夏目 漱石

吾輩は􄤕である

© Цуру, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Позвольте представиться: я – кот. Имени у меня пока нет.

Не знаю, где я родился. Помню только, как жалобно мяукал где-то в темном и сыром углу. Там же я впервые увидел существо под названием «человек». Позже я узнал, что это было самое жестокое существо из всех разновидностей людского племени – мальчишка-ученик. Поговаривают, что изредка эти мальчишки-ученики хватают нас, кошек, варят в кастрюле да потом едят. Но тогда я не знал, чего ожидать, и особо не испугался. Наоборот, я сразу почувствовал мягкость его ладоней, когда он взял меня на руки и поднял. Устроившись поудобнее, я начал внимательно рассматривать лицо мальчика, ведь тогда я впервые видел человека. В тот момент я подумал: «До чего же странное существо». С тех пор мое мнение не изменилось. Во-первых, его лицо, на котором должна красоваться шерсть, было совсем круглое и гладкое, прямо как металлический чайник! С тех пор я повстречал много кошек и котов, но никогда мне не доводилось видеть такого уродца! Мало того, прямо по центру на его лице был какой-то выступ, откуда из двух отверстий то и дело вылетали клубы дыма, из-за чего я начал задыхаться и ослаб. Только недавно я наконец узнал, что это был табак, который курят люди.

Потом я довольно долго сидел на руках мальчишки-ученика и чувствовал себя хорошо, как вдруг меня с огромной скоростью повело. Я не мог понять, кто двигался, то ли он, то ли только я, но голова у меня закружилась. К горлу подступила тошнота. «Умираю», – пробежала мысль, и я ударился о землю с такой силой, что даже искры из глаз посыпались. Что было до этого, я помню и поведал вам, а что случилось после, не могу вспомнить, как бы ни старался.

Когда я пришел в себя, мальчика рядом не было. Как и моих многочисленных братьев и сестер. Даже такая важная фигура, как моя мать, и та где-то скрылась. К тому же я очутился в незнакомом месте, настолько ярком, что резало глаза. «Да где же я?» – подумал я и медленно начал двигаться, но с каждым шагом меня одолевала страшная боль. Вместо мягкой соломки под лапами оказались колючие заросли молодого бамбука.

Когда я наконец пробрался сквозь них, передо мной возник огромный пруд. Я уселся на берегу и принялся думать, что же мне делать. Но ничего, кроме как жалобно позвать мальчишку-ученика, придумать не смог.

– Мяу-мяу, – завопил я, но никто не пришел. Только ветер рябил поверхность пруда, в котором отражалось закатное солнце. В желудке было пусто. Я хотел было мяукнуть, но голос совсем пропал. Выхода не было: я набрался решимости дойти до места, где можно найти что-нибудь поесть, и принялся медленно обходить пруд с левой стороны. Это давалось мне с большим трудом. Терпя боль, через силу я передвигал лапы и каким-то образом наконец вышел туда, где пахло человеком. Посчитав, что это мой последний шанс, я пролез через дыру в ограде из бамбука и забрался в чей-то особняк. Судьба, конечно, удивительная штука: не будь этой дыры, я бы, наверное, так и умер с голоду где-нибудь на обочине. Не зря говорят: «На все воля Божья»; и по сей день эта дыра служит мне путем к трехцветной кошке Микэ, что живет по соседству. Итак, во двор-то я пробрался, но что делать дальше – не знал. Вскоре на улице стемнело. Меня совсем одолел голод, я ужасно продрог от холода и начавшегося дождя. У меня не было другого выбора, кроме как пойти вперед, на свет и тепло.

Теперь-то я знаю, что тогда забрался в чужой дом. И здесь мне снова выпал случай встретиться с человеком, но уже не с тем мальчишкой. Первым делом я наткнулся на кухарку. Она была в разы безжалостнее того хулигана и, едва завидев меня, вдруг схватила за загривок и вышвырнула во двор.

«Ах, ничего не вышло!» – подумал я и, оставив свою жизнь на произвол судьбы, погрузился в сон. Однако вскоре мне стало невыносимо холодно и голодно. Воспользовавшись моментом, когда кухарка отошла, я снова залез на кухню, но меня тут же вновь вышвырнули за ее пределы. Помню, что пробирался так много раз, но каждый раз меня снова вышвыривали. В тот момент я всем сердцем возненавидел кухарку. Недавно только отплатил ей за этот случай, стащив у нее сайру, и наконец заглушил свою обиду. Когда кухарка собиралась в последний раз выставить меня за дверь, на кухню вошел хозяин дома.

– Что здесь за шум? – спросил он.

Кухарка показала меня хозяину:

– Да вот, бездомный котенок. Сколько ни выгоняла его, все равно сюда лезет. Сил моих нет, – ответила она.

Хозяин, накручивая растущие под своим носом черные волосы, какое-то время всматривался в мою морду.

– Ну, раз так, оставь его у нас. – С этими словами он пошел обратно в залу.

Тогда хозяин произвел впечатление не особо разговорчивого человека. От досады кухарка швырнула меня на пол. Вот так этот дом и стал моим пристанищем.

С хозяином мы пересекаемся редко. По специальности он школьный учитель, и как вернется с работы домой, как засядет в своем кабинете, так весь день почти и не выходит оттуда. Домочадцы считают, что он ужасный трудоголик. Он и правда всем своим видом это демонстрирует. Однако на самом же деле не такой уж он и работяга. Иногда мне удается подкрасться к кабинету и мельком подсмотреть, что же он там делает. А он, оказывается, спит. Порой даже слюной капает на раскрытую книгу. Кожа у моего хозяина из-за несварения желудка бледновато-желтого оттенка, неэластичная и дряблая. Тем не менее ест он хорошо и после плотного приема пищи пьет амилазу[1]. После обеда он раскрывает книгу, читает две-три страницы и засыпает. А потом пускает на нее слюни. Вот это и есть все ежедневные занятия хозяина. Я хоть и кот, но кое-что рассудить могу: жизнь школьного учителя в самом деле беззаботна. Если уж и родиться человеком, то только в теле учителя! Во время сна-то работать и котам под силу. Хотя сам хозяин говорит, что нет ничего ужаснее, чем быть учителем. И каждый раз, когда приходят друзья, он так или иначе жалуется им на свою судьбу.

Теперь, в доме хозяина, я не пользуюсь популярностью ни у кого, кроме учителя. В какую часть дома я бы ни пошел, все меня гонят и никто не хочет иметь дел. Мне до сих пор даже имени не дали – вот насколько меня здесь не ценят. Так что деваться мне некуда, приходится стремиться все время быть подле хозяина, ведь это он приютил меня. Когда с утра он принимается читать газету, я обязательно запрыгиваю к нему на колени. Ежели он спит днем, я непременно устраиваюсь у него на спине. Не то чтобы я питаю большую любовь к нему. Просто другой заботливой руки у меня здесь нет, вот и приходится переступать через себя. Кроме того, по утрам я предаюсь сну на закрытой кадушке для риса, ночами нежусь на котацу[2], а днем, когда позволяет погода, дремлю на веранде. Но больше всего я люблю заползать в постель к хозяйским детишкам и, пригревшись, спать там всю ночь. Одной девочке пять, другой – три, и по ночам в комнате они делят общую постель. Обычно я присматриваю себе местечко и кое-как протискиваюсь между ними, чтобы прилечь. Но если вдруг кто-нибудь из них, к несчастью, приоткроет глаза, я окажусь в крайне ужасном положении. Они (особенно младшая) начнут реветь среди ночи и что есть мочи кричать: «Здесь кот! Здесь кот!» Тогда хозяин, вечно раздраженный из-за своего несварения, обязательно проснется и примчится из соседней комнаты. Вот и на днях он рассердился, схватил длинную линейку и отхлестал ей меня по заду.

Проживая совместно с людьми и все больше наблюдая за ними, могу смело заявить, что они существа капризные и избалованные. Что же касается этих чертенышей-детей, с которыми я иногда делю ложе, то даже рассказывать страшно. Они и переворачивают меня вверх лапами, и надевают мне мешок на голову, и бросают меня по-всякому или засовывают в печь, когда им только вздумается. А если хоть немного начну вырываться, они всем домом гонятся за мной, ловят и избивают. И вот недавно я совсем немного поточил свои когти о циновку в гостиной, а хозяйская жена так сильно разозлилась, что теперь просто не пускает меня в залу. И ей все равно, что на кухне я трясусь от холода, сидя на деревянном полу.

Дорогая Широ, которая живет в доме наискосок от нас, как встретит меня, каждый раз говорит, что «нет на земле более бесчеловечного существа, чем сам человек». На днях у Широ родилось четверо клубочков-котят. Но уже на третий день мальчик-ученик, что живет с ней, отнес котят к пруду за дом и побросал в воду. Бедная Широ со слезами рассказала мне все это и добавила, что кошачий род должен всеми силами бороться с людьми и искоренять их ради наших детей и во имя построения прекрасной семейной жизни! Это кажется мне весьма разумным. Вот и соседская Микэ-сан тоже много возмущается, что люди ничего не знают о праве собственности. Издревле в нашем кошачьем роду повелось, что если ты первым успел отыскать голову сушеной селедки или желудочки кефали, то имеешь право полностью их съесть. А если же кто-нибудь из собратьев нарушит договоренность и съест твой улов, к нему позволяется применить физическую силу. Но у людей будто совсем нет принципов: они наглейшим образом воруют добытые нами деликатесы. Силой они захватывают то, что справедливо принадлежит нам. Широ хозяйничает у военного, а Микэ-сан держат в доме адвоката – вот почему они так рассуждают. А я живу всего-то у школьного учителя, потому и смотрю на жизнь оптимистичнее моих знакомых. Мне бы только провести остаток своих дней тихо и спокойно. Все равно, сколько бы ни было на свете людей, их род не будет процветать вечно. Так что лучше будем терпеливее и подождем эры господства кошек.

Раз я начал говорить о капризах, расскажу-ка, как мой хозяин однажды потерял лицо из-за них. По своей природе он ни в чем особенно не превосходит других, но любит браться за все: то сочиняет хокку и посылает их в журнал «Кукушка», то пишет новые стихи и отправляет в «Утреннюю звезду», то что-то строчит на английском с ошибками, то вдруг увлекается стрельбой из лука, то начинает петь утаи[3], а иной раз и скрипка как-нибудь завоет. Жалко только, что ничто у него не выходит превосходно. И несмотря на слабый желудок, уж если возьмется за что-то, то с чрезмерным рвением. Он даже поет свои утаи в уборной. Его совсем не смущает прозвище «туалетный маэстро», которое придумали соседи, и продолжает тянуть: «Это храбрый Тайра Мунэмори». Все вокруг уже смеются над ним: «О, да это же новый Мунэмори!»

Так вот, примерно через месяц после того, как я стал жить у него, в день зарплаты хозяин вдруг вбежал домой с большим свертком в руках. Мне стало интересно, что же он там купил, а это оказались акварельные краски, кисти и бумага, называемая ватман: похоже, он решил бросить утаи и хокку и заняться рисованием. И действительно, со следующего дня в течение какого-то времени он каждый день рисовал в своем кабинете, отказавшись от дневного сна. Глядя на его картины, никто не мог понять, что именно на них изображено. И, похоже, он сам тоже не был доволен своими работами, учитывая, что как-то раз я услышал его разговор с другом, разбирающимся в искусстве.

– Ну никак не получается у меня хорошо рисовать. Когда смотришь на чужие работы – кажется, ничего сложного, но как сам берешь кисть в руки, так понимаешь, насколько это трудно.

Мой хозяин поделился своими откровенными мыслями, в которых не было ни капли притворства.

Его друг, глядя на него сквозь свои очки с золотистой оправой, сказал:

– Поначалу со всеми так. Прежде всего, невозможно рисовать, полагаясь лишь на воображение, ограниченное одной комнатой. Давным-давно один великий итальянский художник, Андреа дель Сарто, сказал: «Если пишешь картины, обязательно изображай саму природу. Звезды на небе, капли росы на земле. Летающие птицы, бегающие звери. Золотые рыбки в пруду, зимние вороны на дереве. Природа сама по себе – одно большое живое полотно». Понимаешь? Если хочешь стать настоящим художником – попробуй начать с природы.

– Андреа дель Сарто и вправду так говорил? Я и не знал. Действительно, очень разумно. Он совершенно прав! – чрезвычайно восторженно воскликнул хозяин.

А за золотой оправой очков на лице друга мелькнула улыбка, как будто насмешливая.

На следующий день я, как обычно, вышел на веранду и задремал, удобно устроившись, но вдруг из кабинета вышел хозяин, что было для него совсем нехарактерно, и начал что-то делать у меня за спиной. Проснувшись, я на секунду приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, чем он занимается, и увидел, как он с полной отдачей выполняет волю Андреа дель Сарто. Я не мог не усмехнуться при виде этой сцены. Его друг подшутил над ним, а он тут же решил нарисовать меня. Я уже выспался, и теперь ужасно хотелось зевать. Но хозяин взялся за кисть с таким старанием, что мне было жалко мешать ему движениями, и я терпеливо ждал. Он закончил набросок и стал раскрашивать морду. Признаюсь, что как кот я не представляю собой особого интереса. Я не лучше других котов ни ростом, ни шерстью, ни формой морды. Но даже при всей моей заурядности я никак не мог узнать себя в том странном существе, что изобразил мой хозяин. Я совсем не такой. У меня, как у персидского кота, бледно-серая шерсть с желтоватым оттенком и черными, как лак, пятнами. Думаю, никто бы не усомнился в этом факте. Однако краска, которой хозяин рисовал мою шкурку, была не желтой, не черной, не серой, не бурой и даже не смесью этих цветов, а просто какого-то непонятного, не поддающегося описанию цвета. К тому же, что более странно, на картине у меня не было глаз. Конечно, он рисовал меня, пока я спал, но на глаза не было даже намека, отчего становилось непонятно – то ли кот слепой, то ли просто спит. И я подумал, что, пусть это будет работа самого Андреа дель Сарто, она никуда не годится. Однако я не мог не отдать должного усердию хозяина. Ради него я пытался не шевелиться, но уже некоторое время меня звала природа. Я начал ерзать на месте. Дело становилось срочным, не терпящим отлагательств, поэтому, ничего не поделаешь, пришлось проявить неучтивость: я вытянул передние лапы вперед, низко опустил голову и протяжно зазевал. После этого больше оставаться спокойным и неподвижным смысла не было. Все равно я уже испортил замысел хозяина, так что заодно решился доползти до заднего двора и справить нужду. Тогда хозяин голосом, в котором смешались разочарование и гнев, крикнул из комнаты: «Ах ты, засранец!» У него есть привычка ругаться, обязательно называя человека «засранцем». Я понимаю, что он просто не знает других оскорблений, но обзывать меня так, совсем не зная, сколько я терпел ради него, – это уж, считаю, чересчур. Да если бы он выражал хоть какое-нибудь удовольствие, когда я дремал у него на спине, я бы снес его ругательства, но ведь он ни разу не сделал мне ничего хорошего по доброй воле. И вот, только из-за того, что я встал пописать, он орет «засранец» – это уж слишком. Вообще, люди – такие существа, что, возгордившись своим могуществом, становятся все более высокомерными. И неизвестно, до каких пределов они еще возгордятся, если не появится кто-то сильнее и не приструнит их.

Высокомерие такого уровня я еще могу стерпеть, но мне доводилось слышать и другие истории о людской несправедливости, в несколько раз печальнее этой.

За домом хозяина есть небольшой чайный сад примерно в тридцать квадратных метров. Несмотря на свои скромные размеры, сад опрятный, приятный и хорошо освещенный. Когда дети в доме слишком шумят, не давая спать днем, или когда скучают и не в духе – я всегда выхожу туда, чтобы предаться возвышенному спокойствию. В один прекрасный осенний день в два часа пополудни после приятного послеобеденного сна я, чтобы размяться, направился в тот сад. Обнюхивая корни чайных кустов один за другим, дошел до изгороди из кедра на западной стороне сада и вдруг увидел, как на поваленных сухих хризантемах, распростершись, спит большой кот, не обращая внимания на окружение. Он спал так крепко, что не заметил моего приближения, или даже если заметил, оставался совершенно равнодушным и храпел, растянувшись во весь рост. Я не мог не удивиться его наглости: как он может так беззаботно спать в чужом саду? Это был полностью черный кот. Едва перевалившее за полдень солнце освещало его шкуру своими лучами, и казалось, что в его блестящей шерсти пылает невидимое пламя. Он обладал таким мощным телосложением, что его можно было назвать королем всех кошек. Он точно был вдвое больше меня. Я, застывший от восхищения и охваченный любопытством, стоял перед ним и пристально смотрел, забыв обо всем. Тихий осенний ветер поддел ветку японского макового дерева, выглядывавшую из-за кедровой изгороди, слегка колыхнул ее, и два-три листа опали в заросли сухих хризантем. Король открыл свои круглые глаза. Я до сих пор это помню. Его глаза сияли несравнимо прекраснее янтаря, которым так дорожат люди. Он не шевельнулся. Направив пронзительный взгляд прямо мне на лоб, он сказал:

– Ты вообще кто такой?

Мне показалось, что его слова не очень подобали королю, но в голосе звучала такая сила, что, даже будучи котом, я не мог не ощутить страха. Однако подумав, что опаснее будет не ответить, я как можно спокойнее и холоднее сказал:

– Я кот. Имени у меня пока нет, – но сердце мое в этот момент, конечно, билось сильнее обычного. Он с насмешкой и презрением бросил:

– Что? Кот? Не смеши. Где ты вообще живешь?

Совершенно дерзкий тип.

– Я живу здесь, в доме учителя.

– Я так и думал. Ты же такой тощий.

Будучи королем, он мог говорить что угодно. Однако, судя по его тону, он был далеко не воспитанным котом. Глядя на его жирное, упитанное тело, я подумал, что питается он, должно быть, неплохо и живет в довольстве. Мне не оставалось ничего иного, как спросить:

– А ты-то кто такой?

– Я – Куро, живущий у рикши[4], – гордо сказал он.

Кто не знал Куро, главного хулигана этих краев? Но, как и полагается коту рикши, он мог гордиться только своей силой, но не знаниями, так что почти ни с кем не общался. Мы все его избегали. Услышав его имя, я почувствовал некое щекочущее чувство в районе хвоста – что-то вроде тревожного волнения – и одновременно легкое презрение. Мне стало любопытно, насколько он на самом деле невежественен, и я решил проверить это в следующем разговоре.

– Кто, по-твоему, лучше: рикша или школьный учитель?

– Конечно рикша. Он же сильнее – тут и думать нечего. Ты посмотри на своего хозяина – кожа да кости, ничего больше.

– Ну ты, видно, сам тоже довольно сильный, раз из дома рикши. Видно, у него можно поесть досыта.

– Ха, да что ты, куда я ни пойду, нигде с едой проблем не имею. А ты – все по чайному саду по кругу ходишь. Побудь со мной и увидишь. Не пройдет и месяца, как растолстеешь, что никто не узнает.

– Может, однажды я попрошу тебя взять меня с собой. Но, по-моему, дом у учителя все же больше, чем у рикши.

– Да черт с тем, что он больше! Какая польза от размера дома, если ты не можешь даже набить свое брюхо!

Должно быть, я наступил на больную мозоль, потому что он зашевелил ушами, острыми, как срезанный бамбук, и удалился. Так я и познакомился с Куро из дома рикши.

После этого я стал часто сталкиваться с Куро. Каждый раз, когда мы встречались, он громко провозглашал достоинства жизни кота рикши. На самом деле, ту самую историю о людской несправедливости, о которой я упоминал раньше, я услышал именно от него.

Однажды, как обычно, мы с Куро лежали среди чайных кустов и разговаривали о всяком, когда, в очередной раз похвастав своими историями, которые он каждый раз рассказывает как новые, Куро повернулся ко мне и спросил:

– Сколько мышей ты поймал за свою жизнь?

Я, конечно, сообразительнее Куро, но значительно уступаю ему в физической силе и храбрости, поэтому такой вопрос поставил меня в затруднительное положение. Но факт есть факт, соврать я не мог, поэтому ответил:

– На самом деле, я подумывал начать, но все еще не ловил.

Куро засмеялся что есть мочи, отчего его длинные усики, выходящие из кончика носа, задрожали. С самого начала я понял, что с таким котом, как Куро, который постоянно бахвалится, легко справиться, если просто не показывать свои сильные стороны и воодушевленно слушать, тихонько мурлыча. Было бы глупо усугублять наши отношения, показывая свои умения, лучше просто дать ему рассказать о собственных подвигах, поменяв тему. Поэтому я покорно спросил:

– А ты за свои годы, наверное, много поймал, да?

Как я и думал, это был его конек. Куро как прорвало:

– Не много и не мало, но три-четыре десятка имеется, – произнес он горделиво. – Сотню-другую мышей всегда поймать можно, а вот хорька не поймаешь. Один раз так с хорьком чуть не пропал.

– Вот это да, – выразил я заинтересованность.

Куро заговорил, часто моргая огромными глазами:

– Это было во время прошлогодней генеральной уборки. Мой хозяин взял мешок для извести и полез под стропила[5]. И представь себе, там оказался огромный хорек. Он испугался и понесся прочь.

– Как здорово, – изобразил я восхищение.

– Хоть и хорек, но он всего лишь чуть-чуть больше мыши. Я бросился за ним и загнал его в сточную канаву.

– Ты такой молодец, – поразился я.

– Я почти схватил его, но тут этот хорек испустил ужасную вонь. Так воняло, что даже сейчас, когда я вижу хорька, начинает мутить.

Тогда он, будто почувствовав ту вонь, пару раз помахал передней лапой перед носом. Мне тоже стало не по себе. Чтобы приободрить его, я произнес:

– С другой стороны, если бы это была мышь, то, считай, все. Ты же ловишь их лучше всех. Только их и ешь, поэтому и в весе набрал, да и морда блестит.

Но моя попытка возымела совершенно другой эффект. Куро тяжело вздохнул и сказал:

– Если так подумать, какая же глупость. Сколько ни старайся, сколько мышей ни лови… Знаешь ли, что во всем мире нет нахальнее существ, чем люди. Они отбирают у меня всех пойманных мышей, несут в полицию, а там уже не смотрят, кто поймал. Сразу платят пять сэн[6] тому, кто принес. Хозяин благодаря мне заработал уже примерно полторы иены, а мне так ничего и не дал. Все люди – воры, прикидывающиеся хорошими.

Даже необразованный Куро смог понять такую вещь. Он настолько разозлился, что шерсть на спине встала дыбом. Я немного испугался и поспешил удалиться домой. После этого разговора я окончательно решил, что не буду ловить мышей или кого-нибудь другого с Куро. Для меня комфортный сон намного важнее лакомств. Проживая в доме учителя, кот становится похожим на него. Если не буду осторожным, то и у меня начнутся проблемы с пищеварением.

Кстати, об учителе, похоже, мой хозяин недавно понял, что никаким образом не сможет стать хорошим акварелистом. Первого декабря он написал в своем дневнике следующее:

Что до изложенных хозяином рассуждений о светских людях, так называемых цудзинах, – тут я, пожалуй, возражу. А уж восхищение тем, что у кого-то жена – гейша, – для человека преподавательского звания и вовсе мысль недостойная, глупая, и вслух ее высказывать не следовало бы. Но вот в одном – в самокритике, когда речь заходит о собственных акварелях, – у моего хозяина глаз, надо признать, точный. Но, пусть он и признал свои плохие навыки, он так и не перестал тешить свое самолюбие. Вот, например, всего через два дня, четвертого декабря, в дневнике он опять написал:

Похоже, мой хозяин таскает свою несбывшуюся мечту стать акварелистом даже по снам. С таким подходом, уж будьте уверены, ни в художники, ни в цудзины, как говорится, ему не попасть. Тип у него не тот.

На следующий день после того, как хозяину приснился этот сон, в его доме после долгого перерыва объявился тот самый эстет с золотыми очками. Едва присев, он сразу же начал:

– Ну как с живописью?

Хозяин не моргнув глазом спокойно ответил:

– Следую твоему совету – упражняюсь в натурных зарисовках. И, знаешь, правда – когда рисуешь с натуры, начинаешь замечать такие вещи, которых раньше не видел: формы, оттенки, тончайшие переходы цвета. Видимо, именно благодаря такой практике в Европе и достигли нынешнего уровня. Недаром же сам Андреа дель Сарто…

Про сон – ни слова. Зато снова восхищается Андреа дель Сарто. Эстет, посмеиваясь, почесал в затылке:

– Знаешь, вообще-то, ты меня извини, но все это – чистый вздор.

– Что вздор? – переспросил хозяин, еще не осознав, что его обманули.

– А то, что ты так восхищаешься этим самым Андреа дель Сарто. Я ведь просто на ходу сочинил. И не ожидал, что ты примешь это всерьез! Ха-ха-ха!

Он чуть ли не прыгал от радости. А я, сидя на веранде и наблюдая за этой сценой, не мог не задуматься, что же теперь напишет в дневнике мой хозяин. Этот эстет был из тех, кто пускает в ход всякие нелепости, чтобы разыграть окружающих. Он продолжал хвастаться, будто и не думал, что вся эта история с дель Сарто так захватила моего хозяина.

– Да, бывает, скажешь что-нибудь в шутку, а люди воспринимают всерьез – и в этом как раз и заключается тонкое эстетическое удовольствие! Вот недавно одному студенту сказал, будто бы Николас Никльби посоветовал Гиббону не писать историю Великой французской революции по-французски, а выпустить ее на английском. И представь – тот дурак это запомнил и потом, на выступлении Литературного общества, повторил мою байку слово в слово – совершенно серьезно. А в зале-то человек сто сидело – и все слушали, затаив дыхание! – Он захохотал и продолжил: – А вот еще: недавно в одной компании зашла речь о романе Харрисона «Феофано», и я, не будь дурак, сказал: мол, из всех исторических романов это – жемчужина, особенно сцена смерти героини – просто мороз по коже. Тут один профессор, с которым я даже и не знаком, кивает и говорит: да-да, великолепный фрагмент! И стало ясно: он, как и я, этого романа и в глаза не видел!

Хозяин, с его нервной и слегка тревожной натурой, вытаращил глаза:

– А если окажется, что собеседник действительно читал книгу? Что ты тогда?

Будто бы не само вранье – зло, а вот если вдруг разоблачат – тогда уж беда.

Эстет и глазом не моргнул:

– Ну скажу, что перепутал с другой книжкой, и все, – и снова захохотал.

Вот уж действительно, очки у него золотые, а характер – как у извозчика на задворках. Хозяин же только вздохнул, молча выдохнул в воздух кольцо пара и бросил на меня взгляд, будто хотел сказать: «Нет уж, на такое я бы не решился». Эстет же, поглядывая на него с видом человека, которому и так все ясно, заметил:

– Ну это все, конечно, шутки… Но живопись, знаешь ли, на самом деле – штука непростая. Говорят, сам Леонардо да Винчи советовал ученикам копировать пятна на стенах храмов. Мол, зайдешь в какой-нибудь отхожий угол, посмотришь на сырую, протекающую стену – и перед тобой уже почти готовый узор! Попробуй сам, понаблюдай внимательно – наверняка что-нибудь стоящее нарисуешь!

– Ты опять врешь, – подозрительно сказал хозяин.

– Нет-нет, это уж точно правда. Даже звучит оригинально, по-давинчиевски.

– Хм… Не лишено остроумия, – пробормотал хозяин, вроде как наполовину поверив.

Хотя, замечу, в сортир с мольбертом он все же пока еще не отправился.

Куро, тот самый кот рикши, начал хромать. Его некогда лоснящаяся, глянцевая шерсть постепенно потускнела и стала выпадать. В глазах – тех самых, что я когда-то называл красивее самого янтаря, – теперь почти всегда скапливается гной. Особенно меня поразило то, как угасла его живость и как сильно он сдал телом. В последний раз, когда я встретил его в привычном нам обоим чайном саду, я спросил, как у него дела. Тот вяло пробормотал:

– С меня хватит. Последнее зловоние хорька и палка с рыбного прилавка – больше не вынесу…

Ярко-красные клены, некогда сиявшие между красными соснами, давно облетели и казались теперь лишь сном далекого прошлого. Цветы бело-розовой камелии, что чередой сыпались на каменный умывальник у дома, тоже опали до последнего лепестка. На веранду, выходящую на юг, длиной в три с половиной сажени, зимнее солнце теперь ложится под таким углом, что быстро скрывается. А дни без ледяного ветра – и вовсе стали редкостью.

Кажется, даже мой дневной сон становится короче вместе с солнечным светом.

Хозяин каждый день ходит в школу. Вернувшись, сразу запирается в своем кабинете. Если кто-то заглядывает, только и твердит: «Преподавание – ужас, ненавижу». Акварелью больше почти не рисует. Даже амилазу – и ту бросил, заявив, что толку никакого. Дети, к счастью, каждый день ходят в детский сад. Вернувшись, поют песенки, играют с мячом и, когда настроение особенно хорошее, подвешивают меня за хвост. Я, что уж там, лакомств не прошу, поэтому особо и не толстею, но здоровье у меня пока что ничего: не хромаю, живу как живется, день за днем. Мышей – не ловлю принципиально. А вот О-сан, кухарка, – как недолюбливала, так и недолюбливает. Имени мне до сих пор не дали. Но что поделаешь? Размечтаться можно, если гнаться за лишним. Так что, видно, суждено мне до конца дней так и остаться безымянным котом в учительском доме.

В начале года мне удалось немного прославиться, и я рад, что теперь у меня, простого кота, есть чем похвастаться.

В новогоднее утро мой хозяин получил открытку. Поздравление от приятеля, какого-то художника; верх был раскрашен красным, нижняя часть – темно-зеленым, а в центре пастелью было изображено животное, лежащее на лапах. Хозяин долго изучал картинку в своем кабинете: и так ее клал, и сяк ей любовался, приговаривая: «Какой прекрасный цвет!» Я даже успел подумать: «Хватит! Навосхищался уже», но он все еще вертел ее в руках и рассматривал. Поворачиваясь то влево, то вправо, он вытягивал руки и разглядывал открытку, словно старик – книгу по гаданиям. А потом подносил ее к окну, чуть ли не утыкаясь носом, и смотрел на свет. Я чувствовал, как тряслись его колени, и думал: «Скорее бы он закончил, иначе еще свалюсь». Наконец, тряска прекратилась, и хозяин вдруг тихо спросил: «Да что же здесь нарисовано?» Кажется, его восхищали выбранные художником краски, но куда сильнее волновал вопрос, что за животное тот изобразил. «Неужели такой непонятный рисунок?» – подумал я и, вальяжно приоткрыв сонные глаза, с невозмутимым видом посмотрел на открытку – без сомнений, там был нарисован я. Вряд ли тот художник пытался подражать Андреа дель Сарто, как мой хозяин, однако, поскольку он был настоящим живописцем, смог точно передать мои черты и цвет шерстки. Любой поймет, что это кот. Рисунок настолько искусный, что если вы хоть немного разбираетесь в живописи, то определенно узнаете в этом коте меня. Мне жаль людей, которые не видят настолько очевидную вещь. Если бы я мог, я бы сказал ему, что это мой портрет. Пускай он не поймет, что там изображен я, но пусть до него дойдет хотя бы то, что на открытке нарисован кот. Однако люди – существа, не благословленные возможностью понимать кошачий язык. Поэтому, к сожалению, я не смог ничем помочь ему.

Я бы хотел обратить внимание читателей на то, что издавна люди говорят о нас, кошках, пренебрежительно и по привычке оценивают меня таким же образом. Среди учителей и им подобных, что вечно ходят с высокомерным выражением лица, не замечая собственного невежества, широко распространенное мнение, что коровы и лошади сотворены из отходов, оставшихся после создания человека, а коты сделаны из коровьего и лошадиного навоза. Со стороны все это кажется нелепостью, ведь даже кошку тяп-ляп не создашь. Для обывателя мы все на одну морду, равно одинаковые, и ни одна кошка не имеет каких-либо отличительных черт. Однако если познакомиться с миром кошек поближе, то станет ясно, что кошки – существа сложные, и наше разнообразие даже можно охарактеризовать поговоркой, применимой обычно к людям: «Сколько голов – столько и умов». И глаза, и нос, и шерсть, и даже походка у каждого свои. Вы не найдете кошек с одинаковой длиной усов, положением ушей или идентичными хвостами. Что ни возьми: красоту или уродство, симпатию или антипатию, изящество или грубость – во всех характеристиках видишь бескрайнее разнообразие. Но, к сожалению, несмотря на все эти предельно очевидные различия, люди никак не могут отличить меня от других котов не то что по характеру, а даже по внешности. Конечно, ведь люди постоянно думают о росте, прогрессе или о чем-то таком, отчего их глаза постоянно направлены ввысь.

Издревле говорят: «Рыбак рыбака видит издалека». И то верно: продавца моти[7] поймет только продавец моти, а в кошачьих делах нет никого лучше кота. И какого бы прогресса ни достиг человек, нас ему никогда не понять. Тем более, честно говоря, люди не так умны, как им кажется. А уж о таких скупых на сострадание людях, как мой хозяин, и говорить не приходится, ведь он даже не осознает, что основное условие любви – полное взаимопонимание. А он заперся в своем кабинете, как рак-отшельник, и даже словом с внешним миром не обмолвился. Еще потом притворяется, что знает все на свете. А свидетельство тому, что он не отягощен философской мыслью, – та же открытка: он ведь даже не понял, что держит мой портрет, и лишь глупо отметил: «Наступил второй год войны с Россией. Должно быть, это медведь».

Пока я дремал на коленях хозяина и размышлял об этом всем, кухарка принесла вторую открытку. На той уже были импортные печати в виде четырех котов, сидящих за столом. В их лапах я увидел чернильные перья, а перед ними лежали раскрытые книги, – словом, они учились. А еще один отплясывал европейский вариант танца «Кошка в юкатах»[8] на углу стола. Вверху открытки черной японской тушью было написано «Ваш покорный слуга кот», а с правой стороны красовалось хокку:

Открытку прислал бывший ученик, и любой бы быстро понял, что на ней изображено, но не мой невнимательный хозяин. Так ничего и не осознав, он в замешательстве склонил голову и пробормотал себе под нос: «Разве сейчас год кошки?» Видимо, до него все еще не дошло, насколько я знаменит.

Спустя еще немного времени кухарка принесла третью открытку, на этот раз без картинки. На ней было написано «С Новым годом!», а сбоку виднелась приписка: «Прошу меня извинить, если Вас не затруднит, не могли бы Вы передать наилучшие пожелания и Вашему коту». Такое очевидное упоминание моей персоны не мог не заметить даже невнимательный хозяин. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочел некоторое уважение. «А чего бы ему не зауважать меня, – подумал я, – ведь, если уж на то пошло, то именно благодаря мне непризнанный ранее учитель внезапно предстал с новой для всех стороны».

Внезапно заскрипела калитка. Наверное, в гости кто-то пришел. Пусть его встретит кухарка. Я решил, что буду выходить только тогда, когда приходит Умэко из закусочной, поэтому преспокойно продолжал лежать на коленях хозяина. А он все смотрел в сторону гостиной с таким беспокойством, будто к нам ворвался ростовщик. Казалось, он не хотел принимать гостей и пить с ними саке. Если бы у человека была только эта странность, то было бы замечательно. Тогда хозяин мог бы просто раньше уйти из дома – и дело с концом. Но у него не хватит на это смелости: вот она – натура рака-отшельника. Через пару минут зашла кухарка и объявила: «К вам прибыл Кангэцу-сан». Этот Кангэцу-кун, кажется, был учеником хозяина, из тех, что после окончания школы во всем превзошли своего учителя. Почему-то он частенько заглядывает в гости к хозяину. Придет, перечислит все свои проблемы: есть ли женщины, которые его любят, интересна ли, скучна ли жизнь, – и уйдет восвояси. Никак не пойму, зачем он говорит о подобных вещах такому сухарю, как мой хозяин, но тем забавнее наблюдать, как мой рак-отшельник слушает его рассуждения и время от времени кивает в знак согласия.

– Давно не навещал вас. По правде сказать, в последние дни перед Новым годом у меня было много дел. Я все думал зайти, но как-то не проходил мимо ваших краев, – закручивая пальцами узелок от хаори, произнес Кангэцу-кун, словно намекая на что-то.

– И где же вы были? – поинтересовался хозяин и с важным видом начал теребить свой рукав от черного хаори с фамильным гербом. Его хаори было хлопчатобумажным, из-под коротких рукавов на целых пятнадцать миллиметров выглядывало шелковое кимоно.

– Хе-хе-хе, да все в других местах, – засмеялся Кангэцу-кун, демонстрируя отколотый передний зуб.

– А что с зубом? – сменил тему хозяин.

– А, ел кое-где древесные грибы.

– Что ел?

– Ну грибы. Укусил один – хрясь, и зуб откололся.

– Ох, уже зубы о грибы ломаешь. Ты ведь как старик! Тема для хокку, наверное, неплохая, но для свидания совсем никудышная! – проворчал хозяин, легонько похлопывая меня по голове.

– А, это тот самый кот? Ну и разжирел он, теперь не уступит даже коту рикши. Хорош! – стал нахваливать меня Кангэцу-кун.

– Да, за последнее время он так вырос, – с самодовольным видом отвечал хозяин, похлопывая меня по голове. Хвалебные речи вызвали прилив гордости, но голова все же немного побаливала.

– Я вот позавчера вечером на концерте играл, – снова начал Кангэцу-кун.

– Где?

– Да вам лучше не знать. Было приятно – три скрипки под аккомпанемент пианино. С тремя скрипками плохая игра кажется хорошей. На двух играли женщины, а я присоединился. Я даже подумал, что у нас вышло неплохо.

– Хм, а что за женщины? – не без доли зависти спросил хозяин.

Он все время выглядел так, будто ему все равно, однако в действительности никогда не был равнодушен к женщинам. Давным-давно он прочитал какой-то западный роман, в котором мужчина влюблялся в каждую женщину, с которой сталкивался, выходя на улицу. В ответ на реплику: «Если посчитать, то он влюблялся ни много ни мало в семьдесят процентов всех женщин» – хозяин восхитился. «А ведь правда!» Вот такого рода он человек. Я, как кот, все никак не пойму, почему хозяин, будучи таким распутным, ведет отшельнический образ жизни? Кто-то говорит, что из-за несчастной любви. Кто-то винит несварение. А другие вообще считают причиной его бедность и малодушие. Как бы то ни было, все это неважно, ведь мы говорим не о человеке, влияющем на историю периода Мэйдзи[9]. Самое главное, что учитель расспрашивал Кангэцу-куна о его пассиях с завистью.

Тем временем гость с занятным видом взял палочками закуску камабоко[10] и с удовольствием впился в нее остатками зубов. Я заволновался, не обломит ли он еще один, но на этот раз все обошлось.

– Ну это молодые барышни из благородных семей. Вы их не знаете, – ответил он безучастно.

– На-а-адо… – протянул хозяин, а оставшееся «же» произнес про себя.

Кангэцу-кун, по-видимому, решил, что сейчас самое время, и предложил:

– Какая хорошая погода! Если вы сейчас свободны, не хотите прогуляться вместе? В городе гуляния – Порт-Артур пал.

По лицу хозяина я понял, что те женщины интересовали его куда больше падения Порт-Артура. Немного поразмыслив, он все-таки решился:

– Ну что же, пойдем.

Прямо поверх черного хлопкового хаори с гербами он накинул кимоно из ваты юкицумуги[11]. Это кимоно, которому шел двадцать первый год, ему подарил брат. Какой бы прочной ни была ткань, спустя столько лет она теряет свои свойства. Местами она истончилась настолько, что, если посмотреть на свет, увидишь дырочки от швов заплатки, пришитой с изнанки. Хозяин носил это кимоно по поводу и без, не меняя повседневную одежду на праздничную. Когда ему нужно было куда-нибудь выйти, он засовывал руку за пазуху, вставал и шел в чем был. Я так и не понял, то ли у него не было другой одежды, то ли была, но он считал переодевание весьма хлопотным неподходящим занятием и оттого не носил ее. Но, думается мне, вряд ли он вел себя так из-за несчастной любви.

Когда хозяин с гостем ушли, на тарелке остался недоеденный кусочек камабоко Кангэцу-куна. Я набрался наглости и с большим удовольствием съел его. В тот момент мне казалось, что я был не просто котом. Я будто в полной мере обладал всеми талантами новых котов времен Момокавы Дзёэн[12] или воровавшей золотых рыбок кошки Томаса Грея[13]. Но, конечно, такие коты, как Куро, не в счет. Казалось, вряд ли кто-нибудь мог осудить меня за этот кусочек. К тому же не только наше кошачье племя имеет привычку перекусывать украдкой, чтобы никто не заметил. Иной раз, пока хозяйки нет дома, наша кухарка стащит сладость вроде моти, попробует, а потом остановиться не может. Да и не только кухарка. Даже хозяйские дети грешат этим, хотя хозяйка везде рассказывает, какие у нее порядочные девочки. Буквально неделю назад произошел подобный случай. Девочки проснулись ужасно рано и, пока хозяева еще спали, пришли на кухню и уселись за стол друг напротив друга. На столе с прошлого дня осталась сахарница с ложкой: в семье есть привычка начинать завтрак с посыпанного сахаром хлеба. В этот раз некому было поделить для них сахар на равные порции, и старшая зачерпнула его ложкой прямо из сахарницы и насыпала себе в тарелку. За ней повторила младшая. Тогда они злобно переглянулись, и старшая снова взяла ложку, с горкой зачерпнула сахар и насыпала себе в тарелку. Вторая сразу сделала то же самое. Старшая сестра опять зачерпнула сахар. Чтобы не отставать, младшая тоже добавила ложку сахара в тарелку. Только старшая протягивала руки к сахарнице, а младшая тут как тут. Спустя пару минут на тарелках возникли горки сахара, а сахарница опустела. Тогда хозяин вышел из спальни, протирая сонные глаза, и пересыпал сахар обратно в сахарницу. Наблюдая за этой картиной, я подумал: «Может быть, в идее справедливости, основанной на эгоизме, люди и преуспели больше, чем кошки, однако вот в мудрости они явно нам уступают. Чем насыпать горки, лучше бы они побыстрее слизали этот сахар». Но, поскольку они все равно бы меня не поняли, я, как всегда, только молча лежал на кадушке с рисом и с сожалением наблюдал за людьми.

Не припомню, куда пошли гулять хозяин с гостем, но они вернулись поздно ночью, и только к девяти часам утра хозяин вышел к столу. Я, как обычно, наблюдал за ним с кадушки риса, а тот молча ел суп дзони[14] с рисовыми лепешками. Одна миска за другой. Маленьких рисовых шариков он съел разом шесть или семь штук и, оставив последний в пиале, отложил палочки, мол, наелся. Если бы какой-нибудь другой член семьи так капризничал, хозяин бы обязательно отчитал его. Но сейчас он, злоупотребляя своим авторитетом, лишь безынтересно глядел на подгоревшие рисовые шарики, плавающие в мутном бульоне. Хозяйка достала амилазу из стенного шкафчика и поставила ее на стол.

– Не помогает она. Не буду пить.

– Но ведь сегодня вы съели много крахмала, а с крахмалом она, я слышала, как раз помогает. Может, все-таки примете? – уговаривала жена.

– С крахмалом или без, все равно не помогает, – упрямился хозяин.

– Такой непостоянный! – словно про себя высказала хозяйка.

– Это не я непостоянный, а лекарство не действует.

– Разве недавно вы не пили его каждый день, повторяя, что оно хорошее?

– На днях оно работало, а теперь вот перестало! – ответил он.

– Если вы то пьете, то бросаете, то не надейтесь, что лекарство сработает, каким бы эффективным оно ни было. Наберитесь терпения, ведь расстройство желудка не как другие болезни – так просто не лечится, – с настойчивым взглядом хозяйка посмотрела на кухарку с подносом в руках.

– Это абсолютная правда! Если не попробуете, ни за что не поймете, действует лекарство или нет. – Та охотно встала на сторону хозяйки.

– Да все равно. Сказал, не буду пить, значит, не буду! Что вы, бабы, вообще смыслите в этом? Помолчали бы!

– Пусть я буду бабой, – хозяйка сунула амилазу под нос мужу. Она явно хотела переубедить его. Он только молча встал и ушел к себе в кабинет. Женщины переглянулись и ехидно рассмеялись.

Чтобы не испытывать на себе раздражение хозяина, я не побрел за ним, а тихонько обошел дом со стороны сада, поднялся на веранду и заглянул в кабинет через щель от сёдзи[15]. Хозяин открыл книгу за авторством, кажется, Эпиктета и глядел в нее. Если хозяин и в этот раз понял, что там написано, то он действительно умный человек! Спустя несколько минут он с шумом швырнул книжку на стол. Как я и предполагал. Я внимательно следил за тем, как он достал свой дневник и записал:

Но ведь не было нужды в качестве дурного примера приводить именно меня. Если бы я пошел в «Китадоко» и побрился, то стал бы похож на человека. Люди слишком много о себе мнят – в этом-то вся беда.

Нет ничего более трудного для понимания, чем человеческая душа. Вот, скажем, что сейчас на уме у моего хозяина? Сердится? Рад? Или в отчаянии ищет последнее утешение в трудах философов? Никак не пойму, он то ли с презрением смотрит на мир, то ли жаждет с ним общения; то ли кипит от злости из-за какой-то глупости, то ли замыслил отрешиться от всего мирского. Словом – совершенно непостижим.

С нами, котами, все куда проще. Хотим есть – едим. Хотим спать – спим. Если же злы, то гневаемся от всей души. Плачем – да обязательно так, что душа наизнанку. И уж, конечно, не ведем никаких бесполезных дневников, ведь в них нет необходимости. Таким людям, как мой хозяин, ведущим двойную жизнь, может, дневники и нужны, чтобы хотя бы там раскрыть свое истинное лицо, спрятанное глубоко внутри. Но нам, котам, достаточно того, что каждый наш шаг, каждый вдох, каждая естественная нужда – все это и есть откровеннейший дневник. Так что тратить силы на писанину, чтобы сохранить свою подлинную сущность, для нас просто ни к чему. Лучше использовать это время с пользой, например, понежиться на веранде.

Что-то хозяин чересчур ругается на амилазу, будто сам на себя бранится. Все никак не может успокоиться. Видимо, для этого-то и нужны человеческие дневники.

Но и это, конечно, долго не продлится. У хозяина мотивация меняется как мои зрачки: то больше, то меньше. Что бы он ни начал – у него долго не делается. И ведь забавно, что в дневнике он так обеспокоен своим желудком, а на людях – держит уверенную мину, будто все в порядке.

Недавно приходил к нему один ученый приятель. Он изложил целую теорию о болезнях (хотя у него весьма странные взгляды): мол, все болезни – это не что иное, как последствия грехов наших предков и собственных проступков. Видно, он много исследовал этот вопрос, его аргументы были последовательными, строгими и логичными. Словом, блестяще выстроенная теория. Жаль только, что мой хозяин не блещет ни умом, ни ученостью и не может как-то опровергнуть ее. Но раз уж мой хозяин сам мучается от желудочной болезни, он захотел хоть немного оправдаться и спасти остатки своего достоинства.

– Твоя концепция интересна, но ведь сам Карлейль[17] страдал от слабого желудка! – вставил он таким тоном, будто раз сам Карлейль страдал от той же болезни, то его собственная хворь – не порок, а некий признак гения. На что друг резонно заметил:

– Даже если у Карлейля был слабый желудок, больной со слабым желудком не обязательно станет Карлейлем.

Хозяин тут же притих.

Даже смешно: видимо, несмотря на тщеславие, он, похоже, не хотел бы страдать от несварения и с сегодняшнего дня начал свое «лечение» чашками саке по вечерам. Хотя, если подумать, наверное, утром он съел так много дзони именно из-за вчерашних посиделок с Кангэцу-куном и «Масамунэ». К слову, после всех этих разговоров и я вдруг захотел отведать немного рисовых шариков.

Хоть я и кот, но ем почти все. Я не Куро, во мне нет рвения совершать набеги на рыбную лавку в переулке. С другой стороны, не могу себя отнести и к таким, как Микэ, что живет в роскоши у учительницы игры на двухструнном кото[18]. Поэтому, вопреки всяким ожиданиям, я довольно неприхотлив. Могу съесть рассыпанные детьми хлебные крошки или полизать сладкую начинку моти. А вот соленья я нахожу весьма противными, как-то раз съел пару ломтиков маринованной редьки, чтобы знать, что это такое. И знаете, как ни странно, но если попробовать, то почти все окажется съедобным. Говорить: «Это мне не нравится», «Такое я не ем» – сплошной каприз, большая роскошь, совершенно недоступная для кота, живущего в доме учителя.

Хозяин как-то рассказывал, что во Франции жил писатель по имени Бальзак. Вот он был страшным гурманом… Правда, не в еде, он был привередлив к своим произведениям – как и подобает настоящему писателю. Однажды Бальзак подбирал имя для героя своего романа, перебрал множество вариантов, но ни одно ему не понравилось. Тогда же к нему пришел друг, и вместе они вышли прогуляться. Друг, конечно, ничего не подозревал и просто сопровождал его, а Бальзак, одержимый своим произведением, только и делал, что глазел на вывески лавок в поисках подходящего имени. Но все еще ничего не приходило в голову. Он водил друга туда-сюда безо всякой цели, а тот, ничего не понимая, ходил за ним как тень. Так они с утра до вечера изучали улицы Парижа. И вот на обратном пути взгляд его упал на вывеску ателье. На ней было написано: «Маркас». Бальзак хлопнул в ладоши: «Вот оно! Это имя – просто находка! А если перед ним поставить инициал З., будет идеально! Нет, без З. будет не то. З. Маркас – действительно удачно! Сколько бы я ни пытался придумать идеальное имя, оно всегда выходило каким-то ненастоящим, вымышленным – совсем неинтересно. А это то что надо!» Он так радовался, что совсем забыл про своего недоумевающего друга. Какой огромный труд – дать имя персонажу, раз нужно весь день исследовать Париж. Конечно, подобного рода привередливость впечатляет. Но когда живешь в доме такого рака-отшельника, как мой хозяин, и желать подобного не приходится.

