сюсюканья не осталось и следа. Надо же, и руку с колена убрала!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что видела Розу вчера, и она была в полном порядке.

— В какое время ты ее видела?

Темные глаза полыхнули гневом.

— Слушай, если ты из какой-нибудь социальной службы, лучше задницу мне поцелуй!

— Мы ведь сошлись на миссионерской позе! К тому же я не из социальной службы и не из полиции, хотя на копов у тебя наверняка глаз наметан. Нам с Розой действительно нужно поговорить, и я действительно за нее тревожусь. Если, по-твоему, с ней все в порядке, тогда прекрасно! Только скажи, в какое время ты ее видела?

Смирившись с неизбежным, я достал стремительно худеющий бумажники выложил еще двадцатку. Жасмин к ней даже не потянулась, лишь смерила меня хмурым взглядом, в котором, однако, не было ни капли агрессии: девушка просто выходила из образа и снимала маску. Похоже, мне снова повезло: Жасмин и сама беспокоилась о Розе. По крайней мере я не видел другого объяснения тому, что она не свистнула вышибалу и не забрала лишнюю двадцатку.

Тем временем жрица любви вычисляла оптимальную для себя степень откровенности, и я понимал, что услышу правду в весьма усеченном варианте.

— После обеда, — нерешительно начала девушка, — где-то в два. Роза опоздала, и сперва ее отчитала Патти, а потом Шрам… — Жасмин запнулась, и я почувствовал: особой теплоты отношений здесь не наблюдается. — Шрам повел ее разговаривать с мистером Дамджоном.

Повисло молчание.

— И что? — не выдержал я.

Лицо Жасмин стало совсем несчастным.

— Роза так и не вернулась.

— Можешь сказать, куда повел ее Шрам?

Закатив глаза, Жасмин покачала головой. Откуда ей знать, да и зачем? В подобном заведении лишние вопросы задавать не принято, но именно этим мне приходилось заниматься.

— Такое часто случается? В смысле, Шрам часто уводит девушек разговаривать с боссом? Дамджон что-то вроде ежеквартального смотра вам устраивает?

Жасмин снова покачала головой.

— Если нужно, он сам сюда приходит, а так в основном с нами разбирается Патти. Мистер Дамджон на первом этаже заправляет.

— Шрам не сказал, зачем боссу вдруг понадобилось вызывать Розу?

Девушка ответила не сразу, и я терпеливо ждал: порой это помогает лучше, чем наводящие вопросы.

— Сказал, мол, ей уже говорили, неоднократно предупреждали, о чем именно — не объяснил. Роза ответила, что просто ходила гулять, по дороге ни с кем не общалась, гуляла и все.

Слепому ясно: Розе велели не следить за мной, но она все равно следила. Однако не для того, чтобы поговорить, а чтобы наброситься с кухонным ножом. «Это сделал ты! Ты снова с ней это сделал!»

— Они уехали на машине? — уточнил я.

— Угу.

— На «БМВ»?

— Я не видела, слышала только, как она отъезжает.

— Не знаешь, где живет Дамджон?

Смех Жасмин прозвучал совсем невесело.

— Могу поспорить, что очень далеко отсюда! Нет, никто не знает, где он живет. Мы пересекаемся только здесь.

— Он никогда не увозит пару девушек с собой, хм, на дополнительную смену, чтобы воспользоваться правом первой ночи?

— Нет, по крайней мере я не слышала. Кэрол считает, он гей.

Ну, с этим я согласиться не мог. Из непродолжительного знакомства с Лукашем и особенно после случайной экскурсии в его прошлое я догадывался, что он ловит кайф другим способом, в котором секс присутствует лишь постольку-поскольку.

— Больше ничего не помнишь? — скорее для проформы уточнил я.

Нахмурившись, девушка взглянула на меня с сомнением.

— По-моему, Шрам сказал что-то еще, только мне это кажется полной бессмыслицей…

— То есть?

— Ну, я услышала: «Тебя ждет милая дама».

— Милая дама?

— Ну, не помню, или красивая дама. Просто вышло очень смешно, поэтому в голове и засело. — Спасибо, Жасмин, — сказал я, на этот раз совершенно искренне. — Спасибо, что мне доверилась.

Не похоже, чтобы это сильно утешило девушку, но, когда я снова протянул двадцатку, она спрятала ее в резинке чулка.

— Сможешь ее найти? — спросила Жасмин. Доля секунды и профессионального глянца как не бывало: казалось, девушка вот-вот разрыдается.

— Очень постараюсь.

— Шрам… С Розой все будет в порядке?

Подслащивать пилюлю незачем: искусством самообмана шлюхи владеют не хуже, чем священники.

— Не знаю, — покачал головой я. — Думаю, хотя бы некоторое время за нее можно не волноваться. Допустим, Дамджон не хочет предавать что-то огласке — зачем ему затыкать рот Розе, если правда вылезет с другого конца?

Жасмин не спросила, что это значит, а я не стал объяснять. Она бы все равно не поняла, что мне эта история начала напоминать силлогизмы, сводящиеся к выводам: «Все люди — Сократы, следовательно, Сократ есть резиновый цыпленок». Тезис: я сую нос, куда не следует, и задаю идиотские вопросы. Антитезис: Роза представляла опасность, только если бы рассказала то, что я знать не должен. Синтез: Дамджону и K° нужно вывести ее из строя лишь на время, пока меня не устранили.

Здорово, черт подери!

Воскресенье, выходной! Однако, как остроумно заявил один мозговитый тип, у грешников выходных не бывает, значит, мне отдых не полагается.

Интересно, а куда ходят копы, чтобы расслабиться и скоротать редкие часы досуга? Могу только представить: какой-нибудь бар, где тщательно проверяют уровень пива в кружке, прежде чем сделать первый глоток, где, отлучаясь в туалет, запросто оставляют пиджак на спинке стула, где никогда не приедаются анекдоты про пакистанцев.

По очевидным причинам Джеймс Додсон назначил встречу совсем в другом месте. Он выбрал «Бар Италию» на Олд-кромптон-стрит, а когда я вошел, уже сидел в глубине зала, изо всех сил стараясь слиться с интерьером. Едва я приблизился, держа в руках латте, Додсон швырнул на стойку папку из плотной бумаги и поднялся.

— Вот, здесь вся информация, — объявил он. — А сейчас я ухожу, если, конечно, для завершения сделки не обязан пить с вами кофе. Ухожу, положившись на честное слово, Кастор. Если когда-нибудь услышу ваш голос или увижу физиономию… буду вынужден обратиться к друзьям, которые заставят вас рыдать кровавыми слезами.

Я пронзил его страдальческим взглядом: избитая фраза оскорбила куда больше, чем угроза.

— Договорились, но тогда я умру, а душа вернется и навсегда поселится в вашем доме, так что осторожно на поворотах.

Додсон бросился вон из бара: либо счел меня недостойным соперником в словесном фехтовании, либо вдруг вспомнил, что пришел безоружным. Так или иначе, я сосредоточил внимание на папке.

Джеймс не соврал: в папке действительно все, что нужно. Коричный латте остыл, на поверхности, словно на плохо залеченной ране, образовалась корка — я с головой ушел в сюрреалистические фантасмагории кропотливо собранного, скрепленного подписями и печатями материала, который откопал для меня Додсон.

Говорите о полиции что хотите, но с документами работать они умеют. К моему распоряжению результаты вскрытий, подкрепленные рентгеновскими снимками, отчетами патологоанатома, пояснительными диаграммами, а в одном случае даже футболкой, точнее ее фотографией. Ее приложили, потому что в горле жертвы нашли волокна, указывающие на попытку удушения, после того как «одежда была сорвана на более раннем этапе нападения».

Работа делает меня болезненно чувствительным в одних случаях и отвратительно черствым — в других. В этом случае преобладало именно первое, так что я буквально задыхался от страха, по крупицам воссоздавая жуткие обстоятельства, при которых пошли под откос жизни трех женщин.

Дженни Саути стала жертвой ДТП, но умирала долго и мучительно. Она была проституткой и искала клиентов в районе вокзала Кингс-Кросс. Надо же, только-только восемнадцать исполнилось! Машина, судя по всему ехавшая на огромной скорости, прижала ее к стене, В результате перелом тазовых костей и разрыв, печени. Похоже, трагедия произошла случайно, из-за того, что водитель, большой любитель ночных бабочек, слишком много выпил. Какое бы наказание ни получил тот парень, искренне желаю, чтобы у него больше никогда не стоял.

Кэролайн Бек была еще моложе, а смерть — такая же жуткая и трагическая. Девушка погибла от передозировки метадона во время вечеринки всего в трех улицах от Боннингтона, в местечке с очень подходящим названием Полигон-роуд. Окажись она наркоманкой, происшествие не привлекло бы мое внимание, но все случилось совсем иначе: беззаботно танцующую девушку уколол неожиданно подошедший к ней торчок. Парню хотелось поделиться драйвом, но шприц угораздило вонзить в сонную артерию. Кэролайн до этого наркотики не пробовала, поэтому действие метадона оказалось необыкновенно сильным. Девушка забилась в конвульсиях, а через полчаса умерла от остановки дыхания.

Оба случая вполне мне подходили: чем внезапнее и трагичнее смерть, тем плотнее сеть неутоленных чувств, из которой душе ни за что не выбраться. Однако, дойдя до третьего случая, я понял, что нашел призрачную женщину.

В отличие от двух первых жертв имени у нее не было, только номер дела и клинические данные. Итак, рост метр пятьдесят девять, волосы темные, глаза карие, телосложение худощавое, возраст — приблизительно двадцать пять лет. Обнаженная, однако рядом с телом нашли футболку, с которой и взяли образцы кожи и эпителия. Девушку обнаружили в мусорном контейнере у строительной площадки неподалеку от Ампт-хилл-истейт. На тот момент она была мертва как минимум семьдесят два часа. День, когда зарегистрировали неопознанное тело — четырнадцатое сентября, — совпадает с первым появлением призрака в Боннингтонском архиве.

Подробности воистину ужасные: девушка подверглась насильственным половым актам как вагинальным, так и анальным; следы семени только во влагалище, а свидетельствующие о насилии микроразрывы — и там и там. Лицо жертвы изрезано острым металлическим предметом неправильной формы, что вызвало сильные болевые ощущения и кровопотерю. Патологоанатом не пожалел времени, описывая лицевые повреждения: «многочисленные неглубокие порезы и колотые раны различной формы и глубины», бесстрастно отмечал он, прежде чем перейти к анализу точного места и тяжести каждого из повреждений. «Использованный при нападении инструмент имел несколько граней с острыми краями, движущихся независимо друг от друга». Однако причиной смерти явилась асфиксия: футболку затолкали в горло жертвы так глубоко, что она не смогла дышать.

Раны и порезы на лице девушки развеяли последние сомнения. А тут еще футболка: на фотографии ясно просматривалась аппликация в виде надписи: «Открыто». Значения слова я не знал, но это точно кириллица. Тем более копы ошиблись: девушку задушили не футболкой, а белой жилеткой с капюшоном.

