© Воденников Д.Б., текст

© Симаков К.С., фото

© ООО «Издательство АСТ»

— Бабушка, расскажи мне подробней, пожалуйста, о дедушке.

— Да я не помню уже ничего.

— Ну а давай я тебе буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать. Я помогу тебе вспомнить.

— А я не хочу.

Ну вот и все. Ну вот и кончилось.

Небывалая осень построила купол высокий, потом отменила. Отозвала свой приказ облакам этот купол собой не темнить. Вышел сегодня вечером — холодно, стыло, темно. Вернулся домой, через час вдруг слышу — звук. Сначала я думал, что это кровать от чужого вожделения наверху скрипит или, не дай бог, протечка от соседей. Только потом понял: это дождь. За окном идет дождь. Купол высокий прохудился. Какая кровать, какой юный секс у соседей, какая протечка? Завтра выйдем — вот она, осень.

Бабье лето отменено, всё в прошлом, поэма «У самого моря» дописана, сидит в платочке, перед ней ведро семечек.

Обернулась ахматовская осень булгаковской.

…Константин Паустовский вспоминал, как однажды Михаил Афанасьевич устроил у него на даче странную мистификацию: прикинулся перед незнакомыми людьми военнопленным немцем, идиотом, застрявшим тут, в России, после войны.

И тут немчика осенило. «Ужели слово найдено?» — восклицала пушкинская Татьяна. Найдено-найдено, Татьяна Дмитриевна. (Кстати, удивительная вещь: мы никогда не задумываемся, какое отчество было у Татьяны. Ну, Татьяна и Татьяна. Уверен, что не меня одного сейчас резануло это «Татьяна Дмитриевна». А она ведь именно Дмитриевна: «Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, / Господний раб и бригадир, / Под камнем сим вкушает мир». Умер ее батюшка, а Татьяна Ларина находит нужное слово для определения Онегина.)

Так и немчик в исполнении Михаила Афанасьевича нашел свое слово.

Какой хороший поворот: и тут нам Пушкин мигнул.

Спи, бригадир Дмитрий Ларин; спи, Татьяна, смотри свой страшный, а потом эротический сон; спи, немчик, в русском писателе Михаиле Булгакове — придет время, все вы проснетесь, придете на наш страшный суд — и мы всех вас рассудим. Одним налево — спать на облаке, другим направо — никогда не спать, на углях совести, в котлах безнадежности. Только, пока живы, пока еще дышите, шу́тите, представляете немчика, пока вас не осенило (опять эта осень) единственное русское слово «свыня, свыня», — никогда не ложитесь спать днем.

И не потому, что Пастернак нам запретил:

И не потому, что уже упомянутый Пушкин это тоже категорически не советовал:

Нет. Не спите не из-за Пушкина и Пастернака (тоже мне, раскомандовались оба со своими фамилиями на «П», знатоки распорядка), а потому, что регулярный и продолжительный дневной сон повышает риск смерти на 19 %. Увидел однажды эту новость окольными баннерами и ссылками: китайские ученые изучили информацию о 313 651 человеке, 39 % из которых имели привычку спать днем, потом обобщили данные более двадцати научных работ и пришли к неутешительному выводу: у людей, которые регулярно спали днем более часа, риск сердечно-сосудистых заболеваний вырастает на 34 %, а риск смерти от всех причин на 30 %. Это меня огорчило.

Я с возрастом стал днем часто спать. И без всяких этих пастернаковских штучек. Заснул в четыре, встал в пять — и никакой головной боли, никакой помятости, никакой дикой тоски в очах, никаких этих «вы угорели», «вас качает жалость», никакого этого ватного неосознавания призванья, числа и года.

Все не так, Борис Леонидович. Жалость не качает, я не угорел, а чисел и цифр я и без всякого дневного сна теперь не помню. Живу без календаря в голове: «Поэтовы затменья не предугаданы календарем». Спасибо, Марина Иванна.

Вот же удивительно: «Борис Леонидович, Александр Сергеевич, Марина Ивановна». Перебираешь отчества и имена, как будто родственников перечисляешь. Странное устройство русского языка: это устаревающее и старящее отчество делает всех ближе. Это вам не Уильям Шекспир, не Уильям Блейк: стоят на полках, смотрят сурово. Не дядюшки и тетушки, не дедушки и прабабки, не учительница первая моя, не наш домашний Александр Сергеевич, а далекие, брезгливые люди. Прищурились на тебя из кружевного воротника, некоторые как будто даже подносят лорнет к глазам: «Ты кто?», «Who are you?»

И только во снах ты можешь с ними встретиться, пересечься. Стоишь в коридоре сна, подслушиваешь чужой разговор. Кто эти люди с бутылками молока, с которыми сейчас говорит Сильвия Оттовна Плат?

Бродский, кстати, считал, что самоубийство Плат не было неким актом, проистекавшим из ее жизненной философии. «Просто так вышло. Если бы разносчик молока пришел пораньше, Сильвия Плат была бы жива». Но даже Сильвия Плат и Бродский не додумались до того, что мы теперь можем делать со своими снами.

Одна моя знакомая в сети недавно рассказала:

И вдруг она чувствует, что на ее коже — сперва на запястьях, ладонях, потом выше, выше, по предплечьям — начинают набухать вздутия, сине-красные, пульсирующие, как черви. Она ужасно пугается, кричит. Все вокруг тоже пугаются.

И вдруг — сознание начинает фонить. И знакомая моя догадывается: это не жизнь. Это — сон. И уже понимая, что просыпается, она начинает прощаться с теми приснившимися людьми.

И тогда она сделала совсем невозможное. Она обняла несуществующего человека на прощание. И сон кончился.

По-моему, это невероятное событие. Я такого никогда не переживал. Когда моя знакомая обняла своего попутчика из сна, мир начал таять, точно осветляться, стал, как нарисованный, пересвечиваться, распадаться на части, рваться и уходить.

«Мне сорок четыре года, — написала наутро она. — Я впервые пережила это — я простилась с людьми, обреченными на гибель через мое пробуждение. Я даже не знала, что так в принципе можно».

…Осень уже, окончательная, бесповоротная осень. Бабье лето закончилось, всё в прошлом, книга «Техника осознанных сновидений» дочитана, тетка-сентябрь сидит в платочке, перед ней ведро семечек.

Очнулся от этого сна, смотришь — а в ладони зажата монетка. Сперва испугаешься (вдруг это был обол — и ты только чудом успел выскользнуть из смерти, к которой уже везла тебя Харонова лодка), но потом стряхнешь пыльцу сна, успокоишься: на обол что-то не похоже — какие-то пять рублей. Сдача.

Все-таки вернула.

Мы живем в разных фильмах.

Эту фразу я даже не помню, где услышал. Но это правда. И это всё: приговор, безнадежность, факт. Если мы живем в разных фильмах, этого уже не переделать.

Я, например, живу в «Безымянной звезде». Был такой старый советский фильм, его снял еще молодой, сорокалетний кажется, Михаил Козаков. Там играли такие же молодые Костолевский и Вертинская. Господи, подумал я сейчас, эти же фамилии молодым ничего не скажут. Но мне он нравился. Несмотря на все его недостатки, советские швы («наши играют иностранную жизнь»), несмотря на всю его сентиментальность. Ну, не великий, да. Но что-то в нем было.

Например, там был хороший эпизод, физиологически достоверный, честный. Вертинская играет яркую, взбалмошную барышню, которую ссаживают на провинциальной станции («в степи», как она говорит) с поезда, потому что у нее нет билета, только фишки из казино. И молодой учитель астрономии встречает ее на этой ночной станции, так как пришел забирать прибывшую из Бухареста редкую книгу по астрономии, потому что ему надо проверить, прав ли он, не почудилось ли ему, что он действительно открыл новую звезду, — и эта женщина поражает его.

«Когда я встретил вас тогда, на станции, вы были такая белая, ослепительная». Он дает ей приют на одну ночь. Рассказывает ей про свое открытие. «Вот же, вот же она, эта звезда, ну как же вы не видите?!» Влюбляется в нее.

Но эта ночь, как ей и полагается, проходит. Он бежит утром покупать ей какие-то шмотки (она же ехала в вечернем платье, с боа, с фишками), но перед этим он, уже одетый, садится на кровать и будит ее поцелуем. И вот тут этот физиологически честный, идеально достоверный момент и наступает. Он, умытый уже, целует ее, только проснувшуюся, а она не дает ему своих губ. Она как-то по-кошачьи скользит по его губам щекой, отворачивает рот, не разрешает поцеловать с языком.

Неудивительно. Она же только проснулась. Она не чистила зубы.

Нет, такая ослепительная женщина (потом ее именем он еще назовет открытую им звезду) никогда не даст мужчине свой слишком человеческий утренний рот. Она же не какая-то неумытая школьница, она femme fatale: она сама и есть эта самая белая звезда.

Поэтому она выскользнет под каким-нибудь благовидным предлогом в ванную комнату (там вместо душа лейка) и хоть пальцем, но эти зубы почистит.

В общем, это первое движение Вертинской уклониться — было идеальным.

Потом режиссер все-таки заставит ее утренний поцелуй Костолевскому, учителю астрономии, дать. И это, конечно, неправильно. Потому что Вертинская по-женски эту невозможность несвежего утреннего поцелуя знала, чувствовала, а мужчина-режиссер — нет.

Ну а теперь не про поцелуй. А про саму коллизию этого фильма. Костолевский, как мы догадались с самого начала, конечно же, потом потеряет навсегда свою ослепительную женщину.

Мы даже поссорились с одним моим товарищем, обсуждая этот фильм. (Делать как будто было нечего: лучше бы Тарантино обсудили.)

— Отвратительно и трусливо, — скажет он мне, посмотрев фильм. — Что он сделал, этот учитель младших и старших классов, чтобы задержать Вертинскую в своей захудалой жизни?

— Он отказался от нее, — ответил я. — Когда ее настоящий мужчина приехал в тот город на невиданном по красоте автомобиле, нашел ее («Ты волновался из-за меня?» — спросила она. «Да, — ответил он, — но недолго: я вспомнил, что у тебя, кроме игральных фишек, не было в этот вечер никаких денег, и стал планомерно объезжать все пригородные вокзалы. И я нашел тебя, я ведь всегда тебя нахожу»), учитель понял, что они с этой женщиной живут в разных фильмах. И нет у него ни такой силы, ни такого автомобиля, ни такой уверенности. А главное — нет у него этого знания, что эта белая, в шляпке и кудельках Вертинская — его. А у Козакова (это он приехал за ней на автомобиле) — есть.

И дело тут не в лейке.

«Я ведь всегда тебя нахожу» — это все, что мы хотим с той стороны любовной вселенной услышать. Даже не услышать, а просто почувствовать животом. А не это все: «Там, рядом с Алголом (ну, вообще, не Алголом, а Альголем, но в фильме она почему-то называется без мягкого знака), есть звезда, которая с этой ночи будет носить твое имя».

Как эта самая удивительная, нездешняя женщина, ко мне на балкон четвертый день прилетает синичка. (Зачем ты здесь? Я не кормлю птиц. Здесь ты ничего не найдешь.) Но она все равно прилетает.

Нервно прыгает с пола балкона на решетку, на сперва усохший, а теперь промокший букет (пусть полежит до весны, сгниет окончательно эта икебана). Это явление сюда и прыгание по букету — ее большая ошибка. Где-то там, на соседних балконах, ее кормят, но она забыла, поэтому промахивается и залетает ко мне.

«Дура, тебя не тут любят, тебя ждут на другом. Другой человек рассыпает для тебя пшено или сало зимой вешает; может быть, это даже какая-нибудь бабушка», — говорю я.

Но синичка прилетает за манной небесной именно ко мне. Вечная наша ошибка: мы пришли не туда. Вышли не на той станции, или нас просто высадили, и вот мы стоим здесь, в степи, и знаем: мы оказались не в том месте, не в тот час. Мир как иллюзия. Жизнь как не просыпавшееся сверху пшено. Сгнившая икебана.

Но есть человек, который будет методично облетать все балконы в поиске тебя. Где ты там наглоталась пшена, политого водкой? Где ты там нагадила на балкон? Где ударилась об стекло? Где упала?

Точнее, конечно, не человек. Синиц. Мужской род. (Синичка — женский, мужской — синиц. Ну не «синица-самец» же?) Запомни: этот странный синиц — именно твой. Наплюй на провинциального учителя, оставь ему допотопную лейку, бери шляпку, садись в автомобиль. Только человек, который методично ищет тебя на всех балконах, стоит того, чтобы быть с ним. Только он. Другого фильма не будет.

Уменя на днях кончился мой растворимый цикорий. Все забываю купить, поэтому со вчерашнего дня я пью простой кипяток. Даже моя прабабушка так не делала. Хотя пережила революцию, две войны и, возможно, тогда много от чего отказывалась, но в мирное время все-таки пила чай с заваркой. Положит рядом кусочек сахара и пьет вприкуску. Я же пошел дальше прабабушки. Пью просто горячую воду. Пью и заодно смотрю фильм Фрица Ланга «М».

Еще в отрочестве я читал о нем в какой-то популярной книжке про кино, но где же мне, обычному советскому подростку, было его посмотреть. И вот пронеслись сорок лет, и я вдруг вспомнил о нем.

…Кто-то идет за кадром и насвистывает «В пещере горного короля» из сюиты Грига «Пер Гюнт». Это тот страшный человек из считалочки, которую выкрикивают дети, играющие в сером забетонированном дворе. Видимо, отсюда ее потом как прием возьмут себе авторы фильма о Фредди Крюгере.

Ты знаешь, что в Германии скоро настанет фашизм: фильм снят в 1931-м, а к власти Гитлер придет в 1933-м. Один из случайных прохожих говорит: «Мне завтра ехать в Кёнигсберг». Вперед, в будущее, не умеет заглянуть даже Фриц Ланг, но мы-то знаем, что Кёнигсберг потом будет Калининградом, и это тоже добавляет тебе тревожной оптики: ты помнишь, что через десять лет будет война, что перед тобой будущая нацистская страна, ты знаешь, что будут творить в Германии с евреями, ты понимаешь, что с кем-то из детей, еще до всякой войны, случится что-то страшное, ты догадываешься, что считалочки про Бугимена просто так в самом начале не появляются.

Но самое главное — ты осознаёшь, что эту оброненную на ходу фразу про Кёнигсберг слышишь не только ты, но еще и маньяк-убийца (ведь «М» — это сокращение от Mörder), но ему нет дела ни до случайного прохожего, ни до Кёнигсберга. Он ищет свою маленькую девочку.

А еще тебя поражает, как много в кадре курят: просто клубы дыма. «Как же поменялось время, — думаешь ты. — Теперь такого в фильмах не увидеть». Но вернемся к маньяку.

Вот кто-то невидимый, насвистывающий «В пещере горного короля», покупает воздушный шарик у уличного продавца. Вот этот купленный шарик виден в витрине, где отражается еще и девочка, остановившаяся посмотреть на выставленные сладости и подарки. Человек, чье лицо скрыто надписью на витрине, протягивает этот шарик девочке и свистит. Вот они вместе куда-то идут. Вот он берет ее за руку. Вот шарик отлетел вверх, и свист оборвался.

Это значит, девочки больше нет.

…Убийца давно уже наводит ужас на жителей этого города. Маленьких девочек ждут к обеду, вглядываясь в раковину лестничного проема, но еще одна девочка сегодня не вернется домой. Полиция сбилась с ног, однако все тщетно. Тогда, обеспокоенный активностью полиции (в поисках серийного убийцы полиция проводит частые, но бессмысленные рейды по воровским притонам), преступный мир города сам решает найти перешедшего грань психопата.

Одному из воров удается пометить убийцу: он успевает нарисовать на его спине букву М. Уголовники загоняют почуявшего слежку толстого мужчину с детским лицом в деловой центр, ловят и исчезают оттуда за несколько минут до прибытия полицейских. После чего в большом зале одного из заброшенных зданий начинается самосуд: маньяка решили убить раньше, чем городской суд признает его невменяемым.

И — вот же странная сила фильма! — в какой-то момент кричащему от ужаса маньяку («Отдайте меня в руки правосудия!») ты вдруг начинаешь сострадать.

Пухлого Ганса Бекерта с детским лицом и несколькими детскими жизнями на его совести спасут. Полиция успеет приехать раньше, чем состоится расправа. Но Фриц Ланг на то и великий представитель немецкого экспрессионизма, чтобы мы этого вида беспомощного человека перед толпой никогда не забыли.

Удивительная вещь. Этот ползающий в ногах поймавших его уголовников человек нам отвратителен. Но в какой-то момент его почему-то становится жалко. А потом и страшно: не за него, а вообще.

«У тебя нет прав», — говорит убийце один из будущих линчевателей. И мы вспоминаем дату и место создания этого фильма. К слову сказать, следующий его немецкий фильм «Завещание доктора Мабузе» в 1933 году будет запрещен цензурой.

…У Томаса Вулфа был рассказ, который потом стал частью романа «Домой возврата нет», но сперва был опубликован в журнале «The New Republic» в 1937 году как отдельная новелла. Рассказ назывался «Я должен вам кое-что рассказать».

Он о том, как из Германии выезжал поезд в Бельгию, и когда в Аахене проверяли пассажиров, один из пассажиров, уже проверенный и прогуливающийся по перрону, вернувшись к купе, сразу понял, что что-то произошло.

Это арестовали попутчика, который оказался евреем. По-видимому, он хотел бежать из страны и поэтому взял все свои деньги. А ограничение на вывоз — всего десять марок.

Потом один из героев увидит его в купе: с белым лицом, словно покрытым холодным жирным потом, тот будет пытаться улыбнуться, но все напрасно. Его тоже уже «пометили».

Теперь, выведенный с вещами на перрон, этот еврей еще раз предстанет перед всеми уезжающими: жалкий, окруженный полицейскими.

Когда вагон прокатится мимо, ссаженный пассажир поднимет свое побелевшее от ужаса лицо, и на миг отчаянная мольба замрет у него на губах. Пойманный человечек посмотрит (прямо, в упор) на своих недавних попутчиков, а они — на него. И во взгляде его будет такая смертная мука человеческая, что все почувствуют…

Когда рассказ вышел, книги Томаса Вулфа в Германии были подвергнуты запрету, а самому писателю было запрещено въезжать в страну.

Лейся, лейся, пустой кипяток на смертельный ушиб человечества.

Шипи.

Может, и не стоило слушать эту книгу в разгар пандемии. Но я не прочитал ее в отрочестве, хотя, конечно, знал про нее (нельзя было не знать). Теперь, видимо, пришло время.

Живет девочка. Которая никуда не может выходить. У девочки есть воображаемый друг (или это реальный человек, и сейчас ей просто нельзя с ним поговорить?), вот она ему и пишет. Воображаемого друга зовут Китти. Значит, тоже девочка.

Девочка, наблюдающая из темноты за прохожими и за соседями в окнах домов, стоящих на противоположной стороне улицы, — это Анна Франк. Я слушаю ее дневник, и у меня сжимается сердце. Так уж устроено чтение документальной прозы: ты все уже знаешь про ее героя и автора, а они еще нет.

Будет ли наступление антигитлеровской коалиции или нет? Если немцы будут отступать, то погонят ли людей с собой? Пешком. (Сами-то поедут в вагонах, это понятно.) Журчит запрещенное английское радио. Тянется время. История стоит как столб.

И тикают часы.

Дневник он и есть дневник, он устроен так: сперва дата, потом запись. Мелькают, называются дни: 12 февраля 1944, 14 февраля, 5 марта.

Нет, девочка, не весна. Виноват ад. В который мы все попали. Но даже в аду (точнее, пока еще в чистилище, ад будет потом) прорастают цветы. Анна Франк влюбляется в Петера (в убежище прячутся сразу несколько семей, и там есть мальчик).

…Чистилище — это место, где после смерти душа очищается от греха, чтобы потом войти в рай. Из потайного убежища семье Анны Франк пути в рай не будет: что-то перепуталось на Божьих счетах, какая-то ошибка в бумагах. Но душа Анны Франк все равно очищается, растет, открывает свои лепестки. Так хочется любить. Быть любимой. Просто жить.

Впрочем, самое тяжелое сейчас для нее даже не страх, что убежище будет раскрыто (а оно будет раскрыто — повторюсь, у нас есть уже это знание, от которого 13 марта 1944 года Анну Франк пока уберегло), самое тяжелое — это невозможность остаться одной. Хочется побыть в одиночестве. Но как знать.

От этих слов по загривку бежит холодок.

…Совсем в другой стране, за два года до этого дневника, в 1942-м, было написано стихотворение, которое я сразу вспомнил, когда слушал этот дневник. Стихотворение написано Анной Ахматовой, когда та уже была в ташкентской эвакуации, и написано оно в память о соседе по квартире в Фонтанном доме — мальчике Вале Смирнове. Мальчик, который любил приходить в гости к Ахматовой, умер от голода во время блокады.

Там другая судьба, другая смерть. Но — постучи, я всегда тебе открою. Не открывай, Анна Франк, двери, когда стучат. Это пришли за тобой. (Там, кстати, есть эпизод, от которого волосы встают дыбом, когда в дверь действительно стучат и все спрятавшиеся леденеют до рептильного состояния, — на этот раз опасность оказалась ложной: это пришли спрятавшие их.)

Но страх уходит, раздражение на чужих людей, с которыми ты вынужден проводить самоизоляцию, тоже, и опять прорастает росток.

Опять влюбленность. Петер. Ах, если бы только он пришел меня утешить. Ах, если бы только раз положить голову ему на плечо, чтобы не чувствовать себя такой одинокой.

…В книге, впрочем, есть места, которые были вымараны при публикации. Излишне интимные, по мнению первых публикаторов, детали: о первых месячных, о груди подруги, которую хочется потрогать.

А за плотными занавесками — Амстердам. Море крыш. Девочка смотрит в узкую щель между двумя портьерами:

Она верит, что сможет многого достигнуть. Не может и не хочет представить себе, как можно жить так, как живет ее мама (у нее много к ней подростковых претензий, которые потом, конечно, сменятся нежностью), как живут фрау Ван Даан и все те женщины, которые хоть и делают какую-то свою работу, но потом никакой памяти о себе не оставят.

Ты слушаешь эти слова и думаешь: «Что же вы, мрази, наделали? Что же вы сотворили со своим народом и чужим, который сейчас прячется от вас?»

«Я хочу многого достигнуть». Ничего не достигла. Умерла в лагере за две недели до его освобождения.

Есть воспоминание двух девочек, которые подружились с сестрами Франк еще в первом концлагере. Они говорят, что Марго, сестра Анны, в последние дни жизни упала с нар на цементный пол (тиф) и лежала там в забытьи, однако ни у кого не было сил ее поднять. У Анны же была высокая температура, и она часто улыбалась в бреду. В начале февраля 1945-го умерла Марго, после чего у Анны окончательно пропало желание сопротивляться, и спустя несколько дней две сестры обнаружили, что место Анны на нарах пустует, а саму Анну они нашли снаружи и с трудом оттащили к братской могиле, куда раньше отнесли Марго.

Еще в убежище Анне Франк снился сон. Во сне была тоска, тоска по другу. «Милая Китти, как я тоскую по поцелую». И он был потом, этот поцелуй. Петер ее поцеловал. Уже наяву. Почему, почему судьба не дала им этого шанса — досидеть в убежище? Кто их предал?

Анна Франк, еще живая, чистит горох и думает, что никогда-никогда не станет домохозяйкой. И она права. Не станет. Не успеет. Осталось совсем недолго. Но пока это «недолго» длится, она все пишет и пишет про Петера. О том, как оторвать его от себя. «Ведь я не смогу сделать его своим другом». Девичьи, смешные, глупые мысли. Бедный ребенок.

После чего дневник Анны Франк обрывается.

Удивительно, но именно Диккенс был одним из главных утешителей читающих блокадников (когда читать еще было по силам и пока он еще не пошел зимой на то, чтоб согреться).

Это стихотворение Натальи Крандиевской. Полина Барскова в своей книге «Седьмая щелочь. Тексты и судьбы блокадных поэтов» пишет, что Диккенс, как алхимик, умел соединить «самую темную, жалкую правду с самой ослепительной, невероятной, тем более неотразимой надеждой».