Неприхотливость в еде тоже обусловлена моим положением. Вот и теперь я решил поесть дзони не от большого желания. Руководствуясь правилом: «Пока есть еда, надо есть», я подумал: «А вдруг хозяин не доел, и остатки дзони остались в тарелке?.. Загляну-ка на кухню…»

Там я обнаружил те же самые прилипшие ко дну пиалы моти, которые я видел еще утром.

Признаюсь вам: до сего момента я ни разу не пробовал моти. Выглядят они вроде и вкусно, но что-то меня в них смущает. Лапой я подгреб лежащую сверху зелень. К когтю прицепилась липкая корка от подгоревшего моти. Понюхал – пахнет точь-в-точь как рис, когда его перекладывают из котла в охати[19].

«Съесть или не съесть?» – подумал я и огляделся по сторонам. К счастью или нет, на кухне не было ни души. Кухарка, даже не нарядившаяся по случаю праздника, играла в волан. Дети в глубине дома распевали: «Почему ты, заяц, против?» Если и съесть моти, то только сейчас. Упущу эту возможность – и до следующего года придется жить в неведении. В тот момент меня – кота! – осенила первая истина: «Редко выпадающий случай заставляет всех животных совершать даже то, что им не хочется». На самом деле, не то чтобы я хотел их есть. Наоборот, чем дольше я вглядывался в пиалу с прилипшими ко дну моти, тем сильнее она вызывала во мне отвращение. Если бы в тот момент на кухню заглянула кухарка или до меня донеслись бы приближающиеся звуки шагов детей, то я бы без сожалений оставил эту пиалу и не вспомнил бы о ней до следующего года. Сколько я ни ждал, никто так и не появился. Казалось, какой-то голос извне настаивает: «Ну, съешь уже!» Глядя в пиалу, я отчаянно молился, чтобы хоть кто-нибудь пришел. Но все тщетно.

Теперь я просто обязан был съесть дзони. Я ринулся к пиале, как в последний раз, наклонил ее всем своим весом и рывком вонзил зубы в моти. С такой силой я мог откусить что угодно, но не тут-то было! Я не смог отодрать зубы. Я думал откусить дзони с другой стороны, но не смог пошевелить челюстью. Тогда я подумал: «В моти сидит дьявол!» – но было уже поздно. Я стал похож на застрявшего в болоте: увязал тем глубже, чем больше прилагал усилий.

Я вспомнил, что однажды эстет Мэйтэй сказал про моего хозяина: «Тебя невозможно раскусить». Верно подмечено. Вот и моти, как мой хозяин, – не раскусывается. Жуешь, жуешь, а все как будто делишь десять на три – конца не видно.

И вот, в момент мучений я внезапно понял вторую истину: «Все животные интуитивно чувствуют, что им под силу, а что – нет». И хотя мне открылись целых две истины, моти все еще оставался у меня во рту – приятного было мало. Зубы болели так, словно рисовое тесто поглощает их и выкручивает. Если сейчас не доем, придет кухарка и увидит меня. А тут еще и песнопения затихли – дети наверняка идут сюда.

В глубоком отчаянии я начал трясти хвостом. Но это меня не спасло. Попробовал пошевелить ушами: то подниму их, то прижму – тоже тщетно. Потом, пораскинув мозгами, я понял, что ни хвост, ни уши никак не связаны с моти в моем рту. Короче говоря, стало ясно, что хвостом и ушами я дергал напрасно.

Наконец в голову пришла новая мысль: «Я смогу избавиться от моти с помощью передних лап». Сначала я поднял правую лапу и провел ей по морде. Этого оказалось недостаточно. Затем я вытянул левую и начал круговыми движениями проводить ей вокруг пасти. Однако дьявол не сдавался. «Главное – терпение», – успокаивал я себя и попеременно двигал то правой, то левой лапой. Но моти по-прежнему не отпускал мои зубы.

«Одна морока», – подумал я и решил использовать сразу обе лапы. И, к большому удивлению, в такой ответственный момент я сумел устоять на своих задних. Тогда у меня возникло ощущение, будто я уже и не кот. «Да разве сейчас так уж важно, кот ли я, ведь главное избавиться от дьявола из моти», – решил я и, руководствуясь этой целью, принялся безжалостно царапать свою морду. От резких движений я терял равновесие и почти падал, так что приходилось балансировать на задних лапах, прыгая то взад, то вперед. «Какой я бываю ловкий!» – подумал я, и передо мной стремительно открылась третья истина: «Оказавшись перед лицом опасности, мы способны на то, чего в обычной жизни не сумели бы. Это и называют Божьей помощью».

Пока я, осчастливленный ниспосланной мне Божьей помощью, всеми силами бился с дьяволом, обитающим в моти, вдруг из глубины комнаты послышались чьи-то шаги.

«Ужасно, если меня застанут в таком виде!» – запаниковал я и в ужасе начал носиться по всей кухне. Шаги все приближались – мне не хватило буквально немного Божьей помощи. Наконец дети заметили меня:

– Смотрите! Кот ест дзони и танцует! – громко закричала одна из девочек.

Крик услышала кухарка. Отбросив волан и отшвырнув ракетку, она прибежала на кухню с воплем «Разбойник!». Появилась хозяйка в шелковом кимоно с фамильными гербами и прокомментировала:

– Какой гнусный кот.

Даже хозяин вышел из кабинета и окрестил меня:

– Вот дурачина.

Дети – единственные, кому это показалось веселым, – кричали: «Смешной, смешной!» А потом вся семья разом начала громко хохотать, будто сговорились.

Полный злобы и горечи, я не переставал «плясать» и почти выдохся. Смех на кухне уж было начал стихать, и тогда младшая (ей было пять лет) воскликнула:

– Мама, а коту-то совсем плохо!

И подобно тому, как накатывают бушующие волны в океане, на меня хлынул поток неистового хохота. Хотя я и раньше сталкивался с людской скупостью на сострадание, но никогда до этого мне еще не приходилось испытывать настолько искренней ненависти к безразличию человека.

В конце концов Божья помощь покинула меня. Без сил я вернулся в свое привычное положение – рухнул на четыре лапы – и закатил глаза от усталости. К счастью, хозяин решил все-таки проявить сострадание, поэтому приказал кухарке:

– Забери у него моти.

Та посмотрела на хозяйку, словно вопрошая взглядом: «Может, пускай еще потанцует?» Но хозяйка, хоть и желала посмотреть на мои «пляски», видно, не хотела наблюдать за ними до моей смерти. Она промолчала.

– Живо, а то сдохнет, – обернувшись на кухарку, повторил хозяин.

Та медленно, будто ее разбудили посреди трапезы, нехотя подошла ко мне и резким движением вырвала моти из моего рта. Я, конечно, не Кангэцу-кун, но мне показалось, словно и меня лишили передних зубов. Вы спросите: «Что, и правда настолько больно?», а я отвечу, что боль казалась невыносимой: мои зубы застряли слишком крепко. Так на своей шкуре познал я четвертую истину: «Никакое удовольствие не приходит без лишений». И как ни в чем не бывало оглянувшись по сторонам, я увидел, что все уже ушли обратно в гостиную.

После такой оплошности я не мог оставаться дома ни минуты, особенно не хотелось столкнуться с кухаркой, от одного вида которой на душе становилось скверно. Я решил, что для смены обстановки лучше сходить в гости к Микэко – той самой кошке, что живет у учительницы игры на двухструнном кото в Синмити.

Микэко считается главной красавицей всего района. Я, конечно, всего лишь кот, но в чувствах хоть немного да разбираюсь. Когда дома все неважно: хозяин строит кислую мину, а кухарка гоняет меня, – я обязательно направляюсь к своей подруге и веду с ней длинные разговоры. И на сердце вдруг становится приятно, а заботы и тяжести забываются, кажется, словно я заново родился. Женское влияние – вещь великая!

Я подкрался к живой изгороди и поглядел через щель, не там ли она. Вот она, Микэко! Сидит статно на веранде, а на шее у нее красуется новый ошейник – Новый год все-таки. О, как прекрасен изгиб ее спины! В меру изогнутый хвостик, ее лапки и линии ее томно подрагивающих ушек – Микэко соединила в себе всю красоту изгибов кошачьего тела, словами не передашь!

Казалось, Микэко пригрелась на солнышке, но поскольку она всегда отличалась скромностью и благородством, то и на веранде лежала с подобающей сдержанностью. Однако волоски ее шерсти, гладкой и мягкой, словно чистый бархат, легонько колыхались в безветрии, отражая лучи приближающейся весны. Находясь какое-то время в благоговейном оцепенении, я восторженно любовался этой картиной. Но вскоре пришел в себя и тихо позвал:

– Микэко-сан, Микэко-сан.

Она спрыгнула с веранды и подошла ко мне.

– Ах, сенсей! – на ее шейке звякнул красный колокольчик.

«Даже бубенчик на Новый год надела. Какой прелестный звон», – восхитился я про себя, когда она подошла совсем близко.

– Ах, сенсей, с Новым годом! – сказала она, грациозно махнув хвостом влево. У нас, котов, принято при приветствии поднять хвост вертикально, а затем элегантно завернуть влево.

Во всем квартале только Микэко называет меня так. Хотя, как я уже говорил, у меня все еще нет имени, она единственная относится ко мне с уважением и почтительно зовет «сенсеем», потому что я живу в доме учителя.

И я совсем не возражаю такому обращению, отзываясь на него «да-да».

– И вас с Новым годом! Какой у вас презамечательный туалет!

– А это мне моя учительница подарила. Хороший, правда? – И она качнула колокольчик.

– В самом деле прекрасный звук! Отродясь не слышал ничего подобного.

– Ну что вы, все нынче такое носят, – и снова поиграла им. – Мне очень нравится, как он звенит! Правда, приятно? – и продолжила побрякивать бубенцами.

– Видно, ваша хозяйка вас балует, – высказал я, вспомнив о своей жизни. В моем голосе появилась зависть.

– Это правда! Она любит меня как родного ребенка, – наивно рассмеялась Микэко.

Да-да, коты тоже умеют смеяться. Люди полагают, будто только им свойственен смех, но это не так. Когда ноздри у нас принимают треугольную форму, а кадык колеблется – значит, мы смеемся. Но людям, должно быть, этого не понять.

– А кто же она, ваша хозяйка? – спросил я.

– Какой странный вопрос! Ну как кто? Она же учительница! Учит играть на двухструнном кото, – ответила она, словно это само собой разумеется.

– Ну это-то я знаю. Но все-таки, какое у нее общественное положение? Раньше она, наверное, занимала какой-нибудь высокий пост?

– Разумеется!

«Пока ждала тебя я, низкая сосна…» – зазвучал кото из-за сёдзи – учительница начала играть.

– Прекрасный голос, правда? – гордо отметила Микэко.

– Звучит хорошо, но я, признаться, в этом не разбираюсь. А что это вообще такое?

– Это? А, вы спрашиваете, что это у моей хозяйки. Она очень любит эту вещь. Госпоже учительнице недавно исполнилось шестьдесят два. Весьма крепкая женщина, правда?

Если уж она дожила до шестидесяти двух, иначе как «крепкой» ее и не назовешь. Я смог только удивиться: «Да?» и не стал ничего говорить больше. Звучало это, конечно, глуповато, но более подходящей реакции я тогда не нашел.

– И все же раньше моя хозяйка была из весьма знатного рода. Она все время об этом говорит.

– Правда? Из какого же?

– Как я слышала, она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама[20]…

– Кто-кто, вы говорите?

– Ну, мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама…

– Так, постойте. Значит, личного секретаря младшей сестры Тэнсёин-сама…

– Да нет же! Младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама.

– А, понятно. Тэнсёин-сама, да?

– Да.

– Ее личного секретаря?

– Именно так.

– За которого вышла замуж…

– Младшая сестра секретаря вышла замуж!

– Ах, да, да, перепутал. Значит, мужа младшей сестры…

– Да ведь матери племянника дочери!

– Матери племянника дочери?

– Совершенно верно. Теперь вам понятно?

– Нет. Все как-то запутанно, я никак не могу дойти до сути. Кем вкратце она приходится Тэнсёин-сама?

– Ах, вы совсем ничего не поняли! Я же говорю, что она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама. С самого начала это твержу!

– Это я понял…

– Этого вам и достаточно.

– Верно, – сдался я в своих попытка что-либо понять.

Порой, увы, даже нам, котам, приходится убедительно врать.

Когда звук двухструнного кото внезапно оборвался изнутри сёдзи, учительница позвала:

– Микэ, Микэ, пора обедать!

Микэко с радостным видом сказала:

– Ах, меня зовут, я пойду домой, ладно?

Даже если бы я возразил, толку было бы мало.

– Приходите снова, – сказала она, звякнув бубенчиком, и выбежала в сад, но потом вдруг вернулась: – Выглядите ужасно бледно. Вы в порядке? – спросила она с тревогой.

Нельзя же так просто рассказать, как я танцевал с моти во рту, так что я ответил:

– Ничего особенного. Просто задумался, и голова разболелась. Решил, что полегчает, если поговорю с вами. Собственно, потому и вышел.

– Понятно. Берегите себя. До встречи.

Казалось, ей было немного жалко расставаться. От одной мысли я сразу же почувствовал себя куда лучше, настроение стало отличным. На обратном пути, намереваясь пройти через тот самый чайный сад, я, топая через иней, просунул морду сквозь обвалившийся забор – и увидел, как Куро из дома рикши зевал, выгнув спину. Я больше не боюсь Куро, как прежде. Но вот разговоры с ним утомительны, поэтому я сделал вид, что не заметил его, и попытался пройти мимо. Но у Куро такой нрав, что стоит ему заметить хоть немного презрения – молчать он не станет.

– Эй, серость унылая! Что-то ты в последнее время важный стал, не находишь? Хоть и живешь у учителя, это не повод делать такое надменное лицо. Все равно никем не станешь!

Куро, по-видимому, еще не знает о моей новообретенной славе. Хотел бы я объяснить, да, видно, он не поймет. Так что я решил лучше просто поприветствовать его и как можно быстрее откланяться.

– А, Куро… Поздравляю! Как всегда, бодр и весел! – сказал я, подняв хвост и махнув им влево.

Куро поднял хвост, но так и не поприветствовал ответным взмахом.

– С чем поздравляешь? С Новым годом, что ли? Раз уж Новый год для тебя повод для радости, то ты, братец, и без того круглый год с праздником живешь! Гляди в оба, ты, морда флейтой.

Слова «морда флейтой» прозвучали как ругательство, но я не понял их смысла.

– Позволь спросить, а что это значит – морда флейтой?

– Ха, я тебя ругаю, а ты даже не понимаешь! Вот потому ты и новогодний болван!

«Новогодний болван» звучало поэтично, но еще менее понятно, чем предыдущая фраза. Хотелось бы узнать, что это значит, но было ясно – четкого ответа от него не добьешься. Я стоял перед ним молча, лицом к лицу, не зная, что сказать. Возникла неловкая тишина. И тут вдруг раздался громкий голос хозяйки Куро:

– Ах, нет! Лосося, что я положила на полку, нет! Беда! Опять этот чертов кот утащил! Черт бы его побрал! Пусть только вернется – вот тогда посмотрим, что с ним будет!

Этот крик резко разрушил беззаботную новогоднюю атмосферу, оборвав тишину этого момента, в которой не шумели даже ветки. Куро с видом «пусть кричит сколько хочет» надменно вытянул подбородок вперед и жестом показал мне: «Слышал, а?» До этого я не замечал, увлеченный разговором, но теперь увидел остатки дешевого лосося, лежавшие в грязи у его лап.

– Ты все по-прежнему, как смотрю, – сказал я, позабыв предыдущий разговор и не удержавшись от восхищения.

Но Куро этим не проймешь.

– Что значит «все по-прежнему», болван! Из-за какого-то лосося ты мне такое говоришь? Совсем меня за дурака держишь? Я тебе скажу: я Куро из дома рикши, между прочим! – сказал он и, вместо того чтобы закатать рукава, которых у него не было, начал скрести левую переднюю лапу против шерсти.

– Я прекрасно знаю, кто ты.

– Знаешь? Тогда какого черта говоришь «по-прежнему»? Что ты мелешь, а?! – зашипел он, злясь все сильнее.

Если бы мы были людьми, он бы уже схватил меня за грудки и трепал как следует. Я начал чувствовать себя неуютно и подумал, что дело принимает неприятный оборот. И тут снова раздался тот знакомый голос его хозяйки:

– Эй, Нисикава! Послушай, Нисикава! У меня дело. Принеси срочно фунт говядины. Слышишь? Понятно? Только чтоб не жесткая, понежнее!

Ее крик нарушил тишину всего квартала.

– Ха! Раз в году мясо заказывает, а орет на весь район. Говядиной в один фунт перед соседями хвастается – вот уж дуреха! – сказал Куро, презрительно упираясь всеми четырьмя лапами в землю.

Я не знал, что ему сказать, и просто молча смотрел.

– Фунтом тут не обойтись, ну да ладно. Пусть принесут, я потом сам и съем, – произнес он, будто говядину заказывали специально для него.

– Вот это угощение! Звучит прекрасно, – начал я, стараясь его как-нибудь выпроводить.

– Тебе-то какое дело? Молчи уж, надоел! – рявкнул он и вдруг задними лапами начал швырять в меня комки замерзшей земли.

Пока я, удивленный, стряхивал грязь с тела, Куро юркнул под изгородь и исчез. Скорее всего, отправился караулить говядину Нисикавы. Когда я вернулся домой, в зале было как-то особенно по-праздничному, и даже смех хозяина звучал на удивление бодро. «Что бы это значило?» – подумал я и, поднявшись на веранду, подошел к хозяину. Там сидел незнакомец. Он был аккуратно причесан, одет в хлопковое хаори с гербом и хакама из ткани кокура – юноша, на вид очень серьезный, явно из числа студентов. Рядом с жаровней хозяина лежал лакированный в стиле Сюнкэй портсигар, а также визитка с надписью: «Позвольте представить: это мой друг Оти Тофу. Мидзусима Кангэцу». Так я узнал не только имя гостя, но и то, что он друг Кангэцу-куна. Я застал их посреди разговора, так что уловить суть было трудно, но, похоже, они говорили о том самом искусствоведе Мэйтэе, о котором я уже рассказывал.

– Вот он и сказал, что у него есть интересная идея и что мне непременно надо пойти с ним, – спокойно рассказывал гость.

– Что же это за идея? Пообедать в ресторане с западной кухней? – Хозяин, подлив чаю, пододвинул чашку к гостю.

– Ну я и сам тогда толком не понял, что именно он хочет, но, зная его, подумал, что он наверняка задумал что-то необычное…

– И вы пошли вместе? Вот как.

– Да, но то, что случилось дальше, было просто поразительно, – сказал гость.

Хозяин, на чьих коленях я успел устроиться, хлопнул меня по голове, будто говоря: «Ага, я так и знал». Было немного больно.

– Опять какой-то дурацкий розыгрыш устроил, да? Ему не впервой, – сказал он, внезапно вспомнив про ситуацию с Андреа дель Сарто.

– Ха-ха, он предложил съесть что-нибудь необычное.

– И что именно?

– Вначале, пока разглядывал меню, завел разговор о разных блюдах.

– То есть еще до того, как заказать?

– Да.

– Ну и?

– Он поморщился, посмотрел на официанта и сказал, что не увидел ничего особенно интересного. Тогда официант, не желая уступать, предложил: жаркое из утки или отбивные из телятины. Но сенсей назвал их «банальностями, не за которыми сюда шел», и официант, не поняв, что такое «банальности», замолк с озадаченным видом.

– Ну да неудивительно.

– Потом он повернулся ко мне и говорит: «Вот во Франции или в Англии, бывает, подают блюда в стиле Тэммэй или Манъё, а в Японии куда ни сунься – все как под копирку. Не хочется есть такую европейщину». С таким, знаете, пафосом… Интересно, он вообще был за границей?

– Что вы! Мэйтэй? Вовсе нет. Конечно, если бы захотел, поехал бы – и деньги есть, и время. Просто, скорее всего, выдавал свои планы на будущее за якобы прошлый опыт – такой у него юмор. – Хозяин, обрадованный собственному остроумию, слегка усмехнулся.

Гость, впрочем, не выглядел особенно восхищенным.

– А я-то всерьез подумал, что он побывал за границей, вот и слушал с уважением. Тем более он так живописно рассказывал про суп из слизняков и рагу из лягушек…

– Это он где-то наслушался. Он ведь мастер вешать лапшу на уши.

– Да, похоже на то… – Гость посмотрел на нарциссы в вазе. Казалось, ему даже немного досадно.

– Так, выходит, это и была та самая «затея»?

– Нет, только начало. Главное произошло потом.

– Хмм… – вставил хозяин с любопытством.

– Потом он сказал, что вряд ли удастся поесть слизняков и лягушек, так что предложил хотя бы тотимэнбо попробовать, говоря, что это уже будет компромисс. Я, ни о чем не подумав, согласился.

– А?! Тотимэнбо?! Это уже странно.

– Именно. Но он был так серьезен, что я и не заподозрил подвоха – тем более я тогда был уверен, что он действительно бывал за границей. Вот я и подхватил, говорю официанту: «Принесите нам два тотимэнбо».

– А официант?

– Вот теперь-то вспоминаю – до чего же смешно! Сначала официант растерялся, потом переспросил: «Вы имели в виду мэнтибо?» А он с самым серьезным лицом поправил: «Не мэнтибо, а тотимэнбо».

– А это блюдо вообще существует?

– Ну я начал сомневаться. Но сенсей был так спокоен и уверен, что я и сам повторил: «Да, тотимэнбо, тотимэнбо» – и мы оба стали это втолковывать официанту.

– И как отреагировал официант?

– О, это было нечто. Подумал-подумал, а потом говорит: «Извините, но сегодня тотимэнбо, к сожалению, нет. Могу предложить мэнтибо – две порции». Тогда Мэйтэй, с видом крайнего разочарования, говорит: «Что ж, зря, выходит, пришли. Может, вы все-таки постараетесь и как-нибудь приготовите нам тотимэнбо?» – и протягивает ему серебряную монету в двадцать сэн. Официант говорит: «Ну тогда я поговорю с поваром» – и уходит на кухню.

– Видно, он и правда был настроен на тотимэнбо!

– Через некоторое время официант вернулся и сказал: «Извините, если заказывать специально – можем приготовить, но потребуется время». Тогда Мэйтэй ответил, что под Новый год у нас нет никаких дел и мы можем подождать. Достал сигару и закурил. Мне ничего не оставалось, как тоже достать газету и начать читать. А официант снова удалился.

– Уж больно много возни с этим, – заметил хозяин, наклонившись вперед с видом человека, читающего военные сводки.

– И вот официант снова возвращается и сообщает, что ингредиенты для тотимэнбо в дефиците – они не могут найти их ни в одном магазине. И извинился. Тогда Мэйтэй, сокрушенно покачав головой, сказал: «Вот уж не повезло! Зря пришли…» – и на меня посмотрел. Мне тоже неловко стало, вот я и говорю: «Да, очень жаль. Крайне прискорбно».

– Правильно сказано, – поддакнул хозяин.

Я, правда, не понимаю, что тут «правильного».

– И официанту, видимо, тоже. Вот он и говорит, что если ингредиенты появятся, обязательно сообщит. А Мэйтэй спрашивает: «А что, собственно, входит в состав тотимэнбо?» Официант со смехом уклоняется от ответа. Тогда Мэйтэй спрашивает: «А нет ли среди ингредиентов поэтов из “Нихонха”?» И официант отвечает: «Да, все так. Их последнее время даже в Йокогаме не достать».

– Ахаха! Так вот где развязка! Ну и юмореска! – громко рассмеялся хозяин. От смеха у него задрожали колени, и я чуть не свалился. Но он даже не обратил внимания. Видимо, ему стало весело от того, что не один он попался в ловушку Мэйтэя с «Андреа дель Сарто».

– Потом, когда мы вышли на улицу, он сказал: «Ну как, понравилось? Отличный парень – Тотимэнбо![21]» – и был ужасно доволен. Я попрощался, выразив свое восхищение. Но на самом деле обед был так сильно отложен, что я изрядно проголодался и чуть не свалился от слабости.

– О, а вот это действительно неприятно, – только тогда хозяин проявил сочувствие. Тут и я, ваш покорный слуга, не мог с ним не согласиться.

Наступила пауза. Лишь я напоминал о себе своим мурлыканьем.

Тофу залпом допил остывший чай и, приняв серьезный вид, сказал:

– На самом деле я сегодня пришел к вам с небольшой просьбой.

– Ах вот как. Чем могу помочь? – сдержанно ответил хозяин.

– Как вы знаете, я увлекаюсь литературой и искусством…

– Прекрасно, – подлил масла в огонь хозяин.

– Мы, единомышленники, с недавнего времени организовали литературные чтения. Раз в месяц собираемся и продолжаем изучать это направление. Первое заседание уже состоялось – в конце прошлого года.

– Позвольте уточнить: литературные чтения – это когда что-то читают с выражением, может быть, с напевом, как стихи или прозу? Как это вообще происходит?

– Ну сначала мы читаем произведения классиков, а затем постепенно планируем включать и наши собственные сочинения.

– Классики – это, например, «Пипа» Бо Цзюйи?

– Нет.

– Может, что-то вроде «Весенний ветер» Бусона?

– Тоже нет.

– А что же тогда вы читали?

– В прошлый раз мы ставили одну из синдзюмоно Тикамацу[22].

– Тикамацу? Тот самый, автор дзёрури?

Когда говорят «Тикамацу», сомнений нет – речь идет об известном драматурге. «Если человек переспросил, это значит, он совершенно не разбирается в предмете», – подумал я, пока хозяин с серьезным видом гладил мою голову. В мире, где кто-то может думать, что влюбился в девушку из-за одного сердитого взгляда, бывают и такие ошибки. Я позволил ему гладить себя и дальше.

– Да, – ответил Тофу, наблюдая за выражением лица хозяина.

– Так вы читаете в одиночку или распределяете роли?

– Мы распределили роли и читали в форме диалога. Главная цель – выразить характер персонажей, прочувствовать их, сопровождая речь жестами и мимикой. Мы стараемся подражать манере речи той эпохи и, будь то барышня или подмастерье, играем так, как будто они действительно на сцене.

– То есть это почти как театральное представление?

– Только без костюмов и декораций.

– Простите, а у вас и правда получается?

– Для первого раза, думаю, довольно успешно.

– И вы читали ту пьесу о самоубийстве, о которой говорили?

– Да, сцену, где лодочник везет пассажиров в Ёсивара.

– Необычный выбор, – учитель слегка наклонил голову.

Сигаретный дым, вырвавшийся из носа, зацепил ухо и обвился вокруг лица.

– На самом деле ничего сложного. Там всего несколько персонажей: пассажиры, лодочник, гетера, кухарка накай, надсмотрщица яритэ и кэмбан.

Тофу говорил совершенно спокойно. Хозяин слегка поморщился при слове «гетера», но, похоже, не знал, что значат слова «накай», «яритэ» и «кэмбан», и задал вопрос:

– «Накай» – это, наверное, что-то вроде прислуги в борделе?

– Я еще точно не изучал, но думаю, что это кухарка в чайном доме, а яритэ – вроде помощницы в женской комнате.

Хотя он только что сказал, что старается передать характеры персонажей, похоже, сам еще плохо понимает, кто они.

– Понятно. Накай служит в чайном доме, а яритэ живет и работает в борделе. А кэмбан – это человек или место? Если человек – то мужчина или женщина?

– Полагаю, это мужчина.

– И чем он занимается?

– Вот этого я еще не выяснил. Но обязательно узнаю.

После таких слов мне захотелось взглянуть на хозяина – если они читали диалоги так, должно было получиться нечто весьма нелепое. Но хозяин был удивительно серьезен.

– А кроме вас, кто еще участвовал в чтении?

– Были разные люди. Куртизанку ойран, например, играл юрист К. У него усы, поэтому было странно, когда он читал женские, слащавые реплики. А еще у этой куртизанки по сценарию начинается приступ.

– И его надо изобразить даже при чтении? – обеспокоенно спросил хозяин.

– Да, выражение эмоций – самое главное, – продолжал Тофу в духе настоящего литератора.

– Получилось разыграть?

– Ну, не очень естественно, – ответил Тофу с иронией.

– А ты кем был?

– Я играл лодочника.

– Ты? Лодочника?

У него был такой тон, будто он хотел сказать: если ты лодочник, то я могу быть и смотрителем кэмбан. Потом с интересом добавил:

– И как, получилось?

– Как раз из-за него все и провалилось. Видите ли, рядом с залом жили несколько гимназисток. Как-то они узнали о нашем мероприятии и собрались под окнами. Я уже вошел в роль, с выражением, жестами, и решил, что у меня хорошо получается, но… похоже, переиграл. Девушки разом расхохотались. Я был в шоке, страшно смутился, весь настрой пропал, и мы на этом закончили.

Если это он считает успехом, то как же тогда выглядит провал? Я не смог удержаться от смеха, горло забурлило. Хозяин тем временем продолжал гладить меня по голове. Смеяться над кем-то и в то же время получать ласку – приятно, но немного жутко.

– Вот уж история! – сочувственно произнес хозяин, будто выражая соболезнования. Новый год, а он будто уже кого-то поминает.

– Но во второй раз мы постараемся провести все более торжественно, и я как раз пришел по этому поводу. Хотел бы попросить вас вступить в наш кружок и поддержать нас.

– Я точно не смогу разыгрывать приступы, – поспешно отказался хозяин.

– Да ничего, необязательно. У меня здесь список почетных участников, – сказал Тофу и торжественно достал из фиолетового платка фуросики маленькую тетрадь.

– Пожалуйста, распишитесь и поставьте печать.

Взглянув на список, хозяин увидел стройную колонну имен известных литераторов и докторов наук.

– Хм, я мог бы и вступить. А какие обязанности?

– Почти никаких. Просто подпишите, поставьте печать и этим выразите свою поддержку – этого достаточно.

– В таком случае я с вами.

Узнав, что никакой ответственности нет, хозяин тут же повеселел. Лицо его стало таким, будто он готов подписать даже заговор против власти, если не будет наказания. А кроме того, оказаться среди известных имен – большая честь для него.

– Секундочку, – сказал он и ушел в кабинет за печатью.

Меня положили на татами. Тофу тем временем потянулся к тарелке со сладким и с жадностью положил в рот кусочки кастеллы. Он даже чуть не подавился. Я невольно вспомнил утренний инцидент с дзони. Когда хозяин вернулся с печатью, кусок кастеллы уже успел опуститься в желудок Тофу. Хозяин не заметил, что на блюде стало на один кусок меньше. Но если бы заметил – первым заподозрил бы, конечно, меня.

После того как Тофу ушел, хозяин зашел в свой кабинет и, взглянув на письменный стол, обнаружил письмо от Мэйтэя.

По мнению хозяина, это было на удивление серьезное вступление. Письма от Мэйтэя редко бывали серьезными – вот недавно, например, пришло письмо следующего содержания:

В сравнении с этим нынешнее новогоднее письмо выглядело крайне прилично и общественно уместно.

Хозяин, зная характер Мэйтэя, подумал: «Наверняка бегает по развлечениям все это время – неудивительно, что он так занят».

«Ну вот, опять начинается», – безмолвно усмехнулся хозяин.

«Какой болтливый», – хозяин пропустил несколько строк.

«Да и не обязательно ему приходить», – подумал хозяин, как бы в ответ на письмо.

«Он все продолжает про тотимэнбо. Что за наглость!» – хозяин слегка обиделся.

«А он предусмотрителен, – подумал хозяин, – мне все интереснее читать дальше».

– Врет, как дышит, – произнес хозяин, как бы отмахнувшись.

– Ты сам себе эту проблему и придумал, – заметил хозяин, не испытывая ни капли сочувствия.

– Какое еще понимание? Чушь собачья, – бесстрастным тоном произнес хозяин.

– Раз у него хватает времени копаться в истории павлиньей кухни, значит, не так уж он и занят, – проворчал хозяин.

– А вот это «как вы» уже точно лишнее, – пробормотал хозяин. – Совсем не обязательно делать из меня эталон слабого желудка.

– Опять «как вы»! Вот наглец! – подумал хозяин.

– Что же это за способ? – вдруг заинтересовался хозяин.

– Надо признать, действительно – и волки сыты, и овцы целы, – завистливо подметил хозяин.

– Опять «как вы»! Этот тип действует мне на нервы! – раздраженно воскликнул хозяин.

– Что-то тут не так, – с сомнением покачал головой хозяин.

– Что ж, выходит, в конце концов он просто надо мной подшутил, – усмехнулся хозяин. – Стиль письма у него слишком серьезный, вот я и прочитал до самого конца, принимая все за чистую монету. Шутить так на Новый год – ну и бездельник же этот Мэйтэй.

Прошло еще четыре-пять дней без особых событий. Белые нарциссы в фарфоровой вазе начали постепенно увядать, а молодые побеги сливы – понемногу раскрываться. Просто сидеть и смотреть на это каждый день – скучно. Поэтому я повторно отправился навестить Микэко, но снова не застал ее. Сначала подумал, что ее нет дома, но при втором визите выяснилось, что она слегла с болезнью. Спрятавшись в тени аспидистры у раковины, я услышал, как за сёдзи беседовали учительница и кухарка:

– Микэ ела что-нибудь?

– Нет, с утра ничего. Я уложила ее под котацу, пусть погреется.

Что-то в этом было не по-кошачьи. Заботятся совсем как о человеке.

С одной стороны, я завидовал такому обращению, сравнивая с собственным положением, а с другой – радовался, что любимая кошка окружена такой заботой.

– Это нехорошо, если она не ест – совсем ослабнет.

– Конечно. Даже мы после дня без еды работать не сможем.

Кухарка говорила так, будто кошка – существо более достойное, чем она сама. Вполне возможно, что в этом доме кошка важнее кухарки.

– Ты водила ее к врачу?

– Да, но этот врач какой-то странный. Когда я пришла в приемную с Микэ на руках, он спросил, не простудилась ли я, и попытался прощупать мой пульс. Я ответила, что это не я больна, а кошка, и посадила Микэ себе на колени. А он только усмехнулся и сказал, что не разбирается в болезнях кошек, и посоветовал оставить ее в покое – сама поправится. Разве это не ужасно? Я так разозлилась, что сказала, что в таком случае не нужно, чтобы он ее осматривал. Эта кошка мне очень дорога, – и, прижав Микэ к груди, сразу ушла.

– Верно.

«Верно» – это не та фраза, которую можно услышать в моем доме… Меня поразило, насколько она элегантна, ее могла использовать только кухарка при госпоже Тэнсёин.

– Она, кажется, хрипит…

– Да, вероятно, у нее болит горло от простуды. Когда простужаются, все начинают кашлять…

Как и положено кухарке при госпоже Тэнсёин, она использовала чрезмерно вежливую речь.

– К тому же теперь появилась такая болезнь, как чахотка.

– В самом деле, в наши дни одни новые болезни: то чахотка, то чума – расслабиться невозможно.

– В старые добрые времена таких болезней не было, так что тебе тоже нужно беречь себя.

– Да, вы правы.

Кухарка приняла это близко к сердцу.

– Хотя она и простужена, кажется, не слишком много ходит…

– Нет, вы знаете, она недавно оказалась в дурной компании.

Кухарка говорила с гордостью, словно раскрывала государственную тайну.

– В дурной компании?

– Да, тот грязный кот, что живет у учителя на главной улице.

– Учитель, который каждое утро голосит без всяких манер?

– Да, тот самый, что, умываясь, орет, будто гуся режут.

Выражение «орет, будто гуся режут» было очень удачным. Мой хозяин каждое утро, когда полощет горло в ванной, странно урчит и издает неестественные звуки, пока ковыряет горло зубной щеткой. Когда он в плохом настроении – ужасно гогочет, а когда в хорошем – гогот становится громче и бодрее. В общем, в любом настроении он постоянно издает этот странный звук. По словам хозяйки, раньше, до переезда сюда, такой привычки у него не было, а однажды он вдруг начал это делать и с тех пор не прекращал ни одного дня. Весьма странная привычка, непонятно, почему он так настойчиво ее сохраняет.

Но вернемся к «грязному коту» – такое описание показалось мне довольно обидным, и я слушал дальше.

– Не знаю, зачем он так кричит, может, это какое-то заклинание. До Реставрации даже слуги и подмастерья знали, как надо вести себя прилично. В поместье никто не умывался так, как он.

– Да, вы правы.

Кухарка безмерно восхищалась, постоянно вставляя «да, вы правы».

– Вот поэтому этот кот дворовый. Если он снова придет, надо как следует его отшлепать.

– Конечно, отшлепаю! Болезнь Микэ – его вина, я обязательно его накажу!

Так меня совершенно несправедливо обвинили, и я вернулся домой, так и не встретившись с Микэко.

Хозяин задумчиво сидел в кабинете и что-то писал. Если бы я мог рассказать ему о слухах, услышанных у учительницы кото, думаю, он наверняка бы разгневался. Впрочем, оставаясь в неведении, он лишь молча кивал и, подобно святому поэту, диктовал слова себе под нос.

В этот момент неожиданно появился Мэйтэй, тот самый, что писал, что из-за занятости не сможет прийти в ближайшее время. Он спокойно подошел и спросил:

– Ты, случайно, не сочиняешь новое стихотворение? Покажи, если получится что-то интересное.

– Да, я подумал, что это довольно хороший текст, и решил попробовать перевести его, – с тяжестью в голосе ответил хозяин.

– Текст? Чей?

– Не знаю.

– Анонимный? Есть немало хороших произведений без автора, нельзя их недооценивать. А где ты его взял?

– Во втором томе хрестоматии, – спокойно ответил хозяин.

– В хрестоматии? При чем тут она?

– Рассказ, который я перевожу, находится там.

– Да ну, ты издеваешься? Пытаешься отомстить за павлиний язык?

– В отличие от твоих слов мои имеют вес, – хозяин покрутил усы с достоинством.

– Давным-давно кто-то спросил у Санъё: «Какие недавние труды можно считать достойными?» На что Санъё показал долговую расписку, написанную возницей, и сказал: «Из недавних трудов самый достойный этот». Так что, возможно, твой вкус не так уж и плох. Дай почитаю, прокомментирую, – сказал Мэйтэй, словно великий знаток прекрасного.

Хозяин заговорил, читая с выражением, словно монах, изучающий наставления Дайтококуси[23]:

– «Гигант Гравитация…»

– Что за «гигант Гравитация»?

– Это заголовок.

– Странный заголовок, я не понимаю смысла.

– Имя гиганта – Гравитация.

– Немного натянуто, но раз это заголовок, пусть будет. Теперь давай послушаю текст. Ты хорошо читаешь, интересно будет.

– Не перебивай больше, – предупредил хозяин и продолжил читать.

– Это все?

– Угу. Неплохо, да?

– Нет, я поражен. Это ты так за тотимэнбо мстишь?!

– Это не месть и не шутка, я просто подумал, что текст хороший, вот и перевел. Тебе так не кажется? – сказал он, глядя сквозь золотую оправу очков.

– Вот это да. И ты на такое способен… На этот раз, честно, ты меня провел. Я сдаюсь, сдаюсь! – произнес Мэйтэй, будто говоря сам с собой.

Хозяин не особо понимал, к чему он клонит.

– Да я вовсе не собирался заставить тебя сдаться. Просто подумал, что текст интересный, вот и все.

– Нет, действительно интересно. Вот так и должно быть у настоящего мастера. Великолепно. Я восхищен.

– Ну не надо уж так восхищаться. Я просто недавно перестал рисовать акварелью и вместо этого решил заняться письмом.

– Никакие акварели с их беспорядочностью и отсутствием перспективы и рядом не стояли. Вот это действительно выдающееся. Я поражен.

– Ну если ты так хвалишь, я тоже начну входить во вкус, – сказал хозяин, все еще пребывая в счастливом заблуждении.

В этот момент в комнату зашел Кангэцу-кун с приветственным поклоном:

– Простите за беспокойство.

Мэйтэй с загадочным видом поприветствовал:

– Только что мы слушали выдающийся литературный шедевр, изгнавший призрак тотимэнбо.

– Да? Вот как… – ответил Кангэцу-кун, не понимая, о чем речь.

Только хозяин выглядел невозмутимым, без лишнего воодушевления.

– На днях по твоей рекомендации приходил человек по имени Оти Тофу, – сказал хозяин.

– А, да, приходил? Этот Оти Коти – человек предельно честный, но немного странный. Я опасался, что он может доставить неудобства, но он очень настаивал, чтобы я вас познакомил…

– Нет, никаких неудобств не было…

– Когда он был у вас, он ничего не говорил про свое имя?

– Вроде бы нет. По крайней мере, я не припомню.

– Странно. У него есть привычка при первом знакомстве долго болтать о своем имени.

– И что он обычно говорит? – с интересом вставил Мэйтэй, явно в предвкушении странностей.

– Он ужасно не любит, когда его имя читают на китайский манер, называя его Тофу, – говорит, что это неверно.

– Вот как? – Мэйтэй вытянул табак из лакированной табакерки с золотым узором.

– Он всегда настаивает, что его зовут не Оти Тофу, а Оти Коти. Считает, что прочтение «Тофу» искажает литературную идею.

– Забавно, – сказал Мэйтэй, вдыхая дым.

– Дело в том, что он считает свое имя поэтичным. Ведь если записать «Коти» другими иероглифами, получится целое устойчивое выражение, «там и сям», и при этом Коти рифмуется с фамилией. Он этим гордится. Поэтому, когда его читают по-другому, он ворчит, что его творческий замысел не оценили.

– Да, это оригинально, – сказал Мэйтэй, надуваясь от удовольствия. Он втянул дым в легкие и выдохнул облачко из носа. Но дым заплутал на выходе, и Мэйтэй закашлялся, сжав трубку в руке и захрипев.

– Когда он приходил, рассказывал, что на литературном вечере читал вслух и играл роль лодочника, и над ним смеялись гимназистки, – сказал хозяин, улыбаясь.

– Точно! – сказал Мэйтэй и хлопнул себя по колену трубкой.

Я, испугавшись, отбежал в сторону.

– На днях, когда я угощал его тотимэнбо, он упомянул это. Говорит, на второе собрание собираются пригласить известных писателей. Очень просил, чтобы и вы обязательно присутствовали. Я спросил, будут ли там снова читать пьесу Тикамацу. А он ответил, что выбрал для следующего раза нечто совершенно новое – «Золотой демон». Тогда я поинтересовался, какая роль досталась ему. И он ответил: «Омия».

– Омия в исполнении Тофу? Это должно быть забавно! Я непременно приду – хочу поаплодировать.

– И правда забавно, – сказал Кангэцу-кун с загадочной улыбкой.

– Но, надо сказать, этот человек по-настоящему искренен, совсем не легкомысленный, не то что Мэйтэй, – сказал хозяин, будто мстя за все: и за Андреа дель Сарто, и за павлиньи языки, и за тотимэнбо.

Мэйтэй, казалось, нисколько не обиделся.

– Ну да, я ведь как разделочная доска из Гётоку, – усмехнулся он.

– Точно подмечено, – подтвердил хозяин. Правда, он сам не знал, что означает это выражение, но, будучи опытным преподавателем, умело применял педагогические навыки даже в светской беседе.

– А что значит «разделочная доска из Гётоку»? – искренне спросил Кангэцу-кун.

Хозяин посмотрел на пол и сказал:

– Эти нарциссы я купил под Новый год по дороге из бани. Хорошо держатся, да?

Так он ловко увел разговор в сторону, замяв неудобный вопрос.

– Раз уж вспомнили Новый год – под самый конец прошлого года со мной случилось нечто по-настоящему удивительное, – сказал Мэйтэй, вертя в пальцах трубку, словно акробат.

– И что за удивительное происшествие? Рассказывай, – сказал хозяин, с облегчением оставив позади выражение «разделочная доска из Гётоку».

Теперь предстояло выслушать рассказ Мэйтэя о его таинственном приключении.

– Насколько я помню, это было двадцать седьмого числа. От нашего знакомого Тофу я получил записку с просьбой поделиться мнением о литературе у меня дома. Вот я с самого утра и ждал, ждал с нетерпением – а он все не приходил. Пообедал, сижу у печки, читаю какую-то юмореску Барри Пейна, и тут приходит письмо от моей матери из Сидзуоки. Годы берут свое – до сих пор считает меня ребенком. Пишет в сильные холода по ночам не выходить. Холодные ванны – хорошо, но не забывать топить печку и держать комнату теплой, иначе простужусь… Да, родители – это действительно бесценно. Никто другой так не позаботится. Даже я, такой беспечный, и то в тот момент был глубоко тронут. Но, с другой стороны, мне стало как-то совестно, что я вот так бездельничаю… Надо бы что-то серьезное написать, поднять имя семьи. Пока мать еще жива – хочется, чтобы весь мир знал, что в литературе эпохи Мэйдзи есть некий Мэйтэй! Читаю дальше – и вот она пишет, что я, наверное, счастливчик. Началась война с Россией, молодежь жертвует собой ради страны, а я даже сейчас беспечно гуляю и веселюсь… Да разве я гуляю? А потом она перечисляет имена моих друзей детства, с которыми учился в начальной школе: кто-то погиб на этой войне, кто-то был ранен. Когда я читал эти имена одно за другим, накатило что-то… Как будто в мире все опустело, и сама жизнь стала какой-то ненужной, пустой. А в самом конце она пишет, что ей уже столько лет… Быть может, это последний раз, когда она встречает Новый год… Что-то тревожное, щемящее было в этих словах, и на душе стало совсем не по себе. Я только и думал: «Вот бы Тофу поскорее пришел…» – но он так и не появился. Наступил вечер. Я подумал: «Надо бы ответить матери…» – написал строчек двенадцать-тринадцать. Ее письма длинные, но у меня нет такого таланта. Я уже давно решил: больше десяти строк – извините, не осилю. Но так как за целый день я почти не двигался, желудок заныл – стало тяжело. Подумал, если он вдруг придет, пусть подождет. Бросил письмо в ящик и вышел прогуляться. Странно: обычно хожу в сторону Фудзими-тё, но в этот раз, сам не заметив, оказался на насыпи в районе Дотэ-Самбантё. Было прохладно: небо было слегка пасмурное, а с другой стороны рва дул сухой, резкий ветер. Рядом из Кагурадзаки донесся гудок поезда. Казалось – везде пустота. В голове крутилось: конец года, гибель на войне, старость, бренность, быстротечность… Люди, говорят, иногда вешаются… Вот, наверное, в такие мгновения и приходит та темная мысль, которая словно зовет. Я поднял глаза и вижу, что уже стою под той самой сосной…

– Под той самой сосной? Это какой? – удивленно перебил хозяин.

– Сосной висельников, – проговорил Мэйтэй и запахнул воротник.

– Разве она растет не на холме Конодай? – только сильнее запутался Кангэцу.

– Нет, на Конодай находится сосна, куда вешают колокольчики. Сосна висельников находится в городе Дотэ-Санбантё. Если говорить о названии, даже в древних легендах говорили, что у того, кто пройдет под этой сосной, появляется желание затянуть веревку на шее, поэтому ее так и назвали. В том месте есть около десяти сосен, но если кто-то повесился, то это обязательно сосна висельников. Ежегодно снимают два-три тела. Почему-то только она навевает мысли о смерти.

Я взглянул на сосну. К счастью, ветви были направлены в сторону дороги. Какое красивое дерево. Даже жалко просто так уходить. Хотелось бы посмотреть, как она выглядит, когда на ней кто-нибудь повесится, но, наверное, никто не придет. Подумав об этом, я осмотрел округу, и, к сожалению, вокруг никого не было. Ничего не поделаешь, похоже, придется самому. Нет-нет, слишком опасно, так и жизни лишиться можно. Однако есть истории о том, что древние греки во время празднеств имитировали повешение как часть представления. Происходило это так: один человек поднимался на подставку и натягивал петлю на шею, после чего кто-то другой выбивал подставку из-под ног. План заключался в том, что игравший повешенного в тот же момент ослаблял веревку и выпрыгивал из петли. Если это правда, я тоже могу попробовать. Я схватил ветку руками, отчего она изящно изогнулась. Восторг захлестнул меня, когда я представил, как буду покачиваться, повиснув на ней. Вот только подумал, что определенно это сделаю, но вспомнил о Тофу: вдруг он придет и ему придется ждать слишком долго? Решил: «Лучше сначала, как обещал, встречусь с ним, а после снова вернусь сюда», – и быстро направился домой.

– И просто пошел в город? – спросил хозяин.

– Довольно интересно, – ухмыляясь, сказал Кангэцу.

– Когда вернулся домой, Тофу не было. Однако меня ждала записка: «К глубочайшему сожалению, сегодня у меня неотложные дела, но я надеюсь на нашу личную встречу в ближайшие дни», поэтому я успокоился и с радостью подумал, что со спокойной душой могу пойти и повеситься. Поэтому я как можно быстрее натянул сандалии и быстрым шагом пошел на прежнее место и увидел… – он замолчал и смотрел то на хозяина, то на Кангэцу, будто и не сказал ничего особенного.

