Зима в окрестностях Колдухина была мягкой, словно кто-то забыл рассказать ей, что ей положено быть суровой. Снег лежал на полях ровным, белым покрывалом. Она заботливой хозяйкой укрыла поля одеялом, под которым земля могла спокойно дышать и видеть сны о весне.

Минус четыре, солнце светило ярко, воздух дышал чистотой и прозрачностью так, как не бывает летом.

Я наслаждался всем этим великолепием за рулём своей верной УАЗ «Буханки», проезжая через поля к своему посёлку.

Позади меня, в мешках и коробках покачивалась разнообразные упаковки почты. Нежданные письма, заказные бандероли, счета, которые все предпочли бы не получать, само собой — спам всех форм и размеров, ну и изредка открытки с тёплыми словами от родных людей.

Я любил свою работу. Почтальон — это не профессия, это состояние души. Ты связываешь людей, доставляешь кусочки чужих жизней, напоминаешь, что мир больше, чем поле за окном и телевизор по вечерам.

Поля простирались по обе стороны дороги, и я ехал медленно, потому что спешить было некуда. Зима наступила поздно, была мягкой и всё же она каким-то образом замедлила восприятие времени, вгоняла в приятную дремоту, в лень, в необходимость поберечь силы для весны.

Впереди на дороге, которая пролегла единственной тёмной полосой посреди царства белого цвета, я увидел три точки.

Они пересекли дорогу и по мере приближения оказались тремя звериными фигурами на фоне белоснежного поля. Издалека я принял их за собак с тёмной шерстью.

На большом расстоянии они так и выглядели, однако, когда я подъехал ближе, то сонливость, как и хорошее настроение, слетели с меня как туман под порывами ветра.

Чёрные, жилистые, поджарые, с опущенными мордами. И человек принял бы их за бродячих псов, которые просто кочуют подобно их родственникам волкам, ищут пропитание в безлюдных степях и полях.

Но я видел больше, чем обычные люди. Это были не собаки.

Я притормозил, подал вправо, и «Буханка» послушно замерла на обочине. Выключив двигатель, я выбрался наружу. Прохлада тут же коснулась моего лица — воздух скорее освежал, чем морозил.

Они находились уже метрах в ста от дороги, и теперь я мог их рассмотреть во всей красе. Чёрные существа с горящими глазами, в которых не было ничего живого — только ненависть и голод.

Бесы.

Обитатели Нави, где смерть не заканчивается, а продолжается вечно. Аборигены чужого нам мира, те, кто не должны проникать в этот.

Я сделал несколько шагов вперёд, снег скрипнул под моими ботинками. Бесы подняли головы, и я увидел, что когда они останавливаются, снег под их лапами начинает таять, даже скорее не таять, а превращаться в серую жижу, словно поле становилось грязным от их прикосновений. Бесы — существа стихии Огня, и их огонь не имел ничего общего с мирным огнём в человеческих жилищах, который согревает и защищает. Огонь бесов был не тёплым, а жгучим, злым, разрушающим, как бактерии чумной палочки.

— Эй! — крикнул я, и мой голос был наполнен гневом и силой Хозяина земли, он разлетелся по полю и вернулся ко мне эхом. — Вам здесь не рады. Вам здесь не место! Убирайтесь прочь или я накажу вас!

Бесы застыли. Один из них ощерился и обнажил свои зубы, острые и длинные, каких не бывает у обычных живых существ.

— У вас есть шанс уйти, — сказал я спокойно, но громко. — Подобру-поздорову. Возвращайтесь в свою Навь. Уходите и я вас не трону.

Не знаю, до какой степени бесы способны меня понять и насколько они разумны. Но они явно не испугались. Бесы убивают и едят людей, однако принять меня за простого человека было бы ошибкой.

Бесы были существами примитивными — агрессия, голод, разрушение. Они не думали, они действовали. И сейчас они развернулись в мою сторону широким охватом и пошли в атаку.

Снег взрывался под их лапами, оставляя глубокие следы. Они мчались ко мне, и я видел, как их тела искажаются, становятся больше, страшнее, как будто сама Навь наполняла их силой для последнего рывка.

Я вздохнул.

Вода — особенная стихия. Большинство думает, будто она мягка, послушна, готова принять любую форму. Это верно, однако лишь до поры до времени. Когда ей угодно, вода остаётся нежной, ласково омывая тело, даря прохладу и покой. Но стоит воде пожелать иного, и она превращается в ледяной панцирь или сокрушительную волну, способную стереть города с лица земли.

Я поднял руку, и снег вокруг бесов откликнулся.

Куски снега с поля стали очень быстро уплотняться, формироваться в шипы — острые, плотные, как ледяные копья. Я стал швырять их в бесов, целясь не в тела, а по пути движения, на упреждение. Первый бес увернулся, второй прыгнул в сторону, третий пошёл напролом, и шип пробил его плечо. Тот взвыл — звук был похож на скрежет ржавого металла по стеклу.

Но они не остановились.

— Упрямые и глупые, — пробормотал я.

Я не собирался давать им шанса. Бесы приходят, чтобы кого-то убить. Сожрав человека или домашнего зверя (подозрение почти всегда падает на волков), они какое-то время отдыхают, а потом снова нападают и снова убивают. И так пока их кто-то не остановит.

Я опустил обе руки и позвал снег.

Не горсть, не кусочек, а участок в сотни и сотни метров. Сразу тонны белой, обращённой в снежинки воды, которая мирно ждала, чтобы растаять и напитать землю влагой.

Вода подчиняется мне в любом агрегатном состоянии.

Снег пришёл в движение. Он поднялся волнами, закрутился вихрями, и я начал лепить. Три огромных шара, каждый диаметром в несколько метров, формировались вокруг бесов, хватая их, утягивая в сердцевины, заматывая как коконы, подбрасывая поудобнее, подавляя попытки вырваться из их объятий.

У нашего мира есть чем ответить на фокусы Нави. Бесы пытались вырваться, царапали когтями, кусали, обращали некоторые участки в грязную жижу, но вода не боится огня, когда её так много.

Я работал как художник и для своих манипуляций брал энергию от Мегалита. Без него так легко не справился бы.

Снег уплотнялся, становился тяжёлым, плотным, и вот уже три гигантских снежных шара лежали на поле, а внутри них дёргались пленники, чей злобный рык не мог пробиться через слой уплотнения.

Я повернулся к озеру Камколь. Оно было рядом, всего в сотне метров — тёмная полоса льда справа от дороги, за белым полем.

Сделал движение рукой, и шары покатились. Медленно, но неумолимо, как судьба. Они ехали по снегу, оставляя глубокие следы, и я шёл за ними, ступив на лёд озера так легко, словно это был асфальт.

Лёд был тонким, всего несколько сантиметров, но я был Водяным, мог при необходимости и летом по поверхности озера пройти.

Посреди Камколя я остановил шары. Лёд под ними трещал, стонал, жаловался, но я просил его держаться — ещё немного, всего несколько секунд.

Потом я отпустил.

Шары были уплотнёнными, тяжёлыми, они обрушились вниз, лёд взорвался осколками, и тёмная вода хлынула наверх, жадно затягивая свою добычу. Бесы ушли под воду.

Стихия Огня против стихии Воды.

Я стоял на льду рядом с провалом, чувствуя, как холод озера поднимается ко мне, обнимает, успокаивает. Мои глаза сейчас блестели ярко-голубым — цветом арктических ледников, цветом гнева воды.

Бесы не всплыли. Снег шаров, уплотнившись в тяжёлый лёд, повинуясь моей воле, остался на дне, превратившись в саркофаги для враждебных существ.

Бесы погибли под водой быстро, всего за несколько секунд, а их тела впоследствии заберёт Навь.

Я постоял ещё немного, слушая, как обломки льда постукивают друг об друга, как вода возвращается к своему зимнему сну. Потом развернулся и пошёл обратно к машине.

Несмотря на то, что я устранил угрозу, настроение не стало таким, как до их появления, я всё ещё был опечален этой ситуацией.

Через десять минут я припарковал машину около опорника и вышел.

На пороге опорника стояла Василиса. Длинная коса, правильные черты лица, глаза красивые, загадочные. Временами — серьёзные, а временами ироничные.

— Привет. Опять бесы, — выдал я.

— Здравствуй, Вадим. О чём ты говоришь? — она не выглядела удивлённой. Это у неё профессиональное.

— Говорю про бесов, — пояснил я. — Обычные такие. Клыки, когти, желание разорвать почтальона на кусочки и скушать. Необычно только то, что они вообще появились.

Я прислонился к косяку двери, чувствуя, что после драки с бесами меня одолевает некоторая усталость.

— Где ты с ними столкнулся? — нахмурилась девушка.

— На въезде в посёлок, в полях. Трое, агрессивные.

— Справился?

— Да. И вот теперь я думаю… Осенью напали, помнишь? Сейчас нарисовались, не сотрёшь. У тебя нет мыслей, с чем связана такая частота появлений?

Василиса посмотрела на меня многозначительно.

— Теоретически, — начала она, и я уже знал, что ничего хорошего за этим словом не последует, — это связано с Калиновым мостом. Наверное, это они по нему прошли.

Калинов мост. Штука легендарная, Василиса сказала, что он где-то около Колдухина, однако я его до сих пор не видел.

— Но, — продолжила Василиса, впиваясь взглядом мне в глаза, будто собиралась произнести нечто важное, известное немногим избранным. — Там, на Калиновом мосту, живёт и охраняет путь между мирами, ни много ни мало… Змей Горыныч.

Страж могучий и древний, которого знают все сказки Руси…

— Прям Горыныч? — искренне удивился я.

Для меня Горыныч был как рок-звезда для меломана, то есть личность эпического масштаба. За все свои жизни я не только никогда не видел его, но даже не сталкивался с кем-то, кто бы сказал, что лично «пересекался» с этим существом.

— Да, там должен быть он. И он личность серьёзная, опасная, мимо него не особенно пройдёшь.

Я подумал о Горыныче как об охраннике. Ну да, если отбросить тот факт, что Горыныч — персонаж сказок и эпоса, он всё же огромный дракон.

— И тем не менее, бесы как-то прошли мимо него. Почему? — спросил я.

Василиса неопределённо пожала плечами.

— Ну ладно, раз, — рассуждал я. — Но не систематически же?

Мы оба какое-то время молчали.

— Как думаешь, — спросил я, — А почему дракон отечественной сборки филонит?

Василиса усмехнулась. Это была особенная усмешка, из тех, после которых говорят: «Ты задал правильный вопрос, но ответ тебе не понравится».

— Вадим, есть конкретная причина, почему именно я намеревалась стать администратором Мегалита. Владелец Мегалита, среди прочего, вправе пойти на Калинов мост и лично спросить Горыныча. А раз ты у нас заграбастал эту роль, то тебе как Хозяину земли и спрашивать.

«Хозяин земли» из её уст звучало как-то обидно, словно она сравнила меня с каким-то феодалом. Но она права, это мой официальный статус.

— Погоди, — я выпрямился. Мысль была слишком простой, слишком очевидной, чтобы быть ошибочной. — Это что, получается, доступ к мосту мне может открыть Мегалит?

— А ты не знал?

— Не знал.

Василиса не раз ругала меня за то, что функционал Мегалита я понимаю и использую плохо, даже обзывала питекантропом.

Но не стоит забывать, что мануала к нему нет, книг по Мегалитам не существовало, а подсказок молчаливая каменюка не даёт.

— Знаешь, если это так просто, то давай сейчас же сходим и проверим. Поглядим на мост, спросим у Горыныча, какого рожна он всех по мосту пускает?

Василиса подняла руку, останавливая мой энтузиазм:

— Валим, ты погоди, не гони коней. Ты же про мост ещё не всё знаешь…

В этот момент дверь опорника распахнулась с такой решительностью, что если бы я или Василиса стояли на пути её взмаха, то нас бы снесло, как деревянный дом от волны цунами.

В проёме возникла Светлана Изольдовна Беккер. Капитан полиции, верховный шериф Колдухина, живое воплощение закона, непреклонный борец с преступностью, человек, вызывающий у окружающих уважение и толику страха.

— Купалов, — сказала она тоном, которым обычно произносят «Опять ты». — Ты зачем работников МВД от работы отвлекаешь?

Это не был вопрос, а скорее даже обвинение.

— Светлана Изольдовна, я просто…

— Если тебе нечем заняться, — она перебила меня, потому что её явно не интересовали мои комментарии, — то тебе надо вернуться на своё рабочее место. На почту. Или, — она улыбнулась фирменной белозубой улыбкой, которая легко у неё сочеталась с арестом или штрафом, — тётя Света закроет тебя за вредительство и саботирование работы правоохранительных органов.

— Сейчас не тридцать седьмой и я не вредитель, — сказал я быстро. — Напротив, сколько раз помогал!

— Вот и отлично. Не мешать нам — тоже помощь. Всё! Кругом и шагом марш на работу, а то я на тебя бабе Маше пожалуюсь. Василиса, внутрь! У нас отчёты не написаны, а с меня их уже спрашивают.

Василиса бросила на меня короткий взгляд и исчезла в недрах опорника.

Я сунул руки в карманы и пошёл к машине, чувствуя спиной взгляд Светланы Изольдовны.

И тем не менее, перегнав машину, я для начала направился в свежеотремонтированный ДК «Октябрь».

Помещение встретило меня теплом и уютом. Свет падал из высоких окон косыми полосами, в дальней части помещения стояли, как всегда — инструменты, но сейчас на них никто не играл. Группа «Амбар-Драйв» была не в полном составе, сидела на диванчике и беззастенчиво играла в приставку.

Дядя Толя повернулся ко мне, и я присвистнул от удивления.

— Что? — спросил он, заметив мою реакцию.

— Причёска, — ответил я. — Не ожидал увидеть тебя, дядя Толя, таким модным мужчиной.

И правда, Анатолий Степанович выглядел так, словно кто-то перенёс его голову в параллельную реальность. Где провинциальные художественные руководители выглядят, будто стриглись в лучших парикмахерских Лондона и Парижа.

Волосы лежали волнами, едва заметно подкрашены, виски были подбриты с той деликатной точностью, которая отделяет мастерства от неумехи.

— Раиса Захаровна постаралась, — улыбнулся дядя Толя, проводя рукой по затылку с гордостью мужчины, обнаружившего, что он всё-таки может хорошо выглядеть. — Она какая-то другая стала в последнее время. Говорит, суставы перестали ныть. Теперь всё время какие-то видео в интернете смотрит, про моду, про стрижки. Говорит, всех вас как людей подстригу. Хватит ходить как унылые крепостные. Так и говорит: «Я вам тут устрою культурную революцию».

Я припомнил Раису Захаровну — немолодую, седую, грузную, с вечно больными руками, которая десятилетиями стригла колдухинцев в своём вагончике около дома. Переоборудованном в маленькую парикмахерскую, где на стенах висели грустнеющие год от года выцветшие фотографии модников восьмидесятых годов.

И здесь в ней начались изменения, глубинные. Суставы, интернет, новые идеи, желание что-то изменить.

В Колдухине последнее время на косвенном, на мелочах — стало много такого «вдруг».

— Вадим! — Виктор вынырнул из-за стойки со звуковым пультом. — Не смотри на его голову, лучше пусть он скажет, что вытворил.

— А что он вытворил? — осторожно спросил я. Это фраза вызывала тревогу. Это же Колдухин. Дядя Толя — алкоголик с многолетним стажем, мало ли, что он выкинул.

Дядя Толя радостно замахал пачкой бумаг — распечаток, исписанных его размашистым почерком.

— Да! Ты ж не знаешь! Вадимчик, я горю! — глаза его вспыхнули, как у религиозного человека, который завтра едет по святым для его религии местам. — Arctic Monkeys! Слышал про Arctic Monkeys?

Я неопределённо кивнул. Вообще музыка, меня не особенно интересовала. Что-то такое слышал, причём от него же. В любом случае, я не понимал, как они могут повлиять на ДК «Октябрь» в посёлке Колдухин.

— Гаражный рок! — дядя Толя чуть не пел. — Это британская инди-группа и они тоже начинали в гараже! А мы где? В бывшем складе! Это практически то же самое! Арктик Манки — это гаражный рок, как и мы, понимаешь?

Я пока не мог ухватить, к чему он клонит.

Дядя Толя протянул мне потрёпанные распечатки, удерживаемые здоровенной красной скрепкой. Я видел английский текст, пропущенный через автопереводчик. Однако ниже шли рукописные, довольно уверенные попытки превратить автоперевод в стихи, положенные на ту же музыку. То есть — адаптация.

— Но дело не в самих по себе текстах. Вадим, тут такое дело… Не знаю, что на меня нашло, но я написал их агенту, — дядя Толя говорил быстро, его эмоции обгоняли слова. — С ноутбука Витькиного. У нас два ноутбука, знаешь же? Один для бухгалтерии, второй для музыки. Так вот, я и нашёл официальный адрес, потом написал, перевёл, отправил. Думал, ерунда какая, кому я нужен, кому есть до нас дело? Ну, где мы и где ихний Лондон? Написал, как есть: мы группа из провинции, поём в помещении бывшего склада, на голом энтузиазме. И знаешь что?

Он выдержал театральную паузу и продолжил:

— Они ответили! Агент спросил, чего я хочу. Наверное, боялся, что я денег попрошу.

— А ты, дядя Толя?

— Я разрешение на исполнение их песен попросил. А он! Он дал официальное согласие! Мы можем петь их песни! — выпалив это, дядя Толя на некоторое время замолчал. — Конечно, мы и так могли, кто нас остановит? Но теперь они нам прям разрешили. Именно нам, персонально. Конечно, там в бумаге указано, что мы не имеем право на коммерческое использование, то есть денег на их песнях ни в какой форме зарабатывать не сможем. Но всё равно!

Я достал из кармана бутылку коньяка. Ритуал у нас был — я постепенно отдавал ему «приз» за то, что он научил Виктора играть на гитаре. Хороший коньяк, коктебельский, не самый дешёвый. Я сразу купил ящик, но отдавал поштучно.

— Вот, — сказал я. — Сегодняшняя часть выигрыша.

Дядя Толя принял бутылку с благодарностью, которая казалась искренней, но в то же время как-то отстранённо, словно алкоголь его не особенно интересовал.

— Спасибо, Вадим, — он повернулся к новенькому сейфу, к котором у него была своя полка, не глядя набрал комбинацию, открыл дверцу.

Сейф был не самым дорогим, но вместительным, как платяной шкаф и в нём хранились самые ценные вещи ДК. Они убирались на время, когда тут никого не было.

Когда он распахнул сейф, я увидел, что прежняя бутылка, сестра той, что я сейчас принёс, стояла внутри нетронутой.

Она была запечатана, полна янтарной жидкости, и по моим представлениям о прекрасном, уже давно должна была исчезнуть в дяде Толе.

Это заставило меня задуматься. Дядя Толя, у которого алкоголь любого вида не задерживался, для которого выпивка была частью бытия, как воздух или гравитация — не выпил коньяк?

Что случилось? Он добровольно не пил, когда была возможность?

Дядя Толя поставил новую бутылку рядом со старой, закрыл сейф и снова повернулся ко мне, продолжая рассказывать про гаражный рок, про какую-то песню и то, как они пытаются её текст переложить в стихи.

Я не подал виду, но удивила меня вовсе не история с английской группой.

— … и всё это благодаря интернету! — дядя Толя всё ещё говорил про особенную музыку. — Раньше мы бы и мечтать не могли написать кому-то в Англию. А теперь — пожалуйста! Нажал кнопки, сообщение ушло. Ну, не в обиду твоей работе будет сказано, гражданин почтальон!

— Вадим, — Виктор подошёл ближе, и я смог переключился на него. — Слушай, у нас снова концерт к открытию ДК переносится.

— Переносится? — уточнил я.

— Да. На Новый год, — ответил Виктор. — Павел Семёнович попросил. Хочет этим мероприятием наполнить новогодние празднования в посёлке.

— Это он, конечно, хитрый жук, — усмехнулся я. — Но мы же в сущности одно дело делаем.

— Какое дело?

— Как какое? Делаем нашу жизнь лучше, конечно же.

— Никогда об это не думал, Вадим. В общем, он меня официально назначил ответственным за ДК, типа заведующего, у меня даже небольшая зарплата от администрации. И теперь наш концерт — это будущая новогодняя программа и концерт ко дню открытия одновременно. Два в одном.

Я кивнул. Конечно, Мегалиту нужны положительные эмоции и чем раньше ДК заработает, тем лучше. С другой стороны, Новый год в плане радости — это как Чёрная пятница для маркетплейсов.

Ничего, подожду. И Мегалит подождёт. В ситуации, когда много лет дела шли плохо, а теперь понемногу улучшаются, надо проявлять терпение. Шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком. Нельзя просто щёлкнуть рубильником, чтобы Колдухин стал княжеством Монако.

— И ты, — Виктор улыбнулся, — тоже приглашён. Народ этого не знает, ты остался в тени, словно ДК — это не твоё достижение. Это как-то несправедливо.

— Вить, я делал это не ради славы, я вообще человек скромный. Не надо меня «светить», мне Мария Антоновна зарплату снизит, решит, что много зарабатываю.

— Понимаю. Без проблем. Но если ты хочешь спеть, мы тебя включим в программу, порепетируешь, исполнишь. Есть идеи с чем тебе выступить?

В голове сама собой всплыла преследующая меня старая песня:

'Я Водяной, я Водяной,

Никто не водится со мной…'.

Я живо представил себя на сцене, в свете прожекторов, перед всем населением Колдухина. Видел лица, глаза, ожидание, внимание. И понял, что очень и очень не хочу этого. Водяной — существо не особенно публичное. Не даром Водяные в прудах сидят и не отсвечивают. Мне проще пять раз с бесами сразиться и пару раз с фанатиками, чем оказаться на сцене.

Некоторые люди созданы выступать на сцене. Другие — быть в зале.

— Нет, — сказал я Виктору, который ожидал моего ответа. — Мне медведь на ухо наступил. На каждое. Два медведя! Но на концерт я обязательно приду. Спасибо за приглашение!

Распрощавшись с обитателями ДК, я направился на работу. В несколько заходов перенёс мешки и короба из райцентра, сгрузив их в подсобке.

— Так, — Мария Антоновна поправила очки, скептически глядя на груз. — Давай сюда накладные, Вадим, я их проверю. А заниматься разбором этого Эльбруса будем завтра. Приходи с утра пораньше, поработаем. А сейчас можешь быть свободен.

— Спасибо, Мария Антоновна, Вы — лучший начальник на свете!

— Ой, иди уже, Вадим, пока я не передумала.

Руслан сидел в подвале на краю дивана. Просто сидел. Руки сложены на коленях, взгляд — в одну точку на стене. Не в смартфон, не в телевизор, а просто на стену. В одну точку.

Я знал этот взгляд. Так смотрит уставший от жизни человек, который потерял всё. Кто вышел из дома и потерял себя, кто разочаровался в жизни и даже сил не осталось злиться на весь мир.

Так выглядит несчастный, который тонет внутри самого себя.

— Руслан? — позвал я.

Он дёрнулся, выходя из заторможенного состояния, и повернулся ко мне. Попытался улыбнуться — получилось что-то вроде гримасы:

— А, Вадим. Привет. Как там дела на работе?

— Нормально, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего.

— Руслан, — с нажимом спросил я, однако от этого оборотень ещё больше замкнулся в себе.

— Правда, всё нормально, — пробормотал он и повернулся к стене.

Кузьма играл на полу с заводной игрушкой, курочкой, которая ритмично наклонялась и изображала, что клюёт зёрнышки. У игрушки кончался завод, домовой заводил её снова. Кузьма был так увлечён, что никого и ничего не замечал. Домовые вообще живут в своём потоке времени: если в доме всё цело и есть печенье с молоком, значит, всё прекрасно.

Я подошёл ближе, присел на корточки перед диваном, чтобы оказаться на одном уровне с Русланом.

— Русик, ну я же вижу, что что-то случилось.

Руслан молчал. Его губы дрожали — почти незаметно, и всё же я рассмотрел. Потом он выдохнул, долго, как будто выпускал из себя нечто тяжёлое и ядовитое.

— В том-то и дело, — произнёс он тихо, — Что не случилось. Ни-че-го.

Я не стал это комментировать. Если человек начал говорить, его стоит молча послушать.

— Я же оборотень, — продолжил Руслан, и голос его зазвучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Я понимаю, что должен превратиться в волка. То есть, в барсука, конечно. — Он попытался усмехнуться, но получилось криво. — Но этого не происходит. Более того…

Он замолчал, сжал кулаки.

— Меня разрывает изнутри, — выдавил он. — Меня ломает, как от наркоты, только наоборот. Кстати, дури вообще не хочется. Понимаешь? Ни грамма. И это странно, потому что раньше хотелось. Ничего не понимаю. Что со мной? Мне плохо и страшно, Вадим. Мне очень страшно.

Я посмотрел на него. На его руки, которые он старался куда-то спрятать, и на глаза в которых за равнодушием пряталось отчаянье, которое бывает, когда не знаешь, что творится с твоим собственным телом.

У него всё шло наперекосяк, а он не мог на это повлиять, или хотя бы понять.

— Жалеешь, что стал оборотнем? — спросил я мягко.

Он вздрогнул.

— Да, — прошептал он. — Конечно, блин, жалею. Увязался в эту секту, испортил себе жизнь. Я не просил об этом. Я не хотел. Просто…

— Это не был твой выбор, — сказал я. — И это важно понимать, Руслан. Большинство двоедушников становятся таковыми помимо своей воли.

— И ты? — осторожно спросил он.

— И я. Как же иначе? Такова судьба. Никто не приходит в такую жизнь, потому что подал заявление в волшебную академию. Укус. Проклятие. Ошибка. Случайность. Несчастный случай, — я встал, протянул ему руку. — Но это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что тебе нужна помощь.

— Какая помощь? — спросил он, и в его голосе забрезжила надежда.

— Давай попробуем решить хотя бы одну проблему. С оборотничеством, — сказал я. — Не сказать, чтобы это было просто. Одевайся потеплее, покатаемся.

Руслан моргнул.

— Выходить на улицу? — Он огляделся вокруг. — А здесь ты мне не можешь помочь? Трах-тибидох-тибидох. Почему не здесь? Боишься, что я диван порву? Или дом разгромлю?

— Нет, — ответил я, направляясь на кухню. — Причём тут диван? Для ритуала нужны особые условия. Не всё так просто. Собственно, в жизни почти всегда всё не просто.

Я поднялся на первый этаж и начал собирать то, что мне было нужно, в том числе залез в тайник.

Руслан уже стоял в коридоре, в куртке и ботинках. Он старательно хмурил брови, придавая себе серьёзности, как будто мы собирались на приём в государственную структуру, а не «в поля».

Градообразующее предприятие — кирпичный завод встретил нас грохотом. Не чем-то мистическим, а вполне земным звуком разгружаемого оборудования, лязгом металла о бетон, покрикиванием рабочих и гулом лебёдок.

Руслан остался в машине возле проходной, сидел, уткнувшись в телефон. Я видел в зеркале, как он хмурился, читая что-то про барсуков на форумах. Наверное, всё ещё надеялся найти там что-нибудь героическое.

Охранник пропустил меня как почтальона, и я побрёл между корпусами.

Котляров стоял у грузовика спиной ко мне, руки в боки, голова чуть запрокинута — классическая поза директора завода, который следит за тем, чтобы краны не падали, а люди не бездельничали. Он был похож на генерала перед битвой, только вместо солдат у него были сварщики, а вместо карты наступления — пачка накладных.

— Виктор Сергеевич!

Он обернулся. Лицо усталое, но глаза горят.

— О, Вадим, привет! — Он протянул руку. — Как раз вовремя. Смотри, какую красоту доставляют.

Я пожал руку и посмотрел туда, куда он кивнул. Рабочие в оранжевых жилетах осторожно спускали с грузовой платформы массивный металлический короб размером с «Газель», увешанный проводами и табличками с красными восклицательными знаками.

— Оборудование? — спросил я, потому что понятия не имел, что это за фиговина.

— Да. Отменное, новое, производительность как у целого цеха. Всё привозят по графику. В первый раз за тридцать лет сталкиваюсь с тем, чтобы работа велась по плану. Ставим всё, что нужно. Подключаем. Всё работает, все успевают, недопоставок нет, поломок нет, сетевые компании выдали техусловия за три дня — без взяток, без волокиты, просто взяли и выдали. Я даже боюсь. Пугает меня, когда всё идёт хорошо. Так не бывает, что-то должно срываться, ломаться, кто-то уходить в запой…

Я молчал, потому что ничего не понимал в запуске завода, а задача на мой взгляд — колоссальная, на неё мало кто способен. Зато отлично представлял себе, как действует Мегалит. Это он направляет реальность в нужном направлении. Бывает — место проклято и что бы ты ни пытался сделать, всё идёт прахом. Земля вокруг Мегалита, настроенного на процветание, работала строго наоборот.

— Подстанцию электрическую купил за два дня, — продолжал Котляров. — Старую спёрли ещё в девяностых, когда завод развалился. А тут — раз, и на рынке появилась нужная модель. Бригада эксплуатационников-инженеров оказалась свободна — прямо сразу, как будто ждала нас. Подключили за неделю. И знаешь, что самое странное? Все чиновники — государственные, надзорные, сетевые — подписывали документы не месяцами, а за полчаса. Бесплатно.

— Бесплатно? — переспросил я, хотя прекрасно знал, что это значит.

— Без мзды, Вадим. Например, Гаспарян, главный эколог района. Он просто сказал, что у него сегодня хорошее настроение и не нужно ждать месяц после заявки, подписал сразу.

— Значит, всё хорошо, — сказал я. — Никаких бед и несчастий?

Котляров хмыкнул и посмотрел на меня с той особой усмешкой, которую взрослые дарят наивным детям, когда эти дети интересуются взрослыми делами.

— А ты спрашиваешь, Вадим, чтобы порадоваться, или потому что мог бы помочь?

— Допустим, могу помочь. Я же учредитель, не посторонний. А что, есть проблема?

— Проблемы всегда есть, Вадим, — сказал Котляров. — Вот тебе большая, настолько, что надо держать двумя руками: Макс не хочет строить общежитие для рабочих. Собирается раскидать их по ночлежкам райцентра и возить туда-сюда служебным автобусом.

Я нахмурился, эта новость мне не понравилась. Весь смысл завода был в том, чтобы у людей была работа, у колдухинцев. А вовсе не чтобы у них по ту сторону озера дымил заводик. Мне нужно, чтобы здесь были люди и у них было всё хорошо.

— А почему бы рабочим не жить в Колдухине? — спросил я. — Почему бы им не быть колдухинцами? Я понимаю, что большая старых работяг часть разъехалась за многие годы, но кто-то же остался?

— Да, остался десяток-другой, — согласился Котляров. — Но навыки растеряли, забыли, спились. Возможно, новые рабочие и станут жить здесь — покупать дома и всё такое, но когда это будет? Макс запускается как можно быстрее. Сейчас он пригоняет бригады по монтажу оборудования, по пусконаладке. У нас уже охрана живёт, и ремонтные бригады, в вагончиках на территории завода. Но это всё временная мера.

Я посмотрел на вагончики — унылые железные коробки с маленькими окошками, из которых валил дым печек-буржуек.

— Виктор Сергеевич, а что, у кирпичного завода не было своей общаги?

Котляров скривился, будто вспомнил что-то неприятное.

— Вообще-то была, в посёлке. Но в девяностые, по каким-то мутным законам Чубайса и Немцова, её заставили отдать администрации. А когда завод закрылся, рабочие уволились, поселковая администрация закрыла общагу. Та обветшала и стала непригодна для жилья.

— Так что мешает нам с Павлом Семёновичем договориться? — спросил я.

— Он от меня сразу же спонсорскую помощь попросит, а у нас пока денег нет. Да и вообще, проблема не в Павле Семёновиче. Проблема в Бобре. Он не хочет заморачиваться. Я предложил построить новое общежитие, мы поругались. Говорит: долго и дорого. Слово за слово, наорали друг на друга.

Я крякнул. Ну да, что Котляров мужик резкий, что Макс. Спокойный тут только я.

С этими мыслями я позвонить Максу Бобру.

— Да, — Макс ответил сразу, через секунду после начала вызова, будто ждал моего звонка.

— Макс, это Вадим. Слушай, у тебя там вопрос с общежитием для рабочих на заводе висит?

— Ничего у меня не висит, — недовольно ответил Макс. — Вопрос по общаге не у меня, а у нас, понятно? А что?

— Котляров говорит, что вы поругались.

— Тебе какое дело? Котляров — хороший директор, но по интеллекту не отличается от кирпича, который он будет производить, — отозвался Макс. — Хочет новую общагу строить, с нуля. Мечтатель хренов. А это полгода-год. Я ждать не намерен.

Макс Бобр был колючим, как ёж, — даром что бобёр. Но за колючками скрывался простой прагматизм: ему нужен результат, а не процесс.

— Слушай, — осторожно сказал я. — Но есть же старая общага.

— Не знаю ничего. Где она, как она, в чьей собственности, кто будет её ремонтировать. Я и так к тебе на завод кучу бригад отправил. У меня никакой старой общаги нет. Сможешь её добыть — вперёд. С тебя смета, я включаю её в общую стоимость проекта. Я заранее знал, что кроме самого завода, будут мелкие траты, такие как мост.

— А если я попрошу у администрации государственно-частного партнёрства? — спросил я. — Мы им ремонт, они нам её сдают под работников. Возмещаем стоимость зачётом арендных платежей. Тебя такое устроит?

Голос Макса стал чуть мягче. Чуть-чуть. На полтона.

— Мне всё равно, Вадим. Мне нужно попроще и подешевле. Придумаешь как, я сопротивляться не стану. Но сам ничего делать не буду. Кто придумал, тот и квач, помнишь такое выражение?

— Помню. — сказал я.

— Тогда действуй, Водяной.

И он повесил трубку.

Я сунул телефон в карман и посмотрел на Котлярова. Директор завода пожал плечами.

— Я с Максом согласен, в плане инициативы… У меня и так завод на попечении. Не представляю, как ты с Семёновичем будешь договариваться, но… пробуй, — прокомментировал он.

— Погуляю немного по заводу, — сказал я. — Осмотрюсь, ладно?

Котляров кивнул. Он задумался, не отрывая взгляда от башни пожарной каланчи. Интересно, что у него в голове творится?

— Гуляй, Вадим. Теперь это твоё, если не забыл. И вообще можешь забрать пропуск на проходной, а не врать каждый раз, что ты директору почту привёз.

Мегалит и это мне не казалось случайным, был в самом центре завода, на пересечении внутренних улиц. Мегалит — сердце земли, он и разместился соответственно.

Сейчас он был обнесён свежим забором из металлических панелей. Ограждение было добротным, новым — явно поставили совсем недавно, чтобы случайные рабочие или перевозчики не повредили камень.

Впрочем, Мегалит штука физически прочная — ему не страшны ни кувалда, ни экскаватор. Однако я предпочитал не рисковать.

Я приоткрыл дверку и вошёл внутрь заграждения.

Визуально Мегалит был массивный высоким фундаментом-постаментом советского ордена, которым награждён завод. Но всё это маскировка. В древности Мегалиты прятались у оснований крепостей или стояли на перекрёстках в виде камня-указателя. Другая эпоха, другой камуфляж.

Я снял шапку, словно та была способна помешать связи с Мегалитом и положил ладонь на холодную поверхность кирпичной кладки.

Это было нечто среднее между мыслью и ощущением — импульс, который проникал в мозг напрямую, минуя уши и других посредников. Если бы Мегалит был компьютером, это была бы строка кода на экране.

Структурная целостность — 82,1%. Внутренние контуры восстановлены. Энергетический потенциал — 46%. Происходит управляемая синхронизация реальности.

Я порадовался. Цифры постепенно росли.

— Неплохо, — сказал я вслух. — Скоро будешь в полной боевой готовности?

Мегалит не ответил. Он вообще не отвечал на реплики, ему нужны были запросы. Мегалит не был личностью в обычном смысле этого слова, его природа ближе к компьютеру… Только такому компьютеру, код которого мне не понятен, и он выдаёт сообщения на корейском.

Запрос специализации.

Новый импульс — более чёткий, уверенный, структурированный.

Отклонено.

Твою мать. А как его спрашивать?

Запрос: Калинов мост.

Осуществляется контроль территории. Объект связи: Калинов мост. Статус объекта: особое место в мироздании. Функции: стабилизация границы, доступ к переходу.

Вот как… У Мегалитов есть своя специализация. У моего, к сожалению, не лечение. Не вода живая или мёртвая с волшебными свойствами. Не предсказания будущего, как у камней-оракулов. И не сокрытие от глаз, как у «Китеж-камня» в Беловодье. Это место до сих пор скрыто из нашей реальности.

Выходит, мой мегалит «держал» мост. Проход между мирами.

«Ты поддерживаешь связь с другими мегалитами?» — спросил я.

Пауза. Я почувствовал, как что-то внутри камня зашевелилось, не физически, а на уровне энергии. Словно захлопнулась дверь.

Отказано… по причинам… У администратора нет права на получение подобной информации. Запрет.

Я вздохнул. Ну, конечно. У меня к нему было множество вопросов, начиная от того — кто их создал и до существования Прави, мира богов. Но я просто Водяной с ограниченными полномочиями Хозяин земли, не хозяин камня.

«Ладно, — подумал я. — Тогда другой вопрос. Калинов мост. Могу ли я получить к нему доступ?»

На этот раз ответ пришёл мгновенно.

Контроль над Калиновым мостом недоступен. Мост не подчиняется администраторам. Мост не может никому подчиняться.

Я ждал продолжения. И оно пришло.

Получение доступа… Протокол… Доступ к мосту: один раз в сутки. Продолжительность: семь минут двадцать восемь секунд. Ограничения действуют до завершения полного восстановления возможностей узла. После восстановления доступ станет более свободным.

О, как! Чтобы получить ответы, надо задавать правильные вопросы. И на вопрос о доступе я узнал о том, что такое возможно.

Семь минут. Один раз в сутки.

Лучше, чем ничего.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

Мегалит, разумеется, не ответил «пожалуйста». У него не было вежливости. У него была только функция.

Я уже собирался уходить, когда почувствовал новый импульс — неожиданный, резкий, как приказ.

Задание.

Я замер.

— Задание? Какое задание?

В зоне действия присутствует двоедушник-сторожил. Классификация: Леший. Идентификация: Михаил Анатольевич Проскурин. Статус: лишён природной специализации.

— И что с ним не так?

Отсутствие природного объекта: лес. Нарушение баланса территории. Невозможно восстановить энергетический контур. Прогноз: дестабилизация. Задание: восстановить природную специализацию.

Я нахмурился.

— То есть, ты хочешь сказать, что, если Лешему не дать лес, территория будет страдать? — я сказал это вслух, но знал, Мегалит может отвечать на такие обращения, хотя, как правило, этого не делает.

Утвердительно.

Я попытался возразить.

— Но здесь нет леса. Его вырубили ещё во время Войны. Я что, должен заново посадить лес?

Мегалит промолчал.

— Слушай, — сказал я, повышая голос. — Это же абсурд. На место леса сейчас поля, там выращивают хлеб, их невозможно забрать. Да даже если бы и было можно, я не могу просто взять и вырастить лес за неделю. Это годы работы. Десятилетия!

Снова молчание.

— Ты меня слышишь?

Ничего.

Я сжал кулаки. Мегалит не спорил. Он не объяснял. Он не искал компромиссов. Он просто ставил условие. Как автомат: нет жетона, нет игры.

Ему было всё равно, насколько это сложно. С некоторой досадой я водрузил себе на голову шапку.

Ну ладно, я и так к Лешему направлялся, попробую расспросить вредного деда про лес.

Пескосклад приветливо встретил нас глухой запертой дверью и множеством маленьких глаз — камер, будто они были украшениями, и кто-то явно перестарался с декором.

С тех пор как дядя Миша пережил нападение фанатика, он пребывал в состоянии лёгкой паранойи, которое неизбежно посещает после пережитой попытки убийства.

Когда некоторое время назад я привёз его домой из инфекционки, а его место работы было ещё и местом жительства, по дороге он всё больше ворчал на отечественную медицину и болезненные уколы в филейную часть. Казалось, что тревога его покинула. Однако теперь было видно, что он полностью подпал под влияние мании преследования, к которой присоединилось его глубокое увлечение радиоэлектроникой.

Это вылилось в то, что он окружил себя системой видеонаблюдения похлеще, чем секретный объект.

Если подумать, проблема его была куда глубже, чем посттравматический шок.

Кто защищает лес? Леший. Он пастырь своей чащобы. Но кто же оберегает самого лешего? Лес. Он укрывает его от посторонних глаз, дарует защиту и покой.

Отсюда рождается таинственность духа природы, склонного к уединению, ведь жизнь Лешего тесно связана с тишиной деревьев и трав. Лишь посреди родной стихии способен ощутить он своё предназначение, тогда как вдали от неё теряет силу и уверенность.

Я постучал в дверь деликатно, насколько это возможно:

— Михаил Анатольевич, это я, Вадим. Пришёл Вас проведать.

Леший определённо видел меня по камерам, должен был узнать и тем не менее, медлил открывать двери, словно боялся, что за дверью спрятана не только наша компания, а целый отряд фанатиков с кольями, факелами и недобрыми намерениями.

— Я знаю, что Вы там, слышу Ваше дыхание.

— Ишь ты, слышит он… Я занят! — пророкотал из-за двери Леший. — Ты проведать меня пришёл? Проведал? Свободен. Ещё и чужака с собой привёл!

— Это не чужак, это из наших.

— Из кого это «из наших»? Из жителей леса? Ты городской, у нас с тобой разные «наши».

— Он барсук, вообще-то, — попытался оправдаться я. — К тому же я житель посёлка, а не города.

— А должен жить в озере, как встарь! — чтобы выразить своё возмущение, Леший открыл двери и смерил нас гневным взглядом.

— Это Руслан, кстати, — представил я оборотня. Парень растерянно кивнул, потом я показал на Лешего. — А это наш, как я недавно узнал, сторожил, дядя Миша, Леший.

— Руслан твой мажор и пижон, — немедленно прокомментировал внешность оборотня Леший. — Ладно. Чего стали тут, как попрошайки на паперти? Проходите.

Дверь скрипнула, и нас пустили. Он провёл нас в помещение неиспользуемого офиса, где пахло хвоей и старыми бумагами.

Он целенаправленно завёл нас в мёртвую зону камер, как будто искусственно создавал уединение от своей же системы безопасности.

Это было странно — самому создавать систему наблюдения, самому от неё прятаться и торчать там, как несчастный одинокий совёнок, сидящий в дупле.

Леший был не рад ни Руслану, ни мне. Его голос в тишине офиса был резким и неприятным, причём не только нам, но и ему самому.

— Дядя Миша, — спросил я в связи с задачкой, которой ставил передо мной Мегалит, — как ты без леса?

— Каком к низу, Водяной. А как бы ты себя чувствовал без водоёма? Смог бы жить посреди голой степи?

— Врать не буду, не смог бы. Но я бы переселился туда, где водоём есть.

— Ты меня сейчас гонишь из этих мест, Водяной? — немедленно обиделся Леший.

— Не приведи Правь, дядя Миша! Но лично у меня такая судьба, что каждую свою новую жизнь я начинаю в новом месте.

— В новом месте, говоришь? — выдохнул Леший. — Это хорошая новость. Значит, лет через сто ты отсюда уберёшься? Жду не дождусь.

— Ну, зачем Вы так, дядя Миша? Я, наоборот, хочу Вам помочь.

— Так в рекламе про «МММ» говорили, Водяной. Такой разговор заводят те, кто пытается меня объегорить, — не поверил мне Леший.

— А с Вас нечего брать, Михаил Анатольевич. Я говорю о лесе, о возможностях установить контакт, пусть и ограниченный, между человеком и природой. Или не совсем человеком.

— Каким человеком? А, ты про меня? Ты глупый, что ли, совсем? Я Леший. И леса нет. Как я могу установить связь с лесом, если его нет?

— А если мы всем миром соберёмся, купим Вам дом в посёлке, засадим участок соснами? — спросил я и попробовал улыбнуться недружелюбному старику. — Это улучшит Ваше настроение?

— А если я тебя в тазик с водичкой посажу, сможешь там поплавать?

— Смогу, конечно, если тазик по размеру тела.

— А я не смогу, Водяной! Разве можно заменить лес десятком сосен и берёз⁈ — взревел Леший. — Как живого человека нельзя заменить зелёной соплёй, даже если в ней есть следы егойного ДНК. Ты хочешь посадить десять кустов и назвать это мини-лесом? Это просто словоблудие, утешение в самообмане! Ты хочешь слепить мне на длинном заборе баннер с изображением соснового бора, и чтобы я успокоился?

Его слова были как ворчание и молитва, в них слышалась глупость старика и точность учёного.

Я вслушивался в его речь, готовый уловить лазейку, смягчить разногласия, прийти к соглашению, сгладить острые углы, однако столкнулся лишь с непреклонностью отказа, глубокой болью от потерь и страданий.

Леший — дремучий дед с острыми, как лезвие, убеждениями. Он свободно оперировал научными понятиями и техническими терминами, будто произносил магические формулы. Он, безусловно, мог быть грубым, хамом, но в то же время точным как прибор, который знает, где его калибровать. Научные познания Лешего поражали воображение, ведь казалось невозможным, чтобы лесной дух, охраняющий пути леса, берёгший пернатых обитателей и зелёные растения, столь уверенно владел наукой и техникой.

Эта самая противоречивость стала решающим фактором в загадке Мегалита. Истина заключалась в способности находить баланс между противоположностями.

— Дядя Миша, ну Вы же легко приняли интернет? Интернет — это вообще современная штука, её в истории мира никогда не было и даже ничего отдалённо похожего не водилось.

— Что ты сравнил нос с трамвайной ручкой? Интернет он как лес, ты там можешь прятаться на виду, можешь выйти и поговорить, может отвернуться и уйти, можешь обмануть, можешь выдать себя за другого, можешь оставаться невидимым. В интернете как в чаще, соблюдай правила и ты в безопасности. И притом там никто никому до конца не верит, ничего не боится, не удивляется. У меня даже ник на форумах — «Леший». А все думают, это кличка на основе имени Алексей, никому и в голову не придёт, что я и правда Леший.

— Ну вот, интернет Вы приняли, а изменения мира?

— Изменения! Водяной, ты меня не слышишь? До вонючих киммерийцев с хазарейцами тут везде был лес. Потом его повыжгли, да повытоптали, и лес стал меньше. И меньше! И меньше! К каждым новым народом и эпохой он становился меньше, пока немчура его на дрова не попилила и чтобы партизанам негде было спрятаться. Не помогло, кстати.

— Но людей становится больше! — возразил я. — Даже если бы я захотел вернуть лес, я не могу выгнать их с полей, чтобы обратно засадить лесом, не говоря про временные и финансовые затраты. Поля нужны для выращивания хлеба.

— Но ведь раньше твои люди где-то ж его растили? На кой ляд мой лес трогать⁈

— Раньше людей было меньше. Я только недавно статью читал в «Правде» о том, что человечества уже почти четыре с половиной миллиарда. Моргнул — их уже семь миллиардов, дядя Миша!

— Восемь, — поправил меня Руслан, который большую часть разговора в мудрости своей помалкивал, пока «старики» общаются на повышенных тонах.

— Тем более, восемь! — подхватил я. — Михаил Анатольевич, Вы смогли принять интернет, но не можете принять рост человечества? Вот есть, к примеру, Тайшетский район под Иркутском. Там леса настолько много… Там можно медведя встретить быстрее, чем человека. Но Вы туда не хотите.

— Не хочу, Водяной. С какой такой радости я буду уезжать?

— С такой, что Краснодарский край растёт. Ну не в плане размера, но население растёт. Колдухин чуть ли не единственное место, которое стагнировало, и то из-за локального осквернения. Вам не нравится, что здесь живут сто бабок и полтора алкаша? А что Вы будете делать с тем, что тут завтра начнёт работать завод? — я махнул рукой в направлении Кирпичного завода. — А что будете делать с тем, что народ вернётся? Народа станет больше, будут строить новые дома, лес и сейчас негде сажать, тем более завтра. Что Вы будете делать⁈

— Помру! — сдвинув брови, громко, почти крича, ответил Леший.

— А если я не хочу, чтобы Вы померли? — про квест, который мне нарезал Мегалит, я решил пока не говорить, такого условия не было, а сам же Леший во вредности своей мог мне помешать.

— А я тебя что, прошу за меня переживать, Водяной? — ещё громче ответил Леший.

— То есть, не надо было Вас спасать от фанатика? — я повысил голос в ответ и стал, как водопад, который перекрывает шум леса. — Пусть бы резал, да? Какой Вы упрямый, Михаил Анатольевич, сил нет!

— Ну, уж какой есть, — Леший смягчился, мой окрик его пронял. — Ты уж прости старика, Водяной. Но такой я, какой есть. Помогать не прошу, а то, что тебе не плевать… За это спасибо.

Я выдохнул.

— Ну я всё равно буду думать, как Вам помочь, Михаил Анатольевич. Ладно, есть ещё вопрос, небольшой. Подсказка нужна Ваша, как эксперта.

— Спрашивай, — с готовностью отозвался леший.

— Мне Руслану, для ритуала… Пень нужен.

— Так, ты в зеркало посмотри, там отличный образец, — не удержался от колкости Леший.

— Михаил Анатольевич!

— Ну ладно, ладно. Чего сразу завёлся⁈ Свежий нужен? Какой породы?

— Осиновый.

— Осиновый… — протянул леший и на несколько секунд задумался. — А есть такой, даже не один.

Леший несколько секунд крутил головой, затем указал рукой, делая жест в направлении стены офиса, его указание было точным, как стрелка компаса.

— А на карте?

Я открыл приложение, увеличил, насколько это возможно, «Яндекс Карты».

— Вот тут, — ответил дядя Миша. — Выше твоего озера Камколь, по реке, в низине — туточки, где лесопосадка полукруглой формы. Недавно там поселковые мужички спилили на дрова десяток деревьев. Среди них были и осины. Я такое не одобряю, но… люди всегда рубили деревья на дрова, но после этого на их месте вырастали новые. А сейчас всё превращают в пашни или пустыри, деревьев становится с каждым веком всё меньше.

Сказав это, он замолчал и стал нас выпроваживать.

Видимо, он истратил весь свой запас общительности.

Леший выставил нас за дверь как коммивояжёров, не удостоив даже прощального взгляда. Дверь грохнула, замок щёлкнул, камеры снова смотрели на нас сотнями глаз, словно безликие свидетели нашего посещения.

Мы переглянулись и пошли к машине.

УАЗ прыгал по ухабам, и Руслан крепко сжимал вертикальный поручень, словно это был спасательный круг среди бурного моря. За окном простирались заснеженные поля, спокойные и равнодушные к делам людей и двоедушников.

— Ты уверен, что этот твой дядя Миша знает, о чём говорит? — спросил Руслан, не отрывая взгляда от дороги. — А то он какой-то… шальной, странный.

Я усмехнулся:

— Странный? Руслан, он Леший. Леший по определению странный. Это, можно сказать, профессиональная деформация.

— Ну да, но он же вообще ничего не объяснил! Как мы узнаем осину? Ты разбираешься в деревьях, Вадим?

— Я? Вообще, ни разу. Придумаем что-нибудь. Движение к цели даёт тебе шанс достичь её.

— Это сказал Джейсон Стетхем?

— Типа того. В общем, возвращаясь к Лешему, — начал я, осторожно подбирая слова, — ты уж на него не злись. Двоедушники не особенно общительны. Это не от вредности, понимаешь? Это его природа. Леший круглый год сидит один в лесу. Не ходит на корпоративы, не болтает с соседями через забор. У него их вообще нет.

— А другие Лешие с ним не разговаривают?

— Леший как медведь, у него своя территория, они с конкурентами не пересекаются. Как одинокое дерево. Разговоры для него — это что-то… необязательное. Как приложение к телефону, которое можно не скачивать или не пользоваться.

— Ну, хорошо. Но как он выживает без леса? — выразил удивление Руслан. — Он же просто сторож на каком-то Пескоскладе?

— А ты подумай вот над чем, Руслан. Судьба заключила его в ловушку, заставив стоять между молотом и наковальней. Перед ним раскинулось поле вместо бывшего леса. Уход для него невозможен, подобно старикам, привязанным к родным местам, предпочитающим встретить смерть там, где родились, нежели бежать прочь из затухающей деревни. Лучше погибнуть в своём доме, чем оказаться среди неизвестности. Но вокруг него — люди. С каждым веком их всё больше. Турки, немцы, русские, степняки. Дяде Мише всё едино. Для него люди — те, кто пришёл и вырубил его родной лес. Он между людьми, которых принимает враждебно, с которыми не может жить, и собственной сущностью. Для него Пескосклад — это единственный доступный компромисс.

Руслан замолчал. Ему было трудно привыкнуть к закидонам двоедушников, а это он ещё не всех видел. Возможно, за время разговора с Лешим он понял что-то важное о том мире, в который угодил.

Мы добрались до указанной дядей Мишей низины буквально за десять минут.

Я припарковал УАЗик на краю поля, и мы вышли.

Название лесопосадка этому месту не вполне соответствовало, потому что в этом слове есть корень «посадка», предполагающее, что её кто-то сажал. Местное скопление деревьев никто не сажал, оно выросло само, хаотично, в месте между неровностями поля, куда не доезжали трактора, и изгибом реки. Получался такой полукруг, диаметром метров сто, поросший деревьями и кустарником, со следами кострищ, брошенными бутылками и бытовым мусором.

Глядя на это «скопление», я подумал, что Леший прав, полсотни деревьев на лес похожи не больше, чем десяток кирпичей на дом. К тому же оно моментально становится местом, куда без спроса приходят люди. И это, кстати, вторая проблема, после размера.

— Как мы будем узнавать нужный пень? — спросил Руслан.

— Интернет работает? — спросил я оборотня, доставая из машины рюкзак.

— Да, — подтвердил Руслан.

— Запускай и ищи там хорошие фото спилов осины.

— Чего? Визуально будем проверять?

— А как?

— Ну там… Магия?

— А тебе интернет что, не магия? — хмыкнул я. — Тебя бы во времена Пушкина за смартфон с видео — батогами побили бы и в святой воде искупали.

