© Воденников Д.Б., текст

© Паволга О., фото

© ООО «Издательство АСТ»

Я ни одного своего дедушку не помню: просто не видел.

Если по маминой линии это еще может быть понятный провал в детской памяти (ну был там какой-то дядя, приходил к бабушке, которая с ним давно развелась), то по папиной это просто было невозможно: он умер в пятьдесят первом году.

Моя тетка пишет (я почему-то полюбил это пушкинское «тетка», мы раньше так не говорили, только «тетя», «тетя», но вот Пушкин не боялся, так и писал: «Тетка меня все балует – для моего рождения прислала мне корзину с дынями, с земляникой, клубникой», – поэтому я теперь тоже как Пушкин, только без земляники), так вот моя тетка пишет:

«Сегодня семьдесят лет со дня смерти нашего с Борей папы. Это практически вся наша жизнь. Мало знаем, плохо помним, но воспитаны мамой в большой любви. Когда бываем в Крыму, всегда заезжаем на Братское кладбище».

И вешает фотографию.

А я смотрю на дедушкино лицо и почему-то обращаю внимание на губы. Они сложены в чуть-чуть ироничной улыбке. Кажется, дедушка не собирается относиться к нам серьезно.

Здравствуйте, Дмитрий Спиридонович. Вы меня не знаете, я вас тоже, но меня назвали в вашу честь и мне нравится, как вы улыбаетесь.

«Ш-ш-ш-ш», – говорит время. И то ли это ветер, то ли шип валика, то ли граммофонная пластинка, которая была записана, когда и дедушки моего не было, а полноправно властвовал только прадедушка.

Время так летит, оставляет за поворотом все, что казалось незыблемым, вечным, жизнь, жизнь оставляет, вот уже и поворот исчез, теперь какая-то новая большая дорога. Но пока есть память, туманные воспоминания, почему бы не подслушать сквозь хрип и шип времени – чужие голоса.

Я помню, как однажды моя мачеха, когда мне еще было лет двенадцать, принесла в дом (нет, нет, не подснежники, хотя это и не она по сказке должна была нести) пластинку фирмы «Мелодия». На обложке альбома (мы и не знали раньше таких слов, пластинка и пластинка, это только потом все стали называть их альбомами, да и стоит сразу сказать, что пластинка была виниловая) была фотография прекрасной женщины с грустными глазами, приспущенными уголками губ, челкой и с чем-то невероятным и белым на голове. То ли меховая шапка из ламы, то ли перья, то ли еще что.

«Потом я вспомню» называлась пластинка. «Белла Ахмадулина». И приписка: читает автор.

Художник уходит, а она (героиня, Ахмадулина? Ну, конечно, сама Ахмадулина: мы давно не верим в лирических героев) ждет его. И день в окне начинает меркнуть.

Этот распев, эта печаль, эта тягучесть. «Потом я вспомню, что была жива». (Удивительно, я помню это стихотворение наизусть, но первую строчку повторяю неправильно. Я ставлю интонационное двоеточие: «Потом я вспомню: я была жива». Никаких союзов.)

Как странно бывает слушать поэтов. Особенно тех, кого и послушать не мечтал. Кажется, ну как мы могли бы услышать Блока? Или Сологуба? Сквозь любой треск и любое шипение. Из темноты времени – не разбитые, как бы пришли к нам эти голоса? Да и в голову сперва не приходит, что их вообще кто-то мог записывать.

Но слава богу записали. И не разбили. Не стерли с валика.

Вот Брюсов звучит:

Но придется прервать. Слишком много сипа в этой записи Валерия Брюсова (Блок вообще не дается для звукодемонстрации, утоплен в шум времени, только макушка голоса торчит).

Когда-то, давным-давно я сидел на маленькой даче у своих друзей. Там цвел окрепший розовый куст, стрекотал кузнечик. И там мы слушали диск с голосами поэтов начала ХХ века. Почему-то среди поэтов затесался и Лев Толстой. Но и он читал как поэт: нараспев. Причем что-то свое публицистическое, легендарное, чуть ли не «Не могу молчать».

И это было умилительным. Такая глыба, такой человечище читает грубую публицистику, зачем-то читает на фонограф (вышел к приехавшей команде, одернул свою толстовку, пригладил бороду, сел), и все равно – пел.

Как и все до него. Все пели, все звучали через треск, хрип и шипенье, все тосковали.

И только один Мандельштам – торжествовал.

Корней Чуковский когда-то написал о Мандельштаме (в 1920 году), что в комнате его «не было ничего, принадлежащего ему, кроме папирос – ни одной личной вещи. И тогда я понял самую разительную его черту – безбытность. Это был человек, не создававший вокруг себя никакого быта и живущий вне всякого уклада». А Волошин сказал: «Мандельштам не хочет разговаривать стихом – это прирожденный певец… Голос Мандельштама необыкновенно звучен и богат оттенками…»

Но вообще больно (повторюсь) было слушать эти богатые и небогатые оттенками бестелесные голоса.

У современного поэта Всеволода Зельченко есть стихотворение «Футуристы в 1913 году»:

Зима всех до смерти приковала, пригнула к земле, певцов из 1913-го и далее годов налила по самое горлышко другим временем, другими звуками.

В общем, слушать этот диск было неуютно.

Потому что вдруг стало очень понятно, почему, собственно, революция произошла. Слишком много крыжовника, слишком уж белые крахмальные скатерти, слишком уж красиво на этой даче. Да и в городе тоже слишком красиво. И горничная обед подает, и супница ослепительная, и слушает она это чтение на фонограф, а потом говорит дворнику: «Опять загундели».

А дворник ничего ей в ответ. Его же дальше двери не пускают, он эту супницу, может, и в глаза не видел. (Где-то я прочитал, что после революции дворники особенно лютовали. Их можно понять: получали копейки, делали много, а видели еще больше. Поэтому ненавидели от души.)

Вполне вероятно, что сейчас дворник просто ждет, когда же все это нежное, фарфоровое, кисейное, высокоголосое окончательно захиреет, истончится, разобьется фарфоровой супницей, усохнет и будет смыто коллективным Зощенко (не автором, конечно, – его героями).

Но вернемся все-таки к Ахмадулиной. У нее есть стихотворение: «Пластинки глупенькое чудо».

Этому стихотворению предпослан эпиграф: «…Дорога не скажу куда…» Из Ахматовой.

Интересны взаимоотношения Ахматовой и Ахмадулиной. Первая вторую по-царски, но немного настороженно принимала (может, слишком громкая слава, а Ахматова была ревнива; может, потому что Ахмадулина была молода), вторая же первую боготворила.

Смешной эпизод. Из воспоминаний Ахмадулиной:

Ахматова тогда остановилась у своей знаменитой приятельницы, на Садовом кольце, рядом с площадью Маяковского.

К вопросу о зависти.

У Ахматовой есть стихотворение, в котором я тоже, читая его по памяти, всегда совершаю ошибку. Заменяю союз.

Мне так нравится этот союз «а». Представьте себе: стоит женщина на набережной, стоит мужчина. Он что-то там бурчит, дескать, хватит, Аня, глупостями заниматься, стишки писать, домом бы занялась, семьей. А она кивает, слушает его, а сама смотрит как бы через него или поверх его плеча. На Петропавловскую крепость. Потому что знает, что это все уже прошло («В последний раз мы встретились тогда»), что стихи не вырвать, не отменить. Что не она их, а они ее пишут.

Но соглашается, но кивает: да, нелепость. Да, ты прав. Все верно говоришь. И все это делает всего лишь союз «а». «А я запомнила…» Только вот печаль: этого нет в тексте. В тексте есть совсем другой союз.

В этот момент мне все время хочется остановиться и спросить: «Ну и как вы его запомнили, Анна Андреевна? Вам никакой другой союз, кроме высокопарного “как”, сейчас не подходит?»

В общем, завидуйте, мои хрипящие, мои трескучие: мой вариант лучше.

Впрочем, бог его знает. Может, я просто тот грядущий хам, о котором предупреждал Мережковский? И которого потом воспел Зощенко (вот уж кто слышал звук, как мало кто, неслучайно его так любил Мандельштам, а потом время зарифмовало с легендарным постановлением с той же Ахматовой). Может, я и есть тот зощенковский Былинкин? Человек небольшого ума? Невысокого полета?

Помните?

Я недавно понял, что песня-антоним этой былинковской соловьиной песне – это песня из Андерсена. Да и какая там песня? Песенка.

Я только не знал до недавнего времени, что это про чуму. Что был такой музыкант и бродяга, играл себе на волынке, пел свои песенки, жил в Вене, а когда в Вену пришла чума, он, напившись вина, вышел из кабака на улицу, еле держась на ногах, да и упал в яму, в которую сбрасывали трупы погибших от чумы. На этих мертвых он всю ночь и проспал. А когда очнулся (а там сверху еще новых мертвых не набросали), то пришел в такое отчаяние, что сел на кучу мертвых и начал играть эту песенку на волынке – в надежде, что его услышат и спасут.

Такой вот Орфей, спустившийся в ад. Такой вот Дант, воспевший ад на волынке.

Из братской могилы ему пришедшие с новыми трупами вылезти помогли, но конец у всех одинаков: через несколько лет волынщик все равно умер. Но смерть была не такой страшной, без дантовских образа и силы – просто умер от алкоголя: что-то сломалось, сердце, наверное, остановилось.

В русской же литературе песенки недорого стоят: никого не спасают, даже временно (колобок вот свою песенку пел, да в рот лисе и попал), песенки в русской литературе не в цене – если и мелькают где, то ничего уже не сулят. Тема маленького человека, кому она теперь нужна, да и сам он кому теперь нужен. Мелкая вишенка страшной или скучной поры, он достоин своих маленьких песен.

У Татьяны Толстой в рассказе «Река Оккервиль» неслучайно творожистый Симеонов любит не оперу, не симфонии, не какого-нибудь забугорного авангардиста, – онлюбит романс. Да и какой! Граммофонный. Не радиола, не проигрыватель «Мелодия» для пластинок одноименной единственной в СССР фирмы. Граммофон.

Чем тут «ужасен» граммофон? Тем, что он устарел и стал пошлостью почти сразу, как только появился. Мещане, дачники, пустые досуги.

У Тэффи этих граммофонов полно. В одном проходном рассказе мелькает:

Всё в одной связке: «Церковное всегда надо играть, чтоб соседи слышали», которое играют на рояле и которое играет теперь граммофон. Ах, мой милый Августин, все прошло, все.

У Андрея Платонова в его записных книжках встретилось:

Пройдет лет двадцать-тридцать – и у Ахмадулиной граммофон уже выйдет очищенным из огня и пыли времени, как феникс (и, может быть, этой пылью и очищенный, как чистили раньше песком самовар), прощенный и простительный, как символ всего, на что она хотела бы быть похожа – по крайней мере, чего бы не устыдилась.

Впрочем, Ахмадулина – какой с нее спрос? У Берберовой в ее книге «Курсив мой» есть более показательное:

Диагноз поставлен, слово найдено, вопрос снят.

И пусть дикая Цветаева не захочет мириться (рамок не любила, вызов принимала, строила себя специально с вывертом):

Ах, мой милый Августин, ах вы, моя милая Марина Иванна, что вы можете сделать? Вы уже упали в яму, и никто не услышит вашу волынку, и никакой товарищ татарин не вытянет.

Иголка зацепилась за трещину и елозит уже полминуты одно и то же: Вера Васильевна как будто икает. Надо Веру Васильевну напоить водой либо испугать. Все прошло, все.

«Дичок, медвежонок, Миньона», – повторяю я про себя.

(Это из списка нежных слов для мертвой женщины у Мандельштама. «Возможна ли женщине мертвой хвала?»)

А если подобрать такие слова к самому Мандельштаму – что это будет?

Сверчок, кузнечик, скандалист?

Щегол, звучащая раковина, старик?

Чего-то там бормочет себе под нос. «Мы только с голоса поймем, что там царапалось, боролось».

И вдруг учудит скандал.

Известная история с пощечиной Алексею Толстому.

Сейчас даже не хочется уточнять – какие-то деньги, не вернули долг, молодой поэт Саргиджан: он, вместо того чтоб вернуть, накупил продуктов; Мандельштам увидел его, кричит в форточку: «Вот, молодой поэт не отдает старшему товарищу долг, а сам приглашает гостей и распивает с ними вино». Началась ссора. Саргиджан полез с кулаками на Мандельштама, получила свое и Надежда Яковлевна. (Вот же: не хотел рассказывать – рассказал; с Мандельштамом всегда так.)

Потом был товарищеский суд, председатель Алексей Толстой встал на сторону Саргиджана. Молодой поэт, новые голоса, будущее литературы. Недопустимое поведение старшего товарища поэта Мандельштама. Еще и жена ввязалась.

Молодого поэта все-таки обязали вернуть по возможности деньги. (Мне нравится это «по возможности».)

Этого Осип Эмильевич стерпеть тоже не смог.

Через два года Мандельштамы едут в Ленинград. В «Издательстве писателей» Мандельштам встречает Толстого, и прямо там Толстой и получает своего отложенного леща.

«Вот вам за товарищеский суд!» – кричит О.М.

Скандал вспыхнул снова.

Известный поэт Перец Маркиш реагирует изысканно: «О, еврей дал пощечину графу».

Роняет свое увесистое слово Горький: «Мы ему покажем, как бить русских писателей».

…В сущности, вся эта история с долгом и потом битьем по лицу – бунт маленького человека. Шинель Башмачкина. Месть за то, что шинель у него украли, а потом еще и на товарищеский суд вызвали.

Мандельштам в бытовом своем поведении и есть этот взбунтовавшийся Башмачкин. Вся разница в том, что этот смешной и вздорный еврейский Башмачкин был не переписчиком, а гениальным поэтом.

Вот из Гоголя:

Этот недолетающий голос и эти мелькнувшие на злоумышленниках случайные усы на этом не закончатся и еще будут записаны: Мандельштам и на Сталина потом прыгает, как Башмачкин прыгал на гоголевское Значительное Лицо.

Снова из Николая Васильевича:

Только реальный Сталин реального Мандельштама, еще не пахнувшего могилой, не испугался. Есть версия, что ему даже эта «эпиграмма» польстила (вокруг-то все тонкошеие). Мы все помним начало текста (но тонкошеие вожди появятся там только во второй строфе).

Шинель маленькому гоголевскому человеку Мандельштаму за все это безобразие, разумеется, не отдали, но и наказание было на удивление мягким. Ссылка. Это потом уже все кончилось лагерем. Но сколько воды сперва утекло.

…Интересен тут еще и мотив «глухоты».

Речи, как известно из стихотворения, не слышны за десять шагов – но почему именно за десять?

Юрий Фрейдин, врач-психиатр и литературовед, сопредседатель Мандельштамовского общества, высказывает любопытную версию.

Оказывается, тогда при призыве в армию такое было расстояние для проверки слуха в кабинете отоларинголога.

У Мандельштама мелькала тема «неслышания» – в его гениальном «Ламарке» («Наступает глухота паучья, здесь провал сильнее наших сил»), теперь вот и мотив беззвучности, полубеззвучности.

То есть теперь не только глухота, но и само отсутствие звука. Мост вот-вот поднимется, и нам по подвижной лестнице Ламарка уже не сбежать.

И еще одно очень интересное чужое наблюдение.

Оказывается, в 1938 году, когда Осипа Мандельштама арестовали повторно, никто из следователей не припомнил ему этот текст. Что странно.

Опять Фрейдин:

Но Мандельштам-то, Мандельштам – сам хорош: «Я написал стихотворение, за которое меня могут расстрелять», – а теперь читает его налево и направо. Дичок, медвежонок, Миньона. Скворец, кузнечик, человек, физически не способный микшировать свой голос.

Вот так и бродит этот призрак, призрак Мандельштама. По русской литературе. И по городам: Москва, Петербург, Воронеж.

И памятник ему не поставишь (ну то есть поставишь, но тоже как-то криво, в закутке, – вот Ахматову поставили так поставили: там, где просила; а Мандельштам не просил).

И вроде бы всё. (Нет, не всё.) Говорят, с недавних пор прекратились совсем появления поэта-мертвеца и в Москве, и в Петербурге. Видимо, гоголевская шинель с плеч испуганного генерала пришлась ему впору. Никто больше не слышит, чтоб сдергивали шинель с чьих-то плеч. Никто не кричит в форточку. Никто не едет в Ленинград и не ударяет Алексея Толстого по лицу.

Хотя…

Некоторые шепчут не дальше десяти шагов, что в дальних частях города, а иногда и не в дальних, а в самых что ни на есть центральных частях Васильевского острова, например на 8-й линии (где жил брат Мандельштама Евгений и где было написано известное стихотворение «Ленинград» с легендарным «Я вернулся в свой город, знакомый до слез»), иногда все-таки показывается поэт-мертвец.

И уж точно известно, как один милиционер, проходя мимо булочной-пекарни «Хлебушек» в Коломне, «видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, <…> он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: “Тебе чего хочется?” – и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь».

Милиционер (ой, простите, полицейский) не нашелся, что ответить, кроме «ничего», да и поворотил тот же час назад.

То есть опять Мандельштам учинил скандал. Жутковатый.

Но были и посмешней.

Зубов, кажется, так и не было.

У того же Осипа Мандельштама есть загадочное стихотворение, где он раздает слова-символы в подарок поэтам. Почему одному это, а другому то – загадка.

Мандельштам тут как сорока-белобока. Которая, как известно, варила кашу и кормила деток, но делала это странно: этому дала, этому дала, а этому почему-то нет.

Объяснение, что последний птенец не ходил в лес, не рубил дров, не топил печку и не варил кашу, не выдерживает никакой критики: нигде не сказано, что предыдущие сорочьи дети принимали хоть какое-то участие в приготовлении пищи. Скорей всего, сорока просто не любит последнего – и это в чистом виде абьюз.

Мандельштам в своем стихотворении добрее сороки, хотя тоже что-то темнит («А перстенек-то я приберу, никому не дам»). И именно Тютчеву он предлагает вручить наш первый общий подарок.

Причем Тютчеву достается стрекоза с ударением на второй слог.

Ну что ж, попробуем догадаться. Почему Тютчеву достается именно стрекоза? Наверное, он их очень любил, часто в стихах упоминал?

Нет. Знающие люди говорят, что у Тютчева вообще есть только одно-единственное стихотворение, где эта самая стрекоза мелькает.

Может, именно поэтому Мандельштам и предлагал нам Тютчеву ее подарить? В любом случае, это насекомое нам сейчас поможет – будет нашим проводником. И уже неважно, с ударением она на второй слог или последний.

Лети, лети, стрекоза, через запад на восток, будь нашим шпионом, нашим беспилотным дроном (извини за рифму).

…И вспорхнет первая стрекоза. Зависнет.

И видит своим фасеточным глазом (о, какое странное зрение: верхние фасетки делят мир на черное и белое, а нижние умеют, и отлично, лучше многих других насекомых различать цвета), видит какое-то препятствие. В принципе, ей неважно: люди это, или два теленка, или вставшие на задние лапы две неодинаковые собаки. Она просто видит две фигуры: одна большая, другая куда поменьше.

Когда Фёдор Иванович был маленьким (уж не знаю, с курчавой головой или нет), к нему был приставлен в «дядьки» крестьянин, выкупившийся из крепостных и на добровольных началах поступивший на службу к родителям Тютчева. Четырехлетний Феденька (это он, он – та маленькая фигурка) привязался к Николаю Афанасьевичу Хлопову. А когда мальчику исполнилось шесть лет, Хлопов даже стал свидетелем пробуждения у ребенка определенных литературных способностей.

В 1809 году (тут история умалчивает: было ли это летом или поздней осенью – то есть могла ли какая-нибудь стрекоза подглядеть это, летя по своим хищным стрекозиным делам) маленький Тютчев, гуляя в роще недалеко от сельского кладбища, наткнулся на мертвую горлицу.

Кладбище, мертвая горлица… Что-то щелкнуло в голове (кстати, никакой не курчавой: если найти его детский портрет, увидим, что на нас смотрит ребенок с не очень густыми, старательно расчесанными рыжеватыми волосами) у шестилетнего мальчика, и он не только хоронит птицу, но еще и пишет на ее смерть поэтическую эпитафию.

…Только сейчас подумал: может, поэтому Мандельштам и предлагает дать Тютчеву стреко́зу, что у того ее совсем в текстах нет? Вот уже ранее упомянутая первая поэтическая птица (жаль, что ту эпитафию не найти сейчас) появится у Тютчева во взрослых стихах, и не раз. «Жизнь, как подстреленная птица, подняться хочет, но не может». И лебедь будет, и коршун. А стрекозы нет. «Один раз» не считается. А как же в этой жизни без стрекозы?

Без стрекозы, без любви, без добрых напутствий. Никак нельзя – ни без первого, ни без второго, ни третьего. (Мы за комплексный обед. Приходим в столовую судьбы и требуем полного подноса. И хлеба, хлеба побольше.)

Кстати, о хлебе, духовном. У взрослого уже Тютчева сохранится икона, которую подарит ему «дядька» перед новым отъездом Фёдора Ивановича за границу (в первый раз Хлопов молодого Тютчева сопровождал и даже писал пространные письма-отчеты из Баварии матери поэта; в этот раз смысла в сопровождении уже нет).

На лицевой стороне иконы памятные даты его бывшего теперь питомца изображались в виде святых (например, в самом центре – Богоматерь «Взыскание погибших»), а на обороте уже постаревший слуга запишет своей рукой: «В сей день мы с Фёдором Ивановичем 1822 года приехали в Петербург, где он вступил в службу».

Есть и смешное (ну, в реальности, конечно, ничего смешного не было, там чуть не дуэль должна была состояться, но любое поучение, сделанное от чистого сердца, соскальзывает в анекдотическую повестку). Во втором и третьем углу иконы идет интригующее: «Генваря 19, 1825 г. Фёдор Иванович должен помнить, что случилось в Минхене от его нескромности и какая грозила опасность». Но опасность миновала. «20 генваря все кончилось благополучно».

А потом пройдет целая жизнь – и вспорхнет, по нашему авторскому произволу, пропевшая всю тютчевскую жизнь, проплясавшая, пропустившая ее вторая стрекоза.

Тютчеву уже за пятьдесят. Он едет в 1855 году снова в Овстуг, в село, где он и родился. Там он и напишет 13 августа (некоторые стрекозы летают до октября) свое знаменитое:

Можно позволить себе представить, как записал он это стихотворение, положил на прогретый солнцем подоконник, какая-то сбившаяся с пути стрекоза (вот же, вон они, твои мухи, комары, жуки и мотыльки, гонись за ними, кого-то съешь на лету, кого-то, потяжелее, уронишь на землю, расправишься там) примчалась, села на белый исписанный листок, поползала между словами «народа» и «не заметит», переползла на «смиренной», потом на «всю тебя», но надоело, до «Царя небесного» не добралась, вспорхнула – и поминай как звали.

Кто ж придумал, Иван Андреевич, кто ж сказал Вам, баснописец Крылов, что она все пела да танцевала? Она жрала. Все лето жрала. Перемалывала зазубренными челюстями тела жертв, все никак не могла остановиться. Стрекоза – это и есть любовь. Жизнь и любовь. Страшная морда, увеличенная макросъемкой, которая не пощадит никого – ни морда не пощадит, ни съемка. Давно ль, мальчик-стрекоза, гордясь своей победой, ты говорил: она моя… Год не прошел… Какой год, самец-стрекоза? Несколько месяцев ты живешь, ну так пойди через месяца два, полети, спроси и сведай, что уцелело от нея?

Впрочем, я отвлекся.

14–20 августа 1871 года у Тютчева состоится последнее свидание с Овстугом. Хотя, честно говоря, сейчас вся его жизнь – одно сплошное прощание. Уже семь лет назад умерла Денисьева, через два года после ее смерти умерла мать Тютчева, и потом еще череда смертей.

И вспорхнула бы третья стрекоза, да поздно. Уже зима катит в глаза. Стрекоза уж не поет. Приляжет под кустом. Услышит то ли щебетание, то ли визг полозьев. (Зимой стрекоз нет, но есть такое пограничное стихотворение Тютчева, когда он заснул и не может сквозь сон вообразить такое сочетанье: то ли полозья на снегу свистят, то ли весенняя ласточка щебечет.)

Холодно под кустом, мокро. О чем-то захочет стрекоза попросить (о прощении? о пощаде?), но не успеет. Зависнет. Заснет.

Точнее, не так. Заснет только левая половина тела. Удар, паралич, беспомощность. До этого – сильные головные боли. Умер Тютчев летом, но для боли и беспомощности нет сезонов и пестрых времен года. Зима – самое точное название для умиранья. Мы все умираем зимой.

…Лежит стрекоза, не могущая двинуть левой стороной тела, к ней подползает муравей, смотрит близко в ее фасеточные глаза своими фасеточными глазами, говорит: «Это абьюз. Это перстень, который никому не достанется. Это комплексный обед из не существующей в твоей дворянской жизни столовой, который ты уже съел. Это птичка из твоей детской эпитафии. Это я, Феденька, твоя смерть».

А снег падает, падает, падает, как будто ему мало было целой зимы. Как будто ему надо сейчас все опять замести. Но мы тоже не лыком шиты.

Это раньше ты тосковал, что так долго, так мало, так много. А теперь нет. Закалился. Еще месяц зимы? Да ради бога. Новый год в начале марта? Добро пожаловать.

Зима недаром злится: нашла коса на камень.

Зима тебя – косой, но только чиркнула. А на косе зазубрина.

Так закалялась сталь.

Она нас в дверь, мы – в окно.

«Не уходи, побудь со мною». «Наш уголок я убрала цветами». У нас стокгольмский синдром. Цепляемся за ноги зимы: «Мы тебя полюбили!»

Ей уже неудобно: «Тише, тише. Люди смотрят». А нам все равно: «Не уходи!»

«Какие-то припадочные», – думает зима. И снежочком нам, снежочком в рыло.

А мы обтерлись снежком, стоим – красные, довольные, на плечах шуба расстегнута, на ногах – черевички.

А никто не любит довольных, особенно в черевичках. Русская зима любит русское страдание.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В нашей семье с зимой оригинальная драма: мы ее любим, она нас – уже нет.

«Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?» И правда интересный вопрос. Ответ: это мы. Договариваемся с послом, чтобы зима от нас никуда не ушла. Обещаем в обмен трубопровод. И кажется, испанский посол уже готов согласиться.

Но есть подозрение, что зима давно нервно смотрит налево. Никто не любит токсичных. Зима нам: «Не для тебя придет весна». А мы ей: «И не надо».

И опять чирк-чирк металлом по камню. И опять: «Не отрекаются любя». Стоим, плачем в луче света. В снегах. В рыжем парике.

Но рано или поздно камень выиграет, а коса проиграет.

Просто. Надо. Уметь. Ждать.

…Мы в советское время не умели. У нас время для этого было слишком длинное, тягучее.

Как написал поэт литературного подполья той эпохи Всеволод Некрасов:

Между Черным морем и первым маем как раз и разлеглась она, зима.

Из Вс. Некрасова же:

Вот весь круг советского человека. Смена времен года. Ничего не происходит, происходит только зима и весна. Оттепель (включая политическую), потом снова сон.

От этого – странная, почти болезненная жажда и ожидание смены сезонов. Мы никогда не умели ждать в Советском Союзе. Хотя всю жизнь проводили в очередях. Странная вещь, на первый взгляд, а на самом деле вполне логичная: время как будто стоит, вот мы его и подгоняем, хотя бы сезонно. Поэтому при всей вещности и вязкости времени – жизнь в СССР была как будто призрачной. При всей закрепленности (пропиской, работой, телевизором, местом в очереди) – всё как в тумане. От этого необходимость жесткой сетки: лично мы чертили ее календарем. Неслучайно их так любили: отрывные и большие, настенные.

В советских отрывных календарях, которые выпускал Госполитиздат, было принято отсчитывать годы, прошедшие со времени Октябрьской революции. Если нечего отсчитывать – даты, связанные с классиками и важными, но классово правильными событиями. Потом смягчились: отсчитывать еще надо было, но появились рецепты, сезонные шутки, загадки и даже любовные стишки.

Но были и родственники помладше. Это не настенные календари и не отрывные. Это календарики.

Наверное, у многих в детстве было такое хобби. Например, кто-то клеил модели самолетов (у Дмитрия Быкова есть прозрачное стихотворение про апрель, и сейчас мы на время забудем про календарики и календари):

В стихотворении мальчик клеит сборную модель самолета. И вот почти законченный самолет уже стоит, раскинувший крыла, посреди стола. Свет лампы, на столе – напильник, ножницы, флакончик ацетона.

Я помню эти модели: меня их тоже заставляли клеить. Заканчивалось все тем, что я шел спать, а модель доклеивал папа. Но тот апрель за красивой сахарницей на окне (на стол ставилась замусоленная фаянсовая ее сестра, сахарница же из стекла и металла выполняла роль вазочки – для чего? да для ничего, для ниток или каких-то записок, мелких предметов, карандашей, заколок) я тоже никогда не забуду.

Где теперь эти модели, Дмитрий Львович? Кто их теперь клеит? (О ужасный русский язык. Теперь эта фраза читается совсем иначе. А мы и не знали этих значений: клеить – это было проводить кисточкой по ребру детали и потом прижимать к другой, и модель была совсем не глянцевой.)

И пусть кто-то клеил самолеты, собирал марки. Но календарики были лучшим и самым увлекательным собирательством. Они покупались в киосках, они выменивались у друзей, но высший пилотаж – они выигрывались. (Я нет, я не собирал, не выменивал и не выигрывал – я только свидетель.)

Читаю где-то: «Да, мы играли “в календарики”. Так мы тогда называли эту игру. Сейчас я понимаю, что это правильнее было бы назвать игрой в кости, где вместо ставок были календари – наши деньги, наша драгоценность, наша основная валюта. Мы играли в школе на переменах, во дворе на лавочках или у кого-нибудь дома. Для игры в основном шел “допнабор коллекции” – двойные или менее интересные календари. Основная коллекция обычно не трогалась и доставалась исключительно для показа или обмена».

Вся ценность лота и выигрыша не зависела от реальной стоимости (они и стоили-то, наверное, одинаково). Главным критерием была редкость.

Календарики Госстраха были самыми частыми, ценности не имели почти никакой. Дороже ценились календари с городскими видами (в каждом городе – свои). Потом календарики с картинками из мультфильмов и сказок. (Тоже невысокая ценность – никому не хочется казаться ребенком.) Ну а потом шли календари «цирковые», а высший пилотаж – с портретами известных артистов. Я смотрю сейчас в интернете на эти артистические календарики и почти никого из актеров не узнаю.

Удивительно, что все это существовало параллельно: коллекции календариков и тот же Всеволод Некрасов (а он ведь тоже советский: попробуй изъять из него эту спицу, спицу неприятия всего параллельного ему строя, и половина из его текстов станет туманной, хотя другая половина не нуждается, конечно, ни в каких приметах времени, живет уже в своей вечности коротких слов и междометий).

В этом стихотворении, состоящем из всего трех слов, есть и жест, и программа. Это стихи как бы вообще без внешних признаков письма. Как пишет один критик: «По непривычности их даже можно принять за не-стихи».

(Только сейчас подумал: может, и календарик – это такой сознательный недокалендарь? Его смысл не в отсчете времени, хотя многие взрослые именно для этого его в кошельке и носили, а в том, чтоб собирать их, эти яркие глянцевые картонки, включать в коллекцию, потом выгодно обменять. Только подумать: время, которое можно обменять еще на что-то. Точнее, так: просроченное время, которое все равно можно обменять. Это ли не символ той нашей жизни? Баш на баш, год на год, красивая сахарница на окне, которая уже забыла, что она сахарница, и еще там же на подоконнике пустивший зеленые стрелки лук.)

Эта веточка не случайно стоит на окне. Мы устали от долгой зимы, снега, снега. Сорвали веточку, поставили в банку – через некоторое время она уже пустила корни. Прижалась почкой к стеклу: за стеклом все та же зима. Но в отдельно взятой квартире, как социализм когда-то в СССР, уже что-то похожее на весну.

…Мне пишут в одной из социальных сетей: «Люблю затяжные времена года, не важно какие. Когда нет явных перемен – кажется, время остановилось. И перестает за тобой гнаться: вот ты еще старше, вот еще, вот еще. Вон еще жизнь вперед убежала, а ты никак не успеваешь за ней. А так снег себе и снег – и время заморожено. И можно просто жить себе и жить – успокаивая себя тем, что время медленное, и твое время медленное, и все успеется в свой срок».

Я не стал смотреть профайл – уверен, что это пишет моя ровесница. Мы родом оттуда, из того времени, тех предметов, из тех календарей.

Она добавляет: «Похоже на то, как будто ты уже где-то там, в какой-то странной вечности. Там ничего не меняется, только метет снег. И так спокойно от этого».

Я отвечаю: «Как будто мы уже на том свете. А куда спешить с того света?»

И мне на это приходит: «Не важно даже, тот свет или этот, важно, что в нем времени нет. А где нет времени – там свобода… Я вообще чувствую, что настоящий антоним к свободе – это именно время… Время, а не что бы то ни было еще».

Поэтому, наверное, лучшее стихотворение про послесмертие, недосмертие, про свободу, про «времени нет» написал тоже советский поэт. Олег Чухонцев.

Там много того, что мы опознаем сразу: лук в заливном, свиной холодец (о, как долго он готовился сперва просто в кастрюле, потом в скороварке, которая пугала тем, что может взорваться) и горошек, горошек – горошка было много, странно, что он из продажи не пропадал. Там не назван отрывной календарь – но я не сомневаюсь, что он там тоже висел: на шифоньере ли, на вбитом гвозде или еще где, но он там был. Кстати, возможно, он был пристроен прямо у входа, на стене, рядом с дверью, куда сейчас войдет герой (и кажется, он маленький еще: иначе почему ручка под лопаткой? Если бы он был взрослым – ручка двери уперлась бы ему в поясницу).

Недавно провожал в последний путь мать моей школьной подруги. Потом ехал обратно на такси, и по иронии судьбы таксист меня повез по улице Матросская тишина, где она и жила. Я поднял глаза и, пока машина ехала мимо, успел отыскать ее окна (кстати, тоже на пятом этаже). Сколько же там, в этой заставленной, почти захламленной квартире, осталось советских вещей – несмотря на то что она, хозяйка, всегда была такой вполне себе сдержанной диссиденткой. Где-то лежит в чреве выдвижного ящика отрывной календарь за 1977 год. Где-то стоит пепельница, которая была куплена в Сочи. А главное – эта старая кухонная раковина. Чугунная. Эмалированная. Такая у меня тоже есть. Когда все меняли на новые, с алюминиевыми поддонами, я отказался. Только вкрутил новые ручки в дверцы. И раковина засияла. Благодарная, прекрасная, белоснежная, как будто она навсегда.

«Вау», – говорю я, пролистывая даты рождений и смертей, пришедшихся на 6 ноября, хотя я никогда не говорю «вау».

То есть это какой-то мой герой, субличность, существо совсем другого возраста, других привычек, другого цвета глаз, возможно, даже пола, это междометие помимо меня говорит.

Но есть от чего это «вау» сказать: 6 ноября 1943 года в Оттаве родился Саша Соколов.

Что это еще за Саша? Кажется, ему даже за это сокращенное имя попеняли, давно это было, в дружелюбной постсоветской критической статье: дескать, это все игра, игрушки, Саши, Паши, Маши, но сам-то Соколов – прекрасный писатель, надежда русской литературы, скоро он оставит все эти постмодернистические штучки, напишет настоящий русский роман, станет подписываться Александр Соколов. А еще лучше – Александр Всеволодович Соколов. (Не стал.)

Его хвалил Набоков. Набоков! Который вообще, кажется, мало кого хвалил.

Это он обозвал Бунина пошляком и старой тощей черепахой. А пастернаковский роман – жалкой топорной вещью.

Но про неизвестного ему Сашу Соколова скажет: трагическая, обаятельная и трогательнейшая книга. (Это он про «Школу для дураков».)

Бродский тоже ответит, только услышав по телефону первые страницы: «Надо печатать».

Но идиллии не получится.

Где-то я читал, что Бродский подумал, что «Школу для дураков» написал его ленинградский друг Владимир Марамзин, в 1975-м эмигрировавший во Францию. А когда оказалось, что она написана Соколовым, сразу же переменил свое мнение и потребовал книгу не издавать.

(Соколов, Соколов… Правда, когда отрываешь ее от Саши, фамилия сразу теряет свой блеск? Воробьев, Галкин, Петухов, Соколов. А если «пристегнуть» Сашу обратно, то сразу вся «птичесть» пропадает. Удивительная особенность.)

Ну, Иосиф Александрович, ну что ж вы так?

Впрочем, Саша Соколов тоже не был таким уж великодушным. «Если Войнович – это литература, то я занимаюсь чем-то другим».

А так все хорошо начиналось.

…Вообще, конечно, удивительная судьба.

Родиться в Канаде в семье настоящих шпионов (отец – бывший фронтовик, командир танкового батальона, теперь служит в Оттаве военным атташе, но на самом деле выполняет задание по получению чертежей атомной бомбы, мать работает связной): в 1946 году их всех высылают.

Не разговаривать до трех с небольшим лет (все его считали немым). Заговорить первый раз со старшей сестрой.

Так это или не так, мы уже никогда не узнаем. Но, по словам самого Соколова (видите, как не работает одна фамилия, если отдельно?), он постоянно слышал вокруг речь на трех языках: русском, английском и французском – и просто не знал, какой выбрать. Потом выбрал. Кстати, интересно какой?

Теперь о том, почему не работает Соколов в отрыве от Саши.

Это же псевдоним. Не можем же мы себе представить Тэффи с именем Надежда. То есть представить, конечно, можем – потому что теперь ее так часто и печатают, ибо потом настоящее имя прилипло к псевдониму, – но вообще ее надо писать без всякого имени. Как изначально и было задумано.

Борис Акунин (никаких отчеств). Земфира (хотя и к ней потом прилипло отчество – Талгатовна). Любимая Земфирой певица Валерия. Шура́.

Так и Сашу Соколова мы должны принять только в режиме неразлепляемого текста. Никаких половинок.

Это как с неожиданным изменением цвета волос (немного в сторону, но вообще по существу вопроса).

…В Провансе, в котором более трехсот лавандовых ферм, в 1983 году неожиданно началась какая-то странная эпидемия. Лавандовая лихорадка. Триста тысяч человек пострадали от селекционного эксперимента: волосы большинства местных жителей вдруг окрасились в характерный ярко-фиолетовый цвет.

Причина скоро выяснилась: оказывается, одна из дочерей владельца лавандовой фермы попыталась создать сорт, пригодный для производства промышленных красителей.

И все бы ничего. Если бы это лавандовое масло, сделанное из урожая 1983 года, не попало в пищу.

А куда лаванда только в кулинарии не идет. И в супы, и в соусы, и в тушеную и жареную баранину. (Тут есть один секрет: лаванды не должно быть много, слишком уж сильный аромат.)

В десертах ей вообще нет равных. Ею и украшают, ею и ароматизируют. Кексы, пироги, печенья. Иногда даже замешивают в хлеб.

Ну а про сахар мы все знаем. Если цветы лаванды положить в сахар, а емкость закрыть, то через неделю у вас будет сиреневый рафинад, с которым можно пить чай или который можно отправить в тот же кекс.

(Трудно себе представить, но с ней можно даже коптить колбасы: добавил вместе с ягодами можжевельника в тлеющие опилки – и вуаля, как говорил один мой английский знакомый, надо сказать, совершенно лысый.)

А тут не какие-то отдельные цветки, а целое, сконцентрировавшее в себе тысячи соцветий масло.

Так вот, если окрасить волосы (через желудок – как бы дико это ни звучало) в ярко-фиолетовый цвет, если добавить слишком много лаванды в кекс, сахар, тушеную баранину или копченую колбасу, то это и будет история и судьба псевдонима: имя от фамилии теперь уже не оторвать. Как не оторвать вкус или лавандовый цвет от сахара или колбасной палки.

И уже не важно, о чем говорит прекрасный выросший мальчик, сын шпиона.

…О том ли, что не очень хорошо относится к политкорректности, потому что это всего лишь еще один способ «заткнуть рты всем, чтобы никто ничего лишнего не говорил, не обсуждал» (и, кажется, он оказался прав).

…О том ли, что присоединение Крыма к России он видит «неким восстановлением национальной гордости российской» (тут уже я благоразумно промолчу).

Все равно мы помним этот сиреневый цвет и привкус его прозы.

И его стихов, вмонтированных в первый роман.

Интересно: в этом стихотворении из романа «Между собакой и волком» в кофе положили лаванду? Или обошлись без нее?

Но что мы всё о еде да о еде?

Как же хорошо и печально сказано. Но мы не снег. Нам все поровну не разделить. Хотя…

Через четверть века как Саша Соколов уехал из России, его родители покончили с собой. В один день.

Говорят, у каждого есть проводник. Кошка, собака, птичка, в редких случаях волк (хотя какие волки у нас в городе или деревне?). Они появляются в сложные моменты и показывают нам возможность выхода.

Но может ли таким проводником быть цветок? Например, цветок лаванды.

Если она вдруг окрасила волосы многих людей в сиреневый дым, может, она хотела им этим что-то сказать? Например: бегите? Бросьте свои семьи, дома и бегите. Во что вы превратили свою жизнь? В тесто для пирога, в мясо для колбасы?

Может, вы были рождены для другого? Для бессмертной любви. Для великого стихотворения. Для третьего романа «Палисандрия», который невозможно читать. А ведь так все прозрачно начиналось.

…Совершенно неясно, отчего ты просыпаешься с той или иной строчкой в голове. Как правило, это бывает перед рассветом. Если недоспал.

Я иногда просыпаюсь с «Очаровательно, снег выпал! И началась себе зима».

Ни к погоде, ни к осадкам, ни к Саше Соколову это отношения не имеет. И зима не началась, и снег не выпал. Но почему-то в голове именно эта строчка катается.

В идеале можно было бы написать рассказ. С какой строчкой или навязчивой фразой люди просыпаются.

Но иногда они просыпаются с лавандовым цветком во рту. И не знают, что я уже придумал название книги. Там, в названии, есть слово «стрекоза». И она бессмертна.

Три неизвестных соцветья принесли мне на кухню и поставили в вазу. Длинный стебель, на нем три-четыре огромных бутона-раструба, похожих на каллы (но это не каллы). Один цветок отвалился, я его поставил в отдельную вазу для маленького цветка. Такая камера-одиночка, отдельная жилплощадь, Иудушка Головлёв.

Это всего лишь первое четверостишие, все стихотворение я цитировать не буду – мало какие стихи того времени выдерживают полное цитирование. Но первая строфа мне нравится.

Три неизвестных соцветья стоят и одуряюще пахнут. Сладким запахом (я даже сейчас его чувствую с кухни).

Три длинных соцветья (с отвалившимся от них индивидуалистом и, видимо, вундеркиндом) мне, как уже было сказано, неизвестны.

Цветы белоснежные, пестиков несколько, пестики светло-зеленые, расходящиеся, с головами Змея Горыныча, на самом конце – набалдашнички черные. Кто вы, алё? Мы вас на ботанике не проходили. Откуда вы – имя, имя, сестра?

Цветы, понятно, не отвечают.

Можно, конечно, взять отвалившегося брата, допросить, порезать его мучительной рябью, но он не ответит. Можно и всю семью под пытку пустить, но тоже не ответят. «Пускай со мной умрет моя святая тайна, латинский мой извод».

Попытался найти название цветов в интернете. Но разве русскому человеку интернет что расскажет?

«Белые цветы на длинных ножках соцветья». Интернет подсовывает алые розы.

Полез в интернет-магазин – «Доставка цветов в шляпных коробках».

Полез по картинкам – «Белые каллы ценой 1680.00 р.». Да не каллы, не каллы!

Так и умру, не узнав, как назывались эти три неизвестных соцветья, с длинной и твердой (но не мясистой) ножкой, на которой растут три-четыре отдельных бутона-раструба, с одним отвалившимся Иудушкой Головлёвым. Или Павлик Морозов, цветок-пионер, отрезанная десятина.

…Теперь совсем о другом. Однажды мне показали стихи Миклоша Радноти, которые он писал по дороге в лагерь уничтожения. Его расстреляли и бросили в общую могилу, после смерти стихи были найдены в тряпье, в которое превратилась его одежда.

Мы всё время забываем, сколько зла было, есть и будет в мире. Что мы только эти безымянные для кого-то цветы на подоконнике. Наше время истекло, лепестки начали свой лепесткопад.

Господи, не допусти, шепчешь ты на чьем-то подоконнике, Господи, не допусти, не обрывай мои соцветья, не выбрасывай меня в помойку уничтоженья, я тебе еще послужу.

Несколько лет назад ночью открыл балкон, встал на порожек, и улица такая пустынная (ни одной машины не проедет, только стоят припаркованные, а раньше всегда кто-то прошумит, прошуршит шинами – вымерли они все, что ли? может, и мира уже нет, и я один остался, то ли мир призрачный, то ли я сам уже призрак, просто еще не знаю об этом).

Там есть еще продолжение у Дмитрия Касаткина, но мне не нравится. Поэтому прерву здесь. В целом стихотворении сделан перенос последней строчки предпоследней строфы на первую строчку последней. А так делается, когда стихотворение выдыхается, а ты хочешь его все равно дописать. Такое вялое переваливание из одной строфы в другую. Не строфа, а призрак строфы. Не надо. Но «пусти на север», но «отдай рубаху», а самое главное, «такое дело» – отличные.

Мы призраки. Нас нет. Но мы как будто существуем. Зависнем же в этом внутреннем междуречье, проговорим все свои стихи до конца. Мы даже не замечаем, как много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», – бормочу я про себя: я часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «Всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.

…Когда я после десятилетнего перерыва написал свои новые стихи, мне в личные сообщения стукнулся старый знакомый.

Ничего более важного про свои тексты я не читал.

Но муж коллеги из этого сновидческого стихотворения не будь дураком ответил, что, дескать, очень занят по службе. И именно в эти дни слишком занят.

«Мне приснился сегодня странный сон, – рассказывал мне однажды мой приятель, который тоже уже стал для меня призраком. – Меня в нем беспокоило очень, что резинка на конце моей трости истерлась, и поэтому всем слышно, как она стучит по полу, когда я иду».

Мой бывший приятель – инвалид, поэтому вынужден всегда ходить с тросточкой. Его однажды даже грозились не пустить в самолет (увидели, что там, в трости, есть острый штырь для гололеда, на штырь надет набалдашник, но все равно типа холодное оружие: «Надо сдать в багаж» – а куда инвалиду без палочки?), но, слава богу, потом все-таки разрешили.

Где этот дяденька, мой бывший приятель, теперь? Где стучит своей призрачной для меня уже тросточкой? Неважно. Главное, что стучит. Пусть у него будет все хорошо.

говорит Мара Маланова. А потом продолжает, что от голоса чужого ей идет ток – прямо в ее ладонь. И эта ладонь почему-то правая. А мы? Где мы-то? А мы вот где:

Еще до того моего выхода на студеный полночный неожиданный балкон, до самой еще задумки написать текст о призраках, я прочитал в ФБ пост, который меня сразу поразил узнаванием. Я же сам все это как будто видел в известном детском советском фильме, но не смог так сказать, не схватил, не посмел сформулировать.

Андрей Синельников:

Господи, это же очевидно. Так вот почему мне так всегда было грустно в детстве от этого фильма. И вот почему все эти пляски и песни Поплавской, и бабушки, и звездочета в конце фильма мне не нравились. А этих уходящих волков было жаль. Потому что мы все друг для друга призраки. А что может быть сильней и печальней уходящих от тебя призраков?

Впрочем, ночью не днем: днем улица оживает. Это ночью тут звучали шаги людей, которых я любил. Кого-то десять лет назад, кого-то совсем недавно. И до сих пор звучат.

А утро и день нас от всего этого берегут. Ш-ш-ш-ш, проехала машина. Ш-ш-ш-ш, проехала ей навстречу другая. Мороз и солнце. Ты еще дремлешь, друг прелестный? Не спи, все машины пропустишь.

«…Вы снились мне сегодня, Дмитрий. Внезапно, в поле (!)», – пишет мне на днях в личные сообщения одна женщина.

Пустому полю я еще стихи не читал.

Надо попробовать.

Вот так звучит полностью та строфа Ахмадулиной, часть которой я бормотал в начале.

«Вы можете мне подобрать картинку к этому тексту? Что-нибудь про призраков», – спросил я у своего знакомого Дмитрия Волкоша, зная, как он хорошо чувствует все визуальное. Однажды он остановился, присел на корточки и сфотографировал что-то у подъезда, на земле, на мерзлом асфальте. Какой-то пакет, бутылка, снег, красное и зеленое с серым. Когда он раскадрировал и показал мне, я удивился: это была настоящая абстрактная картина. Но он увидел ее во вполне тривиальном мусорном натюрморте.

(Помойка – вообще в последнее время место моего паломничества. Что-то я туда зачастил. То неделю назад я все выбрасывал, то вчера вдруг решил освободить все ящики под раздвижной кушеткой. В девять часов вечера вынул оттуда все, перебрал, что-то засунул обратно, а что-то затолкал в пластиковые пакеты, вынес в фонари и темноту. Сверху одного пакета лежал красно-черный шарф: мы покупали его два года назад в Берлине. Когда оставил пакеты у контейнеров (вдруг все эти приличные вещи кому-то понадобятся, какому-нибудь бомжу или просто бедному человеку: пусть кого-то согреет этот шарф, пусть он еще людям послужит), отойдя на несколько шагов, вдруг повернулся и помахал шарфу рукой. Прощай. От этого «прощай» неожиданно защемило сердце. А вот это было совсем не то, что я хотел в тот момент испытать.)

«Мне нужно, чтоб было не страшно, не грустно, а именно зыбко». На эту мою просьбу об иллюстрациях к еще не написанному тексту о призраках Дмитрий Волкош прислал мне сразу несколько, на выбор. Мне больше всего понравились стулья. Они были из пластика, прозрачные, темные и в луче откуда-то идущего света.

Пора, толстый волк. Пора, худой. Наше первое путешествие закончилось. Но скоро начнется новое. Посидите же немного на призрачных, туманных стульях, отдохните перед дальней дорогой – и в путь.

…Волки ушли, уменьшились, истаяли, превратились в точку, а я лег спать.

Утром проснулся – и засмеялся.

Перед самым пробуждением я видел угрожающий сон с абсолютно безвыходной для меня ситуацией. И просто одним усилием воли прервал его.

– Ускользнул, – усмехнулся я, когда проснулся.

А те странные существа стоят в опустевшем моем сне, тянут в никуда свои бесполезные кривые пальцы-щупальцы, ищут меня и, наверное, растерянно переглядываются.

Жалко, что я не заметил, что у одного из этих неприятных существ на шее накручен красно-черный шарф, который кто-то тайно подобрал вчера на озябшей ночной помойке.

«Я так давно родился, что вижу иногда, как надо мной проходит зеленая вода», – написал Тарковский.

Я так давно родился, что запомнил эти строчки Тарковского неправильно: вода там не зеленая, а студеная. И никто не исправит, хотя могли бы.

Поговорил тут по телефону о шезлонгах (они мне не нужны, где я и где шезлонги? – просто так поговорил), в интернете теперь постоянно начинаю видеть рекламу дачной мебели.

Посмотрел статью про фаюмские портреты (для общего развития) – теперь в фейсбуке мне предлагают похоронные принадлежности.

Ну так почему не пойти дальше? Написал строчку с чуть перевранным текстом, открыл почту, а там баннер: «Студеная вода, студеная, не зеленая».

Я бы и с этим неожиданным поучением смирился, но вот с чем я никогда не смирюсь, так это со сбивом ритма в этом стихотворении.

Смотрите сами:

Почему вдруг в предпоследней строке ритм затыкается? «С травы начнем», тут мы уже немного споткнулись, а потом вообще начинаем панически крутить в голове и на языке «песку зачерпнем»: «пе́ску зачерпнем», «песку́ зачерпнем»?

Инерция стихотворной речи нас заставляет ждать совсем другую музыкальную схему, но Тарковский безжалостен: он оставляет еще и «петь» без рифмы, а рифмует «зачерпнем» и «разомкнем». Дальше не легче.

(Слышите? Слышите? Тут вторая строчка опять выпирает, она ломает напевность, перечеркивает рисунок.)

(И «каменный» тут слишком длинное слово. И только потом все опять возвращается на привычные нашему уху рельсы.)

Ну слава богу, радуемся мы. Это было досадное искажение линии партии, головокружение от успехов, сумбур вместо музыки. Но напрасно и рано мы радуемся.

Конец света. Прямо заказывай фаюмский портрет и ложись в могилу. Почему Тарковский написал такое странное стихотворение? Зачем? Даже голова от него разболелась. А в стихотворении Ольги Седаковой с ритмическим рисунком все как у людей, даже любезно ударения поставлены.

Седаковой в одном интервью сказано:

Я читаю это и думаю, что странное, срывающееся какое-то стихотворение Тарковского – это как раз стихотворение еще «не говорящего» младенца, с чудесной перевернутой картинкой. Любая попадающаяся на глаза вещица видится сокровищем. И тут не до мерно текущего ритма. Вещица-сокровище прорывает ткань стихотворения, разрывает ее. Для этой вещицы надо придумать новый язык.

«Если и язык, то такой, которому никто не учит. В нем нет регулярных правил».

Ребенок вырастает, перестает быть младенцем, его учат правилам: например, играть в шашки. Но он-то знает, что это просто ширма: за этими так часто расстраивающими правилами (обязательно кто-нибудь съест твою шашку, рвущуюся в дамки) всегда есть высшие правила, что пообещают тебе неминуемую победу, прорыв, небесную дамку. А потом собьют тебе сердечный ритм.

…Недавно был удивлен неожиданной параллелью. Интересно, удивилась бы Цветаева, узнав, что почти дословно повторила в своем сне эпизод с Маргаритой Николаевной из булгаковского романа?

Нам снятся подозрительно похожие сны. Может, потому что текст всегда немного похож на сон? Ну или в крайнем случае – там всегда можно взлететь?

И вот Маргарита Николаевна становится стихотворением и взлетает.

Всего-то и было два дешевых свадебных кольца. Ради шутки. Никакого батюшки (разумеется), никакого загса. В первый же вечер «легко и бездумно сошлись». Просто поднялась к нему в гостиничный номер (который и достался ему почти по ошибке: слишком просторный, хороший). Место, где познакомились, соответствовало легкости поступка – богемный ночной клуб «Хлам». Наверное, и пьяны тоже были в хлам. Одно только непонятно: где там в клубе кольца продавались, пусть даже и дешевые? К тому же ночью.

Может, и придумала про кольца.

Ее потом часто упрекали в том, что она много «извращает», подтасовывает. А так как язык у нее злой, острый, то и придумки били по больному.

«Мне почему-то противно, что она его не бросила в печь, а поднесла бумажку к свечке».

Это упрек одной своей приятельнице, которая не сохранила листок со стихотворением, а в испуге перед обыс-

ком сожгла. Пойди проверь теперь, точно ли виновная жгла текст на свечке. Но слово произнесено, и нам тоже уже противно.

Хотя какая разница, где жечь?

Надежда Яковлевна Мандельштам. «Отщепенка, беженка, нищенка-подруга». Ей нравилось, как ее называл муж.

Но нищенка-подруга и отщепенка не всегда была отщепенкой и нищенкой.

Ирина Одоевцева зафиксировала потом с чужих слов: открывается дверь, и в комнату входит молодой человек в коричневом костюме. Он коротко стрижен, а в зубах у него папироса.

Молодой человек решительно подходит к Георгию Иванову, протягивает руку и говорит: «Здравствуйте, Жорж! Я вас сразу узнала. Ося вас правильно описал – блестящий санктпетербуржец».

Георгий Иванов растерян, он не знает, можно ли поцеловать неожиданному юноше руку.

Надежду Яковлевну это воспоминание тоже злило. «Я была не в костюме, а в пижаме!»

Еще лучше. Выйти к незнакомому мужчине в пижаме. Чего она так злилась?

Вообще была очень дерганой, эксцентричной. Настоящее дитя Серебряного века. К тому же была бисексуальна. Никогда этого не скрывала. Эмма Герштейн (это она, она жгла рукописный листок на свечке, хотя перед этим в первой книге Мандельштам писала, что именно Эмма между обысками спасла архив поэта, но, видимо, повестка уже поменялась) отомстила потом сполна словесной обидчице.

(Перед этим Герштейн рассказывает о двусмысленной, точнее, вполне «односмысленной» ночной ситуации, в которую сама попала в квартире у Мандельштамов, когда, на свою беду, опоздала на последний трамвай.)

Надежда Яковлевна была похожа на обезьянку. Такая же быстрая, некрасивая, хулиганистая. Серебряный век, а скорее, просто сложный характер бил ключом лимонадной Ипокрены.

То вдруг пройдется вприсядку по коридору чинного советского санатория. Или устроится в уголке и с кроткой улыбкой лепит в кресле за столиком из пластилина непристойные фигурки.

Но потом обезьянка вытянула несчастливый билет (крутится-крутится пляжная стеклянная лотерея для лохов, вот и цапнула оттуда быстрая смуглая ручка сложенную бумажку: надо бы отдать какому-нибудь зеваке, а отдать некому – пришлось брать себе) и стала птицей-фениксом.

Это так сказал в некрологе на ее смерть Бродский.

Вот тебе и обезьянка.

…Я пишу этот текст и почему-то очень сильно мерзну. То ли плохо работают батареи, то ли начинающаяся простуда. Я это говорю не для того, чтобы вы меня пожалели (тоже мне печаль), а потому что со мной уже однажды такое было, когда я писал текст про воронежский дом Мандельштама, – очень странное совпадение.

Я был по литературной надобности в Воронеже, и меня повезли посмотреть на его дом, тот, который вкопан в землю в достаточно круто уходящем вниз переулке. Стояли какие-то несусветные морозы («льдистый Воронеж», как однажды написала Мандельштам), и мы в тот декабрьский вечер только на минуту выскочили с моим сопровождающим из машины. Вернувшись в номер и даже открыв чекушку водки, я никак не мог унять озноб.

Я сразу понял, откуда этот холод: он уже был описан и теперь, в виде усмешки судьбы («Не говори, что ты что-то знаешь о трудной жизни – ты ничего не знаешь»), дан был мне как жалкая неполноценная рифма.

Обезьянка-обезьянка, как хорошо было крутить колесо судьбы на крымском пляже. Обезьянка-обезьянка, где твои часы с кукушкой? Обезьянка-обезьянка, сколько тебе жить?

Обезьянка-обезьянка, кажется, тебе никогда не согреться.

Давным-давно, когда еще был журнал «Русская жизнь», кажется, Александр Тимофеевский рассказал про одну свою старую знакомую. Она была крепкая пожилая уже женщина, которая, когда ее знакомили с новыми людьми, энергично жала руку и говорила басом:

– Приятно познакомиться. Тамара. Цветок в пыли.

Я, я этот цветок в пыли.

Или в воде.

…Вчера, собравшись спать, я несколько раз уже начинал проваливаться в небытие, но каждый раз меня оттуда выстукивал звук. Как будто кто-то стучал звенящей палочкой по стеклу.

Наученный горьким опытом своей жизни, я сперва подумал, что это опять меня заливают соседи. Тонкой струйкой. И даже несколько раз вставал и шарил рукой возле окна.

Но все было сухо.

Потом я подумал, что это ко мне лезет Фредди Крюгер через балкон. И так лязгают о чугунную решетку балкона его стальные когти. Крюгер лез осторожно (чтобы не разбудить): сначала он ставил один палец, потом цеплялся другим и замирал, прислушиваясь. Этим и объяснялся нежный звук. И я опять несколько раз привставал с постели и вглядывался в ночную тьму за балконной дверью. Но даже Фредди Крюгер ко мне не лез.

И тогда я понял.

Это пришел мороз, и ветки дуба за моим окном схватились льдом. Ветка постукивала по кирпичам и в стекло из-за легкого движения ветра – и звук был нежен, ритмичен и утомителен. Как вообще бывает утомительна безучастная к тебе чужая нежность.

Человек, которого ты больше не видишь в коллективных сетях, бормочет со сна: «Где я побывал? Что я видел?»

Оглядывается с утра с сиротством морской свинки, видит: жизнь прохудилась, то капает, то замерзнет. А то ливанет, как из тюбика. «Зачем я здесь? Почему не остался в прорехе между явью и сном?»

…Варлам Шаламов рассказывал в семидесятые годы, как видел на Ордынке раз Анну Ахматову.

Тут все хорошо: и внимательное, чуть презрительное знание об ахматовской суетности, и, с другой стороны, такой товарищеский поклон, уважение к этому лопнувшему старому платью. Хотя, конечно, Шаламова трудно было удивить всеми этими дамскими сиротскими штучками: его жизнь и судьба как-то не располагали к излишней умилительности.

У Шаламова в стихах, кстати, тоже есть про разрывающуюся одежду, только там обошлось без окруживших поломку щебечущих придворных дам. (А я, кстати, к этому шву на платье еще в этой книге вернусь.)

Это фрагмент из его стихотворения «Поэту», но нет, нет, оно не Ахматовой – это Борису Пастернаку. Варлам Шаламов любил Пастернака. У него даже есть стихотворение, заканчивающееся: «Как молитвенники в карманах / Носим книги твоих стихов».

Потом уже, после смерти Пастернака, Шаламов постепенно утратит это горячее благодарное чувство. В его оценках, письмах, в дневниках оно мало-помалу сменится глухим раздражением, потом уже явным, потом – и вовсе отчуждением. Шаламов плохо отзовется о романе «Доктор Живаго», откажет в праве на существование поздним стихам (правда, странно?), обвинит самого Пастернака в трусости, но все равно: «Лучшее, что было в русской поэзии – это поздний Пушкин и ранний Пастернак». Сщелкивание имен говорит само за себя.

Но куда нам до этих гигантов? Их прорехи, их рвущаяся одежда нам не по плечу, даже не на вырост. У нас своя есть.

Так однажды моя подруга зашила мне боковые карманы пальто. Я в них ношу бумажные салфетки, которыми подбираю за Чуней то, что по закону надо за собаками на улице подбирать. В карманах пальто со временем порвалась подкладка, и половина салфеток, которыми я все это за Чуней по закону подбираю, стала проваливаться в драповый подол.

