«Воденников в прозе» – это сборник лучших эссе Дмитрия Воденникова, поэта, эссеиста, ведущего программы «Поэтический минимум» на «Радио России» и автора восьми книг стихов («Репейник», Holiday, «Черновик», «Здравствуйте, я пришел с вами попрощаться», «Обещание» и др.). Эссе были опубликованы в разное время на сайтах «Газета.ru», millionaire.ru, carnegie.ru, в журналах «Сноб», Story, «Русская жизнь». Так же, как и стихи, проза Воденникова удивляет редким сочетанием иронии, лиризма и пронзительной энергии.
v 1.0 – создание файла
© Д.Б. Воденников, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018
Однажды я вышел из дома и пошел.
Как Форрест Гамп, который побежал. Никто не знал, зачем он это делает (и я не знаю), но я пошел.
Сперва пять километров, потом десять, теперь, через три года, – десять мне кажутся неудачей. Я прохожу минимум тринадцать. Максимум двадцать два.
Мне открылась Москва, открылись Питер и Париж. Я увидел их совсем иначе.
И кое-что узнал про себя новое.
Больше всего (больше людей, победы и любви) мне нравится пустота.
Мои километры – это именно и есть пустота.
Я как злой просветленный в апреле.
Мне нравится эта пустота. Когда снег уже сошел, сухая земля, сухой асфальт, еще никакие почки не взорвались. Это мое любимое время – было любимым, по крайней мере. Теперь я ничего особенно не люблю, кроме двух-трех человек и победы. И ощущения того, что многое, что нас окружает в этой жизни, – это стихи. Пусть странные, не буквами и не звуками, но стихи.
Я помню, несколько лет назад лежал в полусумеречном состоянии на кровати и вдруг услышал звук: кто-то катался на роликах – шорк, шорк. У меня тихая улица, я это слышал – и меня как будто раскачало. Пришло несколько строк, я подумал: «Боже мой, это же стихи! Они вернулись!» Это ни с чем не перепутаешь: был гул стихов. Я стал писать на каком-то клочке, быстро что-то набрасывать. Знаете, когда я пишу, я быстро это делаю, будто вытягиваю из себя. Было непонятно – то это или не то, но у меня сердце колотилось: неужели они вернулись? Когда ты пишешь – это не самое приятное чувство, тебе плохо.
И – все. На следующий день все мертво, уже ничего не пришло.
А улицы остались.
Когда ты поэт, у тебя есть два состояния. Первое – ты пишешь и мучаешься. Второе – когда стихи уже написаны, ты ждешь, придут ли они снова. Ты не совсем человек. Ты живешь в вечном ожидании прихода стихов. Был такой писатель Андре Жид. И когда лет в 60–70 он стал импотентом, написал: «Я счастлив. Всю жизнь я скакал на скакуне и теперь наконец с него слез». Так и я: в какие-то моменты своей жизни я рад, что слез с этого скакуна, поэзии. Я стал жить.
И глотать пространство и воздух.
Искать надписи.
Оказалось, кто-то пишет на стенах мои стихи. А кто-то просто что-то рисует. Или пишет какую-то странность.
И тогда мои коллекции этих надписей на стенах домов и разные сиюминутные сюжеты стали превращаться в эссе. Иногда они были злободневные, но потом я заметил, что злободневные темы, с которых я начал писать, не могут сравниться с обычными историями из жизни, которые были куда причудливей и интересней и стали складываться в узор, который я сам до конца не мог сперва разгадать. А потом раз – щелчок. И все становится на свои места. И текст живет. Он живой. В общем, на темы актуальные оказалось писать не так интересно, как самому находить сюжет, который потом начинает существовать рядом.
Это не может заменить стихи, но может дать другой способ существования. В прозе. Или в мимикрии под нее. Потому что на самом деле стихи – это тот же узор веток на асфальте, те же безумцы, встреченные на улице, те же оговорки пространства и времени.
Мир куда сложнее, чем мы себе в нашем упрямстве разрешили знать. Мир куда больше наших рифмованных строк.
Иногда что-то главное проваливается мимо них.
И я бы хотел это все, провалившееся, вытянуть.
Вытянуть обратно.
Вот я и тяну.
– Ты – моя Родина, а я – твой народ. Нет у меня другого дома, кроме рук твоих, нет у меня полей других, кроме твоей груди. И вообще, ты пахнешь яблоками, – говорит.
– Че? – переспрашивает Родина, приставляя ладошку к уху (лодочкой) и делая губы уточкой (потому что маразм). – Ты со мной сейчас разговариваешь?
– Ро-ди-на ты моя! – орет на ухо. – А я – тво-ой на-р-о-о-о-д! Люблю тебя, говорю. И нет у меня других полей, кроме твоей груди, и твоих рек! Яблоками ты пахнешь, cтарая дрянь!
– А, – удовлетворенно выдыхает «родина» и идет пить кефир.
Потому что это она уже слышала. Не единожды.
…Сто лет назад сидели на кухне пять человек. Одна супружеская пара и трое – так, одиночки, на данный трагический момент – непарные шелкопряды. И зашел разговор о том, может ли кто-то из любящих (все почему-то имели в виду не себя, а партнера, далекого или близкого), как гоголевский Андрий, предать родину во имя любви (читай «нас»).
Саша сразу сказал Свете, что мог бы. Света сидит довольная, а мы с Настей обиделись. Но виду не показали. А Рома и обижаться не стал: сидит, чаек попивает, потому что знает, что дальше будет. И чем все это для него кончится.
И, надо сказать, не ошибся.
Кисло поулыбавшись Светиной победе, стали мы все срочно названивать (каждый по своему заветному номеру), чтобы узнать, как там дело обстоит с предательством родины. И Рому заставили.
Настя в трубку что-то щебечет, аж раскраснелась вся. Видимо, там, на другом конце, торгуются. Не сразу родину предают.
Рома вообще не дозвонился. Сидит, печальный такой, табуретку ковыряет. А чего ему еще делать: больше некому ему звонить-то. Лузер он.
А я еще и вопрос до конца не сформулировал, а мне уже так четко, по-военному: «Да. Потому что ты – моя родина. А я – твой народ».
Сомлел я.
…И увидел потом (катится, катится наливное яблочко по синей волшебной тарелочке), как выходит – еще несколько сот лет назад – родина в узких, только что надетых джинсах из ванной. Застегивает тесную рубашку – и смотрит внимательно на свое лицо в вертикальное коридорное зеркало. И всего-то Родине – шестнадцать лет. И тело ее скользит. И сила бурлит. И на сгибе руки – синяк. И живот плоский. И вроде радоваться Родина должна, что так ее народ любит. Но почему-то не радуется. Потому что тайна в ней, несомненно, есть, а вот смысла – нет.
Потому что Родине во снах все что-то другое мерещилось. Не такое привычное владычество, не такое простое обладание, не партнерство, а нечто не имеющее ни собственничества, ни желания, ни надежды.
Какое-то иное слияние. Иная власть.
А тут ходят, топчут ботинками, пашут и сеют, мнут в постели, рвут на части, ведут войну ради целостности территории. Целуют пупок.
– Может, поменять – народ? – думает.
А в зеркале на лице как будто слои двоятся, как счетчик в такси накручивается: 17, 19, 21, 25, 30.
И народу меж тем все прибывает.
Многонациональная она… Наша Родина.
И тогда становится многое понятным.
Например, что твоя родина – андрогин. И сначала носящая мужское имя – она вела себя соответствующе, а отказавшаяся от слова «Союз», опять превратилась в женщину. И это тебе нравится больше, потому что женщине привычней оставаться одной. И ничего не ждать.
Или – про горько-сладкую примесь вечного рабства в крови. Готовность на унижение. И готовность избежать унижения даже ценою смерти. Но это как уж получится: может, откажусь и умру, а может, и поцелую господскую руку. И тоже умру. Какая разница.
Что воля, что неволя, все равно. Привычка быть крепостным.
И тогда жест Емельяна Пугачева, которого ударили перед казнью, а он упал на колени и стал целовать руку ударившую (а ведь был царь, какой-никакой, пусть и самоназванный), не вызывает отторжения. Ну и я, быть может, поцеловал бы.
Откуда мы знаем, какие горизонты тут открываются, когда сейчас тебя четвертуют? И какую трещину на помосте Пугачев рассматривал, когда упал, и как ему это все далеко стало. Может, он действительно прощения просил? Или прощал?
Сначала я страну, как петух курицу, потоптал, теперь ты – меня.
(…что воля, что неволя, все равно…)
И в этом смысле европейская склонность играть в бесстрашие (держать лицо) даже на плахе – смотрится какой-то карнавальной чепуховиной. Сейчас тебя на колени поставят, на круге распнут и на куски порежут, а ты тут как в театре. С высоко поднятой головой. При жизни, что ли, не наигрался? Впереди – Бог, а тут – раскрасневшиеся уроды. Пирожками торгуют. Неужели тебе действительно так интересны эти люди, которые пришли посмотреть, как будут тебя убивать?
И тут почему-то сразу вспоминается, как встретились свобода и родина в истории повторной травли Зощенко… Когда аккуратные английские студенты приехали вопрошать у него и Ахматовой, при уже расслабившейся власти: согласны ли они, теперешние, затравленные и освистанные, с постановлением?
«Как я могу быть согласен с тем, что я подонок и свинья?» – сказал честный Зощенко, веривший словам. Студенты возликовали. И травля возобновилась. «Согласны ли вы с тем, что вы полублудница и полумонахиня?» – между строк спросили Ахматову умные благополучные студенты.
«Я полностью согласна с постановлением», – четко и громко произнесла Ахматова. И каким-то странным образом – выиграла. Не тогда, не сейчас, а вообще. Неслучайно – «государыня Анна». И опять – самозваных кровей. Ибо это и есть – сомнамбулическая честность. И дело тут не в гордыне, не в желании избежать гибели или спасти сына (мне кажется, она и без всякого страха за сына и самого сына так бы сказала). И уж точно не в чувстве слова. А в том, что Ахматова умела быть родиной, а мужчина Зощенко – нет. Попытался доказать. Чтоб все по-людски. А какое тут по-людски? Сначала ты потопчешь меня, потом я тебя. «…И мы мелем, и месим, и крошим тот ни в чем не замешанный прах. <…> Но ложимся в нее и становимся ею, оттого и зовем так свободно – своею».
Ибо слова ничего не значат, и жест ничего не значит, и позора нет. Позор – он в головах. Да, я – полумонахиня, полублудница. А разве нет? (Что воля, что неволя, все равно.)
Ответ Ахматовой восхищает.
…А потом народ – все равно – начинает уходить.
И по мере ухода (истечения) народов тайны все убавлялось (кому нужна сновидящая империя?), а смысл – все прибавлялся.
Самый главный смысл, который родина извлекла, когда уже ушли рижане, эстонцы, грузины, украинцы и даже белорусы, – что ей на самом деле никто не нужен.
Нет, конечно, ничего плохого, если будет возиться посередке, копать свою мелкую смешную грядку какой-нибудь невнятный русский мужик в трениках, но и без него можно обойтись.
В принципе, тут нужен ядерный гриб, – думала родина иногда.
Чтобы никто не грабил меня грабельками, не рыхлил своей маломощной мотыжкой, не растил на мне огурцы и помидоры, не расчесывал газонокосилкой (
А сны как раз стали огромными, долгими и длительными, как реки.
Потому что —
А если уж пошли такие дела, то смирись: она не делает вид, а на самом деле безразлична к тебе. Потому что только равнодушная к тебе Родина обретает смысл. Перецелованная и покоцанная наискосок и вдоль, лишенная всякой тайны, сильно подсохшая или, наоборот, пополневшая, склонная к периодическим истерикам и туманным поступкам, могущая тебе уступить или ударить, она лежит под тобой и мерцает. Переливаясь лицом. И даже не понять, сколько ей: шесть, тридцать девять или она – это просто я.
Это я лежу под тобой, дорогой русский бог.
Кстати, я давно хотел сказать. Все самые стыдные слова, которые про меня и тебя наплели, – чистая правда. Мы отнекиваемся или молчим, но знаем, что все это так: мы это видели во сне, а позорные и сладкие сны врать не умеют.
Значит, говорил, что нет других полей для тебя, кроме моей осенней груди?
Нет других рек для тебя, кроме моих набухших проступающих вен?
И пахну я яблоками?
Ну так что, козленочек, хочешь еще прижаться ко мне? В последний раз?
– Хочу.
Однажды ночью мне снился сон, в котором все так на меня кричали, что в ужасе я проснулся.
А потом я опять опозорил Россию.
Неделю назад, в пятницу, я прилетел к своей подруге в Германию, в маленький провинциальный город, и, надо сказать, не взял с собой бритвы. Поэтому, даже не заезжая в дом, мы поехали в большой супермаркет.
И тут опять встретились Россия и Европа. Россию представлял я.
Выяснилось, что завтра в Германии праздник – День объединения, а в воскресенье магазины у них вообще не работают. Поэтому за час до закрытия супермаркета там случилось вавилонское столпотворение. Все стоят со своими тележками на кассу, а у меня – ни станка, ни бритвы.
Долго мы бегали по торговому залу. Набрали продуктов, нашли пену, нашли шампунь. А бритвы нет. Тут, на нашу удачу, встречается нам знакомый немец. Он узнал меня, обрадовался, говорит: «Помню ваше выступление, как вы нам свои эссе читали!»
Но мне уже не до эссе. Я руками пассы делаю, волнуюсь, говорю: «
Он воодушевился, что может русскому эссеисту помочь. Бегаем по залу уже втроем. Все нашли, а бритвы нет. Я уже трясусь, весь побелел от ярости. Говорю своей подруге: «Вообще у нас на Руси-матушке бритвы на кассе продаются. Или ближе к ней, чтобы не успели, значит, припереть».
И вот мы тележку с продуктами бросили, через очередь пробиваемся, говорим: «Нам только бритву взять». Немцы понимающе кивают, пропускают нас. Отсекают лишнее. Действует все-таки одноименное правило Оккамы (не путать с Обамой!).
И не обманула меня моя интуиция. Там, у кассы, целый стеллаж стоит: и такие, и сякие, и даже с тройным лезвием.
Моя подруга и немец мой ручками бритвы перебирают, по-своему, по-бусурмански, лопочут. 10 секунд лопочут, 20 секунд, минуту. И тут я как рявкну: «Сколько можно? Вы же не флаг над Рейхстагом выбираете!»
И тут такая тишина в торговом зале наступила, что я аж покраснел. В обратную сторону. Достал тогда я два флажка: России и Евросоюза. Машу ими, говорю: «Россия и Евросоюз – братья навек!»
Короче говоря, замяли мы кое-как международный конфликт.
Но в душу мне эта история запала.
…Недавно я читал текст одного нашего бывшего соотечественника, который теперь живет в Израиле. И, в частности, этот дяденька говорил о том, что, хорошо зная родной русский и выученный иврит, он получает информацию и в жизни, и в СМИ, и в социальных сетях на двух языках. И вот пришел он к неутешительному выводу, что, по его субъективному мнению, русский язык отравлен.
И неважно, кто пишет и о чем, но «почти все, что пишется на русском русскоязычными людьми – везде, в России, в Украине, в Европе, Америке и Израиле, – заряжено чрезмерной агрессией и нервозностью». В этом равны правые и левые, либералы и патриоты, верующие и атеисты, геи и гомофобы – «все, что по-русски, на порядок злее, безумнее, агрессивнее, чем на иврите, например».
Расстроился я. Не нравится мне, когда так про Россию говорят. Но тут же вспомнил я свою личную поучительную историю, произошедшую со мной как раз в самом сердце России. То бишь в Воронеже. Привезли меня туда опять-таки читать мои незабвенные эссе и колонки из «Газеты. Ru». Организатором моих гастролей был по совместительству местный краевед. И вот говорит он мне: «Дмитрий Борисович, не хотите ли посмотреть на стоянку древних славян?» – «Хочу!» – отвечаю я, кутаясь в соболя.
Тогда он повез меня в зимний лес, где под ногами то там то сям, припорошенные нашим среднерусским снегом, скрипели от мороза небольшие холмики. Я озяб, трепетал на ветру, но никаких стоянок древних славян не видел.
«Ну, так где же они, Александр?!» – воскликнул я, хотя звали его совсем не Александр.
«А вы сейчас на них стоите, Дмитрий Борисович!» – ответил он.
Тут и выяснился прискорбный факт. Что древние славяне, наши пращуры и пращурки, жили в землянках. И стоял я как раз на крыше одной из них.
И подумал я тогда с грустью, что, когда мы все вышли из Африки и стали заселять Землю, каждое племя выбирало место получше. Самые древние греки поселились в благословенной Элладе. Предтечи итальянцев вышли к берегам Тибра. Мы же уходили от Африки все дальше и дальше и, чтобы ни с кем не разговаривать, ни с кем не общаться, в конце концов мрачно осели в стеклянном от холода воронежском лесу, хотя и Воронежа никакого еще не было.
Мы просто не туда вышли. Не в ту сторону, не в те края.
Мы ошиблись широтой. И от этого мы еще более угрюмы, недоверчивы и пугливы.
И даже бритвы не можем купить. Чтобы не затрепетать от нахлынувших на нас несговорчивых славянских чувств.
Да и зачем!
Выползешь из землянки, подымешься во весь рост, поскребешь свою небритую бороду и завоешь на луну. А вдали только волк ответит тебе: «Воу! Воу!» Погрозишь ему, невидимому, кулаком. И обратно в землянку. Спать.
Вот и расцвел на нашей ледяной почве, где шесть месяцев зима, дикий, колючий и невзрачный цветок нашей неврастении (моей-то уж точно). А советское время заразило нас еще больше. Мало того, что в царской России укоренились забитость и вечная униженность маленького человека, с мертвыми душами в филькиной грамоте и с пустыми карманами в гоголевской шинели, и поэтому русский мат давал народу иллюзию хоть какой-то свободы. Так вдобавок еще и при советской власти нас лишили всех индивидуальных черт, и стали мы отныне только «товарищами» и «гражданками».
А потом и еще хуже. Если вы обратили внимание, после падения режима мы стали вообще безымянны. Ни «месье», ни «мадам» к другому человеку не обратишься (да уж какие вы месье!). Ни «сударь», ни «сударыня» не скажешь.
А только и остались у нас «мужчина» и «женщина», по половому признаку, как в собачьем питомнике. Ну и вечная «девушка». До гроба.
В свое время Набоков написал, что его мать, когда он заболевал ангиной или гриппом и кожа его на веках становилась прозрачной, а лоб – горячим от температуры, переходила с ним на «вы», словно хрупкое «ты» не могло бы выдержать груза ее обожания.
Господи, какая чудесная формулировка: «груз обожания»! А что мы можем предложить тем людям, которых любим и о которых беспокоимся? Ты моя кошечка, мой песик, мой цветочек?
…В общем, бритву я купил.
Есть такой знаменитый мысленный эксперимент.
Испытуемым предлагается представить тяжелый, груженный песком или гравием, сорвавшийся с тормозов железнодорожный вагон, который несется на полной скорости по наклонным рельсам, и существует всего два рукава, куда его можно направить с помощью переведенной стрелки. Стрелочником назначаетесь вы. На первом пути стоят дети, на втором – взрослые люди. У стрелочника есть выбор, куда именно будет отправлена контролируемая только твоим решением чужая смерть.
Почти все проходящие этот эксперимент выбирают направить вагон на взрослых. «Внутреннему человеку» это кажется страшным, но объяснимым. Надо спасать детей. Это естественно. Такое решение записано у нас на подкорке.
Но не подкоркой единой жив человек.
На следующем этапе условия усложняются. Ну, скажем, в одном железнодорожном рукаве заигрались школьники, а на втором расположились инвалиды. И ты опять должен выбирать. Здесь среди испытуемых уже нет такого завидного единодушия. Каждый выбирает свое. Кому-то жальче подростков, кому-то инвалидов. (Да-да, это жестокий эксперимент, а я разве не предупредил? Ну извините!)
Но самое интересное начинается после.
На одной из стадий этого психологического опыта (после всевозможных версий) измученному мысленными убийствами стрелочнику предлагается неожиданно всплывший бонус.
Выясняется, что на железнодорожном мосту как раз над местом скорой будущей трагедии сидит ничего не подозревающий толстяк. Просто так сидит, ничего не делает. К примеру, только посвистывает. Или читает в «Газете. Ru» мою прекрасную колонку.
И вводится условие, что если его сбросить прямо сейчас на рельсы, то он только одним своим весом будет в состоянии остановить несущийся на полных парах вагон, и обреченные дети и взрослые будут спасены.
А взрослых много. И детей много. А подростков еще больше.
И вот они толпятся в конце пути, галдят, даже не зная, что им уготовано. Смеются, жуют пряники, обмениваются эсэмэсками.
А отцепившийся вагон уже набрал ход.
А цена вопроса – всего одна человеческая жизнь.
Какого-то толстяка!
И вот тут-то и становится очевидным поразительное.
А именно то, что почти никто не готов принести в жертву этого никому не нужного разжиревшего легкомысленного дурака.
Хотя, может, он и не очень привлекательный и мог бы держать себя в руках и не жрать так много, а может даже, он подлец такой и изменяет жене, да и вообще, чего он тут расселся? Но все равно никто не готов.
Потому что ни в чем не повинный человек не может быть принесен в жертву. Ни ради чего. Вот такой, понимаешь, труднопереступаемый внутренний нравственный закон. Который тоже, как выясняется, записан у нас все на той же подкорке.
Но, оказывается, не в России.
У нас же свой путь. И своя гордость. Своя подкорка. И скрепы – свои.
Приволокут ничего не подозревающего толстяка. Посадят на мост. Заставят подозревать (чтоб помучился перед смертью). И потом сбросят.
Шоумен и священник (кстати, мне одному это кажется диким?) Иван Охлобыстин то ли троллит публику, то ли говорит всерьез, когда утверждает в своем теперь уже знаменитом выступлении, что геев надо заживо сжигать в печах. Тут прекрасно все: и традиция сжигать первых христиан в тех же печах, о чем священник Иван Охлобыстин не может не знать, и отсылка к газовым камерам Третьего рейха.
И никому не стыдно. Включая Охлобыстина.
А достопочтенная публика, обсуждая это яркое событие, в лице одного режиссера (к которому я отношусь с большим уважением), в частности, замечает: «Какая может быть в народе ненависть к геям? Когда весь шоу-бизнес у нас такой и ничего не скрывает! И никто их не преследует».
Как будто вышеуказанная достопочтенная публика не знает, как у нас относятся в народе к телезнаменитостям. Естественно, не преследует. Наш народ и цирк уродов не стал бы преследовать. Потому что за людей их не держит. А вот соседу Ивану Н. и Павлу С. – не простит. И женщинам Марии М. и Александре У. – тоже.
У отличного поэта Линор Горалик есть стихотворение.
Про то, как над вполне сказочными зайчиком и волчком восходит на первый взгляд вполне невинная звездочка. Как они лежат в ночной норе, прижимаются друг к другу и чувствуют своим звериным чутьем, что наступают им, извините, кранты. А звездочка эта – то ли знамение будущих скорых бед, то ли уже просто и явно приблизившаяся планета Меланхолия. (И еще – только сейчас подумал: а что, если это отсылка не только к астрономическому явлению, но и к вполне конкретной желтой звезде, которую заставляли носить евреев в нацистской Германии?)
И говорит зайчик волчку:
И волчок просыпался, зубами касался его души. Лежал, никуда не шел.
Мы все умрем. И ты, и я, и невинный стрелочник, и маленькие дети на пути номер раз, и никому не нужные взрослые люди на пути номер два.
И даже вы, которые думают, что к вам это не относится (не беспокойтесь, рано или поздно придут и за вами – так всегда бывает).
Мы все захлебнемся жаром, заживо замурованные в пышущих нацистских печках.
Мы все будем гореть, как яркая рождественская елка, с пятиконечной, шестиконечной и сколько-там-их-есть-конечной розовой звездой на голове.
И священник Иван Охлобыстин будет подгребать для нас угольки. Чтобы ярче горело. Даже не сомневайтесь.
Встретимся в печи!
Поговорим о том, что вам понятно.
Поговорим о еде.
Однажды я был приглашен на «Серебряный дождь», чтобы почитать свои эссе (я же эссеист). И вот только я отряхнул свои растрепанные нарциссические лепестки и взбил свое жабо, как сразу же попал в переплет.
Уж не знаю, зачем я это ляпнул (наверное, для какой-то развернутой метафоры), но в определенный момент чинного эфира я сказал: «Это так же пошло, как, например, запекать майонез. Потому что ничего под майонезом запекать нельзя. Это холодный соус. При запекании он расслаивается. На воду и жир».
Лучше бы, честно скажу, расслоился я сам.
Ибо тут и пришли мои 15 минут обещанной славы.
Телефоны раскалились, и даже женщина-оператор за стеклом (мне потом рассказали) возмутилась: как это нельзя? Я под ним всегда курочку запекаю! А что, вкусно!
И хотя эфир длился всего час, в конце его меня были вынуждены выводить через черный ход. Потому что маленькие любители поэзии и «Серебряного дождя» примчались на своих машинах из ближайшего Подмосковья, обступили подъезд, трясут плакатами, кричат: «Убирайся в свой Израиль! Тут вам не Евросодом! У нас тут скрепы! Печеный майонез – наше все! Хочу, чтоб нЭжно! Куриные грудки – тушить не меньше шести часов!»
Еле вырвался.
А теперь следите за руками. Вам сначала это будет непонятно, к чему тут дальнейшее, но потом все прояснится. Не бойтесь! Никто не уйдет не обиженным.
Когда выпустили из тюрьмы участниц
Когда возникла неприятная история с театром Кирилла Серебренникова, где он опять-таки хотел показать новый документальный фильм про тех же
(Это, кстати, мне напомнило фразу Ахматовой про Надежду Яковлевну Мандельштам, вдову поэта, и про ее «Вторую книгу», жестокую и разоблачающую: «А что она думала? Что она будет писать ТАКИЕ книги, а ей будут за это квартиры давать?» Ну, так это Ахматова, не мы, и времена там были страшные, и книга великая. Не в пример нашим временам и нашим книгам. И тем не менее. Параллель показательная.)
Ну а уж когда давным-давно Антон Красовский сделал свой каминг-аут в прямом эфире и его сразу же уволили с работы, первое, что я прочел в блоге уважаемого мною независимого продюсера музыкального портала, было: «Ну так Антон сам должен был понимать, где он работает. И думать раньше».
Я не спорю.
Может быть, и должен был. Может быть, и надо было сразу к детям. Может быть, любишь театры получать, люби и саночки возить.
Но, честно говоря, мне это кажется гадким.
Это как привычные обвинения не насильника (ну он же мужик, что с него взять!), а жертвы. Сама виновата! Не так оделась! Не так улыбалась! И зачем пошла вечером? И зачем только что познакомившись? И зачем в лифт? А почему не в валенках и в тулупе, а в мини-юбке и еще сажей лицо не намазала?
Разумеется, виноваты жертвы. Не Капков, а Серебренников. Не гомофобное общество, а Антон Красовский, который, по мнению закаленных бойцов кулинарного фронта, просто не умеет держать себя в руках. Не судебная система, которая упрятала матерей на два года в тюрьму, а сами девушки из
Они-они виноваты, не мы.
Вот уж где печеный майонез!
Самый жир.
Афанасий Фет очень любил плевать на Университет.
Вот едет он по Москве, стишок сочиняет, увидит вдруг знакомое здание, велит кучеру остановиться, откроет окно кареты, плюнет (слюна так далеко не долетит, упадет на круглую московскую землю, спугнет галку), вытрет варежкой рот, крикнет кучеру «Пшел!» – и едет дальше, довольный.
Ну был у него в его поэтическом запасе такой символический жест. Нам ли осуждать певца «Вечерних огней»? Не нам! Вот и близко его знавшие тоже не осуждали.
«Чудит барин! – скажет кучер на кухне, попивая чай из блюдечка. – Опять на университет плюнул! Неспроста!» – «Да уж, наверное, есть за что!» – ответит кухарка Дарья.
И, как всегда, окажется права.
Да, Афанасий Афанасьевич не любил либералов, не любил Университет, хотя там и проучился шесть лет, и вообще не любил демократии.
И ему было за что ее не любить.
Дело в том, что Афанасий Афанасьевич был посмешищем. В глазах молодых, новых, прогрессивных и, надо сказать, не очень чутких на ухо современников. Полжизни промучившийся как рожденный до брака с фамилией Фёт (да-да, это была еще и ё), желавший вернуть себе потомственную фамилию Шеншин, Афанасий Афанасьевич не был ценим прогрессивной критикой.
В год своего семидесятилетия Фет напишет стихотворение «На качелях», которое, конечно же, гениально.
Вот оно.
На что и получит в печатном виде от язвительного Виктора Буренина (кстати, сочинившего прочувствованное стихотворение на гражданскую казнь Чернышевского) дословно следующее: «Представьте себе семидесятилетнего старца и его «дорогую», «бросающих друг друга» на шаткой доске. Как не обеспокоиться за то, что их игра может действительно оказаться роковой и окончиться неблагополучно для разыгравшихся старичков!»
Расстроенный Фет пожалуется Полонскому: «Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье ее трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение, и шуты гороховые упрекают меня, зачем я с Марией Петровной качаюсь».
Но в партере уже безостановочно шикали. А некоторые, особо равнодушные, уже встали и шли в буфет. Зал катастрофически пустел.
Но больше всего расстроил Афанасия Афанасьевича писатель Федор Достоевский. Тот написал о нашумевшем (во всех смыслах) лиссабонском землетрясении и спросил с присущей ему обостренной нервностью: что, дескать, делать с португальским поэтом, напечатавшим в эти роковые дни что-нибудь вроде следующего: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья»?
И сам же ответил: «Через сорок лет – памятник. А сейчас? А сейчас – казнить!»
И Афанасия Афанасьевича казнили. Попросту забыв.
Ну, бегает там какой-то малахольный душитель свобод, прижимистый кулак и крепостник, распекает работника Семена, из-за которого он потерял 11 рублей, и проклинает мужиков, гуси которых зашли в его, сатрапа и осколка прошлого, пшеницу. Гуси-гуси, га-га-га! Жаль, что только гуси, надо было ему туда еще и свинью подложить!
К слову сказать, об этих своих хозяйственных подвигах Афанасий Афанасьевич сам писал в ненавидимый всей прогрессивной российской интеллигенцией журнал Каткова, в скучный и консервативный «Русский вестник». Как будто желая подставиться еще больше. И это в тот момент, когда все русское общество ликовало по поводу наконец-то отмененного в России крепостного права!
То «Шепот, робкое дыханье» в разгар лиссабонского землетрясения, то гуси – в момент освобождения крестьян. Умел Афанасий Афанасьевич быть своевременным! Этого у него не отнять.
Но отняли и это.
Последним бастионом был Лев Толстой, долгие годы Фета поддерживавший. Но теперь он, увлеченный своими новыми идеями, постепенно начинает внутренне отстраняться, а потом и вовсе заявляет в дневниках, что ему надоела его, Фетова, болтовня. Переписка, длившаяся несколько десятилетий, иссякла. Теперь уже Фет бесповоротно один.
Но не знал Афанасий Афанасьевич, что однажды его времена вернутся! Что слово «либерал» станет ругательным. Желание поступиться свободами – приемлемым. Право на личное мнение – сомнительным.
И вот огромный, раздувшийся Афанасий Шеншин садится в гигантскую карету, едет ярко освещенными улицами Москвы, останавливается возле Университета, открывает окно и смачно плюет в его сторону. И попадает.
Это я все к чему?
А вот к чему!
Мы сейчас часто ведем себя как Фет, плюющий на свой Университет.
Слышали ли вы новость? Курение на летних площадках ресторанов запрещено, если они имеют пол или навес. Так решил Роспотребнадзор.
В Париже, значит, курить на террасе можно, а вот в России, где есть Роспотребнадзор, нельзя. В Риме, где, куда ни плюнь, везде кватроченто, высокое или позднее Возрождение, курить можно, а в Торжке – нет.
В Амстердаме на балконе курят не только табак, но и черт знает что, а в Петербурге девушка всего лишь вынимает сигарету из сумки, выходя из зала, где слушала «Соловья» Алябьева (не закуривает, прошу обратить внимание, а только вынимает, крутит в нежных тонких пальцах, вся бледная от перенесенного эстетического наслаждения), а на нее уже шикают, провожают возмущенными взглядами. Некоторые даже осеняют себя крестным знамением.
Неудивительно, что там, у них, все загнивает и вообще творится евросодом. А у нас, тут, где Роспотребнадзор, лепота и благочиние. Роспотребнадзор еврокурения не допустит!
Впрочем, Таможенный союз (даром что не Европа) тоже не дремлет. Дай, думает, тоже что-нибудь запрещу. Например, кружевные трусы. Запретил. Сидит, довольный. «Ваш ход, Роспотребнадзор?»
И вот Роспотребнадзор наносит параллельный удар. Кто быстрей!
Когда по интернету прокатилась волна сообщений о запрещении кружевного белья, все девушки очень перенервничали. И некоторые юноши.
После уже выяснилось, что все всё не совсем правильно поняли. И замглавы Минпромторга РФ Виктор Евтухов объяснил нам, что никакой проблемы с женским бельем нет и откуда взялись слухи о возможном исчезновении кружевных трусов из продажи, он не понимает. Потом помолчал и добавил: «Лучше вообще хлопчатобумажные носить».
Но нам уже было все равно! Потому что вы слышали очередную новость? Нет? Ну так я вам опять расскажу! В Думе предлагают запретить продавать алкоголь по праздникам и в выходные дни. Что, выкусили? Что бы еще запретить? Таможенный союз корчится в родовых муках зависти, но ничего пока в ответ придумать не может.
Ну ничего. Мы подождем.
Дорогие Таможенный союз, Роспотребнадзор, Дума и россияне! Вы что, совсем обалдели?
Вы все хотите запретить?
Не все? Отлично! Тогда сейчас будет небольшой мысленный фортель. Но нам не привыкать. Мы все живем в мире фортелей, которые проделывают с нами. Переживете и мой.
Итак. Был такой удивительный поэт. Николай Заболоцкий. Он не только курил (а кто не курил?), но еще и сидел в лагере. При нашей прекрасной советской власти, адепты которой очень хотят вернуть ее символы на наш флаг и в общее употребление.
Ну, сидел и сидел. Кто не сидел? Тоже мне – удивили. Дело не в этом. А в том, что, когда он вышел – после тьмы потерянных лет, совсем другим человеком, узнав что-то, чего и знать не надо (потому что еще Шаламов говорил, что лагерный опыт – это антиопыт и ничего человеку полезного дать не может), – он много рассказывал близким про свою жизнь там. За чертой.
И его рассказы были ужасны. Но говорил он про все эти нестерпимые вещи так просто, как будто говорил о ряженке или простокваше. И только в одном случае ему изменяло его привычное хладнокровие.
Он рассказывал, что иногда начальник лагеря (сытый и холеный) спрашивал у вохры пониже рангом:
– Ну что, есть у вас такой заключенный Заболоцкий?
– Есть! – отвечала вохра.
– А что? Пишет он сейчас стихи или нет?
– Не пишет! – вытянувшись по струнке, отвечали ему.
– Ну, вот и хорошо, – отвечал начальник. И, довольный, откидывался на спинку стула.
И только тогда, когда поэт Заболоцкий рассказывал про это «пишет он сейчас стихи или нет» и про это «ну, вот и хорошо», его голос наливался гневом и отвращением. И по лицу пробегала судорога.
И вот эта судорога омерзения Заболоцкого любому нормальному человеку очень понятна, а удовлетворение его начальника лагеря – нет.
Ибо что ему в том, пишет стихи зэк под таким-то номером или нет? Тебе-то, сытый, какая разница? А ответ прост.
Чистое зловредство. Удовлетворенное любопытство паука, даже не ползущего посмотреть, насколько плотно завязла бедная муха в его клейкой паутине. Он и так знает: плотно. Достаточно подергать одну нитку, и по ней придет ответный истерический сигнал, беззвучный крик, отчаянный мускульный выкрик, попытка вырваться.
– Хе-хе, – говорит паук. – Врешь, не уйдешь!
Вот и люди, которые множат и множат запреты (на чулки, на кружева, на курение в открытом пространстве, если там есть настил), испытывают, по-видимому, те же паучьи чувства. Но паука хоть как-то можно понять.
Но кроме чистого зловредства есть еще чистое сиротство.
И эти сироты – кругом. Сплошной детский дом, а не взрослый мир. Проведите эксперимент: напишите где-нибудь в интернете, что вам не нравится этот новый закон про запрет курения на верандах. И сразу придут взрослые дяди и тети, которые вам напишут, что они чихают от табака, кашляют, покрываются пятнами и что очень хорошо, что вам все запретили. Жалко, что не сожгли! Вас.
Некоторые, впрочем, пойдут дальше. Решат если не сжечь вас, то по крайней мере утопить. Ну а если не утопить, то обрызгать.
Недавно, в струе новых запретов, некоторые прогрессивно мыслящие молодые люди, без всякого разрешения властей, но при полном попустительстве полиции, ходили рядом с вокзалами и большими магазинами и прыскали на сигареты тех, кто стоял и курил в недозволенном месте.
Тушили пожар табакокурения, так сказать. Стоит человек, курит, цигарку в кулачке зажал, к нему подошли, задали два-три необязательных вопроса, облили водой сигарету, пошли дальше. Приятно же? Приятно!
Когда еще тебе позволят поунижать людей, если не прикрывшись законом? Разрешили бы обстригать насильно, как коллаборационисток (женщин, живших с немецкими солдатами в годы оккупации Франции), и возить их на машинах по улицам Парижа, остриженных, растоптанных, бессильных что-то изменить в этом унижении, когда им глумливо, как собачкам, клали ладонь на младенчески голую голову, – то возили бы. Охотники бы нашлись.
– Кого везут?
– Курильщика!
– Молодцы! Давайте еще ему в рожу чем-нибудь плюнем!
Чистой безникотиновой слюной.
Но страшно и противно даже не от этого. А от того, что находится в этой среде условных коллаборационистов человек, сразу согласный с тем, что его будут гнать, ограничивать и унижать. Вот он пишет в социальной сети: «Чем больше меня, дурака, будут ограничивать, тем будет лучше лично для меня».
Отличная логика, не правда ли?
– Кого это там везут, остриженного налысо? С глумливой ладонью добровольного охранника на голове?
– Эссеиста Воденникова! Он курил в неположенном месте!
– Отлично! Давайте еще пойдем и плюнем в него. Чтоб курить было неповадно. Потому что если мы не плюнем в беззащитного человека – у нас опять разовьются астма, аллергия, пятна и какой-то особенно загадочный в наших широтах тропический ленточный червь.
Какие же вы все-таки лапочки, господа!
Однажды один петербургский житель (а это еще был самый настоящий Петербург, не чета нынешнему) ехал на извозчике по городу из точки А в точку Б (положим, с Выборгской стороны на Васильевский). И все его путешествие заняло в общей сложности минут сорок.
Когда он приехал к своему духовному учителю (с которым впоследствии провел больше десяти лет и даже написал про него книгу «В поисках чудесного», хотя к тому времени и слегка разочаровался в своем наставнике), этот странный, восточной внешности человек с усами спросил приехавшего:
– А расскажите мне, что вы видели, когда ехали на извозчике?
– То есть? – переспросил приехавший.
– Ну, что вы видели по дороге? Какие люди вам встретились? Менялась ли погода? Видели ли вы по пути кота? Где извозчик поворачивал?
И в этот момент Петр Успенский (а это был именно он) осознал, что он всю дорогу «спал». То есть не клюкал носом в самом вульгарном смысле этого слова, а просто не был «осознанным».
Потому что быть осознанным – это значит помнить каждое свое действие, в том числе и чисто механическое. Вот, например, когда вы чистите зубы, вы думаете о чем угодно, только не о щетке и не о зубах. Вы думаете: «Что мне сегодня надеть?», «Что мне вчера сказала эта дрянь Маргарита Николаева?», «Уволят ли меня в этом году?», «Господи, когда же я уже умру!» – да мало ли о чем вы можете думать! А щетка тем временем сама собой вжикает по вашим белоснежным зубам, и, даже сплевывая пасту, вы не осознаете, что вы сплевываете.
В этот момент вы «спите».
Даже сейчас, когда вы читаете эту колонку, вы, вполне вероятно, спите наяву. И поэтому читаете не то, что тут написано, а то, что вам кажется, что тут написано. Поэтому соберитесь. Але!
(Это был щелчок по носу, чтоб вы проснулись. А теперь продолжим.)
Считается, что его учитель (давайте уже положим все карты на стол: это был Георгий Иванович Гурджиев) представлял собой всего лишь великолепного мошенника, умевшего манипулировать людьми. Но сама эта идея «не спать, когда ты бодрствуешь» мне показалась удачной. И помогающей. И вот уже лет семь я практикую одну и ту же сложную вещь. Я отслеживаю себя.
Когда я иду по улице и на меня вдруг накатывает отчаяние, я просто фиксирую: «Я чувствую отчаяние». И – странная вещь! – как только я отслеживаю это состояние, я сразу замечаю, что цвет моего внутреннего скукоживающегося мира меняется. Он становится не серым, а розовым. Оказывается, что моя внутренняя сердцевина на самом деле вполне равнодушна. Психует и злится только ее верхнее облако. Но и это еще не все.
Надо отследить и саму радость, которая пришла с этим осознанием. Она тоже придуманная. Как только ты это осознаешь, ты воспринимаешь свой внутренний розовый цвет (иногда кажется, что это ветер) без радости и без особого воодушевления. Тебе не до этого. Ты просто следишь за собой. Выслеживаешь себя, как зверя. И когда к тебе приходит серый ветер, ты так же внимательно рассматриваешь и его. Иными словами, что есть, то и рассматриваешь. И именно тогда ты и становишься свободным.
Понятно, что это не работает в минуту опасности. Или в минуту сильного волнения. Если тебя бьют, надо защищаться. Если на тебя бежит тигр (хотя откуда у нас тигры в средней полосе? замените на собаку), надо бежать и прятаться. Или пытаться собаку усмирить.
Но удивительная вещь: когда ты становишься на минуту осознанным, ты понимаешь, что в тебе нет зла. Ну вот совершенно нет. Может, и любви тоже нет ни к кому, но зло отсутствует.
Зато вокруг этого зла предостаточно.
В Киеве после известных событий на Майдане на сцену вывели бойцов отряда «Беркут» и заставили их встать на колени. Человек – злая обезьяна, ему обязательно надо кого-нибудь унизить.
Совсем недавно – с другого края войны – по Донецку провели пленных. Как видно на фотосъемке с места событий, пленные, с заложенными за спину руками, прошли колонной по проезжей части в окружении ополченцев, вооруженных винтовками со штык-ножами. Впереди шел человек с овчаркой. С тротуаров за «парадом» наблюдали местные жители, некоторые из них кричали военным: «Фашисты!»
Затем пленных рассадили по автобусам, которые штурмовало местное население, сдерживаемое конвоем. Поливальная машина демонстративно помыла асфальт после прохождения колонны. Когда зрители увидели эти машины, многие из них радостно закричали. Прямо во вмонтированные микрофоны своих мобильных кинокамер.
Но апофеоз зла пришел, как всегда, тихой сапой.
Проезжающие на машинах люди специально выходили из машин, чтобы плюнуть в нее, ударить по лицу или бросить в нее помидором. На снимках также видно, как белокурая женщина средних лет бьет несопротивляющуюся пленницу ногой в пах. Бьет с людоедской улыбкой. Женщина, завернутая во флаг, кричит от ужаса и закрыла глаза. Но это только распаляет белокурую «патриотку».
«Все, что с ней будет происходить, заслуженно», – сказал человек с автоматом, стоящий рядом.
Ну что ж, друзья мои, похоже, мы опытным путем установили, что людоедство – наше все.
Почти как Пушкин.
Кстати, о Пушкине.
Был такой поэт – Геннадий Гор. Он пережил блокаду в Ленинграде и написал самые страшные стихи в истории русской литературы.
Теперь эти улыбки мы видим со всех сторон. И нет им конца. И нет больше никакого розового ветра. Один серый.
Это и осознаем.
Пока нас самих не завернули в какой-нибудь флаг, не дали нам в руки табличку с любым удобным для одной из сторон текстом и не залепили в нашу незащищенную голову помидором.
Потому что тогда нам будет уже не до этого.
Многие люди, близко подошедшие к смерти, рассказывают, что видели туннель и в конце его ослепительный свет. Точнее, сперва они видели только крошечную яркую точку, но потом она становилась все больше и больше.
– Мы мчались на огромной скорости, – рассказывает один из видевших это. – И все, что есть, было и будет, заключалось в этом излучении.
– Я чувствовала, что отделяюсь от своего тела и приближаюсь к двери, за которой смерть, – говорила другая.
Любопытно, что точно такой же свет и туннель видят пилоты на тренировках в центрифуге, когда при больших перегрузках теряют сознание. По мере того как испытуемый движется с ускорением, кровь оттекает у него от мозга и он на секунду отключается.
Ощущения, которые мы испытываем при потере сознания, почти всегда связаны с туннелем, который сходится в одной точке. Так почему сильные перегрузки и состояние, близкое к смерти, провоцируют это ощущение?
Когда мозг начинает ощущать нехватку кислорода, нейроны, которые отвечают за изображение, начинают возбуждаться хаотично. Это создает ощущение яркого света.
Многие это испытавшие говорят, что, если бы у них был выбор, они бы не стали уходить оттуда. А так бы и летели, пока в этом свете не растворятся. Растворение вообще самая сладостная мечта человека – в другом человеке, в любимом деле, в праздничной толпе… Не на этом ли построены спортивные игры, театр, любовь и сама религия? Любая любовь, приправленная страхом, жаждет слиться с другим существом, потерять себя.
– Там концентрируется все: счастье, любовь, блаженство, – говорит еще один человек, переживший секундное отключение мозга.
Когда лица летчиков, принявших участие в испытании, показывают на экране, они светятся счастьем. Некоторые испытуемые блаженно смеются.
Подобных свидетельств об этом несколькосекундном счастье полно в интернете, в чужих устных рассказах и в научно-познавательных фильмах.
И мне нравится эта мысль, что перед смертью нас согреют и защитят. Причем так, что мы даже не захотим возвращаться назад. Но, пока мы еще живы, мы может творить все, что угодно. Свет в конце туннеля спишет все.
Мы и творим.
В Москве на Киевском вокзале на полу мужского туалета, прямо у писсуаров, «креативно настроенные» граждане наклеили символические «звезды», по типу голливудских, с фамилиями Кортнева, Акунина, Быкова, Юрия Шевчука и других. Не только с именами, но и с лицами. И ты либо стоишь на их лицах, когда мочишься, либо стряхиваешь. На них же. Хотя на пол стряхивать нехорошо!
Это какой-то золотой век акционизма! Куда ни плюнь (или еще чего ни сделай) – везде современное искусство. Девочки из
А телевидению обидно! Как так? У всех бездна фантазии, а у них, людей из волшебного ящика, только Мария Петровна на ток-шоу, которую бросил Филипп Николаевич ради Аполлона Григорьевича.
– Давайте что-нибудь придумаем! – говорят они.
– Давайте! – сами же себе отвечают.
Но не просто так придумаем, а на внятном нашему народу образном языке. На христианско-символическом. Давайте распнем какого-нибудь мальчика? И чтоб «туда, где мать стояла, так никто взглянуть и не посмел»! (это Ахматова).
И вот уже есть и мать, и распятый мальчик, и все это идет по Первому каналу.
Потом, правда, выяснится, что с символизмом перестарались. И мальчика не распинали, и мать, окаменев, не стояла. Ну а че, с кем не бывает? Разве они, выпускающие редакторы, виноваты? Любит наш народ всякий символизм. С него и спрашивайте.
Кстати, о народе.
Тут недавно широко был освещен случай, когда при переносе мощей святителя Николая Чудотворца в селе Лесниково Курганской области верующие решили попрыгать на мосту. Это же только в учебнике физики приводится задачка на сообразительность: почему роте солдат, идущих по мосту, командир всегда дает приказ идти не в ногу. Ну так это же учебник физики! А тут чудо! Благолепие. Понимать надо!
В общем, мост обвалился. Одна женщина сломала руку, остальные вывалялись в тине. К тому же это был единственный удобный мост через речку, если не в обход. Ну да не жалко! Самое главное – соборность. Чтоб соборно попрыгали.
Но лучшее нас будет ждать, как известно, впереди.
Когда мы будем умирать и полетим, быстро набирая скорость, по длинному коридору к окошку света, нас встретят там Петр и Павел.
И спросит Петр:
– Здравствуй, Григорий! Скажи, как ты называл своего прежнего друга и гражданина когда-то бывшей единой страны?
– Колорадом, – ответит Григорий и, вероятно, попытается покраснеть. Но не сможет. Ибо у него уже не будет кожи и тела, одна душа. Вздорная выдумка. Ересь. Чистый эфир.
– А ты, Вася? Как ты, Вася, называл своего бывшего друга и гражданина когда-то единой общей страны?
– Укропом, – ответит Вася.
– Ну, тогда идите попрыгайте с Григорием на мосту. Под ним речка – да не простая. А кипяще-смоляная. И рано или поздно этот мост под вами двоими обвалится.
Жил-был художник один. Домик имел и холсты. Потом его поймали и отправили в концлагерь.
У Феликса Нуссбаума (а речь именно о нем) есть картина. Называется «Автопортрет с женой Фелькой Платек».
Картина написана за два года до того, как их с женой, прячущихся от нацистов, обнаружили и с последним транспортом отправили в Освенцим (через пять недель Брюссель будет уже освобожден). Говорят, что влиятельные друзья могли помочь Феликсу Нуссбауму избежать Освенцима, но именно Фелька Платек не верила в то, что их схватят, и оттягивала побег.
На картине она изображена обнаженной, но в туфлях, а он – полуодетым, с полурасстегнутыми брюками (очень прозрачный намек) и босым. Пара держит друг друга в объятиях. И женщина наступает ногой в туфле на босую ногу мужчины, не давая ему двинуться дальше.
В общем, еврея-художника убили.
А потом его взяли и растоптали во второй раз. Уже в наши дни.
…Когда я был в Германии, в городе Оснабрюке, где как раз и устроен Музей Феликса Нуссбаума, я написал пост в злосчастном Фейсбуке про свое посещение этого музея. И туда, как бабочка на свет лампы, пришла одна моя знакомая. К слову сказать, очень талантливая. У меня до сих пор хранится в доме ее керамика. Пришла и измерила череп. Еврейский.
– Нет гениев, – сказала она. – Нет искры божьей. Качественно, но мертво. А здание вообще ужасно.
И то правда. Нет чтобы что-то миленькое соорудили. Пряничное.