– Ну и что ты там увидел? – нетерпеливо спросил хозяин.

– А вот сейчас начинается самое интересное, – улыбнулся Кангэцу, лениво теребя шнурок от хаори.

– Смотрю, – продолжает Мэйтэй, – а там уже кто-то повесился до меня! Буквально на шаг меня опередил. Представляешь, какая досада? В тот момент я будто был одержим богом смерти. Будь тут, например, Джеймс, он бы сказал, что между моим подсознанием и потусторонним миром возникло некое причинно-следственное взаимодействие – синхронизация, понимаешь? Чудеса, да и только.

Он говорил все это с каменным лицом, будто рассуждал о чем-то научном.

Хозяин, поняв, что его снова одурачили, молча жевал рисовое пирожное с начинкой, даже не пытаясь ответить.

Кангэцу-кун в это время аккуратно разгребал пепел в хибати[24], опустив голову, и, чуть посмеиваясь про себя, наконец подал голос – тихо и спокойно:

– Должен признаться, на первый взгляд история и впрямь кажется невероятной. Однако должен сказать, со мной совсем недавно произошло нечто очень похожее, так что я ничуть не сомневаюсь в возможности таких совпадений.

– Что, и тебе захотелось повеситься? – живо отозвался Мэйтэй.

– Нет-нет, в моем случае речь вовсе не о шее, – ответил тот. – Но случилось это аккурат на исходе прошлого года – почти в тот же день и час, что и ваш… инцидент. Так что все кажется еще более странным.

– Интересно, – сказал Мэйтэй, запихивая в рот еще один кусочек рисового пирожного.

– В тот день у одного моего знакомого в Мукодзиме был вечер – одновременно и прощание с уходящим годом, и небольшая музыкальная встреча. Я тоже пошел, играл на скрипке. Собралось человек пятнадцать-шестнадцать: барышни, дамы, приятная публика. Все прошло просто превосходно – лучше не скажешь. И ужин был отменный, и ансамбль сыграл как надо, и беседы потом шли легко и оживленно. Время было уже позднее, я начал прощаться, как вдруг супруга одного уважаемого доктора подошла ко мне и тихонько спросила: «А вы знаете, что госпожа N заболела?» Я, признаться, пару дней назад как раз с ней виделся – выглядела она совершенно нормально, никаких признаков болезни. Поэтому я и удивился, конечно, и расспросил подробнее. Оказалось, что как раз с того самого вечера, после нашей встречи, у нее резко поднялась температура и начались лихорадочные бредни. И не просто бессвязный жар, а среди всего этого она снова и снова повторяла мое имя.

И хозяин, и Мэйтэй – ни слова. Никто не стал отпускать банальных фраз вроде «не к добру» или «вот это да». Все слушали в полной тишине, внимательно и серьезно.

– Вызвали врача, он осмотрел ее… Говорит: четкий диагноз поставить трудно, но жар слишком высок, возможно, началось воспаление мозга. Если снотворное не подействует как следует – может быть опасно. Стоило мне это услышать – и сразу какое-то гнетущее чувство навалилось. Как во сне, когда душит кошмар: воздух вокруг вдруг стал как будто осязаемым, плотным, со всех сторон сдавил мне грудь. Даже по дороге домой я не мог ни о чем другом думать – просто тянуло, ломило изнутри. Эта девушка такая красивая, такая жизнерадостная, такая полная здоровья – и вдруг…

– Извини, что перебиваю, – вставил Мэйтэй, – но вот ты уже дважды упомянул некую госпожу N. Если это не слишком деликатно, не поделишься, кто она такая?

Он мельком взглянул на хозяина. Тот неопределенно согласился, глядя в сторону.

– Нет, – ответил Кангэцу-кун, – боюсь, если я назову имя, это может доставить ей неприятности. Лучше оставить как есть.

– Ага, значит, и дальше все будет окутано туманом и неопределенностью? – с ленцой протянул Мэйтэй.

– Не надо смеяться, – сказал Кангэцу-кун тихо, – это все совершенно всерьез…

Ведь стоит только подумать, что та женщина вдруг так тяжело заболела – и у меня внутри будто все оборвалось. Такое чувство, будто осенние цветы опадают, листья кружатся – и вот все, конец. Все тело, как сговорившись, вдруг отказалось жить: всякая энергия словно ушла. Так, еле передвигая ноги, я доковылял до моста Адзума. Оперся о перила и посмотрел вниз – не разберу, то ли прилив, то ли отлив, только вода там черная, словно замершая, но движется, чуть колышется. С той стороны, со стороны Ханакавадо, подъехала рикша. Проехала по мосту. Фонарь мерцал, я следил за огнем, пока он не стал крошечным и не исчез возле рекламы пива «Саппоро». Я снова глянул на воду. И тут – откуда-то издалека, вверх по течению, я вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени. «Странно, – подумал я. – Кто бы это мог быть в такой-то час?» Всмотрелся в реку – но там ничего не видно, одна темень. Наверное, показалось. Надо идти домой. Я сделал пару шагов, и вдруг снова – слабый голос издалека зовет меня. Я остановился, навострил уши. На третий раз, когда голос раздался снова, мне пришлось вцепиться в перила, потому что колени задрожали так, что вот-вот бы подогнулись. Голос – словно снизу, из глубин реки, но я ни с чем бы его не спутал. Это был ее голос. Госпожи N. Я не выдержал – и отозвался: «Да!» Крик вышел громким, эхом отдался в тишине над водой, и я сам его испугался. Огляделся – ни души, ни собаки, ни луны – никого. Только ночь, и только я в ней. И тут во мне что-то перевернулось: я словно провалился в саму эту ночь. Мне захотелось – до боли, до дрожи – попасть туда, откуда звучал тот голос. Снова – она. Голос жалобный, как будто зовет о помощи. Рвет ухо, сердце, что угодно. Я, не помня себя, сказал: «Я иду. Сейчас. Немедленно». И, перегнувшись через перила, уставился в черную воду. Казалось, голос сочится откуда-то из-под волн, будто просачивается снизу. «Значит, там… под водой». Я медленно встал на перила. Решил: если окликнет снова – прыгаю. Смотрю, жду. И вот – опять: этот тоненький, тянущийся голос. Точно нить, проплывает в темноте. «Здесь!» – понял я. Собрался. Словно булыжник, без малейших колебаний, одним прыжком – и полетел вниз.

– Так ты все-таки прыгнул? – хозяин с удивлением распахнул глаза.

– Не думал, что все так серьезно, – ответил Мэйтэй, щелкнув себя по носу.

– А я прыгнул. После этого все поплыло перед глазами, словно в тумане. Очнулся – холодно, но одежда сухая, даже не чувствую, будто воды нахлебался. А ведь точно помню – прыгнул! Странно, думаю. Что-то тут не так. Огляделся – и тут меня будто обухом по голове. Оказалось, я, вместо того чтобы сигануть в воду, ошибся направлением и грохнулся прямо на середину моста! Только из-за того, что не туда шагнул – и не попал туда, откуда шел голос. Обидно до чертиков, – с этими словами Кангэцу-кун, как обычно, стал возиться со шнурком своего хаори, улыбаясь себе под нос.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Мэйтэй. – Чудесно! Смотри-ка, как похоже на мою историю. Прямо готовый материал для профессора Джеймса. Представляешь – написать очерк под заголовком «Сенсорная восприимчивость человека» – да это ж будет сенсация в литературных кругах!

– А что с этой госпожой N? – не унимался Мэйтэй.

– Да все хорошо. Пару дней назад я был у них с новогодним визитом – увидел, как она с горничной в воротах в волан играет. Так что, думаю, болезнь уже прошла.

Хозяин все это время хранил задумчивое молчание, но теперь вдруг поднял голову и тихо, с вызовом сказал:

– А у меня тоже было.

– Что у тебя было? – отозвался Мэйтэй, даже не удостоив хозяина особым вниманием.

– У меня тоже… все случилось под самый Новый год.

– Вот уж и впрямь совпадение – что ни рассказ, то конец декабря, – сказал Кангэцу-кун, улыбаясь, хотя из-за застрявшего между передних зубов кусочка рисового пирожного улыбка вышла немного неуклюжей.

– Спорим, у тебя тоже было ровно в тот же день, в тот же час, – вставил Мэйтэй, не упуская случая поддеть.

– Нет, день, похоже, был другой, – возразил хозяин. – Где-то числа двадцатого. Жена говорит: «Вместо новогоднего подарка своди меня послушать Сэтцу-дайдзё». Ну, думаю, можно и сводить. Спрашиваю: «А что сегодня рассказывают?» Говорит: «Унагидани». А я терпеть не могу этот «Унагидани» – ну и сказал, что не пойду. На следующий день она снова с газетой: «Сегодня Хорикава, пойдем?» А «Хорикава» – это ведь одно баловство: только самисэн[25] бренчит, а смысла никакого. Сказал, что лучше не надо. Жена надулась, но отступилась. А на третий день говорит: «Сегодня дают “Сандзюсангэн-до”, я вот Сэтцу-дайдзё именно в “Сандзюсангэн-до” хочу услышать. Даже если тебе не нравится, все равно ведь я слушать буду – так почему бы тебе не пойти со мной?» Тут уже спорить было бесполезно. Отвечаю ей: «Ну ладно, раз тебе так хочется, пойдем. Но ведь это выдающееся выступление, билеты нарасхват – так просто, без подготовки не попасть. В такие места вообще-то ходят через чайный дом: заранее резервируют хорошее место, и только так. А так, как ты предлагаешь, – это же все равно что с улицы на премьеру. Так что, извини, но сегодня не получится». Тогда у нее глаза вспыхнули. «Я же женщина! Откуда мне знать все эти сложные процедуры? Но вот мама Охары и госпожа Кимиё Судзуки – они пошли и все прекрасно услышали, без всяких там резервов. Так что, хоть ты и учитель, не все в этой жизни делается “по правилам”! Ты просто бессердечный!» – и чуть не заплакала. Ладно, думаю, ничего не поделаешь. Сдался. «Хорошо, пусть даже не получится – все равно сходим. Поужинаем и поедем». А она вдруг – резко так, решительно: «Если уж идти, то до четырех надо быть на месте! Нечего тянуть!» Я спрашиваю, почему до четырех. А она: «Так Кимиё Судзуки сказала: кто раньше приходит, тот и попадает – а потом уже места нет». – «То есть если прийти после четырех – уже ни за что не попасть?» – еще раз переспросил я. «Ни за что!» – ответила она как отрезала. И вот тут, – продолжил хозяин, – вы не поверите, начался озноб.

– Это у вашей жены? – уточнил Кангэцу-кун.

– Нет, у меня! Жена хоть бы что, ходит себе бодрая. А я… как дырявый воздушный шарик – раз, и сдулся. Все внутри съежилось, в глазах поплыло – ноги как ватные, и шагу ступить не могу.

– Острый приступ, – вставил Мэйтэй, как бы мимоходом, почти с удовольствием.

– Ай да история, – продолжал хозяин. – Вот уж по-настоящему впросак попал. Жена ведь раз в году чего-то просит – и тут уж хочется пойти навстречу. Ведь обычно только и делаю, что на нее ворчу, не разговариваю, взваливаю все заботы – и по хозяйству, и с детьми. А тут вдруг представился случай – и время есть, и в кошельке деньги завалялись. Хочет – и пусть пойдет. А я… я бы и рад сводить. Но что толку, если знобит так, что не то что в трамвай – со ступенек сойти не могу! И вот думаю: «Бедная она, бедная… как жаль, что все сорвется». И чем больше жалею, тем злее меня лихорадит и тем мутнее в глазах. «Может, – размышляю, – если врача вызвать да лекарство выпить – к четырем оклемаюсь». Позвали доктора Амаки. Ан нет – не повезло: дежурил прошлой ночью, еще не вернулся из университета. Слуга отвечает: «К двум, должно быть, вернется, сразу пришлем». Ну вот – дело плохо. Если бы сейчас хоть миндальной воды достать, глядишь, к четырем бы и встал на ноги. Но, видно, если не везет, так во всем. Только и хочется – увидеть радостную улыбку жены, пусть всего на вечер, а и тут все валится. Жена смотрит с обидой: «Выходит, совсем не сможешь?» Я бодро отвечаю: «Пойду! Обязательно. Вот увидишь – к четырем как новенький стану. А ты пока иди – умойся, переоденься, приготовься». Слова – слова, а на душе тоска. Лихорадка усиливается, голова все кружится. А что, если я не поправлюсь? Вдруг она – женщина нервная – как воспримет? Что, если?.. Нет, думаю, надо заранее ей объяснить. Все может случиться – надо, чтобы была готова. Это ведь мой долг как мужа. Позвал ее в кабинет. И говорю: «Ты ведь слышала западную пословицу: many a slip 'twixt the cup and the lip – между чашей и устами многое может случиться?» Она сразу вскипела: «Вот вы все – по-английски да по-английски! Знаете ведь, что я ничего в этом не понимаю, нарочно дразнитесь. Ну и пожалуйста! Раз так любите английский – надо было не меня брать, а выпускницу миссионерской школы! Никто в жизни не был ко мне так жесток, как вы!» И тут весь мой расчет пошел прахом. А между тем – клянусь вам – я сказал это вовсе не со зла! Только потому, что хотел ей объяснить… Я же любя! Просто… у меня от жара мозги поплыли, и я забыл, что она английского не знает. Да, был не прав. Тут уж не оправдаешься. А тем временем у нее – свои приготовления. Уже вымылась, накрасилась, достала нарядное кимоно, переоделась. Ждет в предвкушении. Я на нервах. Глянул на часы – уже три. Остался час. «Ну что, пора собираться?» – спрашивает, приоткрыв дверь. Неудобно хвалить свою жену, но вот в тот момент она показалась мне красивее всех женщин на свете. Кожа блестит от мыла, черный крепдешин сияет, лицо – наполовину от мыла, наполовину от мечты услышать Сэтцу-дайдзё – прямо светится. Я вдруг подумал: «Нет, что бы ни было, я обязан отвезти ее туда». Только собрался – и тут как раз Амаки-сан пришел. Вот удача! Рассказал ему, как чувствую себя. Он осмотрел меня: язык, пульс, постучал в грудь, потрогал спину, заглянул в глаза, пощупал череп – и надолго задумался. Спрашиваю его: «Что-то опасное?» Тот отвечает, что вряд ли. «Наверное, и на улицу можно выйти?» – «Ну если самочувствие позволит…» А вот самочувствие как раз и подводит… Он предлагает: «Давайте так: дам микстуру и порошок – примите, станет легче». А мне все как-то нехорошо. Он улыбается: «Не беспокойтесь, все поправимо. Только не нервничайте – вот это опасно». Вышел. Уже половина четвертого. Пошлем кухарку за лекарством. Побежала и вернулась – как молния. Без пятнадцати четыре. Успеваем. И вот тут – с без пятнадцати – вдруг, откуда ни возьмись, начинается тошнота. Жена налила мне в чашку микстуру, поставила передо мной. Я – поднял чашку – и в тот же миг: «Буэ-э!» – изнутри поднимается волна протеста. Поставил обратно. «Ну же, пей скорее!» Надо бы – обещал же, как-никак. А то неловко получится. Поднимаю снова – и снова: «Буэ-э!» Так и сижу, то беру, то ставлю, пока, наконец, часы не бьют четыре. Ну, думаю, все. Время пришло. Надо как-то решиться. Поднял чашку – и, друг мой, тут случилось настоящее чудо! С первыми ударами часов – как рукой сняло: тошнота исчезла, и я спокойно выпил все до дна. А уже к десяти минутам пятого – как будто и не болел вовсе. И только тогда я по-настоящему понял, почему Амаки-сана зовут лучшим врачом. Лихорадка? Помутнение? Все, как во сне, исчезло. А я-то думал – не встану! А встал. И был счастлив.

– Так вы все же пошли в Кабуки? – спросил Мэйтэй, глядя с выражением человека, который все еще не может уловить сути.

– Хотелось бы… Но жена же сама сказала, что если к четырем не успеешь, уже не попадешь. Что ж, пришлось отказаться. Вот бы Амаки-сан пришел минут на пятнадцать пораньше – и я бы сдержал слово, и жена была бы довольна. А из-за этих пятнадцати минут… До сих пор как вспомню, так досада берет. Но, с другой стороны, как подумаешь, до чего все дошло – аж страшно становится.

Хозяин, договорив, как будто почувствовал облегчение. Словно выполнил перед слушателями некую обязанность – оправдался, объяснился, восстановил честь.

Кангэцу-кун по привычке хихикнул, показав щербатый зуб:

– Эх, вот уж не повезло!

А Мэйтэй, с самым невинным видом, добавил:

– Жене с таким заботливым мужем – просто несказанно повезло…

Из-за перегородки донесся негромкий, но выразительный кашель. Жена подала голос.

Я спокойно слушал, как эти трое рассказывают свои истории одну за другой, – но ни смешно мне не было, ни грустно. «Люди, – подумал я, – существа, которым, чтобы убить время, остается лишь заставлять свой рот двигаться: смеяться над тем, что не смешно, радоваться тому, что не радует». Что хозяин мой – человек своевольный и узколобый, я знал давно. Но поскольку он обычно скуп на слова, во мне жило смутное чувство: будто в нем есть что-то непонятное, даже немного пугающее. А теперь, послушав этот рассказ, мне вдруг захотелось его презирать. Почему он не мог просто молча выслушать других? Зачем нужно было ввязываться в состязание, не стоящее и выеденного яйца, говорить глупости назло – и чего он этим добился? Неужто так прописано у Эпиктета?

В сущности, и хозяин, и Кангэцу, и Мэйтэй – праздные люди, которые прикидываются стоиками, будто бы отрешенными от мира, как созревшие люфы, развешанные сушиться и свободно колышущиеся на ветру. А на самом деле в них жив мирской дух и страсти никуда не делись. Соперничество, желание перещеголять друг друга – все это мелькает у них даже в самых обыденных разговорах. Сделай еще шаг – и окажется, что эти трое ничем не отличаются от тех обывателей, которых сами же любят поносить. Мне, как коту, за ними наблюдать – только досадовать. Разве что, в отличие от обычных полуученых, в их речах и поступках не чувствуется пошлой вымученности – может, хотя бы в этом у них есть капля достоинства.

Подумав так, я вдруг утратил всякий интерес к болтовне этой троицы и решил навестить Микэко – посмотреть, как она там. Я обошел дом с тыльной стороны, к заднему входу во двор, где жила учительница игры на кото.

Новогодние украшения уже были сняты, ведь прошло десять дней с начала месяца. Но ласковое весеннее солнце, ниспадающее с безоблачного, глубоко-синего неба, освещало весь мир разом – и крошечный сад, меньше тридцати квадратов, сиял тем же живым блеском, как и в первое утро года.

На веранде лежала одна подушка, людей видно не было и все сёдзи были сдвинуты. Видимо, учительница ушла в баню или куда-то еще. Что ж, дома она или нет – неважно. Меня больше всего заботила Микэко: вдруг ей стало хоть немного лучше? С этой мыслью я взобрался прямо грязными лапами на веранду, улегся посреди подушки и почувствовал – как же приятно! Не заметил, как начал дремать, позабыв даже о Микэко. Вдруг – голос из-за сёдзи.

– Спасибо тебе, потрудился. Все готово?

– Да, простите за задержку. Я заходил в мастерскую к буддийскому резчику, как раз успели закончить.

– Ну-ка, покажи. Ах, как красиво вышло. Теперь Микэко может упокоиться с миром. Надеюсь, позолота не осыплется?

– Нет-нет, я уточнил – использовано золото высшего качества, так что, сказали, продержится дольше, чем на надгробье.

– И что насчет имени – «Почтенная кошка, достойная хвалы»… Ты говорил, иероглиф «хвала» пришлось чуть упростить, чтобы он лучше смотрелся?

– Да, мастер изменил несколько черт, сказал, так красивее.

– Ну что же, поднимем табличку на алтарь и зажжем благовония.

Что-то тут неладно. Я приподнялся с подушки – что с Микэко? Почему такой странный разговор?

«Дзинь!» – послышалось оттуда.

– Покойся с миром… Вечная тебе слава, Амида, вечная тебе слава, Амида… – донесся голос учительницы. – Ты тоже поклонись и помолись.

– Покойся с миром… Вечная тебе слава, Амида, вечная тебе слава, Амида… – вторила ей кухарка.

У меня вдруг заколотилось сердце. Я замер, стоя на подушке, как вырезанная из дерева кошка – ни глазом не моргнул.

– Вот уж действительно горькая потеря. Наверное, все началось с простуды…

– Да уж, если бы Амадзаки-сан дал ей лекарство, может, все обошлось бы…

– Ну да, все этот Амадзаки виноват. Он ведь с самого начала относился к Микэко с насмешкой, считал ее ничтожеством.

– Перестань, нехорошо так про людей говорить. Это судьба. У всех своя мера отмерена…

Похоже, Микэко все-таки показывали доктору Амадзаки…

– А по-моему, это из-за учительского кота-бродяги. Он ее выманил на улицу.

– Вот-вот! Эта тварь и сгубила Микэко! Вот и вся правда!

Мне нестерпимо захотелось оправдаться. Но я сдержался. Сейчас нужно терпеть. Я сглотнул, слушая.

Разговор прервался, наступила тишина.

– Жизнь несправедлива… – вздохнула учительница. – Вот такие красавицы, как Микэко, умирают рано, а безобразные бродячие коты все живут да шкодят.

– Истинная правда, – поддакнула кухарка. – Такую милашку, как Микэко, днем с огнем не сыщешь – ни за что.

Она говорила о Микэко словно о человеке. Видно, в голове у нее кошки и люди – одно и то же племя. Впрочем, если вспомнить ее лицо – в нем и вправду есть что-то кошачье.

– Если бы вместо Микэко…

– Если бы тот учительский бродяга отбросил лапы – было бы как по заказу, – пробурчала кухарка.

Как по заказу, говоришь? Нет, уж это чересчур. Я пока что не умирал, так что не могу точно сказать – хорошо это или плохо, но как вспомню недавний случай, так в дрожь бросает. Я, замерзнув, залез в кувшин с углями. Наша кухарка, даже не заметив меня, взяла да накрыла его крышкой. Каково мне было внутри – не передать. Широ потом объяснил, что если бы это длилось еще чуть-чуть дольше – я бы умер. Если бы ради Микэко мне пришлось принять ее участь – может, я бы не возражал. Но если смерть всегда такая – мучительная, душащая, – то увольте. Ни за кого умирать не хочется.

– За нее помолились, даже дали посмертное имя. Так что теперь у нее, наверное, нет причин тосковать.

– Ну да, конечно. Настоящее везение. Хотя… лучше бы монах прочел молитву не так быстро.

– Я даже спросила: «Как же так быстро закончили?» – а он и отвечает: «Да я, мол, взял самое действенное, коротенько. Для кошки и этого хватит – в Чистую Землю войдет без проблем».

– Вот как… А этот бродяга, конечно…

Бродяга, бродяга – сколько ни говорю, что у меня нет имени, она все твердит: бродяга, бродяга… Нахалка.

– Слишком уж велик его грех, – продолжала кухарка. – Сколько ни читай над ним священные сутры – все равно не упокоится.

Сколько раз после этого она еще повторила слово «бродяга» – я и сам не знаю. Я не стал дослушивать эту бесконечную болтовню: соскользнул с подушки, спрыгнул с веранды и – весь встопорщенный, с волосками дыбом – встряхнулся изо всей силы. С тех пор я больше ни разу не приближался к дому учительницы игры на кото. Думаю, теперь по ней тоже читают молитвы где-нибудь в Гэккэй-дзи – такие же короткие, какие она заказывала для других.

В последнее время у меня нет ни малейшего желания куда-либо выходить. Кажется, весь этот мир стал каким-то вялым, ленивым, серым. Я превратился в праздного, апатичного кота – не уступающего по расхлябанности даже своему хозяину. И теперь, когда люди говорят, что он замкнулся в кабинете из-за разбитого сердца, я больше не думаю, что это преувеличение. Мышей я так и не поймал ни разу. Кухарка однажды предложила выгнать меня из дома, и в чем-то она была права. Но хозяин знает, что я не какой-то там обычный кот – и благодаря этому я до сих пор валяюсь тут без дела, живу и ночую под его крышей. За это я ему действительно благодарен и, не колеблясь, выражаю свое почтение: у него, по крайней мере, хватило ума разглядеть мою ценность. Что до кухарки, то ее злоба и жестокость меня не обижают. Она просто не знает, кто я такой. Но придет день – и тогда явится Хидари Дзингоро и вырежет мое изображение на столбе храмовых врат, а японский Стейнлен возьмется писать мой портрет на холсте. И вот тогда эти олухи наконец-то устыдятся своей слепоты.

Микэко умерла. Без нее стало немного тоскливо, а с Куро мы так и не смогли найти общий язык. Благо знакомство с людьми скрашивает мою скуку. Недавно вот появился один господин, который в письме попросил хозяина выслать мою фотографию. А на днях кто-то прислал для меня знаменитые кибиданго[26] из Окаямы. И чем больше признания я получаю, тем чаще забываю, кем являюсь на самом деле. Все чаще мне кажется, что мой облик незаметно для меня самого приближается к человеческому. Меня уже не так прельщает идея созвать моих сородичей на борьбу против превосходства двуногих господ. Более того, иногда мне даже кажется, что я уже стал полноценным членом человеческого общества, а значит, могу быть спокоен за свое будущее. Отнюдь не хочу сказать, что презираю своих собратьев, просто я хочу спокойствия и стабильности там, где меня понимают и принимают. Обидно, когда это желание называют сменой взглядов, лицемерием или предательством. А существует множество упрямых и мелочных людей, которым только дай кого-нибудь побранить. Не могу же я просто взять и изменить свои повадки, заботясь только о том, что произошло с Микэко, или переживая об общении с Куро. Мне хотелось бы с достоинством, равным людскому, оценивать мысли и поступки моих сородичей. И, наверное, это не так уж и трудно.

Только вот обидно очень, что, несмотря на всю мою проницательность, хозяин видит во мне только котенка, свернутого клубочком: съел мои кибиданго, как свои собственные, и слова не сказал. За фотографии он тоже, кажется, еще не принимался. На это я, конечно, всегда рад пожаловаться, но, что ни говори, все-таки хозяин есть хозяин, а я – это я. И наши взгляды на жизнь естественным образом разнятся – тут уж ничего не поделать.

Поскольку я почти окончательно стал человеком, описывать поведение кошек, с которыми я не общаюсь, мне весьма сложно. Так что с вашего разрешения я ограничусь описанием лишь таких господ, как Мэйтэй и Кангэцу.

Сегодня воскресенье, на улице стоит чудесная погода. Хозяин, вяло выбравшись из кабинета, разложил рядом со мной кисточку с чернильницей и стопку разлинованной бумаги, а сам улегся на живот и принялся усердно мурлыкать себе под нос. «Видимо, он собирается сочинить что-то и в раздумьях издает такие таинственные звуки», – подумал я и начал наблюдать за ним с интересом.

Спустя некоторое время он вывел жирными чертами: «Воскурю благовония». Неужели начало рассказа? Или даже хокку? Только я подумал, что написанное звучит уж слишком хорошо для хозяина, как он, оставив эту надпись, с новой строки стремительно вывел кистью: «Напишу-ка сначала о Тэннэн Кодзи»[27]. И вдруг кисть остановилась и застыла. Хозяин качал головой вправо и влево, однако, видимо, дельных мыслей так и не приходило, и теперь он сунул кончик кисточки себе в рот. От туши его губы почернели. Затем под написанным он вывел небольшой кружок, внутри поставил две точки – глаза, по центру нарисовал широкие ноздри и горизонтальной линией обозначил рот. Это уже не могло быть ни прозой и ни поэзией. Похоже, хозяин и сам потерял всякий интерес к своему занятию, поэтому быстрыми движениями зачеркнул рожицу. И тут же снова начал писать со следующей строки. Видимо, ему казалось: начни писать с новой строки – слова польются рекой. Наконец он одним движением вывел:

«Тэннэн Кодзи – человек, который изучает воздушное пространство, читает “Лунь юй”[28] и с соплями под носом пожирает печеный батат»[29]. С разговорными словами получилось как-то небрежно. Потом хозяин прочитал написанное вслух и неестественно громко рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Ну и потеха! – Но тут же заметил: – Хотя «с соплями под носом» – это, пожалуй, уже чересчур, уберу-ка их, – и вычеркнул эту фразу. Одной линии здесь было бы достаточно, но он провел еще одну, а потом еще – получились аккуратные параллели. Он чертил их одну за другой, не обращая внимания, что задевает другую строку. На восьмой он понял, что следующая фраза у него не выходит, откинул кисточку и принялся накручивать свои усы. Он теребил их так грозно и яростно, будто от одного вида новая строчка должна была испугаться и прийти ему в голову, тянул их то вверх, то вниз.

В этот момент из гостиной вышла хозяйка и уселась прямо перед самым носом мужа.

– Послушайте, – позвала она.

– Что? – Голос хозяина казался гонгом, бьющим под водой. Такой тон ей явно не пришелся по вкусу, и она повторила:

– Послушайте…

– Ну чего тебе? – Теперь хозяин засунул в нос большой и указательный пальцы и с силой выдернул оттуда волосок.

– В этом месяце немного не хватает…

– Не может быть. С доктором за лекарства я рассчитался, в книжный еще в прошлом месяце занес. Должно было что-то остаться! – ответил он, глядя на только что вырванный волосок с таким восхищением, будто перед ним было одно из чудес света.

– Но ведь вы же не кушаете рис, а предпочитаете употреблять белый хлеб, да еще и с вареньем.

– Я и раньше съедал по несколько банок варенья.

– А в этом месяце вышло целых восемь!

– Восемь? Не припомню, чтобы ел столько.

– Не вы один. Дети же тоже его едят.

– Неважно! Все равно оно стоит не больше пяти-шести иен.

С невозмутимым видом хозяин принялся аккуратно один за другим втыкать выдернутые из носа волоски в бумагу. Они у него толстые и увесистые, поэтому стояли, не падая, как иголки. Одухотворенный, будто только что совершил небывалое открытие, хозяин подул на них. Но они так и остались стоять, словно проросли корнями в бумаге.

– Вот упрямцы. – Он снова подул со всей силы.

– Не только варенье, – продолжала жена, – есть же и другие необходимые продукты. – От возмущения ее щеки покраснели.

– Ну да, наверное, – отмахнулся хозяин. Он вновь засунул пальцы в нос и резко вырвал волоски. Среди рыжих, черных и смешанных ему попался один абсолютно белый. Хозяин уставился на него с удивленным видом, как на реликвию, и, зажав между пальцами, поднес к лицу хозяйки. Она скривилась и оттолкнула его руку.

– Фу, гадость какая!

– Да посмотри! – воскликнул хозяин в восхищении. – Это же седой волос из носа!

Тут жена, не выдержав, со смехом поспешила вернуться в гостиную. Экономические вопросы ее, видимо, больше не беспокоили. А хозяин снова принялся за своего Тэннэн Кодзи.

Прогнав супругу с помощью волоска из носа, он, казалось бы, наконец почувствовал облегчение и снова принялся за дело. С каждым вырванным волоском он спешил что-нибудь написать, но кисть упорно не желала подчиняться.

– «…пожирает печеный батат» – тоже лишнее, придется вычеркнуть, – и зачеркнул. – «Воскурю благовония» здесь тоже как-то неожиданно, это тоже уберу, – без сожалений раскритиковал он собственную работу. В результате от всей писанины осталась одна-единственная фраза:

«Слишком уж коротко выходит, – подумал хозяин. – Ах, как надоело с ним возиться. Не буду писать рассказ, пусть будет эпитафия». Помахав кистью в воздухе, он начал выводить орхидею в верхней части листа – жалкое подобие рисунка на полях. И от слов не осталось ни единого иероглифа.

Затем он перевернул лист и написал что-то очень двусмысленное:

Что это значило – одному Богу известно.

И пока хозяин составлял цепочку из бессмысленных слов, нежданно-негаданно, как и всегда, в комнату заявился Мэйтэй.

Он вообще, кажется, не видит разницы между своим домом и чужим – входит нагло, без стука, как к себе. И притом не всегда через парадную: иной раз может забежать на чай и через черный ход. Такой вот он человек: стыд, приличие, скромность и благодарность, видимо, потерял еще при рождении.

Не успев присесть, Мэйтэй спросил с порога:

– Опять, наверное, твой гигант Гравитация?

– Ну я ведь не только про него пишу. Сейчас вот сочиняю эпитафию для Тэннэн Кодзи, – с важностью ответил хозяин.

– Тэннэн Кодзи?.. Опять какое-нибудь посмертное имя вроде Гудзэн Додзи?[31] – как всегда наобум спросил Мэйтэй.

– А такое существует?

– Думаю, нет. Просто сначала подумал, что ты имел в виду что-то вроде него.

– Ну вот о Гудзэн Додзи я ничего не слышал, а вот ты Тэннэн Кодзи знаешь.

– Кто это, интересно, называет себя Тэннэн Кодзи?

– Помнишь Соросаки? После окончания университета он поступил в аспирантуру и занялся исследованием по теории пространства. Да так увлекся, что в итоге умер от перитонита. А Соросаки, между прочим, был моим близким другом.

– Ну друг и друг, чего же здесь плохого. Но почему же его обозвали Тэннэн Кодзи? Чьих это рук дело?

– Моих. Я дал ему это имя. Мне оно больше нравится, чем другие буддийские имена, не такое пошлое, – похвастался хозяин, словно имя «Тэннэн Кодзи» было вершиной элегантности.

– Ну, давай покажи эту свою эпитафию, – засмеялся Мэйтэй и взял в руки исписанный лист бумаги. – Так, что тут у нас? «Рожденный в пространстве, изучающий пространство и умерший в пространстве; ах, пустынный и пространственный Тэннэн Кодзи!» – прочитал Мэйтэй громким голосом. – Знаешь, звучит неплохо. Для Тэннэн Кодзи самое то.

– Правда ведь хорошо? – Лицо хозяина засветилось от счастья.

– Высечь бы эту эпитафию на камне, что используют для маринования редьки, закинуть за главный храм да оставить его там, пусть лежит, чтобы иногда люди поднимали его для измерения силы. И красиво, и, глядишь, Тэннэн Кодзи упокоится с миром.

– Я тоже подумываю так сделать, – ответил хозяин вполне серьезно. И потом добавил: – Извини, я отлучусь ненадолго, скоро вернусь к тебе. А пока поиграй с котом или еще что, – и, не дождавшись ответа Мэйтэя, вдруг поднялся и вышел из комнаты.

Волею судьбы мне было поручено развлекать Мэйтэя, так что, если я не хотел показаться неприветливым, пришлось расточать свои кошачьи ласки. Вежливо мяукнув, я ловко взобрался на колени к гостю. Тогда Мэйтэй грубо схватил меня за загривок, так что мои лапы повисли в воздухе.

– Эх-е, какой ты стал упитанный. Так-так, – сказал он, рассматривая меня. – А задние лапы-то повисли! Не похоже, что мышей ловишь. Что, госпожа, ловит ваш кот мышей? – окликнул он хозяйку из соседней комнаты. Видимо, моего общества ему оказалось мало.

– Да каких там мышей? Ему разве что дзони наесться да поплясать, – ответила она, сразу припомнив мои старые грешки.

Из-за ее слов и воздушной акробатики, которой я был вынужден заниматься, вися в руке гостя, я почувствовал себя несколько неловко. Но Мэйтэй и не думал меня отпускать.

– То-то же! На морде написано, что он танцор. Хозяйка, кот ваш – еще тот хитрюга. Он же вылитый Нэкомата[32] из старых книжек с картинками! – ухмыльнулся своей манере Мэйтэй, настойчиво продолжая обращаться к хозяйке.

Та с заметным раздражением отложила шитье и вышла в гостиную.

– Вы, наверное, уже заскучали? Он скоро вернется. – Хозяйка подлила чаю в чашку и поставила ее перед Мэйтэем.

– Куда же он, интересно, пошел?

– Даже не знаю, он всегда уходит без предупреждения. Может, к врачу.

– К Амаки-сану, да? Попадаются же ему такие вот больные. Бедный Амаки-сан!

– Ага, – нехотя ответила хозяйка. Мэйтэй же совсем не обращал внимания на ее настроение.

– Как он себя чувствует последнее время? С желудком хоть немного получше?

– Не знаю, лучше или хуже. Можно сколько угодно обращаться к Амаки-сану, но столько варенья есть – ни один желудок не вылечишь, – сдержанно излила свое недавнее раздражение хозяйка.

– Неужели так много? Ну как ребенок, честное слово, – удивился Мэйтэй.

– Не только варенье, теперь еще и редькой тертой слишком увлекается – говорит, помогает от несварения.

– Неужели?! – воскликнул Мэйтэй.

– Он в газете вычитал, что в тертой редьке содержится амилаза, вот и ест теперь.

– Вот как! Значит, пытается редькой компенсировать вред от варенья. Как продуманно! Ха-ха-ха. – Жалобы хозяйки рассмешили Мэйтэя.

– А недавно он даже малышке скормил… – начала она.

– Варенье?

– Да нет, редьку тертую… Представляете? Говорит, малышка, подойди-ка, отец тебя угостит вкусным. Хоть раз, думаю, приласкает ребенка, а он такую глупость вытворил. А пару дней назад он как взял среднюю дочку на руки да и посадил прямо на шкаф…

– Какой же в этом смысл?

О чем бы ни зашла речь, Мэйтэй всегда стремился найти тайный смысл, будто все происходящее должно было быть всегда продумано до мелочей.

– А никакого. Он просто сказал ей: «Попробуй-ка спрыгнуть отсюда». А ведь девочке-то едва четыре стукнуло. Разве способна она на такие шалости?

– Да уж, смысла здесь немного. Но знаете, все же он человек добрый, без злобы.

– Еще бы он был злой – я бы не стерпела! – горячо выпалила хозяйка.

– Ну, ну, зачем же так шуметь, – в своей веселой манере Мэйтэй принялся за нравоучения, настолько несвойственные ему, – Хорошо жить без скандалов, правда? А Кусями-кун – человек скромный, в одежде неприхотливый, в загулы не уходит, словом, примерный семьянин.

– И все же вы сильно заблуждаетесь…

– Что, чем-то втайне увлекается? Ну в современном мире скрытность – это нормально… – беззаботно ответил Мэйтэй.

– Да нет, не замечала за ним особой распущенности. Только книжки свои бесполезные покупает, даже не читает их. И ладно бы с умом покупал только необходимые – так нет, он пойдет в «Марудзэн», когда ему вздумается, притащит несколько томов домой, а под конец месяца, когда придут счета, делает невинное лицо. В конце прошлого года столько долгов накопилось – уму непостижимо.

– Ну и пускай покупает! А когда придут за деньгами, вы скажите, что скоро заплатите, так они и уйдут.

– Но не получится же вечно так тянуть! – разочарованно продолжала хозяйка.

– Ну тогда расскажите мужу, что вас беспокоит, и попросите сократить расходы на литературу.

– Даже если и скажу, думаете, он станет слушать? Вот недавно заявил: «Ну какая из тебя жена ученого! Ничуть не ценишь книги! Послушай-ка, расскажу, что однажды случилось в Древнем Риме – хоть что-то знать будешь».

– Ого! Интересно! Ну-ка, ну-ка, и что же случилось? – оживился Мэйтэй, ведомый скорее любопытством, чем сочувствием.

– Говорит, будто был в Древнем Риме какой-то царь… как же его… Тарукин, кажется…

– Тарукин? Звучит как-то странно.

– Я эти заморские имена сложные все равно не запоминаю! В общем, он был седьмым по счету.

– Седьмой Тарукин, значит… очень странно. Ну и что же стало с этим Седьмым Тарукином?

– Ну вот, и вы туда же, насмехаетесь надо мной. Если уж знаете – могли бы просто объяснить, а не дразниться! Злой вы человек! – в сердцах накинулась она на Мэйтэя.

– С чего вы взяли, что я вздумал насмехаться над вами – не настолько я злой, чтобы заниматься подобным. Просто мне показалось, что Седьмой Тарукин – звучит как-то странно… Минутку. Э-э-э, седьмой римский царь, да? Точно не помню, но, кажется, его звали Тарквиний Гордый. Ну да ладно. Так что же, говорите, там произошло с этим царем?

– Как-то раз к нему пришла женщина с девятью книгами и предложила купить их у нее.

– Так, и?

– Когда царь спросил, сколько они стоят, женщина назвала какую-то неприлично высокую цену. «Это же очень дорого, – сказал царь, – может, уступишь немного?» Женщина тут же взяла три книги из девяти и вдруг бросила их в огонь.

– Жалко.

– А в тех книгах, говорят, были написаны то ли пророчества, то ли еще что-то, чего нигде больше не найти.

– Да вы что?

– Ну и тогда царь подумал, что, раз книг осталось шесть, цена будет меньше, и снова спросил, почем теперь книги. А она ему в ответ: «Цена та же, что и прежде, – говорит, – ни гроша не уступлю». Царь возмутился: «Это же грабеж!», а женщина взяла и бросила в огонь еще три книги. Царя, видимо, не оставляла мысль об этих книгах, и он спросил, за сколько же она продаст оставшиеся три. «За ту же цену, за которую продавала девять», – ответила женщина. Девять книг сначала превратились в шесть, а потом – в три, но цена не уменьшилась ни на рин. Царь подумал, что если продолжит торговаться, то и оставшиеся три полетят в огонь. В конце концов он решился купить три уцелевшие книги за большую сумму. Муж изо всех сил объяснял мне, потом спросил: «Ну как, поняла теперь, в чем ценность книг?» А я так и не поняла.

Высказавшись, хозяйка явно ждала от гостя вразумительного ответа. Однако даже такой умник, как Мэйтэй, выглядел слегка растерянным. Он достал из рукава своего кимоно носовой платок и принялся дразнить им меня, но тут его словно осенило:

– Однако, госпожа, – громко начал отвечать Мэйтэй, – ведь вашего мужа потому и называют ученым, что он скупает книги без разбору и захламляет ими весь дом. Недавно как раз читал один литературный журнал, в котором писали о Кусями-куне.

– Правда? – спросила хозяйка, резко повернувшись к Мэйтэю. Видимо, ей все-таки небезразлично, что говорят о ее муже. Супруги как-никак. – И что там было написано?

– Да всего пара строчек. Пишут, что слог Кусями-куна льется, «словно облака плывут по небу и вода течет по рекам».

– И все? – чуть улыбнулась хозяйка.

– Дальше было так: «Только кажется, что поймешь основную мысль, как она тут же исчезает».

Лицо хозяйки в этот момент выглядело странно.

– Значит, хвалили его? – спросила она обеспокоенно.

– Ну, вероятно, хвалили, – с невозмутимым видом ответил Мэйтэй и снова принялся водить своим платком у меня перед носом.

– Ну, если книги нужны ему для дела, то что поделаешь. Но все же он слишком эксцентричен.

«Ага, теперь решила зайти с этой стороны», – подумал Мэйтэй, но вслух ответил уклончиво: и хозяйку не хотел обидеть, и друга думал оправдать:

– Он и правда слегка чудаковат, но ведь люди науки все такие.

– Вот недавно, – продолжала хозяйка, – он вернулся из школы и сказал, что ему надо куда-то еще, поэтому переодеваться бессмысленно. И, представляете, сел в своем пальто на стол. А поднос поставил на решетку для котацу – помню, в тот момент сидела с миской риса в руках и думала: «Какой же чудной!»

– Он, наверное, был очень похож на воина, осматривающего отрубленную голову врага![33] Только в модном пальто. Но именно в этом и есть вся суть Кусями-куна – во всяком случае, он незауряден, – Мэйтэй изо всех сил пытался выгородить своего друга.

– Заурядный или нет – мне, женщине, судить трудно. Но что ни говори, его поведение переходит всякие границы!

– Заурядность хуже всего, – продолжал Мэйтэй.

Однако хозяйку явно не удовлетворил его ответ, и она, переменившись в лице, серьезно спросила:

– Вот вы все твердите: «заурядность, заурядность», но что, в конце концов, значит, по-вашему, эта заурядность?

– Заурядность? Это… ну… это немного трудно объяснить…

– Раз уж это что-то настолько расплывчатое, тогда, может, оно не так уж плохо? – Женская логика загнала Мэйтэя в угол.

– Оно вовсе не расплывчато! Я прекрасно понимаю, что это такое, – просто трудно объяснить словами.

– Тем не менее вы называете заурядным все, что вам не нравится. – Сама того не осознавая, хозяйка случайно попала в самую точку.

Тут и Мэйтэй понял, что оказался прижатым к стенке и придется обойтись заурядными методами.

– Послушайте, госпожа, заурядными можно назвать, скажем, тех людей, которым «еще нет двадцати восьми – двадцати девяти», и они сначала «молча поваляются в раздумьях», а «как наступит солнечный день – так тут же схватят флягу из тыквы-горлянки и отправятся гулять по набережной Сумида».

– А что, такие бывают? – Хозяйка отвечала из вежливости, не совсем понимая объяснения Мэйтэя. – Вы меня запутали, я ничего не поняла, – сдалась она в конце концов.

– Тогда вот так: представьте, что вы берете туловище Бакина[34] и приставляете к нему голову месье Пенденниса[35], а потом посылаете всю эту конструкцию в Европу на год-другой…

– И тогда получится заурядность?

На это Мэйтэй не ответил, лишь рассмеялся:

– А можно ведь и проще: возьмите ученика средней школы, прибавьте к нему продавца из универмага «Сирокия», разделите на два и получите образец заурядности.

– Неужели? – переспросила хозяйка, недоверчиво покачав головой. – Видимо, она все еще не могла постигнуть суть того, что объяснял ее гость.

– Ты все еще тут? – спросил хозяин, входя в гостиную, и уселся рядом с Мэйтэем. Никто не заметил, как он вернулся.

– Откуда такая грубость? – возразила хозяйка. – Вы же сами сказали: «Я скоро вернусь, подожди, пожалуйста». Вот он всегда так, – обратилась она к Мэйтэю.

– Пока тебя не было, я услышал о тебе, пожалуй, все возможные анекдоты.

– Женщинам лишь бы поболтать. Людям не мешало бы поучиться молчанию хотя бы у моего кота, – он ласково погладил меня по голове.

– Говорят, ты как-то дал ребенку отведать тертой редьки.

– Хе, – усмехнулся хозяин, – нынче даже младенцы умные. Только спроси: «Малышка, где горько?» – так она язык высовывает. Чудно!

– Да ты прямо собаку дрессируешь! Жестоко. Кстати, разве Кангэцу еще не должен был прийти?

– Кангэцу? – переспросил хозяин, нахмурившись.

– Конечно должен. Я же послал ему открытку – велел быть у тебя дома к часу дня.

– Вот уж кто не спрашивает чужого согласия – все решаешь, как тебе вздумается. И для чего тебе нужно было звать Кангэцу?

– Да не моя это идея. Он сам захотел. Видишь ли, Кангэцу-сенсей собирается выступать с докладом в Обществе физиков и попросил меня помочь ему. Ну я подумал: «Отличная возможность – пусть и Кусями-кун послушает». Потому я и назначил встречу здесь… У тебя же все равно куча времени, было бы в самый раз… Он особо не помешает, так что можно и послушать, – на одном дыхании произнес Мэйтэй.

Хозяин явно был возмущен, что кто-то так бесцеремонно распоряжается его личным пространством.

– Не смыслю ничего в физических докладах, – недовольно отозвался он.

– Да он не будет рассказывать про магниты для форсунок или другие сухие вещи. Тема-то из ряда вон: «Механика повешения». Ради такого ведь стоит послушать.

– Ну тебе, может, и не помешало бы, ты же сам однажды пытался повеситься, а вот я…

– Не думал, что человек, которого бросает в озноб от одного упоминания театра «Кабуки», придет к выводу, что он не в состоянии послушать доклад, – иронично заметил Мэйтэй. Хозяйка негромко рассмеялась и, взглянув на мужа, ушла в другую комнату. Хозяин молча продолжал гладить меня по голове и на этот раз – с особой нежностью и трепетом.

Примерно через семь минут, как и было условлено, явился Кангэцу-кун. Ради вечернего доклада он надел, что редко случается, фрак с белоснежным накрахмаленным воротничком. Выглядел он как минимум на двадцать процентов импозантнее обычного.

– Прошу прощения за небольшое опоздание, – спокойно поприветствовал он хозяина и Мэйтэя.

– Мы тебя уже заждались. Ну что, начнем? – спросил Мэйтэй, обратившись к хозяину. Тому деваться было некуда, он нехотя пробурчал:

– Угу…

Но Кангэцу-кун не спешил.

– Не позволите ли стакан воды? – сказал он.

– Ого, все по полной программе, – рассмеялся Мэйтэй. – Чего доброго, потом еще попросит аплодисментов!

Кангэцу-кун достал из внутреннего кармана рукопись и, медленно развернув ее, с достоинством начал:

– Это пока лишь репетиция, так что попрошу вас не скупиться на критику. Итак, казнь преступника через повешение – это метод, который был преимущественно распространен среди англосаксонских народов, но, если заглянуть в более древние времена, повешение повсеместно применялось как способ самоубийства. Считается, что у евреев, например, существовал обычай забрасывать преступника камнями. Если обратиться к Ветхому Завету, то слово «повешение» означает «подвесить труп преступника, чтобы он стал добычей зверей или хищных птиц». По данным Геродота, выставление трупов на улице ночью у евреев считалось крайне неприемлемым еще со времен ухода из Египта. Египтяне же, напротив, отрубали преступникам головы и, прибив обезглавленный труп к кресту, выставляли его на позор в течение всей ночи. Тем временем персы…

– Слушай, Кангэцу, – перебил его Мэйтэй, – ты как-то отклоняешься от темы повешения, так должно быть?

