«Даже в кромешной тьме,

когда беспощадный охотник ступает по следу жертвы,

в глубине сердца ведьмы тлеет искра —

та, что раны любой души исцелить способна,

даже если та давно забыла о свете».

«Книга Ведьм», Хроники Древней Пустоши

(запись из обрядового свитка XIV века)

Я вообще не должна была здесь находиться.

Кралась, стараясь не дышать — любой звук мог выдать мое присутствие, а этого допустить нельзя. Но вдруг предательски скрипнула половица, и я замерла, зажав рот ладонью. Холодные стены дышали тьмой, а тени казались угрожающе живыми. Занавеска на окне дрогнула от порыва ветра. За спиной послышался шорох.

А дальше… Ничего. Тишина. Только размеренное дыхание спящего. Я выдохнула. Полгода. Всего полгода — и я покину королевство. Вот только денег немного заработаю. Но пока… Я осторожно шагнула вперёд, стараясь не думать о том, что хозяин замка и спальни поклялся наказать любого, кто потревожит его сон. А он слов на ветер не бросает. Но раненый птенец в комнате для прислуги — важнее страха.

Я проскользнула мимо массивного комода, стараясь не задеть тяжелую скатерть, лениво сползающую с края. В полумраке очертания предметов размывались, превращая знакомую обстановку в затаившийся лабиринт теней. Шкаф возвышался, словно молчаливый страж, охраняющий чужие секреты, кровать тонула в темноте, казалась бесконечно огромной. Воздух пропитался вязким ароматом трав.

Внезапное прикосновение к щиколотке заставило замереть. Сердце рвануло к горлу, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Лишь через мгновение я поняла — всего лишь складка ковра, выбившаяся из-под кровати. Напряжение медленно отпустило, но холодок страха всё ещё блуждал по спине.

Ещё два шага — и я у стеллажа. Я точно знала, где спрятана заживляющая мазь — видела, когда приносила чистые полотенца. Пальцы скользнули по деревянной поверхности, нащупали прохладную склянку. По запаху — то, что надо. Почти получилось… Ещё секунда — и вот она уже в моём кармане.

Молодец, стрекоза! Теперь не дай крылышкам запутаться!

Я уже ринулась к двери, но внезапно сильные пальцы сомкнулись на запястье стальным капканом. Рывок — и воздух вырвался из лёгких. Ноги подкосились, а в следующее мгновение я рухнула, увязнув в мягких простынях. Крепкое тело накрыло меня, пригвоздив к постели, ладонь сжала руку, лишая даже призрачного шанса на побег. Сердце бешено забилось в груди, когда я увидела его горящие глаза.

***

Ради этого птенца я готова была на многое. Даже пробраться в логово человека, который грозился вышвырнуть слугу с балкона за малейший шум этой ночью. Мама говорила: нужно беречь каждую жизнь, и я отчаянно следовала её словам, всякий раз представляя, что она снова рядом и улыбается, ласково глядя на меня. Но готовить зелье самой — значит копаться в травах до рассвета, а это верный способ выдать себя. Лучше уж украсть. Пусть и рискуя оказаться на том самом балконе.

Хозяин замка и правда был измотан. Поговаривали, не спал целую неделю, охотясь на ведьм северной границы. Его глаза, затуманенные сном, казались тёмными, как небо перед бурей. Лёгкий запах дыма, смолы и пряных трав с его кожи, смешался с ночной прохладой. Я впервые видела его так близко и невольно засмотрелась: тёмные волосы, резкая линия скулы, тень щетины на челюсти, глубокая морщина между бровей. Поговаривали, что ему не меньше тысячи лет от роду… Возможно ли такое?

Луна осветила комнату серебристым светом. Холодный луч скользнул по подушкам, выхватывая меня, надежно зажатую между мягкой постелью и крепким телом. Хозяин медленно наклонился. Его взгляд скользнул по моему лицу: задержался на дрожащих веках, переместился к губам. Горячее дыхание коснулось щеки, заставляя кожу загореться. Сердце пропустило удар. Я застыла, боясь пошевелиться, ощущая каждым нервом жар его тела и стальную хватку на запястье.

— Кто ты? — глубокий, чуть хриплый ото сна голос раздался над самым ухом. Казалось, он пытается проникнуть в мои мысли, считать их. — Что ты здесь делаешь?

— Никто… — выдохнула я, едва шевеля губами. — Ничего не делаю.

Ещё мгновение — и его губы коснутся моих… Паника птицей забилась в груди, готовая вырваться криком.

Судорожно перебирая в голове заклинания, я отыскала нужное. Выдохнула слова в его губы и напряжённо замерла.

Дыхание хозяина выровнялось, тело обмякло, а пальцы медленно разжались и скользнули на простыню. Он погрузился в глубокий, тяжёлый сон, сотканный из моего шёпота. Превосходно, Стрекоза! Недаром сёстры по заточению дали тебе это прозвище. Мысль вспыхнула лихорадочной радостью. Утром он ничего не вспомнит. В этот раз снова удалось выкрутиться! Ловкая, неуловимая Эсмеральда!

Если бы он узнал, кто я на самом деле и что натворила… Это стало бы моим смертным приговором — в самом прямом смысле. Огонь или петля — вот весь выбор для беглой ведьмы-преступницы, оказавшейся в руках лучшего охотника королевства. И совсем не важно, что мой единственный грех — целительство, дарованное от рождения. Ну и побег, конечно...

Желудок сжался в тугой узел.

Но когда добрая, ничего не подозревающая Лисса устроила меня прислугой в этот огромный замок, могла ли я представить, что моим хозяином окажется сам Рейнар Ванторн — гроза ведьм Аркадены? Лисса, конечно, не знала, кто я. Никто в проклятой Эсфире не знает.

И всё же — виновата я сама. Вечная импульсивность опять сыграла со мной злую шутку. Вместо того чтобы выяснить, кому принадлежит дом, узнать хоть что-то о его обитателях, я, ослеплённая мечтой, согласилась, не раздумывая. Хотела просто подзаработать и исчезнуть, ухать на самую дальнюю окраину королевства, где болота и дремучие леса скрывают не только дома, но и тех, кто больше не хочет быть найденным. Там я могла бы жить тихо — не оборачиваясь каждую секунду, не замирая от каждого шороха.

Хозяин больше не шевелился, и я поспешила убраться из его спальни. Осторожно, сантиметр за сантиметром, я высвободила онемевшую руку из-под его тяжёлой ладони. Тело горело там, где он прижимался ко мне. Откатившись на край огромной кровати, я замерла, прислушиваясь к его ровному дыханию. Никакого движения. Только луна, холодная и безразличная, освещала его профиль — резкий, властный даже во сне. Почти задыхаясь от остатков адреналина, я поднялась. Щёки горели. Ноги дрожали. Рука инстинктивно полезла в карман передника — прохладное стекло склянки успокоительно упёрлось в ладонь. На месте. Бесшумной тенью я скользнула к двери, осторожно приоткрыла её, избегая малейшего скрипа, и растворилась в объятиях тёмного, безмолвного коридора.

Холодный камень леденил босые ноги, но я почти не чувствовала этого. Страх гнал меня вперёд, к узкой лестнице, ведущей на самый верх, в чердачные помещения, где ютилась прислуга. Каждый шаг отдавался гулким эхом в собственных ушах. Я прижималась к стенам, сливаясь с тенями, пока не добралась до своей каморки — крошечной комнатки под самой крышей, где пахло пылью, сушёными травами (моими скромными запасами) и старым, изъеденным короедом, деревом.

На скрипучей табуретке, под тряпицей в углу корзинки, лежал он. Маленький, дрожащий комочек серых перьев с неестественно вывернутым крылышком — птенец, свалившийся из гнезда под кровлей прямо на голову Марте. Она хотела его выбросить, но я упросила отдать мне. Теперь его чёрные бусинки-глазки настороженно смотрели на меня.

— Тихо, малыш, тихо, — прошептала я, опускаясь на колени рядом. Руки всё ещё дрожали после встречи с хозяином, пальцы с трудом вытащили пробку из склянки. Резкий, терпкий запах мази — смесь окопника, зверобоя и магических искр ударила в нос. Аккуратно нанесла крошечную каплю липкой субстанции на место перелома. Птенец запищал, дёрнулся, но я удерживала его ладонью, нежно, но твёрдо.

— Потерпи, солнышко, потерпи…

Мазь заблестела в лунном свете, струившемся из крошечного слухового окна. Такой свет — лучший друг ведьмы-целительницы. Я чувствовала, как под пальцами слабое тельце напряглось, а потом… дрожь начала стихать. Зелье работало, снимая боль и ускоряя заживление.

Минуты тянулись как часы. Я сидела на холодном полу, прижав корзинку к груди, слушая, как дыхание птенца становится ровнее, глубже. Его страх утихал, сменяясь сонной истомой. Когда мазь впиталась, а крылышко уже не выглядело таким безжизненным, я осторожно погладила его крошечный клювик кончиком пальца. Он слабо клюнул меня в ответ — не больно, скорее, игриво. Сердце сжалось.

— Пора, малыш. Твоя мама ждёт снаружи. И застукать тебя здесь не должны. Поднявшись, я открыла слуховое окошко. Ночной воздух, холодный и свежий, ворвался в комнату. Осторожно вынув птенца из корзинки, я поднесла его к проёму. Он замер на моей ладони, почувствовав свободу, ветерок шевелил его пёрышки.

— Лети, — прошептала я.

Птенец рванул вверх, неуклюже, но с отчаянной силой, растворившись в серебристой дымке лунной ночи. Я долго смотрела ему вслед, пока комок в горле не рассосался. Хотя бы одна жизнь спасена, а значит, день прожит не зря.

Теперь бы не пропасть самой. Я надеялась, завтра хозяин обо мне и не вспомнит. Ведь жила же я у него под боком целый месяц, и он даже ни разу не посмотрел в мою сторону.

Однако утро выдалось неспокойным — всё потому, что моя дырявая голова напрочь забыла об одной его способности…

***

Ветер врывался в распахнутые окна коридора на втором этаже, принося с собой аромат цветущей сирени. Весенний луч рисовал на каменном полу полосы света. Перепрыгивая через них, я размышляла о том, как бы не попасться на глаза Рейнару Ванторну, а щёки почему-то пылали при воспоминании о прошлой ночи и о его пылающих глазах. Но с каждой минутой душа успокаивалась: меня никто не ищет, значит, всё в порядке.

С утра я уже вытерла пыль в главном зале, отнесла дрова на кухню, помогла Марте почистить овощи. Труд нелёгкий для любой потомственной ведьмы — когда-то мы и пальцем не пошевелили бы для кого-то, кроме себя и своих близких. Но те времена давно прошли. Теперь ведьмы живут в изгнании. Нам запрещено иметь и одну служанку. Приходится справляться самостоятельно. Да и что толку в прислуге, если у нас больше нет даже домов?

Я уже собиралась ускользнуть из замка и отправиться к озеру, но судьба как будто решила проверить мою выдержку — я столкнулась с хозяином в самом узком месте северного коридора, неся в руках стопку свежевыглаженного белья. Он приближался уверенно, не отрывая взгляда от бумаг, погружённый в свои мысли и совершенно не глядя по сторонам. Ни малейшего намёка на вчерашнюю усталость.

Меня он не замечал. Облегчение едва не вырвалось наружу вздохом. Я прижалась к прохладной стене, стараясь стать невидимой, дать ему пройти.

Но в следующую секунду где-то внизу с грохотом обрушился поднос — звон разбитой посуды пронзительно ударил по нервам. Я вздрогнула, словно от удара, и нога соскользнула с края каменной плиты. Потеряв равновесие, я полетела вперёд. Бельё вспорхнуло в воздух белой птицей, а я угодила прямиком в объятия Рейнара Ванторна.

«Нет!» — вспыхнула паническая мысль. Только не это! Теперь я вспомнила о его способности узнавать людей через прикосновения.

Сильные руки сомкнулись на моей талии железной хваткой, а пальцы вцепились в кожу. Взгляд, рассеянный всего мгновение назад, резко сфокусировался на моём лице. В тёмных глазах вспыхнуло сначала недоумение, а потом... Губы сжались в жёсткую, почти зловещую линию.

— Подожди-ка... — произнёс он, низким, хрипловатым голосом, в котором теперь звучала угроза.

Воздух вдруг стал ледяным, словно замок сковала вечная мерзлота.

Каменный пол под ногами внезапно показался зыбким и ненадёжным. Хозяин поставил меня на ноги с ленивой грацией хищника, уверенного в своём превосходстве. Его руки — только что такие неумолимые — разжались, но власть взгляда осталась. Тёмные, глубокие глаза держали в плену крепче любых оков. Холодный, изучающий взгляд — пугающе спокойный. Любопытство без сочувствия, бесстрастная угроза, парализующая тело. Между нами — всего несколько сантиметров. Позади — стена.

«Опасность, Эсмеральда!» — стучало в висках, сливаясь с бешеным грохотом сердца. Инстинкт загнанного зверька, почуявшего дыхание волка у самой шеи.

Я собрала остатки воли и дёрнулась — резко, отчаянно, с силой, рождённой из чистого ужаса. Вырвалась! Воздух хлынул в грудь. Не думая, не оборачиваясь — только бежать. Метнулась прочь: из ловушки, из-под его пронзительного взгляда.

Коридор закружился полосами тёмного дерева и пляшущими отблесками факелов. Цель — лестница вниз, к кухонным помещениям, в царство пара, жира и гула голосов. Раствориться, исчезнуть в суете служанок и поварят!

Если больше не попаду ему на глаза — быстро забудет.

Я летела вниз по служебной лестнице, перепрыгивая через ступени, цепляясь за холодные перила. За поворотом уже виднелся знакомый серый камень кухонного пола. Ещё немного… ещё шаг…

Ступила на прохладные плиты, вдохнув влажный воздух, насыщенный ароматами жареного мяса, дрожжей и лука. На мгновение показалось, что худшее позади.

Но, прежде чем облегчение разлилось по телу — железная хватка сомкнулась на запястье. Холод перстня вонзился в кожу.

Я застыла.

Как?..

Мозг метался в панике, перебирая маршрут: я — вниз по лестнице, самый короткий путь. Он должен был идти следом… медленнее… Ах нет. Сквозной рукав. Проклятый служебный проход, о котором я забыла. Тот самый короткий ход из парадных залов прямо в подсобки. Он просто обошёл меня. Поджидал у цели.

Всё. Конец.

Начнутся вопросы.

А если он докопается…

Мне бы убежать из замка, раствориться в тумане, но договор скреплён кровью.

Я в ловушке.

Я зажмурилась, как перед ударом. Сейчас — допрос. Он не станет кричать. Он будет медленным и холодным. Я пробралась в его комнату. Ночью. А теперь попыталась сбежать.

Молодец, стрекоза… Теперь он точно тебя не забудет…

Сердце билось где-то в горле, клокоча ужасом.

И вдруг в кухню ворвался слуга.

Лицо — бледное, как полотно, грудь судорожно вздымалась под ливреей, глаза — широко распахнуты.

Он даже не заметил хозяина.

— Цветочница… — выплюнул он. — Наша. Цветочница. Исчезла. Без следа. Будто сквозь землю провалилась!

В следующее мгновение запыхавшийся вестник заметил хозяина — и застыл, как громом поражённый. За ним один за другим обернулись остальные: от Марты до самого младшего кухонного мальчишки. Все разом замерли, ощутив пронизывающее, ледяное присутствие Ванторна.

Сам слуга, наконец осознав, кто стоит перед ним, побледнел ещё сильнее — если это вообще было возможно. Казалось, он вот-вот рухнет на холодные каменные плиты.

А Рейнар Ванторн, как всегда, оставался безмятежен. Его голос, холодный и точный, как клинок, рассёк гробовое молчание:

— Займитесь своими обязанностями. Если цветочница загуляла — найдите ей замену. Немедленно. В моём замке не должно быть недостатка в свежих цветах. Никогда.

Кухня вспыхнула суетой. Повара метнулись к котлам, судомойки загремели посудой, слуги засеменили туда-сюда, лихорадочно стараясь выглядеть предельно занятыми. Они то и дело кланялись, бормоча:

— Так точно, ваша светлость...

— Немедленно, господин Ванторн...

— Будет исполнено, хозяин...

Страх повис в воздухе густым, удушающим туманом.

Я попыталась воспользоваться суматохой и улизнуть, надеясь раствориться в потоке служанок, спешивших к выходу во внутренний двор. Прочь. Подальше от него.

Но железная хватка на запястье не позволила. Казалось, хозяин чувствует каждый мой пульсирующий от страха нерв, каждый дрожащий вздох. Он медленно обернулся. Его глаза нашли мои. Колени предательски дрогнули.

Смотри в пол, Эсмеральда. Просто смотри в пол.

— Кто ты такая? — пророкотал он.

Я заставила себя вдохнуть побольше воздуха, собрать в кулак всю волю. Голос дрогнул, но не сорвался:

— Никто, господин. Просто служанка.

Он даже не моргнул.

— Что ты натворила?

Сердце ухнуло в пропасть. Знает? Чует?

Опустила глаза, надеясь, что это не выглядит как страх быть разоблачённой.

— Ничего, господин. Ничего дурного.

— Тогда почему убегаешь? — Он сделал всего один шаг. Маленький, почти незаметный. Но теперь его тень целиком накрывала меня. От него исходило тепло, странно контрастирующее с ледяным, тяжёлым взглядом.

— Я… испугалась… — прошептала я. И в этих словах не было ни капли лжи.

— Чего?

Я сглотнула комок, застрявший в горле. Голос стал тонким, как рваная паутинка:

— Вас…

Ванторн не шелохнулся. Только веки чуть опустились, прикрывая тёмную бездну глаз.

— Я такой страшный?

Вопрос прозвучал почти буднично. Но я знала: любой ответ мог оказаться неправильным. И тогда…

Боги, спасите меня…

— Д-да, — прошептала я, чувствуя, как стыд и ужас жгут лицо. Пусть думает, что я просто перепуганная служанка. Это — лучше, чем правда.

— Спрошу ещё раз. Кто ты? — Вернулся к началу. Специально изматывает.

Я повторила, как заклинание:

— Скромная служанка. Я просто убираю здесь…

Пальцы судорожно теребили край фартука.

— Давно? — Взгляд скользнул по моей одежде.

— Месяц, господин.

Месяц под чужим именем. Месяц относительной безопасности. Месяц жизни в пасти льва.

— Имя. — Приказ.

— Эс… Эсма.

Имя, выжженное в сердце страхом с того самого дня, как я сбежала с проклятого каторжного острова.

Пронзительный взгляд хозяина задержался на моём лице. В глазах промелькнула тень сомнения. Он медленно, с хищной грацией, поправил манжет тёмного, безупречно сшитого камзола. Шёлк мягко зашуршал.

— Я точно где-то тебя видел… — проговорил он задумчиво.

— Я… я просто одна из многих, господин, — залепетала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Обычная служанка… Похожая на многих. Вот вы и подумали... Простите… мне нужно вернуться к работе. Пол в восточной галерее ещё не вымыт…

Я сделала попытку отстраниться. Но его пальцы всё ещё обвивали моё запястье.

— Можно? — выдохнула я почти неслышно, вложив в этот вопрос всё отчаяние и мольбу.

Он смотрел на меня. Долго.

Взгляд словно прощупывал меня изнутри. Казалось, он вслушивается в биение моего сердца, считывает мысли.

Наконец, пальцы медленно разжались.

— Иди… пока, — произнёс он.

Я не стала медлить. Отпрянула, как ошпаренная, но не осмелилась повернуться к нему спиной. Взгляд прожигал ткань униформы, кожу, проникал глубже — к самой сути. Туда, где затаилась искра ведьмовской магии, той самой, которую я изо всех сил пыталась скрыть.

Я попятилась к кухне. Когда оказалась на безопасном расстоянии — повернулась и побежала. Остановилась, когда свернула за угол — в узкий проход между стеной и массивной печью. Лишь там, в тёплом, пропахшем хлебом и дымом закутке, позволила себе расслабиться. Прислонилась к горячей кирпичной кладке, закрыла глаза. Попыталась выровнять дыхание.

На этот раз — пронесло. Он отпустил. Но теперь будет наблюдать. Больше — ни малейшей ошибки! Я втягивала носом тёплый, успокаивающий запах печи, как лекарство. Просто служанка. Просто Эсма. Никто. Глупая пылинка в его огромном замке.

И в этот момент — когда первая волна животного ужаса отступила — в сознании искрой вспыхнула фраза. Та, что сорвалась с губ слуги до того, как он онемел, увидев Ванторна.

Цветочница исчезла.

Лисса? Неужели с ней что-то случилось?

Я резко разомкнула пальцы, сжимавшие кирпич. Оперлась на него, чтобы удержаться, и оттолкнулась. Нужно разыскать того слугу. Сейчас же! Вытащить из него всё, что знает.

Я бросилась туда, где всего несколько минут назад стоял перепуганный вестник, но он уже исчез.

***

Суета понемногу улеглась, но напряжение всё ещё витало в воздухе — густое, тяжёлое, словно пар над кипящими котлами. Все тщательно делали вид, что не заметили моего недавнего столкновения с хозяином. Я поспешила к Марте — массивной кухарке с лицом, напоминавшим добродушный пирог, которое теперь было искажено тревогой.

— Марта! — выдохнула я, стараясь говорить спокойно. — Тот слуга… который кричал про цветочницу… Кто он? Где он?

Марта вздрогнула и с шумом бросила в котёл связку кореньев. Её обычно весёлые глазки теперь оказались полны страха.

— Ох, Эсма, не пугай ты так! Слуга? А, это ж Филипп! Конюх со стоянки пегасов. Совсем бедняга трясся от страха. Примчался, и орёт как ошпаренный: «Цветочница пропала! Нигде нет!»

— В замке ведь одна цветочница? Лисса?

— Она самая.

— Где сейчас этот Филипп? — спросила я, едва сдерживая нетерпение.

— А куда ему деваться? — фыркнула Марта, вытирая руки о фартук. — Обратно, наверное, побежал. На стоянку. Хозяин так на него посмотрел… Бррр… Боже упаси, какой это был взгляд… Филипп, кажись, под себя от страха наделал… Побелел пуще прежнего и шмыг — к своим пегасам.

Рядом вертелся юркий поварёнок Том — лет десяти, с вечно растрёпанными волосами и глазами, полными любопытства. Он с открытым ртом ловил каждое слово, пока вдруг не затараторил:

— Филипп сказал… сказал, что утром она не пришла. Комнаты стоят без цветов. Он пошёл к ней в сарайку у оранжереи — а там пусто. Спросил у садовников… Никто её со вчерашнего вечера не видел. Будто в воздухе растворилась! — Он понизил голос до шепота: — А потом он сюда ворвался и… ну, ты сама слышала.

Сердце сжала ледяная рука. Исчезла. Словно растворилась. Как я — с каторжного острова. Только я бежала сама.

А Лисса?..

Она ведь была здесь в безопасности. Работа, мать… казалось бы… К тому же чародейки и по сей день в большом почёте в королевстве. Зачем ей убегать?

Мне нужно было на стоянку пегасов — поговорить с Филиппом.

Она располагалась на дальнем краю замкового комплекса. Воздух там всегда был особенный — напоён резким запахом топлива, машинного масла и… чего-то ещё, едва уловимого, почти электрического. Что-то, исходящее от самих пегасов.

Я вбежала в огромное, высокое помещение с отсеками для циклопов. Помню, как увидела их впервые: два мощных колеса, обтекаемый остов, сверкающий полированным металлом, вытянутые рукояти и изогнутые контуры, словно созданные для скорости и грохота ветра.

У дальней стены возле стеллажа с запчастями, возился сутулый мужчина в промасленном комбинезоне. Он яростно тер щёткой руль одного из грузовых пегасов. Это был Карст — вечный мойщик. Ворчливый, но безобидный.

— Карст! — позвала я. — Где Филипп?

Он обернулся, сверкнув глазами из-под густых, насупленных бровей.

— Филипп? — буркнул, не прекращая тереть. — А тебе зачем? Удрал он, сердешный. Хозяин так его напугал — тот чуть коньки не отбросил. Сказал, плохо ему, и смылся. Домой, поди. Отлеживаться.

Горло сжало отчаянием.

— Он что-нибудь говорил о Лиссе? Про цветочницу?

Карст, наконец, остановился, поставил щётку, выпрямился с кряхтением и вздохнул.

— Говорил… Утром не пришла. В сарайке пусто, а вещи на месте. — Это я уже слышала. — Садовник Ганс видел её вчера под вечер у оранжереи — нарциссы срезала. Для утреннего букета в спальню хозяина. А после — ни слуху ни духу. — Он покачал головой. — Странно всё это. Девчонка она была не шустрая, но старательная. Не из тех, кто работу прогуливает. Да и куда ей, в самом-то деле?

Это правда. Лисса не была из тех, кто ищет неприятности. Да и врагов у неё, насколько я знала, не было.

— А… в городе её искали? — прошептала я. — У неё же мать, лавка на базаре…

Карст пожал плечами.

— Филипп говорил, подмастерье послал туда. Мать в панике. Говорит, домой не приходила. Будто сквозь землю провалилась.

Теперь меня действительно проняла тревога. Руки похолодели. Я должна была увидеть всё сама. Поговорить с её матерью.

— Спасибо, Карст, — пробормотала я, уже поворачиваясь к выходу.

— Эй, Эсма, дочка! — окликнул он. — Ты чего такая бледная? Как привидение. Смотри, не попадайся хозяину в таком виде — ещё беды навлечёшь…

Я не ответила. Уже неслась через двор, сердце глухо стучало в ушах. Нужно всё узнать. Подробно, точно. Но просто так уйти из замка? После недавнего столкновения с хозяином?..

Я отыскала госпожу Хельгу — домоправительницу, сухую, как щепка, женщину с вечно поджатыми губами. Она методично обходила первый этаж, бренча связкой ключей на поясе и сверяя чистоту каждой поверхности, кидая колючие взгляды на служанок, как ястреб, выискивающий добычу. Подойти к ней — всё равно что сунуть руку в осиное гнездо. Но у меня не было выбора.

Я глубоко вдохнула, собрав в кулак всю показную покорность, и робко шагнула ближе.

— Госпожа Хельга? — голос дрожал, и, к счастью, дрожь можно было списать на испуг перед хозяином. — П-простите за беспокойство… Цветочница… Лисса… Она моя близкая подруга. Мы иногда… чай пили. В свободное время, конечно! Можно… можно я схожу к ней домой? Узнать, что случилось… А то… цветов для обеденного стола нет.

Хельга остановилась, медленно повернулась ко мне, вперив свои птичьи, пронзительные глаза в моё лицо. Казалось, она видит меня насквозь до самых костей.

— Ты ведь Эсма? — произнесла она холодно. — Сегодня ты и так привлекла к себе достаточно внимания. Восточная галерея не вымыта. В винном погребе — пыль в два пальца. У тебя есть обязанности.

— Я знаю, госпожа Хельга, — залепетала я, опуская взгляд. — Я всё сделаю! Быстро сбегаю, узнаю — и вернусь. Всё вымою, клянусь! Просто… я очень волнуюсь…

Хельга помедлила. Взвешивала. Видимо, мысль о том, что Ванторн останется без цветов, перевесила её раздражение.

— Два часа, — отрезала она. — Ровно. Задержишься — будешь мыть весь замок. Включая псарни. Без ужина. Ясно?

— Да, госпожа Хельга! Спасибо! — Я чуть не улыбнулась от облегчения. Два часа — это вечность. И это ничтожно мало.

— И помни: в городе недавно была эпидемия. — добавила она. — Очаги ещё возможны. Не принеси заразу в замок.

— Конечно, госпожа Хельга! Буду осторожна.

Какая ещё эпидемия? Всё закончилось вместе с зимой. С тех пор, как я пришла в замок, в городе не было ни одного заболевшего. Сказки, чтобы пугать служанок.

Не теряя ни секунды, я влетела на чердак в свою крохотную коморку, сдёрнула фартук, натянула потёртое пальто — единственную верхнюю одежду, оставшуюся у меня после побега — и вылетела во двор. Весенний ветер ударил в лицо терпким ароматом свежей земли и ранних трав. В голове билось одно: Лисса. Лисса. Лисса.

Я проскользнула мимо удивлённых стражников у ворот, выскочила на мощёную дорогу, ведущую вниз, к городу у подножия замковой скалы. Пальто хлопало по ногам, ветер свистел в ушах. Я бежала, не чувствуя усталости, гонимая ледяным страхом за подругу и жгучим осознанием: каждая минута — на вес золота.

Спина горела, словно под прицелом. Казалось, Рейнар Ванторн и теперь следил за мной из окна своего кабинета. Выдумала от страха? Нет! Такие вещи ведьма моего уровня чувствует безошибочно.

Спустившись с холма, я будто попала в другой мир. Город был совсем не таким, как замок, пропитанный вековой пылью, страхом и гнётом власти, а живым, шумным, пахнущим дымом, свежей выпечкой и топливом. Разница поражала.

Замок, даже после каторги, казался застывшим в прошлом — если не в позапрошлом веке: камзолы, бриджи, платья до пят у дам… Попробуй я, простая служанка, показаться хоть в чём-то отдалённо похожем на брюки — госпожа Хельга сослала бы меня мыть псарню до конца дней.

А здесь, в Эсфире, кипела настоящая жизнь. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения. И — словно лёгкий фон — шипучий, искристый аромат магии.

Горожане спешили: женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины — в плащах, кожаных куртках, с ремнями через плечо, увешанными инструментами. Настоящий город мастеров! По мощёным улицам грохотали повозки, легковые и грузовые пегасы, юрко сновали курьерские циклопы.

Если бы только я могла здесь жить! Но ведьмам не место в Эсфире. Поиск Лиссы — единственное, что оправдывало рискованную вылазку.

Я быстро пробиралась к центру, стараясь не привлекать внимания. Воздух становился всё гуще — насыщенный запахами карамели, гари и свежей выпечки, вперемешку с весенней пылью после недавно сошедшего снега. Между уютных цветных домиков мелькнул пустующий каток — большой, с яркими бортами и медными, крепко запертыми воротами. Лёд уже растаял, и теперь сезон начнётся только следующей зимой.

Я проскользнула мимо целой улочки, утопающей в сладком аромате: тёплый ванильный, липкий клубничный, терпкий шоколадный — от кондитерских тянулись призывные шлейфы из духовых шкафов. Сквозь стеклянные витрины мелькали полки с пирожными, вязки с кренделями, кофейные аппараты, глиняная посуда. Дальше — кафе, тесно прижатые к ряду мастерских: кузни, ателье, стеклодувы, гончары, ледорезы — кого только не увидишь в этих местах. Воздух искрил от стуков, шипения и металлического звона.

Я свернула за угол — и тут же оказалась у рынка.

Площадь бурлила, словно котёл. Здесь продавали всё: пряности, свежие овощи, фрукты, масла, ткани, мясо. Чего только не было! Люди галдели, спорили, смеялись. Кто-то бренчал на лютне, другой гнал любопытных детей прочь от прилавка. В воздухе разливался свет — рассветный, мягкий. Я затаила дыхание.

Вот оно — сердце города мастеров!

Но сегодня в воздухе витало что-то иное. Тонкий налёт беспокойства, настороженности. Я растворилась в толпе, стараясь не выделяться, но слух вылавливал обрывки чужих разговоров:

— …и пропала, слышала? Совсем юная…

— …цветочница у Ванторна, да? Мать с ума сходит…

— …говорят, вечером ещё была…

— …в последний раз у цветочного лотка…

— …ни следа, ни записки. Будто в туман ушла…

— …странно всё это. После той эпидемии… хоть и твердят, что миновала…

— …может, сбежала? От такого-то хозяина…

— …куда ей бежать? Мать тут, лавка…

Слова сливались в мутный поток. Страх за Лиссу — острый, живой — перемешивался с вечным, глухим ужасом быть узнанной. Я прижала ладонь к груди — сердце отчаянно грохотало. Мысли путались.

Ряды лотков и палаток растекались во все стороны. Я направлялась к знакомому закутку, где располагалась палатка Лиссы. Шум постепенно стихал. Здесь торговцы перешёптывались вполголоса, искоса поглядывая друг на друга, будто боялись, что слова могут обернуться бедой. Воздух становился плотнее, всё больше наполнялся тревогой.

И вот я увидела его.

Небольшой прилавок под выцветшим синим пологом, перекошенным от ветра, словно согнувшимся в тоске. На нём — лишь пустые плетёные корзины, аккуратно сложенные, но будто забытые. Рядом — несколько ваз, в которых увядали последние цветы — Лисса, наверное, приготовила их ещё вчера. Вода в вазах уже помутнела, как затянутое небо перед грозой. Бутоны поникли, лепестки частично осыпались — на прилавок, на землю. Казалось, цветы отчаянно пытались удержать хозяйку… но не смогли.

Возле одной из ваз валялись садовые ножницы, наполовину скрытые под упавшими лепестками — последнее прикосновение рук, которых здесь больше нет.

У прилавка сидела женщина. Мать Лиссы. Я видела её всего пару раз, мельком — тогда она улыбалась, руки ловко собирали букеты, переплетая стебли и ленты, помогая дочери. Теперь её трудно было узнать. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, стали пустыми, как выжженное поле. Она не плакала — просто сидела, обхватив голову руками, уставившись в одну точку, не моргая.

Рядом суетилась соседка-торговка, протягивая кружку с чем-то горячим, но мать Лиссы только еле заметно качала головой. Безучастно. Как будто ни голос, ни тепло, ни забота больше не доходили до неё.

Мне стало не по себе. Я сделала шаг вперёд, собираясь подойти, сказать хоть что-то…

Но что? Что можно сказать матери, потерявшей дочь за один миг?

Моё движение заметили. Соседка подняла взгляд, и в её глазах мелькнула настороженность. Она вглядывалась в моё лицо, спрятанное под капюшоном.

— Ты кто? — резко спросила она, чуть повернувшись боком, словно прикрывая собой женщину. — Что тебе нужно?

Я замерла.

— Я… знаю Лиссу, — прошептала я, с трудом подбирая слова. — Мы… вместе работаем в замке. Я пришла… узнать…

Её взгляд на мгновение смягчился.

— Не до тебя сейчас. Оставь её в покое, — кивнула она на мать Лиссы.

— Я только… осмотрюсь…

Но соседка уже отвернулась, снова сосредоточив всё внимание на неподвижной фигуре рядом.

Я отступила на шаг, чувствуя, как жар стыда и бессилия расползается по щекам горячей волной. Взгляд упал на прилавок.

Среди увядших цветов и пустых корзин… что-то привлекло внимание. У самого края, там, где полог палатки чуть поднимался от ленивого ветерка, валялись несколько смятых, потемневших лепестков. Их как будто растоптали. Расположение смутно напоминало отпечаток подошвы, расплывчатый, но отчётливый в своей неестественности.

Чуть дальше, зацепившись за ржавый гвоздь, торчал грязный клочок ткани — льняной, вытертый. Такой же, как у передников служанок в замке.

Под шатким прилавком ветер гонял пыль — чёрную, сухую, похожую на пепел. Она оседала на корзины, на забытый нож, медленно покрывала всё саваном. Запах увядающих цветов смешивался с другим — тонким, пронзительным. Металлическим. Ржавчина? Или… кровь?

Меня охватила дрожь.

Несмотря на рыночный гул, здесь царила отрешённая, гнетущая тишина, словно звук обходил это место стороной. Она давила на виски, стягивала грудь. Инстинкт кричал: «Беги!»

Но ноги не слушались. Они будто приросли к мостовой — тяжёлые, холодные, неподъёмные. Воздух резал лёгкие, казался ледяным и слишком плотным. На языке — привкус сырости, пыли и прогорклого масла — из соседней палатки, где недавно жарили пирожки, но теперь никого не было видно.

Краем глаза я заметила движение.

В глубине тени, за рядом пустых, накрытых брезентом лотков, едва ощутимо что-то шевельнулось.

***

Я замерла, впиваясь взглядом в то место, где мелькнуло движение. Ничего. Только ветер шевелил края брезента, наброшенного на соседний пустой прилавок. Сердце колотилось, как пойманная птица. «Это просто нервы, стрекоза», — пыталась я убедить себя, город шумный, люди ходят... Но ком в горле не рассасывался.

Шорох справа — я вздрогнула, резко обернувшись. Снова ничего, кроме пары голубей, копошащихся в пыли. Слева — тишина. А потом... словно чёрная кошка, метнулась тень из угла за палаткой кондитера и растворилась в лабиринте рыночных рядов. Быстро. Бесшумно. Я кожей почувствовала — здесь кто-то есть. Или только что был. Наблюдал. За мной? За матерью Лиссы? «Беги», — шептал инстинкт, приобретённый на каторжном острове. Но ноги словно приросли к грязной брусчатке.

Я заставила себя сделать шаг назад, к синей палатке. Ещё раз окинула взглядом маленькое царство увядания и горя. Пустые корзины. Умирающие цветы.

И вдруг — движение. Мать Лиссы подняла голову. Её опухшие, пустые глаза медленно сфокусировались на мне. Два высохших колодца. Она поднялась и, шатаясь, отстранила руку соседки. Подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах перечной мяты от её пальто.

— Ты... — голос её был хриплым, разбитым, будто она неделю не пила воды. — Ты ведь... подруга Лиссы? Так?

Я кивнула, глотая ком в горле.

— Да. Я... Эсма. Мы работали вместе. Лисса... она помогла мне устроиться в замок.

В её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Отчаяние? Она внезапно схватила меня за руки — так цепко, что лёд её рук проник под кожу.

— Эсма... — прошептала она, и сорвалась на рыдание. Притянула меня к себе и обняла. Её тело дрожало мелкой дрожью. — Они не будут её искать! — выдохнула она мне в плечо. — Городские сыщики... им плевать! Какая-то бедная чародейка-цветочница... никому не нужна! Говорят, с любовником сбежала… Но ты же знаешь, какая она. Должна знать!

— Знаю, конечно, знаю!

— Нет у неё никакого любовника! — отчаянно крикнула она. — Моя дочь... она жива, я чувствую! Она... С ней что-то случилось… и ей страшно! Я не знаю... не знаю, что делать! Эсма…

Её слова бились о барабанные перепонки, смешиваясь с моим собственным учащённым сердцебиением. Я осторожно высвободилась из объятий, держа её за плечи, пытаясь поймать взгляд.

— Расскажите мне, — попросила я, стараясь говорить чётко, спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Всё, что помните. Когда вы видели её в последний раз? Что она говорила? Что-то необычное?

Женщина всхлипнула, вытерла лицо грязной ладонью. Дыхание было прерывистым.

— Не мучай ты её… — начала соседка.

— Не надо, я хочу поговорить. — остановила её мать Лиссы. — Ничего... ничего особенного. После полудня моя доченька вернулась с рынка... усталая, но довольная. Продала почти всё. И... — она запнулась, будто вспомнив что-то. — И показала... вот это. — Она судорожно порылась в кармане пальто и вытащила маленький предмет. Тусклый кулон на тонкой цепочке. Камень в нём был тёмным, почти чёрным, с едва заметными прожилками глубокого красного. Он казался безжизненным, но от него веяло странной, тяжёлой холодностью. — Ей заплатили этим за последний букет. Незнакомец какой-то... богато одетый, сказала. Не местный. Она не хотела брать, он настаивал... Говорил, это дорогой камень. Лисса хотела завтра узнать, сколько он стоит... может, продать. Долги-то надо отдавать…

Я взяла кулон. Камень был гладким, холодным. По руке пробежали мурашки.

— И что потом?

— Потом... — мать Лиссы заломила руки. — Потом она сказала, что сбегает в замок. Узнать у госпожи Хельги, сколько цветов потребуется утром для украшения дома. И... и хотела ещё раз заглянуть сюда, на рынок, перед тем как домой. Проверить, всё ли убрала, подготовить корзины к утру. Вот... вот и весь план. — Её голос снова задрожал. — Но домой... домой она не пришла, Эсма! Никто её больше не видел! А эти... эти сыщики! — В её глазах вспыхнула ярость, смешанная с бессилием. — Сбежала с любовником! Но это невозможно! Она... такая хорошая девочка! Трудяга! Меня любит! О лавке заботится! Она бы никогда! Никогда так не поступила!

Её крик, полный боли и несправедливости, пронзил затихший рыночный переулок. Соседки перешёптывались, бросая на нас косые взгляды.

— Конечно, никогда! Не могла она так поступить! — уговаривала я тётю… А какое у неё имя? Как так вышло, что я дружила с Лиссой больше месяца и не знала имени её матери? Я сжала кулон в кулаке. Холод камня жёг ладонь.

— Я... я попробую узнать что-нибудь, — сказала я тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — В замке. Может, кто-то видел её вчера вечером. Простите, а как вас зовут?

Надежда, слабая и дрожащая, мелькнула в её взгляде. Она снова схватила мою руку.

— Я Клара. Узнай, Эсма! Пожалуйста, не бросай меня!

Я кивнула, сунула кулон в карман пальто. Время стремительно текло сквозь пальцы. Два часа Хельги истекли. Мысль о замке, о Ванторне, о его тяжёлом, всевидящем взгляде, угнетала. Но оставить Лиссу? Пустить всё на самотёк? Нет. Не после этого разговора.

Я бросилась обратно в гору, к замку, как загнанный зверь. Ноги горели, лёгкие рвало на части.

И всё-таки я опоздала. Сильно. Метнулась к чёрному ходу на кухню, надеясь проскользнуть незамеченной. Тщетно.

— Эсма. — Голос госпожи Хельги разрезал суматоху.

Она стояла в дверях. Птичьи глаза прищурены. Связка ключей на поясе на миг показалась оружием. — Два часа. Ровно. — Она медленно подошла. — Где ты шлялась?

Я опустила взгляд, пытаясь сглотнуть.

— Я... я задержалась, госпожа Хельга. Мать Лиссы... она в таком состоянии... Я не могла просто уйти...

— Состояние матери цветочницы, — отрезала Хельга, — не отменяет твоих обязанностей, служанка. Ты нарушила приказ. И теперь... — её взгляд скользнул по моему растрёпанному виду, по грязному подолу пальто, — ты явилась в таком виде в замок господина Ванторна. Это верх неуважения.

Марта замерла у котла, её добродушное лицо исказилось беспокойством. Том притих в углу, широко раскрыв глаза. Даже вечный ворчун Карст замер на месте.

— Простите, госпожа Хельга, — прошептала я, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. — Я... я сейчас приведу себя в порядок и всё сделаю...

— «Сейчас» уже поздно, — холодно констатировала Хельга. Её тонкие губы сложились в жёсткую складку. — Ты примешь наказание. Аделина заболела. Сегодня ты обслуживаешь обед в Красной столовой.

Внутри похолодело. Обслуживать обед? Где сам Ванторн и его гости? Это — работа для опытных, проверенных слуг, а не для вчерашних беглянок с каторги. Да ещё и в красной столовой, где моя ведьмовская сущность начинает изнывать. Тело снова будет ломить… Ненавижу красный! Что за пытка! Уж лучше бы отправили отмывать псарню.

— Но госпожа Хельга... — попыталась я запротестовать, голос дрожал. — Я... я не обучена... Я не знаю правил...

— Правила просты: молчи, смотри под ноги, не дыши громко и не попадайся на глаза господину, — отчеканила Хельга. — И попробуй только не справиться! Высекут.

— Ясно, госпожа Хельга, — выдавила я, опуская голову, чтобы скрыть вспышку ярости и страха в глазах.

— Выдайте ей чистый фартук. — Хельга развернулась и ушла, оставив за собой шлейф ледяного неодобрения.

Ровно через час, с тяжёлым подносом в руках, я обречённо шагала в сторону красной столовой.

Поднос с тяжёлым фарфором болью врезался в предплечья, а стены Красной столовой впивались в глаза тысячью крошечных игл. Я старалась дышать неглубоко, вцепившись взглядом в тёмный дубовый паркет под ногами — только он хоть как-то приглушал слепящую ярость алого бархата. Сопротивляться ощущениям было всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками. Кто только додумался до этого безумия?

Гул в голове начался почти сразу — низкий, назойливый, будто у самого уха скрежетал гигантский механизм. Он разрастался, заполнял череп изнутри, вытесняя все мысли, кроме одной: «Ненавижу красный! Ненавижу!»

Воспоминания нахлынули — холодные, вязкие, как грязь в той сырой каморке на острове.

Три дня.

Три бесконечных дня в ледяной клетке, выкрашенной в этот проклятый цвет. Тухлая вода, стук собственных зубов от холода — и этот всепроникающий красный, от которого хотелось выть. Он сводил с ума, отнимал силы, вызывал галлюцинации и выпивал волю до капли.

И сейчас происходило то же самое.

Испарина выступила на лбу и верхней губе, несмотря на прохладу зала. Ноги словно лишились костей — мягкие, ватные. Казалось, тело вдруг стало чужим. Вторая служанка двигалась бесшумно, с отточенной грацией, лёгкая, как тень. Тарелки, бокалы — всё ложилось на скатерть под её руками беззвучно и аккуратно. Я же чувствовала себя неуклюжим слоном в лавке стеклянных дел мастера. Каждый шаг — угроза катастрофы.

Хозяин сидел во главе стола, спиной к камину, где пылали живые, оранжевые языки пламени. С тех пор как мы вошли, он ни разу на нас не взглянул, погружённый в негромкий разговор с мужчиной по правую руку: высоким, темноволосым, с умными, чуть отрешёнными глазами.

— ...и усилить патрули на выездах из города, — донёсся холодный, отточенный голос Ванторна. Он резал воздух чище любого ножа. — Ни одна ведьма не проскользнёт. Письмо королю уже готово. Нужны полномочия. Люди. Времени остаётся... — он сделал короткую паузу, точно взвешивая каждое следующее слово, — ...не так много.

Сердце упало куда-то в старые, потёртые туфельки.

Поиски ведьм. Усилить. Не так много времени… До чего?

Холодный страх обрушился на и без того напряжённую голову, на миг заглушив даже гул красного вокруг. Я едва не выронила супницу, которую как раз ставила на стол. Вторая служанка метнула в мою сторону быстрый, укоряющий взгляд. Я сжала зубы, заставляя руки не дрожать.

Не сейчас. Держись, стрекоза!

Получалось плохо.

— Конечно, Рейнар, — гость откинулся на спинку стула. — Я постараюсь посодействовать, чтобы ответ пришёл как можно скорее. Хотя, если быть откровенным, не думаю, что королевский совет откажет тебе хоть в чём-то. Особенно в таком... деликатном, но важном вопросе.

Он сделал неторопливый глоток вина.

— А как насчёт того артефакта? — продолжил гость. — Уверен, что сможешь его добыть?

Ванторн чуть склонил голову, взгляд его оставался спокойным.

— Без всяких сомнений, Эйдан. Вопрос времени.

— Как только он окажется у тебя — приноси. Сделаю для него ледяную оболочку. Это должно усилить свойства.

Я слышала, что лёд местных мастеров не тает даже в адском пламени. Неужели это правда? Неужели передо мной — сам творец этого волшебства?

Ледяная мастерская Эсфиры...

«Как же там, наверное, прохладно и тихо. Какой там, должно быть, свежий, чистый воздух — со вкусом снега и инея, а не пыльный, вязкий, тяжёлый от страха и рыночной гнили. Вот бы туда. Маленькая экскурсия в ледяную тишину...» — подумала я с горькой иронией, расставляя хрустальные фужеры. — «Вот чего мне сейчас не хватает».

Но это было бы чистое безумие.

Самоубийство.

Никуда я, конечно, не пойду.

Достаточно и того, что придётся бродить по городу, выискивая хоть какие-то зацепки в деле исчезновения Лиссы.

Стоило только немного прийти в себя после слов о грядущей охоте на ведьм, как приступ вернулся — мощной волной. Всё тот же красный, обжигающий цвет. Он сгущался вокруг, затягивал, будто пелена из жара и крови.

Мне нужно было дойти до самого конца стола — поставить салатник перед хозяином. Казалось бы, несколько шагов. Но с каждым из них расстояние будто растягивалось, а красный цвет сжимался кольцом вокруг горла. Он пульсировал, давил, наполнял липкой тревогой.

Гул в ушах усиливался. По вискам катились капли пота. Я уже не видела ни зала, ни лиц — только край стола, тень от его руки, тёмную ткань камзола.

Ещё два шага.

И тут это случилось.

Острая боль пронзила икру, как будто в мышцу вогнали раскалённую иглу. Мир покачнулся. Поднос задрожал в руках. Я попыталась перенести вес на другую ногу, удержаться, но тело не слушалось.

Одна рука сама собой вылетела вперёд — ухватиться, смягчить удар, зацепиться хоть за что-нибудь.

И я коснулась его… Снова…

Кончики пальцев врезались в плотную мышцу плеча, скрытую под тонкой тканью. Под рукой — твёрдая сила. Его тело мгновенно напряглось, будто внутри сработала пружина.

Доля секунды длилась вечность.

Я судорожно отдёрнула руку, умудрившись чудом не выронить поднос, но салатник и две тарелки с грохотом обрушились на стол. Фарфор зазвенел, вилки подпрыгнули. Оливки покатились по скатерти, оставляя жирные следы. Гул красного цвета мгновенно стих.

Я замерла, не смея дышать, чувствуя, как лицо пылает от стыда и ужаса.

И тогда он поднял глаза.

Медленно, невероятно медленно.

Тяжёлый, всепроникающий взгляд скользнул по осколкам фарфора, задержался на моих дрожащих руках, на фартуке, и, наконец, достиг лица. В глазах его не было ни гнева, ни раздражения.

Только лёд. Глубокий, вечный холод, такой, что позавидовали бы даже ледяные мастерские Эсфиры. Но в самой сердцевине льда — аналитический огонь, слой за слоем, сдирающий с меня маску.

Казалось, он смотрел не на служанку Эсму, уронившую тарелки, а ведьму Эсмеральду, скрывающуюся от всего мира.

Знаменитый Рейнар Ванторн.

Охотник. Хищник. Разрушитель жизней, вроде моей.

А я стою перед ним. Дрожу. С магией, вывернутой наизнанку, обезоруженной проклятым красным цветом.

— Ты… — сказал он. — Откуда ты взялась?

Сердце замерло — на миг, на удар — а потом рвануло с такой силой, что казалось, вырвется из груди и запрыгает по осколкам фарфора. Его взгляд... Этот ледяной, пронизывающий до самых костей взгляд, скользил по мне, как лезвие ножа по горлу. От такого у любого исчезнет даже тень уверенности.

Я попыталась что-то сказать, открыла рот, но вместо слов вырвался лишь хриплый, беспомощный шёпот:

— Господин... я... я оступилась... Ногу... свело... — Поднос в моих руках дрожал. На нём остались только две уцелевшие тарелки. — Простите... я сейчас... уберу... сейчас же...

Ванторн не моргнул.

Темноволосый гость чуть наклонил голову. Его глаза — умные, внимательные — с интересом скользнули от фарфорового разгрома к моему лицу, а затем остановились на Ванторне.

— Рейнар, — произнёс он спокойно, — она не чародейка, случайно?

Я вздрогнула. И зачем им обсуждать моё происхождение? Своих проблем мало? Нет, не чародейка. Хуже. Намного хуже.

— Нет! — вырвалось у меня слишком резко. Я тут же опустила глаза и сжала поднос до боли в пальцах.

— Простите, господин, — прошептала я. — Я... я просто служанка. Новенькая. Неуклюжая. И... — Я рискнула взглянуть на алый бархат стен, и тошнота снова подкатила к горлу. — Мне просто нехорошо. Не знаю почему. Голова кружится... вот и упала.

Я успела заметить разительное различие в одежде хозяина и его гостя. Господин Эйдан был одет в рубашку цвета прозрачного льда и тёмные кожаные штаны. Современно, удобно, даже изысканно по-своему. Рейнар Ванторн же не расставался со старинными камзолами, словно вынырнул из какого-то портрета вековой давности.

Почему он так одевается? И почему заставляет остальных подчиняться этому странному обычаю, как будто всё вокруг — не реальность, а театральная постановка?

Ванторн молчал. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне — спокойный, пристальный, тяжёлый, будто он ждал, что я сама расскажу то, о чём ещё и не подумала.

Гость откинулся в кресле, вздохнул и отодвинул бокал.

— В последнее время пропали несколько девушек, — сказал он, обращаясь к хозяину. — Все обладали магическими способностями, хоть и незначительными.

Он бросил на Ванторна многозначительный взгляд. — Анна теперь опекает кафе «Золотой Феникс». Там собираются местные чародеи, травники, мастера лёгких заклятий — ну, весь этот разношёрстный, забавный народ. Болтают, спорят, варят свои настои. Так вот, на последней встрече всплыли тревожные слухи. За последние две луны в Эсфире исчезли три девушки: помощница аптекаря, та, что шила обереги, и цветочница. Все они — чародейки.

Я замерла, делая вид, что собираю с оливки, хотя пальцы дрожали, и хватать ими что-то было задачей не из лёгких. Уши напряглись до предела, выхватывая каждое слово.

Лисса?.. Значит, она не первая. Совпадение? Не знаю. Совсем не выхожу из замка, ни с кем не разговариваю, вот и не знаю ничего.

— Слишком мало случаев, чтобы говорить о чём-то серьёзном, — холодно отрезал Ванторн. Его взгляд, наконец, отлип от меня и обратился к другу. Правда, ненадолго. — Посмотрим, что будет дальше, Эйдан. А пока это просто городской шум.

Городской шум.

Вот как он это называет. Исчезновения девушек. Боль их родителей. Просто фоновый гул, как жужжание насекомых летом. Сколько нужно сломанных судеб, чтобы он, охотник с легендой за плечами, соизволил обратить внимание на действительно важные вещи, а не только гоняться за ни в чём не повинными ведьмами? Пять? Десять? Или подождём, когда под ногами начнут хрустеть кости?

Гнев мгновенно обжёг щёки. Я вспомнила лицо Клары — бледное, высохшее. Её взгляд, и как она не могла выговорить ни слова, только качала головой и плакала. Это — боль. Реальная, плотная, ощутимая.

Но сказать это вслух? Нет. Это было бы самоубийством.

Я только ниже склонилась над скатертью, делая вид, будто вытираю жирное пятно от оливки. Красный снова накатил стеной. В ушах невыносимо зашумело. Физическая слабость от проклятого цвета, парализующий страх от взгляда Ванторна и ужасающая информация, которую они так спокойно обсуждали.

— …но всё же, Рейнар, — продолжал настаивать Эйдан, — если между исчезновениями есть связь? Если кто-то целенаправленно охотится на чародеек? Анна считает, что это может быть важным звеном…

— Посмотрим, — перебил его Ванторн.

Он бросил взгляд в мою сторону. Раздражение и… любопытство? Казалось, он пытался сложить пазл, а я — кусочек, который не вписывается, но выбрасывать рано.

— Хватит тут шататься, — бросил он резко, — убери этот бардак и займись своими делами. Если не справишься — узнаешь, что такое наказание.

— С-сейчас, господин, — прошептала я, торопливо хватая салатник и собирая осколки. Один из черепков полоснул по пальцу. Капля крови упала на белоснежную скатерть.

Только не это!

Я лихорадочно прикрыла пятно салфеткой, словно это могло отменить произошедшее.

Я почти на ощупь побрела к серванту, с подносом, на котором дребезжали осколки. Спина горела. Его взгляд жёг, как солнечный ожог. Он продолжал наблюдать.

За каждым моим шагом, за трясущимися руками, за тем, как я избегаю смотреть на стены.

Встав у серванта, я сделала вид, что разбираю тарелки для следующей подачи.

Но на самом деле — слушала.

Именно в этот момент боковая дверь бесшумно открылась. Появился Мартен — старший слуга. Лицо, как всегда, непроницаемое, словно выточенное из воска. Он беззвучно скользнул к Ванторну, склонился и что-то прошептал ему на ухо. Одновременно положил на край стола, рядом с хрустальным бокалом господина, маленький, аккуратно свёрнутый листок бумаги.

Ванторн не сразу отреагировал.

Сначала — и почему-то именно это показалось мне самым страшным — он взглянул на меня.

Затем с мучительной неторопливостью, развернул записку.

Глаза скользнули по строчкам.

И произошло нечто почти невозможное.

Каменная маска дрогнула. Лишь на миг. Но я это заметила. Во взгляде вспыхнул отблеск удовлетворённого ожидания. Он тут же скомкал бумагу. Потом поднял голову.

На меня он больше не смотрел.

— Его привезли. Наконец-то, — тихо сказал он гостю.

***

Ванторн, казалось, окончательно вычеркнул меня из поля своего внимания. Весь его интерес теперь безраздельно принадлежал господину Эйдану и тому злополучному клочку бумаги, который он нервно сжимал в пальцах.

— Артефакт? — гость резко наклонился вперёд, позабыв о бокале в руке.

— Даже без чистки, прямиком сюда. — Хозяин уже полностью овладел собой, и его голос звучал бесстрастно, словно речь шла о поставке дров. — Окончательная модификация.

По рукам пробежали мурашки, несмотря на духоту в комнате. Я не имела ни малейшего понятия, о чём идёт речь: «артефакт», «чистка», «модификация» — всё звучало как шифр из чужого, странного мира. Но инстинктивно я уловила угрозу. Как будто секунда перед грозой, когда тишина обретает звенящую остроту, а кожа чутко ловит электрический заряд, висящий в воздухе.

— Поздравляю, друг! — Господин Эйдан озарил комнату широкой улыбкой, сделав небрежный глоток вина. — Но я до сих пор не понял принципа его работы, — добавил он, опуская бокал с преувеличенной осторожностью. В его интонации явственно повис невысказанный вопрос: «И ты мне это сейчас объяснишь, так ведь?»

Ванторн слегка откинулся на спинку стула. Его взгляд скользнул по мне на долю секунды — я изо всех сил изображала погружение в безупречную расстановку приборов.

— Принцип прост, — его голос звучал холодно и чётко. —Сплав откликается на глубинный магический резонанс. Нужно просто приложить ко лбу. Если сущность присутствует — сплав темнеет. Интенсивность реакции прямо пропорциональна силе сущности. Никаких ложных срабатываний на чародеек или просто чувствительных. Только истинная ведьмовская кровь. Король уже скрепил указом внедрение артефакта для высшего сыска.

Внутри у меня всё оборвалось. Так вот что добыл хозяин… Истинная ведьмовская сущность... Холодный сплав на лбу — и я обречена. Меня выдаст не взгляд, не поведение — меня предаст сама плоть, кровь, проявленная в безжалостном металле. Этот артефакт сводил на нет месяцы маскировки, все мои усилия после побега с каторжного острова. Казалось, он был выкован, чтобы найти именно меня. А потом — назад, на проклятый остров, куда королевство ссылает всех обнаруженных ведьм. А учитывая моё преступление и дерзкий побег… Исход был предопределён.

— Удобно, — заметил Эйдан деловитым тоном. — Поиски той… особы… пойдут куда быстрее.

Ванторн не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, застыл где-то в пространстве над столом.

— Возможно. Артефакт устраняет элемент… субъективности. Следовательно, результаты будут чище, а поиски — быстрее. Среди десятков других, отыщется и она.

Хозяин ищет какую-то конкретную ведьму? Но кого? И зачем?

Увы, ответа не последовало.

— Когда приступишь? — поинтересовался гость.

— Скоро. — Хозяин отшвырнул скомканную записку. — Как только изготовишь для него ледяную оболочку.

И тут Рейнар Ванторн взглянул прямо мне в глаза. Я не успела отвести взор. Удар был мгновенным и жгучим, как разряд молнии.

Бежать!

Мысль вспыхнула сама собой — чистый, неудержимый инстинкт выживания.

Бежать! Сию же секунду! Но как уничтожить мою подпись на договоре?

Дыхание перехватило. Мысли спутались. Лишь одна мысль гудела в такт бешено колотящемуся сердцу, заглушая всё: шёпот служанок, запах супа и телячьих медальонов в сливочном соусе, даже собственный страх — бежать.

А Лисса? Я же обещала её матери… Пронзило чувство вины. Схожу к ней, попрошу прощения, скажу, что я в опасности. Она поймёт, не захочет мне зла. Может, затаюсь в городе, продолжу поиски… Но здесь, в замке, оставаться — смерти подобно.

Бежать и как можно скорее!

***

Как только закончился обед, я словно ошпаренная рванула в свою тесную, пропахшую пылью веков коморку на чердаке. Затворила скрипучую дверь на крюк, привалилась спиной к грубым доскам, давая себе отдышаться. Потом подошла к единственному крошечному окошку, втиснулась на жёсткую крышку сундука — моё единственное сиденье — и замерла, глядя вниз, на бело-розовое покрывало вишнёвых лепестков, устилавших двор.

Как раздобыть тот проклятый договор, запечатанный моей же кровью? Все бумаги замка хранились за дубовыми дверями кабинета хозяина. Я видела этот кабинет, когда мыла полы — он не просто большой, он — огромное царство. Внутри — целый отсек, заставленный почерневшими от времени шкафами до потолка, выделен под архив. Пробраться внутрь — дело простое: старая замочная уступит моей отмычке под названием шпилька. А вот потом...

В лабиринте бумаг, под тревожными взглядами портретов предков... Придётся целую вечность копаться, чтобы найти именно тот лист с моим роковым отпечатком. Но я обязана, я должна это сделать! Бежать как есть? Тогда на мне повиснет ещё одно преступление, а найти беглянку по отпечатку крови для королевской ищейки — не великий труд, а детская забава. След, что ведёт прямо к моей шее.

Значит, сегодня ночью. Как только погаснет последний огонёк в окне хозяйской спальни.

Решено.

Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук эхом разносится по каменным стенам длинного, пустого коридора. Я прижалась спиной к холодной шероховатой стене, слившись с тенью ниши, и неотрывно следила за щелью под дубовой дверью хозяйской спальни. Полоска тёплого света казалась ослепительно яркой в кромешной тьме замка. Время тянулось бесконечно. В ушах гудела кровь, смешиваясь с далёким уханьем филина и неустанным шёпотом ветра в бойницах.

Наконец, золотистая полоска дрогнула и исчезла.

Пора.

Я выскользнула из укрытия. Обогнула галерею с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые лился призрачный лунный свет, вытягивая из колонн длинные тени. Портреты предков Ванторна в тяжёлых рамах смотрели сверху безжизненно и недоверчиво — казалось, вот-вот оживут и позовут стражу. Лучше о них не думать.

Ещё немного — и я у цели.

Встретившись взглядом с переплетёнными змеями на дубовой двери, я невольно вздрогнула. Вытащила из волос тонкую закалённую шпильку — надёжный ключ к чужим тайнам. Руки дрожали, но пальцы помнили своё дело. Без этого навыка на острове не выжить. Вставить... нащупать... осторожно повернуть... Тихий, но чёткий щелчок прозвучал в тишине оглушающе. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Осторожно надавила плечом. Массивная дверь подалась, открыв узкую щель, в которую я проскользнула.

В нос ударил запах: пыль веков, воск, старое дерево, кисловатый дух пергамента и чернил. Лунный свет, проникавший сквозь огромное витражное окно в противоположной стене, рисовал на полу причудливые, разноцветные узоры. Огромное помещение тонуло в полумраке. Посреди зала — гигантский стол, похожий на остров. Кресло с высокой спинкой — как трон. Стены скрывались за тёмными драпировками и рядами стеллажей.

Архив.

Именно туда я и направилась.

Высокие, почти до сводчатого потолка, стеллажи из тёмного дерева стояли, как мрачные стражи. Папки, свитки в кожаных футлярах, перевязанные лентами связки документов и, конечно, книги — заполняли полки до отказа. Тома всех форматов, в потёртых переплётах, некоторые — с потемневшими от времени металлическими застёжками.

Глаза скользили по корешкам. Магические, древние, современные названия мелькали в лунном свете: «Земельные реестры», «Переписка с Короной», «Договоры поставок эликсиров». Сердце сжималось от безнадёжности. Как найти одну-единственную бумагу в этом море?

Тут взгляд зацепился за толстенный фолиант на одной из верхних полок. Переплёт был почти чёрным, а на корешке чётко выделялись золотые буквы: «Указ по ведьмам. Исследования. Сводки».

Волна страха смешалась с непреодолимым любопытством. Рука сама потянулась вверх. Я встала на цыпочки и осторожно сняла тяжёлую книгу. Пыль облаком взвилась в лунный луч, и я едва сдержала чихание.

Я опустилась на пол, прислонившись к холодной стене, и положила книгу на колени. Переплёт скрипнул при раскрытии. Страницы пожелтели, края обтрепались. Текст был убористым, но читаемым.

Сначала шли исследования: сухие, исполненные ненависти описания «зловредной природы ведьмовской магии» и её «разрушительного влияния на магический порядок». Упоминались «доказанные случаи» порчи урожая, насылания болезней, подчинения воли. Затем — классификации, признаки для выявления: «особые отметины», «неестественная связь с животными», «боязнь заговорённых предметов». Чушь, в большинстве своём, но оттого не менее жуткая. Каждое слово ложилось на душу свинцовой печатью.

И вот он — сам Указ. Заголовок, витиеватый и торжественный:

«Его Королевским Величеством, по Совещанию с Лордами Магии и Светскими, объявляется:

Магия ведьмовская признана пагубной и гибельной — для телесного и душевного здравия подданных, для благоденствия Королевства и нерушимости магических устоев.

Отныне и вовеки воспрещается всякое её проявление на землях Аркадены — под страхом тяжкой кары.

Особо запрещается магия исцеляющая, как наиболее обольстительная и коварная, под видом блага несущая погибель.

Женщины, в коих выявлена суть ведьмовская, подлежат немедленной ссылке на каторжный остров — в пожизненные труды и покаяние.

Те же, кто дерзнёт пользоваться магией после сего дня, караются по всей строгости Закона.

А если ведьма уличена в целительстве — кара есть смерть. Без промедления. Без послабления».

