Я всегда особенно люблю те минуты, когда в офисе начинается маленькая, но очень бодрая паника, а все смотрят на меня так, будто я сейчас либо сотворю чудо, либо красиво сожгу здесь половину филиала одним взглядом.

В тот понедельник чудо требовалось срочно.

— Варвара Никитишна, он говорит, что если номер не с видом на бухту, то в Дубай он не полетит принципиально, — простонала из динамика селектора Ленка, и я даже представила, как она морщит свой аккуратный носик, прижимая трубку плечом к уху. — И еще он хочет, чтобы ему гарантировали поздний выезд, трансфер бизнес-классом, и… минуту… да, и чтобы в номере уже стояли белые пионы.

Я откинулась на спинку кресла, посмотрела на календарь, потом на часы, потом на папку с документами, которую так и не успела открыть, и медленно выдохнула.

— Лена, — сказала я тем самым тоном, после которого у нас в офисе обычно прекращают истерику, — давайте договоримся сразу. Если мужчина собирается отменить поездку из-за цвета цветов в номере, то лететь в Дубай ему противопоказано по состоянию души. Но мы, разумеется, его спасем. Соединяйте.

Щелкнуло.

— Добрый день, Аркадий Павлович, это Варвара Никитишна, руководитель филиала. Да, я в курсе ситуации. Да, полностью. Нет, я не считаю ваши требования чрезмерными. Я просто считаю, что хороший отпуск начинается не с истерики, а с точных вводных.

На том конце повисла короткая пауза. Мужчины его склада вообще редко ожидают, что женщина с мягким голосом может вежливо сказать им: «Вы, конечно, драматизируете, но сейчас я сделаю вид, что так и должно быть».

Я открыла на ноутбуке нужную бронь, пробежала глазами строки, одновременно взяла ручку и на полях ежедневника быстро нацарапала: «Альтернативный люкс / пионы / личный контроль». Внизу мелькнуло уведомление — очередное сообщение в приложении знакомств. «Добрый день, Варвара. Может, поужинаем сегодня? Я знаю место с потрясающими стейками». Очень своевременно.

Я свайпнула уведомление в сторону и снова улыбнулась в трубку, хотя Аркадий Павлович этой жертвы не видел.

— Смотрите, что я могу предложить. Мы не просто сохраняем ваш вылет, а улучшаем категорию номера. Да, за счет компании. Вид на бухту будет. Поздний выезд я подтвержу письменно в течение двадцати минут. По трансферу — да, бизнес-класс. По пионам… Аркадий Павлович, вы удивитесь, но в этом мире осталось очень мало проблем, которые нельзя решить деньгами и связями. Белые пионы у вас будут.

Он фыркнул, еще поворчал, но тон у него заметно смягчился. Люди вообще любят, когда им дают почувствовать, будто ради них вращают землю чуть быстрее.

— Я рассчитываю на вас, Варвара Никитишна.

— И правильно делаете, — ответила я спокойно.

Через минуту разговор закончился. Я нажала кнопку селектора.

— Лена, забирайте у меня в почте шаблон письма. Вставьте поздний выезд, трансфер и цветы. И позвоните в принимающую сторону сами, а не переписывайтесь полдня, как школьница с мальчиком на каникулах.

— Уже делаю, — быстро сказала она.

— И кофе мне.

— Американо?

— Лена, я руковожу филиалом почти два года. Вы правда решили именно сегодня уточнить, что я пью после истерики клиента?

— Капучино на кокосовом и без сахара, — тут же исправилась она.

— Умница.

Я отключила селектор и наконец позволила себе потереть переносицу. Стеклянная стена моего кабинета выходила в общий зал, и сквозь жалюзи я видела, как офис живет своим привычным, слегка нервным, очень московским ритмом: кто-то торопливо печатал, кто-то шепотом объяснял клиентке, что Турция в июле и «чтобы людей не было вообще» — запрос фантастический, кто-то бежал с кипой договоров к принтеру. За это я, собственно, и любила свою работу. В туризме все всегда летит к черту на тоненьких каблуках, а потом героически собирается обратно на моей памяти, упрямстве и умении говорить с людьми так, чтобы они сами не замечали, как начинают делать то, что мне нужно.

Я встала из-за стола, подошла к зеркальной панели шкафа и окинула себя быстрым взглядом. Белая блузка сидела безупречно, темно-синяя юбка-карандаш обтягивала бедра ровно настолько, насколько я считала эстетичным и безопасным для трудовой дисциплины, волосы лежали густой темной волной по плечам, на губах все еще держалась матовая помада цвета спелой сливы. С утра, правда, я нравилась себе больше. К обеду лицо всегда чуть уставало, и под глазами появлялась едва заметная тень, которая в двадцать два кажется заговором косметики, а в тридцать два — просто знакомой деталью твоей физиономии.

Впрочем, я давно не была из тех женщин, которые умирают от каждого собственного несовершенства. На это у меня не хватало ни времени, ни драмы. Я была большой, заметной, яркой женщиной. Не хрупкой феей на шпильках, а полноценным стихийным бедствием в хорошем костюме и с дорогим парфюмом.

Телефон снова мигнул. Тот самый стейковый энтузиаст не сдавался.

«Я, кстати, люблю женщин с аппетитом».

Я уставилась на экран и невольно хмыкнула. Мужчины, которые пишут «люблю женщин с аппетитом», почему-то почти всегда считают, что сделали тебе великое одолжение. Спасибо, милый. Я вот люблю мужчин с мозгами.

Я уже хотела убрать телефон, когда вспомнила, как сидела дома на кухне в шелковом халатике, ела чизкейк из коробки и листала анкету очередного прекрасного кандидата на звание «ну, вроде нормальный». У него были умные глаза, хорошая работа, приятная улыбка и, если верить профилю, страсть к театру и путешествиям. На свидании, которое случилось на следующий день, он сорок минут рассказывал о своих инвестициях, пятнадцать минут о своей бывшей жене и еще двадцать — о том, что полные женщины на самом деле даже сексуальнее худых, потому что «в них есть за что подержаться». После этого я заказала себе второй десерт и решила, что страсть пока откладывается.

Не то чтобы я всерьез страдала. Я слишком долго строила свою жизнь, чтобы теперь складываться пополам из-за отсутствия мужчины в квартире. Но иногда, особенно в такие вечера, когда окна темнели, бокал вина быстро пустел, а по дому разливалась тишина, мне все-таки хотелось не переписываться с очередным любителем стейков и пышных форм, а чтобы кто-то пришел, обнял, укусил за плечо, рассмеялся мне в волосы и испортил всю мою идеально налаженную взрослую жизнь к черту.

Я тут же мысленно сделала себе строгий выговор. Рабочий день, Варя. Клиенты. Договоры. Не время мечтать о мужиках, которые, как показывает практика, на деле оказываются гораздо скучнее моих фантазий.

В дверь постучали, и Лена внесла кофе, ловко толкнув ее бедром.

— Вот, ваш капучино. И письмо Аркадию Павловичу уже ушло.

— Прекрасно. Выучите это состояние души, Лена. Оно называется «руководитель доволен». В природе встречается редко, но иногда его можно спровоцировать.

Она засмеялась.

— Варвара Никитишна, Сан Саныч просил набрать ему, как освободитесь. Или он вам сам собирался позвонить, не помню. Голос у него был такой… начальственный, но не страшный.

— Это очень полезное уточнение, спасибо, — сухо сказала я, хотя уже потянулась к телефону.

Когда она вышла, я взяла чашку, отпила кофе и только потом набрала Сан Саныча сама. Он ответил почти сразу, будто сидел с телефоном в руке и ждал.

— Варя, — прогудел в трубке его голос. — Живая там?

— Пока да, — сказала я. — Но если еще один состоятельный мужчина выяснит, что смысл его жизни — белые пионы в Эмиратах, я начну принимать людей только по предварительной записи и со справкой от психиатра.

Он хохотнул. Сан Саныч смеялся редко, но если уж смеялся, то как человек, который в принципе не умеет делать это деликатно.

— Ну, значит, все в порядке. Если язвишь, значит, не при смерти. Варя. Давай сначала по делу. Контракт с «Лигурией» у тебя где сейчас?

— Финальную редакцию жду до вечера. Юристы внесли две правки по страховке, итальянцы ворчали, но согласились. Если никто не начнет внезапно защищать семейные ценности или историческое наследие, подпишем в срок.

— Молодец. Я и не сомневался.

Я невольно улыбнулась. От него «молодец» всегда звучало весомо. Не как привычное начальственное «хорошо сработано», которое потом забывается еще до конца дня, а как подтверждение, что он видит, сколько всего за этим стоит.

Я пришла в компанию в девятнадцать. Сначала сидела на бронировании, потом работала с клиентами, потом меня ставили туда, где горело сильнее всего, а горело, как водится, регулярно. Я пахала так, будто кто-то однажды пообещал мне за это вторую жизнь в роскоши и золоте. Сан Саныч тогда был для меня чем-то средним между природной стихией, зловещим мифом и единственным человеком в компании, который ни разу не посмотрел на меня снисходительно. Он мог орать так, что дрожали стекла, но если видел, что ты не ноешь, не юлишь и не перекладываешь вину на других, запоминал это крепче любого резюме.

Он помолчал секунду. Я знала эту его паузу. Так он обычно переходил с работы на что-то более личное, тяжелое.

— Варя, у меня к тебе просьба будет. И сразу скажу, это только потому, что я тебе доверяю.

Я поставила чашку на стол.

— Интригуете.

— Не интригую, а предупреждаю, чтобы ты сразу не начала посылать меня в культурной форме. Хотя ты это делаешь красиво, надо признать.

— Вы меня балуете.

Он вздохнул, и в этом вздохе вдруг мелькнуло то старое, упрямое, почти отцовское тепло, которое всегда сбивало меня с толку сильнее любой похвалы.

— Я тебя знаю тринадцать лет, Варя. Видел, как ты девчонкой сюда пришла, как за свое место зубами цеплялась, как из тебя люди пытались то удобную исполнительницу слепить, то чью-то временную симпатию. А ты взяла и выросла до руководителя. Потому и говорю — доверяю тебе почти как родной.

На секунду у меня перехватило дыхание. Я, конечно, была не из тех сентиментальных женщин, которые тают от пары теплых слов, но Сан Саныч умел ударить именно туда, куда не ждешь.

— Так. Теперь мне уже страшно, — сказала я, скрывая неожиданную мягкость в голосе.

— И правильно, — буркнул он. — Потому что речь пойдет о стажере.

Я закатила глаза к потолку.

— Сан Саныч, нет.

— Сан Саныч, да.

— Мне не нужен стажер. У меня квартал, контракт, два менеджера на испытательном, Лена на грани нервного срыва и клиент, которому для счастья нужны белые пионы. Какой еще стажер?

— Нормальный стажер. Из своих. Точнее, сын очень хороших знакомых. С Дальнего Востока. Попросили пацана пристроить на обмен опытом. Чтоб посмотрел Москву, нашу систему, покрутился не дома под маминым крылом, а в боевых условиях.

Я потерла висок.

— И, разумеется, в боевые условия его должны закинуть именно ко мне.

— Именно к тебе. Потому что ты не будешь вытирать ему сопли. И не станешь стелиться перед родительскими деньгами. И потому что если в твоем филиале человек не поймет, как работает этот бизнес, то нигде не поймет.

— Звучит так, будто вы мне либо льстите, либо мстите.

— И то и другое, — хмыкнул он. — Варя, я серьезно. Парень толковый, как мне сказали. Но молодой.

— Молодой — это сколько?

— Двадцать два.

Я молча посмотрела в окно на соседний бизнес-центр. Где-то там, наверно, тоже сидела взрослая женщина и в этот момент радовалась, что на нее не сваливают чей-то дальневосточный тестостерон.

— Сан Саныч.

— Что?

— Вы же понимаете, что меня сейчас перекосило.

— Понимаю. Но переживешь. И еще, Варя… — голос его вдруг снова стал жестче. — Ты сама знаешь мои правила. Никаких служебных шашней. Ни в филиале, ни в поездках, нигде. Это не обсуждается.

Я усмехнулась.

— Во-первых, спасибо, что напомнили. А то я с утра в офис пришла и думаю: не закрутить ли роман с кем-нибудь между бронированием Мальдив и сверкой договоров. Во-вторых, мне тридцать два года, я руководитель филиала, а не девочка из отдела продаж.

— Не ершись. Я не тебя подозреваю, а мир предупреждаю через тебя. Ты знаешь, почему я к этому так отношусь.

Я знала. Все знали. Его жена когда-то ушла к коллеге. Красивый служебный роман, страсть, все дела. Сан Саныч остался с тремя детьми, работой, и лицом, которое потом годами делали все жестче и жестче не возраст, не начальственная должность, а именно вот эта старая, въевшаяся в кости злость на предательство там, где должна была быть опора. Он терпеть не мог, когда люди путали работу с постелью. И увольнял обоих виновников без разговоров.

— Я помню, — сказала я уже мягче. — И ваши правила, и причины. Можете не переживать. Вашего юного посланца я максимум зашибу папкой с договорами.

— Вот и отлично. Он к тебе сегодня зайдет. Я его сразу к тебе отправил.

Я открыла рот, собираясь уточнить, что значит «сразу», когда дверь моего кабинета распахнулась без стука.

Сначала я увидела только тень. Высокую, широкоплечую, слишком уверенную для человека, который впервые входит в кабинет руководителя. Потом на пороге появился весь он— и на одну совершенно неприличную секунду я забыла, что держу телефон у уха.

Высокий — это вообще было сказано слишком скромно. Он был из тех мужчин, рядом с которыми дверные проемы и обычные человеческие пропорции начинают казаться чем-то досадно тесным. Светлые, почти белые волосы лежали в художественном беспорядке. Лицо было красивым, чего уж: широкие скулы, четкая линия челюсти, губы с намеком на ухмылку, глаза… глаза я сначала не разобрала, потому что он улыбнулся, и эта улыбка, белозубая, наглая, живая, вдруг сделала его не просто красивым, а опасно обаятельным. На нем была темная футболка и синие джинсы, сидевшие так, будто их подгоняли под конкретное тело с особым цинизмом. Молодой. Очень молодой. И при этом в нем совсем не было мальчишеской суетливости. Он стоял так, словно мир и правда был рад его видеть.

Я, кажется, зависла на полсекунды дольше положенного. Потом очень медленно вернула себе лицо.

— Сан Саныч, — сказала я в трубку, не сводя взгляда с незваного гостя, — если это и есть ваш стажер, то знакомство он начал с грубого нарушения субординации. Он вошел без стука.

На том конце коротко усмехнулись.

— Значит, дошел. Все, Варя, знакомься. И не сожри его в первый день. Родители расстроятся.

— Обещать не могу.

Я сбросила вызов и только потом положила телефон на стол. Молодой человек на пороге и не думал смущаться.

— Добрый день, — сказал он. Голос у него оказался под стать внешности — низковатый, теплый, с легкой хрипотцой. — Я так понимаю, Варвара Никитишна — это вы.

— А я так понимаю, стук для вас — факультативная опция, — ответила я, скрестив руки на груди.

Он взглянул на меня внимательнее, и в этом взгляде не было ничего служебно-нейтрального. Ни суеты, ни стандартной мужской оценки в духе «ага, понятно, начальница». Он просто посмотрел. Долго, ровно настолько, чтобы это уже перестало быть обычной вежливостью, но еще не стало откровенной наглостью. И у меня по спине отчего-то прошел легкий, очень злой холодок.

— Я постучал, — сказал он. — Просто вы были увлечены разговором. Не хотелось уходить.

— В следующий раз вам должно захотеться подождать снаружи.

— Запомню.

Он все еще стоял у двери, заполняя собой половину кабинета, и от этого мне внезапно стало тесно в собственном пространстве. Не физически, конечно. Мой кабинет видел и более крупных мужчин, и более громких клиентов.