— Вадим, кстати, об этом, я давно хотел спросить… А как двоедушники относятся к православию или там — исламу?

— Нормально они относятся. Ну, то есть, это выбор каждого. Хочешь, молись, хочешь, пост соблюдай или уразу. Многие были коммунистами и ничего, на партсобрание ходили как все и на демонстрации с транспарантами.

— А мы не вспыхиваем, если в храм войти?

— Руслан, не мели чушь. Ты фото нашёл? Активировал магию интернета имени Берненса-Ли? Ну вот, пошли сравнивать.

Я и сам открыл браузер, где без труда нашёл парочку качественных картинок спила осины. Чего только в интернете нет.

— Так, значит, это твоя идея «магического поиска»? — не унимался Руслан.

— Слушай, не гунди, я Водяной, а не ботаник, — сказал я, подходя к первому пню. — Если бы мне надо было найти родник, я бы сделал это с закрытыми глазами. А здесь у нас пень. Пень — это дерево, а деревья — это работа для Лешего. Которого, как ты, Руслан Ястребиный глаз, наверное, заметил, с нами нет. И потом, тебе нужен результат или спецэффекты? Этот пень не подходит.

Мы побрели между деревьями, нюхая спилы и рассматривая их в сравнении с экранами телефонов.

— Вот этот! — наконец объявил Руслан, указывая на широкий пень, наполовину занесённый снегом.

Я подошёл, посмотрел, сопоставил с картинкой, даже понюхал. А что, он прав. И спил свежий, под описание Лешего подходит.

— Молодец, Русик. А ты говоришь, магия.

Из кармана я достал кованый нож. Тяжёлый, короткий, который я взял с кухни. Для ритуала нужен нож, желательно кованый, у меня как раз набор таких, купил по случаю скидки.

Я приложил его к краю пня, подготовился и одним сильным движением загнал лезвие в пень по рукоять. Дерево скрипнуло, но приняло нож без сопротивления. Лезвие исчезло полностью, теперь об него не порежешься. Осталась торчать только рукоять.

— Ого, — выдохнул Руслан. — Я так не смогу.

— Сможешь, как освоишься, — сказал я, отряхивая руки. — Двоедушники сильнее и прочнее людей. Не герои Марвелл, конечно, но раза в два, в три сильнее.

— А что теперь?

Я посмотрел на него. Руслан был растерян, руки засунуты в карманы.

Он был похож на подростка, которого привезли на дачу и заставили копать грядки, однако лопату он в последний раз держал ещё в нежном возрасте, в песочнице.

— Теперь, — сказал я, — мы будем говорить о ритуалах. Слушай внимательно. Любой ритуал — это набор условий и действий. Ты соблюдаешь условия, выполняешь действия, и ритуал работает. Понимаешь? Это как рецепт пирога. Если положишь все ингредиенты и не забудешь включить духовку, пирог получится. Магия — примерно то же самое, только вместо духовки — мироздание.

— А зачем вообще нужны ритуалы? — спросил Руслан. — Ты же говорил, что оборотни и так могут превращаться.

— На первых порах оборотень будет либо следовать циклам луны, — объяснил я. — Но это тоже ритуал, только природный, для волколаков, либо нужны подходящие условия. Позднее, когда натренируешься, никакие условности не нужны. Ударился оземь — и вскочил зверем. Пара секунд и нет проблем.

Руслан нахмурился.

— Ты так говоришь, будто это как в ухе поковырять, — сказал он медленно. — А мне кажется, это даже звучит болезненно. «Оземь». Это же… удариться всем Русланом Артуровичем Габайдуллиным о поверхность планеты, получается?

Я пожал плечами:

— Ну да. Это мелочи.

Руслан выглядел так, будто хотел сказать что-то про моё понимание мелочей, но промолчал.

— Но сначала надо научиться, — продолжил я. — У кого-то получается сразу и само, как с плаваньем. Кому-то нужны костыли. Особенные условия, чтобы постепенно выработался навык, а затем ты сможешь всё делать сам. В общем, это процесс тонкий и деликатный.

— И какие костыли будут у меня? — Так что же мне придётся терпеть? Рассказываешь заранее или сначала заставишь помучиться?

— Есть классический ритуал, который относится ко всем оборотням, — сказал я. — Перекувыркнуться через пень, трижды. В пень должен быть воткнут кованый нож. Делаешь это — и превращаешься. Оборотень он же почему оборотень? А потому что оборачивается, то есть, совершает «оборот», кувырок, вращение. Это понятно?

Руслан растеряно моргнул.

— Понятно, Вадим, только от этой твоей филологии не становится легче. Я не спортсмен, — сказал он осторожно. — Я не умею кувыркаться, тем более три раза. А три раза — это надо бегать туда-сюда и повторять?

— Один троекратный, первый через пень. Сейчас расстелем тебе брезент из салона УАЗика, — сказал я весело. — Потренируешься на снежке. Кувырок, потом ещё два, как в школе. Упражнение не на скорость, без оценок, смешков одноклассников и пыхтения физрука. Количество попыток тоже не ограничено. Потренируешься, потом передвинем брезент и тройной оборот через пень, таким же образом, в направлении против солнца… Ну, то есть, это с запада на восток.

— Чего?

— Ты не фокусируйся, сейчас гляну, где у нас какие стороны света, покажу тебе. Всё должно получиться.

— А если не получится? Если я не вращательный? Вадим, я же в школе имел по «физре» твёрдый трояк.

— Слушай, ну не переживай ты так, — я достал из рюкзака чёрный сверток. Развернул.

Руслан непонимающе уставился на то, что я извлёк.

Это был кнут. Плетёный, зверского вида, сотканный из иссиня-чёрных нитей и светящихся светом бледным, как луна, полосок.

Штука пугающая, выглядела так, будто его использовали для того, чтобы изгонять демонов обратно в ад.

— Если не получится, — сказал я спокойно, — есть план «Б». Я тебя ударю кнутом-самобоем. От удара ты станешь зверем. Но это немного больно.

— Немного⁈ Вадим, да ты долбанный садист! — выдохнул Руслан.

Я усмехнулся:

— Неправда, это не доставит мне удовольствия.

— Что это вообще за фиговина?

— Это артефакт, я его забрал у одного нехорошего человека по имени Юра, вместе с книгой тайных знаний, которую нашёл в его тайнике. Был момент, когда думал отдать Инквизиции кнут, но… Помнишь Макара, которому ты помогал бежать?

— Помню, конечно, как такое забудешь?

— Да будет тебе известно, за артефакты фанатика и его задержание я получил премию от Инквизиции в размере четыреста пятьдесят тысяч рублей. Что, по моему скромному мнению, не так уж и много. После этого кнут решил не отдавать.

— Это тоже Макара?

— Нет, говорю же, другого подлеца.

— И ты у него украл барахло?

— Как говорил Джек Воробей, реквизировал. Морской термин, — поправил я. — Да. А в книге, кстати, много интересного. В том числе про ритуал оборота. Правда, большая часть записей зашифрована, но с оборотнями всё понятно.

— И там написано про этот… кнут?

— Там написано много чего. Хотя, честно говоря, большинство советов не имеют ценности. Ведь чтобы обернуться в зверя, надо быть оборотнем, а не кем попало. Но в целом чтиво ценное.

Руслан смотрел на кнут с явным недоверием.

Увидев его реакцию, я убрал артефакт. В конце концов пень с ножом — это классика, должно хватить и их.

— Давай попробуем первый вариант, — сказал я, убирая кнут обратно. — Акробатика без членовредительства. Нет возражений? Тогда начнём тренировку, спортсмен.

— Сатрап, — буркнул Руслан, но тут же начал стягивать куртку.

Я расстелил брезент, и Руслан приступил к упражнениям. Сначала он просто падал, как мешок с картошкой. Потом его тело вспомнило школьные уроки, и он начал показывать кувырки. Трижды кувыркнуться было сложно, но и это он смог. Я почувствовал себя тренером и дал ему отдых. Через полчаса он уже кувыркался более-менее сносно.

— Теперь попробуй через пень, — сказал я, перетащив брезент. Не думаю, что ткань противоречила бы концепции ритуала.

Руслан подошёл к пню, посмотрел на него долгим взглядом человека, который оценивает масштаб катастрофы. Потом глубоко вздохнул, зачем-то разбежался, (видимо, для решительности) и кувыркнулся.

Один раз. Второй и третий.

На третьем кувырке что-то изменилось. Воздух дёрнулся, как натянутая ткань, и вместо привычного мне Руслана на снегу оказался здоровенный барсук, заключённый в его одежду. Килограммов восемьдесят, если не больше. Поскольку толстовка и штаны была ему теперь не по фигуре, то барсук из неё выполз и принюхался.

Освободившись от одежды, барсук замер на секунду, потом рванул по снегу, носясь кругами. Он дурачился, пугался собственной тени, кувыркался, пытался выкопать нору прямо в снегу. Я наблюдал за этим спокойно, но в какой-то момент понял, что его действия становятся все более и более дикими, как у животного.

— Руслан, — сказал я негромко. — Остановись.

Барсук замер, обернулся. В его глазах были инстинкты, но не было признаков разума.

— Слушай внимательно, — продолжил я. — Чтобы пребывать в облике животного, нужны дисциплина и самообладание. Разум барсука примитивнее твоего собственного, зато инстинкты куда ярче и свирепее. Волколаки заслужили свою дурную славу неспроста. Сочетание людской хитрости, силы двоедушника и жестоких инстинктов хищника способны превратить тебя неизвестно во что. Например, в убийцу, который будет перегрызать глотки, ломать кости и расшвыривать тех, кто не понравился. Но ты, к счастью, барсук, природа твоя менее кровожадна и всё же тебе нужно сделать определённые усилия над собой, чтобы сохранить рассудок. Помни, что ты разумное и даже местами обаятельное существо, Руслан, а не дикий зверь. Успокойся. Дыши.

Барсук сел на задние лапы, покрутил головой, задышал сильно, глубокой, как ныряльщик перед погружением. Постепенно в его взгляде появилось что-то осмысленное. Он огляделся, принюхался, осторожно потрогал снег лапой.

А потом запаниковал.

Барсук завертелся на месте, издавая какие-то отчаянные подвывающие звуки. Я понял — Руслан совладал со своим звериным началом, но теперь желает обернуться обратно. Обернуться в человека. Хочет, но не может.

— Эй, эй, спокойно, — сказал я, подходя ближе. — Пошли за мной. Делай то же самое. Кувыркайся через пень.

Барсук рванул к пню, попытался кувыркнуться, но его лапы скользили, а тело было непривычным. Я подхватил его, поддержал, помог перевернуться. Фактически, я сам его «обернул». Потом прокатил ещё два оборота, а он старательно сворачивался в шар и жалобно поскуливал.

И снова воздух дёрнулся.

Руслан рухнул на снег, весь взмокший, трясущийся. Я присел рядом, положил руку ему на плечо.

— Всё нормально, — сказал я. — Ты молодец.

Он посмотрел на меня огромными глазами.

— Я был… — начал он, но не смог закончить.

— Барсуком. Да. Ты был барсуком.

Он медленно сглотнул и закивал:

— Мне бы пивка, Вадим. И… одежду.

— Без проблем, ритуал выполнен, ты можешь расслабиться. Пойдём, я посажу тебя в машину и соберу барахло.

Я поддержал его, собрал одежду и помог встать. Вместе с дрожащим от адреналина и мороза Русланом мы добрались до автомобиля, он осторожно уселся внутрь, стал одеваться, продолжая дрожать. Я собрал брошенный брезент и нож, внимательно оглядел поляну вокруг, потом сел за руль, включил двигатель, и мы отправились обратно в посёлок.

Хотя мне казалось, что наши тренировки и подготовка проходят быстро, к моменту, когда мы выехали — поля осветили последние лучи заходящего солнца.

Начиналось тёмное время суток.

Руслан перестал дрожать и погрузился в беспокойную дремоту, издавая негромкое посапывание, которое было не до конца человеческим. Барсук внутри него начинал просыпаться, проявляясь в незначительных деталях.

«Буханка» ехала ровно, монотонно, а я думал о том, что нужно заехать в сельмаг, купить картошки, мяса, обещанного Руслану пива, хлеба… Ну и непременно сладкое для Кузьмы, чтобы домовой не стал стенать по поводу отсутствия печенья или конфет.

В этот момент что-то неестественно яркое пронеслось поперёк грунтовки.

Я чертыхнулся и ударил по тормозам. «Буханка» вздрогнула, возмутилась, но послушно встала. Руслан проснулся, всхрапнув от неожиданности, как жеребец.

— Что случилось? — он протёр глаза. — Гаишники? В поле?

— Да какие там гаишники… — я вгляделся в белоснежное поле перед нами.

Первые пару секунд было ощущение что мне привиделось, что имел место лёгкий морок, однако довольно скоро я рассмотрел причину нашей остановки.

Существо, перебежавшее дорогу, остановилось метрах в двадцати от нас и обернулось. В этот момент я понял, что это человек. Однако человек донельзя странный.

Он двигался на четырёх конечностях. При этом он не полз, а именно бегал. Как животное. Выпрямленные ноги, выпрямленные руки.

Человеческий вид очень давно является прямоходящим, конечности разной длины и, казалось бы, бегать «на четырёх» не реально, однако конкретно этот субъект двигался именно таким, причем ловко, привычно, уверенно.

В свете фар было видно, что на нём (а это точно был мужчина, даже молодой парень) надет ярко-красный спортивный комбинезон. Необычайно яркий по сравнению с заснеженными полями, а кроме того, спортивные ботинки, перчатки и лыжная маска с принтом волка. Глаза сквозь прорези смотрели дико, зло, я бы даже сказал, безумно, как у того, кто забыл, зачем ему был дан разум.

— Слушай, приятель, — я открыл дверь и вышел из машины. — Ты в порядке?

«Приятель» совершенно по-звериному зарычал. По-волчьи, но с нотками человечности, так что получилось довольно странно, нечто среднее между угрозой и жалобой.

— Вадим, осторожнее, — Руслан вылез следом, принюхиваясь. Говорят, привычка нюхать возникает у всех оборотней, потому что нюх становится намного более чутким. — Он агрессивный.

— Я вижу, — ответил я, делая шаг вперёд и показываю чужаку пустые руки, что являлось универсальным жестом миролюбия. — Послушай, парень, если тебе нужна помощь…

Чужак кинулся в мою сторону с явно агрессивными намерениями, однако нас разделяли два десятка метров, так что это была скорее показуха, чем реальное нападение.

Когда он сделал насколько взмахов, как будто бьёт меня лапой, то есть в его случае — рукой, несколько деталей бросились мне в глаза. Я увидел притёртости перчаток, грязь на коленях и обуви, а также абсолютное отсутствие здравомыслия в глазах.

— Псих, — пробормотал я. — Откуда тут быть шизику? Из райцентра, что ли, сбежал? А почему тогда в таком снаряжении?

— Нет, — Руслан покачал головой. — Это, наверное, квадробер.

Я скосил на своего оборотня взгляд:

— Я, наверное, что-то пропустил? Квадробер — это, мать его, что?

— Ну… — Руслан почесал затылок, не сводя глаз с чужака. — Квадроберы — это люди, которые ведут себя как животные и считают себя животными. Мне казалось, об этом все знают. Это такое… движение. Популярное. Неужели не видел по телевизору?

— Честно говоря, я его вообще не особенно смотрю. Время от времени гляну какое реалити-шоу или фильм. Я больше по книгам, Руслан. А вообще раньше отождествление со скотом было оскорблением, — сказал я медленно. — Сравнение с ослом. Козлом. Черепахой или там… крысой. А теперь что, получается, некоторые люди добровольно это делают?

— Это сейчас прозвучит странно, из уст такого как я, — вздохнул Руслан. — Но да, люди хотят быть зверями.

Я посмотрел на красное существо перед нами. Оно дышало часто, готовое убежать или снова броситься. Выходит, он добровольно отказался от использования разума?

— Есть мнение, что люди не произошли от обезьян, — философски заметил я. — Но это, видимо, не так. Некоторые не просто произошли от обезьян, но и сделали это не полностью.

Квадробер, если это был он, издал ещё один нечленораздельный звук и припустил в сторону полей. Красный комбинезон мелькнул среди снегов и пропал за неровностью поля.

— Куда катится этот мир, Руслан? Не отвечай, это риторический вопрос. Поехали купим тебе обыкновенного человеческого пива.

* * *

Казан булькал на плите, выпуская ленивые клубы пара — я готовил там не более традиционный для этой посуды рис, а картошку. Томил её вместе со свининой, луком, морковью и травами. Укроп, чабрец, лавровый лист. Есть простые и понятные мне вещи, которые при помощи ритуала превращают ингредиенты в блюдо.

Я помешивал содержимое деревянной ложкой, наблюдая, как жир переливается золотистыми кругами по поверхности.

Мой дом источал запах дома. Так и должно быть. Дерево обязано быть деревом, вода отражать небо, а человек оставаться человеком, а не подражать животному. Оборотни лишены свободы выбора, но они несут в себе два начала, одно из которых человеческое, бережно хранимое ими. А отказываться добровольно от своего сознания и человечности… Это глупость. Всю мою долгую жизнь я дорожил своим человеческим началом, оно позволило мне мирно существовать бок о бок с людьми многие века.

Я услышал шаги за дверью ещё до того, как раздался стук. Это пришла Василиса.

Я открыл дверь, она стояла на пороге — в гражданской одежде, с длинной косой, с маленьким рюкзаком за спиной. Её голубые глаза смотрели на меня спокойно, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

И я непроизвольно, сам не заметив, как — улыбнулся в ответ. Так бывает.

— Заходи, — сказал я, отступая в сторону. — Ужин почти готов.

Я аккуратно выложил на тарелки ломтики ароматной картошки и аппетитные кусочки свинины, источающие тонкий запах трав. Поставив тарелку перед Василисой, принялся накладывать еду себе.

Мы некоторое время наслаждались трапезой в тишине. Незачем серьёзными разговорами портить себе вкусный ужин.

Когда я собрал тарелки, Василиса смерила меня долгим взглядом.

— Ужин был восхитителен, спасибо, — сказала она едва слышно. — Сегодня днём мы не закончили разговор. Ты всё-ещё хочешь увидеться с охранником Калинового моста? Но, предупреждаю заранее, задача это непростая.

Я кивнул, начиная мыть посуду. Незачем перебивать человека, который собирается сказать что-то важное и интересное.

— Калинов Мост, — начала она медленно, словно подбирая слова, — это не просто переход между мирами. Не портал, не дыра в пространстве. Это… точка сопряжения, место, где наш мир встречается с Навью. И это место имеет свою природу и характер. Начиная с того, что Калинов Мост перекинут через реку Смородину.

Она замолчала, глядя в окно.

— Помню, читал мифы. Река Смородина. И?

— Смородина называется так не в честь ягоды, — продолжила Василиса. — А от слова «смердеть». Вероятно, слово «вонять» недостаточно отражает суть проблемы. Гниль, разложение, всё, что мертво и распадается из обоих миров. В общем, Стикс или Лета, наверное, не такие ароматные, иначе древние об этом бы рассказали. А наша вот со своей изюминкой… Согласно моим данным, дышать там невозможно, воздух обжигает лёгкие, глаза слезятся. Смертные, которые пытались перейти мост, описывали, что запах сводит с ума ещё на подходе.

Я представил. Тёмная река, чёрная как дёготь, с вялым, маслянистым течением. Испарения, поднимающиеся над водой — тяжёлые, ядовитые. И посреди этого — путепровод.

— А мост? — спросил я.

— Калинов, — пристально взглянув мне в глаза, пояснила она. — Имя моста связано не с ягодой, а с действием — «калить». Этот мост буквально раскалён докрасна, словно железная заготовка в кузнечном горне. Обычному существу тут не пройти — прикоснёшься, и мгновенно сгоришь, превратишься в пепел. Создавший его мастер явно позаботился о том, чтобы ни одна живая душа не смогла воспользоваться переправой.

— В итоге, — ответил я. — Мы имеем мост, который горит под ногами, через реку, которая отравляет тебя с каждым вдохом.

Домыв посуду, я разлил по стаканам простую чистую воду. Как Водяной, я был убеждён, что после ужина нужно было пить именно её.

— Значит, нужна подготовка, — сказал я спокойно. — Давай составим список. Нам нужны противогазы или носимые дыхательные системы, спецодежда, спецобувь. Что-то теплозащитное, но лёгкое. Может, костюмы пожарных? Или что-то магическое?

Василиса кивнула, её губы тронула улыбка — не насмешливая, а одобрительная.

— Вот поэтому мне нравится с тобой работать, — сказала она. — Перед лицом опасности ты не паникуешь, а ищешь проход.

— Вода всегда ищет путь. Пусть преграда стоит целую вечность, пусть тысяча лет отделяют её от пути вперёд — капля за каплей, миг за мигом, неустанно стремясь туда, где свобода, она медленно, но верно проложит себе дорогу сквозь камни и стены.

— Тебя поэт укусил? Хорошо, Вадим. Но сначала мы составим план. Опыт учит что, когда он есть, всё заканчивается хорошо. Но для составления плана мне нужно почитать магические книги, нет ли там ещё какого-то неучтённого сюрприза, кроме металла и ядовитой вони?

— Я не против. Мост стоит там тысячи лет, подождёт ещё пару дней.

Она кивнула.

— А в целом как прошёл день? — спросила Василиса. — Ну, не считая появления бесов. Почта, бабушки, скука?

— Нет, скучно не было. Сегодня Руслана учил оборачиваться.

— Дело нужное. Получилось?

— Да, один раз, при помощи ритуального пня, но он переживал.

Василиса не стала это комментировать, она всё ещё не питала тёплых чувств к оборотню.

— А потом, — продолжил я. — После заката в полях мы встретили квадробера.

Василиса подняла бровь.

— Квадробера. — повторил я. — Знаешь таких?

— Слышала, — в отличие от меня, Василиса оказалась более просвещённой в вопросах модных отклонений в поведении.

— Парень лет семнадцати. На всех четырёх бегал, на руках и ногах. Не играл, не шутил, именно бегал. Как зверь. Быстрый, ловкий. А в глазах безумие.

— Наркотики? — предположила Василиса.

— Не похоже, — покачал я головой. — Там было что-то другое. Он знаешь… В современной терминологии — псих. Но вот если бы мы с тобой двести лет назад говорили, то… Помнишь, может быть, в старину бывали подневольные недооборотни, которых прокляли ведьмы, их ещё называли «кликушами». Люди, застрявшие между формами — разум зверя в теле человека. Вторая, мифическая, душа у них не прорастала. Они не были способны контролировать себя, метались, кричали, бегали на четвереньках.

Василиса задумалась.

— Так может быть, это оно и есть? — медленно произнесла она. — Кликуша?

Я усмехнулся и подал на стол печенье.

— Да ну, — отмахнулся я. — Уже лет сто не видел кликуш. Это даже не прошлый век, а позапрошлый. Такие проклятья ушли вместе с истинными деревенскими ведьмами.

Василиса попробовала печенье. Посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом.

— А что ты думаешь, — прищурившись, заговорщицки сказала она, — Кто-то Водяных видел за последние сто лет?

Я не стал на это отвечать. Мои сородичи «всплывали» только в кино и мультфильмах, спасибо Бурунову и Папанову. В их реальность никто не верил.

— С чего ты решил, — продолжила она, — что старые правила перестали работать? Мир изменился, Вадим, но старое никуда не делось. Оно просто спряталось. А если спряталась магия, то спрятались и ведьмы. Надо бы нам с тобой проверить, что там за квадробер. Вдруг это действительно кликуша? А кликуша — это жертва магического воздействия.

Задумчиво кивнул. Всё, что связано с магией двоедушников в Колдухине и окрестностях, касалось меня напрямую.

— Хорошо, спрошу у Марии Антоновны, — сказал я. — Она всё и про всех должна знать. Если в посёлке кто-то начал волком скакать по полям, то баба Маша уж точно об этом знает.

Петухи по утрам — это отдельная история.

Как сказал бы какой-нибудь классик: «Ах, этот голос утра!».

Это всё потому, что классику не надо вставать с утра пораньше, чтобы приготовить завтрак себе и ещё двум бытовым инвалидам. Но в чём-то классик прав, петухи голосят с утра весело, оптимистично, громко. Никакие стеклопакеты не спасают. Звонкий могучий зов, который разносится над сонным посёлком, пронизывая свежесть прохладного ветра. Гулко раскатывается вдали, потом ближе, громче — и вот уже наполняет собой всё пространство вокруг: дворики, сады, крыши домов, озеро…

Я наскоро позавтракал, оставил часть еды на столе, а часть раскидал по контейнерам, убрал в холодильник.

Именно холодильник, большой и солидный, был моим спутником этим утром, потому что мои сожители (сожитель звучит странно, если быть точнее, то мы с домовым и оборотнем сосуществуем, то бишь они — сосущественцы) бессовестно дрыхли в подвале, посапывая на все лады.

Хлебнув кофе, я отправился на работу.

Почтовое отделение Колдухина требовало ремонта, синяя краска облупилась, штукатурка в некоторых местах осыпалась, дверь слега просела.

— Доброе утро, Мария Антоновна, — сказал я, оказавшись внутри, после того, как повесил куртку на вешалку.

Баба Маша уже была на месте. Она всегда была на месте раньше меня, и я подозревал, что ей просто скучно дома, вот она и пребывает здесь почти всё время, среди посылок и писем. К тому же тут был стационарный телефон с тарифом «безлимит за счёт работодателя», который Мария Антоновна пользовала, чтобы поддерживать социальные связи с половиной посёлка.

Как-то раз в районном управлении почтовой службы баба Маше намекнули, чтобы она свои нерабочие разговоры вела при помощи своего личного телефона. На это Мария Антоновна намекнула, что им следует катиться ко всем чертям, что звонит она исключительно по рабочим вопросам. А уж если они лишат её возможности пользоваться изобретением Белла, то она уволится на следующий же день, и пусть они тогда сами на почте сидят. В общем, начальство решило телефон не трогать и вопрос этот больше не поднимать.

Мы начали сортировать привезённую накануне почту из райцентра.

Это был ритуал, древний, как сама служба связи. Письма, счета, газеты с новостями, большая часть из которых, была вымышленными. Например, о медицинских препаратах, способных рассасывать рубцы, восстанавливать утерянные глаза и омолаживать. В другой газете писали о раскопках поселения амазонок в районе Адлера. В третьей уверяли, что Цезарь родился в Капотне с точным адресом (теперь там теплоэлектростанция ТЭЦ-22), причём в отличие от отчего дома великого полководца, ТЭЦ реально существовал.

Мария Антоновна работала быстро, её пальцы порхали над конвертами, будто она читала их Брайлем, не глядя на адреса, а конверты мелькали, как карты в руках матёрого шулера.

— Мария Антоновна, — начал я, откладывая очередную пачку извещений из пенсионного фонда. — Вам известно, что в окрестностях Колдухина завёлся квадробер?

Её пальцы замерли. Она подняла на меня глаза — острые, тёмные, полные внезапного интереса. Словно я только что сообщил, что у главного героя её любимого телесериала в следующей серии появится утерянная телевизионная супруга с тремя детьми.

— Квадробер? — переспросила она медленно, смакуя слово, будто пробуя незнакомое вино. — А ну-ка, поподробнее?

— Вчера, когда я ехал в посёлок, — пояснил я, — встретил его в полях. Парень. Лет шестнадцать, может, восемнадцать. В красном спортивном костюме, утеплённом. Бежал на четвереньках. Как собака. Или волк. Только… само собой, не волк.

Мария Антоновна отложила письма и отстранилась от неразобранной кучи. Это был плохой знак — или хороший, в зависимости от контекста.

— Нет, — сказала она наконец, медленно и неохотно. — Признаться честно, я про такого впервые слышу. Это… новость.

Она произнесла слово «новость» так, будто говорила «сокровище».

Её глаза загорелись тем особенным огнём, который можно увидеть у двух категорий людей: у журналистов и сплетников, учуявших свежую сенсацию.

— Но если я её не слышала, — решительно сказала Мария Антоновна, — то обязательно узнаю. Никто от меня не спрячется. Шестнадцать-восемнадцать, говоришь?

— Да?

— Так что такое, этот твой квадра…как там его… коптер?

— Квадробер — это человек, который ходит на четырёх конечностях и ведёт себя как животное, причём, не будучи пьяным, а потому что воображает себя кошечкой или козой. Руслан сказал, что это явление массовое, но наш посёлок миновало… Вернее, раньше так было, получается, сейчас и нас тоже того… накрыло неумолимой модой.

— Мода — это хорошо. А как он выглядел, особые приметы? — прищурилась баба Маша.

— Молодой, худой. Двигался быстро.

— Костюм красный? А какой марки? «Адидас»? «Найк»?

— Мария Антоновна, я в марках не силён. Костюм как у лыжника, тёплый, удобный и, я бы сказал — дорогой.

Она кивнула, уже что-то прикидывая в уме. Я чувствовал, что в её голове щёлкают невидимые шестерёнки — картотека посёлка, все семьи, все дети, все странности. Мария Антоновна знала о Колдухине больше, чем Светлана Изольдовна.

— А где ты его видел?

— В полях, — я неопределённо махнул рукой. Говорить ей о том, что это было по ту сторону Малой Атаманки, не стал, это бы вызвало вопросы о том, что я сам там делал, а так мог утверждать, что это произошло, пока вёз почту из райцентра.

— А бежал в какую сторону? К посёлку или от посёлка? Один был или с кем-то? Собаки за ним не гнались? А время сколько тогда было, ранним утром или уже к вечеру? — вопросы сыпались из неё как из рога изобилия.

— Мария Антоновна, может…

— Ладно, ладно, — она махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху, но глаза её по-прежнему горели. — Знаешь, я тебе уже часть корреспонденции собрала на сегодня, так что поспеши, неси в народ новости и счета на оплату. Я сама остальное рассортирую. Мне тут… — она сделала широкий жест в сторону телефона, — … тут ещё дела надо делать. Организационные.

Я понял. Организационные дела Марии Антоновны означали одно: через час весь Колдухин будет знать про красный спортивный костюм и парня на четвереньках. Телефонная сеть бабушек, более эффективная, чем Интерпол, запустится, зажужжит, начнёт перемалывать информацию и выдавать результаты.

— Хорошо, — кивнул я, беря свою сумку с письмами. — Я пойду.

— Иди, иди, — отмахнулась она, уже тянясь к телефонной трубке. — И, если ещё раз увидишь — запоминай детали. Всё запоминай. А лучше сразу фотографируй. Совет тебе на будущее.

Я вышел из почты, и за моей спиной уже раздался короткий «дзынь» от поднятой трубки стационарного телефона на стойке и послышался её голос — бодрый, деловитый, полный предвкушения:

— Алло, Зойка? Это Маша. Слушай, у тебя соседский внук, мелкий, который Колькин, не в красном костюме часом ходит?

Мария Антоновна, страж почты и хранительница сплетен, начинала своё расследование.

Дверь закрылась. Несмотря на зимнее время года, холодно не было.

Информация — это тоже результат труда. В Cредние века Мария Антоновна могла бы руководить средних размеров разведывательной службой.

Я проверил сумку и первым мне на глаза попался очередной конверт для администрации. Это не удивительно, ведь эта организация постоянно кому-то писала и получала ответы, в рейтинге моих клиентов стояла на первом месте.

А раз уж так совпало, то следовало посетить Павла Семёновича.

Отдав Антонине конверт, я вопросительно кивнул в направлении кабинета главы администрации.

— У себя, — утвердительно ответила она.

Когда я вошёл в его кабинет, он стоял рядом с двухметровой искусственной ёлкой, стоя на табуретке, держа в одной руке пластиковый шарик размером с яйцо, а другой — удерживал равновесие, сжимая качающуюся ветку. Делал он это почему-то не лицом к ёлке, а боком, одновременно пытался не упасть, а в результате получилась пантомима в стиле французских мимов.

— Павел Семёнович? — спросил я.

Он вздрогнул всем телом и чуть не выпустил шарик.

— Пятьдесят шесть лет, как Семёнович! А, это ты, Вадим. Испугал. Чего стоишь? Иди, помогай.

Наверное, тут не стоило удивляться. Если есть выражение густонаселённый, значит, должно быть и «жидконаселённый» и наш посёлок был именно таким. В условиях ограниченных ресурсов глава администрации был склонен помогать всем, но также и нагружать общественно-полезным трудом тоже всех, кто под руку попадётся.

Вот я и попался.

Очень скоро я вешал пластиковые и стеклянные шарики на большую искусственную ёлку в его кабинете. Тогда как Павел Семёнович чутко руководил операцией со стороны, по-генеральски размахивая руками.

Спустя полчаса он переключился на гирлянды, вернее будет сказать, что это я ими занялся, а он опять командовал мной и контролировал процесс.

Причём перевалить на меня всю работу так, чтобы он только хмурил брови, у него получилось совершенно естественно. Я даже не испытывал сопротивления.

— Мне кажется, ёлка теперь более или менее прилично выглядит, — попытался проявить инициативу я.

— Более или менее, — повторил Павел Семёнович, пробуя на вкус слова. — Ладно, вешай тот шарик чуть ниже и на этом пока остановимся. Не будем спешить, надо на неё посмотреть, оценить. Кстати, ты, наверное, не по поводу ёлочки пришёл?

Общение с главой администрации или иным чиновником тоже своего рода ритуал.

Часть этого ритуала — рассадка на «правильных» местах ведения переговоров.

Прежде чем продолжить, Павел Семёнович усадил меня на стул для посетителей, а сам угнездился в своём потёртом командирском кресле.

— Рассказывай, как жизнь молодая? — предложил Павел Семёнович.

— Да… Вроде идёт.

— Мария Антоновна не обижает?

— Нет, даже наоборот.

— Это хорошо. А здоровье как? Не продуло на декабрьском ветру?

— Нет, всё отлично, — я даже подышал поглубже и покашлял при нём, как на приёме у врача, после чего Павел Семёнович одобрительно хмыкнул.

— Я тебе пятьдесят литров бензина выпишу, в качестве премии за твою работу по ДК. Без обид, но я Виктора назначил заведующим, ты у нас уже работаешь, на почте, чтобы не было противоречия, трогать тебя не будем, а так хоть какая-то компенсация.

— Хорошо, только у меня дизель, мне нужно дизтопливо.

— Да? Эээ…Тогда в следующем месяце, ладно?

— Нет проблем. Я чего пришёл-то…

— Да-да? Чем помочь, Вадим? Какие вопросы?

— Я по поводу общежития, — сказал я.

— Тебе же есть где жить? — не понял он.

— Я не для себя. Кирпичный завод весной планирует начать работать, а инвестор хочет рабочих поселить в райцентре и возить их автобусами. А мы с вами этого допустить не можем, нам нужно, чтобы население вернулось в посёлок. А не по окраинам каталось.

— Нам с вами… — протянул Павел Семёнович. — Слушай, Вадим. Я ценю, что тебе есть до всего дело… Но как вдруг оказалось, что ты радеешь за завод? Ну, то есть, мы все за него радеем, но ты как-то радетельнее других. Откуда информация про рабочих, инвестора? Рассказывай, как на исповеди.

— А чего тут рассказывать? Я Котлярова знаю, общаюсь.

— Все его знают, — не дал сбить себя с толку глава.

— Так это же я его когда-то с инвестором познакомил. Вот он и делится иногда. Вчера жаловался, я к Вам и пришёл.

— Знаешь инвестора? Это хорошо, — Павел Семёнович, конечно же, не знал, что я владелец завода в части земли и зданий, но информацию про инвестора не пропустил. — Так что тебе нужно, ты говоришь?

— Общежитие. Я же понимаю, что есть старая заводская общага, пусть она брошена и давно обветшала, но…

— Здесь, как в старом кино… — перебил меня Павел Семёнович. — Пулемёт я вам не дам. Узнаёшь, откуда цитата?

— Да, знаю. Но не совсем понимаю, что Вы имеете в виду?

— А то, что продать твоему инвестору или Котлярову эту заброшку я не в состоянии. Законодательство, знаешь ли… Мне надо под это дело тендер проводить, документацию делать, всё такое… Это само по себе на полгода дел. И потом, вдруг кто-то посторонний купит? Что тогда делать? Я сейчас даже не говорю про вопросы, которые мне зададут, начиная с «А зачем тебе, Паша, продавать казённое общежитие? А сколько ты за это взял себе на карман?». А я не хочу таких вопросов, Вадим. Я, может быть, в этом кресле сижу, а не тапочки шью под Воркутой, потому что избегаю ситуаций, когда такие вопросы задаются. Меньше заработал, зато крепче сплю.

— Ну… Я не думаю, что общежитие надо продавать.

— А что ты думаешь?

— Есть же государственно-частное партнёрство. Завод сделает ремонт, посадит коменданта, а вместо оплаты за съём комнат рабочими будет взаимозачёт суммы расходов на ремонт. То есть, общежитие останется в собственности посёлка, но там будут жить работники завода, пока своим имуществом не обрастут. Я, простите, сумбурно объясняю.

— Да, сумбурно. Но ничего, суть я ухватил.

Павел Семёнович замолчал, уставился в потолок и задумался, скрестив руки, как поселковый Будда.

У него сделалось выражение как у человека, который научился заранее видеть проблемы и красиво их решать.

— Нужна смета, — сказал он наконец.

— Не понял. Какая смета? — спросил я.

— Ну, как какая? Такая, которую главе района не стыдно показать и на экспертизу сдать без выявления в ней туфты и приписок. Оно же как… Я возьму смету и пойду к начальству, расскажу эту всю идею…

— Которую Вы выдадите за свою? — предположил я.

— Это политический манёвр. Так вот, он меня и спросит, во-первых, за чей счёт этот банкет…

— Помню-помню, в бюджете лишних «денег нет, но вы держитесь!».

— Молодец, начал понимать, как всё устроено. И во-вторых, о каких суммах идёт речь. А дальше уже более мелкие условия, которые мы утрясём. Без его согласия и проверки районными юристами я ничего не подпишу, само собой. Но идея твоя мне нравится. Наша. Наша идея.

— Идея наша, а эту смету «родить» надо мне?

— А как ты хотел? Конечно, — Павел Семенович встал, прошёлся к окну, посмотрел на посёлок, потом перевёл взгляд на пластиковую ёлочку. В его глазах читалось, что он, как глава администрации, хочет праздничную поселковую ёлку и за окном.

Больше того, ёлка за окном была, она нахально росла посреди пустыря, и я подозревал, что её никто не сажал, она выросла сама.

Сама выросла, но для украшения нужны были человеческие силы и, собственно, украшения.

А финансов на это у Павла Семёновича явно не было.

Я заметил, что в какой-то момент он начал смотреть не на посёлок, а на своё отражение в стекле. И в этом отражении возникла лёгкая грусть.

— В общем, я подумаю, где взять эту смету, — нарушил тишину я. — А посмотреть, изучить общежитие можно?

— Да, конечно, иди, смотри, Котлярова бери, осмечивайте работы, материалы. А потом пусть Котляров напишет мне письмо. Так мол и так, давайте задействуем общежитие. Инициатива должна исходить от него. Больше скажу, он должен прийти сюда сам, а не гонцов посылать вроде тебя.

— Он опасается, что Вы попросите спонсорскую помощь в бюджет посёлка, — сказал я.

Павел Семёнович развернулся, и в его глазах вспыхнула озорная искра, которая тут же сменилась недовольством, так что я понял — я лезу не в своё дело.

— Знаешь, Вадим, ты не учи меня мою работу делать, — отчеканил он с холодом в голосе. — Конечно, попрошу. Но не деньгами. Направлять деньги в бюджет и использовать оттуда крайне сложно. Попрошу услугой, чем-то полезным. Помочь там, тут… Ты так внезапно появился со своей инициативой, что я сразу не могу придумать, чего попросить. Не ёлку же у него просить?

Я подумал о посёлке. Для запуска радости в посёлке я намечал ДК и детскую площадку. Дети умеют радоваться просто так, потому что вдоволь побегали и поиграли. А сейчас те немногие дети, которые есть, бегают между домами, потому что им больше негде.

— А если детскую площадку? — предложил я. — Где бы Вы в посёлке построили детскую площадку?

Павел Семёнович усмехнулся:

— Тут, конечно, на пустыре между почтой и администрацией. Здесь ей самое место. Любишь, когда дети под окнами орут?

— Э-э-э-э-э-э. Не знаю.

— А я люблю, Вадим. До уровня культурного развития, когда ты радуешься тому, что дети орут как паровой гудок — надо дорасти. Я вот, например, жду внуков, я был бы рад даже чужим детским крикам, жаль, что у меня…

Он не закончил. Сбился с мысли или не хотел делиться. У каждого есть что-то личное, что он не спешит раскрывать.

Я решил нарушить тишину:

— А Вы ключи дадите, Павел Семёнович, от общежития или как было в ситуации с ДК, ломать?

— Вам, молодёжи, лишь бы ломать. Дам, конечно. Пойдём. Если бы всё было так просто, как с ключами. Вот, например, сады. Помнишь Юрия Власовича?

— Помню, — осторожно ответил я, потому что знал несколько больше, чем мой собеседник.

— Пропал, представляешь? Не знаю куда он мог деться. Всё ходил, ходил…

Глава администрации повёл меня в архив, нажал на какие-то кнопки на панели, снял его с сигнализации, завёл в тёмное помещение, где из какого-то стола извлёк коробок с надписью «СКБ».

— Что я говорил? — посмотрел на меня Павел Семёнович. — А! Да. Юрий. Пропал он. Я уже и с бывшим главой совхоза поговорил, он готов сады отдать, а теперь их некому сосватать. Некому, понимаешь? Куда ты руки тянешь за ключами? Пойдём, в журнале распишешься, что взял их, а то я потом забуду, и всё, с концами. Короче, беда у нас с садами, заниматься ими некому. Здесь же неважно, кто собственник, какая вывеска, название, важно, чтобы сады плодоносили, а людям была работа.

Я вышел из администрации, позвякивая связкой в кармане, и пошёл по улице. Солнце светило как-то нехотя, будто берегло силы для весны.

Я думал про сады. Сады — это же тоже скопление деревьев, то есть суррогат леса. Да? Или нет? Удовлетворит моего старого ворчливого приятеля Лешего сад в качестве аналога леса? Насколько это вообще адекватная идея? Леший — он же хозяин леса, корней, грибниц, волчьих троп. А сад — это слишком человечно. Слишком аккуратно. Слишком… договорное.

Сады — это что-то среднее между человеческим миром и лесом. Сад словно мост между дикостью леса и упорядоченностью человеческого мира. Это природа, подчинённая разуму, творческая смесь стихий и контроля. Лес же воплощает первозданный хаос, незримый союз крон и неба, где царит свобода и никто ни перед кем не отчитывается, никто ни у кого не спрашивает разрешения. А сад?

— Вадим!

Я обернулся.

Это была Василиса.

Она подошла ко мне легко и уверенно. У неё была такая манера двигаться, как будто она всегда знает, куда идёт и никогда не сомневается в своих действиях.

Коса перекинута через плечо, глаза прищурены от выглянувшего между лёгкими зимними облачками солнца. В руках папка, какие-то рабочие документы.

— Привет, — сказал я. — В опорник идёшь?

— Да, но увидела тебя, решила поболтать.

Она остановилась рядом, переложила папку с бумагами из одной руки в другую, поправила причёску.

— Я утром полистала свои письменные источники, — сказала она без предисловий. — Про Калинов мост. В общем, кроме запаха и температуры моста, нужны особые стабилизирующие заклинания для пребывания на границе миров без ущерба душам, но это я беру на себя.

— Хорошо, — я кивнул.

— Больше ничего смертельного на горизонте не маячит, — сказала она. — Конечно, есть вероятность натолкнуться на какого-нибудь монстра, это уж как повезёт. Магия — моё дело, значит, твоё — обеспечить защиту от смрада и жара моста. Думаю, тут подойдут обычные человеческие средства.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Придумаю, куплю, добуду. Буду держать тебя в курсе, чтобы мы могли запланировать этот «рейд» на границу миров. В твоих умных книгах не написано, где «физически» будет расположено место «перехода»?

— Привязки к реке или конкретному месту нет, — ответила она. — Однако, само собой, это будет не особенно далеко от Мегалита. Думаю, мы можем использовать любой берег озера или реки в радиусе пары километров.

В этот момент у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Босс Мария Антоновна».

— Алло? — я немедленно ответил. Негоже не брать трубку от начальника, который позволяет тебе отсутствовать на рабочем месте большую часть времени.

— Вадим! — её голос был, как всегда, торжественно-взволнованным. — Есть! Я же говорила, что от меня не спрятаться! В общем, мы вычислили того юношу, что на четырёх конечностях ходит. Оказывается, его привезли из города к бабке Агафье. На лечение. Наверняка она его заговаривать будет.

— Спасибо, Мария Антоновна, — сказал я. — Буду знать.

Я слушал, молчал, переводил взгляд с телефона на Василису. Она ловила каждое слово.

— Ну, вот! — торжествующе отреагировала баба Маша. — Ты, если что-то новое про него услышишь или увидишь, сообщи. Понял?

— Понял! — пообещал я и завершил вызов.

Василиса подняла бровь.

— Итак, выражаясь языком детективов, след тянется к нашей деревенской знахарке Агафье, — сказал я задумчиво. — У меня для неё как раз есть квитанция на газ. Поеду, пообщаюсь.

Василиса усмехнулась:

— У тебя для всех что-то есть, Вадим. Ты как дедушка Мороз, только работаешь круглый год и подарки у тебя не всегда радостные.

— Я ещё и отдаю их не всем, а как учил почтальон Печкин. Только тем, у кого доку́менты есть.

Я сделал паузу и с нажимом продолжил:

— Есть у вас доку́менты? Или усы, лапы, хвост — вот и все ваши доку́менты?

Василиса фыркнула.

— Вот ты шутить, а повсеместно вводят идентификацию по биометрике. Можно сказать, что кот Матроскин зрел в будущее. Скоро документы вообще будут не нужны. Отпечатки пальцев, лицо, сетчатка глаза. Всё.

— Ну, да, — согласился я. — Но что-то мне подсказывает, что если люди научились подделывать документы, то они научатся подделывать и это. Голос уже подделывают так, что не отличишь. Причём, заметь, люди это делают без всякой магии.

Она безрадостно улыбнулась:

— Это правда. Ну ладно, пойду я, а ты иди на разведку к бабке Агафье, проверь, что там за зверь в человечьем обличии, псих, модник или, может быть, новый двоедушник, собрат твоему Руслану, — сказала она.

Она махнула рукой и пошла к опорнику. Я смотрел ей вслед несколько секунд.

Сад, лес, барсуковая биометрия. Странный мир, к которому надо всё время адаптироваться.

Бабка Агафья жила на окраине посёлка и считалась местной.

Дядя Толя когда-то рассказывал мне, за рюмкой коньяка, которую я ему наливал, если он приходил ко мне в гости, про Агафью.

Надо сказать, что с момента начала его творческой карьеры он заходил всё реже.

Так вот, он говорил, что Агафья вовсе не местная, хотя со своими странностями вписалась в Колдухин очень быстро.

Есть такие люди, приехали и через пару недель их все воспринимают, как неотъемлемую часть общины, пейзажа и местной истории. А кто-то живёт в этом месте уже два десятилетия и до сих пор считается «понаехавшим». Черта оседлости — штука тонкая.

Так вот, Агафья, по словам дядя Толи, приехала в посёлок в конце девяностых откуда-то из Североморска, где работала в ведомственном госпитале для подводников. Какая-то тёмная история у неё произошла — то ли с начальством поцапалась, то ли вылечила не того, кого надо. Однако свою медицинскую карьеру она свернула резко и с хрустом, как газету, и выбросила в мусорное ведро. Про своё прошлое Агафья не рассказывала, несла его тайны как крест.

— Она не из наших, — говорил дядя Толя, задумчиво прищуриваясь. — Однако и чужой её никто не назовёт. Как объяснить… она вроде бы сама по себе, живёт отдельно от всех, но народ почему-то чувствует родство с ней. Непростая личность, конечно, и многих пугает, да и характер у неё жёсткий, непростой. Но искренняя и людям помогает.

Тут он был прав. Бабка Агафья меньше всего походила на добренькую деревенскую бабушку с пирожками и кабачками. Она была сухая, как палка, выброшенная на берег своего Баренцева моря после сезона штормов. Ничего деревенского во внешности. Аристократический вид, седое каре, стриженное с хирургической точностью. Тёмно-карие глаза, которые смотрели сквозь тебя, как будто ты был прозрачен. И одна глубокая горизонтальная морщина на лбу — ни тени улыбки, ни намёка на тепло.

И при этом все её знали, побаивались и уважали.

Я тоже с ней общался и чувствовал в ней что-то вроде природного магического дара, некую внутреннюю силу.

Бабка Агафья была далека от магии в том смысле, в каком я её понимал. Агафья не верила в большинство экстрасенсов и ведьм. Считала их мошенниками и плутами, и в этом она была не так уж неправа. Она верила в медицину, которую дополняла народными средствами, травничеством и гипнозом. И лишь отчасти допускала, что существует биоэнергетика — как неизученная часть физики.

Свои мысли она держала при себе, как драгоценности в сейфе, и догадаться до того, что в её голове, можно только косвенно.

В последнее время вокруг неё регулярно вертелся Платон Аркадьевич, профессор-библиотекарь, которого я вытащил из развалин секты «Новая Эпоха Космоса».

Старый учёный на серьёзных щах подозревал, что Агафья — настоящая колдунья, а её знахарство только прикрытие, ширма.

Он ходил за ней неотступно, изобретая разнообразные предлоги, занося какие-то записи в потрёпанный блокнот. Порой мне казалось, будто он трудится над научным трактатом о ней, либо тщетно стремится постичь её загадку.

Только одно я знал наверняка — бабка Агафья была настоящим психологом. Без магических навыков она видела людей насквозь, давала советы или говорила неприятные вещи, но всегда попадала в цель.

При этом место, где жила Агафья, было ещё более странным, чем она сама.

Маяк.

Настоящий маяк, не стилизованный под что-то милое и декоративное, а натуральный советский маяк, построенный по типовому проекту. Небольшой, но настоящий. Маяк был штукой неестественной для Колдухинских полей.

Он стоял даже не на берегу озера Камколь — хотя озеро было видно сверху, если подняться на смотровую площадку. Просто высился посреди полей, белый и одинокий, как памятник сюрреализму.

По словам дяди Толи, маяк построил в глубоко советские годы какой-то местный чудик. Неизвестно, чем он руководствовался, но умер ещё в восьмидесятые, и после его смерти маяк стоял необитаемым, желающих жить в таком странном месте не нашлось.

А вот когда Агафья появилась здесь и увидела его, то купила, даже не заходя внутрь. Маяк был необычным, она тоже, так что глупым это никому не показалось.

Я постучал в дверь. Она открылась почти сразу, как будто Агафья ждала меня.

— Вадим, — сказала она. Ни «здравствуйте», ни «добрый день». — С чем пришёл?

— Квитанция за газ, — сказал я, протягивая конверт.

Она взяла его, не глядя, и кивнула в глубину своего дома-маяка:

— Заходи.

Я вошёл.

Маяк в качестве дома — странное сооружение. Несколько комнат вокруг сужающейся кверху башни. Узкая винтовая лестница вела к смотровой площадке. Внизу — небольшая гостиная, кухня и спальня. Всё было чисто и аккуратно, как в госпитале. Ощущение усиливало то, что внутри пахло не только травами, но и хлоркой.

Когда я вошёл в большую кухню, то обнаружил, что на диванчике, свернувшись калачиком, лежал парень, и это был, без сомнений, тот же человек, что встретился мне и Руслану в полях.

Парень был одет в лёгкий комбинезон, руки защищали грубые кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Его дыхание было глубоким и спокойным. Дома он вёл себя тихо и мирно, дремля подобно коту, греющемуся на солнышке. Лениво приоткрыл глаза, смазав взглядом, вновь задремал.

Однако Мегалит позволял мне видеть то, что скрыто. И я понимал, что этот парень — не обычный. Он не был двоедушником, это точно. Но и человеком в обычном смысле этого слова его тоже нельзя было назвать.

Внутри него было что-то… сломанное. Как будто его душа была закручена винтом и покрыта неестественной оболочкой или загрязнением.

Агафья стала рядом со мной, посмотрела на него и покачала головой.

— Родители привезли его на джипе, — сказала она. — Передали мне, сказали: «На Вас вся надежда». Вот так. Вот я и пытаюсь. К сожалению, он как закрытая шкатулка без замочной скважины. Не подступиться, не поговорить, не распутать.

Я молчал. Не знал, что сказать.

— А где они сами? — спросил я наконец. — Родители, я имею в виду.

— Приезжают каждые выходные, — ответила Агафья. — Привозят продукты, деньги оставляют. Мать иногда бывает чаще, одна. Плачет, молчит, уезжает.

Она замолчала, глядя на парня.

— Вот ведь странность, — продолжила она. — Я его травками отпаиваю. Зверобой, можжевельник, плакун-трава. Стандартный набор против проклятий и наговоров. Ему легче становится. Звериное из него уходит. Пытается говорить, телевизор смотрит, улыбается, даже книгу брал почитать.

— Но это проходит? — предположил я.

— Да. Через несколько часов неизменно возвращается в своё искажённое состояние. Опять прыгает как зверь, рычит и человеческую речь не понимает. Как будто кто-то невидимый тянет его назад.

Я посмотрел на парня.

— А может, его ещё кому-то показать? — осторожно предложил я.

Агафья усмехнулась.

— Кому? «Психиатры его лечили», — сказала она. — Базовый метод простой: галоперидол и смирительная рубашка. И это им ещё запретили делать лоботомию, а то бы они ему дырку в мозгу в черепной коробке просверлили, и всё. Ходил бы потом и улыбался. Идеальный пациент.

Она посмотрела на меня.

— Ты ведь осознаёшь, — мягко произнесла баба Агафья, глядя внимательно, — что, объявив его сумасшедшим, мы автоматически ставим на нём печать вечного изгоя, освобождая себя от ответственности. Легче простого принять диагноз, смирившись с неизбежностью. Но подозреваю, что случай сложнее, возможно, речь идёт о наваждении, вызванном проклятьем. А с этим-то и можно справиться. Наверное.

Я вздохнул. То, что подсказывал мне мегалит, совпадало с её ощущением. Парень стал жертвой чего-то, что выходило за рамки простой медицины.

