Меня лично поразила история любви великого русского поэта Василия Жуковского к его воспитаннице Маше Протасовой. Возможно, что не все о ней знают, поэтому мне хотелось о об этом рассказать. В отношениях этих незаурядных людей переплелись нежность, духовная близость и взаимопроникновение до такой степени, что ни он, ни она не мыслили жизни один без другого. И уже не имело значения, находились они рядом или же на расстоянии, но мыслями и чувствами оказались крепко и навсегда спаяны.

Даже смерть не могла их разлучить, так как в душе прочно угнездилась любовь к ушедшему. И другой настоящей любви уже не могло существовать ни для него, ни для нее, хотя в силу жизненных обстоятельств могли возникнуть новые отношения. Воссоединиться им оказалось невозможно, но душа всегда принадлежала тому, одному-единственному. Ведь ни для кого другого места в душе не оставалось. Такая любовь проникает во все уголки души и живет в ней вечно.

История эта началась еще в юности наших героев. Но это был не порыв, не юношеская импульсивность, с последующим отчаянием и суицидом, как, по-видимому, у Ромео и Джульетты. И не платоническая идеальная любовь монаха Петрарки к замужней Лауре, которая, по-видимому, и не подозревала о его чувствах. Нет, здесь была вполне земная любовь, но вошедшая так глубоко в души героев, что жизнь без любимого для каждого из них стала немыслимой. Это любовь-нежность, любовь – душевное слияние, любовь-самопожертвование, любовь – самое большое счастье и горе. Такая любовь, когда прошедшее не умирает и живет в душе несмотря ни на что.

Но, как сказано, любовь отражает личность романтического героя. Личность – серая, незначительная, и любовь у нее мелкая, ничтожная. Не любовь, а половой рефлекс. Личность – душевно богатая, глубокая, и любовь у нее огромная, которая, как солнце, своим светом и теплом преображает жизнь его самого и любимого человека.

Поэтому никак нельзя рассказать о любви, не описав жизнь, судьбу и характер ее героев. В этой книге я постараюсь рассказать историю жизни и высокой любви великого русского поэта Василия Жуковского и Маши Протасовой. Все даты в книге приведены по старому юлианскому календарю, который применялся в России до 1918 года.

Он был любим многими современниками за нравственность и духовность, доброжелательность, милосердие, чистоту помыслов и внутреннее достоинство.

А. С. Пушкин писал, что у Жуковского была «небесная душа», он считал его своим ангелом-хранителем, а о его творчестве отзывался так:

П. Вяземский писал: «Благородство истинное, ничем не измененное, было основанием его жизни».

Н. Гоголь: «Жуковский, наша замечательнейшая оригинальность! Чудной, высшей волей вложено было ему в душу от дней младенчества непостижимое ему самому стремление к незримому и таинственному. Не знаешь, как назвать его – переводчиком или оригинальным поэтом. Переводчик теряет собственную личность, но Жуковский показал ее больше всех наших поэтов».

Поэтесса, переводчица, драматург и прозаик графиня Евдокия Ростопчина почтила память Жуковского стихотворением под заглавием «Прощальная песнь Русского Лебедя, посвященная семейству и друзьям». И сопроводила его письмом Булгакову: «Прошу вас, Фаддей Бенедиктович, напечатать в “Северной пчеле” это поминовение признательной дружбы тому, кого и вы, и я, и все, что на Руси не заражено безрассудным поклонением уродливому в ущерб прекрасному и высокому, должны чтить и оплакивать как первого и лучшего из современных уцелевших до сих пор поэтов наших, как примерного, благороднейшего и добрейшего человека».

Ведь, как мы знаем, поэт скончался в 1852 году, когда в русской литературной критике произошел радикальный переворот. Виссарион Белинский, как и его последователи революционные демократы – Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов – стали требовать от поэтов и писателей не воспевания прекрасного, а описания ущербности, недостатков и «язв общества». Жестоко критиковали они даже признанных классиков – Ивана Тургенева, Льва Толстого, Федора Тютчева, Афанасия Фета и др. Литература, по их мнению, должна была служить одной-единственной цели – свержению самодержавия и революции.

Но даже яростный, непримиримый критик Белинский признавал: «Несоизмерим подвиг Жуковского и велико его значение в русской литературе!.. Подвиг, которому награда не просто упоминание в истории отечественной литературы, но вечное славное имя из рода в род». Хотя тут же замечал, что литература не располагала возможностями истинного воспроизведения жизни ни в период классицизма, ни при сентиментализме, ни в пору мистического романтизма Жуковского.

Современный критик и историк литературы Ю. Лотман называл Жуковского «самым добрым человеком в русской литературе».

Судьба у Жуковского сложилась удивительная. Незаконнорожденный мальчик, полурусский-полутурчонок, стал не только выдающимся поэтом, но был приближен к царскому двору и выполнял обязанности наставника и воспитателя будущего императора Александра II. И любовь у Василия Андреевича оказалась беспримерной – глубокой, прекрасной и трагической. Длиною в жизнь.

Был Вася веселым, добрым, шаловливым и всеми любимым. С утра до вечера он носился по старому парку, играя с девочками в рыцарей. Он ничего не боялся – ни быков, ни лошадей, ни разбойников, которыми пугали детей в крестьянских дворах и на барской усадьбе.

В 1785 году отец, Афанасий Бунин, записал сына сержантом в Астраханский гусарский полк. В шесть лет мальчик уже дослужился до прапорщика, что давало ему независимо от рождения право на дворянство. Мальчика внесли в соответствующий раздел дворянской родословной книги Тульской губернии. Такая вольница существовала при императрице Екатерине II.

Заехавший как-то к Марье Григорьевне в Мишенское майор Постников, сосед по имению, предложил:

– Ему надо вступить в полк своим чином прапорщика. Да вот хоть в Нарвский, где я служу. Он теперь в Кексгольме.

– А и в самом деле! – подхватила Марья Григорьевна. – Это Афанасия Ивановича полк. Ведь помнят его там?

– Не думаю. Много воды утекло с тех пор. Однако я возьмусь присмотреть за молодым человеком. Будет ладно служить – чины пойдут. С хорошим чином можно и в статскую выйти.

Двенадцатилетний Вася, когда ему объявили новость, пришел в неописуемый восторг. Вскоре ему сделали полную офицерскую экипировку. В ожидании отъезда он не расставался с треуголкой, сапогами и шпагой, расхаживая по дому во всем параде.

В 1796 году Васенька отправился служить прапорщиком в Нарвский полк, квартировавший в Кексгольме (Выборге). Однако, к великому разочарованию мальчика и его родных, только что вступивший на престол император Павел I эту екатерининскую вольницу прекратил. Александр Пушкин в повести «Капитанская дочка» описывает порядок поступления на службу детей из дворянского сословия при Екатерине II: «Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника».

Император Павел I решил навести порядок в армии, в том числе и в гвардии. Он уволил генералов, высших офицеров, низших офицеров, которые никогда в армии не были, но получали зарплату и всякие льготы. Уволены были около трех тысяч офицеров. Он запретил брать на действительную службу малолетних, особенно в офицеры.

Вот тогда-то хороший знакомый семьи Буниных Болотов присоветовал Марии Григорьевне отдать Василия в Благородный пансион при Московском университете.

Заведение это было особенное, в своем роде единственное. Управлял им Антон Антонович Прокопович-Антонский, человек высокообразованный и культурнейший. Он руководил этим заведением в течение 35 лет, с 1791 по 1826 г. Прокопович-Антонский сумел создать оригинальную воспитательную систему, направленную на гармоничное развитие телесных и духовных сторон личности ребёнка, практиковал индивидуальный подход к детям, направленный на раннее выявление их талантов, развитие культа дружбы, честности, взаимопомощи среди воспитанников.

Благородный пансион предоставлял юным дворянам энциклопедическое образование по широкому кругу университетских предметов. К преподаванию в пансионе привлекались лучшие профессора Московского университета. Удивительно разнообразие образовательной программы пансиона: от математики до мифологии, от Закона Божия до наук военных. Но главное – литература, история, знание языков. Были уроки и искусств: музыки, живописи. Над всем же царил дух воспитания и просвещения нравственно-религиозного.

В 14‑летнем возрасте Василия поместили в этот пансион, где он проучился с 1797 по 1800 год. Согласно принятым правилам, ученики говорили в пансионе по-французски или же по-немецки! А по-русски изъясняться было дозволено только в выходные дни, то есть в воскресенье и по большим праздникам.

В пансионе царил дух организованности и четкого распорядка. Ученики пансиона вставали в 5 часов утра и целые дни усердно трудились. Эта привычка осталась у Василия Жуковского на всю жизнь, он всегда очень рано вставал и работал, если была возможность, до 16 часов вечера. И трудолюбие стало его отличительной чертой характера. Пребывание в этом учебном заведении способствовало развитию дарования Жуковского и становлению его как поэта-романтика. В этой же школе позднее расцвел талант М. Лермонтова и А. Грибоедова.

Режим в пансионе был строгим. От шести до семи в специальной комнате – приготовление уроков, тут у каждого свое место с ящиком для тетрадей; в шкафу стояли общие учебники. В семь часов надзиратели ведут учеников, выстроенных попарно, в столовую. После молитвы и чтения вслух небольшого отрывка из Евангелия подается чай. От восьми до двенадцати – классы. Полупансионеры (те, которые не ночуют в пансионе) приезжают к восьми. В двенадцать – обед. С часу до двух – свободное время: кто бежит во двор играть на свежем воздухе, кто в спальне учится играть на флейте, кто читает и пишет письма. С двух до шести снова лекции. Потом полдник и приготовление уроков, а в восемь – ужин. В девять – после молитвы и чтения Библии – звенит вечерний колокольчик, призывая пансионеров ко сну. В комнатах горит по одной свече, скрытой под колпаком. В коридорах тишина – лишь изредка слышатся осторожные шаги дежурного надзирателя.

Учились по четырёхбалльной системе. Ученику разрешалось выбрать себе несколько предметов для изучения из тридцати пунктов программы, охватывающих словесность, историю, военное дело, искусства, разные науки и иностранные и древние языки. Пансионеры отпускались домой по субботам и воскресеньям, а также по праздникам и летом – на июль месяц. Жуковскому в пансионе понравилось все – чистые комнаты, натертые полы, большие аудитории, где скамьи уходят ярусами вверх, доброжелательный вид надзирателей и глубокие познания преподавателей.

В свободные часы Жуковский бежал в библиотеку. Это была гордость инспектора Антонского. В простенках между огромными окнами стояли высокие шкафы, где за стеклами поблескивало золото кожаных книжных корешков. Обширный дубовый стол, покрытый лиловым бархатом, был завален горами русских и иностранных журналов. Как-то само собой сложилось, что Жуковский отдал предпочтение среди прочих наук истории, словесности, французскому и немецкому языкам, и рисованию.

В эти годы происходило и нравственное становление поэта. Раздумывая о своей будущей жизни, Жуковский уже тогда стал мечтать об «удовольствии некоторых умеренных благодеяний». Эти благодеяния он в течение жизни оказывал не десяткам, а сотням людей, но умеренными назвать их мог только он сам – по душевному смирению. В своем дневнике он сформулировал «фундаментальные правила поступков»: «Какой бы случай ни представился действовать, действуй – как скоро в действии есть справедливость, воздерживайся от действия – как скоро справедливость в недействии». Следование этой максиме Жуковский считал своим нравственным долгом – и как христианина, и как верноподданного. Веря, что «всякий случай благотворить есть голос Божий», он старался всегда откликаться на этот голос.

Жуковский начал писать стихи и поэмы, в то же время увлекался переводами с немецкого, французского или древнегреческого языков. Причем он брал за основу сюжет или скелет произведения и совершенно преображал его, покрывая его прекрасной стихотворной плотью и вдувая душу в созданную Галатею. Он писал: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах – соперник». Его мечтой стало изучить всю мировую литературу, а потом уже приняться за какое-нибудь важное, значительное произведение.

В пансионе он сблизился с Александром Тургеневым, сыном директора Московского университета. В пансионе оба они оказались словесниками – завсегдатаями библиотеки и поклонниками Михаила Никитича Баккаревича, молодого и пылкого преподавателя русской словесности. На его лекциях Жуковский и Тургенев садились у самой кафедры, чтобы не пропустить ни одного слова.

Баккаревич учил тому, что поэзия «есть одна из приятнейших наук», которую можно считать «усладительницею жизни человеческой». Он говорил, что «рифмы почитаются от некоторых пустыми гремушками, и это сущая правда, когда в стихах только и достоинства, что рифмы, когда в них нет ни огня, ни живости, ни силы, ни смелых вымыслов, составляющих душу поэзии, одним словом – когда в стихотворце нет дара».

В субботу вечером за Васенькой приезжала сводная сестра Варвара Афанасьевна Юшкова. Но весной она приболела и забирать его стал домашний учитель. У Варвары Афанасьевны чахотка, и весной наступило обострение. К сожалению, Варвара Афанасьевна этой московской весны не пережила, умерла.

Как-то Александр Тургенев пригласил Василия к себе домой, где он познакомился со старшим братом Андреем, студентом университета. Это знакомство сыграло большую роль в жизни Жуковского, высокоодаренный Андрей стал на долгие годы его лучшим другом и нравственным примером. Андрей был всего на два года старше Жуковского, но он показался ему очень серьезным и взрослым.

У Тургеневых познакомился Жуковский и с Алексеем Мерзляковым, который был репетитором русского и латыни у младшего брата Николая. Это тоже был юноша удивительный. Он вырос в купеческой семье, в маленьком уездном городке Далматово Пермской губернии. Еще учеником удивил Алеша сверстников и учителей своим стихотворением «Ода на заключение мира со шведами», которая директором народных училищ была представлена генерал-губернатору Пермской и Тобольской губерний А. Волкову, а им отправлена к главному начальнику народных училищ, который поднес ее императрице Екатерине II. Государыня приказала напечатать эту оду в издаваемом тогда при академии журнале и повелела, чтобы Мерзляков, по окончании курса наук в училище, был отправлен для продолжения образования в Петербург или Москву. Мерзляков выбрал Московский университет, который он блестяще закончил в 1798 году. Кроме русского и латыни он владел древнегреческим, французским, немецким и итальянским языками. И это в девятнадцать лет!

Василий стал каждую субботу бывать у Тургеневых. Его изумляла талантливость своих новых друзей. Знают столько языков – и уже столько успели прочитать. И стихи пишут… И ведут дневники. Жуковский, следуя их примеру, также завел себе дневник. Подналег на латынь и немецкий. Немецкий он знал неважно, а ему захотелось читать в подлиннике Гёте и Шиллера…

Новые друзья словно передали ему часть своего энтузиазма. Он понял, что нужно не журналы почитывать, не убивать время на чтение корявых переводов, а работать так, как крестьянин на пашне: до упаду. Стараться узнать все изящное и глубокое на тех языках, на которых оно существует. Отныне и всю жизнь Жуковский трудился так, как многим писателям и не снилось…

Однако его удивляло то, что Андрей весьма критически относился к Карамзину и его творчеству. Это было непонятно, ведь в те годы Карамзин был для всех неоспоримым литературным кумиром. Андрей подтверждал достоинства карамзинского языка, его огонь и вдохновение, но не считал его по-настоящему русским писателем. И потому он полагал, что Карамзин вреден русской литературе, так как он по своим идеям чужд России. Даже Херасков со своим неуклюжим слогом, по его мнению, был лучше для России, чем Карамзин. Андрей считал, что необходимы новые писатели, «напитанные оригинальным русским духом, с великим и обширным разумом, которые дали бы другой оборот русской литературе».

Н. М. Карамзин. Художник А. Г. Венецианов

Придерживался того же мнения о Карамзине и Алексей Мерзляков:

– Что вы с ним носитесь? «Бедная Лиза»! «Письма русского путешественника»! Не спорю, Карамзин блюдо сладкое. Сладко, да не мёд. Патока! Все сочиненное Николаем Михайловичем встречено громким «Ура!». Но хваленый русский язык его, как постель невинной девицы, чистенько, мягонько и всюду кружева.

Мерзляков считал, что в отличие от карамзинской патоки настоящий мед – это библейская «Песнь песней» и крестьянские песни!

– Возьмите хоть мою пермскую глухомань, хоть вологодскую, нижегородскую… Не с тех цветов, знать, собирает свой нектар наш светоч.

В июне 1800 года, после выпускных экзаменов, Жуковский получил именную серебряную медаль. Имя его было помещено и на мраморной доске, в списке отлично кончивших пансион в разные годы, – доска висела в вестибюле главного входа. Задолго до выпускных экзаменов Жуковский был назначен на службу в Главную соляную контору в Москве. С 21 февраля 1800 года он уже числился приказным с жалованьем 175 рублей в год.

Алексей Мерзляков был старше Жуковского на 5 лет. После окончания в 1798 году Московского университета первым и с Большой золотой медалью он был оставлен на кафедре Российского красноречия, стихотворства и языка. С 1804 года он уже профессор красноречия и поэзии в Московском университете (1804–1830 гг). Уже через несколько лет на знаменитые публичные лекции, которые читал Алексей Мерзляков, собиралась вся московская знать. Современники вспоминали: «Москва ничего подобного не слыхивала». Мерзляков был учителем Александра Грибоедова, Петра Вяземского, Петра Чаадаева и других выдающихся писателей и поэтов. Ученики в своих воспоминаниях называли его «красотой университета». Мерзляков написал много замечательных стихотворений для своего времени; перевел с итальянского «Освобожденный Иерусалим» Тассо, а также произведения древних поэтов, греческих и римских: Пиндара, Феокрита, Софокла, Еврипида, Вергилия, Горация. Романсы Мерзлякова, в которых он подражал народным песням, пользовались большим успехом, а некоторые и до сих пор поются. Вот, к примеру, одна из них:

Таков был этот одаренный друг Жуковского. Все больше сближался Жуковский и с Андреем Тургеневым. В ноябре 1800 года Тургенев подарил Жуковскому две книги: «Ироическую песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича» – найденное и опубликованное графом Мусиным-Пушкиным древнерусское эпическое произведение – и лейпцигское 1787 года издание «Вертера» Гёте.

В одном Жуковский был не согласен со своими друзьями – он не понимал и не одобрял их критики Николая Карамзина, которым не уставал восхищаться. Однако это была не простая критика, она стала отражением возникшего тогда противостояния между архаистами и новаторами. Лидерами первого консервативно-патриотического движения стали поэт Г. Державин и писатель, государственный деятель адмирал. А. Шишков, в то время как лидером прогрессистов-новаторов был писатель-сентименталист Н. Карамзин. Последний выступал за реформу русского литературного языка, а Шишков и Державин – за его сохранение.

В начале века Жуковский решил заняться переводом шеститомного «Дон Кишота» Михаилы Серванта во французской переделке Флориана и печатать свои переводы у издателя Бекетова. Когда Жуковский перевел статью Флориана «Жизнь и сочинения Серванта», в предисловии к которой сказано, что «Дон Кишот – сумасшедший делами, мудрец мыслями. Он добр; его любят; смеются ему и всюду охотно за ним следуют», то был просто счастлив. Потом принялся за главу, которая следовала за предисловием. «Никто еще в России не знает Дон Кишота таким, каков он есть!» – думал он. В предшествующих русских переводах Дон Кихот выглядел дураком и сумасбродом, всех занимали только его нелепые приключения. Но Флориан дал понять, и Жуковский хорошо почувствовал, что книга Сервантеса не грубый фарс, а великое творение мудреца, поборника справедливости и добродетели… Эта работа Жуковского над «Дон Кишотом» растянулась на несколько лет (первый том вышел в 1804-м, последний – в 1806 году).

А. И. Тургенев. Неизвестный художник

В 1801 году молодые московские поэты решили создать Дружеское литературное общество. Ядром этого общества стал триумвират – Алексей Мерзляков, Андрей Тургенев и Василий Жуковский. Членами общества стали брат Андрея Тургенева Александр, Андрей Кайсаров, Александр Воейков. Вскоре Кайсаров предложил принять своих братьев Михаила и Паисия.

Мерзляков написал «Законы дружеского литературного общества». 12 января 1801 года в доме Воейкова на Девичьем поле состоялось самое первое организационное собрание. В предвкушении дружеской встречи Воейков приказал расчистить в саду засыпанную снегом аллею, хорошо натопить комнаты, поправить ступеньки на расшатанном крыльце. В одной комнате расставил кресла вокруг большого стола, в другой все было приготовлено для дружеского ужина. Жуковский пришел пешком, в сумерках, когда уже не видны были башни Новодевичьего монастыря. Когда все расположились в креслах, Мерзляков встал и начал читать по-немецки «Оду к радости» Шиллера. Это произвело на всех необыкновенное действие.

– Друзья! – воскликнул Мерзляков. – Что соединило нас? Дух дружества! Что значим мы каждый сам по себе? Почти ничего. Вместе преодолеем мы трудности и достигнем цели. Вот рождение общества! Один человек, ощутив пламя в своем сердце, дает другому руку и, показывая в отдаленность, говорит: там цель наша! Пойдем, возьмем и разделим тот венец, которого ни ты, ни я один взять не в силах! В нашем обществе, в этом дружественном училище, получим мы лучшее и скорейшее образование, нежели в иной академии.

Мерзляков разложил перед собой листы и стал читать статьи законов общества:

«Цель общества – образовать в себе талант трогать и убеждать словесностью: да будет же сие образование в честь и славу Добродетели и Истины целью всех наших упражнений. Что должно быть предметом наших упражнений? Очищать вкус, развивать и определять понятия обо всем, что изящно и превосходно. Для лучшего успеха в таких упражнениях надобно: первое – заниматься теорией изящных наук… Второе – разбирать критически переводы и сочинения на нашем языке. Третье – иногда прочитывать какие-нибудь полезные книги и об них давать свой суд. Четвертое – трудиться над собственными сочинениями, обрабатывая их со всевозможным рачением». Правила вновь созданного «Дружеского литературного общества» были подписаны всеми его участниками в тот же день, 12 декабря 1801 года. Это дружеское общество соединяло юношество университета и пансиона.

Решено было собираться по субботам вечером. Порядок принят был следующий: заседание открывает очередной оратор речью на какую-нибудь «нравственную» тему; затем секретарь читает сочинение одного из членов общества, не объявляя его имени (иногда и сам автор); потом чтение вслух какого-нибудь образцового произведения. Сочинения членов общества должны отдаваться для лучшего прочтения и приготовления к их разбору на дом. Дело пошло очень хорошо. Принятый порядок, правда, беспрестанно нарушался. Все говорили разом, поднимался спор, иной раз брань, хотя и дружеская. Начались обиды, объятия, пожимание рук, хохот… Никогда, ни одно заседание не обходилось без шампанского и громогласных песен.

На очередных встречах Мерзляков произнес еще несколько речей: «О деятельности», «О трудностях учения». Александр Тургенев выступил с «Похвальным словом Ивану Владимировичу Лопухину», Андрей Кайсаров – с речами «О кротости», «О том, что мизантропов несправедливо почитают бесчеловечными», Михаил Кайсаров – «О самолюбии», Воейков – «О предприимчивости».

Блестящие речи о поэзии и русской литературе произнес Андрей Тургенев.

– Русская литература! Русская! – говорил он. – Можем ли мы употреблять это слово? Не одно ли это пустое название?.. Есть литературы французская, немецкая, есть английская… Но есть ли русская? Читай английских поэтов, и ты увидишь дух англичан. То же французы и немцы – по произведениям их можно судить о характере их наций. Но что можешь ты узнать о русском народе, читая Ломоносова, Сумарокова, Державина, Хераскова и Карамзина? В одном только Державине найдешь очень малые оттенки русского. А в поэме Карамзина «Илья Муромец» – русское название, русские слова, но больше – ничего!

Все знали, что Андрей увлекался изучением фольклора и русскими народными песнями. Он постоянно выступал с критикой творчества Николая Карамзина, обличая льстивые оды и требуя от литературы патриотического содержания.

Жуковский зимой и весной 1801 года произнес три речи: «О дружбе», «О страстях» и «О щастии».

– Я буду говорить с вами о дружбе, – так начал он свою речь 27 февраля. – Что больше и приятнее может занимать нас в эти минуты, посвященные всему доброму, как не дружба – небесная, благодатная, услаждающая горести, оживляющая радости и наслаждения житейские?.. Дружба не боится ни злобы, ни предрассудков, никакая сила не может разлучить сердец, соединенных самою природой… Она есть чистый, неразрывный союз двух сердец, рожденных одно для другого… Человек без человека был бы самою бедною, беспомощною тварью на свете!.. Счастлив тот, кто нашел себе друга испытанного, постоянного, кто нашел его тогда, когда он более всего нужен. Не довольно того, чтобы уметь выбирать друга, должно уметь всегда быть ему другом… Эгоизм не может существовать вместе с дружбой – перестаньте быть эгоистами, и вы исполните все, чем обязаны друзьям своим…

Конечно, все это было не ново. Жуковский подчеркивал это, цитируя древних и новых писателей, приводя суждения философских школ. Новое было то, что члены дружеского литературного общества (пусть и не все) стали этим жить. Это были их личные судьбы, страсти, дружба, любовь, добродетель. И какой высокой нравственностью озарились их души – отныне и на всю жизнь!

Эти вечера в старом доме Воейкова на Девичьем поле надолго запомнились всем его участникам. Андрей Тургенев писал:

Сей ветхий дом, сей дикий сад глухой,Убежище друзей, соединенных Фебом,Где в радости сердец клялися перед небом,Клялись своей душой,Запечатлев обет слезами,Любить отечество и вечно быть друзьями.

Был в убийстве Павла и явный английский след, не нравилось англичанам сближение России и Францией и подготовка совместного похода в занятую британцами Индию.

Очень странным было начало нового царствования. Александр I внешне казался добрым и либеральным, но ведь и он был замешан в убийстве своего отца. И об этом знали все – и в Москве, и в Петербурге…

Осенью этого года Андрей Тургенев был переведен по службе в Петербург. 12 ноября Жуковский вместе с семьей Тургеневых провожал его до станции Черная Грязь. Обнимая Андрея на прощанье, он плакал. С Александром Тургеневым и с другими членами литературного общества у него не было такой близости, как с Андреем. С отъездом Андрея он как бы терял опору.

Жуковский мечтал изменить свою жизнь, уйти в отставку и вернуться в Мишенское, где уединиться во флигеле среди книг, холмов и рощ. Все его друзья, закончив образование, служили, но Жуковский воспринимал государственную службу как неволю. Он надеялся, что сможет прожить на деньги, заработанные стихами и переводами. К этому времени он уже окончил перевод первого тома «Дон Кишота». Но он все не решался подать в отставку, – мать и Марья Григорьевна Бунина были категорически против таких его планов.

Но тут помог случай. Руководитель конторы Мясоедов давно был недоволен работой Жуковского и тут сделал ему очередной выговор особенно грубо. Жуковский вспылил и сказал какие-то резкие слова, от которых Мясоедов съежился и молча вышел. Жуковского тут же охватило чувство раскаяния и стыда. Ему не хотелось бунтовать, не в его это было характере. Мясоедов объявил, что дело он передает московскому полицеймейстеру. Жуковскому за нарушение присяги (как и всякий тогдашний чиновник при вступлении в службу, он был приведен к присяге, где был пункт об уважении к начальству) грозил суд. За него сразу же стали хлопотать Прокопович-Антонский и Иван Петрович Тургенев, и суда удалось избежать.

Жуковский написал Марии Григорьевне Буниной и матери отчаянные письма, прося разрешения опять поселиться в Мишенском. 4 мая Бунина отвечала: «Нечего, мой друг, сказать, а только скажу, что мне очень грустно… Теперь осталось тебе просить отставки хорошей и ко мне приехать… Всякая служба требует терпения, а ты его не имеешь. Теперь осталось тебе ехать ко мне и ранжировать свои дела с господами книжниками».

Марья Григорьевна и Елизавета Дементьевна не стали вспоминать о неудачной его службе и встретили сына с искренней радостью. Приехала в Мишенское и сводная сестра Жуковского – Екатерина Афанасьевна Протасова. В имении мужа, Сальково, у нее родились две дочери, в 1793‑м – Маша, в 1795‑м – Саша, но в 1797 году Андрей Иванович Протасов внезапно скончался. Он был богат, но крупно играл в карты и оставил после своей смерти много долгов. Молодая вдова вынуждена была продать Сальково и приехала со своими малолетками в Мишенское к матери. Отныне вся ее жизнь посвящена была дочерям. Еще молодая и красивая (ей не было тридцати), она с этих пор всю жизнь носила белый чепец и черное платье – знак непреходящего траура по любимому супругу…

Елизавета Дементьевна Турчанинова (Сальха). Рисунок В. А. Жуковского

В 1800 году белевский магистрат отвел ей место для постройки дома на Дворянской улице. Дом был выстроен… Сюда Протасова перебиралась на позднюю осень и зиму, у нее здесь бывали все мишенские. Статная, высокая, с горделивой походкой, в строгом одеянии, с решительным выражением лица, Екатерина Афанасьевна походила на королеву Марию Стюарт. Ее дочери, две миловидные, тихие девочки, сильно привязались к Жуковскому. Он гулял с ними в парке, в поле, рассказывал о своем детстве, читал с ними повести Жанлис, рисовал с натуры цветы и деревья. Машу он уговорил вести дневник – откровенный, чтоб видеть в нем себя как в зеркале и потом избавляться от всего нехорошего. Он был ласков с ними, добр. Им все в нем нравилось – его густой, бархатистый голос, длинные кудри, задумчивый взгляд, неожиданный веселый смех… Он подолгу работал у себя в комнате, и они ждали с нетерпением, когда он придет, возьмет их за руки, и они пойдут в парк, в лес у Васьковой горы.

На холме, между парком и Васьковой горой, Жуковский часто сидел с книгой или просто так, размышляя. Ему здесь так было хорошо, что он решил построить на этом месте беседку для работы. Он сделал чертеж, и два плотника соорудили задуманное им здание; подсыпали повыше холм, утрамбовали землю, ошкурили несколько сосновых бревен, покрыли осиновой дранкой крышу.

Юный Жуковский обладал самой романтической внешностью – худощавый, загорелый, в белой рубашке с большим воротником, с черными, длинными кудрями и темными глазами. Он каждое утро приходил в беседку, неся под мышкой несколько книг и тетрадей, и здесь упорно работал. На одном из столбиков этого строения Жуковский начертал карандашом девиз: «Всякий пишущий человек может писать что ему угодно, только надобно садиться за работу с упрямой, твердой решимостью работать во что бы то ни стало!» Эти слова принадлежали английскому писателю Сэмюэлю Джонсону.

Жуковский задумал перевести «Сельское кладбище» Грея. Собственно, хотел он сделать этот перевод для Андрея Тургенева. Тот перевел «Элегию» Грея – и вместе с переводом Жуковского эти две части составили как бы единое целое. Бурность, дисгармоническая резкость, мрачная сила одной должны быть уравновешены стройностью, мелодичностью, меланхолией другого.

Чтобы погрузиться в тему, он стал часто ходить на сельское кладбище, где были похоронены его отец и сестра Варвара. Строчки элегии рождались и пели в нем, наполняя его душу сладким восторгом.

И вот, уже к осени, когда в листве сильно запестрели желтые и красные цвета, Жуковский закончил перевод и прочитал его в беседке всем, кто пришел послушать. Присутствовали Анна и Авдотья Юшковы, обе будущие писательницы и верные друзья поэта, слушала 9‑летняя Маша Протасова… Об этой элегии Жуковский всегда потом говорил: «Первое мое стихотворение…» Она в том же году была напечатана в «Вестнике Европы». Заголовок ее был таков: «Сельское кладбище. Греева элегия, переведенная с английского (переводчик посвящает А.И. Т-у)».

Осенью Жуковский поехал в Москву. Он побывал у Ивана Петровича Тургенева, у которого, по совету Андрея, взял на прочтение новую книгу Шатобриана, только что присланную Андреем, «Гений христианства», на французском языке. «Я недавно изорвал слабое изображение любви своей к Отечеству, увидя те же самые чувства, но изображенные сильным пером в Шатобриане», – писал Андрей.

Обрадовало Жуковского письмо из Мишенского от Екатерины Афанасьевны Протасовой, которая писала о дочерях Маше и Саше: «Дети тебя без памяти любят. Маша очень гордится, что ты уже ей даешь комиссии, и она себя считает от этого порядочным человеком. Собиралась к тебе писать, но я спешу и не дала ей… Журнал ее записывается порядочно, и она очень радуется, что ты его будешь читать». Большеглазая, полная тихой грации, добрая и робкая девочка… Доверчивая, открытая до дна души… Жуковскому захотелось поскорее вернуться в Мишенское, чтобы прочесть ее журнал, то есть дневник… И об этом он написал Андрею. О том, что теперь уже насовсем едет в родные места.

В конце января в Мишенском Жуковский написал стихотворение в честь собственного двадцатилетия – «К моей лире и к друзьям моим»:

…Не нужны мне венцы вселенной,Мне дорог ваш, друзья, венок!На что чертог мне позлащенный?Простой, укромный уголок,В тени лесов уединенный,Где бы свободно я дышал,Всем милым сердцу окруженный,И лирой дух свой услаждал, —Вот все – я больше не желаю,В душе моей цветет мой рай.Я бурный мир сей презираю.О лира, друг мой! утешайМеня в моем уединеньи;А вы, друзья мои, скорей,Оставя свет сей треволненный,Сберитесь к хижине моей…

Но на этот призыв никто из его друзей не откликнулся. Им некогда было ехать в Мишенское. Мерзляков готовился в университетские профессора и целые ночи проводил над книгами. «Житье с тобою конечно почитаю я выше, нежели житье с чинами и хлопотами, – отвечал Мерзляков, – но, друг мой, у меня есть отец и мать: они не могут быть довольны одним романическим моим житьем. Они давно уже спрашивают, имею ли я чин и состояние». Александр Тургенев учился в Геттингене. Андрей вернулся из Вены в Петербург и тянул служебную лямку. «Вчера писал до того, что спина и глаза заболели, – жаловался он Жуковскому. – Здесь, брат, не то, что в Москве: когда велят, то надобно делать».

В Мишенском Жуковский беседовал с Екатериной Афанасьевной о Карамзине. Карамзин в 1801 году женился на младшей сестре ее покойного мужа. Он был счастлив и иногда писал Екатерине Афанасьевне как родственнице краткие письма. В марте 1802‑го у Карамзиных родилась дочь Софья. Но не прошло и месяца, как слабая здоровьем жена его скончалась, не оправившись от родов… Екатерина Афанасьевна была на похоронах и тогда сблизилась с Николаем Михайловичем.

Весной 1803 года Жуковский задумал съездить к Карамзину в Свирлово, где он жил на даче под Москвой. Поначалу никак не мог решиться, но ему помогла рекомендательным письмом Екатерина Афанасьевна. Он писал ей из Свирлова: «Его знакомство для меня – счастье, и верно мой добрый дух сказал вам, чтобы вы послали меня с письмом к нему: без того я бы к нему от своей глупой застенчивости не поехал». Карамзин встретил его ласково, говорил с ним откровенно, хотя и поучительно. Он был невысок ростом, черноглаз, в коротких волосах его начинала серебриться седина. В утренние часы оба они работали. По вечерам гуляли в Останкино, которое граф Шереметев только что великолепно обстроил.

А в середине июля 1803 года Жуковский получил трагическое известие. Пришло письмо от отца Андрея Ивана Петровича Тургенева, который сообщал о скоропостижной кончине сына. Жуковский читал: «Занемог покойный от простуды… болезнь страшная и крутая… похитила ево у нас…Лечил лучший медик государев… А мой цвет увял в лучшую пору! Скосила его жестокая смерть!»

Умер Андрей Тургенев. В это было страшно поверить. Его лучший друг и один из талантливейших молодых русских поэтов. Ведь совсем недавно, в 1802 году, Андрей написал известное стихотворение «К Отечеству»:

Сыны отечества клянутся,И небо слышит клятву их!О, как сердца в них сильно бьются!Не кровь течёт, но пламя в них.Тебя, отечество святое,Тебя любить, тебе служить —Вот наше звание прямое!Мы жизнию своей купитьТвоё готовы благоденство,Погибель за тебя – блаженство,И смерть – бессмертие для нас!..

До ночи бродил Жуковский по окрестностям усадьбы, не находил себе места от душевной муки. Ранним утром закончил он письмо к отцу Андрея, Ивану Петровичу Тургеневу. «Не думаю и не хочу утешать вас, – писал он. – Только нынче узнал я о своем несчастии. Что делать? Мое сердце разрывается, но горесть и слезы его не возвратят… Он так был достоин жизни! Теперь, признаюсь, жизнь для меня потеряла большую часть своей прелести: большая часть надежд моих исчезла. Мысль об нем была соединена в душе моей со всеми понятиями о щастии». Вскоре вылились из-под его пера строчки короткой элегии «На смерть незабвенного человека»:

О, друг мой! неужли твой гроб передо мною!Того ль, несчастный, я от рока ожидал!Забывшись, я тебя бессмертным почитал…Святая благодать да будет над тобою!Покойся, милый прах; твой сон завиден мне!В сем мире без тебя, оставленный, забвенный,Я буду странствовать, как в чуждой стороне,И в горе слезы лить на пепел твой священный!Прости! не вечно жить! Увидимся опять;Во гробе нам судьбой назначено свиданье!Надежда сладкая! приятно ожиданье! —С каким веселием я буду умирать!

Г. Державин почувствовал резкое противодействие от некоей загадочной, тайной силы. Он вспоминал: «Тут пошли с их стороны, чтоб оставить их по-прежнему, разные происки… Гурко, белорусский помещик, (представил) перехваченное от кого-то письмо, писанное от одного еврея к поверенному их в Петербурге, в котором сказано, что они на Державина, яко на гонителя, по всем кагалам в свете наложили херем, или проклятие, что они на подарки по сему делу собрали 1 000 000 и послали в Петербург, и просят приложить всевозможное старание о смене генерал-прокурора Державина, а ежели того не можно, то хотят покуситься на его жизнь».

Министр юстиции Державин посмел потревожить финансовое положение еврейских магнатов, а такое не прощалось. К Державину явился влиятельный иудей Нота Ноткин и с доброжелательной улыбкой предложил присоединиться к польско-украинскому большинству в комитете. «В одиночку вы всё равно ничего не добьётесь, – растолковывал Ноткин, – а мы предлагаем вам 100, а то и 200 тысяч рублей». Жалованье министра считалось тогда беспрецедентно высоким, но 200 тысяч – это министерский доход почти за 13 лет. С докладом об этой взятке Державин поспешил к государю, захватив с собой и письмо, перехваченное белорусским помещиком Гурко. Александр I письмо взял и обещал разобраться, но ничего за этим не последовало. На следующем заседании комитета Чарторыйский, Потоцкий и Кочубей выступили против запрета на винную торговлю, а В. Зубов испугался и на заседание не явился. Так и постановили. Державинская жалоба на кагалы никаких последствий не возымела. Крестьяне по-прежнему запутывались в долгах и ростовщических процентах. Двойная удавка – водка и кредит – истребляла белорусско-польскую бедноту. «Итак, вместо того чтобы выйти от Государя новому строгому против пронырства евреев приказанию, на первом Собрании Еврейского Комитета открылось мнение всех чинов, чтобы оставить винную продажу у евреев», – с горечью заключил Державин.

Несмотря на важные государственные дела, Державин никогда не оставлял литературного поприща и создал знаменитые оды «Бог» (1784), «Гром победы, раздавайся!» (1791) – русский национальный гимн конца XVIII – начала XIX столетия, «Вельможа» (1794), «Водопад» (1798) и многие другие.

Вот образец поэтического творчества Державина, отрывок из оды «Руина»:

Державин был убежденным патриотом России, и ему повезло жить в обстановке всеобщего национального восторга и жертвенности Отечественной войны 1812 года.

Однако уже в начале века Державин с тревогой расслышал топот внутренней «пятой колонны» – он звучал в культуре и литературе. Дворянские дети сперва учились писать по-французски, а по-русски как придется. Некоторые уже и думали по-французски. Почти все они оказались пленниками моды, а Россия из моды вышла. Державин с ужасом узнавал, что многие русские дворяне – самые рафинированные, самые прогрессивные – восхищались Бонапартом. Над интересами империи, которым Державин посвятил жизнь, они презрительно посмеивались.