— Проходите, — сказала я, кивнув на стул напротив стола. — Раз уж вы уже здесь и даже сумели не заблудиться по пути, познакомимся официально.

Он прошел, и я поймала себя на том, что взгляд сам собой цепляется за походку. Спокойную, уверенную, с той расслабленной мужской силой, которая обычно бывает либо у людей, знающих себе цену, либо у тех, кого жизнь еще ни разу как следует не била. Впрочем, одно другому не мешает.

Он сел, откинулся на спинку стула и протянул мне руку через стол.

— Марк Германович.

Я посмотрела на его ладонь, потом на него самого.

— Варвара Никитишна. И на будущее, рукопожатие можете оставить для партнеров.

Улыбка у него стала чуть шире, но руку он убрал без малейшего раздражения.

— Как скажете.

— Прекрасно. Значит, начнем с главного. То, что ваши родители знакомы с Сан Санычем, не делает вас здесь особенным, и не освобождает от работы. И то, что вам двадцать два, меня тоже не впечатляет, хотя, подозреваю, в некоторых кругах это уже считается заслугой.

— Я бы не стал использовать возраст как достижение, — спокойно сказал он. — Он слишком быстро проходит.

Я вскинула бровь. Хороший ответ. Жаль.

— Рада, что хотя бы с этим у нас нет разногласий. Здесь вы стажер. Не наследный принц, не сын владельцев, не турист по обмену опытом. Будете делать то, что скажут и когда скажут.

Он слушал внимательно. Но при этом его глаза … уже медленно скользили по мне, не оскорбительно, не раздевая, а как будто запоминая. Лицо, волосы, серьги, вырез блузки.

— Посмотрим, — повторил он тихо.

— Не «посмотрим», а «я понял».

— Я понял.

— Отлично. Тогда вы, вероятно, уже знаете, чем занимается наш филиал?

— Знаю. Премиум-сегмент, индивидуальные маршруты, корпоративные поездки, частично лакшери-направление, сложные кейсы. У вас сильная Италия, Франция, ОАЭ и все, что связано с авторскими программами.

Я моргнула.

— Неплохо. Это вам родители пересказали красивый буклет?

— Нет. Я читал аналитику по филиалу за прошлый год и то, что нашел по открытым интервью. У вас очень узнаваемая манера вести переговоры. Вас многие боятся.

— Какая трогательная осведомленность.

— Это комплимент.

Он опять улыбнулся, и от этой улыбки мне вдруг стало по-настоящему не по себе. Потому что она была не наглая в пошлом смысле, не мальчишески самодовольная, а… довольная. Как будто ему все происходящее искренне нравилось. Как будто он не просто сидел в кабинете новой начальницы, а нашел что-то, что давно хотел увидеть.

— Вы всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Красивая и опасная одновременно.

Я замерла. Снаружи — ровно на одно короткое мгновение. Внутри — ощутимо дольше.

Мальчик. Совсем мальчик. Наглый до чертиков.

— Вы очень быстро решили проверить границы, Марк Германович, — произнесла я ледяным голосом. — Сразу предупреждаю: здесь это плохая стратегия.

— Я не проверяю границы. Я просто говорю правду.

— Вот и приучайтесь иногда держать ее при себе.

Он чуть подался вперед. Совсем немного, но от этого движения в воздухе будто что-то натянулось.

— Постараюсь. Но не обещаю.

Я медленно вдохнула. А потом откинулась в кресле, сложила пальцы домиком и улыбнулась той самой улыбкой, после которой менеджеры у меня начинают вспоминать все просроченные отчеты за полгода.

— Хорошо. Тогда давайте сделаем так. Либо вы прямо сейчас вспоминаете, что находитесь в рабочем кабинете, а я — ваш непосредственный руководитель на время стажировки, либо эта замечательная экскурсия в Москву закончится, не начавшись. У меня нет ни желания, ни времени перевоспитывать самоуверенных красавчиков. Поверьте, я давно вышла из возраста, когда это кажется интересным.

Он посмотрел на меня внимательно, и в его лице что-то едва заметно изменилось.

— Я приехал работать, Варвара Никитишна, — сказал он уже без улыбки.

— Прекрасно. Тогда слушайте. Сегодня вы сядете у аналитиков, посмотрите текущие маршруты и структуру работы. Потом зайдете ко мне, получите первый блок задач. Ничего героического. Сначала хочу понять, умеете ли вы хотя бы не мешать.

— Жестко.

— Зато честно.

— Мне нравится.

— Ваши личные предпочтения меня не интересуют.

— Это вы сейчас про работу?

Я посмотрела на него в упор. Он легко выдержал мой взгляд. И это было, пожалуй, самое раздражающее. Не то, что он красив. Красивых мужчин на свете достаточно, просто большинство из них с открытым ртом гибнет на первой же мине из женского сарказма. Не то, что молод. Молодость сама по себе вообще редко опасна. А то, что он не суетился. Не заискивал. Не дергался. Не играл в соблазнителя из дешевого сериала. Он просто сидел напротив меня так, будто уже понял про меня что-то, чего я сама предпочитала не понимать.

— Это я сейчас про все, — сказала я. — И еще один маленький, но очень важный момент. В нашем филиале не принято фамильярничать, играть в офисные романы и устраивать прочие подростковые глупости. Работают здесь либо хорошо, либо недолго. Это тоже ясно?

— Предельно ясно, — ответил он. И добавил после короткой паузы: — Но, думаю, стажировка у нас все равно будет очень интересная.

Он встал. Взял со стула тонкую папку, которую принес с собой, и положил ее на край моего стола.

— Здесь мои документы. И кое-что по дальневосточным маршрутам, что можно было бы попробовать интегрировать в премиальный сегмент. Если вам, конечно, интересно.

Я перевела взгляд на папку, потом снова на него.

— Посмотрю.

— Посмотрите, — повторил он, и уголки его губ снова дрогнули в той самой улыбке, от которой у меня совершенно некстати потеплела кожа на шее.

Он уже развернулся к двери, когда я сухо бросила ему в спину:

— И Марк Германович?

Он остановился и обернулся. Свет из окна лег ему на волосы, сделав их почти белыми.

— Да, Варвара Никитишна?

— В следующий раз не забудьте постучать, перед тем как войти.

Дверь за ним закрылась мягко, а у меня было очень стойкое ощущение, будто мне только что не стажера в филиал привели, а подбросили в кабинет красивую, самоуверенную и очень зубастую проблему.

Я еще несколько секунд сидела, глядя на дверь, как последняя идиотка, которая позволила себе зависнуть после мужской фразы с подтекстом. Потом очень медленно выдохнула, взяла со стола папку с его документами и раскрыла с таким видом, будто собиралась не смотреть резюме, а совершать публичную казнь.

Лена появилась в дверях через минуту, как это обычно бывает у секретарей, почуявших запах интриги и потенциального скандала раньше всех в радиусе ста метров.

— Это кто был? — спросила она слишком нейтрально для человека, у которого глаза сияли, как у ребенка перед витриной с пирожными.

— Твоя новая причина отвлекаться от работы, если не возьмешь себя в руки, — ответила я, пролистывая страницы. — Стажер.

Она прыснула, потом все же не выдержала:

— Красивый.

Я подняла глаза.

— И что?

— Да ничего. Просто… красивый.

— Лена, в нашем офисе красивые мужчины выполняют те же функции, что и некрасивые: не срывают дедлайны, не путают документы, не умирают от слова «ответственность». Если он с этим справится, я готова признать его эстетическую ценность.

— Я уже боюсь за него, — доверительно сказала она.

— Правильно делаешь. Позови ко мне завтра к девяти Егора и Аню из премиум-сегмента. И подготовь для стажера рабочее место, не у окна. Не хочу, чтобы он отвлекал город и коллектив одновременно.

Лена кивнула, но у самой двери все-таки обернулась:

— Варвара Никитишна, а как его зовут?

— Марк Германович.

— Красиво… — мечтательно протянула она.

— Вон, — сказала я беззлобно.

Когда она ушла, я снова опустила взгляд на папку.

Надо отдать должное, ничего особенно позорного я там не обнаружила. Не было ни дурацких курсов «Лидерство нового времени», ни горделивых фраз про личный бренд, ни фотографий с самодовольной улыбкой на фоне яхты, которыми обычно страдают сыновья обеспеченных родителей, искренне считающие, что жизнь — это их личный фан-клуб. Образование у него было нормальное. Не оксфорд, но приличное. Плюс несколько внутренних программ семейной компании, стажировки по маршрутам, аналитика, пара языков. В приложении лежали материалы по дальневосточным турам, и вот здесь я уже стала читать внимательнее. Идеи были не сырые. Очень даже не сырые для такого молодого и неопытного парня.

Я закрыла папку, откинулась в кресле и недовольно уставилась в потолок.

Прекрасно, Варя. Просто прекрасно. Мало того что он ходит, как ожившая реклама греха в дорогой обертке, так он, похоже, еще и не дурак. Мир в очередной раз отказался быть справедливым со мной.

На следующее утро я пришла в офис раньше обычного. И это высе не потому, что я нервничала. Просто мне нужно было проверить письма до планерки, сверить по Италии пару документов и заранее занять позицию человека, которого ничем не удивишь. Даже если в девять ноль-ноль по коридору к тебе снова пройдет двухметровое бедствие с обворожительной улыбкой и таким телом, будто природа в какой-то момент решила похулиганить и слегка перегнула с пропорциями.

Я успела выпить кофе, просмотреть отчет по премиум-клиентам и дважды осадить менеджера, который в третий раз за неделю пытался заселить семейную пару в отель, закрытый на реновацию. К половине девятого офис окончательно проснулся. Мне всегда нравилось это утреннее состояние филиала — еще без дневной усталости, без накопившегося раздражения, когда все только заводится, разгоняется, пахнет кофе, духами, бумагой и чужими надеждами на отдых, за который они готовы платить безобразно большие деньги.

Марк появился без двух минут девять.

На этот раз он постучал, сдержанно, почти образцово.

— Входите, — сказала я, не поднимая глаз от экрана, только чтобы не дать ему удовольствие увидеть, что я заметила его пунктуальность.

— Доброе утро, Варвара Никитишна.

Вот только теперь я посмотрела.

Он был в темно-сером костюме без галстука, в белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей и выглядел так, будто собирался не на стажировку, а на съемку рекламы мужского парфюма с бюджетом, равным ВВП небольшой страны. И это, конечно, было совершенно невыносимо. Потому что на людях попроще проще и злиться. А на тех, кто еще и красиво одет, злость выходит какой-то неэстетичной.

— Доброе. Вы вовремя. Уже достижение.

— Я стараюсь вас радовать.

— Не утруждайтесь. Для начала меня устроит, если вы не испортите мне рабочий день.

— Это звучит почти как приглашение постараться.

Я отложила ручку.

— Марк Германович, у вас потрясающий талант делать комплименты так, будто вы сами не понимаете, что это комплименты, и одновременно нарываться на неприятности. Это семейное?

— Нет, — ответил он так спокойно, что мне снова захотелось чем-нибудь в него кинуть. — Это от природы.

Я встала из-за стола.

— Идемте. Буду знакомить вас с коллективом, пока девушки не додумались сделать это сами.

Он чуть улыбнулся и отошел в сторону, пропуская меня первой. Это, между прочим, бесило ничуть не меньше его наглости. Потому что за ней нет-нет, да и мелькали манеры. А мужчина с манерами опаснее мужчины без них в разы. Первый может довести до инфаркта мягко и красиво.

Мы вышли в общий зал, и эффект у этого появления был такой, будто я не стажера в люди вывела, а экзотического хищника без намордника.

Лена, заметив нас, вытянулась над стойкой ресепшена так, словно ее кто-то изнутри подпер любопытством. Аня из премиум-сегмента поправила волосы чисто рефлекторно, даже не заметив этого. Девочки из бронирования почти синхронно подняли головы от мониторов. Мужчины, наоборот, отреагировали менее эстетично: кто-то прищурился, кто-то оценивающе скользнул взглядом по костюму, по часам, по лицу. На мужских лицах вообще очень легко читается все самое скучное: расчет, раздражение, сравнение. Особенно когда в помещение входит кто-то моложе, красивее и явно не беднее.

— Коллеги, доброе утро, — сказала я, останавливаясь так, чтобы все видели и меня, и его. — Это Марк Германович. В ближайшее время он проходит у нас стажировку, так сказать обмен опытом. Работает под моим руководством. Значит, любые вопросы, пожелания, жалобы и попытки дружелюбного саботажа — через меня. Марк, знакомьтесь с коллективом.

Первые три минуты превратились в типичный офисный театр. Девушки улыбались чуть теплее, мужчины пожимали руку крепче, чем нужно, и на долю секунды дольше смотрели в глаза. Егор из отдела корпоративных клиентов, высокий, сухой, с глубокой складкой между бровями, подал руку Марку с тем выражением лица, с каким обычно в старых фильмах встречают нового фаворита при дворе.

— Егор, — представился он. — Надеюсь, Москва вам понравится.

— Уже нравится, — во все тридцать два белоснежных зуба улыбнулся Марк.

У меня было очень нехорошее ощущение, что сказал он это не Егору.

Я провела его по филиалу без спешки, но и без лишней экскурсионной романтики. Показала, кто за что отвечает, как идет документооборот, кто врет, что все отправил, хотя письмо висит в черновиках с прошлого вторника, и почему, если Лена говорит тебе «сейчас», это может означать все, что угодно, вплоть до следующей эпохи.

— Здесь бронирование, — сказала я, когда мы прошли мимо длинного ряда столов с мониторами. — Здесь коллектив особенно тонко чувствует мужскую привлекательность, поэтому не расслабляйтесь. Если начнете мешать работать, вас сдадут мне быстрее, чем я успею вспомнить ваше отчество.

— Мое отчество вы, кажется, и так помните прекрасно.

Я бросила на него короткий взгляд.

— К сожалению.

— А мне нравится, как вы его произносите.

— А мне нравится, когда меня не провоцируют до десяти утра.

— Значит, после десяти уже можно?

— Попробуйте и узнаете, как далеко летает папка с документами.

Лена, мимо которой мы проходили, закашлялась, пряча смех. Я смерила ее гневным взглядом, и она тут же с головой ушла в экран. Стажер, зараза такая, явно уже успел стать маленьким стихийным бедствием.

Когда экскурсия закончилась, я отвела его к свободному столу возле аналитиков. Место я выбрала не случайно: видно было всех, слышно было все, и отвлекаться на красоту ему там было некогда. В теории. Практика, правда, имела свойство издеваться над моими теориями.

— Итак, — сказала я, положив перед ним блокнот и папку, — первый день вы посвящаете не созерцанию коллектива, а работе. Вот база по VIP-клиентам за последние полгода, вот аналитика по направлениям, вот сегментация по возрасту, бюджету и запросам. Задача первая: выделить просадку по повторным покупкам среди клиентов тридцать пять плюс. Задача вторая: предложить три идеи по дальневосточному направлению для премиум-сегмента. Только не в духе «приезжайте посмотреть на природу». Мне нужен продукт, а не патриотическая открытка.

Он открыл папку, бегло посмотрел первые листы, потом поднял голову:

— Срок?

— Первичную выжимку — до обеда. Внятные предложения — к четырем. Если захлебнетесь в цифрах, спасать не буду.

— А если не захлебнусь?

— Тогда, возможно, я перестану считать вас красивой ошибкой кадровой политики.

Он снова улыбнулся как ангел.

— Очень мотивирует.

— Для человека вашего возраста — достаточно.

Я уже развернулась, чтобы уйти, но он окликнул меня:

— Варвара Никитишна.

— Что?

— Вы специально даете мне задачи посложнее, чтобы проверить, не дурак ли я?

— Нет. Дураков видно и без тестирования.

— А если я вам понравлюсь как сотрудник?

Я остановилась. Очень медленно повернулась к нему.