Возвращаясь к названию, надо понимать, что произносить надо не «щёлочь», а «ще́лочь», как и записано. Там есть рифма у Крандиевской:

Можно подумать, что это прием (когда в каждой строфе первая и третья строчки будут рифмоваться, не рифмуясь), но это не так: во всех последующих строфах все будет по закону:

Так что все-таки «ще́лочь».

Я читаю книгу Барсковой и все время ухожу в сторону, ищу в поисковике фамилии людей, про которых глав в книге нет (они не поэты), но о ком упомянуто и о ком невозможно не прочитать.

Например, блокадные записки Ольги Фрейденберг. С наступлением холодов, поздней осенью 1942 года, она перестает записывать (замерзают и руки, и чернила) и возвращается к записям только весной сорок третьего, то есть это такое восстановление памяти. Мы много что читали про ужас блокады: голод, смерть, саночки. Но мы мало читали про ее унижение. Фрейденберг много пишет про канализацию.

Беспомощная старуха — ее мать. Это еще одна линия блокадной истории: взаимоотношения с близкими. Раздражение, почти ненависть, упреки, усталость и вдруг любовь, даже уже в состоянии предсмертия — любовь.

Это произошло, когда с мамой случился удар. И теперь в этой новой, потусторонней жизни (хотя жизнь в блокадном Ленинграде уже и так есть потусторонняя жизнь) они меняются ролями — дочь ухаживает за матерью, как за ребенком. Моет парализованное тело, причесывает волосы, содержит в чистоте и сухости.

А потом мама умрет. Фрейденберг покажется, что она присутствует при собственном рождении.

А теперь, если опять вернуться к книге Полины Барсковой «Седьмая щелочь» (мы помним, что не «щёлочь», а «ще́лочь»), то вот еще одно стихотворение Натальи Крандиевской. Тоже про живое существо. Которому ты никогда бы не обрадовался в мирной жизни, но которые иногда приходили греть тебя ночью теперь. Хотя, конечно, это они сами приходили греться: человек делал движение, и несколько крыс со стуком спрыгивали с его кровати на пол.

Наталья Крандиевская смотрит здесь не как Лидия Гинзбург (Барскова пишет о поглощенности Гинзбург в ту весну изучением этой новой блокадной эмоции: гибрида жалости и жестокости), нет: Наталья Крандиевская на весь этот ужас смотрит взглядом, полным жалости к себе и к другому, даже если этот другой — крыса.

А у Геннадия Гора нет для этого мира уже ни жалости, ни сил. Написавший одни из самых страшных блокадных стихов, Геннадий Гор это одиночество воплотил в почти каламбурном «не мой — немой»: то ли он не может говорить, то ли он вещь, которая сама себе уже не принадлежит.

В книге Барсковой об этом нет, но я нашел дневниковую запись четырнадцатилетней школьницы Елены Мухиной. Она вела дневник с мая 1941-го по май 1942-го, потом она была эвакуирована. 6 ноября 1941 года она пишет:

Горячие блинчики с вареньем, гречневая каша с молоком, обязательно большой кусок колбасы. Эту рану не залечить.

Именно об этом пишет другой мученик, никогда не бывший в Ленинграде, но зато бывший в лагере смерти Аушвиц, еврейский писатель Примо Леви в своей книге «Канувшие и спасенные»:

Аведь были же всему этому (и голоду, и фашизму, и фуриям) ранние звоночки, рифмы и предтечи.

Розанов написал перед смертью Мережковскому: «Пирожка хочется, творожка».

Он, введший в литературу самое мимолетное, мелкое, «невидимые движения души, паутинки быта», теперь хотел осязаемого, простого, вкусного. Пирожка хотел, творога, еды.

Почему он писал об этом Мережковскому, не очень понятно. В 1914 году Розанову уже был объявлен бойкот, и с высоты наших дней вполне оправданный: он дописался до негодующих статей по поводу указа об амнистии революционерам-эмигрантам и, главное, еще раньше до поддержки в печати версии о ритуальном убийстве в связи с делом Бейлиса. (Я специально сделал этот крюк, вернувшись в книге от сороковых годов к десятым.) Дикий, безумный, темный человек. Так ему и надо.

Потом разве не он сказал: «Человек живет как сор и умрет как сор»? Вот так и жил, вот так и умер. Но сперва ему была объявлена гражданская казнь. В 1914 году про него стали рассказывать грязные анекдоты «для своих». В том же году его перестали печатать. Журналист Ашешов написал про Розанова много статей, название одной из которых — квинтэссенция всех остальных: «Всеобщее презрение и всероссийский кукиш». Этот кукиш в лицо Розанову и сунули. (Повторю: вполне, вероятно, справедливо.)

Автор «Опавших листьев» стал проедать оставшиеся деньги, начал залезать в долги, работы не было. А потом и вовсе грянула революция. Тут уж и про Бейлиса, и про Розанова забыли. Хотя окурки, которые он подбирал, страшно худой и согнутый, у трактиров и бань, несколько раз вспомнят.

Василий Розанов написал однажды Гершензону:

Вот они, эти окурки. «Никакой человек не достоин похвалы; всякий человек достоин только жалости». Это справедливо Розанов, еще ничего не зная о своей будущей жизни и об этих окурках, заметил.

В 1910 году Василий Розанов говорил:

Ничего, Василий Васильич, вы еще и не такое перенесете.

Когда-то Роберт Фальк записал:

Когда у тебя нет денег, нет сил, нет ничего, даже будущего — тогда лук и картошка становятся главным: ты отлично помнишь, какие они на ощупь — шероховатые, гладкие, скользкие, — и тут кончается искусство. А совсем не там, где считал Борис Пастернак.

Пирожка хочется, очень хочется пирожка. Доброго слова. Целую сажень чудных дров.

Однажды в холоде осени восемнадцатого года какой-то знакомый Розанова увидел его, старого, худого, в ужасном плаще, плетущегося по грязи на площади базара в Посаде. В обеих руках банки.

Эти же слова «пирожка хочется, творожка» — они же из Горького выплыли, из его трилогии, из повести «Детство»: «Повара мои добрые, подайте пирожка кусок, пирожка-то мне бы! Эх, вы-и». Надо же: оказывается, Розанов Горького читал, хорошо помнил.

А потом еще был и холод. О нем Розанов напишет в «Апокалипсисе нашего времени» (в 1917–1918 гг.):

Удивительно, как мы не дорожим этим теплом, этой сытостью, этой гладкой кожей души — а потом раз, и потеряем. И будем тосковать по пирожку, по творожку. По той свободе, которая у нас была, но теперь куда-то делась. Об этом хорошо еще Александр Володин сказал, возможно, о Розанове ничего и не знающий.

Он на фронте будет представлять и предвосхищать: что вот кончится война, и пусть ему разрешат если и не жить, то хотя бы оказаться там, где будет мир и обычная жизнь, без крови, без смертей, без страха и отчаяния. И он снова сможет «купаться, кататься, кувыркаться, одеваться, раздеваться, подниматься, опускаться, напиваться и не напиваться, обижаться и не обижаться, забываться и не забываться и еще тысячу всего только на эту рифму, и еще сто тысяч — на другие».

Сможет смотреть на женщин, сможет шутить с ними, гладить собак, которые не умеют читать, видеть коров, которые не умеют что-нибудь сочинить, видеть улиток, которым за всю свою жизнь суждено увидеть метр земли максимум.

«Стыдно быть несчастливым», — говорит он. И повторяет несколько раз за короткий текст: «Стыдно быть несчастливым».

Есть тексты, которые тебя лечат. Они, может быть, и не великие, и даже, может быть, не подходят тебе (то ли жмут — малы, то ли наоборот, как в детстве, слишком большое пальто, на вырост). Но, однажды тебе попавшись, они запоминаются: не строчками, а идеей, облаком смысла.

Володинский текст именно из таких. Он тебя не спасет, не убережет ни от чего, не подарит тебе сажень дров или лишний окурок, творожка не даст и пирожка не подсунет, и жизнь его сто раз опровергнет, но я почему-то часто его вспоминаю.

Стыдно быть несчастливым. У нас есть дом, работа, деньги, люди, которых мы любим, и люди, которые, кажется, любят нас. И кожа нашей души не покрыта пупырышками, а гладкая и пока еще относительно молодая.

И этот рефрен стучит у тебя в голове (не больно стучит, не как воробей, а как жилка счастья):

И как-то, знаете ли, дорогие товарищи, попускает.

Когда ивы скорбят, цветы плачут. Ива плакучая клонится, значит, такого же оттенка, как и зима. Лед капризничает, вода талая — как эхо. Вода ничья, и я, и я, и я.

Если бы грустный японец хотел написать что-то про зимнюю иву и разрыв, он не нагромоздил бы длинные бессмысленные русские слова, как я, он поступил бы иначе.

Всего семнадцать слогов, первая строчка — пять слогов, вторая — семь, третья — снова пять. Впрочем, мог бы и записать хайку про иву в строчку. Но количество слогов все равно бы не прибавилось.

Кашлял сегодня в ночи (долгая простуда), не знал, что кашляю, как новатор. Автор стихотворения про кашель и одиночество Одзаки Хосай (1885–1926), алкоголик и неудачник, стал свидетелем и участником революции в хайку. Там осталось всего три слога в каждой строке (в переводе нет смысла их считать, я уже считал, там больше, но в оригинале было только по три).

Кашляя в одиночестве в своем стихотворении, Одзаки Хосай не знал, что кашляет, как старый князь Болконский, но старый Болконский тоже, в свою очередь, не знал, что когда-нибудь будет сокращен до хайку.

…В 1886 году (обратите внимание на эту дату: Одзаки Хосай только еще лежит в однолетней своей колыбели) в Японии вышел русский роман, в переводе получивший название «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе». Мы никогда не догадались бы, кто автор этой довольно тонкой русской книги. Переводчик романа Мори Тай в предисловии объяснил, что в оригинале было слишком много лишнего, поэтому он взял на себя смелость выкинуть оттуда все ненужное и оставить лишь главное — а именно любовную линию.

Так Япония узнала «Войну и мир».

Все, связанное с этим удивительным фактом про толстовскую эпопею, включая последнюю фразу, я узнал благодаря цитате из лекции Анастасии Садоковой, посвященной японской культуре эпохи Мэйдзи, в одном из блогов.

Полез проверять.

Нашел. Это словно баобаб, переведенный как сакура.

Первые переводы русских произведений, уже и так сделанные с английских изданий, искажались еще больше в связи со своеобразной традицией японского перевода. Менялась листва, чикались ветки, сокращалось количество древесных годовых колец. Это вообще, в принципе, нельзя назвать переводом: иностранные книги просто вольно пересказывались.

Итак, ни войны, ни мира — длинный столбец иероглифов как название. В предисловии Мори Тай рассказывает, какое сильное впечатление на него произвел этот русский роман. Он его неоднократно перечитывает и всякий раз находит места, которые снова потрясают его. Над судьбами главных героев он плачет, «как слабая женщина или дитя».

Эти герои проживают свои отношения и чувства как явления природы. Поэтому так много тут времен года, деревьев, цветов и бабочек. И все эти деревья, и бабочки, и времена года приобретают устойчивый символический смысл. Первая глава романа имеет название «Ива, стряхивающая снег, — возмущение праздной жизнью Шерер» (вы узнали, конечно, это имя). Вторая — «Цветок, плачущий под дождем, — тоска Лизы о муже». Далее — «Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, завидует любви Николая и Сони».

Боже мой, боже мой. Это же мы. Это мы — обезумевшие бабочки, промокшие от холодной росы. Так и буду теперь просить себя называть.

Текст первой части романа занимает в переводе всего 174 страницы. (Русские школьники должны за это поставить Мори Таю памятник, я считаю.) После чего идет послесловие, где кратко рассказывается о событиях, которые произойдут в последующих томах, — их, я напомню, четыре. Но оставшихся томов не воспоследовало. Напрасно Мори Тай интриговал и рассказывал о грядущих событиях, как раньше рассказывали в многосерийных советских фильмах о новых поворотах сюжета. Издание продолжения не имело. То ли издательство прогорело, то ли сам переводчик убедился в непосильности этой затеи.

Неудивительно, что у многих японцев Толстой запечатлелся в уме как человек с седой бородой, будто сразу таким он явился на свет, как Будда, как полубог, как учитель. Они воспринимали Толстого личностью, стоящей где-то очень высоко, недосягаемо для простых людей. Говорят даже, раньше японцам казалось, что не было у Толстого ни юности, ни детства, что он всегда был таким мудрым и старым. И уж точно никогда не кашлял в одиночестве. Потому что ни кашля, ни одиночества для таких людей нет: они говорят со звездами, слышат слова ветра и океана.

В принципе, можно было на этом закончить. Но я закончу на своем, мелком и смертном.

Обезумевшая бабочка, промокшая от холодной росы, — это я.

Япомню, как моя прабабушка, которая дожила до девяноста восьми лет и умерла в мои двадцать семь, рассказывала мне в детстве про двух голубиц, которые прилетели к Деве Марии оплакивать еще маленького Христа.

Я тогда не знал слова «апокриф», священных книг мы, понятное дело, не читали, и я подумал, что с этого и начинается Евангелие. (Ну а с чего оно еще должно начинаться? Про Ленина мы тоже читали, начиная с его курчавой головы.) О Евангелии я уже знал: оно лежало, самое обычное, у прабабушки на подоконнике, а у бабушки, которая жила в соседнем подъезде, в своей профессорской квартире, было и «драгоценное» — с позолоченными обрезами.

Я брал в руки эту книгу с топорщащейся от времени обложкой и думал: стоит, наверное, целую тыщу, как машина.

Ничего я тогда не знал. Машина в советское время стоила примерно шесть тысяч, а дореволюционное золото слетало с обрезов на пальцы, как бабочкина пыльца.

«Ну, пятьсот рублей, может, и дадут», — говорила профессор-бабушка. И убирала книгу, стоящую три папиных зарплаты, в книжный шкаф за стеклянные дверцы.

…Одно из самых известных апокрифических евангелий, которых в первых веках христианства было несколько десятков, — это, конечно, Евангелие от Иакова. Оно сохранилось в ста тридцати списках и рассказывает о детстве и юности Марии (поэтому и называется протоевангелием), а также о событиях во время рождения в пещере самого младенца Христа. Как застывают все — и работники в поле, и пастух, и овцы, которых он пасет, и даже птицы — когда Иосиф идет в ближнюю деревню за повитухой. «И видит овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтоб гнать их, но рука осталась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось».

Как возвращается он с двумя повивальными бабками, но те сперва не могут войти: из пещеры бьет сильный ослепительный свет. Но одна из повитух все-таки отваживается войти и видит, как берет грудь младенец Иисус (то есть их помощь уже не понадобилась, они теперь только свидетели, вот их смысл, вот теперь тайна, самая главная тайна их жизни), и выходит, чтобы сказать: «Саломея, Саломея, я видела чудо: родила дева и сохранила девство свое».

Но Саломея не верит. И рука повитухи, осмелившейся проверить девство Марии, горит, как в огне.

В других апокрифах появляются еще и необычные животные. (Как тут не вспомнить кинокартину «Фантастические твари и где они обитают» из фильмографии о Гарри Поттере.) В Евангелии от Псевдо-Матфея рассказывается, как по пути в Египет семейство видит, что из пещеры им навстречу выходят драконы и кланяются маленькому Иисусу, как львы и леопарды указывают путникам дорогу, — и вскоре семейство сопровождает целая ватага зверей.

…Нельзя, кстати, сказать, что Иисус в этих текстах такой уж примерный мальчик. В пять лет он любит удивлять чудесами людей и иногда, кажется, над ними смеется. Собрал воду из лужи — и сделал ее чистой. Потом в субботу, когда никому нельзя работать, он лепит из глины воробьев, и глиняные воробьи становятся живыми, вспархивают и улетают. «Летите и помните меня живого». (Так вот откуда залетели в рассказы моей прабабушки те голубки.)

Однажды маленький Иисус даже наказал учителя. Хотя потом он его простил и всех других, пострадавших от его шалостей, излечил.

Что не отменяет того, что учитель попросил его больше в школу не приводить.

Вдовлатовском рассказе «На улице и дома» герой писатель Габович пишет сенсационную книгу. Называется она «Встречи с Ахматовой». И подзаголовок: «Как и почему они не состоялись».

Третья квартира в Нью-Йорке у Довлатовых была на углу 108-й улицы и 63-й Драйв. Сперва они жили в районе Флашинг, там, где затем возник Чайна-таун, потом сняли квартиру на 65-й, а потом переехали сюда. Человек, сделавший описание этой квартиры в четырнадцатом году, утверждает, что снаружи кирпичный дом смотрится вполне добротным, но внутри пообветшал. Шесть лет назад возраст и изъяны дома были скрыты панелями, на которых висели дешевые репродукции картин мировой классики. Что, интересно, там висело в 2014 году? Тициан? «Мона Лиза» да Винчи? Подтаявший пломбир Марка Ротко?

Моне! В ожидании лифта можно было полюбоваться репродукциями Моне. То есть владельцы дома предпочитали импрессионистов. Так и запишем.

Я, кстати, тоже однажды был в Америке, то ли в конце девяностых, то ли в начале двухтысячных. Это было так давно, что даже еще можно было курить в самолетах. Правда, в хвосте. «Я не могу выносить табачного запаха!» — кричала по-английски какая-то дама с передних кресел. Но русские поэты в хвосте самолета все равно курили.

…Мы прилетели в Нью-Йорк в апреле. В Москве уже стояла жара, а на Атлантике было десять градусов тепла. Мы жались друг к другу, как озябшие овечки, над нами цвели розовые вишни. Помню этот звук полицейских машин ночью за окном, странный бургер с зеленью, совсем не Биг Мак, который принес в свой номер, собрав нас для ужина, наш организатор; помню куриные крылышки в каком-то баре — их я попробовал в первый раз. И еще эта разница во времени: я проснулся в пять утра в своем номере и в семь вышел на улицу. Город только просыпался, открывались пончиковые, шли какие-то красивые женщины в кроссовках, с собой они несли пакеты с туфлями на высоком каблуке. Но, впрочем, это почти все, что я видел. На Манхэттене я жил два дня, в Бруклине после всех выступлений побыл на вечеринке, потом нас увезли в какой-то пригород, а вот дома Довлатова я так и не увидел.

Океану же повезло больше. Его я хотя бы услышал в темноте. Обратные билеты у нас были с открытой датой, можно было улететь хоть завтра, после окончания выступлений, хоть через неделю (хозяева-организаторы нам предоставили свой дом недалеко от побережья). Нас привезли на берег океана поздним вечером, и вот тогда я услышал его шум. Это был совсем другой звук, не моря — так море не шумит. Это был огромный, тяжелый гул. Он шел на тебя, накатывал в темноте, ты сам был в темноте, сам был этой темнотой — и это было непередаваемо. «Ничего, — сказал хозяин дома, — завтра мы приедем сюда уже днем».

Мы вернулись в гостеприимный двухэтажный дом с картонными стенами, я провел там ночь, утром спустился на кухню и сказал хозяйке дома: «Я хочу улететь сегодня».

Так я тебя никогда и не увидел, океан. И тебя, дом Довлатова. А так была бы фотография: «Я и Сергей Донатович».

В общем, гудбай, Америка, оу. Которую я увидел один раз. И больше уже никогда-никогда не увижу.

Как я мог это пропустить, непонятно, но так случилось. Ссылку на этот текст моя питерская знакомая повесила в Фейсбуке уже года три назад, но я увидел только сейчас (социальные сети владеют тайной морских чудовищ: вдруг раздвинется морская гладь, и на поверхности мелькнут перламутровая голова и шея морского змея — вот он скользнул тяжелым брюхом, синяя тьма воды расступилась, лови его в прыгающий телефон скорей, ах, нет, не успел — синий чешуйчатый хвост уже ушел под воду, только бурлит все кругом).

Это дневник Евгении Ярославской-Маркон, которая писала его в карцере, куда была посажена за нападение на начальника Соловецкого лагеря Успенского после того, как узнала, что ее муж Александр Ярославский расстрелян. Она кинула в начальника камень, но попала не в голову, а в грудь.

Сорок страниц автобиографии Евгения Исааковна Ярославская-Маркон писала, отлично зная, что их прочтут только сами огэпэушники. Там прямо в тексте есть эти ненавидящие скобки:

Ненависть была взаимной. Сам Успенский принял участие в расстреле.

Сохранился рассказ Аркадия Ивановича Мыслицына, бывшего чекиста, охранника, самого потом посаженного по контрреволюционной статье, как этот расстрел был произведен. Расстрел был массовым, назначен у притвора бывшей церкви. Сперва ждали своей участи только мужики со связанными за спиной руками. И хотели бы перекреститься, да нельзя: «Не терпит антихрист креста, руки вяжет. Крестись, братья, умом».

А потом приволокли туда и визжащую в ярости женщину. Это как раз и была Евгения Маркон-Ярославская. Контраст с покорными угрюмыми мужиками поразителен. Она даже успела крикнуть Успенскому, чтоб тот ее развязал, пятясь к нему задом, как будто действительно ждала, что он развяжет ей руки; потом, не обрывая истерику, резко повернулась и плюнула ему перед смертью в лицо.

Если знать, что эта женщина — калека, что у нее нет ступней и она сейчас прыгает перед начальником лагеря на протезах, то картина выходит совсем макабрическая.

Мы привыкли иметь дело в литературе о красном терроре с жертвами, но Евгения Маркон совсем не жертва. Она асоциальный бунтарь, дикий, сумасшедший цветок, ведьма мщенья.

Еще когда она с мужем выезжает в 1926 году за границу (это, конечно, сильно поражает: вот так взяли и поехали), чтобы читать там антирелигиозные лекции и делать доклады о жизни в Советской России. Больше всего во Франции (туда они перебрались из Германии нелегально: не было у них в паспорте французской визы) ее интересует криминальный и полукриминальный мир. Не Лувр, не Елисейские поля, а карманники, бездомные и проститутки.

Когда они вернулись на родину («меня расстреляют» — все время повторяет ее муж, но тем не менее в Россию едет) и мужа действительно арестовывают, она уходит от тетки, у которой жила в Москве, — и начинает свою жизнь воровки и бродяжки. Это принципиальное решение, таково ее влечение, ей так хочется.

Она торгует цветами, газетами, спит в парке Сокольники, уносит чемоданы из-под носа у зазевавшихся пассажиров на Курском, ночует в подвалах и на чердаках.

Это просто какой-то Жан Жене, только на русский лад. Такая же тяга к деклассированным элементам, желание жить на дне. У них и разница в годах рождения всего восемь лет: Евгения родилась в семье профессора-гебраиста И.Ю. Маркона 14 мая 1902 года, а Жан Жене родился в Париже 19 декабря 1910-го.

Обиженный на обвинение в воровстве, которого десятилетний Жан Жене не совершал, он, руководствуясь цветочной причудливой логикой, и на самом деле решает стать вором.

Ну что можно сказать? Мир отрицает Жене куда успешнее: за многочисленные кражи он в пятнадцатилетнем возрасте попал в колонию для несовершеннолетних, которую опишет в своем легендарном романе 1946 года «Чудо о розе». Для того чтобы вырваться из заключения, восемнадцатилетний Жан запишется на службу в Иностранный легион, но вскоре дезертирует, прихватив заодно личные вещи одного из офицеров, после чего станет бродягой.

Евгения Исааковна и есть наш Жан Жене, только в женском варианте. Плюс антисоветский пыл — самому-то Жану Жене было плевать на политику, его интересовала только плоть и любовь.

Вы помните, что Евгения Маркон была калекой?

В 1923 году, в марте, когда она прожила со своим мужем всего три месяца, она попала под поезд, и ей пришлось ампутировать ступни обеих ног.

Кажется, какая трагедия (и где это ее так угораздило?), полный крах женской жизни, но и мужу, и ей это как будто все равно.

Безумное время, безумные люди, безумная любовь.

Она и приехала на Соловки для того, чтобы организовать мужу побег из лагеря. Сама при этом с фальшивым паспортом сбежав из ссылки, куда ее отправили за воровство.

Она пишет «сомнабулическом», «приростают», «когды». В опубликованном тексте специально оставили эти ошибки, не стали переправлять.

В моем вордовском документе все эти слова подчеркнуты красным. Но Евгения Исааковна Маркон-Ярославская по понятной причине ничего не знала об автокорректоре, писала рукой.

