Судьба приводит попаданку в ворону к Северусу Снейпу в тот самый момент, когда внутри него уже ничего не осталось, кроме ледяной пустоты и обещания, данного мёртвой женщине.

— Что это… крылья? Почему у меня крылья? Причем чёрные! Так, версию, что я ангел отметаем… И лапки… Боже, это лапки, какие-то сухие, холодные.

И ещё я почти ничего не вешу! Просто какое-то отсутствие веса. Дышу коротко, часто — воздух свистит в какой-то странной внутренней трубке, которая раньше была горлом.

Попробую крикнуть: "Кар! Кар!.."

Приплыли! Я ворон или всё-таки ворона. Ведь осталось же у меня твёрдое чувство, что я должна была быть женского рода. Память была похожа на огромный, залитый чернилами черновик.

Кто я? Как меня зовут? Где я? Ни одного четкого ответа. Только ощущение, что внутри этой вороньей головы заперт кто-то очень большой и очень растерянный. Но кое-что все же было. Обрывки каких-то мыслей…

"Быть или не быть — вот в чем вопрос". Откуда это? Голос в голове звучал уверенно, даже пафосно. Шекспир? Я знаю Шекспира.

А это? "Мыслю, следовательно, существую." Латынь? Зачем я это помню? Я была философом? Учительницей? Кем-то, кто таскал в голове цитаты, как сойка таскает блестящие фантики в гнездо?

Ладно, Шекспир и Декарт в голове у вороны. Чудесно, просто чудесно! Так, мыслим последовательно: я ворона с человеческим сознанием. Попадание в ворону! Вот это везение! Никаких роялей в кустах не предвидится.

Кстати, о кустах… Кусты в наличии. Деревья тоже. Я сижу на ветке огромного раскидистого дерева (даже могу по листьям определить, что это дуб) в старом очень густом, даже хочется сказать, дремучем лесу. За вершинами деревьев возвышается старинный готический замок с многими башенками, уровнями, стрельчатыми окнами, выбитыми камнями на толстых стенах.

Картина, в целом, достойна лучших готических романов. Таинственный Замок — есть, дремучий лес — в наличии, мудрый ворон — кх-кх, и скромный тоже — присутствует. Тревожная атмосфера — на месте! Просто вторая серия Хичкока "Птицы".

В сознании всплывает заунывная мелодия и строчка песни: "Чёрный во-о-рон, что ты вьё-о-шься над мое-е-ею головой…" Интересненько! Кто я — не помню, где я — не знаю! А какие-то обрывки из произведений мировой культуры в сознании роятся. Помню даже умное слово "амнезия"… Я точно очень умная!

— Ух, ты, вот это у меня зрение! Орлиное! Но орлы не каркают, так что возвращаемся к прежней версии: я ворона.

Моё зрение стало острее чем было: я вижу мельчайшие веточки на дальних деревьях, прожилки на их листьях, узоры и выемки на черепице замковых крыш. Я вижу мир вокруг себя с двух сторон сразу, это как панорама, но с мёртвой зоной прямо перед клювом. Цвета приглушены, но зато малейшее движение, будь то мушка или шевельнувшаяся травинка отдаётся в сознании сигналом тревоги.

Но есть ещё какой-то дополнительный слой видения: будто невидимые нити пронизывают воздух. Многие деревья мерцают призрачным светом. Я вздрагиваю всем маленьким чёрным телом, понимая, что лес не просто скопление деревьев. Он дышит.

В одних местах воздух гуще, будто пропитан мёдом. Там потоки света сгущаются в шары, напоминающие светящихся жуков.

В других — пространство дрожит, как поверхность воды, и если присмотреться, можно разглядеть слабые контуры дверей или арок, которые исчезают при попытке сфокусироваться на них.

Где‑то вдали слышится гул — не звук, а скорее вибрация, проникающая в кости. Он совпадает с пульсацией потоков. Это гудит Замок. Он словно трансформаторная будка… хм, опять крутое словечко!

Суммируя ощущения, можно сказать: Замок, Лес, и Я — волшебные!

Словно в подтверждение моих мыслей из-за дерева выходит Единорог! Он не был просто белым, внутри него пульсировал золотистый свет, и воздух вокруг дрожал как марево в жаркий летний день. Со своим новым зрением я могла рассмотреть это чудо-чудное во всех подробностях! Самые странные в Единороге были его глаза: вместо зрачка лишь вихревые спирали энергии, и этим странным взглядом он будто видел насквозь, сквозь тело и сквозь душу.

Я замерла в немом восхищении, забыв себя и свои недавние проблемы.

Единорог стал удаляться, оставляя после себя запах свежескошенной травы и морозного утра. Невозможное сочетание — подумала я и встряхнулась от наваждения!

На стволе соседнего дерева остался золотистый волос из его гривы. Я слетела и подобрала клювом частицу волшебства. Мне до одури хотелось оставить эту золотинку в полном своём владении. Наверное, подобное чувство испытывают сороки, несущие к себе в гнездо блестящие предметы. Или не только сороки, но и все врановые (откуда я только знаю это слово?), что связывают с высоким уровнем их интеллекта.

Гнезда у меня не было, а потому я несколько неуклюже, с нескольких попыток обмотала правую лапку этим волосом, помогая себе клювом и левой лапкой. Представляю это зрелище со стороны! Но жадность победила законы физики, и в результате моя правая лапка выглядела как окольцованная.

В голове возникла фраза: "Аттракцион неслыханной жадности"! Понятия не имею, откуда появляются все эти словечки. Пассивный словарь мой достаточно богат и разнообразен, а вот активный? Я поднапряглась и выдала: "Кар-раул!"

— Хм, неплохо! Могу привлечь внимание и позвать на помощь!

Суета с волосом единорога и вербальные упражнения вызвали у меня сильный аппетит. Ну, с пропитанием проблем не должно возникнуть. Я видела на ветках деревьев и кустах какие-то незнакомые ягоды, а под моим деревом лежали жёлуди. Некоторые из них были расколоты, и я склевала их. Своим новым магическим зрением я наблюдала лёгкую светимость вокруг этих плодов, но цвет этой светимости был настолько приятен и вызывал такие радостные чувства, что я решила, что такая еда мне полезна. И не ошиблась! Каждый жёлудь словно "маленькая батарейка" зарядил меня силой, бодростью и воодушевлением.

— Хорошие жёлуди! — решила я и добавила вслух: "Кр-р-асота!"

Ну, вот и прекрасно, получаются слова с "кар" и "кр", буду этакой Элочкой-Людоедочкой в вороньем обличии.

Теперь, когда энергия переполняла меня, я решила лететь к прекрасному Замку на разведку, но некое чувство осторожности заставило меня не торопиться и обдумать риски.

— Если Замок волшебный, в нём могут быть волшебники. Волшебники вам не единороги, они пуляются разными заклинаниями. Что я могу им противопоставить? Пока ничегошеньки!

Однако переполняющая энергия и дикое любопытство гнало меня вперёд. Я пришла сама с собой к компромиссу: полечу, но на глаза показываться никому не буду.

Лететь оказалось легко и приятно, тело само знало, что делать, а картина, открывшаяся мне сверху потрясала воображение своей красотой и торжественным величием.

С одной стороны от Замка расстилались горы, с другой — чернело большое озеро. Лес, из которого я вылетела остался позади, как и небольшая хижина на его опушке. Сверху были видны обширные теплицы и какой-то странный стадион с кольцами на высоких шестах.

Сам Замок имел множество разноуровневых башен и башенок, многие из которых были украшены каменными изваяниями гаргулий, красивые витражные стрельчатые окна добавляли готического колорита.

Смеркалось. Почему-то это слово вызвало у меня приступ безудержного веселья. Мысленно похихикивая, я облетела Замок и выбрала для снижения самую высокую из его башен.

— Упс, как неудачно! В глубине открытой площадки, прислонившись к каменной стене, даже слившись с нею, стоял человек. Он не просто грустил, он выглядел так, будто ищет причину не сделать шаг со стены. Был он в черном балахоне с черными волосами, висевшими тяжёлыми слипшимися прядями, и крючковатым носом.

— О, мне нравятся такие носы, — успела подумать я, но и только, потому что сразу же при моём приближении к перилам Башни, в меня полетел луч света, вылетевший из какой-то палки, которую в одну долю секунды выхватил этот резкий человек. Луч, пронзивший меня, однако не причинил никакого вреда, хоть и затруднил моё приземление на вышеупомянутые перила.

— Ккур-р-ратно! — вылетело из моего клюва.

Незнакомец пробормотал: "не анимаг", рассмотрел моё золотистое колечко на лапе и обратился ко мне уже не так грубо:

— Послание? От кого?

Меня прошиб флешбэк, фу-ты, опять непонятное словечко, смутное воспоминание, что я знаю этого мрачного гота, и если и оставлять ему послание, то предупреждение о грозящей смертельной опасности.

И я "каркнула во всё воронье горло":

— Кар-р-рида! Кар-р-рамба! Кар-р-ма! — я точно помнила, что там ещё должно было быть "Чёрт побери!" или даже "Чь-орт побь-ери!", но мой артикуляционный аппарат такое пока не осилил. Интересно, есть артикуляционные упражнения для воронов? Ведь учат же их как-то говорить?

Чёрный-чёрный человек в чёрном-чёрном плаще, тем не менее, понял главную мысль моего послания, потому что произнёс как бы сам себе:

— А я и не страшусь этой твоей Кармы, даже желаю её уже поскорей, вот только одно дело надо закончить… Дождусь, когда мальчишка поступит, отучится, и вот тогда…

Он глубоко погрузился в свои мысли, а я сочла за лучшее убраться в более безопасное место. Нашла под одной из множества крыш уютное укрытие и задремала.

Ночью началась гроза.

Небо над Замком разорвало в клочья. Чёрные тучи закрутились, как заколдованные, сливаясь в гигантскую воронку. Молнии как белые когти вонзались в шпили, на миг выхватывая из тьмы зубчатые контуры замка. Гром ударил так, что задрожала каменная кладка: бум‑бум‑бум — будто кто-то колотил в гигантский барабан.

От этого удара я очнулась. Я сидела, прижавшись к холодному камню под карнизом башни. Здесь, в узкой щели между черепицей и стеной было почти тихо. А там, наверху — хаос.

Постепенно под шум дождя стал вспоминаться сон, который успел мне присниться.

Сначала всплыли лишь отблески: тусклый свет сквозь тьму. Потом — линии, знаки, непохожие на птичьи следы на снегу или трещины на старом камне. Это были руны, только не скандинавские, что шепчут о битвах и крови, а русские, славянские, наполненные светлыми энергиями ещё не наступившего времени.

Они висели в пустоте, не привязанные ни к чему: просто светящиеся знаки, сложенные в причудливые узоры. Они пульсировали, дышали, переливались — и каждый имел свой цвет и своё имя.

Я видела их одну за другой, и каждая была как вспышка озарения:

— Моё имя Путь, — словно бы говорила мне первая Руна, светящаяся мягким белым светом. — Я указываю направление в дороге, в жизни, в поиске предназначения. Иди за мной — и не собьёшься.

Я хотела спросить: "Куда идти?", но не успела, так как второй знак вспыхнул золотом. Он кружился на месте, как солнечный зайчик, и от него веяло теплом и лёгкой, пьянящей радостью.

— Меня зовут Удача, — пропела эта Руна. — Я складываю обстоятельства самым благоприятным образом. Со мной даже падая — встаёшь, и даже проигрывая — выигрываешь.

— А со мной легко! — поделилась своей особенностью следующая Руна оранжевого цвета. — Я Лёгкость, я снимаю тяжесть с плеч, с души, с перьев. Я делаю дальние полёты короткими, а трудные решения простыми. Возьми меня с собой и не устанешь.

Я заворожённо смотрела на эту оранжевую пляску, но четвёртый знак уже приковывал внимание. Он переливался всеми цветами радуги сразу: краски струились по его линиям, как живые, встречались, смешивались, расходились, и в этом движении чувствовалась бесконечная глубина.

— Я Портал, — произнёс он. — Я вижу кротовые норы Пространства и открываю двери там, где их нет. Со мной ты будешь везде лететь "коротким путём".

Пятый появился не сразу. Сначала я почувствовала уютное тепло как от печки в зимний вечер, и только потом увидела его. Он светился мягким зеленовато-голубым светом. Линии его были плавными, округлыми, они словно обнимали сами себя.

— Я Мир Линий, — сказала Руна тихо. — Я усиливаю магическое зрение, а ещё сшиваю и лечу разорванное: отношения, раны и судьбы.

Я хотела подойти ближе, рассмотреть их всех, потрогать, но знаки вдруг закружились вокруг меня, быстрее, быстрее, сливаясь в световой вихрь. Цвета смешались в белый, белый распался на искры, искры впились в меня со всех сторон, прожигая перья, проникая внутрь, в самую суть…

— Запомни, — услышала я напоследок многоголосый шёпот. — Ты знала нас раньше. Ты вспомнишь.

Я откуда-то знала Руны, каких еще нет в этом времени и в этом мире.

Дождь лил стеной. Струи били по крыше, отскакивали, превращались в брызги-искры при каждой вспышке молнии.

Я втянула голову в плечи и всё равно смотрела на разбушевавшуюся стихию, потому что это было красиво.

Ещё одна молния. На этот раз совсем рядом. Свет был такой яркий, что на миг ночь стала днём. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела на карнизе рядом со мной упавшую сову. Она тяжело дышала, перья слиплись от дождя, один глаз залит водой.

Рядом с ней, прилипшее к черепице, лежало письмо. Мокрая пергаментная трубочка, перевязанная тонкой шёлковой лентой, уже почти расползлось от воды.

Я осторожно подвинулась, подцепила когтем край письма. Сова лежала с закрытыми глазами, ей сейчас не до церемоний. Я развернула пергамент клювом, осторожно, чтобы не порвать. Буквы поплыли, но при свете молний был различим такой текст:

"Директору Школы Магии и Волшебства Хогвартс

профессору Альбусу Дамблдору

Доклад‑отчёт № 47/ГП/20

Объект наблюдения: Гарри Джеймс Поттер (10 лет)

Место пребывания: дом № 4, Тисовая улица, Литтл‑Уингинг

Физическое здоровье объекта неудовлетворительное. Мальчик выглядит худым, истощённым и испуганным. Наблюдаются синяки на предплечьях. Питание его продолжает быть скудным. Часто бывает лишён ужина.

Гарри так и продолжает жить в чулане под лестницей, крайне тесном. Постельные принадлежности чистые, но изношенные.

Настроение мальчика подавленное. Эти маглы ужасные люди. В очередной раз прошу принять меры!

Миссис Арабелла Фигг,

наблюдатель по району Литтл‑Уингинг"

Ветер снова взвыл, молния рассекла небо надвое. В её свете я увидела, как дрожит письмо в моих когтях, как капли дождя размывают чернила, превращая важные строки в тёмные ручьи.

Сова открыла глаза, выхватила клювом свиток из моих лап и полетела к соседней башне, где стала стучаться в одно из окон, куда её скоро и впустили.

Я же стала делать выводы из свалившейся на меня информации. Первое — Замок оказался Школой Волшебства.

Второе: за будущими учениками ведётся наблюдение, причём результаты этого наблюдения попадают к будущему директору школы, а не в Органы Опеки. Я откуда-то знала, что это словосочетание уместно в случае издевательств над детьми.

Третье: у меня всё равно нет личных целей и планов в этом мире (ну, не вить же мне гнездо!), слетаю, посмотрю, что за Литтл-Уингинг такой.

В-четвёртых, ну не зря же мне во сне Руны показали, попробую использовать для быстрого и лёгкого перелёта, естественно, когда дождь закончится.

Я еще немного подремала под стук утихающего дождя. Но теперь вместо тайных Знаков у меня в голове вертелся глупый детский стишок:

Ворона на свалке

Отрыла корону,

Теперь я, наверно,

Ворона-Царевна!

Я точно помнила, что существует Царевна Лягушка, и никаких Царевен Ворон, от этого мне было смешно: буду первой в истории Вороной Царевной. И пусть никаких корон я еще не находила (хотя всё у меня ещё впереди), я решила, что таинственные Руны из сна и есть моё настоящее сокровище.

Надо их как-то активизировать. Начертить лапкой? Клювом? Выложить маленькими камушками? Последнее показалось мне самым фундаментальным способом, и скоро вокруг меня красовались символы из выпавших камушков замковой кладки.

Я Ворона Достигатор — использую сразу всё по-полной, любые способы и побольше! Ага-ага, "дайте мне таблеток от жадности и побольше-побольше!" — опять спонтанно всплыло в памяти!

Как только последний камушек лёг в задуманную мной композицию, как Руны озарились каждая своим цветом, а потом вдруг Замок откликнулся! Статуи ближайших ко мне Гаргулий повернули головы, их каменные глаза замерцали таинственным блеском. Тонкие нити света протянулись от стен Хогвартса и образовали кокон вокруг моего рунного круга.

Всем своим птичьим телом я почувствовала как наполняюсь теплом — мягкой силой, словно Замок участвовал в ритуале, принял меня за свою.

"От радости в зобу дыханье спёрло" — возникла мысль (и, кажется, опять не моя), и от этой радости я снова каркнула во всё своё воронье горло: "Кар-Кар-Кар!", отчего мои камушки словно втянулись в перекрытие замка, на котором я сейчас находилась.

Хогвартс принял мой подарок, а одно из перьев у меня на груди приобрело серебристую каёмку. Возможно, это ответный подарок Замка? Я и так, и сяк подёргала за это пёрышко, но никаких новых волшебных свойств у себя не обнаружила. Ну и ладно! "Для полного счастья чего-то всё время должно не хватать!" — возникла у меня в сознании ещё одна мудрая мысль.

Дождь тем временем уже кончился, занималось утро хорошего нового дня.

Где-то там, за горизонтом жил мальчик в чулане под лестницей.

— Ну что, Ворона-Царевна, — сказала я себе. — Полетели. Посмотрим, что там за Гар-р-ри такой.

Я сосредоточилась на подсмотренном адресе (дом № 4, Тисовая улица, Литтл‑Уингинг) и каким-то шестым птичьим чувством почувствовала направление своего полёта. Вперёд! Навстречу тайнам и приключениям!!!

Радость полёта! Скорость! Ветер! Всё это полностью завладело моим существом.

Первый портал открылся передо мной как трещина. Я и глазом моргнуть не успела, как нырнула в мерцающий прорыв реальности. Время застыло, пространство свернулось в спираль — я была в каком-то другом измерении. Если это работа Руны Портал, то моё почтение!

Когда я вынырнула из "кротовьей норы", оказалось что я серьёзно сократила время полёта, так как внизу простирался утренний Лондон. Я видела сверху как поднимается влажный туман над Темзой, слышала отголоски городской суеты. Благодаря своей новой зоркости, разглядела трещинки на циферблате Биг-Бена, фигурки моих сородичей воронов на крепостной стене Тауэра, в щели между камнями старого здания заметила спрятанную там кем-то монету, видела капли прошедшего дождя на высоких шпилях.

Во второй портал я влетела, уже понимая, что это. Там было пространство, где законы физики были лишь намёком, игрой теней. Здесь я расправила крылья и полетела быстрее мысли, наслаждаясь скольжением между искрящихся частиц.

Вылетела я в аккуратном пригородном городке. Сверху я видела ряды однотипных домов. Пахло свежескошенной травой и пирогами. Всё было чинно-мирно, обычно и скучно.

Только крыша одного домика привлекла моё внимание: там в странном порядке были расставлены старые разномастные ботинки и из ржавого чайника время от времени вырывался дымок. Рядом мелькнули силуэты очень крупных котов. Я бы приняла этот дом за обитель городской сумасшедшей, но над дымоходом этого домика витали еле заметные магические завихрения.

Недалеко от здания, которое я опознала как школу, разворачивалась неприглядная сцена.

Пухлый мальчик с раскрасневшимся лицом навалился на худого черноволосого, прижав его к земле. Еще двое его друзей не старше десяти лет поддерживали пухляша криками и возгласами. В глазах нападавшего была не злоба, а странное торжество, будто он доказывал что‑то самому себе.

У маленькой жертвы лицо прижато к асфальту, но он упрямо пытался вывернуться — тонкие лопатки двигались под рубашкой, как крылья пойманной птицы. Одна пуговица, видимо оторванная от его курточки, катилась по тротуару, тихонько подпрыгивая.

Полный мальчик занёс ногу для удара. В этом движении было что‑то механическое, будто он повторял увиденное где‑то, не до конца понимая смысл.

Я поняла, что ненавижу буллинг (опять странное слово!), и немедля спикировала молнией.

Мой клюв, твёрдый как кремень, ударил точно в макушку обидчика — не до крови, но достаточно, чтобы тот вскрикнул и отшатнулся.

Я приземлилась на асфальт в трёх шагах, распушив перья, и уставилась на толстого мальчика немигающим взглядом — будто говорила: "Дальше будет хуже"!

Я не ожидала лёгкой победы, но нападавшие вмиг побледнели и с криками "Вот, ненормальный!" бросились прочь. Хм, даже камнями не стали кидаться, какие-то странные хулиганы!

Черноволосый тем временем рывком поднялся, отряхнул рубашку, но не убежал, а стал шарить руками вокруг себя. Я увидела еще одну его потерю, кроме пуговицы — на асфальте поблёскивали покорёженные очки с треснувшим стеклом.

Мальчишка нашарил очки и водрузил их себе на нос, перекошенные дужки придавали его лицу совсем уж жалкий вид. Кроме того, его растрёпанность дополнял довольно свежий на вид шрам на лбу странной формы.

Я подняла клювом пуговицу и подала ее пацану. Мы с ним уставились друг на друга, беззастенчиво друг друга разглядывая. Я видела магическим зрением тёмный сгусток в его шраме, к счастью, закапсулированный магией самого мальчика. Передо мной явно был юный волшебник, возможно, тот самый, которого я прилетела проведать.

Когда мальчишка взял протянутую ему пуговицу и сунул её в карман, я каркнула, слегка кивнув головой: "Кар-р-руна!"

Да, вот такое имя я себе присвоила, состоящее из самого доступного мне слога и намёка на мои любимые руны. Пацан сообразил, что это моё имя и произнес своё:

— А я Гарри! Спасибо, Каруна, что прогнала Дадли с компанией. Я знаю, что умею говорить со змеями, теперь выходит, что с воронами тоже!

— ДиКарр-ри! — охарактеризовала я испарившихся хулиганов.

— Мне теперь опасно возвращаться домой рано, — грустно продолжал рассматривать оторванную пуговицу Гарри, — кузен нажалуется тёте и будет скандал! Каруна, а пойдём, я покажу тебе моё тайное дерево! Дадли с дружками еще не пронюхали про него! Я отсижусь там какое-то время…

Я с важным видом уселась на плечо мальчишки — везите меня, везите! И мы направились в дальний уголок ближайшего парка. Там Гарри действительно остановился перед причудливо согнутым деревом, эка его покорёжило! Но лезть наверх было удобно, а в густой кроне листьев можно было найти неплохое убежище.

— Карр-рабкайся! — крикнула я уже сверху, мигом взлетев повыше.

Гарри ловко взобрался на дерево и удобно устроился в широкой развилке рядом с моей веткой.

— А знаешь, Каруна, ты гораздо умнее тех ужиков, что заползали в садик тёти Петуньи! Их интересовала только еда: "жирные мыш-ш-шки и лягушки", — Гарри явно спародировал змеиное шипение.

Я блестнула хитрым глазом:

— Карр-ртошка! Карр-рамель! Карр-равай!

— Каруна, ты тоже хочешь кушать!? Жаль, я не могу тебя ничем угостить!

И мальчик с горечью стал рассказывать о том, что воспитательное воздействие его тёти и дяди часто заключается в лишении еды. С каждым его искренним словом во мне разгорался праведный гнев!

— Кар-р-руна кар-р-рмить Гар-р-ри! — я снялась с места.

— Куда ты!? — донеслось мне в след.

Где-то здесь я пролетала кондитерскую, из которой, как ещё раньше заприметила, выходили люди с пакетами и пакетиками, источающими вкусные ароматы. Мне повезло: дверь кондитерской как раз выпустила толстого господина с огромным количеством съедобных покупок. Я на лету подхватила один из его пакетов клювом и под его причитания быстренько взмыла на приличную высоту.

Что делать, буду перстом судьбы, Вороной — Робин Гудом, что отнимает еду у сытых и раздаёт её голодным!

В пакете оказались два еще тёплых пирога. В животе у Гарри громко заурчало, когда он разглядел мою добычу, но мальчик не спешил набрасываться на еду.

— Каруна, что ты наделала! Где ты раздобыла эти пироги?

Упс! Я могла выговорить слово "укр-р-рала!", но вдруг осознала, что это как-то не-пе-да-го-гич-но (всплывающие в моей голове слова становились всё сложнее и длиннее!). Но мальчик уже и сам догадался о происхождении еды и резко погрустнел.

— Каруна, — волнительным шёпотом поведал он мне страшную тайну, — я ведь тоже вор! Правильно дядя грозит мне Школой Святого Брутуса для малолетних преступников! Я однажды украл из магазина шоколадку, а еще раз яблоко у Дадли.

Я хотела бы сказать, что преступники те, кто морят детей голодом, но выдала только:

— Гар-р-ри ка-р-роший! Кар-р-рма кар-р-раул! — имея в виду, фразу "Это не мы такие, это жизнь такая"!

Как ни странно, даже такая неказистая поддержка подействовала, и скоро мы с удовольствием уплетали доставшееся нам угощение. Однако, как быть дальше? Подкармливать мальца время от времени — решение недостаточное, не решающее проблему в целом. Надо думать!

После нашего странного времяпрепровождения (ух, ты, какое словечко!) на дереве я проводила Гарри до дверей его дома номер четыре и думала, что моя миссия на сегодня окончена. Посижу на ветке, прослежу, чтобы всё было тихо, и можно будет искать ночлег.

Но то, что я увидела в щель между шторами гостиной, заставило мои перья встать дыбом.

Три силуэта (два круглых, как шары, и один долговязый, лошадиный) надвигались на маленькую съёжившуюся фигурку. Они что-то кричали, размахивали руками, а Гарри стоял, вжав голову в плечи, и становился всё меньше и меньше.

Я заколотила клювом в стекло изо всех сил. Кар-р! Кар-р-раул!

Эффект был нулевой, вернее, отрицательный. Истерические вопли внутри стали громче, толстяк (кажется, дядя) задёрнул штору поплотнее. Последнее, что я увидела — как тётя с лошадиным лицом замахнулась на Гарри своей длинной рукой.

Всё. Конец. Сейчас они его там…

Я отлетела на ветку, тяжело дыша. В голове (вороньей, но с человеческими закидонами) лихорадочно заметались мысли. Кому нужен этот мальчик? Кто может ему помочь? Полиция? Соседи?

И тут перед моим внутренним взором возник Он. Чёрный человек на башне. Тот самый мрачный гот, который смотрит в пропасть с таким видом, будто выбирает место спрыгнуть поудобнее. Он же ждал поступления Гарри в ту школу. Выбора не было и я взлетела.

Обратная дорога к Замку далась легче: я уже знала, куда лечу, и не отвлекалась на красоты полёта. Солнце клонилось к закату, когда я снова вцепилась когтями в знакомый парапет.

Он стоял там же, как будто и не уходил. Ветер трепал полы его чёрной мантии, длинные сальные волосы хлестали по бледному лицу, а во взгляде, устремлённом в пустоту, читалось такое отчаянное, такое страстное желание сделать шаг вниз, что у меня оборвалось сердце. Воронье, крошечное, но очень сочувствующее.

Чёрт возьми, он тут свои проблемы решает, а там ребёнка убивают!

Я спикировала прямо к его лицу, едва не врезавшись в нос, и заголосила, используя весь свой небогатый вороний, но усиленный человеческим отчаянием лексикон:

— Кар-р-р! Кар-р-раул! Гар-р-ри! Гар-р-ри! Варр-вар-ры!

Не знаю, как бы я донесла свою мысль, особенно адрес, по которому срочно требовалась помощь, если бы не догадалась заглянуть в глаза — эти чёрные колодцы. Я вытолкнула образы сегодняшнего дня на поверхность и особенно явственно представила табличку с адресом на доме, а также сцену ночного возмездия.

Вот табличка на садовой калитке: "Тисовая улица, дом 4". Вот трое, нависающих над Гарри родственничков, вот его испуганное лицо, вот замах тётиной руки.

Я вложила в эту мысленную картинку всю свою боль, всю ярость, весь ужас.

Человек вздрогнул, его взгляд сфокусировался на мне, и впервые в нём мелькнуло что-то, кроме бездонной тоски. Удивление, потом гнев.

К моему облегчению, реакция чёрного человека была именно такой, на которую я рассчитывала: он резко развернулся, полы мантии хлестнули меня по клюву, и он почти побежал вниз по винтовой лестнице.

Через несколько минут я увидела, как он выходит из главных ворот Замка и направляется… пешком? Серьёзно? Он что, собрался топать до этого Литтл Уингинга ногами? Пока он дойдёт, от Гарри мокрое место останется!

Я догнала его и бесцеремонно бухнулась на плечо, вцепившись когтями в плотную ткань. Человек дёрнулся, бросил на меня недовольный взгляд, но сбрасывать не стал. Потерпел.

Мы пересекли какую-то странную, видимо, защитную линию, видимую моим магическим вороньим зрением, границу — словно сквозь мыльный пузырь прошли. И вдруг человек крутанулся вокруг своей оси.

Это было отвратительно. Меня сжало со всех сторон, сплющило, перекрутило, перемололо, будто я застряла в гигантской кофеварке, нет — в кофемолке, и с оглушительным хлопком выплюнуло прямо перед знакомой калиткой.

Я еле удержалась на его плече, судорожно перебирая лапами. Человек же выглядел так, будто только что прогулялся по парку. Ноль эмоций, кроме разве что лёгкого раздражения на мою тушку. Он мягко, но решительно толкнул калитку, подошёл к двери и просто… взмахнул своей палочкой. Дверь открылась без звука.

В доме было тихо. Телевизор бубнил где-то в глубине. Человек, не колеблясь, направился в гостиную. А я рванула в другую сторону. Меня вёл запах. Металлический, тошнотворный запах крови.

Каморка под лестницей… Дверь приоткрыта… Я влетела внутрь и чуть не задохнулась от ярости и жалости. Гарри лежал на куче тряпья, скорчившись в комок. На бледном лице запёклась струйка крови из разбитой губы, под глазом расплылся синяк. Он был без сознания.

Меня затрясло. Я вылетела обратно в коридор и ворвалась в гостиную.

Картина маслом: на диване, как три мешка с картошкой, сидели дядя, тётя и тот жирный уродец, их сынок. Сидели не шевелясь, с остекленевшими глазами, уставившись в одну точку. На их лицах застыло выражение животного ужаса. Парализованы? Хорошо. Так им и надо!

Чёрный человек стоял посреди комнаты и смотрел на них с брезгливостью, словно на тараканов.

Я дёрнула его за полу мантии клювом, потянула к двери. Он понял сразу.