— Тогда я, возможно, вы уедете отсюда с ценным опытом.

Лена потом рассказывала, что у меня на лице в тот момент было выражение святой женщины, которой очень хочется кого-нибудь стукнуть, но воспитание мешает. Возможно, она была права.

До обеда я намеренно не подходила к его столу. Работы у меня и без того хватало, но я ловила себя на совершенно непрофессиональной вещи: мне было любопытно. Не как женщине, к которой в кабинет вчера ввалился слишком красивый мальчик. А как руководителю, которому подсунули потенциальную проблему и который пытается понять, взорвется она у него в руках или, что еще неприятнее, неожиданно окажется полезной.

Я несколько раз замечала, как мимо его стола замедляют шаг сотрудники. Девушки — с интересом, мужчины — оценивающе. Егор дважды проходил мимо вообще без дела. На третий раз я вызвала его к себе и так ласково спросила, все ли в порядке с квартальным отчетом, что он мгновенно вспомнил о неотложных обязанностях.

В половине первого Марк сам постучал ко мне.

— Можно?

— Входи.

Он вошел с папкой, сел напротив и спокойно разложил передо мной листы с пометками. Без суеты, без показной уверенности, без этой привычной мужской манеры заранее улыбаться, когда собираешься впечатлять женщину. И, к своему огромному неудовольствию, я уже на первой странице поняла, что впечатлять он меня собрался не улыбкой.

— По повторным покупкам, — сказал он, сдвигая ко мне сводную таблицу, — у вас просадка не просто среди тридцать пять плюс. Там конкретно выпадают женщины сорок плюс без семьи или со взрослыми детьми. Они раньше покупали премиальные групповые туры или «ленивую классику», а за последние полгода стали либо уходить в самостоятельные поездки, либо брать что-то дешевле у конкурентов.

— С чего вы решили, что именно они уходят в самостоятельные, а не просто экономят?

— По паттерну запросов. Они все еще смотрят дорогие направления, но не конвертируются в покупку. Значит, дело не в деньгах. Скорее, им скучно. У них ощущение, что им снова продают тур для семейной пары, хотя они давно хотят другого опыта. Не «все включено и экскурсия по списку», а ощущение, что маршрут собрали лично под них и ради них.

Я молча подняла на него глаза.

Он продолжил, уже чуть живее, будто тема действительно его цепляла:

— То же самое по дальнему Востоку. Его обычно продают либо как суровую природу для мужиков с дорогими куртками, либо как что-то почти школьно-познавательное — вулканы, крабы, медведи, красота России. Но премиум-клиент платит не за красоту. Он платит за чувство исключительности. Если делать это направление дорогим и желанным, надо продавать не регион, а личное переживание. Например, закрытый маршрут с вертолетной высадкой, приватный шеф-ужин на побережье, морская рыбалка без толпы туристов, люксовая база, где человек просыпается и понимает, что в радиусе двадцати километров нет никого, кроме него, воды, ветра и очень дорогого комфорта.

Я смотрела на него, а он, похоже, даже не замечал, как хорош становится в момент, когда говорит о деле. Очень нехорошая комбинация, если честно. Потому что, вот когда под этой внешностью обнаруживаются мозги, голос, энергия и умение видеть рынок не по верхам — это уже совсем другой сорт неприятностей.

— Еще, — он перевернул лист, — можно делать авторские маршруты для тех самых женщин сорок плюс. Не романтика для пар. Не детокс-поездки с унылыми смузи и йогой на рассвете. А сильные, красивые истории про вкус к жизни. Вертолет, термальные источники, гастрономия, хороший фотограф, индивидуальный ритм, немного риска, много ощущения «я еще могу все». Это бы зашло.

Я откинулась в кресле и очень аккуратно сложила руки на столе, чтобы не выдать, насколько мне понравилась последняя формулировка.

— И давно вы это придумали?

— Пока сидел у аналитиков. Ну и дома что-то подобное уже крутил в голове.

— Дома — это в вашей семейной империи туризма?

— Звучит красиво. Надо запомнить.

— Марк Германович, я сейчас пытаюсь понять, вы правда такой способный или просто очень хорошо умеете производить впечатление.

— Вам честно ответить?

— Нет, соврите. Мне иногда полезно слышать красивую ложь.

Он улыбнулся, но в этот раз мягче.

— Я правда в этом разбираюсь. С детства наслушался разговоров о маршрутах, сезонности и клиентах, которые платят за возможность почувствовать себя единственными людьми на планете. Это прилипает.

— Похвально. Но не расслабляйтесь. Одна удачная аналитика не делает из вас незаменимого человека.

— Я и не собираюсь быть незаменимым. Пока.

Вот это «пока» повисло между нами как что-то совершенно лишнее, но отчего-то ощутимое. Я опустила взгляд в бумаги, лишь бы не смотреть на то, как он на смотрит меня.

— Ладно, — сказала я. — Идея с возрастным сегментом хорошая. По дальнему Востоку тоже. Доработайте цифры по маржинальности и подумайте, как упаковать это без чрезмерного пафоса. Мы продаем не чувство собственной божественности, а дорогой качественный опыт.

— Хотя некоторые клиенты уверены, что покупают именно божественность.

— К сожалению, да.

Он поднялся, собирая бумаги, и тут случилось то, что, если бы мне кто-то пересказал со стороны, я бы назвала не сценой, а дурной женской физиологией.

Я протянула ему папку, он взял ее, наши пальцы соприкоснулись — всего на секунду, случайно, даже не ладонь к ладони, а кожа к коже по краю картонного корешка.

Меня словно ударило током.

Реально! Резко так, с каким-то мгновенным жаром, который пролетел от кончиков пальцев куда-то вверх, в запястье, по плечу, по шее, и я едва не отдернула руку как школьница, впервые перепутавшая романтику с электричеством. В груди что-то странно ухнуло, будто сердце на секунду сбилось с ритма, а потом ударило сильнее.

Я подняла глаза.

Он замер.

Вот это было, пожалуй, самым неприятным. Не моя собственная нелепая реакция — мало ли, бывает, организм иногда живет своей, глубоко аморальной жизнью. А его лицо. Марк замер так, как замирают люди, которым внезапно прилетело чем-то очень твердым в солнечное сплетение. Глаза у него стали темнее, дыхание чуть заметно изменилось, а пальцы на папке сжались крепче.

Это длилось долю секунды.

— Все в порядке? — спросила я раньше, чем успела подумать, какого черта вообще задаю этот вопрос.

— Более чем, — ответил он тихо.

Именно тихо. Без привычной легкости. Без улыбки. А так, что у меня вдоль позвоночника снова прошел тот странный холодок, который был еще вчера.

— Отлично, — сказала слишком резко. — Тогда вернитесь к цифрам.

Он секунду просто смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое… почти дикое. Как будто мир вокруг внезапно стал ему не особенно интересен, кроме одной конкретной точки в пространстве. Меня это разозлило мгновенно и очень кстати.

— Марк Германович.

Он вздрогнул, будто возвращаясь откуда-то издалека.

— Да.

— Работать!

— Уже.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно опустилась обратно в кресло и потерла пальцы друг о друга, будто пыталась стереть с них эту странную вспышку. Нервная система, конечно, большая шутница. Пять часов сна в сутки, много кофеина, мало терпения — и вот тебе, Варя, пожалуйста, организм решил поучаствовать в рабочем процессе.

Я смотрела на таблицы перед собой, а вместо цифр почему-то видела другой кабинет. Старый, еще на втором этаже, где когда-то сидела девятнадцатилетняя я. Чуть полнее, чем хотелось тогда, гораздо менее уверенная, чем сейчас, но уже с тем самым злым упрямством, которое не позволяло исчезнуть, когда кто-то делал вид, будто тебя можно не замечать. Тогда мужчины в офисе делились на две простые категории. Первые снисходительно называли меня девочкой и просили «улыбнуться клиенту помягче». Вторые смотрели с тем видом, с каким оценивают удобную женщину: старательную, неглупую, не слишком юную, уже с формами — про такую можно и пошутить лишнее, и после корпоратива задержать в разговоре у лифта, и сделать вид, что комплимент про фигуру — это вообще-то про поддержку командного духа.

Я очень быстро научилась тому, что женщины осваивают или по доброй воле, или по необходимости: выставлять границы так, чтобы об них разбивалист. Говорить спокойно, но так, чтобы больше с тобой не хотелось начинать разговор. Работать лучше, чем ждут. Запоминать, кто считает тебя временной, а потом смотреть, как они привыкают к твоему имени на двери кабинета. И да, дорожить своим местом не как красивой строчкой в трудовой, а как территорией, которую ты у жизни выгрызла сама.

Именно поэтому служебные романы мне всегда казались не романтикой, а дурной инвестицией. Особенно для женщины. Мужчине потом максимум скажут, что он любвеобильный. Женщине — что она устроилась благодаря постели, улыбке, фигуре, нужной вовремя мягкости. Я слишком много лет строила себе репутацию головой, зубами и бессонными ночами, чтобы однажды подарить кому-то шанс объяснить мой успех чужими руками на талии.

К четырем часам Марк успел меня удивить еще дважды. Первый раз — когда не устроил ни одной дурацкой ошибки, которыми обычно отмечают себя новички, желающие сразу показать инициативу. Второй — когда зашел с доработанными цифрами и коротко, без лишнего выпендрежа объяснил, почему одну из моих старых идей по авторским маршрутам можно усилить так, что она заиграет на совершенно другой аудитории.

— Если собрать это как историю не про отпуск, а про второе дыхание, — говорил он, стоя у моего стола и указывая ручкой на заметки, — то купят не только те, кто хочет путешествие. Купят те, кому нужно доказательство, что их жизнь не закончилась в сорок, в сорок пять, в пятьдесят. Особенно женщины. Они за такое платят охотнее мужчин, потому что мужчин с детства убеждают, что мир и так их. А женщин — что после определенного возраста им положено быть умеренно счастливыми и желательно незаметными.

Я подняла на него глаза.

— Вам двадцать два. Откуда такие наблюдения?

— Я смотрю по сторонам.

Он оперся ладонями о край стола, чуть наклонился вперед, и мне понадобилось сделать усилие, чтобы не отметить про себя очевидное: даже в обычной деловой позе этот мужчина умудрялся выглядеть так, будто мир был придуман исключительно ради его удобства и моего раздражения.

— Вы, кстати, злитесь не только потому, что я красивый, — сказал он вдруг.

Я замерла с ручкой в руке.

— Простите?

— Вам не нравятся люди, которых вам навязывают. И еще меньше нравятся те, кто потом оказывается не бесполезным.

Я медленно положила ручку на стол.

— Поздравляю. Вы умеете анализировать не только клиентскую базу.

— Это тоже семейное, наверное.

— Вот только не путайте наблюдательность с правом на личные комментарии.

— Я не путаю. Я просто вслух думаю.

— Тогда учитесь думать молча.

Он усмехнулся.

К шести вечера офис начал понемногу выдыхаться. Шум стал мягче, кто-то уже собирал сумку, Лена допивала третий за день кофе и делала вид, что не умирает. Я закрывала последние письма, когда в дверь снова постучали.

Марк вошел без папок, без ноутбука, уже явно собираясь уходить. В темном стекле окна за его спиной отражался вечерний город — серо-розовый, осенний, красивый той уставшей московской красотой, которую замечаешь только в конце тяжелого дня.

— На сегодня все? — спросил он.

— Если вы не придумали еще одну революцию в премиальном сегменте, то да.

— Не сегодня. Решил дозировать ваш стресс.

— Я тронута.

Он не уходил. Просто стоял, засунув одну руку в карман брюк, и смотрел на меня так, как будто ему совершенно некуда торопиться. У меня, между прочим, тоже не было никого дома, кто бы меня ждал с ужином и моральной поддержкой, но я хотя бы не превращала это в драматический свет в глазах.

— Что-то еще? — спросила я.

— Да. Хотел сказать, что вам очень идет этот строгий стиль.

Я подняла на него усталый взгляд.

— Вы решили закончить день плохо?

— Почему плохо? Это нормальный комплимент.

— Для мужчины, который работает у меня первый день, — нет.

Он чуть повел плечом, будто соглашаясь с моим правом злиться, но не с сутью сказанного.

— Тогда скажу иначе. Мне нравится смотреть, как вы командуете. У вас это получается слишком красиво для человека, который явно не старается понравиться.

На секунду в кабинете стало очень тихо. Снаружи кто-то смеялся, принтер выплюнул лист, телефон Лены заиграл приглушенную мелодию — все это было как будто далеко, не в этом здании.

Я медленно закрыла ноутбук.

— Марк Германович.

— Да?

— Запомните один важный момент, пока у нас все еще первый день и мне лень тратить силы на воспитательные меры. Ваше мнение о моей внешности, стиле, лице, голосе и манере руководить меня не интересует. Совсем. Ни в виде комплимента, ни в виде наблюдения, ни в виде вашей юношеской искренности, которую вы так ловко выдаете за безобидную привычку говорить правду. Мы с вами работаем. Все.

Он слушал внимательно, без дурацкой улыбки. И от этого почему-то мои слова звучали острее даже для меня самой.

— Мне тридцать два, — продолжила я спокойно. — У меня филиал, за который я отвечаю. У меня репутация, которую я строила годами. И у меня нет ни желания, ни времени объяснять взрослому высокому мальчику, почему на работе не надо смотреть на начальницу так, будто вы уже все про нее знаете и еще больше нафантазировали. Вы меня услышали?

Он сделал шаг к столу.

— Услышал, — сказал он тихо. — Но это ничего не меняет.

У меня внутри что-то нехорошо дрогнуло. От раздражения, разумеется. Только от него.

— Меняет, — отрезала я.

— Не для меня.

Я встала. Медленно, опираясь ладонями о стол, чтобы не выдать того совершенно нелепого адреналина, который снова шарахнул мне в кровь.

— Тогда, боюсь, вы выбрали не ту женщину для своих маленьких провокаций.

На его лице мелькнуло что-то очень странное. Короткая, почти болезненная уверенность.

— А мне кажется, именно ту, — сказал он.

И прежде чем я успела ответить хоть что-нибудь из длинного списка достойных и убийственных вариантов, телефон на моем столе вспыхнул входящим вызовом от Сан Саныча.

Телефон на моем столе вспыхнул так вовремя, будто вселенная решила не дать мне совершить что-нибудь непрофессиональное. Например, встать из-за стола, подойти к Марку вплотную и очень спокойно объяснить, что фраза «мне кажется, именно ту» в кабинете руководителя — это либо разновидность самоубийства, либо чрезвычайно плохое воспитание.

Я подняла руку, призывая его к тишине, и нажала на кнопку вызова.

— Да, Сан Саныч.

Марк не ушел. Остался стоять у моего стола, и смотрел на меня так, будто разговор начальства был не помехой, а просто короткой паузой между нами. Господи, дай мне терпения. Или хотя бы убери от меня подальше тяжелые предметы.

— Варя, — прогудел Сан Саныч, — я не вовремя?

— Смотря для кого, — сказала я сухо. — Если для меня, то как раз вовремя.

Марк едва заметно усмехнулся. Я смерила его взглядом, в котором нормальный человек бы уже давно прочитал: «отойди от моего стола, иначе я этим столом тебя и пришибу».

— Слушай, — сказал Сан Саныч, — по «Лигурии» не расслабляйся. Итальянцы опять начали петь свои оперные песни про индивидуальные условия. Если будут выпендриваться, дави через цифры. Они с цифрами становятся гораздо человечнее.

— Я заметила, — ответила я, не сводя глаз с Марка. — Что-то еще?

— Еще… парень как?

Я прикрыла веки.

— Работает, — сказала я. — Даже, к сожалению, хорошо.

— «К сожалению» — это уже комплимент в твоем исполнении.

— Не льстите ему заранее.

— Я и не льщу. Я родителей знаю, там дурня бы не вырастили. Ну все, не задерживаю. И Варя…

— Да?