– Давайте я вам зашью подкладку? – сказала два года назад моя подруга.

– Давайте, душа моя, – ответил я. – Только все бумажные салфетки выньте сперва, особенно те, что за нее завалились.

– Вы меня совсем за дуру считаете? – возмутилась она. – Конечно, выну!

Ну, вы уже поняли, чем все кончилось. Конечно, не вынула.

Теперь хожу, шуршу ими, замурованными. Как Дед Мороз. Шуршу уже третий год.

Анна Ахматова отдыхает.

Но даже жизнь с ее волшебными чужими карманами, где мы греем свои руки, с отслоившейся подкладкой, и та рано или поздно закончится. Мы вынем руки из чужого распахнутого пальто (как будто мы воришки и пора уже линять) и будем с ненавистью наблюдать, как жизнь-тетка (по имени Тамара, наверное) возится со своими кошельками на кассе. Вот как я недавно.

Пошел в магазин. Набрал всякого полезного барахла. Стою за женщиной. «Три тысячи пятьдесят восемь рублей!» – говорит кассирша.

Женщина на кассе начинает рыться в кошельке. Отдала три тысячи, потом долго искала пятьдесят, потом начинает в неудобном кармашке кошелька набирать восемь рублей.

Я стою и в белом гневе думаю, что сейчас взорвусь. (В карманах, в карманах посмотри! Так и хочется ей сказать, но не могу. Сохраняю царственную невозмутимость, как Ахматова.) Три кассы были почти свободны, черт меня дернул встать сюда.

А женщина все набирает свои рубли.

(«Ты что, картой не могла?» – думаю я. На душе февраль, на улице слякоть.)

Наконец последняя монета моего терпения найдена.

Тетка отходит на шаг.

«Мне пакет», – говорю я кассирше, чувствуя близкое освобождение.

– Ой, – говорит кассирша, – вы передали рубль, девушка!

Тетка со своими тесными деньгами возвращается. «Ой, ой. Спасибо, что вернули». Начинает долго убирать монету в кошелек.

(У меня мутится в глазах. За что, за что?)

Наконец моя очередь.

Кассирша, не отдавая мне пакет, начинает пробивать мои продукты и сама же их в пакет складывает. Выдает итог.

– 666 рублей.

– У меня карта.

– Прекрасно.

– И вообще я восхищен вашей выдержкой, – говорю я. – Вот у вас нервы.

– Я люблю свою работу!

Потрясенный, уполз. Вместе со своим фискальным чеком на 666 рублей. Наказание моей нетерпеливости и человеконенавистничеству не заставило себя долго ждать.

Только вышел, прошел двести метров – и вдруг мой пакет внизу лопается, и в его прореху, из его прохудившегося кармана-живота все, всё: пряники, макароны, банки с горошком, помидоры, бутылка масла, киви, бананы, картошка – всё, всё летит в февральскую морозную грязную стынь.

И только один помидор откатился на дальнее расстояние, покачнулся, затих – лежит на белом снежку, красный, круглый, как снегирь. Сбежал. Счастливчик.

Цветок в снегу.

Трудно себе представить, но, оказывается, «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова были холодно встречены критикой. Точнее, почти не замечены ею.

«Не поднялись до высот» – так была названа первая рецензия в «Вечерке».

Мне нравится это название – теперь так всегда и буду говорить. Приду в гости, поем приготовленное, потом скажу: «Не поднялись до высот».

Или вот еще: «Роман читается легко и весело, но вместе с тем утомляет».

Великая формула. Это хорошо подойдет для свиданий. «С вами было легко и весело, но вместе с тем вы меня утомили». Беспроигрышный вариант.

17 июля 1986 года прозвучала не менее великая фраза, которая тоже годится для названия рецензии, или итога ее, или для реплики какого-нибудь героя Ильфа и Петрова. «В СССР секса нет».

Это искаженная часть фразы, которую произнесла участница телемоста «Ленинград – Бостон» Людмила Иванова, но именно вырванная из контекста часть стала мемом. И кому уже какое дело, что хотела на самом деле сказать Людмила Николаевна.

Кому вообще какое дело, что мы на самом деле хотели сказать?

…Четыре годя спустя, как вылетела эта фраза, день в день умерла Лидия Гинзбург. Известный советский литературовед, знакомица Ахматовой, Маяковского и Шкловского, но главное теперь – написавшая легендарные «Записки блокадного человека». Сказавшая там, в самом начале, что никто не смог забыть свой первый день войны. Когда твоя рука в воскресенье тянется в окошко пригородной кассы, берет картонный прямоугольник билета и сдачу, но вдруг ты слышишь голос Молотова из репродуктора.

И вот все бегут к центру станции, и ты бежишь, и все становятся вокруг говорящего рупора, поднимают к нему лицо. И вылетают из репродуктора слова, и каждое пакуется в контейнер огромной всенародной муки. И вот уже через несколько минут ты едешь обратно домой, с неиспользованным пригородным билетом, вжимая его до боли в ладонь (почему не выбросил? почему не спрятал в кошелек?), зная: там на даче тебя будут долго ждать, но не дождутся.

Ты идешь с вокзала по как будто еще довоенным улицам, мимо знакомых домов, тоже еще довоенных, но чувствуешь: они уже изменили свое значение.

Чувство конца этой жизни – всегда неожиданный смутный восторг. Как будто ты прыгнул куда-то с кручи, а конца этой пропасти нет. Но потом даже ожидания конца или дна заканчиваются. Ты просто в эту пропасть вечно летишь.

Гинзбург смогла нарисовать эту картинку начавшегося ледохода. Вот тут еще была прежняя жизнь, уют какой-никакой, надежда, семья, смысл, а вот уже грозный треск и всё дальше, дальше отколовшаяся белая льдина, на ней – потерявшийся нервный обреченный на смерть заяц.

А многие даже начали сразу с конца. «Мы погибли». Эти люди уже встали на вершине своей горы.

И хотя идет вокруг вроде бы обычная жизнь – все это подделка, декорация, пластмассовые фрукты, надорванный холст. Ходят еще трамваи, выплачиваются гонорары, магазины торгуют тем же товаром, и даже потом, когда город начнут бомбить, однажды Лидия Яковлевна застрянет в парикмахерской и будет наблюдать завороженно, будто во сне, как обычные девушки «под звук зениток продолжали делать шестимесячную завивку, перебрасываясь, впрочем, замечаниями о том, что это очень страшно». (Шесть месяцев завивки, когда мы уже знаем, что весь этот ужас продлится 872 дня. И волосы разовьются, и женщин тех, с этой старательной прической, может, уже и не будет в живых.)

Когда читаешь первые страницы книги Лидии Гинзбург «Записки блокадного человека», поражаешься именно этому – несоответствию яркости момента страшной начинке события: там все блестит, переливается, то ли солнце в витринах, то ли яркий асфальт в тени оград и листьев, то ли просто в глазах расплываются ослепительные радужные пятна. Ты видишь свой финал – и не можешь отвести от него глаз.

Эти яркие пятна и потом будут вспыхивать в тексте: «Люди с Большой земли, попав в Ленинград, терялись. Они спрашивали: “Почему это у вас никто не боится? Как это сделать так, чтобы не бояться?” Им отвечали: “Прожить здесь полтора года, голодать, замерзать… Ну, объяснить это нельзя”».

Однако рано или поздно этот свет героизма меркнет. Он уходит – кругом наползает тьма.

Теснота очереди за зимним хлебом, которую не миновать, в которой не пробиться; гул голосов, он тоже весь темный, черный: кто-то угрожает, кто-то умоляет. А кто-то молчит. Но молчащий тоже как будто гудит.

Этот якобы беззвучный человек (но поди попробуй его обогнать, оттереть в очереди), с голодом в животе, стоит, гудит изнутри и думает: «Четыре часа, четыре часа, или пять часов, или шесть».

Но если есть счет, значит, есть время, и рано или поздно темная очередь донесет его до прилавка.

Какая разница, что мы хотели сказать сейчас, когда такая очередь на свете была?

…В воспоминаниях об уже старой Лидии Гинзбург (она теперь похожа на Ахматову, такая же величественная старуха) есть показательный эпизод. Гинзбург объясняет поэтессе Ольге Бешенковской, как до ее дома добраться.

Современному молодому читателю (да и я тоже «опознаю» только Косыгина) всю анекдотичность этой реплики не понять. Косыгин, Шверник, Поспелов и еще «какой-то такой же» – это всё имена членов Политбюро. Лидия Гинзбург живет, окруженная улицами-призраками. Призраками-коммунистами. В городе, где призраки стояли в очередях.

Какая разница, что мы хотели сказать?

Какая разница, как называется наша улица, где мы живем?

Какая разница, поднялись мы до высот или нет?

Главное, что с нами легко и весело, но мы даже близко не видели того ужаса, который видели наши бабки и деды.

У той же Ольги Бешенковской есть еще один важный эпизод в воспоминаниях. Однажды Лидия Яковлевна попросила ее выбросить необыкновенно красивую коробку из-под конфет, которую в застой (еще одно слово, которое не поймут наши дети, но даже не это важно: опять, опять помойка) ей передали из Израиля. «Только, пожалуйста, – замнется она, – не выбрасывайте ее в контейнер возле моего дома. И вообще в этом районе».

Коробка действительно была прекрасная: золотистая, с серебром, с выпуклым узором, яркая – сказка из какой-

то неведомой жизни.

Сказку эту Бешенковская не выбросила, а отнесла к сы-

ну. Он потом еще долго с нею играл. (О, я помню эти коробки, например от халвы, которые были и игрушками для детей, и маленькими сейфами для иголок с нитками у взрослых: как же сложно мы жили.)

Но при следующей встрече Лидия Яковлевна, которая никогда ничего не забывала, спросит Бешенковскую: «Вы не забыли, выбросили? А куда?»

Это удивительно. Пережить и описать блокаду, потерять там мать, заниматься Герценом, лично знать Ахматову, Маяковского и Шкловского – и думать о том, где выбросили компрометирующую коробку. При этом держа на открытой книжной полке портрет опального Бродского.

Страх и тоску нельзя заесть – ни конфетами из цветной коробки, ни тремя порциями блокадной каши (доставшимися в счет уже умершей матери).

В своих «Записках» Гинзбург в одном из эпизодов рассказывает про женщину, встретившуюся ей в закоулках какого-то учреждения. С темным неменяющимся лицом та ест ложка за ложкой кашу из банки, и каши там, по блокадным понятиям, много.

Зачем она говорит это малознакомому сослуживцу? Чем он ей поможет? Он по своим делам бредет. Но мы-то понимаем, почему она коридорному полузнакомцу это сказать хочет. Потому что тоску одного человека только другой человек развеять может. А его нет.

Есть такие достаточно известные слова Мандельштама: «Ребенок кричит оттого, что он дышит и живет, затем крик обрывается – начинается лепет, но внутренний крик не стихает и взрослый человек внутренне кричит немым криком новорожденного. Общественные приличия заглушают этот крик – он сплошное зияние <…>, это вечное “я хочу, я живу, мне больно”».

Я читал однажды, отрываясь от работы, интернет-ленту на разных платформах, в телефоне (просто открывал, листал вниз): ощущение, что Мандельштам нашел два точных определения для человеческой словесной деятельности на людях. Либо крик, либо лепет.

(Я и про себя в том числе, я тоже ничем не лучше, ничем не выделяюсь из интернет-толпы.)

Понятно, что это только кажется, аберрация зрения (чтения): нет, это не так, не только крик и лепет, между еще умещаются «информируют», «анализируют», «просто говорят», но по закону яркого пятна все промежуточное – летит мимо.

От этого есть ощущение, что мы все (а мир тем более) находимся в постоянной истерике. Все это дает ощущение, что еще немного – и что-то треснет, полетит в тартарары.

Так мы переводим на письменный язык чувство собственной – ничем не объяснимой – тревоги.

Недавно был забавный эпизод. Моя знакомая вывесила в фейсбуке стихотворение Арво Метса (родился в Таллине, умер в Москве, 1937–1997).

Первый же комментарий: «Это же сколько нужно воображения, чтобы придумать очередь за вермишелью?»

Смешно. Уже народилось не одно поколение, которое не может себе представить очередь за чем-то конкретным и тем, что может исчезнуть. Только очередь на кассу в супермаркете могут себе представить (а в тележке – банки, деликатесы, колбаса, сыр с плесенью, взвешенный в специальном отделе). О чем там лепечет Арво Метс в своем стихотворении, как маленький принц? Да неважно, детки: поливайте свою розу, дружите со своим лисом, наши детство и юность не ваши детство и юность.

(Тут в конец очереди к кассе пристраивается человек. У него в тележке не колбаса, не шампанское средней тяжести со скидкой, а люди, рыбы и камни, листва и трава. Странный он какой-то. Отодвинемся-ка от него подальше.)

Я еще помню, как мы мыли эти баночки. И даже как полиэтиленовые пакеты стирали: они висели потом в ванной, как носки. Слаповский из моего поколения (ну, плюс-минус): он тоже помнит.

У Бориса Рыжего есть стихотворение:

Прошлое клубится за нашей спиной, ненужное нам уже прошлое, какое-то убогое (но прекрасное, прекрасное, дивное прошлое), и там найдется место всему: и баночке, и постиранным полиэтиленовым пакетам, и нашей тревоге, и нашему лепету, и крику.

И мы живем каждый день – как новую жизнь. В смысле, с тем же упорством. И это уму непостижимо.

Это очень круто сказано. Прошлое – это то, что перехотелось.

Иван Елагин многое знал про прошлое. Он, собственно, им и жил. В его стихах очень много России, которую он покинул, причем при вполне драматических обстоятельствах.

Поэтому у него много в стихах окон, дорог и звезд. Через них и идет прошлое. То вперед, то назад (прошлое всегда ходит ферзем, оно же не пешка). Течение времени – основной мотив стихов Елагина.

«Еще одна осень, еще одна осень», – твердил я себе, когда возвращался однажды по темной улице. Но слова (при всей их как будто многозначительности) казались бессмысленными. Мне не жаль было ни осени, ни себя, ни прошедшего года, ни вообще никого.

Когда же я открыл дверь в квартиру и зажег свет, то почему-то спросил вглубь квартиры ясным голосом (у окна напротив, у стула, у прихожей, у кухни и комнаты):

«Ну и кто еще умер сегодня?»

(Причем я имел в виду именно людей, а не стул, окно и прихожую.)

Разумеется, мне никто не ответил.

Телефон, положенный на зарядку на полу, с невыключенным телеграмом, не дает заснуть. «Блаам», – говорит золотая капелька. Кто-то опять поделился своей мыслью с миром.

В слове «блаам» есть другое слово, и ты его скоро произнесешь, как только доверчиво откроешь уведомление.

Все в этой жизни только притворяется чем-то другим.

Какой-нибудь очередной ужас или фейк приходит к тебе в дом сказочным звуком. Так в жизни должен бы начинаться танец безымянных фей или танец Феи Драже, но начинается очередной ужас-ужас.

В этом подлоге что-то есть.

А разве на самом деле не всё в этом мире так? Секс в любви только притворяется любовью (настоящий секс не знает любви: когда происходит секс, любви нет, она появится потом, когда все угомонятся, сходят в душ, пойдут делать кофе, станут искать по квартире брюки, очки или сигареты).

Эклер с белковым кремом, купленный в минуту слабости в «исполкомовском» магазине, только притворяется радостью – завтра к тебе придет раскаяние. Да и исполкомовский магазин только притворяется исполкомовским – так звала его прабабушка: но исполкомов давно нет, там лет тридцать уже что-то другое, прабабушки тоже давно нет, да и исполкомовским он мог зваться в ее времена только с большой натяжкой – он просто стоял и стоит на той же улице, но дома через два.

«Блаам», – говорит золотая капелька.

А золотая капелька – это же память первых сверхновых звезд. Столкновенье, слияние ядер, и, как говорит Хокинг, в космосе образовалась масса золота, эквивалентная десяти массам Луны. Якобы четыре миллиарда лет назад какая-то часть золотого запаса была доставлена на Землю во время астероидной бомбардировки. Вы в это верите? Я – нет. Я верю, что золото – это слезы богини Фрейи, которая пролила их в разлуке с супругом, что охраняет все это золото древний дракон, а добывают его гномы.

В общем, все на свете не является тем, чем кажется.

Мне, кстати, нравится мысль поэта Михаила Айзенберга, что сюжет в стихотворении тоже, в свою очередь, только притворяется сюжетом.

Как, например, у Вознесенского – в его известном, написанном по кругу: матьматьматьматьматьматьма.

Тьма – это мать. Мать – это тьма. Сюжет вроде есть, и он очевиден, но дело не в нем, а в самом фокусе.

Прямо как у Дмитрия Авалиани – в его листовертнях. Переверни так картинку – читается «Правда», переверни по-другому – читается «Господи». Все дело в сложном рукописном шрифте. И только. Стишок держится просто на словесном чуде, можно сказать ерунде.

Или допустим. Так будет: «Заказное письмо». А так – «От дамы в Америке». (По нашим временам немного щекотно. Черт знает, чего она там нам понаписала.)

Или вот его же, но уже панторифмы.

(А хорошо, кстати.)

Или его палиндромы:

Мы все хорошо помним, что такое палиндром: «А роза упала на лапу Азора». Мы это уже с детства помним. Но то, что мы с тобой боги и одновременно (если нас перевернуть) иго бытия, лучше розы и лапы Азора. Как золото лучше серебра.

…Но иногда человек просто садится и пишет стихотворение. Без всякого верченья листов. Это не палиндром, не листовертень, но это странное стихотворение. Однако опыт всего предыдущего там учтен (и вот удивительно: даже опыт будущего, еще только в нем прорастающего, неучтенного как бы, тоже).

Это Всеволод Некрасов. И чем-то это стихотворение похоже на матьматьматьматьматьматьма. Хотя Некрасов Вознесенского и не любил.

…Но что же делал Бог? Пока сшибались нейтронные звезды? Или происходил нуклеосинтез (слияние ядер) сверхновых звезд? (По первой версии Хокинга.)

Наблюдал ли он за созданием золота, которое спит теперь в вашем колечке? Думал ли о нас, что мы будем бегать за ним, лихорадиться, как когда-то в Америке, или что когда-нибудь арестуют его (не Бога), весь наш золотой заграничный запас?

Вряд ли.

У Пуханова есть стихотворение совсем не о золоте. Но оно как бы мне отвечает на мой вопрос.

«Я не верю в Бога, запрещающего посмертную встречу с дорогими людьми», – пишет Виталий Пуханов.

…Я и с любимыми когда-то, после смерти, не намерен встречаться.

Но если бы встретился, то посмотрел бы, светящийся весь, и сказал: «Помнишь ли то мое золотое колечко? Которое я подарил? Верни».

Человек человеку не волк, а строчка.

Однажды я видел, как шел человек через два светофора: ни на одном не остановился. Жестом предупреждал поток машин: иногда требовательно, иногда… Впрочем, всегда требовательно.

Это ужасно злило.

Я шел сзади него – на целых два светофора. Потому что я так не мог, я ждал зеленый. Это меня и бесило.

«Ты дурак? Ты пьян? Ты вообще кто такой?»

Человек нес пакет. Человек шел по прямой. Человек шел так, как будто спешил сделать что-то важное.

Человек, идущий через два красных светофора, вызывает отторжение и опаску.

Загорелся мой свет: я тоже перешел дорогу, но зорко смотрел вперед.

И вдруг я потерял его из виду. Где он? Что он? Куда пропал?

Но уже через несколько шагов я снова увидел его: он успел повернуть во двор и теперь шел по дорожке.

Я видел, как он подошел к подъезду, набрал код и исчез.

И вдруг я подумал, что этот человек очень несчастен. В нем были такая тоска и отчаяние, что ждать на светофорах ему было невыносимо.

Человек человеку не друг, а история.

Просто иногда ее не очень хочется слушать.

Да что там человек, что там фрекен Бок, что там Фрида. Человек человеку не строчка, не история, а просто айфон. Но даже айфоны не выдерживают нашей зимы. Они, видите ли, нежные, они, видите ли, совы. Еще и зимы никакой нет, и зарядки еще полна коробушка, а он вдруг схлопнулся на восемнадцатом километре, потерял себя, утратил к жизни интерес, погас. Даже если сделать ему искусственное дыхание, отогреть в кармане, он все равно ненадолго вспыхнет, покажет зарядку уже на нуле (и когда успел растратить? в своей айфоновой коме?) и опять – в Элизиум теней, топтать нежный луг.

Принесешь его домой, присоединишь к искусственному питанию – через несколько секунд он восстановит пульс, окажется живой, потом вспыхнет, выведет на экран надпись «введите код», ты введешь: он – очнулся.

Господи, какие все нервные.

– Что ты видел там?

– Длинный туннель. Я летел к свету. Видел родину – Америку, там тепло.

– Ну в Америке и холодно: например, на Аляске.

– Я про другую Америку!

– Что ты еще видел?

– Добро впереди, вселенскую любовь, свет. Я не хотел возвращаться!

Отогреешь его, как дитя; он глотает ток жадно, захлебывается, кадычок взад-вперед: сосет твое электричество. Всхлипывает.

– Ну всё, всё, не плачь. Все плохое уже позади!

Но он еще долго не может успокоиться. Скажите, пожалуйста, какие мы нервные. Прям как бабушка Анатоля Франса. Но о Франсе чуть позже. Сперва Александр Кушнер. Как раз по теме.

Оно и роднит, оно и мучает – все правда. Но вернемся к Франсу.

Говорят, что его двоюродной бабке было в зеркале видение. Призрак Робеспьера.

Летней ночью 1794 года непрямая бабушка Франса изволила смотреть в зеркала и вдруг закричала. «Я вижу его, вижу! Как он бледен! Кровь у него изо рта! Зубы и челюсть раздроблены! Слава Господу! Кровожадный негодяй не будет больше пить кровь, кроме своей собственной!»

После чего разрыдалась и упала без чувств.

Слово «нервный» сравнительно поздно появилось у нас в словаре. Но не в словаре бабушки Франса. Ее бы к нам. В Сибирь.

Эх, бабушка Робеспьера, непрямая бабушка Робеспьера. Жила бы ты, как уже было сказано, в России, в обморок бы не падала. Квасила бы капусту, бранила бы горничных, ела бы репу.

Так и с айфоном. Помните, какие были у нас автоматы? Крепкие, как броня. Мудрые, как товарищ Сталин. Героические, как буревестник. Стояли в дикие наши холода, глотали наши двушки, слушали наши разговоры, леденили нам уши – и ничего. Сознания не теряли.

Не тот народ, не те бабушки, не те телефоны, не та Фрида, не та фрекен Бок.

Не тот Франс.

Когда-то где-то – в быстротекущем интернете – я рассказывал, что у меня рассохлась икеевская кушетка и, когда я ворочаюсь ночью, она скрипит. Но у меня она скрипит от нашей общей старости, а у соседей (то ли сверху, то ли справа) от общей любви и молодости.

Но где молодость и любовь, там, знаете ли, и искры из глаз.

«А-а-а-а, – закричали вдруг в два часа ночи женским голосом то ли справа, то ли с потолка, – ненавижу тебя, ненавижу!»

(Мужского голоса, что характерно, не слышно. Ненавидит, стало быть, молча.)

Чего уж он там наделал, что не то брякнул в два часа ночи, не знаю.

Но хлопнула входная дверь (в ночь, в степь, в чащу, в буран), потом раздались девичьи, слегка заглушенные рыдания: видимо, в подушку.

Милые бранятся – только тешатся. (Хе-хе, думаю, мы это всё уже проходили.)

А сегодня днем где-то слева завыла собака.

Я лежал, слушал это, и по моим губам блуждала бессмысленная блаженная улыбка.

Как будто я уже умер, в раю, и иногда, чтоб сильней почувствовать свое послесмертное блаженство (в одном апокрифе было такое, совершенно людоедское: как праведникам в раю для пущего курортного наслаждения раз в году разрешалось посмотреть на мучения грешников в адском пекле), для того чтоб сильней ощутить свое очевидное райское наслаждение, я подслушиваю жизнь оставшихся на земле людей.

Они ссорятся, скрипят кроватью, занимаются своим псом, извиняются за его вой перед соседями, а я не извиняюсь, не ссорюсь и если скриплю кроватью, то только потому, что ее надо давно отправить на свалку Истории. Как и меня.

Пораженный таким моим смирением, иногда ко мне спускается Бог.

Он потыкает меня палочкой – как жука. Я – ноль внимания. Типа умер.

Но Бога не проведешь.

«Видимо, замерз просто», – думает Он.

Поэтому Он наклонится ко мне огромным сияющим лицом (его не окинуть взглядом, тем более что и глаза-то закрыты, просто чувствую кожей и под сомкнутыми веками невозможное, но не обжигающее его сияние) и спрашивает: «Что ты хочешь? Чтобы прекратить притворяться?»

Он-то думает, что я, как в сказке «Морозко», скажу заиндевевшими губами: «Ничего, батюшка».

Но не на того напал.

«Пенсию и премию, – говорю я голосом Инны Чуриковой и открываю глаза. – Государственную премию и персональную пенсию!»

Но Бог тебе даст не то, что ты просил. Или даст, но всегда как-то немного криво.

…Студенты моего поэтического семинара два года назад подарили мне зимние ботинки. Какой-то немыслимой красоты. «Это лимитированная серия!» «Модный торговый дом!» «Стоят бешеных денег!» «Носить вам их, Дмитрий Борисович, не сносить!» (Как в воду глядели.)

Вчера надо было выйти к метро, товарища встретить, ну я и надел их в первый раз, чтоб тренду соответствовать. Вышел из квартиры, пошел по лестнице. Бум, бум. Подошва не сгибается, звук как от средневековых сапог. «Наверное, – растравляю себя, – соседи думают, что это к ним Каменный гость идет. Или не к ним».

На улице гендерная самоидентификация пошатнулась. (Мы модную повестку уважаем.) Встретились Эсмеральда в моем лице (правда, уже без козы) и испанский сапог. Пытка такая была. Тоже средневековая.

Иду я и думаю: «Люди специально реконструкциями занимаются – спят в лесу, носят кольчуги, землю едят, но мне-то за что?»

Бум, бум – это я иду уже по улице, по льдистой, новогодней, веселой зимней улице: подошвы по-прежнему не гнутся.

Вы знаете, что такое, когда не гнется подошва? А я объясню.

Это когда ты ходишь, как робот в советских фильмах, не сгибая колен. Просто ноги передвигаешь. Параллельно.

Дошел я таким макаром, отважным пионером-героем до угла Егерской, помогая себе руками (нет, не по земле, а так, из стороны в сторону), и понял, что гори оно всё синим инквизиторским пламенем.

И товарищ мой у метро, и ботинки, и модный приговор, и дом этот тоже модный, неведомый, и, главное, ученики, ученики мои, всё гори: просто не дойду.

Вернулся домой (бум, бум), вполз на свой этаж, открыл дверь, стянул ботиночки-нескороходы, разогнул колени, надел валеночки, обычные свои валеночки, нелимитированные, для простых людей, за семь тысяч всего, со скидкой, без причуд. Вышел из дома. Тюх-тюх к метро по снежку. Красота.

Так я понял, что я и высокая мода, как Моцарт и яд, две вещи несовместные. Но студентов своих простил. Я же всегда их учил, что стихи – это дело опасное. Спотыкающееся.

…15 января 1919 года Бостон был затоплен патокой. Взорвался гигантский резервуар с мелассой (это так называемая кормовая патока, побочный продукт сахарного производства: похожа на сироп, темно-бурая, пахнет специфически).

Волна сахаросодержащей жидкости неслась по улицам города, сметая все со своего пути. Она двигалась, как автомобиль, со скоростью 60 километров в час. Это был сладко-горьковатый поток. Он утопил в себе двадцать одного человека, а сто пятьдесят еще угодили в больницы.

Эта хлынувшая масса патоки не была предназначена для кондитерских изделий, нет: катастрофа произошла на алкогольном заводе компании Purity Distilling Company, ферментированная меласса в то время широко использовалась для получения этанола.

Ну вот как раз накануне «сухого закона», введения полного запрета, владельцы поспешили изготовить и реализовать как можно большее количество продукции.

За что и поплатились.

Нет, Борис Леонидович, вы ошиблись. Поэзия – это не пригород и уж точно не лето. Поэзия – что-то горьковато-сладкое, которое всегда хотят запретить, но всё не запретят, и которое нужно не для пирожных и конфет, а для выпивки.

Иногда думаешь: что же будет, если все стихи, написанные людьми в той же России за один месяц, хлынут на улицы? Нам всем тогда несдобровать. А если хлынут стихи, написанные за два века, то все будем под ними погребены.

Просто представьте себе. Вдруг из-за усталости металла ли (как в случае с патокой), камня ли библиотек, то ли просто порвется какой-то вселенский мешок – но разойдутся соединенные заклепками стальные листы, побелка, кирпичи, треснут вселенские швы.

Мы услышим сперва громкие хлопки, напоминающие пулеметные очереди, дрогнет земля, как будто прошел гигантский поезд, – и на улицы наших городов хлынут волны стихов. Высота – от 2,5 до 4,5 м.

Стихи сдвинут с путей грузовые составы, затопят ближайшие от библиотек или того места, где треснул небесный мешок, здания, всё в большом радиусе от точек катастрофы будет завалено листами со стихами или просто отдельными словами на метровую высоту. Жизнь города будет парализована: машины и люди не сразу смогут выбраться из вязкого вещества стиха.

Но бог с ними, с видениями поэтического Апокалипсиса, вернемся к реальным событиям.

Местные жители, которые долго страдали от кашля и удушья, конечно, подали иск на владельцев завода и даже добились выплат: 600 тысяч долларов на общую сумму (по нынешним деньгам – 8,5 миллиона). Восстанавливать резервуар не стали: сейчас, говорят, на его месте находится бейсбольная площадка.

Но – по словам местных жителей – до сих пор в жаркие дни от сохранившихся с того времени домов исходит сладкий запах неотменимой карамели. И земля, наверное, помнит тот сладкий потоп. По ней ходят новые ботинки новых людей, но она помнит – когда-то тут было горьковато-сладкое Мертвое море, локальный всемирный потоп.

А тут и мой ученик, Игорь Ильин, семейный взрослый человек, с женой и двумя детьми, подоспел.

Аннушка всегда спешит за маслом, Игорь. Патока всегда ждет своего часа. Поэзия от века сладковато-горькая. Не стоит нам заниматься поэзией: ее слишком много. Да и опасная.

Мне тут рассказали на днях:

Я понимаю, что случай на бостонском заводе и случай с медитирующим дяденькой – понятия далековатые.

Но всё же… Если отойти немного подальше, посмотреть на пишущих – сразу поймешь: какое-то странное занятие, чреватое. А вдруг рванет?

Поэзия – это когда тяжело, сладко, неприятно и страшно.

Ну и горьковато, конечно.

Очень красиво смотрится на белом вечереющем подоконнике – на фоне окна – непочатая бутылка красного вина. На кухне при незажженном верхнем свете.

Еще неплохо смотрится сантехник Володя на стремянке, который чинит мне негорящий верхний свет в вышеозначенной кухне. С непочатой бутылкой красного вина в вечереющем белесом окне. (Не спрашивайте, почему сантехник чинит свет – это одна из загадок моего бытия.)

У меня вопрос: когда наконец сантехник Володя починит свет, уйдет и я смогу начать читать книгу «Подлинная история Анны Карениной» Павла Басинского, которую мне любезно прислали из редакции в тот день, когда я купил бутылку красного вина, которая стоит теперь на вечереющем окне?

И оставит ли он мне стремянку? (Сантехник, чинящий свет, а не Павел Басинский.)

Мне нравится, как однажды ответил Цветков на вопрос: «Поэзия – это вообще о чем?»

«О чем напишешь, о том и будет». Как же это круто.

Когда-то одна моя знакомая сказала про одного человека, что он обладает одним странным свойством: направлять на как будто не примечательного ничем человека сильный луч света, в котором тот становится четче, ярче и после чего начинает существовать по-другому.

Иногда мне кажется, что это свойство не человека, а поэта. Это поэт занимается такими странностями. Потому что каким бы он ни был, но звучащее слово в его голове заставляет его помнить: о чем напишешь, так это потом и будет.

Поэтому в нем есть им самим не осознаваемое уважение к чужой жизни (необидная жалость). И надо очень постараться, чтобы в конечном счете поэт почувствовал к какому-то человеку брезгливость. Раздражение – да, нежелание общаться – сколько угодно, а вот с брезгливостью – напряженка. Потому что у поэта нет на это морального права. Так устроено слово.

Ты живешь пронзительную радостную и мучительную (ну, это чаще всего не по своей вине) жизнь. Он живет такую же жизнь. Она живет такую же жизнь.

Почему же ты должен предполагать, что Н.Н. или М.М. живут как-то иначе? Простая арифметика. Ничего большего.

О, опять стрекоза. За ее страшную глупую мордочку поэтов часто попрекают. «Почему вы пишете все время об одном и том же?» Ну а о чем им писать? Троцкий однажды заметил (еще не подозревая, что уедет из России, что его жизнь закончится ледорубом): «Лирический круг Ахматовой, Цветаевой, Радловой и иных действительных и приблизительных поэтесс очень мал. Он охватывает самое поэтессу, неизвестного в котелке или со шпорами и непременно бога – без особых примет. Это очень удобное и портативное третье лицо вполне комнатного воспитания, друг дома, выполняющий время от времени обязанности врача по женским недомоганиям. Как этот немолодой уже персонаж, обремененный личными, нередко весьма хлопотливыми поручениями Ахматовой, Цветаевой и других, умудряется еще в свободные часы заведовать судьбами Вселенной – это просто-таки уму непостижимо».

В остроумии Троцкому не откажешь. Но так можно сказать и про нас всех. Мы ничем не лучше Ахматовой и Цветаевой (хуже, хуже). Мы часто оказываемся в темноте, поэтому пишем о себе (читай: о смерти), о ком-то в котелке или юбке, о том, кто смотрит на нас сверху (если смотрит), и о самой поэзии. Ждем, когда нас окликнут по имени. А что вы от нас хотели?

Я часто говорил, что до двадцати пяти ты живешь на каком-то двигателе, который от тебя не зависит. А вот потом приходится придумывать цель и смысл. Как же я удивился, когда прочел у Кормильцева (он, правда, другую цифру называет), что есть эзотерическое учение, которое говорит, что до тридцати трех лет человек живет волей ветхого Адама, а после уже по собственным заслугам. Что после тридцати трех батарейка энерджайзер садится. И тогда большинство людей начинают тосковать по прошлому. Потому что они не понимают, для чего им совершать дальнейшее усилие жить. И вот тогда им и нужным становится, чтоб их окликнули по имени.

Но начать с чистого листа (листа – лиса, очень здорово придумал Смагин) не получится. Придется продолжать дописывать книгу. И первые главы будут влиять на последующие. К сожалению.

Ну и в конце – чтобы вас посмешить.

Давайте не будем тосковать о прошлом? Потоскуем лучше о ненаписанном «Самгине».

Раньше как было? Перед каждым выступлением с чтением стихов – по мере того как меркнет свет за окном и сгущаются сумерки, – мне становилось настолько, без всяких преувеличений и метафор, нехорошо, что я всегда обещал сам себе, что это выступление будет последним.

Но и выступление не было последним, да и с годами это прошло.

Но я все равно не люблю выступать. Какая-то в этом есть «нарошность», неправильность.

Но любая «нарошность», любая неправильность придает жизни сценичность, театральность. Один раз (лет пять назад) мне это показали достаточно явственно.

Я шел в какой-то ранее мне неведомый клуб, где должно было состояться мое чтение: клуб был устроен в переоборудованном здании бывшей ткацкой фабрики. Архитектор, всё это чудо сделавший, провел нас потом по невозможно прекрасным подвалам, стеклянным лестницам и цехам, превращенным в офисы, в дизайн-магазины и в сквозные, почти беспотолочные залы с грубыми деревянными подиумами.

Само кафе даже этому всему остальному полусказочному «городу архитекторов» как-то проигрывало.

Но самое главное (и совершенно неожиданное лично для меня) – это был мой одинокий проход до всего этого переоборудованного царства.

Я шел по морозному шумному Зубовскому бульвару, следуя указаниям волшебной телефонной трубки, свернул в арку дома под № 35 и вдруг оказался в полнейшей обрушившейся на меня тишине. Это было как в сказке.

Всю наступившую тишину мне надо было пройти навылет.

Там впереди уже мерцало (именно мерцало, другого слова у меня нет) нечто, что я безошибочно определил как конечный пункт моего назначения.

Как будто это была не Москва, не реальный мир, а Косой переулок из книжки про Гарри Поттера.

Неохота, да и не дано. Мандельштам отлично понимал всю неуместность для поэта публичных чтений. Он даже, по воспоминаниям Н.Я. Мандельштам, утверждал, что антоним актеру по смыслу и ремеслу именно поэт. Один только всегда на публике становится тем, кем должен быть. Второй – только тогда, когда от публики уходит.

Когда к тебе пришел звук – люди мешают.

…Уж не знаю, как относился к публичным чтениям Александр Кушнер, но к славе (а ведь желание читать стихи перед публикой – это и есть желание последствий славы, пусть и маленьких) относился вполне спокойно. Благо печатная слава была – и большая.

К слову сказать: когда молодой Кушнер приходил к Ахматовой, он не мог потом вспомнить, о чем разговаривали, но, как он однажды читал стихи и какие, помнил.

Мне кажется, Ахматова говорила совсем не об этом. А о том, что это комично: сперва прочесть стихотворение «Графин», а потом «Фонтан». Исключительно из-за звука названий.

Но даже если Ахматова говорила не об этом, моя неверная догадка мерцает небольшой правдой. Публичные чтения смахивают на неуместную близость графина и фонтана. Еще бы третьим «Диван» прочитать для закрепления комического эффекта. Все же стоило бы как-нибудь эти стихи «расставить».

А стихотворение, конечно, звенит.

Но что Кушнер? На него не обрушилась такая слава, которая окатила Бродского, к слову сказать, ее уже больше всякого в России поэта и так имевшего.

Вот и Бродский, и Бунин точно могли знать все про неуместность любой – публичной театральной или печатной – славы.

Когда Бунин в 1933 году приехал получать в Стокгольм Нобелевскую премию, в Швеции его уже узнавали в лицо на улицах. Его фотографии можно было увидеть в каждой газете, во многих витринах и даже, с уточняющими титрами, на экране суетливого кинематографа.

В толпе – шведы, увидев нобелианта, начинали оглядываться, а сам Бунин, натягивая на глаза баpашковую шапку, бурчал: – Что такое? Совершенный успех тенора.

Настоящая поэзия, а она всегда с подкладкой какой-то странной, пусть и мужественной печали (а еще обиды), приходит в твою жизнь не когда тебе что-то дали, а когда у тебя что-то кончилось.

Бунин записал однажды в дневнике, в 1922 году, еще до всякой премии: «Да, вот мы и освободились от всего – от родины, дома, имущества… Как нельзя более идет это нам, и мне в частности!»

А через несколько лет вторая его жена Вера Николаевна Муромцева-Бунина запишет в своей личной записной книжке печальные последствия такого освобождения: «Кризис полный, даже нет чернил – буквально на донышке, да и полтинночки у меня на донышке».

Это фрагмент из стихотворения Виктора Будакова. Я нашел его по поиску «поэты о Бунине» в интернете, там еще есть продолжение, но я могу показать только первое четверостишие: мне нравится этот причет-повтор «на родине Бунина» – нет, я серьезно, мне правда нравится. Все же остальное стихотворение что-то невнятно жует и прихрамывает.

Однако вернемся опять к нашему скитальцу.

Даже когда премия явится в блеске и славе к Ивану Алексеевичу и осенит его своим золотым крылом, освобождения она с собой, увы, не принесет. Люди всё больше будут глазеть на него, а некоторые даже требовать денег: часть премии Иван Алексеевич перечислит нуждающимся. По его словам, в первую же неделю после известия о решении академии на его адрес поступило почти две тысячи писем от людей, которые попали в щепетильное денежное положение, так что Бунину «пришлось раздать около 120 000 франков».

Да и с собратьями по перу тоже не слава богу.

Ироничный и недобрый Набоков пожимает плечами.

Бунин зовет его в ресторан, но задушевной беседы не складывается.

Видимо, Набокову этот укол Бунина («Вы умрете в страшных мучениях и в совершенном одиночестве») показался смешным. А Бунин, наверное, такого конца очень боялся.

И слава богу, что так не умер. Жизнь была не самая веселая, но рядом была Вера.

Это хорошо, что Караулов упомянул руки. Писатель Борис Зайцев оставил свои воспоминания о И.Б. В тридцатые годы в Грассе, на берегу большой воды, Бунин вдруг засучил рукава и показал Зайцеву руку:

И в этой руке, в этих словах про руку тоже есть свой «переход». Не камешек, который сейчас полетит, а тема. (Может, поэтому людям так нехорошо перед выступлением? Выступление – это же тоже переход, из тьмы закулисья, или отдельной комнаты за сценой, или даже от столика – к сцене. Такая негенеральная репетиция маленькой смерти).

Ты встаешь и идешь, а там впереди что-то мерцает (или не мерцает, а залито светом, это если из зала идти). Как будто это не Москва, не Воронеж, не Стокгольм, не сцена. А Косой переулок из книжки про вечно юного, как ты сам на эти пять секунд, Гарри Поттера. Как будто у тебя в руках, чистых да без всяких вздутых старческих жил, не два стихотворения, одно «Графин», другое «Фонтан», а волшебный свиток, а там – разгорающиеся письмена.

Раз – и ты уже на свету.

Жизнь как зима: холодная, праздничная, белая, цветная – ужасно длинная жизнь. Кажется, уже прожил больше половины (да куда там половины? Добрые две трети уже прожил), а все живешь-живешь, и день тянется.

Вот проснулся, посмотрел сериал, вот сел работать, вот съездил по делам, вот вернулся, а еще только пять вечера. Это же с ума сойти. И сколько еще таких дней. Это только так говорят: «Жизнь короткая» – нет, жизнь длинная, длинная.

Недавно прочел, как видит людей массажист. Он давно им работает. Он как врач: люди перед ним все время раздеваются. «Я знаю, как вы будете выглядеть под одеждой: мне достаточно беглого взгляда, чтобы представить вас на своем столе».

Я не знаю, фейк этот массажист или не фейк (все, что ищется про него, – какие-то девичьи ссылки), но даже если его кто-то придумал (а в конечном счете всех нас кто-то придумал), все равно забавно.

Для начала, пишет он, никто не хорош. (Первая ласточка дурных новостей, ласточка, которая так и не улетела с помощью Дюймовочки от крота. Ни от жабы не улетела. Ни от жука. Так и лежит до сих пор там, зимой.)

Да, мы не выглядим красиво, мы жалкие. Даже модели с обложек красиво не выглядят.

Все мы костлявы, все мы незакончены, все мы несовершенны, все мы толсты.

И уже можно было бы разрыдаться от жалости к себе, но массажист говорит: не плачьте.

Пусть вы так себе, не ахти, но как только вы расслабитесь на массажном столе – вы сразу станете ослепительно красивы. И пусть вы сморщились (кстати, вы напрасно думаете, что вы должны сморщиться только уже стариком: вы начинаете сморщиваться уже после двадцати пяти), и пусть вы какие-то неплотные, но вы всё равно прекрасны.

После первого вздоха, говорит он, когда человек уже доверился чужим рукам, когда почувствовал себя в безопасности, он начинает сиять.

Тело, как светлячок, начинает испускать какой-то неясный свет. Свет наполняет пространство, передает тепло, перетекает к массажисту.

…Однажды я спал в Питере, в съемной роскошной квартире (все съемное – роскошное, не то что у нас), а так как я иногда сплю плохо, то мог подслушивать чужой дом.

И понял: в чужом доме все время что-то стучит. То ли в трубах, то ли насос, то ли на крыше.

Тум-тум. Тум-тум.

Точнее даже вот так: тум-тум-тум-тум (звук же непрерывный).

И все-таки заснув и проснувшись в пять утра, я вдруг понял тогда: это же сердце дома. Дом старый, и у этого старого дома просто учащенное сердцебиение.

Ужасно длинная жизнь. Ужасно долгий звук. Ужасно-ужасно длинный хвост.

Моя приятельница, известный режиссер, когда-то мне написала:

И тогда я решил раскрыть людям тайну.

Когда мне скучно, неинтересно или кажется, что меня тут быть не должно, – я иду с человеком или с людьми и представляю, что у меня тоже есть настоящий пышный лисий хвост.

И я им бью вокруг себя. Или мету им.

Это очень помогает.

Это такой громоотвод. Чтобы в голову не стукалась ложь или скука.

Говорят, что, когда не говоришь правду, в голове пробегает разряд, который разрывает тебе клетки мозга, ну или не разрывает, но все равно стукает – на этом весь принцип детектора лжи построен.

Иными словами: ложь причиняет вред, поэтому и врать-то нельзя. А так – все уходит в хвост.

И иногда я так бью им в течение всего разговора.

А иногда поджимаю или вообще забываю, что он у меня есть.

А иногда меня берут за него и поднимают над головой.

И я вишу вниз мордой, рассматриваю ботинки поднявшего и понимаю: «Ого, вот он мой человек!»

И иду ему на воротник.

Грею его.

В лютые русские зимы.

Это я все к чему?

Лет пять назад зачем-то полез в книгу Даниила Андреева, в его «Розу Мира», пролистывал страницы по ссылке – и вдруг вижу:

Почему гном? – подумал я.

Как рыдает гном?

В чем принципиально иной способ рыдания гнома?

Чем отличается, например, рыдание гнома от рыдания человека под два, допустим, метра ростом, – все это так и осталось для меня загадкой.

Но главное я понял.

Гном маленький и рыдает. А жизнь длинная.

Мне кажется, я только один тут вижу какое-то комическое несоответствие.

Гномик, не плачь.

Потому что длинной бывает не только жизнь, как было сказано в начале, но и зима. Зима, зима, бесконечная зима. Пять месяцев.

Идет ребенок из школы. Влечет за собой пакет. Кругом тьма. Все осточертело, устал.

Зачем география? – думает он. Когда кругом одна зима.

Зачем английский? – когда кругом пять месяцев.

Уронил одну ручку пакета. Потом вторую. Лежат учебники. Им не холодно. Но и не жарко.

– Прощай, мальчик! – говорят. – По весне нас найдут.

Пришел мальчик домой, маме говорит:

– Я с мальчишками в футбол играл. Потерялись.

– Какой футбол? Когда зима на дворе! – вскрикивает мама.

Опять зима, – думает мальчик и ложится спать. Прямо в обуви.

А мама бегает по району, клеит объявления. Но сама знает: зима, зима. Не найдут.

Только по весне выплывут. Разбухшие, со слипшимися страницами.

Хау дую ду. London is the capital of Great Britain. Winter is the coldest season of the year, between autumn and spring. In this.

Мальчик спит. И ему снится невозможный футбол.

…Такое бывает и у нас.

Жил человек, писал гениальные тексты (там била рыба хвостом, пряталась под корягу, шептал маленький город, выцветали фотографии, продавались в столице «завтраки балерины»), обрел очередную любовь – перестал писать.

Ценность людей в нашей жизни проверяется по тому, сколько они нам дверей открывают. И открывают ли.

Недавно встретился со своей знакомой – молодой девочкой (странное сочетание, тянет за собой сразу «старая девочка» – но та девочка была действительно молода). Она когда-то познакомила меня со своим парнем. Была влюблена. Потом выяснилось, что он психопат. Не в смысле, что бегает с ножом или пилой. Нет.

Просто там все пусто внутри. Вся жизнь придумана. Придуманное образование. Придуманная работа. Придуманная любовь. Даже мимика, скорей всего, «отзеркалена».

Когда задаешь ему вопрос: «Вы же филолог, скажите, вы же тоже латынь учили? Я только несколько выражений и помню, а вы?» – на лицо сразу как будто заслонка опускается.

«Я вас обидел? Простите, ради бога. Вы тоже плохо помните латынь? Ну, это же не страшно», – щебечешь.

Не щебечи, птичка. Да он ее вообще не учил. Поэтому и заслонка.

Рано или поздно гарь из печи начинает пролезать в комнаты.

Когда она его приперла к стенке («ты же сюда не ездил», «и сюда не ходил», «покажи мне, пожалуйста, свой диплом»), он собрал свои вещи и исчез.

– И вы знаете? – говорит девушка. – Я же не писала стихов все это время, пока мы вместе были. Думала: вот она, настоящая жизнь, пришла и все ненастоящее вытеснила. А когда он сбежал – стихи вернулись.

Стихи просто так не уходят. Стихи не любят невнятных пространств. С тенями – да, со страхом по углам – да, залитые солнцем комнаты – тоже. Но невнятных пространств не любят. Им нужно эхо, но реальное, не синтезаторное. Стихи и проза любят живой звук.

С другой стороны, чтоб вести себя странно, не обязательно быть клиническим психопатом. Не может же быть психопатами целое племя. Но целое племя тоже может придумывать себе подложную жизнь.

Наполеон Шаньон (опять странное имя на русский слух: сразу видишь треуголку, рейтузы, руку за обшлаг) в своей книге «Свирепый народ», которая разошлась тиражом в миллион экземпляров, рассказывает о северо-бразильском племени яномами:

И, разумеется, самое невыносимое для них – это услышать собственное имя.

И тем не менее антрополог Шаньон очень в этом направлении постарался.

Он много что делал: натравливал одну деревню на другую, использовал споры и антипатии, нанимал осведомителей. (Какой хороший человек: ему бы с подопытными мышками дело иметь, не с людьми. Тоже, наверное, психопат.) Потом на осведомителях из другой деревни и проверял.

«Я не вижу принципиальной разницы между стихотворением и протянутой рукой», – написал однажды Целан.

«Мы не видим принципиальной разницы между именем человека и его уязвимостью», – могли бы написать люди племени яномами, если бы умели писать.

Ну так чему учит нас этот туманный случай?

Не отворяй никакие двери ключом моего имени. Это чревато.

Но иногда двери вдруг откроются сами – и туда хлынет свет.

Недавно писали подкаст для одного проекта, про мужчин и женщин. На последнюю запись я принес цитату из уже упомянутого Целана. Это письмо. Пауль Целан написал его Жизели Лестранж, художнице-графику, мы его давно прочитали, хотя нам никто не давал разрешения читать чужие письма.

Эти двое сперва были любовниками, потом заключили брак. Жили вместе. Потом жили в разных домах. Видимо, Целан уже начал сходить с ума.

(Посмотрел подробней: никаких «видимо». Они стали жить раздельно, когда в приступе помутнения рассудка он в 1965 году попытался ее убить, а в 1967-м она вообще подала на развод.)

Но пока еще нет помутнения, нет окончания любви, пока еще есть живой звук – Целан пишет своей женщине:

Стихи – это и есть дверь. И проза – это дверь, где начинается настоящее время. Любовь – это тоже дверь, когда ты называешь другого по имени. Не обязательно человека (племя яномами может спать в своем единственном огромном овальном жилище «шабоно» с открытым центром спокойно). Можно назвать по имени облако или цветок. Или свою тень. Или свет, вдруг пробившийся к те-

бе в комнату из осенних туч. «Назову тебя светом Таней. Назову тебя светом Колей. Назову тебя светом…» Не успел придумать – луч исчез.

…Холодно, господа, холодно на этом свете.

Где-то я прочитал, что Гайдн сочинил свою знаменитую 45-ю симфонию (ту, которая «Прощальная») из отопительных соображений.

Князь Эстерхази (тут нам моментально вспоминается торт), у которого Гайдн и проживал большую часть своей жизни, имел, как и положено князю, зимнюю резиденцию (Айзенштадт) и летнюю (в местечке Фертёд). Вот в последнюю он и переезжал со всей обслугой и семьей, как только наступало тепло. Потом они всем разноцветным драгоценным кагалом возвращались в начале октября, но в тот год князь только с семьей вернулся в зимнюю резиденцию, а с распоряжением о возвращении обслуживающего персонала почему-то не спешил.

Наступил ноябрь – и обслуга стала замерзать.

Никто не осмеливался напомнить князю, что пора уже и о людях подумать.

И только придворный капельмейстер Гайдн взял на себя смелость об этом ритмично намекнуть. Назвать все по имени.

Вы помните, конечно, как 45-я симфония устроена. Это чуть ли не первый перформанс в истории музыки (ну, если не считать племя яномами: их шаманы тоже, наверное, что-нибудь пели, когда призывали душу покойного, умоляя ее вернуться в уже остывшее тело).

У Гайдна во время исполнения оркестранты один за другим покидают сцену, пока на ней не остаются всего лишь две скрипки, которые, перед тем как уйти, и доигрывают произведение.

Говорят, что князь намек понял и все-таки дал соответствующее распоряжение: через пару дней вся прислуга вернулась в Айзенштадт.

«Ре-диез – си – соль-диез, до-диез – ля-диез – фа, си – соль-диез – ми», – жалуется триолями первая скрипка. «Си – до-диез – до-диез», – утешает ее озябшая вторая.

Потом и они уходят. Последним же покидает площадку уже никому не нужный дирижер.

Ничего-ничего, Франц Йозеф Гайдн, мы еще отогреемся и вернемся.

Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону, – сказала мне моя приятельница. И запела.

После чего я проснулся.

…В фейсбуке есть такая функция – «Воспоминания». Тоже, в сущности, про сон, туман, дорогу, которая тонет в чаще.

Последние несколько дней мне фейсбук подсовывает Париж. Пять лет назад я там был – вот теперь он и всплывает. Я прям как Анна Ахматова. Которая все время в старости вспоминала про Париж и Модильяни. Как она пришла к нему в очередной раз в гости, в мастерскую, а Модильяни там еще не было. Но молодая Анна Андреевна не скучала: у нее в руках как раз оказалась охапка роз, и она начала бросать розы в открытое окно. Когда Модильяни наконец вернулся, он спросил, изумившись: как же поэтесса попала к нему в комнату? Ключа-то у нее нет.

Анна Андреевна повинилась: так и так, бросала цветы в окно.

«Не может быть, – ответил Модильяни, – розы так красиво лежали».

Поди теперь проверь: может, Анна Андреевна всю эту историю выдумала? Тоже от скуки. Сидела и выдумывала. Как и весь свой роман с Модильяни. Нет, то есть знакомы они, конечно, были, но вот насчет «заветной черты» как-то сомневаюсь. Впрочем, чем черт не шутит. «Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». А Анна Андреевна известная сирена.

(«Завтра могут появиться новые воспоминания», – жизнерадостно пишет мне фейсбук. А могут и не появиться.)

У нас есть современная ахматовская реинкарнация: Литвинова. Я посмотрел когда-то последний ее фильм «Северный ветер». Никто, конечно, этого не помнит, но там декорации точь-в-точь как в давнишней американской черной комедии «Семейка Аддамс»: тоже везде сухие корни, мертвые ветки, такой же культ мертвенного запустения и упадка, там даже розы хозяйка дома Мортиша Аддамс ставит в вазы, предварительно обрезав бутоны. Кажется, Литвинова и играет Мортишу. «…Высокая худощавая женщина с бледной кожей в черном платье, внешне напоминающая вампира».

«Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей», – сказал мне мой приятель, который посмотрел фильм раньше меня. И это правда. Литвинова это иногда даже специально подчеркивает: слишком близко камера, минимальный фильтр, мы видим гусиные лапки у глаз, мы видим усталое лицо. На большом экране это должно быть еще заметней. И мы это оценили, мы в восхищении.

А некоторые фразы из фильма хочется записать и сделать личными присказками.

«Это породистая крыса?» «Крысы не бывают породистыми!» И лучшее – когда держит в руках кусок шлейфа: «Зачем вы оторвали оперной певице хвост?» И действительно? Зачем?

…Как известно (со слов той же Ахматовой), Модильяни нарисовал ее на шестнадцати эскизах. Но пятнадцать из них (вместе с письмами) сгорели во время пожара в Царскосельском доме в первые годы революции. Пятнадцать сгорели, а один Анна Андреевна все-таки вынесла. («В горящую избу войдет».)

По второй версии, их скурили красногвардейцы. Последний, шестнадцатый, не стали. Неожиданно бросили курить.

«Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». Мы с Ахматовой всегда идем не в ту сторону: она умеет завести нас в призрачный туманный лес, где красногвардейцы курят Модильяни. Зачем вы оторвали оперной певице хвост, Анна Андре[е]вна? Зачем вы спалили пятнадцать других ваших обнаженных набросков? И были ли они?

Тема огня вообще любимая у А.А.

Известная байка-история про Суркова, который предложил заменить в сборнике А.А. название цикла «Сожженная тетрадь» на «Сгоревшая тетрадь». Дескать, Сурков поморщился: зачем эти намеки, будут шептаться, будто приходилось сжигать стихи. «Пусть думают, что у меня был пожар», – сказала Ахматова и собственной рукой заменила эпитет.

Анна Ахматова очень иронична к себе, так же, как и Литвинова. И это при всей так свойственной Ахматовой доле нарциссического безумия. Я вообще люблю ее биографию иногда больше, чем ее тексты. Особенно то, что она про себя придумывает.

Вот Бродский рассказывает (понятно, что с голоса самой Анны Андреевны):

Так и ушла. С одним рисунком «Моди» (все остальные сгорели), слегка прихрамывая (туфли-то жмут), в туфле – записка от Блерио.

Но для настоящего мифа недостаточно быть только вечно желанной.

Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей, а Анна Ахматова – смешной.

Анна Ахматова сама с удовольствием отрывает свой хвост.

А потом опять забронзовеет:

Но ведь любил ее, а?

(И опять, наверное, ни одного живого свидетеля.)

Ну как ее можно не любить?

«Что-то мы много пьем». Еще одна фраза из фильма. Но теперь, даже написанная, она всегда будет звучать литвиновским голосом.

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону.

Нет-нет, мы как раз туда: мы к вам, Анна Андреевна и Рената Муратовна! Мы идем сквозь снег.

Вот и ребенок выходит на улицу. Там воспетые в стольких текстах чужие снег и зима.

На ребенка накрутили всякого: рейтузы, штаны, рубашка, свитер, шубка, валенки, шапка, шарф. Ребенок стоит на улице Марата. Родители мальчика живут в коммунальной квартире в одном из пятиэтажных домов. Ребенок наблюдает.

Однажды он будет так наблюдать, в сентябре 1941-го, с подоконника (лег на него грудью? встал ногами?), как по улице Марата ведут пленных немцев, целый взвод. Их сбросили с парашютами как десант. Они шли строем, медленнее, чем обычно ходят люди, как будто чуть-чуть приволакивая ноги.

Мальчик опять наблюдает.

Уже когда вырастет, он определит себя через три, всего три слова. «Ну… чужой… зевака… бельмо». (Вообще-то тут четыре слова: еще междометие «ну», и кажется, оно тут очень важное. «Ну-у-у». «Ну если вы так хотите…». «Не хочется с вами особенно играть, но давайте».)

Чужой, зевака, бельмо. Если «чужой» – очень понятно (всегда в стороне, что и требуется от наблюдателя), если «зевака» двоится, тут и зевает, бездельник, шел, шел и остановился, и опять полуравнодушный наблюдатель, то почему бельмо?

Пятно на глазу, помутнение роговой оболочки глаза. То есть не видит, что должен? Нет, вряд ли. Что-то другое хотел сказать. Все время кому-то мешает: хотят его сморгнуть, избавиться от него. А он сидит в глазу – и не соринка: не выплакать и аккуратно пальцем не вынуть.

Он, конечно, визионер. Ироничный духовидец.

Самый известный сон (с него начинаются его знаменитые «Рассказы о Анне Ахматовой»): ему снится, как белый высокий ленинградский потолок над ним быстро набухает – не водой: кровью – и вот через мгновение алый поток рушится на него.

Еще не Босх, но уже близко. Один средневековый мистик описывал, как он посещал Рай и Ад. Там покрытый льдом пруд, и грешники вынуждены скользить по его холодному стеклу на шатких коньках или санках.

Нигде об этом не написано, но можно предположить, что у кромки пруда стоит мальчик (на нем шапка, ватные штаны, шубка, шарф). Мальчик смотрит, как катаются пленные навсегда грешники на санках или коньках – вечные круги, вечное движение, ни охнуть, ни отдохнуть. Но мальчик наблюдает. Он тут случайно, он не грешник. Его дело – быть визионером, быть им всем как бельмо на глазу. Он, наверное, всех их – ко всем прочим их мукам – ужасно раздражает. «Чего стоишь, мальчик? Иди отсюда!» Но мальчик не уходит.

Это тоже уже хрестоматийное: когда через несколько часов молодой Найман встретился с Ахматовой и рассказал свой сон про набухший мгновенно и хлынувший потолок, та похвалила: «Не худо». И потом классическое:

У Наймана – по-эдгароповски, но скромно, хотя и страшно (только потолок), у Анны Андреевны масштаб, как всегда, соизмерен с личностью сновидицы: рухнули все великие реки мира, ни одной во сне не забыли. «Скажите, зачем великой моей стране, изгнавшей Гитлера со всей его техникой, понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?» Ну что тут поделаешь, Анна Андреевна? Если на голову все великие реки, то и по грудной клетке – все танки.

Анатолий Найман:

Найман, конечно, рыцарь.

Мы как-то подзабыли первоначальное значение этого слова, упоминаем только иронически. Но он простоял на своем рыцарском посту всю жизнь, не уронив знамя. Даже не прислонил его ни на минуту.

Мальчик, ставший уже юношей, потом молодым мужчиной, потом зрелым, потом пожилым, к старости знает отлично, что такое опыт и путь. Он пишет уже в конце жизни: «Чего старому человеку бояться? Особенно когда в его жизни происходили такие катастрофы, о которых он и помыслить не мог, что они случатся… Сказать “ничего не боюсь” – это вранье, сказать “всего боюсь” – это хохма. Страх – тоже составляющая жизни. Вот ты просыпаешься, темно, воет ветер за окном. Если бы существовало “тошно” и “страшно” в одном слове – это было бы очень точное слово. Страшно, что день надо жить».

Как спокойно и внятно сказано.