Увидев Гарри, он замер. На секунду его лицо исказилось — то ли от гнева, то ли от боли, то ли от того и другого вместе, потом он молча подхватил мальчика на руки, бережно, почти невесомо, прижал к себе.

И снова крутанулся. Я едва успела вцепиться когтями в край его мантии. Кофемолка провернулась снова, выплюнув нас на этот раз в полумраке какого-то странного жилища.

Пахло здесь так же, как от нашего спасителя: горькими травами, пылью, старыми книгами и ещё чем-то… застарелой тоской. Человек опустил Гарри на потёртый диван и скрылся за дверью, откуда сразу же донёсся звон склянок.

Я огляделась. Мрачно, темно, везде банки с непонятными субстанциями, книги, пыль. Но это было убежище.

Он вернулся быстро, с несколькими флаконами в руках и ловко, уверенно, напоил мальчика какими-то пахучими жидкостями, протёр раны, наложил на разбитую губу что-то, отчего кровь остановилась мгновенно. Гарри вздохнул во сне, расслабился, и личико его разгладилось.

Человек выпрямился, посмотрел на спящего мальчика, потом перевёл взгляд на меня. В его чёрных глазах больше не было той бездонной тоски, с которой он смотрел с башни. Там была усталость. И, кажется… он внимательно изучал меня как феномен (вот еще словечко!).

— Укр-р-рой, — тихо сказала я, скорее для порядка.

Гот хмыкнул, покачал головой, но ничего не ответил. Он накрыл Гарри каким-то старым пледом, поправил подушку, зачем-то задержал ладонь над его лбом, словно проверяя, не горячий ли. Потом выпрямился и бесшумно вышел из комнаты.

Я осталась одна в полумраке. За окном давно была ночь, где-то в доме тихо звякнула посуда, скрипнула половица. Я сидела и удивлялась, что зрение мое даже ночью остаётся острым. На столе, заваленном книгами, в том числе и распахнутыми, я разглядела надпись на форзаце: "Собственность Принца-полукровки".

Ага, наш спаситель оказался Принцем! Под стать мне, Царевне!

Гарри спал, дышал ровно, спокойно, а я сидела на скрипучем стуле и думала о том, что только что произошло. Я, ворона, всего за пару дней в этом мире умудрилась влезть в чужую жизнь, прочитать чужое письмо, украсть чужого ребёнка — ну, ладно, не украсть, но поучаствовать в похищении, и теперь сижу в доме мрачного тёмного мага.

Что дальше? Куда я ввязалась?

Ответов не было. Была только тяжёлая усталость, навалившаяся на каждое пёрышко. Я уронила голову на грудь и прикрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра я узнаю, что делать дальше.

Ночью я проснулась от странных звуков, доносящихся из подвала. Своим чутким ухом я услышала звон склянок, бормотание и тихий стон. Пришлось тихо слететь по лестнице и заглянуть в щель приоткрытой двери.

Принц сидел за столом, и вокруг него вились тёмные жалящие мысли, которые я видела магическим зрением. Впервые я поняла смысл пословицы: "Вина без зубов, а грызёт", или там была совесть? В любом случае, человека передо мной терзали его мысли и чувства в буквальном смысле этого слова!

Перед ним стоял флакон с дымящейся жидкостью. Он отпил глоток и поднёс палочку к виску. Рука его дрожала. На лице застыла невыразимая мука, чувство вины, раскаяние, боль, отчаяние читались в чёрных глазах. Он бормотал себе под нос:

— Глаза… его глаза… Надо заклинание посильнее, но мальчик важен… Запомнить только, что мальчик важен…

Что он собрался делать? Я боялась пошевелиться — вдруг от неожиданного звука он совершит что-то непоправимое?

— Обливейт.

Это слово прозвучало для меня как выстрел, а из его виска вытекла тонкая струйка серебристого света, словно жидкая боль. Она стекла по щеке, упала на пол и… превратилась в маленький серый шарик.

Принц машинально бросил шарик в нижний ящик стола, и я успела заметить, что тот полон множеством маленьких серебристых шариков. "Его вынутые воспоминания, которые он не в силах вынести" — догадалась я. Они лежали там, как жуткие трофеи. Каждый шарик — кусок его прошлого, который он счёл слишком болезненным, чтобы носить с собой.

Хозяин дома сидел неподвижно минуту, две, потом открыл глаза. В них была пустота. Абсолютная, мёртвая пустота. Он посмотрел на свои руки, на стол, на флакон — и не вспомнил, зачем он здесь. Потом медленно встал и пошёл наверх, ни на что не глядя.

Я замерла в ужасе. Я только что увидела, как человек стирает сам себя.

Я не заглядывала в ящик, полный воспоминаний, специально. Но моё идеальное воронье зрение сыграло со мной злую шутку: сквозь прозрачные стенки я успела заметить, как мерцают смутные картинки.

Самый старый, cамый маленький шарик в углу ящика я увидела его первым. Внутри — мальчик лет шести. Тонкий, темноволосый, в слишком дешёвой нелепой одежде. Он стоит в углу комнаты, сжавшись в комок, и смотрит как мужской ботинок заносится для удара. От этого удара мальчик падает, но не плачет. Он уже знает, что слёзы только раззадоривают отца.

В углу комнаты стоит женщина, её плечи дрожат, но она давно научилась не вмешиваться.

Мальчик смотрит на неё, пока отец бьёт его снова. В его глазах не боль, а вопрос: почему ты меня не любишь?

В следующем шарике жалкая фигурка висит вверх ногами. Рядом — какие-то студенты, они смеются, показывают пальцами.

Вот шарик, где рыжеволосая девушка смеётся и целует другого парня — с растрёпанными чёрными волосами и очками. Наш юноша стоит за углом, и лицо его искажается болью и гневом.

Воспоминание, где безумная женщина направляет на юношу палочку и что-то злобно кричит, залито кровью, но я успеваю рассмотреть красивое и злое лицо мужчины с красными глазами у неё за спиной. Это сцена, от которой у меня самой перья встают дыбом.

Вот почти чёрный шарик, в котором сырость, холод и темнота тюремной камеры. Принц сидит в углу камеры, обхватив колени руками. Перед глазами снова и снова прокручиваются воспоминания. а сквозь решётку к нему тянут склизкие руки какая-то нежить в чёрных рваных балахонах.

Самый большой шарик залит зелёным светом. Плачущий Принц обнимает мёртвую рыжеволосую женщину на полу какого-то дома, а в детской кроватке за его спиной заливается криком маленький Гарри. Этот шарик пульсирует так сильно, что, кажется, даже стекло вибрирует. В нём застыла вся боль, вся вина и всё сожаление мира.

Я поскорее отвернулась. Было неприятно подглядывать за такими личными моментами. А ещё меня напугала моя реакция на эти воспоминания: я ясно почувствовала нездоровое их притяжение. Эта странная тяга призывала прикоснуться к каждому шарику, впитать каждую боль, будто это то, для чего я создана. Неестественное желание даже для волшебной чёрной вороны… или я что-то не знаю о себе?

Однако, ситуация усугубилась. Надеяться, на то, что утро будет мудренее уже не приходилось!

Я задремала под утро, устроившись на спинке дивана, рядом с мальчишкой. Он спал беспокойно, вздрагивал, что-то бормотал. Дурсли его так запугали, что даже в безопасности он не мог расслабиться.

Свет едва пробивался сквозь пыльные шторы, когда Гарри проснулся. Сел резко, задышал часто, озираясь по сторонам. Я видела, как расширились его глаза, как он судорожно сжал край дивана. Он не помнил, совсем не помнил, где оказался и как сюда попал.

Я каркнула тихо, чтобы не напугать ещё сильнее, но постаралась взять оптимистичный и бодрый тон:

— Гарр-ри, утр-р-ро!

Он вздрогнул, повернулся на звук. Посмотрел на меня сначала испуганно, потом узнал. Я видела, как плечи его чуть расслабились — рядом кто-то, кому он доверял.

— Каруна? — голос у него был хриплый со сна. — Ты здесь… А где мы? Как мы сюда попали?

Вопрос, на который я не могла ответить. Точнее, могла, но не словами. Я каркнула снова, расправила крылья и слетела с дивана к двери. Обернулась: иди за мной!

Гарри медлил, но встал и пошёл за мной босиком по холодному полу. Я вела его наверх — надо было проверить хозяина. Того, кто нас сюда притащил и того, кто вчера ночью…

Я отогнала воспоминание о подвале. Не сейчас.

Коридор второго этажа тонул в сумраке. Я остановилась у приоткрытой двери и просунула голову внутрь. Принц был там, сидел в кресле. Он не спал — глаза открыты, но в них ничего не было. Совсем ничего, как будто кто-то взял и стёр человека ластиком.

Гарри заглянул из-за моего крыла.

— Сэр? — позвал тихо. — Сэр, вы… вы кто?

Ни звука, ни движения. Я видела, как мальчишка съёжился — ему было не по себе. Ещё бы, я сама чувствовала, как перья на загривке встали дыбом от этой пустоты.

— Дрр-р-руг! Дрр-руг! — постаралась я успокоить Гарри.

— Может, он спит с открытыми глазами? — шепнул Гарри мне. — Миссис Фигг так делала…

Я каркнула коротко: нет, не спит. Но объяснить не могла. Да и зачем пугать ребёнка правдой? Он и так был напуган.

Гарри попятился к лестнице.

— Пойдём… есть хочется, — сказал он виновато, словно извинялся перед хозяином, что не мог помочь.

Я вылетела в коридор и полетела на кухню, словно следуя инстинкту — надо накормить птенца. Кухня встретила нас запахом плесени и запустения. Я открыла клювом шкаф — внутри нашёлся чёрствый хлеб и кусок сыра, похожий на камень. Сойдёт. Вытащила добычу на стол.

Гарри смотрел на меня с таким восхищением, словно я золото нашла.

— Ух ты! Каруна! Ты такая умная!

Если бы он знал, насколько я умная!

— Кр-р-ран! — я указала клювом на старый кран, надеясь, что там есть вода.

Он повозился с краном, пока не пошла вода, сначала ржавая, но потом посветлела — пить можно. Налил в две кружки с отколотыми ручками сомнительной чистоты, одну поставил передо мной. Хм, помыть бы их, но я не нашла в своём лексиконе подходящих слов на "крр" и махнула крылом, сойдут и такие!

Мы сидели на замызганной кухне, жевали чёрствую корку, и я думала. Что делать дальше? Принц в отключке, мальчишка голодный, я — ворона. Хорошенькая компания.

Гарри, кажется, не особо переживал, в еде он был непритязателен, в нелюбимую школу сегодня не пошёл. Для него этот дом уже был лучше, чем Тисовая улица. Он жевал, довольно щурился на солнце, которое наконец пробилось сквозь грязь на окне, и делился со мной своими детскими впечатлениями.

— Вот видишь, Каруна, со мной вечно случается что-то странное! Я уже перестал удивляться! Однажды волосы учительницы перекрасились в синий, когда я на неё разозлился, а ещё раз я вдруг оказался на крыше школы, когда убегал от Дадли с дружками!..

Дожевав хлеб, Гарри заёрзал в поисках интересного занятия.

— Каруна, а можно тут всё посмотреть? — спросил он, кивая в сторону коридора.

Я каркнула: "Смотр-р-ри!" Останавливать его я не собиралась — пусть исследует, это лучше, чем сидеть и бояться. Гарри встал и отправился бродить по дому. Я слетела со стола и устроилась у него на плече — так и удобнее, и контроль лучше.

Первая комната оказалась кладовкой. Там пахло затхлостью, на полках громоздились банки с непонятным содержимым: что-то сушёное, что-то маринованное, что-то просто гнилое. Гарри заглянул в одну банку и поморщился:

— Фу, — сказал он, — что это? Глаза?

Я каркнула: "Карр-р-р, кошмар-р-р!". Что я тебе, эксперт по консервации?

Следующая дверь вела в маленькую комнатушку, похожую на бывшую спальню, но давно заброшенную. Там стоял старый комод с выдвинутым ящиком.

Гарри подошёл, заглянул.

— О! — обрадовался он. — Смотри!

Он вытащил из ящика горсть разноцветных стёклышек. Маленькие, прозрачные, синие, зелёные, желтоватые. Кто-то когда-то разбил здесь целую коллекцию стеклянных флаконов. В ярости? В отчаянии? В каких-то таких растрёпанных чувствах, что не стал даже собирать осколки.

Я насторожилась. Стёклышки как стёклышки, но в доме мага… мало ли что.

— Осторр-рр-рожно! — сказала я не слишком строго, так как тонким зрением не увидела в стёклах ничего магического.

Гарри, уловив мою интонацию, воспринял это предупреждение как разрешение, уселся на пол и начал перебирать найденное, как сокровища.

— Смотри, Каруна, теперь мир похож на море, — он поднёс к свету синее стёклышко. — А так на лимон. А теперь всё красное! Каруна, ты как огонь! А так… — он покрутил коричневый осколок, — на что-то противное…

Но мальчик был счастлив. Сидел на полу, перебирал стекляшки, строил из них башенки. Для него это был праздник — в доме Дурслей ему ничего такого не давали. Там игрушки Дадли нельзя было трогать, а тут целый ящик сокровищ.

Я сидела рядом, следила за игрой Гарри, и тут меня осенило! Мне же некогда скучать, можно попытаться развить свой речевой аппарат!

Я откашлялась. Получилось "кхр-р-р". Начнём!

— Кар-р-р-тошка, — сказала я для разминки.

— Кр-р-ровать, — продолжила я тренировку, — люстр-р-ра, сахарр-р! Кр-р-рыша!

— Каруна, ты, что, тренируешься? — правильно понял меня Гарри и начал подсказывать новые слова, — Пр-р-ривет, хор-р-ро-шо.

В итоге я выдала знаменитое: "Кар-р-рл у Клар-р-ры укр-р-рал кор-р-ралы." И к концу фразы от усердия чуть не свалилась с подоконника, на котором сидела.

— Ч-ч-чёр-р-рт! — выругалась я.

Вот это получилось отлично. Видимо, ругательства даются воронам легче всего.

К обеду мы снова поднялись проведать хозяина.

— Кар-р-р-тина!

То же кресло, тот же взгляд в никуда. Гарри поставил рядом с замершим человеком кружку с водой, я даже не заметила, когда он успел налить. Мальчишка осторожно тронул Принца за рукав — ноль реакции.

— Вот, — сказал Гарри. — Попьёте, когда захотите. А мы… мы тут, внизу. Если что — зовите.

Человек молчал. Но я, кажется, заметила, как дрогнули его веки. Или показалось?

Вечером Гарри нашёл в шкафу какую-то старую мантию, укутался и забрался на диван. Я устроилась в ногах — тепло. Он пах вкусным детским потом.

— Каруна, — шепнул он в темноту. — А как мы отсюда выберемся? Или мы теперь тут жить будем?

Я тихо каркнула. Что я могла ему ответить? Если завтра Принц не очнётся, надо будет что-то предпринимать…

Но Гарри почему-то успокоился после моего "кар" и заснул. Дышал ровно, сжимал во сне край мантии. А я не спала. Смотрела в окно на луну и думала о том, что видела вчера в подвале. О серебряных шариках, о пустом человеке наверху. И о том, зачем я здесь, в этом мире оказалась.

На следующее утро пустой пыльный камин в комнате вдруг вспыхнул зелёным пламенем. Я соскользнула за спинку дивана, а Гарри подскочил в испуге, но в комнату из зелёного пламени уже выходил высокий старик с длинной белой бородой и в странных цветных одеждах. Он смотрел на Гарри с приторной улыбкой.

— Ах, Гарри, мой мальчик! Я так рад, что с тобой всё в порядке.

Моя интуиция просто завопила: этот сладкий голос был опаснее любого врага. К тому же аура старика резко контрастировала с его яркой фиолетовой мантией — она была угрожающе серого, даже металлического цвета, а вокруг его палочки, спрятанной в рукаве, и вовсе крутились черные вихри.

Тогда я быстро приняла странное решение. Начертила клювом на пыльном полу за диваном Руну, возникшую в памяти: Ноль. Я почему-то знала, что этот символ сделает меня невидимой на какое-то время. Я встала лапками в срединный ромб Руны, и по мне прошла холодная волна мурашек. Пространство вокруг меня замерцало и слегка сдвинулось. Я теперь наблюдала за происходящим из этого смещённого фокуса бытия. "Сдвинула точку сборки" — мелькнула в голове странная мысль.

А неискренний старик тем временем, оглядев взглядом гостиную, направился к лестнице в комнату Принца.

Съёжившийся Гарри остался сидеть на месте, а я двинулась за стариком. Тот уверенно зашёл в комнату хозяина, и при виде замершей в кресле фигуры в глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу, тут же сменившуюся на маску доброжелательности.

— Северус, мне нужно поговорить с тобой.

Ага, значит, нашего Принца зовут Северус. Я стараясь не дышать, проскользнула под старинный и массивный деревянный шкаф.

— Северус, я вижу, тебе снова пришлось прибегнуть к… своим методам. Это прискорбно. Но сейчас не до этого, ситуация с Гарри вышла из-под контроля.

Молчание. Но я заметила, что на имя Гарри в ауре Северуса словно зажглась лампочка внимания.

— Министерство обеспокоено. Твоё… вмешательство в жизнь магглов не осталось незамеченным. К счастью, мне удалось уладить дело. Соседям миссис Фигг и родственникам Гарри подкорректировали память. Но мальчик должен вернуться к Дурслям. Защита, которую оставила его мать, действует только там, пока ему не исполнится семнадцать.

Старик горько вздохнул, а я догадалась, что это и есть директор Дамблдор, которому было адресовано письмо миссис Фигг. Тут тишину нарушил еле слышный хриплый голос Северуса:

— Хорошо.

— Это ради его безопасности, — произнёс Дамблдор ещё более приторным тоном и вышел в коридор, где уже стоял бледный испуганный Гарри.

— Гарри, мой мальчик. Ты возвращаешься к тёте и дяде. Не волнуйся, они не будут ругать тебя за отсутствие — я с ними поговорил.

— Но… — Гарри ничего не понял и не успел договорить.

Старик взмахнул над ним своей корявой палкой, и они вышли из дома. Дверь захлопнулась.

Дверь захлопнулась за Дамблдором и Гарри, и дом погрузился в мёртвую тишину.

Я всё ещё сидела на шкафу, невидимая благодаря руне, которую начертила в панике, и смотрела на кресло. Северус даже не провожал их взглядом. Он вообще никак не реагировал — ни на звук закрывшейся двери, ни на уход мальчика, которого он спас ценой собственного душевного равновесия. Просто сидел, уставившись в пустоту, и казалось, что внутри него не осталось ровным счётом ничего.

Ну и директор! И Гарри забрал, и Северусу не помог. А я тоже ничего не придумала.

— Эх, пр-ро-воррронила вор-р-рона вор-р-ронёнка!

Я слетела вниз и приблизилась к сидящему (а как ещё его назвать? На человека, профессора, Принца и Северуса он сейчас не тянул). Осторожно устроилась на подлокотнике кресла, стараясь не касаться его тела, и заглянула в глаза. Чёрные, открытые, но абсолютно пустые — как окна в доме, который давно бросили. Ни боли, ни гнева, ни даже той привычной мрачной усталости, которую я замечала раньше. Только пустота.

"Ворона и Пустота" — всплыло в памяти название книги, хотя, нет, там кто-то другой был в этой фразе, не ворона… Тем не менее, перед внутренним взором бегущей строкой уже мигал текст: "Любая форма — это пустота. Но это значит, что пустота — это любая форма".

Как-то сложно, но посыл ясен: пустоту Северуса со временем можно заполнить смыслами.

— Пр-р-ринц, — позвала я тихо, хотя с тем же успехом могла каркать на всю громкость, — Север-р-рус!

Никакого ответа. Даже веко не дрогнуло.

Я ткнулась клювом в его руку, лежащую на подлокотнике, сперва легонько, потом сильнее. Он не моргнул. Я попробовала клюнуть чувствительную кожу между пальцами — бесполезно. Живое тело сидело передо мной, но человека внутри словно не было.

— Чёрррт, — выдохнула я шёпотом. Это слово у меня получалось лучше всего, хоть и с лёгким каркающим оттенком.

— По Фрейду, моё желание помочь Северусу можно было бы объяснить материнским инстинктом, — опять полезли из меня умные словечки, — по Юнгу архетипом Спасателя, а по мне — так обычной человеческой жалостью, которая почему-то сохранилась даже в вороньем теле.

Я сидела на подлокотнике и лихорадочно соображала. Если он продолжит сидеть так, он умрёт, не от ран или проклятия — просто перестанет существовать, потому что забыл, как дышать, как моргать, как хотеть жить. А я всего лишь ворона. Не человек, не волшебник, не целитель. Что я могу сделать?

И вдруг меня осенило. Руна. Ещё одна, что всплыла у меня в памяти, когда я пряталась от Дамблдора. Древний символ, который я откуда-то знала, но не могла назвать. Что-то связанное с восстановлением, с выравниванием, с возвращением того, что ушло слишком далеко.

Я не знала, сработает ли руна на человеке, но выбора у меня не было.

Я перелетела на стол перед креслом. Деревянная поверхность была покрыта тонким слоем пыли — идеально для черчения. Я напрягла память, пытаясь вызвать чёткий образ. Руна оказалась сложной: переплетённые линии, изящные завитки, срединный ромб в центре. Клюв не самый удобный инструмент для такой тонкой работы, пришлось чертить медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поправить кривую линию. Получалось коряво, но, кажется, похоже. Когда последний штрих лёг на место, я почувствовала слабое покалывание в кончиках перьев — руна откликнулась.

Теперь нужна была кровь, чтобы вдохнуть в рисунок силу.

Я посмотрела на Северуса. Он сидел всё так же неподвижно. Я вздохнула (насколько ворона способна вздыхать), подошла к его руке и изо всех сил клюнула в указательный палец. Тёмно-красная капля выступила сразу, густая и тёплая. Я быстро, стараясь не размазать рисунок, перенесла её клювом в центр руны.

Кровь впиталась в дерево почти мгновенно, словно дерево было живым и жадно пило. Руна вспыхнула слабым золотистым светом, и я почувствовала, как по комнате прошла волна тёплого воздуха. По спине у меня пробежали мурашки — перья встали дыбом, а в груди что-то странно ёкнуло.

Сначала ничего не происходило. Потом его веки дрогнули — раз, другой. Медленно, словно с огромным трудом, глаза сфокусировались на мне. Пустота в них не исчезла полностью, но сквозь неё проступило что-то похожее на слабое удивление. Он видел меня! Осознавал.

— Ты… — выдохнул он хрипло. Голос звучал сухо, скрипуче, как несмазанная дверь. — Кто…

И тут меня ударило. Острая боль пронзила грудь, прямо в том месте, где у людей сердце, а у ворон — просто центр тела. Я закричала, но из клюва вырвалось только хриплое, каркающее "Кар-р-р-р-а-а-а!". Перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как что-то тянется от меня к нему — тонкая серебристая нить, похожая на ту, что я видела, когда он вынимал свои воспоминания. Она протянулась через разделявшее нас пространство и мягко, но неотвратимо привязалась к его груди, прямо в области сердца.

А потом боль отпустила так же внезапно, как и началась. Осталось только странное тепло и ощущение, что я теперь… не одна. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его медленно возвращающееся сознание. Словно между нами натянулась невидимая струна, и каждое его движение отзывалось где-то глубоко во мне.

— Что ты наделала? — прошептал волшебник, глядя на меня с ужасом. В его глазах впервые за всё время появилось живое выражение: смесь страха и неверия. — Ты… ты привязала себя ко мне… стала моим фамильяром.

Я растерянно каркнула. Я? Фамильяр? Я даже не планировала ничего подобного! Я просто хотела вытащить его из бездны, в которую он провалился!

— Глупая птица, — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только бесконечная усталость и какое-то новое, едва заметное тепло, пробивающееся сквозь многолетний лёд. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я отрицательно покачала головой. В буквальном смысле покачала вороньей головой из стороны в сторону.

Северус закрыл глаза на минуту, глубоко вздохнул, потом снова открыл их. Пустота в них сменилась привычной мрачной усталостью, но теперь в ней мелькало и любопытство — холодное, настороженное, но несомненное.

— Фамильяр — это не просто питомец, — произнёс он медленно, словно вспоминая давно забытые слова, — это магическая связь. Мы теперь связаны на уровне души. Если ты умрёшь, я почувствую это как потерю части себя. Если я умру… тебе тоже не поздоровится.

Я каркнула: "Кр-рай! Гр-р-роб! Кр-р-ранты!", что должно было означать: "понятно, что не поздоровится"! Звук получился почти ироничным.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты понимаешь меня? — спросил вдруг.

Я кивнула. Принц-Северус моргнул, потом медленно поднял руку и потрогал палец, в который я клюнула. Кровь уже запеклась тёмной корочкой.

— Ты… ты не просто ворона, — сказал он тихо. — Кто ты?

Я развела крыльями: мол, сложный вопрос. Если бы я сама знала ответ…

Он сидел молча минуту, другую. Потом, в первый раз за двое суток, встал с кресла. Пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть — мышцы, наверное, затекли от долгой неподвижности.

— Ты понимаешь человеческую речь. Ты начертила неизвестную мне руну. И ты каким-то образом привязала себя ко мне, — он говорил отрывисто, будто собирал факты, раскладывал их по полкам в своём аналитическом уме. — Либо ты самая необыкновенная ворона в мире, либо…

Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное.

— Либо ты не ворона, — закончил он тихо.

Я неосознанно втянула голову в плечи и вся съежилась.

— Чёрт, — сказал Снейп совершенно будничным тоном. И это было так неожиданно (он, такой мрачный, с его трагическим пафосом, и вдруг просто "чёрт", как обычный раздосадованный человек), что я чуть не рассмеялась.

— Чёр-рт! — вырвалось у меня в ответ. Получилось очень похоже скопировать его интонацию.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Ты смеёшься?

Я снова кивнула, и вдруг меня осенило. Нужно показать ему, что я не просто понимаю, но и могу соображать. Я перелетела на стол, где лежала стопка старых книг, и клювом подвинула ближайшую к нему.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл что-то в книгах? — удивился маг, но медленно поднялся. Всё ещё двигаясь как сломанная кукла, подошёл к столу и опустился на стул. Я перелетела ему на плечо (теперь это казалось естественным, словно так и должно быть), и мы начали искать. Некоторое время он перебирал фолианты, а я вглядывалась в названия своим острым вороньим зрением.

— "О фамильярах и их связи с волшебниками", — читал он вслух монотонным голосом. — "Природа магической привязки между человеком и животным", "Древние союзы: от тотемов до фамильяров".

Я утвердительно каркнула и ткнула клювом в книгу. Он начал механически читать, озвучивая только ключевые слова: "Фамильяры или магические помощники… служащие ведьмам, колдунам и другим практикующим магию… чаще всего это кошки, совы, собаки или жабы."

После долгого молчания, когда я уже хотела клюнуть его для быстроты реакции, он перевернул страницу.

— "Наиболее примечательны случаи, когда фамильярами становились врановые. ВорОны и вОроны издавна считались проводниками между мирами, и их связь с хозяином часто выходила за рамки обычной магии".

Он перелистнул ещё страницу, пробегая глазами по строчкам, и снова замер, но теперь его пальцы, лежавшие на странице, сжались так сильно, что костяшки побелели. Впервые за всё это время в его глазах появилось что-то, отдалённо напоминающее интерес.

— "Это связывают с древними культами. В частности, с почитанием Морриган — Великой Госпожи Ворон, богини Войны, Смерти и Судьбы в кельтской мифологии".

Я вздрогнула, так как названное имя отозвалось во мне эхом.

— "Морриган изображалась высокой женщиной в доспехах, с чёрными волосами и копьём. Её боевой клич был громким, как клич десяти тысяч воинов. Она могла появиться в облике прекрасной девушки или безобразной старухи. И часто обращалась в ворону".

Он взглянул на меня нечитаемым взглядом.

— Морриган… — произнёс он, и голос его дрогнул, обретя интонацию. — Великая Королева… Королева Призраков… Богиня Смерти…

Я вздрогнула всем телом. Перья на загривке встали дыбом, а крылья непроизвольно дёрнулись. Из горла вырвался странный, глубокий звук, которого я у себя раньше не слышала: "Морр-р-ри-гар-р-р!" Звук получился не просто каркающим, он резонировал где-то глубоко внутри, отзываясь в самой моей сути.

— Ты что-то почувствовала? — спросил Северус напряжённо. — Что именно?

Я не могла ответить словами, потому что этот момент меня накрыло видение. На миг я перестала быть вороной, сидящей на плече усталого человека в пыльной комнате.

Я увидела древнее поле битвы, усеянное телами с мечами и щитами. Надо мной кружили вороны, выстраиваясь в странный строй, будто по чьей-то незримой команде. И я чувствовала власть, но не над жизнью, нет, а над её завершением. Ледяную власть провожать умирающих, забирать то, что должно быть забрано, и возвращать миру равновесие.

Я резко выдохнула, прогоняя видение, и издала короткий, хриплый звук.

Северус смотрел на меня в упор. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала через связь, что внутри него происходила какая-то работа. Он снова уставился в книгу, но теперь читал жадно, лихорадочно и молча, будто искал в этих строках ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Богиня смерти… — наконец повторил он медленно. — Предрекает гибель. И если ты… если твоя связь со мной — это не просто магия фамильяра, а отголосок Её силы, то…

Он замолчал, но мысль повисла в воздухе. Его пальцы машинально скользнули к запястью, где под мантией скрывалось переплетение тёмных жгутов, которые я видела магическим зрением, а теперь и чувствовала тупой болью через связь фамильяра. Я вдруг отчётливо поняла, о чём он думает: о смерти, которая всегда рядом, о своей собственной смерти, которую он так долго ждал и которая теперь, возможно, обрела новый смысл.

"Так, дело приняло иной оборот! Какие-то не такие смыслы его наполняют!" — подумала я растерянно.

Северус закрыл книгу и погрузился в глубокие раздумья.

Ну, что ж, мне тоже есть о чём поразмышлять… Я удобно уселась на спинке кресла и стала складывать своё мнение о нём, нанизывая на ниточку смыслов известные мне уже факты из его жизни как бусинки (или те самые стеклянные шарики), собирая мрачное ожерелье его судьбы.

Для отца он был боксёрской грушей, о которую сбивают кулаки после тяжёлого дня. Для матери — тенью, которую она давно перестала замечать. Для сверстников и однокурсников — нелепым чудиком в слишком большой и старой одежде, идеальной мишенью, на ком можно оттачивать остроумие и жестокость. Даже для той странно-живой магической тюрьмы он был телом, которое можно пытать, и душой, которую можно высасывать.

Бусинок становилось всё больше, и в каждой он был инструментом, мишенью, угрозой, слугой, рабом, пешкой, предателем, чудовищем.

Не удивительно, что он так отреагировал на имя Морриган, по сути он женат на Смерти: носит её знак на левой руке, варит зелья, которые могут подарить вечный сон или страшные муки, и каждую ночь стоит на башне, глядя в бездну и думая: "Позвать или подождать?"