Слёзы навернулись на глаза — горячие, горькие. Я — целительница. Высшего ранга. Потомственная. Мои руки чувствуют боль в чужом теле, как в собственном, умеют направлять потоки жизни... И за это — смерть. Без промедления.

Я родилась на том проклятом острове. Моя бабушка — великая целительница Пустошей, была сожжена на городской площади, когда мать ещё была ребёнком. Та выросла в неволе, родила меня там же... и успела, перед самой казнью (за попытку исцелить сокамерницу), передать мне свои знания, а меня саму отдала в руки старой, немощной ведьмы Лорис. У Лорис почти не осталось магии, лишь знание трав да шепотков, но она вырастила меня… и умерла, когда мне исполнилось шестнадцать. Я осталась одна. А потом — сбежала.

Я лихорадочно листала дальше — туда, где начиналась «доказательная база». Бесконечный список жертв и злодеяний:

«...Ведьма Илвана из Долин, наславшая мор на скот лорда Элрика...»

«...Моргана, спустившая туман безумия на город Портсвейл, три года неурожая и голод...»

«...Алисия, залечившая до смерти господина Вернона...»

Имена, имена, имена… И вдруг — удар в самое сердце. Знакомое с детства имя, выведенное чужой, ненавидящей рукой:

«...Аэлинд, рода Пустошей, именуемая Целительницей Ветров. Находясь при дворе Его Высочества Принца Каэлана, под видом исцеления наслала на него хворь, от коей он в муках скончался. Послужила первым камнем, побудившим к созданию Указа и учреждению Острова...»

— Нет! — чуть не закричала я. Неправда. Всё не так.

Мама рассказывала эту историю, как священную хронику рода. Хронику Пустошей, давно утраченную, передаваемую теперь только устно. Прапрабабушка Аэлинд — сильнейшая целительница своего времени. Она действительно лечила юного принца Каэлана от загадочной хвори. Они полюбили друг друга. Страстно полюбили. Но мачеха принца, королева Исельда, видела в нём угрозу власти своего сына. Она отравила Каэлана — медленно, исподтишка. А когда он умер в страшных муках, обвинила во всём Аэлинд.

И тогда началась охота.

А самое страшное... Прапрабабушка ждала ребёнка. От принца. Моя прабабушка родилась уже после ареста, а через пятнадцать лет в тюремных стенах умерла прапрабабушка.

Я сидела, обхватив голову руками. Слёзы стекали по щекам, падали на страницы ненавистного Указа, оставляя пятна на чернилах лжи. Вес вековой несправедливости, страха и гонений давил на плечи. Я была последней выжившей из Пустошей. Последней, кто помнил правду. Кто нёс в себе эту проклятую и благословенную силу… и каплю королевской крови.

Поглощённая отчаянием и яростью, я не услышала. Не услышала бесшумного поворота ручки. Не услышала, как дверь открылась — тихо, на хорошо смазанных петлях.

Я услышала лишь резкий щелчок, когда она закрылась. А затем — гулкий БА-БАХ! когда я подскочила, и книга выскользнула из дрогнувших пальцев, с грохотом рухнула на каменный пол.

Кровь отхлынула от лица. Я инстинктивно вжалась в стеллаж, затаив дыхание. Глаза, широко раскрытые от страха, впились в дверь, возле которой стояла фигура. Высокая, прямая, закутанная в тёмный плащ с капюшоном. Кто это? Стражник? Но зачем плащ?

Незнакомец сделал шаг, скользя почти беззвучно. Лунный свет из высокого окна осветил его, когда он вышел из тени: сапоги из тонкой кожи, складки дорогого плаща… и, наконец, лицо.

Резкие, словно высеченные из камня, черты. Холодные, пронзительные глаза, будто видящие сквозь тьму. Ни единой эмоции. Только леденящее душу спокойствие — и абсолютная уверенность в собственной власти.

Рейнар Ванторн.

***

Сердце, только что сжимавшееся от горя и ярости, теперь застыло от страха. Хозяин. Сам. Здесь. Сейчас. В его собственном архиве, где я, как воровка, рылась в запретных документах.

Я зажмурилась на миг, молясь всем богам, которые иногда слушают ведьм: пусть он не заметит меня в этот раз, и больше я уж точно не стану нарушать правила. Обещаю!

Шаги. Медленные. Тихие. Ванторн почти бесшумно приближался прямо к моему укрытию. К этому самому ряду стеллажей. Не глядя по сторонам — с той пугающей, ледяной уверенностью человека, который знает каждую пылинку в своём доме.

Я сглотнула ком, застрявший в горле — показалось слишком громко. Пальцы онемели. Пять шагов. Четыре. Три. Я уже различала складки его плаща, ловила блеск лунного света на пряжке сапога. Ещё немного — и он завернёт за угол стеллажа.

Втянула голову в плечи, будто это могло спасти. Готовилась к удару магии, к боли — ко всему, что только он способен обрушить на незваного гостя.

Два шага.

Теперь он был так близко, что я уловила тонкий древесный аромат его плаща. Тень легла на пол передо мной — длинная, чёрная, как приговор.

И вдруг… он остановился.

Прямо перед поворотом. В метре от меня.

Я застыла, боясь дышать.

Он тоже замер.

Только плащ едва заметно колыхался — от его дыхания или от сквозняка.

Что он видит? Что слышит? Чувствует ли он, как моё сердце рвётся в груди испуганной птицей? А может, он уже знает. И просто ждёт. Наблюдает, как я захлёбываюсь в собственной агонии. Играет. Как кошка с мышкой.

Он поднял руку.

Медленно провёл пальцами по боковой грани стеллажа — именно той, по которой только что скользил мой взгляд.

Нет… Пожалуйста… Только не сейчас…

И вдруг — он отдёрнул руку и развернулся.

Тихо зашагал к массивному столу.

Послышался скрежет выдвижного ящика. Лунный свет скользнул по его руке, когда он опустил её в темноту. Что-то извлёк — небольшой, плоский предмет. Камень или осколок металла.

Ванторн мельком осмотрел находку, сунул её во внутренний карман плаща, закрыл ящик с тихим щелчком… И направился к двери.

Больше он не смотрел в сторону архива.

Когда за хозяином закрылась дверь, я, наконец, выдохнула. Долгий, дрожащий, прерывистый выдох, будто впервые за долгое время разрешила себе жить.

Тело обмякло, сползая вниз по стеллажу. Колени подкосились, и я едва удержалась на ногах, вцепившись в полку, словно в спасательный канат.

Боги… Что это было? Неужели — всё? Я спасена?..

Но гадать было некогда. Каждая секунда могла стать последней.

Документ. Найти. Уничтожить. Сейчас же!

Я оттолкнулась от стеллажа, заставляя дрожащие ноги слушаться. На полу валялся злополучный Указ — та самая книга, из-за которой я едва не погибла. Я подняла её, смахнула пыль и с усилием вернула на верхнюю полку.

Больше не отвлекайся, стрекоза, — мысленно отругала я себя.

Я окинула взглядом архив.

Ряды свитков в кожаных тубусах, перевязанных лентами с треснувшими от времени восковыми печатями. Тяжёлые кожаные папки с тиснёными гербами, с надписями на корешках, яркими в лунном свете: «Переписка с Советом Магов. Том LXII», «Инвентаризация магических артефактов. Южное крыло».

Небольшие ларцы из тёмного дерева и металла, украшенные замысловатыми замками — от них исходило едва уловимое магическое свечение. Опасные или ценные — или и то и другое.

Карты на подставках, чьи границы еле заметно дрожали и смещались — зачарованные. Кристаллы в оправах, тускло светящиеся изнутри — возможно, сенсоры или хранилища памяти.

Книги в переплётах из странной, словно дышащей кожи, с символами, от которых веяло древним холодом. И снова — бесконечные ряды папок, связок, реестров: «Отчёты о сборе налогов на магию», «Договоры аренды земель», «Закупка ингредиентов для алхимической лаборатории»…

Я металась вдоль стеллажей, пальцы дрожали от спешки и отчаяния. Где же?.. Где?!

И вот — один из рядов, ближе к столу. Папки — аккуратные, сравнительно новые, с чёткими, хоть и старомодными, этикетками.

«Договоры с поставщиками зёрна».

«Договоры с пекарнями города Эсфира».

«Договоры с мясными лавками».

И…

«Договоры с наёмным персоналом. Прислуга».

Да!

Благодарность сорвалась с губ, обращённая к любым благосклонным духам или просто к удаче. Я уже тянулась, пальцы почти коснулись папки… и наткнулась на невидимый барьер. Пальцы упёрлись во что-то плотное, упругое и холодное. Магическое поле. Я нажала сильнее — ничего. Стеллаж был запечатан. Нет…

Я метнулась к соседнему стеллажу — то же самое.

Попробовала ещё несколько, наугад — ничего. Отчаяние нарастало. Я вернулась к тому стеллажу, где стояла книга Указа. Рука потянулась к знакомому корешку… и снова упёрлась в холодное, непроницаемое поле. Сердце упало. Я отступила, глядя на невозмутимые ряды стеллажей, ставшие вдруг неприступной крепостью.

Он знал. Знал, что здесь кто-то был и активировал защиту. Весь архив — запечатан.

Воздух внезапно показался густым и спёртым. Давящие стены замка Ванторна сомкнулись вокруг меня окончательно. Я была поймана. Лучшим охотником на ведьм.

Но знал ли он, кто именно попался в его сеть?

Холодная вода обжигала пальцы, но я была благодарна этому ощущению. Оно возвращало к реальности, к серому утру после бессонной ночи, полной страха и бесплодных поисков. Швабра с промокшей насквозь тряпкой тяжело скользила по каменным плитам длинного коридора второго этажа. Каждое движение, каждый скрип дерева о камень отзывался в висках глухой пульсацией. А в такт ударам — одно-единственное слово, тяжело и упрямо, стучало в голове: договор.

Я должна его найти. И уничтожить. Но как? Весь архив, каждый стеллаж, каждая папка — теперь запечатаны неизвестной мне магией, об которую я обожгла пальцы. Мысль о том, что Ванторн знает — кто-то был в его кабинете ночью, сжимала сердце в ледяной узел. Зачем он приходил туда? Ждал незваного гостя? Выслеживал? Или просто охранял свои тайны, как дракон — золото? Почему оделся не как обычно? Он собирался на охоту?..

Ох, эти бесконечные вопросы без ответов…

С каждым взмахом швабры я приближалась к массивным дубовым дверям кабинета. Глаза кованых змей сверкали. Даже сейчас, при дневном освещении, эти искусственные рептилии внушали тревогу. Я поспешно отвела взгляд.

Плиты у входа были особенно гладкими — отполированными веками и сотнями ног. Я наклонилась, с усилием выжимая тряпку в ведро. Мыльные брызги расплескались и попали на туфли. Где-то глубоко под каменной толщей замка гудел старинный механизм ледяных часов. Если бы мне не нужно было срочно покинуть замок, я обязательно пробралась бы в подвалы — взглянуть на легендарные часы, созданные в ледяной мастерской Эсфиры ко дню рождения хозяина. Говорят, это настоящее произведение искусства. Но сейчас казалось, они неумолимо отсчитывали время, которого у меня уже не оставалось.

Я взмахнула шваброй — и вскоре ещё один участок пола засверкал чистотой. Сквозь узкое бойничное окно в конце коридора пробился солнечный луч. В его свете миллионы пылинок закружились в затхлом воздухе, будто танцуя свой последний, пыльный вальс. Вот ещё, осядут на пол — и снова мне убирать! Как будто дел мало!

Я прополоскала тряпку.

И вдруг — голоса за дверью. Глухие, приглушённые толщей дерева, но различимые. Я замерла. Тряпка застыла в руках. Один — знакомый, низкий, холодный, как сталь на морозе. Ванторн. Второй — выше, напряжённый, чужой.

— ...я не могу закрыть на это глаза, Рейнар, — доносились обрывки фраз незнакомца. — Уже шестая за месяц — и все в Эсфире... Совет Магов бьёт тревогу, но следов по-прежнему нет. Корона официально просит твоего вмешательства.

Тишина.

Я живо представила себе хозяина, сидящего за громадным письменным столом. Каменное лицо, лишённое эмоций, и пронизывающий взгляд, от которого не скрыться ни одному жесту собеседника.

— Мои приоритеты — здесь, — наконец прозвучал голос хозяина: ровный, холодный, не терпящий возражений. — Охота требует полной концентрации. Сейчас особенно. Осталось не больше двух лет до… Король знает. А эти исчезновения лишь отвлекут ресурсы.

— Ресурсы? — в голосе незнакомца скользнула ирония, тут же сменившаяся напряжённостью. — Рейнар, а если это дело рук тех, кого ты преследуешь? Если ведьмы снова подняли головы и теперь мстят обидчикам? Сегодня — чародейки. А завтра кто? А если это вовсе не ведьмы?.. Тем более ты должен подключиться. Король понимает твою загруженность и важность того, чем ты занят, и именно поэтому...

— Поэтому? — ледяная нотка в голосе Ванторна заставила меня невольно отпрянуть, будто его взгляд мог пронзить дверь насквозь.

— Поэтому в ближайшие дни к тебе направят напарника. Из Тайного отдела Его Величества. Опытного следопыта, сильного во многих видах магии. Он возьмёт на себя основную тяжесть расследования в Эсфире, но будет действовать в тесной связке с тобой. Если потребуется, поможет... и с твоими ведьмами.

Снова — тишина. Я слышала, как собственное сердце гулко колотится о рёбра. Напарник? Ещё один охотник? В этих стенах?.. Ужас сковал меня. Замок и так уже стал для меня ловушкой — а теперь в неё впускали ещё одного хищника.

— Мои условия, — наконец отрезал Ванторн. Его голос звучал так, будто он высекал каждое слово из гранита. — Полная отчётность и подчинение. Никаких самостоятельных действий без моего ведома. И — ни малейшего вмешательства в мой порядок. Ни на йоту. В противном случае пусть король ищет своего следопыта где-нибудь в окраинных лесах.

— Принято, — поспешно согласился незнакомец. — Он будет лишь твоим орудием в этом деле, Рейнар. Обещаю. Но очень эффективным орудием.

И вдруг — оба умолкли. Будто разговор прервался на полуслове.

Я затаила дыхание и прижалась ухом к холодной резной поверхности двери. Ни шагов. Ни шороха. Ни малейшего звука. Казалось, за дверью все внезапно исчезли.

Я вслушивалась изо всех сил, напрягая каждый нерв. Лишь глухой гул замка и собственный, учащённый пульс в ушах. Может, они ушли? Но как? Или...

Ощущение леденящей опасности, до боли знакомое в последние дни, внезапно пронзило меня. Я инстинктивно попятилась.

Слишком поздно.

Дверь распахнулась с такой силой, что тяжёлое полотно едва не сбило с ног. Я вскрикнула, отшатнулась — и мокрая, тяжёлая тряпка выскользнула из ослабевших от страха пальцев, с глухим шлепком падая на только что вымытый пол.

Передо мной, заполняя весь дверной проём, стоял Рейнар Ванторн. Капюшон его плаща был откинут, обнажая лицо — резкое, выточенное, словно из древнего камня.

Прежде чем я успела опомниться, он схватил меня за руку чуть выше запястья. Рывок — и я влетела в кабинет, спотыкаясь о порог.

Дверь захлопнулась сама собой.

Ванторн резко развернул меня и прижал спиной к холодной каменной стене. Его вторая рука схватила другое запястье, прижимая обе руки по бокам от головы.

Он наклонился. Лицо оказалось в сантиметре от моего. Тепло дыхания обожгло кожу. Нос защекотал тонкий аромат — древесный, пряный, опасный. Глаза яркие, голодные, смотрели прямо в душу, выворачивая наизнанку каждый страх, каждую ложь. Ноги подогнулись, а горло сжалось, будто от жара и холода одновременно.

— Ты только посмотри... — выдохнул он. — И снова эта глупая служанка оказалась в моих руках. Эсма...

***

Я дрожала. Взгляд метался — лихорадочный, растерянный — в поисках хоть кого-то, кто мог бы помочь. Но он заслонял собой всё. Хозяин был слишком высок и стоял близко, заполняя собой пространство кабинета. А за его спиной — пустота. Я чувствовала это остро, почти физически. Казалось, собеседник исчез, растворился в мрачном величии комнаты, будто его и не существовало вовсе.

— Никто не придёт тебе на помощь, — произнёс Ванторн с оттенком странного удовлетворения, словно только что прихлопнул надоедливую муху, слишком долго крутившуюся у него под носом.

Пальцы сжимали мои запястья — крепко, безжалостно, напоминая о его силе и моей полной беспомощности. Я испачкала его руки, но, похоже, ему было совершенно всё равно.

— Говори.

— Ч… что? — прошептала я. Голос предательски сорвался.

— Чем ты занималась возле двери?

— Я… я просто мыла полы, господин Ванторн.

— Мыла полы? — он буквально въедался в меня взглядом. — Не отрывая уха от двери? Во время разговора? Это случайность, Эсма? Или ты считаешь меня идиотом? Не советую.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка напоминала стальные капканы. Ледяной взгляд пронзал насквозь, но тело излучало пугающее живое тепло. Моё несчастное странно сердце трепетало, сжималось, и, казалось — вот-вот я умру.

— Я… я просто работала! Подошла к двери, хотела убраться в кабинете, но услышала голоса. Я ничего не подслушивала! Клянусь!

Он медленно покачал головой. В его взгляде читалась пугающая, непоколебимая уверенность — я лгу.

— Не клянись, девочка, — прошептал он еле слышно, и от этого по спине пробежал холодок. — Твои глаза кричат. Они кричат о страхе загнанного зверя. О вине… о тайне…

Хозяин наклонился. Его дыхание обдало кожу тёплым древесным ароматом с пряной, едва уловимой нотой.

— Что ты искала ночью в моём архиве, Эсма?

Теперь сердце и правда остановилось. А потом, словно вырвавшись из плена, рванулось так яростно, что в глазах потемнело. Он знал.

Я зажмурилась, пытаясь собрать мысли, не дать панике прорваться наружу. Сделала вдох и открыла глаза. Ванторн не шелохнулся.

— Я… я ничего не искала! — выпалила я, вцепившись в тонкую соломинку лжи. — Я просто убиралась! Пыль вытирала! Вы же сами приказали генеральную уборку во всех помещениях!

Слова прозвучали жалко. Нелепо. И я это прекрасно понимала. Ложь висела в воздухе, как тяжёлый, душный пар.

— Тебе нужна тренировка, — произнёс он сухо. — Ты пока плохо врёшь. Но уверен — по-настоящему нуждаешься в искусстве скрывать правду.

— Я не вру! Я…

Я осеклась. Он молчал. Просто смотрел.

И это молчание оказалось страшнее любого крика. Оно заполнило собой весь кабинет — огромный, мрачный, с высокими сводами, пропитанный ароматами древних фолиантов, старой бумаги, воска и вечности. Казалось, даже стены, книги, запертые артефакты и каменный пол затаили дыхание в ожидании моего признания.

Я не выдержала его взгляда. Опустила глаза, уставившись в складку тёмного плаща, совсем рядом с моим плечом. Слёзы — горячие, предательские — потекли по щекам, смывая пыль и стыд.

Что делать? Лгать дальше — бессмысленно. Признаться — значит подписать себе приговор. Сначала возвращение на остров, потом пытки... и костёр.

Я сделала единственное, что могло хотя бы отсрочить конец — решилась на полуправду.

— Ладно! — выдохнула я. Голос дрожал, срываясь на всхлипы. — Я… я искала сведения о подруге. Она тоже служила здесь… цветочница… Лисса. Та самая, что пропала. У неё был договор! Я хотела найти адрес, поговорить с её матерью, с соседями… Может, найти хоть какой-то след!

Голос окончательно дрогнул, вырвался громкий всхлип. Я старалась изобразить рыдания — и не было нужды слишком притворяться. История о подруге была близка к правде. Сердце сжималось от боли, настоящей, рвущей изнутри.

— Простите, хозяин… Я знала, что нельзя… но я так за неё переживаю…

Я рискнула поднять взгляд — полный слёз, отчаянный. Всё то же непроницаемое лицо, в котором не читалось ни сочувствия, ни гнева. Только холодная, расчётливая оценка. Он смотрел на меня, как алхимик на редкий ингредиент, возможно, ядовитый.

— Подруга, — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — А ты не знаешь адреса подруги…

Взгляд скользнул по моему лицу и задержался на грязных следах слёз. Я ловила каждую чёрточку в его выражении, пытаясь понять — верит? Или просто ждёт, когда я окончательно запутаюсь?

Его пальцы вдруг ослабили хватку. Он по-прежнему удерживал меня у стены, но теперь это было скорее напоминание о власти, чем явное принуждение. Он размышлял — и это молчаливое раздумье страшило сильнее любых слов.

Возможно, я и правда плохо лгу… Но прежде никто не замечал моего обмана. Никто не пытался копать глубже. А он… он явно заинтересовался. И теперь не отступит. Не отпустит. Неужели из-за того, что где-то глубоко, несмотря на заклинание, Ванторн всё же хранил — пусть неосознанно — память о той ночи?

Как будто в подтверждение самых страшных моих догадок, он медленно провёл большим пальцем по моей горящей коже — от запястья к локтю.

Странное прикосновение: не грубое, не угрожающее… но от него по коже пробежал трепет. Я едва удержалась, чтобы не выдохнуть слишком громко. Внутри всё клокотало, и я мечтала только об одном: чтобы стены замка поглотили меня, чтобы я рассыпалась в пыль и исчезла.

И в тот самый миг, когда напряжение достигло предела, в дверь постучали.

Я вздрогнула, как от удара током. Но Ванторн лишь едва приподнял бровь. Он медленно отстранился, хотя его взгляд всё так же приковывал меня к стене.

— Кто там? — пророкотал он.

Дверь скрипнула, приоткрылась — и в проёме появилась госпожа Хельга. Обычно её лицо казалось высеченным из камня, а взгляд — стальным, выверяющим каждое движение, любую провинность. Но сейчас…

Сейчас она изменилась до неузнаваемости. Лицо — бледное, осунувшееся, глаза воспалённые, будто от слёз или бессонницы. Тугой пучок волос начинал расползаться, словно утративший всякое терпение из-за постоянного порядка. Она ломала руки — жест, совсем не свойственный её железной натуре.

— Господин Ванторн… простите, что осмелилась… — её взгляд скользнул по моему лицу, но сразу же вернулся к хозяину. Голос дрожал, переходя в высокий, беспомощный фальцет. — Речь о моей племяннице… Сигрид… Она не вернулась домой прошлой ночью. А сегодня с утра её никто не может найти…

Она сглотнула, будто пытаясь задавить подступающий к горлу ком.

— Мы обыскали всю Эсфиру… даже у старой мельницы смотрели… и… — она потёрла озябшие руки, — говорят, чародейки пропадают в городе… А она ведь чародейка… Прошу вас… помогите…

Хельга замолкла. Её плечи мелко дрожали, дыхание сбивалось. Рыдания были сдержанными, но их искренность — неоспорима — и настолько непривычна, что даже во мне на мгновение притупился собственный страх.

В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина. Её нарушали только неровные всхлипы Хельги. Я стояла, всё ещё прижатая к стене, хотя Ванторн уже давно не смотрел в мою сторону.

— Выйди вон, Эсма, — произнёс он. — Но помни: мы не закончили.

Ближе к обеду я стояла перед Хельгой в её кабинете. Она смотрела в пустоту. Руки, обычно сложенные строго на коленях, теребили складки платья. Я никогда не видела домоправительницу такой… сломленной. Железная управляющая, бич ленивых служанок, исчезла, оставив лишь тень несчастной женщины.

— Госпожа Хельга… — начала я. — Мне… нужно на рынок. За травами для уборки. И… кое-что для себя. У меня… голова раскалывается.

Ложь казалась липкой и неловкой на языке.

Она медленно подняла осунувшееся лицо.

— Ступай, — Голос хриплый, чужой, лишённый прежней властности. — Иди куда хочешь, Эсма. Только… будь осторожна. В городе… — Она махнула рукой, словно отгоняя невидимую муху, и снова уставилась в стену. — Иди.

Стыд, острый и жгучий, сдавил горло. Пользоваться её горем, опустошённостью… Это низко. Грязно. Но выбора не осталось. Каждая минута промедления могла стать роковой. Хозяин точно не забыл о нашем «незаконченном» разговоре. А этот напарник… Ещё и артефакт… От мысли о нём по спине пробежал холодок.

— Спасибо, госпожа, — пробормотала я. — И простите…

Я выскользнула из её кабинета, чувствуя себя последней предательницей.

Воздух Эсфиры пропитался тревогой. Она висела тяжёлой пеленой, смешиваясь с запахами магии, жареного мяса и выпечки. Обычно шумный и жизнерадостный город заметно притих. Люди сбивались в кучки, перешёптывались, озирались. Их слова доносились обрывками — словно удары колокола по обнажённым нервам.

— …я уже сбилась со счёта! Шесть? Семь? Бедные чародейки! — шипела пожилая женщина в потёртой шали у лавки зеленщика.

— Дочку не выпускаю из дома, даже днём! — вторил ей мужчина, переминаясь с ноги на ногу. — Магия какая-то!

— Эпидемия только отступила… И вот тебе на! — качал головой другой. — Прокляли нас, вот что! Весь город прокляли, говорю вам!

— Счастливой Эсфире конец, видать… — вздохнул кто-то сбоку.

Их страх заражал. Я прибавила шагу, стараясь не привлекать внимания. Если бы они знали, кто на самом деле идёт по их улицам…

Рынок жил, но и здесь царила нервная суета. Торговцы кричали тише обычного, покупатели торопились, озираясь. Я миновала ряды с овощами и тканями, свернула в узкий переулок, где ютились лавки с сомнительными товарами — сушёными головами ящериц, порошком из рогов, странными амулетами. В полумраке под навесом пряталась нужная мне лавка. Над входом висел выцветший вышитый коврик. Лавка Оракула.

Высокий, костлявый мужчина с кожей цвета старого пергамента и пронзительными, слишком молодыми для почтенного возраста глазами встретил меня молчаливым кивком. Я не стала тратить время.

— Пыльца, — прошептала я. — Сонная. Сильная. На одну ночь.

Он сверкнул глазами с подозрением.

— Плачу двойную, — добавила я, не желая лишних вопросов.

Жалованье в замке оказалось щедрым — пусть я и получила пока только за первый месяц, на пыльцу и кое-что из одежды хватит.

Оракул исчез в подсобке и вскоре вернулся с крошечным пузырьком из тёмного стекла, не больше напёрстка. Внутри мерцал бледно-сиреневый порошок. Он поставил флакон передо мной. Я протянула деньги — они тут же исчезли в складках его одежды.

— Распылить в спальне. Не вдыхать, — проскрипел он.

В его взгляде что-то промелькнуло — предупреждение? Насмешка?

— Жертва проспит не меньше суток. — добавил он. — Если, конечно, это человек.

Я ухмыльнулась. Не удивлюсь, если Ванторн — настоящий монстр. Но уж точно не жертва. Сунула пузырёк в потайной карман платья и выбежала из лавки, чувствуя на спине тяжёлый взгляд Оракула.

Следующая остановка — лавка особых нарядов. Монеты таяли на глазах, но что же делать, если я должна немедленно уносить ноги! Выбрала самый простой, но узнаваемый золотистый плащ с капюшоном и вышитым на груди символом — стилизованным солнцем в обрамлении колосьев. Плащ Святой Девы. Странствующие целительницы-магички, хранительницы древних, мирных обрядов земли и света. Их магия искрила тихо и ненавязчиво. Дев не останавливали даже на дорогах и не трогали в городах. Надев этот плащ, я стану настоящей невидимкой — святой, далёкой от мирской суеты, живущей собственным путём и милосердием.

Обратный путь преодолела быстро, даже несмотря на подъём к замку. Проскользнула через чёрный ход, прижимая к груди свёрток с плащом, и растворилась в тишине коридоров. Помчалась по лестницам наверх, на чердак, в свою каморку.

Там дрожащими руками подготовила снотворное. Высыпала мерцающую сиреневую пыльцу в маленькую костяную трубочку, запечатанную с одного конца воском. Достаточно будет подуть — направить под дверь спальни Ванторна — и пыльца рассеется, как дым.

Спрятала трубочку и золотой плащ под доски пола, рядом с жалкими остатками сбережений и крошечным свёртком с личными вещами. Осталось дождаться ночи.

Теперь — за уборку. Нужно вести себя как обычно, будто я просто вернулась с рынка. Но нервы балансировали на пределе. Сердце бешено колотилось, ладони потели. Я торопливо шла по знакомому коридору первого этажа, направляясь на кухню — отдать купленные специи кухарке, для отвода глаз.

Мысли путались: договор, архив, заклятие, Лисса, её мать, Ванторн, напарник, артефакт, Сигрид, Хельга… Как же всё так закрутилось?!

Я не заметила его… пока не врезалась.

Отшатнувшись, едва удержалась на ногах.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Поджарый. Одетый с ног до головы в чёрное: кожаный жакет, тёмные брюки, массивные сапоги, визуально добавлявшие ему росту, хотя он и так казался таким же высоким, как Ванторн. На губах играла полуулыбка — лёгкая, с оттенком насмешки. Щетина подчёркивала резкость скул. Волосы свободно спадали на плечи, оттеняя ровный, чуть загорелый тон кожи.

Но взгляд приковало не это.

Глаза.

Живые, почти нереальные. Льдисто-прозрачные — и в то же время полные огня. Вокруг каждого зрачка — десяток крошечных искр, похожих на миниатюрные факелы. Это казалось невозможным.

Он слегка склонил голову набок, разглядывая меня с живым интересом, а я не могла оторвать взора от его глаз.

Кто он?

***

— Эсма!

Голос хлестнул, как плеть — резкий, холодный, до боли знакомый. Сердце сжалось. Из арки, ведущей в гостиную, вышел Рейнар Ванторн.

Он двигался беззвучно, как тень, но его мгновенно налилось тяжестью. Пронизывающий взгляд скользнул по мне, задержался на мужчине в чёрном. Мгновение — и он будто что-то прикинул, взвесил. Потом снова посмотрел на меня.

— Уходи.

Голос — ровный, без эмоций. Тон, не допускающий возражений.

Я застыла, будто вросла в каменный пол. Ноги не слушались. Воздух стал густым, вязким, как перед грозой. Они оба не отрывали от меня глаз. Один — лёд. Непроницаемый, вековой холод, от которого немеют пальцы. Другой — пламя. Пытливое, живое, с искрами в светлых глазах.

Два хищника.

Два охотника.

А я — дрожащая жертва между ними.

— Вон! — пророкотал Ванторн.

Оцепенение тут же сорвало. Я метнулась прочь, ощущая их взгляды на спине — ледяной и обжигающий, до тех пор, пока не свернула за поворот. Ноги сами несли вперёд, по знакомым коридорам, как в забытом кошмаре, от которого никак не проснуться.

Ворвалась на кухню, едва не сбив с ног Тома, несшего поднос с грязной посудой. Прислонилась к прохладной каменной стене, пытаясь отдышаться, заглушить бешеный стук сердца.

— Эсма? Ты чего, белены объелась? — Марта уставилась на меня, растягивая улыбку на добродушном лице. Вытирая руки о передник, она склонилась над столом, где лежало такое же пышное, тёплое тесто, как и она сама.

— Н-ничего, Марта, — выдохнула я, пытаясь взять себя в руки. — Просто… кто он? Тот человек… в чёрном? — спросила я, надеясь, что голос не выдаст излишнего волнения.

Том мгновенно поставил поднос на чистый стол прямо перед носом посудомойки. Та недовольно сморщила и без того испещрённое морщинами лицо, но Том на неё не смотрел.

— О, это он! Я как раз проходил мимо, когда он подъехал! На пегасе — чёрном, как сама ночь! И глаза у него… ты видела его глаза?!

— Видела, — пробормотала я.

— Напарник хозяина! — сказал Том, преисполненный важности. — Прислан самим королём! Так стражники говорили! Имя у него только… э-э… странное такое…

— Мориан Вейдрич… — прошептала Эмилия, входя с вязанкой дров. Щёки у неё порозовели, глаза округлились. — Он такой… Я никогда не видела подобного красавца. И взгляд…

— Эмилия! — рявкнула Марта, хлопнув её полотенцем по мягкому месту. — Хватит вздыхать! Молодой служанке не пристало глазеть на господских гостей! Уже всё выведала, ишь ты!

— Мне всего лишь велено подготовить ему комнаты к утру, — буркнула Эмилия, потирая ушибленное место.

— А ты, — Марта обернулась к Тому, — носишься тут, как угорелый, и суёшь нос куда попало! Когда-нибудь и потеряешь его, воробушек любопытный! Марш к корыту — картошку чистить! И чтоб без разговоров!

Том насупился, но подчинился, поплёлся к огромной бадье в углу. Марта покачала головой, вздохнула и снова взялась за тесто.

— Напарник… — прошептала я, ощущая, как по спине медленно ползёт холод.

Ничего хорошего. Совсем ничего. Королевский охотник на ведьм, присланный в помощь Ванторну. Глаза — пылающие, как раскалённый уголь, — противоположность ледяному хозяину замка, но не менее страшный.

Два хищника в одном логове.

Мои шансы на выживание… упали.

Нет — их просто не осталось.

Всё хуже некуда.

Но ничего. Сегодня ночью я уйду. Покину этот проклятый замок, даже если не удастся раздобыть договор. Просто исчезну. В горы. В другое королевство. В любую дыру на краю карты — лишь бы подальше от этого города. Только бы выжить.

День тянулся мучительно медленно.

Я боялась столкнуться с Ванторном и его «незаконченным разговором» или с Вейдричем — с его пронзительным, искрящимся взглядом. К счастью, ничего такого не случилось.

Хельга уехала к сестре — искать пропавшую племянницу. А к вечеру и сам гость отправился в гостиницу. По крайней мере, до завтра он больше не появится.

И это позволяло дышать чуть свободнее.

Когда замок окончательно погрузился в ночную тишину — нарушаемую лишь гулким эхом ледяных часов в подвалах, да завыванием ветра в печных трубах, — я начала действовать.

Бесшумно спустившись на второй этаж, добралась до спальни хозяина и затаилась в нише за тяжёлым резным комодом. Я ждала.

И вот наконец — тусклая полоска света под дверью исчезла. Выждав ещё минуту, я осторожно приблизилась. Со стен сурово взирали портреты предков Ванторна, как будто осуждали и запугивали, но, к счастью, ничего не могли поделать.

Я вынула из кармана заранее приготовленную пыльцу и, не теряя ни секунды, распылила её под дверью.

Готово.

Всё-таки ты молодец, Стрекоза. Как ни крути!

Мысленно я усмехнулась.

Убедившись, что в комнате — ни звука, вернулась на чердак.

Быстро собрала жалкий скарб в узелок: золотой плащ Святой Девы, остатки сбережений, костяную трубочку — теперь уже пустую, крошечный свёрток с личными вещами — всё, что у меня было в этом мире.

Нести багаж с собой к кабинету Ванторна — безумие. Но быть готовой к бегству — разумно.

Я спустилась по чёрной лестнице на первый этаж. В эту часть замка почти никто не заглядывал — здесь было тихо, укрыто от чужих глаз, и, казалось, безопаснее всего. Я спрятала узелок под ступенями. Чёрный выход находился совсем рядом — идеально для побега.

Но что-то беспокойное скользнуло по спине, словно ветер щекотнул затылок. Я медленно обернулась — туда, где в тени кирпичной ниши затаилась тяжёлая дверь, обитая железом. Я уже видела её раньше и знала, что вход запрещён под страхом смерти. Она всегда была надёжно заперта изнутри.

Я бросила на дверь беглый взгляд — и замерла.

Она была приоткрыта.

Из тьмы сочился дрожащий свет. Следом за ним — звук.

Сначала скрежет. Глухой, навязчивый, будто когти царапали по металлу. Раз за разом, с тупым, обречённым упорством.

Потом — тихое подвывание. Тонкое, беззащитное.

Звук проник в кости, задрожал в рёбрах, сбивая сердце с привычного ритма. Это был зов — не к разуму, а глубже, туда, где течёт ведьмовская кровь.

Я резко отступила. Всё, хватит. Просто уйти. Забыть про кабинет и договор. Сбежать через чёрный ход — в лес, в горы, в другое королевство, куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Я уже схватилась за узелок…

И вдруг подвывание превратилось в стон. Глубокий и хриплый. Полный боли. Одиночества. И… надежды?

Я застыла. Внутри отозвалось что-то древнее. Спящее, но живое. Этот голос… Казалось, он знал именно меня.

Я стояла на грани: одной ногой в спасении, другой — у самого края чёрной бездны за приоткрытой дверью.

По спине стекал пот. В голове пульсировала мысль: ты не обязана идти туда. Ты можешь просто убежать.

Но кровь ведьмы шептала иное.

Я снова посмотрела на дверь.

Бежать?

Или шагнуть в неизвестность?

***

Я приблизилась к двери.

Стон… Он пробирался глубже страха, касаясь чего-то древнего, тёмного и сострадательного, что жило во мне, вопреки запретам. Кровь ведьмы-целительницы — проклятие и дар — отзывалась тревожным эхом. Вдруг кому-то плохо? Или нужна помощь?

Ванторн спит. Пыльца подействовала — в этом я не сомневалась. Я в безопасности. Значит… ничего не случится, если лишь мельком загляну. Совсем ненадолго.

Шаг. Я — внутри.

Ещё шаг.

В глаза ударил серебристый свет: ледяные факелы, прикреплённые к стенам, отбрасывали тусклое, дрожащее сияние. Настоящее чудо — не иначе как творение великого мастера. Свет скользил по камню солнечными зайчиками, подчёркивая густую, почти осязаемую тьму коридора.

Вместо ожидаемой сырости и плесени воздух был напоён ароматами трав. Ромашка… календула… ещё что-то знакомое…

Чабрец и эфихордра! Точно.

Когда мама ещё была жива, мы однажды нашли её в лесу неподалёку от корпуса проклятых. Мама тогда сказала, что это единственное средство при спутанном сознании. Но кто здесь мог… зачем?

Скрежет. Повторился.

Я кралась вдоль коридора, минуя дверь за дверью, и вдруг — за одной из них — услышала тихий плач. Приблизилась.

Прижалась ухом к шершавой поверхности. Дубовые доски, изъеденные временем, неожиданно оказались тёплыми.

— Кто там? — прошептала едва слышно. Голос дрогнул, сорвался от напряжения. — Вам… плохо?

Подвывание резко оборвалось. Наступила звенящая, почти осязаемая тишина. Казалось, сам замок затаил дыхание.

Я замерла, прислушиваясь.

Звук вернулся. Теперь он казался громче. Настойчивее. И в нём всё отчётливее проступали нотки… плача?

Ребёнок? Женщина?

Этого было достаточно. Кто-то живой. Запертый во мраке. Какие могут быть сомнения? Как я вообще могла думать о бегстве?

Схватилась за холодную железную скобу и потянула.

Никак.

Дёрнула сильнее — дверь не поддалась. Заперта. Изнутри? Или снаружи?

Навалилась плечом — массивные створки глухо ахнули, но остались неподвижны.

Шпилька. Где она? Руки дрожали, пальцы скользнули в карман фартука. Это безумие. Чистое безумие! Но я уже вставляла тонкий кончик шпильки в замочную скважину.

Уши горели. Спина намокла. Сердце колотилось. Ещё секунда… ещё…

Щелчок.

Тихий, но такой отчётливый.

Замок сдался.

Я замерла. Прислушалась. Плач стих. Осторожно толкнула дверь плечом. Она со скрипом отворилась, выпуская из щели свежий аромат хвои.

Внутри — густой мрак. Когда глаза немного привыкли, я различила окно — через его стекло тускло смотрели звёзды, словно молчаливые стражи ночи.

— Есть кто-нибудь? — прошептала я. Эхо прокатилось по стенам, растворившись в пустоте.

Ответа не было.

Треск.

Я вздрогнула.

На стене у окна вспыхнул камень — холодным внутренним светом.

Треск.

Ещё один — резко, ярко.

Треск.

Третий.

Свет полосами расползался по стенам, выхватывая очертания круглой комнаты.

Ещё несколько один за другим.

Раз… Два… Три…

Что это? Ловушка? Ритуал?

Свет наполнил пространство.

У дальней стены, на ковре, скорчившись в тени, сидела маленькая фигурка. Мальчик лет шести, не больше. В чистой дорогой одежде, с аккуратно зачёсанными волосами. Он поджал ноги и уткнул лицо в колени; хрупкие плечи подрагивали от сдерживаемого плача.

— Эй… — шепнула я, делая шаг вперёд. — Малыш? Что ты здесь делаешь? Кто ты?

Плач оборвался; ребёнок медленно поднял голову.

Тепло мгновенно исчезло из тела. Сердце замерло — и тут же сорвалось с цепи, захлестнув вены ледяной кровью.

Кожа ребёнка — мертвенно-бледная, с синеватым отливом. А глаза… Боже, глаза! Два раскалённых уголька, пульсирующих багровым пламенем. Тонкие синюшные губы растянулись в оскале, обнажая ряд мелких, игольчатых клыков. Он шипел — смесь змеиного предупреждения и рыка голодного волка.

Я оцепенела. Ужас стянул мышцы, задушил волю. Это не ребёнок. Не человек. Инстинкт выживания вопил, но ноги будто вросли в каменный пол. И всё же... даже теперь, сквозь липкий страх, я чувствовала зов. В нём слышалась мольба. Призыв о помощи.

Чудовищный мальчик двигался неестественно плавно, словно плыл по воздуху. Пылающие зрачки впились в меня жадной, плотоядной сосредоточенностью. Шаг. Ещё шаг. Когти — да, когти! — заскрежетали по камню, рождая тот самый жуткий скрип. От него веяло ледяной пустотой.

Я не могла шелохнуться.

Вдруг чья-то рука капканом сомкнулась на талии и рванула меня назад. Я вскрикнула. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась перед самым носом наступающего создания, отрезая вид его горящих глаз. В тот же миг мне вывернули руку с такой силой, что кости хрустнули, а боль пронзила тело, заставив слёзы брызнуть из глаз. Я оказалась прижата спиной к твёрдому телу.

Горячее дыхание коснулось уха. Шёпот напомнил шелест камыша на мёртвом озере — и именно поэтому был невыносимо страшен.

— Попалась, маленькая шпионка!

Рейнар Ванторн.

Он не спал?!

Невыносимо тяжёлый взгляд прожигал затылок. Чистый, первобытный страх сжал горло и парализовал тело. Я едва дышала.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал хозяин.

Попыталась пошевелиться, но хватка только усилилась.

— Я… я услышала плач, — выдавила я, предательски дрожащим голосом. — Детский плач. Я подумала… вдруг кому-то плохо. Может, нужна помощь…

Какая ирония — впервые я говорила правду.

— И ты решила, что запреты тебя не касаются? — его голос превратился в зловещий шёпот. — Неужели не знала, глупая служанка: вход в эту часть замка строго воспрещён. Под страхом смерти, Эсма.

Жар сменялся ознобом, сердце металось в груди, как птица в клетке. Ароматы трав, прежде приятные, теперь казались удушающими.

— Дверь… она была открыта, — пробормотала я, вцепившись в эту хрупкую, отчаянную соломинку. — А плач… он звучал так жалобно… Простите… я не хотела…

— Дверь не могла быть открыта.

— Но была! — Слёзы хлынули сами собой. — Простите меня… пожалуйста…

— Прощение, — холодно произнёс он, — ты должна была подумать об этом заранее.

На лоб упала прядь волос, сбитая его дыханием. Вот и всё. Столько страхов. Столько попыток выжить. Столько тайных планов, ночных шагов, шорохов в темноте… И всё закончится здесь, в этом мрачном коридоре. Из‑за того, что посмела ступить на запретную территорию. Глупо. Бездарно. Обидно.

— Отпустите меня, прошу…

— Ты сунула нос, куда не следовало.

Свет факелов дрогнул, будто подтверждая тяжесть моего преступления.

— Пожалуйста… — Голос казался чужим, хриплым от отчаяния. — Я уеду. Сейчас же. Так далеко, что вы больше никогда обо мне не услышите. Никто меня не найдёт. Клянусь… Только отпустите…

Повисло молчание. Близость изматывала натянутые нервы. Я спиной чувствовала, как вздымается его грудь. Слышала собственное дыхание — рваное, предательски громкое.

— Ты подписала себе приговор, Эсма, — произнёс он, поднимая вторую руку к моей холодной шее и медленно сжимая пальцы. — Ещё той ночью, когда осмелилась сунуться в архив. До этого я считал тебя глупой служанкой. Но после… пересмотрел своё мнение. Теперь я уверен: ты что-то замышляешь. И пока я не узнаю, что…

— Нет! Клянусь…

— Тише.

Ладонь взметнулась к моему лицу и зажала рот. Первая реакция — укусить, вырваться… Но я подавила инстинкт. Сейчас — нельзя. Так совсем станет плохо. Я застыла, не сопротивляясь, лишь дыхание сбивалось в судорожном ритме. Только когда он убедился, что я больше не дёргаюсь, медленно вернул руку на шею.

— Что вы со мной сделаете? — прошептала я.

Пока он обдумывал ответ — если вообще собирался отвечать, — воображение рисовало самые мрачные картины: пытки… магический артефакт… Мориан Вейдрич с глазами, полными огненных искр… Комната в запретном коридоре, по соседству со странным ребёнком. Или — безымянная могила где-то в подземельях замка. Один вариант лучше другого.

— Если хочешь прожить дольше следующих пяти минут, — наконец заговорил он, — закрой рот. Иди рядом. И если по пути мы кого-нибудь встретим, и ты хоть пикнешь — умрёшь. Поняла?

Я кивнула.

Но стоило ему ослабить хватку на талии — инстинкт вспыхнул, как спичка. Я рванулась. Всего на шаг. Отчаянный, слепой рывок к призрачной свободе.

Роковая ошибка.

Я даже не успела понять, что произошло. В воздухе мелькнула тусклая полоска синеватого света — тонкая, как паутина, но обжигающе прочная. Она сомкнулась вокруг моих запястий, стянула их с неожиданной силой, и рывком потянула назад — к поясу Ванторна.

Магическая лента — холодная, невидимая, и в то же время пугающе реальная — обвила запястья, обжигая кожу леденящим прикосновением. Она будто проникала под кожу, оставляя за собой следы инея. Я дёрнулась — и тут же боль вспыхнула в руках, будто по венам хлынуло пламя.

— Ох!

— Попытка бежать непременно вызовет боль, — произнёс Ванторн, не моргнув. Его лицо оставалось каменной маской. — Вперёд.

Лента туго стягивала запястья, незримо, но неумолимо, сама задавала направление и расстояние. Я шагала рядом с хозяином — пленница, скованная шёлковой цепью.

Вот и его спальня — та самая дверь, под которую я с такой уверенностью распылила сонный порошок… Но хозяин, вопреки всему, не уснул. Почему?

Ванторн вставил ключ в замок и повернул. Замок щёлкнул, петли жалобно скрипнули. Он вошёл первым. Магическая лента потянула меня следом. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, неумолимым звуком — последняя надежда рассыпалась в прах.

Я огляделась. Комната была просторной, аскетичной и пугающе холодной — как и её хозяин. Каменные стены. Тяжёлая, мрачная мебель. Широкое окно, за которым колыхался ночной мрак. Ни одной безделушки, ни единой мелочи, что могла бы намекнуть на тепло или жизнь.

Магическая лента исчезла — просто растаяла в воздухе. Я сделала робкий шаг и потёрла покрасневшие запястья.

— Что… что будет теперь?

Он снял чёрный плащ и небрежно бросил его на спинку кресла. Затем начал мерно шагать по комнате — туда и обратно, из угла в угол, словно хищник, запертый в клетке, который знает: добыча рядом и уже никуда не денется.

Я медленно опустилась на пол, в самый угол, прислонившись спиной к холодному камню. Уронила руки на колени, прижалась к ним лбом, пытаясь унять нарастающую панику.

Время тянулось мучительно. В противоположном углу тикал маятник огромных напольных часов — единственный звук, помимо его шагов, — отмерял последние минуты… моей свободы, а, быть может, и самой жизни. Взгляд Ванторна снова и снова скользил по мне. Изучал. Взвешивал.

Какую казнь он сочтёт достойной? Быструю… или медленную? С участием Вейдрича? Или… того мальчика?

Вспышкой в памяти всплыл образ алых, горящих глаз. Меня снова затрясло. Зов по-прежнему не отпускал. Он всё ещё жил внутри, пульсировал болью в висках, как отравленный голос, проникший в самую плоть.

Мысли лихорадочно метались.

Лисса.

Я так и не узнала, что с ней. И, похоже, уже никогда не узнаю. А её мама на меня надеялась! Но теперь я даже извиниться перед ней не смогу.

Плащ Святой Девы и мои жалкие сбережения — под лестницей, так близко от чёрного хода… и в то же время бесконечно далеко от меня. Там же — узелок с пожитками. Всё, что оставалось. Но теперь я лишилась и этого.

Я подняла глаза — и тут же пожалела. На противоположной стене висел небольшой зеркальный жезл — вытянутый, в железной раме. И от него исходило слабое, пульсирующее свечение — синеватый отблеск, видимый лишь моему ведьмовскому зрению. Он тянул из комнаты тепло, как вампир, оставляя после себя гулкий озноб.

Никаких сомнений — это тот самый артефакт. Один неверный шаг, одно непроизвольное движение силы — и он сожжёт меня изнутри, вывернет суть, выставив на всеобщее обозрение.

Я снова уставилась на колени.

Шаги стихли совсем рядом.

Медленно подняла голову. Лицо хозяина скрывалось в тени, но тяжесть его взгляда чувствовалась почти физически.

Я поняла: всё решено. Финал кошмарной ночи наступил.

— Встань, — приказал Ванторн.

Сердце замерло, затаившись в ожидании удара. Я вонзила ногти в ладони, силой заставляя дрожащие ноги повиноваться. Преодолевая оцепенение, медленно поднялась с ледяного пола.

Я взглянула ему прямо в глаза.

— Ты останешься здесь, — его голос прорезал давящую тишину. — В этой комнате. Будешь убираться, выполнять мои поручения. Всегда на виду — чтобы у тебя не возникло соблазна… поделиться увиденным. Останешься, пока я не разберусь, кто ты такая и зачем пришла. А дальше... посмотрим.

Здесь? В его логове? Что за изощрённая пытка… Узница в спальне охотника — разве может быть что-то страшнее для беглой ведьмы?

— Я не могу… здесь… — голос предательски дрогнул.

— Ничего не поделаешь.

— Но… где я буду спать? — вырвалось прежде, чем я успела подумать. Щёки вспыхнули.

Хозяин медленно скользнул по мне взглядом, холодным и изучающим.

— Об этом не беспокойся. Будешь спать на террасе.

— А если…

— Я не намерен больше ничего обсуждать, — отрезал он.

— Мои вещи…

— Забудь о них. Ты никуда не пойдёшь. Ни за вещами, ни из этой комнаты. Пока я не решу иначе.

Он сделал шаг вперёд. Я инстинктивно отпрянула, и упёрлась спиной в холодную стену. Бежать — некуда.

Ванторн схватил меня за запястье. Я дёрнулась, но хватка оказалась крепкой, как стальные тиски.

— Что вы… — начала я, но он не дал договорить.

Другой рукой он начертал в воздухе странный знак. Пространство будто загустело, заколыхалось, заискрилось синим. В следующую секунду резкая, жгучая боль пронзила руку — как будто раскалённую иглу вонзили прямо в кость. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но его пальцы лишь сильнее сомкнулись на коже, не давая ни малейшего шанса на побег.

Искры слились в витиеватый узор — нечто среднее между руной заключения и стилизованным волчьим оскалом. Он светился тусклым, зловещим синим светом… а затем вжёгся в кожу, оставив шрам цвета старого серебра.

Боль уступила место ледяному холоду, пробирающему до костей. В ту же секунду я почувствовала тяжесть — будто к руке приковали цепь.

— Клеймо, — произнёс Ванторн, отпуская меня.

Я судорожно схватилась за запястье — шрам пульсировал, словно жил собственной жизнью.

— Попробуешь пересечь порог без моего разрешения… — он сделал паузу, и в ледяных глазах мелькнул хищный отблеск, — будет больно. Возможно, смертельно. Запомни.

Я сжала запястье, пытаясь согреть озябшую плоть и заглушить ощущение незримой границы, преграждающей путь. Я была заперта. Надёжно. Бессрочно. В самом сердце вражеской крепости.

Хозяин направился к массивному дубовому столу у окна — словно только что обсудил что-то обыденное, вроде погоды.

Взгляд невольно скользнул к зеркальному артефакту. Его пульсирующее, синеватое свечение, доступное лишь моему глазу, словно усилилось.

Он чувствовал меня. Чувствовал мою силу, заключённую внутри. И ждал.

Ждал момента, чтобы прикоснуться к моему лбу.

***

Хозяин сел за массивный дубовый стол, медленно отодвигая в сторону стопку пергаментов, испещрённых печатями. Бледное сияние настольной лампы скользило по его лицу, вырезая зловещие тени на скулах и подбородке. Он потянулся к гусиному перу, обмакнул его в чернильницу с густой, чёрной жидкостью. Почему не взять обычную ручку?

На чистом листе начали появляться чёткие линии, буквы. Ни одной помарки, ни единого колебания — движения были уверенными, точными. Мне за всю жизнь так не научиться!

Казалось, Ванторн был целиком поглощён своим занятием: учёт, приказы, планы охоты?.. Я не знала. Ноги затекли от долгой неподвижности, а клеймо на запястье ныло.

Не отрываясь от бумаг, он бросил через плечо:

— Что ты тут стоишь? Как статуя скорби.

Я вздрогнула, оторвав взгляд от его спины. Что мне было делать? Станцевать? Упасть в ноги? Раствориться в воздухе? Но вслух я лишь тихо спросила:

— А что мне ещё остаётся?

Он на миг застыл, перо зависло над пергаментом. Затем медленно обернулся. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — впился в моё лицо.

— Иди спать, — сказал он с убийственной простотой.

Он встал и направился к неприметной двери в глубине комнаты, рядом с книжными шкафами. Достал ключ из кармана и повернул в замке. За дверью зияла ночь — густая, сырая, с запахом дождя и каменной пыли. Громыхнуло так близко, что в окнах дрогнули стёкла.

— На террасу, — коротко бросил он, указывая жестом в тёмный проём. — Твоя спальня на сегодня. И на ближайшее время.

Я подошла к порогу, растерянная. Заглянула внутрь. Там простиралась узкая каменная площадка, опоясывающая угол башни. Без крыши, без стен — только низкая балюстрада, местами обрушенная. Над головой ворочались тяжёлые тучи, озаряемые вспышками молний. Первые капли дождя шлёпнулись мне на лицо.

Посреди открытого уступа стояла старая скамья. Рядом валялись осколки каменных балясин, остатки когда-то существовавшего балкона.

— Но… здесь же дождь… — прошептала я, не веря.

— Можешь не пытаться сбежать, — его голос прозвучал у самого уха. Я вздрогнула. Он стоял совсем близко. — Отсюда только один выход — вниз. Да и клеймо… — он скользнул взглядом по моему запястью, — не даст забыть о границах.

— Я помню, — выдохнула я.

— Тогда спокойной ночи, Эсма, — произнёс он, и в голосе скользнула тень: сарказм или удовлетворение от хорошо исполненного унижения.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна. На краю жизни. Под разверзнутыми небесами.

Дождь монотонно стучал по каменному полу, всё увереннее и беспощаднее. Скамья намокла. Сесть? Лечь? Всё равно. Я опустилась на неё, поджав ноги и сжавшись, как могла, пытаясь заслониться от ледяных струй руками.

Дрожь пробирала до самых костей. Клеймо на запястье ныло в такт сердцебиению, пульсируя ледяным огнём. Я прижала руку к груди, надеясь согреть, унять боль.

Святые небеса… что теперь? Как я так глупо попалась? Пыльца не сработала? Почему? Она ведь никогда не подводила. Я точно рассчитала дозу, всё делала, как учили. Не иначе хозяин — настоящий демон.

Я поёжилась. Шутки шутками, а в этом королевстве возможно всё. Абсолютно всё.

Молния вспорола небо, и сразу за ней — гром, такой близкий, что скамья содрогнулась подо мной.

И вдруг сквозь грохочущий хаос, память выхватила из глубин другой дождь. Другую бурю.

Каторжный остров. Бараки из сырых, гниющих досок. Тяжёлый запах немытых тел, болезней и отчаяния.

И она — Лорис. Худая, с измождённым лицом, но глазами, в которых ещё тлел огонёк. Она спасла меня, стала мне матерью. Мы делили одну постель, одну миску похлёбки, один кусок чёрствого хлеба.

Та ночь. Гроза бушевала, будто хотела смыть остров в море. Ветер выл в щелях барака, задувая огарок сальной свечи. Лорис лежала рядом, дыша прерывисто, с хрипами.

«Кровавый кашель», — шептали другие узницы. Безнадёжно.

Вдруг её костлявая, холодная рука сжала мою с неожиданной силой. Я наклонилась.

— Эсмеральда… — голос её едва прорезал вой ветра и дробь дождя по крыше. — Послушай… ты должна…

Её тело содрогнулось в приступе кашля, на губах выступила алая пена. Я вытерла её тряпицей — рука дрожала.

— Это место… не для тебя… — шептала она. Её глаза, огромные в полумраке, на миг вспыхнули в свете молнии. — Беги, дитя моё… беги… при первой возможности…

Пальцы впились мне в руку. — Ищи… за морем… свободу…

Ещё один хрип — и тело обмякло. Глаза остекленели, устремлённые в прореху крыши, в чёрное небо.

Рука разжалась. Лорис умерла у меня на руках.

А в моей голове, сквозь ужас и горечь, как молния за окном, вспыхнуло и застряло одно-единственное слово, ставшее смыслом:

Бежать!

Тогда, в ту ночь, родился мой первый план. Смутный, отчаянный — но единственный.

Бежать. Во что бы то ни стало.

Сейчас, на этой проклятой террасе, под тем же яростным небом, я снова услышала её шёпот:

— Беги.

Но куда? Отсюда не было выхода — только стена дождя и бездна за обломками балюстрады.

Клеймо жгло запястье, напоминая о цене каждой попытки.

Я прижалась к промёрзшей каменной стене замка, подтянула колени к подбородку и закрыла глаза, пытаясь хоть немного согреться. Капли хлестали по лицу, смешиваясь со слезами.

План погребён в руинах.

Я снова оказалась в ловушке.

Видимо, я всё-таки задремала. Потому что, когда голос хозяина раздался, он пробивался сквозь плотную, кошмарную пелену, будто сквозь толщу воды.

— Эсма! Вставай!

Я вздрогнула, с трудом разлепила глаза — веки слиплись от дождя и слёз. Сознание возвращалось медленно. Тело ломило от холода и неудобной позы, мокрая одежда прилипла к коже.

За башенными окнами уже мерцал серый, тягучий рассвет. Дождь ослаб, превратившись в мелкую, пронизывающую изморось. Дверь на террасу была распахнута. В проёме, окутанный утренними тенями, стоял Рейнар Ванторн.

Он был одет для выхода — тёмный плащ, высокие сапоги. Его лицо, выхваченное скудным светом, оставалось непроницаемым, но в глазах читалось ледяное нетерпение.

Я инстинктивно вскочила. Мышцы обожгло болью, голова закружилась.

— Собирайся! — рявкнул он. Голос — как удар хлыста.— Быстро. У нас мало времени.

Холод, въевшийся в кости за ночь, сменился жгучей ломотой в мышцах, когда я поднялась. Мокрая одежда прилипла к телу, словно ледяная плита. Ноги затекли, голова кружилась, а в висках отбивали ритм десятки барабанов.

Рейнар Ванторн навис надо мной чёрной тучей. Тёмный плащ, высокие сапоги — он был готов к выходу. Лицо, выхваченное скудным светом, оставалось маской ледяного безразличия.

— Но я...

Стоит ли жаловаться на холод и промокшее платье тому врагу и мучителю?

Сквозь облака выглянуло солнце. Что ж... согреюсь и так.

Он развернулся и шагнул в комнату. Я бросилась следом, едва волоча одеревеневшие ноги. На пороге спальни он внезапно остановился. Не оборачиваясь, махнул рукой — и я почувствовала, как запястья сжали невидимые ленты. Знакомое ощущение.

Он рванул вперёд, и ленты потянули меня за собой.

— Клеймо! — выкрикнула я, в ужасе ожидая боли. Но ничего не произошло.

— Не обольщайся, — бросил Ванторн на ходу. — Я лишь временно его нейтрализовал.

Спасибо... и за это.

Он шёл быстро и уверенно, не оглядываясь. Я едва успевала за ним, спотыкаясь, вынужденно переходя на бег, когда ленты натягивались и резко дёргали меня вперёд. Он ни разу не замедлил шаг.

— Куда мы идём?

Я попыталась дёрнуть за шёлковые цепи, надеясь, что Ванторн остановится и мы хотя бы попробуем поговорить, но он и не подумал обратить внимание на мои усилия.

Мысль о том, как это выглядит со стороны, пронзила жгучим стыдом. «Домашнее животное», — с горечью подумала я, глядя на его широкую спину, скрытую под плащом. Привязанная скрытым поводком, покорно плетущаяся за хозяином. Вот что видят люди. Не пленницу — лишь тень, послушно следующую за ним шаг в шаг.

Ветер ударил в лицо — влажный, прохладный, невероятно свежий после затхлого каменного заточения. Святые небеса, как он пах! Поздняя весна бушевала во всей своей щедрой красе. Воздух был густой, сладкий, пьянящий — смесь ароматов кружила голову.

Цветущие сирени, яблони и сливы роняли лепестки, устилая тротуары нежным ковром. Глицинии низвергались с кованых балконов лиловыми водопадами. Здесь они цвели с ранней весны и почти до середины лета, смешивая свой тонкий аромат с пряной теплотой магнолий и цитрусовой свежестью апельсиновых деревьев, что росли прямо вдоль улиц, как стражи уличного света и цвета.

Сквозь лёгкую утреннюю дымку солнце пробивалось золотистыми лучами, играя на фасадах зданий — причудливом сплетении старинного камня, витражных окон и сверкающих неоновых вывесок, рекламирующих зелья, артефакты и услуги иллюзионистов.

Но красота была обманчива. Город, обычно шумный и бурлящий жизнью, с самого рассвета, затаился. Непривычная, гнетущая тишина висела в воздухе, нарушаемая лишь щебетом птиц да отдалённым гулом спешащих пегасов. Люди сновали по тротуарам, почти не разговаривая. Взгляды опущены, плечи напряжены. Страх витал в воздухе.

Мы свернули в узкий переулок, где старые, поросшие мхом стены почти смыкались над головой, отбрасывая прохладную тень. А затем вышли на залитый солнцем широкий проспект — с выделенными линиями для движения общественных пегасов.

Повсюду висели плакаты с изображениями пропавших девушек. Их улыбающиеся лица смотрели с каждого фонаря, каждой витрины, пугающе контрастируя с весенним великолепием вокруг.

Когда мы пересекали площадь, это случилось.

Из-под тени арки вынырнула фигура и с рыданием бросилась к ногам Ванторна. Я едва успела отпрянуть, до боли натянув ленты — они тут же болезненно врезались в запястья.

Женщина. Пожилая, седая, в поношенном, но аккуратно выглаженном платье. Лицо её было изрезано морщинами горя. Она вцепилась в край плаща.

— Господин охотник! — голос её хрипел от слёз. — Умоляю вас! Говорят, теперь вы ищете пропавших… Моя внучка… Пропала три дня назад! Она чародейка, ученица в Ателье Семи Нитей… Найдите её, прошу! Она добрая, тихая, никому зла не сделала…

Хозяин остановился. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как напряглись мышцы под складками плаща. Он не оттолкнул женщину, но и не подал. Его взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по её лицу.

— Имя? — спросил он резко.

— Адель. Адель Велан.

— Возраст?

— Семнадцать... почти восемнадцать.

— Где видели в последний раз?

— Ушла вечером из ателье… Домой не вернулась. Никто её не видел!

— Описание? Особые приметы?

— Рыжая... кудри, веснушки, зелёные глаза… На левой руке — шрам. Ожог от кристалла, ещё в детстве, во время опыта с магией…

Она захлебнулась, доставая из кармана смятую фотографию. Я мельком увидела весёлое лицо с копной рыжих кудрей.

— Приму к сведению. Теперь отойдите. Вы мешаете, — коротко бросил Ванторн.

— Но… — она протянула фотографию.

— Не нужно, — отрезал он. — Найдём или всех, или никого.

Женщина будто онемела.

Не раздумывая, я перехватила фотографию у неё из рук и сунула в карман платья, мимолётно сжав её ладонь.

— Спасибо… Святые благословят вас… — прошептала она, отползая в сторону.

Ванторн уже свернул с места, не оглянувшись. Я едва не упала — споткнулась, но поспешила за ним, изо всех сил стараясь не отставать.

Фамилия звенела в голове, сливаясь с гулким биением сердца. Велан. Где-то я уже слышала это имя. Лорис? Не она ли упоминала его? Кажется, её семья была связана со Свободной Гильдией Чародеек — подпольной сетью, помогавшей ведьмам, оказавшимся в беде.

Конечно, я могла ошибаться... но всё же.

Ленты натянулись — я споткнулась и резко вернулась к реальности. Шла, уставившись в спину Ванторна, а мысли лихорадочно метались. Сказать ему о Лиссе? Попросить помощи?

Безумие. Самоубийство.

Я вздрогнула и машинально потёрла клеймо на запястье — оно ныло, тяжёлой и зловещей болью.

Я стиснула зубы.

Молчи, стрекоза. Просто молчи.

Твоя задача — выжить.