— А помощи не хотите попросить в этой… биоэнергетике? — сказал я.

Агафья прищурилась:

— У кого же, не постесняюсь спросить? Знаешь где-то в регионе кого-то сильного или сведущего?

— Василиса, — сказал я, честно глядя Агафье в глаза. — Вы не знали, она же потомственная знахарка? Ей от бабушки передался дар, но она его игнорирует. Но когда у Светланы Изольдовны голова болит или спина, Василиса руками водит и лечит.

Бабка Агафья смотрела на меня с величайшим сомнением. Было видно, она не верит, что современных полицейских комплектуют экстрасенсорным даром.

— А давайте я её привезу? — я старался говорить спокойно, хотя понимал, что занимаюсь лютейшим лоббированием Василисы. — Прямо сейчас?

Она прищурилась. Маловероятно чтобы эта идея казалась ей здравой, и всё же люди часто позволяют себе плыть по течению.

— Вадим, давай так, — её голос был твёрдым, спокойным и уверенным. — Я в этом доме старшая. Если она не будет творить ерунду, то привози. Но если девка мне хамить станет, я её выгоню. Её и тебя следом. Я понятно объясняю?

— Понятно, — сказал я с облегчением.

Выйдя на крыльцо дома-маяка, я набрал номер Василисы. После пятого гудка она взяла трубку, хотя у меня успело зародиться подозрение, что дозвониться не удастся.

Прямо за дверью была бабка Агафья и беззастенчиво подслушивала. Тот факт, что кто-то неподалёку «греет уши» здорово влияет на разговор.

— Привет, это я, — негромко, но отчётливо сказал я. — Нужна помощь. Отпросись на полчаса, надо одного человека у Агафьи Петровны посмотреть.

Молчание. Василиса не знала, что меня подслушивают, и не могла понять, почему я так странно выражаюсь. И всё же она была человеком решительным.

— Понятно, — наконец сказала она. — Приезжай.

Я привёз Василису минут через двадцать. За это время в доме бабки Агафьи что-то поменялось. Воздух как будто стал гуще, словно насытился чужим страхом. Квадробер начал вести себя агрессивно. Он проснулся и бродил по комнате, движения были резкими, дёрганными, во всём его естестве сквозило нездоровое возбуждение и зарождающаяся агрессия.

Бабка Агафья хотя и впустила нас, однако, глядя на резко изменившееся поведение подопечного, отступила к порогу.

— Я передумала, — сказала она. — Он разозлился из-за чужаков. Уходите!

Но Василиса просто вошла, посмотрела на парня, на бабку, потом на меня. И щёлкнула пальцами.

Фирменная магия Василисы. Щелчок прозвучал резко, как раскат грома в тишине. Для меня до сих пор загадка, щелчок не действует на меня, потому что я сильный двоедушник или потому что Василиса меня жалеет?

Квадробер застыл на полушаге, рука поднята, рот открыт в рычании. Бабка Агафья замерла, глаза широко открыты. Время для них просто остановилось. Не для меня и Василисы.

— Так, — сказала Василиса, и в её голосе была деловая суровость хирурга перед операцией. — Давай по порядку.

Она подошла к парню, обошла вокруг, словно изучая экспонат музея мадам Тюссо. Склонила голову набок, и я увидел, как в её глазах вспыхнули яркие угловатые узоры.

— Ну, что сказать, Вадим, — произнесла она, — Он действительно под заклятьем. Только под каким-то кривым. Проклятье наложено, однако предназначалось оно вовсе не ему.

Я удивился.

— Это что ещё за проклятие Шрёдингера? Проклят, но не проклят? — я не удержался от иронии. — Поясни.

Василиса выпрямилась, обернулась ко мне. На её лице было такое выражение, что она сейчас объяснит что-то сложное не только для меня, но даже и для неё.

— Слушай, ну, проклятие — это смесь энергии и информационной составляющей. Такое бывает, когда прокляли, скажем, родителей, но проклятие перешло на ребёнка, перетекло, сработало рикошетом, — она говорила медленно, подбирая слова. — В любом случае он, во-первых, не двоедушник. Может быть, проклятие должно было превратить его в зверя, в волка там или козлёночка. Но этого не произошло. А во-вторых, он определённо жертва магии двоедушника, и это дело касается нас напрямую, — она сделала паузу. — Ну и, в-третьих, мы обязаны сообщить Инквизиции.

Я почувствовал, как внутри меня холодеет.

— Что, опять? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Чтобы что? Чтобы Денис нашёл двоедушника с магическими способностями и закатал в свой Азкабан, как камушек в асфальт?

Василиса показала пальцем на застывшего молодого человека:

— А ты считаешь, что за причинённые парню страдания, мы должны выдать гаду талоны на усиленное питание?

Я смотрел на квадробера. Его застывшее лицо было искажено душевной болью и звериной яростью.

— Но мы же не знаем, что произошло! — я говорил быстро, перечисляя варианты, при которых неизвестный двоедушник не будет таким уж злодеем. — Может быть, это самозащита? Может, результат случайного воздействия артефактов? Может, парень преступник и наказан поделом?

Василиса посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то невероятно глупое.

— А с чего это ты взялся решать, что его наказали, как ты выразился, «поделом»? — в её голосе была сталь. — Кто дал тебе право его судить? Ты что, судья?

— Ни в коем случае и уж точно я не судья, — возразил я. — Но инквизитор будет судить — это точно. Судить и наказывать. И кроме того, Денис не станет парнишке помогать. Он просто заберёт виновного, а на кликушу, который пострадал, ему плевать. В его функционал не входит помощь. Он правоохранительный, если не сказать, что карательный — орган, — я сделал паузу. — А мы заинтересованы в том, чтобы его расколдовать. Ну и, чтобы он перестал здесь по полям скакать, людей пугать. Людей и одного ни в чём не повинного барсука.

Василиса прыснула:

— Опять ты за своего дружка переживаешь?

— Конечно, переживаю. Представь, если прогулка Руслана в виде барсука обернётся встречей с кликушей? Оба — дикие и непредсказуемые существа. Начнёт он путь оборотня с драки, совсем не хотелось бы такого начала.

Она критически осмотрела застывшего парня.

— Ладно. Тут ты прав. Если мы можем помочь этому горемыке, который совершил эволюцию в противоположном направлении, то надо попытаться. А сдать виновного двоедушника инквизитору, если он существует, мы всегда успеем.

Она уже собиралась щёлкнуть пальцами снова:

— Давай я их разморожу, и мы поговорим.

— Прежде, чем ты щёлкнешь пальцами, — быстро сказал я, — ты должна кое-что знать.

Она замерла, приподняв одну бровь:

— Что знать? Не понимаю.

Я почесал затылок. Это был тот момент, когда мне хотелось стать водой и утечь за порог.

— Ну, я тут сказал бабке Агафье, что ты потомственная знахарка. И что у тебя дар от покойной бабушки.

Василиса раздула ноздри.

— Вадим Иванович! Моя бабушка, мир её праху, оставила этот мир оооочень давно, и ты уж точно не хотел бы с ней столкнуться! — сказала Василиса с некоторым раздражением. — Попробуй объяснить мне, зачем ты без разрешения про меня странные слухи распускаешь?

— Потому… — я попытался улыбнуться. — Что кончается на «у». Просто чуточку приукрасил, чтобы втереться к ней в доверие. Мне же нужно было придумать, как тебя притащить сюда. Пришлось импровизировать. А раз уж получилось, значит, я молодец и свою работу сделал. Теперь твоя очередь быть молодцом и твоей блестяще придуманной легенде соответствовать.

Василиса скрестила руки на груди. Её взгляд мог бы прожечь во мне дыру.

— Ты хочешь, чтобы я руками махала и издавала мистические звуки, как полоумная сова? Чтобы говорила чушь про стрельца, который въезжает в дом Юпитера верхом на Водолее? — её голос становился всё тише и опаснее. — Я тебе кто, клоун, отставший от цирка?

Она не дала мне ответить и щёлкнула пальцами.

Мир вздрогнул от резкого звука. Квадробер завыл, зарычал, шагнул вперёд — и Василиса сделала плавный жест руками, словно дирижировала невидимым оркестром. Её пальцы плавно двигались в воздухе, и я почувствовал, как комната наполнилась магией — густой, почти осязаемой.

Парень осел на диванчик. Его глаза закрылись. Он сделал счастливое лицо и уснул, словно младенец.

Тем временем я посмотрел на бабку Агафью, которая только-только вернулась в поток времени. Её глаза округлились.

— Я же говорил, что у Василисы дар! — мне пришлось прокомментировать действия Василисы для закрепления эффекта, потому что на будущее было важно, чтобы Агафья признала особый статус Василисы.

Василиса бросила на меня взгляд, который обещал неприятный разговор позже. Однако важнее было то, что бабка Агафья согласно кивнула и посмотрела на Василису с благоговением, так что было понятно, легенда про потомственную знахарку была принята.

— Простите меня, Агафья Петровна, — произнесла Василиса твёрдо, но вежливо, — но я убеждена, что должна встретиться с родителями Ярослава. Что Вы об этом думаете?

— Завтра будут. Я уже не раз говорила с ними, вряд ли они скажут что-то принципиально новое. Но если ты настаиваешь… Приходи. Почтальона тоже зовём? Вижу, что ты гипнозом обладаешь. Может, получится что-то полезное добыть? А пока позволь моему подопечному отдохнуть. Идите с Вадимом. До завтра.

Есть особый вид усталости, когда тело уже не совсем твоё. Когда руки становятся чужими, тяжёлыми, а веки — предателями, которые ждут только момента, чтобы сомкнуться навсегда. Или хотя бы до утра.

Я сидел на диване, ощущая на себе усталость трудного дня.

После встречи у бабки Агафьи я вернул на работу Василису, подобрал Руслана и по привычной схеме потренировался с ним «оборачиваться» при помощи того же осинового пня. В этот раз превратиться в барсука у него получилось быстрее, всего-то после пяти минут разминки и за вечер он смог проделать это трижды, возвращаясь в человеческий облик, когда уставал быть в зверином.

В третий раз он смог вернуться в человеческое тело уже без помощи пня. Я не мог ему пояснить, почему «вернуться» легче, чем стать зверем. Может быть дело в том, что человеческий облик — это нечто изначальное?

Из-за того, что я был Водяным, то есть совершенно иным видом двоедушников, я имел только теоретические знания в этой области. Советы давал, исходя из знаний, но не личного опыта.

Хотя магические книги, доставшиеся мне от Юрия и утверждали, что Водяные способные тоже оборачиваться, проверять это я не спешил, меня полностью устраивал образ Вадима Купалова.

С Русланом мы тренировались более двух часов и по пути обратно никого не встретили.

По моим прикидкам, ещё три-пять таких тренировок и никакие пни будут Руслану уже не нужны.

Все эти поездки, маяки, разговоры и квадроберы-кликуши вымотали меня, поэтому сейчас я развалился на диване первого этажа своего дома. Тем временем Руслан бродил по дому, как сердитый барсук, ворча себе под нос что-то про то, что барсуки не созданы для акробатики. Что это всё бессмысленно, и что он вообще мог бы стать волком, если бы судьба была справедливой.

— Волков никто не любит, и они воняют псиной, — возразил я и достал ноутбук.

Руслан задумался над этим, понюхал свою одежду и исчез в недрах ванной.

Ванную мы с Русланом сделали из старой кухни. Там теперь была плитка — белая, с едва заметным узором, который казался то облаками, то волнами, в зависимости от освещения. Мы поставили нормальный свет в защищённом плафоне, отгородили помещение пластиковой панелью, всё загерметизировали, отмыли старую ванну ядрёной химией, переделали систему труб и смесителей, поставили белоснежный унитаз и как венец ремонта — повесили новую шторку.

О, эту чёртову шторку Руслан выбирал сам.

На ней был изображён кот. Ну, не просто кот — кот верхом на акуле, которая выпрыгивала из воды в брызгах и пене. У кота в лапах был пистолет-пулемёт УЗИ, но вместо пуль он стрелял леденцами. Яркими, разноцветными конфетами.

Я предложил было что-то нейтральное — геометрический узор, может, волны. Но Руслан стоял за эту шторку в магазине в райцентре так, как будто он швейцарский наёмник в Ватикане и защищает жизнь Верховного Понтифика.

Мы с Русланом так оживлённо спорили, что продавцы магазина решили, что мы представители так называемой «нетрадиционной ориентации», что абсолютно не соответствовало действительности.

В общем, битву за шторку я проиграл. Сдался. Потому что в мире, где есть Водяные, барсуки-оборотни и мосты в царство мёртвых, кот на акуле с УЗИ, стреляющим леденцами, не казался чем-то из ряда вон выходящим.

Вскоре из ванной донёсся шум воды. Руслан что-то бубнил, но слов уже было не разобрать.

В любом случае, функции кухни окончательно и бесповоротно принял на себя «зал» и возможности возвратить кухню на её старое место было уже невозможно. Дом не такой уж большой, сделать ванную в другом месте было негде.

Может быть, когда-нибудь я поменяю дом, например — построю новый, согласно своим представлениям о прекрасном и для себя одного.

Кто знает?

Я открыл ноутбук. Синеватый свет экрана ударил по глазам, и на секунду я подумал, что это плохая идея. Что надо просто лечь спать. Но Калинов мост не ждал. А если и ждал, то создавал проблемы в виде странствующих бесов, представляя собой какой-то долбанный бесопровод.

Я набрал в поисковике: «Защитный костюм огнеупорный».

Первым делом интернет предложил мне «Теплоотражающий костюм ТОК-200». Он выглядел как что-то среднее между скафандром космонавта и упаковочной фольгой в человеческий рост. Блестящий. Надёжный. Невозможный.

Забавная штука, однако… Выдерживает две тысячи градусов?

Древние оставили нам немало записей о Калиновом мосте. Конечно, у них были мощные защитные заклинания и старинные амулеты, способные уберечь даже от самого сильного жара. Но, судя по всему, проблема моста заключалась вовсе не в невыносимой жаре воздуха. Как любитель готовить, я знал, что мясо птицы запекается в духовке при температуре около 200 градусов Цельсия. Очень сомнительно, чтобы температура воздуха над мостом достигала подобной отметки. Другое дело — сама поверхность моста, которая, вероятно, накалялась почти до восьмисот градусов.

То есть, костюм ТОК-200 — это уже перебор. Я бы выглядел как безумец или как человек, который собрался штурмовать АЭС. Нет, мне нужно было что-то… более простое, удобное и человеческое. Что-то, из-за чего местные не пригласят РенТВ ловить по полям инопланетян, если кто-то вдруг увидит.

Я стал листать дальше.

После некоторого количества рекламы мне попалась «Боевая одежда пожарного», причём модификаций была масса.

Если не знаешь, что брать, то надо приобретать популярное и массовое, а ещё лучше не последних моделей, потому что такие образцы гарантированно проверены временем.

Тёмная, плотная, с широкими светоотражающими полосами. Куртка и штаны. К ней шли в комплекте перчатки — толстые, как будто сшитые для того, чтобы таскать угли голыми руками. И ботинки. Специальные, огнестойкие. Тяжёлые, но надёжные.

Я закинул данные по костюму в поисковик и без труда нашёл, где их можно купить. Само собой, это были магазины в Краснодаре, в райцентре я бы мог приобрести только форму охранника ЧОП.

Что касается вопроса дыхания. В продаже были специальные аппараты со сжатым воздухом. Но я посчитал это излишней мерой.

Смрад реки Смородины наверняка вызывает раздражение и дискомфорт, может, немного токсичен, но не смертельно опасен. Тут хватит хорошего респиратора, желательно с защитой от перегрева, поскольку воздух над мостом может оказаться весьма горячим.

Я обратился к снаряжению пожарной службы и нашёл, что в свободной продаже есть некий ГДЗК «Шанс».

Я поджал губы.

«Шанс».

«Шанс! Он не получка, не аванс», — как пели в старом мультфильме.

Какое странное слово для спасательного оборудования. Не «Гарантия». Не «Защита». Не «Не переживайте, проблем не будет». «Шанс».

В парикмахерской с таким названием я был не стал стричься, а в клинике — делать операцию. Мне нужно что-то понадёжнее, чем шанс.

Будто кто-то честно сказал: «Слушай, мы сделали всё, что могли. Остальное — дело твоей удачи».

И всё же, после некоторых сомнений я остановился на нём. Это же просто отечественная методика присвоения названий. Иногда понять, почему то или иное изделие так называется — невозможно.

Опять же — продавалось всё это в Краснодаре.

С двумя критериями поиска — костюм и средства защиты органов дыхания я без труда нашел нужный магазин, где продавались обе позиции и даже отыскал на его сайте опцию электронной корзины, заполнил форму, нажал «Оформить заказ».

Доставку не стал заказывать. Зная не понаслышке, как работает почта, решил, что это будет долго. Выбрал «самовывоз», заполнил данные карты и оплатил.

Вода в душе всё ещё шумела. Руслан, видимо, решил устроить себе спа-процедуры. Или просто стоял под струями и жаловался акуле на шторке на свою биологическую классификацию.

Не понимаю, в чём проблема? Ну, барсук…

Чем плох барсук? Безусловно, будь у меня выбор, я бы предпочёл небольшого дракона — чисто из соображений удобства путешествий. Представьте себе: компактный, проворный, способен улететь хоть в Китай, хоть во Вьетнам одним махом. Никакого общественного транспорта, никаких аэропортов — сплошная экономия сил и средств.

Но, серьёзно говоря, лично я не вижу ничего плохого в образе барсука. Зачем ему вообще боевая форма? Он же не собирается драться со всеми подряд.

Экран ноутбука начал расплываться. Буквы ускользали, как рыбки в мутной воде. Я моргнул, но это не помогло. Голова стала тяжёлой, склонилась к плечу.

«Надо прикрыть глаза, чтобы они отдохнули», — подумал я.

Ноутбук на коленях мягко грелся, как кот. А я терял нить реальности, и, кажется, забыл открыть глаза.

Где-то далеко хлопнула дверь. Руслан вышел из душа, прошаркал мимо, что-то пробурчал, для чего-то укрыл мне ноги пледом, убрал ноутбук. Эй! Я вообще-то им пользуюсь… или нет?

…

Телефон вибрировал на тумбочке, беспардонно выпихивая меня из глубин сна, густого, уютного и теплого, словно река в августе.

Сон — истинное наслаждение, доступное абсолютно каждому и притом совершенно бесплатно.

Открыв глаза, я обнаружил комнату наполненной утренним светом, сочившимся сквозь неплотно задёрнутый шторы.

— Алло, — мой собственный голос показался мне звучащим будто со дна колодца.

— Просыпайся, соня! — радостно отозвался голос Василисы, резкий и энергичный, звонкий, как колокольчик. — Родители Ярослава приехали!

Я поморгал, пытаясь сосредоточиться.

— Что? Какие родители? Чьи родители?

— Ярослава, — нетерпеливо повторила она. — Кликуши, квадробера, парнишки, который забыл, что значит быть человеком. Ты не знал, как его зовут?

Я поднял взгляд вверх, отметив трещину на потолке, похожую на извилистое русло реки, глубоко вздохнул. Надо оштукатурить потолок.

— Сейчас буду.

…

Белоснежный маяк бабушки Агафьи стоял посреди полей, словно ожидал прохода парохода с бравым капитаном на мостике, непременно с трубкой и молодцеватым видом.

Но пока парохода не было, он служил отличным ориентиром для тех, кто искал саму бабку Агафью. Сейчас рядом с маяком сиял лакированный дорогой автомобиль, чёрный «Гелендваген», всем своим видом олицетворяющий богатство владельца. В Колдухине этот лоск был не типичен, как стая акул в озере Камколь.

Входная дверь скрипнула тихо, я зашёл без стука и звонка.

Внутри дома витал аромат травяного чая. Все собрались на кухне. За столом сидела женщина в элегантном пальто, с идеально уложенными волосами, которые блестели, как золото, но её глаза были наполнены грустью и усталостью.

Рядом сидел немолодой широкоплечий мужчина в дорогом, но помятом костюме. Его руки крепко сжимали кружку. Напротив них сидела Василиса, одетая в повседневную одежду, не в полицейской форме и выглядела настолько обычным человеком, насколько это было возможно. Её можно было легко спутать со школьной учительницей или социальным работником.

Я устроился за столом, стараясь остаться незамеченным, и не привлекать внимания.

— Это Вадим, наш почтальон, — бабушка Агафья представляла меня гостям, наполняя чашки горячим чаем. — Он… Помогает мне с ритуалами. А это мама нашего подопечного, Ольга Андреевна и отец — Борис Сергеевич.

Они едва взглянули на меня, поглощённые своими мыслями.

В углу комнаты, рядом с телевизором с выпуклым экраном, неподвижно сидел Ярослав, смотревший передачу «Discovery» о перелётных птицах. Голос за кадром медленно рассказывал о величественной красоте полёта, тогда как мальчик оставался совершенно неподвижным, словно статуя и только его глаза внимательно следили за птичками.

Голос Ольги Андреевны прозвучал мягко, но в нём сквозило глубоко спрятанное отчаяние.

— Он всегда любил ходить в школу, — сказала она, говоря про сына с материнской нежностью. — Не каждый раз приносил хорошие оценки, но школу обожал… Бывало, учителя к нему придирались. Любил музыку, брал уроки игры на гитаре. Классный руководитель утверждала, что он необычный ребёнок, хотя и хватал порой двойки. Он был хорошим мальчиком, добрым. Всё изменилось внезапно…

Она остановилась, погрузившись взглядом в чаинки в чашке, словно надеялась увидеть в их танце ответ.

Василиса придвинулась ближе.

— Вы ни с кем не поругались недавно? — спокойно поинтересовалась она, сохраняя профессионально мягкий тон. — Или он сам? Личные конфликты? Бабушки, дедушки?

Ольга Андреевна отрицательно покачала головой:

— Нет у нас бабушек.

— Соседи, коллеги? Может быть, не у него конфликт, а у вас? Мог на вас кто-то наложить проклятие?

Ольга Андреевна вскинула руки:

— Нет, нет, никогда! Я никого не обижаю. Я даже посадила розы на клумбах возле нашего подъезда за собственный счёт! Даже с соседкой Марусей, той скандалисткой-женой депутата, которая ставит машину на три парковочных места одновременно — не ругаюсь. Терплю дурацкие сообщения в чате жильцов, хотя они реально бесят.

Всё это время Борис Сергеевич молчал, уставившись в столешницу. Он не смотрел никому в глаза, но его скулы непроизвольно напряглись.

Интересная реакция на вопрос, который, в сущности, обращён не к нему.

Бабка Агафья, Василиса и Ольга Андреевна смотрели друг на друга, на отца семейства сейчас никто не обращал внимание. Ну, кроме меня. Вода учит видеть то, что скрыто под поверхностью.

Я дотянулся рукой и осторожно тронул мужчину за рукав.

— Пойдёмте покурим, Борис Сергеевич, — негромко предложил я.

Мы вышли на крыльцо, навстречу прохладному зимнему ветру. Борис Сергеевич достал мягкую пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил струйку дыма.

— На, бери, закуривай, — дружелюбно предложил он, протягивая мне пачку сигарет.

— Не курю, спасибо, — сказал я вежливо, уклоняясь от табачного облака.

— Тогда зачем позвал курить? — недоверчиво спросил он, отойдя на пару шагов.

— Чтобы поговорить без посторонних глаз и ушей, — сказал я откровенно.

— О чём?

— Вы знаете, о чём, — я говорил, стараясь выглядеть серьёзно. — Насчёт проклятия. Думаю, Вам есть, что рассказать.

Едва заметно пожав плечами, он отрицательно покачал головой:

— Чушь всё это. Никаких проклятий не существует. Нет снежных людей, инопланетян и колдовства.

Я спокойно выдержал его твёрдый взгляд. Взгляд начальника, человека, уверенного в себе и харизматичного.

— Согласен, звучит нелепо, — киваю. — Больше скажу, я и сам махровый материалист. Но состояние Вашего сына — это реальность. Не снежный человек, не кино, не байка. Разве Вам нечего пояснить?

Выпуская клубы дыма, он резко сплевывает на землю.

— Ничего существенного, — ворчит он, раздражённо хлопнув ладонью по ноге. — Глупости.

С некоторым нажимом я говорю:

— Ваш сын страдает. Это глупости? Или реальная проблема? Не хотите что-то сделать, как-то помочь?

— А что, мои слова помогут? — недовольно спросил он.

— А молчание поможет? — задал встречный вопрос я.

Насмешливо приподнимая бровь, Борис Сергеевич тяжело вздохнул.

— А ты настырный малый, — неодобрительно пробурчал он. — Хорошо, я расскажу. Подчёркиваю, я не оцениваю это настолько серьёзно… Я директор по развитию группы компаний «Азия», мы сейчас строим жилой комплекс «Венеция» неподалёку от реки Кубань. Для строительства расселяли старых жильцов, давая им хорошие выплаты или новенькие квартиры взамен их избушек. Возникли небольшие затруднения с несколькими жителями…

— Думаю, Вы имеете в виду конкретного жителя, — уточнил я деликатно.

Прищурившись, Борис Сергеевич утвердительно кивнул.

— Ну, да. Можно и так сказать.

Я молчал. Долгие годы сосуществования со своей стихией научили меня многим мудростям. Например, человек может многое рассказать водопаду, волнам, реке. А почему? А потому что волны его не перебивают.

Так и я — молчал, слушал и давал Борису Сергеевичу возможность выплеснуть накипевшее.

— Среди прочих, была одна старая карг… то есть, женщина преклонных лет, — он поправился, нервно дёрнув плечом. — Категорически отказывалась съехать добровольно. Истерики, крики, угрозы всеми казнями египетскими. Нипочём не хотела дом покидать. Нам пришлось воспользоваться официальными механизмами, провести судебное разбирательство, принудительно выкупить её жилище и по суду выселить. А когда всё, казалось бы, закончилось, эта бабка ворвалась ко мне в кабинет. Пыталась лицо расцарапать, кричала, что проклинает меня. Даже плюнула на ковёр. Неприятно, конечно, но в строительном бизнесе и не такое увидишь.

Я подошёл к нему почти вплотную, так, чтобы он чувствовал моё присутствие, но не ощущал угрозы.

— То есть, получается, она прокляла Вас именно тогда, когда поняла, что дом не вернуть? — осторожно уточнил я.

Борис Сергеевич досадливо махнул рукой:

— Да какая разница⁈ Случаев подобных полно, люди в гневе и не такое болтают.

— Зайду с другой стороны. Борис Сергеевич, простите, но Ярослав — Ваш первенец?

Он выпустил струю дыма, и в этом сером облаке на мгновение спряталось его раздражение.

— А это тут при чём? Первенец, единственный наследник. А также головная боль, похуже дефицита краевого бюджета.

Услышав это, я вздохнул и сказал:

— Вот Вам и объяснение. Понимаете, мир чуть сложнее чертежей и смет. Эта женщина… она не просто злилась. Знаете, есть такие люди, их показывают в «Битве экстрасенсов». Кто-то считает это шоу, но способности — вещь реальная, просто редкая и неудобная для логики. Она ударила по Вам, но проклятие, как вода, стекает туда, где преграда слабее. Оно перешло на Вашего сына.

Борис Сергеевич возмущённо фыркнул, в его глазах блеснула злость:

— Опять Вы чушь какую-то несёте, Вадим? Ну какое к лешему проклятие?

Мне было что на это ответить:

— А почему бы Вам не пойти и не сказать это Ярославу? Скажите ему: «Хватит прикидываться, сынок, магии не существует». Посмотрите ему в глаза и повторите это.

Глаза Бориса Сергеевича полыхнули гневом, однако почти сразу же он взял себя в руки, успокоился и признал:

— Знаете, Вадим, есть хорошая фраза из одного американского фильма, с Джорджем Клуни… «Я не верю в вампиров, но я верю своим глазам».

— Именно об этом я и говорю, — я поспешил закрепить эту хрупкую нить понимания. — Ваши привычные знания здесь бессильны. Но если Вам нужен результат, нужно просто выйти за рамки привычного. Я ведь не хочу Вам ничего навязывать. Я просто хочу помочь. И, честно говоря, мне бы очень хотелось самому поговорить с той женщиной. У таких людей своя правда, и с ними нужно уметь подбирать слова.

Мужчина смущённо отвёл взгляд.

— Где мне её искать? — спросил я. — Информация нужна как можно быстрее, пока Ярославу не стало ещё хуже.

Борис сердито смял сигаретный окурок:

— А почему вы… ты вдруг решил, что я приму твою помощь? — глухо бросил он. — У меня есть служба безопасности. Крепкие ребята, они найдут её и всё решат.

Я позволил себе лёгкую, почти невесомую усмешку:

— И что сделает Ваша охрана? Предъявит ведьме ордер? Пригрозит КПЗ? Или костёр, молитвы и святая вода? Вы уже наломали дров, пытаясь решить вопрос силой. Здесь не помогут кулаки, Борис Сергеевич. Нужен другой подход.

— Но ты же… — начал он.

— Что? Кто? Почтальон? А не всё ли равно, кто я, если могу помочь? Видите ли, пока я носил свою почтовую сумку, я научился ладить с самыми разными людьми. И старушки здесь в большинстве. У некоторых из них такой характер, кажется, что за ними по пятам тянется запах серы и заклятий, а их взгляды таковы, что запросто могут заставить молоко скиснуть прямо в холодильнике. Я привык к их причудам, к их гневу и к тому, как они прячут свою истинную суть за вязаными салфетками. Вдруг и с Вашей «ведьмой» что-нибудь получится?

Я сделал ещё один шаг вперёд:

— Ваше положение сейчас отчаянное, Вы и сами это чувствуете. Стены Вашего рационального мира дали трещину. Вы ищете соломинку, Борис Сергеевич. Так вот она, я — соломинка, которая сама идёт к Вам в руки и предлагает опору.

Борис Сергеевич некоторое время молчал:

— Что я буду за это должен?

— Ой, бросьте, мы не в мафиозном фильме, я не попрошу права неожиданности или пристрелить Дона Корлеоне. Борис Сергеевич, я просто хочу помочь несчастному парню.

— Ладно, будут тебе сведения, — смиренно согласился он. — Хотя не имею понятия, где она сейчас. После суда она словно сквозь землю провалилась. Может, в деревню уехала, а может, в Монако — на те деньги, что мы ей выплатили. Пока пришлю те данные, что у меня есть.

В этот момент двери открылись. Появились бабка Агафья и Василиса, бережно поддерживающие под руки заплаканную жену Бориса Сергеевича. Василиса бросила на меня быстрый, вопросительный взгляд. Я одними губами произнёс: «Есть информация, поговорим позже».

Я отступил, давая им возможность передать измученную женщину в руки мужа. В конце концов, в этом мире каждому нужно за что-то держаться. Когда он посадил её машину, я продиктовал ему свой номер телефона.

Возникла заминка, я откашлялся и сказал:

— Василиса Александровна, Вы закончили? Нам нужно поехать в город, купить снаряжение для нашей поселковой пожарной бригады.

Стоя у автомобиля, Борис Сергеевич повернулся к нам:

— Мы с Ольгой можем вас подвезти, — предложил он.

— Нет, спасибо, мы сами, — я вежливо отказался.

Дорога в Краснодар была долгой и спокойной, мы неторопливо плелись за фурой дальнобоя. Я пересказал Василисе услышанную от отца горемыки Ярослава историю. В этот момент телефон тренькнул. СМС. Пришли данные. Василиса начала читать вслух документы о бабушке, пострадавшей от застройщика.

— Итак, её зовут Ядвига Дорофеевна Велесова, — Василиса выудила данные из первого же файла.

— Само по себе звучит как заклинание.

— Есть адрес, новая прописка, телефон, паспортные данные. Не знаю, хватит ли этого, но надо попробовать.

Мы подъехали к магазину «Водоохрана». Забавное название для места, где продают оборудование, которое мы используем для погружений в иной мир.

Там нам выдали заказ: костюмы, перчатки, ботинки, маски-противогазы. Не хватало только фляги с освящённой водой. Упаковали в два коробка, сверху наклеили фирменные лейблы.

Мы забрали коробки, Василиса взяла чек и присвистнула с удивлением.

— Почти триста тысяч? — она покачала головой. — Это мы столько тратим, чтобы сходить на пару минут на Калинов Мост?

— Да, — я закинул коробки в машину. — Врать не буду, денег уходит уйма. Попробую в свободный момент прочесать дно реки, может быть, найду какие-то ценности, колечки, серьги, монеты, — иронично улыбнулся. — А то я на Колдухин трачу, словно я зажиточный купец, а не почтальон. А ведь мы, Водяные, народ простой и не шибко богатый.

Она усмехнулась:

— Хорош прибедняться. Поехали, поищем ведьму, припугнём её, пусть снимает проклятие.

Мы нашли нужное нам место при помощи навигатора. Когда подъехали, Василиса запустила какое-то заклинание.

— Всё чисто, — задумчиво сказала она. — Тут нет никого с магическими способностями, никаких остаточных следов.

— Пойдём спросим, — предложил я.

Это оказался обычный панельный дом на окраине, где жили простые люди. Действительно, никакой магии. Ядвигу они никогда не видели, этот адрес оказался пустышкой.

Дверь нам открыли молдаване — семья из шести человек, которые никогда не слышали о бабке с таким именем. Квартира пахла борщом, чужой жизнью и обрывом ниточки, ведущей к нашей «подозреваемой». Василиса незаметно проверила их слова «на правдивость», и мы от них отстали.

Немного расстроенные, вернулись к машине. У нас остался только номер телефона.

Василиса достала свой мобильный, посмотрела на меня.

— Дай мне минуту, — сказала она и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, в воздухе что-то изменилось. Василиса набрала номер. Когда голос на том конце ответил, она заговорила — но это был не её голос. Это был протяжный, низкий голос немолодой женщины, взволнованный, полный отчаяния и надежды.

— Ой, Ваш номер дали, сказали, Вы можете снять венец безбрачия! — причитала Василиса чужим тёткинским голосом. — Я как второго мужа похоронила, так не могу найти себе мущщину. Деньги есть, машина-квартира есть, а на личном фронте затишье! Вы как женщина должны мне помочь! За деньгами дело не станет!

В трубке некоторое время молчали. Не факт, что старушка в принципе занималась оказанием оккультных услуг. Неизвестно, находилась ли она в Краснодаре и не закрылась ли она от всего мира.

Собеседница Василисы несколько секунд молчала. Потом разразилась ворчливым старушечьим голосом, слегка недовольным:

— Ладно, приезжай, голубушка. Пиши адрес.

Василиса записала, положила трубку, откашлялась и посмотрела на меня.

— Ну что, координаты есть. Поехали к ведьме, —сказала она уже своим «штатным» голосом.

Новый адрес привёл нас в частный сектор на другом конце города. Район был старый и не особенно благополучный. Дома здесь стояли, как зубы у старика — редко, криво, готовые вот-вот выпасть. Дом Ядвиги Дорофеевны был самым ветхим из всех — сруб, почерневший от времени и дождей, с покосившейся крышей и зашторенными наглухо окнами.

Василиса постучала. Дверь открылась сама, зато с противным скрипом.

Внутри был бардак. Не просто беспорядок — Хаос как философия существования. Старые газеты, банки, стопки журналов и книг, мешки с чем-то, коробки, связки трав под потолком, кости на подоконнике. В центре всего хлама этого стояла сухонькая остроносая крепкая старуха, модно-молодёжно одетая. Немного похожая на сумасшедшую, с короткими седыми волосами, в кожаной куртке. Она смотрела на нас пронзительно и не особенно дружелюбно.

Очевидно, что это была Ядвига Дорофеевна.

— Ну, заходи, заходи, — со скепсисом проскрипела она, глядя на Василису. — «Голубушка». Ты, что ли, звонила? Обманула бабушку… Нет у тебя никакого похороненного мужа, и живого нет.

Василиса вошла. Я остался у дверей. Меня Ядвига не замечала — или делала вид, что меня не существует.

— Здравствуйте, — сказала Василиса вежливо. — Вы правы, я по другому вопросу. Прошу Вас снять проклятие с Ярослава.

Старуха замерла. Потом медленно прищурилась.

— Не буду. Что ты мне сделаешь? — прошипела она зло.

Василиса подняла руки. Вокруг её ладоней вспыхнул огонь — яркий, живой, танцующий. В тусклом хламе дома он горел как солнце.

Ядвига щёлкнула пальцами.

Огонь исчез. Просто пропал, как будто его никогда и не было.

— Ты может и сильная, милочка, — сказала старуха, и голос её стал холодным, как арктический лёд. — Однако не сильнее меня. И потом, не понимаю, что там за Ярослав такой? Но уж ежели прокляла — значит, так и надо было!

Она сделала шаг вперёд. В её глазах вспыхнул красноватый свет:

— А теперь пошли вон! Бабушка устала.

Она подняла руки и дунула.

Мир дёрнулся. Я почувствовал толчок — не физический, не магический, что-то среднее — мир исказился, меня и Василису вынесло, как древесные листочки потоком воздуха, мы пролетели через двор и грохнулись спинами о борт УАЗа. Дверь дома, постепенно ускоряясь, начала закрываться всё с тем же противным скрипом-скрежетом и захлопнулась с оглушительным грохотом.

Несколько секунд мы просто стояли и приходили в себя.

— Так, — произнесла Василиса наконец и потёрла ушибленное плечо. — Вынуждена признать, бабка — истинная ведьма. Я таких не встречала очень и очень давно. Заставить мы её не можем, у меня на это просто не хватит сил.

Я отряхнул джинсы от пыли, которую обтёр с корпуса машины при ударе.

— Вот что, — произнёс я спокойно. — Давай-ка сделаем шаг назад, соберём мысли в кучу и обсудим всё хорошенько. Старушка выиграла сражение, но не войну.

— Хорошо. — согласилась Василиса. — Поехали, кроме старой ведьмы у нас ещё есть поход на Калинов мост.

* * *

Мы выбрались из краснодарских пробок, извечной проблемы миллионника, оставив город за спиной, после чего оказались на узкой ленте дороги на Усть-Алкостровский район.

Дорога, чуть припылённая инеем, как сахарной пудрой, блестела под колёсами. Воздух был прозрачным, холодным, я даже приоткрыл окно, чтобы насладиться им после загазованности городских улиц.

Поля по обе стороны — ровные, спокойные, укрытые тонким снежным покрывалом. Ни ветра, ни суеты. Только мелькают стайки ворон — чёрные точки на белом фоне, как мелкие чернильные кляксы на чистой бумаге.

Чем дальше от города, тем тише и спокойнее. Вечером машин меньше, у края дороги — наполовину пустой старенький автобус на остановке. Пассажиры всё больше бабушки.

Зима у нас несуровая, несибирская — она мягкая, с ароматом Чёрного моря, которое раскинулось в сотне километров отсюда и всё равно ощущается.

— Значит, Ядвига, — сказал я негромко. — В этот раз всё ясно и однозначно. Единственный подозреваемый. Никаких вариантов, железобетонно.

Василиса кивнула, не отрывая взгляда от дороги.

— Прокляла она, сомнений нет. Истинные ведьмы — невероятная редкость, к тому же она и не отрицала.

— Но и не подтвердила, — осторожно возразил я.

— Это потому, что она не проклинала Ярослава. Она наложила проклятие на его отца. Другое дело, как заставить её снять проклятие? Вадим, она меня не испугалась, хотя поняла, с кем имеет дело. Мне неприятно об этом говорить, но её сила действительно велика.

— Давай подойдём к ситуации с другой стороны. А можно снять проклятие без неё? — спросил я. — Без её согласия или участия, я имею в виду.

Василиса задумчиво надула щёки. В такие моменты черты её лица разглаживались, и она становилась особенно красива.

— Тут дело вовсе не в «согласии», — начала она, и голос её стал неторопливым, будто она читала лекцию студентам. — То есть, не в самом отправителе проклятия. Дело в магическом рисунке, который создаёт ведьма. Понимаешь, о чём я?

Я отрицательно помотал головой.

— У Водяных магия работает иначе. — сказал я. — Водяной сам является частью стихии и управляет ей как, допустим, частью тела. То есть то, что я делаю, не имеет ничего общего с истинной магией.

— Согласна. А тут проблема ещё глубже. Магия ведьм и магов отличается между собой, причём фундаментально, — продолжила Василиса. — Маги в основном полагаются на прямое взаимодействие с Явью. Они создают заклинания «на ходу», черпая собственную энергию, добавляя энергию окружающей среды. Главное — они пропускают энергию через себя. Вот это и есть ключевое отличие. Маг — это сложный разумный канал, проводник, он сам и есть ключевой элемент ритуала. Мы действуем оперативно, прямо здесь и сейчас, будь то боевая магия или, скажем, лечение.

За окном проплыла деревня — три дома, покосившийся забор, ржавый велосипед у крыльца.

— А ведьмы? — спросил я, потому что хотел, чтобы она закончила мысль.

— Ведьмы, знахарки, целительницы — они другие. Они чаще используют амулеты, артефакты, заранее подготовленные заклинания. Их сила — в глубоком знании мира и конкретных ингредиентов. Они проводят подготовку, манипулируют силами природы, стихиями, но не пропускают энергию через себя. Понимаешь? — она посмотрела на меня, и я увидел, что ей важно, чтобы я понял смысл её слов. — Если говорить грубыми аналогиями, то маг — это прибор. Он сам часть своего заклинания, и действует без подготовки. А ведьма решает ту же проблему куда более сложным путём, оперируя заёмными силами и сложными ингредиентами. Она не является ключевой частью собственного ритуала. В этом смысле ведьма скорее… повар.

Повар. Я представил Ядвигу на кухне, варящую проклятия в старом чугунке, добавляющую щепотку специй, пучок полыни, ложку болотной воды, горсть могильной земли.

— Значит, проблема в том, что мы не знаем точно, какие ингредиенты задействованы? — уточнил я.

— Не знаем, — подтвердила Василиса. — Хотя бы потому, что маги не создают проклятий. А чтобы стереть заклинание, нужно… знать рецепт конкретного повара. Грубо говоря.

— А универсальные методы? Общее очищение, снятия чар?

Она вздохнула.

— Есть, конечно, и общие ритуалы. Но проклятие — это вовсе не грязь, которую можно смыть водой с мылом. Если уж мы начали говорить грубыми аналогиями, — продолжила она, — то проклятие — это скорее вирус. Причём не компьютерный, а органический. Живой. Он не даёт себя стряхнуть, восстанавливает утраченные участки. Он хочет «жить». Он вцепляется в жертву и не отпускает.

— Да, — сказал я тихо. — Слушай, а ведь бабка Агафья о чём-то таком говорила. Что сумеречное состояние Ярослава восстанавливается после травяных настоев.

Мы молчали. Дорога вынырнула из лесопосадки, и впереди показались огни райцентра — редкие, далекие, как светлячки в болоте.

— В общем, не сказать, чтобы полное очищение невозможно, — медленно произнесла Василиса, подбирая слова. — Но слабое воздействие не поможет, а сильное способно вызвать побочные эффекты. Вплоть до мгновенного старения или смерти. К тому же такие ритуалы сложны и весьма затратны с точки зрения энергии и собственных сил мага.

— Значит, самый простой и экологичный путь — это снятие заклятия самой ведьмой? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Да, — коротко сказала Василиса.

Она замолчала, и чтобы сменить тему разговора, принялась распаковывать короба с заказом, которые лежали у неё в ногах. Раздалось шуршание бумаги и пакетов.

— Думаю, у нас есть всё, что нужно, — наконец произнесла она, покопавшись в содержимом. — В том числе новые фильтры. По идее, можем попробовать хоть сейчас.

Мы проехали райцентр, потом в какой-то момент свернули на дорогу к Колдухину.

Однако, не доезжая до посёлка, я повернул к дамбе.

Весной у нас будет отремонтированный мост, в направлении к заводу из посёлка, а пока что дамба — это основной путь на другой берег озера.

Вечер окончательно уступил ночи, и небо над нами стало тёмным, почти чернильным, с яркими звёздами. Я вёл медленно, потому что грунтовка пряталась под тонким слоем снега.

Мы подъехали к берегу озера Камколь, со стороны, противоположной от Колдухина, но подальше от завода. Лёд звонко похрустывал под колёсами.

Здесь было тихо, не было людей. Только берег, небо и мы.

Я заглушил мотор, вышел из машины и потёр руки, разминая пальцы.

Сначала — туман. Туман как белая бумага, чтобы рисовать, туман для Водяного — это база, основа. Сегодня тепло, лёгкий плюс радует меня, станет хорошим союзником.

Я поднял ладонь и позвал туман с озера, из грунта поля, из самого снега, словно манишь старого пса на прогулку.

Он стал формироваться охотно. Белый, плотный, живой, струясь прямо у моих ног, стелился по заснеженному полю, ползал между камышей.

Очень скоро мы оказались в молочном мареве, где ничего не было видно дальше трёх метров. Хорошо. Случайных свидетелей не будет. То, что мы собираемся делать, никто не должен видеть.

Мы открыли настежь задние двери УАЗика, разложили содержимое коробков из магазина.

Комбинезоны были просторными и в то же время неуклюжими, непривычными. Не понимаю, как пожарные надевают их за полминуты.

Перчатки. Ботинки. Обувь Василисы оказалась ей велика, так что пришлось поплотнее их шнуровать.

Маски. Противогазы. Мы оба проверили, что в них можно дышать — моё дыхание показалось мне шумным, как у водолаза под водой. Василиса кивнула мне через стекло своей маски и показала большой палец.

Мы были готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чтобы шагнуть в мир Навь.

Я прикрыл глаза и мысленно обратился к Мегалиту.

Открой нам путь к Калинову Мосту.

Мегалит ответил не сразу. Он никогда не торопится. Камень находился тут дольше, чем я живу на свете, и не считал нужным реагировать мгновенно.

И всё же, через какое-то время внутри земли под ногами что-то дрогнуло, словно там был великан, который ворочается во сне. Прямо перед нами разорвалась реальность.

Магия — это когда мир забывает собственные правила.

Сейчас по воле Мегалита мир забыл, что он должен быть целостным.

Само пространство раздвинулось, разорвалось перед нами, почти у самого берега озера. Разрыв был неровным, с рваными краями, словно кто-то приподнял одеяло, которое плотно заправляли в постель, создав проход между «слоями» реальности.

Края разрыва полыхали фиолетовым, красным, неестественными оттенками со слабым свечением. Ширина разрыва метров тридцать, может, больше. А вот высота — едва ли больше, чем два с половиной метра. То есть, пройти можно, но не более того.

За разрывом было чёрное пространство, которое контрастировала с белым полем около озера. Пространство по ту сторону разрыва было подсвечено светом, но каким-то чужим, неестественным, недобрым, мертвенным. Свет из мира Навь не похож на солнечный. Он не греет и не радует. Как свет в морге или над операционным столом.

За границей разрыва было поле без единого признака жизни — ни травы, ни снега, только мелкие камни. Угловатые. Нагромождённые друг на друга без смысла и порядка.

— Ну что? — спросила Василиса. — Идём?

— Идём. Мегалит открывает проход на семь минут. Туда и обратно.

Мы взялись за руки и шагнули.

Это было похоже на то, как проходишь через невидимую плёнку — упругую, но податливую. Она не рвалась — она скользила по нашим телам, пропускала внутрь. Я понял, зачем она: иначе воздух из мира Навь хлынул бы в мир Явь, и там, на озере, поднялся бы ураган. А так — плёнка держала «границу» и не давала мирам смешаться.

Воздух здесь был сухим, холодным, шелестел по стеклу респиратора.

Мы шли по полю. Камни под ногами были все разные — острые, тупые, гладкие, шершавые, ступать было непросто.

Я порадовался, что на нас ботинки, потому что некоторые камни имели очень острые грани. До моста было совсем близко, не более пятидесяти метров.

Перед нами был берег. Чёрное поле и чёрная река, очень широкая, настолько что берег казался далёким и не реальным. С берега на берег был перекинут Калинов Мост.

Узкий. Прочный. Сюрреалистичный.

Он действительно светился красноватым светом раскалённого металла. Не такой температуры, когда металл течёт как лава, но определённо очень горячим.

— Я один это вижу? — спросил я Василису.

— Что вижу?

Есть вещи, о которых лучше не знать заранее. Например, что мост в загробный мир на ощупь похож на сковородку, оставленную на огне.

Но это не наш случай. Мы не только знали, но и подготовились к этому.

Однако было кое-что, к чему мы оказались не готовы.

— Я один это вижу? — спросил я Василису.

— Что вижу?

— Пустой мост! Я не вижу на мосту Змея Горыныча, —сказал я, указывая на разогретую металлическую фиговину, перекинутую между берегами.

— Давай предположим, что он должен быть на середине моста, — Василиса не спешила с выводами, предпочитая факты, а не предположения. — Может быть, надо дойти до середины, чтобы он «появился».

«Появился». Звучит так, словно легендарный Змей Горыныч был хитрым квартиросъёмщиком, прячущимся от проверки газовой службы.

Мы с Василисой ступили на мост. Металл под огнестойкими ботинками был раскалённым — не настолько, чтобы прожечь специально обученную подошву, но явно давал понять, здесь не место для босоногих прогулок!

Василиса взмахнула рукой и нас окутало зеленоватое сияние, которое призвано было уменьшить вредные воздействия жара моста.

Согласно законам физики нашего мира, когда металл накаляется, то расширяется и теряет форму.

Калинову мосту было плевать на физику, он жил по своим собственным правилам, не терял форму тысячелетиями, был прямым, горячим и незыблемо прочным.

Время поджимало, мы пошли вперёд и очень скоро оказались на середине моста.

Я шёл и думал о том, что мосты в сказках всегда были местами испытаний. Тролли требовали плату. Драконы задавали загадки. Змей Горыныч, согласно классическим знаниям, вызывал путников на бой и почти всегда побеждал.

В нашем случае драка не планировалась, я должен был сослаться на свой статус и не пересекать мост, а только пообщаться с «охраной».

Змея не было.

Был только раскалённый металл. Жар, поднимающийся волнами, и тёмная мутная жижа реки Смородина.

— Его нет, — констатировала Василиса, когда мы дошли до середины моста. Её голос звучал приглушённо через противогаз, но даже так в нём слышалось разочарование.

— Идём дальше, — сказал я, хотя часть меня, конкретно та, что была существом древним и осторожным, мудро шептала, что отсутствие стража на мосту — недобрый знак и стоит немедленно повернуть обратно.

Мы прошли весь мост и оказались в Нави. Трудно сказать относится ли «тот берег», то поле мёртвых камней, с которого мы начали путь, к миру Нави. Скорее всего, это была нейтральная полоса. А вот поле тут, освещённое слабым светилом, которое, похоже, никуда не двигалось — точно было Навью.

И на этом берегу невозбранно бродили бесы. Не особенно много, где-то с дюжину.

Меня неизменно поражало — насколько сильно они напоминают обычных собак.

Эти существа не походят на демонов из старых сказок или Голливудских ужастиков. Никаких рогов, копыт. Вместо этого перед нами — полубезумные животные, стройные и мускулистые, покрытые короткой шерстью, вся поверхность которой испещрена мистическими узорами. А главное — огромные острые зубы. Такими можно разорвать даже динозавра. Жуть. Будто ожившие персонажи страшных детских кошмаров.

Бесы были всегда голодны и как только мы сошли с моста, немедленно нас атаковали.

Василиса среагировала первой. Её руки вспыхнули — не огнём, нет, огонь был бы слишком добрым для этого места. Её магия была угловатой, будто она лепила из воздуха осколки бритвенно-острого битого стекла и швыряла их в бесов.

Я сделал то, что умел. Обратился к реке.

Река Смородина ответила мне мгновенно — как старый друг, которого ты зовёшь посреди ночи, и он приходит, не задавая лишних вопросов. Только этот друг был мёртв. Мёртвый друг, который остаётся поддержкой и опорой, но вызывает жуткие ощущения.

Её вода была не водой, а скорее субстанцией на основе воды, смесью продуктов трупного разложения, ядов и грязи, к тому же ещё и фонящей энергией смерти.

Я зачерпнул её, потянувшись своей магией и она подалась ко мне, густая, вонючая, липкая. Она была тяжёлой, будто я поднимал в руках ведро ржавых болтов. Ощущение возникало, несмотря на то, что я не прикасался к ней, держал в воздухе магией Водяного.

Я почувствовал силу реки Смородины, протянул к ней руку, формируя длинные, чёрные щупальца. Жидкость пульсировала злобной энергией. Я размахивал этими щупальцами, как кнутом.

Они метались, щелкая по спинам бесов, словно удары плетей. От каждого удара бесы визжали так пронзительно, что уши закладывало.

Один из бесов попытался цапнуть Василису, но она выжгла ему пол-морды угловатым сгустком своей магии. Другой кинулся на меня, но я снова и снова тянул страшную воду реки Смородина и несколько плетей не только ударили слишком нахального беса. Они ещё его схватили и утащили в чёрную гладь воды.

Река поглотила беса без всплеска.

Меньше, чем через минуту, бесов не осталось.

Часть разбежались — остальные погибли.

Некоторое время мы стояли на берегу реки Смородины. Стёкло моей противогазной маски запотело. Руки дрожали — не от страха, а от омерзения. Вода мёртвых, которой я не коснулся физически, тем не менее, соприкоснулась со мной и всё моё живое естество испытывало дрожь.

Поддавшись моменту, я снял противогаз и вдохнул.

Воздух Нави, по крайней мере в этом месте, «благоухал» так, будто кто-то открыл все морги мира одновременно, добавил туда сухогруз гниющей рыбы и забытый в шкафу на двадцать лет вонючий ботинок. Точнее, миллион ботинок.

Я откашлялся и нацепил маску обратно.

— Очень вонючая штука, местный воздух, доложу я тебе, — сказал я, и мой голос прозвучал очень спокойно для человека, который только что нюхал загробный мир. — Предлагаю идти назад, пока разрыв не закрылся.

Василиса кивнула. В отличие от меня, она не спешила совершать опасные эксперименты с противогазом и на идею вернуться назад откликнулась с охотой.

По какой-то неизвестной науке причине Калинов мост на обратном пути показался мне ещё горячее.

Металл под ногами гудел от шагов и даже, по моим ощущениям, слегка раскачивался в такт.

Я продолжал надеяться, что Горыныч появляется только при движении в направлении Явь, но, увы, этого не случилось. Мост, при всей невероятной своей природе, был просто мостом и, не считая нас — двух двоедушников в одеждах с маркировкой МЧС, тут никого не было.

