Зеркала в парикмахерских всегда честнее людей.

Во всяком случае, честнее человека, который тебя стрижёт.

Я смотрел на своё отражение после свежей стрижки и чувствовал себя немного неловко среди глянцевой обстановки салона. Везде блестящие журналы с красивыми мужчинами и женщинами, звучит приятная музыка. Мастер внимательно наблюдает за моей реакцией, надеясь, что сумел превратить мою причёску в настоящее произведение искусства. Или хотя бы просто не испортил внешний вид.

В парикмахерской тебя традиционно спрашивают: «Всё ли Вам понравилось?». Однако… Зачем отвечать честно, если работа мастера уже сделана, и исправить неудачную стрижку обратно практически невозможно? Ведь парикмахер не сможет вернуться назад во времени и восстановить прежние волосы. Так какой тогда смысл выказывать недовольство и критиковать работу? Часто ли вообще люди открыто признаются, что остались недовольны результатом? Более объективной оценкой является то, пойдёте ли вы к одному и тому же мастеру во второй раз. Вот этим вы скажете, что да, понравилось.

А вообще парикмахерская — это тоже своего рода магическое место, причём магия сродни Берендеевской, это работа с самой реальностью. Человек оттуда выходит не таким, как вошёл.

Парикмахерская «Великий Гэтсби» — цитадель тщеславия нашего Усть-Алкостровского района. Здесь пахнет мятой и маслом иланг-иланг, играет приглушённый джаз, а каждый элемент дизайна подобран придирчиво и тщательно.

— Вот что удалось сделать в Вашей непростой ситуации… — хорошо поставленным, бархатистым баритоном вздыхает мне Илларион, полноватый модник с золотым бейджиком.

Голос его звучит уверенно, хотя в нём и чувствуются лёгкие нотки капризного характера. Человека, который привык слышать одни лишь комплименты за свою работу, причём желательно приправленные хорошими чаевыми.

Вообще-то, в нашем районе народ к идее раздачи чаевых относился прохладно. Я не был исключением.

— Чтобы Вы понимали, — Илларион говорил неспешно и немного напыщенно, — я стригу главу администрации нашего города, и даже с ним, поверьте, бывает проще…

Я неопределённо кивнул.

Волосы теперь подняты и уложены модно, виски выбриты, хоть сейчас на подиум. Илларион превратил меня в коренного жителя глянцевого журнала.

Ну, всё — трындец моим дредам!

Бесславно лежащие на полу остатки подпаленных волос всё ещё хранили в себе память о недавнем прошлом.

После той встречи с Чёрным Псом прошло две недели. Всё это время я упорно пытался спасти свои дреды хотя бы в каком-нибудь приемлемом виде. Тщетно использовал народные средства, настои трав, шампунь «Сила тайги» и даже обращался с молитвой к Берендею. Но ничего не помогло. В итоге я решил сдаться и принять ситуацию как данность, убеждая себя, что всё, что происходит, всё к лучшему.

— Ваша причёска называется «сайд парт». Так как, Вам нравится результат? — вывел меня из раздумий Илларион.

— Да, — наконец ответил я. — Вы большой молодец, мне понравилось.

Выдав этот достаточно нелепый и округлый комплимент, я посчитал свой долг по похвале исполненным.

— Не понимаю, как Вы их так сожгли… обычно мы, стилисты, говорим такое про ужасное применением красок и средств… однако в Вашем случае явно произошёл несчастный случай при обращении с огнём, — вздохнул Илларион, делая паузы, чтобы я мог начать говорить.

После того как комментариев с моей стороны не последовало, он продолжил:

— Знаете, не каждый день приходит клиент с такими волосами. Однако мне всё удалось выправить. Блестящая работа. Если захотите — в следующий раз есть процедуры с кератином, японская завивка, колорирование…

— Спасибо, — перебил я его. — Вашей работы достаточно.

— С Вас тысяча девятьсот рублей, — вздохнул он с сожалением. Очевидно, что не про цену стилист-парикмахер вздыхал, а про то, что я не рассыпался в похвалах и вынуждал его сворачивать дискуссию.

Илларион искал признания его таланта. Меня же интересовала тишина.

Двигая головой из стороны в сторону, я больше не ощущал привычных легких ударов дредов по вискам. Дреды были чем-то вроде оберега, замысловатой масксети, сплетённой так, чтобы защитить его носителя, укрыть истинного меня, моё лицо и настроение — от глаз посторонних.

Новая причёска с гладкими висками, наоборот, выставляла меня и мои ярко-синие глаза напоказ.

Никогда до того, как стать Вадимом Купаловым, я не придавал такого значения волосам. А теперь, когда решил, что войну за сохранение дредов проиграл, пошёл сдаваться в самое дорогое заведение района.

Ну, утешал я себя, зато это позволит мне начать забывать про встречу с Псом и историю про Вилену и Юрия.

Илларион снял с меня парикмахерскую накидку, взял щёточку и тщательно стряхнул с моих плеч незначительные обрезки волос. В его движениях проявлялась почти отеческая забота. Словно он только что понял, что я, как клиент, пришёл не просто распрощаться с устаревшей причёской, а с частью своего прошлого.

— Я жду Вас через месяц, — сказал он напоследок. — Работаю по записи, но бывает и окошко, как сейчас.

Илларион сунул мне в карман визитку, я не стал противиться и расплатился, действительно оставив ему на чай сто рублей, сумма для этого была назначена более чем удобная.

Смена причёски всегда вызывает странное чувство. Будто вместе с состриженными волосами ты оставляешь на полу парикмахерской часть своих мыслей — как правило, самых тяжёлых и мрачных.

Я провёл ладонью по виску, ощущая непривычный холодок и колючий «ёжик».

Без слов, но с достоинством попрощавшись, я вышел из парикмахерской на улицу.

На улице пахло свежестью, как весной, но ощущение было обманчивым, потому что начинался ноябрь.

Меня, человека, который много лет прожил в Московской области, такой ноябрь удивлял. В Лобне в ноябре снег уже запросто мог, если не лечь, то хотя бы раз-другой выпасть, смешаться с пылью, дорожными реагентами и растаять.

А тут снегом даже и не пахло.

День был обманчиво тих. Осень на Кубани — это не тоскливая московская слякоть и не питерская депрессия, размазанная по вековому граниту. Здесь ноябрь — это хитрый лис. Он притворяется тёплым, подмигивает солнечным лучом, но стоит расслабиться — и вцепится холодными острыми зубами.

После парикмахерской я направился к торговому центру, где сияла вывеска DNS. Мне нужно было продолжать обустраивать жилище.

Продавцы-консультанты, юные ребята в фирменных поло, кружили по залу, бдительно высматривая жертву. После посещения «Великого Гэтсби» я выглядел достаточно платёжеспособным, потому что ко мне тут же подплыл паренёк с модной бородкой.

— Что-то подсказать?

— Мне нужен телевизор, — сказал я, оглядывая стену мерцающих экранов. — Большой. Чтобы занимал полстены и заставлял забыть о том, что происходит за окном. И кронштейн, чтобы этот воспетый Высоцким портал в другую реальность не рухнул мне на ноги.

Парень слабо себе представлял, кто такой Высоцкий, однако оживился, почувствовав, что дело пахнет хорошими комиссионными. Мы быстро выбрали огромную панель, чёрную и глянцевую, как поверхность лесного озера безлунной ночью.

— Пакуйте, оформляйте, — резюмировал я.

— Что-то ещё? — полюбопытствовал продавец.

— Да. Игровая консоль. Пятая «Сонька».

— О, отличный выбор! — глаза продавца загорелись искренним уважением. — Себе или в подарок?

— Скажем так… для реабилитации сотрудника, — усмехнулся я.

Продавец уважительно поджал губы:

— Хотел бы я такого работодателя, как Вы.

— Спасибо, польщён.

Руслан теперь живёт у меня и покупки я делал в значительной степени для него. Его надо занять, в том числе, чтобы он поменьше гулял, потому что, как показывает практика, ничем хорошим его вылазки не заканчиваются. Про реабилитацию это я, конечно, преувеличил.

Да и мне самому иногда хотелось взять в руки джойстик и просто пострелять в монстров, которые, в отличие от реальных, умирают по честным игровым правилам. Я набрал дисков, несколько свежих шутеров, что-то про сверхъестественных существ и гонки.

Когда мы грузили коробки в багажник моего УАЗика, я поймал себя на мысли, что если оценивать глобально, то я пытаюсь построить вокруг себя стены «нормальности». Подкупить самого себя и немного обмануть.

У двоедушников не только две души, но и жизни две. Нормальная, как у всех людей и иррациональная, магическая хрень.

Вот и получается, что телевизор и приставка — это якоря. Символы нормального мира, где самой большой проблемой является курс доллара, зарплата, настроение начальника или пробки на дорогах. А вовсе не домовые, отвратительный анцыбал (это такой мой дальний «родственник» — звезданутый болотник-двоедушник), кикиморы, агрессивные оборотни и инквизиторы.

Наверное, именно то, что у двоедушника жизнь двойная, делает его со временем неискренним. Он умалчивает о себе факты и знания, удерживает тайны так глубоко, что можно даже ошибиться, наивно посчитав, что у нас их нет.

Следующей остановкой была «Пятёрочка». Великолепное детище стандартизации и светлых дизайнов. Чем хороша «Пятёрочка»? Если ты часто ходишь в неё в Лобне, Тамбове или Казани, окажись ты на Кубани — на полках всё такое же привычное, знакомое и понятное.

Я наполнил тележку: мясо, овощи, крупы, несколько палок колбасы (Руслан жрёт, как танк соляру), молоко, сметана. Спохватившись, взял печенье. Обычная такая еда для одиноких мужчин и домового на подкорме.

Выйдя из магазина, заметил небольшую вывеску: «Крафтовая пекарня. Перерождение традиций».

Понятие «перерождение» было мне до боли знакомо, так что, закинув пакеты на пассажирское сидение своей «Буханки», зашёл в пекарню.

Внутри пахло ванилью и корицей. В основном тут торговали пирожками всех видом начинок и форм, я выбрал парочку, но уже на кассе заметил нечто действительно достойное внимания — печатный «Ростовский пряник». Огромный, тяжёлый, покрытый сложной глазурью. Он был выполнен в форме русской барыни: пышная юбка, кокошник, руки упёрты в бока.

— Барыню, пожалуйста, — попросил я.

— Это старинный ростовский рецепт, не тот Ростов, что на Дону, а Ростов Великий, знаете такой? Исконное городское лакомство! — улыбнулась продавщица.

Когда продавец нахваливает тебе товар, который ты и так приобретаешь — это или инерция маркетинга, или искреннее уважение к собственному товару.

— Очень интересно, — кивнул я. — И барыня на нём такая… с характером.

Вообще-то, я решил купить пряник (который был размером с небольшой торт) из-за Василисы. Мне показалось, что она оценит внешний вид барыни — некая основательность, скрытая сила и мягкость, которая может обернуться против недруга.

В нашем мире оно как? Никаких гарантий, что тебя не заставят сожрать кнут. Никаких гарантий, что тебя не побьют пряником.

Мысль о ней окутала меня нежностью, которой я не испытывал уже очень и очень давно, но также потянула за собой другую, более тревожную. Калинов Мост.

Василиса упоминала это в момент повышенной эмоциональности и наотрез отказалась что-то пояснять.

Что я знал про Калинов Мост? Он находится на реке Смородина, но никак не на реке Малая Атаманка. Хотя реальной реки Смородина на карте и не было.

Метафорически, перейти Калинов мост означало — умереть. Подойти к Калинову мосту — приблизиться к чему-то судьбоносному, опасному или, наоборот, хорошему: Калинов мост — это заключение брака, смена статуса девица/жена.

Согласно летописям мохнатых годов, некий Сухмантий, герой князя Владимира на притоке Непре помешал татарам под руководством Давлета строить «Калинов мост» и сражался с ними.

Я аккуратно положил пряник, который был упакован в крафтовую картонную коробку с прозрачной передней стенкой и снабжён бантиком из тонкой ленты на пассажирское сиденье. После чего забрался в кабину УАЗика. Машина завелась с привычным звуком японского дизеля, спрятанного под шкурой отечественного автопрома, как хитрые партизаны в зарослях Колодинского леса.

Поскольку Василиса не выходила из головы, я решил ей позвонить.

Девушка взяла трубку почти сразу же, однако разговора не получилось, она негромко ответила:

— Я не могу говорить, у нас тут убийство.

— Где? В Колдухине? — офигел я.

— Всё, пока, поговорим позже, — коротко бросила она и сбросила вызов.

Ну, вот тебе «привет». Не было печали — ещё и убийство какое-то.

Я тронулся и неспешно покатился в направлении своего посёлка.

Дорога до Колдухина лежала сначала по межрайонной трассе, не особенно широкой и респектабельной, но с активным трафиком легковых и грузовиков. Потом, после поворота на Колдухин, по потрёпанной жизнью стандартной асфальтовой двухполоске, где встречные машины были исключительной редкостью.

Когда я выехал из райцентра, солнце уже начало клониться к западу, окрашивая мир в красные и золотистые оттенки, которые можно увидеть только в ноябре.

За окнами проплывал Краснодарский край во всей своей осенней красе. Основу пейзажа составляли полотнища полей.

Там, где были посеяны озимые, те выросли в яркие зелёные ковры, густые и крепкие, которые словно бы говорили: приходи зима, мы тебя не боимся.

Озимые — интересная культура. Зелень пусть и не увеличивается в размерах, но держится своим ковром прямо под снегом, а если снег растает, то озимые нахально оттуда выглядывают даже посреди зимы.

Я немного ориентируюсь в магии, но понятия не имею, как агрономы этого добились. Может быть, кто-то из коллег Мичурина всё же колдовал?

Поля, где не планировались озимые, красовались краснодарским чернозёмом, щедрой, плодородной землёй, распаханной и выровненной бороной к зиме.

Крестьянин должен думать о будущем и всегда пребывает в цикле весна-посевная, лето-борьба с вредителями и сорняком, осень-уборочная и зима-подготовка техники и семян на весну.

Такой вот отечественный сельскохозяйственный круг Сансары крестьянина. И этому кругу нет и не будет конца.

Лесополосы вдоль дороги играли разнообразием цветов. Ну, понятно, многие деревья уже облетели, но там, где оставалась листва, она была бурой, оранжевой, жёлтой, багряной, а между ними как солдатики попадались и хвойные породы. Хотя не особенно много, эти круглый год оставались зелёными.

Погода стояла сухая, прохладная. Стёкла машины были чистыми, но я знал, что это ненадолго. Кубанская осень коварна: сейчас сухо, а через час небо затянет свинцом, и начнётся плотный холодный дождь, превращающий грунтовки в липкие, непролазные грязи, куда даже на моей технике лучше не соваться.

Я неторопливо ехал, притормаживая на участках, где попадались ямы, а мысли крутились вокруг событий последних двух недель. Время текло неспешно, как медленная река.

Вилена, она же Вивьен, как её нежно называл Юрий, девушка-загадка, девушка-миф. Она появилась из ниоткуда, принесла с собой смуту, Чёрного Пса и колдовство, а потом исчезла в никуда, вернувшись в Навь.

Я вспомнил лицо Марии Антоновны, когда мы с Василисой объясняли ей, куда делась её гостья.

— Мария Антоновна, поймите, — говорила Василиса, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и официально. — Её забрало начальство. Что-то там сдвинулось, злодеев всех арестовали, и она теперь помогает следствию в очень важном деле. Она в безопасности, на полном обеспечении и под охраной оперативников.

Моя начальница кивала и в то же время тайком вытирала слезу. Она ни слова не сказала про то, что девушка с ней не попрощалась, однако было заметно, что это её очень расстроило.

— Василиса, — сказал я тогда, когда мы вышли от Марии Антоновны. — Может, стоило проще? Ты могла бы просто подкорректировать её мысли, заставить забыть.

— Нет, — отрезала Василиса. Она стояла на крыльце, скрестив руки и сама смотрела на меня с ведьмовской строгостью. — Вадим, ты не понимаешь. Память и мысли — это не файлы на флешке. Стёр одно — посыплется другое. Удалить из памяти Ирину? А если ей напомнит соседка? Поругаются и станут сомневаться, была девушка, не была. Внушить, что уехала? А если она начнёт придумывать детали несуществующего события? У неё крыша поедет. Начнутся нестыковки, мозг начнет кипеть. Это прямой путь к безумию или инсульту. Вмешательство в сознание производится в крайнем случае.

— А у нас не крайний случай? — без напора спросил я.

— Нет. Не крайний. Бабе Маше просто грустно. Мне жаль, но это естественная реакция, как боль у стоматолога. Иногда приходится грустить. Такова жизнь.

Я тогда промолчал, потому что был с ней согласен.

Тем более этому способствовала моя природа и стихия. Есть проблема — смой её водой, утопи в омуте забвения.

А Юрий… Юрий, лишённый артефактов и колдовских книг, оказался пшиком, пустым местом. Или может быть пешкой, которая мечтала добраться до конца доски и стать ферзём?

Надо сказать, что он не до конца неправ. Двоедушники об этом не говорили, но большинство из них были просто людьми.

Как говорится, дураков настолько много, что некоторые из них — вы.

Это я к тому, что я тоже когда-то был человеком, но вспоминать про это не особенно любил. Большинство двоедушников не родились таковыми, а стали.

Однако у Юрия не было шансов стать двоедушником.

Во-первых, это не происходит по желанию, во-вторых, всё не так уж просто и почти всегда связано со смертью. Ну, кроме ситуации с оборотнями, хотя это тоже своего рода смерть и перерождение. А в-третьих, его забрал к себе инквизитор Денис Зимоградов. Постоял, покурил пятнадцать минут и уехал. Укатил и увёз с собой Юрия в специальных артефактных наручниках вместе со всеми его мечтами о том, как он вернётся и всех нас порвёт.

Что это вообще за выражение — порву? Как Тузик грелку?

Мы с Василисой благоразумно не спрашивали, куда его забирают. Лезть в работу инквизиции это примерно, как вмешиваться в деятельность НКВД в тридцать седьмом году.

Я ехал домой и подводил итоги последних недель.

Жизнь в Колдухине шла своим чередом. Дом Культуры «Октябрь» был готов. Ремонт и модернизация выполнены в полном объёме.

После той ночь, во время которой ДК пострадал от драки с Псом, утром я заявился пораньше. В то время, пока ребята отходили от вечеринки с шашлыками, тщательно прибрался, удалил всю воду при помощи своей магии, постарался оттереть следы огня на лагах и стене.

Так как следы побоища остались и при свете дня стало очевидно состояние моей причёски, сказал ребятам, что неудачно опробовал горелку для ремонта кровли и вот — небольшой ба-бах. Горелка потребуется новая, как и мне причёска.

Ребята посмеялись, закрасили подпалины, всё забылось.

Впоследствии бригада Виктора, она же «Амбар-Драйв» закончила ремонт и обитала теперь там, среди свежей краски, новой мебели (большая часть ещё покрыта защитной пленкой), с полами, пахнущими лаком.

Но пока двери в ДК «Октябрь» для посетителей были закрыты.

Почему? Потому что искусство требует жертв, а торжественное открытие ДК — репетиций. Если бригада работу закончила, то группа «Амбар-Драйв» её ещё только начала.

Они готовили программу, концерт по случаю открытия и это была их принципиальная позиция, которую они обсудили с главой администрации. Я со своей стороны не возражал. Музыка — тоже магия.

Павел Семёнович считал концерт хорошей идеей и собирался устроить торжественное открытие.

Тамара. Кикимора вернулась из мира Навь, но пережила все эти процедуры болезненно.

За ней ухаживали дочери, а официально, для соседей был пущен слух, что она слегла с тяжелейшей простудой.

Дочери даже вызывали к ней дядю Давлета, нашего фельдшера, человек спокойного и рассудительного. Который лечил всё, от переломов до депрессии, одним набором шуток и лёгким запахом медицинского спирта.

Несколько дней назад Олеся, дочь Тамары, позвонила мне и рассказала о посещении Давлета Марксовича, а также о диагнозе и назначениях.

— Что ж ты, голубушка, расклеилась? — гудел он, меряя кикиморе давление своим доисторическим тонометром. — Диагностирую в организме нехватку радости и белков! Прописываю куриный бульон, горячий, с укропчиком. И витамины, комплексные. А то, Тамара, ты бледная, как моль в обмороке. Давай, выздоравливай, тебе ещё четвёртого мужа искать.

Тем не менее, если отбросить его иронию, то давление он ей померял (в норме). Температуру тоже (повышена, что и дало ему основание твёрдой рукой поставить диагноз — ОРЗ). Общая слабость, зрачки реагируют нормально, пациентка сонная, но на вопросы отвечает, глаза слезятся, сердечный ритм в порядке, то есть — Тамара вне опасности.

«Буханка» подъезжала к Колдухину, на горизонте за озером виднелся силуэт кирпичного завода.

Работы там начались, вместо парочки беспокойных геодезистов бродила целая толпа инженеров и работяг. Они что-то там меряли, бурили, рассчитывали показатели для будущего оборудования, брали пробы, долбили, замешивали… Беспардонно вскрыли остатки лаборатории Кроноса и даже связались со следственным комитетом, чтобы получить разрешение снести.

В районе автобусной остановки, выполненной в стиле сельского минимализма (три кирпичные стены, лавка из двух досок и крыша из монолитной плиты), расположился знакомый мне персонаж. На бетонной конструкции местного водоканала величаво восседал Михалыч.

Михалыч — первый колдухинец, кого я встретил когда-то, оказавшись тут впервые и это было тут же, возле остановки.

Теперь-то, после некоторого времени работы почтальоном, я знал, что он живёт буквально в соседнем доме. Дома ему скучно и не разрешает бухать жена, поэтому он имел привычку выдвигаться на «нейтральную» территорию и попивать тут пиво, лузгать семечки и созерцать окрестности.

На земле у его ног притаилась баклажка «Ячменного колоса», уже наполовину пустая… или ещё наполовину полная, зависит от мировоззрения.

Сегодня, как показатель того, что осень подкралась, Михалыч сидел у перекрёстка, облачившись в потрёпанный (быть может, ещё советский) морской бушлат поверх линялой футболки волгоградского «Ротора».

Михалыч был коренастым и, несмотря на свой образ жизни, крепким, будто вырезанным из старого дуба. Лицо загорелое, с хитрецой, небритость в стиле «мичманской бородки», что вместе с бушлатом создавало ощущение, что он моряк и отстал от своего сухогруза.

— О, Чтокальщик! — крикнул он, когда увидел, что я притормозил, чтобы поздороваться.

Машину мою уже все знали. Знали и считали, что это служебная, которую я бессовестно использую в личных целях. Это была хорошая тема для сплетен в посёлке.

— Что, сменил мой велосипед на эту железную гробницу? — ехидно спросил Михалыч. — Зря, зря… Велосипед — он ведь экологичный транспорт! Лучшее изобретение человечества, воспетое в песнях.

— Ну, — протянул я. — Машина тоже хороша.

— Велосипед лучше! — безапелляционно заявил Михалыч и тут же принялся загибать пальцы. — Не требует бензина, реже ломается, проще ремонтировать. Для здоровья — вообще сказка: ноги накачал, спина не болит, сердцу полезно, лёгкие проветрились, и никакого тебе транспортного налога, парковать проще, техобслуживание можно сделать своими силами! И вообще, машины люди покупают только из-за пропаганды по телевизору! Меньше смотри телевизор, больше бывай на природе!

— Да я и так…

От обилия аргументов в пользу велотранспорта голова пошла кругом. Вероятно, от большого количества свободного времени в голове Михалыча рождались мысли и приводили его к странным выводам.

— Машина комфортнее, теплее, безопаснее, — попытался защитить свой транспорт я.

— Говорю же, это ты так думаешь, потому что тебе это внушили, а проплатил весь этот пиар — лобби мировых нефтяных компаний.

— Слушай, Александр Михайлович, — ухмыльнулся я, — а не потому ли ты так за велотранспорт топишь, что им можно управлять в лёгком подпитии?

Он сделал вид, что не понял моего намёка, хотя глаза его сами собой опустились к баклажке.

— Это дешёвая провокация, не имеющая отношения к предмету спора… — как заправский оратор стоял на своём он. — Я проповедую единение с природой и экоактивизм! И кстати, ты не хочешь велосипед мой вернуть?

— Все вопросы к Марии Антоновне, она сказала — техника служебная, состоит на балансе. Ничем не могу помочь, — не моргнув глазом, ответил я.

— Но цепь-то… Цепь на ём моя! — всплеснул руками он, с такой тоской в голосе, будто речь шла о собственной почке.

— Было приятно иметь дело, Михалыч, — бросил я через плечо.

Я прыгнул в машину и покатил прочь, сворачивая дискуссию о велотранспорте.

За пару минут миновав улицу Краснопартизанскую, я добрался до опорника.

Моя «Буханка» чихнула (даром, что начинена японскими внутренностями) и замерла, как боевой конь.

Приехал я как раз вовремя, потому что к крыльцу опорника передо мной подкатил полицейский УАЗик, почти сбив неисправную водоразборную колонку. Было дело, это я её сломал, но почти никто этого не знал. Служебный автомобиль нашей участковой Беккер Светланы Изольдовны прибыл, попутно поднимая клубы пыли.

Несмотря на сухую погоду, её машина выглядела так, будто только что вернулась с небольшого ралли — пыльная, а бока забрызганы грязью.

Я взял с сидения пряник и вылез навстречу представителям полиции.

Однако по одному сердитому виду Беккер я понял, что на радушный приём рассчитывать не стоит и на всякий случай спрятал руку с пряником за спину.

Участковая сердито зыркала по сторонам, а желваки у неё на скулах ходили ходуном. Она зло хлопнула дверью, настолько сильно, что видавший виды «Бобик» качнулся, как судно от боковой волны.

Следом из машины выпорхнула Василиса. Контраст был разительным. Если Беккер была грозовой тучей, то её заместитель в этот момент казалась солнечным зайчиком. Однако даже на её лице застыла тень тревоги, хотя она старательно пыталась эту эмоцию скрыть. Василиса поправила волосы, огляделась и перехватила мой взгляд.

Я не успел ничего сказать. Светлана, как армейская самоходка к мишени, повернулась ко мне всем корпусом и даже шагнула навстречу.

Глаза её прищурились с подозрением.

— Вадимка, — в своём фирменном стиле сказала она. — Чего ты пришёл?

Она остановилась в нескольких метрах от меня, уперев руки в бока. Я порадовался, что пряник в упаковке, потому что рука начинала потеть. Дарить пряник Светлане или при Светлане я не горел желанием, поэтому продолжал скрывать его, а на вопрос не ответил, не успел.

— Опять тете Свете привёз корреспонденцию на её больную голову? — продолжила она. В каждом звуке — жизненный вызов и раздражение. — Снова жалобы? Постановления скучающего прокурора, которому в кабинете с кондиционером заняться нечем? Или заявление о том, что пьяный сосед помял чей-то драгоценный забор?

— Нет, — сказал я, стараясь говорить мягко, успокаивающе. — Просто ехал вот… мимо. Решил остановиться и выразить почтение.

Слова про почтение прозвучали по меньшей мере неожиданно, но сбить с толку участковую не так-то просто. Беккер криво усмехнулась.

— Ну выражай, — бросила она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Своё почтение. Уже выразил? Всё, молодец, возьми с полочки пирожок. А если ты закончил, то нам надо работать. Не до тебя сейчас, Купалов. Ходить умеешь? Вот и иди, куда шёл.

Она махнула рукой — не прощаясь, а отгоняя меня, как назойливую муху, развернулась и пошла к крыльцу. Её спортивные кроссовки (обувь совсем не по форме, зато удобная) шуршали по мелким камушкам.

Василиса на мгновение задержалась у машины. Она видела, что произошло. Быстро, одними глазами, показала на удаляющуюся спину Светланы, приложила палец к губам, а потом изобразила пальцами, как набирает текст на телефоне. «Напишу».

А потом она неожиданно улыбнулась, показав на мою голову, на причёску и одобрительно подняла большой палец вверх.

Я невольно коснулся головы. Руки по привычке искали дреды, но нашли «сайд парт».

Проводив Василису взглядом, я вернулся в машину и с огромной осторожностью положил пряник обратно на сидение.

После этого завёл машину и когда выворачивал руль, мне пришло СМС «Светлана на взводе, попозже наберу, пообщаемся».

Поскольку с поручениями работника почты я разобрался ещё утром, а с Василисой встретиться не удалось, то я направился в сторону своего дома.

Припарковав «Буханку» и поняв, что никто не идёт меня встречать, я всё сделал сам. Бурча про неблагодарных гостей своего дома, в одиночку затащил в дом короб с телевизором, остальные покупки и пакеты из магазина.

— Есть кто живой? — огласил я свой дом вопрошающим криком, однако мне никто не ответил.

Эхо пронесло мои слова по пустым комнатам и затихло.

Дом, вернее его первый этаж — «холодная», коридорчик, узкая кухня, которая приведена в порядок, но я ей не пользуюсь, зал с кухонным столом и раковиной (а вот этим пользуюсь), где жил высоченный холодильник и узкая спальня, были пусты.

Однако у дома был подвал по площади дома и мне показалось, что Руслан должен быть там.

Я повесил куртку, разулся и тут же подхватив метёлку, смёл тот сор, что притащил в дом, пока носил покупки.

Руслана я приютил у себя дома после того случая с укусом Барсука. Не выгонять же человека… Хотя как — человека? В Руслане сейчас вовсю прорастала вторая, мистическая душа и он становился оборотнем. Процесс не мгновенный, но, насколько мне известно, необратимый.

В дальнем углу зала располагалась лестница в подвал, на которую я безмятежно ступил и тут же замер.

Лестница, до сего момента покрашенная в белый, грязная и потёртая, сейчас сияла как новенькая. Доски теперь переливались сочным изумрудным цветом. Все качающиеся ступени подтянуты и выровнены. Перила выглядели так же свежо, кто-то их тоже покрасил, причём они даже успели высохнуть, во всяком случае следов на краске не оставалось.

— Вот это квартирант! — тихо пробормотал я и стал спускаться.

Стены подвала стали сочными, белыми с жемчужным отливом. Пол — снова изумруд, монотонный и уютный, как лесная лужайка в тени деревьев.

Мебель расставлена, диван, который жил в подвале — становился жёлтым, причём происходило это прямо сейчас.

Руслан не услышал меня, потому что шумел, пыхтел и работал с обивкой и строительным степлером.

Обернувшись, он увидел меня и немедленно улыбнулся:

— Привет, Вадим! Я взял твой велик и, пока строители на заводе всё не разворовали, смотался на АБК и припёр запасы секты кое-какие. Вот, например, искусственная кожа радикального жёлтого цвета, краску и по мелочи.

— Профессора видел?

— Да.

— Больше, пожалуйста, не показывайся туда. Мало тебе укуса Барсука? Прибьёт тебя охрана и фамилии не спросит.

— Ладно, всё равно там больше ничего ценного не осталось, — согласился Руслан и снова повернулся к дивану.

Я ещё раз осмотрелся. Несмотря на то, что он занимался ремонтом, в подвале царила чистота и порядок.

— Молодец, что занимаешься обустройством норы… То есть, жилища, я имел в виду, — сбился с мысли я.

Руслан, не отрываясь от работы, кивнул.

Я поднялся на первый этаж и спустил в подвал коробку с телевизором и кронштейн. Руслан тут же скользнул ко мне, хватаясь за коробку и принялся активно помогать.

— Так, ты распакуй, а я быстренько повешу кронштейн, — предложил он.

Вдвоём дело спорилось быстрее. Шурупы, пластик, запах металла и кожзам — всё перемешалось, наполняя дом уютом, которым и не пахло, пока я жил один.

— Руслан, а у тебя до секты, до моего дома, вообще бывали когда-нибудь порывы что-то ремонтировать, красить, жить вот так, по красоте? — спросил я.

Руслан уже вернулся к перетяжке дивана.

— Если подумать, то это в первый раз. Обычно мать с батьком, начиная с девяти лет орали, чтобы убрался, но максимум что я мог — это переставить кружку из одного угла в другой. Всё. Даже кровать не заправлял, сколько бы ни голосили. Оно же как, поорут и отстанут. Причём от этого их ора у меня была психологическая травма, которую я лечил весьма продвинутыми методами…

— Курил травку? — предположил я.

— Ну, да.

— А деньги? Работал?

— Я не мог, я учился. А они меня не понимали и чуть что — в крик.

— Ты, конечно, молодец. Значит, ты у родителей деньги воровал, потому что они тебя не понимали? А выражалось это непонимание в критике твоего образа жизни и воровства?

— Я жертва обстоятельств. Меня никто не поддерживал!

Я распаковал плейстейшен, джойстики, провода. Я был в этом несилён, но исходил из того, что современная техника делается так, чтобы провод в принципе нельзя было вставить в неподходящее гнездо.

— И как учёба, Руслан?

Руслан добил последние скобы на обшивке и опустился на диван.

— Из технаря меня выгнали, потому что преподаватели придирались, ругали, что мало хожу на лекции, ну и из-за того, что однажды мы за теплицей с приятелем курили. Причём это был не совсем табак. После учёбы работать никто не взял, везде нужен блат и все морду воротят, особенно если уколы на руках замечали.

— Не работал, не учился? — переспросил я.

— Ну, да. А потом родители в какой-то момент продали квартиру и мигрировали на остров Кунашир. До сих пор не понимаю, почему Кунашир? Отец родом из Татарстана, а мать из Псковской области. Ну при чём тут Дальний Восток?

— А ты?

— А я нет, я остался в родном городе! — гордо ответил Руслан.

Я поднял брови:

— А где, ты говоришь, все эти судьбоносные события происходили?

— Как где, в Казани. В общем, я классическая жертва травли со стороны родителей, носитель травм и жертва системы.

Я закашлялся от такой точки зрения:

— Короче, Руслан, давай по фактам. Ты лютый раздолбай и торч. Учёбу завалил, на шее родителей сидел, ничего не делал, только вредил. Есть сильное ощущение, что они не поехали на Кунашир, просто сменили регион, а разыграли всё это только, чтобы от тебя избавиться. И сколько бы ты не корчил из себя жертву, чудак на букву «М» в этой истории только ты.

Руслан нахмурился:

— Когда ты говоришь так… Это, знаешь, немного обидно звучит. Мне кажется, ты сейчас причиняешь мне психологическую травму.

Я протяжно вздохнул.

— Русик, я ещё и в табло могу дать. Может, стоит хорошенько прописать? — я усмехнулся, — Глядишь, тогда вылетят из головы эти словечки из американских фильмов про подростков. Давай со старта определимся, что в моём доме инфантилы не живут.

Руслан изогнул губы в искренней улыбке.

— Про инфантилов вполне серьёзно, — продолжил пояснять я. — Аура тут неподходящая. Жил тут один, звали Стёпкой. Бухал больше, чем дышал, жена ушла, он загрустил и утопился в озере Камколь.

Руслан покачал головой:

— Ужас какой! Много у тебя таких историй?

— Вагон и маленькая тележка.

Я огляделся. Несмотря на жалобные речи Руслана, мы всё сделали. ТВ повешен, всё подключено, диван напротив него стал как новый, яркий, сочный, жёлтый, словно молодой банан.

— Но, Руслан, даже если я готов легко принять факт твоего раздолбайства, жертву из себя корчить не надо. Если хочешь позаламывать руки, то всё просто. Выходи из дома, там есть огород, по тропинке до берега озера. Можешь идти поплавать, Стёпке привет передавай.

Он пожал плечами и некоторое время молчал.

— И ты бы не стал меня отговаривать? — поинтересовался Руслан после паузы.

— Нет.

— Да не, я не такой уж и дебил, Вадим. За эти годы я многое понял. Ты же понимаешь, что у меня хватило силы воли вылезти из наркоты и плохой компании, пойти в секту?

— Метод терапии ты выбрал весьма своеобразный, но в целом — да. Считаю, что ты не безнадёжен. И теперь у тебя следующий жизненный уровень, поздравляю.

— Какой ещё уровень, Вадим? — не понял он.

— Помнишь, Руслан, я тебе говорил — что ты оборотнем становишься?

Руслан бросил на меня выразительный взгляд:

— Конечно-конечно, я не спорю! В первое время думал, каково будет спать под одной крышей с шизофреником? Но оказалось, ничего страшного, жить можно. Поэтому, если ты говоришь, что я оборотень, пусть будет так. Никаких споров!

Я вздохнул:

— То есть, не веришь?

— Верю, — преданно глядя в глаза и совершенно неискренне, успокаивающим тоном, каким разговаривают с психом, ответил Руслан и даже для убедительности улыбнулся.

— Скажи, Руслан, а пока меня нет, дома кто-то здесь посторонний бывает? — поинтересовался я.

Руслан задумался.

А я, пока он думал, включил телевизор и запустил плейстейшен.

— Ты знаешь, да, бывает. Я пока тут прибирался, красил, проветривал, время от времени… Короче, приходят, уходят, у тебя тут проходной двор.

Я хмыкнул, потому что мои подозрения подтвердились, поднялся на первый этаж, притащил в подвал зеркало, прихватил из кухни посуду, коробку молока, пачку печенья, а также свечу.

Повесил зеркало на стену, поставил табурет, насыпал в тарелку печенья, налил молока и разжёг свечу.

Руслан смотрел на все мои манипуляции с безграничным терпением, с которым взрослые смотрят на детские игры.

Я проследил, чтобы зеркало отражало большую часть комнаты, стал сбоку и негромко заговорил:

— Домовой, домовой, приходи играть со мной. На общение, за угощением.

Руслан за моей спиной закатил глаза, думая, что я не замечу этого в отражении зеркала.

Некоторое время ничего не происходило. Потом поверхность зеркала прошла лёгкой рябью, появилось немытая лохматая голова и уже вскоре из зеркала вылез худой невысокий Кузьма. Весь помятый, и в странном наборе обуви — на левой ноге кроссовок, на правой мягкий туфель.

Для начала он слопал несколько печений и отхлебнул молока.

— Привет, Водяной, — сказал Кузьма, когда немного насытил свой голод.

— И тебе не хворать, Кузьма. Хочешь в приставку поиграть?

— В «Денди» умею, — сощурился Кузьма.

— А это почти то же самое, только чуть красивее. Вот, кстати, познакомься, — махнул рукой на Руслана.

— Человек?

— Нет, из нашинских.

— Какой породы, если не секрет? — подозрительно спросил Кузьма. — Тоже Водяной?

— Не-а. Оборотень он. Русланом зовут.

— Не волколак, нет?

— Нет, — я повернулся к Руслану, который всё это время, начиная с момента, когда домовой показался из зеркала, стоял с ошалелым видом. — Руслан, кто ты там говоришь, тебя укусил?

— Ба-барсук, — пробормотал он.

— Вот, — я повернулся к Кузьме. — Барсучий оборотень. Переходит по классу неместных двоедушников.

— Барсук — это ладно, главное не волк. Я с волколаками не дружу, злые они, — отрезал Кузьма.

— Короче, проходите на диван, а ты начинай осваиваться в новой роли.

— Да, — хлопнул его по плечу Кузьма, который уже доел всё печенье. — Чего стал, оборотень, пошли. Меня Кузя зовут, а ты, как я понял, Руслан…

Руслан выдохнул:

— Барсук… То есть, я в натуре оборотень-барсук⁈

Заворожённый, он опустился на диван рядом с Кузьмой.

Я включил и настроил первую попавшуюся игру. Это оказался, внезапно — «Ведьмак». А что, символично.

Я вручил Кузьме джойстик. Понятно, что он не умеет таким пользоваться, но ничего, освоится.

— Я нечисть? — застонал Руслан.

— Нечисть — это нетолерантное и обидное слово, — хором отреагировали мы с Кузьмой.

— Кузя, насколько я вижу, у тебя с крышей стало получше? — спросил я лохматого гостя.

— Я всегда был нормальный, — отмахнулся домовой.

— Как бы не так! В общем, с тебя помощь в адаптации новообращённого, — я показал на Руслана, который всё ещё пребывал в лёгкой прострации, шепча слово «барсук».

— А мне за это что? — сделал хитрое лицо домовой.

— Молоко и печенье.

— А можно, я буду тогда сюда в гости приходить?

— Не морочь голову, ты и так постоянно шастаешь. Но если это для тебя важно, то можешь ходить, конечно, не таясь.

Кузьма тряхнул своей лохматой головой и стартанул новую игру. Поняв, что ребята заняты (а они же как дети, пока увлечены, от них меньше вреда), я поднялся на первый этаж, оставив их одних.

На первом этаже я достал телефон и нашёл в списке контактов «Олеся Т.». Тамара, конечно, не фамилия, но я записал её дочь именно так.

Нажал вызов, который был принят достаточно быстро.

— Здравствуйте, дядя Водяной, — чуть запнувшись, произнесла Олеся. — То есть, я хотела сказать, дядя Вадим.

Смешная, наивная, по-подростковому серьёзная и чуточку испуганная.

Когда дети ухаживают за родителями, даже временно, это совершает в них интересную метаморфозу. Просыпается ответственность, крупица осознанности и принятие «взрослых ролей».

Когда они просили найти Тамару, то обещали ухаживать за ней. Как в воду глядели, поскольку так и случилось.

— Здравствуй, Олеся. Как там мама? — спросил я и удивился глухоте в собственном голосе.

— Нормально. Ещё раз спасибо, что Вы её вернули, дядя Вадим! — в тоне Олеси были тёплые искренние нотки благодарности. — Она сегодня гуляла по двору пятнадцать минут, кушает хорошо, даже немножко ругала нас за беспорядок. Улыбается нам. И иногда подолгу плачет. Это… это нормально, дядя Вадим?

— Она не сошла с ума, если ты об этом. Почитай в сети про посттравматический шок. Если убрать за скобки саму по себе природу ситуации и мир Навь, то это просто колоссальный стресс, большое потрясение, — сказал я. — Такое, что и сравнить не с чем. Как бы объяснить… Примерно, как невиновному человеку сесть в самую страшную тюрьму… Только в сто раз хуже. Чем она сейчас занимается?

— На кухне, чай пьёт, сёстры рядом, присматривают. Мы стараемся — учёба, дела по дому. Всем рассказываем, что мама просто простудилась с осложнениями, — голос девочки стал увереннее. — Вы заедете в гости?

— Ну, почему бы и нет… — ответил я, — Мне как раз надо с вашей мамой поговорить, обсудить всю эту историю.

— Приезжайте! Хоть сейчас, я Вам чай налью!

— Ну тогда жди, сейчас буду.

Прислушался. В подвале Руслан потребовал от Кузьмы передать ему джойстик, мол — его очередь. Ну, значит, учатся находить общий язык.

Двери «Буханки» захлопнулись с привычным, надтреснутым лязгом. Я не спешил давить на педаль газа, позволяя себе полминуты просто посидеть в анатомичном японском кресле и посмотреть вперёд, ни о чём не думая. Слишком много событий за последнее время.

Тронулся, развернул машину — ширина колдухинских улиц, плюс отсутствие тротуаров, это позволяли.

После привычной посадки по пути на улица Желанная, как обычно показался фундамент сгоревшего дома. Кирпичное основание — это всё, что осталось от него, однако иногда этого хватает, чтобы начать строить новую жизнь.

Шурша камушками по дорожному полотну, я без труда добрался до дома Тамары.

Её дочери высыпали на крыльцо встречать меня, чуть не толкая друг друга. Они были как живые воздушные шарики, наполненные радостью. Они точно знали, счастье — это когда у тебя все дома.

Я снял куртку, одна из сестёр заботливо повесила её на вешалку и провела в дом, на кухню. Олеся налила чай, после чего сёстры поспешили оставить меня наедине с матерью.

— Привет, Водяной, — Тамара сидела на стуле, поджав под себя ноги и обхватив кружку обеими ладонями, словно была не в тёплом доме, а на берегах Юкона, зимой, во времена Золотой лихорадки.

— Привет, Тамара. Как ты, в целом?

Вместо ответа она отхлебнула из кружки и тяжело вздохнула.

— Я к тебе уже приезжал, — продолжил я, — Но ты спала, поговорить не удалось. Тебе дочери что-то рассказывали?

— Так они ничего и не знают, — вздохнула она. — Но я и сама помню, это был Юра. Шакал паршивый, сцапал меня и провёл ритуал обмена. А как тебе удалось меня вернуть?

— Долгая история.

— Так и я не тороплюсь, — слабо улыбнулась она.

— Ну, в общем, Юрий обменял тебя на Вилену, а за ней Чёрный Пёс охотился. Пса я побил, Юрия мы обманули, Василиса провела ритуал обратного обмена, тебя вернули дочерям.

При упоминании твари она вздрогнула всем телом.

— Ты помнишь, где была? — осторожно спросил я.

— Конечно, блин, помню, Вадим! — она криво улыбнулась, так, как умеют только люди, что посмотрели в глаза смерти и всё ещё помнят привкус этого ощущения. — Лучше бы забыла. На том свете я была… в Нави.

Я кивнул. Про то, что Вилена при аналогичном переходе теряла память, решил не говорить, не время ещё.

— Расскажешь? Или тебе об этом неприятно говорить?

— А что тут может быть приятного? И всё же… Давай расскажу. Типа как психологу. Может, мне полегче станет… — Тамара набрала в грудь воздуха, словно собираясь нырнуть в омут. — Мир этот жуткий. Солнце — серое, странное: вроде бы светит, а холодно, совершенно не греет. Всё там бледное, безжизненное.

— Это Чёрное Солнце мёртвых?

— Может и оно. Вадим, у меня там гида не было и брошюрку никто на входе не выдал. Да и не было никакого входа, я просто появилась посреди этого хаоса и всё. Рассказываю, как увидела, как поняла.

— Да, конечно, извини, что перебил.

— Так вот, там нет ощущения времени, вообще. Гигантское неравномерное совершенно мёртвое пространство, по которому носятся души. Ну, не все носятся, некоторые и на месте стоят или бродят. Души всё больше такие, что забыли, кем были. Я пробовала с некоторыми поговорить. Есть такие, кто могут своё имя назвать, но всё больше только шарахаются в ужасе. Там пусто, там странно и всё время дует. Холодно, а ветер не холодный, а скорее, пустой, странный. Всё серое, стылое, сырое.

Я слушал, почти не дыша. Тамара была единственным за мои длинные жизни двоедушником, который «там» побывал и мог что-то рассказать.

— Я смогла пообщаться с парочкой душ, но они не всегда вменяемые. Трудно сказать, где бред, где реальность. Но хотя бы что-то подсказали. Мир Навь делится на две части — светлую и тёмную. Я попала в тёмную часть… Это не такой ад как в кино показывают, но место не особенно приятное. А между тёмной и светлой частями есть граница. Я там бывала, интересно же. Там стоят твари, похожие на здоровенных амбалов из огня. Нас, обитателей тёмной, они в светлую не пускают, — она пожала плечами. — Наверное, не заслужили мы.

— А растения, птицы, деревья там, трава? — уточил я.

— В нашей части только камни, пыль да грязь. А в светлой части ничего так… Там зелено, травка растёт, речки текут, светло, души бродят веселее, я даже слышала, как они поют. Знаешь такую древнюю потешку: «Радуга-дуга, унеси меня в луга»?

— «За речку бирюзовую, на травушку шелковую, я в речке искупаюсь, на травке поваляюсь». Она? — продолжил я.

— Да. Это буквально про светлую часть Нави. Там тоже не киношный рай, нет тучек, арф и тихой музыки, там просто светло, зелено и… нормально. А на нашей стороне — монстры. Крылатые змеи, гиганты, псы.

Тамара замолчала, потом продолжила, но голос её спустился до шёпота:

— Там на границе случилось удивительное. Я поняла, что если не пытаться пересечь границу, а просто быть в паре метров от неё, то стражи не трогают. И вот, когда я там сидела, то встретила дочь.

— Дочерей? — я молча ткнул пальцем в сторону выхода из кухни, туда, где была Олеся и сёстры.

Тамара тяжело выдохнула.

— Нет, эти-то живые. Три здесь. Ещё две — там, — она развела руками. — Одна, Анна, в Ленинграде умерла, в блокаду, совсем маленькой была. Вторая… Мария, в Павлодаре, я её в пятьдесят седьмом родила от одного лётчика. Лёнька, подлец. От меня улетел быстрее, чем… Ну, ты догадываешься.

— Понимаю, — Тамара явно имела в виду свою склонность «выпивать» мужей, выкачивать их жизненную силу, пока они не умерли.

— В семьдесят пятом её фанатики убили. Она была взрослой, невинной и хорошей девочкой.

Тамара опустила лицо и казалось, что она вот-вот заплачет.

— А теперь она в светлой Нави, — шёпотом продолжила кикимора. — Только не пойму… Я думала, что тёмная — для всех двоедушников.

— Видимо, нет. Из твоих слов выходит, что всё сложнее, Тамара.

— Что?

— Грубо говоря, в христианской терминологии ты — грешница и попала во тьму, она — нет. Место попадания двоедушника похоже тоже зависит от его чистоты.

Тамара усмехнулась:

— Ладно, не важно. Оказалось, что она очень меня любит и помнит до сих пор. На том свете нашла, вот что такое любовь дочери. Я на границе торчала, она пришла, обняла и слёзы утёрла. Говорит: «Мама, берегись, кто-то собирает армию в Нави, будет вторжение в Явь… Сёстрам помогу». Представляешь? Умерла давно, этих никогда не видела, а всё равно семье своей помогает.

— Ты бы знала, как твои дочери за тебя переживали, меня на уши поставили, участковой заявление подали.

Она вытерла слезу:

— Вот только я такая дура… Не ценила. Ты меня ругать будешь?

— А смысл? Ты, Тамара, взрослая женщина. Но подтверждаю, ты до этой ситуации довела своими необдуманными действиями.

— Это было больше двадцати лет назад! Я изменилась. Кто старое помянет!

— Какое старое, опомнись. Ты при первой нашей встрече пыталась меня завалить! — с улыбкой напомнил я.

Тамара замерла с открытым ртом, потом со стуком закрыла:

— Да, было такое, извини.

— Вот я тебе и говорю, ты полегче на поворотах. Слушай старших, не твори фигни и всё у тебя будет хорошо.

— Вербуешь что ли? — она фыркнула. — Ладно, Вадим, я и так тебе жизнью обязана. Слушаться буду, куда деваться? Только скажи, что мне, уезжать, искать новое место или тут сидеть?

У меня зазвонил телефон, но я не принял вызов, пока не договорил с Тамарой.

— Не уезжай, тут скоро нормально будет. Свои манёвры со мной согласовывай, может, где прикрытие нужно будет, помогу.

— Ты же к Мегалиту привязан?

Я посмотрел на экран. «Василиса».

— Не привязан, я не пылесос на проводе, просто рядом с ним я сильнее. Ладно, ты извини, мне вызов надо принять.

Я шагнул в коридор и ответил.

— Да? — я говорил негромко, но постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Привет, — голос Василисы был слегка искажен помехами, вышки сотовой связи покрывали Колдухин «не идеально». — Привет. Если хочешь поговорить, я сейчас пошла на почту, буду там через пару минут.

— Сейчас буду, — коротко ответил я и сбросил вызов.

Прощание с Тамарой вышло скомканным.

— Мне пора, — я заглянул на кухню.

— Ступай, Водяной, я и так уже устала. Мне Давлет постельный режим прописал и отсутствие волнений.

Через минуту я уже был на улице. Ноябрь — месяц неожиданностей. Вроде бы была хорошая погода, но сейчас солнце закрыло тучей, потянул ветер.

Я забрался в кабину, привычным движением повернул ключ. По корпусу прошла лёгкая вибрация.

Почтальон — это профессия, которая позволяет освоить местность в кратчайшие сроки. До такой степени, что я притормаживал перед очередной ямой рефлекторно и знал, что называется, «все твои трещинки». Это здорово помогает доехать до места назначения в мгновение ока.

У здания почты, моего собственного рабочего места, где я бывал только по утрам, чтобы получить порцию корреспонденции на развоз, было пусто.

Я припарковался, но заходить на почту не спешил, чтобы Мария Антоновна не припахала меня что-то там вбивать или перебирать.

Заглушил мотор и смотрел на дверь.

Василиса появилась почти сразу. Удивительно, что единообразная форма не исключает разнообразие её ношения.