Этому можно научиться (ворочая про себя еще неспокойные и невнятные слова), если ты готов наблюдать: стоять в шубке и шапке на улице Марата, смотреть прямо, потом вырасти, прожить жизнь и все это записать.

Отец мальчика, который уже давно вырос и вот теперь умер, был принципиальным толстовцем. У отца мальчика даже неприятности были, связанные с тем, что он не хотел воевать. Думаю, отцовские опыт и путь на Наймана повлияли. По крайней мере, он помнил этот почти анекдот. (Было, не было, откуда мы знаем?)

Дескать, спросил кто-то у Льва Николаевича: «Что мне делать? Я ужасно боюсь генералов, просто все трепещет, почти теряю сознание». На что, якобы, Лев Николаевич сказал: «А вы посмотрите на него в бане».

Рыцарь – это не тот, кто постоянно служит. Рыцарь – это тот, кто может посмотреть на тебя иронически и сказать: «А вот тебе я служить не буду. Смыслом не вышел». И улыбочка криво сползет с нашего самодовольного лица. Это же пробуждение. Пусть не от просевшего во сне потолка, но всё равно пробуждение. И, кажется, мы проснулись голыми. Никакие мы не Лев Толстой и не Ахматова. Так нам и надо. В следующий раз глупости говорить не будем.

Теленок до сих пор дремлет в стихотворной траве. А человек, про него написавший и столько сделавший для нашей зыбкой и зябкой культуры, умер. Больше почти некому нас соединять ни с Ахматовой, ни с Бродским: ему с нами больше неинтересно. Да и никогда, может быть, не было. Он просто наблюдал за нами. Как за пленными солдатами с подоконника (ну так лежа на нем грудью, высунувшись, или стоя? а может быть, сидя?). Или на улице. Он просто стоял и смотрел на нас. Потом отвернулся. Мы вам не понравились, Анатолий Генрихович? Нет ответа.

Однажды он сказал:

Так уже один поэт говорил. «Главное все кончено, остались детали». Тоже, кстати, был знаком с Ахматовой. Писал к ее первой книге предисловие. Но она его не любила.

Пятый этаж, валенки, шапка, огромная прекрасная жизнь, чужой, зевака, бельмо. Тень повернулась, скользнула под лед.

Мальчик-рыцарь ушел.

Три кадра, три. Три кадра, три источника, три составных части марксизма. Три сцены нашей жизни: страшная, печальная, мечтательная.

Часть первая: страшная.

Представим себе: уже ночью человек идет в душ. Ночью вообще тревожно: вдруг какой-нибудь странник (странный, strange: и как только поднялся через охрану, миновал домофон?) позвонит тебе в дверь. Или соседи снизу постучат: «Вы нас заливаете».

Ночью душа вообще становится нервной, тревожной, трепетной. Косится на темную кухню, пока в душ в твоем теле идет.

И вот человек заходит в ванную, раздевается, в ванну залезает, душ включает. А там у него в ванной – окошко.

Зачем они в старых домах были устроены – бог весть. В новых и нет таких. А во всех до 1970-х есть.

Стоит, значит, он, вода льется, шумит, а он почему-то про Смотрящего Из Темноты думает. И вдруг – как специально – в ванной и во всем, по-видимому, доме гаснет свет.

Стоит человек в темноте, вода по его захолонувшему внутри телу льется, а ничего не видно: ни воды, ни ванны, ни тела.

Человек с грехом пополам выбирается, весь в мыле, как та лошадь, полотенцем, нащупанным во мраке, себя абы как вытирает, накидывает халат, выскакивает – а там темнота. Как и предсказано: во всем доме пробки перегорели. Только один огонек светится.

Человек идет к нему навстречу, протягивает руку, чтоб понять, что это. А это компьютер. Который на батарее работает.

Успокоился человек. Пробки обратно врубил, свет включился. Человек возвращается опять в душ, встает под него и вдруг видит, что в окошко между ванной комнатой и темной кухней на него кто-то действительно смотрит.

Часть вторая: печальная.

Недавно, в первой половине ноября проснулся в шесть утра, включил телефон, а там личное сообщение в фейсбуке. От моей давней подруги.

Она напоминает про важную дату в моей жизни, после которой все изменилось. Ну, типа как после смерти. Когда вторая жизнь началась.

(Собственно, так и было: и почти смерть, и реальная вторая жизнь без всяких «почти».)

Я отвечаю: «Здравствуйте, милая моя NN». (Так и написал «милая NN», только с именем; видимо, спросонья.) «Да, про 11 ноября мне вчера уже напомнили».

Ну и потом пишу, что сам-то забыл и что это тоже здорово. Здорово, что ты не помнишь важных дат, потому что это тоже свобода – от привязок, причин, событий и лет.

Потому что жизнь – это такой вот шарик, который вечно летит. То ли от Окуджавы, то ли от Бэнкси, с его острыми ножами в раме. В общем, хорошо, что забыл, написал я.

«Я забыл. А жизнь есть».

Ну и разумеется, автозамена в телефоне написала «ест».

Жизнь ест.

И так даже лучше стало.

Потому что жизнь действительно ест.

И в том смысле, что ест тебя и тебя побеждает (а нечего тут, ишь, ходют и ходют), и в комическом: ест, поэтому такая кругленькая да сильная, этакий колобок.

Который сам – на самом деле – съел и медведя, и волка, и, главное, подлую лису. Ну и сам себя потом тоже сожрет. Как же без этого. Потому что куда же мы без самоедства: не дикие, чай, люди.

Колобок, колобок, я от тебя убегу.

Впрочем, далеко не убежишь.

Недавно фейсбук напомнил: года два-три назад выступал в большой «солянке» на Красном Октябре.

Когда меня объявлял организатор, он сказал, что лично для него это событие (ну, объявлять меня); что он читал мои стихи, еще когда учился в школе.

Я, конечно, не удержался – и, выйдя к микрофону, отшутил это.

На следующий день, вечером, уже дома, получаю в одной из интернет-сетей личное сообщение:

Я не знаю, что это за детский сад такой, где могли читать мои стихи, но чувствую себя Дракулой.

Ну и часть последняя, третья: обещание.

У меня давно была мечта, я даже ее уже описал.

Сварить из замороженных полуфабрикатов суп (там все отдельно: бульончик, картошечка, заправка, еще какая-то ерунда) и выдать за свой.

И вот наконец удача улыбнулась мне.

Сделал я такой суп, картонку от него поглубже в мусорное ведро затолкал, сижу жду. Пришел гость.

– Супа хочешь? – спрашиваю.

– Давай.

Я в тарелку супца горохового плеснул, кусок хлеба гостю дал, кулачком скулу подпер, смотрю.

Он пробует первую ложку, даже присвистнул:

– Марианна, что ли, приготовила? (Так мою подругу зовут: она иногда приезжает ко мне, чтобы выпить, чем-нибудь закусить.)

– Нет. Она же сегодня не приезжала.

Он ест дальше, ложкой гремит, пофыркивает.

– Слушай, – наконец выдыхает. – Ну как же ты хорошо готовишь! Не может такого быть, чтоб ты.

– А вот случилось.

– Я такого прекрасного супа никогда не ел!

– Спасибо, – говорю самым простым из своих голосов. – Мне приятно.

И на картонку в мусорном ведре побольше салфеток из «Макдональдса» напихиваю. (Я много оттуда заказываю, вот и салфетки всегда есть.)

Лежи, моя тайна, мой вересковый мед, в глубокой могиле. Никто тебя никогда не откопает.

Мало его всегда, мало-мало. Мало меда, мало славы, мало любви.

«У нас человек медом торгует в деревне», – рассказывает кто-то то ли в своем блоге, то ли у меня в комментариях (стерлось в памяти: перенес саму реплику говорящего, а где ее прочел, не помню, – вот так и нас не запомнят, перенесут только репликой в файл незавершенной личной памяти, ну был там какой-то человек, что-то бормотнул, нам понравилось, а имени-то мы и не запомнили).

Оказывается, чтобы определить, настоящий у тебя мед или просто сахарная подделка, надо взять маленький кусочек черного хлеба и этим медом намазать. («Как будто медом намазано».) Если мед настоящий, то кусочек очень быстро, фактически через несколько минут, превратится в жесткий сухарик. («Вашими бы устами только мед пить».) Это просто мед вытянул из хлеба всю влагу. Поэтому-то его и использовали в древности как средство для мумифицирования. («Чтоб жизнь медом не казалась».) «По этой причине пчел так много в символике древнего мира, – сахарно шепчет безымянный человек в моем сохраненном файле. – Настоящему меду цены нет».

Это пушкинское стихотворение, которое при его жизни не печаталось и которое в комментариях к полному собранию часто помечается как набросок, черновик, забракованный незавершенный текст. Но нам тут будет интересна не пчелка. А клейкие листочки. Мы же все помним эти листочки. Не из Пушкина ли они перекочевали сюда?

«Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые любишь… Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет?» – засмеется неожиданно Иван. И в другом месте «Братьев Карамазовых» они опять проткнутся, как всегда бывает у Достоевского (он же тоже бормочет: там бормотнул, тут повторил, все глуше, глуше, в конце уже никто про листочки и не вспомнит): «А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же ты жить-то будешь? – горестно восклицал Алёша. – С таким адом в груди и в голове разве это возможно?»

Когда-то мне сказал один человек, что вокруг поэта (тут можно будет и писателя вспомнить, если он как Достоевский, с его темно́тами, с его повторами, а ведь повторы – это и есть рифма) выстроена вся жизнь человеческого улья. Поэта кормят другие пчелы, пчелы-рабочие, потому что кормить поэта – это их цель и смысл. А пчелы-солдаты еще и охраняют его покой.

Дело в том, что поэт источает своим символическим телом какие-то странные магнетические вибрации. И их нельзя не почувствовать. У него все, как у других людей (те же почки, тот же желудок), но вот того ангельского волоска, который есть у него и на котором держится, «как на молитве, связь улья и неба», у других людей нет.

И за этот волосок они его и защищают, и кормят.

«Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю». Общеизвестный эпиграф к поэме Лермонтова «Мцыри», оказывается, не был первым. Сперва Лермонтов хотел использовать как эпиграф фразу по-французски “On n’a qu’une seule patrie” («Отчизна бывает только одна»), но потом взял слова из Библии, из Первой книги Царств.

Смотрите, как наматывается этот клубок, как распускается свитер текста. А всё началось с безымянного человека, который торгует в деревне медом.

Но мне еще одна вещь не дает покоя. Я написал в самом начале «бормотнул». Какое хорошее слово. Наверное, и нет его в словарях.

Посмотрел: нет, есть.

Скорее всего, уже и не изучают в школе. А мы раньше проходили. Время бормотнуло что-то про себя, скушало мало меда и забыло шолоховскую целину.

Когда Володя Маяковский учился в кутаисской гимназии, законоучитель приготовительных классов сказал про него так: «Что за странный мальчик этот Маяковский». Это не был вопрос, как в заглавии. Это было утверждение.

– А что случилось? Напроказил? – поинтересовались у него.

Да нет. Не шалит. Но какие-то странные ответы дает. Ему вопрос: «Хорошо ли было Адаму, когда его Бог проклял после грехопадения и велел отныне в поте лица есть хлеб свой?» – Маяковский в ответ: «Хорошо. В раю Адам ничего не делал, бездельничал, а теперь зато работать будет и есть. Каждый должен работать».

А потом еще свой вопрос – с подковыркой: «Скажите, батюшка, если змея после проклятия начала ползти на животе, то как она ходила до проклятия?»

Все дети смеются, а бедный учитель не знает, что ответить.

Странный мальчик – это почти из Ахматовой. «Я сошла с ума, о мальчик странный». Но странный мальчик Маяковский не так сильно тогда интересовался любовными охами. Как раз начались первые революционные волнения, и ученики кутаисских гимназий тоже забастовали. Все вышли на демонстрации. Ученики вытаскивают из классов доски, парты, откуда-то добывают мешки с песком, устраивают баррикады. И везде среди «младших» верховодит Маяковский.

Мне нравится эта ирония сестры Маяковского Ольги. Два «н» в слове «распущенны», которое в скобках, и одно «н» в кратком причастии перед скобками. Кстати, кажется, Ольга любила брата больше, чем кто бы то ни было. Есть позднее воспоминание, как она приехала в его квартиру в Гендриковом переулке, куда Маяковского перевезли после самоубийства 14 апреля 1930 года:

Безудержное ли горе придало ее голосу потрясающее сходство с голосом Маяковского, и в тот страшный вечер, когда он лежал мертвый, казалось, что ее голосом говорит он.

Это сильное воспоминание: женщина говорит голосом брата. И этот голос заполняет все пространство.

…Вероятно, вы помните, что эта строчка Ахматовой «Я сошла с ума, о мальчик странный» – из стихотворения про осу.

Эта параллель возникла случайно, как и нечаянная оса, просто по ассоциации, но ничего, видимо, не бывает случайным, когда ты пишешь про странного мальчика.

В феврале 1906 года от заражения крови умер отец Маяковского, после того как уколол палец иголкой, сшивая бумаги. С тех пор Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, бактериофобия оказалась пожизненной.

Что за странный мальчик этот Маяковский? Боялся иголок, как-то неправильно любил, одна его женщина говорила про него: «Какая разница между Володей и извозчиком? Один управляет лошадью, другой – рифмой».

Каждый должен работать и есть. В раю плохо, на земле хорошо. Вот если бы еще убрать все иголки и булавки, весь быт, укрепить лодку, перековать всех любовных ос, которые так ранят сердце, в бабочек революции, вот если еще вовремя убрать из письменного стола то ли маузер, то ли браунинг (сведения тут разнятся).

И с Цветаевой все закончилось нехорошо.

Да и начиналось тоже не слава богу: в четвертом классе ее исключили из гимназии за дерзость и свободу мысли. Наше современное сознание пропускает слово «гимназия», и нам представляется такой ребенок с бантиком на макушке, которого выпроваживают из четвертого класса среднеобразовательной школы.

Нет.

Цветаевой было уже четырнадцать. Но из гимназии им. В.П. фон Дервиз она действительно была исключена за свободомыслие и дерзость. Во второй тоже не задержалась. Слава богу, что с третьей воевать не стала и худо-бедно ее через два года окончила.

Одна из ее однокашниц, Татьяна Астапова, вспоминает, что Цветаева там не проучилась, а пробыла. Цветаевой ничего не шло: ни форма гимназистки, ни тесная школьная парта. (Я недавно где-то услышал, что те парты с откидывающейся крышкой, которую надо было поднять, чтобы встать, с жесткими сидениями и спинками, были идеальными для подростковой осанки. Мы, уже сидевшие за демократичными «просто партами» на позднесоветских «просто стульях», расплатились за это своими сколиозами и остеохондрозами. Но бог с этим, не о спине речь.)

написала в 1915 году Цветаева. То есть гимназию она уже давно окончила, но этот финал стихотворения «Легкомыслие – милый грех…» как нельзя лучше подходит этим чужим гимназическим воспоминаниям.

Вот это поворот. Сперва золото волос, почти пугало из «Волшебника Изумрудного города» (еще и контрастную ленту повязала), потом чепец – как у старухи.

Но этот образ-Протей потом аукнется.

Марина Ивановна, в юности считавшая, что мужские имена с окончанием на «й» отнимают у мужчин мужественность, выйдет за человека по имени Сергей, а сына назовет Георгий.

И вот этот выросший мальчик на «й» скажет ей, уже сорокавосьмилетней, когда они вернутся на родину: «Марина, вы похожи на страшную деревенскую старуху».

Одно из самых сильных воспоминаний последних свидетелей – это как на палубе теплохода, везущего семьи писателей в эвакуацию, суетится старуха с застывшим в глазах страхом: пытается продать яркие мотки шерсти. Теплоход идет в Чистополь. Все остальные вещи распроданы еще в Москве. Всё, что осталось у нее, – это эти яркие шарики шерсти, купленные в Париже. Какое-то неосторожное движение (то ли женщина оступилась, то ли теплоход покачнулся) – и вот клубки рассыпаются по палубе. Старуха подбирает их, подбирает, потом покупает лепешку с сыром и отдает ее высокому красивому юноше.

Шоколадом лечить печаль – покупать лепешку с сыром, смеяться в лицо прохожим – продавать пассажирам яркую парижскую шерсть. И главные мужчины твоей жизни, чьи имена заканчиваются на «й».

А вот Чуковский до старости доживет.

В его жизни много чего будет, и много нелегкого. Но умрет он стариком.

Однажды (когда я еще учился в институте) моя сокурсница (назовем ее, допустим, Юля Д.) пришла на лекцию и зачем-то рассказала нам, что они с папой (а он был в каком-то чине плотным начальником в КГБ) в ожидании чего-то более взрослого по ТВ смотрели мультфильм по сказке Чуковского «Тараканище».

– Слушайте, – сказала, смеясь, Юля, – Чуковский, оказывается, писал ужасно плохо. И сплошную халтуру. Так каждый может.

Стыдно признаться, но я тоже за день до этого смотрел тот же мультфильм (время было позднесоветское, не густо ТВ-разнообразное, и полстраны смотрело «Спокойной ночи, малыши», после чего обычно шел фильм, – чтобы не пропустить). И в очередной раз восхитился виртуозности Чуковского. И подумал (как нарочно, под разговор): я бы так никогда не смог. Так все просто – и так страшно. И так игрушечно (одновременно).

Про способность в 1923 году написать сатиру на будущего Сталина (о котором в то время Чуковский, понятно, даже и не слышал) – вообще не говорю.

Поэтому я изумился.

Но столько было любви в этой Юле к своему папе, столько гордости. Столько уверенности, что с ней никогда ничего дурного, пока жив ее папка, не случится, что говорить было не о чем.

Чуковского они, по всему судя, презирали. Не было в нем той основательности, которую можно было бы уважать (если вообще можно уважать писателя: щебечет чего-то). Не царственная Ахматова (я думаю, папа про Ахматову что-то да знал). Не перекрученный Блок (все-таки про вьюги, сказки, маски и красивых женщин: папа так, скорее всего, не мог, точнее, незачем было, и тут я его отлично понимаю). Не Высоцкий.

А так, детский классик. Сахарный дедушка.

Прошли годы, и я вдруг вспомнил о нем. Каждый раз теперь, когда я захожу в ванную комнату и смотрю на край раковины у стены, меня охватывает мойдодырное сожаление. Когда в октябре года два назад я болел коронавирусом и еще не знал об этом, я вызвал врача по рабочей страховке. «Вы будете мыть руки?» – спросил его я. «Да», – ответил он и прошел с чистым полотенцем, которое я ему дал, в ванную. Потом вышел и странно на меня посмотрел.

Когда мы уже расстались, я тоже зашел в ванную и похолодел: у меня на раковине, ближе к задней стенке, лежало мыло дизайнерской работы. Темно-красного цвета, с изящной вмонтированной в глянцевое тельце тканевой сеточкой. Я совсем забыл, что за пять дней моей болезни, когда я не убирал в ванной комнате, да и вообще в квартире, оно размякло, разбухло, растеклось, спустилось красными подтеками, намокло сеточкой, которая теперь напоминала панцирь, плавающий в гуще умершего и давно разложившегося маленького доисторического животного. Например, гигантской стрекозы (а они раньше были гигантскими.) Что обо мне подумал врач, я даже не хотел представлять. Подвело меня душистое мыло авторской работы. Все там будем: сперва полупрозрачный благоухающий кусок дизайнерского мыла, потом грязный подтек, похожий на разбухшую слизь и ржавчину из фильма «Чужой».

В этот раз в роли гадкого, неумытого, грязного поросенка из стихотворения Чуковского выступил я.

Но одно меня утешает: купился на все эти новшества (обычное туалетное или детское мыло так бы не потекло) не я один. Николай Корнейчуков (а именно так звали на самом деле, как мы все помним, Корнея Ивановича Чуковского) тоже как-то попался на удочку технического прогресса, правда, настоящего – мальчишеского, а не этого парфюмерно-девичьего, как я.

Однажды маленький Николай Корнейчуков изобрел если не телефон, то маленькую машинку для азбуки Морзе. И не для того, чтобы ему звонил слон, а для того, чтоб обмануть учителя.

Дело в том, что в своем классе будущий классик детской литературы считался чемпионом диктовки. Так уж случилось, что с семилетнего возраста он писал без единой ошибки самые дремучие фразы, а уж в запятых не ошибался никогда. И вот чтобы помочь своим нескольким однокашникам (кстати, о Мойдодыре: писал-то будущий Чуковский идеально, зато и измазывался чернилами всеми пятью пальцами, да и писать без клякс не умел), он придумал привязывать к ноге бечевку и передавать незаметно подельникам сигналы точного пунктуационного времени.

«Не забудьте, – говорил один из заговорщиков. – Раз дергается нога – это запятая. Два – восклицательный знак. Три – вопросительный. Четыре – двоеточие. Поняли?»

Они – поняли.

Однако диктант читал новый учитель. И читал он его слишком быстро.

Телефонные парты дрожали, как в судороге. Зуев и Тимоша, и Муня, и Бугай, и Козельский, и братья Бабенчиковы получали телеграммы бечевы бесперебойно. Только вот беда: почерк у Корнейчукова был детский, медленный, а у всей шайки – быстрый. Да и кляксы тормозили Коленьку.

Поэтому на том конце «провода» злоумышленники ставили знаки черт знает как. Иногда даже разрезая слово пополам. Благоуханное мыло текста потекло, проклятая тряпочка, вмонтированная в его прозрачный глицериновый живот, вылезла. В общем, всем был поставлен «нуль». Маленького будущего Корнея Чуковского после уроков сильно помяли. А ты не жульничай.

…Описать что-то в тексте – значит избавиться от этого, изжить. Написал про душистое мыло и бесславную гибель его – захожу в ванную комнату: нет больше призрака грязного прошлого. Все сияет белизной. Ни одной кляксы. На блестящей фарфоровой белизне раковины все знаки препинания (детское мыло, стаканчик для зубной щетки, тюбик зубной пасты) расставлены правильно. Зуев, Тимоша, Бугай и Козельский были б довольны.

Но не я. Я помню про эти следы. Я вообще про следы помню. (Даже в любви помню про все: открываю, например, на кухне капсулу для кофеварки, а она туго открывается, надо в одном месте только надорвать, а оно не ищется, место это. И вот каждый раз вспоминаю, как просил когда-то давно у своей уже истаявшей любви, хотя вру, конечно, любовь не может истаять: «Помоги, а?» И всегда вспоминаю ответ, уже когда сами отношения стали подтаивать: «Ты что, сам не можешь?» Надо же: уже столько времени прошло, а я все не могу забыть – какой злопамятный, да и кофе часто готовлю.)

В общем, про следы. О которых я тоже теперь помню.

Год назад я шел по Старой Басманной, тогда только выпал тонкий, не толще перышка ангела, очередной январский скучный снег, и увидел цепочку человеческих следов, от ботинок. Тоже невидаль. Вот были бы босые следы – тогда еще можно было бы удивляться.

Ну выпал тонкий снег, ну прошел человек (вышел из ворот, вот они, вот, тянутся, можно было бы даже проследить, откуда шел, да затоптали другие ноги), ничего сверхъестественного. Если бы вдруг след не обрывался. Как будто взлетел человек. Как будто это не человек, а ангел.

Недавно я разговаривал с одним писателем (мы говорили о Боге – ну о чем еще могут говорить в России пожилые мальчики?), и вдруг мне мысль в голову пришла: «А что, если Бог есть, а загробной жизни нет?»

Нет, стоп: не так надо сформулировать. Надо избежать на письме и устно знака и интонации вопроса. Вот так: «Бог есть. А загробной жизни нет».

Мне ужасно эта идея понравилась.

То есть ты должен, вынужден поднимать голову к небу, как волчонок, вслушиваться в небеса, слышать Его голос внутри, просить о милости и пощаде. Просить прощения. Следовать.

Но когда ты умираешь – след обрывается.

Ты просто падаешь вверх, в темноту, воронка сжирает тебя, сознание схлопывается. «Господи, спасибо Тебе! Мы с тобой славно поработали». И всё. Небытие. Пустота. (Необутое небытие. Сингулярная плотность смерти. Захлопнувшийся люк головы.)

Вопрос: «Куда делся человек?» Ответ: «Шел-шел и взлетел».

…Чехов писал о Базарове:

И Анна Сергеевна Одинцова, боязливо дыша, даст напиться Базарову из стакана, не снимая перчаток. И сам он скажет: «Все равно: вилять хвостом не стану». Это он о чем? О нежелании играть с остающимися по их глупым и пошлым правилам?

Но с календарным временем в романе все-таки придется немного поиграть.

Просто ли Тургенев напутал или специально придумал это несоответствие, но Евгений Базаров однажды сообщает другому герою, Аркадию, говорящему красиво:

– Поздравь меня, <…> сегодня двадцать второе июня, день моего ангела. Посмотрим, как-то он обо мне печется. Сегодня меня дома ждут, – прибавил он, понизив голос… – Ну, подождут, что за важность!

Важности, может быть, и никакой, только, как уверяют исследователи, слова Базарова о дне его ангела, как снег в июне, не рассчитаны по календарю. Дело в том, что 22 июня отмечается день памяти священномученика Евсевия Самосатского, а именины Евгения – зимой и в марте. Ну вот как так, Иван Сергеевич? Как же так получилось? Ангел взлетел? Переместился на белоснежных крыльях через непонятно какого цвета точку сингулярности? Оказался в другом месяце и совсем другим ангелом? (Вариант, что Базаров был крещен как Евсевий, но набожные родители звали его Енюшей (Женей), тем же исследователям кажется неубедительным.)

В общем, и здесь след обрывается.

…Идет-идет человек по скудному прошлогоднему снежку, в лопатках свербит, сил нет, вот уже и пальто сзади вздыбилось, думает: «А давай-ка я взлечу? Пусть какой-нибудь внимательный человек, идущий через пять минут после меня, это заметит. Подхватит ангельскую болезнь. И тоже взлетит».

И через год я тоже взлетаю. Бессмертная стрекоза.

Двадцать один год назад погиб поэт Борис Рыжий.

У него есть такое стихотворение, которое все пестреет заглавными буквами (неудивительно, оно же о поэзии):

В этом тексте примечательно, как Рыжий включает в хрестоматийный ряд (ночь-улица-фонарь-аптека, а потом в обратном отражении: аптека-улица-фонарь) незнакомку. Она действительно пришла и встала в эту строчку как влитая. Никак ее теперь с этой улицы, из-под этого фонаря не увести.

Какая странная перекличка. Борис Рыжий ушел из жизни седьмого мая, а самое известное блоковское стихотворение написано в апреле, но если пересчитать на новый стиль, то получится все то же расцветающее седьмое мая.

Блок вернется домой в двенадцать часов ночи, пошатываясь от алкоголя, в мятом сюртуке, какой-то сам весь серый, сядет у стенки, окаменеет.

Жена спросит: «Пьяный?» Он ответит: «Да, пьяный».

А любовник жены, поэт Андрей Белый, тут же присутствующий, весь этот разговор потом и запишет. Для потомков.

…У моей бабушки висела на Радужной улице репродукция Крамского. «Неизвестная». «Прям как у Блока», – говорила Галина Ивановна.

Ну нет, не как у Блока – все у меня внутри против этого восставало.

Нет, это не она. У Блока же четко сказано: «девичий стан». А неизвестная Крамского крупная, кустодиевская. Что называется, «в теле». И лицо на портрете немного грубоватое, слегка восточное. У блоковской же незнакомки, кажется, лицо должно быть тонкое, нервное. Как у Настасьи Филипповны. «Она была несколько худа лицом», – такой первый раз мы видим ее на портрете в романе Достоевского. Вот и блоковская незнакомка должна быть такой же: несколько худа, «может быть, и бледна».

(Теперь зато мы знаем, с кого списывала себя Анна Андреевна: «Бледная, очень стройная… позади – страшная жизнь». Как же мне это в голову не приходило? Конечно, с Настасьи Филипповны.)

К тому же женщина на портрете Крамского смотрит на нас свысока, дерзко, если не сказать нагло. «Наша» незнакомка так бы смотреть не стала. «Наша» незнакомка манит и двоится.

Впрочем, двоится в этом стихотворении для нас почти всё.

Там всё в чем-то преломляется да отражается. Сам пьющий в стакане, закатное солнце в рекламном кренделе над булочной, и вот даже уже начали мерцать в тексте темные литературные зеркала: тут и Гоголь с его «Невским проспектом», и упомянутый уже Достоевский, и Гофман, и Эдгар По.

Удивительным образом в стихотворении Блока даже зарифмовывается задним числом еще и не написанный Есениным «Черный человек» (на момент написания «Незнакомки» Есенину вообще еще одиннадцать лет).

И сама загадочная молодая женщина. Почему она так одета? «И шляпа с траурными перьями». Нам кажется или точно, незнакомка пришла в пригородный ресторан во всем черном? Бог её знает. Конечно, не лишено вероятности, что черные там только перья, а сама шляпа и весь наряд, кроме перчаток и пояса, светлые, но чем черт не шутит: вдруг к Блоку тогда приходил есенинский черный человек, только в этом конкретном, блоковском случае – в женском обличье? («Бог ее знает», «чем черт не шутит» – даже в этом тексте о тексте мы теперь ни в чем не можем быть до конца уверены.)

Мне это никогда не приходило в голову, что незнакомка – это и есть черный человек. Но если сейчас присмотреться – и там, и тут не вполне адекватный, «поплывший» герой стихотворения хочет вглядеться в странное существо, а существо мерцает и зеркалит.

Недолго им цвести. В конце концов и у Есенина, и у Блока герой в последней строфе бунтует, стряхивает морок и разбивает зеркало. Только у Есенина буквально, а в блоковском стихотворении вдруг скомкается финал. Только-только были произнесены слова про сокровища и ключ, как герой вдруг отстранится и произнесет циничное отречение, как в лицо плюнет: «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

По подростковой безграмотности, по юной невнимательности я не замечал, что запятая стоит только с одной стороны слова «право» – и считывал его не как сказуемое, а как вводное слово. «Ты, право, пьяное чудовище». То есть пьян тут (в темной моей, глупой полудетской голове) не только Блок, но и незнакомка уже поплыла лицом, и весь мир пьян, и все люди давно уже кролики, и у них одно на уме: у всех воспалены глаза, и все грех, гадость и грязная весенняя пыль.

И хотя ни в каноническом, ни в зазеркальном «моем» переписанном стихотворении нет об этом ни слова, но мы-то все уже знаем, что солнечный свет окончательно сгинул, потух, ничто не золотится на булочном кренделе, дети отплакали свое, и их уложили спать, и лодки давно привязаны, и всем нам пора бы отправляться домой. Тяжело встать из-за своего столика, расплатиться, покачнуться, быть поддержанным встрепенувшимся и утратившим свою сонливость лакеем, велеть ему найти извозчика, дать на чай и уехать в темноту, потому что белые ночи еще не наступили.

И потом, как в изнаночном своем же стихотворении, проехать, как по строчкам и строфам, все эти аптеки, фонари, каналы, громады зданий, мимо редких людей – завалиться, не протрезвев, домой, как заваливаются на соседних улицах в свои дома обычный чиновник или мастеровой, сесть у стенки, посмотреть на любовника жены и саму жену глазами кролика, и так нам тошно, и так противно, что даже смешно.

…А на левой груди у нас веселое имя «Пушкин», а что на правой груди – мы никому не покажем.

Когда я был маленьким и нас опрашивала классная руководительница, где мы живем (проверка: знаем ли мы свой адрес), все вставали и говорили: такая-то, такая-то улица. Кто-то до меня сказал: «4-я Сокольническая». А я не знал своего адреса.

Когда очередь дошла до меня, я встал и сказал: «Сокольническая». Ну логично же. Я живу в Сокольниках, значит, и улица с тем же названием.

А Ариадна Владимировна говорит: «Нет». (Я еще удивился: надо же, какая молодец, всех помнит, кто где живет. Неслучайно ее назвали Ариадной.)

Прошли годы. И только потом я понял, что у нее в журнале все было на последних страницах записано. Как и в моем, учительском, когда уже сам преподавал.

В общем, человеком сообразительным и осмысленным я был всегда.

В отличие от моркови. Она, например, не всегда была оранжевой.

…Оказывается, не только миниатюрные собачки и голые кошечки, но даже оранжевая морковь была выведена человеком. Изначально морковь была белой и фиолетовой – но чем больше в ней сахара, тем она желтей. И вот сладкий оранжевый сорт был создан в честь Вильгельма Первого, принца Оранского: выведен в XVI веке одним голландским садоводом. Попытка же все отыграть обратно и начать продавать морковь натурального цвета в 2002 году в Британии потерпела неудачу. А нечего!

Эта строчка – из стихов поэта-дурака Нельдихена (ударение колеблется: кто-то пишет, что на первый слог, «Википедия» утверждает, что на второй). Сергея Евгеньевича ввел в «Цех поэтов» Николай Гумилёв и очень этим гордился. На заседание литературной студии «Звучащая раковина» Нельдихен всегда являлся с большой морковью в нагрудном кармане.

Разумеется, морковь была ярко-оранжевой.

Все великие поэты мира, существовавшие до сих пор, были умнейшими людьми своего времени. <…> Но вот свершилось чудо – явился Нельдихен – поэт-дурак. И создал новую поэзию, до него неведомую – поэзию дураков.

Так сказал Гумилёв, принимая Сергея Евгеньевича в «Цех поэтов». Не уверен, что это было приятно самому Нельдихену. Кстати, сперва его фамилия звучала так: Нельдихен-Ауслендер. Но вторую часть фамилии пришлось отбросить. В Москве уже был и печатался молодой писатель и драматург Сергей Ауслендер. Зачем отражаться в зеркале фамильного двойника?

Нельдихен писал такие полуверлибры-полубелые стихи. Скорей всего, под влиянием Чуковского (вернее, переводов последнего из Уитмена), странным нерифмованным стихом:

Это же Дмитрий Александрович Пригов, воскликнем мы. Но к Дмитрию Александровичу было трудно придраться, а к автору этих строк – легко.

В 1931 году Нельдихена отправляют на три года в ссылку в Казахстан – обычная история для людей его происхождения (сын отставного царского генерала, никто его ссылке и не удивился). Когда он вернется, он безуспешно попытается устроиться в Ленинграде, осядет в Москве, напишет письмо поэту Николаю Тихонову, который уже постепенно становится советским начальником. «Прочти, дорогой Николай Семёнович…»

Уж не знаю, что ответил дорогой Николай Семёнович, но, скорее всего, прочел, потому что судьба немного улыбнулась. Последняя публикация Сергея Нельдихена была сделана в первом номере «Литературного обозрения» за 1941 год и посвящена Козьме Пруткову (кстати, ведь есть что-то в его стихах и от этого персонажа?).

Но на этом улыбки закончатся.

Совсем не весело.

Если бы не война, если бы не немецкая фамилия, то, может быть, и пронесло. Уберегла бы судьба поэта-дурака. (Хотя не уберегла она ни поэта-отца, ни поэта-цветка – что ж с первым-то тогда церемониться?)

Сразу после начала войны, 30 июня, Сергей Нельдихен был снова «превентивно» арестован и погиб в 1942 году в ГУЛАГе при обстоятельствах, за давностью лет и незначительностью погибшего не уточненных. Шутовская оранжевая судьба-морковь в кармашке пиджака поэта не уберегла.

Как не уберегла судьба и человека, из-за которого Нельдихен отказался от второй части своей фамилии.

Сергей Абрамович Ауслендер, которому как-то Гумилёв посвятил стихотворение «Маркиз де Карабас», был арестован 22 октября 1937 года, обвинен в антисоветской агитации и пропаганде, приговорен «тройкой» 9 декабря к расстрелу и потом казнен.

…Сегодня я застал утром на кухне двух мух. Они были жирные, половозрелые. Это было непонятно.

На дворе стоит ноябрь, мух не может быть в природе.

Но они были. И бились об стекло.

Я подумал: «Труп». Где-то спрятан труп. На какомнибудь этаже. И вот они прилетели из вентиляционной решетки.

Или протечка.

Они завелись во влажном сумраке, например под ванной. Или под раковиной.

Я сунул руку туда и туда, везде было сухо.

А мухи бились об стекло. Неведомо откуда взявшиеся. Потусторонние. Опоздавшие на целое лето.

– Летите! – сказал я им и открыл окно.

Но не тут-то было. Их пришлось почти выталкивать.

И вот они полетели – в холод, надвигающуюся зиму, бесцельные, нетрупные, непротечные, неизвестно откуда взявшиеся в моей отдельно взятой квартире.

Где они теперь, где жизнь, где лето, где тот муравей, который их где-нибудь приютит?

А занудный муравей из крыловской басни – это ведь и есть ревизор.

Рано или поздно он приползет к тебе (или ты будешь мимо него проползать) и скажет: «Ты всё пела?»

…Разговаривал когда-то с бывшим главным режиссером известного московского театра (его потом несправедливо уволили), он рассказал мне между делом, что ставил тогда «Розовое платье» по пьесе Наталии Мошиной: это как бы пятый акт (никогда не существовавший, на то он и пятый) «Трех сестер» Чехова, пьесы, которую изучают в последних классах средней школы.

Мы все помним это платье, эту героиню. Наташа. Которая не умеет одеваться.

И всё, песенка Наташи спета. Вот она уже символ пошлости, нахрапистости, узколобости и мещанства. Но пьеса Натальи Мошиной – это моноспектакль, монолог уже пятидесятилетней Натальи Ивановны Прозоровой в 1930 году, когда она уже почти всех пережила, и страна уже не та, и всё не то, и на ней уже бесформенное серое платье-гроб.

Горько вспоминает она об отношениях с тремя золовками, о своей несостоявшейся любви, да вообще о гибели всей жизни: напомню, монолог звучит из 1930-го.

Но поражает тебя не это. Ты вдруг вспоминаешь: господи, но мы же помним эту потрясающую моду девяностых годов, когда девушки, красивые, нежные, тонкие, вдруг стали носить розовые платья с кружевными широкими юбками и прекрасными салатовыми накидками или такими же зелеными лифами.

Да что там девушки девяностых, давно уже из коконов своих нежных, розово-зеленых повылетевшие, сгоревшие. В 2021 году модные дома Balmain, Versace, Raf Simons, AZ Factory в весенне-летних коллекциях «сделали как минимум по одному луку, в котором задействовано именно сочетание розового с зеленым».

То есть Наташа, получается, вообще предвестник нового искусства, нового сочетания, она художник. Кто сделал черное маленькое платье? Коко Шанель. Наташа же, перепрыгивая время, делает совсем невозможное: став посмешищем, она обгоняет моду.

Интересно, не с зеленым ли пояском его хотела носить Марина Ивановна в 1919-м?

…Кстати, пояса́ в пьесе Чехова возникают дважды: сперва в уже упомянутой сцене, а второй раз, когда Наташа говорит Ирине, что тот пояс ей не идет, надо бы посветлее. Может, она права?

Я вообще люблю эти пятые акты, которых никогда не было, но они есть, они снятся.

Те же Розенкранц и Гильденстерн, которые мертвы. Или, например, «Ревизор» Гоголя.

Недавно прочел у писателя Александра Иличевского:

Это самое крутое, что я за всю жизнь про гоголевскую пьесу прочитал. Даже не так. Только такая концовка «Ревизора» и делает эту и без того сновидческую пьесу запредельной. Это он, он, Иван Александрович, приволакивающийся то за дочкой, то за матушкой, берущий взятки, совершенно в дороге поиздержавшийся, это он был тем настоящим ревизором, которого до конвульсий боялись чиновники города. Просто он, страшный и мрачный, в розовом с зеленым, действительно приехал инкогнито, притворился вертопрахом, фитюлькой, все разузнал – и пощады теперь от него никому не будет.

Не всё темно из того, что мы привыкли считать темнотами.

Иногда нам кажется, что какое-то странное, туманное слово, сказанное нам людьми, которых мы любили, это всего лишь словесная неловкость. Какой-то бессмысленный абырвалг. А это уже было началом конца. Главрыбой разрыва.

Они уже знали, что скоро уйдут, но еще не подобрали слов; может, еще не придумали. «Я люблю тебя, но я не вернусь».

Какая-то галиматья.

Они и сами это чувствовали. Поэтому и пытались озвучить что-то близкое по значению, но звучащее дико. «Тебе не идет фиолетовый». Какой фиолетовый? Мы никогда и не носили фиолетового.

Таких абырвалгов в жизни человечества много.

В детстве меня восхищал, например, размах библейской печали. «Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем…» Сразу становилась понятной невозможность события. На днях узнал, что от верблюда этого никогда и не требовали. Просто неудачный перевод. Греческий переписчик не то переписал, латинский переводчик неправильное перевел. В оригинале сквозь ушко предлагается пройти не верблюду (kamelus), а канату (kamilus).

Или те же хрестоматийные «темные места» в «Слове о полку…». «Куры города Тьмутаракани», как же это красиво. Бегают по городу Тьмутаракани куры, квохчут. Или это петухи? И тогда речь идет о рассвете?

Я помню этих кур еще со школы. Они меня очень волновали. Как в слоеном пироге, там раскатывалось и прошлое, и будущее. И уже изреченное «не пропоет петух, как отречешься от меня трижды; Пётр опять отрекся; и тотчас запел петух». И грядущий Пушкин: «Петушок с высокой спицы / Стал стеречь его границы».

Может быть, самое яркое по картинке место во всем тексте; только плач Ярославны и русская земля, которая за холмом, дадут этим курам-петухам фору, перепоют их.

Но Олжас Сулейменов в свое время положил этим курам конец. И не только им.

В своей книге «Аз и Я» Сулейменов стер всю темную позолоту с темных мест «Слова о полку…». Он же специалист по тюркским языкам, ему эти темноты не темнят. И выяснилось, что все «Слово» просто написано на смеси древнерусского, половецкого и кыпчакского языков. Нам это нетрудно понять: у нас тоже рядом с «кепкой», «домом» и «мамой» бродят «дедлайны», «флексить» и «шеймить».

Так вот «куры» – это просто «стены». Так по-тюркски. Куры города Тьмутаракань – это стены города. До которых, кстати, и доскакал один из героев «Слова».

Не все темно из того, что мы привыкли считать темнотами. Грядущая смерть близкого тебе существа, неизбежность расставания иногда становятся вполне прозрачными.

И вот однажды я сажусь и пишу:

Ну вот и всё. Чуня умерла. (Написал я через два дня после дня рождения сестры, поэтому и запомнил день Чуниной смерти: Юля родилась 18 июля, Чуни не стало 20 июля 2021-го.)

Это заняло четыре дня. Сперва ее стало тошнить с утра вчерашней плохо переваренной едой, потом она перестала есть, потом пить.

Я поил ее водой из шприца со снятой иглой; однажды она встала, и сама прошла в коридор, и выхлебала полную миску воды. Но потом уже не вставала.

Когда у тебя старая собака, ты с определенного момента как бы сторожишь ее смерть. (Чуня очень любила уходить в ванную комнату и что-то там изучать под ванной, заглядывая под трубу. Накануне того дня, когда она отказалась от еды, ко мне приезжала моя подруга, был вечер, я вышел из кухни, где мы сидели, открыл дверь в темную ванную и сразу споткнулся о стоящую там Чуню. Она просто стояла в темноте. Как будто тоже что-то сторожила.)

Задолго до этого, держа в уме неизбежный ее уход, я придумал финальный абзац для текста про то, что ее больше нет:

Но ни в какую щель она не уходила.

Всё было попроще, нагляднее: физиологическая проза умирания.

Перетерлись какие-то важные нитки в ее теле, опять отказали задние лапы, перестали открываться глаза. Я подстелил под полежку пакеты, несколько раз выносил Чуню на руках на улицу, там она уже плохо стояла.

Вчера вечером вынес ее, она ничего не сделала, просто упала на газон, я взял ее на руки, унес обратно.

Я всегда знал, что я это должен сделать один. Один я был, когда ее привезли пятнадцать лет назад, один теперь должен буду ее проводить. Это наше дело. Это наша последняя ночь: мы всё сделаем сами. Поэтому я попросил никого не приезжать, да и вообще почти никому ничего не сказал.

Сегодня все и произошло. Ночью она уже почти не реагировала на прикосновения, утром только редко поднимала голову; все хорошо, все хорошо, любовь моя, говорил я, гладя ее по разом прохудившемуся тельцу, хотя мы оба знали, что ничего не будет хорошо; потом началась агония, потом из тела ушла жизнь, потом туда пришла смерть.

В два часа дня Чуни не стало.

Чуня была хорошей собакой.

Ласковой, своенравной, не заискивающей (ну, если только не надо было утром уже начинать кормить), смелой, корыстной, умной, глупой, упрямой, странной, смешной. Единственно, кого она побаивалась (демонстративно уважала), это меня. И нашего офтальмолога. Да и то не скажу, чтобы уж очень сильно.

Однажды в череде наших бесконечных ветеринаров она, стоя на металлическом столе, то ли от страха укола, то ли от усталости спрятала мне голову в подмышку. Укол ей все равно сделали, но это ее движение я помню. Я всегда старался ее уберечь, но против маленькой старухи-смерти с иглой, которая приходит к маленьким собачкам, ничего сделать уже не могу.

Весь мир крутился вокруг тебя, Чуня.

И вот он больше не крутится, остановился.

Эти люди, которые служили тебе (возили к врачам, брали на передержку, выводили тебя на улицу, а потом выносили), могут расходиться. Мы все уволены.

Чуня, прощай.

Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

– Ну что, – говорю, – Барабашка, не веришь в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

ссали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой – за ней, а она – от меня

и по кругу,

забивалась черным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно – моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый как бог и безжалостный как земля.

И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно,

невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром

(четырехмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный ее звериный затылок,

на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ – НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

…А когда мы очнулись – уже наступила весна,

и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

Вот и мы… Как устанем мы оба и ты скажешь мне

«уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой,

и – усну на твоей груди…

Но уже на будущий год – я проснусь равнодушной

кошкой.

Потому что любовь прохладна. – И никакая она

не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным

и душным,

ведь горячей – бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течет, как изнанка цветка, —

равнодушна.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой темно-розовый

рот,

ну а там темно-синий огонь – непогашенный —

полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно – и тело, и ум, и ладонь

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

Вот и мне безразлично… Ни с женским душным

пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь ее, а она – уже лижет, любя)…

– Я хочу быть солнцем косым, и прохладным ветром,

и цветком – распускающимся без меня.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить

не хотел.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперед, улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий

свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет – и не нужно.

Но тогда – отчего мне так жаль – что во тьму,

потоптавшись, пойдет

недолюбленный мной

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский

рот

и скулящий комок темноты, что я на руки брать

не любил…

– Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета

(а сейчас я с тобой говорю – у кровати —

из тьмы и огня)

ты был круглым солнцем моим, и моим беспощадным

ветром,

и единственным страшным цветком, раскрывавшимся —

для меня.

Жизнь прерывиста, и текст прерывист. Записки на манжетах. Кто это написал? Вспомнил: Булгаков. Что ж, будем записывать на манжетах.

Мой приятель меня спросил: «А ты помнишь, какой породы была Муму?»

«Дворняжка?» – предположил я.

«Нет. У Тургенева точно сказано: “…превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами”. То есть она была небольшого размера, белого окраса, с черными пятнами. Это спаниель».

«О боже, – воскликнул я. – Почему же мне всегда казалось, что она беспородна?»

Это к вопросу о нашей внимательности.

Но некоторые вещи ты все-таки запоминаешь.

Одиннадцать тысяч рублей пятнадцать лет назад я заплатил за щенка карликовой таксы. Когда отжившая уже свое собака через пятнадцать лет умирала, я вызвал ветеринара, чтобы он не дал ее агонии разгореться. Когда всё было кончено, он выписал мне счет. Одиннадцать тысяч пятьдесят рублей. Чунина смерть стоила мне на пятьдесят рублей дороже.

«Дай им цену, за которую любили, пусть за ту же и оплакивают цену». Но я все-таки дал ветеринару сверху еще одну тысячу. «За хлопоты». Пусть Чунина смерть стоит побольше.

Но самые лучшие записки на манжетах – это, конечно, у Розанова. Записки на манжетах предполагают внимательность и безжалостность.

Это Розанов написал в «Опавших листьях».

Я вот тоже был внимателен.

Это слова Джулии Ламберт, героини романа Сомерсета Моэма «Театр».

Ну что я могу сказать? Очень может быть, что и заботило бы. До какого-то предела, возможно, Ламберт бы и отслеживала себя. Когда бы уже пришла агония – нет, конечно. Но сперва бы – да.

Одна актриса говорила (не мне, я это знаю в пересказе):

Когда умирала моя собака (собака не человек, всего лишь животное, как бы ты своего Тузика или Кони ни любил), я обратил внимание, что я всё это в голове словами записываю, иногда даже не в голове, а в телефон, в заметки. Боюсь забыть какую-то деталь – не ее смерти даже, а моих мыслей, моего горя. (Боюсь забыть поворот горя.)

То есть ты, получается, пишешь над гробом. И эта неуместность тебя поражает в момент осознания чуть ли не больше всего.

Ты испытываешь целую гамму яростных чувств: боль, ужас, горячую силу любви и раскаяния, животное сострадание – но рядом со всем этим есть еще одно чувство, внимательное, какое-то постороннее: ты хочешь всё это описать.

В этом нет ничего человеческого. Правильно, что в старину актеров хоронили за оградой церковного кладбища. Я бы еще и «писателей» так хоронил.

А еще удивился недавно символическому узору цифр и букв.

У моих друзей в Питере была отвратительная такса, самец; он был собачьим психом: бросался даже на хозяев. Я его искренне не любил. Когда приезжал, лежал в отведенной мне комнате, слушал, как в соседней он рычит и кидается на моих друзей, думал, что, если заведу собаку, это будет кто угодно, только не такса. Через три года я купил Чуню. А да, забыл сказать. Этого отвратительного пса звали Гуня.

Ну вот как это?

Когда моя прекрасная собака, которая в жизни ни одного человека не укусила, умерла, мне написал тот самый мой друг из Питера (их Гуня тоже давно умер, он же был уже старым псом): «Все закольцовывается. Чуня прожила ровно столько, то есть 14 лет и 118 дней, сколько прожил Гуня, из-за которого её завели и назвали отчасти. День в день».

Смешная деталь: когда мне предложили выбрать тип кремации, с несколькими другими животными или индивидуальную, я, разумеется, выбрал индивидуальную, хотя та была в два, кажется, раза дороже. Глупая мысль, что Чуню бы оскорбило соседство с другими животными (она никогда не терпела их рядом с собой, а уж то, что ее назвали почти как одного питерского собачьего психопата, вся разница только в букве, точно привело бы ее в бешенство), почему-то не показалась мне глупой. И дело тут было не в индивидуальном прахе, который мне теперь привезут: мне он не нужен.

Потому что как только за ветеринаром и мертвой Чуней в мешке, куда ее положили, подняв, как тряпочку, как банное полотенце (она еще перегнулась в руках поднявшего, как будто теперь была без костей), закрылась дверь (я погладил этот мешок через порог, на прощанье, тоже до сих пор не понимаю зачем), я сразу собрал все пледы, запачканные Чуниной предсмертной дефекацией и спрыснутые ее мочой, засунул их в полиэтиленовые пакеты, которые клал под полежку, чтоб все это не протекло на пол, покидал туда же поводок, второй поводок, на рулетке, взял в другую руку туалетный лоток, в который она раньше ходила с утра, и сразу все это вынес на помойку.

Потом, вернувшись домой, сгреб из холодильника все пузырьки и тюбики лекарств, которыми лечил Чуню последние несколько лет, бросил их в еще один мусорный мешок, поколебался над мисками для еды и воды и пластмассовой плоской подставкой, на которой они стояли, но выбросил и их тоже.

(За те девять месяцев я уже три раза так ходил к мусорным контейнерам: сперва выносил туда чужие вещи после одной моей долгой любовной истории, второй раз – мои черновики и бабушкину музыкальную шкатулку, когда разгребал в угаре уборки еще один шкаф, потому что вернулись стихи и мне надо было чем-то забить их еще неясный для меня гул, и вот теперь вещи Чуни. Что-то я туда зачастил.)

Все выбросил, все. Только ошейник оставил. (Который она, кстати, давно уже не носила.)

«Если умирает полярник, то его коллеги (это специальное предписание) должны достать заготовленный ящик водки и выпить по сто грамм. А потом еще по сто грамм. Иначе люди начинают сходить с ума». Об этом мне рассказал мой приятель.

Не знаю, правда ли это, нет, но уверен: алкоголь не лечит. Одна моя знакомая когда-то меня просветила – мы шли с ней по Твери, и она сказала: «Вместо вопроса, что будем пить, я бы сначала выяснила, для чего будем пить. Например, коньяк. Он для ясности и для цели. Right now. Предположим, ты сидишь перед гадким письмом и не знаешь, что ответить: пятьдесят коньяку – и слова нашлись».

«А водка?» – спросил я.

«А водка просто усиливает то, что есть. Радость – в счастье, злость – в ругань и драку».

Меня это рассмешило. Целая научная теория. Но я к ней добавлю, пожалуй, свои практические пять копеек.

Лучше вообще ничего не пить: тебе дали горе, возьми его, рассмотри со всех сторон, поживи с ним, проживи его, не филонь. Может, тебе его больше уже никогда не дадут. Хотя о чем это я. Конечно, дадут, много, много дадут: насыпят с рассыпающейся горкой.

А еще… Я часто думал в эти дни про публичное переживание наших потерь у всех на глазах, в сетях.

Кому-то оно может показаться диким, модной истерической болезнью, но это в нас не от нового электронного мира – от древнего. Плакальщицы в деревнях, сход на похороны всех соседей, потом обязательно драка. У нас – всё то же, всё так же.

Раскольников выходит на площадь, становится на колени, говорит народу: «Это я убил». Выпившая не того напитка Настасья Филипповна учиняет дебош в гостиной. Катерина Ивановна Мармеладова выбегает из нищих комнат, трясясь лицом, то ли плача, то ли смеясь, заставляет детей на улице, на глазах у прохожих, плясать и просить милостыню. Простим Катерину Ивановну. Катерина Ивановна – это мы.

У меня есть стихотворение, давнее, про Жозефину Тауровну (официальное ее имя, по паспорту; отчество, впрочем, тоже документально) – оно заканчивается тем, что, когда придет неизбежная ее смерть, ночью мне приснится туманная дорога, собачий лай, одинокий вой, а потом надо мной склонится хитрый и большой бог, но как будто это не человеческий бог, а сенбернар.

Так вот. Это все неправда.

Это не сенбернар склонится, даже не спаниель, это небесный ветеринар с последним уколом склонится над нами. Впрочем, сенбернар и ветеринар, в отличие от спаниеля, рифмуются.

Иногда закрываю глаза и вижу Чуню. И на кровать до сих пор сажусь автоматически осторожно. Как будто она еще лежит там под одеялом или пледами, спит. Параллельные линии сходятся: смотрел недавно переводной сериал, какую-то очередную мыльную фигню, чушь, начал смеяться над убогим сюжетом – вдруг смех переходит в плач. Так я эмпирически доказал, без всякого учебника анатомии, что плачем и смехом в человеческом лице занимаются одни и те же мышцы. Хотя это же так, Катерина Ивановна, очевидно.

Старик путешествует. Старик берет чемодан (нет, наверное, скорей всего сумку: не будет он заморачиваться с чемоданом), кладет туда самое необходимое и едет в аэропорт.

Я не знаю, почему, когда я стал писать этот текст в пять утра, я как-то совершенно точно представил себе, что Лимонов чемоданов не любил.

Вообще, наверное, не любил ничего носить лишнего.

Сейчас проверим. Так и есть.

Вот из «Эдички»:

Интуиция, предвидение, неожиданно выскочившее знание (вот как с лимоновским анти-чемоданом) – это все не дар, не промысел. Это просто память глаза, память испуга или память половинки сердца: мы успели почувствовать какое-то подозрительное движение, сами даже не поняли, просто глаз мигнул, отправил нам в мозг сигнал: сворачивай. В этот момент из-за угла вынесся автомобиль. (Мы его видели боковым зрением в косой витрине. Или услышали звук шин – не единственный опасный для нас звук шин в этом каждодневном городском грохоте.) Успели сделать шаг назад.

«У-у-у, шестое чувство».

Нет, не шестое. Обычное – испуганный взгляд древней обезьяны. Лучше принять узор солнечных листьев за шкуру спрятавшегося в кустах гигантского ягуара и дать стрекача, чем принять его внимательные глаза и черно-желтые пятна за листья.

Интересно, курил ли Лимонов? (Тут моя интуиция уже не работает.)

Курил-курил. Несколько кликов в гугле, и мы видим фотографию Лимонова 2013 года с кубинской сигарой. Хотя в рассказе «Американские каникулы» (1988) он утверждал, что давно бросил:

Несостыковочка, но все это уже неважно. Старик берет сумку через плечо, надевает легкую куртку, выходит. Старик путешествует.

Он и нас достойными не нашел. Старик Лимонов нас не заметил и никого из нас, в гроб сходя, не благословил. Не захотел. Не заслужили.

Еще из его книги «Старик путешествует», которая вся о ярких вспышках сознания, косых всполохах солнечной машины за углом, твоей, твоей машины. Машины твоей смерти. Когда твоя интуиция тебе уже не поможет.

Пусть и нам повезет. Мы умрем, сядем в веселую ослепительную машинку (гуди, гуди, отражайся в весенних витринах, пугай прохожих), там нам предложат покурить. Но мы не захотим.

Недавно сидел в гостях (прекрасный дом, три этажа, картины хозяина на стенах, картины его бывшей жены, камин, талантливые умные люди за столом – как же я затесался сюда?) и узнал удивительный факт.

Оказывается, закадровый смех в ситкомах – это смех уже мертвых людей.

Его давно записали, он столько лет лежит в фонотеках – какой смысл записывать новый? Когда тебе про этот смех мертвых людей рассказывают, по спине бежит холодок восторга.

То есть эти люди – не люди, пыль. Этот смех уже не смех – эхо.

Так это же про поэзию.

Ну надевала женщина с узким телом на левую руку перчатку с правой руки (или наоборот, какая разница – все равно этот трюк не повторить, даже с варежками, куда уж там с перчатками, ну не шла же она со вздувшимся пузиком лайковой перчатки на ладони), но нам-то что? Теперь эта мертвая перчатка-лягушка, этот призрак никогда не надетой перчатки всегда с нами.

И все льет и льет хозяйка из бутылки струю золотистого меда, причем так долго, что можно проговорить целое сложноподчиненное предложение. Но почему мед в бутылке? Это же неудобно. Он должен быть в банке или в кадушке. И вообще, почему она говорит такую странную фразу? Что за жеманство? Уж не сестра ли она той женщине с перепутанными перчатками? Но и это тоже уже неважно – тягучая струя меда навсегда с нами.

Странные ломаные слова. Вывороченные мысли. Призрачные придуманные жизни.

И это самое большое чудо поэзии.

«Главное иметь нахальство знать, что это стихи» – когда-то написал Ян Сатуновский. Все стихотворение – одна строчка. Почему-то не поставлено тире после слова «главное», но мне сейчас интересно другое. Я всегда повторял это стихотворение с ошибкой памяти. «Самое главное – иметь наглость знать, что это стихи». Дописал на одно слово, изменил «нахальство» на «наглость». Мой вариант мне нравится больше. «Г» звучит упоительно грубо, «наглость» короче «нахальства», как шлепок той же перчаткой по лицу, и в стихотворении уже не мелькает нахальный хохолок Хлестакова. Нет, в него вваливается, дыша духами и вином, вечная любовь моей жизни – Настасья Филипповна. (Кстати, кто-нибудь помнит, что она была Барашкова? Я вот до сорока лет не помнил. Но вот же он, агнец, жертвенная овечка, не отведенный господом нож Авраама.) «Я сейчас брошу эти деньги в камин и посмотрю, как ты за моими деньгами в огонь и полезешь».

Это все про стихи.

Они так и существуют: неуместные, резкие, неправильные, с неточно запомненной строчкой. Да что там строчка. Стихи – это смех или плач уже мертвых людей. Но мы даже этого не замечаем.

…У Докинза есть отличная история про бобров. Однажды их запустили в необорудованную клетку без воды и древесины, где они стали впустую проигрывать все свои обычные движения, которые совершают в природе, где есть настоящие деревья и вода.

Нас не надо жалеть.

Эта воображаемая плотина – поэзия, этот закадровый смех или «у-у-у-у» мертвых людей – стихи, эти грубые сумасшедшие бобры – мы. Нас за это иногда убивают. Или мы сами умираем. Потому что больше нет ни сил, ни хлеба.

И мы уже не стрекозы, не бобры и не муравьи.

…Вот идет женщина по ослепительному узкому проходу через снежные сугробы на Неве.

Время – блокада Ленинграда. Женщина идет уже несколько часов, несет хлеб.

Она несет его заключенному Ювачёву-Хармсу. Самое удивительное, что хлеб не примут потом. Выбросят обратно в окошко. «Арестованный выбыл». В блокадном Ленинграде, где люди пухли от голода, хлеб не присвоили (ведь могли и соврать, дескать, передадим), а выбросили обратно – из окошка. Значит, кто-то питался нормально. Мы еще вернемся к этому эпизоду, а пока…

На кого повлиял Даниил Хармс?

Кажется, на всех. На Елену Шварц, на Виктора Кривулина, даже на Бродского. Но больше всего – на недавно умершего Виктора Коваля и ныне живущего Германа Лукомникова.

Это Виктор Коваль. Он начинал в группе «Альманах», в которую также входили Гандлевский и Пригов. А недавно в угловом магазине встретил случайно Германа Лукомникова (мы живем в одном доме). «Дима, давайте сделаем селфи!» – стал доставать телефон Лукомников. «Не придумывайте, Гера. Мы старые, с мороза, брови заиндевели, какое селфи?»

Это как раз Лукомников. Вот она – прививка Хармса.

Мы как-то выжили, дожили до нашего возраста, а Хармс нет.

Итак, она идет, Марина Дурново, написавшая книгу «Мой муж Даниил Хармс», через Неву, где сугробы выше головы: в снегу протоптан узкий проход.

Женщина идет уже несколько часов, она очень устала. Наконец она поднимается на берег и доходит до тюрьмы. Там, у окошка, где принимают передачи, почти никого нет. Женщина стучит в окошко, его открывают. Она называет фамилию заключенного и отдает свой пакетик с едой. Человек в окошке говорит: «Ждите, гражданка». Захлопывает окошко.