Среди оставшейся документации я нашел фотографию головы и плеч девушки. Скупой, официальный, сухой отчет патологоанатома реальность практически не отражал, и я поежился, глядя на окровавленное месиво, в которое превратилась верхняя часть лица. Я с самого начала знал: на девушке вовсе не вуаль, просто не хотел думать, что это может быть на самом деле.

Значит, это ты… Тебя изнасиловали. Убили. Привязали душу к алому кругу, будто смирительную рубашку надели.

А потом привели меня, чтобы тебя прикончил.

В груди закипел гнев и залпом вырвался сквозь стиснутые губы. Он даже немного притупил ужас и беспомощность, поэтому я его только приветствовал. Когда гнев докатился до атавистических тайников моего сознания, произошло что-что Страшное. Между мной и истерзанной девушкой на фотографии возникло личико Кэти, и глаза тут же заволокло слезами. Не кровавыми, а самыми обычными, но такими горячими, что щеки обжигали. На глазах слезы, а в душе — горе и стыд. Я не пытался анализировать эти чувства, а просто терпел: вот они отхлынули, и сквозь черную пелену снова проступил гнев.

Кому-то придется заплатить. Стоило серьезно и уверенно сказать это себе и сразу стало чуть легче. Кто-то заплатит за это двойной ценой с максимальными процентами.

Я снова сосредоточился на документах, которые принес Додсон: ни в одном из более поздних не говорилось, что в ходе расследования установили личность погибшей. Да и слово «расследование» казалось слишком громким. Копы потрудились лишь опросить местных: не видел ли кто чего подозрительного, несмотря на однозначное заявление патологоанатома: «следов борьбы или сексуального контакта на месте не найдено». Они связались с начальником участка, заявившим, что контейнер не использовался и не опорожнялся как минимум неделю до внезапного появления тела. Они мельком глянули в список пропавших без вести, направили стандартный запрос в Интерпол, а потом сложили ручки и стали ждать у моря погоды. Можно сказать, провели показательное расследование «для проформы»: никто не усердствовал и не собирался из кожи вон лезть ради какой-то восточноевропейской шлюхи, которую нашли на стройке голой и изувеченной. Иммиграционные квоты понизили, а они приезжали, приезжают и будут приезжать.

Заплатив за нетронутый латте, я выбрался из кафе и побрел по Олд-кромптон-стрит. Что-то по-прежнему оставалось неясным, но сейчас во мраке проступали очертания, которые можно заполнить, анализируя уже известные мне факты.

Дамджон — сутенер. У него сеть стриптиз-клубов и борделей в Кларкенуэлльском треугольнике. С ним хорошо знаком кто-то из служащих Боннингтона. Гейб Маккленнан — специалист по изгнанию нечисти. Он был в архиве, не знаю, какую цель ему поставили, но в тот день явно не усердствовал: дара речи призрака лишил, а уничтожать не стал.

Роза — проститутка, работает у Дамджона. Лукаш приложил максимум усилий, чтобы нас познакомить, а потом девушка пыталась зарезать меня кухонным ножом за неизвестный проступок, который я, по ее мнению, совершил по отношению к какой-то другой женщине.

Призрачная девушка из Восточной Европы, вероятно, из России, поскольку ее родным языком кажется русский. Умерла она в Сомерс-тауне, точнее, ее изнасиловали и убили, а дух застрял в подвале общественного заведения, там, где у него не было ни одной объективной причины находиться.

Что-то объединяло все эти факты, что-то наполняло их смыслом. А у меня в качестве подсказки пока имелась лишь карточка с таинственной надписью ВСКН 7505818, которую на второй день работы в Боннингтоне подкинул призрак. Чем дольше я обдумывал ситуацию, тем меньше смысла в ней видел.

При подобных обстоятельствах если и хотелось куда пойти, то явно не на свадьбу. Между тем я собирался именно на свадьбу.

— Тяжелую артиллерию готовишь? — спросила Пен, появившись на пороге.

Сквозь толстый полиэтилен, который она приколотила к расколотой в щепки раме, дул холодный ветер, будто напоминая: зима не за горами. Спасибо, не забыл, и не надо мне напоминать.

— Угу, — коротко кивнул я, — дело-то ужасное.

Пытаясь найти запасной вистл, я копался на верхней полке шкафа. Там должен лежать еще как минимум один: постарше только что сломанного красавца и цветом не черный, а медный. Тональность аналогичная: если закрыть глаза, руки и губы перемены не почувствуют. Куда он, мать его, подевался? Пока нашел только флейту с коническим раструбом: удивительно, я почти забыл о своем скоротечном романе с этим благовоспитанным инструментом. Мне он совершенно не подходит: дело в индивидуальном звучании или, возможно, в форме. Вообще-то вистлы тоже бывают коническими, так что особых проблем возникнуть не должно, но какую бы мелодию ни пробовал сыграть, получалась такая ерунда, что самым разумным казалось бросить. И все-таки это ненамного, но ощутимо лучше, чем ничего.

— Может, стоит взять помощника? — предложила Пен. — Например, Джона Гиттингза?

— Ни за что!

— Тогда Пэкмена?

— Он в тюрьме, не раньше следующего октября выйдет.

— А как насчет меня?

Обернувшись, я пристально посмотрел на Пен.

— Контраргументы все те же! — заявил я куда резче и холоднее, чем хотелось, а потом чуть слышно добавил: — Милая, я ведь понятия не имею, чем это все кончится. Зато не сомневаюсь: руки чистыми, а совесть незапятнанной сохранить не удастся, причем не только по твоим меркам, а даже по моим.

Пен сникла, но спорить больше не стала, а я вставил в плеер новые батарейки, обмотал гибким шнуром мини-колонки и спрятал все карман. Затем открыл дверцу шкафа и снял с крючка маленькие серебряные наручники. Увидев их, Пен мертвенно побледнела.

— Похоже, ты не шутишь, — мрачно проговорила она.

— Все должно быть в порядке, — соврал я. — То, что человек достает страховку, совсем не значит, что он решил броситься на машине со скалы.

— А ты?

— Что я?

— Бросаться со скалы не планируешь?

— Нет, но собираюсь столкнуть с нее одного типа. А страхуюсь на случай, если он попытается утянуть за собой меня.

Я двинулся к двери, которую по-прежнему загораживала Пен. Её объятие было порывистым, но очень крепким.

— У меня очередное послание от Рафи, — проговорила она дрожащим голосом.

— От Рафи?

— Ну, ладно, от Асмодея.

— Давай выкладывай…

— Речь об Аджулустикель. Он сказал, для нее это не дело принципа, скорее наоборот. Но, мол, и принуждения там тоже нет. Как же он выразился? — отчаянно роясь в памяти, нахмурилась Пен. — Гордых она ненавидит больше, чем покорных, сильных больше, чем слабых, господ больше, чем рабов.

— Ему нужно предсказания для печенья из китайских ресторанов писать, — парировал я, целуя ее в щеку, — пользы примерно столько же.

Пен посторонилась, и я вышел на лестницу.

Рик снова попробовал встать; тело не слушалось. Он глупо таращился на меня, а из губы, прокушенной, когда по челюсти стукнули наручники, текла кровь.

— Ч-черт! — протестующее захрипел он, брызгая алой слюной.

— Лежать, Рик! — без тени шутки предупредил я. — Ослушаешься — получишь еще, и на этот раз не дай бог что-нибудь сломаю.

Вытерев рот тыльной стороной руки, Клидеро взглянул на меня. Казалось, ему трудно даже сфокусировать взгляд.

— Да ты свихнулся, мать твою!

— Ага, Шерил тоже так считает. Впрочем, она далеко не эталон душевного здравия, особенно учитывая историю ее семьи. К тому же Шерил не знает тебя так, как я, верно, Рик?

Клидеро все-таки попытался встать, заслоняясь рукой, на случай если я снова ударю, и на этот раз смог подняться на четвереньки. В брошенном на меня взгляде горели злость и неприкрытый вызов.

— Я ничего не крал! — заявил он. — Тайлер действовал в одиночку. Если думаешь, что я замешан в грязном воровстве…

Хватит, не желаю слушать эту ересь!

— Джон тут совершенно ни при чем! — рявкнул я. — Узнав о его проделках, я сначала думал, он как-то связан с призраком, потому что проверил всю русскую коллекцию и, не обнаружив ровным счетом ничего, стал хвататься за любую зацепку. Когда Тайлер ударил меня фонарем по лицу и столкнул с той гребаной лестницы, я был кровно (в буквальном смысле) заинтересован сделать его виноватым. Однако в истории с призраком он не участвовал. По-моему, у него просто не совсем обычное хобби: Джон любит старые документы. Проникнув в его сознание, я видел, что он свою убогую спальню ими оклеил. Нет, Рик, документы ты не крал, ты девушку убил. Если говорить о карме, сколько девятнадцативековых метрик соотносимы с одной человеческой жизнью?

Собрав силы для решающего броска, Клидеро перекатился на левый бок и рванул было к двери. Однако я заблаговременно разгадал коварный замысел и, поставив ногу между его коленями, как следует толкнул в спину, удвоив силу рывка. Рик снова упал, сильно ударился и зарычал от боли.

Не дав прийти в себя, я схватил его за плечи, перетащил через всю комнату и швырнул на скрытую в обшивке дверь.

Клидеро начал сползать вниз, но я плечом придерживал его в более или менее вертикальном положении, одновременно вынимая из чужого кармана ключи. Ключ к замку Чабба на связке всего один, я вставил его в скважину и повернул. В пустой, погруженной в зловещую тишину комнате щелчок показался неправдоподобно громким.

Зацепив ногой уголок двери, я схватил Клидеро за рубашку где-то на уровне груди и поволок его по лестнице.

— Нет, нет, только не туда! — в панике заскулил Рик и начал яростно отбиваться. Идея явно не самая удачная, потому что мы оба потеряли равновесие. Вырвавшись из моих объятий, он кубарем покатился вниз.

Стремительный рывок вперед — и я натолкнулся на стену. Слава богу, иначе точно полетел бы вслед за Клидеро.

На секунду остановившись, чтобы привести в порядок дыхание, я плотно закрыл верхнюю дверь, и спокойно пошел вниз по ступенькам. Раз есть ключи, сможем выйти, когда захотим, а сейчас нам нужно поговорить наедине.

Упав на бок, Рик растянулся у края матраса, а я шагнул к нему, достал из кармана клочок картона и разжал пальцы. Клочок приземлился рядом с головой Клидеро, который посмотрел на него пустым, ничего не выражающим взглядом. «ВСКН 7405818» было написано на картонке.

— В случае крайней необходимости, — расшифровал я. — Примерно так ты выразился в понедельник, предлагая мне «Люкозейд». На следующий день сказал почти то же самое, но я перебил. Если честно, тогда особого внимания не обратил, думал ВСКН — это чье-то прозвище. Но сегодня, на свадьбе, когда ты протянул флягу, все неожиданно встало на свои места.

Рик с трудом приподнял плечи, покачал головой и что-то прохрипел, но из-за тяжелого неровного дыхания разобрать было невозможно…

— Доказательство не слишком убедительное? — подсказал я. — Да, верно… Ты ведь знал, где искать, да, Рик? Стоило упомянуть подвальную комнату, ты сразу взглянул на дверь. Дверь, замаскированную деревянной обшивкой, о существовании которой ты знать не мог. Вернее, не мог при нормальном стечении обстоятельств. Пожалуй, тоже не слишком убедительно.