К слову сказать, здание Музея Феликса Нуссбаума в соответствии с замыслами архитектора действительно совершенно выпадает из архитектурного ансамбля маленького университетского городка Оснабрюк. Старый его центр, рядом с которым находится музей, чем-то напоминает городок в табакерке. Старинные изящные трехэтажные постройки (обещанные, пряничные). Утки крякают на почти неподвижной немецкой реке. Тенистые аллеи. Непрерывный звон церковных колоколов. Расположенный сразу за стеной Музей Феликса Нуссбаума резко контрастирует с этой фахверковой лепотой. Он какой-то гигантский бетонный безглазый ящер.
Его внутренности состоят из непропорционально высоких полостей (их трудно назвать музейными залами), стиснутых чуть ли не обрушивающимися на зрителя стенами тускло-металлического цвета. Стены кажутся голыми, несмотря на развешанные картины. Массивные двери из одной сдавленной полости в другую плохо открываются.
Настолько плохо, что в тебя закрадывается страх, что туда нельзя. Что ты замурован. Что сейчас прибежит охрана и скажет: «Куда прешь?»
Потом до тебя доходит. Больше всего эти пространства похожи на тюремные камеры или на коридоры, ведущие к газовой печи.
А между тем картины в первых залах совсем не соответствуют этому ощущению предсмертной напряженности. Пейзажики, жанровые сценки. Все добросовестно, но скучно. Какие-то игры в мертвые слепые слепки. В ледышки, которыми Кай в «Снежной королеве» выкладывал слово «вечность». Выкладывал-выкладывал, да так и не выложил.
А потом все изменилось.
Феликс Нуссбаум уехал из Германии в Италию как раз накануне прихода к власти Гитлера и на родину уже больше не возвращался. После короткого путешествия по Европе он остановился в Бельгии. Крушение жизни уже началось, но оно еще не было связано с непосредственной угрозой и поэтому еще не вполне осознано. Но Катастрофа уже свершилась: немцы ворвались в Бельгию, и бежать больше было некуда. На Нуссбаума была объявлена охота.
И тут появляются другие картины. Художник больше не думает о произведенном впечатлении, не рядится в маски.
Он прямо говорит о том, чего боится. А именно – унижения и смерти.
…В совершенно пустой комнате на стуле спиной к зрителю сидит человек, в отчаянии обхвативший голову руками. Рядом со стулом стоит собранный портфель. Человек готов к уходу. Очевидно, что в этой комнате со стенами, пустыми, как слепые глазницы, оставаться нельзя. Но на таком же пустом столе стоит старый глобус – и видно, что он уже хорошо изучен, осмотрен со всех сторон. Бежать некуда.
(«Ку-ку, – как бы говорит картина. – Приехали! Следующая станция – конец».)
…Высокий и худой почти до прозрачности, бедно одетый еврейский юноша стоит на обочине пустой улицы, озаренной странным тревожным светом, падающим сзади и сверху. Это не закат – это зарево гигантских печей крематория. Это тоже конец. И никакой символики.
После оккупации немцами Бельгии и Франции Феликс Нуссбаум оказался в лагере для перемещенных лиц, из которого ему вскоре удалось бежать. Впечатления от лагеря нашли свое отражение в нескольких картинах. Все оттенки отвращения, горя, отчаяния и апатии представлены в выражении лиц и в позах узников лагеря на картине 1942 года.
Им нет друг до друга никакого дела. Каждый застыл в своей муке безнадежности, и есть впечатление, что никто никого не видит. Ощущение распада и краха подчеркнуто смятым и выпотрошенным, охваченным колючей проволокой глобусом (опять этот глобус!). Без обозначения материков, одиноко торчащим на пустом столе.
Музей Нуссбаума – это история пробуждения человека к жизни на грани гибели, это обретение личностной и национальной самоидентификации в тот самый момент, когда уже все потеряно.
Удивительно, но убили Нуссбаума поздно. В 1944-м. Когда уже шло наступление советских войск. Но машину смерти в концлагерях было не остановить. Меня поразило именно то, что, когда уже все вокруг рушится, тем не менее выполняется людоедское задание. Дело не в том, что оно людоедское, а в том, что оно бессмысленное.
Когда горит твой дом, ты все равно продолжаешь бить свою собаку. Какой-то абсурд зла.
В комментариях к посту, в котором я рассказал об этом музее и выложил фотографии, как я уже говорил, возник совершенно дикий спор, инспирированный упомянутой мной и симпатичной мне знакомой, о том, что среди евреев не было гениев.
Это было похоже на ситуацию, описанную выше.
«Национальные особенности характера придают мрачность и вымученность любому произведению. Ремесло (мастерство) на уровне, но искры божьей нет, качественно, но – мертво», – сказала она.
«Скорбное это все, надрыв не в ту сторону, не в привычную другим нациям».
«Именно гениальности не хватает в иудейском искусстве. Прочее все есть: труд вековой, деньги, протекция. Все, кроме гения».
«Интерьеры безобразны, – продолжала она (то есть те интерьеры, которые как раз должны были символизировать тупики и подполье, замечу я в скобках), – но это проблема не еврейская отнюдь, а межнациональная и трансконтинентальная: современное искусство – это вообще мутная и бесталанная часто эклектика».
«А выиграть конкурс на что угодно в мире, управляемом Ротшильдами, вообще не сложно ни разу. Славянину сложно, ирландцу сложно, еврею – как к себе домой».
«А Сикстинскую капеллу им не построить!» – сказала она на прощание.
Фамилии Шагала, Ротко, Сутина, Левитана, Модильяни, Фалька и Альтмана не возымели никакого действия. Да и не могли. Потому что дело не в этом. А дело в следующем.
Ты рассказываешь о том, что человека затравили, как крысу, а к тебе приходят и рассказывают о том, что эта крыса не была гениальной.
Наш мозг – странное сооружение. Слишком много извилин, в которых достаточно места, где может поместиться темнота.
Бродский (тоже, кстати, еврей, уж извините), который таки воздвиг свою Сикстинскую капеллу в поэзии, написал однажды следующее:
Наш перекрученный мозг очень сложно устроен. И мы не знаем, где однажды утром проснемся, в каком внутреннем воображаемом концлагере. И с какой стороны колючей проволоки.
Но что-то мне подсказывает, что некоторые керамисты уже определились. С местом.
Широко известно воспоминание Ахматовой о ее гипотетическом романе с Модильяни в 10-х годах XX века, когда она приехала в Париж. Однажды, не точно договорившись, они разминулись на несколько минут и художника она не застала.
У молодой Ахматовой в руках была охапка красных роз. Окно над воротами мастерской было открыто, и она от нечего делать стала бросать туда цветы. На следующий день они встретились, Модильяни спросил, как она смогла пробраться в его квартиру, когда ключ был у него. Ахматова объяснила, как было дело.
«Не может быть, – ответил художник, – они так красиво лежали!»
В 14 году началась Первая мировая война, а в 17-м случилось то, что случилось. И больше Ахматова ни в какой Париж не ездила и никаких роз там не разбрасывала. Ей выпала другая жизнь, другие радости, другие страхи и совсем не цветочные муки. Умри она в десятых годах, никому бы и в голову не пришло, что строчку про левую перчатку на правую руку написал автор «Реквиема» и «Северных элегий». Но они – слава богу – написаны.
В 2014 году я иду по улице Москвы и вижу рекламный щит. «Вернули Крым, вернем и Москву без пробок». На плакате веселое лицо мужчины и подпись: «Шумский собирает подписи». Какой-то более радикально настроенный человек поверх стекла написал на слове «пробок» ярким маркером «чурок». Идем дальше.
На улице рядом с аптекой выставлена реклама-раскладушка. На ней написано: «Мы патриоты. У нас в продаже всегда есть лекарства отечественного производителя».
Я рад за отечественного производителя, и я вполне понимаю, что такое патриотизм. У меня никогда не было скептического отношения к этому слову. Но смысл этого жеста мне тем не менее неприятен. Вполне ясен, но неприятен.
Потому что он не о покупателях, не о производителях и не о лекарствах. Он вообще не про помощь и деньги. Его сверхсообщение – о другом.
Вице-премьер Ольга Голодец выступила как-то с заявлением, что правительство не приветствует лечение россиян за рубежом. По ее словам, Минздраву необходимо отслеживать работу благотворительных фондов, собирающих средства для такого лечения. В интернете возникла бурная полемика, и всеобщее внимание привлек к себе блогер Антон Буслов, описавший в своем Живом Журнале реалии современной российской медицины. Ольга Голодец ему позвонила, и это, судя по его второму посту, был конструктивный разговор.
Однако Антон Буслов – не единственный человек, которому нужна помощь. И всем им лично Ольга Голодец не позвонит. А фонды, через которые собирали деньги на больных и просящих о помощи, прижмут. Такое уже бывало.
И вот когда мы возвращаемся домой (ой, извините, когда я возвращаюсь, – вот видите, я уже тоже стал прикипать душой к коллективному бессознательному)… И вот когда я возвращаюсь домой, я меняю для своей собаки лоток.
Да-да, это долгая история, моя собака умеет ходить по своим собачьим делам в лоток. Исключительно из чистого патриотизма – все в дом.
Но дело опять не в этом, не в моей чудо-собачке, а в том, что для лотка мне нужны газеты. И я часто набираю их, бесплатные, с рекламными объявлениями, в подъезде, целыми стопками набираю. И вот я как раз разворачиваю одну из них (чтоб, стало быть, постелить) – и вдруг вижу рекламу. «Куда поехать летом!»
– Ну и куда? – интересуюсь я.
– А вот сюда! – восклицает газета. – В Суздаль! И вот сюда, в Нижний Новгород! И сюда, в пансионат «Чистый пододеяльник»!
А потом делает небольшую приписку: но так как вполне вероятно, что через три-четыре года границу могут закрыть, то есть смысл съездить и куда-нибудь в Европу. И у нас тоже для вас есть несколько предложений.
Газета падает из моих рук.
Повторяю. Я читал газету рекламных объявлений. Реклама по определению должна создавать иллюзорный радостный мир, давать обещание счастья. Настраивать потенциального клиента на мысль, что впереди только рай. Веселые румяные дети, достойный муж, хлопотливая жена, веселые заграничные путешествия, белоснежные лайнеры, приветливый Суздаль.
А тут черным по белому предупреждают, что очень вероятно, что скоро границу прикроют и мышеловка захлопнется.
– Что сидишь? – спрашивает меня моя ученая говорящая собачка. – Стели уже! Сколько можно ждать?
Я стелю и, побледневший, иду пить чай.
Ну а теперь про уже упомянутую ранее Анну Ахматову.
После 17-го года Ахматова ни по каким Парижам больше не ездила. Шла Гражданская война, потом расстреляли бывшего мужа, потом был нэп, потом нэп прижали, провели коллективизацию, начался террор, потом арестовали сына, потом грянула Великая Отечественная война, потом она кончилась, потом вышло постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», где Зощенко был назван свиньей, а Ахматова полумонахиней-полублудницей, потом умер Сталин, потом была «оттепель» и травля Пастернака. И много чего еще.
И вот однажды уже старую грузную Ахматову выпустили за границу. Ей вручали итальянскую премию Этна-Таормина. В 1963 году.
Они вместе с сопровождающей ее дамой поднялись в номер, где и должны были прожить несколько дней.
В номере стояла только одна узкая кровать и какая-то почти декоративная кушетка, на которой и сидеть было невозможно.
– Они что-то напутали! – сказала знакомая. – Я сейчас спущусь к администратору и попрошу принести в номер вторую кровать.
– Не смейте! Даже не думайте этого сделать! – вдруг закричала Ахматова, а кричать она умела и в гневе была страшна. – Вдруг это здесь так принято! А мы не знаем!
Подумать только! Что сделало время, люди, политический строй, вся жизнь, государственный патриотизм с той гибкой женщиной, которая, не застав своего любовника дома, стала бросать ему через окошко над воротами мастерской красные парижские розы. Одну за другой, одну за другой. И они падали с той стороны совсем беззвучно.
– Как вы смогли пробраться в квартиру, когда ключ был у меня? Розы лежали так красиво, что это не могло быть случайностью.
– Никак. Я просто их бросала и бросала. Они сами так легли. Я не виновата.
Я иду по улице и вижу рекламную аптечную раскладушку: «Мы патриоты. У нас в продаже всегда есть лекарства отечественного производителя».
Я открываю интернет и читаю о том, что вице-премьер Ольга Голодец выступила с заявлением, что правительство не приветствует лечение россиян за рубежом.
Поговорим, как сильфида с сильфидой. А именно – о Пушкине.
Удивительное дело. Имея такой великий корпус текстов XIX–XX столетий, мы все равно продолжаем говорить, что самый нежный, самый высокий, самый любимый – он. Бедный Маяковский и компания – единственные, кто хоть что-то хотели сделать с этим культом. Пусть это и была только бравада. Бравада и вызов. Но само наличие осознанного вызова говорит об этом действии (желании сбросить с корабля современности) больше, чем что бы то ни было.
Помните у Ходасевича: «Мы будем перекликаться его именем в наступающих сумерках»? Помните у Блока в его знаменитой Пушкинской речи: «Веселое имя Пушкин»?
Неужели больше нечем перекликаться? Неужели больше нет других веселых имен?
В конце концов, какой Пушкин, когда у нас уже был Толстой? Кстати, Толстой. Здесь он был куда свободнее многих и о большинстве текстов Пушкина говорил крайне прохладно. Ну, он и Шекспира не жаловал. Люблю Толстого! Не за тайную свободу (надеюсь, вы опознали цитату), а за реальную. Это, я думаю, и есть основной пунктум.
Вся эта патологическая любовь от нашей несвободы. «Если не Пушкин, то кто?» В этом смысле показательна любовь нашего народа к фамилиям, начинающимся на этот слог. Пушкин, Путин, Пугачева.
Ну вот, как известно, последняя из этого списка по недавнему соцопросу была названа одной из главных персон года. Я люблю Пугачеву, но не могу не спросить: почему она? Этого сейчас достаточно – суррогатного материнства и двух прелестных малюток, – чтобы стать персоной года?
Ответ: достаточно.
Добавочный вопрос: почему?
Добавочный ответ: потому.
Ибо «потому» – это и есть стигмат мифологического сознания. Мы живем именно с ним.
Точнее, в нем.
Отчего вдруг темнеет небо, налетает ветер и зигзагами сверкают узкие линии света, которые прорезывают сизую мглу? Это оттого, что «в относительно малом (но не меньше некоторого критического) объеме облака образовалось электрическое поле с напряженностью, достаточной для начала электрического разряда».
Вы в этом уверены?
Нет. Это бог рассердился на нас и бьет за тучами и белыми облаками с сизым подбрюшьем в литавры и потрясает щитом.
Писатель Захар Прилепин написал в своем Фейсбуке про то, как на эсминце ВМС США произошло массовое самоувольнение, когда над палубой двенадцать раз пролетел российский бомбардировщик.
– Вот она, толерантность, вот они, права человека и ценность собственной жизни, – вздохнул Прилепин. – А ведь они, военные моряки, призваны страх превозмогать и опасность терпеть.
Новость, разумеется, оказалась фейковой.
Но удовлетворенное замечание Прилепина фейком не оказалось. Оно повисло в воздухе, как воздушные литавры несуществующего бога, но он не врал. Он действительно, наверное, считает, что права человека и осознание ценности собственной жизни – это что-то не очень приличное и чуть-чуть стыдное.
Кстати, о правах. В тех же социальных сетях была шумно и иронично представлена история про женщину не юных лет (ну, типа моего возраста). Которая написала пост по поводу возможных готовящихся ограничений на выезд за границу. В этом нет ничего плохого, уверяла она. Мы и свою страну плохо знаем. А сколько у нас прекрасных мест! Мы и наши дети будем путешествовать по Золотому кольцу!
Любимая мной Татьяна Толстая пришла в этот Фейсбук-статус и написала коротко и емко в комментарии: дура.
И я согласен с Татьяной Толстой.
Как вы говорите? Тайная свобода? Вот она, ваша тайная свобода. В пределах Золотого кольца.
Ну и возвращаясь к Пушкину (вы же любите кольцевую композицию?).
Не так давно я жил три дня в Берлине, на Мотцштрассе. И как выяснилось, там не только сейчас гей-район, куда мы с моей подругой, надо сказать, попали случайно и очень боялись за свои духовные скрепы (вдруг отвалятся). Но и район, где в 20-е годы XX столетия жили писатели-эмигранты, которые составляют славу русской поэзии. И во многих случаях не уступают нашему Александру Сергеевичу. Марина Цветаева, Андрей Белый, Владимир Набоков и другие.
Уже упомянутый Ходасевич (тоже эмигрант) говорил, что они все перекликаются именем Пушкина в наступающем мраке.
Но он ошибся. Не они одни.
Сталинская Россия им тоже перекликалась. Перекликаются люди и сейчас. Мне это кажется диким. Слава богу, что массовое интеллигентское сознание усвоило хоть еще одно поэтическое имя и теперь (в кучку) перекликается и именем Бродского. Но и тут не знают меры.
Помните? В фильме «Раба любви» еще талантливого Никиты Михалкова есть сцена, когда Елена Соловей едет на взбесившемся трамвае, сидя на задней площадке, и шепчет мчащимся за нею конным белогвардейцам, к слову сказать, ее не слышащим: «Вы звери, господа. Господа, вы звери».
Так вот. Вы не звери, господа.
Вы – рабы. Ну, и чтоб никому не обидно, я тоже.
Отличный вывод, по-моему.
Хотя и постыдный.
Здравствуйте, Алла Борисовна!
Однажды – лет восемьдесят тому назад – по льдистым тротуарам предвоенного советского Воронежа (а зимой тротуары там превращались в сплошной лед, и слово «льдистый» тут придумано не ради красоты, это исключительно документальный эпитет) шли мужчина и женщина. Мужчина выглядел стариком, хотя на тот момент ему было примерно сорок пять лет. А женщина мерзла в куртке на рыбьем меху и резко за что-то выговаривала своему суетливому спутнику.
Потом она будет сильно жалеть об этом. О своей вспыльчивости и резкости.
И не потому, что он ушел от нее к другой, не потому, что он променял ее на более молодую или просто оставил на старости лет из-за ее вздорного и злого характера, хотя характер у нее действительно был не сахар. А потому что он умер. Во владивостокском лагере. Правда, не сразу.
Как написал один свидетель его последних дней, однажды, распределяя хлеб по баракам, он заметил, что бьют какого-то щуплого маленького человека в коричневом кожаном пальто. Когда свидетель спросил: «За что бьют?» – ему ответили: «Он тяпнул пайку». На вопрос, зачем же он украл хлеб, завшивленный 47-летний старик ответил, что он точно знает, что его хотят отравить, и потому схватил первую попавшуюся пайку в надежде, что в ней нет яду. Кто-то сказал: «Да это сумасшедший NN!» И назвал фамилию.
Через несколько недель сумасшедший NN умер.
Это было 27 декабря 1938 года.
На другом конце бескрайней страны в этот день проснулась его жена и все поняла.
Вот ее слова: «Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня. Знаешь ли, как люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе…»
Этой женщиной была Надежда Яковлевна Мандельштам. А умерший старик – поэтом Осипом Мандельштамом. Я думаю, уже все догадались.
И вот я приезжаю в Воронеж (по своим делам, никак не связанным с Мандельштамом) и вечером прошу отвезти меня на ту улицу, где он жил. Меня везет туда машина, на улице стоит предновогодний дубак, температура приближается к 23 градусам мороза. Мы едем по ярко освещенному городу, двоятся и переливаются фонари, когда наша машина поворачивает, и на всем протяжении пути сверкает декабрьская иллюминация.
Когда меня подвозят к искомому месту, мы выходим из машины и спускаемся к началу странного проулка.
В этот момент со временем что-то случается. Оно как-то надламывается.
Проулок ныряет вниз, а я начинаю скользить на легких подошвах. Возникает ощущение, что мы провалились в щель времени. Я вижу вросшие в ледяную землю низкие одноэтажные и двухэтажные дома, и только припаркованный у правого хлипкого домика джип свидетельствует о том, что время провалилось не окончательно.
– Здесь Мандельштам и жил, – говорит сопровождающий.
Я вижу дом, где жил ссыльный О.М. Вижу низкое окно. Вижу ледяную горку улицы, скатывающуюся вниз.
Почему-то меня охватывает страх. Я думаю, что сейчас выйдет хозяин припаркованного джипа и спросит, что мы делаем у его машины.
– Давайте уедем, – говорю я.
Меня отвозят обратно в гостиницу, но даже там меня не оставляет ощущение застрявшего в костях холода. Я остаюсь один, лежу в номере, пишу какие-то глупости в Фейсбуке, а холод не уходит и не уходит. Впрочем, может, что-то там было с отоплением в этой гостинице? Черт его разберет.
И вот через два года – яркой желто-голубой осенью – я иду по Москве свои ежедневные километры. Перебегаю на последнем мигании светофора через Старую Басманную и зачем-то подхожу к газетному киоску. (Слова с суффиксом «-то» – это вообще мои слова. Зачем-то, куда-то, почему-то. Я плохо иногда понимаю, что мной руководит в тех или иных моментах моей не самой сознательной жизни. Но неожиданные подарки от этого неопределенного суффикса часто перевешивают его же ущербы и досадные недостатки.)
На самом видном месте газетного развала лежат пластмассовые тарелки. Те, которые вешают на стену. Для красоты. Кто-то любит кошечек. Кто-то – цветочки. Кто-то уважает Путина. А кто-то любит погорячее. И вот на одной из этих тарелок отпечатан Сталин. Собственной персоной. Иосиф Виссарионович.
И тут я осознаю, что эпоха опять, в очередной раз, сдвинулась и щель времени ползет по только ему, времени, понятному шву.
Я понимаю, что возвращение к советскому стилю (в оформлении, в хорошо отрежиссированной ностальгии, в мышлении) – это болезнь нашего языка. И нашего сознания. Когда-то казалось, что все это ушло в прошлое навсегда. Но нам это только казалось.
Немного сухой информации. Жители Октябрьского района Новосибирска недавно установили памятник Иосифу Сталину, пишут нам местные СМИ.
Экскаваторщик Виктор Дмитриев нашел полуразрушенный бюст Сталина в одном из ангаров городского завода. Он отреставрировал памятник, раскрасил его золотистой и черной красками и установил перед домом на бетонном блоке. Власти города пока никак не реагируют на несанкционированную установку монумента.
«Он лежал среди мусора, в пыли, медали с его груди были отбиты, в общем, в плохом состоянии памятник был. Мне подумалось: «Негоже вождю валяться на свалке», – рассказал «реставратор» о своей находке.
Отношение к памятнику у новосибирцев различное: пожилые люди возлагают к нему цветы, молодые активисты, наоборот, предпринимают попытки разбить бюст. Накануне вождю уже откололи нос.
Нос. Понимаете? Нос. И нос Сталина встал и пошел бродить по России. Нет, это просто Гоголь какой-то.
Но закончить я все-таки хочу на другом.
Осип Мандельштам был гений. Может, самый фонетический поэт после Пушкина. Когда ты его читаешь вслух – возникает ощущение, что ты перекатываешь языком янтарную виноградину. Но этого поэта убили. После плановой дезинфекции (от вшей) одежды заключенных Мандельштаму стало плохо, он положил левую руку на сердце и рухнул на пол. Он лежал на полу голый, с бледным лицом, не дышал.
Подбежали его товарищи по лагерю, тоже голые, сгрудились вокруг него. «Затем повернули тело: никаких мышц, одна шкурка – бесформенное, истощенное тело человека, боявшегося съесть свою порцию! Но положить тело было некуда, так как лавки были завалены бельем». После чего поэта Мандельштама положили на тележку и увезли.
Помните, я цитировал вам последнее письмо Надежды Яковлевны своему мужу? Так вот. Я его процитировал не полностью. Этим письмом завершается книга ее воспоминаний, и это письмо режет, как и положено бумаге. Прочтем его до конца.
«Мы, как слепые щенята, тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова, и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье – и как мы всегда знали, что именно это счастье. <…> Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты. Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, – я плачу, я плачу, я плачу. Это я – Надя. Где ты? Прощай. Надя».
И вот теперь нам предлагают тарелочки.
Меня всегда удивляло, как люди обустраивают свое пространство для жизни. В квартире, в блоге, в электронном письме.
Я иду по городу (городу, в котором половина года зима или непонятная межсезонная мгла и слякоть) и вижу, что большинство балконов застеклены. Почти ни одного балкона с решеткой, все обшиты либо шифером – а он ужасный: серый, скучный, как сны улитки, – либо желтой и зеленой пластмассой. Очень практично. Наставил там банок на балконе, завалил все бесполезной требухой, ошметками своей жизни, которыми никогда больше не воспользуешься, но которые выбросить жалко, закрыл все это от взгляда прохожих, сидишь в конуре, на балкон не выйти: дзынь-дзынь, говорит старый велосипед, который больше тебя никогда не прокатит, только стукнешься об него бедром, которое больше никто не сожмет в страсти, чертыхнешься, но выбросить велосипед жалко. Пусть стоит здесь до лучших дней. Вдруг пригодится!
Не пригодится.
Не сожмет, не прокатит велосипед, не зазвонит звоночком. Не будет их, лучших дней.
Девушка не выйдет тебе навстречу в легком платье, с тонкими руками, не обнимет за плечи. Потому что она тоже постарела, завалила свой балкон банками, причем пустыми, чтоб про запас, а в шкафу это легкое несбывшееся платье погребено под мохером и кофтами. Сверху – шапка из песца. Для тепла.
Прощай, девочка, здравствуй, лоджия!
Кстати о лоджиях. Самое страшное, что я вижу в городе, – это они.
Это ж какой печалью – звериной, пушной – надо обладать, чтоб понастроить у балконной двери огромный скворечник, впустить в комнату вечный сумрак, зажигать из-за этого даже днем люстру, такую вечную, бабушкину, хрустальную, в сосульках. Повесить тяжелые шторы. А некоторым и этого мало: не только лоджию из балкона соорудили, но еще и занавески на ее окнах повесили. Чтоб уж вообще никакого света. Одно тепло. Надышанное годами. Милое, удушающее, овечье. Забаррикадировать жизнь.
…Я помню, как я жил две недели в Париже. Жил я у самого Люксембурского сада, в обычном центральном парижском доме начала XX века, с такими чугунными окнами, с защелкой, с витой перегородкой на четверть окна. Чтоб не выпасть.
Но через сад я видел другой дом. Годов шестидесятых. И этот дом был счастьем.
Там окно было во всю стену. Именно во всю. Точнее сказать, стены никакой и не было. Стена и была окном. И эти окна сияли. Особенно по вечерам. И можно было наблюдать за людьми, которые ходили по своим квартирам, пили вино, ели, ссорились, просто сидели, тосковали, скучали, работали, ничего не делали. Просто жили жизнь – свою, открытую и живую.
Вот теперь и у меня есть мечта. Невоплотимая, как любая другая настоящая мечта. Снести нижнюю часть балконной двери. И всю ее просто застеклить. Чтоб в нее можно было видеть прутья балконной решетки и московское дерево под окном.
И я видел недавно такой дом. Да-да, тут в Москве, причем у себя по соседству. Синяя решетка балкона, пустое пространство за ней – и балконная дверь. Сплошная балконная дверь без нижней перегородки. Я стою внизу, рот раскрыл, оторваться не могу. Я бы хотел жить с вами, шепчу, в маленьком городе.
Но не тут-то было!
Сверху свешиваются хозяева и кричат: «Уходите, старый дурак! Это наше счастье. Наши окна в пол. Как бальные платья! Не твое это, уходи».
Ушел.
А дома залез в интернет, открыл один пост в ленте и вижу. Под какой-то новостью из Европы – комментарии. Один слаще другого. Я их, если что, сохранил. Чтоб такое чудо не потерять.
Вот министр иностранных дел Швеции Карл Бильдт считает, что в последние несколько лет Россия изменилась в худшую сторону. Если в первое десятилетие после развала Советского Союза она демонстрировала в политике приверженность западным ценностям и пыталась привить их населению, то нынешнее русское руководство встало в жесткую оппозицию Западу.
Бог с ним, с министром. Бог с тем, что он там считает. Бог с ней, со Швецией. Бог с ней, с оппозицией Западу. Гораздо поучительней, что пишут наши с вами соотечественники. Цитирую:
1. Да он с дуба рухнул, что ли??? Да, ценности западные мне точно не нужны – факт.
2. И мне! И остальным 150 млн россиян.
3. Ну конечно! Православные не разрешат инцест и педофилию! Не будут трехлетних детей учить мастурбации! Не позволят открывать бордели для секса с животными! Не допустят разрушения семьи и использования детей как секс-объектов! Не разрешат отнятие у людей родины!
4. Согласна я со шведским министром, именно православие – главная угроза гейропе.
5. Ну конечно, для современных потомков викингов православие – это страшная угроза. Бойтесь, гады, как предков наших боялись! Жрите мухоморы для храбрости! Авось пронесет!
Конец цитаты.
У поэта Марины Цветаевой есть стихотворение, которое начинается так:
А заканчивается оно следующим образом:
Так вот.
Я бы хотел жить с вами в одном городе, желательно большом. Где было бы много солнца и света (в России его тоже много, и это здорово) и где стояли бы, как прялка, синие долгие сумерки. Я бы хотел, чтобы в этом городе было умеренное количество колоколов. Чтобы у людей в нашем городе наконец встали на место мозги. Чтобы они перестали сочиться ненавистью и биться в приступах ксенофобии. Чтоб мы наконец поняли, что мир – один. Что мир – большой.
Ну и желательно, чтобы вы не курили.
Это про Достоевского еще было замечено. Все его романы (в сущности, построенные как одна большая истерика) развиваются всегда одинаково. Сидит вялое приличное общество. Все чин чинарем. Позвякивают ложечки, передаются розетки с вишневым вареньем, кто-то тренькает на балалайке, вдруг – чу! – дверной колокольчик внизу, быстрые легкие шаги по лестнице, вскрик, в дверях стоит Настасья Филипповна, ее глаза горят дивным огнем, балалайка в сторону, розетки с вареньем на головах, деньги в камин, а чучело медведя, спокойно простоявшее всю первую часть в углу, вдруг оживает и убегает в лес.
Все-таки Достоевский – наше все. Он, а не Пушкин. Что бы там ни говорил Аполлон Григорьев.
Я написал в «Газете. Ru» цикл статей, посвященных центру, который работает с аутистами. Сам центр находится в Петербурге, называется «Антон тут рядом», но я сейчас не об этом. Я о реакции людей на некрасоту. Или на то, что они считают некрасотой.
Когда была опубликована моя первая статья и я повесил ее в своем блоге, там разразился самый настоящий скандал.
Он был некрасив, как все скандалы, он не может утихнуть до сих пор, он был иррационален и вполне, с другой стороны, предсказуем. Все приняли в нем деятельное участие, все отличились, и я не исключение. Я наговорил много лишнего и сейчас об этом жалею. Однако самой сути нашего разногласия мое нынешнее сожаление не меняет.
Например, выяснилось, что фотографировать подростков и молодых людей, являющихся аутистами, надо не такими, какие они есть на самом деле, а красиво.
Не с открытым ртом (хотя он у этого парня почти всегда приоткрыт, ну такой он, извините его), а с закрытым. Не с этой стороны, а с другой. И вообще вот «этого» лучше совсем не фотографировать. Выберите кого-нибудь помилее, пофотогеничнее, ведь есть же прекрасные работы Тимоти Арчибальда, вот на них и равняйтесь. И вообще, не портите нам настроение.
Попутно мы выяснили, что многие реальные детали из жизни этих ребят тоже должны быть опущены, вымараны, исключены из спектра нашего внимания. А значит, и знания. О них вообще нельзя говорить. Например, что отец одного молодого человека спился, а потом пропал. И девушка, работающая в центре, проявила упорство и недюжинные детективные способности, но отца нашла. Правда, только уже в виде трупа. На опознании.
– Вот про труп не надо! – говорило приличное общество, зашедшее на огонек. – Давайте лучше про розетки с вареньем и балалайку. Сыграйте нам, Дмитрий Борисович, на ней «Лунную сонату», первую часть. Потому что о второй части «Лунной сонаты» мы и не догадываемся.
Но тут звенел колокольчик внизу, стукала входная дверь, слышались легкие шаги, и в дверях комнаты уже стояла настоящая Настасья Филипповна. Не вы и не я. И она была, вероятно, не очень фотогенична. Как выяснилось в реальности. Не «ми-ми-ми». И портрет, показанный Рогожиным Мышкину, ей явно льстил. Но это была Живая Настасья Филипповна. И ей нужна была наша помощь.
Не обсуждение ее красоты или отсутствия у нее этой красоты, а помощь.
– Дорогая Л., – сказал я в комментариях одной молодой женщине, живущей за границей, которая тоже была недовольна фотографиями. – Под статьей есть реквизиты, на которые можно послать деньги для этих ребят. Пошлите! Это лучше, чем просто сейчас обсуждать фото.
– Я пошлю, если сочту нужным, – со сдержанным достоинством ответила она.
Если сочтет! Если сочтет нужным.
Спасибо, барыня.
Ну а теперь небольшое отступление. Лирическое, как соловей.
…Некоторое время назад у меня случилось кровоизлияние в мозг. Это было очень больно, страшно и, в сущности, необратимо. По итогам кровоизлияния я потерял память, способность ориентироваться в городе и теперь всегда хожу как обдолбанный. На столе рядом с компьютером у меня лежит блокнот, в который я записываю все, что должен сделать. Потому что, если я не запишу, я об этом абсолютно точно забуду. Иными словами, у меня в голове больше нет символического календаря. Он стерт.
Но одну вещь я помню.
Уже после всего – через два месяца, после двух операций и Бурденко – я залез в ЖЖ и увидел забавный пост одной из френдесс.
Она писала: «У меня на другой стороне улицы есть какое-то странное заведение с железной дверью, над которой написано: «Гамма-нож». Я часто вижу, как туда заходят толстые тетки. Наверное, это очередной центр пластической хирургии. И они думают, что выйдут оттуда принцессами. Ха-ха-ха!»
Пришлось прийти к ней в комментарии и сказать, что «гамма-нож» – это радиохирургическое лечение внутричерепных опухолей, метастазов, сосудистых мальформаций и других патологических образований. И эти смешные толстые тетки просто больны раком или у них что-то серьезное с сосудами в голове. И я это знаю точно, потому что сам проходил это лечение.
Во всей этой истории важен не мой дурной характер (а он у меня действительно дурной), а та неготовность людей смотреть на мир без иронических или, наоборот, розовых очков.
Если толстые тетки – то, значит, пластическая хирургия.
А если молодые аутисты из центра «Антон тут рядом», то сделайте нам красиво.
В общем, дайте нам «ми-ми-ми».
Так вот. Не дам.
Есть две вещи на этом свете, которые сейчас занимают меня больше всего. Это смерть (как к ней подготовиться внутренне). И ненависть. Которой сейчас вокруг так много, что кажется, будто горят где-то символические торфяники, как это было несколько лет назад в Москве, когда мы все сидели в сплошном дыму.
Со смертью – все понятно. Ее, как известно, нет.
Но не в том религиозном смысле, который, мне кажется, является уловкой и заблуждением. А в самом простом. Очевидном. Который шепчет тебе, что либо есть ты, и тогда она, смерть, отсутствует, либо победила она, но ты об этом уже никогда не узнаешь.
Недавно я это увидел так ясно, как бывает только в полусне, на тонкой грани между провалом в беспамятство и еще отслеживающим себя сознанием.
Я жил несколько дней в домике под Рязанью и вот однажды вечером ощутил это новое знание как мыслительную вспышку, как грубый и простой образ, зависший в воздухе шебуршащейся метафорой.
В моем домике уже был зажжен свет, и тьма близлежащего леса вплотную подступила к оконному стеклу с той стороны. Я что-то читал, но вдруг ужасно захотел спать. Не выключая свет, я закрыл глаза и вдруг услышал шуршание. Я снова открыл глаза и увидел ночную бабочку, бьющуюся в стекло из глубины ночи, и вдруг понял, что умирание – это и есть бабочка. Только как бы «обратная». Перелетающая из комнаты, напоенной медовым светом бревенчатых, а потом обшитых залакированными досками стен, – туда, где тьма, ночной ветер, несуществующий Серый волк, леший и Баба-яга.
И если встать и приблизить сейчас свое лицо к темному и прохладному окну, то ты переживешь тот самый, так многих живущих страшащий, стремительный переход.
Все, что мучило тебя, радовало в этой комнате, все, что вызывало скуку или желание, – все закончится, как только ты сдвинешь свое лицо на пять сантиметров вперед. Всего пять сантиметров. И больше ничего не будет.
И только за тобой останется пустая желтая освещенная комната, про которую ты даже не вспомнишь с сожалением, потому что и вспоминать ее тоже будет некому.
Это было так четко, так сильно и так прекрасно, что я даже расхотел спать.
И теперь часто, когда я иду по улице, я иногда ловлю себя на мысли, что вот сейчас уже можно было бы благополучно умереть. Увидев на прощание блеск неба, яркое окно машины, последний день осоловевшего от жары лета.
Это очень плодотворное ощущение.
Это написала Цветаева. И хотя ее собственная жизнь показала, что не все так по-гетевски просветленно спелось и закончилось у самой Цветаевой, это не отменяет силы и правды этих стихов.
Я благодарен людям, которые любили меня, надеюсь, они благодарны мне, я рад, что я родился в России, я никогда не хотел бы отсюда уезжать, я видел другие страны, я любил тебя в Париже и дружил с вами в Берлине, я написал стихи, которые никто бы не смог написать, кроме меня.
По-моему, это круто.
Можно уже никого и не обременять.
Но тут уже приходит вторая тема и стучит кулачком.
– Открой дверь, – говорит она. – Это я, твоя ненависть.
Вы заметили, что мы последнее время в прямом смысле сочимся ненавистью?
Это особенно видно благодаря интернету. Если раньше, чтобы пойти на конфликт, тебе надо было, по крайней мере, обладать физической храбростью, то сейчас не требуется даже она. За тебя все сделают клавиши. И основная война идет именно с помощью них.
Это от безнаказанности.
И безответственности.
Буковки якобы не болят.
Поэтому мы пишем в сети то, что мало кто мог бы себе позволить сказать человеку в реальном времени и сокращенном до вытянутой руки пространстве. Готовность человека стать злой и веселой обезьяной отлично доказал один, уже давнишний, перформанс-эксперимент.
Вы многие про него знаете и читали, но я все равно напомню.
В семидесятых годах известный мастер перформансов Марина Абрамович провела эксперимент: она неподвижно встала в одном из выставочных центров и разложила перед собой огромное количество разнообразных предметов: от молотка с пистолетом до акварельных красок. При этом присутствующим разрешалось взять любой из этих предметов и делать с Мариной все, что им захочется.
Поначалу люди стеснялись, но потом разошлись и стали делать вещи, которые раньше не могли в себе и предположить. Причем они не только делали, но даже и хохотали при этом.
Они раздели ее, разрисовали и порезали. «Я хотела показать одну вещь: это просто удивительно, насколько быстро человек может вернуться в дикое пещерное состояние, если ему это позволить», – сказала потом Марина Абрамович. Перформанс был остановлен охраной музея, когда один из посетителей взял пистолет.
Но самые жирные подарки нам дарит, как известно, не художник. А зритель. И уже упомянутый интернет.
Под статьей, напомнившей про этот перформанс-эксперимент Абрамович, было много комментариев. Но лучший, конечно, был вот этот (я его сохранил):
– Еще бы голая встала в позу мама моет пол, а потом сказала, что все мужики одинаковые. Мы звери!)))
Тут все прекрасно. И фрейдистское про «маму, которая моет пол», и предположение, что если человек, не ровен час, в этой позе стоит, то твое последующее сексуальное поведение вполне оправданно.
И теперь, когда я читаю многих своих знакомых в интернете, я понимаю, что они сами от этого человека ушли недалеко. Или просто к нему вернулись.
А ведь некоторые из них даже пописывают стихи.
Больше ненависти, господа!
Больше ненависти.
Ненависть, как известно, спасет мир. Это еще Достоевский говорил.
Поговорим о дряни, как сказал наш лучший и талантливейший поэт советской эпохи Владимир Маяковский.
Но сперва небольшая предыстория.
Когда-то в еще доинтернетную эпоху я ушел из родительского дома и стал снимать квартиру. За два года я, естественно, оброс мелкой человеческой жизнью: черновиками, записками, грудой вещей и даже полисом медицинского страхования.
А потом у меня умерла бабушка. И мне по наследству досталась жилплощадь. Описав символический жизненный круг, я должен был вернуться в тот же район Москвы, где прошло мое детство. Только в другой подъезд. Для меня это было сильное переживание. И вот, готовясь к переезду, я вдруг понял, что мне надо сделать. Уничтожить всю предыдущую жизнь. Переехать в последний дом (а уже тогда было понятно, что этот дом последний) без вороха прошлого. Без бумажного белого шума, без лишних писем, без стихотворных черновиков и старых, хотя еще и не заношенных, вещей. Потому что прошлого, как известно, нет.
Тогда я и вычистил весь свой архив.
И в помойку полетело все: бумаги, свитер, картонки, исписанные быстрым, неразборчивым для других почерком (удобней всего было писать на разорванных упаковках-блоках от сигарет) и даже полис медицинского страховании (случайно).
И вот я сидел в съемной квартире на чужой опустошенной кухне, читал поэта Сергея Гандлевского и думал, что приеду в опустевший бабушкин дом, где на столе еще стоит ее чашка, а в холодильнике хранится белый хлеб, который она положила, но так и не съела, и наконец узнаю ее реальную подноготную жизнь. Найду письма от дедушки (а может, еще от кого-то, скрытого в молодой перспективе), какой-то личный дневник, письма от моей покойной мамы, ее дочери, или, может, какой-нибудь тайный дар мужской Изоры, например перстень с ядом, как у Сальери.
Письма я нашел. Всего остального – нет.
В книжном старинном шкафу из красного дерева, в нижнем створчатом отделении, пахнущем книгами, машинописными копирками и чем-то сладким, косметическим, я нашел только скрепленную тощую папку с бумагой, удостоверяющей наследование, «жировки», как их тогда называли (бланки с оплаченными жилищными счетами), и сберкнижку.
Все, что надо было для продолжающейся жизни. Моей и сестры.
Никаких сантиментов. Никаких сувениров прошедшей любви. Потому что если любовь прошла, то не стоит хранить ее сувениры.
И вот я сидел рядом с распотрошенным книжным шкафом и думал, как мы с бабушкой похожи. Как два отражающих друг друга зеркала.
«Бог не сентиментален», – написала однажды поэтесса Елена Шварц. Мы были с бабушкой этим самым несентиментальным богом. Бог, единый в наших двоящихся с бабушкой лицах, не сохранил ничего. Не пожелал. Не пожалел. Не умилился.
Зато интернет теперь сохраняет все. И вот как раз сейчас о дряни мы и поговорим.
В благословенные советские времена, куда так хотят вернуться до 80 процентов россиян, интернета, как известно, не было. В это время нам было дано ну от силы тридцать-сорок знакомых, с которыми мы могли общаться. Из них десять-пятнадцать, с которыми мы общались регулярно. И только эти десять-пятнадцать знакомых могли донести до нас любую свою не самую оригинальную мысль.
Нынче – не так.
Теперь напишешь текст, вывесишь его в интернет, двадцать первых комментариев нормальные, а с двадцать первого – прибегают упыри. Лезут на свет. Кишат.
Читаешь, например, рассказ двадцатитрехлетней каирской студентки и гражданской активистки про насилие, использованное против инакомыслящих в Египте, и ужасаешься:
«Когда меня свалили на землю ударом дубинки, сзади подъехала полицейская машина и специально придавила колесами мои длинные волосы. И они воспользовались тем, что я была фактически распята на асфальте. Они схватили меня за ноги, содрали одежду и белье и перевернули на живот. Не хочу вам сейчас живописать эти гадкие подробности. Несколько мужчин-полицейских изнасиловали меня так, как каждому из них захотелось. Я кричала и плакала, но мне это не помогло».
Заходишь в комментарии, а там некто Наталья Биляева. Через «и». Пишет: «…не станет египетская женщина, которую изнасиловали, вообще об этом давать интервью».
И теперь Наталья Биляева – факт моей жизни. И от этого никуда не деться. Если, конечно, не произойдет случаем благодатная выборочная амнезия.
Или вот, помню, был в нашей губернии другой случай.
Напишешь, например, текст про то, как унижали геев в концлагерях в фашистской Германии, – придет какой-нибудь «Николай Биляев» и заметит: «Жаль, что у нас такой концлагерь построить нельзя. Я был бы только за!» И вот этот дурак и мерзавец – тоже отныне факт моей жизни.
И с этим уже тоже ничего не поделать.
И так по всем пунктам. Про несправедливо уволенных – «сами виноваты». Про пострадавших от полицейского произвола – «так им и надо». Про насильно выданную замуж девушку – «она сама хотела».
Теперь мы у всех (и у случайных забредших к нам людей, и у пристально за нами следящих) как на ладони: со всей нашей мелкой неправильной жизнью, которую не подправить, со всеми нашими сиюминутными несправедливыми жалобами, со всеми нашими пьяными потугами нежности и юмором.
Когда мы умрем, Бог, в которого я не верю, возьмет нас, копошащихся в испуге, на свои огромные прозрачные ладони и спросит: ты это писал?
И ткнет нас носом во все мерзости и пошлости, которые мы плодили, пока были живы и легкомысленны, в интернете.
– Ты писала, Биляева через «и», в комментарии про изнасилованную активистку, что ни одна египетская женщина не станет давать интервью? А, египтолог ты мой? Отвечай!
– Я! – пискнет Биляева, пытающаяся вывернуться с божьей ладони. Из ослепительного света очевидной последней правды.
– Ты, Биляев, хотел строить лагеря для людей, которые отличаются от тебя сексуальной ориентацией? Что пищишь? Ты?
– Я! – скажет Биляев. – И даже сейчас не отрекусь!
Бог щелкнет его ногтем, и полетит Биляев вниз.
– А вот и Воденников! – усмехнется Боже. – Ты писал, старый толстый дурак, про других дураков и о всякой дряни, вместо того чтобы сеять разумное доброе вечное? А? Отвечай!
– Я, Господи! – отвечу я.
И Бог меня простит.
<…> Свершив омовение усопшего, его затем переодевали в специальную «одежду мертвых», которая должна быть новой, не соприкасавшейся с живым телом. Шили ее без узлов, на живую нитку. При шитье иголку держали левой рукой, в направлении «от себя», то есть к покойнику. Все это подчеркивало непригодность погребальной одежды для повседневного бытия, обозначало «инакость» (зеркальность) загробного мира. По этой же причине обувь сшивали переметочным швом, проходящим по оси подошвы, поскольку для загробного мира не годился крепкий тачной шов, спрятанный в толще кожевенного листа.
…Мальчик говорит бабушке:
– Баба Тата, ты дура.
Бабушка обижается, всерьез, на полдня, – и через такую бездну солнечного весеннего времени, истомленный тем, что нельзя же так долго обижаться (ибо жизнь стопорится, черствеет, а ведь хочется легкости, счастья, чтоб без обид), но совсем без чувства вины, совершенно бессовестно мальчик подходит к бабушке и, ни разу не попросив прощения, начинает, смеясь и злясь одновременно, в какой-то веселой испуганной ярости бабушку обнимать и тормошить, а потом, взяв руками ее голову в платочке, прижимается к ней щекой – со всей возможной на данный момент детской силой.
Затыкает старый беззубый рот своей гладкой щекой (так, чтобы было трудно дышать):
– Ну поцелуй меня, бабушка, поцелуй.
Бабке трудно дышать, и, хотя вся эта история ее раздражает (она же не собака), через какое-то время она целует гладкую щеку.
Бабушка давно умерла, поцелуи высохли через секунду, а метод остался.
Надежда Мандельштам в своей «Второй книге», как всегда мимоходом, рассказывала о женщине, которая не захотела доносить на невинных людей, даже тогда, когда ей сообщили (с предельной палаческой честностью), что в случае отказа от сотрудничества ее отправят в Лефортово («здесь, на Лубянке, она вольна назвать кого угодно по своему выбору, а в Лефортово она будет рада назвать родного отца, чтобы получить минуту передышки»). Она оговаривать ни в чем не повинных, поруганных еще на свободе людей (любых: нужно было всего пять знакомых имен, первых, что ей придут в голову) отказалась.
«Я спрашивала ее: «Почему же вы поступаете хорошо, а не плохо?» Она не задумываясь ответила: «Потому что мне так хочется…» <…> Она молчала, а следователь выжидал. Наконец он спросил, что она надумала. Она ответила: отсылайте в Лефортово… «Пусть в Лефортово я назову собственного отца – это вы вынудите меня. А здесь, добровольно, я никого назвать не могу…» («Я не сказала «не хочу», я сказала «не могу» – недавно повторила Н. Н. «Не могу» кажется ей не столь высоким актом, как «не хочу»)».
Мне эта история всегда нравилась (если это слово сюда вообще подходит: как может нравиться эпизод из жизни реальных жертв и палачей? это же не музейная акварель, не учебный мультфильм), при всем том, что в мелкой жизни стратегия «мне так хочется» всегда казалась и кажется жалкой и обтерханной. Видимо, эта стратегия только для моментов испытания. И все же…
Я отлично все понимаю: что своеволие – это тупик, что своеволие – это не свобода… Но так уж сложилась сегодняшняя жизнь (а может, она вообще так сложена? как паршивая поленница?), что ни с одним человеком не хочется солидаризироваться.
Ни с К. М., ни с N. N., ни с М. А.
Ни с собой тем более.
Не много, впрочем, я о реальной жизни и знаю (просто не прислушиваюсь), но куда ни тыркнешься – нет ни одной социальной, политической, геополитической группы, ни одного жизненного метода, который хотелось бы уважать. Ни одного человека.
А вот любить – хотелось.
И хочется…
И вот тут-то и является тебе в помощь твое детское, шестилетнее, затыкающее всем рот своеволие.
Своеволие любви: «Я люблю тебя, потому что не могу не любить».
Уважать не надо, боготворить не требуется, достаточно – просто любить.
Вот лично мне – достаточно.
Прихрамывающий – потому что глупо ходить в просроченных бумажных ботинках по острой земле – эпизод: сто лет назад один умный и прекрасный человек, который, впрочем, тоже не вызывал у меня уважения, но с которым мы дружили, критик, знаток, серьезный читатель, написал про меня плохо. Очень плохо. По крайней мере так говорят, что плохо. Потому что я до сих пор эту статью не прочитал.
Статья уже прокисла, мира того уже нет, меня того тоже нет (умер я, лежу в земле и разлагаюсь, из пупка – одуванчик), а прочесть все равно не могу. Какой-то абсолютный ступор, не могу читать – и все, даже не пробовал. И только недавно понял: не от того, что он, возможно, вывел меня на чистую воду (хотя чего там выводить – и так все прозрачно), и не потому, что я не переношу критики (конечно, не переношу, более того, я просто ее, как уже сказал, не читаю, но все же критики было много, а вот статья мучает только одна), – а все дело в том, что я вдруг вчера вспомнил о нем и понял: вот он любил меня, а потом разлюбил. И этого мне тоже вполне достаточно. Это и мучило, от этого – и не читал, от этого и обида (хотя обида – плохое слово, не люблю его, но куда уж денешься: именно обида). Другие никогда и не любили – поэтому и по барабану: счет другой. А тут… Любили-любили – разлюбили и забыли. Разлюли малина, кляклый сапожок.