— Не злись так. Ты когда особенно бесишься, у тебя голос становится слишком вежливый. Это настораживает.

Я хмыкнула.

— До свидания, Сан Саныч.

Когда я сбросила вызов, Марк все еще стоял напротив, засунув руку в карман брюк, будто никуда особенно не торопился и вообще пришел сюда не работать, а наблюдать редкое природное явление под названием «Варвара Никитишна в бешенстве, но в рамках делового этикета».

— Все? — спросила я.

— Пока да, — сказал он.

— Тогда уходите.

— Уже.

Он развернулся, но у самой двери все-таки обернулся:

— Вы очень красивая, когда злитесь.

Я швырнула в закрывающуюся дверь карандашом.

Карандаш, к сожалению, был легче моих чувств и до цели не долетел.

Следующие несколько дней прошли в том особенном ритме, когда вроде бы все как обычно — клиенты, письма, дедлайны, совещания, чужие капризы, моя почти религиозная любовь к порядку в хаосе, — а на самом деле в филиале поселился живой раздражитель с идеальной челюстью и совершенно неприемлемой способностью делать мою жизнь заметно менее ровной.

Марк работал рядом.

Не рядом в том смысле, что сидел у соседнего стола, хотя и это тоже было преступлением против моей нервной системы. Рядом — в смысле постоянно где-то на периферии моего дня. Подхватывал задачу, когда я уже готова была сама в нее вцепиться. Появлялся у кабинета, когда Лена докладывала о проблемном клиенте. Возникал у кофемашины ровно в те минуты, когда я вспоминала, что с утра пила только один кофе, а значит, после обеда превращусь в женщину, способную убивать взглядом.

И самое мерзкое — он не суетился. Не строил из себя полезного мальчика, которого хочется погладить по головке за старание. Не метался, не выпрашивал похвалу, не заглядывал в глаза. Просто делал свою работу. И делал ее хорошо.

На второй день он без единого вопроса поставил мне на стол капучино на кокосовом молоке.

Я как раз читала письмо от клиента, который хотел за шесть дней «увидеть всю Францию, но без спешки», поэтому сначала даже не сразу заметила чашку.

— Это что? — спросила я, поднимая голову.

— Кофе, — невозмутимо ответил он.

— Марк Германович, кто просил вас приносить мне кофе.

— Никто. Я сам решил.

— А если бы я пила американо?

— Вы не пьете американо.

Я откинулась на спинку кресла.

— И откуда, позвольте узнать, у вас такие глубокие знания о моих кофейных предпочтениях?

— Вы первый день сделали глоток из чашки Лены, потому что вашу она задержала на стойке, и сразу сказали, что не понимаете людей, добровольно лишающих себя удовольствия и нормального, кокосового молока. А потом утром дважды попросили Леру из бронирования принести вам именно капучино, потому что у вас много работы и вам нужен «хоть какой-то повод любить человечество».

Я молча посмотрела на него.

Он смотрел в ответ совершенно серьезно. Ни тени бахвальства. Просто констатировал факт: да, я заметил. Да, я запомнил. Да, мне это было интересно.

— Вы пугающе наблюдательны, — сказала я.

— Это мешает?

— Пока не решила.

Он ушел, а я еще несколько секунд смотрела на чашку, словно в ней было не молоко, а яд замедленного действия. Потом все-таки взяла ее в руки. Кофе был именно такой, как я любила.

Это раздражало особенно.

Потому что мужчина, который замечает, какой кофе ты пьешь, в принципе опаснее мужчины, который замечает только твою грудь.

На третий день он влез в разговор с клиентом так вовремя и так точно, что мне пришлось проглотить сразу две вещи: собственное раздражение и желание сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

У нас был сложный мужчина, один из тех, кто платит много и потому искренне считает, что персонал обязан читать не только его письма, но и его характер. Он уже полчаса объяснял, что хочет «не банальную лакшери-историю», а «нечто настоящее, мужское, но на уровне», и при этом каждый мой конкретный вариант отбрасывал с видом человека, которому принесли вино не той температуры.

Я уже мысленно прикидывала, сколько еще минут выдержу эту тонкую пытку цивилизованностью, когда Марк, сидевший в углу переговорной с ноутбуком, вдруг поднял голову и совершенно спокойно спросил:

— Простите, а вам нужно, чтобы поездка выглядела дорогой или чтобы она запомнилась?

Клиент даже слегка опешил.

— В смысле?

— В прямом. Если вам важна картинка, мы соберем вам правильную картинку. Вертолет, катер, закрытая база, сигары, шеф, который говорит с вами о выдержке стейка как о философии. Если вам важно потом год рассказывать друзьям, что такого они не покупали, тогда маршрут нужен другой.

Мужчина прищурился:

— И какой же?

— Такой, в котором вы один раз окажетесь в месте, где не работает привычный набор подтверждений вашей значимости. И поймете, что вам не нужно производить впечатление ни на кого, кроме себя. Вот за это, как правило, и платят по-настоящему.

Клиент в итоге клюнул. Не сразу, разумеется. Сначала еще помучил нас разговорами о деталях, уровне сервиса и винной карте в условиях почти дикой природы, но к концу встречи ушел заинтересованный, а не раздраженный. И это, как ни крути, было достижение.

Когда за ним закрылась дверь, я сложила руки на груди и спросила:

— Вы очень любите подслушивать мои переговоры?

— Я не подслушивал. Я сидел рядом официально.

— В следующий раз не перебивайте меня без сигнала.

— Но я не перебил. Я спас.

Я смерила его взглядом.

— Самое опасное в красивых мужчинах — они начинают слишком рано считать себя незаменимыми.

Он чуть склонил голову:

— А самое опасное в вас, Варвара Никитишна, — вы даже благодарите так, будто сейчас кого-то уволите.

— С чего вы решили, что я вас благодарю?

— С того, что вы до сих пор не выгнали меня из переговорной.

Я не удержалась и все-таки фыркнула, почти незаметно. Но он заметил. Этот человек вообще, кажется, замечал все, что я предпочла бы оставить в тени.

К концу недели у меня было стойкое ощущение, что Марк прожил в этом филиале не четыре дня, а как минимум полгода.

Девушки привыкли к его лицу, но не к эффекту, который оно производило. То есть внешне все уже вели себя прилично, только Аня чуть чаще, чем нужно, находила поводы пройти мимо его стола, а Лера из бронирования вдруг начала краситься ярче. Зато мужчины заметно разделились на два лагеря. Одни решили, что он просто «блатной стажер» и достаточно скоро сам устанет от реальной работы. Другие — и это были те, кто поумнее, — начали тихо нервничать.

Особенно Егор.

Егор работал у нас давно. Года на три дольше меня в этом филиале, хотя в компанию я пришла раньше. Когда Сан Саныч поставил руководителем именно меня, а не его, он улыбнулся, поздравил, даже букет приволок — что-то невыразимо унылое, с белыми хризантемами, от которых у меня всегда ощущение, будто тебя немножко хоронят. Потом однажды попытался позвать меня на ужин, а когда я отказалась, стал особенно корректным и особенно неприятным. Есть мужчины, которые тяжело переживают не то, что ты им не досталась, а то, что ты еще и живешь после этого хорошо. Вот Егор был из таких.

И теперь он смотрел на Марка с тем самым сухим, оценивающим раздражением, которое мужчины редко умеют прятать.

В четверг я как раз выходила из кабинета, когда услышала обрывок разговора у принтера.

— Ну, конечно, — тихо сказала Лера, не заметив меня. — Он же у нее все время крутится.

— Да ну, — ответила Аня, но уже с тем интересом, который означает: «я не верю, но слушать буду с удовольствием». — Она на таких не смотрит.

— А он, по-моему, на нее очень даже смотрит.

— На кого «на нее»? — спросила я, останавливаясь рядом так тихо, что обе едва не подпрыгнули.

Лера мгновенно побледнела.

— Варвара Никитишна, мы не…

— Не что? Не работаете? Это я и без вас вижу. Лера, если принтер вам нужен для сплетен, я куплю вам отдельный. Розовый. С бантиком. Будете сидеть у себя и печатать на нем исключительно чушь.

— Простите, — пискнула она.

— Аня, у вас договор ушел?

— Уходит.

— Проводите его взглядом побыстрее.

Я развернулась и пошла дальше, чувствуя на себе две пары виноватых глаз. Злость была не столько на них, сколько на саму ситуацию. Потому что шепотки начались. А все, что касается моего имени и рабочего места, я привыкла резать на корню, пока это не выросло в проблему.

На углу коридора меня догнал Егор.

— Жестко, — заметил он.

— Зато доходчиво.

— Да ладно, Варя. Девчонки всегда языками чешут. Особенно когда в офисе появляется такой персонаж.

— Если вам есть что сказать, говорите прямо, Егор.

Он улыбнулся своей сухой, неприятной улыбкой.

— Да мне-то что. Просто забавно, как быстро он освоился. Не каждый стажер так вольготно чувствует себя рядом с руководством.

Я посмотрела на него очень спокойно. Именно так я обычно смотрела на людей перед тем, как напомнить им, где проходит граница между рабочим сарказмом и желанием нарваться.

— Егор, — сказала я мягко, — если вас так беспокоит распределение моего внимания, я могу перераспределить вам пару направлений и десяток проблемных клиентов. Займет руки, язык и воображение одновременно.

Он чуть поджал губы.

— Я просто о рабочей атмосфере.

— Тогда начните с собственной.

Он отошел, но в его взгляде осталось то самое, что мне совершенно не нравилось: холодная внимательность человека, который пока не действует, но уже собирает факты, удобные для себя намеки.

Прекрасно. Теперь у меня в филиале не только слишком красивый стажер, но и внутренний ценитель моральной чистоты с уязвленным мужским самолюбием. Ничего, Варя. Ты любишь сложные наборы. Это почти твое хобби.

Вечером в четверг, уже дома, я стояла на кухне с бокалом игристого и смотрела в телефон.

«Пятница, семь? — писал Илья. — Забронировал столик в «Медузе». Там тихо, хороший свет и не готовят ерунду из микрозелени».

Вот за это Илья мне, собственно, и нравился. Хотя слово «нравился» было, пожалуй, слишком щедрым. Он был нормальный. Взрослый. Сорок один год. Свой бизнес, не женат, без истерик, без самолюбования, без странной привычки на первом свидании рассказывать, как ему сложно найти «настоящую женщину». Мы познакомились в приложении, переписывались несколько дней, один раз уже успели выпить кофе, и кофе тот прошел настолько мирно, что я даже не поняла, хорошо это или тревожно.

С Ильей у меня не было ощущения, что воздух в комнате меняет плотность.

Не было странного внутреннего жара от одной удачной фразы.

Не было этой нелепой физиологии, когда мужчина просто смотрит, а ты уже раздражена тем, что вообще заметила его взгляд.

С Ильей было… спокойно.

А я, если честно, последние годы все чаще думала, что, может быть, именно спокойствия мне и не хватает. Не киношной безумной страсти, после которой люди обычно либо женятся назло здравому смыслу, либо идут к психологу. А чего-то ровного. Настоящего. Чтобы мужчина не будоражил, а поддерживал. Не ломал ритм жизни, а вписывался в него. Не превращал тебя в идиотку, которая вспоминает о его руках среди рабочего дня.

Я тут же раздраженно захлопнула холодильник.

Потому что, конечно, стоило мне подумать о мужчинах и спокойствии, как в голову немедленно влез не Илья с его хорошим светом, а Марк. Со своей манерой стоять в моем кабинете так, будто стены обязаны учитывать ширину его плач. Со своим «вам идет злиться». Со своими наблюдениями, от которых иногда хотелось то ли смеяться, то ли укусить его за самоуверенную физиономию.

Я села за стол и ответила Илье:

«Пятница, семь — отлично».

Потом открыла переписку с Леной и написала:

«Если завтра кто-нибудь в офисе скажет слово «стажер» с особой интонацией — увольнять буду показательно».

Она прислала три смеющихся смайлика и «поняла, шеф».

Пятница началась как обычная рабочая мясорубка, будто кто-то сверху решил проверить, можно ли одновременно быть руководителем филиала, женщиной готовящейся к свиданию и человеком, который не убивает ближних.

С утра сорвался трансфер для семьи в Милане, потом итальянцы все-таки прислали новую версию договора, потом клиентка в слезах выяснила, что не хочет лететь на Мальдивы с мужчиной, который вчера оказался «морально не тем», и срочно потребовала подобрать ей «что-нибудь для нее любимой, чтобы красиво и без вопросов». Я чувствовала, как день сжирает часы с аппетитом молодого организма, и к пяти поняла: домой я не успеваю. Вообще.

Свидание было на семь. Доехать — минимум сорок минут, если Москва вдруг внезапно сжалится и перестанет быть собой. Значит, собираться придется здесь.

Я ненавижу собираться на свидание в офисе. Это как краситься в аэропорту перед рейсом: технически возможно, но эстетически унизительно. И все же в без пятнадцати шесть я стояла в женском туалете перед зеркалом, расстегивая верхнюю пуговицу блузки и пытаясь придать лицу вид женщины, у которой была не рабочая неделя, а, как минимум, полноценный сон.

Сумка с косметикой лежала на раковине, рядом — длинные серьги с теплым золотым блеском, которые я утром сунула в боковой карман почти машинально. Я поправила тон, добавила румян, чуть сильнее подвела глаза, сняла строгие офисные серьги-гвоздики. Волосы сначала хотела собрать обратно, потом передумала и распустила. Пусть падают на плечи. На свидании я все-таки женщина, а не ходячий регламент.

— Если ты сейчас скажешь, что я и так прекрасно выгляжу, я тебя ударю, — буркнула я своему отражению.

Отражение, к счастью, промолчало. Но выглядело вполне прилично. Даже хорошо. Не девочка, конечно, и слава богу. Взрослая, эффектная женщина в темно-зеленом платье, с хорошей грудью, выразительными глазами и тем самым видом, который мужчины часто сначала называют «статусным», а потом неожиданно для себя начинают считать очень возбуждающим.

Я как раз наносила помаду, когда в дверях туалетной комнаты, отразившись в зеркале, возник Марк.

Я дернулась так, что чуть не вывела себе на лице авангардную линию.

— Вы с ума сошли? — сказала я, обернувшись. — Это женский туалет.

— Я не зашел, — заметил он невозмутимо, стоя в проеме. — Я стою у двери. Формально мир еще не рухнул.

— Формально, Марк Германович, вы все равно нарываетесь.

Он окинул меня внимательным взглядом с головы до ног, и у меня под кожей снова прошел тот самый злой, ненужный жар, который давно пора было запретить законом.

— Куда это вы такая красивая? — спросил он.

Я щелкнула колпачком помады и убрала ее в сумку.

— У взрослой тети свои планы.

— Свидание?

— А даже если и так?

— Тогда я сочувствую мужчине. У него слишком мало шансов вас впечатлить после такого бурного рабочего дня.

— Не беспокойтесь. В отличие от некоторых, взрослые мужчины не считают, что обязаны впечатлять меня каждую минуту.

Его взгляд чуть потемнел. Он не обиделся, нет. Скорее, отметил про себя удар и отложил на потом.

— Вам правда нужен кто-то стабильный? — спросил он тихо.

Я взяла сумку.

— Мне нужен кто-то, кто не задает мне таких вопросов в дверях туалета.

Проходя мимо него, я почувствовала запах его парфюма — древесный, чистый, чуть теплый. И это было очень некстати. Потому что тело, сволочь такая, запоминает подобные вещи быстрее головы.

В шесть сорок я уже стояла у стойки ресепшена, надевая пальто и одновременно отвечая Лене на вопрос про документы для клиента в Ниццу. Марк, как назло, возник снова.

— Отменяйте свое скучное свидание и поехали со мной, — сказал он так, будто предлагал не глупость, а вполне разумную альтернативу.