На ком-то форма сидит как на корове чехол от танка. А Василиса выглядела, как будто только что сошла с подиума. В руке она сжимала стопку бумаг, квитанции и желтоватые прямоугольники «описи вложения».

Я толкнул дверь машины и спрыгнул на дорогу, сразу же ощутив, как ветер скользнул по лодыжкам. В руке я держал пряник.

— Василиса! — я помахал рукой.

Она подняла голову. Увидела меня, увидела пряник, зябко поёжилась и пальцем показала на машину, мол, давай поговорим там.

Я не полез обратно в кабину, а распахнул перед дамой дверь, пропуская её в машину.

В салоне я сразу же подарил ей пряник.

— Прошу принять от меня в качестве скромного подарка. Ростовский, красивый и модный.

Уголки её губ дрогнули, и на мгновение сквозь маску озабоченности проглянула та Василиса, которая мне нравилась. Живая и весёлая.

— Спасибо, — она взяла пряник, повертела его в руках, но распаковывать не стала. Положила на колени, поверх квитанций. Её улыбка вышла грустной, как солнечный луч в ноябре, посветил и исчез.

— Ну, рассказывай, что там такое сегодня? — спросил я, понимая, что такой разговор точно не вернёт ей легкость. — Что за ужасы у тебя?

Она сделала глубокий вздох и некоторое время молчала. Ветер за пределами салона неспешно нёс холодный воздух, шелестел по корпусу.

— Если в двух словах, Вадим, — произнесла она тихо, и от этого тона у меня внутри все похолодело. — Там всё серьёзно, там убийство.

Я кивнул. Жизненный опыт учит нас, что смерти неизбежны, они были и будут, особенно если ты двоедушник и долго живёшь. Но одно дело смерть, для которой могут быть самые разные причины, а другое — убийство. Когда причиной смерти, независимо от метода, стал другой разумный, человек или двоедушник.

Я промолчал, давая ей возможность собраться с мыслями.

Она повернулась ко мне, глядя прямо в глаза:

— Деревню Лабинка знаешь?

— Только слышал. Село как село, вполне процветающее.

— Это в тринадцати километрах отсюда, в восточном направлении. Там сейчас участковый в отпуске, кажется, в Анапу уехал… Поэтому привлекли Светлану. А я, как ты понимаешь, прилагаюсь к Беккер, пока стажёр. И были мы не на краже какой-то или разбое, а на убийстве, причём это точно не несчастный случай.

— Соболезную, — автоматически произнёс я. Фраза была дежурной, но необходимой, как кофе по утрам.

— Ты не торопись выражать общие формы неискреннего сожаления, — резко перебила она. — Побереги свою эмпатию. Погибший был двоедушником.

О, как! Двоедушник, значит. Один из нас.

— А преступник, — продолжила она, чеканя каждое слово, — вероятно, фанатиком.

Я подобрался, пальцы стиснули руль, хотя мы никуда не ехали. Кожа скрипнула под рукой.

— С этого места поподробнее, — я постарался чтобы мой голос прозвучал не слишком зло. — Если, конечно, ты сейчас не сошлёшься на тайну следствия. Если так, я пойму.

— Не сошлюсь, — она потёрла переносицу, словно у неё болела голова. — Тут уже не до тайн, Вадим. Мы в одной лодке, за пределами которой плавает нильский крокодил. Начнём с деталей. Погибший был дворовым.

— Дворовой? — переспросил я. — Редкая категория.

— Да. Он жил тихо, держал небольшой бизнес. Занимался экотуризмом, катал городских на лошадях. Знаешь, эти туры выходного дня: «единение с природой», квас, самовар, кони, свежий навоз… Коней он любил безумно. Выкупил брошенную колхозную конюшню, ещё тех времен, когда был колхоз. Сам всё переоборудовал, своими руками. Часть переделал под офис и дом для себя и своего престарелого работника. Конюх у него был, старик древний, восемьдесят шесть лет.

Я вгляделся в лобовое стекло, представляя эту картину. Старая конюшня, запах сена, тепло лошадиных боков… Уютный мирок, созданный существом, чья суть — хранить двор и хозяйство. Обычно дворовой помогал крепким крестьянам по хозяйству и следил за двором. Сейчас был сам себе хозяин, но остался верен главному принципу — двор. Ну и кони, традиционно дворовые любят коней.

— А погибший взрослый или не особо? — уточнил я.

— Особо, — кивнула Василиса. — Наша жертва — дед божий одуванчик. С виду и не скажешь, какой был работящий. Сухой, жилистый, морщинистый, как печёное яблоко.

— И кто на такого покусился? — вопрос вырвался сам собой. Убивать старика, пусть и двоедушника… В этом было что-то запредельно гнусное.

— Как я и говорила, это вероятнее всего сделал фанатик, —сказала Василиса. — Следователь из района, когда приехал, сразу сказал Светлане, что у нас завёлся маньяк. И у него есть основания так думать.

Она начала загибать пальцы, перечисляя страшную географию смерти:

— В Небуге, это аж на побережье, убита и была сожжена семья. В Великовечном, на водах, убит местный бизнесмен. В посёлке Озёрный, на берегу Сенгилеевского водохранилища, погибла пенсионерка, бывший школьный учитель литературы. Разные люди, разные места, никакой видимой связи, кроме одного…

Она сделала паузу, словно ей было физически трудно это произнести.

— Характерный почерк, Вадим. Резаная рана в районе горла. Жуткая, от уха до уха. Но это ещё полбеды. Вокруг жертвы — круг, аккуратно нарисованный дубовым углём. Не золой, а именно углём, понимаешь? И три сгоревших свечи, расставленных треугольником: чёрная, белая и красная. И наша жертва была в аналогичном круге со свечами трёх цветов.

Я представил себе, как это выглядит и почти сразу же догадался о чём идёт речь.

— Рискну предположить, что это один из вариантов так называемого обережного круга? — медленно проговорил я.

— Да, это он, — подтвердила Василиса, глядя на свои руки. — Охранная магия, популярная благодаря Гоголю. Защищает от двоедушников. Основное действие — поглощение и блокировка.

— А если двоедушник внутри такого круга? — я уже знал ответ, но хотел услышать его от неё.

— Это ослабляет, лишает сил и полностью дезориентирует двоедушника, — пояснила она тоном лектора, читающего лекцию по магии. — Вернее, его вторую, магическую душу. Он временно становится бессилен, как обычный человек, даже слабее. Его парализует страх и слабость. В общем, что касается убийцы, это известные случаи по Ставрополью и Кубанскому краю. И все свежие. Может быть, есть ещё случаи по другим регионам, но вместе их никто не связал.

Я вздохнул и поёжился:

— Согласен, мне тоже кажется, что это фанатик. Маги-ритуалисты, типа Юрия, убивают с конкретной целью и не обязательно двоедушников. Маньяк убивает ради удовольствия, а тут целенаправленная охота на наших. Я же правильно понимаю, что другие жертвы двоедушники?

— Я связывалась с Денисом, — ответила Василиса. — Согласно его данным, так и есть. Семья оборотней, овинник и вила. Обещал дать по ним краткие сводки.

— Само собой, убийцу дворового никто не видел? — спросил я.

Василиса поправила квитанции.

— Не совсем так, Вадим. У нас тут не детектив Агаты Кристи, а скорее хроники Анискина. Преступника видел дед-конюх восьмидесяти шести лет от роду, который был работником жертвы.

— И что конюх говорит?

— Говорит: «Молодой парень, высокий, в синей куртке, на машине». Всё.

Я невольно глянул на свой рукав. Тёмно-синяя штормовка.

— На какой машине? — спросил я.

— А он плохо видит, — развела руками Василиса. — Катаракта, возраст. Черт лица не разобрал, описать не может. Что за машина — не видел. Марку, модель, номер, хотя бы цвет — ничего. Говорит просто — «большая машина». И это дословно все его показания по машине. Джип, фургон, пикап, да хоть трактор — для него всё едино. К сожалению, эта экоконюшня была местом популярным, туда постоянно кто-то ездил. Клиенты, фотографы, поставщики кормов… Поэтому всё, что смог рассказать дед: кто-то приехал, вызвал дворового на разговор, вроде бы очередной заказ на катание. Они ушли, больше конюх в живых своего начальника не видел.

— Нашли в обережном круге? — уточнил я.

— Да. Всё произошло прямо в конюшне, в магическом круге, в присутствии шокированных лошадей.

Она передёрнула плечами.

— А дед-конюх всё это время был в жилой части комплекса. Телевизор смотрел.

— Ничего не видел, ничего не слышал? — уточнил я, хотя картина была ясна.

— Да, именно так. Как я и говорила, конюх плохо видит, не очень хорошо слышит, соображает тоже не блестяще. Возраст. А когда вышел покормить лошадей — нашёл тело, вызвал полицию. Что касается следов от машины… — Василиса вздохнула. — Там двор не асфальтированный. Грязь, месиво. Столько протекторов наслоилось, что эксперт-криминалист просто руками развёл. Ходил, матерился, фотографировал. Есть шесть вероятных образцов, и ни один ничем не примечателен. Обычная резина, какая стоит на половине внедорожников края.

— Что мы имеем? Мужчина, роста выше среднего, телосложение тоже без особенностей, плюс машина. Это, мягко говоря, широкий круг подозреваемых, — заметил я, барабаня пальцами по рулю. — Я, например, тоже ношу синюю куртку. И тоже подхожу под описание «высокий парень».

Василиса смерила меня оценивающим взглядом.

— У тебя ещё и машина есть. «Большая», — саркастически улыбнулась она.

— Но-но, — я погрозил ей пальцем. — Что за намёки, гражданин помощник участковой? Я сейчас пряник заберу. Будешь пить чай с почтовыми квитанциями.

— А ты не заводись, — возразила она, но в глазах мелькнула теплота. — Я же понимаю, что ты не фанатик. У тебя алиби железное — ты у меня на виду, да и ты не по ту сторону баррикад, чтобы дворовых по конюшням резать. Но полиция-то ищет не фанатика, знающего ритуалы, а маньяка. Для них это серийник, поехавший крышей. Они будут искать кого-то, кто ненавидел экотуризм или имел зуб на старика.

— Но мы-то знаем, что для фанатика личная причина и не нужна, — подытожил я. — Если он гастролёр, то может быть уже за Ростовым. А может, сидит сейчас в кафе в Усть-Алкостре и трескает борщ.

В это время со мной на связь вышел Мегалит, мой личный стационарный артефакт, к которому нет инструкции, мой источник силы и моя головная боль в прямом и переносном смысле.

Мегалит связался со мной безэмоциональным системным сообщением.

АДМИНИСТРАТОРУ. СООБЩАЮ, ЧТО ДВОЕДУШНИКУ ГРОЗИТ ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ.

И всё. Ни пояснений, ни приписки, ни геопозиции. Сообщение оборвалось так же резко, как и началось, оставив после себя лёгкий звон в ушах и привкус железа во рту. Мегалит отключился от меня так же резко, как сервер от второстепенного устройства.

Я моргнул, возвращаясь в реальность. Видимо, я выпал из неё на пару секунд, потому что Василиса смотрела на меня с тревогой:

— Ты чего завис? Почему глаза стеклянные стали?

Я глубоко вздохнул, прогоняя остатки неожиданно принятого сигнала:

— Да… Тут такое дело. После того как Тамару похитили, а я об этом ни сном ни духом, потому что меня не было рядом… Я тогда потолковал с Мегалитом. На правах, так сказать, управляющего.

Василиса приподняла бровь:

— И?

— И он пообещал сообщать, если кому-то из двоедушников, проживающих на нашей территории, будет грозить опасность. Типа система раннего оповещения.

— И что сейчас?

— Ну, что сказать? — я развёл руками. — Вот, получил сообщение. Прямой эфир из мира Мегалитов. Только оно лаконичное, как телеграмма. Ни имени двоедушника, ни координат, ни насколько эта опасность реальная, ни от кого исходит. Просто: «Грозит опасность». Может быть, Кузька украл самогон и сейчас пьёт с Русланом вусмерть, и опасность грозит его печени. А может, тот самый парень в синей куртке точит нож.

Василиса покачала головой:

— Ты знаешь, что Мегалит не шутит и не обманывает. У него нет чувства юмора, это штука хтоническая. Ты вообще по степени владения им пока примерно, как питекантроп с компьютером.

— Это в тебе зависть говорит, — отмахнулся я, хотя в глубине души знал, что она права. — Я учусь. Сам, никто не подсказывает. Например, ты не подсказываешь, хотя могла бы.

Василиса на долю секунды закатила глаза и мой достаточно прямолинейный намёк проигнорировала.

— Давай так, — Василиса сдвинула брови, как делала в моменты раздумий. — Методом исключения определим. Кто у нас есть? Мы с тобой вроде бы в порядке. Сидим в машине с пряником и квитанциями. Никто на нас с ножом не несётся. Согласен?

— Кто у нас есть ещё? — подхватил я, перебирая в уме особенных обитателей нашего посёлка.

— Тамара, — подсказала Василиса.

— Я сегодня её навещал, только что от неё. С ней все в порядке, сидит дома, чай пьёт, никого не трогает. Да, вид имеет болезненный, но она вне опасности.

— Дальше, — подбодрила меня Василиса.

— Руслан с Кузькой. Эти два оболтуса. Руслан, хоть и бывший человек, но сейчас вполне себе магическая единица, а Кузька — домовой опытный.

— А почему ты про них обоих речь завёл, объединил? — спросила Василиса.

— Потому что они у меня дома, дружно играли на «плейстейшене», когда я уходил. Ведьмак. Они тоже, по идее, в нормальном состоянии. Дом закрыт, лбы здоровые, на своей территории час назад были в полном порядке.

— Ох, уж этот мне Руслан, — вздохнула Василиса. — Оборотень-наркоман. Куда катится мир двоедушников?

— Всегда так было. Нашими становились либо слишком хорошие, либо слишком плохие, либо же те, кому не повезло, — я вздохнул. — Получается, я всех перечислил? Ты, я, Тамара, Руслан, Кузька. Всех собрал?

Я замолчал. Я ещё не признавался ей, что являюсь владельцем завода и что Макс Бобр держит меня в курсе по миграции двоедушников на нём. Сейчас там никого «особенного» не должно быть. Такие вот у меня маленькие секретики.

Василиса посмотрела на меня странным взглядом.

— Не всех, Вадим. Ты плохо знаешь свои владения и их обитателей.

— В смысле? — не понял я.

— Есть ещё леший.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Леший? Что? У нас есть в Колдухине леший? Настоящий?

— Нет, китайская подделка. Мы посёлком скинулись и на «алике» купили со скидкой. Ну, конечно, настоящий!

— Но леса-то нет?

— Это тут при чём? Ты в озере живёшь или в доме? Водяной у нас настоящий? — передразнила меня девушка.

— Ладно, не будем об этом. И где леший? — насупился я.

— Он не в посёлке, — уточнила Василиса. — Но это недалеко, определённо в зоне влияния Мегалита. Севернее, в полях, есть Пескосклад. Знаешь такой, на старом карьере?

— Знаю, конечно, — протянул я, вспоминая карту местности. — Я на Пескоскладе регулярно бываю. Но там живёт только один человек. Сторож, злой и нелюдимый. И всё! Кроме него там только песок, травка и техника скучает без работы.

— Сторож, — кивнула Василиса. — Это леший и есть.

Я откинулся на спинку сиденья, переваривая информацию.

— О, как! Нелюдимый, молчаливый, не особенно добрый. Ну, да, сходится. Леший работает сторожем на складе песка? Сюр какой-то. Хотя, если подумать, у нас водяной трудится на почте и одна красивая девушка, чья классификация мне до сих по не известна — в опорнике. А много у тебя ещё от меня тайн, Василиса Александровна?

— А у тебя от меня? — парировала она мгновенно. — Давай не будем мериться секретами, Вадим. Мы не в детском саду. Если Мегалит сигналит, значит, надо посмотреть. Ты хозяин земли, тебе и проверять. Съезди, глянь на лешего. Это сравнительно близко, километров пять по грунтовке, — хитро прищурила глаза Василиса.

Я посмотрел на часы на телефоне. С одной стороны лень, а с другой — тревога, посеянная сообщением Мегалита, уже пустила корни.

— Ладно, — выдохнул я, поворачивая ключ зажигания. — Ты права, сгоняю. Познакомлюсь заодно. Повторно. А то неудобно как-то: я тут хозяин земли, а у меня леший бесхозный в песочнице играется.

Мотор снова заурчал, наполняя кабину вибрацией. Василиса поправила пальто и потянула ручку двери.

— Только осторожно, Вадим. Если там действительно этот «мистер синяя куртка»… Ты не геройствуй, зови на помощь, я примчу. Если, конечно, тревога не ложная.

Она открыла дверь, и в салон ворвался холодный влажный воздух.

— Если что-то случится, звони, — бросила она напоследок и вышла из машины.

Я проводил её взглядом, включил передачу и немедленно тронулся.

Пока не существовало дороги через кирпичный завод, единственный путь для автомобиля — по дамбе.

В моей голове крутилась одна мысль, не дававшая покоя, словно назойливая муха — дядя Миша. Нелюдимый сторож, который никогда не покидал своего рабочего места и увлекающийся радиоприборами и прочей электроникой. Неожиданно, конечно, для лешего — радиофизика.

Леший. И откуда тут леший, если тут только три осины вдоль трассы, придорожные кусты, да и те явно не первой свежести? Как такое вообще возможно? Неужели магические сущности стали настолько адаптивными, что среда обитания им стала не нужна?

С другой стороны, Василиса права, я тоже живу в обычном доме, а не на дне озера Камколь.

В любом случае, это была новость, достойная того, чтобы немедленно пообщаться с лешим.

С этими мыслями я, наконец, доехал до Пескосклада. Дорога туда была стандартная — грунтовка, чуть разбитая, пустынная и именно тут я когда-то встретил Вилену.

Остановившись у ворот, я огляделся.

Пескосклад не то место, где бывают чужие. Обособленная локация, скучная и пустая, по сути небольшой комплекс зданий для обслуживания песчаного карьера. Та часть, что к дороге, огорожена высоким металлическим забором. Никакой колючей проволоки или шипов по верху, большая часть забора — простое рифлёное железо.

Ворота, сваренные из уголка и крашенные в классический буро-зелёный цвет, выглядели солидно, хотя и не производили впечатления неприступной крепости.

— Открывайте, почта приехала! — прокричал я, постучав кулаком по массивным створкам. Тишина. Никакого ответа.

Я выждал некоторое время, постучал ещё раз, погромче, но эффект был тот же. Сторож, дядя Миша, хоть и был нелюдимым, но обычно реагировал на мой голос. Где он? Собак на Пескоскладе не держали, это я знал точно. Раньше думал, что нелюдимый сторож их не хотел кормить, а теперь понимал, дело в природе, лешие собак не особенно любят.

Не открывают. Что делать? Просто постоять и уехать не входило в мои планы.

Ловким движением я подпрыгнул, ухватился за верхнюю часть ворот, потом, найдя опору для ноги на дверной ручке, подтянулся и оказался наверху. Скользнув вниз по внутренней стороне ворот, я приземлился на пыльную землю.

Территория была обширной, заросшей травой и заставлена старыми, ржавыми конструкциями.

Прислушался. Из одного из зданий, похожего на огромный склад или нелепый гараж, доносился странный звук, не то пение, не то завывание. Монотонное, гипнотическое, от которого становилось жутковато.

Я пошёл на звук, стараясь ступать как можно тише, хотя иногда мои кроссовки оскальзывались по камушкам и издавали характерный звук шуршания гравия.

Вскоре я нашёл здание, из которого исходил этот жуткий мотив. Дверь в него была крепкой, металлической, и, к моему удивлению, запертой.

Прижался к дверям, прислушался. Из помещения доносился приглушённый мужской голос:

— Выйду, прейду чрез порог, озрю около себе, меч мой выну и ступлю по чисту полю. Во чистом поле стоит дуб вековой, а в листах змей сидит. Даж мне свете и солнце, силы- мудрости убити нечисть чёрну. Изыди нечисть на меня из дремучего леса, из гнусного болота, из тьманаго кута. Поклони главу свою передо мною. Слово моё твердо, неглаголюще слово моё. Камень — вечен, меч — прочен. Гой! Да буди так!

Времени на сомнения не было. Пришлось без затей разогнаться и ударить плечом, всем телом, после чего с громким скрежетом дверь поддалась, открывая проход внутрь.

Внутри царил полумрак, воздух был стоячим.

В центре помещения, освещаемый лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь грязные окна, находился очерченный жирной чёрной линией обережный круг. Внутри круга, на коленях, безвольно сидел дядя Миша. Его глаза были закачены, он выглядел совершенно потерянным, словно его сознание было где-то далеко. Вокруг него стояли три свечи: белая, чёрная и красная, их пламя казалось неестественно ярким в полумраке.

Над ним, чуть склонившись, стоял человек. Мужчина в синей куртке, на голове — чёрная балаклава, скрывающая лицо. В руке он держал длинный, странной формы обоюдоострый нож, от которого даже на расстоянии веяло холодом. Он занёс нож над головой сторожа.

— Стой, ублюдок! — крикнул я погромче, просто, чтобы отвлечь, а там будь, что будет.

Незнакомец повернул ко мне голову. Его реакция была мгновенной. Он чертыхнулся, и мне даже показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде досады, но не удивления.

Не говоря ни слова, он метнул в мою сторону небольшой цилиндр.

Адреналин в крови и старые армейские рефлексы сработали быстрее мыслей.

Я прыгнул в сторону, прижимаясь к полу, обхватив голову в районе ушей ладонями.

Это не очевидно, но защищать особо нужно глаза и барабанные перепонки, они менее прочные, чем просто кожа.

Через пару мгновений заряд взорвался.

Моя магия показала, что ударная волна несла соль и ещё какой-то компонент. Осколки и волна прошли мимо, не причинив мне вреда, разве что пыль поднялась столбом.

Я тут же вскочил, однако к этому времени незнакомец достал из-за пояса пистолет. Трижды щёлкнул затвор, и три выстрела эхом разорвали тишину склада. Я почувствовал резкую, обжигающую боль в боку и груди. Меня ударило так сильно, что я упал. Больно! Как же было, мать твою, больно!

Однако боль от ранений не стала усиливаться, даже наоборот.

Словно кто-то включил невидимый шланг с живительной влагой, которая тут же начала латать пробоины в моём теле, вымывая боль и повреждения.

Я почувствовал, как раны затягиваются и возвращается сила. Это было прямое участие Мегалита.

Я не знал, как именно он это делает, но чувствовал его присутствие, его мощь, его… заботу. Энергия Мегалита текла сквозь меня, как проточная вода, смывая боль и восстанавливая целостность тканей.

Буквально через пару секунд я, матерясь сквозь зубы, рывком поднялся на ноги.

И вот теперь чужак был действительно испуган, а глаза его расширились от страха.

Шокированный незнакомец замер на секунду, всё ещё удерживая пистолет, но не спешил стрелять снова.

Видимо, он никак не ожидал, что я вот так запросто встану после пары пулевых попаданий.

Он снова вскинул пистолет, но я прыгнул вправо и укрылся за каким-то массивным агрегатом.

Не став стрелять, и не говоря ни слова, фанатик развернулся и бросился в противоположную от меня часть помещения, где был другой вход.

Он исчез.

Тяжело дыша, я подошёл к дяде Мише. Сторож всё ещё сидел на коленях, его глаза были стеклянными, хотя в них уже и проявились проблески сознания. Я потянулся, чтобы потрясти его, привести в чувство и с ужасом обнаружил, что мои руки словно бы упираются в невидимую упругую стену, не добираясь до деда.

Я опустил глаза и чертыхнулся.

Обережный круг. Меня, как двоедушника, он не пускал, и он же держал лешего в оцепенении.

Впрочем, есть простой путь противодействия кругу — физическое его разрушение. Проблема была в том, что круг был не отсыпан или прочерчен на песке, фанатик начертал его на бетоне. Тронуть сам круг я не могу, даже посторонним предметом, смешать основание тоже. Круг особо защищён, пока в нём его создатель, однако фанатик успел сбежать.

Но природа водяного имеет свои плюсы.

Я вовсю напряг свою магию и почти сразу же нашёл воду, почувствовав, что в дальнем углу помещения есть стоящая на полочке полуторалитровая бутылка воды «Колокольчик». Топать туда мне было лень, поэтому я велел воде пронестись по воздуху прямо мне в руку.

Вода проделала это вместе со своей ёмкостью.

Стоя около круга, я вскрыл бутылку и направил пузырящуюся воду с дешёвым ароматизатором на линии круга, смыв их за несколько секунд и затушив свечи.

Дед со стоном осел на пол.

— Дядя Миша! Очнитесь! Ну же! — я шлёпнул его по щекам, пытаясь вытащить из ступора. Он моргнул, попытался сфокусировать взгляд.

Я раздавил и пинками расшвырял свечи, уничтожив остатки круга.

— Ты… кто? — прошипел он и немедленно закашлялся.

— Дед Пыхто. Пошли отсюда, дядь, нечего тут валяться.

Однако, прежде чем заниматься акробатикой, я достал из кармана телефон и нашёл в контактах номер Василисы. Её фраза про «если что-то случится» заиграла новыми красками. Пожалуй, мне и правда нужна помощь полиции, Инквизиции, мушкетёров короля или императорских штурмовиков из «Звёздных войн». Хотя бы кого-то.

— Алло, — она взяла трубку мгновенно, видимо, ждала звонка. Интересно, она предполагала, что я попаду «в бигуди» и поэтому была готова?

— Привет, Василиса, — заговорил я слабым голосом. — Помнишь, ты говорила, если что случится, звони?

— Ну да.

— Так вот, «что-то» случилось.

— Что именно? Ты в порядке? А сторож в порядке? — в её голосе появилась тревога.

— Я… скажем так, жив. А сторож, он тоже жив, но его пытались ритуально убить.

— Ничего себе.

— Да. Обережный круг, фанатик, стрельба и семь казней египетских.

— Вы ранены? Ты поймал фанатика? — Василиса явно была удивлена, но быстро взяла себя в руки.

— Нет, он сбежал. А поймать его здорово помешал тот факт, что этот типос дважды попал в меня из пистолета.

— Это вы сейчас прямо на Пескоскладе или где-то в окрестностях? Я хочу приехать, — её голос стал напряжённым.

— Прямо в нём и да, я за этим и звоню. Как в фильмах про полицию, вызываю подкрепление.

— Поняла. Я сейчас придумаю какой-то повод для Светланы, зачем мне служебная машина и приеду. Ждите меня. Никуда не уходите.

Я кивнул, хотя она и не могла меня видеть.

— Да, конечно, мы никуда не уйдём. Мы те ещё ходоки сейчас. Ждём тебя. Отбой.

Пули пробили кожу и вошли в моё тело, однако надо помнить, что двоедушники в целом более прочные и живучие, чем люди, хотя и ненамного. Не то чтобы двоедушник может ничего не бояться и бросаться под поезд в качестве развлечения.

Но у меня был бонус — Мегалит. Даже пережив встречу с пулями, я чувствовал себя не особенно весело и бодро, но был жив и на ногах. Я и раньше знал в теории, что Мегалит защищает, но теперь ощутил это на практике, камень крепко поддерживает своего администратора.

Да, удары сотрясли кости и разнесли эхо повреждений по внутренним органам. Однако Мегалит усилил регенерацию настолько, что во время разговора с Василисой пули вышли из тела и с глуховатым звоном упали на грязный бетонный пол.

Не сказать, чтобы это было безболезненно, я же не терминатор, выходили они с ноющей болью и жжением, как будто спицу вставили и елозят.

Я поднял их и сунул в нагрудный карман, после чего встал, насильно поднял деда на ноги. Положив его руку себе на плечо так, чтобы принять вес деда на шею и потащил прочь из этого чудесного места.

Сторож Дядя Миша всё ещё был в шоке и было отчего, но хотя бы смог перебирать ногами.

Весь наш совместный путь прочь со склада и в сторону его каптёрки, рабочего места и жилища, леший только делал грустное лицо и молчал.

Я толкнул дверь, помог ему добраться до диванчика и уложил.

Приняв горизонтальное положение, он стал выглядеть получше, а глаза смотрели осмысленно.

Я нашел в подсобке замызганный графин и налил ему воды.

— Спасибо, — негромко выдал дед и было не понятно, за что конкретно он благодарит, за спасённую жизнь, за то, что я допёр его до дивана или за стакан воды.

— Дядя Миша, что же ты молчал, что двоедушник? — пожурил лешего я.

— А что, надо было объявление на воротах повесить? — сердито возразил он, сдвинув кустистые брови.

— Согласен, правило маскарада никто не отменял. А что вообще у тебя произошло?

Леший вздохнул.

— Пошёл проверить. Шумел кто-то, стучал, ну я посмотрел по камерам, там чисто, ну я и пошёл, — пробормотал он, с трудом собравшись с мыслями. — Камер-то у нас всего три, на ворота, на территорию и на экскаватор в карьере. Начальство боится, как бы его не упёрли, говорят он того… лизинговый!

— Пёс с ним, с экскаватором. Что произошло на складе? — я попытался вернуть его повествование в русло нашей ситуации.

— Отстань ты, холера. Я устал, — он замолчал и повернулся к спинке дивана, спиной ко мне.

Какое-то время я посидел на продавленном офисном стуле, после чего вышел из подсобки, чтобы осмотреться.

В это время приехала Василиса.

Не знаю, как, но она открыла ворота и зашла, бесшумная, словно призрак и серьёзная, как инспекция из генеральной прокуратуры.

От неё веяло стремлением к порядку и уверенностью в себе.

— Привет! — я вяло помахал ей и попытался улыбнуться.

— Ты как? — обеспокоенно спросила она.

— Нормально, — с наигранной бодростью ответил я.

— Ну, рассказывай! — её голос, как всегда, был полон энергии, контрастирующей с моим нынешним состоянием.

Я и до поездки к лешему устал от беготни и разговоров, а встреча с пулями меня окончательно лишила запаса бодрости.

— А что рассказывать? Пошли, покажу, — я повёл её к воротам, которые ещё недавно перелез аки Тарзан.

— Приехал, машину поставил, — я решил начать рассказ с этого.

— Видела, — подтвердила Василиса.

— Позвал, никто не отвечает. Перелез, услышал звук оттуда, — я показал пальцем на распахнутый склад.

— Что за звук?

— Бормотание, напевы. Фанатик, наверное, колдовал.

Я подвёл её к двери.

— Выбил? — спросила Василиса.

— А что было делать? Конечно.

Василиса кивнула, подошла к повреждённой двери и, приложив ладонь, провела по ней едва заметным движением, от которого во все стороны разлетались разноцветные искры.

Послышался тихий скрип, и металл, словно по волшебству, выпрямился, заняв своё прежнее место, отлетевшие детали собрались вместе и дверь стала как была, без повреждений, разве что открытая.

— Это, конечно, бесценно, — усмехнулся я, — навык быстрого бесконтактного ремонта. Но зачем?

— Вадим, ты спрашиваешь потому, что не думаешь на несколько шагов вперёд, — вздохнула она, а её голубые глаза осмотрели меня с головы до ног с привычной серьёзностью. — По той же причине ты не заметил, что я приехала одна, без Светланы.

— Заметил и поддерживаю. Это дело касается только двоедушников, — предположил я.

— Именно, — подтвердила Василиса. — Есть только два варианта по полиции: посвящать их или нет. И если официально сообщить, прибудет оперативно-следственная бригада и будет чрезвычайно много вопросов. Начиная с того, почему после всех пулевых ранений, одно из которых в грудную клетку, ты живее всех живых?

— Да, такое объяснить сложно, — согласился я.

— Поэтому я решила… прости, что не посоветовалась, что посвящать власти, ну, может, кроме Инквизиции, мы не будем, — ответила Василиса. — А раз не будем, значит все следы преступления нужно скрыть. Логично?

Я не стал спорить. Действительно, она говорила правильные вещи, о которых я просто не успел подумать.

— Показывай, пожалуйста, что было дальше, — попросила она.

Я показал её размытый обережный круг, куда упало взрывное устройство, как я упал, встал и получил пару пуль, чтобы полностью построить в её голове последовательность событий.

— Рассмотрел его? — без особой надежды спросила Василиса.

— Он был в балаклаве.

— Ясно, — Василиса всё фотографировала, нашла и забрала с собой остатки взрывного устройства.

— Хитро, — пробормотала она, разглядывая найденные фрагменты. — Это, в сущности, просто очень мощная петарда, но начинённая железом и солью в качестве поражающих элементов. Многоцелевая штука, для большинства двоедушников токсичная и даже смертельно опасная при попадании начинка. А почему в тебя не попало?

— Я отпрыгнул, как по команде «вспышка справа». Рефлекс, — я изобразил что закрываю уши ладонями.

— Это после армии? — спросила Василиса. — Настоящей, не по документам.

— Ну, я так-то в прошлой жизни фронтовик.

— И в тебя совсем не попало? Спрашиваю потому… Мне кажется, что соль для водяных вредна или ядовита.

— Нет у нас аллергии на соль. С чего ты так решила?

— Ну как же, есть такая легенда, мол, водяные живут в воде. Но никогда — в море, — Василиса явно решила воспользоваться моментом, чтобы восполнить пробелы в своих знаниях касательно нашего класса.

— О чём ты, Василиса? Я не сахарный, могу купаться в море и даже неплохо плаваю, если хочешь знать, — не без сарказма ответил я.

— Ну, как же? Ты даже перебрался в Краснодарский край, но не на побережье к морю, хотя мог бы, а сюда, к зелёному и не особенно привлекательному озеру.

— Хм. Меня судьба позвала, но в целом ты закономерность видишь верную. Водяные в морях не живут. А вот причину этого факта ты определила неверно. Дело вовсе не в соли.

Я подобрал с бетона несколько крупинок соли и положив на ладонь, выставил вперёд, чтобы было понятно, соль не причиняла мне никакого вреда.

— А в чём? Или это очередной секрет водяных? — продолжала расспрашивать Василиса.

— Да какой там секрет, Василиса? Тут всё настолько просто, что скучно рассказывать. В море есть свои двоедушники и они никак не слабее меня. У них иерархия и правила. И если я туда со своей пресноводной мордой залезу, они в лучшем случае мне эту морду набьют.

— То есть, проживание водяных в пресноводных водоёмах можно рассматривать как результат раздел сфер влияния? Как у мафии? — уточнила она.

— Грубо говоря, да. Поехать в отпуск, позагорать там, искупнуться я могу, мне никто ничего не сделает, а вот если решу вообразить себя владыкой морским… В общем, я двоедушник не пугливый, но даже мне боязно. Понятно? Мы закрыли эту тему?

— Да. Спасибо за откровенность. Я знаю, что обычно ты глубоко прячешь свои секреты. Что там дальше было после «гранаты»?

— Когда я встал, фанатик он трижды выстрелил в меня, причём два из них — попал.

— Мегалит помог? — она водила взглядом, будто пытаясь увидеть невидимые нити, связывающие меня с этим мегаартефактом.

— Да. И в целом… Скорее всего, меня и без этого не особенно легко завалить. Мы же «прочные».

— Не настолько. Почему он не продолжил стрелять, не выпустил всю обойму? — Василиса подошла ближе, её обычно спокойное лицо приобрело напряжённое выражение. — Почему он прекратил?

— А ты хотела, чтобы он меня укокошил⁈

— Да я просто спросила. Воссоздаю картину преступления, — примирительно ответила Василиса.

— Наверное потому, что я встал и попёр на него.

— Сразу же?

— Да.

— Значит, он понял, что пули тебя совсем не берут и упал ты, в сущности, не от ран, а от кинетического удара. Вот и как понять, трус он или просто хорошо соображает? — она нахмурилась, пытаясь разгадать мотивы чужака.

— Давай я закончу, потом анализ? — предложил я. — Короче, он убежал. Я стал вот тут, проверил деда, натолкнулся на обережный круг, смыл его, позвонил тебе, потащил лешего в подсобку.

— Понятно. Надо найти третью пулю, что не попала в тебя. Мне бы для исследования, — она бросила взгляд в мою сторону.

— Зачем «третью»?

— Ну, другие же в тебе?

— Уже нет. Вот тебе первая и вторая, — я достал из кармана куртки две слегка деформированные пули.

Василиса удивлённо подняла брови.

— Ого, сразу же вышли? Удивительно.

Она взяла их и стала внимательно осматривать, подсвечивая телефоном.

— Ну что я могу сказать, коллега… — с видом эксперта заключила Василиса. — Я не криминалист, но пули 9-миллиметровые. Точную марку определить не смогу. А ты не рассмотрел пистолет?

— Что-то современное, европейское, не наше, — я припомнил мелькнувший в руках силуэт оружия.

— А пули-то серебряные, — пришла к выводу она, потерев одну из них пальцем. — Кустарные, стальной сердечник, серебряная рубашка. Серебро — это классика.

— То есть, наш фанатик больше по оборотням? — спросил её мнение я.

— Да. Либо он не силён в классификациях двоедушников и их природе. Серебро — многоцелевая штука, но для водяных что свинец, что серебро — всё едино. Насколько я знаю, у вашего брата есть аллергия на никель, но не смертельная.

— Стесняюсь спросить, как ты сей факт выяснила и когда? — мой интерес к её познаниям всегда был очень велик.

Василиса проигнорировала мой вопрос, её внимание было целиком сосредоточено на деле.

— Со схемой происшествия всё ясно. Я всё сфотографировала, пули и остатки ВУ забрала. Куда он побежал, покажешь?

Я показал направление, где он скрылся, и мы вместе прошли весь его предполагаемый путь через другой вход в здание. Следов на сухой земле не было, но это было и не важно, потому что фанатик явно добежал до сетчатого забора. Там один из столбов был повален, а за ним виднелись следы автомобиля.

Василиса фотографировала следы в разных ракурсах.

— Обрати внимание, — я показал в направлении «полей». — Он уехал туда.

— Это объясняет, почему я не встретила его по пути, по грунтовке, — отреагировала Василиса. — Он заранее продумал пути отступления по полю. И понимал, как сделать это наименее заметно. Хитрый.

— А ещё это значит, что у него внедорожник, причём не паркетник, а реальный, — добавил я, изучая рифлёный след от протектора.

— Обоснуй?

— По осеннему полю, вспаханному и проборонённому, лёгковая машина, даже навороченная, скорее всего, сядет. Тут нужен полный привод, уверенный водитель и хорошие покрышки, и то ты сможешь кататься только пока сухо. По стерне может ехать каждый дурак, а по такому полю — нет.

— Поверю тебе на слово, как владельцу внедорожника. Значит, у него хорошая машина, проходимая? Это соответствует показаниями дедушки конюха, — она улыбнулась, но взгляд оставался серьёзным. — И тебе повезло, что Светлана всего этого не видит, потому что она бы тебя записала в подозреваемые.

Василиса попросила поднять поваленный столб.

Я поленился использовать грубую физическую силу, когда есть более изящные методы. Собрал влагу из земли, направил её на покосившийся столб, и тот медленно, под действие здоровенной капли воды, которая обхватила его, встал на место. Забор остался кривым, но это уже не имело значения. Следы преступления скрыты.

— Давай, теперь я озвучу свои мысли по поводу фанатика, — сказал я, когда мы пошли обратно.

— Говори, — согласилась Василиса.

— Во-первых, это тот же, что грохнул дворового в Лабинке. Судя по аналогичному обережному кругу и близости мест.

— Соглашусь, — кивнула она. — Потому что не верю в совпадения. Не понятно только, как он его вычислил. Что-то ещё?

— Да. Второе — он молодой, крепкий, у него неплохая физическая форма. Действует один, вооружён, стреляет уверенно. Хорошая стрелковая подготовка. Вероятно, служил в армии, причём в таких частях, где учат стрельбе по-взрослому. Либо же он много тренировался, что в нашей стране не так-то просто сделать легально.

— Либо служил в органах, — добавила Василиса. — Тоже вариант.

— А ещё он понял, что я тоже двоедушник, и теперь от нас не отстанет, — я посмотрел на неё, понимая, что накликал на весь Колдухин беду.

Василиса согласно кивнула:

— На то он и фанатик.

Мы вернулись к подсобке сторожа. Дядя Миша всё ещё лежал на диване, спиной к этому миру.

Из каптёрки вела дверь в дежурку, где стояли три монитора камер, там же был и сервер.

Василиса уселась за сервер, используя магию, вскрыла его и вскоре уже удаляла часть записей, а конкретно те, на которых видно, как я перемахнул через забор.

Приходилось действовать быстро, пока мир людей не обратил на нас излишнее внимание. Это была наша вечная игра — магия и порядок, истина и её сокрытие.

Закончив с камерами, мы занялись лешим.

Василиса стала над ним, и её руки светились мягким, зеленоватым светом. Пальцами она чертила какие-то знаки, который застывали в воздухе, терпеливо ожидая, когда хозяйка присоединит к ним следующие.

Всё это было не особенно ярко и эффектно, но она своё дело знала, время от времени плавным движением руки отправляя эти знаки в направлении лешего.

Она словно ткала невидимые струны, вплетая их обратно в порванную ауру старика. Я видел или мне казалось, что видел, что его состояние улучшается, дыхание становится ровнее, морщины и складки разглаживаются.

Дядя Миша открыл глаза. Обычно остро смотрящие, насторожённые, недобрые, спрятанные под кустистыми бровями, сейчас они смотрели на мир с каким-то пугающим добродушием.

Это было непривычно. Сторож был типичным лешим, теперь я это понимал. Он был ворчливым, подозрительным, необщительным, а слова цедил скупо.

Нынешний дядя Миша напоминал кота, накушавшегося валерьянки.

— Ох, матушка… — протянул он, расплываясь в улыбке, совершенно не идущей его жёсткому лицу. — Благодать-то какая. Птички поют… Или это в ушах звенит?

— В ушах, Михаил Анатольевич, в ушах, — Василиса устало присела на край дивана. — Как Вы себя чувствуете?

Леший попытался приподняться, но не смог, покачнулся, чуть не упал. Я придержал его за плечо.

— Странно, — признался он, глупо хихикнув. — Легкость в теле такая… образовалась. А Вы, собственно, кто, матушка?

Леший смотрел на Василису.

— Как кто, помощник участкового, конечно. Расскажите, что у Вас случилось тут?

— А! Представитель власти! Докладываю. Я, значится, сижу… китайский детектор собираю, слышу — шумит кто-то. Не положено! Я и пошёл проверить. Только дверь из своей каптёрки открыл, шагнул — а он мне как всёк!

Леший потрогал макушку, поморщился, но тут же снова улыбнулся.

— Чем-то тяжёлым, зараза, намахнул по башке. Даже «здрасьте» не сказал.

— Стоп. Кто «он»? — спросила Василиса.

— Да кто ж его разберёт? Чужой, в маске какой-то. Не разглядел я! Упал, но сознание не потерял. Лежу, понимаю, что встать не могу — ноги отнялись, не слушаются. А он меня хвать за шиворот, как нашкодившего кота. И поволок, подлец.

Василиса сочувственно кивала.

— Он меня на полу бросил, дверь запер, — продолжал дядя Миша, глядя в потолок. — Начал что-то на полу рисовать и бормотать. Слова такие… Недобрые, болью отдавались, по ушам били. Как будто камни друг о друга трут. Потом поставил на колени, пыхтел вокруг. Он готовился к чему-то. Колдовство какое-то грязное, наверное, затевал. Свечи зажёг. Чернокнижник, поди.

— У него глаза были закатаны, — перебил я, обращаясь к помощнице участковой, вспоминая жуткую ситуацию, в которой оказался леший. — Белки одни видны. Словно он не здесь был, а…

— В трансе, — кивнула Василиса. — Или под контролем в результате заклинания.

— Вот-вот! — поддакнул дядя Миша. — В этом, как его… трансе. Не видел я, что происходит, только слышал. Страшно было. Потом загрохотало вокруг. И тут я окончательно отрубился. Темнота, тишина… А потом — бац! — свет. Но увидел я не Белобога, а этого вот пижона, — он ткнул в моём направлении узловатым пальцем, и в голосе прорезались привычные сварливые нотки, хотя блаженная улыбка всё ещё блуждала на лице. — Смотрю, а этот отвратительный, назойливый, надменный почтальон меня по щекам лупит! Никакого уважения к сединам!

— Да, Вадим у нас такой, — усмехнулась Василиса. — Сама не знаю, как его терплю.

— Ну простите великодушно, что я Вас спасал, Михаил свет Анатольевич, — возмутился я. — Работа у меня такая, оплеухи с доставкой!

— Давайте не будем! — осадила меня Василиса. — Михаил Анатольевич, у Вас есть мысли как фанатик Вас вообще нашёл?

— Во-во, — поддержал я, — дядя Миша, Вы же за забор выходите со своей работы только, чтобы бандероль забрать? Сто лет тут сидите?

Леший вдруг потупился. Опустил глаза, словно школьник, разбивший мячом окно в учительской. Отвернулся к стене, разглядывая плакат с изображением молодого Никола Тесла.

— Михаил Анатольевич! — голос Василисы зазвенел металлом. — Говорите полиции… то есть, мне, как есть! Это вопрос жизни и смерти. Вы покидали рабочее место, общались с чужаками? Что-то ещё, что могло Вас выдать преступно настроенному фанатику?

Дядя Миша вздохнул с вселенской скорбью и закряхтел.

Остатки наведённого целебной магией добродушия его окончательно покинули, он вернулся к базовому состоянию.

— А что? — буркнул он, не глядя на нас. — Я ж тоже человек… ну, условно, на половину. Я как про смерть Панкрата узнал, сам не свой стал. Я же не оторван от реальности, у меня есть «Телеграм» и каналы в ём всякие. Как узнал, собрался, отпросился у начальства, сказал, зуб болит, к зубодёру мне надо, срочно! И поехал на велике. Туда, к конюшне Панкратовской.

Я повернулся к Василисе.

Она молча кивнула, подтверждая, что Панкрат — это убитый накануне дворовой.

— Но меня и прочих селян туда никто не пустил, — продолжал Леший, и голос его дрогнул. — Ленты эти, охрана периметра, тайна следствия, полиция, люди в форме… Я рядом, в толпе зевак постоял, посмотрел. А я его, почитай, триста лет знал. Триста, понимаете вы, сопляки малолетние?

Он резко повернулся к нам, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— Вам не понять! — взревел леший. — Вы молодые, у вас век короткий, память дырявая. А мы с ним…Он не просто дворовой был!

Дядя Миша раздухарился так, что даже ударил кулаком по дивану. Пыль взметнулась маленьким облачком.

— Он лошадей любил! Он мухи не обидел за всю жизнь, он добрый был, как хлеб из печи! В былые годы, ещё до революции, когда тут казаки стояли… Если лошадки с его деревеньки в мой лес забредали, я им дорогу всегда показывал, следы путал, чтоб волки не нашли. А он… он иной раз ко мне в гости ходил. Ночью, когда люд спал. Сыр приносил. Домашний, солёный. И сплетни.

Леший шмыгнул носом:

— Я от него про Революцию узнал, представьте? Сидим мы, чай на травах пьём, а он говорит: «Миша, царя скинули». А я ему: «Да брешешь». А он: «Истинно так, столица бурлит». Он, почитайте, мой единственный друг был из всех. Это ведь он мне не дал с ума сойти, когда в войну немчура мой лес вырубала. Я тогда выл, мне каждое дерево как палец отрезали, а Панкрат сидел рядом, успокаивал, тоже плакал. А тут его какой-то урод… просто так… как барашка…

Дядя Миша свернулся калачиком на своём диване, отвернулся к стене и замолчал.

Плечи его мелко тряслись.

Мы с Василисой стояли молча. В сторожке повисла густая тишина, разбавляемая лишь гудением сервера в соседней комнате.

Мне стало стыдно за свою нахрапистость. Он ведь тоже человек, хоть и леший. У него чувства, у него друг умер. Целая эпоха, ушедшая в никуда. Для полиции (да и меня тоже) дворовой был просто безымянной жертвой в уголовном деле. А для него — единственный друг.

— Я прошу у Вас прощения, дядя Миша, — нашёл в себе силы сказать я. — Примите соболезнования. Но фанатик там Вас и увидел, тоже был в толпе. Видимо, у него есть дар или артефакт какой-то поисковый. Он увидел «двоедушника» среди местных. И проследил. Скорее всего, до самого склада.

Леший не ответил, но хотя бы успокоился.

Я повернулся к Василисе:

— Как бы там ни было, я думаю, что дядю Мишу надо убирать с горизонта. И быстро.

— Опять бабе Маше наплести с три короба про свидетелей под прикрытием? — скептически настроенная Василиса скрестила руки на груди.

— Вчерашний шутка уже не шутка. Мы не можем бесконечно обманывать наивную бабушку.

— В Колдухине много бабушек, — с сарказмом продолжила Василиса.

— Ну что за ирония⁈ Я серьёзно.

— И что ты предлагаешь? — вздохнула Василиса, которая тоже понимала, насколько опасны и упрямы бывают фанатики.

— Звоним Давлету Марксовичу, — решительно сказал я. — Говорим, что дядя Миша у нас захворал. Серьёзно так, капитально. Пусть пишет направление на госпитализацию.

— В местный госпиталь? — вмешался Леший.

— Нет, там фанатик тоже может добраться. Надо что-то придумать, чтобы отправил в Краснодар. Подальше отсюда. Как думаешь, Василиса, сможет он такое направление дать?

Василиса задумалась, достала телефон. Экран осветил её лицо голубоватым светом.

— Я думаю, можно попробовать в инфекционную больницу. У нас в районе своей нет, направляют в город. Значит, если у дяди Миши обнаружить что-то вроде желтухи… — протянула она. — Самое простое — вирусный гепатит. Очень заразно, требует изоляции.

— Я не хочу желтуху! — возмутился дядя Миша, сел и повернулся к нам. — У меня не бывает желтухи! К тому же в больнице людно и медсёстры злые, как собаки. А собак я не люблю! Не надо!

— Надо, Федя, надо, — жёстко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Поймите, Михаил Анатольевич. Этот человек, который пытался Вас убить, он фанатик. Он упорный, кровожадный и решительный. Он Вас не случайно нашёл. И он захочет Вас добить и вернётся доделать начатое.

Дядя Миша замолчал, но выражение лица состроил максимально недовольное.

Василиса решительно нажала кнопку вызова на телефоне.

— Алло? — раздался из динамика не выспавшийся голос фельдшера. Он звучал так, словно наш дядя Давлет не спал с моменты основания поселка Колдухин.

— Давлет Марксович, у нас тут ситуация… — начала Василиса деловитым, но мягким тоном, который она использовала для общения с официальными лицами. — Вадим… Да, тот самый, новенький почтальон. Он тут посылку привёз на Пескосклад, а сторож наш, Михаил Анатольевич, представляете, приболел. Сильно его прихватило, жёлтый весь, как осенний лист, и температурит.

— Ох… — выдохнул фельдшер. В этом вздохе была вся печаль отечественной медицины. — Что, совсем плох?

— Да. Мы его к Вам сейчас привезём, ладно? — продолжила Василиса, подмигивая мне. — А Вы уже определите, что делать?

— Везите, конечно, — устало согласился Давлет. — Что поделаешь. Здоровье народа — моя первейшая боль и причина для седых волос, которых у меня и так не особенно много осталось. Только в масках с ним общайтесь и руками не трогайте. А то по описанию на желтуху похоже.

— Да что Вы говорите… — наигранно-удивлённо ответила Василиса, — сейчас будем! — после чего сбросила вызов.

* * *

Вечер в посёлке Колдухин наступает не так, как в городе.

В городе сумерки — время, когда город меняется, зажигаются огни офисов, уличные фонари, а грязь на асфальте начинает отражать свет фар автомобилей.

В сельской местности главную роль играет небо. Закатное время — это небо, заполненное красками и не имеющее никаких конкурентов по зрелищности. Цвета меняются, мир темнеет. Тьма прорастает, заполняет собой всё до самого неба, упираясь в звёзды.

Именно в такое время, на границе дня и ночи два детища Ульяновского автомобильного завода: моя «Буханка» и служебный полицейский УАЗик, подъехали к медпункту.

Фельдшерский пункт был уже закрыт, однако, когда мы постучали, нам открыли и впустили.

Приходящая уборщица уже помыла помещение с применением ударных доз хлорки и ушла, оставив дядю Давлета в этих парах в гордом одиночестве.