Друга и соратника Г. Державина адмирала Александра Семеновича Шишкова (1754–1841) Жуковский прозвал «литературным старовером». В занятия филологией его втянуло составление «Морского треязычного словаря» (1795 г.). При Павле Шишков состоял генерал-адъютантом – докладчиком по флоту. Вступление на престол Александра I заставило Шишкова отойти от двора и углубиться исключительно в «занятия словесности». Ему не нравилась либеральная фразеология Александра, и он видел в туманных декларациях царя влияние французской революции. В своих работах о языке Шишков, начиная с 1803 года, усиленно пропагандировал реставраторские идеи по его восстановлению. С этой же целью он в 1811 году организовал в Петербурге литературное общество «Беседа любителей русского слова». С 1812 г. по 1814 г. Шишков состоял государственным секретарем, с 1824 г. по 1828 г. – министром народного просвещения и главой цензурного ведомства. С 1813 года до самой смерти Шишков был президентом Российской академии.

«Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», написанное Шишковым, заставило многих задуматься. Молодое поколение не знало и не желало знать Россию, Шишков видел это и бил во все колокола:

«Всяк, кто любит российскую словесность и хотя несколько упражнялся в оной, не будучи заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к французскому языку, тот, развернув большую часть нынешних наших книг, с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху нашему слог господствует в оных. Древний славянский язык, отец многих наречий, есть корень и начало российского языка…» Далее Шишков обличал новейших писателей в том, что они забыли исконный русский язык и начали «вновь созидать оный на скудном основании французского языка». «…Французы учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять… Благородные девицы стыдятся спеть русскую песню. Мы кликнули клич, кто из французов, какого бы роду, звания и состояния он ни был, хочет за дорогую плату, сопряжённую с великим уважением и доверенностию, принять на себя попечение о воспитании наших детей. Явились их престрашные толпы; стали нас брить, стричь, чесать. Научили нас удивляться всему тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми мнениями и делами…»

«…Какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим…»

«Французы научили нас удивляться тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Одним словом, они запрягли нас в колесницу, сели в оную торжественно и управляют нами, а мы их возим с гордостью, и те у нас в посмеянии, которые не спешат отличить себя честию возить их».

И в конце этого замечательного «Рассуждения» он заключал: «Делайте и говорите, что вам угодно, господа любители чужой словесности; но сия есть непреложная истина, что доколе не возлюбили мы языка своего, обычаев своих, воспитания своего, до тех пор во многих наших науках и художествах будем мы далеко позади других. Надобно жить своим умом, а не чужим».

Державин полностью разделял эти мысли своего друга и соратника. Он ведь задолго до Шишкова написал, будучи ещё безвестным поэтом: «Французить нам престать пора…»

Благородство Шишкова проявилось и в том, что он отказался собирать оброк со своих крестьян и существовал на одно казенное жалованье. Это, конечно, сказывалось на благосостоянии адмирала, и скромная обстановка в его доме на Фурштатской удивляла высокородных петербургских посетителей, привыкших к «роскоши, прохладам и негам».

Портрет А. С. Шишкова. Художник О. А. Кипренский

По другую сторону баррикады стоял главный «новатор» Николай Михайлович Карамзин, который выступал за реформу русского языка, за его европеизацию, сближение с немецким и французским языками. Для этого он предложил замену многих исконно русских слов, которые он считал архаизмами, на изобретенные им новые слова, которые были по сути иностранными словами, но написанными русскими буквами, или же переводами немецких или французских слов на русский.

А. С. Шишков взял за образец ломоносовское учение. Он создал языковую программу, выступая за сохранение славянской лингвистики и против внедрения иностранных слов в русский язык. В оппозицию заимствованиям из европейских языков, Шишков предлагал новые слова на славянский манер. В частности, он предлагал ряд заимствований заменить русскими словами: бильярд – шарокат; калоши – мокроступы. Фортепиано он предлагал называть «тихогромом». Хоть это и непривычно, но это звучит для нас понятнее, чем состоящее их двух итальянских слов «фортепиано» (от итал. forte – громко, piano – тихо).

Н. М. Карамзин стремился сделать русский язык приятным для слуха представителей высшего общества, привычных к звуку французской речи. Исходил он из того, что на тот момент дворянство в России говорило преимущественно на французском. Карамзинисты старались формировать русский литературный язык, используя европейские образцы. Применялся метод калькирования, то есть заимствования иноязычных слов, выражений, фраз буквальным переводом соответствующей языковой единицы. Такая калька обычно не ощущается как заимствованное слово, так как составлена из морфем своего языка. Поэтому реальное происхождение таких слов зачастую оказывается неожиданным для человека, впервые его узнающего. Так, например, русское слово насекомое – калька с латинского Insectum (in «на» + sectum «секомое»).

Карамзин придумал много новых слов: промышленность, общественность, будущность, влюбчивость, человечный, общеполезный, занимательный, развитие, впечатление и др. Он также ввел и много заимствований: будуар, эгоист, круиз, карикатура, мост, тротуар, терраса, авансцена; новые фразеологизмы (тоже кальки с французского): убить время, видеть в черном свете, оказаться не в своей тарелке. Стремление Карамзина к сближению письменной и разговорной речи, к выработке норм литературного языка можно было бы признать прогрессивным, если бы одновременно он не стремился очистить русский язык от простонародных, «грубых» элементов.

Развернулась широкая полемика между «новаторами» и «архаистами». Только если архаисты действительно хотели осуществить некий синтез церковно-славянского языка (как они его понимали) с простонародным, то карамзинисты находили, что «светские дамы не имеют терпения слушать или читать их русские комедии и романы, полагая, что так не говорят люди со вкусом».

Широко известно письмо Карамзина к поэту и баснописцу Дмитриеву: «Один мужик говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно. При первом слове воображаю себе летний день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и спокойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит: «Вот гнездо, вот пичужечка!» При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай, парень, что за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного для души нашей… Имя пичужечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезных идеи: о свободе и сельской простоте».

При разработке «нового слога» Карамзин ориентируется на нормы французского языка и стремится уподобить русский литературный язык французскому. Типичной чертой его «нового слога» становятся перифразы. Следы таких перифраз живут во французском литературном языке (да и в русском) до наших дней. Манерная перифрастическая фразеология была неотъемлемым признаком литературного языка XVIII и XIX веков. Тогда вместо солнце было принято говорить и писать светило дня, дневное светило; вместо глаза – зеркало души и рай души; вместо нос – врата мозга; рубашка обозначалась как верная подруга мертвых и живых; сапожник именовался смиренный ремесленник; саблю заменяло губительная сталь; весну – утро года; юность – утро лет и т. п. Так, у Карамзина встречаем перифразы: магазин человеческой памяти, картинная галерея моего воображения, наслаждайтесь вечером своей жизни и др.

Шишков же высмеивал манерность и напыщенность языка Карамзина. В особой главе своего «Рассуждения…» Шишков приводит образцы карамзинского стиля из его сочинений и заменяет их более простыми выражениями. Например, вместо «когда путешествие сделалось потребностью души моей» – заменить на «когда я любил путешествовать». Или вместо «бедная Геката отражает тусклые отсветки» – на «луна светит». Или «трогательный предмет сострадания, которого уныла задумчивая физиономия» – на «жалкая старушка, у которой на лице уныние и горесть».

Насколько широкий отклик получила борьба двух литературных направлений, свидетельствуют, между прочим, «Воспоминания» С. Т. Аксакова, учившегося в 1806–1807 годах в Казанском университете. Весь его курс разделился тогда на сторонников и противников «нового слога».

В апреле Жуковский, вернувшийся в Москву из Петербурга, получил письмо от матери, Елизаветы Дементьевны. Она советовала ему вернуться в Мишенское, рассказывала о том, как продвигается перестройка их дома в Белёве. Дом, собственно, был готов, и теперь строилась «изба людская» для дворовых. «Я тебе, мой друг, – писала турецкая мать, – советую в Москве купить задвижки для растворчатых окон и также крючки, чтобы рамы не бились… Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули. Конечно, мой друг, я с тобою надеюсь быть щастлива и спокойна; любовь твоя и почтение, право, одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сумневаешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то, право, это от лишних хлопот. А когда, даст Бог, мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уверен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».

В мае Жуковский вернулся в Мишенское. С холма, на котором находилась усадьба, давно уже сошел снег, в парке веяло свежестью. В особой тетради Жуковский составил список того, что ему хотелось сочинить и перевести. Он собирался написать несколько повестей («Марьина роща», что-нибудь из американской жизни в подражание «Атала» и «Рене» Шатобриана), биографии великих людей (Руссо, Лафонтена, Стерна, Фенелона), разные статьи («О садоводстве», «О счастии земледельца», «О вкусе и гении»), романсы, оды, послания. Ему хотелось сделать так много, что на это потребовалась бы целая жизнь, – «Мессиаду» Клопштока и «Потерянный и возвращенный рай» Мильтона, «Оберона» Виланда, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, хотя бы отрывки из Гомера, Вергилия, Овидия и т. д. В этом списке были еще «Дон Карлос» Шиллера, стихи Горация и Анакреона, Буало и Вольтера.

В своем дневнике Жуковский наметил «план жизни», во многом списанный с жизни Карамзина: «Путешествовать 3 года – с половины 1806‑го до половины 1809‑го года. Возвратясь, начать выдавать журнал; продолжать это издание четыре года… Потом приняться за какую-нибудь важную работу, которая бы принесла пользу и сделала бы меня более известным в литературе». Изданием журнала Жуковский намеревался скопить такую сумму денег, которая, если положить ее в банк, дала бы ежегодный доход, достаточный для скромной, но свободной жизни. Семья! Совсем бы хорошо, если бы дал бог найти верную жену… И Жуковский стал создавать в своем воображении – себе жену. И как ни странно, но в мечтах будущая жена все больше приобретала черты Маши Протасовой…

Жуковский почувствовал то сложное слияние печали, стыда, порыва к бою, уязвленной гордости, уверенности в своей силе, которое кипело повсюду в российском обществе. Не только в Петербурге и Москве, но и в Белёве! Виделись ему некие древние «славяне» и даже «россы» – освещенные трепетным пламенем костра, с окровавленными копьями в руках… Вот это всеобщее русское чувство и сделал он темой своей «Песни барда над гробом славян-победителей». И в этом секрет ее громадного успеха. Поэт обращается не к разуму, а к сердцу читателя. И тем сильнее было действие призывов барда:

В начале ноября следующего года Жуковский уехал в Москву. «Песнь барда» была отдана Каченовскому в «Вестник Европы», который напечатал ее в декабре.

«Песнь барда» неожиданно прославила Жуковского, незнакомые люди снимали перед молодым поэтом шляпы на улицах Москвы и пожимали ему руки. Композитор Кашин положил стихотворение на музыку (по этому случаю Жуковский прибавил к нему новый «хор»), и оно готовилось к представлению на театре. Александр Тургенев писал одному из своих товарищей: «Пришлю тебе “Песнь барда” Жуковского – лучшее произведение российской словесности! Великий поэт – Жуковский».

И читая эти письма, становится ясно, какая это была необыкновенная девочка-девушка, обладающая душевной теплотой, добротой, незаурядным умом. По мнению редактора сборника А. Грузинского, изучение эпистолярного наследия Марии раскрывает «глубоко интересную картину развития русской женщины». Другой литературный критик, П. Сакулин отмечал, что чтение писем наводит на мысль о сходстве их автора и пушкинской Татьяны. По его мнению, Мария Протасова, «типичная Пушкинская Татьяна, может быть более глубокая и мыслящая, более основательно образованная». Так вот в чем был секрет притягательности этой юной девушки! А вот как вспоминал о Маше и Саше Протасовых их друг и врач Зейдлиц, лично знавший этих замечательных девушек: «Я имел счастье знать их обеих в цвете их жизни. Хотя в течение многолетней врачебной практики я видел многих прелестных и отлично образованных женщин в разных кругах общества, но образы Марии и Александры Андреевен, преждевременно оставивших свет и друзей своих, живы в моей памяти до старости. Вполне понимаю, как Жуковский всею душой привязался к этим существам…»

Друзья помогали, но совсем не в той мере как бы Жуковскому хотелось. Александр Тургенев прислал написанное им еще в 1803 году «Путешествие русского на Брокен» (описание горного массива Гарц с историческими отступлениями) и часть неизданных записок Антиоха Кантемира (об английском короле и его министрах). В первых четырех номерах московская поэзия представлена была произведениями Алексея Мерзлякова. Потом начали появляться стихи Вяземского, Давыдова, Дмитриева, Батюшкова, Василия Пушкина. Жуковский решил помещать в журнале гравюры с картин известных европейских живописцев, сопровождая их собственными объяснениями. Вообще ко многим материалам делал он краткие или развернутые примечания. На обложке каждой части, состоящей из четырех номеров (по два в месяц), помещался гравированный портрет какого-нибудь исторического лица. На обложке первого номера поставил Жуковский портрет Марка Аврелия.

Вот, наконец, вышел первый номер журнала: «Вестник Европы, издаваемый Василием Жуковским». Формат небольшой. Бумага синяя… Много раз перелистал Жуковский свежеотпечатанную книжку. «Как это случилось? – думал он. – Когда успелось?» Он огляделся: стол, стулья, вся комната загромождена книгами, тетрадями. Вдруг увидел, что за окном – ночь и круглая луна в темном зимнем небе… Но странно, не подумал ни о славе, ни о том, что вот все же на твердую землю встал он, а подумал о Маше, – и ее глазами еще раз перечитал синеватые страницы. Ему казалось, что довольно бы тиснуть и всего один экземпляр – только для Маши.

А любимая Маша пишет ему из Белёва письма сдержанно-грустные (каждое письмо ее проверяет строгая «маменька»). «Время свое провожу я очень весело… Время мое удивительно как скоро летит… Беспрестанно бываю с маменькой, и всем нам очень весело, – пишет она. – Только гораздо было веселее, когда ты был с нами. Теперь я никак не надеюсь скоро опять тебя видеть – Вестник разлучит нас по крайней мере на год! Очень грустно об этом думать! Пожалуйста, пиши ко мне почаще… Не нужно тебе сказывать, как мне весело получать твои письма… Помнишь ли, мой милый друг, как было весело как ты меня учил рисовать. Когда-то опять это будет. Милый мой Базиль, когда приедешь ты к нам… Прощай, мой милый друг, будь здоров, весел и люби меня по-старому» (сбоку приписка: «С каким нетерпением мы ждем Вестника – этого пересказать нельзя; маменька уже подписалась на него»). Сколько раз тут написано «весело»! И сколько оттенков таится в этом слове, и нигде нет его настоящего значения.

Одинокий, несчастливый редактор и поэт обращался со страниц журнала к неведомым читателям. Но уж так неизбежно получалось, что писанное про себя и для себя, то, что разделено душой с родной душою, начинало излучать свет на всех, как бы ища в толпе сочувствия, отзыва, любви…

Книжка открывалась программной статьей «Письмо из уезда к издателю», которой он придал особую форму: в ней создал Жуковский портрет пожилого провинциала Стародума, который рассуждает о назначении журнала. Он утверждает, что «польза журнала – не говоря уже о приятности минутного занятия – состоит в том, что он скорее всякой другой книги распространяет полезные идеи, образует разборчивость вкуса, и, главное, приманкою новости, разнообразия, легкости незаметно привлекает к занятиям более трудным, усиливает охоту читать, и читать с целью, с выбором!.. Охота читать книги – очищенная, образованная – сделается общею; просвещение исправит понятия о жизни, о счастии; лучшая, более благородная деятельность оживит умы». В словах этого выдуманного провинциала Жуковский высказал свою цель. И начал идти к ней…

Когда вышла из печати вся первая часть, Жуковский тут же отдал переплести несколько экземпляров и выслал в Белёв. «Вестник всех нас восхищает, прекрасно! прекрасно! – писала Екатерина Афанасьевна Жуковскому. – Базиль, мы уже все раза по три его прочли». Отозвалась и Марья Григорьевна Бунина: «Мы, мой друг, – пишет она, – все без ума от твоего Вестника, не только читаем, но даже учим».

Весной этого года Екатерина Афанасьевна сообщила Жуковскому, что Маша усердно переводит повесть Марии Эджворт «Прусская ваза», а Дуняша (ее кузина – Авдотья Петровна Киреевская) «поправляет и помогает». Этот перевод Жуковский напечатал в «Вестнике». В отдалении от Маши еще сильнее охватила его любовь к ней. Она для него всё – любая мысль, любая мечта связаны с нею.

В 1808 году Маше исполнилось 15 лет. Для Жуковского – знаменательное событие. Две его сказки, напечатанные в «Вестнике Европы» этого года – «Три сестры» и «Три пояса», приурочены к пятнадцатилетию Маши. Их героиням, Людмиле, как и Минване, «минуло пятнадцать лет». Каждая из них, как и Маша, «была не красавица», скромна и простосердечна. Подобно Золушке, благодаря чарам волшебницы она затмила во дворце пышность своих сестер и достигла счастья. «Какая привлекательная скромность, какой невинный взгляд, какая нежная, милая душа изображается на лице ее, приятном, как душистая маткина душка!» – говорили окружающие. «Маткиной душкой» в Белёве называли полевую фиалку. Зейдлиц обратил внимание на написанную Жуковским в «Вестнике Европы» статью под названием «Кто истинно добрый и счастливый человек?» (1808 год). Жуковский отвечает на этот вопрос так: «Один тот, кто способен наслаждаться семейственной жизнью!» В этом признании, по мнению Зейдлица, хранится ключ к объяснению многих событий в жизни Жуковского. Зейдлиц остановился еще на одной статье – «О нравственнной пользе поэзии», в которой Жуковский излагает свои понятия относительно нравственности (моральности) предмета и самого сочинителя. Эти понятия были незыблемым основанием всей его поэтической деятельности: «Поэт должен усиливать воображение не со вредом рассудку; он должен давать остроумию пищу, но не на счет добродетелей общественных, он должен живописать любовь, не делая привлекательными ни чувственности, ни сладострастия». В «Вестнике Европы» в 1808 году Жуковский напечатал чудесную свою балладу «Людмила», хоть сюжет и заимствован из Бюргера, но многие считают эту балладу оригинальным произведением Жуковского.

Полевая фиалка. Ботаническая иллюстрация XIX в.

В следующем году напечатал Жуковский повесть «Марьина роща» – здесь на фоне условной Руси древних времен развернул он балладный сюжет, опять же многими нитями связанный с его думами и видениями о судьбе своей любви. В сюжете повести – пророческие черты. Марья, любя «певца» Услада, вышла замуж за другого, но так, любя Услада, и скончалась, а певец остался верен своей любви, и она продолжалась – за гробом… И здесь он воспевает Машу, героине в повести «минуло пятнадцать лет», она «цвела как полевая фиалка» (это символ Марии-Маши).

Летом приехал в Москву из Петербурга Александр Тургенев. Брат его Николай в этом году уехал в Геттингенский университет, другой, Сергей, младший, учился в Университетском благородном пансионе. Тургенев и Жуковский были рады встрече и почти сразу отправились в подмосковное имение Вяземских Остафьево, где жил и работал Карамзин. В 1808 году Карамзин в своей «Истории государства Российского» добрался уже до нашествия татаро-монголов. Ранняя история Руси – вот о чем были их беседы на прогулках в Остафьеве, когда они шли к мельнице за деревней, в березовую рощу, в библиотеке усадебного дома. К ним нередко присоединялся сын скончавшегося в прошедшем году старого князя Вяземского, шестнадцатилетний Петр Андреевич, юноша высокого роста, с басистым голосом и в очках по причине сильной близорукости. Это был будущий русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист и государственный деятель. Говорили, что именно его изобразил Л. Н. Толстой в романе «Война и мир» в образе Пьера Безухова.

Жуковскому Петр Андреевич понравился своей открытостью, дельностью и остроумием разговора, но больше тем, что он почувствовал в нем одинокое и привязчивое к тем, кто его приветит, сердце.

В августе 1809 года Жуковскому снова в соиздатели журнала был предложен ректоратом университета Каченовский, прежний издатель «Вестника Европы». Это был человек тридцати четырех лет, с крепким характером и большой жизненной закалкой. В молодости он служил в армии. В 1805 году Каченовский уже магистр философии и университетский лектор по риторике. С этого же времени он редактор «Вестника Европы».

Усадьба Мишенское. Вид барского дома и части сада с качелями. По рисунку В. А. Жуковского

В 1808 и 1809 годах Каченовский писал для журнала ученые статьи. Жуковский охотно с ним сотрудничал, подружился и даже крестил его сына Георгия в 1808 году. Но литературные взгляды Каченовского радикально отличались, он был убежденный противник Карамзина и его школы и с сочувствием относился к славянофильским теориям Шишкова. То, что они как-то сошлись, на чем-то порешили, это заслуга одного Жуковского, который обладал дипломатическим талантом. Не поступаясь ничем своим, умел понять и даже во многом принять чуждого ему по убеждениям человека. Ведь еще в 1805 году в своем дневнике он записал: «Говорить истину с грубостью и жестокостью, которыми хвалились стоики, есть некоторым образом непозволенное самохвальство… Учи людей таким тоном, как будто бы от них сам желаешь научиться. Заставь их самих сказать то, что бы желал сказать им…»

Все больше издательские обязанности уходили к Каченовскому, надобность жить постоянно в Москве у Жуковского отпала, и уже в мае 1809 года он вернулся в Мишенское. Дом в Белёве, построенный с любовью и надеждами, матушка его продала. Снова судьба возвращает Василия на родину. Снова в мечтах любимая Маша, но вместе с тем и мучительная неопределенность будущего.

Здесь он будет жить рядом с Машей, А там кто знает? Может, провидение смягчит сердце Екатерины Афанасьевны… И Маша… Он представил себе на минуту свою жизнь с Машей в этом доме…

Осенью Протасовы вернулись в Белёв. Вслед за ними переехал и Жуковский, теперь он жил рядом с ними, в Мишенском, углубившись в свои работы. «Пишу стихи, – сообщает он 15 сентября А. Тургеневу, – и после опять примусь за стихи, – следовательно, проза к черту!.. планов и предметов в голове пропасть, и пишется как-то скорее и удачнее прежнего». Делалось и другое, давно задуманное дело – собирались стихи для многотомной хрестоматии русской поэзии. Уже была договоренность с типографией Московского университета – намечалось первые тома выпустить в следующем году.

«Я издаю не примеры, – пишет он Тургеневу, – но полное собрание лучших стихотворений российских – книгу, которая могла бы заместить для людей со вкусом и для не весьма богатых людей собрание всех сочинений русских поэтов, каждого порознь. Беру из каждого лучшее… Вот расположение моего “Собрания”: оно должно состоять из пяти, если не из шести, полновесных томов; в первых двух или трех лирическая поэзия; в следующих по порядку: басни, сказки, элегии и прочее и прочее до дистиха… Все уже списано и приведено в порядок».

А в октябре Жуковский снова в Москве, ведь по условию он обязан был писать для «Вестника Европы» о театре. Ради этого Каченовский купил ему постоянный билет в кресла. Театральным критиком ему раньше не приходилось быть, но с теорией драмы он был хорошо знаком.

Он заполнял в каждом номере «Вестника» свою долю листов; это были – в основном переводные – рассказы о Руссо, Гайдне и Ривароле, отрывок из путешествия Шатобриана в Грецию и Палестину, небольшие повести Жанлис и Эджворт, «истинное происшествие» о явлении привидений где-то в Богемии, сказки («Три финика», «Лютик, цветы и сон», «Горный дух Ур в Гельвеции»), статьи Энгеля, Лагарпа, но самое существенное для Жуковского из всего этого – «Несколько писем Иоанна Миллера к Карлу Бонстеттену». Об этих письмах Жуковский сказал, что «они переведены хорошо, ибо я переводил их с истинным удовольствием».

Однако соиздатель Каченовский был недоволен тем, что Жуковский предпочитает переводы, а собственные стихи пишет мало. Осенью между ними даже возникла письменная перепалка:

Каченовский: «Я от вас несколько раз слышал, что вы предоставляете мне издание “Вестника” на 1811 год… Я затвердил это, денно и нощно занимаясь планом своим… Ректор сказал мне, что университет находит пользу свою в том, чтобы я был издателем… Ваши пиесы будут занимать у меня почетнейшее место… Мы с вами не одного мнения о некоторых предметах… Писать критику и выбирать мелкие статьи гораздо труднее, нежели переводить из готовой книги… Вы немножко хитры, но бог с вами, любезный кум! Я все-таки желаю вам добра и никак не хочу потерять вашу дружбу, хоть мне и кажется, будто бы вы хотели оттереть меня… Эй, кум! Я вам охотно сдал журнал, когда он был доведен мною до цветущего состояния, а вы так ли со мною поступаете?»

Жуковский: «“Вестник”, доведенный вами до цветущего состояния, не поблекший и при мне, сохранивший древнее свое и при нас, принадлежит вам теперь безраздельно… Но дело пока не о том… Вы пишете: “Позвольте сказать, что вы несколько хитры…” и т. д. Другими словами: любезный кум, вы вздумали хитрить, ибо нельзя не хитрить, когда дело идет об деньгах… Позволите ли спросить, Михайло Трофимович, у кого заимствовали вы такой язык и по какому праву говорите им со мною?.. Находясь в деревне, я никаких не имею способов, если бы и хотел оттереть вас от издания. Впрочем, этого и хотеть мне невозможно, ибо я располагаюсь большую часть года жить в деревне… Я живу в деревне, а вы – профессор университета, могущий иметь влияние на дела его, состоите налицо, и типография от вас в двух шагах… После нескольких лет короткого дружеского знакомства мог ли я вообразить, чтобы вы когда-нибудь сказали мне: “Ты хотел оттереть меня от издания “Вестника”…»

Каченовский: «Право говорить с вами откровенно и иногда шутить основывал я на коротком знакомстве между нами. Но знакомство сие, милостивый государь мой, не обязывало меня читать жестокие ваши сарказмы и укоризны, которых ни один честный человек переносить не должен и от которых прошу впредь меня избавить».

М. Т. Каченовский. Старинная гравюра

«Вестник Европы» уходил из рук Жуковского в объятия Каченовского. Теперь лишь прозаические переводы и собственные стихи Жуковского печатал Каченовский безотказно и легко. Но поэтические переводы проходили не так легко, как раньше. В том же году во время одной из поездок в Москву Жуковский познакомился у Карамзина на Дмитровке с поэтом Батюшковым. Невысокий, ладный молодой человек. Лицо худое, на лбу кудри, за ушами локоны, на щеках бакенбарды. Стихов написал пока немного, но уже проявил себя как убежденный карамзинист, то есть «европеец» и противник славянофилов. Они с Жуковским быстро сблизились и подружились.

Столичных друзей Жуковского удивляло то, что он не видел никого, кроме своей любимой Маши. Он просто не замечал других женщин. Известно, что близкие друзья подшучивали над его целомудренностью и верностью, и поэт Батюшков в своих письмах к П. А. Вяземскому даже называл его «девица Жуковская». Друзья не понимали его добровольного воздержания, ведь Василий был в цвете лет, 27 годочков! Но он любил Машу Протасову и только с ней связывал свое настоящее и будущее. И размениваться на мелочи не желал.

13 мая 1811 года в Мишенском скончалась в возрасте восьмидесяти трех лет Марья Григорьевна Бунина, а спустя десять дней в Москве, приехавшая к сыну со скорбной вестью, Елизавета Дементьевна Турчанинова…

Грустный, опечаленный смертью матушки и «бабушки», приехал Жуковский в Мишенское, поклонился праху Марьи Григорьевны в часовне-усыпальнице. И сразу же отправился в Муратово, в деревню Холх, в свой домик на берегу пруда… И здесь все сразу вернулось на круги своя. Стоило лишь ему один раз увидеть Машу, как вся душа его устремилась к ней. Ей было уже восемнадцать лет. Он стал ежедневно видеть ее, говорить с ней – они гуляли, читали вслух, играли на фортепьяно, но всегда не одни. Екатерина Афанасьевна не верила ни ему, ни Маше и не спускала с них глаз.

К Екатерине Афанасьевне и вообще-то трудно было подступиться, а теперь она была в двойном трауре – мрачная, строгая, недоступная. Жуковский вынужден был делать вид, что любовь его к Маше прошла, напускать на себя беспечность – это было условие, под которым он мог бывать в муратовском доме.

Чернско-муратовское общество разыгрывало шуточные пьесы, сочиненные Жуковским. В 1811 году их было поставлено три: «Скачет груздочек по ельничку», «Коловратно-курьезная сцена между господином Леандром, Пальясом и важным господином доктором» и «Елена Ивановна Протасова, или Дружба, нетерпение и капуста». От души веселилась Саша, она носилась по дому, обыгрывала всех в шашки и шахматы, выше всех взлетала на качелях. Она превратилась в настоящую красавицу, и 20 августа вся компания весело отпраздновала в Муратове Сашино шестнадцатилетие.

Жуковский и сам часто ездил к Плещеевым. Там ему было очень хорошо, там он меньше скован, чем с Екатериной Афанасьевной в Муратове. Смуглый Плещеев с толстыми губами, черными кудрявыми волосами сам развлекался и развлекал гостей. Жуковский очень его любил (в письмах называл «черная рожа», «мой негр»), тот тоже любил его. Жуковский у них жил подолгу, как поэт при маленьком дворе, но как поэт – друг, а не прихлебатель. Тут он был на равной ноге, при неравном богатстве: уравновешивалось тем, что для них он не просто Жуковский, а Жуковский – надежда, восходящая поэтическая звезда России. Материально жил он трудно, но несмотря на это служить идти не хотел. Он выбрал свой путь творчества и терять время на что-то другое не желал. Зато приучал себя жить экономно и довольствоваться малым: «Надобно укоренить в душе утешительную мысль: тихая, скромная жизнь, употребляемая на исполнение должностей и на труд полезный, есть самая счастливая, и Бог благословляет ее всегда и с нею неразлучен…»

Уезжая из Черни, из Тускулума своего, он переписывался с Плещеевым в стихах, сам писал по-русски, негр отвечал французскими стихами. В это время Жуковский написал «Громобоя», романтическую поэму по повести Шписа «Двенадцать спящих дев». «Громовой», как и «Людмила», это те писания Жуковского, которые стали историческими, обе поэмы наполнены романтическими ужасами. Баллада Жуковского «Людмила» стала классической и прославила имя поэта:

Постепенно Жуковский переходил к переводам Шиллера, подходил долго и неуверенно, но через эти переводы он мог сказать нечто о себе и о своей любовной тоске. Его переводы Шиллера стали классическими. Чернышевский писал: «Благодаря переводам Жуковского он (Шиллер) стал наш поэт».

С 1808 года Василий Андреевич работал над «Светланой», закончен ее текст в 1812 году. В известном двухтомнике, а также в сборнике избранных сочинений (под редакцией А. Д. Алфёрова, 1902 год) баллада отнесена к сочинениям 1811 года. Баллада стала сразу необычайно популярной. Все вокруг повторяли ее строки:

Впоследствии ее относили к самым популярным произведениям русского романтизма, ее неоднократно включали в хрестоматии, она стала одним из источников распространения новоизобретённого славянского имени Светлана. До Жуковского это имя встречалось лишь у создателя русской филологии А. Х. Востокова.

Гадающая Светлана. Художник К. П. Брюллов

Маше исполнилось семнадцать лет. Жуковскому – двадцать семь. Между ними уже все ясно – в самом светлом и возвышенном духе. Взаимное глубокое чувство, дело идет к соединению жизней. Однако не может быть речи о браке, пока не благословит этого союза мать. Маша всегда находится при матери. Ни в Муратове, ни в Черни Жуковский не мог быть с ней один на один. Их положение делалось до отчаяния трудным. Вырваться из этого беспрестанного празднества и в тишине – душа с душой – побыть вместе не удавалось. Маша потихоньку от матери печалилась, плакала. Вдруг стала кашлять, чувствовать слабость… Жуковский передавал ей письма через других… У них с Машей выработался язык взглядов и недомолвок. «Движений тишина! Стыдливое молчанье, где вся душа слышна!» – так писал об этом Жуковский в послании к Батюшкову. Размышляя о цели своей жизни, Жуковский не находил ничего четкого, не находил другого смысла для нее, как «быть возле Маши».

О том, что Жуковский любит её и собирается сделать ей предложение, Маша узнала окончательно в 1811 году из письма Анны Ивановны Плещеевой.

Жуковский пытался работой привести в равновесие свою душу, вытеснить из нее свои опасения перед решительным разговором с Екатериной Афанасьевной. Предчувствовал трагедию любви: «Видя, как все рушится, – пишет он, – иногда приходит мне в голову мысль, что, может быть, впереди готовит для нас судьба что-нибудь ужасное».

В январе 1812 года (по другим данным в конце 1811 года) Жуковский просит руки Маши и получает решительный отказ от Екатерины Афанасьевны, которая заявляет, что «по родству эта женитьба невозможна». Екатерина Афанасьевна не только отказала ему, но и запретила говорить об этом с кем бы то ни было, а всего менее с дочерьми ее. Но возможно, что причина все та же – сын турчанки Сальхи не имеет права на руку ее дочери! Скорее всего не считала высокомерная Екатерина Афанасьевна незаконнорожденного Жуковского ровней себе и своим дочерям. Для нее он оставался сыном наложницы-турчанки. И для нее не имели никакого значения ни его поэтический талант, ни образованность, ни известность.

Поэт был в отчаянии, но от Маши и от своей так долго вынашиваемой мечты он отказаться не мог. Он обращался к родственникам, друзьям, даже влиятельным священникам, чтобы они воздействовали на Екатерину Афанасьевну, но она оставалась непреклонной. Было даже получено письмо от митрополита, в котором тот подтвердил, что подобный брак возможен, поскольку нет прямого родства. Ведь формально Василий Андреевич был Жуковским, а не Буниным. Родственники пытались помочь несчастным влюблённым. Но мать Маши была сурова и непоколебима.

Поэт страдал, он писал другу Александру Тургеневу: «Я люблю Машу как жизнь! Видеть её и делить её спокойное счастье есть для меня все и для неё также. Сердце рвётся, когда воображу, какого счастья меня лишают».

Жуковский и Маша были в отчаянии, они продолжали часто видеться и строили всевозможные планы, чтобы воссоединиться. Однако они думали лишь о том, как убедить мать изменить свое решение, ни о чем другом – об ослушании, побеге – и речи между ними не было. Жуковский воспитывал обоих девочек в уважении к старшим, да и сам он по складу характера совсем не был бунтарем, он мог жить и действовать лишь в согласии и любви с окружающими.

Удивительна сила искусства! Поэт предвидел трагический конец их любви в своей поэме «Певец»:

Он дружбу пел, дав другу нежну руку, —Но верный друг во цвете лет угас;Он пел любовь – но был печален глас;Увы! он знал любви одну лишь муку;Теперь всему, всему конец;Твоя душа покой вкусила;Ты спишь; тиха твоя могила,Бедный певец!

12 августа 1812 года Жуковский поступил в московское ополчение в чине поручика. Москва пребывала в волнении. В штабе Ростопчина трудился комитет по вооружению ополченцев. В Москве был полный разброд: многие дворяне нагружали обозы своим имуществом и отбывали в безопасные места; другие решили защищать Отечество и искали места в ополчении, в армии.

На всех заборах и стенах Москвы висели ростопчинские афишки, составленные псевдонародным слогом, которые кричали о том, что «злодей в Москве не будет!», что русские мокрого места не оставят от Боньки, Бонапартишки… Однако дела военные шли неважно. После взятия французами Смоленска (это произошло 17 августа) главнокомандующим в русскую армию назначен был Михаил Илларионович Кутузов. Он принял командование в очень тяжелый для России момент – ее буквально нужно было спасать от гибели.

Жуковский навестил Николая Карамзина. Карамзин отправил всех своих домашних в Ярославль – они увезли для сохранения полный экземпляр рукописи «Истории государства Российского». Еще один экземпляр он сдал в Иностранной коллегии московский архив. Третий спрятал в Остафьеве. Сам он решил тоже уехать в тыл. «Я рад сесть на своего серого коня, – писал он поэту Дмитриеву, – и вместе с московскою удалою дружиною примкнуть к нашей армии». Однако жаловался на неважное состояние здоровья, не позволявшее ему это сделать. Он видел, как жители покидают столицу, но почему-то не подумал о спасении своей библиотеки – так и сгинула она потом в пожаре… А в ней были уникальные древнерусские рукописи, предоставленные ему старинными княжескими семьями ради написания «Истории государства Российского».

Совершенно по-иному проявил себя в 1812 году его литературный оппонент «старовер» А. Шишков. Именно Шишков встал во главе российской идеологии и пропаганды. Друзья императора не умели общаться с широкими слоями общества и даже с его узкими слоями, вроде мелкопоместного дворянства. А Шишков был одарённым проповедником, он, как никто другой, сплачивал народ, вселял веру в Отечество. Он понимал Россию, а Церковь объединяла его с каждым православным человеком. Послания, написанные Шишковым, доходили до ума и до сердца русских людей.

Русский лубок. 1812 г.

В 1812 году только батюшки рассказывали людям, что на нашей земле враг, что Россия сражается. Главные формулировки этой пропаганды нашел и записал именно Шишков, а батюшки их распространяли по епархиям. «Литературный старовер», как прозвали его карамзинские сторонники, во время военных испытаний стал секретарем государя.

Это была не только война армий, но и народная война. Повсюду началось крестьянское сопротивление против захватчиков-французов, и это стало залогом победы. Если народ не из-под палки готов рисковать головой в сражении с лучшей в мире армией – значит, непобедима Россия-матушка. Так оно и вышло.

Русская армия, пройдя уже оставленную почти всеми жителями Москву, двинулась к Тарутину и начала не спеша готовиться к наступлению. Штаб главнокомандующего расположился в деревне Романово. Решение Кутузова оставить Москву вызвало переполох в Петербурге. Главнокомандующий получил выговор от перепуганного императора Александра. Но старый фельдмаршал знал, что делал. Уже 30 октября 1812 года Наполеон прислал ему предложение о заключении мира, которое Кутузов отверг. «Бездействие» мудрого Кутузова привело к тому, что русская армия отдохнула и скопила силы, поднялся и боевой дух ее. А французская разлагалась морально и быстро таяла: в ней множились беспорядки, и она гибла без сражений. И после боя под Тарутином французы покатились назад.

В штабе Кутузова Жуковский встретил товарищей своих по Дружескому литературному обществу – Андрея и Паисия Кайсаровых, Паисий, полковник, был адъютантом Кутузова, Андрей, майор, директором походной типографии, которая печатала приказы, листовки, «летучую» газету «Россиянин» на русском, французском и немецком языках. Кайсаровы помогли Жуковскому прикомандироваться к штабу – ему ничего другого не оставалось, так как воин он был никудышный. Оказалось, что тут-то и есть его настоящее место, он обладал оружием, которым помогал армии громить и гнать врага, – это было поэтическое слово…

В сентябре 1812 года Жуковский был послан в Орел курьером к губернатору Петру Ивановичу Яковлеву. Маша Протасова, которая с сестрой и матерью жила в это время в орловском доме Плещеевых, записала 10 сентября в дневнике: «Вдруг наш добрый Жуковский явился из армии курьером к губернатору в 7 часов вечера. Этот бесподобный вечер никогда не забудется… Было очень много гостей, все приходили его смотреть, он нас успокоил много насчет дурных слухов, которые у нас носились… Он приехал в губернатору, чтобы ему рассказать, что сюда, в Орел, привезут пять тысяч человек раненых; тридцать будет стоять у Плещеевых в доме, и мне готовить для них корпию и бандажи». Маша пишет, что все гости «восхищались казацким кафтаном Василия Андреевича», приглашали его к себе.

Когда прибыли раненые русские солдаты, Маша записала в дневнике, что они «гораздо жальче, чем вообразить возможно. Они терпят всякую нужду, и даже надежды мало, чтоб им было хорошо когда-нибудь. Из 180, которых привезли, в одну ночь умерло 20! Невозможно вообразить без ужаса состояние тех, которые провели эту ночь в одной горнице с умершими. И все это терпят они за нас!» Сестры Протасовы вместе с матерью и своей прислугой принялись ухаживать за ранеными.