Да, это точная аллегория, он женат на Смерти. Обручён с ней с того самого дня, как зелёная вспышка унесла его рыжеволосую подружку. Он не искал другой невесты, только ждал, когда другая, чёрная, наконец придёт за ним.

Но смерть — капризная дама. Она не любит, когда её ждут, не терпит, когда её зовут. Она приходит сама, и всегда не тогда, когда ждёшь.

И вот она пришла к нему не в облике старухи с косой, не в ледяном вихре, не в зелёной вспышке. Она явилась маленькой, нахальной, каркающей вороной, которая вцепилась когтями в его мантию и отказалась улетать.

Но смерть выбрала его не для того, чтобы забрать. А для того, чтобы остаться.

В ту ночь мне снилось поле, что простиралось до самого горизонта, серое от утреннего тумана, изрезанное оврагами и следами битвы. В воздухе пахло железом, дымом и сладковатым запахом смерти.

Я летела низко над землёй, но не как ворона, а как бесплотная тень. Внизу лежали тела воинов в измятых доспехах, с застывшими лицами, обращёнными к небу. Над каждым вилось последнее тепло уходящей жизни.

И среди этого поля, на единственном уцелевшем холме, стояла Она. Высокая, тонкая, как копьё. Чёрные волосы, размётанные ветром, плащ цвета воронова крыла на плечах. В руке она держала посох, увитый сухими травами.

Она пела низким вибрирующим голосом, который стелился над землёй, как туман, проникал в каждую трещину, в каждую рану, в каждое остановившееся сердце. Слова были древними, старше камней, старше этого мира. Я не понимала их, но кожей чувствовала: это не песня, а заклинание. Она заклинала имена, и каждое имя, пропетое ею, отзывалось эхом где-то в самой глубине мироздания. И те, кого она называла, замирали навсегда — даже те, кто ещё дышал. Я поняла, что она убивает не мечом, а Голосом и Словом.

Она оборвала песню на полуслове, словно поняла, что моё присутствие испортило её словесный узор. Медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

— Подойди, — сказала она просто.

И тут я увидела, что она не одна. Вернее, одна, но не единая. За её спиной стояли ещё две девушки. Одна в чём-то белом, с серпом в руке, от которого веяло таким холодом, что у меня замёрзли мысли, а другая в зелёном, с глазами-звёздами и неуловимой улыбкой.

— Вас трое, — удивилась я.

— Нас всегда трое, — ответила та, что стояла ближе. — Морриган поёт над полем брани. Мара жнёт души серпом. Моргана ткёт судьбы из тумана. Три имени, три лица, одна суть.

— Морриган… Мара… Моргана, — почти пропела я имена, смакуя звуки. — В них есть общее. Этот корень — "мор-мар"…

— Умная птица, — усмехнулась она. — "Мор" — древнее слово: смерть, морок, мрак, море, в котором тонут все надежды. У кельтов мы были Морриган, Великой Королевой Ночи. У славян — Марой, Хозяйкой Зимнего Леса. У бриттов — Морганой, Владычицей Авалона. Языки меняются, люди расходятся по земле, давая нам новые имена, но суть остаётся.

— А я? — спросила я. — Кто я?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку и коснулась моего лба. Холод обжёг кожу, но вместе с ним пришло знание.

Я снова увидела поле глазами тысячи ворон. Я услышала биение сердец каждого воина внизу и поняла, что одни из них замрут через минуту, другие через час, третьи доживут до седин, чтобы умереть в постели под плач внуков. Я увидела нити судеб, тянущиеся от каждого сердца к небу, и поняла, что некоторые из них можно перерезать, а некоторые только проводить.

— Ты наша, — сказала Морриган. — Ты не просто птица, ты аватар, наша воля в мире, где мы не можем явиться сами.

— Но я… я ворона, — возразила я. — Я каркаю, а не пою. Я клюю, а не…

— Ты пока ещё не умеешь, — перебила Моргана из тумана, — но научишься. В тебе мы все три. Я дам тебе голос, которым ты будешь кричать в бою. Мара даст тебе руку, которой ты будешь провожать души. А Моргана… — она улыбнулась той самой улыбкой, — даст тебе глаза, которыми ты будешь видеть будущее.

Она отступила, и вороны взмыли в небо, закружились надо мной, закаркали — и их крик превратился в тот самый боевой клич, от которого стынет кровь.

— Когда придёт твой час — кричи, — донеслось уже издалека. — Кричи, и враги побегут. Кричи, и судьба услышит.

Я проснулась от собственного крика.

Я проснулась среди ночи от собственного крика и острой боли в груди. Сначала я подумала, что умираю. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, а перед глазами плыли чёрные пятна.

А потом я поняла: это не моя боль. Это Северуса.

Я метнулась вниз, в подвал. Дверь была приоткрыта, он никогда не закрывал её до конца, словно ждал, что я приду… или словно ему было всё равно.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Вокруг валялись осколки стекла — он разбил очередной шарик с воспоминаниями, а может случайно уронил. В свете тусклой свечи его лицо казалось мёртвым, серым и застывшим, с открытыми, ничего не видящими глазами.

Но я чувствовала то, чего не видно было снаружи. Внутри него бушевала ледяная буря. Холод скручивался спиралями, вгрызался в грудь, тянулся к горлу, чтобы задушить. И среди этого холода билась одна-единственная мысль: "Хватит. Я больше не могу. Пусть всё кончится".

Я подлетела к нему и села на колено. Он не пошевелился. Я ткнулась клювом в его руку — кожа была ледяной.

— Пр-р-ринц, — позвала я дрожащим голосом. — Север-р-рус!

Никакого ответа. Да, что же это такое! Холод внутри него становился всё гуще, всё тяжелее. Мне казалось, что я падаю в бездонный колодец, и на дне его ничего нет, только тьма.

Я расправила крылья и накрыла им его руку, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Маленького, вороньего, но живого. И вдруг сквозь ледяную стену пробился слабый отклик — не слово, не мысль, просто ощущение: "Ты здесь?"

— Кар-р-р, — выдохнула я. — Вер-р-рно.

И холод немного отступил. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала это каждой клеточкой.

Утро началось с яркой вспышки за окном.

Я сидела на подоконнике, наблюдая за тем, как тусклое солнце поднимается над мрачными домами Паучьего Тупика, и думала о том, что странная эта штука — жизнь в теле вороны. Мой завтрак состоял из крошек, которые я нашла на столе, и гордости за то, что Северус сегодня поел сам, без моего мотивационного клевка.

Вспышка повторилась, теперь ярче и ближе. Я подняла голову и увидела Чудо-Птицу, летящую прямо к нашему окну, она вся была охвачена золотистым сиянием. Перья её горели оранжевым и красным, будто она только что вылетела из самого сердца костра, но при этом не сгорала, а лишь светилась изнутри.

Феникс? Я никогда не видела фениксов вживую, но кто же не знает эту легенду? Птица, возрождающаяся из пепла, символ бессмертия и надежды. Только почему-то сейчас, глядя на это прекрасное создание, я почувствовала не восхищение, а тревогу.

Феникс опустился на подоконник, сложил крылья и уставился на меня умным, понимающим глазом. В клюве он держал небольшой пергаментный свиток, перевязанный золотой нитью.

— Кар-р-р, — сказала я осторожно. — Утр-р-ро?

Феникс моргнул, словно понял, и слегка наклонил голову в сторону комнаты, где спал Северус. Я поняла, что он здесь в качестве почтальона.

— Кар-р-роче, кур-р-рь-ер-р-р!

Я спрыгнула с подоконника и полетела будить Принца. Феникс бесшумно скользнул следом.

Северус прочитал распечатанный свиток, и молчал так долго, что я начала беспокоиться. Феникс тем временем устроился на спинке стула и принялся чистить перья, совершенно не обращая внимания на нас. Я перелетела к Северусу на плечо и заглянула в письмо. Пришлось немного скосить глаз, но вороний обзор позволял читать практически через плечо.

Почерк был витиеватым, старомодным, с длинными завитушками на заглавных буквах.

"Дорогой Северус, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, насколько это вообще возможно в твоих обстоятельствах. Я понимаю, что последние недели были для тебя непросты, и искренне сочувствую твоему состоянию. Твоя преданность и самопожертвование всегда восхищали меня, даже когда ты сам не замечаешь их ценности.

Однако, мой мальчик, жизнь продолжается, и обязанности не ждут. Учебный год в Хогвартсе подходит к концу, и я вынужден напомнить тебе, что скоро начинаются экзамены. Твои ученики, особенно те, кто готовится к СОВ и ЖАБА, отчаянно нуждаются в твоём руководстве. Никто не знает зельеварение так, как ты, и заменить тебя в эти последние недели попросту некем. Срочно возвращайся!

Альбус Дамблдор"

Я дочитала и подняла голову. Северус сидел всё так же неподвижно, глядя в стену. Но через нашу связь я чувствовала, что внутри него происходит какая-то работа: медленное, тяжёлое движение, как у ледника, который наконец сдвинулся с места после тысячелетий покоя.

— Пр-р-ринц? — позвала я. — Нор-р-р-мально?

Он моргнул раз, другой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Экзамены важны. Я нужен в Хогвартсе, — повторил он основные установки письма.

— Ши-кар-р-р-но! Пр-р-релестно! Феер-р-рично! — согласилась я, возможно, переборщив с оптимизмом, так как мой чародей инстинктивно поморщился.

Ну, а что! Директор мне не нравился, и письмо его было неискренним, но Северусу лучше занять себя работой, чем "смотреть ковёр" на стене, которого у него даже не было. И я добавила:

— Тер-р-рпенье и тр-р-руд всё пер-р-р-етр-р-рут!

Фоукс на стуле издал мелодичный звук, похожий на колокольчик, и склонил голову, с интересом за мной наблюдая. Наверное, все доложит своему хозяину, огненный стукачок!

Сборы заняли мало времени. У Северуса было немного вещей, только чёрная мантия и книги.

Я устроилась у него на плече, и мы вышли из дома. Северус не аппарировал сразу, а зачем-то пошёл по мрачным, ему под стать, улочкам своего посёлка. Хотел ли он бессознательно оттянуть момент попадания в Хогвартс? Мы шли через Паучий Тупик, но проходящие магглы совсем не обращали внимания на мрачного человека в чёрном и ворону у него на плече. Наконец, Северус собрался с духом и аппарировал.

"Фарш невозможно провернуть назад", — крутилась у меня в голове строчка из какой-то странной песни, пока эта самая голова кружилась, а я сама приходила в себя от такого жёсткого покорения пространства.

А Замок по-прежнему возвышался над чёрным озером, тёмный, величественный и полный тайн. Когда мы подошли к воротам, я почувствовала, как по перьям пробежала дрожь, магия здесь была густой, как мёд.

— Кар-р-р, — выдохнула я. — Кр-расота!..

Северус остановился и посмотрел на замок словно увидел его впервые за много лет. Мы вошли в ворота, и замок принял нас.

Внутри Хогвартс был живым: стены здесь дышали, портреты шептались, лестницы двигались сами собой, а воздух был пропитан магией так сильно, что у меня, вороны, перья начинали светиться на кончиках.

Северус ступил в коридор и превратился в Профессора Зельеварения. Он шёл быстро. Плащ развевался за спиной, как чёрный флаг, полы мантии хлестали по каменному полу, создавая тот самый звук — ш-ш-ш, ш-ш-ш, от которого у учеников, наверное, кровь стынет в жилах. Лицо его было непроницаемо, губы сжаты в тонкую линию, глаза смотрели прямо перед собой, не замечая никого.

Но я-то сидела у него на плече. Я чувствовала через нашу связь, что внутри него кроме холода появилась привычная, почти механическая собранность. Он играл роль, и играл её блестяще.

Первая группа учеников попалась нам на лестнице. Несколько мальчишек в мантиях с желтым подбоем поднимались куда-то, о чём-то весело болтая, и вдруг замерли. Увидели его и их лица вытянулись, глаза расширились, рты приоткрылись.

— Профессор Снейп! — пискнул один.

Снейп! Что это? Его фамилия? Я в первый раз услышала такое к нему обращение.

Профессор Снейп даже не повернул головы. Прошёл мимо, как тень или как воплощение всех их ночных кошмаров. Я хотела обернуться и помахать им крылом, но решила, что подобной фамильярностью испорчу наш угрюмо-шикарный образ.

— Это… это ворона? — донёсся до меня испуганный шёпот. — У Снейпа на плече сидит ворона? Почему не летучая мышь?

— Тсс! Он услышит!

Мы свернули в коридор, где было полно народу. Старшекурсники, готовящиеся к экзаменам, тащили стопки книг. Младшие носились сломя голову, наверняка игнорируя правила, запрещающие бег.

Когда Снейп появился в коридоре, сначала все замерли. Буквально. Я видел, как одна девушка застыла с поднятой рукой, в которой держала яблоко. Как парень, разинувший рот, чтобы что-то сказать другу, так и замер с открытым ртом.

Затем ученики стали расступаться перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то вжимался в стену, кто-то прижимал сумку к груди, кто-то просто отступал на шаг, стараясь стать невидимым.

Он шёл. Плащ развевался. А на плече у этого Ужаса Подземелий сидела я. Чёрная, наглая, с волосом единорога на лапке и серебристым пером на груди. Я чувствовала себя звездой.

В Большом зале как раз заканчивался обед.

Мы вошли через боковую дверь, и снова — эффект разорвавшейся бомбы. Преподавательский стол замер. Ученики застыли с ложками у рта. Кто-то поперхнулся тыквенным соком.

Снейп прошествовал к своему месту, ни на кого не глядя, но все смотрели на него. Вернее, на нас.

Я гордо расправила крылья и оглядела зал. Вот он, Хогвартс. Вот они, ученики и преподаватели. Смотрите, любуйтесь, запоминайте — с этого дня легенда о мрачном профессоре обрастёт новыми подробностями.

Первым опомнился преподаватель совсем маленького, почти карликового роста. Он привстал на своём стуле, чтобы лучше разглядеть меня, и его глаза загорелись восторгом.

— Северус! — воскликнул он писклявым голосом. — Какая великолепная птица! Ворон? Или ворона? Простите, я не силён в классификации врановых, но какой экземпляр! Какое оперение! А что это за нить у неё на лапке? Это волос единорога?! Северус, вы обзавелись фамильяром?

Снейп остановился. Медленно повернул голову к Флитвику. Его лицо не выражало ровным счётом ничего.

Полноватая волшебница в кое-где испачканной землёй зелёной мантии, сидевшая напротив, улыбнулась в свою кружку. Она пыталась скрыть улыбку, но у неё плохо получалось.

— Северус, — сказала она добродушно, — вы не представляете, как приятно видеть вас в компании… кого-то, кроме склянок. Птица чудесная. У неё есть имя?

— Каруна, — буркнул Снейп, принимаясь наливать себе чай.

Я кивнула. Очень интеллигентно. И чувствовала себя замечательно! Оказывается, я люблю популярность и всеобщее внимание, чего нельзя было сказать о Северусе. Отметившись на обеде чисто символически, и даже не допив свой чай, Снейп поспешил удалиться в свой кабинет в подземельях.

Потянулись учебные дни в Хогвартсе, и я получила прекрасную возможность изучить своего подопечного в его рабочей среде обитания. И результаты этих наблюдений меня не радовали.

Он вставал рано, всегда в одно и то же время, будто внутри него работал идеальный механизм. Ни секунды колебаний, ни минуты лишнего покоя. Глаза открывались, тело поднималось, ноги несли в ванную. Я сидела на спинке кровати и наблюдала за этим безмолвным ритуалом, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на чувства.

Их не было.

Он одевался медленно, тщательно, но без всякого удовольствия. Чёрная мантия ложилась на плечи, невероятное количество мелких пуговиц на сюртуке застёгивались сами собой, чёрные волосы падали на лицо сальными прядями — он не замечал их, не убирал и не причёсывал. Просто существовал в этом чёрном коконе, как куколка, из которой так и не вылупилась бабочка.

В Большой зал он входил с тем же отсутствующим выражением лица. Садился за преподавательский стол, наливал себе чай и застывал, отбывая повинность присутствовать в Большом Зале на приёмах пищи. Иногда механически что-то съедал, когда сердобольные коллеги подсовывали ему под руку тарелку, но большей частью просто сидел и смотрел куда-то в пространство между учениками и свечами, и я не могла понять, видит ли он хоть что-то.

Коллеги (я быстро выучила кто есть кто) косились на него. Макгонагалл каждый день подходила, клала руку на плечо, говорила что-то про уроки, про учеников, про планы на день. Он кивал, иногда отвечал односложно, но ни разу я не видела, чтобы он улыбнулся в ответ на её добрые слова и ни разу не взглянул ей в глаза дольше секунды.

Флитвик пытался шутить. Спраут приносила цветы из теплиц, ставила в вазу на его столе. Даже Помфри заглядывала, интересовалась здоровьем. Он принимал всё это с одинаковым равнодушием, как принимают неизбежное — дождь, холод, смену времён года.

Я сидела у него на плече и чувствовала через нашу связь абсолютную, космическую пустоту. Там, где у людей бьётся сердце, у него была зияющая чёрная дыра. И она засасывала в себя всё, что пыталось проникнуть внутрь.

Уроки он вёл как робот. Входил в класс, и тишина становилась абсолютной. Ученики замирали за партами, боясь дышать. Он открывал журнал, и начиналась лекция, которую он читал, не глядя на аудиторию.

Слова лились ровно, без интонаций. Он объяснял свойства ингредиентов так, будто зачитывал техническую инструкцию. Ни сарказма, которым, как я потом узнала от Флитвика, Снейп славился раньше, ни язвительных замечаний в адрес учеников. Он не запоминал их имена, не различал лица. Даже шкодливые рыжие близнецы, легенда всей школы, не выделялись для него из общей массы студентов.

Только когда кто-то ошибался, он поднимал глаза и ровным голосом сообщал:

— Минус пять баллов с вашего факультета.

И снова возвращался к лекции.

Ученики дрожали при его упоминании не от страха перед гневом, которого никогда не было, а от этого безразличия, от этого взгляда, который смотрел сквозь них, как сквозь пустое место. Быть объектом ненависти страшно, но быть объектом полного равнодушия, оказывается, ещё страшнее.

Ночью он почти не спал. Ложился в постель, закрывал глаза и лежал так до утра. Я чувствовала через связь, что сон никак не приходит. Мысли его текли медленно и тягуче, как смола.

Я сидела на подушке рядом и слушала его дыхание. Ровное, спокойное, как у спящего. Но он не спал, а существовал в каком-то пограничном состоянии между явью и кошмаром, и я не знала, как его оттуда вытащить.

Я много думала в эти часы. Чаще всего я задавалась вопросом: "Кто я? Зачем я здесь?"

Странный вопрос для вороны, правда? Вороны не спрашивают себя "кто я". Они просто живут: едят, летают, каркают, вьют гнёзда. У них нет экзистенциального кризиса в полночь. А у меня — есть.

Я помнила, что была человеком. Помнила обрывки: книжные полки, запах кофе, чьи-то голоса. Помнила, что умела читать, писать, смеяться по-человечески. А эти бесконечные цитаты из книг, которые когда-то читала! Теперь они всплывают в памяти, как поплавки, в самые неожиданные моменты. Но это не моя жизнь, это чья-то чужая память, которую я ношу в себе. Так, кто я?

А он — Северус Снейп, мой… кто? Мой хозяин? Нет, не хозяин. Друг? Пациент? Смысл?

— Кар-р-р, — шепчу я тихо. — Тр-р-рагедия!

И вдруг понимаю. Я потеряла всё, кроме одного: способности быть рядом.

Раньше, когда я была человеком, я, наверное, искала бы себя в карьере, в отношениях, в путешествиях, в книгах. Строила бы личность из кирпичиков достижений и провалов. А теперь у меня есть только одно — присутствие.

Я могу сидеть на плече, могу каркать, могу таскать бутерброды, могу смотреть и слушать. Могу быть. Это мало? Или достаточно?

Под такие мысли я уснула, и мне приснилось, что я — человек.

Сижу в уютном кресле, пью кофе, читаю книгу. Название книги "Как жить свою жизнь, а не чужую". Всё прекрасно, только я никак не могу перевернуть страницу, потому что у меня вместо рук почему-то крылья. И кофе проливается на колени, потому что чашку никак не удержать.

— Чёрт! — привычно ругаюсь я.

А напротив на полочке сидит Снейп. Во сне он почему-то ворон.

— Минус пять баллов с Гриффиндора за неправильное карканье, — говорит он.

Единственным местом, где всё было по-другому — была зельеварня. Обычно я устраивалась повыше на полке, поджав лапки, и просто наблюдала за работой Мастера.

Это было завораживающе. Его руки, эти длинные, бледные пальцы, которые я привыкла видеть неподвижно лежащими на подлокотниках, оживали. Они двигались легко и точно, с какой-то нечеловеческой грацией. Нож для нарезки кореньев мелькал в воздухе, оставляя за собой ровные, идеальные ломтики. Пальцы отмеряли щепотки порошков без всяких весов, просто на глаз, на ощупь, на ту магическую чуйку, которая вырабатывается годами и не поддаётся объяснению.

Стекло звенело, жидкости переливались в колбах, меняли цвет, пузырились и успокаивались. Снейп помешивал зелье длинной стеклянной палочкой, и его движения были такими плавными, такими ритмичными, что я ловила себя на том, что задерживаю дыхание.

Он не замечал меня, да и вообще ничего не замечал вокруг. Только теперь это была не пустота, а предельная концентрация, погружённость в дело, которое он умел делать лучше всего на свете.

Свечи отражались в стекле и в его глазах. На миг мне казалось, что я вижу не профессора Снейпа, уставшего и сломленного, а того мальчика, который когда-то впервые влюбился в магию и нашёл в зельях свой способ говорить с миром.

— Кр-р-руто, — сказала я тихо самой себе.

И вдруг меня осенило. Зелье! Если он умеет варить всё: от безобидных микстур до самых тёмных ядов, почему бы не сварить что-то для себя? Почему бы не создать эликсир, который поможет ему выбраться из той ледяной пустыни, где он застрял?

Я зажмурилась, и представила, что придумываю зелье, что способно заменить пустоту внутри чем-то другим. Чтобы я добавила в такое зелье?

Вороний глаз — обязательно! Горькую ягоду, что напоминает глаз вороны. И легенда о происхождении этих ягод подходящая: выросли, мол, эти ягоды там, куда падали слёзы Ворона, что оплакивал друга-кудесника.

Добавила бы волос единорога… А что? Пожертвовала бы даже и свой ради такого случая — для света, для надежды, для того, чтобы серебристое сияние пробивалось сквозь тучи.

Что еще я могу? О, крик Морриган для ярости, для силы, ведь богиня обещала, что я смогу.

— Кар-р-р… — забормотала я вслух, перебирая ингредиенты в воображении. — Гор-р-рсть… гр-р-русть… гор-р-речь… вар-р-рка…

Снейп покосился на меня.

— Ты что бормочешь?

— Кар-р-р! — отмахнулась я. — Р-р-рецепт…

— Рецепт? — Он поднял бровь. — Ты варить собралась?

Я возмущённо каркнула. Варить! Я! У меня даже рук нет! Но придумать-то могу.

Он покачал головой и вернулся к своему котлу. А я продолжила фантазировать.

— Эликсир воскрешения души, — придумала я название своему зелью, — альтернативное название: "Кар-р-раул, или Как перестать быть овощем и начать жить".

Я развеселилась и "Остапа понесло!" Вот, что у меня получилось в итоге!

"Форма выпуска элексира:

Стеклянный флакон тёмного стекла с закрученной пробкой. В комплекте прилагается наглая ворона, которая будет каркать, пока пациент не выпьет лекарство. Ворона входит в стоимость и является активным действующим компонентом, поэтому не пытайтесь её сдать обратно в аптеку.

Показания: хроническая пустота, суицидальные мысли, привычка стоять на башнях и смотреть в бездну.

Состав зелья:

1. Пустота внутри, одна порция. Тщательно выморозить до состояния абсолютного вакуума. Хранить в недоступном для дементоров месте.

2. Стеклянные шарики с воспоминаниями, 137 штук. Не трогать, не трясти, не пытаться вернуть обратно. Просто признать, что они существуют.

3. Ягода вороний глаз, одна горсть. Собрать в Запретном лесу в полнолуние.

4. Пепел несбывшихся надежд, щепотка. Добавлять в последнюю очередь, иначе зелье прокиснет.

5. Волос единорога, 1 штука.

6. Крик Морриган по вкусу. Если переборщить — пациент вскочит и побежит убивать Волдеморта (я уже была наслышана об этом их местечковом террористе!) голыми руками. Если не доложить, останется лежать и смотреть в потолок. Дозировка подбирается индивидуально, методом проб и клевков в нос.

Передозировка: Пациент может начать улыбаться на уроках (крайне редкое, но опасное явление), перестать снимать баллы с Гриффиндора (признак полной деградации), в исключительных случаях добровольно пойти на контакт с коллегами.

Произведено: Подземелья Хогвартса, мастерская Каруны и К°.

Примечание: Если после прочтения инструкции вам захотелось завести ворону или хотя бы улыбнуться — зелье подействовало."

Я, абсолютно довольная своей придумкой смотрела, как зельевар работает, и думала о том, что мой рецепт не так уж глуп. Может быть, я не умею варить по-настоящему, но я умею быть рядом. И если это не зелье, то что?

Начались экзамены. Снейп вставал затемно, проверял работы учеников, принимал практические экзамены, потом письменные, потом снова практические.

К середине экзаменационной недели стало понятно: здесь я ему не нужна. Он справлялся сам, точнее, его тело справлялось, а душа была где-то далеко. Моё присутствие ничего не меняло. И я стала думать о том, чтобы навестить Гарри.

— Северр-рус, — сказала я однажды вечером, когда он сидел над кипой экзаменационных работ, сгорбившись так, будто хотел спрятаться от всего мира под этой черной мантией, — Кар-р-руна вер-р-рнётся быстр-р-ро!

Он поднял голову. Темные круги у него под глазами стали глубже, чем неделю назад.

— Куда ты собралась?

— К Гар-р-ри.

Он помолчал. Секунд десять просто смотрел куда-то сквозь меня, а потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Осторожнее, — произнёс он, и это было так неожиданно, что я чуть не свалилась с подоконника.

— Кар-р-р? — я даже каркнула как-то по-дурацки, не своим голосом.

Он не ответил. Просто уткнулся в работы. Но я не улетала, топталась на месте, переминалась с лапки на лапку. Он снова поднял голову и посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Кар-р-р… — я замялась. — Пр-р-роблема кар-р-р-мить Гар-р-ри!

До него дошло мгновенно, я даже увидела, как дернулся уголок его рта. Гарри у Дурслей недокармливают, а ворона одна много не унесёт. Нужен план.

Снейп встал, подошёл к шкафу, порылся в ящиках и извлёк маленький холщовый мешочек на длинном шнурке. Подошёл ко мне, осторожно взял мою лапку и принялся привязывать мешочек. Ловко и профессионально — видно, что руки знают, как крепить поклажу почтовым совам.

— Возьмёшь у эльфов еды, — сказал он тихо. — Справишься сама?

Я расправила крылья, проверяя, не мешает ли мешочек. Нет, всё отлично.

— Кар-р-руна спр-р-равится! — гордо ответила я.

Я каркнула и вылетела из кабинета, слыша, как за спиной скрипнуло кресло — он вернулся к работам.

Когда я подлетела к двери кухни, то пощекотала грушу на натюрморте (этот фокус я подсмотрела у рыжих близнецов), та захихикала и превратилась в ручку. Когда я нажала на неё клювом и влетела внутрь, то меня сразу окутало тепло и запах свежей выпечки.

— Кар-р-р! — заявила я домовым эльфам Хогвартса, воззрившимся на меня. — Кар-р-руна пр-р-росит пир-р-рог!

Эльфы засуетились. Их было много — маленьких, с огромными глазами, в наволочках с гербом Хогвартса. Они узнали меня сразу (я вообще довольно быстро обрела в замке известность) и почему-то замерли на мгновение, а потом поклонились с каким-то особенным почтением.

Пирожки с мясом, с повидлом, булочки с корицей, яблоки, виноград, даже маленький кусочек жареной курицы, завёрнутый в лист салата. Я смотрела и умилялась: Гарри будет сыт.

— Кар-р-р, — сказала я на прощание. — Покор-р-р-но благодар-р-рю!

— Приходи ещё, госпожа, — поклонился старший эльф.

Я вылетела из замка и направилась к опушке Запретного леса. Руна Портал сработала как надо. Я начертила её клювом на камне, вошла в мерцающую арку… и вот я уже сижу на заборе знакомого дома в Литтл-Уингинге.

Литтл-Уингинг встретил меня теми же аккуратными домиками и газонами. Дом номер четыре на Тисовой улице сиял чистотой и самодовольством. Идеальный газон, идеальные шторы, идеальная петуния (в смысле цветы).

Я перелетела поближе и заглянула в окно гостиной. Дурсли были дома, но ни какого намёка на мальчика в чулане. Гарри, судя по всему, снова отсиживался в парке. Я нахмурилась (насколько ворона способна хмуриться) и полетела к нашему дереву.

Гарри был там, он сидел в развилке ветвей, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль. Приблизившись, я увидела свежий синяк у него под глазом и ссадину на скуле. Моё воронье сердце сжалось. Я бесшумно опустилась на ветку рядом и каркнула:

— Гар-р-ри, пр-р-ривет!

Гарри вздрогнул, дёрнулся, чуть не свалившись с дерева. Его глаза расширились от страха.

— Тьфу ты! — выдохнул он, прижимая руку к сердцу. — Ворона! Напугала! Говорящая ворона! Ты из цирка? Откуда ты меня знаешь?

Теперь пришла моя очередь чуть не свалиться с дерева. Он не узнал меня! Совсем. В его взгляде не было даже намёка на то тепло, что было между нами, только страх и недоверие.

Ну, нормально! Тот старикашка точно поколдовал над его памятью. Придётся налаживать контакт заново, как в фильме "50 первых знакомств" или я опять что-то путаю?

— Кар-р-р, — повторила я, стараясь звучать спокойно. — Кар-р-руна др-р-руг.

— У меня нет друзей, — прошептал Гарри. — Ты хочешь со мной дружить?

Я показала лапку с мешочком. Путь к сердцу Гарри через желудок будет краток. Гарри заворожённо смотрел, как я клювом развязываю шнурок и вытаскиваю пирожок.

— Откуда у тебя… — начал он, но запах свежей выпечки перебил его голодный желудок, который громко заурчал.

— Гр-р-рызи! — я пододвинула пирожок ближе.

Он взял пирожок, всё ещё недоверчиво косясь на меня, надкусил и зажмурился от удовольствия.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Спасибо.

Я уселась поудобнее и приготовилась ждать. У нас было полно времени, чтобы подружиться заново.

— Ты какая-то… необычная. Очень умная, — заметил он, жуя.

— Кар-р-р! — я кивнула и расправила крылья, показывая, какая я умная и замечательная.