Это Хармс.

…Самое удивительное тут именно этот хлеб: блокадный Ленинград, кто-то выбрасывает хлеб обратно в окно, а кого-то уже все равно нельзя спасти, надо было мальчикам отдать.

Но Хармс, умерший от голода в тюремной больнице, и есть этот хлеб. Мы едим его, едим такой маленький, а он все не кончается.

И опять летит стрекоза. Только уже не большая, речная, а маленькая, городская. И видит: метро «Сокол», квартира с высокими потолками. Хозяин квартиры, его мать, сестра, племянник. Я часто приходил в этот дом. Шла моя юность (шла, шла и прошла). Но сейчас из всего этого: и сталинского дома, и арки, под которой звучали мои шаги, и этого подъезда, и окна, из которого видна Строгановка, – осталось только одно работающее воспоминание. Теперь, когда я кладу сахар в кофе, я всегда вспоминаю, как мама хозяина квартиры однажды вдруг сказала: «Кладите меньше сахару. Вы его недоразмешиваете. Я потом мою чашку, и там всегда на дне корочка».

Это не от жадности. Просто, наверное, действительно раздражало.

Прошло больше тридцати пяти лет, сейчас налил себе кофе, положил один кубик сахара, помешал ложкой, допил кофе – так и есть: сахар не домешал.

Человек не меняется.

…У Ахмадулиной было одно стихотворение. Там четвертая строфа (почти как игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце) серебрится, сахарная:

Нет, мне туда уже не зайти, в этот дом. И человек, который там жил, уже умер.

Когда был маленьким (так в фильмах бывает, обратный отсчет: замелькало от всех моих нынешних чашек кофе, туда, туда, в уже совсем почти неразличимую салатовую тьму), папа читал нам с сестрой на «генеральской» щелковской даче (деревянный двухэтажный дом, две веранды, на огромном участке – цветник, небольшой лесок, за ним огород, колодец, две аллеи; с другой стороны – сад; а ближе к соседскому забору – пепелище еще одного дома) сказку про короля, трех дочерей и про соль и сахар.

Я уже не помню, чья эта народная сказка была: французская, венгерская, чешская, немецкая, – но точно не русская. О том, как спросил на пиру король у трех дочерей, кто его из них сильнее любит.

Первая дочь сказала, что любит короля больше меда. (Довольный отец ухмыльнулся.) Вторая, не будь дура, сказала, что любит его больше сахара. (И опять румяный король разулыбался.)

А третья – тоненькая девочка, тихая; наверное, слегка не в себе, все думает, думает целый день, цветочки не рвет, в салки французские не играет, в румынскую чехарду не прыгает, чешское детское пиво не пьет, – взяла да и брякнула. «Я люблю тебя, отец, больше соли».

Ну и всё. Отец побагровел, потом грозно поднялся: скандал.

Что там дальше было, я опять, честно говоря, не помню; но знаю, что не могли ее не выгнать с позором, в одном лишь худеньком королевском платьице. И пошла она в ночь, в кофейную тьму из дворца, малолетняя, плачущая. Видела, как засахаренные звезды ей освещают путь. Где-то, по дорогам, не медом намазанным, скиталась, где-то поселилась, голодала, росла, выросла, вышла, как это принято у скиталиц, за принца, через десять лет вернулась неузнанной женой другого короля к отцу (прием там какой-то был, подписание, допустим, столетнего мира) и вот говорит: «Давайте я Вам, достославный король, приготовлю пир на весь мир. Только уж все кушанья я сама стряпать буду».

Чего не сделаешь, когда твой союзник привез такую странную жену (хотя, конечно, и раскрасавицу). И сердце еще почему-то стукает, когда на нее смотришь: но не от старческой похоти, нет, а как-то странно – как будто виделась она тебе давно, среди толпы, ты окликнуть ее хотел, да не успел, позвать ее пытался, да не получилось. Так и оставил ее в черничной темноте щелковской дачи (аллея, колодец, лес, дом, еще один сгоревший дом), с глазами живыми, детскими и как будто все понимающими – даже твое предательство.

В общем, старик-король согласился.

Ну, я думаю, что дальше было, вы уже догадались.

Приготовила молодая королева принимающей стороне множество разноцветных блюд, похожих на наши сны. Вот лебедь, изогнув белоснежную шею, плывет через свой недолгий столовый век, любуясь в желе красотой своего двойника. Вот три поросенка убегают от сделанного из сладких корнеплодов страшного волка, но всё не убегут никак, да и не убежать никому от своей судьбы – нигде про такой удачный побег в книге нашей поросячьей судьбы не написано. Вот высится горой Монблан белоснежный торт (пена безе, волны крема, вишенка цукатов). А вот поднесли поварята (ради традиций и смеха) даже средневековый пирог: разрежь его, а оттуда – живые скворцы.

Но что в рот король на пиру ни возьмет – все выплюнет. Пирог отвратительный, цесарка ужасная, и даже торт так себе. Все сладкое, приторное, все как в вечной патоке пошлости вымазано. Даже мясо и то в варенье плавает.

«Что же ты так плохо готовишь, деточка?» – спрашивает он ее.

«Это не я плохо готовлю, король-батюшка, – отвечает она. – Просто там нигде, даже в торте, нет ни крупинки соли».

…Летит-летит стрекоза, улетает, но нам уже не до нее. Я понимаю, откуда эта сказка про соль и сахар возникла. Это все понимают. Соляные бунты, высокие цены на соль, венецианец Марко Поло, вернувшийся из Китая и утверждавший, что китайские деньги в XIII веке «чеканились» именно из нее.

Пусть так. Но к моменту, как записали эту соленую сказку про трех дочерей, сказка уже потеряла свой реальный исторический торговый хвост. Просто – без соли невкусно. Все невкусно. Ну кроме чая с медом. Это только деревенские простаки «кушают» твердые французские сыры с огурцом и помидором. Мы, настоящие европейцы, едим пряные и соленые сыры только со сладким мармеладом. Сладкому требуется соль. Как нашей тянущейся карамели любви требуется, чтобы ее немного присолили.

Но однажды твоя жизнь качнется, как и обещано, влево. Так с ней бывает. Шла наша жизнь, шла, шла и прошла.

Варил тут пельмени, все положил: соль, перец горошком, лавровый лист – и вдруг, когда все закипело, бухнул туда чайную ложку сахарного песка. Вот никогда в голову не приходило, а тут как озарение: сладкая нота пойдет и к тесту, и к мясу.

Это был прорыв.

Ты крупно солишь меня, Господи. Я уже больше не могу. Хватит ее, соли.

Дай немного сахарку. Дай мне вместо большой кастрюли маленькую светло-зеленую чашку. И тот дом на «Соколе», и на Каширке, и на «Бауманской», и в Лондоне, и пятый дом в древесной дымке, и чьи-то руки и губы, и эти руки и губы (я помню их по именам), и те, и те.

Я выпью из салатовой чашки того давнишнего горького кофе, который и не живет столько. Потом посмотрю на донышко – а там корочка. И корочка-то – золотая.

Соль не сахар. Соль растворится без остатка. Все наши слезы уйдут, останется только сладость на дне чашки. Сахар нашей жизни. Хорошо, что мы не до конца его размешали.

Все люди в нашей жизни – эпизоды. Пусть прекрасные, пусть долгие, солнечные, пусть мы их иногда хотим пересмотреть, но эпизоды.

Эпизод – это не всегда маленькая сцена.

Так современные актеры часто спрашивают друг друга: «Сколько у тебя в том сериале эпизодов?» Это значит, в скольких сериях ты появляешься. Эпизод – это сюжет, законченная история. Серия может содержать несколько эпизодов – и наоборот: эпизод может длиться на протяжении нескольких серий.

Но в любом случае – это рано или поздно закончится. Не закончишься только ты: главный герой. Точнее, закончишься вместе с сериалом. И в памяти не останется ничего, кроме беды и любви.

Недавно стал пересматривать «Доктора Хауса». Это, конечно, великий сериал.

Он совершенно библейский: там течение всего сюжета – про изгнание из рая, про искушения, про иуд, про стояния Иакова в ночи, про богоборчество, про гордыню (главный герой неслучайно хромает). Там даже всемирный потоп есть, который в больнице доктор Хаус устроил.

Но я, как всегда, обратил внимание на мелочь, на разноцветную ерунду. У почти всех главных героев сериала «Доктор Хаус», кроме чернокожего доктора и доктора Уилсона (чуть не написал «Ватсона»), ярко-голубые глаза. И я даже понимаю, почему. Голубая радужка эффектней смотрится на экране: сама по себе «играет».

…4 сентября 1946-го Зощенко и Ахматова были исключены из Союза писателей. И вдруг я подумал: интересно, у этих героев одного долгого сериала, который потом раздвоился на два самостоятельных, один с относительно счастливым концом, другой – с черным, мрачным, – какие у них были глаза? Кто из них «эффектнее» бы смотрелся на экране?

Выяснилось, что опять победила Ахматова.

У нее были удивительные глаза: они как будто меняли цвет. Кто-то говорил, что глаза у нее серые, кто-то утверждал, что зеленые, а третьи – что небесно-голубые. Вот и пойди разберись.

У Зощенко же были обычные карие.

Даниил Гранин вспоминал:

Рассказывают, что, когда Леонид Утесов пришел к нему на квартиру, в доме на канале Грибоедова, Зощенко сказал ему:

Кажется, та же Ахматова в свои уже благополучные времена говорила, что мемуары, где воспроизводится полностью прямая речь героя или героини воспоминаний, должны быть уголовно наказуемы.

Так ли сказал Зощенко, не так, уже не проверить. Но эпизод шевелящийся. Стоит Зощенко, смотрит через проезжую часть своими карими глазами, как бежит от него его еще недавний знакомый. Вот и раззнакомились.

Моя приятельница по одной из интернет-сетей рассказала недавно:

Как интересно: судьба все время что-то несет в руке. У Тарковского она крадется, как сумасшедший с бритвою. У Булгакова – как убийца с финским ножом. А вот у Зощенко – сабля.

«Швых», – сказала сабля в Постановлении, и нет капитана, когда-то представленного к ордену Святого Владимира IV степени с мечами и бантом.

Кстати, вы помните, какое именно стихотворение, «полное пессимизма», попало на глаза начальнику управления пропаганды и агитации ЦК Георгию Александрову и его заместителю Александру Еголину, подготовившим потом докладную записку «О неудовлетворительном состоянии журналов “Звезда” и “Ленинград” от 7 августа 1946 года»?

Это стихотворение «Вроде монолога».

Я даже удивился: не помню такого стихотворения. А когда открыл, сразу узнал: отлично я его помню. Именно там «действительность представляется мрачной и зловещей».

Господи. Так это ж всего лишь любовное стихотворение, разбитое сердце, бла-бла-бла, лирический женский эпизод.

…У меня есть подруга, женщина сложной мистической судьбы, похожая на героинь Зощенко и Ахматовой одновременно. То у нее видения какие-то, шорохи, треньканье шпор, бесконечные морские царевны, то самый что ни на есть дух земли, окраины, внутренние коммуналки, зощенковский карий зрачок. Хотя, в сущности, и Ахматова, и Зощенко смотрели в одну и ту же бездну. Как тогда, когда Зощенко шел домой – и вдруг необычайная картина библейского почти наводнения, похожая на одну из галлюцинаций Хауса: «Вода выступает изо всех люков и стремительно заливает мостовую. Снова по воде я иду домой… Ужасное зрелище».

Так вот, Марианна (а это именно она: тонкая талия, огромные прозрачные крылья-накидки) рассказала недавно: «Отец моего приятеля, уже работая вольнонаемным в каком-то городке недалеко от одного советского лагеря, возил оттуда в город хлеб, его пекли заключенные, на всю округу. Однажды он встал в колонне машин, ждавших пропуска на КПП, и вдруг увидел, как какая-то женщина, тоже жившая на вольном поселении, видимо, приехавшая сюда к сыну, стояла у проволоки и кричала в толпу зэков (надо сказать, что зэки там были не политические, а так, все по бытовым и уголовным статьям): «Что же ты наделал! Ты отца своей тюрьмой убил, свел в могилу! Как же так? Как же ты посмел? Как же ты мог, мой маленький?»

Рассказчик эпизода, сын того водителя, сидевший вместе с ним в кабине еще ребенком, заметил недавно, что невозможно до сих пор забыть, как вся колонна взрослых, изможденных мужиков вдруг опустила головы и сложила плечи. Сразу превратившись в колонну больших наказанных, виноватых мальчиков.

Почему-то сразу представляется (что это за цветной шовинизм?), что у той кричащей женщины тоже были яркие голубые глаза.

Зинаиду Гиппиус иногда называли осой. Даже так: Злой Осой.

«Странное это было существо, словно с другой планеты. Порой она казалась нереальной, как это часто бывает при очень большой красоте или чрезмерном уродстве. Кирпичный румянец во всю щеку, крашеные рыжие волосы, имевшие вид парика… Одевалась она сложно: какие-то шали, меха – она вечно мерзла, – в которых она безнадежно путалась. Ее туалеты были не всегда удачны и не всегда приличествовали ее возрасту и званию. Она сама из себя делала пугало. Это производило тягостное впечатление, отталкивало», – пишет секретарь и хранитель архива Гиппиус.

Я вспомнил про Гиппиус-осу однажды, когда у меня отклеилась на обоих ботинках подошва на мысках. Я это, только когда дождь пошел, заметил. И сразу подумал: слишком долго я хожу по этой земле – пора завязывать. А потом сразу: «Зинаида Николаевна бы не одобрила».

Наверное, предложила бы ботинок сжечь. Такое она уже проделала со шляпой Акима Волынского. Спалила. Она вообще любила огонь.

Чем уж так ей не понравилась шляпа Волынского, теперь нам никогда не узнать. Просто сидел Аким Львович в столовой у Мережковских, вдруг слышит: на кухне кричат весело, громко смеются. Он туда – а там Зинаида Николаевна уже жжет его шляпу. По-видимому, в печке. Домой Волынский ушел в шляпе Дмитрия Мережковского. Которая то ли была ему мала, то ли велика.

Но даже не обиделся. Написал потом: «Ее заботливость простиралась на состояние вашей обуви, на дефекты вашего белья». (Хорошо хоть, сорочку Акиму Львовичу не сожгла. А мой просящий каши ботинок точно весело бы потрескивал в печке. Ах да, вспомнил: кто бы меня к этой печке пустил.)

Еще она умела писать разным почерком. Подделывать чужие буквы.

Иногда сочиняла своему мужу письма от лица безымянной поклонницы. Но это еще что. Бывало, человек получал адресованное ему письмо, написанное его же собственной рукой.

«Здравствуйте, многоуважаемый (допустим) Николай Александрович! Не находите ли Вы, что в Вашем недавно опубликованном очерке Вы допустили непростительную ужасную оплошность?»

Такие доктор Джекил и мистер Хайд. Переписываются внутри одного и того же человека. Но через реальную почту.

Ей нравилось, когда ее называли ведьмой. Ей нравилось, когда ее называли Злой Осой. Ей нравилось, когда на нее оборачивались прохожие. И там было на что оглянуться.

Дело в том, что она сознательно очень странно пользовалась косметикой. Такое нежное, почти прозрачное лицо – и толстый слой кирпичного цвета пудры. Это было не модно. Это было даже неприлично.

Еще она часто переодевалась мальчиком. Штанишки, матроска. Или наоборот – напялит жабо. Какой-то маскарадный берет. А иногда – и все это смешает. Такой наш Сергей Зверев, звезда в шоке.

Но «хуже» всего был монокль. На длинной цепочке, в стиле прекрасной эпохи Людовиков. Монокль, через окошко которого она нагло рассматривала говоривших. Есть у меня подозрение, что в монокле была простая стекляшка.

Она сама была иногда как стекляшка: яркая, прозрачная, переливающаяся, но холодная. То полюбит кого-то, то быстро остынет.

Если остыла, то презирает. Нескрываемое безразличие. Иногда же просто слишком много «интересничала».

Мы все помним, как молодой Мандельштам без предупреждения однажды пришел к ней. Она вышла (надеюсь, без монокля), сказала уже хрестоматийное: «…что, если он будет писать хорошие стихи, ей об этом сообщат; тогда она с ним поговорит, а пока что – не стоит, потому что ни из кого не выходит толку».

Мандельштам молча развернулся и удалился. «Вскоре Гиппиус прочла его стихи и много раз через разных людей звала его прийти, но он заупрямился и так и не пришел. Это не помешало Гиппиус всячески проталкивать Мандельштама».

И правильно сделал, что не пришел.

…Кстати, нет. С «просто стекляшкой» в монокле я загнул. Зинаида Николаевна была действительно близорука. (То есть неугодную шляпу еще бы заметила, а отклеивающуюся подошву на промокшем ботинке вряд ли. Ну, если только не положить высоко ногу на ногу – но так «по-американски» в России раньше не сидели.)

Про близорукие глаза мы узнаём из сцены с художником Бакстом.

Он рисует ее четыре сеанса в своей мастерской на Кирочной, она полулежит в «смутном» кресле, улыбается одними глазами (это как? попробуйте улыбнуться одними глазами – не получится: будут задействованы либо подбородок, либо щеки – но такой уж загадочный Серебряный век, умел улыбаться отдельными членами), потом Бакст неожиданно кончит портрет и с какой-то усталой злобой бросит его Гиппиус. (О господи боже ты мой, скажем мы, люди простые, без этого вот всего: «Как все нервны! Колдовское озеро».)

А потом еще и зарычит:

– Слишком коротко, вы длиннее. Надо прибавить.

Выхватит портрет, рассечет его бритвой (бритва! там есть еще и бритва, о мой бог) горизонтально, пополам, присмотрит кусок картона, вырежет полосу, вклеит в разрез, успокоится и – опять зашуршал углем.

Но что-то мне в Гиппиус все-таки нравится.

Например, ее отношение к «одеть» и «надеть». Это сейчас все лепят, как бог на душу положит. А тогда еще некоторые разницу понимали.

Тут Гиппиус уже пишет под псевдонимом Крайний. Она тогда не знала, что через какие-то семьдесят-восемьдесят лет все начнут говорить слово «крайний» в значении «последний». Что вы делаете в крайнюю субботу ноября? В крайнюю субботу ноября я пишу колонку про Зинаиду Гиппиус. (На самом деле нет: я пишу в предкрайнюю.)

Но больше всего мне нравится у Гиппиус это:

Боже, как это прекрасно.

Не будем цепляться за людей, отпустим жабо на ветер, укоротим портрет.

Но тем не менее ей придется дожить: и до смерти мужа, и до, конечно, справедливого осуждения за одноразовую коллаборацию с фашистами, и до оскудения текстов, и до «тяжелого холода», и до омертвения осы, и до ощущения, что она мертва, как «убитый ястреб».

«Осенний крик ястреба», где-то мы уже это слышали.

Всё выше и выше, потом ниже и ниже, потом выбегут дети на своих никогда не ошибающихся подошвах и закричат по-английски: «Зима, зима!»

Я человек железного занавеса. Нет, не в том смысле, который в это словосочетание вкладывался в советское время и который ввел в газетный обиход Черчилль, тут я против: я вообще за худо-бедно единое пространство, где мы все сможем существовать, люди разных традиций, разных цветов, разного размера (вот тот человек большой, а мы маленькие, но маленький человек тоже хочет жить).

Я о другом.

Есть такое устройство в театре: железный занавес. Противопожарный. Его всегда устанавливают, если в зрительном зале больше восьмисот мест. Негорючий материал: металл, железобетон, огнеупорная ткань. Такой занавес опускается при пожаре и разделяет сцену и зрителей.

Вот и в жизни он есть.

Близкие (а теперь далекие) люди знают, что я как Паратов из «Бесприданницы»: еду-еду – не свищу, а наеду – не спущу. («Благодарите Хариту Игнатьевну. Я вас прощаю. Только, мой родной, разбирайте людей!» Так он говорит Карандышеву.)

В нашей жизни вообще много железных занавесов, гораздо больше, чем нам кажется. Идея этого устройства с детства нам дается (захочешь – соорудишь) под видом выдумки, песенки, сказки. Только он, железный занавес, отделяет героев (нас) не от огня и дыма, а от счастья.

Например, «Золотой ключик» Алексея Толстого. Разве он не об этом? Железный занавес наоборот. (Перед тем как написать последние два предложения, отвлекся на какое-то письмо, переключил раскладку, так надо было, вернулся в текст, не глядя напечатал: Hfpdt jy yt j, ‘njv&:tktpysq pfyfdtc yfj,jhjn. Тоже своего рода железный занавес. Непроницаемый металл смысла.)

Вы обращали внимание, что в сказке «Приключения Буратино» все события, происходящие с героями, укладываются в семь дней? Это же библейское создание мира, отсылка к христианской традиции. Вочеловечиться. Стать уязвимым. Дорасти до чуда. И вознестись.

Мы же понимаем, что счастья, того, за потайной дверцей, представить себе нельзя, невозможно.

Это как рай.

А разве можно себе представить рай? Вот то-то же.

В сущности, все герои «Золотого ключика» умирают. Они уходят за дверь, пригнувшись, если они взрослые люди, или не пригибаясь, а с гордо поднятой головой, если куклы. И больше эти люди и куклы сюда никогда не вернутся.

Но это перепетая сказка, подслушанная у сладких итальянских голосов.

У нас есть более радикальный вариант, наш, исконный-домотканый, эсхатологический: там колобок погибает всего за один день. «Ам», – говорит лиса, и нет колобка. И никакой волшебной двери нет, которую можно открыть золотым ключиком. Зато есть курочка Ряба. Вот она знает что-то про смерть и бессмертие, про мир платоновских идей. И просит нас не плакать, не горевать, и обещает, что снесет нам другое яичко – не простое, а золотое.

Так к нам возвращается рай.

Но иногда в рай вернуться невозможно.

…В 1896 году 4 декабря родился поэт Николай Тихонов. Это потом он стал партийным функционером, это про него потом написала писательница, которая была в 1947 году репрессирована, в своем оттепельном дневнике: «Он ярый сталинец! Дорогой ценой достались ему чины и блага житейские! <…> В доме Тихоновых фотографии Сталина понатыканы!»

Это Тихонов потом подписал письмо советских писателей против Солженицына и Сахарова. (Как будто мы бы не подписали.)

Но зато это тоже он, незадолго до смерти, читал, выступая по центральному радио, стихи Николая Гумилёва, называл его своим учеником. (А мы бы не посмели.)

И его собственные ранние стихи – что-то драгоценное, металлическое в них было. Не шуршало, а звенело, не горбилось плакатом, а текло и плавилось. Было живым.

Я не могу сказать, что мне очень нравится это четверостишие. Но всё лучше, чем это, из более позднего:

Так и хочется прибавить пятой строчкой: «Бог с тобою». И пусть «тобою» – «тобою» совсем не рифма, но как вздох, как печальный выдох ушедшего навсегда голоса сойдет.

А вот это – совсем прекрасное:

(Это тоже из раннего, фрагмент стихотворения «Дезертир», 1921 год.)

Или вот еще:

Неправда доела, допила, встала и пошла своей дорогой, а Николай Тихонов пошел искать свою. Он вышел в другую сторону: не туда, куда шел, пригнувшись, папа Карло и, не пригнувшись, гордые куклы Мальвина, Пьеро, Буратино, а за ними пудель Артемон. Он вышел из своего горького рая в обычную жизнь.

…Я недавно заметил новый для меня момент.

Вот ты уже проснулся, лежишь, в окно смотришь, потом повернулся на другой бок, закрыл глаза, а под веками проходят короткие кадры. Ни с чем не связанные, но вполне явственные.

Например, снежный вечерний перекресток, едет грузовик. Фонари горят.

Или вот на днях увидел: сидят две женщины в утреннем ресторане, типа завтракают, вода на столе, две тарелки. Ты сразу видишь (знаешь) предысторию: одна долго мешкала в номере, вторая ждала. Видишь даже, как первая у зеркала красилась, потому и опоздала.

Кто эти женщины, зачем этот грузовик, при чем тут ты? Такие недосны.

А потом железный занавес опускается, видения исчезают, ты очнулся. На стене – отрывной календарь, там 4 декабря, перед тобой – угол кровати, стул, комната, у окна – письменный стол.

Ты бы хотел подойти к нему, записать в последний момент из полусна выдернутое, зашифрованное не той раскладкой: Flvbhfkmcrbv eifv ghjcnerfk hfccdtn. Что в переводе на русский и с продолжением должно означать: «Адмиральским ушам простукал рассвет: “Приказ исполнен. Спасенных нет”».

Но записываешь:

Но тут тебя уже зовут завтракать.

«Это для чего-то должно быть, – говорю я сам себе. – Это все для чего-то должно быть».

Так хорошо, что человек всегда ищет смысл, пытается распутать разноцветный узор: эта боль была для того-то, эта потеря – для того, это счастье – вот для этого.

Хотя, конечно, все не так. Просто нитки, просто события, просто смерть, любовь и катарсис. Ка́тарсис или ката́рсис? И уже не знаешь, куда поставить ударение. И уже не знаешь, кому сказать: ударь меня правильно.

Все перемешано.

…В одной книге прочел про искажение восприятия. Люди, работавшие в каком-то забытом богом уголке Арктики, были предупреждены об опасности белых медведей.

«Предупрежден – значит, вооружен». Сколько раз каждый из антропологов бросал взгляд на бесконечное пространство в поисках движущихся белых пятен. Не идет ли вразвалочку к тебе смерть?

Если чего-то очень ждать – обязательно то, чего ждешь, увидишь.

В первую же неделю один из членов группы заметил далекое белое пятнышко. Это был очевидный белый медведь. Где-то примерно на расстоянии в полкилометра.

Как комические персонажи какого-то полицейского фильма, ученые стали хватать то оружие, то сигнальные ракеты, то бесполезные свистки. Пока не разглядели, что их медведь на самом деле не медведь: это полярный заяц, который сидит в метрах шестидесяти от палатки.

В Арктике нет ни деревьев, ни домов, чтобы правильно оценить расстояние, и зрение легко человека обманывает.

Впрочем, не только зрение и не только в Арктике. Никогда не знаешь, чья чужая далекая смерть промелькнет для тебя белым зайцем, а какая подойдет почти вплотную грозным полярным мишкой.

…Недавно узнал, что 18 сентября помечено в некоторых интернет-календарях как день памяти погибших мотоциклистов.

Интернету не стоит иногда доверять (то ли полярный медведь идет вразвалочку, то ли белый заяц двигает ушами в нескольких десятках метров на ветру), но пишут, что этот день стал отмечаться в разных странах, когда 18 сентября 2008 года была похоронена девушка-байкер, сбитая автомобилем «бентли» 16 сентября в Симферополе.

В паспорте она была записана, как и положено земной женщине, с обычными именем и фамилией: Анна Мишуткина. Но байкеры ее звали Никита (думаю, ударение на последний слог: «Ее звали Никита́», был такой фильм у Люка Бессона).

Собиралась выйти замуж, растила пятилетнюю дочь, но вот машина депутата Симферопольского горсовета (за рулем был его сын) – и для девушки в мотоциклетном седле вопрос ударений уже неважен.

(Зрение тебя в интернете тоже часто обманывает: тут редко выделяют ударный слог. И зрение опять двоится: жила-была девушка, была байкером, звали ее Ники́та. Или Николай. Мы помним кавалерист-девицу Дурову, мы помним Жорж Санд, сказавшую однажды: «Я наивная гениальная женщина, которая приносит романы, как персиковое дерево приносит розовые цветы…» В этом было бы что-то: женщина, оставившая себе свое женское предназначение – замужество, ребенок, – все-таки для дружбы со стаей байкеров выбирает мужское имя. Потому что она тоже персиковый ветер, она тоже приносит розовые цветы движения, скорости, быстрых поворотов, крупные соцветия собственного бессмертия. И неважно, как на самом деле зовут этот ветер. Да и есть ли у ветра пол?)

Симферополь – город вообще сероватый, и хотя серый хорошо смотрится с розовым, но съедает его быстро, особенно на окраине, где бетон, бетон, а тут еще и дождь пошел. Но как много съехалось байкеров на похороны: Киев, Севастополь, Львов. Этот день погибших мотоциклистов, который потом станет международным (тоже странная вещь: почему вдруг что-то выстреливает? Что им всем за дело до разбившейся девочки?), цепляет меня своей призрачностью, как будто это сон, странный фильм или мираж.

…Был такой поэт – Дмитрий Кедрин. Он погиб 18 сентября 1945 года под колесами пригородного поезда. Ехал из Москвы домой в Черкизово.

Рассказывают, что еще 15 сентября на платформе Ярославского вокзала какие-то люди пытались столкнуть его под поезд. Тогда Кедрина уберегли оказавшиеся рядом пассажиры, но, вернувшись домой, Дмитрий Борисович (всегда немного вздрагиваешь, когда вдруг сталкиваешься со своим полным именем-отчеством) сказал жене:

«Это похоже на преследование».

(Ты во всем видишь узор, так уж устроено наше человечье внутреннее зрение: ищешь смысл, пытаешься распутать разноцветные нитки. Вот розовая, вот серая. Эта – твоя бывшая боль, эта – твое счастье. Но на самом деле все не так: уже не понять, счастье это было или боль, просто так совпало, перемешалось, такой сложился узор – не пытайся его расплести, все еще больше запутаешь.)

Это стихотворение Дмитрия Кедрина. А есть у него и еще одно (вы сейчас поймете, почему оно выпрыгнуло в текст, как полярный заяц к палатке). Там появляется среди прочих и Чехов. А Чехов нам очень еще пригодится.

Правильно Бунин писал когда-то, ссылаясь на устного Антона Павловича: «По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем… И короче, как можно короче надо писать».

Надо оставить только середину. И написать короче. Но я не умею.

Эти странные полночные мотоциклисты, этот то ли медведь, то ли заяц, эта сбившаяся от бескрайних просторов оптика, этот нераспутанный узел разноцветных ниток – вот он, весь этот странный узор. И мне важно, чем он начнется и чем кончится. А еще важно, что во всех этих трех историях (третья еще впереди) есть средства передвижения: мотоцикл, электричка, товарный вагон. Рядом с которым мы и встанем однажды не в ту очередь.

…Когда тело Чехова прибыло в Москву (в хрестоматийном уже вагоне для устриц), на перроне случился небольшой ералаш. Еще в Петербурге на Варшавском вокзале, когда целая толпа журналистов примчалась встречать траурный вагон с телом «звезды», начальник вокзала, которому не было дела ни до каких звезд, на вопросы: «Где же Чехов? Где же Чехов?» – ответил: «Чехов? Да, кажется, есть такой покойник. Впрочем, точно не знаю, ибо их у меня в поезде два».

Так и выложила свой джокер судьба из рукава. Дело в том, что в легендарном устричном вагоне было тогда два «Чехова». Второй, не столь именитый, как обычно, затерялся для истории, смахнули его из памяти, но он был, был.

Когда гроб из вагона со льдом вынесли и грянул траурный военный оркестр, завалившая цветами гроб толпа колыхнулась и двинулась вслед уносимому. Однако почему чеховскому гробу играет военный оркестр? Что это за неуместная реакционная вакханалия? Чехов ведь даже никогда не был военным.

Вот тут и легла та первая карта ироничной судьбы. (То ли заяц, то ли медведь.) Выяснилось, что в только что вынесенном гробу лежит подложный Чехов – генерал-лейтенант Фёдор Келлер, погибший на юге Маньчжурии, «подселенный» к Чехову на одной из станций и тоже прибывший в Москву в устричном вагоне.

И вот уже выносят и настоящего Чехова.

А тут легла и вторая.

Суматоха, все идут искать «свое» тело, перестраиваются в другие колонны, ругаются, переживают.

И только два человека, потом описанные яростным Горьким, не расстраиваются: им все равно, за каким гробом идти – чеховским или генеральским. Идут себе просто так, из любопытства, с толпой, за обретенным наконец гробом, рассказывают друг другу по пути об уме собак и красоте пейзажа в окрестностях своих дач.

«…Прекрасная история. Мне кажется, что этот адский сценарий был писан самим Чеховым. Он мог. Тот еще мастер слова. Лучше не придумаешь», – сказала одна моя знакомая, когда мы заговорили о перепутанных гробах, картах судьбы и мерцании.

Все перемешано, мальчики-девочки-цветочки-зайчики, все перемешано.

Призрачный праздник, день памяти погибших мотоциклистов: они едут во тьме.

За Чеховым среди бела дня идут не те люди, где-то гремит оркестр.

Падает на поездные пути Дмитрий Борисович Кедрин. (Причем не там, где мог упасть: завершив все дела в Москве, он должен был отправиться домой с Ярославского вокзала, но оказался почему-то в электричке, идущей с Казанского. Но итог один: он всё равно падает.)

Приходит попеременно то серый, то розовый ветер.

А мы даже не знаем, как их зовут по имени.

«Это все для чего-то должно было быть, – говорю я сам себе. – Это для чего-то должно было быть. Все для чего-то перемешано».

Но не могу сказать для чего.

Первого января все немного волхвы. Лохматы, вымотаны, с бессмысленными уже в утреннем свете подарками в руках.

У одного, заснувшего в кресле, золотая фольга от конфет. Другой – тоже в одежде, но на полу – весь измазан персиковой смолой. Третий на диване – с твердыми духами «Быть может».

Проснулись в кожуре от мандаринов, голова болит, в углу елка мигает. Господи, да выключи ты эту елку. И Господи выключает.

…Собираю каждый год новогодние и рождественские прибаутки, шепоты и шуршание коллективных интернет-сетей.

Вот пишет один мой инет-знакомый (я его в жизни никогда не видел): «Из всех рождественских чудес мне больше всего понравилось воскрешение почившей неделю назад сушилки. Последний раз такой мистический восторг я пережил, когда на первом курсе Даша со второго потока сказала, что ее беременность оказалась ложной».

Но что там беременность Даши – вся наша жизнь оказалась ложной. Первого января ты особенно ясно это понимаешь. Вот было в прошедшем году так много всего: так обещало, так сверкало, так кружилось, манило, звало. Утром первого проснулся – подбил итог: ничего не состоялось, всё пыль. И даже не золотая. И только сушилка каким-то чудом работает.

Поработаем и мы.

Читаешь поздравления от бывших. Вот одно: «Я очень тебя люблю…»

Человеческая память тоже самозабвенно лжет, но, увы, не твоя. Ты-то отлично помнишь, как, еще когда все золотилось, сверкало, переливалось, кружилось, пахло ладаном и смирной, на твое sms-очное «Я очень тебя люблю» был ответ: «Когда любишь, слово “очень” не требуется».

Теперь, видно, потребовалось.

Что и стоило доказать.

Читать дальше поздравление не хочется, но ты читаешь (о, наша обязательность, о, эта работоспособность, о, почти немецкая пунктуальность, хотя в нашей русской крови нет ни капли германской): «Знай, что я, если тебе нужно, всегда рядом».

Немецкая въедливость (хотя в тебе по-прежнему ничего не изменилось: ну нет в тебе ни йоты немецкого, ну, может, кроме вчерашнего кислого рислинга) сразу тебе услужливо подсовывает воспоминания.

Еще раз перечитываешь: «Знай, что я, если тебе нужно, всегда рядом. И что ты один из лучших людей на земле».

Мило. Курьер Мухаммад Бобоевич Кулиев, наверное, тоже бы тебя так оценил.

(Третий волхв заворочался на диване со своим тюбиком твердых духов «Быть может». Не может быть, волхв, не может. Спи, горемыка, дальше.)

Мы просто пожилые дети, заблудившиеся на первоянварском ветру.

Недавно разговаривал в фейсбуке под одним из постов (я повесил фотографию, советскую, давнишнюю, из шестидесятых годов: стоит ребенок весь в снегу, маленький, лет четырех-пяти, а мама только что мыла пол, и вот пришло это горе луковое).

И моя подруга написала:

Я бы тоже не забыл.

Или вот еще одно свидетельство:

Я вот тоже с ужасом думаю об этом сонном ребенке, то есть новогоднем ангеле, который идет, трехлетний, в садик, а незнакомые добрые дядьки направляют его, если он сбился с пути.

Иногда мне кажется, что мы все сбились с пути. Что уже ничего хорошего в нашей жизни не будет.

Но ведь это не так.

Первого января 1919 года родился Сэлинджер, который, как и я, не мог похвастаться приятным характером (например, он никогда не вызывал своей заболевавшей дочери врача, да и с разными эзотерическими практиками слишком много колдовал), зато оставил нам прекрасную книгу, а еще однажды сказал: «…основная разница между счастьем и радостью – это то, что счастье – твердое тело, а радость – жидкое».

Как же это круто.

Это значит, что радость может утечь, а счастье нет.

Это значит, что счастье – это твердые, а не жидкие духи.

Это значит, что счастье могут сменить несчастье или отсутствие счастья, но, пока оно есть, оно сухо и неизменно.

Даже в эскапизме, даже в отречении, в мрачном неприятии может быть счастье.

В моей коллекции из интернет-шепотов и криков есть еще одна выписка. Писатель Игорь Савельев недавно поделился воспоминанием:

Это я, я – та самая Галина Никитична. Я тоже ничего хорошего не жду ни от демократов, ни от консерваторов. И вообще ничего не жду. Просто дайте мне немного покоя, побольше денег и чтобы не болела спина. И разрешите мне быть в это новогоднее утро мрачным и злопамятным.

…Первый волхв, тот, который с шоколадной конфетной фольгой, просыпается, смурной и помятый, зовут его Володя.

Второй волхв, тоже заснувший прямо в одежде на полу, продрал новогодние глаза и смотрит, молодой и прекрасный, на персиковый джем. Его зовут Виталик.

И третий проснулся и оказался девушкой. У нее тюбик с сухими духами «Быть может» (не может быть: эти духи никогда и не выпускались в твердом виде).

Ну вот и всё.

С новым годом, товарищи. С новым сухим остатком.

Знайте, что я, если вам нужно, всегда рядом.

И что вы все, как один, самые лучшие люди на этой лживой январской земле.

Никогда не слышал раньше этого слова. А двенадцатилетний мальчик слышал.

Он сказал, проходя через долгий и пустой застекленный коридор где-то в шереметьевском аэропорту: «Настоящее лиминальное пространство».

Я сам этого мальчика не видел: мне про него рассказали.

Так я и узнал, что такое «лиминальный».

Это межеумочный, пограничный, поворотный.

Это то, что вызывает тревогу.

…Человек оглядывается в последний раз на свою пустую квартиру перед тем, как съехать. Голые стены, вынесенная мебель, где-то валяется на полу листок («…если когда-нибудь, в дымный апрель, вы вдруг вспомните обо мне…» – не волнуйся: никто не вспомнит). В этой квартире даже может появиться эхо. Это больше не твой дом.

Вот это все и называется лиминальным.

Пустой коридор школы. Ночной коридор больницы. Игровая площадка без детей. Пустой дворец. Морг.

Нам там неуютно.

Мы дневные существа с большими глазами. Когда-то мы вышли из редеющих тропических лесов в колыхающуюся саванну и сперва испугались ее. А потом уже испугались и ле́са. Так и зависли между ними: между полем и чащей, между лугом и рощей. Любим дачу, но хотим, чтоб лес не наступал. Любим лес, но хотим, чтобы он был посветлее, почище, без буераков, окультуренным, с нежными ландышами, лучше бы – парком.

Не поэтому ли самые умные спрятались потом от бескрайних саванн в пещеры?

«Я очень люблю фотографии коридоров, арок, туннелей», – сказала моя подруга, а я подумал: «Наверное, это в нас тоже от наших ушедших во тьму первобытных предков». Что-то древнее, эволюционное. Застраховаться от тигра, льва, непогоды, набрать корнеплодов и ягод, прижаться спиной к стене, развести у входа огонь.

Не поэтому ли мы так любим Венецию? Во-первых, тонет, во-вторых, узкая. Город-пещера. Однажды я жил там семь дней в старинном многоярусном доме. Два этажа, тесные комнаты, высокие окна, а на втором – винтовая лестница с люком на крышу. Терраса. «Мы будем тут часто сидеть», – сказала моя подруга.

Мы сидели там не больше тридцати минут в день.

Всё остальное время мы прятались в доме по комнатам, пили вино в зале с камином, шуршали бумагой сэндвичей, делали пасту с оливками. Нежные ландыши, не перенесшие лиминальность крыш.

У Левитана есть картина – «Над вечным покоем». Там явлена нам, как на ладони (причем в абсолютно прямом смысле), вся наша межеумочность, половинчатость, вся наша противоречивая жизнь. С одной стороны, огромное небо, облака-великаны, река, а с другой стороны (и это уже не вводное слово) – замкнутость жизни, церквушка, немного деревьев, жалкий погост.

И свет горит в оконце.

Я хотел написать: «Наверное, батюшка, наговорившись с Богом, пьет свой одинокий чай», но потом спросил знакомого священника: может ли батюшка пить чай в церкви?

Вряд ли, ответил он. Скорей всего, он провел службу и ушел. Вот сторож может. А потом подумал и написал: «Но вообще непросто все это. Скорей всего, это все же алтарь. И там батюшка может молиться. Может, у него горе какое».

Меня эта последняя фраза как оцарапала. «Может, у него горе какое».

Может, у нас у всех горе? Обыкновенное такое, ничем не утешаемое, лиминальное горе. В межеумочном, пограничном, (бес)поворотном глухом краю.

Смотри, смотри, небо тебя сейчас проглотит.

…Но если этого не сделает небо, то за него это сделает Кандинский.

Там и лес становится все гуще, и красные стволы все толще, а зеленая листва тяжелеет. Идет человек прямо по грибам (кстати, каким? подосиновикам, подберезовикам? а может, по сыроежкам?) и повторяет одну и ту же фразу: «Шрамы заживают. Краски оживают».

Слева и несколько позади от него идет женщина. Каждый раз, когда человек произносит эту свою фразу, она говорит, очень убежденно и сильно раскатывая «р»: «Крррайне прррактично».

Это пересказ текста художника Василия Кандинского. (Как будто это законно: пересказывать стихотворение, даже если оно верлибр.)

Для меня этот текст стал небольшим откровением. Я и не знал, что Кандинский писал стихи. (Шрамы заживают, краски оживают, человек, как стеклышко, переливается.)

У Кандинского вообще всё не как у людей.

Прадед его грабил караваны на Великом шелковом пути, а когда был отправлен в ссылку, сам стал купцом первой гильдии. Это что за перевертыш? (Шрамы заживают, краски переливаются.)

Фамилия Кандинского якобы происходит от названия речки Конда, течет себе она в Ханты-Мансийском автономном округе России, являет собой левый приток Иртыша. Там и жил его прадед-разбойник, ставший потом благочинным купцом первой гильдии. И все бы хорошо, но почему тогда не Кондинский? Что-то не сходится. (Краски заживают, шрамы переливаются.)

…Была такая игра у нас в детстве – «испорченный телефон». Дети садились рядком, и каждый шептал соседу – слева направо – короткую фразу. Последний игрок на выходе получал какую-то цветочную белиберду.

Кандинский свое открытие, как надо живописать, сделал случайно и по такому же принципу.

Однажды вечером в сумерки он увидел чье-то законченное полотно, которое было прислонено к стене общей мастерской, и был поражен, как там переговариваются краски. Только потом он понял, что это его собственная картина, просто она стоит вверх ногами (как будто у картин бывают ноги). И сразу осознал, как ему надо теперь писать. (Краски переливаются, картины переворачиваются.)

А вот еще одно его стихотворение:

Если бы не весь наш зрительский и читательский опыт двадцатого века и двадцать первого, мы бы сильно удивились: в стихах Кандинского слова и образы, как и в его живописи, не имеют никакого сюжетного обоснования, это беспредметная поэзия. Но мы и не такое уже читали и видели. (Краски переворачиваются, иногда в них добавляется песок, да-да, Кандинский иногда добавлял в краски песок, шрамы обнуляются.)

Но вот это стихотворение мне нравится больше всего:

Играя в «испорченный телефон», мы загадали слово «слон», а получили «ночь».

Впрочем, что нам ночь, мы и ночь превратим в цирк.

…Это известная история, даже я ее где-то уже вспоминал.

Когда Евгений Евтушенко, который, как известно, был щеголь (щеголь, щегол, до чего ж ты щегловит: тут сразу мандельштамовский птичий прах вспархивает), выйдя однажды в приятном подшофе из ресторана, в расстегнутой шубе, под которой, наверное, яркий пиджак, и рубашка, и попугайский галстук, распахнул навстречу какому-то мрачному московскому дядьке в ватном пальто свои поэтические объятья и воскликнул: «Вот мой народ!»

На что и получил: «Ты, парень, из какого цирка?»

Однажды таким цирком с моей сестрой Юлей были и мы.

Сходили, что называется, в конце августа на кладбище.

Там у нас и мама, и прабабушка, и бабушка Саша (именно в такой последовательности) похоронены. Август, он ведь такой: в нем два дня рождения поместились – и мамин, и бабушкин. (Прям как в той самой могиле.)

Но пока до собственно кладбища не дошли, сперва блуждали по Преображенскому рынку: не могли найти цветы. Черешня, черешня, киви, арбузы, бананы, «все свое, подмосковное!» – кричали нам вслед продавцы с такими нежными руками, что сразу было понятно, что ни тяпку, ни лопату они отродясь в этих сливочных руках не держали. Впрочем, зачем для банана тяпка? Висит себе на пальме – или где он там висит?

Цветы же как сквозь землю провалились.

«Мне кажется, рынок стал больше», – предположила Юля.

«Угу, – ответил я. – Причем захватил часть Подмосковья».

Наконец нашли.

Купили прелестные маленькие маргаритки. Потом с ними на могилу пришли. Стали ее перед памятными датами убирать.

Декоративный лопух в середине тройной могилы сильно разросся: я его подрубаю, лишние листья на дорожку сбрасываю, чтоб потом их в контейнер отнести. И вдруг в середине цветка-лопуха движение.

– Это мышь, – говорю, отпрянув.

– Или жаба, – шепчет сестра.

– Или гадюка.

– Какая гадюка на кладбище?

– Ну, вещий Олег, череп коня, все дела.

Оказалось, птичка.

Что уж там ей надо было, неизвестно, но все время прилетала обратно, пока мы сорняки выдирали, разросшийся лопух-цветок подрезали, памятник и ограду мыли.

Наконец всё отмыли, обрезали, собрали с земли, отнесли в мусорку, выкинули. Идем обратно, сперва мимо частных могил, потом воинского кладбища, очень чистых обелисков, потом опять мимо частных, часто запущенных: «вечная память», «никогда не забудем», «от безутешных родных» – а там и сорняки не полоты, и памятник покосился, ограда грязная, венок сгнил. Видимо, забыли, утешились, вечная память оказалась невечной.

Я смотрю на все это безобразие и говорю сестре: «Не хочу тут лежать. Ты уж меня, когда кремируешь, лучше развей».

– Нет уж, – обрадовалась сестра. – Не с моим счастьем. Начну тебя рассыпать – налетит ветер: ты в глаза полетишь. Сам уж как-нибудь развейся.

На том и порешили.

А птичка все смотрела и смотрела издали, из своих цветов-лопухов, как мы уходили, и чирикала что-то.

Что ты чирикаешь, птичка?

Что слишком много черешни на рынке? Что она слишком крепкая и сладкая для нашего Подмосковья? Что бананы у нас в Кокошкине не растут? Что идет человек прямо по грибам, а за ним женщина, которая «рр» считает? Или что наш прах, яростный, сливочный, нежный, застрянет в цветных волосах прохожих, они его и не заметят: принесут частичку нас в свои дома или стряхнут перед подъездом с воротника, как перхоть? Ну, так ведь это и хорошо. Мы смешаемся с прахом родины, будем ее церковью и цирком, среднерусским Антеем, станем землей, и нас от нее уже будет не оторвать.

Из ошибок, рваных тряпочек смысла, описок и ошметков слов состоит наше настоящее существование. Писал тут в личных сообщениях (не понял предложение собеседницы, попросил расшифровать): «Переведите вашу последнюю мысль». Вместо этого написалось: «Переведите вашу последнюю жизнь».

Автозамена бывает гениальней нас.

«Растолкуйте нам свою последнюю жизнь. В чем был ее смысл? О чем она была? Расскажите мне».

Плачущие ошибки ведут нас даже до конца чьего-то чужого пути.

…Я слышал этот выкрик об ошибке над выставленным гробом несколько раз. Самый близкий человек часто говорит (глядя в лицо уже подготовленного для погребения человека): «Это не он». («Это не она».)

Все могут смириться с тем, что человек, который лежит в гробу, не похож на себя самого. Точнее, уже смирились.

И только тот, который был ближе всех, не может смириться и не узнаёт.

Я тоже однажды смотрел на ботинки Н.И., которые при закрывании крышки так неловко подвинули, что я подумал, что единственные ботинки, которые я бы не смог в этой ситуации пережить, это ботинки NN. (Мы все живем в условиях уважающих частную жизнь латинского и кириллического алфавитов.) То есть пережил бы, конечно, – люди и не такое переживали, но на какое-то время голова бы рухнула. Возможно, я тоже бы закричал: «Это не он, не он».

Это удивительно. Тебе ничего уже не надо, ты никого из прежних не любишь, ты давно уже перевел свою последнюю жизнь на понятный язык, но даже мысленного зрелища некоторых смертей ты представить не можешь. «Этот хлеб нам никогда не доесть».

…У Тютчева есть стихотворение, которое я прочитал и запомнил неправильно. Так бывает: мы увидели не то, что написано, но то, что мы неправильно прочитали, оказалось лучше написанного.

Однажды я ходил по парку со своим приятелем и рассказывал, как хорошо Тютчев передал переживание клаустрофобии в одном своем стихотворении:

– Смотри, как точно, – говорил я. – Человек умер, утонул, спит на дне морском, и ему снится, что он жив, что он скоро проснется, что все закончится, и теперь он вернется на родину, – и вдруг (и вот тут и происходит ужас задыхания) он понимает, что нет, не вернется: он умер, и выхода нет, над ним толща воды. И он начинает внутренне задыхаться в своем мертвом теле, под километрами моря, на самом дне, в темной или голубой бездне. А над ним плывут рыбы. И это – навсегда.

Мой приятель посмотрел на меня странно, однако вежливо, и сказал:

– Дорогой мой, это край схоронен на дне морском. Не человек. Человек просто не может вернуться домой, потому что дома нет. Дом – под водой. Не сам томящийся. Его родину – затопило. А человек жив.

Мне до сих пор жаль, что Тютчев написал не «мое» стихотворение.

Впрочем, Пушкину тоже иногда не везет.

…В бытность мою учителем в школе мне рассказала моя подруга, Татьяна Юрьевна Чернова, завуч по воспитательной работе, как один мальчик выучил (видимо, с голоса) стихотворение Пушкина «Анчар» так, что был убежден, что в конце стихотворения умирает не бедный раб у ног непобедимого владыки, а бедный рапунок. Ну, был у владыки рапунок, вот он и умер. С кем не бывает.

В общем, мы не одни. Нас таких много. Поэтому будем ждать, пока к нам не придет все проясняющий Пушкин. А он придет – как Пасха, как Новый год, как Первое мая.

Он растолкует нам нашу жизнь, переведет на русский и омоет ее от всех ошметков, пыли, неправильных слов, опечаток и искажения смысла, и вылечит бедного рапунка, и даже непобедимого владыку тоже вылечит.

И мы за это Пушкина тоже омоем. (Был у меня такой текст в фейсбуке когда-то – вот им и хочу эту главу закончить.)

И рапунок жив, и никакой толщи воды над головой.

«Я очень люблю осенние романы, – говорит мне однажды мой приятель. – Человек – он ведь еще и животное. И вот именно своей животной натурой осенью человек ощущает: скоро зима, снег, холод – добывать еду и греться вместе с кем-то безопаснее, чем одному. Страх приближающейся зимы. Поэтому романы, случающиеся осенью, более естественны и жизнеутверждающи».

Мне очень нравится эта его идея. Мне вообще нравится слушать людей: если вовремя замолчать, они всегда скажут необыкновенное.

«В основе любого осеннего романа – бессознательное стремление к безопасности. А весенние романы – они от дурашливости, – продолжает он. – Все вокруг готовится источать и/или уже источает. Источение одних, расточительство других – это весенние романы. Они от избытка. И как ужасны и чудовищны осенние разрывы. Расстаться в осень очень страшно, особенно до снега или в самом его начале. Потому что ужас – зима – ещё в полной мере не начался, но ты знаешь, что он неминуем. Да и зимой расставаться немногим легче. Так что тот, кто расстается в холодное время года, задолго до весны, – герой. И неважно, сам он решил или это сделали за него. В любом случае это, в общем-то, доблесть».

Я сижу, слушаю его и думаю, что я герой. Я часто расставался осенью. И пусть дни становились короче, а тьма за окном – тяжелей и чернильней, но придет снег, ляжет на все, и будет ощущение новой страницы. Хорошо расставаться осенью – всё как-то расставляется по своим местам.

У Геннадия Айги есть стихотворение, называется «Отъезд».

Как будто подслушал кто, и недавно в сети меня спросили: если выбирать, писать лучшие стихи на свете или быть любимым, – кто бы что выбрал? Я сразу ответил: «Я бы выбрал “обе две”». Люди удивились, сказали, что так не бывает. Но мне даже было лень спорить.

Это неправда, что всегда приходится выбирать. Что надо чем-то заплатить, потому что где-то на небесах договорились про такой обязательный обмен, как военнопленными.

Да нет же. Это ошибка. Небеса не рынок, там не надо торговаться. Счастье дается просто так. Нас обманули.

Это просто страх приближающейся зимы.

И однажды к тебе приходит разгадка: не надо ничего выбирать, как в той детской загадке про лодочника, волка, козу и капусту, а можно просто взять всех сразу, усадить в лодку и перевезти.

«Мееее», – говорит коза. «Оу-оу», – подвывает волк. А капуста молчит. Но вы отлично все вчетвером в лодке умещаетесь. И эта лодка не тонет.

«Дорогое мое счастье, какая ты была прелестная, хорошая, легкая на этом суматошном вокзале, – написал однажды Набоков своей жене. – Ничего я не успел сказать тебе, счастье мое. Но из окна вагона я видел тебя, и почему-то, глядя, как ты стоишь, локтями прижимая шубу и засунув руки в рукава, – глядя на тебя, на желтое стекло в вокзальном окне за тобой и на твои серые ботики – один в профиль, другой en trois quarts, почему-то именно тогда я понял, как я люблю тебя».

И еще в одном письме он Вере своей пишет: «Я тебя очень люблю. Нехорошо люблю (не сердись, мое счастье). Хорошо люблю. Зубы твои люблю».

Господи, как же можно любить зубы? А вот, получается, можно. Для этого они даже не должны быть очень хорошими.

Я люблю твои зубы, люблю твои потрескавшиеся губы, люблю твои близорукие глаза.

А ты меня?

В подземных переходах больших городов, как лягушки на болоте, всегда сидели нищие. Их не схватит аист, не укусит змея. Пробегающие сердобольные прохожие им всегда в тоннеле что-нибудь подадут. То звякнет монетка, то прошуршит бумажка. Казалось, переходы и нищие были всегда. Но нет.

Один из первых подземных переходов был открыт в Москве 16 октября 1959 года. Это было у площади Маяковского под улицей Горького. Туда, на открытие, даже приезжал Никита Хрущёв.

«Пере-», «пере-». Перейди, переведи. Перескочи, перешагни.

Бог знает что ты будешь там бормотать в каменном переходе, ища пенсне или ключи. Хотя какое пенсне? Его же уже никто не носит.

С 16 октября 1959 года подземные коридоры стали строить во всех больших городах. Ну и там закипела жизнь. Нищих, конечно, в них в советское время не было, ни нищих, ни бродяг, просто им бы никто не позволил сидеть на корточках или коленках с картонкой в руках, зато скоро возникли киоски, палатки, телефонные будки. И казалось, они будут всегда. Но тоже нет.

Зайди теперь в подземный переход (бормоча себе под нос или молча, ища ключи или бумажник): голое пространство. Обещание послесмертного коридора. Это раньше там торговали в киосках пирожками, юбками, трусами, газетами. Потом опять как языком слизало. И только в последнее время что-то сдвинулось: стали возвращаться торговцы, организованные, прилизанные, подземные. То одна волна, то другая.

А ведь коридор – это настоящее сакральное место для человека.

…Длинный темный коридор в коммунальной квартире, заваленный всяким хламом. Это не жилое помещение: туда можно выставить не очень нужные вещи. Значит, коридор – это что-то временное, но такое, что может и должно стать вечным. Вечный велосипед, который уже никуда никогда не поедет (но он был, он летел, звенел, он часть твоего детства, да что это я: он и есть твое детство), какие-то коробки с книгами, которые никто никогда уже не прочтет (но их нельзя выбросить: детям, детям, хотя дети уже выросли, да они и вообще не читают книг, один телевизор), белье на веревке (а куда? не в комнату же?), почему-то банный веник.

У Феликса Канделя, советского сценариста мультфильмов и сатирика, который потом эмигрировал в Израиль, даже был такой роман – «Коридор». О том, как жила-была такая коммунальная квартира. Так там коридор – тоже главный герой. Все им и измеряется.

Например, Кукины. Вот они жильцы тихие, незаметные, их почти в квартире и не видно. Утром проснутся и сразу на работу. Вечером придут – и в комнате своей запрутся. Тихо там. Только иногда в туалет шмыгнут. Что они там делают? Подозрительно. Кукина даже в общую кухню не ходит – предпочитает готовить на плитке в комнате. Опять же вопрос: что? На кухне их стол всегда пустой, застелен газетой, а над столом не как у других, а вообще ничего: «Ни терки, ни воронки, ни мочалки».

А когда уходят, на двери в комнату – висячий замок. Что же там все-таки у них? Интересно!

Если же уже оставить Кукиных в покое и опять вернуться к коридору, то и в другую чужую комнату можно попасть только из него. Но для этого нам нужен либо скандал (воду там не закрутили или на кухне грязно), либо угощение. Подарок. Обол.

Идешь в чужую жизнь (а чужая жизнь всегда как послесмертие: либо райская, либо ад – господи, упаси так жить), то изволь тогда гостинец с собой прихватить. Плату за проход. Из своей жизни – в соседскую. Сейчас постучишь в дверь, порожек переступишь, и всё: чужие запахи, фарфоровые статуэтки, книги, книги, лампа или торшер. «Ой, Марья Игнатьевна, как же у вас всегда уютно!»

…Почему-то как-то выронил из памяти, но Харон, который брал монету за перевоз, брал ее не из мертвой руки прибывшего, а изо рта: чтобы, видимо, новоприбывший, как я, не выронил.

А если выронил или родственники поскупились, то ничего хорошего не жди: грубо тебя оттолкнет Харон, будешь в преддверии Аида век мыкаться. Хотя какая разница, где мыкаться? В Аиде тоже тоска смертная.

Но я до сих пор одного не могу понять. Зачем Харону в загробном мире деньги? Что он там с ними делать-то будет?

И как ему поступить, если кто-то все-таки назад выберется? Та же Эвридика. Возвращать деньги назад или новые брать? Поэтому, видимо, и решили где-то сверху: обратно никого не выпускать, задурить выходящему его туманную голову этим призрачным подземным переходом.

Какой сильный поворот: она и не знала, кто за ней спустился, за кем она пошла. Ну позвал и позвал, ну пошла и пошла. По долгому пути, где по бокам в тумане – ларьки, ларьки, женские сумки, пирожки, слойки, сигареты, концертные билеты, газеты, книги, противоковидные маски: ненужная ей, уже чужая скучная жизнь.

…Недавно подумал: а ведь была в раннее перестроечное время песня об этом, такая же древняя теперь, как и сам мир. Алла Борисовна пела. «Паромщик». Она не про Харона ли?

И мелодия такая качающаяся, как будто кто-то за одну нитку все ноты тянет. «Разлук так много на земле». И судьбы разные. И плещется вода. И стрекозы летают. И комары гудят. И соединяются берега. А он один. Нас много, а он один. Мы все ломаем в отчаянии руки, кто на берегу, кто у лодки, а он по-прежнему один. Как та продавщица в советском магазине. У переправы.

…В фейсбуке существует очень популярная группа – «Сбой матрицы». Там люди пишут про странные, ничем не объяснимые моменты, когда вдруг вылезает в привычную жизнь, как через прореху в кармане, загадочный мир.

Вот недавно написала одна женщина, под псевдонимом (там это приветствуется). Как умерла девятнадцать лет назад ее мама. И очень эта женщина, мать потерявшая, об этой потере своей горевала. Даже в морг ее заводили под руки – она так плакала и все время думала, как же там мама ее будет лежать, в сырой земле, и как же ей будет холодно.

А в ночь перед девятым днем заплаканную женщину уложили насильно спать, а сами что-то пошли готовить на кухню. Поминки же.

Женщина лежит, за окном – конец лета, на стенах – тени деревьев, и ей они кажутся лапами каких-то древних чудовищ.

Женщина зажмуривает глаза, и вдруг ей становится светло-светло, радостно. Это просто вдруг мама непонятно откуда появилась, взяла ее за руку (а рука-то теплая) и говорит: «Пойдем со мной, доченька. Ненадолго. Не бойся. Я тебе покажу, как там хорошо. Как там прекрасно».

И улыбается так безмятежно, так счастливо.

И вот они идут к окну, окно растворяется, за ним начинаются пески, женщина с мамой проваливаются в них, падают куда-то (коридор, коридор, подземный переход) – и вдруг обе они оказываются в нереально чудесном месте.

Там тепло, май, или конец апреля, или нежаркий июнь, птички поют, деревья, очень много цветов, но главное – там есть стол. Огромный стол, а на нем бесконечное количество редких прекрасных пирожных. И почему-то касса стоит. Из таких старых, советских, которые в каждом магазине в СССР стояли. Мама набирает на тарелку пирожные, пробивает их на кассе, а чека-то нет.

Тогда женщина говорит в своем сбое матрицы (заснула, что ли, или действительно привиделось?): «Мама, ну надо же заплатить? А я ведь без денег».

А мама ей отвечает: «Не надо денег. Здесь они не нужны. Просто пробьем, и всё».