Жуковский целый месяц занимался в Орле устройством госпиталей, делал закупки для армии, в частности сукна. Он успел даже съездить к Плещеевым в Чернь. Екатерина Афанасьевна была с ним ласкова и даже как будто старалась выказать ему свое расположение. И 10 октября сама сделала запись в Машином дневнике: «День памятный в наших горестях: Жуковский, добрый наш Жуковский опять поехал в армию».

Жуковский выехал из Орла 10 октября. В этот же день русские войска вступили в Москву, оставленную французами. В манифесте правительства, написанном А. С. Шишковым, по этому поводу говорилось: «Недолго был здесь неприятель. Один месяц и восемь дней. Но оставил по себе следы зверства и лютости, которые в бытописаниях народов покроют соотечественников и потомков его вечным стыдом и бесчестием». В другом указе говорилось: «Столицу нашу пожрал несытый огонь, но огонь сей будет в роды родов освещать лютость врагов и нашу славу. В нем сгорело чудовищное намерение всесветного обладания».

Пожар Москвы. Сцена из войны 1812 года. Неизвестный художник

Вид сожженной Москвы страшно поразил Жуковского. Обугленная, порушенная, заваленная растерзанным хламом, трупами, пустынная и молчаливая… «Ты ли это, Москва моя?» – горестно заныло его сердце. Он видел, что Замоскворечье выгорело полностью, Арбат и Пречистенка – тоже. На Тверском бульваре уцелело лишь несколько домов. В Кремле подорвана часть стен и повреждены некоторые башни, колокольня Ивана Великого, арсенал. Прогорели купола соборов. Камни и бревна от взрывов разлетались так, что сильно завалили реку Неглинную… Сохранились лишь некоторые улицы – Кузнецкий мост, Мясницкая, Малая Дмитровка, Лубянка… Сгорели здания Благородного пансиона. Нет дома Юшковых, дома Соковниных. Даже Соляная контора, в которой он когда-то трудился, погибла…

Вернувшись в Романово, в штаб армии, Жуковский достал свою книгу для записей и написал название нового стихотворения «Кубок воина». Эту большую элегию-оду он позднее переименовал в «Певец во стане русских воинов». И позднее, двигаясь вместе с армией вслед за отступающими войсками Наполеона, Жуковский работал над этим произведением, прочитывая строфы братьям Кайсаровым и другим штабным офицерам. Уже первые варианты стихотворения разошлись по армии в списках. Оно не просто имело успех, оно захватывало, воодушевляло; оно воспламеняло в сердцах воинов мужество и тем самым помогало общему делу изгнания врага.

Из походных записок русского офицера: «Часто в обществе военном читаем и разбираем “Певца в стане Русских”, новейшее произведение г. Жуковского. Почти все наши выучили уже сию пьесу наизусть… Какая Поэзия! какой неизъяснимый дар увлекать за собою душу воинов! Желал бы даже спросить Певца, в какой магии почерпнул он власть переносить душу сию, куда он хочет, и велеть ей чувствовать по воле непостоянных прихотей его?.. Захочет – и я в стане военном… Велит – и я переношу сердце на милую родину.

Страну, где мы впервыеВкусили сладость бытия.Поля, холмы родные,Родного неба милый свет,Знакомые потоки,Златыя игры первых летИ первых лет уроки:Что вашу прелесть заменит? —О родина святая!Какое сердце не дрожит,Тебя благословляя?»

В конце октября один из ранних вариантов «Певца» попал в руки к Маше Протасовой, и она записала в дневнике: «Приехал человек Плещеевых и привез стихи Жуковского, которые бесподобны, и мы перечитывали их раз десять».

«Певец» – это героическая кантата с приметами многих лирических жанров. Певец, поднимающий кубок, то поет застольную песню, то, как Оссиан, произносит суровый гимн, то гремит оду-хвалу героям, то в задушевной элегии обращает слушателей к воспоминаниям о милой родине, о родных и любимых, то скорбит о погибших, то обращается с краткими и пламенными призывами к воинам, то вызывает исторические тени от Святослава до Петра… Все оттенки чувств слились в едином призыве к спасению Отчизны. Длинная цепь фрагментов разного содержания выстроилась в связную линию, и получилась поэма, вместившая в себя огромный мир – Россию; месть, гнев, смерть, любовь, всесокрушающая сила и тишайшая нежность, ясное небо и гром «перунов», честь, верность, слава – все объединилось в один трубный звук, заставляющий трепетать каждое русское сердце…

Двадцатилетний боевой офицер Иван Лажечников отметил в своих «Походных записках» 20 декабря 1812 года: «Часто в обществе военном читаем и разбираем “Певца во стане русских”, новейшее произведение г. Жуковского. Почти все наши выучили уже сию пиесу наизусть. Какая поэзия! Какой неизъяснимый дар увлекать за собою душу воинов!..» Василий Львович Пушкин восторженно писал Вяземскому: “Певец во стане русских воинов” есть, по моему мнению, лучшее произведение на российском языке». Василий Туманский назвал Жуковского «летописцем битв народных». Николай Коншин писал о «Певце»: «Эта поэма, по моему мнению, достойная Георгия 1‑й степени, делала со мной лихорадку».

После сражения у села Красного, окончательно предрешившего разгром французов, Жуковский написал стихотворение «К старцу Кутузову» (названное потом «Вождю победителей»), которое Андрей Кайсаров 10 ноября отпечатал листовкой в походной типографии. Эту листовку можно было видеть и в сумке офицера, и в ранце грамотного солдата. Не раз сам Жуковский слышал из уст какого-нибудь юного офицера собственные строки:

Хвала, наш вождь! Едва дружины двинул —Уж хищных рать стремглав бежит назад…

Радостно было получить и отклик с родины. Плещеев на слова Жуковского о том, что стихи к Кутузову «писаны в чаду смрадной избы», при случайной остановке на походе, заметил: «Видно, Муза твоя баба русская: не боится дыму и все так же верно тебе служит, как и в чистых комнатах!»

Жуковский в маленьких санках, закутанный поверх мундира в шубу, следовал вместе с армией на запад. Мороз стоял крепкий. Французская армия оставляла на пути своего бегства страшный след – окоченевшие трупы солдат, лошадей, разбитые повозки, увязшие в снегу пушки… Там, где останавливался штаб, Жуковский принимался писать. В зеленой книге появилось еще несколько стихотворений, в том числе – «N. N. При посылке портрета» и баллада «Ахилл».

Бой под Красным 15 ноября 1812 года. Художник Н. С. Самокиш

В Вильну Жуковский приехал совсем больной – простудился в дороге. Что этот город представлял собой в то время, можно видеть из записок А. Шишкова, который ехал в свите императора Александра: «По приезде нашем в Вильну чувства мои поражены были новыми ужасами: я увидел длинную, толстую, высокую, необычайного образа стену. Спрашиваю: что это такое? Мне отвечают, что это наваленные одни на другие, смерзшиеся вместе мертвые тела, затем тут накиданные, что выкапывать для зарывания их рвы требовало бы, по причине мерзлой земли, много труда и времени. Больницы в Вильне наполнены были изнуренными и ранеными так тесно, что находящиеся в них, не совсем еще ослабевшие, для соделания себе больше простора, выбрасывали умирающих, но еще живых товарищей своих из окон… Для прочищения воздуха, везде по улицам, раскладены были зажженные кучки навоза, курящиеся дымом. Все мы опрыскивали свое платье и носили с собою чеснок и другие предохранительные от заражения вещи».

Жуковский в горячке был положен в госпиталь. Он был в бреду и оказался совершенно без средств – его слуга пропал без вести со всеми его вещами. Армия ушла дальше.

Оправившись от болезни, Жуковский сообщил о себе в Главный штаб и получил оттуда известие, что он награжден чином штабс-капитана и орденом Святой Анны. По случаю болезни ему был дан бессрочный отпуск. Рассчитывая через месяц-полтора вернуться в армию, Жуковский через Калугу, Лихвин, Белёв и Волхов поехал в Муратово.

В это время в Петербурге, благодаря хлопотам А. Тургенева, впервые был напечатан – отдельным изданием «Певец во стане русских воинов». А в марте 1813 года и Каченовский в Москве выпустил номер «Вестника Европы» за ноябрь 1812 года, где также был помещен «Певец».

В 1812–1813 годах Воейков служил в русской армии. Он стал членом литературного кружка, который сформировался вокруг типографии Андрея Кайсарова в штаб-квартире Михаила Кутузова. Вдохновленный победой России над Наполеоном, опубликовал несколько патриотических стихов в 1813 году.

Общие воспоминания о пансионе и Дружеском литературном обществе сближали Жуковского с Воейковым. На дружелюбное письмо Воейкова Жуковский тут же ответил: «Ты одно из действующих лиц той прекрасной комедии, которую мы играли во время оно и которая называется счастье», – и позвал его к себе в гости, в Холх. «Поговорим о прошлом, поплюем на настоящее и еще теснее сдружимся», – писал он.

Воейков принял приглашение и приехал в Холх в октябре 1813 года. Жуковский тут же представил своего гостя семье Протасовых. Воейкову было тридцать пять лет. В отличие от Жуковского в нем не осталось ничего юношеского: он был старообразен, неповоротлив. По воспоминаниям ядовитого Вигеля: «Чудное психологическое явление представлял этот человек! …Безобразный до невероятности, с искаженным лицом, хромой, гугнявый, плохо образованный, он имел доступ в лучшие общества, умел добиваться всего, получать все, о чем и мечтать не могут люди с обыкновенными средствами». Друзья Жуковского обвиняли Воейкова в склонности к разврату.

Приехав в Муратово, Воейков выказывал к Жуковскому самые жаркие дружеские чувства. «Такая дружба всех пленила и меня тут же», – писал позднее Жуковский. В первые же дни Воейков доверил Жуковскому свою мечту: получить какое-то обеспечение для жизни, например, место профессора российской словесности в Казанском или Дерптском университете…

Жуковский немедленно написал Александру Тургеневу, и тот начал хлопоты о профессорском месте для Воейкова. Воейков, расположившийся поначалу в домике Жуковского, довольно быстро сориентировался в окружающей обстановке. Он выказывал в муратовском доме Протасовых предупредительность и остроумие, беседовал с Машей и Сашей, говорил с Екатериной Афанасьевной, пожаловался, что своим присутствием невольно мешает в Холхе занятиям Жуковского. И вскоре Екатерина Афанасьевна пригласила его переехать в свой дом. Она отвела ему комнату во флигеле. Жуковский подивился проворству своего приятеля, но не придал этому никакого особенного значения.

За столом Воейков много рассказывал о своих жизненных приключениях, где был он много раз на волоске от смерти; о том, что был он офицером-ополченцем, даже партизанил по примеру Дениса Давыдова, а после манифеста императора Александра в декабре 1812 года об окончании Отечественной войны поехал путешествовать по югу России и на Кавказ, добрался до Царских Колодцев – русской крепости в Кахетии, места, где на любой из горных троп подстерегает путешественника смертельная опасность… Жуковский с удовольствием слушал его рассказы о Кавказе и отозвался в стихах:

Воейков стал помогать Екатерине Афанасьевне в хозяйственных делах, раза два даже съездил куда-то с ее поручениями – словом, поставил себя так, что стал чуть ли не первым для нее другом и советчиком. Оглядевшись, он понял все: что Маша и Жуковский влюблены друг в друга и что Екатерина Афанасьевна категорически против их брака. Невольно увлекся он юной, красивой и жизнерадостной восемнадцатилетней Сашей. Стал ухаживать за ней, играть с ней в шахматы, писать стихи в альбом…

Протасовы читали «Вестник Европы» и были знакомы с напечатанными там сатирами и посланиями Воейкова к Сперанскому, Мерзлякову, Жуковскому, Кутузову, а также прочли его переводы сочинений Вольтера в четырех томах, изданные в 1809 году («История царствования Людовика XIV» и другие сочинения).

Вскоре он посватался и получил согласие Екатерины Афанасьевны на брак с Сашей. Очевидно для высокородной Протасовой играло огромное значение происхождение жениха. И для выходца из старинного дворянского рода Воейкова никаких препятствий не оказалось. В то же время сын пленной турчанки Жуковский, да еще и дальний родственник, никаких шансов на брак с ее дочерью не имел.

Воля матери была для Саши священна, да и сестра Маша, как и Жуковский, считали Воейкова достойной партией. Позднее Жуковский винил себя за это, ведь он искренно, глубоко любил Светлану и толкал ее на несчастный шаг. Он понял свою ошибку слишком поздно и впоследствии глубоко каялся. Со своим голубым туманом в глазах он и накануне свадьбы мог еще обнимать Воейкова, целовать его, плакать, давать «слово в братстве». Братство! Все тургеневско-кайсаровское еще владело им, сладостные слова о дружбе мешали видеть. Ну, а Маша на все смотрела глазами Базиля.

Поначалу Воейков Саше совершенно не понравился, внешность у него была далеко не романтическая. Но постепенно она успокоилась и стала искать в женихе достоинств.

Жуковскому же Воейков обещал быть ходатаем за их с Машей брак перед Екатериной Афанасьевной. Но хлопоты эти, как говорил он Жуковскому, он считал неудобным начинать до своей женитьбы…

В январе 1814 года Воейков уезжал в Петербург, там решался вопрос о назначении его профессором русской словесности в Дерпт. Перед отъездом он написал Екатерине Афанасьевне стихотворение:

Жуковскому кажутся странными хлопоты Воейкова о профессорском месте. Если Воейков полюбил, так на что ему Дерпт, профессорство… – сиди в милом Муратове, предавайся любви, счастью. Так бы несомненно поступил сам Жуковский…

Вот он пишет ему в Петербург: «Твои дела идут хорошо: говорят о тебе как о своем, списывают твои стихи в несколько рук». «Ради Бога, скажи мне, на что может быть тебе нужно теперь твое профессорство? Это имело бы еще смысл, если б надежда на брак рухнула. Но как раз все обратно. Неужели такая радость сидеть в Дерпте на службе и дожидаться надворного советника, когда ждет любовь?»

Жуковский в письме называет Воейкова «брат», мечтает о каком-то идеальном содружестве – сожитии с тем же Воейковым. Очевидно, мечтает, что оба уже женаты на сестрах – будут вместе трудиться, давать себе и другим счастье в любви, тишине и возвышенной жизни. На горизонте друзья – Вяземский, Батюшков, Уваров, Плещеев, Тургенев. «Министрами просвещения в нашей республике пусть будет Карамзин и Дмитриев и папою нашим Филарет».

У Воейкова, жениха и полупрофессора, будущего язвительного и беспощадного сочинителя «Дома сумасшедших», такие письма скорее всего вызывали насмешку. «Полоумный Жуковский!» Но вот он, Воейков, вовсе не такой, отлично знает, чего хочет, и своего всегда добивается.

Протасова-старшая не только отказала поэту, но и запретила ему появляться в их доме. Между тем Воейков, уже профессором в Дерпте, вернулся в марте в Муратово. В марте 1814 года он был помолвлен с Сашей. Свадьбу назначили на июль. Он теперь водворился в доме Протасовых почти как хозяин. Проявив свою властную натуру, он, хотя и несколько преждевременно, занял положение главы семьи. Екатерина Афанасьевна охотно подчинилась ему, а вслед за ней и дочери…

Но Жуковский заподозрил двуличность Воейкова. «Со мною жестокие разговоры на счет Екатерины Афанасьевны, а у нее целование рук и ног. Мне – даже предложение увезти Машу», – записывает Жуковский. Кто знает, может, Воейков был и прав, пора было перестать умолять Екатерину Афанасьевну, выпрашивая ее милостей, и действовать более решительно?

Сокрушенный Жуковский уехал в Долбино, к своему верному другу и родственнице Авдотье Петровне Киреевской. Уже около месяца она жила там с детьми. Огромный дом на широком холме, сад, река Выра в русле глубоком, как ущелье, деревня на другом берегу с прекрасным храмом Успения Пресвятой Богородицы – все еще в снегу, но уже сером, влажном, – воздух веял весенней свежестью… С каким весельем встретили Жуковского дети – Ваня и Петушок! Как рада была Авдотья Петровна, снявшая наконец траурное платье, надетое из-за смерти мужа. Свежая и молодая, с сверкающими глазами…

Авдотья Киреевская, которой Жуковский передал свой разговор с Екатериной Афанасьевной, взволновалась и решила делать все возможное, чтобы помочь другу. Она написала Екатерине Афанасьевне отчаянное письмо, призывая ее согласиться на счастье Маши и Жуковского, а в искупление этого, пусть и выдуманного, греха она клялась оставить своих детей и уйти в монастырь. Протасова отвечала: «Дуняша, милый друг, ты меня ужасаешь: что это за предложение ты мне делаешь? Ты все забыла: Бога, детей, Машу, твои должности, о себе я уже не говорю; ты ни о чем не думаешь, кроме страсти Василья Андреевича, и для удовлетворения ее ты все бросаешь». И сама притворно стала угрожать тем же: «Я пойду в монастырь точно… Любовь моя к Василию Андреевичу так чиста, я… видела и в нем к себе истинную любовь брата, а это были все одни искания для получения Машиной руки».

Жуковский не мог оставаться на одном месте – он поехал в Чернь, останавливаясь на постоялых дворах, никуда не спеша. «Я теперь скитаюсь, как Каин с кровавым знаком на лбу, – писал он Тургеневу. – Если ничего не удастся, то надобно будет отсюда бежать, и все-все для меня переменится. Никакой план не представляется мне, и ни к какому не лежит сердце. Ведь это не будет план счастья, а только того, как бы дожить те годы, которые еще остались на мой удел. Самая печальная перспектива!»

Письмо к Авдотье Петровне из Черни еще мрачнее: «Теперешнее мое бытие для меня так тяжело, как самое ужасное бедствие. Для меня было бы величайшим наслаждением попасть в горячку, в чахотку или что-нибудь подобное».

Оставалась у Жуковского все-таки надежда на Воейкова. Он обещал после свадьбы усердно хлопотать за друга перед тещей. Несмотря на запрет, Жуковский пытался заезжать иногда в муратовский дом – то с Авдотьей Петровной, то с Плещеевым. Но Екатерина Афанасьевна держала Машу взаперти, а с Жуковским говорила сквозь зубы. Даже на милом лице Саши не находил Жуковский никакого особенного сочувствия (он понимал, что ей не до него, что у нее свадьба скоро…). «Легче быть одиноким в лесу с зверями, – думал Жуковский, – в тюрьме в цепях, нежели возле этой милой семьи, в которую хотел бы броситься и из которой тебя выбрасывают!»

Из-за безденежья свадьбу несколько раз откладывали. Наконец, Жуковский продал именьице свое в Холхе за 11 000 рублей и все отдал Екатерине Афанасьевне как приданое Светлане. И он к тому же нижайше благодарил Екатерину Афанасьевну за то, что она приняла его щедрый подарок. Вот так высоко себя ставила эта гордячка! Кроме того, по случаю свадьбы Жуковский посвятил Александре балладу «Светлана». И после этого за Сашей закрепилось навсегда второе романтическое имя – Светлана.

Уже в июне Жуковский вынужден был оставить свой дом в Холхе и свезти весь свой скарб в Мишенское. Да и к чему ему Холх, если после свадьбы Протасовы планировали последовать за молодоженами и уехать к месту службы Воейкова, в Дерпт. Бесприютно, безостановочно разъезжая по округе, бедный Жуковский разбил свою единственную коляску – она вся дребезжала, и оси не раз были поменяны…

Екатерина Афанасьевна все-таки смилостивилась после роскошного подарка Жуковского к свадьбе Саши и разрешила бездомному поэту пожить у них, в Муратово. Видеться с Машей наедине ему почти не удавалось. Но влюбленные нашли способ общения: они завели «синенькие книжки», тетрадки, писали в них письма-дневники и тайно пересылали друг другу. В этом им помогали слуги. Жуковский жалуется, что его одолевают «пустота в сердце, непривязанность к жизни, чувство усталости», что земная жизнь в последнее время для него «смерть заживо». Он говорит Маше, что она стала ему еще милее, еще святее и необходимее прежнего. «Я в последний месяц слишком испытал, что без тебя, без ободрительного о тебе воспоминания, без чистой к тебе привязанности я – ничто. Мы не можем быть вместе. Но одна кровля, одно небо – разве не одно и то же. Главное – наше сердце, кто его переменит». О том же пишет он и долбинским подругам – Авдотье и Анне: «Теперь поддерживает меня мысль, что я уже ни от кого и ни от чего независим. Тетушка не дает мне ничего, ни отнять ничего не может. Разве мы с Машей ни на одной земле и не под одним отеческим правлением? Разве не можем друг для друга жить и иметь всегда в виду друг друга?.. А будущее все еще наше… От нее единственно зависит дать мне еще много счастья. Она одна может заставить меня или уважать жизнь, или ее презирать…» Маша ободряет его, любовь не должна его угнетать, он должен следовать своему призванию и писать: «Я даже желала бы, чтобы ты меня любил менее». И Жуковский, наконец, откликается на ее попытки поддержать его: «Даю тебе слово, что убийственная безнадежность ко мне уже не возвратится… Прошу от тебя только одного: будь мне примером и верным товарищем в этой твердости… Будь моим утешителем, хранителем, спутником жизни!»

Незадолго до свадьбы Протасовы поехали в Троицкое. Жуковский тайно, отставая на несколько станций, следовал за ними. «Я еду по вашим следам, – писал он в тетрадке для Маши. – Остановился в Куликовке в семнадцати верстах от Орла, там, где вы ночевали в последний раз. Сижу на том месте, где ты сидела, мой милый друг, и воображаю тебя. Хозяйка мне рассказывала об вас, и я уверил ее, что я – жених». 9 июля в Котовке, у Павла Ивановича Протасова, он узнал, что Маша хворала, когда была здесь. «Ты опять больна и опять начинаешь скрываться! – упрекает ее Жуковский. – Ты только хочешь носить маску любви ко мне – не сердись за это выражение! Где же любовь, когда нет никакой заботы о себе».

Друг, Петр Вяземский, в это время пишет А. Тургеневу: «Наш Жуковский погибает… Образумится ли он когда-нибудь…»

О Екатерине Афанасьевне Жуковский пишет: «Наше несчастье для нее не существует. Иначе могла ли бы она иметь дух с такою холодностью, с таким пренебрежением шутить на счет нашей привязанности, которую называет страстью и хочет представить смешною и странною; а нас – какими-то романическими героями». Маша о ней же: «Базиль, как мы счастливы в сравнении с нею!.. Она слишком чувствует сама, что она не права; доказательства ей не нужны, признаться ей тяжело… Я боюсь за ее здоровье». Екатерина Афанасьевна в это время начала страдать мигренью – тяжелыми приступами головной боли. Свадьба Саши с Воейковым состоялась 14 июля 1814 года в Подзаваловской церкви. В тот же день, 14 июля, Жуковский сообщает Маше: «Сейчас говорили мы с Воейковым, обнялись, плакали и дали друг другу слово в братстве от сердца. Друг мой, будь с ним искренна… Я просил Воейкова, как друга, как брата, быть твоим помощником, твоим утешителем. Нет, он не обманет меня».

Однако после свадьбы Воейков стал меняться на глазах, его вспыльчивый неровный характер опять взял верх. Жуковский писал Маше: «Моя последняя надежда была на Воейкова. Милый друг, эта надежда пустая: он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли… Я не сомневаюсь в его дружбе, но теперешний тон его со мною не похож на прежний… Мы с ним живем под одной кровлею и как будто не знаем друг друга».

Тридцатого августа, в день своих именин, Воейков позволил себе грубую бестактную выходку против Жуковского. Никто из Протасовых за него не вступился. Екатерина Афанасьевна и Саша всячески старались выказывать свою любовь и преданность Воейкову, ну, а подневольная Маша права ни на что не имела. Оскорбленный Жуковский покинул Муратово и написал Екатерине Афанасьевне: «Привязанность мою к Маше сохраню вечно: она для меня необходима; она всегда будет моим лучшим и самым благодетельным для меня чувством. Эта привязанность даст мне силу и бодрость пользоваться жизнью. С нею найду еще много хорошего в жизни… Я не мог с вами проститься. Это было бы тяжело. С вами, быть может, и скоро увижусь, но с вашею семьею, с Муратовой, с моим настоящим отечеством, – расстаюсь навсегда!»

В начале сентября 1814 года Жуковский уехал в Долбино к преданному другу Авдотье Петровне Киреевской. Сталкиваясь раз за разом с пренебрежением и холодностью со стороны матери Протасовой, видя, что жениться на Маше ему, по всей видимости, никогда не удастся, стал менять Жуковский взгляды относительно будущего. Он уже не мечтал о личном счастье, а стал думать о славе. «Слава теперь для меня – имя святое. Хочу писать к царю – предмет великий, и я чувствую, и я чувствую, что теперь душа моя ближе ко всему высокому… Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным и величественным…» В это время он написал свое известное стихотворение «Послание императору Александру». Это послание и подготовило его путь к службе при дворе, к тому поприщу, которого он достиг через несколько лет. Он отправил свою рукопись к Александру Тургеневу и тот прочитал ее 30 декабря 1814 года императрице Марии Федоровне. При этом присутствовали великие князья Николай и Михаил, а также некоторые придворные. Они не могли сдержать восхищения: «Прекрасно, превосходно!» Императрица распорядилась сделать великолепное издание этого стихотворения в пользу Жуковского и пожелала, чтобы он непременно сам приехал в С-Петербург. В этом же настроении написал Жуковский известный народный гимн.

Эта осень оказалась настолько плодотворной, что Жуковский заподозрил в этом даже некий недобрый знак: «Я точно спешил писать, как будто бы кто-нибудь говорил мне, что это последний срок, что в будущем все пойдет хуже и хуже, и что мой стихотворный гений накануне паралича. Дай Бог, чтобы предчувствие обмануло!» Предчувствия очень мучили Жуковского в эту осень. Он заразил ими и верную подругу Авдотью Киреевскую.

«Помните, как вы, – вспоминала она позднее, – писали “Послание к царю”? Как уверены были, что не удастся его кончить? Помните ли “Эльвину и Эдвина”? Каким она нас страхом поразила? Вас как изобретателя, а меня за вами. Как мы не смели сообщить друг другу своей боязни… Помните ли “Валленштейна”? Помните Шиллерову историю о 30‑летней войне, и как суд неба, произнесенный над Густавом Адольфом, поразил вас? Милый друг! сколько раз мы делали себе химеры счастья и несчастья; сколько раз плакали и радовались над мечтами нашего воображения».

Однако среди мрачных предчувствий мелькнул и светлый луч надежды – путем переписки с Екатериной Афанасьевной Жуковский добился ее разрешения следовать за Воейковыми и Протасовыми в Дерпт. Однако она поставила жесткое условие – с этого времени Жуковский должен полностью пожертвовать своими чувствами к Маше и играть в их семье лишь роль ее брата и Машиного «отца»!

Жуковский был несказанно рад и этому, только бы оказаться опять рядышком с Машей. Он передал любимой дневник, где писал с восторгом: «Мы будем вместе; вместе! как мило это слово после двух горьких месяцев горькой мысли, что мы расстались». Далее он сообщает, что собирается написать «план нашей жизни (ангел, нашей!)», и действительно начал писать подробный план, который он назвал «план счастья»: «Первое – чтобы мы имели доверенность. Наша цель. Обхождение взаимное. Образ жизни семейный. Жизнь для других. Не иметь никакой посторонней цели». В этом плане он расписал все домашние дела и кто чем будет заведовать: например, Воейков – «лошади, овес, сено, дрова, люди»; Жуковский – «чистота в доме, библиотека, починки в доме». Составил общую смету всего расхода: на дом, отопление и освещение, на лошадей, на жалование и одежду людям… Кроме того, составил самое детальное расписание дня и руководство к тому, как себя вести, как создавать нужную обстановку – любви, дружбы, покоя для всех… Об отношениях своих с Машей он пишет: «Любить – значит теперь для нас иметь согласие в чувствах и мыслях, но помнить, что мы дали слово. С этим обещанием соглашать свои поступки. Отличие позволенного от непозволенного. Позволенное – все ласки сестры и брата… Довольствоваться тем, что мы не разлучены, что мы уверены друг в друге».

Жуковский перестал бунтовать и внешне смирился с тем, что не быть ему мужем Маши. Согласился на все требования Екатерины Афанасьевны: в протасовской семье он будет исполнять роль лишь ее «брата», а для Маши – роль «отца». И все ради того, чтобы иметь возможность жить снова с семьей Протасовых, с которой он давно слился в одно неразделимое целое. Приехав в Муратово, чтобы попрощаться с Протасовыми перед их скорым отъездом, он решил еще раз объясниться с Екатериной Афанасьевной и сообщил об этом Маше: «Сказав ей (Екатерине Афанасьевне) решительно, что я ей брат, мне должно быть им не на одних словах, не для того единственно, чтобы получить этим именем право быть вместе. Если я ей говорил искренно о моей к тебе привязанности, если об этом и писал, то для того, чтобы не носить маски – я хотел только свободы и доверенности. Это нас рознило с нею. Теперь, когда все, и самое чувство, пожертвовано, когда оно переменилось в другое лучшее, в нежнейшее, нас с нею ничто не будет рознить. Но, милый друг, я хочу, чтобы и ты была совершенно со мною согласна, чтобы была в этом мне и примером и подпорою; хочу знать и слышать твои мысли. Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору, так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь должно выбросить только одно слово, чтобы все заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня все равно – твое счастие или наше счастие. Поставь себе за правило все ограничить одной собою, поверь, что будешь тогда все делать и для меня. Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного и от этого она живее и лучше…» Маше было тяжело, она перестала понимать свою мать и ее железное упрямство. Но не понимала она до конца и Жуковского, который как будто отшатнулся, он теперь уже не ее нежный возлюбленный, а «дядя» или «отец». Она стала чувствовать себя одинокой. Сестра – замужем, мать – чужая! В ожидании скорого отъезда она продала свое фортепьяно, стоившее две тысячи рублей, и купила другое – за четыреста, а тысячу шестьсот раздала бедным крестьянам. «1600 рублей, – писала она Жуковскому в Долбино, – могут сделать совершенное благополучие пяти семейств, которые не имеют хлеба насущного». Она растила в муратовском доме трех мальчиков-сирот, занималась лечением крестьян и принялась изучать повивальное дело. Тихо-тихо, сторонясь ото всех, существовала она в родном доме, одиноко бродила в парке. Она предчувствовала, что жизнь ее погублена, но Жуковского по-прежнему старалась ободрять, призывая его к «занятиям». И он, захваченный своими планами, своей работой, своим несчастьем, не всегда мог представить себе всю глубину Машиных переживаний.

Жуковский засыпал любимую новыми стихами. Она переписывала их для себя. В трагических балладах «Алина и Альсим», «Эльвина и Эдвин» и «Эолова арфа» было много от его собственной жизни, а значит и от жизни Маши. Невзирая на то, что две первые баллады переводные. Поэзия Жуковского еще более роднила души бедных влюбленных.

«Эолову арфу» Маша выучила наизусть. Эта грустная, прихотливо-музыкальная поэма захватила всю ее душу: сколько в ней красоты, чистого чувства, горькой правды, которая ведома только ей и Жуковскому! Маша повторяла про себя строфы баллады, и каждый раз они приводили ее в трепет: почти не верилось, чтобы слова так могли выразить муку души, так глубоко проникнуть в трагедию идеальной любви, так тонко передать слитые воедино тоску и счастье… А рассказывал в этой поэме Жуковский грустную историю царской дочери Минваны и бедного певца:

В Долбине Жуковский начал большое стихотворение «Певец в Кремле». «Певец во стане, – писал он Тургеневу, – предсказавший победы, должен их воспеть; и где же лучше, как не на кремлевских развалинах». Он писал его в Долбине, в Черни и потом заканчивал в Москве. Эта вещь продвигалась с трудом, он никак не мог найти верный тон. Жуковский намеревался закончить его в Дерпте. Воейков все просил отсрочек у начальства, наконец отъезд был назначен на январь 1815 года. И тут новый удар свалился на Жуковского – Екатерина Афанасьевна вдруг запретила ему ехать с ними в Дерпт. Он послал ей письмо, в котором просил объяснения. «Мы говорили, – сообщает он Маше, – этот разговор можно назвать холодным толкованием в прозе того, что написано с жаром в стихах. Смысл тот же, да чувства нет. Она мне сказала, чтоб я до июля остался в Петербурге – потом увидит. Одним словом, той сестры нет для меня, которой я желаю и которая бы сделала мое счастие. Еще она сказала: дай время мне опять сблизиться с Машей; ты нас совсем разлучил. Признаюсь, против этого нет возраженья, и если это так, то мне нет оправдания; к я поступаю, как эгоист, желая с вами остаться!».

Протасовы и Воейковы готовились к отъезду, но бедный Жуковский не знал даже дня их отбытия. Чтобы не упустить, может быть, последней возможности разговора с Екатериной Афанасьевной, он в середине января 1815 года выехал в Москву, надеясь встретиться с ними там, на полпути к Дерпту. «Покрытая пожарным прахом» Москва как бы отвечала своим видом состоянию его души. «Теперь пишу из священной нашей столицы, покрытой прахом славы, – писал он Тургеневу, – в которую я въехал с гордостью русского и с каким-то особенным чувством, мне одному принадлежащим, как певцу ее величия».

Он остановился у Карамзина на Малой Дмитровке, дожидаясь приезда родного семейства. И вот они приехали: Екатерина Афанасьевна – воплощенная суровость, Воейков – самоуверенность. А Маша покашливала и старалась скрыть грусть. В отчаянии Жуковский пишет Тургеневу: «Каждая минута напоминает мне только о том, чего я лишен, и нет никакого вознаграждения… Мы не можем подойти друг к другу свободно… Теперь вопрос: что же будет с нами, – с нею и со мной? Дойти ко гробу дорогою печали. Более ничего!»

В конце января все они уехали в Дерпт. Жуковскому было милостиво велено «ждать». Но чего? И куда вообще деваться? Он был в растерянности. Остаться в Москве? Ехать в Петербург? Первого февраля он сообщил Тургеневу, что проживет еще «дней десять» в Москве, а четвертого марта: «Еду прямо в Дерпт, где пробуду сколько возможно менее, потом – в Петербург».

Удивительно разнилась судьба Воейкова и Жуковского. Воейков получил кафедру, уезжал в Дерпт с молодой и блистательной женой. Все ему удавалось. В семье, которую Жуковский полагал своей, именно Воейков теперь считался божком, в Дерпте должен был основать прочное и устроенное гнездо.

Жуковский отвергнут и отброшен презрительно, не без унизительности. Временами ему запрещается даже бывать в доме, который для него все. Близкие его уезжают в Дерпт. А ведь он свое единственное собственное жилище в Хорхе для них продал. Отнята надежда на брак и на счастье, он бездомен. Единственное, куда он может приклонить главу, это в Долбино, к кузине Авдотье Петровне Киреевской. Он разбит по всей линии.

Воейков – завоеватель, Жуковский – побежденный. Разительное отличие этих двух характеров: в то время как Воейков – амбициозный покоритель, Жуковский – смиренный и любящий проситель. Но время все поставит на свои места! А между тем 7 марта 1815 года Жуковский покинул Москву и отправился в Дерпт.

29 марта 1815 года пишет Жуковский еще одно, последнее письмо Маше перед тем как оставить Дерпт и уехать в С-Петербург: «Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностью к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою – опыт самый благодетельный на всю жизнь; он уверяет меня, что лучшие минуты из жизни те, в которые человек забывает себя для добра и забывает не на одну минуту. Сама можешь судить, что в этом воспоминании о тебе заключены будут все мои должности. Пропади оно – я все потеряю, Я сохраню его как свою лучшую драгоценность. Я вверяю себя этому воспоминанию и, право, не боюсь будущего. Что может теперь в жизни сделаться ужасного для меня собственно? во всех обстоятельствах я буду стараться быть таким же, каков теперь. Обстоятельства – дело Провидения. Мысли и чувства в этих обстоятельствах – вот все, что мы можем. И в этом-то постараюсь быть тебя достойным. Впрочем, останемся беззаботны. Все в жизни к прекрасному средство! Я прошу от тебя только одного: не позволяй тобою жертвовать и заботься о своем счастии. Этим ты мне обязана… Тургенев зовет меня к себе, мы будем жить вместе, у меня есть много друзей и твое уважение – я – богат, остальное – Провидению! Дурного быть не может, если сам не будешь дурен. А у меня есть верная защита от всего: воспоминание и perseverance (настойчивость, англ.)». А в конце письма снова неуверенность, слабость сердца и крик о помощи: «Я бы желал, чтобы ты написала мне поболее. Это было написано вчера поутру. Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я все потерял». Роль «отца», когда молод и живешь рядом с любимой девушкой, не так-то легка. Весь этот март и апрель мучителен. И Жуковский принимает для себя новое выстраданное правило – «все в жизни к прекрасному средство». Сколь, однако же, легче уверить себя в возвышенности жизни без счастья, чем взаправду принять жизнь такую.

В начале апреля он пишет Александру Тургеневу, который звал его в Петербург жить вместе с ним: «Судьба жмет меня в комок, потом разожмет, потом опять скомкает. Видно, что только близ одного тебя мне совсем раскомкаться. Боюсь петербургской жизни, боюсь рассеянности, боюсь своей бедности и нерасчетливости. Что если со своим счастьем еще потерять и свою свободу, и свои занятия, и сделаться ремесленником, и жить только для того, чтобы не умереть с голоду!»

Екатерина Афанасьевна настаивает на отъезде Жуковского. И Жуковский подчиняется ее воле, хотя и страдает. И старался этого не показывать, чтобы не мучить Машу ещё больше. В письмах он пытался убедить и ее, и себя, что все к лучшему, но снова и снова терпел поражение. Он освободил Машу от всяких обязательств перед ним и попросил ее думать прежде всего о себе, заботясь о своем счастье. Он принимает героическое решение, но душа его протестует: «Та минута, в которую для этой цели я решился пожертвовать собою, была восхитительна, но это чувство восхищения часто пропадает, и я прихожу в уныние».

Вновь его изгоняют. Воейков вошел в семью, он из нее вышел – таково было его мнение, очень верное, от истины недалекое. В начале мая, ничего не решив, уезжает он в Петербург.

В дневнике для Маши он пишет: «Мне везде будет хорошо – и в Петербурге, и в Сибири, и в тюрьме, только не здесь, где не дадут мне ничего доброго исполнить… Прошедшего никто у меня не отымет, а будущего – не надобно».

Душа Жуковского рвется к близким людям, в родные края. Ну, если нельзя ему жить в Дерпте, то хотя бы в Долбино. «На всякий случай, – просит он Авдотью Петровну, – чтобы была для меня отделана комната и в ней шкафы для моих книг, простые, но крепкие и недосягаемые для мышей, и в эти шкафы да перенесутся и поставятся книги мои, так чтобы я мог их обрести в порядке при своем приезде… Что ни говори, судьба, а еще весело подумать, что у меня есть прекрасный уголок на моей родине»…

Саша Воейкова должна была родить. 12 июля Жуковский снова прибывает в Дерпт, а 26‑го крестит «нового гостя земного», которого он в тот же день приветствовал стихами. С Машей он видится только за обедом и чаем – она очень похудела, часто недомогает, но бодрится, пишет Авдотье Петровне принужденно-веселые письма, за что та даже сердится на нее (какое, к чему веселье, когда Жуковский так грустен?).

Через полтора месяца, 24 августа, Жуковский уезжал из Дерпта. Надежда умирает последней, и Жуковский перед отъездом вновь решился на объяснение с Екатериной Афанасьевной. Несмотря на все его обещания, что он теперь только брат и не больше, но от своей Маши он отказаться никак не мог! Маша присутствовала при этом разговоре. «Прощаясь, он опять зачал мне говорить при ней, чтобы позволила этот ужасный для меня брак», – сообщала Екатерина Афанасьевна одному из родственников. Несмотря на то что некоторые весьма почтенные лица из высшего духовенства словесно и письменно уверяли Екатерину Афанасьевну, что нет препятствий к исполнению желаний Жуковского, но она постоянно повторяла дочери, что совесть матери не позволяет ей нарушить церковный устав. И Маша, которая была воспитана в покорности воле матери, не решалась ей возражать.