Она вообще ни о каком автокорректоре не ведала.

Она просто выплыла из синего моря — как мифическое морское чудовище, высунула сперва перламутровую голову на мощной шее, сверкнула на солнце тяжелым брюхом, ударила обрубком когда-то целого золотого хвоста — и ушла под воду. Ненавидящая, ненавидимая, любящая, любимая, плюющаяся ядом, тяжелая, как камень, мурена, марина, морена, морская царевна, канувшая — в моря.

Наша жизнь — коллаж, наши мысли — коллаж, эта книга — коллаж, мы даже выглядим, как коллаж. Однажды в Стамбуле я увидел женщину, и почему-то именно там меня эта мысль про коллаж поразила (Стамбул тут ни при чем, я мог бы увидеть эту европейскую женщину где угодно, но мысль пришла именно тогда, поэтому задокументируем для небесного отчета). Женщина шла в леопардовых лосинах, на плечи был накинут белый длинный мех, на голове — шляпка с перьями, женщина была на высоких каблуках и, когда проходила мимо, обдала меня душным цветочным облаком.

Выглядит снизу как хищная кошка, на голове угнездилась птица, верхнюю половину обнимает мертвый снежный барс, сама с копытами (на ней были очень высокие и толстые каблуки), а пахнет как цветок.

Но самый удивительный ежедневный коллаж — это наша еда. Недавно я прочитал про древнегреческое блюдо «Кушанье с розами»:

(Мозги и розы. Пожалуй, так и надо назвать этот текст.)

Но бывают люди, которые нашу дикую, первобытную тягу к коллажам делают искусством.

Сергей Параджанов всю свою жизнь делал коллажи, и особенно много, когда его отлучали на время от кинематографа. Он говорил, что это «спрессованные фильмы». А многие кадры из его фильмов такими ожившими коллажами, кстати, и являются.

Да что фильмы и картины: он даже вторую жену заставлял подавать еду на стол каким-нибудь причудливым и необыкновенным образом. Можно только посочувствовать Светлане Щербатюк. Ты несешь ему яичницу, а он тебе: «Изобрази из нее что-нибудь». А что из яичницы-то изобразишь? Яичница и есть яичница. Ну, можно сосиску между двумя глазуньями положить, дольку огурца внизу по горизонтали, веточку укропа наискосок. Будет человек с челочкой.

Василий Катанян говорил:

Вся наша жизнь — коллаж. Просто некоторым пишет Феллини, а нам нет. Вот и вся разница.

Поэзия — это тоже коллаж. У Элиота в одном из самых его известных стихотворений, которое составлено именно по коллажному принципу, в середине возникнут две строчки, как будто гротесковый гибрид. А гибрид — это ведь тоже коллаж.

Переводчик стихотворения поэт Андрей Сергеев, ныне уже покойный, делает это, по-моему, блистательно. Вынужденный зарифмоваться со словом «тяжело» Микеланджело, с ударением на последнее «о», становится то ли каким-то французским местечком, то ли вообще черт знает чем, но уже почти неприличным.

У Виктора Топорова тоже неплохо:

И вот коллаж готов: мы видим даже не Микеланджело, а какого-то Арчимбольдо. Вместо носа — груша, вместо глаз — вишенки, вместо алых губ — клубнички. Только еще веточки укропа наискосок не хватает. А то бы была челочка.

Но однажды приходит снег — и все коллажи убирает. Только белый, окончательно белый, все укрывающий, все замыкающий.

У Джойса в его «Дублинцах», романе, состоящем из новелл, самая последняя глава называется «Мертвые». Я даже не помню, что там в начале и в середине, я помню только финал. Когда вдруг пошел снег — и все коллажи скрыл. Всех наших внешних недоптиц, недозверей, недоящериц и все недоцветы.

Это же Бог нас просто тертым белым сыром присыпал, не жалея. (Кстати, ни сыра, ни нас.) Возьми нас, Боже, оборви с нас лепестки и отдели от них белую часть, затем истолки в ступке. Добавь к толченым лепесткам полтора циата гарума и пропусти через сито. И так далее и так далее, по рецепту. Когда блюдо будет готово, посыпь ты нас белым-белым снегом и не забудь про нас.

Господи Боже ты мой, помилуй мя.

Вокруг поэта, пишет мне мой приятель, выстроена вся жизнь улья. Поэта кормят другие рабочие пчелы, «пчелы-солдаты охраняют ваш покой».

— Интересненько, — говорю я. — Где вы это прочитали?

— Я эту мысль сам додумал, — говорит он.

Мне так понравилось это выражение «небесный мед», что я сразу понял, что сделаю его названием. Но потом все-таки назвал по-другому.

Горалик — один из самых сильных поэтов нашего времени. (Я все время путаюсь в этих «одна» или «один» в приложении к женщинам-поэтам. Поэтому даже, грешным делом, иногда склоняюсь к пользе феминитивов, хотя звучат они пока, конечно, чудовищно.)

Кстати, про феминитивы. Из интервью Линор интернет-газете «Реальное время»:

Это хорошая черта — видеть точку роста даже там, где это сперва принимает смешные и даже глупые формы. Линор умеет видеть точку роста.

Горалик, как пчела, склеивает текст. Линор занята. Иногда кажется, что она пишет вообще всегда. Человек-клавиша, человек-сложносочиненное-предложение, человек-антикапслок.

Интересно, она способна приготовить нормальный человеческий обед (первое, второе, компот)? Или все человеческое, обыкновенное, наше ей недоступно? (Рядом с поэтом-пчелой всегда есть рабочие пчелы, которые кормят его, поят — последнее особенно актуально, иногда помогают убрать квартиру.)

Моя любимая история про Ахматову — как раз про это. По очередной благоуханной легенде, Анна Андреевна была совершенно беспомощна в быту: этого не умеет, того не может — но однажды, кажется при Чуковской, встала с постели и лихо нажарила то ли котлет, то ли оладий (за точность блюда не поручусь). «Так вы и это умеете!» — воскликнула то ли Чуковская, то ли еще кто. «Я все умею, — сказала Ахматова. — Это просто чистое зловредство с моей стороны».

Мы так и думали.

Жужжите, жужжите, рабочие пчелы. Стройте свои ряды, пчелы-солдаты. Мы соберем для вас небесный мед.

Он, кстати, не так уж легко добывается.

Из еще одного интервью Линор сайту COLTA.RU:

Я сказал выше, что Горалик — это человек-антикапслок. Но получается, что нет: «…плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги — по большому счету, не предлоги». То есть, получается, каждый текст Линор целиком написан большими буквами. Хотя на самом деле она принципиально пишет маленькими. Даже иногда величину заглавных убирает. Впрочем, хватит о Горалик. Пусть идет пожарит оладьи или котлеты. Теперь — мой звездный час. Я же тоже небесная пчела.

Дмитрию Воденникову

Это Николай Звягинцев. Он мыслит пропусками. У Горалик есть, конечно, странность в тексте, но она почти всегда не логическая. Горалик — рассказчик. Звягинцев же никогда не проясняет смысл связи между событиями и даже строчками. Он просто говорит: так должно быть и никак иначе. И нам Звягинцеву приходится подчиняться.

Впрочем, бог с ним, и со Звягинцевым. Пусть идет что-нибудь полезное сделает. Для общества. Мы же поговорим о насущном. О том, как замерзает все вокруг. Ибо даже к цветной пчеле — пусть и самой лучшей в мире — все равно рано или поздно приходит зима. И, как будто почувствовав это, мне мой астролог присылает свой новый прогноз:

пишет он, а я думаю: вот оно, звягинцевское, обещанное: «зима ушла, но так зацепила, что все свое оставила с ним».

Вот я и регистрирую.

Например, тот факт, что, когда ты точно знаешь, что твоя собака давно сошла с ума и уже ничем тебя не удивит, у нее всегда почему-то открывается второе дыхание.

Вчера проснулся на рассвете, потому что услышал, как Чуня ходит по кухне. (Ей вообще-то это не свойственно: она спит рядом со мной до упора.)

«Может, у нее понос?» — подумал я. И пошел проверить лоток. Нет.

«Может, она залезла в помойку?» — предположил я. И пошел проверить помойку. Помойка стояла нетронутая.

«Может, она нашла дыру во времени? И уходила в иные миры?» — закралась ко мне и такая мысль.

Но дыра во времени пульсировала на месте (рядом со шкафчиком), и Чуня там явно не была.

— Чуня? — спросил я Жозефину Тауровну. — Зачем ты сюда ходила?

— Не Ваше дело, — сказала она.

Вопрос: можно ли писать стихи после того, как твоя собака окончательно сошла с ума и считает, что она добывает небесный мед, а ты всего лишь рабочая пчела, которая должна кормить ее и защищать?

Ответ: можно-можно.

Проснешься уже в пятый раз за неделю в пять утра. Что ж тебе не спится, ангел? Сам себя спросишь. Сам себе и ответишь. Может, я перелетный ангел? Может, мне надо в теплые края?

И точно. Лети, лети, ничего тебя тут уже не держит. Над темным домом (только-только стали зажигать редкие окна), над старинным больничным садом, над парком и дальше, дальше — над золотой, в огнях, магистралью, над сияющей в темноте драгоценной сетью города — все выше, выше.

Но тут собачка цепляется, надо покормить. Сперва лоток. Потом надо же ее как-то устроить? Сел, пишешь письмо: «Дорогие земляне, дорогая Юля, соседи и прочие! Не оставьте сироту без присмотра…»

Потом передумал: ладно, собачку с собой возьму. Будет собачкой ангела. Ангелической собачкой. А что?

С собачкой надо брать корм; кстати, туда же и лекарства. Собачка, конечно, ангелическая, но кто ее будет там, над магистралью, в лучах и темнотах лечить? Пушкин? Ну и смену белья надо прихватить. И вот этот свитер. Джинсы только эти налезут (растолстел), но зато вот эта рубашечка очень мне к лицу.

Прихватил и рубашечку. В баул пошли: новые носочки, водолазка, уже пятая смена белья, курточка, зимнее пальто — нет, зимнее пальто я на себя надену, а то вдруг застудишься; там в высотах, конечно, хорошо, но неровен час продует, к тому же возраст. Баул стоит растолстевший, как ты сам, в лоукостер такой бы не пустили, давай доплачивай. Безобразие! С ангела за перевес брать. Я буду жаловаться!

Все взял, все свое захватил. Теплые вещи, чемоданы, джинсы, тряпочки, рубашки. Собаку взял, бабушкину мебель, некоторых людей. Сидишь теперь дома на кухне, на улице рассвело, дети в школу пошли, пьешь чай со сдобой, отдуваешься. Маслица, маслица побольше. Скушай вторую булочку?

Прощай, бывший ангел. Теплые райские края в который раз обойдутся без тебя.

…И вот теперь у тебя за окном вечная наша зима, утро, синие сумерки. Из окна видно, как дети гуськом, не торжествуя, понуро идут в школу. Плетутся шагом как-нибудь, так сказать.

Это жизнь, дети. Там, в этой жизни, вас ждут знания. Правда, никто вам не сказал, что эти знания в жизни вряд ли пригодятся: вот я изучал геометрию в школе, ничего не помню, смотрю на вас через плечо, сидя у компьютера, через стеклянную дверь в балконе, как вы идете гуськом, не торжествуя и даже не взрывая бразды. У одного мальчика — какой-то мешок на веревочке. О, сменная обувь!

Вот. Геометрия не пригодится, а сменная обувь всегда будет. Есть вечные ценности, дитя, на нашем снежном свете, есть.

Так же сидел у окна и работал (наблюдал ли он из окна французских школьников, науке неизвестно) Гюстав Флобер. Он вообще очень много работал. Говорят, просидеть десять-пятнадцать часов за письменным столом — для него было привычным делом.

Сейчас в России как-то поутихло (это во Франции нет-нет да и грянет), но раньше и дня не проходило у нас, чтобы кто-нибудь не вспомнил об оскорблении чувств верующих. Или не обязательно верующих, но кто-то непременно раньше оскорблялся.

Вот и Гюставу Флоберу однажды не повезло. Он даже оказался на скамье подсудимых за оскорбление чувств читателей. Правда, в его случае речь шла всего лишь о морали.

«Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, — однажды сказал Флобер, — но нечистоты накатывают, как прибой, и сокрушают ее стены».

Кстати, по ходу вспомнил. Смешная деталь: Артур Лурье, когда писал музыку к стихотворению Ахматовой, начинавшемуся строчкой «Флобер, бессонница и поздняя сирень» (да-да, мы сразу вспоминаем мандельштамовское «Гомер, бессонница, тугие паруса»), простодушно и из лучших чувств переделал Флобера на Бодлера — и правда, какая разница? Живи в башне из слоновой кости, не живи — всегда кто-нибудь придет и заменит «трамвай» на «автобус», «Флобера» на «Бодлера», а «Мунка» на «манку». Или тебя на какого-нибудь Лешу. Се ля ви, как говорил то ли Бодлер, то ли Флобер.

Поэтому, наверное, Флобера и называли отшельником из Круассе. «Я — человек-перо, я существую из-за него, ради него». Так он говорил сам про себя. Как это здорово. Только ради этого и стоит существовать.

Пишу это, и по законам магии второе слово в конструкции «человек-перо» — из пишущего превращается просто в перышко. Которое летает в фильме «Форрест Гамп». Я человек-перо, человек-перышко, меня поднимает ветер, и я лечу вверх, выше и выше, над крышами, над людьми, которых любил (но разве это сейчас важно?), над городом, над всем-всем-всем. Я человек-перышко. Я человек-ангельское-перышко. Я человек-ангел. И тут первая часть сложного дефисного слова отваливается и летит вниз, на черепицу, или просто на мостовую, в снег. Я — просто ангел. Которому больше не нужна сменная обувь.

Но Флоберу все-таки сменная обувь была нужна: «На прошлой неделе я пять дней просидел над одной страницей!» В уличных тяжелых туфлях столько над одной страницей не насидишься. Нужны легкие, домашние. Может, даже с помпончиком.

Но даже помпончик (если он был) не помогает: «Я уже два дня бьюсь над одним абзацем». И так все время. Вот еще в одном письме: «Вчера 10 часов подряд просидел над тремя строчками и не сделал их».

А мы сделали, а мы накалякали. Выпустили пять постов в день. Фейсбук пухнет, скоро разорвется, как подушка. Полетят по свету наши перышки. Лови их, лови скорей. Это снег, это метель — а вот и дети, которые бегут из стихотворения Бродского и кричат по-английски «зима, зима».

…У другого поэта, у Ходасевича, было стихотворение «Баллада», где он просит у безрукого, который идет с женой в синема, когда тот тоже станет ангелом, как и я, — после смерти — послать ему, злому и издерганному, облегчающий привет с того райского света:

Но безрукий глуп, как и все мы, он удивлен странной речью странного прохожего, хотя и не показывает виду. Он берет единственной рукой свою беременную жену под руку и удаляется в кинематограф. И будет смеяться там громко над идиотскими экранными шутками, и его пустой рукав не покажется ему такой уж большой потерей.

Флобер также коллекционировал человеческую глупость. Была у него папочка (кстати, я не знаю, может, и не папочка, а просто в ящике — в одном из — хранил), в которую он собирал вырезки из газет, документы, какие-то деловые бумаги, где эта пошлость и глупость светилась между строк.

Жаль, что он не дожил, да и русского не знал, а то бы включил в коллекцию это измененное: «Бодлер, бессонница, тугие паруса», то есть, тьфу, «поздняя сирень». (Нашел, нашел: не в папочке он все это хранил, а в особом конверте.)

Скоро вам будет целых двести лет, Гюстав. Без всякого хвостика. (Зима, зима.) Скажите нам, дорогой наш французский писатель: как там с перышком? Не сбросите нам его сверху? Однажды? Чтобы мы поверили в то, что все есть, что все будет, что надо трудиться здесь по десять часов и что там, наверху, мы все отдохнем. Что нас не предадут друзья в конце жизни (как вас), что у нас не будет финансовых проблем в конце жизни (как у вас) и таких же проблем со здоровьем.

Спустите нам хоть одно перышко, а, Гюстав? С ходасевических-то высот. Которое упадет на нашу спаленную грудь снежинкой и успокоит — пусть на время, на миг — измученную нами же самими жизнь.

Всамую глухую зимнюю пору, на Евстратия (в старину говорили, что в этот день всякая нечисть летает на метлах, пытается замести солнце), всегда пурга, метель. Кто там — волк или человек? А может, пень? В общем, тревожно, щекотно. Радивая хозяйка даже веник, которым снег с валенок обивать или избу мести, уносит с крыльца. Чем черт не шутит? Приберет к рукам ради своих чертовых дел, черных глупых шуток.

Все неспокойно в этот день. Поэтому баба серп в порог втыкает, а мужик топор туда же вклинивает. Защитим дом от зла, спать будем спокойней. «У-у-у-у, — говорит вьюга за маленьким окном, — от всего да не защитишься».

…Не повезло Надсону, родившемуся 26 декабря (если считать по новому стилю), Евстратий ему не ту мету невидимую на лоб поставил. Защитить его от зимней нечисти, от этого снежного беснования никто не смог. Надсон и умер, кстати, тоже зимой, в январе.

Когда уже больной туберкулезом Надсон получил свою Пушкинскую премию Академии наук, все и началось. Он стал предметом печатных насмешек критика Буренина, сотрудника газеты «Новое время», которого даже смертельная болезнь маленького поэта не остановила. (Я думаю, что Надсон, конечно, был маленьким поэтом. Хотя как нам забыть его «Пусть роза сорвана — она еще цветет, пусть арфа сломана — аккорд еще рыдает!». Понятно, что все это ни в какие ворота: и роза, и арфа, и «рыдает», — но ведь помнится же.)

Никак не названный Бурениным, но отлично угадываемый, Надсон предстает в его текстах «мнимо недугующим паразитом», который притворяется больным и умирающим, потому что хочет жить за счет частной благотворительности. Про благотворительность было особенно нехорошо: тут Буренин намекал на бескорыстную заботу одной из почитательниц о смертельно больном сочинителе. Не забыто (до кучи) и еврейское происхождение Надсона. В одном из памфлетов Надсон выводится под видом еврейского рифмоплета Чижика, чью животную страсть удовлетворяет грубая перезрелая матрона. Снова нехорошо.

Надсон очень нервничает. Собирается даже ехать в Санкт-Петербург, чтобы устроить суд чести. Но друзья ему не позволяют. Да и куда ему ехать: он харкает кровью. Еще и рука отнялась.

Сколько многоточий!

Владимир Короленко напишет потом в одном письме:

…Немного в сторону. Травля — вообще самая распространенная (хотел сказать — русская, но это неправда) общечеловеческая забава. Много в нас еще от злых, скалящих зубы (улыбка — это же и есть оскал, ничего больше) обезьян.

Совсем в другое время — и когда травля была поопасней надсоновской, и когда люди пропадали пачками — один человек сам решил исчезнуть.

Был такой советский писатель — Леонид Добычин. На одном из собраний в 1936 году, где «прорабатывались» формалисты и где ему тоже досталось («позорно», «подражание Джойсу», «Добычин — наш ленинградский грех»), после того как ему предоставили слово (он поднялся, обвел всех взглядом и сказал: «К сожалению, с тем, что здесь было сказано, я не могу согласиться»), Добычин вышел из зала и навсегда исчез. Как в воду канул. Есть версия, что именно туда он и канул: утопился в одном из каналов.

Но вернемся к Надсону. Позже его врач напишет (это будет открытое письмо), что смертельный удар по нервной системе Надсона был нанесен статьей Буренина от 12 декабря 1886 года:

…Кружат, кружат бесы, то веник сопрут, то в окно темным сморщенным кулачком постучат: никакой серп, воткнутый в порожек, никакой топор, вбитый туда же, не помогают.

У Власа Дорошевича, известного театрального критика и фельетониста рубежа веков, была такая «пьеска», «колоночка» (хотя, наверное, самого термина «колонка» еще не существовало), где «в кандальном отделении “Нового времени”, в подвальном этаже, живет старый, похожий на затравленного волка, противный человек, с погасшими глазами, с болезненным, землистым лицом, с рыжими полуседыми волосами, с холодными, как лягушка, руками».

И вот его спрашивают про умученных. И он в общей череде вспоминает, что был у него такой молодой, с длинными волосами, стихи писал. И такие грустные стихи, задушевные. Словно конец свой чувствовал. Глаза еще у этого молодого были большие, мучительные — мученические глаза. Да и чахоткой он болел.

И снова эти многоточия. Век такой был. Любили их ставить. А по-моему, напрасно. Это разжижает текст. Многоточие хорошо в начале абзаца, когда показывает, что это как будто новое включение, отступление, другая тема. И все, больше нигде. А самым лучшим знаком препинания является точка. Мускулистая, мужская, холодноватая, твердая точка.

Почему-то стало побаливать сердце. Ну, не то чтобы так уж болит-болит, но теперь я его чувствую. Иногда не могу лежать на левой стороне. Приходится переворачиваться на правый бок или вообще на спину. «Гордые люди всегда спят на спине» — где-то я слышал это в отрочестве, запомнил, но спать на спине не могу. Мы не гордые, поэтому переворачиваюсь на живот. А там опять чувствуется сердце. Замкнутый круг.

Интересно, болело ли сердце у Блока? Выясняется: да.

Когда умер отец, у Блока начались первые проблемы с сердцем. Приват-доцент Военно-медицинской академии Николай Фёдорович Чигаев даже ставит ему диагноз: «сильнейшая степень неврастении и, возможно, зачатки ипохондрии».

Блок с детства был нервным, плохо засыпал, быстро приходил в детское возбуждение, иногда раздражался, бывал и капризен.

Ну а так вполне здоров. Когда ему было двадцать лет, его мать (вот же она, родительская нервность, неудивительно, что при такой матери Александр Александрович тоже страдал «сильнейшей степенью неврастении») тянет румяного юношу сперва в Бад-Нау-гейм на воды, а потом, там же, к светилу, Владимиру Михайловичу Кернигу, просит его назначить лечение мальчику. (Хорош мальчик — в Советском Союзе он бы уже отслужил.) Врач то ли троллит мать, то ли раздражен на нее (напрасно потратил время): «Грешно́ лечить этого молодого человека».

Молодой человек и правда пышет здоровьем. (Но сердце-то, может, и побаливает уже, чувствуется в груди. К тому же через пять лет — частые простуды, лихорадка, часто поднимается температура. С другой стороны, побаливающее сердце — может, это и невралгия?)

Это юношеские стихи, плохие, но, может, действительно резало сердце?

…Вообще удивительно, как лечили нервы тогда, в одиннадцатом году. Принимать мышьяк и бром. В лекарстве, разумеется, но все равно. Неудивительно, что к постоянным простудам (уверен, что это были не простуды, а ангины; они тоже, недолеченные, — антибиотика-то еще нет — ведут к осложнениям на сердце; у меня сердце после перенесенного ковида стало тянуть и чувствоваться) добавилась еще и «меланхолия».

«Дни невыразимой тоски и страшных сумерек» (меланхолия, она всегда на закате делается), «бездонная тоска», плохой сон.

Когда же Блок уезжает в деревню, болезнь как рукой снимает. Порубит дрова — сердце и не болит. (Это и я всем говорю: ходите по одиннадцать километров в день, и все будет хорошо. Хотя вот я хожу и побольше, но сердце ночью тянет. Какая-то брешь в наших с врачами рекомендациях.) С другой стороны, то, что после рубки дров у Блока не болело сердце, говорит, что никаких органических поражений сердечно-сосудистой системы у него не было.

Но настоящее сердце вернулось к Блоку в двадцатом году. Блок жаловался на боль в ногах, одышку, ощущал сердце внутри, сильно уставал, поднимаясь всего на второй этаж (правда, там и этаж ого-го). Врачи заговорили о болезни Блока в 1921 году. Он и внешне сильно изменился. Все помнят эти записки Корнея Чуковского:

Чуковский, не видевший Блока некоторое время, даже вскрикнул, когда увидел его. То есть, получается, болезнь развивалась стремительно. (Уши почему-то особенно тревожат в этой дневниковой заметке. Что там было не так с ушами?)

В постреволюционном Петрограде у Блока врачи находят «увеличение сердца влево на палец и вправо на 1°, шум нерезкий на верхушке и во 2-м межреберном промежутке справа, температура 39°».