Я, образно выражаясь, разминался, а еще подстрекал Клидеро. Хотел выяснить, как все было, получить информацию из первых рук.

— Это доводы номер один и номер два. Плюс еще тот факт, что ты спец по восточноевропейским языкам, а призрачная женщина говорит по-русски. Только ты ни разу ее речь не слышал. Все сотрудники архива слышали, а у тебя, единственного человека, способного идентифицировать язык и понять, что она хочет сказать, появились неожиданные проблемы со слухом.

Далее довод номер четыре, мой любимый, связан со страницей, которую, прокравшись в кабинет Пила, ты вырвал из журнала происшествий. Я из кожи вон лез, недоумевая, зачем или что от этого можно выиграть. В конце концов, ответ нашелся: я сообразил, какую именно запись удалили.

Девушка умерла в районе десятого сентября, ну, или на пару дней раньше, но точно не позже. Призрака в первый раз видели во вторник тринадцатого. Однако запись о первом происшествии из журнала не вырвали. Она до сих пор там, со всеми ужасающими подробностями. Конечно, ведь призрака не спрячешь, к тому времени его уже видел весь архив. Спрятали нечто другое: отчет о событии, которое, если появятся вопросы, наш таинственный гость не хотел связывать с призраком.

— Я тут, — прохрипел Клидеро, — совершенно ни при чем.

Мои губы растянулись в невеселой улыбке:

— Боюсь, что при чем, Рик, еще как при чем. — Я встал поближе, на случай, если он снова попробует сбежать. — По-моему, речь о том знаменитом происшествии, когда ты прищемил руку ящиком стола. Все подумали: недотепа, но такой обаятельный и над собой посмеяться любит! Только ведь это был не ящик, да, Рик? Травму ты получил, избивая девушку. Вероятно, она тебя поцарапала. Ну, или уколола. Однако в архиве именно ты оказываешь первую помощь, и само повреждение никто не увидел — конечно, зачем лишние проблемы и головные боли! Тем не менее я почти уверен: все случилось именно так.

Я сделал паузу, но не для пущего эффекта, а потому что, когда представил сцену, к горлу подкатила тошнота. В комнате, где разыгралась трагедия, каждое слово приобретало ядовитую силу и вес.

— «Использованный при нападении инструмент имел несколько граней с острыми краями, движущихся независимо друг от друга», — процитировал я, вспомнив совсем недавно прочитанное заключение.

Клидеро сделал глубокий и какой-то судорожный вдох, а потом пригнулся, будто уклоняясь от удара.

— Ты бил девушку ключами, да, ублюдок? Немудрено, что, превращая ее лицо в фарш, ты случайно задел свою руку.

Я не ожидал, что Клидеро заплачет. Один всхлип, второй, потом он задрожал, потом дрожь переросла в икоту с рвотными позывами, а из глаз хлынули слезы.

— Я-я н-не х-хотел… — умоляюще глядя на меня, заикался он. — Пожалуйста, Кастор, я не хотел! Просто… Просто… — Договорить помешали судорожные всхлипы. — Я не убийца, — наконец выдавил он, — Не убийца!

— Неужели?! Знаешь, я тоже! — Со дна души поднималось отвращение, к самому себе. — Я всего лишь мусорщик, который приходит и чистит за убийцами. Рик, и я ведь фактически вычистил. Во-от на таком расстоянии остановился!

Подняв правую руку, я примерно на сантиметр развел большой и указательный пальцы. Увы, Клидеро скрючился от своей боли и даже головы не поднял.

— Я бы выполнил задание и изгнал несчастного призрака в вакуум. Помешал лишь Дамджон: сделал мне незаслуженный комплимент и попытался убить, думая, что я стремлюсь раскопать правду. Правду! А ведь меня, кроме денег, ничего не интересовало!

Стараясь не касаться матраса, я опустился на колени у плинтуса, положил ладонь на затылок Рика и поплотнее прижал. Мануальный контакт, взвинченное состояние — теперь я точно узнаю, если Клидеро солжет. Рик попробовал отстраниться, робко и вяло. Всем своим видом он выражал жалость к себе, апатию и смирение.

— Расскажи мне все, — предложил я, и если между строк Клидеро прочитал «иначе», то не ошибся.

Первую фразу он выжимал из себя несколько минут, а затем — с небольшими паузами на глотание слез и заламывание рук — признание понеслось бешеным потоком.

Включив телефон, Клидеро стал ждать, пока загорится экран и произойдет поиск сети. Ничего не получилось, и Рик, которого недавняя атака призрака лишила остатков инициативности, недоуменно уставился на сотовый, затем в безмолвном отчаянии — на меня.

— Ну, мать твою, дай сюда! — рявкнул я.

Проблема стара как мир: разрядился аккумулятор. Беззвучно выругавшись, я перебрал в уме несколько никуда не годных идей, а потом… Потом в порыве вдохновения достал из нагрудного кармана, другой сотовый. Тот самый, что позаимствовал у Арнольда, нейтрализовав его в туалете «Вольного коня».

— Вот, попробуй этот.

Дрожащие пальцы Клидеро забарабанили по клавишам; номер удалось набрать лишь с третьей попытки. Затем мы оба ждали, прислушиваясь к звукам эфирной пустоты, пока сигнал проделывал путь в киберпространстве. Я прильнул к виску Рика: нельзя пропустить ни звука! Да и разве можно ему доверять: без второго пилота он вряд ли справится со стратегически важным заданием. Перед моим мысленным взглядом предстал телефон, разрывающийся в фойе «Розового поцелуя», и Ласка-Арнольд, готовый взять трубку.

— Алло!

— Это Рик Клидеро. Хочу поговорить с мистером Дамджоном. — Повисла многозначительная плут, и Рик добавил: — Речь о Касторе.

— Не кладите трубку, — пробормотал Арнольд.

Клидеро поставили на удержание: Дамджон вообще никому не отвечает сразу, а мелкой сошке вроде Рика — тем более. Пауза затянулась, и я подумал: вдруг Ласка не может найти шефа? Вероятно, Лукаш где-то в другом месте.

Примерно через минуту мы все-таки услышали голос Арнольда:

— Он на лодке, — заявил он с легким раздражением, будто получил на орехи за то, что осмелился нарушить покой босса. — Тебе велено перезвонить прямо туда. — Ласка продиктовал номер, и Рик сделал вид, что записывает, а на самом деле мы оба постарались его запомнить. Пальцы Клидеро снова запорхали по выдвижной клавиатуре, но дрожали так сильно, что нужная комбинация цифр получилась далеко не сразу. В трубке послышались длинные гудки, которые продолжались чуть ли не вечно, а затем, наконец, щелчок.

— Клидеро? — произнес голос Дамджона.

— Мистер Дамджон, сэр, нам нужно срочно поговорить! Я не знаю, что делать! Что же мне делать? — Нужно признать, паника в голосе Рика казалась вполне естественной, — вероятно, потому, что он ее на самом деле испытывал. Безотчетный, близкий к животному страх не изобразишь.

— Успокойся, — коротко ответил Лукаш. — Тебе не следует даже пытаться меня найти, но, раз уж все-таки нашел, выкладывай, в чем проблема. Только, пожалуйста, без истерик.

Испуганный взгляд в мою сторону, и Клидеро тут же отвел глаза.

— Кастор! У меня только что был Кастор!

На том конце провода воцарилась тишина.

— Зачем? Что ему известно? — наконец спросил Дамджон.

Я молча покачал головой: вообще-то мы заранее отрепетировали каждую реплику, но хотелось убедиться, что Клидеро не станет импровизировать. Пугать Лукаша ни в коем случае нельзя: не дай бог, запаникует — и Розе конец.

— Ничего. Ему не известно ничего. Но он задает столько вопросов!

— О ком? Только о тебе или обо всех остальных?

— Не знаю! — Надрыв в голосе Рика прозвучал вполне естественно. — Слушайте, я так больше не могу! Меня обвиняют в убийстве, в гребаном убийстве! Мистер Дамджон, где Роза? Ей ведь известно, что я натворил, верно? Где она сейчас? Если побежит в полицию, мне конец! Не останется другого выхода, кроме как самому отправиться к копам и заявить, что это несчастный случай, потому что именно так все и было!

— Клидеро, убийство при попытке изнасилования несчастным случаем не считается, — с ледяным спокойствием отозвался Дамджон. — Даже если убийство сочтут непредумышленным, сядешь лет на двадцать и выйдешь в лучшем случае через десять. Вот что произойдет, если не сможешь удержать себя в руках! Роза никуда не побежит, и ты тоже.

Я покрутил указательным пальцем, мол, ближе к делу, и Рик кивнул, показывая, что все понял.

— Где она? — снова спросил Клидеро.

— Что?

— Где Роза? Мне нужно с ней поговорить.

— Тебе же объяснили: это невозможно.

Голос Рика зазвучал чуть визгливее:

— Да, но это было до того, как Пила угораздило нанять своего специалиста по изгнанию нечисти! А кто отдувается? Я, вот кто! Ладно, пусть мне не стоит с ней общаться, но тогда хочу убедиться, что никто другой не сможет. Вы надежно ее упрятали? В смысле, девчонка фокусов не выкидывает? А то Кастор заявится в клуб и тогда…

— Роза со мной, — рявкнул Дамджон, — на лодке! Здесь она и останется, пока мы не разберемся с Кастором. Так когда он ушел?

— Минут десять назад или чуть раньше.

— Сказал, куда направляется?

— Угу.

— Отлично, куда?

Рик сообразил, что загнал себя в угол, и часто-часто заморгал, а я раскрыл ладони, изображая книгу.

— Он пошел обратно… — запинаясь, начал Клидеро. — Обратно в архив. Да, кажется, так сказал Кастор.

Очередная пауза.

— Сегодня воскресенье, — негромко напомнил педантичный Дамджон. — Разве Боннигтон не закрыт?

— Нет, сегодня там торжественный прием… Свадьбу отмечают.

— Неужели и в полночь отмечают?

— У него… мои ключи.

Снова пауза, на этот раз более напряженная.

— Ты позволил ему забрать ключи?

— Не беспокойтесь, — выпалил Рик, — те, что от секретных комнат, я снял. У Кастора только ключи от основного здания.

— Ну, тогда никаких проблем: распоряжусь, чтобы его там встретили. А теперь послушай, Клидеро, никуда не уходи. Дождись Шрама, он привезет тебя сюда, на лодку. Пока не разберемся с Кастором, что произойдет очень скоро, это самое безопасное место.

Лицо Рика стало трагически печальным, глаза наполнились слезами.

— Нет, прямо сейчас не могу.

— Не только можешь, но и хочешь. Просто подожди, за тобой приедет Шрам.

И снова нам с Клидеро пришлось играть в шарады. Я ткнул в него пальцем, затем помахал спичками из «Розового поцелуя», которые вот уже несколько дней лежали у меня в кармане. Рик кивнул: понятно, мол.