Лежишь в земле, преешь (и никаких прочных швов).
…Вот если он меня полюбит заново (правда, я этого тоже уже не узнаю), скрепит меня ниткой своей любви (все швы, все суставы, все жилы, запустит опять кровоток), вот тогда я с ним, может, и поговорю (а читать – это и есть разговаривать, и целовать – это тоже сильно и медленно разговаривать): через время, через одежду и доски, заживо схороненный вампир в ботинках на легкой подошве, – все станет на свои места.
А пока…
Правда, очень уязвимая позиция?
Правда.
Но, к сожалению, меня устраивает только она.
…Смешно и немного стыдно, конечно, любить это стихотворение (с таким самозабвенным мужским литературным токованием посередке, особенно когда уже знаешь историю адресата, девочки, вытянувшей такую судьбу, которая и не снилась никакому Блоку, – и эсерство, и комиссарство, и террористическая деятельность, и приговор к расстрелу, и эмиграция, и монашество, и имя матери Марии, и гибель в концентрационном лагере Равенсбрюк за два месяца до освобождения, а тут – кабинет, многоуважаемый письменный стол, «пришла с мороза», пузыри земли, какие-то Паоло и Франческа), но я люблю его и, когда читаю, думаю: насколько же первый поцелуй – все-таки всего сильнее в любви.
Именно поцелуй. И именно первый.
Ни секс, ни объятия, ни трение сухими телами, ни пот и дрожь первого сцепления, ни жар, ни жир волос, ни первая ночь, ни последняя.
А вот этот момент: человек подходит к тебе, и ты открываешься.
Ты подходишь к человеку, и человек открывается тоже.
Всегда в одежде.
Почти всегда осторожный.
Мир сжимается до рта, воротника, твоей руки на чужом затылке и незнакомого подбородка (или циклопический глаз: когда смотришь так близко – два глаза сливаются в один: мохнатый и жуткий). За окном подчирикивают преувеличенные птицы: цвирк, цвирк, машины проезжают прямо у тебя в голове – и этот звук становится металлическим: шум в ушах. Кровоток пошел. Заново. Кто-то запускает его в тебе, и ты запускаешь. И вы уже под водой.
Первый (не тот бабушкин, сухой, по детсадовской коже, а первый, настоящий, рот в рот) поцелуй не похож на ощупывание. Любовь не признает прав человека: кто-то ощупывает, кто-то дает гладить. А первый поцелуй лишен обладанья. А стало быть, своеволья. Ведь при насилии нет поцелуев. Первого поцелуя насильного не бывает.
При нем все равны.
Даже разлука.
(Целующиеся стоят в легких тапках на непрочной подошве, в которых и по земле-то не ходят. И пока они стоят, они знают, что бессмертны, но умерли. Даже если потом отстранятся друг от друга и пойдут дальше. В земных башмаках, на проклеенном каучуке.)
Второй поцелуй такого ощущения уже не дает. Начинается жизнь, война, большая жратва вожделенья, хлебные крошки любви, и никакая уже не свобода.
…Как сказал один взрослый мальчик (вообще-то он – парень, но мне все парни – мальчики): «…Нам было восемнадцать. Родители уехали из дома, и я пригласил Катю к себе на ночь. До этого мы ни разу не целовались, поэтому сразу возник как бы какой-то радостный заговор. <…> Чтобы преодолеть стыд, перенаправить его в какое-то удобное русло, мы решили разрисовать друг другу лица акварельными красками <…> Однако когда краски были смыты и мы начали целоваться, Катя неожиданно заплакала. <…> И <…> я обнаружил, что во время секса неприятно смотреть друг другу в глаза. Словно у каждого был какой-то тайный грешок на душе, который хотелось скрыть».
Все честно.
Сексуальный контакт (настоящий) всегда немного отстранение («а кажется, нельзя теснее слиться»: ну конечно, размечтались), если вообще не использование, когда другой человек – это функция, а тело как способ (и того хлеще: подмена).
Поцелуй же (в белых тапках, в ожиданье весны) – вообще не знает подмен.
Слишком яркое осязанье.
Слишком короткая (отсутствующая) дистанция. Слишком короткая память.
Слишком (почти до мути) чужой привкус и вкус (так ты куришь? или пил растворимый кофе?).
«Мой первый мальчик пах супом. Было очень смешно», – говорит С. Ш.
Вот-вот.
Слишком слиянье.
Потому что закрывай глаза, не закрывай (чтоб не видеть циклопический, мохнатый, страшный, внимательный чужой глаз), представляй другого человека, не представляй – целуешься всегда с тем, с кем целуешься.
Потому что мы уже умерли. Для всех. Бывших и будущих.
И даже для глядящего со стороны раздраженного мира (поэтому, наверно, так ненавистны целующиеся на эскалаторе).
А я вот почувствовал.
…Купил недавно новую турку (точно такую же, как прежнюю, но яркую, блестящую, серебряную, из нержавейки), принес домой, поставил на газ. Ту, старую, почерневшую боками, закопченную золотистую инвалидку, спаленную мною за два дня до этого, взял за когда-то веселую ручку – сунул в мусорное ведро. Но перед тем как сунуть, вдруг пожалев (ведь вот была, жила, стояла на плите, и все – закончилась жизнь, еще полдня – и ведро вынесут, полетит в мусоропровод, звякнув глухо о грязные стенки, и больше никогда меня не увидит, а ведь служила, как могла, верой и правдой, надорвалась, по моей же вине, стала прыгать на огне, греметь), поднес быстро к губам и поцеловал. Сухо. На прощанье.
Уже сорок лет налицо, а туда же: все думаю, что мой прощальный поцелуй может хоть что-то оправдать. Что это – утешение.
…За окном зимнее солнце, высокая синева небес (как в апреле) – а она лежит, тускло поблескивая, смотрит на меня из помойки (еще полдня осталось, еще два часа, десять минут, все: вынесли), а на ее темно-золотом прокопченном боку горят мои равнодушные губы. Из жалости и благодарности. Горят, как иудин подарок.
Вот так и тебя поцелуют – перед тем как отправить в мусорку, в жирный мусоросборник, в вонь, в забвенье, в тесную духоту и темноту. К бабушке и праотцам. Когда будешь лежать – сам на себя не похожий. В прошитых переметочным швом тапках.
Над тобой – мерзлая Россия, по левую руку – просроченная Америка, по правую – тухлый Китай. И везде – война, война.
Да идите вы на хер.
Скоро весна.
По нему мы выбираем себе возлюбленных. Это только кажется, что чистота и парфюм нас могут обмануть. Иногда придет человек к человеку, приблизится (да так близко, что все уже без экивоков понятно: вот оно, началось!), и вроде бы все хорошо: и свежесть лаванды, и запах юности, и кожа чуть ли от мыла не скрипит. А не то!
Кстати, это «не то» и сказал Лев Николаевич, когда выбрал себе наконец жену.
Как известно, он долго с этим мучился (еще тот путаник был): несколько лет тщетно пытался найти невесту. Но то толста, то груба, то, наоборот, чрезмерно худа, то на фортепьянах не так уж справно турандотит. А то и вовсе: чирикает какую-то чушь. Тонок был слой просвещенного общества, поэтому уже и слушок прошел: «Ищет себе Лев Николаевич супругу».
Всполошились потенциальные невесты, их матери и отцы. Встанут с утра и, даже кофия не попив, прильнут к окнам, все Льва Николаевича в подзорную трубу выглядывают: не едет ли? А он ехал! Да что там ехал! Не только ехал, но и потом много c потенциальными невестами переписывался (писатель же).
Но однажды труба показала страшное. Зачастил Лев Толстой в один дом. К Берсам.
В этом доме воспитывались сразу три дочери (прям как в сказке): старшая Лиза, средняя Соня и младшая Таня. Лиза, не будь дура, сразу в графа и влюбилась. Но, видно, не повезло Лизе. (Девушкам с этим именем вообще в русской литературе не везет: вспомните «Бедную Лизу» Карамзина или сестрицу Елизавету из «Преступления и наказания», которую Раскольников того самого. Укокошил. Зарубил топором. Причем заодно с сестрой-процентщицей зарубил, не хотел ведь сперва, а так получилось, для круглого счета. Вот же несчастливица!)
Бедная Лиза Берс не скрывала своих чувств, и окружающие уже считали Толстого женихом старшей из сестер. Но у Льва Николаевича было другое мнение.
Однажды, прохлаждаясь так у Берсов (и заодно питаясь там бесплатно), Лев Николаевич на ломберном столике написал мелом какую-то белиберду. Но белиберду только на первый взгляд. На самом деле это были первые буквы трех предложений: «В. м. и п. с. с. ж. н. м. м. с. и н. с. В в. с. с. л. в. н. м. и в. с. Л. З. м. в. с в. с. Т».
Позже Толстой писал, что именно от этого момента зависела вся его дальнейшая жизнь.
По причудливой мысли нашего литературно одаренного графа, бедная Софья Андреевна должна была это послание разгадать. «Если сможет расшифровать, – думал Лев Николаевич, вытирая руки, запачканные мелом, об штаны, – значит, Сонечка – моя судьба! А не разгадает – здравствуй, Лизочка».
Но Софья Андреевна разгадала.
Тут мы должны остановиться.
Вот вы бы как расшифровали? Я бы лично так: «Вчера мама и папа съели с жадностью наши миндальные меренги». Ну, по крайней мере до десятой бы буквы так разгадал! Потом, конечно же, сдался бы. Прилег отдохнуть.
Но бедной девушке очень хотелось замуж! Поэтому она приложила к ломберной расшифровке недюжинные усилия. Прям Шерлок Холмс какой-то, а не Софья Андреевна.
«Ваша молодость и потребность счастья, – перевела она, – слишком живо напоминают мне мою старость и невозможность счастья. В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с вашей сестрой Танечкой».
(Кстати, интересно. Он это по-французски писал или все-таки по-русски? Вот в чем вопрос!)
Но Сонечку Берс уже было не остановить. Она бы и по-китайски расшифровала. Такова сила чувств! Позже она даже писала, что это было провидение, в чем лично я нимало не сомневаюсь (причину см. выше). К слову сказать, Толстой потом точно такую же любовную ситуацию описал в своем романе «Анна Каренина», где опять же мелом и на все том же ломберном столике положительный Константин Левин зашифровал Кити свое предложение руки и сердца.
И все бы это было бы чрезвычайно умилительно, если бы потом, когда они уже стали мужем и женой, после первой брачной ночи Лев Толстой не вышел утром и не записал в своем легендарном дневнике: «Не то».
Не та ты, Сонечка Берс, ныне Софья Андреевна Толстая. Не та!
И тут мы опять возвращаемся к запаху.
Человека, которого, как тебе кажется, ты любишь, тебе надо сперва понюхать. Незаметно и осторожно. В танце ли, просто потянувшись за какой-то вещью через его плечо. Или хотя бы поднести к носу его шарф.
И эта-то твоя звериная, не знаю, какая по счету, первая или вторая, сигнальная система (а мы же все произошли от зверей) и подскажет тебе: твой это человек или нет.
Не стесняйтесь. Так и говорите: «Давай сперва обнюхаемся?»
В противном же случае все выйдет, как у Толстых. Или, что еще хуже, как у французских королей. А именно как у Генриха Наваррского со второй женой.
Ибо первая брачная ночь у них была ужасной. Любвеобильный Генрих нашел свою молодую жену толстой и вялой, а итальянская аристократка Мария Медичи пришла в отчаяние от его дурных манер и еще более – от его дурного запаха. Наш король – помимо всех прочих телесных пахучих радостей (ведь тогда была у всех проблема с личной гигиеной, это теперь ни для кого не секрет) – еще и сильно вонял чесноком. Ну любил он его! Кто может его осуждать?
Вот я тоже черемшу люблю. И что теперь? Не жениться?
Все перемелется, и из всего мука будет. Кроме одного. Сердцу не прикажешь, а нос не заткнешь.
И придет потом к тебе через нос и сердце тоска. Что не так ты устроил свою жизнь, не того человека выбрал, дал промашку. А отходить будет слишком поздно. Ибо слишком он близко к тебе подошел. Со своим никаким, плохим, раздражающим или просто утомительным для тебя запахом. Вы же помните героя романа Зюскинда «Парфюмер»? Он был всем особенно отвратительным, потому что ничем не пах. Ни любовью, ни медом, ни орехом, ни молоком. То есть совершенно.
В общем, будем как звери, господа. Только так мы найдем свое личное счастье. Оно же, как известно, не птица. Счастье – это зверь.
Смех выдает будущих любовников на людях. Одна женщина в свое время это заметила.
– Посмотри, – сказала она. – Вот стоит группа людей (на вечеринке ли, на улице ли, перед театром). Все люди как люди. Что-то говорят друг другу, вежливо осклабясь, судачат, светски воркуют, жужжат. А поодаль стоит пара. И видно, что они только что познакомились. И он что-то говорит, а она хохочет. Или она что-то ему говорит, а он почти пополам складывается. Или, наоборот, откланяется назад – и так зычно: «гы-гы-гы». Но если подойти, подслушать – то ничего смешного. Так. Ерунда какая-то. Вот дураки, подумаешь. Рабы телевизора и Петросяна. А они не рабы. Это они уже просто выбрали друг друга. Из всей толпы. Друг друга выбрали, а тебя нет.
Так сказала моя женщина. И рассмеялась.
…Я, вообще-то, женщинам не сильно доверяю (они дуры), но потом и сам это заметил.
Есть такое стихотворение у Елены Шварц, так там тоже об этом.
То есть они еще и на похоронах смеются! Совсем обнаглели.
Но, честно говоря, смех вообще странная реакция. Я помню, как однажды у крематория, когда мы уже все вышли из автобуса и ждали сигнала служительницы, чтобы войти, моя заплаканная сестра что-то сказала мне, тоже заплаканному, – что-то вполне обычное, только с некоторой иронией (ирония – вообще помогает, когда заплакан, пусть и на мгновение), и моя реакция была совсем неадекватной. Я стал смеяться.
Шутка была на грош. Смех – на миллион.
Нас уже позвали, мы все двинулись скорбным гуськом по снегу, по весенней грязи, по плиточным дорожкам, а я все смеялся и смеялся. Просто ослабел от смеха. Такой вот цирк смерти. Истерическое шапито.
Певец Боб Марли однажды сказал (правда, не про смерть, это мы опять возвращаемся к влюбленным): «Ты можешь быть у нее не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова. <…> Но если она заставляет тебя смеяться, тем более подумай дважды, если она дает тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за нее и давать ей все, что ты можешь».
…Я это вспомнил, потому что стал очень много смеяться с тобой. Любая твоя глупость вызывает у меня приступ нездорового смеха. «Я же ничего смешного не говорю?» – удивляешься ты. И то правда. Но мне все равно смешно. Я как тот мужик из примера. Складываюсь пополам и закидываюсь назад. «Гы-гы-гы». Прям как среднестатистический гусь. Которому уже давно пора улетать в теплые края. А он все медлит.
И правильно делает.
Теплые края – это же смерть, старость, скорая старуха с косой, безлюбье. Отсутствие ха-ха-ха. Если только злой смех найдется – над ненавистной соседкой. Или что-нибудь особо мерзкое напишешь в интернет-сетях, им, молодым, прибежав туда с клюкой (коса – клюка, вот они, гендерные рифмы), но – раз – тебя забанили – и опять несмешно.
Но пока мы туда еще не прилетели, пока нас не забанили, смейтесь, господа. И не потому, что серьезные лица – еще не признак ума (бедный советский Мюнхгаузен, – сколько эту фразу уже поминали всуе, которую, к слову сказать, уже не знают нынешние двадцатилетние, а ведь казалось – навеки, навеки!). Нет, не поэтому.
А потому что смех – это признак того, что вы влюблены.
Например, в меня.
Ну, или в какого-нибудь другого старика. С косой.
Влюбленным стыдно смотреть телевизор. Любовникам – позорно.
И не потому стыдно, что приличным людям этого делать нельзя (где я тебе, интересно, обещал, что буду приличным?). И не потому позорно, что телевизор – это гниль. А потому, что так начинается конец любви. Твое первое поражение. Когда ты отвел глаза. Вместо того, чтобы остаться бессмертным.
А ведь именно это – единственное, что я обещал тебе.
Как говорится, извини. Не получилось.
…В общем, Димочка, так…
В тяжелую летнюю пору, когда грозы часты, занавеска как умерла и дышать почти нечем, влюбленные, недавно ставшие любовниками, смотрят друг на друга и не могут никак наглядеться.
Пульс стучит и на локте, и под коленкой, и на шее, и само тело так громко тикает (ты что, метроном или кузнечик? я никогда не видел человека, у которого пульс – везде), в животе, и даже в паху – так, что спать рядом почти невозможно. (Тут-тук, тук-тук, шварх-шварх, шнырк-шнырк, идет моя жизнь, считает, сколько тебе осталось моей любви. Пульс стучит даже на пятке. – Ты что, заминирован? – Нет, я просто очень сильно люблю тебя.)
И тогда влюбленные начинают смотреть телевизор.
Это некий логический сбив.
Любовный проигрыш.
Небесное противоречие.
Почему, если «нельзя наглядеться», нужно смотреть мимо меня?
– Да все очень просто, Дима.
Прекрасное настоящее непереносимо (оно как банка с водой: все делает выпуклым – и золотую рыбку в банке, и головку лука за банкой, и провод микроволновки, и шнур). Какой идиот придумал, что в начале любви ты не видишь чужих недостатков? Только тогда и видишь. Они ж очевидны. Выпуклы. Более того – они совершенны. И они так пугают тебя. Из каждого – смотрит на тебя по мертвой белке: глазки у мертвой белки черны и внимательны – здравствуй, будущий конец нашей нежности, а ты думал, тебя будут любить вечно? – Да. – Ну видишь, ты снова ошибся.
Иными словами, любить – это слишком тревожно.
И больно.
И влюбленные – отводят глаза.
…Первое время они сидят перед мелькающим экраном, как будто перед бабушкой, которая обещала им отписать квартиру, но обманула и пляшет теперь гопака. Им не жалко бабушкиного наследства, им не нужна была эта квартира, им даже вроде нравится гопак, – но просто им стыдно друг перед другом.
За бабушку. И за себя.
Мышцы шеи и плеч напряжены. Они ничего не говорят. Просто – глядят вперед. Сидят как чужие.
Через пять минут они займутся сексом. Неожиданным, как будто что-то догоняющим.
«В тот вечер книгу мы не дочитали».
Ничего. Дочитаете после.
Потому что всего увиденного уже не остановить…
Стыд пройдет, мышцы расслабятся, бабушка станет родной придурковатой теткой, подсунет пирожок, и через месяц кто-то из этих двоих спросит: «Посмотри, пожалуйста, что сегодня по программе. Я хочу устроить телевизионный праздник непослушания. С салатом и твоей прекрасной няней».
Дурачок, ты его уже давно устроил. Всем.
Потому что и бабушка, и телевизор – это для одиночества.
Настоящие чудеса никогда ни с кем не разделишь. Поэтому я люблю смотреть телевизор один. И он мне платит за это нежностью и уваженьем. И балует меня – иногда. Спасибо тебе за это.
…Однажды я, включивший телевизор на какой-то съемной квартире, в такое же густое грозовое лето (жирная зелень лезла в окно), увидел обычный белый рекламный мяч (он летел от одного теннисиста к другому – вероятно, они рекламировали итальянские спортивные тапки). Мяч стукнулся о сетку и полетел в угол экрана. Смотреть на тапки мне было скучно, я щелкнул кнопкой и снова увидел его.
На другом канале он был уже голубой (шла какая-то детская передача), он выскочил, вертясь, видимо напившись чужим итальянским небом, с этой же стороны и покатился по белому полю вверх по диагонали, совершенный, как маленький незабудковый метеорит… Я щелкнул кнопкой – и здесь он (желтый, как апельсин) уже падал с отвесной скалы в каком-то фильме (может, это была бомба, сделанная под теннисный мяч?). Вниз – влево – вверх. Четвертый канал, пятый… Стоп.
Я остановился с пультом в руках. Выключил телевизор. Подождал 10 секунд. И опять включил.
Зеленый мячик (проскочивший по пяти программам, по разным странам и континентам, пролетевший через головы умерших фильмовых героев и живых рекламных персонажей), перекрасившийся в последний раз, степенно откатился под большие двойные буквы НТВ и затих.
Мальчик мой, я тебя никогда не забуду.
Это было невозможно смешно и понарошку прекрасно. Так не бывает.
Плохое началось значительно позже.
…Не знаю, есть ли сейчас такие программы – но раньше были. Отряжалась съемочная группа, приезжали бравые крепкие мальчики в тугих джинсах и с закатанными рукавами в обезьянник, забитый проститутками, и снимали их, как животных, через клетку. Некоторые нарядные девочки вели себя развязно (а что бы мы делали, если бы нас так снимали), некоторые хихикали, третьи закрывали лица волосами или руками. Журналистов, понятно, особенно интересовали те, которые закрывались. Трюк был прост, как объятье. Девушек выпускали из клетки с условием, что они покажут лицо. Девушки лицо показывали и выходили. Клетка постепенно пустела. В конечном счете в середине загона оставалась только одна. Но она была дикая. Не знаю, тыкали ли ее палками, как загнанную лису, но девушка не сдавалась. Когда уговаривать ее глумливо-дружеским тоном телевизионщикам надоело, двое мужчин вошли в клетку и стали отрывать ее руки от лица. Девушка была сильная, но ребятам очень уж, видимо, хотелось сделать хороший сюжет и картинку… Поэтому, когда проститутка поняла, что все бесполезно, от отчаяния, от унижения, от всего этого «некуда бежать», – она сама отняла руки от глаз, носа и рта и стала бросаться на прутья с искаженным лицом, крича в объектив исправно выполнявшего свою простую работу оператора: «Ну снимай, сука, снимай! На! На!» Оператор внял ее крикам и сработал профессионально: камера наехала, взяла крупный план, установила резкость. Снимали ее так секунд десять (это очень много для экранного времени). Потом отпустили.
В общем, ни одного сутенера не показали. Которые, разумеется, были. И это понятно. Серьезного человека и найти трудно, и последствия могут быть неприятными (могут и припугнуть, да и камеру разобьют, потом – отчитывайся, пиши бумажки)… А девочки в клетке были бесправны, как овцы и обезьянки, с ними можно было делать все что угодно. Особое наслаждение тугим мужикам в плотных джинсах, наверное, доставляла мысль, что теперь ее опознают в родном маленьком городке. Например, мама. Сейчас сидящая у телевизора. Ну а как, собственно, еще можно бороться с таким позорным явлением? Вот и я об этом… Выключит мама ящик, посидит, как во сне, выйдет на кухню, включит чайник, постоит у плиты, возьмет полупустое мусорное ведро, выйдет на лестничную клетку, а ей навстречу соседка. И так радостно: «Тамара Георгиевна, а я сейчас вашу Настеньку видела. А говорила, что секретаршей работает». И у самой глазки блестят. Работает, милая, работает.
Видимо, мало было той девочке в клетке – и ментов, и клиентов, и сутенеров, недоставало только позора на родине, вот теперь и позор на лестничной клетке будет (чтоб уж точно не выползла, чтоб увязла). Все правильно.
В общем, так и насиловали. И хозяева, и журналисты, и клиенты, и зрители (одним из которых был я), и гипотетическая соседка Тамары Георгиевны.
И все это называлось – делать и смотреть телевизор.
Больше я таких программ не смотрел.
Я не хочу быть насильником. Умею, но не хочу.
…И опять приходит гроза с северо-запада, сначала кучерявая, потом синюшная, плоская. Погромыхивает. Скребет лиловым брюхом крышу ближнего дома. Сейчас прольется. И становится мне хорошо. Потому что нет никого рядом со мной, и клетки нет, и банки нет, и рыбки, и мента, и хозяина.
И спать очень хочется.
Очень хочется спать.
…Ибо лучше смотреть телевизор – без тикающего рядом большого влюбленного кузнечика и социального жира. Лежать, обнявшись, с собакой (собака на локте, пульт в этой же руке) и случайно – под набухающие по мере засыпания быстрые телевизионные голоса – по слабоумию – присопеть. Когда я уже начну различать резкие горы и облака, тупая моя собака начнет ворочаться, устраиваясь поудобней, повернется на один бок, нажмет лапой на кнопку – и по экрану побежит – чуть наискосок – белый теннисный мячик. Собака повернется на другой бок – и он, уже поголубевший, выскочит наперерез машине из старого французского фильма, – собака вздохнет и положит на пульт голову – и полетит вниз и вниз по отвесной ослепительно белой стене мой последний – ярко-розовый и золотой.
Только этого я уже не увижу.
Скоро осень. Дети пойдут в школу. Возьмут разноцветные мелки, разрисуют асфальт. Розовое сердце, желтое, голубое. На одно сердце мелка не хватит (или детей позовут на урок), сердце окажется недорисованным. Будем считать, что разбитым.
Когда я в советское время ходил в школу, мы читали Александра Фадеева. Его «Разгром» и «Молодую гвардию». А вот Марию Петровых не читали. Однако вся страна теперь знает ее строчки, а Александра Фадеева уже не помнит.
Есть мнение, что это стихотворение написано именно ему, Фадееву. Говорят, она его любила. Как вспоминает один собеседник Ахматовой, он узнал о самом факте этой любви случайно, по короткому жесту. Дело было так. Этот человек о чем-то разговаривал с Анной Андреевной, по-видимому сплетничал (а Анна Андреевна это дело уважала), и вдруг в разговоре неодобрительно что-то о Фадееве брякнул. Анна Андреевна как-то нервно, почти испуганно оглянулась и приложила палец к губам. Слава богу, что самой Марии Сергеевны в этот момент в комнате не было.
Но так он узнал, что фадеевская тема в доме Марии Петровых – табу и Ахматова на эту запрещенную шахматную клетку никогда своим ферзем не ходит.
Но, вообще, это удивительно. В Марию Петровых были влюблены Мандельштам (он казался ей стариком, впрочем), Лев Гумилев (кажется, тоже безответно) и много других мужчин. А она любила Фадеева. Вот такая поэтическая петрушка. Очень странная.
Как известно, Фадеев закончил плохо. Самоубийство, как гласила официальная версия. «Под влиянием приступа депрессии, вызванного длительным алкоголизмом».
Но на самом деле это не так.
Убил себя Фадеев не на почве пьянства, как писала «Правда». Да, он сильно пил в последние годы своей жизни, однако, если верить другим свидетельствам, при вскрытии тела эксперты не нашли в его крови следов алкоголя. Писатель вообще последние дни перед смертью был совершенно трезвым, что отмечали все его знакомые и родственники. Можно было подумать, что Фадеев долго и тщательно к этому последнему шагу готовился. Так, например, он ездил по памятным местам, посещал старых друзей. В общем, прощался.
В его предсмертном письме, адресованном ЦК КПСС, говорилось: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно – невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. <…> Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды».
Заканчивалось письмо словами: «Прошу похоронить меня рядом с матерью моей. А. Фадеев».
Александр Фадеев не ангел. Он много чего наделал в своей жизни, например принимал активное участие во многих литературных репрессиях и проработках, поломавших несчастным, под этот каток попавшим, жизни, судьбу и карьеру. Но одновременно он очень многим затравленным помогал. Тем же Михаилу Зощенко и Андрею Платонову.
А еще – он вытянул счастливый билет. Который, впрочем, был ему не нужен. Но тут уже ничего не поделаешь.
Это стихотворение адресовано именно ему. Не вам, не Мандельштаму, не Пастернаку и даже не Ахматовой, а именно ему, Фадееву.
Кстати, о безответной любви.
Недавно я разговаривал с моей подругой, которая была некоторое время без взаимности влюблена. Точнее, уязвлена. Этой невзаимностью. Секс был, а любви с той стороны – нет, не последовало.
Она даже ходила к психотерапевту. Чтобы понять, что же ей так больно? Почему?
И наконец поняла.
Надо сказать, что больше всего ее мучило в этой несостоявшейся любовной истории непонимание, что же все-таки случилось. Почему ничего не вышло? Головой она понимала, что он ни в чем не виноват, а внутренне ее как будто что-то разрывало. А потом – раз! – и отпустило.
– Что же вы поняли, Маша? – спросил я. – Что вам помогло?
– Мне однажды приснился сон, – ответила она. – Мы встретились с ним там, во сне, и я спросила: «Что же все-таки произошло?» И он ответил: «Я просто тебя не полюбил». И мне тогда, во сне, стало от этого очень легко. И эта легкость никуда не исчезла. Я проснулась и почувствовала освобождение. То есть и здесь, наяву, это тоже действовало. «Он просто меня не полюбил», – повторяла я. Может, и хотел. Может, и не хотел. Неважно. Главное, что не полюбил. Не смог.
Для этого, наверное, и нужны психотерапевты. Чтоб дать тебе понять: то, что нам в реальности кажется ужасным и унизительным, это самое «я просто тебя не полюбил», для подсознания оказывается целительным и закрывает все гештальты.
– И теперь я даже могу смотреть его фотографии в Фейсбуке, видеть его имя, читать, что он пишет, и мне не больно, – добавила она и рассмеялась.
…Любовь ищет другую любовь где хочет.
Август на исходе. Дети скоро пойдут в школу. Возьмут в руки разноцветные мелки, расчертят асфальт. Нарисуют розовое сердце, потом желтое, потом голубое. Но на одно сердце обязательно не хватит мела.
И некоторое время оно будет считаться разбитым.
А потом к нему подойдет другой мальчик и дорисует. Просто мы пока не знаем, как его зовут.
У меня есть навязчивые фантазии.
Вот сижу я, к примеру, напротив нового знакомого в ресторане. Только что познакомились, щебечем. Сидим мы с пивом, хоть и трезвы. И вдруг я думаю: а что будет, если я вот сейчас возьму бокал пива – и выплесну ему в лицо?
Крик, визг. Возможно, меня даже ударят.
Или вот, допустим, в театре.
Идет опера. Все сидят, слушают, благоговеют. На сцене поют. Рядом в креслах – знакомые. И вдруг я встаю и кричу: «Вы все идиоты!»
Что будет?
Какая-то сновидческая косточка внутреннего темного человека мне подсказывает: будет гражданская казнь.
Только что расположенные ко мне знакомые, в этот театр меня пригласившие, отшатнутся, изменившись в лице («мы не с ним!», «не знаем его!»), певцы обескураженно замолчат, и вот ко мне уже бегут охрана и бабушки-контролерши.
Стоит ли говорить, что я никогда такого не делал? Не хулиганил в ресторане, не орал в театре. Но, видимо, этот час настал. И я должен выплеснуть свой бокал пива в чужое лицо.
В данном случае – в лицо д’Артаньяну и трем его друзьям-мушкетерам. Благо Дюма давно уже умер и меня никто за это не поколотит.
Дело в том, что я всегда любил миледи из «Трех мушкетеров». И презирал этих четверых друзей. Вот такой вот каминг-аут.
Ну сами подумайте!
В главе XXVII пьяный Атос рассказывает, как «один из его товарищей» в двадцать пять лет влюбился в прелестную и умную шестнадцатилетнюю девушку, жившую вместе с братом-священником. Он женился на ней.
– Он мог бы поступить иначе, – говорит в третьем лице о себе трагический Атос в приступе пьяной откровенности, – например, взять ее силой: он же был полновластным хозяином этих мест.
То есть, наверное, уже так и делал, заметим мы в раздраженных скобках. Или, по крайней мере, не возмущался самой традицией. Считал это естественным. Ну люди же вещи. Что с ними церемониться?
– Но глупец! – восклицает Атос. – Мой друг был благородным человеком. Он предложил ей руку и сердце!
Мог бы обесчестить – не обесчестил. Какой молодец!
Но недолго музыка играла. Струнная.
Однажды во время азартной охоты жена товарища упала с лошади и лишилась чувств. Чтобы помочь ей, муж разрезал стеснявшее ее платье, увидел на плече клеймо в виде лилии и обомлел – так клеймились преступницы (воровки).
Стоп. Всего лишь воровки! Не убийцы. Не мучительницы. Не салтычихи из далекой России, которая издевалась над бесправными крестьянами, выжигая дворовым девкам глаза щипцами для завивки. Только воровки! Украла яблоко на рынке – клеймо. Прикарманила драгоценные церковные чаши – клеймо.
Может, ей есть хотелось? Может, она для бедных деньги воровала? Может, ее оклеветали? Он ее расспросил? Выслушал ее сторону? Нет. Взял и повесил потерявшую сознание любимую женщину на дереве, беспомощную, голую (разорвал платье полностью). Повесил живую. Как бы распял. Подходи, насилуй, издевайся, мучай, делай что хочешь.
Христианин! Набожный дворянин. Человек чести. Поскакал домой, сел у камина, открыл бургундское. Страдал. Тварь!
Бедная девушка каким-то чудом не умерла. Видно, жить хотелось. Распутывает веревки, добирается до безопасного места, непонятно каким образом выживает (ведь у нее нет ни денег, ни одежды – ничего!).
Встала на ноги. Смогла залечить шок, забыть свой ужас, унижение, сумела пробиться в люди. Умудрилась стать даже леди Винтер.
Но и тут доблестные мужчины не оставляют ее в покое.
Д’Артаньян, в которого влюбляется Кэтти, служанка миледи (наш бравый гасконец опять бессовестно пользуется любовью еще одной женщины, которая не стоит того, чтоб на ее права обращали внимание, это же просто сосуд для наслаждения, чашечка на ножках), перехватывает любовные записки миледи к некоему дворянину де Варду, а затем пишет ответ от его имени, назначая миледи встречу. (Подлог. Чистой воды подлог.)
Дальше – больше.
Д’Артаньян, представившись де Вардом, ночью приходит в спальню к миледи. Они проводят вместе ночь: ласки, объятия, трели несуществующего соловья. Секс.
И миледи дарит мнимому де Варду сапфировое кольцо. Атос узнает фамильную реликвию и советует немедленно бросить миледи. Д’Артаньян от имени де Варда пишет ей грубое письмо, тем самым отказываясь от дальнейших свиданий.
Опять остановим ретивых мушкетерских коней!
Перевожу на русский.
Человек обманным путем занимается сексом с женщиной, грациозно совершив по ходу мелкое бытовое преступление (заменив своим чужое письмо).
Совершает акт изнасилования. И если вы скажете, что она сама ему отдалась, то я спешу вас обрадовать. Изнасилование – это не только когда тебя бутылкой по башке треснули и в кусты отволокли.
…В русском и иностранном законодательстве уже XIX – начала XX века важнейшим признаком изнасилования стало не насилие как таковое, а отсутствие согласия на половой акт со стороны потерпевшей. Леди Винтер согласие на свою близость с д’Артаньяном не давала. Упс! Она думала, что спит с дворянином де Вардом. Кумир советских девушек д’Артаньян ее попросту обманул. Он человек дремучий, он до XIX–XX века не дожил, поэтому не знал, что в цивилизованном мире есть даже такой термин – совокупление без согласия женщины, но без употребления насилия. По латыни это звучит так:
Погнали и мы. Дальше.
Потом – после изнасилования – д’Артаньян напишет ей грубое письмо. Опять же подложное. Не «извините», не «пардон», не «ай эм сори», не «ай бэг е пАдон», а письмо, которое еще больше унизит бедную белокурую бестию.
После чего в главе VI миледи пригласит его к себе. Она попросит его отомстить оскорбившему ее де Варду (а разве у нее нет на это морального права?) и в виде аванса проведет с гасконцем ночь. И тут случится ужасное. Д’Артаньян – в глупой кошачьей расслабленности – признается миледи в том, что он и был тем самым фальшивым де Вардом. Правда, мило? Однако миледи почему-то так не посчитала.
В бешенстве она вскакивает с постели, д’Артаньян пытается ее удержать за пеньюар (ну подумаешь, глупости какие, ты куда, курочка моя?), ткань рвется, и на плече у миледи в рассветных сумерках д’Артаньян в ужасе увидит клеймо. В форме лилии.
«Мало того что ты подло предал меня, ты еще узнал мою тайну? Ты умрешь!» – шипит миледи, после чего выхватывает кинжал. Однако д’Артаньяну удается спастись.
Жаль, что не убила.
…Помните, что кричала миледи в самой последней сцене своим мучителям, когда четверо бравых друзей (вместе со слугами за кадром и палачом, то есть всего девять человек) привели ее на берег дождливой реки убивать без суда и следствия?
– Доблестные господа! Вы, четверо мужчин, собрались для того, чтобы убить одну слабую женщину!
От этого крика стынет кровь в жилах.
Как и от последующего:
– Д’Артаньян! Вспомни! Я же любила тебя.
И д’Артаньян еще тогда бросился к ней. К ней, которая только что отравила его возлюбленную Констанцию Бонасье. Это очуметь (извините мой французский)!
Всего лишь один крик этой гениальной женщины – и он готов забыть обо всем: о Констанции, о плече, о лилии – обо всем. Потому что такая, видимо, сила была в ней. Такая тайна. Такая плещущая бездна любви и смерти.
…Помните, у нашего Федора Михайловича Достоевского есть похожая героиня? Настасья Филипповна. У нее тоже трудная и ломаная судьба. Растление в юности, роковые страсти вокруг потом.
Вот об этом и кричит леди Винтер. О том, что она французская Настасья Филипповна. О том, что ей страшно, стыдно и холодно стоять своими босыми ногами на глинистой французской земле. Что она сейчас умрет. И о том, что за всю ее жизнь так и не нашлось у нее ни одного князя Мышкина. Одни Рогожины кругом. Подметные письма, веревки и боль. И склянки со ждановской жидкостью. Возле ее тела, покрытого простыней. Чтоб отогнать трупный запах.
…Но самое прекрасное, как всегда, случается в конце.
Пока палач везет приговоренную (незаконным судом), мокрую от дождя обреченную миледи через реку (это река Стикс, неужели вы не видите эту параллель?) на остров, где собирается отрубить ей голову, отважная, упрямая девушка (а ей всего двадцать шесть лет) незаметно перетирает о топор веревку, которой связаны за спиной ее руки, и легко выпрыгивает на берег.
Она бежит по мокрой земле (идет дождь, гремит гром, сверкают молнии). Она бежит, как тогда, каким-то чудом освободившаяся от предательских мужских пут, которыми ничтожный муж Атос прикрепил ее, голую, к дереву, – бежит, зная, что у смертельно раненного животного есть только один путь к спасению: бежать.
Она бежит, и она прекрасна.
И вдруг она поскальзывается и падает.
И – о чудо!
Суеверная мысль вдруг поражает ее: она решает, что далекое небо отказывает ей в помощи, и миледи застывает в том самом положении, в каком упала: склонив голову и сложив руки.
То есть она еще и верит в Бога!
Она религиозна.
Тогда – с другого берега – мужчины в рейтузах и красивых ботфортах смогли, наконец, увидеть, как палач подошел к склонившейся молодой женщине, уже не ждущей пощады ни от кого – ни от людей, ни от неба, потому что кругом были одни враги («Я должна умереть», – прошептала она, но никто ее не услышал). Как медленно поднял обе руки. Увидели, как в лунном свете блеснуло лезвие его широкого меча. Как его руки резко опустились. Они услышали свист меча и последний крик жертвы.
Затем обезглавленное тело, когда-то бывшее чудесной, смелой, отчаянной женщиной, повалилось под ударом.
Был цветок, и нет его. Пела дикая хищная птица, белокурая сирена, – и кончилась. Отлетела.
Палач отстегнул свой красный плащ, разостлал его на земле, положил на него труп, бросил туда же голову, связал плащ концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.
Выехав на середину реки, он остановил лодку и, подняв над водой свою ношу, крикнул громким голосом:
– Да свершится правосудие Божие!
С этими словами он опустил труп в глубину вод, которые тотчас сомкнулись над ним…
…О дивная, нежная, самая лучшая, девочка моя.
Леди Кларик, Шарлотта Баксон, баронесса Шеффилд, леди Винтер, графиня де Ла Фер.
Прости нас.
Мэрилин Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Наверное, ее привлекала сцена, когда Грушенька сидит с чистой барышней, та смотрит на нее влюбленными восторженными глазами, щебечет: «Ах, как же я вас люблю, Аграфена Александровна! Каждый бы пальчик вам на ручках перецеловала!» И целует, целует, не может остановиться.
И тут Грушенька (дрянь такая!), не отнимая целуемых рук, говорит после паузы:
– Я ведь, наверное, тоже вам, барышня, ручку в ответ поцеловать должна?
Чистая барышня уже чувствует, что сейчас что-то грянет. И полетят к черту все ее сентиментальные бумажные розочки. Как ребенок чувствует, что сейчас милая до этого ситуация превратится в моментальный кошмар. И пытается барышня пошутить. Но уже поздно. Грушеньку не остановить.
Она смотрит долго-долго на чистую барышню темным, как ноябрьское окошко, взглядом и вдруг добавляет:
– Наверное, и я должна поцеловать. В ответ. А я не буду.
И это все при свидетеле. При Алеше Карамазове. Стыд тем стыднее, тьма за окном тем гуще.
– Наглая! – проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.
– Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!
– Мерзавка, вон!
– Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.
– Вон, продажная тварь! – завопила Катерина Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.
Черточка, может быть, и дрожит. Да только Катерина Ивановна проиграла. Дружбе конец. Грушенька встает, легкая, как пухлая кошка, и уходит.
Обожаю.
Обожаю женщин из книг Достоевского. Они всегда переходят дозволенную им грань. Что в них бунтует? Еще не рожденные в недрах российской действительности будущие суфражистки (феминистки по-нашему)? Комическая Кукшина Авдотья Никитишна – эмансипированная помещица и псевдонигилистка из «Отцов и детей» Тургенева? Будущая комиссарша из «Оптимистической трагедии», с ее выстрелом в глумящегося матроса и коронным – над оседающим от выстрела мужским телом – вопросом: «Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?»
Не знаю. Но Мэрилин Монро очень хотела сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых». Дурочка! Ей надо было бы сыграть Настасью Филипповну из «Идиота». Довести Рогожина до безумия, сбежать от князя Мышкина из-под венца. Найти свой конец под простыней с торчащим из-под нее мраморным пальцем, и чтоб вокруг склянки со ждановской жидкостью («Дух уж больно тяжел!» – скажет убийца Рогожин Мышкину). Но, собственно, такой конец Мэрилин Монро и нашла.
Мэрилин Монро была найдена мертвой, с телефонной трубкой в руке, в ночь с 4 на 5 августа 1962 года, в собственном доме в лос-анджелесском районе Брентвуд, по адресу
«Уже написан Вертер. <…> Открыть окно – что жилы отворить», – написал задолго до рождения самой Мэрилин наш Борис Пастернак. За восемь лет до ее рождения, чтоб быть уж совсем точным. Про эффект Вертера Пастернак знал из истории вокруг гётевского романа в письмах. После выхода романа прокатилась по Германии (да и по всей Европе в конце XVIII века) массовая волна подражающих самоубийств. Пылкие юноши тоже второпях ускользали из жизни. Думали, что они Вертер. Надеялись на славу. Рассчитывали, что смерти нет.
Но Мэрилин Монро никому не подражала. Ничего не думала. Просто ей было тошно. И не было сил.
Так написал в своем стихотворении Андрей Вознесенский. Стихотворение называется «Монолог Мэрилин Монро». У него несколько таких «монологов». Монолог битника, монолог актера, еще кого-то. И вот монолог Мэрилин. Там даже не Мэрилин, а сам Вознесенский как на ладони. Не удержался (тщеславие, ты самый больной цветок!): вставил в реквием по мечте пиар-упоминание о том, что был на развороте в той же газете, где написали о смерти актрисы.
Страшно вспоминать – не вспоминай. Но не может. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Старуха Мэрилин про Вознесенского не знала, но как бы тоже благословила, сходя по скользким ступеням во тьму, цепляясь за край условной ванны (хотя умерла не там). По крайней мере, теперь читатели стихотворения знают, что портрет Вознесенского был опубликован во «Франс Обзервере». Пока вы тут в очереди за колбасой стояли!
Но вернемся к книгам, которые читала Мэрилин Монро.
Есть такая фотография. Мэрилин Монро сидит на какой-то детской разноцветной спортивной металлической конструкции на пляже, смотрит в книгу. В книге – не фига, а классика модернистской литературы. Если приглядеться, то на обложке написано: Джеймс Джойс. «Улисс». С ума сойти! Даже я не мог эту книгу одолеть. А ведь я совсем не блондинка.
В общем, наша Грушенька умела читать. На книжной полке Мэрилин были в свое время замечены произведения Джона Мильтона, Гюстава Флобера и Халиля Джебрана. Среди современных классиков она особо выделяла Эрнеста Хемингуэя, Сэмюэля Беккета и Джека Керуака.
Одним из наиболее известных снимков Монро с книгой Джойса в руках стала уже упомянутая цветная фотография, сделанная Евой Арнольд. Сама фотограф признавалась впоследствии, что встреча со звездой оказалась не запланированной, а случайной, так что фото отнюдь не постановочное. Верится с трудом, ну да ладно. Типа я вышел с собачкой погулять, а сфотографировал попутно Пугачеву. Но факт остается фактом. Джойса Мэрилин читала. Она даже жаловалась, что воспринимать текст ей было очень сложно, и она долго возила книгу в машине, ибо ей стоило немалых усилий не утонуть в потоке сознания и дочитать «дублинский» роман до конца.
Бедная девочка! Лучше бы тебе повезло в любви.
…Я люблю две истории, связанные с Монро. Первая – которую знают почти все. Это про вздымающуюся над уличным вентилятором юбку.
Тогда она была замужем за Джо Ди Маджио, знаменитым спортсменом. И вроде все было хорошо. Но вот они отправляются вместе в Японию, и поклонники актрисы не дают им выйти из самолета. «Мэрилин, Мэрилин, мы любим тебя!» – визжат по-японски они. Как их вообще пропустили на взлетную полосу? Але, японцы, вы обалдели? Влюбленной паре приходится выбираться через багажное отделение. Фанаты окружали их тогда повсюду: слава Монро в Японии зашкаливала. А какой мужик это потерпит?
Но Монро как будто искушает судьбу. Выходит выступать перед десятком тысяч солдат в Корее. А-а-а-а, говорит коллективная мужская глотка. «Ты не представляешь, как мне аплодировали, как меня встречали!» – с восторгом рассказывает дурочка Настасья Филипповна своему американскому Рогожину. На что он холодно замечает, позвякивая воображаемыми склянками со ждановской жидкостью: «Почему же, представляю. Я это слышу постоянно».
В общем, он ее тоже «убил». В символическом смысле, разумеется.
Брак распался. Последней каплей стал случай на съемочной площадке фильма «Зуд седьмого года». Джо пришел туда как раз в тот момент, когда снималась знаменитая сцена – Мэрилин с разлетающейся белой юбкой над вентиляционной решеткой. Вокруг мужчины: гримеры, массовка. Он рассвирепел, накинулся на режиссера с требованиями объяснений (запах самцовых разгоряченных подмышек, накачанный живот, набухшие желваки) и в гневе покинул студию. Дома был грандиозный скандал. Грушенька, Грушенька, где твои ручки? Кто их теперь поцелует? Супруги прожили вместе около девяти месяцев и, признав невозможность совместной жизни, подали на развод. Ребенок-брак родился мертвым.
Но знаете, что самое отрадное? Не могу даже скрыть злорадства. Знаменитый спортсмен Джо Ди Маджио пережил Мэрилин на десятилетия, но ни годы, ни другие женщины (а они были, были!) ничего не изменили в его чувстве к нашей девочке – в своем завещании он просил похоронить его рядом с Мэрилин.
Так тебе и надо! Тоскуй и после смерти, предатель.
Кстати, о разинях. Вторая моя любимая история с Монро как раз о них.
Она уже, судя по всему, крепко пила. И вот однажды, приняв, как полагается, на грудь (о, эта набоковская внутренняя рифма, вы сейчас поймете, о чем я), Мэрилин высунулась из окошка. Где уж это окошко было, мне неведомо. Не помню. Старческий маразм. Но за реальность факта – отвечаю: окошко было. И зеваки за ним. Они толпились под окнами гостиницы, где она проживала (снималась, что ли? или просто блуждала по городу непонятно с кем?), толпились вперемешку с фотографами и журналистами. Мэрилин была в одном халатике, с бутылкой в руке.
– Вам же только одно от меня нужно? Одно? – закричала по-английски Грушенька и Настасья Филипповна в одном лице. Не было рядом ни князя Мышкина, чтоб удержать, ни Рогожина, чтоб силой оттащить от окна. Даже завалященького истерика Ипполита рядом не было.
И, распахнув халатик, под которым ничего не было, кроме легендарной капли «Шанели номер пять», американская Настя предстала перед всей толпой в чем мать родила.
А мать ее родила в муках и тоске. Так ее и засняли. Полуголую, пьяную, уходящую в расфокус.
На этом заканчивается стихотворение Андрея Вознесенского, которое я помню наизусть. Моя мама очень любила это стихотворение. Мамы нет уже в живых сорок лет, но сам факт остается для меня непреложным: если мама любила его, значит, это стихотворение хорошее. Впрочем, я и без всякой мамы знаю, что это хорошее стихотворение.
Но почему она его любила?
Какая Грушенька, какая Настасья Филипповна жила в ней? О чем ты тосковала, мама? Чью руку отказалась поцеловать? Чего тебе не додали в этой жизни или додали выше крыши, если ты – к человеку, которого уже и нет на этом свете, – в свои глупые двадцать девять лет обращалась с этим приказом, нет, с требованием – понимания и пощады?
Мы все умрем, но не все встретимся после смерти с Пушкиным. А кому-то повезло аж несколько раз. В разных версиях анекдота. И некоторым даже при жизни.
Все знают эти лебединые стихи. Курлык-курлык, журавлиный гон любви, мгновенье-виденье, легкий лепет, чад свечи, чистоты-ты, забытый голос.
Я в этих стихах ничего особенного раньше не находил, ну так, романтические альбомные стишки, но все российские дети всегда их знали наизусть, и я знал. А теперь слышу там – хрустальную ноту. Которой нет в этой жизни. И в той тоже не было.
Мы все знаем, что написал Александр Сергеевич после всего, что было.
Противно даже не это общеизвестное «наша вавилонская блудница Анна Петровна». И не это хрестоматийное (из письма Соболевскому): «ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною одолженных, а пишешь мне о m-m Керн, которую я с божьей помощью на днях приобнял». («Приобнял» – это мной выдуманный сейчас эвфемизм.) Более всего противно это мужское нечестное и нескромное – «у дамы Керны ноги скверны».
Страдания Пушкина по стройным женским ногам общеизвестны («только вряд/ Найдете вы в России целой/ Три пары стройных женских ног», это из «Онегина»), но все равно как-то мелко, по-хоботовски, не по-мужски.
Если бы Пушкин вел в наше время Фейсбук, многим бы не поздоровилось.