Я даже не сразу поняла, что именно меня в этой фразе раздражает сильнее: уверенность, с которой он это сказал, или то, что часть моего внутреннего мира на секунду все-таки заинтересовалась, а куда это, собственно, с ним можно поехать.

— У вас слишком много фантазии, — ответила я, застегивая пальто.

— У меня, наоборот, все очень конкретно.

— Марк Германович, — сказала я ласково, — вы всерьез думаете, что взрослая женщина в здравом уме отменит ужин с нормальным мужчиной, чтобы кататься неизвестно куда с наглым стажером?

— Думаю, взрослая женщина может хотя бы допустить, что нормальный мужчина — не всегда самый интересный вариант.

Лена за стойкой старательно делала вид, что ее тут нет. Получалось у нее примерно так же убедительно, как у кота, спрятавшегося за занавеской.

— До понедельника, — сказала я ей и взяла сумку.

— Хорошего вечера, Варвара Никитишна, — пискнула она с такой интонацией, будто желала удачи участнице гладиаторских боев.

Я вышла из офиса, чувствуя спиной взгляд Марка. Вечер был сырой, прохладный.

Моя машина стояла на парковке чуть в стороне. Я нажала кнопку сигнализации, подошла, села, бросила сумку на пассажирское сиденье, завела ключ…

Ничего.

Прекрасно!

Я попробовала еще раз. И еще. Машина в ответ издала звук, похожий на усталый кашель человека, которого подняли в пять утра ради бессмысленного подвига.

— Только не сейчас, — прошипела я, стискивая руль.

Разумеется, именно сейчас. Когда ты едешь не домой переодеваться в пижаму, а на свидание, где тебе и без того придется делать вид, что неделя не высосала из тебя все соки.

Я вышла из машины, достала телефон, вызвала такси и только потом, почувствовав чье-то присутствие рядом, обернулась.

Марк стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы темной куртки. Как будто вырос из сырого московского воздуха специально для того, чтобы добить меня окончательно.

— Не заводится? — спросил он.

— Нет, Марк, я просто решила провести вечер на парковке. Очень романтично, попробуйте как-нибудь.

Он подошел ближе, глянул на машину, потом на меня.

— Поехали, отвезу.

— Нет.

— Это не предложение руки и сердца, Варвара Никитишна. Просто предлагаю подвезти.

— Я уже вызвала такси.

— Отмените.

— С какой стати?

— С той, что я рядом.

Я коротко рассмеялась.

— Вы в последнее время слишком часто считаете это аргументом.

Он наклонил голову, разглядывая меня так, будто я была задачей с несколькими красивыми решениями.

— А разве нет?

Телефон показал, что такси уже сворачивает на нашу улицу. Я сильнее сжала ремешок сумки.

— Нет, — сказала я. — Не в моей жизни.

Он несколько секунд молчал. Потом неожиданно кивнул, как будто принял мой отказ всерьез, без мальчишеского «да ну ладно тебе».

— Хорошо. Тогда хотя бы до машины доведу.

— Я не беспомощная.

— Я заметил. Это не мешает мне открыть вам дверь.

— Мужчины вашего возраста иногда удивляют, — пробормотала я.

У края парковки затормозило такси. Желтое, мокрое от вечернего воздуха, спасительное и какое-то обидно прозаичное рядом с этим невыносимым человеком, стоящим так близко.

Марк действительно дошел со мной до машины, сам открыл дверь, и все это с такой естественной, ненавязчивой уверенностью, что мне стало трудно сохранять нужную степень раздражения. Я уже садилась внутрь, когда он вдруг негромко сказал:

— Не задерживайтесь там слишком долго.

Я повернулась к нему.

— Это еще почему?

Он оперся ладонью о крышу такси и посмотрел на меня сверху вниз. Свет фонаря лег ему на волосы, и они опять стали почти белыми.

— Потому что у меня очень плохое отношение к скучным вечерам, в которых вас нет.

Я уже открыла рот, чтобы ответить ему что-нибудь убийственное, умное и взрослое, но водитель нетерпеливо спросил:

— Едем?

Я захлопнула дверь и назвала адрес ресторана.

Такси мягко тронулось с места. В боковом зеркале на секунду мелькнул Марк — высокий, неподвижный, слишком спокойный для человека, которому только что отказали. А потом телефон на моих коленях коротко завибрировал новым сообщением с неизвестного мне ранее номера.

Я опустила взгляд.

«Надеюсь, он хотя бы не закажет вам дешевое вино».

Марк

Я понял, что этот ее мужик мне не нравится, еще до того, как увидел его.

Вообще-то для этого хватило сообщения на экране ее телефона, которое я случайно заметил утром, когда занес ей распечатки по итальянцам. Не то чтобы я специально заглядывал. Я не настолько мелочный. Просто Варвара Никитишна, как назло, положила смартфон экраном вверх, а там высветилось это безликое и прилизанное: «До вечера. Столик на семь, надеюсь, тебе понравится место».

«Тебе понравится место».

Вот с этого места меня и перекосило по полной.

И это совсем не потому, что мужчина оказался взрослый, воспитанный и, судя по формулировкам, не идиот. С идиотами разобраться было бы легче. И не потому, что Варя красивая, желанная женщина и вокруг нее по определению будут крутиться какие-то мужики. Это я тоже понимал. Я не понимал другого: какого черта она вообще идет куда-то с человеком, от которого даже через сообщение пахнет правильностью и скукой!

Я за эти дни успел изучить Варвару Никитишну достаточно хорошо, чтобы понимать: внешне она любит порядок, строгие графики, красивые папки, отчеты и чтобы все стояло на своих местах. Но внутри у нее совсем другое мироустройство. Там огонь, упрямство, вкус к жизни, который она так старательно прячет.

Я это понял в первый же день, когда вошел к ней в кабинет и поймал тот первый удар — не глазами даже, а тем звериным, что всегда жило у меня под кожей. Вроде стоишь, смотришь на женщину: взрослая, красивая, но с таким взглядом, что им можно резать стекло. И вдруг внутри тебя все встает на дыбы так, будто мир только что перестроился вокруг одной-единственной точки.

Она.

Моя.

От этого признания меня самого сначала шарахнуло так, что искры из глаз посыпались. Потому что я искал. Мотался повсюду, вглядывался в лица, цеплялся за запахи, за реакции, за дурацкие надежды. У нас в клане про истинную пару не поют сладких песен и не сочиняют милые легенды для девочек. У нас это почти всегда удар. И когда в московском офисе, пахнущем кофе и теплой бумагой, я увидел свою пару в лице руководительницы филиала, которая старше меня на десять лет и смотрит на меня как на глупого малолетку, я, если честно, сам пару секунд не знал, смеяться мне или плакать.

Смеяться оказалось практичнее.

Тем более, что Варвара Никитишна в ответ на любой намек очень красиво скрипела зубами.

В пятницу к обеду я уже был уверен в двух вещах. Первая: она действительно собирается пойти на это свое свидание. Вторая: я не собираюсь давать какому-то мужику шанс провести с ней вечер, в конце которого он отвезет ее домой, вежливо коснется губами щеки и решит, что сделал все правильно.

Правильно — это вообще самое унылое слово на свете.

До самого вечера я, конечно, делал вид, что меня интересуют только цифры, договора и наш очередной клиент, внезапно решивший, что на Лазурном Берегу ему мало моря и солнца, а нужны еще персональные ощущения собственной исключительности. Но внутри меня уже все было собрано, как перед броском.

Я видел, как Варя нервничает, хотя сама себе в этом не признается. У нее всегда немного меняется походка, когда день идет наперекосяк и нужно все дотянуть на одном упрямстве. Чуть жестче становятся плечи. Чуть чаще она проводит пальцами по виску, будто поправляет невидимую прядь. Чуть резче отвечает тем, кто заслужил. Я это все уже выучил. Не специально. Просто ее хотелось выучить. Всю.

Когда она ушла в туалет собираться, я еще минут пять просидел за столом, чтобы не сорваться за ней сразу, как мальчишка. Потом все-таки пошел. И, честно, оно того стоило уже ради одного того момента, когда она увидела меня в зеркале и чуть не вывела себе помадой боевое ранение.

Господи, какая же она была красивая…

Роскошная, эффектная женщина в темно-зеленом платье, с распущенными волосами и губами такого цвета, что любой нормальный мужчина должен бы на секунду забыть, как дышать. В прочем, я и забыл.

— Куда это вы такая красивая? — спросил я, потому что мне нужно было услышать от нее вслух, что она идет к другому.

Мазохизм? Возможно.

Она, конечно, огрызнулась. Начала опять говорить про взрослую женщину, свои планы и то, что мне в ее жизни место пока не предусмотрено. Все как обычно. Только я видел, как у нее под тонкой кожей на шее бешено бьется пульс.

Когда я предложил отменить свидание и поехать со мной, она посмотрела так, будто я предложил ей вместе ограбить банк и съесть управляющего. Но я говорил серьезно. Я и правда готов был увезти ее куда угодно. Хоть за город, хоть в круглосуточную кофейню, хоть на крышу, хоть просто кататься без цели, пока она наконец не перестанет делать вид, что с правильными мужчинами ей лучше.

Она отказалась, как и должна была.

Я смотрел, как она выходит из офиса, застегивает пальто, идет к машине, и внутри у меня было хищное спокойствие. У рыси в принципе вообще нет истерики, когда речь идет о своем. Есть внимание. Решение. И очень конкретное понимание, что свое я не отдам.

Когда ее машина не завелась, я даже не удивился. Мир, похоже, тоже был на моей стороне.

Отвезти ее я предложил почти из вежливости. Знал, что не согласится. Варвара слишком гордая. Но когда такси увезло ее, я не поехал домой. Я уже знал, что этот вечер закончится не так, как она планировала.

Ресторан оказался дорогим, аккуратным, с теплым светом, вежливыми официантами и винной картой, в которой все понятно людям, привыкшим считать себя взрослыми и надежными. Я припарковал мотоцикл за углом и вошел внутрь как человек, который прекрасно понимает, что собирается испортить чужой ужин, но совершенно не страдает из-за этого морально.

Они уже сидели за столиком у окна.

Я не стал подходить сразу. Сначала решил понаблюдать.

Мужик оказался именно таким, как я его и представлял. Лет сорок с небольшим, хороший пиджак, дорогие часы. Ухоженный. Спокойный. Нормальный. И именно в этом и была проблема. Он действительно не делал ничего плохого. Не пялился на Варю как на кусок мяса. Не пытался унизить ее нелепым комплиментом про формы. Не говорил глупостей. Он старался быть интересным и внимательным.

А она сидела напротив него и улыбалась своей вежливой, взрослой улыбкой.

Она была красивая. Собранная. И пустая в этом своем правильном вечере.

Я видел это даже со стороны. У нее плечи были спокойные, пальцы аккуратно лежали у бокала, она кивала в нужных местах и даже, кажется, смеялась. Но внутри там ничего не двигалось. Ни жара, ни злости, ни той живой электрической дрожи, которая всегда проскакивала между нами, даже когда она готова была меня убить.

И вот тут меня накрыло бешеным нежеланием смотреть, как моя женщина сидит в декорациях своей идеальной, мертвой версии счастья.

Я взял стул из-за соседнего столика и пошел к ним.

Варя заметила меня первой.

У нее сначала расширились глаза, потом лицо стало таким, каким бывает небо перед грозой. И я, черт возьми, чуть не рассмеялся прямо на ходу. Потому что да, злиться она умеет так, что хочется смотреть и смотреть.

— Добрый вечер, — сказал я, пододвигая стул и садясь близко к Варе. — Крошка, ну сколько можно искать кого-то, кто все равно не будет лучше меня?

И прежде чем она успела меня убить взглядом, я обнял ее за талию.

Это было одновременно самым правильным и самым опасным движением за весь вечер. Под ладонью сразу оказалось тепло и мягкость ее тела. Варя дернулась так, что в воздухе что-то треснуло. Все стало натянутым и острым.

Ее спутник перевел взгляд с меня на нее, потом обратно.

— Простите, — сказал он осторожно, — я что-то пропустил?

— Да, — ответил я, улыбаясь ему так приветливо, что самому было противно. — Тот момент, где вам стоило понять, что этот вечер уже не ваш.

— Марк, — процедила Варя сквозь зубы так тихо, что только я и мог расслышать. — Убери. Свою. Руку.

— Не хочу.

— Убери немедленно.

— Вы мне потом спасибо скажете. Лет через десять. Может, через пять, если повезет.

Илья выпрямился. Видно было, что он мужчина приличный и не привык к ситуациям, где в его романтический ужин врывается рослый светловолосый псих с собственническими замашками.

— Послушайте, молодой человек…

— Не хочу, — отрезал я.

— Марк! — теперь Варя шипела так, что, будь мы наедине, я бы, наверное, уже целовал ее просто от этого звука. — Ты совсем охренел?

— Есть немного.

Илья посмотрел на нее.

— Это кто?

Я пожал плечами:

— Ее счастливое будущее. Но можно просто Марк.

Варя закрыла глаза на секунду, будто вела внутри себя очень короткую и очень кровавую борьбу между импульсом разбить мне о голову бокал и желанием не устраивать сцену на глазах у половины зала.

— Илья, — сказала она ровным голосом, — это мой стажер. У него, как ты уже, наверное, догадался, тяжелый период взросления.

— У меня? — переспросил я. — Варвар, ну зачем вы так. Я просто пришел спасти вас от скучного вечера.

Ее спутник в этот момент окончательно понял, что нормальный разговор тут уже не получится.

— Это… у вас на работе принято? — спросил он, глядя на Варю уже с осторожностью человека, который прикидывает, не вляпался ли он в чей-то затяжной, нервный роман.

Вот за это я его почти уважал. За скорость правильных выводов.

Варя вспыхнула.

— Нет, у нас на работе не принято, когда один самоуверенный идиот путает офис и цирк, — сказала она. — Марк, быстро встал и ушел.

— Не-а.

— Не-а? — переспросила она так тихо, что у меня внутри довольно зашевелился зверь. — Ты мне сейчас сказал «не-а»?

— Вам с ним скучно, — сказал я уже ей, не отводя взгляда. — Вы сидите, улыбаетесь, киваете, а у самой глаза пустые. Зачем оно вам надо?

— А тебе не кажется, что это вообще не твое дело?

— Кажется. Но меня это не останавливает.

Илья выдохнул, резко отодвинул стул и поднялся.

— Знаете что, — сказал он, глядя на Варю, — я не собираюсь участвовать… во всем этом. У вас, видимо, свои очень специфические отношения.

— У нас нет отношений, — отрезала она.

— Пока нет, — поправил ее я.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на людей, которых хочется обозвать дебилом, но воспитание не позволяет.

— Вы оба, по-моему, не совсем в себе, — произнес он, достал бумажник и бросил на стол несколько купюр. — Хорошего вам вечера.

И ушел.

Я проводил его взглядом и только потом повернулся к Варе.

Лучше бы не поворачивался…

Потому что в ее глазах сейчас было такое, что если бы взглядом можно было сломать кости, я бы уже лежал переломаной кучкой у ее туфель.

— Встань, — сказала она.

— Варя…

— Встал. Быстро.

О, вот это уже было серьезно. Я убрал руку с ее талии и поднялся сразу, без шуток. Она тоже встала, схватила сумку и, ни на кого не глядя, пошла к выходу так быстро, что я едва успел бросить на стол деньги за ее нетронутое вино.

На улице было холоднее, чем я ожидал. Или это просто от нее так ударило ледяным воздухом.

Она развернулась ко мне прямо у ресторана.

— Ты… ты совсем псих, да? — голос у нее срывался от ярости. Настоящей, женской, безумно красивой ярости. — Ты какого черта там устроил? Какого черта, Марк? Ты вообще понимаешь, что сейчас сделал?

— Да.

— Да? — она почти задохнулась. — Да?!

— Я сорвал вам свидание. Не благодарите.