Это еще в четырнадцатом году написано, и, видимо, к людям любви уже совсем не осталось.

Потом как будто бы наступит облегчение: Блок будет говорить, что доктор склеил ему сердце. Он даже попытается работать, разбирать архив. Но вот проходят две недели, и Блоку становится хуже.

Собрался консилиум. Воспаление внутренней оболочки сердца. И психастения. (Все-таки дотянулись детские диагнозы.)

То есть Блок умер не от голода, как часто пишут. И не от сифилиса мозга, как сплетничал Чуковский. Блок умер от сердца.

Это только на картине Энрике Симоне Ломбардо «Анатомия сердца» (второе известное название — «У нее было сердце»), где седовласый профессор стоит с вынутым сердцем рядом с анатомированной мертвой красавицей, раскинувшейся в живописной позе на прозекторском столе, все выглядит так красиво. На самом деле в смерти Блока не было ничего красивого.

Опять собрались врачи. Эрнест Августович Гизе и Александр Пекелис, еще кто-то.

Случилось это 7 августа 1921 года в 10 часов 30 минут.

…Насколько я понял, Блок чувствовал иногда озноб со своим сердцем. Вот и меня немного морозит.

Жалуюсь тут таксисту, что, кажется, у меня больное сердце, а люди такие неблагодарные скоты, что, узнав об этом, не устраивают мне консилиум, как Блоку. Может, я тоже хочу, чтоб Эрнест Августович Гизе и Александр Пекелис хмурили брови над моим изголовьем.

— Ну ничего, — говорю мстительно. — Они еще поймут, что им надо было делать. Тогда и попляшут. Все они одинаковы!

А таксист отвечает:

— Простите их. Людям каждому свое надо. Кому смеяться надо, кому поплакать. Люди разные.

— А вы кем раньше работали?

— Бывший опер.

В белом венчике из роз — впереди Исус Христос.

Лето когда-то лезло через каждую щель, каж-дую прореху, дырку в заборе, через каждую трещину на асфальте; а теперь загустело, не собирается умирать. А придется.

Однажды наткнулся на подборку цитат про Петербург в двадцать первом году. Тогда он совершенно зарос травой.

Надежда Павлович писала об этом в своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» (там даже дата есть, июнь 1921-го, и у нас когда-нибудь снова будет июнь, и мы как будто сможем соприкоснуться через эти июни и с Блоком, и с Надеждой Павлович, и всеми-всеми, кто еще встретится нам на этом пути):

И вот ей уже вторит, не думая об этом, одеревеневший соловей Ходасевич, вторит из 1939 года, щелкает своим скудеющим горлом:

Опять этот соловей.

И Мандельштаму запустение и одичавший город тоже нравились:

Петроград выскребли, выпололи, переодели, переименовали в Ленинград.

Мандельштам умер, Ходасевич умер, Надежда Павлович умерла. Раньше всех Блок умер. Но именно с Надеждой Павлович был у Блока последний в его жизни роман. Она жила тогда на Офицерской, в опустевшем Петрограде, в какой-то комнате в полуподвальном этаже огромного старого дома. Туда и приходил Александр Блок, живший неподалеку, садился на широкий подоконник.

Так странно представить Блока смеющимся.

Эти стихи Надежды Павлович как раз Блоку и написаны.

Так странно видеть любимых героев прежних ситкомов на третьестепенных ролях в ситкомах нового времени. Как будто они уже умерли, и ты видишь их в каком-то актерском Аиде.

Странно видеть первого в жизни любимого поэта в роли людоеда. Но потом ты и его поймешь.

Странно понять, что ты можешь переменить ход светил одним усилием воли. Но что с тебя взять? Ты же титан.

Фейсбук подземными течениями (есть наземные — посты, комментарии, а есть подземные — личные сообщения) принес. Чья-то мысль:

По-моему, хорошо.

Жизнь ждет у миски. Человек бежит по дорожке больничного сада (я вижу сад из окна, мой дом стоит у старинной больницы). Небо серое, снег белый, кирпич больницы красный, жизнь неизбежна.

Мне написали однажды в наземном течении в Фейсбуке:

Я помнил об этом, но смутно. Я любил в своем отрочестве Блока, очень сильно. Открыл однажды серый сборник какого-то советского издательства (других и не было) с фонарем на обложке, прочел на первой странице:

И заболел им. Это потом уже пришли другие его стихи:

Какие он видел сны, Блок? Теперь мы знаем какие.

Среди отзывов на гибель «Титаника» 15 апреля 1912 года самый неожиданный и, так сказать, некорректный — запись в дневнике Александра Блока: «Есть еще океан».

Наш поэт вообще, как известно, был певцом стихии. Оттуда и финал «Двенадцати» про Христа, то ли уже мертвого (в белом венчике, так в гроб кладут), а значит, предводительствующего толпой потенциальных мертвецов (через семьдесят лет и власть большевиков кончится, а старый мир — он и теперь уже навсегда мертвый), то ли живого, благословляющего революцию. Ничего с ним, Блоком, не разберешь.

Но бог с ними, с Богом и финалом, мы про «Титаник» никак не можем забыть.

Ну так что? Блок был за утопление кораблей, за сотни, если не тысячи, жертв? За то, чтоб ледяной горою айсберг из тумана наплывал?

…Я специально искал по сетям, что об этом говорят. Нашел, например, такое:

Или вот еще:

У Блока есть стихотворение 1907 года, называется «Рабочему».

Тоже вполне себе людоедское. Фраза из чьего-то блога: «Они любят его не за это».

Но интересны в данном случае человеческие реакции, а не Блок.

Справедливости ради, полная цитата из дневника такая:

То есть на следующий день уже не радовался.

Но Блок не одинок. В дневнике Андрея Тарковского (который, как Бунин, желчный, никого не любящий) есть:

Последние две записи, приведенные тут, как-то со всем остальным примиряют. Не только всех остальных не любил, но и себя.

Тогда вся эта желчь о другом: о тоске по недосягаемому. О свирели на мосту, о звезде, о живом океане, который все должен утопить, о надвигающемся айсберге, о нас всех, которые так мучились, так тянулись, ничего не достигли, не уберегли, всё потеряли.

Но жив, жив океан. В нас жив. И это мы помним. И никогда не забудем.

Думая о Блоке, неожиданно помыл окна. Прямо в ноябре. Когда ни один нормальный человек их уже не моет. Помыл, сел и подумал: «Помыть окна в ноябре. Когда уже заморозки, но снег еще не пришел. Как же это круто. Жив, жив еще маленький тихий океан во мне».

Квартира из-за открытых попеременно окон становится как бы сквозной, студеной — чистый скворечник. Не уберег тебя летний бог, не убережет и осенний; скорей-скорей мой, скорей закрывай.

Успел: все помыл, все закрыл, не простудился. Впереди несколько месяцев чистой зимы; сиди в валенках под снегом. Смотри через помытые окна в холодные, равнодушные, вечно-синие небеса.

Лет пятнадцать назад я был со своей подругой в одном приморском городке, и к нам из Рима приехала наша приятельница. Тогда я и узнал, что есть такое понятие — «нулевой километр»: какие-то продукты и вина скучно есть и пить вне их родины, причем даже не страны, а региона. Например, то же кьянти. Которое прекрасно в долине Кьянти, а в Риме и Милане становится плоским и невнятным (не говоря уже про Москву).

«Ух как интересно, — сказал я. — Отъедешь на север или на юг, и то, что было вкусным южного на юге или северного на севере, перестанет таким быть?» — «Да».

Оказывается, вкус и почва связаны. Хотя как это действует, непонятно.

«Кто адресат улиток с красивыми раковинами? — спросил меня однажды ютубовский лектор. — Их же в океане или в иле не видно».

Вылезающие со своими раковинами на берег только ночью, для кого они нагромоздили такие извивы на своих домиках, такой перламутр, такой узор?

Оказывается, узор и форма — тоже связаны. И у них тоже есть читатель. Но не мы. Не мы, продающие их на набережных, покупающие их в поездке; не мы, взгромоздившие их на книжный шкаф. Красота функциональна, это только для нас она бывает красотой ради красоты.

«Ух как интересно», — сказал я уже сам себе, потому что ни той подруги, ни той приятельницы в моей жизни уже не было. Потеряли мы свои домики, выковыряли нас специальными тонкими вилками, отправили в рот или в плов.

Но кто же был читателем этих сложных узоров и форм, пока моллюск еще жил в раковине, прикреплялся к ней, считал своим наружным скелетом?

Сам моллюск. Это он, он читатель своего тела. Это он, полуслепой от рождения, развивал этот дивный узор и форму по какому-то своему тайному алгоритму.

По-моему, это самое прекрасное, что я слышал.

Человек, карябающий что-то на стене своей камеры, карябает не потому, что думает, будто кто-то сострадающий это потом прочтет. Но человек тем не менее пишет.

Надпись в одной из бывших камер гестапо в Париже:

Кому это? Узнает ли Луиза, что о ней в последнюю ночь думали? Узнают ли родители? Кому пишет этот человек?

Или вот уже совсем не в Париже:

Тут хотя бы понятно. Месть иногда сильнее любви.

Эти краски были легкие, светлые. Золотисто-желтая, светло-голубая, розовая. И лица изменились: если раньше они были суровые, аскетичные, с восточными чертами, большими глазами, прямым носом, тонким ртом — то теперь приобрели славянские черты. Мягкий овал лица, светлые волосы, голубые глаза, широкий лоб.

Даже выражение у них изменилось: ангелы и святые Андрея Рублёва стали теперь радостными, как будто нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, охристо-желтого на душе. Удивительно: они даже как будто улыбаются. «Мог ли смеяться Христос?» Мог. Ну хорошо: если не смеяться (трудно себе представить хохочущего Христа), то улыбаться точно.

Рублёв как будто вернулся в античность: композиция, пропорции, ритм — все это гармонично и умиротворяюще и найдено исключительно интуитивно. «Бог не страшен, Бог милостив, Бог весел».

Дмитрий Лихачёв писал потом о веселом православии в одной из работ. Про тот же храм Василия Блаженного. (Кстати, это никакой не храм Василия Блаженного — всего одна маленькая часовенка, придел, а весь храм — это Покровский собор.) Дескать, это даже не храм, а так, баловство, говорит Лихачёв. Кажется, что построили его просто на радость людям, как игрушку, как пряник к празднику испекли. «Василий Блаженный — это святой-глупец». Так писал Дмитрий Сергеевич.

Рублёв умер в своем пятнадцатом веке, но протянулась дальше его радость, его неуместная немного улыбка святого на иконах. Находим у Лихачёва:

Не поэтому ли так любили в Древней Руси некрашеное дерево? Оно же нежное и теплое при прикосновении.

Поэтому и выскакивают среди бесконечных лесов, где-нибудь в конце длинной дороги северные деревянные церкви — то ли продолжение леса, то ли украшение природы.

Древнерусское искусство сокращает расстояние между людьми, заставляет прижаться друг к другу, примиряет с окружающим миром. Ну да, трудно, ну да, страшно иногда, но все будет хорошо, все кончится добром — огромным светом; смотри, смотри, весь будущий мир — игрушка.

Собственно, об этом весь храм Василия Блаженного. Он какой-то дурашливый, непрактичный. Вроде и церковь, а «зайти помолиться почти что и некуда». Зайдешь и заблудишься. И сколько там красот без цели и практического смысла, «от дурачка». Захотелось зодчему так сделать, вот он и сделал. Само как-то получилось.

Неслучайно поэт двадцатого века Вениамин Михайлович Айзенштадт взял себе псевдоним — Блаженный. Сперва было «Блаженных» — и так было лучше: одна только буква, но все понятно, при этом сказано не до конца; оставалась эта игра, дурашливость, красота с целью, но без особого практического смысла, выдумка «от дурачка».

Это же Андрей Рублёв говорит из своего пятнадцатого века, перепрыгнув в поэта-еврея, пишущего по-русски. Вот же они, эти краски: легкие, светлые, золотисто-желтые, светло-голубые, розовые.

Андрей Рублёв умер 17 октября 1428 года во время морового поветрия, проще говоря, от чумы. Мы тоже сейчас живем во время морового поветрия, только называется оно по-другому.

«Откройте рот», — говорит врач в маске, пришедший к нам. И маска его заостренная, с раструбом. Как во время европейской средневековой чумы. Помните, стоят запечатленные на старых рисунках средневековые доктора с черными клювами? В клювах — душистые травы, пряные лекарственные вершки и корешки с сильным запахом, например чеснок. А то просто засунут кусок тряпки, пропитанный уксусом. Все это маскировало ужасный чумной смрад и якобы защищало доктора от чумной палочки.

«Господи упаси, Господи упаси», — наверное, говорил Андрей Рублёв, когда пришли к нему первые симптомы.

Еще не было храма-юродивого прямо по соседству с Кремлём (место дурака в Древней Руси всегда было рядом с царями, пусть царям это и не всегда нравилось; но сидит на троне царь, а возле него дурачок с кнутиком, как пародия, как прямой намек, как напоминание: помни русские сказки, думай о них, неровен час, Иван-дурачок Иваном-царевичем станет), но умирал Андрей Рублёв тоже в святом месте. В Андрониковом монастыре. Там он весной последнего года начал писать фрески Спасского собора. А когда умер, приснился напоследок своему другу и помощнику Даниилу Чёрному. Есть легенда, что Чёрный перед смертью увидел во сне Андрея Рублёва, который звал его к себе в рай. И Андрей показался Даниле очень спокойным и радостным.

И наверное, в том рублёвском раю краски были легкие и светлые. Золотисто-желтые пашни, светло-голубые небеса, розовый закат. И ни одного сурового, аскетичного лица — только радостные. И нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, мрачного.

И что самое удивительное — все там в раю улыбаются. Правда, не хохочет никто.

Потому что нельзя представить Иисуса Христа хохочущим.

Призраки, как боги, как сны, бывают разными: страшными, странными, одомашненными и даже пошлыми.

Однажды, в 1907 году, в февральских сумерках, констебль, который охранял королевскую резиденцию в Лондоне, увидел двух джентльменов в вечерних костюмах и нескольких дам, которые сперва шли спокойно, потом построились парами — и вдруг исчезли. Констебль бросился к месту исчезновения, но там никого уже не было. Говорят, эта история есть в полицейских отчетах.

Привидения имеют разные имена. Например, в английском языке (а англичане видят призраков чаще других народов в Европе — и их можно понять: туманы, они такие) существует порядка двухсот для них наименований. Тех бестелесных духов, что живут в спальнях, называют silkies, на юго-востоке Англии водится hob. Дарем (а я там был и даже читал лекцию по русской литературе, но для славистов, мой английский — это призрачный «тык-мык», даром что призраков я там никаких не видел) славится привидениями, называемыми brags: они могут появляться перед испуганными очевидцами в обличии как людей, так и зверей. Да-да, привидения иногда приходят и в виде зверей.

Питер Акройд в своей книге «Английские привидения. Взгляд сквозь время» рассказывает, что в английском народе бродят страшные истории о белых собаках с рыжими ушами, которые предвещают увидевшему их смерть. Еще часто рассказывают про невидимых собак (здравствуй, собака Баскервилей, тебя некоторые жители Девоншира тоже поначалу только слышали), чье близкое дыхание до запоздавшего прохожего доносится, но источник дыхания скрыт. Правда, в отличие от конан-дойлевской собаки эти призраки считаются дружелюбными защитниками.

Но не только англичанам являются непонятные мерцающие существа. У Чехова есть загадочная повесть, которая называется «Черный монах». Зачем он ее написал?

Один критик так и спросил: «Что значит этот рассказ? Каков его смысл?» Другой сказал: «Никакой идеи, никакого вывода читатель из всего этого не выносит». Зато повесть понравилась самому Льву Толстому. А это уже будет покруче оценок любых критиков.

Повесть начинается как настоящий триллер:

Так зарождается мания величия Андрея Васильевича Коврина. Да, это именно она. Черный монах (черный пудель, бегущий по свежей пашне, у Гёте), появляющийся то тут, то там и даже по-домашнему сидящий в кресле, будет убеждать Коврина в том, что он — гений, избранный. Что только Андрей Васильевич может повести народ в счастливое будущее и сделать всех бессмертными. Коврин сперва, конечно, будет уверен, что этот монах — лишь плод его воображения, но запомнит, однако, его слова о том, что человек с нормальным сознанием — это всего-навсего стадное и примитивное существо. А значит, если ты хочешь быть избранным, придется тебе пожертвовать своим психическим здоровьем.

Сколько же мы видели этих призраков в русской литературе, сколько раз слышали их голоса.

Владимир Иванович Даль, например, рассказал, как с ним, увлекающимся столоверчением и спиритуализмом, однажды вступил в контакт дух Василия Жуковского.

Лексикографа на мякине не проведешь. Он сказал на том сеансе в мерцающую темноту: «Если ты действительно дух Жуковского, расскажи мне что-нибудь такое, что знают только двое: я и Жуковский».

И дух рассказал. Как в 1837 году они встретились с Далем в первый раз. Даль, еще молодой и горячий, мечтающий о славе, принес Жуковскому тетрадь своих стихов и спросил, годятся ли они на что-нибудь и есть ли у него поэтический талант.

«Я, пробежав тетрадку, сказал, что поэтом тебе не быть, брось лучше всего стихи и примись за прозу!»

«Именно так все и было!» — воскликнул пораженный Даль. И все сразу в комнате поняли, что дух Жуковского был настоящим.

…У Чехова, впрочем, все кончилось совсем не так хорошо:

Андрея Васильевича после того, как жена Татьяна, проснувшись, увидела его разговаривающим с пустым креслом, конечно, на время вылечили. Черный монах больше не приходил. Но счастье ушло, тайна ушла, все ушло.

Магомет и молоко. Будда и бромистый калий. «Поздравляю вас: после пятницы во мне прибавился еще один фунт весу».

Фунт весу — это всего лишь полкило. Подумаешь, трагедия. Мы на карантине каждый день его набираем. Не то что с пятницы.

Но Коврину плохо и тошно. Скучно. И, уже разведясь с женой, живя теперь с Варварой Николаевной (вот он, мир, заточенный под мужчин: человек форменным образом сошел с ума, а у него без проблем появилась вторая женщина; если бы сошла с ума какая-нибудь Серафима Андреевна, то рыдала бы и ловила чертей одна в своем мезонине), он вдруг снова видит этот высокий черный столб, похожий на вихрь или смерч.

Столб движется со страшной скоростью через бухту в Крыму, куда Коврина отвезла Варвара Николаевна из-за сильной чахотки, движется прямо по направлению к гостинице. Монах, тот желанный, прежний черный монах, с непокрытой седой головой и черными бровями, босой, скрестивши на груди руки, несется прямо к окну Коврина.

«Отчего ты не поверил мне? — спросит он с укоризной, когда остановится посреди комнаты, глядя ласково на Коврина. — Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провел бы не так печально и скудно».

«Таня! Таня! — путая имена, зовет Коврин, из горла которого вдруг хлынула кровь. — Таня! Таня!»

Но Варвара Николаевна крепко за перегородкой спит.

Когда Варвара Николаевна проснется утром и выйдет из-за ширм, она найдет Коврина мертвым. С блаженной улыбкой на лице.

Ни Коврин, ни Таня, ни Варвара Николаевна никогда не узнают, что через 127 лет (повесть «Черный монах» написана в 1893 году) в Костроме, на Комсомольской улице, на которой долгое время все было спокойно, один большой любитель выпить по имени Николай сообщит однажды своему товарищу Ивану, что в углу их захламленной до невозможности кухни сидит какая-то незнакомая старуха, сидит и смотрит — можно сказать, сверлит его глазами.

Он сперва подумает, что это у него от излишне выпитого, но тут выяснится, что у его друга Ивана — аналогичное видение.

Оказалось, что незнакомая бабушка со сверлящими глазами — это дух прежней владелицы этого дома. Она явилась двум пропойцам, чтоб хоть так уговорить их убрать кухню. Либо же убраться самим.

Так и произошло: дух старушки выселить не удалось. Мужчины вскоре исчезли неизвестно куда, дом долго стоял заколоченный, а потом его и вовсе снесли.

Говорят, что незадолго до этого там видели какую-то потерявшуюся белую собачку с рыжими ушами. Она побегала, побегала и исчезла. Наверное, нашла хозяев.

А еще говорят, если теперь идти ночью мимо этих развалин, то вдруг почувствуешь: кто-то бежит рядом и громко дышит. Вот так: фхы-фхы-фхы. (Может, черный пудель?) Фхы-фхы-фхы.

Как будто хочет от чего-то охранить идущего, уберечь.

Говорят, что народная поговорка «тише воды, ниже травы» изначально звучала иначе. Ведь трава не всегда обязательно низкая. Низкая — это если только газончик, а какой газончик в царской России, все-таки не Англия. И вода не всегда обязательно тихая. Например, та же река или плотина, или шумный в овраге ручей.

(Тихая вода только в стоячем водоеме бывает: в заросшем пруду, в лягушачьей луже.)

В общем, для обозначения скромного, запуганного человека это выражение не очень-то и подходит. Точнее было бы так: «ниже воды, тише травы». Спрятался под воду с риском захлебнуться — только испуганная макушка торчит. Или стоит перед тобой, трепещет, чуть слышно шуршит. Как трава.

…Кстати, какой странный звук в конце первой фразы. Прочитайте вслух: «…изначально звучала иначе». Там такой преизбыток звукописи «изна-ча-звуча-наче», что я даже сперва решил переделать. Я ведь всегда читаю вслух текст, который пишу. По-другому не получается. Я как будто тихий свидетель своего же собственного текста. Сижу, пишу, сторожу его. Вдруг он убежит?

Но не один я сторожу текст. Не только испуганный, робкий человек окунулся по торчащие на макушке светлые волосы в воду, шепчет что-то еле слышным ветерком. Другие тихие свидетели нашей жизни, наших тайных желаний, нашей темной подкладки сидят рядом с нами, наблюдают, прячутся под нашим креслом, незаметные, как шварцевская тень.

И врагом может стать, Христиан-Теодор. А уж шпионом — точно. Мы все окружены этими незаметными тенями. Этими почти невидимыми в сумрачный день Теодорами-Христианами (переверни двойное имя — и получишь свое).

Только теперь за нами следит не человек, как в пьесе Шварца «Тень», а машина.

Человек пишет в ленте одной из социальных сетей:

Я тоже.

Особенно когда открываю другую ленту (их же теперь все больше и больше, этих сетей, мы мечемся из одной в другую, заводим аккаунты на новых платформах: «придумайте более сложный пароль, если вам трудно, предлагаем сгенерированный наш, записывайте: gakl8_Yj4-2@sklw» — но счастья все меньше и меньше, а чужих невидимых нам глаз все больше: от своих теней не убежишь) и читаю:

Ну как незатейливый? Более чем.

Бывший физик, работавший потом в издательской компании, увольняется и оттуда — и вдруг решает стать тенью.

Уж не знаю, как ему пришла в голову эта идея, что там внутри у него щелкнуло, но в 2018 году Шоджи неожиданно даст в интернете объявление:

После чего и начнется его удивительная, как в театре теней, карьера.

Япония вообще странная страна. Новый год встречают утром. Никогда никому не говорят «нет». Некоторые мальчики надевают школьную форму для девочек. Сокращают Толстого (первый перевод «Войны и мира», как мы уже знаем, был назван в Японии так: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе» — и совсем не был похож на эпопею).

Кстати, о Толстом. История с тенью однажды случилась и с ним.

Майя Кучерская рассказала об этом в своей книге «Лесков. Прозеванный гений». Как когда-то, в 1910 году, один литератор привез Толстому найденную дневниковую тетрадь к тому времени уже покойного Лескова.

И Лев Толстой был восхищен. Даже попросил переписать некоторые лесковские мысли для того, чтобы издать их потом в сборнике афоризмов и поучений. Такой они были глубины и силы.

Но тут-то и выяснилось, что все эти мысли Лесков выписал в свою тетрадь из одной статьи самого Льва Николаевича.