Мы свернули в тихий переулок. В витринах лавок мягко мерцали кристаллы, парили зачарованные предметы, воздух был насыщен ароматом сушёных трав и свежим привкусом озона. Хозяин остановился перед неприметной дверью из тёмного дерева. Над ней горела неоновая вывеска строгой, лаконичной формы:

КЛУБ.

Никакого названия, ни символов, ни опознавательных знаков — только это одно слово, мерцающее холодным синим светом. Окна — плотно затемнённые, почти чёрные. Изнутри не доносилось ни звука.

Под ложечкой неприятно засосало.

Ванторн извлёк из кармана плаща небольшой артефакт — плоский камень с выгравированным знаком — и приложил его к едва заметной панели у двери. Та бесшумно скользнула в сторону, открывая проход в полную темноту. Изнутри пахнуло холодом кондиционера, дорогим табаком, крепким алкоголем и магией.

Он шагнул внутрь. Ленты рванули меня следом — и я пересекла порог, погрузившись в черноту. Дверь за спиной закрылась беззвучно, отрезав остатки уличного света, шумов и ароматов цветущей весны.

Вокруг — только тьма.

Зачем он привёл меня сюда?

Сердце отчаянно забилось в груди.

***

Холодный, искусственный воздух. Плотный запах дорогого табака, крепкого алкоголя… и чего-то ещё. Озон? Электричество? Магия — незнакомая, резкая, словно собранная из проводов и импульсов.

Рейнар шагнул вперёд, и тонкие ленты потянулись, заставляя меня спотыкаться следом. Глаза медленно привыкали к полумраку. Сначала я различила лишь смутные очертания: длинный, узкий коридор, стены которого, казалось, поглощали свет. А затем на этих стенах проступили изображения.

Картины. Странные, сбивающие с толку.

Одна — летающий город из стекла и света, парящий над облаками, но рассечённый трещинами, как разбитое яйцо.

Другая — человеческая рука, тянущаяся к звезде, собранной из шестерёнок и медных проводов.

На третьей — лес с кристаллическими деревьями, меж которыми скользили тени существ с избыточным числом конечностей.

Все они висели в простых чёрных рамах. Точечные светильники выхватывали детали, отбрасывая резкие, почти агрессивные тени.

Между картинами — рекламные постеры.

«Хотите настоящих впечатлений? Обратитесь к администратору. Цена — ваше восприятие».

«Не верь глазам своим. Они — первая ловушка».

«Не спеши разворачиваться. Всё лучшее в жизни спрятано от большинства глаз. Ищи лазейки».

«Перед тобой — лишь врата. Настоящее — по специальному пропуску».

— Что это за место?.. — шёпот сорвался с губ и, затерявшись в гулкой тишине коридора, отозвался себе же эхом.

Ответа не последовало. Ванторн продолжал идти вперёд — молча и уверенно. Его плащ едва колыхался при движении, спина оставалась ровной и недоступной, как глухая стена. Он знал путь.

С каждым шагом тревога нарастала. Тишина здесь казалась особенной — напряжённой, настороженной, будто сама прислушивалась к происходящему. Воздух вибрировал от скрытой энергии. Впереди за поворотами, едва слышно гудело: то ли голоса, то ли далёкий шум механизмов, то ли нечто совсем иное — чуждое, инородное.

Из бокового проёма, поглощённого тенью, вдруг вырвалось нечто — стремительное, чёрное — сгусток самой темноты. Оно мчалось прямо на нас. Я застыла. Сердце подскочило к горлу.

Но, прежде чем я успела вскрикнуть, Ванторн одним резким движением встал между мной и неизвестностью, его плащ взметнулся в воздух, словно крыло чёрной птицы.

Существо с глухим бум отскочило от него, как мяч от стены, и, прошипев, упало на пол несколькими шагами дальше.

Оно поднялось почти беззвучно — легко, как будто бесплотное.

Женщина.

Она поднялась, опираясь на палку, не длиннее обычного зонта.

Высокая, изнурённо-худая, в чёрном платье из бархата, скрывающем очертания тела. Её лицо пряталось за густой вуалью, сквозь которую едва угадывались черты — размытые, призрачные.

Но самым странным было то, как она двигалась.

Она не шла — скользила, словно плыла по воздуху, не касаясь земли.

Наверное, это была всего лишь игра света, теней и моего перепуганного воображения, — пыталась убедить себя я.

Но по спине всё равно прошла ледяная дрожь.

— Ариэль, — голос Ванторна был холоден, — если ты ещё раз набросишься на посетителей, я велю выдворить тебя из города. На неделю. А может, и навсегда.

Женщина — Ариэль — издала звук, похожий на шипение. Когда она заговорила, её голос оказался странным — с металлическим дребезжанием, будто внутри что-то вибрировало. И всё же он звучал нарочито томно, почти игриво:

— Рейнар, милый... ну не злись. Просто ревную. Кто это у тебя? Наконец, завёл игрушку?

Вуаль медленно повернулась в мою сторону. Я почувствовала, как сквозь плотную ткань на меня уставился взгляд — оценивающий, холодный.

— Свеженькая... и такая напуганная. Вкусно.

— Кем бы она ни была — это не твоё дело, — отрезал Ванторн.

Ариэль скользнула чуть ближе.

— Привёл её в Клуб... значит, хочешь проверить? Или, может, поиграть? — голос зазвучал почти ласково, но под этой лаской таилась отрава. — Я могу предоставить особое место. Только для тебя... и твоей пташки. Обещаю, впечатления будут... незабываемыми. Если хочешь компанию…

Рейнар молчал. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. Ариэль съёжилась. Шипение угасло. Она чуть отступила.

— Ладно, ладно... — её голос лишился томности, стал немного ворчливым. — Не смотри так. Клянусь, больше ни слова. Просто... загляни, если передумаешь насчёт места. Для тебя — скидка.

— Зачем я пришёл, Ариэль? — спросил он.

Она тяжело выдохнула. Или… это был пар?

— Комната С — свободна. Зал Т — тоже. Куда идём? Хотя, глупый вопрос, да? Конечно, в комнату.

Она вздохнула.

— Веди в комнату. Но сначала — вопрос. Пропавшие чародейки… они не связаны с Залом Т?

Ариэль дёрнулась, словно от удара. Ткань её одежды вспыхнула лёгким колебанием, словно заструилась дымкой.

— Нет-нет! Что ты! Даже не думай об этом! — Мысль о таком явно испугала её.

— Мы слышали о чародейках, да, но чтобы решиться… Никогда! Ты ведь знаешь, как у нас всё устроено… — Она склонила голову, голос потеплел, потянулся, как лениво скользящий змей: — Так жаль, что тебе у нас не нравится. С тобой было бы... весело.

— Замолчи и веди.

Что-то в этих коротких фразах заставило всё моё существо сжаться. Как будто даже сердце остановилось. Что это за разговор? Что он собирается со мной делать?

Мы двинулись вслед за чёрной скользящей фигурой, исчезающей в глубине коридоров. Я едва ощущала ноги.

Проверка? Что это за проверка? Или… игра?

Если «проверку» я ещё могла как-то себе представить, то «игра» оставалась загадкой. Карты? Кости? Но Ванторн не похож на игрока. Да и зачем бы он стал делать это со мной?

Значит — всё-таки проверка.

Сердце вздрогнуло. Куда бежать?

Ленты на запястьях, клеймо, ждущее команды, чтобы вспыхнуть изнутри огнём. Этот коридор — лабиринт, в котором невозможно скрыться. Бегство означало смерть.

Я шла, как в тумане, мысленно прощаясь с жизнью.

А если всё выяснится? Они узнают, что я — вовсе не служанка. Узнают, что я с острова.

А потом прозвучит вопрос. Самый страшный. «Ты не ведьма, часом?»

И всё. Конец.

Я сжала кулаки. Хотелось унять дрожь, но ничего не выходило.

Коридор казался бесконечным. Стены, сделанные из матового чёрного материала, поглощали свет редких голубоватых светильников, будто тьма и тайна были здесь главными архитектурными силами.

Наконец, Ариэль остановилась у двери без ручки. На уровне глаз тускло светился символ: «С» — словно гаснущая звезда. Она подняла руку и приложила ладонь к панели сбоку. Была ли под перчаткой рука?

Панель едва заметно вспыхнула, и дверь беззвучно скользнула в сторону.

Комната С.

Ослепительная белизна.

Пол, стены, потолок — всё сливалось в единое пространство, лишённое очертаний. Даже свет не исходил из конкретных источников — он просто был, вездесущий и безлико яркий, не давая ни тени, ни покоя. После тёмного коридора белизна обрушилась на глаза, как вспышка.

Воздух — стерильный, ледяной, без малейшего запаха. В самом центре — белоснежный стол, рядом — два таких же кресла. Всё идеально геометрично.

— Усаживайтесь, — пропищала Ариэль, сделав приглашающий жест. — Милый Рейнар предпочитает стоять. Я это помню.

Я машинально опустилась на край кресла. Оно было жёстким и холодным, как глыба мрамора. Ладони мгновенно вспотели — на белой поверхности стола остались туманные отпечатки.

Горло сжало от страха. Дышать стало труднее.

Ариэль скользнула к одной из стен — и та разомкнулась, открыв скрытый отсек.

Оттуда она извлекла аппарат.

Небольшой. Обтекаемой формы.

Казалось, он сделан изо льда — почти прозрачный, с матовой синевой под гладкой поверхностью. От него тянулись тончайшие нити, как паутина — и на концах дрожали крошечные сенсоры и присоски.

Ледяной детектор лжи…

***

На каторжном острове об этом аппарате ходили легенды. Поговаривали, стоит только один раз соврать — и на коже вспыхнут болезненные раны, которые заживают не меньше месяца. От одной только мысли об этом меня подташнивало.

— Нет, — резко отрезал Ванторн. Он всё ещё стоял у двери, и на фоне белизны его фигура казалась особенно мрачной и массивной — словно тень, вырезанная из ночи. — Вопросы задаю я. Ты только следи за показаниями. И не смей «добавлять от себя».

Ариэль раздражённо зашипела, но подчинилась.

— Как скажешь, хозяин.

Она ловко подключила провода к центральному блоку. Тот замерцал тусклым, ледяным синим светом.

— Готово. Начинай. Помни, девочка: «Ледяная Игла» не терпит лжи. Боль будет… стимулировать.

Она направила тонкую, гибкую антенну в мою сторону. Я зажмурилась, затаив дыхание, ожидая прикосновения сенсоров. Они легли на запястья холодом и начали медленно стягиваться — точно кольца, впиваясь всё глубже. Аппарат тихо зажужжал, и его бледное голубое сияние будто уставилось мне прямо в душу.

— Итак, — произнёс Ванторн. — Твоё имя?

— Эсма, — выдохнула я.

Тишина. Аппарат не среагировал — ни боли, ни вспышки, ни намёка на тревогу.

Я и не солгала.

Моё настоящее имя — Эсмеральда, но «Эсма» уже давно стало для меня родным. Тем более, это имя придумала Лорис. В детстве я вечно пряталась по углам, и она часами бродила по корпусам, выкрикивая в отчаянии моё имя. Со временем оно сократилось до «Эсма» — короткое, звонкое.

— Место рождения?

Я замерла. Остров. Но сказать «остров» — значит вызвать миллион подозрений. Приграничный лес. Лес на острове действительно рос у границы охраняемой зоны лагеря… Технически не ложь.

— Приграничный лес, — прошептала я.

АААЙ!

Острая, леденящая боль, крошечная игла изо льда, вонзилась прямо в вену. Я вскрикнула, схватившись за руку.

— Неполный или уклончивый ответ, — прокомментировала Ариэль с каким-то зловещим удовольствием. — Уточни, милашка.

Ванторн смотрел на меня, не моргая.

— Где именно? Назови регион, королевство.

Я задыхалась от боли. Каторжный остров номер семь. Название архипелага нам никогда не говорили.

— Я… я не знаю точного названия! — Голос дрожал. — Маленькое поселение… в лесу. Говорили, это у границы… но я была ребёнком! Никогда не видела карт! Знаю только лес, реку… — Это — чистая правда. Я действительно не знала официального названия острова, для нас это был просто Ад. Мы звали его «Яма».

Аппарат молчал. Никакой боли. Рейнар слегка нахмурился, но кивнул.

— Чем занималась до прихода в замок?

— Помогала… — Тайным целительством. Но ведьмы-целительницы — всё равно ведьмы. — Помогала травнице. Собирала травы, сушила… Потом… — Бежала. Скиталась. — Потом служила в доме у купца. Убирала, готовила. Пока… пока его дом не сгорел.

Правда. После побега я действительно мыла полы у старого купца в портовом городишке, пока его склад не вспыхнул от неисправного магического светильника. Аппарат безмолвствовал.

— Зачем пришла в замок Ванторн?

— Чтобы работать. Заработать денег. Найти крышу над головой. — Правда. Одна из целей.

— Зачем отправилась в Западное крыло?

А вот тут мне и скрывать-то нечего.

— Я… я услышала плач. Детский плач. Испугалась, что кто-то потерялся, поранился… Пошла посмотреть. — Я опустила глаза, стараясь дышать ровно.

Тишина. Гул аппарата. Пульсация крови в висках. Прошла вечность.

— Показания в норме, — раздался механический голос Ариэль, почти… разочарованный. — Кажется, она ничего не скрывает.

Рейнар молчал. Я чувствовала его взгляд, буравящий макушку.

— Ты шпионка? Прислана кем-то? Из соседних королевств? Гильдией? — Его вопросы сыпались, как из рога изобилия.

— Нет! Нет! Нет! — только и успевала я отвечать.

Кто бы стал шпионить с помощью беглой каторжанки-ведьмы?

— Пришла мстить? За себя? За других?

— Нет! — Я даже не знала, кому и за что мстить, кроме самой системы. Но не ему лично.

Аппарат молчал. Он задал ещё несколько вопросов о мелочах: как попала в город, кто рекомендовал в замок (Лисса, пропавшая чародейка — правда). Каждый ответ проходил проверку ледяной иглой, но боли больше не было. Я отвечала обтекаемо, придерживаясь легенды бедной сироты-служанки, но не лгала там, где это могло быть смертельно. Говорила полуправду, опуская опасные детали. И аппарат, казалось, глотал её.

Главного вопроса не прозвучало. «Ведьма ли ты?» Да и с чего бы он стал меня о таком спрашивать?

Наконец, он кивнул Ариэль.

— Всё. Отключай.

Антенна аппарата погасла. Ледяная хватка страха ослабла, сменившись свинцовой усталостью. Я чувствовала себя выжатой, опустошённой, будто прошла через адские круги. Даже дыхание давалось с трудом.

Не помню, как мы вышли из белой комнаты, как прошли обратно по тёмному коридору. Я шла на автомате, уткнувшись взглядом в спину Ванторна, не видя уже ни странных картин, ни зловещих объявлений. В ушах звенело, тело ныло от напряжения.

Войдя через главные ворота замка, я сразу почувствовала — за мной наблюдают. Чей-то взгляд пронзал, будто насквозь. Поспешно следуя за хозяином, я всё же умудрилась окинуть взглядом окрестности.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене здания. Тёмно-серый плащ с высоким воротником скрывал фигуру, лишь лицо оставалось открытым. Его глаза — цвета зимнего неба, с искристыми вкраплениями смотрели прямо на меня. В них читалось такое всевидящее, спокойное понимание, что кровь застыла в жилах.

Мориан Вейдрич.

Ванторн тоже его заметил.

— Мориан, — произнёс он ровно, — пойдём, поговорим.

Вейдрич медленно, с хищной грацией, оттолкнулся от стены. Его взгляд скользнул с меня на Ванторна, но ощущение, будто во лбу зияла дыра, не исчезло.

— Рейнар, — тихо, почти бархатно произнёс он. — Как раз вовремя.

Его глаза вновь коснулись моей кожи, и в них промелькнуло любопытство.

— Что ты сделал с бедной девушкой, Рейнар? Она выглядит… измотанной. Ты не был с ней слишком строг?

Хозяин не ответил.

— Поговорим в моих комнатах, — тихо бросил он Вейдричу.

Хрупкая, как первый лёд на осенней луже, надежда, растаяла так же стремительно, как появилась.

Детектор лжи промолчал. Я прошла проверку. Разве этого мало?

Но чем дальше мы углублялись в знакомые коридоры замка, тем отчётливее я ощущала: призрачная свобода ускользает.

Мысленно я повторяла: «Сейчас он скажет: "Иди". Сейчас отпустит».

Но Рейнар Ванторн молча шагал впереди, спина казалась неприступной, словно крепостная стена. Он не оборачивался. А я — словно зверёк на поводке — торопливо семенила рядом. Наверное, Вейдрич развлекался от души, наблюдая за этой нелепой картиной.

Мы миновали поворот к кухням, прошли мимо кладовых, поднялись на второй этаж.

И всё шли и шли, пока не оказались у покоев хозяина.

Холодный ком страха вновь подступил к горлу, сдавливая дыхание.

Нет… Только не это.

Снова — та же терраса. Огромная. Холодная. Безмолвная, как приговор.

Дверь бесшумно отворилась. Я застыла на пороге — последняя искра надежды догорала в мучительной агонии. Он вошёл. Обернулся. Взгляд — тяжёлый, бездонный — остановился на моём лице.

— Сама войдёшь или хочешь, чтобы тебя внесли на руках? — сказал он спокойно, почти лениво.

Вздохнув, я переступила порог. За спиной тут же раздался мягкий, но неумолимый щелчок — дверь закрылась, окончательно.

— Присядь, Эсма, — бросил Ванторн, направляясь к массивной двери, за которую я ни разу не заглядывала. — С тобой позже разберёмся.

Я машинально опустилась на край жёсткого кресла у стены. Сердце бешено колотилось от волнения. Он приблизился. Рука — с длинными, сильными пальцами — потянулась к моему запястью. Туда, где под рукавом скрывалось клеймо.

Я вжалась в спинку кресла. Палец лёг точно в центр.

Щелчок.

Внутри запястья что-то сдвинулось, как крошечный замок.

Я снова заперта.

Хозяин обменялся коротким взглядом с Вейдричем, который стоял у камина, рассеянно глядя в пламя. Затем они оба подошли к двери и скрылись за ней. Прежде чем створка бесшумно коснулась косяка, я успела разглядеть небольшую комнату, похожую на кабинет.

Ещё один?

Я медленно, бесшумно соскользнула с кресла и, ступая на цыпочках, подошла к злополучной двери. Прильнула ухом к холодному дереву.

Голоса — приглушённые, но различимые.

Затаив дыхание, я прислушалась.

— ...слишком чисто, — холодный, отстранённый голос Ванторна. — Ни следов борьбы, ни магии. Будто испарились.

— Или их заставили испариться, — мягко, с хищной интонацией ответил Вейдрич. — Культы, Рейнар. Те, что плодятся в доковских трущобах, как крысы. Любят чистоту в ритуалах. Чистоту и… девственность.

Они говорили о чародейках. Без сомнения.

Далее фразы слились в глухой ропот. Я едва уловила:

— Ариэль? — спросил Ванторн. — Думаешь, она что-то скрывает?

В его голосе звучало сомнение.

— Не уверен, но проверить стоит, — лениво ответил Вейдрич. — Этот клуб… грязный, но по-своему честен в своей мерзости.

— Я лишь краем уха слышал, чем они там занимаются. Не уверен, что вообще хочу знать.

— Игры для скучающих богачей, — в голосе Вейдрича скользнуло презрение. — Находят девиц — обездоленных, загнанных. Долги, голодные братья и сёстры... Сулят им золото. А потом... — он сделал паузу, — потом они становятся живыми мишенями в охотах по подземным лабиринтам. Или объектами для экспериментов с иллюзиями и страхом.

Новые зелья, заклинания, что выворачивают психику наизнанку. Всё по договору. Всё добровольно. Ублюдки.

Меня затошнило. Вот тебе и райская Эсфира — город мастеров.

Живые мишени. Психологические пытки.

И всё это — в том самом клубе, где я недавно побывала. Со странными картинами. Зловещими постерами.

И Ариэль… Ускользающая, как дым.

— Сколько тебя знаю, ты всегда в курсе самых грязных тайн, — с усмешкой бросил Ванторн.

— Положение обязывает, друг мой.

Друг? Значит, они давно знакомы.

— Что ж, выходит, мне повезло, что прислали именно тебя. Но… могли ли они решиться? Украсть чародеек ради своих забав? Это ведь война с Гильдией.

— Маловероятно, — ответил Вейдрич уверенно. — Зачем лишний риск? Добровольцев у них хватает. Зачем пачкаться похищениями, если можно недорого купить? Но проверить стоит. Особенно если кто-то из спонсоров захотел эксклюзива. Или если сами девушки пытались сбежать… и ошиблись с направлением.

— Хорошо, — резко сказал Ванторн. — Завтра прочешу доки. Разворошу каждую крысиную нору. А ты...

— А я наведаюсь к милой Ариэль, — мягко, почти насмешливо произнёс Вейдрич. — Посмотрю, не застряло ли у неё в зубах что-нибудь интересное. Может, кто-то из её гостей проявил нездоровый интерес к девушкам Эсфиры.

— Действуй. Докладывай сразу.

— Разумеется. Я знаю своё дело.

Я всё ещё прислушивалась, когда дверь внезапно распахнулась.

Удар в плечо — и я потеряла равновесие. Неловко грохнулась набок, ударившись рукой о ножку тяжёлого кресла. Боль пронзила тело, но она казалась ничтожной по сравнению с тем, что обрушилось следом — ледяной ужас, сковывающий каждую клетку.

Он возвышался над моей поверженной, униженной фигурой. Наблюдал, приподняв бровь, с почти ленивым интересом, за которым никогда не угадаешь настоящих мыслей.

А за его спиной в дверном проёме вырос Мориан Вейдрич. Глаза — цвета зимнего неба с горящими искрами в глубине — скользнули по моему телу, распростёртому на полу.

На миг в их глубине вспыхнуло нечто… близкое к веселью.

Неожиданно для себя, повинуясь необъяснимому порыву, я улыбнулась в ответ…

***

Я всегда умудрялась попадать в истории. Помню, Лорис недоумевала:

— Как тебе вообще удалось вырасти с таким характером? Ведьмам полагается быть рассудительными. А ты, конечно, умная… но слишком уж импульсивная.

Да, наверное, всё так. Но что поделать — я такая, какая есть и мне с этим жить. Все мы хороши задним умом. Вот и я, лёжа на полу у ног двух королевских охотников, наконец поняла: стоило остаться в кресле и не приближаться к двери, как бы ни подстёгивало любопытство.

— О-о, — протянул Вейдрич с ленивой усмешкой, — Рейнар, ну зачем же ты так утомил девушку? Она даже до кровати не добралась.

Хлоп-хлоп. Мои веки вдруг стали похожи на ширмы — за ними хотелось спрятаться.

— Встань, — пророкотал хозяин.

— Не будь таким грубым, — вмешался Вейдрич.

Он с усилием протиснулся между косяком и Ванторном, протянул мне руку.

Хлоп-хлоп. Это точно не сон?

Вложила пальцы в его ладонь. Одно движение — и я уже стою.

Хозяин даже не пошевелился.

— Будь осторожна, маленькая птичка, — бархатный голос Вейдрича прошёлся по стенам, обитым шёлком. — Твой Хозяин не слишком славится эмпатией.

Он подмигнул и неспешно удалился из комнаты.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору. А пока займись своими обязанностями. Через два часа всё должно сиять. Кладовка — там. — Ванторн кивнул на почти незаметную дверь возле выхода и скрылся вслед за напарником.

Я выдохнула.

Остаток дня я провела в лихорадочной активности, будто надеялась стереть страх вместе с пылью. Уборка в покоях хозяина напоминала не столько повседневную обязанность, сколько древний ритуал выживания.

Комнаты были огромны, зябко-холодны, наполнены вещами, от которых по спине бежал мороз. Повсюду стояли предметы, чуждые и пугающие. Броня в углу словно жила своей жизнью — пустые глазницы шлема следили за каждым моим движением. На стенах висели карты, испещрённые непонятными символами. Полки ломились от фолиантов в потемневших переплётах, тихо источающих магию.

Но страшнее всего — артефакт.

Он висел на стене, неприметный с виду, и всё же от него шёл гул — низкий, ровный, похожий на дрожь натянутой струны виолончели. Вибрации отзывались в костях, отдавались в зубах дребезжащей болью.

Жезл. Сгусток силы, чуждой разуму.

Я втянула голову, стараясь держаться подальше. Смахнула пыль с дальних полок, осторожно вытерла поверхности, краем глаза следя за затаённым кошмаром. Почистить пол под ним? Нет уж. Метлой осторожно сгребла пыль от артефакта к углам и на этом хватит.

Именно тогда, в отчаянной попытке зацепиться взглядом за хоть что-нибудь нейтральное, я заметила на столе под тяжёлым хрустальным пресс-папье сложенный лист плотной бумаги. Инструкция к артефакту.

Любопытство пересилило страх. Я выдернула лист из-под прозрачного груза. Развернула бумагу дрожащими руками. Сердце билось где-то в горле, яростно, гулко.

Объект: Резонатор Пределов.

Статус: Стабильно-нестабилен. Категорически не рекомендован к прямому контакту без нулевого контейнера.

Функция: Амплификация и фокусировка магических потоков до разрушительных величин. Теоретическая возможность пробития барьеров. Обнаружение крови ведьм.

Важно:

Активация: требует волевого импульса высокой чистоты и силы. Не реагирует на принуждение, приказ или грубое насилие.

Контроль: возможен только через симбиотическую связь на уровне сознания. Объект избирателен. Предпочитает носителей с врождённым, неиспорченным магическим даром.

Опасность: неуправляемый резонанс гарантирует полное уничтожение оператора и вызывает каскадный пространственный коллапс в радиусе до одного километра. Побочные эффекты при частичном контроле: психическая деградация, спонтанные телепортации, привлечение внепространственных сущностей.

Гипотеза (не подтверждена): в случае успешного установления симбиоза с ведьмой, обладающей подходящим магическим профилем, объект способен исполнять волевые команды оператора в пределах своих функций: усиление/ослабление магии, пробитие барьеров, считывание магических следов. Потенциальное абсолютное подчинение. Риск — неприемлемо высок.

Я перечитала последний пункт несколько раз, пытаясь понять и осознать каждое слово.

Если ведьма сможет обуздать его силу…

Я — ведьма.

И дар у меня... врождённый. Неискажённый? Возможно. Я никогда не училась. Никто не направлял меня. Моя магия — дикая, интуитивная, непредсказуемая.

Крошечный, безумный кусочек надежды кольнул в груди — остро, почти сладко. А вдруг?..

Но тут же холод схватил за горло. Каскадный коллапс. Психическая деградация. Уничтожение оператора.

Нет. Нет, и ещё раз нет.

Куда уж мне — маленькой, беглой ведьме — пытаться оседлать бурю? Я не просто не знала, как обращаться с такими вещами. Я не хотела знать. Одна только мысль о приближении к этому чудовищу вызывала приступ тошноты.

Я аккуратно сложила лист и вернула его на место.

Держаться как можно дальше.

Закончила уборку на автомате. Мыла, вытирала, расставляла. Руки двигались сами по себе, а в голове лихорадочно клубились мысли.

Я в тупике. Выбраться? Невозможно. На руке — клеймо, на стене — артефакт. Я словно в клетке с тигром — любое неверное движение равносильно смерти.

Судьба? Неизвестна.

Мать Лиссы... Сердце болезненно сжалось. Она ждёт. Надеется. А я — здесь, в ловушке.

Исчезновения чародеек. Трущобы у доков. Культы. Клуб. Ариэль.

И ещё — мальчик. Тень из запретных комнат. Непрекращающийся зов. Кто он? Пленник? Жертва? Его взгляд не отпускал меня — живой, невозможный, тревожный.

Если убежать нельзя, то что остаётся? Просто стоять в стороне я не смогу. Затаиться? Можно попробовать. Но я знала: сорвусь. Вопрос только — когда и при каких обстоятельствах.

К вечеру, когда последняя пылинка исчезла, в голове вдруг выстроился план. Безумный. Отчаянный. Возможно — смертельный. Но единственный, что давал мне шанс не сойти с ума от собственной беспомощности.

Я стояла посреди безупречно чистой спальни, когда дверь бесшумно открылась. Хозяин вошёл.

Плащ промок от вечерней сырости, на сапогах — уличная грязь. Ванторн небрежно сбросил одежду на ближайшее кресло, не удостоив меня взглядом, и направился к столику с графином, где густо поблёскивала тёмная жидкость.

Ладони вспотели. Сердце забилось так громко, что, казалось, он слышит.

Я наблюдала, как он наливает напиток: движения точные, выверенные. Спина по-прежнему оставалась холодной и неприступной стеной. Хозяин ещё не повернулся. Ещё не взглянул на меня пугающим, лишённым тепла взглядом.

Сейчас или никогда.

Я сделала один шаг — лёгкий, неслышный. Потом ещё. Вдохнула воздуха.

— Господин Ванторн? — голос прозвучал тихо, но ровно.

Он замер. Бокал замер у самых губ. Затем, медленно, с пугающей неторопливостью, хозяин повернулся. Взгляд упал на меня.

Поджилки предательски задрожали, но я не отвела взгляда. Не позволила себе показать страх.

— У меня… — сглотнула подступивший к горлу ком, — есть к вам предложение.

***

Сердце стучало так яростно, что в груди болело.

Что я там сказала? «У меня есть к вам предложение». Какое безумие. Глупость. Но пути назад уже не было.

Он замер.

Бокал с тёмной жидкостью застыл у самых губ. Медленно с пугающей, хищной неторопливостью, от которой леденеет кровь, он повернулся. Взгляд — тяжёлый, бездонный — впился в моё лицо.

Всепроникающий холод. Анализ.

Я вцепилась ногтями в ладони, заставляя себя не отводить глаз. Главное — не позволить ему увидеть, как поджилки предательски трясутся.

— Предложение? — спросил он ровно. Шёпот по глади мёртвого озера. Но проскользнуло… что-то. Едва заметный оттенок, который я раньше никогда не слышала. Любопытство? Или предвестие грозы?

Я сглотнула ком, застрявший в горле.

— Позвольте мне… помочь. В расследовании.

Тишина накрыла комнату, густая, вязкая. Казалось, даже артефакт на стене затаил дыхание, прислушиваясь. Его взгляд скользнул вниз по моему лицу, по зажатой позе — внимательный, оценивающий, хищный.

И вдруг случилось нечто невероятное.

Уголок его тонко очерченных, суровых губ дрогнул. Не улыбка — ни в коем случае. Но что-то… почти неуловимое. И следом — короткий, резкий звук. Похожий на сухой кашель. Но это был… смешок?

Тихий. Лишённый всякой теплоты. Но всё же — смешок. Впервые за всё время моего пребывания в царстве ледяного короля.

Я остолбенела. Хозяин может смеяться?

От этой мысли колени дрогнули, и я чуть не свалилась в кресло. С самого первого дня я свято верила — чувства ему чужды. Ванторн — не человек, а воплощённая статуя власти и безжалостности. А тут такое…

— Помочь? — Он повторил медленно, с тем же странным, чуть хриплым оттенком в голосе. — Ты, Эсма? Помочь мне?

Он сделал глоток из бокала, не сводя с меня глаз. В них читалось откровенное, почти физическое непонимание самой идеи. Абсурд, которой он, казалось, даже не мог осознать.

— Ты — ходячая катастрофа. Не можешь пройти по коридору, не устроив хаос. Притягиваешь неприятности, как гниль — мух. Что ты будешь расследовать? Как найти самый короткий путь к собственной гибели?

Я знала. Я и правда — катастрофа. Лорис напоминала мне об этом не раз. Но сейчас — это был мой единственный шанс.

— Одна из них… — Я сделала шаг вперёд, сжимая кулаки. — Лисса. Она… моя подруга. Её мать… — Голос дрогнул, но я заставила себя говорить дальше. Это был мой козырь. Искренность. Единственное, что могло его зацепить. По крайней мере, я надеялась, что так и будет.

— Её мать… Я обещала… попытаться узнать правду.

А ещё… Если я не буду привязана к этой комнате, к кошмару на стене — у меня появится шанс сбежать. Мысль вспыхнула в голове, как пламя.

Хозяин смотрел на меня, как на внезапно оживший диковинный экспонат. В его взгляде простое безразличие сменилось чем-то иным. Я явно перестала быть для него мебелью.

— Даже если бы я тебе доверял… а это, разумеется, не так, — голос вновь стал ледяным, — ты завалишь всё в первый же день. Чтобы расследовать, нужны ум, хладнокровие, дисциплина. Для начала тебе бы не мешало просто… научиться стоять на ногах. И я крайне сомневаюсь, что это вообще возможно.

Но я услышала что-то. Искру. Сомнение? Неважно. Я постаралась надавить.

— Я умею наблюдать! — выпалила я и снова шагнула вперёд. — Я вижу, когда люди врут. По глазам, по жестам… чувствую, когда они пытаются выкрутиться. Я могу быть… глазами. Просто стоять рядом. Молчать. Помогать. Подносить записи, воду, чай — что угодно! — Голос сорвался почти на мольбу. — И вы… вы ведь сможете следить за мной. Контролировать.

А я… смогу следить за вами. Искать слабину. Искать возможность побега. И главное — я не буду здесь. Возле этого проклятого артефакта.

Ванторн молчал.

Казалось, прошла вечность. Его пальцы медленно водили по краю бокала. Глаза — тяжёлые, безжалостные — искали ложь. Слабость. Намёк на обман. А я не дышала, чувствуя, как капли пота стекают по спине под грубой тканью платья.

Наконец, он допил вино и с резким стуком поставил бокал на столик. Я вздрогнула.

— Хорошо, — сказал он, будто вынося приговор. — Завтра пойдёшь со мной в доки. Посмотрим, на что ты способна. Или не способна, что более вероятно.

Хозяин подошёл вплотную. Настолько близко, что я почувствовала исходящий от него жар, а ледяной взгляд пригвоздил меня к месту.

— Но учти, Эсма. Каждое нарушение. Каждое слово не к месту. Каждый взгляд не туда — наказание. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось с такой яростью, что, казалось, сотрясало грудную клетку изнутри. Но теперь в нём билось не только отчаяние. Там, в глубине, вспыхнула безумная, лихорадочная искра надежды. Он согласился.

Конечно, я не обманывала себя: Ванторн не доверял мне и тем более не нуждался во мне. Он не поверил в мои способности — возможно, он просто решил… поиграть. Испытать. А может, понаблюдать. Если не удалось поймать на ледяном детекторе, значит, теперь он попытается раскусить меня иначе. Но главное — он согласился!

— Понятно, господин, — прошептала я, с трудом узнавая собственный голос.

Он фыркнул и отвернулся.

— Запомни. Ты ещё не знаешь, что такое настоящее наказание, — бросил он через плечо, направляясь к массивной двери в свой кабинет. — Иди. Служанка оставила тебе еду на террасе. Поешь. Отдохни. Завтра вставать рано. Не проснёшься с первого раза — это будет первое нарушение.

Ночной воздух обжёг лёгкие ледяным холодом, но после душной, гнетущей комнаты он казался сладким, почти спасительным. Маленькая тарелка с хлебом и холодным рагу стояла у стены, прямо на полу. Я съела всё, почти не чувствуя вкуса, и улеглась на твёрдую скамью.

Спать не хотелось. В голове звенело — от страха, от шока, от дикой, почти нереальной надежды.

Я всё-таки попробую. Помочь маме Лиссы. А потом… исчезну. Исчезну из этого опасного, жестокого города, будто меня здесь никогда и не было.

Но в памяти то и дело всплывала реакция хозяина на моё глупое предложение. Его смех. Он смеялся надо мной. И всё же в том смехе чувствовалось что-то живое. Пугающее. Но живое. Человеческое.

Сон пришёл только под утро, когда серое предрассветное небо начало стирать острые очертания молчаливых, кроваво-красных крыш.

Я проснулась от резкого толчка в бок. Открыла глаза — и сердце мгновенно ухнуло в пятки.

Он навис надо мной, заслоняя бледное небо. Высокий, тёмный, как сама ночь. Всё в нём — от одежды до взгляда — было собранным, холодным, непреклонным. Ни следа усталости. Ни тени сомнения.

— Нам пора, — сказал Ванторн.

Я резко вскочила, едва не запутавшись в подоле платья. Щека ныла от жёсткой скамьи, волосы прилипли к лицу, язык стал ватным. Чувствовала себя мышкой, загнанной в угол котом, который только и выжидает удобного момента, чтобы сцапать.

— Я… я готова, господин Ванторн, — пробормотала, лихорадочно разглаживая смятые складки платья и пытаясь собрать волосы в подобие пучка. Пальцы предательски дрожали.

Он медленно оглядел меня оценивающим взглядом.

— Готова? Посмотри на себя.

Я невольно опустила глаза. Платье служанки — грубое, заношенное, покрытое пылью и следами ото сна — висело на мне мешком, подчёркивая худобу и беспомощность. Стоптанные туфли, спутанные волосы. В мутном стекле террасы отражалось бледное лицо с синяками под глазами. Жалкое зрелище.

Горячая волна стыда залила щёки. Как я могла хоть на миг представить, что выйду с ним в таком виде в город?

Ванторн резко распахнул дверь в спальню.

— Входи!

На пороге тут же появилась Оливия — испуганная, белая как мел.

— Приведи её в порядок, — бросил хозяин. — Чётко по инструкции. У тебя десять минут. Я не собираюсь позориться на улицах Эсфиры.

Хозяин молча отошёл к краю террасы.

В следующее мгновение Оливия подскочила ко мне, схватила за руку и потащила за ширму в углу. Её пальцы дрожали — от волнения или страха, понять было невозможно.

— Великие маги! — зашептала она, лихорадочно копаясь в огромном саквояже, пока я стояла, как окаменевшая, всё ещё не веря в происходящее. — Тебе так повезло! Это же… это невероятно!

Из сумки она извлекла длинное платье из плотной, тёмно-синей шерсти — простое, но безупречного кроя, новое и явно дорогое. Затем — лёгкий чёрный плащ с высоким воротником, отороченным мягким, длинным мехом.

— Держи! Быстро переодевайся!

Я послушно стянула старое тряпьё, чувствуя себя обнажённой и уязвимой даже перед этой девочкой. Оливия помогла застегнуть молнию, тяжело дыша мне в затылок.

— Он… он такой… — продолжала она шептать, заплетая мои волосы в тугую, аккуратную косу. — Страшный. Но такой… сильный. Все девушки мечтают хоть раз…

Она не договорила, но смысл был ясен. Я фыркнула. Мечтать о Ванторне? Всё равно что грезить об объятиях ледопада.

— Оливия, это не то, что ты думаешь, — прошептала я, пока она поправляла высокий ворот плаща. — Я просто… помогаю ему с одним делом…

Но она не слушала. Глаза её сияли восторгом и завистью.

— Готово! — воскликнула она громко, с явным намерением, чтобы её услышали за ширмой. — Иди же, не заставляй господина ждать!

Она буквально вытолкала меня из-за ширмы.

Ванторн стоял у перил, глядя на затянутый серым рассвет. Он обернулся. Взгляд скользнул по мне — быстрый, цепкий, бесстрастный. Ни тени одобрения. Но и без прежнего откровенного презрения. Просто сухая констатация: теперь — сойдёт.

— Идём, — бросил он и двинулся к выходу, не удостоверившись, следую ли я за ним.

Внизу он на ходу отдал приказ дрожащему лакею:

— К пяти часам здесь должна быть госпожа Хельга для допроса.

На пороге кухни мелькнуло круглое лицо Марты. Она почти театрально покачала головой — явное неодобрение. Да что они все обо мне надумали?

Я отвернулась, чувствуя, как горячая волна стыда заливает лицо. Смущение сменилось раздражением — на них, на себя, на нелепое утро.

Раздосадованная и сбитая с толку, я торопливо последовала за широкой спиной Ванторна.

К выходу подали сверкающий чёрный пегас — с вытянутым капотом и низкой посадкой. Он выглядел одновременно мощным и элегантным, как хищный зверь на старте: затаившийся, но готовый к прыжку.

Ванторн без слов открыл дверцу со стороны водителя и скользнул внутрь с безупречной уверенностью. Низкий, глухой рык — двигатель ожил.

Хозяин бросил на меня взгляд сквозь приоткрытое пассажирское окно. Немой посыл: «Садись. Я ждать не стану».

Я поспешно втиснулась внутрь. В салоне пахло кожей.

Пегас тронулся плавно, но вскоре набрал скорость. Улицы Эсфиры мелькали за окнами, превращаясь в размытые силуэты.

Я вцепилась в ручку двери, пытаясь справиться с головокружением от стремительного движения.

— Господин Ванторн, — начала я, обернувшись к нему. Мне нужно было понять, что делать, как себя вести…

— Первый урок, Эсма, — перебил он, не отрывая взгляда от дороги. — Молчи. Если нет крайней необходимости говорить.

— Но я…

Он повернул голову — всего на миг. Но этого взгляда хватило, чтобы слова застряли в горле. В нём читалось недвусмысленно: помни о наказании.

Я сглотнула и медленно откинулась на спинку кресла, уставившись в окно. Молчать. Просто молчать и смотреть.

Вскоре роскошь центральных улиц сменилась более скромными кварталами, затем — потрескавшимися дорогами, и, наконец, полной разрухой. Мы въехали в старые доки.

Открылась мрачная картина. Гавань походила на царство запустения и тлена. Гладкий асфальт уступил место ухабистой дороге, покрытой грязной талой водой и радужными разводами масла. По обеим сторонам тянулись мёртвые останки былого величия: заброшенные склады с обугленными стенами, проржавевшие портовые краны, похожие на гигантских павших птиц, груды искорёженного металла и пустые глазницы разбитых окон. Воздух пропитался смесью соли, мазута и гниющей древесины. Вокруг — вязкая тишина. Лишь редкие вскрики чаек, да протяжный скрип ржавых конструкций нарушали мёртвое безмолвие.

Вдали на серых волнах, медленно покачивалась облезлая лодка рыбака. Одинокое пятно среди пустоты. Больше — ни души.

Ванторн остановил пегаса перед массивными воротами, покрытыми слоями граффити. Уродливые лица, плачущие маски. За распахнутыми воротами угадывался вход — тяжёлая, обитая ржавой жестью дверь.

Мы вышли из машины и прошли во двор. Ванторн постучал. Тишина. Он толкнул дверь плечом, но она не поддалась.

Проведя ладонью по краю, смахнул паутину и грязь, затем ещё раз попробовал открыть дверь. Напрасно.

— Идём, — тихо сказал хозяин, ступая на узкую тропинку, ведущую к берегу, в сторону рыбацкой лодки. — Молчи. Говорить буду я. Поняла?

Я кивнула.

Старик заметил нас, когда мы были уже в десяти шагах. Он выпрямился, и я увидела его лицо — изборождённое морщинами, загорелое до черноты, с белёсыми от катаракты глазами. Увидев Ванторна, он уронил сеть.

Хозяин остановился.

— Уважаемый, что случилось с клубом? — спросил он резко. — Куда делись обитатели?

Старик замялся, забормотал что-то неразборчивое и закашлялся, прикрывая рот дрожащей рукой.

— Я… я не знаю, господин хороший… Честное слово… Я только сети чиню… Старый я… ничего не видел… не слышал…

Ванторн сделал едва заметный шаг вперёд. Колени старика тут же подогнулись, и он с глухим стоном опустился на скамью.

— Не знаешь? — повторил Ванторн, пристально глядя на него. — Совсем ничего?

Старик яростно замотал головой. Из перекошенного рта брызнула слюна. Он был на грани. Комок страха. Он не скажет. Ни за что.

Сердце сжалось… Старик, дрожащий, как осиновый лист… Бездушная мощь Ванторна…

Я сделала шаг вперёд.

Ванторн бросил на меня быстрый, предостерегающий взгляд, но я не остановилась. Не думая, полагаясь только на внутреннее чувство, подошла к лодке и скользнула внутрь. Осторожно взяла старика за руку — узловатую, дрожащую.

— Дедушка, — тихо сказала я. — Не бойся. Посмотри на меня. Мы не причиним тебе вреда. Нам просто очень нужно знать. Видишь того господина? — Я кивнула в сторону Ванторна. — Он ищет девушек. Пропавших чародеек. Ты, может быть, слышал?

Ты что-то знаешь про клуб?

Старик перевёл мутный, испуганный взгляд с Ванторна на меня. Дыхание его немного выровнялось, он сглотнул.

— Клуб... — хрипло прошептал он. — Странности там были. По ночам — огни, музыка... а потом крики. Нечеловеческие крики. А после... — Он оглянулся, будто ждал, что кто-то вынырнет из тени. — Потом пришла болезнь. Люди начали умирать. А вскоре клуб… закрылся. Будто и не существовал. Все исчезли. Куда — не знаю. Уже как месяц. Доски… — он кивнул на заколоченную дверь. — Это местные прибили. Чтобы неповадно было тем, кто с дурными намерениями. Вот так-то, дочка.

— А если они вернутся? — мягко спросила я, по-прежнему удерживая его ладонь. — Или ты вдруг снова что-то увидишь, дедушка? Услышишь. Ты сможешь сообщить? В замок Ванторна.

Он взглянул на меня, затем украдкой — на неподвижного Ванторна. Медленно кивнул.

— Скажу… — прошептал. — Если что — скажу сторожу у ворот. Сам внутрь не пойду.

— Спасибо, дедушка, — я улыбнулась искренне, с облегчением. — Пусть святые маги даруют тебе крепкое здоровье.

Я сжала его руку, передавая в неё импульс целительной магии. Он широко раскрыл глаза от изумления. Я тихо сделала знак молчать, а затем отпустила ладонь. Он всё ещё дрожал, но страх в его взгляде сменился растерянностью…

Моя магия обязательно поможет. Пусть хоть катаракта пройдёт — и то хорошо.

Я вернулась к Ванторну. В его взгляде скользнуло что-то — удивление? Оценка? До пегаса он шёл молча, задумчиво.

Двигатель заурчал, но десять долгих секунд хозяин смотрел на заколоченную дверь. Потом медленно повернулся ко мне.

— Твоя подруга. Чародейка. Где живёт её мать?

— Улица Ткачей.

— Тогда едем туда, — сказал он. И пегас рванул с места.

***

Улица Ткачей встретила нас скромным, но удивительно ухоженным спокойствием. Фасады домов, пусть и небогатые, сияли чистотой. На подоконниках алели герани, мостовые были вылизаны до блеска — до такой стерильности, что казалось, по ним давно не ступала нога человека. В этом тихом и аккуратном благополучии особенно выделялся дом Клары. Старинная, добротная кладка, резные наличники, крошечный, но явно любимый палисадник у входа — всё говорило о бережном отношении к дому, о тепле, когда-то его наполнявшем.

Но теперь он выглядел осиротевшим. Окна плотно занавешены тяжёлыми, тёмными шторами, и от самого строения исходила такая глубокая, безмолвная печаль, что становилось не по себе. Даже в багровом свете закатного солнца было ясно: сюда пришло горе.

Ванторн припарковал пегаса напротив и, не терпя возражений, резким жестом велел мне идти первой. Сердце бешено колотилось — я боялась за Клару. И ещё больше — того, как этот дом, пропитанный скорбью, отзовётся на появление жестокого хозяина замка.

Я постучала. Прошло несколько томительных мгновений — и дверь, наконец, медленно приоткрылась. На пороге стояла Клара. Я едва не вскрикнула.

С нашей последней встречи она изменилась до неузнаваемости. Осунулась. Глубоко впавшие, покрасневшие от слёз и бессонных ночей глаза, ввалившиеся щёки, сероватая кожа — всё в ней дышало усталостью и болью.

Но, завидев меня, она вдруг встрепенулась. В её взгляде вспыхнула слабая, едва заметная искра — то ли надежды, то ли облегчения.

— Эсма, дорогая… — прошептала Клара хрипло, протягивая вперёд костлявые руки.

Однако её взгляд скользнул за моё плечо — туда, где стоял Ванторн. Искра в её глазах тут же погасла. Лицо исказилось тревогой, плечи опустились, и она резко съёжилась, будто под тяжестью невидимого, невыносимого груза. Не сказав ни слова, Клара попятилась вглубь узкого коридора, прижимая к груди поношенный платок.

— Мы… мы пришли поговорить о Лиссе, тётя Клара, — тихо сказала я, стараясь как могла, смягчить голос. Я шагнула вперёд, прикрывая собой ледяную, неподвижную фигуру Ванторна. — Не бойтесь. Можно войти?

Клара кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и впустила нас в небольшую комнату. Я невольно сжалась, ожидая, что Ванторн замрёт на пороге, с презрением скривив губы при виде выбеленных стен, простой мебели и чистых, но скромных занавесок. К моему удивлению, он без колебаний вошёл.

Его тёмная, мощная фигура казалась чужеродной в этом тихом уюте, но он не проявил ни брезгливости, ни раздражения.

Клара, всё ещё дрожащими руками, движимая врождённым гостеприимством, достала с полки глиняные кружки, расписанные полевыми цветами. Из фаянсового чайника — видно, бережно хранимого для особых случаев — налила крепкий травяной чай. Комнату наполнил аромат мяты и земляники. Кружки она поставила на круглый столик с резными ножками, добавив плетёную корзинку с домашним печеньем.

И тут произошло нечто, отчего я едва не подавилась воздухом. Ванторн без колебаний взял кружку. Его крупные пальцы уверенно обхватили блестящую глазурь. С видом знатока он сделал глоток.

Клара застыла. Её взгляд скользнул по его лицу, затянутому чайным паром. Плечи под платком едва заметно опустились. Она немного расслабилась.

Опрос был кратким и деловым. Ванторн задавал вопросы по существу: когда заметили пропажу? Были ли странности в поведении Лиссы? Кто приходил?

Клара, всхлипывая и запинаясь, повторяла то, что уже рассказывала мне: Лисса была весела, ничего не предвещало беды. А потом…

— Клиент… он подарил ей кулон, — всхлипнула Клара, вытирая глаза уголком платка. — Странный. Сказал, что «за красоту цветов и девушки». Лисса смеялась, но взяла…

— Кулон? — переспросил Ванторн. В его голосе впервые прозвучала жёсткая, едва уловимая нотка интереса. — Опишите.

— Тёмный… почти чёрный камень, — Клара сжала кулаки, пытаясь вспомнить. — Но если приглядеться — внутри красные прожилки. На тонкой цепочке. Лисса сказала, он холодный как лёд.

Меня будто ударило током. Кулон! Я совсем о нём забыла — в страхе, в спешке бегства… Он остался среди тех немногих вещей, что я успела схватить. Они всё ещё лежат, спрятанные под лестницей в замке.

— Он у меня, — вырвалось, прежде чем я успела подумать. — В вещах… под лестницей.

Хозяин промолчал, но взгляд стал острым и сосредоточенным. Одним движением допил чай и резко поставил кружку. Звук фарфора о дерево прозвучал, как последняя точка.

— Поехали, — сказал он. Тоном, не терпящим возражений.

Я обняла Клару за плечи, ощущая под ладонями напряжённые мышцы.

— Он поможет, — прошептала я, стараясь вложить в слова всю уверенность.

Сжав её руки, я мягко послала импульс целительной магии. По специфической дрожи в пальцах поняла — её терзала ужасная головная боль. Магия не могла исцелить утрату дочери, но хотя бы сняла этот гнёт.

— Эсма! — голос Ванторна прогремел, как гром. — Поторопись.

— Иди, дочка, — Клара поцеловала меня в лоб. Её взгляд прояснился, значит, боль отступила.

Я кинулась за Ванторном. Он уже шагал к пегасу. Перед тем как сесть в кабину, обернулся — чёткий силуэт на фоне неба.

— Урок второй. Делай всё вовремя. Время утекает сквозь пальцы… даже если у тебя в запасе есть тысяча лет.

Я кивнула, растерянно. Тысяча лет? Мысль показалась нелепой и пугающей.

— Хельга уже в замке, — бросил он через плечо и скрылся в машине.

***

Дорога обратно в замок казалась бесконечной. Ванторн молчал, и напряжение в салоне становилось почти осязаемым, будто воздух пропитался тревогой.

У парадного входа, вытянувшись в струнку, ожидала госпожа Хельга. Обычно безупречно уложенные волосы чуть растрепались, а на строгом лице ясно читались усталость и беспокойство. Увидев меня, выходящую из пегаса следом за хозяином, она удивлённо вскинула брови — во взгляде читалось чистое, неприкрытое изумление: что эта служанка делает рядом с господином?

Я едва сдержала усмешку. Да, ради этой гримасы недоумения и стоило пройти все испытания.

Ванторн не удостоил её даже взгляда — направился прямо к замку и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— В гостиную.

Просторная комната с высоким сводчатым потолком и камином, в котором никогда не горел огонь, встретила холодом. Хозяин без слов опустился в своё привычное кресло у очага.

Я замерла у стены, прячась в полумраке. Чем меньше на меня смотрят — тем спокойнее дышится.

Хельга встала напротив Ванторна, скрестив руки на груди.

— Господин, я… — начала она, но он перебил мгновенно, не дав договорить:

— Отчёт о пропаже племянницы.

— Но… — Хельга бросила косой взгляд в мою сторону.

— Говори при ней.

Хельга метнула в меня ещё один быстрый, колючий взгляд, но тут же вновь сосредоточилась на хозяине. Она говорила чётко, без лишней лирики, как и подобает человеку долга. Но сквозь выверенную сухость интонаций то и дело прорывалась боль, которую не смогла скрыть даже её безупречная выдержка. Племянницу она, без сомнения, любила.

— Ева, господин… сдала вступительный экзамен в Академию Чародеек, — начала Хельга. — Она… она очень ждала результатов. Письмо должно было прийти накануне её исчезновения. Целый день она не отходила от окна, всматривалась в дорогу, ловила каждый звук — ждала почтальона. Приносили… — губы Хельги на мгновение дрогнули. — Приносили булочки из пекарни. Потом привезли молоко буйволицы из деревни. Потом… бандероль, но она оказалась для соседки.

Хельга на мгновение опустила взгляд.

— И ещё… ещё был небольшой конверт. Подписанный Еве. Она так обрадовалась, сразу вскрыла. Но внутри оказался не лист с результатами, а… странный кулон. Думаю, это была ошибка.

Ванторн подался вперёд. Его поза вдруг стала настороженной, почти хищной.

— Кулон? Подробней. Как он выглядел?

— Тусклый, господин. На тонкой цепочке. Камень… тёмный, почти чёрный. Но если приглядеться — внутри были тонкие прожилки. Глубокого, багрового оттенка. Как… как засохшая кровь. Ева покрутила его в руках и оставила в конверте, в прихожей. Списала на чью-то неудачную шутку.

Домоправительница на миг замолчала, словно глотая воздух.

— А наутро пришло письмо из академии. Она поступила. Но читать его было уже некому.

Спальня Евы оказалась пустой.

Повисла тишина.

Опять кулон. То же описание: тёмный камень, алые прожилки. Леденящее совпадение. Хотя нет — это точно не совпадение.

— Где он сейчас? — спросил Ванторн.

Хельга вздрогнула.

— Я… я не знаю, господин. Может, всё ещё лежит на тумбе в прихожей. Но… я не проверяла. Дальше начался хаос, поиски…

— Найди, — коротко приказал он. — Принеси его мне завтра к утру. А сама… можешь не выходить на службу, пока не придёшь в себя. Отдыхай.

Вот это да! Неужели даже у этого ледяного истукана бывают проблески… не человечности, конечно, но, возможно, понимания. Или хотя бы уважения к чужой боли.

Он оказался не так уж прост.

Хельга кивнула. Казалось, она ничуть не удивлена такой милости. Значит, он и раньше проявлял к ней подобную мягкость? Неужели у него действительно есть нечто, отдалённо напоминающее сердце?

Хотя… что за глупости. Стоит только вспомнить, в каких условиях он держит меня по ночам. Или… такое отношение — исключение? Только ко мне?

Хельга низко поклонилась и поспешно вышла, бросив на меня ещё один взгляд — странную смесь недоумения и… осуждения?

Как только дверь за ней закрылась, Ванторн пробуравил меня тяжёлым взглядом, будто прибил меня к месту.

— Кулон твоей подруги. — Он говорил спокойно, но в голосе слышался металл. — Нужно всё забрать. Идём.

Повторять было не нужно. Я почти бегом бросилась в сторону главного холла, к массивной дубовой лестнице. Хозяин шёл следом — бесшумно, как тень, но его присутствие я ощущала всей спиной.

У самой нижней ступеньки я быстро нащупала знакомую щель в панели. В голове роились тревожные мысли: а если кто-то уже добрался сюда? Вдруг свёртка больше нет?

Но пальцы, дрожащие от напряжения, нащупали грубую ткань. На месте. Пыльный, туго завязанный. Я осторожно вытянула его наружу.

В ту же секунду взгляд непроизвольно скользнул вдоль коридора — туда, где за тяжёлой дверью начиналось запретное крыло. Замки — на месте. Всё — как прежде.

И всё же…

Тишина.

Гнетущая, мёртвая тишина. Ни крика, ни стона, ни даже шороха. Что стало с тем мальчиком? Жив ли он?

Мучительный вопрос жёг язык, но я не решилась задать его.

Мы вернулись в кабинет.

— Я даже не стану спрашивать, что твои вещи делали под лестницей, — сухо заметил Ванторн.

Ну и славно. Не станешь — и хорошо. А сама я — не скажу.

Я развернула узелок на столе. Одеяние святой девы постаралась спрятать в складках, но по выражению лица Ванторна поняла, что он увидел.

Пара безделушек… и наконец — кулон.

Тусклый, почти безжизненный, на тонкой цепочке. Даже сквозь ткань камень леденил пальцы. Я молча протянула его Ванторну.

Хозяин покрутил его в руке и сунул в карман камзола. Его лицо оставалось непроницаемым.

Что ж, на сегодня я сделала всё, что могла. Уже мысленно рисовала себе минуту передышки — хоть немного покоя после безумного дня.

Но Ванторн разрушил мои надежды одним-единственным предложением.

— Ты ведь не подумала, что твои обязанности служанки отменены? — произнёс он спокойно, глядя куда-то поверх моей головы. — Сегодня вечером обслуживаешь ужин. В Красной столовой.

Меня будто окатило ледяной водой.

Красная столовая. Опять.

Место, где воздух пахнет страхом, где сами стены, кажется, дышат чужой болью.

За что мне всё это?..

— И, Эсма, — голос его стал тише, но от этого только опаснее. Он, наконец, взглянул прямо на меня, и в глубине его глаз мерцало хищное предупреждение. — Не вздумай исчезнуть из поля моего зрения хотя бы на секунду. Поняла?

Я кивнула, с трудом сглотнув застрявший в горле ком. Сердце отчаянно гнало кровь, гулким эхом отдаваясь в висках.

Я снова в ловушке красных стен.

Готовься к худшему, Эсма…

Красная столовая вновь всколыхнула старую рану. Стены — будто густая, запёкшаяся кровь. Скатерть — алая река, медленно растекающаяся к краям стола. Даже свет канделябров казался здесь кровавым отблеском.

Я внесла тяжёлый серебряный поднос, и мир сузился до одного-единственного цвета — проклятого алого.

Воздух сгустился, вязкий, как смесь пыли и страха — того самого, что пропитал стены тюремной камеры на острове.

Перед глазами вспыхнули воспоминания: три бесконечных дня в крошечной красной коробке после того, как надзиратели уловили всплеск моей дикой магии.

«Наказать ведьму! Наказать! Пусть её собственная сущность раздавит её!»

Теперь эта сущность бунтовала. Колени подгибались, ладони потели — поднос едва не выскользнул из рук. Сердце отчаянно спешило, не иначе как на тот свет. Всё, чего я хотела — вдохнуть, но горло сжал невидимый обруч.

Красный цвет надвигался со всех сторон, сливаясь с тенями в углах.

Сквозь плотную пелену паники проступили две фигуры за столом: Ванторн — недвижимый, мрачный, как выточенное из камня проклятие, и Вейдрич — непринуждённо откинувшийся на спинку стула. Его лёгкая, ленивая улыбка казалась кощунством в кровавом аду.

Я поставила супницу перед Вейдричем. Руки дрожали. Звук керамики о дерево был оглушающим — удар грома в прямо черепе.

Не урони, стрекоза! Не урони. Дыши. Просто дыши.

Мысли плыли сквозь вату паники, обрывками, ломаными строками.

— …клуб в старых доках… его бросили… — донёсся глухой, холодный голос Ванторна. — Ни следов. Ни тел. Как сквозь землю провалились.

Вейдрич вздохнул, поднося ложку ко рту.

— Жаль. А я не зря сходил. Ариэль как будто вне подозрений. Никаких улик. Но… — он сделал паузу, почти театральную. — Игры начнутся через неделю. Она уговорила меня пойти. Уж больно настойчива. Точнее, это я позволил себя уговорить. — В его голосе скользнула усмешка — тонкая, как лезвие. — Не хочешь присоединиться, Рейнар? Говорят, зрелище будет… незабываемое.

Ванторн не пошевелился. Даже не моргнул.

— Это мерзость, — сказал он ровно. — Я не стану поддерживать подобные «развлечения». Кровь и страх ради забавы толпы — не то, чему я служу.

— Как ты знаешь, я тоже не фанат подобных зрелищ, — Вейдрич развёл руками в изящном жесте. — Но долг есть долг. Король хочет знать, нет ли там… изюминки для нас.

Он сделал паузу, чуть наклонился вперёд. Но я всё равно слышала каждое слово.

— Что касается нашего дела… Я видел девушек-участниц. На тренировке. Одна из них… выглядела не как доброволец. Слишком бледная, испуганная — похожая на воробья в мышином капкане. Чародейка? Не уверен. Аура слабая, как будто подавлена… или смешана. Но проверить стоит.

Он прищурился, будто перебирая имена в памяти.

— Кажется, её звали… Аделина? Адель? Что-то в этом роде.

В моём онемевшем мозгу что-то дрогнуло. Адель. Знакомое имя. Откуда?

Ванторн медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по мне, заставив вздрогнуть даже сквозь панический туман.

— Эсма. — Я застыла, едва держась на ногах. Поднос казался свинцовым. — Как звали то ли внучку, то ли племянницу той женщины на площади?

Картина всплыла перед глазами: рыдающая женщина, цепляющаяся за плащ Ванторна на площади несколько дней назад. Я ещё подумала, что она может оказаться родственницей Лорис.

— Адель… — прошептали мои губы, едва шевелясь. Голос был чужим, хриплым. — Адель Велан… Ателье Семи Нитей… Внучка…

Воздуха не хватало. В глазах заиграли мутные пятна. Я должна была сказать! Должна была крикнуть, что знаю, кто это! Что она чародейка, талантливая, но робкая! Что нужно идти туда, сейчас, пока не поздно! Что я могу помочь найти её, проникнуть туда, если надо!

Но язык стал ватным, неподъёмным. Красные стены сомкнулись, сдавили грудь. Последнее, что я увидела, прежде чем пол под ногами поплыл, — это внезапную искру в ледяных глазах Ванторна. И силуэт Вейдрича, спешащий ко мне.

«…ученица… Ателье…» — выдавила я из себя последнее, но слова потерялись в чёрной пустоте, накрывавшей меня с головой. Поднос с грохотом полетел на ковёр. Алая скатерть, красные стены, бездонная тьма каторжной камеры — всё смешалось в один ужасающий водоворот.

Я рухнула на пол, даже не почувствовав удара. Сознание стремительно ускользало, унося меня в беспамятство — туда, где не было алого цвета, лишь ледяная, мёртвая тишина и ощущение, будто невидимая сеть медленно стягивается вокруг, впиваясь в плоть всё туже и туже.

***

Тьма. Холодный каменный пол под щекой. В воздухе — терпкий запах пыли… и крови. Запёкшейся, тягучей. Нет — это не красная столовая. Это снова камера. Остров.

Решётка. Крики надзирателей.

— Ведьма посмела лечить! Наказать её!

Я сжалась в комок, стараясь стать невидимой, раствориться в тени. Но вдруг... шум. Мягкий, ритмичный... Прибой?

Тьма рассеялась. Ослепительно яркий свет ворвался в сознание. Подо мной — не камень, а… песок? Кожу ласкал тёплый ветерок, принося с собой солоноватый аромат моря и сказочный, почти неуловимый запах… вишни.

Я открыла глаза — передо мной раскинулась безбрежная бирюза, плавно перетекающая в небесную лазурь. Пальмы шелестели листвой, солнце согревало кожу. Идиллия. Тишина. Покой. Ни капли красного. Я потянулась, чувствуя, как песчинки медленно перекатываются между пальцами. Блаженство…

— Освежиться? — раздался знакомый до мурашек голос.

Я распахнула веки и застыла, не веря глазам.

Рейнар Ванторн. Босиком на песке, в расстёгнутой у горла белой рубашке. В руке — хрустальный бокал, наполненный густой, тёмно-рубиновой жидкостью. Вишнёвая наливка. Он протягивал её мне.

Нет… Невозможно. Нелепый, пугающий бред.

Шок накрыл с головой. По венам хлынул адреналин.

— Хо-хозяин?.. — вырвалось хриплым шёпотом.

Реальность сна треснула — как тонкий лёд под ногами. Идиллическая картина рассыпалась в осколки: свет померк, прибой умолк. Песок исчез — подо мной оказалось нечто иное. Твёрдое… и тёплое.

Руки. Сильные, надёжные — под коленями и под спиной.

Первое, что я увидела — резко очерченный подбородок и насмешливо приподнятый уголок губ. Мориан Вейдрич.

Он держал меня на руках, как ребёнка. В тёмных, проницательных глазах плясала весёлая, чуть насмешливая искорка.

— О! Наша падающая звезда пришла в себя, — протянул он, и в его голосе звенела лёгкая издёвка, но без злобы. — Уверяю, дорогая Эсма, даже в обморок ты падаешь с поразительной грацией. Как трясогузка, застигнутая врасплох.