Но хлеще Пушкина унизили Керн другие «вспоминатели».
В мае 1879 года Анна Керн, уже старушкой, умерла. Гроб ее вывезли жалкие лошади из Москвы, чтобы родственники могли похоронить бывшую красавицу в Премухине рядом с ее вторым мужем Марковым-Виноградским. Примерно в это же время – как гласит очередная легенда – из противоположной точки тракта Петербург – Москва выехал свежеотлитый памятник Пушкину работы Опекушина. В некоей точке Х, как те поезда А и В, они встретились. Бронзовый поэт и его бывшая возлюбленная.
И якобы лошадиный транспорт (телега? дроги?), где покачивалось и стукалось в гробу тело почившей рабы божьей Анны, должен был остановиться, подать назад, свернуть на обочину, прижаться к краю, к майской траве, отсутствующим пшенице и ржи, к не рожденным еще василькам, ибо там сейчас только силос да навоз и трава отрастающая, чтобы пропустить кортеж, везущий памятник солнцу русской поэзии, нашему всему.
Последнее посмертное унижение.
Это все неправда.
Никто не знает, как возникла эта легенда. Этой встречи не могло произойти просто по датам. Но, тем не менее, она возникла.
И пошла писать губерния. В одной из старых энциклопедий написано: «…Она скончалась в бедности. По странной случайности гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву».
А поэт Георгий Шенгели в двадцатых годах написал стихотворение «Встреча».
Как эхо отзовется потом Павел Антокольский. В своей «Балладе о чудном мгновении» («Пиши баллады», – говорил Гумилев молодой Ахматовой, вот такая вот мода была в десятых годах, переметнувшаяся потом и в двадцатые – тридцатые, – Гумилев свое дело знал).
Антокольский зарифмует:
Так вот, повторюсь. Это ложь.
Памятник Пушкину работы Опекушина везли зимой. А Керн – летом. Более того. Ее даже не довезли до Премухина. Было жарко, тело начало портиться, и его наскоро похоронили на ближайшем погосте – в Прутне.
Поэтому как феминисту куда как милей мне другая версия их последней встречи (за все, за все! за некрасивые ноги, за блудницу, за «приобнял», за падающий башмачок со стуком на пол, за весь этот галдеж над прахом уже давно умершей женщины, которая ничего плохого Пушкину не сделала, одно хорошее).
Вот она.
Свидетели похорон отвергают эту версию неблагоуханной встречи (гроб смердил) на майской пыльной дороге, но некоторые из них утверждают: что, действительно, года за два до смерти красавицы (бывшей, бывшей красавицы, о как ты немилосердно, жирное от наших цепляющихся за тебя рук время!), красавицы, подарившей поэту счастливые минуты вдохновения, мимо окон ее дома на Тверской-Ямской медленно проследовала, наделав много шума, колесная платформа с гранитной глыбой для пьедестала памятника Пушкину.
Разбуженная гиком возниц и криками собравшихся на улице зевак, уже тогда сильно больная Анна Петровна тяжело поднялась в кровати и стала расспрашивать домочадцев о причинах шума. Ей объяснили, в чем дело. Как писал артист Малого театра О.А. Правдин, «она успокоилась, облегченно вздохнула и сказала с блаженной улыбкой: – А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!».
…Итог один.
Нет любви, нет благодарности, нет благородства, нет чудного мгновения.
Когда я умру, надеюсь, что я не встречусь с Пушкиным.
Никогда.
…Стоп.
Мне не нравится этот финал.
Есть благородство, есть любовь, есть лучший Пушкин, есть башмачок, есть защита, есть цветение. Да, да, да, да!
Да.
Японский писатель Юкио Мисима (кстати, оказавший влияние на жизненную стратегию нашего Эдуарда Лимонова) был задохликом. Есть такие цыплята, не вылупившиеся из яйца. Хилые, недоразвитые и поэтому обреченные. Так и умирают до рождения в скорлупе.
В отличие от цыплят, люди-задохлики – вполне живые. Половина из нас – это человеческие задохлики. Мы некрупные, грудка у нас впалая, живот без кубиков. К тридцати годам у мужчины-задохлика поверх отсутствующего пресса вырастает еще и пивной животик. Или не пивной, но все равно вырастает.
Оглянитесь по сторонам! Вот один задохлик пошел. Вот второй. А вот и вы! Ходим мы такие несостоятельные по жизни, сторонимся сильных самцов на накачанных ногах с квадратными торсами, жмемся в сторонке – впрочем, напрасно сторонимся и жмемся. Они нас не замечают.
Гогочут о чем-то своем, идут мимо. Вступают в соперничество только с такими же превосходными экземплярами, как и они сами. С ними и борются за самок, за лучшую еду и место под солнцем. Поют в клозете.
А нас не увидят, пройдут, отодвинут плечом, отлетишь к стенке, отлежишься в грязном снегу и дальше пойдешь.
Вот и Юкио Мисима был такой.
Рос себе тихий домашний мальчик, носил очки, читал книжки.
И однажды он увидел золотаря (уборщика человеческих нечистот, ассенизатора, если совсем по-научному). Было это на улице. Золотарь спускался с горки, а маленький Мисима поднимался ему навстречу. Золотарь шел осторожно, неся на специальной палке два ведра, полных человеческих экскрементов, попросту говоря, дерьма, и старался не расплескать. Но привлекла Мисиму не сама эта сомнительная картинка, а мощные мускулистые ноги спускающегося с горки парня. Ноги парня облепляли синие дешевые штаны, заляпанные, в свою очередь, человеческим калом и мочой. Это сочетание незавидного занятия и мужского великолепия поразило отрока Мисиму.
И он решил стать другим. Сильным, непобедимым и злым.
Стать самураем (это что-то вроде казака в нашей традиции, только у нас казаки ряженые, а там все было по-настоящему, как меч, служение, подвиг и харакири в конце жизни). Чего и смог достичь.
В своей книге «Солнце и сталь» Юкио Мисима уделил несколько строк утреннему лицу командира. Тому, каким оно должно быть.
«Лицо человека мужественного, воина, – писал он, – должно быть маской. Меня научили этому в армии. Утреннее лицо командира предназначено для подчиненных, чтобы по нему они могли сразу же прочесть боевую задачу на день. Это лицо прячет свои тревоги, беды, отчаяние, оно всегда должно внушать солдатам уверенность и оптимизм. Командир притворяется, натягивает маску мужества, помогающую отринуть личные горести и стереть следы увиденного ночью кошмарного сна. Только таким обликом должен приветствовать поживший на свете мужчина солнце нового дня».
Так и случилось. Только таким и приветствовал Юкио Мисима каждый свой новый день. Благодаря неустанным тренировкам и закаливанию духа и плоти писатель преобразился. Он стал сильным, накачанным и неустрашимым.
– Здравствуй, солнце и сталь! – говорил он каждое утро, глядя на себя в зеркало.
– Здравствуй, писатель! – отвечало ему зеркало в ответ и улыбалось.
Но во всей этой истории меня интересует не тема строительства своего мужского тела. А наоборот – его уязвимость.
О мужском увядании говорить как-то не принято. Считается, что это бренное женское дело. С ее прялкой, гаданием, кокошником и туфельками, которые жмут стопу. У мужчины все иначе. Надел сапоги, вышел в росистую рожь, сделал свое утреннее мужское незамысловатое дело – и вперед, на новые подвиги.
И тут у мужчин с их правами тоже заметить и отрефлексировать свое увядание – полный швах.
Ибо мужчина, кроме избалованных красавчиков, к которым мы не относимся, этим правом с рождения обделен. Мальчику что принято говорить с пятилетнего возраста? Что он сильный и умный. Что он должен защищать девочек и слушаться маму. Что он сейчас получит по попе, если не уберет свои игрушки. Что вот он уже получил по попе и скоро получит еще.
А что он красивый – этого ему никогда не говорят. Это исключено.
А девочки (даже не очень красивые) в подобной похвале просто купаются. Тонкие умные люди эту несправедливость всегда замечали. Так, например, Марина Цветаева говорила: «Мальчиков надо любить. Баловать. И радовать. Потому что неизвестно, что ждет их еще впереди».
(Впрочем, мы, обладающие правом на ретроспективный взгляд, знаем, что ждало сына Цветаевой – ад. Когда она повесилась, его жизнь, которая и так была не сахар, превратилась в череду мелких мук. И вряд ли кто-то успел ему сказать на прощание, что он был красивым. Так и сгинул где-то на полях Второй мировой, завшивленный и безымянный.)
Но вернемся к нашим мачо.
Смешно смотреть на приятеля, когда говоришь ему без сексуального подтекста, что он красив. Сначала он пугается, смущается, думает, что тебе нужны его деньги. Садится на кошелек, говорит, что дома его забыл.
Но когда понимает, что никакого сексуального подтекста нет и деньги его дурацкие не нужны (ну, может, только чуть-чуть!), то раскрывается и расцветает. Мужчины вообще поддаются на такие вещи больше, чем женщины. Какой-то французский писатель еще сказал, что убить женщину комплиментом нельзя, а мужчину – можно. Прав был лягушатник!
И это все потому, что мужчин этим всем вовремя не накормили.
И вот и ходят они по улицам наших городов с вываленными животами, с перхотью на плечах, а если поднимет один такой недокормленный руку в общественном транспорте, то сразу весь вагон и пустеет.
Недолюбленные, жалкие, смешные.
Нелюбимые и невлюбленные.
И это все давно пора менять.
Анна Ахматова однажды написала: «Я научила женщин говорить». Надо научить и мужчин говорить о чем-то, кроме войны, секса и футбола.
Надо им привить – к их диковатому российскому уму – классическую розу самовнимания и самонежности. Они не станут от этого самовлюбленнее или женственнее. Они останутся такими же воинами и охотниками. Но с немного более цивилизованным умом.
И тогда, может, что-то в нас всех сдвинется. И мы научимся и в общественно значимых делах не изображать из себя альфа-самцов. И начнем другой разговор сами с собой и своими соседями.
И бородатая женщина не будет нам сносить мозг так, как это было недавно.
Впрочем, и тут есть свои опасности.
Став более внимательным к себе, ты станешь и более внимательным к поступи смерти. К своему увяданию и своей не-вечности.
К своим лепесткам, которые опадают. И корням, которые все меньше тебя держат на этой земле.
Это написал Бродский. Написал о старении. Он был внимательным и беспощадным. За это вы его и любите.
И вот ты просыпаешься утром, научившийся новому самовниманию, подходишь к зеркалу, смотришь туда и кричишь. Потому что все, что однажды на тебя посмотрит оттуда, будет только пепелищем от прежнего дома. В котором тебе уже нет места. А ты станешь только серой куколкой, из которой больше никогда не выпорхнет новая многоцветная бабочка.
Кстати, в конце жизни Юкио Мисима, следуя кодексу чести самурая, после неудавшегося мятежа сделал себе харакири.
– Не пора ли гасить фонарь? – спросил он в это утро у своего отражения.
– Пора! – ответило отражение.
Мужчина слабее женщины. Мужчина беднее женщины. Несвободней. Принято думать обратное, но это неправда. У него в голове все время крутится какая-то ерунда: дом, долг, семья, чем кормить, куда «бечь», будет ли он на высоте в постели. Один есть только блаженный момент его свободы. От мира, от себя, от женщины. Это когда все кончено, акт любви, похожий на распятие, совершен, и ты оказался опять на высоте или не на высоте (какая разница, главное – худо-бедно доказал свою состоятельность). И вот тогда можно опять стать ребенком. Белокурым, лысым, с черным на голове вороным крылом. Который никому ничего не должен. И которому тоже ничего не должны. Кроме любви и жалости. И вот отвернулся, лежишь сирота сиротой, голый, тебя женщина обняла сзади, гладит по волосам. Говорит: «Ты самый лучший». Конечно, ты не лучший. Сам знаешь. А все равно приятно.
Марина Цветаева говорила: «Мальчиков надо баловать. Кто знает, что их ждет впереди. Война, смерть?» Так и избаловала своего мальчика, Мура. Когда вернулись в СССР и половину семьи посадили, Мур уцелел. Правда, ненадолго. «Позаботьтесь о Муре», – просила Цветаева многих перед смертью. Писала об этом Ахматовой. Еще много кому. Как заклинание. Не позаботились. После того как мамы не стало, а его занесло в Ташкент, жил у какой-то хозяйки, сдававшей комнату, что-то украл (продавал на рынке вещи, есть хотел), она заметила пропажу.
Дальше еще хуже. Он был призван на фронт за два месяца до окончания первого курса. Самое ужасное для него – чистого, снобски настроенного мальчика, прекрасно говорившего по-французски, – было то, что попал он в штрафбатальон. Он же сын репрессированного. Там и не говорящему по-французски тошно было. А тут этот щеголь, щегол, франт. В одном письме он писал: «Здесь кругом воры, убийцы. Это все уголовники, только что выпущенные из тюрем и лагерей. Разговоры они ведут только о пайках и о том, кто сколько отсидел. Стоит беспросветный мат». Да, по-французски с ним никто разговаривать не собирался.
«…Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны и успех придет обязательно; я верю в свою судьбу…» – напишет Георгий своей сестре Ариадне 17 июня 1944 года – за месяц до гибели.
Бедный мальчик. Какая звезда? Какой успех? Кто тебя обнимет сзади, когда ты уже выдохнешься? Кто погладит по волосам? Кто скажет, что ты самый лучший (хотя никакой ты не лучший, а так, просто попался по дороге)? Кто убережет тебя от пуль?
Никто.
7 июля 1944 года под Оршей Мура сильно ранили. После боя в книге учета полка было записано: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению». И это последнее, что о нем известно.
«Мальчиков надо баловать, им, может, на войну идти». И сгинуть там. Так и случилось.
Не предавайте своих мальчиков. Они слабые. Дайте им время, и они сами предадут вас.
Извините, но я опять про мужиков.
Девочки созданы для любви, но почему-то получают любовь мальчики. Я считаю, что это несправедливо!
Вот Мопассан в «Милом друге» (была такая книга у моей бабушки, запрещено было мне ее строго-настрого читать – я, понятное дело, припрятал, азбукой прикрыл, читал под одеялом, светил самодельным фонариком), вот и Мопассан туда же.
Например, он описывает момент, когда главный герой соблазнил замужнюю даму. Ну соблазнил и соблазнил, с кем не бывает! Но он еще и недоволен.
Она, видите ли, не так ему отдавалась. Точнее, не так себя вела в постели после всего. Была игрива, как котенок, ластилась, жужжала, пищала на подушках что-то про свое женское, когда он просто покурить в кровати хотел.
Нет, это там, в книге, так прекрасно, что я даже процитирую:
«…Ей бы надо было душить любовника в объятиях, не отводя от него пламенного, глубокого и страшного взгляда, каким смотрят иные, уже увядшие, но великолепные в своей последней любви женщины; ей бы надо было, впиваясь в него безмолвными дрожащими губами, прижимать его к своему тучному, жаркому, утомленному, но ненасытному телу, а вместо этого она вертелась, как девчонка, и сюсюкала, думая, очевидно, что это придает ей особую прелесть:
– Я так люблю тебя, мой мальчик! Приласкай понежней свою птичку!»
Зловещая рекомендация. Ты спишь с женщиной, а она не отводит от тебя страшного взгляда. Ты ей говоришь, оторвавшись от процесса: «Маруся! С тобой все хорошо? Может, воды?» А она: «Не останавливайся, я гибну!»
И опять к своему тучному телу тебя. Барахтайся там, как Мересьев.
Ужас.
В общем, все не так там у них, во Франциях. То ли дело у пауков.
Есть такие пауки «пизаура удивительная». Да, название подкачало, но не это нам сейчас интересно, не это нам удивительно, извините за лежащий на поверхности каламбур.
А интересно нам и удивительно то, что паук с таким неблагозвучным названием запрограммирован эволюцией так, что для того, чтоб размножиться, ему надо свою привередливую самочку подарком соблазнить. Ты – мне, я – тебе. Принцип известный.
Без подарка женщина «пизаура удивительная» на все эти глупости не согласна.
Вообще, идея приношения ради размножения не нова. Но у этого вида пауков она приняла совсем уже какие-то странные формы. Бедный паук-мужик не просто должен жертву выследить, поймать и убить, он должен этот свой дар любви еще и упаковать.
Ну просто «Азбука вкуса» какая-то! Вы же помните, там всегда за кассой мальчики стоят. Тебе тетенька баснословный чек пробивает и на ленту твои покупки сбрасывает. А сзади кассы стоят бравые молодцы (хотя, вообще-то, они обычно щуплые) и все это богатство натренированными руками в фирменные пакеты укладывают.
Вот так и этот паук.
Стоит за кассой дикой природы, ждет. А как дождался – хвать, но не в рот себе, а самочке в виде приношения. В красивой упаковке.
Листик, сверху паутинка, розочка из фольги.
И вот пока нетерпеливая девушка дрожащими паучьими лапками эту обертку рвет, чтоб до калорий добраться, самец даром времени не теряет, а все свои мужские дела и обделывает.
Потом повернулся – и бежать.
На этом лирическая часть моего сообщения заканчивается и начинается трагическая. Не все пауки-мужики на этом свете дураки. Бывают и самочки-дуры.
Дело в том, что некоторые пауки научились природу обжуливать.
Жалко им, допустим, отдавать жирную муху или кузнечика какого-нибудь. Так они возьмут муху сами съедят, потом переварят ее, выделят, свою же какашку в листик завернут – и на свидание. Пока еще суд да дело, пока еще корыстная самочка обертку разорвет и до содержимого подарка доберется, он уже свои дела провернул и в кусты. В прямом смысле этого слова. В кусты средней полосы России.
Это вам не милый друг писатель Ги де Мопассан! Который приписал своему герою сожаление, что его дама, взрослая женщина, мать семейства, светская львица, отдавалась ему не так, как следовало. С подростковыми ути-путями и розовыми пузырями Джульетты, а не со строгими слезами Дидоны. Тут похлеще будет.
Вот недавно я подслушал в сети разговор. Опять же про мальчиков, подарки судьбы и ожидания.
– Пару месяцев назад отказалась от услуг «Ростелекома», то есть от домашнего телефона, – рассказывала в пространство одна знакомая дамочка возраста как раз Дидоны и подруги героя романа «Милый друг». – Сегодня звонят оттуда: штатный опрос насчет причин. Звонила бы тетка – сразу бы трубку повесила, а там мальчик совсем. Олененок с дрожащим голосом: «Оцените работу «Ростелекома» по пятибалльной шкале». – «О господи, – говорю, – а где критерии, с чем сравнивать?» Но сразу, конечно, опомнилась, кинулась пятерки ставить.
…Смысл дальнейшего можно было свести к следующему. Мальчиков всем всегда жалко. Жальче всех.
На них и так много взваливают. Например, заставляют звонить по телефону и спрашивать у милой тетеньки, что же должно произойти в ее жизни, чтобы она вернулась в «Ростелеком». Все их по этому же самому телефону и посылают. Зарплата у них крошечная. На носу прыщ. А он, этот мальчик, птенец, нежный щенок, цветочек, он родился, может, для счастья и вообще талант и хороший человек с позицией.
Девочкам в аналогичной ситуации всегда еще условно есть на что надеяться – на тех же мальчиков, да и на родителей не так уж стыдно, если они в чем-нибудь им помогут, а вот мальчикам вообще не на что. А тут еще и надеющиеся на них девочки рядом щебечут: «Когда ты мне подаришь бриллиант?», «А когда за меня платить в ресторане будешь?», «А когда у нас будут дети?». В общем, тоска.
– У меня был однажды мальчик, который на всю зарплату купил мне побрякушку, а потом голодал целый месяц, а я упивалась, – под конец совсем уже разоткровенничалась дамочка. – Не побрякушкой, конечно, упивалась, а поступком.
Подытожим. Мальчиков всем всегда жалко сильнее, чем девочек. Почему-то при прочих равных спросу с них гораздо больше, хотя фактор физической силы (единственное различие) остался актуальным только на сельских дискотеках.
И тут и наступил час икс. Момент истины, так сказать. В дискуссию вступила еще одна моя знакомая. Все у нее чики-пуки: муж, готовит он, сам красавец, она богиня, дом полная чаша, одного хрусталя и хохломы целый сервант.
Она и говорит:
– Есть у меня тут свои пять копеек, бабоньки. Когда-то очень-очень давно я была юна, красива и, разумеется, влюблена без памяти. А избранник мой, в свою очередь, был очень талантлив: писал стихи, тягал штангу, играл на пианино и вообще происходил из интеллигентной семьи и жил богатой половой (зачеркнуто) духовной жизнью. Ухаживал он красиво, этого не отнять: на одно колено падал, сонеты посвящал, до дому провожал, трепетный весь был, прям как тот герой из фильма с Чуриковой «Начало».
Но вот печаль. Был он столь же прекрасный, сколь и беспомощный. Но мне было тогда шестнадцать, и я не думала о практичности. За меня о практичности думала его мама, которая быстро отбила у сыночка охоту общаться с кем попало. Шли годы. Шло их, надо сказать, много, я замучилась считать. И вот внезапно это чудо природы объявилось на горизонте с какими-то невнятными ностальгическими вздохами. Мне стало любопытно, и я пошла посмотреть поближе. Оказалось, что юноша бледный с соответствующим взором превратился в сутулого нафталинового занудного сутягу без определенного рода занятий. Зато, конечно же, женатого. Меня это не удивило.
К тому времени я уже знала, что мальчики не пристроенными не остаются. Любые мальчики. Вообще любые! Хромой, больной, пьющий, гей. Всем найдется тихая пристань.
И девочки еще в очередь будут строиться и патлы друг другу рвать за право уложить сокровище к себе на диван и впахивать за него, пока он на том диване ищет себя, а попутно Катю, Машу, Леру и смысл жизни. Так что не беспокойтесь, не пропадет ваш мальчик.
Конец цитаты.
Вот это, я вам скажу, судьба пизаура удивительная!
Хорошо, что я родился мальчиком. Всегда теперь могу съесть муху, потом вывести ее естественным путем, упаковать в листик и на свидание принести.
Потому что пока так устроено у нас все в природе и эволюции – будет нам всегда, паучки, радость!
…я тогда много ходил по гостям. И вот однажды в одном музыкальном доме ко мне протиснулась крупная пожилая тетка, по-мужски крепко пожала мне руку и представилась: – Будем знакомы. Тамара. Цветок в пыли.
– Так что ты говорил про женские сны? – спросил условный Вася условного Петю, когда они сидели за нездешним столиком в нездешнем Городе (который Петя называл почему-то Внутренним, ну у каждого своя дурь, кто-то вот, например, календарики собирает).
– Я говорил, что два сна меня тогда поразили. Причем каждый раз по-разному, хотя были об одном и том же. Несмотря на то, что видели их разные женщины. Но оба сна были про унижение. Причем мое.
Первый сон мне рассказала моя женщина, когда мне было лет тридцать.
Этот сон был повторяющийся. Ей несколько раз снилась одна и та же комната, где сидели трое ее знакомых мужчин. Причем один из них (он был в нее влюблен в реальности) являлся главным. И вот туда прихожу я. И то ли мы что-то не поделили, то ли еще по какой причине, возможно даже и по моей вине, но в комнате вспыхивал конфликт, после которого меня начинали опускать. Ну да, как в тюрьме.
…Делали они это достаточно изощренно (если вообще тут можно делать что-то изощренно: способов обращаться с телом и душой человека, если ты заполучил его как вещь и хочешь унизить или растоптать, существует не так уж много, и все на самом деле просто. Только вот сейчас я думаю, что растоптать чужую душу нельзя, даже если очень хочется. Впрочем, сейчас это неважно).
Все эти упоительные физиологические подробности превращения меня в собачку и кусок мяса мне были пересказаны. Женщина, пересказывая это, разумеется, дрожала. Рассказывая о том, как меня вынесли без очевидных признаков сознания, она расплакалась.
Сон повторялся так часто, что она даже запомнила узор на обоях.
Но однажды что-то произошло, и я что-то в этом повторяющемся сне сделал такое, что все дальнейшее пошло уже по другому сценарию. Я отстранил руки загораживающего мне выход из комнаты (одного из шестерок) и вышел. Когда женщина проснулась, она поняла, что сон больше не повторится.
– Какой сильный сон.
– Угу. Я тоже был потрясен…
– Она тебя, наверно, очень сильно любила?
– Наверно.
…Но дело в том, что в тридцать девять лет мне такой же сон рассказала уже другая женщина, которая тоже, по-видимому, любила меня. По-своему. Мы с ней не спали, но отношения у нас были очень близкие. И однажды – сидя опять-таки за столиком, как мы сейчас (есть в этом какая-то навязчивость – слишком много «столиков», но что ж поделать – как было, так и говорю), она рассказала мне, как ей приснился сон («не знаю, стоит ли о нем рассказывать?»), в котором она видит, как мы приходим с ней в одно веселое место, то ли в ночной клуб на бывшем заводе, то ли в чьи-то заброшенные ангары, и там ходит много людей, но мы идем в зал, где негромко разговаривают, развалясь на диванах, трое мужчин (причем один из них явно вожак, который как-то дурно улыбается, глядя на нас, вошедших). Я почему-то от нее отделяюсь, начинаю с ними говорить, ее игнорирую, она остается не у дел, поэтому обижается и уходит.
…Когда она бежит в слезах к своей машине, решив, что уходит от меня окончательно, она вдруг оглядывается и видит, как меня выволакивают окровавленного, без сознания, раздевают (в этом тоже – ты не находишь? – есть какая-то мания, еще похлеще вечных «столиков»), ставят на колени перед человеком с плохой улыбкой так, чтобы мое лицо находилось ровно у него перед ширинкой, и начинают снимать все это на «мыльницу».
«И тогда я понимаю, – сказала она, – что теперь ты опозорен, ибо они выложат это в интернете, – и принимаю решение, что теперь я вернусь к тебе – останусь с тобой навсегда».
(Женщина, рассказывая мне все это, не дрожала и не плакала, но смотрела внимательными темными глазами, так умеют смотреть только женщины и сторожа. Она отлично отдавала себе отчет, что проговаривает сейчас некую важную сакральную вещь, которую я могу услышать только раз в жизни. И эта вещь была про жертву, про способность к подвигу и про степень ее любви. Только она не знала, что у меня очень в этом смысле богатый опыт, и уже с первых ее фраз про сон я знал, чем это все кончится. И это «я останусь с тобой навсегда» читалось мной уже как «и теперь ты уже никуда от меня не денешься, ведь куда же тебе бежать, петушок». Но больше всего мне понравилось это «выложили в интернет»: как будто это гипотетическое обнародование моего унижения что-то могло поменять, ибо я уже тогда тайно перебирался во Внутренний Город, паковал чемоданы и не читал ничего: ни интернета, ни ЖЖ, ни газет – так что, даже если бы ЭТО случилось пусть и в реальности и СВИДЕТЕЛЬСТВО ЭТОГО выложили бы даже на Красной площади под гогот толпы, я бы этого просто не заметил.)
И я засмеялся.
– Почему?
– А потому, Вася, что все имеет свою изнанку и, после того как сон рассказан, он оборачивается в реальной жизни вот чем… Меня (так уж случилось), которого в жизни никто не тронул и пальцем, ну, кроме папы, стеганувшего меня однажды по заднице сапожной подметкой (он же был сапожником, я разве не говорил? странно…), именно женщины, которые считали, что любят меня (и я думаю, действительно любившие), именно они ставили меня в своих снах раком, прижимали мое лицо к чужой ширинке, били до посинения, выносили без сознания и даже публиковали это в инете на дальнейшее поругание и глумленье. Чтобы потом омыть во сне мои раны и теперь уж остаться со мной, опущенным, навсегда… А проснувшись, они рассказывали мне об этом, дрожа и плача… Или не плача, но глядя такими прекрасными женскими темными глазами прямо в душу. А разве ты не знаешь, Вася, что чужие сны про нас, нам рассказанные, имеют обыкновение осуществляться? И пусть не реально, не повторяясь потом с точностью до цвета обоев в жизни. Но поселяясь в нашем сознании, где-то под первой корягой, и оставаясь там навсегда (в отличие от женщин). Не знал, Вася? Ну так теперь знай… Вот такая любовь.
– Но они ведь, наверно, сильно страдали? Эти женщины, когда рассказывали. Им просто было нужно с кем-то поделиться.
– Конечно страдали. Я тоже очень страдал, помнится, когда в феврале 19… года мне, еще в той жизни, приснилась моя женщина, сидевшая на ослепительном пятачке из солнца и столбиков пыли, в каком-то совершенно нереальном месте. Таком нереальном, что было понятно, что это конец. Вокруг рос невнятный, туманный синий кустарник, она сидела за круглым белым столиком (без комментариев), на который падало солнце, отчего смотреть становилось совсем нестерпимо (стол бликовал, и все это было залито таким невероятным прохладным светом, что становилось трудно дышать).
И все бы ничего, но у женщины на лицо (такое молодое и милое даже во сне) была натянута чужая желтая кожа. Ну как у яблока, когда оно долго полежит в холодильнике. Причем было понятно, что эта кожа – навсегда.
И только карие ее и молодые по-прежнему глаза смотрели внимательно и отчаянно.
Словно у бурундучка. Откажется он от меня или нет, – думала она.
– И что?
– А ничего, Вася. Естественно, я сбежал. Причем очень подло сбежал. Знаешь, как говорят с собакой, которую отдают усыпить? Приторно ласково, ненатуральным голосом – я стал говорить, что мне нужно отлучиться на пять минут и что я тотчас вернусь. Вот только схожу по делам. А у самого стучало в мозгу: «Скорей, скорей… И никогда больше».
…Женщина смотрела на меня, когда я, пятясь задом и чуть ли не кланяясь, уходил в кусты. И опять все отлично понимала.
От этого взгляда – оставленного умирать в змеиной коже бурундучка – я и проснулся.
Весь в слезах.
Точнее – нет: я проснулся рыдая (тоже милое занятие).
Кстати… Я потом тоже очень страдал. Так страдал, что рассказал об этом сне своей женщине. (Сон, между прочим, криво, но сбылся, когда мы уже расстались через четыре года после сна: есть такое заболевание, когда на некоторое время лицо больного как бы покрывается маской. Потом проходит. Если больной не умер.) Бедняжка.
– Она?
– Нет, я… Это же я так страдал, что не мог удержаться и рассказал. Значит, я – бедняжка. Ты же про это спрашивал, когда спросил «но они ведь тоже, наверное, страдали»?..
– То есть ты, получается, тоже не святой?
– Ну какой я святой. Если бы был – то чего бы я жил в этом Городе…Есть такой поэт Дмитрий Соколов (он сейчас не пишет). Я очень люблю его одно стихотворение:
Вот и я примерно так же… С пятном.
– Ну и какие же сны тебе теперь снятся в этом твоем (прости господи) Внутреннем Городе?
– Да никакие. Точнее, один. О том, как в зимнем поле расцвел, понимаешь, ЦвЭток. Через «э» оборотное. Прямо в снегу.
Кругом был мороз, а он стоял себе там – в чистом поле – сирота сиротой, один-одинешенек. Позванивал своими кудельками на стылом воздухе, потрясывал лепестками среди метели, ярко-красными живыми пестиком и тычинками помахивал… И был он так законченно счастлив, что даже не заметил, как в поле его, ближе к весне, – и продуло.
– И что?
– А ничего… Почихал-почихал, да и помер.
По-моему, все справедливо.
Где-то прочитал, в одном интернет-дневнике, что немолодая комедийная актриса, с которой слушательница этого рассказа разделила такси до дома, в перерывах между театральными байками и шутками поведала, как рассталась со вторым мужем и своей большой любовью.
«Мы были вместе двадцать шесть лет, столько всего пережили, столько накопили общего… и вот он в поездке по работе подхватил воспаление мозга, впал в кому, чуть не умер. Проснулся и забыл все, что произошло позже, чем сорок лет назад. Он помнил, как общался с «Битлз», например, а меня – нет. Я ему тогда предложила начать встречаться заново, он посмотрел на меня и сказал: «Нет. Что-то не хочется».
– Оказывается, любовь – это также и память об этой любви, особенно когда тебе сильно за двадцать, – подвела итог этого эпизода пересказавшая.
У меня сразу в голове щелкнуло. Это почти про Хемингуэя. Там тоже присутствовал автомобиль. Только в этом случае разбившийся. Старик Хэм не только умел писать короткими фразами, но и имел дар попадать в аварии.
Однажды он даже въехал в цистерну с водой. Очередная его женщина (а было их у него немало), Марта Геллхорн, военный корреспондент и «самая честолюбивая женщина из всех, что жили на земле», нашла его уже в больнице. Он лежал на госпитальной койке, голова его была перевязана, он был зол, несчастен и вообще выглядел сиротой.
Реакция Марты была странная. Она стала хохотать и хохотала достаточно долго. Ты лежишь, а она хохочет. Ты беспомощный, а она
«На войне себя так не ведут», – отсмеявшись, сказала она и уехала.
Мы этого не понимаем!
У нас девушки нежные, заботливые, с материнским инстинктом.
Есть у меня знакомая. Елена Ш. Ей уже хорошо за сорок, но она все не оставляет надежду выйти замуж. Парит, жарит, кабачки закручивает. Рукодельница!
– Леночка, – спрашиваю ее я. – Зачем вам замуж?
– Мужик в доме нужен. Хороший, – прошелестела она.
Тогда я вбил этот запрос в «Яндекс». И не поверите. Не успел я набрать «почему российские женщины…», как сразу выскочили варианты. «Почему российские женщины держатся за любых мужчин». «Почему российские женщины так сильно хотят замуж». «Почему российские женщины подбирают ущербных мужчин». «Почему российские женщины готовы вытерпеть все». А последний был совсем беззастенчивый. «Почему российские женщины такие неухоженные».
Не один я такой глупый оказался, видимо. Всем интересно!
(К слову сказать, Леночка Ш. очень ухоженная. Все у нее на фотографиях еды в Фейсбуке и Инстаграме красиво, сама она нарядная, скатерть на столе всегда наглажена, и я даже знаю – впрочем, в социальной сети она это не показывала, – что она купила себе заранее платье. Свадебное. На распродаже. Вдруг подвернется счастливый момент? Но счастливый момент все не подворачивается.)
Почему российская женщина не может быть одна?
– Видите ли, Дима, – говорит Лена Ш., когда я приехал тут недавно в Питер и мы встретились на набережной в кафе. – Вот Пугачева вышла за Галкина? Вышла! Хотя разница там – ой-ой-ой, я вам доложу. И живет. И ничего! Даже детишек от суррогатной матери завела. Я, конечно, знаю, что такие браки называют «лавандовыми», но и мне лавандовый цвет очень к лицу! Почему не я?
– Леночка, – спрашиваю аккуратно, – но смысл-то, смысл-то какой? Зачем вам мужик? К тому же хороший?
– Женщина без мужчины – ничто. Как бы неполноценная.
Приехали.
– Слушайте, – говорю, – это же просто стыдно сейчас, в первой половине XXI века, так говорить. Большинство наших бабушек и прабабушек без мужей детей растили. Жили одни. Война, репрессии, мужской алкоголизм. Но если тогда хоть понятно, почему могло быть стыдно без мужа быть, все-таки все под семью было заточено, то теперь-то что? Феминизм кругом, девки в церкви пляшут, покемонов парни там же ловят, геи кругом (ну, только кроме Чечни, конечно: там их нет!), а вы все по-прежнему как на деревенской завалинке.
– Любви хочу, – просто сказала она.
И тут мне стало ее так жалко и все как-то понятно.
Мы все хотим любви.
Зачем, почему в нас заложили эту тоску по любви выше данных нам дней и сил, никому и не объяснить. Уже скоро дедушками и бабушками станем (пускай и суррогатными), а любви все равно хочется.
Кажется, сиди себе перед виртуальным подъездом, пиши в Фейсбуке под каждым чужим постом «Проститутка!», «Гейропа!», «Долой кровавый режим!», устраивай разборки с соседями, ан нет.
Что-то есть в нас внутри – сверху всего этого истерического, пропеченного до твердой корочки в духовке – мягкое и живое. Какая-то шоколадная жидкая начинка. Сладкая лава. Шоколадный фондан.
Вы все его знаете. Есть такой сладкий французский десерт. Его в любом ресторане подают. «Тающий шоколад» (это если в переводе с французского языка).
Самое главное в его приготовлении – это не передержать изделие в печном шкафу, а то получится обычный кекс, а жидкого шоколада внутри не окажется. Недодержать – тоже плохо. Если десерт вынуть из духовки раньше – то он попросту не будет сохранять форму, развалится. Утечет сладкая лава раньше времени.
А ведь разлиться – это самое главное в любви. Уж извините.
Кстати, о сладком.
У нашей современницы, замечательной поэтессы Анны Логвиновой, есть стишок. Он коротенький. Он вас не утомит.
Вот чего хочется Леночке Ш. Чтоб открыл глаза, и смотрел дико, и дернул из-под утреннего одеяла мохнатой ногой. А она к нему бы подсела, с кухни припорхнув (а там уже парится все, скворчит, свежеиспеченным хлебом пахнет, шоколадный фондан тоже не за горами), руки о передник вытерла и без всякого смеха (мужчины этого не любят, у них с этим строго, вспомните Хемингуэя на больничной койке) ножку его волосатую одеялком укрыла, поцеловала его в заспанные глазки и говорит: «Медовый ты мой. Яхонтовый. Любовь моя».
А он смотрит на нее строго, но на самом деле притворяется.
– Фондан-то готов? – спрашивает, не можжевеловой зубной пастой спросонья дыша.
– Да! – только и выдохнет Леночка Ш. Сомлевшая прям как твой фондан.
Ну, и тут,
Мир никогда не будет прежним. Узнал, что в последние годы во многих сериалах ведущими лидерами среди героев являются женщины. Они заменяют мужчин там, где те являлись безусловным титульным «классом». В детективных сериалах, например. Там женщина зачастую намного умнее и успешнее мужчины, который лишь любит ее, восхищается и безуспешно пытается приблизиться к ней.
То есть женщина – этакая настоящая балерина. Майя Плисецкая и Галина Уланова в одном лице. Мужчина – только поддержка. Она крутит стремительное фуэте, в атласных розовых тапочках, в белой пачке, вытягивает лебединую шею, расследует загадочное убийство, он же стоит рядом, в тугих лосинах, ножки в третьей позиции, ждет, когда можно к ней подбежать, поднять на руки, подбросить в небеса.
Она полетает там, в небесах, поколыхает собой пыльный сценический воздух, опустится обратно. На землю. В твердые мужские руки. Сама как пушинка. Отстранит его («Пошел вон, Иванов!») – и кланяться. На авансцену. Овация, цветы, столбы света.
– Как вы думаете, почему? – спросил я одного толстого мачо, который эту мысль передо мной развивал, пока его жена парила в эмпиреях. Точнее – на кухне. То есть жарила и парила (с другим ударением).
– А потому, дитя мое, – ответил мачо, – что так насаждается мысль о том, что мужчины занимают теперь нишу слабых существ.
Это «дитя мое» было очень приятным. Я всплеснул ресницами и тоже побежал что-то резать на кухню. Но быть там главным героем мне снова не удалось. Все было как в сериалах. Отрядили на подхват: чистить овощи, резать лук.
Но эту мысль про то, что мужчина теперь занимает нишу слабых существ, никакая резка овощей из моей темной головы уже выбить не могла.
И вот что я понял на третьем очищенном и порезанном мной дольками баклажане.
Мужчину всегда делает женщина.
Это она (не друг, не отец, не замполит) говорит ему: «Я верю, ты будешь писать настоящие дикие стихи».
– Я и так их пишу! – взрывается он. – Просто я знаю свой потолок. У меня гармонический дар, дура! Он изящный, как шкатулка!
– Ну да, – говорит она. – Есть такие поэты. Они изящные. Согласна. Ну, тогда я хочу, чтоб мы родили с тобой ребенка. Потому что наш ребенок точно будет не гармоничным, а будет небесным. Странным цветком. Беззаконной кометой. Он будет гением. Говорят, отец Баха тоже был композитором. Но люди помнят только Баха-сына, не так ли? Наш сын будет таким. Давай родим сына?
И у мужчины перехватывает дыхание.
Гениальный ребенок – это, конечно, здорово, но как же он?! (Тут он смело ставит в уме так ненавидимый им на письме этот двойной истерический знак: вопросительный рядом с восклицательным.)
Он встает с постели, от теплой женщины, идет курить на кухню. Смотрит в окно. «Я не гений, – думает он. – Я не гений. Нет!»
«Да, ты не гений», – говорит ему осеннее окно.
После чего через полгода у него горлом начинают идти новые стихи. Невиданные. Негаданные. Весенние. Какие-то неземные. Расплавленные, колючие, как будто не его.
Где твоя гармония, а, несостоявшийся отец Баха?
Где твой непрозрачный близкий потолок?
Где твои земные стихи?
На какой кухне лежат теперь они, порезанные на ровные дольки? Нет их. Варятся в кипящем бульоне ущемленного мужского самолюбия новые строчки, новое дыхание, новый ты – на всю мощность включенной конфорки, повернутой крепкой маленькой рукой женщины-колдуньи.
Кстати, о кухне.
Мир никогда не будет прежним – 2. Узнал тут надысь, что Пастернак любил толстых.
«Красавица моя, что же это ты все худенькая такая! <…> Здоровей и поправляйся, толстей, толстей, радость моя», – писал Пастернак своей первой жене. Которая была худая как щепка, считала себя выдающейся художницей и ничего по этой причине, видимо, не ела.
Он даже собирался отправить ее к заграничным родственникам, советовал им, взрослым, серьезным, бездетным людям, как давать тайное указание прислуге подкладывать этой самой худой художнице самые лакомые куски, чуть ли не кормить насильно (хотел бы я на это посмотреть!), но его адский планчик провалился. Родственники оказались не дураки. Ответили: «Извини, Боря, у нас шарпей».
Короче говоря, первая жена Пастернака так и не потолстела, и поэтому, наверное, он женился на другой. Зинаида Николаевна Нейгауз (тогда она была замужем за выдающимся музыкантом) была вполне в теле. Хотя отлично при этом играла на рояле.
Но еще лучше она мыла полы. (Он и влюбился, кажется, глядя, как она это делала.) Стирала она тоже неплохо. А терла окна, вешала занавески и колдовала с кастрюлями вообще гениально. И кастрюля говорила свое утробное «бульк», и вкусно пахло на всю дачу щами или борщом.
В общем, Пастернак сломался.
Вывод напрашивается сам собой. Миром будут править толстые женщины.
Сами подумайте (если вернуться к миру балета). Где та Уланова (худенькая, как щепка, даже в старости)? Где Плисецкая? Высокая, странная, но худая. Нет их. Кругом – одна Волочкова!
И вот меня озарило.
Мы мучаем себя.
Придумываем себе утешающую нас легенду о том, что у нас есть какой-то мифический потолок. (А его нет. Нет у нас потолка. Ни в нашем деле, ни в нашей любви, ни в нашей жизни.) Считаем, что если нам уже 40 лет, то мы больше никому не нужны. Смотрим на картинки красавцев и красавиц в ярких журналах, сравниваем с собой и понимаем, что мы пухлы, некрасивы и нас уже никто не полюбит.
А ведь это не так.
Одна моя знакомая (а я ее давно забанил в интернет-сетях за предательство, но это другая история) полгода назад влюбилась в одного парня. Он в нее тоже.
Молодая была, как говорится, давно и упорно не молода, да и жизнь ее потрепала.
Борщи, котлеты с пюрешкой, сдобный хлеб, винегрет – они, знаете ли, никого не красят.
И вот очень она страдала от этих своих видимых миру и ей самой несовершенств. Даже на фитнес записаться хотела. «Где я, а где он?» – вскрикивала она, принимая на грудь бутылку белого вина. (Тоже очень, кстати, калорийная штука!)
Так бы и убивалась она до скончанья своих одиноких дней, проворонив свой последний счастливый билет, если бы бывшая ее подруга (как выяснилось потом, тоже иуда! – но и это совсем другая история) не сказала ей:
– Люсенька. Вы должны понимать. (Хоть понимать вам после бутылки белого, как я думаю, сложновато!) Если ваш мужчина пришел к вам, когда вы, э-э, как бы это помягче сказать, немного пухленькая, значит, он не видит в вас этого вашего – такого очевидного всем нам, вашим близким неравнодушным людям, – недостатка. Значит, именно такая вы ему и нужна!
И тут прыгнувшая вверх внутренняя балерина Люсеньки даже не стала опускаться на землю. Так и парит там, высоко, до сих пор. Летит в натертых мелом розовых пуантах, в белой (не сочетающейся с розовым) пачке, счастливая, любимая и немолодая.
Правда, от радости еще больше раздобрела.
Иногда я чувствую себя Кэрри Брэдшоу.
Была такая воображаемая писательница из сериала «Секс в большом городе». Одна из четырех главных героинь. Кэрри по сюжету писала колонки в какое-то нью-йоркское печатное издание, а между этим встречалась со своими тремя подругами.
Так вот эта Кэрри Брэдшоу – я!
Не потому, что я такой же хорошенький. Или что у меня лошадиная челюсть. А по другой причине.
Дело в том, что я тоже, как и она, спец во всяких амурных делах. Люди этим пользуются. Заказывают мне материалы. Напишите, говорят, что-нибудь с розовыми слюнями! Хорошо, говорю, будут вам розовые слюни.
Так вот. Есть у меня подруга. Она дура. Но не это главная ее, так сказать, психологическая особенность. Главная – это то, что ее почему-то любят мужчины.
Она уже отцвела, как роща, но есть еще в ней остатки каких-то всполохов. Отблески. Знаете, вот смотришь иногда на стареющую бабу – а что-то в ней переливается. И не обязательно алкоголь! Последнее бабье лето.
– Почему-то меня, Дмитрий Борисович, все последнее время страшно хотят! – говорит. – Это от того, что я сексуальный магнит? – спрашивает (а ей, как я уже говорил, хорошо под пятьдесят).
– Наверное, – туманно отвечаю я. И глаза опускаю.
И вот сидит Марианна (ну назвали ее так, она не виновата!) на своей кухне и рассказывает мне очередную историю.
– Я, как вы знаете, Дмитрий Борисович, плясунья. Танцую я. Занимаюсь в известной студии южноиспанского танца фламенко. Какая-никакая, а слава у меня есть. Люди этим и пользуются! Однажды даже пригласили меня в прямой эфир какого-то шоу на Первом канале. Обсудить животрепещущую тему. Кажется, что-то про свадьбу Примадонны с Галкиным. А как тут без танцовщицы фламенко? Никак! Ну вот и приехала я. Микрофон-петличку мне прицепили, пудрой присыпали, сижу перед началом эфира.
А там как устроено? Всех гостей шоу, которые сидят в креслах (а это очень почетно – в кресле сидеть), еще до самóй телевизионной студии запускают в отдельный зал. Там конфеты, пирожные, кофе, чай. И газеты. Чтоб, значит, гости перед эфиром не заскучали.
И вот съела я одну зефиринку, чаю попила и газету, на свою беду, открыла. А там про какого-то мне неизвестного певца молодого. Про его мировое турне.
А надо сказать, у меня был тогда бойфренд. На двадцать два года меня моложе. Тоже все под гитару пел. В славу рвался. И вдруг у меня что-то аж внутри царапнуло. По самому сердцу. По живому. Что вот я, такая вся знаменитая танцовщица, сижу сейчас в комнате ожидания Первого канала, жду своего звездного часа, а через какие-нибудь два года тот, кого я люблю, станет знаменитее меня.
Никто и не вспомнит про Марианну. Подумаешь, была такая плясунья, трясла монистом, крутила бедрами, зажигала в мужчинах-зрителях мутный огонь желания. Но что теперь? Теперь-то кому она нужна? А про него все говорить будут.
И тут мне стало нехорошо.
«Нет! – сказала я себе внутри темным голосом. – Не хочу, чтоб так было. Пусть не будет у него мировой славы!» А я ведь колдунья, Дмитрий Борисович. Все мои желания всегда исполняются.
(«Господи, она еще и колдунья!» – с тоской подумал я и опять глаза опустил. На клеенку с розочками.)
– Так и случилось! – продолжила Марианна. – Он сейчас жив-здоров, женат, любим, дети у него есть. А вот мировой славы нет. Я запретила.
И вот проходит несколько лет. И появляется у меня новый любовник. Ему двадцать два, мне сорок семь. Разница – двадцать три года.
– Двадцать пять, – вежливо поправляю я. А она все как будто не слышит.
– Он тоже там чем-то творческим занимается. То ли поет, то ли в театре играет. Он мне очень нравится! И вот сидит он однажды у меня на кухне и гонит мне свою молодую пургу. Глаз его горит, на щеках румянец. Лепечет: «Я знаю, я чувствую. Скоро меня ждет большая слава. Меня позовут сниматься в Голливуд. И в России станут много снимать. И буду я тогда мировой знаменитостью».
А я лежу, его голову на своей груди держу, локон его себе на палец наматываю…
– Вы же, кажется, только что сидели? – перебиваю я ее, побледнев.
– Ну, может, и сидели, – продолжает Марианна покладисто. – И вот сидим мы, значит, на кухне. Я напротив него, он у стены, и вдруг я так ясно понимаю. Одну вещь. Как будто это все изнутри у меня идет. Как будто такая волна прозрачная поднимается. Четкое и ясное такое осознание.
Пусть. Пусть у него будет мировая слава. Цветы, девочки, интервью. А про меня пусть даже никто и не вспомнит. И он в том числе.
Ну, была у него одна танцовщица. Ну, плясала она в свои пятьдесят лет, а потом осыпалась, как цветок, в песок. Ушла. Главное, чтоб у него все было хорошо. А я уже свое отжила.
…И в этот момент я окончательно убедился, что моя Марианна – дура.
Золотится жаркий песок, идет караван.
На горбу верблюда сидит печальный мужик. Его зовут Авраам.
Дурные мысли мучают Авраама, щиплются внутри, кусают, как невозможные слепни. (Слепень же только снаружи укусить может. А тут внутренние. Понимать надо!)
Вот уже семьдесят пять лет живет на свете Авраам, но сегодня особенно тревожно ему: последние несколько дней думает он только об одном. Вот придет его караван в Египет, и встретит он фараона. Так ведь всегда и бывает! Как приехал ты в огромный Египет, сразу первым делом на фараона и налетел. «Ну как ты там, брат фараон?» – «Да все как-то так, брат». Грустный смайлик.
Дует сухой ветер, шуршит серебристым, еле слышным звоном по горячим спинкам ящериц и змей, и есть от чего грустить Аврааму, есть от чего ронять на золотой песок грустные смайлики. В этом же караване (рядом ли на верблюде или просто рядом топает, сие науке неизвестно) движется в Египет и его жена. Сара. А поскольку жена у Авраама – «женщина, прекрасная видом», то, разумеется, сразу фараон ее и начнет вожделеть. Не справится с тестостероном и утащит лакомый кусочек. Распахнет на ней свежие после долгого путешествия одежды и ахнет.
К слову сказать, лакомому кусочку на тот момент было ни много ни мало 65 лет.