Мы поспешили в разрыв и, на наше счастье — успели.

Мы проскочили «плёнку» на разрыве на бегу и уже на своей стороне облегчённо упали на снег, в поле, по другую сторону. В мире Явь, в нашем мире, где была зима, снежок, где пахло сырой землёй, а не смердело мертвечиной.

Мы упали, не заботясь о том, что испачкаемся о землю под тонким слоем снега, потому что, в нашем мире, даже грязь — живая и не несёт в себе магию смерти.

Я стянул с себя маску и вдохнул полной грудью зимний воздух.

— Ты как? — спросил я, когда отдышался.

— Жива и цела, — ответила Василиса. В её голосе проскальзывали нотки облегчения.

Мы не выскочили из разрыва как в американских фильмах, на последних секундах, он померцал краями и закрылся ещё через минуту.

За прошедшие семь минут мы устали так, будто неделю непрерывно вручную разгружали кирпич.

Я попытался снять костюм и не смог, пальцы путались в застёжках.

— Поехали ко мне прямо так. Там и снимем, а? — предложил я Василисе, и она не стала возражать.

* * *

Придя домой, мы с трудом сняли с себя эту «броню» и для начала я отправил Василису в душ. Сам тем временем отправился в комнату, подошёл к раковине, где, зачерпнув двумя руками ледяную водопроводную воду (свою, родную, нашего мира), умыл лицо.

Только после того, как трижды вымыл руки с мылом и столько же раз умыл лицо, я принялся готовить.

Приготовление пищи — это особая разновидность волшебства. Оно ближе, проще и искреннее. А после посещения мира Навь эта бытовая магия жизненно необходима.

Я поставил на плиту кастрюлю с густым бульоном, который сварил накануне.

Руки двигались сами: я нарезал лук, разогрел масло. Засыпал рис. Зашкворчало. Это рис пьет масло. Каждое зерно должно прогреться. Заблестеть, словно обкатанный морем жемчуг. Ризотто не нуждается в спешке. Всему своё время.

Плеск сухого белого вина оборвал шкварчание. Пар ударил в лицо — кислый, пьянящий, виноградный. Теперь нужно ждать, пока влага исчезнет, оставив рису лишь свой характер.

Ризотто — это медитация. Я взял половник и добавил первую порцию бульона.

Я мешал. Непрерывно, медленно, восьмерками. Это не просто кулинария, это магия: трение зёрен друг о друга вымывает крахмал, превращая прозрачный бульон в бархатный соус. Не спешу. Каждая порция жидкости добавляется только тогда, когда предыдущую полностью впитал в себя рис. Минута за минутой. Рис набухал, тяжелел, но сохранял внутри ту самую «нить», едва уловимое сопротивление зубу.

Когда рис достиг идеальной упругости, я снял его с огня. Наступил момент истины. Бросок холодного сливочного масла и горсть тёртого пармезана, острого и ароматного.

Резкий взмах запястья, сковорода ходит ходуном, создавая ту самую «волну». Ризотто задышало, стало единым целым, глянцевым и текучим. Я накрыл его крышкой. Всего на две минуты. Ризотто должно прийти в себя после танца на огне, чтобы на тарелке оно не лежало горой, а медленно, лениво растекалось, обещая абсолютное удовольствие от предстоящего ужина.

Я успел закончить готовку, когда Василиса пришла из ванной. Оставив блюдо «доходить», я быстренько сходил в душ и смыл с себя прожитый день вместе с ощущением от соприкосновения с рекой Смородиной.

Василиса сидела за столом, обхватив двумя руками стакан с холодной водой. Мне кажется, она наслаждалась тем, что вода бывает прохладной, прозрачной и чистой.

— Итак, — Василиса подняла на меня глаза. — Мы на мосту кое-что не увидели. Вернее, кое-кого.

— Да, не увидели. Змея Горыныча, — кивнул я, раскладывая ризотто. — Как мы ни крутились, он не появился, его там не было. А судя по тому, что бесы там шастают, как у себя дома, он не отлучился на полчасика, а напрочь отсутствует.

— Именно, — вздохнула Василиса.

Мы замолчали и принялись есть. Рис впитал бульон, был ароматным и необычайно вкусным.

— Не буду скрывать, — сказала Василиса, когда расправилась со своей порцией. — Меня очень беспокоит тот факт, что мост беззащитен.

Я щёлкнул чайником, убрал тарелки, поставил в мойку и проверил, как там жители подвала.

Руслан спал, Кузя отсутствовал. Из этого я сделал вывод, что звать на ужин никого не надо и засыпал ризотто в контейнер. Еда из контейнера — это не совсем то же самое, что «с пылу, с жару», но со всеми этими магическими бедами регулярно готовить не получается.

Помыв посуду, я заварил чай, обычный, в пакетиках, краснодарский.

— Страж там должен быть не для красоты, — продолжила Василиса. — Ты видел бесов? У них тоже есть магический потенциал, они полуразумны и в состоянии продавить проход между мирами, так и попадают к нам. И будут продолжать попадать, пока там не появится страж.

Я протёр стол и подал чай.

— Ну, давай начнём с того, что… — я остановился, глядя на пустую упаковку из-под печенья на кухонном столе. Кое-кто лохматый сожрал всё и не выкинул пустую пачку. — Давай начнём с основы. Мы точно знаем, что Змей Горыныч должен быть там, на мосту?

— Да, должен быть, — ответила Василиса с такой определённостью, что я ей сразу же поверил. — Считай это достоверной информацией из самых проверенных источников. Мост — место его предназначения и службы.

Я достал зефир (до него домовой не добрался) и подал к чаю, одновременно обдумывая её слова. Вопрос про локализацию нашего охранника я задал потому, что мифы, в которых упоминался Змей Горыныч, штука ненадёжная. Горыныч в сказках попадался и в лесах, и в полях, и в водоёмах, и даже нападал на деревни.

— Скажи, пожалуйста, Василиса Александровна, а он двоедушник, то есть, человеческий образ у него был?

— Да, Горыныч — это двоедушник, а что?

— Это важно. Раз он двоедушник, — я тоже уселся, чтобы с чистой совестью испить чаю, — значит, можно предположить, что он там, то есть, на мосту — был, находился, но по какой-то причине «перестал быть». Его украли, убили или он ушёл, исчез. И если он ушёл в мир Явь, а не в мир Навь, то мы могли бы выяснить, куда он делся. При условии знания его человеческой внешности и имени. Понятно, что в образе дракона его точно здесь никто не видел. А раз так, то и пропал отсюда он в человеческом облике.

Василиса задумалась, покрутив в руке зефир.

— Логично, — согласилась она. — Но учти, что внешность обманчива. В том смысле, что он может выглядеть, как угодно. И даже если предположить, что Горыныч имел в Колдухине дом, паспорт и прописку, за последние годы из посёлка уехали сотни людей. Это даже не иголка, это сотня иголок.

Сотня людей. Сотня иголок. Колдухин много лет терял и терял жителей.

Я это знал, пожалуй, лучше других, ведь каждый день ходил мимо заколоченных домов, мимо поваленных заборов, мимо пустоты, которая возникает, когда люди уезжают.

— Давай, спрошу у нашего сторожила, у Лешего, — предложил я. — Он давно тут живёт.

— Он нелюдимый, маловероятно, что он кого-то видел.

— За сотни лет должен был заприметить, если, конечно, Горыныч выходил в Явь, в Колдухин. Стоит поговорить, за спрос не бьют в нос.

Василиса пожала плечами:

— Почему нет, Вадим? Попробуй.

— Ну, а если не получится, то попробуем обратиться к инквизитору, — продолжил я, — Заявление о пропаже. Так мол и так, пропал двоедушник, особые приметы: три головы, жрёт богатырей и пуляется огнём.

Василиса рассмеялась. Настоящим, искренним, живым смехом, что делало её ещё очаровательнее.

— Нет, Вадим Иванович, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — в человеческом обличии у Змея Горыныча нет аномалий внешности и трёх голов. Обычный человек, зато сохраняется контроль над стихиями Огня, Воздуха и Воды.

Я замер.

— Ого! — сказал я. — Он сущность сразу трёх стихий? В том числе и моей?

— Про него многое неясно, сведения туманны, но да, он управляет тремя стихиями, уникален и существует в единственном экземпляре.

«Единственный экземпляр. И он пропал. Вообще-то, он личность, а не экземпляр», — подумал я.

Я посмотрел в окно, на темноту, что окутала Колдухин.

Где-то в большом мире бродит отечественный дракон в человеческом обличии. Раньше он охранял границу. Можно сказать — профессиональный праздник двадцать восьмого мая, потому как пограничник. А потом куда-то запропал.

— Как говорил Семён Семёнович Горбунков: «Будем искать!», — сказал я.

* * *

Утром, преодолевая зевоту, я шёл к Пескоскладу, оставляя на свежем снегу следы. Постучал. Потом ещё раз. Со всех сторон на меня смотрели камеры, из-за чего я был уверен, что Леший меня видит. И всё же он не отзывался.

Послышались шаги. Медленные, осторожные, их владелец явно не хотел быть услышанным.

— Дядя Миша, я Вас слышу.

— Ах, ты ж, холерный вибрион… — раздался голос дяди Миши с той стороны двери. Он откашлялся. — Уходите. Вам тут не рады!

— Михаил Анатольевич, это я, Вадим.

Возникла пауза.

— Потому и предлагаю валить подобру-поздорову. Ты, небось, мне будешь предлагать поселиться в парке, который разобьёшь силами поселковых старушек около кладбища Колдухина? Или станешь агитировать переехать в ботанический сад имени Ивана Косенко?

В его голосе не было злости, скорее, лёгкая досада. Наверное, он даже приподнимал брови и гримасничал, пока говорил.

— Нет, дядя Миша. Я хотел у Вас спросить про змея Горыныча.

Тишина. Внезапно раздался лязг засова. Дверь приоткрылась, и в щели появилось лицо дяди Миши, морщинистое, как печёное яблоко, с прищуренными, как на сильном ветру, глазами.

— Кого? — он смотрел на меня так, будто я ищу тут Аллу Пугачёву. — Водяной, ты решил, что ты бессмертный? Я не шучу. Скажи мне, друг сердешный, на кой ляд тебе Горыныч?

— Спасибо, что открыл, — я слегка поклонился в благодарности.

— Кушай, не обляпайся, — он криво усмехнулся. — Я, может, открыл только для того, чтобы на твою смурную морду последний раз посмотреть.

— Дядя Миша, Горыныч тут? Ну, то есть, он жил где-то в округе, в Колдухине?

Он тяжко вздохнул. В какой-то момент показалось, что внутри него даже что-то скрипит, как в недрах рассохшегося дуба.

— Да, было дело.

— А чего раньше не говорил? — удивился я. — Это же новость! Сам Горыныч!

— А ты не спрашивал, — резонно возразил Леший. — И потом, я что тебе, блогер, чтобы трепаться без умолку ради лайков и репостов? Я бы и сейчас тебе не стал говорить, если б не чувство… как его… А! Вспомнил! Благодарность. Ну, как благодарность, так, небольшое «спасибо»… В общем, из крошечной признательности за то, что от того аспида-фанатика спас. В общем, спрашивай, что хотел узнать про змея.

— Он тут жил?

— Да, было дело. Но, прежде чем расспрашивать и выискивать, учти, Горыныч — существо жестокое, свободолюбивое и серьёзное, если не сказать смертельно опасное. То есть, это скорее в прошлом. Был жестоким.

— Было? Был? — я переспросил, чувствуя, что нащупал тонкую нить информации, по которой смогу добраться и до чешуйчатого хвоста дракона.

— Ох-хо-хо. Пошли в каптёрку. Я, пожалуй, закурю.

— Дядя Миша, ты куришь⁈

— Вадим, не задавай дурацких вопросов. Лес огонь не любит и курю я крайне редко. Реже, чем революции случаются. Но за Горыныча меня спрашивают тоже, знаешь ли, редко.

Мы прошли внутрь. Каптёрка пережила некоторую перестановку.

От меня не укрылось, дверь была заменена на бронированную, как и дверь в серверную. На окнах стали решётки, большая часть хлама куда-то пропала, а диван переместился в дальний угол комнаты, он теперь не был виден из окна.

Покопавшись в столе, дядя Миша достал сигареты, полупустую пачку.

— Что? — эмоционально отреагировал он на мой вопросительный взгляд. — Это бригадир забыл, валяются тут уже полгода.

Его пальцы были жилистыми, узловатыми, как корни. Щёлкнула зажигалка. Пожарной сигнализации в помещении не было, дым поплыл к потолку ленивыми потоками.

— В общем, я тебе многого не расскажу, Вадим, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Горыныч — существо очень конфликтное. Агрессивное, злое, опасное. Говорил уже? Обитал и правда тут, причём место это тогда не называлось Колдухиным.

— А как называлось? — полюбопытствовал я.

— А никак. Не было тут людей, разве что степняки проскачут когда или за ними стрельцы, а промеж них контрабандисты. Горыныч очень злой был, всех гонял, сожрать мог. И злобный тоже. Так шло за веком век. Но потом… душа его успокоилась. Он стал смирнее.

Дядя Миша затянулся и в его глазах мелькнуло нечто вроде ностальгии по прежним временам, когда мир был проще.

— Здесь посёлок основали, люди стали жить. Не скажу тебе, что он сразу явился к ним с распростёртыми объятиями. Больше ста лет присматривался. А после революции был такой бардак, что он взял и затесался в посёлок. В совхоз вступил.

— Мирным трудом жил?

— Мирным? Нет, Водяной, не совсем так. Он, между прочим, когда война началась — партизанил. Всё злобное, что в нём было, война пробудила. Я его боялся почище всего вермахта. Немцы лес извели, думали, поможет от партизан. Но Горыныч не в лесу прятался. Он такой силы зверь, что может в чистом поле стоять, ты не увидишь. Он обращался в змея и немецкие отряды жрал в таком виде по ночам. Веришь, мне даже вспоминать об этом жутко. Немцы думали — секретное оружие, — Леший сделал затяжку и криво усмехнулся. — Центральная улица Колдухина, считай, в честь него и названа.

— Ничего себе, — я присвистнул. — Серьёзный воин.

— Да, спору нет. После той Великой войны целых полтора года Горыныч в люди не выходил, в себя приходил, успокаивался. Где скрывался — одному небу известно. Может, в глубинах озера затаился. Мой лес он тоже не сразу оставил в покое. За долгие века немало пожаров устроил. А тушить-то некому. Долго у нас Водяного своего не было, аж с начала 18-го века. Хочешь знать причину? — он лукаво взглянул на меня. — Догадайся-ка сам, кто последнего Водяного за дерзкий взгляд и острый язык взял, да и схарчил без остатка?

Я почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки размером с воробья.

— Хорошо, что я тогда в Сибири жил, — пробормотал я. — А как Горыныча звали в человеческом обличии? И как он выглядел?

Дядя Миша задумался и сделал пару затяжек:

— Как звали? Хм. Я не знаю. Мы с ним, знаешь ли, приятелями не были. И притом, он же время от времени имена-то менял. А вот как выглядел — скажу. Ты его ни с кем не спутаешь.

Он замолчал, будто собирая образ из тумана памяти.

— Мужчина роста среднего, но широченный в плечах. Кузнецом был, поскольку стихия Огня ему подчинялась. Однако в поселке своей кузни не имел. Принимал заказы и приносил готовые изделия. Появлялся, когда хотел, пропадал внезапно. Ну, знамо дело, пути Горыныча неисповедимы… Или это не про него? — Леший задумался. — Особая примета одна — сила необыкновенная. Если не знать, что он змей, то его легко было бы принять за богатыря. После Войны вновь объявился спустя полтора года, совершенно другим человеком, улыбчивым, уравновешенным, рассудительным, но немногословным. Внешне внушал страх, но внутри был добродушным.

— Противоречивая натура, да?

— Не то слово, Водяной. Не то слово.

— А внешность? Ну, кроме того, что он был как полтора Шварценеггера?

— Дай подумать… Нос большой, картохой, борода густая, жёсткая, но короткая, вечно с подпалинами. Улыбался. Особенно детям. Не знаю уж почему, но дети Горыныча любили.

Я представил себе этого человека, точнее, двоедушника. Огонь в глазах, запах дыма в бороде, руки, способные сминать сталь. И улыбку. Странную, тёплую улыбку, которой дети верили.

— А давно он пропал, дядя Миша?

Леший затушил окурок о металлическую окаёмку стола:

— Водяной, ну, если ты кого-то долго не видишь, то точное время и не вспомнишь, верно? Просто пропал. Я же никогда в посёлке не жил. Видел его раз в пару лет, и то случайно. Он со мной дружбы не искал. Он вообще не такой был, чтобы про дружбу. Но одно могу сказать — Советский Союз уже развалился, когда он перестал появляться. Я помню, что в последний раз его увидел, когда нулей на деньгах прибавилось, а здравого смысла — убавилось.

Мы помолчали. Я тогда уже был стариком, и времена те вспоминал без ностальгии.

Снег за окном продолжал падать, мягкий и равнодушный.

— Спасибо, дядя Миша, — сказал я наконец.

— И тебе спасибо, что больше в сады не зовёшь.

Я улыбнулся и решил его кое о чем спросить:

— Дядя Миша, а как ты к музыке относишься?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула живая усмешка.

— Я кантри люблю, Вадим. Как это ни странно. Многое мне в современном мире не нравится, врать не стану. Но вот музычка, которую эти шальные бородатые фермеры поют… Вот она мне по душе, нравится. Ну, всё, что знал про Горыныча — рассказал. Увидишь его — не зли. Не проверяй свою шкуру на прочность. От меня поклон передавай.

* * *

ДК «Октябрь» встретил меня тишиной. Внутри, на диванчике восседал дядя Толя. Он пододвинул к себе журнальный столик, заваленный записями, среди которых высилась грязная кофейная кружка.

— Дядя Толя, — сказал я, переступая порог. — Привет. А где народ?

— Группа? В город поехали, по магазинам, по ателье. Павел Семёнович выделил средства на концертные костюмы.

— А ты будешь за кулисами?

— Нет, я тоже спою, но у меня костюм есть. Так что я тут один за всех, как д΄Артаньян.

— Ну, дядя Толя, ты-то мне и нужен.

Он улыбнулся:

— Опять коньяк принёс?

Я отрицательно покачал головой.

— Знаешь, — продолжил дядя Толя, прихлёбывая кофе, — погода, занятость, музыка… В общем, я пока ещё прошлые бутылки не выпил.

— Нет, так уж вышло, что я не по ликёро-водочным вопросам, а по краеведению, — сказал я и присел на диванчик рядом. — Мне про человека надо одного узнать… Для стенгазеты…

— Про кого? Как зовут?

— Этого я как раз и не знаю… Местный кузнец. Жил в поселке, когда последний процветал. Борода, широкоплечий, физически сильный, не общительный. Дети его любили. Ну, мне так описали, а кто, как зовут, куда делся — не знаю.

Дядя Толя приподнял брови и в задумчивости провёл рукой по волосам на затылке. Это был жест, показывающий, что он пытается пробудить давно забытые воспоминания. Углубляясь мысленно в прошлое, словно ныряя в прозрачную реку времени, чтобы отыскать там важные образы и события. — Ты, наверное, про Ермолая, — сказал он наконец.

— Возможно. А что за Ермолай? — осторожно уточнил я.

— Он крепкий мужчина, — продолжал дядя Толя. — Борода — седина с чёрным, сколько себя помню, с детства и до взрослого… Он не менялся, не старел. Что при отце моём был кузнец, что при мне. Где кузню держал — не знаю, жил где — тоже не подскажу, держался особняком, отдельно ото всех. Зато общие праздники любил — скупал полсельмага, особенно конфеты, детишек угощал. Денег у него всегда было немеряно, даже удивительно. Они сами ему в руки шли, хотя жадным его не назвать. На праздниках иногда, смеху ради, силой с поселковыми мерился.

Дядя Толя ностальгически улыбнулся.

— Ну, это, конечно, глупость — с кузнецом силой меряться, — сказал он. — Он мог подкову винтом согнуть и не вспотеть, такая сила в руках. Никто не мог с ним сравниться. Он на спор телегу, полную зерна, отрывал от земли полностью и пятьдесят шагов проносил.

Я слушал.

— Его мужики побаивались, — продолжил дядя Толя. — И в то же время уважали.

— А жена, дети у него были? — спросил я.

— Не было никого. Бобыль.

«Бобыль». Одинокий человек. Для двоедушника ситуация распространённая, а каково с Горынычем жить — даже не представляю.

— Дядя Толя, а куда он делся? Умер?

Дядя Толя снова запустил руку в шевелюру.

— Нет, не умирал, такое уж точно запомнилось бы. Однако конкретного момента или ситуации, после которых он вдруг исчез навсегда, в памяти моей не сохранилось, — сказал он медленно. — Но когда закрыли клуб, завод остановился, и жители начали разъезжаться, вместе с ними и он пропал. Может, ему тоже тоскливо стало, перебрался куда, где жизнь повеселее.

Люди уезжают, это нормально.

— Имя — Ермолай? А фамилия?

Дядя Толя пожал плечами. Этот жест означал: «Никогда об этом не думал».

Я попрощался, вышел на улицу. Небо было покрыто облаками, из которых лениво падал снег. Я направился в сторону опорника и набрал Василису.

— Доброе утро. Выйдешь? Поговорим про нашего отечественного дракона?

— Заходи, Беккер сегодня нет.

Я зашёл и без приглашения уселся на стул для посетителей. Василиса сидела на своём рабочем месте и с видом отличницы переписывала какой-то документ.

— Привет, — сказал я. — Ну, что могу сказать? Леший описал, дядя Толя дополнил. Был такой человек — Ермолай. Кузнец, здоровенный мужчина, широкоплечий, молчаливый… Вид имел лихой, но внутри добрый, зажиточный, детей любил, партизанил в своё время, Огнём управлял. Но кроме имени и возраста от пятидесяти и больше — ничего нет. Пропал куда-то в середине девяностых, может быть, в конце. Одинокий, бездетный. Точный момент исчезновения никто не запомнил, значит, ушёл по-английски, не прощаясь. Я вот думаю, пойти в администрацию, подёргать Антонину, поднять архивы.

— Не надо Антонину, — Василиса покачала головой. — Я осенью архивы паспортного стола Колдухина оцифровала. Теперь у меня есть полные списки фамилий, имён и адресов всех жителей посёлка. Так что, если он жил здесь в облике человека и имел официальную регистрацию, мы непременно его найдём.

— О, как! Ты всегда на шаг впереди.

Василиса аккуратно сложила в папочку документы и запустила на компьютере какую-то громадную таблицу. Её пальцы пробежались по клавиатуре, а зрачки задвигались по строчкам.

Я молчал, чтобы не мешать. Буквально через полминуты Василиса сказала:

— Бинго.

— Нашла? — осторожно уточнил я.

— Думаю, что да. Есть всего один человек с таким именем — Горин Ермолай Игнатович. Год рождения не указан. Был прописан с начала ведения архива в 1949 году. Снят с учёта в 1996 году.

— А по какому адресу? — спросил я. — Может быть, мы что-то поищем в его доме, если там никто не живёт?

— Погоди, пытаюсь сообразить…. Переулок Чапаева, но дома такого нет.

— Чапаева — это за улицей Желанной, — рассуждал я. — Считай, что на выселках. Там есть дом, брошенный.

— Это не он, — отрицательно помотала головой Василиса.

— Точно?

— Точно. Я вспомнила. Тот дом, что указан в прописке, сгорел ещё в девяносто девятом, то есть к тому моменту, когда там никто не жил. Я же сама архивные документы по тому пожару в порядок приводила. Поэтому искать негде. Да и что ты там хотел найти? Записку с пометкой, куда он уехал?

— А что ты предлагаешь?

— Вадим, я полицейский. Проведу обычную проверку. Располагайся, налей себе кофейку, подожди.

Кофе у них с участковой Беккер был только растворимый и я решил его не трогать.

А Василиса снова погрузилась в компьютер. Свет экрана отражался в её глазах, превращая их в два маленьких окна в цифровой мир, где всё имеет паспортные данные, имена, даты и адреса. В цифровом мире всё оставляет след, а люди не исчезают просто так, потому что каждая история превращается в строчку файла базы данных.

Буквы мелькали, окна открывались и закрывались, Василиса взяла из стола черновик, делала там какие-то пометки.

Мир цифровых архивов напоминал мне подводное царство — холодный, равнодушный, наполненный расплывчатыми тенями и живущий по своим правилам и законам, не понятным простым смертным.

— Ерунда какая-то, — произнесла Василиса, не отрывая взгляда от монитора.

Это был тон человека, который нашёл что-то во время поисков, но был совершенно не рад находке.

— Есть полное совпадение по ФИО, однако такого не может быть. Я в это не верю.

— О чём речь?

Она откинулась на спинку стула и повернула ко мне монитор. Честно говоря, наполненная мелкими записями угловатая форма служебной базы данных мне ни о чём не говорила, поэтому я вопросительно кивнул.

— Ну вот, смотри! По данным базы по Краснодарскому края, Горин Ермолай Игнатович погиб в результате несчастного случая в отеле-ресторане «Патриарх» пять лет назад. Взрыв бытового газа, уголовное дело прекращено. Но… — она помолчала, подбирая слова. — Быть такого не может. Горыныча каким-то взрывом не убить. Возможно, это совпадение, полный тёзка?

— Скажи, пожалуйста, а год рождения какой указан у погибшего? — спросил я.

— Пятьдесят пятый, а что?

Я вспомнил то, что за сегодняшнее утро услышал про Горыныча. Мужчина вне времени. Крепкий, вечный, как камень, не старик, но и не юноша.

— А то, что по описаниям Лешего и дяди Толи внешне Горыныч выглядел как очень крепкий мужчина за полтинник, — сказал я медленно. — Он не старел. Я понимаю, что многие двоедушники не стареют. Но он был именно в таком возрасте, какой и у погибшего. Может быть, уточним у инквизитора? Это же смерть двоедушника?

Василиса кивнула. Она взяла со стола телефон и набрала нашего знакомого. Я непроизвольно наклонился над столом. Гудки тянулись долго, словно кто-то изо всех сил игнорировал вызов.

Когда он всё же взял, то даже без громкой связи было слышно, что наш собеседник жуёт.

— Приятного аппетита, — сказала Василиса с той вежливостью, с которая сотрудники полиции сообщают плохие новости. — Можешь говорить?

— Могу, раз взял. Предположу, что ты с твоим Водяным напарником мне звоните, только чтобы испортить аппетит? — в голосе Дениса была лёгкая усталость. — Вы как не наберёте, так у вас фанатики верхом на адептах чёрной магии.

— И в этот раз я тебя тоже не обрадую, — Василиса глянула на меня. — Мы тут гуляли и обнаружили у себя под боком Калинов мост.

Пауза. Я представил, как Денис застывает с бутербродом на полпути ко рту.

— Ого. В Колдухине? Это очень ценная информация, я занесу в наши записи. Сейчас, как только доем.

— Запиши.

— Я благодарен тебе и Вадиму за эти информацию. Он же там рядом?

— Да, но мы тебе звоним, не чтобы сообщить про мост, — продолжила Василиса. — Дело в том, Денис Иванович, что на Калиновом мосту должен находиться Горыныч. Но его там нет. Больше тебе скажу, мы тут сопоставили данные… Двоедушник, который может быть им, Горынычем, он пять лет назад якобы погиб в Сочи.

В телефоне раздался долгий-долгий вздох. Это Инквизиция принимала плохие новости.

— А как фамилия твоего, подчеркну, якобы Горыныча? Я так говорю, потому что Инквизиция никогда не фиксировала двоедушников такого класса.

— А он такой один. Зовут… или звали — Горин Ермолай.

— Повиси… — голос Дениса стал серьёзнее.

Инквизитор отложил телефон и принялся быстро барабанить по клавиатуре. Подобно тому, как обычные граждане регистрируются в полицейской картотеке, налоговой службе, пенсионных фондах, избирательных комиссиях и отделах паспортного учёта, так и наши имена (имена двоедушников) вносились в строгие, засекреченные списки Инквизиции. Все, кого замечает эта мрачная организация, будь то живые или мёртвые, оказываются занесёнными в её анналы. Правда, порой эти записи оказывались ложными — ибо существа вроде нас умеют искусно маскироваться и вводить окружающих в заблуждение.

— Слушай, ну да, была такая ситуация. Не знаю, Горыныч или нет, судить не берусь, указано что «двоедушник неизвестного класса». Был убит в результате преступного сговора оборотней клана «Кабаны». Виновные уже наказаны, погиб сам Горин, двое нападавших и один случайный свидетель, который пришёл посмотреть, что происходит. Официальная причина для властей — несчастный случай с газом. Деталей, само собой, не знаю, я тогда ещё не служил, но двоедушник Горин мёртв.

— А как он выглядел, есть описание?

— Есть фото… Переслать не могу, извини, Василиса. На фото у него оторвало руку и разворотило туловище. А так… Мужчина с короткой бородой, очень мощная мускулатура, без татуировок, одет в красные джинсы и рубашку-гавайку. Причём он умер по дороге в больницу, значит, был очень живучий.

— Артефакт применили? — тихо спросила Василиса.

— По данным следствия, да. Какой — сообщить не могу.

— А куда дели тело?

— Как куда? Он же в человеческом обличии был, поэтому похоронен на сочинском городском кладбище, могу скинуть номер могилы. Если интересно, то всё своё состояние завещал четырём сочинским детским домам. Значит допускал, что его грохнут.

Тишина. Я слышал, как тикают часы на столе у Беккер.

— А за что его кабаны убили? — спросила Василиса.

— А кто их знает? Свиньи. Да и какая уже разница, виновные наказаны… Ну, ты понимаешь, что значит эта запись?

— Понимаю, — Василиса даже кивнула, хотя Денис не мог видеть её жестов.

Я наклонился к телефону, чтобы вмешаться в разговор:

— Денис, привет, это Вадим. Скажи, пожалуйста, а Инквизиция не хочет помочь нам с охраной моста?

Денис усмехнулся — динамик эту усмешку скомкал, она слышалась как радиопомехи:

— Предлагаешь там наш пост поставить? Прости, Вадим, но Инквизиция соблюдает баланс между двоедушниками и людьми, а не занимается вопросами мироздания. Ты нас, наверное, переоцениваешь. Утверждение о том, что именно Горыныч несёт ответственность за охрану моста, лишь с ваших слов. Но я не располагаю фактами, подтверждающими вашу версию. Да и если он умер пять лет назад, время показало, что мост успешно существует и без охраны. Поэтому, извините, но ничем не хочу вам помочь. Всего хорошего, если ещё кого поймаете, звоните. Аривидерчи.

Гудки.

Мы с Василисой сидели в тишине опорника.

Я потёр виски.

— Что будем делать дальше? Мы же, в отличие от Дениса, уверены в том, что это Горыныч? Или поедем, проверим могилу? Ты сможешь по могиле определить, кто там захоронен, дракон или простой двоедушник?

Она вздохнула, перспектива её не радовала.

— Кто конкретно захоронен, сказать не смогу, — после некоторой паузы ответила Василиса. — Если легенды про Горыныча не врут, то его могила должна прямо-таки «фонить» силой. Но! Ты же понимаешь, что, как бы цинично это не звучало, мёртвый Горыныч миру не нужен. Калинову мосту нужен живой охранник. Да и вообще. Я уверена, что мы просто напрасно скатаемся до Сочи. Ну, не может быть такого, чтобы он умер.

— Это у тебя стадия отрицания? — осторожно спросил я.

— Нет, не в этом дело. Когда я говорю, что он «уникальный» это не просто красивое слово. Можешь отвезти меня домой? Мне надо, как выражается наш новый библиотекарь Платон Аркадьевич, обратиться к письменным источникам.

— Без проблем, поехали, поищем ответ в книгах.

Мы сели в машину, громко хлопнув дверьми. Как бы ни поменялся внутренний мир моей «ласточки», двери остались неизменными. Советскими, дебелыми, массивными и для закрывания требовали усилий, хоть над ними и «поколдовал» Хан.

— Какую именно суть ты вкладываешь с понятие «статус уникальный»? — спросил я, плавно поворачивая ключ зажигания.

— Да, это не просто красивая бирка для музейного экспоната, Вадим, а значимая частичка мироздания. Я всегда считала, что такие существа вообще не могут умереть.

— Всё, — сказал я, трогаясь, — имеет начало и конец. Значит, всё смертно. Давай зайдём с другой стороны. Представим, что Горыныч действительно погиб, куда отправилась бы его душа?

— Как и все мы. В Навь. К чему ты клонишь?

Я тут же вспомнил мир по ту сторону моста, на который мне довелось глянуть одним глазком.

— Дело в том, — произнёс я, — что путь его был бы иным, нежели у прочих смертных. Оказавшись в Нави, он непременно дошёл бы до Калинова моста. И на нём никто не дерзнул бы остановить его, ибо сам он — страж этой границы между мирами. Это его предназначение, его место службы. Он занял бы пост на мосту и терпеливо торчал бы там, на границе миров, пока вновь не обретёт человеческую душу. И никто не стал бы ему мешать. И однажды вернулся бы он обратно в Явь, в окрестностях Колдухина.

Пока я говорил, Василиса пристально наблюдала за мной. Её взгляд ясно показывал, что она не считала мои рассуждения абсолютно убедительными, однако сама идея зацепила её. Во взгляде читался интерес.

— С душами всё сложнее, чем в школьном учебнике по физике, а в твоём размышлении очень много «бы». Если бы, да кабы… Однако, в целом ты прав, теоретически, из-за своего уникального статуса он мог бы такое провернуть. Но! Я не хочу спешить с выводами.

Мы подъехали к дому Василисы. Она жила с подселением у одной из местных бабушек и что-то менять пока не планировала. Василиса зашла в дом.

Остался ждать в машине. Время тянулось медленно, я сидел, маясь от безделья. Пока ждал, прикинул, что в тех книгах, которые достались мне от Юрия (а их было три), ничего фундаментального про Калинов мост не было.

Когда я уже решил, что случилось неладное, и квартирная хозяйка взяла в плен Василису и теперь силком угощает её высококалорийными пирогами, дверь дома скрипнула. Василиса села в машину и азартно шлёпнула ладонями себя по коленям. Получилось весело и звонко.

— Ну что, Вадим Иванович? — сказала она, многозначительно улыбаясь. — У меня для тебя две новости. По классике, одна хорошая, другая плохая.

— Давай сначала плохую.

— Не ломай мне драматургию, — она мило поморщилась. — Сначала хорошая… Так вот… Если уникальное создание теряет свою человеческую душу вместе с её оболочкой, оно вовсе не уходит. Душа дракона не отправляется в мир мёртвых, не стоит на мосту в ожидании. Она сама способна отыскать подходящее тело человека и обрести новое воплощение. Ей не нужны «услуги» кого-то ещё. Душа могущественного двоедушника оглядывает этот мир, пока не находит человека, чья внутренняя пустота идеально подходит по форме и тогда она просто… прорастает в нём. Без спроса, без ритуалов, «не отходя от кассы». Этот процесс, безусловно, непрост. Но Горыныч всё ещё здесь, в Яви. Просто теперь у него другие глаза, возможно, другой цвет волос и кожи, но внутри всё тот же огонь и буря.

— Вроде понял, — кивнул я. — А что это за тело, как зовут?

Василиса повернулась ко мне, и её улыбка пропала.

— А вот это и есть плохая новость, Вадим. Мы этого не знаем, ни кто он, ни где он, ни, что важнее всего: почему этот перезапущенный Горыныч не пришёл на Калинов мост, как ему положено согласно вселенскому штатному расписанию?

— А память старого Горыныча к новому переходит?

— А шут его знает, — Василиса пожала плечами.

— Я правильно понял, — предположил я, — что если Горыныч повёл себя как пёс, оторвавшийся от своей привязи, то может быть в любой точке планеты?

Василиса вздохнула.

— Сочи, — твёрдо сказала она. — В любом случае, это наша начальная точка поисков. Теоретически, когда драконья душа искала новую оболочку, она не шастала по всему свету. Она должна была найти новую где-то поблизости от места смерти предыдущего Горыныча. Причём это произошло пять лет назад. Никаких гарантий, что новый носитель так и остался в городе тёмных ночей. И всё же…

— И всё же, — повторил я за ней. — У нас крайне небогатый выбор. Надо начинать распутывать клубок с того конца, где он оборвался.

Я посмотрел на лобовое стекло, по которому зашуршали редкие снежинки.

— Как говорил сквайр Трелони: «В Бристоль, друзья мои!», — громко процитировал я старый мультфильм. — Это я к тому, что нам надо в Сочи. Ты сможешь отпроситься на пару-тройку дней у Светланы Изольдовны?

Василиса усмехнулась:

— Зимой? Да легко. Это летом она бы вцепилась в меня мёртвой хваткой, а сейчас… У меня столько отгулов, что я могу отправиться в круиз. А раз так, то… пожалуй, вези меня обратно на работу. Допишу акты, позвоню, отпрошусь и поедем. Завтра. С утра.

Дорога в Сочи — это всегда предвкушение чего-то прекрасного.

Ожидание моря, солнца, ласкового воздуха, голубого неба, шума волны, который перекатывает гальку, обкатанную прибоем.

Мы выехали рано поутру, затемно, и я всю дорогу зевал.

— А чего мы едем через Краснодар, Вадим? — спросила Василиса. — Так мы делаем крюк. Могли бы через Адыгейск двинуть, я смотрела карту, а в Краснодаре будем толкаться в пробках, вдыхая выхлопы и пыль.

— Нам нужно навестить одну леди, — сказал я мягко. — Нашу старую знакомую. Точнее, знакомую Бориса Сергеевича, Ядвигу Дорофеевну.

— Ту ведьму? — Василиса недовольно поморщилась. — Она же всё нам доходчиво объяснила. Не будет она снимать проклятие и плевать хотела на наши просьбы.

— А мы вовсе и не пытались её просить. Да, ты пробовала надавить, но это не сработало. Я, может, не великий дипломат, но хочу попробовать просто по-человечески поговорить. Потеряем час, может, полтора. Но если получится — сдвинем с мёртвой точки проблему парня.

Василиса скептически вздохнула:

— Ладно. Надо пробовать. В конце концов, несмотря на глобальные проблемы с Горынычем и неохраняемым мостом, мы не должны забывать и про парня-кликушу. Ты прав. Его проклятье само собой не рассосётся и травки бабки Агафьи не помогут.

В Краснодаре мы немедленно нырнули в плотный дорожный поток, который вынес нас в старый и не больно-то красивый частный сектор. У любого города есть парадная часть и такие районы, которые не снимают для календарей, и губернатор не спешит показывать их иностранным гостям.

Домики не стояли в красивый ряд, как в современных частных секторах, а выглядели разбросанно, сиротливые и жалкие, точно тени давно забытых эпох. И даже на этом удручающем фоне, дом, где обитала Ядвига Дорофеевна выделялся своей отталкивающей ветхостью. Почерневший от дождей и времени сруб, осевший, вросший в землю, подёрнутый плесенью по углам. Окна, как и в прошлый раз, зашторены плотно, чтобы не допустить внутрь солнечный свет.

— Я подожду здесь, — сказала Василиса, доставая телефон. — Если я пойду с тобой, то будет как в прошлый раз, слово за слово, ну и так далее.

Я вышел из машины. Из соседнего двора гавкали собаки, где-то, судя по запаху, жарили шашлыки.

Я подошёл к двери. Краска отходила слоями, обнажая серое, мёртвое дерево. Я поднял руку, чтобы постучать, но дверь, как и в прошлый раз, скрипнула и распахнулась сама, приглашая в дом.

Однако я не спешил заходить.

— Могу ли я войти? — спросил громко, обращаясь к полутьме за порогом. Внутренний мир дома сквозил бедностью.

В глубине коридора шевельнулась тень. На свет вышла хозяйка.

Ядвига Дорофеевна не была похожа на сказочную Бабу Ягу, но и на обычную пенсионерку тоже не тянула. Это была сухонькая, жилистая женщина, крепкая, как старый дуб. Острый нос, пронзительные молодые глаза на лице, исчерченном морщинами. На ней была модная кожаная куртка поверх какого-то цветастого платья, а модно подстриженные короткие седые волосы торчали ёжиком.

Она смотрела на меня оценивающе, словно прикидывала: стоит ли меня варить в котле или я слишком жесткий.

— Ну, заходи, коли пришёл, — голос у неё был хотя и скрипучий, но пронзительный и сильный.

Когда я шагнул внутрь, Ядвига втянула воздух, подёргивая крыльями носа.

— Ты пахнешь тиной, — сказала она утвердительно. — Водой, глубиной и жабами. По всему видать, что ты, милок, Водяной. Так?

— Не пахну я жабами! — возмутился я в ответ. — И тиной. Это обидный расистский стереотип.

— Как звать?

— Вадим.

— Ну, рассказывай, Водяной Вадим… Чего пришёл?

— Узнать, как Вы поживаете?

— А что, тебя после пруда зрение подводит? Плохо я поживаю, Водяной. Я дома своего лишилась. Это всё равно, что тебя взять, вытащить из твоего озерца и поселить в реку Неглинную. Знаешь такую? Вроде и вода, а течёшь в трубе, в темноте, среди крыс и нечистот. Вот и я… Среди нечистот.

— А чего же Вы…

— Что? Не приберусь в доме? Да потому, что даже дом этот не мой. Это жилище меня отторгает. Так, съёмный угол, чужие стены, чужие клопы. Но ты мне зубы не заговаривай. Я помню, ты приходил с той девкой шальной, что ручками тут махала. Чего надо? И кто такой этот твой… как там его… Станислав? Или нет, Ярослав?

Я прошёл в комнату, нашел шаткий стул, смахнул с него пыль и сел. Дерево подо мной жалобно скрипнуло.

— Парня зовут Ярослав, но это не особенно важно, — сказал я спокойно. Я чувствовал себя водой, а вода умеет находить обходные пути. — Тётя Ядвига, Вы прокляли одного человека, Бориса Сергеевича. А проклятие, как водится, штука неприятная и липкая, оно стекло вниз, на его сына.

Она резко подёргала головой, будто проверяя, насколько та крепко держится на плечах. Её глаза сверкнули злым огоньком.

— А, да, этого гада помню. Ещё бы, это ж он меня в бродягу обратил. А малец, надо думать, первенец? — усмехнулась она, и в этой усмешке не было ни капли сочувствия. — Ну и ладно. Ну и поделом. Сын за отца в ответе, так уж мир устроен. Не я эти правила писала, не мне их и менять.

— Я хочу договориться, — сказал я мягко и вкрадчиво.

— Тебе-то какое дело? — она прищурилась. — Ты ему кто? Кум? Сват? Брат? Или он тебе денег дал⁈

— Не брал я от него денег, — честно ответил я на это предположение. — Мне жаль парня. Он не виноват в грехах отца. Я хочу, чтобы Вы его расколдовали. Сняли свою магию, отменили, разминировали. Чего Вы хотите? Как с Вами договориться?

— А никак! — выкрикнула она вдруг, и в голосе прорезалась нарастающая эмоциональность на грани истерики. — Никак ты со мной не договоришься, Водяной! Он у меня дом отнял! МОЙ дом! Я женщина одинокая, старая, ни детей, ни внуков, ни друзей. У меня только моя избушка и была. Моя крепость, мои корни! А он ворвался, бумажками обложился, крючкотвор упёртый. Юристов своих пригнал. Правильно про них Ленин говорил, надо эту интеллигенцию держать в ежовых… Вышвырнул меня сюда, как собаку бродячую. Всё отнял. Всё! Так и я у него всё отниму. Справедливо? Справедливо! Не согласен? А мне плевать!

В комнате повисла тишина. Я слышал, как где-то за стенкой капает кран. Кап. Кап. Кап.

Капли как время, отсчитывают секунды.

— В мире, где работает правило «око за око», все очень быстро становятся одноглазыми, Ядвига Дорофеевна, — сказал я тихо. — Если не вовсе слепыми.

— Ишь, ты! — она всплеснула руками. — Моралист нашёлся! Философ болотный! Учить меня вздумал?

— Я не учу, а предлагаю сделку. Вы можете выкинуть меня отсюда, как в тот раз. Можете и на меня накинуть проклятие. Но проблему Вашу это не решит. Вы останетесь здесь, в этом доме, который Вас ненавидит, со своим одиночеством.

Я сделал паузу, давая словам осесть в её голове.

— Вы женщина ещё молодая, крепкая. Суть Вашей проблемы я понял. Вас лишили особенного места. Личного. Ведьме без этого нельзя. А если Борис Сергеевич, допустим… купит Вам дом? Хороший дом. Вас такое устроит?

Она нахмурилась. Секунду назад она хмурилась и сдвигала брови и казалось, что ещё более хмурой и сердитой ей не стать. Но она смогла меня удивить и теперь её брови сумели выразить эмоцию «Я тебе сейчас челюсть сломаю, Водяной».

— Ты что думаешь, Водяной, мне любой дом подойдёт? — фыркнула она, злее, но тише. — Думаешь, можно пересадить старое дерево в любой горшок? Тебя, если в тазик кинуть, ты поплывёшь в нём?

— Поплыву. Стоп! Я такое выражение про тазик уже слышал. Вы, часом, с моим Лешим не знакомы?

— У тебя есть собственный Леший? — брови Ядвиги чуточку раздвинулись. — А откуда ты, кстати, такой молодой и аппетитный взялся?

— Из Колдухина, — произнес я название своего поселка так, словно это была столица мира.

— Впервые слышу. И что там у Вас?

— Там у нас… своя атмосфера. Да, у нас есть Леший, Кикимора и Домовой, любитель сладких макарон. И я — Водяной, Хозяин Земли, между прочим.

— Двоедушники — народ редкий, — задумчиво ответила она. — А у вас там цельный цыганский табор.

— Ну да, можно сказать, держимся вместе, как семья. Неблагополучная, но семья.

Ядвига молчала. Впервые она не находила, что сказать.

— Хм, — после некоторого раздумья выдала она. — Колдухин, значит. Дыра, небось? Глушь?

— Ну, не Лас-Вегас, конечно, но я пытаюсь это исправить, — сказал я. — Строим, чиним, восстанавливаем. Что, если я попрошу Вас… просто прокатиться к нам? Просто посмотреть. Может быть, мы найдем точки соприкосновения? Земля там напитана силой.

— Складно говоришь, Водяной, — пробурчала она. — Язык у тебя подвешен, как у змея-искусителя.

Она резко повернулась к зашторенному грязной тканью окну.

— Я тебе, добрый молодец, ничего не обещаю. Слышишь? Ни-че-го. Тем более, проклятие снять. Но, может быть, найду денёк-другой в своём плотном графике, съезжу, посмотрю, что за место такое чудное. Может быть…

— Я ничего и не прошу сейчас, кроме шанса, — я поднялся со стула, чувствуя, что разговор окончен, и лучше валить сейчас, пока я всё не испортил. — Спасибо и на этом. На том, что не гоните прочь сразу.

— Как не гоню? — она вдруг усмехнулась, и на миг стала похожа на озорную девчонку. — Гоню! Шуруй отсюда, Водяной. Я может того, спать хочу. Ведьмы, знаешь ли, много днём спят. Режим у нас такой. Чтобы ночью на метле летать, силы нужны. Шутка юмора, если что.

…

Василиса оторвалась от телефона.

— Ну что? — спросила она. — Живой? Не превратила в жабу?

— Пока нет, — я сел за руль и завёл двигатель. — Поговорил, выяснил проблемы трудящихся, теперь можно и на моря махнуть.

…

Мы подъехали к Сочи со стороны Джугбы и Туапсе, по красивому горному серпантину, изгибы которого сочетались с длинными прогонами широкой трассы. Справа — море, во всех своих настроениях прекрасное и блестящее на солнце. Слева — одетые в снег горы, которые смотрели на суету внизу с безразличием миллионолетних великанов.

Сочи встречал нас так, как может встречать только город, построенный на деньгах и субтропической влажности. Он душил в дружелюбных объятиях, обещая рай, но при этом одновременно ненавязчиво проверял толщину кошелька.

Сочи популярен круглый год и в любом сезоне тут можно найти своё очарование. Дыхание Чёрного моря согревает местность, делая зиму удивительно мягкой и комфортной. Жители Сочи по несколько лет не видят в городе снег, а яркую весну встречают уже в феврале.

— Начнём с кладбища, — сказал я, сворачивая с основной трассы. — Чтобы проверить, насколько мы правы, считая Горыныча погибшим.

Центральное Барановское кладбище расположилось на возвышенности, с видом на город. Мы оставили машину на парковке у ворот. Воздух здесь был чистым, горным, с запахами леса.

У входа, в маленьком ларьке, я купил букет лилий по, как мне показалось, конской цене.

Василиса скептически изогнула бровь, когда мы отошли.

— Вадим, ты же понимаешь абсурдность ситуации? — её голос был негромким, чтобы не тревожить других посетителей. — Горыныч двоедушник, который, по сути — бессмертен.

— И всё равно, в каком-то смысле он мёртв, Василиса. Его покойная человеческая часть достойна уважения и памяти. Я не могу без цветов. Это дань вежливости. Отношение к мёртвых характеризует именно живых.

У нас был только номер могилы, который Денис скинул по СМС, однако мы нашли её довольно быстро.

Низенькая ограда, аскетично-суровое каменное надгробье.

Само имя «Горыныч» возможно, означало — сын гор, поэтому использование натурального камня было оправдано.

Никакой фотографии. Только: «Ермолай Горин» и даты. Лаконичность и мужественность сквозила в этих буквах и цифрах.

На могильной плите лежал венок. Искусственные цветы, пластиковая хвоя, лента с золотым тиснением: «От Сиротского дома в Адлере».

— Сироты, — пробормотал я. — Наверное, один из детдомов, которым он оставил наследство. Интересное превращение. В античности и средние века он был злодеем и бичом для окружающих, а к веку девятнадцатому подобрел. Стал взрослее?

Василиса подошла к могиле вплотную. Её глаза стали холодными и глубокими, как горные озёра. Она размяла руку и положила ладонь на холодный камень.

Я отошёл на шаг, давая пространство её магии.

Воздух вокруг неё дрогнул. Мне показалось, что тени от растущих на кладбище кипарисов стали длиннее и потянулись к ней, как преданные псы.

— Не люблю я это дело, — прошептала она, не отнимая руки от камня. — Дурной тон беспокоить усопших. Но… да. Здесь лежит тот, кто был могущественным существом. Фон такой, что зубы ноют.

Она отдёрнула и потрясла руку.

— Душа стихий Огня, Воды и Воздуха оставила явный отпечаток на этом теле. Этот след может принадлежать только Горынычу.

Мы спустились на набережную. Машину пришлось оставить на платной стоянке, где час парковки стоил как обед в приличном ресторане. Но бесплатные парковки вымерли в Сочи ещё до Олимпиады в 2014 году.

После долгой дороги хотелось есть, так что мы зашли в ближайший ресторанчик.

Назывался он «Романтика». Не шибко-то оригинальное название, зато отсюда открывался отличный вид на зимнее море. Оно неспешно забавлялось собственными волнами, меланхолично перекатывая миллионы камушков холодными чистыми водами.

Море чувствовало меня как Водяного, а я чувствовал его. Огромный резервуар силы, который мне не стоит трогать. Нужно помнить, что Водяной, даже если решает глобальные проблемы — живёт в малых водоёмах.

Мы сели за столик у окна. Официант, парень с умными глазами студента-отличника, принёс нам меню.

— Здравствуйте, уважаемый. А есть «Том Ям»? — спросил я, не открывая папки.

— Да, — учтиво подтвердил официант.

— Тогда мне его и салат «Цезарь».

— Мне — то же самое, — кивнула Василиса. — И чайник чая, зелёного. Чай, если можно, сразу.

Чем хорош ресторан? Там можно попробовать блюдо, которое я сроду не стану готовить дома.

Когда принесли суп — огненно-рыжий, пахнущий лемонграссом, кокосовым молоком и далёким Таиландом, мы какое-то время ели молча. Острота была приятной, она прочищала мысли.

— Слушай, — начал рассуждать я, убедившись, что наш разговор никто не слышит. — Судя по всему, нашему заблудившемуся Горынычу подойдёт далеко не каждая «упаковка». Мы можем прикинуть критерии? Типа как при поиске квартиры: не первый, не последний этаж, окна во двор…

Василиса аккуратно положила ложку на пустую тарелку.

— Такая мощная душа действительно должна быть требовательной. Во-первых, — она подняла руку и стала загибать свои тонкие пальчики, — физическое здоровье будущего хозяина должно быть безупречным, иначе тело просто не выдержит силы дракона. Во-вторых, возраст. Он тоже важен: слишком молодой организм не справится эмоционально, психика подростка просто сгорит. Но и пожилого брать нельзя — тело ослаблено годами. Значит, для поиска нам подходит лишь средний возраст, как говорил Карлсон «в самом расцвете сил». И, конечно же, мужчина, ведь наш Горыныч — патриархальный монстр.

— Согласен, однако, критерии остаются довольно общими, Василиса Александровна, — заметил я. — Не сказать, что в Сочи под них подпадает половина мужского населения, но число претендентов всё равно до безобразия велико. Тем не менее, это уже кое-что. Может, у нас получится сузить круг поисков, учитывая точную дату и время гибели Горина?

Василиса едва заметно вздохнула:

— Логичный ход мыслей, Вадим. Вот только я совершенно не уверена, как именно проявляется процесс переселения. У меня нет никаких сведений о том, как технически происходит переход души Горыныча в новое тело. Ни одна моя книга не содержит раздела вроде «Руководства по переселению душ древних ящеров». Мне неизвестно, случается ли это мгновенно или душа какое-то время пребывает в неопределённости, выбирая подходящего человека. Не ясно, требует ли процедура идеально здорового донора или, наоборот, предпочтительнее кто-то больной, раненый, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, переживающий трагедию потери близкого человека или вовлечённый в конфликт с применением насилия. Но я почти уверена, что какие-то особые признаки должны существовать. Просто мы пока не понимаем, какие именно.

Я кивнул, признавая её правоту. Древние писали свои книги туманно. Наверное, и они не всё знали, а уж как доносили мысль — ужас. Говорят, что часть старинных книг написана стихами на старославянском, причём точным смыслом пренебрегали в угоду рифме.