Он засмеялся и у меня внутри потеплело.

Мы сидели на дереве до вечера. Я доставала новые вкусности, а он рассказывал про свою жизнь и разные странности, которые с ним случаются. Я слушала, кивала и каркала в нужных местах.

— Ты прилетишь завтра? — спросил он, когда пора было возвращаться.

— Завтр-р-ра встр-р-ретимся, — пообещала я.

— Тогда… до завтра, Каруна.

Он спрыгнул с дерева и побежал к дому. На полпути обернулся и помахал рукой.

Я помахала крылом в ответ. Дамблдор стёр его память, но не смог стереть душу, и Гарри всё тот же добрый, доверчивый мальчик, отчаянно нуждающийся в друге. И я буду этим другом! Снова и снова!

— Хор-р-рошо, — сказала я сама себе, расправила крылья и взлетела. Надо осмотреться. Есть у меня одна идея!

Я летела низко над крышами, вглядываясь в дома. Магическое зрение показывало внизу обычные жилые дома. Магглы. Магглы. Магглы. Но где-то здесь должно быть что-то другое. Я чувствовала это, а потому упорно кружила над районом: третий круг, четвёртый. Уже начало темнеть, зажглись фонари, и вдруг в переулке, заросшем кустами, я увидела его.

Дом, которого не было.

В обычном зрении это был просто пустырь, заваленный ветками, но в магическом… он пульсировал слабым голубоватым светом. Видимо, это были защитные чары, антимаггловские, почти стёршиеся, но ещё работающие.

Я спикировала вниз и приземлилась на покосившееся крыльцо. Дом был старый, с закрытыми ставнями окнами и облупившейся краской. Но магия вокруг него была не злая, не тёмная, просто… забытая. Как старая вещь на чердаке.

Я проникла внутрь через выбитое чердачное окно и облетела весь дом. Внутри пахло пылью и сухими травами. В гостиной стояла старинная добротная мебель, на каминной полке пылились безделушки. Кухня с заставленными разными баночками полками. Спальня с огромной кроватью под балдахином. Кабинет с книгами — настоящими магическими книгами, судя по их слабому свечению.

Здесь давно никто не жил.

Я вернулась в гостиную, села на подоконник и задумалась. Это идеальное убежище: магглы сюда не сунутся, маги про него забыли. А если мы с Гарри будем аккуратны — никто и не вспомнит. Надо показать ему завтра.

Назавтра Гарри прибежал в парк, запыхавшийся, со свежей ссадиной на локте.

— Дядя опять орал, — выдохнул он, забираясь на дерево. — Я сбежал, пока он не придумал новую работу. Привет, Каруна!

— Кар-р-р, — ответила я и ткнулась клювом в его локоть. — Др-р-рался?

— Ерунда, — отмахнулся он. — Что будем сегодня делать?.

— Кар-р-р, — я загадочно повела крылом. — Сюр-р-р-пр-р-риз!

Он удивился, но слез с дерева и побежал за мной. Я летела невысоко, то и дело оглядываясь — не отстал ли.

— Куда мы? — крикнул он мне. — Там же пустырь!

Я каркнула и нырнула в кусты. Гарри протиснулся следом и замер.

Перед ним стоял дом. Старый, обшарпанный, но настоящий.

— Это… — выдохнул он. — Откуда? Я думал, здесь пусто!

— Кар-р-р, — сказала я довольно и села ему на плечо.

Он подошёл к крыльцу, потрогал перила. Потом обернулся ко мне, и глаза его горели.

— Каруна, это… это что? Мы можем сюда приходить?

— Кар-р-р, — подтвердила я. — Осторр-р-ожно кр-р-радучись.

Он засмеялся и вдруг схватил меня в охапку, прижал к груди.

— Ты гениальная ворона! Самая лучшая ворона на свете!

Я закаркала, вырываясь, но на самом деле мне было очень хорошо. Он меня не помнит, но он меня снова любит. Мы вошли в дом вместе, вернее, я въехала у него на плече.

— Убор-р-рка, — первым делом сказала я.

— Что? — не понял Гарри.

Я показала крылом на пыль, мусор и паутину.

— Пр-р-р-ибр-р-раться!

Он огляделся и кивнул.

— Ты права. Надо прибраться. Завтра принесу тряпку и веник.

— Кар-р-р, — одобрила я. — Завтр-р-ра.

Мы вышли на крыльцо и сели на ступеньки. Гарри погладил меня по голове и улыбнулся.

— Каруна, — сказал он вдруг. — Мне кажется… мне кажется, я тебя давно знаю. Странно, да? Мы только вчера познакомились.

Я замерла. Сердце забилось часто-часто.

— Кар-р-р? — спросила я осторожно.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Просто чувство. Может, мы встречались во сне?

Я прижалась к его руке. Мы сидели и грелись на солнце. И я знала: память не стереть до конца. Где-то глубоко, в самом сердце, он помнит, просто не знает об этом. Но это ничего. Мы наберём новых воспоминаний, лучше прежних!

— Кар-р-р, — прошептала я. — Хор-р-рошо.

— Ага, — согласился Гарри. — Отличный день.

И мы пошли исследовать наш новый дом.

В подвал вела крутая лестница. Дверь вниз была приоткрыта, но когда мы подошли, она медленно, со скрипом, закрылась прямо перед нашим носом. Там было темно, но когда мы спустились, зажглись свечи. На полках стояли артефакты. Самые разные: зеркала, шары, механизмы из меди и серебра, какие-то колбы с засохшими ингредиентами.

Гарри замер. У него глаза стали круглыми.

— Каруна… это что?

— Кар-р-р. Ар-р-ртефакты.

Гарри протянул руку к маленькому зеркальцу. Оно вдруг показало его отражение с высунутым языком. Гарри дёрнулся.

— Каруна, — сказал он медленно, и на его личике была видна немалая работа мысли. — А ведь это… это всё волшебство, да?

— Пр-р-равильно! — подтвердила я.

— Так волшебство… оно существует? По-настоящему?

— Кар-р-р! — я кивнула и для убедительности расправила крылья.

Он огляделся. Часы на полке тихо хихикнули, стрелки прыгнули на другое время. Гарри перевёл взгляд на меня.

— И ты… ты говоришь. Ты меня понимаешь. Ты тоже волшебная?

Я склонила голову набок. Это несомненно!

— Вер-р-р-но! — сказала я.

Гарри помолчал, переваривая. Потом посмотрел на свои руки.

— Со мной всю жизнь происходили странные вещи, — сказал он тихо. — Тётя Петуния говорит, что это всё от… от ненормальности. А дядя Вернон вообще считает, что я… что я не должен был рождаться.

— Дур-р-рсли дур-р-раки! — возмущённо каркнула я. — Пр-р-ридур-р-рки!

— Но если волшебство существует… — он поднял на меня глаза, и в них загорелся огонёк. — Если ты волшебная… и дом волшебный… то, может, и со мной… может, я тоже…

Я подлетела и села ему на плечо. Ткнулась клювом в щёку: "ну, давай, догадывайся!"

— Кар-р-р, — сказала я, наконец, не дождавшись заветных слов от него самого. — Гар-р-ри чар-р-родей!

Он замер.

— Точно? — прошептал он. — Ты не шутишь?

Я каркнула и покачала головой. Какие уж тут шутки!

Гарри закрыл глаза и выдохнул. Длинно, с облегчением.

— Я не ненормальный, — сказал он. — Я просто… другой. Волшебный.

Он улыбнулся. Такой улыбки я у него ещё не видела — светлой и настоящей, будто камень с души упал.

— Знаешь, Каруна, — сказал он, — сегодня лучший день в моей жизни. Я нашёл друга, нашёл дом и узнал, что я волшебник.

Всё правильно. Всё так, как должно быть.

Мы бродили по подвалу, разглядывая артефакты. Некоторые явно не работали, но при нашем приближении начинали слабо светиться. Другие, наоборот, притворялись мёртвыми, но стоило отвернуться, за спиной что-то щёлкало или звенело.

— Здесь кто-то жил, — сказал Гарри. — И он оставил всё как есть.

Я кивнула. И вдруг заметила в углу небольшой сундучок. Он был окован медью, и на крышке сидела резная ворона.

Я подлетела. Ворона на крышке вдруг моргнула.

— Кар-р-р! — каркнула я от неожиданности.

Сундучок приоткрылся. Внутри лежала стопка старых писем и толстая тетрадь в кожаном переплёте.

Гарри достал тетрадь. На первой странице красивым почерком было написано:

"Дневник Элинор Вэнс, артефактора. Мой дом и я"

— Элинор Вэнс, — прочитал Гарри. — Кто это?

Я пожала плечами. Но тетрадь явно ждала, чтобы её прочитали.

Мы сели на пол, и Гарри начал читать вслух. Я слушала, склонив голову.

"Мой дом — самое живое существо, которое я знаю. Я построила его не одна. Мы строили его вместе: я вкладывала магию, а он вкладывал душу. Каждая балка, каждая половица — это часть его характера. Он может быть ворчливым, когда я долго не мою полы. Он может обижаться, если я ухожу надолго. Но он всегда ждёт меня."

Гарри улыбнулся.

"Я наделила его способностью выбирать. Он сам решает, кто достоин войти, а кто нет. Не по крови, не по магии, а по тому, как человек относится к дому. Если ты уважаешь его, он пустит. Если ты пытаешься его использовать, закроется и никогда не откроется".

Я посмотрела на стены. Они, кажется, слушали вместе с нами.

"Я ухожу. Мне пора, но мой дом останется. Он будет ждать тех, кто придёт с добром и кому нужен приют. Если вы читаете это, значит, он вас впустил и вы ему понравились. Заботьтесь о нём, и он будет заботиться о вас."

Гарри закрыл тетрадь и посмотрел на меня.

— Каруна, он нас выбрал. Просто потому, что мы… мы хорошие?

Я кивнула. И вдруг почувствовала, как по стенам пробежала тёплая волна. Дом словно обнял нас.

Наверху что-то звякнуло. Мы поднялись и увидели, что на кухонном столе появились две тарелки: с ягодами для меня и с тостами для Гарри.

— Ну надо же, — удивился Гарри.

Я каркнула:

— Пр-р-раздник!

Мы перекусили и ещё немного побродили по дому, а потом Гарри заторопился.

— Мне пора. Дурсли будут орать, если я опоздаю к ужину.

Я кивнула. Мне тоже нужно было возвращаться в Хогвартс.

Мы поднялись наверх. В прихожей Гарри обернулся и сказал в пустоту:

— Спасибо, дом. Мы ещё придём.

Дверь открылась перед нами сама, но когда мы вышли, она захлопнулась с таким грохотом, что Гарри подпрыгнул. — Обиделся, что уходим? — шепнул он. Я каркнула: похоже, что да. В ответ где-то в доме жалобно звякнул колокольчик. Придётся завтра извиняться.

— Каруна, — сказал Гарри, когда мы пробирались через кусты, — я хочу сюда вернуться. Очень. Тут столько всего интересного. И если я правда могу научиться…

— Кар-р-р, пр-р-ридём!

Он улыбнулся.

— Тогда завтра? После того как я сделаю все дела по дому?

— Кар-р-р. Договор-р-рились.

Мы разошлись в разные стороны: Гарри — к Дурслям, я — в Хогвартс. Но оба знали: у нас теперь есть место, куда мы можем вернуться.

Я вернулась в Хогвартс затемно. Снейп всё также сидел над работами учеников и, кажется, даже не заметил моего возвращения. Я устроилась у него на плече и задремала, согретая мыслями о Гарри и нашем новом доме.

А утром грянули каникулы. Хогвартс опустел, ученики разъехались, преподаватели разбрелись кто куда. Снейп же совершенно не спешил покидать замок. Он долго и муторно варил и доваривал какие-то зелья в своих подземельях одно за другим, словно пытался отсрочить момент, когда придётся возвращаться в Тупик Прядильщиков. Я сидела рядом и видела, как с каждым часом в нём нарастает глухое, тягучее сопротивление.

— Завтра перед отъездом надо сходить в лес, — сказал он мне ровным голосом, но я чувствовала: это не просто "надо", это отсрочка. — Набрать на лето ингредиентов. Ты со мной?

— Кар-р-р! — ответила я, расправляя крылья. Ещё бы я не пошла! Запретный лес — это же кладезь всяких интересностей, а с моим магическим зрением мы там такое найдём!

И мы отправились за ингредиентами. Список был длинный: мох-бородач, светящийся лишайник, корни под названием Когти дьявола, кровохлёбка болотная и много чего другого.

Утро в Запретном лесу знакомо пахло прелой листвой и мокрым мхом как и в день моего появления в этом мире, а уж магия здесь витала в воздухе гуще, чем где-либо ещё. Снейп быстро шагал по едва заметной тропинке, я летела следом.

— Смотри в оба, — буркнул он. — Тут не только грибы, но и твари, которые могут заинтересоваться вороной.

— Мудр-р-рый вор-р-рон пр-р-ровор-р-рно р-р-рвал во р-р-рву мухомор-р-ры, — ответила я очередной поговоркой.

Он невесело хмыкнул.

Мы углубились в лес на достаточное расстояние. Ветви уже смыкались над нашими головами, почти не пропуская света. Я теперь сидела у Снейпа на плече, вертела головой и сканировала пространство своим магическим зрением. И вдруг увидела слабый, едва заметный свет из-под корней старого поваленного дуба. Не золотистый, как у обычных магических растений, а серебристо-белый, призрачный, пульсирующий в ритме, похожем на дыхание.

— Кар-р-р! — я дёрнула клювом в ту сторону.

Снейп остановился, вгляделся.

— Там ничего нет, — сказал он ровно.

— Кар-р-р! — настаивала я. — Пр-р-рищур-р-рься!!

Я спрыгнула с его плеча и запрыгала к корням. Он нехотя последовал за мной. Когда мы приблизились, я увидела несколько тонких стеблей с бутонами, плотно закрытыми, будто спящими. Они росли прямо из-под гнилых корней, в полной темноте, где обычные растения не выживают.

— Кар-р-р! — я ткнула клювом в бутон.

— Ничего особенного, — сказал Снейп, но в голосе уже появилось сомнение. Он присел на корточки, всмотрелся. — Хотя… я где-то читал…

Я наклонилась к бутону и чихнула. И вдруг он начал раскрываться. Медленно, лепесток за лепестком, цветок разворачивался навстречу мне. Изнутри шёл тот самый серебристый свет, и тончайшая пыльца поднималась в воздух, искрясь, как звёздная пыль.

Снейп замер.

— Не может быть, — выдохнул он. — Это же…

— Кар-р-р? — спросила я, не отрываясь от созерцания.

— Сумрачник, — сказал он тихо. — Цветок, который цветёт только в присутствии тех, кто связан с миром мёртвых. Я думал, это миф.

Он протянул руку, но не сорвал цветок, а просто коснулся лепестка кончиком пальца. Тот вздрогнул и осыпал его руку серебристой пыльцой.

— Его пыльца — редчайший ингредиент, — продолжал Снейп, глядя на меня с новым, странным выражением. — Используется в зельях, возвращающих память, и в противоядиях от самых сильных ядов. Говорят, один цветок может спасти умирающего, если собрать пыльцу в полнолуние.

— Кар-р-р! — я гордо расправила крылья. — Пр-р-релестно!

Мы собрали пыльцу в маленький стеклянный флакон. Снейп работал с благоговением хирурга, а я сидела рядом и любовалась на его ювелирную работу.

— Этот цветок, — сказал он, когда мы закончили, — растёт только там, где когда-то пролилась кровь. Лес сам решает, кому его показать. Тысячи зельеваров искали его и не находили. А ты просто… чихнула.

— Кар-р-р, — я пожала плечами. — В-р-р-рождённый дар-р-р!

Он аккуратно и бережно убрал флакон в мешок и протянул руку, чтобы я запрыгнула на плечо.

— Пошли, — сказал он. — Пока ещё что-нибудь не нашла.

Я устроилась поудобнее и довольно зажмурилась. Сумрачник — красивое имя для цветка.

— Кар-р-р, — сказала я в темноту леса. — Сумр-р-рачник нр-р-равится Карр-р-руне!

Потянулись летние дни. Я моталась между Тупиком Прядильщиков и Литтл-Уингингом как челнок на ткацком станке: туда — проведать Гарри, привезти еду, послушать его истории, обратно — проведать Снейпа, привезти ему хоть каплю живого общения (и заодно проверить, не забыл ли он поесть). Скоро мои крылья гудели от усталости.

— Кар-р-р, — пожаловалась я Снейпу, сидя на его плече в мрачной гостиной. — Пр-р-ритомилась!..

Снейп, проверявший какие-то старые записи, поднял голову.

— Никто не просил тебя разрываться на два дома, — сказал он ровно.

Я замерла. Два дома, он сказал "два дома"?

— Кар-р-р? — переспросила я, надеясь, что он повторит.

Но Северус уже снова уткнулся в пергаменты. Однако зерно было брошено.

Я посмотрела на него, потом в окно, где виднелся серый английский пейзаж, и меня осенило. А почему, собственно, и нет? Гарри уже знает, что он волшебник, жаждет знаний, а Снейп — ходячая энциклопедия тёмных коридоров магии. И оба мои питомцы. Думаю, что их общение пойдёт на пользу обоим.

— Северр-рус, — сказала я, — Пр-р-риглашаю к Гарр-р-ри.

Он поднял бровь. Я вспомнила его самопрограммирование. "Мальчик важен…" — повторял он часто сам себе. Думаю, сейчас он согласится!

— Кар-р-руна пр-р-рисмотр-р-рела Гарр-р-ри хор-р-роший пр-р-риют.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом, как я и предполагала, отложил пергаменты и встал.

— Показывай.

Руна Портал вспыхнула золотом на пыльном полу гостиной. Я начертила её клювом, вложив в последний завиток всю свою решимость. Снейп стоял рядом, бесстрастный, как всегда.

— Кар-р-р, — скомандовала я. — Впер-р-рёд!

Он шагнул, я порхнула за ним. Мы вышли прямо в гостиной нашего убежища. Дом встретил нас лёгким сквозняком — проверил, кто пришёл, одобрительно щёлкнул половицей и затих.

Снейп огляделся. На его лице не отразилось ничего, но я-то знала: он заметил и старую мебель, и пыльные книги, и лёгкое свечение магии в углах.

— Интересное место, — сказал он. — Старая магия.

— Кар-р-р! — я довольно расправила крылья. — Гар-р-ри скор-р-ро пр-р-ридёт.

Мы сели ждать. Я на его плече, он устроился в кресле, которое жалобно скрипнуло, но выдержало.

Ждать пришлось недолго, через несколько минут в прихожей хлопнула дверь, и в гостиную влетел Гарри.

— Каруна! Ты здесь! А я думал, ты сегодня не… — он замер, увидев Снейпа.

Снейп смотрел на Гарри. Гарри смотрел на Снейпа. Я сидела и наслаждалась моментом.

— Здравствуйте, — сказал наконец Гарри. — Вы… вы друг Каруны?

— Кар-р-р! — подтвердила я.

Снейп молчал секунду, потом произнёс своим ровным, монотонным голосом:

— Я профессор Снейп. Преподаю зельеварение в Школе магии.

Глаза Гарри стали размером с плошки.

— Вы из школы волшебников? Настоящий профессор? А вы расскажете о магии и об этой школе? А как мне попасть в эту школу? — и, смутившись своего многословия, скромно добавил. — Я Гарри, Гарри Поттер!

— Знаю, — сказал Снейп.

Я каркнула, пытаясь вставить своё веское мнение, но меня уже никто не слушал.

Снейп начал рассказывать. Монотонно, без интонаций, но Гарри внимал ему с открытым ртом. Про зелья, про факультеты, про то, что в Хогвартсе есть движущиеся лестницы и привидения. Профессор говорил, а Гарри впитывал каждое слово.

— А вы… вы на каком факультете? — спросил Гарри.

— Слизерин, — ответил Снейп.

— А какой он, Слизерин? — Гарри подался вперёд.

— Змеиный. Хитрый. Не для всех.

— Круто! — выдохнул Гарри. — А можно мне тоже на Слизерин?

Снейп посмотрел на него долгим взглядом.

— Шляпа решит.

— А вы научите меня зельям? — не унимался Гарри. — А вы всегда такой мрачный? А как вы познакомились с Каруной?

Вопросы сыпались градом. Я сидела на спинке кресла и довольно каркала. Контакт налаживался.

К концу разговора Гарри смотрел на Снейпа с таким обожанием, что мне стало немного страшно. Кажется, у мальчика появился кумир.

Следующие дни я снова курсировала туда-сюда, но теперь всё было иначе. Гарри каждый раз расспрашивал про Снейпа, пытался копировать его манеру говорить (получалось плохо, но он старался). А когда я через неделю прилетела к нему, то чуть не обалдела.

Гарри… его и без того чёрные волосы… висели сосульками. Прямо как у Снейпа. И нос, кажется, стал чуточку длиннее. И он надел старую чёрную толстовку Дадли, которая раньше ему не нравилась…

— Кар-р-р? — осторожно оглядела я этого талантливого косплеера. — Пр-р-ример-р-ряешь р-р-роль пр-р-рофессор-р-ра?

— А, Каруна! — Гарри повернулся ко мне. — Привет! Как там профессор Снейп? Передавай ему привет! Я тут подумал, что надо выглядеть серьёзнее. Ну, как он. Правда, здорово?

Он тряхнул головой, и волосы — жирные, прямые, качнулись идеальными сосульками. Чем он их намазал?

Я закрыла глаза крылом. Жест рука-лицо в вороньем исполнении был исполнен трагизма.

— Мер-р-р-лин! — сказала я.

— Правда, похож? — Гарри просиял. — Класс! Я хочу быть как он! Он такой… мрачный. Загадочный. Крутой!

Я вздохнула. Бедный Снейп. Он даже не подозревает, что обзавёлся фанатом.

Летние деньки летели как птицы. И вот в начале августа Гарри выпалил мне прямо с порога:

— Каруна, ты не представляешь, ко мне приходил Хагрид! Представляешь, великан! С зонтиком! Он рассказал, что я волшебник, и мы были в Косом переулке! И мне купили палочку! А ещё у меня, оказывается, много денег в волшебном банке!

Гарри тараторил, размахивал руками, рассказывал то про сову, то про то, как они катались в банке на вагонетках (что?), то как Хагрид наколдовал Дадли свиной хвостик. Про Косой переулок, про мётлы, и снова про сову. Я слушала, кивала и каркала в нужных местах, а внутри всё переворачивалось — столько событий, а меня рядом не было.

Вечером за игрой в шахматы (это времяпрепровождение незаметно стало нашим вечерним ритуалом) я пересказала, вернее сказать, показала всё Снейпу.

— Хагр-р-рид пр-р-ровожал Гарр-ри в Гр-р-ринготс и Пер-р-реулок. Смотр-р-ри!

И вытолкнула на поверхность эпизоды с откровениями Гарри. Он просмотрел их, а потом сказал:

— Хагрида? Лесничего? Послали знакомить Поттера с магическим миром?

Я кивнула. Он молчал секунд пять, потом очень медленно переставил пешку на другую клетку.

— Отправить к ребёнку полувеликана, который забывает половину инструкций, путает имена и считает монстров "милыми щеночками". Что могло пойти не так? — сказал он таким тоном, каким обычно снимал баллы с Гриффиндора.

— Кар-р-р, — согласилась я.

Он потёр переносицу и закрыл глаза на несколько секунд. Потом открыл и посмотрел на меня с выражением "я слишком стар для всего этого, но выбора нет".

— Сундук, — сказал он вслух, хотя хотел сказать что-то совсем иное. — Который он будет таскать по Хогвартсу. Слишком громоздкий.

Я пожала плечами. Мол, я вообще богиня, а не эксперт по багажу.

— Нужна сумка, — сказал Снейп. — С расширением пространства. Лёгкая и удобная, чтобы и книги, и котёл, и чтобы сам не надорвался. Сундук — это идиотизм.

— Кар-р-р! — обрадовалась я. — Приобр-р-ретение товарр-ров! Шоп-тур-р-р!

— Купим, — кивнул он. — Заодно проверим, что ещё этот недоучка напортачил.

На следующий день мы сидели в скрытом ото всех доме Литтл Уингинга и ждали Гарри. Скоро он влетел в дверь, запыхавшийся, и увидев нас, удивился.

— Каруна! Профессор Снейп! Вы… вы здесь? А зачем?

Снейп оглядел его с головы до ног, задержал взгляд на его изменившихся волосах и сказал:

— Пойдём. Купим тебе нормальную школьную сумку.

Гарри открыл рот, закрыл, снова открыл. Кажется, он пытался переварить мысль, что профессор зельеварения собрался прогуляться с ним в Косой переулок.

— Кар-р-р! — подбодрила я. — Др-р-ружненько!

Мы вышли в "Дырявый котёл" через мой Портал, который по умолчанию стали использовать вместо зубодробительной (для меня, по крайней мере) аппарации. Снейп шагал впереди, чёрная мантия полоскалась, как флаг пиратского корабля. Гарри семенил рядом, пытаясь не отставать и одновременно крутить головой по сторонам. Я сидела на плече у Снейпа и чувствовала себя капитаном этого маленького отряда.

Косой переулок встретил нас привычной вакханалией: летающие котлы, орущие продавцы, куча народу. Мы зашли в лавку, где пахло кожей. Продавец, тощий мужик с моноклем, узнал Снейпа и засуетился. Через десять минут Гарри стал обладателем небольшой чёрной сумки на длинном ремне.

— Внутри как хорошая комната, — гордо сказал продавец. — И книжные полки уже встроены, и отделение для котла с защитой от протекания.

Гарри заглянул внутрь и охнул. Снейп довольно кивнул. Мальчишка прижал сумку к груди и засветился. Мы вышли на улицу, и тут я почувствовала Тьму. Она текла по переулку, как нефть по воде, огибая прохожих, но оставляя липкий след. Я вцепилась когтями в плечо Снейпа.

— Кар-р-р, — тихо предупредила я.

Он понял сразу. Повернул голову, проследил за моим взглядом. Это был Квиррелл. Он стоял у прилавка с книгами, листал какой-то фолиант и, заикаясь, переговаривался с продавцом. На его голове был тюрбан, из-под него лезли редкие волосы.

Странно, до каникул никакого тюрбана он не носил! Но магическим зрением я уже видела другое. На затылке, под тканью, пульсировала та самая тьма. И она смотрела на нас.

Гарри тоже заметил профессора.

— О, профессор Квиррелл! — обрадовался он и дёрнулся было поздороваться.

Снейп остановил его, перехватив его за плечо. Гарри удивился, но спорить не стал. Квиррелл тем временем поднял голову, увидел нас, и его лицо расплылось в нервной улыбке.

— П-п-профессор Снейп! Какая встр-р-реча! И юный м-мистер Поттер? Очень, очень п-приятно!

Он шагнул к нам, и я почувствовала, как Снейп напрягся. Тьма на затылке Квиррелла запульсировала быстрее. Снейп кивнул коллеге, но его лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Профессор Квиррелл, — сказал он ровно. — Я слышал, вы путешествовали.

— О-о-о да! — закивал тот. — Албания, Ч-ч-чёрный лес, т-т-такие м-м-места! Очень п-п-познавательно!

Квиррелл приблизился слишком близко, и я почувствовала как Тьму внутри него ещё явственнее. Внутри меня что-то откликнулось и мир вокруг замер: звуки исчезли, остались только мы двое — я и Тьма в тюрбане. И между нами, как натянутая струна, повисло молчаливое узнавание.

— Ты, — прошептал злой шипящий голос у меня в голове. — Что ты такое?

Я не ответила, только чувствовала, как мои перья на груди холодеют, как воздух вокруг начинает вибрировать, как из глубины поднимается что-то огромное и ледяное.

Мара. Она встала за моей спиной. Я сначала почувствовала её: высокую, в белом, с серпом, от которого веет зимой, а потом увидела тонким зрением. Она смотрела на Тьму в тюрбане, и в её взгляде не было ни страха, ни ненависти, только холодное, профессиональное любопытство.

— Интересный экземпляр, — прошелестел её голос у меня в голове. — Разорванная душа. На семь кусков. Один перед нами, один в мальчишке, остальные спрятаны.

— Что? В Гарри кусок этой тьмы? — я начала осознавать, что зря не придавала значения закапсулированной черноте в шраме мальчика.

Квиррелл шагнул ближе. Гарри, ничего не понимая, улыбнулся в ответ. Снейп напрягся, как струна. А я почувствовала, как внутри меня зашевелилась вторая моя "старшая сестра". Я даже не удивилась, когда увидела её краем глаза — Моргана материализовались прямо в воздухе, рядом с Марой, полупрозрачная, но вполне реальная для моего магического зрения.

Мара была прекрасна и ужасна одновременно своей ледяной красотой. "Как Снежная Королева" — подумалось мне. В руке она держала изогнутый, как молодой месяц серп. Моргана же казалась зыбкой, как туман, её зелёный плащ струился, глаза мерцали звёздами, и от неё исходило ощущение древней, тёмной мудрости.

— Пора, — шепнула Моргана, и я поняла, что сейчас начнётся представление.

Квиррелл всё ещё улыбался, но вдруг замер и его улыбка сползла с лица.

— Ч-что… — прошептал он.

Мара шагнула вперёд и наклонилась к его затылку. Прямо к тому месту, где под тюрбаном пряталось что-то тёмное. Она выдохнула, и ледяное дыхание проникло сквозь тюрбан, сквозь кожу, сквозь кости. Я видела, как тьма внутри Квиррелла дёрнулась и заметалась.

Квиррелл резко обернулся, никого не увидел, только пустой переулок за ним. Его глаза забегали, как у затравленного зверя.

— В-вам нехорошо, профессор? — спросил Гарри с искренним беспокойством.

— Д-д-да, нет, всё… всё хорошо… — залепетал Квиррелл.

Моргана тем временем зашла с другой стороны. Она зашептала тысячью голосов сразу. Этот шёпот слышал Квиррелл и я, а Гарри и Северус только догадывались о том, что что-то неладно.

— Том, — шептали голоса. — Том, мы ждём тебя. Мы так давно ждём.

Квиррелл схватился за голову, зажимая уши, но шёпот проникал сквозь пальцы. Я видела, как тьма внутри него корчится, пытается спрятаться, но не может этого сделать.

— Гарри, отойди, — тихо сказал Снейп, и Гарри послушно отступил.

Тем временем Мара шагнула ещё ближе. Её ледяные пальцы сомкнулись на горле Квиррелла. Она не душила, а просто касалась, но тот захрипел, пытаясь вздохнуть, и не мог.

— Профессор! — Гарри дёрнулся было помочь, но Снейп опять удержал его за плечо.

Богини пугали одержимого профессора и его подселенца. Это была сцена, которую я наблюдала, тоже не особо понимая, что происходит, но своим тонким зрением видела ещё кое-что странное. Это была тонкая, едва заметная, как волос на стекле трещина, и она висела в воздухе прямо за спиной Квиррелла, там, где сходились тени. В ней не было света, не было тьмы, была только пугающая и глубокая пустота.