– Я сейчас как раз подхожу к основной части. Прошу вас еще немного потерпеть… Итак, расскажу, как же поступали персы. По всей видимости, они также прибегали к распятию в качестве наказания. Однако пока не представляется точным, прибивали ли они преступника еще живым или уже после смерти…

– Ну и хорошо, что неизвестно, – хозяин зевнул от скуки.

– Я хотел бы рассказать вам еще много о чем, но не смею вас больше удерживать…

– Не «удерживать», а «задерживать» – естественнее звучит. Правда, Кусями-кун? – снова придрался Мэйтэй.

– Да хоть так, хоть эдак – все одно и то же, – отозвался хозяин без особого интереса.

– Итак, перейдем наконец к основной теме, суть которой я и хотел вам поведать.

– «Поведать» – это что-то из лексикона проповедников. Хотелось бы, чтобы докладчик подбирал более высокопарные слова, – опять вмешался Мэйтэй.

– Если «поведать» звучит непристойно, то как же, по-вашему, лучше сказать? – с легким раздражением спросил Кангэцу-кун.

Чтобы как-то вывести беседу из тупика, хозяин поспешил вмешаться:

– Не знаю, зачем Мэйтэй тут: слушать или только критиковать. Кангэцу-кун, не обращай внимания на этого зеваку, продолжай.

– «С раздражением поведал он про иву…» – как всегда неожиданно высказался Мэйтэй.

Кангэцу-кун невольно прыснул от смеха.

– Реальное применение повешения в качестве наказания, согласно моим изысканиям, впервые встречается в двадцать второй песне «Одиссеи». Точнее, речь идет о тех строках, где Телемах повесил двенадцать рабынь Пенелопы. Я мог бы даже зачитать для вас оригинал этой строки на древнегреческом, но, пожалуй, это будет выглядеть слегка нескромно, так что, с вашего позволения, я воздержусь. Можете ознакомиться с этим местом с четыреста шестьдесят пятой строки по четыреста семьдесят третью – вы сами все поймете.

– Лучше не упоминать про древнегреческий. А то звучит так, будто ты действительно кичишься своими знаниями. Верно говорю, Кусями-кун?

– Здесь я согласен. Куда приятнее, когда человек не пытается хвастать. – Хозяин внезапно поддержал точку зрения Мэйтэя.

На самом деле никто из них двоих не знал древнегреческого.

– В таком случае вечером я опущу эти слова и поведаю о… Точнее, расскажу… Расскажу о следующем. Если представить сейчас повешение тех времен, то можно выделить два метода его исполнения. Первый – это когда Телемах с помощью Евмея и Филойтия привязывал один конец веревки к столбу, а на самой веревке в нескольких местах завязывал узлы, создавая петли. Далее в эти петли он поочередно просовывал головы женщин, а другой конец резко затягивал – и женщины повисали.

– Иными словами, они висели на веревке как рубашки в европейской прачечной.

– Все верно. А второй способ заключается в следующем: один конец веревки по-прежнему крепился на столбе, а другой сначала подвешивался высоко под потолок. С этой натянутой веревки свисали другие веревки, и на каждой из них были завязаны петли. Туда просовывали головы женщин, а потом просто выбивали подставку у них из-под ног. Вот и все устройство.

– То есть это похоже на веревочную гирлянду, на концах которой висят круглые бумажные фонари.

– Что ж, круглых фонарей я, признаться, никогда не видел, так что с уверенностью утверждать не берусь. Но если они существуют – то, вероятно, и правда, похожи… А теперь попытаемся доказать, что первый способ, как бы правдоподобно он ни выглядел, невозможен с точки зрения законов механики.

– Занятно, – сказал Мэйтэй.

– Да, занятно, – охотно согласился хозяин.

– Итак, прежде всего, допустим, что женщины подвешены на одинаковом расстоянии друг от друга. Далее предположим, что веревка, соединяющая шеи двух самых низко расположенных женщин, натянута горизонтально. Тогда пусть α₁, α₂, …, α₆ – это углы, которые веревка образует с линией горизонта, а T₁, T₂, …, T₆ – силы, действующие на каждую из частей веревки. Через T₇ = X обозначим силу, приложенную к самому низкому участку веревки. W, разумеется, – это вес женщин, запомните это, пожалуйста. На данном этапе все ли понятно?

Переглянувшись, Мэйтэй с хозяином ответили:

– В общих чертах.

Однако их слова были только личным мнением и не означали, что другие слушатели ответят так же.

– Теперь, согласно теории равновесия в многоугольниках, которая вам хорошо известна, получаем двенадцать уравнений следующего вида:

– А что так много уравнений? – грубо прервал докладчика хозяин.

Кангэцу-кун поник и с горьким сожалением произнес:

– Но ведь в этих уравнениях как раз и кроется суть всей моей лекции…

– Раз в них вся суть, может, оставим их на потом? – Мэйтэю тоже, кажется, было немного неловко.

– Если сократить их, то все мое сложное исследование механики пойдет насмарку…

– Не церемонься, сокращай смелее, – хладнокровно заявил хозяин.

– Что ж, раз вы так говорите, придется сократить, хоть и не хочется.

– Вот и славно. – С этими словами Мэйтэй некстати захлопал в ладоши.

– Теперь перейдем к Англии. В эпосе «Беовульф» упоминается виселица – так называемая галга, – что, очевидно, свидетельствует о том, что казнь через повешение практиковалась уже в те времена. По мнению Блэкстона, если осужденный на повешение по каким-то причинам не умрет сразу, его должны подвергнуть казни повторно. Но, как ни странно, в «Видении о Петре Пахаре» есть такие слова: «Каким бы ни был злодей, по закону его не могут повесить дважды». Что из этого правда, я не знаю, однако существуют примеры, когда люди не умирают после первой попытки. В 1786 году произошел известный случай с попыткой повешения преступника по имени Фицджеральд. По странному стечению обстоятельств при первой попытке, когда подставку выбили у него из-под ног, веревка на его шее внезапно порвалась. При повторном повешении веревка оказалась слишком длинной, ноги преступника доставали до земли, поэтому он, конечно, не умер. И только на третий раз, уже с помощью зрителей, удалось довести наказание до конца.

– Ну дают! – воскликнул Мэйтэй, явно приободрившись.

– И правда, никак не мог умереть, – подхватил хозяин.

– Еще один интересный факт: говорят, что после повешения рост человека увеличивается примерно на один сун[36]. Кстати, доказано врачами.

– Что-то новенькое. Кусями-кун, – повернулся Мэйтэй к хозяину, – может, тебе тоже стоит попробовать – вдруг вытянешься на сун и станешь одного роста с остальными людьми?

Хозяин внезапно с серьезным видом спросил:

– Кангэцу-кун, а может, действительно были случаи, когда люди, оставшиеся в живых после повешения, вырастали на сун?

– Вряд ли, – поспешил ответить Кангэцу-кун. – Рост подвешенного увеличивается из-за растяжения спинного мозга. Проще говоря, позвоночник не растет, а повреждается.

– Ну тогда лучше и не пробовать, – вздохнул хозяин, отказываясь от этой идеи.

Тексту доклада не было конца. Кангэцу-кун собирался даже затронуть физиологические процессы, которые происходят при повешении, но Мэйтэй все время лез со своими дурацкими фразами, а хозяин то и дело громко зевал. В итоге доклад был прерван на полуслове, и Кангэцу-кун ушел домой. Я и знать не знаю, как именно он вел себя и что в итоге говорил тем вечером, поскольку меня там не было.

Два-три дня прошли без всяких происшествий. Но однажды днем, около двух часов, опять заявился Мэйтэй, как обычно легкомысленно и праздно, словно ребенок. Не успел он сесть, как вдруг начал с таким видом, будто собирался сообщить как минимум о падении Порт-Артура:

– Эй, слышал об «инциденте в Таканаве» Оти Тофу?

– Не слышал. Не видел его в последнее время, – ответил хозяин угрюмо.

– Я, вообще-то, сегодня, несмотря на свою занятость, специально нашел время, чтобы прийти к тебе и рассказать о злоключениях Тофу.

– Опять ты льстишь себе. Ты, друг мой, сущий беззаконник.

– Ха-ха-ха! Не «беззаконник», а скорее «бесстыдник», – поправил Мэйтэй. – Тут уж существенное различие: затронута моя честь.

– Все одно и то же, – буркнул хозяин. Настоящее воплощение Тэннэн Кодзи!

– В прошлое воскресенье, говорят, Тофу отправился в Таканаву, в храм Сэнгакудзи. И зачем только, в такую стужу! Да и вообще нынче, пожалуй, уж странно – идти в Сэнгакудзи. Будто он совсем не знает Токио, как какой-нибудь приезжий.

– Да это дело самого Тофу. У тебя нет права удерживать его.

– Верно, у меня нет права вмешиваться в его дела. Права тут вовсе ни при чем. Но в том храме ведь есть такое зрелище – Общество по сохранению реликвий сорока семи праведных самураев. Ты знаешь об этом?

– Никак нет.

– Не знаешь? Но ведь ты хоть раз был в Сэнгакудзи?

– Нет.

– Не был? Ну ты даешь! Теперь понятно, отчего ты так горячо защищаешь Тофу. Родился в Эдо, а Сэнгакудзи не знает – стыдно!

– Хоть и не знаю, а учителем все равно быть могу, – еще более отрешенно произнес хозяин, становясь все более похожим на Тэннэн Кодзи.

– Ну, слушай дальше. Когда Тофу вошел в выставочный зал и начал разглядывать экспонаты, туда пришла немецкая супружеская пара. Сначала они что-то спросили Тофу по-японски. Но ты же знаешь, ему только дай шанс поговорить на немецком. Вот он и заговорил. И, к удивлению, вышло довольно неплохо. Только теперь он думает, что именно это и стало источником всех бед.

– А дальше что? – Хозяин наконец поддался на удочку.

– Немец посмотрел на футляр для печатей, лакированный золотом, работы Отаки Гэнго, и спросил, можно ли его купить. Ответ Тофу был весьма убедительным: мол, японцы – честный народ, и футляр не продается. До тех пор все шло еще более-менее удачно, но немцы, увидев, что он умеет говорить по-немецки, засыпали его вопросами.

– Какими именно?

– Вот в том-то и беда: если бы еще можно было понять! А они – скороговоркой, да без разбора. Смысл ухватить невозможно. По жестам он понимал, что спрашивают про какой-нибудь пожарный крюк или двуручную кувалду, но он ведь никогда не учил таких слов на немецком, вот и ответить не мог.

– Ну это естественно, – заметил хозяин, невольно сочувствуя, вспоминая собственную участь школьного учителя.

– Тут вокруг начали собираться зеваки, привлеченные редким зрелищем. В конце концов они со всех сторон окружили Тофу и немца. Тофу растерялся и принялся путаться в словах. От прежнего задора не осталось и следа, он совсем смутился.

– Ну и чем все кончилось? – спросил хозяин.

– В итоге Тофу, видно, не выдержал и сбежал, буркнув «сайнара». Я потом спросил его: «“Сайнара” звучит немного странно, разве в Японии так прощаются?» – и он ответил, что надо говорить «сайонара», но раз собеседник с запада, то он, чтобы сохранить гармонию, сказал «сайнара». Вот видишь, даже в тяжелую минуту Тофу не забывает о гармонии – достойно уважения!

– Это ладно, а что сделали немцы?

– Те только опешили и таращили глаза. Ха-ха-ха, разве не забавно?

– По-моему, ничего забавного тут нет. Куда смешнее, что ты специально пришел рассказать мне о такой ерунде, – заметил хозяин, стряхнув пепел с папиросы в деревянный мангал.

В этот самый миг в решетчатую дверь кто-то зазвонил так резко, что они даже вздрогнули. «Извините!» – раздался пронзительный женский голос. Мэйтэй и хозяин невольно переглянулись и замолкли.

«Женщины – редкие гостьи нашего дома», – подумал я, и обладательница пронзительного голоса тут же вошла, скользя по татами в двухслойном кимоно из шелкового крепа. Лет ей было чуть больше сорока. Волосы, прореженные залысинами, возвышались надо лбом подобно плотине, в высоту прическа составляла пол-лица. Ее глаза, узкие, как у кита, симметрично поднимались к вискам, напоминая крутые склоны. А нос, напротив, был чрезмерно велик. Казалось, что его у кого-то украли и пересадили на ее лицо. Если бы в саду в десять квадратов поставили каменный фонарь из храма Сёконся, он бы занял все место – прям как этот нос. Форма его была так называемая крючковатая: сначала, пока рос, он изо всех сил тянулся вверх, но потом, словно устыдившись чрезмерности, поспешил наклониться вниз, и теперь его кончик закрывал нижнюю губу. Когда женщина говорила, казалось, что говорит она не ртом, а носом! Я же, в знак уважения к такому впечатляющему носу, отныне намерен именовать гостью «Ханако»[37].

Ханако, закончив приветственные слова, окинула взглядом комнату и сказала:

– Ах, у вас прекрасный дом!

Хозяин только подумал про себя: «Наверное, шутит», – и молча затянулся табаком.

Мэйтэй же, глядя на потолок, заметил:

– Слушай, у тебя там интересный узор! Это древесный рисунок такой или течь от дождя?

Хозяин усмехнулся:

– Разумеется, течь.

– Чудесно! – невозмутимо добавил Мэйтэй.

В душе Ханако закипела: «Какие невежественные люди, совершенно не знающие светских приличий!» И некоторое время они сидели втроем, образовывая молчаливый треугольник.

– У меня к вам небольшой разговор, потому и пришла, – вновь начала разговор Ханако.

– О? – безразлично отозвался хозяин.

«Так не пойдет», – подумала Ханако и продолжила:

– Дело в том, что я живу совсем неподалеку… Вон там, в доме на углу переулка.

– А, в большом европейском доме с каменным амбаром? Там еще висит табличка «Канэда», – сказал хозяин, будто осознав, о ком именно идет речь, но уважения к госпоже Канэда у него нисколько не прибавилось.

– У нас недавно освободилось жилье… Вообще с вами должен говорить мой муж, но он занят по делам фирмы… – продолжила она, испытующе посмотрев и явно рассчитывая произвести впечатление.

Хозяин остался совершенно невозмутим. Ему с самого начала не понравилась ее манера говорить – слишком свободная для женщины, только познакомившейся с мужчиной.

– Причем у мужа не одна фирма, а даже две или три, – сказала она, – и он управляет каждой… Вы, вероятно, и так это знаете? – прибавила она с выражением: «Ну, теперь-то вы должны отнестись ко мне почтительно».

Однако хозяин и глазом не моргнул. Он из тех людей, кто рассыпается в почестях при словах «доктор» или «университетский профессор», но, странное дело, к предпринимателям уважения почти не питает. Для него даже учитель средней школы выше, чем делец. Но даже если на самом деле он так не считает, то, наверное, давно понял, что вряд ли может рассчитывать на благосклонность деловых людей из-за своего несносного характера. Поэтому он не особо осведомлен о том, что не касается его жизни, – только в науке и разбирается. Особенно заметно это в делах предпринимателей и прочих богатых людей: он совсем не понимает, где, кто и чем занят. А если вдруг и разберется, то все равно не проявит ни почтения, ни уважения.

Ханако же и присниться не могло, что где-то под одним небом с ней может существовать такой чудак. В любом собрании, перед любым высокопоставленным человеком она гордо представлялась госпожой Канэда. Тем более, казалось ей, этому старому сенсею достаточно услышать: «Я живу в особняке на углу переулка», и он тут же ахнет, даже не спросив о занятиях ее мужа.

– Знаешь человека по фамилии Канэда? – небрежно спросил хозяин у Мэйтэя.

– Конечно знаю. Канэда-сан – друг моего дяди. Недавно он заглянул на пикник в саду, – вполне серьезно ответил Мэйтэй.

– Вот как? И кто же твой дядя?

– Барон Макияма, – еще серьезнее сказал Мэйтэй.

Хозяин хотел что-то возразить, но не успел – Ханако резко повернулась к Мэйтэю. Тот чинно, с видом полного достоинства сидел в кимоно из дорогого шелка, накинув сверху старинную индийскую набойку.

– Ах, так вы… Как же я не признала! Простите великодушно за мою неучтивость. Мы ведь обязаны покровительству Макиямы-сана, и в гостинице нашей его имя нередко упоминается с благодарностью, – вдруг перешла она на подчеркнуто вежливую речь и даже поклонилась.

Мэйтэй лишь протянул:

– Ах, да что вы… ха-ха-ха!

Хозяин сидел, пораженный, и молча наблюдал за ними.

– И по поводу брака нашей дочери мы тоже не раз обращались к Макияме-сану…

– Неужели? – воскликнул Мэйтэй. В его голосе слышалось искреннее изумление – уж слишком неожиданным было это признание.

– В самом деле, со всех сторон к нам сватаются. Но ведь у нас и положение, сами понимаете. Потому мы не можем отдать дочь за кого попало…

– Совершенно справедливо, – кивнул Мэйтэй, но тут же снова успокоился.

– Собственно по этому поводу я и хотела посоветоваться, – сказала она и, обернувшись к хозяину, грубо начала: – Говорят, к вам часто заходит некий Мидзусима Кангэцу. Что это вообще за человек?

– А зачем вам знать про Кангэцу? – в тон ей ответил хозяин.

– Очевидно, речь идет о браке вашей дочери, и вам хотелось бы заранее узнать хоть что-нибудь о нравах и характере Кангэцу-сана, – смекнул Мэйтэй.

– Если бы вы могли рассказать мне, это бы очень помогло…

– Так, значит, вы хотите выдать вашу дочь за Кангэцу? – начал хозяин, но Ханако тут же перебила:

– Я такого не говорила! К нам много кто сватается, велика беда: если не за него, так за кого-нибудь другого.

– В таком случае и про Кангэцу расспрашивать незачем, – вспылил хозяин.

– Но и скрывать не надо, – с угрозой в голосе возразила Ханако.

Мэйтэй сидел между ними, держа свою трубку с серебряным наконечником, словно боевой веер гэмпай-утива, и мысленно подбадривал: «Эй-ха! Ну, давай бей!» – словно на турнире по борьбе.

– Так что же, – начал с козырей хозяин, – по-вашему, Кангэцу непременно желает жениться на вашей дочери?

– Не то чтобы он прямо выказывал свое желание…

– Значит, вы думаете, что он все-таки желает? – Хозяин, похоже, понял, что с этой женщиной не стоит ходить вокруг да около.

– Дело ведь не так далеко зашло… Но, пожалуй, для Кангэцу-сана это тоже было бы не совсем неприятно, – выкрутилась Ханако, словно удержав на краю ринга равновесие.

– А что, Кангэцу, значит, испытывает чувства к вашей дочери? – Хозяин выпрямился и выставил грудь, будто говоря: «Только попробуй согласиться!»

– Что-то вроде того, – спокойно ответила Ханако.

На сей раз «лобовая атака» не сработала. Даже Мэйтэй, до сих пор с видом веселого судьи наблюдавший за перепалкой, отложил трубку и заинтересованно подался вперед.

– Неужели Кангэцу пишет любовные письма вашей дочери? Как чудесно! Будет еще одна история, чтобы рассказать под Новый год! – обрадовался он.

– Нет, не письма. Гораздо хуже! – съязвила Ханако. – Да вы ведь и сами знаете.

– Ты в курсе? – спросил хозяин у Мэйтэя, округлив глаза.

Мэйтэй отозвался так же туманно:

– Я? С чего бы. Если кто и знает, то ты.

– Нет-нет, вы оба отлично это знаете! – торжествующе заявила Ханако.

– Что?.. – Оба мужчины одновременно выразили изумление.

– Ну раз вы позабыли, я напомню. В конце прошлого года в доме Абэ-сана в Мукадзимa был концерт, куда ездил и Кангэцу-сан. А на обратном пути, у моста Адзума, кое-что произошло. Подробности я опущу – во избежание неприятностей для участвовавших. Но, полагаю, одного этого доказательства вполне достаточно. Что скажете?

И, произнеся это, она сжала колени руками, на пальцах сверкнули кольца с бриллиантами. Великий нос ее засиял еще более властно и самодовольно, и хозяина с Мэйтэем для нее будто не существовало.

Хозяин, даже Мэйтэй – оба были настолько ошеломлены этим внезапным ударом, что некоторое время сидели в оцепенении, словно больные после приступа лихорадки. Но, когда шок понемногу отступил, они вдруг почувствовали комизм положения и, как сговорившись, разразились дружным хохотом.

И только Ханако, ожидавшая другой реакции, злобно смотрела на них, думая, что смеяться в такой момент – верх невежества.

– Так это и есть ваша дочь? Ну да, теперь ясно. Совершенно верно: Кангэцу в нее влюблен. Ну, что скажешь, Кусями? Больше нет смысла скрывать!

Хозяин только хмыкнул в ответ.

– И в самом деле, нечего тут скрывать, – продолжала торжествующе Ханако. – Ведь доказательства есть, улики налицо!

– Что ж, выхода нет. Расскажем вам обо всем, что касается Кангэцу-куна. Кусями, хватит смеяться, ты ведь хозяин дома – это никуда не годится! Секреты – страшная вещь. Сколько ни таи, все равно где-нибудь да всплывет. Но скажите, Канэда-сан, отчего мне особенно чудно: как это вам удалось выведать такой секрет? Просто изумительно! – болтал Мэйтэй.

– Ну я ведь тоже не промах, – самодовольно ответила Ханако.

– Даже слишком не промах! Признавайтесь, от кого вы все это услышали?

– Да от жены рикши, что живет за углом.

– Того самого рикши, у которого черный кот? – изумился хозяин.

– Именно. Вы знаете, благодаря ей я немало узнала о Кангэцу-сане. Каждый раз, как он приходил сюда, я просила ее пересказывать мне ваши разговоры.

– Это уж слишком! – громко воскликнул хозяин.

– Да что вы, мне вовсе нет дела до ваших слов. Меня интересует только Кангэцу-сан, – спокойно заметила Ханако.

– Кангэцу или кто бы то ни был – все равно! Да и сама эта жена рикши мне до чертиков не нравится! – Хозяин уже начинал злиться.

– Однако у нее есть право стоять у вашего забора. А если вам неприятно, что ваши разговоры слышно, то говорите тише либо перебирайтесь в дом побольше, – возразила Ханако без малейшего смущения.

– Впрочем, я и не только от нее все узнавала. Что-то слышала от учительницы игры на двухструнном кото, которая живет через дорогу.

– Про Кангэцу? – насторожился хозяин.

– Не только про него, – ответила она холодно и загадочно.

Хозяин, вместо того чтобы смутиться, лишь фыркнул:

– Эта учительница слишком задирает нос. Идиотка!

– Позвольте! – тут же осадила его Ханако. – Не стоит называть так женщин.

Манера речи выдавала ее все сильнее. Казалось, что она пришла сюда вовсе не ради переговоров, а чтобы поссориться. Мэйтэй, как всегда, сидел, слушая их перепалку, как отшельник Тэккай, с любопытством наблюдающий петушиный бой.

Осознав наконец, что он не победит Ханако в обмене колкостями, хозяин замолчал. Но тут его словно осенило:

– Вы все утверждаете, будто Кангэцу влюбился в вашу дочь. А ведь, насколько я слышал, дело обстояло немного иначе… Верно, Мэйтэй? – с надеждой обернулся он к товарищу.

– Ага, Кангэцу, кажется, рассказывал, что ваша дочь заболела… и что-то бормотала в бреду, – осторожно поддакнул Мэйтэй.

– Глупости! Ничего такого не было! – отрезала госпожа Канэда, ее слова звучали четко и прямо.

– Однако сам Кангэцу уверял, что слышал это от жены одного доктора, – не сдавался хозяин.

– Ха! Так это моя уловка. Я нарочно попросила ее подогреть интерес Кангэцу, – торжествующе заявила Ханако.

– И что же, она согласилась на это? – изумился хозяин.

– Еще бы! Но, разумеется, не даром. Пришлось потратиться на то и се… – ответила та без тени смущения.

– Значит, вы твердо решили, что не уйдете отсюда, пока не выведаете о Кангэцу до последней детали? – Мэйтэй, видно, тоже начинал раздражаться и позволил себе непривычно резкий тон. – Тогда слушайте, – сказал он, повернувшись к хозяину. – Давай, Кусями, нечего увиливать. Мы же ведь ничего от этого не потеряем? Расскажем все, что знаем про Кангэцу, ничего страшного. Но только чтобы по порядку, ясно?

Ханако наконец-то успокоилась и с некоторой осторожностью задала первый вопрос. Теперь она снова заговорила вежливым тоном.

– Говорят, у Кангэцу-сана есть степень бакалавра наук. А чем именно он занимается?

– В аспирантуре занимается исследованием магнитного поля Земли, – серьезно ответил хозяин.

К несчастью, Ханако не поняла его слова и только протянула:

– А за такое дают докторскую степень?

– Что, без докторской степени он вам не нужен? – с оттенком недовольства переспросил хозяин.

– Простых бакалавров сколько угодно, – спокойно возразила Ханако.

Хозяин глянул на Мэйтэя и нахмурился еще сильнее.

– Станет он доктором или нет – мы поручиться не можем. Давайте лучше о чем-нибудь другом, – заметил Мэйтэй, тоже не в слишком хорошем настроении.

– В последнее время он тоже занимается этим… магнитным чем-то?

– Несколько дней назад он выступал в Обществе физиков с докладом о результатах исследования о механике повешения, – без задней мысли сказал хозяин.

– Фу, ну и странный же человек, повешением каким-то занимается! Да, так доктором ему точно не стать, – фыркнула Ханако.

– Если самому повеситься – тогда действительно трудно, а вот если речь идет о механике повешения, то доктором стать все-таки можно, – ответил хозяин.

– Да ну? – Ханако посмотрела на него, пытаясь прочитать его выражение лица.

К сожалению, она не понимала, что значит слово «механика», и потому не могла найти себе места. Однако спросить напрямую значило показать свое неведение, и ей ничего не оставалось, кроме как гадать по лицам собеседников. А лицо хозяина было мрачным.

– Может, он изучает еще что-нибудь, более понятное обычному человеку?

– Ну, как-то раз он написал работу о структурной стабильности желудей и о том, как это связано с движением небесных тел.

– Неужели желуди тоже изучают в университете? – удивилась Ханако.

– Ну, я человек посторонний. Но раз уж Кангэцу этим занимается, значит, в этом есть научная ценность, – невозмутимо отмахнулся Мэйтэй.

Поняв, что разговоры о науке ей не понять, Ханако решила поменять тему.

– К слову… Слышала, он под Новый год сломал два передних зуба, пока ел грибы?

– Да. В последний раз, когда мы встречались, там виднелись прилипшие кусочки моти, – оживился Мэйтэй, будто вопрос пришелся ему по душе.

– Ну и мерзость! Почему он не воспользовался зубочисткой?

– В следующий раз, как увижу, обязательно сделаю ему замечание, – хихикнул хозяин.

– Если зубы ломаются даже от грибов, значит, они совсем плохие. Как думаете?

– Здоровыми их не назовешь… правда, Мэйтэй?

– Да уж, хорошего мало, но в этом есть своя прелесть. И смешно, что он до сих пор их не вылечил. Кусочки моти все еще застревают. Удивительное зрелище, честное слово.

– У него что, нет денег на вставные зубы? Или просто по прихоти?

– Уж не беспокойтесь. Вряд ли он собирается всю жизнь зваться «Господином без двух передних зубов», – заметил Мэйтэй, веселясь все сильнее.

Тогда Ханако опять переменила тему:

– Может, у вас найдется письмо или открытка, написанная его рукой? Хотелось бы взглянуть.

– Открыток у меня много, вот, смотрите, – хозяин принес из кабинета три-четыре десятка.

– Зачем так много, мне бы только парочку…

– Тогда я сам подберу что-нибудь подходящее, – предложил Мэйтэй и протянул одну из открыток. – Вот эта хорошая.

– Ого, он еще и рисует? Неплохо, неплохо… Дайте взглянуть, – она посмотрела и вдруг воскликнула: – Ах, это же барсук! Почему из всего, что можно было нарисовать, он выбрал именно барсука? И удивительно, ведь прямо как настоящий!

– А вы текст прочитайте, – усмехнулся хозяин.

Ханако начала читать, словно кухарка, которой доверили газету:

– Что это такое? Он же просто издевается! – нахмурилась Ханако.

– А небесная нимфа вам не по душе? – Мэйтэй показал другую открытку. На ней небесная дева в перьях небесного одеяния играла на бива.

– У нее нос маловат, не находите?

– Ничуть, скорее средний. Лучше прочитайте текст, а не в нос вглядывайтесь.

Там было написано:

– Ну что за вздор? Ни смысла, ни толку! И это бакалавр? Ему бы хоть «Литературный клуб» почитать, глядишь, хоть польза была бы, – разозлилась Ханако, обрушившись на Кангэцу-куна.

Мэйтэй, подшучивая, протянул третью открытку:

– А что скажете про эту?

На этот раз на открытке был парусник, а под ним, как всегда, виднелась надпись.

– Ну надо же, как красиво! Восхитительно, и ведь умеет писать! – воскликнула Ханако.

– Умеет, думаете?

– Еще бы. Можно спеть под сямисэн.

– Если можно, значит, дело настоящее. Ну а вот это как вам?

– Нет-нет, хватит, – остановила его Ханако. – Я уже поняла, что у него много талантов.

Похоже, Ханако решила, что задала все нужные вопросы о Кангэцу-куне. Она поднялась и сказала:

– Прошу прощения за столь назойливые расспросы. Только прошу вас, не говорите Кангэцу-сану о моем визите.

Выходило так: она непременно должна узнать все, что касается Кангэцу-куна, но обо всем, что касается ее самой, Кангэцу-кун знать не должен.

Мэйтэй и хозяин ответили рассеянным «да-да».

– Со временем я обязательно отблагодарю вас, – прибавила Ханако и ушла.

Как только хозяин и Мэйтэй, проводив ее, вернулись на место, Мэйтэй спросил:

– Это что было?

– И впрямь, что это было? – отозвался хозяин теми же словами.

Из внутренней комнаты донесся сдержанный смешок хозяйки, видно, та не выдержала.

Мэйтэй во весь голос крикнул:

– Госпожа, госпожа! К нам только что приходил подлинный образец заурядности! Но если заурядность достигает такого уровня, то она уже по-своему блистательна. Не стесняйтесь, смейтесь!

Хозяин недовольно сказал:

– Прежде всего, у нее лицо какое-то неприятное.

Мэйтэй тут же подхватил:

– Нос-то прямо в центре лица уселся и хитро важничает.

– И к тому же кривой!

– Да еще и немного с горбинкой. Оригинально, – смеялся Мэйтэй.

– Жалко ее мужа! У него жена с таким лицом, – добавил хозяин все с тем же раздражением.

– Ее лицо как непроданный товар из прошлого века, уже не нужный в следующем и выставленный в лавке на посмешище, – продолжал городить нелепости Мэйтэй.

В этот момент хозяйка вышла из внутренней комнаты и, как женщина, сделала замечание:

– Если вы продолжите ее ругать, то жена рикши опять все расскажет.

– Пусть рассказывает, ей только на пользу.

– Все-таки оскорблять кого-то из-за лица – слишком низко. Ведь никто не выбирает свой нос. И потом, речь ведь идет о женщине. Это уж слишком жестоко. – Она встала на защиту носа Ханако, а заодно и косвенно защитила собственную внешность.

– Жестоко? Ничуть. Это вовсе не женщина, а дура какая-то. Не так ли, Мэйтэй?

– Может, и дура, но зубы-то острые – изрядно тебя исцарапала, – усмехнулся тот.

– За кого она вообще меня принимает? Никакого уважения к учителю.

– Да хоть бы за соседского рикши. Чтобы такие люди уважали – нужно непременно быть доктором наук. А то ты такой недальновидный, что до сих пор не стал доктором. Правда ведь, госпожа? – И Мэйтэй, смеясь, взглянул на хозяйку.

– Да что вы, какой из него доктор, это невозможно, – даже жена согласилась.

– Еще посмотрим! Может, я и теперь стану доктором. Не смейте недооценивать! Ты, пожалуй, и не знаешь, что некий Исократ в Древней Греции в девяносто четыре года написал великий труд. А Софокл, когда потряс мир своим шедевром, был почти столетним стариком. Симонид сочинил изящные стихи в возрасте восьмидесяти. У меня ведь…

– Что за глупости! С вашей-то болезнью желудка разве живут так долго? – хозяйка уже подсчитала срок жизни мужа.

– Как грубо!.. Сходи-ка к Амаки-сану и спроси! Да ведь все из-за того, что ты меня заставляешь носить это мятое-премятое черное хаори и латаное-перелатаное кимоно – вот потому такая женщина и осмелилась высмеивать меня! С завтрашнего дня буду носить такие же вещи, как у Мэйтэя. Так что приготовь!

– Одежда как у Мэйтэя! Да у вас такого нет! Между прочим, Канэда-сан была вежлива с Мэйтэй-саном только из-за имени его дядюшки. Тут вовсе не в одежде дело, – ловко увернулась хозяйка, сняв с себя всякую ответственность.

Хозяин, услышав слово «дядя», вдруг словно вспомнил что-то и обратился к Мэйтэю:

– Слушай, я только сегодня впервые слышу, что у тебя есть дядя. Ты ведь ни разу о нем не упоминал. Он у тебя и вправду есть?

Мэйтэй, будто только этого и ждал, сразу ответил:

– Еще как есть. И этот дядя ужасно упрям. Тоже откуда-то из прошлого века.

– Ха-ха-ха, у вас всегда интересная точка зрения! А где он живет? – спросила хозяйка.

– В Сидзуоке. Да не просто живет – живет с самурайским пучком чонмагэ на голове! Об этом даже говорить страшно. Когда ему говорят надеть шапку, он гордо отвечает, что дожил до этого возраста, ни разу не почувствовав такой холод, чтобы понадобилась шапка! А если скажешь ему лечь и поспать, ведь холодно, он заявит, что человеку вполне достаточно четырех часов сна. Спать больше четырех часов – это уже роскошь. И потому встает еще до рассвета. А потом еще хвастается, что много лет тренировался, чтобы сократить свой сон до четырех часов. В молодости, как ни старался, все равно клонило в сон. Гордится тем, что теперь будто наконец достиг состояния свободы, когда может спать ровно столько, сколько хочет, и безмерно этому рад. Спать мало в шестьдесят семь – это ж само собой разумеется! Никакая это не тренировка, но он уверен, что добился всего силой воли и самодисциплиной. Ну и конечно, когда выходит из дома, непременно берет с собой веер с железными ребрами.

– А зачем?

– Да кто его знает! Просто носит. Может быть, вместо трости за него держится. Но вот недавно с этим случилась забавная история… – и, говоря это, Мэйтэй уже обратился к хозяйке.

– И что же? – отозвалась хозяйка.

– Так вот, этой весной вдруг получаю от него письмо: «Срочно пришли мне котелок и фрак». Я, конечно, удивился, написал ему письмо, чтобы уточнить, а он ответил, что ему для себя нужно. Двадцать третьего числа в Сидзуоке будет парад в честь победы, так что, говорит, к этому сроку обязательно достань. Но самым странным было то, что мне было велено купить на глаз котелок подходящего размера, размер фрака тоже примерно подобрать и заказать в «Даймару»…

– Постой, разве «Даймару» теперь и фраки шьет? – удивился хозяин.

– Да нет, он просто перепутал с «Сирокия», – сказал Мэйтэй.

– Но ведь на глаз-то все равно не подберешь?

– Вот в этом и весь дядя.

– Ну а что дальше?

– Ну а дальше? Пришлось наугад заказать и послать.

– Смотри-ка, ты тоже хорош! И успел?

– Ну, кое-как управился. Потом смотрю – в местной газете сообщают, что в тот день старик Макияма вдруг явился во фраке и, как всегда, со своим веером…

– Значит, с веером-то он все же не расстался.

– Ага. Я уж думаю: когда умрет, так в гроб к нему только веер и положить.

– Ну хоть котелок и фрак подошли, вот и славно.

– Ничего подобного! Я только порадовался, что все обошлось, как вдруг через время получаю посылку из Сидзуоки. Думаю: наверное, подарок в благодарность. Открыл – а там тот самый котелок! И записка при нем: «Несмотря на то что Вы настолько любезно приобрели сей котелок, он оказался мне немного великоват. Прошу вернуть его в магазин и попросить там уменьшить. Стоимость за переделку я вышлю Вам почтовым переводом».

– Какая промашка! – сказал хозяин, обрадовавшись, что в мире все-таки есть люди, еще более неосмотрительные, чем он сам. Потом он спросил: – Ну и что дальше?

– Да что уж там, ничего не поделаешь, пришлось принять и носить самому.

– Ту самую шляпу? – похихикал хозяин.

– Так этот человек – барон? – удивилась хозяйка.

– Кто-кто?

– Ну, ваш дядюшка, с железным веером.

– Да нет же, это просто китаист, в молодости в Сэйдо так увлекался неоконфуцианством, что даже теперь, когда вокруг одни электрические лампы, торжественно носит чонмагэ. Ничего не поделаешь, – говоря это, он поглаживал себя по подбородку.

– Но ты ведь только что сказал той женщине про барона Макияма.

– Да, так и сказали. Я сама слышала в гостиной, – подтвердила хозяйка, соглашаясь с хозяином.

– А, точно, – Мэйтэй захохотал. – Все это вранье. Если б у меня был дядюшка-барон, я бы давно уже стал директором какого-нибудь департамента! – Он произнес это с полным спокойствием.

– То-то я и подумал, что как-то странно. – Хозяин выглядел и радостным, и взволнованным.

– Ну и ну, как вы могли так врать! Вы, оказывается, мастер на выдумки, – искренне восхищается хозяйка.

– Я-то – дилетант, а вот та дама – профессионал.

– Вы и не думаете уступать.

– Но, сударыня, моя ложь – просто ложь, а ее – с умыслом, с расчетом. Это уже нечестно. Когда обман, рожденный обезьяньей хитростью, выдают за природное остроумие, даже бог комедии не сможет сдержать тяжелого вздоха.

– Не знаю, – протянул хозяин, потупив взгляд.

– Все одно и то же, – ответила, посмеиваясь, хозяйка.

Я до сих пор ни разу не заходил в переулок на той стороне. И, конечно, не видел усадьбу Канэда. Да даже услышал я об этом только сейчас. В доме хозяина ни разу не заходила речь о промышленниках, так что я, питающийся за его счет, не проявлял к ним ни малейшего интереса. Однако, только получив визит от Ханако и, хоть и издалека, выслушав ее рассказ, представив себе красоту ее дочери, вообразив богатство и власть, – я уже не могу вальяжно спать на веранде, как подобает коту. Более того, я невыразимо сочувствую Кангэцу-куну. Ханако уже подкупила жену профессора, жену рикши, да даже Тэнсёин, играющую на двухструнной цитре, разузнала о нем все, даже о недостающих передних зубах, а он только улыбается да поправляет шнурок на хаори. Как бы ни был он молод и неопытен, но для выпускника естественных наук это слишком уж бездарно. С другой стороны, перед нами дама, у которой на лице красуется настолько великолепный нос, – не каждому дано приблизиться к такой особе. Хозяин, конечно же, предпочтет остаться в стороне, а главное, он слишком беден. Такой Гудзэн Додзи, как Мэйтэй, хоть и не знает нужды в деньгах, вряд ли сможет помочь Кангэцу-куну. В итоге автора лекций о механике повешения остается только жалеть. Будет несправедливо, если даже я не рискну проникнуть во вражеский стан, чтобы разведать обстановку. Ведь я не простой кот – я живу в доме, где хозяин, прочитав Эпиктета, может швырнуть книгу об стол. Я не из тех глупых и бестолковых кошек, что бродят по свету.

Смелость совершить этот подвиг найдется в кончике моего хвоста. Я не обязан Кангэцу-куну никакими услугами, но дело тут не в порыве горячности ради одного человека. Если говорить высоким штилем, это благородный поступок, призванный воплотить в жизнь волю небес, любящих справедливость. Раз уж они без зазрения совести раструбили на весь свет историю с мостом Адзумабаси, раз уж подсылают под чужие крыши собак-шпионов и с гордостью распространяют среди знакомых полученные сведения, раз уж вербуют извозчиков, конюхов, бродяг, студенческих хулиганов, старух-однодневок, повитух, колдуний, массажистов и даже простаков, – чтобы досаждать полезным государству людям, не обращая внимания на последствия, – то и у кота есть свое достоинство.

К счастью, погода хорошая, хоть оттепель и доставляет некоторые неудобства, но ради дела я готов отдать и жизнь. Грязь на лапах, отпечатки цветущей сливы на веранде – это, конечно, может не понравиться кухарке, но для меня не проблема. Не откладывая на завтра, прямо сейчас отправлюсь в путь! Так я, полный решимости и отваги, бросился к кухне, но вдруг остановился: «Подожди-ка».

Я, кот, не только достиг вершин эволюции, но и по своему развитию не уступлю третьекласснику. Увы, только гортань у меня все еще устроена по-кошачьи – я не могу говорить человечьим языком. Даже если мне удастся пробраться в усадьбу Канэда и как следует разведать обстановку, я не смогу рассказать об этом Кангэцу-куну. Не смогу рассказать ни хозяину, ни Мэйтэю. А если не смогу – мои сведения все равно что алмаз, зарытый в земле: сколько ни свети солнце, он не заблестит. Подвиг окажется бесполезным. «Глупость какая! Может, и не стоит?» – стою у порога, раздумывая.

Но раз уж задумал, нечего бросать на полпути – это все равно что ждать ливня, который так и не пришел, а черные тучи ушли к соседям – как-то жалко, неловко. Ладно, если бы я был не прав, но если дело касается справедливости, человечности, то даже ценой напрасных усилий, даже ценой гибели – идти вперед – долг истинного мужчины. А коту несложно и потрудиться зря и испачкать лапы понапрасну.

Рожденный котом, я не могу говорить с Кангэцу-куном, Мэйтэем или Кусями на человеческом языке, но зато, если надо пробраться незамеченным, лучше меня никого не найти. Совершить то, что не под силу другим, – само по себе приятно. Если я один узнаю, что творится в доме Канэда, – это приятнее, чем если никто не узнает. Если я хотя бы дам им понять, что их секреты известны, – это уже приятно. Когда столько радостей поджидает на пути, как не пойти? Все-таки отправлюсь.

Когда я добрался до того переулка, то увидел, как и говорили, на углу возвышался западный особняк, занимавший пространство с таким видом, будто оно ему по праву принадлежит. «Наверное, и хозяин этого дома так же надменно себя ведет», – подумал я, проходя через ворота и разглядывая постройку. Никакого смысла в этой архитектуре не было – только двухэтажное здание, устремленное ввысь словно для того, чтобы запугивать прохожих. Наверное, это и есть то самое «заурядное», о котором говорил Мэйтэй.

Обойдя дом справа от парадного входа и пробравшись через кусты, я вышел к черному ходу. Кухня и впрямь была огромной – как минимум в десять раз просторнее, чем у хозяина. Все сияло чистотой и порядком – не уступит, пожалуй, даже кухне маркиза Окумы, о которой недавно так подробно писала газета «Ниппон симбун». «Вот это образцовая кухня», – подумал я, забираясь внутрь.

Смотрю – в небольшой комнате метров на шесть на земляном полу стоит жена рикши и, судя по всему, о чем-то горячо спорит с поваром и кучером. «Нехорошо это», – решил я и спрятался за водяной бочкой.

– А этот учитель, что ли, не знает имени нашего хозяина? – спрашивает повар.

– Да как же не знать-то! В наших краях не знать Канэда-сана – все равно что быть слепым и глухим, – отвечает личный рикша.

– Да уж, что взять с этого учителя, – говорит жена рикши. – Чудак он, кроме книг, ничего не знает. Если б хоть немного знал, кто такой наш хозяин, может, и испугался бы. Да нет, он даже возраст собственных детей не помнит!

– Даже Канэда-сана не боится, вот упрямый чурбан! – говорит кучер. – Ладно, не беда, давайте все вместе пригрозим ему как следует!

– Вот это правильно! – поддерживает повар. – Говорит, что у госпожи нос слишком большой, что лицо не нравится, – ну и наглость! А сам-то – рожа как у барсука из Имадо, а еще считает себя пупом земли!

– Да не только лицо, – вступает повар, – даже когда идет в баню с полотенцем через плечо, так важничает! Думает, нет на свете важнее его!

– Давайте все вместе подойдем к его забору и как следует отчитаем его!

– Он точно струхнет!

– Только показываться не надо. Госпожа велела: пусть только голос слышит, будем мешать ему заниматься, да еще подольше помучим.

– Понятно, – кивает жена рикши, готовая взять на себя треть ругательств.

«Ну да, с такими-то помощниками Кусями не поздоровится», – думаю я, проскользнув мимо них и пробираясь дальше в глубь дома.

Кошачьи лапы – как будто их и нет. Ни разу не случалось, чтобы они стучали неловко или громко. Ступаю, будто по воздуху, скольжу, как по облаку, бесшумно, как удар гонга в воде, невыразимо, как вкус дайго[38]. Мне нет дела ни до заурядного западного особняка, ни до образцовой кухни, ни до жены извозчика, ни до кучера Гонсукэ, ни до повара, ни до барышни, ни до кухарки, ни до госпожи Ханако, ни до ее супруга. Можно идти куда хочется, слушать что хочется, высовывать язык, вилять хвостом, топорщить усы – и возвращаться домой не спеша, в полной уверенности. В этом деле я – лучший во всей Японии. Иногда даже думаю: не унаследовал ли я кровь легендарного Нэкомата из старинных свитков?

Говорят, во лбу у жабы есть жемчужина, светящаяся в темноте. А в моем хвосте заключена не только вся мудрость синто и буддизма, любовь и бренность бытия, но и секретное семейное снадобье, позволяющее презирать весь человеческий род. Пройти незамеченным по коридорам дома Канэда для меня так же просто, как богатырю Ниосама раздавить токоротэн[39] ногой.

В этот момент я сам собой восхитился: «Все это благодаря моему хвосту, который я так берегу!» – и не смог устоять, чтобы не поклониться ему. «Да будет славен великий Хвост-даимёдзин! Пусть мое “нян” принесет мне удачу!» – решил я и слегка склонил голову, но что-то пошло не так. Надо поклониться именно хвосту, глядя на него. Я хотел выполнить все как полагается. Но попробовал повернуться – хвост тоже повернулся. Попробовал оглянуться, чуть не вывернул шею – хвост ускользнул вперед, сохраняя дистанцию. Неудивительно – это же священный предмет, в котором заключена вся вселенная! После семи с половиной кругов в побеге за хвостом я совсем выбился из сил и свалился на бок. Немного закружилась голова, и я не понимал, где нахожусь. «Да и ладно!» – решил я и принялся бродить наугад.

Из-за сёдзи донесся голос госпожи Ханако. «Вот она!» Я замер на месте, навострил уши, затаил дыхание.

– Ну и наглость! Учитель, а ведет себя как равный! – раздался ее пронзительный визг.

– Ну да, наглый тип. Стоит немного проучить его для острастки. В той школе ведь есть и наши соотечественники.

– Кто именно?

– Цуки Пиндзукэ и Фукути Кисяго. Попрошу их, чтобы они немного подразнили его.

Не знаю, откуда родом Канэда-сан, но, судя по всему, в его школе учились личности со странными именами. Я слегка удивился. Канэда продолжил:

– А он, случайно, не учитель английского?

– Да, по словам жены рикши, он специализируется на каком-то английском чтении.

– Ну и учитель, наверное, никудышный. – Я слегка впечатлился новому слову, хоть и не сильно. – Недавно я встретил Пиндзукэ, и он сказал: «В нашей школе есть один странный тип. Ученик спросил его, как будет “банча” по-английски, а он всерьез ответил: “savage tea”, “дикий чай”, получается. Теперь над ним смеются все учителя. Из-за таких, как он, страдают остальные». Думаю, это про него.

– Конечно про него! Только с его лицом можно сказать что-то подобное. Еще и усы отрастил, как будто это что-то значит.

– Мерзкий тип.

Если усы делают тебя мерзким, то, видимо, все кошки мерзкие.

– А еще этот Митэй или как его там – просто сумасшедший. Говорит, что его дядя – барон Макияма. С таким лицом? Не может быть.

– Ты слишком доверяешь словам людей, о которых ничего не знаешь.

– А вы слишком недоверчивы!

Он выглядел очень расстроенным.

Странно, но о Кангэцу-куне не было сказано ни слова. Либо обсуждение его личности закончилось до моего прихода, либо его уже сбросили со счетов и забыли. Это немного тревожит, но ничего не поделаешь.

Я немного постоял, и вдруг в комнате через коридор раздался звонок. Значит, там что-то происходит. «Не отставать!» – и я направился в ту сторону.

Подхожу ближе – и что же? Слышу в комнате женский голос. Он был удивительно похож на голос Ханако, и я предполагаю, что это ее дочь, из-за чьего голоса чуть не утопился Кангэцу-кун. Жаль, что сквозь сёдзи не разглядеть ее облик во всей красе. Не знаю, украшает ли ее лицо нос матери, но, судя по тому, что она говорит с громким сопением, можно предположить, что он тоже не лишен величественности.