— Ладно, давай рассмотрим ситуацию, с другой стороны, — предложил я, пробуя на вкус зелёный чай. — Мы не знаем точно, как происходит переселение, зато вполне можем предположить, кем станет человек после слияния с душой такого уровня. Ну, не считая очевидного, что в формации дракона у него будут крылья, три головы и способность извергать пламя. Горыныч — это могущество, влияние, несметные богатства и физическая сила. Душа двоедушника неизбежно себя проявит: человек не останется прежним, он станет опасен, невероятно удачлив, деньги буквально к нему начнут липнуть. Речь пойдёт не о каком-то повышении зарплаты или случайной премии, а о крупных, шальных деньгах.

— Это Сочи, Вадим, — вздохнула Василиса, обводя рукой город. — Тут у каждого второго деньги липнут к рукам. Здесь богатство — это религия. Как ты отличишь удачливого застройщика, который отхватил землю и запустил проект, от Горыныча?

— А мы воспользуемся подсказкой «звонок другу». Точнее сказать, личным разговором.

— У тебя есть друзья, Вадим? — скептически приподняла бровь Василиса.

— У меня много друзей, просто некоторые из них ещё не в курсе, что хотят со мной дружить. — улыбнулся я, проигнорировав её сарказм. — Сейчас поясню. Метод у нас должен быть простой. Когда ловишь большую рыбу, бессмысленно прочёсывать весь водоём собственными силами. Нужно поговорить с мелкой рыбёшкой, которая уже давно плавает в этом пруду и знакома с обстановкой. Именно так поступим и мы — привлечём своих.

— Каких ещё своих? — спросила Василиса.

— Своих. Мы слишком всё усложняем. Кто мы с тобой? Ну, кроме профессий и погон? Мы же, по сути, часть теневой экосистемы мира. Мы мафия, Василиса Александровна, только магическая.

Она фыркнула.

— Скажи ещё «Коза Ностра» по-колдухински.

— Своего рода. Выражение Коза Ностра означает «Наше дело», в более узком смысле «наш мир».

— Ну, в целом-то я поняла, ты про двоедушников. Однако ты же помнишь, что наши люди не спешат раскрывать свою личность.

— Важно знать, кого искать, а отсюда становится понятно, как, — я подал знак официанту, прося счёт. — Сочи — город старый. Здесь слой за слоем лежат истории. И в каждом закутке кто-то живёт. Наверняка…

Официант дал счёт в небольшой книжечке, я тут же вложил туда купюры, с запасом на чай.

Мы вышли из «Романтики» и пошли по набережной, созерцая море и горы. В Сочи было красиво.

Магия в городах нашего мира скрывается в узких трещинах реальности, подобно тараканам на старой кухне, застигнутым врасплох внезапным светом. Большинство населённых пунктов, будь то шумные города, тихие деревни или небольшие сёла, вовсе не знали присутствия двоедушников. Колдухин в этом смысле казался настоящим чудом! Хотя нет, если учитывать, что именно здесь покоился древний Мегалит, генерировавший магическую силу и притягивающий к себе мифических существ.

Сочи был тоже особенным. Сочи был карнавалом, и правило «маскарада» в нём было соблюдать легко. К тому же Сочи привлекал не только людей. Здесь, где горы украшают собой горизонт, а море дарит не только красивый вид, но и мягкий климат, двоедушников было больше, чем таксистов в аэропорту.

Кикиморы здесь не прятались по болотам. Зачем, если есть набережная? Они носили широкополые шляпы и солнечные очки, скрывающие их внимательные к мужчинам глаза, и знакомились с командировочными, чьи обручальные кольца лежали глубоко в карманах брюк.

Домовые, эти вечные хранители очага, давно поняли, что очаг — понятие растяжимое, на котором можно ещё и заработать. Здесь они теперь управляли мини-отелями, гостевыми домами и шашлычными, ревностно следя за тем, чтобы постояльцы не воровали полотенца.

Оборотни? Оборотни склонны к криминалу и бизнесу. Волчья хватка в девяностые ценилась выше диплома МБА, а завоевания тех годов до сих пор кормили небольшие семьи двоедушников.

Я достал телефон и открыл «Яндекс Карты», достаточно быстро нашёл подходящий для поиска нужного мне двоедушника объект.

— Нам туда, — показал я.

Мы с Василисой прошли мимо парка с красивым названием «Ривьера», в это время почти пустого.

Перешли реку Сочи, маловодную, хотя, как знают все местные, в случае дождей очень даже опасную характером.

— Кого мы ищем? — спросила Василиса.

— Кладово́го, — пожал я плечами.

— Кладово́го? — Василиса приподняла бровь, выражая сомнение и удивление одновременно. — Ты хочешь найти духа, который чахнет над златом?

— Именно.

— Думаешь, в Сочи есть клады?

— Конечно. Только раньше они водились в курганах или подвалах купеческих домов. А теперь? Посмотри на это.

Мы подошли к зданию, что на карте в навигаторе называлось «Флагманским офисом Сбера на Войкова, 2».

Здание возвышалось над нами, сверкая сдержанным банковским дизайном, стеклом и металлом. Современный храм, где молятся цифрам и процентам.

На крыше «современного храма» сидела большая толпа белобоких чаек.

— Здесь есть не только кассы, обмен валют и открытие карт, но и депозитарий, — пояснил я, когда мы подошли к дверям. — И зал банковских ячеек. Это тысяча личных кладов, упакованных в аккуратные металлические гробики. Кладового сюда должно тянуть как магнитом. Как тысячей магнитов.

Мы вошли внутрь. Летом здесь наверняка сухой воздух из-за кондиционеров. А сейчас, зимой? Он был сухой из-за отопления.

В зале пахло пластиком и кофе.

Людей было много: суетливые менеджеры в зелёных галстуках, расслабленные пенсионеры, оккупировавшие диваны ожидания, ощетинившиеся талончиками электронной очереди, стайка студентов у банкомата, пузатый дядька около терминала, который пыхтел и бросал на менеджеров косые взгляды.

Василиса остановилась в центре зала. Она не делала ничего явного, просто слегка повела плечами, и её пальцы на мгновение сплели в воздухе невидимый узор. Воздух около её руки на долю секунды дрогнул. Для обычного человека это было незаметно, но я увидел, как магия прошлась по помещению еле ощутимой волной, резонируя от стен.

Не поворачиваясь ко мне, она коротким движением кивнула в угол.

Там, за небольшим столиком, сидел охранник. На вид совершенно неприметный человек, из тех, кого вы забываете через секунду после того, как отвели взгляд. Низенький, неопределённого возраста, даже скорее — пожилой. Форма сидела на нём мешковато, а сам он увлечённо читал «Финансовую газету».

Надо сказать, что место в помещении он выбрал так, чтобы не прятаться, но быть максимально незаметным, не привлекать внимания.

— Вон тот дядька, — тихо сказала Василиса. — Фон от него… В общем, он, как ты выражаешься из «наших».

— Понял, увидел, — кивнул я. — А теперь нам надо на воздух. Кое-что купить и сделать. Я там, за углом, видел киоск «Роспечать».

Василиса была явно заинтригована моими действиями:

— На кой-тебе «Роспечать»? Ты что, решил найти путь к сердцу охранника через кроссворды? Тебе не кажется, что это обидный стереотип?

— Просто пойдём.

Мы вышли на улицу. Яркое солнце ударило в глаза, реальность снова стала яркой и шумной. В киоске, среди глянцевых журналов, которые красовались отфотошопленными знаменитостями не первой свежести и высосанными из пальца сенсациями, я быстро нашёл то, что искал.

В продаже были монеты. Раньше, в годы СССР, такие назывались юбилейными, теперь Монетный Двор вообще не ждал никаких юбилеев, поставив производство денег с необычной символикой на поток.

Я быстро и уверенно выбрал и купил одну, из серии «Древние города России». На монете красовалась надпись: «Гороховец».

Продавщица попыталась втюхать мне магнитики с дельфинами, но быстро отстала, когда я сказал, что местный.

— Ты объяснишь, что происходит? — спросила Василиса, когда мы отошли. — Почему монета? И почему именно Гороховец? Я про такой город вообще не слышала.

Я вскрыл пакет-упаковку, повертел монету в пальцах. Обычный металл, монета настоящая, продавалась в двадцать пять раз дороже номинала. Через пару сотен лет даже будет обладать исторической ценностью.

Сунул монету в карман.

— Я невеликий маг, Василиса, не умею метать молнии или превращать людей в жаб, хотя некоторых бы хотелось. Однако кое-что я умею, тем более, что вода рядом. Почему Гороховец? Просто монета блестящая, всё дело только в этом. Пошли к морю.

Мы прошли пару сотен метров и спустились к Южному молу. Зимой пляж выглядел осиротевшим. Лежаки были убраны, зонтики сложены, но местные рыбаки, которые ловили рыбу скорее со скуки, чем в гастрономических целях — на месте, как и неизменное шуршание волн.

На солнце было видно, что морская вода прозрачная и чистая.

Я подошёл к самой кромке воды. Волна коснулась ботинок.

Я извлёк монету из кармана.

Василиса с любопытством смотрела на мои манипуляции.

Тем временем я опустил монету в набегающую волну. Вода была приятной, холодной. Она омыла монету.

— Как месяц растёт, так и деньги ко мне текут, — прошептал я, чувствуя, как слова приобретают вес, вливаясь в металл монеты. — Пусть мой кошелёк будет полон, а дом мой светел.

Я окунул монету ещё раз. На монете больше не было заводской смазки или памяти о киоске и продавщице. Монета впитала в себя соль и йод, память о штормах и глубинах.

— Как месяц растёт…

Второй раз.

— … так и деньги ко мне текут.

Третий раз.

Три раза, чтобы заговорить монету и превратить простую вещь в артефакт. Да, сил вложено мало, но мне помогала вода, добавляя что-то от себя, так что, хотя и слабый, но «заговор» всё же был. Самый распространённый, на богатство.

Я чувствовал, что металл в моих пальцах изменился, стал чуть тяжелее.

Выпрямился, стряхнул с пальцев и кругляша монеты солёные капли.

— Ты закончил? — спросила Василиса, которой было интересно, чем я вообще занимаюсь.

— Да. У нас есть наживка. Пошли рыбачить.

Мы вернулись в банк. Охранник сидел всё на том же месте и только изредка менял развороты газеты, он явно скучал. Его вторая сущность, магическая душа, бережливый дух — спала, убаюканная близостью чужих миллионов.

Я прошёл мимо него, нарочито медленно, держа монету на вытянутой руке.

Охранник едва заметно дёрнулся, а его взгляд заметался.

Сначала это было едва заметное движение — поворот головы, как у кота, почуявшего мышь. Потом он опустил газету. Его глаза, блёклые и равнодушные ещё минуту назад, вдруг вспыхнули. В них светился не скучный электрический свет, а блеск пещер, полных сокровищ, сияние чеканных денег, жемчуга и драгоценных камней.

Его взгляд безошибочно поймал монету. И он видел не сувенир за двести пятьдесят рублей. Он видел ценность.

Я плавно повёл рукой вправо. Его взгляд, приклеенный к монете, скользнул следом.

Влево. Голова охранника послушно повернулась.

Я попробовал поводить монетой из стороны в сторону, его зрачки безошибочно следовали за ней. Он смотрел на монету как загипнотизированный. В этот момент для него не существовало ни банка, ни должностных инструкций, ни зарплаты.

Весь мир заслонял кусочек металла. Он хотел её. Его естество желало её схватить, спрятать, сохранить, забрать себе.

Я убрал монету в карман. Охранник моргнул, наваждение пропало, но голод в его глазах остался. Он растерянно моргнул ещё раз, пытаясь понять, куда исчезло сокровище.

Я наклонился к нему, опираясь о стойку, и сказал тихо, так, чтобы слова услышал только он:

— Мы вечерком придём. Поговорим.

Охранник перевёл взгляд на меня, нахмурил косматые седые брови и возмущённо фыркнул. После чего встряхнул газетой, пытаясь вернуть себе вид важного стража порядка, но я видел, как дрожат его пальцы. Попался.

Я отошёл от столика, чувствуя спиной его тяжёлый, сверлящий взгляд.

— Уходим, — бросил я Василисе.

Мы вышли на солнечную улицу, оставив позади прохладный склеп банка.

— Объяснишь, что это было? — спросила она.

— А что тут объяснять? Кладовы́е охраняют клады. Порядочный Кладовой имеет и свой клад, но туда попадают особо ценные вещи и предметы двоедушников. Когда искатель сокровищ ищет клад, он подкупает Кладового небольшой взяткой, чтобы отвлечь внимание сторожа от основных ценностей. Так, мы подтвердили его «класс», а заодно заинтересовали. Он теперь не успокоится, пока мы ему эту монету не отдадим.

Мы прогулялись по округе и буквально в одном квартале от банка наткнулись на отель.

В декабре нетрудно найти свободные номера. Труднее найти отель, который бы не закрылся за зиму. Но центр Сочи — место людное, а отельерам хочется зарабатывать круглый год. Так что в этом отеле, украшенном какими-то листочками и узорами, был и работающий ресепшн, и свободные номера.

Отель назывался «Дом Элронда».

Название обещало эльфийскую величественность и некую древнюю мудрость, однако было вполне стандартным четырёхэтажным уютным строением, зажатым между круглосуточным магазином и салоном тайского массажа.

Внутри пахло сушёной лавандой, было чисто, светло и уютно.

За стойкой был сам хозяин отеля. Это был маленький, кудрявый, округлый человек с проницательными светло-карими глазами, коротенькими ловкими ручками, обаятельный и искренний.

Он носил жилетку с вышитым на ней листом, при этом от него пахло печным дымом и выпечкой, что усиливало ощущение, о том, что он якобы — хоббит.

Вообще-то наш радушный хозяин был Домовы́м. Настоящим, старым Домовым, который, как и многие, поселился в Сочи. Кстати, судя по интерьеру, названию заведения и одежде, всерьёз увлекался произведениями профессора Толкина.

Мы с Василисой не подали виду, что распознали его природу.

Правила Маскарада — это и закон, и вопрос про вежливость. Ты не тычешь пальцем в двоедушника, если он сам не хочет быть узнанным. При этом делаешь вид, что тоже просто человек. Так личное пространство обоих сторон остаётся нетронутым.

— Добро пожаловать в Ривенделл, путники, — продекламировал он неожиданным звучным басом. — Завтрак с семи до десяти. Второй завтрак — по запросу.

— Благодарим, мастер эльф, — кивнул я.

— Я мастер Тук, хоббит, с Вашего позволения! — с достоинством откликнулся хозяин отеля и подмигнул мне.

Василиса только хмыкнула, но в её глазах заплясали весёлые искры. Мы получили ключи от номера на втором этаже «Дома Элронда» — просторной комнаты с двумя кроватями и огромный балконом, за которым был вид на море, часть внутреннего двор отеля, одинокий кипарис и парочку раскидистых инжиров.

Хозяин отеля дал мне доступ к небольшой собственной парковке заведения, что позволило мне перегнать автомобиль поближе.

Вечер опустился на Сочи быстро, закат растаял над горизонтом, поразив воображение сочными красками.

Воздух стал холоднее, температура опустилась до восьми, против плюс пятнадцати днём. Прохлада освежала кожу не сыростью и не леденящим ознобом, а мягким дыханием южного города.

Мы с Василисой расположились на балконе. Внизу, во дворике, освещённом фонарями, стилизованными под эльфийские светильники, собралась компания.

Хозяин-Домовой сидел во главе стола. Рядом с ним суетилась женщина с добрым лицом, такая же низенькая и, несомненно, тоже из «наших», Домова́я, нашедшая себя в гостиничном бизнесе.

Остальные были людьми. Обычными, смертными людьми, но явно друзьями отельеров. Они разложили на столе карту, расставили фигурки, пошептались и стали кидать игральные кубики.

Из портативной колонки лилась музыка Говарда Шора. Скрипки плакали о падении Нуменора, а люди степенно попивали горячий чай из большого медного самовара.

— Двадцатка! — восторженно воскликнул парень в очках. — Наношу критический удар по троллю!

Домовой улыбнулся, и в этой улыбке была и радость от той жизни, что живёшь и искренняя симпатия к игроку.

— Они счастливы, — тихо сказала Василиса, опираясь локтями на перила. — Смотри, Вадим. Им не нужно знать, что магия реальна. Людям достаточно игры.

— Меня удивляет другое, — ответил я, глядя на то, как сам домовой двигает фигурку орка с дубиной. — Домовой увлечён этой игрой не меньше, чем они. Фактически, это — домовой-толкинист. Мир сошёл с ума или просто я стал слишком старым?

— Ты просто ворчливый почтальон. Я не вижу противоречий, — пожала плечами Василиса. Ветер шевелил выбившиеся из её косы пряди. — То, что ты знаешь о мире чуточку больше, чем люди, не значит, что тебе должны перестать нравиться истории. Мифы, основанные на реальных фактах, не такие уж и добрые. А если ты хочешь именно веселья? Тебе не кажется, что люди и двоедушники заслуживают права на радость, на отдых, на счастье? Чем это плохо, независимо от того, человек ты или нет?

— Да я… Ты права, они счастливы и это хорошо. Это у меня скорее от удивления. Хотел бы сказать, что «в наше время такого не было», но это действительно звучит по-стариковски. Сейчас тоже моё время и оно такое, какое есть. Предлагаю вернуться к поиску нашего дракона, — сказал я, отворачиваясь от идиллии внизу. — Отделение банка закрылось час назад. К гадалке не ходи, наш двоедушник остался там на дежурстве.

Мы выскользнули из отеля, стараясь не скрипеть ступенями, чтобы не нарушить ход битвы за Средиземье во дворе.

— До сих пор не понимаю, чем он нам поможет, — почти шёпотом сказала Василиса. Но я всё слышал.

— Дело вовсе не в золоте, а в том, кто им владеет — ответил я. — А цифры… Цифры — это просто новая форма богатства. Не похоже, чтобы это смущало Кладового. Того и глядишь, доживём до момента, когда он будет охранять сервера с биткойн-кошельками.

Вечерний Сочи пропитывался ароматами моря, обдувался лёгким ветерком и гудел сигналами машин.

Отделение банка было тёмным, превратившись в силуэт самого себя.

Тёмное стекло, металл обшивки, одиночный мигающий красный огонёк сигнализации — глаз циклопа, который никогда не спит.

Внутри было тихо. Это правильно. Деньги любят тишину.

Я подошёл к стеклянным дверям, огляделся, а потом сделал вид, что споткнулся. Это было актерство, недостойное даже сцены сельского клуба, настолько ненатуральное в исполнении, однако мне не нужны были аплодисменты.

Главное, что в ходе своей акробатики я «случайно» выронил из кармана монету.

Тяжёлый кругляш звякнул об искусственные булыжники и замер. Звон был негромким, но для кое-кого он прозвучал как пушечный выстрел.

Для того, кто ждал этот момент, звук был чистым, долгим и манящим, как у сирен, призывающей моряков, обещая им неземные ласки.

Я присел и не спешил поднимать монету.

Просто, сделав вид, что завязываю шнурок, начал терпеливо ждать.

— Думаешь, он придёт? — прошептала Василиса. — Не боишься, что вместо кладового прибудет ГБР?

— Ждём, — ответил я.

Прошла минута, прежде чем тишину прорезал щелчок замка и пищание электронной системы, к которой приложили карточку-ключ.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, на пороге стоял пожилой охранник. Форма висела и была явно ему великовата, но это его не беспокоило, лицо было напряжённым, а глаза горели лихорадочным блеском. Даже в полутьме было видно, что его взгляд был прикован к асфальту, к тому месту, где тускло поблёскивала монета.

— Что вы здесь делаете? — спросил он хрипло и сглотнул. — Банк закрыт. Приходите завтра.

Он пытался звучать грозно, но голос дрожал. Охранник не мог отвести взгляд. Монета тянула его к себе, как магнит тянет железную стружку.

— Мы свои, — сказал я спокойно, не вставая. — Я, например, Водяной.

Охранник моргнул, с трудом отрывая взгляд от кругляша и переводя его на меня.

— Не понимаю, о чём Вы, молодой человек. Уходите.

— А Вы — Кладово́й, — продолжил я, игнорируя его слова. — Редкий класс двоедушников. Краснокнижный, я бы сказал. Сейчас все воруют в электронном виде, охраняют антивирусы и роботы системы безопасности. По сути, электронные бесы.

Лицо охранника пошло красными пятнами.

— Мы никогда не вымрем, — буркнул он, но рука его невольно потянулась к дверной ручке, чтобы захлопнуть дверь. — Я сейчас полицию вызову.

— В связи с чем? — спросил я, одаривая собеседника своей самой миролюбивой улыбкой. — Просто стою себе на тёмной улице туристического района, болтаю ни о чём с хорошим человеком. Да, именно с Вами. Ну, а монетка… Раз уж приглянулась, возьмите её себе. Я Вам её дарю. Берите смело, пусть приносит удачу.

Я видел, как его ломает. Это как предложить вампиру стакан крови.

— Я не возьму монету, — выдавил он с досадой, похожей на зубную боль. — И не пущу Вас к кладам. Вы наверняка вор.

— Я не вор, — сказал я твёрдо, поднимаясь. Голос мой стал серьёзным. — Мне не нужны Ваши клады, ни один из них. Мне нет никакого дела до чужого золота. Клянусь Навью, я не затаил зла и не хочу причинить вред ни вверенным Вам ценностям, ни Вам лично. Я просто хочу поговорить.

Слова «клянусь Навью» повисли в воздухе как нечто весомое. В мире двоедушников такими выражениями не разбрасываются. Но я был уверен в себе и своей клятве.

Охранник выдохнул. Плечи его опустились.

— Клянётесь? Я заберу монету? — спросил он с детской надеждой. — Мы поговорим, и Вы уйдёте?

— Мы не плохие, — вмешалась Василиса. Её голос звучал мягко, успокаивающе. — И Вадим не плохой, хотя временами ведёт себя как болван. Простите, что мы Вас напугали. Я Василиса. А Вас как зовут?

Охранник, словно боясь, что монета исчезнет, быстрым, скользящим движением пригнулся, цапнул монетку с асфальта и мгновенно спрятал в карман. Лицо его тут же разгладилось, приобрело выражение блаженного покоя. Он получил своё сокровище. Маленькую частичку личного богатства.

— Меня Илья зовут, — сказал он, похлопывая по карману. — А раньше Искрен звали. Но после отмены крепостного права меня Ильёй записали, так и живу. Паспорта меняю, а имя оставляю.

— Вы долго живёте в Сочи? — спросила Василиса.

— Почитай, с Олимпиады, — охотно отозвался Илья. Теперь, когда сделка состоялась, он был рад поболтать. Одиночество сторожа кладов — страшная вещь. — Но не с этой, а с прошлой, восьмидесятого года. Мне тогда дали добровольно-принудительно путёвку от казначейства, где я работал и отправили сюда. Тогда многих разогнали из Москвы. Я впервые оказался на море и… я влюбился в море, в город, в горы. Сочи, он тогда, знаете, другим был. Меньше, уютнее. Теплее, что ли. Не климатом теплее, а душой. Я сменил крохотную однокомнатную квартирку на старом Арбате в Москве на маленькую «двушку» на улице Навагинской. Коллеги сказали, что я идиот, уезжать из Москвы. А я вот взял и переехал. Здесь спокойнее и экология хорошая. Так в той квартире и живу. Хотя, по правде сказать, я больше на работе живу.

Он помолчал, повернув голову в направлении помещения.

Кладовой по-прежнему стоял так, чтобы в любой момент юркнуть обратно и захлопнуть дверь. Мы отдавали должное его осторожности и не приближались.

— Но вам, наверное, не про меня интересно, — спохватился он и подозрительность снова мелькнула в его глазах. — Вы точно зла против моего банка не измыслили? А то не смотрите, что я старый да слабый. Я буду биться как лев. У меня есть шокер и кнопка.

— Судьба упаси меня с Вами драться, уважаемый, — искренне возмутился я. Дело не только в соотношении сил. Сама мысль пытаться отнять у Кладового предмет его охраны казалась мне кощунственной. — Мы вообще по другому поводу. Мы ищем человека… А если точнее, то не совсем человека. В Сочи.

— В Сочи много народу живёт, — Илья пожал плечами. — Старые и молодые, пришлые и коренные.Двоедушников тоже хватает. Тепло, сытно. Вы же не думаете, что я много кого знаю. У нас тут нынче вовсе не деревня, а даже скорее мегаполис.

— Нет, не думаю, — согласился я. — Но этого двоедушника Вы, скорее всего, знаете. Или слышали о нём. Если, конечно, он в Сочи. Пять лет назад он должен был круто подняться. Очень круто.

Я начал описывать, загибая пальцы:

— Это мужчина крепче гранита, мощнее бури. Не молодой, но и не старый — в самом соку. Физически совершенен, будто выкован молотом Судьбы. Возможно, спортсмен высокого класса, солдат удачи или же мастер бизнеса. Неважно. Главное, суть одна — богатство хлынуло к нему неудержимым потоком, подобно горной реке. В 2020-м удача должна была повернуться к нему лицом так, будто сорвало дамбу. Деньги липнут к нему магнитом. Он — словно огонь, обаятельный, харизматичный. Мощь его столь сильна — машину может голыми руками перевернуть, как игрушечный автомобильчик. Самое любопытное — перемены настигли его неожиданно. Простой, неприметный смертный однажды утром, бац! и словно переродился. Как будто стал полноправным властителем мира.

Илья слушал внимательно, склонив голову набок.

— Как переродился… — пробормотал он. — А почему Вы думаете, что я могу знать такого?

— Потому что Вы — Кладовой, — сказал я. — Вы связаны с деньгами незримой пуповиной. Вы чувствуете их потоки. А у него денег много. Он чуть ли не спит на золоте. Хотя, парадоксальным образом, он не жаден, не алчен в привычном смысле, не транжира, но и не жмот. Не он любит деньги, а они его. И он должен быть тут, в Сочи. Ну, если точнее, мы надеемся, что он тут живёт.

Я сделал паузу, давая ему время переварить сказанное.

— Хотя не исключено, что под моё описание никто не подходит, и я напрасно трачу Ваше время, уважаемый Илья. Если так, пусть монета станет для Вас компенсацией.

Илья погладил карман.

— Не напрасно, — быстро сказал он. — Монету-то я заработал в любом случае. Положу её в свою коллекцию. У меня есть римский динарий, много османских монет и советский полтинник двадцать четвертого года, серебряный. Откуда Вы узнали, что я коллекционирую заговорённые монеты, уважаемый?

— Догадался, — уклончиво ответил я. — У каждого свои слабости и особенности природы. Так что, подходит кто-то под описание?

Охранник пожевал губами, глядя в темноту улицы.

— Да, — наконец произнес он. — Под Ваше описание определённо подходит один человек. Правда, утверждать наверняка не берусь, ведь понятия не имею, кого Вы ищите. Но по описанию похож. Только Вы должны пообещать мне, что никаких дурных намерений у Вас нет. Потому что иначе разговор дальше не пойдёт. Ведь в моём банке тоже есть его клад… то есть, я хотел сказать — вклад. Большой вклад. А я своих вкладчиков берегу. Каждый из них дорог мне, как пчела, собирающая для меня сладкий мёд.

— Мы просто поговорить с ним хотим, — заверил я. — Не угрожать, не бить, не шантажировать. Грубо говоря, познакомиться. Нам нужен совет. Консультация.

— Ну, если просто поговорить… Это можно. Есть куда записать?

Я достал из кармана телефон и показал ему.

— Я Вам скажу, как его зовут, и даже номер телефона дам, — Илья оглянулся, словно проверяя, не подслушивают ли банкоматы. — Он человек занятой, но трубку берёт.

— Он Ваш друг? — удивился я. — Познакомите нас?

Охранник отрицательно покачал головой.

— Не гоните морских коньков, Водяной. Он мне не друг, просто клиент банка. Но, между прочим, VIP-клиент. А я помню наизусть номера телефонов всех постоянных клиентов банка. Не потому, что я любопытный, а потому что память хорошая и притом, я же охраняю их клады… то есть вклады. Никаких личных отношений, скорее всего, он и не знает о моём существовании. Не люблю себя афишировать и сейчас бы не стал, если бы не Ваша особенная монета.

Он продиктовал полное имя, фамилию, отчество и номер.

— Он точно соответствует Вашему описанию, — добавил Илья, когда я сохранил контакт. — Коренной сочинец, торговал запчастями. Не особо успешно. То взлетит, то упадёт. Крутился, вертелся, то густо, то пусто. А пять лет назад… судьба сделала резкий поворот. У него и правда всё как-то бешено закрутилось. Перемены буквально на глазах: вклады растут, кредиты гасятся досрочно, покупаются ценные бумаги, недвижимость. И сам он… изменился. Раньше — простой парень из школы олимпийского резерва, бывший член сборной Сочи по плаванию, теперь настоящий титан, член Федерации дзюдо и самбо.

— Детей любит?

— Да. Приходит в банк, полные карманы маленьких мягких игрушек, как из автомата, раздаёт ребятишкам.

Утро в отеле «Дом Элронда» разбудило нас этнической средневековой музыкой или её качественной стилизацией, которая лилась со двора.

Мы были единственными гостями.

Хозяин отеля постучал в дверь номера ровно в 9:00 (подозреваю, он стоял, держа в руках часы, ожидая точного времени) и сообщил, что нас ожидает завтрак.

В столовой на первом этаже нам подали оладьи, греческий салат и омлет, густо сдобренный итальянскими травами.

Мы с Василисой позавтракали, поблагодарили гостеприимных отельеров и вернулись в номер.

На столе нашего скромного номера, в свете ярких солнечных лучей, в которых мельчайшие пылинки кружились в лёгком танце, лежала обычная белая бумажка с неровными строчками записей. Эти строки сделал я вчера вечером, выписав из своего смартфона информацию, переданную Ильёй.

Лаконично.

Никос Константинович Хризантополус. Ниже — набор цифр номера телефона.

— Итак, наше расследование ведёт к некоему человеку с редкой фамилией Хризантополус, — сказал я, пробуя её на вкус. Она была длинной, солидной, впечатляющей. — Больше подходила какому-нибудь выдающемуся архитектору, а не магическому существу.

Василиса села на кровать, пробежалась взглядом по буквам и достала телефон.

— Адреса нет, — заметил я, глядя в окно, где ветер лениво нёс по улице целлофановый пакет. — Однако раз уж наш новый друг-Кладовой, хранитель банковских ячеек, знает его номер и видит его время от времени в банке, значит, этот Никос — местный житель. Сочинец.

— Итак, десять часов утра — сказала Василиса, глядя на экран своего мобильника. — У приличных людей, даже если они не совсем люди, и иной раз носят чешую вместо пиджака, рабочий день уже начался. Я попробую ему позвонить.

Её пальцы быстро набрали номер. Я прислушался. В комнате было тихо. Казалось, что вызов пробивается через пространство и время, а не путешествует между вышек сотовой связи.

Один гудок. Второй. Третий. Длинные, тягучие, равнодушные сигналы. Внезапно экран ожил, вызов был принят абонентом-собеседником.

— Да? — голос был мужским, глубоким и сильным. Так говорят актёры озвучания, капитаны дальнего плавания и оперные певцы. Или те, кто привык, что мир вращается исключительно по их желанию. — Кто это?

Василиса выпрямилась, её спина стала ровной, как у отличницы на экзамене.

— Доброе утро. Меня зовут Василиса Александровна. Мне необходимо поговорить с Никосом Константиновичем.

Возникла пауза, наш собеседник обдумывал услышанное. Он оценивал, стоит ли тратить на Василису секунды своей жизни.

— Я Никос, — ответил, наконец, голос. Тон был холодным, без тени дружелюбия. Впрочем, тут я могу его понять, Водяные тоже не любят, когда кто-то лезет в их жизненное пространство без спроса. — Что Вам нужно?

— Нам нужно встретиться, — сказала Василиса.

— По поводу? — голос стал жёстче, утратив остатки человеческого тепла и приобретя твёрдость металла. Или же, если дать волю воображению, сухой, жёсткий шелест чешуи. Тон не оставлял сомнений. Собеседник не горел желанием с кем-то там встречаться.

Василиса посмотрела на меня. В её глазах читался немой вопрос: «И как, чёрт возьми, объяснить по телефону существу, которое, возможно, является реинкарнацией мифического чудовища, что он должен вернуться на пост охраны моста в загробный мир?».

— Это касается… некоторых аспектов Вашего прошлого. И, возможно, будущего.

— Не понимаю, — резко ответил голос.

— Это не телефонный разговор, — вздохнула она. — Нужно встретиться. Это крайне важно. Вопрос жизни и смерти.

На том конце послышалось нечто вроде «пу-пу-пу». Наш собеседник, по-видимому, слишком часто слышал подобные заявления.

— Послушайте меня, Василиса Александровна, или как Вас там, — голос Никоса Хризантополуса стал ещё холоднее. — Последние шесть человек, которые начинали с подобных «Это очень важно» или там, «Это не телефонный разговор», пытались впарить мне курсы личностного роста, криптовалюту на основе кошачьих имён, акции урановых рудников в Зимбабве, либо звали в «уникальные финансовые проекты», они ещё по-простому называются пирамидами в стиле «МММ». У меня нет времени на Вашу чушь. Последняя попытка. Конкретно, что Вам нужно?

Василиса прикусила губу.

— Я сотрудник полиции, — сказала она ледяным тоном. — И у нас есть основания полагать, что Вы можете обладать информацией, касающейся ряда… нераскрытых обстоятельств.

Не похоже, чтобы это произвело на него впечатление.

— Полиция, значит, — неспешно сказал Никос. Его тон изменился, но дружелюбия там не прибавилось. — Отлично. Тогда действуйте по закону. Вызывайте повесткой. И если она будет оформлена с малейшим нарушением УПК или там, КоАП, или причина вызова покажется моему адвокату недостаточно веской — а поверьте, ему даже закат солнца кажется юридически необоснованным, — то Вы получите жалобу. В прокуратуру, суд, службу вашей внутренней безопасности. Мой юрист съест Вас на завтрак и даже не подавится погонами. Разговор окончен, и я заношу Ваш номер в чёрный список.

Вызов оборвался, послушались злые короткие гудки, которые били по ушам, как маленькие пощёчины.

Василиса опустила руку с телефоном. Лицо её было нахмурено.

— Ну, — протянул я, глядя в потолок номера, — попытка не пытка. Мы этого не знаем точно, но пока есть ощущение, что это и есть наш Горыныч, а ещё, наш дракон из сказок с греческой фамилией — существо вредное и вспыльчивое, даже в человеческом обличии. Видимо, огонь делает характер… взрывоопасным.

Василиса бросила телефон на кровать. Он подпрыгнул на покрывале, как живой.

— Он заблокировал мой номер, — констатировала она. — И с юридической точки зрения действует правильно. Сказать ему открыто, что нам нужно, мешает принцип «Маскарада». Официального повода заставить — у меня нет, а соврать… Мы слишком мало о нём знаем.

— Слушай, ну начало положено, — подбодрил я. — Давай ещё раз сходим к нашему Илье Муромцу… то есть к Илье-кладовому? Попросим незаметно подсмотреть в базе данных домашний адрес пещеры Горыныча?

— Нет, ни в коем случае — отрезала Василиса. — Мы потратим целый день впустую. Монету опять будешь заговаривать, ждать закрытия банка. Не хочу терять время на ерунду.

— Тогда что? — спросил я, разводя руками. — У нас есть имя, может быть, ты сможешь пробить его по служебным базам данных? Тебе для этого надо сгонять в Колдухин или есть способ сделать это дистанционно?

— Нет, там специальные электронные сертификаты… — Василиса встала и подошла к зеркалу, поправляя выбившуюся прядь. — Но даже если мы узнаем адрес, что это нам даст? Будем караулить его у подъезда? Ворвёмся к нему домой, пока он пьёт утренний кофе? Вадим, если это наш двоедушник класса «катастрофа», он может среагировать враждебно, как на нападение и оставить от нас только обгорелые ботинки, — её тон оставался спокойным, но уверенным. — Как говорил один бородатый дядька, мы пойдём другим путём.

— Каким? — насторожился я.

Она усмехнулась.

— Вчера ты водил меня, Вадим, показывал фокусы с монетами. Сегодня я покажу тебе достопримечательности Сочи. Но не те, что на открытках.

— Интересное место? — уточнил я.

— Место магического притяжения, — кивнула Василиса.

— Бар? — предположил я.

— Не совсем. Ты готов? Тогда пошли.

Мы вышли из отеля. Сочи зимой — прекрасен. Конечно, летом я его ещё ни разу не видел, но зимой он определённо хорош. Наверняка весной расцветает во всём очаровании.

Здесь пахло не снегом и полями, как в Колдухине, а мокрым асфальтом, морским йодом, кипарисами и специями.

Море мерно шумело где-то слева, словно огромный зверь, погружённый в зимний сон, неспешно переворачивался в своей каменной колыбели.

— Ты уверена, что нам туда? — спросил я, когда мы свернули в Октябрьский сквер.

Василиса шла уверенно, цокая каблуками по плитке. Я не знаю, бывала ли она в Сочи в прошлом, но она тащила меня вперёд с уверенностью матёрого экскурсовода.

Мы прошли мимо ряда ларьков, закрытых на зиму рольставнями. Летом здесь, должно быть, продавали чурчхелу, надувных дельфинов и магниты с надписью: «Я пережил отпуск в Сочи».

Даже сейчас часть заведений была открыта, сочинцы резонно полагали, что турист зимой тоже покупатель, а насколько мы видели, туристов здесь и в это время года хватало.

Мы пересекли реку Сочи и прошли по улочкам противоположного берега.

— ОЭБ и ПК при УВД Сочи, — прочитал я вывеску, когда мы, наконец, добрали до нужного здания. Оно пряталось в листве деревьев, часть которой не облетела на зиму. Этот камуфляж было словно иллюстрацией к строкам: «Наша служба и опасна, и трудна. И на первый взгляд как будто не видна».

Мы поднялись по стёртым ступеням.

Здание дышало казёнщиной. На вахте сидел полицейский, который при нашем появлении не пошевелился, вообще остался неподвижен как статуя.

— Здравствуйте, — обратилась к нему Василиса.

— Вы к кому? — спросил он.

Василиса достала удостоверение и показала его. В её руках эта красная корочка выглядела не как документ, а как артефакт-допуск в мир МВД. — Мне бы с оперативниками пообщаться.

— С кем именно?

— Пока не знаю. У нас тут идёт разработка одного гражданина.

Дежурный вздохнул, всем своим видом показав, что ему не нужны детали, подвинул журнал, переписал из удостоверения ФИО, записал время, отложил ручку.

— Прямо по коридору, четвёртая дверь, — проворчал мужчина, быстро нажимая кнопку пропуска. Турникет мягко щёлкнул, открывая путь в чрево системы. — Зайдите туда и спросите, может, кто возьмётся Вам помочь.

Мы пошли по коридору. Линолеум под ногами был истёрт тысячами подошв.

Из-за нужной двери доносился приглушённый шум, глухие удары, кряхтение и смешки.

Василиса толкнула дверь.

Кабинет был просторным, заставленным столами, на которых громоздились горы папок. Но сейчас никто не работал.

В центре комнаты, двое парней в гражданском самозабвенно боролись. Это больше напоминало брачный танец двух пьяных медведей — захваты, подсечки, сопение. Один, коренастый и темноволосый, пытался скрутить второго, повыше. Трое других зрителей сидели вокруг них на столах, болтали ногами и давали советы, которые граничили с лёгким стёбом.

— Вано, не позорь отдел! — кричал один из зрителей. — Ты его как девушку обнимаешь, ломай!

— Мамку свою ломай! — пыхтел тот, кого назвали Вано, пытаясь вырваться из захвата.

Мы с Василисой вошли, она тут же закрыла дверь, стараясь, чтобы кроме нас это шоу никто не увидел.

Первым нас заметил тот, кто побеждал. Он мгновенно отпустил противника, который тут же отскочил в сторону, массируя шею и поправляя сбившуюся рубашку.

— Опа, — сказал победитель. Он явно не испытывал никакой вины или смущения. — У нас гости. Вано, ты почему дверь не закрыл? А мы тут, знаете ли, проводим учения по тактике задержания.

Василиса шагнула ближе.

— Привет, коллеги. Я из области. Может мне кто-то помочь?

Мужчины мгновенно подобрались. Василиса подействовала на них, как валерьянка на котов — они стали мягкими, пушистыми и немного глупыми.

— Красивой коллеге грех не помочь, — расплылся в улыбке коренастый «борец». Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, настоящая лапища. — Руслан.

— Василиса, — она пожала руку, не моргнув глазом. — А это мой… стажёр, Вадим.

Я кивнул, стараясь выглядеть как можно более стажёроподобным, то есть молчаливым и слегка испуганным.

— Стажёр — это хорошо, — подмигнул Руслан. — Ну, рассказывай, Василиса Прекрасная, кто тебя обидел? Кого наказать? Кого в асфальт закатать? У нас сейчас акция — два задержания по цене одного.

— Никто не обидел, — Василиса присела на край предложенного стула. — Мне человечка одного найти надо. Побеседовать. Неофициально, просто уточнить пару деталей.

— Звучит загадочно. Имя есть у человечка? Или только особые приметы: красив, богат, не женат?

— Есть. Никос Константинович Хризантополус, —произнесла Василиса.

Имя повисло в воздухе, Руслан присвистнул:

— Хризантополус… Знаю такого, известная в городе личность. Птица, я бы сказал, высокого полёта. Орёл. А красивой девушке от него что нужно?

— Да вот, — Василиса вздохнула, изображая скуку. — Дело у нас, Руслан. Один гражданин купил «Мерседес», а он оказался битый, перебитый, да ещё и с арестами. Продавец божится, что брал тачку у перекупа, якобы у этого Никоса.

Руслан покачал головой.

— «Мерседесами» битыми торговать? — он усмехнулся. — Никос? Сразу скажу, это сказки Бабушки Телевизоровны. Он миллионер, причём не рублёвый. Не стал бы он такой мелочовкой заниматься. И личных «Мерседесов» у него тоже нет, он на «БМВ» помешан, причём не на автомобилях, а на мотоциклах. Так что, врёт твой продавец.

— Врёт так врёт, — легко согласилась Василиса. — Но мне, понимаешь, галочку поставить надо. Что я проверку провела, версию отработала. Начальство у нас, сам знаешь, какое… Поэтому… Пересечься бы с ним.

Руслан посмотрел на неё, потом на меня.

— Ладно, — сказал Руслан. — Сейчас сделаем.

Он достал телефон и начал листать контакты.

— Алло? — его голос мгновенно изменился. Стал мягче, вкрадчивее, с кавказскими нотками обаяния. — Никос, дорогой! Здравствуй, брат! Это Руслан. Да, из БЭП. Да, тот самый, который по делу Вазгена суетил. Как здоровье? Как семья? Слава богу, слава богу.

Я слушал и удивлялся. Этот человек, который минуту назад изображал борца сумо, теперь демонстрировал восточную дипломатию.

— Никос, дорогой, такое дело… — продолжал Руслан. — У меня тут приятельница есть, практически родственница. Ей с тобой переговорить надо, буквально пять минут уделишь, можно тебя попросить?… Не можешь подъехать? А где ты? Так она может к тебе подскочить.

Он посмотрел на Василису, та кивнула.

— Куда и когда? Ага… Ага… Понял.

Он слушал, кивал, хотя собеседник не мог видеть его жестов.

— Спасибо, по-братски. Обнял. Давай, удачи, — Руслан нажал отбой и посмотрел на Василису с видом победителя, только что выигравшего Олимпийские игры.

— Трудный человек, — сказал он, убирая телефон. — Вечно на суете, вечно в делах. Но стрелку я тебе забил.

— Где? — спросила Василиса.

— Диктуй номер, я координаты скину. И это… стажёра своего в машине оставь. Никос не любит лишних ушей. Он человек тонкой душевной организации, его спугнуть легко.

— Учту, — кивнула Василиса.

— Надо выдвигаться прямо сейчас. Адрес ресторана в Красной Поляне, — сказала Василиса, когда мы вышли из полиции.

— Надо так надо, поехали.

Мы забрали с парковки отеля УАЗ и отправились в путь.

Дорога раскрывалась перед нами словно книга приключений, страницы которой перелистывались сменой пейзажей.

Первые километры пути пролегали вдоль моря. Мы ехали неторопливо, время от времени восхищаясь морем, любуясь горными хребтами. Виды были поистине потрясающими. Наш путь лежал по трассе, построенной специально к Олимпийским играм, она теперь служила мостом, связующим мир городской суеты и царство древних гор, позволяя ощутить единство этих совершенно разных миров.

Миновав Адлер, наша дорога свернула в направлении горного массива.

Побережье осталось внизу, мы начали плавное восхождение, по зигзагообразному маршруту трассы. Нашему взору предстали великолепные виды заснеженных вершин и изумрудных долин. Шумная река Мзымта сопровождала нас, временами показывая свои бурлящие воды, временами исчезая среди скал.

Дорога вела сквозь освещённые тоннели и мосты. Однако радость от движения омрачила неожиданно возникшая пробка — длинная колонна машин, медленно ползущих вперёд. Здесь, высоко над уровнем моря, поток уровнял всех, нивелируя различия в социальном статусе и стоимости автомобилей.

Разномастная колонна ползла осторожно, преодолевая повороты и подъёмы, подчиняясь воле трассы.

В горах зима властвовала в полной мере. Деревья стояли увенчанные пышными белыми шапками, а огромные сугробы высились почти в человеческий рост. Лёгкий ветерок кружил крупные хлопья снега, мягко укладывая их на землю. Подъёмники горнолыжного курорта плавно двигались вверх, маня любителей зимнего отдыха покорять склоны, покрытые свежим снегом.

В какой-то момент трасса стала двигаться вниз, закладывая виражи навстречу Красной Поляне.

И тут раздался звонок телефона. На экране высветилось «Руслан Сочи Опер».

— Алло, — ответила Василиса.

— Привет, Василиса! Пока ты ещё не уехала далеко, хочу пригласить выпить чашечку кофе.

— Благодарю, Руслан, но мы уже почти подъехали к Красной Поляне, — нейтральным тоном ответила Василиса.

Руслан удивился:

— У тебя же встреча на вечер?

— На месте подождём. Спасибо за предложение, — мягко сказала Василиса.

— А когда возвращаешься? Спрашиваю, чтобы встретить.

— Спасибо, Руслан, в этом нет необходимости.

Она завершила вызов и одарила меня долгим взглядом.

Я промолчал. Признаться честно, мне было приятно, что Василиса его отбрила. Однако, какую фразу подобрать, чтобы выразить своё отношение, мне в голову не пришло.

Приехав в Красную Поляну, мы припарковали машину и, чтобы скрасить время ожидания, прогулялись.

Населённый пункт не такой и большой, однако виды, которые открывались были просто потрясающими, воздух — чистым, а горы вокруг словно вытесняли душевные тревоги и беспокойство. Поэтому прогулка получилась интересной и наполненной впечатлениями.

Горам миллион лет и всем своим видом они намекали, что все наши проблемы быстротечны и преходящи, не особенно существенны по сравнению с вечностью.

День в середине декабря и так подобен мгновению, но здесь казалось, он ещё короче. Едва солнце начало свой путь, а вечер уже бросает свою тёмную мантию на плечи Кавказских гор. Утренняя суета осталась позади. Дневной свет уступил место тьме. Хотя часы уверяли, что до ночи ещё очень далеко. Небо над Красной Поляной стало похоже на дорогой бархат, в который какой-то безумный ювелир вшил горсти ярких бриллиантов. Высокогорье подчёркивает неповторимую красоту космоса: звёзды здесь выглядят ближе и ослепительнее. Кажется, протяни руку — и прикоснёшься к самой Вечности.

Звёзды смотрели на нас призывно, одаряя своей красотой.

Похолодало.

Река Мзымта, не скованная льдом, шумела, белая от скорости потока, холодная и в то же время яростная, совсем не похожая на тихое течение Малой Атаманки и спокойствие озера Камколь.

Время приближалось к шести, так что мы направлялись к «Кавказскому соболю», ресторану на другом краю Красной Поляны.

Здание нависало над обрывом, подсвеченное тёплым жёлтым светом, обещавшим уют, тепло и безопасность.

Я остановился перед входом, одёргивая куртку:

— Врать не буду, Василиса, я тут чувствую себя не в своей тарелке. Образно говоря, это не моя стихия, не мой пруд.

Василиса кивнула.

— Для начала нам надо просто убедиться, что это он, — негромко сказала она.

Я толкнул стеклянную дверь, она мягко поддалась, впуская внутрь. Навстречу ударила волна тепла, наполненная ароматами мангала. Пахло жареным мясом, желудок мгновенно напомнил о себе тихим урчанием — ведь последний приём пищи остался далеко утром. В воздухе стоял легкий шлейф дорогих вин и элитных напитков, добавляя расслабленности в атмосферу заведения. Интерьер отличался сдержанным шармом, дарящим ощущение комфорта и уюта, и располагал к приятному отдыху.

На входе нас встретила девушка-администратор — с широкой неискренней улыбкой и глазами, которые светили как сканер штрих-кодов. Она оценила нас мгновенно: стоимость одежды, уверенность походки, потенциальную щедрость чаевых. Однако надо отдать должное, держалась она идеально, не позволив себе даже тени намёка на нашу неплатежеспособность.

— Добрый вечер, — поприветствовала она нас вежливым тоном. — У вас забронирован столик или ваше посещение было спонтанным?

— У нас встреча, — с достоинством сказал я, — с господином Никосом Хризантопулосом. Мы рассчитывали, что он позаботился о брони.

Фамилия, которую, кстати, было не так-то легко произнести, подействовала. Улыбка девушки стала на градус теплее, а взгляд — уважительнее. Очевидно, Никос был здесь не просто гостем.

— Разумеется. Прошу за мной.

Она повела нас через основной зал, где звенели бокалы и гудели компании туристов, но не за какой-то столик, а в отдельную VIP-зону.

Это было помещение, изолированное от остального зала толстым стеклом и тяжёлыми портьерами. Одна из стен была полностью прозрачной, открывая вид на ущелье и чёрные силуэты гор, подпирающих звёздное небо. Здесь было тихо. Звуки ресторана сюда не долетали, словно мы перешли границу миров.

— Располагайтесь, — администратор указала на массивный стол из тёмного дерева с диванчиками. — Официант сейчас подойдёт. Когда Никос Константинович появится, я предупрежу, что Вы его ожидаете.

Она исчезла, оставив нас наедине с видами ночного Кавказа. Мы сели на диванчик. Я положил руки на стол, чувствуя текстуру дерева. Дуб.

— Красиво, — сказала Василиса, глядя в окно. — Интересно, он всегда так ужинает или просто захотел встретиться с другом опера Руслана на нейтральной территории?

Пришёл официант — молодой парень с безупречной осанкой.

— Здравствуйте, меня зовут Георгий. Чего изволите?

— Салат с печёной свёклой и сыром, — сказала Василиса, которая успела посмотреть меню.

— А мне «Цезарь» с креветками, — заказал я. — И воды. Обычной, чистой воды в графине. Без газа, без лимона, без льда. Просто вода.

Официант кивнул и удалился.

Мы молчали. Молчание иногда — способ сохранить силы перед другим, более важным разговором.

Через некоторое время официант принёс заказ.

Графин запотел.

Я налил себе стакан, сделал глоток. Отменная вода, в ней чувствовалось таянье ледников, чистота и мощь природы.

В этот момент дверь в VIP-зону открылась.

В комнату вошёл не человек — вошла стихия. Воздух мгновенно стал плотнее и жарче, словно кто-то открыл заслонку печи.

Василиса повела рукой, тут же применив магию, проверяя, с кем имеет дело. А я просто смотрел. Иногда глазами тоже многое можно увидеть.

Вошедший был в дорогой дублёнке нараспашку. Он снял её одним плавным движением и небрежно бросил на вешалку, даже не посмотрев, упадёт она или нет. Дубленка послушно повисла.

Сделав это, он повернулся к нам и упёр руки в боки как деревенская бабка, обнаружившая что к ней в гости пришли приятели её непутёвого деда и прячут за спинами бутылку самогонки.

Никос Хризантопулос был огромен. Не в смысле толщины, хотя худым его назвать было нельзя, а в смысле занимаемого пространства. Широкие плечи распирали синюю рубашку в крупный, аляповатый цветочек — выбор одежды, который мог позволить себе только тот, кто абсолютно уверен в своей неотразимости.

Рукава были закатаны до локтей, открывая мощные предплечья, увитые сложной вязью татуировок. Это были не тюремные наколки и не модные трайблы. Это были узоры, отдалённо напоминающие чешую, языки пламени и дым.

Он был лыс, причём скорее выбрит, чем от природы, но его лицо украшала короткая, густая, жёсткая борода с нотками проседи. Крупный прямой нос, волевой подбородок и глаза — тёмные, с лукавой хитринкой, в глубине которых, если присмотреться, тлели сполохи огня.

Он источал обаяние, как радиатор излучает тепло. Рядом с ним хотелось улыбаться как с близким знакомым, было как-то комфортно, тепло и спокойно.

Но я видел и другое. Тень, которую он отбрасывал — имела три головы.

— Это же Вы мне звонили утром, верно? — он обратился к Василисе. Его голос был густым баритоном, от которого, казалось, вибрировал графин на столе. Он сдвинул густые брови, но в этом жесте было больше любопытства, чем негатива.

Василиса медленно подняла руку:

— Разрешите представиться. Я — Василиса.

Она не стала лезть в карман за удостоверением. Вместо этого она раскрыла ладонь над столом, пальцами вверх. Воздух над её кожей дрогнул, сгустился и вспыхнул изумрудным светом. Из пустоты, из чистой энергии, соткался цветок. Переплетение светящихся линий, трёхмерный, диаметром сантиметров пятнадцать, бутон, который распространял тепло и зеленоватый свет. Он медленно вращался, беззвучно распуская лепестки.

Никос замер. Его глаза расширились, но страха в них не было.

— А я — Вадим, — сказал я тихо.

Я тоже поднял руку. Мне не нужны были сложные плетения. Я просто позвал воду. Вода в графине услышала меня. Она поднялась тонкой, изящной змейкой, игнорируя гравитацию, вытекла через горлышко и поплыла по воздуху. Прозрачная лента обвилась вокруг моего запястья, прохладная и послушная, а затем закрутилась спиралью над моей ладонью, формируя кольцо, которое находилось в круговом движении.

