Кэрри Дрюри Последний бумажный журавлик

Часть вторая 6 августа 1945

История дедушки

Помню, это было за несколько дней до моего восемнадцатилетия. Я лежу на полу в доме моего друга Хиро, разглядываю книгу. Я устал. Вчерашняя ночь оказалась долгой: нас с мамой разбудила воздушная тревога, и мы потащились в бомбоубежище — мы уже знаем этот путь наизусть и даже во сне нашли бы туда дорогу. Вражеские самолеты часто летают над нашим городом, Хиросимой. К счастью, ни одной бомбы еще не сбросили.

Сегодня утром снова гудели сирены, но не сильно. Мы решили, что особенной угрозы нет, и мама отправилась на работу, а я просто радовался редкому отдыху от постоянной борьбы за жизнь во время налетов.

Стрелка часов подходит к восьми. Я вдыхаю теплый воздух ясного летнего дня, и все мои невысказанные страхи, все мое беспокойство уходят с выдохом.

Передо мной книга, и целый день впереди — день с лучшим другом. Значит, все хорошо.

Я дочитал до четвертой главы и перевернул страницу, а Хиро заварил нам улун.

— Да ты за всю жизнь этого не прочитаешь! — пошутил он, складывая игрушки — их разбросала Кэйко, сестренка Хиро, собираясь в детский сад — мы с ним каждое утро провожали ее туда.

Книга называется «Повесть о Гэндзи».

Я смотрю на страницы и вспоминаю, как отец подарил ее мне — в день, когда ушел на войну…

— Вот тебе — первый в мире роман! — сказал он и вручил мне тяжеленные четыре тома.

— Ничего себе, какой огромный! — ответил я.

— Зато будет чем заняться, пока меня нет. Обещай только, что прочитаешь. Это чудесная история, полная любви и боли. Она многому научит.

И я пообещал.

А потом я пролистал страницы и заметил его довольную улыбку. Папа наклонился ко мне — я почувствовал знакомый запах мыла, шампуня и табака и подумал, как же давно мы с ним не общались вот так близко.

— В книгах есть какое-то волшебство, — прошептал он мне на ухо.

Я поднял голову — хотел посмотреть ему в глаза, но он уже развернулся и направился к двери.

— Кстати, можешь переплести их в одну, — сказал он через плечо. — Глупо было бы потерять концовку.

Я последовал его совету и всюду носил под мышкой эту четырехтомную книгу, читая каждую свободную минуту и веря в книжное волшебство, о котором говорил отец.

Хиро собирает вещи в корзину для белья — слишком много дел по дому обрушивается на сына, когда отец на войне.

— Сколько там страниц? — спрашивает он.

Я открываю последнюю страницу и смотрю на номер:

— Тысяча девятьсот девяносто девять.

Хиро в ужасе качает головой: мой друг не большой любитель чтения.

Перелистываю страницу и говорю:

— Смысл не в том, чтобы дойти до конца, а в самом пути. Книга — как путешествие.

Я пью чай и продолжаю читать. Роман, конечно, вечен и прекрасен, как голубое небо и солнечный свет, но мысли мои далеко: с мамой — на ее работе, с отцом — на войне, а еще в том времени, когда и я смогу служить Императору и сражаться за мою страну.

Краем глаза замечаю, как Хиро идет к окну.

— Б-29, — произносит он. — И почему-то только один.

Мой взгляд замирает на 348-й странице, на последнем слове, которое я прочитаю в прежней жизни, во «времени до». Раздается знакомый рев американского самолета.

Хиро поворачивается ко мне:

— Тут что-то…

Его слова тонут во вспышке белого света.

Открываю глаза. Но по-прежнему не понимаю, жив я или умер.

Свет погас.

Солнце не светит.

Все звуки исчезли.

Я оглох?

Почему так трудно дышать? Почему воздух обжигает легкие?

Мысли гудят, как мухи в банке.

Я моргаю; перед глазами что-то размытое. Что-то серое.

Щебень? Кирпичи?

Кашляю.

Лежу на спине, смотрю в небо, но оно потеряло голубой цвет. А солнце потеряло желтый. Их больше нет — ни солнца, ни неба, их как будто сдул ветер, оставив только серую пустоту.

Серый цвет — повсюду. Глубокий, недвижимый, поглощающий.

«Вставай! — говорю я себе. — Надо выбираться отсюда. Надо найти Хиро».

Я кричу его имя в темноту. Мой голос слишком слаб.

Снова кричу, но вдыхаю пыль, кашляю, надрываюсь от кашля — до слез.

«Давай, — думаю. — Поднимайся! Ты должен!»

Тело тяжелое, как свинец. Пытаюсь пошевелить пальцами ног. Получается! Я чувствую их, чувствую ноги. Хотя бы чуть-чуть.

С руками как-то проще, они свободно двигаются — вправо-влево. Медленно поднимаю руку, провожу по волосам, но морщусь от боли. В голове будто тысячи иголок.

Другой рукой дотрагиваюсь до лица, но меня тошнит от боли. Я открываю рот, и кожа на щеках туго натягивается:

«Хиро!» — кричу я опять, но ответа нет.

Ни единого звука.

Сбрасываю с груди и ног бесформенные обломки — деревянные, металлические, каменные. Смотрю на себя. Мне страшно. Я лежу в одном нижнем белье.

Кто взял мою одежду? Куда все подевались?

Поднимаюсь. Теперь во мраке я могу разглядеть очертания предметов, но мозг не принимает то, что я вижу. Мысли об одежде и наготе исчезают сами собой.

Стены лежат на полу, а потолок… Я осматриваюсь… потолка нет… оконные стекла выбило вместе с рамами…

Дверь! Где дверь? А стол и стулья? Где они? Куда все исчезло? Где Хиро?

Изо всех сил пытаюсь сохранить равновесие и наступаю на что-то мягкое, расчищаю этот непонятный предмет ногой и — внезапно — вспышка цвета.

Моя книга.

Я хватаю ее и прижимаю к груди, как будто это сама жизнь или то волшебство, которое сможет рассеять кошмар вокруг меня.

Шатаясь, с вытянутыми руками — чтобы не упасть, — я поднимаюсь на груду щебня и обломков и смотрю, во что превратился мой город.

Все покрыто густой пылью, окутано серыми облаками. Ищу на небе Луну — мне кажется, сейчас ее время, хотя я понятия не имею, ночь на дворе или день. В темноте проступают какие-то формы — будто призраки поднимаются из могил. Но среди этих теней нет ничего похожего на дома или людей: никто не открывает двери, никто не выходит на улицу — посмотреть, что произошло. Повсюду только груды камней, обугленные стволы деревьев, поваленные телеграфные столбы, скрученные металлические конструкции, торчащие, как сломанные ребра умирающего животного, деревяшки, замершие в ожидании пламени.

Опустошение. Разрушение. Руины.

Я не могу пошевелиться от ужаса.

Дороги, по которым я шел утром, исчезли.

Повозки с лошадьми — их нет.

Люди на велосипедах — точно их и не было никогда.

Деревянные дома на улице Хиро…

дома на моей улице…

вся моя улица…

Куда все делось?

И где люди?

Где сосед Хиро, господин Хияси? Его жена и дети, где они?

Господин Сато, у которого мы покупаем конфеты, где он? Где?

Я вглядываюсь в город, но из-за пыли и облаков ничего не разглядеть.

Магазин Синтэти, где работает моя мама? Он все еще стоит?

Смотрю направо — туда, где должна быть больница Сима. Мама Хиро работает там медсестрой.

Хиро…

Где Хиро?

Руки трясутся. Мне и холодно, и жарко. Ноги дрожат.

Дыши, говорю себе. Дыши.

На моем теле — миллионы порезов, ссадин и царапин. Все болит — спина, лицо, руки, пальцы… все…

На полу, в нескольких метрах от места, где я нашел свою книгу, лежит что-то странное, не похожее на все вокруг. Раздвигаю обломки и вытаскиваю корзину с бельем. Кожа ужасно саднит, но я натягиваю брюки и рубашку. На всякий случай беру с собой еще одежду: Хиро, где бы он ни был, возможно, тоже остался в одном белье.

Хиро. Я должен найти Хиро.

Выкрикиваю его имя, но звук собственного голоса в тишине пугает меня — такой он слабый и странный.

«Хиро», — пытаюсь я повторить громче, только слово как будто застревает в горле и болит.

Стараюсь не наступать на разбитое стекло, обожженную древесину, на руины дома Хиро. Падаю на колени и раскапываю обломки.

— Хиро! — кричу я снова и снова. — Хиро! Хиро!

Я ищу в разных местах и зову его. Пока ничего.

Вдруг вижу, как соседи поднимаются из-под обломков — живые призраки.

— Tасукэтэ! — кричу. — Помогите!

Люди смотрят в мою сторону, но никто ко мне не подходит. У каждого — своя боль, свои пропавшие.

— Хиро! — зову я снова.

Сердце стучит так громко, что ничего другого не слышно. Но я все равно прислушиваюсь. И мне кажется, кто-то шепчет за спиной. Я ползу, карабкаюсь на четвереньках, заглядываю в каждую темную щель.

— Где… где ты?

Он не отзывается, но тут я вижу, что обломки стены шевелятся. Обеими руками, что есть силы, я тяну на себя доски, покрытые штукатуркой.

Щель становится глубже, и я чуть ли не ныряю туда, шарю руками, нащупываю едва различимые предметы и спрашиваю, спрашиваю:

— Ты слышишь меня?

Наконец теплая ладонь сжимает мои пальцы, и сердце от этого колотится сильнее — с надеждой.

Я разгребаю обломки и все яснее вижу его — Хиро. Но это не тот Хиро, который повернулся ко мне, стоя у окна. Он тоже без одежды. Одна сторона его тела и нижняя часть ног в порядке, все остальное — в ожогах.

На меня накатывает тошнота. Я шатаюсь. Меня рвет. Все кружится. Падаю. Снова рвет.

Дрожу. Пот течет по лицу и телу, как вода.

Он касается моей спины:

— Спасибо, — голос друга слабый, уставший, неузнаваемый. — Это бомба?

— Похоже на то. Только вот какая? — спрашиваю я, собравшись с силами.

— Молотофф но Ханакаго?[1] Кассетная бомба? — произносит он еле-еле.

Хиро неловко поворачивается в одну сторону, в другую — смотрит, как и я в те первые секунды, на разрушенный мир.

— Даже пятисоттонная бомба так не смогла бы… — отвечаю ему.

Хиро встает и делает неуверенный шаг.

— Здесь был сад, — шепчет он. — А вот тут, где я стою — бомбоубежище.

Он смотрит на меня.

— Все еще день? — его голос почти как тишина. — Тот же день? Ничего не помню… Я видел самолет… стоял у окна, да? А потом раскрылся парашют. Я обернулся, чтобы сказать тебе, да?

Я киваю.

— А потом… пустота. Что-то белое и все, — он качает головой, — пустота.

Вдруг он наклоняется и его начинает рвать — точно как меня. Хиро дрожит, зубы его стучат, пот льется без остановки.

— Я голый, — говорит он, переводя дыхание от рвоты. — Куда делась моя одежда?

— Не знаю, — шепчу. — Я тоже очнулся голым. Посмотри на свою кожу. На тебе была рубашка с рисунком, твоя любимая.

Он кивает.

— Посмотри, посмотри на себя.

Он опускает голову, рассматривает себя, касается рукой разноцветных пятен на коже.

— Это рисунок с моей рубашки, — произносит он. — Почему-то на коже. Но куда делась сама рубашка?

Я пожимаю плечами.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Хиро. — Куда нам теперь идти?

— Я не знаю. Не знаю.

У нас нет ответов.

Я помогаю Хиро натянуть одежду, которую взял из корзины, и вместе мы карабкаемся по останкам его дома в надежде дойти до больницы, но останавливаемся там, где должна быть дорога.

— Моя мама, — шепчу я.

— И моя, — отвечает он. — А сестра? Что с ней? Что с Кэйко? Мне нужно найти ее, мы должны быть вместе сейчас! Она в детском саду, ей страшно!

Хиро умоляюще смотрит на меня.

Пытаюсь сообразить, как быть. Я хочу найти свою маму, отвести Хиро в больницу, да мне и самому бы попасть к врачу, но Кэйко?..

Ее образ неожиданно встает перед глазами: вот солнце сияет на темных волосах, когда мы с Хиро ведем ее в детский сад; вот мы прощаемся, и она машет нам у ворот, а мы отправляемся в школу или на урок военной подготовки, или на завод, где нам теперь приходится работать; вот она дома, смеется, а Хиро ее дразнит; я помню ее улыбку.

Пять лет! Ей только пять лет!

— Сначала мы пойдем в детский сад, — говорю. — Найдем Кэйко. Потом — мою маму. А потом — твою.

Мы уходим все дальше и дальше — в клубящееся облако. Нас словно заглатывает ветер, несущий пыль, грязь и дым.

Я едва дышу и с трудом переставляю ноги. Грудь, руки, лицо — все нестерпимо болит. Прямо сейчас я еще могу поднять ногу, переместить ее вперед — вроде как сделать шаг. Но понятия не имею, сколько еще протяну и куда в конце концов смогу дойти.

В сером тумане вспыхивают красные огни, преграждают нам сначала один путь, потом другой. Мы сворачиваем, переходим дороги, пытаемся найти новый маршрут, но снова и снова пламя отбрасывает нас назад. Мы не произносим ни слова.

Словам не под силу выразить то, через что мы проходим.

Я ослаб, устал и хочу пить. Хиро плетется рядом. Слышу его тяжелое дыхание.

— Как много раненых! — голос друга — скрипучий, будто старый. Проходим мимо людей, лежащих на обочинах.

— Мы им не поможем, — отвечаю. — Что бы мы ни сделали, это ничего не изменит. Сейчас нужно быть эгоистом. Думать только о наших семьях.

Во рту все пересохло: кажется, будто в горле что-то сжимается. Я бы попил даже из лужи — но луж нет.

— Пять человек, — говорю. — Ты, я, наши мамы и Кэйко. Больше мы ни о ком не переживаем.

— Но моя мама, — шепчет он. — Больница Сима… я не думаю, что…

— Прямо сейчас, — настаиваю, — у нас одна цель — найти Кэйко.

Мы продираемся сквозь серое облако, и ее образ стоит у меня перед глазами. Я не вижу людей, просящих о помощи, — только круглое лицо Кэйко, ее светящиеся глаза, слышу только ее смех и голос, когда она поет свою любимую песню, пока мы с Хиро пытаемся делать уроки.

Перед нами вспыхивают огни, пламя поднимается чуть не до небес, мы не можем дальше идти и останавливаемся на перекрестке.

Хиро падает, прячась от жара за бетонной стеной.

— Не понимаю, где мы, — произносит он. — Все выглядит одинаково.

Я сажусь на землю рядом с ним, и Хиро спрашивает:

— Почему мы живы, а они нет?

Он смотрит на тела вокруг нас.

— Почему я так обгорел, а ты нет? Что это было? Откуда столько огня?

— Бензин? — предполагаю я. — Они могли сбросить на нас бензин и поджечь его.

— Неужели весь этот огонь от пики[2]? — говорит он. — Вспышка, конечно… Но…

Боль ползет по телу, перед глазами все кружится. Нет смысла сидеть здесь и обсуждать, что это было, и испытывать вину за то, что нам досталась боль, а не смерть. Огонь распространяется и движется в нашу сторону. Мы выжили тогда, и сейчас надо пошевеливаться.

Я встаю: книга все еще в левой руке, а правой я поддерживаю Хиро.

Земля вздрагивает, и я едва удерживаюсь на ногах, когда обваливается остов здания. Мы внезапно оказываемся в потоке жара и дыма, прячемся от него, как можем, кашляем, сплевываем, задыхаемся.

Пыль оседает во рту. Невозможно даже глотать. И ужасно хочется пить!

Вдруг я кое-что замечаю и вглядываюсь туда, где за кирпичами и кусками бетона белеет дверной проем — точно надгробие на кладбище города. Поняв, что это, я поворачиваюсь к Хиро и вижу, как он меняется в лице.

Его взгляд — прежде рассеянный и потерянный, становится сосредоточенным. Хиро моргает, моргает — без остановки:

— Как мы здесь оказались?

— Мне жаль, — шепчу я.

— Но мы ведь шли в детский сад. А не в мамину больницу.

— Так вышло, Хиро. Пламя сбило нас с пути.

— Неужели это все, что осталось от больницы? Дверной проем? А где стены? Как они могли просто исчезнуть?

— Не знаю, друг.

— Она точно где-то там, — говорит он. — Точно. — Его голос дрожит. — Ей незачем было искать убежище. Он спотыкается о кирпич и еле слышно произносит:

— Где она?

Хиро идет вперед, я карабкаюсь за ним.

Вот уже шаг до него, как вдруг он падает на колени, всматривается в щели среди обломков, ползет дальше, раздвигает кирпичи, выкрикивает ее имя, поворачивается и смотрит на меня:

— Где она?

Я кладу ему руку на здоровое плечо, а потом медленно отхожу и оставляю друга с его горем.

Обрушенное здание затушило пожар, полыхавший рядом с нами, но город еще охвачен пламенем. Нам нужно идти дальше, а Хиро шатается, держится за живот, с трудом открывает глаза и снова их закрывает.

Я смотрю на то, что осталось от нашего города.

Замок разрушен. Все его башни и пять этажей. Торговая улица Хондори тоже. Фонари в форме ландышей нелепо свисают над магазинами и трамвайными путями.

Разрушен университет.

Театр.

Пожарная часть.

Их больше нет.

Некоторые здания все же сохранились — может, потому что они крепче других или выше, или еще почему. Газетная лавка, пивная, банк — стоят, но у всех выбиты окна, сломаны стены или обрушены крыши. Черные, обугленные. Тени того, чем они были.

— Смотри, — обращаюсь я к Хиро. — Это же торгово-промышленная палата! Купол больше не зеленый, но форма, видишь, сохранилась.

Хиро поднимает голову и смотрит вдаль на руины.

— Если это Палата, а перед нами — Больница Сима, — говорю я, — нам нужно взять немного восточнее. Детский сад недалеко от больницы.

Мы снова идем вперед — быстро, как только можем. По дорожным и уличным знакам ориентироваться сложно. Маяком нам служит уцелевший купол и руины знакомых зданий.

Мы идем босиком по раскаленному асфальту, переступаем через обломки, искривленные металлические конструкции, обугленные тела. От этого наш путь кажется бесконечным.

Внезапно вспыхивает пламя, как будто откуда-то из-под земли: мы вздрагиваем, с усилием поднимаем руки, чтобы защитить и так уже обожженные лица, но все равно идем, уворачиваясь от огня, выбирая правильные повороты, пока наконец перед нами не появляются металлические ворота детского сада — сломанные, погнутые, выдернутые из фундамента.

А что еще мы ожидали увидеть?

То, что помнили.

Широкое приземистое здание.

Деревянные двери темно-синего цвета с витражами, сверкающими на солнце.

Дети в форме, с рюкзачками на спинах, выстроились во дворе.

Рядом с ними — воспитатели: успокаивают малышей, записывают присутствующих.

В моей памяти все дети живы и все они улыбаются.

Мы останавливаемся.

От здания почти ничего не осталось. Только две стены торчат, как выбеленные кости давно умершего животного.

Где дети? — думаю я.

Хиро спотыкается и хромает, с каждым шагом все сильнее хрипя от усилия и боли. Я и не думал, что он может идти так быстро.