Женщина без умолку болтала, но ответа я не слышал, – вероятно, это тот самый телефон, о котором столько говорят. Вот что она говорила:

– Ты из Ямато? Слушай, завтра приедем, так что приготовь трех перепелок, понял? Понял?.. Что значит «не понял»? Ах ты, бестолочь! Три перепелки, говорю!.. Как это «не могу»? Не может быть, чтобы не мог! Бери и делай!.. Ха-ха-ха, шутки шутишь?.. Какие еще шутки?! Не смеши меня! Да кто ты вообще такой? Чокити? Да какой там Чокити, мне не до него! Скажи, чтобы к телефону вышел Ками-сан!.. Что? Что ты сам все можешь объяснить? Да ты наглец! Знаешь ли ты, с кем разговариваешь? Я – Канэда!.. Ха-ха-ха, «хорошо знаю»? Да ты просто дурак!.. Канэда, говорю!.. Что?.. Благодарю за постоянное покровительство? Да что ты несешь?! Мне не нужны твои благодарности!.. Опять смеешься?! Ну и тупица!.. «Как скажете»?.. Если будешь так издеваться, я брошу трубку! Тебе это надо? Не жалко?.. Ну хоть что-нибудь скажи, а то не пойму!

Видимо, Чокити с той стороны уже бросил трубку – ответа нет. Леди пришла в ярость и со злости принялась трезвонить в колокольчик. Испуганный пекинес у ее ног внезапно залаял. «Тут не пошутишь», – подумал я и, не мешкая, спрыгнул вниз, прячась под полом веранды.

В этот момент раздались шаги в коридоре, и послышался скрип раздвигаемых сёдзи. «Кто-то идет». Я настороженно прислушался. Раздается голос, похожий на горничную:

– Барышня, господин и госпожа просят вас.

– Не знаю я ничего! – закричала барышня.

– Говорят, у них к вам дело.

– Отстань, говорю же, не знаю! – Она снова начала браниться.

– Говорят, дело касается Мидзусимы Кангэцу-сана, – горничная попыталась сгладить ситуацию.

– Кангэцу, Сюигэцу – мне все равно! Ненавижу! Морда лошадиная! – теперь она срывала гнев на бедном Кангэцу-куне, который в это время даже не подозревал, что его так «награждают».

– А когда это ты начала носить такую модную прическу?

Горничная сделала глубокий вдох и коротко ответила:

– Сегодня.

– Какая наглость! – И вот она снова ругается. – И еще в новом воротнике.

– Да, это вы мне подарили. Он очень красивый, и я боялась его надевать, но старый испачкался.

– Когда это я тебе его подарила?

– На Новый год вы ходили в магазин «Сирокия». На чайном фоне набивка в виде борцов сумо. Вы сказали, что он вас старит, и отдали его мне.

– Фу, как ужасно! Тебе идет, но смотреть противно.

– Благодарю вас, – улыбнулась горничная.

– Я не хвалю! Просто противно!

– Простите…

– Почему молчала, если тебе так идет? – горничная не ответила. – Если тебе идет, то и мне бы подошло! Зачем молчала?!

Я с интересом слушал, как развернется ситуация дальше, но тут из соседней комнаты раздался громкий голос Канэды-сана:

– Томико! Томико!

Барышне ничего не осталось, кроме как ответить: «Да!» – и выйти из телефонной комнаты. За ней побежал пекинес, чуть крупнее меня, с мордой, на которой глаза и рот будто стянулись в кучу.

А я, воспользовавшись моментом, на цыпочках пробрался обратно на улицу и поспешил домой к хозяину. Разведывательная миссия завершилась полным успехом!

Вернувшись домой, я вдруг почувствовал, будто с солнечного склона переместился в мрачную пещеру. Во время моей разведывательной миссии я был так увлечен происходящим, что не обращал внимания на обстановку, стены, раздвижные двери и бумажные перегородки. Но теперь, сравнивая это жилище с тем роскошным домом, я неожиданно почувствовал ностальгию по той самой «мещанской» обстановке. Вдруг мне показалось, что быть предпринимателем куда почетнее, чем учителем.

Мне стало как-то не по себе, и я, как обычно, обратился за советом к своему хвосту. Хвост, не задумываясь, подтвердил: «Именно так, именно так!» – и это было для меня знаком истины.

Заходя в комнату, я был удивлен: Мэйтэй еще не ушел, а пепельница, как улей, была забита окурками. Он, раскинув ноги, о чем-то оживленно рассказывал. И Кангэцу-кун уже пришел. Хозяин, подперев голову рукой, бездумно разглядывал потолок, проверяя, не протекает ли крыша. Все как всегда – собрание беззаботных мечтателей.

– Кангэцу, имя той дамы, которая упоминала тебя даже в бреду, тогда держалось в секрете, но теперь, наверное, можно и рассказать, – начал дразнить Мэйтэй.

– Если бы речь шла только обо мне, я бы не возражал, но это может причинить неудобства другой стороне, – ответил Кангэцу-кун.

– Все еще нельзя? – не унимался Мэйтэй.

– К тому же я дал слово жене профессора, – добавил Кангэцу-кун, как обычно, крутя шнурок от своего хаори. Шнурок был странного, фиолетового оттенка, какого не встретишь в продаже.

– Цвет-то у шнурка какой-то эпохи Тэмпо[40], – лениво заметил хозяин, не отрываясь от лежания. Ему была совершенно безразлична история с Канэдой.

– Да, точно! Совершенно не в духе эпохи русско-японской войны. Такой шнурок подошел бы разве что к боевому камзолу с гербом Аои да военному шлему. Говорят, Ода Нобунага, когда женился, завязывал волосы в пучок – наверняка использовал что-то подобное, – как обычно, растянул свою мысль Мэйтэй.

– На самом деле, этот шнурок принадлежал моему деду, он носил его во время похода на Тёсю, – серьезно ответил Кангэцу-кун.

– Ему в музей пора! Неприлично человеку, демонстрирующему механику повешения, доктору наук Кангэцу, ходить в таком наряде, как будто ты последний обнищавший самурай, – продолжал Мэйтэй.

– Возможно, вы и правы, но некоторые говорят, что этот шнурок мне очень идет, – скромно возразил Кангэцу-кун.

– Кто тебе это сказал? У него нет никакого вкуса! – громко воскликнул хозяин, перевернувшись на другой бок.

– Вы не знаете этого человека…

– И что с того? Кто это?

– Одна дама…

– Ха-ха-ха! Ну и эстет! Дай-ка угадаю: это та самая дама, что звала тебя со дна реки Сумида? Почему бы не надеть это хаори и не повторить попытку? – внезапно встрял Мэйтэй.

– Хе-хе-хе, теперь меня уже не зовут со дна реки. Теперь я нахожусь в чистом и светлом мире, в направлении, противоположном сырости… – начал Кангэцу-кун.

– Вряд ли этот мир так уж чист, если в нем бродит этот ядовито-красный нос, – встрял Мэйтэй.

– А? – удивился Кангэцу-кун.

– Только что к нам нагрянул такой нос из соседнего переулка. Мы были просто шокированы, не так ли, Кусями?

– Угу. – Хозяин, не вставая с места, отпил чаю.

– А кто это – «нос»? – спросил Кангэцу-кун.

– Матушка твоей возлюбленной, вечно юной дамы, – пояснил хозяин.

– Ах вот оно что…

– Жена Канэды пришла сюда, чтобы расспросить о тебе, – серьезно добавил хозяин, наблюдая за реакцией Кангэцу-куна: удивится он, обрадуется или смутится? Но Кангэцу-кун остался невозмутим. Как всегда, спокойно крутя фиолетовый шнурок, он сказал:

– Наверное, она просит отдать меня за ее дочь?

– Вот тут ты ошибся! Эта самая матушка – великая обладательница того самого носа… – начал было Мэйтэй, но хозяин перебил:

– Слушай, я, с тех пор как увидел тот нос, пытаюсь сочинить эпиграмму.

Из соседней комнаты послышался сдержанный смех жены.

– Ну и спокойствие у тебя, – удивился Мэйтэй. – Получилось что-нибудь?

– Немного. Первая строка: «На этом лице – праздник носа»…

– А дальше?

– «Этому носу – божеское вино».

– А третья строка?

– Пока только это придумал.

– Забавно, – улыбнулся Кангэцу-кун.

– Можно добавить: «Две ноздри – таинственная глубина», – предложил Мэйтэй.

– Или: «В глубине – ни волоска», – подхватил Кангэцу-кун.

Тут за забором послышались голоса: «Барсук из Имадо! Барсук из Имадо!»

Хозяин и Мэйтэй удивились и выглянули через щель в заборе, но услышали только смех и удаляющиеся шаги.

– Что это за «Барсук из Имадо»? – поинтересовался Мэйтэй.

– Понятия не имею, – ответил хозяин.

– Звучит бодро, – заметил Кангэцу-кун.

Мэйтэй вдруг вскочил, будто что-то вспомнив:

– Я годами пишу работу о носах с эстетической точки зрения! Позвольте мне раскрыть некоторые аспекты моего исследования и утомить ваш слух, господа!

Хозяин от неожиданности растерянно уставился на Мэйтэя и молчал. Кангэцу-кун тихо пробормотал:

– Хотелось бы послушать.

– Я долго исследовал происхождение носа, но так и не смог точно установить его истоки, – начал Мэйтэй. – Первый вопрос: если рассматривать нос как практический инструмент, зачем ему две ноздри? Совершенно необязательно, чтобы он так резко выступал вперед. Но почему же он постепенно принял такой вид? – Мэйтэй потянул себя за нос, демонстрируя.

– Да он у тебя и не так уж сильно выступает, – честно заметил хозяин.

– В любом случае он не впалый, – парировал Мэйтэй. – Чтобы избежать недоразумений, заранее предупреждаю: не стоит путать его с двумя дырками. По моему скромному мнению, развитие носа – это результат накопления мелких действий, а именно: сморкания.

– Истинно так, – снова вставил хозяин.

– Как вы знаете, когда человек сморкается, он обязательно берется за нос. Если постоянно стимулировать эту область, то, согласно основным принципам теории эволюции, она начинает развиваться непропорционально остальным частям тела. Кожа грубеет, мягкие ткани постепенно твердеют и, в конце концов, костенеют.

– Это уже слишком… – возразил Кангэцу-кун, как истинный ученый. – Не может же мягкая ткань так легко превратиться в кость!

Мэйтэй, не моргнув глазом, продолжил свои рассуждения.

– Ваши сомнения вполне обоснованы, но факты говорят сами за себя: кость есть, и с этим ничего не поделаешь, – продолжал Мэйтэй. – Кость уже сформировалась. Но даже с костью нос продолжает производить слизь. А если есть слизь, ее нужно высмаркивать. От этого постоянного воздействия кость по бокам стачивается, и нос становится тонким и высоким – поистине ужасающий процесс! Как капля воды точит камень, как голова скульптуры Биндзуру сама начинает светиться, как непостижимое становится очевидным – так и носовая перегородка уплотняется и твердеет.

– Но у тебя нос скорее пухлый, – заметил хозяин.

– Я не стану защищать собственный нос, чтобы не быть предвзятым, – парировал Мэйтэй. – Но вот нос той самой матушки Канэды – это поистине уникальное, величайшее в мире творение, и я хотел бы представить его вашему вниманию, господа.

Кангэцу-кун невольно вздрогнул: «Брр!»

– Однако, когда что-то достигает крайности, это, безусловно, впечатляет, но одновременно и пугает, – продолжил Мэйтэй. – Например, переносица у нее великолепна, но слишком уж резкая. Даже у великих людей прошлого – Сократа, Голдсмита или Теккерея – носы, возможно, не идеальны, но в их несовершенстве есть свое очарование. Видимо, ценность носа не в его величии, а в его уникальности. Как говорится в поговорке: «Лучше пирожок, чем нос». С эстетической точки зрения, пожалуй, мой нос – самая что ни на есть золотая середина.

Кангэцу-кун и хозяин рассмеялись: «Хе-хе-хе!» Мэйтэй тоже весело засмеялся.

– Итак, как я только что поведал…

– «Поведал» – это звучит как лекция какого-нибудь заурядного проповедника, – перебил Кангэцу-кун, мстя за прошлый раз.

– Что ж, тогда, пожалуй, протрем глаза и начнем сначала! Ладно, теперь я хотел бы сказать пару слов о соотношении носа и лица. Если рассматривать нос сам по себе, вне контекста, то нос той самой матушки Канэды – это шедевр, который нестыдно выставить на любой выставке, даже на вершине Курама! Он, несомненно, заслужил бы первый приз. Но, увы, этот нос возник без всякого согласования с глазами, ртом и прочими «господами» на лице. Нос Юлия Цезаря, безусловно, впечатляет. Но представьте, что произойдет, если мы отрежем его и прилепим на морду нашего домашнего кота? Как говорится, кошачий лоб – место не самое просторное. Героический нос, возвышающийся на крошечной кошачьей мордочке, будет выглядеть так же неуместно, как если бы мы поставили Большого Будду из Нары на доску для го. Полное отсутствие пропорций и красоты! Нос матушки Канэды, без сомнения, такой же величественный и внушительный, как у Цезаря. Но что можно сказать о ее лице? Конечно, оно не такое убогое, как у нашего кота, но все же… Брови сходятся к переносице восьмеркой, а глаза узкие и прищуренные, как у черепахи с эпилепсией. Разве не приходится признать, что при таком лице и такой переносице остается только посетовать?

Как только Мэйтэй сделал небольшую паузу, сзади послышался голос:

– Он все еще говорит о носах! Ну и упрямство!

– Это жена рикши, – пояснил хозяин.

Мэйтэй, не смущаясь, продолжил:

– К моей великой чести, я обнаружил, что у меня появилась неожиданная слушательница противоположного пола! – воскликнул Мэйтэй. – Особенно приятно, что ее нежный, мелодичный голосок добавил изюминку в мою суховатую лекцию. Я постараюсь говорить как можно проще, чтобы не потерять внимания настолько очаровательной аудитории. Однако теперь мы переходим к некоторым вопросам механики, и, боюсь, дамам может быть сложновато. Прошу вас, терпите!

Кангэцу-кун усмехнулся, услышав слово «механика».

– Я хочу доказать, что этот нос и это лицо совершенно не гармонируют друг с другом, – продолжил Мэйтэй. – Они нарушают золотое сечение Цейзинга. Сейчас я строго выведу это из формул механики. Итак, обозначим: H – высота носа, α – угол между плоскостью носа и плоскостью лица, W – вес носа. Понятно пока что?

– Ничего не понятно, – буркнул хозяин.

– А ты, Кангэцу?

– Честно говоря, мне тоже не совсем ясно, – признался Кангэцу-кун.

– Вот это проблема! – Мэйтэй развел руками. – Ну ладно еще Кусями, но ты-то, как физик, должен понять! Ведь это основа моей лекции. Если пропустить формулы, весь смысл теряется… Ладно, придется ограничиться выводами.

– Как, выводы есть? – удивленно спросил хозяин.

– Ну конечно есть! – воскликнул Мэйтэй. – Лекция без выводов – все равно что обед без десерта! Слушайте внимательно, господа, сейчас будет самое главное! Итак, если проанализировать приведенные выше формулы с учетом теорий Вирхова и Вайсмана, то наследственность врожденных форм, безусловно, должна признаваться. Кроме того, психические особенности, связанные с этими формами, хотя и существуют авторитетные мнения, что приобретенные признаки не наследуются, все же в определенной степени должны считаться неизбежным следствием. Таким образом, можно предположить, что у ребенка, рожденного от обладателя настолько несоразмерного носа, сам нос будет иметь какие-то отклонения. Кангэцу, возможно, еще не замечает ничего особенного в носу дочери Канэды – она молода, но такие наследственные признаки могут долго оставаться скрытыми. И кто знает, когда под влиянием резкой смены климата этот нос внезапно разрастется до размеров носа ее матери? Поэтому, основываясь на научных доказательствах, я советую отказаться от этого брака. Думаю, наш хозяин и даже его кот со мной согласятся!

Хозяин наконец приподнялся и с жаром заявил:

– Разумеется! Кто станет брать в жены дочь такой особы? Кангэцу, не делай этого!

Я тоже решил выразить свое одобрение и мяукнул пару раз: «Мя-у! Мя-у!» Кангэцу-кун, однако, остался спокойным:

– Если вы все так считаете, я готов отказаться. Но если она из-за этого заболеет, мне будет стыдно…

– Ха-ха-ха! Так это из-за чувства вины? – рассмеялся Мэйтэй. И только хозяин отреагировал серьезно:

– Да что ты несешь?! Ее дочь точно не будет хорошей женой! Она с первого же визита попыталась меня унизить. Наглая девица!

В этот момент за забором снова послышались голоса. Четверо-пятеро человек громко смеялись:

– Ха-ха-ха-ха!

Кто-то заорал:

– Горделивый лентяй!

Другой добавил:

– Не хочешь переехать в дом побольше?

Еще один голос крикнул:

– Жалко тебя, но сколько ни важничай – все равно ты лишь трус!

Хозяин вышел на веранду и крикнул в ответ, не желая уступать:

– Да замолчите вы! Зачем специально приходите под забор и орете?

В ответ раздался хохот:

– Ха-ха-ха-ха! Дикий чай! Дикий чай!

Хозяин, окончательно выведенный из себя, вскочил, схватил трость и выбежал на улицу. Мэйтэй захлопал в ладоши:

– Замечательно! Ну, давай, давай!

Кангэцу-кун, теребя шнурок от хаори, лишь усмехнулся.

Я последовал за хозяином и выглянул через дыру в заборе. Он стоял посреди улицы, без толку тыча тростью в воздух. Вокруг не было ни души.

По привычке я заглядываю в дом Канэды украдкой. Что значит «по привычке», теперь уже и объяснять, право, не стоит: «по привычке» – это «часто», возведенное в квадрат. Сделав нечто однажды, непременно захочешь повторить это во второй раз, а попробовав дважды, не устоишь перед соблазном испытать в третий. И это чувство любопытства свойственно не только людям – отнюдь, и кошки приходят в мир с той же психологической привилегией. Лишь после третьего повторения поступок впервые именуется «привычкой» и постепенно превращается в нашу, кошачью жизненную необходимость – и в этом, опять же, мы не так уж и отличаемся от людей. А если у кого-либо возникнет недоумение, зачем я так часто наведываюсь в дом Канэды, – я обращусь с встречным вопросом, прежде чем ответить. Скажите, зачем человек вдыхает табачный дым через рот и через некоторое время выпускает его через нос? Раз уж вы без зазрения совести курите то, что вредно и для здоровья желудка, и для кровообращения, то и я не желаю, чтобы меня порицали за посещение дома Канэды. Для меня их дом – все равно что табак.

Сказать «пробрался» будет не совсем верно: будто я шпион какой или любовник чей – слух режет. А хожу я в дом Канэды, хоть и без приглашения, но вовсе не затем, чтобы, скажем, стащить ломтик сушеного тунца или поболтать с пекинесом, у которого морду будто судорогой перекосило. Какой из меня шпион? Об этом не может быть и речи.

Я твердо уверен, что из всех низших занятий, какие только изобрел человек, нет ничего более унизительного, чем шпионаж и ростовщичество. Верно, однажды, движимый неприемлемым для кота чувством долга перед Кангэцу-куном, я мельком понаблюдал за обстановкой в семье Канэда. Но это случилось один-единственный раз, и с тех пор я ни в чем не поступался кошачьей совестью и не опускался до настолько низких поступков…

Тогда почему же, спрашивается, я употребил настолько неосторожное слово – «пробрался»?.. В этом и сокрыт глубокий смысл.

Изначально я считал, что небо создано, чтобы покрывать все живое, а Земля – чтобы нести на себе все живое… Тут, думаю, даже самые упрямые отрицатели вряд ли решатся поспорить с настолько очевидной истиной. А сколько труда приложили эти самые люди к созданию неба и земли? Да нисколько! А раз так, то по какому праву они назначают своей собственностью то, что сами не создавали? Нет, объявить своей собственностью-то, конечно, можно, но с какой стати запрещать другим проход через эту собственность? Ограждать эту необъятную землю забором, вбивать в нее колья и писать: «Это земельная собственность того-то того-то» – по сути то же самое, что натянуть веревки по небу и объявить: «Эта часть неба – наша, а та – их». Если уж продают землю по квадратным метрам – то почему бы тогда не торговать воздухом по дюймам? Раз уж небо не подлежит размежеванию и воздух нельзя продать, то и земля в частной собственности – дело настолько же неразумное.

Я искренне верен этой точке зрения, а потому захожу, куда пожелаю. В те места, куда я не стремлюсь, я, конечно же, не пойду, но если дорога проходит через то место, что мне по душе, неважно, в каком направлении, я невозмутимо войду туда вальяжной походкой. Еще бы я стеснялся таких, как Канэда…

Однако наша кошачья боль состоит в том, что наша сила, как ни крути, слишком мала по сравнению с человеческой. До тех пор пока этим бренным миром правит убеждение: «Кто сильнее, тот и прав», нам, кошкам, не донести свою теорию, как бы разумна она ни была. А если и станешь что-то доказывать – рискуешь получить коромыслом по голове, как Куро, что живет у рикши. И вот когда истина на нашей стороне, а сила – на стороне противной, приходится выбирать: либо покориться, отступившись от разумности, либо, напротив, не глядя на превосходство в силе, вопреки всему следовать за правдой. И я, конечно, предпочел бы выбрать второе. Но, чтобы избежать удара коромыслом, я вынужден действовать тайком. А поскольку за вход в чужой дом мне ничего не будет, я не могу не пойти туда. Вот почему я «пробираюсь» в дом Канэды.

Каждый раз, как я прокрадываюсь туда тайком, – хотя я вовсе и не стремлюсь играть роль шпиона, – я становлюсь невольным свидетелем разных сцен из жизни семьи Канэда и невольно запоминаю то, чего не хочу запоминать. Например, как госпожа Ханако после умывания с особым усердием вытирает свой выдающийся нос. Или как барышня Томико в огромном количестве уплетает моти с соевой мукой. Или как сам Канэда (нос у него, конечно, в отличие от носа жены, приплюснутый. Даже не только нос, а все лицо такое. Кажется, что еще в детстве он подрался с каким-то уличным задирой, и тот, схватив Канэду за затылок, со всей дури приложил его лицом о каменный забор. И вот, след тех времен сохранился спустя сорок лет. Лицо у Канэды чрезвычайно спокойное, не выражает ни малейшей угрозы, но и не подвижное. Сколько бы он ни злился, выражение лица остается все тем же). Так вот, как этот самый Канэда, поедая сашими из тунца, вдруг начинает похлопывать себя ладонями по лысине. Или, скажем, я наблюдал, как он носит излишне высокую шляпу и такие же высокие гэта[41] – деревянные сандалии, поскольку у него не только лицо плоское, но и сам он какой-то сплюснутый. И даже как их рикша высмеивает своих хозяев перед учеником Канэды, а тот отвечает с восхищением: «Наблюдательность у тебя, братец, что надо!» Всего и не перечесть.

В последнее время я обычно пробираюсь в сад сбоку, мимо черного хода, и выглядываю из-за насыпной горки: если сёдзи опущены, значит, все чисто – и можно идти. Но если слышны оживленные голоса, то я, опасаясь, что меня могут заметить, обхожу пруд с восточной стороны и около уборной просачиваюсь под веранду, пока никто не видит. Впрочем, мне нечего скрывать и нечего бояться, ведь я не сделал ничего плохого. Но если я все же столкнусь с таким наглецом, как человек, то придется принять тяжкую участь. Думаю, если бы весь мир был полон грабителей, подобных Кумасака Тёхану[42], то даже самый добродетельный человек последовал бы моему примеру. Канэда – всеми уважаемый внушительный коммерсант, и, разумеется, он не станет размахивать длиннющим мечом, подобно тому самому Кумасака Тёхану. Однако ходят слухи, что он страдает странной болезнью, при которой больной не способен воспринимать людей как людей. А раз уж он не считает людей за людей, то и кота тем более не сочтет за кота. Это значит, что, находясь в его доме, даже самый добродетельный из котов должен быть начеку. Однако именно это напряжение доставляет мне особое удовольствие: быть может, я и хожу в дом Канэда настолько часто лишь потому, что меня тянет испытать эту опасность. Но позволю себе оставить эту тему на потом и вернуться к ней только после того, когда как следует подумаю и смогу добраться до самых закоулков кошачьего разума.

«Что у них сейчас происходит?» – раздумывал я, взобравшись на привычную насыпную горку и окинув взглядом дом. Сёдзи в большой гостиной были широко раздвинуты словно навстречу весне, а внутри слышались голоса госпожи Канэда и некоего гостя – беседа была в самом разгаре. Нос госпожи Ханако, как назло, был направлен точно в мою сторону, и через пруд она сверлила мой лоб ненавидящим взглядом. Канэда-сан, к счастью, сидел лицом к гостю и в профиль ко мне, так что его печально известное плоское лицо было не так заметно. Но я совсем не мог понять, где же его нос. Виднелись лишь черные с проседью усы, густо растущие и торчащие в разные стороны, и можно было предположить, что где-то над ними должны находиться две ноздри. У меня разыгралось воображение, и я подумал, что весеннему ветерку, должно быть, приятно скользить по таким гладким лицам.

Из всей этой троицы только гость обладал самой обыкновенной наружностью. Однако именно из-за этой простоты в нем нельзя было найти ни одной примечательной детали, чтобы представить его вам, читателям, хоть с каким-то интересом. Сказать, что он «обычный» – вроде и неплохо, но когда эта обыденность достигает своей высшей точки и переходит в заурядность, вступая в обитель пошлости, – это выглядит плачевно. Кто же этот «счастливчик», кому судьба велела появиться на свет с таким пресным выражением лица в просвещенную эпоху Мэйдзи? Но я не мог этого выяснить, не пробравшись под веранду в своей привычной манере и не подслушав их дискуссию.

– Вот потому моя жена и отправилась лично к нему, чтобы разузнать, в чем, собственно, дело… – в обыкновенной высокомерной манере сказал Канэда-сан. Впрочем, несмотря на тон, в его словах не чувствовалось и тени резкости. Его речь, как и лицо, была плоской и бесформенной.

– Действительно, раз тот человек преподавал у Мидзусимы-сан… Действительно, весьма хорошая мысль… Действительно, – снова и снова повторял гость, словно не зная других слов.

– Однако знаете ли, они ведь так толком ничего и не выяснили.

– Ну, с Кусями, понимаете ли, ясности добиться трудно… Я его еще с тех пор, когда мы вместе жили на одной квартире, знаю как человека нерешительного… Вам, должно быть, это доставляло большие неудобства, – сказал гость, повернувшись к госпоже Ханако.

– Неудобства – это еще мягко сказано! Я, понимаете ли, за всю свою жизнь еще ни разу не бывала в доме, где ко мне относились с такой неучтивостью! – возмущалась Ханако, от злости начиная учащенно дышать.

– Неужели он позволил себе грубость? Ну он ведь с давних пор обладал неуступчивым характером… В самом деле, то, что он уже столько лет преподает английский язык, много о чем говорит, – ловко подхватил гость общий тон разговора.

– Нет, да что вы, и говорить нечего! Жена только соберется спросить у него, а он отвечает ей так отрывисто и холодно, словно ножом по сердцу…

– Это же совершенно недопустимо!.. Вот стоит лишь ненадолго заняться наукой, как тут же рождается самодовольство… А если еще и беден – никогда не признаешь свою неудачу… Сколько же в нашем мире подлецов! Сами на работу плевать хотели, а на богатых кидаются – будто это они во всем виноваты, содрали с них целое состояние! Просто поразительно! Ха-ха. – Гость был в восторге от собственной тирады.

– Да уж, слов нет – одно безобразие! Виной тому блажь от незнания жизни, а раз так, то я подумал, что стоит его немного проучить. Он хоть что-то поймет.

– Да-да, это, пожалуй, пойдет ему на пользу, – не спросив, в чем именно заключался этот «урок», гость сразу же согласился с Канэдой-саном.

– Послушайте, Судзуки-сан, Кусями ведь еще тот упрямец! Говорят, теперь в школе ни словом не обмолвится с Фукутии-саном или Цуки-саном. Я-то сперва подумала, что он молчит от смущения, но на днях он без всякой причины погнался с тростью за нашим учеником!.. Да разве может взрослый человек, которому уже за тридцать, вести себя так глупо! Наверняка с ума сходит от отчаяния!

Гость посмотрел недоверчиво:

– Ничего себе! Почему же он так буянил?

– А ничего особенного. Говорят, ученик просто что-то пробормотал себе под нос, когда проходил мимо. И тот как схватит трость, как подскочит с места и побежит за учеником вдогонку прямо босиком. Ну даже если тот что-то и сказал – все равно, это же ребенок! А он, с бородой, взрослый человек, да к тому же учитель!

– Да, учитель все-таки, – заметил гость.

И Канэда-сан подхватил:

– И ведь учитель же.

Все трое неожиданно сошлись во мнении: раз уж ты учитель, то будь добр сохранять достоинство и стоять, как статуя, даже тогда, когда тебя осыпают оскорблениями.

– А этот, как его… Мэйтэй. Ну такой чудак! Все какие-то глупости плетет, совершенно бесполезные и выдуманные. Я, честно говоря, впервые встречаю такого чудного человека.

– А, Мэйтэй… Значит, все по-прежнему хвастает и враки рассказывает. Вы, вероятно, у Кусями с ним виделись? Да уж, с ним – одно мучение. Раньше он был моим соседом по квартире, но мы с ним вечно ссорились – уж очень он любил людям голову морочить.

– Да кто угодно разозлится на такое! Ну врать не так уж и плохо, правда? Иногда приходится врать из вежливости или чтобы никого не подставить… В такие моменты мы просто не говорим то, что на самом деле у нас в голове. Но он ведь врет даже тогда, когда этого не требуется! И что самое поразительное – с таким видом, будто говорит чистую правду!

– Вы совершенно правы. Он врет ради развлечения, оттого и сложно понять.

– А как однажды я специально отправилась к Кусями, чтобы серьезно разобраться в вопросе по Мидзусиме? В итоге все получилось как попало. Какой же он отвратительный упрямец!.. И все же, знаете ли, приличия есть приличия: если пришли к человеку с вопросом, то нельзя делать вид, будто он незнакомец, надо подарить гостинец. Вот я и послала к нему рикшу с дюжиной бутылок пива. Так и что вы думаете? Он, дескать, «не имеет оснований принимать такие вещи» – и велел рикше отнести все обратно. Тот ему говорит: «Это вам в знак благодарности, прошу вас, примите», а Кусями – вот негодяй! – отвечает: «Я, мол, каждый день ем джем, а горького пива сроду не пил!» Тут же развернулся и зашел в дом… Ну где его манеры? Совершенно непростительно!

– Это уже слишком, – признал гость и на этот раз, похоже, говорил вполне серьезно.

– Вот потому-то я и пригласил тебя сегодня, – после недолгой паузы вновь раздался голос Канэды-сана. – Такому глупцу, казалось бы, уже достаточно издевательств… Но есть более щепетильный вопрос, – пробормотал он и принялся похлопывать себя по лысине, как когда он ел сашими из тунца.

Хотя я сидел под верандой и не мог видеть наверняка, хлопает он сейчас или нет, но уж этот характерный звук похлопывания лысины я узнаю безошибочно. Подобно монахиням, различающим удары в гонг, я даже из-под веранды могу оценить, что источником звука является лысина Канэды-сана.

– Вот я и думал побеспокоить тебя немного…

– Если я могу чем-то помочь, просите о чем угодно… Ведь мой перевод на службу в Токио – исключительно благодаря вашей любезной заботе, – охотно откликнулся гость. По этому выражению ясно, что гость чем-то обязан Канэде-сану. Ух, дело принимает все более интересные обороты! А ведь я даже не собирался сегодня сюда приходить, просто погода была хорошая. А тут такие полезные сведения – совершенно немыслимо! Это все равно что на праздник Хиган[43] заглянуть в храм и случайно оказаться приглашенным на угощение ботамоти[44] в монашеской келье. «Что же Канэда-сан поручит своему гостю», – подумал я, прислушиваясь к каждому их слову.

– Этот чудак Кусями как-то ухитрился науськать Мидзусиму и отговорить его жениться на нашей дочери… Правда, Ханако?

– И он даже не намекал, а прямо сказал: «Да ни в одной стране мира не сыщешь дурака, которой согласился бы взять в жены дочь такого типа, как Канэда. Кангэцу-кун, ни в коем случае не женись!»

– «Такого типа»? Как грубо. Неужели и правда так и сказал?

– Еще как сказал! Мне жена рикши все в деталях описала.

– Так вот, Судзуки-кун, не затруднит ли тебя посодействовать нам?

– Да даже не знаю… Нельзя необдуманно совать нос в такие вещи. Даже Кусями-кун, каким бы упрямым он ни был, должен понимать это. Интересно, почему же он решил вмешаться?

– Понимаешь ли, ты же с университетских времен его соседом был. Пусть теперь – нет, но ты говорил, что раньше вы были близки. Потому я и хотел попросить тебя встретиться с ним да объяснить, что хорошо, а что плохо. Может, он рассердился за что? Если же это так, стоит ему только утихомириться – я со своей стороны позабочусь о его интересах. Но если будет упрямиться – только хуже себе сделает.

– Да, совершенно верно. Как вы и сказали, глупое упрямство только навредит ему самому, никакой пользы не будет. Я постараюсь как следует объяснить это Кусями-куну.

– Ты еще намекни как-нибудь, что многие хотят взять в жены нашу дочь, и неизвестно, выдадим ли мы ее за Мидзусиму. Но чем больше мы узнаем о нем, тем больше он кажется нам образованным и воспитанным. Так что если он будет стараться и в скором времени, скажем, получит степень доктора, то велика вероятность, что свадьба состоится.

– Если так сказать, то, вероятно, он будет учиться усерднее. Хорошо, я поговорю с Кусями.

– И еще. Тут такое дело… Мидзусиме, конечно, лучше так не делать. Однако он все зовет этого чудака Кусями «сенсеем», да и вообще, похоже, слушается того во всем. Это и затрудняет дело. А впрочем, что бы ни говорил Кусями, пусть даже и станет вставлять палки в колеса, Мидзусима не единственный наш кандидат, его отказ несильно повредит нашим планам…

– Просто жалко Мидзусиму-сана, – вмешалась госпожа Ханако.

– Я с ним лично не знаком, но думаю, он принял бы за счастье породниться с такой семьей, как ваша. И возражать, конечно, не станет.

– Мидзусима-сан хочет жениться, но, понимаете, чудаки вроде Кусями и Мэйтэя нашептывают ему всякое…

– Нехорошо это. Образованным людям совсем не пристало вести себя подобным образом. Я схожу к Кусями и сам побеседую с ним.

– Не хотелось бы обременять тебя, но будь так добр! Кусями на самом деле знает о Мидзусиме больше всех. Моей жене так и не удалось ничего выведать. Так что узнай у него поподробнее, как ведет себя, способный ли – жених наш будущий.

– Будет сделано. Сегодня суббота, так что, если прямо сейчас направлюсь к нему, он, наверное, уже будет дома. Только вот не знаю, где он теперь живет.

– Как выйдете, повернете направо, пройдете до упора, потом свернете налево и пройдите буквально пару шагов – там увидите дом с завалившейся черной оградой, – объяснила Ханако.

– Ну, значит, совсем рядом. Пустяки. На обратном пути загляну. Полагаю, разберусь, где он живет, – на воротах обычно есть таблички.

– Табличка то появляется, то исчезает. Он, видимо, приклеивает свою визитную карточку: как дождь пройдет – она отклеится. А он потом, в хорошую погоду, снова приклеивает. Так что на табличку полагаться не стоит. Лучше бы хоть дощечку повесил. Действительно, престраннейший человек.

– Ну и ну. Но про дом с обвалившимся черным забором я понял – найду, наверное.

– Конечно, такой грязной лачуги во всем квартале больше не сыскать – сразу поймешь. А, ну вдруг не найдешь, есть еще один верный способ: ищи дом с травой на крыше – уж тогда точно не промахнешься.

– Прямо-таки оригинальный дом!

Если не успею вернуться домой до прихода Судзуки-куна, ситуация будет не из лучших. Но раз уж разговор дослушан – и этого вполне достаточно. Прокравшись под полом веранды к уборной, я вышел на улицу из-за насыпи и поспешно пробрался домой через крышу с травой. Как ни в чем не бывало я прошел на веранду и расположился напротив гостиной.

Хозяин тем временем расстелил на веранде белое шерстяное одеяло и, лежа на животе, нежился под ласковым весенним солнцем. Солнечные лучи, как это ни странно, вещь справедливая – они одинаково заливают теплом как жалкое жилище с крышей, на которой выросли сорняки, так и гостиную Канэды-сана. Жаль только, что одеяло выглядит совсем непрезентабельно. На фабрике, должно быть, его шили из белой ткани, да и в лавке с заморскими товарами его продавали в белом цвете. Хозяин, когда покупал его, тоже сказал: «Мне белое»… Но с тех пор прошло лет двенадцать-тринадцать, и его цвет давно уже не белый: теперь одеяло внезапно вступило в фазу темного пепельно-серого цвета. Доживет ли оно до следующей стадии, когда приобретет еще более мрачный оттенок, – вопрос спорный. Уже сейчас оно протерлось до того, что в нем виднеются продольные и поперечные нити, из которых оно соткано. Назвать это «шерстяным одеялом» было бы слишком смело – скорее куском рваной тряпки. Однако хозяин, похоже, убежден, что если вещь прожила год, два, пять, десять, то теперь обязана служить всю оставшуюся жизнь. Удивительная, надо сказать, оптимистичность.

И вот, лежа на этом самом «историческом одеяле», как я и сказал, хозяин распластался на животе. «Что же он там делает?» – подумал я и заглянул со стороны головы. Хозяин, оперевшись на локти, подпирал кулаками выдвинутый вперед подбородок, а между пальцами правой руки зажал самокрутку – не более. Положим, что на самом деле в его обсыпанной перхотью голове подобно огненным колесницам вращаются величайшие истины Вселенной. Однако, если посмотреть на хозяина со стороны, трудно предположить что-либо подобное.

Сигарета истлела до основания, и трехсантиметровый столбик пепла, догорев, плюхнулся на одеяло. Хозяин, не обратив на это ни малейшего внимания, с предельной сосредоточенностью следил за дымом, медленно поднимающимся ввысь. Столб его, колеблемый весенним ветерком, вздымаясь и опускаясь, закручивался множеством скользящих колец и все ближе подбирался к самым корням недавно вымытых мокро-лиловых волос хозяйки… Ах да, я совсем забыл рассказать о ней кое-что.

Хозяйка была повернута к мужу задом. «Какая грубость!» – скажете вы. А вот и нет. Что есть грубо, а что – вежливо – зависит от толкования этих двух понятий. Хозяин, например, подперев щеку рукой, без стеснения смотрел аккурат в сторону зада своей жены, которая настолько же невозмутимо подняла свое величественное седалище прямо перед его лицом. И в этом не было ни капли грубости, ведь они были супружеской парой, которая менее чем за год совместной жизни окончательно преодолела все стеснения…

Итак, непонятно, с какой целью хозяйка встала в такую странную позу. Пользуясь ясным днем, она сидела и спокойной шила детскую жилетку, откинув свои длинные безупречно чистые иссиня-черные волосы с плеча на спину, предварительно намазав их красными водорослями и сырым яйцом. А чтобы высушить мокрую копну волос, хозяйка потянулась за муслиновым полотенцем и прихватила еще игольницу – так она и оказалась почтительно обращенной к мужу задом. Хотя, может, это хозяин сам повернул лицо туда, где находилось седалище его жены.

Тем временем, как я уже упомянул, клубы его табачного дыма обильно напитывали ее струящиеся черные волосы. Хозяин следил за этим маревом как завороженный. Однако дым по природе своей не может застыть на месте – он непременно поднимается все выше и выше, и потому, чтобы следить за тем, как он струится меж волос, хозяин был вынужден поднимать свой взгляд вслед. Начиная от поясницы, он медленно скользнул взглядом вверх по спине, потом глаза его оказались на уровне плеч супруги, а затем и ее шее… И вот, когда его взгляд наконец достиг темени, хозяин невольно вздохнул: «Ах!..» Прямо посреди макушки его жены, с которой он поклялся быть вместе и в горести и в радости до самой смерти, находилась идеально круглая огромная сияющая плешь. Словно воспользовавшись торжеством момента, она блестела особенно ярко, отражая лучи теплого весеннего солнца.

От такого неожиданного великого открытия глаза хозяина наполнились удивлением, а сам он самозабвенно смотрел на ее макушку, не обращая внимания на ослепляющие лучи солнца. В тот миг, когда он взглянул на эту плешь, первым, что всплыло в его сознании, была та самая лампадка в виде блюдца, из поколения в поколение украшавшая его домашний алтарь. Его семья исповедовала син-сю[45], в котором доброй традицией считалось украшение домашнего алтаря золотом, что зачастую было слишком дорого. Хозяин еще с детства помнил, как в темной кладовой дома стоял украшенный толстыми листами сусального золота небольшой шкафчик и что внутри этого шкафчика висела латунная лампада, в которой даже днем мерцал тусклый огонек. Во мраке кладовой эта плоская лампадка светилась сравнительно ярко – и, должно быть, поэтому ее огонек вспомнился ему при виде плеши жены. Но образ этот не задержался более чем на секунду – на смену ему пришло воспоминание о голубях богини Каннон[46]. Казалось бы, между голубями богини Каннон и плешью супруги нет ни единой связи, однако в голове хозяина возникла прочная ассоциация. В том же детском возрасте каждый раз, как он ходил в храм в Асакусу, обязательно покупал горсть гороха и кормил ею голубей. Одна такая порция стоила две монеты и подавалась в гладкой глиняной миске. И вот именно эту миску – по цвету и по форме – напомнила ему увиденная плешь жены.

– В самом деле, похожа, – сказал хозяин с искренним восхищением.

– Что именно? – даже не повернув головы, спросила его жена.

– Да вот, у тебя на голове плешь здоровенная. Видела?

– Да, – не прекращая своей работы, спокойно ответила она. В голосе ее не было ни малейшего признака смущения или страха разоблачения – истинное воплощение невозмутимости.

– Это она у тебя еще с тех пор, как мы поженились, или уже после появилась? – поинтересовался муж. Окажись, что плешь была до свадьбы, он хоть и не высказал бы это вслух, но в душе счел бы, что его обманули.

– Уж не помню, когда появилась. Да и что толку – плешь как плешь, – ответила она с какой-то жизненной мудростью.

В голосе хозяина послышалось раздражение.

– Как – какая разница, это ведь твоя собственная голова!

– Раз моя, вот и говорю, – заметила она, но все же слегка обеспокоилась: нащупала правой рукой свое темя и погладила свою плешь круговыми движениями.

– Ого, как разрослась! Я думала, она меньше, – произнесла хозяйка с легким удивлением. Похоже, только теперь до нее дошло, что лысина стала слишком велика для ее возраста.

– Когда женщины делают пучок, – стала она защищать себя, – волосы на темени натягиваются, вот потому у всех и появляются залысины.

– Если бы от одной прически все так быстро лысели, то к сорока годам каждая была бы похожа на металлический чайник. Это болезнь, не иначе. И, наверное, заразная. Надо бы немедленно показать тебя Амаки-сану, – и хозяин с беспокойством начал ощупывать свою голову.

– Вы так упрекаете мою внешность, а у самих, между прочим, седые волосы в ноздрях растут! Если уж лысина заразна, то и седина точно передается! – слегка сердито возразила жена.

– Седина в носу не видна, так что вреда от нее нет. А вот плешь, да еще на темечке молодой женщины – это уж неприлично. Одно уродство.

– Раз уродство, зачем же вы меня взяли в жены? Сами захотели, сами женились, а теперь ругаетесь…

– Да потому что не знал! До сегодняшнего дня – честное слово – и не подозревал. Раз уж ты такая гордая, почему не показала голову, когда замуж выходила?

– Что за глупость! Где это видано, чтобы в какой-то стране перед замужеством смотры головы устраивали!

– С лысиной еще ладно, можно потерпеть, но ты к тому же ужасно низкорослая. Безобразие какое!

– Да рост-то сразу видно. Вы же и женились, прекрасно зная, что я невысокая!

– Это я, конечно, знал. Но думал, может, еще подрастет, вот и женился.

– Двадцать лет человеку, а он, видите ли, надеется, что я еще вырасту… Да вы просто издеваетесь! – сказала жена, с досадой отбросив безрукавку и повернувшись к мужу. Теперь он не мог оставить ее слова без ответа.

Он сделался совершенно серьезным и начал излагать свои сомнительные доводы.

– Да кто сказал, что в двадцать лет рост уже остановился? Если невесту после свадьбы накормить как следует витаминами, того глядишь, и вытянется.

Вдруг зазвенел звонок, и вслед за ним раздался громкий голос: «Разрешите?» Похоже, Судзуки-кун, по сорнякам на крыше, наконец-то отыскал пещеру дремлющего дракона – жилище Кусями-сенсея.

Хозяйка, отложив ссору до лучших времен, схватила игольницу и безрукавку и поспешила уйти в гостиную. А хозяин в тот момент скомкал серое шерстяное одеяло и швырнул его в свой кабинет. Вскоре кухарка принесла визитную карточку пожаловавшего гостя. Хозяин взглянул на нее, и лицо его выразило удивление. Он бесцеремонно приказал проводить гостя в дом, а сам, не выпуская визитки из рук, прошел в уборную. Зачем же он так внезапно направился туда, да еще и прихватив с собой визитку Судзуки Тодзюро, – совершенно неясно. Как бы там ни было, больше всего не повезло той самой визитке, которую принудительно сопроводили в зловонное место.

Кухарка подвинула к нише ситцевый дзабутон[47], пригласила гостя со словами: «Пожалуйста, проходите» – и удалилась. Оставшись один, Судзуки-кун обвел комнату взглядом. Он внимательно осмотрел все по порядку: заметил и висевшую в нише подделку свитка с дзэн-буддистскими строками Мокуана[48] «Цветы распустились, и наступила весна всех народов», и дешевую столичную вазу из зеленого фарфора с веткой сакуры. Наконец, на дзабутоне, который ему только что поднесла кухарка, гость внезапно увидел кота. Думаю, и без уточнения понятно, что этим котом был именно я. В ту минуту внутри Судзуки-куна возникло легкое раздражение, едва отразившееся на его лице. Без сомнения, этот дзабутон был расстелен здесь именно для него. И вот, прежде чем он успел воспользоваться им, там уже без спросу устроилось какое-то странное животное и сидит себе как ни в чем не бывало. Такая наглость стала главным фактором, нарушившим душевное равновесие Судзуки-куна. Вот если бы он сам из скромности сперва уселся на твердый татами, дожидаясь, пока сам хозяин не предложит ему присесть, – это еще куда ни шло. А тут – кто-то осмелился занять дзабутон, что должен принадлежать ему! Был бы это человек – можно бы и уступить, но кот – это уже ни в какие ворота! Отсюда и вторая причина раздражения Судзуки-куна – то, что дзабутон оказался именно во владении кота. Не проявляя ни малейшего смущения, этот кот абсолютно бесправно восседал на сидушке с вызывающей горделивостью и хлопал круглыми, лишенными всякого дружелюбия глазами, уставившись на лицо Судзуки-куна, мол: «А ты еще кто такой?»

И это была третья причина, разрушающая его душевное равновесие. Но если уж у гостя было так много претензий, почему ему просто не схватить меня за загривок и скинуть с сидушки? Однако Судзуки-кун лишь молча смотрел. Не могу представить, что такой уверенный в себе человек испугался кота и не решился согнать его. Почему же гость не позволял себе проявить недовольство и покарать меня? Причиной тому, как можно предположить, было желание сохранить свое достоинство как отдельного индивидуума. Силой-то со мной мог управиться даже мелкий мальчишка, но ближайший помощник Канэды – Судзуки Тодзюро – дорожил своей репутацией и не смел никоим образом прогнать с маленькой сидушки этого, как ему казалось, священного кота. Хоть никто и не увидел бы, но вести с котом битву за место – недостойно человека. Всерьез вступать с котом в спор о том, кто прав – очень по-детски. Смешно даже. Чтобы избежать этого позора, гостю пришлось мириться с некоторыми неудобствами. Но чем больше он терпел, тем сильнее росла его неприязнь ко мне, и время от времени он с досадой смотрел на меня. А я, находя забавным его недовольное лицо, старался сохранять полную невозмутимость.

Пока между мной и Судзуки-куном разворачивалась безмолвная драма, хозяин, поправив одежду, вышел из уборной и сел на свое место, воскликнув: «Ох!» Судя по тому, что в его руках было не видать ни тени визитки, которую он унес с собой, имя Судзуки Тодзюро было, вероятно, приговорено к пожизненному заключению в зловонном месте. Не успел я подумать, какой злой рок настиг эту визитку, как хозяин тут же схватил меня за шкирку и с силой швырнул на веранду.

– Ну, присаживайся, – сказал хозяин, предлагая старому другу дзабутон. – Какой редкий гость. Когда же ты приехал в Токио?

Судзуки-кун перевернул подушку на другую сторону и уселся на нее.

– Да вот, был занят, не успел сообщить. Меня же недавно перевели в главный офис в Токио…

– Прекрасно. Давно мы не виделись. Это же первая наша встреча с тех пор, как ты уехал в деревню?

– Ага, уже почти десять лет прошло. Ну, иногда я приезжал в Токио, но дел было много, вот и не мог заглянуть раньше. Мне очень неловко, извини! Работа в компании хлопотная, не такая, как у тебя.