— А Вы, я так понял, Никос, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. Вода обернулась в змею и вернулась обратно в графин, не расплескав ни капли. — Или, может быть, правильнее сказать — Горыныч?

Воцарилась тишина.

— Откуда вы знаете? — спросил он. Его голос стал тише, но в нём прорезались нотки, от которых у нормального человека инстинкт самосохранения забил бы тревогу и потребовал немедленно бежать. Это был голос существа, которое способно сжигать дотла небольшие города.

Василиса сжала пальцы, и зелёный цветок истаял в воздухе, оставив после себя легкий запах грозы.

— А разве не понятно? — спросила она.

— Я знал, что однажды судьба приведёт ко мне кого-то вроде вас.

Никос медленно выдохнул.

Воздух из его ноздрей вышел горячим, почти паром. Он посмотрел на меня, потом на Василису, и его лицо вдруг разгладилось. Ушла напряжённость, ушла поза готового к броску хищника. Он был спокоен и — дружелюбен.

Он отодвинул тяжёлый диванчик, манипулируя им легко, как пушиночкой и сел напротив нас. Конструкция жалобно скрипнула под его весом.

— Никос, — сказал он, кладя огромные ладони на стол. — Зовите меня Никос. Горыныч… — он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнул нечеловеческий оскал. — Горыныч — это легенда. Сказка для непослушных детей. А я живу реальностью.

— Уважаемый Гор… Никос, — начала Василиса. Она сделала паузу, словно взвешивая на языке имя, которое казалось слишком мелким для существа, сидящего напротив нас. — Скажите, как быстро Вы поняли свою новую природу?

Никос откинулся на спинку диванчика и некоторое время молчал. Он выглядел как человек действия, тот, кто не анализирует, не задаёт лишние вопросы, не собирает вместе факты, чтобы превратить их в сплетни. Выглядело это так, будто он вообще никогда не пытался осознать глубину своих изменений.

Я налил ему воды, он не глядя взял стакан и осушил его одним глотком.

— Да я… — он замялся, крутя в пальцах пустой стакан, словно надеясь увидеть отражении в стекле панорамного окна ответы на все вопросы. — Рассказать, как всё было? Верите ли, мне и поделиться-то было не с кем. Врачи бы прописали галоперидол, а священники — экзорцизм. Не говоря уже про спецслужбы. Однако, прежде чем я начну вам как бы сказать… исповедоваться, я бы хотел удостовериться, что правильно понял, кто вы такие. Во избежание недопонимания.

Он подался вперёд, с любопытством рассматривая нас.

— Вы ведьма, — предположил он, указывая на Василису и стараясь вложить в это слово максимум уважения, на который вообще способен Горыныч.

Василиса поморщилась, будто укусила лимон.

— Ни в коем случае, — от услышанных слов её голос стал холодным и недовольным. — Я категорически не ведьма. Ведьмы варят зелья из лягушачьих лапок и шепчут заговоры на бородавки. Если говорить упрощённо, то я — истинный маг. Работаю с силами мироздания, а не показываю фокусы. А это, — она кивнула в мою сторону, — Вадим. Он Водяной. Но сейчас он больше, чем просто дух Воды. Он — Хозяин Земли. Вместе мы, все трое — двоедушники, Никос. Мы такие же, как и Вы, только носим свои маски значительно дольше.

— Насколько дольше? — спросил он.

— Помните Рюрика и всякого рода Вещих Олегов? — спросил я.

Никос кивнул.

— Вот и я помню, уважаемый Горыныч. Смутно, много лет прошло, но помню.

Никос долго и пристально смотрел на нас, и в его глазах отражалась напряжённая работа мысли — медленно вращающиеся механизмы сознания переустанавливали фундаментальные представления. Однако было ясно, что он уже успел осознать собственную природу задолго до нашего прихода, и потому наша встреча не стала для него потрясением, способным перевернуть всю систему взглядов целиком.

— Ну, давайте расскажу. В двух словах, — заговорил он, отпуская напряжение. — Раз уж мы одной крови… или там — сути… Начало моей истории скучное. Жил. Был. Учился. Тренировался. Работал. Обычная жизнь со своими радостями и печалями. А пять лет назад, когда мир решил сойти с ума от мировой пандемии, я залетел в больницу. С ковидом.

Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Ерунда какая-то, казалось бы. Это было не начало эпидемии, а время, когда все, кто хотел — переболели. Уже и лекарства были, вакцины, инструкции и коллективный иммунитет. Даже в новостях его не каждый день показывали, а через день. Как-то так вышло, что пока все истерили, ковид обходил меня стороной, как вежливый сосед, до поры до времени. А потом вдруг — бах. Словно кто-то выключил свет. У меня отказала большая часть лёгких, я потерял сознание прямо на улице. Очнулся уже в реанимации, опутанный трубками, как новогодняя елка гирляндами. Врач у меня хороший был, Эрнест Лейбович, жестокий как старый дантист. Он мне честно сказал, без прикрас, что шансы пятьдесят на пятьдесят. У меня там какие-то осложнения начались, цитокиновый шторм или что-то в этом роде. В общем, болтался я между жизнью и смертью. Только и мог что чувствовать, как здоровье вытекает из меня по капле.

Я слушал его и кивал. Смерть — не является обязательным атрибутом обращения в двоедушников, но распространённым. А становление Горынычем так вообще штука уникальная.

— И там, в этом бреду, на границе темноты, мне приснился дракон, — голос Никоса упал до шёпота. — Или привиделся. Я плохо помню детали. Это было совсем не как в кино. Никаких спецэффектов, ничего красивого, зато — ощущение мощи. Вид крыльев, которые могут летать. Жар от огня, который не только обжигает, но и греет. Не помню, что он спрашивал, но мне показалось он просит разрешения. Ну, я и впустил его в себя. Или он сам вошёл. В любом случае — до сих пор не уверен, что это было в действительности. У меня мозг толком не работал.

Он придвинул ко мне стакан, я налил ему ещё воды. Когда он делал первый глоток я заметил, как жидкость на мгновение забурлила, потом успокоилась.

— После этого видения за какие-то два дня я из помирающего доходяги превратился в абсолютно здорового человека. Ну, Эрнест Лейбович этот факт хладнокровно принял, сказал, что сработали те пятьдесят процентов, которые были в мою пользу. Ну, что препараты подействовали и так далее. А когда меня выписали… Тут-то чудеса и начались по-настоящему.

— Вас стала слушаться стихия? — спросила Василиса. — Вернее, стихии?

— Знаешь, не всё так просто, — Никос покачал головой. — Когда тебе никто не выдал инструкцию по эксплуатации обновлённого тела и души, ты чувствуешь себя словно обезьяна с гранатой. Я вот очень тогда хорошо понял состояние Питера Паркера из того фильма, когда он впервые выпустил паутину и стал скакать по стенам. Только я, конечно, стены не покорял…Через неделю после выписки из больницы я угодил в ДТП. В меня влетели старые советские «Жигули» со слегка шибанутым дедом-пенсионером. Карбюратор у него полыхнул, бензин вокруг загорелся. Дед застрял внутри, двери заклинило. Началась паника, люди кричали, метались, как деда спасти. А я стою, смотрю на огонь и понимаю, что он… мой. Я просто инстинктивно дёрнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. И огонь погас. Не затух, а исчез, растворился в воздухе. Подчинился.

Мы с Василисой переглянулись. Это напоминало восторг ребёнка, который впервые дотянулся до выключателя и понял, что может управлять светом в комнате. Только вместо лампочки у этого ребёнка была стихия Огня.

— Потом я понял, что могу тушить и зажигать конфорки на кухне силой мысли, — продолжил Никос. — Смешно, да? Великая сила, чтобы варить пельмени. Но дальше — больше. Путём серии экспериментов, проведенных в одном пустынном карьере, я выяснил, что Ветер и Вода тоже мне не чужие. Но настоящий перелом случился, когда на меня наехали бандиты. Это наши, местные, сочинские, из разряда «не всех дураков война убила». Отмороженные, как из девяностых, которые забыли, что на дворе двадцать первый век.

Никос хищно улыбнулся. На секунду его лицо изменилось, и я увидел сквозь черты сочинского бизнесмена морду ящера, древнего и безжалостного.

От этого зрелища я невольно поёжился.

— Они пришли в мой скромный магазинчик, начали размахивать стволом. Оказалось, что пока я в больнице лежал, просрочил поставки некоторых не особенно важных запчастей. Решили мой нехитрый бизнес отнять. И тогда… тогда меня перекрыло. Я не только разозлился, но и обернулся в дракона. В виде Горыныча заполнил собой весь магазин. Ну, никого не убил, зато напугал до чёртиков. Один из них, самый тупой, поседел за секунду и бросился бежать прямиком в полицию, где всё им рассказал.

— А что полиция? — спросила Василиса и в её голосе прозвучал профессиональный интерес.

— А наши полицейские чёрствые материалисты и в сказки про драконов не верят. Они его сдали в дурку, где ему быстро поставили диагноз «шизофрения на фоне алкоголизма и острого психоза». Но это только один из дурачков. А остальные… Остальные сняли все претензии. Больше скажу, они принесли мне в зубах кучу денег, вместе с извинениями.

— Вы здорово их напугали, — заметил я.

— Я первый ни к кому не лез, — веско ответил мне Никос. — Не нападал, не угрожал, не вымогал. Так что в этом нет моей вины.

— А дальше? — спросила Василиса.

— Надо признать, криминальные структуры Сочи стали меня уважать, — продолжил Никос. — Не то, чтобы это такое великое достижение и повод для радости, но жить стало намного проще. Внезапно те, кто был должен годами, стали возвращать долги с процентами. Затем я начал работать с приятелем Гошей, помогая распутывать его финансовые схемы и урегулировать конфликты с партнёрами, поставщиками, с клиентами, должниками и кредиторами. Много денег поднял благодаря моим переговорам с контрагентами. В половине случаев они меня даже не видели, мои собеседники были из Москвы, Санкт-Петербурга, Стамбула, Еревана. Потом понял, что постоянный страх неудач Гошана негативно влияет на наши дела, тянет бизнес вниз, как якорь. Я расстался с ним. Взял кредит. Выкупил у судебных приставов три проблемных арестованных грузовика, нанял людей, занялся грузоперевозками. Подобрал автосервис для дальнобойщиков, хозяин которого спивался. Убедил его пройти лечение и закодировал. Его жена меня тогда очень благодарила. Он не пьёт сейчас. Клиентов ему привёл, бухгалтерию наладил. Теперь техцентр приносит и ему, и мне доход. И вообще… всё, чем начинаю заниматься к чему прикладываю усилия, приносит доход.

Он обвёл рукой воображаемое пространство, заполненное его успехами.

— Склады приносят. Гостиницы приносят. Я даже купил на пробу три лотерейных билета. Просто так, в киоске, пока ждал кофе. И выиграл полмиллиона. Четыре раза за эти годы те или иные партнёры пытались меня кинуть. Каждый раз я шёл на конфликт, играл ва-банк, и выходил в плюс.

— А кроме бизнеса? Вы общались с другими двоедушниками?

— Да, было дело, — кивнул Никос. — С оборотнями, но эти тоже пытались меня кинуть. В общем, польза от них только в том, что я узнал про Инквизицию, правило «Маскарад» и что не я один такой.

— Нет, Никос, Вы такой один, — совершенно серьёзно сказала Василиса. — Вы научились пользоваться Вашими способностями?

— Как спортсмен, я привык к тренировкам. У меня есть выкупленный у города заброшенный пионерлагерь в горах. Я там тренируюсь иногда, обращаюсь в Горыныча, чтобы никто не видел. Хожу в спортзал, жму железо, которое раньше и с места бы не сдвинул. Я пересмотрел свои взгляды на жизнь полностью. Я стал… другим. Совсем другим. И всё же, я — Никос.

Василиса внимательно следила за каждым его жестом.

— Есть один очень важный вопрос, Никос, — произнесла она тихо, но весомо. — Вас никогда не тянуло… На мост?

— Как сказать? — развёл руками Никос, который от её вопроса на пару секунд задумался. — В районе Сочи полно мостов. Виадуки, развязки. Ну, вообще я люблю постоять на высоте, посмотреть вниз. Подумать. Мосты для меня стали очень важными местами. Но я думаю, что так потому, что это переплетение стихий. В чём-то мистическое место.

— Дело не в архитектуре, — сказал я. — Мы сейчас ведём речь про зов. Тягу. Призыв на конкретный мост, а не вообще.

— Зов… — он покрутил это слово, пробуя на вкус. — Знаете, иногда, особенно на закате, когда небо становится красным, как раскалённое железо… У меня бывает видение. Я вижу мост. Длинный, перекинутый между мёртвых берегов. И меня тянет туда. Как, знаете, хозяина дома, который забыл закрыть дверь. Но я справляюсь. Психологов для Горынычей нет, так что приходится самому. Списываю на стресс и богатое воображение.

— А прошлые жизни вы помните? — спросил я прямо. — Того, кем Вы были до Никоса? До ковида?

Никос погрустнел. Улыбка померкла, скулы напряглись.

— Я понимаю, о чём Вы, — сказал он глухо. — Я чувствую, что во мне древняя сущность с чешуёй и огнём и у неё определенно есть своё богатое, легендарное прошлое. Но нет. Я — это в первую очередь человек, Никос. Пусть и другой, улучшенный. Мне не снятся чужие сражения, не приходят воспоминания о незнакомых людях, не всплывают имена. А мост… Ну да, тянет. Но ведь у меня есть своя жизнь, бизнес, у меня обязательства, люди в подчинении, у них ипотеки, они зависят от той работы, которую я им обеспечиваю. Какой к дьяволу мост?

— Это не тяга, как у наркомана к дозе, — мягко сказала Василиса. — И не каприз. Вас зовёт долг перед Мирозданием.

— Какой ещё долг? — возмутился Никос и скрестил на груди руки. — Я никому ничего не должен. Я даже все налоги плачу! Когда это у меня успел отрасти долг?

— Тогда же, когда и хвост, — просто ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Мы должны Вам кое-что рассказать, Никос. И боюсь, это может Вам не понравится. Вы когда-нибудь слышали сказки в детстве, в которых фигурировал бы Калинов Мост?

— Сказки? — он фыркнул, но в голосе прозвучала некоторая растерянность. — Бабушка читала. Там Иван-царевич с кем-то бился…

— С Горынычем он бился. С Вами, — хмыкнул я. — Только это не совсем сказки.

— Сказки, — упрямо повторил Никос.

— А Горыныч — сказки? — лукаво спросил я и Никос от моих слов задумался.

— Ладно, валяйте свою сказ… историю. Только не забудьте пояснить как это относится ко мне. У меня туговато с аллегориями.

— Сказку? — усмехнулся я. — Стоит Иван-царевич под Калиновым мостом, а за ним — земля Русская. Миновал час заполуношный, на реке воды всколыхались, на дубах орлы воскричались. Выезжает Змей Горыныч, чудо‑юдо поганое. Конь под ним шерстью яко железо, а хвост и грива — пламень огнезрачный. Въехал Змей на Калинов мост, и тут конь под ним споткнулся. Возговорил тогда Змей гневно: «Что ты, волчья сыть, спотыкаешься? Али чуешь, что Иван—царевич здесе? Да я дуну — и прах от него останется!». Возгневался сердцем Ванюшка, выскочил из-под моста и рёк громогласно: «Не бившись с добрым молодцем, рано, Змей, похваляешься!».

— Вы прямо как моя бабушка, — скептически отреагировал Никос.

— Ладно, со сказками всё ясно, — не стал продолжать я. — Давайте по фактам. Существуют миры, о которых не снимают кино и их не учат в школе. Есть Явь, это наш мир. Стейки, кредиты, асфальт, налоги, интернет, снег на вершинах, забитый слив в ванной. Но существует и мир мёртвых: Навь. Холод, тлен, умиротворение или, напротив, беспокойное брожение. Там обитают души умерших и твари мира Нави.

Сидя в VIP-зоне дорогого ресторана в Красной Поляне, за стеклянной стеной и глядя на очертания Кавказского хребта и огни горнолыжного курорта, в мир смерти верилось с трудом.

— Между этими мирами есть точки сопряжения. Швы, — продолжила Василиса. Её голос был спокойным и уверенным. Вероятно, она знала теорию намного лучше меня. — В Греции это Стикс, и там есть лодочник Харон, который не принимает карты «Мир», и возит только в одну сторону. Есть пещера Цербера, которую охраняет этот самый Цербер. А у нас — Калинов мост. За каждым из мест следит свой «администратор». Понимаете, к чему я про мост?

Никос откинулся на спинку диванчика и посмотрел на горы. Он и сам был похож на эти горы, такой же спокойный и основательный.

— Я понял концепцию, — сказал он. — Есть Калинов мост, и за ним кто-то должен следить.

— Не кто-то, — поправил я. — За ним должен следить Горыныч.

— Погоди, Вадим. А кто это установил? Кто тот архитектор, который построил этот переход и решил, что Горыныч обязан там мёрзнуть? Покажите мне приказ о назначении, и мы посмотрим подпись творца?

— Мы не знаем, — честно ответила Василиса. В её глазах, обычно холодных и уверенных, сейчас плескалась усталость. — Это как гравитация, Никос. Не известно, кто её включил, но если шагнуть с крыши, она сработает. Мы не три волхва, пришедшие с дарами и имеющие ответы на все вопросы. Нет у нас ответов. Мы просто… люди. Ну, или почти люди. Двоедушники, которые заметили, что мировой порядок нарушен, и пошли выяснять, куда делся недостающий пазл. Прошли по следам прежнего Горыныча, дошли до Вас.

— И что же произошло? Куда подевался… — Никос прищурился. В его глазах плясали искры внутреннего огня, — прежний Горыныч?

— Его звали Ермолай, он погиб, — ответил я. — Умер. Если точнее, был убит. Как Вы сами, наверное, догадываетесь, его человеческая душа и тело умерли, но душа дракона нашла Вас, спросила разрешения и заселила собой. Вы выиграли лотерею со смертью, Никос, но теперь Вы не только умеете управлять огнём, но ещё и страж моста. И мы надеемся, что, узнав об этом, Вы примите вахту. Примите свою судьбу.

Никос усмехнулся. Усмешка получилась несколько напряжённой, как и сам разговор.

— Судьба — это байка для тех, кто не может позволить себе создавать собственные планы, — отрезал он. — Я сам строю свою жизнь, кирпич за кирпичом, сделка за сделкой.

— Это красивая философия, словно слоган для бизнес-тренинга, — мягко возразил я. Вода в графине потемнела, отражая моё настроение. — Но реальность глубже. Ваша судьба изменена могучим драконом. Мы убеждены, что сила идёт в комплекте с обязательствами. Позвольте объяснить подробнее, почему каждая граница между мирами нуждается в своём страже. Главная причина — в нежити.

— Вроде призраков или ходячих мертвецов? — спросил Горыныч.

— Нет, нежить вовсе не похожа на неуклюжих монстров из фильмов ужасов, — продолжил я. — Которые медленно ходят, смешно мычат да тянутся руками к экрану. Если мертвец сбегает из мира мёртвых или по каким-то причинам после смерти в Навь не попадает, он перестаёт быть нормальной частью нашего мира. Его единственный способ поддерживать себя «живым» здесь: убивать и есть людей. Взрослого заглотит — может продержаться ещё годик. Съел ребёнка — втрое дольше протянет. Человеческая плоть и свежая кровь становится личным сортом героина для нежити. Они не чувствуют ничего, кроме голода и экстаза от убийства. Их не радует ни тепло, ни солнечный свет, ни ветер. Никаких нормальных чувств. Они очень опасны. Это разумный монстр, лишённый эмоций, чисто псих. Одинокий упырь может выкосить подъезд многоэтажки за ночь. Конечно же, есть Инквизиция и двоедушники-охотники, кто их отлавливает и аннигилируют. Сейчас в Яви нежить — крайне редкий зверь. Теперь представьте себе, Никос, что по мосту, где нет стражника, пройдут тысячи этих существ. Это будет не киношный зомби-апокалипсис. Это будет шведский стол, где главным блюдом станут люди. Ваши деловые партнёры, клиенты, работники и друзья, все за кого Вы радеете.

В комнате повисла тишина. Было слышно, как за стеной звякают приборы и смеются люди, не знающие, что их отделяет от ледяной бездны только наше странное собеседование.

— Понимаете, ребята, — Никос подался вперёд, и столешница скрипнула. — В этом мире так заведено. Кто-то ловит преступников, кто-то удаляет аппендицит, кто-то тушит пожары. Это не просто работа, это социальная роль. Это больше чем профессия.

— Совершенно верно, — сказала Василиса, поправляя незаметную складку на салфетке. — Больше скажу Вам, Никос, я полицейский. А Вадим, например, почтальон.

Никос хмыкнул и издал нервный, совершенно неподобающий для такого здоровяка смешок.

— Серьёзно? — выдохнул он, вытирая подступившую слезу. — Ты, древний дух воды, способный затопить этот ресторан за минуту, а разносишь квитанции за свет? Почтальон?

Мне стало обидно. Не за себя, а за профессию.

— Не вижу ничего смешного, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, как лёд на вершинах гор. — Зачем мне топить этот ресторан? И потом, я не говорил, что у меня нет денег. Однако кто-то должен приносить газеты в дома, где пахнет валерьянкой и одиночеством. Кто-то должен слушать истории о том, как в восемьдесят третьем очередная бабушка родила двойню и поругалась со своей свекровью. Я связываю людей. В вашей классификации я выполняю тоже, если угодно — социальную роль.

— Да никто не оспаривает нужность работы почты. Но есть нюанс. Ты делаешь это добровольно, Вадим, — Никос перестал смеяться, его лицо стало суровым. — И ты выбрал это сам. А вы сейчас сидите передо мной, едите салатик и непрозрачно намекаете, что я должен перечеркнуть свою жизнь. Чтобы я отрастил три головы, покрылся чешуёй и отправился морозить задницу на какой-то ржавый мост посреди «нигде». Мост, который для меня станет постом, пожизненной вахтой.

— Там не холодно, — тихо заметила Василиса. — Там жар от реки Смородины такой, что плавится сталь.

— Да без разницы! — рявкнул Никос. — Холодно, жарко, мокро… Суть я уловил верно? Я должен пожертвовать собой, своим комфортом, своим мотоциклом «БМВ», своими планами на лето, чтобы всему миру спалось спокойно? Всем, кроме меня? Это называется «самопожертвование», но жертвовать собой герой должен добровольно. По собственному желанию, так? Врать не буду, у меня такого желания нет.

— Роль стража не предполагает, что Вы прикованы к мосту цепями, — попыталась смягчить углы Василиса. — Ваш предшественник, прежний Горыныч, жил среди людей. Имел дом, кузницу, любил конфеты и детей. Насколько я понимаю, он умел перемещаться туда мгновенно, как по щелчку пальцев. Но работу свою он делал. Твари Нави сидели тихо. А сейчас они лезут, как тараканы из щелей. У нас прорыв за прорывом. Да, к счастью, пока что обходится без жертв, но это лишь вопрос времени.

Новый Горыныч задумался. Он крутил массивным пальцем хрустальную пепельницу, идеально чистую, которая, несмотря на солидный вес, ухитрялась не греметь.

Я чувствовал, как в нём борются две природы: расчётливый делец и древнее чудовище. И не факт, что и для дельца, и для чудовища долг перед Вселенной хоть чего-то значил.

— Скажите мне вот что, — он поднял на нас тяжёлый взгляд. — Старый Горыныч умер. Где это случилось?

— Здесь, — ответил я.— В Сочи. В отеле «Патриарх». По официальной версии — взрыв газа.

— «Патриарх»? Знаю такой. То есть, — Никос поднял палец, похожий на сосиску, но чрезвычайно крепкий, — он был способен перемещаться так далеко. Жить здесь, а работать там?

— Не совсем, — осторожно поправила Василиса. — Жить нужно неподалёку. У старого Горыныча был дом в Колдухине. Это рядом с мостом.

— А в Сочи он был в отпуске? — уточнил Никос. — Или в самоволке?

Мы переглянулись. Врать дракону — плохой путь. Драконы в сказках задавали героям вопросы, потому что безошибочно отличали правду ото лжи.

— Нам неизвестны истинные намерения старого Горыныча, — вздохнул я. — Но факт остаётся фактом: он действительно покинул свой пост. Несколько лет он жил здесь, в Сочи, пока мост межмирья оставался пустым.

— Вот! — Никос хлопнул ладонью по столу. Звук был такой, словно упал мешок с цементом, а мне пришлось приложить усилие, чтобы графин с водой не упал. — Получается, что он дезертировал! Бросил пост, уехал «на юга», грел кости на солнце. А я, значит, должен быть святее Папы Римского и торчать там?

— Мы не знаем причин его действий и его жизненной стратегии, — настаивала Василиса. — Может, он взял отпуск. Может, он чувствовал, что Навь притихла. Он охранял этот переход тысячу лет, Никос. Тысячу! Имел он право на пару лет отдыха?

— Но ведь ничего страшного за это время не случилось, верно? — Никос торжествующе улыбался. — Я ношу в себе дракона уже пять лет. И за эти годы мир не рухнул. Зомби не маршируют по Красной площади. Значит, система стабильна, мир в порядке.

— Твари появляются, — напомнил я. — Всего пару дней назад гонялся за ними. Они, конечно, бестолковые, однако дорогу в Явь находят.

— Ну, а вы там на что? — Никос развёл руками, и этот жест охватил весь ресторан, всю Красную Поляну, весь его успешный, налаженный мир. — Вы, местные. Вы, энтузиасты с принятой на себя «ролью». Вот и гоняйте их. У вас есть мой номер. Если станет совсем туго, когда полезет кто-то покрупнее мелких бесов — звоните. Я умею летать. Становлюсь невидимым, как стелс-бомбардировщик. Где вы, говорите обитаете? Ведьмин?

— Колдухин, — эхом отозвался я.

Никос достал айфон в золочёном чехле, быстро глянул в карту.

— Полторы сотни километров по прямой. Ерунда. Если что-то случиться, за сорок пять минут прилечу, как Бэтмен. Пожгу огнём, если надо. Или смою водой. Буду вашей пожарной командой. На это я согласен.

— Работа стража не в том, чтобы тушить пожары, — тихо сказал я. — Работа стража в том, чтобы пожар не начался. Страж сидит, и по мосту никто не ходит. Такова его роль, а не убийство тварей.

— Ещё раз, — голос Никоса стал холодным, как альпийский ледник. — Вы пришли сюда, рассказали мне красивую страшную сказку с целью, чтобы я бросил всё, чего добился, и занял место на мосту. Я правильно понимаю вашу цель?

— В целом — да, — кивнул я. — Мы просто курьеры. Мы доставили сообщение о Вашем долге. Расписаться в получении не требуется.

— Думаю, что все условия предложения мне понятны, — Никос встал. Его тень на стене на мгновение показалась мне огромной, крылатой и трёхголовой, но я моргнул, и наваждение исчезло. — И я, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти — от него отказываюсь. У меня есть свобода воли. Нести эту вахту, жить в вашем Колдухине, пить самогон с колхозниками — не хочу. Я, вообще-то, родился в Сочи и сочинец. Я люблю свой город, море и горы. Да, Боже мой, я могу купить квартиру в Москва-Сити в любой момент, но не делаю этого. Хотите, могу дать вам денег? Много денег. Наймите ЧОП. Наймите ведьмаков с осиновыми кольями. Купите пулемёты с серебряными пулями.

— Нет такого ЧОПа, который заменит Горыныча, — сказала Василиса со вздохом.

— И тем не менее, Горыныч вам отказывает, придётся это принять. Всё. Телефон у вас есть. Из чёрного списка я вас выну, но этот разговор окончен. Мой ответ — нет. Приятно было познакомиться.

Он посмотрел на наш почти пустой стол.

— Заказывайте, ужинайте. Всё, что вы съели и съедите — за мой счёт. Это меньшее, что я могу сделать за затраченное вами время. Если надумаете отдыхать в Сочи, набирайте — подберу вам номера с видом на море, на уровне пять звёзд.

Горыныч протянул мне руку. Его ладонь была горячей, сухой и шершавой, как нагретый камень. Я пожал её, чувствуя колоссальную, дремлющую силу. Василисе он поцеловал руку, галантно склонив лысую голову.

— В других обстоятельствах, сударыня, я бы Вас похитил и унёс в башню, — пробормотал он с усмешкой. — Любовь к красивым девушкам и золоту, знаете ли. Но сейчас — просто хорошего вечера.

Он развернулся и пошёл к выходу. Решительно, широко шагая, как хозяин жизни, распахнул дверь из VIP-зоны. Однако в дверном проёме остановился.

— А! Да, чуть не забыл.

Мы подумали, что он хотел ещё что-то нам сказать, однако вместо этого он вернулся к вешалке на стене, накинул дублёнку и шагнул прочь.

Дверь не успела закрыться, как его перехватила девушка-администратор с папкой счетов.

— Никос Константинович! — защебетала она. — А акты? А накладные? Вы же обещали!

Я видел в проём двери, как Горыныч, существо из мифов, способное сжигать города, покорно взял ручку и прислонил бумаги к косяку.

— Всё в VIP за мой счёт, Забава, — сказал он ей, расписываясь размашистым росчерком. — Принеси им нашего лучшего шампанского. Из моих запасов. И жаркое по-бургундски. Не отпускай, пока не поедят. Если будут отказываться — пакуй с собой. И десерт. Тот, что с горной малиной. Всё, я полетел. Очень на тебя рассчитываю.

Он вернул ей папку и пошёл прочь по коридору. Пол под ногами едва заметно вибрировал при каждом его шаге, словно где-то глубоко под землёй двигались тектонические плиты. Или словно по паркету шёл многотонный ящер, притворяющийся человеком в цветочной рубашке.

Утро в отеле «Дом Элронда» наступило не с пения эльфийского народного хора, а с настойчивого, сверлящего мозг звонка мобильного телефона.

Звук был настойчивым и неуместным. Я открыл один глаз, потом другой.

Несмотря на уют отеля, моё настроение было далеко от праздничного.

Внутри меня, как мутный ил, плескался осадок после вчерашнего разговора с Никосом.

Долбаный дракон, чудище огнём палящее, идолище поганое, змеюка трёхголовая.

Телефон на тумбочке продолжал вибрировать, угрожая свалиться на пол. На экране высветилось: «дядя Миша Л.».

Я нажал кнопку ответа и приложил трубку к уху, чувствуя себя выброшенной на берег медузой.

— Вадим! — голос Лешего гавкнул мне в ухо. — Ты где бродишь, почтальон?

— В Средиземье, дядя Миша, — прохрипел я, садясь на кровати. — Пытаюсь найти Кольцо Всевластия, чтобы править миром, не вставая с дивана. Что звонишь? Опять фанатики?

— Хуже! — выдохнул он. В его голосе слышалась та паника, которая бывает только у существ, привыкших к тишине и одиночеству, когда их мир внезапно нарушает батальон китайских туристов. — Ко мне приехала эта… Ядвига! Свалилась как снег на голову и даже невзначай назвала гнилым пнём.

Я потёр лицо ладонью. Ядвига Дорофеевна. Ну да, я просил приехать, только не думал, что она такая шустрая. И адреса Лешего не говорил, только сказал, что он существует. Как только нашла? Наверное, её ведьминские фокусы.

— И что она делает? — спросил я, пытаясь подавить раздражение.

— Вломилась в мою каптёрку, хозяйничает, пока я вышел с тобой поговорить! — возмутился дядя Миша. — Вадим, кого я должен благодарить за такой подарок? Ты хоть понимаешь, что незваный гость хуже татарина, а незваная ведьма — хуже целого хана Батыя.

Его нытьё действовало мне на нервы. Я был зол. Зол на Горыныча, который предпочёл быть Никосом Хризантополусом, однако не привык свою злость изливать ни на кого.

Разумеется, при условии, что меня не трогают. Потому что сейчас я был как цистерна с токсичными отходами. Кто же, в своём уме, пинает цистерну с отходами?

В результате сил слушать жалобы старика, который боялся женщины, кстати родственной с ним природы, у меня не было.

— Михаил свет Анатольевич! — прорычал я в трубку, и мой голос стал холодным и тяжёлым. — Ты меня, конечно, прости, друг сердешный, но… Я тебя от смерти спас? Спас. Я тебя от фанатика с кинжальчиком скифским ножом отбил? Отбил. Ты мне слегка должен. И не надо мне тут заводить шарманку про «я не просил меня спасать». Не надо! Что ты ноешь с утра пораньше, как больной зуб⁈

В трубке повисла тишина. Леший сопел, переваривая мою тираду.

— Ядвига приехала не потому, что хочет твой Пескосклад захватить, — продолжил я, немного сбавив тон, но не теряя общего настроя. — Ты прояви, пожалуйста, терпение. Она женщина взрослая, сложная характером. Она в своём Краснодаре заскучала до такой степени, что начала людей проклинать и это сейчас не фигура речи. Понимаешь? Того и гляди её Инквизиция сожжёт или она сама полпосёлка в жаб превратит.

— И что мне делать? — буркнул дядя Миша, уже без прежнего гонора, но всё ещё с обидой. — Танцевать перед ней с бубном?

— Вот именно, — ответил я. — Врубай всё своё обаяние, на которое способен. Покажи ей, что в Колдухине кипит жизнь, продемонстрируй ей твоё умение располагать сердца. Займи ровесницу, чаем напои, в лото поиграй, анекдоты расскажи, какие у тебя ещё развлечения? Тяни время, дядя Миша. Мы с Василисой скоро приедем.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Василиса уже не спала. Она была на балконе, сидела там в плетёном кресле, глядя на Чёрное море, и в её руках была чашка с кофе.

— Леший? — спросила она, не оборачиваясь, когда я вышел на балкон.

— Леший, — подтвердил я. — У нас в Колдухине намечается встреча на высшем уровне. Ядвига нашему старожилу нанесла неофициальный дружественный визит на высочайшем уровне. Если они в процессе не поубивают друг друга, то, возможно, он сможет показать ей местные достопримечательности. Заодно проведут время в поисках подходящего жилища взамен снесённого застройщиком домика.

— Нужно возвращаться? — прямо спросила Василиса.

— Да, если ты не против.

— Всегда немного жаль покидать море, — ответила она. — Но что поделаешь, такова жизнь.

В отеле нас достойно покормили и даже тепло проводили. Пока ехали в Колдухин, Василиса погрузилась в экран своего смартфона и внезапно произнесла:

— Наш уважаемый Михаил Анатольевич запустил прямую трансляцию.

— Кто? Что?

— Леший. Создал приватный канал, пригласил в него нас обоих, включил трансляцию. Установил телефон над столом и выдаёт в эфир, как они с Ядвигой Дорофеевной чаи гоняют.

— Покажешь?

Осторожная законопослушная Василиса лишь усилила громкость. До моих ушей донеслись протяжные монотонные, противные звуки сёрбанья. Непрерывный, тягучий звук, столь неприятный, словно напиток высасывают из кружки вместе с моей душой. Меня пробрало дрожью отвращения.

Дядя Миша выглядит как лесник-пенсионер в белой рубахе, Ядвига Дорофеевна в кожаном пиджаке с молодыми озорными глазами, с любопытством осматривала жилище Лешего. Выглядела она как модная моложавая родственница из города, приехавшая проведать непутёвого родственника.

Вообще-то, у Лешего дом нетипичный, это же просто каптёрка, приспособленная под сон и заваривание лапши быстрого приготовления, в комплексе нежилых зданий Пескосклада. И то, что Леший увлекается радиодеталями и наукой, в жилье чувствуется, а вот то, что он Леший — нет.

Дядя Миша вальяжно разжёг ароматическую свечу на столе и подвинул сахарницу поближе к гостье.

— Заварка-то, Ядвига Дорофеевна, нонче какая-то странная пошла. Будто наполовину из пыли с дорог Цейлона сделана.

— Да ты вспомни чай третьего сорта, грузинский, времён СССР, — предложила в ответ Ядвига Дорофеевна. — Они же чайный лист вместе с ящиком рубили! Наливай давай, раз другого ничего нет. Вспомним эпохальные события.

— Тоже мне, эпохальные события. Ничего особенного, разве что тогда махорку продавали, а сейчас её днём с огнём не сыщешь.

— Махорку сейчас можно на Wildberries приобрести, а вот времена были вполне себе судьбоносные. А вот скажи-ка мне, хранитель леса, каково тебе жилось тогда, к примеру, при товарище Сталине?

— Всё было, как в старой сказке: чем дальше, тем страшнее. Времена бывали разные, порой непростые. Но при Иосифе Виссарионовиче порядок стоял крепкий! — Леший потряс стариковским кулаком над столом, чем вызвал у Ведьмы улыбку. — Не смог выполнить план по лесозаготовке, поедешь рубить его в других местах, ближе к Северному ледовитому океану. Говорили, что так сочетается работа с перевоспитанием. Всё, что фашист вырубить не успел, повырубали, ироды.

Ядвига Дорофеевна потянулась и зевнула:

— Железный порядок оно, конечно был. Как сейчас помню, тридцать седьмой год, зима и я, бросив свою избу, бежала на Кавказ, потому что надо мной висела статья восемьдесят пятая.

— Не припомню такой, — честно признался Леший. — Это неуплата налогов? Или политическая?

— Нет, то была семьдесят девятая, политика — пятьдесят восьмая, а моя — подделка денежных знаков. Ну, что смотришь? Времена были такие, я выживала как могла. А чтобы не уехать на Колыму, перебралась на Кавказ, где поднимала овцеводство.

— Меня тоже привлекли к работе в совхозе добровольно-принудительным порядком. Так и сказали: хошь записывайся, хошь расстреляем. У советской власти была своя методика вовлекать население в трудовой процесс. Но, при Сталине повысился уровень дисциплины и ответственности среди граждан, снизились случаи хищений имущества. Никто не смел прикоснуться к чужому добру. К сожалению, то, что здесь от леса осталось, не являлось моей частной собственностью, считалось всё государственным ресурсом. Эх…

Ядвига Дорофеевна покачала головой.

— Знаю, как они не смели прикоснуться, — усмехнулась ведьма. — Банд было сколько, ужас. Зато потом стало полегче дышать. Возьми хотя бы Никиту Сергеевича. Оттепель — времена свободы мысли, обновления. Головокружение от перемен. Я тогда пылесос купила. И телевизор первый свой, «КВН-49».

— Хрущёв, безусловно, великий экспериментатор. Проявлял инициативу в разных сферах. Запустил освоение целины, пропагандировал выращивание кукурузы, отправил первого космонавта в космос. Однако реализация многих проектов оказалась не очень. Например, вспашка целины привела к эрозии почвы и пылевым бурям. А все потому, что полям деревья нужны, лесополосы по краям, чтобы не сдувало с них плодородный слой. Поторопились. Всё быстрей-быстрей надо… Кроме того, при нём не приняли решения и мой лес восстанавливать, а это дисбаланс экосистемы, — погрузившись в воспоминания, Леший нахмурился.

— А Леонид Ильич? — спросила Ядвига, прищурившись.

— Ох, ну тут всё ясно, — отозвался дядя Миша с усмешкой. — Исправлял он промахи предыдущих правителей, да так ловко, что народ вздохнул спокойно. Работали потихоньку, зарплату ждали, знали точно, сколько денег принесёшь домой, и какая колбаса на столе окажется. По выходным «Голубой огонёк» для души. Тишь да гладь. Настоящая идиллическая картина, ей богу.

— Эх, мотыляло нас туда-сюда, — вздохнула Ядвига. — То жутковатые сталинские времена с железной дисциплиной. Потом пришла хрущёвская оттепель — романтика и хозяйственный хаос. А Леонид Ильич обеспечил уютную стабильность, такую, что мы расслабились сильно. А потом явился, как чёрт из коробочки, Горбачёв…

— Ой-ой, обещал нам свободу и перемены, аж глаза у народа заблестели, загорелись, — фыркнул дядя Миша. — Нам-то оно зачем понадобилось? Тысячу лет я обходился без демократии этой. Эх, лес мне лишь свой жалко. Леса он обещал только беречь, а восстанавливать не обещал. Вот такая свобода получилась — шума много, толку мало.

Я только изредка поглядывал на экран, всё больше слушал это безумное чаепитие. Дорога от Сочи до Краснодара была долгой и живописной. Пока два двоедушника, изображая старых друзей, прихлёбывали дешёвый чай, перебирая воспоминания о молодости, я сосредоточенно вёл машину, размышляя над одним любопытным наблюдением.

Мы с Василисой тоже прожили не одно столетие, видели взлёты и падения империй, но никогда не говорили о тех временах. Как-будто молодое тело накладывало и определённую роль, в которой подобные диалоги были неуместны.

За окном проплывали горы, покрытые снегом и небольшие посёлки, мы ехали по узкой дороге, петляющей вдоль побережья. Откуда-то изнутри поднималось ощущение, что прошлое вовсе не такое далёкое, каким кажется.

— Василиса, — улыбнувшись, завёл я разговор. — а почему мы никогда не говорили о событиях тех времён, какие отпечатки прошлое оставило в нашем сознании? Может, тряхнём стариной и побереди́м?

Она нахмурилась и посмотрела на меня, как на человека, который сморозил глупость.

— Помнишь песню: это было, было и прошло? Прошлое, Вадим, должно оставаться в прошлом. Ничего бередить мы не будем. И трясти тоже ничем не станем. Все попытки вернуть былые времена бесполезны и глупы, — в её голосе слышались лёгкие нотки раздражения. — Жить нужно здесь и ценить то, что у тебя есть сейчас.

В чём-то она была права. Жить нужно здесь и сейчас.

Я живу много столетий, меняются эпохи, меняются границы и названия стран, не меняется лишь одно — чувства людей.

Любовь, ненависть, безразличие, благодетель или же стремление к власти и богатству — всё это сопровождает человечество на протяжении всей истории.

Моя человеческая душа, человеческое начало, очень сильно влияет на восприятие действительности. Я переживаю все те же эмоции, что и обычные люди. Я люблю музыку, люблю смотреть фильмы, провожу время за играми на приставке. Искренне радуюсь, печалюсь, злюсь и конечно же, я тоже могу влюбиться.

Руслан и Горыныч-Никос — новые двоедушники. Ещё до конца не поняли свою природу. Они проживают свою первую человеческую жизнь. Ещё остро желание жить полной жизнью, взять от неё ВСЁ. Но впереди у них вечность, если, конечно, не лезть на рожон.

Возможно, через пару веков Горыныч наиграется в человека и примет свою судьбу. И Будулай вернётся…

Вот только есть ли у человечества эта пара веков?

Пока мои мысли витали далеко, трансляция прямого эфира продолжалась.

Наши «старички» успели обсудить почти всё — от загадочных неопознанных объектов до таинственного снежного человека.

Допили чай и теперь Ядвига бодро приставала к дяде Мише.

— Ну, хватит болтать ни о чём, — произнесла она, отставляя пустую чашку в сторону. — Давай-ка прокатимся с ветерком, покажешь мне местные красоты.

— С каким ещё ветерком? — ответил он с лёгкой усмешкой. — Такси твоё давно уже укатило назад в Краснодар.

— А мне ведомо, что у тебя есть мотороллер «Муравей», — хитро улыбнулась она.

— Откуда ведомо? — прищурился Леший.

— Оттуда, что я ведьма, — с усмешкой ответила Ядвига. — Да вон же он у тебя во дворе стоит, брезентом накрыт, старый ты дуб!

— Это ты права, крепкий я ещё. А про мотороллер — да я на него лет сто не садился! Ну ладно, насчёт ста, это я загнул, но лет двадцать точно.

— Ну, он же на ходу, — уверенно сказала ведьма. — Поехали, покажешь мне, что тут есть.

— Э-э-э, да декабрь на дворе, так-то. Прохладно для мотороллера, — поёжился дядя Миша, видимо, представив эти поездку «с ветерком».

— Снега почти нет. А для сугрева у меня зелье есть специальное.

Она загадочно улыбнулась и зашуршала в своей огромной сумке, что-то легонько звякнуло и на свет появилось два небольших пузырька с ярко-зелёной жидкостью внутри.

Камера зафиксировала последний взгляд Лешего, который потянулся к телефону, а затем экран потух.

Я взял в руки свой телефон и набрал сообщение Руслану, попросил проследить за Лешим и Ведьмой, который скоро появится в посёлке, чтобы они там опять случайно кого не прокляли.

В ответ мне прилетело короткое «Ок».

А мы тем временем проехали Джубгу и повернули направо, в сторону Краснодарского водохранилища.

Когда мы въезжали в Колдухин, то Руслан скупо сообщил, что «Старики полюбовались администрацией, озером, несанкционированной свалкой и закрытым клубом. Идут к библиотеке».

Поэтому вскоре мы припарковались у здания библиотеки — старого, приземистого здания, которое помнило ещё первых пионеров с горнами.

Картина, открывшаяся нам, представляла собой столкновение цивилизаций.

На ступенях библиотеки стояла Ядвига Дорофеевна. В своей кожаной куртке и с модной стрижкой она выглядела как постаревшая рок-звезда, случайно заехавшая в места своей молодости.

Рядом, опираясь на трость, отчего слегка напоминающий доктора Хауса, стоял дядя Миша — Леший, воплощение самой земли, одетый в тёплый бушлат.

А перед ними, размахивая руками, как ветряная мельница в ураган, эмоционировал Платон Аркадьевич.

Его очки запотели, пальто распахнулось, а один из концов длинного шарфа покоился на досках крыльца, как хвост дракона.

Руслан не то, чтобы следил за ними тайно. Он стоял чуть поодаль, метрах в двадцати, спрятав руки в карманы. При этом всем своим видом демонстрировал острое желание превратиться в барсука и закопаться поглубже.

Мы с Василисой вышли из машины. Воздух ударил в лицо резким контрастом, он заметно отличался от сочинского, был свежий и бодрящий. Мороз приятно щекотал лицо тысячами мелких холодных иголочек.

— … Вы просто не хотите проанализировать очевидное! — донёсся до нас голос Платона Аркадьевича. Он звучал тонко и возбуждённо, разрезая спокойствие посёлка лекторским профессорским тоном.

Профессор был в одном лице: нашей наукой, библиотекарем и искателем запретных тайн, как реинкарнация агента Малдера, но без значка агента ФБР.

— Вы смотрите, но не видите! Колдухин — это не просто дыра на карте, это скорее пуп земли! Здесь сходятся лей-линии! Здесь каждый камень кричит о великой магической тайне времён сарматов!

Ядвига достала портсигар, с щелчком открыла его и закурила, выпуская дым ноздрями, словно маленький, но очень ядовитый дракон.

— Мужчина, — сказала она скрипучим, как несмазанная петля, голосом. — Вы бы шарфик поправили. И продолжили свою историю. Мне оооочень интересно.

— Вот! Сразу видна интеллигентная женщина. Не то что эти скептики вокруг! — подобрался Платон Аркадьевич, не чувствуя тонкой иронии Ведьмы. — Я всё вижу по глазам! Вы тоже что-то чувствуете! Вы, — он ткнул пальцем в дядю Мишу, — Вы выглядите так, словно только что вылезли из-под коряги! Это неспроста! Это признаки атавистической памяти предков!

Дядя Миша тяжело вздохнул. В этом вздохе слышался шум вековых сосен, которые скрипят на ветру. По его лицу было видно, что находиться он тут не хочет, а как смыться — не знает.

— Нормально я выгляжу. И нет у меня никакой атеистической памяти.

— Атавистической! — поправил его профессор.

— И её нет. У меня только пенсия и работа двадцать четыре на семь. Вместо памяти — телеграмм-канал.

— Это вредно — в Вашем возрасте читать соцсети. От этого Альцгеймер развивается! — напирал на него профессор. — Пойдёмте за мной, в ногах правды нет!

На наших глазах профессор увлёк за собой в недра библиотеки тех, кого со стороны можно принять за его ровесников — Ядвигу Дорофеевну и Михаила Анатольевича, Ведьму и Лешего.

Этот нехитрый манёвр лишает возможности смотреть со стороны на это общение, не вмешиваться, и ждать, чем всё закончится. Но нам такой вариант не подходил.

Чертыхаясь, я двинулся следом, то же самое сделали Руслан и Василиса.

Библиотека. Я тут бывал. Не сказать, чтобы легально, но доводилось.

Профессор произвёл некоторую перестановку. Теперь основной зал библиотеки оборудован в миниатюрное подобие лекционного, который, впрочем, можно использовать и в качестве читального. Сейчас посреди помещения царствует кафедра (откуда только взялась), за которой стоял, весь из себя одухотворённый, Платон Аркадьевич.

Не знаю, результат ли это хорошей подготовки профессора, то есть, он заприметил «гостей» заранее и поставил чайник, либо он сам до этого пил чай. Однако сейчас Ядвига Дорофеевна и дядя Миша сидели за одним из столов, а перед ними стояли чашки с чаем.

Ишь, ты! Леший её поил чаем, теперь профессор пытается. Эдак ведьма решит, что Колдухин — столица одиноких пожилых мужиков и дешёвого чая.

Профессор, взмахнув веером тонких пальцев и сложив их в сложную фигуру на груди, откашлялся, призывая к вниманию собравшихся в библиотеке.

Его узкие плечи заметно приподнялись, придавая фигуре почти театральную позу. Он смерил меня, Василису и Руслана мимолётным взглядом, не удостоив особого внимания. Чай тоже не предложил.

Его губы растянулись в загадочной усмешке, обнажив слегка пожелтевшие зубы.

— Тайны, друзья мои… а также те, кто пришёл позже и без приглашения, — глубоким бархатным голосом произнёс он, обращаясь ко всем разом. — Эти стены знают немало секретов. Сегодня мы узнаем истину.

— Истина где-то рядом, — пробормотал Руслан.

Ядвига Дорофеевна откинулась на казённом деревянном стуле, уложив руки на колени и изучающе наблюдала за происходящим. Её серо-голубые глаза сверкали из-под тёмных ресниц. У неё могло возникнуть ощущение, что мы специально устроили для неё это шоу. Однако реальность ещё сложнее, сюрреализм был постоянным спутником жизни в Колдухине. Привыкаешь к такому не сразу.

Руслан присел на краешек стула, как молодой наивный журналист, который не знал, зачем его прислала сюда редакция.

Мы с Василисой заняли позицию позади всех, но поближе к выходу.

— Тут! — профессор выставил вперёд руки словно собрался продемонстрировать фокус в стиле Копперфилда. — Среди полей, озёр, рек и лесов — множество тайн!

— Да тут даже лесов нет, — угрюмо возразил ему Леший.

— Это была глупая «реплика с мест», — отмахнулся небрежно Платон Аркадьевич. — И сути дела не меняет.

Профессор откашлялся и взял с кафедры потрёпанный листочек.

— Мной подготовлено исследование, которое систематизирует и анализирует свидетельства о мистических и сверхъестественных явлениях на территории Краснодарского края, — затараторил он. — Проанкетированы одиннадцать местных жителей пенсионного возраста. Анализируются краеведческие источники, легенды о «Пшадской деве». Рассматриваются случаи «пропажи» туристов у водоёмов после отмены уголовного наказания за самогоноварение. Изучаются предания об «одноглазом грузовике». Намечена этнографическая экспедиция для целей проверки адыгского поверья о «Лысой горе». Но центром этих невероятных события является место схождения энергетических линии земли. Тут водятся Домовые и Водяные, Русалки и богатыри. Это место особенное и не просто так оно называется гордым именем… Колдухин!

— Извините, конечно, Платон Аркадьевич, — осторожно приподнял руку Руслан, пытаясь сохранить серьёзность тона, — но кроме рассуждений о прекрасном, у Вас есть какие-то доказательства существования мистики?

Профессор, который, безусловно, помнил Руслана ещё по секте, посмотрел на него холодно и неприязненно.

— А ещё у нас, кроме невероятных и таинственных феноменов, есть и наркоманы. Если вы посмотрите назад, то увидите образчик этого печального явления.

— Это сейчас обидно было, — буркнул Руслан, скрестив руки на груди. — Я, может быть, экстрасенс. Может, леший с тонкой душевной организацией.

— Тонкий леший! — передразнил Платон с ядом в голосе. — Голубчик, это только когда Вы своими солями закинетесь, то Вашему поражённому запрещёнными веществами мозгу кажется, что Вы леший! Или снежный человек, скрещённый с чупакаброй! А в реальности Вы бегаете голыми по полям аки дикий зверь и воете на луну!

— Не было такого! — искренне возмутился Руслан.

— Что, кто-то бегает по полям? — спросила Ядвига Дорофеевна.

— Да, если забыть на минутку проблему наркомании, то у нас в округе и правда водится оборотень.

Ядвига с интересом посмотрела на Руслана. В её взгляде читалась профессиональная оценка. Вероятно, она каким-то образом вычислила, что тот является оборотнем.

— Это не я, — пробормотал Руслан. — Я не люблю по полям скакать. Я не козёл.

— Платон Аркадьевич, — я посчитал нужным вмешаться. — Вы зачем гостей посёлка пугаете своей мистикой?

— А что Вы, Вадим, хотите сказать, что никаких сверхъестественных явлений не существует? А как же оборотень?

— Да какой ещё оборотень⁈ Платон Аркадьевич, это обыкновенный квадробер, его из города на излечение к бабке Агафье привезли.

— Вы просто закрываете на всё глаза. Не видите очевидного. Это всё серость невежества. Тайны существуют! А Агафья чуть ли не в открытую заявляет, что ведьма! Да все об этом знают!

— Агафья Петровна вообще-то доктор, — вступилась за нашу знахарку Василиса. — Это я Вам как представитель полиции говорю. Она уважаемый человек, просто практикует всё больше народные средства. Травы, настои, массажи, прогулки, свежий воздух.

— Но то, что Вы называете народной медициной — это прикрытие колдовства!

Ядвига Дорофеевна от этих слов хитро улыбнулась, но промолчала. Она вообще во время этих дебатов всё больше помалкивала и смотрела на присутствующих с интересом.

На секунду воцарилась тишина. В помещении, кроме профессора, присутствовал оборотень-барсук, Водяной, Ведьма, Истинный маг и Леший. Не хватало только подтянуть Кузю и семейство Кикимор.

И вся эта честная компания слушала рассуждения профессора об очевидном-невероятном и ожидала, когда из-за стеллажей выйдет Эрнест Мулдашев.