Отчаяние, холод воцарились в душе несчастного Жуковского. Он пишет Киреевской, которая стала самым задушевным его другом, о жизни в Дерпте: «Там быть невозможно, как ни тяжело розно, как ни порывается к ним душа, как ни украшает отдаление все то, что так печально вблизи, но быть там нельзя. В этом я теперь уверен. Самое бедственное, самое низкое существование, убийственное для Маши и для меня. Быть рабом и, что еще хуже, сносить молча рабство – такая жизнь хуже смерти! (16 сентября 1815 года)». И добавляет: «Я въехал в Петербург с самым грустным, холодным настоящим и с самым пустым будущим в своем чемодане. Но там опять что-то загомонилось для меня в будущем: что-то похожее на надежду. Вот в чем дело: я приезжаю к Павлу Ивановичу Протасову, он по одному письму Екатерины Афанасьевны стал меня расспрашивать обо мне и Маше. Я в этот раз ничего ему не сказал ясно, но лицо мое и несколько слез сказали за меня яснее… Если согласится написать письмо к Екатерине Афанасьевне, я напишу и к Елене Ивановне (баронессе Черкасовой), чтобы она со своей стороны написала. Это единственное нам остается средство… Из этих обстоятельств вы можете заключить, в каком я волнующем положении… Вот уже я две недели с лишком в Петербурге, а еще не принимался ни за что… Здесь не Долбино! Думаю, что голова и душа не прежде как у вас придут в некоторый порядок; у вас только буду иметь свободу оглядеться после моего пожара, выбрать место, где бы поставить то, что от него уцелело, и вместе с вами держать наготове заливную трубу. Здесь беспрестанно кидает меня из одной противности в другую, из мертвого холода в убийственный огонь, из равнодушия в досаду. Я имел здесь и приятные минуты – и где же? Там, где никак не воображал иметь их, – во дворце царицы!»

Жуковского приглашали в Гатчину, в Царское Село. Все ожидали выхода в свет его сочинений. В эти годы он был любимейшим поэтом молодежи. Но столичная суета его не привлекала, и он собирался уехать на родину. «В начале весны, – пишет он Вяземскому, – проездом через Москву заеду в Остафьево и, вероятно, вместе проведем месяц в деревне, подле нашего Ливия… Потом переселюсь опять на свою родину, чтобы совершенно посвятить себя своей музе и только изредка делать набеги на Петербург».

Мысль о родине, о родном убежище давала крепость его душе. Он убеждал себя смириться с жизнью без счастья, и в это время окончательно сложилось его отношение к жизни, к своей судьбе. Он сумел породнить трагедию с «тишиной» души, слезы отчаяния с добрейшей улыбкой хорошего, отзывчивого человека; холодную отчужденность от всего шумного, общественного – с веселым компанейством при самом непринужденном, естественном поведении на людях. Он искал заменитель счастья везде, во всем добром, в том числе и в настоящей поэзии. «Поэзия есть добродетель, – пишет он Вяземскому в сентябре того же 1815 года, – следовательно, счастье! Наслаждение, какое чувствует прекрасная душа, производя прекрасное в поэзии, можно только сравнить с чувством доброго дела, и то и другое нас возвышает, нас дружит с собою и делает друзьями со всем, что вокруг нас!»

Портрет князя П. А. Вяземского. Художник К. Я. Рейхель

Осенью в Царском Селе Жуковский нередко встречал прогуливающихся учеников лицея, который помещался в дворцовом флигеле. Юноши смеялись, подтрунивали, подталкивали друг друга. Жуковский вспоминал талантливого племянника Василия Пушкина Александра. Его ода «Воспоминания в Царском Селе», напечатанная в «Российском музеуме», поразила и его и Батюшкова. Батюшков писал Вяземскому: «Его “Воспоминания” вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах». Жуковский заметил и другие стихи Пушкина – «К другу стихотворцу», «Кольна. Подражание Оссиану», напечатанные в «Вестнике Европы», в «Российском музеуме» и «Сыне Отечества». Еще не познакомившись, он уже полюбил этого юношу, чувствовал некое родство с ним, тревожился о его будущем.

Авдотья Петровна писала Жуковскому в ответ в письме из Долбина от 23 ноября 1815 года: «Милый брат! Милый друг! Бесценное письмо ваше оживило меня, хотя в нем нет ничего оживительного, – те же желания не того, что у нас есть, та же непривязанность к настоящему, та же пустота, скука, которые до вашей милой души не должны бы сметь дотронуться, – но этот почерк, этот голос дружбы, который слышен и в скуке, и в пустоте, и в шуме, – и возможность счастья невольно воскресла! Авось!.. Бросьте все, милый брат! Приезжайте сюда, ваше место здесь свято!.. Ваши рощи, ваша милая Поэзия, ваша прелестная свобода, тишина, вдохновение и верные сердца ваших друзей, здесь все цело, все живет, все вечно! Что это за состояние, для которого вам надобно служить? Что это значит: чем жить? Это и глупо и обидно! Забыли вы, что я хотела все свое продать, бросить, чтобы с вами в 14 году ехать в Швейцарию? Разве вы не знаете, что у нас, слава Богу, есть чем жить… что и тогда бы было, когда б я сама для жизни своими руками работала, и тогда бы вы могли жить со всеми прихотьми, каких бы вам угодно было! А когда бы вы здесь были с нами, я была бы вашим богатством богата; милый друг, неужели мне сказывать вам, что такое для меня любить вас?» Между тем осенью 1815 года в петербургском театре шла новая комедия Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Приятели Жуковского решили пойти посмотреть. Они взяли шесть кресел в третьем ряду партера. Князь А. А. Шаховской был известен как даровитый драматург. Он был убежденный «старовер» в литературе, член шишковской «Беседы любителей русского слова» и потому остроумие свое оттачивал нередко на приверженцах «нового слога», карамзинистах.

Комедия оказалась остроумной, талантливой, да и актеры играли великолепно. Когда на сцене появился один из персонажей – стихотворец Фиалкин, – всем стало ясно, что автор имел в виду Жуковского. Фиалкин говорил цитатами из его баллад, он был «чувствительный поэт», «слезливо» поющий «нежным голосом под тихий строй гитары». В графе Ольгине слышались намеки на Уварова, а Угаров – это был определенно Василий Пушкин. Любопытно, что всю взрывчатку князь-драматург запрятал в персонажи второстепенные (как бы намекая этим на второстепенность пародируемых лиц в жизни), не связанные даже с сюжетом комедии. Добродушный Жуковский смеялся уморительным репликам навязчивого и бестолкового стихотворца Фиалкина. Он и не думал сердиться и возмущаться, хотя замечал, что многие зрители начали поглядывать на него, как бы прикидывая – насколько он Фиалкин… Если судить объективно, то по художественным достоинствам эта пьеса Шаховского возвышалась над всем, что было создано в России в области стихотворной комедии после «Ябеды» Капниста и до появления «Горя от ума» Грибоедова.

Однако ни одна из пьес Шаховского не вызвала таких яростных споров, как эта. Друзья Жуковского подняли в прессе настоящую бурю. На Шаховского обрушился поток эпиграмм и сатир. Дашков напечатал в «Сыне Отечества» издевательскую статью под названием «Письмо к новейшему Аристофану». Блудов написал «Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых мужей». Вяземский сочинил цикл эпиграмм на Шаховского: «Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги» и «Письмо с Липецких вод», которое поместил в журнале «Российский музеум». Молодой Пушкин примкнул к защитникам Жуковского. Карамзин в открытую дискуссию не вступил, но писал в эти дни Тургеневу: «Пусть Жуковский отвечает только новыми прекрасными стихами; Шаховской за ним не угонится». За Шаховским теперь прочно закрепилась кличка «Шутовской».

А. А. Шаховской. Старинная гравюра

Сама собой возникла мысль создать общество для противодействия объединению славянофилов-староверов «Беседе». И вот 14 октября в доме попечителя Санкт-Петербургского учебного округа Сергея Уварова, на Малой Морской, собрались шестеро друзей: Блудов, Александр Тургенев, Жуковский, Дашков, Жихарев и сам хозяин. Решено было основать «Общество безвестных любителей литературы» и назвать его «Арзамас».

Члены общества – это «их превосходительства гении Арзамаса», в то же время «гуси», так как эмблемой общества был избран мерзлый гусь. Это оттого, что город Арзамас славился гусями. Все «Гуси» должны были иметь прозвища, взятые из баллад Жуковского. Так, Уваров получил имя Старушка, Тургенев – Эолова Арфа, Жихарев – Громовой, Вигель – Ивиков журавль, Блудов – Кассандра, Дашков – Чу, позднее вступившие Вяземский – Асмодей, Батюшков – Ахилл, Давыдов – Армянин, В. Л. Пушкин – Вот и т. д. А сам Жуковский получил прозвище Светлана.

В основе борьбы «Арзамаса» с «Беседой» стоял спор о старом и новом слоге, но в веселой, комической форме. Жуковский был бессменным секретарем общества. Надевая красную шапку секретаря, он переставал быть романтическим поэтом Жуковским. Для многих членов «Арзамаса» это была веселая игра (хотя и с серьезными целями), но для Жуковского это было бегство от жизни, от ее трагизма, в иной шутейный мир. Это был смех сквозь слезы!

В своих воспоминаниях о той поре Жуковский писал: «Мы объединились, чтобы хохотать во все горло, как сумасшедшие; и я, избранный секретарем общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т. е. смеха; я заполнял протоколы галиматьей, к которой внезапно обнаружил колоссальное влечение. До тех пор, пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьезными, оно умерло внезапной смертью».

Нелегко на душе у Жуковского, и об этом он снова пишет в декабре 1815 года своей верной подруге А. П. Киреевской: «Великий учитель несчастье! Не страсти, a несчастье разрабатывает душу! Внутреннее побуждение и чувство – вот тайна жизни! Тайна, известная только двум: действующей душе и свидетелю ее, Богу! Вот общество, в котором жить должно! здесь нет ни разлуки, ни измены, и как мало нужно постороннего, чтобы прибавить к услаждениям такого общества! Но как же трудно быть в нем беспрестанно! Уединение, милый круг, постоянный труд – вот самые верные хранители этого общества».

Он не верит, что Маша могла его разлюбить, и требует года отсрочки для этой свадьбы:

«Мойер прекрасный человек, сколько я его знаю! Но тебе надобно с ним счастия. Прежде узнай наверное, что его получишь, а там уже располагай собою. Неужели нельзя тебе иметь году отсрочки? Неужели я такая презренная тварь, что уже мне никакого утешения сделать не можно, что уже меня можно раздавить, не думая даже, что я могу почувствовать боль?.. Сердце разрывается, когда подумаю об этой жестокости, об этом холодном самовластии, которое величают материнскою любовью. Но скажи, Маша, разве ты не обязана подумать и обо мне? Разве для тебя не нужно избавить меня от такой мысли, которая отравит всю мою жизнь, от мысли, что тебя принудили выйти замуж, опасаясь меня!»

Неужели забыл Жуковский, как совсем недавно он «решительно» от Маши отказывался под давлением Екатерины Афанасьевны и уговаривал ее забыть его? Эта «железная леди» умела добиваться своего и решительно шла к своей цели. И не мягким романтическим героям – Маше и Жуковскому – было ей противостоять! И прав Жуковский, когда пишет в заключение своего письма: «Она ее упустила ни одного случая разорвать мне сердце!.. Что ей до меня, когда она не щадит своих детей!.. Она сделала из меня какое-то чудовище… Пожертвовав собою, не думай из меня сделать ей друга – этим не заманишь меня в ее семью! Скорее соглашусь двадцать раз себе разбить голову, нежели искать места в этой семье… За что хочет убить тебя?.. Я не могу согласиться на замужество твое, теперь не могу! И есть ли…» – так и отправил недописанное письмо.

Для него это год страдания, он живет «под дамокловым мечом». Конечно, лучше Мойера не найти. Мойер – серьезный человек и любит Машу высокою, преданною любовью. Жуковский уже смирился, что Маша должна выйти не за него, а за другого, уж и другой этот не таков, каким был Красовский… – вопрос только в том, не вынуждено ли ее решение, и если оно свободно, то пусть пройдет хоть некоторый срок. А затем надо самому посмотреть.

Вот живут они трое, рядом – Мойер, Маша, Жуковский – в этом немецко-университетском Дерпте. Медленно, неотвратимо капля за каплей, день за днем уходит счастье Жуковского. В пышных и возвышенных словах, в призывах дружбы, мира, спокойствия – именно и уходит. Исчезают все построенные в его воображении воздушные замки. Теперь Екатерина Афанасьевна спокойна. Все происходит согласно ее воле. Все решено и договорено, жизнь Маши на рельсах. С Жуковским не возбраняется и разговаривать наедине, и гулять. Только Воейков беснуется: никак не может принять, что не он один в доме. Но среди безобразий своих вдруг напишет чувствительное послание жене, в котором о Жуковском отзовется высоким слогом. Но никто всерьез своего мнения о нем не изменит, оно уже окончательно сложилось. Только скажут, что душа человеческая потемки, что она пестра и противоречива. Одной краской ее не напишешь.

В Дерпте Жуковский входит в университетскую, литературную и духовную жизнь города. Завязывается много новых знакомств – с профессорами типа Эверса и других, со студентами вроде Зейдлица. Университет поднес ему доктора honoris causa, дело рук новых друзей, может быть, и при содействии Мойера. Но это все лишь поверхность. А душа его плачет и изливается словами «Песни»:

Старается сдерживаться, но из глубины души доносятся стоны. Душа стремится в край,

Пушкин сидел еще в Царском лицее, а у Жуковского рождались уже небесные звуки, которые он подхватит, взовьет, возведет в перл. Но все-таки прозвучали они впервые у Жуковского.

В это же время им написаны шедевры: «Весеннее чувство» («Легкий, легкий ветерок, что так сладко, тихо веешь…») – с той легкостью, которая лишь одному Жуковскому и свойственна; «Воспоминание»(«И слез любви нет сил остановить…»), «Песнь» («Кольцо души-девицы я в море уронил»).

А жизнь и события ее, даже печальные, надо вынести, вытерпеть. Жуковский любил называть жизненное странствие наше ночною дорогой, где расставлены фонари, освещающие путь, – память о прожитом и есть память о светлых этих участках близ фонарей.

Свадьба Маши с Мойером была отложена до января 1817 года.

Александр Тургенев: «Баллады хороши, но возьмись за настоящий род, тебя достойный: за большую поэму».

Петр Вяземский: «Поэмы! Ждем от тебя поэмы славной!»

Гнедич: «Рядом с Историей Карамзина должен бы расцвести твой поэтический эпос». «Все тебе прощу, если напишешь поэму или что-нибудь достойное твоего таланта!» – несся вслед голос Батюшкова.

«Я его электризую как можно более и разъярю на поэму», – пишет Батюшков Вяземскому. «Мы ожидаем от тебя поэмы», – он же Жуковскому от лица всех друзей…

Жуковского обдавало холодом одиночества от этих криков. Не видел он себя создателем русского эпоса, несмотря на то что именно благодаря национальным мотивам прославилась его «Светлана».

«Не видят настоящего… – с обидой на друзей думал он. – Души моей не видят, словно очарована она волшебством».

В марте он опять возвратился в Дерпт, другого дома у него не было. Маша помолвлена, и Жуковский для нее, по мнению Екатерины Афанасьевны, опасности теперь не представлял. Там он живет, смиряется со всем происходящим и как будто совершенно отказывается от своего счастья. Здесь Жуковский сформулировал тезис, который принял и много раз потом повторял в своей жизни: «На свете много хорошего и без счастья».

В Дерпте Жуковский погрузился в дебри исторического самообразования. Он все-таки прислушался к голосу друзей и готовится к написанию русской эпической поэмы. В черновую тетрадь он заносит и свои размышления о литературе. «Оригинальность есть зрелость, произведенная собственною растительною силою… Быть национальным не значит писать так, как писали русские во времена Владимира; но – быть русским своего времени, питомцем прежних времен… Оригинальность нашей поэзии в истории. В ней материал; надобно угадать дух каждого времени и выразить его языком нынешним… Много занять из летописей. История Карамзина – большое усовершенствование прозы. Тою же дорогою должна идти и поэзия». Жуковский отметил даже, что не худо бы «собирать народные предания, сказки». Перечень тем из русской истории: «Игорь. Владимир. Александр Невский. Д. Донской. М. Черниговский. Годунов».

Жуковский стал думать и о русских сказках, мечтая гекзаметром обработать настоящий народный сюжет… Готов был бродить по деревням и записывать, но не в Дерпте же это делать, и не в Петербурге… И вот он пишет Анне Петровне Юшковой (сестре Авдотьи Петровны) в Мишенское: «Я давно придумал для вас всех работу, которая может быть для меня со временем полезной. Не можете ли вы собирать для меня русские сказки и русские предания: это значит заставлять себе рассказывать деревенских наших рассказчиков и записывать их россказни. Не смейтесь. Это – национальная поэзия, которая у нас пропадает, потому что никто не обращает на нее внимания. В сказках заключаются народные мнения; суеверные предания дают понятия о нравах их и степени просвещения, и о старине… записывать сказки – сколько можно теми словами, какими оне будут рассказаны».

Тогда же, в конце 1816 года, закончил Жуковский заброшенного было «Певца в Кремле». 6 ноября он писал Тургеневу: «Посылаю тебе “Певца”, милый друг, и благодарю за то, что ты принудил меня его кончить». Изданием «Певца в Кремле» отдельной брошюрой занялся Кавелин, – книжка вышла в конце того же года. В Москве Каченовский, по собственному почину, выбрал из «Вестника Европы» все прозаические переводы, сделанные Жуковским (в это число попали и переводы родных Жуковского), и выпустил в 1816 году три тома, готовя к следующему году еще два. Год в отношении изданий был для Жуковского плодотворен!

В декабре 1816 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург. 24 декабря явился на 16‑е заседание «Арзамаса». В своей речи он покаялся в том, что до сих пор не исполнил возложенной на него еще при первых заседаниях обязанности написать «Законы Арзамаса». «Почитаю беззаконие более для нас выгодным!» – говорил он. Он не хотел «порядка». Главное для него в обществе было – комедия, буффонада, хотя некоторые члены общества стали представлять себе «Арзамас» по-иному…

30 декабря 1816 года Жуковскому в результате хлопот А. Тургенева царем была назначена пожизненная пенсия. 6 января в доме Блудова Тургенев зачитал членам «Арзамаса» указ: «Взирая со вниманием на труды и дарования известного писателя, штабс-капитана Василия Жуковского, обогатившего нашу словесность отличными произведениями, из коих многие посвящены славе российского оружия, повелеваю, как в ознаменование моего к нему благоволения, так и для доставления нужной при его занятиях независимости состояния, производить ему в пенсион по четыре тысячи рублей в год из сумм государственного казначейства. Александр».

Арзамасцы закатили Жуковскому целый праздник. «Мой пенсион есть для меня происшествие счастливое, без всякой примеси неприятного, – писал Жуковский в Мишенское подруге детства Анне Петровне. – Я ни о чем не заботился и не хлопотал. Все сделала попечительная дружба Тургенева. Он без моего почти ведома заставил поднести кн. Голицына, нынешнего министра просвещения, государю экземпляр моих сочинений. Правда, надобно было написать посвятительное письмо государю – но вот все, что сделано с моей стороны… Мысль, что будущее обеспечено, успокаивает душу. Теперь постоянный труд для меня обязанность».

А. И. Тургенев. Художник П. Ф. Соколов

В январе он снова приезжает в Дерпт, и на столе появляется томик Гёте… Его совершенно покорила лирика автора «Вертера»… Он приготовил к изданию «Двенадцать спящих дев» и прибавил к ним вступительное стихотворение – это перевод посвящения первой части «Фауста» – и взял немецкий эпиграф ко всему произведению, тоже из «Фауста»: «Чудо – любимое дитя веры»…

И снова вытаскивает на свет божий пыльные планы «Владимира», выстраивает на полках целую библиотеку книг – «материалов» для будущего патриотического произведения… И собирается ходить в Дерпте на лекции Иоганна Эверса, профессора русской истории… И все изучает, изучает всякие «источники», чертит исторические схемы и думает о путях, которыми шло образование русского национального характера. Среди прочих работ достал он экземпляр «Слова о полку Игореве», подаренный ему некогда Андреем Тургеневым, и начал делать переложение, деля текст на ритмические отрывки. Эта работа несколько удовлетворила его патриотическое чувство, но была оставлена из-за важных событий и положена до времени в стол.

14 января 1817 года решительный день – Маша была обвенчана с Мойером. Жуковский был на свадьбе. Он даже не позволил себе показать внешне свою печаль. «Свадьба кончена, – пишет он Тургеневу в январе, – и душа совсем утихла. Думаю только об одной работе». Однако притихшая душа жестоко страдала. «Старое все миновалось, а новое никуда не годится, – продолжает он, – душа как будто деревянная. Что из меня будет, не знаю. А часто, часто хотелось бы и совсем не быть. Поэзия молчит. Для нее еще нет у меня души. Прошлая вся истрепалась, а новой я еще не нажил. Мыкаюсь, как кегля».

Он погрузился в некоторый душевный туман – или оцепенение. Романтически-лирическая поэзия от него отвернулась. И пишет о своем состоянии в письме к Авдотье Петровне. «Мое теперь хуже прежнего, здешняя жизнь тяжела, и я не знаю, когда отсюда вырвусь. Ваше одно и то же кажется мне прекрасным положением: работать без всякого рассеяния, в кругу своих, отделясь от прошедшего и будущего – вот чего мне хочется… Поэзия отворотилась. Не знаю, когда она опять на меня взглянет. Думаю, что она бродит теперь или около Васьковой горы, или у Гремячего, или в какой-нибудь долбинской роще, несмотря на снег и холод! Когда-то я начну ее там отыскивать! А здесь она откликается редко, да и то осиплым голосом. О Дерпте не хочу писать ни слова. Лучше говорить, нежели писать!»

Друг Александр Тургенев не понимает, как мог Жуковский дать Маше согласие на брак. Этого многие друзья Жуковского не понимали, откуда у него такое самопожертвование и покорность Провидению? «Трудно было решиться, – разъясняет ему Жуковский. – Но минута, в которую я решился, сделала из меня другого человека… Я хлебнул из Леты и чувствую, что вода ее усыпительна… Мое теперешнее положение есть усталость человека, который долго боролся с сильным противником, но, боровшись, имел некоторую деятельность; борьба кончилась, но вместе с нею и деятельность. К этой деятельности душа моя привыкла: эта деятельность была до сих пор всему источником».

Жуковскому трудно сосредоточиться, он почти ничего не пишет. Свое старое ему перечитывать больно. «Не могу читать стихов своих… Они кажутся мне гробовыми памятниками самого меня, – пишет поэт, – они говорят мне о той жизни, которой для меня нет! Я смотрю на них, как потерявший веру смотрит на церковь, в которой когда-то он с теплою, утешительной верою молился… Музыка моя молчит, и я сплю!»

Но все-таки написал стихи новобрачному, мужу Маши, Мойеру:

Счастливец, ею ты любим,Но будет ли она любима так тобою,Как сердцем искренним моим,Как пламенной моей душою?Возьми ж их от меня и страстию своейДостоин будь судьбы твоей прекрасной,Мне ж сердце и душа и жизнь и все напрасно,Когда нельзя отдать всего на жертву ей.

Прекрасная принцесса прибыла в Россию в июне 1817 года, 24 июня 1817 года приняла православие с именем Александра Фёдоровна и 25 июня 1817 года обручилась с Николаем Павловичем. Венчание состоялось в день рождения княжны – 1 июля 1817 года в церкви Зимнего дворца. В отличие от супруги царя Александра I Шарлотта сразу пришлась русскому Двору «ко двору». Любезная, очень «понятная» и «своя», веселая, красивая, умопомрачительно грациозная, Александра Федоровна стала украшением русского Двора. Царь Александр любил именно с ней открывать балы. Юный Пушкин пленился ею и оставался шутливым почитателем «А. Ф.» всю жизнь. Компанию ей составляла близкая с детства подруга, графиня Цецилия Гуровская, ставшая женой русского офицера Фредерикса.

Чужеземной принцессе было необходимо изучение русского языка, и место учителя было предложено Глинке. Однако тот неожиданно заболел, планировал поехать лечиться в Европу на воды и обратился к Жуковскому с просьбой заменить его.

«Он сделал мне от себя следующее предложение, – писал Жуковский другу А. Тургеневу. – Для принцессы Шарлотты нужен будет учитель русского языка. Место это предлагают ему с 3.000 жалованья от государя и 2.000 от великого князя, с квартирою во дворце великого князя… Занятие: один час каждый день. Остальное время свободное… Обязанность моя соединена будет с совершенною независимостью. Это главное!.. Это не работа наемника, а занятие благородное… Здесь много пищи для энтузиазма, для авторского таланта». Посоветовавшись с Тургеневым и Карамзиным, Жуковский дал свое согласие на новое назначение при императорском дворе.

Однако служба при дворе потребовала некоторых изменений в его собственных жизненных планах. Жуковский, несмотря ни на что, не мог отделить свое существование от жизни Мойеров и Воейковых. В эту семью он врос прочно и навечно. Как, по-видимому, и они сжились, сплелись с Жуковским тысячами незримых нитей. Все вместе они собирались поехать летом на родину – в Орловскую губернию. Но ввиду нового назначения Жуковскому пришлось отказаться от этой поездки. Он должен был находиться при дворе великой княгини Александры Федоровны.

В мае 1817 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург в ожидании окончательного решения о высоком назначении. Поначалу он жил у Блудова и посещал заседания «Арзамаса». Без него приняты были в общество Николай Тургенев и Михаил Орлов. «Арзамасское братство» росло, и Жуковский был этому рад. Но комическая борьба старого слога с новым иссякала. Теперь разговоры и речи шли все больше о политике: о свободе книгопечатания, об освобождении крестьян. «Галиматья» теряла смысл и многим начинала казаться детской забавой. Жуковский видел, что первоначальный «Арзамас» почти умер. И вот будущий декабрист Никита Муравьев («Адельстан») уже открыто начал призывать к «возрождению» Арзамаса в каком-то новом качестве. Однако революционные идеи были чужды многим членам Арзамаса: они боролись за новый литературный язык, но совсем не были противниками строя и самодержавия. Ни учитель великой княгини Жуковский, ни будущий министр просвещения Уваров, который стал автором известной патриотической триады «Православие, самодержавие, народность», ни директор департамента духовных дел и камергер Александр Тургенев определенно не были ими.

А. С. Пушкин. Художник С. Г. Чириков

Однако «Арзамас» просуществовал еще лето и осень 1817 года. В это время под именем Сверчка принят был в общество Александр Пушкин. Вот как вспоминает об отношении арзамасцев к Пушкину литератор Ф. Ф. Вигель: «На выпуск молодого Пушкина смотрели члены “Арзамаса” как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно Жуковский, восприемник его в “Арзамасе”, казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо. Чадо показалось довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали маленького брата. Спросят: был ли он тогда либералом? Да как же не быть восемнадцатилетнему мальчику, который только что вырвался на волю, с пылким поэтическим воображением, кипучею африканскою кровью в жилах, и в такую эпоху, когда свободомыслие было в самом разгаре?»

Арзамасцами был составлен план журнала, общий надзор за изданием которого поручался Жуковскому; были написаны и его законы. Планов было много, лет на десять вперед. Но, как оказалось, это были последние дни «Арзамаса». Арзамасцы разъезжались: Вяземский – в Варшаву, Блудов – в Лондон, Дашков – в Константинополь, Полетика – в Вашингтон, Орлов – в Киев… Последний стихотворный протокол Жуковского был скорее печален, чем весел:

Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать,Верно, надеялись. Нет протокола! О чем протоколить?Все позабыл я, что было в прошедшем у нас заседанье!Все! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися,Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться —Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы!..

В 1817 году в большой семье Буниных – свадьба за свадьбой: после свадьбы Маши с Мойером вышла замуж Анна Петровна Юшкова за Егора Зонтага, американского морского офицера на русской службе. А в июле Авдотья Петровна Киреевская вышла замуж за Алексея Андреевича Елагина. Елагины венчались в Козельске. «Благословляю вас от всего сердца, милая сестра! – пишет Жуковский Киреевской, которая стала Елагиной. – Как больно не быть у вас в эту минуту!» Он сам на свадьбу приехать не смог. Радость в семье была перемешана с горем: умерла в родах сестра Анны и Авдотьи Петровны – Екатерина Петровна Азбукина. Умерла и жена Плещеева, Анна Ивановна, а Плещеев с детьми собирался ехать в Петербург…

В это время Саша, жена Воейкова, была у Киреевской в Долбино – ей предстояли вторые роды. Маша с Мойером поехали летом в Муратово, ведь половина села после замужеств перешла к ним. Маша, так стремившаяся на «родину», мечтавшая отдохнуть здесь душой, была горько разочарована и написала грустное письмо Жуковскому:

«Кто мог вообразить, что приезд мой в Муратово будет время самое несчастное в жизни. Здесь точно ничего более для меня не осталось, точно дух смерти пролетел по родине… Жуковский, не желай быть в Муратове! здесь все напоминает прошедшее, невозвратимое – только и видишь, что гробы, ничего нет старого…»

Почувствовала бедная Маша, что вместо возвращения в светлое, счастливое прошлое только «гробы» остались от ее былого с Жуковским…

Жуковский вступил в новую должность – и теперь ожидался его отъезд с императорским двором в Москву. Но, конечно, он не мог не проститься перед отъездом с самыми близкими людьми и отправился к Маше в Дерпт, где пробыл с 19 сентября по 1 октября.

А 9 октября Жуковский прибыл с императорским двором в Москву, где он встретился со старыми друзьями и знакомыми – П. А. Вяземским, И. И. Дмитриевым, В. Л. Пушкиным, М. Т. Каченовским, Денисом Давыдовым и др. Москву заполнила петербургская знать – все следовали за царской семьей. Теперь Жуковскому, по новой должности, приходилось бывать на высокопоставленных обедах, приемах, балах, сталкиваться с разными придворными, представляться императрице, государю, прусскому принцу.

22 октября 1817 года Жуковский дал первый урок своей прекрасной, высокопоставленной ученице. «Я надеюсь со временем сделать уроки свои весьма интересными, – записал он в дневнике 27 октября. – Они будут не только со стороны языка ей полезны, но дадут пищу размышлению и подействуют благодетельным образом на сердце… Честолюбие молчит; в душе одно желание доброго… Милая, привлекательная должность! Поэзия! Свобода! Заслуженное уважение по чистоте намерений и дел, желание добра всем и сердечная уверенность, что не буду ни с кем соперником и не огорчусь потерею выгод, ибо не ищу их – вот теперь мое положение».

В. Л. Пушкин. Художник Ж. Вивьен

Новая жизнь пришлась Жуковскому по сердцу; он не только нашел себе деятельность, соответствовавшую его вкусам, дававшую ему довольно времени предаваться и поэтическому творчеству, но нашел еще и то, чего тщетно искал в семье Екатерины Афанасьевны Протасовой, – искренность, теплую дружбу и расположение к себе.

В Москве Жуковский жил сначала у Антонского, потом на казенной квартире в Кремле – в келье Чудова монастыря: «На окнах моих крепкие решетки, но горницы убраны не по-монашески; тишина стихотворная царствует в моей обители, и уж Музы стучатся в двери». Жуковский начал здесь стихотворный перевод «Орлеанской девы» Шиллера…

В Москве уже не осталось следов пожара 1812 года, но не осталось и Москвы старой… «Я живу в Москве как на гробе, – пишет он Тургеневу. – Душа рвется от воспоминаний о прошедшем. Ничего, что было некогда моим, здесь нет». «Прошлое ожило, или лучше сказать прошлое – мертвец, воет возле меня и приводит сердце в унылость, – пишет он Воейковой. – Нет ни одного лица, которое бы говорило о нашей общей прежней жизни».

Москва не давала сосредоточиться, придворная жизнь здесь кипела ключом. Балы, ассамблеи, закладка храма Христа Спасителя на Воробьевых горах… Гулянье в Сокольниках… Открытие на Красной площади монумента Минину и Пожарскому… Театр… Встречи с друзьями…

Жуковский учил Александру Федоровну русскому языку, а она в свою очередь знакомила его с немецкой литературой. В результате в апреле 1818 года вышло из печати пять книжечек «Fur Wenige» («Для немногих», нем.) с переводами Жуковского из немецкой поэзии. Он всех своих друзей наделил экземплярами. Тут были стихи из Уланда, Гёте, Шиллера, Гебеля, Кёрнера, баллады «Рыбак», «Рыцарь Тогенбург», «Лесной царь» и «Граф Гапсбургский». Перевод «Лесного царя» Гёте Жуковским оказался непревзойденным, никто впоследствии не смог сделать этого лучше.

Лесной царь. Художник М.-Л. фон Швинд

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?Ездок запоздалый, с ним сын молодой.К отцу, весь издрогнув, малютка приник;Обняв, его держит и греет старик.«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:Он в темной короне, с густой бородой». —«О нет, то белеет туман над водой».«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;Веселого много в моей стороне:Цветы бирюзовы, жемчужны струи;«Из золота слиты чертоги мои».Родимый, лесной царь со мной говорит:Он золото, перлы и радость сулит». —«О нет, мой младенец, ослышался ты:То ветер, проснувшись, колыхнул листы.«Ко мне, мой младенец; в дуброве моейУзнаешь прекрасных моих дочерей:При месяце будут играть и летать,Играя, летая, тебя усыплять».«Родимый, лесной царь созвал дочерей:Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —«О нет, все спокойно в ночной глубине:То ветлы седые стоят в стороне».«Дитя, я пленился твоей красотой:Неволей иль волей, а будешь ты мой». —«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».Ездок оробелый не скачет, летит;Младенец тоскует, младенец кричит;Ездок подгоняет, ездок доскакал…В руках его мертвый младенец лежал.(1818 г.)

Свои переводы учитель зачитывал ученице, Александре Федоровне, и она заучивала стихи наизусть, запоминая русские поэтические фразы.

Однако ее успехи в изучении русского языка были пока невелики. Этому было несколько причин. Как вспоминала позднее Александра Федоровна: «Я принялась серьезно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и, несмотря на мое страстное желание изучить его, он оказывался настолько трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз». С другой стороны, обучению мешало состояние здоровья ученицы – она вскоре должна была родить… 17 апреля 1818 года в Кремле родился великий князь Александр Николаевич. Уже 20 апреля Жуковский написал «Послание Александре Федоровне», посвященное этому великому событию:

Изображу ль души смятенной чувство?Могу ль найти согласный с ним язык?Что лирный глас и что певца искусство?..Ты слышала сей милый первый крик,Младенческий привет существованью;Ты зрела блеск проглянувших очейИ прелесть уст, открывшихся дыханью…О, как дерзну я мыслию моейПриблизиться к сим тайнам наслажденья?Он пролетел, сей грозный час мученья;Его сменил небесный гость ПокойИ тишина исполненной надежды;И, первым сном сомкнув беспечны вежды,Как ангел спит твой сын перед тобой…О матерь! кто, какой язык земнойИзобразит сие очарованье?

Маша все больше чувствовала, что потеряла все. С Мойером, прекрасным человеком, ей жилось спокойно, но и только. Счастья не было. Она отдавала всем все, ради счастья всех, чего-то требовавших от нее. И вот осталась без родины, без любимого, без будущего.

О приехавшем Жуковском писала: «Я стала еще счастливее с тех пор, как он еще раз благословил мое счастие… Его пребывание здесь много сделало мне добра: оно подкрепило все хорошее в сердце и дало снова сил на будущее».

Это была грустная встреча. Были добрые семейные беседы, чтение стихов и даже шутки. Жуковский собирал и упаковывал последние свои книги, остававшиеся у Екатерины Афанасьевны, пропадал в университете, в библиотеке, много гулял один. Когда случалось на минуту остаться им с Машей вдвоем, жестокое смятение нападало на них, они видели в глазах друг друга тоску, окончательную погибель «веселого вместе»… У Маши подгибались ноги, и она всеми усилиями старалась не упасть… Хотелось отчаянно, как ребенку, залиться плачем и закричать: «Жуковский! Возьми меня с собой».

Жуковский слышал этот крик сердца… Он уехал. Маша писала ему вдогонку: «Друг мой, тебе обязана прошедшим и настоящим хорошим… Я никогда не любила тебя так хорошо, как теперь… Мне все еще кажется, что воспоминание обо мне тебе так же нужно, как мне о тебе…» Уговаривала его: «Дурачок, когда так много воспоминаний общих, то прошедшее – друг вечный. Сих уз не разрушит могила…»

Многие не понимали Машу и ее жертвенности. За то, что она «не устояла», вышла замуж, окончательно лишив счастья Жуковского, многие отвернулись от нее: дядя Павел Иванович Протасов с супругой, двоюродная сестра Авдотья Петровна Елагина, покойная Анна Ивановна Плещеева… Авдотья Петровна писала редко и рвала ей сердце сухими, сдержанными письмами, а Маша взывала к ней со всей силой прежней дружбы: «Я все та же!»

И сама уже многие свои письма оставляла неотправленными. Одиночество охватывало ее холодом. Сестра Саша собиралась покинуть Дерпт. «Она расстроила опять здесь свое здоровье, муж ее расстроил дела, и она уезжает… Проходили целые недели, и мы не видались ни разу… Она увезет последнее счастие…»

А Жуковский 12 июля 1819 года закончил перевод из Шиллера «К Эмме», в котором звучат строки, явно адресованные к любимой Маше:

Придворное общество кроме царской семьи составляли молодые фрейлины – графини Самойлова и Шувалова, княжны Козловская и Волконская, а также другие придворные дамы. Все они просили новых стихов, и Жуковский, преодолевая «мрачное расположение», брался за перо. Сначала он думал, что стихи на случай, экспромты и стихотворные записки помогут ему снова войти в стихию высокой поэзии, но эта творческая область неожиданно его увлекла. Это были не пустые, полные холодной галантности мадригалы на заказ. Это были шутливые, свободные, полные мягкого юмора и поэтического изящества стихи – альбомная поэзия в ее высоком качестве. В том же месяце, в июне, им написана была поэма «Платок графини Самойловой». Платок, оброненный в море во время катания на лодке, претерпел ряд чудесных приключений и, наконец, «взлетел на небеса и сделался комета».

Графиня Самойлова была красавица. Вяземский так описывает ее: «Она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ее были чувство, мысль и доброжелательная приветливость. Ясный, свежий, совершенно женский ум ее был развит и освещен необыкновенною образованностью. Европейские литературы были ей знакомы, не исключая и русской». Жуковский писал ей в альбомы стихами и прозой, их встречи были освещены каким-то особенным чувством – это была почти любовь, однако больше со стороны графини Самойловой, которой тогда было двадцать два года… Жуковский смутно раздумывал о возможности для него пусть не любви, но семейного счастья, и видел, или же хотел видеть в Самойловой родную душу: «Если еще не имею права сказать: я знаю вас, то могу сказать: я вас предчувствую! – писал он ей. – То есть я вижу вас такою, какою вы быть можете, в уверении, что мое предчувствие сбудется». Он не нашел здесь того, чего искал. Ему стало грустно оттого, что она не поняла его дружбы. Она поняла только, что он ее не любит. А он глубоко сожалел, что не может никого полюбить. Сердце его принадлежало Маше, и Дерпт он продолжал посещать при первой возможности.

«Я от всех оторванный кусок и живу так, что душа холодеет, – писал он, вернувшись с побывки в Дерпт, к Елагиной. – Бедная моя поэзия! Был в Дерпте, как во сне. Там тихо, но у всех у нас одна болезнь – разлука! Чем от нее вылечить».

В Павловске он получил письмо Маши от 15 июля: «Милый друг, полно так безжалостно молчать… Хотелось бы на тебя сердиться и наказать молчанием, но выходит, что наказываешь себя больше, и поскорей за перо…» Маша рассказала, что они живут на даче, в 20 милях от Дерпта, что в августе Мойер возьмет отставку, купит деревушку в Лифляндии… А ее тянет на родину: «Родная страна с своими радостями, кажется, навеки заперлась… Сердце все еще не перестало роптать».