— Кэйко! — кричит он что есть силы. — Кэйко!

Я едва поспеваю за ним.

— Детей здесь нет, — говорю. — Их, наверное, перевезли в безопасное место.

Хиро резко оборачивается, в его глазах — гнев, руки и плечи подняты:

— Где оно? — кричит он. — Где здесь безопасное место?

Я молчу.

— Оглянись! Посмотри на город! — он по-прежнему кричит. — Все кончено. Не о ком теперь заботиться. Некого любить. Все они умерли. Ничего не осталось, кроме… кроме… боли… и страданий. Это… это ад. Ад на земле. — Слюна брызжет из его обгоревшего рта.

— Кэйко больше нет, — произносит он тише, его глаза блестят. — Она мертва. И моя мама тоже. И твоя. Мы должны принять это — остались только мы с тобой.

Я сжимаю в руке чудом уцелевшую книгу и вспоминаю, как папа уходил на войну: внешне он казался спокойным, но в его взгляде я увидел смирение с неизбежным. Такое же точно смирение теперь в глазах Хиро.

Я вспоминаю улыбку мамы, когда она собиралась на работу этим утром в магазин Синтэти, и вглядываюсь, ищу его: он должен быть неподалеку. Но на его месте ничего нет, и сердце подсказывает мне, что она не спаслась.

Я иду к бетонной стене — земля около нее более-менее чистая. Мне бы хоть немного отдохнуть, но спина болит так сильно, что я даже не могу опереться о стену, и к тому же боюсь, что если сяду, подняться у меня уже не будет сил.

На бетоне под ногами — что-то очень странное: темная тень в форме человека с вытянутыми руками. Забыв о боли в спине, я оглядываюсь и чуть дальше вижу другую фигуру: руки-тени поднимаются к голове. И справа, и слева — всюду что-то такое. Темные силуэты.

— Что это? — спрашивает Хиро.

Он напряженно замер и смотрит на меня.

— Похоже на тени людей, — выдыхаю я. — Как будто их души вжались в землю.

Меня качает. Я отхожу в сторону. Вспоминаю Кэйко: как она улыбалась, когда мы в последний раз собирали ее в детский сад — их мама уже была на работе; как она с гордостью заявила, что Хиро — ее старший брат, а я — лучший друг старшего брата; я вспоминаю ее смех, когда она повернулась к нам и сказала, что мы идем слишком медленно и слишком много болтаем.

Как же так, Кэйко, думаю я.

Слишком тяжело — и ногам, и душе. Как дальше? Куда?

Я падаю на груду битых кирпичей.

Огонь полыхает совсем рядом, но мне все равно.

Я почти не сомневаюсь, что эти взрывы убили мою маму. От папы слишком долго никаких вестей — скорее всего, он погиб на войне. Мама Хиро тоже не выжила.

А Кэйко? Неужели и ее больше нет?

Я смотрю на друга. Пламя позади него захватывает город, в котором мы жили с рождения и который теперь стерт с лица земли. Воспоминания о нашем детстве улетают в небо вместе с облаками пыли и дыма.

Это и правда картина ада.

Внезапная усталость валит меня с ног.

Но я не хочу закрывать глаза! Не хочу! Туман в мозгу рассеивается, я смахиваю пыль с ресниц и вижу, что кто-то, скрытый за грудой бетона, смотрит на меня.

— Кэйко? — бормочу я и ползу по искромсанной земле.

Я все ближе — и за обломками проступают очертания человека. Мы с Хиро разгребаем кучу битого бетона. Чтобы расчистить завал у ног, нужна такая сила, на какую, я думал, мы не способны.

Видит ли эта спасенная женщина наше разочарование, когда мы понимаем, что она не та, кого мы ищем?

Боль и смерть, которые я встретил, не притупили чувства сострадания, но отняли у меня способность скрывать разочарование.

Я вздыхаю так тяжело, что даже качаюсь, как дерево на ветру.

— Где дети? — спрашивает Хиро, но женщина молчит и плачет, и в этот миг с неба падает вода.

— Это, наверное, пожарные, — говорю я ей. — Сейчас нам помогут!

Но капли — черные, огромные, жгут мою опаленную кожу, а женщина вздрагивает от боли.

— Снова бензин? — спрашивает Хиро. — Думаешь, они поливают нас бензином, чтобы окончательно сжечь?

Я потираю мокрые пальцы, но маслянистого следа от черного дождя нет, и тогда я запрокидываю голову, закрываю глаза и открываю рот — почувствовать воду на сухом, опухшем языке.

Капли стекают по коже, попадают в горло.

— Это дождь, — говорю. — Но какой-то странный. Первый раз такой.

Женщина через силу открывает рот, и я слышу, как скрипит ее челюсть; распухший язык лежит на нижней губе, собирая капли дождя, которые, кажется, понемногу возвращают в нее жизнь. Я и сам хочу пить, подставляю ладони под дождь и слизываю с них черную воду.

И мне неважно, почему этот дождь черный; он из воды — это главное.

И вот мы уже все мокрые насквозь. Озноб бежит по телу; у Хиро дрожат руки, женщина тоже трясется от холода.

— Оттащим ее туда, — пытаюсь я перекричать черный дождь, глядя на уцелевший угол стены и часть крыши — хоть какое-то укрытие.

Не понимаю, почему она не стонет от боли: ее левая нога болтается как мертвая рыба на леске. Мы опускаем ее у стены, и сами от усталости валимся рядом. И тут я думаю: а в чем смысл этого всего?

Мы прошли мимо десятков раненых — таких же, как она, и никому не помогли.

И вот мы сидим здесь втроем: замерзшие, промокшие, без сил. Становится все холоднее, и шансов, что нас спасут, почти никаких.

Мы молчим.

Резкие вздохи женщины напоминают мне, что нужно вдыхать и выдыхать. Я слышу, как Хиро кашляет, и радуюсь, что он еще жив.

Тени на бетоне не исчезают под дождем, а я, выпадая из реальности в забытье или наоборот — уже и не разберу — вижу, как души вздымаются и движутся ко мне, вытянув руки, прося помощи.

— Дети, — шепчет женщина. — В парке. Те, кто выжил.

Эти слова поднимаются в небо и парят, как облака в безветренный день.

Я медленно открываю глаза и наклоняюсь к ней.

Хиро тоже смотрит на женщину.

— В парке? — повторяю я. — Те, кто выжил?

— Кэйко Мацуя, — спрашивает Хиро с дрожью в голосе. — Она там? В парке? Кэйко Мацуя в парке? — он кричит так громко, что женщина закрывает глаза и молчит.

— Так в парке? Кэйко Мацуя?..

Она морщится от боли.

— Пожалуйста, — Хиро понизил голос. — Кэйко моя сестра. Пожалуйста…

Женщина закрывает глаза и тихо произносит:

— Прости меня. Не знаю.

— Мы вернемся за вами, — говорю я, пытаясь встать на ноги, и сам не верю своим словам.

Мы карабкаемся по руинам детского сада, и я надеюсь, что врач придет ей на помощь. Что скорая или кто-то еще доставит ее в больницу.

Представляю себе больницу с чистыми палатами и застеленными койками, медсестры промывают раны, врачи прописывают лекарства, родные и друзья нежно гладят своих больных по рукам и подносят к их улыбающимся губам ложки с теплой едой.

Машины скорой помощи воют и летят по дорогам, увозят раненых в больницу — там им зашьют раны, наложат гипсы, вылечат ожоги.

В моем воображении — не только машины скорой помощи, добрые врачи и счастливый конец, о котором я так мечтаю, но и герои из отцовской книги: они замерли в ожидании, — когда же я наконец продолжу чтение.

Я прижимаю книгу к груди. Обещание, данное тому, кто, возможно, уже умер, кажется самым важным обещанием из всех.

Вокруг то и дело вспыхивают огни, горят здания, но мы тащимся в парк Асано, шаг за шагом справляясь с мучительной болью, надеясь найти Кэйко.

Жива ли она?

Проходим мимо трамвая: корпус изогнут, внутри полыхает сине-красное пламя.

Кэйко тоже проходила здесь?

Она тоже видела этого горящего зверя?

Теперь огонь ревет за нашими спинами. Я поворачиваюсь и вижу, как пламя взмывает в воздух, танцует на ветру, приближается. Жар обжигает кожу, от дыма невозможно дышать.

Пламя преследует нас. Подталкивает вперед.

Ветер раздувает огонь, снося крыши с домов, вздымая обломки горящих балок — они то гаснут, то снова воспламеняются, как феникс в своем предсмертном полете.

Разрушенные деревянные дома трещат в огне.

Я хочу поговорить с Хиро, но не могу. Мне страшно.

Наконец мы в парке. Здесь много, так много людей!

Деревья и кусты еще не объяты пламенем, но я все равно чувствую запах дыма, и жар обжигает кожу.

— Кажется, тут безопасно, — говорю я Хиро.

— Пока что, — отвечает он.

Огонь бежит следом за нами, но Хиро не оглядывается: он смотрит на раненых, лежащих рядами — то на одного, то на другого, как будто составляет списки в голове.

Из его ран все еще течет кровь, взгляд никак не может сфокусироваться, а руки вытянуты в стороны, точно у пластиковой куклы.

— Болят? — спрашиваю я.

— Очень… ужасно… не могу опустить их…

— Тебе бы сесть отдохнуть, — предлагаю я.

— Кэйко… Сначала Кэйко. — Его слов почти не разобрать.

Я чувствую боль друга и забываю о своей. Когда ожоги на лице саднят так, что кажется, вот-вот упаду в обморок, когда кожа на спине покрывается волдырями от яростных солнечных лучей, я смотрю на Хиро: он все еще идет, все еще в сознании. Все еще ищет сестру.

Живой, живой. Держись, Хиро. Живи.

Его решимость спасает меня от того, чтобы просто сесть с умирающими и стать одним из них.

— Как думаешь… Кэйко… Кэйко… она здесь? — спрашивает он. — Думаешь, она жива?

— Конечно! — тут же отвечаю я.

Вижу, вижу его глаза. Он знает, что я вру.

Мысль о том, что она не выжила — как легкая волна внутри меня, что в любую секунду может превратиться в неудержимый шторм. Но я не представляю, как бы она могла пережить все это: пика, разрушение детского сада, пламя… Как?..

Но все же мы-то здесь — я и Хиро.

Делаю глубокий вдох, а в груди так больно, что, кажется, меня сейчас вырвет. Я останавливаюсь, но тут же попадаю в поток пепла и углей. Ускоряю шаг. Ветер накрывает меня, горячий воздух захватывает с головой, кожа саднит. Я не могу дышать.

Хиро стонет, корчится от боли.

— Гамбарэ! Держись, друг! — подбадриваю его.

И так хочется сказать: «Посиди пока, подожди меня, а я найду Кэйко и приведу ее сюда», но боюсь, что если я уйду, то больше не увижу его. И боюсь, что не найду Кэйко.

Мы поворачиваем направо — к берегу реки.

«Пожалуйста, помогите!» — кричу я раненым, когда мы проходим мимо них, хотя мой голос сложно назвать криком: горло пересохло и болит. «Мы ищем Кэйко Мацуя — сестру моего друга. Ее привели сюда вместе с другими детьми из детского сада. Они носят белые рубашки и синие панамки…»

Я смотрю на безмолвные лица — одно, другое, третье…

«Кэйко Мацуя! — повторяю я. — Ей пять лет!»

По-прежнему никто не отвечает. Хиро плетется позади меня, и с каждой секундой надежды становится все меньше.

Я кричу — снова и снова, но все молчат.

Иду дальше — в парк. Зову ее, спрашиваю, останавливаюсь — жду: может, ответят. А еще жду, пока Хиро догонит меня.

Мой друг идет еле-еле, весь согнулся, шатается во все стороны, голова то падает, то поднимается рывком, глаза мутные и как будто ничего не видят вокруг.

— Подожди здесь, — шепчу ему. — Я поищу ее и вернусь к тебе.

Но он не хочет ждать.

— Это я должен, это моя сестра, — отвечает Хиро.

Я отвожу взгляд и рядом, на земле, замечаю пожилую женщину. Она часто моргает, смотрит на меня, открыв рот, как будто хочет что-то сказать, и пальцем правой руки указывает на место около себя. Я опускаюсь на колени.

— Детский сад, — выдыхает она.

Я киваю.

— Рубашки уже не белые. — Ее голос едва слышен, и я наклоняюсь поближе. — Мы привели детей. Одежда порвана. Страшно. Очень страшно. Воспитатель сказал — ждать под деревьями.

Она опускает голову на ветку. Там, под широким деревом, — люди, люди — темное море людей.

— Спасибо, — кланяюсь я. — Пусть вам поможет бог.

Я поднимаюсь и слышу: «Сегодня бог проиграл». Но мне некогда размышлять об этом: быстро, как только могу, я продираюсь сквозь деревья, а Хиро плетется позади.

«Кэйко! — кричу я с надеждой. — Кэйко Мацуя!»

Деревья мелькают — ряд за рядом — и вот я уже вижу детей в изодранных одеждах. Они смотрят на меня, словно птенцы в ожидании еды.

«Кэйко! — обращаюсь я ко всем сразу. — Кэйко Мацуя!»

Вдруг одна девочка поднимается и показывает на дерево, склонившее ветви к реке:

— Моя подруга, — произносит она.

Жизнь возвращается в Хиро.

Неведомая сила оживляет его: он поднимает голову, взгляд — устремлен вперед, ноги будто сами несут его через подлесок к дереву, под которым — она.

Я вижу, как он падает на колени перед крохотной девочкой, вижу, как тонкие ручки обвивают его шею, а головка утыкается в грудь.

Оборачиваюсь и смотрю на подружку Кэйко: она сидит одна, опустила голову, сложила руки.

Я кланяюсь ей и молча благодарю. Кэйко жива, и мы ее нашли.

Воздух все горячее и гуще.

Мои руки блестят от пота. Я плетусь к Хиро и Кэйко и, наконец дойдя до них, замечаю, что и на их коже сверкает пот.

— Кэйко, — радуюсь я.

Она улыбается в ответ. Мне становится так тепло — как никогда прежде ни от одной улыбки на свете.

— Она… совсем не обгорела, — медленно, с хрипом произносит Хиро.

— Ты где-то спряталась, Кэйко? — спрашиваю ее. — Ты была за стеной?

Но Кэйко не отвечает и то ли кивает, то ли нет.

Она снова улыбается, но никому из нас ничего не говорит, а только смотрит — то на меня, то на Хиро, и мне интересно, каким она сейчас меня видит. Перед ней совсем не тот парень, который отводит ее с братом в детский сад, оживляет игрушки десятками голосов или читает ей книжки, пока Хиро готовит ужин.

Я не вижу себя со стороны, но чувствую, что мои спина и лицо — все в ожогах и ранах, и для Кэйко я, должно быть, выгляжу как морское чудовище или мифическое существо. Что-то из ночных кошмаров.

— На город упала бомба, — говорю я ей. — Огненная вспышка. Из-за огня мы теперь такие. В ожогах. Но это по-прежнему мы, — улыбаюсь я.

Кэйко молча показывает на свою ногу.

— Больно? — спрашиваю я.

Она кивает.

Пока мы разговариваем, откуда-то появляются люди: хромают, шатаются, держатся за деревья, но идут.

— Получится… встать? — спрашивает Хиро.

Мы помогаем ей подняться, но правая нога болит так сильно, что Кэйко не может на нее опираться.

Люди все идут и идут мимо нас — к реке.

Ветер становится сильнее.

Треск и рев огня все ближе, все яснее.

— Надо пошевеливаться, — говорю я. — Уходим отсюда! Нужно найти больницу.

Людей — все больше и больше. Воздух наливается жаром. Оранжевые всполохи отражаются на коже, раскаленные угли падают на землю перед нами, попадают и на мою книгу, и я в ужасе стряхиваю их — не хватало еще, чтобы она сгорела. Хотя обложка и так уже вся обуглена, и корешок плавится, становясь липким.

— Нам нельзя здесь оставаться, — говорю. — Хиро, мы должны идти. Скорее. Посмотри!

Я показываю на верхушки деревьев:

— Огонь! Приближается!

Темные облака расцвечиваются желтым, оранжевым, красным. Густой черный дым поднимается в серое небо.

— Ветер… — шепчет Хиро. — Разносит пламя… Ичиро, все в огне…

Дым сгущается, становится едким и непроглядным… невыносимо жарко… пекло…

…чувствую, как стягивается кожа…

глаза жжет…

легкие горят…

Лучше уж умереть от взрыва бомбы. Но не так, не в огне.

Я смотрю на Хиро, на Кэйко.

Но ты выжил, — говорю себе, — и они тоже.

Надо идти дальше! Но как? Что мне делать?

Думай… думай…

Наконец, я решаюсь и хватаю Кэйко:

— Держи вот это. Крепко! — я сую ей в руки книгу. — Хиро, скорее, к реке! Перейдем на другую сторону. Там мы будем в безопасности. Там огонь не достанет нас.

Смерть гонится за нами по пятам, но пока так и не поймала. За спиной — пламя, на руках — Кэйко, и я бегу, бегу, потому что это наш единственный шанс выжить.

— На мост! — кричу я.

Хиро хромает, но все же идет. Я держу Кэйко на руках: она сжимает мою книгу в крошечных ладонях, ее раненая нога болтается, как неживая, и бьется об меня.

— Посмотри на ту сторону. Там все спокойно! Пламя не сможет туда прийти: река его остановит.

То и дело мы натыкаемся на людей — все бегут от огня, разносимого ветром. Я убираю угли с волос Кэйко, прижимаю ее голову к груди и иду, как будто ничто меня не остановит.

Хиро кое-как поспевает за мной: у него теперь есть смысл — сестра.

У него есть ради кого жить, дышать и бороться.

Мы втискиваемся на мост, шаг за шагом движемся вперед, туда, где пламя нас не достанет. Туда, где я найду для нас воду и еду. Где я наложу шину на ногу Кэйко, чтобы она могла ходить, где я уложу Хиро, укрою его одеялом и буду сидеть с ним, пока он отдыхает, буду смотреть, как его грудь поднимается и опускается, пока он спит.

На другую сторону, думаю. Давай же, иди, не сдавайся, вперед.

Но мы не одолели и половины пути, как пришлось остановиться. Вокруг — люди, зажатые, как рис в суши или сардины в жестяной банке. Невозможно двинуться: ни вперед, ни в сторону.

— Побудем пока здесь, — говорю я Хиро.

В оцепенении я смотрю на мост и вижу, как внизу небольшая гребная лодка отходит от берега, ударяет веслами по воде: раз — вжух — плеск, два — вжух — плеск. Пассажиры в ней сидят молча и недвижимо. Представляю, как сверкают монеты на их закрытых веках, а лодочник везет их всех туда, где, они надеются, будет вечное спокойствие и мир.

Вода черно-оранжевая, на ее поверхности — мутная рябь.

Людей на берегу много — кто-то сидит, кто-то стоит. Их все больше и больше.

Осторожнее, думаю я, ветер очень сильный, а течение быстрое.

Ветер неистово дует в лицо, и люди — все, как один, скорчились от боли в ожидании худшего — огня. В нашу сторону летит поток горящих листьев и веток, пепел и угли падают на одежду, на кожу, на волосы.

Пытаюсь защитить Кэйко, стряхиваю с ее волос угли, и боль пронзает руки, словно сотни иголок. От рубашки пахнет раскаленным утюгом. Этот запах напоминает мне о маме.