То есть Толстой встретился со своей тенью, не узнал ее и пришел в восхищение. «Добрый день, Теодор-Христиан». «Добрый день, Христиан-Теодор». Хочется представить себе, что у Льва Толстого в этот момент выскальзывает из рук чашка, он отходит на пять минут в кухню к Софье Андреевне, возвращается, а на столе уже лежит газета «Русские ведомости». И там на третьей странице — реклама чайных сервизов. «Весенний Версаль», «Маки», «Поздняя сирень», кузнецовский фарфор. Тихий свидетель уже подсуетился.

И вот ходит теперь в Японии мужчина, говорящий короткими фразами, слушает, ест. Кто-то нанимает его, чтобы выговорить свои суицидальные мысли (сто долларов час), кто-то рассказывает о попытке убийства, кто-то водит его вместе с собой на свидание (это, конечно, самое загадочное: но что вы хотите — Япония). Шоджи Маримото слушает этот японский птичий язык, нервное вскрикивание, чайное щебетание, сидит на свиданиях, отвечает односложно, не выражает эмоций, не осуждает, не хвалит, советов не дает. Чаще всего молчит.

Тень, знай свое место.

Тень, получи свои сто долларов.

Тень, серая тень, скользящее призрачное сопровождение, тихий свидетель, не уходи.

…Одна моя приятельница рассказала мне, как однажды такая тень появилась и у нее. Только это была не сумрачная тень, не материально заинтересованная, не равнодушная, не злая и не скучающая. А какая-то другая — вовремя отслоившаяся от стены, необходимая, тень для спасения.

И вот, рассказывает она, через пару недель неожиданно раздается звонок в дверь — и за ней стоит молодой незнакомый мужчина. С конвертом. Он протягивает ей конверт — а там деньги. Моя приятельница пытается пригласить его на чай, спросить, от кого он, — но молодой человек ни в какую. Может, это папаша прислал? Образумился и прислал?

Нет. Не папаша.

А денег в том конверте было тысяч двадцать: «колоссальные по тем временам деньги, особенно для провинции».

В последний приезд моя приятельница сказала ему, что благодарна тому, кто его присылает. Но больше денег не надо. Теперь у нее все хорошо, она нашла работу, ей на все хватает. Поэтому жить за чужой счет ей теперь стыдно. Пусть он их лучше отдаст кому-нибудь более нуждающемуся.

— И кто же это был? — спрашиваю.

Оказалось, ректор местного университета. Она узнала об этом, только когда сын ее вырос и пошел в школу. Она отмотала потом время в обратном направлении, все факты и сведения восстановила.

…В тот день, когда это все началось, моя приятельница была еще в роддоме и к ней к тому же пришла ее мама, а мама у нее, надо сказать, маленькая и одеваться любит как круглая сирота.

Вот тогда он и увидел ее. Приехал к своей дочери, которая тоже должна была скоро родить, и застал эту незабываемую сцену во дворе. Сперва оторопел, подумал, что ребенок у этой плачущей женщины умер, потом подумал, что не умер, а родился больной. А потом пошел в отделение, все разузнал, врачей расспросил, товарок — и решил помогать. Анонимно. Чтоб без лишних благодарностей. Целых три года помогал.

Без лишней благодарности, впрочем, не получилось: моя приятельница все-таки нашла его, сказала свое запоздалое «спасибо».

Получается, не только тени вокруг нас ползают, вырастают в лунные ночи до самых высоких крыш, но и ангелы ходят. А может, мы сами эти тени и эти ангелы? Ниже воды, тише травы, или наоборот. Просто мы не в курсе, когда станем ползущей по стене тварью, а когда — белоснежной сущностью.

Но мы рядом, всё слышим, всё видим, всё знаем. За всем следим.

Бродский и путь. Бродский и жест. Бродский и двери.

Человек встает и выходит из класса. Для этого ему надо пройти через всю классную комнату, если он сидит на камчатке, или хотя бы несколько шагов, если сидит на первой. Эти шаги — поступок. Ну, и нахальство, конечно.

Это из его эссе «Меньше единицы». Бродский помнит отвращение к себе самому из-за того, что он так молод и взрослые могут им помыкать, а еще (и это всего важней) «смутное, но радостное ощущение побега, солнечной улицы без конца».

Эта солнечная улица так и стоит теперь перед глазами. Даром что зимняя. Но нам почему-то кажется, что там весна. Впрочем, зима — всегда предвестие весны, мы это даже в Новый год помним.

(Пока печатал «Новый год», палец соскользнул — получилось «Новый голд». Опечатки бывают драгоценными: новое золото, новая жизнь, молодая лихорадка освобождения.)

Пока Бродский еще не вышел из класса, дела его здесь обстоят не ахти. В школе он учится не просто плохо, а очень плохо.

Это характеристика на Иосифа Бродского, когда он учится в четвертом классе.

На следующий год характеристика немного лучше: «много читает», «хорошо рисует».

Но и это не помогло. В седьмом классе Бродский остается на второй год. В восьмом классе — встает и выходит за дверь. Как во сне.

Это стихотворение 1963 года, «Переселение». Над текстом стоят всем хорошо понятные инициалы «М.Б.»

О чем это стихотворение, про какое переселение там говорится, что за кухонный столик, перевязанный шпагатом, почему там посуда — неизвестно. Почему это стихотворение посвящено М.Б., тоже. Впрочем, это сейчас и неважно. Нас сейчас интересует тема двери.

В элегии на смерть Томаса Элиота возникает очень красивый, сразу запоминающийся образ: двери и цепочки.

Дверь есть и в затасканном до невозможности стихотворении «Не выходи из комнаты…», но не будем же мы сейчас это стихотворение цитировать. (Вообще любопытно, почему вдруг строчка становится мемом. Как лесной пожар — вспыхнуло, понеслось, конца и края не видно. Потом — раз — и умерло. Помните, был такой «Карл»? Пихали его куда только можно, а сейчас уже стыдно. Так и «не выходи из комнаты…» как мем отомрет.)

Впрочем, давайте вернемся к дверям и учению.

Не помню, каким образом, по какому запросу, но нашел в сети воспоминание, как однажды в Америке, когда Бродский преподавал в одном из университетов, взбунтовался уже какой-то его студент. (Такая игра солнечных пятен: сперва он сам выходит из класса, теперь ему, ментору, устраивают неприятный допрос — и Бродский, кстати, тоже покидает аудиторию.)

Скандал вышел из-за того, что он дал студентам свой знаменитый список мировой литературы, который всем надо обязательно прочитать, чтобы с прочитавшими было потом о чем разговаривать.

На обсуждении списка один студент спросил, почему в списке нет Монтеня, Толстого, Пруста, Набокова и Джойса. (Все, я вспомнил, какой у меня был запрос: хотел узнать, как Бродский относился к Джойсу.) И почему там есть Саккетти, а нет, например, Боккаччо. Почему Лоренс Стерн представлен «Тристрамом Шенди», а не «Сентиментальным путешествием». Почему в рекомендованных книгах Достоевского есть «Бесы» и «Записки из подполья», но нет великих романов «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы».

В конце концов, почему в шекспировском реестре отсутствует «Король Лир».

Бродский отвечал студенту подробно, последовательно: что Толстой устарел, Джойс нечитабелен, Набоков претенциозен, а «Король Лир» — вещица так себе; и постепенно, как пишет мемуаристка, «спор начал зашкаливать в скандал». «Оба были на пределе, зато слушатели — в отпаде».

— Не вы один решаете, что читать и что не читать, — сказал студент.

— А кто еще? — спросил Бродский.

После чего встал из-за стола и с портфелем под мышкой, потухшей сигаретой в одной руке и чашкой с остывшим кофе в другой покинул аудиторию.

Не знаю, было ли тогда снаружи солнечно и была ли там улица без конца, но сюжет щелкнул, и дверь захлопнулась.

Однажды я должен был ехать в Париж, а моя собака, уже подозревая разлуку, не мигая смотрела на меня, когда я собирался в дорогу. Такси уже сообщило, что оно внизу, я попросил выйти провожающего с дорожной сумкой к подъезду, а сам присел возле собачьей полежки в коридоре и, гладя собаку, сказал ей: «Вот видишь? Я никуда не еду. Я тут».

Как только она успокоилась, я в утренней темноте прихожей стал надевать ботинки («я в магазин»), надел их, через час был в аэропорту, а через четыре — в Париже.

Сидя несколько дней спустя на Коровьем острове, я опустил глаза и увидел, что уехал в разных ботинках.

Ну, перепутал.

Так я написал позже, не зная, что жизнь любит кривые зеркала.

Вчера вывожу Чуню вечером в дождь (точней, выношу: Чуня давно уже ничего не видит, поэтому я таскаю ее, как Карлсон Малыша, на себе), жду, пока она все свои дела сделает, смотрю — а я опять стою в разных ботинках. Художник истончает себя до небытия. Метафора истончает себя до пародии.

У Джойса, кстати, в его «Портрете художника в юности» была эта фраза про художника и небытие. И про удар линейкой по рукам. Когда мальчик, не видящий без очков, — а очки разбили одноклассники на перемене — приговаривается инспектором к наказанию линейкой. «Положите руки на парту, Стивен Дедал». Бедный мальчик кладет. Вжих.

«Все за работу!» — крикнет в дверях классный инспектор, а мальчик будет чувствовать жалость к своим распухшим рукам.

Этот мальчик ходит с дедом по семь миль в день. То есть одиннадцать километров по-нашему. Это много. Мальчик и дед — молодцы. Интересно, в тот день, когда руки мальчика вспухли, они ходили по холмам? И были ли руки мальчика в перчатках?

Перчатки, перчатки… К чему это я? Ах да.

«У вас есть перчатки?» — преградили мне в 2020 го-ду, в ковидном мае, дорогу работники винного магазина и помахали руками в перчатках. Я уставился на их руки. На них были разноцветные зайчики.

— Нет.

— Пусть тогда завтра будут! А сейчас — заходите.

У Джойса тоже есть про разные цвета.

Глупый Стивен Дедал. Ты жил не в те времена. Ты даже не знаешь, сколько теперь зеленых роз.

Чайно-гибридные. «Супер Грин», «Mythos», «Rosa St. Patrick», «Мистели». Или клаймберы (плетистые). Они украшают беседки и веранды, балконы и стены зданий, разные ограды и изгороди. Сорта — «Elfe», «Aelita». Еще есть, Стивен, «Зеленый чай» («Green Tea»). «Этот сорт предназначен для срезки. Розовый бутон имеет форму бокала, достигает размера в 7 см и состоит из 25–30 лепестков бледно-зеленого оттенка».

Но не всё розам цвесть. Перед одной онлайн-конференцией снял со стены коллаж (огромный, два метра на полтора), где были лица бывших друзей и случайных людей (зачем они туда попали?) — и комната сразу задышала.

Какой же красивый цвет стен, Стивен. Терракот (теперь живущий напоказ) был спрятан. Жизнь истончается до небытия. Долой этот ненужный коллаж, былые лица — в помойку.

Анна Андреевна, вы уже писали однажды: «Отыми и ребенка, и друга, / И таинственный песенный дар». Отняли. Может, пора остановиться?

Говорят, Анна Ахматова читала «Улисса» не один раз.

Четыре раза? Ну вы и гигант, Анна Андреевна. Я одолел пока до середины.

Настанет июнь, или сейчас июнь, а именно в июне, шестнадцатого числа, Джойс пришел на свидание с горничной Норой Барнакл, которая станет потом его женой и вечной спутницей жизни. Они должны были встретиться еще раньше, пятнадцатого, но ее не отпустили с работы.

Он писал ей письма. Некоторые даже не публиковались потом, после его смерти, потому что считались слишком бесстыдными, чуть ли не порнографическими (привет, Анна Андреевна).

И ничего конкретно о розах — белых ли, красных ли, зеленых. Просто цветок. Дикий, вьющийся по ограде.

Какой цветок он имел в виду? Может, ту же плетистую розу? «Elfe», «Aelita», «Pierre de Ronsard»?

Знаем только одно: что она не была зеленой, ведь зеленых роз не бывает. И ее можно было срывать без перчаток.

Ну бог с ними, с классиками. Поговорим о глупом.

Был недавно в гостях, сидел за шумным столом, а так как теперь я обычно ранним вечером недолго сплю, то вышел в какой-то момент из праздничной комнаты, прошел по коридору, открыл хозяйскую спальню, закрыл дверь, лег поверх покрывала — и заснул на два часа.

Думаю, гости и хозяева были сильно удивлены: куда я пропал?

Но еще сильнее хозяева были удивлены, куда потом пропала айфоновская зарядка.

Я не виноват. Дело в том, что когда я прошел в хозяйскую спальню, то всунул в свой разряжающийся телефон торчащий из розетки шнур, а когда меня разбудил мой товарищ, пошедший искать меня по огромной квартире, машинально вынул шнур вместе с телефоном и убрал в сумку. Мы часто так делаем: все беленькие, все заряжают, как их различить?

На следующий день, когда в общем чате стали искать зарядку, я был сильно изумлен, найдя ее в сумке рядом со своей. Все одновременно: пришел, как почетный гость, поел, попил, украл шнур, еще и выспался на хозяйской постели. Не жизнь, а сказка.

И эту сказку мы где-то уже слышали.

Одна девочка пошла гулять в лес. В лесу она заблудилась и пришла к домику. Дверь была открыта, и девочка вошла. Она поела из большой миски, потом из средней, но самая вкусная каша была в маленькой. Потом она захотела спать, пошла в спальню, пыталась заснуть на самой большой кровати (но было неудобно), затем на средней (но там было слишком мягко), поэтому прикорнула на самой маленькой.

Дальше вы знаете.

«Кто ел из моей миски и все съел?», «Кто сидел на моем стуле и сломал его?», «Кто ложился на мою постель и смял ее?», «Кто заряжал от моей зарядки айфон и спер ее?»

Я.

…Жизнь вообще бывает щедра на сюрпризы.

Недавно, например, узнал, что Сталин и Гитлер, оказывается, жили в одно и то же время в Вене и даже, может, встречались в садах Шёнбрунн, где оба любили гулять.

Это было в 1913 году. Нет, ну только представьте. Идут будущий отец народов Сталин (правда, тогда его звали Ставрос Пападопулос — по подложным документам) и непризнанный художник Гитлер, встречаются на песчаной дорожке, поприветствовали друг друга, по тогдашней традиции прикоснувшись пальцами к полям своих шляп, и дальше пошли.

Рядом с молодым Джугашвили идет маленькая девочка — это дочь хозяйки квартиры, которую подпольщик-революционер часто брал с собой на прогулки. Он покупает ей в кафе мороженое, девочка довольна.

И вот удаляется в одну сторону Гитлер, в другую — Сталин, девочка прыгает рядом, солнечные пятна на песке, кроны деревьев шумят, летняя резиденция Габсбургов невдалеке.

Тарантино должен был бы снять об этом фильм. И переписать сюжет.

Например, вот так:

…Сперва камера показывает комнату, где сидит молодой мужчина, «небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый в бросающейся в глаза чрезвычайной степени». Лицо желтовато, нос похож на клюв, жидкие усики опускаются книзу концами. Глаза у человека черные, небольшие, очень пронзительные. Черные всклокоченные волосы, очень большой лоб — настолько большой, что эти лобные кости кажутся зачатками двух рогов. Один его знакомый даже скажет потом, что эти «рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали приближавшемуся ко мне человеку поразительное сходство с чертом обличия, созданного народною фантазиею».

Только сейчас человек не приближается никуда, а сидит.

Входит как раз — другой.

Вошедший смугл, низкоросл, тоже худ, его серовато-коричневая кожа покрыта оспинами. В руках у вошедшего дешевый деревянный чемодан и стакан. А на лице — главная деталь: большие крестьянского вида усы.

Не ожидавший никого увидеть в этой комнате, вошедший смотрит на стакан в своей руке («кто пил из моей чашки?»), издает гортанный звук, который при определенном желании можно принять за приветствие, подходит к самовару, наливает себе кипятка и молча выходит.

Находящийся тут же с козлолобым в комнате еще один человек поворачивается к Троцкому (а это именно он) и говорит, как бы отвечая на его немой, но очевидный вопрос: «Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает у них, видимо, играть роль».

Кстати, Тарантино смог бы добавить в свой фильм и небольшую любовную линию. Про то, как вошедший со стаканом попытается потом безуспешно соблазнить тамошнюю служанку. Но новый герой (Николай Бухарин) будет иметь у девушки больший успех, за что впоследствии, уже в Советском Союзе, и поплатится («кто спал на моей кровати?»).

Но это все Тарантино придумал бы. Мы-то знаем, что пусть по деталям все это и правда, но последний вывод — лишь досужий вымысел. Какая служанка, какая Вена, какая старая обидчивая память, когда речь идет о власти и будущей роли отца народов?

Любопытно, что и Гитлер тоже не любил вспоминать о Вене. Когда он придет к власти, он почему-то прикажет уничтожить все сведения о своей жизни в Австро-Венгрии: все письменные свидетельства будут конфискованы, а всякая публикация о жизни семьи Гитлера и о его юности запрещена.

А ведь в Вене будущий фюрер провел целых пять лет. Откуда такая нелюбовь к тому периоду? Потому что голодал? Потому что пытался стать художником и все это позорно провалилось? Потому что к концу осени вынужден был продать часть одежды, в том числе и зимнее пальто? Потому что в итоге он должен был отказаться от дешевой квартиры и в течение трех месяцев бродяжничать, ночуя в парках и по подъездам?

Перед самым Рождеством 1910 года будущий фюрер, совершенно замерзнув в своей легкой куртке, узнал, что для бездомных открылась ночлежка на окраине Вены. Холодным декабрьским вечером Адольф Гитлер уже стоял в одной длинной очереди с другими бродягами и ждал, пока дверь в ночлежку откроется. Когда их всех впустили, Гитлер получил квиток на неделю и койку в огромной комнате. Отстоявший в очереди в общий душ и сдавший одежду на санобработку Гитлер, страдая от унижения, строем с другими бродягами, как в тюрьме, прошел в столовую, где и получил свой кусок хлеба и миску супа.

Так уж устроена наша историческая память, что мы не можем ему сострадать. Удивительным образом не сострадаем мы и всем остальным бродягам, хотя они тут ни при чем: Гитлер перетягивает на себя все. И читая про строй, душ и санобработку, ты сразу вспоминаешь о концлагерях.

Я пишу этот текст, собираю весь этот материал, танцуя от украденной случайно мной зарядки, — и думаю: почему нельзя было переписать этот сюжет, почему История этого не сделала? Как в фильме «Однажды в Голливуде».

Чтоб убили не Шерон Тэйт, а членов секты Чарльза Мэнсона. Чтоб замерз Гитлер в 1910-м в Вене, простудился бы и умер, ну, или убили бы его в драке, или выучился на художника, наконец.

Пишу и понимаю, что нет, бессмысленно. Всё одновременно. Но уже в другом значении: одного неотменимого времени. В одну сторону.

На какую большую или маленькую ни садись кровать. Из какой миски — большой или маленькой — ни ешь.

Что нет на круглом свете такого небесного Тарантино, который эту печальную ленту несправедливого, злого, подземного режиссера смог бы так победительно переснять.

Такое ощущение, что в детстве Бога не было. Была дача, был лес, какие-то страшные силы в этом лесу, черная рука под кроватью, ландыши на палых иглах, сирень в конце лесной аллеи, даже собачий скелет и череп, прикрученные цепью в ельнике по пути на озеро (казалось, вот самое страшное, потому что — зло, и понятно, что сделанное человеком; очень легко было себя представить этой собакой), даже маньяк был, о котором судачили в одно лето, что он бродит где-то в окрестностях, всех режет (и очень хотелось попасться этому маньяку: даже выходил за калитку в сумерках, смотрел в сгущающуюся сиреневую мглу, сердце замирало, ждал не дождался).

Но Бога — не было.

Объяснений этому можно найти много. Например, что жили в Советском Союзе.

Но ведь была же еще прабабушка. Которая рассказывала иногда перед сном:

Из рассказа было понятно, что украли младенчика.

Нехорошо.

Что распяли — еще хуже.

Как это: младенца — и распинать?

(Тут вспоминалась собака на цепи, что она думала, когда ее волокли в ельник, как раскорячили на цепи, как оставили подыхать, как она выла в ночном лесу.)

Это было неприятно и больно.

Но из этого всего также следовало то, что укравшие — плохие люди, разбойники, а сама бабушка верит в какого-то бога-ребенка. Он заслужил.

И теперь у него все хорошо.

Потому что детей убивать нельзя. (Ну, кроме меня, разумеется. Но я, что называется, и не претендую. Стою себе у калитки, сирота сиротой, жду-пожду, когда наконец по мою душу маньяк придет. А он все не идет. Холодает. Вот ведь скотина.)

Но бабушке мои ожидания не указ.

Она может жить по-своему.

И поэтому тому ребенку (по бабушкиной версии) за все муки — его и матери, за все несправедливости и обиды после похищения и глумления построили храмы. Стали в него верить, а он всем с облака помогать. Ему даже Пасху с куличами и яйцами посвящают.

Приятно было думать, что бабушкина религия — оплакивать ребенка. Все было логично и даже красиво.

Но в любом случае ни этот мальчик (я никого на облаке не видел), ни какой-нибудь более древний бог (например, неизвестные тогда мне Сварог или Хорс, которые, если б знал, показались бы мне тогда убедительней, так как верхушки деревьев ночью были живыми и разговаривали) в мире не присутствовали.

Я даже их ни разу не заподозрил.

И это было странно. И показательно.

…Я не знаю, какой опыт был у детей, которые, например, жили в настоящей верующей семье, но мой детский опыт говорит: мир был огромен, многослоен и загадочен. Но безначален. Никого не существовало в этом мире. Сверх нас. И ничего ужасного в этом не было.

Желание, чтобы кто-то конкретный был, вообще подозрительная вещь.

Все, наверное, помнят, как в пять-шесть лет человек вдруг просыпается с похолодевшим от ужаса животом и понимает, что когда-нибудь умрет. Раньше он никогда не думал об этом. И пришло это понимание внезапно, без всяких свидетельств. Не обязательно было видеть, как хоронят кого-то или как убили птицу. Оно просто являлось. Как данность.

Страх был так огромен, а бездна в животе так бездонна, что человек пяти-шести лет начинал кричать.

Кричал он страшно и долго, успокоить его можно было только какой-то откровенной чушью, через пень-колоду и, в общем-то, не навсегда. Приступ через некоторое время повторялся. И человек понимал, что рано или поздно его тело погибнет.

То есть, иными словами, смерть в мире есть. И она жила с этого дня в животе как иголка.

Но я ни разу не просыпался среди ночи в пять-шесть лет — с криком, что Бога нет.

И с радостно бьющимся сердцем, что он есть, — тоже не просыпался.

…Бог появился потом. Его просто надо было придумать. На него — согласиться.

Ребенок-мальчик для меня не работал, и его пришлось переделать в отца.

И этот Бог переливался, а иногда мерцал, то исчезая, то проявляясь во вполне тривиальных формах.

Чтобы потом стать — чистым сиянием. И можно было просить, угрожать, соблазнять, обещать и советоваться.

А через несколько десятилетий и это ушло. И я снова слышу только древесный шум. Что-то гудит и тут же исчезает. И опять гудит — и опять оставляет меня одного. Но пожаловаться — некому. И некого упрекнуть.

Я ведь даже не знаю, как Его звать по имени. И никакие чужие имена Ему не подходят.

Но если уж кого-то упрекать, пусть понарошку, то вот я подумал сейчас, что тогда, ночью (в ту мою пяти-шестилетнюю воробьиную ночь), моим родственникам, когда я кричал и бился, нужно было придумать какие-нибудь более достойные слова утешения.

Ни про таблетки, которые изобретут, ни про успехи научной заморозки, ни про то, что если я буду хорошим мальчиком… А про что-то другое.

Хотя я и сам не уверен, что меня бы утешило в шестилетнем возрасте это «другое». И что если бы у меня на руках плакал отчаявшийся дошкольник, я не стал бы городить какую-нибудь пургу про таблетки и встречу с мамой на небе.

Ну разве что про бессмертную душу…

«Ты будешь ветром». Вряд ли это кого-то утешит.

Но все равно меня не покидает ощущение, что в детстве мы были смелее. И как-то честнее. В онтологическом смысле. Умели выходить за калитку. Ну, я по крайней мере.

…И темный лес на фоне более светлого неба шумел ночью и говорил со мной на страшном, огромном и сладком языке.

И мир был безначален. И никто не был ни в чем виноват. И я был свободен.