— Не благодарите?! — теперь она уже не говорила, а почти кричала. Прохожие начали оглядываться, но Варе было плевать, и за это я ее, если честно, полюбил еще сильнее. — Ты ведешь себя как избалованный, безмозглый подросток! Ты влез в мой вечер, унизил меня, выставил идиоткой, сорвал встречу с нормальным мужчиной и стоишь тут, как будто сделал что-то хорошее!

— Так я и сделал, что-то очень хорошее.

— Да я тебя завтра же выгоню из филиала!

— Не выгоните.

— Почему это?!

Потому что ты моя. Потому что я лучше тебя самой знаю, что никуда ты от меня не денешься. Потому что, когда я дотронулся до тебя в кабинете, у меня внутри все встало на место впервые за много месяцев. Потому что от твоего запаха у меня зверь сходит с ума, и без него я уже просто не хочу жить.

Но так говорить было слишком рано. Поэтому я сказал другое — спокойнее, но не мягче:

— Потому что я не собираюсь отдавать вас кому попало.

Она застыла. А потом снова вскинулась:

— Ты не охренел ли говорить обо мне так, будто я вещь?

— Нет. Я говорю о вас так, как чувствую.

— Ты меня не знаешь!

— Уже знаю.

— Что ты знаешь, Марк? Что? Что я пью капучино? Что люблю нормальный сервис и мужиков без истерик? Что у меня есть работа, которой я дорожу? Что я, в отличие от некоторых, не путаю желание с правом?

Я сделал шаг к ней. Медленно, чтобы не спугнуть. Потому что, сейчас между нами, все было натянуто до предела.

— Я знаю, — сказал я тихо, — что ваши мужчины вам не подходят.

— Это не тебе решать.

— Мне.

— Да с чего вдруг?!

Вот сейчас у нее лицо стало таким, будто она впервые увидела под моим обычным нахальством что-то, что шуткой уже не назовешь.

— Потому что я с самого начала знаю: вы моя, — сказал я.

Она побледнела.

— Замолчи.

— Нет.

— Замолчи, Марк.

— Не могу.

Она отвернулась, провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть с него несуществующую пыль, а заодно и весь этот вечер. Потом выдохнула резко, зло:

— Господи, какой же ты… какой же ты невыносимый!

— Да.

— Самодовольный!

— Есть такое.

— Бесстыжий!

— И это про меня.

— Наглый мальчишка!

— А вот это уже спорно.

Она посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Скорее всего это было от нервов, и от усталости. От того, что весь вечер пошел к черту и уже даже злиться нормально не получается.

Я знал этот момент. Когда человек еще зол, еще не простил, еще вообще не приблизился к прощению, но первая волна ярости схлынула, и можно делать следующий шаг.

— Раз уж ваш вечер все равно испорчен, — сказал я, — пусть он хотя бы будет хорошим.

Она подозрительно прищурилась:

— Что это значит?

Вместо ответа я подошел к мотоциклу, который оставил за углом, достал из кофра второй шлем и протянул ей.

Варя уставилась на него так, будто я предложил ей не поездку, а ритуальное жертвоприношение.

— Не-ет.

— Да.

— Я не сяду на мотоцикл!

— Почему?

— Потому что я не сумасшедшая, Марк!

— После сегодняшнего ресторана это звучит неубедительно.

— Марк!

— Варя, — сказал я уже без улыбки, — просто поехали. Со мной. Один вечер. Без планов, без этих ваших «взрослых решений», без желания все контролировать. Просто поехали…

Она смотрела на шлем, на меня, на шлем, на меня. И я видел, как внутри у нее идет борьба. С собой. С той частью, которая всю жизнь выбирала все надежное, понятное и приличное. И с другой, живой, упрямой, той самой, которую я чувствовал в ней с первого дня и которую она прятала так яростно, будто за нее ей могли выставить счет.

— Я никогда не ездила на мотоцикле, — сказала она наконец очень тихо.

— Все когда-то бывает впервые.

— Это опасно.

— Я вас не уроню.

— Это безумие.

— Именно.

Вот тут у нее в глазах и вспыхнул огонь, ради которого, кажется, и живут люди вроде меня. Когда женщина смотрит на безумную идею и понимает, что, если откажется, потом будет думать о ней весь вечер.

— Ты специально это делаешь? — спросила она тихо.

— Что именно?

— Выглядишь так, будто уверен, что я соглашусь.

Я протянул шлем ближе.

— Нет. Но я очень хочу, чтобы вы согласились.

Она взяла его у меня так резко, словно делала одолжение.

— Если я умру, — сказала она, — я буду являться к тебе в виде призрака и портить тебе оставшуюся жизнь.

— Договорились.

Я помог ей надеть шлем, застегнул ремешок под подбородком и на секунду позволил себе роскошь — дотронуться пальцами до ее шеи. Кожа там была теплая, очень нежная. Варя замерла. И я тоже. Но только на секунду. Иначе можно было уже не ехать никуда.

Когда она села сзади, сначала очень напряженная, почти деревянная от осторожности, я едва не заурчал вслух. Москва вокруг шумела, мигала огнями, жила своей пятничной жизнью, а у меня за спиной была она.

— Держитесь за меня, — крикнул я через плечо.

— Я и так держусь!

— Вы вцепились в сидение, а надо в меня.

— Ты невозможный!

— Варя!

Она пробормотала что-то явно нецензурное, а потом все-таки обхватила меня руками.

Потом, когда мы тронулись, она вжалась в меня всем телом — не от нежности, конечно, а от страха и скорости, но меня это устраивало полностью. Через куртку чувствовалось ее тепло, настоящая женская близость, от которой меня изнутри разрывало таким счастьем, что хотелось выкрутить газ еще сильнее и смеяться до хрипоты.

Мы вылетели на проспект, и город распахнулся перед нами. Фонари тянулись золотыми полосами, витрины вспыхивали сбоку, машины расступались и сливались в поток. Воздух бил в шлем, ветер тащил за собой обрывки звуков, а за спиной у меня сидела женщина, которая еще полчаса назад собиралась провести идеально скучный вечер с правильным мужиком.

Теперь она была со мной.

На одном из поворотов Варя вцепилась сильнее, и я услышал ее приглушенное, сердитое:

— Если ты меня угробишь, я тебя убью!

Я расхохотался. Громко, свободно, так, что смех тут же унесло ветром.

— Это звучит очень вдохновляюще!

— Я серьезно!

— А я и не шучу!

Она, кажется, хотела сказать что-то еще, но мы уже вылетели на широкую ночную улицу, и Москва под нами пошла сплошным огнем. Ее ладонь скользнула выше, к моей груди, будто ей так было надежнее, и я на секунду прикрыл глаза от этого почти невыносимого ощущения.

Она была за моей спиной. Держалась за меня. Дышала мне в шею.

И все внутри меня урчало, ликовало и уже почти не спрашивало, как я дальше буду объяснять ей то, что для меня давно стало яснее ясного.

Я свернул туда, где город становился темнее и красивее, и почувствовал, как Варя еще сильнее прижалась ко мне, когда мотоцикл лег на повороте.

Варвара

Если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал мне, что в пятницу вечером я буду мчаться по ночной Москве на мотоцикле, вцепившись в наглого двадцатидвухлетнего стажера, которого сама же собиралась уволить мысленно раз двадцать пять за неделю, я бы вежливо предложила этому человеку обратиться к хорошему специалисту.

А еще лучше к нескольким!

Потому что у взрослых женщин с карьерой, ипотекой, дорогим кремом для лица и четким пониманием, как не надо портить себе жизнь, таких вечеров не бывает.

А вот у меня, как выяснилось, бывают.

Цветные огни города пролетали мимо нас. Я сначала честно пыталась держаться аккуратно, и совсем не прижиматься к мощной спине. Но потом Марк как-то особенно красиво вошел в поворот, и все мое достоинство, воспитание и опыт взрослой женщины хором завопили: «Жить очень хочется!»

Так что дальше я уже держалась за него крепко, обеими руками и изо всех сил.

Сначала за бока, потом ладони сами сползли выше — на живот, на грудь, и я тут же разозлилась на себя за то, что успела заметить, каким горячим он был даже через куртку. От него пахло холодным воздухом, чем-то древесным, дорогим и еще — мужчиной. Не мальчиком, не самодовольным красавчиком из рекламы дорогих часов, а именно мужчиной. Живым, сильным, опасно самоуверенным мужчиной.

И это было очень, очень не к месту.

Я прижалась к нему сильнее на очередном повороте и услышала его смех. Как у хищника, который поймал свою добычу итеперь наслаждается этим перед тем, как ее съесть.

— Не смей радоваться! — крикнула я ему в спину, прекрасно понимая, что звучит это жалко, потому что руки мои в этот момент были обернуты вокруг него с такой искренностью, будто мы не раз уже были в этой позе.

Он поднял одну руку с руля на секунду, коснулся моей ладони у себя на груди и снова вернул ее обратно.

Даже этот быстрый, почти небрежный жест отозвался во мне как-то слишком сильно. Словно он не руку мою накрыл, а кнопку где-то внутри нажал. Я немедленно решила ненавидеть его еще больше.

Ненависть, правда, получалась какая-то подозрительно горячая.

Наконец мы свернули с широких улиц туда, где машин и огней стало меньше, а город вдруг начал отступать назад. Я уже перестала понимать, где мы, потому что в какой-то момент выбросила из головы все разумные координаты и просто ехала.

Когда мотоцикл остановился, я еще пару секунд сидела, не сразу соображая, что все, можно уже не стискивать его грудь так, будто мне это нравилось. Совсем не нравилось… ну разве что самую малость.

— Приехали, — сказал Марк и первым слез со своего двухколесного зверя.

Он снял шлем, встряхнул своими почти белыми волосами, которые после дороги стали еще растрепаннее, и повернулся улыбаясь этой своей невыносимой улыбкой.

— Для женщины, которая всю дорогу угрожала меня убить, вы держались удивительно нежно.

— Это был не порыв чувств, а инстинкт самосохранения.

— Очень на это надеюсь. Иначе мне пришлось бы возгордиться.

— Куда уж еще сильнее то?!

Я осторожно слезла с мотоцикла, потому что ноги у меня после первой в жизни ночной поездки были одновременно ватные и слишком чувствительные к реальности. Голова слегка гудела.

Я осмотрела место, куда он меня привез. Это была смотровая площадка на склоне над рекой — чуть в стороне от прогулочных троп, так, чтобы и город был видно, и люди не мешали. Внизу вода ловила отражения мостов и редких фонарей, далеко мерцали огни, а над нами висело темное, глубокое небо, в котором даже в Москве иногда можно было сделать вид, будто звезды все-таки существуют.

Я сняла шлем и медленно огляделась.

— Красиво, — вырвалось у меня раньше, чем я успела придать лицу привычное выражение женщины, которую ничем не удивишь.

— Я знаю, — сказал он совершенно спокойно.

— Ты сейчас это место имел в виду или себя?

— И то и другое, наверное.

Я закатила глаза.

— Господи, какой же ты все-таки…

— Роскошный? — подсказал он.

— Утомительный.

— Это временно. Вы скоро привыкните.

Я уже собиралась спросить, зачем мы сюда приехали, когда он вдруг кивнул в сторону небольшого круглосуточного магазинчика неподалеку.

— Пойдем.

— Куда? Зачем?

— За очень важными вещами.

— Ночью? После того, как ты сорвал мне свидание? Твоя логика похожа на бред человека с температурой.

— Вы все равно уже здесь. Не сопротивляйтесь прекрасному.

Я, конечно, сопротивлялась. Внутренне. Вслух. Почти убедительно. Но все равно шла за ним.

В магазинчике пахло дешевым кофе, выпечкой и бессмысленным ассортиментом из серии «у нас есть все и ничего». Марк, к моему удивлению, двигался по нему так уверенно, будто заранее знал, что именно ищет.

— Ты чего удумал? — спросила я, когда он взял с полки пушистый, клетчатый плед. — Мы что, сейчас будем играть в кино про внезапно нахлынувшую романтику?

— Почему играть? — невозмутимо откликнулся он. — Я настроен вполне серьезно и искренне.

Следом в его корзину отправились две диванные подушки, упаковка длинных свечей, бутылка красного вина, пластиковые стаканчики и — я даже остановилась посреди прохода — маленький шоколадный торт.

— Нет, подожди, — сказала я, уставившись на него. — А торт то зачем?

— А что вас смущает?

— Все. Абсолютно все. Начиная с того, что мы с тобой в каком-то ночном магазине после скандала в ресторане, и заканчивая тем, что ты выбираешь торт с видом человека, который делает это для женщины не впервые.

Он повернулся ко мне, держа в руках коробку.

— Для вас — впервые.

Вот же какой самоуверенный!

— И с чего ты решил, что я хочу торт? — спросила я, но уже скорее из вредности.

— С того, что вы любите сладкое.

— Откуда ты вообще…

— Вы в понедельник съели за день два эклера, когда вам сорвали переговоры, во вторник заказали чизкейк к кофе, а в среду сказали Лене, что люди, которые не любят десерты, либо врут, либо глубоко несчастны.

Я уставилась на него.

Он вздохнул почти терпеливо:

— Варя, я же говорил, что я очень наблюдательный.

— Это уже не наблюдательность, а самое настоящее бытовое преследование.

— И вас это, конечно, совсем не трогает.

— Конечно же, нет!

Я отвернулась к полке с водой, только чтобы он не увидел, как у меня вдруг порозовели щеки. Потому что это трогало. И еще как. Неправильно, глупо, из рук вон плохо — но трогало. Мужчины обычно замечали во мне либо «ух ты, какая женщина», либо «с тобой так интересно разговаривать», либо, в особо унылых случаях, «я люблю полных девушек». А этот, черти бы его взял и пополам сломал, замечал, какой я ем десерт, когда устаю.

Пока я боролась с собой возле холодильника с минералкой, он уже расплатился, взял пакеты и, будто так и надо, кивнул мне на выход.

— Идемте, крошка. Ночь сама себя красивой не сделает.

— Не называй меня так.

— А как называть?

— Вообще никак.

— Почему? Мне нравится, звучит прикольно — крошка.

На площадке было тихо. Не совсем пусто — где-то далеко внизу смеялись люди, изредка проезжали машины, ветер трогал кусты на склоне, — но вокруг нас будто образовался свой кусочек пространства, отдельный от города, офиса, правильных свиданий и неправильных решений.

Марк расстелил плед на сухом участке, устроил подушки, поставил свечи, налил вино в пластиковые стаканчики с таким серьезным лицом, что я все-таки не выдержала и рассмеялась.

— Что? — спросил он, поднимая глаза.

— Да ничего. Просто ты сейчас выглядишь как очень дорогой мужчина из ромкома, которого не предупредили, что бюджет сцены ограничен ночным супермаркетом.

— А вы, — сказал он, протягивая мне стаканчик, — выглядите как женщина, которая все еще ужасно злится, но уже села на плед.

Я опустила взгляд вниз.

Действительно села.

Ну, собственно, да. Было бы трудно сохранять возмущенное моральное превосходство стоя, когда под тобой плед, рядом подушки, в руках вино, перед глазами река и город, а напротив — мужчина, который сначала ведет себя как катастрофа, а потом вдруг покупает тебе шоколадный торт, потому что заметил, что ты любишь сладкое.

Ненавижу все это.

— Я не «уже села», — сказала я, делая глоток. — Я временно снизила градус агрессии.

— Это очень щедро с вашей стороны.

— Не обольщайся.

Он сел рядом, но не вплотную. И это, как ни странно, тронуло меня еще больше. После ресторана, мотоцикла, его фраз про «ты моя» я ожидала чего угодно — нависания, намеренной близости, продолжения напора. А он просто сел, вытянул ноги, и некоторое время молчал, глядя на реку.

Я отпила еще вина. Оно было не супер, конечно, но вполне человеческим. И после этой безумной поездки приятно согревало.