Ветер становится еще сильнее. Я смотрю на небо — серое, тяжелое, поглощенное летящим пламенем. Как будто над нами — зверь, рычащий и насмехающийся, готовый к прыжку за своей беспомощной добычей.

Новый порыв ветра — и я с ужасом вижу, что на другой стороне реки деревья тоже объяты пламенем.

Огонь окружает нас. Мы в ловушке.

Кэйко растеряна, Хиро в отчаянии.

«Думай, думай, думай, — говорю я себе. — Давай. Ты должен помочь им. Думай».

— Назад! — кричу я. — Идите назад и спускайтесь к берегу реки.

Возвращаться легче: люди рады занять мое место. Но у меня такое чувство, будто я их обманываю: шансы выжить на этом мосту равны нулю. Я уверен.

Думай только о Кэйко и Хиро, и о себе.

Рев пламени обрушивается на нас.

Парк весь в огне.

Отблески пожара светятся на коже Кэйко. Что бы с ней стало, если бы мы ее не нашли? Она как будто слышит мои мысли и еще сильнее прижимается ко мне.

— Вон уже река! — кричу я. — Давай! Быстро!

Он не отвечает. Я оборачиваюсь, вижу его лицо, и страх пронзает меня.

— Иди за мной, Хиро!

Мы идем по травянистому берегу к самой воде.

Кэйко держится за меня изо всех сил, стараясь не выронить зажатую между нами книгу. Я слышу ее прерывистое дыхание, чувствую ее мягкую щеку и волосы. Ничего и никого сейчас нет важнее, чем эта маленькая девочка.

Над нами струится дым, угли и горящие обломки летят по ветру и с шипением падают в воду. Люди на мосту беспомощно замерли: ветер разносит пламя, и оно поглощает пространство.

На берегу у всех одна цель: добраться до реки. Я протискиваюсь между людьми — сначала в одну сторону, потом в другую, и наконец чувствую прохладу воды.

— Пришли! — кричу я Хиро. — Река! Теперь мы спасены!

Я иду вперед. Кэйко ерзает у меня на руках, хватает за плечо, вытягивает шею, поднимает голову и смотрит куда-то назад.

Она меняется в лице. Уголки ее губ опускаются, глаза расширяются.

В них отражается пламя, а в капельках пота на коже сияет огненный свет.

— Гамбарэ, — шепчу я ей на ухо. — Я с тобой. Не бойся. Вода защитит нас. И мы побудем здесь, пока огонь не угаснет.

Мне страшно, потому что слова о безопасности ничего особенно не значат: смерть преследует нас весь день, и теперь кажется, она загнала нас в угол — раненые и беспомощные, мы вынуждены зайти в реку, а скоро начнется прилив. Но об этом я не скажу Кэйко.

Хиро снова идет рядом. Мы проталкиваемся через толпу. Кэйко вздрагивает всякий раз, как холодная вода касается ног, живота, груди.

Руки наливаются тяжестью, спина болит. Смотрю на людей вокруг. Кто-то позади меня дрожит, по пояс в воде, другие торопливо пьют, утоляя жажду, а третьи сложили ладони, закрыли глаза и молятся.

О чем они просят своего бога?

Кому-то вода доходит до груди, кому-то до шеи, а некоторым — даже до подбородка.

Спасаясь от пекла, люди окунаются в воду с головой.

— Побрызгай на нее, — говорю я Хиро. — Набери в ладони воды.

Но от боли он не может пошевелить руками и в отчаянии смотрит на меня. Я киваю: все понятно, друг.

Мне и самому тяжело: руки и ноги ослабли. Чувствую себя канатоходцем, который может сорваться в пропасть от одного неверного движения. Но я должен, должен что-то делать.

Смотрю на Кэйко:

— Послушай. Я сейчас опущу тебя, а ты полей себя водой — голову, плечи — все: как вот тот господин рядом с тобой.

Кэйко оглядывается: глаза, полные ужаса, лицо нахмурено. Она поднимает руку, крепко сжимая мою книгу — все еще сухую.

Обещание, которое я дал отцу, когда видел его в последний раз.

Теперь я точно знаю, что в последний.

Надо же, как она уцелела!

Это всего лишь книга, она ничего не значит, — убеждаю я себя. Забери у нее из рук и выброси.

Но… но…

Кэйко разрешает мой внутренний спор: она ловко засовывает книгу себе под руку, надежно спрятав ее под мышкой. Вода, конечно, намочит ее, но все равно — книга спасена! Потом можно будет ее высушить и прочитать. Я сдержу свое обещание.

Медленно опускаю Кэйко: она цепляется за мое запястье, как обезьянка, здоровой ногой обхватывая меня целиком, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать от боли.

Хиро встает рядом с ней: он хочет помочь, но не в силах что-либо сделать. Тогда Кэйко набирает в ладошку воды и протирает лицо брата.

Он закрывает глаза, а сестра нежно гладит его по щекам снова и снова, умывает, подносит воду в ладонях к его пересохшим губам.

Я наблюдаю за тем, как младшая сестра помогает старшему брату, и пытаюсь устоять на месте, пока люди — справа, слева, спереди, сзади толкают меня, натыкаются друг на друга; и хотя мне ужасно больно держать Кэйко, я все равно не отпускаю ее, сопротивляясь течению.

Прилив усиливается, и те, кто был в воде по грудь, теперь уже — по шею, а те, кому она доходила до шеи, машут руками, пинаются, стараясь остаться на плаву, но у них слишком мало сил.

Меня толкают сзади, и я вхожу глубже в реку, вытягиваю шею, а вода уже мне по плечи. Поднимаю Кэйко повыше, но мышцы нестерпимо болят от напряжения.

Хиро спотыкается и падает, и когда я протягиваю ему руку, Кэйко скатывается с меня и оказывается в реке.

Я отпускаю Хиро и подхватываю Кэйко. Наконец они оба над водой, дышат, откашливаются.

— Прости, — шепчу я. — Прости.

Кэйко смотрит на меня, моргает и кашляет, но Хиро… Хиро еле стоит на ногах, его глаза закрываются, медленно открываются и закрываются снова.

— Хиро! Смотри на меня! Держись! — Он падает в воду, но даже холод не приводит его в чувство.

— Хиро! — зову я, а Кэйко трясет брата за обгоревшее плечо.

Он открывает глаза, поднимает голову, но, боюсь, не видит нас.

— Хиро, мы здесь! Не отставай, Хиро!

Позади нас разъяренный огонь гонит людей в реку, и мы идем все дальше и дальше, все глубже и глубже.

Руки немеют.

Недалеко от нас — гребная лодка, которую я видел раньше. В ней люди. Все же она слишком медленная и маленькая — вряд ли много кого спасет. Я смотрю на нее и думаю, куда она? Безопасных мест, кажется, больше нет.

Хиро рядом. Он захлебывается и кашляет.

Сзади снова кто-то толкает, и я теряю равновесие. Силы уходят.

— Хиро, — зову я.

Он смотрит на меня, но поток людей относит его дальше, и он то отшатывается в сторону, то исчезает на несколько секунд под водой, то вновь выныривает и тяжело дышит.

— Держись за меня, — шепчу я Кэйко. — Обеими руками.

Она смотрит на книгу, которую все еще неловко, но крепко сжимает под мышкой, показывая, что правая рука у нее занята.

— Брось ты эту книгу, — говорю. — Теперь это неважно.

Сколько же боли и грусти в ее глазах!

— Бросай.

Крошечная рука пускает по воде мое обещание отцу. Книга покачивается на волне и уплывает. Но как только Кэйко хватается за меня, я забываю о книге. Так нужно. И протягиваю руку Хиро.

— Я вытащу тебя!

Тяну его за плечо: Хиро морщится от боли, но из открытого рта — ни звука.

Прилив усиливается, разъединяет нас, люди вокруг толкаются и кричат, Кэйко цепляется за меня.

Силы на исходе.

Пытаюсь подтащить Хиро к себе, ноги скользят, тело ведет в сторону — и я погружаюсь на дно.

Вижу сплетение ног в мутной воде, пузыри, руки, снова пузыри.

Я не могу пошевелиться.

Темно.

Кэйко! Где Кэйко? Вверх, думаю, вверх, и стремлюсь к прозрачной поверхности воды, освещенной красноватым светом. Выше и выше. И вот уже — отчаянное облегчение: я выныриваю и делаю вдох.

Кэйко бьет руками по воде. Я крепко прижимаю ее к себе.

Хиро! Оглядываюсь. Но разве найдешь его в этом море незнакомых лиц?

— Хиро! — зову. — Где ты? Хиро! Хиро?

Кэйко бьется носом в мой подбородок и куда-то показывает — снова и снова, пока я, наконец, не вижу его среди толпы таких же борющихся за жизнь.

Он поднимает подбородок к небу, но вода все равно слишком высоко.

Глаза закрываются, но он с усилием смотрит на меня.

— Давай руку! — кричу. — Руку!

Пытаюсь приблизиться к нему, но снова теряю равновесие.

Я боюсь еще раз оказаться под водой — и тогда уже не вынырнуть обратно. Боюсь выпустить Кэйко и не найти ее. Я не решаюсь идти вперед.

Если я ее отпущу, она утонет.

— Давай ко мне! — кричу я Хиро. — Подплыви поближе и я вытащу тебя!

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня.

— Сюда! Хиро, сюда!

А потом он смотрит на Кэйко. Улыбка нежности и грусти.

— Нет, Хиро! Нет! Нет! Плыви сюда! Я подхвачу тебя!

Пробую сделать шаг в его сторону, но ноги соскальзывают и проваливаются. Слишком глубоко.

Смотрю на Кэйко и снова на Хиро.

Мне нельзя даже пошевелиться.

Хиро…

Вода накатывает и накрывает его.

— Нет, Хиро, нет!

Но теперь в его взгляде — спокойствие, и я знаю, что он принял решение.

Хиро опускает голову и закрывает глаза.

Я тоже закрываю глаза и киваю на прощание.

— Обещаю, что позабочусь о ней, — шепчу я. — Обещаю, что не дам ей умереть.

Когда я открываю глаза, его уже нет.

В этой реке я будто валун, омываемый водой.

Упрямо и недвижимо я стою с Кэйко. Справа, слева ревет и наступает огонь, воздух обжигает наши легкие и кожу, не скрытую под водой. Сил в руках больше нет, ноги немеют.

Она держится за меня.

Кэйко.

Я с тобой.

Закрываю глаза, концентрируюсь на ее дыхании. От этого мне спокойнее.

Есть ради чего бороться.

Мысли уносят меня.

Я вижу маму: она суетится по дому; вижу отца в военной форме; вот Хиро стоит у окна, поворачивается ко мне, за ним — белая вспышка. А вот уже Хиро в воде, он смотрит на меня, опускает веки, склоняет голову.

Будто чувствуя мою боль, Кэйко поднимает на меня глаза — большие, растерянные. Я не могу ее подвести.

— Я с тобой, — успокаиваю ее. — Никуда тебя не отпущу.

Людей так много, что, кажется, они и есть эта река. Оранжевые вспышки на небе освещают поверхность воды.

— Кэйко, что там?

Я киваю в сторону берега: в нескольких сотнях метров от нас явно что-то происходит. Кэйко вглядывается в даль.

— Там люди, но они кажутся выше. Как будто на чем-то стоят.

Она смотрит на меня, а потом снова на людей.

— Коса, что ли?

Кэйко дрожит, стучит зубами.

Я не знаю, что делать.

Если мы останемся здесь, спадет ли вода? Утихнет ли пламя? Или мы раньше утонем?

А если я сделаю шаг и упаду? И Кэйко тогда окажется в воде?

Ее крохотное тело дрожит в моих руках.

Делаю глубокий вдох, пытаюсь пошевелить пальцами ног и рук — не чувствую их, но, наверное, они все же шевелятся.

Кэйко бледнеет.

У нас нет выбора. Если я останусь на месте, она умрет.

Смотрю на нее. Это совсем не та Кэйко, которую мы с Хиро отводили в детский сад и которая махала нам на прощание у ворот.

Всего лишь вчера.

Нет, ты не упадешь, — говорю себе, — не уронишь ее в воду. Ты донесешь Кэйко до земли, до безопасного места, где не будет ни этой глубокой реки, ни огня.

Она елозит у меня на руках, обнимает за шею, крепко прижимается к груди. И хотя я не чувствую собственного тела от холода, поднимаю тяжелую ногу, заношу ее вперед и опускаю.

Подбадриваю себя, поднимаю другую ногу, опускаю.

Вот так. Один шаг.

И еще раз.

Два шага.

Три шага, четыре. Кэйко по-прежнему держится за меня.

Еще один шаг и еще — я иду вниз по течению к береговой линии, к косе, которая видна из воды.

Воздух теперь прохладнее, но ужас не утихает, и я вновь и вновь спрашиваю себя, почему я выжил, а другие нет.

Вина повисла на мне как неподъемный груз.

Ты остался, чтобы спасти того, кого несешь на руках, говорю себе.

Я продвигаюсь, коса уже совсем близко, вода становится ниже. Но Кэйко все тяжелеет и тяжелеет и пальцами впивается мне в спину. Вода убывает, и вот уже она по грудь, по живот, по ноги и — я падаю на колени — подо мной земля. Твердь.

— Ох, Кэйко. Мы сделали это…

Я выдохся. Мне едва хватает сил глотать или дышать. Глаза закрываются сами собой, но все же я замечаю в руках Кэйко что-то темное, прямоугольной формы, распухшее от воды, опаленное огнем, с болтающейся лентой.

— Папина книга, — шепчу я.

Она кивает.

— Но как?..

Кэйко просит меня подойти поближе. Я наклоняюсь к ней, и нежной ладошкой она проводит по моему израненному лицу.

Хочется плакать, но я моргаю — быстро-быстро, чтобы она не заметила моих слез. Я ложусь рядом с ней на землю, прижимаю ее к себе, согреваю.

— Я позабочусь о тебе, Кэйко, — произношу я из последних сил, и мир вокруг размывается и исчезает. — Я не брошу тебя… Я не…

Открываю глаза. Надо мной — синий цвет.

Небо, которое я видел последний раз, было черное, в облаках, затянутое серым дымом, расцвеченное всполохами огней.

Солнце тоже сейчас неожиданно ясное и яркое. Я вижу его свет даже с закрытыми глазами.

Грудь как будто чем-то сдавлена, голова тяжелая.

Снова закрываю глаза и не хочу их открывать. Внезапно в памяти встают образы.

Вспышка.

Руины.

Огонь.

Вода.

Мертвые. Последние вздохи.

Хиро.

Кэйко.

Кэйко!

Я сажусь, но голова кружится, все плывет. Меня шатает. Глаза слезятся, в ушах звенит.

«Кэйко», — пытаюсь я закричать, но голос похож скорее на хрип. Пробую закричать снова — горло будто разрывается изнутри, и я кашляю, кашляю и не могу отдышаться. Глаза закатываются, голова заваливается.

Что это? Что со мной происходит?

Чувствую влагу на затылке, на плечах. А потом и на лице: я слизываю капли, они стекают по языку, попадают в горло.

— Спасибо, — я с уважением склоняю голову и открываю глаза. Пожилой мужчина стоит и смотрит на меня.

— Девочка здесь, рядом, — сообщает он. Его улыбка пробивается сквозь раны на лице и бинты, которыми обмотана голова.

— Ты отказывался садиться в лодку без нее. А потом мы пытались переодеть тебя в сухое, но ты и тут попросил сначала позаботиться о ней. И когда мы накрыли тебя одеялом, ты снял его и обернул в него девочку.

— Не помню, — бормочу я.

Он снова подносит мне воду ко рту.

— А она, кстати, не выпускает из рук книгу. «Повесть о Гэндзи», — говорит он. — Первый в мире роман. Он, наверное, что-то для нее значит. Хотя, конечно, ей еще рановато такое читать.

— Это моя книга, — шепчу.

— А, — отвечает он. — Выходит, девочка хранит ее для тебя. Она твоя сестра?

Я качаю головой:

— Моего друга.

— А где он? Твой друг?

Думаю о Хиро и отворачиваюсь. Не хочу, чтобы этот человек видел мои слезы.

Рядом со мной — Кэйко. Я смотрю на нее, вздыхаю с облегчением, и радость разливается по телу.

— Ты спас ее, — говорит пожилой господин.

— Пока нет, — отвечаю я.

Кэйко тянется ко мне, и я беру ее за руку.

— Где вы были, когда это случилось? — спрашиваю я.

— Дома. Завтракали с женой. Меня отбросило в другой конец комнаты. Раны — от выбитых окон и кирпичей. — Он показывает на лицо и на голову. — Пика, — продолжает он, — грохот, треск, скрежет — я думал, на нас упал метеорит.

— А я не слышал грохота, — вспоминаю я.

— Странно. Я живу на западной стороне, пришел сюда специально — хоть кому-то помочь. Чем ближе к центру, тем больше раненых и обгоревших.

— Это был не метеорит, — говорю я. — Мой друг видел самолет.

— Тогда бомба. — Он пожимает плечами. — Но что за бомба такой силы?

Он снова предлагает мне воду, но я отдаю ее Кэйко, и она берет чашку дрожащими руками.

— Я наложил ей шину, — говорит мужчина. — Она сможет ходить, но пока немного и медленно.

— Вы врач?

— Я ветеринар! — улыбается он. — Но кости есть кости. А тебе бы в больницу — показать лицо и спину. Может, антибиотики выпишут. И девочку бы к врачу.

— Я думал, все больницы разрушены.

— Не все, — отвечает он. — В больнице Красного Креста вчера был пожар. Я, как увидел это, сразу кинулся помогать. Мы несколько часов боролись с огнем. В общем, больница спасена. Хотя и не полностью. Но доктора и медсестры там есть.

— А от больницы Сима ничего не осталось, — тихо говорю я.

— А, да! Еще в школах организовали что-то вроде убежищ, — вспоминает он. — Но у них скорее всего нет никаких лекарств.

Я кланяюсь ему:

— Спасибо, сэнсэй.

Поднимаюсь и смотрю вокруг — но не на тех раненых, кто пережил ночной кошмар, а вдаль, где должны быть очертания города, и пытаюсь понять, куда теперь идти.

— Ничего не осталось, — замечаю я.

— Почти ничего, да, — соглашается мужчина. — Но от пепла земля становится плодороднее.

Мне нравится этот оптимизм, хоть я и не разделяю его.

Кэйко встает. В глубоких карих глазах — боль: ей непривычно с деревянной шиной на ноге. И все же, хромая и заваливаясь, она идет за книгой и протягивает ее мне. Удивляюсь такой доброте и заботе.

Отец говорил, что в книгах есть волшебство.

Кэйко отдает мне книгу и тянет меня за штаны. Не сразу, но понимаю, что так она как бы показывает: карман у меня большой, и книга там легко поместится. Так я и делаю.

— Вы сказали, больница Красного Креста уцелела. Тогда мы пойдем туда. Спасибо, сэнсэй.

Теперь я думаю только о Кэйко, о тепле ее ладони. Мы идем обратно — в месиво нашего города.

Кэйко молча бредет рядом.

Недалеко от нас, по правой стороне — почерневшие руины универмага Фукуя. Я показываю Кэйко на эти останки — странные, стоящие посреди поваленных домов.

— Бетонное здание, — объясняю я, — все еще стоит, хотя окна выбиты. Твой детский сад, кстати, тоже из бетона.