Я не удержалась — уголки губ дрогнули. Он ответил тем же. Взгляд встретился с моим — и будто прошил насквозь, нырнув в самый центр моего внутреннего хаоса. В его глазах я уловила что-то… Завораживающее. Опасное. И при этом — странно манящее.

— Может, ты всё-таки вспомнишь, что у тебя есть собственные ноги? — раздался раздражённый голос Ванторна.

Он стоял всего в нескольких шагах — руки скрещены на груди, лицо словно высечено из камня. Плечи напряжены, а тяжёлый, колючий взгляд впивался в руки Вейдрича, всё ещё сжимающие меня.

— Я… Простите, — пролепетала я, неловко заёрзав в хватке Вейдрича.

С едва заметным, почтительным — и в то же время насмешливым — наклоном головы в сторону Ванторна, Вейдрич осторожно опустил меня на ноги.

Пол качнулся, и я судорожно вцепилась в спинку ближайшего кресла, чтобы не рухнуть снова.

Только теперь я огляделась.

Холодные, мрачные стены, массивная мебель, огромное ложе под балдахином…

Спальня хозяина.

— Спасибо, господин Вейдрич, — прошептала я, всё ещё ощущая дрожь в коленях.

— Всегда к твоим услугам, прелестная Эсма, — он слегка склонился в поклоне. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на долю секунды дольше, чем стоило.

— Хотя, должен заметить, условия твоего содержания оставляют желать лучшего. Спать на открытой террасе? — Он повернулся к Ванторну, и в голосе зазвучала мягкая, почти заботливая ирония. — Рейнар, старина, я, конечно, не вмешиваюсь, но зачем держать бедняжку в своей спальне, если даже постели ей не предлагаешь? Позволь ей хотя бы переместиться в кабинет, на софу. Или… — он вновь посмотрел на меня, и в его улыбке сверкнуло нечто многозначительное, — отдай её мне. Уверяю, под моим покровительством ей будет куда уютнее. Я умею заботиться о хрупких феях.

Он подмигнул.

Я вздрогнула, по коже побежали мурашки.

На миг перспектива «покровительства» Вейдрича показалась страшнее, чем ночи на ветреной террасе Ванторна.

— Я сам разберусь со своей служанкой, Мориан, — отрезал хозяин. — Благодарю за помощь. Теперь — иди.

Вейдрич задержал на мне взгляд, потом пожал плечами с театральным сожалением.

— Как знаешь. Но ты помни о моём предложении.

Он ещё раз поклонился — и вышел, оставив после себя гнетущую тишину.

Только когда за Вейдричем закрылась дверь, в моём помутившемся сознании начали всплывать обрывки недавнего разговора.

Красная столовая. Игры. Девушка…

Адель!

— Хозяин! — вырвалось у меня, и я шагнула вперёд, забыв о слабости. — Прошу вас! Возьмите меня с собой. На те игры!

Он медленно осмотрел меня с головы до пят.

— Там не место женщинам. Тем более — служанкам.

— Я переоденусь! — затараторила я. — В мальчишку, в дерево, во что угодно! Я буду незаметна и никому не помешаю! Пожалуйста! Я смогу пройти туда, куда не пустят вас…

Он молча смотрел, будто разгадывал странную головоломку.

Наконец, тихо спросил:

— Зачем тебе это? — он прищурился, будто пытаясь заглянуть в саму суть. — Это ведь не из-за той девушки… как её? Адель Велан? Она чужая для тебя. И не факт, что вообще речь о ней. Скорее всего, клуб здесь ни при чём. Чародейки исчезают по другой причине. Я бы не удивился, если за похищениями стоят взбунтовавшиеся ведьмы.

— Почему, как только что-то случается, винят ведьм? — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

Я замерла, только теперь осознав, что сказала.

Воздух мгновенно сгустился — тяжёлый, вязкий. Казалось, стены придвинулись ближе, сдавливая пространство.

Хозяин сделал шаг вперёд. Его взгляд прожигал ледяную воронку в моём лице.

— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Эсма, — произнёс он негромко. — Запомни. Раз и навсегда. Ведьмы — это зло. Обман. Удавка на шее. Они питаются чужими страданиями, пьют боль как сладкое вино. Их магия — не дар, а яд. Она разрушает, искривляет, разлагает. Ведьмы несут хаос, смерть и разруху. И не заслуживают ни жалости, ни сомнений. Они ужасны. Каждая. Без исключения.

Каждое слово хлестало плетью.

Он люто ненавидел меня… даже не зная об этом.

Горечь подступила к горлу, глаза жгло от подступающих слёз, но я сжала кулаки до боли, вонзая ногти в ладони.

Молчи. Только молчи.

Я опустила голову, не в силах выдержать его пронзительный, осуждающий взгляд.

— Но… — я сглотнула ком в горле, заставляя голос звучать покорно, — …я должна пойти. Пожалуйста.

Молчание.

Он долго всматривался в моё лицо, будто что-то искал.

— Я подумаю, — наконец произнёс он. — Время ещё есть. А теперь — пора спать.

Я машинально развернулась, направляясь по привычному маршруту — на террасу, к холодной, жёсткой скамье.

— Эсма, — его голос остановил меня на полпути. Я замерла. — Сегодня можешь спать в кабинете. На софе.

Я резко обернулась, не веря своим ушам.

Ванторн стоял, повернувшись к окну, за которым уже опускались сумерки.

— Спасибо, хозяин, — прошептала я, и в груди, среди усталости, боли и растерянности, дрогнула странная, почти нелепая искорка… надежды.

Я вышла в кабинет. Пространство дышало присутствием Ванторна — книги, запах кожи, ощущение власти, проникающее под кожу. Большой кожаный диван у стены показался воплощением роскоши после террасы. Я подошла ближе, всё ещё чувствуя слабость в ногах.

И тут взгляд зацепился за стену напротив. Между тяжёлыми книжными шкафами — тонкая, почти незаметная вертикальная линия. Я приблизилась. Потайная дверь.

Сердце вздрогнуло. Судя по расположению, дверь вела в коридор.

Мысли метались, сбивая дыхание. Он не поставил мне клеймо сегодня — это шанс.

Но бежать сейчас — рано. Слишком многое ещё предстоит понять, прежде чем уйти.

Я медленно вернулась к дивану и села, не сводя глаз с едва заметного шва в стене.

Решение вспыхнуло, как всполох пламени.

Я должна узнать, кто скрывается в запретном крыле.

Пальцы сами собой нащупали в кармане шпильку.

Осталось только дождаться, когда уснёт хозяин.

***

Сказать, что я не боялась? Да как такое возможно…

Стоило лишь приблизиться к двери в спальню хозяина, как пальцы тут же заледенели, а ладони вспотели. Я прижалась спиной к холодной древесине, ловя каждый звук сквозь массивную дверь.

Ничего.

Только ровный, глухой стук крови в висках — отголосок собственного страха.

Похоже, Ванторн уснул.

А значит, нельзя терять ни секунды.

Я сняла обувь и, ступая на носочках, медленно добралась до двери, ведущей в коридор.

Шпилька — старая, надёжная подруга — скользнула в замочную скважину с привычной лёгкостью. Щелчок, едва уловимый в гулкой тишине кабинета, для меня прозвучал, как удар грома.

Дверь отворилась. Я выскользнула наружу, словно тень, растворяясь в густых сумерках замка.

Холодный камень пола обжигал босые ноги. Я кралась по знакомому маршруту — мимо дремлющих портретов предков Ванторна, чьи взгляды следили за мной из темноты, вниз по лестнице.

Вот она — массивная, мрачная дверь в запретное крыло. Замок легко поддастся той же шпильке. Но… что-то здесь не так… Едва ощутимое пульсирующее напряжение в воздухе. Магическая защита.

Я замерла, оглядываясь. Времени на раздумья почти не осталось — в любой момент меня могли поймать.

Замок открылся быстро. Ладонь легла на холодное дерево — я сосредоточилась. Магическая пелена ощущалась, как сеть из тончайших, но крепких стальных нитей. Я искала слабое место. Воля, острая и упрямая, проникла в скважину. Щелчок. Ещё один. Сердце дрогнуло. Толкнула дверь. Она нехотя поддалась, скрипнув глухо, и передо мной раскрылся чёрный зев коридора.

Запах трав резко ударил в нос, воздух стал плотным, почти вязким. Я двигалась на ощупь, пальцы скользили по шершавой стене, слух напрягся до предела.

Ни звука. Только моё дыхание.

Какая дверь?.. Их было несколько. Но одна — одна ощущалась особенно. Словно нарыв. Источник глухой, бесконечной боли, что затаённо звала меня вперёд.

Вот она. Небольшая, неприметная дверь.

Я прислонилась ухом к деревянному полотну. Тишина. Постучала. Ответа не было.

Развернуться и уйти — после всего пройденного? Нет. Такой шанс может больше не появиться.

Снова — шпилька, чуть-чуть магии.

Капли пота медленно скатывались по спине, холодя кожу.

Получилось.

Осторожно, почти незаметно приоткрыла дверь.

Мерцание ночника бросало мягкий свет на стены.

Пустая кровать.

И... фигура у окна, затянутого решёткой.

Мальчик.

Он сидел на полу, поджав колени, спиной ко мне. Лицо спрятано.

Худенький. В дорогой, чистой ночной рубашке.

Казалось, он дрожал.

— Эй... — прошептала я, едва слышно, переступив порог. — Ты... кто?

Он вздрогнул. Медленно, словно во сне, повернул голову.

Свет ночника лёг на его лицо — бледное, как лунный свет.

Большие глаза, неестественно тёмные в полумраке, смотрели на меня с немым вопросом, с такой глубокой, бездонной печалью... и — надеждой? Я снова почувствовала этот зов. Теперь — сильнее, чем прежде.

— Я... я не причиню тебе зла, — шепнула я, делая ещё шаг. Рука сама собой потянулась к нему. — Почему ты здесь?

Его губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать.

И вдруг… всё изменилось.

Глаза.

Из глубокой тьмы прорвалось кроваво-красное свечение, будто две капли расплавленного ада. Печаль исчезла. Её сменила дикая, нечеловеческая ярость. И голод. Из горла вырвался хриплый, звериный рык — пугающе взрослый, неестественный.

Он вскочил. Пальцы вытянулись, изогнулись — в когти.

Я отпрянула, инстинктивно вскинув руки.

Защита! Щит!

Слишком поздно.

Он уже завалил меня на пол — лёгкий, как перо, и сильный, как тигр.

Тонкая рука вцепилась в моё предплечье, выше локтя. Острая, обжигающая боль пронзила мышцу. Я вскрикнула, отпихивая его магическим толчком.

Он отлетел к стене, ударился с глухим стуком и зашипел.

Ужас и боль подстегнули меня.

Пока он поднимался, готовясь к новому прыжку, я подскочила на ноги и метнулась к выходу. Выскочив в коридор, захлопнула дверь и, не думая, запечатала её наспех сгустком магии. Не оглядываясь, бросилась бежать.

Вверх по лестнице. По коридору. В кабинет.

Кровь тёплой струйкой стекала по предплечью, пропитывая рукав, капая на холодный камень. С каждым шагом боль пульсировала всё сильнее, отзываясь в висках вместе с бешено стучащим сердцем.

В кабинете, дрожа, я прижала ладонь к ране.

Не ребёнок... чудовище. Что-то сломанное. Проклятое.

Тепло целительной магии рванулось к повреждённым тканям, но... удалось лишь остановить кровь.

Казалось, рана была отравлена. Я чувствовала внутри что-то чужое — холодное, живое, пульсирующее в глубине. На руке выше локтя зияла рваная язва. Кожа вокруг потемнела, покрылась синяком и странными тонкими прожилками, расходящимися под кожей, как чёрные нити.

Я туго замотала руку обрывком чистой ткани, что всегда носила с собой, и спрятала под рукав. И только тогда осознала: я не помню, заперла ли дверь в запретное крыло.

Надо бы вернуться. Проверить.

Но слабость накатила внезапной, тяжёлой волной.

Я опустилась на софу, почти падая, и в следующую секунду провалилась в беспамятство — туда, где алые глаза, боль и ужас смешивались с солёным привкусом моря и запахом вишни.

***

Резкий свет ворвался в кабинет, разорвав сон в клочья.

Я вскочила — сердце затрепыхалось, страх мгновенно вытрезвил до глубины костей.

Дверь из спальни была распахнута.

В проёме стоял хозяин.

Одетый в чёрное, безупречный, как всегда. Лицо — каменная маска. Но глаза… Эти ледяные, пронизывающие глаза скользнули по мне — по растрёпанным волосам, по мятой одежде, по дивану, на котором я только что спала.

Я потёрла руку, под рукавом которой пряталась повязка, а затем опустила глаза и вздрогнула. На полу темнело засохшее пятнышко крови.

Прикрыла его ногой.

Хозяин шагнул внутрь.

Мысли метались, как птицы в клетке, а дыхание стало рваным — воздуха катастрофически не хватало.

Неужели… он меня поймал?

— Не кажется ли тебе, служанка, что ты слишком… расслабилась?

Я опустила взгляд, вцепившись глазами в узоры ковра. Щёки жгло от стыда и страха. Что он имел в виду? Голос звучал лениво, почти насмешливо — будто он играл со мной, как кошка с мышью.

Я сжала волю в кулак, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Простите, хозяин. Я… просто устала. Вчера…

Договорить не смогла. Воспоминание об алом аде перекрыло дыхание. Молчание затянулось.

— Сегодня снова обед в Красной столовой, — произнёс он наконец.

У меня подогнулись колени. Опять? После вчерашнего? Я едва не застонала.

— Собирайся. Оливия принесёт тебе чистую форму.

— Да, хозяин.

Он и вправду не заметил моей ночной прогулки? Или делает вид? Радость вспыхнула — и тут же угасла при мысли, куда мне предстоит вернуться.

Переодевшись, я туже затянула повязку на руке. Боль немного поутихла, но под кожей всё так же холодно пульсировали тёмные прожилки. Я спрятала рану платьем с длинными рукавами, тщательно замаскировав следы.

С каждым шагом к Красной столовой сердце сжималось всё сильнее. В груди поднималась паника — знакомая, липкая, с металлическим привкусом страха. Я вцепилась в поднос с дымящейся супницей, глубоко вдохнула и толкнула дверь.

И… застыла на пороге.

Стены...

Стены столовой задышали теплом. Кричащее безобразие уступило место мягкой кремовой палитре, похожей то ли на взбитые сливки, то ли на прибрежный песок, залитый закатным светом. Даже канделябры изменились: раньше их пламя отбрасывало острые, тревожные тени, а теперь излучало медовое, золотистое сияние, нежно заливающее зал.

Алую скатерть сменила плотная льняная ткань тёплого бежевого оттенка. Натуральная фактура и молочный тон перекликались с обновлённым обликом комнаты — спокойным, умиротворённым, словно прежняя угроза была всего лишь дурным сном.

Супница в моих руках дрогнула, едва не выскользнув из рук. Что это?.. Сон? Иллюзия?

Я медленно отыскала взглядом хозяина.

Рейнар Ванторн сидел на своём привычном месте во главе стола. Он как раз отложил газету. Наши взгляды встретились — и ничего. Ни тени эмоции, ни малейшего движения. Казалось, моего потрясения он не заметил. Смотрел сквозь меня, будто я невидимка.

— Эсма, — его голос вернул меня в реальность. Сухой, ровный, как всегда. — Подавай. Или заснула на ходу?

Я вздрогнула, торопливо подошла к столу. Вейдрич, сидевший справа от Ванторна, не сводил с меня взгляда. На его губах играла лёгкая, почти насмешливая улыбка.

— О, наша дорогая Эсма сегодня выглядит... потрясённой, — протянул Вейдрич, лениво покачивая вино в бокале. Его тёмные глаза блестели любопытством. — Неужели кремовый цвет произвёл такое впечатление? Признаюсь, я отреагировал так же.

Он явно наслаждался моментом.

— Не раскроешь ли нам, Рейнар, что вдохновило тебя на такую перемену? Неужто...

— Обедаем, Мориан, — резко прервал его Ванторн.

Я вспыхнула и поспешно поставила супницу перед Вейдричем, стараясь не звякнуть крышкой.

— Благодарю, прелестная фея, — шепнул он едва слышно, только для меня. Его палец на миг коснулся моей руки — лёгкое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки.

Не обращай внимания. Стрекоза, соберись.

— Эсма, — раздался резкий голос Ванторна. — Встань у буфета. Жди указаний и не мешай.

Тон не оставлял места для возражений.

Я отступила к массивному дубовому буфету в углу и замерла в тени, стараясь дышать тише, стать невидимой. Но уши всё равно ловили каждое слово.

— …перебрали всех, кого могли, — говорил Вейдрич, лениво отхлёбывая суп. Его лёгкость резко контрастировала с мрачной темой. — Головорезы с Причала Теней, контрабандисты из Старого Города, даже остатки той банды оборотней с севера... Ничего. Ни следа. Будто девушек стёрли с лица земли.

— Глупости, — отрезал Ванторн. Он почти не притрагивался к еде. — Так не бывает. Их кто-то прячет. Или перевозит. Ищи следы маскировки, порталов — что угодно. Не верю, что не осталось ни одной зацепки. Кто-то за этим стоит.

— Город кипит, Рейнар. Люди уже вынесли приговор, — Вейдрич усмехнулся, но в глазах не было и тени веселья. — Паника растёт, и её поток направлен в одно русло.

Ванторн медленно повернул к нему голову.

— Ведьмы, — произнёс он холодно.

— Именно, — кивнул Вейдрич. — Обыватели шепчутся: мол, это они, проклятые, мстят за ограничения в королевстве. Крадут юных чародеек для ритуалов, жертвоприношений, усиления своей гнилой силы. Страх, как ты знаешь, — лучшее удобрение для истерии.

Я сжала кулаки за спиной — ногти впились в ладони. К горлу подступила горечь. Почему? Почему стоит чему-то случиться — и сразу виноваты ведьмы? Люди знали о нас только то, что им с детства вбивали в головы такие, как Ванторн или Вейдрич. Ни слова о страхе, боли, о том, что большинство из нас просто хочет жить и помогать.

Я глубже вжалась в тень, глотая ком невысказанных слов.

— Истерия может пригодиться, — произнёс хозяин. — Пусть стража усилит патрули в районах, где жили пропавшие. Под давлением страха даже самые осторожные мыши вылезают из нор.

— Уже распорядился, — Вейдрич махнул рукой. — Но это всё равно что искать иглу в стоге сена. Особенно если её кто-то хорошо прячет. — Он почесал затылок.

— Эсма идёт с нами на Игры, — внезапно сказал Ванторн. Голос его стал жёстче.

Я застыла. Он... разрешил?

— Хозяин?.. — вырвалось у меня.

Вейдрич метнул в мою сторону лукавый взгляд.

— Она может оказаться полезной, — продолжил Ванторн. Затем взглянул прямо на меня:

— Но помни: ты — служанка. Наблюдатель. Никаких инициатив. Никакого лишнего внимания. Твоя задача — смотреть и запоминать. Поняла?

— Да, хозяин! — Я едва сдержала волнение. Это — шанс. Шанс найти Адель. Шанс понять, что происходит.

Вейдрич рассмеялся — лёгкий, серебристый смех. Поднял бокал в мою сторону:

— Видишь, дорогая Эсма? Я всегда знал, что ты способна на большее, чем просто носить подносы. Ванторн, — он вновь повернулся к хозяину, — может, сделаешь её нашей помощницей? Служанок у тебя и так с избытком.

— Каждый останется на своём месте, Мориан, — холодно отрезал Ванторн, не удостоив его даже взгляда. — Эсма — служанка. Не более.

Вейдрич лишь пожал плечами.

В обновлённую столовую почти вбежал слуга, запыхавшийся, взволнованный. Он склонился к Ванторну, шепча что-то на ухо. Лицо хозяина оставалось непроницаемым, но воздух сгустился — словно перед грозой. Слуга отступил.

— Пропали ещё три чародейки, — произнёс Ванторн. — В разных районах города. За последние двенадцать часов.

Вейдрич тихо присвистнул.

— Всё интереснее. И страшнее.

— Слишком дерзко, — сказал Ванторн, отодвигая тарелку. — Это уже похоже на вызов. — поднялся. — Немедленно найдите ту швею, что работает на полковника Грея, — приказал он слуге. — Я знаю, она в городе. Приведите её сюда в течение часа. Скажите, что у меня срочный заказ. Или что угодно. Хоть из-под земли достаньте — но, чтобы была здесь.

Слуга бросился исполнять приказ.

Ванторн перевёл взгляд на меня.

— Эсма. В мои комнаты. В спальню. Приготовь всё для снятия мерок. Жди там мастерицу.

Я застыла. В его спальню? Одна? И он не боится, что я сбегу?.. Или это ловушка?

— Да, хозяин, — прошептала я, делая реверанс.

Две пары глаз скользнули по мне одновременно: тяжёлый, проникающий взгляд Ванторна — и искристый, пронзительный Вейдрича.

***

Два часа — и швея свернула свой сантиметр. Ни слова о тугом бинте на моей руке, ни одного вопроса. Только буркнула, что получила все указания и заказ будет доставлен в срок.

Я осталась одна. Совсем одна. В небольшом кабинете, притихшем по соседству с хозяйской спальней.

На теле — только бельё. Платье служанки бесформенно висело на спинке резного дубового кресла.

Я уже потянулась за ним, почти касаясь грубой ткани.

И тут дверь распахнулась.

На пороге стоял Рейнар Ванторн.

***

Мир споткнулся — и рухнул в бездну тишины.

Я застыла, словно парализованная. Он стоял на пороге, и его вечная, ледяная неподвижность вдруг сменилась... остолбенением.

Пронизывающий взгляд, всегда точный, уверенный — будто потерял фокус.

Он медленно скользнул по моим босым ногам, поднялся выше, по тонкой ткани белья — и внезапно вцепился в лицо.

Жгучая волна крови ударила в голову. Господи... он видит. Видит меня — почти нагую. Какой стыд.

Каждый дюйм обнажённой кожи вспыхнул под его взглядом.

Две застывшие статуи.

Он — повелитель замка.

Я — служанка, застигнутая врасплох.

И тогда случилось немыслимое.

Ноги, онемевшие от страха и стыда, вдруг предали меня. Колени подогнулись, и я повалилась вперёд — прямо в пустоту между нами. Не успела вскрикнуть, как сильные руки перехватили меня за плечи, удержав от падения.

Я врезалась в него — грудью, лицом почти уткнулась в холодную ткань чёрного камзола, вдыхая древесный запах.

Безумие.

Рейнар Ванторн держал меня.

Его ладони — горячие, крепкие — сомкнулись на обнажённых плечах. Жар от прикосновения проникал под кожу, расплываясь волнами по телу, сливаясь с ледяным страхом. Внутри что-то дрогнуло — остро, непривычно, болезненно. Сердце отстукивало по рёбрам сумасшедшую мелодию.

Разум взывал: Глупая! Беги!

Но тело... тело плавилось в этом прикосновении. В его близости. В пугающем, запретном тепле.

Дыхание обжигало лоб. Я не смела поднять голову, чувствуя, как пылают щёки, горит спина, словно её пронзают тысячи раскалённых игл. Страх... и что-то ещё. Сладкое, предательское, пульсирующее под кожей. Хотелось одновременно вырваться — и вжаться в него сильнее. Исчезнуть в этом тепле, заглушающем боль и холод.

Ладонь медленно скользнула ниже — к лопаткам. Он прижал меня чуть плотнее. Пальцы коснулись кожи выше линии белья. Скользнули вдоль позвоночника вниз. Я вздрогнула, чувствуя, как по коже пробежали мурашки.

Взгляд — тяжёлый, проникающий — скользнул по растрёпанным волосам, задержался на раскрасневшейся щеке, спустился к обнажённой шее… и замер на губах.

Время остановилось. Воздух загустел. Дыхание Ванторна сбилось — или мне только показалось?

Он отпустил меня — и я едва удержалась на ногах. Один шаг назад — и между нами снова легла холодная стена. В его взгляде — ледяная бездна.

Ванторн развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась за ним с громким стуком.

Я стояла посреди кабинета, дрожа всем телом, забыв, как дышать. Кожа, где ещё мгновение назад были его руки, пылала. Особенно спина — будто под ней тлел жар. Сердце колотилось в груди, как загнанное.

Что это было?.. Ни смысла, ни логики. Только оглушающая растерянность и странное, упорное тление внутри — тёплое, сбивчивое, не спешащее гаснуть, смешанное с остывающей паникой.

Минуту, другую, третью я собирала себя по кусочкам.

Пальцы дрожали, когда я, наконец, натянула платье. Каждое касание ткани к спине, где ещё жила память о его ладони, отзывалось лёгким вздрагиванием.

Я затянула шнуровку на груди — скрывая под ней всё сразу: нелепое бельё, жгущую кожу, тугую повязку.

Мир вокруг казался призрачным. Звуки — будто через вату. Всё стало тише. Дальше. Нереальнее.

Незнакомая служанка принесла новое платье. Уже? Так быстро… Без магии швеи тут явно не обошлось. Девушка не произнесла ни слова, не подняла глаз и почти сразу исчезла.

Ванторн не появлялся в спальне до самого вечера.

Я сидела у окна, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, тщетно пытаясь осмыслить произошедшее. Мысли путались, выводов не было.

Лишь вечером я услышала знакомые шаги — он вошёл, прошёл через комнату… ни разу не взглянув в мою сторону. Не прогнал, не вымолвил ни слова.

Спустя какое-то время послышались привычные звуки: шелест ткани, лёгкий скрип пола — он готовился ко сну.

Потом всё стихло.

Он лёг.

Ночь опустилась на замок.

Я устроилась на диване в кабинете, но сон не приходил. Мысли метались, сбивчивые, беспокойные — между мальчиком-чудовищем, странным, пугающим прикосновением Ванторна и тревожными разговорами за обедом о пропавших чародейках.

Рука ныла — тупо, глухо, как будто внутри нее поселилась отравленная боль. Под кожей пульсировали черные нити — живые, чужие.

И тогда… я снова услышала его.

Тот самый зов — глухой, полный боли и безысходности, доносящийся из запретного крыла. Он просачивался сквозь стены, сквозь тишину, сквозь мою усталость и страх. Вонзался в грудь, как тонкая игла.

Кто-то страдает. Здесь. Сейчас.

Как я могла уснуть, зная, что там, в темноте, заперт ребёнок — пусть и опасный — который дрожит от горя и зовёт… зовёт меня?

Всё остальное — страх, запреты, здравый смысл — отступило перед этим беззвучным криком.

Ведьма с моим даром не могла поступить иначе.

Целительница не отворачивается от боли. Даже если эта боль может её уничтожить.

Я встала, осторожно, стараясь не потревожить ни тишину, ни решимость. Холод каменного пола обжёг босые ступни.

Я выскользнула из кабинета и шагнула в темноту, ведомая зовом, что не отпускал.

Тени замка сомкнулись за мной.

***

Тяжёлая дверь в запретное крыло захлопнулась за мной с глухим, тревожным звуком. Я опустилась спиной к холодным дубовым доскам, стараясь унять сбившееся дыхание. Воздух был насыщен терпким ароматом эфихордры и пылью старого камня — острым, древним, как само это место.

«Глупая, глупая Стрекоза», — мысленно укоряла я себя, прижимая ладонь к груди, будто могла этим остановить дрожь. Рисковать из-за детского плача? В самом логове охотника? Но этот зов... он впивался в самую суть, задевал ту часть души, что всегда отзывалась на чужую боль — вопреки запретам, страху и здравому смыслу.

Я пришла на зов. И не могла иначе.

Дверь, которую я искала, была совсем близко. Я остановилась перед ней, затаив дыхание.

Кто же ты, малыш?

Из-за двери донёсся нечеловеческий рык. Холод пробежал по коже. Я осторожно прижалась ухом к древесине, прислушиваясь.

— Эй... — прошептала я. Голос предательски сорвался. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь, и вновь заговорила: — Малыш? Ты там?

Рычание тут же смолкло. Повисла мёртвая, тягучая тишина.

А затем — БАМ!

Что-то тяжёлое с силой ударило в дверь изнутри. Я взвизгнула и отшатнулась. Дубовые доски задрожали под натиском.

Ещё удар. И ещё.

Когти с яростным скрежетом заскребли по дереву — как будто само отчаяние рвалось наружу. За дверью бесновалось нечто сильное и сломленное.

— Перестань! — выдохнула я, снова делая шаг вперёд, несмотря на страх. — Пожалуйста… успокойся. Я не хочу тебе зла. Я слышала, как ты плачешь...

Ответом был новый, яростный удар. Дверь содрогнулась, глухо взвыв в петлях. Казалось, ещё немного — и она не выдержит. Но массивные дубовые доски держались: запертые на прочный замок, защищённые заклятием.

Мальчик — если это всё ещё был мальчик — бился о преграду с силой, которой не может обладать ребёнок. Из-за двери доносились хриплые, захлёбывающиеся звуки — дикая какофония рыка, шипения и того самого душераздирающего подвывания, что вцепилось мне в сердце и привело сюда.

Я зажмурилась.

Что делать? Уйти — и позволить этому звуку снова раздирать мои сны ночью?

Или остаться… и стать свидетелем того, как ужас пожирает ребёнка изнутри?

— Послушай… — заговорила я вновь, стараясь придать голосу тепло, которого сама почти не чувствовала. — Я знаю, тебе плохо. Ты один. Мне тоже бывает плохо и страшно… особенно здесь.

На несколько долгих секунд всё стихло. Только тяжёлое, хриплое дыхание по ту сторону двери.

— Я расскажу тебе сказку? — предложила я, отчаянно цепляясь за эту идею. Сказки успокаивали птенцов с перебитыми крыльями... Может, и здесь сработает? — Давным-давно... высоко-высоко в горах, там, где облака спят на каменных плечах великанов, жил один такой великан. Он был огромный, весь из камня, и такой старый, что мхи покрыли его спину зелёным ковром.

Я умолкла, прислушиваясь. Ни звука. Только дыхание.

— Великан охранял древний проход между мирами, — продолжала я, фантазируя на ходу, но вкладывая в слова тоску по свободе, знакомую, должно быть, нам обоим. — И он был так одинок... Целые века он стоял неподвижно, и только ветер пел ему песни в расщелины ушей. А однажды... к его ноге, закованной в вечный ледник, прибило крошечную клетку. И в ней билась птичка. Радужная, с крыльями из утреннего света.

За дверью послышался тихий шорох. Как будто кто-то придвинулся ближе. Я улыбнулась.

— Птичка пела так горько и так красиво, что даже каменное сердце великана дрогнуло. Он наклонился, и его огромный палец, размером с дерево, осторожно коснулся прутьев клетки. «Не плачь, маленькое солнышко», — проскрипел он, и голос его был похож на обвал камней. «Почему ты плачешь?» Птичка рассказала, что её поймал злой колдун и заточил в клетку из страха перед её песней, потому что её песня могла растопить даже лёд в сердце самого жестокого тирана.

Я сделала паузу. Дыхание за дверью стало чуть тише, менее хриплым.

— Великан задумался. Он веками стоял неподвижно, выполняя свой долг. Но песня птицы тронула что-то глубоко внутри. Он взглянул на свои каменные руки, на вечные льды у ног... и понял, что тоже хочет свободы. Не просто стоять на одном месте, а жить. Он набрал полную пригоршню звёздной пыли, что всегда лежала у него под ногами (потому что он стоял так высоко, что постоянно сбивал макушкой звёзды), и прошептал древнее слово, которое знали только горы. Звёздная пыль засверкала и превратилась в тончайшую, прочнейшую нить света. Этой нитью великан осторожно... очень осторожно... перепилил прутья клетки.

С другой стороны двери раздался тихий звук — что-то среднее между вздохом и всхлипом.

— Птичка выпорхнула! — продолжила я, улыбаясь в темноту, хотя слёзы подступали к глазам. — Она закружилась вокруг головы великана, осыпая его искрами радости, и запела свою самую прекрасную песню. И случилось чудо. Мох на спине великана зацвёл невиданными цветами. Лёд у его ног затрещал и потёк ручейками живой воды. А каменное сердце... ну, оно не стало мягким, но в нём забился тёплый, медленный ритм. Птичка улетела, неся свою песню в мир. А великан... он всё также стоял на страже. Но теперь он знал, что где-то там, под солнцем и луной, летит его маленькое солнышко, и песня свободы живёт в мире. И это согревало его изнутри. Потому что даже самому сильному стражу иногда нужно знать, что ради кого-то... или чего-то красивого и свободного... он стоит на своём посту.

Тишина. Глубокая, мирная тишина. Ни рыка, ни шипения, ни ударов. Только ровное, спокойное дыхание.

Я прижала ладонь к дереву там, где, казалось, чувствовалось тепло его спины.

— Я постараюсь прийти завтра, — пообещала я шёпотом, полным решимости, которой на самом деле не чувствовала. Завтра могло не наступить. Если Ванторн всё поймёт... — Расскажу ещё сказку. Спи... Маленькое солнышко.

Ответа не последовало.

Я посидела ещё несколько минут, прислушиваясь к этой хрупкой тишине, такой ценной после бури ярости. Потом осторожно поднялась и бесшумно скользнула назад, в знакомые, но не менее опасные пределы замка.

***

Наутро меня разбудила служанка с бесстрастным лицом, которая накануне принесла новое платье. На стуле аккуратно висел элегантный наряд из плотной ткани тёмно-синего, почти чёрного оттенка. Длинные рукава, высокий воротник, и — что было неожиданностью — глубокий капюшон, способный скрыть половину лица. Платье было простым, но качественным, удобным для движения, но явно не для работы по дому. Наблюдательница, — вспомнились слова Ванторна. Это был костюм для роли, которую мне предстояло играть.

Я надела его, чувствуя непривычную мягкость ткани на коже. Капюшон давал странное ощущение безопасности, маленькой крепости. Повязка под тканью рукава туго сдавила руку, напоминая о скрытой угрозе внутри меня и о вчерашнем... Нет, не думать об этом , — резко оборвала я себя, туже затягивая пояс.

В холле уже ждали Ванторн и Вейдрич. Они были облачены в тёмные, практичные одежды. Вейдрич что-то оживлённо говорил, его глаза сразу же нашли меня, пробежались с ног до головы с оценивающим, заинтересованным блеском.

— О! Наша помощница готова, — улыбнулся он. — Прелестно. Капюшон — мудрая мысль, Рейнар. Скромность украшает... и скрывает, если есть что скрывать.

Ванторн стоял чуть поодаль, поправляя перчатку. Его профиль был резок и непроницаем. Но когда он медленно повернул голову в мою сторону, тяжёлый взгляд на миг задержался на моём лице. Щёки мои предательски вспыхнули, будто обожжённые солнцем. В голове мгновенно пронеслись картины вчерашнего вечера: его руки на моих плечах, жар прикосновения, невыносимая близость... «Глупая!» — отругала я себя мысленно, опуская глаза и чувствуя, как жар разливается по шее и ушам.

— Эсма, — от звука его голоса я вздрогнула. — Капюшон не снимай без приказа.

— Да, господин, — тихо ответила я.

Вейдрич усмехнулся, будто уловив моё замешательство. Затем распахнул массивную входную дверь.

В холл ворвался свежий утренний воздух — прозрачный, прохладный, и наполненный ароматом пионов.

Я глубоко вдохнула, опустила капюшон ниже, пряча пылающие щёки и тревожный блеск в глазах, и шагнула следом за двумя охотниками.

Воздух внутри клуба пропитался ароматом дорогих духов, табака и нетерпеливого предвкушения. Получив полумаски и миновав зал с детектором лжи, мы оказались в самом сердце заведения.

Здесь не было ни мягких диванов, ни уютного полумрака — только холодная пустота небольшой арены, огороженной барьером. Резкий свет беспощадно выхватывал каждый отполированный квадрат каменного пола.

По периметру в полумраке лож застыло молчаливое ожидание — фигуры клиентов. Их лица прятались в тенях за масками, но глаза сияли — настороженно и жадно, как у хищников, пришедших на водопой.

Прямо перед входом Ванторн дал мне короткий инструктаж: молчать — что бы ни случилось, как бы ни хотелось закричать. Иначе… игроки погибнут, организаторы сменят локацию, клиенты исчезнут. И всё окажется напрасным.

Я сжала кулаки под складками платья, чувствуя, как тугая повязка на руке давит на шрам.

Капюшон, моя маленькая крепость, был опущен низко, почти до самых глаз.

Стоило только занять ложу, как началась первая игра.

На арену вывели девушек — в простых, обтягивающих костюмах, с бледными лицами и глазами, полными страха и обречённой решимости. Их разбили на пары.

Объявили правила: бой — до потери сознания.

Клиенты делали ставки. Их голоса звучали приглушённо, сухо, деловито — словно речь шла не о людях, а о цифрах на бумаге.

Вейдрич наклонился к Ванторну, что-то шепча. Его взгляд задержался на одной из девушек — высокой, стройной, с туго собранными каштановыми волосами. Она дрожала чуть в стороне. Плечи напряжены. Девушка напоминала зверька, загнанного в капкан. Взгляд метнулся к выходу, затем к сопернице: дикий, растерянный, полный паники. Могла ли она прийти добровольно?

По информации Вейдрича, это и была Адель Велан. Наша цель.

— На неё, — тихо, но отчётливо сказал Ванторн, когда человек в маске орла вошёл в нашу ложу. Вейдрич кивнул, его глаза весело блеснули. Мы поставили на Адель. Единственный способ безнаказанно её отсюда увести. Оставалось лишь надеяться, что она сумеет победить — и тогда Ванторн «наградит» её своим обществом.

Вот уж действительно, награда...

Но это сработает. Обязательно сработает.

Бой начался.

Грязная, жестокая драка. Девушки дрались, царапались, падали, снова поднимались — под свистки и смех, доносившиеся из лож.

Кровь — алая, яркая на сером камне.

Я сглотнула ком в горле.

Адель сражалась отчаянно, как загнанное животное. Видно было — она не обучена. Она действовала на инстинктах, ведомая страхом. Её соперница — коренастая брюнетка с лицом, как из гранита, — била методично, безжалостно. Удар в живот — и Адель согнулась, хрипя от боли. Ещё один — в лицо. Вскрик, больше похожий на сдавленный стон, сорвался с её губ.

— Нет!

Я рванулась вперёд — инстинкт броситься на помощь пересилил разум.

Но железная рука перехватила меня за запястье. Прикосновение Ванторна обожгло — будто разряд прошёл сквозь кожу, вызвав резкую дрожь по всему телу.

Я замерла, затаив дыхание.

Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к арене. Но пальцы сжимали руку с такой силой, что заныли кости.

— Выдержка, — его голос был тише шелеста листвы, но каждое слово врезалось в подкорку. — Правило номер три. Как бы ни было трудно.

На арене Адель, с окровавленным лицом — кровь текла из носа и рассечённой брови — сумела подсечь соперницу и со сдавленным рыданием навалилась на неё всем телом.

Глухой удар — та ударилась головой о каменный пол, захрипела, дёрнулась… и обмякла.

Свисток. Победа Адель.

Она просто перекатилась на спину, судорожно хватая ртом воздух. Одна рука сжата на рёбрах — там явно боль.

Победа.

Случайная. Горькая.

И какой ценой…

Тошнота подкатила к горлу.

Гнев смешался с ужасом.

Это безумие. Они истекают кровью ради… чаевых? Ради прихоти теней в ложах?

Я сжала зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не позволяя им вырваться.

Капюшон и полумаска скрывали лицо.

Ванторн слегка сжал мою руку… но тут же отпустил.

На коже осталось ощущение его перчатки — и жгучий след стыда за то, как моё тело невольно откликнулось на его прикосновение.

Начался перерыв. Обслуживающий персонал скользил между ложами, разнося напитки в хрустальных бокалах — тёмно-рубиновые, с терпким, густым ароматом перебродившей шелковицы.

Вейдрич взял два бокала, один протянул мне с преувеличенным, почти театральным поклоном.

— Освежись, Эсма, — его улыбка могла бы показаться обезоруживающей, не будь всё это столь неуместно. — У тебя глаза горят, как угольки. Только не захмелей… и не увлекайся подобными развлечениями — привыкнешь ещё. Такое бывает, — добавил он, подмигнув.

Я не взяла бокал. Руки дрожали.

Ванторн бросил на Вейдрича тяжёлый, непроницаемый взгляд. Тот лишь усмехнулся и, не смутившись, отхлебнул из обоих бокалов сам.

— Чувствительная у нас помощница, Рейнар, — пробормотал он, но веселье в голосе уже погасло.

Я отвернулась, пытаясь найти взглядом Адель, но её увели с арены — хромающую, с болезненной гримасой, опирающуюся на плечо слуги. Куда? На лечение? Или уже готовить к следующему раунду? Сердце сжалось. Мы должны ей помочь. Но как? Правило три... Выдержка.

Перерыв закончился слишком быстро — я не успела ни отдышаться, ни прийти в себя. Голос распорядителя вновь разрезал тишину, объявляя второе испытание для победительниц первого раунда.

Свет внезапно погас, окутывая зал густой, ощутимой тьмой. И когда он вспыхнул снова — я едва сдержала вскрик.

Арена преобразилась. Это был уже не голый каменный круг — теперь посреди него возвышался лабиринт. Сложная, запутанная конструкция из тёмного, почти чёрного дерева, стены которой поднимались выше человеческого роста. Повсюду зияли проёмы и арки, за которыми прятались густые, непроглядные тени.

Над лабиринтом нависали массивные платформы и балки, обвитые верёвками и цепями, свисающими, словно щупальца. Откуда-то сверху падал тусклый, неравномерный свет, выхватывая из мрака дрожащие пятна и отбрасывая зыбкие тени, будто вся конструкция дышала. Это был не просто лабиринт — это был кошмар, ставший реальностью.

Стояла гнетущая тишина. Её нарушал лишь скрип древесины да отдалённый, металлический лязг, эхом разносившийся где-то в глубине.

— Ого, — присвистнул Вейдрич. — Похоже, организаторы решили добавить перчинки. Лабиринт... Интересно, что они припасли внутри для наших девушек-победительниц?

Ванторн молчал. В тусклом свете его профиль казался вырезанным из камня — холодным, застывшим. Но я заметила, как под тёмной тканью плаща едва заметно напряглись его плечи. Он знал. Или, по крайней мере, догадывался.

Я сглотнула и натянула капюшон пониже, словно это могло укрыть меня от происходящего. Лабиринт ждал. Где-то внутри, раненая и напуганная, ждала и Адель Велан.

Игра продолжалась. Ставки росли.

***

Тишину зала нарушал лишь скрип деревянных стен лабиринта. Сердце испуганно трепыхалось в груди, вся кровь прилила к лицу, вспыхнув жаром в щеках. Свет — тусклый, предательски дрожащий — выхватывал из тьмы лишь зловещие очертания проходов и свисающих цепей, похожих на окаменевших змей.

В лабиринт впустили победителей боя. Среди них — Адель. Её силуэт мелькнул у одного из входов: хромая, она прижимала руку к боку — там, быть может, зияли раны, а может, были сломаны рёбра. Лицо, покрытое запёкшейся кровью, искажала гримаса боли. Как она вообще смогла выдержать это?

Испытание оказалось простым и чудовищным одновременно: добраться до центра лабиринта. Первая половина успевших — победители. Остальные уходят ни с чем.

Но я сразу поняла — это ловушка.

Лабиринт будто дышал. Его стены двигались с глухим скрежетом, открывая одни проходы и безжалостно запечатывая другие. С потолка — с тех самых платформ, обвитых верёвками и цепями, — сыпались ловушки: мешки с песком, сети, а один раз — жирная, шипящая тварь, напоминавшая гигантскую крысу. Она с пронзительным визгом метнулась к ближайшей девушке. Раздался крик — отчаянный, рвущийся из самых глубин ужаса. Эхо разбивалось о стены из чёрного дерева, будто само пространство вторило страху и отвращению.

Ложи притихли. Клиенты затаили дыхание, их глаза, холодные и хищные, сверкали в полумраке.

А я сходила с ума от зова. Зова раненых девушек, которые, быть может, уже тысячу раз прокляли день, когда решились сюда прийти. Сейчас они мечтали только об одном — вернуться домой.

Никакие деньги не стоили таких мук.

Я следила за Адель, вцепившись ногтями в ладони, сжимая кулаки до боли. Мышцы рук напряглись — повязка натянулась, словно пытаясь удержать моё отчаяние. Адель двигалась, как загнанный зверь, на одних инстинктах, цепляясь за стены, будто искала в них опору. Каждое движение — мука. Она спотыкалась, падала, снова поднималась, с хриплым, рваным дыханием.

Она едва не угодила под сдвигающуюся стену — отпрыгнула в последний миг, почти падая навзничь. В другой раз на неё с глухим треском сорвалась балка, и Адель откатилась в сторону, прижимаясь к холодному чёрному дереву. Плечи дрожали — я видела это даже издалека. Беззвучные рыдания рвались изнутри.

Но она шла. Сквозь боль, страх, искажающий лицо, сквозь кошмар лабиринта.

— Сильная девочка, — произнёс Вейдрич, смахивая с лица тень брезгливости. — Удивительная воля к жизни у такой неумёхи.

В отличие от восторженных зрителей в соседних ложах, происходящее явно не доставляло ему удовольствия.

Тогда я перевела взгляд на Ванторна. Даже сквозь узкие прорези в маске я разглядела — в его взгляде стойкое отвращение. Губы едва заметно скривились. Значит, что-то человеческое в нём всё же уцелело.

Вейдрич тихо ахнул, когда Адель, на грани изнеможения, почти ползком проскользнула под внезапно опустившейся решёткой, врезалась в стену и, потеряв равновесие, вывалилась вперёд… прямо в центр лабиринта — небольшое открытое пространство, освещённое чуть ярче остального мрака.

Она оказалась первой. Снова — случайно. Или нет? Будто предки и впрямь оберегали её.

Адель опустилась на колени, затем завалилась набок, скрючившись от боли. Её тело сотрясали судороги — то ли от кашля, то ли от измождения.

Одна за другой в центре лабиринта появились ещё несколько девушек.

Ведущий объявил окончание испытания.

Меня затрясло. Нет… она не выдержит следующего. Оно убьёт её. Это было ясно, как восход солнца. Я резко обернулась к Ванторну, забыв на миг даже о страхе перед ним.

— Она не сможет, — прошептала я, голос предательски дрогнул. — Посмотрите на неё! Она едва дышит. Следующий бой… или что бы это ни было… её добьёт. Мы потеряем её!

Ванторн медленно повернул ко мне голову. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, непроницаемый — скользнул по полумаске, словно пытаясь разглядеть лицо под ней.

— И что ты предлагаешь? — спросил он холодно. — Рискнуть всем? Навлечь на себя подозрение? Ты просто не понимаешь, с какой высоты растут мерзкие клешни этих игр. Заберём Адель — и тут же на её место поставят другую. А наше расследование закончится. Тогда как остановить пропажи чародеек?

— Я предлагаю не дать ей умереть зря! — вырвалось у меня, хотя внутри всё сжалось от ужаса перед его возможной реакцией. — Она нам нужна живой, помните? Иначе зачем мы вообще здесь?!

В этот момент к нашей ложе приблизилась тёмная фигура в маске, стилизованной под пламя. Незнакомец наклонился к Ванторну и зашептал что-то на ухо — явно отвлекая его внимание. Ванторн чуть повернулся, внимательно слушая.

Через мгновение он встал.

— Я скоро вернусь, — сказал он, бросив взгляд на Вейдрича, и, не оборачиваясь, вышел из ложи.

Решение созрело мгновенно.

— Я должна пойти вместо неё, — шепнула я Вейдричу, наклонившись. — Пожалуйста!

Вейдрич повернулся ко мне, и его взгляд, обычно игривый, внезапно стал пронзительным и тяжёлым. Он всмотрелся в мои глаза, будто пытался заглянуть в самую душу.

— Ты можешь погибнуть, — произнёс он низко. Никакой насмешки, только холодная констатация факта. По спине пробежал холодок.

— Я не так слаба, — выдохнула я.

Его взгляд, острый как клинок, метнулся к Ванторну за тяжёлыми портьерами, всё ещё погруженному в тихий, но явно важный разговор с незнакомцем в маске пламени. Затем — вернулся ко мне. И в этих глазах, обычно светящихся весёлым азартом, мелькнуло нечто иное: искренний интерес.

— Хочешь сыграть в ангела-хранителя, Эсма? — шепнул он. — Пока Большой Босс отвлёкся?

— Я должна пойти.

Сердце бешено колотилось, но я кивнула. Одно резкое движение головы вниз. Согласие. Безумие.

— Быстро. — голос Вейдрича стал деловитым. — Следуй за мной. И ни в коем случае не вздумай открывать лицо. — Он резко кивнул в сторону узкого, погруженного в глубокую тень прохода за нашей ложей и поднялся, заслоняя меня от возможного взгляда Ванторна своим силуэтом.

Я скользнула в темноту. Запахло пылью. И едва холодная каменная сырость стен коснулась кожи, едва наши шаги зазвучали по каменному полу — вот тогда сердце и ушло в пятки. Оно словно провалилось в ледяную бездну, оставив за собой лишь пустоту и сжимающий горло ужас.

***

Похоже, у Вейдрича повсюду расставлены сети агентов.

Мы двигались по узкому, сырому коридору, пропитанному запахами плесени, старого камня и чего-то сладковато-приторного, напоминающего гниющие цветы. Вскоре оказались в крошечном помещении, больше напоминающем кладовую для инвентаря, чем лазарет. Но это был именно он.

Воздух здесь пропитался ароматами медикаментов, крови и человеческого пота. В тусклом свете одинокого фонаря на грубо сколоченных носилках лежала Адель. Она выглядела как сломанная кукла, выброшенная после жестокой игры. Рядом суетился слуга, низко склонившись и неловко промывая глубокую рваную рану на её брови. Вода в тазу стремительно розовела, а его руки дрожали от неуверенности.

Адель дышала прерывисто, с каждым вдохом раздавался хрип. Лицо её было покрыто синяками, исцарапанные руки лежали на груди — беспомощно и смиренно. Изорванная одежда перепачкалась кровью, особенно густо — на боку, куда она прижимала ладонь.

— Хорошо подумала, Эсма? — голос Вейдрича прозвучал неожиданно тихо, без привычной игривости. Он стоял в дверях, перегородив путь, и его взгляд — тяжёлый, оценивающий — впился в меня, словно надеясь уловить на лице тень сомнения, намёк на страх или малодушие. Пальцы его нервно постукивали по рукояти кинжала, что покоился на поясе. — Если не передумала, у нас всего пять минут на переодевание.

Я шагнула к носилкам.

Адель медленно приоткрыла один глаз, другой опух и превратился в узкую щель. Её затуманенный от боли и шока взгляд блуждал, тщетно пытаясь сфокусироваться — на моей фигуре, на полумаске.

— Но… — губы её, потрескавшиеся, окровавленные, едва шевельнулись. Голос превратился в хриплый шёпот, больше похожий на стон. — Кто вы?.. Зачем…?

— Вставай, — отрезала я. Резко сдёрнула с себя плащ, и холод сырого воздуха тут же облепил плечи и спину, пробираясь сквозь тонкую ткань платья. — Я пойду вместо тебя.

— Не… понимаю… — Адель попыталась приподняться, опираясь на локоть, но рука предательски подкосилась, и она с глухим стоном рухнула обратно, закашлявшись.

Я не стала ничего объяснять. Время уходило. Наклонившись, я просунула руку под спину Адель. Её тело было горячим, и при касании к ушибленному боку она вскрикнула от боли.

Вейдрич не пошевелился. Он просто наблюдал. Его прищуренные глаза метались между мной, Адель и дверью.

— Зачем вам это?.. Они ведь… они же поймут, — прошептала Адель, когда я, стиснув зубы, подняла её на ноги. Она качнулась, словно после бутылки вишнёвой наливки, и вся тяжесть её тела обрушилась на меня. Дыхание — горячее, рваное — обжигало шею. С трудом, но, наконец, она смогла стоять самостоятельно.

Она права. Я сошла с ума. Это чистое безумие. Все видели её лицо.

Холодная, липкая паника подступила к горлу, накрыв внезапной тошнотой. Но отступать — поздно.

Я метнула взгляд на полки с бинтами, склянками и баночками с мазями — всё это вдруг стало единственным оружием в моей дикой затее.

— Забинтуем лицо, — выдохнула я и схватила первый попавшийся рулон бинта: он был грубый, но чистый. Цвет волос у нас действительно был похож — тёмный, почти чёрный. А лицо… под слоями бинтов, пропитанных кровью... Кровь! Я схватила склянку с буро-красной жидкостью, напоминающей йод, и плеснула немного на бинт. Это будет частью образа. Всё, что нужно — убедительно сыграть. Все видели, как сильно ранена Адель — вот и вся легенда.

— Слуга! — обратилась я к человеку в безликой маске. — Забинтуй мне лицо.

Слуга, похоже, был не впервой втянут в срочные и странные поручения. Не говоря ни слова, он взял бинты, уже пропитанные йодом, и ловко принялся обматывать ими мою голову. Холод «крови» липко касался кожи, а жёсткая ткань туго сдавливала виски, сужая поле зрения. Пространство словно сжималось, превращаясь в глухую, душную ловушку.

Когда всё было закончено, я негромко попросила Вейдрича отвернуться. Он послушно кивнул и отошёл. Осторожно сняв с Адель её одежду, я натянула её на себя. Адель переоделась в мою. Последним штрихом я накинула ей на плечи свой плащ и глубоко натянула капюшон, следя, чтобы тень плотно легла на лицо, скрывая черты.

— Ты, — Вейдрич резко ткнул пальцем в слугу, когда всё было готово. — Уводи её.

Он вложил в его руку целую пачку купюр. Слуга молча хрипнул в ответ, сунул деньги за пазуху и крепко взял меня под руку, направляясь к выходу.

Вейдрич молча провожал меня взглядом, стоя у проёма, ведущего в тёмный, сырой коридор. Взгляд его был тяжёл и неподвижен. В тусклом свете лицо казалось высеченным из камня: жёсткое, сосредоточенное, настороженное.

— Удачи, Эсма, — прошептал он одними губами.

Дверь захлопнулась.

Через извилистые служебные коридоры мы добрались до узкой решётчатой двери. За ней — полумрак и гул множества голосов. Слуга отодвинул засов. Я вышла.

Мгновенно меня окутала волна шума, жара человеческих тел и тревожного, почти звериного возбуждения, висевшего в воздухе. Я оказалась среди восьми девушек, ожидающих в тени у самого входа на арену. Каждая из них походила на живое воплощение отчаяния.

Бледные, землистого оттенка лиц, перекошенных страхом и болью. Пустые, потухшие глаза. Некоторые опирались о стены, другие сидели прямо на камне, обхватив колени. Их одежда была изорвана и перепачкана грязью.

Моё перебинтованное лицо не вызвало ни малейшего удивления или интереса.

Я молча встала в строй, стараясь опустить плечи, ссутулиться, раствориться в общей тени обречённости.

Колени дрожали от ледяного, разъедающего страха и резкого выброса адреналина.

Даже если я выживу здесь… Ванторн всё равно меня прикончит.

Внезапно над нашими головами с оглушительным рёвом вспыхнули десятки магических фонарей. Яркий свет обрушился на арену, заставив девушек вздрогнуть, зажмуриться, инстинктивно закрыть лица. Кто-то вскрикнул. И тут же над всем этим шумом, светом и страхом — гулко прокатился голос распорядителя, усиленный акустическими чарами. Он заглушил последние перешёптывания, усмирил даже ехидные смешки в ложах:

— Победительницы! — грохот был такой мощный, что задрожали стены. — Вы прошли сквозь объятия Лабиринта. Вы доказали свою силу и непокоримую волю. Но игра... — голос искусственно понизился, становясь сладким и зловещим, — ...требует последней, самой чистой жертвы. Финальное испытание определит истинную Королеву Ночи!

Зал взорвался аплодисментами и ликующими криками. Звук был почти осязаем — он гулко бил в барабанные перепонки, отзывался в рёбрах, проходил сквозь кожу.

Я невольно подняла голову, вглядываясь сквозь щели между бинтами вверх, туда, где располагалась наша ложа. Они были там. Вейдрич откинулся в кресле, небрежно закинув ногу на ногу. Лицо скрывала маска. Рядом — Ванторн. Его поза, как всегда, безукоризненно прямая. А рядом с ними… в моём плаще, с низко надвинутым капюшоном… сидела Адель.

Похоже, хозяин ещё не заметил подмены.

Взгляд Ванторна был устремлён на арену, а точнее — прямо на меня.

Грохот сорвавшейся железной завесы в дальнем конце арены заставил вздрогнуть. Пыль взметнулась столбом и медленно начала оседать. Когда туман рассеялся, открылось то, что заняло место лабиринта.

Всё внутри мгновенно похолодело, словно сердце замёрзло в груди. Кровь отступила от лица, оставив мертвенное онемение. По спине пробежал холодок, а в животе сжался тугой, болезненный узел.

Я невольно отшатнулась, наткнувшись на стоявшую позади девушку. Та хрипло выругалась, толкнув меня в ответ.

— Нет… — вырвался едва слышный шёпот, растворяясь в гуле зала.

Разум отчаянно сопротивлялся, отказываясь принять происходящее.

Перед нами возвышалось сооружение из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Несколько огромных наклонных дисков были соединены сложной сетью труб и резонаторов, увенчанных кристаллами, которые пульсировали тусклым, болезненным багровым светом. У основания конструкции — массивные колонны, в которых были зажаты гигантские кварцевые кристаллы — испещрённые трещинами и тёмными прожилками.

«Песни Проклятых»… Я уже видела подобный аппарат на острове. Звуковая пытка, звук, сводящий с ума тех, кто хоть на мгновение ослабит волю. Резонанс, превращающий кости в пыль.

Я прикрыла глаза, вцепившись пальцами в грубую ткань костюма Адель, пытаясь заглушить панический стук сердца.

Но и этого им показалось мало. К нам подошли слуги в чёрных балахонах, держа в руках небольшие подносы. На каждом из них покоилась единственная чаша — из тёмного, почти чёрного стекла, откуда клубился густой, маслянистый дым.

Дым переливался всеми цветами радуги — от ядовито-зелёного до кроваво-красного и мертвенно-фиолетового. Он медленно стелился по подносам, тянулся к нам жадными щупальцами и источал приторно-сладкий запах.

— Пейте! — скомандовал распорядитель. — Эликсир силы для финального поединка! Дарует ясность и мощь будущей Королеве Ночи!

Девушки жадно, с отчаянием обречённых, хватали чаши. Кто-то зажмурился и выпил залпом, кто-то с отвращением, но послушно поднёс напиток к губам.

— Чаша Отравленных Снов, — прошептал слуга из-под маски.

Так вот что они придумали…

— И напоследок, — объявил распорядитель с особым пафосом, — чтобы наши девушки не заскучали: светомузыка!

На арену выкатили устройство, переливающееся всеми цветами радуги, будто дразня зал своим весельем.

— Будут подсвечивать зал поочерёдно в разные цвета, — шепнул слуга, протягивая мне чашу. — Вы не можете не выпить.

В горле встал плотный, непроходимый ком. Если всё вокруг окрасится в красный… Значит, мне конец.

— Ну что же ты, дорогая дева?

Сначала я даже не поняла, что распорядитель обращается ко мне. Только когда по залу пронёсся шепоток, я ощутила, как на плечи опустилась тяжесть множества взглядов. Девушки рядом — те, что уже осушили чаши, — уставились с тупым любопытством… и жалостью.

И… Ванторн. Его взгляд пронзал. Он подался вперёд всем телом, замер словно статуя, застывшая в напряжённом ожидании. Рядом с ним — Вейдрич. Он тоже не сводил с меня глаз.

— Пей, — прошипела девушка слева. Её глаза затуманились под воздействием напитка. — Не тяни. Ты что, новенькая? — Она наклонилась ближе, почти касаясь плечом. — Тебя всё равно не отпустят. Просто проиграть и уйти не выйдет. Я здесь уже пятый сезон. Откажешься — побьют. Или ещё чего похуже.

По спине прошёл ледяной озноб.

Вот оно. Никаких иллюзий насчёт «добровольности». Это капкан. Сколько времени они держат здесь девушек? Месяцы? Годы? До самой смерти?.. Я не знала. Но ясно было одно: даже если пришла за призом сама — ты в ловушке. И выбраться можно лишь одним способом — победить.

А дальше... всё зависит от милости нового хозяина.

— Пей, дорогая дева! Пусть твоё тело наполнится силами предков для финального рывка!

Голос распорядителя прокатился над головой, гулко, почти болезненно, заставив меня вздрогнуть. Дрожь пробежала по рукам, сжимавшим мерзкую чашу, и капля упала на каменный пол.

Выбора не осталось. Только крохотная, почти отчаянная надежда — старое заклинание Лорис. Она использовала его на острове, когда нам приносили явно отравленную или испорченную еду. Заклинание не избавляло от яда полностью, но смягчало его воздействие, словно набрасывало на разум тонкую сеть защиты.

«Чаша Отравленных Снов» — не тухлая рыба или прогорклое масло. Но если заклинание хотя бы немного ослабит эту адскую смесь — это уже шанс.

Галлюциногены. Паралич воли. Возможность сгореть заживо изнутри — от собственного пламени. Или умереть от остановки сердца.

Я знала, что это за яд.

Поднеся чашу к перебинтованному лицу, вдохнула — и сразу же замерла: густой, тягучий дым щекотал ноздри, вызывая приступ головокружения и тошноты.

Прошептала короткое заклинание. Губы коснулись холодного края. Сразу намокли от вязкой жидкости. На языке вспыхнул резкий привкус — пепел, горелая резина, старая медь. Кончик языка онемел, в висках стучал звенящий импульс — точно крошечный молоточек бил по наковальне. Мир дрогнул. На мгновение всё вокруг поплыло, очертания предметов стали размытыми, зыбкими, как будто во сне.

Над ареной зажглись огни светомузыкального устройства, выхватывая из полумрака не только чудовищный резонатор «Песен Проклятых», но и хаотичную полосу препятствий, расставленную перед нами. Шаткие мостки над тёмными провалами (вода? Шипы? Неизвестно), крутящиеся брёвна, утыканные ржавыми гвоздями, грубая стена с редкими, скользкими зацепками… Девушки рядом вздохнули с глупым, жалким облегчением. Ну что сложного? Пробежать? Перелезть?

Но я понимала истину. Это — смертельная ловушка, рассчитанная на то, чтобы жертва, уже оглушённая галлюцинациями, ослеплённая светом, отравленная ядом и терзаемая невыносимым звуком резонатора, сделала роковой шаг в пустоту. Сорвалась. Упала. Сломалась.

Я вернула пустую чашу слуге, чувствуя, как тяжесть растекается по жилам, а в ушах начинает нарастать тонкий, высокий звон. Приготовилась к тому, что вот-вот всё рухнет в грохоте и безумии.

Мир взорвался.

Сигнал — и все бросились к полосе.

Свет. Ослепительные вспышки залили арену ядовито-зелёным, потом пронзительно-синим. Они били в глаза, смешивая реальность и начинающийся бред. Я зажмурилась, но яркие пятна плясали под веками.

Загудели трубы резонатора. Низкий, вибрирующий гул, проникающий сквозь кожу, в кости, в самое нутро. Он нарастал, превращаясь в физическую боль, сжимая череп тисками. Я зажала уши ладонями, но звук как будто шёл изнутри, сотрясая всё существо.

И тогда пришли галлюцинации.

Серый камень пола под ногами пополз, превращаясь в липкую, зловонную грязь каторжного острова. Воздух наполнился запахом морской соли, пота и страха. Тени у края арены сгустились, приняв знакомые очертания надсмотрщиков с плётками. Я услышала их хриплый смех, крики других заключённых. «Беглянка! Вернись!» — пронеслось в голове.

Я рванулась вперёд, к первому препятствию — шатким мосткам над чёрной бездной. Но ноги не слушались, будто вязли в трясине. За спиной раздался душераздирающий вопль — одна из девушек, потеряв равновесие от вспышки фиолетового света или собственного кошмара, сорвалась с мостков в темноту. Звук её падения заглушил нарастающий рёв резонатора.

Красный.

Внезапно весь зал погрузился в пугающе знакомый, насыщенный кроваво-красный свет. Воздух вырвался из лёгких. Сердце бешено заколотилось, глотая пустоту. Горло сжал невидимый кулак. Я замерла, вцепившись в шаткие перила мостков, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ещё немного — и я упаду. Липкий пот залил бинты. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вспомнить дыхательные упражнения, которым учила Лорис. Красный свет погас так же внезапно, как и появился, сменившись резким белым. Я почти рыдала от облегчения, отталкиваясь от перил и прыгая на твёрдый камень с другой стороны ямы. Шаг сделан.

Следующее препятствие — крутящееся бревно с шипами. Оно казалось живым, извивающимся змеем. Вспышка жёлтого ослепила, и на миг я увидела не бревно, а спинку кровати в красной комнате, к которой меня приковали… Тряхнула головой, стиснула зубы. Ты сможешь, Стрекоза! Прыгнула, ухватившись за шершавое дерево. Шипы оцарапали кожу. Боль была реальной, ясной точкой в море бреда. Она помогла. Я перекатилась через бревно, упав на колени с другой стороны. Рукава костюма Адель задрались, и я увидела повязку на своём предплечье — та самая, скрывающая шрам и… рану. Она горела огнём, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Казалось, яд устремлялся прямо туда, разъедая плоть. Я застонала, прижимая руку к груди.

Девушки падали одна за другой. Одна, обезумев от видений и звука, бросилась на бревно и упала на камень, больно ударив плечо. Другая, заворожённая мерцающим оранжевым светом, просто стояла и плакала, пока слуги не увели её. Третью скрутили судороги прямо у подножия стены. Их вопли сливались с воем резонатора в жуткую симфонию отчаяния.