Жуковский спохватился. Вспомнил, что с начала мая он не писал Маше. Он сел и написал ей большое письмо. Маша отвечала: «Мой добрый, хороший друг! благодарю тебя много за письмо твое. Дружок, ты не понимаешь, как твои письма мне нужны… Ты не знаешь, жива ли я, да и не спрашиваешь». Дней десять пропустила Маша после этой фразы. Потом продолжила письмо: «Жуковский, мне часто случается такая необходимость писать к тебе, что ничто не может ни утешить, ни заменить этого занятия; я пишу к тебе верно два раза в неделю, но в минуту разума деру письма… Когда мне случится без ума грустно, то я заберусь в свою горницу и скажу громко: Жуковский! – и всегда станет легче… Я не потеряла привычку делиться с тобой весельем и тоской».

Маше было одиноко, плохо и она не оставляла надежды перетянуть Жуковского в орбиту своей семьи. Уговаривала его переехать в Дерпт и поселиться в их доме. Рассказывала, что Мойер, Эверс и другие профессора хотят звать его на место покидающего кафедру Воейкова, – «и поселился бы смирнехонько в Дерпте, в нашем доме; мы бы дали тебе 3 хорошенькие комнатки внизу и одну большую комнату наверху, в которую сделали бы теплую лестницу. Ты бы перестал терять свое драгоценное время. С четырьмя тысячами пенсиону и 6000 жалованья ты бы жил в Дерпте как князь, – вообрази, что бы сделал для потомства! Ни один час твоего времени не был бы потерян… Тогда бы не надобно другой жизни!.. Боже мой, чего бы можно было тогда еще желать на сем свете?.. Напиши одно слово – и я уберу комнаты как игрушку, – право, оживу опять. Милый, милый друг, не променяй настоящего счастья на тень его». На это Жуковский просто не в силах был отвечать что-нибудь… Ему делалось не по себе – и он уходил в работу… Возникали у них и иные планы для воссоединения в единую семью. Все вместе – Елагины, Мойеры и, конечно, Жуковский – мечтали переселиться в родные края, в какую-нибудь деревню в тульской губернии. Этот проект-мечту называли они «наша утопия». Между тем осенью князь Трубецкой и Николай Тургенев предложили Жуковскому для ознакомления устав недавно возникшего Союза Благоденствия в Петербурге. Это была подготовка восстания декабристов. Однако Жуковский дипломатично отвечал, что этот устав «заключает в себе мысль такую благодетельную и такую высокую, что для выполнения ее требуется много добродетели со стороны лиц, которые берут на себя ее исполнение, и что он счастливым почел бы себя, если б мог убедиться, что в состоянии выполнить требования этого устава, но что он, к несчастью, не чувствует в себе достаточно к тому силы». Жуковский тактично отказал, он не имел желания углубляться в планы бунтовщиков, его путь был другим. Однако и ссориться ни с кем не хотел, не тот у него был характер.

Жуковский только что переехал из Коломны в квартиру, расположенную в одном из флигелей Аничкова дворца. Свез туда книги и пожитки, начал благоустраиваться. На Рождество дан был ему отпуск, и он 25 декабря приехал к Маше в Дерпт. Мойер был простужен и лежал в сильной горячке. Доктор Эрдман почти не отходил от него. Маша лихорадочно хлопотала. Только где-то около десятого января Мойер оправился, но у него распухло горло, и он не мог говорить. День рождения Маши, 16 января, прошел буднично, тихо. Жуковский уехал 17‑го. Маша не оставляла Жуковского своими заботами и взялась доставить ему все нужное белье для житья в новой квартире – начала шить простыни и рубашки… Прямо как жена его…

Петербург. Аничков дворец. Художник В. С. Садовников

В Аничковом дворце у Жуковского собирается тот же кружок литераторов. Приходит Пушкин-Сверчок, к которому он относится братски, душевно и заботливо. Пушкин в вечном беспокойстве, всегда в крайних чувствах – последний год этот оказался для него тяжким. Друзья его, члены тайного общества, не доверяли ему, хотя он страстно мечтал служить вместе с ними делу свободы и писал пламенные вольнолюбивые стихи. Все в его жизни свилось в один огненный клуб – любовные похождения, публичное фрондерство антиправительственными фразами, дуэли (он вызывал на поединок даже друзей – Николая Тургенева, Кюхельбекера и Рылеева), острые эпиграммы, «Руслан и Людмила»…

Он был обидчив, насмешлив, нетерпелив. Его преследовала клевета, и не только со стороны врагов. Доносов на него было столько и они были таковы, что он ожидал самое меньшее – ссылки в Сибирь или в Соловецкий монастырь. Его успокаивал Чаадаев, призывая быть выше клеветников и гонителей, не отвечать ни на что и творить, так как творческий дар обязывает к этому. То же говорил Карамзин, и Жуковский призывал его к тому же.

В квартире Жуковского в Аничковом дворце прочитал Пушкин последнюю песнь своей первой поэмы «Руслан и Людмила». Жуковский горячо похвалил его, предсказал ему великую будущность и подарил свой портрет-литографию, только что сделанную Эстеррейхом. Этот же портрет разослал Жуковский всем своим родным и, конечно, Маше.

«От меня все ждали-ждали поэмы о Владимире и богатырях, – сказал Жуковский, – так и не дождались. Сдаюсь… Сдаюсь на милость юноши-победителя!» – и сделал на портрете надпись: «Победителю-ученику от побежденного учителя – в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820, марта 26, великая пятница».

Портрет В. А. Жуковского. 1820 г. Художник Е. И. Эстеррейх

Жуковский, зная, какие неприятности грозят Пушкину, постарался успокоить и поддержать его. 19 апреля Карамзин писал Дмитриеву: «Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное… Служа под знаменем либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч., и проч. Это узнала полиция… Опасаются следствий».

Испугавшись за участь Пушкина, буквально в слезах бросился Николай Гнедич к Алексею Оленину, а тот – к министру просвещения. За Пушкина хлопотали А. Тургенев и Жуковский. В результате он был как бы не наказан, а под благовидным предлогом удален из Петербурга, послан чиновником в екатеринославскую канцелярию Инзова… Началась южная ссылка молодого поэта. Тем временем Жуковский в Петербурге взял на себя издание «Руслана и Людмилы»…

И самому Жуковскому Маша пишет уже совершенно в другом тоне: «Кто лучше меня познал совершенное счастье? Теперь каждое дыхание должно быть благодарность… Ты не можешь вообразить, как ты мне бесценен и как дорого для меня чувство, которое к тебе имею».

А через два дня к Дуне вновь по-прежнему. Здоровье ее расстроилось, и Мойер велит ехать в деревню на поправку, но она не верит и не желает. В первый раз слышится тут звук – ее тоскливое предчувствие скорой кончины: «Одного только желать смею; покою поскорее (Une vie Inutile est toujours trop longue)».

Вот поехала она, наконец в деревню Лифляндии, на отдых. Но не радуется. Все здесь не по ней. Нет русского помещичьего уклада. Девушка, молодая женщина в Муратове или Долбине занята литературой, поэзией, музыкой – так было в «их» доме. Тут же, в семье мужа, ей приходится стряпать на кухне, ключи от погреба и амбара у нее, она постоянно занята хозяйственными делами. Чувствует, что эта Лифляндия не по ней: все не по-русски, а скучно немецкое, мелочное, ничтожное.

Все чаще стали к ней приходить мысли о близкой кончине. Раньше этого не было. Кажется, что здесь, в этом чужом мире, все ее позабыли, похоронили. Письма приходят редко. Появляется внутренний протест: «огорчить» бы их своей смертью! Но в общем покорность и смирение так свойственны ученице Жуковского:

«Quand je pense que je dois mourir bient еt je suis d’une indifference tonnante pour le present. Il n’y a que passe qui prend tout mon coeur. Кто был так счастлив, как я? Как мне не благодарить со всяким дыханием Творца за жизнь? Правда, что она пройдет без пользы и без следов, но всякая хорошая мысль, хорошее воспоминание не есть ли крест на могиле?»

А между тем не только Дуне Елагиной, но и ей самой предстояло произвести новую жизнь. Вот конец марта 1820 года, и ее строки родственнице: «Знаешь ли ты, что у меня в пузе шевелится маленькое творенье?»

Маша очень этому рада, уже 3 года она замужем, а беременности все никак не наступало. Надеялась она и на то, что радость от рождения ребенка освободит ее душу от постоянной тоски от потери Жуковского. Теперь все ее мечты о младенце смешаны с мистическим страхом перед предстоящими родами: «Я его без страха пускаю в свет, потому что есть на этом свете Бог, его Создатель, и вы, мои фонарики; вы и его жизнь осветите! Благослови же моего малютку на жизнь и обреки ему на крест свое сердце… Поручаю вам моего ребенка, вы отдайте его и Богу таким, как вы сами, а я без ропота, без страха отдаю себя во власть Божию. Прощай, благослови меня так, как я во все минуты жизни тебя благословляю!»

Летом 1820 года Жуковский жил то в Павловске, то в Петергофе. В августе 1820 года он готовился к путешествию в Германию в составе свиты великой княгини Александры Федоровны. К этому времени между Жуковским и Александрой Федоровной возникла настоящая дружба. Хотя великая княгиня и не смогла даже с помощью своего учителя превозмочь в полной мере русский язык, зато человеческие качества Василия Андреевича она оценила сполна и настолько высоко, что именно ему впоследствии поручила воспитание своего первенца. А в «тесном кругу» семьи и придворных она прекрасно обходилась родным немецким и общеупотребимым французским.

К этому времени переехал в Петербург Воейков с семьей, окончательно лишившийся кафедры в Дерпте. Попечитель университета князь Ливен был недоволен его службой, его доносительством на коллег и уволил его. Еще за пять лет до переезда в Петербург, в 1815 году, его приняли в «Арзамас». Его остроумное, злое перо пришлось там весьма кстати, ему и прозвище дали с намеком – «Дымная печурка»: сажей он мог измазать изрядно.

Александр Тургенев, заведовавший департаментом духовных дел, определил его по просьбе Жуковского к себе чиновником особых поручений. Сверх того Греч, тоже по просьбе Жуковского, рекомендовал его на место инспектора классов артиллерийского училища (и со следующего года он стал там также преподавателем русской словесности). Греч поручил ему в своем журнале «Сын Отечества» отдел критики и обозрения журналов. Воейков снова воспрял. Он понял, что не останется без помощи, что Саша, Светлана, жена его, – щит для него, что Жуковский не оставит в беде ни ее, ни ее семью!

В Петербурге Александра Андреевна Воейкова стала хозяйкой модного литературного салона. Жуковский познакомил ее со своими друзьями – известными писателями и поэтами. В числе ее посетителей были Иван Козлов, Антон Дельвиг, Евгений Баратынский, Лев Пушкин. Поэты считали ее своей музой, некоторые посетители салона были откровенно без ума от нее. «Жуковского Светлана приехала сюда, – писал А. Тургенев Вяземскому, – и я видел ее в первый раз с каким-то поэтическим чувством». Он называет ее «тихим созданием, с прекрасной душой и с умом образованным… При ней можно отдохнуть от жизни и снова расцвести душой. Большой свет не опалил ее своим тлетворным дыханием, но она имеет всю любезность, необходимую для большого света». И в другом письме: «Какая милая душа и какой высокий характер! Она все прекрасное умела соединить в себе. При ней цвету душой. Она моя отрада в петербургской жизни».

Сам того не заметив, Тургенев увлекся Светланой до страсти. Он был вообще человеком увлекающимся, Жуковский шутил, что «в сердце его помещаются все красавицы обеих столиц». Он так сильно был влюблен, что пытался убедить Сашу уйти от Воейкова и соединиться с ним. Это заметил Жуковский и стал просить Тургенева сделать так, чтобы Саша «нисколько не была в разладе с собою». Он советовал ему в том счастье, которое нашел он в дружбе со Светланой, уничтожить все, что принадлежит любви. «Жуковский судит по себе, – записал на полях его письма распаленный Тургенев, – и думает, что я могу быть счастлив дружбой! Горькая ошибка!» Действительно, все друзья Жуковского знали, что поэт много лет любил Машу Протасову и мог быть счастлив даже дружбой с ней.

Современник писал, что в свете начали распространяться сплетни о связи Светланы с Тургеневым. «Поносили ее, клеветали и лгали на нее. Такова судьба всех возвышенных людей среди уродов, с которыми они обречены жить. Женская зависть играла в этом не последнюю роль».

Самым близким другом оставался для Светланы все-таки Жуковский. Она делает такие записи о нем в своем альбоме: «Его добродетель – лучшая религия в мире!»; «Я провела утро в разговоре с Жуковским, час беседы с ним возвышает душу почти до его высоты!»; «С тех пор как я размышляю – это мой идеал добродетели, и я вознаграждена его дружбою». Уезжая в сентябре 1820 года за границу, Жуковский обещал Воейковым по возвращении поселиться вместе с ними и квартиру подыскал для этого – напротив Аничкова дворца, на Невском проспекте.

И вот пришла радостная весть от Маши, которая родила дочь. «Милый ангел! – пишет она Жуковскому. – Какая у меня дочь! Что бы дала я за то, чтоб положить ее на твои руки». Саша Воейкова, приехавшая в Дерпт, приписывает: «На Машу весело глядеть…» Итак, Маша довольна. С ней теперь ее дочь.

Но вот Саша уехала, и в письмах Маши появляются совсем другие ноты. Она глубоко несчастна, она продолжает любить Жуковского. Хоть и родилась дочь Катя, но даже материнство не принесло ей желанного покоя.

Жуковскому, 1 февраля 21‑го года: «Ты у меня в сердце так, как должно, в будни и праздники; но прошедшее больше бунтовало, и Катька со своими голубыми глазами не всегда могла усмирить бурю». «Сейчас возвратилась от Зенфа, где не умолкаючи о тебе говорила… Ах, мой Жуковский! до смерти тебя люблю… Сашка уехала, и сиротство воротилось».

И в следующем письме: «Ах, мой Жуковский! как мне не быть счастливой, когда ты есть на этом прелестном свете». Присылает Жуковскому восторженные письма и Александр Тургенев о своих чувствах к Светлане-Александре: «Это она. Это она, повторяю я беспрестанно. Душа моя расцвела с нею… Бросил бы и жизнь, и все лучшее в жизни для минутного ее счастья». Тургенев защищает Сашу от мужа. Это вызывало сплетни в обществе, новые ссоры с мужем. Тургенев, чтобы успокоить Воейкова, даже дает ему деньги взаймы.

В письмах Тургенев жалуется Жуковскому на Воейкова: «Если бы он мог понять, что это похоже на убийство, то конечно бы образумился и в самой сильной горячке, ибо не тот только убивает, кто в одно мгновение лишает жизни, а и тот, кто подрывает и без того слабое здоровье и приближает к смерти страданиями душевными».

Между тем берлинский двор готовил пышную любительскую постановку – живые картины по поэме Томаса Мура «Лалла Рук» с участием великого князя Николая, его супруги, разных прочих титулованных лиц. Костюмы, декорации делались лучшими художниками, музыку написал композитор Спонтини. И вот перед Жуковским лежит эта огромная прозаическая поэма с четырьмя большими стихотворными вставками…

Постановка «Лаллы Рук» в королевском дворце всколыхнула душу Жуковского. Все эти яркие картины, сопровождавшиеся прекрасной итальянской музыкой, слились для него в один поэтический образ… Он увидел земное воплощение небесной красоты. Тогда явилось одно из главных, программных для его поэзии и для его философии стихотворений «Лалла Рук». Он вспоминает о своей любимой Маше, с которой он разлучен навеки:

Через Лозанну Жуковский прибыл в Веве. Вся роскошь Женевского озера открылась перед ним… «Грусть от прелести природы и от одиночества», – записывает он. Здесь, наконец, достает небольшой альбом и начинает рисовать пейзажи, рисунок его – четкий, легкий, выразительный контур, царство линии…

Жуковский ходил пешком в Кларан, беседовал с встретившимся крестьянином о Руссо. Крестьянин был убежден, что Юлия Руссо – не выдумка, а действительно здесь жила. «Письма русского путешественника» Карамзина были у Жуковского с собой. Жуковскому Шильон сказал даже больше, чем Карамзину. 3 сентября с поэмой Байрона «Шильонский узник» в руках сел Жуковский в лодку и поплыл туда. Долго бродил по дворикам и галереям крепости, построенной на скале. В тюремной камере, где томился Боннивар, ставший героем знаменитой поэмы, нашел он надпись Байрона на столбе и поставил рядом свою.

Ветер на берегу Женевского озера. Художник А. Г. Горавский

4 сентября Жуковский покинул Веве и поехал через Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Висбаден, Ганау, Фульду, Эйзенах, Эрфурт в Веймар. «Я видел прекрасный сон!» – закончил он свои швейцарские записи. После величественного зрелища природы хотел он насладиться еще более величественным зрелищем души человеческой, то есть он хотел встретить Гёте, величайшего поэта своего времени.

Он записывает в дневнике, что 29 октября явился в дом Гёте в Веймаре, но тот находился в Иене. Жуковскому разрешено было осмотреть дом и сад. Он зарисовал сад, потом поехал в Иену.

«Он посетил меня, – писал Гёте, – с русским поверенным в делах г. Струве, без доклада, когда уже надвигалась ночь, а я был занят совсем другими делами. Я постарался сделаться весь внимание… Однако ведь всегда проходит некоторое время, пока почувствуешь друг друга, и, по правде, мне было жаль с ним расстаться. Через час они уехали, и только после их отъезда припомнилось мне, что я должен был бы спросить и сказать. Думаю написать ему несколько теплых слов и что-нибудь послать; хочу положить начало отношениям, чтоб чаще получать вести друг о друге».

На следующий день Жуковский осмотрел дома Шиллера и Виланда и к вечеру выехал в Дрезден. Там встретил Батюшкова, который был в очень печальном положении. В Италии, в Неаполе, странное что-то стало твориться с его душой. Он был в постоянной хандре, не мог писать стихов. А ведь Батюшков наряду с Жуковским считался одним из главных русских поэтов того времени.

Не все шло гладко в доме Мойеров. Несмотря на то что, по всеобщему признанию, Мойер любил жену, между супругами все-таки возникали недоразумения. В 1820 году в их доме поселился бедный студент Карл Зейдлиц, оставшийся без крова и средств к существованию. По словам Марии Андреевны, Зейдлиц очень привязался к ней и вскоре стал называть Mutter Marie (так ее звали не только члены семьи, но и жители Дерпта): «Он заслужил мою дружбу, оберегая меня так, как будто я была его настоящей матерью, и я гордилась влиянием, которое оказала на него, потому что когда он попал к нам в дом, то был на плохом пути».

Иоганн Вольфганг фон Гёте. Художник Ф. Ягеман

Когда Мария недомогала после родов, все три недели он не отходил от ее постели и читал ей «старые, известные ему книги». Мойер, по словам жены, не понял ее «невинных и естественных» отношений с Зейдлицем и настоял на том, чтобы студент покинул их дом. Однако он разрешил жене общаться с ним.

Чтобы занять себя, Маша занималась благотворительностью, изучала медицину, отдавала время заботам о родившейся дочке… Но от мыслей о Жуковском и потерянном счастье это не спасало.

В декабре Маша, истосковавшаяся в своем одиночестве, написала Жуковскому в Берлин. Письмо это было воплем отчаявшейся души: «Ангел мой Жуковский! Где же ты? все сердце по тебе изныло. Ах, друг милый! неужели ты не отгадываешь моего мученья?.. Ты мое первое счастие на свете… Ах, не осуждай меня!.. Не вижу, что пишу, но эти слезы уже не помогают! Я вчера ночью изорвала и сожгла все письма, которые тебе написала в течение этого года. Многое пускай остается неразделенным!.. Брат мой! твоя сестра желала бы отдать не только жизнь, но и дочь за то, чтоб знать, что ты ее еще не покинул на этом свете!»

Письмо это отчаянное догнало Жуковского уже на пути домой – где-то в Кёнигсберге или Риге…

Все теперь более или менее успокоилось в их семье, в присутствии Жуковского ожила Саша, притих Воейков. Он стал просить, чтобы Жуковский и Тургенев устроили его на освободившееся место директора Царскосельского лицея. Жуковский возражал, считая это место неподходящим для него. Раздраженный Воейков писал в своем дневнике: «Что я могу ожидать от глупца, который живет в эфире, который погубил собственное счастье, исполняя волю Екатерины Афанасьевны, сошедшей с ума на слезах ложной чувствительности». Саша же в своем дневнике писала совсем другое о Жуковском: «В самом деле он прав, говоря, что в жизни много прекрасного и без счастья, – и это немалое счастье к тому же». Выплескивала наболевшее…

Воейков с середины 1820-го до начала 1822-го был соредактором Н. И. Греча в журнале «Сын Отечества», где вел отдел критики. В 1822–1838 годах выполнял обязанности редактора газеты «Русский инвалид» и ее литературных приложений. Он прекрасно понимал, что Жуковский и его друзья хлопочут о его карьере ради спокойствия и благополучия его жены, Саши. Периодически охватывало его раскаяние, и он посвящал своей жене покаянные стихи:

В «Новостях литературы» Воейков публиковал переводы Вергилия, фрагментов произведений Делиля, Ш. Мильвуа, вел литературную полемику с Н. И. Гречем, Ф. В. Булгариным, Н. А. Полевым, О. М. Сомовым. Борьба их была настолько ожесточенной, что однажды Воейков и Булгарин, а заодно с ними и Греч были посажены на гауптвахту – за «дерзость и неприличия».

В июле Жуковский вместе с Воейковыми переехал на дачу в Царское Село, где у Саши 16 июля родился третий ребенок, сын Андрей. Воейков бесился и ревновал, воображая, что отцом этого ребенка мог быть Александр Тургенев.

Незадолго перед этим Маша, уже снова беременная, вместе с Мойером уехали из Дерпта в Муратово. Вот что писала об этом Саша у себя в дневнике: «Моя сестра уехала в Муратово. Какой ужасный момент для нее очутиться одной там, где мы провели вместе наше детство!.. Там, где был Жуковский… Комнаты не изменились – все, как было прежде, а она даже не может осмелиться предаться своим воспоминаниям!.. Бедное, ангельское создание – принужденное проводить жизнь, не смея даже предаться своим сожалениям!» По-видимому, все поступки Маши и даже ее мысли контролировались строгим, серьезным и требовательным Мойером.

А. И. Тургенев. 1820-е гг. Художник П. Ф. Соколов

Маша приехала в Белёв на рассвете. В их бывшем доме жили Азбукины – там все спало. Маша вышла к Оке, на кручу, где стоял бывший дом Жуковского. Было тихо, только шумели под окнами ивы, которые она помогала некогда Жуковскому сажать… Она в слезах опустилась на траву…

«В этом доме, – писала она, – пережила я лучшие часы моей жизни; каждое утро было для меня наступлением блаженства, и каждый вечер был мне люб, потому что я засыпала в ожидании следующего утра». «Я молилась за Жуковского, за мою Китти! О, скоро конец моей жизни – но это чувство доставит мне счастье и там. Я окончила мои счеты с судьбой, ничего не ожидаю более для себя и совершенно счастлива…»

В доме Жуковского теперь помещался земский суд. Кто-то выглянул из окна. Маша спустилась вниз, к реке. На другом берегу паслось стадо. Она погрузилась в тоскливые размышления:

«Солнце начинало всходить, и ветер приносил волны к ногам моим. Я молилась за Жуковского… О, скоро конец моей жизни!.. Я окончила мои счеты с судьбой, ничего не ожидаю более для себя».

Пришла в местную церковь и потеряла сознание. Очнулась в доме доктора…

Из Белёва через Волхов и Чернь Маша приехала в Муратово. Здесь ее ждала радость – письмо от Жуковского.

«Ангел мой милый, старый мой Жуковский! – отвечала она. – Письмо твое так меня утешило, что мне бы хотелось на коленях благодарить тебя за него… Меня довезли сюда опасно больную… О, милый! Твое письмо возвратило мне все! и прошедшее, и потерянное в настоящем, и всю прелесть надежды… Восхождение солнца встретила я между садом и мельницей… Ты мне отдал все, мой ангел! Теперь нет для меня горя! и в Муратове я теперь счастлива!.. Твоя комната, с письмом твоим в руках, есть мой рай земной!.. Душенька, не рассердись за это письмо! крепилась, крепилась, да и прорвалась, как дурная плотина, вода и бушует, не остановишь! Из окна большой твоей горницы виден твой холм с своим тростником и твоя деревенька… Теперь все в этом кладбище ожило, все говорит: «Прошедшее – твое!..» В Муратове опять все – счастие… С каким наслаждением домолюсь тихомолком до тех пор, покуда из него вынесут!.. Тебе, или, лучше сказать, в тебя я привыкла верить, с тех пор как знаю, что такое вера. Я знала, что я тебе была. Вообрази же, каково переносить твою видимую холодность».

Она не могла жить без Жуковского, мучилась своей настоящей жизнью, разлукой и мнимой его холодностью, не находила выхода и мечтала только об одном – умереть.

А у Жуковского пустота на душе, но от грустных мыслей отвлекало его творчество и учительство в царской семье. Не прекращались упреки от друзей и почитателей его таланта. Все винили поэта в том, что он в основном занимается переводами и не пишет ничего своего, оригинального, вдохновленного русской жизнью. Однажды на балу подошел к Жуковскому знаменитый М. М. Сперанский – государственный деятель, реформатор, законодатель – и заговорил о поэзии. Спросил, не затевает ли Жуковский чего-нибудь оригинального, русской поэмы, например («Словно Вяземского наслушался», – подумал Жуковский с досадой). «Нет, – отвечал Жуковский. – Я “Энеиду” перевожу». Сперанский, описав эту встречу дочери, заметил: «Жуковский весь сжат в переводах и, кажется, дальше Делиля не пойдет; и то хорошо, конечно, но жаль, что не более…»

Портрет М. М. Сперанского. Художник А. Г. Варнек

Жуковский был рассеян и грустен. Он беспокоился и о Батюшкове, который, уже совсем больной, жил с осени прошлого года в Симферополе, – трижды покушался там на самоубийство. На письма друзей не отвечал. В Петербург ехать отказывался.

Саша столько же ехала к сестре, сколько и бежала от восторженного поклонника Александра Тургенева, совершенно потерявшего голову, когда она перестала принимать его. Она со стыдом вспоминала сцену, которую он устроил ей у Карамзиных. Он со слезами на глазах упрекал ее в холодности, даже в предательстве… Ей было жаль его. Она почти любила его, но эта выходка при людях ее испугала и охладила… Тургенев не мог примириться с назревшим так быстро разрывом. А Жуковский, старый друг Жуковский, повторял ему одно и то же, чтоб он нашел в себе силы подавить эту страсть. Тургенева это возмущало и даже сердило. Ну как это так отказаться от своего счастья? Нет, на это был способен только Жуковский! Тургенев написал резкое письмо, в котором упрекал старого друга в «преступлении против совести, любви и дружбы», так как тот способствовал разрушению счастья Светланы. Конечно, счастья с ним, с Тургеневым. «Проси у нее прощения; я знаю, что она, при всей ангельской доброте своей, не всегда прощать умеет… Для приличия будем по-прежнему встречаться при других и у тебя. Там, где содействие наше нужно будет для других – мы не переменимся. Прости навеки». И разрывал старинную дружбу.

Двух дней не прошло после приезда Жуковского в Петербург, и вдруг известие о смерти Маши. Он спешит обратно в Дерпт. «Я опять на той же дороге, по которой мы вместе с Сашей ехали на свидание радостное… Ее могила – наш алтарь веры, недалеко от дороги, и ее первую посетил я, – рассказывал Жуковский Елагиной. – Покой божественный, но непостижимый и повергающий в отчаяние. Ничто не изменяется при моем приближении: вот встреча Маши! Но право, в небе, которое было ясно, было что-то живое. Я смотрел на небо другими глазами; это было милое, утешительное, Машино небо». Жуковский узнал о том, как она умирала: «В субботу 17‑го марта она почувствовала приближение решительной минуты. Ребенок родился мёртвый, мальчик. Она потеряла память, пришла через несколько времени в себя; но силы истощились, и через полчаса все кончилось!..» «Теперь мы плачем все вместе, – заканчивает Жуковский. – Это не утешает, это ничего не изменит. Хотелось бы найти какой-нибудь исход, мысленно даже пытаешься найти его, но снова сознаешь, что это бесполезно, что все кончено, и снова льются слезы». Говорили, что перед смертью Маша звала Жуковского. Сохранилось ее письмо Жуковскому, написанное незадолго до смерти: «Сейчас, когда я шлю тебе мое письмо из могилы, я могу также явить тебе моё сердце таким, каким оно было, никого не оскорбляя. Друг мой! Привязанность, которую я питала к тебе и которая покинет меня лишь вместе с жизнью, украсила все мое существование, не нанося вреда моим обязанностям, которые я на себя наложила. Любить тебя означало любить эти обязанности. Я любила моего доброго мужа так, как только возможно любить столь доброе и добродетельное существо, но к тебе относилось любое наслаждение чувством, каждая благородная мысль, каждое воспоминание – одним словом, все, что приближало меня к Богу, и именно таким чувством я преисполнена в это мгновение». «Боже мой! – страдал Жуковский. – А меня не было!».

На другой день после приезда Жуковского в Дерпт полетела записка от Александры Воейковой к Авдотье Елагиной в Долбино. На случайно попавшемся маленьком обрывке горестно стенала Саша: «Ах Дуняша! Bce кончено! Все прекрасное из жизни вон! Будущее так ужасно! Боже мой, сжалься! Катичка здорова, Мойер тоже. Для меня все, все кончено, что я могла называть счастьем и спокойствием. Не знаю, что еще со мною будет! Напишите Бога ради о себе». А за ней сделал приписку Жуковский: «Душа рвется и ноет! Нет и не может быть помощи, что ни думай, что ни проси – все надобно одною фразою: ее нет и навсегда нет! Я был здесь за две недели перед этим и теперь опять здесь – как будто вышел за дверь и вдруг ее нет! Они видели ее умирающей, у них была смерть. A я был со спокойной, веселой надеждой, и теперь опять с ними – a ее навсегда нет. Для чего вы не с нами? – не для утешения, нет! но для того, чтобы плакать, плакать и более ничего. Поберегите себя, милый друг, вам она завещала дочь свою, и мать, и сестру. Наша же колония не в здешнем свете» (март 1823 года). Сама Авдотья Елагина не могла приехать даже на похороны, она тоже была в несчастьи – сидела у кроватки своего умирающего сына Рафаила.

Весь Дерпт пришел проводить Машу в последний путь – молодые и старые; пришли и студенты толпой, с цветами… Три дня Мойер, Саша, Жуковский сажали молодые деревца возле могилы. На Машиной могиле Жуковскому передали письмо:

«Друг мой! – писала ему Маша. – Это письмо получишь ты тогда, когда меня подле вас не будет, но когда я еще ближе буду к вам душою. Тебе обязана я самым живейшим счастьем, которое только ощущала!.. Жизнь моя была наисчастливейшая… И все, что ни было хорошего, – все было твоя работа… Сколько вещей должна я была обожать только внутри сердца, – знай, что я все чувствовала и все ценила. Теперь – прощай!»

«Первый весенний вечер нынешнего года, прекрасный, тихий, провел я на ее гробе, – писал Жуковский. – Солнце светило на него так спокойно. В поле играл рог. Была тишина удивительная… Поэзия жизни была она. Но после письма ее чувствую, что она же будет снова поэзиею жизни».

После смерти Маши в ее портфеле нашли стихи Жуковского, которые она всегда носила с собой:

В Дерпте прожил Жуковский до конца апреля…

Здесь написал стихотворение – как бы надгробный памятник своей любимой Маше:

Он нарисовал и заказал много картин, представляющих Машину могилу, но преимущество отдавал одной. Она представляла могильный холм в зимней обстановке; на свежем снегу видны следы; мужская фигура в плаще сидит у памятника. Эту картину он повесил рядом с портретом Маши над своим письменным столом. Рядом с Машей он мечтал быть похоронен и сам, когда придет к тому время. Но его надежда не сбылась!

По смерти Маши самыми близкими людьми и «утешением» для Жуковского стали Саша, да еще близкая подруга и родственница Авдотья Елагина. Последней он писал: «Прошу только об одном: любите жизнь (это не значит: радуйтесь ею, но дорожите ею), любите ее хоть для мысли, что ваша жизнь есть теперь для меня одно из лучших украшений света. Вы да Саша – вот мое главное. Мы поддерживаем друг друга не тем, что мы делаем друг для друга, a просто тем, что мы живы. Не проситесь же даже и мыслью из этого тесного круга». О Саше Жуковский заботился ежедневно и ежечасно. Старался успокоить Тургенева, утишить его страсть, ввести его в спокойное русло: «Пора бы твоему чувству дать иное направление, – пишет он Ал. Тургеневу (31 января 1825 г.), – пора бы из этого омута по крайней мере вытащить нашу дружбу». О! если б можно было возвратить «старое время это со всею его простотою, как мы втроем, ты, я и Саша, еще могли быть спокойно счастливы друг другом. Но то, что у тебя в сердце, несбыточное, невозможное, все будет портить, и мы, достойные друг друга, будем только рознить сами себя с собою». Жуковский все дальше отходил от мечтаний о личной жизни и все обычнее для него становилось за кого-нибудь хлопотать, кого-нибудь опекать, устраивать в жизни. Пушкин еще в 20‑м году через это прошел (и не раз предстояло еще проходить). Теперь очередь была за Батюшковым.

С Батюшковым Жуковский дружил давно. Еще в 1812 году, в мае, описывал ему в стихах собственную усадебку в деревне Холх, цветы перед домом, пруд и купальню. Изящный, романтичный поэт был Батюшков, в молодые свои годы считался певцом счастья, вина, языческого благодушия. И для Пушкина они оба послужили предтечей, и Жуковский и Батюшков.

Портрет К. Н. Батюшкова. Художник Н. И. Уткин

В 1818 году, при содействии Жуковского, Батюшков получил назначение в Неаполь, в русское посольство – и уехал. В это время написал «Торквато Тассо», но уж мало радости звучало в стихах его. Он любил Италию, переводил Петрарку, но чувствовал себя все хуже, постепенно сражал его психический недуг – тяжелая душевная наследственность. В мае 1824 года Жуковский повез Батюшкова в Дерпт, к тамошним друзьям-врачам. Но те ничем не могли помочь и посоветовали отправить его в Дрезден, в известную лечебницу Зонненштейна. Так и сделали. Все сделали наилучшим образом, со вниманием и заботой, Батюшкова устроили, но судьба его оказалась печальной – неизлечимое безумие до конца жизни. Жуковский пишет Авдотье Петровне: «Я еще раз был в Дерпте, эта дорога обратилась для меня в дорогу печали. Зачем я ездил? Возить сумасшедшего Батюшкова, чтоб отдать его в Дерпте на руки докторские. Но в Дерпте это не удалось, и я отправил его оттуда в Дрезден, в зонненштейнскую больницу. Уже получил оттуда письмо. Он, слава Богу, на месте! Но будет ли спасен его рассудок? Это уже дело Провидения. В ту минуту, когда он отправился в один конец, а я в другой, то есть назад в Петербург, я остановился на могиле Маши: чувство, с каким я взглянул на ее тихий, цветущий гроб, тогда было утешительным, усмиряющим чувством. Над ее могилою небесная тишина! Мы провели с Мойером усладительный час на этом райском месте. Когда-то повидаться на нем с вами? Посылаю вам его рисунок; все, что мы посадили, цветы и деревья, принялось, цветет и благоухает».

Смерть Маши потрясла ее двоюродную сестру Авдотью Петровну Елагину. Жуковский сколько мог утешал ее, и конечно, излагал свою в тяжких испытаниях выношенную мысль «жить можно и без счастья». Он ей писал: «Страдание – так, но жить не для счастья – в этом великое, божественное утешение, – пишет ей Жуковский. – Жизнь для души – не тот достиг до ее цели, кто много имел в ней, но тот, кто много страдал и был достоин своего страдания… Ради этого страдания, возвышающего душу, не предавайтесь унынию, уважайте жизнь, единственный источник того добра, которым вы так богаты. Маша для нас существует. Прошедшее не умирает».

И так уж выходило, что все страдающее тянулось к нему. Отчаянное письмо, крик о помощи, прислал Жуковскому Кюхельбекер, Кюхля, как прозвали его друзья-лицеисты. «Ребенком я изучал его стихотворения: они согревали мое сердце, питали воображение… И он полюбил меня, он удостоил меня своей дружбы», – вспоминал о Жуковском Кюхельбекер. Он был в кризисном состоянии, думал о самоубийстве.

Ответ Жуковского Кюхле: «Те мысли, которыми вы наполнены, весьма свойственны человеку с чувством и воображением; но вы любите питать их – я этого не оправдываю! Такого рода расположение недостойно человека. По какому праву браните вы жизнь и почитаете себе позволенным с нею расстаться!.. Составьте себе характер, составьте себе твердые правила, понятия ясные; если вы несчастны, боритесь твердо с несчастьем, не падайте – вот в чем достоинство человека!.. Как ваш духовный отец, требую, чтоб вы покаялись и перестали находить высокое в унизительном. Вы созданы быть добрым, следовательно, должны любить и уважать жизнь, как бы она в иные минуты ни терзала… Вы богаты прекрасным дарованием, имеете прекрасное сердце. Это – материалы если не для счастия, то для хорошей жизни».

Кюхельбекер понимал, что эта философия мужества в страданиях и уважения к жизни дорого далась Жуковскому. И основана на собственных тяжких испытаниях… Поэтому он Жуковскому и поверил. В 1823 году, закончив поэму «Кассандра», изумительную по красоте стиха, Кюхельбекер предпослал ей стихотворное посвящение своему духовному отцу.

Когда великая княгиня Александра Федоровна, ученица Жуковского, пожелала ознакомиться с русской литературой самого последнего времени, то он составил список, в которой явственно проступает второй план, – Жуковский настойчиво обращает внимание великой княгини на тех литераторов, которые требовали поддержки: это Пушкин, Баратынский, Козлов. Ссыльного Пушкина, чуть ли не личного врага самого царя, Жуковский смело и спокойно называл «прекрасной надеждой России» и говорил, что он уже стоит «наряду с лучшими русскими поэтами» и «начинает чувствовать свое достоинство и выбирает путь верный». Жуковский пытался влиять на мнение двора о Пушкине и готовил почву для возвращения его в Петербург.

Вообще для Пушкина Жуковский сделал неизмеримо много. Закономерен вопрос, а смог бы стать великим русским поэтом Пушкин, если бы не та огромная и всесторонняя поддержка, которую в течение жизни он постоянно ощущал от своего «доброго ангела» Жуковского? Но ответ на этот вопрос в следующей главе.

Между тем продолжались литературные вечера у Воейковых. Гнедич читал там отрывки из «Илиады». Лев Пушкин новую поэму брата – «Цыганы». Козлов – «Чернеца», который уже печатался. «Чернец» захватил всех – им восторгались Вяземский, Пушкин, Баратынский, Зинаида Волконская, Крылов, Уваров, Алексей Перовский. «Мой дорогой, твой “Чернец” совершенство от начала до конца. Кое-что надо поправить, что мы сделаем вместе», – писал в январе 1825 года Козлову Жуковский. «Чернец» вышел в этом году двумя изданиями. А в конце февраля Светлана уехала в Дерпт, и литературные собрания перенеслись к Козлову.

Для властей повзрослевший Пушкин был опасным смутьяном. Его друзья – сплошь революционеры, будущие декабристы. Александр I сетовал, что Пушкин наводнил Россию возмутительными стихами. Генерал-губернатор Петербурга почти каждый день получал доносы на Пушкина:…вызвал на дуэль… подрался с иностранцами в загородном ресторане… отпускал дерзкие шутки… декламировал недозволенные стихи… Молодому поэту грозят всевозможными карами. Жуковский все это знает, но не читает мораль Пушкину, а всячески поддерживает и благословляет. И Сверчок уходит счастливый. Через много лет Пушкин напишет: «Несчастье хорошая школа: может быть. Но счастье есть лучший университет».