На этом мы присвистнем от зависти и рассказ о библейском Аврааме прервем. Неважно, что он решил Сару выдать за сестру, неважно, что фараон (таки сразу и встретившийся) взял ее себе в жены. Неважно, что Авраам благодаря этому получил, как якобы брат, в награду и крупный и мелкий скот, и всяких ослов, и много рабов и рабынь, и лошаков, и даже вышеозначенных верблюдов. Неважно даже, что ветхозаветный бог наказал фараона за Сару страшной карой, можно сказать, пристукнул сверху грозным кулаком, а тот изумился только, простодушно спросил Авраама: «За что же ты обманул меня?» – да и отпустил его восвояси. Все это неважно.
Важно, что в шестьдесят пять лет Сара была желанна. А вы нет.
Вы уже в сорок пять лет никому не нужны, да и в сорок были нужны с натяжкой, а тут в шестьдесят пять твой муж волнуется, что тебя сексуально умыкнут, а фараон, который перевидал красавиц и помоложе, сразу женится на тебе. Вот это успех! Вот это «осенний поцелуй после жаркого лета». Вот это «любовь, похожая на сон».
Есть чему позавидовать.
Впрочем, есть женщины и в наших селеньях! Точнее, американских. Последний раз актриса Элизабет Тейлор вышла замуж в шестьдесят. Почти как библейская Сара. Пять лет только не дотянула до означенного возраста. Зато именно эти недостающие для библейского рекорда пять лет парочка и прорезвилась в браке, а это немало. Пять лет Тейлор была со своим мужем (вышла она за сорокалетнего рабочего-строителя Ларри Фортенски, лечившегося, кстати, раньше от алкоголизма), пять лет длилось, уж не знаю какое, семейное счастье.
А потом любовная судьба решила: «Хватит!» Тейлор сломала шейку бедра (это бывает в почтенном возрасте), после чего не могла передвигаться, а Ларри просто сбежал (негодяй! все мужики – предатели!), не желая сидеть у кровати больной жены. В 1996 году они оформили бумаги по разводу.
И над этим можно сколько угодно смеяться, но есть у меня подозрение, что там, за закрытыми ставнями, между Тейлор и Ларри действительно пробегали искры.
Потому что можно целовать старый царственный живот, можно вожделеть его. Можно обнять стареющего любимого человека, когда он спит, повернувшись к тебе спиной, и ощутить запах его макушки. (Макушка – это ведь самое беззащитное у человека. Тюкни его туда – и нет его!)
Люди боятся называть вещи своими именами. Люди молодятся. Люди лгут.
Хотя любое безжалостное, но точное самоназвание делает тебя неуязвимым. Не перед другими (они тебя всегда сумеют уязвить), а перед самим собой. Назови все своими именами, и тебе станет легче. «Я стар», «я глуповат», «я отжил свое». И все. Ты уже не проиграл. Может, и не выиграл, но и поражением это не назвать.
– Что это?
– Доски.
– Для чего они? Для любовной кровати?
– Нет, для гроба.
…Однажды я шел по Парижу (я там нечасто бываю, это не рекламный трюк типа: «когда я пью ледяной чай, я всегда вспоминаю, как пил его в Нью-Йорке», – я действительно шел тогда по Парижу) и увидел невозможную красавицу. Ей было лет 70. Она была явно из бывших балерин. Причем русская.
Услышав, что я пререкаюсь со своим товарищем, по какому маршруту идти, она на чистом, слишком чистом, почти дистиллированном русском указала правильную дорогу.
– Спасибо! – сказал я, а про себя подумал: «В нее можно было бы влюбиться».
В ней были все приметы старости: сухая кожа, морщины… Но что-то сияло в ней. Что-то, что выделяло ее из вполне себе красивой и ухоженной французской толпы. Что-то, что невозможно было подделать никакими спортом и ухищрениями. В ней переливалась, шипела и таяла древняя безымянная кровь пустынников, идущих долгим караванным путем. В ней жила эта самая придуманная, никогда не существовавшая библейская Сара.
На месте Авраама я бы тоже стал за нее волноваться.
И теперь, когда ко мне приходят люди, которые моложе меня лет на 20, и говорят: «Я люблю тебя» – я им верю.
Мы с тобой одной крови. Ты и я.
Сара, неизвестная мне русская балерина, я и несчастный фараон. Который тоже был, небось, не мальчик.
Мы с тобой одной крови.
Видно, еще не весь золотой песок старости из нас просыпался. Посмотри, сколько его много вокруг, нашего золотого песка.
В нем-то тебя, кстати, и похоронят.
Для обычной зоологии китайский лис не очень отличается от остальных, но это не так для зоологии фантастической. Статистика указывает, что продолжительность его жизни колеблется от восьмисот до тысячи лет. Считается, что это существо приносит несчастья и что каждая часть лисьего тела имеет волшебное назначение. Ему достаточно ударить хвостом об землю, чтобы вызвать пожар, он может предсказывать будущее и принимать образы стариков, или невинных юношей, или ученых
У кицунэ может быть до девяти хвостов
Хорошо быть лисой. Особенно китайской. Встретишься с человеком в чистом весеннем поле (бежала по черной пашне, тявкала, искала мышь), а человек посмотрит в твои синие равнодушные глазки, на два твоих колдовских хвоста (а третий растет), слезет с коня и говорит: – Хочешь со мной жить?
Сидишь на попе в жирной апрельской земле, лижешь свой первый хвост и отвечаешь: «Нет».
Но человек не слышит «нет» (такая его человечья доля, такое твое лисье проклятье). Жаворонок вьется в небе, свиристит. Мышь под землей скребет. Трава беззвучно растет. Каждому свое. Человек всегда слышит «да». Смотрит на тебя как на свою собственность и не видит: ни первый хвост, ни второй, ни третий, который уже растет, ни морду в усах.
– Значит, будешь жить со мной? – говорит.
– Значит, буду, – отвечаешь, уже как смирился.
И вот уже везут тебя домой.
А то и пыльно, что три хвоста дорогу метут.
«…достигнув пятидесяти лет, лиса может превращаться в человека; в сто лет – обретает способность узнавать, что делается за тысячу ли от нее; в тысячу лет – способность общаться с Небесами. Справиться с такой лисой человеку не под силу. Нрав же у нее непостоянный, превращения бесконечны, и обольщать она умеет… <…>…собираясь превратиться в женщину, лиса берет теменную кость умершей женщины; если же лис желает превратиться в мужчину, он берет такую же кость, но мужскую. Возложив эту кость себе на макушку, они принимаются кланяться луне. Ежели превращению суждено совершиться, кость удержится на голове при всех поклонах. Ну а коли не удержится – значит, не судьба!»
Первый год прошел. Второй год прошел. Третий год платком помахал.
Лежит человек с тобой, живой, горячий. Лежит, как в могиле. Тобой же закопанный. Плачет. А любой плачущий человек – как ребенок. Девочка, мальчик, собачка.
Как его отпустить? Как его ударить? Как ему сказать: я не люблю тебя?
В самую мякоть сказать: «Ничего у нас не получится».
Лиса не умеет в таких случаях говорить «нет». Всегда – «да».
(Это же только человек – честный воин, с большой буквы и не как все – способен рубануть по пальчикам из любовной могилы, которые царапаются, лезут, уцепиться пытаются, жить хотят. Лиса рубануть не может. Жалко ей. Что ж с нее возьмешь: она же – подлая.)
«Ну что ты, не плачь, я еще с тобой поживу», – говорит.
И вот ребенок перестает плакать, и встает с постели взрослый человек, и в глазах его степь. Темная, тысячелетняя. «Мое» говорит, «мое», «никому не отдам», и тянет тебя эта безымянная, не различающая тебя, но внимательная к твоим движениям сила – в дырку, в душную человечью нору. Глядит пристально. Наблюдает. Стережет.
За дверьми – хозяйство, укорененность, родня, пес цепной лает. У тебя – за плечами – ничего. Окно одно. В окне – луна. А хотелось бы – жаворонка, мышку. В небе – полетать.
Но не тут-то было.
Хвать тебя за горлышко, перехватил за холку: вот тут летать – полезно (показывает на постель), а вот тут – нет. Не полезно.
И опять глазами темными смотрит. А в них бездна.
(Эта бездна – у них любовью зовется. Тупая, жаркая, злая, аж дрожь берет.)
Висит лисичка – за холку схваченная – вниз головой. Ботинки хозяина рассматривает.
– Я люблю, когда я у тебя один и ты у меня одна, – лисе говорят.
Лиса послушно кивает. Хотя сама и не навязывалась.
(При этом у человека корова в хлеву мычит, дети чужие за стенкой визжат: справное все же хозяйство, с цветочками.)
– Но и это еще не все, – продолжает настаивать человек (степь же, она, оказывается, разговорчивая). – Мне нужна только правда. Никогда не лги мне. Ложь разлагает. Запомни это.
Бабах, приехали.
Извернулась, цапнула за руку, вырвалась, на пол брякнулась, в стойку встала (задом к углу, пастью в говорящему):
– Правду хочешь? Так ты же знаешь ее, правду-то… Лучше меня знаешь. При твоей-то чувствительности. Оттого и плакал. Или, может, ты плакал, что тебя блохи замучили?
Молчит.
Опять начинает плакать.
– Хорошо, – говорит лиса с закипающим раздраженьем. – Хочешь свою поганую правду? Возьми ее: не люблю я тебя.
– Нет, – отвечает, плача. – Любишь. Потому что я знаю, что у тебя любовь ко мне – есть. Я ее чувствую. Когда ее не станет, я уйду. Или тебя прогоню.
(Прогонишь, ага, как же… А внутри у лисы – пустота.)
– Ок, – говорит, – есть.
Ложится обратно в постель, сворачивается в крендель и вылизывает себе четвертый хвост.
А пес человека за дверью заливается злобным лаем. Даром что трахнутый на голову кобель. Но чует. Давно его усыпить надо. Ненавижу его.
«Я решительно ничего не боюсь, – отвечал лис. – Однако лет десять тому назад, когда я был по ту сторону горы, я как-то украдкой поел на полевой меже, и вдруг явился какой-то человек в широкой шляпе, с орудием, искривленным на конце, в руках, – и чуть было не убил меня. До сих пор еще его боюсь»
Каждый человек для другого человека учитель (это мне тоже одна китайская чернобурка сказала). Я недавно лишний раз в этом убедился. – Будешь любить меня? – спросил лис. – Буду, – ответил путник.
А потом передумал.
Тут лис и взбесился.
Спасибо – за науку.
…Долго себе кусал пятый хвост, до неба скакал и высокими деревьями оборачивался (есть у него такая привычка: умеет навести морок). Фальшивой луной в небе висел.
Уж насколько, казалось, был лис просветленный, не первый уже хвост на себе таскал, а тут совсем распоясался. Ибо такая черная злоба его душила, что даже ночью случайно кошечку (которая привыкла с ним спать, сирота несчастная) придавил за шею и не отпускал. Пока кошечка со страху не описалась. Только тут и опомнился. Что ж это за любовь такая, что если мне отказали в любви (пусть и пообещав), то я так на бедной животине сублимируюсь? (А дали бы право – и самого виновника не пожалел бы: убить не убил бы, а жизнь попортил бы.)
А вот такая и есть эта любовь… Обычная. Человеческая. Про которую песни поют и стихи пишут. О которой в каждом уютном черно-розовом интернет-дневничке мальчики и девочки разного возраста тоскуют и плачутся.
Когда любой человек (в которого ты якобы влюблен) тебе не лис, товарищ и брат, а подспорье, функция и театральный задник. А иначе – откуда это унижение: «отказ от моей любви»? Разве, отказавшись от меня, меня можно унизить?
Можно.
…отчего же так душно, – спросила лиса однажды у одного человека на «Одноклассниках» (есть такой милый человечий загончик).
– А оттого и душно, – ответил он, – что ты и не ты вовсе, а какой-то крантик в чьей-то судьбе, и это уже невозможно терпеть. Потому что нужно дышать. – Потом помолчал и добавил: – Крантик ведь еще и потому, что часто тебя не видят тем, кто ты есть на самом деле, – а придумают какой-то образ и живут с ним. А ты ходишь по ночам, куришь на балконе, а она спит, и ей снится, что у нас дети.
Кстати, о детях. Они у нас, кстати, тоже – есть.
«Мальчик, слыша, как мать смеется или говорит, всякий раз быстро вскакивал и зажигал огонь…Это у всех домашних вызывало признание его храбрости. Однако его игры стали какими-то непутевыми. Целыми днями он изображал каменщика и накладывал на окно кирпич и камни. Его останавливали – не слушался, а если кто-либо уносил хоть один камень, так он катался по полу и капризничал»
…Я все хочу спросить, дорогие мама и папа. А также все остальные мои родители… Я вас звал? Я вас искал? Нет. Я просто бежал по пашне. Все, что я хотел получить (мечтал, надеялся), – не получил. Мышь ускользнула, жаворонок не дался. Вы же ступили на землю, увидели меня и спросили: хочешь быть со мной? – Нет, честно ответил я. И все закрутилось.
Вы говорили, что любите меня. Я молчал. Вы говорили, что любите меня всего (но при этом менялись в лице, если я говорил про жаворонка или про мышку, потому что вы видели меня торговцем или солдатом, но никак не юным натуралистом), я же принимал вас со всеми вашими родственниками и даже старой чужой бабкой. Когда я вернулся в 16 лет с синяком на шее, папа меня ударил. Потому что он знал, что этот синяк не от девочки Ляли. И даже не от тетушки Люси (Бао-дай). И синяк – горел как огонь. И все смотрели на меня косо. И так было всегда.
Иногда я загрызал на летнем отдыхе куру, и меня опять били.
В принципе куру мне было жалко.
Но это было выше меня.
…Вы говорили: любить – это значит любить полностью. А любили – на четвертинку. (Я же, не обремененный любовью, – смотрел на вас зорко и прощал вашу манеру любить кого угодно в моем обличье – кроме меня самого. И даже – по-своему был к вам привязан.)
Иногда я лежал на припеке, свернувшись калачиком, и пытался дотянуться носом под свой воображаемый первый хвост.
Тогда меня уже били всей деревней.
…Каждый из вас имел семью, детей, второго какого-нибудь человека, люди сильно любят иметь двойников, свои половинки, составлять одно целое («…он мне как сиамский близнец, – говорили вы? Отлично. Можно, я заведу такого же? Нет? Я так и думал), я же был всегда – постоянно – третьим.
Поэтому, когда мои родители постарели, я не смог уйти от них.
Я тосковал на закате о фальшивой лисьей луне и какой-то не давшейся мне лесной любви, вы на закате тосковали обо мне. Вам стоило только протянуть руки – и вот оно ваше счастье. Мне вообще не нужно было тянуть свои руки и лапы, у меня на руках и лапах были вы, и вы плакали. Если я говорил, что собираюсь уйти от вас, вы плакали громче. Я оставался.
У вас было все, у меня – ничего. Только терпенье.
Поэтому я ушел на сто вторую китайскую войну – и там меня наконец-то убили.
– Расскажи мне все. Мне важна твоя честность. Где ты был на рассвете?
– Кур жрал.
– Не лги мне. Мне это нужно, чтобы я мог жить.
– А мне нужно, чтоб жить, не говорить тебе ничего. Может, если я скажу – я рассыплюсь в дорожную пыль, стану сброшенной мертвой шкуркой? Так уже было – с одной лягушкой. Все очень плохо кончилось. Для нее. Почему же твоя жизнь важнее моей?
– Потому что я люблю тебя…Нет, все равно скажи.
Отлично.
Отлично даже не то, что нам всем невыносима чужая настоящая жизнь (хотя мы и говорим: «Мне главное, чтоб ты был просто честным со мной, я смогу все пережить», а не можем пережить даже молчания), а то, что даже такую жизнь – при всей ее для нас невыносимости – мы хотим у другого отобрать, узурпировать, присвоить. Загнать в наши общие разговоры, обмусолить, исплакать, убить, сделать затхлой (его виной, нашей якобы великодушной, терпеливой мукой). Спрятать в баночку, поставить в подвал, налепить резиновым клеем этикетку «Его честность 2008, октябрь, перламутровое утро». Вместо того, чтобы просто закрыть на другого человека глаза.
И любить его бескорыстно. Почти не видя.
И кто-то еще после этого говорит, что можно любить – сильнее?
Лиса-оборотень, привлекая чистого сердцем (разделив ложе с ни разу еще не источавшим из себя мужской силы, она бы приворожила его к себе и сочеталась с ним брачными узами, чтобы обрести бессмертие), обольстила шайку грабителей, чей старший главарь хотел сделать ее своей женой, но та полюбилась и второму главарю, и третьему, и четвертому, да и многим другим. Они стали ссориться между собой, никак не могли сговориться и потому решили привязать ее к большому дереву, а сами куда-то скрылись. Пять дней и пять ночей терпела она невыносимые муки, будучи верхней частью тела привязанной лианами к стволу огромного дерева, а нижней частью закопанной в землю. В лесу она умерла с голоду через несколько дней, а то и через полмесяца, но после этого душа ее благополучно переселилась в царство теней («Путешествие на запад»).
В самый короткий день в году, в день зимнего солнцестояниия, мне исполнится сорок лет.
И у меня нет сил ждать еще десять, чтобы превратиться в человека.
У меня вообще больше нету сил ни в кого превращаться.
Ни в мальчика, ни в девочку, ни в женщину, ни в мужчину, ни в говорящего с Небесами, ни в старика, ни в ученого. Меня загнали в нору – из которой я могу только скалиться и лаять (впрочем, и лаять я уже не могу, только глухо ворчать оттуда – и защищаться: приседая на задних лапах, мордой к входу в нору, задом к глухой земляной стенке, – защищаться до последнего).
«…Когда кицунэ получают девять хвостов, их мех становится серебристым, белым или золотым». Это – просто прекрасно. Это – замечательный выход.
Хочу быть белым, золотым и серебряным… Серебряным, белым и золотым…
Поэтому давайте считать, что вот эта пыльная грязная тряпочка с девятью хвостами – это мой вам подарок.
На шапку.
А че? По-моему, вам идет.
Теперь, когда у нас наконец-то есть гравитационные волны (а то как мы без них жили?), а наука, как назло, еще больше всего выдумывает (чтоб только нас, обывателей, позлить или напугать), не грех вспомнить слова Станислава Лема, который писал, что от лучины до газовой лампы прошла тысяча лет, а от газовой лампы до лазера – сто.
То есть мы с вами теперь живем с ускорением. Летим в футурологические тартарары.
А так хочется никуда не бежать, жить по старинке. Сесть, так сказать, у камелька.
Поэтому забирайтесь-ка поскорей в кресло с ногами, обутыми в мягкие тапочки, закутывайтесь в уютный весенний плед, возьмите в нежно скрещенные ладошки чашку горячего какао («какавы», как вы говорите) – и давайте поговорим о простом.
Простом, как дрова. Или лучина.
Поговорим о ваших изменах.
О том, как вы изменяли вашим партнерам. И необязательно физически. Может быть, просто в воображении, в голове. Но обязательно изменяли. Не отнекивайтесь! Недавно проклятой наукой это опять было доказано.
…Хелен Фишер (американский антрополог, исследователь человеческого поведения и автор методик самосовершенствования) относительно недавно провела исследование с использованием томографа, смысл которого сводился к следующему.
Она укладывала добровольцев, утверждавших, что они сейчас пребывают в состоянии сильной влюбленности, в глухой медицинский ящик, напичканный сложной электроникой, уходила в специальную комнатку, нажимала нежным пальчиком на кнопку переговорника и спрашивала у них, как часто они думают о том человеке, в которого влюблены.
Они – эти жертвы науки, безумцы или просто бескорыстные герои просвещения – лежали в задраенном медицинском гробу, покинутые всем белым светом, и глухо отвечали: «Весь день и всю ночь, если не сплю. Люблю!»
Я лично не переношу томографы. Я там был. Если бы меня туда опять положили, я бы сказал, что всех ненавижу. Всех, включая Хелен Фишер. А вот они – нет!
Лежат, как цуцики, шевелят пальцами ног, смотрят в стучащий с разным ритмом близкий потолок и говорят: «Весь день и всю ночь, пока не сплю».
– Уверены? – спрашивает Хелен Фишер.
– Абсолютно, – отвечали они.
Но Хелен Фишер не унималась.
Последний вопрос в череде бесконечных остальных, который она задавала своим пленникам, был такой: «А вы бы умерли за него?»
– Да, – глухо отвечали люди прямо из брюха адской машины.
Быстро сказка сказывается. Но не быстро томография делается.
Зашумело выезжающее устройство, вывезло добровольных Ион из брюха кита, встали они на резвые ножки, побежали в госпитальный буфет пирожки с повидлом есть. А Хелен Фишер за работу! Сверяет графики, циферки пишет. Анализ результатов проводит. И вот к каким удивительным выводам Хелен Фишер пришла.
Самое простое, что выяснилось в течение этого эксперимента, было то, что, оказывается, за любовь отвечает тот же участок мозга, который активизируется в тот момент, когда люди закидываются кокаином. Из чего мы можем сделать вывод, что любовь – зло.
(Карандышев в «Бесприданнице» убил Ларису именно в измененном состоянии мозга. Так что предлагаю его оправдать!)
Но самое интересное уточнилось позже.
Стало очевидным, что три эмоциональные формации мозга – страсть, любовь и привязанность, – к сожалению, не всегда взаимосвязаны.
То есть вы можете испытывать глубокую привязанность к постоянному партнеру и одновременно при этом переживать интенсивную влюбленность в кого-то другого. Но и это еще не финал!
Испытывая глубокую привязанность к постоянному партнеру и переживая интенсивную влюбленность в кого-то другого, вы еще можете параллельно вожделеть людей, не имеющих к этим двум никакого отношения. Правда, мило?
Иными словами, мы способны любить нескольких людей одновременно. То есть вы можете лежать ночью в кровати с любимым человеком и метаться, как Анна Ахматова, бегающая то в будуар, то в молельню в известном ждановском постановлении, между глубокими чувствами к одному человеку и серьезными романтическими привязанностями к другому. Это похоже на то, как если бы в вашей голове происходило собрание, а вы бы решали, на сторону какого докладчика вам встать. Вот этот такой халесенький, с графином. Но и второй тоже ничего. При галстуке и с красной папочкой. Где написано «Мои рацпредложения».
Можно предположить, что для своего эксперимента Хелен отобрала только сексуально озабоченных маньяков и истеричек. Но это не так! То, что мы одновременно можем спать с любимыми людьми и в этот момент представлять себе кого-то постороннего (например, Джонни Деппа), – наша каждодневная сексуальная рутина.
Иными словами, мы совсем не созданы для счастья. У нас слишком сложный для этого мозг.
После того как я об этом узнал, мне вообще расхотелось с кем бы то ни было спать.
Впрочем, никто особенно и не предлагает.
Скоты!
…Кстати, о мозге и томографе.
Я его действительно ненавижу. У меня клаустрофобия. Но два раза, когда меня туда клали по медицинским показаниям, чтоб не начать там биться, как придуманный Гоголь в гробу, я прибег к простому, как мычание, фокусу. (А любовь – это и есть мычание.) Я представил себе лицо человека, которого тогда любил. И начал повторять (с мужественно плотно зажмуренными глазами, потому что если бы я их открыл, то уже никакая любовь мне бы не помогла): «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».
И страх отступил.
Это был один из самых сильных эмоциональных опытов в моей жизни.
Надо просто держаться за жалкую нитку «я люблю тебя», и у тебя, возможно, будет шанс выбраться из гоголевского ада. Если он, конечно, не продлится вечно.
…Второй раз романтическая любовь мне уже не помогла. И тогда я, заключенный в эту проклятую капсулу, представил себе лицо мамы, которую реальную (не на фотографиях) вообще-то плохо помню, потому что она умерла в свои 29 лет, когда мне было всего шесть, и стал повторять про себя это бесконечное, как выкрики кукушки в подмосковном лесу, «я люблю тебя, я люблю тебя» так же отчаянно и долго, как в первый раз.
И клаустрофобический страх опять был побежден любовью.
– Ми-ми-ми! – скажет мой воображаемый читатель. И я его понимаю. Но я очень вам советую это хотя бы раз попробовать.
Есть ситуации, когда нас никакая любовь не спасет, и мы предадим, опустимся, уничтожим и себя, и тех, кого любили.
Но пока нас не превратили в загнанных крыс боль, унижение или страх за свою жизнь, у нас всегда есть шанс выкарабкаться по этой шаткой веревочной лестнице.
Чтобы потом – в момент секса с любимым человеком, за которого мы в любой другой ситуации готовы отдать жизнь, – представить кого-то еще.
А потом обхватить изменническими руками ее или его голову и прошептать на ухо: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю».
По-моему, это просто ужасно.
Эта история широко известна, так же как и история Ромео и Джульетты. Там тоже есть любовь, верность и даже яд. Только его пьют не в конце трагедии, а с него все и начинается.
Жена одного знаменитого певца собирала цветы на поляне. Сама того не замечая, она, увлеченная алыми, желтыми и голубыми цветками, отошла слишком далеко от мужа, который там что-то тренькал на своем классическом инструменте, и оказалась в лесной глуши. Вдруг она услышала топот ног и треск сучьев.
«Кто это? Зверь? Хулиган? Охранник природы?
И она побежала. А вы бы что на ее месте сделали? Тоже бы побежали!
И вот летит молодая нежная женщина, бросив цветы (алые, желтые, голубые). Летит, не разбирая дороги. Легкая ткань ее платья заденет за ветку, треснет зигзагообразно, но некогда остановиться, даже рукой не прихватишь прореху.
Все ближе и ближе поляна, звуки музыки все громче и громче, даже уже и самого мужа видно. Близко спасенье! Но вот незадача.
Молодая прелестная женщина в треснувшем на лету платье (скорее всего, это хитон, ну как у Аллы Борисовны в лучшие годы) вдруг наступает на что-то сухое, но плотное. Словно на мягкую ветку.
– Ш-ш-ш! – сказала мягкая ветка и вцепилась нашей красавице в ногу.
Змея!
Молодая прелестная женщина в хитоне, как у Пугачевой в лучшие годы, жена знаменитого певца и музыканта, закричала от боли и отвращения и упала на зеленую землю.
Вот так и умерла Эвридика. Ибо разговор тут именно о ней.
А Орфей, ее знаменитый муж, оказался самым несчастным вдовцом на свете. Настолько несчастным, что даже отважился на путешествие в ад, в неправославный Аид. Чтоб только вернуть свою девочку.
Дальнейшее вы все отлично знаете.
Когда-то я написал эссе, в котором сказал, что мы узнаем наших любимых по запаху. Даже если этот запах не самый приятный. В вышеприведенном сюжете с Орфеем и Эвридикой Орфей, спустившийся в Аид, угадывает свою потерянную возлюбленную по тени. Тень – это здорово. Она скользит, и ей не больно. Ну, может, только грустно немного.
Но когда к нам приходят люди (а одиночество – это тот же античный ад, где никто никого не мучает, а просто скользят), то этих людей, которых мы могли бы любить, мы угадываем по их телесному облаку.
Потому что один чужой запах приходит к тебе и говорит: «Я твой. Жаркий, кожный, неприятный. Но ты будешь со мной». А другой приходит и говорит, даже раньше, чем ты успел хоть что-то спросить: «Ты никогда не будешь меня любить. И не важно, что во мне почти нет мускуса».
Потому что, пока ты жив, ты пахнешь. Потому что, когда ты любишь, ты пахнешь. Потому что нет ничего слаще запаха возлюбленной или возлюбленного твоего.
Впрочем, смерть тоже пахнет. Но к тебе это уже не имеет никакого отношения.
Так вот. Это узнавание Орфеем своей Эвридики только по тени для меня загадочно и недоступно. Но он узнал ее тем не менее. И ему даже разрешили ее вывести на белый свет. К алым, желтым и голубым цветам. С одним условием. Не поворачиваться.
Этот сюжет гениально обыграла ныне уже покойная поэтесса Елена Шварц.
Когда Орфей выводит свою Эвридику из мира теней, он поворачивается не из-за нетерпения, не от ожидания счастья, не от невозможности не повернуться, а от страха и холодящего подозрения.
Мне кажется, это стихотворение Елены Шварц как раз об этом. Да, именно так: не потеряй мой запах, не забывай его, не оборачивайся. Услышь меня. Через все кислые больничные протирки. Через все отвращение неузнавания. Через всю нашу невозможность защитить другого от клеенчатого запаха смерти.
Но в самый ответственный момент мы всегда оборачиваемся. И теряем саму возможность хоть что-либо изменить.
Поэтому сегодня, в придуманный и несколько искусственный День святого Валентина, я хочу сказать вам неожиданное.
Рано или поздно вы тоже совершите предательство. Вы подумаете: «Зачем?», «Почему я не расстался раньше?», «А не пора ли расстаться сейчас?».
И вы оглянетесь. То, что вы увидите за собой, никак не будет вам напоминать былую возлюбленную или возлюбленного. Годы, привычка, болезни – все постарается уничтожить того, кого вы любили. И даже запах, дивный запах кожи любимого человека уйдет от вас навсегда.
Но если приглядеться, то из-под изменившегося облика женщины или мужчины, проживших с вами несколько лет, к вам потянутся тот же мальчик и та же девочка, которых вы однажды выхватили из толпы и сделали на время бессмертными.
А дальше уже все будет зависеть от вас.
«Пожалуйста, не умирай», – пела Земфира в своей самой известной песне. Там, где обещала убить соседей.
У Людмилы Гурченко – уже поздней, предсмертной, похожей на иссохшую бабочку – есть два клипа на эту песню, которую она перепела. Первый – когда вокруг Гурченко в брючном костюме, с тюрбаном на голове возникают фигурки Юрия Никулина, Андрея Миронова и еще многих ныне мертвых друзей-знаменитостей, которые, завихриваясь, распадаются то ли пылью, то ли прахом, исчезая в ничто. Это неинтересный клип.
И есть второй. Поставил его итальянский режиссер Хуан Ларра. В 2010 году. В фильме-ревю «Марковна. Перезагрузка». И там Гурченко выступает в роли Дракулы.
Есть такие вещи в популярном искусстве (попсе, как мы говорим), которые вдруг именно из-за вульгарных с точки зрения хорошего вкуса красок, из-за пошлых лобовых сценических решений, из-за эмоциональной привычной для эстрады пережатости становятся настоящим прорывом.
…Мы видим на сцене бессмертного вампира.
Женщину, сумевшую пережить на этом свете все. Все, кроме одного. Своей славы. Голоса нет, молодости нет, любви нет, а слава – вот она.
Затянутый во фраки мужской гей-кордебалет держит огромный – метра на четыре – подол ее алого платья, вурдалачьего гигантского плаща-юбки. Ноги у Гурченко голые. Затянутые в чулки. Тяжелые накладные ресницы почти не поднимаются, так что глаз не видно (кажется, за год-два сама актриса была в больнице, что-то серьезное, но даже если и нет – Гурченко на этот момент ни много ни мало 75 лет.) На нее просто неловко смотреть. Гурченко во всем фильме сильно переигрывает. И ее коленки не распрямляются до конца.
И вот тут и возникает искусство.
– Пожалуйста, не умирай! – поет эта женщина Дракула севшим голосом своему молодому возлюбленному, партнеру по ревю актеру Максиму Аверину. Аверин лысый. Но сильный и молодой. Она в парике, но слаба и сейчас как будто исчезнет.
Но на самом деле все наоборот.
Дракула же бессмертен. В этом и есть весь ужас вампирской любви. Все рассыплется, уйдет, разожмутся живые горячие руки, сменятся режимы, распадутся государства, падут законы, закончится крысиная жизнь. Мы все умрем, а они нет.
И вот женщина-вампир, отлежавшая положенные 500 лет в своем гробу в дневное время, все-таки встретила однажды (прихоть усмехнувшейся судьбы) в сгустившейся ночи своего возлюбленного. Она не убила его. Не выпила его кровь. Полюбила.
Но тикают часы. И если для нее это просто докучный, ничего не говорящий стук бессмысленного механизма, то для него это Время. Она переживет его. Он смертен, а для вампира смерти нет. Вампир уже умер. И поэтому бессмертен. Только солнечный свет, только крест, серебряная пуля, деревянный кол (что там еще?) могут его убить.
И вот она – в развевающейся четырехметровой юбке, на каблуках и не разгибающихся до конца ногах – поет ему песню своей последней любви.
– Хочешь, я убью соседей? – спрашивает она с грязной усмешкой. – Что мешают спать. Хочешь?
И мы понимаем, что она имеет в виду.
– Пожалуйста, не умирай, – продолжает твердить женщина-вампир, гигантская алая летучая мышь. – Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, а я не думаю, что тоже.
Конечно, не в рай. Она же вампир, она убийца, она сама ад. И это тоже произносится (мне даже трудно сказать «поется») с четким пониманием, как эти слова надо произносить, петь, скрипеть и нашептывать. Тоже с горькой свистящей самоиронией.
Мы знаем, как умирает человек. Как он уходит от нас, перестает дышать. Но мы также знаем кое-что еще. Мы знаем, что он умирает не до конца. Наука нам объяснила (жестокая, бестолковая наука, давшая нам столько ненужных в нашей человеческой жизни надежд), что атомы его – того, кого мы любили, гладили по спине, били по лицу, ласкали по волосам, – все еще существуют.
Человек отдышал, кончился, окаменел, а атомы тут. И так будет всегда. И мы это понимаем. Но также мы понимаем, что хоть атомы его и не умерли вместе с ним, но они рассеются. Что их соединение в одно существо, которое ты знал и целовал, распалось и больше никогда не повторится.
Все, что нам останется от него, – это его запах на шерстяном свитере, но и он скоро выветрится.
– Хочешь солнце вместо лампы?
Хочешь за окошком Альпы?
Хочешь, я отдам все песни,
Про тебя отдам все песни? А? – почти кричит женщина-вампир, обнимая стоящего перед ней на коленях человека, и вдруг отпускает его.
И он падает. Спиной назад.
Он падает долго, в рапиде, в замедленной съемке, на фоне расфокусированного сверкающего платья из тонкого шелка, на фоне мальчиков во фраках, в блеске юпитеров и софитов. Под ее сумасшедший смех.
Падает и замирает.
Все кончено.
И тогда она начинает ползать по нему, как обезумевшая саранча, некрасиво, враскоряку, оседлав его верхом, почти как в сексе, пытаясь вернуть к жизни, растормошить его руки, влить в него новую кровь (она же столько ее выпила, этой крови, она может вернуть хоть часть, накормить его, как кукушонка, чужой, отрыгнутой из своей мертвой вампирской сердцевины кровью). Но он не будет пить эту отрыгнутую кровь. Он умер, его больше нет. А она жива. Надолго, навсегда. Если это, конечно, можно назвать жизнью.
И вот она затихает на нем, и длинные ленты ее подола-фрака-савана наконец опадают.
Она лежит на нем и что-то шепчет.
Что же она шепчет?
Ах да, точно!
Она шепчет: «Не умирай. Не умирай. Не умирай».
…Когда смолкает последняя нота песни и меняется кадр, ты понимаешь, что ты весь в мурашках. От ужаса, восхищения и тоски.
Потому что это песня про нас.
Про то, что вы хотели знать о любви. Но почему-то боялись спросить.
Писательница Марта Кетро написала в «Живом журнале», что видит оргазмы своих мужчин. «Оргазм каждого мужчины создавал у меня в голове особую вспышку света и цвета», – говорила она.
…Фиолетовый, розовый, черный, «а еще у одного – красный, будто мозги вынесло на стену (этот мальчик вообще много думал)».
«Остальные ушли во тьму времен со своими фонариками, а я уже много лет смотрю один и тот же кадр».
У меня в голове тоже – один и тот же кадр, но я не вижу оргазмов.
Я вижу – коридор.
А за окнами – отразившись в прямоугольном промытом зеркале – яркая, загустевшая летняя зелень.
Бывает так: идешь с человеком через весь город, через май, черемуху, липы, через все эти глыбкие подворотни, через Яузу и сталинские дворы, сначала идешь медленно, потом быстрее, быстрее, трешься о воздух, глотаешь пустой солнечно-пасмурный день, все эти речные шлюзы, ограды церквей и неожиданный грубый сиреневый куст, вдруг возникший, как воинский обелиск, посреди обыкновенного московского двора, – и точно знаешь, что остановиться невозможно и разойтись тоже нельзя. И даже неважно, что вы еще малознакомы.
Все быстрей и быстрей, все смешней и смешнее – и, в конце концов, в последнем кафе, вы вдруг начинаете оба – как подорванные – так сильно смеяться (хотя особого повода нет и никто не сказал ничего смешного) – и вдруг говоришь себе: стоп. И ясно осознаешь, что вот теперь пора расходиться. Идешь домой один, улыбаясь.
Приходишь в квартиру, ложишься одетым на кровать. И чувствуешь изнеможенье.
Это ты кончил головой.
На следующий день – стыд и как будто похмелье.
«После коитуса каждый зверь печален».
Почему-то тебя это не удручает.
Ты ставишь точку. И понимаешь, что это только начало.
Мы тремся друг о друга в постели, как трутся трехмесячные кутята. («Кутенок» – это щенок, не котенок, так их называют в народе, в южных районах.)
Кто-то, наверное, читая наши публичные письма, будет уверен, что в постели мы выразительны и сексуальны, но это неправда.
…Мужчина, который жил с женщиной девять лет (потом расстались, а она заболела, тяжело, с онкологией), разговаривает с ней по телефону… Говорить трудно: девятилетняя любовь не рвется, он понимает, что надо ехать и «держать за руку», а он не едет, потому что понимает, что все это неправильно, да и невыносимо, она же знает, что это не нужно, но хочет, чтоб он еще больше мучился и приехал.
Мужчина еще не знает, что встреча все-таки состоится.
И женщина приедет к нему, через год, когда у него уже будут другие отношения, но он не признается, и она скажет: «Расколдуй меня». А он ответит: «Нет».
И тут она резко начнет собирать свои вещи, а выйдя в коридор и натягивая летнюю куртку, станет плакать и кричать неприятным высоким голосом: «Ну неужели так сложно? Может, это в последний раз! Но ведь мне нужно: расколдуй меня, расколдуй – ведь у тебя же никого нет, ты же один, это же не измена, я понимаю, если бы измена…»
И он не сможет сказать, что он не один (впрочем, он никогда и не был один: почему в жизни все, как в трюмо, троится?), хотя это в тот момент будет неважно. С ней всегда все остальное было не важно.
И он расколдует.
Но дело даже не в этом.
А в том, что за все свои телефонные разговоры (очень редкие, к слову сказать) они выработают привычный способ прощанья: после мучительно-смешливых рассказов о том, что в группе, в которой лечат пациентов этим новым серьезным лекарством, все умерли, она говорит:
– Но я поняла – на самом деле смерти нет. Я не боюсь.
И он отвечает ей бодрым голосом (как бы хваля: за то, что поняла, он – ее, с высоты своего просветленья):
– Конечно! Ты все правильно поняла: смерти нет.
Да вот только однажды в установленный срок он скажет свое: «Смерти нет», – доверительным голосом.
А она ответит (после долгой паузы, очень звонко):
– Смерти, конечно, нет, – только она – есть.
И отвечать будет нечего.
Но она обязательно выздоровеет.
– Я вот, Аня, подумал, что самый важный секрет – это научиться испытывать жизнь. Испытывать не в смысле «проверять», а в смысле стоять столбом и понимать, что через тебя эта жизнь идет. Впрочем, почему обязательно стоять… Можно лежать. Но жизнь через тебя все равно идет.
– А почему не «проживать жизнь»? – спрашивает Аня.
– А потому что «проживать» (вы сами послушайте слово) – это же процесс. А процессов мы, как известно, не понимаем. В слове «проживать» есть пункт А (с которого момент начинается) и пункт В – куда этот момент идет. В слове же «испытывать» этого нет.
Это точка. Точка, раскрывшаяся до размеров Вселенной. Или прихожей. И через эту точку идет свет. В котором ты любишь и себя, и другого, и чужого третьего (скажите, почему все так в жизни троится?). И все. И никаких «потом». Потому что, как только ты спрашиваешь, что потом, наступает смерть. И смерть – это как раз линия.
…«Когда ты уйдешь, я умру».
Что за муть?
Когда ты уйдешь – ты умрешь.
Поэтому я и не могу от тебя отлепиться.
И вот мы стоим – перед твоим ночным поездом – в моем собственном коридоре. Где сейчас нет никакой зелени в зеркале. В зеркале отражается стена возле ванной. Стена желтая. Никаких украшений.
– Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу.
(Это ты так думаешь. А говоришь: «Все было просто чудесно. До свиданья, Сережа».
Ну, или другое какое-то имя. Имя – неважно. Имя можно и перепутать. Любовь любит переливающиеся имена.)
Есть у меня такая картинка, картонка. Висит на стене.
На картонке, выполненной в серых тонах, среди трав лежит то ли мальчик, то ли уставшая Жанна д’Арк, то ли рыцарь-недоросток – в доспехах, которые ему велики. И то ли спит, то ли умер. Голова его по-детски зарылась в пучок травы, и шея по-предательски тонкая. А из спины вырастает куст, вроде – крапивы. И лошадь тянет голову из левого края, белая, как туман.
…Уже стоя в прихожей, собрав рюкзак, человек говорит другому: «А еще я тебе сделал подарок».
– Где, где мой подарок? – хищное такое движение рукой. Как у Горлума. («Где моя прелесть?») Второй человек задает вопрос так, как будто, по меньшей мере, он ожидает увидеть брюлик. Но брюлика он не ожидает. Это просто такая манера.
– Ты его потом сам найдешь, – отвечают. – Я хочу тебе сделать приятный сюрприз.
ОК.
Человек (тот, второй, небескорыстный, предполагающий брюлик), как только закрывается дверь, сразу же забывает про свой подарок.
А когда уже собирается спать, садится на покрывало, но сразу вскакивает.
Сначала он думает, что под одеялом змея, но потом понимает, что нет, это что-то другое.
Под покрывалом лежит что-то плоское и прямоугольное. На змею не похоже (да и не шипит).
Откинул покрывало – там картонка. В стиле гризайль, серый мертвый подросток на фоне белесой серой травы: то ли рыцарь, то ли отчаявшаяся Жанна д’Арк, и лошадь тянет свою беловатую морду к кусту крапивы. И трава, и крапива, и лошадь помяты. И рыцарь помят.
А на обратной стороне написано: «Я люблю тебя. Спокойной ночи».
Вопрос: почему так плачет человек, хотя он ни в чем – ровным счетом – не виноват?
Однако он плачет.
Неужели оттого, что теперь – в этой ватной ночной темноте – картонка, с серым помятым рыцарем и надписью, приобретает другой смысл? А именно: что «я любил тебя, я сражался за тебя, я погиб, и все равно говорю тебе спокойной ночи… И лежу теперь в густой траве, в доспехах на вырост, твой надорвавшийся рыцарь, и белая лошадь тянет ко мне свою длинную морду».
Любил, сражался, погиб за тебя и все равно говорю, что «люблю».
В общем, сделали приятный сюрприз.
Спасибо.
У поэта Григория Дашевского есть такое стихотворение, называется «Близнецы». Оно про то, как мы лежали – и с тобой, и с тобой, и с тобою (только сейчас тебя нет уже на этой земле) – в постели. И тыкались друг в друга, как полуслепые кутята. А соседки, наверное, думали, что тут какие-то тайные бурные страсти.
И казалось, что все это будет длиться бесконечно.
Так женщина говорит мужчине (который ее разворошил, подмял под себя, разломил, как курицу, а потом отпустил, обмяк, лежит прохладный и потный, хочет пить, тяжело дышит):
– Бедный мой мальчик.
И гладит по волосам.
А ведь – действительно «бедный».
Потому что она знает (а кому еще знать это, как не ей), что ее мужчина не готов умирать.
Что сражаться готов, а умирать – нет. Что смерть для мужчины противоестественна. Что ему там просто не за что уцепиться.
(Сколько мальчишек в детстве погибло, упало с какой-нибудь крыши, соскользнуло под поезд, сгорело в домах, утонуло – только потому, что они искренне считали, что с рожденья бессмертны. Неповзрослевшие женщины так не думают, они осторожней.)
…Мужчина лежит лицом вниз, хочет пить, в туалет, вообще встать – и его охватывает печаль. Он тоже знает, что не умеет умирать, но знает, что умирать придется как раз ему.
«Сначала женщины, старики и дети». Он не старик, не женщина и не ребенок. Их выведут всех, а его оставят. Он сам останется. Он тот, кого спасают последним. Или он последний из тех, кого он сам спасает. Разница невелика.
Поэтому он не встает, не идет в туалет, а лежит под рукой женщины и думает, что он кутенок.
– Бедный мой мальчик! – говорю я своей собаке, которая ни разу не мальчик, потому что сука и у нее течка (я уж сбился со счета, какая). – Глупая моя кошка.
Так что – если есть еще – самая большая нежность, которую может сделать женщина (да и любой человек) для своего мужчины, то это – оговориться в постели. Перепутать слова.
Женщина гладит по голове своего мужчину (после всего) – и вдруг говорит: «Ты моя любимая девочка».
У мужчины, наверное, сильно напрягаются плечи.
«Ты что – спятила?» – скажет тот, кто хочет себя защитить. (Тогда женщина скажет: «Я так к тебе не отношусь. Ты не думай!»)
Тот, кому все равно, сделает вид, что не расслышал.
А честный поймет, что все это – правда.
Потому что это слово с мягким «д», смешным «ва» (если по транскрипции) и совершенно нелепым «чк» – самое нежное. Последнее из возможных…
Поэтому теперь – в коридоре, – обращаясь к нам всем, как к мальчику, девочке и собачке, через головы всех, кого я любил, через все наши смерти (мелкие, крупные, промежуточные и через ту окончательную, когда сначала ты, а потом я, и, возможно, когда ты, я даже не сразу узнаю), – ты протягиваешь ко мне руку, гладишь меня по затылку и говоришь:
– Смерти нет. Смерти нет. Смерти нет.
– Смерти, конечно, нет, – отвечаю я, – но когда мы, наконец, отлепимся друг от друга, мы – непременно помрем.
Когда через неделю я опять увижу тебя, я скажу тебе «здравствуй».
Ладно, я человек пожилой, мне трудно выносить ту волну негатива, которая обрушивается на меня после выхода каждой моей колонки. Поэтому поговорим о чем-нибудь приятном.
Например, о том, что у вас никогда больше не будет секса.
Нет-нет, не пугайтесь. Не потому, что вы умрете, боже сохрани. Или потому, что что-то случится с вашими возлюбленными. Автокатастрофа или неожиданное психиатрическое ту-ту. Не поэтому. Просто секса больше не будет. С другим человеком. Так – да. А с другим человеком – нет.
Представьте. Вот вы уходите утром от вашей женщины. Или от вашего мужчины. Она или он даже что-то мурлыкают вам вослед. Снимают с вашего плеча невидимую паутинку. Машут рукой из окна. Говорят: «Что тебе приготовить к твоему возвращению?» Или: «А не прибить ли мне новую полочку в ванной?»
А днем вам приходит смс: «Все кончено. Я ухожу от тебя. Мы расстаемся». И все.
Не важно, почему вас бросили. Не важно, сколько вы промучаетесь после этого. Главное – другое. Вас больше никто никогда не полюбит. Не лягут так больше там, в глухонемой перистой синеве, равнодушные небесные карты. Говорят, каждому человеку выпадает только несколько счастливых взаимных любовных историй. Ну так вот. Ваши истории закончены.
Дело не в вас. Вы еще относительно молоды, неплохо выглядите, полны сил и даже в меру упитанны, а любви нет.
Я всегда думал, что все эти страдания по прерванной любви – удел только женщин. Что мужчина устроен совсем иначе.
То есть он, конечно, мучается чувством вины (чувство вины – это вообще основное, что есть у мужчины, так его задумала эволюция), ощущает себя негодяем, предателем, библейским гадом, но вот страдать по прерванной любви не может. Потому что впереди – тьма возможностей.
Но оказалось, что это не так.
Недавно я разговаривал в сети с человеком, который по глупости (ну, бывает у нас такая эмоциональная неряшливость в жизни) разрушил свой брак с любимой женщиной. И теперь она с другим, счастлива и возвращаться не намерена.
А он пьет и мучается.
– Николай, – спросил я его (ну, будем считать, что его звали Николай, хотя на самом деле Семен Петрович Веретенников). – А разве это возможно? Ведь это только для женщин работает закон любовной неудачи. А мужчина до шестидесяти лет (если не гей) вполне востребован на огромном рынке любовных отношений. Ведь сколько вокруг вас должно быть притягательных, смеющихся, молодых и не очень женщин, которые будут рады связать с вами свою судьбу! Вы обеспеченны, умны и красивы.
– А мне никто не нужен, кроме нее! – ответил он.
Надо сказать, это меня поразило.
В романе Сомерсета Моэма «Театр» есть известный эпизод.
В нем лучшая актриса Англии Джулия Ламберт после всех позорных треволнений, связанных с ее любовью к молодому заурядному клерку Тому, случайно сталкивается перед премьерой очередного спектакля с прежним возлюбленным. И он, одушевленный и этой встречей, и новой взаимной любовью с Эвис Крайтон (хотя в этом смысле его поведение предосудительно, конечно!), и грядущими деловыми перспективами, зовет Джулию подняться в квартиру, бывшую когда-то их райским любовным гнездышком и даже обставленную за счет самой Джулии, и там склоняет сорокашестилетнюю актрису к дружеском сексу.
…Они вошли в комнату, причинившую ей столько радости и боли, и Джулия сразу сбросила с себя платье. Том обнял ее, как раньше, с тем же пылом и страстью, но Джулия ничего не почувствовала. Она возвращала поцелуи Тому из чистого дружелюбия, при этом поймав себя на мысли, что думает не о нем, а о той роли, которую будет сегодня играть. Она как бы раздвоилась.
С одной стороны, она была женщиной, которую сжимал в объятиях ее возлюбленный, а с другой стороны, великой актрисой, которая уже видела мысленным взором огромный темный зал, взрывающийся громом аплодисментов при ее появлении.
Когда все было кончено, Джулия настолько забыла о присутствии Тома, что даже вздрогнула от его голоса.
– Ты меня совсем уже не любишь? – спросил Том.
– Ну что ты! Я тебя просто обожаю.
– Как вы думаете? – спросила моя подруга, с которой мы вспомнили на днях эту книгу. – После этого эпизода у Джулии еще был в ее жизни секс?
– Я думаю, нет, – ответил я.
Вот так и у вас.
Сейчас вы дочитаете мою субботнюю легкомысленную колонку, допьете ваш кофе, доедите слойку «Волшебная» вместо безымянного космополитического круассана, после чего поцелуете вашего мужчину или вашу женщину, скажете «до вечера!» и выйдете по своим делам.
А потом получите смс.
И вчерашний ваш секс окажется последним сексом в вашей еще очень долгой, надо сказать, жизни. Не вообще последним. А с другим человеком.
Хе-хе.