– За десять лет многое изменилось. – Хозяин осмотрел Судзуки-куна с головы до пят. Его аккуратно уложенный пробор на голове, английский твидовый костюм с шикарным галстуком и блестящая золотом цепочка на груди – всем своим видом он никак не походил на старого друга Кусями.

– Да, теперь даже такое приходится на себя вешать, – ответил гость, усердно поправляя галстук.

– Настоящая? – невоспитанно спросил хозяин, указывая на цепочку.

– Восемнадцатикаратное золото, – ответил Судзуки-кун с улыбкой. – А ты, гляжу, постарел. У тебя ведь, кажется, ребенок есть? Один?

– Нет.

– Двое?

– Нет.

– Еще больше? Значит, трое?

– Ага, трое. А сколько еще будет…

– А ты все шутишь. Старшему-то сколько сейчас? Должно быть, уже большой.

– Точно не знаю. Лет шесть, может, семь.

– Ха-ха-ха! Учительская жизнь – такая беспечная. Надо было тоже в преподаватели идти.

– Попробовал бы – через три дня сбежал.

– Не думаю. Это ж благородно, беззаботно, времени свободного полно, можно заниматься тем, что по душе… Красота. Хотя, впрочем, и бизнес тоже ничего, но не для нас. Если уж становиться предпринимателем – так по-крупному. А на нижних ступенях – что? Только и знай, что льстить направо и налево, бегать по застольям с дурацкими рюмками… Унизительно и глупо.

– А я, знаешь, с самых школьных лет терпеть не мог этих ваших «коммерсантов». Все могут за деньги поиметь. По-старому сказать, чистой воды мещане, – без стеснения принялся разглагольствовать хозяин, несмотря на то, что перед ним сидел представитель именно этого сословия.

– Ну не все так однозначно… В них, конечно, есть нечто неприличное, ведь если ты не готов пойти на смерть ради денег, то ничего не получишь… А между тем за деньгами глаз да глаз. Я вот только что ходил к одному коммерсанту, так он говорит: «Чтобы заработать деньги, нужно предать магический треугольник: долг, стыд и дружбу». Занятно, а? Ха-ха-ха!

– Кто же выдумал такую чушь?

– Это не чушь. Это сказал довольно мозговитый человек, в деловых кругах даже немного известный. Ты, наверное, его и не знаешь – он тут, на углу, недалеко живет.

– Канэда, что ли? Он-то «мозговитый»?

– Ты так нахмурился… Ну что ты, это же шутка. Просто такая метафора – мол, пока так не поступишь, денег не скопишь. А ты сразу все всерьез.

– Да магический треугольник еще куда ни шло. А вот нос его жены? Ты ведь у них был, сам видел. Этот нос…

– Жена, говоришь? Она, кстати, дама весьма гостеприимная.

– Да я про нос говорю. Про ее огромный нос. Я даже целую поэму хайтайси сочинил про него.

– Хайтайси? Это еще что такое?

– Разве ты не знаешь, что такое хайтайси? Ну и отстал же ты от жизни.

– Я человек занятой, мне не до литературы. Да и, по правде говоря, с юности к прекрасному не тянуло.

– Ты хоть знаешь, как выглядел нос Карла Великого?

– Ха-ха-ха, вот же бездельник! Не знаю я!

– А знаешь, что первого герцога Веллингтона подчиненные прозвали носатым?

– Что ж тебе все нос покоя не дает? Какая разница, какой он?

– А вот и есть разница. Ты знаешь, кто такой Паскаль?

– Снова: «знаешь – не знаешь»! Прямо как будто на экзамен пришел. И что там у тебя с Паскалем?

– Паскаль сказал вот что.

– Что?

– «Если бы нос Клеопатры был чуть меньше, мир был бы совсем другим».

– Ясно.

– Потому-то не стоит так легкомысленно относиться к носам.

– Ладно, ладно, буду уважать носы. Я ведь, собственно, к тебе по делу пришел. Помнишь того ученика своего… Мидзусима, кажется… да-да, Мидзусима… Только вот не могу вспомнить фамилию… Ты говорил еще, он постоянно к тебе ходит.

– Кангэцу?

– Да, да, Кангэцу! Вот именно о нем я хотел с тобой поговорить.

– Речь, часом, не о его женитьбе?

– Ну, скажем так, нечто в этом роде. Сегодня я был у Канэды…

– Недавно госпожа Нос сама приходила.

– Вот как? Да, его жена мне тоже рассказывала. Мол, зашла было к тебе, хотела подробно все узнать, но как назло тут Мэйтэй, стал смеяться, и в итоге ничего толком не выяснила.

– Выяснить? С таким носом? Уж извините.

– Да нет же, ты здесь ни при чем. Просто из-за того, что Мэйтэй вечно лезет, куда не просят, она не смогла пообщаться – и Канэда попросил меня сходить к тебе и разузнать, что нужно. Я, конечно, тоже никогда раньше таких просьб не выполнял, но если те двое не против, то было бы недурно уладить этот вопрос… За этим я, собственно, и пришел.

– Хорошая работа, – холодно ответил хозяин, хотя до конца не понял, о чем речь.

И все же внутри у него все сжалось: словно прохладный ветерок проскользнул под рукав кимоно в знойную летнюю ночь. Вообще хозяин – человек черствый, непреклонный. Однако это вовсе не значит, что его стоит уподоблять бесчеловечному продукту цивилизации. По его виду можно понять, когда он кипит от злости, восклицая: «Да что это такое!» Недавно он поссорился с этой носатой – просто потому, что придрался к ее носу, но это никак не касалось ее дочери. Да, он не любит коммерсантов, а значит, и некоего Канэду – представителя этой среды – тоже особо не жалует. Но и это к дочери не имело никакого отношения. Хозяин не питает к их дочери особых злых или добрых чувств, а Кангэцу-кун – его любимый ученик, почти как родной брат. Если те двое действительно любят друг друга, как говорит Судзуки-кун, то даже косвенно препятствовать их любви – неблагородный поступок… (Кусями-сенсей все-таки считал себя благородным человеком.) Если же они любят друг друга… Но в этом-то вся проблема. Чтобы пересмотреть свое отношение к этой ситуации, сначала нужно узнать правду.

– Послушай, а их дочь – она ведь за Кангэцу хочет? Не так важно, что думают Канэда и его жена, куда важнее мнение дочери.

– Ну… мнение… в общем… хочет, наверное, – ответ Судзуки-куна прозвучал неуверенно.

Он, по правде говоря, думал, что достаточно будет просто узнать, как обстоят дела у Кангэцу-куна, и передать это, а расспросить о настроениях самой барышни он не удосужился. Поэтому даже тактичный Судзуки-кун теперь выглядел слегка растерянным.

– «Наверное» – это ведь не определенный ответ, – сурово заметил хозяин, неспособный обойтись без прямых вопросов.

– Нет-нет, это я неудачно выразился. Девушка, без сомнения, и сама расположена к этому. Да, совершенно точно… Ах, Канэда-сан мне так и сказала. Ну, правда, она, говорят, временами ругает Кангэцу-куна…

– Дочка-то?

– Ага.

– Вот нахалка! Ругает его еще! Да это же первый признак, что ей он совсем не по нраву.

– Понимаешь, жизнь – штука странная: часто так бывает, что нарочно упрекаешь именно того, кто тебе по-настоящему нравится.

– Чепуха! Где ж ты видел такую глупость? – с раздражением воскликнул хозяин, которому, как видно, были совсем чужды подобные тонкости человеческих отношений.

– Ну а что поделать – такие «глупости», как ни странно, в мире сплошь и рядом. Даже жена Канэды-сана так это и объясняет, говорит: «Иногда она и вправду бранит Кангэцу-сана – называет его инфантильным. Значит, уж очень он ей по сердцу».

Хозяин, услышав эту изощренную логику, был настолько ошарашен, что вытаращил глаза и даже не ответил – уставился на Судзуки-куна, словно тот умел угадывать по лицу.

Судзуки-кун по взгляду хозяина понял, что дело принимает неприятный для него оборот, и решил перевести разговор в более осязаемую плоскость – туда, где и хозяин сможет самостоятельно оценить ситуацию.

– Ну ты сам подумай: с таким-то состоянием да хорошенькой наружностью ее куда хочешь можно пристроить. Кангэцу, конечно, человек выдающийся, но если уж говорить о его положении… Хотя о таком не принято говорить… Скажем лучше: если брать в расчет только их состояния, то тут ведь любому ясно, что Кангэцу-кун ей не подходит. Раз уж при всем этом родители так волнуются, что меня к тебе отправили, значит, она к Кангэцу неравнодушна – я прав? – Он разумно объяснил свою теорию.

Только тогда его доводы показались хозяину вполне убедительными, и он наконец-то успокоился. Однако Судзуки-кун не стал медлить, он понимал, что если зазеваться, то хозяин может вновь расшуметься. Надо было как можно быстрее продвигать разговор вперед и немедленно выполнить данное ему поручение всеми возможными способами.

– Так вот. Все так и есть. Родителям девушки не нужны ни деньги, ни состояние жениха. Им, наоборот, важно, чтобы его компетенция соответствовала положению невесты. Ну там, скажем, если бы он стал доктором наук, тогда они готовы выдать за него дочь. Не пойми превратно, это вовсе не от тщеславия! В тот раз, когда Канэда-сан заходила к тебе, Мэйтэй был у тебя и наговорил всяких глупостей… Нет-нет, твоей вины в том нет. Канэда-сан, между прочим, тебя очень хвалила: мол, ты человек прямой, нельстивый. Определенно, виноват был Мэйтэй… Так вот, если Мидзусима защитит докторскую диссертацию и получит ученую степень, то это принесет почет семейству Канэда в обществе.

Как думаешь, успеет ли Мидзусима-кун в скором времени защитить свою докторскую и приблизиться к получению степени доктора наук? А вообще самому Канэде, может, и все равно, есть у него эта степень или он только университет окончил. Но ведь существует так называемое общественное мнение, а с ним не так-то просто совладать.

После такого серьезного объяснения требование получить докторскую степень со стороны семьи девушки не казалось таким необоснованным, и хозяин поневоле согласился с точкой зрения Судзуки-куна и даже захотел помочь ему. В общем, хозяин теперь был под влиянием своего гостя. Ну это и понятно, ведь Кусями-сенсей – человек простой и доверчивый.

– Что ж, когда Кангэцу в следующий раз заглянет, я попробую посоветовать ему заняться написанием докторской. Однако прежде всего надо расспросить его, намерен ли он жениться на дочери Канэды – без этого ведь никуда.

– «Расспросить»? Ты, друг, не думаешь ли, что такие прямолинейные расспросы помогут делу? Все-таки лучше всего будет в ходе обычной беседы ненавязчиво прощупать его намерения, это и быстрее гораздо.

– «Прощупать намерения»?

– Ну, может, это не совсем подходящее выражение… Да даже и щупать не придется, ведь из обычного разговора с человеком многое становится ясно само собой.

– Ну тебе, может, и ясно что-то из разговора, а я, пока прямо не спрошу, ничего толком не пойму.

– Ну не поймешь – не беда. Нехорошо ведь, когда такие люди, как наш добрый приятель Мэйтэй, не понимают, но все равно суют свой нос куда не просят и все портят. Даже если ты не сможешь помочь Кангэцу советом, прошу, хотя бы не мешай. Все-таки он сам должен решить, как ему быть… Нет, я не тебя имею в виду, а этого Мэйтэя. Стоит ему только открыть свой рот – все уничтожит, ничего уже не вернешь.

Едва гость закончил ругать Мэйтэя, как тот оказался, что называется, «легок на помине», нагрянув, как обычно, без приглашения через черный ход.

– Ну и ну, редкий гость пожаловал, – произнес Мэйтэй. – А то Кусями стал слишком невнимателен с завсегдатаями вроде меня. К нему стоит заглядывать не чаще раза в десять лет. Смотри-ка, и сладости нынче получше обычного, – добавил он и бесцеремонно набил рот японской пастилой.

Судзуки-кун заерзал на дзабутоне, хозяин горько ухмыльнулся, а Мэйтэй молча жевал. Я наблюдал за этой сценой, лежа на веранде, и вдруг подумал: «Пьесы без слов вполне могут быть поставлены и за пределами театра». Если у последователей дзэн принято вести молчаливые беседы, в которых чувства передаются без слов, то эта немая сцена – настоящий театральный акт. Короткий, но до предела выразительный.

– Думал, ты станешь вечным странником, а ты вон как – взял и вернулся. Хотел бы я долго жить. Глядишь, повезет и встречу такого, как ты, – заявил Мэйтэй, обращаясь к Судзуки-куну с тем же нахальством, которое он проявляет к хозяину. Хотя, казалось бы, после десяти лет разлуки даже товарищи по холостяцкой жизни должны вести себя не так бесстыже, но только не Мэйтэй, даже не знаешь – это у него от гениальности или от дурости.

– Да не такой я и дурак, – уклончиво ответил Судзуки-кун; он никак не мог успокоиться и, как всегда в такие моменты, крутил в руках свою золотую цепочку.

– Ты на трамвае приехал? – внезапно обратился к нему со странным вопросом хозяин.

– Я что, пришел сегодня лишь затем, чтобы вы, господа, поиздевались надо мной? Хоть вы и называете меня провинциалом, у меня… У меня, между прочим, шестьдесят акций железной дороги имеется.

– Э, это уже серьезно! У меня как-то на руках были восемьсот восемьдесят восемь с половиной акций. Да вот сейчас осталась лишь половина: остальное поела, вероятно, моль. Приехал бы ты в Токио пораньше, глядишь, получил бы от меня десяток хороших бумаг, пока их еще не сожрали. Жаль, упустили момент.

– А ты, как всегда, язвишь. Но шутки шутками, а акции не так уж и бесполезны. Они ведь с каждым годом только растут в цене.

– Это верно. Вот даже мои пол-акции взять, лет так через тысячу я скоплю такие богатства, что даже трех амбаров будет мало. Мы с тобой, признаться, люди мозговитые, в современном мире живем. А вот таких, как Кусями, очень жаль. Для него небось ценные бумаги – это те, на которых он свои стишки пишет, – посмеялся Мэйтэй и, снова взяв кусочек пастилы, взглянул на хозяина. У того от действий гостя тоже разыгрался аппетит, и рука его невольно потянулась к блюду со сладостями. Все положительные моменты в этом мире, что ни говори, имеют право на подражание.

– Да ну их, акции эти. Вот бы Соросаки хоть раз прокатить на трамвае… – произнес хозяин, с разочарованием рассматривая свой след от зубов на пастиле.

– Да если бы Соросаки на трамвае ездил, он бы каждый раз до Синагавы уезжал. Пусть уж лучше он останется в нашей памяти как Тэннэн Кодзи, как и начертано на его могильном камне, что когда-то использовался для маринования редьки.

– Умер он все-таки, да? Очень жаль. Голова у него была светлая. Большая потеря… – высказался Судзуки-кун.

Мэйтэй продолжил:

– Голова-то светлая, а вот готовить у него получалось хуже всех. Когда его очередь наступала, я уходил по делам и спасался одной собой.

– И то верно. От его стряпни постоянно пахло гарью, а внутри она была сырая – мне тоже не нравилось. А к рису он подавал тофу обязательно в сыром виде: холодный настолько, что невозможно есть, – в памяти Судзуки-куна пробуждались недовольства десятилетней давности.

– Тогда Кусями был закадычным другом Соросаки, и они каждый вечер вместе ходили отведать сируко[49]. Теперь из-за того он мучается от несварения. По правде говоря, Кусями ел этого сируко в разы больше, так что, по-хорошему, он должен был умереть раньше.

– Что за логика? А сам-то под видом вечерней гимнастики каждую ночь выходил с бамбуковым мечом к буддистскому кладбищу и колотил по надгробиям, даже как-то раз получил нагоняй от местного монаха! Это уж куда больнее сируко.

– Ха-ха-ха, да, было такое! Монах тогда строго сказал: «Хватит стучать по головам усопших, мешаешь им спокойно спать». Да что там мой бамбуковый меч, вот у нашего генерала Судзуки – рука не промах! Он вздумал побороться с каменными памятниками и штуки три сшиб.

– Помню, тогда монах был страшно зол. Требовал, чтобы я все исправил. Говорю ему: «Подождите, пока найму рабочих», а он: «Так не пойдет. Чтобы искупить грех, ты должен сам все восстановить, иначе будешь противиться воле Будды».

– В тот момент ты выглядел так жалко: в муслиновой рубашке и набедренной повязке на завязках, стоял в луже и пыхтел…

– А ты спокойно это зарисовывал! Ужас! Обычно я человек незлобивый, но тогда по-настоящему возмутился. Я до сих пор помню твою отговорку, а ты помнишь?

– Кто же запомнит отговорку десятилетней давности? Но я помню, что на том памятнике было вырезано: «Покойся с миром, великий Кокаку Дайкодзи, январь 1777 года, дракон». Изящный древний стиль. Когда я переезжал, мне даже хотелось его украсть. Памятник в готическом стиле, отвечающий всем законам эстетики… – Мэйтэй снова вставил невпопад свои «высокие» рассуждения об эстетике.

– Это все очень хорошо, но твоя отговорка тогда звучала так: «Я намерен посвятить себя эстетике, а потому должен запечатлеть как можно больше любопытных явлений, происходящих между небом и землей, чтобы впоследствии использовать это как материал для научных исследований. Жалеть – это излишняя сентиментальность, недопустимая в устах человека, настолько верного науке». Ты говорил так хладнокровно! Мне тогда показалось, что ты совсем бессердечный, и я грязными руками разорвал твой альбом с набросками.

– Между прочим, моя многообещающая карьера художника и пошла под откос с того самого момента. Ты порвал мою библию творца искусств. Я до сих пор в обиде на тебя за тот случай.

– Кто на кого обижаться должен!

– Мэйтэй ведь и тогда был известным хвастуном, – вмешался в разговор хозяин, дожевывая кусочек пастилы. – Ни разу не сдержал своего обещания. А если спросишь – ни за что не признается, прожужжит только что-то себе под нос. Помню, как-то раз, когда во дворе храма зацвела индийская сирень, он заявил, что намерен написать введение в эстетическую науку к моменту, когда все цветения сирени опадут. Я тогда сразу сказал: «Это невозможно. Ни за что не успеешь». Но Мэйтэй настаивал: «По мне не скажешь, однако воля у меня железная. Не веришь – давай заключим пари». Ну, я воспринял это всерьез и согласился. Кажется, мы поспорили на ужин в европейском ресторане где-то в Канда. Я был уверен, что он ничего не напишет, потому и согласился. Хотя, по правде говоря, в душе я все-таки немного боялся: у меня не было денег угощать его европейской кухней. И вот, ни за семь, ни за двадцать дней Мэйтэй не написал ни страницы. Сирень – до самого последнего цветочка – наконец, вся опала. Этот вот человек сохранял тихое спокойствие. Ну, думаю, теперь-то уж я точно дождусь угощения. Я напомнил о нашем уговоре, а он сделал вид, будто вовсе ни при чем.

– Опять небось придумал какую-нибудь отговорку, – вставил Судзуки-кун.

– Действительно, какой нахал. У меня из талантов, может, только стремление одолеть других любой ценой.

– Даже если ты ни строчки не написал? – теперь уже сам Мэйтэй задал вопрос.

– Разумеется. Ты тогда сказал: «Что касается силы воли, то я любому дам фору. Но, к сожалению, у меня ужасно плохая память. Желание написать “Основы эстетики” у меня было – искреннее и твердое. Но, увы, уже на следующий день после того, как я поделился этим намерением с тобой, я напрочь его забыл. А раз так, то к назначенному моменту книга, естественно, так и не была написана. Следовательно, виновата моя память, а не воля. А раз воля ни при чем – с чего бы мне тебя угощать?» – вот так он и заявил.

– Ну да, в этом весь Мэйтэй. Прямо образец его фирменного стиля, – заметил Судзуки-кун, почему-то явно развеселившись. Интонации его, впрочем, сильно отличались от тех, которыми он говорил о Мэйтэе в его отсутствие. Может, это и есть черта умного человека – знать, как и с кем говорить.

– Что тут смешного? – проворчал хозяин, все еще сердясь.

– Это, конечно, прискорбно, – ответил Мэйтэй, – но именно потому я, в качестве компенсации, и ищу чуть ли не под фанфары языки павлина – не деньгами едиными, как говорится. Так что не сердись, подожди немного. Впрочем, сегодня я принес тебе нечто поистине из ряда вон выходящее.

– От тебя всегда можно ждать чего-нибудь из ряда вон, – сухо заметил собеседник. – Расслабляться с тобой нельзя.

– Но, послушай, сегодняшняя новость – настоящая сенсация, неподдельная, без скидки ни на монету! Знаешь ли ты, что Кангэцу начал писать докторскую диссертацию? Скажу тебе, Кангэцу ведь человек с виду до невозможности рассудительный, и я был уверен, что он ни за что не возьмется за такую скучную и бессмысленную работу, как диссертация. А вот поди ж ты – видно, и в нем кровь играет! Прямо-таки не могу не сообщить эту новость госпоже Нос – вдруг он нынче грезит стать каким-нибудь доктором желудей.

Услышав имя Кангэцу, Судзуки-кун стал поспешно делать хозяину знаки подбородком и глазами: мол, не говори, не говори! Но хозяину – хоть бы что. Беседуя с Судзуки-куном, он проникся сочувствием к дочери Канэда, но теперь, когда Мэйтэй вновь упомянул госпожу Нос, он вдруг вспомнил их ссору. Воспоминание это показалось ему одновременно и нелепым, и немного неприятным. Однако весть о том, что Кангэцу-кун взялся за докторскую, была, чего уж там, настоящим подарком. И, как ни хвастался Мэйтэй, тут он был прав: это и впрямь редкая новость. Причем не просто редкая, а и радостная, добрая весть.

Женится Кангэцу-кун на дочери Канэда или нет – это теперь дело второстепенное. В любом случае, если он станет доктором, это прекрасно. Сам хозяин не думал о том, что он – неудавшаяся статуя, забытая в углу мастерской, пока ее не изъедят черви. Но вот Кангэцу-кун – прекрасная статуя, которую стоит как можно скорее покрыть позолотой.

– Неужели он и впрямь начал писать диссертацию? – с живым интересом переспросил он, совершенно проигнорировав предостерегающие знаки, которые подавал ему Судзуки-кун.

– Ты вечно все ставишь под сомнение, – усмехнулся Мэйтэй. – Хотя, сказать по правде, до конца не ясно: то ли у него там про желуди, то ли про механику самоубийств через повешение… Впрочем, зная Кангэцу, можно не сомневаться – он любому утрет нос.

Каждый раз, когда Мэйтэй по-прежнему бесцеремонно упоминал Ханако, Судзуки-кун начинал заметно нервничать. Но Мэйтэй продолжал в том же духе, не обращая на него внимания.

– Я тут, знаешь, недавно продолжил свои изыскания по части носов и вдруг обнаружил, что в «Тристраме Шенди» тоже есть рассуждение о носах. Вот бы показать госпожу Нос Стерну – какой превосходный материал! Уж он-то сумел бы сотворить из нее нечто великое. Удивительно и прискорбно, что такой Нос погибнет в безвестности, несмотря на всю свою внушительность. В следующий раз, как он зайдет к нам, я, пожалуй, ради эстетического интереса, его зарисую.

И продолжал в том же духе, как всегда, не стесняясь нести все, что придет в голову.

– А ведь, – сказал хозяин, – по словам Судзуки-сана, та девушка, кажется, и впрямь хочет выйти за Кангэцу.

Тут лицо Судзуки-куна приобрело выражение крайнего неудобства, и он стал усердно подавать хозяину знаки глазами, будто говоря: «Не стоит это обсуждать!» – но хозяин, как всегда, не заметил: ни малейшей реакции.

– Что ж, – заметил Мэйтэй, – в этом есть даже что-то изысканное: даже такое создание способно влюбиться! Хотя, надо полагать, это не настоящая любовь, так – любовь на кончике носа, не более.

– Ну, даже если так, если Кангэцу ее возьмет, – пробормотал хозяин.

– Что значит «если возьмет»? – засмеялся Мэйтэй. – Ты же недавно был категорически против! А теперь, гляди-ка, смягчился.

– Не смягчился я! – вспыхнул хозяин. – Ни в коем случае. Но… – Тут он запнулся.

– «Но» – уже признак изменений. Послушай, Судзуки, ты ведь тоже, хоть и сидишь на самом краю делового олимпа, человек практический, так что выслушай – просто чтобы знать. Этот Канэда, понимаешь, и его дражайшая дочурка… Представить себе, что такая особа станет супругой нашего выдающегося Мидзусимы Кангэцу, – это все равно что повесить крошечный бумажный фонарик рядом с громадным храмовым колоколом. Как по мне, мы, его друзья, не можем спокойно смотреть на такую несправедливость. Даже тебе, представителю делового мира, вряд ли это покажется уместным, верно?

– Ты, как всегда, полон энергии, – уклончиво ответил Судзуки-кун, стараясь перевести в шутку. – Просто поразительно: за десять лет ты ничуть не изменился.

– Если уж хвалишь, – усмехнулся Мэйтэй, – так мог бы и за ученость похвалить. Вот, скажем, древние греки, они ведь превыше всего ценили физическое воспитание. За победу в состязаниях выдавали ценные награды, как могли поощряли спорт. И вот странное дело – я недавно заметил: нигде нет упоминаний, чтобы за ученые знания хоть когда-нибудь полагалась какая-то награда. До сегодняшнего дня это было для меня загадкой.

– Пожалуй, и впрямь странновато, – вежливо согласился Судзуки-кун, по-прежнему стараясь плыть по течению.

– Однако всего пару-тройку дней назад, занимаясь исследованиями в области эстетики, я вдруг обнаружил причину всего этого, – продолжал Мэйтэй. – И вот долгие годы сомнений рассеялись одним махом. Поистине освобождающее озарение, высшая степень восторга и ликования.

Слова Мэйтэя были настолько пышны и возвышенны, что даже искушенный Судзуки-кун, мастер дипломатии, не выдержал – лицо его выразило неуверенность, будто он хотел сказать: «Это уж за пределами моего понимания». Хозяин, тоже не без иронии, наклонился вперед и, не говоря ни слова, вновь начал постукивать по краю конфетной тарелки слоновой палочкой. Только один Мэйтэй продолжал как ни в чем не бывало самодовольно вещать.

– А знаешь, кто вывел нас из мрака невежества и вразумил нас, объяснив это явление? Не кто иной, как сам Аристотель – тот самый греческий философ, основатель школы эстетического созерцания! Он-то и раскрыл, почему греки раздавали награды за гимнастические состязания, но никогда – за ученые знания. Его объяснение таково… Эй, не стучи по блюдцу, слушай внимательно! В общем, он говорил: «Награды, выдаваемые в состязаниях, превосходят по ценности сами искусства, за которые их дают, – именно потому они и имеют смысл как поощрение. Но знания, знания сами по себе – это совсем другое. Если бы мы вздумали вознаградить за знание, то нам пришлось бы дать нечто более ценное, чем знание само. Но разве есть в этом мире нечто ценнее знания? Конечно же нет! Все, что бы мы ни дали, окажется ниже по достоинству и тем самым унизит само знание». Вот почему греки и отказались вообще давать за него какие-либо награды. Они поняли, что даже если навалить перед мудрецом гору, подобную Олимпу, и опрокинуть на него все богатства Креза – это все равно будет ничтожно мало. И с тех пор решили: за знание – ничего. Ни злата, ни серебра. Потому что ничто из этого не может быть достойной ему наградой. Вот ты теперь понял, почему деньги не равны знанию?

А теперь давай посмотрим на это с точки зрения современности. Кто такой этот Канэда? Обычный человек, на чьей банкноте есть глаза и нос. Или, если выразиться более художественно, он – просто ходячая банкнота! И его дочь – не более чем ожившая почтовая марка.

А теперь посмотри на Кангэцу. Человек, с отличием окончивший высшее учебное заведение, самое престижное в стране. Ни лени, ни усталости – день и ночь он занимается проблемой стабильности желудей! Сейчас, как говорят, готовит к публикации великую диссертацию, которая затмит самого Лорда Кельвина! Ну да, однажды он чуть было не сиганул с моста Адзумабаси – но это ведь всего лишь порыв пылкого юношеского сердца. Это никак не умаляет его значения как ученого.

Если говорить о Кангэцу-куне, выражаясь моими собственными словами, он – не человек, а ходячая библиотека! Начиненная знаниями мина двадцать восьмого калибра! И если в один прекрасный момент эта мина рванет – …если, конечно, все-таки рванет… – наверняка рванет…

На этом месте Мэйтэй вдруг запнулся: не удавалось найти подходящую аналогию для завершения своей собственной метафоры. Он выглядел немного напуганным из-за того, что подводит самого себя и не способен завершить свою мысль так же пышно, как начал (в народе про такое обычно говорят: «Начал за здравие – кончил за упокой»). Но вскоре ему удалось прийти в чувства, и он добавил:

– Даже миллион ходячих марок – от одной такой бомбы – разнесутся в пух и прах! Вот почему Кангэцу-кун не может жениться на этой девушке, она ему совершенно не подходит. Я не приму такого! Ну разве можно выдать самого умного из всех животных – слона, за самого алчного – свинью? Согласен со мной, Кусями-кун?

Сказав это, он откинулся назад с видом победителя. Хозяин, ничего не ответив, вновь принялся постукивать по блюдцу. Судзуки-кун же выглядел слегка подавленно…

– Ну, может, и не так все страшно, – ответил он уклончиво, без особого рвения.

До этого он столько наговорил про Мэйтэя, что теперь, если вдруг скажет лишнего, от такого человека, как хозяин – бесцеремонного и совершенно непредсказуемого, – можно ожидать чего угодно. Лучше уж обойтись без крайностей, да и свести на нет остроту нападок Мэйтэя. Это и будет самым разумным решением.

Судзуки-кун – человек умный. Он твердо придерживается правила избегать ненужного сопротивления, потому что полагает, что в наше время спор без пользы – уже анахронизм, пережиток феодальной эпохи. Настоящая цель жизни – не в спорах и препирательствах, а в поступках. Если дело идет так, как он задумал, – значит, цель достигнута. А уж если оно идет гладко, без волнений, забот и конфликтов, – значит, цель достигнута по-райски.

Вот так, следуя своей философии «жизни по-райски», Судзуки-кун после выпуска из университета добился успеха, заимел золотые часы, заручился доверием супругов Канэда и сумел, все тем же путем, ловко и спокойно убедить Кусями – и почти достиг цели, которой добивался.

Но вот тут, в самый последний момент, в этот идеальный план вторгается Мэйтэй – человек, которого не может охватить ни одна система, к которому нельзя подступиться никакими привычными мерками, – странствующий баламут, у которого, как кажется, логика совсем не похожа на логику обычных людей. И вот он, этот Мэйтэй, врывается, как вихрь, и рушит всю с трудом выстроенную гармонию.

Изобретателем философии «жизни по-райски» был джентльмен эпохи Мэйдзи. Ее практическим воплотителем стал Судзуки Тодзюро. И пострадал из-за нее тоже, увы, Судзуки Тодзюро.

– Ты тут расселся с видом человека, который ничего не знает, – с укоризной начал Мэйтэй. – Говоришь: «Может, все не так уж страшно», притворяешься сдержанным и благовоспитанным, словом не обмолвишься лишний раз. Но уж позволь – если бы ты видел, как вела себя госпожа Нос, когда недавно заявилась сюда, то непременно бы испугался. Скажи, Кусями-сан, ведь ты тогда сражался как герой?

– Ну и все же, – невозмутимо заметил хозяин, – поговаривают, что впечатление я произвел лучше, чем ты.

– А-ха-ха! – засмеялся Мэйтэй. – Ну ты и самоуверенный! Молодец! Без такой-то уверенности тебе и впрямь не усидеть бы в школе, когда и ученики, и преподаватели дразнят тебя диким чаем, а ты словно и не замечаешь, продолжаешь исправно появляться на уроках. Хоть у меня и сильная воля, но до твоей выдержи ей далеко.

– Подумаешь, – пожал плечами хозяин. – Ученики, учителя… что мне до их бормотаний? Вон, Сент-Бёв – величайший критик всех времен – читал лекции в Парижском университете и пользовался там такой дурной славой, что ему приходилось носить кинжал под рукавом, чтобы отбиваться от студентов. Или взять Брюнетьера – он в Сорбонне разгромил романы Золя, и…

– Да ведь ты, прости, не профессор университета, – перебил Мэйтэй. – Ты всего лишь преподаватель английского! А сравниваешь себя с такими авторитетами – будто мелкая рыбешка решила уподобиться киту. После таких речей тебя совсем задразнят.

– Молчи уж, – буркнул хозяин. – Я почти такой же ученый, как Сент-Бёв.

– Ну ты сравнил! – рассмеялся Мэйтэй. – Только не вздумай, прошу тебя, носить с собой кинжал – опасное это дело. Если профессор университета ходит с кинжалом, то учителю полагается, пожалуй, разве что маленький ножичек. Но и ножичек – это все-таки острое, небезопасное. Лучше уж сходи на Накамисэ и купи себе игрушечную пневматическую винтовку – будешь носить за спиной. Это и мило и весело. Правда, Судзуки?

Тот, радуясь, что разговор наконец-то отошел от дела Канэды, с облегчением вздохнул.

– Ты все такой же – наивный и веселый. Первый раз за десять лет встретился с вами и будто из тесного переулка вышел в широкое поле. Знаете, с нашими нынешними знакомыми – одни сплошные стеснения. Что ни скажешь – все надо взвешивать, остерегаться, не задеть бы кого ненароком. Устаешь от этого. А вот болтать без оглядки, по-дружески, как в студенческие годы, – это совсем другое. Ах, как неожиданно приятно было встретить тебя, Мэйтэй! Но мне пора – есть дела, так что позволь откланяться.

С этими словами Судзуки-кун поднялся. Мэйтэй тоже встал:

– И я пойду. Мне нужно на Нихонбаси, в «Кёфукаи» – там сегодня вечер сценических искусств. Давай пойдем вместе.

– Вот и отлично, давно не гуляли. Пройдемся, как в старые добрые времена, – согласился Судзуки-кун.

И оба, весело болтая, вышли из дома.

Чтобы подробно описать все события целого дня и потом прочитать написанное от начала и до конца, очевидно, потребуется как минимум двадцать четыре часа. Как бы я ни хотел детализировать свои рассказы, вынужден признаться, что для кота это слишком. Поэтому крайне досадно, что у меня не хватает ни способности, ни терпения, чтобы рассказать читателю обо всех диковинных высказываниях и причудливых поступках моего хозяина, достойных подробного описания. Досадно, но ничего не поделаешь. Отдых нужен даже коту.

После ухода Судзуки-куна и Мэйтэя порывистый зимний ветер вдруг стих и стало тихо, словно в снежную ночь. Хозяин, как обычно, уединился в своем кабинете. Дети улеглись спать в шестиматовой комнате, положив подушки рядом. В южной комнате, отгороженной перегородкой, бок о бок с трехлетней Мэнко легла жена. Было пасмурно, спешил наступить вечер: солнце село быстро, и в гостиной раздавался стук гэта редких прохожих. Время от времени из соседнего города до ушей доносились отзвуки флейты. Все снаружи окутала вязкая дымка. После ужина, когда в желудке покоятся только что съеденные морские ушки, отдых определенно необходим.

Слышал, что в мире существует поэтическое движение под названием «кошачья романтика». Слышал еще, что весной бывают ночи, когда мои сородичи гуляют, нарушая покой и позабыв про сон. Но я никогда еще не испытывал подобных душевных терзаний. В самом деле, любовь универсальна. Все существа: и небесный бог Юпитер, и дождевые черви, и сверчки, что стрекочут в траве, – все они могут влюбиться. Потому нет ничего удивительного, что и мы, кошки, каждую весну чувствуем радость и какое-то неясное беспокойство. Если задуматься, как я был влюблен в Микэко. Или, например, Томико из Абэгавы, дочь Канэды-сана, поборника «треугольного принципа», воспылала любовью к Кангэцу-куну. Поэтому у меня и в мыслях нет презирать весенние ночные безумства кошачьих самок и самцов. Но при всем желании я не могу присоединиться к ним. В нынешнем состоянии мне нужно лишь одно – отдых. Какая любовь, когда я хочу спать? Я не спеша забрался на край детской кровати и сладко заснул.

Вдруг открываю глаза – хозяин незаметно перебрался из кабинета в спальню и уже залез на футон, разостланный рядом с кроватью жены. У хозяина есть привычка: ложась спать, он непременно берет из кабинета какую-нибудь небольшую книжку на иностранном языке. Однако в постели он никогда не прочтет и двух страниц. Иногда приносит, кладет у изголовья и даже не дотрагивается. Казалось бы, если не собираешься читать, незачем утруждать себя. Но в этом и заключается его «хозяинство»: сколько бы жена ни смеялась, сколько бы ни уговаривала оставить книжку, он ни за что не согласится. Каждую ночь усердно приносит в спальню книги, которые потом не читает. Иногда даже жадничает – по три-четыре сразу. Недавно несколько вечеров кряду ходил с большим словарем Вебстера. Думаю, это болезнь: как избалованный богач не заснет, если не услышит, как вода кипит в антикварном чайнике работы Рюбундо – словно ветер гуляет по сосновому бору, – так и хозяин, если не положит книгу у изголовья, не может уснуть. Значит, для него книга – не то, что читают, а средство, вызывающее сон. Снотворное.

Подумав, что и сегодня он принес что-нибудь занятное, заглядываю – и вижу: он держит, раскрыв напополам, красную тонкую книжку, будто подпирая ей собственные усы. Судя по тому, что большой палец левой руки хозяина зажат между страницами, на сей раз он на удивление все же прочитал пять-шесть строк. Рядом с красной книгой, как обычно, лежат никелевые карманные часы, холодно поблескивающие, совсем не весенне.

Хозяйка же, отложив малышку в сторону, лежит и храпит с открытым ртом. Думается мне, что для человека нет ничего более безобразного, чем спать с открытым ртом. Кошки, по крайней мере, никогда в жизни не позволяют себе такого позора. Ведь рот создан для разговоров, а нос – для дыхания. Впрочем, если подняться на север, там люди ленятся и, стараясь как можно меньше открывать рот, в итоге говорят носом, отчего и получается странное бормотание. Но зажимать нос и дышать только ртом – еще безобразнее, чем бормотание. Это ведь опасно: вдруг со стропил упадет крысиный помет.

Посмотрел на детей – те спят так же, как родители. Старшая, Тонко, вытянула правую руку и положила на ухо сестры, словно утверждая свои права. Младшая, Сунко, в ответ закинула ногу на ее живот и откинулась назад, словно борец, берущий реванш. Обе как минимум на девяносто градусов отклонились от той позы, в которой заснули. И все же обе мирно и крепко спят, несмотря на неудобство.

Что ни говори, весенний свет какой-то особенный. Освещая это зрелище, хоть и непоэтичное, без малейшего намека на изящество, он будто призывает ценить прекрасную ночь. Гадая, который час, я оглядываюсь: вокруг тишина, и слышно только тиканье настенных часов, храп хозяйки и где-то вдали скрежет зубов кухарки.

Когда ей говорят, что она скрипит зубами, кухарка всегда это отрицает. Утверждает, что с рождения так не делала. И никогда не говорит, что постарается исправиться, даже не извиняется. Лишь продолжает отрицать. Конечно, во сне себя не контролируешь и ничего не запоминаешь. Но даже если она этого не помнит, мы-то все равно слышим, как она скрежещет зубами. Фактов не изменишь.

Некоторые люди, совершая дурные поступки, считают себя весьма порядочными. Они искренне верят, что безгрешны, и это по-своему наивно. Однако нельзя доставлять другим неприятности фактами, которых «не существует». Полагаю, наша кухарка той же породы… Уже совсем поздно.

На кухне кто-то заскребся в ставни. Странно, кто бы это мог быть в такой час. Вероятнее всего, мышь. Пусть себе беснуется – ловить ее все равно никто не собирается. Звук повторился. Как-то не похоже на мышь. Если мышь, то слишком осторожная. Мыши в доме хозяина – словно ученики в его школе: днем и ночью изучают новые способы озорничать и устраивать беспорядок, самозабвенно нарушая покой моего хозяина. Такие уж точно не станут сдерживаться. Нет, точно не мышь. Недавно одна даже ворвалась в спальню и, укусив хозяина за кончик носа, победно удалилась. Такие не из трусливых. Нет, это вовсе не мышь. Теперь послышался другой звук, будто кто-то снизу вверх приподнял ставню. Одновременно раздвинули боковую бумажную дверь сёдзи, скользя как можно тише по пазам. Человек.

Если среди ночи кто-то врывается без всякого приглашения, то, очевидно, это какой-то незнакомец, а не Мэйтэй или, например, Судзуки-кун. Может, один из тех грабителей, слава о которых обгоняет их самих. Если и правда он, хочется поскорее узреть его лицо. Похоже, грабитель уже ступил на кухонный пол и сделал два шага, оставив большие грязные следы. На третьем, кажется, споткнулся о неровную доску – и в ночной тишине раздался жутких грохот. У меня шерсть на спине встала дыбом, словно ее взъерошили щеткой для обуви. Шаги на какое-то время затихли. Хозяйка по-прежнему дышала через рот, шум ее не потревожил. Хозяин и во сне зажимал пальцем страницы красной книги. Вдруг на кухне чиркнула спичка. Похоже, даже грабители не видят так хорошо, как кошки. Должно быть, очень неудобно.

В этот момент я, приподнявшись на передних лапах, задумался: пойдет ли грабитель в гостиную? Или свернет налево, пройдет через гостиную и выйдет к кабинету? Раздались шаги, скрипнули раздвижные двери фусума – и он вышел на веранду. Все же в кабинет. После этого я уже ничего не слышал.

Тут я наконец понял, что стоило бы разбудить хозяев. Но как? В голове вертелись беспорядочные мысли. Подумал, может, ухватить зубами край футона и потрясти? Попробовал пару раз – никакого результата. Решил, а если потереться холодным носом о щеку хозяина? Поднес морду к его лицу, но тот, даже не просыпаясь, вдруг вытянул руку и резко ударил прямо по носу, самому уязвимому месту у котов. Боль была невыносимая. Оставался только один способ. Я дважды мяукнул, но, как назло, именно в этот миг что-то в горле перехватило, и голос осип. С трудом выдавил из себя низкий хриплый звук – и вдруг испугался: хозяин, ради которого я начал все это, даже не пошевелился, зато внезапно снова раздались шаги грабителя. Он осторожно крался по веранде, приближаясь. «Ну вот и все. Конец!» – решил я и, смирившись, протиснулся между фусума и плетеной корзиной из ивы, чтобы затаиться на время.

Шаги приблизились к самой перегородке спальни и внезапно замерли. Я затаил дыхание, с нетерпением ожидая, что он сделает дальше. Позже я подумал, что во время охоты на мышей подобные ощущения будут небесполезны. Стоило поблагодарить грабителя: не случись этой ситуации, я бы никогда не прозрел.

Вдруг третья перекладина сёдзи потемнела, словно на нее попали капли дождя. В просвете показался бледно-красный силуэт, становившийся все больше. Вот бумага порвалась, и я увидел красный язык, появившийся на миг и тут же исчезнувший в темноте. Потом что-то сверкнуло. Без сомнения – глаз грабителя. Может, мне показалось, но этот глаз смотрел сквозь корзину, за которой я притаился, прямо на меня. Я чувствовал, что этот взгляд сильно сократил время моей жизни. Уже не в силах терпеть, я был готов выскочить – но тут сёдзи плавно отодвинулось, и передо мной предстал грабитель.

Если описывать все события в определенном порядке, то сейчас я должен рассказать вам о внешнем виде ночного гостя. Но прежде позвольте мне изложить одно скромное соображение и ненадолго занять ваше внимание.

Боги древности считаются всезнающими и всемогущими. Особенно христианский бог, до сих пор сохраняющий ореол всезнания и всемогущества. Однако всезнание и всемогущество, если подумать, иной раз можно истолковать как невежество и бессилие. Это очевидный парадокс. И, вероятно, я – единственное существо со времен сотворения мира, сумевшее обнаружить его. Эта мысль тешит мое тщеславие: ведь можно сказать, что я не совсем обычный кот. И сейчас хочется привести все возможные доводы, чтобы наконец объяснить вам, почему нельзя недооценивать кошек. Говорят, что все сущее на небе и на земле сотворено Богом. Если так, то и человек, разумеется, его творение. В самом деле, в книге, называемой Библией, это ясно указано. Что же касается людей, то сам человек после тысячи лет наблюдений за себе подобными не только поражался тайне своего существования, но и все сильнее склонялся к признанию Божьего всемогущества и всезнания. Заметьте, на свете бесконечное множество людей, но среди них не найти двух с одинаковыми лицами. А ведь элементы, на самом деле, одни и те же, даже примерно одного размера. Другими словами, все сделаны из одних материалов. Но ведь нет двух одинаковых лиц. Подумать только: как можно было придумать столько всего, пользуясь одинаковыми материалами, – остается лишь восхититься мастерством творца. Воистину, какое богатое воображение – без него невозможно достичь такой вариативности. Даже выдающиеся художники, полностью посвящающие себя ремеслу, создают не более десятка запоминающихся лиц. И потому ловкость, с которой Бог создавал людей, достойна восхищения. Такого мастерства не встретишь у человека, и потому вполне уместно назвать его мастерством всемогущим. Здесь люди, похоже, искренне благоговеют перед Богом. И с их точки зрения, это совершенно обоснованно.

Однако с кошачьей точки зрения, тот же факт можно использовать в качестве доказательства божественного бессилия. Может, неполного, но Бог точно не способней человека. Говорят, Бог создал столько лиц, сколько есть людей. Однако непонятно, было ли это разнообразие запланированным или он хотел сделать всех одинаковыми, да все никак не выходило, и с каждым новым человеком дело становилось все хуже, пока не дошло до нынешнего хаоса? Человеческое лицо – и памятник божественному успеху, и свидетельство божественного провала. Можно назвать это ремесло всемогущим, а можно счесть бессильным. Возьмем хотя бы человеческие глаза. Они оба лежат на плоскости, поэтому не способны смотреть в две стороны одновременно и видят лишь часть предметов перед собой. Но люди слишком ослеплены своим самомнением и увлечены идеей Бога, что даже не замечают таких очевидных фактов. А со стороны заметно. Если придумывать разнообразные вариации одного и того же настолько трудно, то настолько же трудно будет и сохранить единообразие.

Рафаэль столкнется с одинаковым количеством трудностей как при написании двух совершенно разных портретов Богоматери, так и при выполнении заказа на два идентичных. Нет, пожалуй, написать два одинаковых портрета будет сложнее. Наверное, мастера Кобо Дайси сильнее затруднило бы написать иероглифы тем же почерком, каким он писал вчера, чем кардинально изменить его. Язык, которым пользуются люди, – всего лишь система повторений, передаваемая из поколения в поколение. Когда они учатся речи у матери, кормилицы или посторонних, они только повторяют услышанное. Они стараются изо всех сил. Но язык, сформированный в результате таких повторений, меняется сам по себе всего за десять-двадцать лет. А значит, идеальное имитирование невозможно. Поэтому, если бы Бог создал людей идентичными друг другу, он показал бы свое всемогущество. Но нет же, он выпустил в мир сотни людей с разными лицами, тем самым признавшись в своем бессилии.

Я и забыл, зачем начал эту длинную речь. Но и с людьми такое случается, что уж взять с кота – прошу смотреть на это снисходительно. Как бы то ни было, именно в миг, когда я увидел грабителя в темноте на пороге спальни, все вышеизложенные мысли сами собой пришли мне в голову. Почему? Если вы спросите меня почему, мне придется подумать об этом еще раз. Что ж, ну вот почему.

Увидев его спокойное лицо перед собой, я понял: оно особенное. Это лицо способно в одно мгновение опровергнуть мои прежние сомнения. И вот в чем заключалась его особенность: грабитель был один в один наш прекрасный и любимый Мидзусима Кангэцу-кун. Разумеется, я почти не знаком с породой грабителей, но, судя по их ужасающим поступкам, я представлял их облик так: нос с огромными ноздрями, глаза с медную монету, а волосы плотно причесаны. Но видеть и представлять – понятия настолько же отдаленные друг от друга, как небо и земля. Не следует давать волю фантазии. У этого грабителя фигура оказалась гордая и статная, смуглое лицо, прямые брови и внушительный вид. Лет ему было двадцать шесть или семь – как и Кангэцу-куну. Если у Бога действительно хватило мастерства создать два настолько похожих лица, то его никак нельзя назвать бессильным. Я даже подумал: «Неужели Кангэцу-кун помутился рассудком и прибежал к нам среди ночи?» – так они были похожи. Но тут я заметил: под носом грабителя пробивались тонкие черные усики – все же это был другой человек.

Кангэцу-кун – красивый мужчина с суровым выражением лица, вполне достойным сердца Канэды Томико, которую Мэйтэй некогда назвал живой почтовой маркой. Но и грабитель благодаря своей внешности мог бы стать тем еще сердцеедом. Если дочка Канэды влюбилась в Кангэцу-куна с первого взгляда, то ничто не помешает ей воспылать такой же любовью к его двойнику – иначе выйдет нелогично и несправедливо. Она умна, сама все поймет. И если вместо Кангэцу-куна к ней явится наш грабитель, она, несомненно, отдаст ему всю свою любовь без остатка, и будут они жить долго и счастливо. А если вдруг Кангэцу-кун все же поддастся проповедям Мэйтэя и этот союз распадется, то всегда есть грабитель. Так, предвидя развитие событий, я впервые почувствовал облегчение за Томико. Существование в мире этого вора есть важнейшее условие ее будущего счастья.