Когда в 1820 году за неугодные царю строки стихотворений и резкие эпиграммы Пушкина собирались выслать в Сибирь, то Жуковский, Карамзин и другие влиятельные люди добились, чтобы такая суровая мера была заменена переводом на юг страны. Благодаря этому Александру удалось сохранить службу и общественное положение.

Жуковский был рядом и в нелегкий 1824 год, когда крупная ссора с отцом грозила поэту судебным разбирательством, а это еще более усугубило бы его и без того не самое выгодное положение. Благодаря вмешательству Жуковского, Александр Сергеевич вновь почувствовал благосклонность царя и смог вернуться в высшее общество.

Именно Жуковский в числе немногих самых верных друзей не оставлял Пушкина и во время ссылки в Михайловское и старался поддержать и ободрить, хотя бы письмами.

Из писем В. А. Жуковского А. С. Пушкину:

1 июня 1824 года из Петербурга в Михайловское: «Ты уверяешь меня, Сверчок моего сердца, что ты ко мне писал, писал и писал – но я не получал, не получал и не получал твоих писем. Итак, Бог судья тому, кто наслаждался ими.

…Крылья у души есть! Вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! Дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя. Прости, чертик, будь ангелом».

12 ноября 1824 года из Петербурга в Михайловское: «Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастья и обратить в добро заслуженное; ты более, нежели кто-нибудь, можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин… Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, – шелуха. Ты скажешь, что я проповедаю со спокойного берега утопающему. Нет! Я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя».

Пушкин. Художник П. П. Кончаловский

Что может быть лучше в качестве благословения молодому поэту?! С наставником ему необыкновенно повезло!

В 1825 году, благодаря своему влиянию при дворе, Василий Андреевич помог оправдать Пушкина, обвиненного в причастности к восстанию декабристов. Александр Сергеевич был глубоко благодарен и боготворил своего мудрого друга. Несмотря на их не совсем серьезное соперничество, Пушкин всегда видел в Жуковском учителя и наставника.

Кабинет А. С. Пушкина в доме на Мойке. Над часами – портрет В. А. Жуковского

«Небесная душа» – так тепло и ласково называл Александр своего горячо любимого друга, а в письмах нередко обращался к нему не иначе как «ангел-хранитель». С портретом Жуковского Пушкин не расставался до самого конца. В горькие минуты поднимал глаза и видел ободряющий взгляд своего «побежденного учителя». Портрет и сегодня висит над письменным столом поэта в его музее-квартире на Мойке.

В отношении Василия Андреевича к своему юному другу никогда не было даже нотки снисходительности, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении. Можно смело сказать, что в этих взаимоотношениях возраст не играл никакой роли – настолько душевно близкими оказались эти два человека. Жуковский высоко ценил как личные качества Александра, так и его поэтический дар.

Очень тяжелыми для Александра Сергеевича Пушкина оказались 1836–1837 годы. Появление Жоржа Дантеса, который преследовал его жену, интриги высшего света, клевета и унизительные эпиграммы в адрес семьи Пушкиных, попытки защитить честь супруги… Ситуация накалялась с каждым днем. Было ясно, что цель одна – спровоцировать вспыльчивого поэта на дуэль. Жуковского очень беспокоил этот скандал, связанный с женой Пушкина и Дантесом; он выступил посредником, стараясь примирить поэта с Дантесом, но Пушкин решительно отказался. Жуковский упрашивал поэта одуматься, добивался прекращения неприятного дела и молчания обо всём случившемся. Однако Пушкин категорически отказывался следовать его советам. В сердцах Василий Андреевич писал: «Хотя ты и рассердил и даже обидел меня, но меня всё к тебе тянет – не брюхом, которое имею уже весьма порядочное, но сердцем, которое живо разделяет то, что делается в твоём…»

27 января 1837 года Жуковский узнал о смертельном ранении Пушкина случайно: не застав Вяземских, он зашёл к их зятю. Далее он поехал к раненому поэту и от доктора Арендта узнал, что смерть неминуема. Когда на следующий день Пушкин прощался с близкими и друзьями, Жуковский смог только поцеловать ему руку, не в силах вымолвить ни слова. В последнюю ночь Пушкина у его постели сидел В. И. Даль, а Вяземский, Жуковский и Виельгорский ожидали в соседней комнате. После выноса тела Жуковский опечатал кабинет поэта своей печатью…

А. С. Пушкин на смертном одре. Рисунок В. А. Жуковского

А вот как А. Воейков в своем письме описывает последние часы жизни А. С. Пушкина и его переписку с Николаем I: «Первое слово его было, когда привезли его раненого домой, жене: “Ты невинна!” Потом написал письмо к Императору, от которого получил следующие бессмертные строки. Их нельзя читать без сладких слез и без гордости, что у нас такой славный Царь, строгий и милосердный, возвышенный и нежный. Вот оне почти слово в слово: “Любезный Александр Сергеевич! Если нам не суждено в сей жизни с тобою видеться, то прими мое прощение и совесть: призови духовника и кончи дни свои как истинный христианин. О жене и детях не огорчайся: я буду отец им”.

NB. Все письмо Е.И.В. (Его Императорского Величества) написано карандашом и собственною рукою. Но Пушкин уже сам потребовал священника. 29 января в 2 часа 30 минут он скончался. Два сына его взяты в пажи, дочери в один из женских институтов; в указе камер-юнкер Пушкин наименован камергером».

Жуковский разобрал весь архив Пушкина, даже выплатил его карточные долги. Жуковский с друзьями взяли на себя продолжение издания «Современника» в пользу детей Пушкина. Вскоре этим единолично занялся Плетнёв; Жуковский же добился печатания полного собрания сочинений Пушкина, которое началось в 1838 году. С февраля 1837 года многие свои письма Жуковский запечатывал перстнем Пушкина, снятым с уже мёртвого тела. Этот перстень-печатка был воспет в стихотворении «Талисман».

После смерти Пушкина, как свидетельствовали современники, Жуковский стал «грустнее» и, как сам говорил, «старее». В доставшейся ему незаполненной записной книжке А. С. Пушкина он переписал стихотворное введение к «Ундине», а также гекзаметрическое описание последних дней поэта – переложение собственного письма С. Л. Пушкину.

Умер император Александр Павлович неожиданно для всех 19 ноября 1825 года в Таганроге в возрасте 47 лет. А. Пушкин написал эпитафию: «Всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге». Вскоре, в 1830–1840‑х годах, появилась легенда, что Александр, измученный угрызениями совести (как соучастник убийства своего отца), инсценировал свою смерть вдалеке от столицы и начал скитальческую, отшельническую жизнь под именем старца Федора Кузьмича (умер 20 января 1864 года в Томске). Эта легенда появилась уже при жизни сибирского старца и получила широкое распространение во второй половине XIX века В наше время была проведена графологическая экспертиза почерков Александра I и старца, которая подтвердила их идентичность. Похожая история произошла и с супругой Александра императрицей Елизаветой Алексеевной, умершей вслед за мужем в 1826 году. Её стали отождествлять с затворницей Сыркова монастыря Верой Молчальницей, появившейся впервые в 1834 году в окрестностях Тихвина.

Императорская семья бурно переживала случившееся. Его мать Мария Федоровна лежала в обмороке, ученица Жуковского Александра Федоровна (жена Николая) на коленях перед ней, в слезах: «Maman, calmez-vous…» («Мама, успокойтесь…» – фр.). Гигант-красавец, младший брат Николай дрожащими губами присягал на кресте и Евангелии наследнику Константину. Однако Константин от престола отказался и в своем отказе упорствовал.

Смерть Александра произошла так неожиданно, что ни Константин, ни Николай к царствованию подготовлены не были. Но Николай подходил к сложившимся обстоятельствам серьезно и ответственно. К скипетру он относился мистически. Принятие царства считал крестом, великим, но и тягостным. Долго убеждал Константина взять бразды правления, но когда выхода не оказалось, непоколебимо принял власть.

Вся ответственность легла теперь на могучие плечи Николая Павловича. Из всех трех братьев наименее походил он на отца – ничто от внешности Павла I ему не передано. Здоровье, сила, крепость, красота… Темперамент огромный, но и великая выдержка. Велика и сила глаз – прекрасных по рисунку, но иногда страшных. Глаз его все боялись впоследствии – от сановников до скромного Жуковского.

С первого же дня путь его оказался чрезвычайно трудным. Много спокойнее и проще было бы командовать с титулом Великого князя каким-нибудь Гвардейским корпусом, чем отстаивать на Сенатской площади православную страну, самодержавие, жизнь – и свою, да и семьи. Но он не отступил, взялся и проявил себя достойно! Личным мужеством и таинственным ореолом власти действовал на толпу. В эти дни все убедились, что перед ними настоящий царь.

«Какой день был для нас 14‑го числа! – писал Жуковский 16 декабря Тургеневу. – В этот день все было на краю погибели… В 10 часов утра я приехал во дворец. Видел новую императрицу и императора. Присягнул в дворцовой церкви… Булгаков сказывает мне о том, что он сам видел: толпа солдат на Исаакиевской площади, и все кричат: ура, Константин! – и около них бездна народа. Они прислонились спиною к Сенату, выстроились, зарядили ружья и решительно отреклись от присяги Николаю. В их толпе офицеры в разных мундирах и множество людей вооруженных во фраках… Вообрази беспокойство! Быть во дворце и не иметь возможности выйти – я был в мундире и в башмаках – и ждать развязки! Тут начали приходить со всех сторон разные слухи.

“Часть Московского полка взбунтовалась в казармах; они отняли знамя; Фридрихс, начальник полка, ранен, Фридрихс убит… Шеншин тяжко ранен… Милорадович убит… Император повел сам батальон гвардии… Послали за другими полками. Послали за артиллериею. Бунтовщики отстреливаются. Их окружают. Их щадят; хотят склонить убеждением. Народ волнуется, часть народа на стороне бунтовщиков”. Вот что со всех сторон шептали, не имея ни об чем верных известий…

Я бродил из залы в залу, слушал вести и ни одной не верил. Иду в горницу графини Ливен, из окон которой видна была густая, черная толпа народу, которая казалась подвижною тучею в темноте начинающейся ночи. Вдруг над нею несколько молний, одна за другою. Начали стрелять пушки. Мы угадали это по блеску. Шесть или восемь раз сверкнула молния; выстрелов было не слышно; и все опять потемнело… Наконец пришло известие. Пушечные картечи все решили! С нескольких выстрелов бунтовщики разбежались, и кавалерия их преследует…»

«Удивительное, бесцельное зверство» – так представлял себе декабрьское восстание Жуковский.

Вот что произошло в Петербурге согласно описанию ведущих петербургских газет, вышедших уже на следующий день:

«Вчерашний день будет, без сомнения, эпохой в истории России. В оный жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков, принадлежащий ему, и вследствие торжественного, совершенно произвольного отречения государя цесаревича Константина Павловича, и по назначению в Бозе почивающего императора Александра, и в силу коренных законов империи о наследии престола. Но провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов, возмутило спокойствие в некоторых частях города. Вскоре после издания высочайшего манифеста о вступлении его императорского величества на престол Государственный совет, Правительствующий сенат и Святейший синод присягали в верности монарху: в течение утра должны были дать присягу все полки лейб-гвардии. В половине двенадцатого часа командующий Гвардейским корпусом и начальник Гвардейского штаба донесли его величеству, что присяга учинена полками Конногвардейским, Кавалергардским, Преображенским, Семеновским, Павловским Гренадерским, Гвардейским, егерским, Финляндским и Саперным баталионом.

О прочих полках не было еще известия; по сему причиною полагали отдаленность их казарм от дворца. В двенадцать часов узнали, что четыре офицера гвардейской конной артиллерии, оказавшие сопротивление, взяты под стражу, но что прочие как офицеры, так и нижние чины Гвардейского артиллерийского корпуса присягали с отменным и единодушным усердием. Уже в исходе первого часа дошло до сведения его величества, что часть Московского полка (как сказывали от трехсот до четырехсот человек), выступив из своих казарм с распущенными знаменами и провозглашая императором великого князя Константина Павловича, идет на Сенатскую площадь. Толпы народа сбегались к сей площади и пред дворцом. Государь император вышел из дворца без свиты, явился один народу и был встречен изъявлениями благоговения и любви: отовсюду раздавались усердные восклицания. Между тем две возмутившиеся роты Московского полка не смирялись. Они построились в батальон-карре пред Сенатом; ими начальствовали семь или восемь обер-офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках. Небольшие толпы черни окружали их и кричали: ура!

Необходимость противопоставить им достаточное число верных войск была очевидна. Государь император дал повеление вывести один батальон Преображенского полка и, предводительствуя оным, приблизился к месту, где были собраны бунтующие, но с твердым намерением не употреблять силы, пока будет хоть малейшая вероятность кротостью и увещанием образумить ослепленных мятежников. К ним подъехал санкт-петербургский военный генерал-губернатор граф Милорадович в надежде, что его слова возвратят их к чувству обязанности, но в ту самую минуту стоявший возле него человек во фраке выстрелил по нем из пистолета и смертельно ранил сего верного и отличного военачальника. Он умер нынешнею ночью. Сие злодеяние ни в чем не изменило намерений его императорского величества. Твердость и милость равномерно оказывались в сделанных несколько раз по его повелению увещаниях возмутившимся. Государь призывал их к долгу и смирению, но не внимая никаким условиям, не скрывая от них, что и за самою скорою покорностью долженствует необходимо и во всяком случае последовать примерное наказание зачинщиков мятежа.

Между тем его величество дал приказание бывший в карауле у дворца полк Финляндский егерский усилить Саперным батальоном, а полкам Кавалергардскому, Конногвардейскому, Павловскому гренадерскому и лейб-гвардии Артиллерийской первой бригаде явиться к нему. Все сии войска ревностно просили дозволения одним ударом уничтожить бунт мятежников. К сим последним присоединилось несколько человек из лейб-гренадерского полка и Гвардейского морского экипажа; но с другой стороны, великий князь Михаил Павлович, который в ту лишь минуту возвратился в С.-Петербург, узнав, что часть принадлежащего к его дивизии Московского полка обесславила себя восстанием на законную власть, немедля отправился к казармам и там, даже не употребляя никаких строгих мер, привел к присяге шесть рот сего полка, кои при начале возмущения хоть отказывались присягать, однако ж не хотели и следовать примеру вышедших на Сенатскую площадь. Его высочество, обязав сии роты клятвенным обещанием верности к государю императору Николаю Павловичу, привел их к августейшему брату своему; они пылали равным с другими войсками нетерпением положить конец мятежу.

Декабристы на Сенатской площади. Художник В. Ф. Тимм

Но государь император еще щадил безумцев, и лишь при наступлении ночи, когда уже были вотще истощены все средства убеждения, и самое воззвание преосвященного митрополита Серафима пренебрежено мятежниками, его величество наконец решился вопреки желанию сердца своего употребить силу. Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут очистили площадь. Конница ударила на слабые остатки бунтовавших, преследуя и хватая их. Потом разосланы по всем улицам сильные дозоры, и в шесть часов вечера из всей толпы возмутившихся не было уже и двух человек вместе; они бросали оружие или сдавались в плен. В десять часов взято было дозорами более пятисот, кои скитались рассеянные; виновнейшие из офицеров пойманы и отведены в крепость.

В шесть часов вечера государь возвратился во дворец, и молебствие по случаю восшествия его императорского величества на престол совершено в присутствии их величеств, всего двора и при великом стечении знатных особ. В городе уже было восстановлено повсеместное спокойствие».

День 14 декабря нелегко Николаю I дался. Однако многие дивились мужеству и самообладанию молодого монарха. Тяжело пришлось и ученице Жуковского, Александре Федоровне. До вечера не знала она, будет ли муж жив. Если же нет, то и собственная гибель и гибель детей были более чем возможны. Муж был на площади, а она во дворце истово молилась. И вследствие пережитого на всю жизнь остался у ней на лице нервный тик.

Тяжело пришлось и Жуковскому, ведь в монархию он верил священно, и потому заговор для него безумие, а заговорщики «злодеи».

Для Жуковского царская семья стала в некотором роде уже и собственной семьей. С 1817 года знает он Александру Федоровну, учит ее, с ней встречает в Москве рождение Александра, с ней едет позже в Берлин. Николай и его жена для него уже часть жизни, не в той же мере как Протасовы, но зато в сияющих высотах царственности. Новорожденному Александру написал он в Кремле приветствие, писал и Александру I, и на многие случаи жизни семьи царской. Он будто и на скромном положении наставника и учителя, но с царями сроднился, их беда переживается им как собственная.

Николай одержал победу, стал императором. Жена его стала императрицей, а ее сын Наследником. Но тик на прекрасном лице Александры Федоровны остался навсегда. А Жуковский так рассказал о происшедшем Авдотье Петровне: «У нас теперь все видели день ужасный, о котором вспомнить без содрогания невозможно. Но это день Промысла он показал России, что на троне ее Государь с сильным духом. Теперь будущее исполнено надежды. Он действует прекрасно и неутомим в деятельности. Будем надеяться на лучшее. Мне некогда описывать вам, но вы верно читали все подробности. Молитесь за меня: на руках у меня теперь важное и трудное дело и ему одному посвящены все минуты u мысли. Стихов писать некогда, но поэзия со мной».

13 июля после вынесения приговора и казни вождей восстания на кронверке Петропавловской крепости вышел царский указ, в котором говорилось: «На том самом месте, где в первый раз… среди мгновенного мятежа, явилась пред Нами тайна зла долголетнего, совершить последний долг воспоминания, как жертву очистительную за кровь русскую, за веру, Царя и Отечество, на сем самом месте пролиянную, и вместе с тем принести Всевышнему торжественную мольбу благодарения».

Это «воспоминание» началось в Адмиралтейской церкви, где за ранней литургией молились сам император Николай I, «все знатные обоего пола особы, а также гвардии и армии штаб- и обер-офицеры», все архиереи, протоиереи и придворное духовенство. Дамы были «в белом русском платье», кавалеры в праздничных мундирах и кафтанах. Из Казанского собора привезли чудотворную икону Божией Матери.

Во время литургии служилась лития с возглашением вечной памяти «болярину графу Михаилу (Милорадовичу) и с ним всем за веру, Царя и Отечество живот свой положившим». После многолетия Царствующему Дому духовенство провозгласило многолетие «победоносному и верному воинству». В тот же день император отдал приказ по армии: «…верными грудями вашими заслонен престол, спасена святыня православной веры, избавлено отечество от ужасов бунта…»

Когда литургия закончилась, крестный ход с иконой вышел из церкви и под колокольный звон направился на Сенатскую, или Петровскую, площадь, «на то самое место, где были мятежники и где… призывали их к порядку, но они остались непреклонны». Там около памятника Петру Великому был установлен шатер для молебна. Пошел дождь, но зонты никто не открывал, в том числе государь, ехавший на белом коне вслед за духовенством. Императрица следовала в экипаже. Хор громко пел тропарь «Спаси, Господи, люди Твоя». По сторонам площади шпалерами уже были выстроены войска столичного гарнизона. Начался водосвятный молебен. Его чин составил Высокопреосвященный Серафим, митрополит санкт-петербургский. Текст размножили и разослали по всем храмам России, «чтоб по получении немедленно был таковой молебен совершен». На молебне прежде всего прозвучала благодарственная молитва за избавление «от неистовствующей крамолы, злоумышлявшей на низвержение веры православной и престола и на разорение всего царства Российского». Все присутствующие встали в этот момент на колени.

Когда под орудийный салют с Петропавловской крепости крестный ход обходил площадь, митрополит Серафим окроплял ее и воинов святою водою. Еще недавно митрополита мятежники встречали на этой же площади бранью и угрозами.

В воспоминаниях декабриста Н. И. Лорера, который в это время находился в каземате Петропавловской крепости, об этом молебне есть всего одна фраза: «На другой день гром пушек возвестил какое-то чрезвычайное торжество; на Сенатской площади было молебствие; духовенство кропило святою водою, а вечером кавалергардский полк дал праздник шефу своему, императрице Александре Федоровне, на Елагином острову».

Казненные декабристы. Художник У.-Дж. Линтон

Наказав заговорщиков, правительство не репрессировало их близких. «Да не дерзает никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон Гражданский, а более еще претит закон Христианский» – говорилось в вышеназванном рескрипте. Через сто лет этот закон в нашей стране перестал соблюдаться. Консервативные, охранительные настроения были свойственны Жуковскому как в общественной, так и в личной жизни. Конечно, в числе многих других, кому он помог, просил он царя о помиловании декабристов, хотя дела их совершенно не одобрял. Даже выступал за смертную казнь и считал, что казнь пяти декабристов была обоснованной и справедливой. И приблизила их к Богу.

Он описывал казнь поэтически и возвышенно: «Уничтожить казнь? Нет! Страх казни есть то же в целом народе, что совесть в каждом человеке отдельно. Не уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу… Дайте ей характер таинства, чтоб всякий глубоко понимал, что здесь происходит нечто, принадлежащее к высшему разряду, а не варварский убой человека, как быка на бойне… Казнь не должна быть публичной… Она должна быть окружена таинственностью страха Божия… Пусть накануне казни призовут христиан на молитву по церквам о душе умирающего брата… Внутри темницы и на месте казни все должно иметь характер примирительно христианский… Осужденный знает, что не будет предан на поругание толпы, что из темницы перейдет чрез церковь в уединение гроба… На пути от церкви к месту казни он будет провожаем пением, выражающим молитву о его душе, и это пение не прежде умолкнет, как в минуту его смерти… И когда это будет совершаться внутри ограды, вокруг которой идут толпы народа, – двери этой ограды будут заперты; из-за нее будет слышно только одно умоляющее пение… Такой образ смертной казни будет в одно время и величественным актом человеческого правосудия, и убедительною проповедью для нравственности народной…» Жуковский считал, что смертная казнь – это установленный самим Богом институт, поэтому необходимо не отменять ее, а преобразовать во всеобщий «акт любви христианской». Он писал о способе, посредством которого преступник, не имеющий перед казнью времени на духовные поиски, смог бы в кратчайший срок обратиться к вере. Народ должен молиться за душу преступника, а ожидание известий о казни должно сопровождаться молитвенным песнопением. Казнь, в представлении Жуковского, для публики должна быть коллективным зрелищем Суда Божия.

Однако печали и треволнения последних лет сказались на здоровье поэта. Весной 1826 года он стал чувствовать себя очень плохо. Жуковский жил теперь в апартаментах Зимнего дворца, на верхнем этаже. Чтобы добраться до своей роскошной квартиры, приходилось ему подниматься на 100 ступенек лестницы. Теперь это стало ему не под силу, он задыхался, часто останавливался. Лицо его отекло, пожелтело; отекали и ноги. От геморроя, потери крови он ослабел. Неважно и с печенью – врачи предписали лечение водами Эмса. «Едва таскаю ноги, – писал Жуковский Елагиной, – взойти на лестницу есть тяжелый и болезненный для меня подвиг; от расслабления и дух и деятельность падают». И в другом письме: «Я очень ослабел от (как бы сказать поучтивее) потери крови: слабость, одышка, когда всходишь на лестницу, бледность мертвеца баллады».

Двор собирался в Москву – 3 сентября 1826 года должна была состояться коронация нового императора. Жуковский в начале года еще надеялся присутствовать на этом высоком событии, но уже к марту стало ясно, что без лечения и отдыха никак не обойтись.

Государыня, с которой уже давно у Жуковского сложились дружеские отношения, отнеслась с пониманием к его проблемам и дала Жуковскому длительный отпуск для лечения на водах в Германии. Ему также поручалось выработать общую программу обучения великого князя Александра и собрать в Европе все необходимые книги для учебной библиотеки.

12 мая 1826 года Александр Тургенев проводил Жуковского. 13‑го он сообщал Вяземскому: «Он вчера же, рано поутру, в девять часов, пустился из Кронштадта в открытое море. Калмык его, у меня служащий, провожал его глазами. Ветер был попутный». Жуковский так плохо себя чувствовал, что перед отъездом написал завещание и передал его Тургеневу. Как он написал – «в случае моей смерти».

Всю дорогу по давно укоренившейся привычке Жуковский вел дневник. В Гамбурге он купил себе «прекрасный оффенбахский дормез» (большую карету) и медленно поехал по направлению к Эмсу, останавливаясь с наступлением ночи в трактирах. В дороге он переводил «Сида» Гердера – прямо на полях карманного формата книги, карандашом. По дороге проходили мимо маленькие немецкие города с узкими улицами, черепичными крышами – Кассель, Есберг, Гальсдорф, Марбург. 10 июня Жуковский прибыл в Эмс, где нашел множество русских, в том числе и знакомых. В первый же день он нанял осла и прогулялся по каменистому берегу Ланы верхом.

Жуковский постоянно переписывался с государыней Александрой Федоровной, и она описала ему все торжества коронации в Москве, происшедшей 3 сентября 1826 года.

В Эмсе поселился с Жуковским его старый знакомый, бывший поклонник Маши, доктор Зейдлиц. Жуковский пил по четыре стакана воды в день, брал ванны, занимался этим шесть недель с большой для себя пользой. Здесь же он познакомился с красивым одноруким человеком, который тоже здесь лечился. Это был Герхардт Рейтерн, бывший русский гусарский офицер, тяжело раненный в «битве народов» под Лейпцигом. Еще в юности он учился живописи и после ранения научился рисовать левой рукой. В 1819 году вышел в отставку, женился и поселился у своего тестя в Гессен-Кассельской земле, в замке Виллингсгаузен. Его картины – сцены из народной немецкой жизни и пейзажи – имели успех.

Е. Р. Рейтерн. Художник Т. Гильдебрандт

Жуковский и Рейтерн стали вместе ходить на этюды и сдружились. Вместе они совершили путешествие по берегам живописного Рейна. «Я ездил полубольной, – писал он Козлову, – и не столько мог воспользоваться своим путешествием, как бы хотел. Я почти никого не вижу и не желаю видеть. Я нахожусь здесь не в качестве путешественника; я должен здесь, как и в Петербурге, всецело принадлежать моему труду».

Жуковский теперь постоянно ощущал себя не просто поэтом, а исполнителем великой миссии – воспитания будущего царя. «План учения наследника цесаревича» был им создан в конце 1825 – начале 1826 года, и доработан в Лейпциге.

В «Плане учения» подробно описывались все занятия, распределенные на годы возраста великого князя от восьми до двадцати лет. Воспитание будущего императора Жуковский предполагал реализовать в три этапа, выступавших прообразами начального, среднего и высшего образования:

1. Первый – с 8 до 13 лет – включал в себя «приготовительное учение», то есть изучение общеобразовательных дисциплин.

2. Второй период – с 13 до 18 лет – предусматривал «учение подробное», то есть систематический курс начал основных наук.

3. Третий период – с 18 до 20 лет – «учение применительное», ориентированное на жизненную практику наследника престола, круг его «профессиональных» обязанностей.

Жуковский заинтересовался педагогической системой швейцарца Иоганна Генриха Песталоцци под влиянием императрицы Александры Федоровны, которая в детстве воспитывалась согласно ей. На основе этой системы Жуковский выработал свою педагогическую теорию.

На «приготовительном этапе» главной задачей становится научить ребёнка логическому мышлению, приучить его к постановке задач и их решению. Набор предметов этого блока Жуковский дополнил библейской историей и христианской нравственностью, то есть подчинил учение моральному воспитанию. Этот же принцип выдерживался и на втором этапе, когда систематическое усвоение основных наук становилось лишь фундаментом для нравственного самоопределения, ответа на вопрос, «что я должен быть» и «к чему я предназначен».

Жуковский стал тщательно, продуманно и с великой ответственностью готовиться к новой своей роли: собрал специальную учебную библиотеку, коллекцию планов и карт, разнообразных наглядных пособий. Для этого побывал в Берлине, Париже, где в приобретении книг ему помогал, например, историк Франсуа Гизо; он также посетил Швейцарию, чтобы лучше ощутить учение Песталоцци. Руссоист в своей основе, Песталоцци строил свои принципы на гармоническом развитии лучших сторон человеческой личности. Жуковский непрестанно пополнял собственное образование, слушал лекции, познакомился со многими выдающимися зарубежными учеными и мыслителями. Жуковский составил наглядные пособия для будущих занятий, читает труды Франсуа Фенелона. Он приобрел 22‑томное версальское его издание 1822–1824 годов. Изучает «Начальный курс философии» Снелля, «Трактат об ощущениях» Кондильяка, «Проект воспитания и наставления принца» Эрнста Морица Арндта (1813). Такова была прелюдия его педагогической деятельности. Он мечтает о будущей России – о могучей стране с просвещенным монархом и трудолюбивым народом… Он настолько поглощен своей новой великой миссией, что даже чувствует себя в какой-то мере счастливым. И пишет об этом Авдотье Елагиной: «Скажу вам несколько слов о том, что теперь со мной делается… Не воображайте, чтобы я здесь жил для рассеяния… Напротив, здесь я был беспрестанно занят своими приготовлениями к будущему. По плану учения Великого Князя, мною сделанному, все главное лежит на мне. Все его лекции должны сходиться в моей, которая есть для соединения; другие учителя должны быть только дополнителями и репетиторами. Можете из этого заключить, сколько мне нужно приготовиться, чтобы лекции могли идти без всякой остановки. С этой стороны болезнь моя есть для меня благодеяние. Она дала целых шесть месяцев свободных, и я провел их в совершенном уединении, забыв, что я в чужой земле, где много любопытного можно видеть, и посвятив все свои мысли одной, около которой вся деятельность моя вертелась. И теперь на весь остаток жизни у меня в душе одна мысль, все остальное только в отношении к этой царствующей… Прежде моя жизнь была dans le vague (нечто туманное), теперь я знаю, к чему ведет она. Поэзия меня не покинула, хотя и перестал писать стихи, хотя мои занятия и могут со стороны показаться механическими. Есть в душе какая-то полнота, которая животворит ее. Я мог бы назвать себя счастливым (ибо никакого света не предпочту моему теперешнему и нахожу его достойным меня), но для счастья нужно не одно свое. Но и счастью я давно дал другое имя: я называю его должность».

Н. И. Греч так пишет о ее муже в своих воспоминаниях: Воейков «…успел насолить всем, ибо голос злобы и зависти был в нем сильнее расчета, выгод и пользы. Каким образом, спросят у меня, умел он еще держаться в свете при таком образе мыслей, при таких чувствах и поступках? Он обязан был всем существованием несравненной жене своей, прекрасной, умной, образованной и добрейшей Александре Андреевне, бывшей его мученицей, сделавшейся жертвой этого гнусного изверга. Всяк, кто знал ее, кто только приближался к ней, становился ее чтителем и другом. Благородная, братская к ней привязанность Жуковского, преданная бессмертию в посвящении «Светланы», известна всем. Потом первыми гостями ее были Александр Иванович Тургенев и Василий Алексеевич Перовский. Булгарин некоторое время сходил от нее с ума. Между тем все эти связи были чистые и святые и ограничивались благородной дружбой. Разумеется, в свете толковали не так: поносили ее, клеветали и лгали на нее. Такова судьба всех возвышенных людей среди уродов, с которыми они обречены жить».

В Светлану влюблялись, ей посвящали стихи:

Тогда же судьба свела Светлану со слепым поэтом И. И. Козловым, в судьбе которого она принимала живейшее участие. Он отмечал это с благодарностью в послании к Жуковскому:

Отношения с мужем, рождение четверых детей, да и наследственность, возможно, стали причиной того, что болезнь аристократов и интеллигенции того времени – туберкулез – не обошла стороной Александру Андреевну.

8 сентября 1827 года Жуковский был в Лейпциге, а затем в Берлине. Здесь ждало его новое письмо Воейковой. «Я не знала, как маменьке написать о двухгодовой разлуке, – пишет Саша, – и как к ней приехать проездом… Штофреген настаивает, чтобы я ехала в самых первых числах августа; мне надобно ночевать всякую ночь, больше 100 верст невозможно уехать в день, следовательно, кроме дней отдыха 17 дней до одного Берлина, а еще это не половина дороги… Кажется, по твоему маршруту, что увидимся в Берлине».

И. И. Козлов. Литография с рисунка О. А. Кипренского

Светлана ехала лечиться от чахотки на юг Франции, взяв с собой всех своих четверых детей. С мужем отношения были окончательно испорчены. Он даже перед отъездом жены написал и оставил на столе эпитафию на ее смерть. Однако он исправно высылал жене деньги во Францию, Швейцарию и Италию. Кроме того, более половины затрат на поездку обеспечивал Жуковский, при этом он пользовался кредитом императрицы Александры Федоровны, ставшим затем «безвозвратным». Но Воейков о деньгах, поступающих от Жуковского, не знал. Саша ему об этом, по просьбе Жуковского, ничего не говорила.

12 сентября Светлана остановилась в Берлине в гостинице «Лейпциг». Узнав, что Жуковский стоит в гостинице «Петербург», она отправила ему записку, но они увиделись только на другой день. Поэт был поражен болезненным видом и худобой Светланы. Она рассчитывала пробыть в Берлине пять дней, но Жуковский продержал ее десять. Он возил ее с детьми по городу, в Потсдам и Шарлоттенбург. «Она путешествует не уставая, и, по-видимому, переезды ей приносят пользу, – пишет Жуковский. – Всякий день будет отдалять ее от севера и приближать к прекрасным южным странам… Южный воздух и спокойствие, которым она еще никогда не пользовалась, спасут ее».

Берлинские дни пролетели быстро. «С нею расстался я на мосту Потсдамском; долго смотрел за нею вслед, – писал Жуковский, – и когда она исчезла на повороте, то было это навеки. В эту минуту оба мои прежние ангела перестали существовать для меня в этой жизни». Другой ангел, которого вспомнил Жуковский, – Маша.

Последний портрет А. А. Воейковой. Рисунок К. де Местра

Светлана едет на лечение за границу. Берлин, Франция, Италия… Светлана надеется на целебное действие южного климата, и первое время кажется, что лечение идет не так уж и плохо. Однако вскоре ей снова становится хуже, и она пишет: «Моя жизнь – ужасная буря, которая не может быть продолжительна». Чтобы поддержать все слабеющую Светлану, к ней приехал друг, медик Зейдлиц. Приехал и друг ее генерал Перовский, питавший к Светлане самые теплые чувства. Жуковский просил Тургенева – узнавать о Саше, быть ей полезным, но через других: «твое сношение с нею кончено и не должно ни под каким видом возобновляться» – и он журит приятеля за то, что тот обмолвился кому-то о своих чувствах: «о том, что у тебя с нею было, ни слова никому! Это обязанность твоя и перед собою и передо мною!.. Загладь старое!» (1827 г., 25 октября). «Не тревожь ее ничем: ее жизнь на волоске» (10 января 1828 г.) О ее здоровье приходили то утешительные, то тревожные вести. Друзья ее тревожились. «Вот целый месяц, как не имею никаких известий об Александре Андреевне, ни от нее прямо, ни от тебя, – писал Жуковскому генерал Перовский с театра военных действий (Анапа, 22 июня 1828 г.). Напрасно стараюсь успокоить себя и уверить, что письма есть, но до меня не дошли. Предчувствиям не верю, но они меня не оставляют; последние известия были такие страшные». Жуковский должен писать ему обо всем подробно, где бы он ни был, письма его найдут, «разве буду на том свете; в таком случае скорого ответа не жди, но будь уверен, что и там буду я всегда твой и ее верный друг». Он ранен, просит друга написать Саше, что ему лучше (4 сентября 1828 г. из лагеря под Варной), что на днях будет здоров (24 сентября, Одесса), и пеняет на Жуковского, что тот встревожил Воейкову печальной вестью; это ей вредно. Она написала Перовскому, что 1 октября едет в Пизу. «Снабдил ли ты ее всем нужным? – беспокоится Перовский. – В противном случае напиши мне, я тебе отсюда в состоянии отвечать удовлетворительно» (28 сентября, Одесса). Но никто и ничто уже не могло помочь Светлане. В феврале 1829 года силы стали ее покидать окончательно. Она умирала. Не решаясь открыть это Жуковскому, она написала о своем положении Перовскому.

Удивительно, но Жуковский спокойно, с каким-то умилением ждал смерти Саши, писал о том ей самой: «J’ai lu votre lettre a Peroffsky: Il faut vous perdre». (Я читал ваше письмо к Перовскому; придется вас потерять. – Фр.); и в другом: «Alexandrine, mon ange! Peut-etre vous etes deja mon ange sous tous les rapports!» (Александрина, мой ангел! Может быть, вы уже мой ангел во всех отношениях! – Фр.) По-видимому, к идее смерти светлой, освобождающей он привык, кончина Маши его осветила, он так проникся верой в «небесное товарищество», что говорит об умирающей, как будто она была уже нездешней. «В мыслях я уже с нею простился… Я точно теперь в таком положении, как бы сам готовился оставить землю и перейти в другую жизнь… Наш здешний мир переходит на ту сторону. Все отделяется от жизни. Остается одна строгая должность» (к Тургеневу 14/26 февраля 1829 г.). Получив подтверждение о смерти Саши 16 марта 1829 года, он написал Александру Тургеневу: «Нежнейший товарищ моей души оторвался от нее, …и для меня навсегда с нею исчезла самая близкая родная душа. С 15‑летнего возраста до теперешнего времени была она во всем моим прелестным товарищем. Сперва как милый, цветущий младенец, которым глаза любовались в такое время, когда душа расцветала; потом как веселая, живая, беззаботная, как будто обреченная для лучшего земного счастия, как сама ясная надежда. Как была она мила в своей первой молодости! Точно воздушный гений, с которым так было весело мне в моем деревенском поэтическом уединении. Потом – как предмет заботы и сострадания, как смиренная, но всегда веселая, при всем своем бедствии, жертва Воейкова. Все это пропало; от всего этого осталась последняя минута ее, светлая, возвышающая душу. Перед этою минутою молчит сожаление об ней. Как жалеть об ней? Можно сказать, что жизнь к ней не коснулась; она посреди всего житейского прошла чистою, без усилия, по одной младенчески непорочной природе своей».

Саше было всего 32 года. Зейдлиц занимался похоронами, и она упокоилась на греческом православном кладбище в Ливорно. Зейдлиц заказал крест с распятием и плиту белого мрамора с теми же словами из Евангелия, как и на могиле ее старшей сестры Марии Мойер в Дерпте: «От Иоанна (XIV, 1–4) “Да не смущается сердце ваше; веруйте в Господа и Мя веруйте”».

Жуковский, бывая в Италии, всегда посещал могилу племянницы. Он писал давнему поклоннику Александры Тургеневу: «И можно сказать, что между их могилами та же разница, какая между их наружностью. Для одной умершей – небо Лифляндии и тихий уголок подле большой дороги, за которой поле, покрытое жатвою; природа простая и приятная, как ее тихие свойства; над другою – голубое небо Италии с его яркими звездами и благовониями юга, очаровательными, как ее милое, восхитительное ребячество, как поэзия ее сердца».

Когда-то, еще в 1815 году, Василий Андреевич Жуковский сделал перевод стихотворения Ф.-Г. Ветцеля «Wenn die Rosen blühen», его положил на музыку немецкий композитор Август Генрих Вайраух (Weyrauch), живший в Дерпте и очевидно часто встречавшийся и со Светланой, и с В. А. Жуковским. Эта песня-романс станет любимой на всю жизнь у Александры Андреевны… грустное и печальное предсказание будущего.