Теперь он принимал нас в том же приёмном покое, где некоторое время назад диагностировал амнезию у Вилены.

Подозреваю, что ещё немало посещений ждёт Давлета Марксовича.

Я сидел на скрипучей кушетке, стараясь не привлекать внимания. Рядом, на стуле для посетителей устало сгорбился дядя Миша.

Сторож Пескосклада был крайне редким гостем в посёлке, а в медпункте так вообще, наверное, впервые. Чувствовал он себя тут крайне неуютно.

Всё же он леший — это дух леса, существо древнее, стихийное и зависимый от земли и своего «скопления деревьев».

Лицо дяди Миши выражало глубочайшую скорбь. Печалила его не стерильность или запах хлорки, а скорее отсутствия живой земли под ногами. Белый кафель и запах спирта глушили его суть, заставляли его ёжиться.

Как леший вообще ухитрялся держаться в норме, находясь на Пескоскладе среди полей, для меня загадка. Сейчас же тут, в населённом пункте, в максимально оторванной от природы среде, ему вообще приходилось туго. И всё же он стоически терпел.

У двери замерла Василиса. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, с расслабленным выражением лица, и всё же — напряжённая. Сейчас нужно было, чтобы леший не выкинул какой-нибудь фокус, и все хорошо сыграли свои роли.

На столе время от времени мигала лампа. Старая, советская, с массивным зелёным абажуром, жила своей жизнью. Она то светила нормально, ярко, то словно бы издеваясь над присутствующими начинала бликать и терять интенсивность освещения, ведя себя как живое и вредное существо.

Хозяин кабинета, фельдшер Давлет, устало потёр переносицу и снова взглянул на дядю Мишу.

— Что-то он у вас не жёлтый, — с сомнением протянул Давлет, переводя взгляд с пациента на меня. — Вы, ребята, наверное, ошиблись. Ну, что я хотел? Дилетанты. Насмотрятся своих «Интернов» с докторами Хаусами, а потом диагнозы ставят. Нет у него никакой желтухи. Лицо серое, да. Так это небось от скуки и плохих макарон на ужин.

Дядя Миша недовольно шмыгнул носом. Он и сам не хотел тут находиться. Но его, по крайней мере, удалось убедить в необходимости погрузиться в отечественную медицину на пару недель, пока мы поборем фанатика. А вот печень его, не по-стариковски крепкая и здоровая, не желала придавать белкам глаз нужный оттенок.

Настольная лампа снова мигнула. Свет дрогнул, комната погрузилась в полумрак, потом лампа снова вспыхнула, но как-то тускло, болезненно.

— Да что б тебя! — Давлет раздражённо цокнул языком и наклонился к прибору. — Что же ты, зараза, мигаешь, как маяк в ночи! Вадим, а ну-ка включи верхний свет.

Давлет принялся дёргать толстый, перекрученный изолентой провод, проверяя контакты в массивном карболитовом корпусе выключателя.

Я привстал и скосил глаза на Василису. Она не поменяла позу, однако пальцы правой руки, вдруг начали быстрый танец. Быстрый, резкий жест, словно она ловит невидимую муху. Затем плавное движение кистью, будто размазывая краску по холсту.

Около её пальцев, в нескольких сантиметрах родился сложный рисунок. Не угловатый, какие я видел у Василисы раньше, а наоборот, состоящий из плавных линий, словно половина стилизованного цветка.

Василиса рисовала сложный символ прямо в воздухе, за спиной сгорбленного Лешего. Сначала нити рисунка были белыми, бледными, потом налились ярко-зелёным.

Давлет, занятый проводом, ничего не заметил. Мне показалось что пространство на секунду пошло рябью, словно речная вода при дуновении ветерка. Тонкие, светящиеся изумрудным светом линии вспыхнули и тут же погасли, сделав своё дело.

— Кхе… — едва слышно кашлянул Леший, дёрнувшись, будто его кольнули иголкой.

Когда она закончила, я включил свет, как и просил фельдшер.

Тем временем дядя Давлет, наконец, справился с лампой. Свет её стал ровным, ярким, без всяких патологий.

Фельдшер выпрямился, разворачиваясь к пациенту, и, кажется, хотел продолжить лекцию о вреде самодиагностики.

— Целый посёлок старушек, а электрика нет, — начал он и умолк.

Несколько секунд он задумчиво смотрел на сторожа Пескосклада.

Изменения были заметны и выглядели убедительно.

Кожа дяди Миши приобрела насыщенный, болезненный оттенок не свойственного ей жёлтого. Даже белки глаз наполнились тяжёлой, нездоровой желтизной. Леший выглядел так, будто искупался в куркуме.

— О! — глаза Давлета расширились. Он даже очки поправил, не веря самому себе. — Слушайте, ну да… Имеет место быть. Жёлтый… Как спелый лимон. Действительно.

Он встал из-за стола, быстро шагнул к дяде Мише, цепко хватая его за подбородок и поворачивая голову к свету. Профессионализм мгновенно вытеснил усталость и раздражение.

— Так, что я говорил? А! Правильно! Посторонние — в коридор! — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Я буду производить осмотр. Это ж надо… Разболелся. Как бы он вас не заразил. Вы контактировали?

— Нет, — ответила Василиса.

Давлет принялся прощупывать живот Лешего. Дядя Миша, к его чести, стоически терпел, лишь изредка ойкая, когда пальцы фельдшера тыкали в область подреберья.

— Печень увеличена, край плотный… — бормотал Давлет, быстро черкая что-то в карте. — Так, батенька, сейчас температуру померяю. Вы ещё тут? Показана срочная госпитализация. Подозрение на острый вирусный гепатит. Или даже хуже, токсический. Что пили, голубчик? Палёнку? Тормозную жидкость?

— Ничего я не пью, — сипло выдавил дядя Миша. — Только воду, у нас на Пескоскладе колонка.

— Э-эх, хрен редки не слаще. Один чёрт, гепатит налицо. Дело дрянь. Изолировать надо бы.

Он поднял глаза на нас с Василисой. Взгляд его стал озабоченным.

— Одна беда, ребята. Пока я вызвоню машину из райцентра, пока они там разродятся мне её выделить, пока доедут по нашим буеракам… Наверное, полсуток пройдёт, а то и сутки. А если у него печёночная недостаточность начнётся? Или, не дай бог, кома? Это плохо. Очень плохо.

За окном была кромешная темень.

— Я могу его отвезти, — спокойно сказал я, делая шаг вперёд.

Давлет замер с ручкой в руке. Посмотрел на меня оценивающе.

— Сам? — переспросил он. — А не побоишься? Заразно ведь может быть.

— Я уже болел, — соврал я.

— Это только если тот же самый вирус, а там всякое возможно. Впрочем, если ты заболеешь, я просто выпишу второе направление и всё. Ладно, медицина в моём лице примет руку помощи от почтовой службы. Раз ты такой смелый — вези. Только аккуратно, не растряси его. После того, как отвезёшь, надо машину обработать.

Фельдшер нагнулся и достал из-за стола коричневую бутыль с надписью C2H5OH. Когда он поставил бутыль на стол, всем стало очевидно, что уровень жидкости в бутыли был в районе днища.

Дядя Давлет на пару секунд задумался.

— Обработай машину хлоркой, вот что я хотел сказать, Вадим, — откашлявшись, сказал фельдшер и бутыль убрал, вернул откуда взял. — И к концу недели ко мне на приём без очереди, проверить, хватанул ты или нет. Всё, идите в коридор, я документы оформлю.

К тому времени, когда я свернул к своему дому в Колдухине, время уже близилось к полуночи.

Дорога в Краснодар и обратно вымотала меня больше, чем я ожидал. Дело было даже не в километрах, машина преодолевала километры и вела себя отлично. Проблема была в том тягостном, липком осадке, который остаётся на душе после посещения казенных домов.

Инфекционная областная больница была местом мрачным и негостеприимным. Мне стоило определённых трудов «запихнуть» туда дядю Мишу и на меня в процессе даже дважды наорали.

У меня, конечно, крепкие нервы, но я же не железный! Устал объяснять, что просто водитель, просто довёз, что я не внук, не сын, не медицинский работник.

В конце концов система «поглотила» дядю Мишу. Леший, который в целом не особенно болеет, выглядел на старом больничном кресле в приёмном покое как корень дуба, извлечённый из земли. Но выбора не было. Решение принято, и оно верное, лешего надо убрать подальше из Колдухина, иначе ему не то, что серию уколов поставят, а один, но ритуальным клинком в яремную вену.

Во время заминок и бесконечных ожиданий я полазил в интернете и смог идентифицировать клинок фанатика. Между прочим, современная реплика скифского акинака. К гадалке не ходи — артефакт.

При мысли об артефактах мне стало весьма досадно.

Артефакты, мать их! Артефакты делают двоедушники и продают за деньги, зачастую за весьма большие деньги. Артефакты изымают или выкупают инквизиторы и считают вещью не особенно законной.

Но хуже всего то, что артефакты, создаваемые двоедушниками, обращаются против других двоедушников. Это как делать оружие, которым тебя же и убьют.

По дороге обратно я заскочил в магазин и купил пива со снеками для своей гоп-компании и, чего уж греха таить, для себя.

Остановившись у дома после бесконечной поездки, я сцапал с пассажирского сидения пакет. Он ехал всю дорогу пристёгнутый и единственный составлял мне компанию.

Тяжёлый, приятно оттягивающий руки пакет. В нём звякало стекло (пиво для страждущих душ) и шуршали свёртки с колбасой, хлебом и снедью, которые я на автомате сгрёб в супермаркете на выезде из Краснодара. Человеку, даже если он наполовину дух воды, нужно есть.

Зайдя в дом, я не стал задерживаться в прихожей. Скинул куртку, стряхнул капли дождя с волос и сразу направился к двери в подвал. Оттуда тянуло теплом и свежей краской, которая выветрилась не до конца.

Руслан выглядел грустно и без радости смотрел на экран телевизора, где под управлением Кузьмы, лохматого и шумного, бегал Геральт из Ривии. Тоже лохматый и шумный.

Домовой выглядел куда бодрее: его маленькие глазки блестели в полутьме подвала, а рот сам собой складывался в улыбку.

Казалось, время в подвале застыло и участники, как и события, не меняются. Однако так же было видно, что Руслан заскучал и страдает, в том числе от мыслей в собственной голове. Он был тем, кто не получает ответы на свои вопросы, а также мучается от бездействия.

— Я вернулся, — сообщил я очевидное, ставя пакеты на журнальный столик. — Принёс гуманитарную помощь.

Руслан поднял на меня взгляд мученика.

— Вадим… — выдохнул он.

— Да, Русик. Принёс тебе пива и ответы на вопросы, — я подвинул столик и достал запотевшую бутылку тёмного «Козла». — А тебе, Кузьма, сидр. Сладенькое, как ты любишь.

Глаза домового радостно округлились. Он мигом поставил на паузу, убрал джойстик, принял бутылку с таким благоговением, словно это был Святой Грааль.

— А как это открыть? Я раньше пил, была винтовая пробка! — расстроился домовой.

Ну да, у этого сидра была пробка как у шампанского.

Руслан со вздохом отнял у него бутылку, разогнул проволоку и выдернув пробку, вернул ёмкость домовому.

— Видишь, Кузьма, Руслан тебя многому может научить. А ты его чему-то научил?

Кузя мне не ответил, он делал длинный глоток сидра.

— Он мне рассказал, — ответил за Кузьму Руслан, — как стал домовым и как путешествует через зеркала. Даже предложил попробовать.

— И как?

— Ну, зеркало не разбилось, — вздохнул Руслан. — А история у него грустная.

— Что за история? Личная, потому как он стал двоедушником?

— Ну, да. Его двести с чем-то лет назад бревном задавило при строительстве дома. Он умер, а после смерти переродился в домового. Если подумать, его история грустнее, чем моя.

Я достал закуски, разложил и закинул в рот несколько кусков колбасы.

— Ну, Руслан. У каждого первого двоедушника есть своя история и почти всегда она не смешная. И мало кто рассказывает настолько личное, так что если Кузьма с тобой поделился, это многое значит, это знак большого доверия лично к тебе. Цени.

Я сел рядом с ними на диван и открыл свою банку пива «Харп», сделал глоток. Холодное пиво остудило горло, смывая привкус сегодняшнего дня.

Я запрокинул голову. Фанатики, больница, дорога, пули, подкачка Мегалитом. При мысли об этом я потрогал дырки в куртке. Надо бы зашить. Или Василису попросить сделать её фирменный «ахалай-махалай» и починить при помощи магии.

— Ну что, Руслан? — я опустил голову и посмотрел на оборотня. — Ты постепенно стал привыкать к своей новой роли?

Руслан вздрогнул.

— Нет, — глухо ответил он, гипнотизируя этикетку на своей бутылке. — Вадим, как тут привыкнешь? Это же… это бред какой-то. Я теперь что, буду бегать и выть на луну?

В его голосе звучала неподдельная паника, смешанная с той детской обидой на мироздание, которые возникают, когда ты понимаешь, что мир несправедлив персонально к тебе.

— Ты оборотень-барсук, Руслан, — устало напомнил я. — Ну какая тебе луна? Луна — это для волков, для романтики, шизофреников и для готических романов. Барсукам на луну плевать. Им бы нору поглубже да корешки посочнее.

Руслан побледнел ещё сильнее.

— Какие ещё корешки? — его голос дрогнул. — Ты про еду так шутишь? Постой, а что будет, когда на меня будет опускаться невероятный, нечеловеческий голод? Я буду терять рассудок и питаться человеческой плотью?

Кузьма, который сумел отхлебнуть треть бутылки сидра, отлип от неё и посмотрел на Руслана с удивлением.

— А ты у нас кто? — ехидно спросил он новоявленного оборотня, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Барсук? Чем барсуки питаются, знаешь?

— Не знаю, — честно признался Руслан. — Я в школе не очень по биологии был. Мне больше нравился промежуток между уроками, чем сами уроки.

Кузьма укоризненно покачал головой. Его брови сошлись на переносице.

— В школе надо было чему-то учиться, двоечник. Так уж вышло, что я и сам гимназий не кончал, но природу-мать знать надо. Барсуки едят птичьи яйца, лягушек, слизней всяких… Насекомых любят, личинок жирных, дождевых червей. Ну, ещё ягоды, яблоки падалицу, грибы. Всеядная скотина, короче.

— Ты хочешь сказать… — Руслан сделал длинный глоток пива и это действие, кажется, немного успокоило его. — Что я начну слизней и личинок жрать? Прямо сырых? Как в мультфильме «Король Лев»? У меня начнётся акуна-матата и поедание насекомых?

Я усмехнулся. Ситуация была комичной, но у парня рушилась вся жизнь и возникала новая картина мира. Ирония — не самая плохая реакция.

— Кузьма тебя путает, — вмешался я. — Расслабься. Вообще-то он дельную мысль говорил, что в звериной голове ничего жуткого нет. И в целом ты будешь жить как жил. Двоедушник же почему двоедушник?

— Почему? — Руслан отвернулся от домового.

— Потому, что две души у него, двойная природа. У двоедушника вполне себе человеческий желудок, и вкус к пицце или пельменям ты не потеряешь. Однако, если в каких-то моментах животная сущность в тебе станет сильно проявляться, особенно в моменты стресса или близости к трансформации, то да, тебя может потянуть на что-то эдакое. Можешь сожрать жука или лягушку.

— Лягушку… — повторил Руслан с отвращением.

— Французы едят, и ничего, — философски заметил Кузьма. — Я по телевизору видел. Деликатес. А личинки — вообще чистый протеин. Тебе силу надо набирать и жир, на зиму.

Сказав это, Кузьма хихикнул и снова приложился к сидру.

— Но это всё маловероятно, — продолжил я успокаивать Руслана. — Главное, не паникуй. В любом случае, барсуки на людей как на пищу не нападают. Ты не станешь машиной для убийства, разрывающей глотки прохожим в тёмных переулках. Более вероятно, что животное барсучье начало заставит тебя спрятаться.

Руслан немного расслабился и сделал очередной глоток пива. Видимо, перспектива есть лягушек пугала его меньше, чем перспектива стать людоедом.

— Вадим, — он посмотрел на меня с мольбой. — У тебя тут в подвале плохо ловит интернет. Я бы почитал про особенности барсуков. Википедию там… форумы всякие.

Я вздохнул. Современное поколение — это нечто интересное. Я не так давно полез в библиотеку, а он…

— Тебе, чтобы поймать сеть, достаточно подняться на первый этаж, — сказал я. — Но вот то, что ты всё время торчишь в подвале… Это как раз проявление в тебе барсучьей природы. Это не страх, Руслан. Это инстинкт.

— Какой инстинкт? — не понял он.

— Барсуки живут в норах. Сложных, глубоких, разветвлённых норах, за которыми ухаживают и обустраивают.

Я сделал круговое движение пальцем показывая, как изменился подвал моего дома, где до этого жила только паутина и те старые вещи, до которых я не дотянулся, чтобы выбросить. Теперь же обстановка скорее напоминала гостиничный номер без окон. И вся эта красота и стиль создана им, Русланом.

— Барсукам, в том числе и тебе, комфортнее в замкнутом пространстве, под землёй. Там они чувствуют себя в безопасности. Хотя это и не делает их пугливыми на открытом воздухе, они сильные и грозные. Барсука в природе опасаются другие звери. Однако зона комфорта для них… для тебя — это нора. Ты сейчас, сам того не осознавая, обустраиваешь свое логово. Вон, подушек натаскал, в угол забился…

— Ты поэтому мне телевизор купил, Вадим?

— Да, — просто ответил я. — У меня там наверху нормального телевизора нет. Такая вот забота.

— Так это я тебе получается… денег должен? — уточнил Руслан.

— Свои двоедушники, сочтёмся. Не фокусируйся на ерунде.

— Скажи, Вадим. А я смогу… Когда-нибудь семью завести, детей? Такое возможно?

Кузьма хихикнул в бутылку, допивая остатки сидра.

— С барсучихой из леса семью заведешь, — саркастически ответил за меня домовой. — Будете вместе норы рыть, барсучат растить. Романтика!

— Домовой шутит, — я строго посмотрел на Кузьму, тот сделал невинный вид и начал сковыривать этикетку. — Но, если серьёзно, Руслан, давай я тебе в двух словах расскажу правила. Ликбез для чайников. Мы можем переходить к правилам от стадии «принятия».

Руслан помолчал, разглядывая свои руки, словно ожидал, что они прямо сейчас покроются шерстью и превратятся в когтистые лапы.

— Да, — тихо сказал он. — Я принял. А куда деваться?

— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Это не шутки, не игра и не кино. Первое и основное правило нашего мира — Маскарад.

Я сделал паузу, чтобы слово осело в его голове.

— Это базовое правило, основа выживания, — Негромко, но совершенно серьёзно говорил я. — Маскарад — это закон, запрещающий раскрывать людям свою истинную природу. Строжайше. Даже если тебе угрожает смерть. Даже если тебя пытают. Даже если очень хочется похвастаться перед пацанами. Нет никаких причин для того, чтобы нарушить Маскарад. Никаких.

Руслан нахмурился, переваривая услышанное.

— А если я нарушу? — спросил он. — Ну, допустим, приятелям разболтаю по пьяной лавочке? Или видео в ТикТок сниму, как я в барсука превращаюсь? Миллион просмотров будет…

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Тогда приедет Инквизиция, — спокойно ответил я.

Слово упало тяжело, как могильная плита.

— И заберёт тебя, — продолжил говорить, чтобы было понятно, что Инквизиция — это не просто пугающее слово. — И никто тебя больше не увидит. Вообще никто. Ни миллион подписчиков, ни мама с папой.

— Это как НКВД в тридцать седьмом году? — уточнил Руслан. Сравнение было грубым, но на удивление точным по ощущению безысходности.

— Да, как в тридцать седьмом. Ты верно понял принцип, — кивнул я. — Примерно так. Только без права переписки и реабилитации посмертно. Инквизиторы не знают жалости, когда речь идет о тайне. И они очень злы на предмет «тайны», потому что это даже не их тайна, это тайна самих двоедушников. Инквизиторы — люди… Ну, насколько я знаю. Наша тайна хранит мир от хаоса, а нас самих — от уничтожения людьми. Люди боятся того, чего не понимают. Люди склонны к ксенофобии и сжиганию на кострах всего, что они считают «иным». Это — база.

— Ну, может быть, сейчас, люди стали умнее, на дворе двадцать первый век… — аккуратно подбирая слова, начал Руслан.

— Нет, — грубо оборвал его я. — Не может. Не будет. Не важно, какой век. Мне больше тысячи лет и так было всегда. Да, эпохи меняются и мало похожи друг на друга, но правило маскарада было всегда и всегда исполнялось строго. Кто узнаёт про нас, становятся фанатиками или ритуалистами. Они угрожают нам, буквально. Поэтому мы молчим. И будем молчать. И ты будешь молчать.

Я сделал глоток и на некоторое время замолчал, давая Руслану время осознать масштаб проблемы и достал новые бутылки. Нам по пиву, домовому — ещё сидра. Лохматого уже захватил хмель, но это было даже забавно.

— Ты можешь раскрывать свою природу только перед другими двоедушниками, — объяснил я Руслану. — Но тут есть нюанс. Большинство двоедушников ведут крайне закрытый образ жизни. Мы не ходим с транспарантами. Мы не устраиваем парады. Многие вообще никому ничего не рассказывают, даже своим. Это не правило, не закон, это личный выбор. Осторожность. Мы ведём такой образ жизни, что закрыты друг от друга. По этой причине не рассказываем и про свою личную историю превращения в двоедушника. Возможно, что откровение, которое даровал тебе домовой Кузьма — первое и последнее в твоей жизни.

Руслан нервно почесал шею.

— Поэтому про даму сердца, — продолжил я, возвращаясь к вопросу про брак и семью. — Если ты начнёшь встречаться с девушкой, обычной, человеческой… Ты не можешь раскрыть ей свою природу. Ты будешь врать. Врать, куда ушёл ночью, почему от тебя пахнет лесом и землёй, почему ты хочешь в подвал, почему бродишь в четыре утра, а потом напротив, спишь днём.

— Всю жизнь врать? — ужаснулся Руслан.

— И мало кто тебя такого красивого будет терпеть. Или искать такую же, как ты. Или надеяться, что она примет твои «странности» без лишних вопросов. Но рассказывать нельзя даже ей.

— А обратить, она же тогда тоже станет двоедушником?

— А как ты её обратишь? Насильно? Обманом?

Руслан неопределённо пожал плечами.

— Так тоже нельзя. Это обман и нарушение правил, и за это Инквизиция наказывает. За обращение помимо воли — нарушителю грозит смерть.

— А по доброй воле? — с надеждой спросил Руслан.

— А откуда у неё будет на это согласие, если ты не имел права рассказывать необращённому? Как получишь эту «добрую волю»? Не знаешь? Вот и получается — замкнутый круг.

Руслан поджал губы.

— Вообще мне нравится, что ты задаёшь эти вопросы, — подбодрил я его. — Ты стал обдумывать своё положение, свой новый жизненный этап, прогнозировать ситуации и всё такое. По общему правилу, превращение в двоедушника — это мощная перемена, такое тяжело даётся.

В его глазах вспыхнула злость — первая здоровая эмоция за этот вечер.

— А того оборотня, который меня укусил? — выпалил он. — Его накажут? Он же меня обратил помимо воли! Он на меня напал! Это нарушение закона.

Я вздохнул. Вопрос был закономерным, но ответ ему не понравится. Справедливость в нашем мире — такая же условность, как и в человеческом, только с клыками.

— Ты прав, Инквизиция его поймает и прижмёт к бортику, — осторожно начал я. — Однако ты должен понимать, что за ним стоит его клан, могущественный и богатый, во главе которого свой лидер, между прочим, депутат Мосгордумы. Клан как мафия, своего в беде не бросит, они включат политическое влияние, адвокатов. И вот — тот барсук уже по подсказке адвокатов начинает рассказывать слезливую историю, как ты сам на него напал. А адвокаты соберут положительные характеристики на того барсука, какой он ангелочек, ещё и будут голосить про необходимую оборону, потребуют тебя наказать. Ты же чужак.

— Но это же брехня! — взвился Руслан, едва не расплескав пиво. — Я просто гулял! Он выскочил из кустов, огромный, лохматый…

— Инквизиция ещё и привлечёт Макса Бобра… — перебил я его. — Не важно, кто это, важно, что он подтвердит, что просил меня завод очистить от посторонних, а я просил тебя не шастать там по кустам. Это, во-первых. И во-вторых, за твоей спиной, Руслан, стою только я. Ну какой у меня политический вес? Кланы не дадут своего в обиду, Инквизиция отступит, потому что это правовое поле, обжалования, апелляции, ходатайства. Ты в этом силён? Ну, о чём мы тогда говорим? Это реальная жизнь.

Я некоторое время молчал, глядя на домового. Тот был весел и слегка пьян.

— Ну и ещё правила, теперь уже более узкоспециальные. То, что мы уже затронули. Кланы. Оборотни — по своей природе ребята коллективные. У них есть «законы кланов» и правило о том, что все оборотни обязаны состоять в кланах. Кланы следят за своими, в обиду не дают, но и контролируют их жёстко. Считай — ещё одна тоталитарная секта. Если они узнают про твоё существование, захотят забрать тебя к себе. Волки так вообще склонны уничтожить не членов клана как «диких».

От этих слов Руслан сжался.

— Но это правило для них, — пояснил я. — Домовым или, скажем, водяным на них плевать. Я — Хозяин земли. И пока ты торчишь тут, в моём доме, на моей территории, и не особо отсвечиваешь — ты в безопасности. Кланы не посмеют лезть, да и не смогут. Не последнюю роль тут играет то, что у барсуков сравнительно миролюбивый клан. Они не станут тебя даже пытаться убить.

— А что сделают? — робко спросил Руслан.

— Эти? Будут работать как проповедники. Придут счастливо улыбающиеся парень и девушка и будут с блаженными лицами говорить, как хорошо в клане. Ты их пошлёшь, придут другие. Третьи, пятые. Они очень настойчивые, до тошноты. Они тебя достанут до печёночных колик.

— Значит, я должен вступить в клан?

— Дело твоё. Я тебя не держу в этом доме и не гоню отсюда. Но! Я рекомендую тебе, пока не завершил трансформацию, торчать тут.

— А потом? Что потом, Вадим? Что мне, всю жизнь сидеть в норе? — тоскливо спросил Руслан. — Тьфу, то есть в подвале? Как крысе?

— Как барсуку. А вообще свобода заключается в возможности выбора, — философски ответил я ему.

— А что за трансформация, о которой ты говоришь? Мне Кузя ничего не смог пояснить.

— Ну, я сам не оборотень, нюансами не владею, но у тебя идёт адаптация тела. Формируется вторая душа и оборотное тело. Это болезненный процесс, физически и ментально. Тебе надо привыкнуть к себе новому. У тебя ещё будет первое превращение в зверя. Полное. Это… особый опыт.

— Я превращусь в зверя? — осторожно спросил Руслан. — А потом назад?

— Да. Тебе придётся натренироваться управлять этим процессом, чтобы ты не застревал в зверином обличии. Хотя, если что — я тебя не испугаюсь, а увидят чужие — скажу, что ты моё домашнее животное.

— Не смешно! — нахмурился Руслан.

— А я и не смеюсь. Наоборот, как ответственный и гостеприимный двоедушник создаю тебе комфортные условия и защищаю по мере сил. Так бывает не всегда. Иные просто бегают по лесу, сходят с ума от голода, навсегда остаются в зверином обличии.

Руслан сделал большой глоток пива.

— Да, я помню. Ладно другие — превращаются в волков, а я… Как подумаю, меня в дрожь бросает. В барсука! Я стану барсуком! — простонал он, глядя в потолок. — Почему в барсука? Господи, за что? Почему я не мог стать медведем? Могучим, сильным, хозяином тайги! Чтобы р-р-раз — и все боятся!

Кузьма тем временем достал откуда-то стакан, причём чистый и цедил теперь сидр из стакана. Это вместе с глубиной тёмно-карих глаз и лохматостью делало домового похожим на разорившегося поэта, сидящего где-нибудь в кабаке в провинции Бретань, во Франции.

— Медведем… — протянул домовой — Воровать мёд у пчел, получать жалом в нос. Переворачивать мусорные баки у дачников в поисках съедобной просрочки. Потом спать всю зиму в берлоге и сосать лапу. Скука смертная! Да ещё блохи размером с орех.

— В пуму! — не унимался Руслан, игнорируя домового. — В тигра! Грациозного, быстрого!

— Быть игривым котиком, — поддакнул Кузьма. — Чтобы тебе за ушком чесали, а ты мурлыкал. А потом кастрируют, чтоб обои не драл. Коты — они такие.

— В быка! — выкрикнул Руслан, размахивая рукой. — В огромного, яростного быка!

— Быка-осеменителя, — уточнил Кузьма со знанием дела. — Работа тяжёлая, вредная, и на колбасу потом пустят.

Руслан уронил голову на руки.

— Из всех прекрасных и внушающих уважение животных я превратился в долбаного барсука! В жирную, полосатую крысу!

Кузьма вдруг стал серьёзным. Он аккуратно поставил стакан на стол и посмотрел на парня с неожиданной теплотой.

— Дурак ты, Руслан. Барсук — он красивый. У него полоски на морде стильные, как у гонщика. Шерсть густая, крепкая. Барсук — зверь хозяйственный, чистоплотный. Норы у него — загляденье, с вентиляцией, с запасными выходами. Да любой медведь барсуку позавидует! Медведь — бомж лесной, где упал, там и спит, его ещё и пристрелить норовят. А барсук — домовладелец! Солидный зверь. Уважаемый. И, кстати, он не крыса, он из семейства куньих, то есть ты родственник соболя и горностая.

Руслан поднял голову, посмотрел на домового с надеждой:

— Правда?

— Да, — заверил Кузьма. — Ты себя не недооценивай. Ты благородный зверь, респектабельный и обеспеченный.

Я слушал их перепалку и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Пиво делало своё дело, разговор уходил в привычном направлении — обсуждение судьбы и поиск плюсов при попадании в задницу.

— Ладно, ребята, я спать. День был трудный… Ты понял базовое правило, Руслан? — спросил я снова, возвращая беседу в серьёзное русло. — Про Маскарад и про контроль?

Он кивнул. Уже спокойнее.

— Понял, Вадим. Молчать, не отсвечивать, сидеть в норе.

— Это временно, пока не пройдёт адаптация, привыкание, — добавил я. — Ты просто узнал, что у привычного тебе мира есть ещё один слой. И этот мир не такой уж плохой, если знать, как в нём жить. Здесь свои законы, свои радости. И пиво здесь, как видишь, тоже есть.

Поднимаясь по лестнице, я слышал, как Руслан уже более бодрым голосом расспрашивает домового, правда ли, что барсуки — народ богатый?

Утром в доме было неожиданно тепло. Я встал с узенькой кровати и в очередной раз пообещал себе, что куплю нормальную кровать и матрац. Коснувшись пола я неожиданно почувствовал, что полы не омерзительно холодные, а от них, напротив, веет теплом.

Пройдясь по полу босиком, что вообще-то мне не свойственно, я спустился в подвал и нашёл там причину тепла.

На диване спал Руслан, а в кресле, свернувшись калачиком, дремал Кузьма. Не знаю в какой момент, но эти черти чумазые развели нижнюю печь и, хотя теперь там были только тлеющие угольки, печь наполнила дом теплом.

Поднявшись на первый этаж, я сварил в турке себе порцию ядрёного кофе, добавил сахар и выпил без молока, прогоняя остатки сна. В качестве завтрака сделал себе три бутерброда, собрался на работу: накинул куртку, привычно проверил ключи от машины и вышел на крыльцо.

Работа — это важно, работа даёт не только деньги, но и социальную роль.

Многие работы — это вообще не про деньги. Полицейский, священник, доктор, это не профессия, это в первую очередь призвание. Доктор спасает жизнь и лечит не потому, что получит за это зарплату, это часть его природы и в этом смысле природа двоедушников напоминает такие профессии.

В двоедушнике проявляется его природа. Я не мог без воды и всегда селился около водоёмов. За тысячу лет ни разу не был в пустыне. И не горю желанием.

Почта — это для первой души, для человеческой. Почта — это место, где мистика пасует перед формами уведомлений, штампами с датой, ОАСУ РПО и пенсионными ведомостями.

Дверь скрипнула, впуская меня в тёплое, пахнущее сургучом, цейлонским чаем и старой бумагой нутро отделения. Мария Антоновна пришла как обычно заранее и уже восседала за своим барьером среди писем, бандеролей и квитанций, как дракон на куче сокровищ, перебирая какие-то бланки.

Когда я уже был на середине помещения, дверь за спиной снова открылась. Резко, по-хозяйски.

Я обратил внимание, что характер проявляется даже в открывании дверей и по тому, как они открываются, можно даже сделать какие-то выводы об «открывающем».

Сейчас вот повеяло холодом и уверенностью. Прямо-таки дунуло. Я обернулся.

В дверях стояла Светлана Изольдовна, наша участковая. Верховный шериф Колдухина.

Она улыбалась той самой улыбкой, от которой у нормального человека инстинктивно сжимается всё внутри, а рука сама собой тянется искать адвоката в телефонной книжке. Улыбка была широкой, искренней, но не всегда — доброй.

— Привет, Мария Антоновна, — бросила она, не сводя с меня глаз. — А я к твоему подопечному.

Я вздохнул. Вот ведь, началось в колхозе утро.

— Ну что, Вадимка, — голос Светланы звучал почти ласково, но в этой ласке слышался лязг наручников. — Поприсутствовал на работе? Всё, я тебя забираю, прошу за мной!

Мария Антоновна, до этой секунды мирно шуршавшая бумагами, встрепенулась. Она поправила очки, съехавшие на кончик носа, и посмотрела на участковую поверх стёкол с укоризной школьной учительницы.

— Светк, а Светк, — протянула она. — Ты куда его повела? Опять лишаешь меня кадровой надежды?

В её голосе звучало искреннее недоумение.

Я усмехнулся.

— Да, — сказал я. — У меня тоже ощущение дежа вю. Была ситуация, точь-в-точь.

Светлана хмыкнула и упёрла руки в бока. Её было трудно сбить с толку.

— А когда такое это у нас было? — картинно удивилась она, хотя память у неё была профессиональная, цепкая. — А, да, точно, было… В общем, если всем понятен их манёвр, тогда тем более. Мария Антоновна, Вы тут, а Вадим Иванович шагает за мной. Без разговоров.

Она набрала воздуха в грудь и неожиданно чисто, высоко пропела:

— … и уже не надо лишних сло-о-ов!

Это было настолько неожиданно — участковый в форме, распевающий классическую попсу посреди сельского почтового отделения, что даже пылинки в солнечном луче, казалось, замерли. Мария Антоновна на пару секунд застыла.

Я не удержался.

— Светлана Изольдовна, а Вы не хотите у нас на концерте при открытии ДК спеть? — спросил я со всей серьёзностью, на которую был способен. — У Вас сопрано пропадает. Поверьте, там шикарная акустика.

Она вздохнула и преобразилась обратно в суровую женщину-полицейского. При этом для такого «оборота» ей даже не нужно было быть двоедушником-оборотнем.

— Вадим, не заговаривай мне зубы, — отрезала она. — Пошли, пообщаемся.

Она кивнула на выход, и этот жест не предполагал возражений. Я пожал плечами и направился к двери.

— Вадим, ты что-то в полицию зачастил! — крикнула мне в спину Мария Антоновна, и в её голосе звенели ироничные нотки. — Возвращайся назад, блудный сын! Я буду тебя ждать!

Нравится мне Мария Антоновна, она мне напоминала Карлсона, такая же лёгкая и с ветерком.

До опорного пункта мы шли молча.

Светлана шагала чуть сзади, контролируя мои телодвижения как заправский конвоир.

Я чувствовал её взгляд на своём затылке. Колдухин жил своей жизнью: где-то лаяла собака, вдалеке тарахтел трактор, ветер гонял по лужам опавшую листву. Обычное утро. Ну и я иду в опорник, я так часто делаю, правда, обычно по своей воле, в гости к Василисе.

Василисы в опорнике не было. Её стол пустовал, и от этого кабинет казался сиротливым и пустым. Без её магии истинной и женской тут оставались только папки дел, Уголовный кодекс и миллион отказных материалов.

Светлана со звоном уронила на стол связку ключей. Я смазал взглядом стену. Всё те же портреты министра, краснодарского «генерала», а над ними — верховного главнокомандующего, рядом схема разбора пистолета Макарова, в углу стенд с ключами от единственной камеры.

Мы прошли в комнату допросов. Светлана Изольдовна указала на стул, а сама села напротив, открывая папку.

— Фамилия, имя, отчество! — рявкнула она, доставая ручку.

Я посмотрел на неё с искренним изумлением. Мы же в одном поселке живём. Она знает, какого цвета у меня забор и что я покупаю в сельмаге по пятницам.

— Иванов Иван Иванович, — сказал я.

Она замерла, ручка нависла над бумагой, как дамоклов меч.

— Что?

— Светлана Изольдовна, — я позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Вы мои установочные данные и так знаете. Паспорт, СНИЛС, прописка… Вы же не думаете, что что-то изменилось за последние пару дней? Я не женился, фамилию не менял, пол, как видите, тоже. Давайте перейдём к сути.

Она сжала губы в узкую полоску и несколько секунд недовольно рассматривала меня и пыталась понять: наорать на меня или поговорить.

Решила, видимо, что второе, потому что отложила ручку.

— К сути? — переспросила она, скрестив руки и откидываясь на спинку стула. Спинка жалобно хрустнула. — Ладно. Скажи мне, кадровая надежда Марии Антоновны, где ты был позавчера вечером?

Вопрос был простым, но когда его задаёт участковый, то имел большое значение. Так сказать — далеко идущее.

— Дома был, — ответил я. — Чай пил с колбасой, интернет листал.

— Оригинально. А кто это может подтвердить? — быстро спросила она.

— Руслан.

Брови Светланы встретились в середине лба участковой.

— Это вообще кто? Что-то я у нас такого не помню.

— Руслан с завода, из сектантов, бывший.

— Тоже наркоман, поди? То есть, я хотела сказать — бывший наркоман. Да?

— Ээээ… Ну, скажем, у Руслана были в этом направлении некоторые проблемы…

— Короче, он бездомный, бывший сектант и наркоман, — бесстрастно констатировала Светлана.

— Запутавшийся человек.

— Давай, сейчас мы забудем на секунду, что он подтверждение твоего алиби… Вадим Иванович, ещё раз, у тебя на жилплощади, служебной, заметь, окопался бывший сектант? — в её голосе зазвучало профессиональное подозрение.

— Ну, как же, — развёл я руками, в стиле Метью Макконахи. — Секту разогнали? Разогнали. Ему идти некуда. Нам же не нужны в Колдухине бомжи, Светлана Изольдовна? Бродяжничество, антисанитария, кражи во имя пропитания… Вот, я его приютил. Профилактика бродяжничества! Ищу ему работу. Социальная ответственность, так сказать.

Она презрительно фыркнула, выражая всё свое отношение к моим потугам в спасении человечества.

— В Колдухине работы нет, Вадим. Местные-то половина вахтой ездят, вторая половина свалила. Причём, вторых в разы больше. В общем, твоё алиби — этот Руслан?

— Ну да, он. Человек с недостатками.

— Свидетель из него, как из меня балерина.

— А что, меня в чём-то обвиняют? — я чуть подался вперёд.

Светлана перестала улыбаться. Лицо её стало жёстким и слегка сердитым.

— Когда я тебя обвиню, Купалов, ты заметишь. А пока я только спрашиваю. Ты бывал в Лабинке недавно?

— Вы меня подозреваете в убийстве? — ответил я вопросом на вопрос.

Светлана дёрнулась, словно села на канцелярскую скрепку и тут же подалась вперёд, нависая над столом.

— А ты откуда знаешь про убийство, гражданин Купалов? Не припомню, чтобы я вывешивала информацию об этом на стенде!

— Светлана Изольдовна, — я вздохнул, доставая смартфон. Экран засветился, показывая время и кучу уведомлений. — Мы же в двадцать первом веке живём, а не при царе Горохе. Поскольку меня не забанил интернет, я его почитываю. Подписан на телеграм-канал журналиста Святослава Сойфера: «Происшествия. Кубань».

Она скривилась, словно съела лимон.

— Не канал, а мусорка. Скандалист и финки НКВД всё время рекламирует.

— Возможно, — не стал спорить я. — Но читать интересно. Он про убийство написал ещё утром. И даже намекнул, что оно не одно, а работает серийный маньяк.

Светлана с грохотом опустила кулак на стол. Ручка подпрыгнула и едва не укатилась.

— Ах, вы ж, лярвы караванные, распеленованные мумии Тутанхамона, полная панамка бакланьих каках, рысь, раненая в жопу. Родина нуждается в героях, а рождает дебилов. Дерево! Если такими, как он, набить крейсер, то он не утонет! Долбаные блогеры. Долбаный интернет и долбаные смартфоны. Подурели все. Чтобы вам всем повылазило! Чтобы тебе, Вадим, персонально повылазило и изобразило на лице первый лист устава Почты России в зеркальном отражении. Знают, чего не надо, лезут, куда не просят, мешают следствию, панику разводят… Козлы мичуринские!

Я сидел, стараясь не шевелиться.

— Пу….пу… пу…Так, о чём это я? — Светлана откашлялась и прекратила свой эмоциональный поток гнева.

— О том, что я не маньяк? — спросил я, глядя ей прямо в глаза, стараясь изобразить взгляд кота из Шрека.

В этот момент мне не нужно было врать. Я точно не маньяк и вообще не имел привычки убивать людей, а тем более двоедушников.

— В Лабинке я никогда не был, — продолжил я. — Вообще не особо путешествую, Вы же знаете. Я всё время тут, в Колдухине, то там, то тут, как Фигаро.

— Имя-то какое… Подходящее, — съязвила участковая.

— И поэтому, — с нажимом продолжил я. — Не знаю, как доказать свою невиновность. Ну да, был дома и видел меня только Руслан. Других свидетелей у меня для Вас нет. В Лабинке не бывал, рассчитываю на презумпцию невиновности. Вроде её еще не отменили?

Светлана вздохнула и потянула к себе протокол. Ручка заскрипела по дешёвой серой бумаге.

— Запишу: «что-то пояснить по существу не может, работает на почте, помогает при ремонте ДК, знать не знает…».

Она строчила быстро, сокращая слова, привычным почерком человека, который любит действовать, а не писать.

— А что там случилось, Светлана Изольдовна?

— Рубаха кое-куда просочилась, как говорил мой коллега, — зло ответила она.

— Ну, я понял, что убийство, но раз Вы меня допрашиваете, то я… подхожу под описание убийцы? — полюбопытствовал я.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Это не твоё дело. Но вообще-то… да. Подходишь.

Она призадумалась, что-то сопоставляя.

— Молодой, здоровый, скрытный, живёшь один, — начала перечислять она, загибая пальцы. — И у тебя есть машина.

Она сделала паузу, давая мне осознать этот факт.

— И что? У многих есть машины.

— Что ты буровишь, у нас в посёлке бабки одни да алкашня, у них на бутылку с утра нет денег. Машины… Мало у кого есть машины, Вадим. Ты же не думаешь, что можешь обмануть тётю Свету? Я знаю, что она твоя личная, не служебная, оформлена на тебя, хотя ты и ездишь в служебной раскраске «Почты».

Светлана прищурилась:

— Кстати, зачем? Зачем молодому парню ездить на машине, раскрашенной как служебный катафалк для писем? Это же палево.

Я пожал плечами и решил сказать истинную причину.

— Прагматизм, Светлана Изольдовна. Перекраска денег стоит, и немалых. А зарплата у почтальона, сами знаете, слёзы. К тому же… — я попытался изобразить доверительную интонацию, — машины почты почти никогда не останавливают гаишники. Ну, кто в здравом уме будет тормозить почтовую «буханку», «ГАЗель» или «четвёрку»? Удобно.

— Ты тот ещё жук, Купалов. Продуманный.

— Не спорю.

— Ладно… Лень мне сейчас протокол полностью заполнять. Составлю, приду, подпишешь.

— Есть! Я могу идти? Меня работа ждёт.

— Да. Иди, никто тебя не держит. И не ждёт. Попутного ветра в широкую спину, не мешай работать.

В общественных заведениях дверные ручки могут быть самых разных дизайнов, размеров и цветов. Но всегда прочные, потому что когда эту ручку дёрнут миллион раз, а она хлипкая, то народ её оторвёт. Обязательно.

Вот и на почте ручка была отполирована временем и бесконечным использованием. Массивная, железная, стоит тут со времён, наверное, ещё развитого социализма, незыблемая, как гранитная скала под натиском стихий.

Я потянул на себя эту ручку и, преодолевая небольшое сопротивление длинной пружины, открыл дверь, возвращаясь на почту, на своё рабочее место.

Я успел дойти до середины помещения, когда дверная пружина за спиной жалобно взвизгнула, растягиваясь до предела. Я вздрогнул. Что, опять? Но когда следом за мной вошёл человек, даже не повернувшись к нему, без всякой магии я почувствовал, что это не Светлана Изольдовна.

Обернувшись, я увидел, что это был Котляров.

Он выглядел так, словно приехал сюда прямиком из журнала про брутальных мужчин. Чёрная кожаная куртка, широкий ремень, джинсы «Ливай Страусс», кожаные ботинки и уверенный взгляд хозяина жизни. Образ человека, который может за себя постоять, зарабатывает деньги, знает себе цену и способен прямо сейчас войти хоть в кабинет к министру, хоть в коровник.

Мария Антоновна не успела ничего сказать мне про «блудного сына», потому что её внимание полностью захватил посетитель.

Котляров, проигнорировав меня, широким шагом направился к стойке.

— Доброго здоровьица, Мария Антоновна! — гаркнул он так, что, казалось, часы на стене на мгновение остановились чтобы прийти в себя после акустического удара.

— Ох! — баба Маша, явно не ожидавшая вторжения, поправила очки. — Витюша? Ты ли это?

— Я, кто же ещё? — Котляров улыбнулся ей во все тридцать два зуба.

Поздоровавшись с Марией Антоновной, он медленно, словно танкер в порту, развернулся ко мне. На его лице появилась сложная гримаса: смесь вежливого интереса и самоуверенности. Социальная маска. Если бы я не видел его в других обстоятельствах, то, пожалуй, был бы впечатлён аурой солидности.

Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, сухая, сильная и горячая.

— Виктор Сергеевич, — представился он, глядя мне прямо в глаза.

Ну, как представился… Вообще-то, мы с ним были знакомы. Более того, нас связывали дела, о которых лучше не знать ни прокурору, ни священнику, ни общественности.

Поэтому сейчас, под прицелом внимательных глаз бабы Маши, мы играли спектакль. Театр двух актёров для одного, но очень важного зрителя.

— Вадим Купалов, — я пожал его руку, — Можно просто Вадим. Новый почтальон.

— А я бизнесмен, — веско уронил Котляров. — Будем знакомы.

Боковым зрением я следил за тем, что баба Маша навострила уши. Сейчас она сканировала нас, запоминая каждую интонацию, чтобы через час информация про возвращение Котлярова стала достоянием общественности и тут важно было сохранять лицо.

— Витюша, рада, что ты вернулся, — голос Марии Антоновны потеплел, но в нём прорезалось острое любопытство человека, испытывающего постоянную нехватку новостей. — Загорел, подтянулся… Где был-то? Пропадал долго. Женился или в дальнее плаванье уходил?

Наступила пауза. Котляров выдержал её с мхатовской точностью. Он вздохнул, развернулся к Марией Антоновне, и, понизив голос до доверительного шёпота, который, впрочем, был отлично слышен моей начальнице, произнёс:

— Врать не буду, баба Маша. Был я ни в каком не в плавании, очень даже наоборот. Я сидел в белорусской тюрьме. Девять месяцев отбыл…

— А за что же это? — Мария Антоновна ахнула, прижав руку к груди.

— Как за что? За драку, конечно.

Котляров сказал это таким тоном, словно был завзятым любителем подраться.

Я же едва сдержал нервный смешок.

Эту легенду предложил я сам, некоторое время назад, когда мы обсуждали его возвращение.

Котляров тогда скривился, обозвал идею «дичью» и заявил, что приличному человеку такое в биографию пихать стыдно. «Белорусская тюрьма? Серьёзно, Вадим? Почему не французский Иностранный легион?» — он сказал тогда что-то такое.

А теперь, поди ж ты! Стоит, глаза честные-честные, и транслирует в эфир мою выдумку.

— С каждым может случиться, — философски добавил Виктор, скромно потупив взор.

Баба Маша закивала. Удивленно, но с пониманием.

В её картине мира тюрьма и правда была чем-то вполне ординарным, чем-то вроде санатория строгого режима, через который был способен пройти каждый уважающий себя мужчина.

И именно поэтому такое объяснение подходило лучше всего. Всё сходилось. Исчезновение, отсутствие новостей, подтянутый (похудевший на казённых харчах) вид.

Очень скоро Мария Антоновна, как верховный пастух сплетен, отправит эту информацию во все стороны. Ну а к вечеру версия о «белорусском узнике» обрастёт такими подробностями, что сам Лукашенко удивится.

— Ну, пойду я, — Котляров махнул рукой и направился к выходу. — Дела, бизнес не ждёт. Доброго здоровья Вам, Мария Антоновна. Приятно было познакомиться, Вадим.

— Взаимно, — буркнул я.

За это время баба Маша вручила мне мою порцию корреспонденции и махнула, мол — вали, работай, а мне тут посплетничать надо, то есть, пообщаться с народом.

Она даже подвинула к себе стационарный телефон.

Мы с Котляровым вышли на крыльцо почти одновременно. Свежий ветер тут же лизнул лицо, напоминая, что даже на югах зима придёт в положенное ей время.

Прямо напротив обшарпанного крыльца почты, на травке, стоял огромный чёрный Ford Explorer. Он сиял лаком, словно жук-водолюб, случайно залетевший в муравейник. Широкопрофильная резина с агрессивным протектором попирала тротуар и колдухинский асфальт, намекая, что этому зверю плевать на качество дорог.

Я застыл, переводя взгляд с машины на «бывшего узника».

— Виктор Сергеевич, — тихо, но с чувством произнёс я. — Не постесняюсь спросить… Вы же говорили, что денег нет? Совсем. Голяк и нищета.

Котляров достал брелок и небрежно крутанул его на пальце. Машина приветливо мигнула фарами, признавая хозяина.

— Я Вам даже занял, — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает вполне обоснованная обида и претензия. — Из своих скромных зарплат почтальона. Откладывал, можно сказать, на чёрный день…

— Ну, не голоси ты! — шикнул на меня Котляров, оглядываясь на окна почты. — Чего разорался? Я что говорил? Говорил, что сейчас денег нет. Наличности, понимаешь? Кэша! Но мне люди должны. Было такое?

— Ну да, но я думал, это обычная болтовня.

— Нет, Вадим. Серьёзные люди, серьёзные суммы. Вот, смотался, поговорил, забрал за долги.

Он с любовью похлопал чёрного монстра по капоту.

— Хорош аппарат, а? А тебе я тоже верну. Через пару недель переведу, не переживай. Слово Котлярова.

— Да я не переживаю, — вздохнул я. Деньги — это всего лишь энергия, а она имеет свойство перетекать. — Просто немного ошалел от такой метаморфозы. А что там завод?

Котляров посерьёзнел. Маска удачливого бизнесмена сменилась озабоченностью реального директора.

— Слушай, ну да, началось. До сих пор поверить не могу, но твои москвичи начали работу. Люди суетятся, даже кое-какая техника зашла. Прямо сейчас туда и еду, а потом на совещание в режиме онлайн. Только не доверяю я этим онлайнам, буду лично контролировать процесс и при необходимости доворачивать его руками. Чтобы процесс не застопорился. А машина… Мне по статусу положена, вот она и стала первейшей задачей. Понятно?

Он открыл водительскую дверь, и салон пахнул дорогой кожей и новым пластиком.

— Тебя не подбросить куда-нибудь? Садись, прокачу. Оценишь акустику и комфорт.