— Итак, — сказала я, — у меня назрел взрослый вопрос. Ты всех женщин так добиваешься? Срываешь свидания, вывозишь ночью на смотровые площадки и кормишь тортом из супермаркета?

— Нет.

— Что, только избранных?

— Только вас.

— Очень романтично. Особенно если забыть про этап с публичным позором в ресторане.

Он повернулся ко мне, и я снова поймала этот его внимательный взгляд. Словно он все время смотрел не только на лицо, не только на платье, а глубже. Куда-то внутрь меня.

— Вы правда думаете, что я бы стал делать это для кого попало? — спросил он тихо.

— Я правда думаю, что ты ужасно плохо воспитан.

— Это тоже не новость.

Я фыркнула и отставила стакан.

— Илья, между прочим, был нормальный.

— Это чувствовалось.

— Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина.

— Угу.

— Не угукай мне тут. Я серьезно.

— И я серьезно. Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина. В этом и проблема.

— Нормальные люди обычно не называют это проблемой.

— Нормальные люди вообще очень часто выбирают себе скучную жизнь и потом называют это зрелостью.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— То есть ты сейчас всерьез решил рассказать мне, как правильно жить? В двадцать два? Мне?

— Нет, — сказал он спокойно. — Я просто смотрю на вас и не понимаю, зачем вы делаете вид, что вам подходит то, от чего у вас даже глаза не загораются.

Я хотела ответить резко, по привычке, уже почти почувствовала на языке одну из своих прекрасных фраз категории «мальчик, не лезь туда, где еще даже не дышал». Но почему-то не сказала. Потому что в его голосе не было снисходительности. И самолюбования тоже. Только странная, почти болезненная уверенность в том, что он видит меня лучше, чем даже я сама.

Я откинулась на подушки и посмотрела на огни вдали.

— А если я не хочу, чтобы у меня все горело? — спросила я после паузы. — Если я уже не в том возрасте, когда кажется, что жизнь обязательно должна бить током по каждому нерву? Если я хочу… не знаю. Нормальности. Спокойствия. Чтобы человек рядом не срывал мне крышу, а хотя бы не мешал жить.

— Вы врете.

— Очень смелое заявление.

— Правда же. Вы просто боитесь узнать цену другой жизни.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

— А ты, значит, не боишься?

— Нет.

— Потому что тебе двадцать два, Марк. В этом возрасте вообще кажется, что все можно пережить с красивым лицом и хорошим сексом.

Он усмехнулся, опустил взгляд на мой стакан, потом снова на меня.

— Хороший секс — это сильный аргумент, не спорю. Но я вообще-то не об этом.

И вот тут мне стало особенно неловко. Потому что под всем этим наглым, дразнящим, бесстыжим было еще что-то. Не мальчишеское совсем. Не легкое. Что-то тяжелое, взрослое, упрямое. Такое, от чего хочется не спорить, а отвести глаза.

— Тогда о чем? — спросила я тихо.

Марк потянулся за тортом, открыл коробку, и не глядя на меня, сказал:

— О том, что можно жить очень правильно. Выстроить все как надо. Работать, быть сильной, красивой, независимой, выбирать всегда все безопасное. А потом вдруг понять, что у тебя в жизни все хорошее — только то, что ты сама себе организовала. И ни в чем нет огня.

Я молчала.

Он отрезал мне кусок, протянул вилку. Я взяла. Есть не хотелось, но руки нужно было чем-то занять.

Торт оказался слишком вкусным для такой дурацкой ночи.

— Откуда ты вообще такой взялся? — спросила я, не отрывая взгляда от торта. — Вроде молодой, красивый, наглый, должен быть шальным и пустоголовым балваном. А ты зачем-то смотришь так, будто тебе не все равно, что у меня внутри.

— А тебе хотелось бы, чтобы было не все равно только снаружи?

— Мне хотелось бы, чтобы ты не задавал вопросов, после которых я начинаю думать как женщина из плохого романа.

— Не получится.

Я закатила глаза, но все же улыбнулась.

Вино делало свое дело, ночь тоже. Остатки злости уже не пылали так ярко, а на их месте появлялось что-то опаснее — легкость. Та самая, которую я давно перестала себе позволять рядом с мужчинами. Когда можно не играть умную, не держать каждую реплику в тонусе, не следить, как ты выглядишь со стороны.

— Ладно, — сказала я. — Раз ты сегодня все равно решил меня морально разобрать по кусочками, рассказывай. Что там у вас на Дальнем Востоке такого, из-за чего ты разговариваешь как рекламный буклет для сильных женщин и внезапного счастья?

Он искренне рассмеялся.

— У нас там океан красивый.

— Очень информативно.

— Это и правда многое объясняет. Когда у тебя за спиной такие просторы, трудно потом всерьез относиться к людям, которые всю жизнь проводят в бетонных коробках и делают вид, что все под контролем.

— Я сейчас оскорблюсь за Москву.

— Не надо. Вы ее и так защищаете лучше всех.

Он начал рассказывать, и я неожиданно для себя заслушалась. Про город у бухты, про ветер, который там не спрашивает, хочешь ты его или нет, про рыбу, икру и прочее морепродукты. Про дорогу, где с одной стороны сопки, с другой — вода, и ты едешь, и есть ощущение будто мир бесконечный. Про семью — скупо, без слащавости, но так, что становилось ясно: свои для него не пустой звук.

Я, в свою очередь, рассказала о себе больше, чем собиралась. Не все, конечно. Не так, чтобы душу распахнуть и пустить молодого оборзевшего стажера ходить в ней без бахил. Но все же больше.

Про то, как пришла в компанию в девятнадцать и сначала пахала за двоих, чтобы ко мне вообще начали относиться всерьез. Про то, как я научилась быть жесткой не потому, что родилась такой, а потому, что иначе тебя жрут.

Он слушал молча. Не перебивал, не поддакивал, не вставлял идиотских «ну я же говорил». И это было, пожалуй, самым странным из всего. Иногда женщина может простить мужчине даже наглость, если выясняется, что он умеет слушать ее как человека.

В какой-то момент разговор сам собой стих. Просто выгорел до теплой тишины, в которой больше не нужно было говорить только ради того, чтобы держать дистанцию.

Я сидела, поджав под себя ноги, кутаясь в плед, и смотрела в темноту над рекой. Ветер слегка трогал волосы, свечи дрожали, где-то далеко, за мостом, гудела машина. Марк был рядом.

Я почувствовала его взгляд еще до того, как повернулась.

Он смотрел на меня спокойно, без той привычной дразнящей искры. И именно от этого у меня внутри все напряглось еще сильнее. Потому что так смотрят не на удачную добычу. Так смотрят на женщину, которой восхищаются.

Господи, как же это было нечестно.

Он чуть подался вперед.

Совсем немного.

Но я уже знала, что будет дальше.

И в то же мгновение поняла еще кое-что: если он меня сейчас поцелует, я не уверена, что оттолкну его.

От этой мысли меня швырнуло в жар.

Я быстро подняла руку и закрыла ладонью его рот.

Он замер на пол пути ко мне.

Мои пальцы ощущали тепло его кожи, дыхание, мягкость губ, и это было такой ошибкой, что я едва не выругалась вслух.

— Нет, — сказала я хрипло.

Он смотрел на меня снизу вверх, неподвижно, и даже через ладонь я чувствовала, как ему хочется убрать мою руку и все равно сделать по-своему.

— Даже не думай, — добавила я.

Марк медленно отвел мою ладонь от своего лица, но не отпустил сразу. Просто подержал секунду в своей руке, теплой, большой, опасно уверенной.

— Почему? — спросил он тихо.

Я резко выдохнула.

— Потому что ты младше меня на десять лет.

— И?

— И этого уже достаточно.

— Нет.

— Для тебя, может быть, и нет. А для меня — да. Мне тридцать два, Марк. Я руководитель филиала. Ты мой стажер. У меня и так все это уже выглядит как очень плохая комедия, а если я еще и целоваться начну по ночам со своим подчиненным, то мне можно сразу вручать приз за звание самой глупой женщины года.

Он хотел что-то сказать, но я не дала.

— И не надо этого твоего «возраст ничего не значит». Значит. В работе — значит. В жизни — значит. В том, как люди смотрят, как говорят, что потом шепчут за спиной, — все это тоже значит. Я не собираюсь становиться той самой женщиной, про которую потом будут рассказывать, что она вцепилась в молодого мальчика и потеряла голову.

— Вы ни во что не вцепились, — сказал он спокойно.

— Пока — нет…

Я сама слышала, как дрожит мой голос, и от этого злилась только сильнее. Потому что говорила-то я правильные вещи. Умные. Взрослые. А тело в это время сидело рядом с ним под одним пледом и реагировало совсем по другому.

— Все это плохо закончится... Такие истории всегда плохо заканчиваются.

— Не всегда.

— Почти всегда. А я не собираюсь быть женщиной, которая путается со стажером, чтобы потом собирать себя по кускам и объяснять начальству, что это была ошибка.

Он молчал пару секунд. Просто смотрел на меня. Так, будто я говорю все это не ему, а себе. И он прекрасно это понимает.

Потом сказал, без спора, без давления, очень ровно:

— Ты все равно будешь со мной.

Я нервно усмехнулась.

— Вот именно поэтому ты меня и бесишь. Тебе двадцать два, а самоуверенности уже как у человека, который лично придумал мир.

— Дело не в самоуверенности.

— А в чем?

Он подвинулся ближе, так, что мне пришлось смотреть на него не через безопасное расстояние, а прямо.

— В том, что я не шучу, Варя.

И вот тут во мне что-то тихо дрогнуло.

— Я умею ждать, — сказал он. — И отступать не собираюсь.

Я смотрела на него молча, долго и внимательно. А потом отвела взгляд, потому что еще немного — и все мои умные, взрослые слова покажутся мне самой картонными.

— Ты ужасный, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Упрямый.

— Тоже.

— И совершенно не понимаешь, когда надо остановиться.

— Понимаю. Просто не хочу.

Я вздохнула и натянула плед выше, почти до подбородка.

— С тобой невозможно нормально разговаривать.

— Зато со мной не скучно.

— Именно это меня и пугает.

Он усмехнулся, но ничего не ответил. Просто придвинул одну из подушек мне под спину, и мы замолчали.

Ночь постепенно густела, а потом, наоборот, начала бледнеть по краям. Вино согревало, плед сохранял тепло, рядом сидел мужчина, которого я не должна была хотеть, а мне почему-то впервые за очень долгое время было спокойно.

В какой-то момент мы все же задремали. Не специально. Просто ночь, усталость, вино, разговоры и то странное изматывающее напряжение, от которого потом выдыхаешь уже всем телом.

Я проснулась от холода.

Рассвет был еще совсем ранний, серо-розовый, неуверенный. Город внизу уже начинал двигаться, вода посветлела, небо стало выше. Плед сполз почти до пояса, и я обнаружила две вещи одновременно.

Во-первых, моя голова лежала у Марка на плече.

Во-вторых, его рука уверенно обнимала меня за талию.

Я замерла.

Потом очень осторожно подняла голову.

Он уже не спал.

Смотрел на меня тем самым своим тихо-довольным взглядом, от которого мне одновременно хотелось отвернуться и остаться.

— Доброе утро, — сказал он негромко.

— Нет, — ответила я хрипло. — Никакое оно не доброе.

— Почему? Мне нравится.

— Конечно. Ты-то, наверное, вообще счастлив.

— Очень счастлив.

Я села, поправляя волосы, платье, плед и остатки собственной взрослой личности.

— Этого не было, — заявила я.

— Чего именно? Рассвета? Меня? Торта? Вашей головы у меня на плече?

— Последнего — особенно.

— Жалко. Мне понравилось.

Я бросила на него взгляд, который должен был быть уничтожающим, но, судя по его лицу, получился только сонным и слегка растерянным.

— Марк.

— М-м?

— Не надо вот этого твоего довольного лица.

— Какого именно? Я могу выбрать другое.

— Никакого не надо. И вообще, если ты сейчас скажешь хоть что-то в духе «я же говорил», я тебя столкну отсюда в реку.

Он рассмеялся тихо, по-прежнему не двигаясь с места.

— Ладно. Не скажу.

Я поднялась на ноги. Тело ныло от неудобной позы, голова была тяжелой, глаза, кажется, припухли, а внутри сидело очень неприятное ощущение: ночь закончилась, а вместе с ней закончилась и возможность делать вид, что ничего не происходит.

Потому что происходило.

Марк будоражил меня не потому, что красивый. И не потому, что наглый. И даже не потому, что знал, какой торт я люблю.

Он будоражил меня тем что он есть, и что он всегда рядом.

Я стояла на краю площадки, глядя на светлеющий город, и чувствовала, как подступает то самое взрослое, трезвое понимание, которого обычно так не хватает женщинам в плохих романах. Нельзя. Совсем нельзя. Неправильно. Опасно. Слишком много последствий. Слишком большая цена.

Только почему-то от этого знания легче не становилось.

— Варя, — позвал он тихо за спиной.

Я обернулась.

Он уже встал, взял в руки шлемы и смотрел на меня так, будто никуда не торопился, будто мы еще не вернулись в тот мир, где я — руководитель филиала, а он — мой стажер. Где есть Сан Саныч, офис, люди, сплетни, возраст, правила и все то, чем я так долго и старательно загораживалась от жизни.

— Поехали? — спросил он.

Я взяла у него шлем.

И в эту секунду совершенно ясно поняла только одно: к обычной жизни я, конечно, сейчас вернусь.

Но обычной она уже не будет.

В понедельник утром Москва выглядела так, будто никакой ночи под звездами не было вовсе.

Ни мотоцикла, ни реки, ни пледа в клетку, ни рассвета, когда я проснулась у Марка на плече, словно не взрослая женщина с безупречной репутацией, а героиня чужой дурной, слишком красивой для реальной жизни, истории. Был только привычный город, серое небо, пробка на Садовом и я — в строгой блузке, с собранными волосами, в машине, которая завелась с первого раза, как будто издеваясь.

Я смотрела на дорогу и пыталась вернуть себя в нормальный, понятный, рабочий режим. В тот, где люди либо подписывают договоры, либо срывают дедлайны, но никто не ложится щекой на плечо собственного стажера под утро, а потом не думает об этом беспрестанно.

«Ничего не было», — сказала я себе уже, кажется, в двадцатый раз.

И тут же сама же себе мысленно фыркнула.

Было.

Не поцелуев, не признаний, не безумия в полном объеме — если уж быть честной перед собственной совестью, границу мы не перешли. Но было другое. Было это ощущение странной, невозможной близости. Было то, как он смотрел на меня ночью — без привычной наглости, спокойно, всерьез, будто уже все решил за нас обоих. Было то, как я, вместо того чтобы убежать домой и забыть его к чертовой матери, осталась до рассвета.

И было, к моему отдельному стыду, то, как мое тело все еще слишком хорошо помнило его близость.

Я припарковалась у офиса, взяла сумку и очень медленно выдохнула. Все. Работа. Нормальная взрослая жизнь. Кабинет, письма, люди, графики, контракты. Никаких ночных площадок, никаких подрагивающих коленей, никакого внутреннего: «а если бы я не закрыла ему рот рукой?»

Я вошла в филиал с тем лицом, с каким приличные женщины входят в церковь после очень грешной субботы: собранно, холодно и заранее готовые отрицать все.

— Доброе утро, Варвара Никитишна, — пропела Лена со стойки, и я сразу поняла по ее интонации, что она уже чувствует в воздухе что-то интересное.

— Если в этом утре есть хоть что-то доброе, — сказала я, не останавливаясь, — покажите мне это наглядно.

— Кофе?

— Два.

— Все настолько плохо?

— Все настолько понедельник.

Она засмеялась, а я уже почти дошла до кабинета, когда увидела Марка.