Розы расцветают,Сердце, отдохни;Скоро засияютБлагодатны дни.Все с зимой ненастнойГрустное пройдет;Сердце будет ясно;Розою прекраснойСчастье расцветет.Розы расцветают —Сердце, уповай;Есть, нам обещают,Где-то лучший край.Вечно молодаяТам весна живет;Там, в долине рая,Жизнь для нас инаяРозой расцветет.1815

Жуковский не оставил семью Светланы без помощи, взяв на себя заботу о ее четырех детях-сиротах. 16 апреля 1829 года писал Елагиной: «Христос воскресе, милая Дуняша! Счастливы мы, что можем сказать такое слово на гробах Маши и Саши! Послезавтра еду в Дерпт повторить его их несчастной матери. На днях получил письмо от Зейдлица из Сестри близ Генуи. Дети едут на родину: они остановятся на неделю в Женеве, где Андрюша оставлен матерью и будет оставлен на несколько лет в пансионе. Они потом остановятся в Дерпте; оттуда в Петербург. Две старшие помещены будут в институт. Императрица, которая любила их мать, берет их на свое попечение… Меньшая, Маша, вероятно, если этого Ек. Афан. захочет, останется y своей бабушки; a потом, когда войдет в лета, отдадим ее в Смольный монастырь. Дочки Александры получили хорошее образование, сын тоже обучался, но в силу своих слабых умственных способностей далеко не пошел. Вот такая история одной прекрасной жизни…

16 июня 1839 года скончался ее муж Александр Федорович Воейков, но не вдовцом, после смерти Светланы он снова женился. Жуковскому рассказали, что в бумагах этого почти всеми презираемого человека нашли записки и счета, о которых никто не знал, оказывается, он в течение многих лет содержал несколько бедных вдов и сирот, тратя на это в месяц до ста рублей. Жуковский был поражен. Воейков даже не пытался поправить этим свою репутацию! Он не гнался за славой доброго человека, хотя, как видно, был им… «Вот и разгадывай тут природу человека!» – думал Жуковский. Эта весть обрадовала его. Воейков словно перечеркнул все содеянное им зло…

Александр Тургенев делился своими впечатлениями о Василии Андреевиче с Вяземским: «Он, право, сделался великим педагогом… он вложил свою душу даже в грамматику, и свое небо перенес в систему мира, которую объясняет своему малютке (т. е. великому князю Александру Николаевичу). Он сделал из себя какого-то детского Аристотеля». Наставничество Жуковского включало немало оригинального: оно было неотделимо от русской культуры и духа православной религиозности. Большую роль здесь играла и поэтическая природа наставника, и его удивительная, отмеченная всеми, кто с ним встречался, доброта. Определенность взглядов и последовательность в их проявлении соединялись в нем с обязательностью во взаимоотношениях с окружающими, с тактичностью, незлобивостью, необыкновенной терпеливостью в работе. Молодые души поневоле раскрывались навстречу чистосердечию, увлеченности, изобретательности, одухотворенности Жуковского.

Существенное место в системе образования цесаревича занимало обучение истории, которую Жуковский считал важнейшим предметом для политической деятельности будущего государя. «История, освященная религией» – полагал он – является главной царской наукой. К этому заключению пришел он под влиянием швейцарской педагогики, в данном случае – Иоганна Мюллера, письма которого Жуковский опубликовал в переводе на русский язык. Преподавание истории Жуковский взял на себя. Он выделял и подчеркивал нравственное значение исторического опыта, который должен оказывать влияние на весь строй мыслей цесаревича. Жуковский внушал наследнику престола, что «Его Высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным».

Император Николай I с цесаревичем. Художник А. П. Швабе

Для цесаревича поэт составил подробный конспект объёмного труда Карамзина «История государства Российского». Особое внимание он уделил истории Руси от 1230‑х годов до 1480 года, то есть татаро-монгольскому игу и постепенному созданию централизованного монархического государства. Вместе с тем рассматривался вопрос о природе власти монарха, что было очень важно для воспитания будущего самодержца. Император Николай I хотел сделать упор в обучении сына на военном деле, однако Жуковский был с ним не согласен. «Должен ли он быть только воином, действовать единственно в сжатом горизонте генерала? – доказывал поэт в одном из своих писем. – Когда же будут у нас законодатели? Когда будут смотреть с уважением на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность? Страсть к военному ремеслу стеснит его душу; он привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве – казарму». И сумел настоять на своем. Император Николай I прислушался к наставнику и личным волевым решением впервые отправил сына в военные лагеря в 11‑летнем возрасте, а не в 9‑летнем, как это практиковалось ранее.

Благотворение Жуковский считал святым благородным и наиважнейшим делом, и не всякий, по его мнению, имел право называться благотворителем. Поэтому в свою педагогическую систему он ввел особую форму поощрения: тот из учеников, кто в течение недели достигал примерных успехов в учебе, имел право внести некоторую сумму денег в благотворительную кассу для оказания помощи нуждающимся. То есть право сделать доброе дело надо было заслужить! Педагогический подвиг Жуковского не менее велик и значим для России, чем поэтический.

А 3 июня Жуковский прибыл в Женеву. Здесь, в течение июня, ему сделали две операции. Несколько недель он вылежал в Берне, сообщая всем в письмах, что, наконец, «болезнь его зарезана» и авось не воскреснет. 17 июля начался возвратный путь на родину. По дороге остановился на курорте возле Висбадена, попил еще целебной воды и в середине сентября приехал в Дерпт. Здесь как всегда отправился на могилу Маши, поделился с ней своими воспоминаниями о Ливорно и о «тихом гробе» ее сестры.

В целом это европейское путешествие положительно отразилось на душевном и физическом состоянии Жуковского. Пушкин встретил Жуковского у Карамзиных и записал 24 ноября 1834 года в дневнике: «Он здоров и помолодел».

Массивный гранитный постамент был украшен четырьмя барельефами – виртуозными композициями из аллегорических фигур и изображений древнерусских и античных военных атрибутов, отлитыми из бронзы по моделям скульпторов Ивана Леппе и Петра Свинцова, выполненных по эскизам Монферрана и подробно разработанным рисункам Джованни-Батиста Скотти с помощниками. По моделям скульптора-орнаменталиста Евстафия Балина отлиты архитектурные украшения: лавровые гирлянды и венки, оплетённые лентами, орнаменты, орлы для удержания гирлянд с сияниями Всевидящего ока в лавровом венке, обрамляющие подножие гранитной колонны. Весь этот изысканный бронзовый декор был отлит из пушек, взятых в сражениях у неприятеля и отчеканен в 1833–1834 годах на заводе инженера-литейщика Карла Николаевича Берда.

Наверху колонны изваяна фигура бронзового ангела, попирающего крестом змею (олицетворяющую собой побеждённого врага). Над этой фигурой скульптор Борис Иванович Орловский работал в 1831–1833 годах. Николай I повелел: «Лик статуе дать покойного императора Александра I». Император внимательно следил за ходом работ, под его надзором происходило усовершенствование и уточнение всех деталей проекта.

Днём торжественного открытия монумента было назначено 30 августа 1834 года. К этому времени минуло 20 лет после разгрома Наполеона и взятия Парижа. Центр Санкт-Петербурга, в котором должно было совершиться народное торжество, соответствовал величию памятника и состоял из четырёх площадей: Дворцовой, Адмиралтейской, Исаакиевской и Сенатской. Все они образовали единое гигантское пространство – форум центральных площадей столицы, – величественно расстилавшееся пред взорами зрителей. Длина форума составила 495 саженей; он предназначался для войск, и никто из зрителей не должен был там находиться.

Величественный памятник постепенно открывался пред взорами зрителей. Наконец заслонявшие его леса упали, и монумент предстал во всём своём величии: на гранитном основании с тремя ступенями и тумбами по углам установлен постамент, облицованный бронзовыми горельефами. В его центре встала устремлённая в поднебесье громада – зеркально полированная гранитная колонна дорического ордера с бронзовой базой в виде лаврового венка и квадратной капителью. На ней покоится цилиндрический бронзовый пьедестал с полусферой, увенчанной аллегорической фигурой бронзового ангела, попирающего крестом извивающуюся в предсмертных судорогах змею.

Василий Жуковский не спал в ночь перед праздником, но не от ожидания торжеств, а просто от духоты и грозы. «Воздух давил как свинец; тучи шумели; Нева подымалась и был в волнах ее голос, – писал он. – Наконец запылала гроза; молния за молниями, зажигаясь в тысяче мест, как будто стояли над городом… иные широким пожаром зажигали целую массу облаков, и в этом беспрестанном, быстром переходе из мрака в блеск чудесным образом являлись и пропадали здания, кровли и башни, и вырезывались на ярком свете шатающиеся мачты кораблей, и сверкала громада колонны, которая вдруг выходила вся из темноты, бросала минутную тень на озаренную кругом ее площадь, и вместе с нею пропадала, чтоб снова блеснуть и исчезнуть!»

Собственно, эта гроза и открыла новый монумент Жуковскому. Празднество началось рано утром. В 7 часов утра пушечный залп возвестил о начале праздника. Императорская семья отправилась в Александро-Невский монастырь, а народ начал стягиваться к Дворцовой площади. И. Бутовский писал, что «указанные для публики места наводнялись зрителями с невероятною быстротою, в порядке и тишине беспримерной». В 11 часов после появления государя торжество открылось выходом 120‑тысячного войска на Дворцовую площадь.

При этом, как сообщал Жуковский, «вдруг тишина обратилась во что-то, не имеющего имени». Николай I объехал войска, затем настало время всеобщей молитвы с коленопреклонением, которая напомнила не только о молитве Александра I и русского войска в Париже в 1814 году, но и об очистительном молебне на Сенатской площади после казни декабристов 14 июля 1826 года. Жуковский писал, что в этой необычайной тишине всем были слышны слова произносимой молитвы. Открытие Александровской колонны завершал церемониальный марш. Затем впервые в официальной обстановке был исполнен гимн «Боже, Царя храни».

Портрет императора Николая I на коне. Художник Ф. Крюгер

Жуковский отметил, что «два часа продолжалось сие великолепное, единственное в мире зрелище». Николай I лично командовал парадом – эта деталь была особо выделена всеми очевидцами: «Он <Николай> был великолепен;…это был император, полководец… Одним словом, высочайшие особы показали себя достойными власти, и если бы этот род не занимал трона, его следовало бы на него возвести».

О политических взглядах Жуковского больше всего говорит его программная статья «Воспоминание о торжестве 30 августа 1834 года». В этой основополагающей статье Жуковский описал свои взгляды на государственную идеологию. Статья сразу получила статус программной – это была манифестация идеалов и целей современного, николаевского, и будущего, александровского, царствований. Поэт писал: «…дни боевого создания для нас миновались, наступило время создания мирного… период развития внутреннего, твердой законности, безмятежного приобретения всех сокровищ общежития… [Россия] готова произрастить богатую жатву гражданского благоденствия, вверенная самодержавию… коего символ ныне воздвигнут перед нею царем ее в лице сего крестоносного ангела, а имя его: Божья Правда».

Стихи Жуковского про Николая Первого декламировали школьники и гимназисты:

Царь наш любит Русь родную,Душу ей отдать он рад.Прямо русская природа;Русский видом и душой,Посреди толпы народаВыше всех он головой.На коня мгновенно прянет,Богатырь и великан,В ратный строй командой грянет —Огласит весь ратный стан.

По дороге в Пермь августейший путешественник посетил город Глазов, Ижевский и Воткинский заводы, где увидел тяжесть работы металлургов: «совершенный ад». 29 мая – Екатеринбург, а затем, перемахнув Уральские горы, путешественники оказались в Сибири. Побывали в Тагиле, Тобольске и Тюмени. Обратный путь вёл через Урал на юг – на Курган через Ялуторовск. В Кургане цесаревич и Жуковский встретились с декабристами. Они произвели на Александра положительное впечатление, особенно наследник хвалил Нарышкина: «он благодетель всего города». Жуковский записывал: «Ни одного из встреченных мною в Кургане я не знал прежде». Но он всегда и всем старался помочь. «Душе отрадно было свидание с таким человеком, – вспоминал декабрист Розен, – с таким патриотом, который, несмотря на заслуженную славу, на высокое и важное место, им занимаемое, сохранил в высшей степени смирение, кротость, простоту, прямоту и без всякого тщеславия делал добро, где и кому только мог. И после свидания в Кургане он неоднократно просил за нас цесаревича».

Жуковский и наследник написали письмо, в котором ходатайствовали перед императором о смягчении наказания декабристов – оно было отправлено со специальным фельдъегерем. Перед Симбирском, 23 июня, пришел ответ. Царь разрешил некоторым из поселенных в Тобольской губернии декабристам поступить в Отдельный Кавказский корпус солдатами. Теперь у них появилась надежда выслуги чина и отставки… Жуковский написал письмо и императрице. В нем он упоминает о жене Нарышкина, добровольно поехавшей в Сибирь (а она была фрейлиной императрицы), о Якушкине, Бриггене, Муравьеве-Апостоле. Он пишет о семьях декабристов: «А их дети, оставленные в России или родившиеся в изгнании; а их родные, для которых давно совершившееся бедствие не состарилось, а свежо и живо, как в первую минуту!»

Дальше путешественники двинулись к Саратову. Прибыли туда 27 июня.

И снова в путь: 1 июля – Пенза, 2‑го – Моршанск, 3‑го – Тамбов. 4 июля выехали из Тамбова, заехали в Липецк, где осмотрели заведение минеральных вод, а оттуда двинулись к Воронежу, где смотрели выставку лошадей, посетили монастырь, известный своей чудотворной иконой, и, как обычно, гимназию и госпиталь. 7 июля Александр со свитой покинули Воронеж, 8-го они были в Ельце, а в Тулу прибыли 9 числа в 9 часов вечера. Жуковский записывал в дневнике: «9 июля. Пребывание в Туле. Встал в 5 часов. Прогулка по Туле. Тени прошедшего живут на местах, где мы жили… Я вспоминал физиономии людей. Рисовал…» В Туле Жуковский получил разрешение покинуть свиту на десять дней для посещения родных своих мест. «Жуковский из Калуги едет на свою родину, в Белёв, – записывает Юрьевич, – и соединится с нами опять в Москве».

Неподалеку от Тулы и Белёва, в Бунине, жила теперь Екатерина Афанасьевна Протасова с внучками. В 1836 году Мойер, окончив службу в Дерптском университете, вышел в отставку и переехал на житье в купленное им имение Бунино в Орловской губернии. Сюда же перебралась и Екатерина Афанасьевна. Теперь все они и Авдотья Петровна Елагина встречали Жуковского в Белёве. Впрочем, его ждал весь Белёв, приготовившийся чествовать выдающегося земляка его в городском саду. Елагина по подписке собрала средства, и был куплен серебряный лавровый венок, а городской голова А. Ф. Новиков приготовил речь…

19 июля в Белёв прибыл великий князь со всей своей свитой и остановился в доме купца Бунакова. Утром он осмотрел дом, где проездом из Таганрога скончалась в 1825 году императрица Елизавета Алексеевна, затем Спасопреображенский мужской монастырь. Места, где возрастал «любимый его наставник», Александр посетил в духе паломничества. «В Белёве великий князь посетил дом, некогда принадлежавший Жуковскому, – пишет Юрьевич, – и тем восхитил до бесконечности и прежнего и нового его владельца – протоколиста Емельянова».

Эта поездка как бы вернула Жуковскому на несколько мгновений прекрасное прошлое – он увидел себя в своем кабинете у полукруглого окна, молодым; увидел Машу, смотрящую вместе с ним на дали за Окой. Здесь в 1806 году Маша Протасова посадила во дворе ивы, а в 22‑м, на рассвете, плакала в одиночестве на траве дворика. А над ним небо, лазурное небо, такое же, как и тогда… С глазами, полными слез, вышел Жуковский из этого дома…

Он отправился в Мишенское. Многое здесь изменилось. «Вырубленный лес по большой дороге, – записал он в дневнике. – Мельница близ деревни. Олешняк и вся гора облезли. Двор, и дом, и пруд, и деревня, но прежнего нет. На месте старой садовой рощи молодая. Только два камня. Многие из рощиц срублены». Вместо старой бунинской усадьбы Жуковский увидел какой-то длинный и низкий дом (он построен был совсем недавно по приказанию теперешней владелицы Мишенского Анны Петровны Зонтаг, проживающей в Одессе) и разные постройки вокруг. Только церковь та же. Не оказалось и беседки из Греевой Элегии…

В новом доме, построенном из сохранившихся бревен старой усадьбы, Жуковский увидел знакомые кресла и столы, памятные с детства портреты, остаток библиотеки Марьи Григорьевны Буниной в простом шкафу… На кладбище посетил Жуковский дубовую часовню-усыпальницу, где поклонился праху отца и Варвары Афанасьевны Юшковой, сестры своей… «Река времен… река времен!..» – печально думалось ему. «Я приехал взглянуть на своих и на свою родину, – писал он. – Нашел, что все состарилось, многое же и совсем исчезло… Время большой обжора… Я поглядел на наше Мишенское, – в нем все так изменилось, так все вверх дном, что я в другой раз и заглянуть в него не захочу. Оно мне дорого прошедшим, а след этого прошедшего уничтожен частью временем (что грустно, но не обидно), частию рукой человеческой, что грустно и обидно».

В. А. Жуковский в 1837 г. П. Ф. Соколов

24 июля Жуковский встретился со свитой в Москве. В самый день приезда торжественное посещение Успенского собора. У входа встречал цесаревича митрополит Филарет с духовенством в полном облачении. Торжественный гул кремлевских колоколов, блеск митр, риз, мундиров штатских и военных, хоругви, многолетиями пир встрече ученика Жуковского! Сам учитель был очень взволнован. Он писал императрице Александре: «А когда мы вошли в Собор, где на моем веку совершилось уже три коронования, где был коронован Петр Великий, где в течение почти четырехсот лет все русские князья, цари и императоры принимали освящение своей власти и торжествовали все великие события народные, когда запели это многолетие, столько раз оглашавшее эти стены, когда его повели прикладываться к образам и мощам, когда опять сквозь густую толпу он пошел в соборы Благовещенский и Архангельский и, наконец, на Красное Крыльцо, на вершине которого остановился, чтобы поклониться московскому народу, которого гремящее “ура” слилось со звуками колоколов, то я, в сильном движении души… – пожалел, что ни Вы, ни государь не могли этим насладиться».

Тяжело было, однако, то, что в Москве в эти дни стояла невыносимая жара: в тени до 28 градусов. А надо было непрерывно посещать святыни. Побывали в Чудовом, Донском, Симоновом и других монастырях. Были в Звенигороде у святого Саввы. Съездили, разумеется, и в Троице-Сергиеву лавру. «Нигде за все путешествие не уставали так, как в Москве», – писал Жуковский.

После двух недель, проведённых в Москве, Александру Николаевичу предстояла вторая часть путешествия. Он снова отправляется на восток: 10 августа – Владимир, 13 августа – Нижний Новгород, 16 августа – Рязань, 17 августа – в Туле, 19 августа – Орёл. Этот день Жуковский выговорил для себя – поехал в Муратово. Опять разочарование, ничего не осталось от родных, дорогих сердцу мест. «Самая худшая поездка, – записал он. – Пожар в Муратове. Остатки… Разросшийся сад. Дуняшин цветник». Опустело Муратово – столь дорогое для него, и для Маши, место. Большой дом был разобран и продан Воейковым. Пруд спущен. От парка почти не осталось следов. Яблони в саду разрослись, нижние большие ветки обломились, засохли, не пробраться сквозь этот бурелом… Поехал в Бунино – Мойера не застал (он находился в это время в Дерпте); Екатерина Афанасьевна была одна (Катя, дочь Маши, жила у Елагиных, а сестры Воейковы уехали в Петербург), свидание с нею было печально – одинокая старуха осталась ни с чем. Поехал в Чернь – и там никого из прежних знакомцев. «Печальный день!» – заключил Жуковский записи 19 августа.

Курск… Как и везде тут – приемы, бал. Ночью, по пути в Харьков, поезд наследника попал в сильную грозу. В Липцах Жуковский отстал, ночевал на станции один. Один подъезжал утром к Харькову. Экипаж еле тащился в грязи мимо плетней и мазанок. 23 августа были в Полтаве: 24‑го переправлялись через Псёл. Потом миновали Кременчуг. Наконец прибыли в Вознесенск, город военных, где назначены были большие маневры. Сюда прибыл император, здесь собрались иностранные дипломаты, генералы. Русских войск сюда было стянуто несметное количество – триста пятьдесят эскадронов кавалерии и тридцать батальонов пехоты… Жуковского все это не интересовало, он оставил наследника и поехал в Крым, один, не связанный никакими предписаниями.

26 августа Жуковский уже сидел за чаем у Анны Петровны Зонтаг в Одессе. «27 августа. Осматривал город с Анною Петровною… 28 августа. Прогулка по городу. Осмотр дома графа Воронцова… Обед на хуторе Анны Петровны… Ввечеру в театре… 29 августа. Обозрение карантина. Рисование на пристани». Жуковский побывал в музее, в библиотеке, в Ришельевском лицее. Сам город ему не понравился: весь из камня, дома почти одной высоты, мало зелени, пыль, жара, вокруг города – пески и скалы.

Пожар в Зимнем дворце. Художник П.-М.-Ж. Верне

Затем со свитой в Крым, 7 сентября он побывал в Никитском ботаническом саду в Ялте, посетил и Алупку, где для графа Воронцова строили дворец.

В Екатеринославе он заболел, впрочем, и другие участники этого путешествия чувствовали себя крайне усталыми и замученными к концу этого напряженного вояжа. Оправившись 5 октября, Жуковский прибыл в Киев. Опять Москва – и только в начале декабря Царское Село.

Подъезжая к Петербургу вечером 17 декабря, Жуковский увидел зарево пожара. Горел Зимний дворец… Отважно, но тщетно боролись с пламенем солдаты лейб-гвардии Преображенского полка. Однако из дворца было вынесено все ценное, в том числе картины, и спасен Эрмитаж со всеми его коллекциями. Остался цел и Шепелевский дворец – Жуковский снова поселился на своем роскошном «чердаке».

В апреле 1838 года Тарас Шевченко получил вольную и мог теперь жить как свободный человек. Отблагодарил своих освободителей бывший крепостной оригинально: о царской семье написал пасквиль и призвал утопить её в крови, а у хлопотавшего о нём друга и художника Ивана Сошенко соблазнил невесту. Когда та забеременела, то Тарас бросил обесчещенную девушку, да еще в автобиографической повести «Художник» обвинил ее в распутстве. Своего же благодетеля Жуковского Шевченко всенародно обозвал «Тупорылый виршемаз». К сожалению, неблагодарный художник очень много пил, мог, например, согласно воспоминаниям, выпить на двоих 4 бутылки водки. Незадолго до смерти он заболел, болезнь его приписывали неумеренному употреблению горячительных напитков – и умер внезапно в 47 лет. Императрица Александра Федоровна, кстати, так и не забрала свой выигрыш, картина попала к коллекционеру Василию Кокореву, потом ее купил для своей галереи Павел Третьяков, а в советское время он был передан в Музей Тараса Шевченко в Киеве.

В этом знаменитом портрете Брюллова заметна перемена, происшедшая с Жуковским за последние 15 лет. Здесь Жуковский уже совсем другой, умиротворенный, солидный, не видно в его лице бурных переживаний и борений молодости. Во всей его фигуре – грусть и покой. Вот как описывает этот портрет ученик Брюллова А. Мокрицкий: «Вы видите дородного мужчину, покойно сидящего в креслах, спиной облокотился он к стенке кресел. Голова, несколько склонясь в правую сторону, наклонена вперед. Руки сложены так, что кисти, покоясь выше колен, правая покрывая левую, оставляют пальцы ее видными… Лицо спокойное, взор устремленный внимательно, но кажется, занят внутренне. На челе дума не тяжкая, но отрадная, успокоительная. Он весь, кажется, обдумывая подвиг свой, покоится после понесенных трудов. Он жил и любил, но благородные и возвышенные чувства не покидали его никогда». Но разве это тот Жуковский, которого мы знаем по его лирическим стихам начала XVIII века и по его мучительной и прекрасной любовной истории? Что же с ним случилось? Любовь умерла, но он продолжает жить, уже больше 10 лет как выполняет важный государственный заказ по воспитанию наследника престола, влился в царскую семью, и естественно, что изменился внутренне и внешне… Да и годы идут, возраст…

Портрет поэта В. А. Жуковского. 1837–1838 гг. Художник К. П. Брюллов

3 мая состоялся прощальный обед у Виельгорских, прямо от них Жуковский тронулся в путь и на другой день около девяти часов вечера, не заезжая ни к кому, миновал Дерпт (надо думать, что он поклонился праху Маши, – ведь это было потребностью его одинокой души).

Во время европейского путешествия планировалось посещение Германии, Дании, Швеции, Австрии, Италии, Голландии, Англии. Была еще одна цель у этого путешествия – наследнику предстояло выбрать себе невесту, желательно немецких кровей. Император Николай очень торопился послать сына за границу. Причиной была пылкая страсть наследника к фрейлине Ольге Калиновской. Александр чуть ли не от престола готов был отказаться, чтобы жениться на Ольге. Это, конечно, сильно встревожило его родителей, и они решили отправить сына в Европу, чтобы набраться новых впечатлений и найти подходящую ему по статусу невесту. Княжеские дома в Германии изобиловали молодыми девушками на выданье. Санкт-Петербургская канцелярия подготовила список потенциальных невест, Александру оставалось лишь сделать выбор.

После кратковременного пребывания в Швеции они прибыли в Копенгаген, а 22 июня через Геттинген, Кассель и Марбург во Франкфурт-на-Майне.

В Германии наследник заболевает. Ему назначено лечение в Эмсе. Они туда едут. Там 26 июля Жуковский встретил известного литератора и славянофила С. П. Шевырева. Они вместе совершали прогулки по горам; Жуковский много рисовал. От Эмса недалеко Дюссельдорф, в Дюссельдорфе же живет старый приятель Жуковского – Рейтерн. Он к нему отправляется, застает «в кругу семьи». А семья оказалась уже немалая: к прежним детям прибавилось еще трое. Старшие дочери, Елизавета и Мия, «расцвели, как чистые розы». В Веве знал он Елизавету ребенком, теперь это восемнадцатилетняя светловолосая девушка «лорелейского» типа, мечтательная и нервная, – поэзия, чистота, скромность… Он отдохнул у них несколько дней, а потом опять в дорогу: сопровождать великого князя.

25 августа въехал Жуковский в ворота Веймара. «Мысли о Гёте и Шиллере дают особенную прелесть этим местам», – записал он в дневнике. Несколько раз в течение недели посетил он дом Гёте, побывал на его могиле. На душе у поэта во время этого заграничного путешествия было невесело. «Камоэнс» Гальма пришелся под настроение. Им он и занялся, выражая свое в чужом, добавляя и убавляя по собственному сердцу.

4 сентября снова в путь. Замелькали немецкие, а потом австрийские города, где путешественники осматривали музеи, галереи, всевозможные достопримечательности: Нюрнберг, Регенсбург, Мюнхен, Инсбрук… Инсбрук – уже за Альпами. Впереди лежала Италия.

Миновали Верону, Брешию, Бергамо… 1 октября остановились в городке Комо на живописном и уже знакомом Жуковскому озере. Здесь Жуковский получил письмо из Турина от Тютчева: «Некогда, милостивый государь, я пользовался вашею благосклонностью. И в последнее время, я знаю через князя Вяземского и других ваших петербургских друзей, вы не раз отзывались обо мне с участием… Вы известились, может быть, о моем несчастии, о моей потере? И та, которой нет… сколько раз по возвращении своем из Петербурга и рассказывая мне про свою тамошнюю жизнь, упоминала она мне про вас… Вот почему, не будучи ни суевером, ни сумасбродом, я от свидания с вами жду некоторого облегчения… Вы недаром для меня перешли Альпы… Вы принесли с собою то, что после нее я более всего любил в мире: отечество и поэзию… Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастья. В этом слове есть целая религия, целое откровение… Но ужасно, несказанно ужасно для бедного человеческого сердца отречься навсегда от счастья. Простите. Вера моя не обманет меня. Я увижусь с вами».

Тютчев приехал в Комо. Они с Жуковским катались по озеру на пароходе. 19 октября Жуковский записал: «Глядя на север озера, он сказал: “За этими горами Германия”. Он горюет о жене, которая умерла мученическою смертию, а говорят, что он влюблен в Мюнхене». Жена Тютчева была на том самом пароходе, который сгорел в мае у берегов Пруссии, – она простудилась и, так и не оправившись, 9 сентября 1838 года скончалась. В одну ночь у ее гроба Тютчев поседел. Он думал, что не переживет этой ночи. Однако он действительно был «влюблен в Мюнхене», и эта любовь – его вторая жена, Эрнестина Дернберг, которой он писал, что «не будь ее» в то страшное для него время, – он бы не вынес страдания…

Ф. И. Тютчев. Художник И. Рехберг

Жуковский молча выслушивал печальные излияния Тютчева, но его собственная душа страдала другим – ей родным страданием, – милое, единственное на свете лицо Маши стояло перед ним так, как будто никогда не исчезало. «Как можно думать, что Маши – нет? Она была… И я иду, хотя и долгим путем, но иду к ней!» – думал Жуковский. Отчаяния он не допускал – оно не глубоко. Излияний о своем всегдашнем горе – о своей разлуке – Жуковский вообще не представлял себе. Но он Тютчеву сочувствовал, он видел его слезы… Хотя и не до конца его понимал.

Они со свитой поехали в Милан. Здесь в честь наследника устраивали парады, продолжавшиеся семь дней подряд. Затем Тютчев вернулся к службе в Турин, а Жуковский со двором – в Венецию. Он писал в дневнике из Венеции, «прелестной, чудной всем тем, что в ней есть, и еще более тем, что в ней было. Но прелесть ее существует для меня еще более в воображении, ибо во все почти время нашего здесь пребывания была пасмурная, дождливая погода; мы даже видели снег».

Жуковский чувствует себя неважно. Годы, некоторая усталость, меланхолия владеют им. 4 ноября он пишет слепому поэту Козлову: «Подумай, откуда пишу к тебе. Из Венеции! При этом имени перед закрытыми глазами твоими являются Тасс, Бейрон и тысячи гигантских и поэтических теней прошедшего. Я живу на берегу Большого канала; в тех горницах, которые занимал император Александр. Есть у меня угольная горница; окна, как везде в Италии, до полу и с балконами. Выйду на один балкон, передо мною широкий канал и что-то очень похожее на вид из окон Зимнего дворца, на Биржу и Адмиралтейство: такое же широкое пространство вод; вместо Биржи церковь San-Giorgio Maggiore, а вместо церкви Петра и Павла великолепная церковь Maria della Salute, монумент избавления Венеции от моровой язвы. Выйду на другой балкон – тут уж зрелище единственное. Перед самым окном моим возвышается и заслоняет его огромная гранитная колонна с св. Федором на капители и рядом с нею другая, с крылатым львом св. Марка: обе – памятник осады Тиры и крестовых походов… Возвышается ряд великолепных зданий, которые все до одного суть надгробный мавзолей прошедшего. Но они печальнее надгробного памятника. Могила не пуста: она бережет нечто ей отданное навеки и навеки ей принадлежащее; а великолепное здание, преданное разрушению, разительно выражает отсутствие прежнего великого или прекрасного».

Вокруг великолепные дворцы – творения Сансовино, Ломбарди и Палладио – блистают на солнце остатками разбитых стекол и давно нечищенным мрамором колонн. Трубы, балконы, карнизы – все рушится, осыпается… Во всем видны следы запустения…

Поздно вечером 4 декабря 1838 года Александр Николаевич со свитой прибыли в Рим и разместились в доме русского посольства на Via Bocca di Leone, 78. А Жуковский остановился в гостинице «Франц» и сразу же послал записку к Гоголю, приглашая его прийти на другой день. «Да будет благословен и тот кучер, который принес мне вашу записку, и дорога, по которой ходил он… Сохрани вас небесные силы! бегу обнять вас», – отвечал Гоголь. Он явился к Жуковскому с Шевыревым, и они втроем пустились в город. Встретившись с друзьями, Жуковский воспрял духом. «Жуковский настолько влюблен в Рим, что ему от этого двадцать лет или того меньше, если такое возможно, – пишет Долли Фикельмон из Рима Вяземскому в эти дни. – Он ходит туда и сюда, он в постоянном восхищении, никогда не устает и забывает обо всем».

В кафе Греко и в ресторанчике Лепре Жуковский нашел многих своих знакомых немецких и русских художников. В последующие дни он часто заходил в мастерские Иванова, Бруни, Живаго, Никитина, Маркова, Габерцетеля, Иордана. Однажды он обошел все мастерские вместе с великим князем Александром, который сделал ряд заказов. Жуковский понимал, как важно это было для художников, поддерживало их духовно и материально.

С 18 по 25 декабря Жуковский и Гоголь были почти неразлучны. Они рисовали у Колизея, на Форуме, на вилле Мильс, сидя на обломках, обросших зеленью, рядом паслись козы, играли мальчишки. Гоголя удивляло в Жуковском уменье, быстрота, с которой он действовал. «Он в одну минуту рисует их («лучшие виды Рима») по десяткам, и чрезвычайно верно и хорошо».

Гоголь теперь уже не тот «малоросс» тридцатых годов, которого когда-то встретил Жуковский в Царском Селе. Теперь за ним и «Миргород», и «Тарас Бульба», и «Ревизор». И огромная российская слава. В Риме пишет он свой следующий шедевр – «Мертвые души». А для Жуковского он все тот же родной, близкий Гоголек, которого год назад он вызволил из денежных затруднений. Январь 1839 года в Риме был их месяцем преклонения перед вечным городом, Римом.

Вот воспоминания Гоголя: «Рим, прекрасный Рим! Я начинаю теперь вновь чтение Рима, и Боже! Сколько нового для меня… Это чтение теперь имеет двойное наслаждение, оттого что у меня теперь прекрасный товарищ. Мы ездим каждый день с Жуковским, который весь влюбился в него и который, увы, через два дня должен уже оставить его. Пусто мне сделается без него! Это был какой-то небесный посланник ко мне…»

Н. В. Гоголь в Риме. На террасе виллы З. Волконской. Рисунок В. А. Жуковского

В обратный путь наследник со свитою двинулись 1 февраля. Жуковский писал: «Мы бросили весну за Альпами и скачем от нее без памяти на север». Проехали через Тоскану вдоль Тирренского побережья и вскоре прибыли во владения Сардинского короля. Утром 5 февраля «отцы Генуи» и выстроенный по приказу губернатора гарнизон торжественно встретили наследника русского престола у восточных ворот города. 6 февраля великий князь выехал из Генуи в Турин через Алессандрию. В середине следующего дня он торжественно въехал в столицу Сардинского королевства и остановился в «Hôtel de l’Europe».10 февраля Александр покинул Турин, и путешественники отправились снова в Германию. Здесь начался смотр невест. Но поначалу Александра совершенно не привлекали девушки, которых ему представляли. Его сестра Ольга Николаевна Романова писала в своих воспоминаниях: «Здесь я должна рассказать немного о Саше и его поездке по Германии, где он посетил Мюнхен, Штутгарт и Карлсруэ. Там, в Карлсруэ, была принцесса, подходившая ему по возрасту, которая могла бы стать его невестой. Она сидела за столом рядом с ним, и ему предоставили возможность разговаривать с ней долго и подробно. О чем же говорила она? О Гёте и о Шиллере, пока Саша, совершенно обескураженный, не отказался от этого разговора. Было взаимное разочарование, и Саша уехал». Но в апреле 1839 года Александр встретил свою будущую жену. Встреча с великим герцогом Гессен-Дармштадтским Людвигом II в официальной программе не значилась, и наследник, утомленный переездами, попытался ее избежать. Но потом все-таки согласился на приглашение посетить театр. Там он познакомился с дочерью герцога – Марией, – которой было тогда всего 15 лет. Девушка не входила в список потенциальных невест наследника, но поразила Александра своей красотой, грацией и отсутствием жеманности. После представления он принял приглашение к ужину. В итоге, вместо нескольких часов, он провел в доме герцога два дня. Уезжал Александр с твердым намерением жениться на этой девушке. На этом европейское турне еще не закончилось. Предстояло посетить Англию с протокольным визитом на торжества по случаю 20‑летия юной королевы Виктории. Туда и отплыли в начале мая. Жуковский записал «Проснулся уже в устье Темзы». Вскоре он оказался, по его словам, в «огромной бездне, которая называется – Лондон». Наследник полагал, что это будет весьма скучное, но необходимое дипломатическое светское мероприятие. Он собирался провести в Лондоне не более полутора недель. Личная аудиенция королевы Виктории и великого князя была назначена на 4 мая 1839 года. В назначенное время цесаревич и его спутники приехали в Букингемской дворец. Увидев Александра, Виктория была поражена его обхождением и статью и отметила в своем дневнике: «Высокий рост, изящная комплекция, голубые глаза, короткий нос и красивый рот с милой улыбкой, чрезвычайно приятный собеседник, добродушный, естественный и веселый». В общем, Александр очень понравился юной Виктории. Правда, наследник русского престола не был в таком же восторге, как королева. Он напишет потом: «Очень мала ростом, талия нехороша, лицом же дурна, но мило разговаривает». Однако вскоре он свое мнение изменил на более положительное: его приближенный Семен Юрьевич отметил, что Виктория тоже понравилась юноше, между ними есть симпатия. Однако Юрьевич посоветовал не горячиться и понять, что этот союз скрепить никак не получится, как бы молодые люди не хотели. Просто потому, что Александру пришлось бы в этом случае отказаться от российской короны и становиться королем Англии. Равноценный по политической значимости кандидат ни той, ни другой стороне был не желателен. Королева Виктория устроила Александру поистине великолепный прием: ужин в Букингемском дворце, оперное представление, проживание в Виндзорском замке, банкет, данный в его честь в Лондонской Таверне, военный парад в парке Сент-Джеймс, визит в Тауэр, посещение доков и ипподромов в Эпсоме и д’Эскоте, вручение диплома доктора права Оксфордского университета. Александр Николаевич с удовольствием провел в английской столице почти месяц, отправившись в обратный путь 30 мая 1839 года. Но он не чувствовал себя настолько увлеченным, чтобы посвататься. Вернувшись в Гаагу, великий князь поехал в Дюссельдорф, а Жуковский во Франкфурт-на-Майне, где встретил Александра Тургенева и Рейтерна. Отсюда Жуковский вместе с Рейтерном поехал в Виллингсгаузен. В день прибытия сюда, 7 июня, он записал в дневнике: «Обед под старыми деревьями. Ввечеру музыка. Чудный вечер». 8‑го: «Рисованье. Елизавета. Завтрак под деревом… Музыка… Бетховен и Мендельсон». Жуковский собирался отсюда в Россию, вместе с ним должен был ехать и Рейтерн. 23 июня 1839 года путешественники вернулись в Петербург. Еще находясь в поездке, Александр написал своим родителям письмо с просьбой о разрешении на брак с Марией Гессенской. Император с императрицей не ожидали такого выбора их сына. Мария была их сыну не ровней. Ходили слухи, будто она незаконнорожденная. В обществе считали, что настоящим отцом Марии является не великий князь Людвиг II, а барон Гранси, известный маршал, с которым великая княгиня Вильгельмина будто бы состояла в связи. Но Николай все-таки согласился на этот союз. Александра Федоровна же еще долго отказывалась благословлять брак сына. Но Александр был настроен решительно, он написал матери, Александре Федоровне: «Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!» После уговоров Александра и Николая I императрица сама отправилась в Дармштадт, чтобы познакомиться с Марией, чего еще никогда не было при династии Романовых. Согласие на брак с ее стороны было получено.

Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская. Старинная гравюра

Через несколько дней, в свите наследника, он садился на пароход в Штеттине, возвращаясь в Петербург. Туда же ехал по делам и Рейтерн, которого Жуковский называл «мой Безрукий». Спустя некоторое время, в Петергофе, воспоминание о Елизавете дало о себе знать. Во время прогулки Жуковский напомнил «Безрукому» о вечере в Виллингсгаузене и о его дочери. И о том, что, как ему кажется, он мог бы быть счастлив с ней.

Тогда этот разговор ничего не значил и ничем не закончился. Жуковский продолжал выполнять свою миссию при дворе и должен был наблюдать за учением младших великих князей. Кроме того, он был занят устройством своего «Мейерсгофского приюта», куда собирался переселиться в будущем.

Однако все устраивалось как будто по мановению палочки невидимого дирижера. Весной того же года Жуковского снова посылают в Германию вместе с наследником, брак которого с принцессой Марией уже решен. Жуковский должен обучать принцессу Марию русскому языку. События так подстраиваются, что всегда приводят ко встречам с Елизаветой: то это болезнь отца ее, то заболевает король прусский, и наследник уезжает к нему в Берлин, а ученица Жуковского в Мюнхен, и ему нечего в Дармштадте делать, и он собирается в Дюссельдорф к Рейтернам.