— Лучше встретимся в клубе.

— Что?! — К неповиновению Дамджон явно не привык.

— Встретимся в клубе, он ближе к центру. Я… мне хочется быть среди людей.

— Клидеро, ты что, мне не доверяешь? — В голосе Лукаша столько металла, что хватило бы на десяток опасных бритв.

— Просто хочу быть среди людей. Говорю же, мне страшно и нет никакого желания ехать к вам в полной темноте, да еще…

— Ладно, в клубе так в клубе, договорились. Твой дом ближе, поэтому ты наверняка доберешься первым. Обязательно дождись, я скоро. — Дамджон отсоединился, а Клидеро посмотрел на меня в ожидании дальнейших указаний.

— О какой лодке речь?

— Не о лодке, а о яхте. У него яхта.

— Где она стоит?

Во глазах Рика мелькнула жалкая искра раздражения: мелькнула и тут же погасла.

— Думаешь, меня хоть раз на нее приглашали?

Да, легкой жизни ждать не приходится! Черт, черт, черт! Хотя… Сгорая и шипя от нетерпения, я повернулся к Клидеро.

— Слушай, а где он тебя угощал, обхаживал и все такое?…

— Что?

— Ну, помнишь, дорогой отель… Как он называется и где находится?

— А-а… — Напрягая память, Рик нахмурился, а потом вспомнил: — Отель «Конрад» в Челси.

Вуаля!

Впрочем, это только удачная догадка. Время работало против меня, поэтому нужно было спешить.

Я показал на телефон, и Рик его послушно протянул. Поэтому, когда я взмахнул наручниками, он физически не мог поставить блок, и удар пришелся в живот. Клидеро отлетел к стене и беспомощно сполз на пол. Рот широко раскрыт, а в глазах ужас — не давая прийти в себя, я заломил ему руки за спину и завязал двойной морской узел веревкой, которая очень кстати оказалась рядом.

— 3-з-зачем? — пролепетал Рик, едва к нему вернулась способность дышать. — Кастор, что ты творишь? Я же рассказал все, что ты хотел!

— Верно, — согласился я и, обмотав веревкой его ладони, завязал еще один узел. Рик попробовал брыкаться, но перевес в силе был явно на моей стороне, да и он еще не пришел в себя после мощного удара под дых. — Но у меня срочные дела, и совсем не хочется, чтобы вы с Дамджоном встретились и уладили все разногласия.

Я быстро пропустил свободный конец веревки через утопленное в цемент кольцо. Лежащий на животе Рик разгадал мой замысел буквально с секундным опозданием, быстро перевернулся на спину и попытался встать. Бесполезно! Веревка предоставляла свободу действий в диапазоне сорока пяти сантиметров. Другими словами, привязанный мог подняться на колени, и только.

— Нет, Кастор, нет! — сверкая полубезумными глазами, кричал Рик. — Не бросай меня здесь! Не оставляй меня с ней!

Подняв с пола сотовый, я с наслаждением расправил плечи и посмотрел на Клидеро сверху вниз. Он не вызывал ни жалость, ни сочувствие — только преждевременное облегчение от того, что скоро избавлюсь от его компании.

— С тобой все будет в порядке, — лицемерно пообещал я. — Подвал Снежне совсем не нравится. Она помнит, что ты с ней здесь сделал, и каждую ночь пытается побороть притяжение этой комнаты, чтобы никогда сюда больше не возвращаться; пытается, но не может. Видишь ли, у нее остались нерешенные проблемы. Сегодня я постараюсь помочь Снежне наконец с ними разделаться. Пока единственный мой совет — не поднимай шум. Именно сильные эмоции ее и привлекают.

Я поднялся по ступенькам, закрыл потайную дверь, пересек верхнюю комнату, а Клидеро все кричал. Задержался лишь на пороге: голос Рика слышно, но ведь я специально напрягаю уши, зная, что там, внизу, кто-то есть. Звукоизоляция действительно превосходная.

Входная дверь захлопнулась с какой-то неотвратимой обреченностью, словно крышка гроба.

Похоже, без сознания я пролежал не больше минуты. С трудом всплывая на поверхность черного колодца, о котором так лирически писал Рэймонд Чандлер, я опять-таки слышал голос Дамджона. Фразы краткие, рубленые, тон повелительный — похоже, приказы отдает. В ответ по полу заскрипели чьи-то шаги. Отлично, если Лукаш обращается к другому, значит, можно еще поспать.

Увы, меня грубо схватили за шиворот, рывком поставили на ноги, а потом как следует встряхнули, чтобы слетела паутина — вместе с ней чуть не слетела моя голова. Полумертвый, полуживой, я открыл глаза и увидел сцену, от которой окончательно испортилось настроение.

Дамджон с комфортом расположился на одном из диванчиков и закуривал черную сигарету. За его спиной застыли Гейб Маккленнан и Ласка-Арнольд. Помятое лицо Арнольда на секунду согрело мое сердце, но, увы, особо не утешило. Два головореза, с которыми я еще не познакомился, застыли справа и слева от меня и крепко держали за руки. Видимо, понимают: на силу моих резиновых ног рассчитывать не стоит.

К креслу была привязана женщина с серым почтовым пакетом на голове.

— Мистер Кастор, — в голосе Дамджона свозила чуть ли не отеческая строгость, — в начале этого запутанного дела я оказал вам любезность — попробовал подкупить. Честное слово, лучше бы вы согласились!

— Засунь любезность себе в задницу! — беззлобно огрызнулся я. — Ты искушал меня, соблазнить пытался, потому что именно так предпочитаешь действовать. Минут через десять тебя ждет кадриль с омарами в компании отдела нравов, так что давай договоримся. Ты не станешь корчить из себя Эрнста Ставро Блофельда, а я — просить мартини, — увы, прозвучало не слишком уверенно: тот удар по затылку выбил из меня почти весь боевой дух. Значит, нужно как-то выиграть время: двухнедельного тайм-аута вполне хватит, при условии, что буду соблюдать постельный режим.

Несмотря на расслабленную позу, долгих дружеских бесед Дамджон явно не планировал.

Обернувшись, он взглянул на Маккленннна.

— Чего ты ждешь? — негромко поинтересовался Лукаш. — Прибавки к жалованью?

Гейб вытянулся по стойке «смирно», словно кадет из Уэст-Пойнта. Буквально пара шагов — и он уже не за диваном, а рядом со мной.

— Что, урод, намеков совсем не понимаешь? — свирепо глядя на меня, спросил Гейб, расстегнул ворот своей рубашки, потом моей. Надо же, ему нравится! Неужели я неверно истолковал ситуацию: может, сначала изнасилуют и только потом убьют? Но тут Ласка-Арнольд вручил Маккленнану поддон с принадлежностями, которые показались смутно знакомыми, и Гейб принялся за работу.

На поддоне баночка с хной, баночка с водой и две кисточки: толстая и тонкая. Обмакнув толстую сначала в воду, потом в хну, Гейб нарисовал на моей груди большой, довольно неаккуратный круг. Я невольно содрогнулся: вода холодная, будто из Темзы набрали, зато теперь примерно представлял, что должно произойти. Впрочем, если много об этом думать, точно умру, от страха. В отсутствие лучших вариантов я продолжал разыгрывать оставшиеся на руках карты. Увы, козырей среди них не было.

Я взглянул на Розу — конечно, если связанной, как цыпленок при жарке, с почтовым пакетом на голове была Роза. Так или иначе, ее грудь судорожно поднялась, потом опустилась, и я счел это хорошим знаком.

— Остановись, пока не поздно, — чуть дрожащим голосом обратился я к Дамджону. — Отпустишь ее сейчас — максимум, что на тебя повесят, похищение и соучастие в убийстве, а убьешь — сядешь пожизненно. И не здесь, тебя депортируют в Загреб. Представляешь, двадцать лет в хорватской тюрьме? Думаю, досрочное там кровью и потом зарабатывают.

Дамджон улыбнулся, будто я сморозил плоскую шутку, но он великодушно меня прощал.

— Я не собираюсь убивать Розу, — заверил Лукаш. — По крайней мере, пока на нее есть спрос. Со временем, если не погибнет от болезней, наркотиков или руки ненормального клиента, на девушке придется поставить точку. Но в настоящее время никаких проблем нет: Роза молода, здорова, полностью отрабатывает свое содержание. Да и я к ней неравнодушен… Нет, Кастор, о Розе беспокоиться нечего.

— Тогда зачем ты привязал ее к стулу? — вопрос вполне обоснованный, но Дамджон лишь отмахнулся.

— Очень не хотелось, чтобы Роза с вами разговаривала. На данном этапе я решил держать ее здесь, но это всего лишь временная мера. Кастор, вам действительно следовало просто изгнать боннингтонского призрака и взять деньги. Или, как вариант, принять мое безрассудно великодушное предложение. Так что винить нужно только себя.

— Дай мне убедиться, что с ней все в порядке! — не попросил, а потребовал я тоном человека, припрятавшего в рукаве туз.

Наклонив голову, Дамджон нахмурился; в его взгляде сквозило то ли изумление необычностью просьбы, то ли раздражение — в кои веки ему осмелились приказывать. Так или иначе, Лукаш кивнул Ласке-Арнольду, который подошел к Розе и снял с ее головы почтовый пакет. Оказалось, во рту у девушки кляп из какой-то тряпки, для верности обвязанный несколькими витками веревки, а правый глаз заплыл и не открывался. Зато левый был устремлен на меня: кроме страха в нем читалась настороженность. Похоже, ее действительно отпустят с яхты живой. Хотя, судя по высказываниям Дамджона, это будет лишь приговор, отсроченный исполнением.

— Вот, — улыбка Дамджона получилась чуть ли не лукавой, — при желании слово я держать умею.

Интересно, он для этого показал Розу? Неужели после стольких лет лжи, предательства, насилия и убийств ему еще хотелось самоутвердиться?

Тем временем Гейб взял кисточку потоньше и старательно разрисовывал мою грудь и живот. Кожу неприятно щипало. В железных тисках головорезов у меня могло запросто нарушиться кровообращение, так что, даже не испытывай я слабости от недавнего массажа затылка, вырваться бы все равно не получилось.

— Какой изящный способ разнообразить обычное убийство! — заметил я.

— Зато создает правильное впечатление, — парировал Дамджон. — Специалист по изгнанию нечисти взялся за чересчур сложное задание… Подобное случается сплошь и рядом.

Интересно, где моя флейта? Вон, на полу у ноги Дамджона. Лукаш перехватил мой взгляд, щелкнул пальцами: «Фас!», и Ласка-Арнольд послушно выполнил команду.

— В клуб вы приходили с чем-то другим, — задумчиво проговорил Дамджон, вертя инструмент в руках. — Что это? Не флейта ведь?

— Нет, флейта, только с коническим раструбом. Бабушка современной флейты. Когда великий Теобальд Бём изобрел систему клапанов, эта модель отправилась в мусорный ящик.

Дамджон поднял голову и кивнул.

— Вот, и тебе туда дорога! — сказал он моей флейте. — Арнольд, мне нужна та штука!