Стена. Последнее препятствие перед зияющей пастью резонатора. Зацепки были редкими, скользкими. Я вцепилась, чувствуя, как мышцы рук кричат от напряжения, а рана на предплечье пылает. Свет снова ударил — на этот раз пурпурный, и тени на стене ожили, приняв формы тюремных решёток. «Осталось немного. Доберись до верха. Спрыгни. И беги…» — бормотала я себе под нос, как мантру, пытаясь заглушить голоса прошлого и жуткий гул, который теперь ощущался каждой клеткой. Я подтянулась, нашла ногой крошечный выступ. Ещё рывок. Почти наверху. Внизу оставалась лишь одна девушка, медленно, как во сне, она карабкалась в метре от меня, то и дело падая вниз. Победительница будет только одна.

Красный.

Он залил всё. Зал, арену, мои руки, цепляющиеся за стену, перебинтованные глаза — всё погрузилось в тот самый, ненавистный, панический красный. Он застыл. Яростный, всепоглощающий, как кровь, как боль, как невыносимое воспоминание.

— Давай, девочка! Соберись! — донёсся голос распорядителя, издевательски весёлый сквозь рёв резонатора. — Больше свет не будет меняться, так что твои глазки в безопасности! Доведи дело до конца!

Безопасность? Это была пытка. Но откуда ему знать?

Мир сузился до багрового тумана. Дыхание перехватило. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудину. В ушах звенело, заглушая всё вокруг. Пальцы теряли хватку, ноги подкашивались. Не могу. Больше не могу. Девушка уже опередила меня. Вот-вот — и она окажется по ту сторону стены.

Я закрыла глаза, но красный свет прожигал веки. Я видела решётки, плети, насмешливые лица надсмотрщиков… Открыла. Ванторн.

Тяжёлый взгляд пронизывал насквозь. Хозяин стоял внизу, у выхода с арены, глядя прямо на меня. Галлюцинация. Должна быть галлюцинация. Но взгляд казался слишком реальным...

И вдруг… красный погас.

Просто… исчез, будто и не было. Погрузив всё в благословенную полутьму, нарушаемую лишь дрожащими пятнами света от резонатора. Непонятно почему. Непонятно как.

— У нас что-то с прибором, — неловко засмеялся распорядитель. — Никогда такого не было. Эй! — крикнул он слугам. — Скорее почините!

Это шанс. Последний шанс.

Из последних сил на чистом инстинкте выживания, я рванулась вверх. Не помня себя, перевалилась через край стены на мгновение раньше соперницы. Шагнула в пустоту, падая на каменный пол арены, прямо перед зияющим жерлом резонатора.

Зал взорвался. Грохот аплодисментов, рёв толпы, свист — всё это смешалось со звоном в ушах.

Адель Ведан выиграла. Королева Ночи. Победительница этого ада.

Я попыталась подняться. Мир завертелся с бешеной скоростью. Багровые и чёрные пятна отплясывали перед глазами. Боль в руке, в голове, во всём теле достигла апогея. Сознание отрывалось от реальности.

Тьма накрыла меня с головой — сладкая, тягучая, неумолимая.

Последнее, что я успела почувствовать перед тем, как рухнуть на холодный камень, — это руки. Сильные руки подхватили меня на лету.

И голос. Низкий, властный:

— Я забираю Королеву Ночи. Её приз — моя компания на ближайшие дни.

Рейнар Ванторн.

А затем всё оборвалось.

Я погрузилась в бездну.

***

Тьма пульсировала странными, лихорадочными образами. Я горела и замерзала одновременно.

Сквозь горячечный морок ощущались прикосновения сильных рук — нежные и осторожные пальцы скользили по щеке, освобождая лицо от чего-то липкого и стягивающего. Бинты?

Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи — желанный, почти божественный, — но миг спустя его вытеснило жгучее касание влажной ткани, легшей на рану. Я застонала и попыталась отстраниться, но меня удержали.

И тогда я увидела его.

Рейнар Ванторн.

Лицо было совсем близко — напряжённое, сосредоточенное. Не думая, не владея собственным телом, я потянулась к нему. Руки — слабые, дрожащие — сомкнулись у него на шее. Я прильнула горячим лбом к прохладной ткани его одежды, шепча что-то бессвязное. Благодарность? Мольба? Его имя? Не знаю.

В тот миг он казался единственным устойчивым островом в море боли и жара. Я смотрела на него с восхищением, будто впервые видела — резкая линия скулы, глубина тёмных глаз, в которых временами вспыхивал огонь. Он не отстранился. Его пальцы замерли у моего лица, будто не решаясь дотронуться — и в то же время, не желая отпустить.

Я приподнялась — как могла — и губами коснулась края подбородка, словно ища спасения в тепле его кожи, в этом тихом, невозможном прикосновении.

Мягкая ткань рубашки, его запах, дыхание…

А потом всё вновь погрузилось в пульсирующую боль и тяжёлый гул, отзывающийся в костях после резонатора. Мир растаял, оставив лишь отголоски его прикосновений — и огонь, который теперь горел во мне не только от яда.

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна тёплого, бездонного озера. Первое, что ощутила, — это невесомость. Нежность.

Я будто парила… Нет, лежала. В кровати — такой мягкой, что казалась облаком. Тело тонуло в подушках, лёгкое, как пух, одеяло ласково обнимало плечи. Всё внутри ныло — тупая, глубокая боль отзывалась в мышцах, в голове гудело отдалённое эхо адской симфонии арены.

Я потянулась, сладко зевнула, прижавшись щекой к шелковистой наволочке. От неё пахло травами и... Ванторном?

Какой странный, насыщенный сон…

Лабиринт… резонатор… красный свет… Адель… и Ванторн… Ванторн.

Имя отозвалось где-то глубоко, будто прикосновение. Мысли — разрозненные, как осколки стекла, — начинали складываться в мозаику:

Арена. Яд. Победа. Падение…

И руки. Его руки.

Я распахнула глаза.

Это — не кабинет.

Я лежала в чужой спальне — просторной, полутёмной, роскошной… и до странного знакомой. Тяжёлые бархатные драпировки слабо колыхались от сквозняка, массивная мебель из чёрного дерева отбрасывала тени, словно прятавшие в себе что-то живое. На стенах — гравюры, полустёртые, едва различимые в полумраке, но каждая до боли узнаваемая.

Это — спальня хозяина.

И я лежала в его постели.

«Нет. Нет-нет-нет…» — пронеслось в голове.

Я резко села, охваченная паникой, и осмотрела себя.

На мне — чужое ночное платье — мягкое, чистое, тонкое, как лепесток. И едва ли его надевала я сама.

А где костюм Адель? Изорванный, пропитанный пылью… и кровью?

Коснулась лица — пальцы скользнули по чистой коже. Ни грязи, ни следов испытания. Только лёгкая шершавость на скуле и у виска — остатки ссадин.

И запах… еле уловимый, но отчётливый. Целебная мазь. Горьковатая, травяная, узнаваемая.

Кто-то перевязал меня. Помыл. Переодел.

Неужели?..

Воспоминания накрыли внезапно — тяжёлой, жгучей волной. Его руки… мои объятия… горячка, в которой я тянулась к нему… попытка поцелуя.

Это было наяву?

Стыд обжёг изнутри. Кровь прилила к лицу, вспыхнув, а затем также резко отхлынула, оставив за собой ледяную пустоту. Что я наделала?.. Что он теперь обо мне думает?..

А может, это всё-таки был сон? Галлюцинации от яда?

Я с силой скинула с себя одеяло и сорвалась с кровати. Пол под ногами оказался холодным. Ноги подогнулись, пришлось ухватиться за край тумбы. В глазах плыло, голова кружилась.

В комнате ещё царил полумрак, но за высокими окнами рассвет уже нащупывал контуры мира.

Я на цыпочках подошла к приоткрытой двери кабинета — и как тень скользнула внутрь.

Вгляделась в полумрак — и увидела его.

Хозяин спал, свернувшись на том самом маленьком диванчике у камина, где прежде спала я. Он укрылся лишь одним пледом, небрежно накинутым на плечи. Его поза казалась неудобной, даже скованной для такого высокого, широкоплечего мужчины. Колени подтянуты к животу, плечи напряжены. На лице — тень усталости, залёгшая в складках у рта, в чуть нахмуренных бровях.

Я замерла, боясь пошевелиться, будто одно движение могло разрушить хрупкий покой этого мгновения.

Мысли путались, сбивались в клубок. Адель… Что с ней теперь? Что будет дальше? Как Ванторн понял, что на арене была не она, а я?

Я не сомневалась, что понял.

Знала это ещё тогда — в тот миг, когда увидела его внизу, у выхода, а не в ложе, где ему полагалось находиться.

Внезапно глаза Ванторна открылись.

Он проснулся мгновенно, без малейшего следа сонливости — будто всё это время лишь ждал. Тёмные зрачки сразу нашли меня в дверном проёме и зафиксировались, точно удерживая взглядом.

— Тебе следует лежать, — его голос был низким, хрипловатым, но в нём уже звучала твёрдая, привычная уверенность.

Я попятилась, чувствуя, как к лицу приливает жар.

— Я… я проснулась… Не знала, где нахожусь… Простите, что заняла вашу кровать, — слова вырывались торопливо, сбивчиво, будто я пыталась оправдаться за преступление.

Он встал, откинув плед, и резко стал самим собой — сдержанным, собранным, непроницаемым. Его фигура в простой тёмной рубашке и брюках, высокая и уверенная, моментально заполнила собой весь кабинет.

— Тебе было плохо, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты едва дышала после той дряни, что в тебя влили.

В его голосе на миг промелькнуло что-то… незнакомое. Оттенок, которого я не могла сразу определить — раздражение? тревога? боль?

Мне отчаянно хотелось спросить: «Что я делала? Я вас… трогала? Говорила глупости?»

Но язык словно прилип к нёбу. Вместо этого я лишь пробормотала:

— Адель… С ней… всё в порядке?

— Жива. Сейчас её лечат. Говорить с ней можно не раньше завтрашнего утра.

Он подошёл к столу, налил воды из графина в стеклянный бокал и протянул мне.

— Пей. Медленно. Кажется, у тебя жажда.

Я послушно взяла стакан, дрожащими пальцами поднесла его к губам. Прохладная влага коснулась горла. Ванторн не отводил взгляда. Он наблюдал.

— Твой сегодняшний удел — отдых и восстановление, — произнёс он. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающе — замечая синяки, оттенок кожи, слабость. — Можешь пока занимать мою кровать. Мы с Вейдричем уходим по делам. Вернёмся нескоро.

— Уходите? — я не сразу осознала, что задала этот вопрос вслух. Мысль остаться одной — в огромной, чужой постели, рядом с разоблачающим артефактом, наедине со стыдом и догадками — показалась пугающей.

— Да, — коротко ответил он, поправляя манжет рубашки.

Затем его взгляд стал другим — жёстким, тяжёлым. Он шагнул ко мне. И ещё. Оказался так близко, что я ощутила жар его тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Сердце сорвалось с места, застучало в висках.

Он наклонился, и шёпот обжёг кожу, скользнув у самой щеки:

— И запомни, Эсма. Если ты ещё раз ослушаешься меня и проявишь подобную… самоубийственную инициативу, — он сделал едва заметную паузу, — это будет твой конец. Поняла?

Я кивнула. Одно короткое, едва уловимое движение. Слова застряли в горле.

Хозяин не отстранился.

— И ещё, — голос стал ниже, тише. От этого — вдвойне страшнее. — Стоило бы выяснить, почему тебя так нервирует красный цвет.

Мир сжался в точку и взорвался.

Кровь отлила от лица, оставив после себя ледяное онемение. Он знал.

Он видел, как я цепенела в красной столовой. Как хватала ртом воздух, будто в огненной ловушке. И именно поэтому понял, что на арене была не Адель, а я.

Красный — цвет каторги. Цвет пыточных. Цвет боли и унижения.

Цвет всего, от чего я бежала. И если он догадается о причине…

Ванторн выпрямился. Его лицо вновь стало маской — спокойной, непроницаемой, лишённой всего, что могло бы выдать мысли. Он бросил на меня последний, всевидящий взгляд — взгляд, от которого невозможно спрятаться — и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета.

Я осталась посреди комнаты, сжимая в руках пустой стакан. Тело дрожало — от холода, от стресса, от того странного, пугающего жара, что остался после его близости.

Холодный ужас от осознания, насколько я открыта перед этим человеком, как легко он читает меня, смешивался с остатками стыда и невыносимой, давящей усталостью.

Рассвет за окнами медленно размывал тьму, окрашивая небо в бледные, жемчужные тона.

Но внутри меня всё ещё полыхал кроваво-красный кошмар.

И теперь его видела не только я.

Мысль о том, что Рейнар Ванторн перекрасил столовую из-за меня, показалась настолько нелепой, что я едва не рассмеялась вслух — прямо посреди его кабинета. Нет, это не просто смешно. Это — безумие. Он же — ледяной исполин, охотник, для которого я ничто, лишь пылинка на ветру, пусть он и заинтересовался моей персоной на время. Скорее всего, он давно планировал ремонт, а может, его просто раздражал красный цвет. Конечно. Что угодно, только не то, что упрямо вертелось в моём воспалённом мозгу. Я резко тряхнула головой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. Глупости.

Убедившись, что Ванторн и Вейдрич действительно ушли, во мне пробудилось настойчивое желание отправиться в запретное крыло. Мальчик. Его беззвучный зов — полный боли и горькой обиды — эхом отзывался в груди, сплетаясь со стыдом за долгое отсутствие. Он страдал там, в одиночестве, заточённый в каменную клетку, скреплённую магией, а я… я тем временем играла в героиню, спасая всех, кроме него.

Бесшумно, словно тень, я выскользнула из кабинета. Знакомый путь вниз по лестнице — мимо спящих портретов на молчаливых стенах показался на удивление коротким. Тяжёлая дверь в запретное крыло поддалась с привычным скрипом. Приблизившись к комнате ребёнка, я приложила ухо к двери.

Тишина. Ни рыка, ни скрежета когтей.

— Малыш? — прошептала я, опускаясь на холодный камень, прислоняясь спиной к дереву. — Это я. Эсма.

Ответ — низкий, настороженный рык.

— Знаю, знаю, — быстро заговорила я, стараясь вложить в голос всю теплоту, на какую только была способна. — Я давно не приходила. Слишком давно. И мне жаль. Правда. Поверь.

Рык стих. За дверью послышалось лёгкое шарканье — будто он придвинулся ближе.

— Я была занята очень важным делом, — продолжала я. — В городе пропадают девушки. Хорошие девушки. Их кто-то забирает. И нам… мне и другим… нужно понять кто и зачем. Найти их. Помочь, если ещё не поздно.

Тишина. Казалось, он внимательно слушает.

— Я не забывала о тебе. Если бы могла прийти раньше — пришла бы. Правда. Ты понимаешь?

Слабый, едва различимый стук — как будто кулачок осторожно ткнул дверь изнутри. Обида понемногу уступала место любопытству.

— Рассказать сказку? — прошептала я. — Давным-давно в далёком королевстве, жил принц. Но злая колдунья наложила на него проклятие. Из-за этого проклятья он иногда… менялся. Становился другим. Злым. И тогда его заперли в высокой башне, чтобы он никому не навредил.

Я сделала паузу. За дверью — тишина.

— Принц был очень одинок. Он думал, что все о нём забыли. Но однажды к башне пришла фея. Она не испугалась его. Напротив — он ей даже понравился. С тех пор она навещала его снова и снова. Садилась у двери и рассказывала истории. А принц стал ждать её прихода. Ждал, слушал, старался не шуметь… Потому что знал: если он будет умницей, фея, может быть, однажды откроет дверь, войдёт внутрь… и проведёт по его волосам тёплой, ласковой рукой.

Слова слетали с губ легко, и я, сама того не замечая, начинала верить в эту историю. Казалось, принц из сказки — это и есть мальчик за дверью. Почему — я не знала. Просто чувствовала.

— Я тоже обещаю, — сказала я тихо. — Если ты будешь умницей… если постараешься сдерживать ту… другую часть себя… в следующий раз я открою дверь. И мы сможем увидеть друг друга. Договорились?

Тишина. Долгая.

А потом — один-единственный, едва слышный стук.

Сердце болезненно сжалось от щемящей жалости и странной, хрупкой надежды. Может быть… ему всё ещё можно помочь. Если только найти способ.

***

Когда солнце перевалило за середину неба, я вышла из запретного крыла и с удивлением почувствовала странное облегчение. Мальчик успокоился. Хоть что-то удалось. Но впереди меня ждал другой, не менее трудный фронт — кухня.

У дверей меня встретил запах свежеиспечённого хлеба и кипящего бульона. Изнутри доносился гул голосов, звон посуды — обычная кухонная суета.

Марта месила тесто. Том, с лицом вечного мученика, ковырялся в ведре с картошкой. Оливия вытирала тарелки. Ганс расставлял по вазам свежесрезанные розы. Мартен чистил столовое серебро. А госпожа Хельга стояла у весов с выражением полководца, готовящегося к решающей битве.

Но стоило мне переступить порог, как шум вдруг оборвался. Все замолчали и уставились на меня. Щёки вспыхнули.

— Доброе утро, — пролепетала я, заходя. — Чем помочь?

Первой молчание нарушила госпожа Хельга. Она отложила весы и выпрямилась, вытянувшись во весь рост. Птичьи глазки сверкнули холодком, ключи на поясе звякнули.

— Помочь? — её голос был сух, как осенний лист. — Благодарю за предложение, Эсма. Но мы не смеем тебя обременять. Твоё место… теперь явно не здесь.

В интонации ясно читалось: в хозяйской спальне.

Оливия, стоявшая рядом, сглотнула. В её взгляде мелькнуло нечто — зависть, слишком острая, чтобы получилось быстро её скрыть. Она тут же опустила глаза, но я успела заметить, как губы её сжались в тонкую, напряжённую линию.

Марта тем временем хлопнула ладонью по тесту — в воздух взметнулось облачко муки. Её добродушное, круглое лицо потемнело.

— Дочка, — заговорила она, и в голосе звучала искренняя забота. — Да ты вся… Да посмотри на себя! Синяки, царапины… — Она махнула рукой в мою сторону. — И спать в… в господских покоях… Это ж непристойно! Нехорошо девушке такое позволять! Нехорошо… — Она покачала головой, прищурившись: — Неужели он тебя… бил? Или… что похуже?.. Он не извращенец, часом?

Жар бросился в лицо.

— Марта! Нет! Ты не понимаешь! — вырвалось у меня. — С хозяином у меня ничего… такого… нет! Просто… есть причины. Важные причины, почему я ночую там. Но я не могу о них рассказать. Честное слово!

— Какие же причины, дитя? — не отступала Марта, приближаясь. — Если не… э-э… отношения, то что? Не может же служанка просто так…

— Я не могу сказать! — повторила я, чувствуя, как попадаю в ловушку. Любые объяснения прозвучат как оправдания или ложь. — Поверьте, всё не так, как вы думаете. Хозяин… он просто…

Я прикусила язык — одно неосторожное слово, и всё станет только хуже.

— Булочки! — голос Тома неожиданно пробил тягостную тишину. Он смотрел на меня большими, вечно удивлёнными глазами. — Ты давно не пекла булочки, Эсма. Они были самые вкусные. Или теперь тебе не до нас?

Сердце дрогнуло.

— Обещаю, Том, — сказала я, стараясь улыбнуться, хоть и вышло это с трудом. — Как только появится возможность, испеку целую гору. С изюмом и корицей.

Ганс, подравнивая стебли роз, только хмыкнул. Мартен, сверкая холодными глазами из-под нависших бровей, молчал, но его взгляд кричал громче любых слов.

Хельга фыркнула, взяла весы и снова погрузилась в расчёты, всем своим видом давая понять, что разговор окончен, а моё присутствие — неуместно.

Яснее некуда: никто здесь мне не верит.

Каждый из них — по-своему — уже вынес приговор. Для них я либо любовница хозяина, либо нечто ещё более странное и подозрительное. А значит, я выпадаю из привычной для них картины мира.

Я развернулась и вышла, чувствуя на спине колючие взгляды.

День тоскливо увяз в собственном неспешном течении. До самого вечера я просидела в кабинете Ванторна, упрямо удерживая перед собой книгу, но буквы плыли, теряли смысл, разбивались о внутреннюю пустоту. Какая теперь разница, что он больше меня не запирал? Всё равно идти некуда. Лучше бы я рискнула пробраться в большой кабинет — там хотя бы хранились интересные книги и старые документы.

Но если хозяин узнает, что я выходила…

Интересно, почему он ушёл, оставив дверь незапертой? Начал мне доверять? Сомневаюсь.

Или решил, что я слишком слаба, чтобы встать с кровати? Тоже маловероятно.

Тогда остаётся только одно… Неужели он меня проверяет?

По спине пробежал холодок.

В теле до сих пор ощущались остатки яда и тяжесть пережитого стресса. Глухая боль в висках, ломота в плечах. Мысли путались, то и дело перескакивая с одного события на другое: мальчик в запретном крыле, лица на кухне — настороженные, холодные, вопрос Ванторна о красном цвете, его руки...

Воспоминание о вчерашней близости, о моём неловком порыве в горячечном бреду, вдруг всплыло так ярко, что щёки запылали. Только бы это оказалось сном!

Я бросила взгляд на кровать в спальне — мою тюрьму и временное убежище. Не решалась лечь. Она казалась слишком большой. Слишком чужой. Слишком… пропитанной его присутствием.

Я снова уткнулась в книгу.

Когда за окнами сгустилось сумрачное марево, в коридоре раздались шаги. Через мгновение дверь спальни распахнулась — на пороге стоял Рейнар Ванторн.

Но в каком состоянии он был...

***

Тёмный плащ порвался в нескольких местах, ткань пропиталась кровью. Много крови. Она сочилась из глубокого разреза на щеке, стекала на перчатки, впитывалась в рукав плаща. Ванторн тяжело дышал, опираясь одной рукой о дверной косяк.

Но страшнее был его взгляд.

Обычно холодный, пронзительный — теперь он пылал. В глазах бушевал незнакомый, дикий огонь. Он смотрел прямо на меня, и этот взгляд, переполненный первобытной болью, пригвоздил меня к месту крепче любого заклятия.

— Что с вами? — вырвалось у меня.

— Всё хорошо, — прозвучал не то голос, не то хрип.

Хозяин сделал шаг и пошатнулся. Колени предательски подкосились, и он начал медленно оседать на пол. Я бросилась вперёд, едва успев подхватить его под тяжёлые, бессильно падающие плечи. Вес его тела навалился на меня, сбив с ног. Мы рухнули вместе — прямо на ковёр перед камином.

Он — без сознания, истекающий кровью.

Я — оглушённая, в ужасе, чувствуя под пальцами липкую теплоту его ран и невыносимый жар, исходящий от тела, словно от раскалённой печи.

Я с трудом выбралась из-под него. О том, чтобы перетащить его на постель, не могло быть и речи — я просто не смогла бы его поднять.

Вскочила, схватила кувшин с водой и несколько полотенец из умывальника. Руки дрожали, когда я попыталась расстегнуть рубашку, добраться до ран под тяжёлой, пропитанной кровью тканью. Материя прилипла к коже, словно не желала отпускать.

Я смочила полотенце и осторожно начала промакивать кровь. На плече зиял глубокий порез, ещё один — ниже, на боку. Рваные, грязные раны, пропитанные болью.

И повсюду — этот невыносимый жар, исходящий от кожи, словно внутри тела разгоралось пламя.

Хозяин застонал. Глаза приоткрылись — мутные, невидящие.

— Я приведу помощь, — выдохнула я и рванула к двери.

Но он перехватил меня за запястье.

— Кто… разрешил тебе… выйти… — прохрипел он. Голос был слабым, но всё ещё сохранял отголосок прежней, властной твёрдости. Его пальцы дрогнули, будто стараясь сжать сильнее, напомнить: он по-прежнему здесь главный.

— Но я… я только за помощью… — заикалась я.

А внутри — вспыхнул страх. Что, если он узнает о моих дневных похождениях. Теперь я уверена — он намеренно оставляет дверь незапертой в эти дни! — Вас нужно уложить в постель.

— Я пока ещё в состоянии… — процедил он сквозь зубы.

Ванторн резко оттолкнулся свободной рукой от пола, пытаясь подняться. На мгновение удержался на ногах, но тут же пошатнулся и, всё ещё цепляясь за мою руку, повалился. К счастью — прямо на постель. Я рухнула следом.

Казалось, хозяин снова погрузился в забытье, а я лежала напротив. Между нами — лишь один вздох. Лицо совсем близко. Длинные ресницы едва заметно подрагивали, отбрасывая густые тени на кожу, и я невольно засмотрелась. На переносице Ванторна залегла глубокая морщина — след напряжения, которое, казалось, никогда не покидало его.

Что же терзает его так сильно и не даёт покоя даже во сне?

Я вздрогнула, когда он вдруг пробормотал:

— ...сынок...

Первая мысль, вспыхнувшая в голове, — он говорит о том мальчике из запретного крыла. Неужели это его сын?

— Я найду её… — прошептал хозяин. — Должен найти… Обещаю…

Кого же он искал с такой исступлённой преданностью? Кем была эта загадочная «она» для Ванторна — сильного, израненного, неприступного? Неужели… у этого камня, высеченного бурями, есть жена?

Я и сама не знала почему, но ледяные пальцы внезапно сжали сердце.

И, прежде чем я осознала, что делаю, ладонь уже коснулась его щеки. Пальцы обожгло. Я вздрогнула от собственной дерзости — и от того, насколько раскалён хозяин.

Страх, острый и безжалостный, пронзил грудь, сковал сердце. А если он умрёт?

Я резко поднялась с постели. Я знала, что надо делать.

Промыла раны эликсиром, отыскала в его походной аптечке шовный материал и иглу — я всегда знала, у лучшего охотника всё под рукой. Принялась зашивать самые зияющие порезы.

Руки помнили движения, которым тайком учила Лорис на острове. Каждый стежок давался мучительно. Каждое прикосновение к коже — жгучим напоминанием о моей собственной тайне.

Он непременно спросит. Позже. Кто его лечил? Откуда такие умелые швы? Но оставить его умирать… я не могла.

Когда последний узел затянулся, пальцы скользнули к его запястью, отыскивая пульс. И… замерли.

Сердце билось слишком медленно. Слишком рвано и неестественно. И это не последствие болезни.

Осознание медленно проникало в самое нутро, пробираясь ледяной змеёй по позвоночнику.

В моей ладони стучало эхо времени. В венах охотника текла сама история. Каждый удар отзывался отголосками веков, а сердце в этом могучем теле хранило не одну эпоху.

Холодный ужас пронзил до костей. Мир застыл, будто кто-то выкрутил звук и замедлил движение.

Ванторн — не тот, за кого я его принимала.

Он живёт… уже по меньшей мере несколько сотен лет.

Я отдёрнула руку, словно обожглась о раскалённый металл. Уставилась на его бледное лицо, искажённое лихорадкой — и внезапно чужое. Этот человек… этот грозный охотник… был старше королевства. Старше древних лесов, что веками оберегали замок. Он — бессмертен.

Неужели хозяин из…

В памяти всплыли рассказы Лорис: давным-давно, ещё до того, как родилась прабабка её прабабки, когда ведьмы ходили по миру свободно, самые могущественные из них умели накладывать страшные проклятия — проклятия бессмертия. Именно с тех пор начались гонения на всех, в чьих жилах теплилась искра ведьмовской магии. Позже их и вовсе стали изолировать — подальше от мира, от памяти, от самого времени.

Значит, такие люди… проклятые древними ведьмами… действительно существовали. И Ванторн, возможно, — один из них.

Не одна я храню опасные секреты.

Я смахнула со лба капли холодного пота. Несколько глубоких вдохов — и удалось обрести почву под ногами.

Хозяин зашевелился, тихо застонал. Его рука — тяжёлая, горячая — вдруг накрыла мою, всё ещё лежавшую на бинте у его бока, будто ища опоры в этом кошмарном бреду. Пальцы сжали мои.

— Холодно… Так… холодно…

Лихорадка ломала его.

Я осторожно высвободила руку и встала. Всё тело ныло от напряжения и страха. Нужно было сбить жар. И быстро.

Я смочила полотенца холодной водой, приложила к его лбу, обернула одно вокруг шеи. Сбегала в кабинет, выудила из своего узелка горсть трав, разложила их у изголовья, надеясь, что это принесёт облегчение.

— Немного тепла… — выдохнул он.

Я решилась. Скользнула под грубые одеяла, легла рядом с Ванторном и крепко обняла его, пытаясь поделиться своим теплом. К моему удивлению, он прижал меня в ответ.

Вскоре он уснул. Уснула, в конце концов, и я, убаюканная его дыханием.

Спала я на удивление крепко. Первое, что почувствовала утром — тепло. Живое, плотное, оно касалось спины. И тяжесть на боку… Будто кто-то обнимал меня во сне. Ровное, глубокое дыхание едва касалось затылка.

Что?.. Кто?

Сердце бешено заколотилось. Я застыла, боясь пошевелиться, боясь дышать.

Ванторн. Я уснула в его постели.

Что же ты наделала, глупая Стрекоза…

Осторожно приоткрыла глаза. Свет раннего утра, бледный и прохладный, лился из высокого окна. Я лежала на боку, спиной к Ванторну, а он… он крепко прижимал меня к себе.

Медленно повернулась.

И вздрогнула.

Его глаза были открыты. Совершенно ясные, глубокие. Он молча смотрел на меня.

Жар разлился по щекам, спустился к шее. Мы не двигались. Лишь взгляды сцепились в немом, напряжённом поединке.

Вдруг его губы дрогнули.

— Как ты это сделала? — Голос был низкий, хрипловатый ото сна, но удивительно чёткий в утренней тишине. — Вчера ночью. Ты промыла мне раны, зашила... Использовала странную магию. Я почувствовал это.

Его взгляд скользнул вниз — туда, где под рубашкой на боку скрывались аккуратные швы.

— Откуда ты знаешь, как это делать? Кто тебя научил?

Во рту пересохло. Я хлопнула ресницами — глупо, беспомощно, как бабочка крыльями. Мысли метались: Лорис, каторжный остров, преступное ведьмовское знание… Но, конечно, я молчала.

Холодный страх сжимал грудь, а вместе с ним — совершенно нелепое, предательское покалывание от его прикосновения.

— Я… — попыталась выдавить хоть что-то. — Мне помогли… травы… из лавки… Я просто…

— Не ври, — перебил он, спокойно, но опасно.

Рука на моём боку слегка сжалась, не позволяя отстраниться, прижимая меня крепче.

— Ты боишься красного, как огня. Почему? На руке у тебя… — Его взгляд скользнул к моему предплечью, туда, где под рукавом пульсировала незаживающая рана — та самая, оставленная мальчиком-чудовищем. Его сыном?.. — …странная, глубокая рана. Ты умеешь лечить. Да ещё как. Никакой целитель с тобой не сравнится. Я могу ещё долго перечислять твои странные возможности. — Он наклонился ближе. Дыхание коснулось виска. — В ту ночь… ведь мне не приснилось? Ты была в моей спальне, я уверен. А ещё наутро я не обнаружил заживляющую мазь.

Паника сжала горло. Он всё помнил. Ни одной детали не упустил. И теперь сомнений не осталось — он следил за мной всё это время. С самой первой встречи.

Вот она — причина, по которой хозяин меня не отпускает, держит рядом. Я нужна ему, пока остаюсь загадкой. Навязчивая идея древнего охотника: разгадать то, что скрыто. Пока жива тайна — жива и я.

— Кто ты такая, Эсма? — прошептал он. — Или ты вовсе не Эсма?..

Воздуха катастрофически не хватало. Его близость, жар его тела, властное требование в голосе — всё слилось в оглушающем вихре. Я попыталась отстраниться, но его рука, сильная и неумолимая, не позволила даже пошевелиться.

— Пожалуйста… — прошептала я, едва дыша. — Мне нужно встать… Работы много… Адель… мы должны поговорить с Адель Велан…

— У тебя нет никакой другой работы, — его шёпот лизнул ухо. — Кроме одной. Ответить на мои вопросы. Прямо сейчас.

Ванторн притянул меня ещё ближе. Теперь я чувствовала каждый изгиб его тела, каждый напряжённый мускул, слышала каждый вздох… и неровный, глухой ритм нечеловеческого сердца.

Свободная рука поднялась. Большой палец скользнул по моей раскалённой щеке, заставив вздрогнуть.

— Так что, Эсма? Ответь.

Сердце вот-вот готово было вырваться из груди. Где-то глубоко, внизу живота, зародилось странное, пульсирующее тепло — в такт его дыханию. Я будто начинала плавиться под жгучим, пронизывающим взглядом. В его глазах горел огонь, которого я прежде не видела. Он снова и снова бросал взгляд на мои губы — и от этого я неосознанно прикусывала нижнюю.

— Отпустите меня, — выдохнула я, из последних сил пытаясь вырваться. Но чем больше я сопротивлялась, тем крепче становились его объятия. — Пожалуйста… Вы слишком близко… Все уже и так… подозревают… бог весть что…

— Пусть подозревают, — прошептал он, и его губы оказались в опасной близости, всего в сантиметре от моих. — Меня интересует только правда. Ничего, кроме правды, неуловимый сорванец.

Сорванец?

Слово нежное и в то же время насмешливое, прозвучало так неожиданно в его обычно холодном голосе, что на миг меня парализовало. Оно обожгло сильнее прикосновений. Я замерла, глядя в его бездонные глаза, в которых бушевал незнакомый шторм. Опасный и манящий одновременно. Таким хозяина я не знала. Его лицо было так близко. Достаточно близко, чтобы…

В дверь внезапно громко постучали.

Я вздрогнула, глаза расширились от испуга.

— Прошу! — выдохнула я, умоляюще глядя на него. — Отпустите!

Его взгляд метнулся к двери, лицо на мгновение исказила тень раздражения. Хватка на моём боку ослабла — и этого оказалось достаточно. Я выскользнула из его объятий, скатилась с кровати и вскочила на ноги, дрожа и торопливо поправляя измятое платье.

Дверь распахнулась. На пороге стоял перепуганный слуга. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Господин! — выпалил он, не глядя вглубь комнаты, не замечая моего растерянного силуэта у кровати. — Та девушка! Она… обезумела! Кричит, бьётся в истерике! Мы не можем с ней справиться!

Ванторн уже сидел на краю кровати. Лицо вновь обрело привычную маску хладнокровия. В его взгляде мелькнул стальной, расчётливый блеск.

Он бросил на меня короткий, многозначительный взгляд — это ещё не конец — и резко кивнул слуге:

— Идём.

***

Слуга метнулся вперёд, и Ванторн ринулся за ним с такой поспешностью, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Хозяин не звал меня — но и не запрещал идти следом. Так неужели бы я осталась?

В висках стучало — от его вопросов, от прикосновений, от безумной ночи и не менее безумного утра. Я так и не успела спросить, что с ним произошло накануне. Хотя вряд ли он стал бы отвечать.

Дверь в комнату Адель была распахнута настежь. Внутри царил хаос: разорванные подушки, одеяло на полу… Адель — бледная, как мел, с рыжими кудрями, спутанными в безумный ореол, — судорожно вжималась в угол за кроватью. Она рвала простыню, всхлипывая навзрыд, а в её глазах застыл дикий страх. Служанка, приставленная к ней, беспомощно мяла подол передника.

— Не подходи! Не подходи! — кричала Адель, отмахиваясь от пустого воздуха, когда Ванторн сделал шаг в комнату. Его тень легла на неё тяжёлым покрывалом, и она вжалась в стену ещё сильнее, будто надеясь слиться с камнем. — Уберите его! Уберите!

Подоспел Вейдрич — с ухмылкой на губах и раздражением в глазах.

— Похоже, она окончательно тронулась, — заметил он, скрестив руки на груди.

Ванторн шагнул к Адель:

— Успокойся, девушка.

В ответ раздался пронзительный визг.

Вейдрич тяжело вздохнул:

— Видишь?

Сердце сжалось. Этот дикий, всепоглощающий страх… я знала его. Не раздумывая, скользнула мимо Ванторна и опустилась перед Адель на корточки, стараясь быть ниже её, и как бы менее опасной.

— Адель, — позвала я, почти шёпотом, как можно бережнее. — Я Эсма. Ты в безопасности.

Она зажмурилась, прикрылась руками.

— Я знаю твою маму, — добавила я, не двигаясь.

Адель медленно опустила руки и осторожно открыла глаза. Её взгляд, всё ещё безумный, выхватил меня из окружающего хаоса.

— Мы не причиним тебе вреда, — сказала я самым ласковым голосом, на какой была способна. — Мы вытащили тебя оттуда. Это я прошла последнее испытание вместо тебя.

Она затихла. Перестала метаться. Только тихо всхлипывала, глядя на меня широко раскрытыми, залитыми слезами глазами.

— Иди ко мне, — прошептала я, раскрывая объятия.

Она помедлила всего миг, а затем бросилась мне на шею и разрыдалась.

— Я… я не хочу туда, — всхлипывала она. — Пожалуйста… не отправляй меня обратно…

— Ты в замке господина Ванторна. Здесь тебе ничего не угрожает. Посмотри. — Я кивнула в сторону окна, где в утренних лучах солнца вырисовывался силуэт Вейдрича. — Видишь? Господин Вейдрич здесь. И сам господин Ванторн. Они защитят. Никто не посмеет причинить тебе боль.

Я чувствовала их взгляды на себе. Тяжёлый, пронизывающий — Ванторна и любопытный, оценивающий — Вейдрича. Но вся моя воля сосредоточилась на Адель.

Тёплая волна покоя — тонкий, осторожный импульс целительной магии струился из моих пальцев. Не для тела, для изломанной души. Невидимая нить утешения, мягкая и осторожная. Опасно? Конечно. Но я не могла иначе.

Адель вздрогнула. Её дыхание, прерывистое и хриплое, стало чуть глубже. Она больше не сжималась в комок, хотя дрожь всё ещё пробегала по телу. Я медленно коснулась её руки — и она не отдёрнулась.

— Вот это да, — усмехнулся Вейдрич. — Наша фея-утешительница. С тобой, несомненно, куда приятнее иметь дело, чем с этой бездушной скалой. — Он кивнул в сторону Ванторна.

Хозяин молчал. Его лицо оставалось каменной маской, но взгляд… я ощущала его всем телом. Острый, внимательный, он будто пытался рассмотреть саму суть — понять, как именно я это делаю.

А я… я и без того уже чувствовала себя обречённой. Ещё один шаг — и Ванторн узнает обо мне всё. До последней тени. Но именно в этот момент я вдруг осознала: тот страх, что сначала сводил меня с ума, исчез. Теперь мне казалось — даже если хозяин разоблачит, он не позволит мне умереть.

Но откуда взялись эти мысли?

Наверное, я просто сошла с ума. Или… попала под его влияние. Должно быть, и то и другое.

Когда Адель немного пришла в себя — её усадили в кресло, укрыли пледом, дали чашку тёплого чая. Начался допрос. Она сидела, съёжившись, словно раненый птенец, и пила мелкими глотками, исподтишка бросая испуганные взгляды на Ванторна. Он стоял у камина, скрестив руки, напряжённый и молчаливый.

Вейдрич развалился в кресле напротив, лениво наблюдая за происходящим, как будто всё это было для него театром.

Я осталась рядом с Адель, села на подлокотник её кресла, словно невидимая преграда между ней и давящей аурой хозяина дома и его напарника.

— Адель, расскажи, что случилось, — мягко, почти шёпотом, попросила я. — Как ты попала в клуб?

Она сжала кружку так крепко, будто та могла спасти её от воспоминаний. Голос её дрожал:

— Я шла домой… после смены в ателье. Заглянула на рынок, чтобы овощей купить… и он подошёл. Странный. В тёмном плаще, с натянутым капюшоном. Лица не видно, голос… скрипучий. Он сказал, что я в смертельной опасности. Что вокруг — злые люди. И что, если хочу спастись и спасти маму, должна взять кулон…

Адель вздрогнула всем телом.

— Какой кулон? — спросил Ванторн. Его голос был тихим, но от этого ещё более пугающим. Адель снова вздрогнула, не осмелившись на него взглянуть.

— Тёмный… и страшный, — прошептала она. — На тонкой цепочке. Я плохо помню… Он протянул его мне, но я испугалась. Не взяла. А он стал настаивать. Голос стал… каким-то липким, неприятным. Я оглянулась и увидела мужчину у витрины с карнавальными костюмами. Он показался сильным. Добрым даже. Я бросилась к нему, закричала… просила о помощи.

— И он тебе помог? — спросил Вейдрич. Казалось, он поддерживал беседу только из вежливости. Но в глазах то и дело вспыхивал азарт.

Адель кивнула, сглатывая слёзы.

— Он сказал тому в плаще: «Оставь девушку». И тот… как в воздухе растворился. А потом этот мужчина предложил проводить меня. Я, конечно, согласилась. Мне было очень страшно… — Она замолчала, сжалась, словно снова переживая тот вечер. — А потом… потом оказалось, что я… согласилась пойти с ним. И это было… как подпись. Под договор. На Игры.

Вейдрич тихо рассмеялся — коротко, сухо, без капли веселья.

— Хитро. Она не сказала «да», но само действие приравнено к согласию. Юридически — чисто. Для их грязных дел идеально. Ловушка, выстроенная с изяществом.

— Я не знала! — вырвалось у Адель. В её голосе снова зазвенела паника. Она взглянула на меня, с мольбой в глазах. — Я не хотела! Никогда бы не согласилась на эти… ужасы!

— Я знаю, — сказала я, накрыв её сжатые пальцы своей ладонью. — Ты не виновата. Ни в чём.

Ванторн медленно отошёл от камина. Адель напряглась, её взгляд в страхе следил за каждым его шагом.

— Этот человек с кулоном, — заговорил он, остановившись в двух шагах. — Ты видела его лицо? Узнала голос? Почувствовала запах?

Адель резко замотала головой:

— Нет! Лица не было видно — капюшон… Голос… он был неестественный, как будто изнутри пустой бочки. И холод… — её плечи вздрогнули. — От него шёл ужасный холод. Как из склепа.

Ванторн и Вейдрич переглянулись. Это не клуб. И кулоны — явно часть куда более зловещей игры. След вёл в другое место. Но куда?

***

Мне нестерпимо хотелось расспросить о Свободной Гильдии Чародеек. Знает ли Адель о подпольной сети? Связана ли с ней? Ведомо ли ей, что её семья втайне помогала ведьмам? Слышала ли она когда-нибудь имя Лорис?

Но рядом были Ванторн и Вейдрич. Одного неосторожного слова было бы достаточно, и маска служанки Эсмы тотчас дала бы трещину, обнажив перед всеми беглянку Эсмеральду.

Я сжала зубы, удерживая язык.

— Адель, — осторожно начала я, подбирая слова. — Ты говорила, что почувствовала опасность… Может, кто-то предупреждал тебя раньше? Друзья? Или кто-то в ателье говорил о странных вещах?

Она покачала головой, неловко запутавшись в рыжих прядях.

— Нет… Просто… стало жутко. Он был…

Тупик.

— Я хочу домой, — вдруг прошептала она, глядя на меня умоляюще. В глазах ещё не высохли слёзы. — К маме. Пожалуйста. Отведите меня к маме. Я не могу здесь больше сидеть!

— Пока нет, — отрезал Ванторн холодно.

Адель вздрогнула, словно её обожгли.

— Но почему?! Я же всё рассказала!

— Потому что человек с кулоном может ждать тебя у дома. Или у ателье, — спокойно пояснил Вейдрич, разваливаясь в кресле ещё более вальяжно, хотя, куда уж больше. — Ты — приманка. Или цель. Пока он на свободе, ты под прицелом. А здесь он тебя не достанет. Наверное.

Он подмигнул, лениво смахнув со лба непослушную прядь.

— А как же мама? — голос Адель сорвался. — Она сходит с ума, она даже не знает, где я! Не знает, жива ли я!

Она вскочила, плед с её колен соскользнул на пол.

— Мы сообщим ей, что ты в безопасности, — произнёс Ванторн. — Через проверенных людей. Без подробностей. Но видеться с ней ты пока не сможешь. Это слишком опасно — и для неё, и для тебя.

Отчаяние исказило милое, веснушчатое лицо Адель. Она посмотрела на меня, ища спасения.

— Ну как же… — простонала она.

Сердце сжалось. Я понимала её боль. Понимала и холодную логику Ванторна. Но видеть эту беззащитность…

— Господин Ванторн, — обратилась я к нему. — Может быть… можно устроить им встречу? Здесь? Тайно? Хотя бы на несколько минут? Для матери… это будет глоток воздуха. И для Адель — надежда.

Ванторн уставился на меня. Его взгляд был тяжёлым.

— Рискованно, — бросил он.

— Я могу привести её, — уговаривала я. — Под благовидным предлогом. Скажем… что её срочно вызвали для уборки в дальнем крыле замка. Никто не заподозрит. А здесь, в этой комнате… — Я кивнула на Адель. — Они смогут увидеться. Обняться. Хотя бы на минуту.

Молчание затянулось. Вейдрич наблюдал за нами с явным интересом, его взгляд скользил с Ванторна на меня и обратно. Адель замерла, затаив дыхание, вся превратившись в одну большую мольбу.

— Пожалуйста, — добавила я, почти шёпотом.

Ванторн посмотрел на Адель. Потом на меня. В его глазах что-то дрогнуло…

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Один раз. И быстро. — Он повернулся к двери, где торчал перепуганный слуга. — Ты. — ткнул в него пальцем хозяин. — Сходи домой к девушке. Найди госпожу Велан. Скажи, что она срочно требуется в замок Ванторна для особой уборки. За неповиновение — штраф в размере… — он чуть помедлил, — её месячного заработка.

Слуга кивнул и исчез.

Адель выдохнула, вся обмякнув. На её лице расцвела слабая, но настоящая улыбка.

— Спасибо, — прошептала она, глядя то на меня, то на Ванторна. — Огромное спасибо.

Ванторн не ответил. Его взгляд скользнул ко мне — цепкий, изучающий.

— Довольна? — спросил он одними губами.

В груди будто растаяла тонна мороженого. Я едва заметно улыбнулась и опустила глаза, не в силах долго выдерживать его взгляд. Но потом всё же подняла их снова:

— Да, господин. Спасибо.

Хозяин застыл, изумлённо разглядывая румянец на моих щеках. Глаза — бездонные тёмные пропасти. Я несколько раз нервно моргнула и снова отвела глаза.

— Вейдрич, — резко обернулся Ванторн к напарнику, прерывая странный, натянутый момент. — Пойдём. Надо обсудить нашего «друга» с кулоном. А может, и не одного. — Затем взглянул на меня и коротко бросил: — В комнату.

Он ушёл, не обернувшись.

Вейдрич задержался на полшага дольше, окинул меня последним любопытным — и чуть лукавым — взглядом, едва заметно улыбнулся и молча последовал за Ванторном.

***

Весь оставшийся день хозяин оставался недоступен. Он заперся в большом кабинете с Вейдричем, и дверь за ними больше не открывалась. Позже, выглянув в окно, я заметила, как во двор один за другим стали прибывать люди — мрачные фигуры в потёртых плащах, с лицами, на которых время и опасность оставили неизгладимые следы. Информаторы и агенты, не иначе.

Ближе к вечеру пришла мать Адель. Я с ней не встречалась — только наблюдала из окна. Вошла она измождённой и сломанной... А вышла… нет, вылетела на крыльях счастья. Казалось, её только что вернули к жизни.

Когда хозяин, наконец, появился в спальне, я решилась.

— Господин... Что случилось прошлой ночью? Вы ведь… так пострадали.

— Неважно, — отрезал он коротко.

Ну вот. Я так и знала...

***

Беззвёздная ночь нависла над замком, глухая и беспросветная, словно чёрный бархат, затянувший все окна мира. Ни лунного серпа, ни робких искорок — лишь сплошная, давящая темень, поглотившая сады и очертания дальних строений. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный запахом нагретой за день земли и странным предчувствием, от которого ныло в груди и немели пальцы.

Я приоткрыла осторожно дверь в спальню. Ванторн спал. Тени от дрожащего пламени свечи плясали на его резком профиле, подчёркивая мертвенную бледность и тёмные круги под глазами.

Когда последние угли в камине догорели и осыпались в пепел, а дыхание хозяина стало ровным и глубоким, я бесшумно выскользнула из комнаты.

Пришло время открыть магические замки и взглянуть в лицо мальчику, что ждёт по ту сторону двери.

Запретное крыло будто затаилось в настороженной тишине. Казалось, само пространство выжидало. Я сняла магический замок и шагнула вглубь темноты. Тени сомкнулись за спиной, и вскоре я оказалась у двери комнаты, где жил мальчик.

Сзади раздался негромкий щелчок — будто запоздало захлопнулась дверь. Странно. Мне казалось, я прикрыла её плотно… Видимо, ошиблась.

Сердце учащённо забилось — едва уловимое предчувствие холодом пробежало по коже. Спокойно, Стрекоза. Все спят. Что может случиться?..

— Малыш... — прошептала я, прижавшись ухом к холодной деревянной двери. — Это я, Эсма. Я пришла, как обещала. Сейчас открою, и мы сможем получше познакомиться. Ты готов? Будешь умничкой?

В ответ — тишина. Я медленно, стараясь не издать ни звука, сняла магические замки. Затем вытащила из кармана шпильку и аккуратно взялась за последнюю преграду. Задвижка скрипнула. Сердце подпрыгнуло, замерло, и я, затаив дыхание, толкнула дверь.

Мальчик сидел в углу, спиной ко мне, поджав колени к груди. При звуке открывающейся двери его плечи дёрнулись — он напрягся, словно зверёныш, учуявший опасность. Медленно, очень медленно повернул голову. В тусклом свете ночника его глаза вспыхнули знакомым, кроваво-красным огнём. Губы оттянулись, обнажив мелкие, острые зубы — звериный оскал. Но он не бросился. Только тихо зарычал. Смотрел — дико, настороженно, испуганно.

Я застыла на пороге.

— Вот видишь, — прошептала я, — я вошла. Совсем как фея. Я не боюсь тебя, малыш. И ты не должен бояться меня.

Рана на руке болезненно дёрнулась, запульсировала ноющей болью, но я постаралась не обращать на неё внимания. Сделала ещё один крошечный шаг.

Мальчик зашипел и вжался в угол. Но нападать, кажется, не собирался.

— Можно я присяду? Вот здесь? — тихо спросила я, указав на пол у края кровати, в полуметре от него.

Он не ответил. Только неотрывно смотрел, сверкая угольками глаз. Я осторожно опустилась на холодный камень, поджав ноги под себя.

— Холодно у тебя здесь, — сказала я. — И так тихо… Наверное, одному в такой тишине — страшно.

Он молчал. Но я чувствовала: он слушает. Я искала слова — любые, способные пробиться сквозь его страх, сквозь ту дикую, застывшую внутри ярость.

— Знаешь, та фея из истории… ей тоже было страшно, когда она пришла впервые. Башня принца была высокой, мрачной. А он за дверью рычал так громко, что дрожали стены. Но она всё равно возвращалась снова и снова. Потому что знала: он не злой. Он просто… заблудился. Внутри себя. Точно так же, как ты сейчас.

Его оскал чуть ослаб. Красный свет в глазах затрепетал, потеряв уверенность.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — прошептала я. — Про маленького дракончика, который боялся собственного огня?

Он кивнул. Один раз. Осторожно, будто опасаясь, что это движение может разозлить кого-то другого — того, кто прятался внутри.

В груди медленно разлилось тепло. Его кивок — огромное достижение! Как глоток воздуха после пребывания под водой.

И я начала рассказывать.

Историю о дракончике по имени Эмбер, который вместо грозного рёва чихал искорками и прятался в пещере от своего стыда. Он плакал по ночам, потому что думал, что с ним что-то не так. Пока одна добрая фея не пришла и не научила его — не бороться, а дружить со своим огнём.

Я вплетала в каждое слово мягкие, тёплые импульсы магии — нежные, как дыхание весеннего ветра, и вскоре они заплясали солнечными лучиками на холодном камне.

Слова текли спокойно, заполняя собой глухую тишину комнаты. Напряжение постепенно покидало худенькие плечи ребёнка. Веки его начали слипаться. Алый свет в глазах угас, сменившись тёплым карим, полным усталости и боли.

Я не знала, сколько прошло времени. Он всё ещё сидел, сгорбившись в углу, но голова всё ниже опускалась к коленям. Потом он пошатнулся.

Я протянула руки инстинктивно, не задумываясь. Осторожно подхватила его за плечи — он не отпрянул, а только устало вздохнул. Склонился набок, позволив себе уткнуться лбом в складки моего платья. Кожа была холодной, как мрамор, а сам он — лёгкий, словно птенец.

Мальчик заснул.

Я сидела, не решаясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкий, едва сложившийся мир. Смотрела на странного мальчика, думала о нём, и в горле постепенно собирался тугой ком.

Что же с ним случилось такого ужасного, что собственный отец был вынужден держать его подальше от людей?

Вскоре дыхание стало ровным. Кулачки разжались, тонкие пальцы бессильно скользнули вниз. В эту минуту он был просто ребёнком. Измученным, больным — но ребёнком, не чудовищем. Сердце сжалось от жалости… и какой-то невыносимо тихой, трепетной нежности.

Я осторожно провела рукой по его спутанным тёмным волосам.

Усталость подкралась незаметно. Адреналин ушёл, растаяв в тишине, уступив место тяжести прожитого дня… Веки налились свинцом.

Я откинулась спиной к холодной стене, продолжая гладить его волосы, и вскоре сама начала клевать носом. Мир постепенно расплывался в мягких, серых тонах, окутывая нас дымкой сна.

И вдруг…

Запах.

Резкий, едкий, знакомый до боли. Запах гари. Запах горящего дерева, ткани...

Я вздрогнула и резко распахнула глаза. Сон как рукой сняло.

Запах усиливался с каждой секундой, становясь густым, удушающим. Он обволакивал кожу, забивался в лёгкие.

Откуда?..

Осторожно приподняв голову малыша с колен, я уложила его на пол и вскочила на ноги.

Дверь в коридор была приоткрыта.

Из-за неё валил густой, чёрный дым. Он уже стелился по полу комнаты, цепляясь когтями за каменные плиты. Шёлковыми языками тянулся внутрь. А у самого выхода из запретного крыла разгоралось пламя.

Пожар.

***

Запретное крыло пылало, и огонь, раздуваемый неведомой силой, уже вовсю хозяйничал в старых стенах. Камень держался, но балки, перекрытия... Древнее дерево жадно кормило пламя. Единственный путь к спасению — узкий коридор — был теперь непроходим: его захлестнули языки огня и плотные клубы едкого дыма.

— Малыш! Малыш, проснись! — отчаянно крикнула я, тряся его за плечи.

Он застонал, пробуждаясь, глаза его открылись — и вспыхнули тревожным, нечеловеческим светом. Мальчик вскочил, зашипел, дико озираясь. Дым, жара, хаос криков — всё это пробудило в нём того другого — зверя, что дремал внутри. Паника и ярость слились воедино.

— Нет! Послушай меня! Пожар! Нам надо бежать! Сейчас же! — Я протянула руку, пытаясь схватить его.

Но он вырвался с низким, диким рыком, отпрыгнув в самый дальний угол. Зубы оскалились в немом предупреждении. Мальчик уже не видел во мне спасения — только смертельную угрозу и врага. Разум был полностью вытеснен инстинктом.

Дым сгущался, превращаясь в удушающее, едкое одеяло. Дышать было уже нечем. Из коридора донёсся оглушительный грохот — что-то рухнуло, рассыпая снопы искр. Пламя, словно живой хищник, лизало дверной проём, отрезая последний путь к спасению. Мы — в ловушке.

Ребёнок метался по комнате, как загнанный зверёныш, бился о стены, его вой — смесь ужаса и ярости — рвал душу. Огонь неумолимо приближался. Секунды — и он ворвётся в комнату.

Некуда бежать. Спасения нет.

Мысль пронзила сознание, яркая и беспощадная, как молния. А следом — решение. Безумное. Самоубийственное. Но единственное. Цена бездействия — смерть нас обоих.

Закрыла глаза. Сознание отступило, уступая место чему-то древнему и запретному. Я перестала быть Эсмой. Стала Эсмеральдой. Ведьмой. Беглянкой. Той, чьё мастерство вело прямиком на костёр. Но сейчас я видела только ребёнка. Опасного, чужого, но ребёнка. И ради его жизни готова была рискнуть.

Вскинула руки. Каждая клетка тела, каждая искра души напряглась, концентрируя волю, дикую магию, что клокотала во мне с рождения, накопленную боль и отчаяние. Вспомнилось самое мощное, самое запретное заклинание — то, которому мама учила меня шёпотом, в последние мгновения перед смертью, украдкой от надзирателей. Вызов Стихии.

Воздух вокруг завихрился, наполнив комнату шипением и свистом. Камни под ногами задрожали. Мальчик замер, вперив в меня широко раскрытые глаза — два кроваво-красных угля на закопчённом лице. Вода. Нужна вода. Её не видно, но она повсюду — заточённая в камне, витающая в удушливом воздухе, пульсирующая в наших жилах.

Схватила ребёнка на руки и выдохнула последнее, главное слово. Вложила в него всё: душу, отчаянную жажду жизни — его и свою. Любовь и ярость.

И мир задрожал.

Вокруг нас — с резким, осязаемым хлюпом — сомкнулась огромная сфера чистейшей, искрящейся воды. Её синеватое сияние пробилось сквозь клубы дыма, заливая закопчённую комнату призрачным холодным светом. Жар и удушье отступили, сменившись прохладной, влажной тишиной кокона. Я ощущала её вес — давящий, невероятный, тянущий вниз. Мышцы напряглись до предела, удерживая стихию. Сквозь толщу искривлённой воды, как сквозь кривое стекло, плясали тени пламени.

— Держись, малыш! — крикнула я.

Он вцепился в меня, маленькие руки мёртвой хваткой обвили шею, тело дрожало. Красные глаза, огромные и потерянные, смотрели с животным страхом. Мальчик больше не вырывался.

Я сделала шаг. Ещё один. Вода послушно двинулась со мной, неся сферу, как мыльный пузырь. Мы плыли сквозь стену яростного огня и едкого дыма, словно призрачные путники, затерянные между мирами. Пламя шипело и гасло, ядовито облизывая оболочку. Жаль... сил не хватит потушить весь этот ад. Мы миновали пылающий дверной проём — и коридор охватил новым витком жара. Даже сквозь защиту он прожигал кожу. Я стиснула зубы, чувствуя, как последние силы тают с каждым мгновением.

Ещё немного... Совсем чуть-чуть... Но ноги стали ватными. Вода тянула вниз. Я еле держалась...

И тут — дверь запретного крыла распахнулась. В проёме, окутанный клубящимся паром на месте исчезающего пламени, стоял Ванторн. В его руке дымился странный артефакт. Магический огнетушитель! Один взмах — лишь мгновение — и пожара словно и не бывало. Остался только чад, руины и обугленные балки.

Сфера рухнула. Холодные потоки обрушились, швырнув нас на мокрые камни. Мы лежали в ледяной луже. Малыш забился в истерике, вырываясь и царапаясь. Я едва удерживала его, сама дрожа от изнеможения и ужаса перед тем, что осмелилась совершить.

— Эдвард! — прогремел голос Ванторна.

Он ринулся вперёд. Два огромных шага — и он уже рядом. Сильные руки подхватили мальчика, прижали к груди с такой силой, будто хозяин хотел вобрать сына в самое сердце, спрятать от всего мира. Ванторн трясся. Его могучие плечи, руки, сжимающие хрупкое тельце — всё вибрировало от невысказанного ужаса. Лицо он уткнул в мокрые волосы ребёнка, и из груди вырывались сдавленные, хриплые звуки:

— Сынок... Сыночек мой... — бормотал он бессвязно, голос срывался. Это был уже не хозяин замка, не грозный охотник. Это был сломленный отец, только что стоявший на краю бездны — отец, чей мир чуть не превратился в пепел.

На шум сбежались перепуганные слуги с вёдрами и верёвками, их встревоженные крики смешались с шипением пара. И словно из самого дыма материализовался Вейдрич — всегда невозмутимый, вечно любопытный. Его острый, как скальпель, взгляд мгновенно оценил картину: мою промокшую, дрожащую фигуру, лужи и испарения на камнях; искорёженную дверь запретного крыла — выбитую, судя по всему, с нечеловеческой яростью, вместе с исковерканными обломками магических замков.

— Рейнар? Что случилось? Кто... — начал Вейдрич, делая шаг вперёд, его голос был осторожен, но пронизан жгучим интересом.

— Потом! — рявкнул Ванторн, даже не повернув головы. Он оторвался от сына, его взгляд, всё ещё дикий упал на меня. В глубине этих глаз мелькнула искра благодарности. Но уже в следующее мгновение голос, резкий и железный, вернул реальность:

— Следуй за мной!

Он уже обретал контроль, сжимая сына в объятиях. Ванторн развернулся и понёс его прочь от дымящихся руин. Я, едва волоча ноги, поплелась следом, ощущая на спине тяжесть множества взглядов. Шёпот слуг, как змеиный шелест, полз за нами:

— Откуда этот мальчик?.. Кто он?.. А Эсма... смотрите, вся мокрая... Да как же они выжили?

Ванторн пронёс сына через спальню к ещё одной, скрытой в глубине, двери, о которой я даже не подозревала. Он открыл её — сработало какое-то заклятие. Внутри — небольшая комната. Уютная, но без окон. Мягкий ковёр, игрушки в углу, аккуратная кровать. Настоящее убежище. Он бережно уложил сына, уже впавшего в забытье от потрясения и усталости, укрыл одеялом. Его движения были невероятно нежными. Он провёл рукой по лбу ребёнка, лицо было пепельно-серым от пережитого кошмара.

Затем Ванторн схватил меня за руку и поволок в кабинет, на ходу щёлкнув замком двери спальни за спиной.

— Жди здесь, — бросил он, и дверь кабинета захлопнулась.

Я дрожала. Вода с платья стекала струйками на безумно дорогой ковёр, образуя тёмные пятна. Я чувствовала себя выжатой досуха, опустошённой до дна. И смертельно напуганной. Только что открыто использовала магию. Сильнейшую магию, доступную лишь ведьмам моего рода. И он видел это. Остальные подоспели позже, но хозяин... Хозяин понял всё.

Попалась, Стрекоза. Теперь не улететь…

Ванторн вернулся. В его руке сверкал зеркальный жезл — длинный, холодный, закованный в железную раму. От него исходило слабое, пульсирующее свечение — синеватый отблеск, видимый лишь моему ведьмовскому зрению. Жезл тянул тепло из комнаты, как вампир, оставляя за собой мертвенный холод и гулкую пустоту.

Что ж. Так тому и быть, Стрекоза. Твой век оказался коротким.

Хозяин сбросил пропитанный гарью плащ на спинку кресла. Лицо — каменная маска. Лишь в глубине глаз, тёмных и бездонных, бушевали невидимые миру бури. Он медленно приблизился. Остановился совсем рядом, и я почувствовала исходящий от него жар и холод артефакта одновременно.

— Ты... использовала магию. Водную стихию. Сильнейшее из запрещённых заклинаний ведьм.

Он не спрашивал. Констатировал. Взгляд буравил меня насквозь, пытаясь добраться до самой сокровенной сути, до искры магии в моей душе.

Горло сжал спазм. Я не могла сглотнуть.

Рука с жезлом поднялась. Я почувствовала голод артефакта — холодную, ненасытную пустоту, жаждущую моей силы, моей жизни.

— Нет... — хриплый шёпот вырвался помимо воли. Я инстинктивно рванулась назад.

Но Ванторн оказался быстрее. Свободной рукой схватил моё запястье. Я замерла, не в силах отвести взгляд от артефакта в его другой руке. Хозяин поднёс мерцающий конец жезла к моему лбу. Мертвенный холод коснулся кожи.

И в тот же миг зеркальная поверхность жезла вспыхнула ослепительным, ледяным сиянием.

***

Ванторн застыл, словно высеченное изо льда изваяние во мраке ночи. Его взгляд, всегда холодный и пронзительный, теперь пылал незнакомым, диким огнём — таким, от которого кровь стынет в жилах.

— Ведьма!

Я никогда прежде не слышала, чтобы его голос звучал так глухо и сдавленно, с безысходной обречённостью. За каменной маской невозможно было разглядеть, что творится внутри, но хозяин прожигал меня взглядом.

Вокруг сгущалась звенящая тишина. Казалось, сам замок затаил дыхание в ожидании неизбежного.

Всё рухнуло. Маска сорвана. Эсма исчезла. Осталась лишь Эсмеральда — беглянка с каторжного острова, отъявленная преступница, которую на далёкой земле среди ревущего моря терпеливо дожидался костёр, разожжённый самой судьбой.

Ванторн шагнул ко мне. Я не могла шевельнуться, не могла уйти. Магия выжжена дотла, тело измотано до предела. Да и куда теперь бежать?

Тень сомкнулась надо мной крыльями ночного хищника. От тела хозяина исходил жар, но во взгляде плескался ледяной мрак. Я застыла. Руки безвольно повисли, будто чужие, мышцы на лице нервно дёргались. Кровь отхлынула от щёк, ноги налились свинцом, и лишь чудом я не рухнула на пол. Зажмурилась, как дитя, наивно цепляясь за мысль, что если я не вижу, то и меня не увидят.

— Смотри на меня! — приказал хозяин охрипшим басом.

Сильная рука вцепилась в моё плечо и безжалостно потащила в кабинет. За спиной прозвучал сухой щелчок — магический замок встал поверх механического, отрезая путь к свободе.

Полумрак окутал комнату. В тесном пространстве фигура Ванторна казалась ещё более массивной, заполняя собой воздух.

— Кто ты? — голос был низким, глухим, с опасной сталью в каждой ноте. — Настоящее имя. Происхождение. Всё.