И добавляет: «Боже, как же здесь хорошо. Как же я здесь счастлива. Ты даже не представляешь, доченька, как я счастлива. Поэтому ты больше не плачь».

«Тогда я поняла, что мама в раю», – так закончила свой текст про сбой матрицы женщина. И больше никогда уже не плакала о матери.

…Давайте и мы не будем больше плакать: ни в больничных коридорах, ни в коммунальных (благо что их почти уже больше нет, ну если только студенческие), ни в туманных послесмертных.

А если кто-нибудь, особенно по нас тоскующий, придет нас из них выводить, а потом обернется в тревоге, и мы услышим третий голос (не наш, не его): «Он обернулся» – то мы спросим удивленно у этого третьего голоса: «Кто?»

Потому что мы действительно не помним, кто это.

Потому что мы идем только вперед и вверх. Потому что нам больше никого и ничего, кроме нас и этого длинного ослепительного коридора, не нужно. Нет, вот правда, совсем не нужно. Ни терки, ни воронки, ни мочалки. Только мы и свет. Ослепительный свет нашего ничем не захламленного небесного перехода.

В общем, стоило сразу признаться. Рос я ребенком странным, как будто во сне. До седьмого класса включительно.

Поэтому иногда на биологии, когда нам Наталья Владимировна (впрочем, не уверен, что ее так звали, я же говорю: рос странным) задавала небольшое сочинение на тему, как рыбка превратилась в птичку, а моллюск в насекомое, – я, сперва написав три осмысленных абзаца, потом начинал писать бессмысленные каракули, имитируя буквы.

Сейчас, повторюсь, уже и не вспомнить: Наталья Владимировна ли, или Зоя Николаевна, в седьмом ли классе, а может, в девятом (тогда какой ребенок?), на биологии ли, а может, зоологии все-таки – ведь тогда же изучают превращение рыбки в птичку?

Но все это на самом деле неважно.

Важно, что я был уверен: мерцающая теперь в имени-отчестве Зоя Владимировна сочинение не читает (ну не урок же русского?), и всегда ошибался. Переливчатая Наталья Николаевна подчеркивала волнистой чертой все мои кракозябры и ставила мне «два».

…Уже в восемь лет другой мальчик был уверен, что станет писателем. И тоже, как и я, правда, по другой причине (у него был ужасный почерк, и он его стеснялся), усердно заполнял листы бумаги волнистыми линиями, имитируя рукопись.

Как же он раздражал учителей. Родителей. И особенно отца.

«Из тебя ничего не выйдет». (Мне, кстати, тоже так говорили. И не ошиблись.)

Но мои родители хоть не доходили до того, до чего в своем гневе доходила мать мальчика. «Такие люди, как ты, вырастают неудачниками и кончают жизнь самоубийством».

Ну вот как, как такое можно сказать ребенку, мальчику, сыну?

Хотя и сам Евгений Шварц покаянно потом вспоминал в дневнике (тема дневника еще возникнет несколько раз, причем один раз – самым удивительным образом): «Жил я сложно, а говорил и писал просто, даже не простовато, несамостоятельно, глупо».

Как хорошо сказано: «Жил я сложно, а говорил и писал глупо».

Жизнь пытается пробиться сквозь нас, через наши незамысловатые, заимствованные слова, через наш личный, никому не интересный биографический мусор, просит: «Дай мне себя проговорить!» Но настоящий писатель и начинается тогда, когда понимает, что не он должен говорить, а жизнь. Что нет смысла заниматься самовыражением (ты кто такой? что там в тебе выражать?), надо просто дать через тебя говорить общей драконьей и ангельской сущности. Глупой, сложной, способной перейти из рыбки в птичку, многовариантной, цветной. Дракону-птенчику.

…Вообще странный был человек.

Неуверенный и измученный мелочами быта, Евгений Шварц вдруг становился удивительно твердым (как карандаш), когда речь заходила о принципах.

В 1937 году его друга Николая Олейникова арестовали по ложному доносу – от Шварца потребовали выступления. Чтоб Шварц признал, что сознательно Олейников вредил в кино.

Шварц ответил, что успех или неуспех в кино невозможно объяснить вредительством.

Потом он вспомнит:

Я стоял у тощеньких колонн гостиной рококо, испытывая отвращение и ужас, но чувствуя, что не могу выступить против Олейникова, хоть умри.

А в 1956 году запишет в дневнике (нет-нет, это еще не обещанное про дневники – обещанного три абзаца ждут):

Слава богу, что машина не свернула.

Ну а теперь про те самые дневники.

Евгений Шварц со второй своей женой Екатериной Ивановной Зильбер (это ей посвящена пьеса «Обыкновенное чудо») был 11 декабря 1941 года эвакуирован из Ленинграда в Киров. При эвакуации лимит багажа должен был составлять 10 кг на человека.

Так вот.

Шварц взял с собой только пишущую машинку, а дневники, которые вел с юности, и все другие рукописи сжег.

Это, конечно, мощно. «Это по-нашему». Дракон-птенчик знает, что делать. Взять только то, что обещает будущее. То, что говорит о прошлом, может быть уничтожено.

Это из пьесы «Дракон».

Но было и смешное.

Так Михаил Слонимский, например, вспоминал, как когда-то, в начале тридцатых, Шварц ездил вместе с другими писателями по разным важным коллективным стройкам. Один литературный администратор (мы опять сразу вспоминаем Администратора из «Обыкновенного чуда») не дал забыть об иерархии и здесь: одних возвысил, других унизил. Собрал перед отъездом парохода всех и сообщил: все места распределены по табелю о рангах.

Шварц рассказывал:

…«Пролвдажжажа, плдпжжве – л плдпджжп. Жищи вотген, птичка, рыбка», – пишу я в память о себе, том, тринадцатилетнем-четырнадцатилетнем, и в память о Евгении Шварце, восьмилетнем, который тоже старательно выводил в тетради каракули. Только он выводил от смущения, я – от лени.

Когда-то сказавший: «Пишу всё, кроме доносов», 15 января 1958 года Евгений Шварц умер.

Последними его словами были «Катя, спаси меня!». Дорогого стоит.

Значит, жил с той, с кем надо. Когда, даже уже соскальзывая в смерть (вот уже утонули лодыжки твои, дракон-птенчик, вот утонули колени, бедра, живот – но ты тянешься голосом, голосовыми своими руками к единственному, к кому стоит и нужно тянуться), ты зовешь не врача, не бога, не небесного администратора, чтоб тот тебе подобрал посмертную каюту по чину, – а жену. «Катя, Катя, спаси!»

Я тоже.

Летел тут в Мексику в самолете с сидящим на переднем сиденье двухлетним ребенком, который все время кричал. Подумал, что, когда он вырастет и превратится в красивого мексиканца, меня уже не будет. Почему-то стало жалко не себя, а ребенка.

Бедный-бедный, думал я про себя. Ты же уверен, что этот девятичасовой полет, этот непонятный гул, эта необходимость, чтоб тебя наконец вынесли на свежий воздух, – самое страшное в твоей жизни? Ты полагаешь, чтоб все это кончилось, тебе достаточно просто девять часов без устали кричать? Нет, дитя. Все только начинается. (Особенно для того, кто сидит сзади.)

…Господи, сколько же слез в этом мире. Господи, сколько же слез в русской литературе. (И сколько еще слез у этого ребенка, когда он вырастет, впереди.)

Плачет Настасья Филипповна у Достоевского: «В первую минуту, как она его увидала, она вдруг заплакала». Плачет Каренин, сбиваясь в слоге: «Да, вы только себя помните, но страдания человека, который был вашим мужем, вам не интересны. Вам все равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле… педе… пелестрадал».

Визжит какой-нибудь сейчас безымянный и неолитературенный щенок (хотя, наверное, и Муму могла взвизгнуть), но его еще опишут в стихах или прозе.

Потому что визг – это ведь выработанный эволюцией сигнал у высших животных: «Я маленький, я безобидный, отпусти, а лучше защити». И мама всегда его отпускала.

Но вот щенок вырос, он уже сам большой, он сам кого хочешь укусит, и тут на него вдруг прыгает век-волкодав, ранит его, делает больно, сейчас убьет, и взрослая собака визжит. Она как будто хочет превратиться снова в маленькую, в безответственную, в ребенка-щенка: «Мне больно, больно, мама, защити».

Но это не мама, и волкодава этот громкий визг только раззадоривает.

И всё: нет больше плачущего сына-щенка. И дочки-щенка нет. Ну как это не описать, если ты вдруг однажды этот принцип любого визга (и плача) понял?

«Слезы легко у вас льются, когда вы молоды и начинаете жить на свете. Слезы льются у вас легко, когда вы уже стары и покидаете свет». Так сказано в одной пьесе Островского.

Да что там Настасья Филипповна, Островский и щенок. Плачет даже сам Маяковский.

В его поэме «Про это», в которой, кстати, есть отсылки к Оскару Уайльду (первая часть так и называется «Баллада Рэдингской тюрьмы»), герой-Маяковский никак не может дозвониться до любимой, живущей в Водопьяном переулке, и поэтому прикован, как пес, к телефону у себя дома.

Он прямо видит, как его звонок пулей летит по проводам, это дуэль, но секундантше-кухарке нет дела до дуэли двух сердец, перестреливающихся через Мясницкую. Трубка лежит на столике, но к ней пока никто не идет: не зовут.

И тогда звонящий чувствует себя медведем на своей подушке-льдине. И если медведи склонны к слезам, то Маяковский, прикованный к телефону, сейчас медведь, и этот медведь плачет.

Можно-можно, товарищ поэт-пароход. Еще и не столько можно.

…18 декабря 1974 года из землянки в далекой Индонезии выманили голого человека.

Голый человек не знал, что Вторая мировая война давно уже кончилась. «Мой командир приказал мне сражаться до самого конца», – сказал он, передавая индонезийским солдатам ухоженную винтовку и пять патронов (значит, все-таки не до конца).

И вот плачет, вероятно, осознавший все последний солдат, воевавший за неправое дело и не признавший капитуляцию Японии, продолживший свою безумную, теперь бескровную, воображаемую войну в мире, где давно уже гремели «Битлз» и даже успели распасться.

Кстати, упомянутый Оскар Уайльд, у которого Маяковский «присвистнул» название для первой части своей поэмы (скажите, пожалуйста: где революционный поэт, а где апологет темной чувственности и принципиальный сторонник чистого искусства?), кажется, единственный, кто вообще не любил плакать.

Но пришлось.

Сказавший однажды «Плач – это утешение для простых женщин, а красивые женщины идут за покупками», а перед смертью отпустивший бессмертное mot «Или я, или эти мерзкие обои в цветочек», все-таки вынужден был потом раскошелиться на большие, как у всех нас, простых смертных, слезы.

Да что уж тут говорить: просто ими умылся.

И теперь он плачет-плачет, как заведенный, в тюрьме – целый год, каждый день, когда наступает этот час, с двух до полтретьего (полчаса, если точнее, но они тогда на вокзале казались ему даже не часом, а несколькими).

Впрочем, плачет он тут не только с двух до полтретьего.

В общем, давайте не бояться плакать. Оскар Уайльд плакал, Маяковский плакал, Настасья Филипповна плакала, Христос дважды в Евангелиях плакал и нам велел. Слезами горю, конечно, не поможешь, но они хотя бы не дадут нашему сердцу разорваться, ни с двух до полтретьего, ни в час ночи: перетянут часть невыносимого горя на себя.

…В сети часто можно встретить абзац из одной «просветленной» книги (даю кофейную ложку своих слез, что мало кто читал саму книгу Томаса Троуба «Лицом к лицу со страхом», но сам абзац цитируют помногу и с удовольствием).

Иногда слезы – это единственное, что в наших силах.

Так что плачь, мальчик; плачь, мексиканский ребенок. Хоть слезами горю не поможешь, но есть шанс, что тебя хотя бы запомнят.

Впрочем, его и так все запомнили. Ребенок орал весь полет. Полет длился девять часов, вот все девять часов и орал. Охрипли (как будто) все – ребенок же не охрип.

Так же был свеж и ясен его голос.

Тут самое главное – успеть. Собраться, взять себя в руки, преобразиться. Хотя бы на пять минут. У Ахматовой такое было: преображение могло произойти в считанные секунды. Надежда Мандельштам вспоминала: «Я говорю: “Ануш, там идут к нам”, а она спросит: “Что, уже пора хорошеть?” И тут же – по заказу – хорошеет».

Цветаева не умела нравиться. Но даже она умела преображаться. Художник Штейнберг вспоминал, как видел ее один раз в жизни, в коридоре, перед войной, в Гослитиздате. Кто-то толкнул его в бок: «Смотри, Цветаева». В коридоре стояла старуха: неухоженная, отчужденная, давно махнувшая на себя рукой. И вдруг все изменилось: в коридоре появился молодой Тарковский. Даже преображенная, светящаяся изнутри, Цветаева не нужна была влюбленному в другую женщину Тарковскому. Но минутному преображению Цветаевой эта горькая правда тоже была не нужна. Ей просто надо было потянуться к нему – всем своим свечением, хотя бы на миг. Не мотылек летит на огонь, это огонь летит к мотыльку. Никто никогда не думал, что огню мотылек нужнее.

К умирающей от рака Веронике Тушновой в последние дни ее жизни в больницу приходил поэт Александр Яшин (по одной из версий, это к нему обращены стихи «Не отрекаются любя»). Марк Соболь, ее давнишний друг, сыграл тут роль художника Штейнберга:

Мы, в отличие от Марка Соболя, не очень в этой правде уверены: есть версия, что самое знаменитое стихотворение Тушновой обращено не к Яшину, а к первому мужу Юрию Розинскому, почему-то бросившему ее с дочерью в горькое военное время. Но это не мы нужны легенде, это легенда нужна нам. И тени Юрия Розинского придется с этим смириться.

Когда по лестнице все-таки взбегут и постучат, тут самое главное – успеть похорошеть. Нет, не надо относиться к себе как к драгоценности. И к другому не надо относиться как к драгоценности. Это к случаю, судьбе, которая дала тебе шанс, надо так относиться. Тебе дали этот яхонт удачи – хватай его скорей, держи крепче. «Дали – бери, бьют – беги». Тут надо немного переделать: дали удачу – бери и беги.

Или плыви как рыба. (Мотылек, легенда, рыба – не много ли для одного короткого текста?) Чувствуй плоской своей головой океанические течения, используй их силу. Не двигайся против волны, действуй тайно. Если надо – выгляди как окружающий пейзаж, маскируйся, сливайся с местностью. Чтоб потом выпрыгнуть из воды – блеснуть в солнце чешуей и похорошеть.

Я бы хотел написать текст-драму, текст-триллер, текст-детектив, текст-плач. Плач рыбы. Иногда я вижу людей и думаю: ты, я, он, она – рыба, эта рыба плывет и плачет. Но этого никто никогда не видит: кругом же вода. Целый океан слёз. Но и внутри само́й рыбы есть такой же соленый горький океан. И эти слезы нам никогда не выплакать.

…Стоял я однажды в кафе быстрой готовой еды, когда идешь с подносом и берешь себе суп, второе (я по советской плебейской детской привычке называю это «вторым», продвинутые молодые люди морщатся: оказывается, это «горячее»), подошел уже к кассе, передо мной – мужик. А надо сказать, что раньше в этом сетевом кафе конфету давали – как комплимент. (Больше уже не дают.) «Коровку». Она коричневая, если ее развернуть и надкусить, тягучая.

Вдруг мужик, которого уже рассчитали, возвращается с подносом и говорит с басовитой обидой:

– А конфету?!

Кассирша испуганно:

– Я думала, вы не едите!

Мужик с неподдельной горечью:

– А я ЕМ!

Так разрывается пространство. Во взрослом дядьке – большими буквами вдруг проталкивается малыш. Малыш тоже не очень приятный, и дядька так себе, и я, наблюдающий, тоже не золотой, но пространству нет до нас никакого дела, ему просто надо на несколько секунд разорваться.

Когда-то был в Кемерове, смотрел спектакль по своим стихам. Потом в ресторане с организаторами обсуждали, как надо сделать, снять, отмонтировать (сложные кадры, с разных ракурсов, с тем же сценическим экраном, где художница параллельно рисовала на песке: чтоб иногда это был экран у актеров за спиной, а иногда, как кино, на все пространство кадра), а потом к сложно смонтированному фильму просто приклеить мое живое выступление: больше никаких изысков, чуть ли не одним планом.

– Надо, чтоб пространство разорвалось. Чтоб художественное перешло в документальное.

Я не помню, у какого режиссера, говорил я тогда за столом, но очень известного, просто сейчас имя вылетело, когда я вспомню, вы сразу скажете «а, ну да», был фильм про Януша Корчака, как он еврейских детей опекал, а их увезли потом в Треблинку. Весь фильм снят как спектакль (потом выяснится, что нет, это не так), в павильонах, причем как черно-белый спектакль, а самый конец – когда их, детей, вместе с Корчаком уже везут на поезде в концлагерь, чтобы там убить, – снят уже как фильм, на природе. Но по-прежнему на черно-белой пленке. И вот сознательным усилием режиссерской воли постановщик с потерявшейся на время фамилией отменяет страшный реальный конец. Вагон, лязгнув, вдруг отцепляется, состав смерти идет дальше, а последний вагон тормозит и останавливается. Двери товарняка разъезжаются, и дети, подростки и сам Корчак выпрыгивают из него – и бегут-бегут по изумрудному огромному полю, потому что именно в этот момент в фильм приходит почти нереальный цвет.

Удивительная аберрация памяти.

Я потом вспомнил утром фамилию режиссера.

Это Анджей Вайда («а, ну да»). Фильм так и называется «Корчак».

Я нашел этот фильм перед тем, как писать текст.

Да, вагон отцепляется, да, двери в вагоне разъезжаются, да, дети выпрыгивают на свободу, помогая младшим выбраться, да, они бегут вместе с Корчаком в поля, под флагом со звездой Давида. Но никакого цвета там нет. Фильм так и остается черно-белым, даже еще более туманным. То есть это я дорисовал, допридумал вдруг появившийся почти мультипликационный изумрудный цвет, этот разрыв в оптике, этот цветной шов.

И мне жаль, что сам Вайда этого не сделал.

Существует свидетельство очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку:

Как же на самом деле хотелось, чтобы либо в этот момент, либо потом страшное пространство разорвалось, чтобы образовалась изумрудная щель, через которую детям бы дали выбраться из взрослой смерти – и побежать.

– А мы-то думали, вы не хотите.

– Нет, мы хотим.

…Так разрывается пространство. Как там у меня в середине текста было?

«Я бы хотел написать текст-драму, текст-триллер, текст-детектив, текст-плач. Плач рыбы. Иногда я вижу людей и думаю: ты, я, он, она – рыба, эта рыба плывет и плачет. Но этого никто никогда не видит: кругом же вода. Целый океан слёз. Но и внутри само́й рыбы есть такой же соленый горький океан. И эти слезы нам никогда не выплакать».

Чем дольше живешь на этом свете, тем яснее понимаешь, что счастье – это то, что всегда с тобой. Мы просто забыли (я – забыл, ты – забыла, они – забыли, но вот я вспомнил теперь и не забуду уже никогда), что счастье – это почти как спички: что оно всегда с тобой, просто сейчас они завалились в карман или за подкладку. Но оно всё равно ЗДЕСЬ. И ни от кого не зависит. Ни от чужой любви, ни от нашей удачи, ни от нашего положения дел, ни от нашего не-одиночества. Оно – ПРОСТО ЕСТЬ. Даже если мы часто бываем несчастны. Это наш внутренний остов, скелет, состав крови, кальций в наших костях.

Та же Тушнова однажды написала (и эти стихи тоже спели, и та же певица, кстати, спела, что и про «Не отрекаются любя»):

Понимаем. И однажды мы с тобой испугаемся счастья.

Нет, не нашего общего, совместного счастья, нажитого непосильным трудом, как говорили в старину. Просто отдельно, каждый своего.

Счастье вообще вещь труднопереносимая: несешь его, несешь, а люди не созданы для счастья, это только птицы – для полета, какая-нибудь там ласточка. А попробуй ее на землю опустить – не взлетит. Вот так и мы: несем свое счастье, несем, а ножки-то подгибаются.

Нам печаль ближе, ну, если не печаль, то недовольство, тоска. Там мы как-то освоились: обстановку завели, стульчики поставили, на телевизор – салфетку. А со счастьем не справиться: стучит и стучит синей жилкой, смотри, чтоб инсульт не хватил.

Антоний Сурожский однажды шел по южному берегу моря во Франции с горькой русской женщиной: она уже пожила, побилась, позолота пооткололась, слезла с нее, и она всё жаловалась на жизнь, жаловалась, говорила о том, «как жизнь ее обошла, как люди ее обидели, как все бессмысленно, как все зло». Остановилась перед кустом колючек и воскликнула: «Вот это и есть жизнь». А за кустом – простор, солнце сияет, вода блестит, широкое французское море. А она на куст смотрит и стонет.

«Вы же жизнь не видите, вы на нее как на этот куст колючий смотрите, – говорит ей Антоний Сурожский, в миру Андрей Борисович Блум. – И вам даже в голову не пришло посмотреть поверх этого куста, в даль, на всю эту красоту». (От всей это истории остается только картинка блеска: море, море, солнце, серебристая и золотая рябь. И еще ветер теплый. Даже куст и тот сверкает. Но попробуй его вырвать, куст нашего горя. Все руки исколешь, обдерешь, но ничего у тебя не выйдет, не на того напали.)

Потому что нам только кажется, что мы счастья ищем. Нет. Мы его упускаем. Открыли пакет молока, молока удачи, пьем его, по усам течет, в рот не попадает, всё мимо. Вот мы и довольны.

…Я помню, как на даче (скромной такой даче, не той, ранней, слишком большой), куда мы уже перебрались позднее, в шесть соток, тетка моя покупала у деревенских молоко. «Настоящее, парное», – хвалилась молочница. Но мне не нравилось. Настоящее парное молоко чуть-чуть отдавало навозом. «Ну что ты, Димочка, глупости говоришь? – восклицала тетка. – Это так пахнет настоящее молоко. Никаким не навозом!» Но я и сейчас люблю глупости говорить: не надо нам ваших шести соток. Не надо нам парного молока. Дайте нам наше, чуток прокисшее.

Потому что однажды мы испугались счастья. Как испугался его Антоний Сурожский. Ибо бесцельно оно, ибо нет там глубины и вечности никакой нет. «Может быть, какая-то толщина есть, она может какие-нибудь сантиметры собой представлять, но ничего другого, дно сразу».

А никто из нас не хочет видеть дно. Не хотим мы вашего парно́го счастья – оно пахнет навозом. Я хочу уже створоженного счастья: через труд, через микробов, через окисление. Я хочу счастья-творога, счастья-сметаны, простоквашного счастья. На чистое счастье – у меня, извините, взрослая непереносимость лактозы.

Однажды мы ляжем под обстрелом жизни на живот и крепко прижмемся к земле. Это из нас делают творог: уже подогрели немного, а вот уже и сыворотка стекает. И вдруг нам надоест вжиматься и дрожать. И мы посмотрим в траву: а там два муравья ползут и тащат соломинку. Тут-то мы и поймем, что мы здесь вообще ни при чем, только портим всё.

От всей нашей жизни останется только картинка блеска: море, море, солнце, серебристая и золотая рябь. Мы с тобой растворимся: ты в свете, я в темноте. Но пока мы здесь – подойди ко мне, сыграй мои ноты, передай мне твоего молока удачи, прочти меня.

Потому что, если не прочтем, придется встретиться с мстительным животным. Оно спит в нас, мы его не чувствуем. Но поверь мне: оно там есть.

…Раньше никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и желтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, еще появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал там фигуру кота. В серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, еще замечал – не с первого раза. А кота – никогда.

А кот там есть.

Этот кот похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят: держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».

Детские пошлые мысли, темная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике сперва не отражается.)

Но что ж делать: никто не обещал изменникам легкой участи.

«К предательству таинственная страсть». Эта строчка, не спетая Аллой Пугачёвой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал – актриса Хаматова рассказала.

Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаем, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешение на отреченье. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то…» «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте», – примерно так ответил им Пастернак.

Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.

Это одна из трех пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актерски точно.)

После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдет, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

…Этого брезгливого кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть.

Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в серебристом кофейнике. Еще мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.

Ну и зря. Надо нам освободиться от всего этого. Как от смерти, от памяти, горечи и обид.

Недавно в ночи где-то совсем недалеко я услышал в окно звонок трамвая.

Но так как тут рядом ни один трамвай не проходит, можно было представить, что это неопытный трамвай-детеныш отбился от трамвайного стада и теперь зовет мать-трамвайшу.

Что это было? Заблудившийся маленький трамвайчик Гумилёва? Просто чей-то рингтон? (Какой оригинальный человек.) Но идея маленького трамвайчика Гумилёва мне нравится больше.

Вот он убежал, протренькал по мосту через Яузу, потом, наверное, через Москву-реку, потом, как и обещано, через Неву, Нил и Сену. Всё в поисках мамы.

Он не знает, что мамы его больше нет.

Он не знает даже ничего про Троицкую родительскую субботу. (Она, впрочем, тоже как тот трамвайчик «бегает»: ее отсчитывают на пятидесятый день от Пасхи, то есть она, как и Пасха, всегда приходится на разные дни. Это же не Новый год, который придет, как часовой, и встанет: празднуй меня.)

Кстати, не только об усопших родителях можно молиться в Троицкую субботу: накануне праздника Троицы православные молятся вообще о всех когда-либо живших людях. Поэтому в церковном уставе эту родительскую субботу и называют еще «вселенской».

Это, конечно, потрясает.

Обо всем скопище людей, когда-то живших, перешагнувших черту и канувших во тьму. («Мама, мама», – зовет заблудившийся трамвайчик свою мать-трамвайшу, звенит где-то в далеких уже закоулках, бежит без рельс. Он не знает, что мама его давно умерла. Но этот его звон – это и есть молитва.)

…Моя мама, например, умерла, когда мне было шесть лет. Я и не помню ее совсем. Помню только юбку, белую, плиссированную, и один фокус, который мы с нею выкидывали.

«У нас с Димочкой телепатическая связь», – говорила она какой-то своей подруге. Я даже не могу припомнить, какой из: их и слизало потом, как языком, из нашего дома, после ее смерти. Папиных друзей помню, родственников с маминой стороны помню (было бы странно, если бы нет, половину из них даже уже похоронили), а вот подруг мамы – ни одной.

«Так вот. У нас с Димочкой телепатическая связь. Он умеет читать мои мысли», – продолжала мухлевать мама. Потом говорила мне сесть напротив, смотрела мне прямо в глаза, затем незаметно одними зрачками показывала на какой-то предмет на столе. Например, сахарницу. К сахарнице надо было подойти и маме принести. Я и приносил.

«Какая прелесть!» – выдыхала сгинувшая теперь из памяти во тьму Троицкой субботы безымянная мамина подруга.

Впрочем, Димочка иногда мамины мысли читал плохо. И вместо сахарницы приносил, допустим, пачку сигарет. (Лучше надо было двигать телепатическими зрачками, мама.)

…Антоний Сурожский, родившийся 19 июня 1914-го, не верил в телепатию. Да и в магию не верил.

Поэтесса Ольга Седакова написала о нем однажды:

«…если есть что-то радикально противоположное настроению всех видов потребительских религий или квазирелигий нью-эйдж, это как раз проповедь владыки Антония».

Потому что только обыватель, потребитель, вечный жеватель условных газет готов верить во что угодно. В мистику, в телепатию, в нью-эйдж. Человек, который идет к своей вере, то соскальзывая, то оступаясь, то выбираясь на твердую кочку, верит в совсем другое, верит иначе.

Я как атеист не могу отвести потаенного взгляда от этих людей. Мне они на самом деле интересны. Собственно, только они мне и интересны: люди, которые видят за пологом обычной жизни какой-то нездешний свет. Я сам его вижу. Я просто не могу назвать это Богом. Но когда ты пишешь – ты знаешь: над тобой вдруг открывается странный светящийся квадрат или прямоугольник (нет-нет, не круг) – и тогда, и только тогда, к тебе и приходит текст.

Если бы я делал это в театре, я бы сделал так: человек, узкий луч света на нем, чтоб просто как-то выделить, и вдруг задник оживает, мощным юпитером бьет свет, тьма раздвигается белым ослепительным прямоугольником, и навстречу музыке разлетаются из черной точки рукописные слова, черновики (это можно сделать технически в современном театре, современный театр это позволяет). По потолку, по стенам, по зрительному залу, по лицам людей. Сто тысяч теней слов, непонятных загогулин смысла, сто тысяч одних курьеров. Вот они, вот, и с Пушкиным на дружеской ноге, и суп из самого Парижа в кастрюльке, и крышку откроешь, а там тоже текст. Удалимся же под сень струй. Ведь пишущий человек – это и есть гениальный Хлестаков. Прозревший Иван Александрович.

Кстати, удивительная вещь: митрополит Антоний Сурожский тоже не много что помнил из своего детства.

Мне нравится эта идея наслоений. Моя картинка с театром – это ведь тоже про наслоения: никто ничего не успевает прочесть – черновые строчки летят слишком быстро. «…И осень Марья Петровна, старуха…» И «никого не хочу побеждать…» (Может, там «ничего»? Ах черт, не успели прочесть.) И эти «…лисы во льду, старики, воители…» Сам черт ногу сломит.

А что же вы помните, владыка?

Тоже, как и я, немного.

Какой-то дом, какой-то сад, сад весь зарос и высох, будущий митрополит Сурожский ходил, маленький, и ногами волочил по сухой траве, ему очень нравился этот сухой треск.

Когда к тебе придет свет (Бог, любовь или стихи), ты сперва будешь, конечно, поражен, но потом пообвыкнешься. Просто надо выгнать барана из себя, свое неверие, свою немощь, свою жирную сущность и опять стать тонким, светящимся.

А потом снова померкнуть.

…Интересно, нашел маленький трамвайчик свою маму? Или так и сгинул во тьме, сорвавшись с моста, здесь или проскакивая Сену, на прощание прозвенев? А может, он и не маму искал, а папу? Отца?

Кого-то, способного положить тебя на свою квадратную светящуюся ладонь и этим – как будто, как бы – прошколить и освободить тебя.

Но вот снова зима кати́т в глаза, и ты опять подумаешь: «Эта зима никогда не кончится».

Так и будет лежать глубоким снегом за окном, сугробом на балконе, так и не выплывут потерянные учебники по английскому и чему там еще (забыл, а заглядывать и уточнять – лень), никто не сметет снег с той стороны окна.

Днем минус двенадцать, ночью минус двадцать три.

Нас всех и похоронят в этом снегу.

Но этого зиме мало – поэтому она еще и врет.

Самое известное стихотворение про метель и свечу (хотя сколько их было, этих зимних ночей, у того же Пушкина, у Сологуба, у Белого, Блока) тоже путает все следы, заметает лисьим хвостом. Написанное в декабре 1946 года, оно почему-то заканчивается февралем.

Почему? Что за неполадки в календаре? Зачем этот подложный месяц понадобился?

Откуда этот февраль выскочил?

Стихотворение «Зимняя ночь» написано Пастернаком на следующее утро, как они с Ольгой Ивинской побывали в гостях у пианистки Марии Юдиной, где Юдина играла, а Пастернак читал отрывки из будущего романа «Доктор Живаго». Это было в декабре.

К Юдиной они поехали на машине, еще долго искали дом. Пастернак забыл адрес, часто выходил в своих слишком больших валенках, всматривался в метель. Наконец они увидели знак в одном из окон: мигающий светом канделябр – именно тут их ждали.

На следующее же утро (где они провели эту ночь? ну не у Юдиной же?), когда они садились в машину, Пастернак и сообщил Ивинской, что написал новое стихотворение. Тогда при чем тут февраль? Только для рифмы?

Уже через день Пастернак принес этот текст в редакцию «Нового мира». Однако стихотворение тогда напечатано не было.

Первые варианты и поздние разнятся – Пастернак менял строки, строфы, добавлял, изымал. Очень интересно было бы посмотреть, какой вариант был изначальный. И все равно: при чем здесь февраль? Ну не потому же, что по новому стилю Пастернак родился именно в феврале?

Удивительно сейчас, что этому стихотворению так не повезло. Оно же политически невинно: просто про любовь. Пастернаку тогда как раз предложили издать «Избранное» – туда и должны были войти новые стихи, в том числе и «Зимняя ночь». Книга была напечатана, но потом уничтожена. Александр Фадеев в письме в ЦК ВКП(б) сообщил, что не разрешил выпустить в свет уже напечатанное избранное, потому что «в сборнике преобладают формалистические стихи аполитичного характера». А само стихотворение «Зимняя ночь», которым весь сборник и заканчивается, Фадеев охарактеризовал «как пошлый стих ахматовского толка». Бедной Ахматовой досталось и здесь.

(Эта зима никогда не кончится. Так и будет лежать глубоким снегом за окном, сугробом на балконе, заметать окна. Днем минус двенадцать, ночью минус двадцать три. Оттепели не намечается. Нас всех, Борис Леонидович, в этом снегу и похоронят.)

Иногда мне кажется, что февраль в конце этого стихотворения с закапанным воском платьем, с его башмачками выскочил как символическое преддверие весны, ее обещание. Очень хотелось вздохнуть этот запах новой жизни, пусть и призрачной.

…Впервые стихотворение «Зимняя ночь» было опубликовано в тексте романа «Доктор Живаго» в 1958 году в Милане. В 1955 еще году при подготовке рукописи романа Пастернак произвел окончательную редакцию стихотворений и установил последовательность строф. Теперь их было восемь. (Ну вот как бы посмотреть первоначальные варианты? Это же очень важно: как росло стихотворение, куда отклонялось, что потеряло по пути, почему в конечном итоге стало таким.)

Есть замечательное воспоминание у той же Ивинской, когда уже старый Пастернак радуется новым зубам.

Как поздно все пришло. Но в сборнике стихов конца семидесятых годов, в «Библиотеке поэта», этот текст уже есть. И мир не упал.

Но почему февраль? Я все повторяю и повторяю свой вопрос. Почему Пастернак заканчивает это декабрьское стихотворение февралем? Забыл, какой месяц на дворе вместе с тысячелетием? Было не так уж важно? Хотел, чтоб это продлилось хотя бы до февраля? (Весь этот жар соблазна, все эти падающие башмачки. «Не смотрите на меня сейчас. Я кратко выражу вам свою просьбу: я хочу, чтобы вы мне говорили “ты”, потому что “вы” – уже ложь». «Я не могу вам говорить “ты”, Борис Леонидович, это для меня невозможно, это еще страшно». Вот и заговорил на «ты», завьюжил словами – чтоб все продлилось значительно дальше и дольше. Только никому это особого счастья не принесло.)

…Эта зима никогда не кончится, просто перепутает месяцы, заметет даты, навалит сугробы на балкон, запорошит следы. Ну, любили тебя, ну, ехали с тобой в снежном крошеве, ну, выскакивали в неуклюжих смешных валенках из машины, вглядывались в полутемные окна. Даже уже в конце жизни пожалуются, когда вынуждены будут вынуть вставные зубы: «Лелюша меня разлюбит. Обязательно это случится – я сейчас такой урод». Но и жене скажут, совсем перед смертью: «Я очень любил жизнь и тебя».

Вот и разбирайся: кого любили, как сильно любили, кого больше, как выглядел первоначальный вариант снежной ночи, почему в стихотворении февраль, хотя написано оно в декабре, что это за башмачки, падающие со стуком, и как это надо поставить и куда свечу, чтоб на потолке скрещивались тени.

Одни загадки, как бесконечная зима, вокруг. И ни одной отгадки, ни одной обещанной в начале жизни бессрочной белозубой весны.

Но ты, как всегда, ошибешься. Однажды ты увидишь женщину, которую потом будешь любить всю жизнь, во сне – в виде бабочки.

Сейчас уже не проверить (да и как это можно проверить? залезть в чужую голову, перелистать сны? сны – они ведь даже в твоей голове рассыпаются: летят хлопьями, как после сожжения на свече, истираются), снилась ли Габриэлю Маркесу его будущая жена, Мерседес Барча, или он все это придумал – а он ведь мог, он же писатель.

Но такая легенда существует. Рожденный 6 марта (весна, весна) Габриэль Гарсиа Маркес видел подозрительно подробные провидческие сны. Он даже потом написал рассказ о девочке, которая так хотела путешествовать, что даже превратилась в бабочку и улетела.

Когда Маркес и Барча поженились, он воплотил эту мечту своей сновидческой бабочки: путешествовали они много.

Но больше всего в этой истории любви поражает срок. Вместе пятьдесят пять лет. Это же невозможно себе представить. Почему у нас всё не так?

Надежда Мандельштам в своей «Второй книге», сразу оговорившись, что всей правды она не расскажет никогда (ну ничего, мы это узнали из другой книги), написала, что в основе их такой крепкой любовной истории лежит прежде всего физиологическая удача. Джеральд Мартин, биограф Маркеса, писавший свою книгу семнадцать лет, спросил однажды у Мерседес, что, по ее мнению, скрепило их союз. Та ответила: «Это вопрос биологической совместимости, вы не находите? Без этого ничего и быть не может».

Что бы под этим ни понимать, только это и делает вашу взаимную любовь крепкой. Крючочек за крючочек, петелька за петелькой. Петелька на крючок. И вот вы уже не можете разорваться. По всей длине этой вязаной истории. Не успел оглянуться (прошло-то всего каких-то пятьдесят пять лет), а эта любовь уже оказалась вечной.

Поражающий своей внутренней рифмой факт. Когда в Мехико Маркеса хоронили, его поклонники запустили в небо тысячи бумажных бабочек желтого цвета. Механизм запуска не очень понятен: ну не как самолетики же они летели? Но на самом деле все это неважно. Бабочки на прощание полетели (ух ты, я вдруг понял, пока писал: бумажных бабочек отпускали с балконов и из окон, вот тебе и механизм запуска), а та бабочка, приснившаяся писателю и сновидцу много-много десятилетий назад, до самой смерти от писателя никуда не улетела.

Но там еще была одна бумажная история. (Весь этот текст состоит из шуршания бумаги. Впрочем, это неудивительно: ведь на свет родился один из самых магических писателей.)

Когда Мерседес и Маркес наконец поженились (а до этого много чего было в молодой жизни нашего Габриэля: мы же все помним название его последней книги; но Мерседес дала ему эту фору и просто ждала, когда он наконец заработает денег, чтоб сделать ей предложение), она привезла с собой шкатулку с письмами, которые он ей писал, когда был в разлуке. Но Маркес попросил их сжечь.

«Почему?»

«Чтобы они не попали в чужие руки».

Что там было, в этих сожженных письмах? Говорят, Мерседес не проявила женскую покорность и письма писатель у нее выкупал. После чего она и сожгла пачку на глазах мужа.

Это якобы последнее письмо Маркеса, которое многие заучивали наизусть, на самом деле он никогда не писал. Это не его письмо. Даже официальный сайт писателя давал опровержение. Но это как раз совершенно в духе великого магического реалиста. И очень похоже на стихи. Которые Маркес так и не написал.

В реальной жизни все было как-то попроще. Когда роман «Сто лет одиночества», который сделал Маркеса всемирно известным писателем, был готов для того, чтобы отправить его рукопись издателю, не хватало денег, и Мерседес заложила свой фен и миксер. И сказала: «Не хватало еще, чтобы роман оказался плохим».

Бабочки есть и в романе.

6 марта 1927 года – из куколки-матери появилась невнятная маленькая бабочка. Против всех законов бабочкиной жизни она родилась не сразу взрослой особью: ей еще предстояло долго расти, быть бабочкой-подростком, увидеть однажды на танцплощадке (а что? бабочкам тоже нужны развлечения) бабочку-девочку, сказать ей: «Я только сейчас понял, что все стихи, которые я написал, были посвящены вам. Будьте моей женой!»

Бабочка Мерседес Барча Пардо ответила: «Я согласна. Только, если позволите, я сначала окончу школу».

…Господи. Почему нам, нам не досталось в жизни такой долгой, великой, почти бессмертной любви?

Ответ на вопрос, прозвучавший в предыдущей главке, будет таким: «Потому что мы неправильно себя написали».

Мы же люди-письма.

Бывают люди-письма резкие. Бывают люди-письма нежные. Бывают люди-письма-вечные-просьбы (дай, дай, дай). А вот мы люди-письма-ультиматумы.

У Набокова (кажется, в «Даре») мелькнуло – герой читает письмо от покинутой женщины: «Таких женщин, как я, не бросают, потому что…» А дальше он уже не дочел – сжег письмо в печке. Почему таких женщин не бросают, осталось неизвестным. Значит, бывают еще люди-письма недочитанные.

А есть люди – письмо без обратного адреса. Просто в никуда.

Батюшков, родившийся в мае, тоже был человеком-письмом. Которое уже и прочитать было невозможно: сплошные каракули.

…Мысль, что Батюшков умер только в 1855 году, неожиданно поражает (есть такая особенность нашего восприятия – мы как бы вычеркиваем заболевшего человека из любой парадигмы). Такая поздняя дата смерти как-то совсем выветривается из головы. Помним, что в 1830-м его посетил Пушкин, ужаснулся, написав свое «Не дай мне бог сойти с ума…», а дальше черная дыра. Точнее, пятно.

Это не я про пятно придумал, это сам Батюшков однажды сказал:

Зато мы знаем: ненадолго.

И вот живет такой человек-письмо-без-обратного-адреса, и облака над ним проходят, и темные тучи в душе бегут. А в 1852 году уже опубликовано «Детство» Толстого, а 1854 году – «Отрочество». Что бы сказал Батюшков, прочтя эти книги? (А он бы мог их по датам прочесть.) Да что там Толстой? «Бедные люди» Достоевского напечатаны в 1846-м, а «Белые ночи» – еще через два года.

Вот только представить себе: сидит выздоровевший Батюшков в Вологде, в имении своего племянника, под присмотром, читает:

Какая там муха? Какой Толстой? Когда Батюшкова привозят в 1833 году в Вологду, он уже дик и расстроен нервами. Боится свечки, боится зеркала, не позволяет менять на себе белье, не терпит присутствия женского пола. Идут над ним белые облака, бегут в душе черные тучи: страшно, страшно, черно, тошно.

Захочет в мае выехать за границу, в Париж (да кто ж его отпустит?), но никак не покинет это заколдованное место. Вечная Вологда, город Зеро. Возьмет иногда почтовых лошадей, заберется в экипаж, едет-едет верст пятьдесят или сто, а дорога-то под ним и поворотится – смотрит: а его прямо, никуда не сворачивая, опять привезли в Вологду. Так и не может отсюда вырваться.

Где-то мы уже это видели. В том же «Городе Зеро». «Вы никогда не уедете из этого города». Или: «– Мне один купейный до Москвы. – Билетов нет. – Да мне все равно какой, СВ, плацкартный. – Никаких нет. – А где у вас начальник вокзала? – Начальник не поможет».

Где-то мы это уже читали.

В поэме «Москва – Петушки» Ерофеева.

Куда бы герой ни шел в Москве, он всегда попадает к Курскому вокзалу, но, когда уезжает с него в Петушки, до конечного пункта так и не добирается. Ближе к концу поэмы, во тьме пути, Веничка даже не может понять, в каком направлении идет поезд.

Или совсем страшная параллель: когда героиня Николь Кидман Грейс из триеровского «Догвилля» едет, едет, прикрытая рогожей, пытаясь вырваться из адского городка, но отсюда не вырваться: фургон для перевозки яблок сделает круг и привезет ее обратно. Начальник не поможет.

Однажды Батюшков в своей заколдованной Вологде (плывут, плывут белые облака над ним, накрыло черной тучей в душе, дышать трудно) неистовствовал целую неделю, кричал, шумел, а в такие моменты его голос был ужасен: настолько громок и страшен.

Даже дрался с домашними. Но ослабел, лег, заболел.

Племянник пришел его уговаривать, так Батюшков вдруг вскочил с кровати и бросился на него. Некрасивая потная драка (мы же помним, что Батюшков еще и не меняет белье). Наконец прибежала челядь. Дядя сломал в пылу драки племяннику мизинец.

Когда тот через какое-то время напомнил больному об этом, дядя равнодушно ответил: «Ну что за важность – сломал мизинец, я сам не раз под пулями стоял».

Не дай мне бог сойти с ума. Не дай нам бог сойти с ума, не дай нам бог жить с сумасшедшим. Господи, милый мой боже, сохрани наш мизинец.

У Батюшкова есть стихотворение, он записал его в 1852 году в альбом своей племянницы, по ее же просьбе, на голубом золотообрезном листочке, когда он вроде немного уже оправился от своего недуга; по крайней мере, говорят, приступы реже к нему возвращались в последние годы жизни. Но ни раннего Толстого, ни раннего Достоевского так и не прочел. Все пишет и пишет в традиции тридцатых годов, в том числе и вариации на тему Горация и Пушкина. (Орфография и пунктуация подлинника сохранены.)

«Звнья» звенят, Косарь – это Кесарь, «аполон» через одно «л» и с маленькой буквы.

Мы – письма без обратного адреса. Мы – письма без подписи.

Не дай нам бог сойти с ума. Ни в декабре, ни в мае. Особенно в мае, когда так хорошо родиться. Когда осталось рукой подать до бессмысленных беззаботных стрекоз. Дорогой начальник, помоги.

Но начальник не поможет.

Мир прирастает прошлым. Меня один раз это поразило. Когда в комментарии под какой-то мой текст пришел интернет-приятель (я никогда его в жизни не видел) и сказал это.

Я сразу представил: такой огромный хвост времени, как будто бесконечный, непредставимый, упирающийся одним концом в Большой взрыв, другим – вот сейчас, именно сейчас – стелющийся под нашими ногами, за нашей спиной прирастающий прошлым. И мы сами общим прошлым становимся. Вот мы подняли лицо от клавиатуры – а мир прирос на один кивок, вот мы оторвались губами от губ возлюбленных – и он прирос на один поцелуй. Но все это уже недействительно: ни поцелуй, ни кивок головой вверх.

Знал ли один мальчик, что его заставит рисовать сахар? Если оглянется однажды назад – поймет: именно он.

Однажды (там и год двоится, мерцает, но больше всего мне жаль, что я никак не могу найти месяц) отец Казимира Малевича взял его на ежегодную киевскую ярмарку сахароварения. Именно в Киеве, на выставке, мальчик первый раз и увидел живописные полотна – и они его поразили.

Больше всего его удивил портрет девочки: девочка сидела на скамейке и чистила картошку. Ничего больше: сидела и чистила. Может, бежала поиграть или в зеркало покривляться – а ее мать вернула, сказала: «Чисть картошку». И вот девочка чистит.

Как бы хотелось посмотреть на эту работу, которая что-то сдвинула в подростке, то ли, по одним сведениям, десятилетнем, то ли пятнадцатилетнем (между десятью и пятнадцатью годами – конечно, бездна). Мальчик тогда вернулся в село и стал рисовать. Первыми он нарисовал ночную реку и лодку, лунные блики на воде. Никаких девочек. Ночная, черная река, золотые или серебряные нити света. (На одном из четырех его черных квадратов есть такой золотой кракелюр: связь между первой его картиной и самой знаменитой – конечно, дилетантская моя фантазия, но мне нравится думать об этом.)

Хотя, с другой стороны, может, и врет выросший мальчик? Ну как в доме управляющего на сахароваренных заводах (а отец его служил именно управляющим на заводах известного промышленника) могло не быть ни одной картины? Чего-то темнит художник Малевич, придумывает. Но ведь мы же уже договорились, что согласны с тем, что все здесь будет мерцать и двоиться. В жизни Малевича вообще много белых квадратов и пятен.

…Примитивные фигуры, условные лица, как будто это народный лубок. Иногда мелькнет что-то от иконописи, но без всякой сусальности. Крестьяне в труде, жатва, молотьба. (Один раз – опять в сторону – я удивился, когда увидел в Петербурге в Русском музее, что у Венецианова некоторые фигурки крестьянок нарисованы без лица: просто розовый мазок. Вот он, предтеча Казимира Малевича.)

Плотники, садовники, полотеры, горничные, лакеи, служащие. (Прямо Пастернак: «Со мною люди без имен, деревья, дети, домоседы…») Потом начнет соединять несовместимое: например, корову и скрипку. Это и есть два новых шага к дальнейшему абстрактному стилю: беспредметные цветовые фигуры на белом фоне. Супрематизм. Что в переводе значит «превосходство». Вот они уже проступают – будущие черные квадраты.

Важен только цвет, важны только линии. Важно только, как эти цвет и линии взаимодействуют.

Сам же «Черный квадрат» впервые покажут публике не в мае, а 1 января. И здесь тоже все двоится. Как круто было бы: первый день 1916 года – и вот всходит черное солнце новой эры. Как и положено символу новой эры, оно квадратное. Но увы. Это если считать по новому стилю. По старому, когда первый раз «Черный квадрат» был представлен зрителям, было всего лишь какое-то проходное 19 декабря 1915-го.

Другие участники выставки «Черный квадрат» не одобрят. Даже запретят объявлять это футуризмом.

Бенуа же напишет уже в январе 1916-го:

Бенуа не ошибся.

«Привыкшим греться у милого личика трудно согреться у лица квадрата». И правда. Трудно. (Совсем разучился выходить из дома – и это я, ходящий по много километров в день. На улице неуютно – как будто за мной все время кто-то наблюдает. Хожу по квартире. Запер меня черный квадрат в себе. Где зелень, где салатовая нежность? Только коричневые прямоугольники окна, двоюродные братья черного квадрата.)

Где же та девочка, наклонившая свое милое личико над картошкой? Нет ее. И зе́ркала, куда она бежала покорчить рожи, тоже, видимо, нет. Из черного прямоугольника говорящего неправду стекла на девочку смотрит белый крест или белый круг.

…Тот мой приятель, у которого я подрезал фразу про то, что мир прирастает прошлым, недавно пережил расставание. Мне всё время хочется прийти к нему в эти дни в фейсбук, пожалеть его, сказать какие-то жалкие, не способные никого утешить слова утешения. Напомнить ему эту чужую мысль, которую он мне несколько лет назад подарил: «В маленькой книжке Стивена Хокинга в соавторстве (не помню с кем) разбирается важный вопрос “Почему мы живем в этой вселенной?”. Вернее, как разбирается? Дается попытка объяснить, насколько этот вопрос несостоятельный с точки зрения физики. Не причина важна, а следствие. Мы – следствие. Нам дано только прошлое. А больше ничего не дано. И каждую секунду мир прирастает прошлым».

Мы каждый миг прирастаем этим прошедшим миром. Разве это не страшно?

Я пришел тогда к нему – несколько лет назад – и сказал: это очень круто.

Он ответил: «Очень круто это понять. Потому что потом это не удержится в сознании (ибо мы не можем такое удержать) и улетучится. Но одно мгновение просветления бывает».

Этот момент просветления и есть стихотворение. Или, если шире, искусство.

И пусть потом это искусство назовут шарлатанством. Или наоборот – поднимут до небес и будут платить за твои черные квадраты миллионы. Все это не имеет значения. Важен только сам момент просветления: «Я сейчас нарисую черный квадрат». Который и не квадрат вовсе.

Когда в 1932 году Казимир Малевич опять совершит резкий переломный поворот и станет теперь писать в основном портреты, все равно – вместо подписи он будет в правом нижнем углу рисовать маленькие черные квадратики.

А 15 мая 1935-го художник умрет. Огромный четырехугольный дракон открыл свой кракелюрный, незаметный до поры до времени золотой рот – и проглотил. Все там будем.

…Я пишу этот текст и вижу: по солнечной майской дорожке на другой стороне улицы едет девочка на самокате – другая бежит за ней с рюкзаком за спиной и пакетом с чем-то еще в руках (эти вечные добавочные пакеты, которые мешают нам бегать).

Девочка, которая не на самокате, бежит не по асфальту, а по пыльной майской обочине, но даже из окна мне видно, как она смеется, скалится счастьем, и глупая шапка, которую ее заставила надеть мама, налезла девочке на лоб, и мешок болтается и бьет по ногам, и рюкзак прыгает, и бежать неудобно. Но она смеется, смеется, даже, наверное, больше, чем та, что на самокате (потому что лица той, что на самокате, мне не видно).

Вечный Заболоцкий, вечная прекрасная некрасивая девочка.

Ничего не знающая пока о черном квадрате, который пристально наблюдает за ней и за мной.

«Я боюсь потерять это светлое чудо, что в глазах твоих влажных застыло в молчанье, я боюсь этой ночи, в которой не буду прикасаться лицом к твоей розе дыханья». Идет Федерико Гарсиа Лорка, еще не написавший этих строк, по окрестностям Гранады, слышит пение деревенской женщины, которая баюкает своего ребенка. Лорка давно заметил, как печальны песни его страны, но никогда он раньше не чувствовал это так ясно.

Лорка, рожденный в июне, погибший в августе, слишком много думал о печали. Мы тоже.

Он как та деревенская бойкая андалузка, чью колыбельную он подслушал: андалузка была хорошенькая, без всякой меланхолии – когда он подошел, наверное, разулыбалась. Но требование колыбельной свершает в ней свою работу: колыбельная должна быть грустной, в ней прорываются древние властные голоса, они шумят в крови молодой женщины, требуют выхода в пении.

Лорка как та деревенская бойкая андалузка – я же как моя древняя прабабушка, певшая мне: «Придет серенький волчок и укусит за бочок».

Вряд ли бабушка думала, что наносит мне серьезную психотравму.

Но теперь эта психотравма всегда со мной.

Прабабушка, убаюкав меня, шла радостно пререкаться с дочерью, а я плыл в синем, розовом или сером тумане, а оттуда ко мне подкрадывался волчок. И сделать ничего было нельзя. Как можно было не лечь на краю? Не такие уж у нас были широкие кровати – край везде.

Когда Лорка стал собирать колыбельные песни всех провинций Испании, он убедился, что Испания везде выбирает мелодии самой глубокой печали, самые унылые слова, «чтобы окрасить ими первый сон своих детей».

Французские и немецкие дети с колыбельными вытянули счастливый билет. Всё, что эти песни хотят, это просто усыпить ребенка. Чтоб он тут не прыгал, не мешался под ногами, дал наконец заняться взрослым своим делом: выпивкой, любовью, починкой башмаков.

Но не так с испанскими и русскими: они хотят, чтобы мы соскользнули в сон в страхе и в невидимых слезах, помнили перед сном, что мы теперь остались в абсолютном одиночестве. Сейчас нам песню допоют – и тоже уйдут. И тогда делай (спи) как хочешь.

Этому безымянному ребенку, которому пели такую колыбельную, еще повезло: отец пошел на рыбалку, мать на дойку, сестра занялась постирушкой. Денисоньке повезло куда меньше.

Зачем ребенку напоминать, что одна из его бабушек умерла? Кстати, не факт, что реальная бабушка уже на том свете: вон звенит в сенях ведром, а вторая – живет в другом селе или в этом же, на краю. (Опять этот «край», никуда от него не убежать, не отодвинуться.) Но в колыбельной обязательно возникнет эта тема смерти, могилы, укуса – возможно, последнего. Помни, помни, что бабушка не вечна. А может, та реальная бабушка, что гремит сейчас в сенях ведром, и не живая вовсе? Ну все, спи, малыш, спи. Спокойной ночи. И поют колыбельную всегда странным голосом.

…Недавно на моем поэтическом семинаре студентка сказала удивившую меня вещь. Что герои всем известного мультфильма «Ежик в тумане» ведут свои призрачные разговоры так, как ведут их женщина и мужчина. В мультфильме ежик и медвежонок – друзья, а в сновидческой подкладке это женский и мужской голоса.

– Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда. (Это может сказать и женщина, и мужчина.)

– Я сегодня проснулся и понял, что лучше тебя нет на свете. (Это, конечно, говорит мужчина.)

– Не смотри на меня так. Не могу, когда на меня так смотрят. (Это, конечно, говорит женщина.)

Прав-прав Лорка. Есть страны, которые даже в сон не хотят отпустить человека без тоски. А любовь – это тоже ведь всегда тоска. Любит, не любит, надолго ли со мной, нет ли у него (нее) кого-то на стороне, будет ли всегда возле меня? Время нас ест. Ест, ест и однажды доест до конца. Жил весь любовный день в смутной печали, теперь плыви в сон, в ту же печаль. Будешь ли ты рядом со мной всегда? Россия и Испания, они такие. Волчок там придет или коток (иногда пели о котике) – итог один.

Правда, мило?

Вот встык вам одно из самых известных стихотворений Лорки, его окончание, в этом цикле поэт много писал о том, как ангелы поют, как сыночка на рассвете, больше не существующего, зовут, как пьяный патруль по твою душу уже скачет:

Вам эта рыдающая сова ничего не напомнила? Точно: тот же «Ежик в тумане». Там ведь тоже есть сова. Может, ежик и медвежонок давно уже умерли, как та наша бабушка в сенях, и этот туман не случаен?

Мы с испанцами близнецы-братья. И там и тут и нас и их всегда сторожат серенькие волчок и котик. И однажды они действительно придут.

Лорку, родившегося 5 июня, убьют в августе, опять же летом. Хотя будут ходить слухи, что и не убили его вовсе, а якобы тайно переправили раненого в Аргентину, только он уже не помнил ни имени своего, ни прошлого. Уплыл в сон наяву. Ну хоть от злых волчка и котика убежал. Будильник нам в помощь.

Но помощи от будильника никакой.

…Когда-то со мной тоже приключилась одна неприятность: должен был идти на презентацию сборника, где опубликован мой текст, вместе с Татьяной Толстой, Михаилом Шишкиным, Людмилой Улицкой и Романом Сенчиным. Но лег на час (я теперь часто сплю днем), думал: посплю часок, встану потом и пойду к девятнадцати, – проснулся в одиннадцать вечера.

Татьяне Толстой, Роману Сенчину и Михаилу Шишкину, если они тоже не проспали, пришлось отдуваться за меня.

«Как же я теперь засну?»

Написал извинения издателям, походил по квартире, опять лег – всплыл из темного сна рассветной ослепшей совой только в семь утра. Папа у Васи, как пели в одном фильме, силен в математике, я не силен – но, кажется, я проспал пятнадцать часов. Время нас ест. Перед тем как съесть окончательно, долго маринует в черничном ежиковом тумане.

Федерико, Федерико Гарсиа, счастье мое. Почему же не уберегли тебя твои сны? Почему не завел ты вовремя будильник судьбы, чтоб успеть ускользнуть, спрятаться? Почему никто не шепнул, что пора бежать?

Прочел тут в ФБ: «Из детского лагеря смс: “Младшая группа заснула. Никто не заплакал”».

Заснем как старшая группа. И никто не заплачет.

Я вдруг понял случайно (просто вот озарение было – когда вдруг глазам стало слишком ярко от солнечных пятен, ты даже не видишь почти ничего, зато вдруг что-то понял, например, «…я должен сделать вот что…»): у нас был писатель, который как будто предвосхитил Кафку. Это Гоголь.

Даже проверять не стал: сказал ли это кто-нибудь до меня – конечно, сказал. Это же так очевидно.

«Я – Kavka, галка». «Я совершенно несуразная птица».

Скачет такая около лавки угольщика. Правда, у нее подрезаны крылья, но у Кафки они даже не подрезаны, а отмерли.

Гоголь – это же тоже птица, гоголёк. Из семейства толстоголовых плоских и круглых уток. «Ходить гоголем» – значит ходить важно. Но тут сходство гоголька с Николаем Васильевичем заканчивается. Николай Васильевич, как известно, был человек скромный, застенчивый. Ходил не гоголем, а нервно, мелко, «оригинально»: как будто одна нога пыталась заскочить все время немного вперед, из-за чего шаг получался как бы чуть шире другого. И вообще был зажат, несвободен – «скомканным».

Где уж тут птице-тройке. Ни размаху, ни открытости; даже взгляд – наискосок, исподлобья. И почти никогда другому в глаза: даже когда стоял лицом к лицу, взгляд отводил, смотрел искоса.

И стихи так себе:

Какой-то Изнурёнков.

Вот и Кафка, как Гоголь, тоже смятенно прыгал среди пугавших его людей. Как и Гоголь, был несвободен, зажат: «Теперь для меня не существует ни высоты, ни дали». Люди, не знавшие, что они его пугают, поглядывали на него с недоверием.

А вот стихи Кафка писал получше Гоголя.

Лучше ему об этом не знать – хорошо, что хоть умер в сорок лет, не дожил до фашизма в Европе, дно колодца ему бы тогда показали, не сомневаюсь, но добрались только до мертвого: у возлюбленной Кафки Доры Диамант гестапо изъяло его письма и записные книжки. А он ведь просил их сжечь. В завещании Кафка поручил своему душеприказчику и другу Максу Броду уничтожить все его незаконченные романы. (Где-то мы об этом уже слышали). А чего просить-то? Сам и жги.

Потому что не послушался его Макс Брод. Гоголь-то наш был дальновидней: друзьям не доверял, сам жег.

Позвал слугу Семёна, велел принести портфель, где тетради с продолжением «Мертвых душ» хранились, положил тетради в камин («Не делайте этого, барин! Не надо!», «Не твое дело! Молись!») – и сжег.

Вот он, наш гоголёк, вот она, ваша несуразная галка.

…В дневниковой записи от 14 февраля 1915 года Кафка говорит о «большой бесконечной притягательной силе России», вспоминает легендарную птицу-тройку, говорит об одной гоголевской статье. Может, поэтому он попросил потом, перед смертью, все свои незаконченные произведения сжечь? Как такой оммаж Гоголю?

Но даже на этом сходство Гоголя и Кафки не заканчивается.

Когда Франц Кафка заболел (тяжелый туберкулез легких), когда начались кровотечения в горле, когда пришло истощение, когда он не мог есть, а кормить тогда через вену еще не умели, – тут опять мелькнуло черное крыло нашего гоголька.

Гоголь тоже ведь умер от нервного истощения: то ли религиозное помешательство, то ли просто боялся есть. Как будто они перекликаются через время, Николай Васильевич и Франц – птичьими противными голосами.

…Я написал «черное крыло нашего гоголька» и сразу подумал: а мы ж его, Гоголя, помним в большей степени в черном пальто. Ну или в черном фраке. Стоит такой в сюртуке, в белой манишке и при черном галстуке; пальто распахнуто, позади набережная, за рекой Петропавловская крепость.