— Да откройте же вы глаза! — всплеснув руками, полным драматизма голосом произнёс профессор. — В мире полно магии и мистических существ! Они среди нас! Они ходят по нашим улицам, дышат нашим воздухом! А вы чуть что, да она доктор, а этот квадробер, да вам всё показалось! Это вам, Платон Аркадьевич, кажется после казахского «Хэннеси»! Нет, батеньки! Это не от коньяка, а от неумения видеть очевидное.

Я посмотрел на часы. Половина пятого, скоро уже и солнце сядет, а мы тут застряли в библиотеке на кружке любителей РенТВ.

Пришлось мне встать, подойти к профессору и положить ему руку на плечо.

— Платон Аркадьевич, — сказал я тихо. — Послушайте меня. Я почтальон. Я каждый день хожу по этим улицам. Я знаю каждую собаку и каждую бабушку. Если бы у меня хоть одна мистическая сущность получала почту, я бы заметил. Не хочу обесценивать Ваши исследования, но… Самое таинственное тут — это отсутствие асфальта, пункта выдачи «Озон» и сетевого магазина «Пятёрочки». Вот тут есть, от чего задуматься.

Моя «Буханка» остановились у широких ворот, которые оказались наглухо запертыми.

Мы, то есть я, Василиса, Леший дядя Миша и наша гостья Ядвига Дорофеевна приехали к бывшей конюшне Дворового в селе Лабинка и обнаружили, что она заперта.

— Это точно тут? — спросил я у дяди Миши, потому что раньше мне не доводилось кататься в Лабинку.

— Да, — сердито подтвердил Леший. — Только у Панкрата завсегда было открыто и кони бродили свободно. Однако же, никогда не сбега́ли.

Я заглушил мотор и вышел. Следом за мной стали выходить все.

— Узнаю, что да как, — уверенно сказала Василиса, проверила, на месте ли удостоверение и двинулась к конюшне.

Она миновала ворота и направилась к ведущей в строение массивной двери, привлёкшей её внимание звонком, расположившимся сбоку, на стене. Я смотрел ей вслед, очарованный каждым движением. Загляденье. Стройная фигура, уверенный шаг. Словно сама природа создала её, чтобы продемонстрировать истинную красоту. Василиса была не только магом, но и прирождённым представителем власти, умеющим держать всё под контролем.

— Эх, теснота эта прокля́тая, машина твоя, Вадим… не по душе мне в этой железной коробке, — тяжело вздохнул дядя Миша и печально посмотрел в окно автомобиля. — И замкнутые, и открытые пространства терпеть не могу, душит меня теснота и простор этот пугает. Устал я от всего. Только лишь среди живых деревьев моих родных ощущаю себя дома. Там, где шёпот листьев и запах влажного мха наполняет воздух жизнью, лишь там моя душа обретает покой. Вернуться бы, да вот беда — некуда, нет леса моего.

— Слушай, Михаил Анатольевич, — отозвался я, опираясь спиной на тёплый бок машины. — Не знаю я, что с твоим лесом делать. Ты мои идеи отвергаешь, своих не предлагаешь. Нытьё не выход.

Ядвига Дорофеевна тем временем обошла машину, критически оглядывая окрестности. Она двигалась плавно, словно плыла над землёй и всё время принюхивалась.

Тем временем Василиса уже беседовала с какой-то женщиной у входа в конюшню. Женщина была крупная, монументальная, в ярком жилете поверх футболки. Даже отсюда было видно, как она активно жестикулирует, что-то рассказывая.

— Место, конечно, интересно и силой его покойный Дворовой наполнил, — проворчала Ядвига, останавливаясь возле нас. — Но только мне оно не подходит. Мне дом нужен, убежище. А конюшня… Она конюшней и останется. Энергетика тут всё больше про животных, а моя стихия — Земля, мне нужны растения, Жизнь и Смерть.

— Я так Вам и сказал сразу, — пожал я плечами, — До того, как Вы произнесли, цитирую: «Не умничай, Вадим Иванович, яйца курицу не учат, надо посмотреть, что за место освободилось». Поэтому претензий не принимаю.

— Не язви, — отмахнулась Ядвига. — Дай бабушке подумать.

Надо сказать, что кроме разговоров про дела минувших дней и политиков, Леший и Ведьма действительно много поговорили, и теперь она примерно имела представление об этой местности.

И просьба свозить её до того, как солнце сядет, на конюшни, меня порадовала. Это значит, что вариант переезда в нашу округу она всё-таки рассматривает.

Другое дело — конюшни. Каждый двоедушник наполняет своё жильё своей энергетикой, а Дворовые — народ особенный.

Ядвига отошла от машины на несколько шагов, туда, где грунтовка переходила в заснеженное поле. Солнце вышло из-за туч, заливая всё светом уходящего дня, но вокруг Ядвиги словно сгустилась тень.

Она сунула руку во внутренний карман своей куртки и извлекла нечто, блеснувшее на солнце тяжёлым, маслянистым золотом. Здоровенный перстень, массивный, явно мужской, старинной работы. На нём были выгравированы буквы «П I». Пётр Первый? Павел?

Спрашивать мы не стали. Ведьмы имеют право на личные тайны.

Ядвига достала из кармана толстую красную нитку, продела её сквозь кольцо и завязала узелок. Всё это она проделывала с такой обыденностью, словно собиралась пришить пуговицу, а не колдовать.

Вытянув нитку с подвешенным на ней кольцом, она запела.

Тихо, себе под нос, но в тишине её голос прозвучал неожиданно чисто и молодо:

— Лу-у-уч солнца золото-о-ого… Мглы скрыла пелена…

Я переглянулся с Лешим, тот пожал плечами. Что мы можем знать про ведьмовство? Я дух Воды, он — леса.

— И между нами… сно-о-о-ова… Вдру-у-у-уг выросла стена… — продолжала мурлыкать Ядвига.

Со стороны это смотрелось забавно.

С вытянутой рукой она начала медленно, как поисковый радар, вращаться вокруг своей оси. Ядвига чуть раскачивалась, её взгляд был слегка расфокусирован, устремлён куда-то сквозь горизонт.

Вращение было неспешным, золото ловило солнечные блики, а вокруг Ведьмы воздух стал плотнее, наэлектризовался. Волоски на руках у меня, хотя я был метрах в десяти — встали дыбом. Ведьма знала своё дело и искала то, что откликнется на её призыв.

В какой-то момент перстень дёрнулся, как поплавок на удочке, словно его потянул невидимый магнит, и натянув нитку, стал быстро-быстро вращаться. Ведьма поменяла угол, вращение прекратилось, тогда она вернулась к тому же направлению, кольцо снова ожило.

Ядвига фыркнула, резко дёрнула руку вверх, отчего кольцо по инерции подлетело, и она ловко поймала его в кулак.

Наваждение спало. Песня оборвалась.

Она поджала губы, как учительница, которая собирается выставлять оценки после контрольной, и в её осанке появилась властность.

— Ну что, Вадим, — её голос звучал уже без старческого дребезжания, твёрдо и звонко. — Нам туда. В этом направлении.

Она вытянула вперёд палец, как полководец, указывающий направление кавалерийской атаки.

Я подошёл ближе, вглядываясь вдаль.

— Туда? — скептически переспросил я. — Ядвига Дорофеевна, там ничего нет. Это просто поля. Так сказать, степь да бурьян. Ну, то есть, сейчас там снег, конечно, но сути дела это не меняет. Да и не проедем мы туда.

— Обязательно проедем, — безапелляционно заявила ведьма. — Наш путь намечен. Вектор поиска определён. А не проедем — ножками пройдёмся. Зря я, что ли, трачу своё драгоценное время? Там точно есть подходящее место. Чувствую я.

Она повернулась в направлении Василисы, которая всё ещё стояла у конюшни, беседуя с женщиной, и лихо сунула два пальца в рот.

Свист раздался такой, что, казалось, само небо треснуло. Если бы тут был представитель министерства обороны, то он наверняка бы заинтересовался Ядвигой как в новом виде оружия, акустического типа. Соловья-разбойника кондрашка бы хватила от зависти. Лошади в конюшне испуганно заржали. С крыши заполошно вспорхнула стая воробьёв. Даже дядя Миша, стоявший рядом, страдальчески схватился за свои поросшие крупным волосом уши.

— Тьфу ты, японский городовой Цуда! — выругался он. — Ядвига! Предупреждать же надо! Я сейчас следом за Панкратом чуть не отправился!

— Нежные все стали, — небрежно фыркнула ведьма, с довольным видом посматривая на нас и пряча кольцо обратно в карман. Очевидно, что шокировать окружающих доставляло ей удовольствие. — Василиса! Сворачивай дипломатию! Поехали! Вадимка нас хочет по полям покатать.

Василиса, быстро попрощалась с очумевшей директрисой и побежала к нам.

Мы сели в машину.

— Ну что там с конюшней? — спросил я Василису.

— АНО «Кубанский центр коневодства», — доложила она, непроизвольно потряхивая головой, так как будто пыталась вытряхнуть из ушей звон после ведьмовского свиста. — Если в двух словах, то Панкрат, оказывается, завещание оставил, нотариально заверенное им ещё десять лет назад. Землю, строения и самих коней — всё отписал некоммерческой организации. Тётка эта — директор. Говорит, будут развивать иппотерапию и возрождать традиции конного спорта.

Я уважительно кивнул, заводя машину, пока Леший помогал взобраться в салон Ядвиге.

— Молодец Панкрат. Никто не хочет думать о смерти, но приготовиться к ней стоит.

— А ты когда-нибудь составлял завещание? — спросила Василиса.

— Последние лет двести сразу так делаю, как только полтинник стукнет, — без раздумий ответил я.

— Так что, сама по себе эта конюшня нашей гостье не понравилась? — сменила тему Василиса.

— Нет, — я покосился в салон. Пассажиры мои расселись, можно трогаться. — Зато у нас теперь есть какой-то там вектор поиска. Только не спрашивай меня, что сие означает, я и сам не знаю.

— Давай, двигай, краевед-экскурсовод, — ехидно отреагировала Ведьма, снова превращаясь в ворчливую старушку. — Погнали, пока солнце совсем не сéло.

Я вздохнул, включил передачу и вывернул руль. УАЗик послушно сполз с грунтовки в снег. По счастью, снега в наших краях выпадает немного, а машина, как ни крути — внедорожник.

С другой стороны, подумал я, плавно разгоняя «Буханку», это не скучно. Кто-то пятничным вечером идёт в бар, а я катаю Ведьму по полям, искать новый дом для нечистой силы.

— Эй, шеф, включи музыку, что ли, — проворчала с заднего сиденья Ядвига.

Осенью я установил неплохую акустику, а вот флешки у меня не было, так что из колонок, хрипя и потрескивая, полилась музыка радиостанции «Наше радио».

Мы успели прослушать одну песню и один рекламный блок (мне показалось, что рекламы больше, чем музыки), когда путь нам преградил забор.

Мы всё ещё были в полях, причём далеко от населённых пунктов, а забор представлял собой кривой ряд асбестовых труб в качестве опор и натянутой между ними колючей проволоки.

Я заглушил машину и мы все вышли в поле, чтобы получше рассмотреть возникшее перед нами препятствие.

Забор был старым, многие трубы от времени накренились, иные и вовсе упали, а проволока подёрнулась ржавчиной.

По ту сторону забора переплелись заросли низкорослого кустарника и деревьев, которые сейчас, зимой, казались чёрными и даже немного жутковатыми.

— А это у нас что за чертовщина? — спросил я, глядя на этот ансамбль асбеста и колючей проволоки.

Василиса прищурилась, высматривая что-то, кивнула на ржавую табличку, такую выгоревшую от солнца, что почти не читаемую.

— Это не чертовщина, — пробормотала она. — Лабинская ботаническая станция. Вернее, то, что от неё осталось. Наверное, она была ею ещё при Союзе, а сейчас, как видно, забросили.

Справа от нас виднелись очертания заброшенных садов. Потемневшие от времени скрюченные деревья торчали из сугробов, как щупальца морских монстров.

— Михаил Анатольевич, — обратился я к Лешему. — А справа от нас, это Колдухинские сады?

— Ну да, дальний край. А здесь и правда, ботаники были, — ответил Леший, поправляя шапку. — Кусты свои дурацкие разводили. К сожалению, ничего секретного, ничего для меня полезного, интересного и экзотического. Фуфло, и даже им, как я погляжу, заниматься перестали.

Ядвига не обращала внимания на нас, прошла к забору и присела. Её пальцы ловко разрыли снег, обнажая скрытые под сугробом сухие стебли.

— Это для вас, медноголовых, ничего особенного, — усмехнулась она, поднимая растение. — А для бабушки — целый клад. Вот, например, «Иван-да-Марья». И вот ещё болиголов… зверобой и по мелочи, — она подняла голову, отряхивая с выцветших травинок снег. Глаза её озорно блестели. — Это вам, несведущим, не просто травки. «Иван-да-Марья», к примеру, — это связь между миром живых и мёртвых.

Любопытная травка, отметил я мысленно. Надо бы полистать магические книги, почитать подробнее.

— Вон, гляньте, — Ядвига подняла руку, указывая куда-то за забор.

За забором простиралась земля, которую с одной стороны огибали поля, а с другой — межа с садами. Территория представляла собой небольшой естественный амфитеатр, мягко спускающийся вниз, совсем не похожий на крутой овраг, а скорее на уютную лощину, густо покрытую многолетними растениями, которые росли совершенно беспорядочно и бессистемно.

Посреди этого буйства располагался невзрачный кирпичный домик. Он одиноко стоял, окружённый диким нагромождением кустов и деревьев.

Сад, если это был сад, наверное, когда-то был красив, но сейчас выглядел как декорация к фильму ужасов.

— Слушай внимательно, Вадим, — Ядвига встала, отряхивая юбку от снега. — Я на эту сделку не напрашиваюсь, однако коль уж твоим людям так важен их первенец, то мне вот этот домишко подойдёт. Переберусь туда, обстроюсь, порядок наведу. Ваша задача вместе с родственничками добыть мне его. Таково моё предложение.

Я прищурился:

— Ядвига Дорофеевна, а Вам не кажется, что за одно простое проклятие целый дом — это малость дофига?

На мои слова она только ухмыльнулась. Потом присела на корточки, быстро очертила круг на снегу, а от него стрелу, указывающую прямиком на дом. С ближайшего куста сорвала несколько пожухлых листочков, бросила их в центр круга. Что-то пробормотала, и я услышал странный звук — словно где-то далеко раздался звонкий треск льда. Она достала тяжёлую металлическую зажигалку с символом «Harley-Davidson», и крутанула колёсико. Листочки сухие мгновенно вспыхнули, ярким, почти белым светом. На мгновение от них даже потянулась вверх струйка белого дыма. Но тут, словно внезапный порыв ветра сдул листы из круга, огонь исчез, оставив после себя лишь лёгкий пепел, смешивающийся со снегом.

— А что⁈ Это многое объясняет! — воскликнула ведьма.

Её глаза блестели насмешкой, но в глубине зрачков мерцало что-то опасное, как отблеск далёкой молнии на горизонте.

Мы с Василисой только молча переглянулись.

— А на твой вопрос, Вадим… Не просто дом, а конкретно этот дом и весь участок. И нет, не кажется мне, Вадим, что это дофига. Потому что… Знаешь, я ни на чём не настаиваю. Хотите, сделаем так, не хотите, то приятно было иметь дело. Но! Ежели вы всё же решитесь его для меня выкупить… То есть важная деталь. Он мне нужен «чистым».

— Это как, «чистым»? Клининг заказать? — я попытался улыбнуться, хотя в голосе мелькнула нотка раздражения.

Она засмеялась, низко и чуть хрипло, как подобает истинной ведьме.

— Э, нет, не клининг, — её тон стал почти нежным. — Поверь мне, отмою я его сама. Имею в виду без обитателей, милок. Обитатели мне не нужны.

— Жильцы? — переспросил я, прищурившись — По-моему, там никто не живёт.

Её улыбка стала шире и я почувствовал себя школьником, которого поймали хулиганы.

— Вот тебе каламбур, — она чуть подалась ко мне, и я уловил от неё запах ароматизированных сигарет. — В доме никто не живёт. Но в нём «кто-то не живёт». Понял? Не понял? Ну, ничего, разберёшься, чай, не первый день на свете, не первый век. Всё услышал, касатик?

Я лишь молча кивнул, прикидывая, под каким соусом подать эту информацию Борису Сергеевичу. Выкупить ботаническую станцию мне не по силам и не по деньгам.

— Вот и славно. А теперь вези бабушку в райцентр. Поеду обратно в свою обитель на автобусе.

— Может быть, Вы… — начал я, но она тут же оборвала меня, не дав договорить.

— Знаю, знаю, что ты хочешь пригласить меня погостить. Но я сразу отказываюсь. Устала я. Но вы с Василисой молодцы, спасибо, люди добрые, что сопроводили меня, показали… — она махнула рукой в сторону дальних полей, заросших пустырём. — Может, это ботаническое местечко среди ваших заброшенных садов мне и подойдёт. Глядишь, корни пущу.

Я не знал, шутит она или говорит серьёзно.

— Ну, спасибо, Ядвига Дорофеевна, — выдавил я, — хотя бы за такое предложение по Ярославу.

Вечер.

Василиса сидела на диванчике и задумчиво вертела в руках пустую чашку.

Перво-наперво, после того как мы отвезли Ведьму в райцентр (спасибо, что не потребовала довезти её до Краснодара), мы вернулись домой да заварили вкусного чая.

Ночь чёрным пятном заполнила окна. Глядя в темноту, я подумал, что давно следовало обзавестись шторами. Или рулонные жалюзи повесить, пожалуй, так даже будет проще. А пока любой прохожий с улицы может нас увидеть, если подберётся поближе.

Руслан, судя по звукам, дрых внизу, в подвале. Его можно было услышать, если немного напрячь слух: где-то в глубине дома раздавалось приглушённое, довольное милое посапывайте.

Тишину нарушил едва слышный звук скрипнувшей ступеньки. Я поднял взгляд и встретился глазами с Кузьмой, который, как всегда, бесшумно появился из тени. Его огромные глаза блестели, он смотрел на Василису.

— Рад видеть Вас, прекрасная Василиса, — Кузьма поклонился театрально с преувеличенной грацией. — Ваш облик, как всегда, вселяет в меня свет и счастье. Ну и тебе привет, Вадим, — добавил он, небрежно помахав рукой. — Докладываю: Руслан вернулся и спит, как положено барсуку. Ему можно только позавидовать.

— Здорово. А мы тебе из Сочи печенья привезли, — ответил я. — Слушай, Кузьма, скажи, пожалуйста, вот о чём. Там в полях, на краю садов, стоит заброшенный дом. Ботаническая станция или что-то в этом роде. Ты там когда-нибудь бывал?

Кузьма некоторое время молчал, явно обдумывая вопрос.

— Нет, — наконец произнёс он. — Это слишком далеко. Даже когда вы рассуждаете о Пескоскладе, то я и там никогда не бывал. Это вне моей, как бы сказать… сферы.

— А на кирпичном заводе? — уточнил я.

— На заводе? Я был в тех зданиях пару раз, там есть несколько старых зеркал. Но мне там очень неуютно. Это место не дом. Оно чужое, холодное. А я живу в пространстве домов, Вадим. Так что нет, туда я не хожу. Это очень… как сказать? Чуждое мне пространство. Фу-фу-фу. Даже думать о нём неприятно.

— Понял, — кивнул я. — Прости, что любопытствую. Просто у меня раньше никогда не было друзей-домовых.

Кузьма приосанился и заулыбался:

— Ну, мне приятно слышать, что ты назвал меня другом, Водяной. А теперь… Давай печенье, а я пойду попробую пройти ту чёртову миссию с вертолётиком в GTA. Второй день мучаюсь.

— Ты думаешь, что загадка Ядвиги про дом касается нежити? — спросил я у Василисы, когда Домовой ушёл.

Пока она обдумывала ответ, начал нарезать лук для соуса Болоньезе. Нож мерно застучал по доске, превращая его в мелкую крошку. Глаза сразу защипало, но я был готов терпеть. Блюдо будет готовиться три часа, мы многое сможем обсудить.

— Именно так это выражение про «не-живёт» я и поняла. Но из-за её присутствия, — ответила она, не отрывая взгляда от окна, — я не стала использовать магию. У меня ведь тоже есть кое-какие секреты, в первую очередь от неё. Думаю, надо съездить туда. Проверить. Когда ты в ближайшее время повезёшь Руслана на тренировку?

— Завтра после обеда. Предлагаешь после этого скататься?

— Предлагаю. Только не будем лезть на рожон, — она была настроена решительно. — Я проверю издалека, хорошо? Ты ведь понимаешь, Вадим, что, как бы там ни обернулось с Борисом Сергеевичем и сделкой с Ядвигой, нежить, если она действительно там есть — это наша с тобой проблема. И решать её придётся нам. Мы не можем махнуть рукой вроде, а, ну ладно, пусть себе сидит, никому не мешает.

Я кивнул, потому что был полностью согласен. Мертвяки, они такие. Проблема, требующая радикального решения.

— Ещё одно, — с мрачной уверенностью добавил я. — Если нежить там, то именно отсутствие Горыныча на мосту позволило прокля́тому существу пробраться в наш мир. Наверняка упырь воспользовался этой лазейкой.

Василиса вздохнула и согласно кивнула головой.

День.

На сегодня я отдал последнюю газету «Про здоровье» бабе Свете, жаждавшей раскрыть тайну чудодейственного рецепта целебной мази «от всего сразу», пришедшего, как утверждали авторы издания, аж с самого загадочного острова Атлантида.

Эта газета мой сегодняшний служебный долг закрыла полностью.

Я выдохнул облако пара, посмотрел на экран телефона и набрал сообщение для Василисы: «Закончил. Еду за Русланом, подтягивайся».

Несмотря на то, что с Русланом мы договорились заранее, он оказался к выходу не готов. Мне пришлось дожидаться его возле двери, переминаясь с ноги на ногу и периодически выражая своё недовольство нетерпеливыми возгласами, чтобы он поскорее собирался.

Он появился из подвала, упакованный в свой новенький зимний комбинезон, заказанный на «Ozon». Этот костюм, мейд ин Чайна, был ослепительно-белый, сильно дутый, шуршащий при любом движении. В таком наряде он напоминал скорее не спортсмена, а зефирного человечка. Эдакий пухлый маршмеллоу, решивший покорить Эверест. Ну или растерянный космонавт, которого высадили не на той планете.

— Руслан, — позвал я, — Ты зачем его нацепил? Испачкаешь.

— Ворчишь прям, как моя мамка, — парировал он. — Перед тренировкой я его сниму. Не переживай.

— Ну, как знаешь.

Я вышел, оставил дверь в дом открытой. Руслан уверенно дошёл до неё, сделал шаг. И замер.

В мире барсуков порог — это не просто кусок дерева или железа, как у людей. Порог — граница, невидимая священная черта между «здесь», где тепло, пахнет едой, домом и безопасностью и «там», где дует ветер, рыщут хищники и есть неиллюзорный риск в любой момент умереть.

Руслан, в котором сейчас было больше от животного, нежели от не особенно успешного человека, всем своим существом демонстрировал нерешительность, стоя на пороге дома.

Осторожно вытянув шею вперёд, так, что наружу выглянул лишь кончик носа, он принюхался, поводил глазами, внимательно озираясь вокруг. Его ноздри подрагивали, ловя ароматы посёлка. Почувствовав дискомфорт, он втянул голову в плечи, спрятался обратно в тепло дома. Дверь осталась открытой, её границу он так и не переступил.

Прошла секунда. Дверь всё ещё была призывно распахнута. Серьёзный, словно собирается брать ипотеку, Руслан высунулся из двери на пять сантиметров. Голова снова двинулась влево-вправо, сканируя горизонт на предмет невидимых угроз. Снежинка упала ему на нос. Руслан едва заметно вздрогнул и снова исчез в полумраке прихожей.

Я закатил глаза. Я видел этот ритуал не первый раз. Это могло продолжаться до весны. Барсуки не любят зиму и не любят покидать свою нору. Барсуки любят норы, жировые запасы, и чтобы их никто не трогал.

— Руслан, — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это в тебе природа играет, инстинкты. Перестань быть барсуком, будь мужчиной! Или хотя бы барсуком, но таким, который сядет в машину. Поехали!

В этот момент тишину улицы разрезал тонкий, высокий звук, напоминающий жужжание рассерженной бормашины. Из-за поворота выехала Василиса.

Ее транспортное средство до сих пор вызывало у жителей Колдухина оторопь, больше, чем первые автомобили у людей конца XIX века.

Электросамокат, к тому же зимой и в нашей не шибко-то асфальтированной сельской местности был вещью уникальной, нетипичной и даже инородной. Однако Василиса была девушкой своевольной, она упорно пользовалась именно им.

Адаптировав его к зиме, на колёсах самоката хищно поблёскивала зимняя резина с шипами.

Она стояла на деке прямо, как валькирия на носу драккара, а её коса, выбившись из-под шапки, небрежно лежала на плече, подчёркивая женскую красоту обладательницы.

Пока Руслан демонстрировал нерешительность у дверей дома, она шумно притормозила у бампера УАЗа, повернула, въехала во двор, припарковала своего двухколёсного друга, оперев о стену дома.

Быстро окинув взглядом сначала меня, потом Руслана, она слегка приподняла уголки губ в приветливой улыбке, грациозно забралась в УАЗ и села на пассажирское сиденье.

Руслан в этот момент предпринимал четвёртую попытку покинуть убежище. Он высунул ногу, обутую в тяжёлый зимний кроссовок, пощупал крыльцо, словно проверяя, не превратилось ли оно в лаву, и снова отдёрнул её.

Василиса изогнула бровь.

— Это он намекает, что не хочет тренироваться? — спросила она.

— Нет. Он борется с экзистенциальным ужасом выхода из зоны комфорта, — вздохнул я. — И с инстинктами, которые советуют ему залечь в спячку до апреля.

Руслан нахмурился и решительно вышел из дверей во двор.

— Не надо обо мне говорить, будто меня здесь нет. Иду я, иду. Уже и выйти из дома спокойно не дают. Спасибо палкой не выгоняют.

Руслан всё ещё ворчал, когда нырнул в заднюю дверь УАЗа.

…

Вскоре мы добрались до проверенного места тренировок. Полянка в низинке у реки, всё та же вырубка, брёвна.

Василиса осталась в машине, а мы с Русланом дошли до осинового пня, в который я привычно воткнул нож, хранившийся в дверце УАЗика.

Он и правда скинул с себя комбинезон, оставшись в футболке и тёмных спортивных штанах, отдал верхнюю одежду мне, размялся, но к моменту, когда надо бы уже и начать кувыркаться, остановился в нерешительности.

— Давай, — сказал я. — Вспоминай. Пень, нож, кувырок. Ты барсук. Ты свирепый, полосатый хищник. Ты гроза червяков и корешков.

— Давай без стёба. Я не виноват, что стал барсуком.

— Да нормальный зверь — барсук, сто раз тебе говорил.

— Ты просто меня жалеешь, — сопел Руслан. — Был бы гепардом…

— И что? Бегом в Китай сгонял бы? В современном мире оборотень всё равно не можешь ходить в своём зверином обличии, так что ценность твоей животной составляющей совсем иная.

— Тебе не понять, ты Водяной, ты внешность не меняешь.

— Не заговаривай мне зубы. Кувырок и оборот. У тебя уже очень хорошо получается.

Руслан покосился на машину, где сидела Василиса. Она была далеко, однако мы оба понимали, что она за нами наблюдает. Не то чтобы прям пялится, но послеживает, и не из праздного любопытства, а потому что это её работа — присматривать за хаосом.

Руслан сделал неуверенный выпад, крутанулся, но ничего не произошло. Во-первых, кувырок был всего один, а не три. Во-вторых, он совершил его уже за пнём.

Да и не в пне уже дело. Мы с ним это пару раз обсуждали. Деревяха — это тренировочная площадка, костыли на время адаптации.

— Не могу, — пробурчал он выпрямляясь.

— Что не можешь? — спросил я со вздохом. — Ты же уже сто раз так делал.

— Она смотрит, — Руслан кивнул в сторону УАЗа. — Сидит там. Я не могу, когда на меня пялятся. Я ж голый стану!

— Гм. Хочешь, я машину перегоню подальше?

— Нет. Дело не в расстоянии… Просто… Сегодня настроя нет. Прости.

— Ладно, — сказал я. — Не надо себя заставлять, это не спортивная тренировка, процесс более тонкий, насилие тут только навредит. Ты сейчас зажат, как пружина в сломанных часах, и, если давануть сильнее, ты сломаешься. В конце концов, мы никуда не торопимся.

Я вернул ему его тёплый комбинезон.

Руслан облегчённо выдохнул, и тут же стал с раздражающим шуршанием одеваться.

— Домой? — с надеждой спросил он. — Чаю попьём? Я припрятал от Кузи печенье.

— Нет, — я покачал головой. — Поехали. Нам надо один объект проверить.

— На предмет чего проверить? — насторожился Руслан. Его внутренний барсук уже почувствовал подвох и начал планировать тактическое отступление.

— Там увидишь, — ответил я, направляясь к машине. — Компанию составишь, проветришься. Не всё же время в подвале сидеть.

Я сел за руль. Василиса вопросительно посмотрела на меня. Она, ожидала, что мы будем заниматься своей лёгкой атлетикой как минимум час. Я лишь подмигнул ей, завёл двигатель и двинулся вперёд, по полям, к объекту без адреса, обозначенного только координатами.

Навигатор ругался, его пришлось отрубить. Не любит мой электронный поводырь, когда я шастаю по полям, а именно по ним и пролегал путь.

Мы подъехали к старой ботанической станции без лишней суеты, остановились у границы зарослей, вышли и внимательно огляделись, оценив обстановку.

В первую очередь Василиса машинально активировала магию проверки пространства — нет ли тут посторонних глаз?

— Тумана напустить? — спросил я. И это был тот редкий случай, когда выражение имело буквальный смысл.

— Нет необходимости, посторонних нет, — ответила она.

— Тут мрачновато, — заметил Руслан. Он поёжился, пряча руки в карманы куртки. — Куда вы меня привезли?

Инстинкты барсука чувствовали неладное на более глубоком уровне, чем человеческий мозг. Руслан чувствовал себя неуютно, он нервно переступал с ноги на ногу, словно хотел юркнуть в нору, которой здесь, к сожалению, не было. Он действительно здесь был впервые. Вечером, накануне, покинув библиотеку, он предпочёл отправиться домой. В Лабинку мы уехали без него.

— Это ботаническая станция, Руслан, просто немного заброшенная, такая же, как сотни тысяч объектов по стране, ничего особенного, — я старался говорить успокаивающим тоном.

Василиса не стала тратить время на разговоры. Она отошла от машины на два десятка метров, пройдя вдоль забора, и подняла руки.

Это не было похоже на пассы фокусника.

Скорее, она напоминала дирижёра, который пытается управлять оркестром, состоящим из ветра и теней. Воздух перед ней дрогнул. Зеленоватое свечение, похожее цветом на падающие символы из фильма «Матрица», начало сплетаться в сложный узор.

Магические линии вспыхивали и гасли, образуя круг, невидимый для обычного глаза, но ослепительно яркий для нас.

— Что она делает? — шёпотом спросил Руслан, придвигаясь ко мне поближе.

— Прощупывает территорию, — ответил я, не сводя глаз с периметра. — Это как эхолот в море, только магический. Мы должны убедиться, что в здании или в кустах не сидит что-то, что захочет нас сожрать. Расслабься.

— Расслабься⁈ — негодующе воскликнул Руслан. Он, очевидно, намеревался добавить что-то ещё, но не успел.

Мир имеет дурную привычку, преподносить сюрпризы именно тогда, когда кажется, что ситуация под контролем. Закон Мёрфи гласит примерно следующее: если что-то способно пойти не так, оно обязательно пойдёт именно в самый неподходящий момент.

Слева от нас густые заросли шиповника и какого-то ещё одичавшего декоративного кустарника затрещали, раздвигаясь с громким треском ломающихся веток.

Это было стремительно и не зрелищно. Никакой голливудской красоты спецэффектов. Оттуда вылетел сгусток гнили, ярости и лохмотьев, налетел на нас с Русланом, как медведь-шатун на зазевавшихся туристов.

Заложный покойник.

Я едва успел разглядеть существо из мира Навь, как невероятно мощная, холодная рука резко врезалась мне в грудь и плечо. Удар был такой силы, что меня швырнуло в воздух. Я пролетел несколько метров, чувствуя себя тряпичной куклой, испытав полное бессилие и панику. Рухнул в грязный снег, больно ударившись о землю.

Мир закружился, однако я сумел быстро сориентироваться.

Я перекатился кубарем, используя инерцию, чтобы тут же вскочить на ноги. Молодое тело, плюс инстинкты — сделали своё дело.

Подняв голову, увидел Руслана.

Парню повезло меньше. Или больше, смотря как посмотреть. Мертвец — существо с серой, пергаментной кожей и поблескивающими глазами, одетый в грязные лохмотья — сбил его с ног.

— Руслан! — крикнул я, но помощь ему уже не требовалась.

Страх — лучший катализатор. Там, где человек закричал бы и закрылся руками, в двоедушнике-оборотне сработал зверь.

А зверь всегда знает, что делать.

Воздух вокруг Руслана пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом, и в следующую секунду человека не стало.

На его месте, под тяжестью мертвеца, извивался здоровенный мощный барсук. Барсук упал на спину, нежить — на него.

Заложный мертвец, движимый нечеловеческим голодом, попытался впиться зубами в шею или грудь жертвы.

Я поморщился, ожидая крика боли и хруста, однако забыл, что природа очень неплохо вооружила и защитила барсука. У барсука шкура толстая, жёсткая, а подшёрсток такой плотный, что прокусить его — всё равно, что пытаться прожевать валенок. К тому же кожа на звере сидела свободно, как одежда на вырост. Чудо эволюции.

Руслан-барсук, конечно же — взвыл, но в большей степени от испуга, чем от боли.

Звук, который издавал барсук, был странным, чем-то средним между рычанием сломанного двигателя внутреннего сгорания и стрекотом гигантской сороки. Руслан дрогнул всем телом, находясь под мертвецом, решительно мотнул головой, неожиданно сильно и ловко двинул противника своим грубоватым массивным носом, клацнул челюстями прямо перед лицом мертвеца и метко полоснул его острыми когтями, оставив глубокие следы на серой коже.

Это было не изящное фехтование. Скорей уж пьяная драка в кабаке. Барсук яростно работал всеми четырьмя лапами, отталкивая от себя смердящую тушу. Мертвец не мог чувствовать боли, однако не ожидал, что ужин даст сдачи, и на секунду ослабил хватку.

Этого хватило.

Руслан выскользнул из-под него, отпрыгнул и забавно переваливаясь, но с удивительной скоростью рванул по снегу в сторону прочь.

Мертвец остался один. Он медленно, щёлкая челюстями, поднялся на ноги, поворачивая голову в сторону убегающего зверя.

И тут в игру вступила Василиса.

Её магия ударила покойника как хлыстом. Зелёная плеть, сотканная из света и воли, обвила ноги мертвеца, потом торс. Раздалось шипение, как от капли воды на раскалённой сковороде. Там, где магия касалась мёртвой плоти, кожа чернела и дымилась, однако большого вреда это, к сожалению, не причинило.

Мертвяк зарычал — звук вышел жуткий, отвратительный. Он дёрнулся, пытаясь разорвать путы. Зелёные нити натянулись, звеня от напряжения. Нежить была голодна, зла и никакие ожоги его не останавливали.

— Вадим! — крикнула Василиса. Голос её звенел от напряжения, а лицо покрылось испариной. — Сталь! Найди что-нибудь железное! Быстро!

Старый добрый металл.

Мертвецы много чего не переносят, в том числе морскую соль, освящённую могильную землю или, например, серебро. Благородный металл эффективнее всего.

Только где его взять?

А железо, хвала всей человеческой металлургии — штука распространённая.

Я рванул к «УАЗу». Задние двери распахнулись с жалобным скрипом. Я нырнул в салон, хватая скрутку с инструментами, которая валялась под сидениями. Трясущимися руками развернул промасленную ткань.

Предыдущие владельцы этой «Буханки» были людьми бесхозяйными и спёрли оттуда почти всё: ключи, отвёртки, пассатижи. Осталась только промасленная ветошь и короткая, чуть подёрнутая ржавчиной монтировка с облупившейся синей краской, короткая, узкая, длиной всего-то в одну треть метра.

Я схватил её. Холодный металл приятно утяжелил руку. Это было надёжно, реально и убойно.

Я выскочил из машины. Между криком Василисы и тем, как я вернулся с «оружием» прошло всего секунд двадцать.

Ситуация на поле боя была патовой. Василиса удерживала тварь, но силы её были не бесконечны. Мертвец, несмотря на горящие путы, упрямо полз в сторону Руслана.

Барсук стоял от него метрах в пяти. Он поднялся на задние лапы, распушил шерсть, отчего стал казаться в два раза больше и грозно шипел, скаля зубы. Он был в боевой стойке, показывая, что готов дорого продать свою жизнь, однако в его маленьких чёрных глазках читался первобытный ужас.

Я перехватил монтировку поудобнее.

Мир сузился до одной точки — затылка мертвеца. Я не чувствовал ни холода, ни боли в ушибленных руках. Только тяжесть железа и цель.

Я бесшумно подошёл к мертвецу, сделав несколько быстрых шагов и заняв позицию у него за спиной. К счастью для меня, противник был целиком поглощён борьбой с магической паутиной и атаками барсука, поэтому не заметил моего приближения. Или просто не успел среагировать. Чёрт его знает, как у него с рефлексами.

— Извини, приятель, — прошептал я.

Размах. Удар.

Звук был глухим, монтировка вошла в основание черепа и застряла там. Магия железа сделала остальное — мертвец рухнул как подкошенный, словно он был здоровенной жуткого вида марионеткой, а монтировка обрезала нити.

Он упал в снег лицом вниз и больше не шевелился. Зелёные путы Василисы погасли, рассыпавшись искрами.

Над полем повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием — моим, Василисы и сердитым сопением барсука.

— Ну, — сказал я, пытаясь выровнять дыхание, — по крайней мере, мы теперь точно знаем: здесь есть нежить. Или была. Ядвига не ошиблась.

Руслан-барсук чихнул, опустился на четыре лапы и с прищуром, очень осмысленно посмотрел на меня.

В его взгляде читалось: «Расслабься⁈» «Просто проверить кое-какой объект?» «Да меня сейчас чуть не сожрали!».

— Добро пожаловать в дивный новый мир, Руслан, — ухмыльнулся я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, уступая место привычной усталости. — Теперь ты знаешь, почему двоедушники терпеть не могут нежить.

Руслан сидел прямо в сугробе на границе поля и зарослей ботанической станции. Он загрёб пальцами немного снега и обтёр лицо.

Минуту назад здесь стоял барсук — комок ярости, когтей и полосатого меха, а теперь снова человек.

Руслан был одет. Белый комбинезон перестал быть белым, но был на нём, как и шапка с обувью.

— Я тебя поздравляю, — сказал я, присев рядом. — Ты только что со страху проскочил сразу две стадии своих навыков оборотничества. Во-первых, тебе больше не нужен пень. Во-вторых, ты научился оборачиваться вместе с текстилем.

— Чего? С чем?

— С одеждой и обувью. Ты вообще заметил, что на тебе комбез? Ты теперь можешь превращаться в зверя и возвращаться в человеческий облик без переодеваний.

Руслан лишь рассеянно кивнул. Он сейчас был не в том состоянии, чтобы что-то там анализировать. Ну, ничего, поймёт потом.

Его руки тряслись мелкой неприятной дрожью. Он покрутил головой, пошарил по карманам, извлёк оттуда пачку сигарет. Пачка была смята, а сигареты в ней сломаны, стали жертвой нападения.

Он проверил несколько, потом аккуратно выровнял надломленный цилиндрик, сунул фильтр в рот и чиркнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул крошечным маяком. Затянулся, выпустив струйку дыма и потрогал себя за лицо.

— Вадим, я обратил внимание только на то, что меня пытались сожрать, — выдохнул он. Голос его был хриплым, как будто горло всё ещё помнило звериный рык. — Но я… Знаешь… Я контролировал себя. Я был быстрым. Чёрт, я был невероятно быстрым и ловким.

Он посмотрел на свою руку, потом перевёл взгляд на неподвижное тело мертвяка, лежащее в нескольких метрах от нас.

— Только я не пойму… Он меня цапнул. Прокусил или нет? Я теперь что, обращусь? Стану зомби? Буду бродить по Колдухину и мычать, требуя мозги?

Василиса обошла вокруг мертвеца и стала напротив Руслана.

Впервые за всё время, когда Руслан был с нами, она смотрела на него без раздражения.

— Ты большой молодец, Руслан, — сказала она мягко. Тон её голоса напоминал учительницу, которая хвалит трудного подростка, вдруг решившего контрольную на четвёрку. — И не переживай насчёт заражения. Закладным покойником не становятся через укус. Это не западный фильм про Т-вирус, не будет никакого заражения.

Она бросила короткий, брезгливый взгляд на мертвеца.

— Теперь ты понял, почему мы так ненавидим нежить. У нас с ними… скажем так, фундаментальный антагонизм. На уровне природы. Мы — это жизнь. Они хотят нас сожрать. Конфликт неизбежен, потому что никто не любит, когда его хотят убить и съесть. Кстати, большинство тех жутких, леденящих душу историй, что фанатики рассказывают про двоедушников, о растерзанных в дебрях леса грибниках и пропавших туристах — это чаще всего дело рук вот таких ребят. Мертвяков.

— А как он… — Руслан кивнул на тело, стараясь не смотреть в жуткие глаза, которые сейчас бессмысленно пялились в небо. — Как он стал таким?

Я подошёл ближе к телу. Оно лежало неестественно, вывернуто, как сломанная кукла, из черепа торчала монтировка. И будет торчать ещё некоторое время.

— Он умер, — сказал я просто. — Только вот умер неправильной смертью. Закладные покойники в наши дни — редкость, своего рода экзотика. Люди стали намного более бережнее к своим усопшим и не бросают трупы без присмотра, не закладывают их ветками в лесу. Каждого умершего предают земле. А этого не похоронили.

— Обычные похороны всё меняют? — спросил Руслан, затягиваясь снова. Дома у меня он курил исключительно редко и то я выгонял его на огород. Сейчас курение, быть может, единственный для него способ справиться со стрессом. — Типа, если бы его закопали и сказали пару казённых слов, он бы не стал таким… Ожившим мертвецом?

— Знаешь слово «неупокоенные»? — спросила Василиса.

— Знаю, конечно, а что?

— Это слово имеет вполне практическое значение, — Василиса снова сотворила свою магию, проверяя, не появились ли на горизонте посторонние. — Как ты уже понял, что в нашем мире ритуалы — это не просто театральщина. Это важное действие, ведущее к результату. Отпевание в рамках любой религии, даже гражданская панихида и минута молчания у атеистов — это то, что нужно мертвецу, чтобы понимать, с ним поступили «нормально». Его омыли, одели, уложили, бросили горсть земли. Сказали: «Спи». Так, покойный понимает, что о нём позаботились и он спокойно пребывает в мире Навь.

Она вздохнула.

— Ритуалов человечество придумало массу, от пирамид до кремации. Есть могила, есть надгробье. Это всё якоря, которые держат смерть там, где ей место.

— А с ним что? — Руслан выпустил струю дыма в направлении нежити.

— Закладной — древняя традиция, уходящая корнями в далёкое прошлое, когда умерших «неправильной» смертью не закапывали. Самоубийц, утопленников, пьяниц, казнённых преступников — считали, что они осквернят мать-землю. Их тела относили в леса или на болота, закладывали ветвями. Такой покойник либо не находил дороги в мир Навь и скитался по Яви, либо не мог попасть в ту часть загробного мира, где обитают души людей, тусовался среди монстров, был физически ближе к мосту. И мог бродить туда-сюда. Заложник двух миров. Со временем обычай изменился, теперь каждого хоронят. Однако случается, кого-то не находят, не оплакивают. Таким нет покоя — становятся они теми самыми «неупокоенными». Вот и мыкаются. Тема эта тяжела и неприятна, но важна…

Руслан усмехнулся.

— Ну, мне приятно, Василиса, что ты впервые говоришь со мной как с равным, а не как с задержанным за мочеиспускание в лифте подростком.

Я осматривал мертвеца.

При внимательном изучении он выглядел ещё хуже, чем в момент драки. Кожа, похожая на гнилой пергамент, задубевшая от холода, грязи и времени. Одежда превратилась в лохмотья, испачканные и выцветшие до грязно-серого цвета, так что ни его возраст, ни даже национальность определить было невозможно.

Это был просто человек, потерявший своё имя.

Но была одна деталь, которая выбивалась из этой картины.

— Обувь, — сказал я, указывая на ноги мертвеца.

Он был обут в массивные, громоздкие ботинки, явно не предназначенные для прогулок по парку. Даже под слоем грязи в них угадывался сложный, технологичный дизайн.

Я залез в интернет и очень скоро нашёл объяснение.

— Сверхпрочные альпинистские ботинки, — констатировал я, чувствуя себя немного Шерлоком Холмсом. — Дорогие и хорошие. Вон там надпись «Simond». Профессиональное альпинистское снаряжение, двадцать пять тысяч за пару. Под подошвами шипы — кошки для лазанья по леднику.

Я поднял взгляд на своих спутников.

— Думаю, что наш покойный друг был альпинистом. Вероятно, погиб где-то в горах, сорвался в расщелину или попал под лавину. Труп не нашли, а одиночество и злость превратили в то, что вы видите. Так он и стал «закладным».

— И это отгадка на вопрос, как он прошёл по Калинову мосту, — подхватила Василиса. — Там жарко, но боли он не чувствует. А эти ботинки…защитили ноги от того, чтобы он не вспыхнул и сгорел.

Руслан докурил. Он аккуратно затушил окурок о подошву своего кроссовка, а потом, к моему искреннему изумлению, не щелчком отправил его в сугроб, а убрал в пачку, в карман.

— Что? — воскликнул Руслан, заметив наши удивлённые взгляды. — Я о природе забочусь. Мы, кстати, будем что-то с трупом делать или это работа, как её… вы упоминали… Инквизиции?

— Нет, всё сами, всё своими руками, Руслан.

Я повернулся к Василисе.

— Слушай, ну бесы прорываются, потому что они магической сущности. А этот-то как просочился? Не Мегалит же ему дверь открыл, в самом деле?

— Полнолуние, — задумчиво произнесла Василиса. Она смотрела куда-то вдоль границы ботанических зарослей. — Недавно была полная луна. К тому же тут граница. Между ботанической станцией, полями и брошенными садами. Получается межа. Межа — место мистическое, ничья земля. В таких местах, да ещё в особенный час, граница миров истончается. Он бродил с нашей стороны моста, а потом прорвался в этом месте. Зашёл в здание ботанической станции и там прятался. Он не понимал, куда дальше идти, а тут мы…

Я подошёл к открытой задней двери своего УАЗа и вытащил тяжёлую, ржавую буксировочную цепь. Звенья лениво звякнули.

— Вот уж не думал, что она пригодится с такой целью, — пробормотал я.

Я вернулся к мертвяку и стал, преодолевая брезгливость, обматывать его цепью как своеобразный паук, пеленающий свою жертву.

Руслан наблюдал за мной с плохо скрываемым ужасом.

— А что… зачем заматывать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Он же мёртвый. Мы же его победили.

Я зафиксировал конец цепи при помощи грубого карабина.

— Он и до этого был мёртвый, Руслан. Мертвее некуда. Но это не мешало ему десять минут назад пытаться отгрызть от тебя кусочек. В этом главная проблема с нежитью. Её нельзя убить, нельзя отнять жизнь у того, у кого её нет.

Я вытер руки снегом.

— То есть… он не упокоился? — пробормотал Руслан.

— Предлагаю проверить дом, — сменила тему Василиса. — Мало ли, может, он был не один?

Ни единой проторённой дорожки не было вокруг, потому что никто давно здесь не ходил. И всё же нам удалось найти проход рядом с поваленной секцией забора, шли прямиком по просеке, сквозь заросли колючих кустарников, по небольшим сугробам, из которых торчали пучки стеблей сухой травы.

Дверь станции болталась на одной петле, издавая при каждом порыве ветра звук, похожий на зубовный скрежет. Однако она была не заперта.

Внутри пахло плесенью и затхлостью заброшенного жилища, в котором никто не жил десятилетия.

Дверь вела в широкий коридор. Под ногами хрустело — мусор, осколки стекла, сухие листья, занесённые ветром.

На стене, сплошь покрытой чёрными пятнами плесени, висел покоробленный от постоянной сырости календарь за 1990 год с выведенными именами и фамилиями, нанесённых прямо в ячейки дат, видимо, это был график дежурств или смен.

Двери в комнаты по обе стороны коридора были закрыты. Обычные фанерные двери, крашенные белой краской, которая теперь шелушилась крупными лохмотьями.

— Странно, — пробормотал Руслан. Он дёрнул носом и поморщился. — А открыть двери мертвец не догадался?

Я потрогал стену. Обои тут были вытерты до дыр. Кое-кто методично ходил взад-вперёд по этому коридору.

— К счастью для нас, — сказала Василиса, — он никого не убил и не съел. Не выпил ничью жизнь. Пока он только вывалился из Нави и был тупой как пробковый шлем. Полуразумный сгусток голода. А если бы он смог кого-то сожрать, тогда бы вмиг поумнел. Стал бы сильнее и ушёл далеко отсюда. И тогда ищи-свищи его по белу свету.

Я согласно кивнул, глядя на тёмное пятно на полу. Тут он стоял дольше всего.

— Нам повезло, что он был один, — добавил я. — Дом грязный, вонючий, но Ядвиге виднее, зачем ей это место. Для нас здесь ничего интересного нет. Думаю, что осмотр окончен, надо возвращаться.

Когда мы вернулись, то сразу же занялись покойником.

Вечерело.

Руслан поморщился, но взялся за грязные штанины. К счастью, у нас были перчатки, потому что трогать его голыми руками было бы самую малость — неприятно.

Подхватив тело под мышки, я ощутил, как пальцы мгновенно пробило ознобом — жутким, сверхъестественным холодом, который исходит от самой нежити.

Мы закинули его внутрь УАЗа, в заднюю часть, и при погрузке он стукнулся о металл не как мягкое тело, а как деревянная чушка.

Брезентом его укрывать я побрезговал.

Я сел за руль, Василиса скользнула на пассажирское сиденье, сразу же начав отряхивать пыль с одежды.

Мы тронулись.

— Я чувствую себя фельдшером, — голос Руслана прозвучал недовольно. — Знаете, таким, из «Скорой помощи», у которого смена длится уже третьи сутки, вместо крови по венам циркулирует физраствор с дешёвым кофе, а он сидит на задней площадке с хладным трупом. И вот я еду и думаю, а соседство с покойным входит в мои должностные обязанности?

— Русланчик, дорогой, ну нет у нас специального катафалка для него, — спокойно заметил я. — Едем как едем.

— Тебе легко рассуждать, ты за рулём, а я рядом с этой тварью, про которую ты сказал, что она ещё не до конца упокоена. То есть, это вопрос не только брезгливости, но и риска стать гамбургером с барсучатиной, — проворчал он. — К тому же пахнет он вовсе не фиалками.

Василиса, сидевшая на переднем пассажирском сиденье, оторвалась от гипнотического созерцания мрачно проплывающих мимо черно-серых силуэтов деревьев и с укором посмотрела на Руслана. Повернулась, мельком глянула на меня и вновь устремилась в окно.

Взгляд её был непоколебимо спокойным. Тело расслабленно откинуто назад, руки мирно лежали на коленях, будто мы просто наслаждались путешествием, а не занимались перевозкой оживших мертвецов. Мудрость прожитых лет и опыт мага, читались сейчас в любом её малейшем движении. И в отличие от беспокойного Руслана, близость трупа её не пугала.

— Василиса, может, поменяемся? — взмолился Руслан. Я слышал, как он ёрзает на узкой лавке, стараясь отодвинуться как можно дальше от мертвяка, которого иногда со звоном цепи подбрасывало на ухабах. — Ну, серьёзно. Я сяду вперёд, буду штурманом. Песенку спою, анекдот расскажу Вадиму.

Машину снова тряхнуло на неровностях грунтовки, которые умело прятались под небольшим слоем снега. От удара мертвец шумно выдохнул. Видимо, толчок выдавил воздух из омертвевших лёгких.

— Вадим! — завопил Руслан. Теперь он практически прижался к боковой двери. — Я тоже умею машину водить! У меня права есть, категории «B»! Ты, наверное, устал всё время баранку крутить. Давай я тебя подменю, а? Отдохнёшь, сил наберёшься. Почему вы молчите? У меня тут паническая атака! Я серьёзно! Я ног своих не чувствую. Если он укусит, даже не пойму, что происходит.

— Руслан, — сказал я, не отрывая взгляда от дороги в свете фар. Сумерки — самое неприятное для вождения время. — Не переживай ты, он замотан железной цепью, в голове монтировка. Он не восстанет. Расслабься.

— Я этого слова из твоих уст вообще теперь боюсь. В прошлый раз, когда ты так сказал, меня чуть не загрызли. Я еду на задней площадке с трупешником, который может ожить и сожрать меня! — Руслан, казалось, не слышал меня. — Это как сюжет для дешёвого хоррора, где я тот самый парень, который умирает первым, потому что пошел проверить шум в подвале! Но я даже не хочу ничего проверять!

К счастью, мы уже доехали до промежуточной точки назначения.

— Где мы? — замотал головой Руслан.

— На вырубке, на месте тренировки.

— Я готов тренить до утра, только не ехать с этой тварью! — оборотень выскочил на улицу и стал часто-часто дышать, вращая глазами.

Я вышел следом.

— Не волнуйся, Руслан. Тренироваться больше не нужно, ты умеешь даже больше, чем среднестатистический оборотень, можешь оборачиваться вместе с одеждой. Очень удобно. А приехали мы сюда за дровами.

На воздухе Руслан постепенно успокоился и даже натянуто улыбнулся.

Вместе с ним мы закинули пару увесистых брёвен в кузов, придавив мертвеца, что порадовало оборотня.

Снова в путь, через минуту колёса машины уже месили грязь пополам со снегом.

Я набрал номер лешего. Гудки тянулись бесконечно, будто сигнал пробивался сквозь густой дремучий лес, а не через сотовые вышки.