Я стою на главной площади Венеции Сан-Марко, и моя подруга показывает мне рукой куда-то в сторону Дворца дожей.
– Вот здесь, – говорит она, – и сидел известный ловелас Джакомо Казанова. А чего добились вы?
Я слежу прямо за ее рукой и, пропустив упрек мимо ушей и даже не видя самой тюрьмы, по фильму Феллини вспоминаю, что Казанова томился именно там, под самой крышей Дворца дожей, в легендарной тюрьме Пьомби, чьи крыши и стены были покрыты свинцовыми пластинами.
– Даже само название Пьомби свидетельствует об этом, потому что piomb по-итальянски означает «свинец», – продолжает умничать моя подруга.
– А почему он здесь очутился? – спрашиваю я.
– Очень много любил! – вздыхает она, как все девушки, очень романтичная.
И в этом она права. Попал Казанова сюда именно после обвинения в том, что прелюбодействовал с очередной чужой женой, и, как он это быстро выяснил, чужая жена того не стоила. Тюрьма размещалась прямо под крышей дворца и представляла собой отдельную пытку. Зимой свинцовые плиты не защищали от холода, а летом, наоборот, сильно нагревались. Узники очень мучились. Но Джакомо Казанова не унывал. Дальше с ним стали происходить какие-то совершенно неправдоподобные чудеса.
Так, однажды во время прогулок по тюремному двору Джакомо нашел кусок черного мрамора и железный прут (вот так лежали в тюремном дворе железный прут и кусок черного мрамора, дожидались нашего героя, думали – что же так долго он не идет?). А потом, найдя, сумел еще как-то незаметно пронести их в свою камеру. В течение двух недель Казанова затачивал этот прут на камне и превратил его в подобие пики. Как только инструмент был готов, он начал бесшумно долбить деревянный пол под своей кроватью, зная, что его камера находилась прямо над кабинетом Инквизитора.
Бесшумно! Я обращаю ваше внимание на это слово «бесшумно». Вы когда-нибудь пробовали что-то долбить бесшумно? Над кабинетом Инквизитора?
Вы даже куриную грудку отбиваете так, как будто стреляете из установки «Град», хотя, как известно, куриную грудку отбивать вообще нет никакого смысла. Это же не отбивная!
Однако наш герой был больший удачник, чем вы. И поэтому дыру в полу все-таки проделал, задумав бежать через нее во время карнавала, когда ни один человек во всей Венеции не сможет удержаться, чтобы хоть одним глазком не взглянуть на это бесовское действо. Включая самого божественного Инквизитора и его слуг. Однако в этот момент удача опять отвернулась от нашего героя: за три дня до установленного срока Казанова был переведен в большую по размерам светлую камеру с окном. Это его почти уничтожило.
«Я сидел в кресле, недвижимый как статуя, – писал он позднее в своей известной книге воспоминаний, – словно пораженный громом. Осознавая, что все мои труды пошли прахом. Но раскаиваться мне не в чем. У меня отняли надежду, и мне оставалось только не думать о том, что со мною станется дальше».
Однако он подумал. И дальше решил пойти другим путем. Через потолок. Он тайно связался с одним заключенным в соседнем узилище, передал ему свою пику в Библии, и когда тот проковырял проем в потолке своей камеры, то сперва сам вылез на крышу, а потом проделал такую же дыру в потолке камеры Джакомо. (С ума сойти! – думаю я, читая эти сведения в интернете. Стахановцы какие-то!)
Но, видимо, Казанова и чувствовал себя именно таким небесным стахановцем. Потому что, прежде чем выбраться через отверстие в потолке (обратите внимание: опять же вверх!), Казанова оставил записку с цитатой из 117-го псалма: «Не умру, но буду жить и возвещать дела Господни».
Господнее знамение не заставило себя долго ждать: Казанова покинул Пьомби при звуке полночного колокола. Господь благословил его на дальнейшие подвиги, чтобы потом отвернуться. Так всегда бывает: нами играют как в карты, пока мы представляем собой хоть какой-то интерес. Потом нас – замасленных и с подогнутыми краями – выбрасывают на свалку Истории, чтоб заменить новыми, глянцевыми, скользкими и краплеными. Старые картонки уже никому не нужны. Пережившие свое время любовники – тоже.
У Марины Цветаевой есть пьеса в стихах, которая называется «Феникс» и которая как раз рассказывает про последние годы этого великого, но уже постаревшего и поэтому обесценившегося карточного любовника.
В 1785 году, после смерти своего очередного могущественного покровителя, Казанова начал подыскивать себе другое место. В конце концов он становится смотрителем библиотеки графа Йозефа Карла фон Вальдштейна, камергера императора, в замке Дукс в Богемии.
Хотя служба у графа Вальдштейна обеспечила Казанове безопасность и хороший заработок, он описывает свои последние годы как принесшие скуку и разочарование, хотя именно тогда он и пишет свою книгу (это показательно: книги не пишутся от скуки, они должны писаться от переизбытка сил, от невозможности их не писать).
Его здоровье ухудшается (вероятно, сказываются и венерические заболевания), старческие воспоминания никому не нужны, он одевается старомодно, он пережиток прежних лет, он смешон, и граф часто игнорирует его за столом, не знакомя с важными гостями.
К тому же Казанова, обладая в старости дурным характером, умудрился перессориться со всеми другими обитателями графского замка. В отчаянии и от вполне понятного человеческого одиночества Казанова задумывается даже о самоубийстве, но, как и тогда в тюрьме, его опять тянут наверх – через потолок собственных сил. Он знает снова только одну мысль: он должен закончить мемуары. Он их заканчивает и умирает.
Именно об этом последнем возрасте Казановы и пишет Цветаева в своем уже упомянутом «Фениксе».
«Разлука – тоже ремесло,
Но есть и мастерство разлуки…», – говорит один из героев этой маленькой пьески.
И с этим трудно поспорить.
Через 100–150 лет Венеция уйдет под воду. Уйдут под воду Сан-Марко, свинцовая тюрьма, память о неудачнике и одновременно счастливчике Джакомо Казанове, уйдет под мутноватую полусоленую рябь район Каннареджо, где мы пили вино и ссорились, уйдут под другую, уже символическую, зеленоватую воду небытия демонстративно зашитые на родине рты, пляски в храме, наша великоросская гордость – мы все (и вы в том числе, хотя и считаете, что без вас мир остановится), мы все тоже уйдем под воду забвения. И вся наша сегодняшняя ненависть, невозможность договориться, взаимные упреки, мелкие и крупные травмы себялюбия – все исчезнет.
У той же Марины Цветаевой есть стихотворение, оно короткое, вы уж не пожалейте своего драгоценного времени и прочитайте его, оно про нас:
И даже это стихотворение уйдет в небытие, под поблескивающую на солнце толщу воды.
И если нас всех не жалко, то этого стихотворения почему-то жаль.
Как всего бессмысленного, яркого, живого, ускользающего и бесповоротно смертного.
Что промелькнуло яркой бабочкой над нашими головами в средней полосе России или неубиваемым комаром под старинными крышами Венеции и навсегда исчезло.
Одиночество – это блаженство. Хорошо быть одному.
Я хожу свои километры (20 в день) по своему обычному пути и иногда вижу, как кто-то неведомый пишет на стенах мои стихи. Первый раз я увидел это издали, обрадовался. («Вот какая-то надпись! Сейчас сфотографирую, выложу в Фейсбук, прибегут ко мне мои милые подписчики, разохаются: ах, дмитрий борисович, всегда вы что-то такое на московских улицах найдете! Гений! Гений!».) А когда подошел поближе, обомлел. (Вообще-то, я обалдел, но это старинное слово мне нравится больше. К месту сейчас.)
Так было написано на стене дома по Старой Басманной. И автор стихотворения был не подписан. Но зачем самому автору напоминать, что это его. Он и так помнит. Как отца помнит, как брата, как маму, которой нет, как свою собаку, как капюшон на куртке человека, которого мы любим.
Эти стихи про одиночество ДО ВСЕГО. До папы, которого не осознаешь, а только помнишь мамину грудь, до самой мамы, которая сведена только к уже упомянутой груди, и уж точно до всех капюшонов, собак и стен.
– У Юрия Нагибина, если верить его дневникам (а не верить им нет больших оснований), все время было что-то не так, – рассказывал мне однажды один мой добрый знакомый, прекрасный Сергей Вересков, редактор модного журнала, болтая ногой в дорогом замшевом ботинке. – То за границу не пускали, то пускали, но не туда; то не печатали, то печатали, но не в том виде, в каком хотелось; то не писалось – или писалось, но, опять же, не то, что нужно. При этом он был обладателем неплохого по советским меркам благосостояния и, что куда важнее, он имел совершенно удивительный писательский дар: мне даже сложно его с кем-то сравнить. Ранимый, грубый, требовательный, во многом – слабый. У него было шесть жен, в числе которых побывала даже Белла Ахмадулина (и досталось же ей от него в «Дневниках»!).
И вот этот ранимый и грубый Нагибин встречает в свои 48 лет (а мне тоже сейчас 48) женщину, которую полюбил. Ее зовут Алла. И теперь он живет с ней, любит, капризничает, не может отпустить: ни к другим мужчинам, ни от себя, ни даже в булочную. Живет с ней до самой своей смерти. А она, минуточку, еще будет с момента встречи почти через 30 лет.
И, путаясь в личном раздражении (а кто не путался в нем с утра или когда выпьет?), пишет однажды в своем легендарном дневнике (да-да, том, где досталось и Белле Ахмадулиной, и друзьям, и всем-всем-всем, ну просто твой Винни-Пух какой-то, а не Нагибин):
– Вот еще и Алла уехала. А Я ВЕДЬ ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ, КОГДА АЛЛЫ НЕТ РЯДОМ СО МНОЙ.
«По-моему, это замечательное в своей раздраженности признание в любви», – сказал мой добрый приятель Сергей Вересков.
А я подумал: «И то правда. Как хорошо, что тот, кого мы любим, есть. Как бы этого человека ни звали. Маша, Оля, Степан, Сеня, Катя, Максим. Хорошо, что пока нет с нами нашего одиночества, которое мы так все лелеем. И которого еще хлебнем, наедимся которого, належимся с которым в нашем полудетском, полустарческом гробу. Как тогда, в комариный июль нашего младенческого забытья».
Это я к чему? Это я к тому, что одиночество – это очень хорошо. Только в нем мы настоящие. Без лжи, без уверток, без желания нравиться. Встаешь, какой есть, ложишься, каким встал.
Но пока еще длится наша последняя любовь, течет вместе со временем мимо рук, сквозь пальцы (кажется, Бродский писал, что впервые он понял, что он поэт, в тот момент, когда посмотрел на свои руки и осознал, что через них течет время), пока она еще есть, можем немного и покривляться: например, расчесать волосы, постирать белый воротничок, встать с постели немного другим.
Что же касается конца, неминуемого финала, обязательного расставания…
Ну, значит, распадемся. Ну, значит, расстанемся. Предадим. Но пока это длится – это же круто?
– Нет, – говорит твое вечное желание конца.
И ты опять начинаешь все с начала. Неугомонный Нагибин, желчный и мстительный Винни-Пух.
«Приедается все, лишь тебе не дано примелькаться», – написал Пастернак про море.
Цветаева была, как всегда, более категорична. Мечтала увидеть свободную стихию, как увидел ее Пушкин, стоявший на романтическом берегу (невероятно глупая картинка: Айвазовский живописал Пушкина на скале, скалу грызут волны, Пушкин, поправ твердь, отставил ручку со шляпкой, видимо что-то декламирует – не веселый хулиган, безобразник и фрондер, а какой-то, прости господи, томный Бальмонт «Хочу быть дерзким»). Вместо всего этого великолепия в реальности Цветаева увидела серую полоску воды, скучную черную приземистую скалу с высоким торчком железной палки, которую к тому же зовут «лягушкой».
Серо-черная амфибия, проштрафившаяся царевна, представительница земноводных.
Была разочарована.
– Моря я с той первой встречи никогда не полюбила, – написала она. – Я постепенно, как все, научилась им пользоваться и играть в него: собирать камешки и в нем плескаться – точь-в-точь как юноша, мечтающий о большой любви, постепенно научается пользоваться случаем.
Теперь и море ей не угодило! Скажите, пожалуйста, какая цаца. Мужчин упрекала, Софье Парнок писала «вам было лень вставать из кресел» (а че, в креслах удобненько! – при нашей-то погоде), хотела, чтоб друзьям швырнули в лицо проклятье про неподаренное розовое платье (с зеленым кушаком, наверное, как у той чеховской героини), хозяев, у которых жила из милости, просила не хлопать дверьми.
В общем, вела себя сама как взбесившееся недолюбленное море.
С другой стороны, я ее понимаю. Я, например, первый раз море увидел в шторм. Но от этого больше его не полюбил.
Композиция моего разочарования была следующей.
Бабушка в виде Пушкина стояла на бушующем берегу. В закрытом советском купальнике, сером и скучном, как вся наша жизнь, на сиротском геленджикском пляже. Не могла войти в воду. Радостно вскрикивала. Я жался сзади. А вода в ненависти к нам – бледным московским людям – швыряла гальку на прохладный почему-то песок. В небе висели свинцовые тучи. А ведь нам обещали жару, черноморский переизбыток солнца, фрукты, настоящий, заслуженный размеренной однообразной жизнью, долгой московской зимой и тощей среднерусской весною курорт!
– Деточка! – сказала бабушка. – Посмотри! Вот, вот она, свободная стихия! Вот тут она впервые пред тобой! Вдруг катит волны голубые! И блещет гордою красой!
Волны были серо-буро-малиновые, на пушкинскую скалу этот задрипанный городской пляж не тянул.
– Буэ! – сказал я.
…Как написал в эти годы не известный мне тогда подпольный антисоветский поэт Всеволод Некрасов:
Этакий круговорот. Из которого нет и не будет выхода. Оливье (подпольный поэт про Новый год забыл), елка, магазин «Детский мир» с отделом елочных украшений, «Ирония судьбы, или С легким паром», долгие скрипучие зимние каникулы (вероятно, в ангине), невозможность для родителей поехать дальше Прибалтики, осоловелый выход в школу, потом скука третьей и четвертой четверти. Ну и потом только – взорвавшийся белым и сильнопахучим чахлым буйством май.
И тут – такой подарок! Шторм, ветра и песок.
В общем, все было по-цветаевски. Но моря я не люблю.
Да, я знаю. Мы все вышли оттуда. Там зародилась жизнь. Но сперва – даже там ее не было. Планета вообще выглядела не как теперь на глобусе. Океан был зеленым из-за большого количества железа, а небо было оранжевым из-за малого содержания кислорода. Сама же поверхность Земли была черной. Растений не было и в помине, и Луна была ближе. И только огромные приливы и цунами омывали жалкую сушу. (Так ярость моей Черной луны – это астрологический термин, не ищите эту Луну на небе – омывает жалких предателей в моей жизни. И их все больше и больше. Интересно, почему?)
Но напитались тогда воды разгневанного океана полезными минералами, смываемыми с берегов, отдалилась Луна, угомонилась планета, и стала возможна в океане первая жизнь. (Вот она, польза гнева!)
И тиктаалик (представитель ископаемых лопастеперых рыб из верхнего девона, имевших много общих черт с четвероногими) выполз из него.
Но море я все равно не люблю. Повторю это в третий раз.
Зато я люблю ссоры.
Во-первых, за то, что ссора определяет все. Все, что будет в дальнейшем. Показывает, по какому сценарию будут развиваться отношения между людьми. Например, в любви.
Вот представьте себе. Вы поссорились со своим возлюбленным (или возлюбленной). Вы побежали, всхлипывая, вперед, по табору улицы темной, от него, а он раз – развернулся и пошел к метро. Типа «перебесится дура, потом позвоню!». А что вы там одна среди теней и подворотен, в одном пуховичке, продуваемом близкой весной, без шапки («без головы», как говорила моя бабушка-Пушкин) – ему плевать.
«Эге!» – говорите вы себе. Значит, так и потом будет.
Или (если вы мальчик и поссорились с возлюбленной) звоните ей, а она молчит. Трубку не берет. Из друзей в Фейсбуке вас выкинула. А в Инстаграме написала, что умерла.
«Эге! – думаете вы опять-таки про себя. – А ведь потом будет только хуже. То же самое, но хуже. Чудес не бывает».
И будете правы.
Потому что если человек лгун, то он лгун навсегда. Если трус, то смелым не станет. Если кому-то с вами он в начале ваших отношений, когда еще не был свободен, изменял, то и вам потом изменит. Даже не сомневайтесь.
И этого не надо бояться. Просто идите вперед, в темные подворотни, в одном продуваемом коротеньком пуховичке. Любите лгуна, любите труса, любите предателя, только не обольщайтесь.
Потому что вся наша жизнь – это череда катастроф.
…Однажды в нас со всего размаху ударилась первая любовь. Как одна из протопланет в свое время ударилась в Землю. Удар этой первой любви был такой силы, что у нас (у Земли) образовался спутник (уже несколько раз помянутая здесь недобрым словом Луна). Сперва нам показалось, что этот удар и эта Луна – это исключительная и окончательная катастрофа. Ведь у нас снесло большую часть нашей земной (головной) коры, а возникшая в небе Луна закрыла полнеба. Но на поверку все оказалось не так печально. Когда мы оправились от униженья, стряхнули с себя пыль и камни, вдруг выяснилось, что теперь у нас сместился угол наклона земной оси и благодаря этому у нас есть сейчас благословенная смена сезонов.
Дальше больше.
Раньше воспоминание об этом жизненном крахе висело у нас над головой. (Луна же была куда как ближе, чем сейчас, она была громадной.) И яростно шумели на нашей личной планете шторма и цунами.
Но потом все успокоилось. Луна отдалилась от нас гораздо дальше. Да и сейчас все больше удаляется.
Но пока она бушует, пока она ярится, пока гнобит нас, сотрясает, казнит – омоем же безблагодатную каменистую почву своей жизни яростью наших зеленых океанов.
Напитаем свое внутреннее море полезными минералами. Зародим в нем жизнь.
И однажды выберемся на сушу, осторожно ступая по мелководью нашими кривыми лапками с перепонками на конце. Проверим, обернувшись, кто идет за нами, а кто, надувшись, бежит прочь. Кто обрывает телефон (прям оттуда из океана: «Але, але! Ты уже вышел на сушу? Начал эволюцию? Вернешься ли обратно? А как же я?»), а кто нет.
Одернем продуваемый всеми ветрами короткий девонский пуховичок.
Двинемся, переваливаясь на коротких ногах, в глубь не изведанного еще мира. И заселим планету.
Однажды следователь, издеваясь над его зверским голодом, дал ему тарелку щей, поставив ее прямо на пол. Но и этого ему показалось мало. Он смачно харкнул ему в тарелку. «И что вы думаете? – продолжал мой собеседник. – Достоинство? Гордость? Я осторожно отодвинул ложкой харкотину и стал есть».
<…> И вот он в Москве. <…> Иду по улице Горького, слышу, кто-то меня настойчиво окликает по имени-отчеству. <…> Смотрю, это мой колымский следователь. <…> Заходим вместе в «кафе Филиппова», занимаем столик. <…> А он говорит, что забыть меня не может. Стоит, мол, человек, качается, ноги распухли, из них жидкость течет, а он твердит одно: «Я только статистический случай». Долго мы с ним сидели, он все злодейства сваливал на приказ свыше. А я его спрашиваю: «А харкотину в суп тоже по приказу свыше?» – «Знаете, распаляешься…»
Тиранов – жалко.
Маленьких, крупных, заляпанных кровью, имеющих оправдания, не имеющих – всех. Особенно если посмотреть на них через желтые и синие пятна – на солнечном пятачке, не видя при этом их замученных жертв. Больше всех жаль почему-то президента Боливии (хотя, может, он ни разу не тиран, но его жест – объявить голодовку, чтобы приняли его решение, меня умиляет почти до слез).
Раньше ссылали целые народы в Сибирь, теперь объявляем голодовку. Какое паденье.
Но я понимаю и того и другого.
А как не пожалеть? Хотелось ведь – чтоб открыл коробочки, а там оловянные солдатики: взял их, а они живые, поигрался, надоели – спрятал, и вот они лежат, а все равно живые. Хотелось ведь – волшебства.
А получается: открыл коробочку через десять лет, а там трупики, трупики. Летит тлен и прах. Вонь стоит.
Тиран – это тот человек, который попытался (осмелился) стать совершенно счастливым.
Что же вы, суки, не дали ему то, о чем он просил?
Я не верю в то, что в самом начале любым тираном (Сталиным, президентом Боливии, Михалковым или еще кем) движет примитивная жажда власти. В то, что потом им движет желание стоять у руля, не отдать этот руль любой ценой, – верю. В то, что любой победитель знает, где находятся кнопки, на которые надо жать, чтобы все получилось, – тоже верю (то есть что он находится в безопасности, как бы нам ни казалось, что идет по грани). Но я также знаю, что почти изначально в нем живет понимание (физическое, на уровне еще не почувствовавшего этого в реальности пальца), как эта кнопка станет залипать. Что все кнопки на свете и все люди на свете предатели (это он тоже знает в самом начале, еще до всего), но он все равно идет к этим кнопкам и людям. Потому что по-своему любит их. Даже за то, что они – предатели.
И еще – я верю, что он отлично знает заранее, что будет медленно разлагаться заживо в своем кабинете от собственной же паранойи. Ну не в лесу же, в самом деле, живет: книжки читал, там все написано. Он все это знает, но все равно идет.
Потому что там – волшебство.
Поэтому мне понятно письмо-соболезнование от Пастернака Сталину в «Правде» (в стороне от коллективных соболезнований прочих писателей) по поводу подозрительной смерти жены уже заматеревшего вождя и учителя: «Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник – впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел».
Естественно, как художник. И, естественно, думал.
Потому что он думал в эту ночь именно о себе, и ему вдруг стал понятен символизм поступка. Вряд ли так уж четко внутри себя сформулированный, даже осознанный.
И смысл этого поступка – очень простой. Каждый сделавший собственный прорыв по изменению пространства и мира об этом знает. Он знает, что волшебство неразменно, оно просто – есть. Стоит кубом света и воздуха над человеком, решившимся принять вызов высших сил. И за это все тебе удается. От тебя требуется только стоять и этот воздух и свет пропускать.
А потом куб начинает размываться каким-то тревожным чужим течением, и первая волна спадает. И тут уже недостаточно просто быть. Чего-то там писать и чирикать. Или плести политические интриги. Тут требуется что-то реально серьезное. И тогда – интуитивно, не сам, не своими руками – тиран и художник приносят свою первую жертву. Не какими-то там далекими людьми (их до этого уже перехоронили пачками: тиран реально, художник символически), а свою жертву. Из тех, кто видел тебя голым. И, разумеется, не сами убивают – а отдают на заклание. Даже если это всего лишь самоубийство (как жена Сталина) или развод и разрыв по-живому (художник не хочет физически никого убивать, но убивает женщину, оставив и ославив, – убивает только за стихи, чтоб они – были).
Что там на самом деле происходит – никто не знает.
Но художник, как и сатрап, в определенный момент должен (хочет) переступить через смерть или публичное распыленье мужа, или жены, или другого близкого человека. Переступить через труп. В прямом смысле этого слова. Потому что они теперь мешают.
Вся печаль и мерзость этого шага в том, что теперь они будут мешать всегда.
И в ход пойдут (как у наркомана, зависимого от все увеличивающейся дозы уже рукотворного волшебства) все, кто попал под руку: ближний политический / поэтический круг, родные и близкие покойного, сам ты и еще полстраны и некоторые отдельные народности.
Тиран будет расчищать пространство у пьедестала (чтоб никто не подошел незамеченным: у китайских императоров что-то было подобное – не ближе чем на 10 метров), художник (все-таки какое мерзкое слово, если оно не касается впрямую рисовальщика) косит вокруг себя родных и близких, не приезжая попрощаться перед символической смертью. Косит – чтобы услышать новый свой голос. Чтобы опять оседлать волну.
Для этого вождь насилует страну и народ, а художник – самого себя.
Особой разницы я не вижу.
Дальнейшее – тоже немногим различно.
Тиран – закукливается (закрывается, запирается в кабинете: он уже видел этот страшный кабинет во сне). Художник – выворачивается.
Тиран резко забывает о своем детстве (все эти салки, садики, совочки, куличи – не для мифа, у тиранов – детство почти ересь), художник неожиданно о нем вспоминает и начинает его потрошить.
Железобетонная скорлупа закуклившегося тирана (в которой, как гад, он творит – на следующем неволшебном этапе – свои палаческие дела) ничем не больше отвратительна, чем вывернувшийся начинкой и перламутровыми внутренностями (живой требухой) художник.
Тут волшебство уже совсем заканчивается и дышит почва и судьба (как и было обещано).
Под словом «почва» надо понимать именно то слово, которое в реальном словаре: не земля, а скудный подмосковный участок, не шар земной – а брусчатка Красной площади, а под ней утрамбованный нечернозем (который так давно уже убился, что, даже если убрать брусчатку, на нем никогда ничего не вырастет: проклятое место).
Но и это еще чревато чудом.
У художника еще остается бог или то, что он под ним понимает. Как третья волна.
У тирана не остается ничего.
Жалко его.
Кому он там грозит пальцем, разбитый параличом и пролежавший несколько часов в мокрых штанах на полу в своем кабинете, когда вся дача забита охраной, но никто не смеет войти?
Однажды я написал, что если бы у меня было много-много денег и мне пришлось бы организовывать фонд помощи чему-то или кому-то, то я бы организовал фонд «Против насилия и человеческого унижения», потому что одна из самых страшных и навязчивых тем и призраков в моей жизни – это мучительные переживания чужого унижения и беспомощности перед этим. Даже не дети, а солдаты, изнасилованные женщины, жертвы социального унижения, люди в тюрьме. Не успел я это опубликовать, как мне пришло личное веселое сообщение с просьбой включить написавшего в очередь на помощь от этого фонда. Как пострадавшего от меня.
Написавший был лично знакомый, и очень близко, со мной человек. Меня это тогда рассмешило.
Я любуюсь на людей, которые осознанно могут сказать любой тирании «нет». Эти люди мне кажутся первосортными. Даже вопрос о том, что они, говоря это «нет», объединяются в такие же жесткие и безрадостные тиранические объединения (с такой же ненавистью к инакомыслию), – меня не смущает. Я ими любуюсь.
Мне с ними никогда не сжиться.
Потому что необходимое условие для этого – ощущение сверхценности своей личности и своих деяний. Я не чувствую свою личность сверхценной. Хотя мои деяния (стихи) стоят в десять раз больше стихов и деяний многих собранных в одну общую кучку свободных людей. Вот такой неприятный парадокс.
У меня есть знакомый 34 лет, похожий на десятилетнего мальчика (причем на десятилетнего мальчика с нарушением гипофиза, с неприятным цыплячьим лицом – впрочем, это лицо иногда светится, как на картине).
Я ему говорю (когда впадаю в ярость и гнев):
– Закрой рот! Ты урод и мокрица.
(Фонд «Против насилия и человеческого унижения» в действии.)
А он говорит:
– Нет, я красивый. Я – человек.
С ума сойти. Я бы никогда так не смог про себя сказать.
А все потому, что он чувствует себя первосортным, а я второсортным.
Все тираны чувствуют себя второсортными.
Когда нас будут делить там, на небе (на не существующем для этого небе): этого в эту белую кучу, а этого (меня то есть) – в серую, в небытие или в другое превращение: под камень, в настоящую мокрицу, – я не удивлюсь. Туда мне совсем не хочется, но я не удивлюсь.
Если нас будут убивать в подворотне или вагоне метро и его будут пинать, как мячик, издеваясь на прощание (а он будет плакать от боли и унижения), он будет все равно твердить:
– Я красивый. Я настоящий. Я живой. Я человек.
Меня тоже, может, будут пинать. Но я не удивлюсь. Я свернусь в позу личинки и буду твердить про себя: «Я мячик, мячик».
Если мне дадут власть – и, как этой весной, ко мне придет моя паранойя (этот ад желтых и синих пятен) – я могу сослать всех, кто посмеет сказать что-то плохое про меня, караваном в Сибирь. (Потом, правда, возможно, верну с полдороги, я отходчив – но сути это не меняет.)
Если мне дадут слишком мало власти (для того чтоб сослать полстраны в Сибирь), я объявлю голодовку.
Кстати, в суп не в суп, а в лицо я тоже харкал.
…У Ван Гога есть картина, которая меня очень тревожит и радует. Это хрестоматийные «Вороны в пшеничном поле». Я раньше боялся безумия. Ну, и слабоумья боялся. А теперь смотрю на эту картину и думаю: нет ничего плохого, когда личность распадается, особенно когда она не сверхзначима. Синие пятна мешаются с желтыми. Расходятся вздыбленные красноватые тропинки (их вроде бы три). Зеленый дерн бежит рядом. А ты сидишь непонятно где, и через тебя проходит ветер. Сегодня он грустный, завтра веселый, послезавтра скучный. Для тебя это уже завтра или еще сегодня. А на самом деле проходит только пять минут. Но всем уже надоело смотреть на то, что ты то плачешь, то смеешься. Не ходишь под себя – вот и славно.
– Ш-ш-ш-ш, – говорит новый ветер и колышет желтую рожь. И вот ты слезоточишь от такой боли и одиночества, что будь в уме – то задохнулся бы. Но ты не задыхаешься – это ведь просто такой ветер: он идет через тебя, ни за что не способный уцепиться. Он может быть долгий, очень долгий, но рано или поздно он кончится. И ты станешь смеяться или урчать, как кот.
Я и сейчас этот ветер ощущаю, но мои попытки объяснения его для себя – бессмысленны и по-человечески бездарны.
Потому что это просто ветер, в нем нет смысла.
Тем более на человеческом языке.
Желтый, синий, тревожный, счастливый, облачный.
И никаких солдатиков.
Но это совершенная иллюзия. Солдатики там есть. Они прячутся в четко отделенной от кобальтового неба сумасшедшей желтой пшенице, колышутся в ней и гнусно пахнут.
…Я сдаю экзамен на отсутствие тирании во мне круглый год.
И каждый год на твердую двойку.
В определенном возрасте (особенно когда у тебя есть маленькая тупая, злобная собачка), даже если у тебя нет детей, у тебя включается отцовский инстинкт.
Ну заложено это в генах. Какой бы ты ни был нежный цветочек, все равно включается. Вот такая вот засада. Кто-то начинает нянчиться с учениками, кто-то выращивать кактусы или аквариумных рыбок, кто-то поучать соседей, кто-то исправлять орфографические ошибки в интернет-сетях у малознакомых людей, а кто-то заботиться о друзьях.
Это нормально. Умные эволюционисты-ученые пишут, что у некоторых мужчин отцовский инстинкт просыпается где-то после 40–50–60 лет. Это как раз мой возраст! Сорок мне давно уже было, шестьдесят не за горами (будет через десять лет) – вот и поперло!
Думаю: что ж это такое? Щекочет где-то в области митохондрии. Прислушался. Точно! Он. Отцовский инстинкт.
Думал, ограничусь только поучениями в своих прекрасных колонках. Выяснилось, что нет. Расцвел он пуще выше упомянутого кактуса, а подвижный – что твоя рыбка.
Еду тут надысь со своим приятелем из Питера (он к своей бабе, я – к своей суке). Он приболел.
Насморк, температура, кашель, горит, ерзает. Ну вот реально горит.
Я ему говорю: «Измерь температуру!» И градусник ему, заранее купленный, под нос сую. Он измерил – 38 и 2. Непорядок. Я ему походный «Антигриппин» дал, витамины С и А, какие-то травки в сок намешал. Он выпил, затих. Спит. Так я его и через час разбудил. «Измерь, – говорю, – опять! Упала ли, нет?» Он, как послушный ягненок, измеряет и даже мне градусник обратно сунул, чтоб я посмотрел. Чисто дитя!
«Господи! Как я докатился до жизни такой?» – подумал я, рассматривая упавшую его температуру. А потом понял. Это не старость, нет. (Хотя и она, конечно.) Это новый я. Ведь мы – это то, что есть для нас сейчас самое молодое (в перспективе будущей жизни, потому что прошлая жизнь не в счет). Прошлое же – это только воспоминание. Иными словами, жизнь – это только сейчас и то, что будет впереди.
И впереди у меня – одно метафизическое отцовство. Кстати, не всегда доброе.
…В роду нашем (по папиной линии) ходило два предания, две благоуханных легенды. (Почему-то материнская, в которой все из крестьян, линия никаких мифов из своей жизни не сохранила.)
Первая – о том, как мчались молодые и разгоряченные, судя по всему юной любовью и вином, прапрадедушка и прапрабабушка в компании других, ныне уже рассыпавшихся в прах, молодых людей в санях по еще дореволюционной России. А в дореволюционной России и снега, как известно, глубже и пушистее были, и колдуны водились.
И вспомнили они, эти молодые эксплуататоры (ну извините, у меня по папиной линии все исключительно дворяне были и миллионерщики-купцы), о том, что живет где-то на недалеком хуторе один такой колдун. Обычный дядька. Только умеет он любовь приворожить. Порчу навести. И будущее предсказать.
– Смотрите! – закричал один из будущих расстрелянных большевиками юный повеса. – А вот и его дом!
Коротко сказка сказывается, да еще быстрее, чем сказка, дело делается.
Осадили они лошадей, вылезли из саней, вошли в сени, оттоптав снег на половик, потом в избу. В избе – колдун стоит. Борода лопатой, черна словно смоль, глаза – как угли.
– Зачем пришли? – говорит.
– На будущую судьбу погадать! – брякнул первое попавшееся самый смелый.
– Ну хорошо.
Развел черноугольный колдун лет сорока восьми на огне какое-то зелье в миске, стал туда травки бросать, пришептывать, а молодые люди стоят, в кулак прыскают (ну, дело-то молодое, у них один секс, еще сексом, впрочем, не названный, и смех на уме). И кто-то прыснул слишком громко.
Колдун только взглянул на него коротко, огонь задул, травки обратно в тряпицу убрал, «пошли вон» говорит.
Тут уж вся компания в смех бросилась. (Ну, вы знаете, так бывает, когда до изнеможения.)
И только колдун им вслед проклятие шепчет:
– Потом пожалеете.
И вот вывалились они гурьбой во двор («гурьбой и гуртом», напишет через тридцать лет Мандельштам в первой половине страшного этого века), ржут, гогочут, исходят молодым соком. Сели в сани, гикнули и поехали.
Только вот на шестом километре их лошади понесли.
О какое-то дерево – шмяк, сани перевернулись, один из гикающих виском об оглоблю, у девушки все лицо в крови, другие – кто со сломанной рукой, кто в синяках, кони вырвались – и в поля.
«Потом пожалеете», – сказал им, если помните, с отцовской ненавистью колдун.
Потом – и пожалели.
В фильме Никиты Михалкова «Утомленные солнцем» есть несколько эпизодов, когда не увиденная никем, еще до всех страшных событий, до черной машины за калиткой, до разбитого лица комдива Котова, до всех тоже оставленных за кадром унижений и лагерей, – как предвестник, как грозное предзнаменование, по дачному участку и комнатам главного героя фильма проплывает шаровая молния.
Более того. С упоминания о шаровых молниях («так же неожиданно появляются, как и исчезают, – читает французский камердинер энкавэдэшника Меньшикова, – и есть версия, что это часть хорошо продуманного диверсионного плана») фильм и начинается.
Громко говорит радио, звучит фамилия Вышинского, на письменном столе лежат патроны. В обойму закладывается всего один. Долгий телефонный звонок, он сильно бьет по ушам. Однако трубку никто не берет. Меньшиков подносит дуло к виску, на лице его пот, а щелчок пустой. Наконец трубка поднимается. «Это я, – говорит герой Меньшикова, – я согласен». Судьба комдива Котова решена.
Судьба моей хлебопечки тоже.
Но об этом надо рассказать поподробнее.
Так уж получилось, что недавно я должен был уехать из Москвы, оставив свою бедную нервическую собачку одной не менее нервической женщине. Марианне. (Есть у меня такая подруга. Ну да вы про нее слышали.)
И вот сплю я в чужой стране, рядом с ночным морем, в жарком даже ночью городе, и вдруг приходит сообщение. «Вы не поверите, но сейчас у нас с Чуней чуть ли не случился пожар!»
– Как? Что? – затрепетал я.
– Если бы я не ложилась так поздно и если бы не бдительность Чуни, мы бы обе сгорели! – начала свой огненный рассказ Марианна. – Было уже три часа ночи, на улице бушевала гроза, а все окна были открыты. Я сидела в комнате, писала свой роман «Я сказала ему страстное нет». Автобиографический. Вдруг на кухне раздался сильный хлопок, собака залаяла и побежала на кухню, я за ней. Смотрю – а хлебопечка горит. Языки пламени, дым. Огромная оплавившаяся дыра. Сбоку хлебопечки. Что делать? Закрыть огонь одеялом? Но каким? Собой? Я не готова! Я плеснула тогда туда водкой, а хлебопечка загорелась еще больше. Это была шаровая молния!
Почему-то я сразу поверил. Первые письменные упоминания о странных и загадочных огненных шарах можно найти в летописях аж 106 года до нашей эры: «Над Римом появились огромные огненные птицы, несущие в клювах раскаленные угли, которые, падая вниз, сжигали дома. Город полыхал», – рассказывалось там. Наверное, жители думали, что это божье наказание.
Так же решила и Марианна. «Я приношу вам несчастье! То дверь сломается, то потоп с потолка, то вот теперь молния! Когда вы приедете, я отдам вам ключ, а сама уеду на Валаам».
Еле сумел ее успокоить. Убедил, что без ее романа «Я сказала ему страстное нет» мир оскудеет. Так что Валаам пока пусть подождет.
Но вопросом шаровой молнии, однако, заинтересовался. И вот что выяснил. Оказывается, не все известно еще науке (в отличие от лженауки, ей-то все уже хорошо известно) об этом загадочном метеорологическом явлении. Например, ученым не вполне понятен состав этого вещества, которое позволяет шаровой молнии проникать не только через открытые окна и двери, но и через узкие щели и даже через замочную скважину.
Есть даже свидетельства, что молния втекала в дом через телевизор, розетку и иногда появлялась в кабинах пилотов. После чего – ап! – и шар опять восстанавливал свою изначальную форму. Но все это сложно для таких хорошеньких белокурых и темных головок, как у вас, мои дорогие читатели! «Состав, вещество, плазмовый шар, кабина пилотов».
Поэтому расскажу только еще один факт про эту молнию.
Был зафиксирован случай (представляете?), когда плазменный шар, проникнув в дом, попал в бочонок, где находилось шестнадцать литров только что принесенной колодезной воды, и при этом шар не взорвался, а, вскипятив воду, исчез. После чего вода, закончив кипеть, осталась горячей в течение двадцати минут. Вот бы нам такое! Когда у нас летом отключают на десять дней горячую воду. «Шаровая молния – на страже интересов народа». Звучит!
Если бы не мой страх перед законотворческими социальными институтами, я бы внес это предложение в Думу. Но сейчас приходится удовольствоваться тазиком.
Однако вернемся к нашим баранам. Шаровая молния такая же загадочная, как и мясной дух для вегетарианцев. Кажется, вот она! – висит в воздухе, а вдруг бац – и уплыла. Кажется, был невинно убиенный барашек – и нет его, а все равно его мясная плоть взывает к отмщению. Недавно я прочитал рассказ одного своего виртуального знакомого в Фейсбуке про то, как, будучи вегетарианцем, он – в какой-то пьяной компании – все-таки наелся перед сном плова. И ночью с ним случилось невозможное.
Ему приснилось, что он и есть тот барашек, которого они съели. Что каждая клеточка его тела – это и есть тот баран, которого ведут убивать. «Мне приснились его последние мысли. Даже не они, ну какие мысли у существа, подобного барану? (Как будто у человека много мыслей перед смертью. Не обделаться бы.)» И даже больше: это нельзя было назвать мыслями, скорее это были переживания. Бурные, скомканные, но развернутые в приближающееся пространство смерти всплески тоски и отчаяния. «Его ощущения, импульсы, рефлексы, рептильный ужас, отчаяние, боль… полное ощущение этого «глупого» существа, его страх, беспомощность и одиночество».
А потом человек проснулся, записал этот сон и забыл. А тот барашек – нет. Хотя бы потому, что теперь нет этого барашка на свете. И нечем ему этот ужас забывать. Он просто ушел – вместе со своим блеяньем и меканьем в плов.
– Иногда мне кажется, что скоро может свершиться что-то ужасное, – сказала мне однажды Марианна. – Какой-то апокалипсис. Но мы пока не верим в него, ходим, смеемся. А он уже вот – за углом. И до конца нашего мирного существования всего несколько шагов. А мы не знаем об этом и ровно перед этим углом сворачиваем в открывшуюся только что яркую кондитерскую и заказываем себе чашку чая с пирожным. Но ужас все равно ждет нас за поворотом.
И тут я вспомнил еще одну историю. Про чай.
Мне ее рассказал мой недавний знакомый, который почему-то добр ко мне, заботится обо мне, ничего не просит взамен. Просто как чертик из табакерки появился под перезвон своего телефона и заботится.
И вот он мне рассказал:
– У меня есть в Германии сотрудник, не просто немец, а настоящий фон. Мы с ним дружим и много общаемся. Он очень давно и часто ездит по командировкам. У него дочь. Когда она была еще очень маленькой, он объяснял ей, что «папа ездит в экспедиции за сахаром», потому что и на самом деле привозил ей из поездок многоцветные упаковочки из разных мест. А потом рассказывал, где он был и что видел.
Сейчас его дочери двадцать три, но он из всех поездок продолжает привозить ей эти разные пакетики с сахаром.
– Немцы – люди очень закрытые, – продолжает свой рассказ мой таинственный новый знакомый, – вы можете за десять лет проживания на новом месте не сойтись ни с кем. Но иногда получается. И вот однажды мы с ним просто сидели в кафе, и он взял из сахарницы одну упаковочку (знаете, такие длинные, их надо сломать пополам и сахар высыпается из обеих половинок). И убрал в карман. «Зачем тебе это?» – спросил я. «Для дочери».
– И теперь я тоже играю в эту игру и привожу ему из своих поездок такие же упаковочки. Меня приглашают на чай, и мы рассказываем друг другу, кто где был, с кем встречался и что видел. Семья чужая, но сама история – дивная, как-то связывающая всех нас история, – закончил он.
И вот теперь я сижу и думаю. Мы живем сейчас трудно, но свободно. Нет ни речей Вышинского, ни единственного патрона в нагане, ни конца света за углом, ни черной машины за воротами. И все хорошо. И хлебопечка, и хлеб, и вино. И сахар в пакетиках.
И вдруг вплывает шаровая молния.
– Тссс, – шепчет древняя старуха моложавой старухе (почему женщины так любят шептаться?), – а то он поймет.
– Нет, мама, не поймет, – отвечает шепотом моложавая старуха. – Так вот, – продолжает, – поймали в Сокольниках вечером, было их шестеро, а она была беременной. Так они положили доску ей на живот и стали качаться. Как на качельках.
– Я бы таких по пальчику резала, – убежденно говорит 80-летняя.
– Мама, это не по-советски.
– Еще как по-советски.
И опять – шшурх, шшурк, шшурк.
Шепчутся.
…Ясный осенний полдень, солнце лежит прямоугольником на паркете, парк Сокольники шумит невдалеке, почти под окнами: большие такие деревья, машут приветственно верхушками – приходи к нам ночью, мы с тобой поиграем. Еще пахнет свежемолотым кофе (прабабушка очень его уважала). Я не люблю теперь свежемолотый кофе. Пью во взрослом состоянии исключительно растворимый. Впрочем, раньше он был кисловатый какой-то, сыпучий, единственный в своей серебряной банке. А теперь – такой большой выбор. И гранулированный, и с добавками, и с пенкой.
В общем, не знаю, какие там сказки рассказывала Пушкину его Арина Родионовна (наверное, про Черномора и Русалочку), но знаю, что Пушкину – повезло.
Русской классической литературе вообще повезло. Ни про какие такие ужасы в ней не было. То ли не писалось как-то, то ли этот дефицит, как всегда, восполняли иностранные авторы. На все про все один только наш Гоголь – с его страшной местью и выходящим из рамы портретом. Но разве это страшно?
И только потом, когда все сдвинулось, потом еще раз сдвинулось, перевернулось и улеглось, когда всех поставили на карачки, а потом выпустили (как героя фильма Германа «Хрусталев, машину!»), дескать, живи, если сможешь, – вылез настоящий (тошнотворный) страх. Страх как обморок от унижения. И собственного бессилия перед… – ведь ни прикоснуться, ни понять. Только убить.
Не случайно – опять же иностранец (о, как же нам их отблагодарить) – Стивен Кинг именно отвращение выделял в особый вид тех чувств, которые людей пугают, но не отпускают. Был такой рассказ у Петрушевской, в девяностые годы, из ее цикла про городские истории, в жанре «литературный жестокий романс». Деталей его я не помню, помню только, что там убили какую-то девушку, разрезали на куски и спустили в канализацию. А потом хозяйка открывает кран с горячей водой, чтоб посуду помыть, а из крана – палец. С маникюром.
На том и стоим.
Известная японская сказка. Заблудилась девушка в лесу, вдруг видит: степь, там костер, вокруг костра люди. Обрадовалась, побежала к огню. Люди сидят кружком, улыбаются. Она говорит: «Наконец-то я нашла хоть кого-то живого». А они – улыбаются. «Можно, – говорит девушка, – я с вами до утра посижу?» – «Можно», – отвечают. И улыбаются. Села девушка и спрашивает: «А вы вообще кто?» – «А мы, – отвечают, – вот кто». И проводят по лицу ладонью, и лица у каждого – как голое яйцо. Демоны.
Закричала девушка, выскочила как-то из круга, бежит – опять заблудилась, изранилась вся, вышла к обрыву. А там, на краю, стоит прекрасный юноша. Одет как горожанин. Она к нему. За защитой. Он ее спрашивает: «Что ты такая испуганная, милая девушка?» Она все и рассказала ему, плача, как ей демоны в степи встретились. И как потом вдруг провели по лицу ладонью, а оно у них как яйцо стало.
«Вот так?» – спрашивает. И улыбается. И ладонью по лицу проводит.
А оно у него – голое, как яйцо.
Самое страшное в городе – не то, что тебя собьет машина, тебя прирежут в подъезде, или ты задохнешься в метро, или взорвут твой дом. Надо быть очень крепким на голову человеком и слушать в детстве только сказки про Чебурашку, чтобы бояться именно этого.
Самое страшное в городе – это то, что у него есть второе дно. И это дно – внимательно к тебе и одновременно безразлично. Внимательно – потому что потаенно за тобой наблюдает. Безразлично – потому что именно ты ему не нужен. Оно не знает твоего имени, ему нет дела до того, какие сказки тебе рассказывали в детстве и кто ждет тебя сейчас, поскуливая у входной двери, дома. Ему чихать на твои родинки, и оно точно не собирается узнавать, хочешь ты или не хочешь умирать, быть качалкой для шестерых подростков или гнить в виде раба на цепи в чьей-нибудь ванной (была такая детская страшилка).
– Потаенные люди… Страшно именно этого. Я боюсь «припрятанных людей», – говорит один мой знакомый.
Я его понимаю.
До сих пор я хочу найти один фильм, который видел однажды, испанского режисера. Про центральный вокзал. То ли мать у мальчика умерла, то ли потерялся он, но стоит на шумном вокзале, а люди мимо него снуют, табло с расписанием, как домино, щелкает, пассажиры бегут с чемоданами, и никто его не видит… Но возле одной стены пристально наблюдает за ним старуха-чистильщица. Обувь она тут на вокзале чистит. Работа у нее такая. А в свободное от работы время любит бабушка телевизор смотреть. Тоже вполне безобидное занятие, кто же спорит. Да вот только денег на телевизор – нет. И она решает ребенка продать. Чего сироте без толку пропадать. И она его продает.
– Что-что вы говорите, Ваня, про «припрятанных людей»?
– Я говорю, что боюсь их. Что их там, на дне Города, целая сеть и что они все как-то повязаны вместе. Невидимой обычному человеку ниткой. И поэтому всегда могут найти общий язык. Вот вы бы могли продать чужого ребенка? Чисто технически?
– Да я и собаку свою, умом обделенную, и ту продать не могу.
– А вот они могут. То есть ЗНАЮТ, куда пойти. Не пойдешь же просто так к первому встречному: «Хотите купить ребенка? В публичный дом или на органы?» Нет, не пойдешь. А они идут. Потому что идут к конкретному человеку. И даже не спрашивают «хотите». Знают, что хотят. А потом вы за этим человеком, КОТОРЫЙ ЗНАЕТ, стоите в кассу или за слойками. Вы какие слойки любите?
– Я – с лимоном.
– Ну вот, стоите вы за своей слойкой с лимоном, коль уж так их любите, и вдруг вам становится плохо. Совсем плохо. Без дураков. Вы оседаете, как куль или мешок с дерьмом. А он говорит: «Я провожу». И ведет вас под ручку. Куда?
Я (с надеждой):
– Продавать в публичный дом?
Ваня (с сомнением, поглядев на меня):
– Ну… может быть…
Интеллигентный какой Ваня попался.
Как бы его отблагодарить?
Даже не знаю.
Современная русская сказка, рассказанная в интернете: «Мне часто снятся кошмары об этом: городской транспорт, которому, оказывается, изменили маршрут, и он привез меня в такое место этого города, в котором ты вообще ничего не знаешь – даже сторон света».
Иногда кажется, что это потайное дно Города, его Темную Сторону чувствуют не все. «Я боюсь, что меня столкнут под колеса в метро». Pussy Riot «А я боюсь погромов или неуправляемых толп, вот как в прошлом году болельщики устроили беспорядки…» – «А я полоумных старух и красного светофора».
Я думаю, написавшие это чего-то не договаривают.
Потому что темная сторона города связана не столько с людьми (точнее – не сразу с ними), а с какой-то его безразличной выталкивающей силой, если ты вдруг перестанешь играть по его правилам, откажешься или не сможешь быть в его системе. Темная сторона Города не обязательно хочет тебя умыкнуть. Иногда наоборот – выталкивает. Внимательность улетучивается, остается одно безразличие.
– Помните, Настя, я вам говорил однажды, когда мы шли по Москве: «Как хорошо, что нам есть куда вернуться. А если представить себе, что вот я или вы приехали сюда одни и это чужой город. А мы потеряли деньги и документы. А люди опять же снуют, солнце еще светит, но мы-то знаем, что скоро все разойдутся по домам и делам. Стемнеет, похолодает. Спустится ночь. НО ДО НАС НЕТ НИКОМУ ДЕЛА. Мы невидимки. Ты будешь идти по улице, кажется – вот они люди, и я еще живой, протяни руку – и ты сможешь дотронуться до чужой занавески, а за ней – желтый круг комнаты, семья чай пьет, пельмени жрет. Плюшками балуется. Но протяни руку – через форточку, потрогай желанную занавеску, и закричат – высокими резкими голосами, – ударят створкой. Милицию вызовут. Кто такой? Никто. Есть документ? Нет. И пошло-поехало, цыпленочек. Дно проснулось, открыло рот. Ам. Унижение. Камера. Выпал из системы. Стал только тенью. А ведь говорила родня: не выходи без паспорта. Никто не защитит. Кричи не кричи».