«Безрукий» провожает Жуковского на пароход в Россию и вдруг говорит, что брак поэта с его дочерью очень даже возможен. Оказывается, Елизавета чувствует к Жуковскому расположение, и уже давно. Жуковский удивлен и обрадован. Но он тут же поставил непременное условие: ни отец, ни мать не должны говорить об этом с дочерью. Все надо предоставить провидению, пусть сердце ее подскажет правильное решение.

Теперь оставалось только самому объясниться с Елизаветой. Получив разрешение от государя остаться за границей еще на два месяца, Жуковский отправился в Дюссельдорф. Он находился там уже два месяца и все никак не решался поговорить с девушкой. Но вот на прогулке Рейтерн сказал ему, что медлить нечего: вчера после ужина Елизавета кинулась матери на шею и призналась ей в любви к Жуковскому.

Вернулись домой, и Жуковский обратился к девушке:

– Елизавета, дорогая, принесите мне в кабинет вашу чернильницу и перо.

Через несколько минут она вошла в комнату, робко поставила чернильницу, положила перо. И собиралась уже уходить. Жуковский стоял у стола. В руках его были небольшие часы. Голосом, слегка глухим от волнения, сказал:

– Подождите, Елизавета, подойдите… Позвольте подарить вам эти часы. Но часы обозначают время, а время есть жизнь. С этими часами я предлагаю вам всю свою жизнь. Принимаете ли вы ее? Не отвечайте мне сейчас же, подумайте хорошенько, но ни с кем не советуйтесь. Отец ваш и мать знают все, но совета они не дадут.

Ответ ее был краткий, незамедлительный:

– Мне не о чем раздумывать. – И кинулась ему на шею.

Друзья Жуковского были поражены, узнав новость о его женитьбе. Вот что писал профессор российской словесности Плетнев в своем дневнике:

«8 ноября 1840. Был в Царском Селе. Прежде чтения великая княжна Ольга Николаевна рассказывала мне все про Жуковского и его невесту. Теперь и она на его стороне. Невеста, как они узнали по ее письму к кому-то, не только влюблена в Жуковского, но считает себя недостойной этого счастья, которое послал ей Бог. За два года перед сим у Жуковского мелькнула мысль, когда он смотрел на нее, что только одна она могла бы составить его счастье как жена. После никогда он об этом не думал. В нынешнее пребывание его в Дюссельдорфе отец и мать ее первые заметили, что он что-то думает про их дочь. Наконец он им решился сказать. Они не противились, но определили, чтобы он сам переговорил с нею. Два месяца не было у него духу приступить к этому. Однажды, гуляя с нею в саду, он вынул маленькие часы и, показывая ей, сказал: “Видите вы эти часы? Они измеряют время, следовательно, и жизнь. Хотите ли вы их принять от меня, а с ними и время и жизнь мою?” Вместо ответа она повисла на его шее и уже целовала его. Видно, как ее душа была готова к принятию этой поэтической души 60‑летнего юноши. Раз, шутя, он, быв только с ее матерью и с нею, сказал, что для чужих будет первую выдавать за жену свою, а вторую за дочь, – невеста так рассердилась, что он насилу выпросил у нее прощение…

13 ноября 1840. Много новых подробностей рассказывал он [Жуковский] насчет его женитьбы на Рейтерн. Слушая его, действительно начинаешь верить, что она ему предназначена свыше. Ее тайная, глубокая любовь к нему – для меня что-то неизъяснимое. Даже ее знакомые согласны, что она только с ним и может быть счастлива. Ни отец, ни мать не имели никакого влияния на решимость ее. Она таила от всех любовь свою и открылась ему мгновенно, не дав ему докончить объяснения».

Жуковский известил о своей женитьбе родных – Екатерину Афанасьевну, Авдотью Елагину и других в общем письме: «Как мог я так скоро решиться? Как мог мой выбор пасть на молодую девушку, которой я почти втрое старее и которой я не имел времени узнать коротко. На все это один ответ: я не искал, я не выбирал, я не имел нужды долго думать, чтоб решиться; нашло, выбрало и решило за меня провидение… Но здесь есть более нежели вера, есть живая, нежная, исключительная любовь молодого сердца, которое вполне отдалось мне. Как это могло сделаться, я не понимаю. Не почитая этого возможным и в твердом уверении, что в мои лета было бы и безрассудно и смешно искать и надеяться взаимной любви от молодой 19‑летней девушки, я при всех моих с нею встречах, как ни влекло меня к ней чувство, ни словом, ни взглядом не показывал никакого особенного ей предпочтения; и мог ли я себе что-нибудь подобное позволить? Подобным чувством можно забавляться в большом свете, но как играть им при таком чистом, непорочном создании?.. И, несмотря на все это, она моя… Она сама почитала это чувство безрассудным, и потому только не открыла его ни отцу, ни матери, что оно казалось ей сумасшествием, от которого ей самой надлежало себя вылечить… Кто меня привел на эту дорогу, он и поведет по ней… Я гонюсь не за многим: жизнь спокойная, посвященная труду, для которого я был назначен и от которого отвлекли обстоятельства… Итак, милые мои друзья, благословите меня и примите в ваши дружеские объятия мою милую, добрую, непорочную Елизавету».

16 апреля 1841 года его царственный ученик, Александр Николаевич, был обвенчан с принцессой Марией, дочерью великого герцога Гессен-Дармштадтского. Все прошло пышно и блистательно. Теперь наступил черед Жуковского…

Внутренне он не был спокоен. Елизавета прелестна, Рейтерны его обожают, предстоит тихая, нежная пристань. Наконец-то у него будет семья, о которой он так давно мечтал. И возможно, дети. Но предстоит и прощание с былым. А сделать это трудно, прошлому этому слишком много он отдал в свое время. Лучший, проникновенный биограф Жуковского Борис Зайцев считал, что ни в коем случае нельзя сравнить многолетнюю, как бы священную любовь поэта к Маше, нежность полуотеческую к Светлане с довольно-таки случайною встречей с Елизаветой. Тогда была молодость, первая острота чувств, теперь вечно надо оглядываться, что-то объяснять, как бы оправдываться в возрасте своем и друзьям ближайшим, как Зейдлиц, доказывать, что никак прошлому своему он не изменяет и ни от чего не отрекается. Зейдлиц, как и Мойер, остались до конца своих дней в «протасовской» линии, но никак Жуковского не порицали. Но во всей манере Зейдлица рассказывать о браке Жуковского в своих воспоминаниях чувствуется скрытая горечь. Лучше бы брака этого совсем не было.

Но Зейдлиц устраивал все для новой жизни Жуковского, во всем ему помогал. Он купил имение Мейерсгоф и приобрел к тому же ценную мебель из его роскошного петербургского жилища. Однако библиотека и картины остались на хранении в Мраморном Дворце, до переезда Жуковского в Германию.

В последний день перед отъездом за границу Жуковский обедал у Зейдлица. Остались воспоминания Зейдлица об этом грустном прощальном обеде. Друг отлично его накормил – даже угостил любимою его «крутой» гречневой кашей. Но Жуковский был невесел. Вокруг стоит его же собственная мебель, висят три дорогие картины, которые он решил не отдавать в Мраморный Дворец, то есть не везти в Германию.

Одна – портрет любимой Маши, две другие – виды могил: дерптской ее же, ливорнской – Светланы. Когда обед закончился, Жуковский задумчиво подошел к своему письменному столу. «Вот место, обожженное свечой, когда я писал пятую главу “Ундины”. Здесь я пролил чернила, именно оканчивая последние слова Леноры: “Терпи, терпи, хоть ноет грудь!”

В его глазах дрожали слезы. Вынув из бокового кармана бумагу, он сказал: “Вот, старый друг, подпиши здесь же, на этом месте, как свидетель моего заявления, что я обязываюсь крестить и воспитывать детей своих в лоне православной церкви. Детей моих! Странно!”

Пока Зейдлиц подписывал, он все смотрел на портрет Маши и виды могил. Вдруг заволновался.

– Нет, я с вами не расстанусь!

Встал, вынул их из рам и велел отнести вниз, в карету. А Зейдлицу подарил собственный портрет, написанный в Риме в 1833 году. Подпись под ним поставил: “Для сердца прошедшее вечно”».

Венчание Василия Жуковского с Елизаветой Рейтерн произошло 21 мая 1841 года в посольской русской церкви Штутгарта. Повторно проведено и в лютеранской церкви.

Сообща со старыми Рейтернами новобрачные наняли дом на окраине Дюссельдорфа, поселились все вместе, просторно: двенадцать комнат. Обустроил Жуковский свою новую жизнь достойно, он умел создавать вокруг себя красоту и порядок. Друзьям писал: «Положение дома моего весьма уединённое. Он вне всякого городского шума… Я убрал этот домишко так удобно, что не могу желать себе приятнейшего жилища: в нем есть картинная галерея, есть музеум скульптуры и даже портик, под которым можно, не выходя из дома, обедать на воздухе. В саду есть пространная беседка…»

Дом В. А. Жуковского в Дюссельдорфе. Старинная гравюра

Жуковский создал серию картин, изображающих его семейный дом. Они оставляют впечатление света и чистоты. Окружающая природа как будто входит в этот дом, он с нею связан.

В заключительной полосе жизни как будто все мечты поэта совершились. Раньше были томления и терзания, разлуки, невозможности. Теперь, наконец, настало время исполнения желаний. Жуковский всегда мечтал о дружной семье, и у супругов один за другим родилось двое детей – дочь Саша в 1842 году и сын Павел в 1845 году.

В индийской повести «Наль и Дамаянти» (1843 г.) Жуковский пишет о своей настоящей жизни и вспоминает о «двух родных, земной судьбиной разрозненных могилах» в незабвенном прошлом:

…Он говорит мне, веруй в бога, веруйВ меня. Мне было суждено своеюРукой на двух родных, земной судьбинойРазрозненных могилах те словаСпасителя святые написать;И вот теперь, на вечере моем,Рука жены и дочери рукаЕще на легкой жизненной страницеИх пишут для меня, дабы потомНа гробовой гостеприимный каменьПеренести в успокоенье скорби,В воспоминание земного счастья,В вознаграждение любви земныяИ жизни вечныя на упованье…

Та же ли это любовь, что к Маше? У романтиков повторение случалось, и они в такое верили: любимая умирает, появляется другая, но таинственным образом все та же, первая… Однако у Жуковского, конечно, все иначе, Маша есть Маша, она неповторима, никогда Елизаветой ей не быть. Болезненные ухищрения эти ему чужды. Но Жуковский искренне верил, что Провидение каким-то образом решило вознаградить его за многие годы безнадежной любви, борьбы и страдания. И все свои силы отдавал ради построения и укрепления этой семьи.

1 января 1845 года у Жуковских родился второй ребенок – сын Павел; его крестным отцом стал великий князь Александр Николаевич. Жуковский был счастлив рождением сына, но здоровье Елизаветы опять пошатнулось. Нервная болезнь возросла, она терзала бедную женщину, изводила и ее, и окружающих. Мучили несуществующие грехи, казалось, что темные силы одолевают, она впадала в отчаяние. Жуковский опять погрузился в работу, которая спасала его. Он написал целый ряд стихотворных произведений – все белым пятистопным ямбом: «Выбор креста», повесть из Шамиссо; «Повесть об Иосифе Прекрасном»; три сказки – «Кот в сапогах», «Тюльпанное дерево» и «Сказка о Иване-царевиче и Сером Волке». Сказки были отосланы в Петербург для «Современника», в котором они и вышли в следующем году. Но радость от рождения детей многое скрашивала. Детьми своими Жуковский очень гордился и писал о них с большой любовью. 1 ноября 1845 года он посылает А. П. Елагиной письмо, в котором описывает семейные радости и желание вернуться на Родину: «У меня, слава Богу, все идет порядочно. Мой Павел – крепыш, силач и вообще честный, тихий малый; но не флегма. воюет, не кричит, всегда смирен, но когда вздумает побунтовать, то y него все: нос, уши, ноги, морда и плечи бунтуют. В Сашке множество прелести и гениальности. Третьего дня был y меня семейный праздник, и все плясало, и была стукотня непомерная, посреди которой не мало отличался и Павел Васильевич, пыхтя, визжа, фыркая, брыкая ногами и махая, как говорит Вяземский, пузом от радости. Жена вас целует… Срок нашего приезда зависит от Швальбаха, которым и ей, и мне по воле Коппа надобно будет еще раз воспользоваться. Прощайте».

Для своих детей В. А. Жуковский в 1844–1845 годах выполнил перевод Нового Завета на русский язык. Перевод он делал с Елизаветинской Библии, поэтому он насыщен славянизмами. Все свидетельства и письма этого периода говорят, что Жуковский в последние годы стал очень религиозен. Почти все письма он начинает со слов: «Христос Воскресе!» Жуковский тосковал о России и твердо решил вернуться в 1846 году; хлопотами Елагиной был нанят дом в Москве, и в Петербург отправлена доверенность Зейдлицу на имущество, сложенное в Мраморном дворце, которое предстояло перевезти для обстановки этого дома.

Жуковского сильно опечалило известие о неожиданной кончине Александра Тургенева 3 декабря 1845 года. Он и сам все чаще недомогал. С января 1846 года сильно ухудшилось зрение, на что поэт жаловался Гоголю. Готовясь к слепоте, Жуковский даже изобрел «машинку» – транспарант – картонную папку с прорезями для строк, чтобы можно было писать на ощупь. В том же январе Елизавета Евграфовна писала Елагиной, что Жуковский не сдается; хотя самочувствие его временами не позволяло ходить, он приказал сделать себе некое подобие тренажерного аппарата «механического коня». Но со второй половины 1846 года возникли новые обстоятельства, которые сделали семейную жизнь поэта трудно переносимой. Вот что он пишет Елагиной 10 января 1847 года: «Вашему смиренному горю отвечаю я своим, которое ужасно давит мою жизнь… Моя бедная жена тяжко страдает; нервическое расстройство – это чудовище, которого нет ужаснее, впилось в нее всеми своими когтями, грызет ее тело и еще более грызет ее душу. Физическая тоска душит ее и производит в ней постоянный страх смерти; при этом страдании самая несносная, все убивающая, нравственная грусть вытесняет из ее головы все ее прежние мысли и из ее сердца все прежние чувства, так что она никакой нравственной подпоры найти не может ни в чем и чувствует себя всеми покинутой; – вот что с утра до вечера совершается ежедневно в глазах моих тому уже несколько месяцев, с самого нашего возвращения из Швальбаха. Это состояние приготовлялось издалека, нынешнее лето своим нестерпимым вулканическим жаром развило его; страх, произведенный землетрясением, хотя минутный, дал толчок болезни, которая сперва явилась под видом нервической горячки и после нее оставила теперешнее тяжелое нервическое расстройство. Копп утверждает, что все пройдет с наступлением весны и что нашему путешествию в Россию помехи не будет – дай Бог, чтобы это было пророчество. Но в ожидании этого – горе, горе и горе». И в другом письме он делится переживаниями от тяжелого бремени семейной жизни: «Семейная жизнь есть беспрестанное самоотвержение, и в этом самоотвержении заключается ее тайная прелесть, если только знает душа ему цену и имеет силу предаться ей». Далее, позже: «Последняя половина 1846 г. была самая тяжелая не только из двух этих лет, но из всей жизни! Бедная жена худа, как скелет, и ее страданиям я помочь не в силах: против черных ее мыслей нет никакой противодействующей силы! Воля тут ничтожна, рассудок молчит». Что это была за болезнь у Елизаветы, сведений не осталось, но она страдала. Каждый день их дом посещали врачи и пробовали все новые методы лечения или же рекомендовали курорты – Эмс, Берн, Баден-Баден. О болезни жены писал Жуковский и доктору Зейдлицу: «У меня плохо. Жена жестоко страдает нервами после болезни. Это так мучительно для меня, что иногда хотелось бы голову разбить о стену!»

В трудный период своего заболевания Елизавета вдруг стала выражать упорное желание перейти в католическую веру. Эта вероисповедание с ее таинственными обрядами стала казаться ей единственной целительницей для души и тела. Для православного Жуковского это представилось катастрофой. Несмотря на мягкость характера, он решительно воспротивился, поддержал его и тесть Рейтерн. Им удалось убедить Елизавету Алексеевну отказаться от своего намерения. Доктор Капп, лечивший Елизавету, посоветовал лечение в Эмсе с последующим отдыхом в Швейцарии. А об отъезде в холодную Россию он не позволял пока и думать.

В январе 1847 года заболели тифом Рейтерн, его младший сын и старшая дочь, выжили только мужчины. О состоянии своей жены Жуковский сообщал Гоголю: «Она почти ничем не может заниматься, и никто никакого развлечения ей дать не может. Чтение действует на ее нервы; разговор только о своей болезни». Тем не менее Жуковский продолжал писать, осенью были отданы в цензуру первая половина «Одиссеи» и «Рустем и Зораб», которые должны были войти в состав «Новых стихотворений».

Огорченный семейными обстоятельствами Жуковский писал в Россию: «Что же делать! У кого на руках семья, тот не имеет свободы жить как хочется. Он – невольник обстоятельств. Семейная жизнь есть лучшее наше сокровище, но это сокровище окупается дорогой ценой!» И оправдывает Елизавету Алексеевну перед родными, будто она препятствует его возвращению: «У вас есть мнение, что болезнь жены есть мечтательная, что она причудничает! Позволено ли делать такие замечания за 2 тысячи верст, не зная обстоятельств, не видав каковы были – не часы и не дни, а целые месяцы страданий. Она здесь просто страдательное лицо, не имеет никакого участия в том, что я решился остаться для пребывания ее в Швейцарии».

66‑й день рождения Жуковского и 50‑летие его литературной деятельности было отпраздновано в Петербурге 29 января 1849 года в его отсутствие. Организатором торжеств был друг Вяземский, собралось около 80 гостей, были прочитаны стихи, посвящённые юбиляру. Самому Василию Андреевичу отправили подробный протокол праздника с подписями всех гостей. Но юбиляр был грустен и писал, что это торжество «похоже на поминки».

В мае 1849 года революционные события захлестнули Баден-Баден, семейству Жуковского пришлось бежать в Страсбург. Из Эльзаса Жуковские отправились в Швейцарию – в Базель, а потом и Берн. И Василию Андреевичу, и Елизавете там стало только хуже. Поздравляя великого князя Константина Николаевича в 1848 году с женитьбою, Жуковский пишет: «И теперь вместо того, чтоб радоваться вместе с русским народом новому семейному счастью в доме царском, я должен скучать на чуже, окруженный безумными смутами, которых хорошая сторона для меня та, что они живее убедят всех русских в том, какое великое сокровище заключается в этом историческом, патриархальном, сыновнем подданстве царю, которое из великого царства делает одно великое семейство. Теперь более, нежели когда-нибудь, подымается душа моя при мысли о том, что такое наша Россия, наша святая Русь, какая перед нею лежит дорога и к чему она дойти предназначена». В эти годы определились политические взгляды Жуковского: он принял манифест Николая I от 26 апреля 1849 года о начале Венгерского похода и считал возможным и нужным вмешательство России в дела Европы. В августе 1849 года Жуковский отправился в Варшаву для личного свидания с Николаем I, который готовился встретить возвращавшиеся в Россию войска. При личном свидании император даровал Жуковскому право на неограниченное пребывание за границей и пожаловал ему орден Белого Орла. Рескрипт о награждении Жуковский просил опубликовать в России, это подтверждало высокий статус поэта при дворе, несмотря на его долгое проживание за границей. На рубеже 1849–1850 годов мысли Жуковского занимал ещё один утопический внешнеполитический проект. Его Жуковский изложил в письмах к великим князьям Александру и Константину Николаевичам. Он предлагал освободить Гроб Господень и Иерусалим из-под власти турок. При этом Иерусалим должен был перейти под контроль христианской европейской армии исключительно мирным, бескровным путём.

Иерусалим. Художник Дж. Робертс

После революционного взрыва 1848–1849 годов Жуковский стал проповедовать идею преобразования современного бездуховного западного мира в христианский. Только подлинная вера способна восстановить порушенный Иерусалим-Европу. В своих письмах 1840‑х годов Жуковский подчеркивал, что Николай I остался единственным государем в Европе, сохранившим в революционное время священный ореол монарха. Это должно было поставить его во главе миссии по освобождению Гроба Господня. Публицист и славянофил А. И. Кошелев вспоминал: «Зимою 1850–1851 года, когда жена моя с детьми проводила зиму в Баден-Бадене, и я туда поехал в феврале. Там я нашел В. А. Жуковского… Наши беседы были ежедневные и весьма продолжительные. Много мы с ним гуляли и всего более говорили о ближайшем будущем для России; и он меня в этом отношении весьма успокаивал, утверждавши, что наследник престола (нынешний император) одарен значительным здравым смыслом, весьма добр и исполнен благонамеренности. Все это вполне подтвердилось впоследствии. Для большего меня в том удостоверения он давал читать мне собрание писем великого князя к нему. Одно из них поразило меня своею дальновидностью и своим изложением… Жуковский писал к наследнику о том, чтобы побудить императора к освобождению Иерусалима и ко взятию его под общее управление всех христианских держав. Наследник ему отвечает, что он вовсе не разделяет мнение своего наставника насчет того, что такое событие желательно. «Пусть враги Христа, – говорит он, – оскверняют это священное место своими действиями; это все-таки сноснее, чем осквернение его интригами и враждою христианских держав; а это неминуемо при нынешнем положении католичества». Письмо это, довольно длинное, проникнуто было замечательным здравым практическим смыслом».

С сентября 1849 года Жуковский стал думать о переводе «Илиады», тем более что после многих лет работы над «Одиссеей» он уже мог читать по-гречески. Среди вариантов, которые он рассматривал в тот период, была идея «улучшить» известный перевод Гнедича. Он хотел отобрать из него уместные строки, а неудачные, по его мнению, перевести заново. В начале октября в Баден-Бадене началась работа. Перевод «Илиады» Жуковский начал со второй песни, которая представлялась наиболее сложной, он переводил до 20 стихов в день. Вторая песня была готова уже ко 2 ноября. Первая песнь после перерыва была переведена к сентябрю 1850 года.

Поэт своими переводами преследовал масштабную цель: «Одиссея» и «Илиада» должны были стать воссозданием целостного образа Античности, увиденного через призму романтической культуры. В одном из писем П. А. Вяземскому он так характеризовал гомеровский мир: «…это беспрестанная идиллия, описание, простой быт семейный в хижине пастуха, с которым весьма мало разнится и быт во дворце царском, описание нравов простых, часто грубых, всё это имеет несказанную прелесть…»

Последней поэмой Жуковского стал «Агасвер», или «Вечный жид». Он так и остался неоконченным:

Здоровье и семейные обстоятельства Жуковского все ухудшаются. «Глаза служат плохо; работать долго стоя, как я привык прежде, уже не могу, ноги устают; сидя работать также долго не могу», – жалуется он Плетневу. «Не покоем семейной жизни дано мне под старость наслаждаться; беспрестанными же, всякую душевную жизнь разрушающими страданиями бедной жены моей уничтожается всякое семейное счастье… Крест мой не легок, иногда тяжел до упаду…».

Еще осенью 1847 года Жуковский нанял слугу В. Кальянова для переписки бумаг. А через год он произвел его в камердинеры и в «маленького секретаря», как он выражался. Писать самому ему становилось все труднее. С начала 1851 года Жуковский, по рекомендации врача, по нескольку часов в день проводит в темной комнате – левый глаз его ослеп, правый почти постоянно воспален. 29 января, в день своего рождения, он так же сидел в темноте, набираясь сил для участия в семейном торжестве… 68‑летие его праздновали вместе с ним несколько русских, в том числе Александр Кошелев, который много рассказывал Жуковскому о Гоголе. «Он обрадовал меня известием, что “Мертвые души” идут шибко вперед», – пишет Жуковский Гоголю 1 февраля. И сообщает Гоголю о своей мечте вернуться в Россию уже этой весной или летом.

Мысль о переезде в Россию не покидала поэта и высказывалась во многих письмах. Он непременно хотел быть в Москве, на родине, к дню празднования двадцатипятилетия царствования императора Николая I, к августу 1851 года. Но этому намерению не суждено было осуществиться, хотя он и просил друзей об устройстве помещения для семьи. Из этой переписки мы узнаем, что Жуковский собирался приехать в Россию с большим штатом прислуги. Известно, что поэт за границей вел жизнь довольно широкую, у него хватало средств, в изобилии предоставляемых ему царским домом.

9 мая Жуковский пишет письмо Плетневу: «Ваше обвинение совсем несправедливо: вы спрашиваете, зачем я вас маню обещаниями приехать в Россию, и все не еду. Неужто думаете вы, что я играю тут комедию? Рад бы в рай, да грехи не пускают. Причина, которая меня удерживает на чуже, не радостная; она всю семейную жизнь портит. Вот и теперь я не на шутку готовлюсь к отъезду. Дом для меня будет нанят в Дерпте… Отправлю вперед пожитки… Но могу ли знать, что случится с женою, которой болезнь уже шестой год судьбу мою разрушает. Вам легко вдалеке на просторе судить и осуждать… Мой отъезд из Бадена пока твердо назначен в конце июня… Каждый день утром и вечером между прочими молитвами говорю перед богом: возврати меня в Отечество!»

В мае 1851 года в Дерпт из Петербурга переселился Зейдлиц. Жуковский пишет ему о своем намерении по приезде в Россию первоначально жить в Дерпте. «Еще я должен предупредить тебя, – продолжает он, – что я скалю зубы на тот высокий стол, который ты купил у меня при отъезде. Если он существует, то ты должен будешь его мне перепродать: он столько времени служил мне, столько моих стихов вынес на хребте своем… Мне будет весело возвратиться к старому другу, если только он еще существует».

29 июня 1851 года Жуковский сообщает Авдотье Петровне Елагиной свой маршрут:

14 июля ст. стиля – выезд из Бадена.

15—20 июля – переезд из Франкфурта в Дрезден.

21 июля – 2 августа – пребывание в Дрездене.

3—12 августа – переезд из Дрездена в Дерпт.

13 августа – пребывание в Дерпте.

14—15 августа – переезд в Петербург (едет один Жуковский, семья остается в Дерпте).

16—17 августа – пребывание в Петербурге.

18—20 августа – переезд в Москву.

21 августа – прибытие в Москву.

Жуковский просит всех родных собраться к этому времени в Москву для свидания с ним. Однако за два дня до отъезда из Бадена Жуковский опять заболел – у него сильно воспалился глаз, и доктор Гугерт рекомендовал ему до выздоровления не выходить из темной комнаты. «Итак, – пишет он Елагиной, – мы увидимся, душа моя, не прежде, как весною будущего 1852 года». С этого времени Елагиной пришлось писать Жуковскому письма по-французски, чтобы жена могла ему их читать. Сам он читать был уже не в состоянии.

Положение сложилось самое отчаянное. Как тут не приуныть… Но душа Жуковского не хотела поддаваться ни возрасту, ни тяжким обстоятельствам. Плетнев поражался мужеству своего старого друга, который писал ему 1 сентября 1851 года:

«Я человек изобретательный! Вот, например, я давно уже приготовил машинку для писания на случай угрожающей мне слепоты – эта машинка пригодилась мне полуслепому: могу писать с закрытыми глазами; правда, написанное мне трудно самому читать; в этом мне поможет мой камердинер. И странное дело! почти через два дни после начала моей болезни затормозилась во мне поэзия и я принялся за поэму, которой первые стихи мною были написаны тому десять лет, которой идея лежала с тех пор в душе неразвита и которой создание я отлагал до возвращения на родину и до спокойного времени оседлой семейной жизни.

В. А. Жуковский. Художник В. Ф. Тимм

Я полагал, что не могу приступить к делу, не приготовив многого чтением, – вдруг дело само собою началось, все льется изнутри; обстоятельства свели около меня людей, которые читают мне то, что нужно и чего сам читать не могу, именно в то время, когда оно мне нужно для хода вперед: что напишу с закрытыми глазами, то мне читает вслух мой камердинер и поправляет по моему указанию: в связи же читать не могу без него; таким образом леплю поэтическую мозаику и сам еще не знаю, каково то, что до сих пор слеплено ощупью, – кажется, однако, живо и тепло…

Думаю, что уже около половины (до 800 стихов) кончено: если напишется так, как думается, то это будет моя лучшая, высокая, лебединая песнь. Потом, если Бог позволит кончить ее, примусь за другое дело, за “Илиаду”. У меня уже есть точно такой немецкий перевод, с какого я перевел “Одиссею”; и я уже и из “Илиады” перевел две песни… Для “Илиады” же найду немецкого лектора: он будет мне читать стих за стихом: я буду переводить и писать с закрытыми глазами, а мой камердинер будет мне читать перевод, поправлять его и переписывать. И дело пойдет как по маслу».

«Вот истинный жрец Муз, несмотря на преклонность лет и недуги старости!» – с восхищением восклицает Плетнев в письме к Гроту, изложив ему все, что сообщил Жуковский.

Гоголю мечтал Жуковский читать своего «Вечного Жида» по приезде в Москву. Надежда на встречу с Гоголем поддерживала его дух… Доктор Гугерт полагал, что в мае Жуковские наконец смогут двинуться на родину…

Но в марте пришло письмо Плетнева с известием о смерти Гоголя…

«Какою вестью вы меня оглушили, и как она для меня была неожиданна! – отвечал Жуковский… – Я потерял в нем одного из самых симпатических участников моей поэтической жизни и чувствую свое сиротство в этом отношении».

В следующем своем письме Плетнев прислал пространную выписку из пятого номера «Москвитянина» (за март 1852 года) – статью Погодина о последних днях Гоголя. Великий писатель, это было для всех очевидно, страдал, мучился, но, как честно отметил Погодин, «в чем именно заключались его страдания, как они начались – никто не знает, и никому не сказывал он об них ничего, даже своему духовнику». Гоголь «уклонялся под разными предлогами от употребления пищи», «был уже слаб и почти шатался».

В. А. Жуковский в последние годы жизни

Описание последних часов Гоголя, когда он уже приобщился и соборовался, когда «закричал самым жалобным, раздирающим голосом: оставьте меня! не мучьте меня!» – докторам, которые хотели осмотреть его, – сразило Жуковского. Страшно было ему слышать (письмо читал камердинер Василий) и о том, как Гоголь жег второй том «Мертвых душ», как ворошил тетради, чтобы лучше горели… как лег на диван потом и плакал… Жуковский сидел один в своем кабинете с затемненными окнами, без света. Так просидел он несколько часов и, наконец, лег на диван.

После этого он уже не вставал. С каждым днем ему становилось все хуже. Из Штутгарта 7 апреля приехал русский священник Иоанн Базаров. Жуковский был плох.

Был уже вечер. Отец Иоанн не стал тревожить больного, остался до другого дня. Утром, когда вошел, Жуковский стал просить отложить причащение.

– Вы видите, в каком я положении… совсем разбитый… в голове не клеится ни одна мысль… как же таким явиться пред Ним?

Отец Иоанн не согласился. Довод его был такой: не только он, Жуковский, идет ко Христу, но и Христос, во Святых Дарах, тоже к нему.

– Если бы сам Господь захотел придти к вам? Разве отвечали бы Ему, что вас нет дома?

Жуковский заплакал. Уговорились, что на другой день он причастится вместе с детьми.

А наутро, 9 апреля, опять у Жуковского тоска: мучила мысль, что будет с семьей и детьми. Отец Иоанн уверял: ни Господь, ни Государь не оставят его семью. Вместе с Жуковским причащались его маленькие дети. Во время причащения поэт вдруг пришел в умиление и, «подозвав детей, сквозь слезы стал говорить им: «Дети мои, дети! Вот Бог был с нами! Он Сам пришел к нам! Он в нас теперь! Радуйтесь, мои милые!» Позже Жуковский рассказывал жене, что с ним произошло чудо: он увидел рядом со своими детьми Иисуса Христа. «Да, друг мой, – говорил он ей, – это было не видение; я видел Его телесным образом; я видел Его, как Он стоял сзади детей моих в то время, как они приобщались Святых Таин. Он будет с ними. Он мне Сам сказал это. И с тех пор, – прибавил он, – я нахожусь у ног Его». С этой минуты его тоска и беспокойства кончились. Он до конца уже был спокоен.

Дом, в котором жил и скончался В. А. Жуковский в Баден-Бадене. Гравюра начала XX в.

Жуковский скончался два дня спустя, 12 апреля в 1 час 37 минут ночи. Это была ночь с пятницы на субботу второй недели по Пасхе, и на первой заупокойной службе над ним звучали пасхальные песнопения. Его слуга, бывший крепостной В. Кальянов, закрывший глаза своему хозяину и благодетелю, писал: «Как жаль, что Бог не продлил твоей жизни до 19 февраля 1861 года, – тогда бы возрадовался ты душою, – видя, что твое давнишнее желание исполнилось. – И увидел бы много миллионов, освобожденных из крепостничества, – и мог бы сказать: теперь отпусти раба Твоего, Владыко, с миром, – я видел милость Твою и спасение народа… А если жить еще нужно, то только не дожить до дня 1 марта 1881 года. – До дня, когда наш милостивейший император и добрейший изо всех бывших на земле монархов, – твой воспитанник, – сделавший так много добра для своего народа, – умер мученическою смертью, – тогда бы твоему доброму сердцу не перенести этого горя».

Жуковского похоронили на загородном кладбище, в склепе, где на одной из каменных плит были выбиты его стихи: «О милых спутниках, которые сей свет присутствием своим животворили, не говори с тоской их нет, а с благодарностию были».

29 июля 1852 года останки Жуковского перевезли в Россию и перехоронили в Александро-Невской лавре. В половине первого часа гроб Жуковского торжественно внесли на кладбище, которое заполнилось народом. На погребении присутствовали наследник цесаревич со своей сестрой Марией Николаевной. Здесь собралось много заслуженных людей и почитателей поэта. Все теснились к его могиле, чтобы бросить горсть песку, чтобы сказать над гробом: мир твоему праху!

Могила В. А. Жуковского. Старинная гравюра

На надгробном памятнике Жуковского вырезаны любимые им евангельские стихи, которые он выбрал для надгробных памятников «своим ангелам» Маше и Саше Протасовым: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Мя веруйте; в дому Отца Моего обители многи суть: аще ли же ни, рекл бых вам: иду уготовати место вам, и аще уготовлю место вам, паки прииду и пойму вы к Себе: да, иде же есмь Аз, и вы будете».

«Приидите ко Мне все труждающиеся и обременении, и Аз упокою вы. Возьмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем и обрящете покой душам вашим; иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть» (Иоан., 14, 1–3; Мат., 11, 28–30).

И в душе всех, кто приходит поклониться праху великого поэта, как ранее, так и поныне, звучат его дивные стихи:

«О дети, о друзья, на мой спокойный прахПридите усладить разлуку утешеньем.В сем гробе тишина; мой спящий взор закрыт;Мой лик не омрачен ни скорбью, ни мученьем,И жизни тяжкий крест меня не бременит.Спокойтесь, зря мою последнюю обитель;Да мой достигнет к вам из гроба тихий глас,Да будет он моим любезным утешитель;Открыто мне теперь все тайное для вас.Стремитесь мне вослед с сердечным упованьем,Хранимы Промысла невидимой рукой:Он с жизнью нас мирит бессмертья воздаяньем;За гробом, милые, вы свидитесь со мной».

Но жизнь продолжалась и диктовала свои законы: Маша родила дочь, а Жуковский был назначен учителем русского языка в царской семье в Петербурге. Обстоятельства их разводили, но в любую свободную минуту стремился Жуковский к Маше, хоть теперь уже и замужней. Маше было еще тяжелее, она постоянно о нем думала и тосковала. И уже через несколько лет такой замужней жизни стала мечтать умереть. Ведь жить вдали от Базиля, как оказалось, для нее было невозможно. И умерла, как и предчувствовала, как и желала, рано, в 27 лет. В родах.

А. В. Жуковская

Жуковский похоронил любимую и мечтал упокоиться рядом ней. Недалеко от ее святого захоронения он купил дом, где хотел провести последние годы жизни.

Но на закате жизни вдруг произошло неожиданное и труднообъяснимое: 18‑летняя красивая немецкая девушка влюбилась в 58‑летнего поэта Жуковского и стала мечтать выйти за него замуж. Василий Жуковский был сильно удивлен, но не стал противиться возникшим обстоятельствам. Ведь он всегда страстно мечтал о семье и детях. Он был уверен, что это высшие силы или Провидение вмешались в его жизнь и стали диктовать свои законы. Он пошел навстречу этим высшим силам, решился на брак, женился и переселился в Германию. Конечно, Маша навечно вросла в его душу, но он посчитал, что Провидение решило его вознаградить за долгие лишения и одиночество и подарило ему сердце Елизаветы Рейтерн. И правда, Провидение, казалось бы, осуществило все его затаенные мечты – у него появилась жена, родилось двое детей – дочь и сын. Но, к сожалению, счастья и покоя в семейной жизни он так и не нашел. И окунулся опять в океан страданий, но уже другого рода. Он был всегда благодарен жене за то, что она подарила ему детей, но ее постоянные болезни – нервические припадки, мрачность, апатия – сводили его с ума. И заставляли несказанно страдать. Он потерял Родину, друзей, мечтал вернуться домой, но из-за хронических недомоганий молодой жены не мог этого сделать. Постоянно строил планы своего возвращения, просил родных подыскать и снять для него дом в России, но так и умер в тоске и бесплодном ожидании. Был похоронен первоначально в Баден-Бадене. Но вскоре прах великого русского поэта был перевезен в Россию и перезахоронен в Александро-Невской лавре.

По словам Б. Зайцева, Жуковский освещал жизнь близких ему людей своим внутренним светом. Постоянными размышлениями, поисками истины, скромностью своей, смирением, любовью к Богу и ближнему, самоотвержением он растил этот свет. Судьба досталась ему во многом нелегкая, с основною сердечною неудачей, до старости одинокая, в старости столь трудно-неодинокая, но благородная и безупречная. Если вспомнить, кого только ни спасал он, ни выкупал из неволи, кому ни раздавал денег, за кого ни кланялся пред сильными мира сего, за каких декабристов, не любя их, ни хлопотал у самого Николая Павловича… Если вспомнить, что это был человек совершенной чистоты и душа вообще «небесная», то ведь поневоле согласишься со словами Тютчева:

Поистине, как голубь, чист и целОн духом был; хоть мудрости змеинойНе презирал, понять ее умел,Но веял в нем дух чисто-голубиный.

Его биографы нередко пишут, что был это «единственный кандидат в святые от литературы нашей».

В последние годы он, как и Гоголь, много сил отдавал Священному Писанию, книгам о религии и сам писал в том же духе – о внутренней христианской жизни, о грехе, Промысле. В православии же воспитывал он и детей.

П. В. Жуковский

Вскоре после смерти Жуковского его жена Екатерина Рейтерн вместе с детьми переехала в Россию, где сменила веру, перешла из лютеранства в православие. Она ненадолго пережила Жуковского и умерла через 4 года, в 1856 году. О детях поэта позаботилась царская семья. Дочь Жуковского Александра Васильевна была принята при русском дворе и стала фрейлиной. Известность получил ее роман с великим князем Алексеем Александровичем. Об этой истории судачил в то время весь светский Петербург. Брат Александры Жуковской Павел, узнав, что сестра беременна, явился к великому князю и потребовал дуэли. А когда Александр II запретил сыну принять вызов, Павел Жуковский публично протестовал против решения императора.

Александру Жуковскую отправили в «почетную ссылку» за границу, вслед за ней уехал и её брат. 26 ноября 1871 года Александра родила в Зальцбурге сына от великого князя, названного в честь отца Алексеем. Спустя всего несколько лет она вышла замуж за саксонского полковника, барона Кристиана Вёрмана, российского подданного. В связи с замужеством получила вексель на крупную сумму, а позднее Александр III назначил ей пожизненную пенсию, распорядителем которой был назначен великий князь Алексей Александрович…

Брат Александры, Павел Жуковский, обратился к Александру III, и в 1884 году по его ходатайству 13‑летнему Алексею были пожалованы титул и фамилия графа Белёвского, поскольку Белёвский уезд Тульской губернии был родиной его деда – Василия Жуковского. В 1913 году ему разрешили присоединить фамилию Жуковских. После Октябрьской революции Алексей Белёвский остался в России, стал видным учёным-биологом, однако судьба его сложилась трагически: он был расстрелян в Тбилиси в 1932 году…