Я прижалась спиной к ледяной стене и молчала. Что могла я сказать? Любое слово — приговор.

— Говори! — кулак обрушился на камень рядом с моей головой, и стена дрогнула. — Или хочешь, чтобы я отвёз тебя обратно в тот клуб? Уверяю, там найдут для Королевы Ночи способ вытянуть правду. Ты и сама это знаешь.

Я зажмурилась. Сопротивление — бесполезно. Бегство — невозможно. Гордость потомственной ведьмы Пустоши горько смешалась с осознанием конца.

— Эсмеральда, — выдохнула я, открыв глаза. Голос показался чужим, охрипшим. — Эсмеральда из Пустоши.

В глазах его сверкнул огонёк.

— Продолжай.

Начала говорить. Слова полились сами собой — подгоняемые страхом и странным облегчением оттого, что правда, наконец, рвалась наружу. А ещё… мне почему-то отчаянно хотелось верить, что Ванторн всё поймёт и поверит. Должно быть, к тому дню я окончательно потеряла рассудок.

Я рассказала о каторжном острове — моей родине и тюрьме. О бабушке, великой целительнице Пустоши, сожжённой на площади, когда мама была ещё ребёнком. О матери, выросшей в неволе, родившей меня там же, в каменных стенах, пропитанных слезами и страхом. И о Лорис… о Лорис, которую я любила до сих пор.

— Кто научил тебя целительству? — спросил Ванторн.

— Мама научила всему, что знала сама, — голос дрогнул. — Травы, заговоры, истинную силу целительства… не ту грязь, что пишут в ваших книгах. Она лечила сокамерниц, рискуя жизнью. И однажды… её поймали. Казнили. За попытку спасти умирающую женщину.

Горячие, солёные слёзы заструились по щекам.

— А потом немного учила Лорис. Старая, немощная ведьма. У Лорис почти не осталось магии — лишь знание трав да тихие шепотки. Но она… она вырастила меня. Любила, как умела. И умерла, когда мне исполнилось шестнадцать. Я осталась одна. На том острове смерти. А потом… применила дар и… сбежала, чтобы не умереть.

Я умолкла, глотая тяжёлый ком в горле. Моим признанием уже нельзя было никому навредить — ни мамы, ни Лорис больше не было на этом свете. А я… Я понимала: узнав, что я ведьма, Ванторн без труда мог бы связаться с людьми на каторжном острове и выудить обо мне всё сам. Так что уж лучше я расскажу, чем стражники снова переврут каждое слово.

— Почему тебе понадобилось кого-то лечить? Почему просто не затаилась? — тихо спросил Ванторн, и его дыхание сдуло с моего виска непослушный локон.

— Это… от меня не зависит. — Я едва выдерживала его взгляд. В груди грохотало так, что можно было подумать — во мне бьётся не одно сердце, а сразу три… или даже больше. — Когда рядом кому-то плохо, зов становится настолько сильным, что я просто не могу пройти мимо.

Я всё же опустила глаза, но успела заметить — в эту последнюю фразу, брошенную мной, он поверил.

Меня трясло.

— Не ты ли та беглянка, чья слава разнеслась далеко за пределы острова? — ледяным голосом пронзил он тишину. — Та, что посмела лечить. Нарушила Указ. Приговор уже вынесен — костёр ждёт тебя. Ты знаешь об этом? — Я вздрогнула. Значит, и правда конец. — А твоя Пустошь… — он с презрением выдохнул это слово, — давно известны своим коварством.

— Неправда! — вырвалось из меня, вопреки страху. В груди вспыхнула гордость, жгучая и неукротимая. — Всё, что говорят о ведьмах — ложь! Кровавая ложь, сотканная из страха и боли! И вы… — голос дрожал, — вы обязаны знать правду, господин Ванторн. Вы не тот, кто узнал прошлое из книг, верно? Вам много лет. Сколько? Сотня? Две? Три? Нет… гораздо больше. Вы знаете всё.

Он смотрел на меня долго, холодно и пристально.

— Как… ты…

— Я поняла в ту ночь, когда лечила вас. А ещё я поняла — этот ребёнок — ваш сын.

Он стоял рядом — молчаливый, грозный, неподвижный. Я дрожала уже не от страха, а от злости. И о сказанном не жалела. Сотни лет лжи, страха, гонений!

Хотела бы я рассказать ему и историю прабабушки Аэлинд, но удержалась. Что будет, если Ванторн узнает о капле королевской крови, что течёт в моих жилах?

Подняла на него заплаканное лицо.

— Я — последняя из Пустоши. Последняя, кто знает правду. Кто носит в себе эту… проклятую и благословенную силу. Убейте меня — и ваша ложь навсегда станет истиной. Вот так просто…

Тишина опустилась на комнату тяжёлым покрывалом. Хозяин смотрел на меня, а в глубине его глаз клубилось нечто непостижимое и сложное. Шок? Неверие?

— Как ты вообще осмелилась прийти в мой дом? — спросил он тихо. — Ты знала, кто я. И всё равно пришла…

— Я не знала, чей это дом, — выдохнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Иначе… иначе не пришла бы.

Пальцы Ванторна вцепились в мою руку именно там, где зияла рана. Внезапная резкая боль вырвала из меня крик. Он поднял край моего рукава, оголив шрам, и пристально всмотрелся.

— Что это?

— Это… это сделал ваш сын, когда я впервые пришла к нему. — выдавила я. — Почему он такой? Что с ним случилось?

На шее Ванторна резко дёрнулась жилка. Если бы я не знала, что это невозможно, поклялась бы, что в его глазах на миг мелькнула тень вины.

Запястье пронзила жгучая волна боли — хозяин наложил магическую печать. Теперь я снова была заперта в этой комнате.

— Ты останешься здесь. Пока я не решу твою участь.

Он резко развернулся и, тяжело шагая, направился к двери.

Ночь после пожара стала самой длинной в моей жизни.

Что может быть хуже неизвестности? Для меня — уж лучше готовиться к худшему, чем изводить себя догадками о будущем.

Обхватив колени, я сидела на диване и дрожала — не только от холода, но и от ужаса. Теперь хозяин знал, кто я. Он видел всё. Я использовала запретную магию, самую суть ведьмовской природы, прямо у него на глазах. Но разве могла я бросить ребёнка на верную гибель? Его сына… И всё же — имела ли моя услуга значение для охотника?

Жезл, оставленный Ванторном на письменном столе, мерцал тусклым синим светом, напоминая о моей обречённости. Он был создан, чтобы ловить таких, как я. А ещё…

Я вдруг вспомнила, как когда-то читала инструкцию к артефакту. Что же там было?

«В случае успешного установления симбиоза с ведьмой, обладающей подходящим магическим…» чем-то. Кто только сочинял такие витиеватые формулировки! Проще говоря, если ведьма сможет подчинить его силу, жезл станет её слушаться. Кажется, так.

Но я помнила и другое — список побочных эффектов: деградация, спонтанные телепортации, привлечение внепространственных сущностей… даже уничтожение.

Мысли метались лихорадочно. А что, если попробовать? Нет, слишком рискованно… Но и так я уже стояла на краю. Куда уж опаснее. Что случится, когда вернётся хозяин?

Может быть, Ванторн ждал рассвета, чтобы устроить «официальную» расправу? Или выспрашивал у слуг подробности обо мне? А возможно, был слишком потрясён тем, что едва не потерял сына, чтобы заняться мной сразу. Эта мысль — странная, неуместная — сжала сердце. Я видела его тогда: сломленного, прижимавшего мальчика к груди. Совсем не того ледяного исполина.

Но теперь он снова был прежним. А я — лишь проблема, которую нужно устранить. Беглая ведьма, пойманная с поличным. Преступница, чей путь лежит либо на остров, либо прямо на костёр.

Я уткнулась лицом в колени. Усталость после вызова стихии была чудовищной — тяжёлой, вязкой, впитавшейся в каждую клеточку, смешанной с горечью дыма в лёгких и резким послевкусием страха. Глаза слипались, но сон — немыслим. Каждый шорох за дверью заставлял вздрагивать, сердце колотилось в истеричном ритме, предвкушая шаги палача. Я видела его в воображении — каменное, беспощадное лицо, жезл в руке, направленный прямо на меня. Чувствовала жар костра, медленное угасание магии… а потом и самой жизни.

Тени от свечей тянулись и извивались по стенам — мучительно долгий, издевательский танец. Жезл на столе пульсировал холодом, будто дышал в такт моему страху. Я думала о мальчике.

Смог ли он уснуть? Не застыл ли в ужасе после пламени… и моей магии? Перед глазами снова встали его красные глаза — полные страха и боли. И то, как он в конце прижался ко мне, доверился. Цена этого доверия для меня будет слишком высока.

Рассвет несмело заглянул в высокие окна кабинета бледными, робкими лучами. Они не принесли облегчения — лишь подчеркнули мою беспомощность. Я сидела, окоченевшая, с пустым взглядом, уставившись в узор ковра, словно он мог дать ответ.

И вот, наконец, в тишине щёлкнул замок, и дверь распахнулась.

Сон как рукой сняло. Я вскочила, будто ошпаренная, и прижалась спиной к книжному шкафу. Сердце замерло.

Шаг. Скрип половиц. Ещё шаг. Ванторн приблизился.

Под глазами пролегли глубокие тени, у рта — резкие складки. На нём был свежий тёмно-синий камзол, без следа гари, а на плечах висел дорожный плащ.

Молча он протянул мне свёрток.

Я уставилась на него, не в силах понять. Мозг, измученный бессонницей и страхом, отказывался понимать происходящее. Что это? Ловушка? Предвестие ритуала перед казнью? Я не решалась пошевелиться.

— Возьми, — голос хозяина был низким, хрипловатым от усталости, но по-прежнему властным. — Переоденься. И побыстрее.

Я машинально протянула дрожащие руки и взяла свёрток.

Выйдя из моей тюрьмы, Ванторн исчез за потайной дверью, куда накануне унёс сына. Сквозь щель я улавливала приглушённые голоса — низкий, спокойный баритон отца и тихий, жалобный писк ребёнка. Потом — звон посуды. Кажется, он кормил сына.

Минуты тянулись.

Ткань свёртка оказалась мягкой, тяжёлой, дорогой на ощупь. Я развернула его.

Внутри — платье. Красивое, безупречно сшитое из плотного шерстяного бархата глубокого винного оттенка, с тонкой вышивкой серебряной нитью по вороту и манжетам длинных рукавов. Такие я видела на горожанках из состоятельных семей, но сама никогда не носила ничего подобного. Рядом — аккуратно сложенная накидка из более лёгкой ткани, того же насыщенного цвета, с капюшоном. Ничего вычурного, но каждая строчка выдавала дорогую работу.

Я поспешно стащила с себя грязную одежду, чувствуя, как холодный воздух кабинета обжигает кожу.

Дрожащими пальцами натянула новое платье. Оно сидело… идеально. Как будто сшито по мерке. Бархат оказался неожиданно мягким и тёплым на ощупь. Длинные рукава скрывали повязку на руке, капюшон накидки мог легко покрыть лицо. Я застегнула последнюю пуговицу у горла, чувствуя себя одновременно уязвимой и странно… защищённой этой тканью. Как будто в доспехах.

Едва я успела переодеться, как Ванторн вернулся.

Взгляд медленно скользнул от спутанных волос до босых ступней. Смутившись, я поспешно сунула ноги в туфли, взяла гребень с этажерки и принялась расчёсывать волосы.

Ванторн направился к столу. Туда, где лежал жезл. Меня словно окатило ледяной водой. Сердце болезненно толкнулось, а в коленях появилась предательская слабость. Что он собирается делать?

Но он лишь отодвинул жезл в сторону.

Я подняла на него растерянный взгляд.

— Господин?.. Я не понимаю… Зачем это платье?

— Сейчас мы выходим, — сухо отрезал он, не давая никаких объяснений.

Сердце забилось сильнее. Куда он меня поведёт? Прямо на казнь… или сначала отправит на каторжный остров? Но зачем тогда это платье? Или это — изощрённая насмешка, часть наказания? Надеть красивый наряд перед тем, как встретить смерть?

Страх сжал горло. Приказ был ясен, и ослушаться значило подписать себе приговор немедленно. Да и сил спорить уже не осталось.

— Я готова, — прошептала я почти неслышно.

В глазах хозяина, тёмных и глубоких, словно ночное небо, промелькнуло что-то неуловимое. Взгляд был тяжёлым, усталым, и в то же время… оценивающим.

Щёки мои вспыхнули. Перед глазами, будто назло, всплыли воспоминания о недавнем утре: его руки, близость. И мой стыд. Какая же нелепая, мучительная слабость в неподходящий момент.

Ванторн резко развернулся к двери, ведущей в коридор.

— Идём, — бросил он через плечо и вышел.

Я застыла всего на миг, глотая воздух, который вдруг стал вязким и тяжёлым. Что ждёт меня там, за этой дверью?

Натянула капюшон на лоб и шагнула следом за охотником — в полную неизвестность.

***

Шаги Ванторна гулко разносились в тишине утреннего коридора. Я шла следом, утопая в бархатной тяжести нового платья и чувствуя себя нелепой куклой, наряженной для казни. Зачем всё это? Чтобы посмеяться надо мной? Чтобы выглядела достойно, когда меня поведут на костёр или бросят в темницу?

У самого выхода из полумрака выступил Вейдрич. Его улыбка сегодня казалась особенно язвительной. Знает ли он, кто я на самом деле?

Все вместе мы вышли в прохладное утро. Воздух был прозрачен и полон запахов — нагретой солнцем земли, свежей травы и… пионов. Наверное, это Ганс посадил их.

Жаль только, что я больше не могла проводить время с остальными слугами — мило болтать, обсуждать последние новости за чашкой чая и кусочком фирменного пирога с одуванчиками, который так вкусно готовила Марта. Святые маги, как же мне этого не хватает...

А ещё я вспомнила: когда-то, на далёком каторжном острове, я наткнулась на целый сад пионов. На противоположной окраине острова, там, куда редко ступала нога человека, Ирида — старшая сестра моей подруги — тайком высадила их. Она украла рассаду у дома надзирательницы и, прибегнув к магии, превратила один кустик в два десятка. Её сад был настоящим чудом среди серой пустыни страданий. До тех пор, пока стражи не обнаружили его. Больше я Ириду никогда не видела…

Я тихо вздохнула и украдкой взглянула на пышные кусты у замковых стен. Розовые, белые, бордовые шары цветов, густая зелень листвы — буйство жизни, не знающей ни жалости, ни остановки. Что бы со мной сегодня ни случилось, мир продолжит дышать и цвести.

Горечь подступила к горлу. Умереть в разгар лета, когда всё вокруг ликует… Какая жестокая насмешка.

Что замыслили эти двое — сильные, безжалостные охотники? Быть может, просто отведут меня к реке и утопят, как ненужного щенка. Дёшево, быстро, без свидетелей. Идеальный конец для беглой ведьмы.

Вейдрич неожиданно замедлил шаг, подстроившись под мой. Ванторн шёл чуть впереди, его негнущаяся спина казалась непреодолимой стеной.

— Ты глупая девочка, — прошептал Вейдрич так тихо, что слова едва пробились сквозь шум крови в ушах. Дыхание скользнуло у самого уха, заставив меня вздрогнуть. — Невообразимо глупая. Но такая интересная, горный дух меня побери. Нам нужно поговорить. Наедине.

Его палец едва заметно ткнул меня в бок, и новая дрожь пробежала по телу — на этот раз не только от страха. Взгляд, брошенный им мимоходом, обжёг неожиданной остротой. Там было нечто большее, чем азарт или насмешка. Что-то личное. Жгучее. Опасно-притягательное.

— Сегодня. После этого. Найди способ.

Встретиться с ним наедине? Значит, меня всё же не вели на смерть?..

Прежде чем я успела осознать сказанное, Вейдрич отступил на шаг. Его лицо вновь стало безупречно спокойным, даже слегка скучающим.

Ванторн обернулся. Тяжёлый взгляд скользнул по мне и задержался на напарнике.

— Что-то не так? — холодно спросил он.

— Всё в порядке, Рейнар, — Вейдрич развёл руками с нарочитой лёгкостью. — Просто любуюсь твоим выбором наряда для нашей юной спутницы. Очень… элегантно. Скроет и синяки, и следы слёз, если вдруг понадобится.

Ванторн ничего не ответил — лишь резко развернулся и зашагал дальше. Я потупилась, чувствуя, как щёки под капюшоном предательски заливает жар. Рука Вейдрича снова коснулась моей спины, слегка подталкивая вперёд. Теперь это прикосновение казалось обжигающе двусмысленным, пугающе личным.

Нет, встречаться с ним наедине я не собиралась. Даже думать об этом было страшно.

Мы шли не к реке и не на станцию, откуда каждую неделю отправлялись пегасы в шумный, пышный город Кель. Из его порта раз в три месяца отплывали корабли к каторжному острову. Уж я-то хорошо изучила этот путь…

Но, к моему удивлению, наш путь лежал к городскому рынку.

Вскоре сумятица звуков, запахов и красок обрушилась на нас, едва мы свернули на главную торговую площадь. Крики зазывал, гул толпы, ароматы специй, свежего хлеба, вяленой рыбы и конского навоза — всё смешалось в тяжёлую, почти осязаемую волну. Я машинально втянула голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. Каждый взгляд, скользнувший в мою сторону, казался подозрительным. Каждый смешок — насмешкой над обречённой.

Наша компания миновала ряды с овощами, тканями, глиняной посудой и шагнула глубже — туда, где суета постепенно стихала. Здесь торговали травами, снадобьями и... услугами. Воздух наполнился терпким духом полыни и шалфея. Я уловила шёпот — неподалёку стояли чародейки...

Хозяин остановился в тени и стал пристально наблюдать за продавщицей у прилавка, заваленного пучками сушёных трав и склянками с мутными настоями. Молодая девушка с усталым, но умным лицом оживлённо объясняла что-то седовласому старику в плаще и шляпе, украшенной сушёными грибами.

Именно в этот момент из узкого прохода между палатками выступил человек — будто сгущённая тень обрела очертания.

Невысокий, закутанный в тёмный, безликий плащ с низко натянутым капюшоном. Лица не было видно. Он двигался плавно, бесшумно, и от него веяло холодом — каким-то могильным, проникающим в самую глубину. Это существо совсем не выглядело нормальным.

Незнакомец приблизился к чародейке. Девушка осеклась, замерла с приоткрытым ртом. Он протянул ей что-то. В тусклом утреннем свете сверкнул тёмный металл на тонкой цепочке — кулон! Глаза травницы расширились от внезапного ужаса, она непроизвольно отпрянула, будто перед ней выставили не амулет, а смертный приговор.

Всё случилось в одно мгновение. Инстинкт опередил мысль. Страх за незнакомую чародейку вспыхнул внезапно и превратился в стремительный импульс.

Я рванулась вперёд. Бархат платья стеснял движения, но адреналин придал сил. Позади раздался крик Вейдрича, Ванторн метнулся следом — и всё же я успела. Влетела в узкое пространство между торговкой и фигурой в плаще, сбив с ног седовласого старца.

Рука взметнулась вверх, чтобы выхватить мерзкий кулон из костлявой ладони...

И коснулась пустоты…

Пальцы прошли сквозь рукав плаща, словно сквозь ледяной дым. Ни плоти, ни кости — лишь сгусток холода и тьмы, от которых нутро сжималось. По коже пробежали мурашки, а рана вспыхнула жгучей болью.

Кулон, зажатый в его эфирной хватке, оказался реальным — тяжёлым, холодным, с вычурным и зловещим узором. Он выскользнул, и я инстинктивно схватила его, сжав в кулаке. Ледяной металл обжёг ладонь до боли.

Фигура в плаще замерла. Капюшон медленно повернулся ко мне. Из его глубин глянуло ничто — пустота, в которой мерцали лишь две крошечные, холодные искры, лишённые смысла и жизни. Воздух вокруг задрожал; раздалось тихое шипение, будто кусок сырого льда бросили в пламя.

И в следующее мгновение фигура растаяла, растворилась в воздухе.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая в руке ледяной кулон и глядя в пустоту.

***

Адская боль пронзила ладонь. В ушах стоял оглушительный звон — отзвук прикосновения к чистому злу. Но это пустяк — ведь чародейка была жива.

Два силуэта рванулись ко мне одновременно, но первым оказался Ванторн. Прежде чем я успела сообразить, его рука в замшевой перчатке вцепилась в моё запястье. Вейдрич, успевший сделать лишь шаг, застыл с полусогнутой рукой, его пальцы сомкнулись в пустоте. Взгляд его метнулся на напарника, и на миг мне показалось, что в глазах мелькнула тёмная искра. Но тут же она погасла, сменившись привычной маской легкомысленного любопытства.

Ванторн в считаные секунды разжал мои пальцы, выхватил зловещий кулон и уставился на меня с гневным упрёком.

Но тут чародейка, которую кто-то из зевак, опомнившись, поднял с пыльной земли, зарыдала, трясясь всем телом мелкой, беспрестанной дрожью. Она истерично заламывала руки, быстро-быстро бормоча сквозь прерывистые рыдания мольбы всем святым магам разом, путая имена и титулы. Глаза её, широко распахнутые, неестественно округлились от неподдельного, животного ужаса, уставившись в пустоту.

Прямо передо мной, со стоном опираясь на посох с причудливой резьбой, медленно поднимался седовласый старец в поношенном плаще и шляпе, украшенной пучками засушенных грибов. Он тяжело дышал, потирая ушибленную поясницу. Затем тщательно отряхнул плащ, поправил экстравагантный, съехавший набок головной убор и вдруг, глядя на меня, разразился хриплым, раскатистым смехом.

— Вот это напор! — проворчал он, но в его скрипучем голосе не слышалось ни капли злобы или обиды, лишь искреннее, почти одобрительное изумление. — В последний раз девица сбивала меня с ног, когда я сам был юн, черноволос, хорош собой и пытался украсть у неё поцелуй под огромной ёлкой во время зимнего фестиваля! Отшила она меня тогда так, что я язык прикусил — целых три дня шепелявил, воду пил через травинку! Ха-ха-ха!

Никто не слушал забавную историю старика, все были слишком напуганы произошедшим. Между людьми, перекатываясь от одного к другому, полз настороженный шёпот. Кто-то открыто тыкал в нас пальцем, кто-то просто смотрел — с жадным любопытством, с опаской, прижимая к себе детей, а иной и с откровенным, немым осуждением, качая головой.

Я же только хлопала глазами, поражаясь, как нелепо веселье старика оттеняло всю серьёзность момента.

— И знаете, — продолжил он, словно назло всем, повышая голос, — именно тогда я, прикусив этот самый язык, и решил стать лесным магом. А что? Сидишь себе в глухой чаще, никого не трогаешь, грибы собираешь…

— Замолчи, — холодно перебил его Ванторн, даже не повернув головы.

— Ну вот, как всегда… — старик кашлянул, смахнул невидимую пылинку с рукава и умолк. В его взгляде, брошенном на хозяина, промелькнуло неподдельное уважение, скованное едва заметной, но читаемой тенью страха.

Ванторн резко развернулся, схватил меня за руку выше локтя и грубо, утянул в сторону, за угол лотка, под тень развешенных пучков сушёной мяты. Его лицо под смуглым загаром казалось мертвенно-бледным, а глаза, тёмные и глубокие, горели тем опасным огнём, что я видела лишь пару раз за всё время — в его кабинете, среди груды книг и свитков, когда он был на грани срыва, да после пожара. Хозяин смотрел настолько тяжело и пристально, что мне захотелось сжаться в комок, провалиться сквозь землю, раствориться в уличном шуме и криках торговцев.

— Что ты наделала?! — глухо произнёс он. — Зачем так бездумно вмешалась? Сумасшедшая, бестолковая девчонка... Ты ведь прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто берёт эту дрянь в руки!

Боль и страх сплелись в тугой комок в горле, но вместе с ними поднялось упрямство — отчаянное, глупое, но единственное, что у меня оставалось.

— Я не чародейка! — выдохнула я, заставляя себя держать его испепеляющий взгляд. — Со мной не случится того, что с ними. А даже если так, какая разница? Умереть из-за проклятого кулона или… — я сглотнула горький комок, — или сгореть заживо на костре? Так у меня хотя бы есть шанс, пусть и призрачный, докопаться до правды! Узнать, что происходит!

Он молчал, долго и пристально вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь прочитать там то, чего я и сама не понимала. От этого невыносимого взгляда, который я не могла расшифровать, похолодели кончики пальцев, и задрожали колени. Затем Ванторн резко отпустил моё плечо, сунул кулон в глубокие складки своего плаща, развернулся и твёрдыми шагами направился к чародейке, которая всё ещё всхлипывала.

— Ну что ж, — тихо, почти шёпотом произнёс непонятно откуда появившийся Вейдрич. И когда он подкрался так бесшумно? — Похоже, наша дорогая Эсма только что заполучила самый что ни на есть настоящий ключ. Довольно эффектно, надо признать.

Он сделал ещё шаг ближе, плавно склонился к самому моему уху, и прядь чёрных волос коснулась кожи, вызвав мурашки:

— Поздравляю, пташка. Теперь ты в самой гуще игры. Большой, опасной игры. И, боюсь, увязла в ней по самые уши. Выбраться будет ой как непросто.

Я растерянно уставилась в его сверкающие глаза, не понимая ни скрытого смысла сказанного, ни странной интонации. Я и раньше тщетно пыталась разгадать, что же за человек Вейдрич, но он упорно оставался загадкой — скользкой, непостижимой. И именно эта непредсказуемость пугала меня сильнее всего.

Я уже приоткрыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но Вейдрич, будто угадав мой порыв, отступил, разорвав расстояние между нами. В ту же секунду Ванторн обернулся и властным, отточенным жестом велел всей нашей компании у лотка травницы — лесному магу, самой травнице и нам с Вейдричем — следовать за ним.

— Повторите ещё раз, — голос Ванторна, низкий и спокойный, прорезал тишину. — Что именно вы видели? Каждую деталь.

Треск поленьев в камине звучал непривычно резко.

Хозяин велел всем устроиться в креслах: перепуганной травнице, болтливому лесному магу, мне и Вейдричу. Тот, как всегда, невозмутимый, развалился в самом тёмном углу, больше напоминая зрителя, чем участника происходящего. Сам Ванторн облокотился о камин, и его фигура отбрасывала на стену колеблющуюся, почти пугающую тень.

Травница — девушка по имени Лира — лишь всхлипнула, судорожно заламывая пальцы.

— Я... я не знаю! Он просто... возник. Будто из-под земли. И сразу — холод... такой леденящий... А голос... скрипучий, чужой, как... — Она сбилась, задыхаясь, и посмотрела на каждого из нас затуманенными от ужаса глазами. — Он сказал, что я «избрана»... что должна принять дар... — Лиру снова затрясло, и она захлебнулась рыданиями.

Лесной маг ёрзал в кресле, то и дело потирая поясницу.

— А я, знаете ли, как раз изучал весьма любопытный образец трюфеля... редкого, заграничного... И вдруг — бац! — эта юная фурия сбивает меня с ног! — Он кивнул в мою сторону. — Ловкость, скажу вам, невероятная! Прямо как у одного моего товарища по академии. Было это...

— Уважаемый маг, — голос Ванторна прозвучал с холодной угрозой, — лицо, фигура, запах. Что-нибудь, кроме ваших давних воспоминаний.

Старик осёкся, нахмурился, на мгновение задумался.

— Лица не видел. Лишь тень под капюшоном. И пустота... холодная, мёртвая такая пустота. А запах... — он сморщил нос. — Запах древней пыли и влажного камня. Точно как в склепе.

Вейдрич тихо усмехнулся.

— Поэтично. Наш таинственный гость, выходит, ценитель готической эстетики: склепы, шёпот, мрачные амулеты... Как интригующе.

— Я как-то раз уже встречал странного человека в капюшоне. А может, и не человека вовсе, — не унимался лесной маг, — но знаете, что я вам скажу?..

Взгляд Ванторна, тяжёлый и мрачный, оборвал его на полуслове. Старик поспешно умолк.

Хозяин перевёл глаза на Лиру.

— Ты останешься здесь, травница. Пока угроза не будет устранена.

— Здесь?.. — прошептала она, и новый ужас отразился в её лице. — Но... моя лавка... семья...

— Твоя лавка будет под охраной. А ты будешь в безопасности только здесь. Тебе составит компанию, — Ванторн повернулся ко мне. — Эсма, отведи её к Адель Велан.

«Вот и отлично», — промелькнуло у меня в голове, пока я кивала и помогала подняться дрожащей Лире. — «Скоро все чародейки города переберутся в замок Ванторна. Вот уж веселье начнётся».

Я отвела Лиру в комнату к Адель. Та поначалу вздрогнула, увидев новую соседку, но, выслушав её сбивчивый рассказ, тут же кинулась утешать. Две перепуганные девушки, запертые в тесном пространстве, словно обрели друг в друге хоть крошечную опору. Оставив их вместе, я вышла в коридор — и на миг ощутила странную пустоту. Не знала, куда теперь идти.

Гостиная опустела: Ванторн исчез, Вейдрич растворился в своих тенях. Я осталась одна, окружённая гулкой тишиной старых залов.

И всё же ноги сами понесли меня туда, откуда стоило бежать как можно скорей. К потайной двери в покои хозяина — к двери, за которой скрывался он и его сын. Она оказалась приоткрыта. Я застыла в темноте. От увиденной картины дыхание перехватило, а сердце забилось так громко, что казалось, оно выдаст меня.

Ванторн сидел на краю кровати. Рядом — мальчик. Обычно прямая, словно вытесанная из камня, спина хозяина теперь была сгорблена. Он осторожно перебирал спутанные тёмные волосы сына, и в этом движении было столько тихой боли и безысходной нежности, что у меня защемило сердце. Он что-то шептал — так тихо, что я не могла разобрать ни слова.

Внезапно хозяин застыл.

— Войди, Эсмеральда, — сказал он, даже не обернувшись.

Я вздрогнула. Острый укол в груди, и снова сердце неслось с удвоенной силой. Как странно было слышать моё имя из его уст... Эсмеральда... Ещё немного — и я сама от него отвыкну, перестану отзываться.

Собравшись с духом, я сделала шаг и переступила порог.

Ванторн медленно повернулся. Лицо — усталое, словно выточенное из пепла, но взгляд всё тот же — прожигающий насквозь.

— Как ты сделала так, что Эдвард не нападает на тебя?

Мальчик сидел тихо, глядя то на меня, то на отца. Его глаза уже не сверкали красным — только детский, настороженный взгляд. Он казался обычным ребёнком.

— Я рассказывала ему сказки, — ответила я.

— И всё? — в голосе слышалось недоверие, казалось, он не мог позволить себе поверить в такую простую вещь.

— Да, — выдохнула я, собрав всю смелость. — И ещё… Ему нужен воздух. Солнце. Пространство. Он не зверь, чтобы всю жизнь томиться в четырёх стенах. Под присмотром… это возможно.

Ванторн молчал. Я видела, как в его глазах борются два чувства: опасение и отчаянное желание подарить сыну хоть крупицу нормальности.

— Присматривать за ним будешь ты, — сказал он наконец, резко, словно отсекая сомнения. — С этой минуты его комнатой станут эти апартаменты. А ты — его няня.

В горле пересохло. Это была милость, но слишком большая ответственность. Возможность быть рядом с мальчиком, которого я уже успела полюбить всей своей несчастной ведьмовской душой. А ещё — знак: он не собирался отправлять меня на костёр.

— Хорошо, — тихо произнесла я.

Хозяин кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, скользнул к губам — и тут же отпрянул. А я забыла, как дышать.

— Уложи его и выходи, — коротко велел он. Уже на пороге, остановился. — Когда Эдвард уснёт... нам нужно поговорить. И заняться твоей раной.

Я не могла избавиться от волнения. Разговор, которого я боялась больше всего, был неизбежен.

***

Я медленно подошла к кровати, стараясь унять дрожь в пальцах. Мальчик лежал, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел на меня широко раскрытыми, всё ещё настороженными глазами. Присела на край, и ладонь сама собой скользнула к его волосам — мягким, тёмным, словно сотканным из тени. Нежно поглаживая, я чувствовала, как напряжение понемногу уходит из его тела.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Теперь ты в безопасности. И знаешь… я буду звать тебя Эд. Эдвард звучит слишком серьёзно для такого маленького храбреца.

Он не ответил, лишь продолжал внимательно вглядываться в моё лицо.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — мягко спросила я. — О лошадке, которая любила гулять по полям, когда садилось солнце?

Едва заметный кивок. Уже что-то. Его глаза по-прежнему сияли тревогой, но в них постепенно проступало доверие.

Я начала тихо рассказывать о гнедой кобыле, что неторопливо ступала по изумрудной траве, пока тёплый ветер играл её гривой. Слово за словом, и дыхание мальчика становилось всё глубже, всё ровнее. Сказка текла сама собой, пока его веки окончательно не сомкнулись, уводя в глубокий, исцеляющий сон.

Лишь тогда я позволила себе обернуться к двери, за которой ждал Ванторн.

***

Я вышла в кабинет. Воздух был пропитан запахом старых книг и пыли. Хозяин стоял, прислонившись бедром к массивному столу, скрестив руки на груди. Его поза была спокойной, почти небрежной, но в этой кажущейся лености чувствовалась скрытая сила. Я остановилась перед ним, не решаясь поднять взгляд.

— Итак, ты — из рода Пустошей, — заговорил он. — Последняя из них, кто мне известен. Вопрос: есть ли другие? Те, кто сильнее тебя? Способные на большее, чем вызывать воду и лечить раны? Твои способности слишком велики для обычной ведьмы — это факт. Но до истинно одарённых из рода Пустошей тебе далеко. Или… ты скрываешь настоящую силу?

Я заставила себя поднять глаза. Его лицо было словно высечено из камня, без единой трещинки эмоций. Но в глубине тёмных глаз шевелились тени — любопытство? надежда? Или… холодный расчёт охотника, выслеживающего добычу.

— Нет, — выдохнула я. — Ничего большего я не скрываю. А насчёт тех, кто сильнее… я не знаю. Я выросла на острове. Знала только маму. Остальные ведьмы были сосланы из других мест. О Пустошах… я всегда думала — мы вымерли.

Он изучал меня долго, не мигая, будто мог рассмотреть под кожей каждую дрожащую жилку, каждую скрытую мысль. Я и сама не знала — насколько сильны были ведьмы нашего рода в действительности. Мама всегда прятала настоящую силу. А я…

Может, наш род ослабила королевская кровь?

— Твоя бабушка, — Ванторн вырвал меня из размышлений. — Насколько она была могущественной?

— Как целительница — очень, — тихо ответила я. — Но её сожгли, когда мама была ещё ребёнком. Я её не знала.

Ванторн оттолкнулся от стола и сделал шаг ко мне. Воздух между нами потяжелел.

— А твоя мать? — спросил он. — Она могла снять или наложить проклятие? Сильное проклятие. Смертельное. Родовое.

Я невольно отшатнулась.

— Наложить? Никогда! — Голос мой сорвался. Сама мысль об этом казалась кощунственной. — Наш род целительский. Мы дали клятву — не вредить, а исцелять, помогать. Мама умерла, пытаясь спасти жизнь. Она скорее бы отдала собственную, чем причинила кому-то вред!

— Но снять? — не отступал он. — Могла?

— Я не знаю, — прошептала я.

Хозяин снова впился взглядом в моё лицо. Казалось, он хотел вырвать из меня хоть крупицу тайны. Но находил лишь мою растерянность… и боль.

— Почему вы спрашиваете об этом? — прошептала я, набравшись смелости. — Неужели Эдвард…

Жилка на его шее дрогнула, на миг в глазах вспыхнула боль, резкая, обжигающая. Он отвернулся, подошёл к камину и долго смотрел на горящие угли.

— Это не твоё дело, — произнёс он глухо.

— Но вдруг я смогу помочь? — вырвалось у меня. — Я очень хочу помочь!

Я сама удивилась своей дерзости. Страх отступил, оставив лишь жгучее любопытство и потребность исцелять, что всегда вела меня по жизни. — Он ребёнок. И он страдает. Я вижу это. А вас это разъедает изнутри. Я чувствую!

Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря.

Я осеклась, прикусила губу. Только что призналась самому могущественному охотнику королевства, что чувствую его. И только что осознала это сама... Как же так вышло, Стрекоза? Ведь ты помнишь, что это значит? Лорис рассказывала, почему ведьмы иногда ощущают мужчин. Как я могла забыть… и позволить себе такую слабость?

— Ты чувствуешь меня? — его голос хрипло сорвался, заставив меня вздрогнуть.

Неужели он тоже знает? Знает, что это значит? Его кулаки сжались, и я заметила дрожь в пальцах.

— Я… я просто…

Он резко отвернулся к окну. Несколько долгих мгновений стоял неподвижно, и лишь когда снова взглянул на меня, в его глазах не осталось ни бури, ни боли — лишь привычная холодная маска.

— Одна из твоих… одна из рода Пустошей… очень давно наложила проклятие на мой род, — начал он. — Моя жена… — он замолчал, сглотнул, кадык резко дёрнулся, — не выдержала. Она умерла. Сын… превратился в чудовище. А я… — Он горько усмехнулся. — Я получил вечную жизнь, чтобы не забывать. Бессмертие — чтобы каждый день видеть, как мучается мой ребёнок. Чтобы чувствовать бессилие. Восемьсот лет…

Воздух вырвался из лёгких. Восемьсот лет. Он прожил восемь веков в этом аду. И теперь, глядя на него — могущественного, грозного охотника, — я видела не палача, а израненное, смертельно уставшее существо, прикованное к жизни цепями проклятия.

— Но почему? — прошептала я. — Зачем она это сделала? Если она была из моего рода… это противоречит всему, что я знаю…

— Я не знаю. — Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Знаю лишь одно: её подкупили. Она отреклась от клятвы. А я… я должен найти её преемницу. Ту, кто сможет снять проклятие. — Его взгляд стал тяжёлым, как камень. — Или того, кто хотя бы знает, как это сделать. Времени осталось мало. По моим подсчётам через два года процесс станет необратим.

Я оцепенела.

— Так вы поэтому стали охотником…

— Всю свою жизнь я ищу ведьму, способную снять проклятье. И не нахожу.

— Я… попробую помочь, — выдохнула я, и голос задрожал. — Обязательно попробую. Пусть я и не преемница, но сделаю всё, что смогу. Может, мама что-то говорила, а я не придала значения… Я постараюсь вспомнить… — я запнулась, осознав всю наивность своих слов. Но он доверился мне. А для него, такого человека, доверие — почти невозможное усилие. И в этот миг помочь ему показалось гораздо важнее, чем даже остаться в живых. Я подняла глаза и, едва слышно, добавила: — Если только… вы не решите отправить меня на костёр.

Только теперь я поняла, что по моим щекам катятся горячие слёзы. А Ванторн смотрел на них. Смотрел так пристально, так глубоко, что я вздрогнула. В этом взгляде я впервые видела тепло. Невыносимое, обжигающее тепло. Мне показалось, что я схожу с ума: в груди что-то сжалось и болезненно ёкнуло, сердце забилось так громко, что я слышала его удары в ушах. Щёки вспыхнули жаром, ладони вспотели. А он всё смотрел и смотрел, не отрываясь…

— Господин Ванторн?.. — выдохнула я. — Вы не отправите меня на костёр?

Он вздрогнул, словно очнулся от наваждения. Тень скользнула по его лицу, возвращая привычную непроницаемую маску. Но в глазах всё ещё оставалось тепло.

— Пока ты нужна Эдварду, — произнёс он, — ты жива. Это единственная причина, которая тебя защищает. Запомни. И никому не смей говорить, что ты ведьма.

Я кивнула, не находя слов. Сердце сбивалось с ритма. Холодные слова хозяина не совпадали с тем, что я видела в его глазах. И от этого я действительно начинала бояться за собственный рассудок.

Он отвёл взгляд, разрывая тягостную, слишком долгую паузу.

— Сейчас, пока сын спит, займёмся этим, — сказал он и вынул из складок плаща тот самый зловещий кулон. Металл блеснул холодом в тусклом свете. — Его нужно изучить. В большом кабинете. Там есть книги, которые мне нужны.

— Я… могу помочь? — неуверенно спросила я. — Я быстро читаю. И… кое-что знаю о древних символах. Мама учила меня.

— Хорошо, — коротко кивнул он.

— А если вы позволите бывать в том кабинете чаще, — поспешно добавила я, — смогу как следует изучить всё о ведьмах. Возможно, найду что-то полезное.

— Посмотрим, — оборвал хозяин. — Идём.

Он развернулся и направился к двери, ведущей вглубь замка.

***

Дверь в просторный кабинет распахнулась беззвучно, впуская нас в царство тишины, старины и сокрытых знаний. В воздухе витал терпкий аромат старых переплётов, воска и пыли минувших веков. Я остановилась на пороге — словно в тот самый первый раз, вновь поражённая величием и размахом этой комнаты. Я вернулась! Сердце забилось так стремительно, будто подхваченное заклинанием быстрее любого из тех, что я знала.

Стены, высотой не меньше четырёх ростов Ванторна, скрывались за тяжёлыми дубовыми шкафами, уставленными фолиантами в потемневших кожаных переплётах, украшенных золотым тиснением. Витые лестницы из тёмного металла, похожие на застывшие лианы, вели к узким галереям под самым потолком, где покоились ещё более древние, мрачные тома. В центре комнаты — огромный письменный стол, заваленный свитками, рукописями и загадочными приборами, предназначение которых было мне неведомо. В широком камине негромко потрескивали поленья, и пляшущие отблески огня оживляли суровые лица портретов, развешанных между шкафами.

Рейнар Ванторн, не теряя ни мгновения, направился к столу и, сбросив с плеч дорожный плащ, положил перед собой зловещий кулон. Металл глухо ударился о полированную поверхность.

— Присаживайся, — бросил он, даже не взглянув на меня, усаживаясь в массивное кресло. — И не трогай ничего без моего разрешения.

Я покорно опустилась на край стула напротив, стараясь не скрипнуть и не шелохнуться, будто даже самый лёгкий звук мог нарушить ход его мыслей. Он взял в руки тяжёлую лупу в серебряной оправе и склонился над артефактом. Лицо его стало сосредоточенным и непроницаемым.

Я не могла оторвать взгляда от кулона. При ярком свете магических ламп он выглядел ещё более жутким. Это был не просто кусок металла — он словно жил собственной жизнью. Тусклый, мертвенно-тёмный сплав не отражал света, а жадно поглощал его. Толстые прожилки внутри кристалла отливали глубоким, кроваво-багровым сиянием. Всё это заключала в себе резная оправа из угловатых, будто окаменевших «щупалец» — корней или когтей, вырванных из какого-то адского сновидения.

И если приглядеться внимательнее, в самом сердце кристалла клубился тёмный туман, медленно вихрящийся, словно миниатюрная буря. От предмета исходило нечто древнее и чуждое, холодная ненависть, не имеющая ни капли человеческого. По коже побежали мурашки, и я с трудом подавила желание отодвинуться подальше.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Вейдрич.

— А вот и я! — объявил он с той самой ухмылкой, что всегда заставляла меня насторожиться. — Неужели самое интересное решили начать без меня? Рейнар, ты, как всегда, лишён почтительности.

Ванторн даже не поднял головы.

— Закрой дверь и садись. Зови тебя или нет — ты всё равно явишься.

Вейдрич без возражений захлопнул дверь, подошёл к столу и, облокотившись о край, принялся с любопытством разглядывать кулон. При этом он так нарочито расположился рядом со мной, что наши колени то и дело соприкасались, и я уже не могла сосредоточиться на жутком артефакте.

— Ну и безделушка, — протянул он насмешливо. — Вкус сомнительный. Нашёл что-нибудь стоящее?

— Ищу, — коротко бросил Ванторн. Его пальцы осторожно поворачивали кулон, изучая каждый изгиб оправы. — Сплав… неопознанный. Энергия древнее всего, что мне доводилось встречать. Но только энергия. Кристалл… испещрён рунами Поглощения. Видишь эти спирали? — Он указал длинным пальцем на едва заметные насечки вокруг оправы.

И именно в этот миг я поймала себя на совершенно неуместной мысли: любуюсь его сильной, красивой рукой.

— Это не украшение, — продолжил он ровно. — Это каналы. Каналы для отвода магии.

Он отложил лупу и медленно провёл ладонью над кристаллом, не касаясь его. Лицо его стало суровым, глаза потемнели.

— Он активен. Чувствуешь? И голоден.

Вейдрич насмешливо фыркнул:

— Пожалуйста, не рассказывай сказок у костра. Вытягивает магию? Звучит как страшилка для юных чародеек, чтобы те по ночам не шлялись, где не надо.

— Это не сказка, — голос Ванторна стал низким и опасным, словно гул далёкой грозы. — Перед тобой Кристалл Поглощения. Артефакт V эпохи Королевства Аркадена. Его создавали маги при дворе… для чистки. — Он на мгновение задумался, подбирая слова. — Этот артефакт не просто вбирает магию. Он вытягивает саму сущность и клетки жертвы и отправляет её в иное магическое измерение. И ты это прекрасно знаешь.

Вейдрич издал протяжное «хм», будто взвешивая услышанное. Казалось, разговор его увлекал, но его нога всё сильнее прижималась к моей, и, в конце концов, я не выдержала — резко поднялась со стула. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.

— Думаешь, это и вправду один из тех… — протянул он.

— Без сомнений, — отрезал Ванторн.

— Но все прототипы были уничтожены, их признали слишком опасными.

— Чертежи и формулы могли уцелеть, — спокойно возразил Ванторн. — Этот кулон собран заново. И мастерски настроен на чародеек.

— Но кому это могло понадобиться?..

Теперь, когда ничто меня не отвлекало, я с замиранием сердца следила за ходом мыслей охотников.

— Это и предстоит выяснить, — тихо сказал хозяин.

Ванторн поднял кулон и поднёс его почти вплотную к глазам, вглядываясь в тёмную глубину кристалла.

— Здесь есть... что-то ещё, — пробормотал он. — Следы. Остаточное эхо заклинания. Формула… сложная, ритуальная. Похожа на древний обряд концентрации силы. Такие проводят только в высших кругах, где доступны огромные ресурсы и запретные знания.

Вейдрич, наконец, сел. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. На губах его играла снисходительная усмешка.

— Концентрация силы? Рейнар, дорогой мой, ты зачитываешься пыльными фолиантами. Перед тобой всего лишь мерзкий амулет, подделка, сделанная, чтобы пугать впечатлительных девиц. Никакого ритуала, никакого высшего круга. Сплошные выдумки и твоя вечная паранойя.

Ванторн медленно поднял на него взгляд. Тот самый — тяжёлый, пронзающий, от которого у любого перехватывало дыхание. Усмешка на лице Вейдрича едва заметно дрогнула, но не пропала.

— Мне нужен реагент-распознаватель, — резко произнёс Ванторн. — В моём кабинете. Чёрная шкатулка с серебряной инкрустацией, в ящике у окна.

Он обвёл взглядом комнату, словно ища глазами помощника, но мы были одни. На его лице мелькнула тень раздражения.

— Где все?.. Эсма, сходи ты… Нет. Я сам. Ты можешь вляпаться в историю по пути и потратить драгоценное время.

Он резко встал. Кресло с оглушительным скрежетом отъехало по полу.

— Я быстро.

И прежде чем я успела что-либо возразить, дверь уже захлопнулась за его спиной. Ванторн исчез, шагая с той стремительной, нечеловеческой скоростью, какой обладал только он.

Щелчок двери прозвучал как приговор. Уж лучше бы я действительно «вляпалась в историю».

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Остались лишь мы двое. Я и Мориан Вейдрич.

Он несколько долгих секунд не двигался, прислушиваясь, как затихают шаги Ванторна в коридоре. Потом медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его вечное игривое выражение лица испарилось, уступив место странной задумчивой серьёзности.

Он поднялся и сделал шаг в мою сторону.

— Ну вот, — произнёс Вейдрич негромко. Его голос лишился привычной насмешки, став мягким и… опасным, как у кота, который получил шанс украсть сметаны. — Наконец-то мы одни, пташка моя незадачливая.

***

Сердце ухнуло в пятки. Я инстинктивно отшатнулась и больно врезалась спиной в стеллаж. Сверху с шумом посыпались книги.

Вейдрич не торопился. Один шаг. Второй. Третий. Его тень накрыла меня тяжёлым покрывалом. Насмешка в глазах погасла, уступив место тёмной сосредоточенности и пугающей серьёзности.

— Я… — дыхание сорвалось. — Вы… Не надо…

— А что я сделал? — мягко отозвался он, остановившись всего в шаге. Его пальцы потянулись к выбившейся пряди у моего виска, но я резко отпрянула. — Всего лишь хотел поговорить. Наедине. Без нашего вечно мрачного смотрителя. Разве это преступление?

— Разговаривать с вами — всё равно что играть с огнём возле бочки с порохом, — выдохнула я. — Я не знаю, чего вы добиваетесь.

— Боишься меня?

— Да.

Он усмехнулся уголком губ.

— Мне нужно многое, пташка. Но сейчас… мне интересна ты. Та, что прячется под личиной служанки. Та, что не боится сунуться в пасть льву ради незнакомых чародеек. Или ради чужого сына… — Его взгляд потемнел, стал тягучим и задумчивым.

— Вы ошибаетесь. Я самая простая…

— Уже то, что ты постоянно с Ванторном… Рейнар, конечно, фигура впечатляющая. Но находиться рядом с ним — как сидеть в грозу под одиноким дубом. Поразительно, мощно, но рано или поздно получишь удар молнии, и это сводит с ума. Не находишь?

Я дрожала. По спине скатывались капельки пота. Но Вейдрич меня поражал.

Он совершенно переменился: исчезла привычная насмешливость, а в глазах его проступила боль. Настоящая. И от этого я окончательно растерялась.

— Говорить плохо о ком-то за спиной — некрасиво, — сказала я.

— О? — его брови удивлённо приподнялись. — Уже защищаешь? Быстро же ты потянулась к сильному. Или… это что-то другое? — Он наклонился ближе, и в нос ударил густой запах сандала. — Неужели наш ледяной исполин сумел согреть сердце маленькой… кто ты? Я так и не понял. Хотя идей у меня предостаточно.

— Хватит! — сорвалось у меня резче, чем я хотела.

— Или это всего лишь благодарность пленницы своему тюремщику? — продолжил он, будто не слыша. Его голос стал тише, дыхание касалось кожи. — Я видел, как ты смотришь на него, когда он не замечает. И как он смотрит на тебя… когда не видишь ты. Трогательно. Но если вдруг осмелишься взглянуть в другую сторону — возможно, найдёшь там нечто куда интереснее.

От его слов стало душно. Я не понимала, намекал ли он на себя или просто пытался отговорить меня от Ванторна. Но страшнее всего было другое: Вейдрич видел слишком многое. Замечал то, в чём я и сама боялась признаться себе. Это было хуже, чем любая угроза.

— Вы ничего обо мне не знаете, — прошептала я, отворачиваясь. — Да и знать вам не следует.

— А я хочу знать, — тихо ответил он и едва коснулся пальцами рукава моего платья. Я вздрогнула. — Может быть, впервые за много лет я так отчаянно хочу узнать кого-то ближе. И мне… жаль. Жаль, что ты боишься меня.

Слова прозвучали неожиданно искренне, даже с отчаяньем. Я невольно подняла на него взгляд.

— Я не хотела вас обидеть…

На его лице промелькнула тень — усталость, обычно скрытая за привычной маской.

— Все мы заложники своих историй, моя дорогая. Каждый. Мы — лишь обломки самих себя, те, что остались после пережитых потерь. И ты тоже. И я хотел бы увидеть тебя настоящую. Узнать, сколько ты потеряла и почему.

Он отступил, словно даруя мне передышку, и опёрся плечом о стеллаж, скрестив руки на груди.

Впервые я ясно увидела в нём человека — и мне стало стыдно. Раньше я смотрела на Вейдрича сквозь призму страха, но сейчас моя ведьмовская сущность откликнулась на его боль. Возможно, однажды я за это дорого заплачу.

— Что с вами случилось? — спросила я.

— Тебе правда интересно, маленькая пташка? Или это всего лишь вежливость? Если второе — поверь, не стоит.

— Мне интересно.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Страх исчез. На его месте возникла тонкая нить — зыбкая, но прочная, та самая, что иногда связывает двух чужих людей. Кажется, Вейдрич тоже ощутил её, потому что в следующий миг начал говорить.

— Как и у всех людей, у меня когда-то была семья, — произнёс он, и боль в его глазах вспыхнула с новой силой. — Давным-давно. Но теперь… их нет. Все они погибли. Из-за одного жестокого человека и его решений.

Я онемела, поражённая услышанным. В его голосе звенела такая беспросветная, окаменевшая боль, что сердце сжалось в ответ. Ведьма во мне, та, что всегда чувствовала чужое страдание, откликнулась и потянулась к нему. Ненависть и страх рассеялись, уступая место жгучему состраданию.

Сейчас он казался просто человеком, израненным до самой сути.

— Могу я… узнать о вашей семье? — вырвалось у меня.

— Обычная семья, как у многих, — тихо ответил он. — Мать. Отец. Сестрёнка. Теперь их нет. И виновника тоже нет. И это, пожалуй, самое страшное. Во мне до сих пор живёт жажда мести. Думаю, мне стало бы легче, если бы он увидел… — Вейдрич оборвал себя на полуслове. — Впрочем, неважно. А ты? Что расскажешь ты?

— Мне жаль, что с вами это случилось, — сказала я почти шёпотом и сама удивилась своим словам. — Но месть только делает боль глубже.

— Тебе? Жаль? Меня? — он коротко фыркнул. — Вот уж не ожидал.

— Боль… она уравнивает всех, — выдохнула я. — Хотели бы вы облегчения?

— Это невозможно.

Я шагнула вперёд, больше не думая об опасности, повинуясь лишь зову, что оказался сильнее страха.

— Я… я могу помочь. Немного. Полностью боль не убрать, но приглушить на время, чтобы вы отдохнули… — заметив, как его глаза сузились в немом вопросе, я поспешно добавила: — Есть древний ритуал покоя.

Вейдрич смотрел с лёгким недоумением, в котором таился интерес.

— Ритуал покоя? — переспросил он. — Слышал. Им владеют единицы. Говорят, тот, кто его проводит, потом расплачивается мучительными мигренями. Ты… хочешь сделать это ради меня?

В его голосе звучало недоверие. Словно сама мысль, что кто-то готов вытерпеть боль ради него, казалась невозможной. Неужели он и вправду настолько одинок? Но пройти мимо я не могла — это было бы против моей природы.

Я подняла руку медленно, давая ему время отпрянуть, отказаться. Но он застыл, следя за каждым моим движением. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз плескалась сложная смесь — любопытство, надежда, осторожность.

Кончики пальцев коснулись его лба. Холодная кожа. Я закрыла глаза, нащупывая внутри себя тихий, умиротворяющий поток силы — «дар утешения», переданный мне матерью. Эта магия не принадлежала ведьмам, и, кроме мигрени, мне ничто не грозило.

Шёпотом я произнесла древние слова, и тонкая струйка энергии потекла из моих пальцев в его голову. Его барьеры оказались крепки, и мне пришлось задействовать обе руки, окружив его виски мягким обручем ладоней. Воздух наполнился запахом далёких гор, свежего ветра.

Я ощутила его боль — очень старую. Значит, облегчение будет кратким, но хоть что-то.

Вейдрич удивлённо выдохнул. Плечи его расслабленно опустились, а лицо стало вдруг почти беззащитным.

Я ещё не успела опустить руки, завершив ритуал, как дверь кабинета с грохотом распахнулась.

Мы одновременно обернулись.

На пороге стоял Рейнар Ванторн. В его руке — чёрная шкатулка с серебряной инкрустацией. Взгляд — тяжёлый, пронзительный — скользнул по мне, по моим ладоням на висках Вейдрича, по умиротворённому выражению его лица.

Воздух в комнате моментально остыл на несколько градусов.

Хозяин застыл на пороге. Он будто втянул в себя весь мрак замка и принёс его в кабинет.

По спине пробежала холодная дрожь.

Я резко отдёрнула руки от Вейдрича, словно застигнутая на месте преступления. Тёплый отголосок магии утешения ещё жил в кончиках пальцев, но теперь он лишь выдавал мою неосторожность.

Первым нарушил молчание Вейдрич. Он потянулся медленно, с ленивым удовольствием хищника, и на его губы вернулась язвительная ухмылка.

— Кажется, моё присутствие здесь больше не требуется, — протянул он, в голосе звенела откровенная насмешка. — Не стану мешать… хозяйственным заботам. До скорого, пташка.

Многозначительный взгляд скользнул по моему лицу. Тяжёлый — достался Ванторну. Дверь мягко закрылась за его спиной, и я осталась наедине с грозовой тучей, воплощённой в моём хозяине.

Ванторн перевёл взгляд на стол, где лежал проклятый кулон. Он с силой опустил шкатулку рядом, и гулкий стук эхом прокатился в звенящей тишине.

— В моих комнатах беспорядок. Иди. Займись делом.

Я попыталась поймать его глаза, понять, что вызвало такую ярость, но он словно не видел меня — взгляд то и дело скользил мимо. Внутри поднялась странная смесь досады и вины. Я ведь ничего дурного не сделала! Лишь пыталась помочь, как всегда. Но рядом с ним любое оправдание таяло, превращая меня в настоящую преступницу.

— Господин, я… — начала я, но он резко оборвал:

— Сейчас же иди в комнаты и прибери всё. Чтобы блестело. А потом займись Эдвардом.

Он не оставил выбора. Я молча кивнула и, опустив голову, поспешила к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает кожу.

В комнатах и вправду царил беспорядок — пыль на этажерках, смятые покрывала после утренней суеты. Я взялась за уборку со рвением, продиктованным скорее внутренним смятением, чем стремлением угодить.

Хотелось загнать хаос, царивший внутри меня, в рамки внешнего порядка. Резкое движение тряпки подняло облачко пыли, и оно закружилось в луче света, прорезавшем полумрак. Я на миг застыла, наблюдая за этим суетным танцем. Затем принялась выбивать подушки, расправлять складки на простынях и застилать кровать свежим покрывалом, стараясь в каждом движении найти покой.

Вскоре появился Ванторн.

Я сразу почувствовала неловкость: он стоял в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его присутствие действовало на нервы. Под беззвучным надзором мои движения стали резкими и угловатыми. Я, то принималась с усердием стирать пыль с деревянных полок, то без всякой цели переставляла вазы на столе, то снова принималась расправлять уже и без того идеальные складки на шторах, ощущая, как каждое моё движение кажется неестественным и вымученным.

Лишь бы не встретиться с ним взглядом, лишь бы делать вид, что занята чем-то невероятно важным.

Вдруг он вошёл внутрь, прошёлся взглядом по только что протёртой мной поверхности и провёл по ней пальцем.

— Плохо, — отрезал он. — Протирай снова.

Я посмотрела на безупречно чистую полку — ни следа пыли, ни малейшего изъяна. Сердце болезненно ёкнуло от несправедливости, но я молча взяла тряпку и стала тереть уже сияющее дерево.

Вскоре Ванторн ушёл в кабинет, хлопнув дверью так громко, что тряпка выскользнула у меня из рук, и я замерла, охваченная внезапной дрожью.

Я закончила уборку, стряхнула с лица пот и уставилась на дверь кабинета. Там лежали все мои вещи. Стоило ли войти сейчас… или дождаться, пока хозяин сам выйдет?

Вдруг с той стороны двери раздался резкий грохот — будто что-то стеклянное упало и разлетелось вдребезги. Потом ещё один звук… и ещё, всё громче...

Я замерла, вслушиваясь. Шаги, затем — удар, словно тяжёлый предмет со всей силой швырнули на пол. Вслед за этим что-то со стуком ударилось о дверь, и я невольно вздрогнула.

Не раздумывая, я приблизилась к кабинету и распахнула дверь. Ванторн неподвижно стоял у окна, тяжело дыша. У его ног темнели осколки стекла, а по ковру растекалось тёмное пятно вина, тревожно напоминающее кровь. В другой части комнаты валялись разбитые стаканы, уже без следов жидкости. У дверей — опрокинутый поднос. Кабинет выглядел так, будто сквозь него пронёсся ураган.

Хозяин медленно повернул ко мне голову, и я непроизвольно отшатнулась. Его глаза пылали, разрушая привычный образ: холодный, как ледяная глыба, он вдруг оказался полон неукротимого гнева. Но что могло вызвать такую ярость?

— Что случилось? — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от огня, пылавшего в его глазах.

Он всмотрелся в моё лицо так пристально, что мне стало трудно дышать. Затем резко развернулся и вышел из кабинета, не проронив ни слова. Быстрые тяжёлые шаги гулко отдавались в коридоре и постепенно стихли, оставляя после себя звенящую пустоту.

Сердце колотилось, и я едва могла сосредоточиться. Схватила совок и щётку, собрала осколки с ковра.

Мысли путались: внезапная ярость Ванторна, его несправедливые придирки, взгляд, обжёгший сильнее огня. Острый край стекла проколол палец, выступила алая капля. Но эта маленькая боль казалась ничтожным отголоском той бури, что бушевала в глазах хозяина.

Когда я собрала осколки и вытерла пол, почувствовала себя измотанной: платье запылилось, руки были исцарапаны, старая рана заныла с новой силой. В таком виде идти к Эду было невозможно. Решив переодеться, пока Ванторн не вернулся, я подготовила чистую одежду.

Расстегнула платье дрожащими пальцами. Ткань соскользнула с плеч, и я выдохнула с облегчением, оставаясь в тонкой нижней рубашке. Сбросила и её, потянулась за чистым бельём — оно висело на спинке стула.

И в этот миг дверь распахнулась.

Рейнар Ванторн застыл в дверном проёме, а его взгляд, всё ещё пылавший отголосками недавней ярости, впился в меня.

***

Взгляд Ванторна скользнул по моим обнажённым плечам, задержался на линии ключицы, запутался в прядях волос. Его глаза потемнели, наполнились волнующим чувством, которое я не могла разгадать.

По моей коже пробежали мурашки, а в глубине живота вспыхнуло предательское тепло. Воздух потяжелел, дышать стало нечем.

Но вдруг внимание хозяина приковала рана на моём предплечье. На шее у него дёрнулась жилка. Инстинктивно я попыталась прикрыться, шагнуть назад, но ноги словно приросли к полу. Он двинулся навстречу. Дверь за его спиной захлопнулась.

Ванторн остановился всего в шаге от меня. Не отрывая взгляда, он медленно снял перчатки, затем сбросил с плеч плащ. Ещё один его шаг — и я отпрянула, ощутив себя загнанной в угол добычей перед лицом охотника.

Его руки протянулись ко мне. Я зажмурилась, затаив дыхание, не понимая, чего жду… Но вместо прикосновения Ванторн накинул на мои плечи свой тяжёлый плащ. От неожиданности я распахнула глаза. Ухватившись за полы, торопливо закуталась в ещё тёплую от его тела ткань. Запах Ванторна накрыл меня волной.

А затем кончики его пальцев коснулись моего запястья, освобождая руку из-под плаща и обнажая пульсирующую рану.

Взгляд Ванторна приковался к отметине, оставленной его сыном. Он принялся медленно разворачивать повязку, и каждое движение его пальцев было проникнуто странной, почти священной осторожностью.

Я попробовала отстраниться, но он резко перехватил мою руку и притянул обратно. Вторая попытка оказалась столь же бесплодной: его хватка стала сильнее, и в следующее мгновение он рывком прижал меня к холодной стене, зажав в ловушке собственным телом.

Ладонь сомкнулась на моём подбородке, заставляя поднять лицо и встретиться с ним взглядом. Под тяжестью этой пронзительной силы моя воля рассыпалась, оставив после себя лишь беспомощное оцепенение. Я застыла — не в силах пошевелиться, не в силах отвести глаз.

И только тогда Ванторн слегка отстранился и вновь обратился к моей ране.

Под бинтом обнажилась воспалённая рана с синюшными краями, всё ещё сочащаяся сукровицей. Кожа пылала, пульсируя в такт моему бешено колотившемуся сердцу.

Ладонь хозяина, изрезанная старыми шрамами, казалась пугающе живой. В местах прикосновений по коже пробегали искры — будто разряды тока. Ванторн молча потянулся к полке со склянками и эликсирами, двигаясь так уверенно, словно мог найти нужное с закрытыми глазами.

Он взял небольшую фаянсовую баночку, снял крышку — и воздух наполнился густым ароматом мёда, полыни и фиалки.

Набрав на кончики пальцев немного мази, он снова коснулся меня. Прохладная субстанция легла на пылающую рану, и я невольно ахнула — от резкого контраста, от неожиданной мягкости его движений… и от всей этой пугающей близости.

Услышав сдавленный звук, он замер. Его дыхание стало глубже, тяжелее.

Ванторн закрыл глаза, вдохнул тяжело, будто сдерживая бурю внутри. Когда открыл, вновь продолжил втирать мазь. Движения оставались такими же методичными, но в них проступила новая — сдерживаемая, почти болезненная — интенсивность.

Я видела его лицо так близко, что могла различить каждую черту: резкую линию скулы, густые тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, лёгкую щетину, подчёркивающую упрямый изгиб подбородка.

Под его пальцами боль отступала, сменяясь прохладой, в которой таилась целительная сила. Но вместе с облегчением поднималось другое чувство — томительное тепло медленно разливалось по телу от точки его прикосновения. В висках гулко стучала кровь, в ушах нарастал тревожный шум.

Я пыталась отстраниться, сказать, что справлюсь сама, что всё уже позади… но губы не слушались, а тело не подчинялось моей воле.

Когда всё закончилось, он не сразу отпустил мою руку. Мы застыли в странном, подвешенном мгновении, и только треск поленьев в камине нарушал звенящую тишину, вплетаясь в неровный ритм нашего дыхания. Его взгляд был тяжёлым и бездонным — я тонула в нём, лишённая сил отвести глаза.