А ведь в гардеробе у него были такие экстравагантные яркие вещицы, как светло-желтые панталоны и жилеты самых смелых расцветок, а на них, на жилетах, цепочки и золотые пуговки. А еще в его коллекции был ярко-синий бархатный камзол, белая пуховая шляпа, разноцветный шарф и темный гранатовый сюртук. Какой франт.

И вот этот предтеча Кафки жжет свой второй том. Потом просыпается утром: господи, что я наделал. Теперь все пропало, прахом-золой пошло. Зато не пропало у Франца Кафки. Слава вам, ослушавшиеся друзья.

И вот странствует по свету нос майора Ковалева, и вот просыпается Грегор Замза в виде насекомого.

…Удивительно здесь, что превращение и носа в самостоятельное существо, и героя в жука совершенно в тексте никак не мотивировано. Авторы просто как бы нам говорят: «Самое страшное (или постыдное) может случиться неожиданно. Однажды. И никто от этого не застрахован». Помните, с чего начинается роман «Процесс»?

«Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К.».

И все, дело пошло. Дикое событие наступает внезапно и неотвратимо.

Как стук или звонок в дверь, когда к Доре Диамант приходит гестапо и заодно изымает письма и записные книжки Кафки (понятно, что не из-за него самого: он давно уже умер и никому не известен).

Безличное пятно вместо лица у вошедших солдат. Равнодушие смертельной силы, почти безымянность зла. Ну не различать же лычки и знаки отличия, не спрашивать имя с фамилией. Не просить о пощаде.

Неслучайно, что Кафка сам в том пассаже о галке корежит свою фамилию. Так потом высмеивал свою фамилию другой мученик (что-то в нем тоже есть и от Кафки, и от Гоголя, и от щегла; я текст про «его» улицу уже в самом начале книги цитировал). Кстати, и он любил яркие жилеты носить и шоколад есть.

«Я совершенно несуразная птица. Я – Kavka, галка. Галка, страстно желающая скрыться среди камней».

Но пока мы не скрылись среди камней – удивимся: оказывается, Кафка, сильно этим тяготясь, вынужден был зарабатывать на жизнь службой в страховом обществе и, много занимаясь спорными случаями, даже первым изобрел и внедрил прообраз жесткой современной каски. Благодаря чему смертность и травматизм на сталелитейных заводах Богемии снизились, а сам он даже получил медаль.

Кафка – сказка, это мы уже когда-то слышали. («Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».) А вот «Кафка – каска» – еще никогда.

Люблю такие открытия: пришел как-то ко мне мой приятель, о чем-то говорили, коснулись на минуту альбома Земфиры, и вдруг он спрашивает:

– А ты понял, что в песне «Абьюз» припев «абьюз, абьюз, абьюз, абьюз, абьюз, абьюз» – это прием, когда слово при долгом повторении превращается в другое?

– Нет, – говорю.

– Смотри.

Напевает, и вдруг ближе к концу строчки «абьюз» превращается в «забью». И хотя строчка опять заканчивается на звук «с», в середине звучит именно это слово.

В принципе, это анаграмма. Не в чистом виде, но построена как анаграмма.

Как называется точно этот прием (типа как у Вознесенского в его визуальной поэзии, где по кругу написана «тьма», которая от частого повторения становится матерью, превращается в слово «мать»), мы не могли вспомнить. Но если Земфира это придумала сознательно, то это очень круто.

Земфира спела в другой своей новой песне, выпущенной в виде саундтрека к фильму Ренаты Литвиновой «Северный ветер» (о котором мы уже тут шептались), тоже повторяющееся:

После первой строчки нет союза «но», и все-таки мне кажется: он там подразумевается. Я злой человек (так уж случилось, меняться поздно), но я твой человек.

Эллипсис, намеренный пропуск слов. Как будто это пропущенное «но» тут не нужно. Потому что неважно, что я злой к другим, что они меня все раздражают, неважно, что все вокруг гадко, стыдно и несправедливо, неважно, что мне все осточертело, – я все равно не могу без тебя и ты без меня не можешь. Я злой, но я твой.

Журналист Маша Слоним, перечитывая рукописный дневник своей матери Татьяны Литвиновой за 1969 год, нашла там недавно: «Самое большое впечатление года – вопрос, который мне задал, умирая, Чуковский: “А все-таки кого больше на свете – добрых или злых людей?” Его глаза при этом: с детской мольбой».

Ксения Петербургская, чей день памяти празднуется 6 февраля, таким вопросом, кажется, не задавалась. Злым был человеком, добрым ли ее покойный муж, бывший военный (вроде в чине полковника вышел в отставку), мы не знаем. Но когда его не стало, да еще и без христианского покаяния (и как так могло случиться? Ведь пел в придворном церковном хоре – напился, что ли, пьяным и замерз?), Ксения Григорьевна явилась на похороны, одетая в камзол, штаны и картуз покойного мужа.

«Ксеньюшка моя скончалась и мирно почивает на кладбище, – сказал подложный Андрей Фёдорович Петров женским голосом, – аз же грешный весь тут».

Люди смотрели, наверное, удивленные, на двадцатишестилетнюю, не сильно молодую, по меркам восемнадцатого века, женщину в штанах и камзоле – и не знали, что ей сказать. О чем и спросить.

Зато теперь знают.

Чаще всего у блаженной Ксении ухватистые современные христианки просят квартиру, машину и мужа хорошего. Видимо, по закону кривой логики. Потому что мужа она как раз потеряла, квартиру свою оставила, а имущество все раздала. Теперь у нее дело было одно – служить. Странным, позорным, почетным, чудесным, безумным образом – быть юродивой.

Ты злой человек или не злой человек? Неважно. Я тебе все равно помогу. То ли от злости твоей излечиться, то ли просто потому, что помогать даже такому бедолаге, как ты, надо.

Переодевшись уже из мужского костюма в зеленую кофточку и красную юбку или, как пишут другие источники, наоборот, в красную кофточку и зеленую юбку (это замечание особенно трогает: все двоится – то ли она Андрей Фёдорович, то ли Ксения Григорьевна, то ли кофточка красная, то ли юбка), бродит она по летнему, зимнему и весенне-осеннему Петербургу, и ее полная кротость дает некоторым злым людям, как нынешним ботам в современном фейсбуке и уличным глупым мальчишкам, право смеяться и глумиться над ней.

Но вот один мальчик, так весело над ней только что хохотавший и даже бросивший в нее небольшим камнем, вдруг остановился и плачет.

Что-то перещелкнуло в нем, так бывает. «Ты злой человек, злой человек?» Может быть. Но теперь ты ее человек, мальчик, ее человек – этой странной красно-зеленой Ксении Петербургской. И вот ей уже предлагают теплую одежду неярких цветов и деньги, но она не берет.

Кстати, об одежде. Перепутанные эти цвета (то ли красная юбка, то ли зеленая кофта или наоборот) – это же цвета военного обмундирования ее мужа. Военный мужской мундир и панталоны сняла, но памятку в женском платье своем оставила.

И вот уже нет на свете Ксении Петербургской: сорок пять лет юродствовала на папертях и улицах Петербурга, а в семьдесят два померла. Но странные цветные легенды живут дольше, чем самый неопровержимый, но скучный документальный факт.

Говорят, даже после смерти – и в раннем девятнадцатом веке, и через много-много десятков лет, да какие там десятки, даже перепрыгнув еще через век, даже через разницу в мировоззрении, перепрыгнув уже через новые государственные границы, Ксения Петербургская людям всегда помогала.

Например, в Праге.

…Идут бои советских войск с отступающими немецко-фашистскими. В подвале одного из домов рядом с солдатами вдруг оказывается женщина в белом платке (смотрите, как уже истерлась легенда: совсем нет ничего ни про зеленую юбку, ни про красную кофту или наоборот). В руке у нее посох. Женщина говорит солдатам по-русски: «Уходите отсюда, миленькие. Скоро придет огонь». «Ты кто?» – спрашивают ее солдаты. (Наверное, они все-таки грубее спрашивают, но легенда стирает и это.)

«Я Ксения Блаженная, я пришла спасти вас», – отвечает она. И исчезает.

Солдаты уходят из подвала – и вдруг видят, уже на улице, как на дом со свистом падает бомба.

Подобные чудеса случаются и в Ленинграде.

Одна певчая Смоленского храма рассказывала: во время блокады часовня была закрыта – мало у кого хватало сил приходить сюда, чтобы молиться. Но Ксения не врач из спецполиклиники – она помогает везде.

И платочек опять – белый. Без всяких уже перепутанных юбок и кофт. Белый, видимо, теперь уже навсегда.

В России была еще одна блаженная Ксения. Советская поэтесса Ксения Некрасова. Ее дня нет в церковном православном календаре. Ее никто не славит. Но февраль тоже имеет к ней отношение: она в феврале умерла.

Стихи она сочиняла странные, как будто не для великого и громкого времени, – но что со слегка помешанной взять? Иногда даже верлибры.

Вдова Роберта Фалька, который Ксению Некрасову писал, Ангелина Щекин-Кротова вспоминала о ней (и там тоже, вот же совпадение, опять первым делом возникнет платье):

Такое прочтение ее внешности (быть одним комком глины) не очень сперва понравилось Некрасовой.

Огорченная поэтесса посетовала: «Геля, ну почему Фальк сделал такой портрет?! Словно я домработница какая или деревенская баба… А я же такая изысканная».

А ей ответили: «Знаешь, Ксаночка, Фальк исходил из стихов твоих. Ты же народная. Твои стихи тоже очень народные. И вот как твои стихи – такой же и твой портрет».

«Это мысль!» – подняла пальчик вверх Ксения Некрасова (она любила так дирижировать своими утверждениями). И успокоилась.

Фальк тоже злой (то есть верен только себе, своему взгляду художника), но Фальк прав.

«Смотри на меня, падает снег. Смотри на меня, падает снег», – поет Земфира.

Мы послушные, нам сказали – мы смотрим.

И видим фары, густую искусственную метель, летящую через их свет, потом видим женщину за рулем винтажного автомобиля, и эта женщина курит.

Женщина не производит впечатления счастливой.

Ну ничего, женщина, подожди.

Скоро придет Ксения Петербургская с какими-то почти детскими стихами в голове, сама в белом платочке, в штанах и камзоле, отберет у тебя сигарету, стянет с тебя толстые мужские кожаные перчатки, даст варежки, прижмет твою бедовую белокурую голову к своей материнской груди и всем нам поможет.

Стены утешают, не обманывая. Был такой волшебный проход между домами в Москве, недалеко от Старосадского. Там все стены были исписаны стихами. Бродский, Маяковский, БГ. Я неслучайно сказал «был волшебный» – сейчас уже всё замазали. Уснули под свежей краской Иосиф Александрович, Владимир Владимирович и Борис Борисович. Но больше всего мне нравится на стенах Шекспир.

«Уж если ты разлюбишь, так теперь!» Прочитал – и масштаб драмы тебе явлен. Только сжимал молодой мальчик (мне теперь все моложе двадцати пяти – мальчики) свою любимую девочку в объятиях, а она уже с другим: нашла поумней, посмешней, побогаче. Выбежал мальчик в шум города, бросил свое затянутое в узкие джинсы и модный свитер тело в улицу, написал в отчаянии на стене вслед за Шекспиром Маяковского: «Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас». Заплакал, побежал дальше. Мальчика ужасно жаль. Но ее не вернуть. Ей сегодня укусила безымянный палец ахматовская оса, в три часа, в среду. У нее теперь другой сероглазый король.

Кстати, о девочках.

Девичьи послания более корявы: они предпочитают стихи собственного сочинения. «Когда б я знала, что ты любишь не меня, / Я б никогда с тобою бы не спа́ла». Ударение в последнем слове тут по-простонародному, не по правилам, но какая орфоэпия, когда сердце разбито. Ну и две частицы «б» в главном предложении тоже свидетельствуют о неподдельном лирическом чувстве.

Писали на других уже стенах и мои стихи.

…Шел я однажды по Старой Басманной, вдруг вижу – связный текст. Обрадовался, подхожу поближе – батюшки святы, это же мое четверостишие.

Не буду скрывать, такие вещи приятны. Весь я не умру, думаешь, душа в заветной лире убежит. Далее по тексту. Но когда я стал находить свои четверостишия все ближе и ближе к дому, приятного стало мало. Значит, пишущий знает мой маршрут. Было время, когда я всерьез опасался увидеть что-то из мной сочиненного на соседнем уже доме. Но бог миловал: неизвестный мне поклонник меня разлюбил. Пишет, наверное, что-нибудь из Верочки Полозковой.

Но самым поразительным было, конечно, найти однажды на городской стене стихотворение Беллы Ахмадулиной. Я не уверен, что ее сейчас молодые читающие люди знают (ну если только ее растиражированное в «Иронии судьбы» про звучащие шаги уходящих друзей, этого нельзя не знать). Но однажды зимним днем я прочитал на оштукатуренной голубой штукатуркой стене на Покровке следующее:

Это очень раннее стихотворение, здесь ахмадулинское «мне много лет» – кокетство. Ей тогда было не более двадцати пяти. Почему это написала какая-то девушка на февральской стене 2018 года, каким подтаявшим внутри счастьем она хотела поделиться с равнодушными прохожими? Загадка. Но стихи висели на стене и смеялись от преизбытка молодых сил, пока их не замазал белой краской мрачный дворник.

Весь город в этих прорехах. Чужие шепоты, чужие признания, чужие крики.

Через день идешь – уже приписка, другой рукой:

Поэзия сегодня – это не то, что можно прочесть в книгах. Поэзия – это то, что сегодня пишут на стенах. Когда-то футуристы мечтали, чтобы поэзия вышла на улицы. Ну так вот она и вышла. Лови ее быстрей, скоро ее снова не будет. Стены утешают, не обманывая. Вот, например, в Воронеже прочитал:

Нестоличные города иногда интересней в этом смысле, чем Москва. Литературоцентричней, что ли. Питер шепчет ироническое, не всегда печатное. Но мы сфотографируем на телефон только приличное. Что-нибудь из Есенина.

Если бы я хоть раз сам решился написать что-то на стенах (а я никогда этого не делал: я сталкер, искатель, а не райтер), я написал бы одно стихотворение известного поэта-концептуалиста Всеволода Некрасова, ныне покойного. Оно состоит всего из двух слов: слова «свобода» и глагольной связки «есть». Когда ты читаешь это странное стихотворение вслух, ты понимаешь, почему слова «свобода» и «есть» тут повторяются именно столько раз, сколько повторяются. Начав это перечисление, вы сами поставите точку, когда в ваших легких закончится воздух. Кончается воздух – кончается и свобода.

По-моему, на стене это смотрелось бы отлично.

Бычок идет, качается, но никак не упадет.

Агния Львовна Барто тоже иногда покачнется, но потом выправится и идет прямо. Мы не жили в эти годы – нам повезло.

Говорят, Агния Барто в начале своего пути писала стихи в подражание Анне Ахматовой. «Стихи я начала писать в раннем детстве, в первых классах гимназии посвящала их главным образом влюбленным “розовым маркизам”». Так себе, наверное, были стихи.

Но первое стихотворение, которое Барто написала в четыре года, когда болела, – по-моему, крутое (как все детские стихи, с такой небесной прививкой первобытной Елены Гуро или еще не существующих обэриутов). «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах».

Девочка Агния, выздоровев, побежала по дорожке, еще не зная, куда зеленая дорожка ее приведет.

Кстати, ножки были немаловажны сперва для юной Агнии Львовны – она занималась в балетной школе, мечтала стать балериной. Но ни с балетом, ни с розовыми маркизами как-то не задалось: на выпускные экзамены в балетную школу приехал Луначарский. После зачетов был концерт.

Не знаю, был ли на самом деле на белом свете этот длинный «Похоронный марш» – Агния Львовна могла легко это и придумать: очень уж ложится в анекдотическую историю и само название, и Шопен, и вычурные позы. (Каждый сверчок живет за огромной печкой, хвалит свой шесток, придумывает свою легенду.) Когда над «ахматовским» периодом добродушно посмеялись, Барто стала писать лесенкой Маяковского:

«Я бью тебе челом, век» – по непонятной причине очень смешно. Так же как хорошо это свежее, первое, детское: «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах». Можем только порадоваться, что Агния Львовна пошла по линии поэзии для детей.

Этого нам, благодарным советским дошкольникам, уже не забыть (не уверен, что современные дети эти стихи знают, а зря: там вся хтонь и весь рассвет детского сознания, наш Эдгар По и наш просветленный короткий Уитмен, ранняя Ахматова и поздний Маяковский):

И всё. Никакого хеппи-энда. «Не стой на ветру». «Только в спальне горели свечи равнодушно-желтым огнем».

Мишке повезло куда больше зайки:

Зайка – это из Ахматовой (Эдгара По). Мишка – уже из Маяковского (Уитмена).

Так она и металась – между Анной и Владимиром, Эдгаром и Уолтом.

Впрочем, вру, конечно. Агния Львовна больше не металась: шла ровным курсом.

…Настоящая слава пришла к Барто, когда свет увидела ее книга миниатюр для самых маленьких. «Игрушки». Именно там было про бычка и лошадку («Я люблю свою лошадку, / причешу ей шерстку гладко»). Книга вышла в 1936 году. И это была победа: с тех пор стихи Агнии Барто издавались в стране всегда огромными тиражами.

Но за все надо платить (господи, помилуй нас, оставь в стороне, мы бы тоже не выдержали): в 1930 году Агния Барто подписывает обращение писателей к Горькому, где сказки Чуковского были обвинены в неактуальности и буржуазности.

Еще, говорят, не пожалела Агния Львовна и Маршака. (Правда, и ее, по легенде, не пожалели.)

Смешно. «Девочка гуляла в зеленых лугах, ничего не знала о своих ногах». А ноги приведут куда надо. Но от насмешки редактора и от личных трагедий не унесут, не уберегут.

…4 мая 1945 года, когда казалось, что все плохое уже позади, сын Агнии Барто Гарик вернется домой раньше обычного, а так как с обедом запаздывали, а день был солнечный, то подросток решит прокатиться на велосипеде. Что может случиться плохого в солнечном Лаврушинском переулке? Ну, как – что? Например, грузовик. Резко выворачивает из-за угла: мальчик падает на асфальт, ударяется виском о бордюр тротуара, смерть наступает мгновенно.

И от общественной суетливой деятельности резвые ноги тоже не унесут. Под постановлениями об исключениях Пастернака и Солженицына стоит среди прочих и ее подпись. И Лидию Чуковскую тоже за ее подписью исключают.

Так воскликнет Барто на том заседании с исключением Чуковской. Какое ужасно неудачное слово: «подобрейте».

Но зато, когда в семидесятые годы в Союзе писателей пройдет встреча с советскими космонавтами, на листочке из блокнота Юрий Гагарин напишет: «Уронили мишку на пол…» – и протянет листочек автору. Когда Гагарина спросят, почему он написал на листочке именно эти стихи, он ответит: «Это первая книга о добре в моей жизни». И ведь это тоже немало.

И когда из Института мировой литературы исключали ее подругу Евгению Таратуту, Барто много помогала потом ей и ее семье. Таратуту должны были отправить в ссылку на пятнадцать лет, но стараниями того же Союза писателей ее относительно быстро реабилитировали и даже восстановили в должности. Я уж не говорю про программу «Найти человека», с помощью которой Агния Барто соединила много семей.

1 апреля (когда в это невозможно поверить) 1981 года Агния Барто скончалась в Москве. Дорожка оборвалась, ножки устали. А ведь нам в детстве казалось, что этот бычок не упадет никогда.

Как внимательный читатель помнит, у меня сломалась кровать. Ну, как – сломалась. Расшаталась рейка в икеевской раскладной кушетке: когда ложишься, она на секунду приподнимается из пазов, стукает, потом все успокаивается. До сих пор не куплю новую. Были, конечно, попытки: даже чью-то старую, пожившую. Но не срослось. Потом, зачем мне старую? Куплю новую. Но ехать за ней в «Икею» нет сил. Все откладываю.

Читаю на этой кушетке дневники Льва Горнунга. «Свидетель терпеливый…». 1923–1987. Бытовая жизнь. Мелкие дела.

Например, в 1925-м пишет:

Нинка – это сестра. Но потом пошли уже знаковые имена: Ахматова, Гумилёв, Пастернак, Тарковский.

Гумилёва Горнунг не знал. Того расстреляли в 1921-м. Но именно это и разбудило Горнунга. (Слово «разбудило» и фамилия на «Г» смотрятся иронически, но иронии тут нет никакой.) Сперва молодой человек пошел за стихами Гумилёва в библиотеку (тогда еще не изымали), потом написал о нем целую подпольную книгу стихов.

А вообще стихи писал – такие:

Составитель книги Татьяна Нешумова пишет в предисловии: «Об арестах и ссылках люди этого поколения сообщали друг другу шепотом». Поэтому в тексте дневников очень много эвфемизмов: «Антоний Николаевич нездоров». Это значит, что Антоний Николаевич арестован. «Нельдихен выехал из Москвы». Нельдихена выслали после ареста в ссылку.

Лев Владимирович Горнунг прожил долгую жизнь. Родился в 1902-м, умер в 1993-м. Несколько эпох. Но детали в дневниках, как понятно, поражают больше всего.

В записи за 18.8.1931 читаешь:

Переворачиваешь страницу:

И там же:

Это опять иносказание: Иван Иванович арестован.

Но есть в этих дневниках и комическое (уже задним числом, это понятно: для веселья ХХ век был мало оборудован).

Например, 23.7.1936:

Вывод: не верь гаданиям. Лучшие свои, благополучные годы Ахматова прожила именно в старости.

…Когда читаешь подряд чужие дневники, всегда охватывает чувство безнадежности. Вот была она, жизнь, вот оставила свой след, вот подробно записана, а вот улетела. Не лучше ли после себя ничего не оставить? (Я сейчас не про Горнунга – счастье, что эти дневники есть.) Отстоять свою жизнь в очередях, отъездить на трамваях, ничего ни о ком не записывать. А то ближе к концу: умер, умер, умер.

И никаких иносказаний. Просто умерли. Никуда «не уехали». Никаких «нездоров». Просто их нет больше.

Ты лежишь на надтреснувшей кровати (остов еще крепок, как тогда на куполе храма Христа Спасителя, но золото уже сняли) и почему-то думаешь про Нинку: как там ее глаз? Помогло ли ей тогда твое, о господи, прижигание?

Мы живем в странной реальности. Она как будто двоится.

Один мой приятель рассказал мне недавно про Юнга (того самого, работающего с невротиками). Не знаю, правда это или вымысел, но мне история понравилась. Дескать, принимал Юнг очередного пациента, шел обычный сеанс, за окном светило солнце, и вдруг пациент ни с того ни с сего сказал, что через пять минут погода испортится. И погода действительно испортилась.

– Слушайте, – сказал я. – Это ужасно интересно. Пришлите мне вечером на это ссылку.

Вечером он мне ссылку именно на эту историю не прислал, зато показал несколько других интересных случаев.

Так, например, лечил Юнг одну молодую женщину, и однажды она приходит к нему и взволнованно рассказывает, что сегодня ей приснился сон, в котором ей вручили золотого скарабея.

«Когда она мне рассказывала это свое сновидение, – пишет Юнг, – я сидел спиной к закрытому окну. Неожиданно я услышал за собой какой-то звук, напоминающий тихий стук, обернулся и увидел какое-то летучее насекомое, которое билось о наружную сторону оконного стекла».

Юнг встал, открыл окно и поймал насекомое на лету. Это был скарабеоидный жук, хрущ обыкновенный, аналог скарабея (просто настоящие жуки-скарабеи в наших широтах не водятся).

Если бы я не видел сканы страниц книги, где это описано, я бы, конечно, не поверил. Но они сейчас лежат у меня в телефоне. То есть это все на самом деле было. Если сам Юнг не врет.

Я, конечно, никогда не ходил к психотерапевту, но к врачу-неврологу один раз сходил. Меня сильно напрягали бессонницы, которые приходили стайками: сперва мелькнет первая серебристая рыбка (ты промучаешься до пяти утра, но потом заснешь), потом вторая – через два дня, а потом рыбки идут сплошным косяком: ты спишь по три-четыре часа всю неделю.

– А что вам мешает заснуть? – спросила меня врач.

– Тревога, – ответил я. – Например, постоянные дурные новости в фейсбуке. Очень много истерики. Начитаешься днем, как все гибнет и все вот-вот навернется, потом – раз! – оказалось, что у тебя опять бессонница.

– А что такое фейсбук? – спросила она.

Так Юнг в лице моего безымянного невролога попытался нам сообщить, что социальные сети – зло. Был период, когда я вечером вешал в своем фейсбуке какую-нибудь смешную картинку и писал: «Спите безмятежно». Больше не пишу.

Кстати, про упомянутых бессонных рыб у Юнга тоже было.

1 апреля 1949 года он занес в свой блокнот рисунок полурыбы-получеловека. И на завтрак ему подали форель. Ну ладно, с кем не бывает.

Но когда днем одна из пациенток ему принесла несколько впечатляющих картин с изображением рыб, Юнг уже напрягся. На следующий день он встретил бывшую пациентку, которая была у него на приеме последний раз лет десять назад. Этой ночью ей тоже приснилась рыба. Юнг заволновался уже не на шутку.

Прошло несколько месяцев, Карл Густав описал этот случай в одной из своих работ, довольный сам собой, потянулся, надел пиджак, вышел из дома к озеру, туда, где уже был несколько раз с утра, и…

Ну, думаю, вы уже догадались.

На волноломе лежала рыба длиной в тридцать сантиметров.

«Поскольку поблизости никого не было, то я не имел не малейшего представления, каким образом она здесь очутилась».

Мы как Юнг. Каждое утро мы просыпаемся и, даже не почистив зубы, лезем в интернет-сети, чтоб удостовериться: дохлая рыба на месте.

Лев Горнунг, о котором речь была выше и который многое знал о тревоге, однажды понял: надо просто заменить тревогу на отречение. Просто смириться с неизбежностью, и в этом не будет смирения лабораторной мыши, нет, в этом будет что-то стихийно-христианское, онтологически-человеческое. Было – но прошло. Обещало – но не будет. Главное, чтоб это можно было описать. Мы же помним у Шаламова: записал – значит, можно забывать. «Последнее стихотворение» Горнунга:

Когда читаешь это «Были глаза у меня – а теперь…», думаешь, что это просто поэтический троп: дескать, что-то было, а теперь этого нет, ухудшилось зрение, вот ношу очки. Но нет. Это реальный факт. Зимой 1942-го Горнунг служил командиром пулеметного взвода, тогда же и заболел туберкулезом, после чего был отправлен в резерв. Развитие туберкулеза легких удалось остановить, но через несколько лет после войны он полностью потерял зрение. А мы еще плачемся о нашей жизни: да мы беззаботней стрекозы, хотя стрекоза никогда и не бывала беззаботной.

Обнаружил на днях, что у меня полностью разорван по боковине черный свитер гладкой вязки, тот свитер, который я уже десятый год ношу. Как так могло произойти и как я этого мог не заметить раньше, не знаю. Шов на боку ведь не смог бы разорваться в одночасье, рвался, наверное, сантиметр за сантиметром, потом, вероятно, я дернул, снимая, но как и тогда я мог не заметить, что шов окончательно треснул?

«Проклятый шов, нелепая затея». Как уж носил вещи Мандельштам, сейчас неважно (хотя в юности был склонен к некоторому щегольству: «Его слабостью были хорошие рубашки, галстуки, он любил отдавать свое белье в китайские прачечные», и еще ландыш, ландыш в петлице, это потом он уже определял себя как старика и неряху), но Анна Андреевна разорванными на носильных вещах швами неслучайных свидетелей точно баловала.

Чуковская видит ее в 1938 году в квартире Пунина в черном халате (Пунин из Японии и привез), с серебряным драконом на спине, так вот халат на Ахматовой порван. «Порван по шву, от подмышки до колена, но это ей, видимо, не мешает».

Интересно, что там сквозит в прорехе? Ночная рубашка, нижнее белье или голое тело?

Но Лидия Корнеевна сквозную тайну не выдаст, а серебряный дракон горит металлическим блеском на спине, но не съест.

Все расскажет сама Анна Андреевна: она любила вспоминать, что, когда была тринадцатилетней приморской девчонкой в Севастополе, ходила в туфлях на босу ногу и в платье на голое тело «с прорехой вот тут, по всему бедру, до самого колена».

«Я подумала, – пишет Лидия Корнеевна, – что и в пятьдесят я частенько вижу ее в халате с прорехой по всему бедру». Всё. Вопрос снят.

Впрочем, история с моим эпигонским свитером – не единственная. Еще у меня висит в шкафу серая водолазка: однажды, года два назад, неудачно сдернул ее с вешалки, водолазка зацепилась там за какой-то тайный крючочек, он ее, видимо, не хотел отпускать, может, полюбил, ревновал: «Как? Ты опять? С ним? А я?» Схватился, жалкий, тайный, постыдный тощий любовник, из последних сил, хотел улыбнуться, как и положено, спокойно и жутко, но куда там, разве крючки улыбаются? – она рванулась, толстая и сытая, треснула, на ее ключице (кажется, это называется метонимией – перенос значения: ведь у водолазки нет ключицы) образовалась предательская подлая дырка.

Водолазка была новая, мне было обидно – обещали зашить. Так и не зашили.

Вообще удивительно, как с возрастом хочется стать неряхой. Это раньше: «…в цвет, не в цвет?», отутюжены ли брюки (не поверите, мы раньше гладили брюки, впрочем, их и сейчас модники гладят, мы же предпочитаем джинсы: серебряный дракон их немного пожевал, ну ничего, для нашего сельского клуба «Кому за…» – сойдет). А теперь ты как будто уже готов сам добровольно стать цвета палой листвы, неглаженой (во всех смыслах) шкуркой.

Ведь в конце концов тот же Лев Толстой ходил в своей легендарной толстовке – и ничего. А ведь как раньше щеголял, в молодости-то. Старший брат, Николай Николаевич, однажды даже сделал ему замечание: молодой Лев Толстой где-то в Казани увидел господина без перчаток и брезгливо поморщился. (Скажите, пожалуйста, какие мы нежные.)

Но возраст и его обтесал. В старости он сильно полюбил ходить в халатах, как и Анна Андреевна. Правда, без всяких прорех от бедра: Софья Андреевна зорко за этим следила. Она и нашила ему их, этих халатов, самых разных цветов: красный, синий, еще какой-то. Особенно был милым синий: графиня подбила его гагачьим пухом, пух взяла из уже ставших ненужными старых детских одеялец. То есть, в сущности, Лев Толстой ходил в детском одеяльце. Смешно.

Вот так живешь-живешь, «брезгливишься», считаешь отсутствие на мужчине перчаток неприемлемым, а потом тебя подбивают гагачьим пухом. И ты доволен.

А потом вообще опростишься и везде и всюду будешь носить обычный овечий тулуп. В нем и покинешь Ясную Поляну в ночь на 28 октября 1910 года. Только он тебя от воспаления легких на студеной площадке паровоза уже не спасет. А ты на ветру не стой.

Закольцевавшись через цитату про «не стой на ветру» (проклятый шов, нелепая затея), вернемся на прощание к Анне Андреевне. Мне, «перед смертью хорошея», нравится, что она тоже ходила в драном халате, как и я – в сошедшем с ума на десятом году жизни свитере.

Это единственное, что сближает меня с Ахматовой.

Один мой друг написал о том, что в России все будет хорошо. В фейсбуке его предсказуемо разорвали. А мне понравилось, что он написал:

Комментарии к этому тексту в фейсбуке были предсказуемы: «Бред. С Россией все закончилось. Слабая демография плюс отсутствие технологий – это приговор». «Всегда Вас читаю, со многим согласен, но сейчас – мой Вам нелайк». «Позор!»

Да, я знаю обо всех этих неприятных событиях последних лет: я, конечно, живу в цветке, но не настолько. Но один мой друг писал о другом. Он писал о предчувствии хорошего, о своей вере в него, о надежде.

Но ему и этого не дали: ешь, милый, икру кабачковую вместо пассаты, слушай свои «Валенки». Ах, говоришь, не любишь? Ну, все равно ешь, все равно слушай, а главное – пой. Дуй в одну дуду.

Люди странные.

А другой мой знакомый тоже тут на днях рассказал:

«Потребительскую картину, – пишет мой приятель далее, – дополнила осторожная женщина, объясняющая то ли дочке, то ли внучке значение выражения “Ждать, как мамы небесной”. По ее мнению, это сказано о явлении Богородицы».

…Есть такое понятие «трикстер». Персонаж то ли комический, то ли демонический, который одним фактом своего появления в сюжете рождает новые смыслы, обещает новый поворот, нарушая при этом все принятые раньше законы.

Мы все иногда бываем такими трикстерами, но что мы? Теперь все пространство вокруг нас – трикстер.

Шел тут недавно мимо винного.

Женщина с коляской говорит своей подруге (тоже с коляской): «Раньше здесь были ритуальные услуги. Теперь этот гадкий винный! Закрыли хороший магазин».

Что это было? Зачем? Чем женщине с коляской (образ матери, символ плодородия) может быть близок магазин ритуальных услуг? Ну не каждый же день она кого-то хоронит? Но тем не менее: «Закрыли хороший». Некуда с дитем зайти, душой отдохнуть. Чистой воды трикстер.

Это написал поэт Денис Новиков, его уже нет в живых. Но я часто вспоминаю это его четверостишие: живем, как будто идем по минному полю. И, слушая обрывки фраз, читая комментарии к своим постам или к чужим, думаем: не дай бог встретиться с ними, когда нам надо будет лезть на последний уходящий в эвакуацию поезд. С другой стороны, дуя на озябшие ладони, заглянем в соседнюю ветку и вдруг почувствуем: нет, наоборот, втянут за руку в отходящий поезд, когда отчаялся и ничего не ждешь. Люди странные.

Но вернемся из дружеской ветки – на ветку, которая под нами хрустит.

У одного мужчины умерла жена. Он пишет свои посты в фейсбуке о боли, о том, как скучает. Написал вот недавно, что нашел (когда готовил нужный теперь только одному ему плов) ее ложечку в пачке приправ. Пишет, как ему от этой ложечки больно.

Так половина комментариев о приправе. Куда они ее кладут и как ему ее употреблять.

Правильно об этом моя знакомая написала: «С этим придется смириться. Каждый слышит только себя. Сколько раз в постах про то, что ребенок болеет, писали: “А мой ребенок в порядке”».

(Не дай бог встретиться нам всем на перроне уходящего в эвакуацию поезда с больным ребенком. Люди странные.)

Ну и последнее из найденного в сети по «магазинной» теме. (Магазин – это же Ноев ковчег, скученный рай наобум спасенных, там нас выбирают до рождения: «Вам кого? Девочку или сыночка?», там нас упакуют, когда мы умрем, в возврат товара или в утиль. Все важные события теперь происходят в магазине: магазин – это прообраз мира; неслучайно женщина с коляской так по поводу бывшего магазина ритуальных услуг убивалась.)

Пару лет назад произошла в таком вот Ноеве магазине короткая встреча.

Люди странные.

…Было такое стихотворение мальчика-аутиста Антона Харитонова. Это стихотворение (которое и не стихотворение вовсе, а просто текст) раньше часто и везде цитировали. А потом мальчик вырос, проблемы его не ушли, а вот стихотворение люди как-то забыли. По крайней мере, давно уже я из него цитат в интернете не видел.

Там весь текст состоит из одних перечислений. Из простых предложений. Иногда – подлежащее и сказуемое. Иногда – одно сказуемое, просто прилагательное. Иногда еще появляется несколько второстепенных членов: дополнение и обстоятельства места.

Стихотворение длится и длится, и возникает ощущение, что человек просто бесцельно складывает слова: все, что он знает про людей, видел из окна, наблюдал в квартире, на даче – в своей не очень богатой на впечатления жизни:

И первое ощущение нас не обманывает. Перед нами действительно случайный, не вполне сознательный текст. Это именно вразнобой наваленные предложения, которые просто постепенно входят в какой-то странный магический ритм – как будто человек бормочет их и при этом раскачивается (многие аутисты так и говорят – раскачиваясь).

И так бы и остался этот текст просто одним из текстов, которому мы можем умилиться или ужаснуться (даже не тексту, а судьбе этого мальчика и судьбе его родителей), если бы не его финал. «Стихотворение», набрав обороты, вдруг заканчивается. Причем самым невероятным образом.

Мальчик просто обрывает текст: ему надоело. Но от него теперь ничего не зависит: в истории русской литературы есть отныне такое стихотворение. Уже без всяких кавычек.

Даже не так.

В космосе русской литературы плавает такой текст, и ему снится его автор.

Мне всегда хотелось поговорить с Татьяной Толстой о снах. Мне всегда казалось, что вся проза Татьяны Толстой ими проложена, как торт «Наполеон» – кремом. Я даже не про самое очевидное – где в рассказе тема сна возникает как необходимая, в той же «Сомнамбуле в тумане». Там герою положено их видеть, сны эти: и про круглый хлеб, и про десяток бубликов, и про его явление с ними в блокадный Ленинград.

Нет, я как раз хотел поговорить с ней про те ее вещи, где сон как прием как будто и не обыгрывается, где нет его. Например, я очень люблю ее рассказ «Огонь и пыль», где героиня Римма приезжает однажды (прям в обеденный перерыв) к какой-то тетке, которая продает вещи, вернувшись из загранки в Сирии, и вот они с подругами роются в куче барахла (уже сон – про пещеру Али-Бабы), и вдруг сквозняк – дверь приотворилась: там тоненькая девочка, дочь хозяйки (сон во сне). Но вот все потухло: и вещи ношеные, неновые, и вообще все – дешевка, турецкий ширпотреб. Я специально, не доверяя своей памяти, нашел рассказ – так и есть: «Все было как во сне. И, как и полагается по жестокому сценарию сна, скоро наметился и стал разрастаться некий сбой…»

Собственно, и другой рассказ – «Река Оккервиль» – это один сплошной сон: граммофон, тоска по неземной Вере Васильевне, по ее похожим на яблоки каблукам. И только потом герой просыпается. «Почему их так много у вас, снов?» – именно так мне хотелось спросить ее. И однажды я даже спросил.

Еще меня завораживала история, которую она рассказывала, как после давнишней уже коррекции зрения, когда вынуждена была целыми днями сидеть дома за плотными шторами, выходя только ночью, она вдруг стала видеть рассказы – от начала до конца, как кино. А уже потом, в школе «Хороший текст», где мы с Татьяной Никитичной вместе преподавали, Толстая на лекции сказала, что она часто раскладывала рассказы на полу и с ножницами и клеем перетасовывала части, переставляла абзацы, колдовала. А ведь это уже совсем другой путь: тоже кинематографический, но монтажный. Ведь сновидческий – это действительно навылет, с начала до конца. И как это совместить – вполне понятно: сначала ты видишь, потом вышиваешь. Но вот как это было с «Кысью»? Роман же – это совсем другое. Я его прочитал за одну ночь, засыпал на рассвете, и у меня было ощущение, что она вывернула наизнанку жанр. Да и сам текст писался четырнадцать лет. Ни один сон так долго не снится, даже повторяющийся. «Вы можете мне рассказать, Татьяна Никитична, – хотел я спросить, – как это – вдруг понять, что к тебе пришел роман: не рассказ, не цикл рассказов, не книга – а вот именно это чудище, Роман Романович?» Я хотел спросить и спросил.

И еще спросил: «Где-то я прочитал, никак не могу найти, где именно, что вы (если бы можно было выбрать) хотели бы оказаться в 1912 году, где все прекрасно и ничего страшного еще не началось. Вот если представить, если в это поиграть, то куда бы вы отправились первым делом, оказавшись, например, в Санкт-Петербурге 1912 года?»

И про фото на репетиционной сцене Большого, которое Татьяна Толстая однажды выложила. Где она как будто делает балетное па. «Всю жизнь мечтала», – кажется, так она тогда написала. «А о чем вы на самом деле мечтали и что никогда не сбылось?» И про кулинарию (куда ж без нее): «Что вам никогда не удавалось правильно приготовить? Ну вот не дается блюдо, и все. Не хватает ингредиентов, не получается так, как должно, опадает форма в самом конце – вот хоть убейся. Есть такое блюдо? А если все подвластно вашему поварскому умению, какое блюдо вы бы хотели, чтоб назвали вашим именем?»

Ну и про памятник. Где бы она хотела, чтоб ей поставили памятник (назвали вашим именем улицу)? Если не хочет, то почему? А если да – то какой это должен быть памятник?

Все эти вопросы я составил для Татьяны Никитичны, когда ехал полубессонной ночью в поезде в Старый Оскол.

Но Татьяна Никитична ускользнула от меня. Прямо по законам сна. «Вопросы прекрасные, Дмитрий, – написала она. – Но я ни за что отвечать на них не буду. Тут важны паузы, молчание при ответах, шевеления пальцами. А письменно я сейчас ответить на них не могу, нет у меня на это сейчас ресурсов. Не быть вам моим Дудём! А хороший был бы лозунг: “Не будь, как Дудь”».

Я рассмеялся прямо в спящем купе.

Сон, как ему и положено, ускользнул. Татьяна Никитична улетела.

А вот этот человек не был похож на солнечную стрекозу. Он был похож на величественного слона. Или борца. Борец в цирке почему-то выводит за собой слона. Слон – это много-много килограммов смысла.

Ночная редакция «Русской жизни». По каким-то загадочным причинам журнал мы отправляли в печать исключительно на рассвете, но я еще об этом не знаю, я только пришел сюда на должность ответственного редактора (если я ничего не путаю – мы там все, в сущности, занимались одним и тем же: редактировали чужие статьи, писали свои). Время – девять часов вечера. Меня представляют коллегам.

Выходит вперед большой человек, именно большой: Шура был гигантом. (Я еще потом говорил ему: «Шура, поднимите меня на руках. Вы же бывший борец». Шура только смеялся.)

Говорит, представляясь: «Шура».

– Можно я буду звать вас Саша? – говорю я.

(Какая-то удивительная неуместность: тебе же сказали, как предпочтительнее называть.)

– Конечно.

Ну разумеется, я звал его Шура. Как и все.

Ему это шло, как цветку цвет.

К слову, о цветах.

Это именно он мне потом рассказал ту байку, которая до сих пор у меня как присказка работает.

Это у него была та давняя знакомая – крепкая, пожилая женщина, которая, когда ее знакомили с новыми людьми, энергично жала руку и говорила басом:

– Приятно познакомиться. Тамара. Цветок в пыли.

Когда он мне эту байку рассказал, то привычно усмехнулся. В нем вообще много было этой усмешки. Она казалась иногда только добродушной, но это не так. Он умел быть жестким, непримиримым: в своих оценках, чаще всего не проговариваемых, но тобой угадываемых, через мимику, через нежелание объяснять, через элегантное уклонение от обсужденья.

Вот так мы и сидели: я за одним столом, он за другим – по правую от меня руку, через комнату от меня – Юрий Арпишкин. Слева – Ольга Кабанова.

Шура тогда бросил курить. Поэтому, как все большие дети, он пошел по самому неправильному пути: стал желание курить заедать орешками. Мне кажется, мы никогда так не любили Шуру, как в этот момент его ЗОЖного отреченья: мы смотрели на эти орешки, и они казались нам не простыми, а золотыми, даром что заранее очищенными. Шелуха жизни уже облетела с них, твердая корочка уже была удалена – осталась только калорийная твердая мякоть смысла. «Твердая мякоть» – мне кажется, это название понравилось бы Шуре. А, да, в наши обязанности еще входило придумывать заголовки к текстам авторов: как правило, у них они никуда не годились. Стоит ли говорить, что вариант заголовка Шуры был всегда лучшим?

«Шура, вам нравится, что я хочу назвать воспоминание про вас “Твердая мякоть”?» «Прекрасное название, Дима! Но мне кажется, что лучше, например, попробовать вот…»

Шура, Шура! Я не слышу. Что вы говорите? Но мусорный шум смерти заглушает его слова.

А однажды, пока «Русская жизнь» еще проживала свою многонациональную жизнь, я глухой ночью побывал у него дома.

Тогда мы сильно устали от долгого послеполночного ожидания (наш главный редактор все читал и читал то, что мы ему вчетвером подготовили), и где-то часа в три ночи Шура пригласил нас всех к себе домой – он жил недалеко от редакции, почти на Садовом.

Его дом, устремленный потолками ввысь, как церковь или амбар, казался странным смешением выверенной артистической роскоши и какого-то бивуака. Как будто всё здесь на месте и очень красиво, но, если бы налетел ветер и выбил окна, красоты не убавилось, а наоборот – стало бы больше.

Уже через много лет я пришел в этот дом опять, со своим приятелем. И снова было ощущение этой недоступной тебе прекрасной жизни (дело не в деньгах, не в возможностях, просто ты сам никогда бы так красиво не придумал: ни эти стены, ни этот цвет, ни это темное дерево, и вдруг – белый воздушный провал света в нише или за окном) и вместе с тем какой-то очевидной неотвратимой временности.

Как будто сейчас ворвутся красноармейцы – и все пойдет прахом, белыми хлопьями, лебединой прерванной песней.

– Шура, – сказал я после трех бокалов. – Я скоро умру. Когда это произойдет, позаботьтесь, пожалуйста, об NN.

Только умер не я, а Шура.

Две неуместные глупости, сказанные пусть и с интервалом в десять лет, это уже даже для меня перебор. Через два месяца красноармейка Смерть пришла и деловито забрала ей причитающееся. Ей тоже хочется иметь в хозяйстве что-то редкое и красивое.

…У Шуры Тимофеевского в его книге «Весна Средневековья» есть в самом начале пассаж про прорыв в пространстве (он пишет про фильм Феллини «Рим»):

Вот три важные темы, которые, как мне кажется, Шуру особенно интересовали: прорубание туннеля, арки и воздух (исчезновение). Огромный холст в «Менинах» – это же и есть часть пробитого туннеля, холст загораживает нам одну пятую залы, где сгрудились герои. В комнате прямо физически ощущается движение воздуха. Кто-то на заднем плане то ли входит, то ли уходит за дверь (арка). А на лице художника – отвращение. («Внимательный взгляд художника», как напишут искусствоведы.) «Вы обратили внимание, какое у него лицо? Нет, это не внимательность. Такое ощущение, что ему просто все это очень не нравится». Исчезновение.

У Шуры вообще были свои взаимоотношения с живописью.

(Александр Александрович, как же нам всем вас не хватает.)

Кстати сказать, именно Тимофеевский прорубил туннель и для меня: научил меня хоть что-то понимать в живописи. Причем сам он здесь был вполне пристрастным. Например, модерн не очень-то уважал: понимал, мог оценить, но любви там не было (цветок в пыли ты ведь тоже замечаешь и можешь оценить его красоту, но любви-то к нему нет), постмодерн пропускал мимо глаз, но, когда он говорил о Тициане, или Джорджоне, или Веласкесе, там разговор начинал крутить свои немыслимые разноцветные ви[т]ражи.

А еще Шура умел раздавать ключи: от городов, потаенных мест и даже харчевен.

Так и получилось.

Пошел туда-то, свернул там-то, перешел мост, через пять минут оказался у дома с кафе без вывески. Погладили по плечу, посадили за маленький, не очень чистый столик, через пятнадцать минут принесли три блюда. Ничего более вкусного я в своей жизни не ел.

А еще Шура Тимофеевский (Шура, Шура, не Саша, господи упаси, не Александр, не Сан Саныч, во всех этих именах нет ни арок, ни туннеля, Шу-у-ура, ни воздуха) как мало кто умел слышать текст. Чем текст должен закончиться, какой фразой оборваться. Это было интуитивное знание: необъяснимая, магическая способность видеть текст изнутри и одновременно сверху. В этом смысле многие из нас (ну я-то уж точно) – его ученики. Ненасильственные, не по принужденью, даже до поры не знающие об этом и только потом спохватившиеся. Его похвалу человек носил потом как медаль: никогда не забудет (такое не забывается).

И вот теперь медаль есть, а того, нам ее вручившего, может быть, лишь по доброте или недогляду, нет. Ни там, ни здесь, ни в холодном весеннем хрестоматийном бунинском ветре. И эта мысль очень странно преломляется иногда во мне: часто кажется, что вот я открою свой блог утром – и увижу под каким-то текстом или картинкой его комментарий.

Самое труднообъяснимое тут – что я даже, мне кажется, не удивлюсь.

У Беллы Ахмадулиной есть одно стихотворение – я никогда не знал, куда мне его адресно «пристегнуть». Оно мне нравилось, я помню его наизусть еще с допотопных времен, но вот куда пристегнуть – не знал.

Теперь знаю. Это про Шуру. Там просто «поэта» надо заменить про себя на «учителя». Хотя «учитель» очень выспренне звучит и длиннее слова «поэт» на лишний слог.

Мне Шура не снится. Но он приходит иногда и комментирует мои тексты (как будто больше делать ему нечего в своей небесной Валгалле, где есть собеседники поинтересней меня: тот же Веласкес, Джорджоне, Тициан). Только эти его комментарии никто не видит, даже я: они написаны симпатическими чернилами. То есть – о чем это я? – набраны симпатическим шрифтом.

На его смерть я написал в свое время текст для одного периодического издания. Я возьму оттуда фрагмент – как прощанье, как попытку Шуру за рукав удержать. Все равно мне лучше уже не написать.

…Перед Страстной неделей умер Александр Тимофеевский. Публицист, кинокритик, человек, организовавший газету «Русский телеграф», журнал «Русская жизнь», учитель для многих. Тимофеевский был неотменимым.

Он умел писать текст так, чтобы ты сразу понял, где грубая сердцевина смысла, где несколько лепестков какого-то пасхального сладкого цветка сверху, где крошка горечи и подсохшая корка, – настоящий живой текст.

Так же он учил и других писать тексты: показывал, где надо остановиться, где надо еще допечь. Если человек восставал («Нет, я хочу по-другому!»), он моментально отступал. Ему как будто было все равно. Это было олимпийское ласковое безразличие. «Да-да, конечно».

И вот теперь его нет.

…В чеховском рассказе «Святою ночью» монах Иероним говорит рассказчику:

Скоро опять уже запоют пасхальный канон, но некому вникать, некому понимать, где несколько лепестков сладкого цветка, а где – пропекшаяся сердцевина изюмного смысла.

Есть праздники как море. Их очень трудно описывать. Чем этот светлый христианский праздник так уж хорош? Веруешь ли ты? Нет. Чем Новый год его хуже? Не знаю.

Но этот праздник – большой.

В цветах, звездах и лучах солнца.

Завтра Пасха.

Шура, ну где же вы?

«Спутники, делившие с нами ночлег», – написала Марина Цветаева. Время бежит, и теперь спутник еще и вакцина. Ну, укололи нас ею, вот sputnik и ночует теперь с нами (от этого у нас иногда бывает температура, небольшая, иногда покраснение в месте укола, тереть это место нельзя, но все, как правило, заканчивается хорошо).

А до этого спутник – космический аппарат или Луна, летающие по орбите вокруг Земли. Или другой небесный объект вокруг еще какого-нибудь очередного массивного космического тела. Но время, конечно, бежит, однако не так резво, чтоб мы забыли первоначальное значение слова «спутник».

Шел-шел человек, утомился, прилег под лопух летом или прямо в снег зимой, с ним кто-то примостился рядом (пень? волк? Емельян Пугачёв? барышня-крестьянка?), утром встал, пошел дальше в путь (потек, без всякого «ё»), а пень, волк, барышня с крестьянкой и Алла Пугачёва тоже встали, идут, канючат: «А когда будем завтракать? Я кушать хочу!»

Меня очень удивляет, сказала моя подруга, прочитав этот абзац в сети (я потом его сразу стер – понял, что это для куда большего текста тема), что мы носим в себе следы неандертальцев, тоже невидимых спутников. Значит, не зря они были.

И прислала в комментарии картинку. Детский ученический рисунок. Там солнышко, тучки, какие-то человеческие фигурки, шалаши, костер древние человечки развели.

Что ж это за мертвое животное? Олень? Доисторическая корова? Какое-нибудь другое древнее парнокопытное, например косуля?

Интересно, что доля азота (а именно так определяется, чем питалось ископаемое: растительной пищей или животной) в коллагене неандертальцев была такой же, как у современных крупных хищников, например у волков. То есть они даже бо́льшие хищники, чем мы. Значит, не зря мы их вытеснили.

Но даже если в снежном буране появится не волк, а человек-волк, то еще не все потеряно: убережет нас от него заячий тулупчик.

Станет тебе человек-волк спутником, кратким попутчиком, мелькнувшим другом: отведет через снег до постоялого двора, получит в подарок зайца, а потом, оказавшись Пугачёвым, как знать, может, тебя и помилует.

Но бойся белого человека, белой головы и белой лошади. Ну и Чёрной речки тоже бойся. Хотя это и противоречит предсказанию.

Пушкин так, конечно, кокетничал, играл, знал-знал, смешавший в себе столько хитрых кровей, что будет кумиром для многих последующих поколений. Не знал только одного: что будет кумиром для дочери своего убийцы. И что она не будет снисходительно трепать лавры «старика», а будет любовно собирать все, что с именем этого «старика» связано.

Если набрать фамилию нашего сегодняшнего виновника (во всех смыслах) и посмотреть невнимательно на выскочившие в столбик результаты, то сперва ты опешишь.

«…Дантес… родился… в семье милиционера. Имеет русско-украинское происхождение по отцу и еврейское по матери. Учился в харьковской школе № 36».

Совсем уже с ума посходили, думаешь ты.

И только потом, приглядевшись, поймешь: это другой Дантес. (Так что это не они, а ты сошел с ума.)

Оказывается, есть такой Владимир Дантес, настоящее имя – Владимир Игоревич Гудков. Он родился 28 июня 1988-го. Украинский певец, телеведущий и экс-участник какой-то группы, которая распалась в 2015-м.

Ну слава богу. Теперь можно умереть спокойно. Наш-то, который нам совсем не наш, родился 5 февраля 1812-го не в семье милиционера, не был русско-еврейского происхождения и в харьковскую школу № 36 не ходил.

У будущего убийцы Пушкина, Жоржа Шарля де Геккерна Дантеса, пришедшего в мир, на нашу беду, 5 февраля 1812 года, как известно, были белокурые волосы («белая голова»), белый мундир кавалергарда («белый человек») и, как у всех его однополчан, конь белой масти («белая лошадь»).

27 января 1837 года «белый человек» воплотил предсказание одной «кофейной гадалки» в жизнь.

Но в семье милиционера рождается не только, по прихоти нашего невнимательного рассеянного взгляда, упершегося в результаты интернет-поиска, француз. Но судьба так раскинет карты или так взбаламутит кофейную чашку, что в семье убийцы поэта родится девочка, которая будет ненавидеть отца и любить Пушкина. Встретились черный Пушкин и белый Дантес. Черная гуща и белая чашка.

…Третья дочь Дантеса, Леони-Шарлотта Геккерн, появившаяся на свет в 1840-м (уже три года Пушкина нет) и умершая в больничной неволе в 1888-м, к сожалению, очень любила читать. Сама писала стихи. И вот, к большому раздраженью отца (а все у него складывалось благополучно, успешно, и умрет он в глубокой старости, в возрасте восьмидесяти трех лет, окруженный, как и положено, детьми, внуками и правнуками, только одна беда была – да и какая это беда, так, дочка, одна из трех, «забыковала»), Леони-Шарлотта выучит русский язык и прочтет Пушкина.

С тех пор отец постарается не заходить в комнату дочери – там целый иконостас: Пушкин, Пушкин, Пушкин.

Но и в своей комнате барышня не сидит – встретит где-нибудь в комнатах, в коридорах или в гостиной отца и говорит (уж не знаю как – шепотом или громогласно): «Вы, le père, убили Пушкина. Вы стреляли в сердце русской культуры. Как Вам теперь?»

Дантес, естественно, злился, кричал ей, что не стоит ей из себя корчить казака. Но мадемуазель не сдавалась. И тогда Дантес, по некоторым данным, используя свои связи, объявил, что его дочь подвинулась умом на почве любви к своему дяде (Пушкин же ей дядя, мы все помним, на ком Дантес женился). После чего Леони-Шарлотту отправили в сумасшедший дом.

Сумасшедший дом вообще не райское место, а уж в те времена и подавно.

Вот так и жила Леони-Шарлотта – как зверь в зоопарке.

В каждой палате – шесть больших кроватей, восемь поменьше, на каждой лежат по трое, четверо, духота, смрад. На самом деле не психлечебница – тюрьма.

Потом еще обитатели кроватей начинают драться, царапаться, испражняться.

Входит единственный палатный служитель (пока он еще дойдет – не в одной же палате шум, да и психическое возбуждение идет волнами, как при шторме, заражая других в таких же палатах дальше по коридору). Кого-то свяжет, кого-то побьет палкой. А кого-то – в карцер: заключенные в нем, скорченные и покрытые грязью, сидели в узких, сырых, без света и воздуха, каменных мешках и знали, что если карцер не навсегда, то «больница» точно навечно.

Говорят, женщин в виде наказания часто помещали не в карцер, а в подвалы (сидела ли там так Леони-Шарлотта?), совершенно голых, заковав предварительно в цепи. Когда в Сене поднималась вода, в подвал приходили крысы.

Леони-Шарлотта умерла в психиатрической клинике в возрасте сорока восьми лет.

Уж неизвестно, так ли она на самом деле любила стихи дяди или просто так ненавидела отца. Была ли реально сумасшедшей или просто принципиальной, но заплатила она дорого.

«Прости ж и ты, мой спутник странный», – написал в свое время Пушкин, прощаясь не с Пугачёвым, не с метелью, не с волком, не с племянницей. С текстом.

Текст нас простит, текст нас утешит, текст нас отпоет.

Кружит над нами метель: ни зги не видно. Только снежинки, как буквы, в глаза летят. Кто там чернеет вдалеке? Пень, волк, милиционер? Белый текст мешает разглядеть. Но вот подходишь поближе, через метель, видишь: это твой черный текст.

Встретились беловик с черновиком.

Хотя в жизни как раз бывает наоборот.

Эренбург рассказывал, что, когда он с ней познакомился, Марине Цветаевой было двадцать пять лет. Его в ней поразило странное сочетание растерянности и горделивости: «Осанка была горделивой – голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие – Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко подстрижены в скобку. Она казалась не то барышней-недотрогой, не то деревенским пареньком. Когда я впервые пришел к Цветаевой, я знал ее стихи; некоторые мне нравились, особенно одно, написанное за год до революции, где Марина говорила о своих будущих похоронах».

Я люблю это стихотворение. Оно о Пасхе.

Так написала Цветаева. 11 апреля 1916-го. Я с юности помню это стихотворение наизусть. В нем есть первая апрельская подсохшая пыль, сухие еще ветки деревьев (или тут со мной играет шутки еще не перемененный календарь? И никаких там апрельских веток еще не было?), весенняя быстротекущая вечность, ощущение на монетном ребре остановившегося времени. Куда упадет монетка?

Но монетка всегда падает орлом.

Я люблю Пасху. Не ту официальную, нынешнюю, а ту, детскую, не запрещенную, но и не особенно разрешенную. Скажем так, незамеченную. Я атеист, но Пасха мне кажется самым сильным, нежным и нужным праздником. Который всегда про то, чего и на свете этом нет. Про то, что все мы вернемся, всё всем простим, покатимся, как цветное яичко, и не разобьемся. Который про то, что смерти нет. Как и той мышки, которая пробежит мимо нас и заденет хвостиком, а мы – раз, и разбились.

Нет ни смерти, ни мышки, ни хвостика. А мы есть. И как будто бы навсегда. Об этом почти все стихи Цветаевой. Но вернемся к Эренбургу:

Так Эренбург написал 22 августа 1917 года. А я сейчас в 2019-м захожу в угловой магазин и принимаю участие в совершенно цветаевском разговоре.

Еще при входе заметил, что продавщица восточной внешности, она же кассирша, заплаканная, говорит по телефону. Когда взял продукты, подошел к кассе.

– Вы расстроены чем-то? – спросил.

– Кем-то. Мужем, – неожиданно откровенно отвечает она. – Он не работает, а деньги тянет. Но я больше не дам.

Я выкладываю на прилавок пакет кефира и хлеб:

– Может, вам развестись?

– Да мы уже в разводе.

Я не знаю, что сказать. Мне было ее жалко, но чужую беду руками разведу, а тут еще этот неуместный кефир.

– Ну вы не плачьте так. Пройдет все. Время лечит. (Да, так и сказал эту пошлость: время лечит.)

– Да, время всё лечит, – вдруг согласилась она.

И тогда я вспоминаю цветаевское стихотворение о том, что ничего на самом деле время не лечит. Мое самое любимое у нее. «Тебе – через сто лет».

Там, в этом стихотворении, есть строчки про розовое. Розовое платье:

…Райский розовый цвет, цвет бледного кизила, цвет ситцевой розы, цвет попурри, цвет взбитого персика (так и написано в таблице оттенков), цвет вечернего песка, лососевый цвет, сладкий лиловый оттенок, цвет ледяной розы, цвет омарового супа, шокирующий розовый цвет. Их много.

Какой из этих цветов хотела Цветаева, написавшая: «Все восхваляли! Розового платья никто не подарил!»? Не знаю.

Потому что на самом деле Цветаева нежно-розового почти не носила: она запомнилась кому-то из ее видевших «бежевой».

А вот из совсем другого стихотворения:

Строчка про розовое платье написана в 1919-м, а вышеприведенные – в 1924-м. Правда, в 1939-м Цветаева эти строчки из «Посвящения» убрала. «Поэма Горы» (как, впрочем, и «Поэма Конца»), рассказывающая про разрыв с тогдашним ее возлюбленным и любовником Константином Родзевичем, была переписана Цветаевой для литературоведа Евгения Тагера, к которому она тоже была неравнодушна. Почему вылетела строфа, мне неизвестно.

Платье, впрочем, мелькнет еще один раз. «Цветом омарового супа». Цветаева будет в одном письме к приятелю утверждать, что подарила невесте Родзевича свадебное платье. Вряд ли розовое. Но подарила. «Кстати, знаете ли Вы, что мой герой Поэмы Конца женится, наверное, уже женился. Подарила невесте свадебное платье (сама передала его ей тогда с рук на руки, – не платье! – героя)».