И даже встречать маньяков — в сумерках — было смешно. В детской майке и синих колготках («в комботках», как говорила прабабка).

(Эх, условный дядя Миша — или дядя Вася, как там тебя? — прощай. Не лежать мне во рву некошеном, в овраге июньском, в канаве, в крапиве, с розовым голубком на груди, юным барабанщиком в одном сандалии на рассвете. Не спать мне как ангел. Не стал ты моим разбойником. Не нанес три удара. Не перерезал горло. Никто не оплакал меня. И никто не посвятит мне теперь ни кулич, ни пасху. Будь ты за это проклят.)

…Кстати, о голубках.

Вот этот апокриф бабы Таты про голубей — синего и розового… Я никак потом не мог найти ничего подобного. Смотрел апокрифы. Но они были какие-то монашеские, мужские, спорили между собой.

А такой простонародной чудесной ерунды, такой очевидной сказки про раскрашенных дешевой пряничной глазурью голубей — не было.

И тут в блоге поэтессы и писательницы Янины Вишневской увидел (даже не поверил сначала) записанный с забытого листка, набранный с голоса непонятно какой деревенской старухи текст. Голубей там не было, но тесто, на котором этот текст замешен, было то самое. Родное, потерянное, пряничное.

…Как-то в последнее время некоторые вещи стали ко мне возвращаться. Даже странно.

Заезжал сегодня днем по делам в один дом, зашел купить бутылку белого, выбрал, собираюсь расплатиться, на стойке у кассы меня молодой человек спрашивает: «Вы можете мне показать ваш паспорт или водительское удостоверение?»

Я достаю паспорт, протягиваю ему, говорю: «Вы даже не можете себе представить, какой вы сделали мне комплимент».

Ну, думаю, все — удача покатила.

Вечером возвращаюсь домой (зелень, птички поют, волшебство вокруг, девочка, катящая серсо, вечное лето), решил в родном районе купить мороженое.

Стою выбираю перед морозильником — рядом продавщица лет пятидесяти. Никак не могу найти то, что недавно покупал. Столько новых сортов, а этого нет.

«Это бывает, — говорит продавщица. — В наше с вами время было только четыре вида, а теперь вот их сколько. А память уже не та. Не расстраивайтесь. Это не времена стали пло́хи, это мы уже пло́хи».

Серсо грохнулось. Девочка оказалась Фаиной Георгиевной. Волшебство закончилось.

…«Девочка, катящая серсо». Это О.Н. Гильдебрандт-Арбенина. Так называется ее книга. Это ей, Ольге Гильдебрандт, актрисе, художнице, поэтессе, написаны стихи Мандельштама и Гумилёва. Мандельштам ее «тегнул»:

А про Гумилёва писала уже она сама:

Как много восклицательных знаков. Как много вопросительных. Как много смешанных. Так пишут сейчас только интернет-дуры. Но, совсем не дура, именно так писала Гильдебрандт-Арбенина.

Интересно, какой она была в пятьдесят, в шестьдесят (она умерла в восемьдесят два).

Это ведь к ней обращено мандельштамовское «Я наравне с другими хочу тебе служить».

Рухнула ее жизнь после ареста Юрия Юркуна — человека, которого она любила больше всех. В 1946 году она пишет ему письмо. Тому, кто расстрелян восемь лет назад.

Она не знала, что пишет уже мертвому человеку.

В 1953 году (сами посчитайте, сколько ей уже было лет) она начала писать в тетрадь воспоминания — «О Юрочке». А последняя запись была сделана в 1974 году, в апреле.

Серсо грохнулось. Зазвенело. «Любви моей, не знавшей счастья». Бедная девочка, женщина, старуха. Бедные все мы.

Летом у меня под окном на дубе какая-то птица свила гнездо и стала высиживать птенцов.

Дуб старый, с тяжелой листвой, но птица все равно видит, как я выхожу на балкон и фотографирую ее дом. Птица нервничает. Я стараюсь ей не досаждать.

Было это 27 июня. По крайней мере, первый раз я это гнездо именно тогда заметил. В месяцеслове записано, что 27 июня наступает Елисей Гречкосей: в этот день раньше принято было освящать новую одежду, чтоб она не принесла своему хозяину бед и несчастий. Особенно если она досталась в дар или наследство. Все обновки, купленные после Нового года и надетые не более трех раз, знающие люди рекомендовали освятить. То же самое можно было сделать и с одеждой, в которой человек чувствует себя неуютно, — натирает ли воротник пиджака или слишком чешется спина в шерстяном платье.

…Пока искал про Гречкосей, птица улетела. Птица ведь тоже есть хочет. А никакого самца рядом, все сама-сама. Переходя по ссылкам про народные приметы, я иногда откидывался немного в кресле и мог увидеть, как она умащивается на кладке, усаживается поплотней, нервно проверяет, как там яйца, — и вот потом — раз — и на время упорхнула.

Какая же долгая эта забота — родительская любовь. Рожать детей, воспитывать их, потом их отпускать, бояться, что кто-то из них умрет.

Бунин вспоминал, как подкосила Толстого смерть его последнего ребенка, шестилетнего Ванечки. Огромная травма: Толстой сразу превратился в старика. Софью Андреевну и Льва Николаевича эта смерть в первое время очень сблизила. «Никогда я Соню так не любил». Но и эта близость была иллюзией. Ванечка был единственным ребенком, который все время пытался помирить мать и отца. «Разве не легче умереть, чем видеть, когда люди сердятся?» — спросил он однажды.

Незадолго до смерти Ванечка вдруг стал раздаривать свои игрушки, вещи и рисунки. Как будто ему теперь неуютно с ними, как будто они ему «натирают». Или, может, просто хотел сделать приятное? (Страшно представить, что чувствовали родители, когда это видели, — при том что Ванечка говорил, вспоминая своего покойного брата Алешу: «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет. Теперь скоро мое рождение, я тоже был бы ангел».)

…Птица вернулась и села в своем гнезде как приклеенная. Дикий инстинкт продолжения рода, древний, как ее испуганный взгляд. Схожесть птицы и ангела — только в крыльях. На самом деле птицы — бывшие звероящеры. Есть гипотеза, что птицы — это дальние родственники триасовых цератозавров. То есть они, динозавры, все-таки выжили: уменьшились, научились никого не пугать. Может, и мы выживем? Научимся не умирать?

Тот же Бунин вспоминает, как Толстой сказал ему, когда Иван Алексеевич второй и последний раз был у него дома в Москве:

Толстой тогда очень страдал: смерть Вани случилась совсем недавно. И он почти сразу заговорил про него:

Но, видно, сам в это не верил — точнее, не так: верил, но не чувствовал.

Иначе почему в черной мартовской ночи, когда дул весенний шальной ветер и они побежали наискосок по снежному Девичьему полю, он стал прыгать через канавы, да так, что Бунин еле успевал за ним, и говорить — яростно, строго и отрывисто:

Но она — была. Здесь, в этом весеннем ветре, в оставленном доме на снежном Девичьем поле, в Ясной поляне, везде.

В первую ночь после похорон она была даже в галлюцинации Софьи Андреевны (бедная мать, это же какая животная мука — потерять своего птенца). Смерть была запахом. Софья Андреевна ничего не пишет, плохой это был запах или странный, — пишет только об ужасе от этого запаха. Хотя спавший рядом и проснувшийся теперь Лев Николаевич успокаивал ее, что никакого запаха нет. Но она его чувствовала.

А потом слышала и голос Ванечки. Нежный и ласковый.

И что бы ни писал сам Толстой в дневнике через три дня после смерти сына («Похоронили Ванечку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое духовное событие»), это его тоже почти детское, отчаянное «смерти нет, смерти нет» — именно про то, что смерть как раз есть. И она неотменима.

Не оплакать, не объяснить, не обнять. Не прикрыть своим перьевым брюшком, не спасти от дождя и тревожащего тебя наблюдателя с телефоном на балконе. Не спастись. Ничего не даст облегчения.

…С именем пророка Елисея, которого в народе еще называли Гречкосеем, потому что в этот день продолжают сеять гречиху, люди раньше связывали многие чудеса: умножение елея, хлебного зерна, исцеление больных и даже воскрешение умерших.

Ну так займись, Елисей, своим прямым делом (хотя не так все с ним сладко и елейно; говорят, он был жесток и даже страшен: так, однажды он проклял малых детей лишь за то, что они дразнили его, и насмешников тут же разорвали две медведицы, вышедшие из леса). Пусть никто больше не умрет раньше срока, пусть все выздоровеют, заберут свои игрушки, вещи и рисунки обратно. Пусть смерти больше не будет.

«Крапива, крапива, охлестни небеса, обожги их. Пусть хлынет ливень». Мы выйдем на поле и попросим об этом (для гречки же нужно много влаги).

Ну и про птицу в гнезде тоже не стоит забывать. Пусть она высидит своих птенцов — и они, вырастя, улетят и забудут про мать.

Но пусть только вырастут. Пусть никто из них не вывалится из гнезда. Пусть все научатся летать. Пусть никого из них не съедят.

Дочь Льва Толстого, когда уже стало понятно, что ехать дальше невозможно, писала в телеграмме Черткову: «Вчера слезли в Астапово, сильный жар, забытье, утром температура нормальная, теперь снова озноб». Потом рассказывала, что в то утро отец надиктовал ей в записную книжку: «Бог есть то неограниченное все, чего человек сознает себя ограниченной частью».

Толстоведы удачно называют это началом «формулы Бога», которую Толстой попытается продиктовать. Я не буду приводить здесь всю эту формулу. Для нас, непосвященных, это как формула математическая: закорючки, дроби, бессмысленные цифры и буквы. Только вместо закорючек и цифр — набор выспренних фраз.

Но для Толстого эта формула — работающая.

Когда один врач (а их там будет много) приехал и наклонился к больному Толстому, он в этот момент его обнял и поцеловал. Когда же Толстой увидел всех врачей, столпившихся вокруг него, он спросил: «Кто эти милые люди?»

Лев Николаевич все понял и теперь хотел на свободу.

Это поразительная вещь — больше всего в старости Толстой хотел свободы.

…Есть тяжелое — мы бы сейчас сказали «травматическое» — воспоминание Льва Николаевича, идущее из его детства. Он даже сам говорит, что не знает, во сне это было или наяву.

Он связан, спеленут, ему ужасно хочется выпростать руки, но не получается. Он кричит, плачет, ему самому его крик и плач неприятны, но он не может остановиться.

Он смотрит наверх и видит людей, стоящих возле и нагнувшихся к нему (ясли, кроватка?). Этих людей двое. Он понимает, что его крик очень волнует их, очень тревожит. Но они не развязывают его, не ослабляют путы, и тогда он, маленький, кричит еще больше.

Зная историю ухода и смерти Толстого, этому воспоминанию поражаешься больше всего.

Как на концерт Киркорова или Оксимирона, на маленькую станцию Астапово прибывают толпы народа. Это семья, это журналисты, это студенты, это священники и врачи. Ну не анекдот ли? Человек, хотевший уйти в пу́стынь, перебраться в Болгарию, скрыться на Кавказе, от всех убежать, лежит теперь в доме начальника станции Ивана Озолина, беспомощный, как маленький Иисус, и вокруг него сгрудились волхвы, овцы и пастухи. И в окно смотрит Софья Андреевна, как звезда Рождества.

Страшный сон повторяется. «Развяжите меня, развяжите». Но рук выпростать нельзя.

Ему даже умереть не дают в сознании. Последние слова Толстого были «не надо порфина». Это он хотел сказать «морфина». Но даже язык уже в путах, спеленут.

Не любящий в последние годы жизни никаких средств, которые затуманивают ум (даже кофе и чай не пил), Толстой хочет умереть в сознании.

У него нет сил в последний раз смотреть на эти две головы, склонившиеся над его кроваткой (или сколько их там уже?). Он хочет увидеть переход, увидеть свой конец.

Он слишком трудно жил, запутывался, выходил из чащи — он имеет право увидеть финал. Но и тогда его не послушали — и все равно вкололи морфий. И Толстой, хотевший увидеть свой последний шаг, провалился в последнее забытье.

«Люди жалели Толстого, чтили его, но не освобождали. Они были сильны, как прошлое, а он стремился к будущему», — написал однажды Шкловский. А перед этим заметил: «Он выкручивался из свивальников».

Не выкрутился.

Хорошо хоть могилу сделали не как у людей. Она, с одной стороны, скромная (только еловые лапы, никакой ограды), а с другой стороны, именно из-за всего этого выглядит очень нескромно — каким-то последним вызовом. Уйти в лес, в землю. Раствориться в мире.

Не дадут.

В этой истории все так и притягивает только потому, что она, эта история, про неволю.

Не позволят никому уйти просто так: будут шуршать сверху, слева и справа. Льнуть к окнам, рыться в комментариях, связывать и пеленать.

Тут у нас меняются министры, тасуется колода, Фейсбук гадает, что и как: люди пишут прогнозы, городят пошлости, достают двенадцатилетней давности фотографии, разругиваются навсегда.

А нужно-то только одного.

Свободы.

Выслушай меня. Дай мне шанс. Развяжи.

…Я заснул, не дописав вечером текста (отвлекся на гудение в ленте возмущенных женскими футболками и матерными надписями на них), и ночью мне приснился сон.

Я лежу взрослый, запеленутый в нежно-синий конверт. На боку конверта, наверное, бант. Мне душно, скверно, тесно. Надо мной кто-то склоняется.

Я плохо вижу того, кто склонился (очки лежали на комоде, да и какие уже очки, когда кто-то огромный навис над тобой под потолком), но уж слишком бросается даже в близорукие глаза борода.

Бог, я тебя знаю: ты — Лев Толстой.

Лев Николаевич говорит мне, как будто успокаивая: «Какой ты милый. Я сейчас тебе за это одну важную вещь скажу. Понимаешь ли… Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется с проявлениями (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение этой своей жизни с жизнями других существ совершается любовью».

А для меня это все равно как формула R = (какая-то закорючка, которой нет ни в одной компьютерной раскладке) умножить на T в четвертой степени. Где искомая R — это энергетическая светимость (излучательность) абсолютно черного тела.

— Бедный ребенок, — говорю я из своего конверта, — как же они тебя все мучили.

Писательница Марта Кетро написала однажды в одной из социальных сетей, что видит оргазмы своих мужчин. «Оргазм каждого мужчины создавал у меня в голове особую вспышку света и цвета», — говорила она. Фиолетовый, розовый, черный, «а еще у одного — красный, будто мозги вынесло на стену (этот мальчик вообще много думал)».

«Остальные ушли во тьму времен со своими фонариками, а я уже много лет смотрю один и тот же кадр».

У меня в голове тоже — один и тот же кадр, но я не вижу оргазмов. Я вижу — коридор.

А за окнами — отразившись в прямоугольном промытом зеркале — яркая загустевшая летняя зелень.

Бывает так: идешь с человеком через весь город, через май, черемуху, липы, через все эти глыбкие подворотни, через Яузу и сталинские дворы, сначала идешь медленно, потом быстрее, быстрее, трешься о воздух, глотаешь пустой солнечно-пасмурный день, все эти речные шлюзы, ограды церквей и неожиданный грубый сиреневый куст, вдруг возникший как воинский обелиск посреди обыкновенного московского двора, — и точно знаешь, что остановиться невозможно и разойтись тоже нельзя. И даже неважно, что вы еще малознакомы.

Все быстрее и быстрее, все смешнее и смешнее — и в конце концов в последнем кафе вы вдруг начинаете оба — как подорванные — так сильно смеяться (хотя особого повода нет и никто не сказал ничего смешного), — и вдруг говоришь себе: стоп. И ясно осознаешь, что вот теперь пора расходиться. Идешь домой один, улыбаясь.

Приходишь в квартиру, ложишься одетым на кровать. И чувствуешь изнеможенье.

Это ты кончил головой.

На следующий день — стыд и как будто похмелье. «После коитуса каждый зверь печален». Почему-то тебя это не удручает. Ты ставишь точку. И понимаешь: это только начало.

Мы тремся друг о друга в постели, как трутся трехмесячные кутята. (Кутенок — это щенок, не котенок, так их называют в народе, в южных районах.)

Кто-то, наверное, читая наши публичные письма, будет уверен, что в постели мы выразительны и сексуальны, но это неправда.

«Не касайтесь смертной темы, она сама к тебе придет», — написал какой-то дурак в интернете под моим текстом о том, как умирали великие.

И оказался прав. Она снова пришла.

Кажется, вот Хлебников, прекрасный будетлянин, похороненный в двух могилах, написавший незадолго до кончины «я умер и засмеялся», рассеянный человек, терявший при жизни документы и удостоверения личности, божья свиристель и канарейка, — какое он может иметь отношение к фашизму?

Это ж он начирикал: «Бобэоби пелись губы, вээоми пелись взоры». Это ж про него в воспоминаниях Георгия Адамовича сказано, что Осип Мандельштам, человек болтливый, много и блестяще говорящий, вдруг остановился на каком-то собрании и замолчал.

«Я не могу продолжать, — вдруг пожаловался он, — потому что в соседней комнате молчит Хлебников».

Однако вот допелся, домолчался.

Времена нынче неспокойные, «перетряхивающие», то одного в чем-то постыдном обвинят, то другого. Чего бы и нам не потрясти мандатом? «Проверка — она всем проверка», — было сказано в одном эльдаррязановском советском фильме.

Новая этика — она для всех новая этика. Кто тут временные? Хлебников? Маяковский? Блок?

Слазь.

Или — вылезай. На свежий воздух, под вспышки камер, под осуждающий взгляд спокойных загорелых баб. (Это цитата из ахматовского стихотворения, так что никакой мизогинии.)

Ничто тебя не спасет. Даже целые две могилы — вообще-то простому смертному не положенные. Мы постоим с бабами и мужиками с вилами у обеих. Ни первая, ни вторая не уберегут тебя, не спрячут от нашего комиссарского взора, обращенного в твою остывшую земляную тьму.

«Не касайтесь смертной темы, она сама к тебе придет» — вот мы и пришли к тебе, товарищ Хлебников, поучить вас в символических комментариях, путая число личных местоимений, — то ли на «вы» мы с вами, Хлебников, то ли на «ты».

Но сперва давайте разберемся: что их так много, могил-то этих твоих-ваших?

…Когда Хлебникова перезахоранивали — на Новодевичье кладбище в 1960 году перевезли из могилы в деревне Ручьи всего несколько косточек или, как говорят еще, только горсть земли с прахом и несколькими пуговицами. Горсть земли с несколькими пуговицами — это сильный образ, но от кого-то и этого не останется. От творчества Виктора Владимировича (настоящее имя) осталось куда больше.

Вот, например, есть у него такая поэма — «Настоящее». О войне и революции.

В первой части ее великий князь стоит над белым сумраком Невы, «у подоконника окна», облокотясь, и слышит голоса улиц, слышит голос этого сумрака, понимая, что ничего хорошего эти голоса ему уже не сулят.

Так уж устроена теперь наша новая оптика, что мы в этих разудалых строчках видим не конгруэнтные этому высказывания Маяковского («Пьяной толпой орала. / Ус залихватский закручен в форсе. / Прикладами гонишь седых адмиралов / вниз головой / с моста в Гельсингфорсе»), не похожие строчки Багрицкого («Но если он скажет: “Солги”, — солги. / Но если он скажет: “Убей”, — убей»), не почти безымянные стихи пролетарских поэтов — нет, мы видим другое.

Будущее. Бабий Яр 1941 года, Киев, Львов, Витебск, еврейские погромы, устроенные нацистами, когда в общем стаде погнали уже не предположительных хлебниковских стариков со звездой (предварительно их раздев) и не барышень и барынь в шляпах («Ой, мамочка! Не бей меня!»), а уже других людей с другими звездами на груди. (Хлебников-то имел в виду орден.)

«Сбей в кучу, гони на смерть». Это опять из поэмы. И прачка, еще одна героиня, еще один голос из сумрака, точно определяет конечный пункт этого насильственного парада.

В самом финале поэмы, написанной в 1921 году (она нам очень напоминает блоковские «Двенадцать», все-таки Блок, конечно, гений), стоит раёшное:

Отвечу за барышню. Да, боязно. Через двадцать лет похожие события, искаженные в вечно кривом зеркале Истории, повторятся.

…25 июля 1941 года (вот они, те двадцать лет, прошедшие со времени написания поэмы «Настоящее») было создано немецкими нацистами в Витебске печально известное еврейское гетто.

Сперва людей просто согнали в бывшие овощные склады, а потом придумали уже и основное место изоляции: 25 июля этим местом стал бывший Клуб металлистов на правом берегу Западной Двины.

Пишут, что первой проблемой для скопившихся на этом берегу евреев стала сама невозможность до этого бывшего Клуба металлистов добраться. Мост был разрушен советскими войсками при отступлении, немцами был навешен понтонный мост, но местному населению пользоваться этим мостом запрещалось.

Значит, переправиться на другой берег можно было только по воде, используя подручные средства.

Вот они, адмиралы вниз головой, вот он, хлебниковский вопрос: «Где пощада?»

Шагал возник в середине текста неслучайно. Когда говоришь «Витебск», неизбежно вспоминается художник Шагал (так уж устроена наша попсовая память).

Мойше Сегал (это тоже, как у Хлебникова с его Виктором Владимировичем, сперва скучное настоящее имя: свой псевдоним Шагал возьмет в Париже в 1910 году) еще не знал, что в 1918-м он вернется в родной город, чтобы отдать символический долг: разукрасить его зелеными лошадьми и летающими людьми, к которым этот самый родной город будет не готов и которым не будет очень-то уж и рад.

А родной город не знал, что будет зато готов к совсем другим сюжетам через двадцать три года и даже этими сюжетами не поперхнется.

…Летит-летит над Витебском странная пара, как будто отбросив земное притяжение. Под ними расчерченный бесконечными заборами Витебск. Кто-то, приспустив штаны, справляет у этих заборов нужду. Вон стоит зеленая коза. Лестница на чердак. Фигура летящего мужчины кубизирована, а женщина очень вся мягкая какая-то: округлая линия темно-синей юбки, из-под юбки торчат кружевные оборки, на ногах — туфельки.

Белла Шагал потом вспомнит из своего будущего этот 1918 год.

От всего этого: от всего зла людского, от всех людских мук, бывших испуганных стариков с орденской звездой, униженных барынь, ржущих прачек, от будущих евреев с другой звездой, которых погонят на противоположный берег, как скот, но не через мост, а вплавь, кто на чем может, чтоб еще потонули по пути, — от всех толстых, седых, молодых и худых, будущих мертвых, — вверх, в небо, в вечное уберегающее объятие, со своей барышней, за которую только ты один и в ответе, навсегда, прочь.

Не знаю уж почему (конечно, это было не из-за войны и гетто, просто по каким-то личным соображениям: наверное, потому, что никуда невозможно по-настоящему вернуться), но в 1973 году по приглашению Министерства культуры Советского Союза Шагал, уже давно живущий во Франции, приехал в СССР, посетил Ленинград и Москву, но от предложения посетить Витебск отказался.

Пингвинчика выпускают в море. Он сперва останавливается и смотрит на женщину-ученого, которая спустила его с рук. Неуверенно смотрит, потом поворачивается к воде и делает первый шаг.

…Вот уж не знал, что когда-нибудь буду слушать Солженицына. Когда-то давным-давно, еще в перестройку, прочитал его «Матренин двор». Это было сильно, может, но хоть убей я сейчас не помню — о чем там. Много воды утекло, но не хватило этой воды, чтобы вынесло меня к Солженицыну. Про него читал, про отношение к нему Шаламова читал, про известное ахматовское «выдержите ли вы такую славу?» тоже.

С последним — смешно.

Это записала со слов Ахматовой Чуковская.

Там есть еще — показательное (Ахматова не успокаивается):

Тамара Катаева зло, но справедливо замечает под этой выпиской, даже выделяя слово заглавными, как анти-Горалик: «Она сама НИКОГДА не видела вблизи прокурора и никогда не испытала такой славы, какая была у Солженицына».

Ахматова как будто выпускает пингвинчика в море (кстати, может, это и не море — а океан?), а выпускаемый — совсем не пингвинчик.

Я никогда не думал, что буду слушать Солженицына, — а вот уже дослушал его «Архипелаг ГУЛАГ», теперь слушаю «Раковый корпус» («Бодался теленок с дубом» почему-то в аудиоварианте везде отсутствует).