Или вот еще девушка пишет: «…я чувствую город, особенно большой, как отдельный организм, который я не могу понять, а он – меня не хочет. Потеряться – как отстать от города, когда он все время уходит от тебя. Пугает отсутствие какого-то общего пространства и времени у города. Пугает невозможность его охватить, запомнить, узнать».
Поэтому не стоит удивляться, что самый распространенный страх у городских людей – что, если тебе станет плохо, никто не бросится тебе помогать. И ведь действительно не бросятся. Потому что нельзя охватить и запомнить. Вас слишком много. А если и захотят броситься – то побоятся. Потому что в городе ты тоже один из многих, и твои мотивации становятся не твоими, личными, а какими-то усредненно-позорными: пол, возраст, вид. (В одной би-би-сишной программе был показан сюжет: шестилетняя девочка-актриса плакала на углу, подходили только женщины, все мужчины шли мимо. – Почему вы не подошли к ребенку? – спросили у одного. – Я испугался, что подумают, что я педофил, – честно признался прохожий. Я же мужчина. И мне 40 лет. – Я бы тоже не подошел.)
В общем, город как книжный магазин. Когда заходишь в него, думаешь с отвращением: «Как много книг. Я никогда больше не буду их писать. Это все равно, что плевать в море».
На самом деле ты просто боишься, что здесь тебя никогда – среди всех – не найдут. Русским пока трудно с этим смириться. Поэтому, наверно, и не было у нас раньше по-настоящему страшной литературы. А вот японцам, например, нет, не трудно. И никогда не было. Самые страшные мультики – японские. Там иногда показывают панораму места действия. Огромный, бескрайний пустой город, а спустится камера пониже – сплошной яой. И бежать некуда.
Но и это еще не все…
– Я родился и жил до тринадцати лет в большом городе. И теперь понимаю, почему не хочу там жить: из большого города никак нельзя выйти пешком. Привыкшие жить в б. г., как мне кажется, не ощущают необходимости этого делать. Но я иногда боюсь, что, переехав в б. г., мне вдруг нужно будет или захочется выйти, и я пойду, и буду идти час, другой, и начнутся какие-то индустриальные зоны, водохранилища с дамбами, гигантские машины, и чем дальше я буду идти, тем громаднее и непроходимее все это будет становиться.
Иными словами, если ты даже захочешь уйти, Темная Сторона Города тебя не отпустит. Она пойдет за тобой по пятам (не этим ли так отвратительны новые скоростные шоссе: из города можно сбежать только на скорости, уехать, – уйти из него действительно невозможно: грязь, котлованы, заборы).
И только ползучий парк Сокольники будет маскироваться под мелкие грязные деревья и неожиданные рощи… А за тобой уже идут, свистят, спешат по следу, тащат с собой длинную тонкую доску шестеро, чтоб покататься на твоем беременном страхом животе.
…Один из самых страшных кадров балабановского «Груза» – как раз этот долгий проезд милицейского мотоцикла с коляской (а в коляске – жертва для будущей бутылки) на фоне индустриальных пирамид под песню Лозы.
Какое уж тут «Молчание ягнят». Да у них – по сравнению с нами – сплошной Винни-Пух и компания.
Из всего вышесказанного следует только одно: если не притворяться и не быть самонадеянным, а прислушаться к своей тревоге, ты поймешь – мы живем за бумажной дверью. Я это чувствовал несколько раз. Один раз – когда протекла вода на соседей, в час ночи. Я вышел из ванны, и тут в дверь позвонили. Я открыл одним рывком (я никогда не спрашиваю, кто там), на пороге стояла соседка. «Вы меня залили», – нервно сказалала она. «Не может быть», – спокойно ответил я. Мы прошли в ванную, там действительно было сухо. Я отдавал себе отчет, что протекла где-то труба в стояке, что я тут не виноват (это в дальнейшем и подтвердилось), и поэтому был спокоен как танк, так что соседке ничего не оставалось, как уйти. Я закрыл дверь и понял, что она бумажная. Равно как и стены.
Когда это произошло и почему, я не знаю. Но факт оставался фактом: я понял, что кто угодно может мне позвонить среди ночи и, не дождавшись, пока я рывком открою дверь, проткнуть ее наманикюренным или заскорузлым ногтем и, всунув руку, помахать мне из прорехи: дескать, привет. А потом разорвать ее окончательно или, ради какой-то ненужной глумливой деликатности, нащупать замок и открыть его, повернув два раза против часовой стрелки.
…Когда разразится война (а сейчас многие живут в этом ощущении), город обнажит свою неприспособленность для жизни, неготовность – принять нас, живых.
Когда выключат телефон, когда разграбят магазины, уедут все власти, когда выползут из парка Сокольники бродячие собаки и те, чьи лица словно яйцо, когда перестанет работать канализация, опустеют трубы и разорвутся батареи, когда мы не сможем узнать про судьбу близких, которые раньше жили в каких-то двух жалких пересадках от нас, когда наконец Город повернется к нам своей Настоящей Темной Стороной – тогда мы поймем, почему нас так пугали картинки вымирающих городов.
Помню, ходила в интернете такая серия фотографий – «Умерший Детройт». И неважно, вымирал ли он в реальности или так было «удачно» снято. Ясно было только одно: картинки исчезающей деревни или развалившаяся времянка в лесу удручают не так сильно.
Потому что растущее дерево на крыше заброшенной времянки – это совсем не то, что дерево, растущее на соседнем от тебя балконе. А первобытная тьма, обступившая стены твоего деревянного дома и дверь в сени, совсем не то, что тьма там, где раньше все сияло и переливалось огнями и светом.
Об этом уже было написано (куда лучше) у Лидии Гинзбург в ее «Записках блокадного человека»: «Каждодневные маршруты проходят мимо домов, разбомбленных по-разному. <…> Страшная бутафория аккуратно сделанных, никуда не ведущих дверей. Разрезы домов демонстрируют систему этажей, тонкие прослойки пола и потолка. Человек с удивлением начинает понимать, что, сидя у себя в комнате, он висит в воздухе, что у него над головой, у него под ногами так же висят другие люди. Он, конечно, знает об этом, он слышит, как над ним двигают мебель, даже колют дрова. Но все это абстрактно, непредставимо, вроде того, что мы несемся в пространстве на шаре, вращающемся вокруг своей оси. Каждому кажется, что пол его комнаты стоит на некой перекрытой досками почве. Теперь же истина обнаружилась с головокружительной наглядностью».
Так что скоро, скоро придут и за тобой. И возьмут руку, и возьмут ногу твою, и возьмут губы. И доску с собой принесут, и бутылку.
– Тссс, – свистят две женщины, одна древняя, другая помоложе, но тоже старая. – Я бы таких по пальчику, по пальчику, по мальчику и по девочке.
– Тссс, – подсвистывает одна из них, спохватившись, – а то он поймет.
Да он понимает.
Слава богу, не шесть лет.
И что бежать некуда.
И что за ним уже пришли. И что – рано или поздно – придут и за вами. Они придут и откроют двери своим железным ногтем. И скажут: давай поиграем?
И вам тоже тогда никто не поможет.
Я обещаю вам.
Не благодарите.
Я все время рассказываю вам истории. За это мне и платят. Как коту. Я, как кот, и рассказываю. Пойду налево – сказка. Пойду направо – быль. Скоро цепь златая кончится, упаду я с дуба (рухну, так сказать), даже не вспомните обо мне. Но пока еще есть силы и порох в пороховницах, вот вам еще несколько бывших со мною «штук».
Например, про достоинство. Мне его сам бог велел не иметь (и ваши комментарии под моими жалкими статьями только тому лишнее доказательство), но все-таки оно у меня есть.
Помню, когда я был юным (давно это было: аж при Юрии Владимировиче, в смысле при Андропове), учился я в институте.
И учился, я надо сказать, из рук вон плохо. Прогуливал, не зубрил, надеялся на свою красоту. Как выяснилось, не напрасно.
Был у нас предмет (не знаю, что придумать: химия? – кто же поверит, что я химию знаю; высшая математика? – ага, ищи дурака! все, придумал! – методика преподавания русского языка в средних классах общеобразовательных школ). Несложный, но уж очень муторный. И была у нас преподавательница. Отличная молодая девка. Умница.
А я, как помните, ни в зуб ногой. В ее предмете. Сложносочиненные, сложноподчиненные, пунктуация, правила, опорные конспекты. Сам черт голову сломит!
Вот и не учил.
И достался мне на экзамене особенно противный вопрос. Что-то про сложноподчиненное предложение с однородными придаточными. Вы про такое слышали? Вот и я нет.
И плаваю я в теме, как карась в тазу. Слева – тьма, справа – тьма. Вверху – неуд.
Но, видно, я ей нравился. Что, конечно, странно. Вы вообще меня видели? Очки, астигматизм, глаза косые, волосенки с перхотью, чахлая грудь. Только и есть хорошего – это ноги и плечи. Но ноги – под партой. Плечи – дрожат.
И вот она говорит: – Воденников! Ну что ты не понимаешь? Скажи! Что тебя в этом предложении не устраивает?
И тут у меня гул такой в голове. Я его всегда там чувствую, когда момент истины приходит. Хулиганы ли когда, расставание с любимыми, отказ ли от гонорара, стихи. Или вот идея колонки.
Кажется: согласись, бездарный школяр! Не выпендривайся. Смири гордую выю. И вот он, твой зачет. Четверка в зачетке. Стипендия.
Не смирил.
Поднимаю я на нее глаза и так четко, нежно, по-военному:
– Меня, Светлана Иродиадовна, не устраивает только одно. Что вы со мной на «ты».
В общем, пришлось идти на пересдачу.
Или вот был другой случай. Произошел опять же у нас в губернии. Было мне уже сорок лет. А обещанного ума так и не прибавилось. И случилось со мной несчастье. Разорвало мне сосуды в голове.
Очень больно это было. Страшно. Я даже память потерял.
Но странным образом – не достоинство. (Разумеется, неправильным образом понятое. Спасибо, что исправили!)
Когда я лежал на каталке, в больнице, куда меня доставили, лежал и стонал от боли, моя подруга (ныне бывшая) и моя сестра (как вы понимаете, нынешняя) стояли рядом с моей каталкой и ждали в трепете врача.
Врач пришел.
Такой стремительный, пожилой, красивый. (Видимо. Потому что я его не запомнил. Я из всего этого вообще ничего не запомнил. Мне просто сверлили все 24 часа голову изнутри, с адской болью, мне было не до врачей.)
Пришел и говорит.
– Ты чего тут стонешь? Что это за театр? Что тебя не устраивает?
– Меня не устраивает только одно. Что вы со мной на «ты», – сказал я, на секунду оторвав пытаемую голову от наволочки.
Хирург, мягко говоря, обалдел.
Он, конечно, много чего в своей жизни повидал, и таких, как я, у него было пачками, но с того самого момента он меня, заходя в палату, называл исключительно на «вы». Хотя, как известно, нянечки и врачи все нам родные братья и сестры.
В общем, к чему я все это? А к тому, что нельзя себе положить сознательно границы (это как с любовью) собственного достоинства. «Вот на это я пойти могу, а на это нет». «Вот тут уступлю, а тут буду стоять до конца». Увы. Ты просто сталкиваешься с испытанием и тогда сразу понимаешь: все, это предел. Дальше я отступить не могу. Дальше – только паучья тьма. Шорохи лап. Быстрые всполохи падения вниз.
И самое главное, что твоя реакция тут непредсказуема.
Ты просто понимаешь, что там граница. И говоришь «нет». Возможно, что перед смертью. Потому что самое главное в этой жизни (а это я тоже понял давно) – не играть по правилам.
В этом «не играть по правилам» самое важное не главное слово («играть»), а зависимое (спасибо Светлане Иродиадовне!). Потому что вообще играть-то можно. Не в смысле изображать. А играть в свои игры. Предлагать свою версию.
Но только в свои.
…У меня есть подруга. Марианна. Она вообще девушка не в себе, а к пятидесяти стала совсем странная. Все ждет большой любви. Ага, как Ассоль. Ей уже на пенсию пора, а она все по воску гадает.
Но даже у нее в биографии было что-то разумное. И героическое, я бы сказал.
Я раньше об этом не знал. Но однажды пришла она ко мне, вся в цветах, серьгах и шарфе. (Шарф самолично вязанный, если кому интересно.) Выпили мы с ней. И зашел разговор о достоинстве.
И тут (бывает же с людьми такое: когда совсем от них этого не ждешь – потому что вообще ничего не ждешь – скажут что-то достойное запоминания) говорит мне Марианна дословно следующее. Я даже на диктофон записал. На память, потерянную до той легендарной каталки, не понадеялся.
– Мы тогда жили с подругой на Первом Казачьем на Полянке, – рассказывала мне Марианна, выпив второй бокал дешевого шампанского и закусив баранками. – На первом курсе учились. Полянка была старая, вся в особняках. Правда, особняки были не такие, как сейчас. А старые, жалкие, обшарпанные. Как правило, двухэтажные. И вот мы жили на первом этаже в мастерской одного художника. Не помню уж, хороший он был или плохой. Но к нам часто приходил народ, и все оставались.
А что молодежи надо? Правильно! Гудеж. А какой гудеж без водки и сигарет (тогда еще не повсеместно запрещенных)?
И сигарет в два часа ночи нигде в то время не было. Да и водку надо было покупать у таксистов.
– И вот пришел мой черед, – рассказывает Марианна. – Бежать за сигаретами. И было тогда, как я уже говорила, два часа ночи.
На улице ни души.
И только в отдалении я увидела компанию. Не приглядывалась, просто пошла к ним. Еще издали спросив: «Нет ли сигарет?» И тут они пошли мне навстречу. И только под фонарями я увидела, что это совершенные урки – бритые, страшные, веселые, с татуировками на запястьях. У одного из них почему-то хлестала кровь из порезанной ладони.
Они уже подошли, и как-то незаметно ретироваться не получалось. Они обступили меня, кто-то схватил за плечо. И такая уже чувствовалась во всем этом грядущая потеха, такое унижение. И тут, как теперь я понимаю, я как-то отключилась, это произошло непроизвольно. Я словно смотрела фильм со стороны.
Не обращая внимания на руку на плече, на их гадкие ухмылки, я сказала этому, порезанному: «А что у вас такое с рукой? Покажите мне быстро!» И он вдруг, сам, наверное, удивившись, протянул мне порезанную ладонь. Рана действительно была глубокая. Я абсолютно искренне вскрикнула. Говорю ему: «Вас срочно нужно перевязать. А вообще-то, нужно зашить было бы. Я рядом здесь живу. Пойдемте, перевяжу». Он как-то с интересом посмотрел сверху вниз, сказал парням: «Не троньте девочку», – и мы все пошли к нам, в мастерскую. Наш институтский, приличный народ слегка офигел. Когда увидел этих пятерых жутких мужиков. Но там действительно были йод, зеленка, спирт, и мы разорвали какие-то старые простыни, я его перевязала. Они сидели до утра, пили с нами водку. Которую уже сами и принесли.
И потом до самого конца нашей этой жизни на Полянке «перевязанный» и его компания к нам заглядывали – просмотреть, все ли в порядке с нами. Иногда просили себя нарисовать – им нравилось позировать. Ну, и рисунки были похожие.
Никто и никогда больше к нам не приставал. Ни в Казачьем, ни на Добрынинской: будто нас охраняли. Не могу сказать, что это льстило. Или было приятно. Нет. Я всегда по-прежнему чувствовала опасность. Исходящую от этих людей.
…На этом Марианна замолчала. А потом добавила: – Хотите, я расскажу вам историю про своего недавнего неудачного любовника? Он тапер.
– Нет! – в ужасе ответил я.
Сон – он как поезд: не успел вовремя прыгнуть в последний вагон – и все, следующий непонятно когда.
Или поезд, с которого тебя ссаживают. В пять утра.
…В очередную бессонницу заинтересовался грумингом.
Он многим животным свойствен, тут уж ничего не попишешь: почти все позвоночные, живущие малыми или большими группами, устроены так, что значительную часть времени птички, мышки и кошки проводят в физическом контакте друг с другом.
Про обезьян я уже и не говорю.
Щипики, обнимашки, покусульки, потискивания. Лангуры, павианы, гиббоны и шимпанзе очень часто дружески обнимают друг друга, лежат вместе, сидят, спят, прикасаются друг к другу, лижут, а павиан даже может слегка дотронуться, толкнуть, ущипнуть, куснуть, обнюхать или даже поцеловать другого павиана в знак искренней симпатии. Когда два шимпанзе встречаются впервые, они могут осторожно дотронуться до головы, плеча или бедра незнакомца. (О боже! До бедра!)
Есть такое и у людей. Я сейчас о социальных сетях.
Запостили твои знакомые описание своей скучной вечеринки в Фейсбук, или фото своей новой ярко-розовой машины кто-то выложил, или написал стихотворение (любовь-кровь, моя-звеня, ботинки-полуботинки, клеш-врешь), не успеешь оглянуться – там уже 12 лайков и пять комментариев: «круто», «хочу к вам», «а как вы этот салат нарезали?» или «о, нет, я предпочитаю заправлять салат майонезом домашнего изготовления».
Ну какая вам разница, чем она свой салат заправляет? Или, может, ты надеешься, что он будет тебя на своей ярко-розовой машинке катать?
Нет.
Это мы просто так гладим друг друга, успокаиваем, ублажаем, убаюкиваем. Выбираем из чужой социальной спутанной шерсти невидимых блох, аукаемся среди холода космоса и вечереющих джунглей в павианьей надежде, что когда-нибудь кто-нибудь придет и к нам. Придет и приласкает бестелесно, и обнимет, и, может, даже дотронется до бедра. И, чем черт не шутит, может быть, у нас будет долгая, метафорическая, ни к чему не обязывающая виртуальная любовь. Без тактильных последствий. Когда все жалеют тебя, ничем не пахнут и ничего от тебя на самом деле не хотят, ровным счетом ничего, кроме твоей обезьяньей нежности.
Но берегись поверить в это. Страшись заглянуть глубже в эти джунгли. Страшись даже лицо погрузить в эту мирную на первый взгляд траву. Ибо там ты увидишь ад.
Есть такой полуцикл у Заболоцкого. «Лодейников».
В нем был воспет уже один подобный славный мечтатель и доморощенный деревенский натуралист, на это заглядывание в траву себя сподвигший. Ничем хорошим это не кончилось.
В эпоху Заболоцкого не было интернета. Но он его провидчески предсказал.
Что бы ни случилось с нами – бессонница, радость, горе, не дай бог, чья-то родная смерть, – мы идем на своих тонких качающихся ножках в сеть.
Страшно быть в одиночестве. (Не поэтому ли так любят следователи всех стран институт «наседок»?) Страшно остаться без ночных голосов. И взаимных почесываний.
Но в этом интернете нас ждет только шорох тысяч смертей, одна из которых – твоя.
Прячутся в темноте шакалы, выглядывают смеющиеся черным глумливым смехом гиены из кустов, глодают хищные землеройки по личкам или закрытым группам твои нежные кости, раскусывают хорьки твой хрящик, пьют куницы твой птичий мозг.
Твой, кажется уже теперь бывший, товарищ самозабвенно (а может, испуганно? чем тебя, бывший товарищ, так припугнули?) будет защищать при тебе – за дружеским столом – какую-то очевидную полуночную тварь, топчущуюся на твоих внутренностях. Лапки твари в крови, сумасшедшие глазки радостно блестят в темноте, сама одутловатая, скучная даже в поедании твоих останков, а товарищ будет яростно лепетать между салатом и тортом о ее «хороших текстах» и о каком-то стиле. Стиль в перегрызании сонной артерии, – подумаешь ты. Красота в выпивании мозга из твоих же костей. Нежное изящество в отрывании еще теплых кусков твоего мяса.
Спи спокойно, бывший товарищ. Больше ты мне не он.
Впрочем, ты сам ничем не лучше. И на твоей совести была уже не одна загрызенная птичка. Да что уж там птичка. Поймал, как лев, однажды жирафика (грустные еврейские глаза, мосластые ноги, большие ляжки), съел жирафика. Теперь жалей об этом, казнись, дурачина. Жирафика не оживить. Убежал от тебя по радуге, заперся в высокой башне, отгородился небесным баном.
Да не из травы они смотрят на тебя, идиот. Из Интернета. Позволившего нам всем быть бесстыдными и беспощадными.
Впрочем, уже, кажется, снова всходит луна. Пора спать. Но ты опять ухнул в бессонницу. Упустил свой поезд. Опоздал.
Ну, тогда привстань на подушках, приблизь свое лицо – огромное лицо бога – к путанице джунглей, как это сделал Лодейников в одноименном стихотворении, посмотри. Лижут свои раны вырвавшиеся из наших лап несчастные жирафики гибким черным языком, наглаживают и львы свое больное место. А кто-то (какая-нибудь уже не к ночи помянутая землеройка, в особо неурожайный год вдруг ставшая плотоядной) натачивает свой символический нефритовый стержень под одобрительный гундеж твоего бывшего товарища. («Натачивает» тут эвфемизм, уж не обессудьте.)
А вот и сам ты.
Смотришь в светящийся экран, полусидишь на подушках.
А рядом с тобой лежит человек, спит. Приоткрыл рот, что-то бормочет. Вот перевернулся.
И он нужнее сейчас тебе и существенней, чем все эти тысячи полубезымянных крошечных людей в интернете. С их символическим социальным поглаживанием, с их причмокиванием, с их ночным уханьем и свистом.
Но первое свое «люблю» ты почему-то говоришь не ему. А им. Закамуфлированно, но им. Это потом уже ты, несколько раз сильно ударившись о выступ собственной глупости и эксгибиционизма, научишься фильтровать свой птичий базар, прореживать свои жучиные джунгли. Избегать гиен и их страсти к падали.
Научишься говорить прямо и без свидетелей.
Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я скучаю по тебе. Мне страшно в этом скрипучем мире. Я совсем один.
Погладь меня.
Человек рождается с какой-то памятью о другой жизни. Эта жизнь – только отражение той, куда он хочет вернуться. Она наполнена другим цветом, другим запахом, там все чрезмерней. Любовь в том числе. Это как герой из Ростана – всем известный Сирано. Точнее, его нос. Его нос чрезмерен. Но это все, что мы о нем помним.
Ник Кейв однажды сказал о песнях: «Песня любви никогда не бывает счастливой по-настоящему. В каждой из них должен быть потенциал боли. Нельзя верить тем песням, в которых говорится о любви, но нет боли или страдания, – скорее всего, под маской любви там скрывается ненависть. Они уводят нас от права, данного нам Богом, на грусть, от человечности. В песне любви должен слышаться шепот страдания, отзвук печали».
Это он просто как будто про
Как правило, это песня про любовь. Которая всегда либо была сразу не к месту, не сбылась, либо вот-вот закончится. У русских таких песен нет. Нам не до бархата. У нас ямщик. И этот ямщик замерз.
Нет, не хотим. Мы хотим про другое. Про силу и славу, про деньги и девок, про машины и крутых пацанов. Целуй меня скорей, восемнадцать мне уже, не мешкай. Увози, пока я еще куколка, за сто морей, или, в крайнем случае, за четыре моря. Что нам до того, что одна из этих девушек, что пела это когда-то давным-давно (самая красивая, самая жгучая – Жанна Фриске), умерла? Как тот ямщик. Замерзла в своей степи. Потеряла свои густые темные волосы. Какая нам разница? Пусть продлится этот бум-бум, дыц-дыц.
Но не продолжается дыц-дыц. Смолк бум-бум. Плывет над нами наша мука и мечта. Ностальгия по тем местам, куда нам нет возврата. Но которые ты до сих пор видишь во сне и потом просыпаешься в слезах, как школьник. Это твоя родина, сынок. И она утонула.
Вот и стой. Ибо
Если пытаться понять смертельность и трагизм существования любого настоящего поэта (кто бы это ни был – погибший ли на дуэли, покончивший ли с собой), сложно это объяснить чем-то иным, кроме как этим нерусским
Ни восторги, ни деньги, ни слава, ни чужие города и страны – ничто не утоляло этой тоски по не возвращенному им миру. Откуда они все происходили. Откуда они вытолкнулись, как птенцы. И задохнулись.
Рыжий. Хорошая фамилия. Это и клоун в паре с Белым в цирке. И отсылка к Бродскому («какую биографию делают нашему рыжему», сказала Ахматова, когда затеялся этот теперь знаменитый судебный процесс над ним). И лис.
Бежал по лесу лис, бил рыжий клоун белого в цирке, смеялся над ним, стал мальчик из Екатеринбурга культовым поэтом своего поколения.
Теперь снимают про него фильмы, делают спектакли по его стихам, просят написать о нем статью. Оказалось, что Рыжий – самый популярный поэт, которого читают на вступительных турах в театральный. Есть где развернуться: быть грубым, быть нежным, подпустить слезу, засмеяться. (Кстати, говорят, он прекрасно звучит на английском. Как Маяковский прекрасно звучит по-немецки.) Культурный герой Екатеринбурга.
А самого мальчика нет.
Спрашиваю у товарища:
– А что тебе нравится в Рыжем?
– Он какой-то простой. Человечный.
Потом подумал и добавил: – Это же конец девяностых. Он как Сергей Бодров.
И тут я понял все.
Это так и есть.
Бодров погиб в 2002-м, Рыжий – в 2001-м. И тот и другой – молодыми.
Евгений Евтушенко написал про Рыжего: «Уже в двадцать один год Борис Рыжий предсказал свою смерть. И хотя он говорил о другом человеке, но слишком личностно это звучало. Он, к несчастью, не встретил на своем пути Бориса Пастернака, который мог бы ему посоветовать, как мне в 1960 году, ни в коем случае не предсказывать в стихах свою трагическую гибель, ибо сила слова такова, что необратимо толкает поэтов на пулю или в петлю. У Бориса Рыжего это выглядит так: «…все равно пред глазами, на памяти, на слуху: /беготня по заводу, крик, задержавший нас, /труп, качающийся под потолком в цеху /ночном. И тень, как маятник, между глаз».
Но, чтобы повеситься, Борис Рыжий выбрал в отличие от самоубийцы-рабочего не заводской цех, а балкон собственной квартиры.
У Бодрова тоже были свои рифмы гибели. (Или это просто обычное наше человеческое сознание приписывает ткани бытия эти якобы значимые стежки и путаницу нитей? А на самом деле на этом платке ничего нет?)
В начале августа 2002-го, за месяц до отъезда на Кавказ на съемки фильма, у Сергея Бодрова родился сын.
Вечером 20 сентября 2002 года в Кармадонском ущелье произошла трагедия. Сошел ледник протяженностью пять километров, шириной 200 метров и толщиной от 10 до 100 метров. В результате стихийного бедствия пропали без вести 117 человек. Среди них и съемочная группа под руководством Сергея Бодрова, находящаяся в это время в ущелье.
Жена Сергея Светлана рассказывает, что вечером 19 сентября у нее был необычно длинный разговор с Сергеем. «У него был очень грустный голос, – вспоминает Светлана. – Мне показалось, что-то с ним случилось… Он был не такой, как всегда. Но Сережа успокоил меня и стал расспрашивать о детях. Обычно мы говорим с ним всего по нескольку минут, а тут наш последний разговор затянулся… Я чувствовала, что он никак не может попрощаться со мной. А на прощание он сказал: «Береги детей».
В общем, мой товарищ сравнил Рыжего и Бодрова. А у меня в уме всплывает как раз не это. Я почему-то вспоминаю другу рифму. К самому Рыжему, на поверку, отношения не имеющую.
…Помните, у Высоцкого (вы не можете не помнить) была такая великая песня – «Кони привередливые»? В ней он поет о смертельной и, по-видимому, последней гонке, скачке на край бытия, еще мгновение – и все будет кончено. Потом эту песню перепел Сукачев. И вариант Сукачева мне ближе.
Если у Высоцкого – это трагедия мужа и воина, то герой Сукачева, как подвыпивший мужичок (но от этого не менее живой и раненный близкой смертью), сорвал с головы кепку, бросил ее оземь (какую «оземь»? на пыльный сухой асфальт, средь окурков и чахлой весенней травы), куражится от страха и отчаяния, вскрикивает, топчет ее в пляске, один из ста пятидесяти миллионов, а не один-единственный (а умирать ведь все равно ему одному), не герой, не орел, просто мужик. Мальчик. Ребенок. Чей-то сын. (В варианте Высоцкого нет этой родственной горизонтали, у смерти нет родных.)
Так вот и с Рыжим. У Рыжего прекрасные стихи. Но для попадания в легенду этого недостаточно (как и недостаточно одной только ранней, преждевременной смерти). Нужна еще нитка, на которую ты подвесишь других. Некий крючок. Быстрая пружина. И у Рыжего она есть. Точнее, она есть у читающей публики. Это тоска по крепкой мужской поэзии, за которой скрывается подросток.
Это текст мальчика. Тут все как на ладони. С кем он там идет, с какой девочкой? Неважно. Главное, что ни одна девочка уже не заменит ему мать, да и не надо. Там нет ни эротики, ни любовного трепета, там детский сад. Бывший когда-то райским, потом покинутым (изгнали), временно желанным, потом страшным. Там – одиночество. Не та пушкинская (шалун уж отморозил пальчик, а мать грозит ему в окно) легкость, а наш страх и тяжесть, девяностые годы, индустриальный город, кто там за поворотом? – шпана? Но даже шпаны нет. Мы с тобой одни на свете.
– Говорить о Борисе очень сложно, – сказала мне одна знакомая поэтесса, Елизавета Редкина, – не только потому, что сказано о нем уже слишком много, но и потому, что он поэт исключительной парадоксальности.
– Ну а все-таки? – настоял я и приготовился записывать.
Но получилось опять же о мальчике.
Интересно посмотреть, что пишут про него почти классики. От Быкова до Прилепина.
Кто-то открещивается от необходимости говорить о его смерти. (А что такое поэт без его смерти, куда убрать крюк Цветаевой или лагерь Мандельштама?)
«…Мне не хотелось писать о смерти Бориса Рыжего, – пишет тем не менее о его смерти Дмитрий Быков. – Во-первых, «к решеткам памяти уже понанесли»: молодые люди очень любят хоронить своих сверстников, потому что это дает им повод для в з р о с л о й мужественной скорби. Теснее сплотиться своим несчастным потерянным поколением (у нас всякое поколение считает себя потерянным, начиная с беспрецедентно удачливых детей ХХ съезда), молча, не чокаясь, поднять горькую чарку… вспомнить товарища, причем все воспоминания строятся по образцу «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил»: но увы, мало кто не мог сказать о себе того же самого… С Рыжим та же история; надо сказать, и он, хороня ровесников, погибших по разным причинам и чаще всего от дурости, не избегал соблазна несколько пококетничать по этому поводу. Дело молодое».
Захар Прилепин (а я его люблю, хоть во многом и не согласен, и я сейчас не о его статье про Рыжего) сразу берет быка за рога. Причем бык и рога – политические.
«Это же было время непрестанных «разоблачений», несусветной русофобии, неутомимой борьбы с советской властью и с разнообразным наследием тирании, деспотизма, рабства и чего там еще, напомните. И у Рыжего об этом – ничего нет. Ни-че-го. Какое безупречное чутье вело этого парня: словно он сразу откуда-то знал – так нельзя, это стыдно, это – никогда не станет поэзией. Это, наконец, отдает и пошлостью, и предательством одновременно».
Я читаю это и думаю: «захолустье». (Это я не про Быкова и Прилепина, они вполне столичны тут.) Захолустье. Какое точное слово в применении к теме поэзии Рыжего. Помните, я сказал о потерянном рае? Да какой там рай! В захолустье. Герой Рыжего бредет по захолустью. И в этом нет ничего унизительного. Мы же все там бредем.
По поводу последнего. Кстати, очень печально, что многих и многих поэзия Бориса привлекает именно романтикой, так сказать, дворовости, маргинальности и криминальности. Понятно, что на самом деле на этом в стихах Бориса все не заканчивается и даже не этим начинается. Однако странным образом получается так, что и те, кто понимает истинного и трагичного, совершенно удивительного Бориса, все равно в своих изысканиях попадают как-то мимо. Получается так: читаешь работу, посвященную Борису, какого-нибудь умного и очень даже толкового дяденьки (или тетеньки, чего уж там), и он/она берется развивать какую-то мыслю, все убедительно, все аргументированно, и написано хорошо, вроде не подкопаться, не поспорить, ни в чем не уличить, но во всем этом совершенно нет Бориса-поэта, нет – и все. Выходит одновременно очень избыточно и совершенно недостаточно (и это-то при всей умности и справедливости).
Когда-то, кажется, Игорь Шайтанов назвал Рыжего последним советским поэтом (кстати, он не первый, кто так его назвал), а мне подумалось, что Борис вне хронотопа (пусть даже стилистического), потому что его «поэтика» (условное, книжное слово, так не идущее самому Рыжему) одновременно делает его и поэтом 19 века, и 20-го, и 21-го.
Просто «жизнь за смерть, а смерть – за жизнь». И никакого хронотопа.
Почему же получается так избыточно и так недостаточно?
Поэзия Рыжего – это стоять простуженным на сквозняке, не сопротивляться ни сквозняку, ни простуде и при этом любить жизнь и смерть с одинаковой степенью отчужденности.
По-моему, эта одинаковая степень отчужденности и от жизни, и от смерти и делает его поэзию парадоксальной. Его напряженность возникает в нем самом и направлена внутрь его, не подпускает в его промежуточность никого. Он совершенно один. И в этой одиночности («одиночности» – это точное слово, скорее, чем одиночестве, хотя есть и оно) сплошная любовь.
Что касается любви: с этим в его жизни было все в порядке, семья, в которой он родился, была благополучна, с женой Ирой у них была взаимная любовь, был сын. Только любовь в его поэзии совершенно не оттуда, не от человека. Взаимная любовь людей какая-то парниковая. А то – уродливая, полноценная в своем уродстве. Между прочим, мнения относительно его короткой жизни тоже расходятся: кто-то считает, что он состоялся как поэт и закономерно закончился, кто-то, что он лучшее еще не написал, а если и написал, то мог бы еще больше. Как по мне, это разговор такой же непродуктивный, как и разговор о том, какой он, последний советский, постсоветский и пр. Он одинаково НЕ принадлежал ни жизни, ни смерти. Поэтому его самоубийство равновелико его сослагательной продолжительной жизни и естественной смерти.
Все это приводит меня к мысли о том, что, несмотря на его талант, признанность, известность, уникальность, необходимость, его вполне могло бы и не быть. Но почему-то он был. И на этом все. Чудо нужно благодарно созерцать, а не лапать взволнованными руками. Да и рассказать о нем не получится. Все, сказанное, будет вторично. На то и чудо.
Ребенок приходит в большой мир. Чего ему от него хочется? От большого-то мира? Понимания. Любви. Вот тебе понимание, вот тебе любовь! – говорит мир. А оказывается, и этого мало.
У меня есть любимая песня. Ее исполняет группа
– поется там.
Главная героиня – робот. Ее создали для убийства. Все в ней как у людей. На поверхности кожи. А внутри – бомба.
Пока ее испытывают в подземных лабораториях, она успевает убить испытывающего. Поцелуем. Кислота, что ли, там? В ее слюне.
И потом она едет, по дождливым, ночным, но ярко освещенным улицам, в бурлящий, оживленный толпой театр. Убивает певицу (а она точный двойник ее, так и задумано). И вместо нее выходит на сцену.
А часики-то тикают.
И вот она лежит на макете земного шара, в красном платье, поет свою страшную попсовую песню, изгибается:
И люди в партере кричат от радости. Хлопают. Встают. Овация. И эта женщина-робот идет к ним, расставив тонкие руки. А часики-то тикают.
И вот в последний момент (08, 07, 06, 05, 04, 03 – отщелкивает бомба) женщина-робот, стоящая перед беснующейся толпой, в мехах, фраках и бриллиантах, закрывает глаза. Так мать прислушивается к толкнувшему ее в животе ребенку.
И бомба взрывается.
Так написал Борис Рыжий. Решивший (или ничего не решавший, а просто так получилось: кривая, как говорится, вывезла) построить свой дворец из
И нельзя сказать, что дворец неудачный. Или что архитектор – слабый. Нет, все отлично. И зодчий прекрасный, и дворец – надолго. Крепкий. Стоит. И ничего его не опрокинет.
Но уже сброшена кепка на асфальт (в пыль, в прах, в нежную апрельскую чушь, а по краям чахлые весенние российские одуванчики). Топчет Сукачев ее сапогами, кричит коням, чтоб не несли так быстро сани. И никто не видит, что где-то с краю стоит ребенок. Ничего особенного. Не ангел, не хулиган. Таких детей – миллионы. Он внимательно смотрит и слушает. Мотает на не существующий еще ус. Растет с этой песней, любит, пытается любить, уходит из Рая, находит свою новую девочку, теряет, становится известным поэтом, пьет.
А потом ребенок вешается.
Потом все, что останется от нас, – это анекдоты.
С анекдота начинается жизнь любого человека, им и закончится. «Когда ты родился, первым делом ты ухватил меня за палец, и у тебя были длинные волосы, а глаза как у папы, почему-то голубые, хотя у отца карие». «Когда Николай Петрович умирал, он вдруг открыл глаза и сказал: «Франция… армия… авангард…».
Анекдоты тут, разумеется, в старом, пушкинском смысле. Типа рассказы, к которым следует относиться по принципу: хочешь – верь, хочешь – не верь. Ну так вот мы – верим.
Губанов об этом написал отлично:
Ему было с кого это писать, примеряя на себя. Евтушенко так стоял.
К слову сказать, в тех же злых слухах и литературных анекдотах ходит следующее: Евгений Евтушенко обеспечил Губанову в своей «Юности» в 1964 году такую публикацию, что после нее (первой и единственной) поэта вообще перестали пускать на пороги литературных редакций.
В той злосчастной «Юности» были опубликованы три строфы из поэмы «Полина» (как одно стихотворение), после чего на Леонида Губанова обрушилась вся официозная критика. «Правда» и «Литературная газета», любимый тогда народом «Крокодил». Всего было примерно двенадцать штук фельетонов. «…Чтобы не сказать «доносов», – замечает один из авторов губановской сетевой биографии. «В те годы этого было достаточно, чтобы переломать крылья кому угодно, а уж молодому поэту – попросту испортить жизнь навсегда», – заключает он.
Вот эти три строфы.
Но и сам Евтушенко, когда гремел и блистал, тоже уже стоял среди ласк и анекдотов. Вот самый известный: «Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке. В нагрудном кармане поблескивала авторучка. Ахматова спросила: – А где ваша зубная щетка?»
Это добрый Сергей Довлатов.
К слову о бывших молодых. Еще молодой (тогда, тогда! – сейчас мы все тоже увяли), шумный и скандальный поэт Ярослав Могутин написал в одном своем верлибрическом яростном стихотворении: «Дайте мне яркие пиджаки Евтушенки!»
Пиджаков Евтушенко ему не дали. Потому что это ЕГО пиджаки. Они даже Бродскому не подошли. (Я, как старая лиса, вышел на лесную тропинку, нюхаю пыльную весеннюю землю, выискиваю тему «пиджак», и она – вот! вот! – выскочила из кустов, побежала, летит, улепетывает, только хвост ее кургузый, разноцветный, пиджачный мелькает.)
Евгений Рейн рассказывает:
«…Когда он (Бродский имеется в виду) освободился из ссылки, он не в Ленинград приехал, а в Москву. Он пришел ко мне и говорит, что три месяца не мылся. Я позвонил Аксенову, тот говорит: «Приезжайте немедленно ко мне». Мы приехали. Иосиф пошел принимать ванну, а мы не знаем, что делать дальше. Я говорю: надо позвонить Евтушенко. Тот случайно снял трубку. Я все рассказал. Евтушенко в ответ: «Немедленно встречаемся. Я позвоню в «Арагви», и нам дадут место». Приехали в «Арагви» – стоит огромная очередь, хвост человек на двести. Но вышел директор, и нас во главе с Евтушенко провели в отдельный зал. Сели. Но безумный Евтушенко говорит: «Поэт не должен сидеть отдельно от своего народа». Потащил нас в общий зал, где нет ни единого свободного места, но директор попросил – и все потеснились. Нам поставили столик «среди народа». Бродский был печальный, усталый и через час ушел. Понятно? В Ленинград он уехал через пятнадцать дней и все эти две недели постоянно встречался с Евтушенко. <…> Другой раз Женя ему говорит: «Ты очень плохо одет, у меня есть английский костюм, который я почти не носил, он на тебя…» Этого Бродский ему не простил».
Надо сказать, что эту версию Рейна сам Евгений Евтушенко оспорил: «Мы встретились в грузинском ресторане «Арагви». Любимец Ахматовой был одет слишком легко, поеживался от холода, и я инстинктивно снял пиджак и предложил ему. Он вдруг нервно залился краской: «Я не нуждаюсь в пиджаках с чужого плеча»».
Все!
Но анекдоты уже не остановить. Они сыплются и сыплются. И то Евтушенко сделал не так, и это. Меня смешат эти упреки Евгению Александровичу. Ему досталась слава, достался отзвук славы, достались его пиджаки, досталась анекдотичность. А ты сперва заслужи себе анекдотичность.
Если верить ученому Татьяне Черниговской, то нашему мозгу все равно: происходят ли реальные события, или человек фантазирует, или вспоминает, или читает книгу, или смотрит фильм, – переработка этой информации произойдет типичным для нейронов образом. Так же бывает и с галлюцинациями. Они, видения, для мозга имеют равную ценность со всей остальной информацией.
Если фиксировать работу мозга у человека, страдающего слуховыми галлюцинациями, то можно увидеть на томографе такую же активность в определенном участке мозга, как и у нормального человека, слушающего в этот момент реальный голос. То есть доказывать человеку, что чертей, ангелов, Бога нет – бессмысленно: он-то их видит, слышит, чувствует их и ощущает тактильно. Поэт – это тот, кто создает свою реальность. Засунь его в томограф, и тот покажет чудеса. С такой же активностью мозга на дисплее, как если бы черт или ангел сейчас в реальности явились ему, сердешному. Не верь глазам своим! Потому как глаза смотрят, а мозг видит. Но и мозгу не верь – его легко обмануть.
Это похоже на всю историю жизни Евгения Евтушенко. «Не верь глазам своим!» Он как будто двоится. Во всей его жизни есть какая-то двойственность.
Даже разные сведения о дате рождения приводятся: 1932 и 1933 годы. И место рождения тоже мерцает: то станция Зима, а то Нижнеудинск. А уж про отношение к нему разных людей и говорить не приходится: оценки совершенно диаметральные. Да и эта его жизнь – на две страны.
«Я почему-то всегда чувствовала в нем это, – говорит одна моя знакомая. – Вчера видела ночью фильм о нем, о конфликте с Бродским, которого Евтушенко обвинял в надуманном усложнении мысли, в желании сотворить загадку на ровном месте».
Я очень люблю такие вещи. Надо внимательно разматывать клубок чужих претензий к другим людям, к мирозданию: там и таится мерцающий ответ, неожиданная разгадка. «И разгадка жизни моей», – сказала однажды Ахматова. Да-да, разгадка нашей жизни в наших попытках запутать ее. Так и должно быть.
«Евтушенко видела в жизни всего раз. В Гоголь-центре был вечер года два назад. Читал многое по памяти и свою «Дору Франко» – по книжке, но редко заглядывая. Мне показалось, что он старался быть честным. В этом чтении, в ответах на вопросы, в размышлениях, в своих оценках и переоценках людей. Мне очень запомнилась тогда эта нота честности. Сознательного к ней стремления у него. Почти три часа без перерыва. Это было очень увлекательно», – говорит слушательница.
Иногда мнение просто слушателя и просто читателя важнее всех усмешливых воспоминаний современников ближнего круга. Что нам может дать «ближний» круг? Только иронию по отношению к нам и обвинения в самопиаре. Тоже нашли себе, понимаешь, оскорбление! В конце концов, и сам Евтушенко обвинял того же Бродского в самопиаре. И ничего!
Вообще, как раз обвинения Бродского в его самопиаре мне не кажутся справедливыми, хотя, безусловно, сам Евтушенко очень об этом заботился и постоянно делал себе этот злосчастный самопромоушен. Но это как раз нормально для такого невероятно энергичного и честолюбивого человека. Надо продавить под себя мир, продавить Вселенную. Надо воспламенить себя. Но нам? Что нам за дело до этого? Будем как дети.
Кстати, о детях. Помню, моя знакомая (по рассказам ее о своем детстве помню) долгое время тревожилась и любила загадочную песню про «котятки русские больны». Ну доброе сердце было у девочки! Кто ее осудит?
Потом уже догадалась, когда подросла. «Хотят ли русские войны?» – пелось в этой песне.
Еще из сплетен. Относительно недавних. Когда у Евтушенко выходила книга в одном видном издательстве, он позвонил редактору. (Редактор – Евгений Никитин, мой знакомый, так что все почти документально.)
«– Евгений, – сказал Евтушенко, – очень важные новости: я написал еще сто стихотворений. Я сейчас их вам пришлю! Их надо обязательно включить. Это мои лучшие стихи! Я сам поразился, когда их написал. У меня слезы выступили!
– Евгений Саныч, книга уже в печати. Я ничего сделать не могу.
– Как это – не можете? Вы не понимаете. Это очень важно – включить эти стихи. Это ваша обязанность перед русскими людьми, ваша миссия, Женя.
– Давайте через полгода сделаем переиздание и дополним книгу.
– Это будет обман тех, кто купит первый вариант. Они не прочитают главные стихи. А эти стихи – главные. Я все в себе переворотил, чтобы написать эти стихи.
– Евгений Саныч, но книга уже печатается. Я технически не могу ничего сделать.
– Я все понял, – сухо сказал Евтушенко. – Соедините меня с директором издательства.
– С директором издательства?!
– Да, Женя, с NN соедините!
– Евгений Саныч, я не могу.
– NN был для меня так же недостижим, как Путин, – замечает в скобках мой несчастный приятель. – Совершенно запрещалось кого-то к нему направлять.
– Как это – не можете? – спросил Евтушенко.
– У меня нет таких полномочий.
– То есть с Кеннеди и Киссинджером я мог связаться, а с директором вашей конторки не могу? – саркастически спросил он.
– Киссинджера после этого не могли уволить, а меня уволят. А мне семью кормить.
– Женя, вы – преступник. Вы – коллаборационист. Вы ставите личные интересы выше литературы. С вами я больше не работаю.
С этими словами он бросил трубку. Правда, надо отдать ему должное, в следующий приезд в Москву Евтушенко начисто об этом забыл. А еще через год, когда я перестал работать в этом издательстве, забыл и о моем существовании в природе».
Конец цитаты.
Очень мне нравится мысль поэта Игоря Караулова. Не Евтушенко придумал советскую туристическую поэзию. Ее основы заложил еще Маяковский, а дань ей отдали многие – и даже Николаю Заболоцкому на склоне дней довелось стихотворно отчитаться о командировке в Италию. Но Евтушенко в итоге превратил – при кротком непротивлении и даже финансовом содействии властей – поэтический туризм практически в дело жизни. Он объездил многие десятки стран, непременно стремясь убедиться, что в каждой стране живут красивые девушки, цветет прекрасная природа и готовятся вкусные блюда, но при этом все: и девушки, и цветы, и жаровни – тоскует о Ленине и социалистическом переустройстве общества.
Честно говоря, меня это совсем не удивляет. Ни телефонная сцена в редакции, ни вклад в туристическую поэзию. Понятно, что в человеке все время стучал этот мотор. Поэт – это вообще не тот, кто стихи пишет. И уж точно не тот, который пишет хорошие стихи. Поэт – это больное животное. Прислушивается, нюхает, пытается угадать. Припал брюхом (не ухом, это важно) к земле. И вдруг катается по ней, собирает репьи.
Или наоборот. Торгует телом, лицом. (Ну, в иносказательном смысле, расслабьтесь.)
От поэта вообще нечестно и бессмысленно ждать приличия. Он изначально бесстыден и непристоен.
Кстати, помните эту первую цитату, с которой все начиналось?
У Ахмадулиной есть похожее. Про тридцать лет. Видно, люди с эстрадной судьбой сильно вопрос возраста чувствуют. (Хотя кто его не чувствует? Вот Пушкин тоже в тридцать лет писал, что прошла младость, рифмовал, кстати сказать, со словом «радость». Да и Бродский, не к ночи помянутый, тоже унывал: «Старение мое, старение, где ты, ног моих стройных струение?»)
И вот именно Ахмадулина и сказала об этом со всей данной ей отвагой. (Я вообще их очень люблю. И Ахмадулину, и отвагу.)
Сейчас как раз весна. Евтушенко умер первого апреля. Как всегда, всех обманув.
Спасибо ему за то, что был. И так ярко жил. Дразнил нас, смешил, восхищал, оставлял равнодушными и раздражал.
Все, что останется от нас, – анекдот.
Анекдот тьмы.
Пастернак кормил с рук клавиши. То есть музыку. Я – только литературу. Пастернак – гений, я нет: он меня обскакал.
Зато я помню, что говорил Мандельштам про чтение стихов со сцены.
Это известная история.
Во «Второй книге» Надежды Мандельштам (одна из лучших книг ХХ века: злая, яростная, беззащитная и несправедливая во многом) Надежда Яковлевна приводит ответ Осипа Эмильевича на свой вопрос: «А какая профессия противоположна работе поэта?»
Мандельштам подумал секунды три и сказал: «Актер».
И точно.
Есть в своих стихах что-то стыдное. Не в том смысле, что ты занимаешься в этой жизни чем-то постыдным. Хотя, конечно, занимаешься. Писать стихи – это занятия не для мужчин. Мужчина мамонта заваливает. Или плотину строит. В крайнем случае собирает плоды, чтобы принести своей самочке: одна из причин нашего человеческого прямохождения. Это не я придумал. Это палеонтологи о такой версии говорят. Самочки древних протолюдей отдавали предпочтение тем самцам, которые приносили им любовную жертву. Бананы, кокосы, манго. Кто больше сможет принести, тому и приоритет. Выяснилось, что легче приносить сразу много плодов. Встав при этом на задние лапы. Так эволюция одобрила брачную проституцию.
Но вернемся к стихам. Плоды приносить самочке не стыдно, а вот пописывать стихи – да.
Ибо стихи – это всегда детская тьма.
Это тьма, шепчущая тебе про будущее предательство той же женщины, которой ты пять минут назад приносил плоды. Про победу поэзии над любой любовью.
Про то, что ты стоишь на крошечном пятачке за кулисами, слышишь гул собирающегося зала и понимаешь, что выходить перед людьми и читать – это и есть позор. Раньше шаман (а ведь именно он прообраз поэта, его предтеча) хоть прыгал и скакал перед племенем, чтоб вызвать дождь.
А ты выйдешь сейчас – и поймешь, что ты голый.