Я посмотрел на сверкающего «американца». Потом перевёл взгляд чуть правее, где стояла моя «ласточка», с выцветшей полосой и надписью «Почта России». Внешне — ржавое ведро с болтами, абориген мира плохих дорог. Однако внешность обманчива. Она была подобна мне самому — незаметный и неяркий снаружи, но с огромной силой и магией внутри. В недрах неказистой оболочки билось могучее сердце японской сборки — двигатель, весьма вероятно способный заставить этот хвалёный «Форд» глотать пыль на трассе. Не машина, а волк в овечьей шкуре.

— Не надо меня никуда подбрасывать, — я кивнул в сторону своего скромного транспорта. — У меня своя машина есть, служебная.

Котляров проследил за моим взглядом, хмыкнул, но комментировать не стал.

— Ну, бывай, — он захлопнул дверь. Зарычал мотор, благородно и низко. Форд сорвался с места и, подняв шлейф пыли, устремился в направлении дамбы.

А я принялся развозить почту. У нас с Марией Антоновной сложились неплохие отношения. Она прикрывала тылы и вела большую часть работы по почте, оставив мне работу руками и ногами, разносить, развозить. Скоро вот пенсия, тут мы работали в комплексе. Я её возил, а она общалась с подружайками и раздавала им наличность. Якобы потому, что у меня пока что не было «допуска», а в действительности потому, что пенсия для Марии Антоновны — это ежемесячное приключение и своего рода круиз по Колдухину.

В кармане завибрировал телефон. Мелодия — стандартный звон, который я всё забывал сменить. На экране высветилось: «Макс Бобр».

Я вздохнул, притормаживая на обочине.

Макс — оборотень основательный, он парой фраз «привет-пока» не ограничится, поэтому переключил АКПП моего волка в овечьей шкуре в режим парковки. Если звонит, значит, что-то важное и возможно, совсем не быстрое.

— Добрый день, Макс, — сказал я, стараясь говорить бодро.

В трубке тяжело засопели.

— Категорически не могу с этим согласиться, Вадим, — голос Бобра рокотал, будто промышленные жернова, которые перемалывают гальку. — У нас какая договорённость была?

— Взаимовыгодная, — осторожно напомнил я.

— Давай без абстракции! Ты должен убрать посторонних с территории завода, — отчеканил Макс. — А мне сейчас прораб инструментальщиков звонил. И знаешь, что он говорит мне человеческим голосом? Оказывается, на заводе, в АБК проживает какой-то левый склочный дед. Окопался, как партизан в брянских лесах, визгливо утверждает про «экстерриториальность» и ругает моих подрядчиков незнакомыми словечками типа «стултиссимус». Что бы всё это ни значило.

— Макс, я почти всех уже разогнал.

— «Почти» не считается, — перебил он. — Я могу сам решить вопрос. Прислать бравых парней, выкинуть старого чёрта за шкирку. Но, во-первых, это не ближний свет, гонять боевиков из-за одного маразматика. А во-вторых, мне казалось, что ты адекватный и договорённости выполняешь. Или у вас, у Водяных, так не принято?

Укор был обидным, но справедливым.

— Я прямо сейчас решу этот вопрос, — твёрдо сказал я. — Не надо никаких бравых парней. Считай, что деда там нет. Он просто остаточное явление. Эхо секты.

— Очень надеюсь на тебя, Водяной. Мы и так почти все вопросы на себя взяли. Та небольшая часть, что на тебе, должна выполняться.

— Ты с новым директором нашёл контакт? — перевёл я тему, пока он не начал перечислять свои заслуги. У Макса был такой заскок, нечто вроде лёгкой мании величия.

— Ну да, состыковался, а что? — насторожился Бобр.

— Уведомляю тебя, что он не из наших, — тихо сказал я.

— Опять у тебя «наши», «ваши», «ихние», — фыркнул Макс. — Гои, гаджо, маглы… Если на то пошло, то на заводе вообще ни одного представителя Кланов. Или знаешь, как можно сказать по телефону, нет специалистов «с особенностями развития души». Короче, нет там никого. Просто работяги работают.

— Это хорошо, — искренне выдохнул я.

— Всё, отбой, Вадим. Жду решения вопроса по посторонним до конца рабочего дня. Время — деньги.

И завершил вызов.

Несмотря на то, что сам по себе разговор был напряжённым, я почувствовал странное облегчение. На заводе нет двоедушников. Пока у нас ошивается фанатик, это был наилучший расклад сил.

Я перевёл автомат в режим движения вперёд, «Drive», и плавно развернулся. На завод!

Бабки, сидя на лавках, привычно проводили меня осуждающим взглядом. Они считали, сколько раз я использовал для личных целей служебную машину.

…

АБК (административно-бытовой корпус) выглядел как декорация к фильму про постапокалипсис. Он и при сектантах не выглядел шикарно, а сейчас, оставшись без попечения людей, совсем обветшал.

Подъехав к главному входу, я присвистнул. Баррикада. Настоящая, из паллет, старой мебели и какого-то строительного мусора. А поверх, размашисто, красной краской, которая чуть размазалась, как венозная кровь: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. УХОДИТЕ. ТЕРРИТОРИЯ ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОСВЕТЛЁННЫХ».

— Как дети малые, честное слово, — пробормотал я, глуша мотор. — Территория, блин, маразма.

Ломиться через главный вход не было смысла, пришлось бы разбирать завалы. Зачем время терять? Я неспешно обошёл здание. С торца должен быть пожарный выход. Правила пожарной безопасности в Советском Союзе обязывали иметь как минимум два входа, а лучше даже и больше.

Дверь нашлась. Я подёргал её. Деревянная, но всё ещё прочная, заперта изнутри.

Я примерился, вдохнул сырой воздух, концентрируясь, после чего ударил ногой в район петель. Полотно двери выдержало, а вот петли — нет. Саморезы вырвало из дверного блока, дверь распахнулась с обиженным визгом и упала на пол. Звук грохота эхом разлетелся по пустому коридору.

Внутри царил дух запустения.

Я прошёл по первому этажу, ступая осторожно, чтобы не обозначить своё присутствие раньше времени. На первом этаже — никого. Лестница на второй этаж завалена мусором.

В центре второго этажа, там, где раньше, видимо, сидел главный сектантский идеолог Кронос, слышался шум.

Я толкнул дверь кабинета.

В просторной комнате, посреди хаоса из разбросанных книг и бумаг, стоял мужичок. На вид ему было лет шестьдесят или около того. Одет он был в нелепый, явно с чужого плеча, комбинезон небесно-голубого цвета и очки в толстой роговой оправе, перемотанные синей изолентой. Учитывая разгром в АБК, выглядело это как картина «последний интеллигент на пепелище цивилизации».

Увидев меня, он вздрогнул и выставил вперёд руку, словно собирался швырнуть в меня файербол как книжный колдун.

— Вы посторонний! — взвизгнул он фальцетом. — Уходите! Я же ясно обозначил это в своём плакате! Или настолько безграмотны, что не умеете читать?

Я усмехнулся.

— Черта с два, дядя. Это вы тут посторонний. А я, можно так выразится, представитель собственника здания.

Мужичок засуетился, подбежал к столу и схватил какой-то мятый лист бумаги.

— У нас есть договор аренды! — Он размахивал документом, как флагом. — Вот! Подписано! Мы имеем право!

Я подошёл ближе. Он был похож на утопающего, который хватается за последнюю соломинку.

Резким движением я вырвал у него измятый документ:

— Дайте-ка сюда!

На глазах изумлённого профессора я медленно, с наслаждением разорвал договор пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз. И ещё. Бумага упрямилась, однако против сильных молодых пальцев у неё не было шансов.

Я разжал пальцы, и обрывки белым снегом посыпались на грязный пол.

— Этот договор расторгнут, — сухо констатировал я. — И не потому, что порван, а потому что такое расторжение зафиксировано Росреестром. К тому же, он распространяется на некоммерческую организацию «Церковь Новая эпоха Космоса». Чей лидер, гражданин Пацюк, сейчас обитает в КПЗ и даёт очень интересные показания следователю. К тому же, договор не распространяется на Вас лично.

Мужичок как-то сразу сдулся. Плечи опустились, очки съехали на кончик носа.

— Дядь, у Вас нет юридических оснований тут торчать, — продолжал давить я. — Упрощу описание, чтобы было понятнее: Вы сейчас просто бомж с замашками узурпатора. И это уголовно наказуемо.

Мужичок, шатаясь, отошёл назад и плюхнулся в протёртое офисное кресло. Из обивки вырвалось облачко пыли.

— Не узурпатор я, — пробормотал он тихо. — А учёный. Исследователь неизведанного.

Я присел на край стола, глядя на него сверху вниз:

— Давайте знакомиться, для начала. Я Вадим. Почтальон. А также временный амбассадор здравого смысла в этом помещении.

Он поправил очки дрожащей рукой, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

— Платон Аркадьевич… Профессор и доцент кафедры новых религиозных движений РГГУ. То есть… бывший доцент. Так-то меня давно уволили. За прогулы и излишнюю увлечённость полевой работой.

— Понятно, — кивнул я. — Воин науки в отставке. Платон Аркадьевич, Вам надо покинуть помещение. Вы согласны уехать? Я Вам вещи помогу собрать. Машина у меня вместительная, отвезу до райцентра.

Он шмыгнул носом, глядя в пол:

— Мне некуда идти, молодой человек. Квартиру в Москве я… это самое. Супруга отняла при разводе.

— То есть, Вы отказываетесь совершить обратное путешествие в Златоглавую?

Он отрицательно покачал головой. Вид у него был такой несчастный, что мне даже на секунду стало его жаль. Но только на секунду. Жалость — плохой советчик для того, кто хочет запустить завод и оживить местную экономику.

— Ну, хорошо, — я скрестил руки на груди. — Давайте зайдём с другой стороны. У Вас есть руки, ноги, голова. Вы профессор. В Краснодаре полно университетов, филиалов, частных вузов. Можете начать работать. Преподавать философию, религиоведение. Чем Вы там сильны? Если нет жилья — они дадут Вам комнату в общежитии. Маститые преподаватели на дороге не валяются. Всё лучше, чем тут, в пыли и холоде, ждать, пока Вас выкурят из здания как клопов.

— Я и так получаю профессорскую пенсию, — вдруг гордо выпрямился он. — Мне не нужны подачки местных ВУЗов. Мне интересен ваш Колдухин!

Его глаза за стеклами очков фанатично блеснули.

— Вы понимаете, что у вас тут происходят мистические вещи? — зашептал он, подаваясь вперёд. — Энергетика! Аномалии! Даже само название шепчет, что тут магия! Кол-ду-хин! От слова «колдовать»! Это же очевидно!

Я демонстративно закатил глаза. Ох уж эти городские интеллигенты, насмотревшиеся РенТВ.

— Профессор, Вы взрослый, образованный человек, — со вздохом произнес я. — А втираете мне какую-то ересь. Ну, какая мистика? У нас тут простой посёлок, которых в мире десятки тысяч. А название? По легенде сюда сослали какого-то там сподвижника не то Пугачёва, не то Стеньки Разина, обвинив в колдовстве. А на деле он просто самогон варил забористый. Вот название и прилипло. Ну, какая магия? Народный фольклор, не более того.

— Вот! — Платон Аркадьевич вскочил, торжествующе подняв палец. — Нестройная у Вас легенда, Вадим! Вы даже историю родного поселка не знаете точно! Это доказывает, что память стирают! Или намеренно подменяют!

— Он мне не родной, — оборвал я его. — Я детдомовец из Орехово-Зуево. Приехал, потому что климат нравится. И я знаю точно другое, профессор.

Я наклонился к нему, понизив голос до доверительного шёпота:

— Если Вы не уедете сейчас со мной, то очень скоро сюда придут не почтальоны. Сюда придут амбалы. Бандиты, которых наймут застройщики. Такие, знаете, типчики, похожие на коллекторов из девяностых, только ещё хуже. И поверьте мне, со своим девятиклассным образованием у них напрочь отсутствует пиетет перед научными степенями. Они зайдут, молча начистят Вам Вашу профессорскую… гм… физиономию. Положат в багажник, отвезут на вокзал в Краснодаре, купят билет до Москвы. Не в СВ, конечно, в плацкарт, боковушку у туалета! И на прощание ещё пару раз дадут по печени, порекомендовав не возвращаться. И скорее всего, Платон Аркадьевич, Вы ещё будете очень рады, что они Вас просто в лесу по дороге не прикопали. Здесь места глухие, оврагов много.

Профессор побледнел. Его уверенность таяла, как рафинад в кипятке.

— Вы… Вы очень сгущаете краски, молодой человек. Мы живём в правовом государстве…

— Да ну? — Я расстегнул куртку и оттянул край, показывая дырки на подкладке. — Видите?

Он подслеповато прищурился:

— Моль?

— Девятимиллиметровая моль.

— Правда?

— Очнитесь, профессор, это следы от пуль. А ведь я им даже не мешаю, просто почту привёз, уведомление о заказном письме, а они меня чуть не застрелили. Дикие люди. Законы тут как асфальт, не везде проложены.

Вообще-то, это была ложь. Дырки остались после стычки с фанатиком, но для создания атмосферы здорового ужаса очень даже пригодились.

Профессор сглотнул.

— Но я не хочу покидать ваш Колдухин! — в его голосе зазвучали детские, капризные нотки. — Здесь материал! Здесь эзотерическая энергетика. Истина где-то рядом!

— Ну, какие проблемы? Купите дом, их тут полно продаётся, — предложил я. — Живите легально, ищите свою мистику, то есть… истину. Не в этом АБК.

— У меня нет таких денег… Только пенсия скопилась за три месяца, больше накоплений нет.

Я потёр переносицу. Ситуация заходила в тупик. Выкинуть его силой? Вроде как совесть не позволяла. Оставить здесь — значит, не исполнить договорённости перед Максом.

— Да что же с Вами делать-то… Правильно я понимаю, что Вы хотите остаться в поселке, но ресурсов у Вас нет? Денег на съём не хватит?

— Не хватит, — твёрдо сказал он. — Я хочу проводить свои изыскания и наблюдения. Изучать мистические явления. Пусть даже такие скептики, как Вы, мне не верят. Когда-то я совершу научный прорыв и получу нобелевскую премию!

— Ага, по литературе.

— Я Вам докажу, что существуют люди, наделённые магическими способностями! Лешие, водяные, перевёртыши!

Я вздохнул. Вот откуда он такой умный на мою голову?

— А домовые? Домовые же в посёлке, в АБК их быть не должно. Никогда не слышал про заводскую нечисть.

— Не надо смеяться над необъяснимым! — обиделся Платон Аркадьевич. — Галилея тоже высмеивали!

— Знаете, что, Галилей? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Вы эти свои истории лучше никому в посёлке не рассказывайте. А то Вас быстро обеспечат жильём и питанием. В райцентре, по улице Суворова, дом номер шестьдесят.

Профессор нахмурился, пытаясь понять, о чём я:

— Это другое сообщество искателей истины? Тайный орден?

— В некотором роде, — хмыкнул я. — Это наш районный психоневрологический диспансер. Главврач там — душевный человек, любит забавные истории и у него полно галоперидола. Вы согласны держать свои изыскания и мысли при себе ради Вашей же безопасности?

Профессор задумался, кусая губу.

— Допустим, — согласился он. — Вы хотите мне что-то предложить? Какой-то компромисс?

Я молчал пару секунд, прокручивая в голове варианты. Куда деть бесполезного, но упрямого теоретика эзотерики? Сторожем пристроить? Такая вакансия только одна, и она занята лешим. В школу его детишек учить? Там и так учителей чуть ли не больше, чем учеников. К тому же этот научит. И тут меня осенило:

— Ага. В Колдухине есть работа. Как раз под Ваш уровень. Интеллектуальный труд.

Глаза профессора загорелись надеждой:

— Нужно возглавить исследовательский центр?

— В Колдухине, — не удержался я от сарказма, — одни только исследовательские центры и лаборатории на каждом углу. Южное Сколково нашей необъятной, предмет зависти японцев. Нет! Очнитесь! Есть вакансия библиотекаря. В нашу поселковую библиотеку. Предыдущая библиотекарь уволилась по состоянию здоровья, а место пустует. Там тепло, тихо, книг много. Всё как Вы любите.

Лицо Платона Аркадьевича вытянулось.

— Что⁈ — возмутился он, вскакивая с кресла. — Мне⁈ ВАКовскому доценту! Автору монографии «Синкретизм в постсоветском пространстве»! Библиотекарем⁈ Книжки пыльные выдавать⁈

Я шагнул к нему, нависая грозной тенью.

— Ты, дядя, сейчас хочешь обидеть всех библиотекарей мира? С каких пор хранитель знаний — плохая профессия, а? Ты не обалдел случаем?

Я специально добавил в голос немного металла.

— Это почётный труд! Просвещение народа! Но… — я развёл руками и сделал шаг назад, к двери. — Я Вас, Платон Аркадьевич, уговаривать не буду. Дело хозяйское. Вариантов у Вас ровно два. Либо Вы валите из нашего славного поселка насильно или добровольно, пока все конечности целы. Либо Вы — колдухинский библиотекарь. С окладом, крышей над головой и доступом к краеведческой литературе. Так что же Вы выбираете?

Профессор сидел посреди разгромленного кабинета, маленький и растерянный. Он смотрел то на меня, то на клочки договора на полу, то в окно, за которым виднелось озеро. Он понимал, что дошёл до такой точки в своей жизни, что ему придётся выбирать.

— Согласен на библиотекаря, — выдавил он подавленно. — Хотя это… это унизительно для моего статуса.

— А торчать как бомж и псих небритый посреди опустевшего АБК, ожидая, когда приедут бить морду — это не унизительно? — парировал я. — Это, по-Вашему, достойный финал научной карьеры?

Он промолчал. Просто махнул рукой, а затем и подавленно кивнул головой.

— Хороший выбор. Собирайте вещи, Платон Аркадьевич, — скомандовал я, чувствуя, как напряжение отпускает. Макс будет доволен. Библиотека будет работать. Все довольны, а я просто решил очередную проблемы этой земли и поддержал баланс.

Профессор покорно побрёл к углу, где стоял потёртый советский чемодан.

— А как Вы думаете, там есть ценные книги? — спросил он робко, щёлкая замками.

— Конечно, — улыбнулся я. — Там есть всё. Даже подшивка «Науки и жизни» за семидесятые годы. Клондайк для исследователя.

Я вышел в коридор, чтобы не мешать ему упаковывать свои скромные пожитки.

Достал телефон, набрал Макса. Тот сбросил вызов после первого гудка. Ладно, не больно-то и хотелось. Набрал ему СМС: «Вопрос решён».

Через двадцать минут мы с профессором катились по разбитому асфальту в направлении Колдухина.

Он переоделся, убрал дурацкий комбинезон, сделался благообразным и соответствующим своему статусу: серая борода, задумчивый прищур, очки, скромный твидовый костюм с латками на локтях — типичный учёный из старых книжек. В руках свёрток с дипломами и грамотами, чтобы на собеседовании было чем козырнуть.

Я подъехал к администрации Колдухина, местной цитадели власти и припарковался на отсыпанной щебнем площадке, парковке. Парковка была велика, тут уместилось бы и тридцать машин, но никогда не бывало больше одной-двух.

Сейчас, кроме машины главы администрации и моей, тут был и совершенно незнакомый мне автомобиль.

Я повёл за собой слегка оробевшего профессора. Видимо, исследователь мистических тайн немного одичал за время, проведённое на заводе в одиночестве.

Войдя в здание администрации мы очутились в длинном сквозном коридоре.

По словам Марии Антоновны, в годы СССР в здании было, по сути, две администрации: «поссовет» и правление совхоза. Они отлично уживались в одном здании. После закрытия совхоза администрация заполнила всё здание и теперь коридор был некой осью, по которой перемещались здешние тётки, подчинённые Павла Семёновича.

Сейчас в этой коридоре, в центре «оси власти» находился сам Павел Семёнович, плотный, если не сказать полноватый, высокий, основательный, серьёзный, но в то же время сравнительно дружелюбный чиновник.

Он стоял, засунув руки в карманы и смотрел в сторону бокового кабинета, как будто там за дверью происходило что-то крайне важное и интересное.

— О, Вадим! — увидев меня, Павел Семёнович встрепенулся, дёрнулся всем телом, и перешёл на шёпот. — Как удачно ты зашёл! Я тебя хочу кое о чём попросить. Надо, понимаешь, в райцентр смотаться, а служебная машина на ремонте… А ты у нас как раз того… за рулём.

Я кивнул, поняв, что ненароком сам себе нашёл работу и деваться, скорее всего, уже некуда.

— А я к Вам по делу. Вернее, мы, — я отступил влево, открывая взору главы администрации невысокого профессора.

Отойдя в сторону, я заодно рассмотрел, куда с таким вниманием смотрел Павел Семёнович. Там, в кабинете, в чёрном кресле сидел крепкий мужик в модном костюме и очках с массивными металлическими дужками, который расставлял папки с документами с тщательностью архитектора, который возводит крепостные стены.

— Может, к Вам пойдём? — предложил я Павлу Семёновичу, не сводя глаз с чужака. Отчасти это объяснялось тем, что в посёлке редко увидишь новые лица. Они всегда привлекают внимание. А отчасти тем, что в посёлке завёлся фанатик, который, почти наверняка — новое лицо.

— Это проверяющий из города, — шёпотом прояснил Павел Семёнович. — Хватит на него смотреть. Дыру протрёшь.

Павел Семёнович повёл нас в свой кабинет.

Очутившись в кабинете главы администрации, я немедленно заговорил:

— Прошу знакомиться. Павел Семёнович, глава администрации. А это Платон Аркадьевич, профессор. Суть визита — профессор мечтает у нас работать, занять должность библиотекаря.

Павел Семёнович пожал профессору руку, прошёл к своему креслу, плюхнулся в него, но ничего не сказал. От моих слов лицо его сделалось крайне задумчивым.

Не дожидаясь приглашения, я усадил Платона Аркадьевича и уселся сам на стул для посетителей.

— Вот это да… С чего бы такая великая честь нашему скромному посёлку? — выдал, наконец, хозяин кабинета.

— А он из сектантов, — ответил я с серьёзным выражением лица. — И ему жить негде. Было бы хорошо, если бы дали ему жильё.

— А вот в такую историю я могу поверить. Да, если договоримся, всё будет. Вадим всё верно говорит, — Павел Семёнович повернулся к профессору. — Есть такая вакансия. А то, что Вы из сектантов — ничего страшного, у нас тут всякое бывает, мы терпеливые… Вот, Вадим — бывший наркоман, и что? Перевоспитался, работает! Так что, профессор, Вы и правда возьмётесь за нашу библиотеку?

Профессор картинно улыбнулся и не спешил отвечать, словно набивал себе цену.

— У меня есть, так сказать, одно непременное условие, — начал Платон Аркадьевич. — В свободное время я хочу заниматься исследованиями, изучать, в частности…

Пока он говорил, я успел сообразить, куда старый чёрт клонит и мне категорически не хотелось, чтобы он сейчас начал вещать про свои космоделические бредни и мистику. Ведь тогда Павел Семёнович подумает, что шизики ему не особенно нужны и откажется принять на работу бывшего сектанта.

Поэтому прежде, чем профессор дошёл до сути своих исследований и наплёл про рептилоидов и домовых, которые построили пирамиды, я успел пнуть его локтем.

Профессор закашлялся.

— Что я говорил? А, да! Исследование… бабочек, — выдохнул Платон Аркадьевич. — У Вас тут, знаете ли… водятся уникальные экземпляры…

Павел Семёнович хохотнул:

— Бабочек, — повторил глава администрации, затем еле слышно в сомнении прошептал, — «Дежа вю»?

Недоумённо поглядев на нас, глава администрации, не дождавшись никакой реакции, оживлённо продолжил:

— Да! Господи! Конечно! Сколько угодно! Я вообще рыбак, сам люблю ловить, только не насекомых, так что добро пожаловать! Договоримся, профессор, договоримся. Так, а теперь вот что… Вадим, у меня к тебе просьба.

Он наклонился поближе, переходя на заговорщицкий тон:

— Приехал проверяющий, ну, ты его только что видел. Так вот, он примчался, а вещички свои забыл в райцентре. Надо бы сгонять, забрать, я ключи, адрес — всё дам. Поможешь? А то он собрался в райцентре жить, а не у нас в гостевом доме. А так дела не делаются, так он не проникнется колдухинским духом и проверка свернёт не туда. Я его с трудом уговорил…

— Павел Семёнович! Ну у меня письма, бандероли. Работы — гора! Помилуйте, я же почтальон, а не посыльный.

— Ну, какой ты посыльный, Вадим? Ты не посыльный, ты человек, которому администрация дом дала. И ты там сейчас живёшь. И это рождает в тебе непреодолимое желание помогать родному посёлку, верно?

От такого аргумента я непроизвольно поёжился:

— Я только хотел сказать, Павел Семёнович, раз надо, значит, надо. Если по Платону Аркадьевичу моя помощь больше не нужна, могу хоть сейчас ехать.

— А вот прямо сейчас и надо, — Павел Семёнович улыбнулся и в этот момент напомнил собой сытого старого крокодила.

Покинув администрацию и получив вместо профессора, чьи вещи я выгрузил и оставил под охраной Антонины, ключ и адрес квартиры в райцентре, я задумался.

Вся эта ситуация напоминала мне сказку про бобовое зёрнышко. То есть, решение одной проблемы по цепочке рождает для меня другую. И вот я уже как курочка, мечусь по посёлку, вручную разгоняя поселковую экономику и решая житейские проблемы местных жителей.

С крыльца мне была хорошо видна та незнакомая машина, что я приметил ранее. Это был тёмный внедорожник Jetour T2. Квадратных форм, агрессивный, он выглядел здесь, в нашем тихом Колдухине, как космический корабль, совершивший вынужденную посадку на колхозном поле. Машина была грязной, не той благородной дорожной пылью, что ложится после долгого перегона по трассе, а жирной, чёрной грязью, словно этот «танк» недавно месил болота или продирался по грунтовым дорогам.

Неподалёку, рядом с моей «Буханкой», кутаясь в куртку, стояла Василиса.

— Привет, — сказал я, подходя ближе к девушке.

— Привет. Открой, пожалуйста, машину, а то на улице холодно.

Заняв пассажирское кресло, она потёрла руки и немедленно спросила:

— Тебя моя начальница сегодня допрашивала?

— Да. Откуда знаешь?

— Элементарно, — Василиса вздохнула, — Светлана Изольдовна меня припахала писать протокол твоего допроса. Сказала: «Раз ты, Василиса, с Купаловым на короткой ноге, оформи всё, как полагается и подпиши».

— А ты?

— А я за твоими установочными данными пришла. Продиктуешь, я запишу.

— Установочные данные, значит… — протянул я. — Паспорт, СНИЛС, прописка? Бюрократия бессмертна. А зачем диктовать? Я двоедушник открытый, мне от полиции скрывать нечего, могу тебе фото своих документов прислать, — предложил я, доставая смартфон. — В облаке их храню. Двадцать первый век на дворе, кикиморы пользуются социальными сетями, лешие читают Телеграм. Думаешь, водяные от них отстали?

Я быстро нашёл нужные файлы и отправил ей. Телефон пискнул, подтверждая доставку.

— Слушай, — я убрал телефон и понизил голос, хотя в машине нас никто не мог слышать. — Есть вопрос куда серьёзнее, чем это бумагомарательство. Светлана Изольдовна, конечно, ведёт следствие, но…

Василиса напряглась.

— Ты сейчас хочешь поговорить про фанатика? — спросила она.

— Да, про него, родимого. Скажи, Василиса, мы будем инквизитору сообщать? Или сами поиграем в детективов?

— Я с ним уже общалась, — тихо сказала Василиса, глядя себе под ноги. — С Денисом Зимоградовым. Теоретически он и вся Инквизиция ситуацию знают и обеспокоены.

— Не нравится мне это «теоретически», — покачал я головой. — Теоретически двоедушники живут сотни лет, а на практике фанатики умеют сокращать этот срок.

— Один раз я уже разговаривала, второй звонить не стану, — неопределённо ответила Василиса.

Я достал свой телефон. Контакт «Денис Иванович Зимоградов» нашёлся очень быстро, хотя бы потому, что мой список контактов в телефоне пока что не велик. В телефоне я не делал пометок, никогда не фотографировал мистические явления и самого себя. В целом исходил из того, что рано или поздно телефон может попасть в руки постороннего.

Сейчас мы, двоедушники оказались между двух огней: фанатики, которые хотят убивать нас без разбора и Инквизиция, которая карает нас за нарушения.

В древности не было телефонов и свои проблемы было решить куда проще.

Я нажал вызов. Гудки шли долго, тягуче, словно пробивались сквозь толстый слой мутной воды.

— Да! — рявкнули в трубке так, что я рефлекторно отодвинул телефон от уха.

На заднем плане у Зимоградова был отчётливо слышен чей-то истошный, нечеловеческий визг, звон бьющегося стекла и сухой, резкий хлопок, похожий на одиночный выстрел. Или не просто похожий, а натуральный выстрел.

— Денис… Иванович? — осторожно спросил я. — Вадим Купалов беспокоит.

— Вадим, что-то… твою дивизию… срочное? — инквизитор говорил сквозь плотно сжатые зубы.

— Да, срочное, — я постарался говорить чётко, отсекая лишние эмоции. — Вообще-то я просто так поболтать не звоню. Денис, у нас фанатик объявился.

— Ты про ту историю в Лабинке? — перебил меня Денис. Там, где он был, снова что-то грохнуло, словно на пол уронили шкаф с посудой. — Я уже с Василисой общался, в курсе, полиция занимается. Ты, пожалуйста, не лезь.

— Шутишь? — я понимал, что ему не удобно сейчас говорить и всё же не собирался сбрасывать вызов. — Полиция ищет маньяка, Денис. Человека с ножом или топором. А у нас тут не совсем человеческий маньяк. У нас фанатик. Ты разницу понимаешь? А ты будешь подключаться к вопросу? Или нам ждать, пока он тут половину посёлка на алтарь положит?

— Я… — начал Зимоградов, но его прервал чудовищный грохот, будто стена рухнула. Слышно было, как он чертыхнулся, потом звук возни, хриплое дыхание. — Вообще-то занят! Ты слышишь⁈

— Денис! — рявкнул я в трубку, перекрывая шум его битвы. — Кроме Лабинки у нас было ещё одно нападение! И это точно фанатик, не серийщик. Он, мать его, ритуально пытался у нас убить лешего!

Тишина. Даже шум на том конце провода на секунду стих, словно сама битва взяла паузу, чтобы переварить новость.

— У вас есть леший? — голос Зимоградова стал обманчиво спокойным.

— Сам в шоке, — честно признался я. — Думал, нет леса, нет лешего. После нападения мы его эвакуировали. Однако я понимаю, что этот псих продолжит пытаться нас прищучить. Фанатики не успокаиваются. Ему нужна жертва и он прольёт кровь.

Снова грохот, но уже отдалённый. Видимо, Денис куда-то перебежал или добил того, кто мешал говорить.

— Так, — выдохнул инквизитор. — Короче, Вадим. Ваш район — это моя сфера ответственности. Заниматься надо мне. Понятно, что полиция ищет по своим каналам, но ты их со счетов не списывай, они же человека ищут, никакого не двоедушника. Может, справятся. Я сейчас… далеко и занят по горло. Тут у меня свой… локальный апокалипсис.

— И что нам делать? — спросил я, глядя на Василису. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и ловила каждое слово.

— Пару дней, Вадим. Я тут… разберусь с ситуацией, зачищу хвосты и приеду. Будем искать вашего фантика-фанатика. А пока — просто сидите тихо. Ждите и не высовывайтесь. Никакой самодеятельности. Если он придёт — убегайте. Понятно?

— Понятно, — буркнул я. — Ждём. Не высовываемся. Офигенный план.

— Отбой, — властно ответил Денис, устав от моего нытья.

Связь прервалась. Я посмотрел на погасший экран телефона, потом на Василису.

— Всё слышала? — спросил я.

— Да, — кивнула она. В её глазах плескалась тревога, смешанная с решимостью. — Каждое слово. Он, конечно, дело говорит. И в то же время, мы-то можем подождать, а вот фанатик ждать не будет. Не нащупав лешего, он уедет, однако рано или поздно вернётся, причём не один, а с дружками. А может быть, бросит поиски старика и прямо сейчас придёт по твою голову.

— Давай подумаем, что можно сделать пока Инквизиция занята?

— Мы можем хотя бы собрать информацию, — твёрдо сказала она. — В Колдухине не так уж много чужаков.

— Хорошо, я «за». Но пока что мне нужно ехать, — я кивнул на свою машину. — Меня тут Пал Семёныч припахал. Эксплуататор!

Нужный дом оказался новостройкой — из тех, что лепят по-быстрому, облицовывая весёленьким керамогранитом, чтобы скрыть пустоту внутри. Точечная застройка. Двор-колодец, забитый машинами так, что и мышь не проскочит, не то, что пешеход. Так и не сумев найти место под парковку, я оставил автомобиль за пределами двора, и прошёл пешком.

Задача была по меньшей мере странная — собрать вещи проверяющего в снятой посуточно квартире. Человек приехал в Колдухин, и теперь Колдухин его не отпускает.

Но, как мне кажется, обычно человек планирует свои перемещения заранее.

Лифт звякнул, выпуская меня на шестом этаже. Дверь квартиры — массивная, стальная, открылась бесшумно.

Внутри пахло чужой жизнью. Съёмные квартиры пахнут не так как те, где человек или семья живут постоянно. Какая-то более агрессивная химия, запах пота, пыль, следы курения в туалете, хотя каждый первый собственник квартиры и запрещает курить в помещении.

В таких местах нет души, есть только функционал. Бежевые обои, бежевый ламинат, бежевый диван.

Разувшись, я прошёл в комнату.

На кровати валялась небрежно брошенная рубашка известного бренда. На стуле — джинсы, в шкафу безликая спортивная сумка. Я стал собирать вещи быстро, методично, но без излишней спешки.

В таком аскетичном интерьере собрать все вещи в сумку удалось быстро. Захотелось пить. Я прошел на кухню, такую же безликую, как и остальная квартира. Открыл кран. Эта вода была мёртвой, она прошла через несколько фильтров, сотни насосов и колен, потеряв всякий вкус. Пить расхотелось.

Подошёл к окну и посмотрел во двор. В монохромном унынии парковки было лишь одно яркое пятно. Яркое, как кровь на снегу. Машина. Квадратный силуэт, агрессивная решетка радиатора, запаска на задней двери в жёстком кофре. Jetour T2.

Мысли, лениво ворочавшиеся в голове, вдруг собрались в цепочку. Где-то я его видел. Ну, не прямо его, а такой же, но тёмно-серый или чёрный. Ах да. Парковка у администрации Колдухина.

В тот момент я особого внимания не обратил, ну, машина и машина.

Но сейчас…

Я достал телефон. В списке «избранное» на первом месте у меня была Мария Антоновна, на втором — Василиса. Ткнул на вызов.

Гудки шли долгие, тягучие.

— Да? — Голос Василисы был спокоен. Она вообще каким-то образом умела создавать вокруг себя атмосферу спокойствия и стабильности.

— Слушай, я тут подумал… — начал я без предисловий, продолжая сверлить взглядом красную крышу автомобиля во дворе. — Видела машину возле администрации?

— Да, но не рассматривала. Кто-то к Павлу Семёновичу приехал. А что?

— Это был слегка заляпанный Jetour T2, — я произнёс марку почти по слогам.

— И? — В её голосе появились нотки человека, которого отвлекают от рабочих дел какой-то ерундой.

— Это машина проверяющего. Он появился в посёлке только что. И фанатик появился в посёлке только что… Я ни на что не намекаю, но, у нас же есть формальный «портрет» преступника?

— Мужчина, одиночка, молодой, — ответила Василиса. — Но «молодой» со слов восьмидесятишестилетнего деда-конюха. Для него и шестьдесят лет — пацан, в сыновья годится.

— Ну, даже если и так, — я начал расхаживать по кухне, чувствуя, как мысли ускоряются. — Давай по фактам. Крепкий, в хорошей форме — иначе бы он так резво не бегал. Стреляет отлично — значит, есть боевая подготовка. В двоедушниках не разбирается — валит всех без разбора, не видя сути. И у него, по словам конюха и судя по следам у Пескосклада, есть транспорт. Большой, проходимый автомобиль, который возит снаряжение, оружие и при этом не застрянет в первой же луже, — закончил я.

— И ты думаешь, что этот проверяющий… — протянула Василиса.

— Ну, я не берусь обвинять, но такая вероятность есть. Скажем, он крепкий кандидат на эту роль, — выложил я главный козырь.

В трубке повисла тишина. Василиса не спешила со мной соглашаться:

— Подозреваемый, а не кандидат. Мне не нравится этот твой термин. Он же не баллотируется в маньяки. В уголовных делах приняты термины — подозреваемый, обвиняемый, подсудимый.

— Я окошко приоткрою, а то стало душновато.

— Ой, всё… Скажи, у тебя есть какие-то факты, кроме типа машины, который ровно ничего не доказывает?

— Я его видел, он крепкий мужчина.

— Крепкий как чай? — скептически ответила Василиса. — Дядя Толя и Михалыч тоже крепкие, они же в селе живут. Ты понимаешь, что у нас полрайона жителей, у которых есть ружьё и большая машина?

— Но они местные, — возразил я. — Фанатик должен быть пришлый!

— Почему? — она задала вопрос, который одновременно с этим, был и возражением, аргументом против моих доводов. — Потому что тебе не нравится мысль о том, что это знакомый тебе человек?

Мне было нечего на это ответить, помощник участковой продолжила:

— Давай так… Если уж делать, то делать как полагается. Нам нужен не случайно выбранный человек, а обоснованный список людей, подходящих под описание. Выражаясь твоей терминологией, насыпать побольше кандидатов, чтобы целая предвыборная компания была. Согласен?

— Спорить не буду, системный подход — это трудно, но правильно.

— Вот и хорошо. Давай вернёмся к твоему проверяющему. Что у тебя на него есть?

— Врать не буду, ничего нет. Хотя я сейчас собирал его вещи…

— И что? Есть что-то подозрительное? Топор в крови, книга заклинаний, свечи с могильной пылью?

— Нет, — признался я. — Одни только шмотки.

— Вадим, я сейчас в опорнике и одна, Светлана на вызове. Могу его пробить по базе данных, если дашь хоть что-то. А если нет, то ты зря тратишь моё время.

— Сейчас поищу, — я заметался по комнате. — Не отключайся.

Зажав телефон плечом, я пошёл обшарить сумку проверяющего. В боковом кармане были сложенные вдвое чеки, визитка автосервиса… И сложенный вчетверо лист бумаги формата А4.

Развернул.

Это был договор аренды жилого помещения, заполненный от руки бланк, на ту самую квартиру, где я сейчас находился.

«Арендодатель: с/з Свиридова… Арендатор…»

Глаза скользнули по строчкам. Паспортные данные, прописка, срок аренды.

— Есть, — сказал я в трубку. — Договор посуточной аренды. Тут все данные. Сейчас сфоткаю и отправлю в мессенджер.

— Давай, скидывай, — подхватила Василиса, — Буду проверять по базам. Это уже толковая отработка версий.

Я быстро сделал снимок, стараясь, чтобы текст был в фокусе.

Вернувшись в Колдухин, я перво-наперво заехал в администрацию и передал Антонине сумку. На работу не возвращался, развёз почту и поехал домой.

Зайдя в дом, услышал приглушённый храп из подвала. Спустился.

День-деньской, но на диване спал Руслан. Спал он крепким здоровым сном молодого парня, который не работает, наигрался за ночь и отдыхает, расслабленно, с детским и каким-то даже миленьким выражение лица.

Кузьма, который дремал как котик на кресле, распрямился, достал ногами до пола и зевнул во все тридцать два.

Домовой был в потёртом халате с нашивкой «Почётный член рыбацкого клуба». Этот халат я видел впервые.

— Откуда одежда, Казимир Малевич?

— Подарили, — Кузьма явно врал, подтверждая стереотип о том, что домовые тырят вещи из домов, пока хозяева не видят. Подарить ему никто ничего не мог, раньше его считали деревенским дурачком, который иногда попадался людям на улице.

Сейчас его психика стабилизировалась и это, кстати, было первым признаком того, что Мегалит приходит в норму. Кузьма перестал появляться на улице и вёл себя как порядочный домовой, то есть перемещался между домами и бродил по ним, только когда его никто не видел, исчезал, когда считал нужным.

Ну и мог что-то утащить. Такая уж у него природа.

— Кузька голоден, — поведал мне домовой. — Хозяин-хозяин, а можешь сделать макароны с молочком… чтобы сладко? — выдохнул он, виновато водя глазами.

— Ты поменьше броди, пожалуйста по домам, Кузьма, плохие люди в посёлке завелись. А макароны я тебе сделаю, не волнуйся. Тебе всегда в этом доме рады и всегда накормят.

— Спасибо, спасибо! — Кузьма заметался по подвалу, словно за ним по пятам гонится хозяйка со шваброй. Его шаги, лёгкие, почти невесомые, забавные, разносились по всему дому задорной музыкой.

Нарезав по подвалу несколько кругов, Кузьма стал энергично двигать кресло поближе к телевизору. С небольшим трудом завершив это нелёгкое дело, сцапал джойстик от плейстейшн и запустил какую-то игру.

— Только потише сделай, ладно, — попросил я и поднялся на первый этаж.

Я поставил воду на огонь, вскрыл пакет макарон, сразу же проверил, что в холодильнике есть молоко и приступил к готовке, когда в дверь постучали.

У меня странный дом. Сюда кто только не приходит, и я до сих пор не уловил закономерность, в каких случаях гости заходят без стука, врываются, а в каких — стучат.

Один только Кузьма просто проходил через зеркало, которое теперь висело в подвале и никаким этикетом не заморачивался.

Открыл.

На пороге была Василиса, которая тут же потянула воздух носом.

— Ты готовишь? — спросила она, разуваясь.

— Варю сладкие макароны.

— Это в тебе ностальгия по детству проявляется? — усмехнулась она.

— В моём детстве, Василиса Александровна, была овсяная каша, подзатыльники, а из сладкого только берёзовый сок и, если повезёт, то мёд. В общем, это для Кузи, а себе, пожалуй, приготовлю стейк. Могу и тебя накормить.

— Давай, а то мне моя квартирная хозяйка, у которой я живу, вечно печёт пирожки. Я уже и забыла, что их может быть десятки вариантов.

— Если тебя жильё под боком у бабки достало, переезжай ко мне.

Василиса смерила меня долгим взглядом:

— Нет, пожалуй, в твоё общежитие я не заселюсь, Вадим.

Она села на диванчик на первом этаже, я поставил сковороду на огонь и добавил масла. По моему опыту, разговор в присутствии готовящегося мяса всегда шёл охотнее.

— Ну как, удалось «пробить» нашего поселкового ревизора? — спросил я, засыпая макароны в кипящую воду.

— Не гони лошадей, — с некоторым вызовом ответила она. — Давай начнём с начала, со списка.

— А уже есть?

Василиса многозначительно посмотрела на меня и открыла потрёпанный ежедневник, в котором делала записи.

— Пока ты занимался мелкими поручениями Павла Семёновича, я подняла списки жителей посёлка… Что я могу сказать? Молодёжь уезжает, основа населения — бабушки и дедушки. Но кое-что есть. Первый в списке — Осоедов, вахтовик. Здоровый такой, смурной, мрачный и необщительный как сыч. Весь в себе, но физически крепкий. У него «Гранд Чероки», большой и старый. В армии не служил, но всё время пропадает на северах, то есть теоретически имел возможность научиться пользоваться оружием. Он одинокий, у него есть деньги и куча свободного времени.

Я помешал макароны в кастрюле и положил на плоскость сковороды парочку стейков. Макароны отварю до полуготовности.

— Антон? — ответил я. — Знаю такого. У меня для него как раз квитанция. Могу нагрянуть под это дело и посмотреть на него, — хмыкнул я. — Если он фанатик, то видел меня на Пескоскладе, отреагирует эмоционально. Если, конечно, это всё-таки местный, хотя я считаю, что фанатик будет приезжим, чужаком.

— Проверяем всех, — твёрдо сказала Василиса.

— Ладно, кто следующий?

— Хан. Марат Марсович Ханифов. Между прочим, служил в морской пехоте, хотя и давно. Одинокий.

— Не считая сыновей, — я посчитал необходимым поправить Василису.

— Да, но есть машина и даже не одна. Физически силён, организован и упрям.

— Можешь вычёркивать. — Я резко покачал головой. — Когда в тот раз я ехал на Пескосклад…

— Какой «тот раз»? Когда лешего пытались убить?

— Да. Так вот, перед его двором стоял грузовик, а он был рядом и ругался с каким-то дальнобойщиком. Так громко, что половина улицы слышала. Ты же знаешь характер Хана? Я даже не стал останавливаться, чтобы поздороваться. А уже через какие-то десять минут фанатик стрелял в меня. Получается, что если Хан не владеет техникой телепортации, то никак не успел бы. Да и он сто раз видел меня — если у него был бы дар определять двоедушников, давно бы прибил.

— Ладно, тогда пока что минус один, — сказала Василиса, делая пометку в блокноте.

Я перевернул стейк, добавил острых специй, масло зашипело. Простая еда под простые подозрения.

— Есть ещё Павел Семёнович. «Ленд Крузер Прадо», но не особенно подходит, потому что фигурой не вышел.

Мы оба улыбнулись, Павел Семёнович напоминал персонажа советского мультфильма Карлсона. Добродушный, но с большим животом. Он не мог бы быть нашим фанатиком, потому что я никак не мог бы не заметить во время стычки на Пескоскладе большой живот. В отличие от лица, скрытого маской, такую особую приметы не спрячешь.

— Котляров, — продолжила Василиса, чей голос стал задумчивее. — Я сегодня его видела. Это местный бизнесмен и сегодня он вернулся в посёлок. Совпадение? Этот подозреваемый, между прочим, служил в погранвойсках, у него большая чёрная машина, а в девяностые был чуть ли не бандитом.

Слово «бандит» повисло в воздухе. Я приоткрыл окно, чтобы выветрить дым от жарки стейков и помешал макароны.

Была тут одна тонкость. Я не рассказывал Василисе, что уже знаком с Котляровым и тем более — при каких обстоятельствах познакомился. У меня были свои секреты.

— Мне кажется, он… не тот человек. Не фанатик, — куски мяса легли на куски фольги, я завернул их, чтобы дошли. Готовить как профессиональные повара я не умел, мои стейки некоторое время лежали, доходили.

Выключил макароны, слил воду, оставил их в сотейнике, помыл кастрюлю, налил туда молока и поставил на огонь.

— Ты адвоката в себе не включай, Вадим. Его не было здесь более полгода, а появление фанатика — совпадает с его приездом. И по формальным признакам — подходит. Поэтому, если у тебя есть что-то более весомое, чем просто интуиция, то говори.

— Может быть и он… но всё же я в этого кандидата не верю, — сдался я.

— Подозреваемого, — настаивала Василиса.

Я вдохнул. Молоко закипело, я добавил туда сахар, размешал и засыпал макароны.

Рассказать ей историю про Шарпея? Вернее, ту часть истории, о которой она не знала? Тогда получится, что Котляров — человек мстительный, организованный, упрямый и жестокий. А мстительность — основа мотивации фанатиков. Если я расскажу про наш с ним бэкграунд, это послужит аргументом не в его защиту, а очень даже наоборот.

— Кто следующий в списке? Проверяющий в администрации?

— Да, — Василиса склонилась к списку. — Юдин Дмитрий Георгиевич, тридцать четыре года. С двадцати лет состоит в «Кубанском войсковом обществе». Проще говоря — казак. В прошлом году второе место на областных соревнованиях по стрельбе из ружья, мастер спорта по самбо. Спортивная форма, рукопашный бой, стрелковая подготовка, деньги, работа, предполагающая разъезды по области.

Молоко вновь закипело, я погасил газ. Макароны готовы. От кастрюли шёл ароматный пар.

— Прямо хорошо стреляет? А я когда видел его в администрации, он в очках был, — вставил я.

— А на фото с соревнований по самбо в линзах, — пожала плечами Василиса.

Я кивнул. Проверяющий для меня был подозреваемым номер один.

Из подвала раздался крик Кузьмы:

— Вадим! Что там мои макарошечки? Прошу, молю, страдаю!

— Готовы, приходи, я тебе не официант, в подвал не понесу. И как поешь, помой за собой посуду, — отозвался я и насыпал порцию в глубокую миску.

Домовой показался из подвала почти сразу же.

— Ой, здравствуйте, Василисочка, — зардел он при виде помощника участкового. — А мне никто не сказал, что Вы тут.

— Привет, Кузьма. Ты как себя чувствуешь? — поздоровалась девушка.

— Очень хорошо, только голодно. Злой хозяин дома не кормит меня, держит в чёрном теле, угнетает, — глаза домового сделались грустными и огромными. Несмотря на то, что сказанное им было чистейшей ложью, мне стало его жалко.

— Кузьма, скажи пожалуйста, а ты когда по домам мотался, в последнее время не видел новичков? — спросила Василиса — Может быть появился кто-нибудь с машиной?

Кузьма почесывал затылок. Голова у него была лохматой, вся прическа в стиле «хаос» от такого обращения пришла в движение.

— Да, есть новые. Новый, — тут же поправил сам себя домовой. — В доме покойной Раисы Никитичны появился жилец. Один. Молодой парень с добрым лицом. А вот есть ли у него машина — знать не знаю, ведать не ведаю.

— Бери свои макароны, — я подал ему миску. — Неси осторожно, ладно? Там Руслан ещё дрыхнет?

— Спит. А маслица сливочного не добавишь? — попросил он.

Я заворчал, но наделил ему и масла.

Кузьма довольно замурчал и убежал, топая босыми ногами по лестнице в подвал.

Василиса повернулась ко мне:

— Надо посмотреть, что там за новенький. Давай я займусь, зайду, скажу, что обхожу дома как помощник участкового — профилактика, знакомство, всё как положено. Тем более, что я и правда этим занимаюсь.

Я улыбнулся, накрывая на стол.

— А я тогда возьму на себя Осоедова.

— Если что, — Василиса сделалась серьёзной. — Держись от него подальше, Вадим, в дом не заходи. Если он фанатик, может попытаться напасть и убить.

— Учту, — не стал спорить я. — Проверим с тобой новенького и Осоедова. Но даже если мы их исключим, у нас остаётся Котляров и проверяющий. Могли мы кого-то пропустить?

Я поставил тарелки на стол, добавив к мясу горошек из банки и немного зелени.

— Разговори дядю Толю, он по посёлку ошивается, а ещё лучше спроси Марию Антоновну, — посоветовала Василиса, беря в руки вилку и нож. — Она наш локальный центр обработки информации о жизни Колдухина, новенькие от неё не укроются. Хотя, к сожалению, нельзя исключать, что фанатик не в посёлке, а свои дела творит, проживая в райцентре.

— Фанатики тоже своего роде детективы, — сказал я. — Им надо вычислять жертву, такое наездами не сделаешь. Тем более, что это ещё более заметно чем просто приехать под каким-то благовидным предлогом и быть тут постоянно.

— Тоже? — улыбнулась Василиса. — То есть «тоже» по сравнению с нами? Получатся, мы с тобой детективы?

— Ага, мисс Марпл и месье Пуаро на минималках.

Мне в хозяйстве определённо не хватало открытой веранды или дощатого настила, чтобы как американские ковбои в кино про Дикий Запад меланхолично сидеть на нём в кресле-качалке.

Ну, может быть, не обязательно сидеть, можно и постоять.

Эта проблема проявилась ранним утром, когда я решил насладиться ароматным кофе, сваренным в турке — на свежем воздухе, глядя на просыпающийся посёлок вокруг.

Но, едва ступив на доски крыльца, я чуть с него не упал, такое оно было крошечное и неудобное. И здесь на меня снизошло внезапное озарение, что нужно построить просторную и уютную веранду.

Конечно же, прозрение само по себе проблему не решило. Крыльцо от этой моей прекрасной и оригинальной идеи удобнее и больше почему-то не стало.

Я вздохнул и стал пить кофе во дворе, привалившись на штакетник. Мир не совершенен, требует ручной доработки.