Впрочем, бедная невеста (из смертных, из нас, женщина простая, без божеств) этот факт опровергает. Зато свидетельствует, что ей было очень неприятно найти, уже после их свадьбы, в кармане мужа пламенную призывную записку от Цветаевой. «Она всегда так поступала. Противно даже!»

А Родзевичу, наверно, нет: было даже смешно. Он был человеком красивым, изящным, чем-то напоминал Андрея Болконского: «…ироничный, мужественный, даже жестокий. К Марине он большого чувства не питал, он её стихов не ценил и даже, вероятно, не читал».

…Цвет лилово-древесный, вересковый цвет, цвет пепел розы.

А она, Марина Иванна, как сгоревшая роза, все твердит и твердит о своем, ссорится, доказывает, упрекает.

Память отошла скоро. Жизнь Родзевича после разрыва с Цветаевой сложилась более чем ярко. Ариадна Эфрон сказала про него: он имел «мотыльковую сущность и железобетонную судьбу». Судьба его была действительно сперва железобетонной, потом странно мягкой, как вязаные носки.

Родзевич воевал в составе интербригад в гражданской войне в Испании, был участником французского Сопротивления во время Второй мировой, попал в нацистский концлагерь, после войны жил в Париже, занимался резьбой по дереву (последнее удивительно звучит в общем ряду), кто-то даже утверждал, что он был и агентом советской разведки. Умер же Родзевич на 93-м году жизни в доме престарелых под Парижем.

…Цвет розового облака, цвет ледяной клубники, легкий лунно-лиловый оттенок, цвет восхитительной розы, цвет розового фламбе. Я перечитываю эти оттенки розового в таблице, и мне почему-то Цветаеву очень жаль. Всё не о ней, всё не про нее. Если, может быть, только в самом конце строки – но уже в ином смысле, в «инаком»:

…цвет малинового шербета, цвет цветка кактуса, шокирующий розовый цвет.

Монетка падает орлом, и жизнь легкой не получается. Никакого благообразного плата. Никакого розового цвета вереска, одна тоска и метания.

Когда, уже вернувшись в СССР, Цветаева встречается в одном из коридоров с молодым Арсением Тарковским, она в него влюбляется, и эта история ее любви такая же болезненная, как и все ее последние любовные истории. Однажды она уверяет Тарковского, что видела лицо его жены, прильнувшее к ее окну на седьмом этаже. (Какая-то Гелла из еще даже не изданного романа Булгакова.) Тарковский пытается ее образумить: «Марина Ивановна, подумайте, что вы говорите!»

Но Цветаева уверена в ночном видении.

В другой раз Цветаева звонит Тарковскому в два часа ночи и сообщает, что у нее оказался его платок. Какой платок? Зачем по этому поводу звонить в два часа ночи? Нет, она должна его вернуть. Немедленно. Говорит очень настоятельно. Тарковский, конечно, в ужасе.

Именно после этого у двух поэтов возникнет в стихах перекличка, точнее, Цветаева их такими стихами-перекличкой своей волей сделала.

Есть знаменитое теперь стихотворение Тарковского «Стол накрыт на шестерых», к которому Цветаева написала свой теперь не менее знаменитый ответ:

Меня всегда поражал этот ее парафраз. Человек показывает свой домашний альбом, где есть фотография его самых родных людей, некоторые из них мертвы, а в комнату входит гостья, утверждающая, что всем невесело, упрекает хозяина, что на фотографии нет ее, и вдруг быстрым движением вклеивает свою фотографию (лицо или силуэт) в эту полупоминальную фотографию. И еще раз упрекает.

Но от этого ни изначальное стихотворение, ни стихотворение-ответка не становятся менее гениальными. Гениальность вообще не очень добра. И тут никто никого не собирается утешать. «Бог не сентиментален», – написала одна питерская поэтесса. Настоящие стихи – тоже.

В стихах Марины Цветаевой нет сентиментальности, а только один Бог. Бог яростной попытки быть понятой и услышанной (может быть, именно в такой обратной последовательности), бог запрещенного приема, бог ледяной розы и монетки, навсегда вставшей на ребро.

Недавно узнал, что Хармса Даниилом назвал Толстой, но только благодаря Чехову. Да, я понимаю, это очень сложная формула. Я ее тоже сперва не понял.

Это цитата из чеховской повести «Рассказ неизвестного человека». Герой, сейчас стоящий рядом с горничной и наблюдающий, как третий человек ест, списан как раз с отца Хармса, Ивана Павловича Ювачёва. Это он, народоволец и несостоявшийся цареубийца, станет потом духовным писателем. (Но революционеры – они ведь тоже имеют дело с духами, с призраками революции. Так что всё логично.)

Приговоренный сперва к смертной казни, в камере Шлиссельбургской крепости перенесший духовное перерождение, читавший там лекции воображаемым студентам (о, как я его понимаю, я тоже всегда говорю с кем-то, как будто есть кому меня слушать), Ювачёв потом будет обречен на пятнадцать лет каторги, но сдвинулись часовые стрелки, хрустнуло время: заключение заменили на ссыльный Сахалин. (Ссыльный Сахалин, парадный Петербург, масляная Москва – первая буква имени тянет к себе стоящее впереди слово: напишешь «хлебосольная» – нет, заменишь на что-нибудь более маслянистое; впрочем, какой хлеб без маслица, хлеб с маслом – это рай.)

Там, на Сахалине, с Ювачёвым и познакомился Антон Чехов. А потом и ссылка будет отменена.

Как хорошо, думаешь, что отец, не одобрявший сочинений Хармса, умер еще до второго ареста сына. Первый вынужден был все-таки пережить (маслица на хлебушке много не бывает), а второго избежал: скончался 17 мая 1940 года в возрасте восьмидесяти лет от заражения крови. А потом и Хармс умер от голода в тюремной больнице.

Ну а впрочем, что тут, в этих стихах, папе было одобрять?

Он устал, я устал, ты устал, все устали, но тема имени и тюрьмы еще не устала. А мы что-то отклонились от той сложной формулы: Хармс, Чехов, Толстой. Она, как любая настоящая формула, очень изящна.

Так больно обжегшийся потом на свечке судьбы сына (сколько же «с»), папа мог предположить все что угодно: «вырастет, женится», «будет врачом или географом» – но только не это, только не это. Ушибленный в тридцатых годах первым арестом Хармса и каким-то огромным усилием вызволивший его из беды (тема тюрьмы, тема норы, родовая черта), еще дореволюционный Иван Павлович однажды придет к Толстому после своей ссылки с лежащим в кармане письмом от Чехова и, видно, уже при окончании встречи спросит: «Как сына назвать, который вот-вот родится?» Как будто это не Лев Толстой, а регистратор в загсе.

Лев Николаевич, давно смирившись с тем, что он один за всех отдувается – за Бога, царя и за брачного регистратора Ипполита Матвеевича, – подумает и скажет: «Даниилом».

(«О, зачем тебя назвали Даниилом, мне все снится, что тебя терзают львы». Мы ничего не знаем о собственной судьбе; думаем, что проскачем ягненком прямиком в рай: там ляжем рядом с львом, ткнем свою беленькую морду под безопасный его подбородок, уснем. Вот и Цветаева ничего и знать не могла ни про детского мертвого Хармса, ни про будущих ее собственных львов.)

Слишком много «и». Может быть, если бы его назвали Игорем или Сашей, все в его хлебно-голодной судьбе сложилось бы по-другому.

« У поэтов сон – не физиологическая, а творческая потребность!» – написал мне однажды в комментариях один хороший человек, когда я пожаловался на то, что зимой стал ужасно много спать. И днем, и ночью. Об этом и заклинание поэта Геннадия Айги: «Поэт с радостью согласится, если “устроят так”, чтобы он мог жить без еды. Ему же лучше. Но, Господи, не лиши его – сна».

Сны, впрочем, бывают разные. Мы помним про сон разума и что он порождает. Каких чудовищ.

Считается, что Франсиско Гойя, испанский художник, про всех предыдущих, нынешних и снящихся нам чудовищ рассказавший, в возрасте сорока шести лет лишился слуха. Какая-то странная, загадочная болезнь, современные врачи до сих пор ничего не могут сказать об анамнезе. Что неудивительно: самого́ пациента давно нет, двести лет прошло, от него даже черепа не осталось (при эксгумации в 1900 году в Бордо «специальная комиссия обнаружила, что останкам Гойи недостает черепа»). И исчезновение черепа художника было необъяснимо.

Но мы не о послесмертии его и даже не о смерти. Мы о жизни его и об одном его произведении.

Есть у Гойи такая пронзительная картина, из серии тех, которые он писал прямо на стенах своего дома возле Мадрида, когда уже совсем оглох. На ней изображена собака. Точнее, одна ее голова. То ли пустыня, то ли песок времени вокруг. Собака уже почти засыпана. Или она зашла за бархан?

Тонущая в забвении собака держит голову над песком, как будто плывет в воде. Голова держится высоко, когда ты, тонущий, уже боишься хлебнуть воды. Немота и глухота затягивают. Твоя жизнь и завершена, и не завершена одновременно. Как и сама работа.

Собака глядит поверх всего – как будто уже человеческим взглядом, собака в панике. Собака сейчас исчезнет, но одновременно не исчезнет уже никогда.

И над всем этим висит огромное пустое пространство. Желтое, будто пошедшее неровными пятнами. Иногда кажется, что там даже в пятнах составляется силуэт. И Гойя уже не заснет.

Желчный Всеволод Некрасов тогда отшутил: «Нет, ты не Гойя, ты другое». Впрочем, сон покидал не только Гойю.

Булгакова однажды тоже разбудил утром страшный крик. В его коммунальной квартире (той, легендарной) однажды запел петух. А что тут такого удивительного? Почему в коммунальной квартире не может петь петух? В конце концов, поросенок же живет. У соседки Булгакова Павловны жил полгода поросенок – и ничего. В квартире № 50 по Большой Садовой, 10 происходило много разного, и не только в романе писателя.

Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа вспоминала:

Странного в драках ничего не было. Странное было в пении петуха: в тот день он запел в десять часов вечера. Вроде бы должен был спать. Петух же не соловей.

Скоро все прояснилось.

Нет, они не напоили несчастную птицу. Несчастную птицу били. Мужской голос кричал бессвязное: «Так-то, Христос воскресе! Очень хорошо поступаете! Так не доставайся же никому!! А-а-а-а!!»

Все соседи высыпали в коридор и увидели следующее: под лампочкой в коридоре стоял неизвестный никому гражданин, ноги его были растопырены, в руках у него был петух, и гражданин выл, выдирая из хвоста петуха, который бился у него в руках, пучки перьев.

Что было дальше с петухом, история умалчивает. Но наша тема «великих» животных еще не закончилась.

И тут нам опять пригодится Булгаков.

Мы все, конечно, помним про мистического кота из романа «Мастер и Маргарита». Но я вот, например, не знал, что у Булгакова был еще и пес, который умел считать. Оказалось, упомянутый знаменитый помощник Воланда Бегемот имел реального прототипа. Правда, в жизни прототип был не котом, а собакой. Черный пес (здравствуй, бес!) Михаила Афанасьевича носил кличку Бегемот. Собака, говорят, была очень умная. Однажды, когда Булгаков праздновал со своей женой Новый год, после боя курантов его собака пролаяла двенадцать раз, хотя ее никто этому не учил.

Скорей всего, это выдумал сам Булгаков (да и кто бы стал считать количество «гавков» собаки, по крайней мере с самого начала), но эта история мне нравится.

Ну а теперь – спать. Хватит историй. Спать зимой, спать будущей весной. Спать, спать, спать.

…Проснулся в шесть утра, заснул через час, спал еще два, потом включил канал «Пятница» (путешествия, орел или решка), не успел моргнуть – очнулся через полтора часа (уже на передаче про убыточные рестораны). Спать, как спящая царевна, спать, как Офелия среди лилий и струй, спать, как Чичиков.

Или вот Илья Муромец. Что он там делал на печи? Ел? Сомневаюсь. Лампадка чадит, читать не дает, да и какое чтение: крестьянский сын, черная кость. Вышел через тридцать лет и три года – а спать все равно хочется. Здравствуй, Антон Палыч Чехов.

Чехов, кстати, тоже спал будь здоров. Иначе чего так много про сон писать?

(Так мы тебе и поверили! Тоже, небось, там же на плетеном сундуке и заснул.)

Спать, как Гамлет.

Спать, как седой король из «Властелина колец».

Спать, как подснежник.

…Я три года назад нашел его возле дома (о чудо!) и потом еще два года ходил весной, искал – нет его. Спит в земле, в своей Красной Книге, не вылезает.

говорит Гамлет в переводе К.Р. (великий князь Константин Константинович тоже, небось, любил вздремнуть).

И никакой петух Булгакова нас не разбудит.

Гамлет как Ваксин. Прикорнет на плетеном сундуке, проспит всю трагедию. И сундук спит. И уложенные в нем платья, и панталоны спят, скатерти и салфетки спят, игрушки и книги, Хрюша и Степашка, тетя Валя и космонавт Терешкова, спит Гагарин, спит Магомет, спит гора, спит Красное море, вся конница фараона тоже спит.

Кто приснился стрекозе? Ты? Или она тебе? Я не помню, откуда эта фраза. Но я где-то уже приводил, использовал ее. Но вот где?

Жизнь – это сон, как известно. А память, как известно, Кальдерон. Всегда что-нибудь да напомнит, выстроит свои нуклеиновые цепочки. (Которые и не цепочки вовсе.)

Четыре года назад: сугробы, сугробы. Два молодых парня у восточного ресторана убирают снег.

Прохожу мимо.

Один другому: – Вы из Ташкента?

Другой: – Да нет. Я из Янгиюля.

Первый: – Я почему спрашиваю. У Вас акцент ташкентский.

Россия, снега́, два ташкентца, «Вы».

А я, спросите вы? А я по-прежнему. Мой английский вы знаете.

Пять лет назад – показал чудеса эсперанто.

Когда надо было отметить, где мы на карте, подошел на ресепшн и спросил:

– Where we are you?

Где мы в данный момент вы? Где все? Как называется этот какой-то отель? Где управляющий Кальдерон? Я буду жаловаться! Я потерял в вашем отеле нуклеиновую золотую цепочку. Кто мы? Где я? Вы кто?

Но вот и зима, и весна прошла. И лето летит, как стрекоза. Лето вообще стрекозиное время. Еще не приполз по нашу душу занудный муравей. Но разве мы довольны? Разве мы видели, успели увидеть наше лето?

Уже семнадцатое июля (вжик-вжик), завтра день рождения твоей сестры («О, сестра моя – жизнь», – как писал Пастернак, но он писал именно о жизни, а я – про сестру: так всегда завидовал, что у нее день рождения в середине лета), а ты только опомнился: лето-то давно наступило, скоро уже пройдет. Середина лета – это значит, что скоро спуск с горки.

И все – кончилось твое лето, кончился твой день рождения, долгие отпуска, бесконечные школьные каникулы, за которые ты почти разучился читать.

Однажды был на чужой даче, нет, не там, где мы слушали трескучие голоса поэтов, на другой, сидел на старых плетеных стульях («У одного ножка подламывается: можно упасть», – предупредила хозяйка), смотрел на людную веранду, думал: идеальная дача. Никакой геометрии, всё в сорняках. Идеальная дача – это где лопухи. Все заросло, яблоки в траве. Если выйти за калитку – иногда шишка.

Куда они пошли, нам не известно – мы за ними не пойдем. Нам и тут хорошо. Сидим на опасном плетеном стуле, ну то есть один, конечно, сидит, другие сидят на нормальных: слушаем, что говорит хозяйка. Мы стрекозы, она муравей: придется нам еще у нее корочки хлеба или веточки мелиссы просить, ну если пустят второй раз на эту дачу, конечно.

Она говорит: «У меня есть подруга: она сидит на веранде – перед ней распаханное поле. Все-все распахала. Довольна. Но мы не такие».

И мы не такие.

«Вот тут у меня мелисса, тут розмарин, а тут мята».

Где мята, где розмарин, мне не понять. Но это мое пространство. Моя дача.

Я люблю дачи запущенные: чтоб непонятно, где огород переходит в лес. Где тропинки и дорожки слегка заросли. Где всё в лопухах и люпинах. И чтоб земляника росла у дороги. Земляника – ягода дикая, чего не расти. А вот клубника у таких, у нас, непутевых, поспевала не скоро. Лето, лето, где твоя середина? Потерянный рай (я уже не первый раз это говорю). Мелисса, мята, розмарин.

Не помилует. Лето – это ящерица: пробежит, отбросит хвост, поминай как звали.

Только обрубок с красной раной извивается. Лето, лето, где твое жало? В траве? На прогретой жаркой ступеньке, где мы ящерицу пытались поймать? На солнцепеке?

Ящерицы любят жару. Ящерицы любят сидеть в жару на каменном фундаменте дома, ящерицы любят греться.

Я не ящерица. Я от жары чумею.

Я больше люблю на даче дождь. (Кстати, когда писал этот текст, прям в этот момент, после двух недель испепеляющей жары в Москве началась гроза.)

…Шла однажды девочка лет пятнадцати с электрички в писательский поселок Комарово. Шла, чтоб предстать пред светлые очи Ахматовой. Ахматова, впрочем, уже плохо видела и поэтому решила поменять очи на очки.

Большая, величественная, как огарок крупной свечи, она сидела спиной к окну в своей знаменитой «Будке» и сказала девочке: «Подайте мне очки».

Елена Шварц, а это была именно она, в свои пятнадцать лет сильно обиделась.

И тут-то и грянул первый гром. «Ей не хватало вкуса», – сказала Ахматова.

«Но вкус же в поэзии не главное», – упавшим голосом пробормотала Шварц.

Девочка так тихо говорила, что Анна Ахматова даже переспросила.

Ну а потом грянул второй гром – и началась быстрая летняя гроза.

Убежала ящерица, отбросив свой длинный хвост. Работает муравей, летает стрекоза, половина лета еще впереди. Мы еще сведем счеты друг с другом: и со стрекозой, и с муравьем, и с мелиссой, и с дачей, и с хвостом.

Мы еще помолимся, мы еще поживем.

У меня в путаных стихотворных черновиках, когда из гула растет еще непонятно что, когда текст на бумаге ветвится и расползается (важно же успеть записать), когда он похож на птичьи следы на снегу, когда настоящий смысл, тебе неведомый, еще не проткнулся, там, в путаных черновиках, зацепилась где-то за туманное придаточное предложение одна строчка: «Ни слона Мандельштама, ни дерево Анну Ахматову, ни куст Марину Цветаеву».

Как же я удивился, когда в долгом, тоже ветвящемся интернет-разговоре в ФБ моя собеседница написала:

Господи, какая хорошая идея: давать цветам имена. Давать имена дождям («затяжной Лев Николаевич пошел»), снегу («мелкий первый Достоевский полетел»). Облакам.

…Сто лет назад в России закончился Серебряный век. Умер в 1921 году Блок, в том же году был расстрелян Гумилёв. То, что происходило потом, серебро уже не напоминало. Но были там свои странные, мерцающие, как опал, люди, испуганно бормочущие свои разваливающиеся на языке, распадающиеся на запчасти слова.

Был, например, такой крутолобый прозаик – Геннадий Гор. Он сейчас больше известен своими страшными стихами о ленинградской блокаде, где человек теряет детали, теряет себя, свою целостность, утрачивает смысл и природу. Но его проза раннего периода тоже мерцает и пересыпается.

Вот текст про установление колхозов в 29-м году – повесть «Корова».

Андрей Битов потом про нее напишет: «Сказание про победу формы над содержанием». И то верно: повесть Гора «Корова» – это какое-то хармсовско-платоновское полотно (более сведущие люди называют Добычина и Вагинова), где сквозь текст тянет холодком обэриутовской бездны. Но над этой бездной ходят живые люди, еще не превратившиеся в плакат. И всех их жалко. И в первую очередь жалко деревенского кулака.

(Мы все помним из советского времени про первых пионеров-героев и их злейших врагов, кулаков и подкулачников, про раскулачивание. Мы все помним из другого уже времени огоньковские материалы про то, как этих кулаков ссылали семьями, на спецпоселения, с минимумом вещей: в Казахстан – 20–25 тысяч семейств, на Урал – 20–25 тысяч, в Сибирь – 50 тысяч, в Северный край – 70. Имущество конфисковано, лимит средств на семью – 500 рублей.)

Но это все за пределами книги Гора. У самого же Гора в его «Корове» возникает невероятной красоты текст. Когда сын одного из зажиточных крестьян приходит домой и спрашивает у матери: почему все колхозные ребятишки его так не любят?

А она тогда просит сына принести словарь (бог ты мой – словарь в крестьянской семье, уж не Брокгауз ли и Ефрон?), открыть его и найти это слово на букву «к».

Смотри, говорит она: кол, колода, колпак есть, а колхоза нет. Нет такого слова, значит, и в жизни такого явления нет.

И мальчик, вроде бы успокоенный, выходит во двор, но вдруг его накрывает прозрение. Он понимает, что не только «колхоза» в Брокгаузе и Ефроне нет, но и его самого тоже нет, ни здесь, ни в словаре. Что все вокруг – только тени.

Ничего нет. И в доме тоже ничего нет. Ни стола Николая Сидоровича, ни кровати Марфы Петровны, ни стула Ванечки.

Так начинается расчеловечивание.

Вы обратили внимание, как заменилось местоимение? Мальчик вдруг потерял даже пол. «Она никого не напоминает».

…В другом времени, у другого поэта, Яна Сатуновского, было потом похожее про эвакуированных в период Великой Отечественной войны советских граждан, вырванных по воле судьбы из привычных своих жизней и квартир и брошенных хоть и в безопасное, но чужое пространство.

Всего лишь пробел, отбивающий последнюю строчку, всего лишь замена лица местоимения с первого на второе – но вот он, отстраняющий ладонью жест, вот она, дистанция, вот она, бездна. «Вы». Не мы. Вас тут не стояло.

Вообще, если определять всего Гора через какое-то одно слово, я бы сказал, что это, скорей всего, слово «исчезновение». В Горе вообще есть что-то кафкианское. (Я бы даже написал так, уменьшив заглавную букву: «В горе всегда есть что-то кафкианское».)

…Вот муж начинает замечать, что жена теряет лицо. Не в смысле делает что-то недопустимое, стыдное, а просто с лица исчезли вдруг глаза, брови, подбородок, нос. Остался один рот. И этот рот очень живо разговаривает.

Придя однажды с работы, муж находит жену без верхних и нижних конечностей, даже без тела, одна голова на диване. «Я не чувствую ни рук, ни ног, так устала. Почитай мне, милый, “Даму с собачкой”».

А потом даже это исчезло. Только на ковре, возле дивана, мочка уха, которую он нашел. И носит теперь всегда с собой. Как последнее, что осталось от любимой.

«Она не хотела от вас уходить резко. Она полюбила другого. Но ей жалко вас, вот она и уходила от вас постепенно. Такая тактичная женщина!» Это ему говорит их общая подруга. (Так вот откуда эта «Дама с собачкой».)

И потом он встречает жену на улице с мужчиной, подходит и видит, что у бывшей жены и правда нет одного уха. «Я не отдам тебе ухо. Я не отдам».

Рассказ «Маня» написан в 1938 году. Геннадий Гор даже не попытался его напечатать. Было бы странно, если бы попытался. За повесть «Корова» он уже был исключен из университета. Травля вообще не обошла его стороной. Ни антиформалистская, начала тридцатых, ни более поздняя.

Все мы помним ждановское постановление 1946 года про журналы «Звезда» и «Ленинград» как ахматовскую и зощенковскую трагедию. А Гор и тут опять завалился в щель. Исчезли глаза, исчез нос, исчез подбородок. Даже имя в постановлении исчезло, точнее, не появлялось. А самого́ его все равно прорабатывали критики (его «Дом на Моховой» как раз был напечатан в «Звезде»). И на закрытых докладах тоже упоминалось его имя.

После чего он пишет только о каменном угле, сочиняет сценарии для научно-популярных фильмов. И так десять лет. После всей той полуобэриутской роскоши, которую писал до этого.

«Я напоминаю свою тень», – думает тень. Но у тени нет тени.

«Следовательно, я никого не напоминаю».

Следовательно, она никого не напоминает.

Есть воспоминание друзей, когда уже в относительно благополучное время, в хрущёвскую оттепель, Гор сидел, обхватив голову, и бормотал, что не понимает, чего от него хотят, как ему нужно писать. Хотя вроде чего переживать? Работает в разрешенной нише, пишет научную фантастику.

Всё вокруг только тень, и в относительно благополучной эпохе тоже опоры нет. Ни литературного убежища Романа Романовича, ни безопасного космического пришельца Мельмота Электроновича. Робкий, навсегда запуганный, как сказал про него Довлатов. Слишком многое видел, слишком многое перенес. «Нас тут не стояло».

В блокадных стихотворениях, которые он, кстати, писал уже в эвакуации, мир Гора и го́рода тоже разваливается (но там хотя бы мы точно понимаем почему).

Если вспомнить ту знакомую моей собеседницы, которая давала имена растениям: яркий цветок – это Анна Ахматова, винного цвета цветок в горшочке – Марина Ивановна, то тогда какое растение – Гор?

Когда-то тебя потянет обратно в море, откуда ты однажды уже вышел. Почему? Что тебя так гонит туда?

Может, был гигантским, но травоядным, щипал травку, стучал копытами, а на тебя наседали враги, хватали за хвост, вцеплялись в загривок, рвали твое доисторическое мясо, оставляли от тебя рожки, те же самые копыта да ножки.

Или был компактным, не крупнее современной собаки, но травки все равно было мало, и ты перешел на рыбку. Все больше и больше времени стал проводить на мелководье, за какие-нибудь несколько миллионов лет ушел в океан окончательно, обзавелся эхолокацией, не ждал не гадал, что однажды тебя воспоет Герман Мелвилл.

А он рассказал, насвистел, целую книгу написал, как ты вдруг поднимешься со дна морского и ударишь своим широким лбом снизу днище лодки, и полетит она в воздух и упадет вверх тормашками, накрыв всех этих людишек, которые охотились за тобой не первый день, как когда-то охотились древние наземные хищники, пока ты не ушел от них далеко в море.

19 февраля люди празднуют День кита. Левиафана, чудо-рыбы, огромного острова, на котором однажды уже построили целую деревню. И вот прискакал невесть откуда Конек-Горбунок, стучит по тебе копытами (у тебя тоже такие были, но, отбросив их, по бывшей шерстке не плачут), расспрашивает тебя про что-то, а тебе одно надо знать: когда же кончится это наказание? Десять лет уж тут лежишь, не поплавать на воле, не уйти в глубину, не стряхнуть дома́ и жителей. Не стать непокорным Моби Диком.

Девушки, наверное, нарядные, в разноцветных сарафанах. По насмешке судьбы в эту же дату еще и День смешения красок.

Придумают же люди. Почему 19 февраля, а, допустим, не 15 марта? Загадка.

К тому же киты, как и эволюция, близоруки, и вряд ли им вообще нужно различать цвета.

Открывай себе рот и заглатывай розовых крилей, жемчужных креветок и прозрачных рыбешек. Чего тебе в их цветах разбираться? Все там перемешаются, в котле твоего желудка – все разнообразие жизни, вся живность, все жизни, все смерти, вся эта пузатая мелочь.

И только мы, люди, способны смотреть на цвета, их любить, впадать от них в тоску или в радость.

…В 2022 году умерла Валентина Полухина. Мы виделись с ней однажды в Лондоне, она приходила на мою русскоязычную лекцию про андеграундных поэтов ХХ века. Это, конечно, была честь для меня, хоть и говорили мы всего минут пять. «О, вы Валентина Полухина? – сказал я. – Какая радость вас тут увидеть».

У Полухиной есть книга «Словарь цвета поэзии Иосифа Бродского». (Мы же не киты, мы же помним, что сегодня День смешения красок?)

И я, конечно, не сомневался: у Бродского в стихах очень много белого. «Любовники белеют позади». «И колыбель любви / – белее снега». «О, Петербург, твои карманы / и белизна твоих манжет».

А белый цвет – это и есть спектральное смешение цветов. Зеленый, красный и синий.

И вот в спектральном итоге у нас получается белоснежный.

Вдоль белоснежного неба мы пойдем и выйдем в поле, полное зимы. Или, если когда-нибудь кончится эта бесконечная зима, притворимся белым мотыльком. А нас и отправят куда подальше.

Туман же тоже белый. То есть с чего началось стихотворение, тем и кончилось. Белое в белое, живое в живое, дыханье в дыханье, лицо в лицо.

…Но если мы уж заговорили о поэтах (и как этот Бродский ловко опять вынырнул? из пучин слов и синтаксиса, как Моби Дик, куда ж без него), то как тут не вспомнить еще одного поэта, у которого белое (маленький лист бумаги, прямоугольник, карточка) с написанной там иногда очень короткой фразой длиной в придыхание становится мерой пути, точкой и продолжением отсчета. Прочтется короткое, сперва в два слова, потом разрастется побольше, вплоть до четверостишия – и карточка кладется вверх рубашкой на стол.

Первая карточка: «Это я». (Карточка кладется на стол.)

Вторая карточка: «Это тоже я». (Карточка кладется на стол.)

Третья карточка: «И это я».

19 февраля не только празднуется День кита и отмечается День смешения красок. 19 февраля 1947 года еще и родился поэт-концептуалист Лев Рубинштейн.

«Ах, если бы Лев Семёнович бросил эти эксперименты с карточками, – говорил один редактор толстого поэтического журнала, – а стал бы писать нормальные стихи в столбик!»

Но Лев Семёнович, может, писать карточки сейчас и бросил, но до сих пор «нормальных» стихов так и не пишет.

Потому что «нормальных» стихов не бывает. Они по определению всегда немного не в себе. Как Моби Дик. Как мотылек, который должен лететь черт знает куда, чтоб поплясать перед лицом возлюбленной (с какой стати?). Как пославший его на кудыкину гору герой стихотворения. Как сама возлюбленная. Как синий, зеленый и красный, которые в итоге дадут белый цвет.

Мир держится на странных белых пятнах, недоступных уму, и до конца непонятных вещах и законах.

Пунктирный минимализм. (На самом деле нет: просто мы еще не расшифровали все черточки, все пунктиры.)

Из интервью Рубинштейна порталу Ревизор. ru:

Рубинштейн такой же ценный, как эта одинокая маслина. Рубинштейн такой же редкий, как кит. Как некоторые киты. Какой-нибудь южный гладкий кит или японский, но тоже гладкий.

«Лёва, – спрашиваю я его. – Какой у вас самый любимый цвет?»

Лев Семёнович отвечает настороженно:

Отвечает, а сам бочком-бочком (как прекрасное животное от какого-то ощерившегося допотопного хищника несколько миллионов лет назад) отходит боязливыми эволюционными шажками от меня на мелководье – и уплывает.

Была в позднее советское время помадка-нашлепка на мороженом, розочка.

Вафельный стаканчик без розочки – 19 копеек.

С розочкой – 20.

Нечасто она в продажу поступала, но, если поступала – вот она, дверь в чудесную страну из занюханной каморки папы Карло.

«Тебе с розочкой? Или без?»

Папа, это все равно как спросить: «Тебе жизнь с бессмертием или нет?», «Тебе любовь с прощением?», «Ты хочешь выучиться на слесаря или высшее образование?»

С розочкой, папа, с прощением, высшее образование, новую курточку, театр, Мальвину с Артемоном и бессмертие.

Много новых сладостей теперь есть вокруг, мы о таких и не мечтали. «Постучите ложечкой по карамельной корочке, потом кушайте крем-брюле».

Какая ложечка, когда крем-брюле – это тоже было всего лишь мороженое?

Или вот шоколадный фондан.

«Вы давно просили фондан с базиликом – шоколадный десерт с жидким центром, который подают горячим из печи».

Мы не просили.

Мы и не знали, что он такой есть.

Какой жидкий центр?

Только кекс «Весенний», там с центром всё в порядке. Твердый, как генеральная линия партии, внизу, рядом с коркой – одна изюмина. Ой, нет, две.

А уж что там, в этом фондане, может быть, базилик – об этом мы и в страшном сне не слыхали. Мы больше по петрушке, ну или вот, допустим, укропу.

Но все это лирика. Все утекло и истаяло.

Теперь в супермаркет ходишь, как в музей. Все равно всё не посмотришь: положил в тележку Мону Лизу, туда же немного фасованного Ван Гога, рядом булькает маленький Гоген, но это только часть. Ах, мы уже устали, давай уже пойдем, всего не купишь!

Это точно: не купишь. Ванильное мороженое, шоколадное, двухслойное, шербет, фруктовый лед. А стаканчика с разноцветной помадкой-розочкой нет.

Где ты, Мисюсь? – спрашивал Чехов. Где счастье, где дом с мезонином, где все?

«Больше я уже не видел Волчаниновых», – так начинается прощальный абзац этого рассказа Антона Павловича.

Вот и я.

Больше я нигде не видел розочку-помадку на вафельном стаканчике за 20 копеек. И никогда уже не увижу.

Чехову еще повезло.

Но нам сейчас не до Чехова, мы едем в «Детский мир».

«Вставай, деточка: мы едем в “Детский мир”». О боже, папа-папа, единый в трех лицах: он и Бог-отец, он и Иисус, который превратит сейчас воду в вино (в какое вино? в газировку, в сладостно-колючий лимонад «Буратино», бьющий в нос), а хлеб – в пирожное-картошку. Неужели мы поедем в «Детский мир»?

…Станция «Сокольники». Это красная ветка. В стеклах сперва вдоль перрона замелькают дворцы, тоннели, потом мы выйдем на «Дзержинской» (тоже «так себе», и вы сейчас поймете, откуда взялось это «так себе»), и я опять подумаю: моя родная станция самая невзрачная.

Внутри на ней серая плитка, как в общественном туалете, бордюр по стене, внизу тоже невзрачный камень. Надземный павильон в детстве моем был ничего, но чего-то там не хватало. Потом я понял чего.

Недавно, в 2022-м, шел и увидел: все, что в надземной части было исконным, изначально придуманным, из платоновского мира идеальных вещей – всё восстановили.

На отступах-полутумбах фундамента (зачем они здесь? – думал я, когда учился в школе) поставили фигуры спортсменов (так вот для чего: и сразу эти тумбы-отступы заиграли), а на потолок уличной арки, когда уже должен толкнуть дверь, чтоб начать спуск (о, детский мир, о, «Детский мир», ты уже скоро), вернули стеклянное панно, пятиконечный витраж: гладкую алую звезду.

Господи, думалось мне, я полжизни живу рядом с самой невзрачной станцией (только Преображенка была еще хуже), а оказывается, я жил рядом с чудом.

Но «Детский мир» всегда был чудом. Он не менялся. Он царил. Он манил тебя имперским пальцем.

Толкнув те же двусторонне открывающиеся двери, ты оказывался во дворце.

«Куда пойдем, деточка?» Папа, ну неужели ты не понимаешь? Мы пойдем – к диафильмам. Благо они на первом этаже. Это на втором спал зимой и осенью, но зато пробуждался к концу лета отдел школьной формы. Нет, туда мы не пойдем. (Можно вообще никогда туда не ходить, папа?)

…Коричневые шерстяные платья, белый и черный фартуки (это для девочек). Синяя, как твои рассветные сны, школьная форма для мальчиков. Она потом залоснится на локтях, вытянется в коленях, а сейчас висит рядами, страшная и тоскливая: «Нет, не уйдешь».

Еще как уйду.

Мы на первом этаже. Мы уже далеко.

«Колобок». Категория: Сказки, рассказы; Студия: Диафильм; Год выпуска: 1964 (господи, я еще не родился, а этот диафильм уже был); Цветность: Цветной; Вид диафильма: Рисованный; Кадров: 32; Индекс: 08-3-571; Номер: Д-254-64; Автор: Русская народная сказка; Художник: Орлова Н.; Редактор: Кузнецова Г.

Папа, ты с ума сошел? Я что тебе, ребенок?

Разумеется, я такого папе сказать не мог. Но думал.

Впрочем, папа, кажется, пошутил.

Вот более по возрасту. «Мальчик-с-пальчик», «Дядя Фёдор, пес и кот» (или это было уже позже? когда я смотрел этот мультфильм по телевизору, а диапроектор уснул на антресолях, забытый и пыльный?), «Винни Пух», «Приключения Незнайки». Но лучше всех, конечно, «Калиф-аист» (его мы и купили однажды зимним субботним днем в «Детском мире»). Меня очень тревожил этот диафильм – мы еще вернемся к нему.

Продавщица наклоняется к тебе через прилавок. Не могу сказать, что она очень довольна. Нас много, она одна, да, мы это помним.

«А покажите, пожалуйста, вот эту коробочку».

Коробочку тебе открывать нельзя. («Вы заляпаете пленку! Ее можно держать только ребром пальцев!») Но зато можно прочесть. Потом.

«…Входит он на широкий двор, в ворота широкие растворенные. И видит диво дивное».

И ты видишь: лестница, устланная сукном, перила позолоченные. Золото, серебро, хрустали восточные, кость слоновая и мамонтовая.

Это уже диафильм «Аленький цветочек». Купец не к Чуду-Юду входил во дворец по этим лестницам, устланным сукном. Он в «Детский мир» входил. И рос аленький цветочек не где-то там, не в саду, не в лесу, не на пригорке зеленом, а тут, на первом этаже (почему-то не могу вспомнить отдел, неужели это был отдел писчебумажной продукции? канцелярских товаров? И тут школа нас караулит). Он рос там, где продаются диафильмы.

Но «Аленький цветочек» у нас уже есть.

«Ну возьмите ему, – говорит она («ему», то есть мне, как будто я не имею право голоса), – про кота-скорняка».

О, кот-скорняк. Я сначала думал, что он кот-сорняк. Растет под забором: пойдет налево – чертополох, пойдет направо – иван-чай. А потом – раз – и превратится в крапиву.

Этого кота из диафильма «Кот-скорняк», тоже купленного в «Детском мире» (господи, сколько было миров тогда: и детский, и новый), я очень любил. Мне нравилось, как там объяснялась извечная вражда кошки и собаки. Детям же всегда нужно светящееся, как белый луч, объяснение.

И вот на последнем кадре диафильма они уже бегут без шуб и сапог, просто как обычные пес и кошка.

…Как прекрасна жизнь, которую можно держать только ребром большого и указательного пальцев. Это даже не бабочка, не цветок. Это диафильм. Не кино еще, уже не картина. Это волшебный фонарь. Впрочем, я и не знал тогда, в детстве, что у диафильма еще было и такое название. А ведь он действительно был волшебным.

Погасить свет в комнате, направить луч проектора на белую стену (у нас на чертежную доску с белой простыней) – как будто войти в тот старый «Детский мир» (о дивный, прежний, ламповый), где тебя никогда уже не догонит школьная форма, хотя она там есть, на втором этаже: просто мы не будем туда, папа, никогда подниматься.

«Я не смогу вернуться в дом моего детства, в свой детский мир, и в тот “Детский мир”?» «Нет», – говорит продавщица в отделе, где есть диафильмы. И вдруг смотрит ласково.

У Фёдора Сологуба был рассказ про предтечу волшебного диафильма. «Свет и тени».

Там мальчик-гимназист, тоненький, не от мира сего, а потом и его мать, тоже тонкая, нервная, увлекаются составлением теневых фигурок на стене с помощью рук. И почти ускользают, уходят в этот странный беззвучный и двигающийся мир. (Мы уже вспоминали: согласно Платону, материальные объекты – это тени их идеальных сущностей.)

И Цветаева, юная, тоже об этом во второй своей книге писала. Она, кстати, так и называлась: «Волшебный фонарь». (Интересно, есть ли где-нибудь книга «Диафильм»?)

Диафильм – еще не движущийся мультфильм, но и не картинки в книжке, где всегда важнее текст. Диафильм – это промежуточное звено эволюции.

Вот кто-то пишет, интернетный, безымянный, хоть и указано «Екатерина, мама и бабушка»:

Может, вы и правы, Екатерина, мама и бабушка. Папа читал нам книги перед сном, но это всегда была немного игра не на равных: он видит картинку на соседней странице, мы – нет. А тут всё пополам, если хочешь, можешь ручку диапроектора покрутить. И вместе картинки все смотрят.

«Острых чувств» и «нужных мыслей» нам от Бога не дано, хотя это неправда. Именно тут и возникало родство, особая близость – такое никакой мультфильм не дает.

Папа, папа, пойдем опять в «Детский мир». Мы зайдем на второй этаж. Я куплю тебе новую школьную форму. Чтоб ты снова стал маленьким. Чтоб ты снова получил целую жизнь впереди. Я куплю тебе диафильм «Бессмертье».

…Кстати, чем успокоилось ваше сердце, продавщица Нелли Петровна? Стал скудеть ассортимент диафильмов, потом другие товары пошли, потом и вовсе ни до чего стало: лихие годы, темные времена? Ездили ли вы потом челночницей в Турцию? Привозили клеенчатые баулы с товаром, торговали на рынке?

Стоит Нелли Петровна под базарным навесом, вспоминает, как летал Незнайка на Луну. На Луне тоже ведь был неизвестный жителям Солнечного города капитализм. Пончик даже на соли разбогател. Но потом прогорел.

Об этом нам тоже рассказал один диафильм. Но мы-то думали, что нет такой Луны, нет такой возможности так бессовестно разбогатеть и потом так грустно разориться. Казалось, что «наш» диафильм будет вечным.

Мы ошиблись.

«Обидно было, – пишет еще одна жительница того, выключившегося как диапроектор, времени, – что надо было ждать, когда стемнеет. Однажды мать принесла диафильм “Трое из Простоквашино” [о, получается, я ошибся: была такая пленка], и я никак не могла дождаться, когда же наступит ночь. В начале девяностых отец привез из Польши видеомагнитофон, и мультики мы начали смотреть на видео. Так просмотр диафильмов сам по себе отошел на второй план».

Вот и съело тебя время, мой бедный волшебный фонарь.

Больше не занавесят стену или чертежную доску белой простыней, не раздастся тихое гудение проектора, не вспыхнет, как обещание уютной не расширяющейся в никуда Вселенной (нет, ну куда она может расширяться? Это же уму непредставимо), первая яркая картинка. Ничего не повторится. Вселенная расширяется, расширяется вечно, и мы должны с этим смириться.

…Ну а теперь о самом главном.

Я отчетливо помню (без всяких линз и мыслительных подзорных труб) только эту историю. Как однажды в роскошный дворец багдадского калифа зашел случайный бродячий торговец всякими разными заморскими диковинками. В его коробе было много чудесного. Но в коробе этом, на свою беду, калиф обнаружил всего лишь одну заинтересовавшую его коробочку с черным порошком и древним пергаментом. Он купил эту коробочку (о чем неоднократно пожалел) и решил узнать, что же ему хочет нашептать древний пергамент. Некий знаток разных языков расшифровал ему это письмо и непредусмотрительно сообщил: тот, кто понюхает порошок и три раза произнесет волшебное слово «мутабор», тот сразу сможет превратиться в любое животное, какое захочет, а также научится понимать язык зверей и птиц. Потому что «мутабор» – это и есть по латыни «изменюсь, поменяюсь».

После чего калиф и обрел свой персональный диафильмный ад.

Не будем загадывать, чтоб диафильмы вернулись. Не будем говорить «мутабор».

И все же…

Снег падает, лепестки яблонь летят, трава прорастает и желтеет, жизнь идет и уходит. Жизнь-жизнь, где мои диафильмы? Где художник Орлова Н. и редактор Кузнецова Г.? Где этот фаустовский остановленный кадр? Вечный и яркий. Подсвеченный белым лучом прожектора. Как будто это луч рождения или надежды.

Жизнь тут напомнила.

Возвращался однажды домой, вхожу в подъезд, а на улице мимо подъездов молодой парень идет, ну совсем мальчик, лет семнадцати. Посмотрел в мою сторону (а я как раз дверь первую открывал): ну все, думаю, хочет мою пенсию отобрать. Или в подъезд за мной войти. Чтоб там листовки в почтовые ящики положить. Или еще чего.

Поэтому дверь быстро первую за собой закрываю, вторую ключом подъездным, чтоб, значит, перед злоумышленником ее поскорей захлопнуть, открываю – и в стеклянную витрину за парнем смотрю: бежит ли он уже сюда со своим злоумышленным лицом.

А он, подумав, что остался на улице один, раз – и сделал пируэт. Крутанулся вокруг собственной оси. Руки расставил и крутанулся.

От преизбытка молодых сил, от радости, что зима, что февраль, что скоро весна или влюблен, может, в кого.

Крутанулся и дальше пошел.

Веселый, как бабочка.

…У Ахмадулиной много бабочек. Вот одна из них просыпается:

Здесь все ахмадулинское: щепотка погоды, выспренное «усопшая», молниеносное и точное «смерть прервала для краткого житья».

Иногда Ахмадулина в слове напоминает ящерицу: сидит, медленная, точнее – застывшая, и вдруг быстрый промельк розового языка. Ам. И вот слово поймано. Жужжи теперь, не жужжи, слово, но я тебя съем.

Это сохранилось до самой старости.

Ахмадулину было принято ругать (а точнее, просто пожимать плечами при ее имени) в поздние ее времена. Но она такая же точная и безжалостная, как и в молодости. Все эти выспренные суффиксы – айш-, -ейшн– это только уловка.

Она и писала об этом, уже давно, в любимом моем стихотворении:

Вот же она, аберрация памяти. Я, знающий этот текст, начавшийся тут тремя пока еще строфами, наизусть, был уверен, что там есть слово «уловка». Но там его нет. Там есть «указка» и «ловко». Но где же я слышал у Ахмадулиной это слово (какое-то совсем ее, ведь правда)? Не мог же я напутать?

А, вот где:

И вот еще:

Вы обратили внимание, что и там, и там, и там, где я сам это придумал (но нет его там, этого слова), уловка – это не обман, а что-то детское, как ужимка или попытка выпросить нежность?

В Ахмадулиной много этого всегда было – чего-то детского, немного клоунского, чего-то от Джульетты Мазины из феллиниевского карнавального фильма, когда та идет и плачет. И размазывает тушь. А потом вдруг смеется.

Такое ощущение, что Ахмадулина – вообще героиня Феллини. Он, кстати, бывал в их с Мессерером доме на Поварской.

Вообще, удивительное было поколение.

…Виктория Токарева однажды вспоминала:

Это точно про Ахмадулину. Если ее и можно где-то было увидеть (еще при жизни), то только во сне. Просто даже если ты не спал, находясь в одном с ней пространстве, ты как будто оказывался в пространстве немного странного сновидения.

Это про нас, это мы – глупые садоводы: разговариваем с человеком-цветком, с золотой говорящей рыбкой, с райской птицей, наглотавшейся пшена с зеленым вином, и при этом чего-то хотим от нее. Каких-то разумных рекомендаций, слов. Какие же мы дураки. От таких дивных цветов-птиц-зверей-и-растений никаких рекомендаций не ждут. Не стоит. Просто любуйся. Пока этот дивный гротеск и мозаика слов и движений еще с нами.

Питерская поэтесса Елена Шварц когда-то назвала Ахмадулину недостающей звездой пушкинской плеяды. Мне нравится это определение.

Я разговаривал с Беллой Ахмадулиной всего три раза по телефону. Два раза видел, три раза разговаривал. Телефоны тогда были проводные, с тяжелой трубкой. Она не узнала, что такое мобильный телефон. Даже жаль. Интересно, что бы она про него написала?

…Набирал этот текст сперва на айфоне (первые заметки, наброски, чтоб потом перенести в стационарный компьютер – невозможно писать большой текст не на клавиатуре), вдруг подумал: поэт, да и любой человек умирает, как умирает, схлопывается телефон.

Прямоугольник зарядки на красной полоске.

Вот хоть убейся: зарядил за ночь, через два часа – походил: уже на красной полоске.

Только, кажется, учился в школе, кончил институт (да недолго ведь это все было? Ну походил снова по комнате, написал несколько книг стихов?) – прямоугольник зарядки на красной полоске.

Даже уснул днем, предварительно поставив на полу заряжаться (человечества сон золотой, дом, похожий на любовь, дым как дом, дом как дым, легкие быстрые сны, по улице моей который год), проснулся – смотришь на экран: вроде половина зазеленела, но вышел на мороз (а это жизнь, сынок, жизнь – она, может, и сахар, но точно не лето, не лето), вернулся через сорок минут (в сорок лет) – зарядка на красной полоске.

Но уже ничего не остановить – звонки, звонки, сообщенья, глупости, мессенджеры, черновики, а ты ходишь по комнате (топчешь поле жизни, вон, смотри, дурак, все протоптал: паркетины посерели). Все решал какие-то проблемы. Сильно помогли тебе эти решенья, казак? Много яблок радости съел в ночь упаданья яблок? Нет. Все отвечал в ватсапе на вопрос: «Как ты, мой дорогой?» – «О, я прекрасно». Много правды, сын русалки, было в твоих словах? Да, много.

Много-много радости, много радости было. И «Сказка о дожде». И «Живут на улице Песчаной…». И «Потом я вспомню, что была жива…». И «Так дурно жить, как я вчера жила…». И «Ночь перед выступлением».

Никуда не денемся. Работу сдавал в срок, думал: она не волк, в лес не убежит. Поздравляю, никто из нас не ошибся. Не волк. Торчит у тебя, как коза в крестьянской черной избе: «Ме-е-е». И снова зарядка – на красной полоске. Но было же и:

Было и это. Да.

И всё равно – плюнул в раздражении, бросил издыхающую жизнь на диван: «Живи как знаешь». А жизнь – она знает. Она лучше тебя знает. Ты сам уже на красной полоске.

И вот экранчик схлопнулся, даже не подмигнув. Ночь.

Пусть кто-то поставит свой телефон заряжаться, и пусть его юный телефон никогда не узнает этой красной полоски.

Спасибо Вам за Ваши стихи, Белла Ахатовна. Вы всегда нас учили, что с нами, с нашей жизнью жизнь как одно большое стихотворение никогда не заканчивается.

Иногда думаешь, что некоторые жизни похожи на пояса. Из как будто золотых нитей, или из кожаных полосок, или из бечевы.

Так раньше крестьяне плели. Пояса же были необходимы: уберечь от нечистой силы или болезни, да просто портки поддержать. Но всё-таки более для охраны, от сглаза. Говорят, пояс и крест имели чуть ли не одинаковую охранную цель.

Если брали льняные и шерстяные нити, то техника была просто плетение либо на бёрдышке (это такая рама из дощечек: там отверстия посередине и небольшой зазор между). Но, как правило, всё же просто руками, без каких-либо инструментов. Все концы соберут в один пучок, который прикреплен к опоре. Женщина натянет нити основы и одновременно переведет крайние нити к середине пояса, переплетя их с основными. «Полотняное» переплетение, «саржевое» (я даже разбираться не стал). А до этого нити красили природным пигментом: растения, минералы – чтоб красиво было. Красные, желтые, синие, фиолетовые, коричневые и другие цвета.

Плели пояса, как всегда плели жизнь или стихотворение. (Кто-то причудливо, кто-то попроще.)

Когда-то я уже говорил про это (толстой нити, красной или желтой, тоже ничто никогда не заменит человеческого прикосновения) и тогда написал: «Наша жизнь и похожа на эти пояса. Когда их начинают плести, совершенно непонятно вначале, что это будет за узор, он известен только мастеру, и этот мастер не ты, хоть именно ты и плетешь (или, может, даже самому мастеру неизвестен?)».

«…Это и не пояс еще вовсе, не жизнь, не судьба, а только связка нитей (разноцветных), и ни о чем эта сумятица нитей нам не расскажет. А в конце – перед нами лежит совершенное изделие, и мы смотрим на него, всё видим и думаем: как же мы раньше сами не догадались?»

Я еще не знал, что наша жизнь похожа не на пояса, а на еду.

…Где-то прочитал, что вся русская кухня, в отличие от других, построена не на нагревании, а на остывании (то есть на томлении). А один умный человек заметил, что и история отношений героев (литературных, киношных) тоже может быть построена на остывании. «То есть фильм не о том, как полюбили, а о том, как медленно разлюбливали, пока не дошли до нужной кондиции. Нужно подумать – наверняка имеются неплохие образцы русской кухни в искусстве».

Что-то в этом есть.

Пояс – от сглаза, а любовь – для того чтоб остыть. Напиться-наесться своею собственной смертью.

Опять тут про нити. Но и про томление тоже. Нет, ну скажите? Разве это не про томление (я не про томление в груди, а про томление в горшочке, в печи, под крышкой)?

Томление – это и есть превращение продукта во что-то неузнаваемое (как несколько разноцветных нитей в пояс): то ли мясо, то ли картошка, то ли еще что, например, длинные волокна сельдерея.

Все пропахло единым запахом, все превратилось в рагу. (Рагу не отдай врагу, отдай ему крупно порезанные кусочки точно атрибутированных продуктов. Пусть подавится.)

Ну, если к вину дадут рагу или еще что-то томленое, мы тоже очень оживимся.

Вот интересно.

На какую еду, какое кушанье (ужасное слово) похожа жизнь того или другого поэта?

Вот жизнь Маяковского – это, конечно, стейк с кровью. Слабая прожарка. Medium rare. «Непрожаренное мясо, с соком ярко выраженного розового цвета и прогревом до 55–60 °C (готовится 4–5 мин при 190–200 °C)».

Жизнь Мандельштама – это, разумеется, тушеная говядина с шоколадом. Дикое сочетание.

Сперва все начнется благополучно, даже привычно:

Но все странное начнется потом, позже:

О господи.

Ну а Блок? Блок какое «кушанье»?

Блок – это, конечно, десерт «Павлова».

Хрусткая, белая, почти несладкая корочка, раскусил – зуб пополам: там в серединке кирпич, кусок кирпича. Ну или алмаз – нам-то какая разница? Все равно зуб пополам.

Сидим, плачем – то ли над зубом, то ли над своей жизнью. Больно и сладко. «Еще, еще!» – говорим. «А зубы-то целые есть?» – спрашивают.

«Есть, есть, – отвечаем. – 31!»

«Ну вот тебе еще одно стихотворение».

Но есть в русской поэзии и «Доширак».

Сочно, нажористо, но, если много есть, доходит до смешного: лишний вес, тоска в глазах, на книжной полке – незамутненная, как куриный искусственный бульон, Вера Инбер.

В общем, Пушкин жив, а я как-то не очень.

Вот уже час дня, а я все не могу встать. Нет сил. Одна злость и усталость.

Тетенька Вера Михайловна Инбер, можно я сегодня никуда не пойду?

Зима Марья Иванна, кажется, у меня воспаление хитрости.

Но все-таки как-то встал. Набрался сил.

Иду из комнаты в кухню. В коридоре на полу вижу большую виноградину. Подбираю ее со словами «Ты-то что тут делаешь?», на ходу выбрасываю.

И только тут замечаю, что разговариваю с предметами.

Докатился.

Никто из людей, которые любили друг друга долго, еще не научился расставаться красиво. Залежи обид, царапины оскорблений, иногда даже следы от плевков.

Но это всё неважно. Если любовь была, она все равно потом пробьется, как подснежник, как сорняк, как ландыш. Да ладно подснежник и ландыш. Как лопух. Второе слово в череде однородных членов было важнее. Любовь – это сорняк. Но ничто так не живуче, как именно он.

«Не грусти, – написал Льюис Кэрролл в своей “Алисе в Стране чудес”. – Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем всё было нужно, потому что все будет правильно».

Даже твоя измена.

Как известно, Игорь Северянин (вдруг утративший уже в нашем написании свой дефис, а ведь печатался раньше всегда «Игорь-Северянин», не случайно же это пусть «эго», но все-таки футурист) лопухами засаживал свою личную жизнь, как антиогородник.

Фелисса Круут, его первая жена, долго и терпеливо сносила все измены. Каждый гастрольный тур тянул за собой очередной бурный роман.

И пусть ты сама потом выгонишь мужа из дома (ну а чего, если дом твой весь в сорняках измены: вот тут тычинка чужих волос, тут – одуванчик очевидной лжи, дунь на него, разлетится по всей комнате, а тут крапива обиды), но разве тебе это даст утешение? Как и тот панегирик, который тебе напишут потом:

Если кто такая Сперата, мы еще худо-бедно можем выяснить (одна из героинь бесконечной книги Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»), то в отношениях Круут и Северянина (тут обойдемся уже без дефиса: как ни крути, плохой он себе псевдоним выбрал, развалился тот на традиционные имя и фамилию, никакого псевдоизящного симбиоза не получилось) даже разбираться не хочется.

Зачем, если любишь, изменять? Зачем, если выгнали, рваться назад? А если рвешься – зачем тогда пристраиваться в другом доме и жужжать уже там? (В лопухах, в сорняках, в скучном репейнике, у забора?)

…Мы тоже всё слышим. В семействе Круут хранилась легенда, как в конце 1934 года Игоря Северянина (я смотрю подписанную книгу Северянина «Медальоны», вышедшую в 1934 году в Белграде, – и там нет уже никакого дефиса) начала уже шантажировать некая особа из Таллинна.

Со слов уязвленной жены, школьная учительница Вера Борисовна Коренди с некоторых пор постоянно пишет бездефисному поэту письма, засыпает его телеграммами.

Что любит его, любит безумно и даже готова убить себя из-за этой любви. Если тот не приедет к ней в Таллинн. (Еще одно имя собственное, которое успело поменять свое написание за не очень-то долгий срок.)

…Говорят, в одном из своих писем Вера Борисовна спрогнозировала сразу пять видов самоубийства, которыми она может воспользоваться, если встреча с любимым не состоится. Возможно, Северянина это тронуло. Возможно, даже польстило ему. (Как по мне – если только услышал такое, надо бежать.)

В одном из текстов, посвященных этой семейной розово-лепестковой драме, было описано следующее.

Как-то Игорь Васильевич показал эти письма и телеграммы жене и сказал:

Хочет быть здесь – но едет туда. Я этого допустить не могу, а вот это (оставить тебя) могу. «Я хочу быть только здесь, с тобой и сыном» – но только здесь и с сыном уже не получилось.

Лопухи, лопухи, паутина. Слава богу, что иногда паутина блестит на солнце. Но так как паутина одним своим краем уцепилась за забор, мы слышим иногда, как визгливо переговариваются соседи.

И вот уже в очень позднем, советском письме – и Северянина лет сорок уже нет на свете, и сама Вера Борисовна Коренди давно пожилая женщина (письмо пишется 3 июля 1987 года) – мы читаем нечто невозможно паутинное», скучно-«дачное», затхлое, провинциальное:

А потом – вдруг все обнажающая приписка.

То есть, конечно, она самим автором письма так не воспринимается, но для нас все становится и очевидным, и жалким. Жалко и самого поэта, и жену, а теперь уже вдову, и этого безвинно оклеветанного – в паучках и мухах – вредного Юрия Шумакова. И, в общем-то, всех-всех-всех:

То есть все-таки продавал.

«Как бывало ни озябнешь». У Игоря Северянина есть известное стихотворение. Оно о том, как он представлял себе свои похороны. «Как хороши, как свежи были розы…» – это навязшее в зубах стихотворение из хрестоматий Северянин переделывает по-своему.

Увы, так озябшего Северянина похоронить не удалось.

Гроба фарфорового в уже занятом немцами Таллинне не было, поэтому похоронили в обычном.

Но даже тут сведения слегка разнятся.

Коренди пишет так:

А Михаил Петров, автор текста «Дефект мирозданья (на смерть Северянина)», утверждает следующее:

Каждый своей дорогой – это очень правильно. Так и надо.

Хотя…

Тут стирал утром перед написанием текста из телефона фотки («ваше хранилище переполнено, освободите место или купите новый объем хранилища»), поднимался все выше и выше, аж к 2019 году, а там лица, лица, лица разные, а потом, как река, только одно и то же лицо. Потоком идет. Уже бывшее, неактуальное.

И вроде надо бы стереть – все-таки хранилище, все-таки переполнено.

Но вдруг думаешь: «Ну как же я сотру тебя?»

И не стер.

Всё у нас не как у зверей. Не как у той же улитки ахатины гигантской. Ведь маленькие улитки, «улитята», когда они вылупляются, совсем прозрачные. Даже видно, как в них бьется сердце. С ума сойти. (По корпускулам смысла сейчас будет. Через точку.) У маленьких улитят. Они прозрачные. Видно. Как бьется сердце.

Тук-тук-тук.

О чем бьется твое сердце, маленькая улитка?

«О том, что я могу прожить и до двадцати лет, если меня не съест хищник». Так могла бы ответить уже не ахатина, а, допустим, виноградная улитка, если бы могла и хотела с нами разговаривать. В природе она живет семь-восемь лет, а в неволе (сладкая вата неволи, корм с небес, манна, рассыпанная щедрой рукой, которую и не увидишь) может даже дожить до тридцати.

Опять с ума сойти.

Ты уже расстался с третьей любовью, с четвертой, пятой, а улитка все живет. Ты заболел – а она ползает. Ты сошел в третий раз с ума, а она сидит на камушке. Или листочке. Ты умер – а ее забрали сердобольные родственники.

Бедные существа, которых мы смогли умыкнуть, пристроить в стеклянный рай. Бедные существа, которых мы смогли приручить.

Где-то прочитал: «Служебные собаки при поиске людей на месте катастрофы испытывают стресс и впадают в депрессию, если находят только трупы». Поэтому добрые владельцы собак просят волонтеров полежать в обломках, среди завалов, чтобы собаки нашли их живыми и порадовались.

Человек живет, окруженный животными. Прячет их в банки, аквариумы, заводит кошку, кошка приходит ночью, ложится ему на голову, на полу спит большая собака. В холодильнике – куски мертвых животных. В шкафу висит часть шкуры коровы (дубленка) или много-много невинно загубленных мелких зверят (соболья женская шубка). Человек, как тот рифмующийся в первых двух именах Робин Бобин, никак не может насытиться – все гребет под себя, гребет, подгребает. Продлевает жизнь животным, смотрит на них через пузырь стекла огромным глазом. (Представляете, какое это было бы долгое зрелище для медленной улитки, если бы она могла нас видеть? Как для нас закат.)

Я три раза употребил идиоматическую конструкцию «с ума сойти». А ведь иногда, умыкнув божью тварь, человек ее реально сводил с ума.