В голове роятся вопросы, но я не могу их озвучить.

Каждый раз, когда усталость и боль берут верх, я смотрю на Кэйко: она ковыляет рядом, сжимая мою руку, и тогда неведомая сила подталкивает меня вперед, заставляет идти и наполнять горящие легкие воздухом.

— Смотри, Кэйко, — оглядываюсь я. — Мы ушли так далеко, что мост теперь кажется совсем маленьким.

Пытаюсь разбавить молчание. Она не отвечает и даже не кивает. Ее лицо — как будто маска, под которой мне ничего не видно.

— А давай споем что-нибудь! — я отчаянно хочу окружить ее простыми звуками — из времени счастья, из «времени до». — Что-нибудь… что ты пела в школе… или дома. Что-то знакомое?

В горле пересохло, голова раскалывается.

— Что это за песня, помнишь? Ну та, которую ты все время напевала?

Кэйко смотрит на меня в упор, но я не могу понять, о чем она думает.

— Как же ее… Та песня, от которой мы с Хиро чуть с ума не сошли… Про зонтик, что ли?

Впервые в выражении ее лица что-то меняется, но она по-прежнему молчит.

Через несколько шагов она спотыкается, а мне не хватает ни сил, ни ловкости поймать ее. Но и теперь от Кэйко — ни звука.

Я беру ее на руки, прижимаю к груди и иду дальше. Она не тяжелая — это я слабый: усталость накатывает волна за волной, как будто вот-вот повалит с ног и придавит к земле.

— Уже близко, — говорю ей. — Скоро будем на месте.

Ее глаза закрыты.

— А, вспомнил песню! — подбадриваю я Кэйко. — Так и слышу, как ты ее поешь! «Дождливый день». Помнишь?

Она не открывает глаза.

— Конечно, помнишь. Ты же ее наизусть знаешь. И еще ты так здорово танцуешь — как будто под дождем. Может, споешь мне?

Она молчит.

— А давай так — я несу тебя, а ты будешь петь? Спорим, ты можешь спеть ее целиком!

Иду вперед, хотя и не понимаю, откуда в моих ногах сила и как им вообще удается двигаться.

— Кэйко? Ну что, споешь?

Молчание.

Я не смотрю на нее. Боюсь увидеть самое страшное.

— Кэйко?

Она касается пальцем моей руки, и я выдыхаю. Теперь легче. Идем дальше.

— Я? — спрашиваю. — Хочешь, чтобы я спел? — Кэйко кивает.

Представляю себе Хиро. Он улыбается.

— Дождливый день… дождливый день… А я и рад! — пою, с трудом заглатывая воздух. — И мама… с зонтиком спешит… ко мне… Кап-кап… кап-кап… кап-кап.

Кэйко тихонько хлопает по моей руке — отбивает ритм капель, и я вспоминаю, как она постукивала по голове Хиро — кап-кап — а он недовольно хмыкал.

Пою второй куплет. Мне сильно не хватает дыхания.

— С мамой… рядышком иду… мама зонтик… держит… колокольчик зазвенел… радостный и нежный…

Я замолкаю, а она продолжает отбивать ритм. И на мгновение становится светло.

Вместе с этой мелодией приходит и воспоминание о том, как Кэйко непрестанно напевала ее, заставляя нас с Хиро слушать про дождь снова и снова. Мы делали домашние задания и вдруг ловили себя на том, что этот мотив звучит у нас в головах, и мысленно проклинали его — ведь нам еще разбираться с алгеброй и писать эссе. Воспоминание о простых временах — до военной подготовки в школе и вражеских самолетов в небе.

Я еле вымучиваю следующие два куплета, и каждый раз она выстукивает капли дождя — «кап-кап». Но на последнем куплете я сдаюсь. Не помню ни слова.

— Я забыл, что там дальше, Кэйко.

Ее голова лежит у меня на плече. Глаза закрыты.

— Напомнишь?

Она качает головой.

— Ну ничего, — отвечаю. — Мы почти пришли.

Но когда я смотрю вдаль, на руины, кажется, до больницы еще идти и идти.

Я стараюсь не слушать мольбы и стоны раненых, мимо которых мы проходим. Моя цель — черное здание больницы — нашего убежища, ее обугленные стены и башня, возвышающаяся посередине. Но бесчисленные обломки и обгоревшая древесина постоянно преграждают нам путь, и потому приходится идти в обход.

Больница как будто отдаляется.

Сомнения захватывают меня.

Ничего не выйдет. Я не смогу донести Кэйко.

Ноги наливаются тяжестью.

Давай, говорю. Ты справишься.

Заставляю себя идти вперед: шаг, еще один — и мы оба падаем на землю.

Осторожно прислоняю Кэйко спиной к стенке сгоревшего трамвая, отряхиваю грязь и пепел с ее лица и волос.

Надо, наверное, отдохнуть. А потом уже продолжим путь.

Смотрю на Кэйко и — поверх руин нашего города — на больницу. Она все еще бесконечно далеко.

Голос внутри убеждает, что я не смогу нести Кэйко весь этот путь.

Но мне нужно во что бы то ни стало попасть туда, пусть даже и одному: там, по крайней мере, есть врачи. И носилки. И люди покрепче меня. Они придут за Кэйко и помогут.

Но тогда мне придется… оставить ее здесь одну…

Отказываюсь принимать это.

Думай, думай, думай, говорю себе, но как я ни стараюсь, ничего другого на ум не приходит.

Делаю вдох, сжимаясь от боли, и поворачиваюсь к ней:

— Кэйко, больница далековато… А ты не можешь дальше идти… Все бы ничего, но… У меня нет сил… донести тебя до конца. — Я перевожу дыхание. — Если ты подождешь здесь, я попробую… сходить за помощью… привести доктора или… медсестру… они отнесут тебя на носилках.

Я не выдерживаю ее взгляда, полного и доверия, и страха, и отвожу глаза.

— Обещаю… Я вернусь. Обещаю.

Мы тут не одни: рядом сидят двое с небольшими царапинами на лицах, но с сильно обгоревшими руками, а еще — женщина с маленьким мальчиком, мужчина в лохмотьях.

— Ну же! Ты ведь смелая, Кэйко, — я беру ее за руку. — Не бойся! Я вернусь как… только… смогу. Обещаю.

Я поднимаюсь и собираюсь уйти. Но как же не хочется оставлять ее!

Неужели по-другому никак?

Оборачиваюсь — напоследок взглянуть на Кэйко. Она такая грустная и беспомощная, что я не могу и шага ступить дальше.

Возвращаюсь к Кэйко, сажусь рядом и достаю из кармана изорванную книгу:

— Мой отец дал мне ее в день, когда ушел на войну. Я пообещал, что прочитаю ее… к его возвращению домой… но…

Я расправляю влажные страницы и вырываю первую — медленно и осторожно. Кэйко смотрит на меня — в ее глазах ужас. Пытаюсь улыбнуться в ответ — сухая кожа у губ растягивается и трескается.

— Не переживай! Эту страницу я уже прочитал. Мой папа… он… очень много читал. И он сказал мне, что в книгах есть… волшебство.

Закрываю книгу, кладу на нее вырванную страницу и принимаюсь складывать ее.

— Я сейчас пойду… за помощью… Но здесь, с тобой я оставлю немного волшебства. — Снова улыбаюсь ей. — Чтобы тебе не было… одиноко…

Забыв про усталость и боль, Кэйко склоняется над моими руками и наблюдает, как я неуклюже борюсь с заломами и складками на влажной бумаге.

Наконец я заканчиваю, сажаю бумажную птицу ей на колено и тихо говорю:

— Журавлик.

Ее взгляд как будто светлеет, она поднимает руку и ладошкой подзывает меня к себе.

— Что? — спрашиваю.

Подвигаюсь к ней — все ближе и ближе, пока мое ухо не касается ее губ, и слышу тихий шепот — робкое дыхание на коже:

— Мне не страшно, все в порядке! — поет она. — Я под маминым зонтом. И пойдем мы с ней вдвоем в теплый дом кап-кап бом-бом.

Она нежно стучит по моей руке пальцем — летний дождик.

— Последний куплет! — шепчу я и откидываюсь назад, чтобы взглянуть на нее. — Ты вспомнила… последний куплет!

Видно, что она хочет улыбнуться, но у нее не получается:

— Да, Ичиро Андо, — говорит Кэйко.

Я прячу книгу в карман, встаю и машу рукой на прощание — мне хочется не только утешить ее, но и вселить уверенность.

— Я скоро вернусь. Не волнуйся.

Смотрю на нее и сквозь слезы говорю напоследок: «обещаю». Это слово вырывается из самого сердца.

Не оглядывайся, повторяю я себе. Только не оглядывайся.

Солнце садится.

Ужасно хочется пить.

Устал.

Мысли плывут; я представляю, как Кэйко смотрит мне вслед, как она теряет меня из виду.

Боль от того, что я оставляю ее одну, разрывает меня на части — как никакая бомба не смогла бы.

Я закрываю глаза, делаю несколько шагов и снова смотрю вперед — туда ли я иду?

Женщина — моя мама? Это она! Так похожа! — подходит ко мне, и сердце как будто поднимается на крыльях, но еще мгновение — и оно срывается вниз, когда я понимаю, что это не мама.

Снова закрываю глаза. Падаю.

Хиро рядом со мной.

— Ты бросил ее, — говорит он.

— Мне пришлось, — отвечаю. — Мы бы не дошли вместе. Это единственный способ выжить.

— Ты обещал, — произносит он и исчезает.

Открываю глаза. Больница уже ближе. Я могу разглядеть разбитые окна и следы от пожара.

Смотрю, смотрю, но картинка расплывается.

— Ты почти дошел! — голос Хиро звучит в моей голове, громко и ясно.

— Я устал, — отвечаю ему. — Я еще никогда в жизни так не уставал. Хочется сесть… уснуть…

— Скоро, — говорит он.

Чуть подальше стоит мой отец; запах мыла, шампуня, гуталина и табака.

— Думаешь, книга важнее жизни? — спрашивает он.

— Я дал вам обещание, — отвечаю я.

— Ты дал обещание и своему лучшему другу! Ты должен был позаботиться о его маленькой сестре!

— Я выполняю свои обещания, — настаиваю я, хотя в сердце уже закрадывается сомнение.

Пробираюсь дальше и дальше и наконец попадаю на поле обломков перед входом в больницу.

С ног как будто гири упали. Потому что я вижу цель. Близко.

Вот она.

Двери. Открываю и захожу.

Я внутри.

Люди повсюду: стоят, сидят, лежат, прислоняются к стенам.

На бетоне. На соломе. На татами. В тесноте.

— Где доктор? — кричу я. — Пожалуйста… мой друг… ей нужна помощь. Она умирает.

— А нам всем тут что, помощь не нужна? — раздается хриплый голос откуда-то снизу.

Ноги заплетаются. Иду по коридору.

— Доктор? Пожалуйста… или медсестра… Прошу вас… кто-нибудь! Ей всего пять… пять лет.

Толкаю дверь и оказываюсь в палате. Ни одной свободной койки. Люди лежат на полу, так что невозможно пройти. Из всех только одна женщина поворачивается ко мне: губы потрескались, в глазах — мольба.

— Воды, — просит она.

Да, думаю, воды — это было бы хорошо.

Выхожу из палаты и сворачиваю в другой коридор.

— Доктор! — кричу я. — Пожалуйста… Мне нужен… нужен доктор для маленькой девочки. Пожалуйста!

Я поднимаюсь по лестнице, пробираясь через людей — здесь их еще больше. Открываю дверь с надписью «Кладовая» — там тоже люди.

И даже в туалете — очередь из раненых.

Я представляю Кэйко. Как ей сейчас больно и страшно.

Сколько уже она там одна?

Открываю еще одну дверь, заглядываю — опять полная палата; закрываю и иду дальше. Другая дверь ведет в помещение с самодельными койками из простыней, разложенных на полу. Среди раненых чуть обособленно сидит человек с добрым озабоченным взглядом в грязно-белом халате.

— Доктор? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне — лицо все в мелких царапинах.

— Да, — отвечает он.

Кланяюсь так низко, как могу.

— Пожалуйста, — бормочу я, пытаюсь выпрямиться. Палата плывет передо мной, и ноги подкашиваются.

Но он уже рядом, поддерживает меня и усаживает на пол. И хотя там, на полу, едва ли можно разместиться из-за тесноты, я бесконечно ему благодарен.

— Пожалуйста, — повторяю. — Сестра моего друга… повредила ногу… может, даже сломала… я не смог ее принести сюда… не мог…

Задыхаюсь, мне тяжело столько говорить. Вдох — выдох — вдох.

— Мне пришлось оставить ее. Там, у сгоревшего трамвая… на линии Удзина. — Пытаюсь поднять руку, чтобы показать направление, но не хватает сил.

— Тссс, — говорит он и опускает мою руку. — Вот так. Спокойно.

Он подносит мне воду к губам, и вдруг кажется, что я в раю. Вода приносит облегчение, кожа — вся в мурашках.

— Благодарю вас. Спасибо. Спасибо.

Но сколько я ни повторяю это слово, оно не может передать, что я чувствую.

Он снова подносит чашку к моим губам.

— Не спешите, — просит он, но я мотаю головой: времени нет.

— Она даже не обгорела, — говорю я, глядя на него: на худом лице — мудрые морщинки, короткие волосы чуть тронуты сединой, в глазах — боль и понимание. — Она была в детском саду. В бетонном здании.

Он кивает.

— Что-то случилось с ее ногой. Она шла со мной в больницу — пока могла. А потом я взял ее на руки и понес… но…

Доктор снова дает мне воду.

— Я сказал ей, что иду за помощью… что вернусь за ней…

Его лицо — каменное. Недвижимое.

— Пожалуйста, помогите мне! Пожалуйста!

Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание.

— Я обещал ей, что вернусь… Только я не помню, сколько туда идти… это мимо станции Сираками-маэ… может, в паре километров отсюда, может, меньше, я не уверен…

Слышу, как он со свистом выдыхает.

— В больнице сегодня шесть врачей, — произносит он, спокойно и тихо. А обычно — тридцать. И из этих шести я самый… как бы это сказать… уцелевший.

— Может, хоть медсестра тогда, — умоляю я.

Доктор хмурится.

— Их всего десять — из двухсот.

— Но…

— Где остальные, я не знаю. Боюсь, они не выжили. Иначе бы они уже давно были здесь. Раненых слишком много, думаю, вы это понимаете. И с каждой минутой их все больше и больше. Вы ведь видели, что творится во дворе больницы? Там толпы!

Я киваю.

— Да, — говорит он и разводит руками. — Ужасное зрелище. И ведь кто-то из лежащих в коридорах и палатах уже умер. А мы все никак не уберем их — некогда, да и, честно сказать, некуда.

— Давайте помогу вам, — с надеждой смотрю на доктора. — Я мог бы…

Он кладет мне руку на плечо.

— Молодой человек, вы сильно пострадали. Впрочем, мы все здесь пострадали, и вы точно не в силах…

— Умоляю вас, мне нужно помочь Кэйко. Вы… или… или кто-то другой — можете просто сходить со мной за ней… Прошу… она на линии Удзина.

Пытаюсь подняться, но колени дрожат, и я снова оказываюсь на полу.

— Молодой человек. — Голос доктора звучит напряженно. — Пожалуйста, постарайтесь понять, в каком непростом положении я сейчас нахожусь. За то время, пока буду ходить за вашей девочкой и обратно, я мог бы оказать помощь здесь, на месте, двадцати людям. А, может, и тридцати — зависит от того, что с ними.

— Но я…

— Нет. Никак. Мне, конечно, не хочется этого говорить, но я не покину больницу, чтобы помочь одной-единственной девочке. Я не вправе оставить сотни людей ради кого-то одного. Вы ее друг, вы можете сделать это. А я врач. И как врач я не могу. Мне очень жаль. От всего сердца, — продолжает он. — Вы и сестра вашего друга заслуживаете большего. Но и остальные тоже. Можете остаться, и я буду лечить вас, пока у меня хватает сил, но…

Я чуть не плачу:

— Мне нужно вернуться за ней. Я не могу бросить ее.

Пробую встать на ноги.

Доктор поддерживает меня, и, когда я кое-как могу стоять, дает мне чашку и я допиваю оставшуюся воду.

— Я бы хотел, чтобы все было иначе, — он открывает передо мной дверь и достает из кармана красный, спелый, блестящий помидор.

Не могу поверить своим глазам.

— Возьмите это — для той девочки, — говорит он.

Я кладу помидор в карман и благодарю доктора.

Еле переставляя ноги, иду по коридору.

Почему я оставил ее?

Прохожу мимо людей, растянувшихся на грязном полу.

У меня ничего не получилось.

Спускаюсь по петляющей лестнице и вдруг наступаю на что-то мягкое — скорее всего это чья-то рука или нога. Но никто не кричит.

А ведь Кэйко могла бы быть сейчас со мной.

Яркий свет сияет в конце коридора, и я устремляюсь к нему, шатаясь, натыкаясь на стены. Но люди всякий раз выталкивают меня в середину коридора.

Как я мог бросить ее?

Из дверей — прямиком в солнечный свет. Но все расплывается. Я не вижу трамвайных линий. Ничего не вижу. Ничего не узнаю.

Я иду, Кэйко.

Страх накрывает с головой. В висках стучит. Ноги подкашиваются. Падаю. Чувствую что-то мягкое и мокрое. Красный раздавленный помидор. Грустно — как будто разрушилось что-то важное, большое и доброе. Желудок крутит. Меня рвет без остановки.

Я спасу тебя.

Снова на ногах, но перед глазами все плывет… чернеет… колени со стуком ударяются о землю.

Кэйко.

Ползу вперед… пробую встать… не чувствую ног… руки слабеют…

…голова падает…

…не могу пошевелиться…

Куруси — я все. Сдаюсь.

…я сделал все… кроме одного…

— Кэйко, — выдыхаю я.

Открываю глаза. Я в темной комнате, освещенной мерцающим светом свечи.

Тени сползают на меня со стен, как призраки погибших, точно ищут ответы на вопрос «почему?». Я представляю их скрипучие голоса, вопрошающие о друзьях, соседях, мужьях, женах, сыновьях, дочерях.

Я бы хотел ответить им. Хотел бы облегчить их боль. Но не могу.

Я слезаю с кровати и на цыпочках подхожу к большому окну: стекло выбито, и ветер свободно задувает в комнату.

В голове пусто, и я смотрю на темноту внизу — туда, где когда-то был мой город и мой дом, а теперь — только ужас и боль.

«Почему я жив, а ты нет?»

На черном фоне мелькают рыжие и желтые пятна пламени. Серый дым поднимается в ночное небо.

Я взбираюсь на подоконник, сажусь и свешиваю ноги. Тело тяжелое — от боли и от вины за то, что выжил.

Вдруг с порывом ветра тысячи страниц книги разлетаются по комнате, и я отмахиваюсь от них, а они будто атакуют мое лицо, царапают кожу. Я пытаюсь закричать, но мой голос беззвучен, и тогда я вижу, как страницы замедляются, замирают в воздухе и складываются в журавликов — таких, как я сделал для Кэйко.

Они машут крыльями, кружатся надо мной, но с новым порывом ветра исчезают — разлетаются по всему городу, и я остаюсь в тишине и одиночестве.

«У тебя никого больше нет, — слышу я в голове. — Ты всех подвел».