Посёлок в свете утреннего солнца красив, хоть картину пиши в стиле Шишкина.

Земля и природа готовилась к зиме, к глубокому сну, и мне, как существу, имеющему к этому посёлку и этой земле самое непосредственное отношение, это ощущение нравилось. Это естественный ход вещей, годовой цикл жизни.

Выпив кофе и решив, что когда-нибудь я построю себе веранду или хотя бы настил, приподнятый над землёй, собрался на работу.

Получив на почте от Марии Антоновны очередную порцию корреспонденции, я направился на обход своих владений. Однако в отличие от обычного прохождения маршрута, в этот раз имел скрытую миссию — посещение одного колдухинского жителя.

В руках у меня бумажные документы. Архаизм в эпоху цифры, но именно этот архаизм давал мне пропуск туда, куда не пускали даже участковых. Люди боятся полиции, с отвращением относятся к налоговой, но к почтальону отношение несколько другое. Ведь человека, приносящего вести, пусть даже в виде счетов за электричество, они воспринимают как неизбежную часть мироздания.

И пускали без ордера и пугающих корочек.

Дорога к дому Антона Осоедова шла около облетевших тополей. Тут был край посёлка, в некотором смысле «Камчатка», словно обитатели этой части посёлка хотели, чтобы их оставили в покое. Если это так, то Осоедов был королём этого желания. Среди старшего поколения посёлка про него ходили слухи, что он слегка повёрнут на теме конца света.

Впрочем, в отличие от шизиков, которые бегают в шапочках из фольги и пропагандируют свои идеи, Осоедов ничем таким не выделялся. Помалкивал, ни с кем мыслями из своей головы не делился и не давал окружающим поводов усомниться в его здравомыслии.

Бабки-соседки делали выводы из его поведения, а не молчания. И когда я подъезжал к его дому, признавал, что соседки говорят разумные вещи.

Его дом напоминал не жильё, а фортификационное сооружение, возведённое безумным инженером, ожидающим зомби-апокалипсиса или ядерной зимы. Высокий, уродливый, литой из бетона забор по всему периметру, полностью скрывающий двор. Ворота и калитка выполнена из бурого листового металла. Судя по тому, что ворота висели на восьми петлях, весели они так — будто служили проходом во двор средневекового замка.

Сам дом, приземистый, обложенный красным кирпичом, выглядел как фундаментальный дот, случайно обросший двором и стеной. Слухи ходили разные: про подземную кузню и автономный генератор.

Я заглушил двигатель и вышел. Откуда-то из глубины двора доносился ритмичный, свистящий звук. Вжик. Вжик. Вжик.

Поправил сумку на плече, проверил, лежит ли во внутреннем кармане служебное удостоверение, я постучал в калитку.

— Открыто! — прозвучал голос со двора.

Двор был захламлён, но при этом как-то системно. Это был не мусор, а запасы выживальщика. Штабеля досок, укрытые брезентом, бочки с неизвестным содержимым и масляными потёками, куча металлолома, рассортированного по видам: уголки к уголкам, трубы к трубам.

Хозяин дома Антон Осоедов сидел на пеньке посреди этого склада. Крепкий жилистый мужчина, с плотной неровно стриженной бородой с ранней проседью, взгляд мрачный, исподлобья — тяжёлый, сканирующий.

В довершение картины, в руках он держал топор.

Ну, не такой топоришко, как у туристов или для рубки курочки на кухне. Топо́рище! Хреновина с рукоятью длиной метра полтора, и лезвием, которому больше бы подошло участие в Ледовом побоище.

Сейчас он его точил, методично водил по кромке точильным бруском.

— Антон, добрый день, — поздоровался я.

Как и с большинством жителей посёлка, за эти месяцы я сложил с ним поверхностное знакомство и не раз радовался тому, что Берендей придал мне лёгкое к запоминанию имя.

— Добрый, — басисто, как медведь, протянул Антон. Голос у него был негромкий, тягучий, неспешный, слегка хриплый.

— Я квитанцию Вам привёз.

— Ну, давай, раз уж принёс.

Он протянул руку, забрал квитанцию, пробежал глазами по цифрам. Никаких эмоций. Вероятно, такие мелочи, как коммунальные расходы, деньги, почта, по сравнению с концом света — не могли его впечатлить.

Я перевёл взгляд на машину, стоящую под навесом. Массивный пикап, потрёпанный жизнью кузов, не особенно новый, но ухоженный и исправный.

— Хороший аппарат, — кивнул я на автомобиль. — Не могу определить марку. Американец?

Осоедов хмыкнул, убирая квитанцию в карман засаленной куртки.

— «Гранд Чероки», седьмого года, — ответил он спокойно, словно читал инструкцию. — Движок откапитален, антикорозия, стоит защита от минусовых температур, турбоподогрев, два дополнительных аккумулятора, максимальный протектор, залит арктический антифриз, увеличенный бак.

— Солидно, — оценил я. — Для охоты? Вы охотитесь?

— Я не охочусь, мне зверей убивать жалко, — Антон говорил тоном, от которого по спине шёл холодок.

Конкретно: когда он говорил, что «зверей убивать жалко» звучало это как «а людей не жалко».

— Это так, временный вариант. А вообще я коплю на вездеход «Север». Вот это вещь. Колеса низкого давления, плавает, по болоту идёт как по асфальту. Когда всё рухнет, только на таком и уйдёшь.

— Если всё рухнет… — отреагировал я, цепляясь за фразу. — А Вы, я погляжу, серьёзно подходите к вопросу безопасности.

Осоедов посмотрел на меня как на несмышлёное дитя, которое не понимает, что зима близко. Не календарная зима, а Великая Зима человечества.

— Я никого и ни в чём не убеждаю, Вадим. Воля Ваша, во что верить, во что не верить. У меня есть ощущение, что мир держится на соплях. Как картон, одна искра и «привет»! Уверен, словно я это видел. Но! Это дело каждого. Считайте, что это я просто со скуки дурью маюсь.

Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Осоедов говорил искренне. И в то же время ни в его словах, ни в основном триггере — «Конец света» не было ни слова про мистику, про Навь, двоедушников, оборотней и домовых. Это вообще «не его».

И в то же время я понимал, Василиса подобными интуитивными ощущениями не впечатлится. Ей нужны факты.

— А чем отбиваться планируете? — я понизил голос до заговорщицкого шёпота, словно мы обсуждали контрабанду казахских сигарет. — Одним топором от зомби не отмахнёшься. Какое у Вас любимое оружие, Антон Александрович? Ну, чисто теоретически?

Осоедов на секунду прищурился, но вопрос лёг на благодатную почву. Выживальщики любят говорить об оружии. Это часть их «религии».

— Зомби — это из кино, сказки. А так — «Вальтер Пэ99», — произнёс он с неожиданной нежностью. — Лёгкий, надёжный. Полимерная рамка, отличная эргономика. У нас, понятно, его не особенно легко купить. К тому же, у меня пока нет разрешения на оружие. Однако… Когда начнётся конец света, Уголовный кодекс станет просто бумагой для розжига. Это перестанет быть важным. Имеет значение только то, что у тебя в руках.

С этими словами он многозначительно поднял палец и замолчал, погрузившись в свои апокалиптические грёзы.

Время для меня замедлилось. Никакой магии, просто привычка подмечать детали, въевшаяся в подкорку за десятки прожитых жизней.

У Осоедова не было указательного пальца.

Я смотрел на его правую руку. Большой палец был на месте, средний, безымянный, мизинец — все в наличии, крепкие, мозолистые пальцы работяги. А вот там, где должен быть указательный — аккуратный, давно заживший обрубок на полторы фаланги.

— У меня литература есть, — продолжил он неспешно и задумчиво. — Которая имеет ценность в сто раз больше, чем УК. Полевая медицина, тактика малых групп, консервирование. Консервы — это валюта будущего, Вадим.

А я тем временем вспоминал что без указательного пальца правой руки даже в армию не брали, по крайней мере, раньше.

Он может водить машину, работать, орудовать топором, однако стрельба…

Осоедов перехватил мой взгляд, но не смутился. Видимо, привык к вниманию к своей руке. Или к неделикатным собеседникам.

— А, это? Производственная травма, мне за неё неплохо заплатили, а на жизнь не влияет. Я привык.

— Простите, не хотел Вас… смутить. А как же пистолет, про который Вы говорили, он же требует…

— Я амбидекстр, — перебил меня Осоедов, — Одинаково хорошо владею и левой, и правой, инструментами орудую любой рукой. Думаю, что стрелять левой не станет для меня проблемой.

— Ого. Я впечатлён.

— Если есть время, Вадим, можем поболтать, виски выпить. Или Вы за рулём? — Антон явно расположился ко мне после проявления интереса к его личности и жизни.

— Простите, я за рулём, да и работать надо.

— Хорошо, в следующий раз, — он кивнул и снова взялся за точильный брусок.

Я вышел за калитку, чувствуя спиной его взгляд. Или не его, а взгляд самого дома-бункера.

Отъехав на несколько сотен метров, я остановился у раскидистой ивы и достал телефон, набрал Василису.

Гудки шли долго. Ну да, вдруг сейчас она со Светланой и не может свободно говорить.

— Да, — голос у неё был уставший и настороженный. — Что-то случилось?

— Привет. Всё в норме. Я только что от Осоедова. Немного пообщались.

— Ну и как? — тон мгновенно стал деловым. — Почувствовал что-нибудь? Он тебя узнал, была эмоциональная реакция?

— У него эмоциональность как у старого копчёного индейца, ничего не понятно. Однако, как мне кажется, он не наш клиент, — сказал я, глядя, как по лобовому стеклу ползает одинокая муха, чудом выжившая в ноябре. — Есть одна деталь, которая против его виновности. У него нет указательного пальца на правой руке.

— И что? — не поняла Василиса.

— Чтобы стрелять правой рукой, нужен указательный палец на ней. С одной стороны, он точил топор и держал брусок — как выраженный правша. Квитанцию тоже взял правой и положил в правый карман. Но в разговоре сказал, что амбидекстр.

— Получается, мог стрелять и левой? А как стрелок на Пескоскладе? — уточнила Василиса.

— Стрелял правой, это я точно помню. Причём, судя по тому насколько он бодро вскинул пистолет и попал, с моторикой все было идеально. Быстро, точно, серией.

Василиса молчала. В трубке слышался шорох бумаг и чьё-то далёкое бормотание.

— Вадим, — сказала она наконец, но в голосе звучала неуверенность. — Скорее всего ты прав, однако теоретически стрелять можно и без указательного пальца. Натренировать средний, приучить руку. Спецназовцев вроде бы такому учат на случай ранения.

— Очень много «если» и допущений.

— А как насчёт того, что он псих, паталогически повёрнутый на выживании.? — не унималась Василиса. — Фанатики — все с прибабахом.

— Согласен, но конкретно этот кадр помешан на фикс-идее «конец света», — возразил я. — Вообще в разговоре мгновенно всплыл апокалипсис, тут он распелся соловьём, но там не было места мистике. Он даже в зомби не верит. Осоедов ждёт конца света, а не активно его ускоряет. К тому же, он вахтовик. Сможешь проверить его перемещения по покупке билетов и начислениям по НДФЛ? Вдруг во время прошлых убийств вообще на своих северах был, нефть качал?

— Можно, проверю. В отличие от пальца, это будет серьёзный аргумент. География — штука упорная. Вот только…

— Что, Светлана работой загрузила?

— Не совсем так. Мне же надо новичка проверить.

— Давай я проверю.

— А повод?

— Я почтальон, зачем мне повод?

— Вадим, действовать надо правдоподобно, даже очень правдоподобно. А не просто зашёл.

— У меня на почте есть письма, адресованные Раисе Никитичне. Понятно, что она умерла и вручить их некому. Но зайти к человеку и спросить, кто он, откуда, на этом основании — я могу.

— Ладно. Но просьба та же. Аккуратно. Он может быть нашим фанатиком, может заманить, оглушить, создать обережный круг. Ты считай, что по краю ходишь.

— Да, мой генерал!

— Хватит ёрничать, Вадим Иванович. Жду звонка.

* * *

Почти все населённые пункты Кубани переживают рост населения, строительство новых домов. Вместе с тем и почти полное отсутствие брошенных, пустых, потому что на них находятся желающие купить и заселиться.

У Колдухина была несколько иная ситуация. Риелторы обходили его стороной. До моря ехать два-три часа, работы нет, озеро — гигантская зелёная лужа (я, кстати, это тоже собираюсь менять), и купаться в нем рисковали только утки. Леса нет, парка нет, ДК официально тоже пока нет. Из достопримечательностей только поля, пустыри и заброшенные сады. Словом, отсюда население много лет «утекало».

Колдухинцы ещё не осознавали начавшихся перемен, но процессы уже шли полным ходом. Как это обычно случается с масштабными преобразованиями, изменения требовали времени и преодолевали сопротивление прежних устоев.

В посёлке было много брошенных домов. Может быть, каждый третий.

В большом городе пустой дом — это дыра в пейзаже. Это выбитые стёкла, проваленная крыша, место, где кучкуются алкаши и бродяги. Предмет для раздражения соседей, коммунальщиков и полиции, для пожарной службы постоянный риск что подростки устроят там пожар.

В нашем посёлке дома умирали иначе. Они застывали. Хозяева уезжали в города или умирали, а родственники продавать «родовые гнезда» не спешили. Да и кому продавать?

Поэтому о том, что дом брошен, можно было понять по косвенным признакам — у него зарастал двор, не обхаживался огород, оконные стёкла покрывались пылью, калитка врастала в землю.

Раиса Никитична ушла в мир иной полгода назад, ещё до моего приезда в Колдухин, я её никогда не видел. Но мимо её дома, конечно же, проезжал много раз, равно как и мимо прочих местных строений.

Каждый дом — это маленький мир.

Конкретно этот мир ощутимо изменился. Домовой прав.

Двор вычищен, выкошен, из трубы шёл дым. Окна блестели свежей синей краской, резко контрастирующей с облупившейся штукатуркой стен. Входная дверь тоже была покрашена — густо, щедро, с потёками. Словно кто-то пытался замазать прошлое толстым слоем алкидной эмали.

Я заглушил мотор. Вышел, накинул на плечо сумку. Когда ты несёшь одно письмо или другую депешу, сумка не нужна. Однако её всё равно носят, потому что она атрибут, сразу показывает, что человек — почтальон.

Калитка чуть скрипнула, но поддалась легко. Смазали.

Я прошёл по дорожке к дому, а пока шёл, осматривался.

Машины не было. Ни во дворе, ни за воротами, нигде, а трава у ворот не примята колёсами.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Три коротких удара.

Дверь распахнулась мгновенно, будто меня ждали, стоя прямо за порогом.

— Здравствуйте!

Передо мной стоял парень. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Лицо открытое, крупный нос, широкие скулы и ослепительная, белозубая улыбка, какую редко встретишь.

— Здравствуйте, — я чуть замедлил с ответом, вглядываясь в тёмный проём за его спиной. Ничего и никого. И дом как дом, не выглядит подозрительного.

— А Вы, простите, кто будете? Тут раньше Раиса Никитична жила. К ней даже письма кое-какие скопились, казённые, однако в связи с кончиной их стало некому вручить.

Парень понимающе кивнул, ни на секунду не сбавляя градус дружелюбия:

— Да, бабушка умерла. Я вот, как смог, выбрался приехать. Оформляю наследство. Меня Макар зовут. Макар Ханыков.

Он протянул мне руку. Я пожал. Ладонь сухая, тёплая, крепкая. Рукопожатие уверенное, но без агрессии. Не рука рабочего, но и не пальцы пианиста. Где-то посередине.

— Вадим, — представился я. — Поселковый почтальон.

— Очень приятно, Вадим! Я заявление нотариусу уже подал, а он велел дом в жилой вид приводить. Сказал — вступление в наследство.

— Так Вы получается — наследник?

— Внук, — охотно пояснил Макар. — У неё дочь была, Настасья Филипповна, мама моя. Она умерла давно. Убили. И брат погиб. А я, соответственно, единственный внук и наследник. Я у бабушки-то и не был никогда, мы в Оренбурге жили. Но решил, что сейчас нужно сделать всё правильно.

Я снова скосил глаза на пустой двор:

— Простите, что лезу, работа такая. Положено знать, кто где живёт, кому какую почта доставлять. Опять же, с меня участковый спрашивает, я должен быть в курсе.

Макар рассмеялся, легко и звонко:

— Понимаю! Сельские порядки.

— Поселковые, — поправил я его. — У нас тут не село.

— Ну, в общем, Вадим… Пока оформление идёт, я тут живу. Нотариус, кстати, советовал на работу устроиться и с соседями контакт наладить, вдруг мне придётся вступать в наследство в судебном порядке. Не знаете, есть тут у Вас варианты по работе?

Я скептически хмыкнул:

— Не особенно. С работой в посёлке пока что туговато. Разве что завод начали строить, там, за озером. Наверняка им рабочие руки нужны. Охрана, разнорабочие…

Макар внимательно слушал, чуть склонив голову к плечу. В его позе не было напряжения. Расслабленный, трезвый, уверенный в себе, словно не в чужой посёлок приехал, а на курорт.

— Ладно, приятно было поговорить, — я отступил на шаг назад, сходя с крыльца. — Если будет скучно — приходите на почту, там можно газету купить, с людьми поболтать.

Мы пожали друг другу руки, и я ушёл.

Сев за руль, я не спешил заводить двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида. Макар всё так же стоял в дверях, не закрывая их. Ждал, пока я уеду.

Я завёлся, тронулся и вырулил на дорогу, проехал пару сотен метров, и, убедившись, что скрылся за поворотом, достал телефон. Набрал Василису.

Есть особое, почти медитативное удовольствие в том, чтобы готовить еду самому. Не покупать, не разогревать казённое, не есть в столовой, не сидеть и ждать, пока тебе приготовит твоя бабушка или мама.

Когда ты делаешь что-то сам, ты немножечко творец. Даже если это просто салат. Или, как в моём случае — рагу. Здорово резать лук, стараясь не плакать. Слушать, как шипит на сковороде ароматное подсолнечное масло. Чувствовать, как нож с хрустом рассекает картофелину.

На улице холодало, как и положено осенью, а здесь, на кухне, царил свой микроклимат. Пахло жареным мясом, лавровым листом и чесноком. В этих запахах было больше жизни, чем во всех заклинаниях мира.

Из подвала донёсся звук, словно кто-то сел мимо кресла.

Кузьма и Руслан. Домовой и оборотень. Не сказать, чтобы элита магического мира, зато запертая обстоятельствами в тёмном подвале чужого для них дома.

Я покачал головой, помешивая деревянной лопаткой громадную порцию рагу. С появлением в моём доме парочки двоедушников я купил большую сковороду и парочку кастрюль.

— Бью! — донеслось снизу, приглушённо, но отчётливо.

— Да чтоб тебя… по лбу давай, не тяни, — буркнул второй голос.

Раздался звук звонкого щелчка.

— Ай! Ты пальцы, что, тренируешь о кирпичи? — возмутился Руслан.

— Просто ты слабак, — уверенно парировал Кузьма.

Я усмехнулся, убавляя газ. Вот оно что. Играют на щелбаны.

Если играют в карты или шахматы (откуда, кстати, они их взяли?), то Кузьма, как существо более древнее и хитрое, безбожно мухлюет. Ну, а Руслан, со своей звериной прямолинейностью, принимает удары судьбы. Лбом.

Надо бы Руслана предупредить, чтобы не садился играть с двоедушниками. Большинство из нас умеют мухлевать.

Шум прекратился, раздались поднимающиеся шаги на лестнице. Сперва показалась лохматая, вечно всклокоченная голова Кузьмы, напоминающая старый плюшевый пылесборник. Следом, кряхтя и задевая плечами узкий проём, выбрался Руслан. Выглядел наш барсук-оборотень, прямо скажем, неважно. Глаза красные, под ними — мешки, в которых можно картошку носить, движения дёрганые.

— Вадим, привет, — буркнул Руслан, озираясь, словно ожидал засады.

Он почесался. Сначала поскреб бок, потом запустил пятерню в шевелюру, потом ожесточённо потёр лопатку о дверной косяк.

Кузьма посмотрел на него с брезгливым сочувствием.

— Как у вас дела? — спросил я, не отрываясь от плиты. Рагу требовало финального штриха — щепотки чёрного перца.

— Вадим… — Руслан сделал шаг ко мне, глаза его были полны трагизма. — У меня серьёзный вопрос. Время от времени… да что там, постоянно! Всё чешется. Кожа горит, зудит, спасу нет.

Он снова почесался, на этот раз с таким остервенением, будто хотел добраться до рёбер.

— Скажи честно, как опытный двоедушник, который не будет меня стебать, — голос его дрогнул, он зыркнул на Кузьму. — Это что, линька? Или трансформация? Я превращаюсь? Кожа слазит, чтобы уступить место новой, звериной? Я стану гигантским барсуком? Ну, типа, как Халк, только полосатый и с шерстью?

Я посмотрел на него. На его сальные волосы, на футболку под толстовкой, которую он не снимал, кажется, с момента нашего знакомства, на грязные ногти. В воздухе, перебивая аромат жаркого, поплыл тяжёлый дух немытого тела и застарелого мужского пота.

— Нет, Русик, — вздохнул я, вытирая руки полотенцем. — Всё куда банальнее. И печальнее.

— Так что же? — он подался вперёд, в глазах была надежда на какое-нибудь благородное магическое проклятие. — Не томи, мне надо знать. Это магия? Отторжение человеческой сущности?

— Греки называли это гигиена, — с лёгким сарказмом ответил я. — Ты в последний раз мылся при царе Горохе. Ещё даже до разгона секты. Проще говоря — ты запаршивел.

На кухне повисла тишина, только рагу булькало в сковороде.

Руслан замер с поднятой для очередного яростного почёса рукой. На его лице медленно сменялись эмоции: от недоверия к обиде, и наконец — к ужасу.

— Ты издеваешься⁉ — взвыл он. — Я — оборотень! Высший хищник! Как я бы мог⁈

— Ну, барсук не высший хищник, ты вообще должен быть чистоплотным, — ответил я и вернулся к рагу. — А пока что твоя эволюция свернула не туда, ты стал превращаться в скунса.

— Русик, он прав, — подал голос Кузьма. — Ты воняешь аки дикий зверь. Причём зверь, который сдох неделю назад. Я же домовой, я запахи чувствую тоньше. Раньше молчал, думал — так надо для маскировки, но если подумать, то ты засмердел.

Руслан переводил ошарашенный взгляд с меня на Кузьму:

— Вы сговорились…

— Тебе это покажется дико странным… — я выключил газ, накрыл сковороду крышкой. — Пошли, покажу.

— Что покажешь? — насторожился он.

— Путь к спасению. И цивилизации.

Я махнул ему следовать за мной и вышел из зала на кухню.

Вообще-то, кухня по своему прямому назначению не использовалась, потому что я готовил и ел в зале. Когда-то ещё Степа оборудовал там рабочую поверхность кухонного стола, врезал в него раковину, перенёс плиту.

Недавно я добавил холодильник и зал стал чем-то вроде студии, комнаты, в которой живут и готовят. А кухня осталась просто пустым помещением, в котором я время от времени протирал пыль и пылесосил.

Вообще, как любой дом, этот дом строился не по архитектурным планам, а по наитию, переделывался и модернизировался каждым поколением жильцов, в том числе — мной.

— Вот, — на кухне я широким жестом указал на угол, скрытый за изгибом печки и несущей стены.

Мы зашли туда и Руслану открылась ванна. Старая, чугунная, с потёками ржавчины, на львиных лапах, с облупившейся эмалью, местами шершавая, как язык кота. Ванна выглядела на кухне так же уместно, как рояль в коровнике. Она стояла рядом с тумбочкой, накрытой плёнкой с изображением утят.

— Ванна? — тупо спросил Руслан.

— Она, родимая, — подтвердил я. — Колонку я установил и провёл кран. От неё же сделал ток горячей воды в единственную раковину в зале. Прежние хозяева грели воду выварками, но они проржавели, я их выкинул. Знал бы ты, как я мучился, когда только въехал. Каждый акт принятия ванны — несколько квестов. А теперь почти что цивилизация.

Я похлопал по холодному чугунному боку. Звук вышел гулкий, солидный.

— Но ведь она же на кухне! — возмутился Руслан.

— Это помещение как кухня не используется. Если тебя смущает название, то властью, данной мне колдухинской посёлковой администрацией, нарекаю это помещение ванной комнатой.

Руслан смотрел на ванну с таким выражением, будто я предложил ему совершить ритуальное самоубийство.

— Дико неудобно, — согласился я, читая его мысли. — К тому же у кухни окно на улицу Озёрная. Но окошко маленькое, у ванной есть шторка с котиками. Новая, я сам купил.

— Вкус у тебя, Вадим, конечно…

Шторочка была рассчитана на детей, котики были мультяшными и кувыркались в скоплениях пены.

— Психологический барьер, понимаю. Да и холодно тут, поддувает. Дом не особо герметичный. Кухонный стол и ты — голый, в чугунной посудине… Но зато тёплая вода.

— Тебе не кажется, что дом надо перестраивать, Вадим? Я, конечно, тут на правах гостя, но туалет у тебя на улице, а скоро зима. А ванна вообще на кухне. Это дикость.

— Можно и перестроить. Ты поможешь, Руслан?

— Да.

— Хорошо. Но пока тебе надо помыться в таком формате.

Руслан обошёл ванну, словно это был неопознанный летающий объект. Тронул пальцем новенький кран.

— Я — барсук, но не енот, не дельфин. Что-то меня не тянет…

Пока Руслан ворчал, мой телефон пиликнул СМСкой от Василисы: «Ты дома? Хочу зайти». Ответил ей: «Да. Жду».

— Ты человек, Руслан, по крайней мере наполовину. Если точнее, у тебя две природы. И одна из них воняет. Полотенце есть, колонка работает. Надо мыться. Надо, Федя, надо.

— Что ты ещё мне скажешь? — он нервно дернул плечом. — Что придёшь мне потереть спинку мочалкой?

— Нет, ты взрослый мужчина, изгаляйся сам. Скажу, чтобы ты не спешил с водными процедурами, потому что скоро в гости придёт Василиса.

Имя подействовало на него сильнее, чем новость о том, что он запаршивел. Руслан вздрогнул.

— Василиса… — скривился он. — Меня твоя Василиса не переваривает. Смотрит на меня так, будто я тунеядец и преступный элемент.

— Она просто строгая, — соврал я. Василиса действительно не питала к Руслану тёплых чувств, считая его бесполезным балластом с дурными манерами.

— Я её тоже не перевариваю, — буркнул Руслан. — От неё веет… порядком и властью. Поэтому я пойду. Займу свой подземный бункер и буду сидеть там, пока враг не покинет город.

Он развернулся и позвал за собой Кузьму. Кузьме Василиса нравилась, он от неё млел.

— Вадим, — тихо сказал домовой. В его голосе не было привычной ворчливости и дурашливости. — Он стал много спать. Прямо сутками дрыхнет. Еле растолкал в карты поиграть. Может, он болеет?

— У него перестройка метаболизма, Кузя, ничего страшного. К тому же сейчас начинается зима, барсучья природа предлагает ему впасть в спячку. Слушай, пока не забыл. Ты поосторожней шастай по чужим домам. Я знаю, ты любишь инспекцию проводить, но сейчас в посёлке завёлся фанатик.

Кузьма вздрогнул.

— Лучше всего будь тут, у меня дома, — мягко предложил я. — Здесь защита, здесь я, соседи рядом. Стены, опять же, помогают. Но если что — беги огородом к озеру и Руслана с собой бери. Я стал дом на замок закрывать.

Кузьма посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде была вся тысячелетняя мудрость старца.

— Я-то ладно, Вадим, я через зеркала удеру. Руслана, так и быть, вытащу, есть у меня пара фокусов. А если придут за тобой? — спросил он тихо. — Ты считаешь, что ты бессмертный?

Вопрос повис в воздухе.

— Вам с Русланом положить рагу? — я перевёл тему на нечто менее пугающее.

Кузя утвердительно кивнул.

Я вымыл посуду, поставил на плиту чайник и убрал следы готовки, залез в телефон, почитал телеграм-канал «Происшествия. Кубань».

…

В этот раз Василиса вошла в дом без стука, ворвалась как порыв ветра.

Вот отчего гости мои иной раз застывают перед дверью, словно невидимая стена мешает переступить порог, а порой вторгаются резко и решительно, будто мир принадлежит лишь им одним?

Повесив одежду на вешалку, она по-хозяйски прошла в зал.

— Ну что сказать, Вадим? — сказала она вместо приветствия. — Я поступила как ты. Слиняла с работы.

— Я не линяю, — возразил я, проверяя чайник. — Я, между прочим, постоянно рабочие обязанности выполняю. Почту разношу? Разношу. Все довольны. Даже стал отвозить отправления в райцентр и привозить оттуда. По сути, и швец, и жнец, и на дуде игрец. А то, что успеваю быстрее, чем за восемь часов, так за это меня надо ещё и премией подбодрить.

— Ну, а я созвонилась со Светланой, — поделилась она. — Сказала, что пошла подписывать у тебя протокол. И знаешь что? Это чистая правда и возможность улизнуть из опорника. Подпишешь?

На стол легла бумага. Стандартный бланк, желтоватый, пахнущий принтером и казёнщиной. Я пробежал глазами текст, подписался в нужном месте. Василиса аккуратно спрятала листы в сумочку и вздохнула.

— Предлагаю вернуться к вопросу наших поисков фанатика, — Василиса сделала некоторые пассы руками. По опыту прошлых «посиделок» я знал, что она проверяет не подслушивают ли нас, причём и магией, и техническими средствами.

Чайник закипел, я выключил газ.

— Будешь кушать или чай? — спросил я.

— Чай и печенье. Ну, если Кузьма всё не съел. Тогда просто чай.

— Чай… Сейчас будет. Я всё придумал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Хотя, честно говоря, уверенности было не особенно много. — Давай так. У фанатика есть артефакт или навык. Этакий магический компас, реагирующий на двоедушников. Мне просто нужно показаться перед нашими подозреваемыми. Или тем, кого мы считаем таковым. Помаячить, вызвать огонь на себя. Чтобы он сагрессировал на меня. А потом, скажем, задержаться на почте затемно. Мария Антоновна уйдёт, фанатик клюнет и нападёт на меня. А ты меня прикроешь. Ловля на живца. В этот раз живцом буду я сам.

Василиса посмотрела на меня как на неразумное дитя, планирующее поиграть с гранатой.

— Ну, во-первых, фанатик и так знает, что ты двоедушник. Ты лицо публичное, катаешься по всему посёлку на своём минибусике. Если бы он хотел напасть на тебя, уже напал бы. Но он пока что этого не делает.

Она замолчала, давая мне время переварить сказанное.

— Как думаешь, почему? — спросил я.

— Мы этого точно не знаем, — честно ответила она, барабаня пальцами по столешнице. — Но, наверное, потому что не совсем дурак. Хочет подловить тебя так, чтобы ты был абсолютно беззащитен. А главное — без свидетелей. Вот представь: приходит тебе бандероль с доставкой до дверей. Адрес какой-нибудь неочевидный. Ты приезжаешь, а там — обережный круг. Ну, то есть, сначала ты туда попадаешь. Шаг внутрь — и ты «муха в янтаре». А уже потом понимаешь, что попался. А он стоит рядом и спокойно тебя казнит.

От её спокойного тона по спине пробежали мурашки. Я представил эту картину: пустой дом, запах сырости, невидимая стена, отрезающая путь к магии, и холод стали в районе шеи. Довольно реалистичная концепция.

— Мне не по себе от твоих слов, — признался я. — Ещё и Кузя нагнетает. Думаешь, я и правда в такой опасности?

— Да, — хладнокровно ответила Василиса. — Он не будет долго думать. Поэтому нам надо действовать быстрее. И твой план «ловля на живца», где живец — это ты… Скажи, Вадим Иванович, ты умственно отсталый?

— Я⁈

— Ну, простой же вопрос… Как ты прожил тысячу лет, если ты имеешь вредную для здоровья привычку буквально танцевать на минном поле? Ещё и с завязанными глазами! Идея плохая, опасная, порочная, и мне лично категорически не нравится. Я против. Ты уже занимался почти такой же ерундой, когда вызвал на себя Чёрного Пса. Чем закончилось? Мы могли бы там погибнуть.

— С Псом я справился, — возмутился я.

— Да. А с Юрием? — тут же срезала она. — Это был не план, Вадим. Это была авантюра. Русская рулетка с магическим пистолетом. А теперь у нас будет настоящий план. С большой буквы.

Я налил чай. Крепкий, чёрный, ароматный.

— И какой план?

— Давай для начала определимся со списком подозреваемых.

— Осоедова исключаем?

— Осоедов, конечно, с большим прибабахом, — кивнула Василиса. — Но он прямо сейчас вылетает из нашего реалити-шоу. Не из-за повреждённого пальца, а по причине железного алиби. Во время его прошлой вахты состоялись два эпизода из числа предыдущих убийств фанатика. Он был под Уренгоем и орудовать тут никак не мог. География штука упрямая.

— Выходит, у нас остались «Проверяющий» и «Наследник»? — спросил я.

— И Котляров, — добавила Василиса. — Или ты для него тоже придумаешь условное обозначение?

— Не придумаю, — при упоминании фамилии Котлярова я поморщился. — Но я по-прежнему считаю, что он не наш человек. Интуитивно считаю его неподходящим для этой роли человеком.

— Нет, — отрезала она. — Интуиция не аргумент. Он где-то пропадал много месяцев. У него отличная физподготовка, машина, армия в прошлом. Мы это уже обсуждали. И вообще, он человек чрезвычайно упорный, если не сказать… маньяк. Маниакально строил бизнес, неоднократно дрался, харизматичный, упрямый, как стадо баранов. Идеальный портрет фанатика.

Я отхлебнул чай, пряча глаза за кружкой. Взвесив, решил про наше знакомство с Котляровым не рассказывать. Я уверен, что он не виноват, значит в результате расследования он и так «отвалится».

— Ладно, — вздохнул я. — Хотя я и не верю, что Котляров фанатик… Давай исходить из троих.

— Трое подозреваемых, — повторила Василиса, загибая пальцы. — Проверяющий, Котляров и Наследник. Последний не особо подозрительный, но причин его выкидывать из списка нет.

— Но у него нет машины? Или есть? Ты его пробила?

— Разумеется. Макар Борисович Ханыков. Действительно подал заявление как внук покойной Раисы Никитичны. Дело у нашего районного нотариуса Штеймана. Родился в Самаре, двадцать семь лет. Два года служил в ППС, уволился по собственному, детали не известны. Машины нет… И это делает его наименее вероятным кандидатом. Но права у него есть. Значит, нельзя исключать, что машина есть, но зарегистрирована не на него.

— Согласен. Оставляем. Так что там у тебя за план? Звучало очень уверенно.

Василиса хитро прищурилась. В этот момент она напоминала не мага, а лису из сказки.

— Называется это «цветное сообщение», — произнесла она.

— Что?

— Методика контрразведки, Вадим. Представь ситуацию: среди сотрудников некой большой и важной организации завёлся «крот». Под подозрением четыре подразделения, но вести тотальную проверку долго, трудно и «крот» может ускользнуть. Тогда ты сливаешь каждому подразделению дезу. Но каждому — разную. Скажем, существует проект сверхсекретного оружия, его чертёж подделывают четырежды. Каждый отдел получает свою версию: красный вариант, синий, зелёный, жёлтый и так далее. Ни одна версия не соответствует действительности, в каждом случае существенная деталь специально искажена.

— И что тебе это даёт? — я начинал понимать, но хотел услышать подтверждение.

— Теперь дело лишь за тем, чтобы ждать утечки, какой из чертежей всплывет у врага. Допустим, у твоего агента «бабушки Нюры», занимающейся уборкой помещений вражеского штаба, появляется сообщение: у противников оказался именно тот самый «синий» чертёж. Вот оно, долгожданное подтверждение! Теперь понятно, откуда ветер дует: крыса затаилась именно во втором отделении. Этот способ называется методом «цветовой маркировки» или окрашиванием дезинформации. Суть проста: каждый фрагмент дезинформации помечают особым признаком («красный», «синий»), благодаря чему легко установить, какая группа нарушила доверие. Понятно я объяснила, Ватсон?

— Откуда ты столько знаешь про работу контрразведки? — удивился я.

— Прости, но я не горю желанием рассказывать тебе своё прошлое. Скажем, было время, имела отношение. Главное не это. Ты уловил суть концепции «цветных сообщений»?

— Уловил. Но мы с тобой не в шпионском триллере, а в глуши Краснодарского края. Что конкретно ты предлагаешь?

Василиса подалась вперёд, понизив голос:

— Всё просто. Он же наверняка ищет дядю Мишу? Лешего нашего? Он хочет его добить. Незаконченное дело, как надкушенный пирожок. Хочет просто закончить начатое, прежде чем переключиться на тебя.

— Допустим, — не стал спорить я. — Он организованный, целеустремлённый, маньяк и псих. Желает добить лешего. Что нам это даёт?

— Представление о том, какую информацию ищет маньяк. Что его зацепит. Важная деталь, он знает, что остался инкогнито. Нам надо его спровоцировать, но не твоей этой «ловлей на живца».

— А чем?

— У нас в поселке есть улица Сенная, которая рядом с Желанной. В начале улицы живут две бабульки, которые любят строчить друг на друга жалобы, а потом мириться. Но остальные дома заброшены.

— И?

— Итак, выбираем три отдельных дома, стоящих особняком, подальше от посторонних глаз, — азартно произнесла Василиса. — Каждому дому присваиваем особое значение. Нашему главному подозреваемому, «Проверяющему» шепнём, будто скрывающийся дядя Миша прячется в доме номер пять. Другому фигуранту дела, Котлярову, расскажем, что дядя Миша залёг в седьмом номере. Ну, а «Наследнику» сообщим, что сторож Пескосклада укрылся в девятом доме, — она улыбнулась уголком губ, демонстрируя удовлетворение собственным планом.

— Сообщаем. Как? Мы же не скинем им СМС.

— Ты и скажешь, каждому, как бы между делом.

План был хорош. Но требовал корректировки.

— Так он же меня видел, — напомнил я. — Мы не знаем, кто «он», но истинный фанатик в меня стрелял. В отличие от него, я был без маски. К гадалке не ходи — он меня запомнил и знает, что я двоедушник.

— Уверен?

— Он в меня попал, я после этого встал. Кем я могу ещё оказаться? Словом, если я подойду к фанатику с такой инфой, он поймёт, что мы с ним играем. К сожалению, я не могу быть источником дезинформации.

— Точно, — кивнула она. — Забыла. А жаль. Ты у нас человек общительный, душа компании. Тебе такую информацию разносить было бы проще. Значит, пойду я.

— А чего сразу ты?

— А кто ещё? — Василиса развела руками. — Хочешь кого-то попросить? Давай всех переберём. Тамара болеет после Нави, лежит пластом.

— Нет, она уже огурцом.

— Ну и под каким предлогом она будет с ними общаться? Жениха искать очередного? Нет, ерунда всё это, не будем трогать кикимору. Кто у нас ещё есть? Руслан — шальной раздолбай, он всё испортит. У Кузи тоже не все дома, хотя он и старается.

— Кузя стал намного адекватнее, — вступился я за домового. — Я с ним постоянно общаюсь, он в фокусе, разве что тоже немножко рассеянный и не серьёзный. Почти что в норме.

— «Почти что» не считается в таком ответственном деле. Методом исключения — остаюсь только я. Не бабу Машу же нам привлекать? Дела двоедушников должны разрешать только свои.

Я смотрел на неё и понимал: она права. И в то же время одно дело рисковать собой, это не вызывало у меня особого беспокойства, а другое — отпускать её одну к человеку, который охотится на двоедушников. Даже если она истинный маг. Эта идея отзывалась во мне тревогой.

— Ладно, — сдался я. — Но с одним условием. Ты пойдёшь, как в шпионском кино, с прослушиванием и я буду рядом. Буду прикрывать. И если что-то пойдёт не так… к чёрту конспирацию, я снесу половину посёлка, но тебя вытащу.

Василиса улыбнулась:

— Договорились, Водяной. Что ты там говорил насчёт обеда?

— Есть рагу. Будешь? Почти что модное в этом веке правильное питание.

— Да, пожалуй, буду. Эх, поживешь с вами в Колдухине — научишься есть всякую гадость.

Для подготовки к нашей «спецоперации» мы для начала всё проговорили. Шаг за шагом. Кто куда пойдёт, кто что будет делать. В процессе выяснилось, что нам нужно срочно приобрести кое-какие технические средства для нашего мероприятия.

Для этого нам пришлось посоветоваться с лешим, так как он не только спец по деревьям, но и, судя по нескольким сотням заказов — был маститым радиолюбителем.

— Ты позвонишь? — предложила Василиса.

— Да. Найдешь номер инфекционки в сети? Мобильник у него отняли.

— Секунду.

Она нашла номер, и я набрал. Для начала попал в регистратуру, где по ФИО нашего пациента узнал, что дядя Миша стал подопечным Второго лечебного отделения.

Потом я набрал отделение и попал на пост.

Протяжный женский голос так и ответил:

— Пост!

Тон мне ужасно напомнил советские гастрономы. Он ассоциировался с дородными откормленными тётками, которые смотрели мимо покупателя и кричали: «Слееееедующий». Ну или ставили табличку «Переучёт» и шли пить коньяк. Говорили сакраментальное: «Вас много, а я одна». Те, кто в дзен буддистской медлительности своей собирал очереди в сотни человек и нисколько этого факта не смущался.

Буду честен, такие люди были во всех эпохах. Сейчас они во всей красе проявляли себя в качестве мелких чиновников и секретарей в обслуживающих компаниях ЖКХ.

Ну и в инфекционке такой человек окопался.

— Здравствуйте, — мне стоило определённых усилий сохранять дружелюбие.

— Чего Вам? — грубо ответила трубка.

— Девушка, — протянул я, по-прежнему источая вежливость, — Прошу Вас позвать к телефону Михаила Анатольевича Проскурина.

— Мущщина, не положено, звоните во вторник и четверг с четырнадцати и до шестнадцати.

Моя улыбка превратилась в нечто специфическое. Я был как оскаленный Бурунов.

— Девушка, ещё раз. Я внук Филимонова Федора Евгеньевича, министра здравоохранения края. И я. Прошу. Позвать. Проскурина.

На той стороне трубку задумались.

— Как Вас зовут, девушка? Фамилия и какую должность Вы занимали… то есть, занимаете, я хотел сказать? — невинно, но с нажимом спросил я.

— Что значит «занимала»? — заверещала моя собеседница… — Да кто Вам запрещает говорить? Да Вам никто не запрещает. У нас тут все условия. Конечно, сейчас позову. И не надо мне тут угрожать, мы тут порядки знаем…

Трубка упала на твёрдую поверхность.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы дождаться, пока её возьмёт пациент дядя Миша Проскурин.

— Алло. Кто это? — не особенно дружелюбно спросил он.

— Вадим, племянник твой, — соврал я, поскольку не знал, один ли он там или та «тётя» греет уши.

— С таким родственниками лучше сиротой быть, — заворчал леший, который меня узнал.

— Как ты там себя чувствуешь, дорогой моя дядя?

Голос из трубки звучал хрипло и раздражённо:

— Пока ты не позвонил, было плохо. А потом стало ещё хуже. Вот лежу тут среди сирых и убогих, больных да беспомощных, они корчат рожи над душой, а вокруг ещё медсёстры как коршуны вьются. Вот она, Вадим, и смертушка моя…

— Михаил Анатольевич, я думаю, что ты слегка сгущаешь краски.

— Заточили бедного старика. Как в острог, в тюрьму, как в тридцать седьмом году!

— Дядя Миша! — возмутился я. — Тебя никто туда силой не помещал. Просто ситуация была…

— Ага, конечно! Это вы меня сюда загнали своим психо… психа… психологическим давлением! Слезами умоетесь теперь, когда я помру!

— Дядя Миша, прикрути драматизатор. Нас там никто не слышит?

— Нет, эти иродовы дети разошлись, а что?

— А то, что фанатик никуда не делся, мы его пытаемся поймать.

— Прям, пытаетесь? — заинтересовался леший.

— Да. Будем подходить ближе к подозреваемым, разговоры вести, хитрость применим.

— Вадим, не надо со мной, как с умственно отсталым говорить, я ведь, хотя школ ваших не кончал, зато у меня знания по радиофизике на уровне кандидата наук. Что вы задумали? Слежку установить? У меня жучки есть.

— Кхе. Не постесняюсь спросить, откуда бы им у Вас взяться?

— Это у тебя только велик да «Буханка», почтальон двоедушный. А я сотни учебников прочёл, ещё со времен Гагарина увлёкся, а потом просто следил за тенденциями. Само собой, в микротехнологии я не могу, но сейчас такое время… китайцы с Алиэкспресс продают компоненты, из них можно спутник геостатический собрать…

— Ничего себе. Позвольте Вас похвалить, Михаил Анатольевич. А можно тогда совет спросить?

— Дык давай, спрашивай. Время есть. Тем более, что в этой богадельне у меня нет занятий поинтереснее… И я не дурак, понимаю, что если вы этого бесёнка изловите, то и я могу обратно на работу вернуться.

— Вот, если один из нас с Василисой пойдёт общаться с подозреваемым, второму как подслушивать? Как прикрывать?

— А дистанция какая?

— Ну, сто метров, по прямой. Наверное. А что?

— Не морочь голову, купи дорогие беспроводные наушники, там есть технологии в настройках, как и в телефонах. А если посерьёзнее нужно, то у меня в подсобке есть коробка на шкафу, там жучки и камеры, приёмники с расширенным диапазоном частот, пара-тройка хитрых антенн и компактный передатчик с низким энергопотреблением. Забирай и используй. Только это… с возвратом!

— Ничего себе. А случайно прибора ночного виденья нет?

— Ничего случайного, Вадим. Есть, конечно, один, там же лежит в заводской упаковке. Только батарейки проверь.

— Сделаю. Вам что-то в больницу привезти, передать?

— Ага. Новости о том, что бесёнка изловили — передай. Всё, давай, пойду я. Там скоро Малахова показывать будут! Бывай!

Нам с Василисой понадобилось некоторое время, чтобы составить список, в том числе на основании советов дядя Миши.

— Коробок этот я заберу, съезжу с утра и возьму, — авторитетно сказала Василиса.

— А что ты скажешь новому сторожу?

— Ничего не скажу. Там сейчас никого нет, Вадим. Давай список покупок составлять.

Вместе мы составили список и на следующий день, наскоро разобравшись с почтовыми вопросами, я озадачился тем, чтобы отвезти отправления от колдухинского отделения до райцентра вместо служебной доставки.

Мария Антоновна причину для такого рвения не поняла, но отпустила меня.

В райцентре я пробежался по магазинам, приобретая вещи неочевидные, но необходимые.

Например, пропахшую плесенью и складом маскировочную сеть. Большой термос из нержавейки, китайский, но хороший, качественный, прочный. Им даже при необходимости даже можно драться.

И, конечно же, техника.

— Это точно работает? — спросил я, вертя в руках дешёвый китайский радиоприёмник.

— Слиш, друг, музыкам играть будет, новостям говорить будет, что ещё надо? — продавец-вьетнамец оскорбился так искренне, что я купил сразу три.

Три приёмника — это не роскошь и не паранойя, именно столько и нужно.

Я лично вставил батарейки в каждый, покрутил колесико настройки, ловя шипение эфира. Работают. Там же купил автономные светильники-ночники в виде шариков.

На наушники я скупиться не стал. Взял самые лучшие, беспроводные, с активным шумоподавлением. Если у меня не будет «глаз» рядом с Василисой, то нужны хотя бы хорошие уши. На рынке я купил и парочку армейских биноклей с антибликом. Не Карл Цейс, конечно, но тоже мощные.

Пока мотался, созвонился с Василисой.

— Слушай, ну сама судьба шепчет… — многозначительно сказала она.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Светлану Изольдовну начальство дёрнуло в Краснодар, она укатила, я снова за старшего.

— Ты так глядишь и участковым станешь. Не переведут тебя в связи с повышением в какой-нибудь Урюпинск?

— Ну, ты же сам понимаешь, что я способна влиять на своё назначение, — многозначительно ответила она.

— Круто, всем бы так.

— Скоро ты вернёшься? Когда мы начнём сеять семена дезинформации? — спросила Василиса.

— Всё купил, уже еду. А ты пока надевай бронежилет. Надеюсь, он у тебя есть, или мне его тоже надо купить?

— Вадим, не перегибай палку. В бронежилете я буду похожа на снеговика. Применю охранную магию, так менее заметно. Жду тебя.

Через тридцать минут я уже парковался около опорника.

— Готова? — спросил я, когда она вышла на крыльцо.

— Более чем, — фыркнула она.

Для начала она села в машину, мы проверили наушники, как они работают, ещё раз проговорили кто и что делает.

— Слушай, Василиса, но ведь если у него есть возможность засекать двоедушника, он просто увидит, что ты тоже… — начал я, — и тогда…

— Не переживай, на такой случай я применю скрывающую магию. Чтобы понять, что я двоедушник, ему понадобится легендарный артефакт. От этого риска я защитилась.

— Тогда давай начинать. Если что, я рядом.

Выйдя из машины, она пересела на свою технику. Василиса у нас была единственным жителем Колдухина, который пользуется электросамокатом.

Она бесшумно покатила по улице, а я выждал минуту и двинулся следом на машине, соблюдая некоторую дистанцию.

Первым пунктом был Котляров. Я припарковался метрах в двухстах от его дома и заглушил двигатель.

Дом Котлярова был памятником эпохе «диких девяностых». Тогда были свои странные направления в архитектуре, скошенные крыши, угловые башенки с претензией на замок феодала средней руки (откуда на Кубани взяться рыцарям?), красный кирпич, огромный балкон.

Балкон в частном секторе, посёлках и деревнях — отдельная тема. Сначала его делают хозяева дома, с намерением им пользоваться, а потом выясняется, что проще выйти за дверь во двор подышать свежим воздухом, и балконом этим сто лет никто не пользуется, ну и на кой чёрт он был вообще нужен?

Словом, практика показывает, что балкон — это штука сугубо городская.

Многие месяцы дом Котлярова стоял пустым, глядя на улицу слепыми окнами, но сейчас во дворе стояла машина, двор покошен, из трубы идёт дымок. Хозяин вернулся.

Я надел наушники, синхронизировав их с «ухом» Василисы. Мир звуков сузился до шороха шин самоката и стука её каблуков по асфальту.

— Работаем, — шепнула она и я отключил в настройках свой микрофон, чтобы своими звуками её случайно не отвлечь и не выдать.

Звонок в дверь, щелчок замка, скрип двери.

— Здравствуйте, девушка, чем обязан? — раздался голос Котлярова.

— Здравствуйте. Помощник участкового Афанасьева, — серьёзным голосом сообщила она. Так сказать, козырнула официозом. — Проводим подомовой обход. А Вы у нас человек новый. Или не новый…

Пауза. Я представил, как Котляров смотрит на неё. Форма, папка в руках, серьёзно сдвинутые брови.

— Правильно я понимаю, что Вы хозяин дома? — спросила Василиса.

— Да. Котляров Виктор Сергеевич.

— Приезжий?

— Нет, коренной житель, — ответил он, чуть расслабившись. — Можно сказать, абориген. Родился в райцентре, и в школу тут ходил.

— Так это про Вас говорили, что Вы с весны пропали куда-то? -спросила Василиса.

— Видимо так, — не стал возражать против общеизвестного Котляров.

— А если не секрет, где были? Ходят слухи, что Вы сидели в белорусской тюрьме?

— Понятия не имею, откуда слухи, — в голосе Котлярова проявилось раздражение. — Я был в Москве. По работе, по бизнесу. Детали раскрыть не могу, это коммерческая тайна. Но уж поверьте мне, ни в какой тюрьме… А кто это про меня такие слухи распускает?

— Простите, Виктор Сергеевич, раскрыть источник я не могу. Но Вы не обижайтесь, — голос Василисы стал мягче, доверительнее. — Я спрашиваю не из любопытства. Работа такая. У нас тут вообще ЧП, и это косвенно связано с Вами.

— Что за ЧП? — напрягся он.

— Насколько я понимаю, Вы же директор кирпичного завода?