А люди будут сидеть, рассматривать тебя и думать: – Что же ты сделал, дурак, в своей жизни не так, если тебе, сорокалетнему дядьке, до сих пор надо писать стихи? Их же только обеспокоенные ранним половым созреванием прыщавые подростки пишут!
Но ты все равно выходишь и читаешь.
Я помню, как однажды стоял за кулисами в маленьком зале театра «Практика». Там зал на пятьдесят человек всего. И тебя уже «зарядили» за сценой. На театральном языке это означает, что помреж уже помог тебе спуститься из актерского коридора в маленькое пространство за черную ткань, которая тебя отделяет от зала. «Зарядил» – и уходит. Ты остаешься один. Ты даже слышишь, что говорит парень своей девушке, сидящий на первом ряду. Он говорит: – После всего поедем ко мне?
– Посмотрим, – говорит девушка.
А ты меряешь это малюсенькое пространство за черной материей (о, вот она игра слов: черная материя, черная энергия, тайный космос) мелкими шажками, метр на метр, и вдруг понимаешь: – А я в гробу. Точнее, нет. Это и есть предсмертие.
У тебя такой животный страх перед выходом на сцену, перед самой сценой, такое липкое отвращение к собственным стихам, такая тошнота, что в этот момент ты и понимаешь, что чувствуют люди перед расстрелом, перед смертью. А именно, что ты один. Только ты и «оно». И нет ни любви, ни прощения, ни надежды.
А потом узким лучом мелькает свет (это выходит иуда-помреж, оставивший тебя на самые долгие пять минут в твоей жизни). Он входит в твой полумрак с фонариком и шепчет: – Я даю знак осветителям. Через двадцать секунд мы начинаем.
И через двадцать секунд ты выходишь в обрушившийся на тебя свет.
– Я уже умер, – с каким-то животным восторгом думаешь ты. – Мне уже ничего не страшно.
И ты начинаешь.
Неловко даже признаться, но лет до двадцати четырех я не знал, кто такие «Битлз». Нет, то есть, конечно, я слышал о них и, разумеется, понимал, что все вокруг их любят, и даже, думаю, «
Поэтому (принимая во внимание факт священного к ним отношения) я был совершенно уверен, что это трагическая четверка, что поют они жесткие песни и что их концерты в далекой Англии или США – это прежде всего мистическое действие. Настолько пронзительное, что кажется, будто все четверо сейчас погибнут на сцене.
Другого варианта я не допускал. Как можно кого-то любить, если он не готов погибнуть? А иначе – зачем?
В двадцать четыре года – по перестроечному телевизору – я их все-таки увидел.
И был потрясен. Примерно так же, как был потрясен лет в тридцать пять, когда выяснил, что краеугольным камнем (и, насколько я понял, самым утешительным манком) христианства является обещание воскрешения. Причем в твоем же собственном теле. Я же всегда полагал, что это метафора. Опять-таки умудрился. Но однажды воскресный телевизионный батюшка (все-таки я углядываю тут какую-то закономерность и прихожу к выводу, что телевизор – зло) рассказал, что так именно все и будет. «Так что не бойтесь, – сказал он. – Это не переносный смысл. И вы действительно воскреснете. В том виде, как вы сейчас. И увидите всех своих родственников. И любимых».
И вот тут-то я испугался.
Потому что воскресать в этом виде я не хотел.
Я вообще все это представлял несколько иначе. Как сгусток света и растворение. Освобождение навсегда.
И за тело свое совершенно не держался. Уже тогда подозревая, что оно лишь – для чего-то. И родственников видеть не желал. (В конце концов, у каждого свои недостатки – я вот еще, например, люблю разговаривать с телевизором. Бывает.)
Но вернемся к «Битлз».
…Самым удивительным в этих бегущих по какому-то взлетному полю мальчиках на тонких ножках было не то, что они были разноцветные, как египетские жуки-скарабеи, в своих переливающихся пиджаках, и не то, что они были вполне обыкновенными и радовались визжащим девочкам, а то, что они не желали гибнуть. Ни один из этих мальчиков на героя не тянул. Ни в комплекте, ни по отдельности.
И на сцене они прыгали очень довольные.
Это просто было какое-то – предательство.
Весь фильм про ливерпульскую четверку я досмотрел в гробовом молчании.
…Но теперь-то я знаю, что тогда ровным счетом ничего не понял. Я сам еще не знал этого механизма: прихода силы. Не знал элементарной вещи. Что? когда к тебе приходит удар (силы, успеха, энергии ли или личного дара), какое-то время тебе совершенно не важно – что делать: гибнуть, говорить с птицами, возрождаться из пепла, плясать под луной и деревом, писать музыку, стихи или длить свой разноцветный бег по аэродрому.
И «Битлз» были не виноваты. Они бежали, как четыре лошадки, по бесконечному взлетному полю, молодые и смешливые, еще вполне люди, и чувствовали себя богами. И бог действительно бил через них своим лучом. Из каждого – по лучу. И они думали, что так будет вечно.
И они – не ошиблись.
Потому что если ты принял на себя этот удар – он останется в тебе навсегда. Заменив что-то на молекулярном уровне. Разъедая твое тело, делая из тебя мутанта, чтобы приспособить его для своих нужд. А ты думал, что для твоих? Ну да, каждый мутант так сначала думал.
Но различия начинаются позже…
…Как бы ни относиться к персоналиям, но Майкл Джексон – конечно, человек, пошедший в этом смысле до предела. Сыгравший по-честному… Потому что через тебя проходит заряд такой силы, такая светоносная энергия чужой любви и собственной творческой судороги, что ты уже просто не различаешь границы. И это не он хочет осветлить кожу и подправить нос, а это изменения на самом глубинном уровне заставляют его выносить эту работу по самоустранению на поверхность. И нос отваливается. Но зачем «сущности» нос, с другой стороны? Незачем. Вот поэтому на Джексона нельзя теперь и посмотреть без содрогания. – А ты и не смотри.
У Хулио Кортасара есть короткий рассказ «Мы так любим Гленду». Он как раз об этом. Там поклонники стареющей актрисы, чтоб уберечь ее от оскудения таланта, которое становилось для них все очевидней, приходят к выводу, что лучше ее убить…
И их замысел – это не месть постаревшей целлулоидной возлюбленной (они не хотят ее в физическом смысле, потому что она изначально для них лишена тела). Их замысел бескорыстен. Они просто не хотят смотреть. Они слишком много вложили в нее любви, чтобы видеть теперь, что их жизнь напрасна. Она перестала светить – она должна умереть. Потому что она не человек, а энергоноситель. А они – кормятся светом.
Все логично.
Собственно, вся моя речь – об осознанности. О том, что если ты начал этот путь, то иди шаг за шагом и уже не бойся. За тебя все сделали. Тебе остается сделать последний шаг. Когда уже все лошадки отбегали, когда уже тело мутировало, кожа осветлилась и, наконец, можно не смущать человека, сидящего у телевизора, – и действительно – гибнуть. Только гибель эта – не смерть Гленды, а растворение. А иначе – зачем?
…Пугачева, возможно, единственная, которая знала об этом с самого начала. Поэтому, будучи еще человеком и обыкновенной женщиной, она с первой хитовой песни угадала и нашла правильный выход. Все ее песни в большей степени – именно о сцене (ни у кого в России, да и в мире, наверно, нет такого количества песен о театре и пении), чем о любви. И это люди чувствуют. То, что, хотя она вся какая-то «мясная», она уже почти бестелесна. И поэтому даже условная «Мадам Брошкина» (впрочем, что вы еще знаете, помимо «Мадам Брошкиной»?), кроме первого, юмористического любовного смысла, имеет и второй, опасный: «Мой поезд ушел. Я кончилась. Я выключаю себя из розетки». Мало кто может на это отважиться. Но когда ты чувствуешь себя мишенью для энергетического притока – ничего другого у тебя в принципе не остается.
И это очень важный момент.
Ибо картинка сцены – это и есть мистерия. От этого никуда не денешься. Черный задник, ослепительный серебряный свет, одинокая фигура, люди внизу (паства, народы), а может быть, и не служба вовсе, а просто ты – громоотвод, и ты просто всех спасаешь или тебя спасают, неважно. Но главное – ты один. Причем в совершенно космическом смысле. И при этом – не одинок. Это и есть – настоящий опыт. Первая ступень.
Запомни ее. И расскажи.
Как тебя еще нужно расплющить, унизить, чего лишить и что дать, чтоб ты наконец рассказал о главном, перестал быть лошадкой?
(Бедная моя девочка, – шептала девушка восемнадцати лет, когда Пугачева бежала по залу, собирая цветы. Девочка была младше АБП лет на сорок. Но я ее – понимаю.)
И Пугачева тут много сделала.
Но на этом все и кончилось.
Это-то и обидно.
Потому что мало стать мутантом и монстром. Надо все это осознать и смириться. Надо перестать петь «сказки о любви» и «сказки о сцене» и начать петь об энергии. Сказать: смотри, как я исчезаю. Назвать все по имени. И тогда – напружившись, как апрельская почка или плотный цветок, соединив две энергии в одну дугу, взяв на себя настоящий, а не сценический громоотводный удар, ты набухнешь лиловым и мохнатым и – откроешься. Чпок.
…У Лорки есть такое эссе, где он пишет про знаменитую испанскую певицу. Что она там пела, не помню (наверное, жгучие испанские песни, возможно, даже танцевала, как Эсмеральда с козой). И вот однажды ее попросили спеть в узком избранном обществе – для лучших музыкантов, лучших поэтов и не последних философов того времени.
Они много слышали о ее гениальности и хотели убедиться. Она пришла.
Голос ее плыл по комнате, обволакивая всех, как расплавленное серебро, и ласкал, как прохладный шелк. (Кажется, этот голос делал еще что-то, ну, допустим, как драгоценный барахат: то ли нежил, то ли грел, черт его знает – я в этом опять ничего не понимаю…) Но люди в комнате оставались безучастны. Они сами слишком многое знали про чудо. И гениальность. Чтобы их можно было удивить чужой виртуозностью.
И тогда она расцарапала себе все лицо, спутала волосы, изорвала платье – и стала петь дико и странно. Как будто в последний раз. И ей поверили.
Они – ей.
Эти снобы – этой изуродовавшей себя женщине.
С расцарапанной кожей, с нелепой и бесстыдно повисшей лямкой, со сбитым шиньоном.
Стоящей перед ними в полном одиночестве – перед ними – сидящими в креслах.
С лиловым и мохнатым цветком вместо лица.
Нежеланная, ненужная, немолодая и страшная.
Как искореженный громоотвод.
Вот интересно, на каком космическом языке она стала им петь – тогда?
Чпок.
Я живу рядом с моргом.
Ну не повезло мне, кто спорит. Вижу часто автобусы, которые везут гробы с усопшими и их безутешных родственников в крематорий. Чуня, моя собачка, очень любит на них лаять. С балкона. Ну, в летнее время, разумеется.
Это, знаете ли, как-то настраивает. На философский лад. Поэтому я часто стою у окна, размышляю о тщете всего сущего и очень завидую медузе. Есть одна такая, потенциально бессмертная. Зовут ее
Все остальные медузы как мы. Поколыхались в соленой воде, поблямкали прозрачным телом, пожрали, размножились – и все. К праотцам. Моя же героиня нет!
Но и это еще не конец! Самое возмутительное, что весь этот цикл
К слову сказать, страх старости – это вообще одна из основных мук человечества. На этом, как вы знаете, добрая половина русских сказок построена. Послал царь Иванушку за молодильными яблоками, велел другой царь – по наущению шамаханской царицы – поставить в государственном дворе три котла: один с ледяной водой, другой с кипятком, третий с молоком – да и сварился заживо.
Не знаю, как там с царями, а для нас это проблема первостепенной важности.
Дело в том, что мы перестали взрослеть.
Даже в самых жестоких игрищах (типа войны и взаимной ненависти) мы ведем себя как дети. А уж во всем остальном и подавно. Стареть неприлично. Стареть постыдно. Стареть невыгодно. Вот что говорит нам окружающий нас мир. И это с его стороны глупо. Ведь старость – это вершина жизни. Твой личный Эверест. Ты больше не молодишься, не ищешь любви, ты вдруг понимаешь, что есть на земле дела поважнее. И просто сидишь с палочкой у подъезда и обзываешь всех проститутками.
Завидная участь!
Однако мы и этого лишены. И этому есть объяснение.
Дело в том, что мы больше сегодня не доживаем до того возраста, когда мир нам становится известен. Раньше как? Раньше жил аксакал, ходил в своей бараньей шапке, кушал ягненка, учил молодежь, пил вино, передавал, так сказать, законы и традиции. И до последней старости своей тихой сапой доживал. Потому что рядом и на много лет вперед были те же бараны, те же шапки и то же вино.
Еще моя прабабушка (пережившая революции, войну, сталинские репрессии, да-да, у нее мужа забрали), несмотря на то что мир так быстро менялся социально, до традиционной старости тоже дожила. Сподобилась. А мы уже нет.
Мы доживем только до дряхлости. Потому что мир окончательно сорвался с катушек и обновляется быстрее, чем мы это можем понять и усвоить.
Я люблю сегодняшнюю жизнь. И не хотел бы жить ни в какую другую эпоху. Мне очень здесь интересно. Мне тут хорошо. Это мое. Но оглянитесь вокруг. Гаджеты, принципиально новый способ общения в сети, виртуальная реальность, пластическая хирургия, бесконечно расширяющийся мир. Мы теперь больше не взрослеем, мы навсегда остаемся молодыми. Потому что как ни крути, но основная лакмусовая бумажка для определения наличия в тебе раствора молодости – это принцип «мне неизвестно». А мир, в котором мы сейчас живем, как раз и стал для нас окончательно неизвестным. И известным уже не будет. В нем нет больше ничего (в его подкладке, в изнаночной стороне бытия), что позволило бы нам сказать: «Я жил на этом свете очень долго».
У Ахмадулиной была такая фраза: «Я жила на этом свете и старалась быть лучше». Но даже у нее не сказано, что жила она долго. Так и мы.
Мы можем сказать: «Я устал жить», «Мне незачем больше жить», «Я не знаю, как дальше жить», но «Я жил долго» – сказать не можем. Потому что у нас нет этого ощущения.
У нас есть только этот хищный, все пожирающий на своем пути зверь нашей затянувшейся молодости. Он придет, обнюхает нас, скривится, но даже он, всепожирающий, нас есть уже не будет.
И тогда за ним по пятам – как падальщик на запах трупа – на это наше невзросление придет еще один хищник. Этого падальщика зовут надежда.
…Есть такое американское выражение: «Ушел один автобус, придет другой». Типа не унывай.
Закончилась одна любовь – подожди, придет другая. Потерял работу – не переживай, что-нибудь подвернется. Исчез дар – найдешь еще какое-нибудь занятие по душе. (Как будто дар – это хобби, а не проклятие. Смешные люди.)
Вот мы все и надеемся, ищем замены, питаем иллюзии, не ставим точку. Хотя еще искусствовед Николай Пунин, муж Ахматовой, говорил своим впавшим в апатию друзьям: «Не теряйте отчаяния!» И сама Анна Андреевна любила это потом за ним повторять.
А другая женщина, тоже не с самой легкой судьбой, не раз говорила вдове еще одного поэта, а именно Надежде Яковлевне Мандельштам: «Не рассчастливливайтесь, Наденька. Мы выжили только потому, что не были оптимистами».
Мне очень нравится эта идея. Я за то, чтоб отказаться от надежды.
Да-да. От-ка-зать-ся от на-деж-ды. (Скажу по слогам.)
За то, чтоб отказаться от любви. Отказаться от молодости.
Потому что это ощущение, что ты еще молодой, сбивает тебе оптику. Не дает стать мудрым.
В этом смысле мне нравится безапелляционность моей жестокой собачки.
Недавно ее стерилизовали (было подозрение, что что-то не так с ее женскими делами, боялись потенциальной онкологии), так она пролежала под наркозом полдня, несколько раз описалась, потом оклемалась, стала бегать, опять скандалить, кричать с балкона на людей и собак, и, кажется, у нее еще больше испортился характер.
Так иногда, когда я рассироплюсь, разнежусь, расплачусь, растревожусь, насмотревшись свадебных фоточек какого-нибудь Юрия Владимировича в лифте или Софьи Николаевны в кафе, то подойду к окну, открою форточку, кудряшками последними встряхну и скажу эдак с надеждой, с оптимистической хрипотцой:
– Ну ничего! Ушел один автобус, придет другой!
– Угу, – ответит Чуня откуда-то снизу. – Похоронный.
И мне сразу становится легко.
Бессонница неприятна не тем, что потом весь день как снулая рыба. Не тем, что ты себе не принадлежишь. А тем, что ты неуместен.
Ты – обезьяна, ночью ты должен спать. Изредка вскрикнуть, если услышал треск под мягкими лапами тигра. Или встрепенуться от крика соседа: «А! А! Где? Что случилось?» – «Ничего не случилось, спи, мне приснилось!» Половить блох, почесать за ухом, может быть, пнуть соседа-истерика. И опять. Нежные, путаные сны примата.
Но вот ты не спишь. Тьма веков, толстый слой тысячелетий, миллионы лет отделяют тебя от твоего пугливого пращура, и он спит (в древней известковой могиле, в ядовитых испарениях когда-то бывшего озера без названия), а ты нет.
Потом его найдут, этого твоего предка (кости странного существа давно уже были обнаружены на дне древнего озера в провинции Хэбэй неподалеку от русла современной реки Янцзы), пронумеруют, припишут ему древний возраст (аж целых 7 миллионов лет), а ты не древний (тебе нет еще и пятидесяти), но ты потерялся в ночи, в семнадцатом году двадцать первого века. И все, что тебе хочется, – это есть. Но кто же будет есть ночью? Ты же не врач на дежурстве.
Кстати, о врачах.
У Чехова есть замечательный поздний рассказ «Скучная история». Он о профессоре медицины, старом уже человеке, который, вот как я сейчас, мучается бессонницей. С этого рассказ и начинается: профессор не спит, думает о том, что жизнь прошла, что близкие в семье давно не близкие, а просто соседи по дому, и есть лишь одно существо, которое он любит. Это Катя, дочь покойного товарища-окулиста, выросшая в семье Николая Степановича (его зовут Николай Степанович, да-да, прям как Гумилева).
Катя – неудавшаяся актриса. Она еще молода и красива, но уже утратила интерес к театру, пережила несчастную любовь, покушалась на самоубийство и похоронила своего ребенка. И все это опять-таки, как ни странно (о, эти оценщики со стороны! – в данном случае я), совершенно неважно.
Важно, что в самом конце рассказа на мучительный вопрос Кати к Николаю Степановичу: «Ради истинного Бога скажите скорее, сию минуту: что мне делать?…Ведь вы мой отец, мой единственный друг!.. Вы были учителем! Говорите же, что мне делать?» – тот отвечает растерянное: «По совести, Катя, не знаю… Давай, Катя, завтракать».
Мне очень нравится это «давай завтракать».
Оно как будто готовит то известное, уже набившее оскомину (как от слишком кислых яблок), розановское:
«Что делать?» – спросил нетерпеливый петербургский юноша. – Как что делать: если это лето – чистить ягоды и варить варенье; если зима – пить с этим вареньем чай».
Вот и все. Ответ найден. Ты просто пращур, общий предок человека и долгопята, живший 55 млн лет назад. Не ищи никакого смысла в своей жизни. Единственный (надо сказать, мало утешающий) смысл твоей жизни в том, что однажды ты глотнешь ядовитый пар из древнего озера, упадешь на дно и тебя замуруют там на долгие миллионы лет какие-то неведомые твоему обезьяньему уму химические процессы.
Ни любовь, ни долг, ни крики в ночи, ни дружба с таким же вертким собратом, как ты, ни его вопрос спросонья «Чего не спишь?» – ничто не спасет, не утешит, не укроет плащом от неинтересной бессонницы.
Впрочем, вру.
Кое-что интересное тут все-таки есть. Между «Скучной историей» (1889) и этой розановской фразой в «Опавших листьях» (1918) – 29 лет.
В этот промежуток поместились Серебряный век, Первая мировая, революция, разруха.
А жить все так же скучно.
И спать хочется.
Всюду лимиты. Лимит на свободу. Лимит выдачи наличных денежных средств по счету карты. Лимит любви.
Зато на подслушивание лимита нет.
Вот я и подслушиваю.
Однажды зашел в музей (ну, приятель меня попросил с ним по залам пробежать). «Вы так в живописи, Дмитрий Борисович, понимаете, как никто!» Льстит. А я в живописи – как давнишний советский министр культуры Фурцева. То есть не разбираюсь. Вообще. Да что там в живописи! Я ни в чем не разбираюсь. Поэтому бежим мы по залам, я так ручкой влево махну: «Вот это Ван Гог!» Приятель мой подойдет к картине, благоговея: «Это Гоген». Я: «Хорошо! Тогда смотрите, как сияют рыбки в аквариуме у Сезанна!» Он мне: «Это Матисс!»
В какой-то момент я выдохся уже и вот пробегаю мимо группки с экскурсоводшей. А она такая мышь белая, в очечках, сама уже высохла вся. От знаний.
И вдруг, слышу я, говорит:
– Вот вы видите сейчас перед собой легендарную картину Клода Моне «Бульвар капуцинов в Париже». И вам кажется, что там есть белый цвет. И черный. Но на самом деле их там нет.
«Опять надувательство! – думаю. – Лимит белого и черного цветов в мире!»
А мышь белая продолжает.
– Клод Моне, как известно, имел проблемы со зрением. Его способность видеть ухудшалась на протяжении всей его жизни.
«Ого, – щелкнул у меня внутренний бухгалтер, – человек слеп, как крот, мазюкает что ни попадя, а мы тут стоим, восхищаемся. Лимит правды!»
И любой другой человек на моем месте что бы сделал? Правильно! Плюнул бы и ушел. Но я не таков! Сделал вид, что сильно заинтересовался годом написания соседней картины, наклонился поближе и тут – с помощью своей способности к подслушиванию – узнал много нового. Потому что, в отличие от Моне, проблем ни со зрением, ни со слухом у меня нет.
Так, например, выяснилось, что он в свое время с большим интересом изучал книгу физика Германа Гельмгольца, из которой и вынес, что если смешать на холсте или на палитре определенные цвета, то из-за особенности нашего зрения (там колбочки какие-то, длина волны, в общем, псевдонаучная чушь!) мы как раз и увидим эти на самом деле на картине отсутствующие белый и черный.
И то есть моя чернота (а у меня ее последнее время хоть ведрами вычерпывай), получается, состоит из яркого, сочного и разноцветного. А ваша якобы белизна – из друг на друга накладывающихся областей красного, зеленого и синего. Почти светофор!
И тогда мне открылась истина.
Мы все живем в глупой придумке о себе. У всех она есть. А надо сбросить эту придумку.
Ходасевич написал однажды (уж насколько был злой человек!):
Это не про самоубийство. Это про прыжок.
Нам кажется, что мы добрые, справедливые, честные, любящие. А вот прыгнешь однажды в самого себя – и ни доброты, ни справедливости, ни правды. Одно зло.
Или наоборот. Думаешь, что тебя просто разрывает от ненависти, а прыгнул в себя – и бац. Только спокойствие, решимость не возвращаться к былым возлюбленным и благодарность. К ним же.
…От такой глубокой мысли у меня в тот день разболелась голова. И я, расставшись с этим приятелем, встретился с другим.
Сижу, прихлебываю кофе, а мой второй приятель щебечет.
– Знаете ли, Борис Дмитриевич (ну а что? я так ему представился, разве нельзя? перевертыш, прыжок из себя вниз головой: видите, даже имя-отчество и то перекувыркнулось), что я в любовных делах – хе-хе – руководствуюсь правилом трех чашек кофе?
– Это что еще за правило? – говорю и чашечку-то подальше от себя отставляю. Его любовные дела не сильно входили в мои планы.
– Все очень просто! Чтобы решение не было скоропалительным, чтобы не жалеть потом ни о чем, считается, что с человеком, который тебе нравится, надо выпить три чашки кофе. Один день – один кофе. Или, как вы говорите, «одно»! И тогда все – можно уже ехать. Вместе.
– Куда? – спрашиваю. – В зоопарк?
– Не придуривайтесь, Борис Дмитриевич. В квартиру. Ложиться в постель.
– Хитро, – говорю.
– Впрочем, – продолжает он, – есть способ этот принцип «трех чашек» обмануть.
– Какой? Все слить в одну? – спрашиваю. (Я человек простой, деревенский: у меня и решения соответствующие.)
– Нет, – усмехается. – Иногда есть способ обмануть это правило так: накануне вечером выпить одну, вторую выпить на следующий день около двенадцати ночи, а после полуночи выпить третью. И вуаля! Можно ехать.
– Знаете что? – сказал я, вставая. – Мне, конечно, очень досадно вам это говорить, но хотя мы теперь знаем, что в импрессионистических техниках чистого черного цвета не существует, но, видимо, я живу исключительно в классической традиции: у меня есть! Но даже я не додумался до такого подлога в любовных отношениях и до такой мелкой игры с судьбой в поддавки. Сказано «один день – одна чашка», значит, так и нам всем на роду написано!
И ушел.
За свою чашку кофе, надо сказать, не заплатив.
«Вот пусть сам и платит!» – думал я злорадно, чувствуя, как во мне переливается беспримесный, без всяких этих добавочных других составляющих цветовых вариантов, абсолютно непроглядный, далеко оставивший позади себя компромиссный легендарный квадрат Малевича, ничем не лимитированный, глубокий и безвозвратный, как самая страшная космическая дыра, мой яростный, мой никого не простивший, мой навсегда прощальный, мой самый прекрасный, мой самый теперь уже навсегда одинокий, мой черный, чернее черного, черный цвет.
«…Духовный человек вообще никогда не выходит из состояния раздражения, тихой ярости и внутренних противоречий, ненависти и протеста», – сказал однажды Томас Манн. Наверное, переблуждал в своей Венеции. В поисках смерти.
Мы тут не томасы манны. Но тоже что-то в ярости и внутренних противоречиях понимаем. А также в снах.
Однажды моей подруге приснился сон.
Так написала Татьяна Пушкарева. Ни разу не поэтесса. Моя подруга, менеджер, мать троих детей. Просто привиделся ей однажды такой сон (а я верю, что мы где-то там – во снах, в любви, в горе – бываем поэтами, художниками, бродскими и рембрандтами, даже если в реальной жизни ни строчки сложить не можем, ни задний план подмалевать). Она перебирала имена, вспоминала, может быть, свои аборты (или их не было, я не спрашивал), свои невоплощенные любови, не проткнувшееся в четвертый раз материнство.
Мне не было ее жаль. Я сам вижу часто путаные сны. Для этого мы и родились с таким сложным мозгом, недоношенные (мы ж долго не можем перестать быть беззащитными, а, например, слоненок уже через несколько минут встает на ноги: да-да, такая наша плата за сильно развитый мозг, спасибо эволюции), за это и видим бесконечные цветные болезненные сны, а потом гадаем: сбудется, нет.
Так вот.
Не сбудется.
Мы проживем нашу жизнь, ничего общего с нашими сновидениями не имеющую. Но там, в глубине (в той страшной, пугающей или сладкой глубине нашего подсознания), мы всегда знаем: кого убили, кому не сказали вовремя «да», кому не сказали своевременно честного «нет», кого запутали и кого погубили.
«Васятка, Дашенька, Андрей, Олег, Оля», – зовем мы их, нерожденных или убитых, во снах.
«Я люблю тебя, люблю!» – тянемся мы к коленям, обтянутым в легкие джинсы. И там – во сне – мы точно знаем, ЧЬИ это колени. Не нашего мужа и не нашей жены. Не нашей любовницы.
«Та-та-та-та, та-та-та», – стучит в голове так никогда и не написанное стихотворение. И мы просыпаемся. От звука будильника. Те, кто послабее нервами, в слезах.
А потом мы идем к психоаналитику. («Выпей лучше! – шепчет нам дневное трусливое «я», но мы знаем: выпить – не лучше.)
И там перед нами раскрываются наши крапленые карты.
– Однажды мне было очень плохо, – рассказывает моя другая подруга (впрочем, вы про нее уже слышали: Марианна, психичка, – я скоро книгу напишу «Моя Марианна и ее мании»), – я совсем не могла выбраться из накрывшей меня волны. У меня не было ощущения чего-то конкретно плохого, просто словно складывались открытые карты, и я осталась на маленьком пятачке зыбкой почвы.
И вот именно тогда ее знакомая, взяв в прямом смысле за руку и заплатив деньги за предстоящий сеанс, заставила мою бедную Марианну пойти к психоаналитику, специализировавшемуся на расстановках по Хеллингеру.
– По кому? – спросил я подозрительно.
– По Хеллингеру, – ответила она вяло, уставясь взглядом в незажженный камин, которого у меня отродясь не было, но такова уж ее романтическая натура. – Это немецкий философ, если не знаете. Психотерапевт и богослов. Он широко известен в мире благодаря краткосрочному терапевтическому методу, именуемому «семейные расстановки».
– А, понятно, – ответил я. Хотя мне ничего не было понятно. И тоже посмотрел в воображаемый камин. Там ярко плясали огоньки несуществующего пламени. («Господи, за что мне это?» – подумал я.)
– Я никогда прежде не допускала в себя никого, кому могла бы доверить свои чувства, – ни гадалок, ни астрологов, ни психоаналитиков, – продолжила Марианна. – А в этот раз почему-то – пошла.
…Я пришла к ней, к этому доктору по Хеллингеру, в странную квартиру с тропическими обоями, села за маленький стол, на какую-то легкомысленную козетку и принялась думать, о чем говорить. Она села напротив меня – в кресло.
О чем говорить, я не понимала, и тогда она просто попросила рассказать о себе. О своей жизни.
Когда начинаешь рассказывать о жизни – волей-неволей приходится вспоминать очень давние события. И среди прочего я рассказала ей о не рожденных мною детях. Она до этого момента слушала внимательно, но ничего не делала. А вот на детях пошла куда-то и принесла несколько маленьких кукол, таких целлулоидных пупсов. Поставила их передо мной, в ряд, напротив горящей свечи. И сказала: «Вспомни каждого. И дай ему имя».
И я назвала их.
– Как? – спросил я.
– Так, – ответила она. – Евдокия, Вера, Дмитрий, Василий, Полина и Александра.
После чего психотерапевт попросила: «Скажи каждому что-нибудь. Ты ведь с ними никогда не разговаривала. Скажи, как любила их, как скучаешь по ним. И попрощайся с каждым. Вы ведь не расстаетесь навсегда. Пусть они ждут тебя и знают, что когда-нибудь вы встретитесь».
И я все это сделала. Как она велела.
Все сказала. Евдокии, Вере, Дмитрию, Василию, Полине и Александре.
…Два часа подошли к концу. Это был ранний вечер, часов шесть.
Марианна вышла из того дома, где ей принесли этих странных кукол и поставили перед нею в ряд, перед зажженной свечой, и почувствовала, что сильно устала. Словно не ложилась спать много дней. Еле-еле она доехала до дома. Ее шатало в транспорте, ее толкали, она извинялась, хотелось уснуть. Может, поэтому она и так рано легла в этот день. Часов в семь. И проснулась далеко за полдень следующего дня, проспав тем самым часов четырнадцать.
– Ну а дальше что? – спросил я. Заметив краем глаза, что наш воображаемый камин совсем потух.
– А дальше жизнь моя стала потихоньку входить в берега, и это было самым удивительным, – закончила Марианна свой рассказ, а потом спросила – самым простым из своих голосов, но с тихой, вполне объяснимой яростью: – А у нас есть чего выпить еще? Или опять бежать в магазин, который в торце? А?
Чего еще выпить у нас было.
Случилось так, что недавно я жил в Тарусе, да, той самой, которую любила Цветаева и воспела Ахмадулина.
Был я со своей богом поцелованной собачкой, и собачку не то чтобы порвали, но дали ей по кумполу.
Хозяйская огромная, добрая, умная сука подошла к моей Чуне, которая извергала бесконечные собачьи проклятия на своем пронзительном собачьем языке, и просто коротко ударила ее мордой в глаз. У Чуни и так проблема с глазами (я их лечу уже третий год), а теперь они вообще не открываются.
В общем, каждый получил, что хотел. Чуня новую проблему, я повод к новой колонке.
Это написал поэт Сергей Кулле. Был такой русский поэт. Родился в 1936 году, прожил всю жизнь в Ленинграде, умер в 1984-м году на руках жены от рака. После себя оставил сотни верлибров, собранных в образцовом порядке, в виде неизданной книги.
Вряд ли он думал, что его строчки про возлюбленного врага в 2017 году один пятидесятилетний эссеист отнесет к опыту своей проигравшей бой собачки, но дуракам закон не писан. Это стихотворение точно описывает все произошедшее.
Возлюбленный враг Чуни живет себе в прекрасном доме, со стеклянными стенами, бегает за калитку, приносит на своей шерсти клещей, а Чуня лежит сейчас в своей собачьей полежке в Москве и еле дышит.
Никто не хочет быть обыкновенным.
Это опять Кулле. Стихотворение называется «Автопортрет». Мне нравится это поэтическое смирение. Двадцатый век дал слишком много нам бурных гениев, которые полагали, что меняют мир (одна поэтесса даже считала, что своей встречей с Исайей Берлиным она спровоцировала в 1946 году холодную войну). Например, Марина Цветаева писала: «Я не знаю женщины, талантливее себя к стихам. «Второй Пушкин» или «первый поэт-женщина» – вот чего я заслуживаю и, может быть, дождусь и при жизни. Меньшего не надо, меньшее плывет мимо, не задевая ничего».
Чуня, по-видимому, воспринимала всю жизнь себя как собачьего Кличко. Меньшее ее не устраивало. Вот и допрыгалась. Мне жалко Чуню, жалко денег, потраченных на лечение, жалко сил. Но я не могу не заметить в скобках. Любая гордыня – ведет нас к гибели. Будем смиренны.
Кстати, именно этому нас и учила еще одна тарусская затворница. Уже упомянутая выше Белла Ахмадулина.
Так написала она. Потом в дивных гармонических строчках рассказала, что предоставила себя добру, раскрылась ему, уподобилась роще и огороду, забыла печаль и гнев, стала здорова, как трава, и чиста душой, как сурепка. Но и на этом Белла Ахатовна не остановилась.
Очевидный бог был милостив к моей любимой поэтессе (да, я люблю Ахмадулину больше Ахматовой, Цветаевой и Марии Петровых, есть в ней какое-то мужское доверие к миру, пробивающееся через все приписанное ей квазижеманство и манерность: в Ахмадулиной вообще сильна прививка обэриутов), и прощал ей многое.
Дивная картина. Но нет. Русское стихотворение не может закончиться так. Там либо человек сгорел (Фет), либо сердце на клочки не разорвалось, а могло бы (Тютчев). Вот и Ахмадулина не удержалась. Раз! – и все дивное стихотворение летит в привычные тартарары.
Приехали. Русская поэзия – вообще какая-то на удивление мучительная. Нет чтоб про радость пробираться вдоль межи и вымокнуть до нитки написать. Нет уж! Если уж пробирается кто-то вдоль межи, да еще в юбке, – жди погибели. Муж хлестал ее узорчатым втрое сложенным ремнем. Или – мне нравится, что вы больны не мной. Или вообще – еще хуже: она лежит во рву некошеном. Добегалась. Во ржи и в пшенице.
А еще русская поэзия – вся какая-то чересчур гордая. Даже не так. Гордыни в ней много. И все бы хорошо, ведь поэт (любой поэт: что русский, что шотландский) не может стать поэтом, не обладая ею, ибо это одна из сильнейших эмоциональных его составляющих, гордыня – одна из вибрисс поэзии. (Вибриссы – это такие длинные жесткие волосы у кошечек и собачек, которые помогают им ориентироваться в пространстве.) Но что-то в русской поэзии этого нехристианского чувства слишком много.
Где в ней Иван-дурак? Отказавшийся от печали и тщеславия и поэтому выигравший? Где этот поэтический дурень, очевидный пример неправильного победителя, вечно всех изумляющего? Были такие недолго (я уже про упомянутых в скобках обэриутов), но их быстро схлопнули. И еще один пытался. Но тоже не смог. Я про Есенина.
…Недавно я жил семь дней в питерском «Англетере». В том самом, где кончил жизнь самоубийством певец Черного человека и хулиган, любивший женщину сорока с лишним лет. Он тоже разыгрывал вначале карту дурачка. Говорил «окая», голосом, «каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло». Носил опереточные сапоги. Потом имидж поменял. Хулиганил, пил.
Потом повесился.
Последнее его стихотворение слишком известно, чтоб его тут приводить. Оно заканчивается словами о том, что в этой жизни умирать не ново, но и жить не новей. Трагические девочки его перепечатывают в интернет-альбомы вместе со стихами нынешних звезд поэтического рэп-батла Оксимирона и Гнойного.
Куда сложнее с историей самого стихотворения.
Это прощальная записка? Или народная молва приписала этому короткому стишку лишнее символическое значение? Поместив при этом его рядом с мертвым телом поэта?
Где-то я читал, что стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» было создано за несколько месяцев до есенинской гибели. И ничего суицидального в нем нет, поскольку строки были посвящены Алексею Ганину, другу Есенина, который был приговорен к смертной казни.
А в другой статье я прочитал, что текст этого стихотворения вообще не был найден в номере гостиницы «Англетер», как некоторые думают, рядом с мертвым телом Есенина. Не попал он и на страницы следственного дела о его смерти. Нет его в нем.
Там много версий. В том числе, что это было убийство. В перестроечные времена об этом писали постоянно.
Но нас интересует не это. Нас интересует то, что в этом стихотворении действительно есть смирение. Похожее на усталость, но от этого смирение не перестает быть смирением.
Как переиначил его, этот текст, Владимир Маяковский, мы тоже помним. Как и про то, чем закончилось его, маяковское, гордое «сделать жизнь значительно трудней».
…Чуня лежит в собачей полежке и хрипло дышит. Ей снится сон, что она догнала ту мерзкую тарусскую собаку и надавала ей тумаков. Что она, Чуня, получив по заслугам, завизжала и рванула, карабкаясь, мне на колени, Чуня предпочитает не вспоминать. Даже во сне. Рухнул миф о бессмертном тысячелетнем рейхе моей собачки. Репутация ниже некуда. Здравствуй, плинтус! Чуня оказалась просто глупой сучкой, которой любой миролюбивый пес может дать по рогам.
Вот она, гордыня, вот оно, смирение. Плачь, бедная девочка. Спи спокойно в своей полежке до радостного утра, последняя трагическая поэтесса.
Кто-нибудь когда-нибудь придет и оправдает нас. Каждый шаг – в поздней оценке. Но мы-то знаем: мы не герои, не трагические гарпии. Мы жалкие маленькие существа, которые хотят уснуть на зеленой ладони нашего Бога и никогда не увидеть истинную нашу суть.
Не услышать правду про нас. «Ты постарела», «ты глуп», «ты кончился как демиург». «Кладбищенской земляники ягода слаще есть!»
Мы живем в мире, местами похожем на луг, а местами – на лес. И там, и там нет нам покоя.
Я всегда хотел узнать, что люди у Бога просят. Не когда пишут об этом в открытом доступе (там, понятно, жеманство идет, интересничанье). Не когда интервью дают у Познера (во-первых, нас туда с вами не пустят, во-вторых, там еще надо досидеть до финального вопроса, Познер ведь именно тогда спрашивает: «Когда вы предстанете пред Всевышним, что вы ему скажете?»). Не когда они берут автоматическую винтовку AR-15 и идут убивать беззащитных людей в гей-клуб.
А вот когда один на один оставшись. Ты и Бог. Пусть через молитву. Ты и листок бумаги с просьбой. О чем люди со своим Богом говорят?
Мой атеистический бог услышал мое вопрошанье и, когда я был в гостях у друзей в Израиле, ответил на мой вопрос.
…Первые годы своего проживания на исторической родине Илья С. (теперь уже взрослый солидный мужик, с женой и ребенком, которого он весь свой рассказ держал спящим на плече) успел поработать на многих работах. Работы, конечно, были не слишком престижными, но тут уж, как говорится, не до жиру.
Самой странной, впрочем, оказалась работа дворником у Стены Плача. Ну, вы знаете эту Стену. Ее все знают. Туда приходят евреи и суют в расщелины между камнями записки. Со своими просьбами к ветхозаветному богу. А Илье С. как раз и было предписано (по должности) эти записки из расщелин выметать, потом складывать их в специальные красные мешки и тащить эти мешки в отделение полиции напротив (почему-то меня эта деталь особенно поразила), где для них была выделена отдельная, самая далекая по коридору комната.
– За неделю эта комната, – рассказывал Илья С., тетешкая своего первенца на плече, – до упора забивалась бесконечными красными мешками. Просьбы лежали, плотно спеленутые красной оберткой, штабелями, достигая потолка. Каждое воскресенье приезжал араб Махмуд на грузовике, загружал машину мешками и отправлялся в неизвестном направлении. Я старался не думать о дальнейшей судьбе эпистолярных желаний и просьб посетителей святыни. Но однажды мне сообщили, что я уволен за пьянство и могу рассчитаться, сдать инвентарь, ну и забрать личные вещи.
– Агу-агу? – сказал он проснувшемуся было ребенку, стянув его со своего могучего плеча.
– Агу-агу! – ответил ребенок и снова заснул.
…Итак, как только он вернул метлу, щетку и крюк на швабренной палке (для доставания высоко запихнутых записок), ему сразу выдали все тот же красный мешок, только теперь уже для сбора личного имущества. Это и предрешило его последующее действие. То ли из-за хулиганских побуждений, то ли от переизбытка тогдашней молодости, которая клокотала в его восемнадцатилетнем теле, Илюша С., воспользовавшись тем, что переодевались дворники в той же комнате, где складывался груз для Махмуда, не долго думая взял мешок с записками, засунул туда свои скромную одежду, неиспользованный мешок, кипу, кеды и был таков.
– Фиг с ней, с работой, – думал Илья С., – зато узнаю, че народ у Бога просит…
Ну и узнал.
Многие знания, как известно, многие печали. Затосковал наш соколик примерно через часа два. Ибо именно через это время вся горизонтальная поверхность Илюшиного жилья была покрыта ровным слоем развернутых записок.
Тоска была сильной, но для простоты он все равно произвел некоторую селекцию и попытку научной классификации. На столе лежала кучка с просьбами об абстрактном мире, на диване – о конкретном, на полу – о счастье для всех, на коврике – только для себя.
В разделе последнего случались забавные совпадения. Например, на двух одинаковых тетрадных листках, но разным почерком, было выведено:
1) Хочу, чтоб Катя меня любила; 2) Хочу, чтоб Катя мне дала.
– Я догадался, – сказал Илья С., – что это результат коллективного посещения святыни школьниками одного и того же учебного заведения. Но один мальчик был романтиком, а другой прагматиком. Катя же точно была красавицей!
– Вот и верь после этого мужчинам! – вздохнула хозяйка дома и потрепала уже взрослого Илью С. по щеке. Ребенок на его плече даже не проснулся.
Впрочем, это все были сантименты.
Потому что самая большая часть посланий требовала от Бога только денег.
Для пущей убедительности просители даже вкладывали купюры, чтоб было яснее, в какой именно валюте нужно сделать перевод. Общая сумма найденного превышала месячную зарплату Ильи. Это позволило ему заняться анализом более тщательно.
Например, собралась небольшая стопочка, которую Илюша даже вернул обратно в щели Стены Плача, придя туда уже как обычный посетитель. Объединяли эти записки искренность и безысходность. Здоровья себе и близким просили бумажки, и было понятно, что врачи уже ничего не могут сделать. Так же он поступил с просьбами от маленьких детей. В одной из этих просьб говорилось:
«Дорогой Бог. Мой папа очень хороший и все делает для меня. Через месяц у меня будет день рождения, и я очень хочу деревянную лошадку. Конечно, папа мне ее купит, если я попрошу. Но мне так хочется, чтоб он сделал это сам! Помоги ему догадаться! Я вас обоих очень люблю!»
Записки, требующие скорейшей кончины кого-либо, Илья С. уничтожил без зазрения совести, хотя до сих пор сокрушается, вспоминая, какой изобретательной и кровожадной может быть человеческая натура.
Но последнее послание оказалось самым пронзительным. Причем оно было с обратным адресом. Что вообще-то редкость.
– О, Ты, единственный и всемогущий, – восклицало письмо. – Ты, создавший небо и землю, заставивший двигаться воду и укрепивший землю, населивший все это пространство птицами, рыбами, парнокопытными и другой живностью, почему Ты перестал со мной общаться? Вот уже второй месяц я прихожу к Тебе; восхваляю Тебя в остальных местах и произношу молитвы. Но Тебя нет. Ты перестал появляться в моих снах! Неужели Ты оставил меня? Неужели я просил так много и так часто? Я хочу, чтоб Ты ответил мне. Поэтому я буду приходить и ждать Твоего ответа, насколько мне позволит здоровье, погода и семейные нужды. Каждый день.
На эту записку Илья С. ответил лично. Написав на конверте улицу и номер дома.
– Я есть, и я с тобой! – написал он в ответе. – И все будет хорошо. Не волнуйся. Я смогу защитить тебя.
…По-моему, это был самый лучший ответ, который мы только могли получить от Бога.
Я живу в летающем доме.
Ночами он скрипит, как корабль, и иногда роняет картинки в легких рамках со стен.
– Бымц, – говорит картинка.
– Е-мое, – говорю я.
– Это когда-нибудь кончится? – говорит сосед снизу.
– Нет, – отвечаю я. – Это не кончится никогда.
Так и случается…
Я просыпаюсь утром и вижу: все – летит.
Мой дом летит, вместе с ним летит дуб под окном (у меня есть подозрение, что дуб тут неслучаен), облака, жизнь, лето, тополиный пух, зяблик, стираное белье на веревке.
Даже белая занавеска с утра надувается, как беременная, и запросто достает до изножья кровати, закрывая при этом телевизор и тумбу под телевизором.
Но на этом как раз все и кончается.
Тумба и телевизор – твердо стоят на своих местах и летать не желают.
По телевизору я иногда смотрю «Дом-2», а в тумбе – лежат альбомы с репродукциями.
Среди них есть и голландец Вермеер. А у него – картина (45 с половиной сантиметров на 41). Называется «Молочница».
…Пустая желтовато-серая выбеленная стена, с какими-то выщербинами или следами от гвоздей. Слева – окно. На стене (боком) плетеная четырехугольная корзинка и золотой чайник. В левом нижнем углу картины – небольшой кухонный стол, возле него (заполняя собой почти всю картину) стоит служанка. В желтой кофте, красной юбке и синем переднике.
Она внимательно и осторожно наливает из глиняного кувшина – в глиняную же темную миску – молоко. Молоко течет тонкой струйкой и светится. Рядом лежат разломанный хлеб и булка. И их разломы горят как золото.
Эти разломы горят неслучайно. То ли Вермеер пользовался камерой-обскурой, и при этом освещении из окна на хлебе возник блик, то ли он сам так придумал, но в любом случае – эти ослепительные точки – чистая техника. И называется она «пуантильной».
Вермеер усыпает края хлеба и крошки мерцающими световыми точками.
И хотя считается, что центр картины, ее ось – эта как раз переливающаяся струйка молока – но я этого не вижу.
Для меня центр картины – это разломанный хлеб.
И крошки – которые сияют и горят.
Этот хлеб не дает мне покоя.
…Есть в звукозаписи такая фишка – голос с чтением (который потом будет звучать под музыку) обрабатывают следующим жестким образом: срезают некоторые нижние частоты и убирают верхние. Чтобы голос не басил на низких нотах и не был слишком гибким в высоких. (Бывают такие голоса – их всегда слишком много.)
Потом его еще иногда пропускают через смягчающий «фильтр». И голос становится выправленным и ровным. Как из ниоткуда. Так называемый «белый».
С ним нельзя лечь, с ним нельзя спать, с ним нельзя жить – его можно только любить или ненавидеть. Или быть к нему равнодушным. На расстоянии.
Слишком грубая жизнь уходит из него, слишком высокая спесь – тоже.
Поэтому теперь – он не принадлежит даже тебе.
И этот очищенный голос – тоже вопрос техники.
Этот голос – я.
У меня больше ничего нет. И, по-моему, это здорово.
…И поэтому сейчас – когда кончается ветер и дом на секунду успокаивается (зависает между облаком и землей) – я сижу на кровати и смотрю на дуб, на разродившуюся и опавшую в животе занавеску и на противоположную пустую стену, такую же, как стена в альбоме.
Я вижу, что стена в моем доме тоже желтовато-серая, с какими-то выщербинами или следами от гвоздей, – и знаю, что раньше она не была пустой: там была нарисована географическая карта. (Вермеер ее потом затер в подлиннике: карта – это слишком роскошная драгоценность, слишком неуместная деталь для простосердечной служанки, которая переливает молоко на кухне.)
Но я-то знаю, что было нарисовано на той МОЕЙ затертой карте.
И знаю, почему она затерта.
Ведь как только подумаешь, что все, что было у тебя в жизни, – это любовь, и эта любовь как река, то становится стыдно.
Стыдно говорить «любовь-река» (можно было бы и сказать позаковыристей и поспокойней). Стыдно понимать, что только она и была. И ослепительные белые пятна солнца на темной воде. Их так много, что мне уже ничего не видно. Река одна, а людей на отлогах и на берегах – много. И кто-то еще стоит – вот тут, рядом (на бликующем камне), а кто-то уже за минувшим поворотом, но их взгляды продолжают друг друга, и я продолжаюсь в них… А может, вас и не было никого, а это просто река блестит?
…Я целую наспех виски и губы – и руку, руку («Дима, вы совсем охуели, – у вас просто какая-то мания», – и руку прячут).
Нет ничего лучше теплой сухой хлебной, повернутой тыльной стороной, мужской руки.
Нет ничего лучше упрямой женской ладони.
И детского темечка.
Детское темечко пахнет хлебом.
Если где и есть центр мира, его ось, – то он там, где сижу сейчас я.
Мой дом – падает.
– Господи, – говорю я, обращаясь к кому-то на «ты» по привычке (хотя смысла нет обращаться на «ты», ибо там все совсем по-другому: я знаю – я видел).
– Господи, разломи меня, – и Ты увидишь: не мою трепещущую изнанку, не мои перламутровые почки, не мою горячую селезенку, не мое – темное – гулко стучащее сердце.
Ни мою жизнь, ни смерть, ни мою нежность, ни любовь, ни мое усилие, ни последнее «нет», ни мое равнодушное счастье… не увидишь.
Ты увидишь мой голос.
Выпрямленный. И чистый.
А на моих разломах – пусть горят и сверкают ослепшие на солнце крошки.
Хлебные и сухие.
В нашей жизни эта техника называется «пуантильной».
– Я все жду, когда ты напишешь колыбельную. У тебя это должно получиться, – сказали мне однажды, может быть не подумав.
– Ну что ж, – отвечает мой наглый, алый, живой, неочищенный мякиш. – Вот я и пишу.