Лукаш показал на болторез, наполовину закатившийся под второй диван. Послушный любому слову хозяина, Ласка тут же его принес. С нарочитой медлительностью Дамджон поднялся и через всю комнату прошел ко мне: в узкой каюте на это понадобилось всего три шага. Держа флейту перед моим носом, он раскрыл лезвия болтореза и как следует ее сжал. Дерево затрещало, потом, не выдержав, раскололось на щепки, а эмаль посыпалась красно-коричневой перхотью. Стряхнув с рукава мелкие хлопья, Дамджон бросил остатки флейты и болторез на пол.

— Это на случай, если вы надеялись в последний момент сотворить какое-то чудо, — пояснил он.

— Вообще-то хотелось… — начал я, но договорить не смог, а сейчас уже не вспомню, что за колкость вертелась на языке. Боль огненным цветком распустилась в груди и перекрыла дыхание; ноги подкосились, и я в очередной раз рухнул на колени.

Гейб отошел назад, потирая испачканные в хне пальцы.

— Знаешь, Кастор, длинный язык — твоя главная проблема, — усмехнулся он. — По крайней мере был твоей главной проблемой, потому что я ее решил.

Адская боль утихла через несколько секунд. Я разразился отборной руганью, однако язык работал вхолостую, и изо рта не вылетело ни звука.

Тогда я понял, хотя, наверное, подозревал с самого начала, какой именно знак нарисован у меня на груди — ТИШИНА. Маккленнан снова украл мой голос.

— А теперь позаботься об остальном, — поднимаясь, велел Дамджон. — У меня еще дела.

Гейб расправил плечи, напустил до смешного торжественный вид и начал быстро-быстро читать заклинание. Говорил он, естественно, на латыни, точнее, на ее средневековом диалекте с мерзким порядком слов, в котором нормальному человеку в жизни не разобраться. Пытаясь вычленить из скороговорки хоть что-то путное, я уловил pretium, что значит цена, implcramus, что значит «дружище, дай на пиво», и damnation, что значит, «пошел…», а куда и объяснять не нужно.

Маккленнан вызывал духов. На моих глазах подобное происходило впервые: я стараюсь держаться подальше от черной магии по вполне объяснимой причине: заклинания очень сложные с непредсказуемым результатом. Они не все такие, а девяносто девять процентов, однако Гейб, похоже, выбрал одно из немногих, что действуют в строгом соответствии с инструкцией.

Его голос разносился по маленькой каюте, вызывая гулкое эхо: такое логичнее было бы услышать в огромной холодной пещере, а не в гламурном неунывающем Челси. По бледным щекам текли ручейки пота — Маккленнан явно выкладывался на все сто и походил на штамповочный пресс, работающий на пределе мощности: латинские слова монотонно впечатывались в воздух, которым мы дышали. Глядя на искаженное гримасой лицо, я понял, почему он выглядел таким измученным, когда я заглянул к нему в офис, и почему глотал метамфетаминовые таблетки, словно леденцы. Ведь это происходило через несколько часов после моей встречи с демоном, и бедный Гейб умирал от психоэмоционального истощения.

Арнольд и головорезы поначалу воспринимали случившееся совершенно спокойно и даже поглядывали на Гейба с насмешкой и презрением. Потом они притихли, потому что температура в каюте стала ощутимо подниматься, а чуть позже, почувствовав едкий запах, начали потеть. Что же, плавали, знаем: жара скорее следствие, чем причина. Роза застонала, давясь кляпом, и закатила здоровый глаз. Даже Лукаш, и тот едва не потерял хладнокровие.

Появления Аджулустикель я не заметил. С демонами всегда так: думаешь, им подавай шумное и эффектное, а они подкрадываются неслышно, как утренняя заря. Возможно, тени за спиной Дамджона на секунду сгустились, возможно — нет; мой взгляд скользнул мимо, а когда метнулся обратно, там уже стояла Джулиет.

Суккуб выступила вперед, и Лукаш поспешно отошел в сторону. Все мужчины в каюте затаили дыхание: громкое «ох!» получилось болезненно резким. Все кроме меня: я не смог бы пикнуть, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Пардон, точнее было бы сказать, «хотя от этого зависела».

Гланды с аденоидами они чуть не проглотили потому, что Джул нет была обнаженной. Какая бы картинка ни возникла в вашем воображении, забудьте, немедленно забудьте — незваная гостья была совсем не такой. Вообще-то ее тело вряд ли прекраснее, чем, скажем, у жены Менелая Елены; наверное, ради такого любовь и спустила бы на воду всю ту же тысячу кораблей. Однако благодаря мускусному запаху феромонов, буквально пропитавшему каюту, она казалась воплощением мужских фантазий: самой желанной, чувственной, открытой — настоящий дар небес.

Под ногами Ласки-Арнольда расплывалась лужица, громилы Дамджона смотрели на Джулиет разинув рот, а стоявший слева захрипел от отчаяния или неожиданного оргазма. Тем не менее все они имели надо мной весомое преимущество: Аджулустикель смотрела не на них.

Ее взгляд держал, словно тиски, тиски, которым уступаешь в темноте за закрытыми дверями, а в висках пульсирует разгоряченная похотью кровь. Гибкая и пластичная, словно пантера, Джулиет медленно приближалась ко мне. На долю секунды эта хищная поступь позволила абстрагироваться от запаха и понять ее истинную сущность. Итак, Джулиет — плотоядное, стоящее на вершине экосистемы, в которой для нее нет достойных соперников: длинные ноги идеально приспособлены для погони, а аппетитные округлости — всего лишь адаптивная маскировка.

Послышалась негромкая, смутно знакомая музыка, похожая на перезвон китайского «сквознячка».

— Убей его медленно, — звонким, чуть натянутым голосом велел Маккленнан. — Другого он не заслужил.

Головорезы поспешно расступились, и без их поддержки я тут же пребольно рухнул на колени. Упал, а голова машинально поднялась: я физически не мог отвести взгляд от Джулиет, Даже моргнуть не мог: ее жуткая безупречность заполонила сознание, разбив в мелкие осколки все чувства, кроме страха и желания.

— Смертный, — утробно прорычала она, — из-за тебя я бежала, ноги в кровь стерла. За это получишь награду: агония будет сладостной, а мой след навечно останется в твоем сознании.

Да, это уже не «сквознячок», а как ни странно и нелепо, церковные колокола, звонящие на октаву выше обычного, будто инеем покрылись. Вот теперь я действительно узнал этот звук.

Я закрыл глаза, оба сразу. Ничего сложнее в жизни не делал: напряжение такое, словно два грузовика в гору толкаю. Сознание протестующе закричало — сознание жертвы, завороженной прекрасной хищницей: сейчас, сейчас она высосет у меня мозг! Но глаза я закрыл, значит, хоть часть ее гипноза не доходит до цели. Жадно ловя звук, я чуть опустил голову: так лучше слышно.

На плечо легла рука Джулиет, ногти впились в кожу совсем рядом с горлом. Тонкие пальцы сжались, и я взвыл от боли — естественно, беззвучно, а открыв глаза, увидел селевую лодыжку, по-прежнему скованную серебряной цепью.

Аджулустикель пыталась подмять меня на ноги, а я боролся. Нет, не с силой Джулиет — бесполезно, все равно проиграю, — а с собственной слабостью. Сухожилия натянулись до предела и порвались. Я снова вскрикнул: вышел вопль с нулевой громкостью, но уверен, слух Дамджона он ласкал и в таком виде. Пару секунд правая рука (вообще-то левая у меня сильнее) лихорадочно шарила по полу. Увы, попались лишь жалкие обломки флейты, но потом ладонь нащупала что-то холодное. Это же болторез!

Джулиет вновь наклонилась и на этот раз схватила меня за шею. Боль обжигала виски, щеки и подбородок, показывая, куда вонзились острые когти. Я абстрагировался от боли, абстрагировался от Джулиет, хотя ее образ до сих пор танцевал в сознании непотребное танго.

Сосредоточиться и прицелиться не получалось. Рука стала словно надувная: безвольная и непослушная, она отказывалась повиноваться. Сильно дрожа, нижний захват болтореза за что-то зацепился. За что именно, разобраться не успел, потому что Джулиет снова дернула меня вверх. Если начну сопротивляться сейчас, она лицо мне свезет. Пробормотав молитву, в которой не было ни одного слова, я изо всех сил сжал болторез. Негромкое клац! — и лезвия сомкнулись. Тут пол ушел из-под ног. Без малейших усилий Джулиет подняла меня метра на полтора, а голову стиснула словно вратарь, готовый отправите мяч на середину поля. Я бешено пинался, но точки опоры не находил: Джулиет притянула ближе к соблазнительно приоткрытому рту и глазам, гипнотизирующие темные зрачки в которых, казалось, съели всю радужку.

Однако наши губы не встретились. Меня оставили беспомощно висеть в каких-то сантиметрах от смерти и вечных мук. Полностью подчиненный власти Джулиет, я даже мечтал, чтобы скорее наступило неминуемое.

Глаза Аджулустикель впились в пол. Хотя, нет, не в пол, а в свою левую лодыжку. Я не мог повернуть голову, но Маккленнана с Дамджоном все-таки увидел. Оба смотрели вниз, и по лицам расплывался мертвенный ужас. В первую очередь это относилось к Гейбу: он ведь прочитал вызывающее заклинание без единой ошибки и осознавал, что происходит сейчас.

Джулиет разжала объятия. Падая, я огромным усилием воли удержал равновесие и ударился о стену, вместо того чтобы бесславно хлопнуться на пятую точку.

На мгновение каюта превратилась в застывший кинокадр: Дамджон, Гейб, Ласка, два неизвестных громилы и даже Роза здоровым глазом — все следили за Джулиет затаив дыхание, будто она собиралась произнести тост. Чуть ссутулившись, суккуб разминала лодыжку. Порванная цепь, негромко звякнув, скользнула и упала на пол.

— H-hagios ischirus Paraclitus, — дрожащим голосом и без особой уверенности начал Гейб. — Alpha et omega, initium et finis…

Джулиет расправила плечи. Без видимой спешки и с головокружительной быстротой одновременно, она пнула Гейба в живот. Маккленнан сложился пополам со звуком, похожим на тот, что издает вода, уходящая через забитую трубу. Сжавшись в комок на полу, я видел и слышал, как он пытается закончить фразу, но в груди катастрофически не хватает воздуха. Аджулустикель наступила ему на шею, и в звенящей тишине громко хрустнули позвонки. На все понадобилось секунды три, не больше.

Оставив Гейба, Джулиет сделала медленный и очень глубокий вдох. Колдовские глаза закрылись, а лицо стало спокойным и умиротворенным, как у женщины в предвкушении какого-то изысканного удовольствия. Но вот она снова открыла глаза, несколько раз согнула длинные изящные пальцы и повернулась к Дамджону.

— Делай, что тебе говорят! — рявкнул он и показал на меня. — Прикончи его!