— Ну да, — в голосе появилась некоторая гордость за свою должность и миссию. — Колдухин с колен поднимаем, с инвесторами работаем. Какие-то претензии к инвесторам или нашей деятельности?

— Нет. Будут претензии — мы их озвучим, — отрезвила его Василиса, мгновенно переключаясь в режим «строгой училки». — Дело в другом. Там на заводе обитала секта, а теперь эти сектанты разбежались. А у нас в посёлке полно брошенных домов. Проверяем, чтобы не возникло, как выразилось начальство… «забомжёвывания».

Я едва сдержал улыбку. Вот это она завернула.

— По-моему, такого слова в русском языке нет, — заметил Котляров.

— Начальство знает очень много слов, — парировала Василиса. — Больше, чем предполагали Ожегов и Даль. В том числе не особенно цензурных. А если их не хватает, добавляет свои. И с начальством в его самовыражении не особенно поспоришь. Ладно, давайте сейчас не будем об этом. Мне нужны Ваши паспортные данные. Вы тут прописаны?

— Да. Сейчас принесу паспорт.

Шум удаляющихся шагов, еле слышный звон ключей.

— И что, у нас завелись бомжи? — спросил он через некоторое время.

Вот оно. Крючок заброшен.

— Ну, у нас на улице Сенной ситуация, — вздохнула Василиса, листая что-то у себя в папке. — Туда дед один самовольно заселился. В дом номер семь.

Я затаил дыхание. Услышал ли он?

— Сенная, это которая на окраине, за Желанной? — голос Котлярова стал ближе. — А пятый… это где Генка жил, одноклассник мой, который в Мексику уехал? И что там за дед, из сектантов?

— Не знаю насчёт бывших хозяев и Мексики, — неторопливо ответила Василиса. — Но там вовсе не сектант, а сторож с Пескосклада. Ничего толком не объясняет, просто вселился и сидит. Будем с ним что-то решать. Без санкции прокурора или суда его выгнать нельзя, а собственников у дома нет, в общем… бюрократия. А спрашивать будут с нас!

Она сделала паузу, давая информации улечься. Старый сторож. Пескосклад. Брошенный дом. Для фанатика это маркер.

Я неосознанно сжал кулаки, потому что мне искренне хотелось, чтобы это оказался не он. Несмотря на наши с ним не безоблачные отношения, мне нравился этот колючий мрачноватый одинокий человек.

Но — жребий брошен, как говорил Цезарь.

— Всё, спасибо за паспортные, — сказала Василиса, и я услышал шорох бумаги. — У Вас в доме больше никто не живёт?

— Никто. Я один. Жены и детей у меня нет.

— Ну, тогда всего доброго. Не болейте.

Скрип двери. Удары каблуков по ступенькам. Шум ветра в микрофоне.

Василиса прошла несколько метров, прежде чем тихо спросила:

— Вадим, ты всё слышал?

Я включил микрофон, чувствуя, как напряжение медленно отступает.

— Да, — ответил я, нажимая кнопку на гарнитуре. — Сыграно великолепно и информация донесена. Станиславский верит, банда Чёрной Кошки сдаётся московскому МУРу. Первая торпеда ушла в цель.

— Да. Хорошо, что всё прошло мирно.

— Кто там у нас по списку? — негромко спросил я, глядя на серую осеннюю улицу через лобовое стекло. — «Наследник» или «Проверяющий»?

Василиса подошла к дому покойной Раисы Никитичны уверенно, как истинный представитель власти, который может и мораль зачитать, и похвалить, и руки скрутить хулигану. У неё даже был пистолет, я видел.

Она постучала. Негромко, но властно. Три удара. Пауза. Ещё два.

Я находился в засаде, за углом соседнего дома, машину мы оставили на Желанной.

Скрипнула дверь. В наушнике зашуршало, послышался молодой, слегка удивлённый голос:

— Кто там?

— Здравствуйте. Помощник участкового уполномоченного Афанасьева, плановый подомовой обход, — голос у Васьки был такой, что захотелось самому достать паспорт и покаяться в грехах. — Разрешите войти?

Пауза затянулась ровно на столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, с кем он имеет дело.

— Да, конечно, — отозвался парень. Звучал его голос обезоруживающе открыто. Даже, как мне кажется, слишком открыто для нашего непростого времени. — Мне скрывать нечего. Хотя я ещё и не собственник, только оформляю бумаги. Проходите, не стойте на сквозняке.

Представил, как Василиса перешагивает порог. Оценил расстояние. Метров двадцать. Если он кинется — мне потребуется секунд десять, чтобы оказаться во дворе или в доме.

— Я по этому поводу и пришла, — продолжала Василиса, и я слышал, как она проходит в комнату. Скрип половиц. — У нас приказ начальства, профилактика бродяжничества, выявление неучтённых жильцов. Сами понимаете, время неспокойное. Вы тут постоянно проживаете, молодой человек? Документики можно взглянуть?

— Меня Макар зовут, — охотно отозвался парень. — Да, живу. Паспорт сейчас принесу, он в куртке.

Шорох ткани. Звук открываемой обложки. Я почти видел, как Василиса цепкими глазами впивается в штампы, сверяет фотографию с оригиналом, читает.

— Что же Вы, Макар Борисович, без регистрации проживаете? — в её голосе прорезались менторские нотки. — Это у нас нарушение. Статья 19.15.1 КоАП РФ. Проживание гражданина Российской Федерации по месту пребывания или по месту жительства в жилом помещении без регистрации…

Она говорила это уверенно и жутковато, словно читала заклинание призыва демона бюрократии. Самого страшного демона в нашей стране.

Макар молчал, я нервничал, не понимая, зачем она нагнетает ситуацию.

— Мы Вас сейчас привлекать не будем, — смилостивилась она, выдержав паузу. — Но по-хорошему надо бы отметиться у нас в опорном пункте. Кто, откуда, с какими целями.

— Да я вот… — Макар замялся, изображая смущение законопослушного гражданина (или являясь им). — Мне нотариус сказал, что надо фактически вступить в наследство. Ну, знаете, дом в порядок привести, показать, что я забочусь об имуществе. Квитанции вот по коммуналке оплатить. У меня и квитки с собой, я скоро всё оплачу.

— Это хорошо, — одобрила Василиса. Тон «доброго полицейского». — Порядок должен быть. А то нам тут бродяжничество и всякие элементы не нужны. И так хватает проблем. Знаете, у нас тут небольшое ЧП возникло. По улице Сенной, дом номер девять. Заселился туда один…

Я перестал дышать. Пошла деза…

— Старик один, — продолжала Василиса буднично, словно обсуждала цены на картошку. — Въехал в дом без документов, без прав.

— Бродяга? — в голосе Макара промелькнул искренний интерес.

— Не совсем. Сторож наш с Пескосклада. Он не бездомный, человек безобидный, пожилой, но, отношения к дому никакого не имеет. Мы ему говорим, что мол, Михаил Анатольевич, это самозахват. Это даже можно как статью 139 Уголовного кодекса квалифицировать. А он… старый человек. Упрямый, вредный. Ничего не объясняет, только ругается.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Она выдала всю информацию в эфир. Вопрос только в том, какие будут последствия.

— Понятно, — медленно произнёс Макар. В его интонации что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Словно он сделал какие-то свои выводы. — Строго у вас тут.

— Порядок — основа жизни, — отчеканила Василиса. — Спасибо, что показали документы. Но Вы уж не затягивайте, пропишитесь. В администрацию сходите, встаньте на учёт, хоть временный, хоть постоянный. До свидания.

— До свидания.

Снова заскрипели половицы. Хлопнула дверь.

Я выдохнул, только когда увидел её силуэт, выходящий за калитку. Воздух со свистом вырвался из моих лёгких через плотно сомкнутые зубы. Я и не заметил, что, пока она говорила с чужаком, то практически не дышал.

На всякий случай мы с Василисой записывали каждый разговор. Мало ли что?

Василиса дошла до моего убежища и присела рядом.

— Ну что, как он тебе? — спросил я.

— Спокойный, дружелюбный, улыбчивый, уверенный в себе. Но только это ничего не значит. Люди уверены, что, когда увидят маньяка, распознают его с первого взгляда, но это не так. Каждый из фанатиков своего рода маньяк, а каждый маньяк живёт бок-о-бок с обычными людьми и никто из них даже не догадывается о том, что он за человек.

— Тоже своего рода «маскарад», — вздохнул я. — Сильно устала от всего этого?

— Есть немного, но нужно закончить раздачу наших посланий.

Здание администрации поселка Колдухин — кирпичное, советское, капитальное и совершенно безликое.

Я сидел в своей «Буханке», припаркованной чуть ниже по улице, и наблюдал.

Василиса остановилась, не доходя до крыльца, прислонила самокат к стене. С виду — обычная девушка, и обычный помощник участкового, приехавший по делам. Но я видел, что, стоя на крыльце, её рука чуть дрогнула, описывая в воздухе сложную кривую. Для прохожего ничего осмысленного, мало ли, вдруг человек просто разминает кисть. Для меня — явная магия.

— Что ты делаешь? — спросил я через наушник.

Она немедленно ответила тихим уверенным голосом:

— Разведку провожу.

— Что?

Она продолжила:

— Ну, смысл мне заходить, если проверяющего нет или он занят? Вот сейчас проверяющий идёт в кабинет к Павлу Семёновичу, — продолжала она. — Значит, самое время.

Я барабанил пальцами по рулю УАЗа:

— Жаль только, что у нас нет магии, чтобы определить фанатика от не фанатика.

— Потому что с точки зрения магии, он просто человек, — шепнула Василиса. В голосе скользнуло раздражение. — А фанатизм не имеет определённого магического фона. Да он даже не двоедушник, Вадим. Пустышка.

— Опасная пустышка.

— Всё, не мешай мне, я сама волнуюсь.

Это действительно проблема. Есть особые предметы, артефакты, способные выявить двоедушников, а также заклинания, распознающие вторую душу. Однако ни одна магия не способна уловить истинные убеждения.

Я отключил микрофон, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Теперь я был только слухом.

Звук шагов. Скрип тяжёлой входной двери.

— Здравствуйте, Антонина… — дежурная фраза приветствия. Антонина это та, на ком, по сути, держится работа администрации.

Стук каблучков по линолеуму. Пауза. Уверенный, но короткий стук в дверь начальственного кабинета.

Василиса и я уже вели разговоры о Павле Семёновиче. Наш глава администрации отличался крупной фактурой и тяжёлой одышкой. По этой причине мы его из списка подозреваемых исключили. Традиционно фанатики полными не бывают, не сочетается их агрессивный фанатизм с чревоугодием, добродушием и широтой души.

— Здравствуйте, Павел Семёнович. Можно к Вам на секунду? — голос Василисы стал звонче, официальнее.

— Знакомьтесь, это Дмитрий Георгиевич, — засуетился глава. Я прямо представил, как он вскакивает, пытаясь втянуть живот и тщательно выговаривал имя-отчество проверяющего. — Вот, проверяют нас, как мы тут работаем. А мы, Дмитрий Георгиевич, даже наладили межотраслевое взаимодействие между органами власти! Чтобы лучше, эффективнее…

Голос его дрогнул и оборвался. Видимо его мысли были заняты чем-то другим, и он не смог продолжить свою фразу.

— В общем, у меня короткий вопрос, — воспользовавшись паузой, перехватила инициативу Василиса. — Нас тут начальство с Беккер настропалило, ну, после того, как секта разъехалась…

— Да! — громко и даже как-то восторженно воскликнул Павел Семенович. Настолько громко, что звук ударил по ушам и я поморщился. — И это результат хорошей воспитательной работы! Мы придерживаемся только наших официальных религий! Поддерживаем их, проводим работу с населением, сотрудничаем с представителями… Православие там, ислам, буддизм…

Он снова сбился. Кажется, он пытался вспомнить конкретные примеры сотрудничества, однако в посёлке была только одна церковь и та в виде руин.

— В общем, в ходе профилактических мероприятий… — Василиса говорила чётко, как по писаному. Мы эту легенду репетировали. — У нас на улице Сенной, дом номер пять, самовольное вселение. Дед один туда проник и живёт. Без всяких правовых оснований.

Повисла тишина. Я напрягся. Сейчас решится — клюнут или нет.

— Как «дед»⁈ — в голосе Павла Семёновича прозвучал неподдельный ужас. — Почему «дед»? Зачем? Профессор Платон Аркадьевич⁈ Ах, ты же, мумия шумерская! Мы ж ему отдельный отапливаемый флигель с полным пансионом обеспечили!

Василиса искренне удивилась и немало этому способствовало то, что историю про профессора, который поднимает поселковое библиотечное дело, впервые слышала.

— Какой ещё профессор? Это никакой не профессор, это сторож.

— Что? Какой к лешему сторож? — возмутился Павел Семенович.

Я невольно подпрыгнул на сиденье, ударившись коленом о рулевую колонку при словах «к лешему…». Сердце ускорило свой бег.

Спокойно, сказал я себе. Это просто фигура речи и, в конце концов, обычное совпадение. По прошлой жизни у меня был коллега по фамилии Гусь и в его присутствии иногда кто-нибудь выдавал выражение «как с гуся вода» и «гусь свинье не товарищ», однако не имел желание обидеть носителя такой фамилии.

— Ну, как какой сторож… с Пескосклада, — терпеливо пояснила Василиса. Умница. — Живёт там такой… жил. Он дядька пожилой, ничего толком не объясняет. Не знаю, что на него нашло… В общем, он окопался по этому адресу.

— А кто его туда пустил? — всё ещё не понимал Павел Семёнович.

— Никто. Я же говорю, самовольное заселение.

— И ничего не объясняет?

— Ну, он говорит, но там всё больше непечатные выражения. Понять что-то трудно.

— И что ты предлагаешь?

— Ну, Светлана Изольдовна уехала в Краснодар, велела его пару дней не трогать. Вдруг он придёт в себя, ретроградный Меркурий закончится, Овен в доме Козерога, всё такое. В общем, его мозги на место встанут, и он сам уйдёт. А если не уйдёт, Павел Семенович, я Вас попрошу: мы вместе сходим, попробуем вразумить деда, хорошо?

— Конечно! — выдохнул глава с явным облегчением. В том числе и потому что это оказался не профессор и потому, что ему не надо было ничего придумывать, а только поучаствовать. — Мы всегда реем за контакт с народом!

— Радеем, — машинально поправила Василиса.

— Что?

— Радеем. Реет — это флаг, Павел Семенович. А душой и телом за народ — радеют.

— Короче. Печём… Печёмся за народ. Кхе-бкхе. Благодарю за службу, Василиса Александровна, — с трудом выдал из себя глава, пытаясь сохранить лицо. — Видите, Дмитрий Георгиевич, какие кадры растим? Будет не стыдно и на пенсию потом уйти. Ну, не сейчас, конечно, а когда придёт время. Заходите, Василиса, мы Вас всегда рады видеть!

Дверь хлопнула. Шаги удалились.

Через минуту Василиса уже катила свой электросамокат к моей машине. На фоне «Буханки», которая была буквальным олицетворением динозавров даже в рамках автопрома, её хипстерский транспорт смотрелся как айфон рядом с кувалдой.

Кстати, кувалда в некоторых случаях — ценнее.

Василиса с шумом затянула самокат в салон и плюхнулась на пассажирское сиденье, выдыхая.

— Фух. Казалось бы, такие простые дела, Вадим. А по ощущениям я как под асфальтовый каток попала.

Она стянула шапку, волосы рассыпались по плечам. В глазах плескалась усталость — та, что бывает не от физического труда, а от психологического напряжения, риска и необходимости общаться с не особенно приятными людьми.

— У тебя есть кофе? — спросила она с надеждой.

— Да, — кивнул я, запуская двигатель. Мотор заурчал, вибрируя всем кузовом. — Ну, не с собой, конечно, я же не инквизитор, в машине кофе варить. Я домой привёз несколько килограмм, хороший, зерновой, из Кубы. Поехали, сварю целый термос. Нам ещё вечером наши намеченные дома караулить.

Машина тронулась, переваливаясь через дорожные ямы.

Мы сделали перерыв и посидели дома, отдохнули, я смолол и сварил огромное количество кофе.

На запах кофе из подвала выглянул благоухающий чистотой помытого тела Руслан, но увидев Василису, нырнул обратно в свою нору.

Кузьма к кофе был совершенно равнодушен.

Мы с Василисой собрались и вышли, чтобы закончить наши приготовления, ведь кроме оповещения участников нашего шоу, надо было ещё и подготовить локацию, те самые, уже анонсированные подозреваемым, три дома.

Хотя бы это удалось мне взять на себя. Занимался этим я, а Василиса присматривала за улицей.

За короткое время я проник во все три намеченных дома, убедился, что они действительно не обитаемы (хотя это было понятно и так), оставил там приготовления. Причём самые мирные, никаких мин-растяжек, никаких ловушек или смертельно опасных сюрпризов. Наоборот, всё исключительно безопасно. Потому что цели превратить дома в западню не было.

В каждом случае на кровати где-то в доме оставался валик попавшейся под руку одежды и одеял, укрытый так, чтобы создавать ощущение, что тут спит человек. Ну или не совсем человек.

Все дома были заперты изнутри при помощи моих капель, и я проверил, что попасть внутрь хотя и возможно, но требует определённых усилий, что туда нельзя просто случайно зайти.

Проникновение требует целенаправленных, я бы сказал — злонаправленных действий. Так мы исключим фактор случайности, а также вариант (Василиса предположила), что фанатик подготовит и пошлёт на разведку кого-то постороннего и мирного. Например, за бутылку водки — отправит туда Михалыча.

В таком случае посторонний не пострадает, а мы при любом развитии событий получим информацию, за счёт самой сути плана, исходя из того в какой дом полезет «мирный».

Через пару часов мы уже сидели в машине, причём место выбрали такое, чтобы были видно одновременно все три «точки», три нашим домика.

Машина была на полном серьёзе защищена масксетью и двумя типами скрывающей магии.

Для любого прохожего, которого тут быть не должно, если бы таковой безумец забрёл в этот час в кусты, мы были просто сгустком теней, не заслуживающим внимания. Пустотой.

— Ты знаешь, что цифра три — сакральная для древнего эпоса, сказок? Три сына, три попытки, три котла у конька-горбунка? — спросил я Василису.

— Знаю, конечно, — ответила она. — А также знаю, что большая часть этих сказок — ни разу не сказки, а реальные истории. И ещё мне известно, что был один мужик, которые догадался эти все легенды превращать в сказки для детей. И он чёртов гений. Кто станет бояться сказок, кто станет воспринимать серьёзно то, что слышал перед сном от бабушки?

— Ну да, хорошая идея. Двоедушники постепенно перешли в разряд шуток и легенд. И все довольны.

…

Сидеть в засаде — особое искусство. Оно требует не столько терпения, сколько умения отключить внутренние часы.

Жизненный опыт научил ждать. Врать не буду, ни в одной из своих жизней я не был полисменом и никогда не бывал в полицейской засаде. Но общий принцип представлял. Моя стихия вода, вода может точить камень веками.

Перед нами, как на ладони, лежала улица Сенная. Три дома — пятый, седьмой и девятый, стояли тёмными монолитами. Сами дома и позицию мы выбрали так, чтобы видеть все входные двери.

В каждом из домов сейчас играла музыка. Но только очень тихо. Так тихо, что её не слышно с улицы. Чтобы услышать, надо прижаться ухом к двери. И вот тогда любопытному наблюдателю покажется, что в доме есть жизнь. Да, это всего лишь иллюзия, фантомное присутствие. Так уж вышло, что люди не умеют жить в полной тишине.

— Третий час ждём, — заметил я, глядя в тепловизор, который одолжил у лешего. — Как думаешь, может такое случится, что он не придёт?

— Придёт непременно, — твёрдо произнесла Василиса. — Такие фанатики ведь непоколебимы, неутомимо следуют своей цели, забывая обо всём остальном. Они не ищут понимания, не ведут разговоров с теми, кого считают монстрами, не стремятся меняться сами или постигать мир вокруг. Лишь одно желание руководит ими — уничтожить двоедушника. Это простая дорога, прямая и ясная. Здесь нет места выбору, Вадим. Нет сомнений, нет рассуждений. Их ведёт не разум, а пламя идеи, горящее ярче любого костра и несущее их вперёд подобно ветру, наполняющему паруса корабля.

Я снова посмотрел на улицу. Пустота. Тишина. Только ветер шевелит голые ветки деревьев. И вдруг…

Я медленно поднял руку, указывая вперёд.

— Движение. Девятый дом.

Сначала было ощущение, что просто показалось.

Мы договорились, что Василиса не будет без особой нужды применять магию разведки, чтобы этой самой магией нас не выдать. Только бинокли и тепловизор лешего. Но тепловизор не показывал чего-то определённого.

Мы с Василисой смотрели во все глаза, не дышали, не шевелились, только наблюдали. В какой-то момент я увидел, что одиночная тень отделилась от тени забора. Слишком тихо для человека. Слишком целенаправленно для зверя.

— Собака? — с сомнением спросила Василиса, хотя сама уже в это не верила, подалась вперед, ближе к лобовому стеклу машины и взяла прибор ночного виденья.

— Собаки не носят канистры, — прошептал я.

Тень скользнула к крыльцу дома и завозилась там.

Я ожидал попыток взломать замок или выбить стекло, однако ничего подобного не последовало.

Да, чужак какое-то время возился там, однако очень скоро стало понятно, зачем ему канистра. Фанатик действовал быстро и с устрашающей деловитостью. Дверь дома номер девять открывалась наружу, он ощупал петли и понял это, после чего оторвал от крыльца массивную доску и подпёр дверь, вклинив дерево в плоскость двери. И сделал он это быстро, ловко и почти бесшумно, словно проделывал подобное уже десяток раз.

Затем раздался тихий хруст стекла. Оно не разлетелось звонким каскадом осколков, а будто бы сдавленно выдохнуло. Разрушенной оказалась нижняя четверть оконной рамы около крыльца.

Я невольно присвистнул, звук утонул в тишине машины.

— Заблокировал выход, а теперь… Оп. Началось, — прокомментировал я, наблюдая, как тень замахивается.

Сначала он облил дверь, и мы с Василисой понимали, что жидкость в канистре — не святая вода. Там был бензин либо же, что более вероятно, солярка.

Бензин вспыхивает и даже взрывается, а солярка сама по себе не горит, зато отлично поддерживает горение. Проще говоря, если поджечь дверь, облитую соляркой, то гореть она будет жарко и мощно, но самого «поджигателя» не спалит, в отличие от бензина.

Однако одной только канистрой, которая была пластиковая и легла тут же в оконный проём, выливая остаток содержимого внутрь дома, дело не ограничилось.

Отступив на шаг, он достал из внутренних карманов куртки две бутылки с зажигательной смесью, заткнутых тканными лоскутами. Щёлкнул зажигалкой, в отсвете которой стало видно, что он снова облачился в балаклаву. Поджёг тряпки-фитиль одной бутылки, закинул в дом, потом следом почти сразу же — вторую, которую он кинул глубже, став к разбитому окну под другим углом.

Бутылка с зажигательной смесью, кувыркаясь в воздухе, влетела точно в разбитую часть окна. Если первая бутылка не вспыхнула, либо вспыхнула, но настолько не ярко, что это было не заметно нам, то вторая озарила окно вспышкой яркого света. Внутри дома заполыхало. После этого в проём полетела и сама пластиковая канистра с остатками топлива внутри.

Щедро. Чтобы наверняка.

— Мы точно не знаем, что за псих наш фанатик, но он действует как профи, — покачал головой я.

— Очень даже хорошо мы знаем, кто это, — голос Василисы стал сердитым, исчезли нотки усталости. — В этом суть метода, Вадим. И суть нашего плана. Это «Наследник».

— Ну, врать не буду, я рад, что это всё же не Котляров, — признался я. — Хотя, честно сказать, «Наследник» не был моим фаворитом в тотализаторе. Слишком уж он… правильный. Я думал, что это проверяющий, такой серьёзный, наводит страх на Павла Семёновича, спортсмен, стрелок и…

Договорить я не успел. В доме номер девять полыхнуло. Звук взрыва — глухой, объёмный хлопок долетел до нас с секундной задержкой. Окна мгновенно окрасились в оранжевый, пламя жадно лизнуло рамы изнутри.

Через несколько секунд занялись двери, массивные, старые, деревянные. Огонь добрался до дерева, облитого соляркой и теперь они жадно занимались жирными сполохами огня.

Прошла минута, другая. После вспышки я потерял из виду фанатика, не мог понять, где он. Может быть, спрятался около забора, в «мёртвой зоне», там, где мы не могли его видеть? Либо же сбежал и не стал смотреть на результат своих действия.

Человек, одержимый страстью видеть огонь, тот, кого называют пироманом, часто становится зрителем своего собственного творения, созерцая танец языков пламени. При этом он зачастую принимает участие в борьбе с порождённым собственным преступлением пожаром, так, словно он пытается бросить последний взгляд на чудовище, которое он сам выпустил на свободу.

Говорят, что в США был поджигатель, который даже получил почётную награду за тушение пожаров от мэрии города, в котором совершал свои преступления и считался чуть ли не героем. Пока кому-то в голову не пришла мысль, вернее вопрос — а не слишком ли часто наш героический Джон оказывается в нужное время в нужном месте?

В прошлый раз фанатик не ушёл с места преступления, от конюшни в Лабинке, где, собственно, он и засёк лешего.

А сейчас?

Я по-прежнему его не видел, не мог поймать в окуляры своего бинокля. Может быть, в Лабинке он остался не потому, что преступники тяготеют к месту преступления? Может быть, это его стандартный ловчий приём, попытка отыскать следующую жертву, исходя из того, что двоедушники могут знать друг друга.

Но сейчас, если он останется, его должны заметить местные, поскольку соседи сбегутся гасить пламя. Огонь — своего рода стихийное бедствие, он проявляет, кто есть кто.

Мы можем не любить своих соседей, причём по конкретным причинам. Музыка у них орёт, их кот гоняет вашего, сигаретный дым душит по утрам, свиньи воняют на сотню метров вокруг — настоящий характер проявляют лишь тогда, когда беда близка.

В людях сельских, пригородных, таится древняя солидарность: каждый пожар может стать последним, и спасают друг друга инстинктивно, по-простому, забывая прежнюю вражду.

Как бы там ни было, фанатика я больше не увидел.

На улице Желанной начали хлопать двери соседних домов. Кто-то истошно, по-женски взволнованно закричал: «Пожа-а-ар!».

Мы продолжали сидеть в машине. Во-первых, я не видел смысла принимать участие в тушении пожара. Я знал, что занялся он сильно, вёдрами и песком его не потушить. Во-вторых, не спешил выдавать нашу позицию. А вдруг фанатик всё же рядом?

Скоро около пожара засуетились люди, в отсветах было видно, что кто-то звонит в пожарную охрану. Пару мужчин дёрнули и свалили забор для упрощения доступа к дому.

Дом был построен из брусьев, обмазанных глиной, с деревянными полами и перекрытиями. Сейчас здание полыхало. От огня трещал старенький шифер на крыше, от него отстреливались куски, улетали во все стороны, а из образовавшихся дыр показывались языки пламени.

Через несколько минут карман Василисы осветился голубоватым светом экрана смартфона. Она поморщилась, глядя на имя вызывающего, и поднесла трубку к уху.

— Да?

Голос Беккер я слышал, даже не прислушиваясь. Светлана Изольдовна умела говорить так, что мембрана динамика вибрировала от командного тона.

— Василиса, ты там где? Не в опорнике?

Василиса посмотрела на наручные часы, мгновенно поменялась в лице. Из жёсткого оперативника она превратилась в сонную, только что разбуженную девушку. Актёрская игра уровня «Оскар», не меньше.

— Светлана Изольдовна… какой опорник, я же дома давно… — она показательно зевнула в трубку. — Вы время видели, двенадцатый час. Спать готовлюсь. Пижаму надела…

— Отставить пижамы и спать! — рявкнула трубка. — В гробу отоспишься. Надевай форму и скачи диким кабанчиком на улицу Сенная. Знаешь такую?

— Знаю… — протянула Василиса, закатывая глаза. — А что там?

— Пожар там! Макаровы мне позвонили. Пожарку вызвали, она уже едет, но пока они тележатся, ты должна быть на месте. Держать руку на пульсе, понятно? Чтобы, когда прибудут пожарные, ты уже на месте, лично контролируешь! Пулей туда! Не волнует, как ты успеешь, к самокату своему турбину приделай! Я утром в семь уже буду в опорнике. Не дай бог, поджог и это опять подростки шалят. Если это снова Витя, я этого козла юного точно на нары отправлю.

— Есть, Светлана Изольдовна.

— И сразу опроси соседей, кто что видел и рапорт составь по форме!

— Разрешите выполнять? — с неискренним рвением спросила Василиса.

— Давай, пулей!

Василиса сбросила вызов и посмотрела на меня. В отсветах разгорающегося пожара её лицо казалось удивительно красивым.

— Нам надо разделиться, — сказал я, — Ты и правда иди к месту пожара, тем более тебя начальство отправило. Чтобы тебя все видели, что ты прибежала по вызову.

— А ты куда собрался? — она уже натягивала форменную куртку.

— А я пойду заниматься бытовой алхимией.

— Чего?

— Буду готовить коктейли Молотова, — пояснил я. — План рождается на ходу, Василиса Александровна.

— Что у тебя там рождается, поделись?

— План-капкан! Хочу, чтобы его полиция официально арестовала. Убийства мы доказать не можем, но разве поджог не достаточная причина для того, чтобы его закрыть?

— А как ты на него это повесишь? Что ты там опять придумал, великий комбинатор? Говори, без этого я никуда не пойду.

— Я сделаю пару бутылочек с зажигательной смесью. И попрошу Кузю — он малый юркий, домовые везде пролезут, подбросить их нашему фанатику домой, в кладовую, и прикрыть полотенчиком. А ты со Светланой утром врывайся к нему с обыском.

— На каком основании? — Василиса на секунду замерла, обдумывая.

— Ну мы же с тобой знаем, что это он.

— Светлане нужен официальный повод для обыска, — сказала она с тем самым «умным» видом, который обычно означал, что она согласна, но должен же хоть кто-то соблюдать видимость законности. — Мы же не будем ей про нашу засаду рассказывать? И про провокацию с домами?

— Тебе официальный донос подходит? — усмехнулся я. — Напишу от имени возмущённого гражданина, который видел подозрительного типа с канистрой.

— Вадим, — поморщилась Василиса, открывая дверь «Буханки». — Сейчас это называется не донос, а «обращение граждан». Что за ретроградная терминология?

— «Наследник» сейчас на адреналине, он может и не понять, что его срисовали. Будет свидетель, которые его видел. Подойдёт?

— Он же был в балаклаве, — с сомнением сказала Василиса.

— А кто об этом знает, кроме него самого? Но одного свидетеля мало. Вы проведёте обыск и всплывут остальные детали. Железными доказательствами поджога будут бутылки. А там может ещё интересного что найдёте. Нож, пистолет, цветные свечи, уголь и так далее.

Василиса не стала спорить, открыла дверь и вышла из машины в ночь, в холодный ноябрьский воздух, пахнущий дымом и гарью.

Оставшись один, я достал телефон, нашёл в списке номер Олеси, дочери Тамары.

Она взяла трубку почти сразу же.

— Привет, Олеся.

— Здравствуйте, дядя Вадим.

— Вы не спите?

— Нет, у нас тут неподалёку пожар.

— А мама? Как она, кстати?

— Уже совсем хорошо и она тоже не спит, вышла на крыльцо.

— Можешь ей дать трубку?

— Да.

…

— Привет, Тамара.

— Привет, Водяной. Чего это ты на ночь глядя звонишь? Случилось чего?

— Случилось. Пожар видишь?

— Да, конечно, Сенная же близко и наш дом выше, с крыльца отлично видно. Даже думаю одеться и сходить посмотреть.

— Иди. То есть, об этом я и хотел тебя попросить. Тебе партийное задание.

— Какое ещё задание?

— Ответственное. Иди на пожар, поймай за рукав Василису, отведи чуть в сторону и скажи, что хочешь совершить донос… тьфу, то есть, дать показания.

— Какие к лешему показания?

— А вот леший имеет к этому самое непосредственное отношение.

— Какой ещё леший? Водяной, ты меня совсем путаешь.

— Давай по порядку. Начнём с того что у нас в посёлке завёлся фанатик.

— Ты что⁈ — её голос до этого момента сонный, ленивый и спокойный мгновенно превратился в голос человека обуреваемого одновременно и страхом, и гневом. — А раньше ты мне не хотел сообщить об этом, Вадим? А не когда у нас всё в огне?

— Горит всего лишь брошенный дом, не надо драматизировать. Сообщаю тебе — сейчас. Давай не отвлекаться. Далее. У нас в посёлке есть леший. Он подвергся нападению фанатика, и мы его спрятали.

— Впервые о таком слышу. Откуда у нас леший, если леса нет?

— Понятия не имею. Не важно. Ты опять отвлеклась. Так вот, фанатик поджёг тот дом на Сенной.

— Да? Ублюдок. А что леший? Его же там не было, верно? Вы же не в этом доме его прятали?

— Да, не было. Но фанатик думал, что он там был. А я хочу воспользоваться ситуацией и натравить на фанатика официальную власть. И мне нужна твоя помощь. Поможешь?

— У меня с фанатиками свои счёты. Помогу, куда я денусь, обещала же помогать тебе. Ой, все на русской бабе ездят, ничего без меня не могут, даже избу вон подожгли. Что дальше? Коня надо будет остановить и на нём в избу?

— Не надо никакого коня и к избе не подходи, у тебя стихия вода, тебе огонь, мягко говоря, противопоказан. Так вот, идёшь к Василисе и говоришь, что видела человека, который поджёг дом. Для тебя не будет проблемой соврать?

— Не надо мне идиотские вопросы задавать. Скажи лучше, кого я видела, кто фанатик? И — ты не хочешь сам его того… покарать? Например, утопить?

— Я стараюсь всё сделать по закону, а уже если не получится… Давай сначала попробуем легальный путь. Видела ты чужака, который в доме Раисы Никитичны живёт и представляется её внуком?

— Ну, я такого человека не видела. Но могу соврать, что видела. Есть фото, скинешь?

— Фото нет, но могу дать тебе описание.

— Описание не так интересно, как картинка.

— Зато более достоверно. Откуда бы у тебя быть его фото? Просто скажи, что это был незнакомый мужчина, приблизительно двадцать пять лет, ростом выше среднего, где-то сто восемьдесят сантиметров или выше, спортивного подтянутого телосложения, волосы светло-каштановые, слегка волнистые, красивая причёска, лицо овальное, но с выраженными скулами.

— Не спеши, я записываю. Скулы. Что ещё?

— Лоб средней высоты, без выраженных дефектов. Никаких шрамов, татуировок, ни усов, ни бороды, взгляд открытый, глаза серые, широко расставленные, нос прямой, средней длины, губы обычные…

— Обычные… Так? Кожа?

— Светлая, с лёгким загаром.

— Подбородок?

— Не широкий, но и не узкий, чётко очерченный. Одет был в синюю куртку, на руках перчатки. Прошёл в направлении… Ну, ты помнишь, где дом Никитичны?

— Помню, меня старая карга одолевала в своё время. Такое забудешь. В чём плюс нашего с тобой положения, Вадим, так это то, что мы гарантированно похороним всех людей-недоброжелателей.

— Ага, если фанатик нас не прибьёт. Возьми с собой дочерей, пусть они тебя прикрывают. Справишься?

— Не волнуйся, Вадим, сделаю, приметы записала. Она нормально отнесётся к тому, что я подсматривать буду?

— Мы же не в школе. Нормально всё будет. Чуть что, намекни, что тебя я послал.

Пожар на Сенной разгорался, а мне предстояло очень быстро найти пустые бутылки, компоненты и тряпку. Работа водяного, как выяснилось, требовала самых неожиданных навыков.

…

Через двадцать минут я получил от Василисы скупое СМС «Чужака на пожаре нет, Тамару допросила, протокол составила. Ещё две бабки тоже показали, что они его видели, одна даже что с факелом и демоническим смехом. Надо его дом взять под охрану, чтобы он не улизнул среди ночи».

Я мысленно кивнул. Надо. Всё надо. Сейчас вот я совершал фирменный трюк большинства владельцев отечественных автомобилей — сливал из бака солярку. В данном случае, свою.

У меня в хозяйстве нашлись четыре бутылки из-под пива, оставленные Русланом и мной.

Руслан спал, а Кузьма тихонько играл в какую-то игру про пиратов на плейстешене, крутил штурвал.

— Кузя, ты как себя чувствуешь? — спросил я, беря бутылки в руки.

— Нормально, а что?

— Тебе какого размера надо зеркало для твоего перехода?

Он нажал на паузу и задумался, но не особенно надолго:

— Перемещение домового зависит от мастерства.

— Кузя, это абстрактные рассуждения. Мне нужно, чтобы ты одному плохому человеку кое-что подбросил.

— Ты меня впутываешь в какие-то криминальные дела, Вадим? Не знал, что ты у нас… бандит!

— Я не бандит, а это не криминальные дела. Заканчивай игру, поднимайся на первый этаж.

В своём многоцелевом зале-кухня я расставил бутылки, предварительно их помыл и протёр, достал воронку. Чем разбавить солярку из бака, чтобы получился коктейль Молотова?

Залез в интернет.

Сколько бы мне не было лет, такую штуку мне доводилось делать впервые.

Поисковик на мой запрос ответ дал пространный. Рассуждения, форумы, споры, предупреждения о том, что такой коктейль — штука прямо не запрещённая, но не особенно законная.

Тоже мне, удивили.

Надо спешить, вдруг фанатик улизнёт. Теоретически он понимает, что кроме лешего в Колдухине есть ещё я. Следуя своей жажде гасить всех двоедушников он должен остаться, чтобы найти меня. Но, кто знает, что творится в голове у фанатика?

Я достал большой алюминиевый таз, смешал в банке из-под солёных огурчиков (0,72 литра) три ложки солярки, две — растворителя, взятого из запасов Руслана, ложку подсолнечного масла (другого под рукой не было) и половину ложки мёда.

Замешал. Получившуюся смесь вылил в выставленный наклонно тазик. Достал на всякий случай куртку, тушить, если что-то пойдёт не так, включил кран на небольшую струю воды, взял кухонную зажигалку и поднёс к поверхности состава.

К моей несказанной радости, получившийся состав вспыхнул сразу, и загорелся, причём на мой взгляд, слишком хорошо. Распространяя в процессе жирный чёрный дым, отчаянно чадя и даже в таком маленьком объёме не желая потухать.

Я знал, что просто вылить в раковину его нельзя, он будет течь и гореть. Поэтому магией Водяного вытянул из раковины несколько литров воды и сформировав из неё нечто вроде выгнутой крышки толщиной в несколько сантиметров (она получилась ужасно тяжёлой), накрыл огонь.

Пламя, лишившись источника кислорода, почти сразу же погасло, напоследок выдав густые клубы дыма и пара.

— Что ты творишь, Водяной⁈ — возмутился Кузьма, которые, оказывается, наполовину показался на лестнице в подвал и застыл в таком положении, изумлённо смотря на мои манипуляции.

— Кое-какой план реализую, Кузьма. Так что ты мне скажешь про перемещения свои? — спросил я, доставая пятилитровую кастрюлю.

Кузьма промолчал.

Тем временем смешал по своей авторской рецептуре порядка двух с половиной литров адской смеси, прямо в кастрюле. Взболтал, аккуратно перелил в бутылки, отыскал новенькие кухонные полотенца, нарезал широкими полосами, заткнул стеклянные ёмкости. Выглядит правдоподобно. Протёр каждую бутылку остатками полотенца, чтобы стереть все приобретённые ими отпечатки пальцев.

Состав остался, я без колебаний вылил его в раковину и стал тут же мыть таз, кастрюлю, воронку, банку, длинную ложку и иные принадлежности. Всё то, что я испачкал этой вонючей дрянью, живо представляя, что полиция придёт в гости ко мне самому и то, что они увидят, покажется им крайне подозрительным.

Моющее средство для посуды состав практически не смывало, запах и жирные следы оставались на посуде.

Я ругнулся, достал жидкое хозяйственное мыло, щедро налил на губку и стал перемывать мыльной пеной. Получилось лучше, хотя дом своими экспериментами я всё равно завонял. Сказывается отсутствие минимальной теоретической подготовки, много лишних телодвижений, много лишних следов.

Ну ладно, запах — дело приходящее и уходящее. Проветрим.

Бросив помытую посуду, я вытер руки и надел одноразовые хлопчатобумажные перчатки, взял бутылки именно ими, бдительно следя, чтобы на стекле не осталось моих отпечатков.

Взял новый фиолетовый мусорный пакет и осторожно, чтобы не разлить и не разбить, поставил туда готовые «к употреблению» бутылки. Завязал, чтобы они не источали запах.

— Так что?

Кузьма всё это время следил за моими действиями.

— Ты так и не объяснил, что ты творишь, Водяной? — насупился он. — Телевизор купил большой и красивый, это хорошо. Приставка тоже, кашка сладкая… И вдруг оказывается, что под маской доброго хлебосольного хозяина скрывается коварный поджигатель?

Его губа задрожала, а на глазах выступили слёзы.

— Нет, Кузьма. Я не злодей. Помнишь, я тебе говорил, что в посёлке бродит фанатик?

Домовой молча кивнул.

— Так вот, мы с Василисой его ловим. Он недавно пытался убить лешего.

— Лешего? У нас есть леший? Я всех в посёлке знаю. Кто леший?

— Тебя только это волнует? Ну да, есть. Я сам не знал. Он не в посёлке жил. Дело не в лешем. Мне нужно, чтобы ты подбросил в дом фанатику эти бутылки. Просто оставил их там в кладовке какой-нибудь или в самом дальнем углу. Но надо это провернуть так, чтобы ты сам не пострадал.

Кузьма шумно выдохнул, его плечи опустились, домовой робко уточнил:

— То есть, ты не поджигатель, Водяной? Ты знаешь, домовые до одури поджигателей не любят. Мы же обитатели дома и тот, кто покушается на дома… Это чистый изверг.

— Нет, я не поджигатель. Да и странно это было бы, Водяной — поджигатель. Веришь мне?

— Ладно, верю.

— Поэтому возвращаемся к вопросу — какое зеркало тебе нужно для перемещений?

— Зеркало нужно, чтобы войти в дом, — терпеливо пояснил Кузьма

— А я как сказал?

— Послушайте внимательно, добрый Водяной. Дело вовсе не в твоём понимании процесса. Я способен исчезнуть отсюда мгновенно и очутиться в пространстве между зеркалами, откуда смогу выбрать любое подходящее и появиться оттуда. Единственное условие — зеркало должно быть достаточно большим, чтобы я мог пройти сквозь него. Сам факт наличия зеркала для старта пути совершенно необязателен.

— А мы сможем сделать так… Подъедем к нужному дому, я разведаю, там ли он, ты проникнешь, оставишь пакет… Только ради всех сил Прави, не греми им! Оставишь и телепортируйся обратно?

— Да, такое вполне возможно. Только не понимаю, зачем такие сложности, я могу отсюда смотаться туда-обратно и всё.

— Затем, что там живёт фанатик. Вдруг он тебя заметит и хуже того, поймает? Нет, надо действовать наверняка. Подъедем к дому, я разведаю, что всё безопасно и буду тебя прикрывать.

— Ладно, тогда поехали, — согласился Кузьма.

Я, не снимая перчаток, нёс пакет, Кузька топал за мной следом. Он был босым, но, когда я предложил ему обуться, отрицательно мотнул головой.

После поворота на улицу, где располагался дом покойной Раисы Никитичны, я выключил фары и остановился, не доезжая до него пары сотен метров.

Мне определённо надо подобраться поближе, но я очень боялся быть обнаруженным. Сейчас все приготовления могут пойти насмарку, и фанатик просто улизнёт.

Не исключено, что он уже сбежал, закончив, как ему кажется, дело с лешим.

Да не… успокаивал я себя. У него теперь новое дело, убийство водяного. Не должен.

Кузьма, который вольготно сидел на пассажирском сидении, заерзал в нетерпении:

— Ну и чего мы стоим? Или уже надо начинать? Давай пакет.

— Нет, погоди. Думаю, как подобраться поближе.

— А чего ты думаешь, Водяной? Используй воду, она же твоя магия.

Я покрутил головой. Воды нужно было много… Можно было бы вытянуть воду прямо из земли, но это требовало времени.

Зато рядом, за забором, был уличный душ. Простая двухсотлитровая бочка, с чуть помятыми боками, поставленная на опору, сваренную из четырёх металлических труб. Всё это дело украшено полиэтиленовыми занавесками с изображением Боба Марли.

Во всей этой композиции меня, само собой, интересовала только вода, которую из душа забыли слить.

Бочка заливалась сверху, туда просто воткнут шланг и теперь, под покровом ночи эту воду, которой оказалось около ста литров, я и извлёк из бочки и сформировал из неё большущую каплю.

Не люблю творить фокусы с водой, тем более, если их могут увидеть посторонние. И всё же домовой прав, это действенный и бесшумный метод.

Гигантская капля неспешно пролетела над забором и оказавшись рядом с кормовой частью моего сухопутного транспорта, упёрлась в него и стала толкать, так что я только подруливал.

Получилось бесшумно, но довольно медленно.

Тем не менее, так мы доехали поближе к дому Раисы Никитичны.

Я плавно опустил каплю в местную канаву, позаботившись о том, чтобы не издавать громких звуков, но не всю, оставил себе литров десять, сформировав каплю поменьше.

Теперь на эту каплю я применил магию «око», превратив его в нечто наподобие висящего в воздухе глаза, полностью состоящего из воды. «Око» можно делать разного размера, но чем оно больше, тем лучше видно. Такой здоровенной бандурой я могу рассмотреть всё, что мне нужно, с большой высоты и не подлетая близко.

Ощущения, когда подключаешься к «оку», странные. Я вижу то что видит «око», словно это был мой собственный глаз. При этом я не перестаю видеть обычными глазами и всё же мозгу трудно обрабатывать две картинки одновременно. Они накладываются и мешают, поэтому при подключении к «оку» я прикрывал глаза, чтобы видеть только то, что видит водяная магическая линза.

Была ночь, но не кромешно-тёмная, а лунная и при желании моё «око» можно было принять за небольшой назойливый НЛО.

Этим глазом, как дроном, я стал кружить близ дома, где должен быть фанатик, надеясь, что смогу его засечь. Кузьма молча, но с большим интересом следил за моими выкрутасами.

И вот когда я уже разочаровался и решил, что мне всё-таки придётся загнать в дом несколько десятков капель. Затем формировать «око» внутри дома, серьёзно рискуя, что меня раскроют, наконец-то увидел фанатика через окно кухни.

Он сидел и пил кофе. Лицо у него было не сказать, чтобы злое, но ожесточённое, опасное, неприятное. Совсем не такое выражение он делал, когда я пришёл к нему в гости как почтальон, чтобы прощупать его.

Интересно, он тогда опознал, что это он в меня стрелял на Пескоскладе?

Глядя на его лицо, мне показалось что да. Он мастер артистизма, притворяется хорошим милым парнем, а сам деда в брошенном доме пытался сжечь. Вернее сказать, он думает, что сжёг.

Значит, смотрел тогда на меня и планировал, как после лешего придёт за мной? И всё это с открытой улыбкой на лице? Бррр. От этих мыслей меня передёрнуло.

— Ну что, — вывел меня из задумчивости Кузьма. — Я пойду выполнять свою миссию?

— Нет, погоди. Он на кухне сейчас, не спит. Давай дождёмся, пока уснёт.

— А чего тянуть? Зеркало там есть, давай пакет с бутылками. Закину и засяду в GTA играть!

Мне пришлось развеять око и получившуюся каплю опустить в стоящую возле соседского дома миску для гусей. Вода немедленно смешалась с грязью, оставленной пернатыми за день.

Я щёлкнул светом, достал внутреннего кармана блокнот с коротенькой ручкой и грубыми росчерками стал рисовать дом.

— Смотри, Кузьма. Вот кухня. Вот прихожая, там на стене зеркало. Тебе, чтобы пройти мимо него в комнату и оставить там пакет, придётся проскользнуть практически за его спиной. Это крайне опасно.

Я поставил на схеме жирную точку, означающую положение фанатика в доме.

— Да ну? — хмыкнул Кузьма. — А ничего, что там в шкафу есть ещё одно зеркало, ростовое? И ещё одно в спальне, но оно маленькое… Я все эти дома знаю, как свои собственные карманы.

— Кузьма, не хочу тебя обидеть, но ты наверняка и сейчас не знаешь, что у тебя в карманах.

Кузьма полез в карман и достал оттуда смятую обёртку от шоколадки.

— Что? — пробурчал он. — Я помнил, что она там… Просто выкинуть забыл. Я вообще-то домовой, могу становится невидимым, правда, ненадолго, секунд на пятнадцать. Ты знал об этом?

— Знал, конечно, только это же фанатик. А вдруг у него артефакт, который тебя запеленгует? Мы до сих пор не установили, как он охотится, но двоедушников он вычисляет с пугающей точностью.

— И что ты предлагаешь? Тут сидеть, как сычи? — Кузьма моментально расстроился от того, что наше дело застопорится.

Я открыл бардачок и подал ему упаковку мармелада:

— На, это тебе, угощайся.

— Я такие не люблю, — недовольно заявил мне Кузя, но упаковку вскрыл и закинул в рот сразу три штуки.

Я с трудом сформировал каплю, а из неё «око», используя грязную воду из гусиной миски.

«Око» обогнуло дом.

— Так, Кузьма! Ключ на старт. Он вышел из дома, пошёл в туалет. Давай, в темпе вальса, на тебе перчатки на руки, пакет под креслом! Да не греми ты!

Через «око» я с волнением следил, как внутри дома скользнула тень. Скользнула, пропала, и всё, никакого движения.

Кузьма, по нашей договорённости, должен был вернуться домой, а не в машину, хотя бы, потому что тут не было зеркала подходящего для него размера.

И всё же я волновался. Мало ли что Кузьма выкинет? Василиса права, он немного с придурью, доверять ему серьёзные дела опасно. С другой стороны, он единственный двоедушник с уникальным навыком перемещения между домами и громадный опытом хищений. Подбросить что-то не должно составить ему труда.

Я проследил за тем, что фанатик вернулся в дом и что никакой странной активности за этим не последовало. То есть, Кузьма не попытался напасть на него или сотворить иную глупость.

Я выдохнул. Не отключаясь от «ока», хотя его удержание и требовало постоянных усилий (и вечность удерживать висящим в воздухе «око» весом в пятьсот грамм я бы не смог), нащупал телефон и набрал Руслана.

Он долго не брал, а когда ответил, голос его был сонный, он зевал и растягивал слова.

— Привет, Руслан. Далеко там Кузьма?

— Не знаю… Не вижу его.

— Позови, пожалуйста.

— Кузьмааааа!!! — протянул он. — Кузя. Можно я съем твои пряники?

— Нет, нельзя! — голос был еле слышен, но его владелец приближался к телефону.

— На, поговори, тебе Вадим звонит. Кстати, ты когда свой мобильник заведёшь?

— Да… — Кузьма взял телефон как ни в чём ни бывало, словно не выполнял опасное и важное поручение.

— Оставил посылочку?

— Да. В платяном шкафу нижний выдвижной ящик, который заедает. За туфлями Раисы Никитичны, новыми, кстати и даже ни разу не использованными, положил пакет. Пойдёт?

— Да, вполне. Ну всё, сиди, пожалуйста, дома, больше никуда не ходи.

— Ладно… Но, сначала ты скажешь, куда спрятал от меня печенье, изверг⁈ Я видел, оно ещё было. Или это сонный барсук его сожрал?

— Нет, это я переложил, оно в холодильнике.

— На кой черт ты его в холодильник положил, Вадим?

— Это заначка, но чтобы ты не съел её.

— Спрятал от меня? — обвинительным тоном пожурил меня Кузьма. — Для кого? Если для Василисы, я пойму.

— Нет, это для тебя.

— От меня, но для меня? Что-то ты темнишь, Водяной!

— Это просто стратегический запас на особый случай. Такой, как сейчас.