— Ну? — голос в трубке скрипел, как старая сосна. — Чего тебе, Водяной?

— Добрый вечер, дядя Миша, — сказал я, стараясь изобразить голосом бодрость. — Мы едем к тебе в гости.

— Иди в болото, Вадим, — твёрдо отозвался Леший. — Я тебе что, хлебосольный хозяин из сказок? У меня и так передозировка вашим этим, как его… общением! Я привык быть один, а мне пришлось весь день, как дурак со ступой, вокруг ведьмы плясать. Всё! Официально заявляю, оставьте меня в покое! Всех касается. Дай мне годик-другой тишины.

— У нас нет годика, — ответил я, сворачивая на грунтовку, ведущую к Пескоскладу. В свете фар танцевали редкие снежинки. — Мы уже подъезжаем. Отворяй ворота, Михаил Анатольевич.

— Я сейчас наоборот забаррикадируюсь, — проворчал он. — Хоть тарань. Не пущу никого!

— Думаешь, мы тут развлекаемся? — спросил я строго. — Нам надо с нежитью разобраться.

Возникла пауза. В ней слышалось только редкое недовольное дыхание Лешего.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Никакого с вами житья. Ироды. Заезжайте, я камеры погашу, сделаю сбой на сервере. Катите сразу в карьер по правому пути.

Мы подъехали, ворота были уже распахнуты, Леший, щурясь в свете фар, замахал, чтобы проезжали.

Территория включала в себя заброшенный карьер, туда, собственно, мы и въехали. Это место идеально подходило для тёмных делишек. Закрытая территория, скрытая от глаз, груды песка, строительный мусор, ржавый хлам, замёрзшие лужи. Леший включил парочку мощных прожекторов, чтобы хоть как-то подсветить наш путь. Под их светом я нашёл место для парковки. Выбрав позицию в левой части карьера, среди беспорядочно разбросанных крупных обломков каких-то железяк, но подальше от строительной техники.

Среди хлама я сразу же заприметил старый, изъеденный ржавчиной ковш от экскаватора.

Огромный, зубастый, он лежал на боку, словно череп великана, разинувшего пасть в последнем крике.

— Руслан, помоги, — кивнул я.

Мы вытащили тело. Оно было тяжёлым, неестественно плотным, как каменное. Мы с трудом затащили мертвеца в ковш. Звякнула цепь, которой он был опутан.

Работать руками мне надоело. Я провел рукой по воздуху. Вода всегда рядом — в почве, в воздухе, под слоем льда в грязных лужах.

Я позвал её, и она откликнулась, собираясь в тонкие, дрожащие жгуты. Мне нужны были дрова, но времени махать топором не было.

Я потянулся щупальцами воды в салон УАЗа и вытащил оттуда брёвна.

Вода под давлением режет сталь, что ей какое-то дерево?

Жгуты с шипением врезались в древесину, проходя сквозь волокна, вошли в сердцевину, а потом расширились, разрывая их изнутри, расщепляя брёвна на неаккуратные куски.

В этом тоже была магия, но всё больше физика — кинетика и гидравлика.

Леший появился из темноты с задумчивым видом. В руках он держал зелёную металлическую канистру.

— Бензин принёс, — буркнул он, ставя канистру на песок. — Двадцать литров.

— А солярки не нашлось? — спросил я, манипулируя несколькими водяными щупальцами, перемещая и складывая дрова у ковша, а затем я вытягивал из древесины воду, чтобы она оставалась максимально сухой. — Бензин взрывоопасен. Солярка горит ровно, долго.

— Бери что дают, умник, — огрызнулся Леший. — Я тебе не заправка «Лукойл». Скажи спасибо и за это.

— Спасибо, — буркнул я.

Я подошёл к ковшу. Труп лежал внутри и при желании, в его мёртвых глазах можно было распознать немой упрёк.

Из его головы зловеще торчала короткая монтировка. Железо всегда было мощным оберегом против нежити: оно разрушало саму магическую структуру существа. Это как выключатель. Чик и беспокойный ходячий мертвец превращается в обычный покойный труп, больше не способный тревожить мир живых.

— Ну что, приятель. Не поминай лихом, покойся с миром и всё прочее. Цепь и монтировку я заберу, они мне нужнее.

Руслан, несмотря на усталость, помог мне размотать цепь и утащил её. Можно было бы сказать «унёс», но он вывалил её на землю и поволок как змею, чтобы касаться только одного звена, а не всей цепи.

После того, как он отошёл, я выдернул монтировку. Мертвец не шелохнулся, но мне показалось, что по его серой коже пробежали мурашки.

Я взял канистру, открыл крышку и тщательно, стараясь не пропустить ни одного участка, облил тело, а потом и дрова, часть из которых я предварительно закинул внутрь ковша, а те, что не влезли — аккуратно сложил рядом.

Запах бензина заполонил всё вокруг. Это был дух прогресса, человеческих машин и дорог. Это та часть цивилизации, которая неумолимо наступала, превращая лесные тропинки в бетонные дороги. Вот так асфальт вытеснял древнюю магию, делая её чуждой и неуместной в этом мире.

Мы отступили за небольшую гору песка. Я чувствовал себя режиссёром дешёвого боевика, у которого не было бюджета на спецэффекты.

— У кого есть зажигалка? — спросил я, хлопая по карманам. — Я Водяной, не умею создавать искру из воздуха, это против моей природы.

— Давай я, — вызвался Руслан. Он шагнул вперёд, доставая из кармана газовую зажигалку.

— Стой, — я схватил его за плечо. — Это опасно. Пары бензина взрывоопасны. Хватит на сегодня экшна с твоим участием. Дай сюда.

Я взял зажигалку. Маленький кусочек пластика со сжиженным газом внутри.

— Огниво, — пробормотал я.

Сосредоточился. Влага из воздуха собралась в крупную, прозрачную каплю прямо перед моим лицом. Она висела, подрагивая, отражая свет прожекторов. Я аккуратно вложил зажигалку внутрь водяной сферы.

Капля, приняв форму человеческой ладони, охватила зажигалку снизу, так что не касалась огонька, который я тут же зажёг. Вода повторила мои движения, зажав водяным пальцем педальку.

Это был парадокс. Вода держит огонь.

Капля плавно поплыла по воздуху, унося горящий огонёк. Зависла над ковшом, медленно начала опускаться ниже. Наконец-то трепещущий язычок пламени достиг границы бензиновых паров.

БУ-ВУХ!

Звук был не громким, но плотным. Воздух дрогнул. Оранжевый шар взметнулся вверх, жадно облизывая ржавые бока ковша. Бензин вспыхнул мгновенно, яростно, без прелюдий.

Жар ударил нам в лицо даже на расстоянии. И всё же это не совсем взрыв, ударной волны не было и это хорошо. Я боялся, что взрыв может разметать дрова.

Огонь зашёлся ярко, жарко, охватывая мертвеца и дерево.

И тут случилось неприятное.

Руслан охнул и оскалился. Внутри огненного вихря, среди гудящего пламени, дёрнулось тело. Мертвец, охваченный огнём, вдруг сел. Медленно, с треском, преодолевая посмертное окоченение, он выпрямился в своём железном ложе. Его голова повернулась в нашу сторону.

Он открыл рот, словно собираясь закричать, но вместо крика вырвался лишь сноп искр и чёрного дыма.

Однако огонь — мощная стихия и через несколько мгновений пламя охватило его, тело мертвеца опало обратно на горящие брёвна в ковше.

Он горел, горел. Работа крематория сложна, в том числе и потому, что человеку хватит ста градусов, чтобы помереть. Даже и меньше. А вот труп разрушается при тысяче ста. Сосна при горении выдаёт всего семьсот градусов, но кроме бензина, у нас была ещё и магия.

Василиса потянулась к огню магией и оранжевые сполохи пламени дополнились зелёным мерцанием.

— Огонь — величественный инструмент разрушения, — тихо проговорил я, скорее для Руслана, чем для себя. — Он пожирает плоть, уничтожая телесную оболочку. Да, мёртвого нельзя убить, но огонь способен превратить его в кучку пепла или груду хрупких костей, лишив целостности и, тем самым, завершив его существование.

Леший стоял рядом, упирая руки в бока. Его лицо в отсветах пламени казалось вырезанным из ствола дерева — морщины глубокие, как трещины в коре.

— Ладно, молодёжь. Досматривайте своё шоу, — проворчал он, отворачиваясь от пламени. — Я пошёл телевизор смотреть. Там сериал, в котором никого не жгут.

Он шагнул в темноту, но через пару шагов остановился и бросил через плечо:

— Ты, Вадим, залей потом всё это. Тщательно залей. Чтобы ни уголька не тлело. А то у моего начальства будут вопросы. А я не люблю вопросы. Я люблю тишину.

— Залью, дядя Миша, — пообещал я. — Будет мокро и чисто, как на дне морском.

* * *

Снег обладает удивительным свойством стирать следы. Он ложится белым покрывалом на любую поверхность, заполняет собой неровности и вот уже нет никаких пятен и улик, а только чистый лист.

Если бы люди обладали такой же способностью очищать прошлое, как снег, психологи были бы не нужны.

Я стоял у ржавого проволочного забора на границе заброшенной ботанической станции и лениво рассматривал заросли, которые так приглянулись Ядвиге.

Озябшими руками достал телефон. Экран мигнул, показывая время. Час дня. Борис Сергеевич опаздывал. Люди, считающие себя хозяевами жизни, очень часто опаздывают, резонно полагая, что их в любом случае будут ждать.

Только в половину второго на горизонте появился чёрный «Гелендваген». Ехал он медленно, путь по замёрзшему полю давался ему труднее, чем моему УАЗу.

…

Борис Сергеевич выбрался из тёплого салона, запахнул пальто и презрительно сощурился.

— Ты меня прости, Вадим, — начал он, даже не поздоровавшись. В его голосе звучала начальственная нотка. — Но тебе придётся объясниться. Я человек занятой. У меня встречи, стройки, суды. А ты без всяких пояснений гоняешь меня в такую даль, в эту глушь…

Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, озадаченно всматриваясь в непроходимые дебри, расположенные за ржавой колючей проволокой.

Я смотрел на него и думал о том, как забавно устроен мир. Человек имеет власть и деньги, всячески важный и уверенный в себе. А потом — раз! И он влип в ситуацию, где все его возможности ровно ничего не стоят. Ты за столом в казино и у тебя ни одной фишки. Впрочем, ему повезло больше, у него есть я.

— Раз позвал, значит, было нужно. Причём нужно это всё больше Вам, Борис Сергеевич, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо и сердито. — Я решаю Ваши проблемы и даже почти решил.

— Почти? — он прищурился.

— Пожилую женщину, которая наложила проклятие, я нашёл. Пообщался. Узнал, чего она хочет за то, чтобы всё возвернуть обратно. И скажу честно, это был… непростой разговор.

Борис Сергеевич нервно похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка и облачко сизого дыма поплыло в мою сторону.

Я инстинктивно сделал шаг влево, вставая с подветренной стороны. Мне никогда не нравился табачный дым. А после вчерашнего смога при кремации мне вообще какое-то время любой дым неприятен. К тому же, по моим субъективным ощущениям, последние годы сигареты стали пахнуть хуже, неприятнее.

— Ну и чего эта старая грымза хочет? — спросил он, глубоко затягиваясь. — Туристическую путёвку на Лазурный берег Франции? Лечение в Израиле?

Я полез в карман куртки и достал сложенный вчетверо листок бумаги. На нем были выписаны кадастровые номера и длинные цифры координат. Лист слегка трепетал на ветру.

— Ядвига Дорофеевна хочет вот этот дом и участок вокруг него, — я протянул ему листок. — Координаты у Вас уже есть в сообщении в мессенджере. А это дубликат с номерами.

Он взял бумажку двумя пальцами, словно это была дохлая лягушка, и поднёс к глазам.

— Что? — его брови поползли вверх, собирая на лбу морщины. — Вот этот курятник в максимально глухом месте? Этот дом из фильма ужасов?

Он сунул листок в карман и развернулся в сторону ботанической станции.

Описывая его нелестными эпитетами, он был прав, здание, которым не пользовались больше тридцати лет, выглядело непрезентабельно, ладно хоть окна сохранились, и крыша не ввалилась, а в остальном — рухлядь.

— Она сумасшедшая у тебя? — Борис Сергеевич попытался рассмеяться, но смех вышел резким и коротким. — Вадим, ты хоть понимаешь, что мы ей официально, без всяких фокусов, предлагали шикарную двухкомнатную квартиру в нашем ЖК «Солнечный», во второй очереди. Корпус уже построен, ведётся отделка. Квартира видовая, комнаты изолированные. В Краснодаре! Живи — не хочу. Это для собственного проживания недвижимость хорошая, и деньги, если продать, весьма немалые. А здесь что? Руины времён царя Гороха⁈

— Она хочет этот дом, — ответил я, разом обрывая его рассуждения.

Ветер стих, словно прислушиваясь к условиям сделки.

— Борис Сергеевич. Этот дом и участок. Без доплат. Без торга. Без разговоров. Вы передаете права собственности ей, она снимает проклятие. Условия сделки таковы.

Борис Сергеевич отшвырнул окурок в снег. Огонек зашипел и погас, оставив крошечную чёрную точку на безупречном белом полотне.

— Не уверен, что Вы согласитесь, — продолжил я, наблюдая за тем, как умирает этот огонёк. — Но иных вариантов договориться нет. Понятно, что это расходы. В том числе не денежные.

Отец Ярослава потёр переносицу. Я видел, как в его голове работает калькулятор, который считает размеры убытков.

— Вадим… — он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть российской бюрократии. — Деньги я умею зарабатывать. Деньги — это ресурс, причём расходный. А вот сам дом как предмет покупки… Наверняка проблемный. Ты хоть понимаешь, чьё это?

Он ткнул пальцем в сторону таблички.

— Судя по тому, что там написано, это федеральная собственность. Или МинОбрНауки края, или какого-нибудь мутного НИИ растениеводства, который закрылся ещё при Ельцине, но на чьём-то балансе висит. Как ты прикажешь мне искать собственника? Да и земля сельхозназначения. К гадалке не ходи.

Он начал ходить взад-вперёд, утаптывая снег дорогими ботинками и взмахивая руками.

— Это всё очень сложно, Вадим. Ты не представляешь, сколько там согласований. Перевод земли, аукционы, взятки, подписи чиновников… Это время, силы. Может, она возьмёт деньгами, а?

Я покачал головой. Мне было даже немного жаль его. Он пытался применить логику рынка там, где такие правила уже не работали.

Богатыри не пытались подкупить Горыныча, Соловей-разбойник не участвовал в тендере, а Леший не заключал договоры на вырубку леса.

— Я не хочу на Вас давить, Борис Сергеевич, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Не хочу бросаться фразами из второсортных гангстерских фильмов, что «это Ваши проблемы». Но… Вы знаете, что происходит. Решать Вам, конечно. Я сейчас дошёл до такой точки, после которой уже не могу ничего сделать сам. Тут Ваш выбор и Ваш «подвиг» во имя сына.

Он замер. Упоминание сына подействовало отрезвляюще. Вся его деловая спесь, мысли про переговоры, контракты, инвестиции и совещания вместе с лоском успешного человека мгновенно слетели, оставив только простого мужчину, отца, который готов всё, что угодно, сделать для сына.

— Она с трудом согласилась на такую сделку, — добавил я, смягчая тон. — Скорее всего, тут есть нечто символическое. Вы забрали у неё особое место в её жизни и должны дать другое, где она сможет пустить корни.

— Око за око, дом за дом? — задумчиво пробормотал он.

Я не стал говорить ему, что это место пропитано силой. Он не знал и никогда не узнает, но мертвяка сюда тоже притянуло не случайно. Может быть, и биологи воздвигли свою станцию тут не просто так.

Ядвига — Ведьма. Она такие штуки ощущает в сотни раз лучше, чем простой Водяной.

А ещё, если это её судьба, то она обязательно получит желаемое. Борис Сергеевич, найдёт решение любой проблемы и справится с любым препятствиями, как по волшебству, судьба умеет выстраивать «мостики вероятностей». Сам я знаю это не понаслышке — мой путь сюда указал волшебный волчок.

Борис Сергеевич постоял ещё минуту, молча глядя на бурелом за забором.

— Ладно, — выдохнул он наконец, и облако пара вырвалось из его рта, как белый флаг капитуляции. — Я попробую. Но ничего не обещаю, Вадим.

Он пожал мне руку, резко развернулся и пошёл к машине. Его фигура на фоне огромного белого поля казалась маленькой и уязвимой. Он уже взялся за ручку двери, когда остановился и обернулся.

— А ты, Вадим? — спросил он. — Ты-то что с этого имеешь? Зачем тебе все это?

Я пожал плечами. Как объяснить ему, что баланс мира для меня важнее премии или комиссии?

— Я просто почтальон, — ответил я. — Моё дело — доставлять сообщения. Иногда — посылки. А иногда — условия сделок.

Он кивнул, не поверив ни единому слову, и скрылся в салоне своего внедорожника.

Автомобиль беззвучно тронулся с места, плавно катясь вдаль, оставив меня в одиночестве посреди белого безмолвия.

* * *

Старые общежития продолжают хранить особенный дух человеческого муравейника, даже если их расселяют, и они остаются пустыми, как коробка от покупки.

Все эти запахи жареной картошки, сигаретного дыма, пыли, дешёвого коньяка и чужих жизней, как будто всё-ещё витают тут, несмотря на время, которое безвозвратно прошло.

Мы были в Колдухинском общежитии. «Мы» — это я и Котляров. Шли по коридору, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом в пустых комнатах, где когда-то кто-то любил, играл на гитаре, пил водку и мечтал о лучшей жизни.

Виктор Котляров вышагивал громко, как ожившая статуя Командора, решившая заняться недвижимостью. Он останавливался, трогал облупившуюся штукатурку, щёлкал выключателями на стене (зачем — я не понимал, здание было обесточено) и дёргал двери в комнаты.

— Слушай, Вадим, — его громкий уверенный голос контрастировал с тишиной здания. — Ну, не всё так и плохо. Конечно, это место было тем ещё вонючим клоповником даже в лучшие свои годы. Тут на кухнях следы жизнедеятельности тараканов размером с динозавра. Но здание цело, перекрытия крепкие, окна на месте, двери тоже, как и проводка. Сантехнику всю нужно менять, конечно, к чертям собачьим. И отопление тоже. Зато котельная в подвале выглядит хорошо.

Он постучал кулаком по стене и звук его удовлетворил.

— Мы можем составить сметы, — продолжил он. — Всё починить, очистить, вытравить дух уныния хлоркой и новой краской. Провернуть это дело. Ты уверен, что Павел Семёнович согласен?

Я посмотрел в коридорное окно. Если его отмыть, то мир снаружи действительно будет выглядеть куда веселее.

— Точно, Виктор Сергеевич, — так уж сложилось что я обращался к Котлярову по имени и отчеству, но на «ты». — В третий раз говорю. Он не просто не против, он жаждет этого. Ему тоже нужна «свежая кровь» в посёлке. Но есть правила бюрократии. Инициатором процесса должна выступать организация. Поэтому письмо с просьбой о согласовании, приложенными сметами и всеми необходимыми материалами, он ждёт от тебя.

— Всё правильно он говорит, — согласился Котляров. — Инициатива должна исходить не от него. Иначе его обвинят в коррупции, кумовстве и других некрасивых словах, для которых придуманы статьи в уголовном кодексе. Ладно. Сделаем. Давай ключи, дальше я сам. Если ты не против, конечно. Или ты хочешь лично взяться за этот проект? Если что, готов принять тебя на работу помощником.

— Не-не-не, меня моя работа вполне устраивает, — я вложил связку ключей в его руку. В этот момент, от стены с шумом отвалился кусок штукатурки. Словно старое здание поприветствовало нового хозяина.

Мой телефон ожил, загудел, я посмотрел на экран. О! Борис Сергеевич.

Я кивнул Котлярову, что пойду, и он махнул мне рукой, мол, давай, будь здоров.

— Да? — я принял вызов.

Голос в трубке был хриплым и каким-то усталым.

— Слушай, Вадим… Ну, вроде получилось.

Пауза. Послышался тяжкий вздох человека, который только что пробежал марафон.

— Коньяка с большими шишками пришлось выпить цистерну. Печень, наверное, уже пишет завещание, но ничего… Меня ваша бабка Агафья обещала подлечить, как всё закончится. Травами своими, корешками. Очень ваш этот Павел Семёнович помог, кстати. Короче… будет твоей старой грымзе дом. И участок этот проклятый. Только там… есть нюанс. Условия по природопользованию. Экологи, будь они неладны. Нельзя сносить сад. Запрещено многоэтажное строительство, создание автосервиса или, допустим, промышленного склада.

— Уверяю Вас, — сказал я, выходя из общежития на открытый воздух. — Она не планировала становиться застройщиком колдухинских полей. Дом ей нужен именно этот, вместе с зарослями. Чем дремучее, тем лучше. Дикие яблони, крапива, колючки — это тот ландшафтный дизайн, который она просила.

— Если что, экологи, чтобы согласие дать, меня заставили проволочное заграждение снести, — осторожно добавил Борис Сергеевич. — Так что, того страшного забора не будет. Извини.

— Она про «колючку» ничего не говорила, — ответил я. — Думаю, что смотреть на мир поверх этого своеобразного украшения в её жизненные цели не входило. Ну что? Мне связываться с ней?

— Да. Вызывай. Назначай на четверг сделку, на десять утра. Чтобы до Нового года всё провернуть. Оформляем всё через ваш районный МФЦ. Знаешь адрес?

— Найду.

— И вот ещё что, Вадим… — голос Бориса упал до зловещего шёпота. — Если после этого Ярослав не придёт в себя… Если это всё зря… то я на этом же участке её и похороню. И тебя заодно.

— До четверга, — спокойно ответил я и нажал отбой.

Я стоял на крыльце Многофункционального центра, балансируя на грани терпения и скуки.

МФЦ — это что-то сравнительно новое в нашем мире. Сначала чиновников становилось всё больше и больше, как и правил, справок, документов, самой бюрократии. Потом их догадались собрать вместе и упорядочить так, чтобы гражданин, ходя бы от одного окошка к другому, не наматывал километры в этом лабиринте канцелярщины.

Люди заходили, выходили, кто-то звонил по телефону и о чём-то ругался.

Я посмотрел на часы. Девять сорок восемь.

Холодно. Ветер нёс одинокие крупные снежинки. Это был не тот честный мороз, который кусает за щёки и бодрит, а сырая промозглость, склонная забираться под куртку и высасывать тепло, как вампир.

В девять пятьдесят к парковке МФЦ подкатил чёрный «Гелентваген». В этом месте он смотрелся куда более органично, чем рядом с заброшенной ботанической станцией среди зимних полей.

Борис Сергеевич вышел из машины. Выражение лица его оставалось невозмутимым, лишь едва заметное напряжение мышц вокруг глаз выдавало внутреннее волнение.

Вокруг него мелким бесом суетился непонятно откуда взявшийся невысокий, юркий человечек с папкой — видимо, юрист. Он напоминал хорька, учуявшего добычу: быстрые движения, беспокойные глазки, и профессиональная улыбка, устойчивая, как рисунок несмываемой краской.

Борис Сергеевич широкими шагами подошёл ко мне. Он пытался излучать уверенность хозяина жизни, но было видно, что он волнуется. Юрист следовал за ним как спутник за планетой, по собственной траектории, но далеко не отходил.

— Ну и где эта… — он запнулся, подбирая слово, приличное, чтобы не звучало слишком оскорбительно или воинственно для самой нашей ситуации и обстановки, — гражданка, с которой у меня сделка?

Ветер швырнул нам в лица порцию снежинок.

— Здесь я, милок.

Голос прозвучал сбоку, словно она всё это время стояла третьей в нашей тесной компании и ждала момента, чтобы заговорить. Мы с Борисом Сергеевичем одновременно вздрогнули.

Ядвига находилась в метре от нас. Там, где как, мне казалось, секунду назад была только пустота.

Есть особый талант старых Ведьм и некоторых кошек — быть незаметными до тех пор, пока они сами не решат показаться на глаза, и только тогда становится понятно, что она была тут всё это время.

Ядвига была одета подчёркнуто официально: синее шерстяное пальто строгого покроя, элегантный шарф, изящные перчатки, роскошные чёрные сапоги и шляпка с лаконичной сумочкой в тон сапогам, завершали образ деловой женщины.

При этом ветер, трепавший меня, юриста и Бориса Сергеевича, по непонятным причинам почтительно обходит её стороной.

— Здравствуйте, Ядвига Дорофеевна, — придя в себя, на что потребовалось пара секунд, выдавил Борис Сергеевич. Он кашлянул, поправляя воротник, пытаясь вернуть себе статус уверенного человека. — Пойдёмте внутрь. Там нас ждут.

Он указал рукой на автоматические двери, которые немедленно разъехались перед нами с приветливым жужжанием.

Внутри МФЦ мерно гудели в режиме обогрева кондиционеры, пахло кофе из автомата, всевозможными духами и человеческим потом, где-то в углу раздражающе кашлял щуплый мужик.

Электронное табло мигало красными цифрами, организуя очередь. Юрист, который, вероятно, был тут «своим», взял инициативу в свои руки. Он потащил нас к дальнему окошку, где приветливо улыбнулся операционистке, которая, как гадалка карты таро, перебирала какие-то бланки.

— Вы все пришли? — спросила девушка, не глядя на него.

— Да, все на месте.

— Паспорта, нотариальные согласия, выписку… Договор составлен, подписан?

— Подпишем при Вас.

Юрист развернулся вокруг собственной оси и тут же попросил паспорта у участников сделки.

Я отошёл чуть в сторону, наблюдая и не мешая процессу.

Ведьма, которая, вероятнее всего, помнила времена, когда договоры скрепляли клятвой (хорошо, если не кровью на перекрёстке), теперь стояла перед окошком номер двадцать семь и подавала паспорт в обложке «гражданин мира».

Борис Сергеевич подписывал документы дорогой массивной ручкой, следуя указаниям юриста.

Ядвига щурилась. Ей не нравилась эта магия — магия печатей и подписей, колдовство бюрократии, сухое и безжизненное. Чужая ей стихия. Однако Ядвига проявляла терпение и играла по тем правилам, которые приняты сейчас, покорно отвечала на вопросы о семейном положении и не издавала ни одного лишнего звука.

Бюрократия — это долго. Но люди (а в данном случае также и не люди) спокойно и безропотно ждали, радуясь тому, что многочисленные заявления оформляются силами операциониста. Ну, а «работа» гражданина — только подписываться там, где нужно, и не мешать.

В какой-то момент возникла заминка, юрист побежал что-то копировать, Борис Сергеевич присел у окошка, а Ядвига шагнула ко мне. Не будучи участником сделки, я всё это время стоял в сторонке, как бедный родственник.

Она цапнула меня за пуговицу куртки как краб добычу.

— Милок, — проскрипела она. — Я тут своей магией покумекала, пока они бумажки марали. Вижу, что нет обмана. Твой этот мужичок договорённости выполняет и дело до конца доведёт. Это хорошо. Пусть даже из страха, для меня главное — результат.

Она полезла в свою сумку. Я ожидал увидеть в недрах что угодно: пузырёк из тёмного стекла, запечатанный воском, сушёную лапку жабы, узелок с кладбищенской землёй. Но там была только косметичка, зеркальце, кошелёк ручной работы, айфон последней модели и пластиковая бутылка объёмом 0,5 литра, у которой на этикетке была нарисована голубая гора, а ниже надпись красивым шрифтом: «Живая вода. Артезианская. Негазированная».

Бутылку она протянула мне.

— Спасибо, я не хочу пить, — пробормотал я, хотя своей магией и почувствовал, что это не просто водичка.

— Держи, — она сунула ёмкость мне в руки.

— Что это? — спросил я, чувствуя себя глупо.

— Что надо, — отрезала Ядвига. — Не смотри на этикетку, бутылку раньше времени не открывай. Я её заранее подготовила.

Она шагнула ко мне ближе, так близко, чтобы я услышал даже самый тихий её шёпот:

— Слушай сюда, Водяной. Ехай к пацанёнку, который кликушей стал. Как там его… Ярославу! Напои его этой водой. Пусть выпьет хотя бы половину. Всё, что не выпьет — смыть в помои, никому не пить! Бутылку смять и выбросить, повторно не использовать.

— А если разольёт? — спросил я, вертя в руках бутылку, которая выглядела как обычная из супермаркета, только весила, по ощущениям, вдвое больше.

— Если посеешь или прольёшь… — Ядвига усмехнулась, и в этой усмешке мелькнули не по возрасту крепкие белые зубы. — Я тебя поругаю, но мир не рухнет. Новую сделаю. Но ты лучше не теряй, мальцу-то всё одно, а родители его видишь, волнуются. Для них, может, каждый день задержки будет как месяц на каторге.

— Понял.

— Напоишь, и проклятье сойдёт, — продолжила она уже серьёзнее.

— А быстро сойдёт? — уточнил я, потому что с зельем снятия проклятий сталкивался впервые.

— Быстро только кошки родят, — фыркнула ведьма. — Проклятие тебе не временная татуировка из хны, милок. Главное, что всё будет хорошо, чисто, отмоет до бела. Ядвига слов на ветер не бросает.

Она похлопала меня по плечу.

— Всё, ехай, жеребец удалой. Нечего мебель изображать. Мы с Бориской уж как-нибудь сами.

Слово «ехай» повторно резануло слух, всё же так не говорят, правильнее будет «поезжай». Но я промолчал, не стал умничать и поправлять ведьму.

Во-первых, одна Навь знает, сколько Ядвиге лет. Может, она родилась тогда, когда русского языка в его нынешнем виде ещё не существовало, и писали только на бересте. А во-вторых, немного мудрости в том, чтобы поправлять старушек-ведьм, которые плюнуть могут в тебя и превратить в козлёночка или там, в жабу.

* * *

Маяк. Каждый раз, когда я видел этот дом, невольно улыбался. Колдухинский маяк абсолютно не соответствовал классическому представлению о таковых. Здесь, на башне, не было комнаты с прожектором, разрезающим тьму лучом надежды, не витал вокруг запах соли и йода, и никаких чаек, которые бы кружили над скалами.

Башня, стилизованная под маяк, была местом жительства Агафьи, стояла на краю посёлка среди огородов и полей и была видна сильно издалека. По дороге к ней я написал Василисе СМС, чтобы предупредить о своём скором приезде.

Дверь отворилась раньше, чем я успел постучать. Агафья явно караулила меня, махнула рукой, чтобы не разувался, и сразу же повела в дом.

В ярко освещённой кухне с белыми стенами собралось много народу. Кроме самой Агафьи тут была строгая и напряжённая, словно натянутая струна, Василиса. На диване расположилась Ольга Андреевна, мать Ярослава, молчаливая и сосредоточенная, не сводившая глаз с сына, который когда-то её узнавал и любил, а сейчас стал чужим, незнакомым существом.

Он мерил шагами (а шагал он на всех четырёх конечностях) пространство кухни, двигаясь неровно, угловато, неправильно с точки зрения анатомии. Его человеческие колени были полусогнутыми (потому что скелет человека, как ни крути, рассчитан на вертикальное хождение), а вытянутые во всю длину руки были защищены перчатками, чтобы не разбились от неестественной нагрузки. Сейчас он был зверем, запертым в геометрию человеческого тела.

Ярослав тихо зарычал, уткнувшись носом в щель двери, ведущей из кухни во двор. Звук был низким, вибрирующим, рождающимся не в горле, а где-то в недрах живота.

Стены раздражали его звериную сущность, которая хотела простора и просилась на улицу.

— Мы тебя ждём, — голос Василисы прозвучал тихо, но в напряжённой тишине был прекрасно слышен. — Не выпускаем его. Если он вырвется сейчас… Каждый его выход «побегать» — это риск. Какой-нибудь Осоедов… он ведь не станет разбираться. Увидит тень, услышит вой, увидит блеск глаз. Застрелит и фамилии не спросит.

— У Осоедова вроде бы нет оружия, — возразил я.

— Осоедов такой не один, а «вроде» это понятие ненадёжное. Ты привёз зелье?

Я поднял бутылку. Свет лампочки преломился в прозрачной жидкости, и на мгновение мне показалось, что вода внутри засветилась собственным, внутренним светом — холодным и равнодушным.

— Привёз, — сказал я, ставя бутылку на кухонный стол. — Ядвига велела напоить парня, остатки смыть, бутылку выбросить. Я могу подержать его. Скрутить, грубо говоря, а вы вольёте ему в… в рот. Он же наверняка не станет пить по доброй воле.

— Не надо, — покачала головой Агафья. — Вадим, тебе лишь бы силу применить. Всё вы мужчины чуть что, с кулаками. А живое существо нежное обращение любит.

Она протянула руку и мягко взяла бутылку, потом наклонилась и достала из-под лавки пластиковую миску. Обычную, красную, с надписью Rex на боку. Такую покупают для собак крупных пород, например, овчарок. Однако, и это я понял только сейчас, у Агафьи не было собаки: ни в доме, ни во дворе.

Хозяйка дома тщательно помыла миску в раковине, потом протёрла сухим полотенцем. Медленно и торжественно, словно совершала священнодействие, открутила крышку бутылки «Живая вода» и вылила содержимое в миску. Жидкость была абсолютно прозрачной, как горный хрусталь, и не давала запаха. Никакой волшебной россыпи искр или сияния.

— Пей, — сказала Агафья, ставя миску на пол перед Ярославом.

Ярослав на пару секунд замер, принюхался, потом начать пить.

Ольга Андреевна прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать всхлип. Видеть, как твой ребёнок лакает из собачьей миски на полу — это своего рода пытка.

Он пил жадно, шумно, разбрызгивая воду. И пил, конечно же, не как пёс — языком, а втягивая губами, но быстро, заодно впитывая магию, помещённую в H2O.

Когда миска опустела, он снова направился к двери, словно считая, что вода была платой за право выйти погулять.

Никто не пошевелился, чтобы его выпустить и он, разочарованно рыкнув, сделал ещё один круг по кухне, точно так, как делают собаки, выказывающие беспокойство.

Через минуту он полез на диван, свернулся калачиком и стал засыпать.

Его дыхание выровнялось. Звериное напряжение начало уходить из мышц Ярослава, оставляя лишь усталость.

Ольга Андреевна бесшумно подошла к нему и накрыла клетчатым пледом. Под этой шерстяной тканью он снова казался просто спящим подростком, уставшим после долгой игры.

Все взгляды обратились ко мне. В них был немой вопрос, тяжёлый, как надгробная плита. «И что теперь?».

Я пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

— А что? — спросил я, опираясь спиной о дверной косяк. — Ядвига сказала буквально: «Скоро только кошки рожают». В её устах это могло значить что угодно — от пяти минут до пары суток. Но она обещала, что всё будет чисто.

— Чисто? — повторила Василиса.

— Да. То есть, как мне кажется, это значит, что «хорошо», — добавил я, глядя на пустую бутылку на столе. — Если она не вкладывает в это выражение какой-то свой, особенный смысл.

Мы все замолчали, Агафья, исполняя инструкцию Ядвиги, вымыла миску, выбросила бутылку и даже тщательно вымыла руки с мылом.

Я наблюдал за ней и думал, что в такие моменты понимаешь: магия — это не фейерверки и не молнии из пальцев. Магия — это инструмент изменений мира, и он бывает очень капризным.

Ярослав спал на диване, и на лице его было расслабленное, умиротворённое выражение. Трудно сказать, каким он был подростком и каким вырастет человеком. Если, конечно, вообще сможет вернуться в человеческое состояние.

Дверь в дом распахнулась, впуская Бориса Сергеевича. Он привычно и без напоминаний разулся, после чего немедленно прошёл на кухню.

— Дорогая, — голос его прозвучал громко, нарушая царящую на кухне тишину. — Ну что?

Ольга Андреевна вздрогнула. Она не отрывала глаз от сына, будто боялась, что стоит ей моргнуть, и он снова завоет волком.

— Водичкой попоили… — прошептала она. — Но пока ничего не поменялось, Борь. Он уснул и теперь вот… лежит, спит.

Борис Сергеевич медленно повернул голову ко мне. Взгляд его был взглядом человека, который купил дорогой девайс, а тот отказался работать после первого же включения.

— Вадим, — начал он, и тон его был обманчиво мягок, как весенний лёд, приглашающий незадачливого туриста, стать утопленником. — Я не могу делать вид, что всё хорошо и я не расстроен. Это, знаешь ли, не так.

Он сделал шаг ко мне.

— У меня есть стойкое ощущение, — продолжил он, чеканя слова, — что я обманут. Сделка была? Была. Дом я отдал? Отдал. А моя оплата? Не надо только мне говорить, что договор с гражданкой Велесовой был дарением, мы просто не могли вписать туда «снятие проклятия». Это просто бумажка. Я думал, наши договорённости… Ярослав не стал нормальным. Он лежит тут, пускает слюни на обивку дивана, а вы сидите со скорбными мордами, вроде как «мы сделали всё, что могли». А меня, знаешь ли, не интересуют оправдания и благие намерения. Только результат и факты!

Я молчал. Что я мог ему сказать? Что магия — это не банкомат, где вводишь пин-код и получаешь пачку купюр? Что проклятие, упавшее на его сына, имеет инерцию товарного поезда?

— И вот во мне рождается злость, Вадим, — Борис Сергеевич подошёл вплотную. Я чувствовал запах его страха и гнева, спрятанный за парфюмом и сигаретным дымом. — Мне кажется, ты меня развёл, как лоха. Воспользовался уязвимостью. Ситуацией. Ты, наверное, думаешь, что самый умный, да? Почтальон, решала…

Он резко склонился надо мной и едва слышно прорычал мне в самое ухо:

— Будь готов, Вадим. Мы сейчас поедем на ботаническую станцию, где я дам тебе лопату, и ты будешь копать яму. Длиной в одного почтальона и глубиной два метра. Потому что никто не смеет лишать меня надежды.

Моё лицо невольно скривилось в скептической усмешке, а душу залило чувством совершенно незаслуженной обиды. Впрочем, я постарался вернуть своей физиономии нейтральное выражение.

— Никто не будет никакую яму копать, — решительно сказала Василиса из другого угла кухни.

Он не отреагировал и продолжил тщетно гипнотизировать меня суровым взглядом.

— Борис Сергеевич, — сказала она, глядя ему в спину. — Призываю Вас к терпению. Некоторые вещи требуют времени. Это как лечение, оно же не мгновенно происходит.

Борис Сергеевич резко развернулся, набирая воздух для злой отповеди, потому что сейчас на душе у него было много желчи. Настолько много, что хватило бы на всех, но в это время на кухню вошла Агафья.

Она не смотрела ни на кого из нас, и вместе с тем мне показалось, что она не только слышала всё, что было сказано, но и прекрасно себе представляла, что может последовать дальше.

Она бесшумно прошествовала через всю кухню и стала у плиты. Там, на конфорке, стоял чайник. Обычный, современный, хромированный чайник со свистком — подарок кого-то из благодарных клиентов. Несмотря на очевидную разницу дизайнов, этот кухонный предмет, как ни странно, не смотрелся чужеродно среди чугунков и глиняных горшков. Зеркальный бок чайника отражал силуэты всех присутствующих.

Агафья взяла чайник за ручку, сунула в раковину и, откинув крышку, стала наполнять водой из-под крана.

Но стоило ей начать переносить его, чтобы вернуть на плиту, как её пальцы внезапно разжались, и тяжеленный металлический чайник устремился вниз.

Мне показалось, её жесты были намеренными, продуманными и никакой случайности здесь не было. Это явно была не ошибка.

Грохот удара разорвал напряжённую тишину, эхом отразившись от стен, вода с возмущённым бульканьем вырвалась наружу. Не выдержав такого удара, на полу лопнула керамогранитная плитка.

От этого оглушительного звука Ярослав на диване дёрнулся, судорожно втянул воздух, будто вынырнул с глубины, и резко, как умеют только молодые люди, сел.

Глаза его резко распахнулись — ясные, зрачки расширены от испуга и недоумения, которые испытывает человек, проснувшийся в незнакомом месте.

— Мамочка… — хрипло выдавил он. Голос его сорвался. — Отец? Где мы? Что происходит?

Борис Сергеевич, который до этого момента с раздражением следил за действиями Агафьи, неожиданно замер. Рот слегка приоткрылся, он растерянно моргнул, переводя взгляд с сына на меня и обратно. Вся его напускная бравада и бандитская спесь вмиг улетучились, как под порывом ветра.

Ольга Андреевна вскликнула, коротко, как птица — и рванулась к сыну. Она вцепилась в него, ощупывая плечи, лицо, руки, словно проверяя, на месте ли всё.

Ярослав сидел, ничего не понимая. Он машинально стянул с рук свои потёртые и не особенно чистые перчатки. После чего принялся разминать шею, хрустя позвонками. Движения его теперь были естественными, человеческими. Вполне обычный парень, только весьма удивлённый.

— Где мы находимся? — спросил он, озираясь. Взгляд его скользнул по пучкам трав, которые сушились, развешанные на стене, по белой стене кухни, по мне, по Василисе. — Мне может кто-то объяснить?

Ольга Андреевна мелко рыдала, прижимая его голову к своей груди, бормоча что-то бессвязное и благодарное.

Василиса с шумом выдохнула, встала и подошла ближе к парню.

— Ярослав, — мягко спросила она. — Вы что-то помните?

Парень частично высвободился из объятий матери, поморщился, потирая виски.

— А что я должен помнить? — он искренне недоумевал. — Ну… была туса, у Стёпки, после универа. Ничего особенного. Мы посидели, пивка попили. Я пришёл домой, завалился спать. И вот… просыпаюсь хрен пойми где. На мне какой-то странный костюм… — он брезгливо оттянул ворот комбинезона. — От меня воняет псиной и болотом. Куча незнакомых людей. И родители… серьёзные, как на похоронах. Может, мне кто-то объяснит, что это за кринж?

Мы с Василисой переглянулись. В голове у парня не было никаких воспоминаний о своём зверином поведении, беге на четвереньках, ни о влечении к запахам земли и полей, ни о завываниях на луну. Иногда память становится тяжёлым якорем, мешающим двигаться дальше. Лежит грузом на плечах, который приходится нести всю жизнь.

Его разум был чист.

— Он ничего не помнит, — констатировала Василиса, и в голосе её звучало облегчение. — Наверное, так даже и лучше. Меньше знаешь, меньше нагрузки на разум — меньше работы психоаналитику.

Она повернулась к родителям, которые всё ещё не могли поверить в чудо и негромко произнесла:

— В любом случае, проклятие снято. Сделка закрыта, Борис Сергеевич. Вопросы к нам есть? Нет? Я так и думала. Полагаю, мы с Вадимом пойдём. Не будем вам мешать. Агафья Петровна, наверное, захочет удостовериться, что всё в порядке, проверить когнитивные функции, провести серию тестов. К тому же, вам нужно побыть с сыном без посторонних.

Мы с Василисой поднялись. Я двинулся к выходу, но возле двери задержался. Внутри шевельнулось неясное чувство, манящее оглянуться.

Я посмотрел на пол. Туда, где лежал упавший чайник.

Борис Сергеевич и его жена были слишком заняты сыном, они не смотрели вниз. Ярослав до сих пор не понимал, что произошло и почему вокруг него устроили такой фестиваль заботы.

Только Агафья стояла неподвижно и смотрела на чайник. Я тоже на него сейчас смотрел.

Минуту назад это был новенький, сияющий хромом прибор. Гордость китайской промышленности. А теперь на полу валялся кусок рыхлого, гнилого железа.

Металл проржавел насквозь, был изъеден бурыми язвами коррозии, и поверх них — плесенью, словно он пролежал во влажной земле много лет. Хром облез струпьями, обнажив чёрное, мёртвое нутро. Ручка растрескалась и потеряла блеск.

Агафья подняла на меня глаза.

Мы обменялись понимающим взглядом и сохранили молчание, как сообщники, которые вместе спрятали труп шерифа и никому об этом не расскажут.

Знахарка ловко и бесшумно подхватила чайник и с ловкостью баскетболиста NBA перекинула изувеченное изделие в мусорное ведро.

Дух Нового года витал в воздухе, как невидимый дирижёр, руководивший хором праздничных ароматов. Запах мандаринов, хвои, докторской колбасы, сочетающийся с лёгкими нотками перегара.

Тридцать первое декабря — это магия сама по себе. День, когда каждому хочется поймать за хвост удачу и заглянуть в глаза грядущему. Когда огоньки на ёлках отражаются в глазах искрами надежды и радости. Звуки ножей по доскам, раздающиеся с кухонь, становятся частью общей симфонии. Каждый вздох, полный предвкушения подарков и перемен, вплетён в ткань всеобщего восторга. Шум салюта, смех детей… Именно в этой музыке рождается — Новый год.

Сегодня колдухинцы собрались около новенького ДК «Октябрь», где была выстроена внешняя сцена-настил.

Снег искрился под ярким солнышком, а на сцене уже располагалась, настраивая аппаратуру, группа «Амбар-Драйв».

Они были в костюмах, но не пошли по стандартному пути. Было ли дело в том, что сейчас канун Нового года или это влияние дядя Толи, а может, от Мегалита надуло, но…

Будто сошли со страниц книги сказок.

Борис «Фазан» поигрывал колотушками, он был одет в костюм, стилизованный под кольчугу, колечки которой позвякивали в такт движениям. Он был Богатырём, олицетворением отваги, силы, чистоты, нравственности, связи с землёй.

Виктор, лидер и гитарист, был облачён в серую волчью шкуру — искусственную, конечно, но очень недурно сделанную. Но он изображал не оборотней-волколаков в целом, а Серого Волка, друга Ивана-Царевича. Что интересно, тот волк тоже был оборотнем, но личностью исключительно геройской и положительной.

Солистка Марина была в зелёном платье Царевны-лягушки с короткой шубкой в тон, а за синтезатором, сгорбившись, как старый пень, колдовал Глеб. Его костюм лешего был настолько хорош, что настоящий Леший, Михаил Анатольевич, стоявший в толпе, неодобрительно качал головой, словно видел карикатуру на самого себя.

На пульте сидел, по-дурацки улыбаясь, в торчащем во все стороны парике и костюме, стилизованном под крестьянскую рубаху — Влад, который был облачён в Иванушку-дурачка.

— Как настроение, народ⁈ — голос конферансье заставил морозный воздух дрожать.

Конферансье, само собой, был Анатолий Степанович, наш дядя Толя, и в этой роли он сиял как новенький царский золотой червонец.

Его внешний вид поражал воображение: идеально сидевший смокинг выглядел так, будто сам Анатолий Степанович сошёл с глянцевой страницы журнала моды. В нём совершенно нельзя было узнать вчерашнего пьяницу-философа. Теперь перед нами стоял элегантный человек, уровня ведущих канала ТНТ, который решил подработать в Колдухине. Он был великолепен.

Я скользнул взглядом по толпе. Здесь были все. Люди и нелюди.

Вон стоит настоящий Леший, дядя Миша, в кои-то веки выбравшийся со своего Пескосклада. Ну, вот, и пары лет не понадобилось, не так ли? Он был гладко выбрит, что делало его похожим на старого директора школы, а не сторожа. Под руку он держал Ядвигу Дорофеевну.

Ведьма, чья внешность и ранее поражала оригинальностью и яркостью, теперь предстала с изящной короткой стрижкой, которую она сочетала с благородством осанки. Её шею украшал шелковистый палантин, расшитый утончённым леопардовым узором, удивительным образом избежавший пошлой вульгарности. Алое праздничное платье притягивало взгляды, а чтобы не замёрзнуть, поверх платья была накинута чёрная кожаная рокерская куртка.

Рядом переминался с ноги на ногу Руслан. Мой подопечный, который наконец-то свыкся с ролью барсука, хотя и продолжал постоянно ворчать. Он кутался в лёгкую куртку, нервно оглядываясь, словно ждал, что из-за угла выпрыгнет мертвяк.

Чуть поодаль, с достоинством, которому бы позавидовали английские лорды, стоял Кузьма. Домовой без дома, нашедший приют в моём, он смотрел на праздник с тем снисходительным умилением, с каким бессмертные смотрят на возню котят. При этом на нём был классический костюм и кашемировое пальто.

Рядом кучковались кикиморы: Тамара со своим семейством. Мать-кикимора имела вид благообразный и спокойный, а её дочери время от времени покидали её орбиту, чтобы пообщаться со сверстниками.

Баба Маша, Котляров, Хан, библиотекарь Платон Аркадьевич, бирюк Осоедов — весь этот странный, лоскутный мир Колдухина собрался здесь, чтобы встретить Новый год. Буквально все жители посёлка, от мала до велика были здесь.

— А теперь, — дядя Толя сделал эффектную паузу, — Слово предоставляется человеку, без которого не было бы этого праздника.

Взгляд дяди Толи скользнул по мне. Старый пройдоха прекрасно понимал, кто именно дёргает за невидимые нитки, однако, скорчив на долю секунды гримасу сожаления, произнёс вовсе не моё имя. И это было правильно, потому что я предпочитаю оставаться в тени, как истинный Водяной, которого никто и никогда не увидит на поверхности пруда.

— Всеми любимый, почитаемый и уважаемый! Человек — рок-звезда! Второй Элвис Пресли, Первый Иосиф Кобзон, глава нашей администрации — Павел Семёнович!

На сцену взлетел Павел Семёнович. Он был румян, свеж и излучал тот специфический оптимизм, который бывает у чиновников, успешно закрывших год.

— Дорогие колдухинцы! — начал он, и микрофон жалобно взвизгнул, не выдержав напора Павла Семёновича. — Земляки!

Он говорил, и рот его сам собой складывался в улыбку.

— Это был трудный год! — Павел Семёнович сделал серьёзное лицо, но ненадолго, почти сразу же просветлел и вновь заулыбался. — Но он принёс нам надежду! Мы с вами — молодцы! В новом году завод, наша гордость, снова задышит полной грудью. Будут рабочие места!

Толпа одобрительно загудела. Я видел в ней Котлярова, бывшего хозяина завода, а ныне его директора. Он стоял, скрестив руки на груди, похожий на скалу.

— И асфальт! — крикнул Павел Семёнович, словно обещал полёт на Марс. — Нам обещали асфальт! Но, друзья мои, не думайте, что манна небесная падает просто так. Мы должны работать! Посмотрите на этих ребят!

Он широким жестом указал на замерших музыкантов «Амбар-Драйва».

— Они сами, своими руками, подняли этот ДК из руин! Всем миром! Вот так, по кирпичику, мы и построим наше будущее. С Новым годом, друзья! С новым счастьем!

Аплодисменты были искренними.

Люди хлопали, свистели, махали руками.

Глава посёлка махнул «Амбар-Драйву» и шагнул со сцены, уступая внимание искусству.

Группа ударила по струнам, и над площадью поплыл старый добрый рок, понятый, простой и приятный.

Павел Семёнович тем временем сошёл со сцены и пошёл в народ. Он двигался как ледокол: жал руки посельчанам, галантно целовал перчатки женщинам, трепал по плечам детей. Заметив меня, он сменил курс.

— Вадим Иванович! — он сиял, как начищенный самовар. — Ну как? Оценил размах?

— Впечатляет, Павел Семёнович, — честно ответил я. — А откуда такая роскошь?

Я указал в сторону администрации. Там посреди пустыря, росла ель, на которую он не так давно указывал из окна своего рабочего кабинета. Тогда он мечтал о том, как здорово было бы нарядить дерево.

И вот сейчас она действительно сияла праздничными огнями, увешанная роскошными гирляндами, украшенная дорогими красивыми и крупными золотыми шарами.

Дополнил картину украшения фасада администрации огромный плакат с изображением добродушного Дедушки Мороза, приветствующий прохожих надписью: «С Новым 2026 годом!».

Павел Семёнович хитро прищурился:

— А это, Вадим, искусство управления. С людьми надо уметь работать! Спонсор у нас появился. Борис Сергеевич, директор по развитию строительной компании «Азия». У него, знаешь ли, сын болел, а наша Агафья ему помогла.

— Да что Вы говорите? — поднял брови я.

— Вот он и выделил средства, — продолжал глава, понизив голос до доверительного шёпота. — Гирлянды — это так, мелочи. Весной он нам тут такую детскую площадку отгрохает — закачаешься! И этот пустырь плиткой замостит. Будет у нас, Вадим, культурно-политический центр посёлка. Почти как Рим! Посуди сам: рядом администрация, ДК, опорный пункт полиции и почта.

Он обвёл рукой заснеженный пустырь, видя в нём будущий проспект.

— Кстати, я тут буквально недавно документы кое-какие разрешительные подписывал, — он сделал паузу, словно собирался открыть главную государственную тайну. — Могу тебе сказать, по секрету, что после праздников у нас открывается пункт выдачи Wildberries.

— Я рад, — искренне отреагировал я. Для столицы это было обыденностью, для Колдухина — признанием того, что мы существуем на карте мира.

— Жизнь течёт, Вадим. Я стараюсь. Кручусь как могу.

— Спасибо Вам, Павел Семёнович, — сказал я, и в моих словах не было ни капли сарказма. — Правда, спасибо.

Он хлопнул меня по плечу и двинулся дальше в толпу, спеша перекинуться парой слов со всеми и всем сказать что-то приятное.

Музыка гремела. Люди смеялись. Снег падал.

На секунду мне показалось, что всё действительно будет хорошо. Что проблемы остались в уходящем году, а всё хорошее уже стучится в наши двери.

— У всех такое праздничное настроение, — Василиса подошла ко мне. Её глаза, ясные и спокойные, смотрели не на ёлку, а куда-то сквозь неё.

— Да, — согласился я, осознавая, что кроме торжества существуют и трудные задачи, которые предстоит решить в новом году. — Но Калинов мост никуда от нас не делся. Он стоит через Смородину и по-прежнему никем не охраняется.

Она улыбнулась одним уголком рта.

— После концерта будет фуршет внутри ДК, — сказала Василиса. — Для своих. Поэтому, собственно, концерт и уличный, чтобы потом согреться. Кстати, фуршет оплатил…

— Давай угадаю, Борис Сергеевич?

— Да, он. Ты против?

— Отчего же? Мы ему помогли, на его резкие слова я обиды не держу, его можно понять, он хороший человек и отец, а ситуация была… В общем, всё нормально.

— Ну что, Вадим. С Новым годом?

— С Новым годом!