Он что-то держал под мышкой. Присмотревшись, я увидел старое одеяло, которое хозяин недавно забросил в кабинет. На грабителе было полосатое хлопковое хаори, подпоясанное на бедрах хакасской тесьмой, а бледные голые ноги торчали из-под подола. Он уже почти переступил порог, как вдруг хозяин, которому снилось, что красная книга кусает его за палец, громко и важно позвал: «Кангэцу-кун!» Грабитель выронил одеяло и поспешно убрал ногу. Я видел, что его голени едва заметно дрожали. Хозяин же, снова пробормотав что-то, оттолкнул книгу и начал чесать руку, словно мучимый зудом. И снова затих. Он скатился с подушки и крепко заснул. Видимо, он произнес имя Кангэцу-куна бессознательно. Грабитель еще некоторое время стоял на веранде, прислушиваясь к происходящему в комнате. Убедившись, что хозяин с супругой по-прежнему спят, он снова занес ногу над порогом. На этот раз никакого «Кангэцу-кун!» не раздалось. Он переступил. Его тень поделила пополам комнату в шесть татами. Я обернулся: на высоте примерно двух третей от пола скользил смутный контур его лица. Красавец в полумраке выглядел точно чудовище с восемью головами – так странна была его фигура. Он наклонился и туда, где лежала голова спящей хозяйки, – и вдруг по непонятной причине усмехнулся. Его улыбка слишком сильно походила на улыбку Кангэцу-куна.

Его взгляд упал на прибитый гвоздями ящик примерно десять на пятьдесят сантиметров. Внутри был ямс, привезенный из Карацу Татара Сампэй-куном в подарок хозяевам. Украшать изголовье ямсом – довольно необычная идея, однако хозяйка совсем не разбирается, как правильно располагать те или иные вещи, и даже хранит тростниковый сахар в шкафу для одежды. Для нее, пожалуй, не только ямс, но и такуан в спальне – дело привычное. Однако грабитель ничего не знал про эту женщину. Видя, что ящик охраняется так тщательно, он, естественно, предположил, что там лежит что-то важное. Он слегка приподнял ящик и, почувствовав, что вес куда выше, чем он ожидал, остался весьма доволен. Я чуть не рассмеялся, понимая, что он хочет украсть у нас овощи. Но сдерживался изо всех сил: нельзя было подать лишнего звука.

Вскоре грабитель почтительно завернул ящик с ямсом в старое одеяло. Он оглянулся, ища, чем его перевязать. К счастью, рядом оказался брошенный хозяином креповый пояс. Грабитель крепко перевязал им ящик и без труда закинул его на спину. Вид его в этот момент едва бы смог привлечь внимание женщин. Затем он засунул две детских рубашки в штаны хозяина так, что те вздулись и стали похожими на проглотившего лягушку ужа или даже на ужа на последнем месяце беременности. Во всяком случае, вид получился странный. Не верите – попробуйте сами и убедитесь. Он обмотал штаны вокруг шеи. Пока я гадал, что будет дальше, он расстелил на полу хозяйское кимоно и аккуратно завернул в него хозяйкин пояс оби[50], ее хаори и прочие вещи. Я не мог не восхититься его быстроте и ловкости. Затем он завязал сверток и повесил его на руку. Огляделся – нет ли еще чего. Увидел у изголовья хозяина пачку сигарет «Асахи», схватил и ее. Вынул из пачки одну штуку и прикурил от лампы. Жадно и глубоко затянулся, выпустил облачко дыма. Не успело оно рассеяться, как грабитель вышел обратно на веранду и был таков. Хозяин с женой все так же крепко спали. Люди – существа, поразительно нечувствительные к окружающему миру.

Мне нужно было еще немного отдохнуть. Организм не выдержит столько болтать без передышки. Я глубоко заснул, и когда открыл глаза, на мартовском небе уже сияло ясное солнце, а у двери хозяева беседовали с полицейским.

– Итак, он вошел сюда и пошел к спальне, так? Вы вообще не заметили этого, пока спали, верно?

– Да. – Хозяин выглядел немного смущенно.

– Тогда когда именно произошла кража? – задал нелепый вопрос полицейский. Если бы они знали точное время, то, очевидно, не допустили бы кражи. Но хозяева, не понимая этого, оживленно советовались друг с другом.

– Когда это могло быть?

– Действительно, – задумалась хозяйка. Казалось, она полагала, что если тщательно подумать, то обстоятельства прояснятся.

– Во сколько вы легли спать вчера вечером?

– Позже тебя.

– А я, наоборот, раньше.

– А во сколько проснулась?

– Наверное, в половине восьмого.

– Тогда во сколько примерно к нам забрался вор?

– Наверное, ночью.

– Я понимаю, что ночью, но я спрашиваю, во сколько часов.

– Точно сказать невозможно, нужно хорошо подумать. – Она все еще хотела подумать.

Полицейский задал вопрос чисто формально, и на самом деле ему было бы достаточно услышать хоть какое-то приблизительное время, даже ложное, но хозяева увязли в несуразном обсуждении, и он, похоже, начал раздражаться:

– Значит, время кражи неизвестно?

– Ну да, – ответил хозяин своим обычным тоном.

Полицейский, не улыбнувшись, продолжил:

– Тогда составьте письменное заявление о том, что в ночь того-то дня такого-то месяца тридцать восьмого года эпохи Мэйдзи, после того как мы закрыли двери и легли спать, вор, сняв ставни там-то, проник в дом и украл столько-то предметов. Это не уведомление, а жалоба о преступлении. Лучше, если нет конкретного адресата.

– Все имущество нужно перечислять отдельно?

– Да, в форме таблицы. Предмет и его стоимость. И нет, заходить в дом и смотреть бесполезно, все уже украдено, – безразлично сказал он и ушел.

Хозяин вынес чернильницу и бумагу в центр комнаты, позвал перед собой жену и сказал:

– Сейчас будем писать заявление о краже. Перечислим все, что украли. Ну-ка, что пропало? – сказал он так, будто собирался устроить ей допрос.

– Ах, ну что за манеры, да еще и таким тоном! Кто же станет говорить под таким давлением? – возмутилась хозяйка. Она была одета в кимоно, подвязанное тонким поясом.

– Что это за вид? Будто только что с постоялого двора. Почему не надела оби и не вышла как положено?

– Если вам не нравится, купите другой. Как мне надеть то, что украли?

– Даже пояс украли? Вот негодяи! Ну что ж, тогда начнем с оби. Какой это был пояс?

– «Какой пояс»? Разве у меня их так много? Из черного атласа с подкладкой из шелкового крепа.

– Один пояс, черный атлас с подкладкой из шелкового крепа… Сколько стоил?

– Около шести иен.

– Не дерзость ли, носить такие дорогие пояса? В следующий раз покупай какой-нибудь за полторы иены.

– Да разве такие бывают? Вот потому-то я и говорю, что вы бессердечный. Для вас ведь все равно: пусть жена в лохмотьях, главное сам хорошо одет.

– Ну ладно, что дальше?

– Хаори из шелковой ткани. Памятное, от тети Коно. Сегодняшние шелковые ткани не идут ни в какое сравнение с тканью того времени.

– Не нужны мне такие подробности. Сколько он стоил?

– Пятнадцать иен.

– Хаори за пятнадцать иен – совсем не по твоему положению.

– Ну и что? Ведь это не вы покупали, так не вам беспокоиться.

– Что дальше?

– Пара черных носков таби.

– Твои?

– Нет, ваши. Стоили двадцать семь сэн.

– Дальше?

– Ящик с ямсом.

– Даже его унесли? Сварить хотят или натереть для супа?

– Откуда мне знать. Сами у грабителя спросите.

– Сколько стоил?

– Цены на ямс я не знаю.

– Ну тогда пусть будет двенадцать с половиной иен.

– Да это же нелепо! Хоть он и из Карацу, он не может стоить двенадцать с половиной иен.

– Ты сама сказала, что не знаешь.

– Не знаю я. Но двенадцать с половиной иен – это уж слишком.

– Сама говоришь: «не знаю». А потом: «двенадцать с половиной иен – это уж слишком». Совсем нелогично. Потому-то я и говорю, что ты – Константин Палеолог.

– Кто?

– Константин Палеолог.

– Что это за Константин Палеолог такой?

– Все равно. Ну а дальше… Не забывай про мои вещи.

– Никаких «дальше», пока не объясните, почему называете меня Константином Палеологом.

– Да нет у этого никакого смысла.

– Ну, скажите. Вы меня совсем за дурочку держите. Знаете, что я не понимаю по-английски, и обзываетесь.

– Не болтай глупостей, лучше говори, что там дальше. Надо как можно скорее подать жалобу, а то еще вещи не вернут.

– Все равно уже поздно. Лучше объясните, почему называете меня Константином Палеологом.

– Какая надоедливая! Сказал же, не обращай внимания.

– Тогда и вы не обращайте внимания на пропавшие вещи.

– Упряма как осел! Делай что хочешь. Тогда я не стану писать жалобу.

– А я не буду диктовать вам список. Это ведь вы затеяли писать жалобу, я вас не заставляла, с меня не убудет.

– Ну и не буду, – и, как обычно, хозяин ушел в свой кабинет и закрылся. Жена в гостиной села за швейную машину. Следующие десять минут они молчали, уставившись на сёдзи каждый со своей стороны.

Тут дверь с шумом открылась и вошел даритель ямса – Татара Сампэй-кун. Он когда-то был учеником хозяина, но теперь уже окончил юридический факультет и работает в управлении рудниками какой-то компании. Он похож на молодую версию Судзуки Тодзюро, такой же предпринимательской наружности. Сампэй-кун время от времени навещает скромное жилище бывшего учителя и может провести тут целый воскресный день, что явно указывает на их хорошие отношения.

– Хорошая погодка, не так ли, госпожа? – сказал он, с кароцуским говорком, став на одно колено прямо перед хозяйкой, подтянув одно брючное колено.

– Ах, Татара-сан!

– А учитель куда-то вышел?

– Нет, он в кабинете.

– Ему не стоит так много читать. Сегодня ведь воскресенье.

– Так ему и скажите.

– Да, но все же… – начал было Сампэй-кун, оглядев комнату, и тут же заметил: – Сегодня и юных леди не видно, – едва он это произнес, как из соседней комнаты выбежали Тонко и Сунко.

– Татара-сан, а вы принесли суши? – Старшая, Тонко, вспомнила недавнее обещание и, едва увидев Сампэй-куна, тут же потребовала. Татара почесал затылок и признался:

– Ну и память… В следующий раз обязательно принесу. Сегодня забыл.

– Ну вот как так?! – сказала старшая, и младшая тут же подхватила:

– Как так?! – хозяйка, наконец, повеселела и чуть улыбнулась.

– Суши не принес, зато ямс уже приносил. Вы уже ели?

– А что такое ямс? – спросила старшая.

Младшая снова подхватила:

– А что такое ямс? – и обратилась с вопросом к Сампэй-куну.

– Еще не пробовали? Попросите маму сварить. Ямсы из Карацу не такие, как токийские, куда вкуснее, – похвастался Сампэй. Хозяйка наконец сообразила и сказала:

– Татара-сан, спасибо вам еще раз за вашу щедрость.

– Ну как, пробовали? Я специально привез в ящике, чтобы не побился.

– К сожалению, подаренный вами ямс ночью украл вор.

– Украл? Вот дурак! Неужели есть люди, помешанные на ямсе? – Сампэй-кун сильно удивился.

– Мамочка, к нам вчера вор приходил? – спросила старшая.

– Да, – мягко ответила хозяйка.

– Вор пришел… и… и вор пришел… а с каким лицом он пришел? – начала допытываться младшая. Хозяйка сама не знала, что ответить на такой странный вопрос, и сказала:

– Со страшным лицом пришел, – и посмотрела в сторону Сампэй-куна.

– «Страшное лицо» – это как у Татары-сана? – спросила старшая, совсем без сочувствия, а скорее напористо.

– Ну и дела! Нельзя так говорить!

– Ха-ха-ха, неужели мое лицо и вправду такое страшное? Неловко даже, – сказал Татара и почесал затылок. На затылке у него уже месяц как появилась лысина диаметром около дюйма. Он показывал ее врачу, но лечение шло не так быстро. Первой лысину заметила как раз Тонко.

– Ой, голова у Татары-сана блестит, как у мамы!

– Хватит, сказала же!

– Мамочка, а у вчерашнего вора голова тоже блестела? – теперь уже спросила младшая.

Хозяйка и Татара невольно расхохотались, но из-за детей они не могли поговорить, поэтому мать наконец сказала:

– Ну-ну, лучше выйдите во двор и поиграйте. Сейчас мама даст вам сладостей, – и серьезно обратилась к гостю: – Татара-сан, что у вас с головой?

– Жучки подъели. Никак не заживает. У вас тоже так?

– Что вы, какие жучки… У женщин там, где они собирают волосы, всегда небольшая лысина.

– Все лысины – от бактерий.

– У меня не от бактерий.

– Раз вы настаиваете.

– Что угодно, но не бактерии. А как по-английски будет «лысина»?

– Лысина на английском – «bald».

– Нет, не то. Вроде есть какое-то длинное название.

– У учителя спросите – он сразу скажет.

– У него я как раз и не могу спросить, он ни за что не скажет, потому и спрашиваю вас.

– А я, кроме «bald», не знаю. А ваше длинное слово – какое оно?

– А это «Константин Палеолог». «Константин» – «лысина», «Палеолог» – «голова».

– Может, и так. Сейчас пойду в кабинет учителя, загляну в словарь Вебстера и проверю. Странный человек сенсей. Такая хорошая погода, а он сидит дома… Если так сидеть, от несварения не избавишься. Уговорите его хоть в Уэно на цветение сакуры выбраться.

– Сами уговорите. Может, хоть вас послушает.

– Все еще ест варенье?

– Да, как прежде.

– Недавно он жаловался, мол, жена ругается, будто он слишком часто ест варенье, а он ест не так уж и много. Убежден, что вы просто не так считаете. Сами едите и детей подкармливаете…

– Ну и ну, Татара-сан, что вы такое говорите?

– А я по вашему лицу вижу.

– Как такое по лицу можно узнать?

– Трудно сказать… Что, и правда ни капли?

– Немного. Разве нельзя? Как-никак это же наше варенье.

– Ха-ха-ха, я так и думал. Но все же очень жаль, что вас обворовали. Только ямс унесли?

– Если бы… Всю нашу одежду утащили.

– Вот дела. Теперь снова в долги лезть, что ли? Вот если бы этот кот был собакой… Жаль, очень жаль… Вы заведите непременно большую-пребольшую собаку. Коты ни к чему – только едят, а этот хоть мышей ловит?

– Ни одной не поймал. Совсем наглый и ленивый.

– Да, какой от него толк? Прогоните его поскорее. Может, мне его зажарить?

– Ах, Татара-сан, разве вы едите кошек?

– Когда-то ел. Они вкусные.

– Ну вы даете!

Я и раньше слышал, что среди учащихся в пансионе негодяев встречаются такие дикари, что едят кошек, но кто бы мог подумать, что Сампэй-кун, всегда хорошо ко мне относившийся, окажется одним из них. К тому же он уже давно не студент, хоть и недавний выпускник, но все же – полноценный выпускник юридического факультета и служит в большой компании. Нетрудно представить мое изумление. Есть старая японская пословица: «Видишь человека – думай, что он вор». Поступок Кангэцу Второго уже доказал ее справедливость. Сампэй-кун пошел дальше и открыл мне следующую истину: «Видишь человека – думай, что он ест кошек». Век живи – век учись, а учиться – приятно, но с каждым днем все больше опасностей и все меньше беспечности. Хитрость и подлость – все это последствия знания. Знания – цена, которую мы платим за старость. Потому-то среди стариков нет ни одного толкового. Мелькнула мысль: может, мне самому уже пора вместе с луком лезть в кастрюлю Сампэй-куна, – и я съежился в уголке. В это время хозяин, услышав голос Сампэй-куна, нехотя вылез в гостиную.

– Учитель, слышал, вас обокрали. Как глупо вышло! – тут же насел Татара.

– Глуп тот, кто вломился в наш дом, – решил изречь очередную мудрость хозяин.

– Может, он и дурак, но тот, кто теряет свои вещи из-за такого дурака, – еще глупее.

– Значит, самый умный – наверное, тот, у кого нечего красть, как у вас, Татара-сан? – поддержала мужа жена.

– Но глупее всех кот. Кем он себя возомнил? Мышей не ловит, на вора не обращает внимания… Сенсей, отдайте его мне. Он ни на что не годится.

– Можно. А тебе зачем?

– Сварю и съем.

Его решимость вызвала у хозяина усмешку человека, страдающего несварением, но прямого ответа не послышалось, и Сампэй-кун не стал настаивать – к счастью для меня. Потом хозяин сменил тему:

– Довольно про кота. Вот одежду вынесли, теперь мне холодно, – и продолжил жаловаться. Он выглядел подавленно. Должно быть, очень холодно, если вчера он ходил в плаще с подкладкой, а сегодня только в легкой рубашке с короткими рукавами, еще и с утра не делал никаких упражнений, сидел неподвижно, и все запасы крови шли исключительно к желудку, так что руки и ноги почти не согревались.

– Вам бы оставить преподавание. Ограбили – и уже приходится тяжко. Может, передумаете и станете, скажем, предпринимателем?

– Он не любит предпринимателей, так что зря стараетесь, – вмешалась жена, обращаясь к Сампэй-куну. Хотя ей бы хотелось, чтобы муж занялся подобными делами.

– Сколько лет прошло с тех пор, как вы окончили университет?

– Девятый год, должно быть, – оглядываясь на хозяина, ответила жена. Хозяин не подтвердил и не опроверг.

– Девять лет, и никакого продвижения. Сколько бы ни учился, никто не хвалит… «А сударь все тоскует в одиночестве», – процитировал Татара стихотвореньице, выученное еще в школе. Хозяйка ничего не поняла и промолчала.

– Мне, конечно, не нравится преподавание, но предпринимательство и того хуже, – Хозяин, похоже, пытался понять, что ему нравится на самом деле.

– Да уж, он почти ничего не любит…

– Похоже, вы любите только свою жену, – вдруг пошутил Сампэй-кун.

– Терпеть ее не могу, – кратко ответил хозяин.

Жена обиженно отвернулась, а потом снова посмотрела на хозяина:

– Жизнь свою вы тоже, наверное, не любите.

– Не особо, – спокойно ответил хозяин, словно ему все равно. С таким человеком, очевидно, трудно что-либо поделать.

– Сенсей, вам стоит хоть иногда гулять для здоровья. А еще – станьте предпринимателем. Зарабатывать деньги станет проще простого.

– И много ты заработал?

– Я устроился в компанию только в прошлом году. И все равно у меня больше сбережений, чем у вас.

– Сколько уже накопили? – тут же заинтересовалась хозяйка.

– Уже пятьдесят иен.

– А какое жалованье?

– Тридцать иен. Пять из них компания каждый месяц откладывает на случай нужды в будущем… Госпожа, купите немного акций железной дороги на свои деньги. Через три-четыре месяца они удвоятся. Главное, чтобы было что вложить.

– Если бы мы так зарабатывали, нам всякие воры были бы нипочем.

– Вот именно поэтому говорю: только предпринимательство! Если бы сенсей занялся делом или работал в банке юристом, зарабатывал бы триста-четыреста иен в месяц. Такая возможность… Сенсей, вы знаете инженера Судзуки Тодзюро?

– Да, вчера приходил.

– Вот как. Недавно были с ним на одном банкете, я упомянул вас, и он спросил, не ученик ли я случайно. Сказал, что вы с ним когда-то жили при храме Коисикава и ели из одного котла. Попросил передать вам привет и сказал, что скоро зайдет.

– Он вроде недавно перебрался в Токио?

– Да, раньше работал на угольных шахтах на Кюсю, а недавно перевели в Токио. Живет неплохо. Говорил со мной почти как с другом. Учитель, как думаете, сколько он получает?

– Без понятия.

– Его зарплата – двести пятьдесят иен в месяц, еще премии на праздники, так что в среднем выходит четыре-пять сотен иен. Вот человек, умный, предприимчивый, а вы десять лет еле сводите концы с концами, смешно даже, право слово.

– В самом деле, смешно, – согласился хозяин. Обычно он держится особняком, но, видимо, все-таки спускается до уровня обывателей, когда речь заходит о деньгах. Может, даже жаждет денег больше, чем кто-либо, именно из-за своего бедственного положения.

Сампэй-кун уже достаточно красноречиво объяснил всю выгоду бизнеса и, поскольку больше слов не осталось, поменял тему, обратившись к хозяйке:

– К хозяину приходит некий Мидзусима Кангэцу?

– Да, часто.

– Что он за человек?

– Говорят, очень образованный.

– Видный мужчина?

– Хо-хо-хо, примерно как вы, Татара-сан.

– Ах, так значит, как я? – со всей серьезностью спросил Сампэй-кун.

– Откуда ты знаешь о Кангэцу-куне? – спросил хозяин.

– Один человек заинтересовался им. Он действительно того стоит? – Сампэй-кун будто ставил себя выше Кангэцу-куна.

– Куда способнее тебя.

– Правда? Способнее? – сказал Сампэй-кун, не рассмеявшись и не рассердившись. Такая у него была отличительная черта. – Скоро станет доктором наук?

– Говорят, сейчас пишет диссертацию.

– Как я и думал, он дурак. Казалось бы, человек, пишущий докторскую, хотя бы немного способен рассуждать.

– Вы проницательны, как всегда, – улыбнулась хозяйка.

– Мне тот человек сказал: «Кангэцу как станет доктором, собирается жениться на чьей-то дочери… Или нет?» Я и ответил: «Какой дурак станет доктором наук, чтобы жениться? Пусть лучше за меня выходит».

– Кому?

– Тому, кто просил меня спросить о Мидзусиме.

– То есть Судзуки?

– Ну нет, слишком важная птица, я бы не стал говорить с ним так прямо.

– Татара-сан словно противоположность Бэнкэя[51]. У нас говорит что хочет, а перед Судзуки – сама покорность?

– Да, иначе опасно.

– Татара, пойдем на прогулку, – вдруг сказал хозяин. Видимо, он замерз в своей легкой одежде и решил немного подвигаться. И, как всегда, Сампэй-кун не мог отказать.

– Пойдем. В Уэно? Можем зайти в Имодзака поесть данго? – начал болтать Татара. – Сенсей, вы пробовали там данго? Хозяйка, вы тоже сходите как-нибудь туда и попробуйте: там данго мягкие и дешевые. Заодно можно и саке выпить.

Пока он беспорядочно болтал, хозяин надел шляпу и спустился в гостиную.

Мне снова нужно немного отдохнуть. Никакого расследования не надо, чтобы выяснить, чем хозяин и Сампэй-кун занимались в парке Уэно, сколько тарелок данго они съели в Имодзаке, да и смелости следить за ними у меня нет, поэтому я опущу эти подробности и буду отдыхать. Любое живое существо имеет право на отдых. Каждый, кто обязан существовать, должен отдыхать, чтобы лучше исполнять свою обязанность. Если бы Бог сказал: «Ты рожден для работы, а не для сна», я бы ответил: «Да, я рожден для работы и поэтому прошу об отдыхе, чтобы работать». Даже такие толстокожие личности, как мой хозяин, иногда устраивают себе отдых в будни, отказываясь от части своего жалованья. А уж кот, у которого куда больше чувств, который трудится днем и ночью, умственно и духовно, тем более нуждается в отдыхе.

Вот Сампэй-кун обозвал меня бесполезным, неспособным ни на что, кроме отдыха, – и меня это немного задело. Люди, раболепствующие лишь перед материальными благами и использующие всего лишь пять основных чувств, оценивают других только по оболочке. Им все равно, что внутри, главное – что снаружи. Если не вспотел, значит, не работаешь.

Рассказывают, что монах по имени Бодхидхарма медитировал до тех пор, пока его ноги не сгнили. И, если бы сквозь щель в стене пробрался плющ и обвил его голову, он бы не сдвинулся с места. Его ум всегда был активен, размышляя над странными теориями вроде отсутствия святости и сокровенности. Говорят, конфуцианцы тоже практикуют неподвижную медитацию. И это не значит, что они долго сидят, ничего не делая. Их мозг работает вдвое активнее, чем у обычного человека. Внешне они – само спокойствие, поэтому обыватели считают их бездельниками, и их осыпают бессмысленной критикой, называя «бесполезными» или «дармоедами». Глаз обывателя не способен видеть душу, только внешность. Сампэй-кун тоже видит оболочку, а не то, что внутри, и, очевидно, поэтому едва ли считает меня, кота, более полезным, чем навоз. Жаль только, что даже хозяин, читающий книги и способный понять суть вещей, безоговорочно согласился с поверхностным суждением Сампэй-куна обо мне.

Однако если взглянуть с другой стороны, их презрение ко мне, коту, не так уж и удивительно. Есть такие японские поговорки: «Благородные слова не для простого уха» и «Мало кто понимает изысканную поэзию». Требовать, чтобы тот, кто не способен видеть что-то кроме физической формы, увидел великолепие души, – все равно что заставлять бритого монаха заплетать волосы, ждать лекции от тунца, просить поезд сойти с рельсов, предлагать хозяину уйти в отставку или говорить Сампэй-куну не думать о деньгах. В конце концов, это все невыполнимо.

Тем не менее даже кошки – социальные существа. И потому, как бы высоко мы ни ценили себя, нам все же приходится соответствовать общественным нормам. К сожалению, хозяин, его жена, кухарка или Сампэй-кун не ценят меня, как следовало бы, и, если они решат содрать мою шкуру или отдать меня на съедение Сампэй-куну, будет просто ужасно. Я – кот, пришедший в мир, чтобы использовать свой интеллект, поэтому мое тело чрезвычайно ценно. Есть пословица: «Береженого Бог бережет», а значит, добровольно пойти на риск – не только подвергнуть себя опасности, но и пойти против воли небес. В зоопарке гордый тигр уживается с грязной свиньей, а дикие лебеди оказываются на той же разделочной доске, что и обычная курица. Если приходится взаимодействовать с заурядными людьми, то надо стать заурядным котом. А чтобы стать заурядным котом, нужно поймать мышь… Решено. Я наконец собираюсь поймать мышь.

Говорят, Япония ведет великую войну с Россией. Поскольку я – японский кот, разумеется, я на стороне Японии. Я даже думал о том, чтобы организовать кошачий отряд, чтобы царапать русских солдат. Видите, я уже взбодрился настолько, что могу поймать пару мышей даже во сне. Говорят, когда-то один человек спросил известного монаха дзэн-буддизма, как достичь просветления, и тот ответил: «Точно так же, как кот подстерегает мышь». Если действовать так, промаха не будет. Говорят: «Умная женщина не может продать корову», но никто не говорит «умный кот не может поймать мышь». Так что очевидно, что такой умный кот, как я, точно ее поймает. И больше того – промахнуться просто невозможно. Если я до сих пор не ловил мышей, то лишь потому, что не хотел.

Весенний день медленно клонится к закату, ветер то и дело приносит лепестки цветов, и они падают в ведро с водой, белея в тусклом свете лампы. Сегодня ночью я решил совершить великое дело и поразить всех. Для этого мне нужно заранее изучить местность. Конечно, поле боя будет небольшим: кухня в четыре татами. Разделить один пополам: с одной стороны будет раковина, с другой – земляной пол, где продают саке и зелень. В очаге, слишком солидном для бедной кухни, висит медный котелок с начищенными до блеска боками, а за ним два шага свободного пола – там находится моя миска. Ближе к гостиной стоит длинный шкаф, служащий для хранения тарелок, мисок, маленьких пиал, из-за него и без того тесная кухня кажется еще меньше. Вровень с ним пустые полки. Под ними лежит ступка, а в ступке ковшик вверх дном. Рядом висят терка для редьки и пестик, в стороне одиноко высится котелок с древесным углем. Оттуда, где крестом пересекаются стропила, свисает крюк, на который подвешена большая плоская корзина. Время от времени она раскачивается на ветру. Раньше я не понимал, зачем она нужна, но потом узнал, что туда кладут еду, чтобы я не дотянулся, и осознал глубину человеческой подлости.

Теперь нужно разработать план. Где вести войну с мышами? Разумеется, там, где они появляются. Пусть территория удобная, но если мыши не появятся – это будет совсем не война. Поэтому нужно изучить, откуда они выходят. Стоя в центре кухни, я осматривался по сторонам и чувствовал себя адмиралом Того[52]. Кухарка ушла за водой и еще не вернулась. Дети, разумеется, спят. Хозяин после поедания данго снова заперся в кабинете. А что делает его жена – неизвестно. Наверное, дремлет и видит сны о ямсах. Иногда мимо проезжают рикши, а после их ухода становится еще более одиноко. Моя решимость, мой боевой дух, вид кухни, тишина вокруг – все вокруг принимает очертания трагедии. Я – не кто иной, как кошачий адмирал Того. Естественно находить радость в ужасе, но за ней скрывается какая-то тревога. Я готов сражаться с мышами и не боюсь, сколько бы их ни пришло. Но незнание того, откуда они придут, – проблема.

После тщательных наблюдений я выделил три направления. Если это канализационные крысы, они, скорее всего, пойдут по трубе и выйдут у задней части раковины. Тогда я спрячусь в тени котелка с древесным углем и не позволю им сбежать. Или они пролезут сквозь дыру, через которую сливают воду, и проберутся на кухню из ванной. Тогда я займу пост на крышке котла и, как только они приблизятся, прыгну и переловлю их по одной. Наконец я заметил, что в правом нижнем углу шкафа прогрызена дыра, которая, как вы уже догадались, должна была упростить мышам проход. Я засунул туда нос и, принюхавшись, уловил слабый мышиный запах. Если они с писком нападут отсюда, я разобью их с фланга. Тут я посмотрел на черный от копоти потолок. Если мыши решат начать нападение с него, я не смогу ни забраться туда, ни спуститься. Маловероятно, что они станут прыгать с такой высоты, так что потолок можно временно снять с наблюдения. Тем не менее остаются еще три направления. Если мыши появятся с одного из них, я могу только посмотреть, и они сбегут. Если с двух, придется попотеть, но я справлюсь. Но если они нагрянут отовсюду… Даже я, прирожденный охотник, буду бессилен. Нет, просить помощи у кого-то вроде Куро из дома рикши унизительно. Как быть? Как быть… Что же, если даже мозг не может представить себе такую ситуацию, то можно считать, что она и в реальности не случится.

Оглянитесь. Вчерашняя невеста сегодня может умереть, а жених, словно ничего не случилось, восхваляет вечную любовь. Он так безмятежен не потому, что волноваться не о чем, а потому, что беспокойство ничего не изменит, пустая трата времени. У меня нет оснований исключать нападение с трех сторон, но такое предположение успокаивает. А спокойствие необходимо всему живому. Следовательно, буду считать, что трехстороннего нападения не будет.

Но тревога не покидала меня, и постепенно я осознал, в чем дело. Оказывается, меня мучил вопрос, на который нет точного ответа: какая засада будет самой выгодной? У меня есть стратегия на случай, если мыши полезут из шкафа. Или если прибегут из ванной. И если начнут нападение с труб – тоже. Но я растерян, я не знаю, откуда именно они придут. Говорят, адмирал Того тоже нервничал, гадая, через какой пролив пройдет российский Балтийский флот – через Цусимский пролив, пролив Цугару или пролив Соя. Сейчас, оказавшись в таком же затруднительном положении, я понимаю серьезность его проблемы. Мы похожи не только ситуацией, в которой оказались, но и умственными муками.

Пока я размышлял и строил стратегии, дырявое сёдзи внезапно раскрылось и показалось лицо кухарки. Я не говорю, что у нее не было рук и ног. Просто ночью другие части тела видны плохо, а лицо из-за своей яркости отчетливо бросается в глаза. Ее щеки совсем раскраснелись после бани. Видимо, помня о краже, она заперла черный ход. Из кабинета послышался голос хозяина: «Положи мою трость у подушки». Я не понял, зачем украшать изголовье тростью. Вряд ли он сойдет за героя с реки Яньшуй[53]. Вчера – ямс, сегодня – трость, а завтра что? Ночь только началась, мышей пока не видно. Перед началом великой битвы нужно немного отдохнуть. На кухне нет вытяжного окна. Вместо него в комнате есть проем шириной в сяку[54], который зимой и летом служит для проветривания. Я проснулся из-за внезапного порыва ветра, принесшего с собой лепестки сакуры. Сквозь туман луна освещала очаг. Я думаю, не проспал ли я слишком долго, и, дернув ушами, прислушиваюсь – тишина, только настенные часы стучат, как и прошлой ночью. Мыши скоро придут. Интересно, откуда?

В шкафу что-то зашуршало. Похоже, мыши опираются лапками на тарелки и едят что-то, что лежит внутри. Я подошел к дыре, ожидая, когда они вылезут. Но тишина. Посторонние звуки постепенно стихли, но вдруг раздался глухой тяжелый стук. Он звучал совсем близко. Время от времени легкие шаги приближались к дыре, но снова отходили – никого. И правда, надо запастись терпением: внутри бесчинствует враг, а я сижу и жду у выхода. Мыши устраивают настоящий бал, словно в осажденном Порт-Артуре. Если бы кухарка приоткрыла дверь настолько, чтобы я мог пробраться, дело шло бы проще, но упрямое создание, похоже, не сообразило. Тут за очагом загремела моя миска. И там враг! Я осторожно подкрался, но заметил только мелькнувший хвост – мышь скрылась под раковиной. Через мгновение из ванной тоже послышался звон. Я повернулся – стоящая за мной огромная крыса, почти пятнадцать сантиметров в длину, выпустила изо рта мешочек с зубной пастой и сбежала под доски пола. Я прыгнул за ней, но нет ни следа. Оказывается, ловить мышей гораздо сложнее, чем я думал. Возможно, я все-таки не прирожденный мышелов.

Только я отвлекся от охраны шкафа – враги хлынули из тамошней дыры, я погнался за ними, – тут же кто-то спрыгнул с раковины в центр кухни. Нахальные и подлые создания, не под стать противнику, коту-джентльмену. Я бегал кругами, гоняя их, но так никого и не поймал. Жаль, но против таких ничтожеств адмирал Того не сможет ничего сделать. Мужество, боевой дух, даже чувство трагической красоты, вдохновлявшие меня в начале, теперь казались мне глупыми. Я устал и захотел спать, поэтому сел прямо в центре кухни, решив больше не двигаться. Однако, даже сидя, я продолжал пристально следить за всеми направлениями. С другой стороны, как они могут навредить? Никак. Когда тот, кого считаешь грозным врагом, на деле оказывается ничтожеством, то ощущение, будто война – дело чести, исчезает, остается лишь досада. Но и она через какое-то время развеялась, осталось только безразличе. Делайте что хотите, все равно ничего толкового не можете – и тогда я начал их презирать. С презрением пришла сонливость. Я решил поспать. Отдыхать надо даже в стане врагов.

Ветер снова бросил облако лепестков сакуры в открытое окно, отвлекая мое внимание. В тот же миг из шкафа кто-то выскочил и, пролетев, словно пуля, вцепился в мое левое ухо. Вторая черная тень напала со спины, повиснув на моем хвосте. Все случилось в мгновение ока. Я рефлекторно подпрыгнул, вкладывая всю силу, чтобы сбросить этих монстров. Та, что вцепилась в мое ухо, мотнулась в сторону и повисла у меня перед глазами. Ее хвост, мягкий, как резиновая трубка, вдруг оказался в моем рту. Я схватил его зубами и начал вертеть головой из стороны в сторону, думая: «Попалась!», но хвост застрял между моих передних зубов, а его тело ударилось о стену, заклеенную старыми газетами, и отскочило на выпирающую доску пола. Пока она пыталась подняться, я навалился сверху, но она спружинила от меня, точно мяч, слегка задела мой нос и приземлилась на край полки, поджав лапы. Она стояла там, глядя на меня сверху вниз, а я взирал на нее с пола. Расстояние между нами составляло примерно пять сяку. Через окно лентой пробивался лунный свет. Я с усилием прыгнул на полку. Успел зацепиться передними лапами, но задние беспомощно барахтались в воздухе. А на хвосте все еще висел второй противник, не желая отпускать меня даже ценой своей жизни. Я был в опасности.

Я пытался поменять хватку, но вес этого существа тянул меня вниз. Еще немного – и мне не избежать падения. Ситуация становилась все серьезнее. Я слышал скрип, на полке наверняка останутся царапины. Решив действовать, я замахнулся левой лапой, но ничего не получилось, и я повис на единственном коготке правой лапы. Наш общий вес заставлял меня сползать все ниже. В этот момент тварь, сидевшая на полке и до сих пор недвижно наблюдавшая за мной, прыгнула вниз, ударив меня по лбу, словно камень. Коготок не выдержал. Мы втроем, как единое целое, падали вниз сквозь лунный свет. Нижняя полка содрогнулась: ступка с ковшиком и пустая жестяная банка из-под варенья тоже с грохотом рухнули вниз. Они задели котелок с углем. Часть всего этого оказалась в бочке с водой, часть – на деревянном полу. В глубокой ночи раздался настолько ужасающий шум, что даже мою душу сковало холодом.

«Вор!» – заорал хозяин, выбегая из спальни. В одной руке он держал лампу, в другой – трость, его сонные глаза горели ярким пламенем. Я тихо уселся рядом с раковиной морских ушек и прижался к полу. Два черных существа тут же скрылись в шкафу. Хозяин, не зная, куда деться, раздраженно повторял: «Кто это? Кто так громко шумел?» – хотя рядом никого не было. Луна уже клонилась к западу, и ее белый свет почти ничего не освещал.

В такую жару даже коту невыносимо. Поговаривают, что англичанин – не уверен как его зовут, кажется, Сидней Смит, – так страдал от зноя, что мечтал сбросить кожу, мясо и остаться скелетом, чтобы хоть как-то охладиться. У меня, конечно, такого желания нет, но я бы с радостью простирнул эту сероватую пятнистую шубку или заложил ее на время в ломбард. Люди, наверное, думают, что коты круглый год гордо ходят с одним и тем же выражением лица, что жизнь у нас простая и беззаботная и даже денег не надо, но мы тоже чувствуем жару и холод. Иногда мне тоже хочется освежиться, приняв душ, но стоит только намочить шерсть горячей водой, так просто она не высохнет. Поэтому я терплю запах пота и ни разу в жизни не ходил в баню. Порой появляются мысли вроде: «Может, попробовать взять веер?» – но я не смогу держать его, поэтому ничего не поделаешь. А люди – какие избалованные! Мало им сырой еды – они ее варят, жарят, маринуют, добавляют мисо[55] – совершают лишние действия, так еще и радуются этому. То же самое и с одеждой. С рождения они не так идеальны, как коты, и не могут носить одно и то же на протяжении всего года, но для чего же напяливать столько тряпок?

Их содержат овцы, о них заботятся шелкопряды, хлопковые поля дают им свои дары – можно сказать, что их избалованность – это результат некомпетентности. Ладно уж, одежду и еду еще можно как-то оправдать, но я никак не могу понять, зачем они так упорствуют даже в том, что не влияет на их выживание. Возьмем, например, волосы – они растут самостоятельно, не лучше ли просто оставить их в покое? Так нет же, людям надо придумать какие-то необычные формы и ходить хвастаться. Как ни посмотришь на так называемых монахов, те всегда ходят с бритыми головами. Жарко – надевают соломенную шляпу, холодно – повязывают платком. В чем тогда смысл? Неясно. А другие берут какой-то бессмысленный инструмент, похожий на пилу и называемый расческой, и с его помощью аккуратно разделяют волосы на две равные части, как будто это доставит им радость. Или делят в любопытной пропорции семь к трем и называют это «пробор». У некоторых этот пробор пересекает всю голову от макушки до затылка, будто кто-то нарисовал на голове банановый лист. Еще есть такие, что стригут макушку под горшок, а по бокам оставляют прямые линии. Будто на круглую голову надели квадратную рамку. Смотришь – и кажется, что это не человек, а стриженная садовником живая изгородь.

А еще, говорят, есть стрижки «на пять миллиметров», «на три миллиметра», «на миллиметр». Не удивлюсь, если скоро найдутся модники, которые станут брить затылок, называя это «минус миллиметр» или «минус три миллиметра» и так далее. В общем, непонятно, зачем люди так над собой издеваются. Кстати, еще одна странность: у них четыре конечности, но используют они только две. На всех четырех ходить намного легче, но они упрямо используют только две, а еще две висят без дела, как сушеная треска. Абсурд полнейший. Видимо, у людей не так много дел, как у кошек. Им так скучно, что для развлечения они придумывают себе всякие глупости. Но самое смешное, эти бездельники постоянно жалуются, что ужасно заняты, и, судя по их лицам, оно действительно так. Иногда даже беспокоишься, не поглотят ли их собственные дела. Бывает, они смотрят на меня и говорят: «Вот бы быть таким же беззаботным, как кот». Ну так никто не мешает. Никто не просит их суетиться и брать на себя столько работы. Они сами создают себе кучу дел, а потом жалуются, что им тяжело, сами разжигают костер и теперь мучаются от жары. Кошки бы тоже не смогли жить спокойно, если бы придумали двадцать разных стрижек. Хотите быть беззаботными – учитесь жить, как я: ходишь в шубке даже летом… Хотя, признаюсь, сейчас действительно жарко.

И самое страшное, что в такую погоду моя привилегия – послеобеденный сон – становится невозможной. Хотя, если уж так подумать, давненько я не наблюдал за человеческим обществом, может, сегодня наконец удастся посмотреть на их чудаческую суету. Но, к сожалению, мой хозяин в этом отношении очень похож на кота. Днем он спит не хуже меня, а во время летних каникул и вовсе не занимается человеческой работой. Наблюдать за ним – только время терять. В такие моменты хорошо, если придет Мэйтэй – бледное лицо хозяина хоть ненадолго оживляется. Только подумал, что Мэйтэю пора бы к нам заглянуть, и тут же из ванной послышался шум льющейся воды. Не только шум – время от времени раздавались громкие возгласы:

– Нет, просто великолепно!

– Ах, как же приятно!

– Еще ковшик!

Голос разносился по всему дому. Никто, кроме Мэйтэя, не осмелился бы так громко и бесцеремонно вести себя в чужом доме. Значит, это точно он.

«Ну наконец-то, – подумал я, – теперь хотя бы полдня будет не так скучно». И действительно, Мэйтэй, вытерев пот с лица, как всегда шумно вошел в гостиную и, не церемонясь, бросил шляпу на татами.

– Госпожа! – крикнул он. – А где Кусями?

Хозяйка, мирно дремавшая над рукоделием в соседней комнате, вздрогнула от громкого голоса, будто кто-то ударил по ее барабанным перепонкам. Она с трудом открыла сонные глаза и, притворяясь, что уже давно не спит, вошла в комнату. Мэйтэй, одетый в тонкое льняное кимоно, уже расположился в самом удобном месте и усердо обмахивался веером.

– О, здравствуйте! – сказала хозяйка, слегка растерявшись. – Совсем не слышала, как вы вошли. – Она поклонилась, не успев вытереть пот с кончика носа.

– Да я только пришел, – ответил Мэйтэй. – Только что в ванной попросил вашу кухарку облить меня. Как будто заново родился. Ужасная жара, не находите?

– Последние несколько дней так жарко, что даже просто сидя потеешь, – согласилась хозяйка, так и не вытерев пот с носа. – А у вас как, все как раньше?

– Да, спасибо. В такую жару ничего и не сделаешь. Температура сейчас – это что-то особенное. Чувствую себя совершенно разбитым.

– Я вот тоже. Раньше, например, никогда не спала днем, – призналась хозяйка, – но в такую жару как-то само собой получается…

– Это же хорошо, – беззаботно заметил Мэйтэй. – Что может быть прекраснее дневного и ночного сна? – Но, видимо, ему показалось, что этого недостаточно, и он продолжил: – Я-то совсем не хочу спать. Когда вижу таких, как Кусями, что спят в любую погоду, мне даже завидно становится. Хотя, может, его слабый желудок так реагирует на жару. Да и здоровым людям тяжело удержать голову на плечах. Но и не сбросишь же… – он вдруг растерялся, не понимая, что делать с головой. – А у вас там такая тяжесть, что сидеть совсем невозможно. Одна прическа вниз тянет.

Мэйтэй рассмеялся, а жена, поняв, что ее выдала растрепанная прическа, смущенно пригладила волосы и, сказав:

– Ах, какой вы злой! – захихикала.

Мэйтэй, не обращая внимания на ее смущение, продолжил:

– Знаете, госпожа, вчера я решил приготовить яичницу на крыше!

– Яичницу? На крыше?

– Да, черепица так раскалилась, что было бы жалко ее не использовать. Я растопил масло и вылил яйцо.

– Ну и ну!

– Но, вопреки моим ожиданиям, солнечного тепла оказалось недостаточно, – продолжил Мэйтэй. – Яйца никак не жарились, поэтому я спустился вниз и начал читать газету, а потом еще и гость пришел… Так совсем забыл про яйцо и только сегодня утром вспомнил. Поднялся на крышу, а там…

– И что там?

– Да ничего! Никакой яичницы – все растеклось.

– Ой-ой-ой!

– Странно все-таки, в середине лета было прохладно, а сейчас такая жара.

– И правда, – согласилась хозяйка. – Еще несколько дней назад я мерзла в летнем кимоно, а сейчас вдруг стало жарко.

– Конечно, естественно, что летом жарко, – сказал Мэйтэй. – Но в этом году погода будто решила сдать назад. Может, это и есть «обратное движение»?

– А что это такое?

– Да ничего особенного. Просто эта погодная аномалия напоминает мне коров Геракла.

Как и ожидалось, хозяйка ничего не поняла, но, вспомнив предыдущий опыт, не стала расспрашивать и просто сказала:

– Ах вот оно что…

Мэйтэю не понравилось отсутствие вопросов по выбранной им теме.

– Вы знаете о коровах Геракла?

– Нет, не знаю, – призналась она.

– Не знаете? Тогда, может, рассказать? – предложил Мэйтэй.

Хозяйка не могла отказать, поэтому согласилась.

– Очень давно Геракл привел коров, – начал Мэйтэй.

– Этот Геракл был пастухом?

– Нет, не пастухом, – ответил Мэйтэй. – И не владельцем «Ироха». В те времена в Греции еще не было мясных лавок.

– А, вы про Грецию? Так и надо было сказать, – уточнила хозяйка, из всего сказанного понявшая только «Греция».

– Но ведь это же Геракл!

– Если Геракл, то сразу Греция?

– Да, Геракл – греческий герой, – подтвердил Мэйтэй.

– Вот поэтому я и не знала, – сказала хозяйка. – Ну и что же он сделал?

– Так вот, этот мужчина, прямо как вы несколько минут назад, сильно устал и уснул.

– Ах, ну что вы!

– И вот, пока он спал, к нему пришел сын Вулкана, – продолжил Мэйтэй.

– А кто такой Вулкан?

– Вулкан – это кузнец, – пояснил Мэйтэй. – Так вот, сын этого кузнеца украл коров Геракла. Но он схитрил: тянул коров за хвосты. Геракл проснулся и начал искать: «Эй, коровы. Где мои коровы?» – но так нигде и не нашел. И понятно почему: ведь следы копыт вели не вперед, а назад! Сын Вулкана специально так задумал, поэтому и вел коров задом вперед.

Мэйтэй уже совсем забыл о разговоре про погоду.

– Кстати, а как хозяин? Снова кемарит? – заторопился он. – В китайской поэзии, кстати, послеобеденный сон считается делом благородным, но вот ежедневный ритуал нашего Кусями отдает вульгарностью. Он прямо-таки чахнет каждый день, не иначе. Госпожа, не сочтите за труд, сходите-ка разбудите его!

Хозяйка, видимо, разделяя его чувства, отвечала:

– Да уж. Просто не знаю, что с ним делать! И здоровью это только вредит. Только что поел – и сразу спать…

Она уже было собралась встать, как вдруг Мэйтэй с самым невинным видом заявил во всеуслышание нечто совершенно неуместное:

– Кстати, а я ведь еще не обедал!

– Батюшки, и правда, я совсем не заметила, как время подошло! Но у нас, право, ничего особенного и нет… Разве что чаю с рисом?

– Нет уж, благодарю покорно, без чаю с рисом можно и обойтись!

– Знаете, вам никогда ничего у нас по вкусу не приходится, – проронила хозяйка с легкой укоризной.

Мэйтэй улыбнулся:

– О нет. Простите, мне и чай с рисом, и кипяток с рисом не подойдут. Я как раз по дороге заказал себе кое-что поесть в одном местечке, так что это и поем!

Он заявил это с такой невероятной самоуверенностью, будто совершал нечто, что не под силу простому смертному. Хозяйка лишь коротко ахнула, но в этом ее «ах» слилось воедино и изумление, и легкая обида, и облегчение от того, что хлопот с угощением удалось избежать.

В это время хозяин, разбуженный внезапным шумом и лишенный приятной возможности насладиться сном, вышел из кабинета, пошатываясь.

– Опять шумишь, – проворчал он, зевая и строя недовольную гримасу. – Поспать нормально не дал.

– О, а ты уже проснулся? Виноват, виноват, потревожил твой благородный сон. Но хорошо, что ты здесь! Присаживайся, пожалуйста. – Мэйтэй поприветствовал его так, что было непонятно, кто здесь гость.