Я думаю о докторе, о том, как много у него раненых и как мало времени. Еще раз бросаю взгляд на город, где были мои надежды, моя жизнь.

— Пусть у него станет на одного меньше. Освободится время и, может, появится шанс у тех, кто этого заслуживает. Жертва ради жизни других.

Делаю последний вдох, закрываю глаза и наклоняюсь вперед. Чувствую ветер, а потом не чувствую ничего.

Тихие слова.

Робкий скрип.

Колеса — по твердому полу.

Сначала я слышу звуки.

Щелчок двери.

Шорох бумаги.

— Он приходит в себя.

Женский голос, незнакомый акцент.

Глаза режет от белого цвета, я моргаю и пытаюсь определить, кто передо мной. Еще усилие — и я вижу круглое лицо, темные волосы, карие глаза, медленную улыбку.

— Кто вы? — хриплю.

— Я здесь работаю.

Взгляд плывет по комнате: белые кровати, белый потолок, белые стены, белые подушки.

— Где я?

— В больнице. В Токио, — отвечает она.

Я закрываю глаза, снова открываю их, но все по-прежнему.

— Не понимаю, — говорю. — Как я сюда попал? Почему я здесь?

— Вас доставили сюда из Хиросимы.

— Но…

— Вы находились в больнице Красного Креста. В очень плохом состоянии.

— Нет… не может быть…

— Не удивительно, что вы не помните…

— Как же так… — пробую вспомнить… слепящий белый свет… бомба… пекло… мы нашли Кэйко… Хиро умер… я пошел в больницу… оставил Кэйко одну…

Кэйко.

С трудом спускаю ноги с койки и сажусь. Тело ломит, голова кружится, и все же я скидываю с себя простыню.

— Я должен идти, — говорю.

— Нет, вы не можете.

Ее рука — сильная и быстрая — опускается на мою, и я впервые замечаю, что почти весь перебинтован, а откуда-то из тела торчат провода и трубки.

— Я должен.

Опускаю ноги на пол, пробую встать, но кружится голова. Снова чувствую ее сильную руку. Секунда — и я опять лежу на койке.

— Вы еще слишком слабы, чтобы куда-то идти, — говорит она.

— Мне нужно вернуться в Хиросиму, — объясняю я. — Очень нужно. Вы не понимаете. Она ждет меня. Я ей обещал. Обещал, что вернусь за ней.

Когда говорю, у меня болит горло. И хотя с тех пор, как я проснулся, не прошло и пяти минут, я уже невыносимо устал.

— Пожалуйста, помогите встать. Мне нужно идти.

— Кто вас там ждет? — спрашивает она.

— Кэйко.

Ее имя странно звучит в тишине палаты.

— Я не мог нести ее дальше. И пошел за помощью, но… Мне пришлось оставить ее одну. У сгоревшего трамвая. И пошел за помощью. Я не мог больше нести ее. Я пытался…

— Когда это было? В день бомбардировки?

— На следующий.

Она моргает часто-часто, отворачивается в сторону двери, водит взглядом по палате, снова смотрит на меня. Пытается улыбнуться. Но видно, что это из жалости.

— Не думаю, что Кэйко все еще там, — тихо произносит она. — Это было… Некоторое время назад…

Не отрываю от нее глаз.

— Сколько прошло времени?

— Мне бы надо сходить за доктором, — говорит она. — Я должна сказать ему, что вы проснулись.

— Сколько? Сколько прошло?

— Я не знаю точную дату, когда вы поступили к нам.

— Но вы знаете, какое сейчас число!

— Я действительно не…

— Сколько прошло времени? — кричу я.

— Со дня бомбардировки? — чуть ли не шепчет она. — Четыре недели.

— Четыре недели? — повторяю я. — Уже сентябрь?

Она кивает:

— Третье сентября.

Четыре недели? Четыре недели с тех пор, как я оставил Кэйко и ушел в больницу. До сих пор вижу ее глаза — как она смотрит на меня, когда я даю ей бумажного журавлика. Когда я обещаю вернуться.

— Нет, это невозможно… нет…

— Мне жаль, — произносит она. — Очень жаль.

Роняю голову на руки. В глазах как будто горячий песок. В груди давит. Я не могу дышать. Лицо горит.

Снова и снова слышу наш последний разговор с Хиро, обещание, которое я дал Кэйко, представляю, как она сидит там одна, у сгоревшего трамвая, как темнота наступает на нее и душит, пока она ждет и ждет. Но так и не дожидается.

Когда она поняла, что я не приду?

Что стала делать?

Двинулась ли с места? Попыталась ли выжить? Или тихо угасла, ожидая моего возвращения?

«Прости, Кэйко. Прости меня. Прости».

На этот раз я даже не прячу слез: они падают, падают, и наступает вечер, и темнеет.

Я снова сплю много часов подряд.

А когда просыпаюсь, вижу, что за окном — рассвет.

Вспыхивают воспоминания — одно за другим: вот доктор подносит мне воду к губам, вот красный помидор, вот я выхожу из больницы — да, я помню, как выходил — чтобы найти трамвайные пути… но где? Где?..

В больнице — выбитое окно: да, помню и это — как взбираюсь на подоконник, как я почти полностью выглядываю из окна… но… неужели так и было?

Мысленно рисую больницу.

Окна ведь здесь не такие, как в моем воспоминании. Тоже большие, но здесь они как мозаика — из маленьких стекол. Пролезть в такое окно невозможно.

А летающие страницы? А журавли?

Тебе все это приснилось, — говорю себе. — Ты это придумал.

Галлюцинации или просто мозг выдает желаемое за действительное. Ты и не пытался покончить с собой. Это и есть правда. Четыре недели — вот реальность.

Девушка снова у моей койки.

— Скажите, что вы настоящая, — прошу я.

Она улыбается, вокруг глаз у нее появляются складочки.

— Настоящая, — смеется она. — Вы думали, это сон?

Я молчу. Нет, я думал, что умер. И лучше бы так и было.

— Вы медсестра? — спрашиваю я.

— Переводчица, — отвечает она. — Помогаю врачам.

Я в замешательстве.

— Зачем им переводчица? Откуда они?

Девушка медлит с ответом.

— Вы помните, что было после взрыва? — наконец произносит она. — Что-нибудь между тем днем и сегодня? Врачи говорят, вы несколько раз приходили в сознание.

— Нет. Ничего не помню.

Она вздыхает.

— Вам нужно поесть, — и она ставит передо мной миску с рисом и палочками для еды. Снова замечаю, что у нее какой-то странный акцент.

— А вы сами откуда? — спрашиваю я. — Оттуда же, откуда и врачи?

Она хмурит лоб и отвечает не сразу:

— Я из Портленда. Штат Орегон.

— Вы американка? — наверное, в моем вопросе звучит недоверие.

— Да, верно.

— А… а доктора?

— Есть и американцы. Не все, конечно.

— Но…

Я ничего не понимаю.

— Что… что здесь делают американские врачи?

Девушка берет кувшин и наливает воду в стакан.

— Много всего произошло со взрыва этой атомной бомбы, — медленно произносит она.

— Атомная бомба? Нас точно не бензином облили? Точно атомная, а не кассетная?

— Точно. Это была атомная бомба.

Я смотрю на нее.

— Сбросили американцы, — ее голос все тише. — Одну на Хиросиму. Другую — спустя три дня — на Нагасаки.

Я молчу.

— Мне жаль, — шепчет она, и я понимаю, что это искренне. — Американские войска пришли сюда после капитуляции Японии.

— Япония сдалась? Нет, это ошибка! Император — он бы никогда не сдался. Вы точно ошибаетесь. Такое просто невозможно! — я почти кричу, так что другие пациенты таращатся на меня во все глаза.

В дверь заглядывает медсестра, потом входит и доктор. Переводчица приветствует его.

— Пожалуйста, успокойтесь.

— Император никогда бы не сдался. Это неправда…

— Прошу вас…

Оглядываюсь: пациенты — все до одного — опустили головы. Смотрю на доктора, стоящего рядом, и вспоминаю бомбу, пекло, пожары, разрушения, тела. Думаю, что и в Нагасаки, наверное, было так же. Но сдаться? Я чувствую, будто меня обманули, предали, чувствую стыд за нашу армию.

— А доктор, — обращаюсь я к переводчице. — Он тоже американец?

— Да, это доктор Эдвардс из американской армии. Он лечил вас все это время. А я из женского армейского корпуса. Училась в Айове. Мой отец — японец. Он переехал в Америку в 1912-м и встретил там мою маму. Я всегда говорила на двух языках.

«Япония оккупирована американцами», — бормочу я, потрясенный, что произношу такое. И что это — правда. Думаю о том, что бы сделал отец. Да он бы убил себя, но не сдался. Как и многие, но… мысли снова обращаются к бомбе, и я с горечью вспоминаю, как то и дело говорили о страхе, который наши войска вызывали у врагов.

— Вы здесь из мести? — спрашиваю я. — Приехали посмеяться над нами — теперь, когда мы повержены?

Она мотает головой.

— Нет. Ну что вы. Конечно, нет. Мы здесь, чтобы помочь вам восстановить города и изучить влияние взрывов таких бомб.

— А я для вас что? Материал для исследований?

— В каком-то смысле, так и есть, — говорит она. — Сюда доставили только тяжелобольных, тех, кто больше всего пострадал. Никто еще до конца не знает всех последствий атомных бомбардировок. Но мы очень старались, заботились о вас. Если бы вас не привезли сюда…

Она дает мне воды. Я не спешу пить. В палате тишина.

— Кто она? — ее голос тихий и спокойный. — Та девушка, про которую вы говорили. Которой пообещали вернуться. Она была вашей невестой?

Смотрю в чашку с водой, наблюдаю за мелкой рябью.

— Сестра моего друга, — отвечаю. — Ей было пять лет.

Я думаю о коротких пяти годах Кэйко и о своей жизни — длящейся, полной вины.

Недостойное существование.

— Послушайте, — с надеждой произносит переводчица, — она ведь может быть еще жива. Вдруг кто-нибудь помог ей. В конце концов, она могла оказаться в одном из детских домов. Вы ведь не знаете ничего наверняка.

У меня нет слов, чтобы ответить.

— Мой отец часто повторял одну фразу, — продолжает она. — Когда я жаловалась, что школьное задание слишком сложное, или что я все время падаю с велосипеда, он говорил: «Ты — монах на три дня». Слышали такое выражение?

— Это значит, что ты слишком легко сдаешься, — отвечаю.

Она кивает.

— Вы думаете, я слишком легко сдался, когда оставил ее? Думаете…

— Нет, нет, нет, — перебивает она. — Совсем нет. Меня там не было, как бы я могла так сказать? Нет, я имею в виду, что вы слишком легко отказываетесь от нее.

Сколько поддержки в ее словах!

Она берет что-то со столика у моей койки:

— Полагаю, это ваше? Ничего себе книга! Сколько же здесь страниц?!

Поворачиваюсь к ней:

— Как?..

— Она была с вами, когда вас привезли.

Смотрю на книгу в ее руках.

— Но читать теперь будет трудно, — говорит она. — Похоже, все намокло. Некоторые страницы слиплись, обложка вздулась. Здесь несколько томов вместе?

Я киваю, беру у нее книгу, провожу пальцами по корешку и по страницам.

— Подарок отца, — шепчу я.

— Ну, надеюсь, первую страницу вы успели прочитать, потому что кто-то ее вырвал.

Я прижал ладонь к губам; молчу. Не могу поверить, что «Повесть о Гэндзи» проделала весь этот путь со мной.

— Мне пора. Завтра я снова к вам зайду.

Переводчица встает и идет к двери.

— Как вас зовут?

Она оборачивается и, улыбаясь, отвечает:

— Мэгуми.

Врачи здесь милые. Медсестры тоже. Они бережно касаются моих ожогов и ран — так, кажется, могут заботиться только родители или любящие люди. Но мне по-прежнему больно, когда они меняют повязки — и я лежу, представляя себя в каком-то другом месте, чтобы не видеть, как врачи надо мной качают головами и цокают.

Похоже, лечение не помогает.

Во время обхода мне оставляют кучу газет — все они вышли после бомбардировок — и я читаю их — одну за другой, по ночам и утром.

Я узнаю о бомбардировке Нагасаки, о поражении Императора, об оккупации. А вот о последствиях взрыва атомной бомбы пишут немного: упоминают разве что ожоги; зато часто говорят о растерянности врачей, о том, что умирают те, кто, казалось бы, сумел избежать тяжелых ранений и выглядит невредимым. Смерть приходит к ним так же внезапно, как ночной кошмар к спящим.

Чем больше читаю, тем яснее осознаю, что я не злюсь, не обижаюсь и не хочу осуждать и принимать чью-либо сторону: что сделано, то сделано. Сейчас я понимаю только, что пострадало слишком много людей.

Жалобы соседей по палате на мой включенный свет заставляют меня прервать ночное чтение. Но вину не выключишь, как лампочку, и каждую ночь я вижу Кэйко во сне.

Сегодня снова пришла Мэгуми. Она принесла горячего чая. Я держу кружку обеими руками.

У койки напротив пожилая женщина кормит рисом мужчину средних лет. Я наблюдаю за тем, как она подносит палочки к его рту и ждет, пока он прожует. Неизбывное терпение.

— У вас нет семьи, Ичиро? — интересуется Мэгуми.

— Отец ушел воевать пять лет назад. Три года уже, как мы ничего о нем не слышали. Мама была на работе, когда взорвалась бомба. Ей негде было укрыться.

В ответ она молчит.

— Вы верите, что мертвые приходят к нам во сне? — спрашиваю я.

— В смысле, как призраки?

Киваю, поднося чашку к губам.

— Я верю в рай и ад, в то, что хорошие люди непременно попадают на небеса. Я верю, что бог создал землю. А вот в призраков — нет.

— Многие утверждают, что видели призраков. Помню, мама говорила мне, что однажды утром она проснулась и увидела моего отца у подножия кровати. Его форма была красной от крови.

— Может, это просто страх. Игра воображения.

Новый глоток чая.

— Расскажите мне о Кэйко, — просит она.

Через двадцать минут я истощен рассказом о своей нерасторопности и о том, как я виноват. Хочется спать.

И все же я обращаю внимание на чистоту ее формы, чувствую запах духов от ее волос, замечаю легкий локон над ухом и вглядываюсь в карие глаза — такие близкие сейчас.

— Кое-кто из моих знакомых работает неподалеку от Хиросимы, — тихо говорит Мэгуми. — Я могу попросить их помочь. Вдруг у них получится, и они доберутся до города и поспрашивают там.

Я молча киваю и не могу подобрать слов; в моем сердце — одна только благодарность.

Время в больнице тянется так, будто минуты сделались днями.

Читаю свою чудом спасенную книгу, но пока так и не нахожу того волшебства, о котором говорил отец.

Я хочу уже выписаться из больницы, но мне не разрешают. Все равно обдумываю, как бы ослушаться врачей, но на самом деле боюсь, что у меня не хватит сил позаботиться о себе, и к тому же я совсем не понимаю, где мне теперь жить.

Я не знаю, осталось ли для меня что-то в Хиросиме, кроме воспоминаний.

Кэйко приходит каждую ночь.

Иногда я вижу ее, какой она была до того страшного дня: вот она возится в саду, вот болтает со своей мамой, вот играет в догонялки с Хиро, а он делает вид, что не может ее поймать.

Однажды мы все сидели за столом и она спросила:

— Тебе бывает одиноко?

Она что-то рисовала, а мы с Хиро обсуждали домашнее задание.

— Почему ты спрашиваешь? — удивился я.

— Ну… ты у себя один. А у меня еще есть Хиро. Мне было бы одиноко без него.

— А мне бы вот хорошо было без тебя, — улыбнулся Хиро. — Я бы один съедал все мамины дораки, и не нужно было бы присматривать за тобой, пока она на работе!

Кэйко посмотрела на него, но Хиро снова уткнулся в тетрадку, и тогда я наклонился к ней и прошептал на ухо: «А мне без тебя было бы одиноко».

Она удивленно взглянула на меня, и я ей подмигнул.

Но чаще всего я вижу Кэйко в тот день, когда оставил ее, и мои сны — сплошные ночные кошмары, душащие чувством вины.

Вижу ее лицо, когда я дал ей бумажного журавлика. Ее глаза — когда пообещал вернуться.

— Ты не пришел, — говорит она. — Ты обманул.

Помню это ощущение — как несу ее на руках, как ее волосы касаются моего лица.

— Я так устал, — оправдываюсь я. — Вместе мы бы не дошли. Я не знал, что делать.

— Ты бросил меня.

Пытаюсь вспомнить, как я себя чувствовал в тот момент — боль во всем теле, истощение, слабость.

«Ну не могло тебе быть так непереносимо ужасно, — слышу внутренний голос.

Не так уж ты пострадал.

Ты должен был идти с Кэйко.

Вытащить ее оттуда.

Спасти ее».

Мысленно кричу на это в ответ: «Знаю! Я знаю!»

Хиро мне тоже снится.

Как мы сидим за одной партой в начальной школе.

Делимся едой, если кто-то из нас забыл обед. Вместе идем из школы, жалуемся на учителей и домашние задания, на родителей и работу по дому.

Я вижу его лицо в воде, его глаза: они угасали, а я говорил, говорил — и это было последнее, что он слышал в жизни. Обещание, которое я никогда не смогу исполнить.

Ночь за ночью я просыпаюсь от этих кошмаров и попадаю во мрак и покой больницы. И мне хочется выпрыгнуть в окно или выбежать в дверь. Прочь отсюда.

Я выжил только для того, чтобы спасти ее. Зачем же тогда я живу сейчас?

Мэгуми часто приходит ко мне. Я уже узнаю звук ее шагов.

— Пока никаких новостей, — говорит она в ответ на мой вопрошающий взгляд.

Я живу в ожидании дня, когда ее шаги станут быстрее — значит, она торопится ко мне, значит, на ее лице засияет улыбка, и она кивнет: «Да! Есть новости!»

Мужчину, который лежал рядом со мной, вот-вот должны были выписать. Но внезапно он весь покрылся какой-то сыпью, а через два дня умер.

Временами мне кажется, что я уже совсем здоров, только потом опять накрывает слабость — такая, что сил хватает не дольше чем на полчаса, и я едва могу пошевелить рукой или ногой.

Раны гниют и заживают медленно.

«Почему? — спрашиваю я врачей. Из-за бомбы?»

Они пожимают плечами.

Я постоянно думаю о Хиросиме. Сколько там погибло? Сколько спаслось? Что сделали с мертвыми? Где живут выжившие? Будут ли восстанавливать город? Что теперь на месте моего дома?

Вопросы появляются непрестанно и сводят меня с ума.

Снова и снова.

Мэгуми пытается отвечать мне, но чаще всего сказать ей нечего, и тогда она проводит рукой по уставшему лицу и извиняется.

Она приносит мне американские романы, садится у моей койки и читает, сходу переводя на японский. Голос Мэгуми уносит меня далеко, и я оказываюсь то на веселой джазовой вечеринке, то на поле с рабочими-мигрантами где-то в Калифорнии, то в закоулках Лос-Анджелеса. Сейчас она читает мне детектив, и я наконец чувствую волшебство, о котором говорил отец.

И все же нетерпение одолевает меня.

Когда же я уже выйду отсюда?

Я хочу найти Кэйко.

Чувствую себя хорошо несколько дней. Лежу и вдруг слышу быстрые шаги Мэгуми. Я так долго ждал таких ее шагов, что тут же собираюсь с силами, сажусь и вглядываюсь — она вот-вот войдет — радостная, в пахнущей чистотой форме, с убранными волосами.