— Ты просто не жмись, покупай больше и не будет проблем. Если у тебя всё, то отбой, а то мне надо успеть отнять у этого сонного барсука джойстик, пока он свой дурацкий «Мортал Комбат» не запустил.

— Всё. Спасибо тебе за помощь, Кузя.

— Спасибо с молочком не съешь. Печенье с тебя. Если хочешь порадовать, то я люблю такое кругленькое, с кусками шоколада внутри.

— Всё будет, Кузя. Всё будет.

Я остался караулить фанатика.

Машина у меня стояла таким образом, что я видел оттуда только боковой участок забора домохозяйства, не более того. Поэтому мне пришлось, скрепя сердце, покинуть анатомичное кресло моего транспорта. Выйти из машины и обойти пешком вокруг, по огородам, занять позицию в кустах напротив дома. Собаки лаяли, но не на меня, а переругиваясь между собой, потому что были разбужены рёвом пожарной машины в другой части посёлка.

Тут всё было тихо, моё местоположение было до поры до времени тихой гаванью, в стороне от основных событий.

Я устроился в засаду по ту сторону дороги по отношению к дому фанатика. Там был пустырь, поросший терновником, оттуда открывался вид на дом, и в особенности — на входную дверь.

Хорошо, что догадался прихватить с собой термос с остатками кофе. Он мне пригодился.

Было холодно. Даже мне, как двоедушнику, способному без вреда здоровью торчать в холодной воде сутками напролёт, было зябко и неприятно. Греться я мог только кофе, да и всеми моими доступными развлечениями, кроме наблюдения за домом из кустов, был телефон.

Сидел я на корточках, время от времени меняя положение тела, телефон запускал, настроив яркость на минимум, спрятавшись за кустами и прикрываясь полами куртки.

Какое-то время я обменивался с Василисой СМСками, потом она всё же легла спать. Очень ненадолго, потому что рано утром ожидалась Светлана Изольдовна.

Василиса передала ей оперативные данные, показания Тамары и двух бабок (умолчав про то, что одна из бабок якобы видела парнишку с факелом наперевес). По телефону участковая пообещала, что всем покажет по прибытии утром Кузькину мать.

Само собой, речь шла не о нашем Кузьме.

Ночь тянулась бесконечно, время от времени я создавал «око» и облетал дом. Фанатик давно погасил свет, никак себя не проявляя. И всё же я боялся, что он окажется умнее меня. Что усталый я потеряю бдительность, а он, в предрассветный час заловит меня как кота в мешок и всё, отплавался водяной.

За всю ночь я не сомкнул глаз, пару раз менял позицию, удерживая дом под присмотром.

Незаметно для меня небо стало светлеть.

У дома покойной Раисы Никитичны было тихо, той особенной, напряжённой тишиной, которая бывает перед грозой или перед хорошей дракой. Я зевнул и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.

И хотя в горле першило, видимо, я надышался холодного ночного воздуха, ноги гудели и в голове был гоголь-моголь вместо мозгов, хотя челюсти болели от зевоты, я всё равно чувствовал себя огурцом.

Хорошо иметь молодое тело, чёрт подери!

По официальной версии для Светланы Изольдовны, я, добропорядочный почтальон Вадим Купалов до утра наблюдал за домом подозреваемого. Всё это практически в рамках личной инициативы (по просьбе Василисы), ночь напролёт мёрз в кустах, осуществляя ответственный гражданский контроль аки бешеный идейный дружинник.

Вскоре к дому с тонким визгом тормозов подкатил полицейский УАЗ — машина самой Беккер, которая немедленно оттуда выпрыгнула.

Участковая хмурила брови так, что между ними пролегла глубокая складка. Следом за ней из машины вылезли Василиса и два оперативника из райцентра.

Эти двое заслуживали отдельного внимания. Если бы не кобуры под мышками, я бы принял их за типичных клиентов местного ларька «24 часа». Треники, кожанки, слегка помятые лица, не обезображенные лишними размышлениями о смысле бытия.

Именно таких меньше всего хочется встретить в тёмной подворотне.

Зато конкретно в них неопытный взгляд никогда не заподозрит матёрых бойцов правопорядка. Они замаскировались под свою «клиентскую базу» до неотличимого состояния. Хищники в шкуре других хищников.

Я выбрался из кустов и поспешил к Светлане.

Подавив в себе, желание выполнить воинское приветствие, всё же у неё был очень бравый и пугающий вид, вытянулся перед ней, руки по швам.

— Ну что, добровольный помощник полиции, докладывай!

— Сидел здесь по просьбе Василисы, караулил, — я изобразил самую невинную улыбку, которая соответствовала статусу почтальона, а не двоедушника «на опыте». — Этот парнишка тут, никуда не уходил. Спит, наверное. Свет в окнах погас в два сорок ночи.

— Ну спасибо, гражданский, — воинственно ответила Светлана Изольдовна, поправляя кобуру. — Теперь постой в сторонке, пока большие дяди всё сделают.

Сейчас наш участковый напоминала валькирию, которая по какой-то случайности была принята в ряды полиции.

— Свет, — подал голос один из «оперов», лениво почёсывая щетину. — Тебя не смущает, что у нас ордера нет? Дело, конечно, твоё. Но прокурор потом нас за это дело…

— Он в этом доме не зарегистрирован, живёт незаконно, — отрезала Беккер тоном, не терпящим возражений. — Василиса на днях проводила обход, зафиксировала этот факт. К тому же у меня есть свидетели — Тамара Крикунова вкупе с парой старушенций, которые показали, что поджог совершил он. Так что давайте, мальчики, берите голубчика. Под мою ответственность.

Оперативник переглянулись и пожали плечами, смиряясь с проявлением этого упрямства и даже где-то деспотизма. Они понимали, что ответственность лежит на ней, значит она может принимать решение.

— Ладно. Но, Свет, ты машинку-то убери, а то встали как на параде. Спугнём, если уже не спугнули.

Светлана послушно кивнула, прыгнула в машину и перегнала УАЗик к забору соседнего дома.

Оперативники обменялись парой фраз, причём говорили настолько тихо, что мне не удалось услышать ни слова. В их движениях появилась та ленивая грация, с которой дворовые коты выходят на охоту за зазевавшимся воробьём.

Они без стука вошли во двор.

Я, Василиса и Светлана остались у калитки, наблюдая. Один из оперов, нарочито топоча, подошёл к двери. Второй бесшумно скользнул в «мёртвую зону» у стены — так, чтобы из окна его не было видно, однако он мог контролировать вход.

— Слышь, сосед, мля! — скандально заорал первый и застучал кулаком в дверь, и я невольно восхитился актёрским мастерством. Голос звучал густо, быдловато и с той ноткой пьяной агрессии, которая на генетическом уровне понятна любому русскому человеку. — Ты у мамки моей взял компрессор! Мать говорит, что не отдаёшь. А ну отдавай компрессор, падла, а то хуже будет!

За дверью послышалась возня. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и на пороге возник Макар — заспанный, в футболке, с лицом человека, который пытается собрать реальность в единое целое.

— Вы что⁈ — голос фанатика был наполнен возмущением. — Какой ещё компрессор? Вы ошиблись адресом, я ничего…

— Ты чё, хочешь сказать, что мать моя врёт? — рявкнул первый оперативник и ловко сцапал правую руку Макара, одновременно чуть потянув его вперёд.

В это время, воспользовавшись растерянностью фанатика, его атаковал второй оперативник. Короткий, резкий удар в солнечное сплетение заставил Макара замолчать. Он сложился пополам, как перочинный ножик, жадно хватая ртом воздух. Оперативник действовал буднично и профессионально: рывок, залом руки… Первый привычным отработанным движением прижал его к дверному блоку, второй щёлкнул наручниками. Макара усадили на пыльные доски крыльца.

Первый оперативник с обманчивым дружелюбием похлопал его по плечу, а на деле — блокировал на случай, если задержанный захочет проявить молодецкую удаль и сбежать.

Второй оперативник уже был внутри дома. Через минуту он вышел, неся в руках полупрозрачный фиолетовый пакет. Внутри звякнуло стекло. Четыре бутылки с мутной жидкостью, из горлышек которых торчали плотно скрученные тряпки. Даже здесь, у калитки, чувствовался запах солярки.

— Ой, а что это у нас такое, любезный? — спросил второй опер, источая обаяние и улыбаясь неполным комплектом зубов. — Давайте угадаю — крафтовый самогон? Нет, не подсказывайте! Вы учитель химии и это безобидные реагенты из набора «Юный химик»? Нет. Значит, это бензин для зажигалок, купили на Алиэкспресс по акции, в таре с необычным дизайном? Нет? Это пиротехника на Новый год, который ещё нескоро, заранее запаслись? Или нет, последний вариант — это Вам подбросили?

По мере разговора мы трое, я, Василиса и Светлана Изольдовна постепенно вошли во двор и дошли до крыльца.

Фанатик затравленно огляделся, бросил взгляд на меня, повернулся к оперативникам.

— Я не понимаю, о чём идёт речь! Я невиновен! — прохрипел Макар, крутя головой и пытаясь понять, кому именно транслировать своё возмущение. — Это провокация!

Оперативники переглянулись и заржали. Смех был недобрым.

— А ведь это была провокация! — явно подражая кому-то, сказал первый оперативник. — Это вражеская подлая акция!

— Тебе, Серый, надо было в театральный поступать, — заметил второй, который всё ещё аккуратно держал пакет. — То компрессор у тебя, то цитаты из Ильфа и Петрова. Растрачиваешь ты свой талант на ерунду.

— Так, всё, стоп! — скомандовала Светлана, входя в роль хозяйки положения. — Отставить Ильфа и Петрова. Пакет тащи назад, мы его будем находить и изымать по всем правилам науки и техники. Гражданские покидают место проведения ОРМ. Вадим, это я про тебя, если ты не понял намёка. Спасибо за бдительность, свободен. Потом грамоту тебе выпишу за спасение утопающих. А ты, Василиса, пройдись по улице, приведи не слишком старых понятых. Двух. Обязательно с паспортами. Сейчас мы всё будем долго и нудно оформлять. Протокол, опись, изъятие.

Я кивнул. Спорить с властью, когда она и так на твоей стороне — дурной тон. Тем более что я как мавр, своё дело (и притом, не одно) уже сделал, можно и уходить.

Выйдя за калитку, я дошёл до машины, устало плюхнулся на водительское кресло, однако мотор заводить не спешил. Достал телефон. Непослушными пальцами нашёл номер Дениса Зимоградова.

— Мы взяли фанатика, — сказал я, едва он взял трубку. — Вернее сказать, его полиция взяла.

Потребовалось пару секунд, чтобы смысл этой фразы дошёл до него.

— Купалов… — голос инквизитора Зимоградова был пропитан усталостью и раздражением. — Я же просил без меня ничего не предпринимать. Неужели так трудно ничего не делать? В мире полно людей, которые ничего не делают, хотя должны действовать, а от вас даже этого не требовалось. Просто посидеть на филейной части ровно и всё?

— Нас ты, конечно, попросил, — парировал я, глядя, через лобовое стекло, как Василиса быстрым шагом удаляется по улице. — Но фанатик-то активно действовал. Он пытался сжечь лешего. Мы сработали на опережение.

В трубке повисла пауза. Мне показалось, что в это время Денис трёт переносицу.

— Что там у вас за бразильские телевизионные страсти? Лешие, поджоги, полиция, гвардейцы кардинала… Ладно, как бы там ни было, я уже еду. В пути. Ждите и, ради всего святого, не надо больше никаких фокусов до моего приезда.

— Постараемся, — буркнул я и нажал отбой.

Очень хотелось спать. Но вместо того, чтобы направиться к дому, где была кровать и слегка шумные соседи, я направился на работу. Почему? Да потому что было утро, начинался рабочий день.

У крыльца почты я зевнул так, что челюсть хрустнула. Толкнув дверь, преодолевая сопротивление пружины, зашёл внутрь.

— Доброе утро! — поприветствовал я свою начальницу, стараясь показать бодрость, которой в действительности не испытывал.

— Кхм! — Мария Антоновна, начальник нашего отделения связи, почётный ветеран, дама, по её же словам «в меру упитанная и в самом расцвете сил», возвышалась над стойкой, как древняя богиня правосудия, только без повязки и меча. Она сканировала меня, как рентген.

— Доброе! Только ты почему весь из себя не выспавшийся, почтальон Купалов? — строго спросила она. — Что случилось? Не вижу, чтобы ты в соответствии со своим возрастом танцевал до упаду, пил и обнимался с девушками. Больше похоже на то, что ты лунатил и прошёл двадцать пять километров.

Мозг, на данный момент вязкий, как озёрный ил, начал лихорадочно перебирать варианты лжи.

Можно было сказать, что у меня дома случилась коммунальная катастрофа, например, прорвало трубу. Классика? Хотя, если подумать — шляпа. Я бы просто перекрыл входной запорный вентиль и всё. К тому же это дом, а не квартира, чего переживать, я ведь никого не залью? Это было бы убедительно для Лобни. Сказать, что у меня заболел зуб? Принял бы анестетик и лёг спать, а сегодня уже мчался бы к стоматологу. Играл в компьютерные игры? Ерунда, она уже знает мои пристрастия и игромании среди них нет.

— Вы про пожар слышали? — спросил я бабу Машу, решив сказать правду.

— Конечно, Вадим, шутишь? Сенсация номер один в нашем поселковом рейтинге новостей. А что?

— Из-за этого пожара Василиса меня попросила помочь. Не лично ей, а как помощник полиции, — я сказал Марии Антоновне почти правду.

Иногда это срабатывает лучше любого заклинания.

— В чём помочь? — Мария Антоновна прищурилась. В её взгляде мелькнуло что-то хищное, сродни интересу щуки, заметившей блесну.

— Ну, там Светлана Изольдовна подозревает в поджоге одного паренька…

— Витьку, что ли?

— Какого Витьку⁈ Нет, приезжего какого-то. Ну и меня попросили покараулить, чтобы он не сбежал. Хотя понятия не имею, что бы я делал, если бы он побежал.

— А не дом ли это Раисы Никитичны? — вкрадчиво уточнила она. — Куда прибыл наследник ейный, блудный внук?

Я замер. Не припомню чтобы делился информацией с бабой Машей. Сама откуда-то узнала.

— Да, а откуда Вы…

— Дедуктивный метод! Да и не так много новых лиц в посёлке. Ладно, герой, иди работай. Письма сами себя не разнесут.

Выйдя из почты, я поёжился. Но разносить почту сразу не пошёл, а направился в соседнее здание — ДК «Октябрь».

Здесь царила другая жизнь. Если на почте правили порядок и бюрократия, то здесь балом правил хаос, причём творческий.

Сейчас зал Октября был репетиционной комнатой «Амбар-Драйва», тут было накурено, несмотря на все запреты. Музыканты настраивали свои инструменты.

— Здорово, народ! — крикнул я, приветствуя полноправных хозяев ДК.

Дядя Толя, художественный руководитель этого ансамбля, кивнул мне, не переставая подкручивать колок.

Я подошёл ближе, делая вид, что интересуюсь аппаратурой, и ловким движением, которому позавидовал бы любой карточный шулер, сунул ему в руку прохладную стеклянную тяжесть.

Дядя Толя скосил глаза и спросил шёпотом:

— Что это, Вадим?

— Это коньяк, — так же тихо ответил я.

— Да ну? — дядя Толя изобразил изумление вперемешку с сарказмом. — А я-то, грешным делом, подумал, что это чай в стеклянной бутылке с акцизной маркой. Понятно, что коньяк. Пояснения будут? Или это гуманитарная помощь работникам культуры от почтовой службы?

— Ну, как же? — я улыбнулся одними уголками губ. — Я же спор проиграл. По обучению Виктора гитаре. Должен ящик. Но отдаю по частям, в рассрочку.

— В рассрочку? — дядя Толя ловко спрятал бутылку во внутренний карман висящего на спинке стула пиджака.

— Именно. Исключительно из человеколюбия. Чтобы ты, дядя Толя, не погубил в себе отдельно взятого деятеля культуры от передозировки благородного напитка в организме. Как минимум мне надо, чтобы ты дожил до концерта к открытию ДК.

Дядя Толя хмыкнул, одобрительно похлопав меня по плечу:

— Рад, что ты добровольно признал свой проигрыш, Вадим. Сознательность украшает мужчин. Даже больше, чем шрамы.

Закончив с алкогольными долгами перед дядей Толей, я и правда совершил объезд поселения, раздавая редкие письма, газеты и иные «отправления».

Завершив этот ежедневный ритуал, я подкатился к опорнику. Судя по тому, что УАЗика участковой тут не было, они всё ещё оформляют фанатика по линии поджигательства.

Как только я заглушил мотор, на меня моментально навалилась тишина. Как вата, как одеяло.

Спать хотелось невыносимо. Глаза слипались, будто веки смазали канцелярским клеем, но я держался. Не спать, не спать… Надо просто подождать Василису, чтобы узнать, как всё прошло… Не спать…

Внезапный хлопок по плечу заставил меня вздрогнуть всем телом. Я дёрнулся, рефлекторно схватился за руль, повернул голову вправо и…

На меня смотрела Василиса. Вид у неё был бодрый, сердитый и до неприличия красивый на фоне обшарпанного салона УАЗа.

— Вадим! — её голос звенел, как натянутая струна. — Ты чего тут дрыхнешь?

— Я не сплю! — рефлекторно ответил я, мотая головой, чтобы прогнать туман. Голос хрипел. — Я просто… ждал тебя, задумался.

— Ага, не спит он, — фыркнула Василиса, поудобнее устраиваясь на пассажирском сидении. — Ты храпел. Причём с переливами. Тебя половина улицы Краснопартизанской слышала. Опера даже спросили, водятся ли у нас медведи?

— Это поклёп, — я принял вид оскорблённого достоинства. — Гнусная выдумка буржуазной прессы, распространяемая с единственной целью — оболгать трудящихся Колдухина перед мировым сообществом.

Василиса молча достала телефон и помахала им перед моим носом:

— Я всё сняла. Чтобы доказательства были. Я, знаешь ли, за доказательную базу.

Она убрала смартфон в карман, и улыбка сползла с её лица, как штукатурка со старой стены.

— Кстати, об этом. О доказательствах. Мы закончили оперативно-розыскные мероприятия…

Что-то в её тоне мне сразу не понравилось. Слишком уж ровный, слишком… пустой.

— И? — я подался вперёд, окончательно стряхивая сон. — Всё же хорошо? Мы же нашли злодея? Поймали? Мы же молодцы?

— Ага, — саркастически кивнула она. — Успокаивай себя. Мероприятия были, безусловно, результативными и главное, быстрыми. Так что слово «оперативные» себя оправдало. Но вот насчёт «розыскных»… Тут вышла заминка.

— Поясни, — попросил я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться нехорошее предчувствие. — Поясни суть своей метафоры сонному Водяному, который подрабатывает почтальоном.

Василиса скрестила руки и отвернулась к окну, разглядывая серую стену опорного пункта.

— Мы ничего у него не нашли, Вадим. Вообще ничего.

— Как это? — я опешил. — А бутылки с зажигательной смесью? Те самые, что гостеприимно ждали оперов?

— Не морочь мне голову, — она поморщилась. — Мы с тобой прекрасно понимаем, что сами их подбросили. Но давай объективно. «Коктейли» — это хулиганство.

— Поджог. Что, нет такой статьи?

— Поджог, хулиганство, не суть. Был бы человек, как говорил Молотов, а статья найдётся. Я вообще не об этом. Это общечеловеческое и не особенно серьёзное преступление. В пределах двух лет лишения свободы и то, скорее всего, это тянет только на «условку». Я про остальное, Вадим. Артефактов у него нет. Мы не нашли. Дневников нет. Дубового угля для ритуалов — нет. Свечей — нет. Ты описывал у него нож хитрый, как его…

— Акинак, — подсказал я. — Современная реплика скифского меча. Короткий такой, убийственный клинок.

— Даже не хочу вдаваться в детали оружейного дела, — отмахнулась она. — Его тоже нет. Пистолета нет. А ведь он в тебя стрелял. Патронов нет. Его хитрых гранат с солью и железными дробинками — нет, нет и нет! Ничего незаконного, ничего выдающего в нём фанатика. Ничего аморального. Даже странных ТГ-каналов или файлов на телефоне нет. Сейчас такие времена, Вадим, что вся жизнь у людей в телефоне. И там у него ничего странного и противозаконного.

Она повернулась ко мне, и в глазах её плескалась безнадёга человека, который провёл большую работу, и она не дала никакого результата.

— Дом чист. Телефон тоже… Опера даже полы вскрывали, плинтуса отдирали. Ни тайников, ни сейфов. Голяк. Понимаешь? Формально — он обычный человек. Законопослушный гражданин, к которому вломились злые менты и подбросили бутылки с зажигательной смесью.

Я потёр лицо ладонями. Щетина неприятно шуршала. Надо побриться. Негоже Водяному ходить с небритостью.

— Скажи честно, Василиса. Ты считаешь, что мы ошиблись? Что это не наш пассажир, не маньяк и не фанатик, а мы просто прессуем невиновного? — я спросил её «в лоб», напрямик, потому что устал думать и устал сомневаться.

— Нет, — Василиса покачала головой. Жёстко, уверенно. — Я так не говорила. Его опера крутили-вертели, пытались расколоть. Знаешь, как бывает — человек ломается, начинает нервничать, путаться, лишнее болтает. А этот… Он крепкий, как кусок гранита, выточенный в идеальный шар. Ни зацепиться, ни раздавить. Всё отрицает, смотрит спокойно, даже с лёгким презрением. Я попыталась… — она замялась на секунду. — Попыталась воздействовать на него магией. Аккуратно прочистить ему мозги. Ну, чтобы он поплыл, потерял контроль и сам признался. Что он серийный убийца.

— Ого! Хвалю, — я криво усмехнулся. — Наконец-то ты у меня научилась плохому. Долг, честь, устав — это хорошо, но иногда надо просто надавить. И что? Что он рассказал?

— А ничего, — отрезала Василиса. — У него иммунитет к магии.

Я замер. Интересно девки пляшут, как говорил Староконь.

— Врождённый? Такое бывает, хоть и редко. Потомки магов, например, которые не знают об этом, бывают иммунными.

— Это не совпадение, Вадим. И иммунитет не природный. Я чувствую разницу. Это результат манипуляций и специальных, весьма жестоких ритуалов. Словно наращённая броня. Вызванная искусственно нечувствительность. Такое не может быть у простого, ни в чем не повинного обывателя. Он точно наш клиент.

Она вздохнула:

— И это хорошая новость. Но на этом хорошие новости кончаются. Улики против него напрочь отсутствуют. Полностью. Мы никак не сможем связать его с убийствами, такими, например, как убийство деда из Лабинки. Согласно закону, отсутствие вещественных доказательств, орудия преступления и очевидного мотива закрывают нам путь к обвинениям. А поскольку никаких артефактов тёмной магии у него обнаружено не было, да и собственная аура у него всего лишь защитная оболочка… Кстати, не запрещённая правилами, передать его Инквизиции в качестве одержимого фанатика или нелегального мага тоже не получится.

— Вот же черти болотные, — я в сердцах ударил ладонью по рулю. Сигнал коротко крякнул. — Скажешь тоже… Так трудно было его вычислить, поймать, загнать в угол. А тут оказывается — нужны какие-то там улики! Бюрократия побеждает зло, но не тем способом, каким хотелось бы.

— А как ты хотел? — Василиса посмотрела на меня как на идиота. — Просто поймал — и всё? «Вор должен сидеть в тюрьме»? Думаешь, задача полиции — поймать преступника, а доказательства по боку? Ты всё очень упрощаешь, Вадим. Мы не в комиксе. И даже не в сказке, к сожалению.

— Значит, ты считаешь, что Инквизиция… — начал я.

— Верно. Представляешь картину? Приходит Денис и ты ему говоришь: вот, мол, смотри кого поймали. А он сразу спросит: «Какие ваши доказательства?». Использует инквизиторские магические артефакты, а Макар крепкий орешек — не расколется. Даже если Инквизиция заберёт его, поверь, они вскоре вернут его обратно, ведь формально против него нечего предъявить. Думаю, Денис и пальцем не пошевелит, чтобы задержать его хотя бы ненадолго. Мы просто потеряли время, своё и инквизитора. Всё тщетно.

Я вздохнул. Иногда ты как подопытная крыса, проходишь участок лабиринта, устремляешься вперёд и… оказывается, что просто выбрался в новый тупик.

— Как думаешь, как мы сможем с ним пообщаться? — спросил я. — Его же, наверное, в райцентр забрали?

— Нет, не забрали, — потупилась Василиса. — Он здесь, в опорнике. В клетке сидит.

— Вот это да. Выходит его никто не воспринял всерьёз?

— Полиция не знает того, что знаем мы. Ему не предъявлено обвинение, он просто задержан и только за попытку поджога. В убийствах его даже не подозревают.

— А связь с убийствами?

— А нет пока никакой связи. Я попробовала намекнуть начальству, но… — она махнула рукой. — Старшие по званию проигнорировали. «Пустые фантазии, помощник, занимайтесь протоколом». Хотя мы нашли шапку-балаклаву, но её даже как вещдок не приобщили, потому что в показаниях Тамары её нет. Она ничего не доказывает, ведь нападения на лешего и то, что преступник был в балаклаве, мы от властей скрыли. Кроме того, я покопалась в данных ЗАГСов, и, как мне кажется, он никакой не внук Раисы Никитичны. Документы липовые, но, чтобы выяснить это, нотариусу должны прийти ответы на запросы… В общем, это всплывет не скоро и, в конечном итоге, на это всем плевать.

— Печально. И он ни в чём не признался?

— Вообще ни в чём, — подтвердила мои худшие опасения Василиса. — Даже в поджоге. Он упрямый и уверенный в себе. Изольдовну это не остановило, она сняла с него показания, все документы подписала, оформила и укатила.

— А оперативники? — уточнил я. — Или остались?

— Все уехали, меня как младшую оставили на хозяйстве. Светлана Изольдовна поехала прокурора штурмовать, чтобы заключить Макара-поджигателя под стражу. До завтра её не будет.

— То есть, он сейчас один? В опорнике?

Василиса прищурилась:

— А ты что, предлагаешь совершить самосуд?

Я посмотрел на дырки в своей куртке. Вспомнил убитого в Лабинке дворового с редким именем Панкрат, вспомнил других жертв. В других условиях, я бы, наверное, смог, но…

— Нет, конечно, — медленно проговорил я. — Мы с тобой не такие. Если бы хотели просто его грохнуть, мы бы это сделали ещё у дома номер девять. Тихо, без шума. Закинули бы в огонь… Или прикопали бы тело в одном из оврагов, и ищи-свищи. Места тут красивые, земля гостеприимная. Во многих смыслах. Но мы с тобой долбаные моралисты.

— О чём я иногда жалею, — тихо закончила Василиса.

— Аналогично. Убить в бою одно дело, а казнить…

Я потянулся к ручке водительской двери, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая решимость:

— Пошли. Давай попробуем с ним пообщаться. Без протокола. Раз уж магия его не берёт, может, сможем заболтать или убедить в чём-то. Как минимум посмотрим в его честные глаза.

— Пошли, — кивнула она, доставая ключи. — Только учти, Вадим. Если он начнёт нас провоцировать…

— Я держу себя в руках, — пообещал я, вылезая из машины.

…

Я не знаю, положено ли держать в опорнике задержанного. Опорник же не полноценное подразделение?

Однако я понимал, что Василиса мне не всё рассказывает. Может быть, то, что фанатик остался тут и не совпадение, а результат её магических манипуляций. И Светлана Изольдовна оставила его здесь и уехала именно, чтобы дать нам свободу манёвра?

Может, это я на Василису так влияю? Водяной он же как вода, способен действовать постепенно, подмывая и двигая в нужном направлении.

— Заходи, — тихо сказала Василиса, придерживая дверь опорного пункта.

Я вошёл вслед за ней. Воздух внутри был спёртый, со следами сигаретного дыма и мужского пота, явно от оперативников. Ну, они свою работу выполнили блестяще, им всё простительно.

За решётчатой дверью камеры, прислонившись к дальней стене, на нарах сидел Макар. Руки скрещены, лицо расслаблено, взгляд — чистый, почти детский. Только вот глаза его были вовсе не детскими. Они были внимательными, цепкими как у воронов Одина — Хугина и Мунина, которые всё видели и передавали своему хозяину.

В первый момент я не понял, узнал ли он меня?

Конечно, узнал, это ощущение пряталось в глубине его глаз. Моя куртка всё ещё помнила попадания, а дырки в теле, хотя и превратились в шрамы, всё ещё не выровнялись до конца.

Однако сейчас он старался делать вид, будто видит меня впервые. Не из страха. Надо отдать ему должное, он нас не боялся. Напротив, он всё ещё вёл сложную игру, создавая сложный калейдоскоп из кусочков лжи и истины, удерживая свои чувства и знания при себе.

Наверняка он испытывал внутреннее напряжение и был готов рвать и метать, но держался отменно.

— Привет, Макар, — сказал я, останавливаясь почти у самой двери в камеру. Она была классическая — дверь-решётка.

— Здорова, почтальон, — вставая и делая шаг к решётке, ответил он. Причём голосом, слишком спокойным для того, что сидит в клетке. — Как дела?

Василиса некоторое время смотрела на него изучающе, потом перевела взгляд на меня.

— Он всё понял, — бесстрастно сказала она.

Я кивнул. Карты раскрыты. Ну и хорошо. Так даже и проще. Понятнее, чем весь этот грёбанный театр.

— Макар Борисович, зачем Вы пытались убить безобидного старика, дядю Мишу? — спросил я, всё ещё придерживаясь варианта перехода на откровенность.

Макар моргнул. Сделал паузу, как актёр перед репликой:

— Я не пытался.

— В Вашем доме нашли бутылки с зажигательной смесью, — продолжил я. — Четыре, готовых к применению.

— Подбросили, — презрительно выплюнул он.

— Вас видел свидетель, — настаивал я.

— Свидетель липовый. Я не поджигал дом. Я простой, ни в чём не повинный человек.

— Мы похожи на идиотов? — усмехнулся я. — Мы прекрасно знаем, кто Вы такой, Макар Борисович.

Тут он резко шагнул вперёд, ухватился за прутья так, что костяшки побелели.

— Вы похожи не на идиотов, — со злобой процедил он. — Вы похожи на мерзких двоедушников. Да, вы знаете, кто я. А я знаю, кто такие вы. Вы — монстры. Пришли убить меня? Ну, давайте! Стреляйте!

И он рванул рубаху на груди, обнажая бледную, покрытую несколькими шрамами кожу.

— Стреляйте! — крикнул он. — Давайте же!

Василиса и я переглянулись.

— Мы не такие, — сказал я со вздохом. — Мы не плохие. Мы никого не казним.

— Вы твари! Монстры! — обличающе завопил он. — Вы зло! Мир находится в состоянии постоянной войны между расой людей и вами, нелюдями! Вы — зло! Знаете, как я стал «мстителем»?

Он произнёс это слово с такой гордостью, будто был членом тайного общества. А вообще пёс его знает, может, в каком-то смысле и был.

Мы снова посмотрели друг на друга. Фанатики… Они всегда называют себя красиво: «борцы», «мстители», «очистители», «охотники». Как будто их грязная работа становится чище от красивых слов.

На его наводящий вопрос, предложение узнать его душещипательную историю, мы никак не отреагировали.

— Вы решили, что Вы положительный герой в этой истории? — спокойно спросила Василиса, продолжая гнуть свою линию. — А я Вам расскажу пару её эпизодов. Вот Клавдия Петровна. Женщина, которую Вы убили в посёлке Озёрный, у берегов Сенгилеевского водохранилища. Она была учительницей. Всю жизнь учила детей литературе. Осталась на пенсии там же, где и жила, подкармливала кошек, поддерживала связь с бывшими учениками. Планировала собрать в следующем году класс, в котором была классным руководителем, на двадцатилетие выпуска.

— Она была монстром! — выкрикнул Макар. — Тварью! Не человеком!

— Монстром? — Василиса чуть наклонила голову. — Она была вилой. Вила — это такой дух-защитник природы. Она охраняла лес по берегам озера. Лечила деревья, зверей и успокаивала людей. Люди могли гулять по тропинкам, слышать пение птиц, дышать чистым воздухом — потому что она его пестовала. В жизни никого не обидела, а её лес будет помнить её и через сотни лет. Как это делает её монстром?

— Вилы убивают людей! — прошипел он.

— Нет, вила — мирное существо. Они злятся только на тех, кто загрязняет природу или проявляет жестокость к животным. Люди убивают людей. Всех под нож? — мягко спросила она. — А в посёлке Великовечном ты убил овинника. У него была мельница. Он делал лучшую муку в округе, платил налоги. Давал работу троим — включая дважды судимого парня, которому дал второй шанс в этой жизни. Тот женился. Стал нормальным человеком. Овинник никого не убивал. Он любил хлеб. Такова его природа.

— Это вы так говорите! — Макар ударил кулаком по решётке. — Тоже мне, строите из себя невинных овечек. Моя мать и сестра… их убили двоедушники! Их съели! Растерзали! Такие же, как вы! Вы — твари! И заслуживаете только смерти! Наша война идёт тысячи лет! Люди вас истребят!

— Люди? — Василиса усмехнулась. — Вы за людей? А Вы в курсе, что в селе Небуге, на побережье, Вы жестоко убили родителей-оборотней… а вместе с ними их детей. Саша — ему было семь лет. Милане — десять. Эти дети были людьми. Не инициированными. У двоедушников часто рождаются дети-люди. Родители жили тихо, ради них. Никого не трогали, жили, работали в сфере туризма, состояли в родительском комитете. Пока не появился маньяк… который убил всю семью.

Макар замер. На секунду. Потом зарычал:

— Ты всё врёшь! Это ложь! Монстры лгут! Вы врёте! Вы обманщики!

— Ты палач, Макар, — сказал я. — Ты убиваешь людей, да, у некоторых из них две души, а у некоторых — одна. Ты убил детей. Тебе нет оправдания, нет прощения и не будет пощады. Что бы ты ни твердил, как бы ни прятался от правды, ты убил детей. Ты — плохой человек. Ты — зло.

Он полностью восстановил самообладание и смотрел на меня холодно и с лёгким презрением.

— Насмотрелся голливудских фильмов, — продолжил я. — Знаешь, фанатизм — это именно западная зараза. В старину люд разный бывал, но на русской земле народ никогда не считал двоедушников злом. Серый волк никогда не считался врагом. Лесной медведь тоже не был беспощадным убийцей. Крестьяне не ходили с вилами и факелами сжигать «нечисть». Хозяина леса, дворовых и домовых задабривали подарками, чтобы утихомирить их гнев, если те вдруг выходили из равновесия. Ведьму называли бабушкой-знахаркой и шли к ней снять сглаз, либо предсказать будущее. В наших деревнях ведьмы вообще были, почти поголовно, сторонниками официальных религий своих народов и ходили в храмы. Двоедушники всегда были естественной частью общего мира. Часть общего порядка. Не доминирующее, не плохое, не хорошее, а естественное. И у нас есть своя… скажем так, полиция, которая наказывает за преступления. Вот и получается, что противоестественный элемент природы, вирус, ошибка, баг — это ты. Ты действуешь против мировой гармонии. Именно это делает тебя плохим. Это и убийство невинных.

Макар засмеялся. Коротко, неестественно, не меняя выражения лица.

— Глупые монстры-двоедушники… Я рыцарь справедливости! — выплюнул он. — А ещё я отлично понимаю, что если вы сейчас не убьёте меня, то в правовом поле у вас на меня ничего особенного нет. Что у вас? Бутылки и туфтовый свидетель? Ну, в самом крайнем случае — осудят меня за поджог. Правильно я понимаю, что это всё подстава? И старого монстра там не было? Верно? Ну, иначе бы меня уже увезли в СИЗО в райцентр. Значит, я просто сжёг брошенный дом. Скажу, что по пьяни, покаюсь, сошлюсь на отсутствие судимостей. Ну и что в итоге? Поругают, я покиваю головой, дадут пару лет условно. И всё?

Я посмотрел на него. Долго. Потом взял Василису под локоть:

— Пойдём.

Мы вышли из опорника. В спину нам раздался смех. Самоуверенный, с лёгкими безумными нотками.

Однако я считал, что он ошибается.

Правовое поле — не единственное, что у нас есть.

Справедливость — это, пожалуй, самая переоценённая валюта во Вселенной. Мы привыкли думать, что она существует как некая физическая константа, вроде скорости света или гравитации. Что если бросить камень вверх, он упадёт вниз, а если совершить зло, то воздаяние непременно настигнет негодяя.

К сожалению, мой опыт говорил, что не всё так просто. Мир полон несправедливости.

И в то же время в глубине души я верил в неё, в справедливость. Только тут как с дощатым настилом для моего дома — всё нужно делать вручную, своими силами, не пускать на самотёк.

— Вадим, — голос Василисы оторвал меня от мыслей и созерцания неба, по которому ветер нёс облака. — О чём ты задумался?

Я вздохнул.

— Думаю, Василиса, что как это ни прискорбно, но он прав.

— Кто? Фанатик?

— Да. Само собой не в том, что мы монстры, а в том, что если оставить ситуацию как есть, это закончится для него… ничем… Он просто выйдет через какое-то время и вернётся за нашими шкурами.

Я прислонился спиной к шершавой стене опорника. Кирпич холодил сквозь куртку, но мне было всё равно.

— Больше тебе скажу, Василиса Александровна, я ещё и смешал коктейль Молотова из того, что было под рукой.

— Это ты к чему? Думаешь экспертиза может выявить их «не тождественность» с составом при пожаре дома номер девять? — продолжила она.

— Ну да.

— Мы не о том думаем, — она покачала головой. — Несмотря на то что мы их не нашли, орудия убийств есть. Пистолет, уголь, свечи, нож этот твой шумерский.

— Скифский.

— Вообще не важно. Важно, что я не смогла нащупать их поисковой магией. Значит, он не в доме Раисы Никитичны.

— Самое логичное предположение, — медленно сказал я, глядя в одну точку, — что у него есть машина.

— Поясни, о чём ты?

— Ну, смотри. С Пескосклада он на чём-то уехал? Следы возле конюшни в Лабинке, показания конюха. А возле его дома мы машины не нашли. При этом машина — удобное место, там можно всё свою фанатское барахло хранить. «Реквизит», если выражаться театральным языком, весит немало и требует места. Я думаю, что вся эта доказательная база там. В машине.

Я повернулся к Василисе, словно ожидая, что она сейчас вытащит из кармана фото фиксации нарушения ПДД с лицом Макара.

— Это многое объясняет, Вадим.

— Если мы найдём машину, — продолжил я. — Мы можем смело сдавать его Инквизиции. Там будет полный набор юного террориста. И тогда Денису даже не понадобятся наши сбивчивые рассказы. Он просто откроет багажник и скажет: «Ага».

— Если, — скептически произнесла Василиса. — Ключевое слово «если». Давай не будем мечтать. Машины у нас нет. Предлагаешь поискать самим?

— А у тебя есть магия, чтобы?… ну… — протянул я, не зная, как намекнуть, что надеялся в этом вопросе на неё и её магию.

— Что? Трах-тибидох-тибидох и знать, где машина? — презрительно прищурилась Василиса. — Я тебе кто, джинн из сказки?

— Ну… Ты же говорила про поисковую магию, — неуверенно протянул я.

— Она работает на небольшом расстоянии. Тридцать метров. Некоторые вещи вроде артефактов будут ощущаться и в пятидесяти. Мне надо пешком обойти все окрестности и непрерывно всё сканировать. Да, это быстрее чем визуальный осмотр, но — ты представляешь сколько у нас мест, где можно припрятать машину подальше от любопытных глаз?

Я представлял. Как почтальон, я хорошо знал окрестности Колдухина.

Искать иголку в стоге сена — это детская забава по сравнению с поиском припрятанной машины в сельской местности Кубани, где каждый куст может скрывать хоть танк Т-34, хоть вход в Нарнию.

— Сотни лесопосадок и скоплений деревьев, — закончила она.

— Да и десятки заброшенных советских строений, — подхватил я, соглашаясь. — Вроде коровников, брошенных ещё при Горбачёве, и химскладов. Загнал машину в развалины фермы, и пока внутрь на заглянешь, не увидишь.

— Невыполнимая задача, если искать вручную, — уверенно сказала Василиса. — Помнишь, сам Денис искал Шарпея, лично прочёсывая брошенные дома и в итоге не нашёл. Его привёл ты, как козла на веревочке.

— Да, было дело.

— Да и времени нет. Фактически, — Василиса посмотрела на наручные часы. — Тебе звонил Денис? Он едет к нам? Сколько ему осталось времени в пути?

— Не знаю, — буркнул я. — С утра я его вызвонил, сказал про арест, но с тех пор… Он просто сказал, что скоро приедет и был крайне недовольным нашей инициативой. И всё, деталей не знаю!

— Ну, так позвони ещё раз, — в голосе Василисы появились стальные нотки, те самые, которыми она отчитывала деревенских пьяниц. — Или тебе гордость не позволяет звонить первым? Или боишься?

— Не боюсь, — сказанное мной было почти что правдой. — Просто… Что я ему скажу? «Привет, Денис, мы тут немного обделались, но ты всё равно приезжай»?

Василиса фыркнула, достала свой мобильник и, не дожидаясь моей реакции, начала тыкать в экран. Она была человеком решительным.

Гудки шли долго. Я представлял себе, как где-то на трассе, в уютном салоне дорогого микроавтобуса играет красивую мелодию его телефон. Как и машина — непременно строгий и чёрный.

— Денис Иванович, — сказала Василиса, когда трубку наконец сняли.

Голос её моментально изменился, став официальный, с лёгкими нотками вежливости.

Она включила громкую связь.

Динамик зашипел, захрустел, словно мы пытались связаться с Марсом во время пылевой бури. Сквозь электронный треск пробился голос Дениса — уставший, раздражённый и искажённый расстоянием.

— … да, еду, — прорвалось сквозь помехи. — Буду через… не знаю… пш-ш-ш… я в Воронежской области…

Я прикинул. Ну да, по всему выходило, что она права, времени оставалось чертовски мало. Шесть часов? Десять? Столько нам оставалось до фиаско. Впрочем, мы ещё повоюем.

— Воронежская область, она какая-то бесконечная! — неожиданно проворчал инквизитор. В его голосе звучало раздражение. — Не понимаю, как Пётр Первый отсюда дотащил первый флот до моря, чтобы с турками воевать! Мне кажется, что отсюда на машине-то не уедешь, а они корабли волоком… Я, между прочим, по платке М-4 еду, а ощущение, что во Владик махнул. Всё, отбой. Ждите!

Связь оборвалась. Мы с Василисой переглянулись.

— Слышал? — спросила она, пряча телефон в карман. — У нас не так уж много времени, прежде чем Денис нам голову отвинтит. Тебе, кстати, в первую очередь. Это ты проявлял нетерпение и позвал его сюда.

— Слышал, — кивнул я. — голова не соображает, идей больше никаких. Ну, кроме самосуда. И даже если предположить, что мы сможет переступить через собственные убеждения, казнить Макара, то что мы потом Денису скажем? Он нас самих заберёт вместо фанатика.

— А Светлана Изольдовна? Не забывай, что он официально арестован, — напомнила Василиса.

— Поехали ко мне, кофе выпьем, — предложил я.

— Я останусь, а ты поезжай, на тебе лица нет, Вадим. Понятно, что времени до приезда Инквизиции часов восемь, но если ничего не изменить… то можно хотя бы вздремнуть перед неизбежным.

Она улыбнулась одним уголком рта, и я решил, что немного отдохнуть после бессонной ночи и правда неплохая идея.

Сон не шёл. Он топтался где-то на границе сознания, дразнил обрывками бессмысленных образов, но переступать какой-то невидимый порог отказывался наотрез. Бывает такое состояние: тело вроде бы устало, каждая мышца ноет и просит покоя, а разум не желает нырять в сон.

В комнате было душно. Мне нужна была вода. Не душ, не умывальник, не ванна с хлорированной жижей из водопровода, а настоящая, живая вода.

Я встал, натянул джинсы, не стал надевать футболку, решительно вышел на крыльцо.

Мой огород кончался озером и по огороду к берегу была протоптана тропинка. Я шёл босиком. Ступни ощущали холодную, плотную землю, ступать по которой было легко и приятно.

Озеро встретило меня тишиной. Гладь была настолько ровной, что от берега и до берега образовывала гладкую, без единой «морщинки» поверхность.

Я сбросил джинсы, оставшись в одних трусах — шагнул вперёд. Холод обжёг кожу, но лишь на секунду. Потом тело восприняло воду как нечто естественное, и я вошёл в озеро без всплеска, не создав волны и не нарушив эстетику поверхности.

Вода сомкнулась над головой, отсекая звуки мира. Здесь, в глубине, было спокойно. Это моя личная зона комфорта. Мир остался наверху, со своими проблемами, убийствами, интригами фанатиков, бюрократией МВД и Инквизиции.

Я поплыл под водой, мощно загребая воду руками. Мышцы радовались нагрузке. Вода омывала меня, забирая усталость, смывая налипшие за последние сутки сомнения и беспокойство. Вода принимает Водяного, потому что он является частью этой стихии.

Плавал я долго. По меньшей мере тридцать минут. И за это время ни разу не выныривал. Мне было это не нужно. Теоретически, Водяной может проводить под поверхностью водоёма часы и даже дни, пока ему не станет скучно.

Голова прояснилась, злость уступила место уверенности, что так или иначе, мне удастся решить проблему.

Я вынырнул у берега неспешно, всплыв так, чтобы на поверхности оказались только верхушка головы и глаза. Как крокодил, только у него более подходящая для этого анатомия. Осмотрелся. Никого. Убедившись, что за моим заплывом никто не наблюдал, я вышел на берег. При помощи своей магии согнал с кожи воду, всю до капли, оставшись сухим.

Надев джинсы, я зашагал в дому. Спать расхотелось.

На кухне я немедленно отыскал турку, насыпал туда сразу четыре ложки свежемолотого кофе, налил воды, добавил щепотку соли, поставил на огонь.

Пока варил, услышал шум в подвале. Домовой и оборотень во что-то там играли, активно комментируя происходящее в игре.

Я ждал. Смотрел, как поднимается плотная шапка, и снял с огня за секунду до того, как она попыталась убежать. Приготовление кофе требует большого внимания. В этом есть какая-то философия жизни: важно поймать момент, когда всё готово, но до того, как всё выйдет из-под контроля и станет проблемой.

Аромат поплыл по кухне — густой, горький, обещающий, что всё будет хорошо. Я налил кофе в кружку, на которой был изображён мультяшный пёс, ниже изображения была надпись «Хищный, но симпатичный». Подарок Василисы.

Горячая жидкость обожгла горло, посылая импульс бодрости прямо в мозг. Спать перехотелось окончательно. Я взял кружку и направился в подвал.

Оттуда доносились приглушённые голоса и странные звуки: звон мечей, рычание и какая-то этническая музыка.

Я глянул на экран. Заставка, какой-то седовласый мужик с двумя мечами за спиной мрачно смотрел на какой-то там замок. Насколько я понял, это был ведьмак.

Я был далёк от этого культурного феномена, будучи весьма немолодым Спиридоном Ильичём, не интересовался целенаправленно, однако встречал отсылки в виде плакатов, рекламы, случайных кадров. Сейчас просто не находил время, чтобы изучить.

У ведьмака на физиономии был воспалённый шрам, и мне пришла в голову мысль, что ему следует обратиться к хирургу, стянуть края и обработать антисептической мазью. Или что у них там есть похожего в Средневековье?

— Руслан, напомни, как ведьмака зовут?

— Геральт из Ривии, — Руслан кивнул на Кузьму. — Это домовому интересно. Диск — портированная версия, сборник. Кузя всю первую часть прошёл, сейчас начал вторую. Это надолго.

Я присел рядом, попивая кофе.

— Ты как сам? Много спишь? — спросил я оборотня.

Руслан кивнул.

— Хочешь кофе? — предложил я. — Могу сварить.

Оборотень отрицательно помотал головой.

— А что сейчас происходит? — я показал на экран.

— Завязка. Геральта подставили. Обвинили в том, что он якобы зарезал короля Темерии Фольтеста.

Седоволосый с незажившим шрамом ведьмак сменился на мужчину в синем шапероне, с жёстким, волевым лицом. Он о чём-то говорил с Геральтом, задавал вопросы, жестикулировал, морально давил.

В какой-то момент это напомнило мне ситуацию с Макаром, тот тоже боролся с мистическими созданиями и был арестован.

— А это кто?

— Это Вернон Роше, — охотно пояснил Руслан.

Вернон Роше что-то эмоционально доказывал ведьмаку, потом бросил ключи.

— А сейчас он что творит? — спросил я.

Руслан хмыкнул, откинувшись на спинку дивана.

— Ну как что? Он понимает, что Геральт не убивал. Что ведьмак ему нужен, чтобы найти настоящего убийцу. И вот этот мужик, глава спецотряда, помогает Геральту сбежать из тюрьмы.

Сбежать из тюрьмы.

Я замер. Чашка с кофе остановилась на полпути ко рту.

— Повтори, — попросил я.

— Что повтори? — не понял Руслан.

— Что сказал.

— «Тюрьмы», «сбежать из тюрьмы». В игре это создаёт основной моральный конфликт и задаёт глобальную проблему главному герою.

Я уже не слушал.

В голове будто щёлкнуло. Громко, отчётливо, как звук ставших на место деталей сложного механизма.

Вопрос, который крутился в голове, вдруг обрёл ответ.

Мы не могли найти машину, оставалось слишком мало времени. Но Макар мог бы.

— Вадим? — голос Руслана прорвался сквозь мои мысли. — Ты чего завис? Текстуры не прогрузились?

— Очень даже наоборот. Всё сошлось. Спасибо, Руслан.

Я вскочил. Кофе плеснул через край, обжигая пальцы, но я даже не заметил.

— Э-э-э-э. Ну, ты это… обращайся, — неуверенно отреагировал оборотень.

Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Сердце колотилось, но теперь не от кофе, а от адреналина. В комнате я немедленно схватился за телефон.

— Вадим? — голос Василисы был усталым, хрипловатым, в нём немедленно прорезалась тревога. — Что случилось? Ты почему не спишь?

— В гробу отосплюсь, хотя… Хотя я планировал жить вечно. Не важно. Брось всё, приезжай немедленно. У меня тут рожается план.

— Опять ты что-то рожаешь… А по телефону сказать не хочешь? Я тут пробиваю прошлое Макара, может быть, нарою что-то, за что мы сможем его закрыть.

— Приезжай, — безапелляционно попросил я. — Сварю тебе кофе.

К тому моменту, как я закончил варить новую порцию кофе, Василиса приехала.

Без всякого стука или приветствия она ворвалась в комнату и для начала меня критически оглядела с головы до ног. Вокруг её пальцев гуляли красные энергетические вихри.

— Ты подумала, что на меня напали и захватили в плен, заставив заманить тебя в ловушку? — предположил я, глядя на красные сполохи.

— Скажем так, предосторожность никогда не бывает лишней. Ладно, вижу, что с тобой всё хорошо, хотя ты и не спишь.

Красноватая энергия около её рук стала ослабевать и втягиваться в кончики пальцев.

Я подал ей кружку только что сваренного кофе.

— Ну и что там у тебя за идея? — спросила она, сделав один глоток.

Я устроился удобнее и пригласил её последовать моему примеру.

— Знаешь, эта затея напоминает историю про картофель, которую рассказал Джек Лондон, — заговорил я, осторожно подбирая слова. — Ты помнишь её? Там героям пришлось заставить злодея отыскать спрятанный им самим мешок картофеля. Чтобы провернуть дело, герои устроили пожар, подняли тревогу, и злодей тут же бросился спасать своё сокровище.

Василиса прищурилась.

— Что именно ты вознамерился поджечь, Водяной Вадим? — В её голосе прозвучал сарказм. — Я не помню этой истории Джека Лондона, но сразу скажу, мне идея про поджог не нравится. Я против и буду вынуждена остановить такие поползновения.

— Смейся, смейся, — я покачал головой, не принимая угрозу всерьёз. — Смысл вовсе не в пожаре. Смысл в том, что спрятанную вещь быстрее всего найдёт тот, кто её спрятал. Нужно просто его к этому подтолкнуть.