Я уже видела в этом мире много странного своим магическим зрением: магию, сплетённую в узлы, нити, пронизывающие замок, живую пульсацию артефактов. Но эта трещина была другой, она не принадлежала этому миру или же была самым глубоким его слоем, который никто не должен был видеть.

А потом мир дёрнулся и вернулся в нормальное русло. Снова запахло аптекой, травами, пылью переулка. Снейп стоял рядом, смотрел на Квиррелла с тревогой.

— С вами всё в порядке, профессор Квиррелл? — спросил он своим ровным голосом.

— Д-д-да, да, — закивал тот. — П-п-просто жара… я, н-н-наверное, пойду…

Он поспешно развернулся и побежал. Просто побежал, спотыкаясь о собственную мантию, расталкивая прохожих, исчезая в толпе.

— Профессор Квиррелл! — крикнул Гарри ему вслед. — Куда вы?

Но тот уже скрылся за поворотом. Юный Поттер стоял с открытым ртом, глядя туда, где только что был его будущий преподаватель.

— Что это было? — спросил он наконец. — У вас все преподаватели такие… нервные?

Снейп медленно повернулся к нему. Лицо его было непроницаемо, но я чувствовала, он и сам встревожен странным поведением коллеги.

— Нет, — ответил Снейп ровным голосом. — Только некоторые.

После той странной встречи в Косом переулке Гарри ещё долго не мог успокоиться.

— Каруна, а почему профессор Квиррелл так испугался? — допытывался он, когда мы вернулись в убежище. — Он что-то увидел? Или ему показалось? Мне показалось, что вокруг вдруг стало холодно. Вы с профессором Снейпом ничего не заметили?

— Кар-р-р, — я уклончиво пожала плечами. — Пр-р-рофессор пр-р-росто… э-э-э… пер-р-реутомился.

Гарри, кажется, не поверил, но спорить не стал. Он вообще стал реже спорить после того, как начал брать пример со Снейпа. Я думаю, это хорошо, должен же мальчик с кого-то брать пример.

Мы вернулись в Тупик Прядильщиков затемно. Снейп сразу прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Я слышала, как он ходит там, как открывает и закрывает ящики, как скрипит кресло, когда он наконец садится. Но я осталась в гостиной, чтобы хорошенько подумать.

Уселась на подоконник и стала смотреть на тёмную улицу, перебирая в голове каждую секунду дневного происшествия. Я видела, как корчилась та гадость в Квиррелле. Она была живая, и она боялась, и страх был запредельный!

— Стр-р-рах стр-р-рашнее смер-р-рти, — выдала я в темноту банальную мудрость.

Фраза повисла в воздухе, и вдруг ответ пришёл сам. То, что в тюрбане Квиррелла боится смерти больше всего на свете. И мои богини это знали, потому и выбрали самый страшный для него ужас. Холод могилы и голоса убитых жертв.

— Игр-р-рают на стр-р-рахе, — я продолжала рассуждать вслух.

Но зачем? Зачем им это? Зачем древним богиням понадобилось пугать одного мага, пусть даже и тёмного?

Я снова уставилась в окно. Луна вышла из-за туч, и её свет упал на подоконник, на мои лапки и на мои перья, которые чуть светились в ответ.

И вдруг я поняла! Он явно нарушил что-то важное. Когда разделил свою душу и спрятал её куски в предметы и в людей, он создал… что? Я вспомнила, как Мара сказала про "разорванную душу", и в её голосе было оскорбление, как будто он сделал что-то, что нельзя делать никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Нарр-р-ушение пр-р-равил! — слова пришли сами. — Тр-р-рещина мир-р-роздания!

Душа не должна быть разделена, она должна быть целой и должна уходить в мир иной, когда приходит время. А он… он оторвал от себя куски и создал нечто, что не должно существовать, и это нечто исказило реальность. Создало трещину.

При вспышке осознания я увидела её снова в своей памяти — ту самую трещину, которую мельком заметила в переулке, когда время замерло. Тонкую, едва заметную, но она была как царапина на стекле, которая может разрастись, если не остановить.

Вот зачем мои сёстры пришли в этот мир! Они пришли, чтобы закрыть эту трещину, чтобы вернуть всё на свои места и собрать то, что нельзя было разбрасывать. А я… я была их инструментом, их глазами. Я посмотрела на свои лапки. Они дрожали, но не от холода, а от глубины понимания.

Мы со Снейпом отправились в Хогвартс заранее, чтобы подготовиться к учебному году, но первого сентября я решила быстренько смотаться на перрон Девять и три четверти, что был указан в билете Поттера, встретить Гарри и проконтролировать его загрузку в поезд лично.

Я издалека увидела как Дурсль привёз мальчика на вокзал, бросил у входа и уехал, даже не попрощавшись. Гарри растерянно стоял и озирался. Хорошо ещё, что ему не надо было тащить с собой громоздкий чемодан, да и свою белую сову он по совету Северуса отправил в Школу своим ходом.

— Пр-р-ривет, Гарр-ри! — я подлетела к юному волшебнику и ткнула клювом в сторону колонны между девятым и десятым перроном, где видела портальную арку как сплетение энергетических пульсирующих нитей. — Вперр-р-рёд!

Мы подошли к барьеру, где Гарри в очередной раз замер. Люди шли мимо, никто не обращал внимания на мальчика с вороной на плече. Я каркнула:

— Пр-р-росто пр-р-роходи! — и показала пример прохождения сквозь стену.

Гарри выскочил за мной на перрон 9¾ и остановился, раскрыв рот.

Ярко-красный паровоз выпускал клубы пара, люди в мантиях суетились, мимо весело проскакала огромная жаба. Гарри смотрел на всё это, и я видела, как в его глазах отражается этот новый мир. Я тоже прониклась дорожной суетливой, но радостной атмосферой, так что даже неожиданно для себя прокаркала на мотив какой-то песенки:

Гарри рассмеялся, а я довольно ткнулась ему в щёку клювом и взлетела. Теперь мой подопечный точно не пропадёт!

— Каруна! — крикнул он. — Ты куда?

— Кар-р-р! — ответила я, кружа над поездом. — До вечер-р-ра!

Я взмыла в небо. Поезд оставался всё дальше позади, а я летела над ним, над полями, над лесами, над реками. Где-то впереди меня ждал Хогвартс. Где-то там, в подземельях, Снейп уже перебирал ингредиенты и ждал нового года. А в маленьком, с высоты казавшемся игрушечным поезде, сидел мальчик с зелёными глазами, который только начинал свой путь.

Большой зал сиял тысячами свечей, парящих над столами. Осенний вечер за окнами уже сгустил тьму, но внутри было тепло, шумно и празднично. Ученики переговаривались, столовые приборы позвякивали, а над всем этим великолепием царил тот особенный гул, который бывает только в первый учебный день.

Я сидела на привычном месте — на левом плече Северуса Снейпа. Он, как всегда, застыл за преподавательским столом с непроницаемым лицом, глядя куда-то в пространство между висящими в воздухе свечами. Через нашу связь я чувствовала его напряжение.

Последние дни каникул выдались у него… странными. Альбус Дамблдор, мастер навязчивых чайных приглашений, раз за разом зазывал его к себе и заводил одну и ту же пластинку: мол, Гарри Поттер — вылитый Джеймс. Северус недоумевал: к чему бы это всё? Уж он-то видел Гарри регулярно и знал, что сходство с Джеймсом Поттером у Гарри не бросается в глаза.

Но сейчас мысли зельевара были заняты другим. Он настороженно косился в сторону Квиррелла. От тюрбана этого типа исходили такие запахи, что у Северуса сводило зубы. К тому же метка на предплечье начинала противно покалывать всякий раз, стоило оказаться поблизости от благоухающего чесноком коллеги, словно предупреждая: "Беги, пока не поздно!"

Наконец двери Большого зала распахнулись. Макгонагалл вошла в зал, ведя за собой вереницу первокурсников, которые дрожали так, будто их собрались не распределять по факультетам, а отправлять на корм драконам. Маленькие, испуганные, нарядные в своих новых мантиях. Кто-то споткнулся о порог, кто-то заворожённо разглядывал потолок.

Я вытянула шею, высматривая знакомую взлохмаченную макушку. Ага, вот он, Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, надежда магического мира и прочая, прочая, шагал в толпе первокурсников. Но это был не тот Гарри, которого я оставила на перроне несколько часов назад.

Сначала я подумала, что мне показалось. Оптическая иллюзия, игра свечей, но чем ближе он подходил, тем очевиднее становилось: его лицо… оно приобрело новые черты.

Его волосы, вечно торчащие и непокорные, теперь были длинными, до плеч, и прямыми. Они падали вдоль лица гладкими прядями, и в этом было что-то до боли знакомое.

Тем временем первокурсников выстроили перед табуретом с Распределяющей шляпой. Рядом с Поттером встал рыжий мальчишка с облезлой крысой на руках и пятном грязи на носу. Они переглядывались и, кажется, уже успели подружиться.

А по другую сторону от Гарри стояла девочка с пышными волосами, которая то и дело поправляла мантию и что-то быстро-быстро говорила, загибая пальцы. "Гар-р-рмония!" — всплыла у меня в голове одна из моих странных чужих мыслишек.

Началось распределение. Одно за одним имена выкрикивались, и ребята подходили к табурету. Шляпа кричала факультеты, и каждый раз столы взрывались аплодисментами.

— Гарри Поттер! — вызвала Макгонагалл.

Зал затих, и все взгляды сошлись на маленькой фигуре, а потом дружно, словно по команде, скользнули на Снейпа. Сравнивая.

Ещё бы! Во время пути собачка могла подрасти! То есть, тьфу, не то! Этот юный метаморф во время пути поработал над своей внешностью основательно. Может быть его природные способности и не были выдающимися, но для лёгкой корректировки, как-то отрастить волосы, сделать их прямее, придать бровям нужный изгиб, дать носу чуть заостриться — сил и желания хватило. Я давно замечала, что мальчик старался копировать манеру Снейпа держаться, говорить, даже хмуриться. Как-то Гарри даже признался, что тренируется у зеркала приподнимать одну бровь. Но, оказывается, я не осознавала до сего момента масштаб проблемы!

А директор Дамблдор видимо осознал, потому что дёрнулся так, что его очки-половинки чуть не слетели с носа, наклонился к Снейпу и шепнул:

— Северус, я понимаю, что личная жизнь — дело тонкое, но… почему я узнаю об этом только сейчас?

— Альбус, вы о чём вообще? — резко бросил Снейп с привычной холодностью.

Я вцепилась в плечо Северуса так, что он наконец покосился на меня. Но я смотрела только на Гарри. Тот уже сидел на табурете прямой, как струна, сложив руки на коленях с видом человека, который уже всё знает про эту жизнь, и она его, мягко говоря, разочаровала.

Шляпа на голове Гарри шевелилась, шептала что-то, а он сидел с каменным лицом, не ёрзая и не дёргаясь, лишь чуть-чуть нахмурил брови, и на его лице появилось выражение глубокой, почти трагической задумчивости.

— Слизерин? — неуверенно протянула шляпа. — Или… нет, постойте… нужен же Гриффиндор! Да, Гриффиндор!

Гарри моргнул всего один раз. Его лицо на секунду разочарованно дрогнуло, но он быстро взял себя в руки. Снял шляпу, встал и той же медленной, полной достоинства походкой направился к красному столу.

— Мерлин, — выдохнул Флитвик откуда-то слева. — Минерва, вы это видели? Это же…

— Я это видела, Филиус, — отрезала Макгонагалл, но в её голосе слышалось что-то очень странное.

Дамблдор смотрел на Снейпа долгим, изучающим взглядом. Снейп смотрел на Гарри. Гарри, усевшись за стол, вдруг поймал его взгляд, выпрямился и чуть заметно поправил мантию — точь-в-точь как Северус перед началом урока. Я зарылась клювом в его плечо, чтобы не рассмеяться в голос.

Зал взорвался. Красный стол ликовал, хлопал и свистел. Рыжий друг уже хлопал его по спине, девочка с пышными волосами счастливо улыбалась, а гриффиндорцы-старшекурсники пожимали Гарри руку.

После распределения новость разнеслась по Хогвартсу со скоростью лесного пожара. Коридоры гудели. Гарри подливал масла в огонь тем, что копировал походку зельевара, его манеру говорить, его привычку замолкать на полуслове.

И самое ужасное — сколько бы Северус ни делал ледяного лица, абсолютно все в замке были уверены: этот Поттер вовсе и не Поттер.

— Северус, — сказала Макгонагалл за завтраком, глядя, как Гарри, заметив вошедшего Снейпа, мгновенно выпрямляется и принимает выражение лица "наконец я вижу своего кумира", — вы уверены, что вам нечего нам рассказать?

— Абсолютно уверен, Минерва, — отрезал Снейп.

Она покачала головой и вернулась к своей овсянке. Но я видела: она не верит. Никто не верил. Скоро Снейп перестал спорить. Он просто принимал это как данность. Как часть своей новой, странной, наполненной вороной и своим маленьким клоном жизни.

Утром после распределения я сидела на подоконнике в коридоре третьего этажа и наблюдала, как мимо, сжимая в руках своё расписание, пробегал взлохмаченный, с круглыми от ужаса глазами Гарри, а за ним мчался его рыжий приятель, что-то жуя на ходу.

— Куда? Куда? Трансфигурация… четвёртый этаж… или третий? — бормотал Поттер.

Я вздохнула. Ну что за ребёнок!

— Кар-р-р! — гаркнула я, привлекая внимание.

Мальчишки, как я и предполагала, не знали, куда идти. Лестницы двигались, портреты подсказывали не то, двери вели не туда.

— Кар-р-руна прекр-р-расный навигатор-р-р! — каркнула я, усаживаясь ему на плечо.

— Каруна! — Гарри обрадовался так, будто увидел их знаменитого Мерлина. — Ты не представляешь, эти лестницы… они живые! И портреты тоже! Я уже три раза проходил мимо одной и той же картины со строгой дамой, а она каждый раз говорит разное!

Рыжий, которого звали Рон, смотрел на меня с подозрением.

— Это та самая ворона Снейпа?

— Совер-р-ршенно вер-р-рно! — подтвердила я.

— Она и правда разговаривает?

— Кар-р-руна р-р-разговар-р-ривает, да не договар-р-ривает, — переделала я на свой лад скороговорку, добавив в неё скрытого смысла.

Рон, кажется, решил, что это нормально. В Хогвартсе вообще многое было нормальным, что в любом другом месте сочли бы признаком безумия.

— Кар-р-р, — я кивнула. — Напр-р-раво.

И я взяла на себя роль штурмана. В первые дни показывала первокурсникам, где находятся классы, где библиотека. Но главное, я показала кухню. Это тоже важно для моего худенького подопечного. Эльфы накормили ребят пирожками, и пока те их с удовольствием уплетали, я отрабатывала новую скороговорку: "Гр-р-рызи Гар-р-ри пир-р-рожок, внутр-р-ри твор-р-рожок". С тех пор дорогу на кухню мальчишки знали лучше, чем дорогу в библиотеку.

Я никак не могла пропустить первый урок зельеварения у первокурсников. Заранее заняла выгодную позицию для наблюдения на самом высоком шкафу и сполна насладилась вступительным словом Мастера зельеварения и эффектом, что это слово возымело на детские умы.

— Сегодня, — продолжал Снейп с невозмутимым лицом, и его голос разносился по классу, как эхо по пустынной комнате, — вы начнёте изучать искусство, которое требует не только знаний, но и терпения, точности и уважения к правилам. Записывайте правила безопасности.

С моего наблюдательного пункта было видно как Гермиона записывала всё, Гарри — почти всё, что успевал. Рон, кажется, рисовал в тетради дракона. Малфой сидел с независимым видом, но я заметила, как он тоже что-то черкает в блокноте.

А потом началась практическая часть урока, и случилось непредвиденное.

У робкого Невилла, который всё время боялся ошибиться и у которого руки дрожали так, что иглы дикобраза выпали случайно прямо в кипящий котёл, этот котёл очень эффектно начал плавиться. Показался зелёный дым, раздался громкий хлопок, из котла поднялась ядовитая жижа и…

Снейп не думал. Он просто выбросил руку вперёд, и над котлом мгновенно вырос прозрачный купол. Тот самый, который я видела у него в лаборатории, когда он работал с особо опасными зельями. Зелёная жижа ударила в купол, зашипела, потекла по нему вязкими струями, стекая на стол, на пол, куда угодно, только не на Невилла. Мальчик стоял, вжав голову в плечи, и даже не понял, что только что случилось.

— Минус пять баллов с Гриффиндора, — сказал Снейп ровно, и купол исчез. — За небрежность. И, мистер Долгопупс, если вы и в следующий раз будете обращаться с ингредиентами как с метательными снарядами, я попрошу вас покинуть мой класс.

Ученики оставались напряжённо замершие. Невилл готов был провалиться сквозь землю, но Снейп уже отвернулся к доске.

— Уборку произведёте после урока. Всем остальным — закончить варку и сдать образцы.

Когда урок закончился, и ученики потянулись к выходу, Гарри задержался у двери.

— Профессор, — сказал он, и его голос прозвучал спокойно, почти как у Снейпа. — Мы тут подумали… мы хотели бы попросить вас о дополнительных занятиях.

Снейп, который уже собирался выходить, замер.

— Дополнительных занятиях? — переспросил он, и в его ровном голосе не было ни удивления, ни любопытства.

— Да, — Гарри кивнул. — Мы организовали кружок любителей зельеварения. Несколько человек… Нам не помешали бы… дополнительные занятия.

Он сказал "нам", и я видела, как за его спиной топчутся Рон (который делал вид, что ему всё равно), Гермиона (которая пыталась не светиться от гордости) и Невилл (который, кажется, был готов упасть в обморок от одной мысли, что ему придётся варить ещё больше зелий). А в дверях, чуть поодаль, стоял Малфой. Он тоже не ушёл. Просто стоял, прислонившись к косяку, и ждал.

— Мистер Малфой, — сказал Снейп, не поворачивая головы. — Вы тоже участвуете в этой… инициативе?

Малфой выпрямился и произнес тоном, который постарался сделать одновременно и скучающим и почтительным.

— Если вы будете проводить занятия, профессор, я… возможно, тоже приду.

— Позёр-р-р! — не удержалась я от комментария.

Снейп покосился на меня, потом перевёл взгляд на Гарри.

— Я подумаю, — сказал он. — А теперь убирайте котёл, мистер Долгопупс. И постарайтесь больше ничего не взрывать.

Он вышел из класса, и я чувствовала, как внутри него пульсирует что-то, чего не было ещё утром. Не радость, радость была для него слишком ярким словом, но что-то похожее на… ожидание. Как будто после долгой, очень долгой зимы где-то глубоко под снегом начал прорастать первый, едва заметный росток.

Урок полётов случился в четверг, как и было обещано. Я устроилась на ветке старого дуба, откуда открывался отличный обзор на поле, и приготовилась наблюдать за Гарри, который стоял в строю, слегка напряжённый, но смотрел на метлу с таким восторженным видом, будто она была его старым знакомым. Гермиона слушала инструкции преподавателя полётов чрезвычайно внимательно, будто от этого зависела судьба вселенной. Рон, как обычно, ёрзал и подкалывал соседей. Невилл трясся так, что его метла, лежавшая перед ним, кажется, тоже начала дрожать в знак солидарности.

— Встаньте рядом с метлой, — скомандовала мадам Трюк. — Поднимите правую руку и скажите: "Вверх!"

Гарри спокойно и уверенно выполнил инструкцию. Метла послушно взлетела и легла в ладонь.

— Кар-р-р, — прошептала я с дерева. — Хор-р-рошо.

Рядом Малфой тоже подозвал метлу, но она взлетела чуть медленнее. Он покосился на Гарри и нахмурился. Я видела, как сильно он желает быть лучшим. При таком противостоянии могло случиться что угодно, но случился Невилл. Он подозвал метлу слишком нервно, она взлетела, дёрнулась и понесла его вверх. Невилл заорал, зажмурился, и все поняли: сейчас он упадёт.

Я и не заметила, как Гарри, не раздумывая ни секунды, рванул в воздух, как будто всю жизнь только этим и занимался. А следом за ним, к моему глубочайшему изумлению, взлетел Малфой.

— С ума сошли! — заорала Гермиона снизу.

Но Гарри и Малфой уже были в воздухе. Они подхватили Невилла с двух сторон, синхронно, словно репетировали этот манёвр годами, и опустили на землю. Невилл рухнул на колени, обнимая газон. Гарри и Малфой остались стоять друг напротив друга, тяжело дыша.

— Неплохо, Поттер, — буркнул Малфой.

— Ты тоже не растерялся, Малфой, — ответил Гарри.

— Сп-п-пасибо, — Невил от страха заикался не хуже Квиррелла, — вы меня спасли…

Гарри ободряюще хлопнул Невила по плечу. Малфой, не желая отставать, хлопнул того ещё сильнее по второму плечу. Я сидела на дереве, наблюдала эту трогательную сцену и чувствовала, как внутри меня зарождается предчувствие.

— Др-р-ружба кр-р-репкая, — сказала я. — не р-р-расклеется…

Они втроём посмотрели на меня.

— Это ворона Снейпа, — сказал Малфой, узнавая.

— Каруна, — поправил Гарри с теплотой в голосе. — Она моя подруга.

— Зато Снейп мой крёстный, — похвастался Драко.

У Гарри глаза стали размером с блюдца.

— Профессор Снейп — твой крёстный? — выдохнул он. — Настоящий?

— А ты как думал, — осклабился довольный произведённым эффектом Малфой.

Гарри замолчал. Я видела, как он смотрел теперь на Малфоя со смесью восхищения, любопытства и лёгкой зависти. В замок они возвращались уже одной весело галдящей толпой из обоих факультетов, обсуждая случившееся на уроке происшествие.

За обедом я сидела на привычном месте, по левую руку от Северуса Снейпа и лениво выклёвывала изюминки из специального блюдечка, которое домовые эльфы ставили для меня каждый день. Умницы какие, прямо чувствуется, как меня здесь ценят.

Изюминки были крупные, сладкие, и каждая напоминала скорее конфетку, чем сушёный фрукт. Я уже приноровилась брать их клювом и отправлять в рот с видом заправского гурмана. Снейп, как обычно, ковырялся в своей тарелке с отсутствующим видом, не обращая на меня внимания.

И тут я взяла очередную изюминку. Или не изюминку. Потому что после того, как я её проглотила, моё тело вдруг начало претерпевать странные метаморфозы.

Шея вытянулась прямо на глазах. Она становилась всё длиннее, тоньше и изящнее. Перья вдруг стали более гладкими и блестящими, и я почувствовала, что расту. Ещё немного — и я уже возвышалась над плечом Снейпа, а моя длинная чёрная шея изгибалась грациозной дугой.

Я посмотрела на своё отражение в блестящей поверхности супницы. На меня смотрела прекрасная, величественная чёрная лебедь с длинной лебединой шеей и гордой посадкой головы.

— Кар-р-р? — попробовала я сказать, но получилось лебединое шипение. Однако я ничуть не огорчилась. Это же прекрасно! Царевна-лебедь, прямо как в сказке.

Фраза "царевна-лебедь" вызвала во мне целый шквал ассоциаций. Какая-то прекрасная царевна с крыльями… взмахнула одним крылом — и посыпались цветы… взмахнула другим… полилось… что же там было? Не помню точно, но явно что-то волшебное.

Я оглядела Большой зал. Ученики, разумеется, уже заметили превращение. Кто-то хихикал, кто-то тыкал пальцами, кто-то просто вытаращил глаза. Особенно усердствовали рыжие близнецы Фред и Джордж, эти двое просто умирали со смеху. Они поочерёдно проваливались под стол от хохота, выползали обратно, чтобы полюбоваться на результаты своей шуточки (потому что я не сомневалась, что это их рук дело), и снова ныряли под стол.

— Ха-ха-ха! — донеслось из-под стола. — Смотри, Джордж, у неё шея как у жирафа!

— Вижу, Фред! Это лучшее, что мы когда-либо придумывали!

Ну что ж, в эту игру можно играть вдвоём, то есть втроём с близнецами. Я сосредоточилась на них. Взмахнула одним крылом, очень грациозно и плавно, как и подобает царевне-лебеди. И на близнецов посыпался чёрный пух. Очень много пуха. Он летел прямо на их головы, окутывая их облаком, быстро превращая из рыжих в брюнетов.

— Ой! — Фред замахал руками, пытаясь отогнать пух.

— Я ничего не вижу! — завопил Джордж.

Ученики засмеялись. Но я ещё не закончила. Взмахнула другим крылом — и вместо цветов на близнецов обрушился поток лебединых какашек. Они шлёпались на головы, на плечи и мантии шутников с чавкающим звуком. Зал взорвался хохотом, а близнецы замерли, уставившись друг на друга. Их лица — в пуху и в том, о чём не принято говорить в приличном обществе были настолько комичными, что даже у самых сдержанных профессоров дрогнули уголки губ.

— Фред… — жалобно сказал Джордж. — Что это?

— Кажется, это то, о чём мы думаем, — мрачно ответил Фред, снимая с носа нечто липкое.

— Она нам отомстила, — понял Джордж.

— Лебединым помётом, — уточнил Фред. — Она превратилась в лебедя и нагадила на нас.

— Профессионально.

Большой зал угорал. Смеялись все. Слизеринцы тыкали пальцами в гриффиндорцев, гриффиндорцы ржали над своими же, Пуффендуйцы хихикали в кулачок, а Когтевран, кажется, уже строил теории о природе лебединой магии. Даже Дамблдор посверкивал озорными глазами из-под очков и что-то бормотал в бороду, явно сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос.

Только Северус сидел с каменным лицом, не отрываясь от своей тарелки. Он методично размешивал что-то в супе, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. Но я-то знала, что он всё видит краем глаза.

— Финита, — буркнул он, даже не поднимая головы.

И в тот же миг я почувствовала, как моё тело сжимается. Шея втягивается обратно, крылья уменьшаются, грациозная лебединая стать исчезает. Через секунду я снова сидела на столе как обычная чёрная ворона, только с очень довольным выражением клюва.

Близнецы Уизли, покрытые пухом и тем, что осталось от моей лебединой мести, синхронно встали и направились к выходу из зала под оглушительный хохот всей школы.

— Фред, — сказал Джордж, когда подходили к дверям.

— Да, Джордж?

— Кажется, мы только что проиграли бой с вороной.

— Это был не просто бой, — философски заметил Фред, вытирая с лица остатки моих лебединых подарков. — Это было оружие массового поражения.

Я проводила их довольным взглядом.

Я влетела в кабинет защиты от Тёмных Искусств через форточку, которая была приоткрыта ровно настолько, чтобы ворона могла протиснуться. Бесшумно, как тень, я скользнула к верхнему шкафу и устроилась там, за толстым фолиантом с названием "Вурдалаки и где они обитают". Отсюда открывался прекрасный обзор на весь класс, а главное, меня никто не видел.

Квиррелл стоял у доски, нервно перебирая какие-то бумажки. Его фиолетовый тюрбан сидел чуть набекрень, и даже с моего насеста было видно, как он то и дело поправляет его дрожащими руками. В классе сидели слизеринцы и гриффиндорцы, та самая гремучая смесь, которая обычно заканчивалась либо дракой, либо ссорой.

Гарри устроился за средней партой, рядом с Роном, который уже клевал носом. Гермиона, как обычно, сидела с идеально прямой спиной и пером наготове. Невилл вжался в парту, пытаясь стать невидимым. А на слизеринской половине восседали Драко Малфой с видом короля, обозревающего свои владения, и Пэнси Паркинсон, которая то и дело хихикала, глядя на Малфоя.

— И-и-итак, — начал Квиррелл со своим заиканием, — с-с-сегодня мы п-поговорим о призраках, к-которые… э-э-э… которые…

По классу прокатился лёгкий шумок. Призраки — это было почти интересно.

— М-м-мы все знаем, что в Хогвартсе живут п-призраки, — продолжал Квиррелл, нервно оглядываясь. — О-о-они… они безобидны. Ну, п-почти все.

— А бывают опасные? — подал голос Гарри. Он смотрел на профессора с обычным для себя выражением — смесь любопытства и лёгкого подозрения.

Квиррелл вздрогнул. Я заметила, как его взгляд скользнул по Гарри и задержался на долю секунды дольше, чем следовало.

— Д-д-да, — выдохнул Квиррелл. — О-о-очень опасные. Н-н-некоторые призраки — это… это души людей, которые умерли… страшной смертью. Они н-не могут уйти. И они… они злятся.

— А почему они не могут уйти? — спросила Гермиона, строча в тетради.

— П-п-потому что… потому что…

Квиррелл замялся, и в этот момент я почувствовала знакомый холодок. Мара появилась в углу класса, она была едва заметна, но я её видела.

— П-п-потому что они боялись умереть, — выдохнул Квиррелл, и в его голосе вдруг послышалось что-то странное. — О-о-они так сильно боялись смерти, что… что застряли между мирами.

Он замолчал, и в классе повисла тишина. А потом окна начали замерзать. Рукав мантии самого Квиррелла тоже покрылся серебристым инеем.

— Ого! — выдохнул Рон, просыпаясь окончательно. — Смотрите!

Ледяные узоры поползли по стёклам, складываясь в причудливые картины. Я узнала эти силуэты, они напоминали тех самых призраков, которые не нашли покоя. Малфой, который до этого смотрел на происходящее скептически, вдруг выпрямился и прищурился.

— Неплохо, — процедил он. — Конечно, мой отец рассказывал, что настоящие тёмные маги могут вызывать ледяную стену за секунду, но для начала…

Он не успел договорить. На его парте, прямо перед носом, вырос крошечный ледяной цветок. Изумительный, с тонкими прозрачными лепестками, которые переливались в свете свечей.

Малфой дёрнулся назад и чуть не свалился со стула.

— Что за…?!

— Ой, — сказала Пэнси и взвизгнула.

Квиррелл обернулся, увидел цветок, и его лицо вытянулось. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Из его рта вырвалось облачко пара, такое, какое бывает в сильный мороз. Но ученики продолжали думать, что это часть урока.

— Гениально! — воскликнула Гермиона, записывая что-то в тетрадь. — Профессор, это иллюзия или реальное понижение температуры? Как вы это делаете? Это чтобы мы лучше прочувствовали тему?

— Я… я не…

— Наверное, это какое-то древнее заклинание, — задумчиво сказал Симус Финниган, глядя на ледяные узоры на окне. — Очень красиво.

Мара за моей спиной тихо хихикнула. Она явно наслаждалась происходящим.

Квиррелл попытался что-то сказать, но только судорожно затряс головой, и тюрбан на его затылке слегка съехал.

— Профессор, у вас тюрбан съехал! — заметила Пэнси.

"А у вас ус отклеился!" — всплыла в моей голове очередная странная фразочка.

— Тихо! — пискнул Невилл, который вдруг перестал бояться и уставился на окна. — Там… там лица!

И правда, в ледяных узорах проступили очертания человеческих фигур. Они тянули руки, открывали рты в беззвучном крике и медленно таяли, сменяясь новыми.