Мое сердце колотится, когда она входит в палату. В руках у нее — куртка и сумка.

— Все, собирайтесь! — улыбается она. — Доктор говорит, вам уже лучше. Так что вас ненадолго отпускают! И мы можем ехать. В Хиросиму.

— У вас есть новости? — спрашиваю я.

— Не совсем. Но мне подсказали, где лучше начать поиски. Может, там и найдем ее.

Я ждал этого — все то время, пока я здесь. Дыхание сбилось, и я скорее вскакиваю с койки, с трудом сдерживая эмоции.

Мэгуми рядом.

— Вот, — она протягивает мне вещи. — Тут одежда для вас. Надеюсь, размер подойдет. Это военные прислали.

— Из Америки?

Она кивает и кладет одежду на койку.

Пара серых брюк, синяя рубашка и свитер.

Прикасаюсь к рубашке. Мягкая. Чистая. Глаженая.

— Еще они купили вам новое нижнее белье, — шепчет Мэгуми и передает мне коричневый бумажный сверток.

— Зачем им это?

— Просто помочь. Потому что и они знают, что значит потерять кого-то. Потому что и у них есть младшие сестры. Потому что вы и мы — не враги.

В палате тихо, и наши голоса не нарушают эту тишину. Я беру одежду.

— Передайте им от меня спасибо, — еле слышно произношу я.

Поезд из Токио в Хиросиму идет почти целый день. Мне не спится — я все время смотрю в окно на города и деревни, которых никогда раньше не видел.

— Как меня привезли в Токио? — спрашиваю я у Мэгуми. В поездке мы перешли на «ты».

— Так же — на поезде, — отвечает она.

— Значит, поезда ходили?

Она кивает.

Я смотрю на нежные зеленые поля, на холмы с деревьями, на узкие тропинки и одинокие домики. Интересно, как сейчас выглядит Хиросима.

Отлично помню, каким был город до того дня: металлические фигурки птиц на мосту Иэнко, лодки на реке Мотоясу, гремящие трамваи — из дерева и металла, причудливый купол здания торгово-промышленной палаты, уличная суета.

— Первый раз у нас с Хиро совпал выходной, — говорю я, все еще глядя в окно. — Если бы бомбу сбросили накануне или на следующий день, я был бы на заводе, штамповал детали для самолетов. Но кто-то спросил, не смогу ли я поменяться выходными. Я согласился и в день бомбардировки остался дома. А если бы я отказался, все было бы иначе, и никто не потащил бы его в эту реку. Он все еще мог бы жить.

— У вас же есть такое выражение — сиката-га най. Знаешь, что оно значит? — спрашивает Мэгуми. — Сиката-га най?

Я смотрю вдаль: цветочные поля, дороги, дома и деревья сливаются в единое целое.

— Сиката-га най? — повторяю. — Это значит «ничего не поделаешь».

— Ты принял решение в тот момент. Успокойся и живи дальше. Ты привел Хиро к реке, чтобы спасти от огня. Это был ваш единственный шанс. Не вини себя в смерти друга. Скорее всего, если бы ты не поменялся выходными, ты бы и сам погиб. И что тогда стало бы с Кэйко?

Мы молчим. Все слова вылетели у меня из головы, но я нутром ощущаю, что между нами что-то происходит — миллион эмоций в секунду — и в этот момент я осознаю свое чувство к Мэгуми.

Отвожу взгляд, смотрю в сторону: восторг и боль одновременно.

После мы как-то напряженно перебрасываемся словами о всякой ерунде: что поезда неудобные, а газеты громоздкие. В конце концов сон побеждает меня и относит на берег моря, омываемый волнами.

Мэгуми взяла с собой еду и, когда я просыпаюсь, она достает контейнеры с рисом и рыбой:

— Поешь.

Я беру палочки и салфетку.

— Это в больнице так позаботились о тебе, — объясняет она.

— А кто купил мне билет?

Она задумчиво жует.

— Мы скинулись.

— Я верну деньги.

Мэгуми улыбается.

— Не нужно. Это подарок.

— Вы все очень добры ко мне. Спасибо. Но я не могу этого принять.

— Почему? Потому что мы американцы?

— Нет.

— Потому что мы ваши враги?

— Ты не враг мне. Ты…

— Может, потому что ты слишком гордый?

Я опускаю глаза и бормочу под нос:

— Потому что я этого не заслуживаю.

Слышу ее глубокий вдох.

— Разве ты не заслуживаешь счастья? — спрашивает она.

Я молчу.

— Жить и радоваться? С мыслями о будущем? Может, если ты найдешь Кэйко, тебе будет легче идти дальше?

— Ничего я такого не заслуживаю, — говорю ей. — Я подвел своего лучшего друга. И его сестру. Как мне жить с этим? Он умер, чтобы я мог спасти ее, а я не справился!

— Ты сделал все возможное! — уверенно произносит она.

— Нет. Я не должен был оставлять ее. Надо было нам идти вместе.

— Если бы ты продолжал нести девочку, вы никогда бы не добрались до больницы. И сейчас бы оба были мертвы. Ты сделал самый правильный выбор в тот момент. Дал шанс на спасение — себе и ей. И это было единственное верное решение.

Она наклоняется ко мне.

— Может, доктор, с которым ты говорил в той больнице, вернулся за ней или отправил кого-то на помощь. А может, кто-нибудь нашел ее и выходил. Ты не знаешь. Но ты не имеешь права сдаваться. Ради нее и Хиро. Если получится, ты найдешь ее. А если нет, пронесешь память о ней и Хиро через всю жизнь. Но если ты умрешь, кто будет помнить о них? В любом случае, сиката-га най. Хватит уже себя жалеть.

Я жую рыбу, глотаю и смотрю на нее.

— Расскажи мне о доме, — прошу я.

Разговор идет легче и веселее: она вспоминает о счастливой жизни в Орегоне, о детстве, рассказывает, как ее отец переехал в Америку и о младшем брате — он часто пишет ей и посылает фотографии. Но она совсем не скучает по дому, и поэтому фотографии брата вызывают, скорее, легкое чувство вины.

— Я люблю Японию, — говорит она. — Хотела бы объехать всю страну…

— А я никогда не был дальше Хиросимы. Только вот сейчас…

Вместе мы мечтаем о том, чтобы увидеть гору Фудзи, сфотографировать аистов и побывать в синтоистских храмах.

— Мы прямо как заядлые туристы, — смеется она.

Время с ней проходит радостно — я так бы и улыбался все время, но нет, я держу лицо и сижу с невозмутимым видом. От этого внезапного счастья моя вина как будто становится тяжелее.

Пейзаж меняется, а с ним и настроение.

Рисовые поля уже не пышные и зеленые, а выжженные и безжизненные; дома перекошены и корчатся, будто от боли — стекла выбиты, черепичные крыши проломлены.

А потом, словно за невидимой линией — все дома стерты с земли.

От холмов позади нас и несколько километров до моря непрестанно тянется кладбище города. Одинокие бетонные остовы зданий подобны старым надгробиям — стоят среди кирпичей, обугленных деревьев и обгоревших телеграфных столбов.

В городе поезд замедляется.

— Всего одна бомба, — говорю я.

Мэгуми молчит.

— Здесь теперь ничего не узнать.

Выходим на станции Хиросима.

Стены здания вокзала уцелели, а больше ничего и нет. Потолок — на полу, окна выбиты, каменные завалы лежат как горы в ожидании альпинистов. А все же пути расчищены, поезда ходят, и на платформе много людей.

— Что они все здесь делают? — спрашиваю я.

Мэгуми пожимает плечами:

— Может, ищут кого-то? Родственников, друзей…

Я останавливаюсь, а люди все идут и идут: обходят меня — спереди, сзади, точно я камень посередине реки.

— Лица какие-то пустые, — замечает она.

— У каждого — своя печаль и забота, — отвечаю. — И тут нет времени на эмоции, хотя их столько, что никаких слов не хватит рассказать.

От вокзала мы направляемся на юг, на другой берег реки.

Идем по пустынным заброшенным улицам. Мысли — как будто отдельно от тела, и ноги сами несут нас. По обочинам навален мусор, и среди этого мусора обустроили убежища для тех, кто остался без дома, соорудили лачуги из дерева и металла. От кухонных плит поднимается пар, и повсюду стоит запах еды. На костлявых ветках деревьев сушится белье.

По пути нам встречается мужчина с деревянной тележкой, которая то и дело грохочет, попадая в ямы. В ней сидит мальчик. Его ноги — все в ожогах.

Хочу спросить у них, откуда они идут и куда.

Где они были, когда на город сбросили бомбу?

Как выжили?

Как и где живут сейчас?

Не видели ли они девочку с журавликом, сложенным из страницы книги?

Но они безмолвны, и я прохожу мимо.

— Куда это мы? — спрашиваю я у Мэгуми.

Из кармана она достает измятый листок.

— Знакомые дали список мест, где можно поискать. Но я понятия не имею, где это все находится.

Она протягивает мне листок.

Я читаю:

— Начальная школа Фукуромати. Начальная школа Осиба.

— Там сейчас разбили госпитали, — объясняет она.

Смотрю на список и пытаюсь проложить маршрут.

— Школа Хидзаяма…

— Там приют для сирот, — уточняет Мэгуми.

— Вот туда мы и пойдем, — предлагаю я. — Книга у тебя?

Она кивает и хлопает по своей сумке.

Я ориентируюсь по руинам зданий и трамвайным путям. Мы сворачиваем и идем на восток — к реке Киёбаси и школе Хидзаяма.

Вдалеке, справа от нас, — башня больницы Красного Креста. Я гоню воспоминания прочь — сегодня от них точно никакого толка, и сражаюсь со странным чувством, будто Кэйко снова идет рядом со мной.

Я буду смотреть только прямо, прямо, я знаю, что ее нет ни справа от меня, ни слева.

Мы идем по мосту, и я слышу, как вода плещется о его бетонные опоры и о берег.

— Смотри, лодка! — показывает Мэгуми. — В ней дети! Играют.

Я слышу, как весло ударяется о воду, и стараюсь глубоко дышать, чтобы не свалиться в воспоминания.

Мы легко находим школу — это одно из немногих уцелевших зданий. Люди с радостью показывают нам дорогу.

Во дворе тоже играют дети: кто-то бросает мяч, кто-то взбирается на груду щебня и прыгает с нее, двое ребят качаются на самодельных качелях-бревне.

Мы подходим к мальчику, который тихонько сидит на остатках бетонной стены.

Я здороваюсь:

— Привет.

Он испуганно отпрыгивает и, не глядя на нас, уважительно кланяется.

— Я ищу кое-кого. Ее зовут Кэйко Мацуя.

Мальчик мотает головой.

— Она сестра моего друга. Ростом примерно мне по пояс. Чуть ниже. Волосы — до плеч.

Он снова мотает головой, все еще не глядя на нас.

— Лицо у нее круглое и… Ты слушаешь?

Он поднимает голову, но смотрит не на меня, а куда-то в сторону, за мое левое плечо.

— Простите, — говорит он.

Смотрю на него.

— Нет, это я должен извиниться. Что у тебя с глазами?

— Я видел пику. Очень близко. И глаза сгорели.

Он спрыгивает со стены и, постукивая по земле тонкой веткой, идет к нам.

— Все сюда приходят — ищут своих, — говорит он. — Однажды мой отец вернется с войны и тоже придет за мной.

— Я уверен, что он вернется героем, — подбадриваю его.

Мальчик улыбается и радостно произносит:

— Он будет гордиться, что я выжил!

— Непременно!

Но улыбка сходит с его лица, он наклоняет голову набок и хмурится:

— Я здесь с самого начала и не слышал ни о ком по имени Кэйко. А слышу-то я хорошо.

— Ты уверен? — переспрашиваю я.

— Если бы я был Императором, я бы сказал: «Слово Императора, сэнсэй!»

Я улыбаюсь от этого «сэнсэй».

Интересно, сколько он думает, мне лет.

— Ну ладно. А ты точно запомнил ее имя?

— Кэйко Мацуя, — уверенно произносит он.

— Ты молодец. Если встретишь ее, передай ей, пожалуйста, вот это.

Мэгуми достает мою книгу. На полях страницы я пишу «Кэйко», рядом — свое имя и пониже — «Больница Токио».

Мальчик морщится, слыша, как я вырываю страницу, и терпеливо ждет, пока я ее сложу.

Кладу ему на ладонь журавлика. Он ощупывает бумажные крылья.

— Нужно тысячу таких, сэнсэй, чтобы исполнилось ваше желание.

— Ради того, чтобы найти ее, я готов сложить тысячу журавликов и отправиться с ними в тысячу мест!

— Наверное, она особенная.

— Для меня — да, — шепчу я. — Такая же особенная, как и ты — для родных.

Он поворачивается и уходит, ведя палкой перед собой. Неужели никто ему не сказал, что война окончена?

В школах, домах, приютах или больницах — куда бы мы ни заходили — я оставляю бумажного журавлика. И на каждом из них написаны наши имена — мое и Кэйко, и еще адрес больницы в Токио.

В одной из школ имена пропавших детей нацарапаны прямо на стенах. Я добавляю еще одно: Кэйко. На пол рядом с этой стеной тоже кладу журавлика.

Страницы из книги разлетаются — пусть скорее сбудется мое желание.

Времени на то, чтобы осмотреть город, не остается.

Солнце садится, унося с собой этот долгий трудный день. Нам некуда идти, кроме больницы Красного Креста.

Я ужасно устал. Мы движемся на запад, снова выходим к трамвайным линиям и идем тем же путем, каким я шел с Кэйко. Только ее рядом нет. И в больнице, я знаю, ее тоже не будет.

Сгоревший трамвай все еще на месте.

Я подхожу к нему и сажусь туда, где сидела Кэйко. Этот трамвай, развороченный атомной бомбой, — страшное напоминание о наших последних минутах вместе.

Мэгуми садится рядом со мной:

— Это то самое место, где?..

— Где я ее оставил? Да.

— Я не это имела в виду, я только хотела…

Кладу руку ей на плечо и шепчу:

— Знаю.

Я смотрю, как сияют костры среди руин — люди готовят еду или греются. Живые.

— Ичиро, очень даже может быть, что кто-то ей помог, или она сама сумела дойти куда-нибудь. И взяла с собой твоего журавлика.

— Вряд ли, — отвечаю я. — Хотя, конечно, возможно все.

Я смотрю на нее. Мое лицо как будто под каменной маской. Нет, я не заплачу. Но ее глаза блестят от слез, и в них дрожат и мерцают огни изнывающего от боли города. Она дает мне руку. Кругом — тишина.

Но сквозь молчание мы слышим друг друга. А потом Мэгуми встает и помогает мне подняться.

Мы идем дальше. Она рядом, и я опираюсь о ее плечо.

Ворота больницы открыты и даже как будто приглашают войти.

Во дворе больше никто не толпится; с окон центральной прямоугольной башни свисает белый флаг с огромным красным крестом.

— Помнишь имя доктора, с которым ты разговаривал? — спрашивает Мэгуми, когда мы подходим к главному входу. — Тот, который дал тебе воды.

— Я помню только его лицо.

Мы заходим и видим молодую женщину за письменным столом. Вокруг нее — пациенты: они сидят на стульях и на полу, прислоняются к стене и облокачиваются о шатающийся стол. Но когда мы подходим, женщина встает, улыбается и кланяется.

— Я ищу кое-кого, — обращаюсь к ней. — Маленькую девочку. Ей пять лет. Зовут Кэйко Мацуя.

Она снова садится за стол и просматривает бумаги.

— Не знаю, здесь ли она. Вообще не знаю, где она, — говорю я.

Женщина откладывает бумаги и смотрит на меня:

— Простите. — Ее голос становится тише, выражение лица — мягче. — Многие, очень многие пропали без вести. Возможно, мы никогда их не найдем и не узнаем…

— Пожалуйста, — наклоняюсь к ней. — Уделите мне несколько минут. Выслушайте меня, прошу вас.

Я рассказываю ей все, как было. Она сочувствует, но я понимаю, что вряд ли эта женщина станет помогать именно мне, ведь каждый день в стенах больницы звучат сотни подобных историй, а то и более трагичных.

Когда я заканчиваю, она дает мне стакан воды.

— На момент взрыва в больнице было триста врачей. Двести семьдесят из них погибли на месте, поэтому неудивительно, что тот, кто остался, не смог вам помочь. Я могу только представить себе, как трудно им было отказывать, и как больно было вам — слышать их отказ.

Женщина глубоко вздыхает.

— Боюсь, — продолжает она, — что доктора, о котором вы рассказали, звали Ямамото. Он умер на прошлой неделе.

Я пошатнулся и схватился за стол.

— Нет… Но… от чего? Он сказал, что травмы у него легкие. По сравнению с другими.

Она снова вздыхает.

— Мы не знаем. Но таких случаев немало. Люди, которые не сильно пострадали от бомбы и выглядят вполне здоровыми, внезапно заболевают. — Она отворачивается от пациентов и понижает голос. — Часто они жалуются на невыносимую усталость. У многих появляются высыпания на коже. А потом они просто тихо уходят. Тают.

Я часто моргаю, стараясь не думать о собственной усталости.

Ее голос стихает:

— Даже если ваша Кэйко выжила, боюсь…

— А все-таки, можем мы пройтись по больнице? — спрашиваю я. — Хочу лично убедиться.

Она кивает:

— Конечно.

Больница больше не похожа на отделение ада, как было той ночью, но в окнах по-прежнему нет стекол — вместо них вставили пластиковые панели — хоть какая-то защита от холода и непогоды. Только этот пластик неистово грохочет от ветра, лишая пациентов тишины и покоя; а в дождливые дни все подоконники залиты водой.

И все равно больных здесь очень много.

В коридоре заняты все стулья — люди сидят в очереди — за лечением или лекарствами. В палатах нет свободных мест. Я пробираюсь между рядами коек и вижу, с какой надеждой смотрят на меня больные, как хочется им, чтобы я оказался их пропавшим родственником или другом. Поняв, что это не так, они разочарованно отводят глаза.

Большинство пациентов — взрослые, и заметив ребенка, я устремляюсь к нему, но всякий раз это оказывается не Кэйко, и что-то во мне обрывается.

Ее нет ни в первой палате, ни в последней.

Она не сидит на стуле, не рисует за столом.

Она не прогуливается по коридорам, не болтает с медсестрами и не смотрит в разбитые окна.

— Нам бы придумать, где мы будем ночевать, — шепчет Мэгуми и идет, неизвестно куда.

Я не отвечаю, а просто молча следую за ней.

Мы думали, что легко найдем, где переночевать, но вскоре понимаем, что я слишком устал и не в состоянии дойти до американской базы, а домов в округе почти нет, не говоря уже о гостиницах.

В больнице все палаты заняты, в коридорах и холлах тоже расположились больные. Нам ничего не остается: мы выходим в темноту и по узким дорожкам, расчищенным от обломков, идем на задний двор в надежде найти хоть какое-то укрытие.

Вдруг мы замечаем спрятанную от глаз небольшую дверь. Открываем ее, здороваемся, но никто не отвечает.

Заходим внутрь с вытянутыми руками — пытаемся наощупь понять, где мы. Ничего не видно.

— По крайней мере, тут сухо, — говорит Мэгуми, — и ветер не дует.