Лукаш прекрасно понимал: этот фокус не пройдет, просто он всю жизнь самым непростительным образом нарушал естественный порядок вещей. Да, не зря говорят, сколько веревочке ни виться… Вот и получилось, что на этот раз наступил кончик. Раздался треск рвущегося шелка, и Дамджон вмиг растерял все надменное высокомерие: из разверстых внутренностей хлынула кровь. Джулиет будто и не пошевелилась: слизнув с ладони алую капельку, она хрипло рассмеялась, глядя, как со стоном оседает на диван Лукаш.

Послышался громкий топот: Ласка-Арнольд попытался спастись бегством. Головорезы вытащили нож и пистолет соответственно. Раз — Джулиет шагнула к ним, два — резко подняла руки в стороны, три — головорезы упали на пол, пачкая его кровью. Арнольду повезло больше: когда его настигли, он смотрел в противоположную сторону. Торопясь открыть дверь, Ласка не заметил приближения Аджулустикель, и смерть — от удара головой о центральную переборку — получилась на зависть быстрой.

Джулиет повернулась к Дамджону, и мельком взглянув на нее, я все понял. В живых она его оставила не по случайности или небрежности, а потому что решила забрать с собой. Чувственные губы улыбались в предвкушении нечестивого удовольствия.

Сжав в кулак остатки воли, я двинулся к Розе и фактически лег на нее, загородив собой. Лучше зажмуриться и глаза не открывать: все-таки участвовать в жутком ритуале спаривания и поедания — это одно, а наблюдать за ним — совсем другое. Стоны Дамджона раздавались довольно долго, потом он затих и мы услышали удовлетворенный вздох Аджулустикель. Лишь когда снова воцарилась тишина, я выпрямился. Здоровый глаз Розы смотрел на меня с мольбой и страхом. Медленно, не оборачиваясь к суккубу, я начал развязывать кляп. Над узлами кто-то поработал на совесть — даже зацепиться не за что. Да еще тело от напряжения стало как ватное, руки не слушались, а левое плечо то и дело пронзали болевые спазмы, от которых пальцы сводила судорога.

Волосы на затылке встали дыбом: я каждую секунду ожидал прикосновения Джулиет. Сейчас схватит, повернет к себе, а поскольку вкусы у нее разносторонние и весьма извращенные, я надеялся, пока меня пожирают, Роза успеет убежать.

Увы, не повезло.

— Посмотри на меня, — прошептала Аджулустикель.

С огромной неохотой я повернулся. Она стояла там, где совсем недавно был распростерт Дамджон. Тела Гейба, Арнольда и двух громил на месте, а вот Лукаш бесследно исчез.

— Ты меня освободил. — В голосе суккуба трещал мороз. Ткнув в нарисованный на груди знак, я многозначительно пожал плечами: извини, мол. Сердце будто превратилось в телеграфный аппарат: через каждые два удара спотыкалось и запиналось. Джулиет разглядывала кривоватую пентаграмму так, будто только что ее заметила. Вытянув руку, она нарисовала в воздухе огромный минус, и Гейбово заклятие рассеялось, будто его и не накладывали. Я понял это сразу, услышав свое прерывистое дыхание.

— Вы, мужчины, любите играть: то сажаете на цепь, то отпускаете, — на прекрасном лице читалось чуть ли не физическое отвращение. — А ты смеешь играть со мной!

Ну что тут скажешь? Я смог лишь снова пожать плечами. Аджулустикель ведь по-прежнему обладала бесконечной властью надо мной, а такой веский фактор, как ее полная нагота, мешал здраво мыслить. Суккуб повернулась к Розе, которая смотрела на нее, как кролик на удава. Кляп так и остался во рту: я успел развязать его только наполовину. Несчастная отчаянно замычала, умоляя меня, бога или Джулиет: развяжите.

— Что собираешься делать с этой женщиной? — прерывая тяжелое молчание, спросила Аджулустикель.

Я заставил себя ответить: голос больше всего напоминал хриплое карканье.

— Освободить, а потом отвести к сестре.

Неумолимо-суровая, Джулиет обдумывала услышанное.

— К другой связанной? Той, которая томилась в подвале?

— Да, именно. Хотел, чтобы они увиделись. Смогли попрощаться. Так лучше…

Закончить помешало гневное рычание Джулиет.

— Я говорила, мужчинам нравится играть: то давать женщинам свободу, то отнимать по малейшей прихоти, а вовсе не о том, что незнакома с правилами этой игры. Смертный, тебе кажется, я неразумное дитя?

Аджулустикель медленно приближалась ко мне: шаг, второй, третий. Вот она совсем рядом, а я замер, словно кролик под ослепительным прожектором ее взгляда. Я опустил голову, как и в прошлый раз, с огромным усилием. Какая-то часть души жаждала одного: смотреть, смотреть на нее, пока не умру от желания или остановки сердца.

Джулиет наклонилась вперед: теперь убийственно прекрасное лицо еще ближе.

— На тебе моя метка, — утробно зарычала она. — Стоит свистнуть — бросишь к моим ногам тело и душу и будешь на коленях умолять, чтобы взяла. Я сковала тебя невидимой, неразрывной цепью.

Не поднимая глаз, я кивнул, а потом долго, минуты три-четыре стоял с опущенной головой. Каюту накрыла тишина, зато мускусный запах понемногу слабел. Когда перестал его чувствовать, когда легкие полностью освободились от феромонов, я решил рискнуть. Аджулустикель ушла.

Я судорожно выдохнул, осознав, как долго не мог нормально дышать. Итак, я снова двигался и, не обращая внимания на многочисленные жалобы шеи, спины, плеч и щек, повернулся к Розе и во второй раз попробовал отвязать кляп.

Ушло еще минут пять. Когда все узлы наконец распутались, вместе с насквозь пропитанной слюной тканью девушка выплюнула, казалось, все известные ей ругательства. К счастью для моих нежных ушей, по-русски я не говорю, так что с равным успехом девушка могла читать молитвы. Я освободил ее руки, привязанные к спинке стула синей нейлоновой веревкой, и ноги, стянутые чуть ли не тысячей витков изоленты. Розино тело сводили судороги, так что встать она смогла лишь с моей помощью. Медленно, с бесконечным терпением я водил ее по каюте, дожидаясь, пока кровоснабжение придет в норму. Каждые несколько секунд из девичьей груди вырывался всхлип, стон или очередное ругательство, а потом и вовсе пришлось сесть: онемевшим мышцам требовался отдых. Не зная, что сказать, я молча наблюдал за Розой. Через некоторое время она подняла на меня глаза, в которых читалось открытое подозрение.

— Почему она тебя не убила? — холодно спросила девушка. Вопрос вполне закономерный, только отвечать совершенно не хотелось.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Вероятно, если в этом есть какой-то смысл, потому, что пожалела тебя. Тебя и Снежну. — Услышав имя старшей сестры, Роза вздрогнула, здоровый глаз стал круглым от изумления. — Или потому, что она была в том же положении, что и вы. Ну, тебя же привязали к стулу веревками и изолентой. Снежна и после смерти оказалась привязана к той комнате страхом, горем и беспокойством за любимую сестру. Получается, цепочка на лодыжке Джулиет играла аналогичную роль. Думаю, она вполне могла убить меня за то, что освободил ее саму: для Джулиет это не менее унизительно, чем пленение. Но потом на ее глазах я попытался развязать тебя, а еще раньше она видела, как я хотел дать свободу Снежне. Вот Джулиет и подумала: какого черта, вернуться и прикончить меня можно в любой момент…

Объяснял я не столько Розе, сколько самому себе, на ходу осмысливая сказанное. Да, особого смысла не просматривается. Впрочем, сопоставлять поведение демонов с человеческими нормами бесполезно, все равно ничего не получится.

Роза встала, и, поскольку, не считая остаточной хромоты, ходила она почти нормально, мы вышли на палубу. Прохладный ночной воздух был что благодать Господня. Девушке пришлось немного подождать: я вернулся в каюту, чтобы забрать инструменты и все то, на чем могли остаться мои отпечатки пальцев.

Роза провела в одиночестве не больше минуты, но моему возвращению очень обрадовалась. По лестнице между палубами мы спускались осторожно, словно пенсионеры со второго этажа раскачивающегося автобуса.

Когда оказались на сравнительно твердой поверхности дощатого настила, я повернулся к Розе.

— Она хочет тебя видеть, — объявил я, стараясь, чтобы хриплый голос звучал помягче. — Хочет убедиться, что с тобой все в порядке. Вот почему она задержалась в той комнате. Вот чего она ждет.

Лишь через пару секунд до Розы дошел смысл сказанного.

— Да, — медленно кивнула она.

— Ты готова?

На этот раз в ответе не было ни тени сомнения.

— Да.

Я повел ее к выходу с пристани.

Третий час утра. В это время Эверсхолт-стрит больше всего похожа на кладбище. Даже ночные автобусы, пустыми выезжающие из Юстона, несмотря на горящие фары, очень напоминают катафалки, направляющиеся на похороны какого-нибудь принца.

Увидев заброшенную дверь, Роза испуганно вздрогнула, но от задуманного не отказалась. Я открыл двери ключами Рика, и мы вошли в секретное крыло Боннингтонского архива. Оглядевшись по сторонам, девушка покачала головой и невесело рассмеялась, Застыв на месте, я весь обратился в слух и жестом велел Розе сделать то же самое. Тишина: из подвальной комнаты не доносилось ни звука.

— Подожди здесь, — попросил я, понимая: за эту ночь на юную душу обрушилось слишком много испытаний. А главное, то есть встреча с Риком, еще впереди.

Я распахнул ведущую на лестницу дверь, включил свет и спустился вниз. Рик никуда не исчез, но, похоже, атмосфера подвальной комнаты не особо благоприятствовала его состоянию. Клидеро сидел на полу, апатично глядя на прижатые к груди колени.

— Рик! — позвал я, но он не ответил, помахал перед глазами рукой — никак не отреагировал. Свет горел, поэтому сомнений не оставалось: в комнате мы одни, по крайней мере так было в тот момент. Я догадался: в мое отсутствие Снежна еще раз навестила Клидеро, и встреча, хм, прошла довольно бурно. Что же, парень получил по заслугам, жалеть его не стоит.

Поднявшись на первый этаж, я поманил за собой Розу и, пока мы спускались, вкратце объяснил, почему закрыл в подвале Рика. Девушка зло прищурилась и выпятила нижнюю губу.

— Я убью его!

— Если честно, этим ты сделаешь ему одолжение, — проговорил я, сознавая, что повторяю слова Шерил: неделю назад она так же сказала мне о призраке. — Но на сегодня убийств предостаточно, да и наблюдать за подобными шоу не слишком приятно… Короче, давай договоримся: ты обещаешь не убивать Рика, и мы не омрачим нашу встречу со Снежной, идет?

Уже на середине предложения я понял, что выдаю желаемое за действительное. В душу закралось знакомое ощущение: похоже, все мои экстрасенсорные способности настроены на волну Смерть FM.

Я спустился в подвальную комнату первым, Роза — следом. Увидев Клидеро, она осклабилась и с ненавистью зашипела. Рик поднял глаза, однако в безвольном взгляде не было ни малейшего намека на то, что он ее узнал.

Я посмотрел на ветхий, усеянный пятнами матрас. Ничего не видно, но Снежна именно там, оттуда исходит ее аура.