Квиррелл смотрел на это с ужасом. Его трясло то ли от холода, то ли от страха. Я покосилась на Мару. Она довольно кивала, разглядывая плоды своего творчества.

— А почему они такие страшные? — спросил Гарри, не отрывая взгляда от окон. — Те, кто боится смерти, всегда такими становятся?

— Ч-ч-часто, — выдохнул Квиррелл, и в его голосе послышалась такая горечь, что даже Мара на секунду замерла. — С-с-страх… он… он разъедает душу. И когда ты умираешь, испуганный, т-твоя душа… она остаётся такой. Искривлённой.

— А если не боишься? — спросил Гарри.

Квиррелл посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим.

— Е-е-если не боишься, — сказал он тихо, — ты просто… уходишь. Дальше.

В тюрбане что-то опять дёрнулось. Тьма была явно не в восторге от этой темы.

— Профессор, а покажите ещё! — завопил Рон, которому ледяные картины явно пришлись по душе. — Это круче, чем просто рассказывать!

— Я… я не… — Квиррелл попятился к доске, но Мара не унималась.

На доске, прямо за его спиной, начала проявляться руна. Обычная вертикальная черта, тонкая и ледяная, будто вырезанная морозом на стекле. Она светилась слабым голубоватым светом и пульсировала в такт дыханию Мары.

— Иса, — выдохнула Гермиона, узнав символ. — Древняя руна льда. Первозданного холода и застывания. Профессор, вы хорошо знаете руны?!

Квиррелл обернулся и уставился на доску. Руна висела там, ледяная и нерушимая, и от неё веяло таким холодом, что даже я поёжилась на своём шкафу.

— Я… э-э-э… — промямлил Квиррелл, пятясь.

— Это же символ остановки! — продолжала Гермиона, строча как бешеная. — Застывания, конца движения! Используется в самых разных защитных ритуалах!

Малфой сидел с каменным лицом, но я заметила, как он тоже косится на доску и что-то быстро черкает в тетради.

— Ну, для профессора защиты это, конечно, база, — процедил он. — Мой отец говорил, что настоящий специалист должен знать как минимум три древних языка.

— Твой отец вообще много чего говорит, — буркнул Рон.

— Заткнись, Уизли.

— Сам заткнись, Малфой.

— Тихо! — рявкнул Квиррелл неожиданно громким голосом, и все замолчали.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на учеников. Ледяные узоры на окнах начинали таять, доска постепенно очищалась, руна Иса медленно исчезала, иней на его рукаве таял. Мара удовлетворённо кивнула и растворилась в воздухе.

— У-у-урок окончен, — выдохнул Квиррелл. — Д-д-домашнее задание… э-э-э… написать эссе о призраках. Три фута. О том, почему одни остаются, а другие уходят.

Ученики зашумели, собирая вещи. Гермиона подскочила к столу:

— Профессор, это был лучший урок в моей жизни! Вы настоящий мастер!

— Д-д-да, да, спасибо… — пробормотал Квиррелл, пятясь к двери.

Рон хлопнул Гарри по плечу:

— Слушай, а он ничего так, этот Квиррелл. Я думал, он совсем овощ, а он вон как может — ледяные картины, руны… Круто!

Гарри задумчиво посмотрел на профессора, который уже почти выбежал из класса.

— Странно, — сказал он. — Он сам, кажется, не ожидал того, что произошло.

Я сидела на шкафу и довольно чистила перышки. Мара постаралась на славу. Теперь все ученики уверены, что Квиррелл — гениальный преподаватель, который умеет создавать атмосферу и владеет древними рунами. А сам Квиррелл, судя по тому, как он драпанул из класса, теперь будет бояться собственной тени.

Я бесшумно выскользнула в форточку и полетела в подземелья. Будет что рассказать Снейпу за ужином.

После уроков Гарри окликнул меня в коридоре с таким видом, будто собирался сообщить мне нечто важное, но не знал, с чего начать. Он топтался около подоконника, на котором я восседала, теребил край мантии, так что я посмотрела на него с лёгким беспокойством.

— Каруна, — сказал он наконец, — хочешь сходить к Хагриду? Он звал меня на чай, а ты… ну, ты же всё равно свободна.

— Кар-р-р, — я взлетела и устроилась у него на плече. — Отпр-р-равляемся!

Рон, который стоял рядом, покосился на меня с подозрением.

— Она точно не настучит Снейпу? А то он нас за самоволку… того.

— Кар-р-р! — возмутилась я. — Кар-р-руна хр-р-ранит секр-р-реты!

— Ладно, — Рон махнул рукой. — Пошли.

Хижина Хагрида стояла на опушке Запретного леса, и к ней вела тропинка, которую протоптал, кажется, сам гигантский лесничий. Уже издалека было видно, как из трубы валит дым, и пахло чем-то съестным и подгоревшим одновременно.

Хагрид открыл дверь ещё до того, как мы постучали. Он был просто огромен, и от него пахло землёй, псиной и чем-то ещё. Чем-то, что заставило меня насторожиться. Запах был глубокий, древний, как земля под старыми могилами. Запах того, кто стоит на границе между мирами, и я его откуда-то знала.

— Гарри! — прогремел он, и я едва удержалась на плече. — С кем это ты? Да, вы заходите, заходите! Я как раз пирог достал!

— Ого! — воскликнул он, заметив меня на плече у Гарри. — А это кто у нас такая? Ворона!

— Кар-р-руна, — представилась я.

— Да она говорящая! — восхитился Хагрид. — Ну надо же! А ну иди сюда, маленькая!

Он протянул огромную ручищу, и я, чуть поколебавшись, перелетела к нему на тёплую с лопату величиной ладонь.

— Красивая какая, — умилялся Хагрид, разглядывая меня своими глазами-бусинками. — Пёрышки блестят, глазки умные. А это что за ниточка на лапке?

Я протянула лапку, демонстрируя волос единорога.

— Волос единорога! Да ты, видать, птица непростая! Может, печенья хочешь?

— И варр-р-енья! — ответила я с энтузиазмом.

Печенье оказалось твёрдым, как камень, но сладким и с какими-то странными вкраплениями, которые хрустели на клюве. Я мужественно клевала (хотя мальчишки разгрызть эти шедевры кулинарного искусства не сумели), пока Хагрид рассказывал детям о зверях в Запретном Лесу.

— Да вы ешьте, ешьте! — спохватился Хагрид и подовинул тарелку с пирогом ближе к ребятам.

Под тарелкой лежала вырезка из какой-то газеты. Я перелетела на стол и заглянула в текст. Крупными буквами было напечатано: "Ограбление в Гринготтсе". Гарри тоже пробежал глазами статью.

— Сейф номер семьсот тринадцать? — переспросил он. — Это же тот, из которого ты, Хагрид забирал…

— Тсс! — Хагрид оглянулся на дверь. — Не сейчас. Потом поговорим.

Я смотрела на вырезку, но думала о другом. Запах, который я учуяла, не уходил. Он витал в хижине, смешиваясь с дымом, с запахом пирога, с чем-то ещё. И в этом запахе было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжималось.

Вскоре Гарри и Рон засобирались. А я решила остаться и прояснить ситуацию.

— Нам пора, — сказал Гарри, поглядывая на часы. — А то профессор Макгонагалл заметит, что нас нет в башне.

— Кар-р-р, — сказала я, провожая Гарри и Рона взглядом. — Задер-р-ржусь у Хагр-р-рида.

Гарри удивился, но спорить не стал, а Хагрид заметно обрадовался. Было видно как он обожает любую живность, а уж такая умная я произвела на него неизгладимое впечатление. Мальчики ушли, а я осталась сидеть на подоконнике и перебрасываться с этим гигантом разными словечками.

Когда стемнело Хагрид тоже засобирался в Замок.

— Надобно покормить Пушка, — объяснил Хагрид, заметив мой внимательный взгляд. — Пушок — это мой пёс. Трёхголовый милый щеночек!

Он говорил, а я смотрела на него и думала о том, что цербер, даже маленький, это не просто собака, это страж, что стоит на границе между мирами.

— Пойдём, — сказал Хагрид, подхватывая мешок с мясом. — Он в замке сейчас, на третьем этаже. Там ему просторно, и никто не мешает.

Мы вышли в ночь, вошли в Замок и оказались в… Запретном коридоре! Тут запах ощущался сильнее. Он тянулся из-под двери на третьем этаже, и в нём было что-то, от чего мои перья начали светиться на кончиках.

— Пушок! — позвал Хагрид, отпирая дверь. — Пушочек, я пришёл!

Из темноты донеслось низкое, горловое рычание, от которого у меня, если честно, перья встали дыбом. Хагрид зажёг факел и питомец Аида (и Хагрида), лежащий в углу, повернулся к нам, то есть, все три его головы повернулись к нам. Шесть глаз, горящих красным, уставились на Хагрида и на меня.

— Хороший мальчик! — Хагрид шагнул вперёд и почесал среднюю голову за ухом. — Это свои, Пушок. Каруна своя.

Одна из голов наклонилась, принюхиваясь. Другая голова зарычала, но как-то неуверенно.

Потом Пушок тихо вздохнул, и все три его головы склонились передо мной, как перед старой знакомой, а его рык сменился довольным урчанием.

— Кар-р-р, — сказала я спокойно, будто здоровалась со старым другом.

— Ну надо же, — выдохнул Хагрид. — Он тебя принял! Я думал, он только меня слушается!

— Цер-р-р-бер-р-р тр-р-рёхглавый, монстр-р-р пр-р-реисподней, — пробормотала я всплывшую в голове цитату.

— Я же говорю, он лапочка! — просиял Хагрид, приняв моё бормотание за восторг.

Лесничий открыл мешок, и Пушок с энтузиазмом занялся мясом. Я сидела на мощном плече Хагрида и смотрела, как Цербер ест, как три головы синхронно опускаются и поднимаются, как хвост бьёт по полу, поднимая пыль. Смотрела и думала, что в школе, где учатся дети, живёт трёхголовый пёс из мира мёртвых, который может сожрать ученика за один присест, и который, кстати, легко засыпает под музыку.

— Хороший пёс, — ворковал над Пушком Хагрид.

"Действительно хороший, — думала тем временем я. — Верный, древний, но это не отменяет того факта, что он был создан для того, чтобы охранять вход в подземное царство, а не для того, чтобы его кормили мясом на третьем этаже школы, полной детей.

Я влетела в подземелья, как маленькая чёрная молния, пылающая возмущением.

— Кар-р-р! — гаркнула я, усаживаясь прямо на подлокотник кресла, в котором Северус сидел и читал книгу. — Цер-р-р-бер-р-р?

Снейп медленно отложил книгу. Лицо его оставалось непроницаемым, но я чувствовала, что внутри он уже просчитывает, сколько информации мне выдавать.

— Да, — сказал он ровно, и в его голосе послышалось что-то, похожее на усталость. — Но ничего не могу с этим поделать.

— Кар-р-р? — спросила я тише.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на потолок.

— Распоряжение Дамблдора, — произнёс он лаконично, и в его голосе звучала горечь.

— Р-р-распор-р-ряжение? Мер-р-рзкие игр-р-ры! — завопила я.

Снейп посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом и снова уткнулся в книгу, посчитав разговор оконченным. Я тоже не представляла как повлиять на ситуацию, а потому обиженно забилась в самый тёмный угол комнаты, чтобы предаться тому, что только и могла поделать, а именно, размышлениям.

"Цербер — питомец Аида, Пушок — питомец Хагрида, можно ли сказать, что Хагрид в некотором смысле Аид? — думала я, стараясь успокомть себя философскими рассуждениями, — Ну, а что? Он владеет адским псом. Он обитает на краю Запретного леса, то есть на стыке двух различных миров. Он приручает существ, которых все боятся. И он, как и Аид, персонаж, которого недооценивают."

Я покосилась на Снейпа. Он читал с безучастным видом, но я чувствовала, что наш короткий разговор сделал его обычный хронический депрессивный настрой ещё более мрачным и угрюмым. Зря я на него накричала, это может спровоцировать его очередной приступ погружения в Пустоту.

"Хотя нет, — возразила я сама себе, продолжая философствовать. — Хагрид не Аид. Аид правит подземным царством, а Хагрид… Хагрид ничем не правит. Он просто встречает детей на вокзале и перевозит их через озеро в лодках в новый мир, и каждый, кто переплывает с ним это озеро, перестаёт быть просто ребёнком, становится учеником, Волшебником, частью этой странной, опасной и сказочной жизни. Хагрид — это Харон."

В моей маленькой вороньей голове продолжали плыть два потока сознания: я ощущала радость от такой уместной отсылочки к мифологии и одновременно корила себя за несдержанное поведение с Северусом. Оставалось только удивляться как вороньи мозги вообще выдерживают мои ментальные закидоны ("конструкции" — всплыло более подходящее по стилю словечко третим слоем сознания).

— Игр-р-ры р-р-разума! — я пожала плечами и сосредоточилась на мифологическом мыслительном направлении. — А почему нет? Харон не обязательно должен быть страшным стариком с веслом. Может быть, он просто большой, добрый и любит животных. Это же не мешает ему выполнять свою работу.

— Ир-р-ронично!

Мы сидели в одной комнате и молчали каждый о своём. Снейп смотрел в книгу невидящим взглядом, а я думала о том, как исказились мифы в этом странном мире. Харон стал лесничим, Цербера называют лапочкой, а богини смерти как-то неуловимо связаны с вороной, которая возмущается, что детей могут сожрать.

Хэллоуин в Хогвартсе был оранжево-чёрным, как и полагается. Я сидела на плече у Снейпа в Большом зале, наблюдая, как наколдованные летучие мыши путаются в сводах колонн, а тыквы-фонарики подмигивают ученикам оранжевыми огоньками.

— Пр-р-разднично! — довольно каркнула я и уже примерилась к кусочку тыквенного пирога на блюдце. Снейп не отреагировал на мой энтузиазм, он смотрел в пространство с обычным отсутствующим видом. Всё было замечательно.

А потом вбежал Квиррелл.

— Тролль! В подземельях! Тролль! — заорал он, закатывая глаза и падая в обморок.

Начался хаос. Ученики закричали, преподаватели засуетились. Дамблдор встал, призывая к порядку, и приказал старостам вести всех в спальни. Я тоже тревожно вспорхнула, оглядела зал и сердце ухнуло куда-то в лапки. За гриффиндорским столом не хватало трёх учеников.

— Кар-р-р! — заорала я, пытаясь привлечь внимание Снейпа. — Гарр-ри, Р-р-рон и Гер-р-рмиона пр-р-ропали!

Он чудом услышал меня в этом общем гомоне, повернулся, но быстро передвигаться в паникующей толпе было непросто. Решение пришло мгновенно — не думать, просто лететь.

В коридорах было пусто и тихо. Хорошо, что мне не были помехой капризные лестницы, и я чёрным шмелём закружилась, прислушиваясь.

И вдруг услышала испуганный детский крик. Крик раздавался из туалета для девочек. Я ринулась туда и увидела выбитую дверь и серо-зеленоватую спину огромного тролля. Он был в несколько раз выше взрослого человека, руки куда длиннее ног, в одной руке зажата дубина, которой можно снести и стену. Он нависал над тремя маленькими фигурками.

Я влетела внутрь и оценила обстановку. Гарри что-то кричал, пытаясь отвлечь тролля. Рон метался, не зная, что делать. Гермиона забилась под раковину, и звонко визжала на ультразвуке.

В моём восприятии время растянулось: тролль начал двигаться медленно как при замедленной съёмке… вот он делает шаг… вот он заносит дубину… И внутри меня от страха что-то лопнуло. Я почувствовала жжение в груди, опустила голову и увидела, что моё серебристое перо, подарок Хогвартса, налилось алым, пульсировало, горело, требовало.

Я больше не думала, а просто клюнула его, дёрнула его, как спусковой крючок. И мир взорвался. Распахнув клюв, я закричала от боли ужасающим голосом, совсем не карканьем, а звуком, от которого задрожали стены.

Тролль замер, его маленькие глазки расширились. Затем дубина выпала из рук. Он тоже закричал, захрипел, забился, схватившись за уши. Я же не замечала, что происходит со мной самой, не видела, как тело меняется, растёт, вырывается из вороньей оболочки, как тьма закручивается вокруг меня вихрем. Я просто кричала, и тролль умирал.

Он рухнул на колени, потом на бок. Его тело сотрясала дрожь, глаза закатились, из ушей потекла кровь. Я хотела остановиться, но уже не могла. Крик лился сам, пока тролль не замер окончательно. И тогда резко наступила оглушительная тишина. Я стояла посреди туалета на двух ногах, с руками, с длинными чёрными волосами, падающими на плечи. В плаще из вороньих перьев, который струился за спиной, как живой.

И тут в дверях раздались шаги. Я как раз рассматривала свои человеческие руки, когда

Снейп влетел в туалет с палочкой наготове, тяжело дыша после бега. Он замер, увидев поверженного тролля, троих детей без сознания (кажется, мой крик вырубил и их) и… меня.

Его глаза расширились. Палочка дрогнула. Я посмотрела на него долгую секунду и рухнула.

Сила ушла так же внезапно, как и пришла. Тело сжалось, уменьшилось, перья вернулись на место. Через мгновение на полу, рядом с бессознательными детьми, сидела маленькая чёрная ворона и хлопала глазами.

— Вр-р-раг повер-р-ржен, — сказала я виновато

— Я знал, — ответил он тихо. — Что ты не просто птица.

— Кар-р-р, — согласилась я и добавила, чтобы немного снизить налёт мистичности с моей персоны. — Тр-р-роль тр-р-роллил-тр-р-роллил и дотр-р-роллился!

Он перевёл взгляд на детей. Подошёл, наклонился, проверил пульс. Живы. Просто спят. Потом протянул руку, и я перелетела на привычное место к нему на плечо.

— Дамблдор будет задавать вопросы, — сказал он ровно.

— Совр-р-рём с тр-р-ри кор-р-роба, — ответила я с невозмутимым видом, хоть моё маленькое сердечко всё ещё трепыхалось в груди как птичка.

Он хмыкнул. Впервые за долгое время почти улыбнулся, ну, если считать за улыбку нервное подрагивание уголка губ. А в дверях уже слышались голоса других преподавателей. Снейп поправил мантию и принял свой обычный непроницаемый вид.

— Сиди тихо, — шепнул он. — И не каркай лишнего.

Позже, когда очнувшихся и обескураженных детей увели в больничное крыло, тролля утащили домовики, а мы вернулись в подземелья, Снейп смотрел на меня долгим взглядом.

— Ты превращаешься, когда дёргаешь то перо? — сказал он. — Я видел, как оно ещё какое-то время светилось красным.

— Тр-р-рансфор-р-рмация, пр-р-ревр-р-ращение, пр-р-реобр-р-ражение, пер-р-реход, метамор-р-рфоза, инвер-р-р…

— И ты становишься другой, — перебил он мой синонимичный ряд.

Я кивнула.

— Кем?

Я задумалась. Как объяснить? Что я аватар богини войны, смерти и пророчеств? Что во мне живут три лика одной сущности?

Я ткнулась клювом в его руку. И после затянувшейся паузы всё же ответила:

— Морр-р-риган. Мар-р-ра. Мор-р-р-гана.

На следующее утро я полетела проведать ребят в больничном крыле. Мадам Помфри, увидев меня на пороге, строго заметила:

— Если будете шуметь, выгоню!

— Гр-р-ромко кар-р-ркать категор-р-рически возбр-р-раняется, — пообещала я тишину и влетела внутрь.

Гарри, Рон и Гермиона сидели на койках, одетые в пижамы, с одинаково помятыми лицами. Рон что-то жевал, Гермиона листала учебник, а Гарри смотрел в окно. Увидев меня, он просиял.

— Каруна! Ты прилетела! А что там было? Мы ничего не помним. Это профессор Снейп нас спас?

Я устроилась на его койке и скромно промолчала. Пусть думают, что Снейп их спас. Ему это будет полезно.

— Он прибежал первым, — сказал Рон с набитым ртом. — раз-два, и тролль уже мёртвый. Круто, да?

— Профессор Снейп — настоящий герой, — добавила Гермиона, и в её голосе звучало непривычное тепло.

— Опр-р-ределённо! — охотно подтвердила я.

Гарри молчал, но я видела, как его глаза блестят. Он посмотрел на меня, потом на дверь, будто надеялся увидеть там чёрную мантию. Уважение к Снейпу выросло в нём до небес.

— Я же говорил, — тихо сказал он. — Он самый лучший.

Мы поболтали ещё немного, и о, чудо! Рон и Гермиона, кажется, наконец-то перестали поминутно спорить. После совместного пережитого ужаса они сдружились так, как не могли сдружиться за месяц уроков.

— Теперь мы команда, — сказал Гарри, и они синхронно кивнули.

Я смотрела на них и чувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Какое трогательное трио сформировалось.

— Кр-р-репкую др-р-ружбу, — важно каркнула я, — топор-р-ром не разр-р-рубишь.

Когда я уже собралась улетать, дверь в больничное крыло распахнулась, и влетел Квиррелл. Он был неузнаваем. Его обычно бледное лицо сейчас отливало восковой желтизной. Глаза казались безумными, и весь он трясся мелкой, противной дрожью.

— М-м-мадам Помфри! — выкрикнул он, хватаясь за косяк. — П-п-помогите! М-мне… мне кажется, я с-схожу с ума!

Помфри, женщина суровая, но не лишённая сочувствия, мгновенно оказалась рядом. Подхватила его под локоть, повела к кровати.

— Тише, тише, Квиринус, садитесь. Что случилось?

Квиррелл рухнул на койку, как подкошенный. Его пальцы вцепились в край простыни так, что побелели костяшки.

— Они… у м-м-меня г-г-галлюцинации, — зашептал он, озираясь. — С-семь… теперь их семь… они плачут, т-тянут ко мне руки… они говорят, что я их бросил!

Помфри нахмурилась. Достала пузырёк с успокоительным, накапала в стакан.

— Профессор, вам просто снятся кошмары. Это бывает от переутомления. Вот, выпейте снотворное, и…

— Снотворное?! — взвизгнул Квиррелл. — Я б-боюсь засыпать! Каждую ночь они приходят! Каждую! И этот н-н-невыносимый холод! Я не м-м-могу б-б-больше!

Он схватился за голову и закачался, как маятник, потом его блуждающий взгляд упал на меня, и он снова закричал.

— О-о-она! Она т-т-тоже! Она всегда с-с-смотрит! Везде! Она с-с-следит за м-м-мной!

— Это всего лишь птица профессора Снейпа, — сказала Помфри спокойно. — Она часто летает по замку, не обращайте внимания.

— Не об-б-бращать?! — Квиррелл вскочил, ткнул пальцем в сторону Каруны. — Она — смертельно оп-п-пасна! Я ч-ч-чувствую!

— Кар-р-р, — сказала я приветливо.

Квиррелл вздрогнул, подскочил с кровати и выбежал из больничного крыла.

— Странный он какой-то, — заметил Рон.

— Наверное, переутомился, — сказала Гермиона.

Гарри промолчал. Но я видела, как он задумчиво смотрит на дверь, за которой скрылся Квиррелл.

Я взлетела и направилась к выходу. В голове уже крутилась мысль: Квиррелл пугается всё сильнее, его сны становятся реальностью для него. Кажется, из-за поселившейся в нём Тьмы распадается его тело, а из-за "шуточек" богинь — основательно "едет крыша". Я хотела забиться куда-нибудь в укромный уголок и обдумать произошедшее, но не тут-то было. В коридоре меня уже ждали.

Близнецы Уизли не умели проигрывать. После истории с лебёдушкой они затаились, но было ясно, что то была пауза для обдумывания ответного хода.

— Каруна, дорогая, — пропел Фред Уизли, завидев меня, вылетающую из Больничного Крыла. — А мы как раз о тебе думали.

Я села на голову стоящей в коридоре статуи (кажется, Элианы Целительницы), подальше от озорных братцев и решила их выслушать.

— Думали, как извиниться, — продолжил Джордж, пряча что-то за спину. — Мы тут подумали, что ты достойна кое-чего особенного.

— Изобр-р-ретение? — я склонила голову. Они явно что-то замышляли. Вопрос в том, насколько их выходка безопасна.

— Эксклюзивный продукт, — добавил Джордж. — Только для самых умных птиц в Хогвартсе.

— Не бойся, — Фред подхватил мысль брата. — Это просто… расширитель кругозора. Помогает лучше понимать магию, увидеть её суть. Мы подумали, тебе, как волшебной вороне, должно быть особенно интересно.

Я не желала быть первоиспытателем их сомнительных изобретений и уже раскрыла крылья, желая покинуть общество рыжих.

В ту же секунду Фред кивнул брату, а Джордж размахнулся и швырнул прямо в меня какой-то маленький шарик серебристо-ртутного цвета.

Я даже не успела каркнуть. Шарик взорвался облаком пыли, и пыль осела на моих перьях, на статуе, на подоконнике, на стенах. Я неосознанно вдохнула эту пыль. А потом мир вокруг меня перестал быть привычным. Сначала я подумала, что ослепла, так как всё вокруг исчезло — стены, пол, и сами близнецы. Осталась только я, парящая в бесконечной серебристой пустоте.

А потом пустота наполнилась цветом и появились нити. Тысячи нитей, тянущихся во все стороны. Они пронизывали пространство, сплетались в узлы, расходились лучами. Я уже видела их раньше тонким зрением. Это была магия Хогвартса, но сейчас я видела её так, как никогда раньше. Каждая нить имела свой оттенок, свою пульсацию, свой голос.

Это была карта. Нет, не карта — голограмма. Трёхмерная проекция замка, парящая в воздухе, как звёздное небо в планетарии. Каждая башня, каждый коридор, каждый тайный ход были здесь, подсвечены изнутри мягким золотым светом. Я видела, как магия течёт по стенам, как она собирается в узлы, как пульсирует в камнях, впитавших тысячу лет заклинаний. Это было прекрасно, но было и страшно. Это было похоже на то, как смотрят на работающий механизм, который никогда не останавливался и не должен был остановиться.

В центре этой карты, проекции, голограммы был громный пульсирующий сгусток энергии, сплетённый из тысяч нитей. Он висел в воздухе, как солнце в миниатюре, и от него исходила такая сила, что у меня перехватило дыхание. Это было сердце Хогвартса, его душа. Место, где сходились все магические линии, которые когда-либо были проведены через замок, все заклинания, все защиты, все тайны.

Другие нити тянулись от этого "сердца" к небу, к глубинам Чёрного Озера, к Запретному лесу. Нити сплетались, расходились, снова сходились, образуя сложнейшую паутину, которая опутывала весь замок, все башни, все подземелья. Но были места (они сильно выделялись и портили картину), где линии сгущались в плотные, болезненные узлы, там пульсировала багровая густая тьма.

Я полетела сквозь эту проекцию, и нити расступались передо мной, как водная гладь. Я видела всё в эти мгновения. Вот Большой зал — его своды светились очень ярко, и тысячи огоньков, похожих на свечи, пульсировали в такт чему-то, что я не могла уловить. Вот башня Гриффиндора, её стены были оплетены красноватыми нитями, живыми, горячими. Вот подземелья Слизерина, там магия была другой, тяжёлой, она струилась по камням, как вода по руслу.

Но меня беспокоили тёмные пятна. Они были не частью замка, они были как раны, как инородные тела, вросшие в живую ткань магии. В подземельях под Чёрным Озером пульсировало огромное багровое пятно в виде огромной, просто немыслимо огромной змеи, спящей в своей норе. В другом большом помещении, среди хлама, пугала опасным темным комком маленькая вещица: не то корона, не то диадема. В стенах замка, в забытых тайниках, прятались ещё десятки тёмных артефактов, и каждый пульсировал своей больной пульсацией, но та корона была явно моей проблемой.

Я ускорилась и углубилась внутрь голограммы, увидела Большой зал, преподавательский стол. Узнала Квиррелла по тюрбану, в котором клубилась уже знакомая мне тьма. Эта Тьма тоже касалась меня лично. Теперь я рассмотрела, что от сгустка под тюрбаном в разные стороны тянутся тончайшие нити, некоторые из них уходят за пределы проекции, но четыре ниточки заканчиваются в Замке.

Я не успела рассмортеть куда, очень уж быстро забрала вверх и оказалась в кабинете директора. Здесь магия была другой, не такой, как в остальном замке. Она была гуще и тяжелее, чем где-либо ещё в Замке.

Я увидела Фоукса. В энергетической проекции его тело светилось ярким ровным золотистым светом. Но внутри светового Феникса я увидела ещё один тёмный сгусток, спрятанный глубоко, как червяк в яблоке.

Я перевела взгляд на самого директора. Он сидел за столом, улыбался, и его лицо было таким добрым. Но карта показывала другое: от него, от его груди, тянулась тонкая нить к Фоуксу, и эта нить была чёрной и толстой. А рядом, на столе, лежала палочка директора. Вот она-то и вовсе выглядела инородным телом, черной дырой в пространстве и времени.

— Неверр-роятно! — выдохнула я.

Я хотела подлететь ближе, рассмотреть, но карта вдруг дёрнулась, и серебристая пыль начала осыпаться. Голограмма замерцала, растаяла, и мир вернулся в свои берега. Вернулись коридор, стены, окна и близнецы, которые смотрели на меня с раскрытыми ртами.

— Каруна? — осторожно спросил Фред. — Ты как?

— Ты каркала так, что мы оглохли, — добавил Джордж. — И перья светились. Что ты видела?

Я сидела на верхнем шкафу в подземельях, свесив лапки (интересно, нормальные, то есть, другие вороны так умеют?), и переваривала увиденное.

Близнецы, как ни странно, изобрели не просто очередную пакость, а действительно полезную вещь. Расширитель магического восприятия или, как они его назвали, "Бомбочка истинного зрения". Правда, по описаниям других испытателей, которые я подслушала, действие "бомбочки" на людей было вполне невинным. Студенты несколько секунд видели цветные галлюцинации: стены становились прозрачными, люди казались разноцветными, перед кем-то просто мелькали хаотичные цветовые пятна. Никакой пользы, только испуг и лёгкое головокружение. Но магия такая магия!

Близнецы даже и не подозревали, что их "расширитель кругозора" предназначен исключительно для ворон с божественным происхождением. Зато я с его помощью я увидела Хогвартс таким, каким не видела никогда.

Это было не просто зрелище, это было сканирование всего Замка, его магическая карта, где каждый камень, каждый коридор, каждая тайная комната были пронизаны нитями силы. И среди этого сияющего великолепия пульсировали тёмные пятна. На самом деле, многовато тёмных пятен для замка, полного детей, как на мой взгляд. Таких, как бы выразиться, пограничных, опасных, даже, не побоюсь этого слова, смертельных, то есть, таких, что попадали в мою компетенцию.

И вот я на высоком пыльном шкафу соединяла увиденное сегодня с тем, что рассказали мне богини, и с тем, что я уже чувствовала сама. И картина складывалась тревожная.