Большой палец Ванторна медленно скользнул от свежей повязки вниз, к запястью, и по телу пронеслась сокрушительная волна дрожи. В ответ в его глазах что-то вспыхнуло — тёмное, стремительное… Но он снова прикрыл веки, а когда снова открыл — резко отпустил мою руку и отпрянул.

— Займись Эдвардом, — коротко бросил он.

Не дав мне времени на ответ, развернулся и вышел из комнаты.

Время летело — неумолимое, стремительное. Едва закат уступал место заре, как, не успеешь оглянуться, — на горизонте уже рождался новый рассвет.

После того случая в кабинете Ванторн почти не разговаривал со мной. Его высокая, прямая фигура то и дело возникала в маленьком кабинете, где я жила. По вечерам я слышала знакомый скрип кресла в спальне по соседству, размеренный ритм шагов в коридоре. Иногда мы пересекались в комнате Эдварда. Но между нами словно опустилась прозрачная завеса. Ванторн был рядом, и в то же время где-то совсем в другом измерении. Казалось, он совсем перестал замечать меня, будто я стала частью интерьера — бессловесным предметом, вроде стула или вазы.

Если наши взгляды случайно пересекались, хозяин тут же отводил глаза — к окну или к страницам раскрытой книги. Его лицо становилось каменным, непроницаемым. Разговоры со мной сводились к сухим, безжизненным фразам, лишённым даже намёка на интонацию:

«Накорми Эда перед прогулкой»,

«Убери пыль в кабинете, но не трогай вещи на столе»,

«Не заходи в большой кабинет без надобности».

Каждое подобное указание он произносил, не глядя на меня, словно обращался в пустоту. А каждое слово отзывалось во мне глухой, ноющей болью.

Я ловила себя на том, что замирала, едва услышав глухой стук его каблуков по каменным плитам за дверью, и всё сильнее надеялась на случайную встречу.

Вейдрич, напротив, возникал словно из ниоткуда — то в дверном проёме, то в конце тёмного коридора, то в саду или на кухне. Порой его пристальный, изучающий взгляд, полный неведомого мне смысла, заставлял невольно сжиматься. В другие минуты он мог смотреть так долго и пронзительно, что казалось: он обдумывает нечто важное, пытается принять трудное решение.

Порой Вейдрич заговаривал со мной, появляясь почти неслышно. Его вопросы о моём прошлом то звучали двусмысленно и настороженно, словно расставленные ловушки, то вдруг обнажали неожиданную искренность, оставляя во мне сомнение: где истина, а где игра?

Слуги по-прежнему обходили меня стороной. Их быстрые, украдкой брошенные взгляды, полные немого подозрения, тяготили сильнее, чем открытая неприязнь. Они перешёптывались, но при моём появлении разговоры обрывались, и тишина, наступавшая следом, говорила больше любых слов.

А недавно произошло маленькое, но удивительное чудо. Марта, проходя мимо, незаметно вложила мне в руки что-то, аккуратно завёрнутое в чистую льняную тряпицу. Развернув подарок, я увидела ещё тёплый, душистый кусочек картофельного пирога, от которого поднимался пар. Кухарка не сказала ни слова — лишь коротко кивнула и поспешно отвернулась, делая вид, что с усердием протирает и без того безупречно чистый стол.

Но от этого простого, тихого жеста стало так тепло на душе, что от неожиданности на глаза навернулись слёзы. Я ела пирог в своей комнате, чувствуя его сладко-солёный вкус — солёный от слёз, сладкий от картофеля — и понимала: ещё не всё потеряно в этом холодном, чужом доме.

Моим главным утешением и смыслом стал Эд. Мы проводили с вместе очень много времени. Утром я помогала ему одеваться, днём мы читали книги с большими картинками, а затем я учила его буквам, аккуратно выводя их мелом на небольшой грифельной доске. Он оказался смышлёным и сообразительным мальчиком, схватывал всё на лету. Вскоре Эд уже сам, сосредоточенно нахмурив бровки, складывал из деревянных кубиков с выжженными буквами короткие слова: «кот», «дом», «сад», «папа». Его лицо, обычно бледное и напряжённое, озарялось радостной, горделивой улыбкой, и моё сердце сжималось от нежности.

Правда, каждый раз, когда кто-то, кроме меня или Ванторна, приближался к Эдварду, приступы ярости и страха повторялись, и никакие средства не могли облегчить его состояние. Именно поэтому во время прогулок наши запястья оставались связаны магической ленточкой.

Ванторн, хоть и избегал меня, пристально наблюдал за нами. Не раз я замечала его высокую, неподвижную фигуру в окне кабинета на втором этаже, которое выходило в сад. Он стоял, заложив руки за спину, следя за тем, как мы с Эдом играем или как он старательно выводит палочкой буквы на земле. По его лицу, затенённому оконным проёмом, было невозможно понять, что он думает. Но молчаливое доверие ко мне было важнее любых слов. Без лишних указаний он позволял нам покидать террасу и гулять по самым отдалённым садовым дорожкам.

Поиски могущественной ведьмы продвигались… почти никак. Сколько я перечитала книг в большом кабинете, сколько изучила летописей — нигде не нашла стоящей информации. Ванторн заказал Книгу рода Пустошей из дворца, и мы ждали её с тихой надеждой, хотя особенно рассчитывать на прояснение ситуации не приходилось. Страшно признавать, но вряд ли в нашем роду остались ещё ведьмы, кроме меня.

Расследование пропажи чародеек, казалось, окончательно зашло в тупик. Ванторн был непоколебимо уверен в своей теории: по его мнению, артефакт мог извлекать саму жизненную сущность, душу жертвы, и отправлять её в особое, иное магическое измерение. Для чего? Неизвестно. Он проводил дни напролёт в большом кабинете, окружённый грудами древних, потрёпанных фолиантов в потёртых кожаных переплётах, пытаясь найти в них хоть малейшее подтверждение своим догадкам.

Вейдрич же цинично посмеивался над ним, называя эти изыскания «пыльными фантазиями скучающего охотника» и настаивая, что мы имеем дело лишь с банальным, хоть и тщательно организованным похищением девушек и шарлатанскими амулетами. Их приглушённые споры доносились через тяжёлую дубовую дверь кабинета, и я ощущала, как это непрерывное противостояние наполняет дом невидимым, но ощутимым напряжением.

Однажды в самые первые дни осени, когда утренний воздух стал прохладным, а листья на клёнах у восточной ограды покрылись жёлтой бахромой, Ванторн собрался ехать к оракулу в Эсфиру. Он говорил об этом Вейдричу, стоя в просторной прихожей и поправляя пряжку на длинном тёмно-сером плаще.

Я спускалась по широкой лестнице, оставив Эда запертым в комнате и поручив за ним присмотреть молоденькой служанке — конечно, не заходя внутрь его комнаты.

— Я тоже хочу поехать, — вырвалось у меня.

Оба резко обернулись. Вейдрич медленно поднял бровь, на его губах заиграла язвительная усмешка. Ванторн же посмотрел на меня прямо — впервые за долгие дни. Его взгляд был тяжёлым, пристальным и холодно оценивающим.

— Зачем? — коротко спросил он.

— Я могу помочь, — сказала я, чувствуя, как горят щёки под его взглядом. — Возможно, замечу какую-то деталь, которую другие упустят. И… просто хочу поехать.

Он молчал несколько секунд, и я уже готовилась к отказу. Но хозяин, к моему изумлению, кивнул:

— Хорошо. Оденься потеплее.

***

Утренний воздух обжёг лёгкие, заставив меня вздрогнуть и плотнее завернуться в плащ. Осень в этом году пришла слишком стремительно, будто торопилась вытеснить остатки лета. А я ведь так и не успела им насладиться.

Когда я жила на каторжном острове, в мыслях рисовала себе другие миры: вот я иду по полю, ногами утопая в одуванчиках, а вот собираю ракушки на берегу тёплого моря. Тогда я жаждала свободы, верила, что именно она подарит мне все эти картины.

Но теперь, когда побег остался позади, я так и не смогла вкусить того, о чём грезила. То ли потому, что реальность всегда проще мечты, то ли потому, что настоящей свободы я так и не обрела. Кто знает…

Ванторн что-то вполголоса говорил Филиппу, который пригнал к главному входу чисто вымытого пегаса. Филипп избегал моего взгляда, словно в нём было то, чего он не хотел видеть.

А вот Карст, проходя мимо с щёткой, остановился на миг. Его тёплый, чуть усталый взгляд скользнул по мне, и морщинистая ладонь мягко легла на плечо.

Когда Филипп ушёл, сердце болезненно сжалось, и я едва удержала слёзы.

Этот простой, невинный жест не ускользнул от внимания обоих охотников.

— Знаешь, пташка, я, пожалуй, передумал, — протянул Вейдрич. В его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Есть у меня дела в другом конце города. Личные. Скучные, скорее всего. Но если хочешь составить компанию... кто знает, может, там найдётся что-то и для тебя интересное.

Я застыла, ошарашенная этим внезапным предложением.

— Эсма едет со мной, — раздался низкий, глухой голос Ванторна. В нём слышалась неприкрытая угроза. Он резко обернулся к Вейдричу и посмотрел из-под нахмуренных бровей. Всё его тело напряглось, как у хищника, готового к прыжку.

Вейдрич медленно, почти театрально склонил голову набок.

— Любопытно, — протянул он с ядовитой насмешкой. — Буквально несколько минут назад ты и не собирался брать её с собой. А теперь вдруг она тебе нужна? Хм.

Он не стал спорить дальше. Только бросил на меня ещё один многозначительный взгляд, развернулся и растворился в утреннем тумане, словно тень.

Как только Вейдрич скрылся из виду, мы сели в пегаса. Тот взревел и сорвался с места так резко, что я едва не соскользнула с сиденья.

Крепко сжимая руль, Ванторн повернулся ко мне. Его взгляд был тёмным, тяжёлым, словно туча перед грозой.

— Ты не можешь так открыто проявлять свою благосклонность к кому бы то ни было в моём доме, Эсмеральда, — прорычал он тихо.

Каждое слово впивалось в меня, как ледяная игла.

Сердце ёкнуло, и кровь зашумела в ушах. Благосклонность? Неужели он заметил?.. Заметил, как я украдкой смотрю на него? Как краснею, когда он оказывается слишком близко? Как каждый его взгляд заставляет меня трепетать? Ведь он об этом говорил? Конечно, он чувствует — должен чувствовать. А значит...

— Я... я не понимаю, о чём вы, — прошептала я, ощущая, как предательский жар заливает щёки.

Но он уже отвернулся, бросив отрывисто и холодно:

— Я тебя предупредил.

Внутри всё болезненно сжалось от горького прозрения. Конечно, он всё понимает. И наверное, ему отвратительна эта глупая, наивная служанка, которая осмелилась испытывать к нему нечто большее, чем страх. Я корила себя за эту слабость, за невозможную, запретную надежду. Ведь и без того ясно: мне нельзя. Нельзя даже смотреть в его сторону. Он — охотник. Я — его добыча. Всё остальное — безумие.

А я теперь уже не сомневалась: я его полюбила...

От одной этой мысли кровь застыла в жилах, а стало страшно и горько одновременно.

Дорога до рынка пролетела в гнетущем молчании. Мы не обменялись ни словом — каждый погрузился в тревожные мысли.

Оракул встретил нас в тесной лавке, до отказа забитой свитками и странными артефактами, чьё предназначение мир давно забыл. Воздух был густым и тяжёлым: пахло пылью, сушёными травами, воском и древностью.

— Я передавал для тебя записку, оракул, — Ванторн без лишних церемоний опустил на стол зловещий кулон. — Это нужно исследовать. Тщательно, — его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Я должен знать, что это и зачем.

Оракул молча кивнул. Его тонкие пальцы с желтоватыми ногтями медленно потянулись к артефакту, но не коснулись — лишь ощупали невидимую ауру. Взгляд затуманился, а затем веки и вовсе сомкнулись. Губы зашевелились, бормоча на древнем наречии. Воздух вокруг загудел и задрожал, пламя свечей мгновенно угасло, и нас окутало мягкое свечение, исходившее от самого оракула.

Я затаила дыхание, чувствуя кожей, как его магия плетёт невидимую сеть вокруг кулона, осторожно ощупывая дремлющую, тёмную сущность.

— Чародейки… Я вижу… Они живы, — выдохнул оракул, и его голос прозвучал гулким эхом, словно из глубин бездонного колодца. — Пока живы. И... заперты. Между мирами. Их вытягивают... по капле...

Вдруг его тело содрогнулось в конвульсиях. Он судорожно вцепился в стол, глаза распахнулись — и вспыхнули слепящим белым светом.

— Помогите! — вырвался из его губ чужой, изломанный женский крик. — Кто-нибудь! У меня почти не осталось сил!..

Голос сорвался в беззвучный вопль, пронзивший душу холодом, и мгновенно угас, будто затянутый обратно во тьму.

Свет исчез. В лавке воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием оракула. У меня похолодели руки. Девушки были живы. Но их время стекало, как песок в часах. С каждой секундой они могли исчезнуть. Навсегда.

— Этот кулон — зло, — проговорил оракул усталым, хриплым голосом. — Чародейки живы, но он с какой-то целью вытягивает из них энергию. Мне нужно всё тщательно обдумать…

— Не стоит, — резко перебил Ванторн. — Ты подтвердил бы мою теорию. Дальше я справлюсь сам. Можешь ли ты сказать, кто создал этот кулон?

Оракул вздохнул.

— Нет.

Всё ещё дрожа, он медленно поднял на меня взгляд. Мутная пелена в его глазах рассеялась, сменившись пронзительным интересом.

— Я чувствую… странную энергию, исходящую от тебя, дитя. Необъяснимую… — он покачал головой, будто пытаясь ухватить неуловимое. — Ты — больше, чем кажешься. Мне нужно исследовать и её. Всего грамм. И вскоре мы узнаем…

— Нет, — рявкнул Ванторн, резко шагнув вперёд и заслонив меня собой. Его осанка, внезапно окаменевшая, излучала угрозу яснее любых слов.

Но оракул лишь слабо улыбнулся.

— Я знаю, почему вы против, господин Ванторн. И знаю, кто эта девушка с самой первой минуты нашего знакомства. А ещё я понимаю, что вы тоже знаете это. С такими вещами я не ошибаюсь. — Его взгляд скользнул по моему побледневшему лицу. — Но я не собираюсь выдавать её сейчас и не сделаю этого в будущем. Почему? Не спрашивайте. Это… личная история.

— Не имею представления, о чём ты говоришь, — пророкотал Ванторн.

— Имеете, господин.

— Ты хочешь со мной поспорить? — глаза Ванторна сузились.

— Не хочу. Но если я не ошибаюсь, с помощью этой девочки мы можем помочь тем несчастным. Мне нужно только проверить.

Взгляд Ванторна стал холодным, оценивающим. Он сканировал оракула в поисках лжи или уловки.

— Как она может помочь? — отрывисто спросил он.

— Я не могу сказать этого сейчас, — смиренно опустил глаза оракул. — Духи этого не желают.

— Какие ещё духи…

Отодвинув парализующий страх, я сделала шаг из-за спины Ванторна.

— Я согласна. Если это поможет чародейкам, я дам вам что угодно.

Ванторн резко обернулся ко мне. В его глазах бушевала настоящая буря. Он кивнул оракулу, и в этом кивке была вся его воля.

— Если она пострадает хоть немного… или если когда-нибудь, где-нибудь, кто-то узнает о ней из твоих уст… — он не договорил, но в гнетущей тишине лавки эти слова звучали громче любого крика.

Я смотрела на него — на белые от напряжения костяшки пальцев, на стальную линию плеч, на взгляд, готовый смести с лица земли любого, кто посмеет ко мне прикоснуться. Он защищал меня. Ему было не всё равно.

По телу медленно разлилась горячая, сладкая волна.

Вечер опустился над замком, окутав его тишиной. Лишь потрескивание поленьев в огромном камине большого кабинета нарушало безмолвие. Огонь отбрасывал на стены, заставленные книжными шкафами до самого потолка, пляшущие тени. В воздухе пахло старым пергаментом, кожей переплётов и воском.

Я сидела в глубоком кресле между полками, поджав под себя ноги, с очередным фолиантом на коленях. Страницы были пожелтевшими и хрупкими, шрифт — мелким и причудливым, отчего глаза быстро уставали. Я пыталась сосредоточиться на генеалогических древах знатных родов, надеясь отыскать хотя бы намёк на упоминание о Пустошах — не басни о злобных колдуньях, а что-то настоящее. Но информация была скудной, отрывочной и насквозь пропитанной предубеждениями. Казалось, кто-то намеренно стёр мою семью из истории, подменив факты выдумками.

Время от времени я чувствовала на себе тяжёлые взгляды. То ледяной взгляд Ванторна скользил по моему профилю, заставляя кровь приливать к щекам и сбивая дыхание. То я ловила на себе задумчивый, оценивающий взгляд Вейдрича — в нём читалось любопытство и что-то ещё, чего я не могла понять. Я старалась не встречаться глазами ни с кем из них, делая вид, что полностью погружена в чтение, но их молчаливое внимание висело надо мной невидимым грузом.

Охотники, сидевшие у массивного дубового стола, обсуждали версии исчезновения чародеек.

— Обратимся ещё раз к списку подозреваемых, — раздался спокойный, методичный голос Ванторна. — Магистр Алрик. Специализируется на тёмных культах, известен экспериментами с жертвенной магией.

Вейдрич лениво развалился в кресле, крутя в пальцах перьевую ручку. Давно заметила, что и он, подобно Ванторну, любит старинные вещицы. Но откуда взялся этот интерес спросить не решалась.

— Да, мой любимый кандидат. — сказал Вейдрич. — Старик с манией величия и коллекцией весьма специфических трактатов. Идеальный злодей. Но… — он сделал паузу, — все свидетели в один голос твердят, что почтенный маг без устали читает лекции перед двумя десятками студентов, либо участвует в заседаниях магического совета. Железное, алиби, поцелуй меня ведьма.

Я невольно вздрогнула, впервые услышав это ругательство из уст Вейдрича. Подобные слова обычно слетают с губ уличных торговцев, но чтобы он…

На мгновение я подняла взгляд — и снова вздрогнула: он смотрел на меня испытующе.

А Ванторн — на него.

Я поспешно отвернулась, не желая ввязываться в молчаливую игру взглядов.

— Фанатики из «Храма Искупления», — продолжил Ванторн, слегка повысив голос. — Верят, что чародейская магия — дьявольский дар, и её нужно искоренять вместе с носителями. Они могли похищать девушек для своих ритуалов очищения.

— И снова мимо, — Вейдрич зевнул. — Наши агенты проникли в их подземелья. Нашли кучу проповедей, пару скелетов в шкафу, но не одной живой чародейки. Или мёртвой. Эти болваны слишком глупы для такой изящной работы.

— Что ещё, — Ванторн откинулся на спинку стула, сомкнув пальцы. — Торговцы артефактами: «Серебряный Лотос», «Древний Сундук». Распространяют кулоны через подставных лиц — уличных торговцев, бродячих актёров. Но все нити обрываются. Никто не знает настоящего заказчика.

— Да, друг мой. Следствие зашло в тупик.

Отчаяние медленно подбиралось и ко мне. Я листала страницу за страницей, но мои поиски тоже были бесплодны. Рука сама потянулась к ране на предплечье, которая ныла в такт сердцебиению.

И вдруг глаза наткнулись на нечто иное. Между пожелтевших листов одной из летописей лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги, испещрённый чертежами и заметками на полях. Я развернула его, и дыхание перехватило.

— Кажется… я что-то нашла, — воскликнула я.

Оба охотника мгновенно повернулись ко мне. Ванторн поднялся из-за стола и несколькими шагами преодолел расстояние между нами. Он взял из моих рук лист, и его пальцы едва заметно дрогнули.

Пробежавшись глазами по строчкам, он прошептал:

— Я думал, ты о нашем деле.

— Там, к сожалению, пока тишина. Но это очень похоже…

— Это чертежи, — сказал он. — Схемы энергетических каналов. И подпись… «Проект „Феникс“. Кристалл Поглощения». Я сунул его в эту книгу и забыл.

Вейдрич присвистнул, подходя ближе и заглядывая Ванторну через плечо.

— Ну надо же. И это хранилось в твоей собственной библиотеке, Рейнар? Прямо под носом? Я впечатлён. Ты никогда ничего не выбрасываешь, да?

Ванторн не отрывал взгляда от чертежей, его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевали бури.

— Я помнил о существовании этих документов. Именно поэтому, едва увидев кулон, заподозрил, что это он и есть. Но найти их… — его взгляд скользнул на меня, — это отлично.

— Воссоздать такое… — задумчиво проговорила я, опьянённая находкой. — под силу только могущественному магу. Или тому, кто имел доступ к оригиналам. Может, это кто-то из магистров, кто тайно сохранил инструкции? Или потомок создателей?

Ванторн внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Возможно.

— Ох, — Вейдрич откинул голову и рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Наша маленькая Эсма не так проста, как кажется. Не иначе сыщица от высшей магической академии. Или… — его глаза сузились, — Правда, Эсма?

Я покраснела под его взглядом и потупилась.

Ванторн, не удостоив напарника ответом, повернулся ко мне.

— Раз уж ты так любишь ковыряться в книгах, найди алфавитный указатель магистратуры. За последние триста лет. Всех, кто допускался к архивам с пометкой «Высший допуск». Всех, кто интересовался артефактами V эпохи.

— Хорошо, господин Ванторн, — кивнула я, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. — Я… найду.

***

Я сидела с Эдом на мягком ковре у окна. Осеннее солнце заглядывало в комнату и ложилось косым золотым светом на страницы грубой бумаги и наши лица. Мальчик щурился, прикрывая глаза ладонью, и хмурился — линии у него по-прежнему выходили кривыми.

— Неправильно! — сердито прорычал он, сжав кулачок с углём и пнув лист.

Тот смялся, Эд оскалился, и в глазах мелькнула дикая, пугающая вспышка.

Я мягко коснулась его руки.

— Эд, разве в рисунках бывает «правильно» и «неправильно»? — я улыбнулась, — Смотри, вот у тебя дерево. Оно немного смешное, кривое, но разве в лесу все деревья одинаковые? Ох… Как-нибудь мы попросим папу отвести нас в лес, и уж там ты точно удивишься, когда увидишь все эти деревья.

Он всё ещё дышал тяжело, губы кривились в оскале, но пальцы чуть разжались. Я погладила его по голове, а потом прижала к себе. Он упрямо дёрнулся, но я не отпустила — просто поцеловала в макушку.

— Знаешь, мне нравится именно это дерево. Оно похоже на тебя: упрямое и сильное, а главное — такое живое!

На секунду он перестал сопеть. Я щекотнула его в бок. Услышала тихий смешок, а потом мальчишка неожиданно расхохотался. Смех его был громким, искренним — совсем не чудовищным. Я тоже засмеялась вместе с ним, и мы вдвоём повалились на ковёр, в ворох смятых листов.

Когда Эд, наконец, уткнулся мне в плечо, усталый, но довольный, я подняла взгляд… и вздрогнула.

У двери, в полумраке, стоял Ванторн. Он не произнёс ни слова, лишь наблюдал за мной пристально, тяжёлым взглядом, от которого я вся сжалась. Солнечный отсвет из окна упал на его лицо, выхватив холодные черты, и я не могла понять — осуждает он меня, или сам поражён тем, что его сын способен смеяться.

Но вдруг я увидела на его губах… улыбку.

Сердце отчаянно забилось.

***

С самого утра дождь барабанил по высоким окнам, и в кабинете Ванторна царил полумрак. Я сидела за массивным дубовым столом, заваленным папками, старинными фолиантами и пухлыми книгами. Серое платье за ночь немного отсырело, и теперь казалось тяжёлым, и я то и дело раздражённо одёргивала рукава, чтобы не мешали листать страницы.

Я вытягивала папку за папкой, открывала их, вдыхала запах старого пергамента и чернил, и каждый раз — ничего не находила. Никаких сведений о моём роде, никаких зацепок, не единого имени, кроме того, что обнаружила, попав в большой кабинет впервые.

С каждым разворотом книг пустота будто ширилась, и я уже чувствовала, как пальцы ноют от бесконечного перелистывания. Похоже, и правда осталась только я… А это значило одно: для хозяина и его сына на этом свете не существовало спасения.

— Должно же быть хоть что-то… — прошептала я, в пятый раз уткнувшись носом в раскрытую летопись.

И вдруг мой взгляд зацепился за тонкую стопку документов, застрявшую между папок. Они были аккуратнее, свежее, чем остальные. Я потянула их к себе, пролистала и замерла.

Нет, к сожалению, там не было ничего о моём роде.

Но я нашла квитанции. О закупке редких кристаллов и металлов. Имя покупателя — Рейнар Ванторн.

А ведь и правда!

Мелькнула мысль, резкая, как вспышка молнии: если он покупал их здесь, в городе, значит, и другие могли. В ратуше должны храниться записи. Надо проверить, кто ещё приобретал такие вещи! Быть может, тогда дело о чародейках сдвинется с мёртвой точки.

Я вскочила так резко, что кресло скрипнуло и ударилось о стену. Документы прижала к груди и бегом кинулась к двери.

Коридоры замка казались бесконечными в свете дрожащих отсветов факелов. На стенах одна за другой мелькали картины, а из углов надтреснутые статуи удивлённо взирали на спешащую ведьму. Платье то и дело цеплялось за сапожки, и где-то на повороте я неловко оступилась. Острая боль пронзила щиколотку.

— Ай! — я едва не рухнула, схватившись за стену. Камень был холодным и влажным, но без опоры стоять оказалось сложно. Я стиснула зубы и захромала дальше, почти волоча ногу, но не останавливаясь. Мысль жгла сильнее боли.

Наконец, я добралась до тяжёлых дверей покоев Ванторна. Ни секунды не раздумывая, толкнула их и ворвалась внутрь.

— Нужно немедленно сходить в ратушу! — выкрикнула я, едва переводя дыхание. — Запросить списки! Узнать, кто ещё, кроме вас, в последнее время покупал редкие металлы и кристаллы!

Забывшись, оперлась на больную ногу и, вскрикнув, упала.

Острая боль пронзила щиколотку, вырвав из меня сдавленный вскрик. Мир качнулся, рассыпался на тысячи стеклянных осколков, и я рухнула на холодный каменный пол. Документы, которые я так крепко прижимала к груди, взметнулись в воздух и, словно раненые птицы, опустились на тёмный ковёр.

Не успела я моргнуть, как надо мной нависла тень Ванторна. Я подняла голову, готовая к ледяному упрёку. Но хозяин молчал. Его лицо оставалось непроницаемой маской, лишь желваки на скулах едва заметно подрагивали.

Прежде чем я успела осознать происходящее, сильные руки подхватили меня под спину и колени. Воздух вырвался из лёгких сдавленным писком. Я врезалась в его твёрдую грудь, уткнувшись лицом в грубую ткань камзола. В нос ударил знакомый, сводящий с ума запах — кожа, озон и что-то неуловимо древесное.

Мир сузился до этого мгновения, до гулкого стука его сердца, который эхом отдавался в моей груди. Голова закружилась — то ли от боли, то ли от его внезапной, пугающей близости. Ведьма в руках охотника. Но вместо животного ужаса — предательское, головокружительное чувство… безопасности?

В его уверенных объятиях, казалось, ничто не могло причинить мне вреда. Никто не мог меня достать. Какое безумие. Предательская слабость, Стрекоза! Он — твой враг, твой приговор. А ты таешь в его руках, как последняя снежинка под весенним солнцем.

Без единого слова Ванторн пронёс меня через комнату и осторожно опустил на массивный письменный стол. Холод полированного дерева обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья.

Ванторн опустился на одно колено. Его пальцы легли на мою лодыжку, и прикосновение это было до невыносимости нежным. Он осторожно прощупывал кость, и я закусила губу до крови, чтобы не застонать — уже неясно, от боли или от его обжигающей близости.

В кабинете повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и нашим сбившимся дыханием.

— Сейчас будет больно, — его голос, низкий, скользнул по моей коже, вызывая новую волну мурашек. — Не двигайся, Эсмеральда.

Резкий, выверенный щелчок. Я вскрикнула, вцепляясь пальцами в гладкий край стола. Боль была ослепительной, но почти мгновенно отступила, сменившись ноющей пульсацией. Ванторн на мгновение замер, его рука всё ещё покоилась на моей ноге, а взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым.

Хозяин медленно поднял глаза, скользнул по моей фигуре и задержался на дрожащих губах. Затем начал наклоняться. Я замерла, забыв, как дышать, чувствуя, как его дыхание касается щёки. Жилка на его шее напряглась — казалось, он изо всех сил боролся с тем неведомым импульсом, что тянул его ко мне. Эта секунда растянулась в вечность. Но в последний момент он резко отстранился.

Лицо его снова стало непроницаемой каменной маской.

— Держись от меня подальше, Эсмеральда, — сказал он ледяным тоном. — Ради твоего же блага. Иначе...

Он не договорил. Резко развернулся и направился к выходу.

— По поводу ратуши, — добавил он, уже остановившись у порога. — Выходим после обеда.

И шагнул в коридор, оставив меня одну на холодном столе — дрожащую, растерянную и совершенно сбитую с толку.

***

Когда тяжёлые дубовые двери замка захлопнулись за нашими спинами, дождь прекратился.

Ванторн был холоден и подчёркнуто официален, его движения — резкие и экономичные. Каждое произнесённое слово было лишено и грамма теплоты, и эта рассчитанная отстранённость ранила куда сильнее откровенной злости.

Я молча следовала за ним, стараясь не отставать, хотя каждый шаг отзывался тупой болью в растянутой щиколотке. Физическое страдание стало горьким спасением, якорем, который удерживал меня от хаоса, бушевавшего внутри. Я сосредоточилась на этом ощущении, на том, как гравий похрустывает под сапогами, на холодном ветре, щипавшем щёки, — на всём, что казалось проще, чем думать о его руке на коже всего два часа назад.

Городская ратуша, шумная и многолюдная, встретила нас гудящим потоком голосов и суетливой беготнёй клерков. Но стоило Ванторну переступить порог, как по коридорам прокатилась волна тишины. Гул голосов оборвался, сменившись испуганным шёпотом и торопливым шарканьем ног. Чиновники за своими конторками бледнели, стараясь стать незаметными, а посетители расступались, образуя широкий коридор и провожая нас взглядами, в которых читался страх. Имя Ванторна и мрачная репутация действовали безотказно.

Не прошло и минуты, как из глубины зала к нам, подбежал седой архивариус с дрожащими руками. Он низко кланялся, заикаясь на каждом слове, и, бормоча что-то о полной готовности к сотрудничеству, лично повёл нас вглубь здания.

Мы спустились по узкой винтовой лестнице в подвал, где воздух стал холоднее и гуще, пропитавшись запахом сырого камня. Архивариус, всё так же дрожа, со звоном отпер и распахнул тяжёлую решётку. Перед нами открылось длинное помещение, заставленное стеллажами до самого потолка.

Ванторн, не тратя времени на формальности, своим присутствием заполнил всё пространство. Сам он направился к полкам с толстыми фолиантами в кожаных переплётах — реестрами торговых гильдий. Мне же велел разобрать кипы счетов и квитанций о закупках редких магических компонентов за последний год.

Я с почти болезненным облегчением погрузилась в монотонную работу. Устроившись за грубым деревянным столом, зажгла дополнительную свечу и принялась перебирать хрупкие, пожелтевшие листы. Шершавые страницы, столбцы цифр, замысловатые росчерки перьевых ручек — всё это создавало спасительный барьер от навязчивых мыслей.

Мыслей о том, как его пальцы касались моей лодыжки. О низком тембре его голоса, произносящего моё имя. О поцелуе, который так и не случился.

Час сменялся часом. Свеча оплыла, догорая почти до самого основания, а я отчаялась найти хоть что-то. Глаза болели от бесконечных строк, и надежда таяла с каждой новой пачкой счетов. И вот когда я уже готова была сдаться, мой взгляд скользнул по квитанции из лавки «Серебряный Лотос». И зацепился.

Сперва я не поверила, перечитала ещё раз, потом снова. Да, вот они — несколько крупных заказов на редчайшие кристаллы и сплавы, их описания дословно совпадали с теми, что фигурировали в чертежах Кристалла Поглощения. Сердце заколотилось, выстукивая лихорадочный ритм. Покупатель — магистр Тибериус Кроу.

— Я нашла, — вырвался у меня сдавленный шёпот, прозвучавший в мёртвой тишине архива оглушительно. Порыв радости был настолько сильным, что я вскочила, едва не поддавшись импульсу броситься Ванторну на шею.

Он оказался рядом в то же мгновение. Не говоря ни слова, взял у меня из рук квитанцию. Обнаружил подколотые к счетам сопроводительные письма. Пробежавшись по тексту взглядом, он выудил главное: адрес доставки — «заброшенная обсерватория у Чёрных скал». В письмах также несколько раз упоминалась «ночь кровавой луны» как крайний срок. И последний, убийственный аргумент: итоговые суммы были баснословными. Явная переплата — классическая цена молчания.

Ванторн медленно поднял на меня взгляд. Теперь у нас было всё: имя и место. Расследование, наконец, сдвинулось с мёртвой точки.

Хозяин с особым тщанием сложил документы, сунул их во внутренний карман чёрной накидки и решительно направился к выходу.

— Мы идём туда. Прямо сейчас, — бросил он уже в дверях.

Его фигура растворилась в полумраке, и мне ничего не оставалось, как, превозмогая боль, последовать за ним.

***

Заброшенная обсерватория цеплялась за самый край Чёрных скал, как израненный зверь, готовый сорваться в кипящую бездну. Ветер, солёный и резкий, свистел в пустых глазницах окон, пробирая до костей. Пегас подъехал к самому входу, и дальше мы шли, утопая в высокой, пожухлой траве.

Хозяин шагал впереди, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне свинцово-серого неба. Я, прихрамывая, едва поспевала за ним. Каждый шаг отдавался глухой болью в щиколотке, но тревога, сжимавшая сердце, была сильнее.

Дверь обсерватории была сорвана с петель. Внутри царила неестественная, вычищенная до стерильности пустота. Ни пылинки на полу, ни единого клочка бумаги, ни следа чьего-либо присутствия. Пахло озоном и едкими остатками мощного очищающего заклинания.

Магистр Тибериус Кроу не просто ушёл. Он стёр себя из этого места, будто и не было.

Ванторн застыл посреди круглого зала под зияющей дырой купола. Он не произнёс ни слова, но я чувствовала, как сгущается вокруг него холодная, безмолвная ярость. Он медленно провёл пальцем в перчатке по каменной кладке стены — там, где не могло не быть пыли, — и посмотрел на идеально чистый кончик. Его плечи напряглись, а желваки на скулах окаменели.

— Он знал, что мы придём, — глухо произнёс Ванторн, и его голос эхом прокатился под куполом. — Либо магия, либо его предупредили.

Он ударил кулаком по стене. Каменная крошка посыпалась на пол. Видеть его таким — по-настоящему разъярённым, потерявшим контроль, — было страшно. Но страх смешивался с другим, новым чувством — отчаянным желанием помочь. Пробиться сквозь эту ледяную броню и хоть немного согреть.

— Господин Ванторн, — вырвалось у меня.

Он резко обернулся. В его глазах полыхал тёмный огонь.

— Он заметает следы, потому что боится, — торопливо заговорила я, тревожась, что он оборвёт меня. — Но он оставил след. Он сильно переплачивал за компоненты. Значит, он жаден. И слишком уверен в себе, раз считает, что такой зачистки достаточно. Жадность и гордыня — вот его слабости.

Ванторн молчал, но я видела, как в его взгляде промелькнул интерес. Это придало мне смелости.

— Мы не можем найти его, но можем выманить, — продолжала я, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Устроим ловушку. Нужно предложить то, от чего его жадность не позволит отказаться. Редкий артефакт. Сделку, на которую клюнет только такой, как он. Пожалуйста… доверьтесь мне в этом.

Хозяин молча смотрел на меня несколько долгих, звенящих секунд. Я видела, как в его голове борются логика охотника и что-то ещё — новое, незнакомое, рождённое из нашего странного, вынужденного союза. Наконец, он коротко кивнул. Один раз.

— Хорошо, — голос его был глухим. — Сделаем по-твоему.

Мысль о том, чтобы связаться с Вейдричем, даже не пришла в голову. Каждая упущенная минута давала магистру шанс скрыться, замести следы, раствориться в тенях города, а то и целого королевства. А для чародеек, запертых между мирами, каждая секунда промедления означала, что их свет угасает, возможно, навсегда.

Ловушку устроили в задней комнате захудалой, пропахшей элем и отчаянием, таверны у старой городской стены.

Я затаилась в самом тёмном углу, закутанная в безликий дорожный плащ, с капюшоном, низко надвинутым на лоб. Моя роль была проста: молчать и наблюдать.

Ванторн стоял у двери, неподвижный, как изваяние, играя роль безмолвного телохранителя. Роль торговца исполнял один из его агентов — сухой, жилистый мужчина с бегающими глазками, идеально вписывающийся в обстановку.

Слух о продаже редчайшего «Эфирного Аккумулятора», пущенный шёпотом в нужные уши агентами Ванторна, разлетелся по тёмным уголкам Эсфиры с молниеносной скоростью. Не прошло и часа, как в затхлую таверну потянулась вереница жадных до наживы дельцов: мелкие колдуны, суетливые торговцы и просто любопытные.

Наш подставной продавец с усталым видом отказывал всем, ссылаясь на то, что «лот уже зарезервирован для особого клиента». Постепенно поток посетителей иссяк, и в зале воцарилась гнетущая тишина. С каждой минутой этого безмолвного ожидания я всё яснее понимала: план провалился.

Но именно в тот миг, когда надежда почти угасла, дверь со скрипом отворилась. На пороге застыла высокая фигура. Магистр Тибериус Кроу.

Одетый в дорогую мантию из тёмного бархата, он смерил комнату тяжёлым, оценивающим взглядом. Едва удостоил кивком нашего подставного торговца, а на нас с хозяином и вовсе не посмотрел.

— Показывай, — бросил он нетерпеливо, и в голосе его прозвенел холодный металл.

Агент с поклоном извлёк из мешка шкатулку. Внутри на алом бархате лежал кристалл, пульсирующий мягким, призрачным светом. Подделка, неотличимая от настоящего артефакта.

Глаза магистра вспыхнули. Он жадно схватил кристалл, его пальцы дрожали. — Сколько? — Пять тысяч золотом, — просипел торговец. — Беру, — не торгуясь, ответил магистр и бросил на стол тяжёлый мешочек с монетами.

Ванторн двинулся с места с грацией хищника, вышедшего на охоту. Магистр обернулся, и его лицо исказилось. Но он не потянулся за оружием. Рука молниеносно метнулась к горлу, где несколько нитей тонули в складках мантии.

— Не успеешь, — тихо произнёс Ванторн.

Воздух в комнате загустел. Вокруг руки магистра вспыхнула и тут же погасла серебристая дымка. Его ладонь застыла в миллиметре от цели, скованная невидимыми путами. Заклятие временного стазиса. Простое, но исполненное с такой мощью и точностью, что у меня перехватило дыхание.

Высокомерие на лице магистра сменилось ужасом. Но страх его был направлен не на Ванторна.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, лязгая доспехами, ворвалась стража. Магистра скрутили. Он не сопротивлялся, лишь в ужасе смотрел на свою застывшую в воздухе руку, бормоча что-то бессвязное о проваленном ритуале.

Хозяин шагнул к нему и одним резким движением откинул ворот мантии. На груди магистра, на нескольких почерневших цепочках, висело то, от чего у меня похолодело внутри. Кулоны. Три. Точные копии того, что я вырвала из рук тени на рынке.

Не говоря ни слова, Ванторн сорвал амулеты с его шеи одним безжалостным рывком.

— Уводите, — холодно приказал он стражникам.

Вскоре всё стихло. Крики магистра о каре, что ждала его, затихали вдали, пока окончательно не растворились в гулком молчании замка.

***

Магистра Тибериуса Кроу бросили в самую глубокую темницу замка. Теперь оставалось лишь ждать, надеясь, что для пленённых им чародеек ещё не стало слишком поздно.

Вейдрич, вернувшись с первого допроса, выглядел донельзя довольным.

— Ну вот и всё, дружище, — лениво протянул он, опускаясь в кресло у камина. — Он напуган до смерти, но не нами. Боится каких-то магических сил. Утверждает, что они его и в тюрьме достанут. — Вейдрич усмехнулся. — Жалкий трус. По-моему, он просто спятил. Пара дней, немного давления — и он расколется, как гнилой орех. Дело, можно сказать, в шляпе.

Ванторн, стоявший у окна и смотревший в ночную тьму, лишь коротко кивнул.

— Теперь это вопрос времени.

Казалось, кошмар, окутавший Эсфиру, вот-вот рассеется. Я и сама на миг позволила себе в это поверить. Надеялась, что наутро город проснётся от радостных вестей — пропавшие чародейки нашлись, они возвращаются домой.

Но утро не принесло ничего, кроме затяжного, холодного дождя.

Прошёл день. Затем другой. Магистр молчал в своей камере, как древний камень. А город молчал в ответ. Никто из чародеек не вернулся. Матери всё так же ждали у окон, вглядываясь в серую пелену осеннего тумана.

Магистра Тибериуса Кроу допрашивали в подземельях замка. Я не присутствовала при этом, но напряжение, сковавшее городские улицы, было красноречивее любых слов. Оно пропитало каменные стены домов, затаилось в тенях длинных коридоров замка Ванторна и заставляло слуг говорить шёпотом.

Поздно вечером я прибиралась в большом кабинете, когда туда вошёл Вейдрич.

Я затаилась среди книжных полок, не желая лишний раз с ним встречаться.

Он сбросил плащ на спинку кресла и, подойдя к столу, наполнил бокал. На его лице играла привычная ленивая усмешка, но в глазах застыла холодная усталость.

В этот момент в кабинет вошёл Ванторн. Он молча опустился в кресло у камина, его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Крепкий орешек, наш магистр, — протянул Вейдрич, делая большой глоток. — Боится, но кого или чего — непонятно.

— Он не признался? — глухо произнёс Ванторн, глядя в огонь.

— Разумеется, нет, — фыркнул Вейдрич. — Зачем ему сдавать самого себя. Он подтвердил твою теорию, Рейнар. Ритуал действительно вытягивает жизненную сущность чародеек. Накапливает её где-то между мирами. Но как вернуть их обратно, он, разумеется, «не знает». — Вейдрич сделал ещё один глоток. — Врёт, конечно. Но расколоть его будет непросто.

В его голосе звучало профессиональное удовлетворение. Работа сделана, преступник пойман.

— Что ж, наша часть выполнена, — подытожил он, ставя бокал. — Преступник в тюрьме. Дальше пусть работает королевская служба дознания. Рано или поздно они вытянут из него всё.

Я замерла у книжного шкафа, сжимая в руке тряпку. Неужели это всё? Они просто будут ждать?

— Работа выполнена? — хозяин медленно повернул голову, и его голос прозвучал так тихо и холодно, что я невольно вздрогнула. — Девушки всё ещё в ловушке. Их сущность тает с каждым днём. Мы не сделали ровным счётом ничего.

— Мы сделали то, что должны были, — возразил Вейдрич, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Мы нашли и обезвредили угрозу в Эсфире. Это была наша задача. Мы не всесильны, Рейнар.

— Пока они не вернутся, моя задача не выполнена, — отрезал Ванторн.

Он резко поднялся и вышел из кабинета, оставив за собой густую, звенящую тишину. Вейдрич проводил его тяжёлым взглядом, покачал головой и опустошил бокал.

Надежда, робко теплившаяся во мне после ареста магистра, угасала. Ванторн был прав. Мы стояли всё там же, у подножия неприступной стены, и с каждым потерянным часом крик о помощи, что я услышала в лавке оракула, становился всё тише.

***

Вечер опустился на замок, принеся с собой не покой, а вязкую, гнетущую тишину. Чтобы не сойти с ума от тревожных мыслей, я ушла к Эду. Его комната стала для меня тихой гаванью в этом холодном каменном море.

Мы сидели на мягком ковре у камина, где догорали последние угли. Я читала ему сказку о заблудившемся в лесу звёздном лучике, а Эд, прижавшись ко мне и обхватив руками колени, слушал, затаив дыхание. Его лицо в отсветах пламени казалось совсем детским, беззащитным. В нём не осталось и тени того дикого зверька, что метался в запертой комнате. Рядом со мной он становился просто мальчиком.

Я закончила читать и закрыла книгу. Эдвард сонно моргнул, а потом, к моему удивлению, взял мою руку и прижался к ней щекой. Его доверие было таким хрупким и таким безграничным, что сердце сжалось. Я осторожно погладила его по тёмным, растрёпанным волосам. В этот миг я была почти счастлива.

И в этот миг я ощутила его присутствие — кожей, каждым нервом.

Медленно подняла голову.

Ванторн стоял в дверном проёме, опершись плечом о косяк. Без плаща, в тёмно-синем камзоле. Тень скрывала его лицо. Я не знала, как долго он был там. Минуту? Час? Он просто смотрел на нас.

Смотрел так, как смотрит уставший, бесконечно одинокий отец на то, что уже считал потерянным навсегда. В его неподвижной фигуре было столько затаённой боли и тихой, почти невыносимой нежности, что у меня перехватило дыхание.

Хозяин шагнул в комнату — медленно, неслышно, словно опасаясь спугнуть хрупкую тишину, воцарившуюся между нами. Я замерла, не зная, чего ждать. Он опустился на пол у камина, спиной к огню, и молча наблюдал, как я глажу его сына по голове.

Эдвард, почувствовав присутствие отца, сонно приоткрыл глаза. На его губах дрогнула слабая улыбка.

— Папа… — прошептал он, и его пальчики, до того вцепившиеся в моё платье, разжались, потянулись к Ванторну.

Хозяин медленно, почти благоговейно, накрыл своей большой ладонью крошечную руку сына. Он не произнёс ни слова.

Мы долго сидели так втроём, в тишине и мягком свете догорающего камина.

Вскоре Эд уснул.

— Я уже и забыл, как в этих стенах звучит смех, — вдруг произнёс Ванторн. Голос его был глухим, хриплым. Он смотрел не на меня, а на спящего сына, но я знала, что эти слова предназначены мне. — До тебя здесь была только тишина.

Сердце забилось так громко, что, казалось, его стук услышали все обитатели замка. Я смотрела на его суровый профиль, на тень от ресниц на щеке, и видела перед собой смертельно уставшего, одинокого мужчину, который на одно мгновение позволил себе снять свою ледяную броню. И это откровение пьянило сильнее любого заклинания.

Ванторн медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, встретился с моим.

Он медленно, с мучительной неторопливостью, подался вперёд, сокращая то ничтожное расстояние, что нас разделяло. Я замерла, не в силах ни отстраниться, ни вздохнуть. Мир сузился до его лица, до тёмных глаз, в которых отражалось пламя камина.

Его рука поднялась и осторожно коснулась моей щеки. Пальцы были грубыми, но прикосновение — обжигающе нежным. Он провёл большим пальцем по линии моей скулы, и по телу прошла дрожь.

А затем он меня поцеловал.

***

Ванторн отстранился резко и стремительно.

На одно короткое, застывшее в янтаре времени мгновение я всё ещё жила внутри этого поцелуя — в солоноватом вкусе его губ, в отчаянной, голодной силе, с которой он притянул меня к себе. Тепло, сладкое и губительное, всего на секунду разлилось по моим венам, но мгновенно испарилось, стоило мне встретиться с ним взглядом. То, что я увидела, заставило сердце сжаться в ледяной ком. Нежность, лишь на миг пробившаяся сквозь его ледяную броню, была сметена без следа. На её месте — пустыня изо льда и сожаления. Он смотрел на меня так, словно я была его главной, непростительной слабостью. Ошибкой, пятном на репутации, которое нужно немедленно стереть.

Горло сдавили спазмы, и на глазах предательски выступили слёзы, застилая его строгий профиль влажной пеленой. Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но не успела вымолвить ни единого звука, как он заговорил. Его голос, ещё мгновение назад хриплый, низкий, снова зазвучал, как отточенная сталь.

— Этого не было, — произнёс он твёрдо. — Забудь обо всём.

Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Ванторн оставил меня одну в гнетущей тишине, нарушаемой лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Эда.

Я стояла, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в складки платья, чувствуя, как его слова вонзаются в самое сердце ледяными осколками. «Забудь». Будто можно было просто вырвать из памяти это мгновение, отчаянную нежность, внезапную, ослепительную вспышку надежды, что опалила мне душу.

«Что же ты наделала, глупая Стрекоза? — прошептал внутри настойчивый, ядовитый голос. — Ты позволила себе поверить, что охотник, человек из плоти и закона, может разглядеть в тебе нечто большее, чем ведьму. А он лишь напомнил тебе, кто ты есть на самом деле. Преступница. Приговорённая. Ошибка, которую нужно исправить».

Я медленно опустилась на прохладный ковёр, прижав ладони к пылающим щекам. И впервые за долгое, долгое время позволила слезам течь солёными ручьями по лицу, капая на дорогую шерсть.

Дни, что последовали за той ночью, превратились в изощрённую пытку тишиной. Ванторн возвёл между нами стену — высокую, ледяную, неприступную. Он стал молчаливой тенью в собственном замке. Если я заходила в столовую, где он пил утренний кофе, он тут же, бросив полуслово слуге, поднимался и выходил, оставляя на столе нетронутую газету. Если наши пути пересекались в узком коридоре, его взгляд, холодный и отстранённый, скользил сквозь меня, будто я была пустым местом, пятном воздуха, не заслуживающим даже мимолётного внимания. Целый мир стал для меня символом изгнания.

На контрасте с холодной войной, бушевавшей в каменных стенах, город Эсфира за окном, казалось, окончательно оправился от недавнего страха. С моего наблюдательного поста у окна в гостиной я видела, как по улицам снова гуляют девушки в ярких платьях, слышала обрывки беззаботного смеха и далёкой музыки, доносившейся с главной площади. Паника улеглась, чародейки вернулись к своим повседневным делам, и жизнь города потекла своим чередом, спокойным и неуклонным. Эта мирная, почти идиллическая картина лишь сильнее подчёркивала, усиливая до боли, моё собственное чувство изоляции и тревоги.

Вейдрич почти не появлялся на этажах замка, пропадая в сырых подземельях, где, по обрывочным слухам стражников, он безуспешно пытался «расколоть» пойманного магистра.

Хозяин же запирался в большом кабинете на целые ночи. Из-под тяжёлой дубовой двери до самого рассвета пробивалась тонкая, упрямая полоска света свечи, говорящая о его бесконечных и бесплодных поисках ответа.

Убирая в комнатах хозяина, где я до сих пор, по странному стечению обстоятельств проживала, мой взгляд постоянно натыкался на висевший на стене зеркальный жезл. Для обычного, невидящего глаза — это был просто изящный предмет интерьера, кусок отполированного металла и матового стекла. Но для моего ведьмовского зрения он тускло светился изнутри холодным, синеватым свечением, похожим на свет далёкой, мёртвой звезды.

Свет служил для меня живым укором. Он безмолвно напоминал мне, кто я, откуда и почему тот единственный поцелуй был обречён с самого первого мгновения.

Единственной моей отрадой и спасением в эти тягостные дни по-прежнему оставался Эд. Я проводила с ним всё своё время, находя в его детской непосредственности, в его тёплых объятиях перед сном и безудержном смехе глоток чистого воздуха, спасавший от гнетущей тишины одиночества.

В один из таких вечеров Ванторн, как обычно, закрылся в большом кабинете, с головой уйдя в свои бесконечные поиски. Я только что уложила Эда спать, пропев ему колыбельную, и теперь сидела в глубоком кресле в соседнем маленьком кабинете, пытаясь читать старый роман. Но буквы упрямо расплывались перед глазами, не складываясь в слова, а в ушах стоял навязчивый звон тишины.

Внезапно по замку разлетелся ужасающий крик. За ним последовал торопливый топот сапог по каменным плитам коридоров — звук приближался, нарастая, становясь всё громче и тревожнее.

Сердце оборвалось. Я вскочила на ноги, инстинктивно почуяв неладное, и бросилась к двери, ведущей в холл. Одновременно со мной с противоположного конца коридора нёсся запыхавшийся стражник.

Его лицо было бледным, как мел, грудь тяжело вздымалась. Он даже не заметил меня, пролетел мимо, сбивая ногами ковёр, и, не стучась, распахнул тяжёлую дверь кабинета.

— Господин! — выкрикнул стражник, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Беда!

Я шагнула следом и замерла в дверном проёме, вцепившись в косяк холодными пальцами. Хозяин стоял спиной к нам, склонившись над огромной картой Эсфиры, утыканной разноцветными флажками. Он медленно обернулся.

— Говори.

— Ещё трое! — выпалил тот, почти не дыша. — Три чародейки, господин! Пропали! В разных концах города, за последние два часа!

Паника. Город снова охватила паника.

По замку прокатилась волна хаоса. Зазвонил тревожный колокол, и его гулкие удары отозвались в камне стен, в костях, в самом воздухе. По коридорам заметались стражники, лязг оружия эхом разнёсся под высокими сводами.

Я выглянула в стрельчатое окно. Отсюда с высоты замкового холма, Эсфира лежала как на ладони. И я ужаснулась, увидев происходящее…

Яркие огни таверн и мастерских гасли один за другим, будто кто-то намеренно задувал свечи. Улицы, ещё недавно полные людей, пустели на глазах. Я видела, как матери с криками утаскивают дочерей в дома, как мужчины спешно запирают дубовые двери на засовы. Музыка смолкла. Смех оборвался. Город погружался во мрак, который разрывал лишь тревожный звон колоколов и далёкие, полные ужаса крики.

Страшно стало и мне.

Я отвернулась от окна.

Большой кабинет очень быстро превратился в штаб. Повсюду сновали хмурые люди в тёмных плащах, на огромном столе была развёрнута карта Эсфиры, утыканная флажками. Вейдрич, отбросив свою ленивую маску, отдавал резкие приказы одному из агентов. А в центре всего этого урагана стоял Ванторн, напоминающий сжатую пружину.

Его взгляд отыскал меня в полумраке коридора. На долю секунды в его глазах промелькнуло беспокойство, но оно тут же утонуло в суматохе.

— Иди к Эду, — приказал он. — Не выходи из комнат, пока я не позову.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и уже развернулась, чтобы уйти, как в зал вбежал ещё один гонец. Это был мальчишка-посыльный с рынка.

— Письмо от Оракула! — выкрикнул он, растерянно озираясь. — Секретно для господина Ванторна и… Эсмы…

Внимание всех в комнате на миг обратилось ко мне. Хозяин шагнул вперёд, заслоняя меня собой, и взял у мальчишки сложенный вдвое пергамент.

— Позже, — коротко бросил он.

Взгляд Ванторна скользнул по письму, затем по моему лицу. Казалось, он собирался отдать его мне, но в этот момент Вейдрич торопливо подошёл к нему с картой в руках.

— Рейнар, посмотри. Все три точки образуют идеальный треугольник. Прямо как в том ритуале…

Ванторн машинально положил послание письмо на край стола, поверх донесений и карт. Я видела, как оно затерялось в этом бумажном хаосе — маленький белый островок с моим именем, хранящий тайну, о которой я смогу узнать, только когда закончится это безумие.

Я вздохнула. Не стоило лезть под руку.

Бросила последний взгляд на бурлящий кабинет, на стопку бумаг, где спряталось забытое письмо, на неприступную спину хозяина, который уже погрузился в бездну расследования, и, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо, побрела в сторону покоев.

Шла по тихому боковому коридору, когда навстречу мне почти вылетела Оливия. Её лицо было перекошено от страха.

— Эсма, слава богам, я тебя нашла! — зашептала она, хватая меня за руку. — Там госпожа Адель… ей совсем плохо! Она бьётся в лихорадке, никого к себе не подпускает и зовёт только тебя!

Сердце пропустило удар. Адель. Конечно. Я, не раздумывая, бросилась за Оливией. Мы неслись по лабиринту коридоров, и я не сразу поняла, что она ведёт меня не в ту комнату, где жила чародейка, а в старое, давно не используемое гостевое крыло.

— Её перевели сюда, чтобы не мешать господам, — торопливо пояснила Оливия, открывая дверь в тёмную, нежилую комнату. — Она здесь.

Я шагнула внутрь, вглядываясь в полумрак. Комната была пуста. Холодное предчувствие ледяной змеёй скользнуло по позвоночнику. Я обернулась.

— Но, Оливия, здесь никого…

Я не успела договорить. Из тени за дверью шагнула фигура. Рука в грубой кожаной перчатке зажала мне рот, пресекая крик. В то же мгновение что-то холодное и гладкое — маленький кристалл или камень — с силой вжалось в основание моей шеи.

По телу прошла парализующая волна. Мышцы окаменели. Я не могла ни пошевелиться, ни издать ни звука, лишь глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели на того, в чьих руках я теперь оказалась.

***

Только гораздо позже я узнала — когда Ванторн обнаружил мою пропажу, он метался по замку как раненый зверь.

Говорили, что сначала он просто искал меня — методично, как и подобает охотнику. Проверил кабинет, покои Эда, большой кабинет. Но когда выяснилось, что меня нет нигде, что-то в нём надломилось. Слуги потом шептались, что никогда не видели господина таким — его ледяная броня рассыпалась, обнажив ярость и отчаяние, которые он так тщательно прятал от всех годами.

Он вытряс из перепуганной Оливии признание. Девушка рыдала, клялась, что не знала, что её используют, что какой-то человек в плаще велел ей заманить меня, пообещав золото и угрожая её семье. Она не видела его лица, не знала имени — лишь получила записку и горсть монет. Ванторн ринулся прочь из замка с отрядом стражников.

Но обо всём этом я узнала только потом.

***

Тьма поглотила меня целиком.

Не знаю, сколько времени я провела в этом беспросветном забытьи. Могли пройти минуты, могли — часы. Время утратило смысл, растворившись в густой, вязкой пустоте, где не существовало ничего, кроме далёкого, приглушённого гула — словно я лежала на дне глубокого колодца, а наверху, в недосягаемой выси, шумела жизнь.

Первое, что я ощутила, возвращаясь к сознанию — качка.

Ритмичная, убаюкивающая, словно меня несло на волнах огромного моря. Но тело моё лежало на чём-то жёстком и холодном. Затем я различила звук — низкий, монотонный рёв мотора, который вибрировал в костях. Пегас. Я в пегасе.

Холод пробирал сквозь тонкое платье. Я попыталась пошевелиться, обхватить себя руками, но запястья не слушались. Что-то жёсткое и тяжёлое сковывало их. Металл. Это были цепи.

Я с трудом разлепила веки. Мир качался и расплывался. Тусклый свет магического фонаря, подвешенного к потолку, отбрасывал пляшущие тени на обшивку кабины. Постепенно очертания становились чётче.

Память вернулась резким, ошеломляющим толчком. Оливия. Пустая комната. Рука, зажавшая рот. Холодный кристалл, вжатый в основание шеи, и тьма.

Меня похитили.

Сердце забилось панически. Я попыталась сесть, преодолевая головокружение. Мир закачался, поплыл перед глазами, но я удержалась, опершись скованными руками о стену кабины.

Медленно, с трудом фокусируя зрение, я огляделась.

Кабина пегаса была небольшой — два ряда сидений, узкий проход между ними, приборная панель впереди, над которой мерцали огоньки индикаторов. За стеклом иллюминаторов — сплошная чернота ночи, лишь изредка прорезаемая далёкими огнями внизу.

Летающий пегас…

А впереди, в кресле пилота, спиной ко мне, сидел похититель.

Я замерла, даже дышать боялась. Видела только силуэт — широкие плечи, тёмный плащ, накинутый на спинку кресла, руки в перчатках на рычагах управления. Фигура была неподвижна, сосредоточена на пилотировании. Свет приборов выхватывал из мрака только контуры — линию плеча, изгиб руки, затылок, скрытый поднятым воротником.

Кто это? Магистр Кроу? Нет, его заперли в темнице. Его сообщник? Кто-то, кто всё это время оставался в тени?

Я попыталась разглядеть хоть какие-то детали, но тусклое освещение и угол обзора не позволяли. Лишь спина, плащ, перчатки. Ничего, что могло бы подсказать личность.

Горло пересохло. Я сглотнула, пытаясь собрать влагу во рту, и выдавила из себя хриплый шёпот:

— Кто вы?

Никакого ответа. Фигура даже не шевельнулась. Только пальцы чуть сильнее сжали рычаг управления.

Я попыталась снова, громче:

— Куда вы меня везёте? Что вам от меня нужно?

Тишина. Гнетущая, давящая. Лишь ровный гул мотора и завывание ветра за бортом.

Страх сменялся отчаянием. Я дёрнула руками, пытаясь проверить оковы, но цепь была короткой, а металл — крепким. Запястья вспыхнули острой болью. Я застонала сквозь зубы.

И тут похититель заговорил.

Голос был низким, ровным. Почти равнодушным.

— Не трать силы, — произнёс он, не оборачиваясь. — Эти кандалы запечатаны. Чем больше ты сопротивляешься, тем туже они сжимаются.

Я застыла. Что-то в этом голосе показалось смутно знакомым, но я не могла уловить, что именно. Тембр? Интонация? Или просто страх играл со мной злую шутку?

— Ответьте мне, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. — Пожалуйста. Хотя бы скажите, зачем я вам.

Долгая пауза. Затем:

— Ты узнаешь. Скоро.

И снова тишина.

Я прижалась спиной к стене кабины, обхватив себя скованными руками. Тело дрожало — то ли от холода, то ли от ужаса. Пегас мчался сквозь ночь, унося меня всё дальше и дальше от Эсфиры, от замка, от Эда.

От Ванторна.

Где он сейчас? Знает ли, что я пропала? Ищет ли меня? Мысль об этом была единственным, что удерживало меня от полного отчаяния. Он найдёт меня. Должен найти. Ванторн никогда не оставляет дело незавершённым. Он выследит, доберётся, спасёт.

Я цеплялась за эту надежду, как утопающий за обломок корабля.

Время тянулось мучительно. Я то проваливалась в беспокойную дремоту, то просыпалась от очередной тряски. Пегас летел без остановок, и с каждым часом огни внизу становились всё реже. Мы миновали город, затем деревни, а потом подо мной простиралась лишь чернота лесов да серебряные нити рек, вьющихся меж холмов.

Похититель ни разу не обернулся. Сидел неподвижно, как изваяние, лишь изредка корректируя курс. Я пыталась запомнить направление, приметы местности — всё, что могло бы помочь потом. Но в темноте всё сливалось в одно бесформенное пятно.

Наконец, когда ночь уже начала бледнеть на востоке, предвещая скорый рассвет, пегас стал снижаться.

Я прижалась к иллюминатору, вглядываясь вниз. Среди тёмной массы леса проступали очертания какого-то строения. Башня. Высокая, одинокая, стоящая на вершине скалистого холма. Руины обсерватории или старой крепости — издалека было не разобрать.

Пегас описал круг, снижаясь, и мягко коснулся земли на каменистой площадке перед башней. Мотор затих. В наступившей тишине я слышала только собственное прерывистое дыхание и далёкий крик ночной птицы.

Похититель медленно поднялся с места. Я застыла, прижавшись спиной к стене, не в силах оторвать взгляд от его силуэта. Сейчас он обернётся. Сейчас я увижу его лицо.

Но он лишь шагнул к выходу, так и не повернувшись, и толкнул дверь кабины. Та распахнулась с тихим шипением. Холодный предрассветный воздух ворвался внутрь, обжигая лёгкие.

— Выходи, — бросил он через плечо.

Я попыталась встать, но ноги не держали. Оковы на запястьях тянули вниз, и я едва не упала. Он обернулся — резко, нетерпеливо — и шагнул ко мне.

Я всё ещё не видела лица. Капюшон плаща был глубоко надвинут, скрывая черты в тени.

Он протянул руку, намереваясь схватить меня за локоть. Я инстинктивно отшатнулась.

— Не трогайте меня!

Рука замерла в воздухе. Повисла пауза — долгая, напряжённая. А затем он медленно откинул капюшон.

Свет магического фонаря, всё ещё горевшего в кабине, высветил его лицо.

И мир рухнул.

***

Спустя долгое время я узнала, что в тот самый момент, когда я смотрела на похитителя, не в силах поверить своим глазам, Ванторн возвращался в замок после неудачных поисков.

Город он прочесал вдоль и поперёк. Опросил всех, кто мог хоть что-то видеть или слышать. Торговец на окраине вспомнил большой пегас, улетавший в сторону Чёрных лесов. Другой свидетель упомянул высокого мужчину в тёмном плаще — но лица не разглядел, было темно.

Ванторн гнал стражников, не давая им передышки, сам едва держался на ногах от усталости. Он знал — чувствовал каждой клеткой, — что время утекает. И что если он не найдёт меня вовремя...

Вернулся в замок на рассвете, когда первые лучи солнца только начали золотить верхушки башен. Грязный, взъерошенный, с лихорадочным блеском в глазах. В холле его встретил запыхавшийся стражник.

— Господин! — воскликнул тот. — Прибыл посланник! От короля! С печатью!

Ванторн остановился как вкопанный. Посланник. От короля. Сейчас?

Он коротко кивнул и, не снимая плаща, направился в приёмный зал.

Человек, который ждал его там, выглядел не лучше самого Ванторна. Дорожный плащ изорван и забрызган грязью, на лице — ссадины и синяки, один глаз заплыл. Он держался с трудом, опираясь на спинку кресла, и дышал прерывисто, словно каждый вдох давался с болью.

— Господин Ванторн, — произнёс он хриплым, надтреснутым голосом. — Прошу прощения за задержку. Прошу простить мой вид.