…В «Раковом корпусе» сразу начинает преследовать одна мысль. Это «Смерть Ивана Ильича». Только длинная, разросшаяся на много голосов. Каково же мое восхищение, когда Солженицын сам этого Толстого в текст подкладывает. Только не «Смерть», а его нравоучительные «Чем люди живы».

Поддуев, сжираемый раком, не прочитавший в жизни ни одной книги, находит одну в больнице и начинает читать, даже не взглянув на обложку. Ну, то есть на обложку он взглянул, но прочел только название: «Чем люди живы». Ему скоро умирать, он должен знать. А вот автора сперва не посмотрел. Да и зачем?

Одному читать жалко, надо поделиться. Стал читать вслух — трудно. Принялся сам читать и своими словами пересказывать. Потом и разговор (наводящие вопросы) завел.

«Ну, вот кто ответит мне, чем люди живы?»

Сопалатники (чуть не написал «сокамерники») насыпали вариантов: довольствием, зарплатой, «раньше всего — воздухом, потом — водой, потом — едой», квалификацией, родиной.

Но выясняется, что любовью. Любовью — отвечает герой на вопрос одного скептика.

(Вот почему пингвиненок сначала останавливается и на выпустившего его к морю смотрит. Это же «мама», это же про «люблю».)

И только потом читающий выясняет, что держит в руках книгу Толстого. (Да не того, что писал патриотические, оптимистические вещи: «Хлеб», «Пётр Первый». Нет, другого. Который ел рисовые котлетки, а сам был зеркалом. «Так сюсюкалка ваш Толстой! Он во многом, оч-чень во многом не разбирался!»)

Может быть, Солженицын и был нашим Толстым, Толстым ХХ века. От этого и такая теперь повсеместная ирония к нему: он, как Лев Николаевич, тоже ушел в анекдоты. Только вот детей не так сильно любил. Да и людей, видимо.

Это из книги Томаша Ржезача «Спираль измены Солженицына».

(Я все время, Солженицына слушая, краем сознания держу это: как его не любили — завидовали, что ли? Или на самом деле было за что?)

«За что же он так обидел меня?» — спрашивала потом Ахматова. То ли не приходил к ней больше, то ли не поздравил с чем-то.

Та же Катаева, подводя итог своей главе «Ахматова и Солженицын», находит жесткое объяснение, опять же своим коронным приемом пользуясь (цитата из Ахматовой, переданная кем-то из современников, — и короткая реплика самой Катаевой): «Я ему сказала: “Вы через некоторое время станете всемирно известным. Это тяжело. Я не один раз просыпалась утром знаменитой и знаю это”» — «И Солженицын нашел себе других собеседников…»

…Я все думаю про то современное вирусное видео с пингвинчиком: как его первый раз (и навсегда) выпускают в море. Как он бежит сперва к кромке воды, потом останавливается, смотрит на выпустившую его женщину, делает два шага, чтобы вернуться, потом волна доходит до него, касается лапок, пингвинчик опять бежит к морю, еще раз останавливается, смотрит на человека, поворачивается и снова быстро бежит в надвигающуюся волну — теперь уже навсегда.

Это все про любовь. Чем люди живы? Любовью.

И про уход от любви. Чем люди живы? Одиночеством.

Как в первую ночь на свободе, когда Солженицын устраивается в снятой на время чужой комнате, его поражает больше всего, что он сам может погасить свет: в бараках-то всегда была лампочка. Гасит — и испытывает ни с чем не сравнимое счастье.

…У самой кромки воды, и все дальше, дальше — уплывая в огромный, бескрайний, невозможный к представлению — Великий Спящий Ледовито-Тихий океан.

Когда устанешь как собака, придешь домой — вдруг подумаешь: «А ведь впереди Новый год. И елку ты никогда тут не ставил, а ведь можешь. И обид ни на кого нет, а ведь были».

Крутанешь с тайным вопросом оракул-шар (пластмассовая чушь, уже и не помнишь, откуда она у тебя, кто подарил), и на тайный твой важный вопрос загорится ясный ответ: «Вряд ли».

Расстроишься, опять загадаешь (другой уже вопрос), крутанешь, а шар напишет: «Без шансов».

Третий вопрос, не менее важный, — шар, как заговоренный: «Увы».

Разочаруешься: зачем я эту глупую игру начал? Но не отступаться же. В четвертый раз спросишь: «Впереди победа?»

«Да».

Ну, слава тебе Господи.

Как написал однажды Толстой в дневнике (правда, 26 сентября, а не ноябрем) в Ясной Поляне:

И подумаешь вдруг: как же здорово. А потом посмотришь на дату: это же было в 1865 году. А в 1883-м четырнадцатого ноября Софья Андреевна уже привычно пишет (Лев Толстой уехал из Москвы в Ясную Поляну — охотится там, отдыхает, не хочет жить в семье):

Бедная Софья Андреевна. Как же ее жаль. Как жаль Толстого.

(Кстати, вчера и оракул-шар у меня сломался. Тряси его, не тряси — окошко не загорается, смотрит пустым темным глазом.)

Не загорается и жизнь Толстых прежним светом. В 1897-м Софья Андреевна вообще будет язвительна и наблюдательна:

Лев Толстой с горящей бородой и Софья Андреевна, рядом с ним прыгающая, пытающаяся бороду потушить, — прям какой-то анекдотический апокалипсис.

А ведь когда-то дело обстояло иначе. Наверное, укрывала пледом, когда он хотел днем поспать, говорила: «Спи, Лёвочка».

И он спал.

…Никогда об этом не знал, но, оказывается, Софья Андреевна писала в свое время цикл стихотворений в прозе «Стоны». Это просто Анна Ахматова какая-то. Легко себе представить: «Вечер», «Белая стая», «Из шести книг», «Стоны».

Вот из одного стихотворения, «Река»:

А вот еще из одного (тут уже не хочется иронизировать: Софья Толстая похоронила шестерых своих маленьких детей, она знала, как это):

(Дочка Варвара вообще прожила только два часа. В своем кратком ноябре.)

Ну а потом ссоры, ссоры. Школа, ведение хозяйства, женский вопрос.

Однажды Софью Андреевну очень неприятно поразил разговор Льва Николаевича о равноправии женщин. Он — против: против свободы, против таких же, как у мужчин, прав, против всего. Чем бы женщина «ни занималась: учительством, медициной, искусством, — у ней одна цель: половая любовь». «Как она ее добьется, так все ее занятия летят прахом».

Вот бы сейчас Льва Николаевича в наше общество авторок и поэток. Растерзали бы, как вакханки Орфея. И очень может быть даже — за дело.

Но пока за всех феминисток отдувается одна Софья Андреевна.

…Читаю старые новости: «В Мексике два человека ранены при разгоне феминисток, устроивших погром». Софья Андреевна не знала, что Льву Николаевичу еще покажут кузькину мать.

Но не все так плохо. Первая феминистка Мэри Уолстонкрафт удостоилась монумента в Лондоне. Об этом пишет The Guardian.

Мне нравится идея памятника.

Автор скульптуры Мэгги Хэмблинг отлила Мэри Уолстонкрафт в виде обнаженной женщины, «вырывающейся из смешения женских форм». Скучным этот монумент не назовешь, именно этого автор и хотела: вокруг бесконечные скульптуры строго одетых мужчин, стоящих на высоких пьедесталах, а тут буря и натиск, серебряный цвет.

Правда, жизнь у Мэри была короткой. Софья Андреевна хоронила детей, а Мэри Уолстонкрафт сама умерла от родильной горячки (обычная история в XVIII веке).

…Пока все это писал, захотел чаю. Встал, пошел на кухню, прохожу мимо собачьей полежки, а моя собака Чуня лежит там поверх всех пледов, поджала свои короткие ножки, расхристанная, неукрытая.

У нее какая-то новая придурь: перестала укрываться. (Чуня — такса, они вообще-то лихо это сами делают.) Укрыл ее мимоходом, потом сообщил об этом в одной из социальных сетей — пришли люди, написали в комментариях:

Поцелуем же своих спящих, уходя.

В память о Варваре, чужой дочке, прожившей только два часа, во имя Мэри Уолстонкрафт, теперь навсегда серебряной, во имя всех безымянных и именитых, всех потерянных и потерявшихся, всех тех, кого мы любили сами, но не уберегли, во имя чужой левой пяточки.

…У меня за решеткой балкона живет деревце. Ну, такое бывает. Уцепилось семечко за балкон, проросло. Чем питается деревце, неизвестно. Предел вырасти положен (тут надо писать, как у Державина: «положон»). Поднялось на тонкой ножке, висит над бездной.

Но тоже пожелтело.

Эта старательность маленького существа быть как все очень трогает. «Я тоже, я тоже, — как бы говорит оно. — Я тоже дерево!»

«Малыш, — хочется ему сказать. — Ну какое ты дерево? Тебе ж никогда не вырасти».

Но я молчу.

Назвал его Ванечкой; оно живет у меня там третий год, разрушает балкон, но я молчу.

Так и живем.

Авот змей никак не хотел взлетать. Снящийся теперь отец любил делать бумажных змеев: когда маленький Юра наконец дожидался приезда отца на дачу, они сидели до позднего вечера, мастерили, строгали легкие светлые планки, резали разноцветную бумагу (или она была белая? и они просто ее раскрашивали?), клеили, рисовали на ней страшные рожи. На следующее утро выходили через задние ворота на луг. За лугом, если пройти немного дальше, будет блестеть река, но сейчас реки не видно, а виден только высокий противоположный берег: сосны, избы, колокольня на нем.

И вот воздушный змей запускается.

Маленький Юра бежит по мокрому лугу, разматывает бечевку, боится, что отец сделал что-то не так, что змей не поднимется, не взлетит. И змей и правда не сразу поднимается. Сперва он волочится по траве, делает неуклюжие попытки взлететь, но падает и трепыхается, как курица, и вдруг — о радость — медленно и чудесно всплывает за спиной мальчика, и мальчик бежит и бежит изо всех сил дальше. Быстрее, быстрее, выше, выше, пусть только волшебный воздушный змей не упадет.

Так думает одна героиня Юрия Трифонова в повести «Другая жизнь», а я читаю один его роман и думаю: сколько же у него в прозе нитей.

Это и обычные нитки, которые все время кто-то берет в руки (мы уже и забыли, как много наши бабушки строчили, зашивали, подлатывали; мы уже нет: порвалось что-то — мы просто не носим, про заштопать носки — уже и речи нет, все проштрафившиеся носки, как наказанные слепым роком жители «Дома на набережной», из жизни выбрасываются); это и та же бечевка, с которой рвется с нарисованными страшными рожами змей; это и нити, из которых состоит наша жизнь и которые потом с кровью выдернут из тебя, как из раны, — все исчезнет.

Собственно, роман, который я сейчас читаю, так и называется — «Исчезновение».

Он ошибся, конечно. Просто всем этим усталым людям в форме, пришедшим в три ночи, не до него. Воздушный змей не взлетит уже больше, так и будет волочиться по земле, трепыхаться, как курица. Что уж тут спрашивать.

Ну вот и все.

Сносят дом, который я помню с детства. Нет, не мой. Другой.

Я любил его.

Когда мы ехали в детстве в такси с папой из аэропорта и проезжали мимо Красносельской, он появлялся, умытый последним хвостиком лета, с правой стороны. Это означало, что скоро мы будем дома.

Он давно уже стоял выселенный. Когда-то там был магазин — даже уже в мертвом здании: кока-кола, пиво, сахар, колбаса, сладости. Но потом и магазин с сахаром слизало равнодушным языком.

Шел вчера по другой стороне улицы и вдруг увидел: дом стал прозрачным. Задней стены, видимо, нет, крыши нет, и в торце через окна видно серое небо. Дом не в лесах, но на одном из балконов — рабочие в оранжевом.

Это здание было построено в 1926 году, люди, которые тут давно жили, своими именами нам ничего не скажут: актриса МХАТа им. Горького Варвара Вронская (жила в квартире № 43), известный дрессировщик Солодухо (вы что-нибудь о нем слышали?), Эсфирь Файнберг, востоковед, которая внесла значительный вклад в советскую японистику. Профессор Лев Ефимович Левинсон, доктор технических наук, автор монографий и учебников.

Как вы понимаете, я тоже ничего о них не знал. Просто полез в интернет, нашел о доме. Все они давно умерли. И вот теперь умирает сам дом. Умирает окончательно. На его месте построят какое-то большое здание (картинка висит на зеленом заборе, которым обнесли дом).

Интересно, что играла Вронская из квартиры № 43?

Какую-то сущую ерунду, ни одной главной роли: третью княжну Тугоуховскую в «Горе от ума», в «Половчанских садах» Леонида Леонова учительницу Ручкину тридцати пяти лет, старушку с ребенком в «Кремлевских курантах», Татьяну Хрущ в «Любови Яровой».

От леоновской пьесы веет тоской. Она написана в 1936-м, переписывалась в 1938-м.

Как подсказывает тот же интернет: «В первой редакции пьеса была более лиричной. Однако в сценическом варианте помимо воли автора Пыляев дополнительно к своим качествам отрицательного героя стал еще и шпионом».

Но не надо нервничать. Вся его гадкая деятельность вынесена за театральные кулисы. Как и устранение.

И нет Пыляева.

А теперь и дома нет. Придет весна (она чувствуется, вечером вывел собаку, а на дворе пахнет весной: черные проталины, очень ноздреватый и какой-то скомканный снег), и даже памяти не останется — ни от Пыляева, ни от Варвары Вронской, которая играла в 1938 году учительницу Ручкину. Кстати, ставил эту пьесу Немирович-Данченко.

Уж сколько их упало в эту бездну. Приснившиеся люди, приснившиеся люди, где вы все?

…Кстати, когда-то, тоже давным-давно, когда вышла песня на эти стихи Цветаевой, я говорил о ней с подругой моей мачехи Людой П. Люда была удивительной, она еще не сошла с ума (ранние девяностые годы много кого с ума сдвинули; впрочем, у Люды и так на это были свои основания: еще в конце восьмидесятых она периодически ложилась в психиатрическую больницу, но когда мы с ней говорили, в ней была еще доброта и какая-то спокойная ясность мысли).

Только-только появилась эта песня Пугачёвой, и она мне нравилась.

— Нет, — сказала Люда. — Это стихи очень еще молодой девочки. Ведь тогда Цветаевой было только двадцать лет. А Пугачёва поет это уже в сорок. В сорок так не чувствуют. Не может быть во взрослом человеке этого «еще меня любите — за то, что я умру». Такие строчки, не важно, написанные или спетые, — это требование молодости.

Я тогда не согласился, а сейчас бы и спорить не стал.

Конечно, это молодость.

Так только в молодости отважишься написать, не скатываясь в пошлость, как до этого в юности — Юркевичу:

Тут Цветаевой вообще шестнадцать. Как потом маялась Марина Ивановна без дома, мы помним.

И нет больше для нее ни одиннадцати комнат в Трехпрудном, ни зеленого двора в тополях, ни каретного сарая, ни дворника Лукьяна, рязанского мужика, скучавшего по своей деревне. Кстати, этого старинного, шоколадного цвета особняка под № 8 нет уже ни для кого — его снесли.

…И вот теперь разрушают до основания еще один чей-то милый старый дом.

Он стоит и смотрит в торце пустыми глазницами, через которые сквозит февральское московское небо. И крышу дома снесли, и скоро весь разберут. И нет Пыляева.

Не учит свою маленькую роль заслуженная артистка Мордовской АССР Варвара Алексеевна Вронская, не вносит значительный вклад в советскую японистику Эсфирь Файнберг, не делит с ней квартиру № 50 семейство дрессировщика Солодухо, и даже заведующая кафедрой немецкого языка Елена Карловна Добраницкая и ее сын, филолог Казимир Мечиславович Добраницкий, давно уже расстреляны органами НКВД, как и тот злосчастный шпион Пыляев со своей говорящей фамилией.

И не говорите, Марина Ивановна. Все там будем. Рушь, судьба, наш дом. Пусть на его месте вырастет новый. Пусть, сохранив метафоричность, новый автор в другой пьесе «взамен образа города, навсегда занесенного снегами, откуда никто не может вырваться, предложит будущим поколениям образ многоверстных садов, навсегда цветущих и плодоносящих, — место, куда слетаются в нужный или праздничный час и откуда свободно разлетаются могучие сыновья богатырской семьи таких-то» (фамилию можно подставить любую). И пусть они будут похожи на библейских эпических людей; пусть не живут, а священнодействуют; пусть вкушают от плода общих трудов, пусть делят, как было написано в одной безымянной рецензии на эту пьесу, в которой играла Вронская, одно огромное небывалое солнечное яблоко.

Небывалое солнечное яблоко будет, Варвара Алексеевна, а нас с вами — нет. Ни с золотом волос, ни с серебром. Хлеб насущный будет, и кавалькады в чаще, и стремительность событий, и правда, и игра. Но без нас.

Смиритесь.

Рушь, подрядчик номер такой-то, наш дом, не жалей: нам все равно. Нас даже на старых стенах, на старых обоях нет, в выгоревших квадратах от рамок для портретов нет — нигде нет. В нашей жизни в темноте произошла кратковременная схватка, какой-то шум, прозвучало несколько реплик, и все стихло. И потом только чиркает спичка.

Выйдет еще одна героиня Маша, скажет:

Вот и все. Будто ничего и не было. Такая вещь. Мальчиков тоже нет.

Стоят такие дни, начало марта, а уже сухой асфальт, прозрачное небо. Преждевременный апрель. Как-то так случилось, что всегда был равнодушен к Земфире. Но сейчас вокруг такая апрельская преждевременная блаженная пустота (считай, и зимы совсем не было). И это «трамваи не ходят кругами». И это «я искала тебя». И все остальное.

Шел тут до дома — плеер докрутил до конца привычный блок — и вдруг за ним:

Как будто вернулся в прошлое. Но странное дело: в то прошлое, когда никакой Земфиры еще не было (не родилась). Но я помню такие трамваи на Соколе, там был их конечный разворот; дом с аркой, Строгановское училище. Догнала Земфира, сделав круг. А я не ожидал, что опять вернусь в прошлое. Оно мне уже не интересно. В него возвращаются около тридцати: перелистывают как бы страницы назад, смотрят невидимые, призрачные фотографии, делают птичьи выводы.

Это мой приятель Гоша Плужников написал недавно (он любит такие вещи). Но мне это было в карман памяти: мои шестнадцать лет, и трамваи не ходят кругами. Ходят, еще как ходят. Ну а потом жизнь выкинула свою обычную шутку.

Вечером того же дня папа прислал на Фейсбуке ссылку. Книга Афанасовой (Колюбакиной) Нины Александровны «Жизненный путь». «Воспоминания двоюродной сестры моей бабушки Воденниковой Веры Вениаминовны», — приписал папа.

А я как раз читал «Раковый корпус» Солженицына. Про больницу в Узбекистане. И там тоже было про весну. Только уже другую.

Или — «Ах, Олег, как мы сейчас хорошо живем». Это про ссыльных, которые в степи Казахстана, в каком-то маленьком городке (потом нашел: Уштерек), к недоумению жителей, просят сделать столяра круглый стол. Зачем круглый? Он и не видел никогда круглых. И керосиновая лампа. Они садятся за сделанный недоумевающим казахом круглый стол, ставят эту керосиновую лампу (тоже какую-то не совсем ту, правильную), и Елена Кадмина говорит своему мужу: «Ах, Олег, как мы сейчас хорошо живем».

Когда-то они приютили дезертира. Дали им десять лет. Потом дезертирам вышла амнистия, а им нет. Сперва разлученные (разные лагеря, а потом разные ссылки), теперь соединились. Что ж не радоваться?

…Не случайно мигнула Земфира, откатилось воспоминание еще дальше: у нас тогда в девятом классе был учитель, молодой парень, историк. Когда дошли до ХХ съезда, сказал: «Это было напрасно. Я считаю, что ХХ съезд нанес большой вред Советскому Союзу: не надо было прошлое ворошить».

«Если дети не лучше тебя, то жил ты зря». Это тоже из Солженицына. «Таланту легче понять и принять смерть, чем бездарности. Бездарности подавай долгую жизнь». Это тоже из него.

Но вернемся к книге.

В 1918 году Афанасова (Колюбакина) эмигрировала в Константинополь. Связь с боевой ячейкой эсеров (одни разговоры), потом Лион: защита диссертации. Теперь она врач (в лагере ей очень это пригодится). Оформление документов для возвращения в СССР.

На родине ждали тюрьма и лагерь. Потом ссылка. Я хочу увеличить грусть.

А в Ленинграде наступила весна.

Ну а потом понеслось. Слежка, арест, тюрьма.

Приговорили Афанасову к расстрелу. Только долго его что-то не было.

Во время пытки (стояния без права пошевелиться), когда Нина Александровна отстояла сорок два часа, у нее начались еще и зрительные галлюцинации:

«Ну хорошо, говорите, я буду писать». Написала под диктовку разные небылицы: хотела пробраться в колхозы, связаться с единоличниками, вызвать эпизоотии и падёж скота. В конце следователь разрешил написать, что, когда она приехала, огромная мощь Советского Союза — красивая яркая жизнь — заставили ее не выполнять заданий. Это была ловушка. Строки только доказывали, что все написано без нажима. Следователь угостил чаем с сухарями. «Ну а теперь иди и спи».

…Книга эта большая, я не буду ее всю пересказывать. Если захотите, сами прочитаете. Литературных достоинств там нет — старательная и подробная речь среднестатистической интеллигентной женщины. Со всеми словесными родинками текста и сознания того времени.

Хорошо, что в лагере на какое-то время ей дали работать по специальности, врачом. Хорошо, что дожила до реабилитации.

Есть там и смешное:

Вспоминаю строчку из вдруг вернувшейся на день Земфиры: «Я искала тебя ночами… чами, чами, чами, чами…» — и думаю: «Господи, какие же мы счастливые».

Вот так они и уходят. Стоят в снегу или в ноябрьской пустоте. Заметив, что на вербе (вот дурочка) набухли почки. «Бедные, глупые, когда вздумали распускаться! Завтрашний мороз их убьет».

Я, когда читал «Бодался теленок с дубом», заметил, как сцена прощания (а никто еще не знает, что это последняя встреча) Солженицына с Твардовским очень похожа на сцену прощания Чуковской с Ахматовой. Это ее слова про вербу, ахматовские:

Вот же жестокий человек, думает Чуковская, любя. Как я пойду, не зная, как она доберется.

И вот Лидия Корнеевна идет, идет и оборачивается, а она, остающаяся, кажется ей все меньше и меньше, вот уже совсем маленькая вдали, «вот я уже не отличаю ее платка от пальто — но — палочка поднимается, я вижу поднятый взмах».

«Что это: прощание? прощение? благословение?»

Так же и с Твардовским:

Я написал в начале «вот так они и уходят». И как будто неверно: это от них уходят, они же — стоят. Но это удивительная оптика любви и прощания: уходишь и оборачиваешься ты, а они не оборачиваются, но уходят.

«Прощайте, мои милые, мои белесоватые». Так сказал Тургенев уже перед смертью в морфийном бреду. У него был рак. Светила французской медицины склонялись к диагнозу «грудная жаба». Но на самом деле рак позвоночника.

…Если в шестидесятых годах Тургенев был приговорен молодыми и новыми к будущему забвению: «не созвучен времени», то в семидесятых грянула его европейская слава. Он сидел на международном литературном конгрессе рядом с Гюго, они оба говорили на открытии.

Гюго гремел, а Тургенев всего лишь скромно прочел свою речь о русской литературе. Но имел очень большой успех. «Серебряная голова, фрак, белый галстук, пенсне, негромкий и высокий голос, отсутствие рисовки, общее ощущение, что это крупный писатель». Все поняли, что русская литература до него никогда не занимала такого места. И что он, он ее на эту высоту вознес.

А потом и слава в России. Прогадали его хоронившие, ошиблись. Приезды в Россию в 1878–1881 годах стали для Тургенева настоящим триумфом.

И Толстой его простил:

Тургенев заплакал, когда получил это письмо. Ответил Толстому так:

Что это: прощание? прощение? благословение? Уже и не важно.

В России надо долго жить. В России надо уходить и оборачиваться.