Мне стыдно: все-таки она гость в моей стране, и я должен заботиться о ее комфорте. Но мне нечего ей предложить.

В углу лежат старые татами и простыни. Они такие пыльные, что становится трудно дышать, но все равно мы расстилаем их на полу и даже умудряемся укрыться.

Прислушиваюсь к ночным звукам — крик совы, крысиный шорох, треск далеких огней, согревающих далекие дома.

Отголоски чьих-то слов.

Где ты, Кэйко? Жива ли ты? Приснись мне сегодня, приведи меня к себе. Покажи путь.

Но я знаю, что это лишь напрасные надежды; утром я должен вернуться в Токио.

Тишину моих мыслей нарушает Мэгуми: она ворочается, пытаясь получше укрыться. Как же я не подумал сразу! До меня только сейчас дошло, что нам не положено спать в одной комнате.

— Мэгуми? — шепчу я. — Прости меня. Я не должен был ложиться здесь с тобой. Это неуважительно по отношению к тебе. Я сейчас же уйду.

— Не глупи, — говорит она. — Ты никуда не пойдешь.

Темнота в этой маленькой комнате — кромешная. Я не вижу ровным счетом ничего, но слышу, как Мэгуми переворачивается и как скользит ее коврик по полу.

— Спасибо, что поехала со мной.

Близко-близко слышу ее дыхание.

— Что ты, я рада хоть чем-то помочь, — отвечает она. — Жаль, что мы не нашли ее.

Я молчу.

— Когда-нибудь, я верю, — произносит она. Ее теплая ладонь касается моей.

Утром мы идем с Мэгуми по городу.

— Я хочу остаться, — говорю ей. — Здесь еще есть, где поискать.

Она смотрит на меня, на шрамы на моем лице и хмурится.

— Ты должен вернуться в больницу, — строго произносит она. — А поиски продолжишь попозже. Город обживется, заселится. Школы начнут работать. Кэйко ведь только пять. Она в любом случае будет где-то учиться. Вот тогда и обзвоним все школы или напишем им.

Мы держим путь к станции.

— Я приеду сюда еще раз, — обещаю себе и ей.

— Мы вместе приедем, — отвечает она.

Смотрю в окно поезда: Хиросима все дальше, а я представляю, как где-то среди обломков и руин, среди самодельных лачуг и наскоро сколоченных убежищ меня ждет Кэйко.

Может, до моего следующего приезда она по какой-то причине окажется в больнице Красного Креста.

И там, на стойке регистрации, увидит журавлика с нашими именами и приписку: «Больница Токио».

А медсестра скажет ей, что это я приходил и оставил журавлика. И что она дала слово дождаться Кэйко и передать ей бумажную птичку.

Кэйко обрадуется.

— Он обещал мне, что вернется, — скажет она медсестре. — И сдержал обещание.

Когда мы уже подъезжаем к вокзалу Токио, Мэгуми тихонько произносит мое имя. Я просыпаюсь: глаза опухли от сна. Встаю, выхожу из поезда и следую за ней по вокзалу — к такси.

Еще я запомнил, как сидел в машине, но больше ничего — только то, как проснулся в своей койке на следующий день.

Открываю глаза: на меня смотрит доктор Эдвардс. Рядом с ним — Мэгуми.

— И как там Хиросима? — интересуется он.

— Холодно и пустынно.

— Говорят, там ничего не будет расти целых семьдесят пять лет.

— Неправда, — возражаю я. — Мы видели новые побеги. Зеленые, пробиваются из земли. Люди там наскоро понастроили домов и теперь устраивают огороды. Вам не показывали фотографии?

— Кругом одни слухи, — доктор Эдвардс постукивает пальцами по щеке: он всегда так делает, когда думает. — В больнице лежат еще несколько хибакуся. Вы знаете, что это значит?

— Да, — отвечаю я. — Это люди, которые подверглись воздействию взрыва.

— Именно. Ну так вот, вы не единственный мой пациент-хибакуся. И не первый, кто решился съездить в Хиросиму.

Он глубоко вздыхает и смотрит на меня.

— Есть у них кое-что общее. Может быть, совпадение. Только я так не думаю.

Пытаюсь приподняться на койке, но тело ломит так, будто я скатился с горы. Морщусь от боли — ожоги на лице растягиваются и саднят.

Мэгуми помогает мне сесть.

— Каждый из тех, кто съездил в Хиросиму, вернулся сюда в худшем состоянии, чем до поездки, — произносит он и ждет, пока Мэгуми переведет. — У всех наблюдается усталость на грани истощения, у многих открывается кровотечение — и его почти невозможно остановить. Зажившие раны внезапно снова гноятся. А у кого-то появляются красные пятна на коже. — Он замолкает и опускает глаза.

— Те, у кого пятна, — шепчу я, — они умерли?

Доктор смотрит мне в глаза и кивает.

— Женщина в Хиросиме сказала то же самое, — вспоминаю я.

Изучаю свои руки: вроде бы все чисто. Хочется задрать майку, проверить живот, снять вообще всю одежду.

— Доктор…

Он угадывает мой вопрос.

— Нет, — говорит он, — у вас никаких пятен нет. Но сейчас мы всеми силами стараемся вернуть вас в состояние, какое было до поездки. И мы, конечно, надеемся, что у нас получится. Однако в Хиросиму вам ездить нельзя.

— Но…

— В ближайшее время точно нельзя. Если вы хотите выздороветь. — Он снова постукивает пальцами по щеке. — Мы еще только начинаем исследования, — говорит он. — И сейчас полагаем, что после взрыва в воздухе осталось нечто… смертельное. Нам слишком мало известно. Но одно ясно наверняка: каждый из тех, кого мы зовем хибакуся, вернулся из поездки в Хиросиму очень больным. Даже если они пробыли там всего день. Так что мой вам совет — забудьте туда дорогу.

— И что… теперь мне нельзя вернуться домой?

Он вздыхает, переводя взгляд с Мэгуми на пол.

— Я бы однозначно не рекомендовал.

— А все эти люди… которые сейчас там в больницах?

— Ну… что я могу сказать… Может, им и стало бы лучше, если бы они уехали. Не уверен. Я знаю только то, что видел сам и что сообщили мне другие врачи. Мои пациенты — моя ответственность, и поэтому я настоятельно прошу вас не ездить туда.

— Но мне больше негде жить.

— А в Хиросиме — есть где? — спрашивает он. — У вас остался дом?

— Только земля, на которой он стоял.

— У многих так же, — и он продолжает беседовать с Мэгуми, а я выпадаю из реальности.

Бомба изменила все.

Я вспоминаю свою комнату: диванчик и стол, заваленный книгами, вид из окна. Вспоминаю, как сижу на кухне, пока мама готовит. Она поворачивается ко мне и улыбается, и до меня доносится волнующий аромат будущего завтрака. Вот дверь скрипит — это я ухожу в школу или на завод. Солнечный свет играет в ветвях мимозы. Хиро ждет меня на углу вместе с Кэйко, чтобы отвести ее в детский сад.

Все закончилось.

Я поднимаю взгляд и вижу, что доктор Эдвардс как-то по-доброму смотрит на меня.

— А сейчас я вас оставляю, — говорит он и кланяется на прощание.

Мэгуми никуда не уходит: она садится рядом, положив руки на колени.

— Ичиро, как ты себя чувствуешь?

— Все время хочется спать, — отвечаю я. — Спасибо тебе за заботу.

Она улыбается, но ее улыбка быстро гаснет.

— Я должна кое-что тебе сообщить. Не о Кэйко — о себе.

В палате тихо; пациенты читают, спят или разгадывают кроссворды, уставившись в пустоту. Мэгуми наклоняется ко мне.

— Ты знаешь генерала Макартура? — спрашивает она.

— Конечно, это американский военачальник. — Я перехожу на шепот. — Сейчас он командует войсками в Японии.

Она складывает руки в замок и тихо произносит:

— Так вот. Он выступает против того, чтобы женщины-военные служили за пределами Америки.

— Что это значит — «выступает против»? Это что-то меняет?

— Да. Это значит, что если я хочу остаться на службе, мне нужно вернуться в Штаты.

В груди жжет. Трудно дышать.

— Ты должна уехать из Японии?

— Я могу и остаться. Но для этого мне придется устроиться на работу здесь, в Токио. А с военной службы — уйти.

Так и мечтаю сказать ей: «Не уезжай! Забудь про военную службу. Я хочу быть с тобой». Но дар речи меня покидает. Внезапная острая боль — от того, что она может уехать.

— Я ходила устраиваться на новую работу. На прошлой неделе.

— И что? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость.

— Они меня взяли.

Я выдыхаю — так громко и тяжело, что самому становится неловко.

— Но только на год. А потом мне надо будет вернуться домой. В общем, — Мэгуми отводит взгляд, — здесь я больше не работаю.

И вот теперь она смотрит мне прямо в глаза.

— Мы не сможем видиться так часто… Теперь не получится заскочить к тебе с чашкой чая и почитать с тобой.

— Но ты все равно будешь в Японии? В Токио? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Если ты захочешь, я бы тебя навещала. Мне было бы приятно. Но только если ты не против.

Становится легче. Я счастлив и расплываюсь в улыбке, которую уже не в силах сдержать:

— Если я не против? — повторяю я.

Смотрю на нее, и внутри меня разливается тепло.

— Да, — говорю я. — Да, конечно, буду рад!

— Тогда договорились.

— Каждый день? — спрашиваю я.

Она кивает, улыбается — и эта улыбка освещает палату и весь мой мир.

— Каждый день, — говорит она. — Целый год, каждый день.

В жизни «до» все было распланировано.

Я стал бы инженером. Отец вернулся бы с войны героем. Мама была бы счастлива. Хиро и я дружили бы всю жизнь. Мы бы веселились на свадьбах друг друга, праздновали рождение наших детей, ходили друг к другу в гости. Мы бы никогда не уезжали из Хиросимы — просто потому что это не нужно, но зато путешествовали бы с нашими семьями и возвращались домой, полные впечатлений и воспоминаний, а потом рассказывали бы друг другу истории и показывали фотографии.

Каждый раз при встрече Хиро делился бы новостями о своей младшей сестре Кэйко, о ее успехах и занятиях. Он передавал бы мне от нее приветы и слова благодарности за то, что я отводил ее в детский сад по утрам, когда их мама работала.

Иногда мы случайно встречались бы с ней, и я бы удивлялся, как она выросла и какой стала взрослой.

Утром будет год с того дня.

Год с тех пор, как я последний раз видел Кэйко.

Вспышка, изменившая ход жизни.

Сегодня мы поедем в Хиросиму на поезде — Мэгуми и я — впервые с той нашей поездки, когда я еще лежал в больнице.

Обстоятельства и мое неважное здоровье помешали нам сделать это раньше. Когда меня выписали из больницы, я снял жилье в том же доме, где жила Мэгуми, устроился на неполный рабочий день и снова стал учиться. Но все это время я писал бесчисленные письма в школы, организации по оказанию помощи, больницы, детские дома, приюты — у всех я спрашивал про Кэйко, всем отправлял по журавлику, сложенному из книжной страницы, на которой были написаны наши имена и мой новый адрес.

Письмо можно потерять, забыть про него или просто выбросить. А вот бумажный журавлик обращает на себя внимание. И тот, кто получит такое письмо, наверняка оставит журавлика себе — где-нибудь на столе или на подоконнике. А может, кто-нибудь увидит его, из любопытства прочтет мое послание и запомнит.

В больнице, где я лечился, я тоже оставил журавлика. Доктор Эдвардс пообещал, что положит его на видное место.

До сих пор мне никто еще не ответил.

Стук в дверь. Это Мэгуми зашла за мной. Она стала для меня по-настоящему близким человеком — я и представить не мог, что такое возможно.

Она мой друг, моя девушка, моя надежда на будущее, мой собеседник. И если я потерян, она — мой компас, а если мне темно, она — мой свет.

Она для меня — вся моя жизнь. Надеюсь, и я для нее тоже.

Через два месяца заканчивается ее контракт, и ей нужно будет вернуться в Америку, но мы делаем все возможное, чтобы она осталась.

В Хиросиме мы с Мэгуми сходим туда, где стояли наши дома — мой и Хиро, где был детский садик Кэйко. И еще посетим поминальную службу.

Найдем ли мы Кэйко?

Я всюду буду брать свою книгу — со временем она становится все тоньше и тоньше. Если мы не найдем Кэйко, из последней страницы я сделаю последнего журавлика и оставлю его на мемориале.

Часть третья Япония, 2018

Смотрю на дедушку и понимаю,

что он не просто —

дедушка.

Он — человек с историей

длиною в жизнь.

С историей про юность

и любовь,

про то, что он был сыном

и лучшим другом.

Про то, что на него

надеялись.

«Помнишь легенду, Мидзуки?

Что надо

тысячу

журавликов

сложить — и вот тогда исполнится желание.

В моей огромной

книге

должно быть без одной страницы —

тысяча.

А что теперь?

Одна обложка и осталась».

О многом хочется спросить.

Я на него смотрю —

он будто

высохшее дерево.

Так источила его вина.

«Вот бабушка — Мэгуми —

была другая.

Она дарила надежду.

И мой отец дарил.

Но все ж он был не прав:

нет никакого волшебства

в словах.

Нет волшебства

в историях».

«А Кэйко? — спрашиваю я. —

Что с ней?»

Он ходит взад-вперед.

Я жду.

Неяркий свет

Ложится тенью на его лицо.

Я чувствую, как больно,

как страшно

и как горестно ему.

«А Кэйко умерла».

Он закрывает глаза.

И темнота

касается

меня.

Мы прорастаем сквозь время.

Трудные дети опыта.

Недвижимые скалы в море.

Тишина

повисла,

как нити

невидимой

паутины.

На татами —

его следы.

Я иду за ним

из кухни в спальню.

Дедушка —

призрак.

«Как… —

каждый звук — точно гвоздем по стеклу, —

Ты… —

стекло уже в трещинах, —

Узнал?» —

Стекло разбивается вдребезги.

Он отводит глаза.

Сутулится.

И я вижу,

как дрожит

письмо

в слабой

дедушкиной

руке.

«Я убил ее»,—

произносит он.

Мы лжем себе

И верим этой лжи.

И бережем ее, как веру.

Я на кухне одна.

В свете

луны

достаю из конверта письмо.

Пожелтевшее,

старое,

хрупкое.

Отгибаю

упрямые уголки

и боюсь,

что оно рассыпется,

разлетится

до того,

как расскажет мне тайну.

Бережно открываю его.

Мне страшно.

Буквы скачут перед глазами.

Справка.

Кэйко Мацуя.

Хиросима.

Бомбардировка.

И в графе «выжившие» —

нет данных.

С припиской:

«Вероятнее

всего,

погибла».

Я неотрывно

смотрю

на это предложение,

на три холодных слова,

что украли у дедушки надежду.

Погибла.

Кладу письмо на стол,

и желтый лист

сворачивается,

шуршит,

как будто прячет свой секрет,

как будто

стыдно ему.

И сколько раз

он так же

смотрел на эту фразу?

И мне страшно

представить

дедушкину боль.

«Как жаль, — шепчу я, —

дедушка,

как жаль.

Как жаль.

Как жаль».

И мне хотелось бы помочь,

облегчить

эту ношу.

Воспоминания старятся

И размываются.

Посмотри другими глазами.

Я просыпаюсь.

Темно

и холодно.

И тишина.

Так и уснула —

за столом,

сжимая письмо.

Его слова

звучат во мне,

стучат,

грохочут —

сквозь время,

сквозь историю.

Часы пробили пять.

Смотрю в окно

и в свете фонаря я вижу

человека.

Дедушка.

Он вглядывается

в рассветный

сумрак.

И сколько раз

он слышал от других,

что он не виноват?

Кто все-таки помог ему

смириться?

Конечно, бабушка.

Ее словам

он верил.

Письмо. Разглядываю снова.

И вспоминаю — слово в слово.

Нет данных.

Вероятнее всего.

Нет

данных.

Заходит он —

замерзший,

бледный,

и руки сжал,

и ноги

еле передвигает.

«Садись», — я говорю, —

и наливаю деду

горячий чай.

«Ну хорошо. Письмо. Ты прочитал его.

А дальше?

Ты что-то выяснял?

Ты с кем-то

говорил?»

Он держит чашку.

И дует на чай.

Морщинки собираются у губ.

«Нет.

Ничего.

Ни с кем.

Ты видела письмо.

И ты сама

все понимаешь.

Нет

данных.

Умерла она.

Погибла.

И все —

из-за меня.

Я виноват.

Убийца я…»

«Послушай! Дедушка!

В письме написано:

Нет данных!

Нет данных, что она жива,

Но…

Здесь нет ни слова, что Кэйко умерла».

А он качает головой:

«Да если бы…

она спаслась…

она могла бы…

она бы точно…

хоть как-то…

хоть где-то…

наверняка…»

И он глотает воздух,

проглатывает слова.

И вдруг встает:

«Да столько времени прошло! —

кричит он. —

Она бы объявилась.

Я уверен».

«И все же… может, —

шепчу я. —

Может…»

«Нет!»

Он с грохотом

поставил чашку.

«Ложная надежда

намного хуже,

чем

безнадежность».

И дедушка

уходит,

а я смотрю,

как нá пол чай

стекает по столу:

кап

Надежда, созданная из песка, — ничто.

Надежда, возведенная из камня,

Дарует жизнь.

Я сплю. Но и во сне

покоя не дает

его история.

Мне снится

Кэйко.

Я ей протягиваю руку,

она уходит.

И так мне грустно,

и тоска по телу

разливается.

Мне никуда не деться,

мне не скрыться —

она повсюду:

я просыпаюсь,

умываюсь,

одеваюсь —

и рядом — Кэйко.

Ждет меня как будто.

Кэйко,

пожалуйста,

отпусти его.

И меня

отпусти.

Но не призрак

девочки

мучает дедушку —

а только его вина.

И меня никак

не оставит в покое

что-то, чего

не могу понять.

Неужели и

бабушка

все эти годы

думала так же,

как я сейчас?

И надеялась?..

Или это я просто

выдаю

желаемое за действительное?

А если нет?

Если и правда есть

что-то кроме?

Вопросы без ответов —

Бесконечные, неотвязные,

Мучительные.

Слышу, мама

вернулась с работы.

Тихонько заходит

в спальню.

А я попиваю улун —

включила компьютер,

жду, когда загорится экран

и появится интернет.

Форумы,

чаты,

письма

и сообщения,

звонки,

базы данных.

Надежда.

Поверх всего —

сильная

глупая

надежда.

«Нет, —

они говорят. —

Сведений нет,

попробуйте там…

Спросите у тех…

У этих…

И у других…»

Интересуются:

«Вы посылали запрос?

Вы видели?

Вы читали?

Вы серьезно?

Вы уже узнавали?

А вот еще тут…

Попробуйте…

Мы будем за вас молиться.

Будем надеяться.

Будем держать кулаки», —

обещают они.

«Вам бы уже смириться,

и правду

принять», —

вот что они

советуют

в конце

концов.

Правду?

Но что это?

Солнце встает,

поднимается.

Ясное.

В отличие от моих мыслей.

Сердце заходится,

голова как будто из ваты.

Свет погас для меня.

Я опускаю

руки.

Дедушка смотрит с жалостью:

«Я же тебе говорил.

Ну что ты тут можешь сделать?»

Мама кивает.

«Прими это», — произносит он.

«Так же, как ты, дедушка?»