Еще на заре этого века в Европе (началось с Италии, в городе Монце) запретили держать золотых рыбок в круглых аквариумах. «Круглые аквариумы искажают реальность, от чего рыбки страдают».

Ты мечешься по сферическому аду, в искаженном пространстве, видишь сауроновское око, как в линзе, увеличенное во много раз, выйти из ада нельзя, только вперед хвостом. Ну и какая тебе разница, что тебе продлили жизнь. Зачем тебе такая жизнь? Лучше в проточных водах, и пусть – ам – и тебя проглотит большая рыба. «Но я хотя бы пожила, поплавала на воле», – прошелестела бы золотая рыбка, если бы умела шептать.

Поймал золотую рыбку, требуешь от нее исполненья желанья. «Будет тебе исполненье, – говорит золотая рыбка. – Всю жизнь будешь жить по-человечьи». Ну вот и получили.

Когда-то Галина Юзефович рассказала:

«Попробуйте это вставить в вашу прозу, – говорила Юзефович, – будет фальшь. А в документе – живое дело».

Как прозрачное сердце у прозрачных улитят.

Стихи пишутся не за столом. Стихи пишутся где хотят. Стихи пишутся на салфетках и коленках.

Такое стихотворение написал Хуршед Рахматов, курьер одной из служб доставки. По-моему, здорово. Похоже на какое-то древнее японское стихотворение.

А некоторые пишут стихи, даже не подозревая, что пишут именно их.

«Кануло в лето». Так говорила директриса в школе, где я преподавал четыре года русский язык и литературу в конце девяностых. Не в Лету, как надо, а в лето.

Это смешно, но круто. Именно в лето. Кануло в лето. То, которое к нам уже никогда не вернется.

Но новое лето придет. Зелень окрепнет, полетит первый пух. Идешь по улице (пиджак уже жаркий, надо его снимать), нет-нет да и поздороваешься с кем-то, кто тебя узнал. «Здравствуйте», «здравствуйте», «я люблю ваши стихи», «спасибо».

Лев Рубинштейн когда-то писал:

Несколько лет назад я выступал в Петербурге. Есть особая радость читать на большую аудиторию: ты выходишь в общей «солянке» на сцену из импровизированных кулис, и тебя встречает шквал. Отчитал – и шквал тебя опять накрывает.

Выступали мы там с Верой Павловой. Было это в «Севкабель Порте», на Васильевском острове, в легендарной гавани. Раньше тут был завод «Севкабель», потом из него устроили то самое, упомянутое Рубинштейном, новое общественное пространство. Так теперь часто делают.

И вот сидим мы в гримерке с Верой, с музыкантами и другими выступающими. «Давай сделаем фото в зеркале?» – говорю я. (А я люблю эти специальные зеркала с гримерным столиком и лампочками по периметру: там всегда получаешься хорошо.) Долго примеривались, наконец телефон щелкнул. Поймал нас, так сказать, в ловушку суетной вечности.

Просматриваем с Верой варианты, листаем снимки – и я говорю: «Обидно все-таки стареть. Помнишь, у Елены Шварц было такое стихотворение?»

– Нет, не помню, – говорит Вера.

– Ну и зря, – говорю. – Хорошее.

А потом спрашиваю. Удивительно к месту:

– Ты никогда не хотела сделать пластическую операцию?

И тут Вера говорит гениальное:

– Нет. Я не могу себе позволить выглядеть младше своих стихов.

Я даже засмеялся от блеска и быстрой удачи ответа. Как же хорошо. (Вера вообще мастер короткой формы.) Ну а потом нас вызвали «зарядиться» за сценой – и каждый из нас в свой черед вышел под шквал.

В общем, не будем ничего с собой делать. Будем авторами одного произведения. Не позволим себе выглядеть младше своих стихов.

Канем в лето.

Но оказывается, война может убить одним только тем, что была объявлена.

Так Первая мировая война убила поэта Василия Комаровского, даже не призвав его на свои поля. Да и куда его было призывать – псих, больной цветок, подстреленный кукушонок.

Он даже в круг тогда еще молодых, но в дальнейшем легендарных довоенных поэтов войдет как-то странно, боком. Его найдут на чужом месте – по праву кукушкиных детей. Сидит на запорошенной снегом скамье, на которой раньше любил сидеть в Царском Селе Иннокентий Анненский (на эту скамью посмотреть ночью они и приехали, поэты эти, декаденты странные, сами тоже вымороченные, как несуществующие птицы или цветы), сидит, читает сам себе вслух стихи.

Молодые Гумилёв, Ахматова, Городецкий, Мандельштам, Георгий Иванов стоят в зимних шубках и галошах, им немного жутко. Может, это призрак Анненского? Но нет. Вполне себе самостоятельный ночной индивид.

Интересно, что он тогда читал? Что-то из стихов покойного, любившего при жизни сидеть на этой скамье?

Или из своего?

Несостоявшийся призрак Анненского обернется, Гумилёв подойдет к нему: «Василий Алексеевич, вы?.. Я не узнал было».

Призрак представится остальным: «Комаровский».

Вообще вся эта сцена с неожиданной поездкой к скамье Анненского напоминает Тэффи (а ее еще ругали: дескать, все сгущала, придумывала), хрестоматийный ее рассказ «Демоническая женщина»:

Вот и я хочу спросить: к чему? Ну вот зачем они поперлись ночью с Царскосельского вокзала в Царское Село смотреть на скамейку покойного Анненского?

И зачем там сидит Василий Комаровский и читает вслух (и почему в одиночестве?) не поддающиеся теперь никакой нашей атрибутации стихи?

Зачем они поперлись, не знаю. Почему он сидит – понятно. У Василия Алексеевича есть на это уважительная и мучительная причина. Он сумасшедший.

«Несколько раз сходил с ума и каждый раз думал, что умер; когда умру, вероятно, буду думать, что сошел с ума», – так он сказал однажды.

И этих тонких, измученных, в шубах и шапках, стоящих перед ним в ночном заснеженном, глухом и безлюдном парке поэтов он тоже о своем неотвратимом сумасшествии честно предупредил.

«Как же вам не страшно здесь сидеть одному по ночам?» – спросит его Георгий Иванов (к слову сказать, может, всю это сцену и придумавший – говорят, он многое придумал в своих «Петербургских зимах»).

«Нет, когда я здоров, мне ничего не страшно. Кроме мысли, что болезнь вернется», – низким, сиплым, каким-то деревянным голосом ответит ему Комаровский. У него и рукопожатие было какое-то деревянное. Как у автомата.

Николай Гумилёв знает, о чем этот одеревеневший человек говорит: Василий Комаровский – непридуманный сумасшедший. Когда он болен – он буйствует, когда здоров – полон чудаческого добродушия. Сейчас у него «просветление», вот он и гуляет. («А вообще я больше в больнице живу».)

Сутулый, крепкий, широкоплечий.

А в стихах прячется за гармонический звук, «поет».

В этом тексте есть только две удачные строчки: «Любовь прошла пожаром, / Дом на песке стоял – и он не уцелел». В стихах Серебряного века много таких удачных строк: они, правда, потом все тонут в никак не заканчивающемся, как пожар или тоска, стихотворении. А надо было просто не дописывать. Оставить удачное место – и всё.

Однажды так сделал Брюсов, и это теперь самое его известное произведение. Ахматова убоялась, и у нас нет отличного моностиха: «Не стой на ветру».

Но если ты не можешь сделать текст из одной строчки, сил не хватает, емкости, то пусть будет две, окей. Вот как у Комаровского:

Ну здорово же? Так бы и оставить это двустишие. Как отдельное стихотворение. Но увы. Перед этим еще много слов: «И сын ее. Но мудрости могильной / Вкусивший тлен. И радость звонких жал?» Святые угодники. Что он там вкусил? Какие такие радостные звонкие жала?

Хотя и в «длинных» стихам Комаровскому сквозь слезы легко улыбалась удача.

Сиреневая ночь – она такая: не может не тяготить. А сил все меньше. Без всякой последней резеды граф Комаровский мучительно болен. Доктора только разводят руками: как он жив-то еще? И сердце у него слишком слабое, и в обморок он может упасть от любой мелочи: например, неожиданный шум (окно хлопнуло или выстрел) или просто от вида крови. И, что хуже всего – с этим испугом и обмороком в его жизнь вновь может вернуться – и возвращается – настоящая, долгая и совсем не сиреневая болезнь.

А тут уже не шум, не кровь из пальца – тут целая война. Катастрофа.

Это и стало последним ударом. Война, даже не призвав к себе, прихлопнула Василия Алексеевича, как комарика.

Сильное нервное потрясение, обострение болезни; клиника для душевнобольных в Москве; и вот с 20-го на 21 сентября 1914 года Василий Алексеевич Комаровский умирает.

«От паралича сердца в припадке буйного помешательства», – как напишет Николай Пунин.

«Покончил с собой осенью 1914-го в сумасшедшем доме», – уточнит уже в старости Анна Ахматова. Впрочем, Анна Андреевна, как часто делала, это могла про Комаровского и придумать.

…Он родился второго апреля. Умер в сентябре. Все это месяцы-промежутки, призрачные мостки: из зимы в весну, из бабьего лета в настоящую осень. Он и сам такой был – пограничный. То ли призрак Анненского, то ли сумасшедший из Гоголя.

Первое апреля – никому не верю. Второе апреля – ты рождаешься, чтоб однажды сойти с ума.

Родиться, чтобы «сказать два-три слова» (это характеристика Пунина), почитать самому себе стихи Анненского на зимней ночной скамейке, измучиться темным буйством, улыбнуться в детском просветлении, быть убитым войной без единого выстрела и окончательно одеревенеть.

Стал хуже видеть.

Близорукость у меня была со второго класса, но вот после пятидесяти стала еще развиваться и дальнозоркость. Чтобы прочесть мелкий текст, вынужден отводить руку на большее расстояние.

Это только в головах у эльфийски здоровых людей существует поверье, что близорукость и дальнозоркость взаимозачетны. Нет. И так не видишь, и сяк не видишь. (К сожалению.)

Жизнь тебя треплет, отъедает по кусочку, ничего не предлагая взамен. Вот тут поставила печать «не выдавать», тут – «ограничить к выдаче», тут – «только с купюрами». Глядишь, вообще скоро тебя запретит.

Уж не знаю, были ли у Симоны де Бовуар проблемы со зрением – скорее всего, нет, ни на одной фотографии не вижу ее в очках, – но вот проблемы с запрещением у нее были. (Это как раз Сартр, ее вечный мужчина, двойник, был близорукий очкарик; еще и слеп на один глаз.)

9 апреля 1966-го был отменен ватиканский Индекс запрещенных книг. Он действовал больше четырех веков.

Идея про зря напечатанные книги мне понравилась, стал листать имена и названия – ну, все предсказуемо: Вольтер, Джордано Бруно, Декарт, некоторые нацисты (странно, что отсутствует Гитлер с его “Mein Kampf”[1]) – и вдруг: «В 1956 году были запрещены книги “Второй пол” и “Мандарины” феминистки Симоны де Бовуар».

«Второй пол» – это 928 страниц, вес книги с упаковкой – без малого килограмм.

Вот целый этот килограмм неприятной правды Ватикан в 1956 году и запретил.

Я читал эту публицистическую книгу в свое время.

…Геркулес прядет шерсть у ног Омфалы, и он скован желанием. Ну так почему же Омфала не может захватить власть над ним?

…Медея только для того, чтобы отомстить Ясону, вынуждена в ярости убить своих детей. «Эта дикая легенда наводит на мысль, что женщина только через свою связь с ребенком могла приобрести устрашающее влияние».

…Аристофан в комедии «Лисистрата» выводит забавное собрание женщин. (Это я сейчас пересказываю самое начало.) Сабинянок, чтобы смирить, надо отхлестать кожаными ремнями.

Иными словами, женщина всегда в этом мире – существо относительное: тело мужчины имеет смысл само по себе, а женское – без мужчины – этого самостоятельного смысла лишено. И даже биологическая потребность самца в самке никакого социального освобождения женщине не дает. Наоборот. Делает ее еще больше вещью, желанной, но бессловесной, а иногда кричащей добычей.

Но тут хотя бы понятно, почему Ватикан эту книгу так невзлюбил.

А вот книга «Мандарины» Симоны де Бовуар – это ведь только роман. Но и роман тоже очень не понравился Ватикану.

Вот первая же найденная мной выдержка из «Мандаринов», она совсем не о сексе и не о любви: «Нет, не сегодня дано мне узнать свою смерть; не сегодня и ни в какой другой день. Я умру для других, но сама не увижу, как умираю».

Это стихи.

Их просто надо «разбить» по-другому:

«Оригинальный писатель, пока он жив, всегда скандален», – сказала однажды эта странная женщина.

Она идет по улице, высокая, стройная. Она сознательно одета не по моде. Она без очков. Они ей и не нужны: она и так все отлично видит.

В молодости – из вызова, дерзости – она часто носила башмаки на деревянной подошве. (Значит, когда шла, сильно ими стучала.) Специально надевала ношеную скучную одежду. Для особых торжественных случаев у нее был только один костюм.

С возрастом стала одеваться иначе, но во всем остальном была все так же бескомпромиссна.

Это смешно.

Тридцать шесть лет – это не старая. Но она себя по-другому оценивать не хочет.

…У Симоны де Бовуар есть одно сильное детское воспоминание. Там мать к ней является недосягаемой и изменчивой, как облако или ангел. Маленькая девочка испытывает восторг, это почти влюбленность. Помнит уже много лет спустя, как маленькая садится к матери на колени, в это облако благоухания и объятий, садится и всё целует, целует мамину молодую свежую кожу.

Насколько же мать далека от башмаков на деревянной подошве и ношеной невзрачной одежды. Мать приходит к ней ночью, чтоб на прощание поцеловать (ребенку кажется, что ночью – скорей всего, только девять вечера, но для взрослых это «детское время», они, наверное, едут куда-то, вот мама и нарядилась). Пена зеленых кружев, сиреневый цветок на лифе или плече, а иногда черное платье.

Это описано в другой книге, не включенной в запретительный ватиканский столбец.

Но сколько же тут любви и зависимости.

Как красиво? Правда?

Правда. Если бы мы не прочли в еще одной книге («Очень легкая смерть») про эти губы совсем другое:

Ох уж эти писатели, всё у них не как у людей. Всё-то они хотят извратить, срифмовать с неизбежной смертью, оскандалить, присвоить, а лучше съесть.

Мы все об этом думали. Но мы об этом не говорим, мы не Симона – мы знаем: мир нельзя проглотить. Это он однажды проглотит тебя. А она хотела этот мир победить.

Уже двадцать лет прошло, как был снят ватиканский запрет с двух ее книг, когда Симона де Бовуар 14 апреля 1986 года умирает.

Ее лучший и самый долгий Сартр давно уже спит в могиле на кладбище Монпарнас, куда, как по специальной иронии судьбы, выходят окна ее небольшой квартиры.

Но она умирает не дома, а в одной из парижских клиник.

Говорят, что персонал не мог поверить, что у них умерла сама Симона де Бовуар: к ней никто не приходил и никто о ней не справлялся. Хотя опять какая-то странность: почему персоналу неизвестно, что умерла именно Симона де Бовуар? Разве ее имя не записано в больничном журнале и, скорей всего, на ее койке?

Где-то об этом какой-то ложью мерцающем факте прочитал умилительное: «Разве кто-то смел предположить, что Симона может состариться и умереть»? Опять смешно. А разве кто-то мог предположить, что будет иначе?

Не думаю, что ей бы понравилась вся эта послесмертная сентиментальная возня.

Пока писал этот текст, зашел в одну из сетей, стал пролистывать ленту и сразу наткнулся на яростный пост своей подруги.

Прямо слышен там стук деревянных подошв Симоны де Бовуар.

Я рассмеялся и вдруг подумал, что Симона де Бовуар, может быть, так и хотела себя видеть в каждом тексте. Как в примерочной. В каждых глазах. В каждой витрине. И в каждой своей книге.

Небезупречной.

Видимо, она получала от этого какое-то странное удовольствие. Потому что в небезупречности есть настоящая честность.

«Земля везде одинаково печальна», – когда-то написала она.

Может, она этого и хотела? Быть печальной, неприбранной и неудобной, как земля. Да-да: «Я умру для других, но сама не увижу, как умираю».

Нет, а ведь он совсем не смешной. Это, когда память немного стирается, кажется, он такой клоун просто, капитан, графоман и дурачок. Нет, это наша память шуточки шутит. Как у Чехова в рассказе. «Я люблю вас, Наденька!» Только в нашем случае человек, сидящий за нами в саночках, шепчет, обдавая нас чесночным и селедочным запахом в ухо, совсем другое: «Я убью тебя гаденько».

Про «гаденько» – это капитан Лебядкин нам в саночках сзади шепчет. Он ведь тоже бес, пусть и мелкий. Бьет сестру, живет на деньги Ставрогина, занимается шантажом. И хотя у него есть родственник через частокол романов – Смердяков, но почему же нам Лебядкин милей Смердякова? (Как ворюга бывает милей кровопийцы.) Ведь Смердяков хотя бы знает, что такое угрызение совести, и потом повесится. А у Лебядкина нет совести. И своей воли к искуплению нет – его просто убьют за шантаж.

Правильный ответ прост, как чеснок. Лебядкин нам милей потому, что Смердяков нам не дал выдающуюся литературу, а Лебядкин – дал. И за это Лебядкину многое, но не все простится.

Мы же помним его смешные стихи (хотя, в сущности, там нет ничего смешного, это Достоевский просто пытался написать смешно, а получилось жутко, впрочем, у него всё всегда так). Про таракана помним, про мухоедство. А еще мы отлично помним, что Лебядкин – предтеча Заболоцкого. И почти всё ему за это готовы простить.

Поэт Павел Антокольский писал о Заболоцком:

Вот же вечная злая ирония: в лебядкинской интонации сто раз могли упрекнуть Игоря Северянина, и он скорее бы всего на это обиделся. А Заболоцкий – нет. Он сам обнажил прием. Как обнажают ладонь или бедро.

Стяни варежку для милостыни, сними прилюдно с себя брюки и панталоны (а не прием обнажи). И вот уже перед тобой не герой романа, не поэт-обэриут, который просто взял эти краски («это мое зрение»). Нет, это реальный человек неожиданно встает перед тобой голым, а потом, насладившись эффектом, тянет руку ко лбу и вдруг стягивает и лицо. Оказывается, это не лицо вовсе, а маска. А под маской еще один человек. Настоящий, подпольный. Как в матрешке. Сначала все смеются, а потом всем становится неуютно. Второй, матрешечный, человек знает, чем нас испугать.

Александр Иванович Тиняков (1886–1934), сперва начинавший как символист, в какой-то момент начал писать совсем другие стихи. И вошел в историю литературы. Ну пусть не с парадного входа, с черного, но вошел. Сел там на корточки в углу, смотрит приветливо, улыбается.

…Когда-то с удивлением узнал, что легендарное «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется» Хармс записал в дневник как раз после чтения тиняковской книги “Ego sum qui sum” («Аз есмь сущий»).

Да, он есть. И он такой. И теперь от него никуда не деться. Все умрут, а он останется. Все забьются в щель, а он уже в щели. «Зддраавствуйте! У нас в щели уплотнение? Ну что ж, мои поздравления!» Все там будем.

С 1926 года Тиняков уже профессионально сидит на углу Невского и Литейного с табличкой «Подайте бывшему поэту». Записывает в дневнике (28 марта 1930 года):

И почему-то совсем не смешно. Но даже его можно понять.

Человек всегда что-то хочет оставить после себя. Как память о себе. Письмо. Ребенка. Дом. Дерево. Если нельзя оставить ребенка, если не приживается дерево, если письма твои бросили в огонь или стерли из компьютера, то хоть ссадину.

Иногда хочется оставить после себя хотя бы ссадину.

…Ребенок еще не умеет толком рисовать, но уже может держать карандаш, может положить ладонь на лист бумаги и обвести грифелем все пять пальцев. Получается часто криво, но это его ладонь, его рука, эта рука теперь есть в этом мире, запечатленная, и ребенок очень радуется.

В каменной пещере где-то в нынешней Аргентине примерно 13 тысяч лет назад мальчики-подростки тоже обводили свои левые ладони, дуя на них из костяных трубок первобытной краской: левая фиолетовая ладонь, левая желтая ладонь, левая черная.

Некоторые шли, как Ленин, другим путем: просто мазали ладонь любым из трех минеральных пигментов и прижимали руку к стене пещеры. Тогда цветная ладонь могла быть правой: вторая рука не нужна, можно не напрягаться, так что всё логично.

Эти ладони теперь как будто машут нам из тьмы, передают привет, салютуют.

Скорей всего, эти руки из тьмы – какой-то магический ритуал или момент юношеской инициации. Но нам сейчас нет до этого дела. Как не будет дела никому из выживших – до наших праздников, тризн и экзаменов.

Найдут наши полуистлевшие книги или расшифруют какой-то чудом выживший файл. Хотя как они его расшифруют? Они будут или более дикие, чем мы, или более продвинутые; если продвинутые, то зачем им нужна будет наша белиберда: «Я прощаю и отпускаю тебя. Привет Васе!»

Или тянут руку из тьмы: «А позвольте узнать, как вы относитесь к…?»

Или голосуют.

«Кто против, прошу поднять руки. Так, понятно». «А кто за?»

Действительно белиберда. И здесь побывал Вася. Он был «за». Но мы в этот момент, как всегда, были в командировке или на работе.

Так вот оно, твое хваленое «навсегда»: будущий ученый сидит над нашими злыми словами и не понимает в них ни черта.

Человек что-то хочет оставить после себя, но оставляет слишком многое. Это не от пластиковых пакетов задыхаются Земля и Мировой океан, это от наших слов скоро будет уже нечем дышать (вот, кстати, вам новых – четыреста восемьдесят шесть – в копилочку).

Недавно прочел: более половины американцев из опрошенных хотят удалить себя из интернета. А восемнадцать процентов ответили, что хотели бы, чтоб интернета вообще не было. Личные данные, неловкие моменты, фотографии, видео и профили на сайтах знакомств, километровая переписка. Мы бы хотели исчезнуть из этой пещеры, но мы там есть.

Человек снимает с себя пиджак повествования, вешает на спинку стула. Стягивает джинсы телеграма. Стаскивает через голову тишотку стихотворения. Потом снимает носки и нижнее белье ватсапа. И повторяющиеся личные истории тиндера. Остается голым. (Голый текст. Хорошее название для книги.)

Теперь ему себя никакими словами не записать. Ну и слава богу.

Все, что остается у него, это его ладони. Он мажет левую ладонь краской – и плотно прижимает ее к голой домашней стене. Теперь он вернулся в детство. Он снова лег в колыбель человечества.

Теперь можно все начинать сначала.

У Набокова в одном из романов есть эпизод, когда один из вполне третьестепенных персонажей, «ловелас, путешественник, повеса», уезжает из России в Америку в конце тридцатых годов XIX века на долгие двадцать лет, а потом возвращается, ничего не знающий о ныне текущей российской жизни. Ему не до этого было. Он миллионер, у него другие заботы.

Но вот он предстал перед знакомыми и родней, как Рогожин (правда, без портрета Настасьи Филипповны). Охи, ахи, радостные возгласы, его развлекают как могут и в один из вечеров везут в оперу.

Что уж там ставили в этот вечер – я не помню. Но вот он сидит в партере, вертится, блестит веселым глазом на дам, лорнирует их – и так, между прочими ахами и «хахаха», спрашивает у одного своего приятеля: «А как, кстати, поживает Александр Сергеевич Пушкин, что пишет?»

Дело между тем происходит в пятидесятых годах.

И вот один из шалунов (а приятелей там много, рядом с миллионщиками их всегда пруд пруди) из самому ему непонятного озорства вдруг показывает на темноту одной из лож (красный бархат, тяжелая штора, золотой позумент) и говорит: «Да вот он как раз сидит, Александр Сергеевич наш, оперу слушает!»

Заезжий «американец» лениво скользнул по ложе взглядом, улыбнулся радостно (видимо, сказку про Руслана и Людмилу вспомнил), отвернулся и опять лорнированием дам занялся.

А неудачно пошутивший вдруг поймал себя на том, что сидит, как окаменел, и сам уже неотрывно смотрит на эту полутемную ложу. На этого подложного Пушкина. На эту его маленькую, смуглую, крепкую руку, лежащую на бархатном парапете ложи и крепко сжимающую театральный бинокль. И вдруг так ясно, так остро и неотвязчиво этот пошутивший думает, что вот она – эта рука, написавшая «Графа Нулина», вот она, эта рука, написавшая «Евгения Онегина» и «Капитанскую дочку», – и что б еще она могла написать, если бы Пушкин мог просто постареть, спокойно дожить до положенных ему шестидесяти африканских лет, стать патриархом, нашим русским Гёте. Если бы не прозвучал тот роковой выстрел на Чёрной речке. И все бы не схлопнулось.

Как часто это бывает в литературе, которая кормится, как известно, перекрестным опылением, ответ на этот вопрос прозвучал в одном эссе Татьяны Толстой. Когда она написала текст-фантазию про то, что бы было, если бы Пушкин не умер тогда в январе 1837 года. И не попросил бы перед смертью морошки.

Она описывает постаревшего поэта, скучающего в своей деревне, доскрипевшего до освобождения крестьян, до новых идей и брожений. Злящегося на то, что дела у его «Современника» идут хуже некуда, что жена постарела и дура, что читатель ничего не понимает в его новых вещах, что книги не продаются. Еще к тому же он ненавидит этих новых пришедших в литературу наглых, дурно пахнущих в словах разночинцев: какой-то Писарев, какой-то сексуально озабоченный Чернышевский – строчат бесконечную социальную белиберду, ни вкуса, ни ума, ни стиля, ни пены Ипокрены.

Да и сам он сильно сдал в конце жизни. Пушкин-Плюшкин – вот она, рифма. Читатель ждет уж рифмы «розы» – на вот, возьми ее скорей!

Впрочем, и скука тоже однажды умирает. И теперь – в 20**-м – нет уже никого. Уже умер и тот шалун, и тот Писарев, и тот воображаемый постаревший Александр Сергеевич – все умерли. Пепел их давно разметала первая революция, вторая, Гражданская война, Отечественная, культ личности, оттепель, застой, перестройка. Слишком много праха, слишком много смертей. Всех и не упомнишь.

Вот и Пушкина не помнят. Нет его в 20** году. Не работает.

Кто-то еще в двадцатых годах пытался аукаться его именем, но уже в семидесятых Иосиф Бродский сказал: Баратынский интересней.

Школьная ли программа все уничтожила, или мы просто улетели в небеса, но чудным мгновением нас уже не проймешь.

Это как у того же Зощенко:

Мы и есть этот коллективный Иван Фёдорович Головкин. Вздрагиваем и глядим в пространство. А что уж там входит в наш дремлющий ум – загадка!

Но есть один текст, который переживет и нас.

Нет, не упомянутое уже «Я помню чудное мгновенье…» (это стихотворение какое-то очень альбомное, замкнутое на себе, гладкое, как яйцо, да и какое может быть «воскресли вновь»? Ничего вновь не воскреснет в нашей жизни: уж былая страсть точно).

И даже не «Я вас любил, любовь еще, быть может…» – нет, не может, мы против этой мягкотелости. Что значит «любимым быть другим»? Нет, никогда! Пусть так и помрет в одиночестве. В старом шушуне.

Нас переживет вот это:

Потому что, как мы отлично помним, имя Пушкина – веселое.

Белозубое, молодое, наглое, созданное для любви.

Была такая песенка у Камбуровой в поздние советские годы – «Чарли Чаплин», на стихи Мандельштама. Но то, что в песне звучит органично (там же музыка важна, театральность, интонация, да и текст не полностью), в поэтическом тексте смотрится странно.

Текст у Мандельштама как будто недорожденный. Недожеванный.

Такое ощущение, что это черновик. (Или он искал новую форму, но не до конца еще понял, что ищет?)

Это самое начало текста, в дальнейшем ритмическая странность повторится, и не только со словом «чужие». Например, со словами «и даже знаменит» (опять торчат, как вставная челюсть).

Но что нам до будущего? (Во многих изданиях текст печатается иначе, чем здесь, но там и так какая-то путаница с заглавными буквами в начале строк, поэтому я сознательно выпрямляю текст.) Мы ведь уже со второй строфы не знаем, что с этой корявой строчкой делать. «Чужие, чужие» как будто виснет в воздухе. Композитор Дашкевич, автор музыки, это чувствует и просто добавляет: «Чарли Чаплин».

И все становится на место. Но так ли хотел сам Мандельштам?

Все стихотворения 1937 года (а стихотворение или его набросок про Чарли Чаплина помечено началом июня 1937-го) вполне классичны в просодии: там нет этих разрывов текста и интонации, нет этих подвешенных слов. Ни текст «На меня нацелилась груша да черемуха…» (4 мая 1937-го), ни «Я около Кольцова, как сокол, закольцован…» (9 января 1937-го), ни одно другое стихотворение не рассыпаются у нас на глазах, как чаплинское. Нигде строчки не прыгают и не ломаются, как здесь. То ли действительно черновик и публикатор просто перенес все, что увидел в рукописи, то ли уже начало́ рассыпаться сознание самого Мандельштама, а потом взбодрило само себя и ненадолго успокоилось.

Откуда такая грубая склейка?

Может, потому что Чаплин (а Мандельштам ценил его фильмы, любил смотреть: Чаплин еще проковыляет у него в стихотворении «Я молю, как жалости и милости») сам как раз и есть этот грубый монтаж? Он настолько груб (слишком широкие штаны, узковатый пиджак, котелок, усики – все это легко нарисовать как шарж), что сразу вываливается на нас с экрана и запоминается.

Он и семенит, как шарж, гибрид, соединение и нагромождение странностей. Его носки разведены так, как всегда разведены ступни у балерины. Он как будто хочет танцевать, но ковыляет. Он как будто хочет идти вперед, но медлит (так далеко не уйдешь). От этого и смешны все погони полицейского или обидчика за ним: в принципе, догнать-то его не сложно, но почему-то все никак не выходит.

Или та же шляпа: он часто ее приподнимает (характерный, тоже противоречащий самому себе жест, жест-подлог: он вежливо приподнимает котелок и тут же бросает в соперника тортом или «благодарит» за прилетевший бисквит). Приподнимает, но никогда с ней не расстается. Она – вечная. Это как кощеева иголка: лишившись ее, герой лишится себя.

Так Чаплин становится символом.

Нарисуй усики, черную шляпу, лучше круглую, и ты можешь даже не прорисовывать лицо. Ни глаз нет, ни носа. А Чарли Чаплин уже есть.

В «Механическом балете» (фильм Фернана Леже) Чарли Чаплин составляется на наших глазах частями механического кубистского натюрморта. Вот есть фигура, вот есть лицо над фигурой, даже черные густые волосы есть, но мы еще никого не узнаём.

Но тут на третьей картинке условная фигурка поднимает условную плоскую руку с черным котелком (даже не надевая его) – и мы уже узнали: да это же Чаплин!

…Чаплин рассказывал где-то: в одной из гримерок он нашел однажды огромные, не по размеру ему, штаны. И еще узкий жилет. И вдруг ему пришла идея.

«Это всё от разных людей», – как бы говорят зрителю штаны и верхняя часть костюма.

«Я составлен из противоречащих друг другу людей, я, в сущности, милый Франкенштейн, я гибрид, я хожу, как балерина, у меня есть черные усики, у меня такие широкие штаны, что кажется, в них ничего нет. И быть не может».

Вы можете себе представить героя Чарли, занимающегося сексом? Я нет.

Только неутоление любви, только тоска и поиск, невозможность счастья, вечная дорога, вылезшая некстати лишняя часть строки (как тросточка, о которую скоро споткнется незадачливый прохожий или антагонист), беспечальная неприкаянность и неунывающее сиротство.

Вы можете себе представить героя Чарли Чаплина окончательно счастливым? Я не могу.

Есть герои, которые всегда одни. У них никогда не будет пары. Ну, по крайней мере, надолго. Это Буратино, это Шапокляк, это Колобок, это Чарли Чаплин.

Может, и заведет себе Буратино деревянную куклу (или не дай бог Щелкунчика), но быстро надоест ему, и вот он побежал искать на свой нос новые приключения.

Может, и была когда Шапокляк молода, и ухаживал за ней солидный инженер или бухгалтер в фетровой шляпе, но скучно, скучно. И вот она тоже прикупила себе шляпку-таблетку (это же почти котелок, только приплюснутый), очень узкое черное платье с белым рюшем по воротнику, на манжетах и по подолу, завела себе крысу – и адью.

Может, и хотел бы найти Колобок себе какую-нибудь Пышечку. Да не докатился до нее, сгубили его песенки.

Чарли-Чарли, тоскуй о любви, но всегда уходи от нее, как балерина, вывернув мыски, уходи странной походкой, как механическая игрушка. Пройди сквозь нас, приподняв из вежливости котелок, постой рядом с нашей жизнью без всякой выгоды, посочувствуй нам без особой жалости и интереса, ну, может, поплачь – над всеми нами, нашей жизнью и над своей. Но только недолго.

И опять этот костыль последней строчки: мы споткнулись об него и упали.

А все смеются.

У Тарковского есть:

…Перехитри себя, перехитри разлуку, перехитри смерть. Перехитри старость.

«Я как-то очень постарел в последние годы. Мне кажется, что я живу на свете тысячу лет, я сам себе страшно надоел… Мне трудно с собой… с собой жить…» – сказал в 1982-м году поэт Арсений Тарковский.

Отпорхала бабочка. А как ведь раньше трепетала, как билась о стекло, как садилась на лист. Но поймали бабочку глупые мальчишки – фашисты, пионеры, беспризорники, – оторвали лапку (хотели крылышко или вообще убить, но уберег бабочкин бог).

На войне Арсений Тарковский потерял ногу.

Говорят, что под наркозом во время операции он ее и увидел. Бабочку. На ее крылышках ему привиделись буквы. «А» и «О». (Татьяна Ларина чертила пальчиком на морозном окне заветный вензель «О» да «Е», и черт знает, может, именно оттуда пришли эти буквы к Тарковскому, сама идея их во сне – в то время все были очень литературоцентричны.)

В наше время – лет пятнадцать назад, в эпоху «МММ» – строчка из этого стихотворения Тарковского висела в каждом переходе. «Из тени в свет перелетая». В общем, поймали бабочку не только пионеры. Но и мошенники-предприниматели. Но даже они не смогли оторвать этой волшебной бабочке ножку.

Я вам по секрету скажу. Настоящей бабочке вообще нельзя оторвать лапку. Она взлетит, объегорит нас, надсмеется над нашим сачком или ладонью.

Или если даже мы поймаем ее – и в банку! в банку! на булавку, чтоб потом засушить! – приручит нас своей красотой. «Зачем нам ее убивать?» «Зачем в гербарий?» Садитесь, бабочка-красавица (красавец), кушайте варенье. Ах, какая же вы беззащитная!

Где-то в интернете прочитал, что почти такой властной и практичной лепидоптеристкой (лепидоптерологом, вариант, – посмотрите это слово в словаре) была для Тарковского его третья жена Татьяна Алексеевна Озёрская. Этакой женой-матерью. Она отлично поняла характер своей мужской бабочки.

Крупная, твердая, уверенная, очень экономически и житейски направленная, «этакая баба за рулем» (слова поэтессы Ларисы Миллер), Татьяна Алексеевна Озёрская всячески подчеркивала детскую беспомощность, детскую зависимость Арсения Александровича от нее. «Даже в некотором смысле культивировала в нем эту беспомощную зависимость».

Это всех раздражает, а мне нравится. Сам Арсений Тарковский говорил, что в последние годы совершенно не мог без нее обходиться и, если она ненадолго отлучалась, оглядывался и твердил: «Где Таня, где Таня?»

Женщина для того и создана, чтоб спрашивать, когда ее нет: «Где она, где?» Мужчины, впрочем, тоже. А иначе зачем и те и другие?

Кстати, о женщинах.

Женщина, очень сильно повлиявшая на меня, однажды твердо сказала: «Мужчине надо говорить только три вещи. Что он гений, гений и абсолютный гений».

Татьяна Алексеевна Озёрская этому принципу и следовала. Она долгие годы не печатающемуся мужу-поэту каждый день повторяла одно: «Арсюша, ты – гений!»

И бабочка вспархивала на ладонь, как ручная. Хотя бабочка не кошка и не щенок. Но что уж она там, бабочка, думала по ночам, нам неизвестно. Возможно, что примерно следующее:

Однако бабочка улетела.

«Закат, Арсений Александрович, какой закат!» – сказал один из гостей их дома, повернувшись к хозяину, когда уже хозяин жил на свете тысячу лет и сам себе страшно надоел.

Арсений Тарковский развернулся. Закат осветил его. Выудив из глубокой тени, в которой он сидел или полулежал. Как в том же его стихотворении (все сбывается, все, если когда-то ты написал честный текст).

В мае 1989 года Тарковский умер.

…А вот смерть бабочка не перехитрила. Не смогла. Или наоборот. «А вот смерть бабочку не перехитрила». Выбирать не нам.

Мне позвонят. Так и сказали. Раздастся голос в тумане. Ежик найдет свою белую лошадь. Заснут все корабли в тихих заводях, усталые люди обретут покой. А мне заменят прибор.

Так уж случилось, что 15 декабря вышел из строя мой электросчетчик.

Устал он тихо шуршать за потайной дверцей в стене, наматывать свои киловатт-часы: застопорился, умер, затих.

Пришедшие люди, не те усталые, блоковские, а шумные, живые, обходя всех соседей, вбежали месяц назад по лестнице, топоча, вместе с управдомом, вошли, открыли потайную дверцу в стене, вскрыли, как живот у деревянно-каменного Буратино, потыкали шариковой ручкой в черный его, с матовой светлой сердцевиной, застекленный желудок: «Сломался, – говорят. – Придется менять».

Легко сказать. Живу теперь, как будто мешком пыльным по голове ударили. Куда бежать, где менять? Звонить-то куда?

Мандельштам писал:

Уж не знаю, чем я тут на русскую литературу наплываю; наверное, глупостями.

Но вот вам еще одна.

У меня теперь есть три номера в айфоновской телефонной книжке, записанные, понятно, без запятых: «Мосэнергосбыт Замена Счетчика», «Замена Счетчика Дали В Мосэнергосбыте Правильный», третий – «Мосэнергосбыт Нет Правильный Вот».

По какому из них мне 15 декабря сказали, что счетчик мне поставят через десять дней, я уж не вспомню.

Но десять дней давно прошли, на дворе уже конец января, скоро пастернаковский февраль (высунешься в форточку, крикнешь детворе: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – они тебе в ответ такое, что ни в каком журнале STORY не опубликовать), а счетчика все нет и нет. Живу со сломанным. И по первым двум телефонам, как до Бога, не дозвониться.

А ведь электросчетчик – это же очень важно. Он считает, сколько света он тебе дал, сколько надежды.

Я, привыкший рубить сплеча, еще в декабре сразу перечислил на счет Мосэнерго тринадцать тысяч – огромным, так сказать, авансом: счетчик-то не работает, а то еще придут – отключат свет за неуплату, сиди потом, как мышь в темноте, дуйся на свою одинокую, синюю в будущих весенних сумерках крупу.

Вот у той же Вероники Тушновой в стихотворении, которое потом превратилось, потеряв по пути несколько строф, в известную песню, там ведь тоже счетчик хрипит («А в доме будет грусть и тишь, хрип счетчика и шорох книжки»). И это неслучайно.

Потому что, отрекаются любя или нет, кончается жизнь завтра или не кончается, не суть – главное, что даже в самую тихую ночь ты, получается, не один. Вшик, вшик, – наматывает счетчик свои круги, и ты спокоен. Даже если в квартире мрак, все светильники, все лампы выключены – все равно кто-то не спит. Холодильник ли, модем, телефон на зарядке.

Ты не спишь, и холодильник с модемом не спят, а главное, счетчик. Вот вас уже четверо.

…Швырк-швырк, – охраняет свою колбасу и открытое варенье холодильник. Хр-хр, – заморозил своего мамонта (курогрудь) и мертвые овощи в недрах тонкого льда морозильник.

Встанешь в ночи, подойдешь, холодильник откроешь – и видишь его нутро: э, брат, да ты мне и не брат вовсе.

Это же недавняя ведь мода теперь – автоматическое размораживание или программа “No Frost” (никогда не понимал разницы). Сохранение тонкого льда, даже не льда, изморози. Раньше такого не было. А мы оттуда, модный саморазмораживающийся холодильник, мы – из страны, где «раньше такого не было». Мы со льдом внутри, с окаменевшим водяным стержнем, мы нелегкие. Если уж заморозились, так заморозились. В нас эти встроенные программы автоматического размораживания или “No Frost”, дорогой мой японский друг, не предусмотрены.

Нависает в нас там, внутри, от усталости, от трудной судьбы, от ослепительных неудач, как в отечественных «ЗИЛ», вечная Антарктида; растут вниз и вверх сталактиты и сталагмиты, белые глыбы веселой тоски, куски бесконечного января; вмораживаются в наш лед какая-нибудь несчастная курица любви, кубики льда для никогда не сбывшегося коктейля, затерянное между домашним салом и рыбой, окутанной в плотный пакет, мороженое отказа.

В реальности мы потом тот советский холодильник, конечно, оттаивали, оживляли: ставили пузатые кастрюли с горячей водой, отколупывали льдистые наросты ножом со стенок морозилки, мыли тряпкой ее внутренние бока – и вот он свежий, обновленный, ангельский, белый, чистый: всё в нем рядком и порядком. Чтоб потом опять – глыбы вечной зимы, девятый круг ада, замороженный Сатана.

Но себя-то уже не разморозить.

(Стал тут искать, чтоб себя утешить в ожидании счетчика, в чем разница между автоматическим размораживанием и программой “No Frost”, – нашел: «Часто такую систему автоматического размораживания холодильника называют “плачущей” из-за задней стенки». Господи. Только еще плачущей системы автоматического размораживания холодильника нам для полного ледяного счастья и не хватало.)

…В общем, устал я бороться с вселенским Мосэнерго. Я человек грубый, глупый, простой: я хочу спать, как корабль, в заводи, найти свою белую лошадь в тумане, не потерять узелок – я эту плачущую систему холодильника боюсь.

Я хочу новый счетчик: пусть все начнет мне считать сначала.

Но идет-бредет Ёжик в тумане, несет что-то в узелке, в узелке ничего не тикает, дошел до Медвежонка, сел, а тот ему: «Нам не звонили».

…Ангел разноцветного льда, бог коктейля, ну сделай так, чтобы мне скорей привезли и установили этот новый счетный прибор, однофазный, однотарифный, в пузо моего окаменевшего Буратино.

Но самое главное, сделай так, чтоб не исчезал смысл, не отключили свет, чтоб не прекращался звук, чтобы замороженный Дьявол из самого ледяного пекла последнего круга не выбирался: сидел бы там с «Лакомкой» и прошлогодними пельменями «Нежными», не высовывался.

«Я заплачу еще несколько тысяч!» – говорю я в потолок. (Хотя и так уже заплатил 4500 за однотарифный, однофазный, безуханный.)

И тут раздается с какого-то четвертого номера звонок, но кажется, это было во сне, и сгустившийся ледяной голос Мосэнергобытия говорит: «Дорогой электросчетчик, перестань. Обещаю: все сбудется, как задумал в третьей строфе Блок».

Никогда не знаешь, с чего начнется текст. Вот чем кончится, иногда знаешь. А чем начнется – это как Землю и Солнце создавать. Ну, пусть маленькую землю, пусть небольшое солнце, крошечное, без заглавных букв, но как – неизвестно. Из какой пыли? Из какой туманности? Каким щелчком?

Тут зашел в каком-то торговом центре в ресторан быстрого питания, где сразу несколько скрытых кухонь с открытыми прилавками: русские блины, американские куриные бургеры и крылышки, кавказская кухня.

Заказал себе блин, сел, ем – а там уже следующий заказ сделали, но женщина, его заказавшая, отошла, место заняла, обо всем забыла, сидит спиной, ей кричат: «Заказ “борщ, котлета с гречкой и блин «Басурман Басурманович»” можно забрать!» – но куда там.

Сидит, не слышит, что-то быстро пишет в айфоне, сообщает, видимо, свое драгоценное мнение миру.

Захотелось взять пластмассовую ложку, подойти к ней, постучать ей по голове, сказать голосом Ренаты Литвиновой: «Женщина. Ваши блины – ГОТОВЫ».

Но нас никто по голове ложкой не постучит. Никто не напомнит: когда-то, уже больше ста лет назад, родился Семён Гудзенко.

Зато несколько его строчек мы знаем. Они оторвались уже от фамилии, упорхнули, стали почти безымянными. Молодое поколение, может, их и вовсе не слышало. Но у нас они на зубах. Пусть и почти анонимные, бесфамильные. («Слуцкий? Симонов? Окуджава?»)

Нет, это именно он.

И вот это из него мы тоже еще помним:

Но это мы, конечно, совсем смутно помним, не как предыдущее. Но если сильно напрячься – всплывет.

…Я, честно говоря, не знал, что мать сперва назвала своего сына Сарио. Ребята во дворе и из школы не могли, конечно, с этим смириться и стали звать его просто Сариком.

Уже в сорок третьем Гудзенко изменил свое имя.

Ну какой «Сарио»? Слишком опереточно. «О Сарио, любовь моя». Или оперно-пародийно. «Сарио здесь, Сарио там».

Но письма к матери по-прежнему подписывал по-детски: «Сарик». Кстати, спросил ее, когда вышли первые стихи в двух газетах, уже под новым твердым русским именем, не обиделась ли она?

Видимо, не обиделась…

Там, конечно, очень сильные эти повторы «проходит мимо». Как чиркает что-то. То ли пуля, то ли волна. И эта неточная рифма «плакать – атаки» (точнее, совсем не рифма). И чужая кровь под ногтями. И это (самое сильное, какой-то новой оптики совсем): «Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины». И, конечно, «будь проклят сорок первый год, и вмерзшая в снега пехота». (Чья, чья пехота? Что вы имели в виду, Семён Петрович? А?)

Впрочем, «будь проклят сорок первый год» было подпорчено цензурой. Вместо такой сильной строки – никакая. «Ракету просит небосвод». Какой небосвод? Почему просит? Ну да бог с этим.

В ноябре 42-го Семён Гудзенко пишет:

Дорогая мамочка, мамочка дорогая.

Удивительно зло шутит жизнь. Еще в мае 1941-го Гудзенко допишет последнюю страницу своего предыдущего дневника и начнет новый. В шутку назовет его «Жалобная книга». В новом дневнике будет единственная запись: «Денег нет и занять не у кого». Обычная студенческая история. Потом жалоб уже не будет. Или, по крайней мере, в дневник они уже не запишутся.

Так и случилось.

(Я не верю в особую прозорливость поэтов. Просто так выходит. Две-три строчки высветили будущую судьбу, она свершилась и уже – в свою очередь, высветила эти строчки.)

Раненный осколком мины в живот, контуженый, выкарабкавшись, став корреспондентом во фронтовой газете, уже после победы Гудзенко понял, что эта война для него так и не закончилась. Осенью 1951 года вдруг пришли сильные головные боли (не все понимают, что это такое, это не мигрень, это не боль после похмелья, это совсем другое: так бывает при начале рака или при еще небольшом, но обещающем встречу впереди мозговом кровоизлиянии). Гудзенко обратился к медикам – выяснилось, что у него опухоль. Контузия постаралась. Операция, еще одна операция. Но, кажется, это конец.

Гудзенко теперь уже не может встать, но по-прежнему пишет стихи, точнее, не пишет: диктует. «Поэзия должна быть глуповата». Да нет. Поэзия должна быть предсмертна. Иначе зачем мы ее, пока были живы, писали?

«Жалобная книга». Какое хорошее название для книги стихов. Поэзия – это и есть жалобная книга. Но это не значит, что она мычит и канючит. Нет. «Дайте мне жалобную книгу!» И там размашистым почерком: «Требую наказать Жизнь за то, что она лишила меня того-то и того-то. Недодала. Спрятала под прилавок. Съела мой блин. Да, да, это я звонил Небесному Замдиректора! Посылал к нему разгневанную стрекозу. И не исключено, что буду не только сюда писать, но и выше!»

Другой человек, совсем иной судьбы, тоже рожденный 5 марта – и вот удивительное совпадение, тоже 1922 года (а я не знал, что так закончится текст), – с бо́льшим основанием, чем Сарио Гудзенко, носивший итальянское имя, а именно режиссер Паоло Пазолини как-то сказал: «Я так неистово, так отчаянно люблю жизнь, что это для меня не может не кончиться плохо».

Это про всех нас, хоть мы не Сарио и не Паоло. Мы так любим эту жизнь, что пусть она постарается для нас не закончиться плохо.

Глотай-глотай, глупый цыпленок, драгоценные самородки, набивай свой маленький желудок золотом. Оно тебя не спасет, его найдет потом в твоих потрохах мясник в штате Вашингтон, да и зачем ты наглотался желтых драгоценностей, тоже непонятно: наверное, принял за зерно. Но именно 19 марта в 1927 году желтенький монструозный дальний родственник Курочки Рябы покинул этот белый свет.

Все мы чудовища. Странные существа. Кто-то с проблемами психики, кто-то просто некрасивый. Слишком толстый, слишком высокий, слишком короткий, слишком тощий. Где странный цыпленок мог найти самородки на той ферме или в том курятнике, откуда его отправили к мяснику? По-моему, эта загадка посильнее загадки убийства на улице Морг. Что-то есть в ней пугающее. А никто и не заметил: все, если вспомнят об этом, говорят только как о странном курьезе.

Может, и не глотал цыпленок никаких самородков? Может, это мясник в штате Вашингтон подложил в окровавленное тельце тусклые драгоценные «камешки»? А откуда они у него? Зачем вообще надо было рассказывать, что нашел золото в цыпленке?

Возможно, это было необходимое алиби? «Ничего не знаю, золотая желудочная удача, клад, нашел случайно, просто повезло».

Впрочем, зачем я грешу на невинного человека? Наглотался я золотых самородков подозренья, кормлю своего внутреннего монстра. Все мы чудовища.

Уже упомянутый Эдгар По как-то сказал: «Если ты видишь чудовище, то попробуй посмотреть на него издали…»

Вот я на него (на себя самого) и смотрю.

Зачем нам такая большая голова, такой огромный мозг? Чтобы придумать все те многотысячелетние ужасы, которые человек уже придумал (и сколько еще собирается)? Все пытки, все унижения, все способы убить как можно больше людей на расстоянии, даже не запылив манжет.

Зачем у павлина такой большой хвост? В конце концов, это просто неудобно, непрактично. Из-за него ты становишься слишком уязвим. Но мы помним, что иногда важнее не твоя неуязвимость, а твоя неотразимость. Человек – монстр, и павлин – монстр. Мы готовы умереть за ум и красоту.

И, наверное, это неправильно с точки зрения видового выживания (рано или поздно наш плюс перейдет в минус), но мы выращиваем внешнее золото, набиваем живот и голову золотом, мы хотим быть странными и заметными. Путь неприметной полевки – это не наш путь.

Красота и величественный вид (ну то, что мы понимаем под ними) избыточны, самоубийственны, не нужны. Всё красивое неудобно. Но я люблю красоту и чужой величественный вид. Поэтому не могу оторвать взгляд от кровавого заката и от лица человека, который мне нравится, не замечая, что в кустах уже притаился тигр, который сейчас оборвет мой нарядный хвост.

«Всякая пленительная красота всегда имеет в своих пропорциях некую странность». Это тот же Эдгар По, кого-то процитировав, подтвердил.

Да уж как нам ее забыть, дорогой Эдгар? Самое странное стихотворение, которое я прочел в отрочестве, было именно этим стихотворением По.

Все подростки любили его страшные рассказы, перешептывали их вместе с анонимными страшилками по томительным вечерам. Тут даже совпадение слова «морг» с названием парижской улицы в рассказе «Убийство на улице Морг» для нашего русского уха было очень кстати и «работало».

Но я был равнодушен к этим рассказам, мне нравилось одно только его стихотворение, сам звук имени: «Улялюм».

Бог его знает почему. То ли там пряталась Уля (была у меня такая одноклассница, где она, кстати, теперь?), то ли странная девочка Ляля из какого-то советского стишка (но что-то не то было с этой девочкой, что-то подозрительное), то ли этот навязчивый повтор «Улялюм, Улялюм». Нечто восточное, как будто черноволосый продавец тебе на рынке рядом с кладбищем вослед призывно выкрикивает. «Улялюм, улялюм, сладкий, без косточек!»

Кстати, я вспомнил, кто про хорошую девочку стихотворенье писал. Заодно и выяснил, что же не то было с ней, с этой девочкой. А вот что: у нее было другое имя, не Ляля, а Лида, но с такой же буквы и тоже из двух слогов.

Про девочку Лиду написал Ярослав Смеляков. Вам не кажется, что там музыкальный скелет чем-то напоминает эдгароповское стихотворение? Ну не мог же Смеляков не знать уже хрестоматийного стихотворения «Улялюм», когда писал про свою хорошую девочку Лиду.

Мы все помним, куда пришел герой стихотворения Эгара По. Да-да, именно. На край могилы. На кладбище, скорей всего. Ну не в чистом же поле ее схоронили, не под кустом. Это же все-таки романтическая барышня, а не стрекоза. А чем на кладбище вымощена главная дорога? Точно. Каменными плитами.

Но даже если это не так и это простое скромное кладбище с песочными или земляными дорожками, всё равно какой-то инфернальный призвук в середине смеляковского текста есть. Потом все, конечно, исправится: будет и Южный полюс, и Пушкин, и Гейне как авторитетные свидетели, и будут на синих небесных страницах Москвы светиться красивые эти слова.

Но призрак-то Эдгара По там в середине стишка все равно темнеет.

…Мы несем все эти намеки, аллюзии, все эти выспренные или романтические слова, все эти слова-розы и слова-облака, как олень несет слишком тяжелые свои рога. Эволюция слепа и летальна (это не моя мысль, ее высказала одна женщина-философ). Рога оленя, мешающие ему жить, – последствия тех же гибельных слепоглухонемых мутаций, которые заставили наше сознание стать слишком тяжелым, слишком затратным, слишком маньяческим, слишком противоречивым.

Мы все вымрем. Как вымерли динозавры.

Но, в отличие от них, нас даже в музей палеонтологический не поставят.

Потому что не будет никаких музеев.

На наше место придут более глупые, менее красивые, не такие монструозные. Юркие, как крыски. Серенькие, как мышки. Скромные, но агрессивные, как полевки. А зачем крыскам и мышкам музей?

…Жил-был на свете цыпленок, который ел золото. Он даже не знал, что он чудовище. И только на расстоянии метра от глаз мясника – на разделочном столе – он вдруг явил миру свою драгоценную сущность.

Я хотел сперва назвать книгу – «Месяцеслов». Чтобы книга была круглая, как яблоко, как скатанный снежок, как ягода черники, как апрельская брусчатка на Красной площади, где, как известно, всего круглей земля.

Но не назвал. А было бы здорово. Время бы текло в книге по календарю. Выстроить тексты так, чтоб, допустим, в первом эссе наряжали елку (купили ее, конечно, сперва), маленькую, метр всего, но толстенькую, раскидистую: и трусишка зайка серенький под ней когда-то проскакал, и мороз снежком укутывал, и волк-студент мимо нее бежал по своим волчьим делам с волчьим билетом; а потом весна-красна, каникулы, соперница-березка; а потом лето красное (родился тот-то и тот, умерли тот и та). И пока бы ее ставили с растаявшим нынче приятелем, несколько бы раз поссорились. И осень наступила, и зима кати́т в глаза, и вот уже кто-то идет либо в лес, либо на елочный базар за очередной невинно убиенной.

Но нет, как уже было сказано, не выстрою так, не назову.

Я хотел (подумал однажды, когда писал про безумного Батюшкова) бывшую книгу «Месяцеслов» назвать – «Жажда». «Жажда денег, жажда славы, жажда любви».

Когда-то давным-давно, лет двадцать пять назад, мы придумали такое название на троих: денежный ангел Дмитрий Соколов, невинный любовник-снеговичок Саша Яковлев и я, многогрешный. Но не издали, не сделали.

Не будем выстраивать книгу по месяцам, не будем испытывать жажды.

…Метет женщина («Женщина, за нами просили не занимать! А, вы подмести бесконечный снег? Это можно!») бесконечный снег на черно-белой фотографии шестидесятых годов прошлого века. А снег все не кончается и не кончается. Падает сверху, летит. Как будто прореха на небесах, в огромной ночной снежной подушке прорвалась. Но женщина все равно выходит из своей дворницкой и метет.

Она знает: нет любви, нет славы, нет денег. Зарплата маленькая, слава – лишь заплата на ветхом рубище певца, а любовь придумали, как сказочку. По молодости еще бывало: выйдешь нарядная, спелая, как яблочко, ну на тебе все и липнут. А оглянешься: муж-пропойца, давно в разводе, сама поставила на ноги двоих. А после сорока какая любовь? Она только у замороженной Ренаты Литвиновой бывает, да и то, наверное, придумали ради пиара.

Впрочем, до наших дней та метущая снег женщина, наверное, и не дожила.

Я бы хотел назвать книгу «Счастье». Или, допустим, «Чудо».

Но люди не любят чуда.

Опубликовал тут однажды в сети чужое фото: ледяная оболочка яблок. Эти ледяные пустоты известны как «призрачные яблоки». Они создаются природой так: замерзающий дождь покрывает гниющие плоды, а спустя некоторое время гнилая мякоть выпадает и оставляет чистую оболочку льда. (Вот бы нам так: жили-были, потом умерли, а после нас ни позорных писем, ни пьяных несправедливых комментариев про бывших в постах в коллективных инет-сетях, ни случайных любовных связей – все чисто, как в музее. Годы творчества, годы жизни, вот тут лежат твои письма трем главным возлюбленным: «…Я думаю, нас подарили друг другу, и в самое подходящее время. Мы до боли заждались друг друга. У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего» – и подпись: Эрих Мария Ремарк к Марлен Дитрих.)

Но мы не Мария Ремарк. И не Марлен Дитрих.

Опубликовал эти ледяные полые «яблоки», так каждый шестой комментарий: «Это инсталляция». И по десять лайков под каждым таким комментарием. Есть такие «подлайкиватели» – сидят в засаде, ни слуху про них ни духу, но за всем следят, всё видят, какую-нибудь гадость всегда из-за угла одобрят.

(Человеческое сердце – темный предмет. Твое, впрочем, тоже.)

Но есть и чудесные комментаторы.

Вот один пишет (он мне снега задолжал, обещал, что будет каждый мой день рождения вырезать по одной снежинке из салфетки – уже три дня рождения прошло, ни одной не вырезал):

Красивая параллель. Нас уже нет, но нас восстановят по нашим очертаниям: в письмах, по ночным комментариям, в наших текстах. Возьмут нашу письменную футболку или печатную водолазку, опубликованные штаны, черновиковые джинсы, которые мы черт знает для кого второпях при жизни снимали, наденут на подходящий по размеру манекен (хотя все реальные манекены примерно одного объема): «Вот такой он был».

А под тем постом еще одна комментирующая пишет:

И ведь права. Алхимики давно заметили, что сердцевина разрезанного поперек яблока похожа на пятиконечную звезду, что и напомнило им об искомом пятом элементе. «Также они использовали этот плод в качестве символа знания».

И тогда уже, получается, заколдованное яблоко от мачехи – это не просто отравленное яблоко. А полое ледяное яблоко – совсем не шутка. А чудовищная очередная сказка братьев Гримм, как мачеха отрубила голову пасынка крышкой сундука, в котором было полно яблок, хотя сама же ему предложила туда залезть, тоже уже не просто страшилка.

Но не печальтесь – все кончится хорошо.

Это правильно, это по-нашему: самое главное – вовремя покушать. Не пропускать же трапезу из-за какой-то там ерунды.

Слава богу, в двадцатом веке мачехи и сказочники (если не считать фашистов) как-то уже присмирели. Все стало нежнее, свежее, без мяса и крови, по-фальковски.

Вот у Евгения Рейна, например:

Не знаю уж, с кем там встретился Рейн, но ходил он в мастерскую к Фальку. Это имя будоражило тогда молодых поэтических людей. Фальк, Пастернак, Ахматова. И вот весной 1956 года по темной лестнице молодые люди поднялись на третий этаж. Фальк открыл им: смуглый, подсохший, старый, «с непонятно что означавшей улыбкой». Молодые люди попросили показать работы, Фальк их провел. (Ах вот кого встретил Рейн – девушку, нарисованную на холсте.)

…Я сижу дома и с непонятной улыбкой рассматриваю эти фотографии – и старую женщину, которая одна борется с нескончаемым снегопадом, и полые ледяные яблоки, яблоки зимы.

Будьте благословенны все, кого мы любили, с кем были, кого не согрели, кого мы потом так хотели избыть, перечеркнуть, как бы ни пытались потом от них избавиться, сделать так, чтоб они нам не писали, чтоб они исчезли с нашего горизонта, из нашего района, чтоб не пачкали его своим присутствием на соседней станции, не мелькали в сетях; как бы мы их потом иногда ни презирали.

Все это неправильно. Все это от нашего мелкого ледяного зла.

Потому что все равно – из всех дремот, всей усталости, всей чуши, из зимнего Пастернака – все равно прорастет, проталкиваясь через этот бесконечный снег, маленькая дюймовочка, без заглавной буквы, без знаков препинания без всякой мачехи без разрешения одним ожесточеньем воли просто потому что без этого никак – не смирившаяся Герда, вечно бормочущая о своем Марина Ивановна (ну, хватит уже, тише, тише, да поняли мы всё: не любит он тебя!), непредставимая, неожидаемая да и не нужная (чего мы там не видели? лихорадку на губах? сезонную неврастению?), дура дурой, двоечница, балерина, девочка, бывшая примадонна, нынешняя Зина Петровна, кто-кто, конь в пальто, яркий Фальк – всё прощающая, всех простившая, попросившая сама прощения, продуваемая всеми ветрами весна.

Входит в Федеральный список экстремистских материалов, распространение которых на территории РФ запрещено.