Пушок на третьем этаже, трёхголовый пёс из царства мёртвых, который почему-то охраняет подвал… Квиррелл и его подселенец… Метка Снейпа (старая, усталая, но всё ещё живая, пульсирующая болью)… Шрам Гарри — тонкая чёрная нить, связанная с Квирреллом, с какой-то короной на восьмом этаже, с чем-то далёким, что я пока не могла разглядеть.

Была ещё огромная, древняя, опасная змеюка и множество разных артефактов, в том числе и скелетов, замурованных в стенах замка. Тех, кого, видимо, принесли в жертву при строительстве, чтобы магия Хогвартса стояла веками. Но это было не моё, меня это не касалось. Старая кровь, давно ушедшая, она уже стала частью замка, его фундаментом, его силой. Равновесие здесь давно установилось.

Но всё остальное: Пушок, Квиррелл, метки, шрам, корона — было моей прямой задачей. Я чувствовала это каждой клеткой своего маленького вороньего тела. Это была тьма, которая требовала очищения.

Я сказала "метки" и нет, я не ошиблась. Кроме метки Снейпа, от одной из крыс в башне Гриффиндора шёл такой же сигнал. Такой же тусклый, болезненный, смутно знакомый.

Вот с неё-то я и решила начать. Охоту на тёмную сторону силы начну с малого, с того, что не вызовет лишних вопросов.

А потом я подумала о Дамблдоре, о том, что увидела в его кабинете. Феникс, внутри которого пульсировала частица чужой души. И холодная и чёрная иномирная волшебная палочка. Великий светлый волшебник с чёрной волшебной палочкой и червивым фамильяром. Я чувствовала, что его делишки — не моя компетенция, по крайней мере, пока. Пока я не засветилась перед ним, не прокололась, это была не моя забота. Но меня потрясло и взволновало то, что Дамблдор был не просто лицемерным стариком, но был частью тёмной сети Хогвартса.

Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Потом. Всё потом. А сейчас — крыса. Та самая, что живёт в башне Гриффиндора. Та самая, что ждёт, когда я за ней приду.

— Я гр-р-роза пр-р-ротивных кр-р-рыс, — сочинила я, расправляя крылья. — Пр-р-риготовлю им сюр-р-рпр-р-риз!

Я выслеживала её три ночи.

Крыса оказалась хитрой и очень умной. Она с большой осторожностью выходила из башни Гриффиндора, и даже тогда передвигалась тенями, пряталась в щелях, замирала при малейшем шорохе. Но я была терпеливой. Моё магическое зрение не обманешь: там, где она пробегала, оставался слабый, тусклый след, что вёл меня.

В третью ночь я застала её в коридоре седьмого этажа. Крыса шмыгнула из-под портрета Полной Дамы и направилась к лестнице, ведущей в Запретный коридор.

Я не стала ждать и рассуждать, а бесшумно спикировала, ринулась вниз, схватила её когтями за шкирку и прижала к каменному полу. Крыса завизжала, забилась, пытаясь вырваться, но я держала крепко. В моём магическом зрении крыса выглядела странно: поверх крысиного силуэта накладывался сгорбленный человечий, а третьим слоем пульсировала тёмная метка. Змея, выползающая из черепа.

Я клюнула эту змею, и крыса заорала. Не пискнула, не заверещала, а заорала так, что у меня заложило уши. Она дёрнулась, вывернулась, и я почувствовала что-то неладное. Тело крысы стало расти, вытягиваться, покрываться кожей, оборачиваться тканью. Я отскочила в сторону, а передо мной, на холодном каменном полу уже лежал человек.

Маленький, лысоватый, с бегающими глазками и отсутствующим пальцем на правой руке. Он трясся, смотрел на меня с ужасом, и продолжал орать.

Я испугалась, не человека, а этой внезапной метаморфозы, и от испуга внутри меня что-то щёлкнуло. Я опустила голову и увидела как моё серебристое перо на груди опять наливается алым, пульсирует, чего-то требует. Отступать было поздно, и я клюнула его, уже понимая, что таким способом вызываю своих "кураторов".

Через секунду время замерло, а рядом со мной стояла Мара. Высокая, в белых одеждах, с лицом прекрасным и страшным одновременно. Она смотрела на человека на полу, на его метку, на чёрную змею, которая всё ещё пыталась выползти из раны.

— Хорошая добыча, — сказала она и взмахнула своим ледяным серпом.

Я даже не увидела движения, только отблеск лезвия, и змея, которая извивалась на руке вопящего человечка, и череп, из которого она выползала, и даже крысиная аура отсеклись от человеческого слоя и влетели прямо в ладонь Мары. Она сжала пальцы, и чёрный сгусток зашипел и исчез.

Человек на полу вскрикнул еще раз раз, и его глаза закатились. Он потерял сознание.

Мара посмотрела на меня без одобрения и без укора, просто задача выполнена.

— Это было начало, — сказала она и исчезла.

Я осталась одна в коридоре с человеком без сознания. Что же мне с ним делать? Похоже, пора звать на помощь Снейпа. Я взлетела и помчалась в подземелья.

Снейп не спал, сидел за проверкой ученических эссе. Я влетела в комнату и закаркала так, что он подскочил.

— Кар-р-р! — орала я, дёргая его за рукав. — Кр-р-рыса в кор-р-риидор-р-ре! Пр-р-ревр-р-ратилась в стр-р-р-анную пер-р-р-сону!

Он понял не сразу. Но когда я вытолкнула на поверхность образы (крыса, превращающаяся в человека, метка, чёрная змея), он побелел, хотя белеть ему, казалось, было уже не куда.

— Петтигрю, — выдохнул он и рванул за мной.

Мы примчались в коридор. Этот самый Петтигрю, к счастью, всё ещё лежал без сознания. Снейп смотрел на него, и я чувствовала, как внутри него кипит ненависть, ярость, боль. Откуда только это всё взялось, с каких глубин вздыбилось? Он наклонился, схватил Петтигрю за шиворот и прижал к стене. Тот открыл глаза, увидел Снейпа и завизжал.

— Северус! Северус, я не… я хотел… это не я…

— Молчи, — голос Снейпа был очень очень тихим, и это было страшнее крика. — Пришла расплата.

Он связал Петтигрю, поднял на ноги и повернулся ко мне.

— Оставайся здесь, — сказал он. — Я сам.

— Кар-р-р? — я не поняла.

— Напрямую в Аврорат. Минуя Дамблдора. Без вторых шансов.

Я посмотрела на него. В его глазах сейчас не было пустоты, а была прекрасная и твёрдая решимость. Он развернулся и потащил Петтигрю вниз по лестнице.

— Пр-р-равильно говор-р-ришь! — сказала я ему вслед.

Я вернулась в подземелья и уснула на подоконнике. Снейп пришёл только под утро. Я услышала его тяжелые и медленные шаги и сразу проснулась. Он вошёл в комнату, опустился в кресло и надолго замолчал.

— Кар-р-р? — спросила я, наконец, не выдержав и перелетая на подлокотник.

— Того человека, — сказал он наконец, — зовут Питер Петтигрю.

Я ждала. Я не знала этого имени.

— Десять лет назад его объявили погибшим. Это он выдал Волдеморту местоположение Лили и Джеймса Поттеров, но вину возложили на другого — Сириуса Блэка. Блэк сидел в Азкабане двенадцать лет за преступление, которого не совершал.

Я смотрела на него, пытаясь осмыслить.

— Теперь, — продолжал Снейп, — Авроры взяли показания, Петтигрю сознался. Блэка освободят.

Он замолчал. Нелегко ему дался этот короткий рассказ, а ещё тяжелее было, видимо, вспомнить некоторые факты, которые он так старательно "забывал". Я сидела на подлокотнике и чувствовала, как внутри меня растёт понимание. Крыса, которую я выследила, оказалась человеком, который предал, скрывался, носил на себе тьму. И теперь, после того как Мара забрала эту тьму, правда вышла наружу.

— Кар-р-р, — сказала я тихо. — Спр-р-раведливо!

Снейп посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что я не могла прочитать, но чувствовала, как внутри него что-то меняется. Наползало тяжелое, вязкое. Я знала этот взгляд. Я знала, что сейчас будет. Приступ! Его пальцы сжались в кулак, он боролся с чем-то внутри. Петтигрю разбудил то, что он пытался стереть.

Не обращая внимания на моё присутствие, он судорожно потянулся к ящику стола, где лежали некоторые его флаконы с зельем. Я поняла, что он снова собирается сделать. Я вспомнила те шарики и как он сидел после этого, пустой, как выжженная земля.

— Кар-р-р! — я вцепилась когтями в его руку. — Пр-р-рекр-р-рати!

— Не мешай, — он попытался отстранить меня, но я держалась.

— Не стир-р-рай! — заорала я.

— Ты не понимаешь, — его голос дрогнул. — Я не могу…

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что нужно делать.

— Др-р-ругой вар-р-риант, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже. — Р-р-радикальный!

Снейп замер и, кажется, понял о чём я. В его глаза была пустота, но сквозь неё пробивалось сомнение.

— Ты не можешь, — сказал он. — Метка это не просто рисунок… Это часть меня. Часть того, что я сделал… Наказание… Судьба…

— Кар-р-р, — я покачала головой, вот еще придумал — судьба, а вслух произнесла, — Выр-р-рву с кор-р-рнем!

Он молчал, но я видела, как он колеблется, как его пальцы сжимают флакон, как глаза смотрят на моё перо, которое уже начало светиться.

— Р-р-раск-р-рошу, р-р-распр-р-равлюсь, устр-р-раню, — завелась я. — Истр-р-реблю, ликвидир-р-рую, сокр-р-рушу, сотр-р-ру, р-р-разнесу вдр-р-ребезги!

Он смотрел на меня очень-очень долго, потом медленно опустил флакон на стол.

— Делай, — просто сказал он и закатал рукав.

Метка была тусклая, старая, но живая. В моём магическом зрении она была черепом, из которого выползала змея. Я примерилась и клюнула прямо в центр черепа. Снейп вздрогнул, не издав ни звука, и я клюнула снова, выдирая чёрные нити, которые тянулись от метки вглубь. Они были липкими, и они не хотели уходить. Я вытягивала их клювом, каждую нить. Снейп сидел неподвижно, только пальцы вцепились в подлокотник, и костяшки побелели.

А потом я добралась до корня тьмы. Он был чёрным и пульсировал, как сердце. Когда я клюнула его своим крепким клювом, он лопнул. Снейп вскрикнул и отрубился. Вот и хорошо, потому что воздух вокруг меня уже застывал. Это Мара появилась рядом, со своим серпом в руке. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение, когда она взмахнула серпом и отсекла свою добычу, подхватив чёрный комок другой рукой. Чёрный свет вспыхнул и погас. Мы в этот раз действовали слаженно и быстро, как-то хирургически. Сработались!

Мара исчезла, унося кусочек тьмы с собой. Снейп пришёл в себя через несколько минут. Он осмотрел свою руку и обработал шрам, оставшийся от моих яростных клевков, бадьяном.

Он не сказал спасибо, просто погладил меня по голове, и я почувствовала, как внутри него что-то успокаивается. Не сразу, не вдруг, но успокаивается.

Это случилось через несколько дней после событий со злополучной крысой, когда мы с Гарри сидели в пустом классе, где он иногда прятался от лишних глаз. Он держал в руках какое-то письмо и смотрел на него с таким выражением, будто не верил своим глазам.

— Каруна, — сказал он, — мне тут написал… один человек. Сириус Блэк. Он говорит, что его освободили… что он не предавал моих родителей… что он мой крёстный…

Я навострила уши.

— Он был другом моего отца, — продолжал Гарри. — Его посадили за то, чего он не делал. А теперь выпустили.

Он замолчал, перечитывая письмо.

— Он пишет, что его отправляют в больницу Святого Мунго, чтобы восстановиться после Азкабана, что ему нужно время.

В его голосе я слышала разочарование и облегчение одновременно. Он не знал этого человека, который мог бы быть рядом, но его снова не будет. Сложные чувства! Мелькнувшая и тут же ускользнувшая возможность.

— Кар-р-р, — сказала я, садясь ему на плечо. — Ты р-р-рад?

— Не знаю, — честно ответил Гарри. — Он говорит, что хочет увидеть меня. Когда поправится, но профессор Снейп сказал, что это может занять много времени.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была благодарность.

— Знаешь, — сказал он, — когда-то я ждал хоть кого-то, кому буду нужен… думал, вот он приедет, и… не знаю. Но сейчас мне вроде и не нужно, чтобы что-то менялось. У меня есть вы. Профессор Снейп, ты, друзья. Мне этого достаточно.

Я ткнулась клювом в его щёку.

— Р-р-родственная поддер-р-ржка пр-р-ригодится навер-р-рняка!

Он улыбнулся и спрятал письмо в карман.

— Может, когда-нибудь, — сказал он.

Я кивнула. Сейчас у него были мы, и это "здор-р-рово"!

Ночи в подземельях всегда были тихими. Вот и сегодня всё было спокойно. Снейп спал в кресле, уронив голову на грудь, а я дремала на подлокотнике, пригревшись у его руки.

И вдруг он так громко закричал во сне, так дико, с таким ужасом, что я подскочила на месте. Сердце ухнуло куда-то в лапки. Ведь он не кричал даже, когда я выклёвывала ему метку. Я сразу заподозрила, что это последствия нашего недавнего ритуала, и что-то пошло не так, что тьма вернулась, что ему больно.

— Кар-р-р! — заорала я и принялась клевать его в щёку, в лоб, в руку, лишь бы проснулся. — Пр-р-ринц! Северус! Пр-р-роснись!

Он дёрнулся, распахнул глаза, сел прямо. Был он весь в холодном поту, волосы слиплись, дыхание рваное, зрачки расширены. Сначала смотрел на меня, но не видел, потом долго, шумно, как после бега выдохнул, потом прошептал:

— Мне снился кошмар. Будто… будто чёрная магия не пощадила меня… изменила меня… наложила свой след… не прошла даром.

— Кошмар-р-р! Пр-р-родолжай!

— Я стал… чернокожим, — признался он, и голос его дрожал.

— Чер-р-рнокожим?

— Да, волосы мои сплелись змейками, в множество тонких косичек…

— Др-р-реды?

— Да, и я был в магловском костюме для спорта…

— Спор-р-ртивном?

— Да, таком блестящем и ненатуральном как клеёнка. И я летел на метле по магловской улице и стрелял из пистолета.

Я моргнула. Пошевелила клювом, пытаясь переварить услышанное. "Я дам вам парабеллум" — мелькнуло у меня вторым потоком сознания, но я отогнала эту мысль как незначительную.

— И Дамблдор сказал, что я варю зелье лучше, чем Хайзенберг, — продолжал Снейп, и в его глазах был настоящий, неподдельный ужас. — Кто это, кстати?

— Хайзенбер-р-рг? — Я покачала головой очень медленно, несколько раз, как бы отгоняя наваждение и сказала:

— Нер-р-реальный бр-р-ред!

Он смотрел на меня долго. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и выдохнул.

— Ты уверена?

— Кар-р-р, — я кивнула. — Увер-р-рена.

Сердце его постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, он снова закрыл глаза. И в темноте подземелий снова стало тихо. Только где-то в глубине моего подсознания ещё кружились странные образы: дреды, спортивный костюм, пистолет, и профессор зельеварения, который летит на метле и почему-то очень похож на кого-то из другого мира. Приснится же такое!

Кружок зельеварения, который Гарри организовал в первые недели учёбы, к декабрю превратился в нечто большее. Теперь это были не просто посиделки в пустых классах, где Гермиона зачитывала выдержки из учебников, а Рон рисовал драконов. Это была настоящая команда.

Я сидела на шкафу в том самом классе, который Снейп выделил для дополнительных занятий (поворчал, конечно, для виду, но выделил), и наблюдала. Гарри стоял у доски и объяснял, как правильно резать корни окопника. Он продолжал копировать Снейпа: держал прямую спину, говорил ровным голосом, делал паузы, когда нужно, чтобы все записали.

— Если резать слишком мелко, зелье потеряет силу, — говорил он. — Если слишком крупно — не растворится. Два миллиметра, ни больше, ни меньше.

Ребята вовлеклись в процесс и прониклись деталями и нюансами, чему в немалой степени способствовала репутация и известность Гарри.

— Неплохо, Поттер, — процедил Малфой, когда Гарри закончил. — Для гриффиндорца.

— Спасибо, Малфой, — ответил Гарри, и в его голосе не было привычной колкости. Только спокойная уверенность.

Я каркнула с шкафа. Малфой покосился на меня, но ничего не сказал.

Время шло. Декабрь принёс в Хогвартс снег и предрождественскую суету. Гарри, который надеялся провести каникулы в убежище, получил отказ от Дамблдора и "по соображениям безопасности" оставался в школе. Но мальчишка воспринял это спокойнее, чем я ожидала. Может быть, потому, что теперь у него было что-то, чего не было раньше. Друзья (Рон оставался с ним за компанию) и место, где он нужен.

— Каруна, — спросил он однажды, когда мы сидели в подземельях, а Снейп проверял работы, — а почему профессор Снейп разрешил нам заниматься в каникулы? Он же мог просто отдохнуть.

Я посмотрела на Снейпа. Он делал вид, что не слышит, но я знала, что слышит.

— Кар-р-р, — сказала я. — Ему нр-р-равится.

— Что нравится?

— Вар-р-рить, довар-р-ривать и пер-р-ревар-р-ивать.

Гарри улыбнулся. Снейп, не поднимая головы, буркнул:

— Не болтай ерунды.

Но я видела, как уголок его рта чуть дрогнул.

А вечером уже мне приснился странный сон.

Сначала был туман, и я плыла в нём, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ. А потом туман рассеялся, и я оказалась в комнате.

А в центре комнаты стояло Зеркало. Оно было огромным, в резной золотой раме, и от него исходило мягкое свечение. Я подлетела ближе и ахнула.

В зеркале отражалась не я. Там был какой-то молодой, красивый юноша с чёрными волосами и гордой осанкой. Он стоял в тёмном зале и смотрел на свои руки. А вокруг него, паря в воздухе, кружились семь чёрных солнц.

— Смотри внимательно, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. За мной стояла Морриган. Сегодня она была не воинственная, а спокойная, как сама вечность. Её плащ из перьев струился, касаясь пола, а в глазах отражались те самые семь солнц.

— Это его душа, — ответила она. — То, что он сделал с собой.

Она шагнула к зеркалу и коснулась его рукой. Поверхность пошла рябью, и я увидела, как юноша стоит над трупом девушки в форменной мантии Хогвартса и что-то шепчет. Из его груди вылетает чёрный сгусток и влетает в дневник, лежащий на столе.

— Первый, — сказала Морриган.

Картинка сменилась. Теперь я видела старый дом, грязный, страшный, запустелый. Парень (уже выглядевший старше) снимает кольцо с пальца мёртвого человека в лохмотьях и что-то шепчет. Ещё один чёрный сгусток покидает его и оседает в камне.

— Второй.

Я смотрела, заворожённая ужасом. Один за другим, семь раз, он отрывал от себя куски. Живую душу рвал на части, как старую тряпку и прятал в предметы. Дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея… и седьмой, последний, самый страшный. Я увидела зелёную вспышку, и маленького Гарри, в чьём шраме осел ещё один чёрный осколок.

— Р-р-разор-р-вал, — выдохнула я. — Отвр-р-ратительно!

— Он нарушил главный закон, — сказала Морриган. — Закон жизни и смерти. Душа человека должна быть целой, когда она переходит в наш мир. А он… он разбросал свои куски по всему свету, привязав их к предметам. Он думал, что так станет бессмертным.

— А р-р-реально?

— А на самом деле он стал ничем, — усмехнулась она. — Он потерял себя. Каждый кусок — это часть его человечности. С каждым разом он становился всё менее живым. И сейчас от него осталась только злоба и страх.

Я смотрела на семь солнц в зеркале. Они пульсировали, каждое по-своему. Одно горело ровно, другое нервно, третье угасало.

— Пр-р-редстоит их забр-р-рать, — уже догадалась я.

Морриган кивнула.

— Ты та, кто пришла восстановить равновесие. Мы не можем вмешиваться напрямую, это слишком грубо, слишком разрушительно, но через тебя можем и сделаем.

Я хотела спросить ещё, но зеркало вдруг засветилось ярче, и из него потянулись ко мне серебристые нити. Они обвили мои лапки, крылья, клюв…

— Просыпайся, — услышала я голос Морриган издалека.

Я открыла глаза.

В комнате было темно. Снейп сидел на кровати, глядя на меня с непонятным выражением. Его рука лежала рядом, и я прижималась к ней во сне.

— Ты кричала во сне, — сказал он тихо.

Я моргнула. В голове всё ещё кружились образы: зеркало, чёрные осколки, слова Морриган. Ну, что ж, мне напомнили зачем я здесь. Не просто ворона, не просто наблюдатель, а та, кто чистит, клюёт тьму, закрывает трещины.

Я помнила карту, ту самую, серебристую голограмму, которая развернулась передо мной после бомбочки близнецов. Помнила, что на восьмом этаже, в старом коридоре, пульсировала странная магия. Начну с неё!

Я летела над лестницами, и моё магическое зрение вело меня, как нить Ариадны. Вот он, тот самый коридор. И странный участок стены, по магическому рисунку напоминающий Портал. Стена в этом месте была зыбкая, будто между ней и реальностью пролегла прослойка забытых желаний. Я пролетела сквозь стену.

Странная комната встретила меня запахом пыли и векового одиночества. Сотни предметов, тысячи, всё, что когда-то потеряли, спрятали, забыли. Я пролетала мимо сломанных стульев, старых карт, поломанных часов, и вдруг увидела её.

Диадема лежала на бюсте какого-то древнего волшебника, тускло поблёскивая в полумраке. Она была прекрасна — тонкая работа, огромный голубой сапфир в центре, а по бокам, как два крыла, расходятся серебряные пластины. Но моим магическим зрением я видела внутри камня пульсирующую тьму. Чёрный сгусток угрожающе шевелился. Я села на край бюста и посмотрела на диадему. Надо решиться…

— Дер-р-рзай! — подбодрила я сама себя и дёрнула за серебристое крыло.

Мара и Моргана встали рядом. Они посмотрели на диадему, на чёрный сгусток внутри неё, и кивнули.

— Начинай! — сказала Мара.

И я клюнула прямо в сапфир. Тьма дёрнулась, зашипела, попыталась укусить, но я уже вцепилась в неё когтями. Я вытягивала её, нить за нитью, кусок за куском. Это было трудно, тьма сопротивлялась, корчилась, но я не сдавалась.

Когда последний чёрный сгусток вылетел из диадемы, я почувствовала, как силы покидают меня. Но тут в дело вступила Мара со своим серпом… Один взмах и… диадема снова стала просто красивой безделушкой. Я сидела на бюсте, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри меня успокаивается пульсация пера.

— Хр-р-рабр-р-рая вор-р-рона вр-р-раз вр-р-рага вр-р-разумит, — гордо прокаркала я.

— Кандида Когтевран сделала эту диадему не просто красивой безделушкой, — сказала Моргана, словно прочитав мои мысли. — Крылья по бокам — это вороньи крылья. Освободив диадему от тьмы, ты впитала её силу и мудрость. Теперь это твоё.

Моргана взяла её в руки и поднесла к моей голове.

— Примерь, — сказала она.

Диадема была слишком велика. Её серебряные прутья с вороньими крыльями по бокам никак бы не удержались на моей маленькой голове, да, что там, я целиком могла бы поместиться вовнутрь. Но тут диадема начала меняться: она сжалась, уменьшилась, серебро потекло, перестраиваясь, подстраиваясь под меня. Крылья стали изящнее, сапфир в центре — меньше, но ярче. Через мгновение на моей голове сидела маленькая, лёгкая корона, которая держалась сама, не сползая, и не мешая.

Я сидела ошарашенная поворотом событий и чувствовала как что-то тёплое разливается по перьям.

— Кандида Когтевран создала эту реликвию, когда основала свой дом. Её фамилия переводится как "вороний коготь", и крылья на диадеме — вороньи. Но позже люди решили, что орёл лучше подходит для символа мудрости. Они забыли, что ворон — тоже умнейшая птица. Так что ты та, кто возвращает этой реликвии истинный смысл.

Я отступила от бюста, развернулась и вылетела из комнаты. Диадема сидела на моей голове как будто она всегда была моей.

Снейп увидев меня в новом облике только поднял удивлённо одну бровь своим фирменным манером и ничего не сказал. Вот все бы были такие тактичные!

На следующий день Гарри прибежал в подземелья не на кружок, а просто так. Он в нерешительности затоптался у двери, и я сразу поняла: случилось что-то, о чём он не знает, как сказать.

— Интр-р-риги? Пр-р-роисшествия? — спросила я, перелетая к нему на плечо.

— Каруна, а что это у тебя на голове? — его глаза стали как блюдца, как у одной из собак из сказки "Огниво".

— Кор-р-рона, пр-р-росто кор-р-рона! — произнесла я с достоинством, — Р-р-р-асказывай свой секр-р-рет!

Ну, — начал он, оглядываясь на дверь, за которой Снейп проверял работы, — ты никому не расскажешь?

— Кар-р-р, — я кивнула. — Под гр-р-рифом "секр-р-етно"!

— У Хагрида… — он понизил голос до шёпота, — у Хагрида дракон.

Я чуть не свалилась с плеча.

— Др-р-ракон?!

— Тсс! — Гарри прижал палец к губам. — Он выиграл яйцо в карты у какого-то пьяного в кабачке. Оно вылупилось, теперь в хижине сидит дракончик, и Хагрид с ним возится, кормит и греет. Называет Норбертом.

Я смотрела на него и пыталась переварить. У Хагрида, лесничего, который живёт в деревянной хижине на опушке Запретного леса, вылупился дракон. Мало ему трёхголового пса, который спит на третьем этаже, теперь ещё и дракон.

— Кар-р-р! — возмущённо каркнула я. — Безобр-р-разие!

— Я знаю, — вздохнул Гарри. — Но Хагрид говорит, что Норберт хороший мальчик, и что он его выдрессирует.

Я закрыла глаза крылом. Еле дотянулась, но с этими персонажами я скоро натренирую жест "крыло-лицо" до совершенства! Хороший мальчик… Лапочка… Милый щеночек… Вся опасная живность в его понимании была лапочками.

— Кар-р-р, — сказала я. — Др-р-ракон выр-р-растет.

— Я знаю, — повторил Гарри. — Мы думаем, что делать. Рон написал своему брату Чарли, он работает с драконами в Румынии, может, он сможет забрать Норберта.

Я посмотрела на него. Мальчик, который вырос в чулане, теперь решает проблемы полувеликана с драконом. Хагрид, который не может удержаться от того, чтобы не притащить в свою хижину очередное чудовище. И дети пытаются расхлебать эту кашу.

— Кар-р-р, — сказала я. — Ты хор-р-роший др-р-руг.

Гарри улыбнулся, но улыбка была тревожной.

Вечером я полетела к хижине Хагрида и заметила странное движение у его окна. Приблизившись и никого не заметив, приземлилась на подоконник и заглянула внутрь. Внутри было тесно от гостей. Гарри, Рон, Гермиона, Малфой — все они толпились вокруг стола, и на столе, на подстилке из старых тряпок, лежал маленький Дракончик с мокрой чешуёй и огромными жёлтыми глазами. Он дрожал и пытался спрятать голову под крыло.

— Норберт! — ворковал Хагрид. — Какой же ты красавец!

— Кошмар-р-р! — вырвалось у меня.

Дракончик в деревянной хижине, рядом с камином, с кучей сена и тряпок. Это было безумие. Один чих и всё загорится. Я уже приготовилась каркнуть погромче, привлечь внимание, влететь внутрь, что-то сделать, как вдруг рядом раздался шёпот:

— Тихо, птица!

Я обернулась. Панси Паркинсон стояла рядом, прижавшись к стене, и смотрела в окно с таким выражением, будто собиралась задушить всех, кто там внутри.

— Пар-р-ркинсон? — удивилась я.

— Молчи, никому ничего не рассказывай, — прошипела она, со злостью глядя на меня. — Я сама разберусь.

Я хотела сказать, что она не понимает, но Панси уже схватила меня за лапку и оттащила от окна.

— Я знаю, что ты ворона Снейпа, — сказала она, сверкая глазами. — И ты всё ему расскажешь. Но я тебя опережу, я сама им отомщу и всё-всё расскажу, что они там вытворяют. А ты… ты не будешь мне мешать.

Она выхватила палочку и наставила её на меня.

— Розариум Силенцио! — скороговоркой пробурчала она, но я расслышала.

И не успела увернуться. Из её палочки вылетел розовый луч, и в моём клюве что-то вспыхнуло. Это был маленький розовый бутон. Он покружился в воздухе весьма красиво и исчез.

— Вот и всё, — довольно сказала Панси. — Теперь никто не поймёт, чего ты хочешь. А я побежала.

Она умчалась. А я осталась сидеть на подоконнике, чувствуя себя совершенно нормально. Роза исчезла, ничего не болело. Я каркнула, проверяя связь — вроде всё работало. Странное заклинание. Может, она просто дурачилась? Я встряхнулась и залетела в дом.

Внутри было ещё хуже, чем казалось снаружи. Дракончик уже не лежал на столе, а сидел на плече у Хагрида и пытался укусить его за ухо. Гарри стоял с каким-то ведром, полным рыбы. Рон держал одеяло, готовый накрыть зверя. Гермиона листала книгу "Драконы и где они обитают". Малфой смотрел на всё это с выражением, которое я видела у него только на уроках зельеварения перед взрывом котла Лонгботтома.

— Надо его убрать, — сказал Малфой.

— Никуда он не пойдёт, — отрезал Хагрид. — Он же маленький!

— Кар-р-р! — заорала я, влетая в комнату. — Пожар-р-р! Др-р-ракон! Хагр-р-рид, это беспр-р-редел!

Все повернулись ко мне.

— Каруна! — обрадовался Гарри. — Ты как раз вовремя! Посмотри, какой красивый!

— Кар-р-р! — я пыталась объяснить. — Дракон устр-р-роит пожар-р-р! Вокр-р-руг дер-р-рево!

Гарри наклонился ко мне, внимательно слушая.

— Она говорит, что… — он задумался, — что дракон красивый?

— Кар-р-р! — отчаянно закаркала я. — Кр-р-ричи кар-р-раул! Пожар-р-р! Р-р-разгр-р-ром!

— Наверное, она хочет, чтобы мы её покормили, — предположил Рон. — Гарри, дай рыбу.

Гарри протянул мне рыбу. Я от неё отмахнулась.

— Кар-р-р! — я показывала крылом на камин, на тряпки, на деревянные стены. — Хагр-р-рид! Устр-р-роил тар-р-рар-р-рам!

— Она волнуется за Норберта, — умилился Хагрид. — Боится, что ему холодно. Не волнуйся, Каруна, я его укрою!

Он накрыл дракончика одеялом. Дракончик чихнул, и из его ноздрей вырвался маленький язычок пламени. Одеяло задымилось, и Рон бросился его тушить.

— Кар-р-р! — заорала я. — смотр-р-рите?! Пожар-р-р!

— Ах, он чихнул! — Хагрид чуть не плакал от умиления. — Какой хороший!