— Это абстрактные рассуждения, — ответила Василиса. — План твой, который рождался, пока я ехала, он в чём?

— Нам нужно, чтобы Макар сбежал. Когда у человека горит земля под ногами, он не успевает подумать о конспирации. Он побежит к машине, чтобы смыться подальше от Колдухина. Вот мы её и обнаружим. И арестуем его вместе с той самой доказательной базой, о которой ты говорила.

Василиса позволила себе некоторое время промолчать, прежде чем ответить.

— Я тебе говорила, что твои планы — чистые авантюры с примесью идиотизма? — вздохнула она. — Это не борьба с фанатиком, а балаган.

— Хорошо. Не нравится тебе этот план. А у тебя есть альтернатива? Другая идея? — парировал я. — Ну, кроме поисков непонятно чего в базах данных. Давай, я весь внимание. Мы проведём кастинг среди планов. Выберем лучший.

Василиса вздохнула и поставила чашку. Вся её воинственность куда-то испарилась, оставив лишь усталость.

— Нет у меня идей, врать не буду. Мы в тупике. Но твоя идея тоже не план, а самоубийство.

— Ничего не делать — тоже вариант развития событий. Не нужно быть Вангой, чтобы понять, что будет дальше и в итоге мы получим ещё больше проблем, чем у нас есть сейчас. Бездействие нас погубит. Или ты не согласна?

— Допустим, Вадим… Только, допустим, что я соглашусь. Как ты хочешь, чтобы он сбежал? Выпустить его? Дать ему «случайную» возможность? Подкинуть отмычку?

— Как насчёт магии? В какой-то момент окажется, что дверь в клетку открыта. Можно бежать.

— Вадим, он фанатик, а не дурак. Он сразу всё поймёт.

— Ладно, соглашусь. «Случайности» выглядят слишком подозрительно, тем более, если рядом двоедушники. В этой части мой план… Не проработан.

— Не прорабо-о-о-отан, — протянула Василиса с лёгкой иронией в голосе.

— Но в целом, ты согласна попробовать?

— Только если у нас будет нормальный план. Никакой импровизации. И для начала Макару нужна мотивация для побега.

— Какая ещё мотивация? — не понял я.

— А такая. Сейчас он уверен в себе, ничего не боится. Появится возможность — а он не побежит, даже если мы распахнём ему решётку настежь. Зачем ему с пола поднимать статью про побег?

Я хотел было возразить про свободолюбие, но открыв рот, со стуком его захлопнул.

— Блин, ты права. Глупо считать противника за идиота. Значит, надо блефовать, как в сериалах про ментов, — сказал я.

— Хорошо, есть у меня одна мысль…

— Здорово. Давай тогда подумаем, как он сможет контролируемо сбежать? — спросил я.

— Если отбросить пилу в пироге, лопату для подкопа и прочие требующие подготовки варианты, — рассуждала Василиса, — то ему нужен толковый помощник. Само собой, подставной. Тот, кто побежит, потянет его за собой. Но кто?

— Только двоедушник. Ты сама говорила, что дела двоедушников должны оставаться чем-то не выходящим за пределы «клуба».

— Ты и я не можем, — Василиса загнула пальцы. — Тамара тоже засветилась.

— Леший в больнице, к тому же он под угрозой, — продолжил перечисление я.

— Ну, вот у нас и кончились кандидаты на роль узника замка Иф, — развела руками Василиса.

— Как кончились⁈ — я показал пальцем в направлении подвала. — А как же наши молодые таланты? Ну, не все там молодые, Кузьме лет двести. Но он молод душой.

— Даже слишком, — возразила Василиса. — Да и с головой у него не всё в порядке.

— Он уже почти в порядке, рассуждает здраво, помог мне с коктейлями Молотова.

— Спасибо ему. Спасибо, на этом всё. Достаточно с него этой помощи.

— Руслан? — предложил я.

Василиса немедленно скривилась. Они с Русланом были как кошка с собакой. Для меня это было странная ситуация, ведь я легко находил общий язык с каждым из них. А они между собой — нет.

— Он же… раздолбай! — выдала, наконец, Василиса.

— Ну и что! Как это мешает ему помочь нам?

Василиса сидела, скрестив руки и какое-то время, молчала.

— Считаешь, он сможет?

— Да. К тому же, он часть нашего сообщества. Так уж получилось, что мы все поучаствовали в этом деле, остаётся только он. Он стреляный воробей, в жизни много где бывал.

— Ты про его опыт жизни в наркоманских притонах и арестах? — сощурилась Василиса.

— А хоть бы и так. Наверняка, он камеру не в первый раз увидит изнутри. Как оборотень, он стал чуть сильнее, как человека, его трудно чем-то удивить.

— А если фанатик поймёт, что он двоедушник?

— Ты же сказала, что артефактов у него не обнаружено?

Василиса уверенно кивнула.

— Ну, значит, не сможет. К тому же Руслан двоедушник совсем недавно, на чём-то косвенном, вроде старинных словечек он себя не выдаст. Ну и мы будем рядом, прикроем.

Василиса вздохнула.

— Вадим, я отдаю должное тому, что ты не так давно согласился на мою идею про «цветные сообщения». Поэтому готова, скрепя сердце, пойти тебе навстречу и согласиться на самоубийственную идею про побег. При условии, что мы продумаем детали, а Руслана уговариваешь ты. Инициатива за инициатором.

Я поднял голову и крикнул в направлении хода в подвал:

— Руслан! Русла-а-а-а-ан!

— А!

— Можешь подняться?

Послышались шаги. Руслан довольно быстро начал подниматься, однако увидев, что на первом этаже сидит Василиса, замедлил шаг и скорчил недовольное лицо.

— Привет, Василиса, — буркнул он, останавливаясь на середине комнаты. Перевёл взгляд на неё, потом на меня. — Мне кажется, ты смотришь на меня с подозрением.

Василиса сидела, скрестив руки на груди.

— Руслан, — я постучал пальцем по столу, привлекая внимание. — А как у тебя в школе, с таким упражнением, как метание гранаты, обстояло дело?

Руслан искренне удивился этому вопросу.

— Чего это ты вдруг вспомнил? — он почесал затылок. — Дефицит тем для разговора? Ты бы ещё про скворечники на уроках труда вспомнил⁈ Если подумать, то хреново у меня было с метанием. Прямо скажем, танк я могу подорвать, только если весь под него прыгну. Вместе с гранатой.

— Ладно, это всё мелочи, — отмахнулся я. — Главное — намерение, а не точность.

Я подвинул к себе лист бумаги и ручку, чувствуя себя генералом-тактиком перед решающей битвой, у которого из армии — только толпа бывших каторжан.

Ручкой я стал чертить схему опорника. Получалось не очень. Художник из меня от слова «худо».

— Руслан, присядь, пожалуйста… С чего бы начать… Я прошу тебя о помощи.

— Ну, я — без проблем, Вадим. Ты меня приютил, столько всего для меня сделал, — говоря это, Руслан бросил на Василису подозрительный взгляд.

— Ты не спеши. Речь не идёт о том, чтобы с котиком посидеть или там, фикусы полить, пока я буду в отпуске. Вопрос серьёзный. Для понимания расскажу тебе, кто такие фанатики.

Руслан вздрогнул:

— Не надо. Мне Кузьма уже в красках их расписал. Сэкономь время, давай к сути.

— К сути? В посёлке завёлся фанатик, его поймала полиция, но за мелкий поджог. По некоторым причинам нам надо, чтобы он сбежал.

— Вы ему помогаете? — нахмурился Руслан.

— Наоборот. Грубо говоря, мы его подставляем.

— Это звучит намного лучше, — обрадовался оборотень. — А в целом? Что почём? Расскажете, кто из себя этот фанатик, в двух словах. Что за ситуация с ним?

— Нет, — нахмурилась Василиса. — Я тебе не доверяю. Мы не можем рассказать тебе всю историю, в целом.

Руслан отзеркалил её жесты и тоже сел, скрестив руки.

— Вот когда ты об этом говоришь, Василиса, звучит обидно. Типа, я должен заслужить доверие.

— Руслан, ты не должен ничего заслуживать, — попытался проявить дипломатический талант я.

— Да ладно, ладно. Сделаю это ради тебя, Вадим, — Руслан повернулся к Василисе и показал ей язык.

Это было так неожиданно, что у Василисы расширились глаза.

— Короче, господа присяжные заседатели, — провозгласил я, подвигая вперёд рисунок. — План у меня такой…

Дверь опорника с грохотом распахнулась, будто её ударили ногой.

Василиса втолкнула внутрь помещения Руслана с такой силой, что тот чуть не упал на колени. У него был подбит глаз, причём синяк уже начал наливаться, но парень ухмылялся, как будто только что выиграл в покер.

Позади них оставалась открытая дверь, и через неё, медленно, осторожно и незаметно, вдоль пола — левитировала камера наблюдения, автономная камера наблюдения, которую я «нёс» при помощи капель, скрывая свои манипуляции за спинами своих товарищей.

— Иди давай, нарколыга, — бросила Василиса недовольным голосом, причём говорила она эти слова искренне, вкладывая в него всю накопившуюся неприязнь к Руслану.

— Давайте без оскорблений, мадемуазель, — отозвался Русик, потирая ушибленный бок руками, скованными наручниками. — Я человек культурный.

Микрокамера на месте, я убрал капли, не оставляя следов.

Техника стала на полку рядом с брошенными на полке зарядками, шнурами, разрядившимся внешним аккумулятором и сломанным степлером. Камера была взята из запасов лешего, как и некоторые другие приблуды, она была небольшой, скажем, вчетверо меньше компьютерной мышки, но выдавала неплохую картинку.

На столе Василиса незаметно оставила крошечный микрофон, спрятанный в безликий брелок в виде шахматной ладьи из серого металла. Ещё один был во внутреннем кармане Руслана, тот был замаскирован под плоскую батарейку.

Микрокамера на полке — тоже имела микрофон.

Сигналы с жучков собирал вместе планшет, через который я не только видел, но и слышал всё, что происходило в опорнике.

— Двигай в камеру, — сказала Василиса, уже теряя терпение. — Позже разберёмся.

— Я не хочу, я…

Она резко ткнула его в поясницу — не сильно, но так, что он вскрикнул:

— Больно! Дубачка, ты чё творишь?

Она толкнула его к стене, рядом с дверью в камеру. Внутри у решётки, стоял Макар. Смотрел, молчал. Глаза — чистые, но внутри — пожар.

— Отошёл! — рявкнула Макару Василиса.

В этот момент зрачки её глаз на миг вспыхнули — не метафорически, а буквально: в зрачках мелькнули яркие синие сполохи, как будто в них пряталась молния. Макар, даже, имея иммунитет к магии, вздрогнул и отступил вглубь камеры, будто его ударило током.

Василиса сняла ключи со стенда, открыла камеру, втолкнула туда Руслана и уже внутри камеры, держа в поле зрения Макара, сняла наручники.

— Ночь посиди, — сказала она, голосом, не допускающим возражений. — Начальница приедет, будем по тебе решать.

— Меня подставили, это незаконно.

— Ничего не хочу слышать, — она снова ударила его. По-настоящему, не показушно, пнула по икре, отчего тот осел на пол. — Рот закрой, я сказала!

Она захлопнула дверь. Повесила ключи. Окинула взглядом и, не поворачивая головы, подняла руку и щёлкнула пальцами. Звук был сухим, почти неслышным. Руслан замер под воздействием уже знакомой мне магии, однако на фанатика это, ожидаемо не подействовало. Сработал магический иммунитет.

Макар скосил на Руслана взгляд, всего лишь на долю секунду, но тут же продолжил смотреть на Василису, понимая, что она проделала свой «фокус» не просто так.

Василиса повернулась к нему боком, окинула взглядом Макара и замершего Руслана, после чего довольно улыбнулась.

— Ну вот и всё, фанатик. Всё кончено. Нашли твою колымагу, и в ней — весь твой арсенал. Ничего не трогали, полицию привлекать не станем. А ровно через шесть часов приедет инквизитор, посмотрит на твоё богатство… и увезёт тебя с собой. Так что, теперь ты больше — не моя проблема. Больше мы тебя вообще не увидим.

Она повернулась на каблуках спиной к клетке, щёлкнула пальцами и вышла.

На несколько секунд в опорнике воцарилась тишина.

Руслан сел на пол, прижал ладони к лицу… и вдруг фыркнул. Потом — засмеялся. Тихо, но искренне.

— Лохушка, — пробормотал он себе под нос.

Он уселся поудобнее прямо на полу, привалившись к стене и стал неторопливо разминать кисти, будто проверяя, всё ли на месте. Окинул взглядом камеру, койку, которая была всего одна, узкое окно, стены, взглянул и на Макара — искоса, без особого интереса.

— Здорова, бродяга. А ты что ещё за кадр? Алкашка? Хулиганка? Я что-то тебя не узнаю, не видел в посёлке.

Макар молчал несколько секунд, потом ответил:

— Я не местный. А ты сам-то кто?

— Человек, который не виновен. Меня подставили, — заявил Руслан, повысив голос и чуть приподнял голову, обшаривая взглядом углы камеры, — озвучиваю на всякий случай. Вдруг ты подсадной? Полиция вломилась без ордера, сказала, что им надо закрывать план по наркоте, и нашла у меня шесть кустиков каннабиса. Ну, то есть, это конечно же, не мои кустики, не мои горшки с рассадой и пластиковый пакет с травой тоже не мой. Это понятно, приятель?

— Понятно, — без особого интереса кивнул Макар.

Тем временем Василиса присоединилась ко мне. Мы сидели с ней, спрятавшись в здании ДК, откуда к этому времени уже ушла, закончив репетицию, группа «Амбар-Драйв».

— За что чалишь? — тоном, преисполненным равнодушия, говоря скорее для поддержания разговора, спросил Руслан, отвернувшись от Макара. — Тоже дурь? Да не, не похож. Тогда, получается, всё-таки хулиганка?

Макар некоторое время молчал, но всё же ответил:

— Мне подбросили бутылки с зажигательной смесью, чтобы повесить на меня поджог.

Руслан улыбнулся, встал и, не сводя взгляда с Макара, рванулся к двери, ударил плечом в решётку, вкладывая в толчок весь свой вес. Та даже не дрогнула.

— Мля… — выдохнул Руслан, потёр плечо, потом потрогал подбитый глаз и оскалился. — Ладно. Не проканало… Пока что.

Он плюхнулся на пол (в этот момент в своей грации был похож на миленького барсука) и стал вытряхивать из карманов их содержимое.

Коробок спичек. Крошечный фонарик. Узкий скотч. Полупустая упаковка батареек ААА. Потрёпанная курительная трубка, игральные карты, большой круглый магнит, складная ложка, короткая отвёртка, набор пуговиц разного размера.

— Оно же как… — пробормотал Руслан, осторожно раскладывая свои вещи. — Кстати, тебя как зовут, бродяга?

— Макар.

— А я Русик. Так вот. У меня, во-первых, условка. А во-вторых, эта дура мои пальчики не откатала, личность не установила, оставила на завтра. Студенческий и пропуск у меня липовые. Значит, если я сейчас сквозану, вторую судимость не получу. Смекаешь?

Макар нахмурился.

— А почему тебя не обыскали, Руслан? — по тону Макара было понятно, что он не доверяет Руслану ни на йоту.

— Потому, мой вешний друг, — Руслан подмигнул подбитым глазом, — что это выгодно, когда тебя считают за дебила. Надо девушкам зубы заговаривать, включать обаяние на триста процентов — и вот, эта соплячка уже решила, что я дурачок. Ну, может, от избытка чувств и приложила мне пару раз. Ну, это же дело житейское, верно? Только вот не понимаю, почему она такая сильная? Качается, что ли? Что за девки пошли? Но главное, пока тащила сюда, забыла меня вытряхнуть.

Он взял отвёртку, подошёл к петлям двери — попробовал открутить. Ничего не вышло, саморезы были не только вкручены в металлический дверной блок, но и приварены.

— Мля… вот же… В следующий раз буду прятать в каблуках отмычки. Ещё бы научиться ими пользоваться. Так, думай, Русик, думай.

Он не особенно обращал внимание на Макара, хотя тот не сводил с него взгляда. Руслан подошёл к решётке, посмотрел оттуда на кабинет, на стенд — и застыл, увидев на стенде ключи.

— Далеко ключи… Но не сказать, чтобы прям недосягаемо…

Руслан улыбнулся ключам, как алкаш дармовой выпивке.

Он снова плюхнулся на пол и стал перебирать свои пожитки. После некоторых сомнений он выбрал магнит, потянулся, приложил его к решётке… Магнит со звоном прилип к решётке.

Макар не шевелился, превратился в статую, только зрачки двигались, следя за движениями Руслана.

Руслан отцепил магнит, потом потянул край надетой на него толстовки — и вытянул оттуда толстую нитку. Потом ещё. И ещё. Из рукава, из подкладки, из шва — несколько метров обычной толстой синтетической нити.

— Тиииииихо в лесу… — запел Руслан негромко, себе под нос, — только не спит барсук. Уши свои он повесил на сук и тихо танцует вокруг!

Пока пел, скрутил нить в косичку, сделал её грубо, но длинной и прочной, привязал к магниту. Подошёл к решётке, привязал конец к прутьям и размахнувшись метнул магнит в сторону стенда.

Раздался грохот.

— Вот незадача, — пробормотал Руслан, ничуть не смутившись созданного им шума.

Потянул за нить, смотал её, кругляш магнита снова оказался у него в руке, снова бросил. Мимо.

Не меняя выражения лица, Руслан снова подтянул и снова швырнул магнит в направлении стенда.

Грохот. Кофейная кружка, стоявшая на столе упала, чудом не разбившись, а камера задрожала.

Макар вздрогнул.

— Ты зачем так шумишь? — прошипел фанатик.

— Заткнись, салага, — бросил Руслан, не поворачивая головы. — Чего боишься? Мы в опорнике одни. Ссышь по печени получить? А думаешь, на зоне здорово? Особенно с такой мордахой, как у тебя? Может быть, у тебя есть причина тут сидеть? И желание. Я не знаю, не лезу. А мне надо валить. Крутить педали, пока не дали.

Седьмой бросок — и снова мимо.

— Давай я попробую? — вздохнул Макар. — Ты вообще не меткий.

— Ну, валяй, — неохотно согласился Русик. — Хотя я очень меткий. Спроси у любой красивой девушки в Краснодаре! Попадаю точно в сердечко!

Макар взял нить. Первый бросок — мимо. Второй — магнит ударил в стену рядом со связкой. Ключи дрогнули… и упали на пол.

— Давай, кентяра! — радостно вскрикнул Руслан. — Я за тебя болею больше, чем за «Рубин» на чемпионате.

Макар подтянул магнит, перевёл дух, метнул снова — и попал. Мы не видели этого через камеру, поскольку ключ упал в мёртвой зоне, но понимали по реакции Руслана и, отчасти, Макара. Магнит упал рядом с ключами и те с глухим звоном прилипли к кругляшку магнита.

Макар медленно вытянул за нить связку. Взял в руки, сглотнул. Первый ключ — не тот. Второй — щёлкнул.

Дверь открылась.

— Давай быстрее, бродяга! — торопил Русик. — Пока женский стендап не вернулся. Смотрю, ты тоже загорелся идеей покинуть этот отель «ноль звёзд».

Он чуть ли не вытолкнул Макара из камеры, покидал пожитки в карманы, выскочил следом — и они рванули к выходу из опорника.

Опорник был закрыт, однако второй ключ в комплекте со стенда был от входной двери опорника, так что они без труда выбрались наружу.

Одновременно с этим они вышли за пределы поля зрения камеры. Руслан пропустил Макара вперёд.

Мы с Василисой не знали куда они побегут, поэтому прильнули к окну ДК.

Руслан и Макар могли побежать по Краснопартизанской, то есть мимо нас (и это плохо, так они могут увидеть мою машину, хотя я и припрятал её за зданием почты). Могли побежать в любом направлении, разделиться. После освобождения фанатика вообще могло произойти всё что угодно.

Через окно мы увидели, что они направились в противоположном от нас направлении, прочь от центра посёлка.

Убедившись, что они скрылись мы поспешили выскочить из ДК и забраться в УАЗ.

На Руслане был жучок, позволяющее его отслеживать, но всё же это не давало никаких гарантий.

Руслан и Макар, уже через сто метров после опорника наткнулись на бабку, которая брела по каким-то своим делам и несла две тяжёлые сумки.

Бабка окинула их взглядом, в котором сквозило огромное подозрение.

Руслан приветливо махнул ей:

— С Новым годом, бабушка! Мы артисты из Астрахани! Где тут поезд? Не одолжишь денег?

Руслан нёс пургу, сбивал женщину с толку и это не было частью плана, как и сама пенсионерка. Я мысленно похвалил его за импровизацию.

Тем временем ахинея Руслана достигла своей цели, бабка больше не считала «бегунов» подозрительными, а классифицировала как идиотов. И тут есть разница, по поводу подозрительных лиц бабульки зовут полицию, а по поводу придурков отпускают нелестные комментарии.

Макар даже не притормозил. Он уверенно бежал в восточном направлении, к окраине посёлка. Русик припустил следом.

Мы следили за ними на приличном отдалении, зато не пешком, а на машине. Василиса не выпускала из рук бинокль.

Они бежали молча, остервенело, повернули на пустые огороды — уборочная давно прошла, препятствий нет, и никто не смотрит. Временами, когда они пробегали неподалёку от жилых домов, на них лаяли собаки, но беглецы не обращали на это никакого внимания. Собаки просто гавкали, не более того.

Очень скоро на пути Руслана и Макара показалось поселковое кладбище.

— Не гони коней, пироман, — тяжело дыша, выдохнул Русик. — Жизнь человека, невиновного по двести двадцать восемь, не такая спортивная, как у тебя. Я не могу уже… Ууух….

Макар не ответил.

Как подобает фанатику, то есть остервенело, упрямо и сурово, он продирался сквозь кусты оврага справа от кладбища — и внезапно оказался у скопления старых ветвей.

Он присел и осмотрелся. В нём боролся страх, что Василиса где-то рядом и инстинктивное желание сбежать куда-то подальше, в безопасное место. В конце концов он наклонился, подхватил какую-то верёвку, потянул за неё и часть массы ветвей, которые оказались подвязанными верёвкой, отодвинулись в сторону, открывая мастерски спрятанную от чужих глаз безликую серую «Шевроле Ниву».

— Фух, — выдохнул Русик, остановился, согнулся пополам. — Так ты сюда бежал?

— Да, — коротко ответил Макар. — Вообще-то, я до последнего думал, что они и что ты… Не важно. Тебя подкинуть куда? Надо валить из этого Колдухина. Потом вернусь, кое-какие вопросы закрою. Но сейчас нужно спешить.

Руслан тяжело дышал, согнувшись пополам, на предложение фанатика просто поднял раскрасневшееся лицо.

— Не, бродяга, — сказал оборотень. — По одиночке у нас больше шансов. А ты куда? Туда? А я тогда… вон туда побегу. К речке. Перейду, потом по полю, за ней там трасса, поймаю попутку-дальнобоя, наплету ему, что девушка из дома выгнала — и к полуночи буду под Волгоградом. Всё. Бывай. Удачи.

Он отвернулся, тяжело дыша и прихрамывая, ушёл. Пройдя мимо кладбища, не останавливаясь, он наклонил голову и негромко произнёс в сторону собственного кармана.

— Вадим, ты следишь? «Нива Шевроле», серая, номер У 682 ПР 779. Ты услышал? Повторяю, У 682 ПР 779.

Ответить я ему не мог, у нас отсутствовала обратная связь. Верный только что озвученной легенде, Руслан действительно направился на север, в сторону реки. По нашей договорённости он должен был бы затаиться и ждать, отдыхать, приходить в себя, пока мы его не подберём. А в крайнем случае, выждать час и возвращаться обратно в Колдухин.

Всё это время под мирное урчание мотора мы стояли в нескольких сотнях метров, подслушивали, наблюдали и ждали.

Василиса, не мигая, смотрела через лобовое стекло.

Сейчас важнее всего было, чтобы наш барсук-оборотень убрался подальше, чтобы он не пострадал. Мало ли.

Фанатик не мешкал, он прыгнул в машину, завёлся и почти сразу же выкатил её из укрытия, развернулся и вот уже рванул вперёд серым, малозаметным силуэтом.

Серый цвет неспроста так популярен среди зверей средней полосы. Универсальный камуфляж.

Мы караулили на пересечении крайней улицы и дороги к кладбищу. Дорога к кладбищу была тупиковой, вела только к нему. А это значит, что убегая, фанатик в любом случае проедем мимо нас. Ну, кроме варианта, что он дёрнет напрямую в поля. И этот шельмец поступил именно так — рванул в поля.

Сжав руль так, что костяшки побелели, я пару секунд колебался, не трогаясь. Достаточно ли далеко отбежал Руслан? Вот ведь гадство, как плохо, когда нет обратной связи.

Я плавно тронулся и поехал в сторону кладбища.

Кладбище у Колдухина большое, по периметру засажено тополями. Наверняка жители домов крайней улицы не в восторге от пуха по весне. Сейчас этот массив деревьев закрывал от убегающего фанатика, значит, он заметит нас не сразу.

Я разгонялся, двигаясь всё быстрее, справа от меня щёлкнул фиксатор ремня безопасности, это Василиса поняла, что пристегнуться не такая и плохая идея.

Сердце стучало от волнения, мы обогнули кладбище справа, по убранному полю, прижимаясь к кладбищенской ограде, после чего, наконец, увидели машину фанатика.

Она ехала, поднимая за собой клубы пыли, подпрыгивая на неровностях, но не совсем по полю, а по какой-то проложенной там грунтовке.

Я мысленно выдохнул, потому что до последнего опасался, что фанатик нападёт на Руслана, однако судя по неровному дыханию оборотня, который транслировал планшет, у него всё хорошо. Ну, кроме того, что ему надо бросать курить.

Вырулив на ту же грунтовку, я позволил себе прибавить газу и тут преимущества японского двухлитрового двигателя показали себя во всей красе. «Буханка» летела вперёд как метко пущенная торпеда, рассекая поля и поднимая ещё большие клубы пыли чем «Шевроле Нива».

Я возблагодарил Хана за его труд и, поняв, что расстояние до машины фанатика сокращается, ещё больше прибавил газку.

Я никогда не был гонщиком или любителем полихачить. Даже в плейстешен в гоночные симуляторы ещё ни разу не сыграл. Но сейчас во мне проснулся азарт «Первых Людей» которые загоняли лань, добывая себе и племени пищу.

На прямом отрезке всё решало не мастерство маневрирования, а двигатель и устойчивость машины. С каждой минутой мы приближались. Грунтовка сама собой плавно уходила вправо, подул боковой ветер и теперь пыль от машины Макара не мешала видеть, что расстояние сокращается.

И это хорошо. Это даёт нам хороший шанс. Значит, мой план — не полная шляпа. А то был момент, когда в душе зародились сомнения, не упустили ли мы фанатика? Получится, что своими же руками выпустили его из клетки?

Вдруг в районе окна водителя родилась неяркая вспышка.

Послышался не особенно громкий в шуме погони выстрел. Этот болван Макар палил в нас на полном ходу. Естественно, мимо. Дистанция была метров сто, попасть он мог только случайно.

— Хорошая новость, — стиснув зубы, сказал я Василисе, — Раз стреляет, значит, ствол при нём. А раз оружие там, то и другое барахло тоже… А плохая в том, что эта доказательная база может скоро улететь в кювет.

Макар выстрелил ещё трижды, потом перестал.

Василиса коротко кивнула. Сосредоточившись, она щёлкнула пальцами, попыталась кинуть заклинанием какую-то сияющую нить в сторону машины Макара.

Однако ничего не вышло, мы так быстро ехали, что нити фигур её магии рвались ещё до того, как она заканчивала взмахи пальцами. Боевые заклинания не формировались, такой простой и вульгарный фактор, как скорость, не давал работать её колдовству.

Если бы мы ехали ровнее и не прыгали как кенгуру, у неё бы, наверное, всё же получилось, однако сейчас её магия оказалась так же бессильна, как и пистолет фанатика.

Через секунду где-то справа грохнул небольшой взрыв-вспышка. По корпусу едва заметно царапнуло, как бывает от попадания мелкого песка на скорости.

— Это его пиротехника, — прокомментировала Василиса. — Хорошо, что у него боевых гранат нет… наверное…

Однако больше взрывы не повторялись, вероятно, фанатик понял бессмысленность своих шутих.

Василиса тем временем активировала на телефоне навигатор.

— Хорошо, — сказала она. Я взглянул на неё, и впервые увидел такую — сосредоточенно-сердитую, с прищуром, как у волчицы на охоте.

— Что «хорошо»?

— Впереди нет автодорог и посёлков, только нитка железки. Нет дорог, нет посторонних.

Мысленно я порадовался. Отсутствие лишних свидетелей, риск случайных жертв и тех, кого фанатик мог бы использовать в качестве заложников — это хорошо.

Василиса уже переключилась с навигатора на телефонную книгу, быстрыми движениями нашла номер инквизитора, нажала вызов.

— Денис, ты как, едешь?

— Да. У вас там всё нормально?

— Смотря что считать нормой. Мы сейчас… Занимаемся фанатиком, собираем доказательную базу, в активной фазе, — округло ответила Василиса.

— Мне к опорнику ехать? — уточнил инквизитор.

— Не совсем, — она вцепилась в ручку двери чтобы удержаться при очередном прыжке. — Мы на выезде, могу скинуть отслеживание по геолокации.

— Скидывай. А где фанатик? С вами?

— В некотором роде. Тебе ещё далеко до Колдухина?

— Десять километров до Усть-Алкостры, потом ещё сколько-то до вас. Вообще-то я хотел на заправке хот-дог скушать.

— Не надо делать остановок, поторопись к нам, — нейтрально попросила Василиса и сбросила вызов.

Дождавшись, когда разговор завершиться, я выдохнул.

— Ладно, Василиса Александровна, хватит балагана, надо его брать.

Внутри меня отозвалась магия стихии. Моя стихия всегда со мной и всегда поможет, только попроси.

Я напрягся и вот уже через несколько десятков секунд над полями возник, вырастая прямо из пашни — густой туман, становясь плотнее и выше с каждой секундой.

— Пошутили и будет. Зря мы, что ли, двоедушники? — зло пробурчал я, — Пора выкладывать на стол козыри.

Макар безусловно заметил туман, он заложил вираж и ушёл с грунтовки вправо, на стерню, попытался прибавить хода. Рискованный манёвр, когда твой обзор сократился до нескольких метров. Однако логика никогда не была сильной стороной фанатиков.

Туман был везде.

В тумане этого не было видно, но впереди, за лесопосадкой маячила железнодорожная насыпь. Обычная искусственная возвышенность, сравнительно плавный подъём, возвышающийся над полями на четыре-пять метров. Склон насыпи был плотным, поросшим жёсткой травкой, увенчанный одним парным рядом рельс. Тут ходила электричка местного назначения и изредка — товарняки.

Не сказать, что это непреодолимое препятствие, но всё же — преграда.

Я повторил его маневр, но осторожнее, чуть сбросив скорость. А вот фанатик не был осторожен. Поскольку я начал отдаляться, он приободрился и прибавил ходу, обогнул лесопосадку, устремился вперёд по полю.

На всех порах он приблизился к насыпи и даже когда увидел её, не сбавил ходу.

Проблема была в том, что насыпь располагалась под углом, он взлетел на неё не перпендикулярно, а «по касательной».

За счёт набранной скорости «Нива» сравнительно легко вскарабкалась на гряду, однако оказавшись на вершине, там, где был щебень и рельсы — дёрнулась, завалилась набок, подпрыгнула и кувыркнулась боком, слетев с гряды, исчезнув с поля зрения.

Я заложил плавный вираж, уходя правее и осторожно поворачивая, чтобы подобраться к насыпи строго перпендикулярно и не на такой большой скорости.

«Буханка» — это не американский военный внедорожник «Humvee», у неё высокий центр тяжести и она не отличается устойчивостью к опрокидыванию, так что свой манёвр я выполнял осторожно, медленно, чтобы обойтись без акробатики.

Неспешно, с пробуксовкой и рискуя откатиться назад, я въехал на вершину насыпи, подпрыгивая на рельсах, пересёк высшую точку и притормаживая, скатился с насыпи.

По ту сторону путей оказалась бетонная площадке, по краям которой в изобилии росли сорняки. Среди этих сорняков, колёсами вверх лежала серая «Нива».

Всё. Отъездил своё.

В центре бетонной площадки, среди потрескавшихся от времени плит стоял Макар. Просто стоял.

Под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия. Я был уверен, что, лишившись автомобиля, фанатик бросится бежать, например, вдоль насыпи и тогда мы сможем его догнать за счёт большей скорости.

Но он почему-то оставался на месте.

— На кой ляд он там встал? Почему не бежит? — пробормотал я.

Я заглушил двигатель, мы с Василисой вышли из машины.

Ленивый прохладный ветерок гнал над бетонной площадкой клочья тумана. Как только мы вышли из машины, то увидели, что Макар не просто стоял на бетоне. Вокруг него, дубовым углём, чётко, как циркулем, была начерчена жирная чёрная линия, формирующая круг. Обережный круг. В трёх местах круга стояли три зажжённые свечи: белая — за правду, чёрная — за Навь, красная — за кровь.

В самом центре круга — Макар.

Он стоял, как последний рыцарь крестовых походов. Глаза горели, рука дрожала, но не от страха — от ненависти.

— Обережный? — на всякий случай уточнил я у Василисы.

— Он, — хмуро подтвердила она.

Мы с Василисой осторожно подошли поближе. Осторожность оказалась не лишней. Как только мы оказались в десяти метрах, Макар оскалился, выхватил пистолет и выстрелил несколько раз подряд.

Пули вспыхнули в воздухе, как спички на ветру. Я даже не успел моргнуть — Василиса держала руку, направляя свою магию, а вокруг нас висел не особенно заметный купол, магическая защита. Огоньки пуль упали на холодный старый бетон, как мёртвые чёрные мухи, распространяя вокруг себя запах гари.

— Круто, конечно. Я так не умею, — пробормотал я.

Макар выстрелил снова и снова пули вспыхивали, падали, а он продолжал палить до тех пор, пока оружие в его руках не начало бессильно щёлкать пустой обоймой. Патроны кончились. Едва слышно зарычав, он швырнул пистолет на землю, как будто тот предал его.

— А что вы мне сделаете? — засмеялся он истеричным смехом. — Я внутри круга. Вы даже коснуться меня не можете.

— И долго ты собрался внутри сидеть? — спросил я. — Пока от жажды не помрёшь?

Он ухмыльнулся, достал телефон и стал копаться в нём. Меня снова посетило нехорошее предчувствие. Он пролистал контакты и набрал какой-то номер, при этом посмотрел мне в глаза. Я явственно услышал гудки, один за одним. Он ждал, я тоже замер, не имея возможности что-то сделать и помешать ему.

Вызов завершился, трубку «на той стороне» не взяли.

— Этот не отвечает, — процедил Макар. — Ну, ничего, другие ответят. И тогда я смогу рассказать всем, что в Колдухине есть как минимум два двоедушника. Три! Три, считая деда. И тогда сюда слетятся все мстители, какие только есть и обязательно вас покарают. И если вы всё-таки убьёте меня сегодня, то я буду отмщён. Вот только… Вы не убили меня в камере, наверное, не станете и сейчас.

— Вот как это у тебя в башке укладывается, Макар? — устало спросил я. — Ты обвиняешь нас в том, что мы монстры, но тот факт, что мы тебя не убили, не кажется противоречащим твоей теории?

— Трусливые монстры. А раз трусливые… Может быть, я ещё поживу. Бегите! Бегите, трусы. Бегите и надейтесь, что мои друзья вас не догонят. Прячьтесь в норы и ждите, что рано или поздно мы вас догоним.

Мы посмотрели друг на друга с Василисой, молча признавая очевидное: наша судьба была привязана к этому месту прочнее, чем любые оковы. Конечно, Мегалит не мог удержать меня физически, ничто не мешало сесть в машину и исчезнуть навсегда. Но я так не поступлю. Даже если бы пришлось провести вечность погружённым в холодную воду пруда, подобно каноничному Водяному, я остался бы здесь.

Да и Василиса, зная её характер — тоже не сбежит.

И если Макар дозвонится… то начнётся война. Некрасивая. Нас будут выслеживать, и мы превратимся в параноиков. Или в трупы. А ещё это наверняка подставит — Тамару, Кузьму, лешего дядю Мишу и Руслана. Они тоже попадут под раздачу, их могут убить, в лучшем случае им придётся бежать.

Он снова набрал кого-то по телефону. Снова — молчание.

Меня отделяло от фанатика три метра, не более, однако он оставался для меня недосягаем. Я на пробу двинулся вперёд, в круг, тот оттолкнул меня упругой прозрачной стеной и по ощущениям — это было болезненно, меня словно ударило сразу в десятке мест малыми разрядами тока.

Я поморщился и отскочил. Макар усмехнулся и снова стал копошиться в телефоне.

— Как попасть внутрь круга, Василиса? — спросил я.

— Когда он выйдет, можно разрушить контур, — ответила она. — Пока создатель круга внутри — никак.

— План Б. Можешь его пристрелить? — я показал на её табельный ПМ, но Василиса отрицательно покачала головой.

— Я не инквизитор, — твёрдо ответила она. — Я не стану, даже зная, что он подонок. Я защитник, а не палач.

— Тогда как мне попасть внутрь круга? Придумай. Примени магию.

— Обережный круг защищает от магии, блокирует физическое проникновение. Те, кого он убил, не пересекали границ, он создавал его вокруг них.

— Объясни, ты же маг, ты знаешь, понимаешь тонкую суть вещей… Почему мы с тобой не можем войти?

Макар снова звонил.

— Вторая душа не пускает, — пояснила Василиса. — Человек может пройти. Двоедушник — нет.

Я замер на секунду. Потом у меня в голове появилась робкая идея.

— А ты можешь блокировать мне вторую душу? — спросил я, сжимая челюсть, отчего скулы ходили ходуном.

Она посмотрела на меня так, будто я только что предложил вырезать себе сердце.

— Ты шизанулся? Ты станешь бессилен, как… как младенец.

— Нет, — ответил я твёрдо. — У меня есть человеческая душа и крепкое тело здорового молодого мужчины.

— Это безумие, — я впервые видел Василису испуганной.

— У нас нет времени. ДАВАЙ!!!

Она закрыла глаза. Прошептала что-то на древнем языке — звуки незнакомых слов отдавались в ушах болью.

В этот миг я почувствовал, как будто с меня содрали кожу. Прямо физически, с кусочками мяса. Я потерял часть себя, причём большую часть. Всё — тепло, защита, связь с водой, с землёй, с Мегалитом — исчезло. Навалились боль, слабость, чувство тоски.

Но я был всё ещё жив и, преодолевая окутавшую меня боль, шагнул вперёд и…

Я пересёк границу круга.

Судя по выражению лица Макара, он до последнего не верил, что такое возможно и всё же то, что я смог преодолеть разделяющую нас стену, не выбило его из колеи. Он сориентировался моментально, сунул телефон в карман и немедленно выхватил из внутреннего кармана куртки клинок — акинак. Острый, как лезвие бритвы, который он тут же двинул вперёд, замахиваясь оружием так, чтобы уколоть в живот.

От первого удара я уклонился, отпрыгнул в сторону, лезвие просвистело мимо меня.

Макар тут же нанёс второй удар — сверху, наотмашь. Я поднял руку, принимая удар на предплечье, как на щит. Клинок прорезал куртку и рассёк кожу. Боль пробила меня, а кровь хлынула по рукаву.

Однако адреналин помог справиться с новой болью.

— Куртку прострелил, теперь ещё и порезал. Ужас, что за человек! — прохрипел я и бессовестно пнул его в пах.

От боли он ослабил хват ножа и я, сильно дёрнув его руку, отправил оружие в полёт, за пределы обережного круга.

Макар завыл, согнулся пополам, но вместо того, чтобы отступить — шагнул ближе, пригнув голову, боднул меня и из такого положения резко и сильно трижды ударил меня в живот. Последний раз с такой силой, что я услышал, как хрустнуло ребро.

Моя боль вспыхнула ярким пламенем. Но я запретил себе её чувствовать.

Ведь боль ничего не значит.

Несмотря на ребро и, кажется, ушибленную печень, я приподнялся, выпрямился и резко вздёрнув колено, ударил Макара по лицу, вкладывая в этот удар всю силу ног.

От удара его приподняло и оттолкнуло от меня.

Я использовал этот момент, сделал полушаг назад, перенеся вес на правую ногу, сжал кулаки, размахнулся и попытался врезать что есть сил ему в челюсть.

А он ловко уклонился, сместившись влево, причём не только сместился, но и воспользовался тем, что я был вынужден шагнуть вперёд, накинув руку мне на шею, навалился всем весом и стал меня душить.

Ах, ты, ублюдок! Горло раскалило болью, лёгкие взбунтовались, шея захрустела, но где-то в душе, в человеческой душе вспыхнула простая человеческая злость. Та, что рождается, когда тебе нечего терять.

Правой рукой я сцапал его ноги, сжал икроножные мышцы, и резко разогнулся, приподнимая его тело вверх. Он оторвался от земли, а я завалился вправо, в его сторону, одновременно дёрнув его ноги, отчего он лишился опоры и упал на бетон.

На миг я оказался сверху, ещё и приложил его всем своим весом. Он держал меня одной рукой и бил второй по лицу — раз, два, три. Мой глаз заплыл, бровь вспыхнула болью, но всё это ерунда, главное, что Макар отпустил мою шею, позволив вздохнуть воздух полной грудью.

Освободившись от его захвата, я наотмашь ударил его по лицу и одним резким движением выпрямился, встал.

Макар подобрался и тоже стал подниматься. Кровь текла у него из разбитого носа. Он зарычал, как дикий зверь и достал из кармана нож-бабочку, сложенную. Его пальцы дрожали, он пытался её раскрыть…

Я не стал ждать и попросту ударил его ногой, толкнул в солнечное сплетение. Как в фильме «300 спартанцев», только без крика: «Это Спарта!».

Сила удара выбросила его за пределы круга.

И тут же раздался треск. Это Василиса, которая всё это время металась у границы, как загнанная в клетку тигрица, ткнула ему в шею электрошокер. Макар несколько раз дёрнулся, захрипел и рухнул на бетон.

Поняв, что враг повержен, я с трудом выполз за границу круга и улёгся на спину. Повернув голову, я посмотрел на поверженного врага. Дышать было больно, я перепачкан собственной кровью, всё тело горело. Но главное, что Макар побеждён.

Василиса проверила его пульс, повернула на бок, забрала «бабочку», потом подошла, опустилась на колени рядом со мной. Её руки легли на мои виски. Она прошептала заклинание — и вторая душа «вернулась» и это накрыло меня волной новых ощущений.

На меня обрушился целый океан боли, однако почти сразу же к этой какофонии присоединилась связь с Мегалитом.

Мир дрогнул. Сквозь раны, поры кожи, сквозь саму землю — пошло исцеление.

Глаз прояснился. Ребро срослось. Лицо перестало пульсировать. Я лежал и смотрел в небо.

Ветер унёс остатки тумана. Небо над головой было голубым и по нему неспешно и величественно плыли облака.

Корпус «Буханки» холодил даже через джинсы, но сил пересесть на водительское кресло или хотя бы сменить позу не было. Мы с Василисой сидели в открытом настежь нутре УАЗика, свесив ноги наружу, словно дачники после ударного трудового дня.

Прямо перед нами, на потрескавшемся бетоне, валялся Макар. Сейчас он мало напоминал того яростного фанатика, который ещё полчаса назад пытался отправить меня в Навь.

Руки и ноги стянуты пластиковыми хомутами — грубо, надёжно, без всякой магии. Василиса обыскала его и перевёрнутую машину на совесть: рядом, на куске брезента, лежала горка трофеев.

Странный набор. Словно содержимое карманов безумного ролевика: нож-акинак — современная реплика, но напитанная магией, европейский автоматический пистолет, какие-то амулеты из кости и камня, фонящие магией так, что даже у меня зубы ныли. Ну и по мелочи — мешочек угля, свечи, осиновый кол (кстати, эта штука против нежити не работает, разве что ею голову разбить), нож-бабочка, блокнот с шифрованными записями.

Я потёр ноющее ребро. Человеческое тело — штука хрупкая, но удивительно ремонтопригодная. Особенно, когда за твоей спиной стоит Мегалит, который помогает срастить кости.

— А что ты Беккер расскажешь? — спросил я, кивнув в сторону посёлка, имея в виду факт побега Макара из камеры в опорнике.

Василиса пожала плечами. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из причёски.

— А как есть, так и расскажу, — она говорила спокойно, деловито. — Она сама меня послала искать родственников той бабки, чей дом сгорел. Вот я и металась по посёлку, изображала бурную деятельность. А что сделал Макар… Камер в опорнике нет. Мы сейчас замок на двери немного поцарапаем.

— Зачем?

— Чтобы картинка сложилась. Все подумают, что он отмычку подобрал, вскрыл замок и сбежал. Ключи на стенде никто не оставляет, но он «смог» сбежать через окно в туалете. Пальчики мы ему уже откатали, личность установлена. Светлана объявит его в федеральный розыск. Для неё это, знаешь ли, всё равно «палка» — показатель раскрытия и активной борьбы с преступностью. Был задержанный, стал подозреваемый в бегах. Он же по официальным данным не убийца, а так, придурок-поджигатель.

— Ну и хорошо, — выдохнул я. Бюрократия порой бывает полезнее заклинаний.

Василиса скосила на меня глаза. В её взгляде, обычно насмешливом, сейчас плескалась какая-то тёмная, тягучая тревога.

— Я рада, что у тебя всё заживает, Вадим. Странное в момент драки было ощущение, ты рядом — а помочь я ничем не могу. Давно не чувствовала такого бессилия. К магии привыкаешь. Стояла и смотрела. Барьер оказался таким прочным… Хорошо, что твоя человеческая природа оказалась живучей. Фанатик тебя сильно отделал.

— Да ничего особенного, — я попытался выпрямить спину и тут же поморщился. — Бывало и хуже.

— Не храбрись. Ты едва не умер, — она отвернулась, глядя, как по дороге между полей к нам приближается одинокая машина, которая пока что выглядела как жирная точка.

Мы молчали, я скосил взгляд на фанатика.

Не имея возможности повредить ему магией, Василиса от всей души приложила его шокером. Он до сих пор в отключке.

По грунтовке, мягко шурша шинами, к нам вкрадчиво подкатывал чёрный тонированный микроавтобус. Тихий шелест колёс мягко нарушил наше молчание, и вскоре чёрный микроавтобус, чья тонировка напрочь скрывала внутреннее пространство, плавно подобрался к нам.

Казалось, будто эта машина прибыла сюда из совершенно иного измерения, из какого-то параллельного мира, существующего отдельно от нашего повседневного бытия.

Дверь беззвучно открылась. Из салона, похрустывая камушками, вышел Денис. Костюм, сшитый на заказ, небрежно повязанный узкий галстук, лакированные ботинки, лицо спокойное, скучающее. Типичный инквизитор, у которого рабочий день не нормирован, а зарплата как двадцать моих.

Он окинул взглядом нашу живописную группу — связанного Макара, кучу артефактов, нас с Василисой. Задержал взгляд на моей куртке, густо испачканной грязью и кровью.

— Ну что, рассказывайте, герои, — предложил он.

— Так вот… — Василиса спрыгнула с УАЗика, отряхивая брюки. — Фанатик, палач, маньяк. Завалил кучу народа ради своей идеи. Думаю, что все по списку в нашем регионе за последние пару месяцев — его.

Она носком ботинка указала на кучу конфиската.

— Признательных показаний не даёт, имеет магическую защиту. Но из его машины мы достали кое-какой инвентарь. Артефакты, ритуальный нож, ствол. Плюс, во время задержания этот деятель успел создать обережный круг. Вадим дрался с ним внутри.

Бровь Дениса поползла вверх:

— С этого места поподробнее. Каким образом Вадим оказался внутри?

— Магия, — буркнул я.

— Это не ответ, — он продолжал смотреть на Василису. — Внутри круга двоедушник был бы лишен магических сил и дезориентирован. Напоминаю прописные истины. К тому же преодолеть границы нельзя. Это физика процесса. Что произошло?

— Я отняла у него вторую душу, Денис. Временно.

Денис несколько секунд молчал.

— Я доложу Якову Лавровичу. Не как о нарушении, само собой, а как о принципиально новом методе. Такое считалось невозможным. А дальше? Как Вадим смог его одолеть?

— По классике. Подрался. Как человек, — я продемонстрировал зажившие костяшки. — Злость на злость, кулаки на кулаки. Я был лучше.

Денис помолчал секунду, разглядывая меня будто видел впервые.

— Мужиииик, — протянул он, уважительно. — Ладно, я всё понял. Я его забираю. И эту коллекцию тоже.

С этими словами инквизитор вернулся к микроавтобусу, достал какой-то мешок из плотной ткани и стал грузить в него вещдоки.

— А компенсация? — встрепенулся я, когда акинак исчез в недрах мешка. — Это, между прочим, мои трофеи. По праву победителя.

Денис усмехнулся, доставая планшет:

— Вадим, мы не в Средневековье. Я опишу их в рапорте, как и твои претензии, тебя щедро премируют. И за артефакты, и за личное задержание особо опасного. Вас обоих премируют, не волнуйся.

— А если я знаю, где ещё есть артефакты, твоя организация готова их выкупить?

— Запрещённые? — прищурился Денис.

— Тогда не знаю. Да у меня их и нет. Просто изучаю возможности подзаработать.

— Напоминаю, что артефакты, способные убить, лишить воли или рассудка, а также те, которые являются орудием преступлений — не законны и их следует сдать Инквизиции. За это положен выкуп, компенсация, я тебе скину адрес нашего резидента в Краснодаре. После той истории с документами Шарпея у южного управления хорошее финансирование.

— Понял. Для начала подожду премию.

Инквизитор кивнул на машину Макара, сиротливо стоящую на крыше в сторонке.

— Его машина?

Мы с Василисой синхронно кивнули.

Денис подошёл к ней, достал какой-то хитрый датчик, покрутил.

— Так. В тачке ничего больше нет. Всё, она — ваша проблема. Забирайте, прячьте, распилите на части, утопите в пруду. Мне всё равно, но она должна исчезнуть. Понятно? Мне она не нужна, а полицию наведёт на ненужные мысли.

— Разберёмся, — не стал спорить я.

— Помоги мне, пожалуйста, перетащить фанатика внутрь.

Нести бессознательное тело взрослого мужчины оказалось задачей нелёгкой, однако Денис проявлял удивительную сноровку.

Сделав Макару инъекцию какого-то препарата, осознавая, что удар электрошокера скоро прекратит своё действие, он обеспечил себе спокойное путешествие обратно в Москву.

Затем мы взяли фанатика за ноги и под мышки, перенесли внутрь микроавтобуса.

Там Денис развернул одно из кресел в «лежанку» с жёсткими рукоятями по бокам.

Когда Макар оказался уложенным на это сиденье, Денис разрезал пластиковые стяжки на его руках, но вовсе не для того, чтобы освободить тому руки, а чтобы закрепить новым способом: специальные браслеты-хранители защёлкнулись вокруг запястий, намертво приковывая мужчину к боковым рукоятям.

От этих погрузочных работ я слегка запыхался и снова привалился к борту «Буханки».

— Слушай, Денис… А ты прямо сейчас уедешь?

— Работа, Вадим. Протоколы, описи, вашего деятеля сдать дознавателю.

— А не хочешь потом снова в Колдухин заехать, погостить? — неожиданно для себя предложил я. — Места у нас красивые, воздух свежий. Может, возьмёшь отпуск на пару дней?

Денис обернулся и в его глазах мелькнули весёлые искры:

— В баньку зовёшь?

— У меня нет баньки, — честно признался я.

— Ну, вот когда будет — тогда и зови.

Он поклонился Василисе, пожал руку мне, прыгнул в свой микроавтобус, развернул его и укатил прочь, оставляя нас с перевёрнутой машиной и чувством выполненного долга, который, как всегда, отдавал привкусом крови.

В воздухе пахло приближением зимы.