Не сдавайся, ищи —

Пока не заглянешь со светом

В каждый неосвещенный угол.

Ужинаю.

Раздеваюсь.

Ложусь.

Но уснуть не могу.

В голове

что-то стрекочет,

что-то стучится в мысли.

Не подпускает сон.

Кап-кап-кап.

Вижу во сне позднюю ночь.

Кэйко сидит

у трамвая.

Ждет меня.

Я обещаю ей,

что вернусь.

Кэйко.

Что с тобой стало?

Куда ты пошла?

Как же ты? Где?

Кап-кап-кап.

Просыпаюсь.

Ворочаюсь.

Маюсь.

Слышу дедушкин храп за стеной.

Хорошо, что мы вместе,

что он выжил тогда.

Хрупкая, как стекло,

жизнь.

Крепкий, как

камень,

дух.

Тихо брожу по дому.

Мне нравится ночь:

безмолвно.

беззвучно.

Бесконечное чувство свободы

и одиночества.

Включаю компьютер —

вдруг кто ответил.

Думаю снова и снова:

как повезло,

что он не погиб!

Что-то стучится в мысли

и движет ими:

я набираю

имя —

Ичиро Андо.

Имя моего дедушки.

Вот он: написано —

«Выживший»,

а рядом — старое фото.

Я улыбаюсь.

Дедушка, юный дедушка.

И повторяю:

Андо. Ичиро Андо.

Нажимаю

на ссылку —

перехожу на сайт,

который раньше

не видела.

Здесь

люди

с фамилией Андо —

все Андо, выжившие

в Хиросиме.

Йосико

и Хироси,

Хироко

и Эмико.

Масакатсу,

Камико,

Фудзио

и Иносуки.

Такато,

Ясудзиро,

Йоси,

снова Фудзио.

И среди них —

Кэйко.

Кэйко Андо.

Иногда хватает и вспышки света,

Чтобы вывести человека

Из мрака.

В этом списке —

Кэйко

Андо.

Нужно решиться и сдвинуть камень:

Пробовать, верить, искать:

А вдруг?.. А что если?..

«Возможно ли

это?

Возможно?

Или нет?

Или просто призрак?

Тень из прошлого?

Глупая, ложная

надежда?»

Я набираю:

Кэйко Андо.

Слишком много всего.

И уточняю тогда:

Хиросима.

Экран обновился и —

я вижу

ее лицо.

Мы смотрим

друг другу

в глаза.

Любопытство

Растет, ширится и вызревает

В откровение.

Темно за окном.

Мама заходит,

садится, и я говорю,

говорю до зари,

до рыжего горизонта.

«Ты уверена»? —

спрашивает она.

Я киваю.

«Значит, так.

Ты забудешь об этом.

Мы обе забудем.

Сделаем вид, что ты

ничего не знаешь».

«Мама, но…»

«Никаких тебе но.

Он уже слишком стар.

Слишком слаб.

Зачем ему эта надежда,

может и вовсе

напрасная?»

«Не напрасная, мама!»

«Забыли!»

Она уходит на работу —

Утро уже.

Но мысли меня не покидают.

И солнце набирает силу,

и дедушка храпеть перестает:

проснулся, встал, идет на кухню.

Я улыбаюсь ему.

Не бойся подняться из темноты —

К свету

На горизонте.

«Что ты такая счастливая?», —

дедушка замечает.

Я наливаю чай,

подаю пирог.

Он вглядывается

и щурится:

«Странная ты сегодня.

и смотришь странно».

«Дедушка, слушай,

а ты еще можешь водить?»

Я сжимаю

записку с адресом.

И чернила

обжигают ладонь.

Он пожимает плечами.

«Но ты был отличным водителем!»

«Очень давно».

«Да неважно! Ты ведь любишь водить!»

Дедушка

распрямляется,

а в лице —

уверенность.

«Ну давай же прокатимся,

дедушка!

Пусть это будет наше

маленькое приключение!»

«А зачем?»

«Ну… потому…

потому что

я скоро

закончу школу.

И так хочется,

просто ужасно хочется

сохранить эту

память о детстве,

о тебе

и о нас,

и о том, что мы делали вместе».

Он молчит,

а я жду его строгого «нет».

жду, что он разгадает

мое вранье.

Но сказать ему правду —

нет, не сейчас.

Вдруг все это ошибка?

И тогда разобьется надежда,

разобьется сердце его.

«Далеко?» —

произносит он наконец.

Я прячу улыбку.

«Часик езды.

Или два. Ну не больше».

Непонятно,

о чем он думает,

что за мысли

в его голове.

Ложкой дедушка

чай зачерпнул

и капля за каплей

выливает его обратно:

кап-кап-кап.

Смотрит в сторону

и на меня.

А в глазах его

вижу свечение —

давно позабытое.

«Только еду с собой захвати».

Молчание между словами

Озвучено

Смыслом.

Медленно

выезжаем.

Дедушка нажимает

на газ — неловко и неуверенно,

а когда-то ноги его

танцевали с любимой Мэгуми,

и бежали со мной

по берегу моря,

и провожали маму

на ее первую

работу.

И теперь вот

сила покинула их.

Как давно он

не нажимал на педаль!

Дедушка замер в ожидании

и восторге.

Такой живой

и даже немного прежний.

«Так куда?»

Я показываю дорогу,

и машина

пускается в путь.

В глазах его —

свет.

Дедушка

улыбается.

«Приключение?

Так ты хотела?»

Я киваю.

«Ну, вперед!»

Да, вперед!

Мы с ним заодно!

Мы —

искатели

приключений!

Мы открываем

окна,

свистим

и кричим,

смеемся

и улыбаемся.

Дорога уводит нас

дальше

и дальше.

Мы пьем из бутылки,

хрустим печеньем

и чипсами,

пробуем фрукты,

рис

и лапшу.

А в довершенье —

кекс!

И теперь вся машина —

мамина, между прочим, —

в обертках и крошках.

Мы поем

и смеемся.

И едем, едем.

Но вот началось:

«Твоей маме, может, нужна машина.

Я устал уже.

Все, давай обратно».

Я смотрю на карту.

«Ну немножко еще,

пожалуйста».

Он съезжает с дороги

и выключает радио.

На моей ладони — его рука,

кожа — как будто древний папирус.

Смотрит он на меня,

и морщины

становятся глубже.

«Мидзуки,

куда мы едем?

В чем дело, Мидзуки?»

В кармане

сжимаю

записку с адресом…

Руки дрожат

от волнения.

Дедушкины глаза.

Вижу в них целую жизнь —

память о боли

и об утрате,

вижу вину в них

и больше всего на свете

хочу я,

чтобы ему стало легче.

Но что, если я ошибаюсь?

«Поздно уже», —

говорит.

И неуклюже нажимает

на газ.

«Спасибо, Мидзуки, тебе

за хороший день.

Но сейчас мы едем домой».

Где та граница, за которой

Надежда становится глупостью?

Как распознать?

Дорога уводит нас

дальше от цели.

Если не развернуться,

мы скоро приедем

домой.

И все? А надежда?

Темные облака

повисли над нами.

«Дедушка, вот что…

а если…

если бы, скажем,

ты мог как-то помочь

другому,

сделать его счастливым,

но не наверняка,

а так, просто

шанс… и ты бы не знал,

получится или нет.

Что бы ты сделал?»

Он хмурится и молчит.

«Дедушка, ну так что?

Лучше попробовать

и потерпеть неудачу?

А от нее ведь

может быть больно…

Или проще

забыть обо всем?»

Фары мигают красным.

Мы встали.

«Что, говоришь,

можно помочь другому?

Сделать его

счастливым?»

Я киваю и спрашиваю:

«Рискнем?»

Тишина сгустилась.

Я не могу ни выдохнуть,

ни вдохнуть.

«Твоя бабушка говорила,

что нельзя, никогда нельзя

отрицать

возможность чуда,

а иначе исчезнет

надежда.

Без надежды мы просто

сухие ветки».

Зажигаются фары.

Зеленоватый свет на его лице.

«И еще она говорила,

что лишить другого надежды —

то же, что задушить».

Вдалеке

загудела

сирена: скорая или полиция.

Дедушка выпрямляется.

«Так что,

ты знаешь, куда нам?»

Туча может закрыть

Собой солнце,

Но туча не вечна.

Дорога уводит

из города.

Карта в моих руках,

кажется,

весит тонну.

Он не спрашивает,

откуда я знаю путь

и что вообще мне известно.

За окном — поля.

Дорога петляет

вправо-влево,

дома то появляются,

то исчезают.

Дальше,

дальше,

пока, наконец,

придорожный знак

не сообщил нам,

что мы в префектуре

Хиросима.

Дедушка сжался

и весь —

как будто из камня.

«Близко, Мидзуки?»

«Да, близко».

Мы едем по карте.

Руки его дрожат,

пальцы крепко

вцепились

в руль.

Мы повернули.

Дорога становится уже.

Я говорю:

«Дом шестьдесят четыре».

Деревья, деревья.

«Дедушка, все-таки…

если я ошибаюсь?..»

Он отрывает руку

от руля,

и я замолкаю.

Дедушка тоже молчит.

Мы почти подъехали

к дому.

Перед верандой —

лужайка.

Деревянная дверь гаража

распахнута.

Предзакатный свет

ласково обнимает

деревья, и дом,

и перила веранды.

Мы берем чуть правее,

и дедушка выключает

мотор.

Мы долго стоим

и смотрим

на дом.

Дымка тумана

ползет по земле,

как медленный

призрак

В поисках

Утраченных дней.

Я открываю окно,

и в машину

влетает

песня вечерней птицы.

Вдыхаю — и так спокойно,

так тихо,

так хочется

верить.

«Дедушка, ну давай!

Пойдем уже,

постучимся к ним!»

Он улыбается:

«Кажется мне, Мидзуки,

я на седьмом небе

от счастья.

Ты знаешь, я верю,

что в этом доме —

та девочка,

Которую я пытался спасти.

Я верю,

что не подвел его,

что Хиро моего

я не подвел.

Я верю,

что она жива,

что кто-то спас ее,

что жизнь ее была

счастливой.

Я чувствую,

что истончается моя вина,

уходит.

Так удивительно».

День гаснет,

и мы с дедушкой

как будто плывем

по золотистой реке

заката.

И так тепло.

Мы оба надеемся.

И я хочу,

да кто бы знал,

как я хочу,

чтоб это

длилось вечно.

Вдруг дедушка

увидел что-то.

Насторожился

и смотрит

он на дом.

«Там», —

задыхаясь,

он произносит.

Выходит

из машины.

Стоит

в оцепенении.

И время

замерло.

Я наблюдаю

за ним.

«Мидзуки», —

голос его,

как ветер.

Он поднимает руку,

показывает

на окно.

Смотрю туда,

и сердце

колотится.

На подоконнике —

бумажный

журавлик.

Все наши действия —

В памяти времени,

Для каждого будет свой час.

Я рядом с ним.

В его глазах —

волнение

и страх.

Я молча

за руку

беру

его.

Мой дедушка,

мой

дорогой.

«Ты только помни,

что

и как бы ни было,

ты никого не предал

и не подвел.

И сильным был,

и смелым был,

и честным».

Дверь открывается,

и на пороге —

мальчик-

подросток.

Он вышел на веранду,

и смотрит

на нас:

«Вам чем-нибудь помочь?»

«Жу-равлик, —

дедушка волнуется

и запинается, —

журавлик на подоконнике…»

Мальчик

в растерянности —

то на меня посмотрит,

то на дедушку.

Я говорю:

«Мы ищем…

одну женщину…

Мой дедушка

знаком был с ней…

Давно…

Скажи,

здесь Андо

живут?»

Он медленно

кивает.

«Да,

я — Ичиро Андо».

Мальчик

придерживает

дверь.

«Ичиро Андо», —

повторяю я про себя,

а дедушка

хватает меня за руку,

дрожит.

«Меня… меня ведь

тоже так зовут…»

Мы все молчим

и смотрим

друг на друга.

«Мне бабушка дала

такое имя.

В честь кого-то,

кто был ей

дорог».

Мурашки

бегут

по коже.

Колени подкосились

у дедушки.

А мы с Ичиро

его поддерживаем.

Сколько же

удивления

в старых его глазах!

«Журавлик…» —

дедушкин голос —

тихий,

как выдох.

Он неотрывно смотрит

на подоконник,

на бумажную птицу.

Журавлик

от времени

потемнел

и форму утратил.

Надпись в углу

листочка —

размыта

от долгих,

долгих

лет ожидания.

«Бабушкин, —

объясняет нам мальчик, —

он старый,

почти как она».

Только бы

не заплакать.

Надежда во мне

все больше

и крепче.

«Вы?.. —

мальчик замялся. —

Тот самый

Ичиро Андо

из Хиросимы?»

Дедушка

виновато

смотрит

на молодого Ичиро.

«Она здесь?» —

спрашиваю и

тянусь за ответом,

как росток

за лучом

летнего солнца.

«Нет,

но я провожу вас к ней».

Слово, всего одно слово —

Буквы его и звуки —

Могут судьбу изменить и будущее.

Садимся в машину

и едем —

из пригорода —

в город.

Ичиро нам говорит,

что бабушка часто

сидит целый день

на любимой

скамейке,

смотрит

и ждет.

«Всю жизнь

она чем-то

болеет.

Врачи нам сказали,

что все —

из-за бомбы.

Когда я был младше,

мне бабушка много

рассказывала

о Хиросиме.

Она вспоминала

о детстве,

о юноше вспоминала:

он спас ее —

Спас из воды,

из огня

и оставил ее у трамвая —

ждать, когда он вернется,

когда приведет

кого-то на помощь.

И бабушка честно ждала,

но устала

и не заметила,

как заснула —

просто закрыла

глаза

и проснулась уже

в теплом убежище.

Первое слово, какое она сказала —

Андо.

Так все и решили,

что это — ее фамилия,

и записали бабушку

как Кэйко Андо.

Она никогда

не просила исправить.

Для нее это — память

о смелом

ее спасителе.

Больше она не вспоминала

о настоящей фамилии.

Она рассказала,

что юноша

ей на прощание

дал журавлика —

и ушел за помощью.

Этот журавлик был

на ее подоконнике —

столько, сколько

я себя помню.

Память

и благодарность,

и, конечно,

надежда».

В зеркале

дальнего вида

мальчик поймал

дедушкин взгляд:

«Спасибо».

Дедушка

молча ведет,

смотрит, как перед ним

мелькают дома,

строения,

клумбы,

деревья —

целая жизнь.

Но я знаю,

что долгий рассказ Ичиро

тронул дедушку,

и что сердце его —

впервые со смерти бабушки —

наполнено

нежностью и слезами.

Ичиро указывает дорогу —

мимо вокзала,

и память,

как тень,

ложится

на дедушкино лицо.

«Лучше дойти отсюда.

Пойдемте за мной», —

говорит Ичиро.

Но дедушка словно очнулся,

вырвался из молчания:

«Нет. Погоди.

Я знаю тот путь,

как знаю

свои пять пальцев».

Иди, не бойся,

Помня о прошлом,

Заглядывая в будущее.

Мы идем,

и дедушка вспоминает:

«Здесь вот был парк,

а по этой дороге

мы вместе ходили,

провожали Кэйко

до ворот

детского сада.

Правда, в те времена

это сложно было назвать

дорогой.

А вот и школа.

Мы с твоей бабушкой

первым делом пришли сюда —

в поисках Кэйко.

Так вот и шли мы —

точь-в-точь, как сейчас.

Тем же путем

шел я

и с маленькой Кэйко

на руках».

Он достает из кармана

ветхую

книгу.

Страницы все

разлетелись,

осталась

только обложка.

«“Повесть о Гэндзи”, —

объясняю я мальчику. —

Эту книгу дедушке

подарил его папа

в день,

когда ушел на войну.

А из страниц

дедушка делал

бумажных

журавликов».

«Осталась страница

для еще одной

маленькой птицы, —

улыбается дедушка. —

К этому мемориалу

тридцать лет

приезжал я,

пока уже больше

не мог

выносить эту боль.

Я надеялся

встретить ее,

но так и не встретил».

«Может, просто она

никогда и не приходила?

Дедушка,

может, просто она

боялась не увидеть тебя?»

Мы переходим улицу.

Идем

по трамвайным путям.

Поворачиваем.

Впереди,

рядом с путями,

стоит

скамейка.

Дедушка

останавливается.

Многие понимают

Боль

Как наказание.

«Здесь ты оставил ее?»

Он кивает.

«Ну давай же!

Давай подойдем

Поближе!»

Но стоит он

как вкопанный.

«Не могу, —

голос его дрожит. —

Не могу.

Столько времени.

Столько лет.

А если

там нет ее?

Или

она ненавидит меня?

Или?..»

Люди проходят мимо,

с любопытством глядят

на старого человека,

как будто окаменевшего

от многолетней

боли.

Прошлое

захватило его.

Дедушке снова семнадцать,

снова он, неуверенный

и напуганный,

стоит перед выбором.

«Не могу, —

говорит. —

Я…

Не…

Знаю…

Как».

Но мне-то известно,

что дедушка —

сильный

и смелый.

«Можешь,

ты можешь»,—

шепчу я,

беру его книгу,

вырываю страницу

и протягиваю ему:

«Для последнего

твоего

журавлика».

Он хотел бы заплакать,

но держится,

и, пока мы идем

к скамейке,

он складывает

страницу —

поспешно,

неловко,

Не глядя.

Вдруг

сердце забилось

чаще.

На скамейке —

женщина.

Невысокая,

с седыми волосами,

и держит что-то

в правой руке,

а левой — отстукивает

ритм.

Кап

Дрожь —

по спине.

Дедушка стал

как будто выше.

И моложе,

наверное.

Женщина

достала листок

и стала складывать

его.

Минута, другая —

вдруг она

замирает,

разглядывает —

и смотрит

что у нее

получилось.

«Дедушка,

что там?

Что она делает?»

Но дедушка

не находит слов.

«Почему ты молчишь?»

«Это, —

он шепчет, —

это

бумажный

журавлик».

Она повернулась

и смотрит

на дедушку,

крепко

сжимая журавлика.

И весь мир

словно не дышит

в ожидании.

Тысяча бумажных журавликов —

Во имя надежды, дружбы, преданности

И мира.

Дедушка

держит

бумажную птицу

за крыло

и подходит

к скамейке.

Женщина

неотрывно

следит за ним —

каждый шаг его

отзывается

в ней.

И он

смотрит ей

прямо

в глаза.

Останавливается

у скамейки,

садится рядом.

И на свете

нет, наверное,

ни слов, ни знаков,

чтоб описать

их чувства.

Время, похоже,

стало вечностью.

Они сидят

и смотрят

друг

на друга.

Дедушка

протягивает

ей

журавлика.

Она берет его —

так нежно,

бережно.

Он робко

касается ее лица,

и оба улыбаются.

Вся жизнь прошла,

и годы ожиданий

остались позади.

и наконец-то —

вместе.

Решись пообещать,

И ждать решись,

И верить, и надеяться.

Так хочется узнать,

о чем они.

Так хочется услышать,

как говорит она,

что нет его вины —

ни в чем,

и не было.

Услышать бы

ее историю:

что с ней случилось,

как сложилась

жизнь.

Но нет сейчас

мне места

на их скамейке.

Это время —

для них

одних.

Смотрю еще раз

на журавлика в ее руке —

последнего

журавлика —

и ухожу.

Замкнулся круг.

Но их история

останется

во времени —

навечно.