Ванторн молча подошёл ближе, окидывая его оценивающим взглядом. Посланник протянул письмо — запечатанное королевской печатью — настоящей, Ванторн видел такие сотни раз.

— Я — королевский следователь, направленный для помощи в деле о пропаже чародеек, — продолжил человек. — Должен был прибыть несколько месяцев назад. Но...

— Что ты несёшь? — перебил его Ванторн. Голос срывался от зарождающегося страха.

— На нас напали. По дороге сюда, на старом тракте. — Посланник болезненно поморщился, прижимая руку к рёбрам. — Сначала я подумал — разбойники. Обычное дело на этих дорогах. Но потом... потом понял, что это было подстроено. Меня держали милях в пятидесяти отсюда. — Он сглотнул, качая головой. — В какой-то заброшенной крепости. Я не знаю, где именно. Я смог бежать только вчера ночью. Один из стражей оказался пьян. Я... — он осёкся, переводя дыхание, — добирался сюда пешком.

— Значит, король отправил мне двух напарников? — спросил Ванторн.

— Эээ… Насколько я знаю, меня одного.

Ванторн молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в груди медленно, неотвратимо поднималось ледяное осознание.

Несколько месяцев назад.

Именно тогда в замок прибыл...

— Как вас зовут? — медленно, отчётливо произнёс он.

Посланник выпрямился насколько мог.

— Эрик Дарелл.

Ванторн застыл, глядя на избитого, измождённого человека перед собой. Эрик Дарелл. Настоящий королевский посланник.

А тот, кто всё это время работал рядом с ним, называя себя напарником, направляя расследование, сея сомнения...

Ванторн развернулся и выбежал из зала. Шаги его гулким эхом разносились по коридорам. Он ворвался в крыло, где располагались покои Вейдрича, толкнул дверь так, что та с грохотом ударилась о стену.

Пусто.

Комната выглядела нетронутой — постель заправлена, вещи на местах. Но Ванторн видел детали, которые не заметил бы обычный человек. В шкафу не хватало дорожного плаща. Со стола исчезли все бумаги. Камин давно остыл.

Ванторн медленно сжал кулаки.

Вейдрич.

А в ту самую минуту, когда Ванторн, наконец, понял, кто его предал, я стояла перед Вейдричем у подножия древней башни и смотрела в его холодные, насмешливые глаза.

Вейдрич шагнул ближе.

— Удивлена, пташка? — протянул он с той самой ленивой усмешкой, что я видела столько раз.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сдавило болезненным спазмом.

— Пойдём, — бросил он. — У нас мало времени.

Вейдрич взял меня за локоть и осторожно потащил к башне. Уже через несколько шагов я немного пришла в себя и попыталась вырваться, но ничего не вышло.

— Спокойней, пташка. Я не хочу сделать тебе больно. — сказал он.

Ноги подкашивались, каблуки туфель цеплялись за камни, и я едва поспевала за его уверенным шагом.

Массивная дверь башни была приоткрыта. Вейдрич толкнул её, и та с протяжным скрипом распахнулась, обнажив зияющую темноту внутри. Запахло сыростью, древним камнем и горечью.

Стоило оказаться внутри, как я поёжилась от холода. Ледяной воздух обжёг лёгкие при первом же вдохе. Вейдрич чиркнул пальцами, и в его ладони вспыхнул шар бледного света. Он осветил узкую винтовую лестницу, уходящую вверх, в непроглядную тьму.

Ступени были стёрты временем и бесчисленными шагами, некоторые треснули, другие вовсе отсутствовали.

— Наверх, — коротко бросил он и подтолкнул меня вперёд.

Я начала подниматься, держась за холодную, влажную стену. Вейдрич шёл следом, его шаги — ровные, неторопливые — эхом отдавались в каменной шахте. Свет от его магического шара плясал на стенах солнечным зайчиком, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

Мы поднимались долго. Башня казалась бесконечной, каждый виток лестницы открывал лишь новый виток впереди. Дыхание сбилось, в боку закололо, но я упрямо шла дальше. Выбора-то не осталось.

Наконец, впереди забрезжил тусклый свет. Ещё несколько ступеней — и я вышла в круглую комнату под самым куполом.

Помещение было небольшим, но высоким. Сводчатый потолок терялся в полумраке, а по кругу располагались высокие стрельчатые окна — без стёкол, просто зияющие проёмы, сквозь которые врывался ледяной ветер. Он завывал, свистел в каменных расщелинах, трепал мой плащ и волосы, пробирая до костей.

Посреди комнаты горел камин, что меня немало удивило. Огонь в нём был странным — слишком ровным, слишком ярким. Языки пламени не дрожали и не плясали, а застыли неподвижно, будто нарисованные. От них исходило тепло, но оно не грело по-настоящему, лишь слегка отгоняло холод на расстоянии вытянутой руки.

Вокруг камина стояли два грубых деревянных кресла, покрытых вытертой кожей. На полу лежал потёртый ковёр, когда-то, должно быть, роскошный, а теперь выцветший и местами проеденный молью. У дальней стены ютился стол с разложенными на нём предметами — склянки, свитки, что-то блестящее и острое.

Вейдрич вошёл следом и закрыл за собой массивный засов.

Мой похититель молча встал у стены, скрестил на груди руки, будто давая мне время осмотреться и привыкнуть.

А я до сих пор словно пребывала в дурном сне, и оттого, как онемела.

Я обернулась к окну. Шагнула ближе, прижалась к холодному камню проёма и выглянула наружу.

Внизу, далеко-далеко, простиралось море. Серое, холодное, неспокойное. Волны с рёвом разбивались о скалы у подножия башни, взмывая пеной и брызгами. Горизонт затягивали тёмные, тяжёлые тучи, наползавшие с севера. Они клубились, вздымались, словно живые, и в их чреве то и дело вспыхивали беззвучные молнии.

У берега кружили птицы — чайки или какие-то другие, я не различала на таком расстоянии. Они кричали пронзительно, тревожно, их голоса разносились над водой, и эхом отдавались о скалы.

Казалось, сама природа предчувствовала нечто ужасное.

Я изогнулась и посмотрела вниз на отвесную стену под окном. И тут же отшатнулась.

Башня была высокой. Невероятно высокой. Головокружительно высокой. Я стояла на самом её верху, и до земли было... даже не представляю сколько. Ни единого выступа, ни единой трещины, за которую можно было бы ухватиться. А внизу — лишь острые, мокрые от брызг скалы да бушующее море.

Убежать отсюда было невозможно.

Ловушка.

Я медленно обернулась.

Вейдрич скинул плащ и перчатки. Он смотрел на меня спокойно, почти задумчиво, и на губах его играла едва заметная, грустная улыбка. В свете магического огня его лицо казалось мягче, моложе. Почти человечным. Если бы не глаза — в них застыла вечность. Теперь я видела это отчётливо.

— Устала? — спросил он, и в голосе прозвучала забота.

Я не ответила. Прижалась спиной к холодной стене и смотрела на него. Сердце билось где-то в горле, и я не знала, что страшнее — высота за спиной или тот, кто стоял передо мной.

Вейдрич вздохнул. Шагнул ближе и протянул руку. В ней блеснул маленький ключ.

— Дай руки, — сказал он тихо.

Я сжала кулаки.

— Зачем?

— Сниму оковы. — Он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло сожаление. — Они тебе больше не нужны. Ты всё равно никуда не денешься отсюда.

И то правда. Куда я денусь?

Я медленно протянула руки.

Вейдрич осторожно повернул ключ в замке. Оковы щёлкнули, упали на пол и исчезли.

— Садись, — Вейдрич кивнул на кресло у камина. — Согрейся.

— Не хочу.

— Эсма, — в его голосе послышалась усталость. — Не усложняй. Нам нужно поговорить. А для этого лучше сесть.

Я не двинулась с места. Мы смотрели друг на другу — он с непроницаемым спокойствием, я — со смесью страха и упрямства. За окнами ветер завывал всё громче, и за спиной прокатился гром, и я вздрогнула.

Наконец, Вейдрич вздохнул. Развернулся, подошёл к креслу и сам опустился в него. Откинулся на спинку, закинув ногу на ногу, и жестом пригласил меня сесть напротив.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла к камину, но осталась стоять, держась за спинку второго кресла.

— Зачем вы меня сюда привезли? — выдавила я сквозь сжатые зубы.

Вейдрич медленно поднял на меня взгляд. В глубине его глаз плясали отблески пламени.

— На то есть две причины, — произнёс он негромко. — Но обо всём по порядку.

Он потянулся к столу, стоявшему рядом, и взял графин с тёмной жидкостью. Налил себе в бокал, сделал медленный глоток. Его движения были неторопливыми, словно у нас было всё время мира.

Но я помнила его слова в пегасе. «До рассвета». Рассвет — близко.

— Говорите, — прошептала я. — Просто говорите уже.

Вейдрич посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Затем поставил бокал и снова откинулся на спинку кресла.

— Хорошо, — согласился он. — Слушай.

***

— Ты хочешь знать, зачем я тебя сюда привёз, — начал он негромко. — Это справедливый вопрос. И я отвечу на него. Но для того чтобы ты поняла, мне придётся начать издалека.

— Не нужно издалека, — оборвала я его, и голос мой прозвучал резче, чем я планировала. — Просто скажите. Зачем я вам?

Вейдрич покачал головой.

— Ты не поймёшь, если я начну с конца. Поверь мне. — Он сделал паузу. — Или не поверь. Но выслушай.

Я стиснула зубы, но промолчала. Что мне оставалось?

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел не на меня, а сквозь меня — в прошлое, в те времена, о которых собирался рассказать.

— Есть две причины, по которым ты здесь. Первая... касается нашего друга Рейнара. Его семьи. Проклятия, что тяготеет над его родом. — Он перевёл взгляд на меня, и в глубине его глаз вспыхнуло что-то острое. — И меня.

Я застыла. Проклятие. Семья Ванторна. Какое Вейдрич имел к этому отношение?

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Поймёшь. — Он снова потянулся к бокалу, сделал ещё один медленный глоток. — Но сначала тебе нужно узнать, кто я на самом деле.

Ветер за окном взвыл особенно пронзительно, и где-то высоко над нами что-то с грохотом обрушилось — кусок кладки или черепица. Я вздрогнула, но Вейдрич даже не шевельнулся. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько всего — усталость, тоска, что-то похожее на сожаление. И что-то ещё, чего я не могла разгадать.

— Кто вы? — выдавила я. — Откуда вы? Вы... вы ведь не просто так здесь появились.

Губы его дрогнули в подобии улыбки — горькой, лишённой всякого веселья.

— Нет, — согласился он тихо. — Не просто так. — Пауза. — И я гораздо старше, Эсма, чем ты можешь себе представить.

Холод пополз по позвоночнику. Я смотрела на него — на его лицо, которое казалось таким молодым, на руки без единой морщинки, на фигуру, полную силы. Но глаза... Глаза выдавали. В них отражалась целая бездна времени.

— Сколько вам лет? — прошептала я.

Вейдрич задумался, словно пытаясь вспомнить.

— Точно не скажу. Перестал считать где-то после третьего столетия. — Он усмехнулся. — Сейчас, пожалуй, около восьмисот. Может, чуть больше.

Это было... невероятно. Но я как будто ждала подобного ответа. И верила.

— Как? — только и смогла выдавить я. — Как вы так долго...

— Прожил? — Он допил вино и поставил пустой бокал на стол. — Это длинная история. И она напрямую связана с тем, зачем ты здесь. — Он наклонился вперёд, и его взгляд стал пронзительным. — Она связана с проклятием. С семьёй Ванторна. И с твоим родом, Эсма.

Сердце ёкнуло.

— С моим родом?

— С родом Пустошей. — Он произнёс это имя медленно, с каким-то особенным ударением. — Древним, могущественным родом ведьм. Почти полностью уничтоженным. Почти. — Его взгляд скользнул по моему лицу. — Но не до конца.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как реальность трещит по швам.

— Вы знаете, что я…

— Знаю. С тех самых пор, как ты вышла из пожара, применив особую магию.

Я сглотнула. Если Вейдрич знал обо мне так долго и не сдал, значит, убивать меня он не собирался. Наверное. Хотя, кому он мог меня сдать, если и сам был преступником. Смешно, Стрекоза, смешно…

— Что вы знаете о моём роде? — прошептала я.

— Больше, чем ты думаешь. — Вейдрич откинулся на спинку кресла, и его лицо погрузилось в полутень. — Потому что именно я запустил те события, что привели к уничтожению твоей семьи. Именно я попросил ведьму твоего рода наложить проклятие на Ванторнов.

Тишина повисла тяжёлая, звенящая. Даже ветер за окном словно затих, прислушиваясь.

— Как-то раз вы мне рассказывали… О вашей семье. Неужели это господин Ванторн приложил руку к той беде и теперь вы мстите?.. — выдавила я сквозь внезапно сдавленное горло.

— Виновен его отец, — сказал Вейдрич.

— Тогда зачем всё это?

— Сын за отца.

Я смотрела на Вейдрича, и в голове медленно, мучительно складывалась картина. Он... это он заказал проклятие! Он обратился к ведьме из моего рода? Он виноват в том, что род Пустошей был уничтожен? Как всё запутано!

Вейдрич смотрел на меня долгим, невыносимым взглядом. А потом медленно кивнул.

— Да, — произнёс он тихо. — Да. Ты правильно мыслишь, пташка.

За окном снова ударил гром — оглушающий, раскатистый. Молния на мгновение осветила комнату ослепительным белым светом, выхватив из мрака застывшую фигуру Вейдрича, его лицо, искажённое болью.

Потом тьма вернулась. И в ней остались только мы двое, огонь между нами и тяжесть ещё невысказанных слов.

— Расскажите, — прошептала я. — Расскажите мне всё по порядку. Пожалуйста.

— Разговор будет долгим.

— Пусть.

Вейдрич медленно выдохнул.

— Давным-давно, — начал он, и голос его зазвучал глухо, словно доносился откуда-то издалека, — я был обычным человеком. Магом, да. Талантливым, амбициозным. Но всё же — человеком. У меня была семья. Мать, отец и сестрёнка. Я рассказывал тебе об этом.

Я кивнула. Он замолчал, глядя в огонь. Языки пламени застыли неподвижно, но в его глазах плясали их отражения.

— Мы жили в небольшом поместье на севере. Тихое место. Красивое. Я служил в магистрате, занимался исследованиями, изредка выполнял задания короны. Собирался жениться. Ничего выдающегося. Обычная жизнь обычного мага. — Губы его дрогнули в подобии улыбки, лишённой тепла. — Я был счастлив. Не знал тогда, что счастье — самая хрупкая вещь на свете.

Вейдрич говорил, не глядя на меня, словно рассказывал не мне, а самому себе. Или призракам прошлого.

— В те времена Ванторны уже были влиятельным родом. Охотники на разных отступников, беспощадные и эффективные. Король полагался на них, магистрат уважал их, простой народ боялся. — Он сжал пальцы в кулак. — Отец Рейнара Торен Ванторн, был главой семьи. Жестокий человек. Для него не существовало полутонов — ты либо с ним, либо против него. А если против... — Вейдрич осёкся, сглотнул. — Тогда ты уже мёртв. Просто ещё не знаешь об этом.

Гром снова прокатился над башней, и стены задрожали от его мощи. Я инстинктивно сжалась в кресле, но Вейдрич даже не дрогнул.

— Торен возглавлял масштабную операцию по зачистке северных земель от магических угроз, — продолжил он ровным, мёртвым голосом. — Официально — искал ковен тёмных колдунов, которые практиковали запретную магию. Неофициально... ему просто нравилось убивать. Охота была для него не работой. Она была страстью.

Он поднял взгляд, и в его глазах я увидела старую, выжженную болью ярость.

— Моя семья попала под подозрение. Не знаю почему. Может, кто-то донёс из зависти. Может, Торен просто решил, что у нас слишком большая библиотека запретных трактатов. А может, ему не понравилось, что я отказался участвовать в его охоте. — Вейдрич покачал головой. — Причина не важна. Важно, что однажды ночью они пришли.

Я затаила дыхание.

— Они не стали разбираться. Не стали слушать объяснения. Они ворвались в дом, перебили слуг, подожгли библиотеку. — Голос его стал тише, но каждое слово звучало отчётливо. — Мою сестру убили на пороге спальни. Одним ударом. Потом родителей... Невесту… — он сглотнул, и я увидела, как дрогнули его руки, — я попытался спрятать её. Но они нашли. Ей было только восемнадцать.

Я прикрыла рот ладонью, чувствуя, как подступает тошнота.

— Торен сказал мне перед тем, как уйти, — продолжал Вейдрич, и в его голосе не осталось ничего человеческого, — что это урок. Что так поступают с теми, кто противится воле Ванторнов. Что я должен быть благодарен, что он оставил меня в живых, чтобы я мог запомнить этот урок. — Он медленно разжал кулаки, и я увидела белые следы на ладонях там, где ногти впились в кожу. — А потом он сжёг мой дом дотла. Со всем, что было внутри. С телами моей семьи и любимой.

Тишина. Гнетущая, тяжёлая, как саван.

Я не знала, что сказать. Да и что можно было сказать после такого? Слова казались бессмысленными, ничтожными перед чудовищностью того, что он пережил.

— Мне удалось выжить, — глухо продолжил Вейдрич. — И я до сих пор об этом жалею. Я был ранен, обожжён. Месяцами скитался, прятался. Лечил свои раны в заброшенных хижинах, в пещерах, где-то в лесах. — Он поднял на меня взгляд, и я содрогнулась оттого, что увидела в его глазах. — И с каждым днём во мне росло только одно чувство. Ненависть.

Снова ударил гром.

— Я поклялся отомстить. Любой ценой. Я искал способы, изучал запретные знания, опускался всё глубже и глубже в тёмную магию. — Вейдрич встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне, глядя на бушующее море. — И, в конце концов, я нашёл то, что искал. Информацию о древнем роде ведьм, способных накладывать проклятия невиданной силы. Проклятия, от которых нет защиты.

Сердце моё забилось быстрее.

— Род Пустошей, — прошептала я.

— Да. — Он не обернулся. — Мне потребовались месяцы, чтобы выследить вашу семью. Вы хорошо прятались. Но я был настойчив. Одержим. И я нашёл. Нашёл твою... — он запнулся, — прапрапрабабку, полагаю. Или кого-то из той ветви. Могущественную ведьму. Одну из величайших.

— И согласную отступить от нашего предназначения нести свет.

— Я пришёл к ней, — продолжал Вейдрич. — Рассказал свою историю. Предложил всё, что у меня было — знания, золото, годы служения. Я умолял её помочь мне отомстить. Наложить проклятие на род Ванторнов. Такое, от которого они не смогут избавиться. Такое, что будет мучить их из поколения в поколение. — Он обернулся, и на лице его застыла страшная улыбка. — И она согласилась.

Я сжала подлокотники кресла.

— Почему? Зачем она это сделала?

— У неё были свои причины, — коротко ответил Вейдрич. — Ванторны уничтожили не только мою семью. Многие пострадали от их рук. Ведьма видела в этом проклятии не просто месть. Она видела справедливость. — Он вернулся к камину, опустился в кресло. — Мы провели ритуал. Долгий, мучительный. Он требовал жертв — не человеческих, но всё же. Требовал крови. Моей крови. Крови ведьмы. И кое-чего принадлежавшего Ванторнам.

— Чего?

— Я украл прядь волос у сына Рейнара. Вырезал её ночью, когда он спал. — Усмешка. — Рисковал жизнью. Но риск оправдался.

Я слушала, зачарованная и ужаснувшаяся одновременно.

— Проклятие было наложено, — продолжал он. — Мощное. Древнее. Оно легло на весь род Ванторнов. На всех его потомков, рождённых и ещё не рождённых. — Его голос потемнел. — Каждый первенец семьи будет проклят. Будет рождаться... не таким. Чудовищем в человеческом обличье. Неспособным контролировать свою ярость, свою силу. Обречённым на муки и безумие.

Эд. Боже, бедный Эд.

— Проклятие было идеальным, — прошептал Вейдрич. — Оно не убивало сразу. Оно медленно, методично уничтожало род изнутри. Ванторны пытались снять его. Искали магов, ведьм, оракулов. Но никто не мог помочь. Потому что проклятие было слишком сильным. Слишком древним. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела торжество, смешанное с горечью. — Торен умер, сойдя с ума от отчаяния, глядя на своего проклятого внука. Его жена — следом. Жена Рейнара тоже не смогла выжить. Остались только двое: сам Рейнар и его сын. Род Ванторнов медленно угасал. И я радовался каждому их страданию.

Ветер за окном взвыл особенно яростно, и в комнату ворвались брызги дождя. Я вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Вы получили то, чего хотели, — прошептала я. — Вы отомстили. Очень жестоко отомстили. Причём даже людям, которые в этом не виноваты.

— Это меня не волновало тогда и не волнует теперь. Я отомстил.

Пауза.

— Но я не ожидал последствий.

Я наклонилась вперёд.

— Каких последствий?

Вейдрич медленно провёл рукой по лицу. Впервые за весь разговор я увидела в нём не хладнокровного похитителя, не древнего мага, а просто... усталого человека.

— Проклятие, — произнёс он тихо, — имело побочный эффект. Того, кто его заказал — меня — оно тоже связало. Навеки. — Он поднял на меня взгляд, и в нём застыла бесконечная, выжженная пустота. — Я стал бессмертным, как и Ванторн, Эсма. Связанным с проклятием. Пока оно существует — существую и я. И я не могу умереть. Но я бы хотел…

— Но…

— Я не старею. Не болею. Не могу быть убит. — Голос его стал глуше. — Так много столетий, Эсма, я брожу по этому миру. — Он сжал кулаки. — Я так устал. Устал жить. Устал помнить. Я хочу умереть. Но не могу. Потому что проклятие держит меня.

— Они тоже умрут, если снять проклятье? — осторожно спросила я.

Вейдрич усмехнулся. Он долго на меня смотрел, но так ничего и не сказал. А у меня в груди поселились горечь и тревога. Неужели они?..

— Если Ванторн снимет проклятие... — начала я снова. Мне нужен был ответ как воздух.

— Я исчезну, — закончил он. — Проклятие, что держит меня, развеется. И я, наконец, обрету покой. — Он посмотрел на меня пристально.

— А…

Он поднял руку, останавливая меня.

— Какая тебе разница, что будет с ним? — спросил он, и голос его стал твёрже, холоднее, — в любом случае я не хочу, чтобы Рейнар Ванторн получил то, чего желает. Не хочу, чтобы он снял проклятие. Спас своего сына. Восстановил свой род. — В его глазах вспыхнула старая, непогасшая ярость. — Потому что это означало бы, что месть моя была напрасной. Что страдания моей семьи ничего не значили. Что Ванторны снова победили.

Он встал, подошёл ко мне. Склонился, опёрся руками о подлокотники моего кресла, и его лицо оказалось совсем близко.

— И потому, — прошептал он, — я сделаю всё, чтобы он никогда не смог снять это проклятие. Всё, Эсма. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этой проклятой жизни. И именно поэтому ты здесь…

***

— Что? — прошептала я, чувствуя, как холод сковывает грудь. — Что это означает?

— Ты последняя, Эсма. Последняя из рода Пустошей, кто обладает достаточной силой. И это означает...

Он замолчал, глядя на меня с каким-то странным выражением — смесью торжества и чего-то ещё, чего я не могла разгадать.

— Это означает, — медленно произнёс он, — что ты единственная, кто может снять проклятие с семьи Ванторна.

Тишина. Долгая, тягучая, звенящая. Я стояла, глядя на него, и медленно, очень медленно до меня доходил весь масштаб сказанного.

Я. Последняя.

Единственная, кто мог спасти Эда.

Но это было абсурдом. Полнейшим бредом.

— Нет, — усмехнулась я, качая головой. — К сожалению, это не так. У меня слишком мало сил, и подобные вещи мне не по плечу. Вы ошибаетесь.

Моя магия была жалкой. Едва заметной искрой, которая то разгоралась, то гасла. Я едва контролировала её, едва понимала. Снять древнее проклятие, наложенное великой ведьмой? Это за гранью возможного.

Вейдрич молча смотрел на меня. Затем полез в карман своего плаща. Что-то там поискал — я видела, как его пальцы скользят по внутренней подкладке, — а когда вытащил руку, пальцы его сжимали письмо.

Сердце ёкнуло.

Письмо. Белый конверт с надломленной печатью. Я узнала его сразу.

Письмо от оракула.

То самое, что принесли Ванторну, когда началась новая волна похищений. Я видела, как слуга передал его хозяину, как Ванторн отложил конверт на край стола, погрузившись в суматоху расследования. И потом... потом я ушла. А письмо осталось там, в большом кабинете, затерянное среди бумаг и карт.

Но почему оно здесь? Как оно оказалось у Вейдрича? И главное — что в нём такого, что заставило его украсть послание?

— Вы украли его, — выдохнула я, и в голосе прозвучало обвинение. — Вы взяли письмо, адресованное Ванторну!

— Адресованное Ванторну, — согласился Вейдрич, медленно поворачивая конверт в пальцах, — и тебе. Не забывай эту деталь, пташка.

Мне. Оракул отправил письмо мне и Ванторну. Я вспомнила — да, слуга действительно упомянул моё имя. Но в хаосе той ночи я не придала этому значения.

Вейдрич аккуратно извлёк из конверта лист, сложенный вчетверо. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками. Он развернул её, разглаживая складки, и я увидела строки, выведенные размашистым, уверенным почерком оракула.

— Позволь мне зачитать, — произнёс Вейдрич, и в голосе его прозвучали насмешливые нотки. — «Господин Ванторн и достопочтенная Эсма. Исследование образца энергии завершено. Результаты превзошли все ожидания».

Он сделал паузу, поднял взгляд, встретился со мной глазами. Я застыла, не в силах пошевелиться.

— «Сила, заключённая в энергии носительницы, не имеет аналогов среди ныне живущих магов и ведьм. Это древняя, первозданная магия рода Пустошей в её чистейшем проявлении. Мощь такого масштаба не встречалась со времён Великого Раскола».

Дыхание перехватило. Нет. Этого не могло быть. Оракул ошибался. Должен был ошибаться.

Вейдрич продолжал читать, не отрывая взгляда от письма:

— «Однако сила эта пребывает в состоянии глубокого сна. Запечатанная, вероятно, самой носительницей в раннем детстве — защитный механизм, типичный для юных ведьм, переживших травму. Пробудить её возможно только через магический катализатор исключительной мощности. Артефакт, способный разорвать защитные барьеры. Либо...» — он замолчал на мгновение, и его голос стал тише, — «...либо несущий угрозу жизни носительницы. Близость смерти может сорвать все печати разом».

Тишина обрушилась на комнату. За окном ветер завывал, дождь хлестал по камню, но я не слышала ничего этого. Только гулкий стук собственного сердца.

«Сила такого масштаба».

«Древняя магия рода Пустошей».

«Способная разорвать защитные барьеры».

Нет. Нет, нет, нет.

— Видишь? — Вейдрич аккуратно сложил письмо и сунул обратно в карман. — Оракул не ошибается в таких вещах. Ты не просто последняя из рода Пустошей, Эсма. Ты — сильнейшая. Возможно, сильнейшая за последние столетия.

Я медленно опустилась обратно в кресло, потому что ноги больше не держали. Мысли метались хаотично, пытаясь ухватиться за что-то реальное, понятное.

Я.

Я могла снять проклятие.

Всё это время. Всё это время ответ был во мне. Сила, способная освободить Эда от его мучений, разорвать проклятую цепь, тяготевшую над родом Ванторнов.

Я могла спасти его. Спасти их обоих — Ванторна и его сына.

И дать, наконец, умереть Вейдричу, освободить его от вечности, которая стала для него тюрьмой.

Но...

Мысль заставила похолодеть.

Что, если Ванторн тоже исчезнет? Что если разрывая проклятие, я уничтожу не только Вейдрича, но и их тоже?

— Но ты этого не сделаешь, — произнёс Вейдрич, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность. — Потому что я не позволю.

Я медленно подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Отчаяние и гнев закипали в груди, требуя выхода.

— Вы же сами сказали, что хотите умереть, — прошептала я хрипло. — Что устали. Так зачем...

— Разве ты не слышала?! — Голос его взорвался, гулко отразившись от каменных стен. Он вскочил с места, опрокинув бокал. Тёмная жидкость разлилась по столу, капая на пол. — Я не хочу, чтобы Ванторн победил! Понимаешь? Пусть лучше я останусь в этой проклятой вечности, но зато буду знать, что он страдает так же, как страдал я!

Он дышал тяжело, грудь вздымалась. Руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. В его глазах бушевало безумие — застарелое, копившееся веками, разъедающее изнутри.

И я поняла.

Он не просто одержим местью. Он болен ею. Проклятие исказило его не только физически, не только привязало к бесконечной жизни. Оно исказило его душу, превратив боль в одержимость, горе — в ненависть. Оно превратило его в то самое чудовище, которое он так ненавидел в отце Ванторна. В своего рода отражение Торена — жестокое, безжалостное, неспособное остановиться.

— Именно поэтому, — продолжал он уже спокойнее, но голос звучал не менее твёрдо, — я собрал энергию чародеек. Именно поэтому я воссоздал устройство по чертежам Кристалла Поглощения. Оно способно не просто выявить всех ведьм в королевстве разом — оно уничтожит их. Испепелит изнутри, выжжет магию из их крови, пока не останется ничего, кроме пепла.

Он подошёл к окну, глядя в бушующую тьму.

— Последнее пришлось собирать самому, — добавил он почти рассеянно. — Потому что мой помощник, жадный магистр Кроу, оказался идиотом. Слишком самоуверенным, слишком неосторожным. Попался, как мальчишка-воришка. — Усмешка. — Ну ничего. Я справился. Устройство готово. Энергии собрано достаточно. Осталось лишь активировать его на рассвете.

Ужас медленно поднимался изнутри, сжимая горло ледяной хваткой.

— Где теперь эти девушки? — прошептала я. — Чародейки, которых вы похитили. Где они?

Вейдрич обернулся, и на лице его застыло выражение почти жалостливое.

— Они нигде и везде одновременно, — произнёс он мягко. — Застряли между мирами. Их сущности питают устройство. И когда оно активируется... — он пожал плечами, — их просто не станет. Растворятся, как утренний туман под солнцем. Так что забудь о них, чтобы не расстраиваться.

Я сделала шаг назад, инстинктивно чувствуя опасность. Спина упёрлась в холодную стену. Некуда отступать.

— Что вы собираетесь сделать? — выдохнула я.

Вейдрич посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А потом медленно, очень медленно улыбнулся — улыбкой, в которой не было ничего человеческого.

— Уничтожить всех ведьм, — произнёс он тихо, отчётливо. — Всех до единой. В один миг. По всему королевству. Устройство пошлёт волну, которая выжжет магию из их крови. И тогда никто — никто и никогда — не сможет снять проклятие с рода Ванторнов.

Мир сузился до его слов. До их чудовищного, невыносимого смысла. Все ведьмы. Сотни, тысячи жизней. Стёрты в одно мгновение.

— Тогда зачем? — прошептала я, и голос сорвался. — Зачем вы привезли меня сюда, вместо того чтобы просто убить? Ведь я тоже ведьма. Я тоже умру, когда вы активируете это проклятое устройство! К тому же можно было убить меня одну.

— Нет, — тихо сказал Вейдрич. — Я уничтожу всех. Мне нужны гарантии на будущее. Больше ни одной ведьмы.

— И всё же почему вы привезли меня сюда?

Вейдрич сократил расстояние одним шагом. Теперь он стоял так близко, что я могла бы пересчитать тонкие морщинки в уголках его глаз, провести пальцем по тени, лёгшей на скулу.

— Потому что я не хочу тебя убивать, Эсма, — его голос прозвучал глухо, а во взгляде смешались застарелая печаль и что-то тёмное, обжигающее. — Я хочу, чтобы ты была моей. Навсегда.

— Быть вашей — прошептала я, медленно отступая. — Что... что это значит?

Он проследил за моим движением, но не попытался остановить. Лишь слабо улыбнулся — горько, устало.

— Это значит, — произнёс он негромко, — что на рассвете я активирую устройство. Волна пройдёт по всему королевству. Каждая ведьма почувствует, как её магия выжигается изнутри. Все они исчезнут за считаные минуты. Все. — Пауза. — Кроме тебя.

Холод пополз по позвоночнику.

— Как...?

Вейдрич развернулся и направился к столу у дальней стены. Я проследила за ним взглядом, всё ещё прижимаясь спиной к холодному камню.

— У меня есть артефакт, — объяснил он, перебирая предметы на столе. — Защитное заклинание, вплетённое в древний амулет. Оно создаст вокруг тебя кокон, непроницаемый для волны. Ты выживешь. — Он обернулся, и в руках его что-то блеснуло. — А затем мы уйдём отсюда. Далеко. Туда, где нас никто не найдёт.

— И что потом? — голос мой дрожал. — Вы будете держать меня в плену?

— Нет, — покачал головой Вейдрич. — Я сделаю тебя бессмертной, Эсма. Проведу ритуал, который свяжет твою жизнь с моей. Мы будем жить вечно. Вместе. — Его взгляд потеплел. — Я научу тебя лучшей магии, покажу мир, который ты не видела. Мы увидим, как рушатся королевства и рождаются новые. Ты больше никогда не будешь одинока. И я тоже.

Ужас сдавил горло. Вечность. Он хотел запереть меня в той же клетке, в которой сам провёл восемьсот лет.

— Вы... вы хотите сделать меня пленницей вечности? — выдохнула я.

Вейдрич застыл. Что-то болезненное мелькнуло в его глазах.

— Пленницей? — переспросил он тихо. — Нет, Эсма. Я предлагаю тебе свободу. Настоящую свободу от смерти, от времени, от всех оков, что сковывают смертных.

— Это не свобода! — голос мой сорвался на крик. — Это проклятие! Вы же сами говорили — вы устали! Хотите умереть! Как вы можете желать мне того же?

Он медленно положил артефакт обратно на стол и сделал шаг ко мне.

— Потому что восемьсот лет я был один, — произнёс он, и в голосе прозвучала такая боль, что на миг мне стало его жаль. — Ты не представляешь, что это такое. Видеть, как всё вокруг меняется, рушится, исчезает. А ты остаёшься. Всегда остаёшься. Но если отныне ты будешь рядом. — Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но замер на полпути. — Мир заиграет новыми красками.

— Послушайте, — прошептала я, выбирая слова осторожно. — Я не могу. Не могу быть с тем, кто собирается убить тысячи невинных. Ведьмы, которых вы уничтожите — они не виноваты в том, что случилось с вашей семьёй. Они не заслуживают смерти.

— Они — часть мира, — отрезал он. — который отнял у меня всё. И пока существует хоть одна ведьма, остаётся шанс, что Ванторн снимет проклятие.

— А Эд? — я шагнула вперёд, голос окреп. — Эдвард — маленький мальчик. Он не виноват в грехах своего деда! Он не заслуживает страдать из-за чужой мести!

Лицо Вейдрича окаменело.

— Сын за отца, — произнёс он холодно. — Так было всегда. И так будет.

— Это чудовищно!

— Это справедливо!

— Нет! — я почти кричала теперь. — Справедливость — наказать виновного! Торен Ванторн мёртв! Вы уже отомстили! Его род практически уничтожен! Чего ещё вы хотите?

Тишина упала тяжёлым саваном. Вейдрич стоял, тяжело дыша, кулаки сжаты. За окном ревело море, а в вышине в который раз прокатился гром.

— Ты защищаешь Ванторна, — произнёс он наконец медленно, с какой-то страшной интонацией. — Почему?

Я не ответила. Но видимо, молчание сказало больше слов.

Что-то изменилось в его лице. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию.

— Ты любишь его, — прошептал Вейдрич, и в голосе зазвучало недоверие, смешанное с болью. — Ты любишь Рейнара Ванторна. Я давно это подозревал.

Сердце бешено заколотилось. Я хотела отрицать, но слова застряли в горле.

— Я просто...

— Не лги мне! — взревел он, и вокруг него вспыхнула тёмная аура. — Я вижу это! Всё это время я видел, как ты смотришь на него! Как краснеешь, когда он рядом! Как дрожишь от его прикосновений!

Он сделал резкий шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула.

— Ты выбираешь его? Охотника на ведьм?

— Рейнар…

— Рейнар, — Вейдрич повторил имя с едкой насмешкой. — Как трогательно. Значит, уже Рейнар?

— Вы не понимаете...

— О, я прекрасно понимаю! — он схватил меня за плечи, больно впившись пальцами.

Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Отпустите!

— Скажи мне, — прошипел Вейдрич, наклоняясь так близко, что наши лица почти соприкасались, — он тебя уже целовал? Что ты чувствуешь, когда он целует тебя? Когда его руки касаются твоей кожи?

— Не надо!

— Ты глупая, если отдала ему своё сердце!

— Да! — крикнула я, не выдержав. — Да, я люблю его! Я люблю Рейнара Ванторна! И мне неважно, что вы об этом думаете!

Слова вырвались, прежде чем я успела их остановить.

Вейдрич застыл. Его хватка ослабла. Он медленно отпустил меня и отступил на шаг.

На его лице я увидела чистую, искреннюю боль.

— Значит, вот как?

Вейдрич развернулся и направился к столу. Движения его были резкими, угловатыми. Он схватил какой-то предмет в тени стены, сжал в кулаке.

— Господин Вейдрич... — начала я осторожно.

— Молчи.

Он стоял спиной ко мне, плечи вздымались от тяжёлого дыхания.

Первые проблески рассвета окрасили тучи в тревожный алый цвет. Я поёжилась.

— Я предложил тебе вечность, — глухо произнёс Вейдрич. — Хотел разделить с тобой всё. Показать чудеса, о которых ты даже не мечтала. Я готов был защищать тебя, оберегать, любить...

— Пожалуйста...

Тяжёлое предчувствие сковало грудь.

— А ты выбираешь его. — Он обернулся, и я отшатнулась, увидев, что таилось в его глазах.

— Не надо, — прошептала я, даже не понимая, о чём прошу.

Вейдрич засмеялся — коротко, горько. Он разжал кулак, и я увидела, что он держит.

— Но боюсь, твои желания никогда не исполнятся.

В его руке — артефакт. Тот самый, что висел на стене в комнате Ванторна. Он его украл… Зеркальный жезл — детектор ведьм. А в другой руке — зажатый между пальцами — маленький тёмный кулон. Кристалл Поглощения.

Кровь застыла в жилах.

Я слышала когда-то, оба эти артефакта в разы усиливают друг друга и становятся смертельно опасны в руках умелого мага…

— Нет, — выдохнула я. — Не надо...

— Ты сделала свой выбор, Эсма. — Вейдрич шагнул ко мне, и в движениях его не осталось ничего человеческого. — Теперь я сделаю свой.

Я попыталась убежать, но он оказался быстрее. На ходу переложил Кристалл Поглощения в одну руку с Зеркальным Жестом, схватил меня за запястье, рывком притянув к себе. Другой рукой он поднёс артефакты к моей груди.

— Если ты не можешь быть моей, — прошипел он, — то не достанешься и ему.

Жезл и Кристалл коснулись моего тела одновременно.

Боль.

Такая боль, какой я никогда не испытывала.

Я закричала.

А следом за криком мир взорвался ослепительным светом. Тело выгнулось дугой, каждая клетка загорелась. Я чувствовала, как что-то вырывается изнутри, выворачивая меня наизнанку. Оно билось в невидимой клетке, созданной артефактами, разрывая меня на части.

— Стой! — услышала я далёкий голос Вейдрича. — Что...

Но он не успел договорить.

Сила взорвалась.

Ударная волна швырнула Вейдрича прочь. Он отлетел, врезался в стену и рухнул на пол. Артефакты выпали из его рук, покатились по камню.

А я упала.

Упала на холодные плиты, и мир поплыл перед глазами. Что-то тёплое и липкое растекалось подо мной. Кровь. Моя кровь.

Я попыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались. В груди зияла рана. Казалось, я умирала.

Сквозь пелену боли я увидела, как Вейдрич поднимается. Он пошатнулся, опёрся о стену. На его лице застыл ужас.

— Эсма... — прошептал он хрипло. — Что я... боже, что я наделал...

Он бросился ко мне, упал на колени рядом. Его руки — те самые руки, что только что держали артефакты — теперь бережно приподняли мою голову.

— Нет, нет, нет, — бормотал он, и в голосе звучала паника. — Держись. Я сейчас... я вылечу тебя. Я должен...

Но мы оба знали: он не мог.

Магия во мне бушевала. Я чувствовала её — золотую, древнюю, невероятно мощную. Она заполняла комнату, пульсировала в такт моему угасающему сердцу.

Неужели это и есть сила рода Пустошей. Наконец, пробудившаяся.

Но слишком поздно.

Вот и всё, Стрекоза…

— Прости меня, — прошептал Вейдрич, и я увидела, как по его щекам текут слёзы. — Прости меня, Эсма. Я не хотел...

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

За окном разгорался рассвет. Золотые лучи ворвались в комнату, осветив кровь на камне, склонённую фигуру Вейдрича, мой бледный, умирающий облик.

И в этот момент внизу, далеко внизу, раздался грохот.

Каменная крошка посыпалась с потолка. Стены задрожали.

Вейдрич вскинул голову, прислушиваясь. Руки его дрожали, но он меня не отпускал.

Дверь распахнулась — нет, не распахнулась. Её просто вышибли магией. Она слетела с петель и с грохотом упала на пол.

В проёме появилась фигура, окутанная клубами тумана и магической ауры.

Ванторн.

Его плащ был изодран, лицо — в ссадинах и грязи, словно он прорывался сквозь преисподнюю. Волосы растрёпаны, в глазах — дикий, первобытный ужас, смешанный с яростью.

Он окинул взглядом комнату. Увидел Вейдрича. Потом — меня в его руках. И кровь.

— Убери от неё руки, — прорычал Ванторн.

И только теперь Вейдрич медленно поднялся, осторожно опуская мою голову на пол. Он встал между мной и Ванторном.

— Ты опоздал, Рейнар, — произнёс он тихо. — Она умирает.

***

Ванторн пересёк комнату несколькими быстрыми шагами и рухнул рядом со мной на колени. Сильные руки подхватили меня, прижали к груди.

Я почувствовала тепло его тела. Услышала бешеный стук сердца. Ощутила запах — кожа, дым и горечь. Ванторн. Он здесь. Он пришёл.

— Эсмеральда, — прошептал он.

Его рука легла на мою грудь — туда, где кровоточила рана. Ладонь вспыхнула мягким золотистым светом. Целительная магия, та самая, что он использовал тогда, когда лечил мой шрам.

Но свет задрожал, замерцал и погас.

Ванторн попробовал снова. И снова. Пот выступил на его лбу от напряжения. Магия не держалась — скользила, рассыпалась, словно натыкалась на барьер.

— Почему не работает? — прорычал он сквозь зубы.

Вейдрич медленно поднял голову.

— Потому что я использовал два артефакта одновременно, — ответил он глухо. — Зеркальный жезл и Кристалл Поглощения. Они усиливают друг друга. Создают резонанс. — Пауза. — Спасения нет.

Ванторн застыл. Руки его дрожали.

— Ты хочешь сказать...

— Она неизбежно умрёт.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Губы не слушались. Тело горело, а внутри бушевала магия — дикая, неконтролируемая, разрывающая меня на части.

— Я не хотел! — голос Вейдрича сорвался на крик. — Не хотел её убивать... — он замолчал, и я услышала, как он тяжело дышит. — Я потерял рассудок. На мгновение. Одно проклятое мгновение. И этого хватило.

Ванторн не ответил.

— Пожалуйста, держись, — шептал он, склонившись надо мной так близко, что я ощущала его дыхание на своём лице. — Прошу. Я не могу тебя потерять. Только не тебя.

Его пальцы гладили мои волосы, убирали прилипшие ко лбу пряди. Нежные, отчаянные прикосновения.

— Ты не можешь уйти. Слышишь? — продолжал он, — Останься со мной и с Эдвардом навсегда. Мы будем жить в замке все вместе. У тебя будет всё, что ты пожелаешь. Если бы я только…

— Я… — с трудом, но я начала говорить. — я мечтала о маленьком домике на краю королевства…

— Тогда мы построим маленький домик на краю королевства. — Ванторн взглянул мне в глаза. Я вздрогнула, увидев его отчаяние. Казалось, он изнемогал от боли. Неужели это всё из-за меня? Неужели он так сильно меня… — Мы будем гулять по берегу моря, любоваться закатом... — продолжил он. — Пожалуйста. Не оставляй меня… не оставляй… О, маги… Я не предполагал, как дорога ты стала для меня.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что останусь, что никуда не уйду, что люблю его так сильно, что невозможно передать словами. Но слова застряли где-то глубоко, и я могла только смотреть на него сквозь пелену слёз.

Красивый. Он такой красивый. Даже сейчас, с лицом, искажённым болью, с глазами, полными слёз. Мой охотник. Мой Рейнар.

Жаль, что я не успела сказать ему так много...

Или… Что-то было не так. Боль не уходила, но менялась. Из острой, режущей она становилась другой. Пульсирующей. Тёплой. Словно внутри меня разгоралось что-то живое. Магия. Моя магия. Та самая сила, что взорвалась, когда Вейдрич применил артефакты. Что там было? Артефакт, способный убить, может разбудить магию… Кажется, так. Неужели…

Боль всё ещё бушевала внутри, но теперь не разрывала меня на части. Она собиралась? Складывалась в нечто цельное? Стало легче дышать. Зрение прояснялось. Холод отступал. Я не умирала. Я менялась.

А может, мне просто не хотелось верить, что моя жизнь на исходе?

Вейдрич всё ещё стоял у стены. Ссутулившаяся фигура, опущенная голова. Он что-то бормотал, а потом сполз по стене и оказался на полу, обхватив колени руками.

— Я тоже полюбил её, — произнёс он тихо, словно говорил сам с собой. Но слова эхом отдались в мёртвой тишине башни. — За эти недели. Она стала светом. Единственным светом за восемьсот лет тьмы.

Ванторн не отреагировал. Не повернул головы, не ответил. Он просто продолжал держать меня, прижимать к себе, словно мог силой воли удержать мою жизнь.

Но я знала — он слышит каждое слово Вейдрича.

— Я думал, — голос Вейдрича надломился, — если сделаю её бессмертной... мы могли бы... — Долгая пауза. — Я был готов дать ей всё. Но она выбрала тебя. И я не выдержал. Не смог отпустить.

Он замолчал. Тяжело дышал.

— Восемьсот лет назад я не смог спасти свою невесту. Просто стоял и смотрел, как она умирает в моих руках. Молил великих магов вернуть её. Поклялся отомстить тем, кто её убил. Её и всю мою семью. И вот теперь... теперь я сам убиваю ту, кого полюбил. Собственными руками.

Руки Ванторна крепче меня сжали. Я чувствовала, как по моим волосам скользят его губы — лёгкий, почти невесомый поцелуй.

— Я стал тем, кого ненавидел, — шептал Вейдрич, и в голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Чудовищем. Хуже, чем Торен.

Вейдрич поднял руки и посмотрел на них. Я увидела краем глаза его ладони — в моей крови. Пальцы дрожали.

— Что я наделал, — выдохнул он. — Маги... что я наделал...

Ванторн, наконец, заговорил. Голос был низким, глухим, полным ярости:

— Если она умрёт, я убью тебя. Неважно, сколько тебе лет. Неважно, насколько ты силён. Я найду способ. И ты будешь умирать долго. Клянусь.

— Знаю, — просто ответил Вейдрич. — И я не стану сопротивляться.

За окном рассвело. Золотые лучи ворвались в комнату, окрашивая всё вокруг в тёплые тона.

— Мы встретились очень странно, правда? — прошептал Ванторн. — Ты — беглая ведьма. Я — охотник. Ты пробралась в мою комнату за зельем, упала в мою постель... Помнишь?

Я бы улыбнулась, если бы могла. Конечно, помню. Как забыть ту ночь?

— Я почувствовал тогда что-то, — продолжал он. — Когда коснулся тебя. Как будто мир на мгновение остановился. А потом ты использовала магию, чтобы я забыл... Но я не забыл. Не до конца. Всё это время что-то тянуло меня к тебе.

Его рука скользнула по моей щеке, большой палец погладил скулу.

— Ты вошла в мою жизнь, Эсмеральда, и перевернула всё. Эд впервые засмеялся. Этот проклятый замок наполнился светом. Я... я впервые за годы почувствовал, что живу, а не просто существую.

Голос его сорвался.

— Поэтому ты не можешь уйти. Понимаешь? Я не отпущу тебя. Ни за что.

Он прижался лбом к моему лбу. Я чувствовала влагу — слёзы? Его слёзы?

Вейдрич шевельнулся у стены. Я услышала шорох ткани.

— Через несколько минут волна пройдёт по королевству. Каждая ведьма почувствует, как её магия выжигается изнутри. Они умрут. Все.

Ванторн застыл. Я почувствовала, как напряглись его мышцы. Он резко повернул голову к устройству — тёмный силуэт механизма на фоне рассветного света. Несколько минут. Тысячи жизней.

Его руки на мгновение ослабили хватку.

Но Ванторн застыл на полпути. Посмотрел вниз — на меня, истекающую кровью в его руках. Потом снова на устройство.

Я видела, как что-то ломается в его глазах.

Он опустился обратно, крепче прижал меня к груди.

— Проклятье, — выдохнул он надтреснуто.

Но я-то не могла просто лежать и позволить этому случиться.

Я перевела взгляд туда, где у стены сидел Вейдрич. Он смотрел на нас. На лице — смесь боли, сожаления и чего-то ещё. Зависти? Тоски?

— Господин Вейдрич... — выдавила я.

Он вздрогнул, словно от удара. Выпрямился.

— Остановите… всё... пожалуйста…

Говорить было тяжело.

Вейдрич смотрел на меня. Молча. Неподвижно.

— Вы... не чудовище... — выдохнула я. — Пожалуйста.

Вейдрич обхватил голову ладонями.

Но тут магия внутри меня дёрнулась. Резко. Болезненно. Что-то пошло не так. Сила, что пробудилась, была слишком огромной. Слишком дикой. Она не помещалась в моём хрупком теле. Рвалась наружу, давила изнутри. Голова закружилась. Мир поплыл.

— Эсмеральда! — голос Ванторна, отчаянный. — Что с тобой?

Я хотела ответить, но не смогла. Сила захлестнула меня волной, утягивая в глубину. Я проваливалась в золотую тьму — тёплую, пульсирующую, живую.

Золотой свет, вырвавшийся из моей груди, не подчинялся ни законам магии, ни здравому смыслу. Чистый, первозданный хаос, заключённый в хрупкую, обессиленную плоть. Пробуждённая сила клокотала, требуя выхода. Она рвалась наружу, выворачивая меня наизнанку, но я больше не сопротивлялась.

Я и не собиралась умирать.

Я неслась сквозь золотой поток, и с каждым мгновением боль отступала, вытесняемая осознанием невероятной, безграничной мощи. Эта сила была древнейшей, могущественной, она текла в моих жилах и была моей. Я чувствовала, как обновляется тело. Рана на груди перестала зиять пустотой, превратившись в пульсирующий источник энергии.

Я пришла в себя. Откинула голову. Слёзы высохли, а глаза загорелись. Я была жива, обновлена, и в моих руках появилась власть, которую я никогда прежде не чувствовала.

Я посмотрела на Ванторна. Он всё ещё держал меня, но в его глазах, полных отчаяния, зажглась слабая, но твёрдая искра надежды.

— Эсмеральда… — прошептал он севшим голосом. — Ты жива…

Слабо улыбнувшись, я перевела взгляд на Вейдрича. Он медленно поднялся с пола. Его лицо, искажённое отчаянием, постепенно разгладилось.

Я медленно подняла руку, и магический поток послушно замер, став повинующимся мне чёрным светом.

— Теперь, — сказал Вейдрич, его голос был глухим. — Всё зависит от тебя, Эсма. Я сделаю, что ты просишь, но у меня есть условие. Сними проклятие, а я отпущу чародеек. Они вернутся домой. Все до единой. — Тише добавил: — Просто дай мне покой.

Я колебалась. Спасти чародеек, дать покой Вейдричу… но что станет с Ванторном и Эдом?

— Сделай это, — сказал Рейнар.

— Если проклятие падёт, ты тоже можешь исчезнуть! — крикнула я, чувствуя, как страх пронзает меня.

Вейдрич осклабился. Ухмылка его была пугающей и горькой.

— Ничего не будет с твоим Рейнаром, — прошипел он. — Проклятие работает так, что умру только я. Я связан с ним, он — не я. — Его губы скривились в жестокой усмешке. — Что, не веришь? Хочешь проверить? Убей меня и посмотри, что станет с твоим драгоценным охотником. У меня больше нет сил жить, Эсма. А он? Он будет счастлив, потому что его сын освободится. Сделай это, пока я добрый, пока меня так волнует твой взгляд. Иначе потом я приду в себя и убью его.

Я смотрела на него. Страх обмана не позволял начать действовать. Я не знала, верить ли ему. Вейдрич был коварным, древним врагом.

— Сделай, Эсмеральда, — раздался низкий голос Ванторна. Он обхватил мою руку и прижал её к своей щеке. — Сделай это. Сними проклятие. Освободи чародеек.

Он смотрел на меня пронзительно, гладя по голове. Его отчаяние было реальным. Он просил меня о том, что могло стоить ему жизни, ради сына.

Я дрожала. Ванторн почувствовал моё смятение.

— Прости, — прошептал он, и его глаза наполнились болью.

Прежде чем я успела понять, что происходит, Ванторн резко отстранился. Его рука метнулась к моему телу, и я почувствовала острый холод. Запускающий импульс магии — однажды я столкнулась с ним на каторжном острове. Будто тысячи ледяных игл пронзили кожу, добрались до самого сердца и взорвались там обжигающим пламенем.

Золотой поток моей силы взорвался вопреки воле, неконтролируемый и яростный. Я вскрикнула, тело выгнулось дугой, а из груди вырвался золотой огонь, который направлялся прямо на Вейдрича.

— Нет! — Я выдохнула, но не могла остановить поток.

Вейдрич горько улыбнулся. Этот взгляд мне не забыть никогда.

— Месть окончена! — сказал он.

Я увидела нить проклятия, обёрнутую вокруг шеи Вейдрича — чёрную, пульсирующую, похожую на удавку из яркой тьмы. Золотой свет встретился с чёрным мраком. Воздух задрожал, башня содрогнулась. Хлопок — и оглушительная тишина.

Проклятье рассыпалось — болью, отчаянием, ложью, что держала его веками. Тёмная нить лопнула со звуком, похожим на предсмертный вздох, и её осколки растворились в золотом огне моей магии.

Кристалл Поглощения, взметнулся ввысь и стремительно вылетел из башни, оставляя после себя горящий след.

И тут Вейдрич начал исчезать.

Сначала его пальцы рассыпались искрами, потом руки, тело... Он таял, превращаясь в золотистый пепел, который ветер, ворвавшийся в пустые глазницы окон, тут же подхватывал и уносил прочь, в бушующий рассвет.

На его лице застыла улыбка, а глаза до самого конца смотрели на меня. Последнее, что я услышала в своём воспалённом сознании, был его шёпот: «Спасибо…»

Вейдрича не стало. Его месть ушла вместе с ним.

Только теперь я нашла в себе силы взглянуть на Ванторна. И с ужасом обнаружила: на него перекинулся золотой свет.

Сияние вспыхнуло так ярко, что мир исчез в ослепительной пелене. Невидимая сила отбросила меня прочь от Ванторна. Боль взорвалась в затылке — я ударилась о каменную стену. Последнее, что я увидел сквозь мутнеющий взгляд — Ванторн, окутанный сиянием, его губы беззвучно шептали моё имя...

В очередной раз меня накрыла тьма.

***

Я проснулась от ощущения невероятного покоя. Ни тревоги, ни страха — только густая, тёплая тишина окутывала меня. Я лежала в кровати Ванторна. Шёлк ласкал кожу. Запах лаванды наполнял воздух.

Ванторн!

Тревога и паника ударили в грудь, мгновенно вытесняя остатки блаженного сна. Я резко подскочила, сердце бешено колотилось о рёбра. Что с ним? Что с Эдом? Что с ними стало?

Каменная стена башни, которую я видела, прежде чем отключиться, казалась последней преградой между мной и реальностью, от которой меня так долго оберегала тьма. Я помнила золотой огонь, помнила боль, помнила Вейдрича, рассыпающегося в прах, и Рейнара, объятого сиянием. Неужели он... исчез? Растворился в том самом свете, который поглотил проклятие?

Я вскочила с кровати. Бросилась к двери, не давая себе времени на размышления, чтобы не сойти с ума.

В этот момент дверь распахнулась, и я облегчённо выдохнула — Ванторн.

Чувство счастья обрушилось на меня такой волной, что я едва не рухнула на пол.

Жив! Здесь! Со мной!

Он шагнул вперёд, подхватил меня, не дав упасть. Его руки, крепкие и надёжные, прижали меня к себе. Он осторожно усадил меня на кровать, словно боялся, что я могу снова потерять сознание.

От его тёмной рубашки исходил мягкий, спасительный жар.

Следом вошла Марта и поставила на тумбочку кружку и тарелку — пар поднимался от горячего напитка, наполняя комнату пряным ароматом. Она улыбнулась мне, проверила лоб и прошептала:

— Как станет лучше, приходи, девочка. Мы все тебя ждём.

Стало тепло и немного стыдно. Сама не знаю, почему.

Марта ушла работать.

Ванторн и сел на край кровати, не сводя с меня глаз. А я не могла на него насмотреться — каждая черта лица казалась драгоценной.

— Ты проснулась, — произнёс он. Его голос звучал низко, хрипловато, но в нём слышалось чистое, неприкрытое счастье. — Столько раз падала в обморок — я такого никогда не видел. Три дня, Эсмеральда. Ты спала три дня.

Я видела в Рейнаре явные перемены, и мне ещё предстояло к этому привыкнуть.

— Я… я жива? — прошептала я.

Ванторн кивнул. Он медленно протянул руку, чтобы убрать прядь с моего лица. Его пальцы были сильными, тёплыми, и нежными, а в глазах появился свет, которого никогда прежде я не замечала.

— Как Эд? — спросила я. — Он… он в порядке?

На его губах появилась улыбка.

— Он спит. Спокойно. Впервые за годы. Проклятие… исчезло, Эсмеральда. Ты сняла его. Разрушила древнюю магию, которую никто не мог одолеть.

Слёзы навернулись на мои глаза, но это были слёзы радости.

— А ты? Ты не… исчез? — Я не могла поверить, что он остался, помня слова Вейдрича о цене, которую придётся заплатить.

Он покачал головой.

— Проклятие наложил не я. А значит, и платить не мне. Я просто человек. Теперь буду стареть, как и должен был с самого начала. Проживу обычную человеческую жизнь. С тобой…

Он взял мою руку и поцеловал её. Его губы задержались на моей коже, словно он хотел убедиться, что я действительно здесь, живая и тёплая.

Я опустила глаза. Щёки запылали.

— Вейдрич… — прошептала я, вспоминая его последние секунды, то отчаянное освобождение в его глазах.

— Он обрёл покой, — тихо сказал Рейнар. — Он так отчаянно искал его столетиями. Я видел его лицо в последний момент. Он улыбался.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вбежал Эдвард. Его глаза сияли ясным карим цветом — без тени кроваво-красного огня. Он выглядел здоровым, в его лице не осталось и следа прежней дикой ярости и страха. Передо мной стоял обычный мальчик, полный жизни и энергии.

Эд ринулся ко мне, обнял так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Эсма! Я видел лошадку! — крикнул он, и его голос звучал громко, чисто, без звериного рычания. — Большую белую! И папа сказал, что мы пойдём в конюшню, когда ты проснёшься!

Ванторн смотрел на нас, и в его взгляде читалась такая нежность, что я едва сдерживала новый поток слёз.

Совсем сентиментальной стала, Стрекоза!

Теперь, когда всё стало так хорошо, я заметила — комната наполнялась золотистым утренним светом. Лучи пробивались сквозь узкие окна, превращая обычную спальню в нечто волшебное.

Я осмотрела себя. На мне — чистая, тонкая ночная рубашка из мягкого льна.

Сразу же я потянулась к ране на груди. Вместо зияющей язвы, оставленной артефактом, я обнаружила тонкий, едва заметный серебряный шрам. Прикоснулась к нему — он пульсировал тёплым, знакомым светом. А ещё я ощущала волнующее присутствие новой, пробудившейся силы — моего дара, который больше не дремал, а струился под кожей, как тихая река.

Я поспешно обнажила предплечье. Укус Эдварда, который ещё недавно представлял собой воспалённую язву с чёрными нитями, исчез. Остался лишь небольшой, почти невидимый рубец.

— Теперь, когда проклятие снято, — сказал Ванторн, наблюдая за моим изумлением, — твой новый дар повлиял на силу тела и сработал вместе с моим лечением — ты здорова. Полностью. И мы должны поговорить. Обо всём. О том, что произошло. О твоём даре. О нашем будущем.

— Да, — прошептала я, обнимая Эда и протягивая свободную руку к Ванторну. — Обо всём.

Он переплёл свои пальцы с моими, и впервые за долгое время я почувствовала, что наконец-то дома.

Море в этом краю было не таким суровым, как то, что омывало каторжный остров. Здесь, под окном небольшого белого дома, оно дышало тихо, размерено, волнами накатывая на песок и оставляя кружевные узоры.

Я сидела у окна, подставив лицо солнцу, и заканчивала письмо Ириде — моей единственной подруге с той стороны мира. Бумага пахла сушёным тимьяном и лавандой — Рейнар до сих пор держал эту привычку.

«...Ты даже не представляешь, как всё обернулось, дорогая Ирида. Иногда мне кажется, что я всё ещё сплю, но потом просыпаюсь и вздыхаю с облегчением.

Помнишь, я писала тебе о пожаре в западном крыле? Ох, это было так давно! Рейнар… он блестяще вытащил из слуг правду. Оказалось, это был вовсе не несчастный случай, а спланированный акт. Один из слуг поджёг крыло, действуя по приказу Мориона Вейдрича. Вейдрич знал об Эде и догадывался о том, кто я, и хотел, чтобы таким образом правда вышла наружу и всё вскрылось в самый неудобный момент, чтобы усилить боль Рейнара. Рейнар разобрался с виновным, но сам пожар объяснил всем как «сбой в работе старого магического оборудования для охоты». Конечно, они оставили свои подозрения. Да и кто посмеет подозревать самого Ванторна?

И знаешь, я помирилась со всеми слугами. Со всеми до единого. Марта даже обняла меня перед нашим отъездом! Прямо сейчас они в замке на окраине Эсфиры — кто-то же должен за ним следить, пока мы живём в новом доме, верно? Раз в неделю ко мне приезжают Филипп и Том. Они привозят от Марты гостинцы — целые корзины картофельного пирога и булочек. А на прошлой неделе Карст передал мне пучок сушёной полыни — сказал, «от дурного глаза». Я так рада! Ты обязательно попробуешь всю эту вкуснятину, когда приедешь? Ну, кроме полыни, конечно.

Ведь ты навестишь меня, когда получишь указ об освобождении? Я очень хочу тебя увидеть.

И главное. Ты хотела знать, чем закончилась история с девушками. Адель, Лира и все, кто тогда пропал. Как только исчез Вейдрич, они все вернулись. Даже Лисса. Бедная, она исхудала и стала совсем серой — шутка ли, столько времени провести между мирами. Но её мама быстро приведёт её в порядок.

А Рейнар, как глава королевских охотников, позаботился о том, чтобы их вернули домой с огромной компенсацией.

Они свободны, Ирида. И это в том числе и наша заслуга — ведьм королевства.

А что до того, кто затеял весь этот ужас… Вейдрич. Мне до сих пор больно вспоминать его последние секунды. Теперь он обрёл покой. И хотя я не могу забыть его одержимость, я стараюсь помнить его как человека, который в конце нашёл в себе силы отказаться от мести. Ирида, его боль была страшна. Не стоит об этом забывать.

Знаешь, я многое узнала и о себе тоже. О моей далёкой прародительнице, которая тоже виновата во всём, что случилось. Оказывается, она не просто отступница. Она предала наш род целителей, наложив проклятие. Вот так-то. Я несу в себе её силу, но, надеюсь, не её судьбу.

И последнее. У меня есть надежда. Рейнар, как глава королевских охотников, пообещал на первом же совете поднять вопрос о полном освобождении ведьм и прекращении преследований. Он знает, каково это — быть проклятым, и он видел, что мы не монстры. Так что твоё освобождение наступит даже быстрее, чем мы с тобой рассчитывали. Ты сможешь пересечь море и увидеть такой рассвет, что сейчас наблюдаю я.

Жду тебя. Твоя Эсмеральда».

Я поставила точку, запечатала письмо и вздохнула. На губах — улыбка — лёгкая, спокойная.

Шаги. Тихие, уверенные. Я даже не повернулась — узнавала их из тысячи.

Рейнар вошёл в комнату. Я почувствовала, как он подходит сзади, и через мгновение его руки обняли меня, скрестившись на животе. Его дыхание коснулось шеи, а запах лаванды и леса окутал тело.

— Скучаешь? — прошептал он.

— Нет, — ответила я. — Я писала письмо подруге.

Дверь приоткрылась, и в комнату ворвался Эдвард. Его глаза сияли, а голос звенел:

— Мама! Папа! Я видел огромный камень в море!

Он оттолкнул от меня Рейнара и забрался ко мне на колени, прижался, целуя в щёку. В груди потеплело.

Рейнар улыбнулся.

— Этот дом всем нам на пользу, — сказал он. — Готова остаться здесь со мной навсегда, жена?

Я посмотрела на Рейнара — сильного, надёжного и такого любимого. На Эда, который стал мне сыном. На море, что шептало за окном.

Кивнула и тихо произнесла:

— Навсегда.