Подняв палец, я показал Розе, куда смотреть:

— Вот сюда. Давай, ничего не бойся.

Нужно отдать ей должное, девушка не боялась. Призрак Снежны возник, словно Афродита из пены морской, лоскутья изуродованного лица алым шарфом трепетали на ветру, который не дано чувствовать живым. Роза так и впилась в нее взглядом, огромные карие глаза заволокло слезами.

Вот Снежна опустилась на пол, точнее, застыла в нескольких сантиметрах от него и метрах в трех от сестры. По Розиным щекам покатились слезы, и она сказала что-то по-русски. Снежна кивнула, затем ответила, и Роза в изумлении покачала головой.

Я никогда не страдал от избытка деликатности, но в тот момент подумал: нам с Риком не помешает глоток свежего воздуха. Отвязав Клидеро, я взял его за руку и, не встретив никакого сопротивления, помог встать. Теперь вверх, вверх по ступенькам. Клидеро шел покорно, как ягненок. Лишь раз он поднял на меня более или менее осмысленный, полный тревоги взгляд. Казалось, Рик собирается заговорить, по то ли не смог подобрать слов, то ли забыл, что именно хотел сказать.

Сложив диван, я усадил на него Клидеро. Потом взял одну из оставшихся бутылок воды, расстегнул рубашку и вылил себе на грудь, пытаясь смыть хну. Ничего не вышло. Да, здесь понадобится много мыла, воды и времени. А пока оставалось надеяться, что хриплый голос звучит сексуально, а не грубо или смешно.

Я решил не торопить сестер: то, чем занималась Роза, нужно было сделать хорошо. Я понимал это, как никто другой, ведь она выполняла мою работу. Существует альтернативный способ избавиться от призрака: дайте ему то, что просит, закончите незаконченные дела, докажите, что после него все будет в порядке.

Неожиданно вспомнились слова Дамджона: «Знания мои приобретены ценой, которую далеко не каждый согласится заплатить». Да, парень, я не готов ее заплатить, лучше узнаю сам и в свое время.

Примерно через час я вернулся в подвал. Роза сидела на матрасе одна, вид такой же усталый и апатичный, как у Рика. Я протянул руку, но девушка встала самостоятельно.

— Она ушла, — проговорила Роза, однако, судя по интонации, это было не утверждение, а вопрос.

— Да, ушла, — кивнул я. — Снежна просто хотела убедиться, что ты выбралась из того гадючника. Сейчас она счастлива.

Похоже, Розу я не убедил: в серьезных карих глазах горел вопрос.

— Куда она ушла?

— Я расскажу, — пообещал я. — Когда-нибудь обязательно расскажу.

Моя работа не из таких, где можно провести черту и сказать: «Ура, закончил», отчасти поэтому до канцелярщины никак руки не доходят. Возможно, виноват я сам: у меня во всем какая-то бессистемность, все на грани пошлости, ерунды и горько-сладкого абсурда.

Казалось, все местные газеты вышли с одинаковыми заголовками. Мне больше всего понравился вариант «Сан»: «Кровавая бухта Челси», на втором месте с небольшим отставанием шла «Стар» — «Смертельная оргия в Челси». Подавляющее большинство передовиц взяли за основу сомнительную репутацию Лукаша Дамджона и его предполагаемое участие в различных видах организованной преступности, за которое, впрочем, не подвергся ни единому аресту. Итак, на борту зарегистрированной на его имя яхты произошла разборка мафиозных группировок. В результате несколько человек погибло, а сам Дамджон, по-видимому, утонул. Один из трупов принадлежит сообщнику Дамджона, носящему… нет, теперь уже носившему имя Арнольд Поултни. Похоже, это Ласка-Арнольд! Три оставшихся — соответственно Джону Грассу, Мартину Рамбелоу некоему Гэбриэлу Александру Маккленнану, о безвременной кончине которого скорбят жена и дочь…

Вот так так! Я понятия не имел, что Маккленнан был женат и тем более оставил потомство. Для представителей нашей профессии давно следовало ввести официальный запрет, но его не существует, и получается, что, уничтожив законченного ублюдка, я принес горе в его семью. Может, выбить адрес Маккленнанов у Додсона или, скорее, у Никки, а потом навестить? Хорошо, и что скажу? «Да, я убил вашего мужа и отца, но, черт побери, он этого заслуживал». Нет, не смогу, к такому испытанию я еще не готов.

Однако если на секунду забыть обо всех «если бы» да «кабы», было довольно приятно швырнуть стопку утренних газет на стол Элис и сказать, что она может добавить их к коллекции. На стол Элис газеты легли, потому что Джеффри уже отбыл в музей Гуггенхайма: там очень стремились его заполучить, даже выплатили архиву компенсацию, позволившую Пилу отработать срок предупреждения в Бильбао. Элис заняла вожделенное место: настоящий хеппи-энд, по словам Шерил, весь Боннингтон чуть ли не рыдал от умиления.

— Это ничего не меняет, — холодно проговорила молодая женщина. — То, что призрака не видели с воскресенья, еще не значит, что он исчез. А если исчез, где доказательства, что его изгнали вы? Помнится, вы должны нам триста фунтов, и, надеюсь, вы благодарны за то, что по факту кражи ключей я не обратилась в полицию.

Нет, не позволю булавочным уколам испортить мое радужное настроение!

— Элис, вы правы, правы и еще раз правы. Мне нечем подтвердить, что работа выполнена: ни свидетелей, ни материальных доказательств. Наверное, такова природа нечисти: большинство моих деяний следа не оставляет.

Элис ждала моего ухода с плохо скрываемым нетерпением.

— Нет, — вслух рассуждал я, — для четкого основательного следа нужно четкое основательное преступление. Я потрудился навести справки и знаю: вы прищучили Джона Тайлера, Явились к нему с двумя адвокатами и представителем местного отделения полиции и конфисковали двадцать семь коробок с различного рода документами. На следующее утро Тайлер подал заявление об увольнении.

Мисс Гасконь до сих пор строила из себя человека, у которого уйма неотложных дел.

— И что с того? — надменно поинтересовалась она.

— Да ничего, — обезоруживающе улыбнулся я. — В подобных вещах важна сдержанность, шум поднимать совершенно ни к чему. Пусть мерзкий говнюк пытался меня убить, я не хуже других осознаю: это не самое главное. Элис, лучше скажите, вы сделали, как я просил? Заходили в соседнюю дверь, чтобы взглянуть на подвал?

Пару секунд Элис молча буравила меня взглядом.

— Да, — наконец выдавила она, и за старательно разыгрываемым безразличием мелькнуло напряжение. — Заходила.

— И? К каким-нибудь выводам пришли?

Элис ответила не сразу, а убедившись, что каждое слово означает именно то, что нужно.

— Я консультировалась с юристом. Во-первых, это крыло не перешло во владение архива. В восьмидесятые годы основная часть здания была передана нам, а оно так и осталось в ведении министерства здравоохранения и социального обеспечения. Поэтому я сообщила в полицию, что в комнаты кто-то проник, и только.

— Конечно, сообщили, но в какой ипостаси вы это сделали? Исполняющей обязанности главного управляющего или просто сознательной особы с активной гражданской позицией? Другими словами, вы представились или сделали анонимный звонок с таксофона?

Элис уже открыла рот для гневной отповеди, однако я ее опередил:

— Уверен, вы отметили, что у Джеффри, Рика и вас самой имелись ключи от тех комнат, так что все вопросы относительно возможного похищения, изнасилования и/или убийства следует в первую очередь адресовать вам троим.

Повисла долгая и очень тяжелая пауза.

— Я тщательно проверила свою связку и связку Джеффри, на обеих нет ключей, подходящих к этим дверям.

— Удивительно, — покачал головой я, — в смысле, что мне хорошо запомнилось, как всего несколько дней назад Рик открывал заброшенную дверь ключом со стандартной боннингтонской связки. В память это врезалось благодаря ярким событиям, произошедшим впоследствии. Естественно, в данный момент Клидеро находится в закрытом отделении психиатрической клиники Западного Мидлсекса и за себя ответить не может. Однако, думаю, стоит направить полицию в этом направлении, на случай если ему вдруг полегчает.

Элис наверняка мучили угрызения совести, но позволять себя запугивать она не собиралась.

— Наверное, стоит. Впрочем, это ваше личное дело, Кастор. Всего хорошего и до свидания.

— А как насчет музея Гуггенхайма? Их мы тоже введем в курс дела?

Молчание. Элис приняла обиженно-разочарованный вид маленькой девочки, которой только что сказали, что Деда Мороза не существует. Все, пора раскрыть карты, и никакой это не садизм, а обычный бизнес.

— Кроме вас, за время пребывания в должности Пил взял на работу троих сотрудников: Шерил оказалась настоящим самородком, зато остальные… Один воровал документы в промышленных масштабах, другой избежал обвинения в убийстве лишь в последнюю минуту, сказавшись сумасшедшим. Отменное чутье в подборе кадров!.. Представляете, если это всплывет во время собеседования, когда попечители Гуггенхайма решат перевести Джеффри с временной должности на постоянную?

Элис не нашлась с ответом, поэтому я продолжал:

— Вот как мне представляется эта ситуация. Заминать дело Тайлера вам было выгодно по одной-единственной причине: не хотелось будить спящую собаку. А еще вы старались развести на расстояние вытянутой руки, если не пушечного выстрела, Боннингтон и расследование убийства Снежны Адамович, хотя прекрасно знали, что оно ведется в Юстоне. Наверняка в архив даже заходили представители полиции, вопросы задавали… Естественно, я при разговоре не присутствовал и могу только догадываться, о чем они спрашивали и во что вылилась милая беседа.

Видимо, вы решили: случившееся в подвале не вашего ума дело. Рик, мол, уже наказан за свои деяния, а в таком состоянии, как сейчас, перед судом точно не предстанет. Возможно, вы даже представили, как неловко получится, если Джеффри будет втянут не в одно, а в целых два уголовных процесса! И это когда он стремится написать собственную главу в истории искусства!

Очень не хочется, чтобы Пила заставили вернуться в Лондон, верно? Кто знает, выпадет ли ему подобный шанс снова! Да не только ему, вам обоим. С другой стороны, я ведь сохранил связку Рика. Будет очень любопытно сравнить ее с ключами, которые остались у вас с Джеффри. Лжесвидетельство считается преступлением.

Долгая пауза означала: выступление закончено. Я очень тщательно над ним работал, отрепетировал перед Пен, и мы оба решили, что ярких, полных драматизма мест более чем достаточно.

Встав, молодая женщина подошла к двери, которая оказалась чуть-чуть приоткрыта, и решительно ее захлопнула. Целую минуту мы через весь кабинет буравили друг друга взглядами.

— А вы настоящий ублюдок! — прошипела Элис с куда меньшей злобой, чем я ожидал.

— Я выполнил работу. Хватит лукавить и жеманиться: выполнил и в процессе чуть не погиб. Вы должны мне, Элис, уж извините, что напоминаю!