Он стоял у стола аналитиков, в темной рубашке с закатанными до локтей рукавами, что само по себе было актом саботажа против моей нервной системы. Волосы слегка растрепанные, лицо спокойное, сосредоточенное. Он что-то объяснял Лере, водя пальцем по распечатке, и выглядел так образцово, так до неприличия по рабочему, что мне захотелось швырнуть в него степлером.

Потому что после всего, что было между нами, в пятницу ночью, он должен был хотя бы немного выглядеть так, будто ему тоже неловко.

В этот момент он поднял голову.

Наши взгляды пересеклись.

И все.

Вот просто — все.

Никакого грома и молнии, конечно, не было. Офис тоже не взорвался, Лена не выронила чашки, Сан Саныч не позвонил угрожая небесной карой. Но меня будто снова прошибло тем самым невидимым током, который теперь уже, кажется, поселился между нами на правах постоянного жильца.

Марк не улыбался.

Просто посмотрел в упор. Но я сразу вспомнила, как прижималась к нему на мотоцикле, как он держал мою ладонь ночью, как утром его рука лежала на мне.

Я резко отвела взгляд и быстро забежала в кабинет, словно за мной кто-то гнался.

— Прекрасно, — сказала я сама себе, закрывая дверь. — Просто великолепно, Варя. Ты взрослая умная женщина. Ты почти не паникуешь. Очень достойно.

Паниковать, к сожалению, было от чего.

Потому что я не просто помнила ночь. Я ее чувствовала. Всем телом, всем этим глупым, ненужным женским нутром, которое обычно молчит годами, пока на горизонте не появляется кто-то абсолютно неподходящий.

Лена принесла кофе, вошла уже с тем осторожным выражением лица, с каким люди подходят к тигру, который пока лежит спокойно, но мало ли.

— Вот. Двойная доза человечности.

— Спасибо.

Она поставила чашки и замялась.

— Что? — спросила я, даже не глядя на нее.

— Ничего.

— Лена.

— Просто… Марк Германович уже с восьми тридцати здесь. И он принес вам миндальный круассан.

Я медленно подняла голову.

— Что он сделал?

— Принес круассан. С миндальным кремом. Сказал, что по понедельникам вы ненавидите мир особенно сильно и сладкое немного повышает ваши шансы никого не убить.

Я закрыла глаза.

— Где он?

— У меня на стойке. Круассан, не Марк Германович. Хотя он тоже где-то в офисе.

— Лена, если вы сейчас улыбнетесь, я начну сокращать штат.

— Я уже ушла, — быстро сказала она и действительно исчезла так стремительно, будто у меня в руках появился метательный нож.

Через минуту круассан все-таки лежал у меня на столе.

Теплый.

С миндальным кремом.

И пах он так вкусно, что я окончательно перестала верить в свою способность прожить эту неделю как нормальный человек.

Холодно я держалась ровно до десяти сорока.

Потом жизнь, как обычно, решила, что взрослые внутренние драмы — это прекрасно, но у филиала есть задачи интереснее.

У нас повисла встреча с одним из старых клиентов по корпоративному направлению — нудный, требовательный, богатый и ужасно неприятный мужчина, который считал, что женщины в бизнесе должны либо быть максимально мягкими, либо не существовать вовсе. Я таких уже хорошо знала. Обычно их надо было брать либо ледяной вежливостью, либо бить цифрами по лицу.

Я вышла в переговорную уже на том уровне внутреннего тонуса, когда каблуки стучат особенно четко, а улыбка выглядит как красиво наточенный нож.

И почти сразу поняла, что шепотки уже пошли дальше, чем мне хотелось бы.

Клиент был еще не у нас, зато у окна в переговорной торчали Егор и Аня. Едва я вошла, Аня мгновенно уткнулась в папку, а Егор обернулся с тем видом, с каким люди обычно делают вид, что никакой мысли у них в голове только что не было.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Да нет, — ответил он через чур ровно. — Просто обсуждали, как быстро некоторые стажеры у нас выходят на уровень почти личного доступа к руководству.

Аня покраснела и вообще сделала вид, что сейчас провалится сквозь паркет.

Я остановилась в паре шагов от него.

— Егор, — сказала я мягко, — вы сейчас очень осторожно пытаетесь озвучить мне сплетню или мне показалось?

— Я вообще-то о рабочем доступе. Не надо нервничать.

— А вам не надо умничать. Если вас беспокоит уровень доступа моего стажера, вы можете написать мне служебную записку. В трех экземплярах. Один я прочитаю, второй порву, третий вставлю в рамочку как напоминание о том, что некоторые сотрудники путают рабочую наблюдательность с мелким мужским раздражением.

Егор чуть дернулся.

— Я просто заметил, что он у вас… на особом счету.

— Он у меня на том счету, на котором находится любой полезный сотрудник. А вот вы сейчас очень близки к тому, чтобы я открыла для вас отдельный счет. С пометкой «ведет себя как обиженный подросток».

— Варвара Никитишна, я не…

— Все, Егор, мы закончили.

Я обошла его и положила папку на стол с таким звуком, чтобы точно стало понятно, что разговор действительно закончился. Он отошел, но я уже видела по лицу: тема поползла. Может, кто-то видел нас на мотоцикле. Может, люди вообще чувствуют напряжение между двумя идиотами, которые делают вид, что ничего нет, тогда как между ними уже так жарко, что кажется, можно курицу гриль приготовить.

Я стояла у стола, приводя в порядок документы, и раздражение во мне мешалось с тревогой. Не из-за Марка как такового. Из-за работы. Из-за этого филиала, который я собирала по кускам, выстраивала, выгрызала себе, защищала. Мне не нужны были шепотки. Особенно такие.

Когда я вышла из переговорной, Марк ждал меня у стеклянной стены коридора.

— Что он сказал? — спросил он негромко.

— А тебя это с каких пор касается?

— С тех пор, как он смотрит на вас так, будто ему кто-то обещал право на ваше время.

Я вскинула бровь.

— Тонко. И что же, теперь ты еще и офисных кобелей будешь распределять по степени угрозы?

— Уже распределяю.

— Марк.

Он чуть наклонился ко мне. Так, чтобы это еще можно было счесть нормальной деловой дистанцией, если у человека очень плохое зрение.

— Если он будет говорить лишнее, скажите мне.

— Чтобы ты сорвал ему свидание тоже?

Марк тихо рассмеялся.

— А что, не плохой вариант, да и опыт у меня уже есть.

Я едва не фыркнула, но вовремя сдержалась.

— Иди работай, мститель. У меня встреча.

— Я в курсе. Я вам материалы обновил. И переставил местами блок с финансовыми рисками, так будет жестче.

Он протянул мне папку, и я машинально ее взяла. Открыла. Быстро пробежала глазами страницы.

Он был прав.

Черт бы его побрал, он опять был прав.

— Когда успел? — спросила я, не поднимая глаз.

— Пока вы воспитывали коллектив.

— Шпион.

— Зато полезный.

Клиент, к счастью, пришел вовремя. Встреча обещала быть неприятной, но здесь Марк неожиданно показал ту сторону, которая, если честно, начала меня тревожить сильнее всего.

Он не лез. Не тянул одеяло на себя. Не пытался блеснуть. Просто в нужный момент подвинул мне нужный лист, коротко и точно напомнил цифру, которую я собиралась озвучить, а потом, когда клиент снова начал привычно уходить в снисходительное «ну вы же понимаете, девочки в продажах…», перебил его таким спокойным, ледяным тоном, что даже я на секунду повернулась к нему с удивлением.

— Простите, — сказал Марк, — но если вы хотите обсуждать компетенцию, лучше опираться на результаты. А результаты здесь обеспечила как раз Варвара Никитишна. Все остальное — лишняя лирика.

В комнате стало тихо.

Клиент сначала хотел было возмутиться, потом посмотрел на Марка, на меня, на таблицы и почему-то передумал.

А я сидела и чувствовала странную, очень взрослую смесь эмоций. Гордость. Благодарность. Раздражение. И еще кое-что, что мне совсем не нравилось.

Уважение.

Потому что он не просто флиртовал со мной по углам и доводил до белого каления. Он был рядом в той плоскости, которая для меня была вообще-то святая. В работе. В деле. В том, чем я жила.

А таких мужчин не хочется подпускать слишком близко уже потому, что потом от них труднее всего отказываться.

После встречи клиент ушел заметно мягче, чем пришел. Я проводила его до двери, вернулась в кабинет и только там позволила себе откинуться на спинку кресла и закрыть глаза.

Через минуту постучал Марк.

— Можно?

Он вошел, прикрыл за собой дверь и поставил на стол папку с итогами встречи.

— Вы были великолепны, — сказал он.

— А ты полезен.

— Для меня это почти признание в любви.

— Не обольщайся. Это признание в том, что я пока не жалею, что не придушила тебя в первый день.

Он тихо рассмеялся и, к моему счастью, не стал давить дальше. Просто кивнул на документы:

— Здесь все, что надо отправить до вечера. Я часть уже подготовил.

— Спасибо.

Слово вырвалось быстрее, чем я успела себя остановить.

Он услышал. Разумеется.

Но только посмотрел на меня внимательнее и сказал уже серьезно:

— Я же говорил, Варя. Я не просто мешаю вам жить.

Вот после этого он ушел, а я еще долго смотрела на закрытую дверь и думала, что с каждой новой такой фразой моя обычная жизнь действительно становится все менее обычной.

Сан Саныч позвонил ближе к вечеру, когда я уже мечтала только о том, чтобы офис сам по себе сложился в ровную стопку, ушел домой и дал мне пять минут тишины.

— Варя, — сказал он без предисловий, — есть дело.

— Хорошее или так себе?

— Для тебя — и то и другое. Готовься к поезде в Италию.

Я выпрямилась.

— В каком смысле?

— В прямом. В конце недели летишь в Милан, потом в Геную. Переговоры, партнеры, подписание договоров, обмен опытом, все как ты любишь. И сразу говорю, не спорь. Нужна именно ты.

Я потерла лоб.

— Сан Саныч, я не спорю. Я просто морально уже лежу без сознания. У меня квартальный хвост, корпоративные клиенты, и…

— И ты все это закроешь. А в Италию все равно полетишь. Там важные люди. Их нужно лично очаровывать и слегка пугать цифрами. У тебя это получается лучше всех.

Я хмыкнула.

— Это такой странный комплимент?

— Очень даже прямой. И еще. С тобой поедет Марк.

Я замолчала так резко, что Сан Саныч даже переспросил:

— Варя? Ты там?

— Я здесь, — сказала я медленно. — А вот мой внутренний покой только что вышел в окно.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, за что именно вы меня так любите.

— За дело и люблю. Парню надо посмотреть, как работают международные переговоры. Он сын наших партнеров, это всем только на пользу. Тебе я доверяю. Все сходится.

Все сходилось, кроме одного маленького, но очень существенного обстоятельства: после ночи под звездами, разговора до рассвета и моего собственного организма, который теперь реагировал на Марка как на стихийное бедствие, лететь с ним в другую страну было идеей настолько плохой, что она уже выглядела откровенным издевательством судьбы.

— Сан Саныч, — сказала я осторожно, — может, лучше с ним кто-то другой полетит?

— Нет. С ним лучше полетишь ты. Не ворчи. Это работа.

Работа.

Ну да.

Именно этим я и собиралась себя утешать весь остаток недели.

После звонка я сидела в кабинете и некоторое время просто смотрела в окно. Италия. Вдвоем. Несколько дней. Переговоры, отели, самолет, ужины с партнерами, подготовка, чужой язык, другой воздух — и Марк рядом, от которого мне и в Москве-то уже не спрятаться.

Когда в дверь постучали, я даже не удивилась.

— Заходи, — сказала устало.

Он вошел, и по выражению его лица я сразу поняла: он уже все знает.

— Значит, Милан, — сказал он. — Сан Саныч сказал мне пять минут назад.

— Ну, прекрасно. Поздравляю. Мы оба в восторге.

Он прислонился плечом к косяку.

— Ты настолько сильно не хочешь лететь со мной в Италию?

Я подняла на него глаза.

— Ты это серьезно спрашиваешь? После той ночи? После того, как я и так с трудом делаю вид, что ничего не происходит? Нет, Марк. Я не хочу лететь с тобой в другую страну. Это плохая идея.

— Но полетишь.

— Полечу.

— Какая безысходность, — отозвался он почти ласково.

И вот тут я не выдержала и все-таки улыбнулась. Совсем коротко. Почти зло. Он заметил и у него сразу потеплел взгляд.

— Не радуйся, — сказала я. — Это на нервной почве.

— Я и не радуюсь. Я предвкушаю.

— Господи.

— Это уже второй раз за день, кстати. Я начинаю думать, что ты часто обо мне молишься.

— Только в контексте «дай мне силы».

Он рассмеялся, а потом неожиданно стал серьезным:

— Давай я останусь. Надо нормально все подготовить.

Я посмотрела на часы.

— Уже почти восемь.

— Тем более. Никто не будет мешать.

Это, между прочим, не прозвучало двусмысленно. И от этого было еще тяжелее. Потому что я действительно нуждалась в помощи. По Италии накопилось слишком много мелочей, которые нельзя было оставлять на утро.

— Ладно, — сказала я. — Но мы работаем. Просто работаем.

— Конечно, Варя.

— И не называй меня так в офисе.

— Сейчас в офисе кроме нас только Лена и уборщица.

— Все равно.

— Хорошо, Варвара Никитишна.

В половине девятого Лена ушла, оставив нам на столе чай, печенье и тот взгляд, которым женщины провожают коллег в ситуации «я ничего не видела, но, если что, потом все расскажешь».

К десяти офис затих окончательно. Свет горел только в моем кабинете и в общем зале над несколькими столами. Москва за окнами уже не суетилась, а тихи и мирно мерцала. Вечерний город всегда делал офисы какими-то особенно хрупкими — вроде те же стены, те же столы, но в тишине все обнажается.

Мы сидели рядом за ноутбуком, разбирая маршрут, письма партнеров, тайминг встреч, презентации, варианты рассадки, нюансы по переводу и страховке. Работалось неожиданно легко. Марк не отвлекал, не провоцировал, не пытался снова вывести меня из равновесия. Просто был рядом — теплый, тихий, сосредоточенный. Иногда его рука опускалась так близко к моему бедру, что я начинала слишком остро чувствовать расстояние между нами. Иногда он наклонялся к экрану, и я замечала его профиль, ресницы, линию шеи, запах — и тогда приходилось делать вид, что меня страшно интересует шрифт в презентации.

— Здесь лучше поменять слайды местами, — сказал он негромко. — Сначала цифры, потом идея маршрута. Они любят сначала понять, сколько заработают.

— Ты бываешь пугающе разумным.

— Стараюсь компенсировать этим все остальное.

Я повернула голову.

Он тоже.

И на одну страшную, длинную секунду между нами не осталось ничего, кроме этой тишины, позднего офиса и его лица так близко, что мне, кажется, хватило бы одного движения.

Одного мизерного движения...

Это было слишком опасно.

Потому что я вдруг очень ясно поняла: я хочу его поцеловать.

С адским усилием я отвела взгляд и вцепилась пальцами в край стола.

— Все, — сказала хрипло. — На сегодня хватит.

Он откинулся на спинку кресла, и кивнул.

Мы вышли из офиса вместе. Пустой коридор, темные стеклянные стены, дальний свет дежурных ламп — все это почему-то делало молчание между нами еще плотнее. На улице было прохладно.

— Через три дня, — сказал Марк тихо, — мы будем в Италии.

— Не напоминай.

— И ты все еще думаешь, что там сможешь от меня спрятаться за офисными стенами?

Я повернулась к нему.

— Я думаю, Марк Германович, что если очень постараюсь, то смогу спрятаться даже внутри собственной головы.

Он смотрел на меня долго. Потом сделал шаг ближе.

— А я думаю, — сладко сказал он, — что тебе там уже некуда будет деваться.