— Может, его всё-таки надо убрать? — осторожно спросила Гермиона. — Каруна же волнуется.

— Она просто хочет с ним поиграть, — сказал Гарри, протягивая мне руку. — Хочешь познакомиться с Норбертом?

Дракончик повернул голову, посмотрел на меня жёлтыми глазами и чихнул ещё раз. Пламя опалило мне перья на хвосте. Я отскочила.

— Кар-р-р! — это было уже отчаяние.

— Она радуется, — решил Рон. — Видишь, как прыгает?

Я замолчала. Села на спинку стула и смотрела, как они умиляются дракону, который вот-вот подожжёт хижину. Так… они меня почему-то совсем не понимали. Я была для них просто птицей, которая что-то каркает и прыгает от восторга. Надо позвать Снейпа. Он умный, он поймёт. Он что-нибудь придумает. Может, сам отберёт дракона или наколдует что-нибудь, или просто запретит детям выходить из замка.

Я пулей полетела в его кабинет, села на край стола и начала каркать. Я каркала про дракона, про Хагрида, про детей. Я подпрыгивала и голосила. Снейп поднял голову, посмотрел на меня, потом на свои записи.

— Ты просишь пирога? — спросил он.

— Кар-р-р! — заорала я. — Др-р-ракон!

— Понял, — сказал он. — Пирог и бекон. Не сейчас.

Он вернулся к работе. Я сидела на столе, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев.

Что же делать?

Итак, магия заклинания Паркинсон мешает мне выражать свои мысли. Я даже позвать на помощь не могу, люди слышат совершенно посторонние фразы. Будем рассуждать: роза символизирует тайну и молчание. Вот поэтому я видела розовый бутон в своём клюве.

Это связано с латинским крылатым выражением sub rosa, которое переводится как "под розой" и соответствует словам "втайне", "по секрету". И я даже помню историю появления такого значения: Амур, получив розу в подарок от богини любви Венеры, посвятил этот цветок какому-то греческому богу молчания, чтобы влюблённые не разглашали тайны своей любви. Но мой секрет вовсе не "тайна любви", а кое-что посерьёзнее!

Обидевшись на Снейпа, я вылетела в коридор и, нахохлившись, уселась на подоконнике.

Здесь меня и нашли близнецы Уизли. Фред и Джордж шли, перешёптываясь, и явно что-то замышляли. Увидев меня, они остановились, переглянулись и разом улыбнулись той самой улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.

— Каруна, дорогая! — пропел Фред. — Что сидишь одна? Грустишь?

— Кар-р-р, — ответила я, имея в виду "отстаньте, не до вас". Но из клюва вылетело:

— Р-р-раскр-р-епощение порождает абсур-р-рд!

Близнецы замерли. Джордж моргнул.

— Каруна, ты в порядке? — спросил Фред.

— Пр-р-роклятая р-р-роза! — попыталась я сказать, но вышло: — Фр-р-рактальность р-р-реальности не подвер-р-ргнешь кор-р-рекции!

Фред присвистнул.

— Ну, сестра, ты даёшь. Мы, конечно, хотели подшутить, но с тобой явно что-то не так.

Джордж достал из кармана маленькую коробочку, но я посмотрела на него таким взглядом, что он передумал.

— Кар-р-р! — изрекла я. — Р-р-радикальная р-р-еконстр-р-рукция пр-р-рорывается в дегр-р-радацию!

Близнецы переглянулись ещё раз. Потом, не сговариваясь, сложили руки на груди и отвесили мне шутовской, почтительный поклон.

— Простите, великая ворона, — сказал Фред. — Не смеем нарушать вашу… э-э-э… фрактальную деградацию.

— Мы удаляемся корректировать наши конструкции, — добавил Джордж. — Но если захотите вернуться в мир адекватности, вы знаете, где нас найти.

И они, пятясь, удалились, продолжая кланяться. Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри меня закипает праведный гнев. Моё состояние ухудшалось. Я не могла сказать ни одного нормального слова. Вместо предупреждений и просьб из меня вылетала какая-то философская муть. Чем больше я хотела донести важное, тем бессмысленнее становились мои фразы.

Пока я рефлексировала, Гарри, красный как рак, влетел в подземелья и выпалил:

— Каруна! Сегодня ночью мы отправляем Норберта! Паркинсон нас заложила, она всё видела! Мы должны успеть!

Я сидела на подоконнике и смотрела на него с тем чувством, которое, наверное, испытывают боги, когда смертные решают, что они умнее судьбы. Дракон… В ящике… Через всю школу… В полночь… Гениальный план!

Я хотела сказать, что это очень плохая идея, но из клюва вылетело:

— Р-р-рациональность — опор-р-ра на р-р-разум! Катастр-р-рофичная кор-р-реляция! Пр-р-рогноз неблагопр-р-риятный!

Гарри уставился на меня.

— Что?

— Кар-р-р! — Я в отчаянии била крыльями. — Реальная угр-р-роза р-р-рефлексии! Кр-р-ризисная р-р-редукция! Р-р-резонанс р-р-рождается в спор-р-ре!

— Ты хочешь сказать, что надо навестить Рона, да, конечно, но пока некогда, давай завтра? — догадался он.

Я каркнула отчаянно и истерически, ну, вот, теперь я сыплю умными словечками совсем невпопад.

— А, я же забыл тебе сказать, что дракон таки укусил Рона, — добавил Гарри. — Рука позеленела, он в больничном крыле, но мы уже всё решили. Чарли прилетит в полночь. Мы не можем отменить его прилёт.

Он развернулся и побежал дальше. Я осталась на подоконнике, чувствуя себя героиней абсурдной пьесы, где все говорят на разных языках. Меня никто не слышал, мои слова превращались в мусор. А катастрофа приближалась.

— Кар-р-р, — подумала я. — Тр-р-рагедия абсур-р-рда!

Ночью я всё же полетела к башне. Не смогу остановить, хотя бы буду рядом. Гарри, Гермиона и Малфой уже тащили ящик с дракончиком по лестницам. Причём Малфой выглядел так, будто жалел, что вообще ввязался.

Как же им помешать? Я подлетела к ящику и села на него сверху. Ящик зашатался. Гарри едва удержал его.

— Каруна! — воскликнул он. — Слезай!

— Кар-р-р! — Я вцепилась когтями. — Детер-р-р-минизм выбор-р-ра!

— Она говорит, что надо нести быстрее, — перевёла Гермиона.

— Точно, — согласился Гарри. — Побежали!

Они рванули вперёд. Я сидела на ящике, чувствуя себя беспомощной, как никогда. Я пыталась предупредить, а они слышали то, что хотели слышать. Я пыталась остановить, а они ускорялись. Я пыталась спасти их от наказания, а они бежали ему навстречу. И каждое слово, которое я пыталась сказать, превращалось в философскую ерунду.

— Каруна, — шепнул Гарри, — спасибо, что помогаешь нам!

— Кар-р-р, — ответила я. — Мор-р-ральный утилитар-р-ризм! Пр-р-рагматизм Декарр-р-та!

— Ладно, — сказал он, решив, что это согласие.

Ночь выдалась звёздной, тихой и совершенно неподходящей для транспортировки дракона по школе, полной спящих детей и бдительных преподавателей. Гарри, Гермиона и Драко Малфой (который до сих пор не мог понять, как его угораздило ввязаться в это безумие) тащили тяжёлый деревянный ящик по винтовой лестнице Астрономической башни.

Я сидела на плече у Гарри и молчала. Вернее, я попыталась сказать: "Осторожно, ящик накренился", но из моего клюва вылетело:

— Пр-р-ротиворечие меж фор-р-рмой и соде-р-р-ржанием!

Гарри, который как раз пытался удержать ящик от падения, замер.

— Что?

— Кар-р-р! — я махнула крылом в сторону опасного угла. — Неопр-р-ределённость вер-р-ртикальной угр-р-розы!

— Кажется, она говорит, что ящик сейчас перевернётся, — догадалась Гермиона.

"Какая Гермиона всё-таки умная! Распознала посыл в такой белиберде!" — подумала я с искренней теплотой.

— Не перевернётся, — отмахнулся Гарри, который нёс заднюю часть. — Я держу крепко.

В этот момент ящик дёрнулся. Норберт внутри чихнул, и из щели вырвался язык пламени, чуть не опалив Малфою руку.

— Ай! — завопил тот, отпуская ящик. — Он меня поджёг!

— Пр-р-ротивор-р-речие пр-р-ротивоположных стор-р-рон!

— Каруна, ты можешь говорить нормально? — простонал Гарри, на которого легла вся тяжесть ящика.

— Кар-р-р! — я покачала головой. — Пр-р-рогр-р-рес отр-р-рицает матер-р-риальный мир-р-р!

— Она свихнулась, — констатировал Малфой. — Идём дальше, пока нас не поймали.

Они двинулись дальше. Ящик скрипел, дракончик внутри ворочался, а на каждом повороте кто-нибудь спотыкался и чертыхался. Я наблюдала за этим цирком и выдала очередную мудрость:

— Р-р-риск р-р-распада р-р-рассудка!

— Вот это как раз про нас, — вздохнул Гарри.

В этот момент из-за угла выплыл Пивз. Он парил в воздухе, ухмылялся во весь свой призрачный рот и, кажется, был готов к чему-то грандиозному.

— О-о-о! — пропел он. — Что это у нас тут? Малыши играют в шпионов?

— Пивз, молчи! — прошипела Гермиона.

— А что у вас в ящике? — Пивз принюхался. — Пахнет… интересно!

Я поняла, что сейчас всё рухнет. Я взлетела и попыталась прогнать его. Я каркала, махала крыльями, даже клюнула разок, но Пивз только засмеялся.

— Прилетели к нам вороны, — заорал он. — Ели наши макароны!

И он, дико хохоча, умчался вниз по коридору, вопя на весь замок.

— Скорее, — сказал Гарри.

Они поднялись на последний пролёт. Ящик был тяжёлым, и все трое уже пыхтели, как паровозы. Ветер был холодным, и дракончик внутри жалобно пищал.

— Где эти люди Чарли? — спросил Гарри, оглядываясь.

— Должны быть с минуты на минуту, — ответила Гермиона, глядя на небо.

В этот момент ящик открылся. Норберт, маленький, но крайне активный, выпрыгнул наружу и начал бегать по башне, чихая огнём на всё, что попадалось под его жёлтые глаза.

— Ловите его! — заорал Гарри.

— Кар-р-р! — закричала я. — Абсурр-р-рд как категор-р-рия пр-р-росветления!

— Поттер, заткни свою ворону! — рявкнул Малфой, пытаясь накрыть дракончика мантией.

— Не трогай Каруну! — огрызнулся Гарри.

Дракончик тем временем забежал на парапет и оттуда посмотрел на всех с видом философа, который только что открыл истину.

— У него глаза как у профессора Трелони, — заметила Гермиона. — Такие же безумные.

— Кар-р-р! — добавила я. — Тр-р-рансценденция и пер-р-рманентность!

— Я сейчас сам трансцендирую с этой башни! — простонал Малфой.

Внизу послышались шаги. Тяжёлые, уверенные шаги, которые узнает любой ученик Хогвартса.

— Макгонагалл, — прошептала Гермиона.

— Всё пропало!

Дракончик чихнул в последний раз, и в этот момент из темноты вылетели два всадника на мётлах. Чарли и его друг. Они ловко подхватили Норберта, сунули в специальную сумку и исчезли в ночи, оставив детей смотреть на поднимающуюся по лестнице профессора.

— Мистер Поттер, — голос Макгонагалл был ледяным, — мисс Грейнджер, мистер Малфой. Что здесь происходит?

Макгонагалл посмотрела на меня, потом на детей, потом на пустой ящик. Я закрыла глаза. Всё. Конец.

— Дур-р-раки! — сказала я.

О, чудо, заклинание наконец спало. Розовый лепесток вылетел из клюва, покружился в воздухе и упал на каменный пол. Я моргнула, потрясла головой и с наслаждением каркнула:

— Кар-р-р! Нор-р-рмальная р-р-речь вер-р-рнулась!

Пока я радовалась свободе слова, Макгонагалл сняла с ребят целую кучу баллов, заявила, что они будут наказаны, приказала отправляться по кроватям, а потом развернулась и ушла, даже не взглянув на опустевший ящик.

Гарри стоял бледный, Гермиона готова была заплакать, Малфой сжимал кулаки.

— Я же говорила, — прошептала Гермиона, — что нас поймают.

— Панси, — выдавил Малфой. — Это она настучала. За то, что я не хожу за ней по пятам! Я её… я её…

Я сидела на парапете и смотрела на них. Теперь я могла говорить нормально, но было уже поздно.

— Кар-р-р, — сказала я. — Я пр-р-редупреждала.

— Ты говорила какую-то чушь, — огрызнулся Малфой.

— Р-р-речь пр-р-ревращалась в бр-р-ред, — объяснила я.

— Это я виновата, — сказала Гермиона. — Я должна была догадаться, что ты под каким-то заклятьем. Прости, Каруна.

— Р-р-ржавчина р-р-раскаянья р-р-разрушает р-р-авновесие р-р-разума! — пошутила я, но увидев раскрытые рты и недоуменные переглядывания детей, поспешно добавила:

— Это пр-р-рикол! Я в пор-р-рядке!

Их наказали. Приговорили к отработке в Запретном лесу. С Хагридом! В полночь!

— За нар-р-рушение пр-р-равил пр-р-риговар-р-ривают к нар-р-рушению пр-р-равил! — возмущалась я порядками в этой Школе.

— В полночь, представляешь! — поддакивал мне испуганный Гарри через несколько дней.

Я сидела на его плече и чувствовала, как внутри меня закипает злость. На Панси, на её дурацкое заклинание, на себя, что не смогла предупредить.

— Кар-р-руна отпр-р-равится для подстр-р-раховки! — заявила я

Гарри вымученно улыбнулся. Было заметно, что он ценит мою поддержку, но не думает, что я могу чем-то реально помочь.

— Спасибо, Каруна, — сказал он и горько-горько вздохнул.

В полночь мы стояли на опушке Запретного леса. Хагрид держал фонарь, его пёс бегал вокруг. Гарри, Гермиона и Малфой тревожно смотрели в темноту.

— Мы разделимся, — сказал Хагрид. — Я пойду с Гермионой, а Гарри и Малфой, значится, пусть идут в другую сторону с Клыком.

Клыку это решение не особо понравилось, он, поджав хвост, рычал в направлении леса.

— Пр-р-равило для ге-р-роев тр-р-риллера: р-р-разделиться! — пробурчала я, уже устав закатывать глаза.

Я полетела с Гарри и Драко. Мы углубились в лес. Тьма сгущалась, и я чувствовала, как магия леса реагирует на что-то чужое, на что-то тёмное.

А потом мы вывалились на поляну, залитую серебряным светом, и я увидела его.

Единорог, которого я встретила в первый день моего попадания в этот мир, лежал на боку, его кровь светилась, и над ним склонилась фигура в чёрном плаще. Она пила его кровь.

— Гарр-р-ри, — прошептала я. — Бер-р-регись!

Малфой и Клык, не сговариваясь, развернулись и шустро ринулись наутёк. Ну, что, молодцы, у них всё в порядке с чувством самосохранения! А вот Гарри застыл в ступоре, потом схватился за свой шрам и упал на колени.

Фигура подняла голову, и я узнала его. Квиррелл и Тьма, которая сейчас заняла всё тело бедного профессора как пустой сосуд.

— Гар-р-ри! — уже не таясь, закричала я. — Удир-р-рай!

Но было поздно. Квиррелл повернулся, поднял палочку… А потом я дёрнула за перо.

Мир замер.

Мара, Моргана и Морриган, все трое встали рядом, появляясь из ниоткуда. Они смотрели на Квиррелла, на его пульсирующую затылочную тьму, и кажется, были довольны.

— Подходящее время и место для Ритуала, — проговорила Морриган, — Каруна, ты нужна нам как проводник.

Я была только "за" разобраться с этим безобразием и убийцей единорогов впридачу, но кусков души у нас недостаёт, в наличии только содержимое тюрбана и кусок в шраме Гарри.

— Некотор-р-рых фр-р-рагментов не обнар-р-ружено! — озвучила я свои сомнения.

— Это не проблема, когда есть квантовая запутанность душ, — произнесла Морриган, почти иронично. — Не будем же мы бегать по полям и лесам за каждым оторванным куском! Все части души связаны между собой самой природой разорванной сущности. Найди один — отзовутся остальные. Коснись одного — почувствуют все. Достаточно одного образца. А у нас их два. Плюс тот, что ты уже выклевала из диадемы.

— Пора, — сказала Моргана. Её белая кожа светилась в лунном свете, рыжие вьющиеся волосы развевались на ветру, зелёные глаза сверкали.

Она шагнула вперёд, взмахнула рукой, призывая астральную проекцию. В воздухе перед ней появились семь прозрачных кубков, парящих в темноте. "Как в карте Таро — Семёрка Кубков", — мелькнуло у меня в голове. Это было точное сравнение: ведь в каждом астральном кубке пульсировал свой силуэт, тёмный сгусток, кусок души. Они были связаны тонкими чёрными нитями, которые переплетались, вибрировали, тянулись друг к другу.

Один кубок был мутный, с красным отливом, в нём лежал дневник. Второй — с черным камнем, пульсирующим холодом, это было кольцо. Третий был украшен змеиным узором, а внутри его шевелилась тьма — медальон. Четвёртый был золотой, с трещиной — чаша. В пятом лежала моя, только призрачная, диадема. Шестой был извивающийся и живой, там тугими кольцами скрутилась большая змея. И седьмой — самый странный, в нём была не тьма, а свет, пробивающийся сквозь черноту, там находилась маленькая фигурка Гарри.

А потом кубки начали трескаться как лёд на весенней реке. Из первого кубка, того, где лежал дневник, вырвался клок чёрной, рваной субстанции, она выглядела как обугленная ткань, которую ветер треплет на пожарище. Из второго — ещё один клок, и ещё, и ещё, пока седьмой, самый странный, с фигуркой Гарри внутри, не выпустил последний, самый слабый и маленький клочок.

Семь клочьев души, семь кусков того, что когда-то было человеком, висели в воздухе, корчились и трепетали. Из Квиррела, который так и замер с поднятой палочкой в руке, из его затылка, из того места, где всегда пряталась Тьма, вырвался ещё один огромный чёрный сгусток. Он был плотнее, тяжелее и злее всех остальных. Он взметнулся вверх и присоединился к семи клочьям, став их центром.

— Пора, — подтвердила Мара.

Она была прекрасна и страшна. Белая, как снег, сейчас она держала в руке не серп, а иглу, и когда в воздухе повисли клочья души, рваные и чёрные, как обугленная ткань, Мара склонилась над ними. Её пальцы, бледные и тонкие, стали ловко "сшивать" эти лоскуты. Нить в её игле была словно бы серебристым лучом света, а каждый её стежок звучал как тихий вздох. Я смотрела на её работу с ужасом и трепетом. Клочья души срастались, теряя свою хаотичную форму, обретая некое подобие целостности, не для жизни, а для правильного ухода.

Я подлетела ближе, села на её плечо, и диадема на моей голове запульсировала. Морриган сказала, что я нужна как проводник, и я поняла зачем.

Я видела все связи, те самые, чёрные нити, которые тянулись от каждого клочка к другим. Я видела их магическим зрением предельно отчётливо и могла бы при необходимости направить иглу Мары. Но моя задача была другая: я держала связь с Гарри. Сейчас он лежал на земле без сознания, но его душа пульсировала в такт моему сердцу. Я не давала Гарри уйти в темноту, была его якорем.

И когда Мара сделала последний стежок, когда клочья души срослись в одно целое, готовое к переходу, я почувствовала, как Гарри вздохнул глубже, ровнее. Чужой осколок отделился от него, не разрушив целостной души мальчика.

А вот Квирреллу так не повезло, его никто не держал: а потому он сначала дико завыл, потом его тело сжалось, высохло, рассыпалось в прах вместе с тюрбаном, вместе с мантией, вместе со всем, что было от него. Осталась только серая куча на траве, которую тут же затянуло серебристым светом единорожьей крови.

— Он был уже только сосудом, — сказала Моргана. — Когда тьма ушла, сосуд рассыпался.

Теперь Морриган шагнула из тени деревьев, которая вдруг стала гуще и чернее самой ночи. Вороньи крылья за её спиной распахнулись, закрывая собой луну. В руке она держала чёрный, будто вырезанный из обсидиана, рог, внутри которого клубилась голодная пустота.

— Смерть нельзя обмануть, разорвав на куски свою жалкую душонку, — произнесла она, прежде чем издала горловой, низкий звук: "Кро-о-о".

И в ответ на этот зов душа, лишённая оболочек крестражей, ставшая цельной в своей ущербности, сама затекла в её рог, как вода в воронку. Дело было сделано.

Ритуал закончился. Вороньи перья богини погасли. Тьма ушла, Квиррелл рассыпался в прах, Гарри лежал без сознания, но дышал ровно.

Морриган, Мара и Моргана повернулись ко мне. Три пары глаз (чёрные, белые и зелёные) смотрели на маленькую ворону.

— Ты сделала всё, что должна была, — сказала Морриган. — Ритуал завершён. Трещина закрыта.

— Ты была хорошим аватаром, — добавила Мара.

— Теперь у тебя есть выбор, — произнесла Моргана. — Уйти с нами или остаться здесь. Прожить жизнь вороной.

Я посмотрела на свои лапки, ощутила диадему, которая всё ещё светилась на моей голове. Потом перевела взгляд на Гарри, который лежал на траве. На лес, в котором шумел ветер. На замок, где в подземельях ждал Снейп.

— Кар-р-р, — сказала я. — Задер-р-ржусь, уже пр-р-ривыкла!

Моргана улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Мы так и думали.

— Прощай, Каруна, — сказала Мара. — Вернее, до встречи!

Они растворились в воздухе, а я осталась на ветке, маленькая чёрная ворона с диадемой на голове.

— Каруна… что это было? — спросил очнувшийся Гарри. Он сел, удивлённо хватаясь за лоб. — Шрам больше не болит!

Я сидела на ветке, тяжело дыша.

— Кар-р-р, — сказала я правду. — Смер-р-рть забр-р-рала вр-р-рага!

А подробнее ему пусть Дамблдор рассказывает, я всё-таки ещё не настолько прокачала свою риторику, чтобы как реченька журчать. К тому же в лесу уже слышался тяжёлый топот и крик Гермионы. Видимо, Хагрид нёсся сюда, ломая ветки. А я… я просто очень уставшая птица, которая сделала за эту ночь больше, чем весь Визенгамот за последние полвека.

Я сидела в подземелье после Ритуала в Запретном Лесу и пыталась отдохнуть, но получалось плохо. Дело было в диадеме Равенкло. Начав пульсировать во время Ритуала, она так и не успокоилась, и я чувствовала, как под её влиянием я начинаю мыслить глубже, шире и меня вот-вот настигнет ошеломительный инсайт.

Да, диадема на моей голове была лёгкой, почти невесомой, но мудрость, которую она вливала в меня, оказалась тяжелее любого камня. Я сидела на подоконнике в подземельях и смотрела, как Снейп помешивает зелье. Его длинные бледные пальцы двигались уверенно, точно, словно он не варил, а ковал. И вдруг мир передо мной дрогнул.

Я увидела его иначе.

Не человека в чёрной мантии, а хромого кузнеца в закопчённой тунике. Он стоял у наковальни, и молот в его руке высекал искры, которые превращались в доспехи для героев. Его лицо было скрыто копотью, но я знала, что под ней скрывается та же усталость, та же боль, та же неприкаянность.

"Гефест". Это имя возникло у меня в голове и я тревожно резко каркнула от неожиданного прозрения. Снейп поднял голову.

— Что ты сказала?

— Кар-р-р, — я покачала головой. — Не обр-р-ращай…

Он вернулся к работе, а я смотрела на него и чувствовала, как в моей голове складываются кусочки мозаики. Выходит, что я совсем не случайно сравнивала Хагрида с Хароном. Тут не совпадение, а система! И эта система предстала передо мной во всем великолепии своего таинственного замысла.

Теперь я видела, что Дамблдор, который сидел в своём кабинете и плел интриги, выглядит передо мной Зевсом, верховным богом, привыкшим править миром с высоты своего величия. Да, его орёл стал фениксом, а его молнии теперь вылетали из волшебной палочки, но суть осталась той же.

Макгонагалл, строгая и справедливая как Афина, она и есть богиня мудрости и военной стратегии, которая всегда знает, какой ход сделать. В её глазах до сих пор светится мудрость тысячелетий, в её руке не палочка, а копьё, и она бы не замедлила вступить в бой при любой несправедливости. Недаром про неё ходят слухи, что она мечтает однажды отдать приказ железным стражам Хогвартса: "К бою!"

Вместо маленького и восторженного Флитвика вдруг проступил Гермес, вестник богов, который вечно куда-то спешит и что-то изобретает. Да, он же по коридорам Хогвартса не ходит, а летает, словно бы на его ногах по-прежнему крылатые сандалии.

И всё прозрачно с Трелони, которую никто никогда не слушал, это же Кассандра, знаменитая пророчица, проклятая тем, что её слова никогда не находили веры.

Диадема на моей голове продолжала пульсировать, и к тому же сильно нагрелась, а перед моим внутренним взором замелькали странные картинки.

Я увидела себя не вороной, а молодой, красивой девушкой с длинными тёмными волосами. Я была на берегу моря, и за мной гнался Посейдон. Я бежала, молилась Афине, и богиня сжалилась. Она превратила меня в ворону. Белую, причём, и очень красивую.

— Кар-р-р, — У меня аж лапки подкосились от такого открытия. — Потр-р-рясающе!

Какая-то там была запутанная история. Я видела в мелькающих образах, что сидела на плече у Афины, смотрела на мир с высоты. Потом на плече у Аполлона: я была его вестницей, его птицей, его голосом. А потом… потом Аполлон разгневался и проклял меня, сделал перья чёрными, а голос каркающим.

— Кор-р-ронида! — я тряхнула головой в изумлении.

Вот как меня звали! Коронида-ворона.

Диадема перестала обжигать, но я уже всё помнила. Я не просто ворона, не просто аватар. Я была той, кто умела говорить, но потеряла дар. Той, кто была белой, а стала чёрной. Той, кто живёт уже тысячи лет, умирая и возрождаясь всё в новых телах, но всегда помня. И Коронидой я воплощалась не раз и не два, а многократно! Но каждый раз моя красота не приносила мне счастья. Каждый раз случались какие-то неприятные истории. Как хорошо, что я сейчас такая маленькая и незаметная ворона! Оказывается, жизнь красавицей меня успела изрядно разочаровать.

Будучи Коронидой, я сполна насмотрелась на богов и героев Олимпа. Вспомнив себя, я вспомнила и их.

Я вспомнила Гермиону — дочь Елены Прекрасной, из-за которой началась Троянская война. И Нарцисса-Малфоя, самовлюблённого блондина, который смотрит в своё отражение в каждой луже. И Невилла-Геракла, который был такой же неуклюжий и неуверенный в начале своего пути, но обречённый стать героем. Я вспомнила Диониса, бога виноделия, пира и безумного веселья, который сейчас Рон Уизли, и празднует жизнь за студенческим столом, и летает на старенькой метле своих "братьев", замирая от восторга.

А его братья? Близнецы Уизли, бывшие ранее двуликим Янусом, тоже моим хорошим знакомым.

Янус, Янус, бог порогов, дверей, переходов и новых начинаний. Уизли-близнецы достойно воплощают эту идею: шутники, нарушители правил, талантливые маги, для которых нет закрытых дверей!

И Гарри, мой милый мальчик, вовсе не мальчик, который выжил, а герой Персей, который убивает чудовищ, но сам остаётся неуязвимым. И пресловутая материнская защита всего лишь шлем Аида? И не от зеркального ли щита отразилось проклятье их пресловутого Тёмного Лорда? Который вовсе и не Тёмный Лорд, а Тифон — чудовищный гигант, рвущийся к власти.

Как рьяно он хотел свергнуть Зевса и захватить власть над миром! Ха-ха, ничего не напоминает? Тифон издавна олицетворял стихийные бедствия: землетрясения, бури, вулканические извержения. Его образ был связан с первозданным хаосом, и в новой роли он не изменил своим привычкам: нёс хаос в магический мир, осуществлял террор, убийства, шторма и разрушение мостов. А ещё Тифон был отцом всех монстров (Цербер, Гидра, Химера), вот и здесь создал своих "детей", куски своей души, которые тоже можно назвать монстрами.

От невероятного прозрения я начала нервно подпрыгивать, так что Снейп на меня подозрительно покосился.

— Кар-р-р, — сказала я. — Ир-р-рония.

— Ты опять философствуешь?

— Кар-р-р, — я согласно кивнула, — р-р-размышляю…

Итак, Фоукс в нашей нестандартной пьесе играет феникса, вечный символ возрождения. Цербер, страж подземного мира — на роли Пушка, кентавры в Запретном лесу играют сами себя. Есть Молли Уизли, которая Деметра, богиня-мать, что защищает своих детей ценой собственной жизни.

— Кар-р-р, — прошептала я. — Вы… др-р-ревние. Вы игр-р-раете р-р-роли.

И вдруг я вспомнила, почему. Почему боги, которые правили миром тысячелетиями, вдруг решили стать магами, учениками, профессорами, детьми в чулане. Они устали. Олимпийские пиры приелись. Рагнарёк откладывали трижды из-за бюрократии. Подвиги больше не приносили радости. Они хотели настоящих эмоций — страха, боли, любви, потерь.

И они заключили Договор Леты. Добровольно стёрли себе память, вошли в роли, забыли, кто они. Чтобы снова почувствовать, чтобы снова жить, а не существовать. Вот такая ролевая игра!

Помню, я помню, как мы все подписали тот пресловутый Договор, и вот тот Договор сейчас слетел с меня, благодаря действию волшебной диадемы.

Диадема, как видно, притягивает не просто мудрость, а знания всех твоих воплощений. И сегодняшний инсайт лишь малый эпизод моего прошлого. Чувствую, меня ждёт немало сюрпризов! А пока довольно и этого, надо ещё как-то переварить эту информацию.

"Спокойно, Каруна, спокойно, думай дальше!" — я постаралась дышать ритмично и медленно. Теперь я должна решить, возвращать ли им память?

Но я знала ответ. Нет. Потому что игра не закончена, потому что они сами выбрали этот путь, потому что если я сейчас раскрою их тайну, рухнет всё, ради чего они забыли себя.

Я закрыла глаза.

— Кар-р-р, — сказала я. — Я пр-р-росто вор-р-рона.

Снейп снова поднял голову, посмотрел на меня долгим взглядом и вернулся к зелью. А я сидела на подоконнике и думала о том, что теперь я — единственная, кто помнит. Хранительница их тайны. Наблюдательница за игрой богов, которые решили стать людьми, пусть и с магическими силами. Сейчас они просто живут. А я просто смотрю.

И я улыбнулась. Потому что, чёрт возьми, это было гениально.

Кар-р-р.