Мы немного поторговались, но для меня самое трудное было уже позади. Элис согласилась заплатить оставшиеся семь сотен и еще полторы тысячи посреднических за то, что я помог вернуть украденное Тайлером. При данных обстоятельствах сумма непомерной не казалась, примерно столько нужно было Пен, чтобы выкупить закладную на дом. Короче говоря, я просто пытался сохранить крышу над головой. Бизнес есть бизнес.

Уже подойдя к двери, я почувствовал: Элис буквально сверлит меня глазами, обернулся, и мы обменялись вопросительными взглядами. Нет, вопрос был только в моем, а в ее — скорее упрек и обвинение, однако безмолвный диалог состоялся.

— Вы ее видели, — наконец промолвил я.

Элис собралась заговорить, но в последнюю минуту передумала и, выдержав долгую паузу, просто кивнула.

— Я не изгонял ее, а, наоборот, старался привлечь. Мелодия получилась такой, какой я представлял себе девушку. В любой другой ситуации я бы опутал призрака музыкой, а потом резко перестал играть, — и все, до свидания! Думаю… нет, предполагаю, мелодия соответствовала и вашим представлениям о незваной гостье, иначе, вы бы ее не увидели. Однако больше такого не случится. Снежна не вернется, обещаю.

По какой-то причине мои слова обстановку не разрядили, а что еще сказать, я не знал. Оставалось лишь надеяться, что Элис — действительно железная леди и со всем справится.

Перед тем как спуститься в фойе, я заглянул в мастерскую, где в полном одиночестве трудилась Шерил.

Оторвав глаза от клавиатуры, она нерешительно улыбнулась и кивнула.

— Спасибо за все! — поблагодарил я.

— Пожалуйста.

— Прости, что испортил прием.

— Ничего, ты уже извинился.

Пауза. Я шагнул было к ней, по Шерил многозначительно вытянула руку: стоп, мол. Пришлось послушаться и соблюдать дистанцию.

Заговорила девушка далеко не сразу.

— Ты все сделал правильно. Молодец! Должен же быть человек, который станет на защиту таких, как Сильви, то есть Снежна, и приложит максимум усилий, чтобы справедливость восторжествовала. В конце концов, миллионы помогают живым в ущерб мертвым, нужно, чтобы кто-то помогал мертвым в ущерб живым. Хорошо, когда во всем баланс, верно? Однако не думаю, что сам ты именно так воспринимаешь свое назначение.

Шерил часто-часто заморгала, будто стараясь не расплакаться. Хотя, возможно, мне только показалось: в голосе слез не слышалось, да и глаз она не прятала.

— Фикс, ты слишком любишь врать! Все это время ты обманывал себя: мол, призраки — скорее неодушевленные предметы, чем люди, чтобы не чувствовать вину за то, что фактически их убиваешь. Потом обманул меня в тот момент, когда никакой причины не было. В момент, когда я не стала бы тебе помогать, даже если бы знала правду. На обмане отношений не построишь.

— Отношений? — переспросил я. — Слушай, мы классно потрахались, ты мне нравишься и все такое. Но я не хочу, чтобы у тебя сложилось ложное впечатление…

Узнав собственные слова, Шерил рассмеялась, затем снова стала серьезной.

— Останемся друзьями. Да, я очень даже не прочь, но не смогу… ну, ты понимаешь… не смогу открыться человеку, которому не доверяю. У меня просто не получится.

Я легонько поцеловал ее в губы.

— Ты попробовала, значит, имеешь полное право говорить, что тебе это не нравится.

Получилось так же, как с Элис: обстановка не разряжена, а сказать больше нечего. Стук клавиатуры Шерил проводил меня до лестницы, но, когда я начал спускаться по ступенькам, он утонул в холодных коридорах здания.

Жизнь идет дальше. Жизнь возвращается на круги своя. Дальше, потому что человек элементарно стареет, а на круги своя, потому что у каждого есть целый багаж привычек и повседневных обязанностей, которые, стоит ослабить бдительность, засасывают обратно.

Прежде чем это произошло или пока процесс не завершился, я ранним воскресным утром взял машину Пен и поехал в больницу Чарльза Стенджера. Остановившись у центрального входа, я решил пройтись по больничному парку. Тишина, особенно учитывая, что это за место, полнейшая. Ни криков, ни плача, ни драк, ни суматохи — лишь шелест цветов, раскачивающихся в свете бледнеющей луны, бешеный лай собаки, надрывающейся где-то за забором, да шорох мотыльков, то и дело пытающихся сгореть в свете двадцатипятиваттной солнечной батареи.

Выбрав скамейку, я устроился поудобнее и стал ждать, точнее, настраиваться на нужную волну: в тот день она соответствовала ноте ре. Когда в сознании обозначился более или менее четкий образ, я достал вистл и заиграл.

В руках я держал очередной «Кларк», только уже не «Ориджинал». По какой-то прихоти, связанной с желанием начать новую жизнь, я выбрал зеленый «Свитон». Губы к флейте еще не привыкли, да и рука не работала, как надо: то и дело напоминало о себе плечо, вспоротое Джулиет на борту яхты «Мерседес». В общем, исполнение шотландской национальной песенки «Генри Мартин» получилось таким неровным, что я испугался: вдруг ничего не выйдет? Я сыграл ее до самого конца, внимательно изучая носки туфель, пока не прозвучало финальное «… корабль бросило на мель, и братья все утопли».

Наконец, я решился поднять голову — и они были тут как тут: три маленьких призрака с серьезными бледными личиками, самому старшему лет тринадцать, не больше. Мальчики в опрятной школьной форме образца сороковых годов, с берегами и так далее, а на девочке — мятая юбка и блузка с серо-зелеными, как от мха, пятнами.

Убедившись, что малыши слушают, я заиграл другую песню: побыстрее, посложнее и повеселее. Названия у нее не было, по крайней мере я ни разу его не слышал. Музыка пронзала реальность, но под несколько иным углом, чем обычно слышится в моих мелодиях. Дети молчали, завороженно ловя каждый звук.

Когда все стихло, они обменялись взглядами, которые парализовали меня, как, впрочем, и все живое, а потом, будто по неслышному людям сигналу, бросились бежать. Через сад, стволы деревьев, сетчатую ограду, восемь полос Северной кольцевой и за пределы видимости.

Я не мог помочь этим малышам, как Роза — Снежне, потому что не знал, что, кроме страхам испытанных перед смертью унижений, держит их на земле. Но мне хотя бы удалось дать им определенную свободу, чтобы они сами выбрали, где поселиться.

Вистл (тинвистл) — кельтский музыкальный инструмент, диатоническая флейта. — Здесь и далее примеч. Пер.

Вязальщицы — женщины из народа, вязавшие на заседаниях Конвента или Революционного трибунала во времена Французской революции XVIII века.

Чарльз Бэрри — английский архитектор, представитель неоклассики и неоготики. Главные постройки в Лондоне — Королевский хирургический колледж (1835), Казначейство (1846–1847) и Пентонвильская тюрьма (1840). Однако самой знаменитой его работой является ансамбль парламента, созданный им вместе с О. Пьюджином.

Ярди — так называют в Великобритании членов преступных группировок — выходцев из Ямайки.

«Дым» — шутливое название Лондона.

Бродмур — учреждение для лиц, признанных виновными, но невменяемыми.

«Дэнни бой» («Oh Dannny boy») — лирическая песня о герое, погибшем в войне за свободу Ирландии.

«Где птичья песенка слышна» — песня на основе стихотворения — Роберта Бернса «Ye Banks and Braers», пер. Е. Фельдмана.

За перевалом Роркс-Дрифт 22 января 1879 года состоялась битва при Исандлване, в ходе которой зулусы одержали одну из самых крупных побед за всю англо-зулусскую войну.

Доска Уиджа, или «Говорящая доска» — планшетка для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 10 и словами «да» и «нет».

Уайтхолльский фарс — характерный жанр спектаклей, отличавшихся грубым юмором, которые начиная с 1950 года ставили в театре «Уайтхолл».

Schadenfreude — злорадство (нем.).

The Moving Finger writes; and, having writ, / Moves on: nor all thy Piety nor Wit / Shall lure it back to cancel half a Line, / Nor all thy Tears wash out a Word of it. / Строку к строке перо кладет, / И вспять его не повернет /Ни ум, ни вера. И слеза / Твоя ни слова не сотрет.

Перевод Эдварда Фитцджеральда «Рубайат» Омара Хайяма (1859), пер. на русский — Д. Чурсинова.

Стеатопигия — сильное развитие подкожного жирового слоя на бедрах и ягодицах человека.

Равный во всех отношениях, эквивалентный (лат.).

ради общего блага (дат.)

Буффало Билл (Бизоний Билл) — псевдоним Уильяма Фредерика Коуди, знаменитого охотника на бизонов, который в 1883 году организовал первое шоу Дикого Запада.

Джон (Тихоня) Руис — американский боксер, экс-чемпион ВБА в тяжелом весе.

Старик Моряк, он одного / Из трех сдержал рукой. / «Что хочешь ты, с огнем в глазах, / С седою бородой?» Сэмюэл Тейлор Кольридж «Поэма о Старом Моряке» перевод Н. Гумилева.

Имеется в виду Харальд III Суровый Правитель — конунг Норвегии, погибший при вторжении в Англию в 1066 году.

Фредди Кеппард — корнетист, трубач, один из руководителей новоорлеанского бэнда. Вслед за Бадди Болденом считается самой значительной личностью в раннем джазе.

Леди д'Арбанвиль — героиня песни Кэта Стивенса, посвященной актрисе Патти д'Арбанвиль.

Дейвид (Дэви) Крокетт — американский исследователь Дикого Запала и политический деятель.

Хладнокровный Люк — герой одноименного фильма режиссера Стивена Розенберга с Полом Ньюманом в главной роли. Рецидивист, предмет обожания других заключенных, герой-одиночка, поставивший себя против системы.

Анни Оукли — американская цирковая артистка, снайпер.

«Вопрос ценой 64 тысячи долларов» Одна из самых популярных телевикторин в истории ТВ, шла в 1955–1958 годах.

«Шоу Чиппендейлов» — мужское стриптиз-шоу, появившееся в США в начале 70-х годов XX века. Весьма популярно до наших дней. С 1981 года на шоу пускают только женщин.

душевная борьба (греч.).

«Титус Гроун» — роман английского писателя Мервина Пика.

Мистер Блини — герой одноименного стихотворения Филипа Ларкина, пожилой одинокий человек, снимающий убогую комнатушку

Жизненное пространство (нем.).

«Лыжное царство»

ностальгия по грязи (фр.).

Хенли — город в английском графстве Оксфордшир, место проведения ежегодных состязаний по гребле.

«Харви Николз» — фешенебельный универмаг и Лондоне в районе Найтсбридж

Боадикея — жена вождя одного из племен восточных бриттов. Возглавила мятеж против римских завоевателей. Потерпев поражение, покончила с собой.

Бола — метательное приспособление для ловли скота.

«Последний рубеж Кастера» — битва на реке Литл-Бигхорн. Произошла в штате Монтана 25 июня 1876 между индейцами и 7-м кавалерийским полком во главе с генералом Дж. Кастером. Под натиском контратаки индейцев кавалеристы отступили, потеряв 265 человек убитыми, включая генерала Кастера.