«Прощайте, мои милые, мои белесоватые».

«Есть в близости людей заветная черта», — написала в одном стихотворении Ахматова.

Не перейдет ее влюбленность или страсть. И если вы до этой черты добрались, то всё: сердце не бьется, хоть обцелуйся, лежит автор этих строк, такая холодная, как мертвая царевна: ничего ей не надо, руку убери.

Но мы не Ахматова. Нам что-нибудь попроще.

Высшая степень близости с человеком (и пускай даже до той черты, за которую не перейти) — это ко-гда пишешь в смс: «Где моя белая кофта?» — тебе отвечают: «В шкафу на вешалке»; ты идешь к шкафу, открываешь: точно, там, только она никакая не белая — серая с черным; никогда белой и не была.

Вот что с этим делать? Откуда догадались, что ты имеешь в виду?

Близость.

…Однажды меня спросили для какой-то анкеты: «Почему Чехов так и не написал ни одного романа?»

Я ответил: потому что роман — это ложь. Если ты пишешь роман, то берешь на себя право проследить целую жизнь героев до конца. А ты не можешь, ты не Бог. Я все думаю: вот уехала Надя из рассказа «Невеста», и «эта жизнь, еще неясная, полная тайн, увлекала и манила ее». Так пишет Чехов, и сердце сжимается от радости за Надю.

Но если посмотреть на дату написания рассказа, то сердце сожмется уже от дурного предчувствия (точнее, постзнания): рассказ «Невеста» написан в 1905 году. Наде, героине, стало быть, двадцать три года. В семнадцатом году ей будет тридцать пять. Мы можем предсказать, какая «неясная, полная тайн» жизнь ждет ее.

Так написала та же Ахматова в 1922 году. Наде было бы уже сорок. Представлять, чего бы она нахлебалась до своих сорока, какая полная тайн, манящая жизнь у нее была бы к этому моменту, не очень хочется.

Мне кажется, Чехов это своим инстинктом гения чувствовал.

(«Теперь ты понял, отчего мое не бьется сердце под твоей рукою?» Теперь понял.)

Именно поэтому, думаю, роман был для него как жанр закрыт. В каждом романе должна быть последняя часть, послесловие, эпилог. А тут уже шел и нарастал глухой подземный рокот, сгущались новые силы, и жизнь сама писала свои эпилоги.

«Есть такая книга “Бывшие люди”, я все хочу ее купить, — сказал я в том интервью, — она о жизни людей после революции, правда, аристократической прослойки, но суть тут не в чине. Когда целый класс, в сущности, был уничтожен в результате советского террора. Надя всего лишь интеллигенция, но что с ней стало после семнадцатого?»

И возможность посмотреть, что бы стало с Надей после семнадцатого, у нас есть.

Это из рассказа Чехова «О любви».

Он посвящен писательнице Лидии Авиловой. Не посвящен строчкой перед текстом, а внутренне посвящен. Анна Алексеевна, та, к которой вбегает в купе поезда (поезд скоро тронется и увезет ее навсегда) герой рассказа, и есть Лидия Алексеевна. Это она будет бояться, что умрет, не успев сказать Чехову что-то важное, но ошибется: умрет не она, а он. В тот день, когда Чехова не станет, у Авиловой с мужем будут гости. Муж подойдет и сообщит, что в Баденвайлере скончался Антон Павлович. И потребует не устраивать никаких истерик при людях. Значит, все знал.

А в 1918-м и мы узнаем, что ждало Надю из рассказа «Невеста». Какие там роковые вопросы, самые неинтересные.

Так пишет Лидия Авилова в своем дневнике.

И еще:

А 27 марта 1919-го напишет:

Но существованию положить конец не получится. Поэтому в 1937-м Лидия Авилова запишет:

Это «а мечта — Антон Павлович» очень дергает. Уже столько лет прошло. А она все равно пишет: «оба молоды, и мы вместе».

Неужели он тоже бы понял, о какой кофте она говорит, пусть даже называет свою серо-черную кофту белой? Может быть, и понял бы. Но для этого нужно что-то больше, чем то купе. Где ваши взгляды на прощание встретились, душевные силы оставили, и вы плачете. И где, целуя ее лицо, плечи и руки, мокрые от слез («о, как мы были с ней несчастны!»), вы вдруг призна́етесь ей в своей любви и со жгучей болью в сердце поймете, как ненужно, мелко и как обманчиво было все, что вам мешало любить.

…На днях стоял холод в Москве (это сейчас все потекло, а еще три дня назад было морозно), я зашел в «Шоколадницу», заказал себе сладкие блинчики и пятьдесят граммов водки.

— Надеюсь, вам есть восемнадцать лет? — спросила девочка-официантка.

Я чуть не упал.

— Мне пятьдесят два, — говорю.

Потом спохватился, догадался:

— Вы всех так спрашиваете?

— Да, — ответила честная девочка-жизнь.

И рассмеялась.

Все дело в разрыве, в зиянии. Все дело в прорехах бытия.

Вот в знаменитом мандельштамовском, уже классическом, стихотворении первое зияние возникает в начальной же строфе:

Что это за перстень? Почему никому?

Вторая строфа уже вся — зияние:

В третьей же — по законам стихотворения, когда предпоследняя строфа должна быть гуще или прозрачней последней, — после такого классического, понятного мучителя Лермонтова вдруг опять разрыв ткани, отмена привычного:

Это запоминаешь сразу, как будто оторопев. Почему это карандаш Фета жирный? Что с ним не так? Ну не оттого же, что по неизвестной для нас причине Фет писал стихи карандашом? (Хотя, конечно, писал, это даже документально отмечено, самим же Фетом, в его воспоминаниях: «…Заехавший ко мне Иван Сергеевич застал меня с карандашом в руке. Я только что окончил стихотворение “Днепр в половодье”».) Или это аллюзия на немецкое fett — «жирный, тучный»? Такой перенос качеств самого поэта на его орудие? Или это как-то соотносится с тонким, стрекозиным Тютчевым в начале?

Можно гадать, можно даже объяснить — но на самом деле это неважно. Любое объяснение только ухудшит все. Просто смиритесь: перстень — никому, а карандаш Фета — жирный.

Это и есть чудо стихотворения. Зияние, разрыв, прореха.

…Однажды ходил на выставку Лучо Фонтаны в «Мультимедиа Арт Музей». Там все картины были порезаны самим автором. И в эти острые прорехи то отражается от белой стены, на которой висит полотно, свет, то поблескивает зеркало. А иногда просто видна стена, и все. Это как бы разрывы стихотворной ткани, через которые сквозит иной мир, иной смысл и иная возможность. Как кесарево сечение для освобождения новой жизни или рассечение трахеи, когда дышать обычным образом человек уже не может.

— Разрезы на картинах и синяки на теле, — говорил мне мой приятель, который меня туда и пригласил, — это как ваше «я утром просыпался в синяках, но это бог жевал меня впотьмах». Суть прикосновения художника к полотнам — как у вас в стихотворении: Бог оставляет зримые и чувствуемые знаки на любимом теле, а художник — на картине.

Мне эта идея моего приятеля очень понравилась. Как выяснилось потом, это называется спациализм — техника нанесения на холст надрезов, разрывов, отверстий и царапин так, чтобы через них сквозило как бы иное бытие: начало кроличьей норы, выход в окружающее пространство, попытка ухватить энергию движения.

Я видел это однажды (я отдаю себе отчет, что это было случайным, болезненным, всего лишь предвестником будущего и окончательного помрачения) у Ван Гога, в амстердамском музее. В одной из самых его знаменитых картин «Вороны на пшеничном поле», про которую я так часто говорю.

Картина оказалась неожиданно большой. Темно-синий грязный цвет неба, желто-грязного цвета пшеница и условные вороны, нарисованные как будто неумелой детской рукой. Если подойти совсем близко (опасаясь вызвать окрик амстердамской бабушки-смотрительницы, которая еще аукнет в конце этого текста), то можно увидеть в центре одной из птиц, в пастозном месиве краски след удара от черенка кисти.

Здесь Ван Гог — то ли в ярости, то ли в отчаянии — ткнул деревяшкой кисточки прямо в «голову» галочки-птицы.

Это и есть спациализм, о котором Ван Гог еще и не мог догадываться (тот и возникнет только в 1946 году). Когда ущерб картины делает ее еще сильнее, еще выразительнее. «А это просто бог кусал меня впотьмах». «А это Фета жирный карандаш». «А это без всякой прошвы наволочки облаков». Хотя какое «без всякой прошвы»? Нет, последний пример неудачен. Тут как раз все — прошва. Одна сплошная гигантская прошва. Вывернутый наизнанку шов. Вывороченный своим грубым узлом прямо на зрителя. Смотри-смотри, вот она, жизнь, вот она, изнанка (на самом деле самая что ни на есть лицевая сторона бытия).

На выставке Лучо Фонтаны какой-то посетитель даже попытался засунуть в одну из прорезей на картине пальцы. Так руку чуть не откусила предсказанная бдительная смотрительница.

Так говорил сам Фонтана.

Это опять он.

Искусство — это окно, через которое можно взглянуть на себя и Бога.

Но окно слишком плотно закрыто, мы не заслужили. И нам остаются только щели.

Совсем по другому поводу Лидия Чуковская написала однажды в дневнике:

Это то, что делает искусство, то, что делает память, то, что делает любовь.

Пусть мы превратились в траву, но отношения с теми, кто нас любил, для них никогда не кончатся.

Странное дело — сновидения.

Засыпая и тут же выныривая через каждые пять минут, можно увидеть несколько снов. По количеству этих просыпаний.

И каждый сон будет со своим сюжетом (коротким, но законченным).

А можно проплавать всю ночь, как кит, в глубине и выплыть ни с чем.

Помните, я писал, что Пруст и хотел, чтоб его книга была как такой ныряющий сон. Монотонный, тяжелый, непрерывный, но редкий, не ливневый. Он еще требовал от издателей, чтобы они публиковали его роман без отступов, чтоб не было абзацев, даже в диалогах. Не надо никаких красных строк, пусть все будет в сером туманном мареве. Андрэ Моруа в книге «В поисках Марселя Пруста» писал, что Пруст хотел, как я уже говорил, чтобы текст его книги шел непрерывно, как бы заполнял собой всю страницу, не оставляя воздуха. «В непрерывный текст входит больше слов». Но издатели не помогли, сделали текст по старинке. Зря.

…Подумал (некстати: перепрыгивая абзац и второй, и потом еще несколько), что невозможно после сорока (и уж точно после пятидесяти) любить Цветаеву. Кроме последнего:

Это очень точное «меня больше нет». А до этого — все игра, надрыв, своеволие на любовь в несколько месяцев или всего лишь год (но разве это срок?). После сорока (и уж точно пятидесяти) можно любить только Ахматову.

Она-то знала, что такое любовная долгая история. С обычным печальным концом. Дальше — из ее цикла «Разрыв»:

И эта усмешка на «несравненной моей правоте». Чья уж тут правота может быть несравненной. Смешно. Пилила несколько часов, нервно вскрикивала, угрожала. «Аня, мне спать пора». А она все пилит и пилит.

Это стихотворение глубже, чем кажется. Саморазоблачительней.

Или вот совсем пронзительное — из того же цикла.

Опять это неудачное «не смеющим глаза поднять с земли». Лучше бы было «не смеющим и глаз поднять с земли». Но уж как получилось, так получилось.

И это самозабвенное пенье. О том, как было все в начале, как действительно берегли, как любили. А теперь — нет. Это не птичий голос, это поет двойник автора, сама уже немолодая женщина. Лучшие любовные стихи.

Куда там до них «Попытке ревности» (хотя она инструментально изощренней).

«Попытка ревности» — о том, что не состоялось.

А тут — месяцы, годы. И вот холодок по душе. Даже весело.

(Расставаясь, мы будем шептать про себя именно ахматовские строчки. Не цветаевские.)

Уже упомянутый выше и в самом начале книги Пруст говорил:

…Странное дело — сновидение. Когда-нибудь мы подумаем, что все люди, бывшие с нами раньше, — только приснившиеся.

В ночь смерти Пруст начнет диктовать своей помощнице и секретарю Селесте добавления и исправления к «Поискам утраченного времени», но быстро устанет. Скажет: «Кажется, мне труднее диктовать, чем писать. Это все из-за дыхания».

Помните? Потом возьмет перо и больше часа продолжит писать сам.

В память Селесты врежутся потом стрелки часов, которые покажут время, когда перестало двигаться перо: ровно три с половиной ночи. Он скажет Селесте: «Я слишком устал. Достаточно, Селеста. Больше нет сил».

Больше нет сил. Не недели, не месяцы — годы расставались, и вот наконец.

Кто-то, как Пруст, мечтает о круглой идеальной книге. И пусть мы не напишем ее, но мы всегда помнили: эта книга — наша. Поэтому не стоит портить финал. Вы помните? Я рассказывал, что для Пруста, которому постоянно не хватало места для дополнительных пометок и правок, Селеста придумала подклеивать к черновикам сложенные гармошкой листы, но мы-то знаем, что обойдемся без всякой Селесты. Мы сами эти дополнительные листы.

…Странное дело — сновидение. Когда твое здоровье ухудшится и ты то забудешь закончить письмо, то отправишь его оборванным на полуслове, то дважды убьешь какого-нибудь персонажа романа или воскресишь уже погибшего, тогда ты поймешь, что все кончено. Не недели, не месяцы — годы. Зато теперь — холодок и седой над висками венец.

Теперь ты будешь постоянно простужаться, пить черт знает как лекарства (слишком много и всё вместе), сожжешь себе пищевод и желудок сухим адреналином.

Пруст глотает попеременно то успокаивающие, то тонизирующие медикаменты, это приводит к частым головокружениям и обморокам. Как итог: к осени 1922-го пятидесятиоднолетний мужчина лишится даже сил просто встать с постели. (О боже, а мне-то уже пятьдесят два.)

Потом какой-то дурак обидится на тебя.

«Однажды Прусту напишет некий Гарри Сван, недовольный тем, что у прустовского героя такая же фамилия». Тогда автор всерьез задумается о смерти:

Андре Жид, пришедший к нему, записал потом в дневнике:

Ты перестанешь есть, будешь пить только кофе с молоком, очередная простуда в октябре 1922 года свалит тебя с ног, перерастет в пневмонию и абсцесс в легких, потом будет заражение крови.

Когда доктор уйдет, Марсель Пруст умрет. Странное дело — сновидение.

У той же подробной Марины Цветаевой, мелькнувшей в середине этой книги, было:

Вы когда-нибудь могли во сне поставить в письме запятую? Я — никогда. Почему-то не получается.

Во сне знаков препинания нет. Пруст хотел, чтоб его книга была как такой ныряющий сон-дождь, монотонный, тяжелый, непрерывный, но редкий, не ливневый, и иногда я тоже хочу спать под этот дождь и больше никогда не просыпаться.

Татьяна Толстая действует на меня магнетически.

Один раз, когда мы праздновали ее премию в Доме литераторов и пили водку, я, вернувшись домой, пошел не к себе в подъезд, а к сестре, которая живет в соседнем, в квартире моего детства. Поднялся в двенадцать часов ночи на нужный этаж и попытался своим ключом открыть дверь (которая даже располагается на площадке иначе, чем моя). Бедная моя сестра.

Она потом рассказала мне утром по телефону, что, не сумев открыть в первый раз, я спустился на первый этаж пешком, потом снова поднялся на лифте (видимо, соблюдал какой-то магический ритуал) и опять попытался открыть неподходящим ключом чужую дверь.

«Вы кто?» — спросила меня через дверь испуганная Юля: она объяснила утром, что на площадке было темновато и сперва не видно в глазок, кто там стоит, что за мужик, который так поздно ломится и еще глухо матерится, потому что замок держится как скала.

(Как будто есть этот призрачный дом, то ли в сердце моем, то ли во сне, куда я вдруг захотел вернуться; туда, где нет меня уже больше тридцати пяти лет, где этого ребенка-меня нет, подростка-меня нет, где меня вообще больше нет и уже никогда никакого меня и не будет.)

«Я тоже иногда ломлюсь во сне в свои, а теперь ставшие чужими дома», — сказала мне Татьяна Толстая, когда я на следующий день ей про этот свой странный пьяный поступок написал.

…Второй раз я напился до потери памяти, когда был уже у Татьяны Никитичны в гостях, у нее дома, и мы пили сперва вино, а потом то ли наливки, то ли текилу. Как рассказывают, уходя, я спросил, где можно расплатиться за ужин (видимо, я в конце приема решил, что мы вместе ужинали в ресторане). Сам я из этого, конечно, ничего не помню: полное выпадение памяти, черная дыра Хокинга, темные века до Средневековья, Винни-Пух, заснувший с горшочком меда на голове.

(Поэтому я теперь веду строго здоровый образ жизни: только кефир, только «Святой Источник», чай с молоком, иногда по праздникам — кола зеро.)

Но перед тем как ехать к Татьяне Толстой (кстати, купил, сам составив, невозможно красивый букет белых и розовых роз; «Это же прям как невесте, неприлично» — как всегда, дома меня раскритиковали: я вообще всегда не то делаю, не так одеваюсь, не так все ношу, водолазку заправляю в брюки, лишнюю пуговку на рубашке расстегиваю, сморкаюсь в рукав), когда еще только собирался, перед самой поездкой пошел выбрасывать мусор, который нельзя выбросить в подъездный мусоропровод, обогнул автомобильную стоянку, дошел до мусорных контейнеров. Там стоял человек. Что-то искал в открытых баках.

Я всегда удивлялся: что ищут люди в контейнерах с мусором? Зачем там роются? Я, конечно, говорю об обычных огромных баках, зеленых, открытых, которые потом можно закрыть тяжелой, такой же зеленой крышкой. Потому что сейчас еще ввели новую экологическую моду — решетчатые контейнеры для раздельного мусора: «бумага», «пластик», «стекло». Вот они устроены как раз наподобие клетки, с небольшим прямоугольным отверстием наверху: если туда что-то выбросил, а оно упало на дно, то упавшее уже не достанешь.

Я посмотрел на рывшегося в обычных зеленых баках грязно одетого дядю. Что он там ищет? Одежду, тряпки, бутылки, книги? И как можно так опуститься?

Не знал я, что месяц спустя буду рыться в помойке уже сам. В приличном пальто, узнаваемый (редко) некоторыми прохожими по фамилии, а соседям известный даже по номеру квартиры, буду опускать руку в прямоугольное отверстие и пытаться дотянуться не самыми длинными на свете пальцами до содержимого вывернутого пакета. Отходить, когда мимо помойки идет слишком много людей, возвращаться, когда прошли. Но все было бессмысленно: новый контейнер для раздельного мусора («бумага», «пластик», «стекло») — неприступная цитадель. Особенно если там еще мало выброшенного.

У меня были такие строчки в недописанной поэме «Небесная лиса улетает в небеса». Я тогда замолчал, стихи ушли, как будто схлопнулись (звук исчез), и больше уже не приходили. Это молчание длилось десять лет. «Как же вы вынесли, Дима, эти десять лет?» — спросила меня моя приятельница, известный кинорежиссер, совсем недавно. «У меня не было другого выбора» — это все, что я мог ей ответить.

И вот я стою в ноябре 2020 года и пытаюсь достать одну вещь со дна неприступной клетки.

Все прям как у Фета.

Это не огонь плачет, это я плачу. Но никак не могу до дна мусорной клетки дотянуться.

…Когда ко мне вернулись стихи — через эти на самом деле хорошие десять лет — я почему-то стал драить квартиру. Может, потому, что сейчас некому ее стало убирать, кроме меня; может, потому, что я стал жить один после четырех сильных и бурных лет моей лучшей и последней, на данный момент, любви. Но, скорее всего, не по той причине и не по этой. А потому, что стихи так бились в животе и диафрагме, что справиться с этим можно, только мо́я на карачках пол и надраивая еще оставшийся со времен моей бабушки кафель. Я даже в конце очередной утренней уборки помыл пылесос изнутри (то-то он удивился). Но в какой-то момент я бросил щетку, прошел в комнату, сел за край стола (теперь же все пространство небольших письменных столов занято клавиатурой) и там, на краешке, как бедный родственник с гостинчиком, котомкой и палочкой, — потоком, набело записал верлибр. Я так раньше не писал: я вообще не умею писать верлибры.

Они вернулись.

Они пришли меня мучить и растравлять. Швырять, как котенка, играть мной, как пыльным мячом играет группка весенних солдат. Естественно, я не мог от этого отказаться. (Как будто от этого можно отказаться, как будто тебя вообще кто-то об этом спрашивает.)

Стихи не терпят никого рядом, и мой дом теперь только мой. Может, он бы и так опустел, без всяких стихов, но так уж случилось: по мне жизнь ударила с двух флангов. Я остался один и одновременно совсем не один: ко мне пришел звук.

И вот уже на исходе первого их наплыва и третьей за две недели генеральной уборки я вдруг понял, что кое-что в моей комнате осталось невычищенным и непомытым. Я даже не знаю, как эту мебель назвать: не маленький низкий сервант, не высокая застекленная тумба, не подзеркальник. (Раньше там и у бабушки, и у меня стоял телевизор.) В общем, это такая трехэтажная очень изящная напольная полка на изогнутых ножках. С двумя застекленными отделениями (в них у меня альбомы по живописи, которые я не смотрю, икеевский плетеный сундучок и коробка с нитками и иголками) и одним закрытым отделением с полированными дверцами.

Вот туда я и полез.

Двадцать три года нет моей бабушки, профессора медицины Александры Васильевны Александровой, в квартире которой я теперь живу, но что-то от нее осталось. Там, в закрывающемся отделении этого полированного подстаканника, лежали ее убранные мной медали, какие-то ее дипломы, вырезки из газет, некоторые мои вещи, которые я не мог выбросить, мои черновики, неработающая фотокамера и целая пачка плотной белоснежной бумаги (ты оставила мне много писчей бумаги, бабушка). Ну и шкатулка. В пластмассовом золоте, дешевая; если крышку снять — колокольчики. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Полонез Огинского.

Шкатулка немного хрипит, звук механический, но красивый. Потом завод кончается, надо заводить снова. Мы любили с Юлей в детстве, если придем в другой подъезд к бабушке, попросить эту шкатулку завести.

Ну, я крышечку-то и снял.

И то ли из-за того, что бабушку эта хрипящая музыка уже на двадцать три года пережила, то ли из-за своего опустевшего дома я стал задыхаться от этих колокольчиков. С первых тактов, сидя на корточках с тряпкой в руках. Потому что дышать нечем. Выть хочется. Даже не плакать, а именно выть. Прискуливая.

Захлопнул пластмассовую крышку.

Сходил на кухню, взял два черных пакета, вернулся, все побросал в них (ну, кроме бабушкиных медалей): какие-то книжки свои, ее дипломы (сперва их порвав), свои десятилетней давности черновики туда же, бокалы неиспользуемые, свечи, ну и саму шкатулку. С искусственной позолотой, с белыми узорами.

Вынес по первому снегу.

Перевернул в контейнер для раздельного сбора мусора («бумага», «пластик», «стекло»).

И вдруг оттуда, из стальной клетки, из белой поземки, — колокольчики. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Полонез Огинского. (Видно, крышечка слетела. Надо было ее примотать скотчем или дать сперва заводу кончиться.)

Я ее, эту шкатулку, пытаюсь достать, засунул руку по самое плечо, а достать-то нельзя. Я даже не вижу, где она. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Вытягиваю один пакет за дно, а из него все по закону земного притяжения в снег сыпется. Та, тататататататата́. Шкатулка уже где-то на дне, под завалами. Мимо люди идут, видят, как немолодой, не так уж чтоб очень плохо одетый мужчина лезет в клетку руками. Заметит их — отойдет. Только они пройдут — он опять к помойке. Та, тататататататата́.

Вы были правы, Афанасий Афанасьевич. Не жизни жаль. Не смерти. Не себя. А того, что уходит все, навсегда, безвозвратно. Ни окликнуть, ни прощения попросить, ни обнять перед вечной разлукой, ни из помойки вытянуть. Только эти колокольчики в мусоре, только эта музыка в снегу. Только это та-та-та-та, которому осталось недолго, скоро захлебнется.

Слабое, угасающее та-та-та-та. (Все, что я любил в этой жизни, все, что не уберег.) Играет себе на прощание.