Хозяин, не проронив ни слова, сел, достал из паркетного табачного портсигара папиросу «Асахи» и затянулся, выпустив клубы дыма. Вдруг его взгляд упал на шляпу Мэйтэя, брошенную в угол.

– Новая шляпа? – заметил он.

– Как тебе? – тут же оживился Мэйтэй, с явной гордостью показывая ее хозяину и его жене.

– Какая красивая. Выглядит опрятно и такая мягкая, – восхитилась хозяйка, поглаживая шляпу.

– Невероятно практичная штука! Она меня во всем слушается, – заявил он и, сжав кулак, ударил им в мягкий бок. Там тут же появилась вмятина размером с тот самый кулак.

Не успела хозяйка изумиться, как он перевернул шляпу и надавил изнутри – и та послушно вытянулась острым конусом. Затем он надавил на шляпу с обеих сторон, сплющивая, пока та не стала плоской, словно раскатанное скалкой тесто. Затем он свернул ее в тугой рулон, как обычно сворачивают циновку.

– Ну как вам? – с этими словами он сунул ее за пазуху.

– Удивительно! Право, удивительно! – воскликнула хозяйка, словно наблюдая за фокусом какого-нибудь великого иллюзиониста. Видимо, Мэйтэй, как настоящий иллюзионист, решил показать свой коронный фокус и с нарочитой ловкостью извлек только что убранный за пазуху рулон из левого рукава.

– Ни малейшего изъяна! – провозгласил он и, расправив шляпу, водрузил ее на кончик указательного пальца, принявшись вращать, как волчок.

Казалось, на этом представление закончится, но нет! Внезапно он швырнул ее за спину и с размаху плюхнулся на нее всем телом. Даже хозяин забеспокоился:

– С ней точно все будет в порядке?

Хозяйка, само собой, не на шутку встревожилась:

– Такая славная шляпа! Как бы вы ее совсем не испортили. Хватит уже, прошу вас!

Только владелец шляпы был спокоен.

– А вот и не испорчу! В том-то и вся прелесть! – возразил он, вытаскивая из-под себя бесформенный комок и водружая его на голову. И правда, шляпа тут же приняла идеальную форму, точно подогнанная под голову.

– Какая прочная! Как такое возможно? – все сильнее удивлялась хозяйка.

– Как знать. Какую купил… – невозмутимо ответил Мэйтэй, не снимая шляпы.

Спустя некоторое время хозяйка предложила мужу:

– Вам тоже было бы неплохо обзавестись такой шляпой.

– Но у Кусями ведь уже есть славная соломенная шляпа, не так ли?

– Однако, – вздохнула хозяйка, – на днях дети ее совершенно измяли.

– Ох! Вот неприятность! – воскликнул Мэйтэй с притворным участием.

– Потому-то я и думаю, – продолжала супруга, – что стоит обзавестись новой, такой же прочной и красивой, как у Мэйтэя-сана.

Разумеется, она не ведала цены такой панамы и потому настойчиво уговаривала мужа:

– Ну, купите себе такую же, а?

Тут Мэйтэй извлек из правого рукава своей одежды ножницы в красном футляре и поднес их хозяйке.

– Госпожа, оставим пока шляпы. Взгляните-ка лучше на эти ножницы. Вещь необычайно полезная, имеет целых четырнадцать применений!

Не появись эти ножницы, хозяину, я уверен, пришлось бы несладко под натиском ее уговоров. Но, к счастью, врожденное женское любопытство спасло его от этой участи, но не благодаря находчивости Мэйтэя, а, как я сразу смекнул, благодаря простой удаче.

– И какие же четырнадцать применений? – Едва она спросила, как Мэйтэй тут же пустился в объяснения с видом величайшего знатока.

– Сейчас я вам все подробно разъясню, только послушайте. Видите эту полукруглую выемку? Сюда вставляется сигара, и – раз! – кончик отрезан. Далее, обратите внимание на утолщение у основания – им можно перекусывать проволоку. Если положить их плашмя на бумагу, послужат линейкой для черчения. На обороте лезвия нанесена измерительная шкала – вот вам и сантиметр. С лицевой стороны имеется пилочка – можно подпилить ногти. Понятно? Если воткнуть кончики в шляпку винта и провернуть – получается отвертка. Если вставить поглубже и использовать как рычаг, можно с легкостью вскрыть любой ящик, прибитый гвоздями. Кроме того, концы лезвий заострены и могут служить шилом. А вот это место предназначено для соскабливания ошибок при письме. Если же разобрать их – получится нож. И последнее… Клянусь вам, самое интересное! Видите шарик размером с глаз мухи? Приглядитесь-ка к нему внимательнее!

– Нет, спасибо, вы наверняка опять обманываете.

– Эх, как же недоверчивы! Ну, сделайте одолжение, взгляните, хоть одним глазком! Нет? Не хотите? Ну хоть чуть-чуть! – И он передал ножницы хозяйке.

Та недоверчиво взяла их и, поднеся «глаз мухи» к собственным глазам, принялась в него вглядываться.

– Ну как?

– Что-то… совсем черное.

– Совершенно не черное! Повернитесь немного к свету… Не наклоняйте так сильно… Вот так, отлично! Теперь видно?

– Батюшки! Да это же фотография! – воскликнула она. – Как туда умудрились вклеить такую крошечную карточку?

– Вот поэтому я и сказал, что это самое интересное! – самодовольно ответил Мэйтэй.

Пока они увлеченно беседовали, хозяин, до сих пор хранивший молчание, видимо, тоже захотел взглянуть на диковинку.

– Дай-ка и мне посмотреть! – потребовал он.

Но хозяйка, вплотную прижав ножницы к лицу, не отрываясь, бормотала:

– Какая красавица… Совсем голая…

– Я же попросил показать.

– Ну подождите немного. Какие красивые волосы, прямо до талии. Так еще и такая высокая, аж страшно. Но все же красавица…

– Я сказал – покажи! Хватит томить, – гневно вскричал хозяин.

– Ладно, ладно, не торопите! Вот, любуйтесь вдоволь! – наконец сдалась она, передавая ему ножницы.

В этот самый момент из кухни появилась кухарка и возвестила:

– Прибыла еда для гостя.

С этими словами она внесла в комнату две корзинки с лапшой соба.

– А вот и пир, что я себе приготовил! Позвольте же, не отходя от места, все съесть, – с этими словами Мэйтэй поклонился.

Его манеры, балансирующие на грани серьезности и шутовства, видимо, поставили хозяйку в тупик, и она, лишь слегка кивнув, пробормотала:

– Ну, что ж… Пожалуйста… – и замерла в ожидании.

Хозяин наконец оторвал взгляд от фотографии и заметил:

– Есть в такую жару собу – себе вредить.

– Пустяки! Любимая вещь никогда не навредит, – отмахнулся Мэйтэй, поднимая крышку. – Приготовили совсем недавно. Прелесть. Слипшаяся лапша, как человек, у которого ветер в голове, – не жди ничего хорошего.

С этими словами он принялся добавлять приправы, быстро перемешивая.

– Эй, да ты столько васаби кладешь! Обожжешься! – озабоченно предупредил хозяин.

– Собу так и едят! – парировал Мэйтэй. – Ты, я смотрю, не любишь собу?

– Я предпочитаю удон.

– Удон – еда конюхов. Жаль тех, кто не способен оценить вкус собы, – провозгласил он и, грубо воткнув деревянные палочки, поддел ими изрядную порцию лапши и приподнял.

– Госпожа, существует множество школ, занимающихся способами есть собу, – поучал он. – Но только новички макают ее в соус без разбору, а затем чавкают, как свиньи. Так вкуса не почувствуешь. Вот как надо: берете одну порцию… – и он поднял палочки так, что длинная лапша, собравшись в кучу, повисла примерно на высоте тридцати сантиметров.

Мэйтэй уже открыл рот, видя, что дело сделано, но тут посмотрел вниз и обнаружил, что еще дюжина лапшин прилипли ко дну корзины, запутавшись в бамбуковой подстилке.

– Ну и длина! Как вам, госпожа, эти размеры? – снова потребовал он одобрения от хозяйки.

– Да, очень длинная, – ответила та, делая вид, что не на шутку впечатлена.

– И вот лапшу нужно на треть погрузить в соус и проглотить за один раз, не жуя! Жевать – значит уничтожить истинный вкус собы. Вся ценность в том, чтобы она проскользнула по горлу легко и непринужденно!

С этими словами он дернул палочки вверх, и лапша наконец-то отлипла от корзины. Ловко подставив соусницу левой рукой, он понемногу, с кончика, начал опускать туда лапшу. Согласно закону Архимеда, уровень соуса поднимался пропорционально объему погруженной лапши. Однако чашка была заполнена почти доверху, так что соус уже был готов хлынуть через край. Палочки Мэйтэя замерли над чашкой и не двигались. Это было самым логичным решением, ведь, опусти он их ниже, соус бы пролился.

Здесь Мэйтэй, кажется, заколебался. Но в следующий миг он быстро поднес палочки ко рту, и – хлюп! – его кадык судорожно дернулся раз-другой, а лапша бесследно исчезла. По его щекам из уголков глаз скатились две слезинки. Я не понял, из-за чего: ли то из-за остроты васаби, то ли от неимоверных усилий при глотании.

– Восхитительно! – воскликнул хозяин. – За один раз и все сразу!

– Превосходно! – поддержала его супруга, в восторге от ловкости Мэйтэя.

Тот молча положил палочки и несколько раз похлопал себя по груди.

– Госпожа, целую корзину собы обычно съедают за три или четыре таких захода. Если растягивать удовольствие, не почувствуете истинного вкуса, – изрек он, вытирая рот платком и слегка переводя дух.

И в этот момент появился Кангэцу-кун. Что на него нашло – не знаю, но в такую жару он пришел в зимней шапке, а ноги были покрыты слоем пыли.

– А, вот и наш кавалер пожаловал! – воскликнул Мэйтэй. – Извини меня за грубость, но я продолжу свой прием пищи.

На сей раз он ел не так жадно, даже воспользовался носовым платком и не предпринял неловкой попытки сделать передышку в середине трапезы, с легкостью умяв две порции.

– Кангэцу-кун, как там твоя докторская диссертация, уже готова? – поинтересовался хозяин.

Мэйтэй тут же подхватил:

– Действительно, дочь Канэда уже заждалась.

Кангэцу-кун, как всегда, усмехнулся:

– Да, грех так ее томить. Хотелось бы поскорее закончить и успокоить ее. Но, сами понимаете, тема такая, что не разберешься без труда. – Он совершенно серьезно говорил о том, что никто серьезным не считал.

– Ну да, тема так тема, – поддакнул Мэйтэй, подражая Кангэцу-куну. – Не всему же идти так, как хочет госпожа Нос. Хотя, конечно, стоит прислушаться к фырканью такого носа.

Относительную серьезность сохранял один хозяин.

– Напомни, о чем, собственно, диссертация?

– «Влияние ультрафиолетовых лучей на гальваническую реакцию в глазном яблоке лягушки», – ответил Кангэцу.

– Вот это да! Что ни говори, Кангэцу-кун – это сильно. Глазные яблоки лягушек! А что, Кусями-сан, не рассказать ли нам Канэдам о теме диссертации еще до ее написания? – предложил Мэйтэй.

Хозяин проигнорировал его и спросил у Кангэцу-куна:

– И это действительно требует таких титанических усилий?

– Еще бы! Тема невероятно сложна. Во-первых, структура хрусталика в глазу лягушки далеко не так проста. Поэтому необходимо провести множество экспериментов. Для начала я планирую изготовить идеально круглые стеклянные шарики и начать с них.

– Да разве стеклянные шарики – проблема? Сходить к стекольщику – и дело с концом.

– Как бы не так! – Кангэцу-кун даже немного возмутился. – Изначально понятия круга или прямой линии – это геометрические абстракции. Идеального круга или прямой, соответствующих математическим определениям, в реальном мире не существует.

– Ну если не существует, так и брось это дело, – влез Мэйтэй.

– Вот я и подумал, что для начала стоит попытаться изготовить шар, достаточно совершенный для экспериментов, – пояснил он. – На днях приступил к работе.

– И как, получилось? – спросил хозяин, будто речь шла о пустяке.

– Да разве такое возможно? – воскликнул Кангэцу-кун, но, видимо, тут же осознал, что противоречит собственным словам, и поспешил добавить: – Это невероятно сложно! Я шлифовал его постепенно, показалось, что с одной стороны радиус чуть великоват – начал стачивать ее. Но едва я убрал этот дефект, как начала выпирать другая! Измучившись, я еле-еле исправил и это, и тут шар перестал быть круглым. Героическими усилиями я выровнял все, но вот беда – теперь диаметр стал совсем другим. Шар размером с яблоко постепенно уменьшился до размеров клубники. Потом, работая с невероятным упорством, я довел его до величины боба. Но и тогда не вышло идеальной сферы! Я шлифовал, шлифовал… С самого Нового года сточил уже шесть стеклянных заготовок!

Он выпалил все это скороговоркой, и было совершенно невозможно понять, врет он или нет.

– И где же ты их шлифуешь? – спросил хозяин.

– Как ни странно, в лаборатории при университете. Начинаю с утра, делаю небольшой перерыв на обед и шлифую до самого вечера, пока совсем не стемнеет. Занятие, скажу я вам, не из веселых.

– Так, значит, из-за этих шариков ты так страшно занят и все время пропадаешь в университете?

– Только этим и занимаюсь. С утра до ночи.

– Ну что ж, теперь ты и вправду «доктор, в шарики погруженный», – съязвил Мэйтэй. – Если бы госпожа Нос узнала о таком рвении, она бы точно прониклась уважением. Кстати, на днях мне нужно было в библиотеку, и на выходе я случайно столкнулся с Робаем-куном. Я изумился. Он, в библиотеке, после окончания университета? «Вот это усердие!» – сказал я ему. А он скорчил рожу и ответил: «Я не за книгами, просто шел мимо и приспичило по-маленькому». Мы тогда здорово посмеялись. Вы с Робаем – две противоположности. Я бы обязательно включил несколько слов о вас в новое издание «Мэнцю»[56] в качестве примера! – заключил Мэйтэй, как всегда снабдив рассказ пространными комментариями.

Хозяин, сохраняя относительную серьезность, спросил:

– Но если ты день за днем только и делаешь, что шлифуешь шарики, то когда планируешь закончить?

– Судя по нынешним темпам, лет этак через десять, – ответил Кангэцу-кун, казавшийся куда более беспечным, чем его собеседник.

– Десять лет?.. Было бы лучше, если бы можно было как-то ускорить процесс.

– Да десять лет – это еще оптимистичный прогноз! Может, и все двадцать.

– Это же чудовищно! Как же ты в таком случае станешь доктором?

– Именно! Я и сам хочу поскорее получить степень, чтобы все успокоились. Но ведь без идеального шарика нельзя провести главного эксперимента…

Кангэцу-кун сделал небольшую паузу и с самодовольным видом заявил:

– О, не беспокойтесь! Канэда-сан прекрасно осведомлен о моих шлифовальных подвигах. Я, собственно, пару дней назад виделся с ним и лично обо всем подробно доложил.

Тут хозяйка, с большим вниманием слушавшая разговор, хоть и ничего не понимавшая, с подозрением спросила:

– Но разве все семейство Канэда не уехало в Оисо к морю еще в прошлом месяце?

Кангэцу-кун явно смутился.

– Странно… Как же так? – растерянно пробормотал он.

В такие моменты очень выручает Мэйтэй. Когда разговор заходит в тупик, становится неловко, клонит в сон или возникают проблемы – он всегда найдет что бы такое сказать.

– Это же настоящая мистика: они уже месяц как уехали, а ты встретил его пару дней назад. Общение душ во всем его могуществе. Когда взаимная страсть достигает пика, подобные феномены – не редкость. Со стороны может показаться сном, но даже если это и сон, то куда более реалистичный, чем сама реальность. Хозяюшка, устроившись при нашем незадачливом Кусями, не понимает, что такое истинная любовь, поэтому и считает это подозрительным.

– Почему вы так решили? Это же просто оскорбительно! – внезапно набросилась на него хозяйка, не дав договорить.

– Да и ты, кажется, никогда ничего подобного не испытывал, – поддержал супругу хозяин.

– Что же, видимо, истории о моих любовных похождениях живут не дольше семидесяти пяти дней[57]. Но, знаете ли, именно из-за несчастной любви я до сих пор, в мои годы, остаюсь холостяком. – С этими словами он обвел собравшихся торжествующим взглядом.

– Хо-хо, интригуете! – фыркнула госпожа.

– Опять врешь! – буркнул хозяин, отвернувшись к саду.

Лишь один Кангэцу-кун сохранял прежнее выражение лица и, ехидно усмехнувшись, предложил:

– Пожалуйста, поведайте нам эту историю. Она может пригодиться в нашем будущем.

– Моя история тоже весьма мистична, знаете ли. Если бы я рассказал ее покойному господину Якумо Коидзуми, она бы ему чрезвычайно понравилась. Но, увы, он уже отошел в мир иной, так что рассказывать, в сущности, некому. Но раз уж вы просите – извольте. Однако с условием: слушайте до конца, не перебивая! – предупредил он и наконец приступил к повествованию.

– Обращаясь к прошлому, вспоминаю, как… Э-э-э, сколько же лет назад это было… Черт с ним, пусть будет примерно пятнадцать-шестнадцать лет назад…

– Да брось ты шутить! – фыркнул хозяин.

– И память у вас, я погляжу, никудышная, – поддразнила хозяйка.

Лишь Кангэцу-кун, верный своему слову, не проронил ни звука, всем видом показывая, как ему не терпится услышать продолжение.

– В общем, дело было зимой. Я шел через ущелье Такэнокодани в уезде Камбара провинции Этиго, поднимался к перевалу Такотсубо и уже собирался выйти в земли Айдзу, как…

– Какие странные названия, – снова вставил хозяин.

– Да помолчи ты и послушай! Интересно же! – одернула его госпожа.

– …И вот смеркалось, дорогу я потерял, живот болел от голода. Делать нечего – постучал в единственную хижину на самом перевале. «Так и так, – говорю, – обстоятельства вынуждают, приютите на ночь». А в ответ: «Пожалуйста! Прошу, проходите!» – И свеча осветила лицо вышедшей девушки. Взглянув на нее, я обомлел. Именно тогда я познал всю мощь колдовских чар, что зовутся любовью.

– Батюшки, неужели и в глуши водятся красавицы? – удивилась хозяйка.

– Глушь глушью, но, госпожа, вот бы вы ее увидели! На голове у нее была така-симада[58], будто на парад!..

– Ну надо же! – Хозяйка была ошеломлена.

– Захожу внутрь – посреди комнаты очаг в двенадцать квадратных метров, а вокруг та самая девушка, старик-отец и старуха-мать. Как я уже говорил ранее, я проголодался, поэтому попросил у них чего-нибудь поесть, лишь бы поскорее. А старик и говорит: «Для такого почетного гостя можно приготовить и змеиный суп!» Вот тут-то, друзья мои, и начинается история моего несчастного романа! Так что будьте внимательны!

– Слушать-то я внимательно слушаю… Но, позволь, даже в провинции Этиго змеи зимой не водятся!

– Гм! Вопрос, в принципе, резонный. Но когда речь заходит о настолько поэтичном рассказе, не стоит цепляться к сухой логике! У Идзуми Кёки, например, в романах и крабы из-под снега выползают! – парировал Мэйтэй.

– Весьма справедливо, – согласился Кангэцу-кун и вновь принял позу благоговейного слушателя.

– В те времена я был отчаянным гастрономическим авантюристом. Саранча, слизни, красные жабы – всем этим я уже пресытился, так что змеиный суп пришелся весьма кстати. «С удовольствием», – ответил я старику. Тот повесил котелок над очагом, засыпал туда рис и принялся варить. Самое удивительное – в крышке котла было проделано с десяток дырок, больших и малых. Пар выходил оттуда клубами – ловкое приспособление! Я уже было подумал, что для деревни это весьма изобретательно, как вдруг старик встал и куда-то вышел. Вскоре он вернулся, неся под мышкой большую плетеную корзину. Он небрежно поставил ее у очага, я заглянул внутрь – и вот они! Длинные, понимаете ли, твари. От холода они все сбились в один большой клубок, сплелись кольцами.

– Да перестаньте вы, пожалуйста! Какой ужас! – Хозяйка вся сморщилась.

– Но как же я перестану, если это – главная причина моего несчастного романа? И вот старик левой рукой приподнимает крышку котла, а правой – хвать всю эту кучу длинных тварей – и бросает их прямо в котел! И сразу крышку на место! Признаюсь, даже у меня в тот миг дыхание перехватило!

– Да хватит, прекратите! Жуть какая! – Госпожа все сильнее пугалась.

– Еще чуть-чуть – и мы доберемся до моего несчастного романа. Потерпите немного. И вот – не прошло и минуты, как из одной дырки в крышке вдруг высунулась змеиная голова! Я так и застыл. Только я подумал: «Вот оно!» – как из соседней дырки высунулась еще одна! «И эта!» – а они все вылезали и вылезали, и крышка за ними была едва видна!

– И с чего это они так? – спросил хозяин.

– В котле-то кипяток. Вот и пытаются выбраться. Тут старик говорит: «Пора, вытаскивайте!» или что-то в этом роде. Старуха отвечает: «Есть!», дочка: «Слушаюсь!» – и каждая из них хватает змеиные головы и дергает изо всех сил. Мясо остается в котле, а кости отделяются чисто-чисто – весь скелет остается в руке, длинный-предлинный!

– Да это же обвалка змей! – со смехом заметил Кангэцу-кун.

– Именно что обвалка! Ловко придумано, не правда ли? Затем отец снял крышку, черпаком перемешал рис с мясом и произнес: «Кушайте на здоровье!»

– И ты съел? – равнодушно поинтересовался хозяин.

Хозяйка продолжила ворчать:

– Да перестаньте вы, ради бога! Меня сейчас стошнит, и после этого я не смогу ничего есть!

– Вы так говорите только потому, что сами не пробовали. А вы попробуйте – никогда не забудете.

– Нет уж, спасибо. Кто станет это есть.

– И вот, наевшись досыта, согревшись и наглядевшись на прекрасную девушку, я подумал, что мне больше нечего желать. Тут девушка говорит: «Самое время ложиться спать». Усталость с дороги дала о себе знать, я послушался, лег на пол и, простите за откровенность, забыв обо всем на свете, провалился в сон.

– И что же случилось дальше? – На этот раз уже хозяйка не выдержала и стала торопить его.

– А дальше наступило утро, я проснулся – и вот тут-то и началась история моего несчастного романа.

– Так-так, – не унималась она.

– Да ничего особенного, собственно. Проснулся я, закурил трубку и глянул в заднее окно. А там, у ручья, чья-то лысина…

– Старика или старухи? – уточнил хозяин.

– Да вот в том-то и дело, что с первого взгляда и не поймешь! Я постоял, посмотрел, и когда эта голова повернулась в мою сторону – я так и обомлел! Это была моя первая любовь, их дочь!

– Но вы же сказали, что у нее была прическа така-симада! – ахнула хозяйка.

– Вечером – да, така-симада. И шикарная така-симада! А утром – лысина!

– Да брось ты дурака валять! – Хозяин, как обычно, поднял глаза к потолку.

– Признаться, мне даже стало жутковато. Я продолжал украдкой наблюдать, как лысина закончила умываться, небрежно надела парик с прической така-симада, лежавший на ближайшем камне, и с невозмутимым видом направилась в дом. «А, вот оно что!» – подумал я. Понять-то я понял, но с той самой минуты мучаюсь несчастной любовью.

– Ну и дурацкая же у тебя несчастная любовь. Видишь, Кангэцу-кун, бывает же так, что мучаешься любовью и все равно остаешься веселым и бодрым, – высказался хозяин, обращаясь к Кангэцу-куну, в то же время комментируя рассказ Мэйтэя.

– Однако не будь у той девушки лысины и если бы сенсей смог привезти ее в Токио, то, возможно, он был бы еще бодрее, – заметил Кангэцу-кун. – В любом случае очень жаль, что юная особа оказалась лысой. И все-таки, как так вышло, что у такой молодой девушки совсем не осталось волос?

– Я и сам размышлял над этим, пришел к выводу: это все змеиный суп. Слишком уж горяч – от него кровь может запросто броситься в голову.

– Но вас-то пронесло.

– Да, пронесло, но с той поры мое зрение стало садиться. – С этими словами он снял свои золотые очки и тщательно протер их платком. Через мгновение он снова водрузил их на нос.

– И где же тут мистика? – вдруг вспомнил хозяин.

– А в том, откуда взялся парик – она его купила или нашла? Всю голову сломал. Мистика, – заключил Мэйтэй.

– Да вы профессиональный рассказчик, – протянула хозяйка.

Казалось, на этом словесный поток Мэйтэя должен был иссякнуть, но, видимо, такова его природа: он физически неспособен умолкнуть, пока его не заткнут кляпом. Он продолжил:

– Конечно, горько, что она разбила мне сердце, но представьте, что было бы, женись я на ней, – лысина всю жизнь мозолила бы мне глаза. Так что с женитьбой надо быть настороже – штука опасная. Бывает, в самый последний момент вдруг обнаружишь, что под самым носом таится изъян. Так что ты, Кангэцу-кун, не тоскуй, не вздыхай понапрасну и не мучайся одиночеством, лучше успокойся и продолжай шлифовать свои шарики.

Он посоветовал это с видом знатока, на что Кангэцу-кун как бы нарочно смутился:

– Да я бы и рад, да меня с другой стороны не оставляют в покое – вот и мучаюсь.

– Ну да, там тебя торопят, это понятно. Но встречаются и вовсе курьезные случаи. Вспомнить хоть Робай-куна, ходившего в библиотеку по нужде, – вам точно понравится эта история.

– И что же он натворил? – тут же подхватил хозяин.

– Да так, незатейливая история. Будто бы однажды Робай-кун остановился в гостинице «Тодзайкан» в Сидзуоке. Всего на одну ночь! И в ту же ночь сделал предложение горничной! И это я легкомысленный? Впрочем, надо сказать, что в то время там работала знаменитая красавица Нацу, и именно она пришла в номер к Робай-куну, так что его можно понять.

– Понять? Да это же точь-в-точь твоя история с перевалом.

– Есть некоторое сходство, – признал Мэйтэй. – Честно говоря, мы с Робаем не так уж отличаемся. Короче, сделал он предложение, но, не получив ответа, вдруг захотел арбуз.

– Что?! – изумился хозяин.

И не он один. Хозяйка и Кангэцу-кун тоже склонили головы набок, пытаясь осмыслить эту неожиданную смену темы. Мэйтэй, нисколько не смутившись, продолжил повествование.

– Позвал Нацу и спрашивает: «Бывают в Сидзуоке арбузы?» А Нацу ему в ответ: «Найдутся!» – и принесла арбуз. Ну, Робай и съел его в одну харю. Стал ждать ответа от Нацу, но не успел дождаться – живот прихватило. Тут он застонал: «О-о-й, о-о-й!» – но легче не становилось. Пришлось снова звать Нацу и спрашивать: «Бывают в Сидзуоке врачи?» А Нацу ему опять: «Найдутся!» – и привела какого-то доктора с заковыристым именем, будто вычитанным в старинном трактате. На следующее утро живот прошел, и перед самым отъездом Робай снова позвал Нацу, чтобы узнать ее ответ. Та лишь рассмеялась и сказала: «В Сидзуоке и арбузы найдутся, и врачи, а вот невест на одну ночь – не бывает!» – и с тех пор он ее не видел. С той поры Робай, как и я, разочаровался в любви и, говорят, кроме как по нужде, в библиотеку больше не ходит. Как подумаешь – просто напасть эти женщины!

– Истинно так! – неожиданно поддержал хозяин. – На днях я читал пьесу Мюссе, и там один персонаж, ссылаясь на римского поэта, изрек следующее: «Легче пера – пыль, легче пыли – ветер, легче ветра – женщина, а легче женщины – ничто». Точная метафора, не правда ли? С женщинами просто ничего не поделаешь! – И он важно надулся, выбрав для этого самый неподходящий момент.

Услышав такое, хозяйка пришла в негодование.

– Вы говорите, женщины легковесны, но и мужская тяжеловесность тоже не сахар! – парировала хозяйка.

– Тяжеловесность? О чем ты?

– Тяжеловесность – она и есть тяжеловесность. Как у вас.

– С чего это я тяжеловесен?

– А разве нет?

И начался у них странный спор.

Мэйтэй слушал его с явным удовольствием и наконец произнес:

– Вот она какая, супружеская жизнь: краснеете, нападаете друг на друга. Должно быть, браки в старину были лишены такой прелести.

Я не понял, дразнил он их или хвалил. На этом можно было бы и остановиться, но он, по привычке, развил мысль дальше.

– Говорят, в старину ни одна жена не смела и слова поперек мужу сказать. Ну это все равно что жениться на немой – лично мне такая не нужна. Я бы предпочел, чтобы моя супруга говорила мне что-нибудь вроде: «А разве нет?», как вы, госпожа. Если уж заводишь жену, так лучше хоть изредка с ней ругаться, а то совсем скучно станет. Вот, к примеру, моя матушка только и делала, что кланялась отцу да поддакивала. И за двадцать лет совместной жизни, говорят, дальше храма никуда не ходила – печально, право же! Хотя, с другой стороны, благодаря этому она выучила наизусть все посмертные имена наших предков. И в отношениях между мужчинами и женщинами то же самое. В моей юности, в отличие от тебя, Кангэцу-кун, мы не могли ни играть с возлюбленной в одном оркестре, ни общаться с ней душами, встречаясь в туманных видениях.

– Мне жаль это слышать, – почтительно склонил голову Кангэцу-кун.

– Действительно жаль. Впрочем, все равно не могу сказать, что тогда женщины вели себя лучше, чем сейчас. Госпожа, вы вот твердите, что нынче студентки морально разлагаются и все такое, но, поверьте, в старину случалось и похуже!

– Неужели? – с серьезным видом поинтересовалась госпожа.

– Еще как! И это не пустые слова – у меня есть железные доказательства, хотите не хотите, а придется поверить. Кусями, ты, может, и сам помнишь: нам было где-то пять лет, а девочек продавали, как баклажаны – сажали в корзины и носили на коромыслах! А, брат?

– Ничего я не припоминаю.

– Не знаю, как у вас в краях, а в Сидзуоке это было точно.

– Да быть того не может… – тихо проронила госпожа.

– Неужели правда? – спросил Кангэцу-кун с видом человека, который ни капли не верит, но из вежливости делает вид.

– Самая что ни на есть правда! Мой отец как-то даже торговался за одну. Мне тогда лет шесть было. Мы с отцом прогуливались от улицы Абурамати до Торитё, как вдруг слышим крик: «Девочки! Кому девочек!» Мы как раз сворачивали за угол на Нитёмэ, прямо перед лавкой Исэгэн, что торговала тканями, и столкнулись с этим типом. А лавка Исэгэн, надо сказать, огромная, с пятью кладовыми – лучшая в Сидзуоке по части тканей. Приезжайте, сами увидите. До сих пор стоит как ни в чем не бывало. Солидное заведение. И приказчик там был, Дзимбэй, всегда с таким лицом, словно у него три дня назад матушка скончалась, сидел за кассой. Рядом с ним – паренек, лет двадцати пяти на вид, Хацу, и у этого Хацу лицо было такое нездоровое, будто он, последовав учению настоятеля Унсё, двадцать один день пил одну гречневую воду. Рядом с Хацу сидел старший приказчик, Тё, с видом таким скорбным, словно его вчера только из пожара вытащили. А рядом с Тё…

– Ты о лавке тканей рассказываешь или о торговце людьми? – прервал его хозяин.

– Ах да! Я же о торговце людьми! – спохватился Мэйтэй. – Хотя, конечно, и об Исэгэн можно рассказать столько занятных историй, но мы их опустим и сегодня ограничимся лишь торговцем.

– Да о нем тоже можно забыть!

– Как так? Ведь это же ценнейший материал для сравнения нравов женщин в начале эры Мэйдзи и в наши дни, в двадцатом веке! Разве можно так легко его проигнорировать? И вот, подходим мы с отцом к Исэгэн, а тот торговец увидел его и говорит: «Господин, не желаете ли прикупить девочек на распродаже? Уступлю по дешевке!» – и опускает коромысло, утирая пот. Смотрю – а в корзинах по девочке, спереди и сзади, года по два каждой. Отец и спрашивает: «Если по дешевке – можно подумать. И это все, что осталось?» А тот в ответ: «Эх, сегодня, к несчастью, всех распродал, остались только эти две. Берите любую!» – и взял он обеими руками девочек, будто те баклажаны какие, и сунул их чуть ли не в нос отцу. Отец постучал костяшками по их головам и изрек: «Хм, звук вполне приличный». Затем начался торг, и после долгого обсуждения цены отец поинтересовался: «Ладно, куплю, но товар-то качественный?» На что торговец ответил: «Э-э, ту, что спереди, я все время вижу, так что с ней все в порядке. А вот ту, что сзади, не вижу, так что, чего доброго, может оказаться и с трещиной. За эту уж не ручаюсь, но и цену соответственно снижу». Этот диалог я запомнил на всю жизнь, и уже тогда, ребенком, подумал: «Вот оно что, с женщинами и впрямь надо быть настороже!» Однако в тридцать восьмом году Мэйдзи никто уже не таскает девочек в корзинах с такой глупой целью, и я уж не слышал, чтобы кто-то опасался, что девочка, которую несешь сзади, может оказаться «с трещиной». Так что, по-моему, мы вправе заключить, что благодаря западной цивилизации нравы женщин значительно улучшились. Как ты думаешь, Кангэцу-кун?

Прежде чем ответить, Кангэцу-кун с важным видом слегка кашлянул и затем нарочито спокойным, низким голосом произнес следующее наблюдение:

– Нынешние женщины сами себя выставляют на продажу – по дороге в школу и обратно, на концертах, благотворительных базарах, приговаривая: «Купите меня, господин! Ах, нет?» Так что необходимости нанимать каких-то разносчиков-неудачников для настолько вульгарной комиссионной торговли, выкрикивающих: «Девочки! Кому девочек!» – более не существует. Когда в человеке развивается дух независимости, это происходит естественным образом. Старшее поколение, конечно, слишком беспокоится и твердит о моральном упадке, но, по правде говоря, так и должна развиваться цивилизация. Да и покупатели теперь не станут стучать по головам и спрашивать: «Товар качественный?» Так что в этом отношении можно быть спокойным. Да и в наше время некогда стучать по голове – так и останешься холостяком.

Кангэцу-кун, как и подобает молодому человеку двадцатого века, широко изложил современные взгляды и выпустил дым «Сикисимы» прямо в лицо Мэйтэю. Но Мэйтэя нельзя смутить одним клубом дыма.

– Совершенно верно! Нынешние ученицы и барышни пропитаны духом самоуважения и уверенности в себе до самых костей. И то, как они ни в чем не желают уступать мужчинам, вызывает величайшее почтение. Воспитанницы женской гимназии по соседству – нечто! Они надевают простые кимоно и висят на перекладине – просто восхитительно! Всякий раз, наблюдая из окна второго этажа за их упражнениями, я вспоминаю о женщинах Древней Греции.

– Опять Греция? – скептически бросил хозяин.

– Что поделать, если все, вызывающее чувство прекрасного, берет свое начало в Греции! Ученый-эстет и Греция неотделимы друг от друга, дорогой мой. Когда я вижу, как смуглая гимназистка самозабвенно выполняет упражнения, я всякий раз вспоминаю историю Агнодики.

– И снова какое-то трудное имя. – Кангэцу-кун по-прежнему ухмылялся.

– Агнодика – великая женщина! Я искренне ею восхищаюсь! Видите ли, по законам Афин того времени женщинам было запрещено заниматься акушерством. Весьма нелепо, не правда ли? И Агнодика, надо полагать, тоже понимала его нелепость.

– А это… как ее… кто она такая?

– Женщина, я же говорю! Женское имя! И вот эта самая женщина размышляет: «Как же несправедливо, что женщинам нельзя быть акушерками! Неудобно как! Хочу во что бы то ни стало стать акушеркой! Неужели нет способа?» – и просидела три дня и три ночи, сложа руки и погрузившись в думы. И на рассвете третьего дня она услышала крик ребенка из соседнего дома, и ее осенило: «Ага! Вот оно!» Она тут же остригла свои длинные волосы, надела мужскую одежду и отправилась на лекции к Герофилу. Благополучно прослушав курс и решив, что теперь все в порядке, она открыла свою акушерскую практику. И пошло у нее все в гору! Там ребенок родится, тут ребенок родится – и все под присмотром Агнодики. Такое состояние сколотила. Но, как гласит пословица, человек предполагает, а Бог располагает; семь раз упадешь – восемь раз поднимешься; беда не приходит одна – и в конце концов ее секрет раскрыли. Ее обвинили в нарушении высочайшего запрета, и ей грозило суровое наказание.

– Да вы прирожденный рассказчик! – воскликнула госпожа.

– Хорошая история, а? Но тут все женщины Афин подали коллективную петицию в ее защиту, и властям ничего не оставалось, как уступить. В итоге ее оправдали, и даже вышел указ, разрешающий женщинам свободно заниматься акушерством. На том все и закончилось.

– Как много вы всего знаете! Просто удивительно! – воскликнула госпожа.

– О, я знаю почти все. Не ведаю лишь о собственной глупости. Но и о ней догадываюсь.

– Ха-ха-ха! Какой вы занятный! – Госпожа рассмеялась, забыв о всякой сдержанности.

В этот момент у ворот прозвенел колокольчик – так же громко, как и всегда.

– О, новый гость! – Госпожа удалилась в столовую.

И кто же вошел в гостиную? Кто бы вы думали? Наш старый знакомый – Оти Тофу-кун.

Даже посчитав Тофу-куна, нельзя сказать, что здесь собрались далеко все оригиналы, заглядывающие в дом моего хозяина, но их было достаточно, чтобы скрасить мое одиночество. Жаловаться тут грех. Пожалуй, мне очень повезло – попади я в другой дом, мог бы прожить всю жизнь, так и не узнав, что на свете водятся такие экземпляры. Но, к счастью, я – кот, живущий у Кусями, и мне дозволено денно и нощно сидеть на его тигровой циновке. Благодаря этому я, не вставая с места, могу наблюдать за подвигами не только самого хозяина, но и богатырей, редко встречающихся даже на территории огромного Токио, таких как Мэйтэй, Кангэцу-кун и вот теперь Тофу-кун. Для меня это величайшая честь и удача. Благодаря им я забываю о тяготах жизни носителей меховой шубки в такую жару и интересно провожу время, за что я им очень признателен. Когда собирается такая компания, ничем простым это не заканчивается. Наверняка сейчас начнется что-нибудь занятное. И я, затаившись за раздвижной дверью, почтительно ожидаю зрелища.

– Мое почтение! Давненько я не заглядывал, – произнес Тофу-кун, склонившись в поклоне.

Его аккуратная прическа, как и в прошлый раз, неестественно блестела. Посмотрев на голову, можно было принять его за актера второсортной труппы, но узкие белые штаны хакама из грубой ткани заставляли думать, что он – ученик фехтовальщика Кэнкити Сакакибары. Таким образом, единственной более-менее нормальной частью тела Тофу-куна был промежуток от плеч до пояса.

– Ну и жарища, а ты разгуливаешь! Заходи, заходи, садись сюда! – Мэйтэй приветствовал его так, словно это был его собственный дом.

– Давненько не виделись, Мэйтэй-сенсей.

– Точно, с весны, с вечера литературных чтений. Кстати, как дела с этими вечерами? Все еще в моде? Ты проводил их после того раза? Тогда все было великолепно! Я хлопал что есть мочи – заметил?

– О да! Благодаря вам я смог доиграть до конца.

– А когда следующий? – вступил в разговор хозяин.

– Июль и август мы пропускаем, а в сентябре хотим устроить что-нибудь грандиозное. Может, у вас есть какие-нибудь интересные идеи?

– Гм, – безразлично промычал хозяин.

– Тофу, может, возьмете, одно мое произведение? – на этот раз к нему обратился Кангэцу-кун.

– Твое произведение… Должно быть интересно. Но что именно?

– Пьесу, – ответил Кангэцу-кун, стараясь придать своим словам как можно больше веса.

Как и следовало ожидать, все трое слегка ошеломленно уставились на него.

– Пьесу? Здорово! Комедия или трагедия? – Тофу-кун сделал шаг вперед.

Кангэцу-кун сохранял невозмутимость:

– Ни то, ни другое. В последнее время все только и говорят что о старом и новом театре, вот я и придумал нечто новое – «хайгеки».

– «Хайгеки»? Что это такое?

– Сокращение от «театр в духе хокку». Так и получилось – «хайгеки».

Услышав это, и хозяин, и Мэйтэй несколько опешили и притихли.

– И в чем заключается твоя идея? – снова поинтересовался Тофу-кун.

– Поскольку корни лежат в эстетике хокку, я решил, что длинные и мрачные пьесы не годятся, и ограничился одноактной.

– Вполне разумно.

– Начну с оформления сцены – оно должно быть предельно простым. Посередине сцены устанавливаем большую иву. Из ее ствола направо растет ветка, и на этой ветке сидит ворон.

– Главное, чтобы он сидел смирно, – озабоченно пробормотал себе под нос хозяин.

– Пустяки! Привяжем его лапку к ветке веревочкой. А под деревом ставим таз для умывания. И там красавица, стоя вполоборота, утирается полотенцем.

– Это уже какой-то декаданс[59]. И кто будет играть эту женщину? – поинтересовался Мэйтэй.

– Да это же проще простого! Наймем натурщицу из художественной школы.

– Тогда вмешается полиция, – забеспокоился хозяин.

– Но если мы не будем давать публичных представлений, какая разница? Если начать придираться к таким вещам, то и в школах нельзя будет писать с натуры!

– Однако там это делается в учебных целях, это несколько иное, чем просто смотреть.

– Если вы, учителя, будете так рассуждать, то Японии никогда не выйти на должный уровень! И живопись, и театр – это же искусство! – Кангэцу-кун разгорячился.

– Ладно, оставим споры. Что же дальше? – Тофу-кун, похоже, уже настроился участвовать и жаждал узнать развитие сюжета.

– И вот тут на ханамити[60] выходит поэт Такахама Кёси. В руках у него трость, на голове – белая шляпа, на нем – полупрозрачное хаори, заправленное в пояс, и сацумские штаны, на ногах – полуботинки. Хоть он и одет как армейский подрядчик, он поэт, который должен сохранять полнейшее спокойствие и всем видом показывать, что весь поглощен сочинением стихотворения. И вот, когда Кёси проходит ханамити и выходит на основную сцену, он вдруг отвлекается от дум и видит перед собой большую иву, в тени которой омывается светлокожая женщина. Он вздрагивает, смотрит наверх и видит длинную ветвь ивы, на которой сидит ворон, наблюдающий за женщиной. Господин Кёси примерно пятьдесят секунд взволнованно наблюдает эту сцену и наконец громко провозглашает: «Ворон, влюбленный в купальщицу!» – и тут раздается стук деревянных колотушек, и занавес опускается. Ну как? Как вам такая задумка? Нравится? А ведь играть Кёси куда интереснее, чем ту женщину!

Тофу-кун выглядел недовольно и со всей серьезностью ответил:

– Как-то… слишком уж внезапно обрывается. Хотелось бы, чтобы было чуть больше человеческих эмоций и событий.

До сих пор Мэйтэй сидел тихо, но он не из тех, кто может долго молчать.

– И это называется хайгеки? Звучит зловеще! По словам Уэда Бин-куна, стихи в стиле хокку и юмор – явления негативные, признаки гибели нации. Что же, Бин-кун метко подметил. Попробуйте поставить эту чепуху – Уэда-кун только посмеется над вами. Да и вообще, это что – пьеса или пародия? Слишком уж пассивно и непонятно! Не обижайся, Кангэцу-кун, но тебе лучше вернуться в лабораторию шлифовать свои шарики. Сколько таких хайгеки ни сочиняй – хоть сто, хоть двести, – все равно они будут признаком гибели нации, толку не будет.

Кангэцу-кун возмутился, пустившись в бесполезные объяснения:

– Неужели настолько пассивно? Мне казалось, как раз наоборот – весьма активно. Взять хотя бы Кёси. Разве не активный поступок – заставить ворона влюбиться в женщину, просто провозгласив: «Ворон, влюбленный в купальщицу!»?

– Вот это теория! Прошу, просветите нас! – язвительно сказал Мэйтэй.

– С точки зрения физика, влюбленный ворон – полнейший абсурд, не так ли?

– Совершенно верно.

– Но он провозглашает этот абсурд так легко, что он кажется весьма естественным!

– Да ну? – скептически вставил хозяин, но Кангэцу-кун не обратил на это внимания.

– А почему он кажется естественным? С точки зрения психологии все совершенно ясно. Дело в том, что любовь – это чувство самого поэта, и к ворону не имеет никакого отношения. Следовательно, слова «ворон влюблен» – вовсе не о вороне, а о нем самом! Несомненно, сам Кёси, увидев прекрасную купающуюся женщину, был моментально сражен ее красотой. И вот он, уже влюбленный, видит смотрящего на женщину ворона и решает: «Ага! И он сражен!» – то есть попросту проецирует свои чувства. Конечно, это проекция, но именно в этом и заключается литературность и активность! Разве не в высшей степени активно – без всяких объяснений распространить свои собственные ощущения на ворона и сохранять при этом невозмутимый вид? Как вы считаете, Мэйтэй-сан?

– Весьма оригинальная теория! Она бы наверняка понравилась самому Кёси. Объяснение, может, и активное, но если эту пьесу поставить, зрители точно станут пассивными. Не так ли, Тофу?

– Да, мне тоже кажется, что она чересчур пассивна, – с серьезным видом ответил Тофу-кун.

Хозяин, видимо, решил сменить тему и спросил:

– Ну а ты, Тофу, не написал в последнее время чего-нибудь выдающегося?

– О, ничего такого, чем я мог бы похвалиться, но вскоре я планирую издать сборник стихов, – ответил Тофу-кун. – К счастью, черновик при мне, и я был бы польщен, если бы вы его посмотрели.

Он достал из-за пазухи фиолетовый сверток, извлек оттуда тетрадь листов в пятьдесят-шестьдесят и положил ее перед хозяином. Тот важно произнес: «Позвольте взглянуть» – и открыл первую страницу.

Хозяин молчал какое-то время с таинственным выражением лица, пока Мэйтэй не заглянул через плечо:

– Что это? Новый стиль? О-хо! Посвящение! Тофу, это смело – посвящать стихи госпоже Томико! – принялся расхваливать он.

Хозяин, все еще ничего не понимая, спросил:

– Тофу, а эта Томико… она существует?

– О да! Это одна из дам, которых мы с Мэйтэй-сенсеем приглашали на литературный вечер. Она живет совсем рядом. Я зашел к ней по пути, чтобы показать сборник, но, к несчастью, она месяц назад уехала в Оисо, и дома никого не было. – Тофу-кун произнес это совершенно серьезно.

– Кусями, вот он, двадцатый век! Не делай такое лицо, лучше прочти-ка нам стихотворение. Но, Тофу, посвящение вышло немного неудачным. Ты вообще знаешь, что означает изящное слово «хрупок»?

– Полагаю, то же, что и слова «слабый» или «нежный».

– Ну, в принципе, можно и так понять, но изначальное значение скорее «шаткий» или «ненадежный». Так что я бы так не написал.

– А как бы вы написали, чтобы было поэтичнее?

– Я бы написал так: «Госпоже Томико, чей облик настолько невообразим, а нос несравненен меж смертных». Всего три слова разницы, но нос и облик – совершенно другое восприятие!

– Весьма проницательно. – Тофу-кун сделал вид, что понял то, что было выше его понимания, из вежливости соглашаясь.

Хозяин же молча перевернул страницу и наконец приступил к чтению:

– Это… Несколько выше моего понимания, – вздохнув, произнес хозяин и передал листок Мэйтэю.

– Это… Несколько перегружено, – заявил Мэйтэй и передал Кангэцу-куну.

– М-да, действительно, – промычал Кангэцу-кун и вернул листок Тофу-куну.

– То, что вы, сенсей, не понимаете, – вполне закономерно, ведь поэзия за последние десять лет развилась до неузнаваемости. Нынешние стихи невозможно понять, читая их в постели или на вокзале. Часто даже сам автор затрудняется ответить на вопросы. Они пишутся из чистого вдохновения, и поэт не несет за них никакой ответственности. Комментарии и толкования – удел ученых, нас же это нисколько не заботит. Недавно мой друг, некий Сосэки, написал короткое произведение под названием «И выдалась ночь». Оно настолько туманно и бессвязно, что никто не мог его понять. Я встретился с ним и попросил разъяснить основной замысел, но он ответил: «Сам не знаю» – и отказался обсуждать. Думаю, такими и бывают поэты.

– Может, он и поэт, но довольно странный тип, – заметил хозяин.

– Дурак, – коротко заключил Мэйтэй, уже забыв о Сосэки.

Тофу-кун же чувствовал, что объяснений не хватило:

– Конечно, Сосэки слишком экстравагантен даже для нашего круга, но я бы хотел, чтобы вы воспринимали мои стихи похожим образом. Особенно прошу обратить внимание на противопоставление «горького мира» и «сладкого поцелуя» – в этом был мой основной замысел.

– Да, следы ваших трудов видны невооруженным глазом, – сказал хозяин.

– Противопоставление «сладкого» и «горького» – это же приправы и специи, очень пикантно! В этом выражено поистине уникальное мастерство Тофу, вызывающее величайшее почтение! – Мэйтэй не унимался, с наслаждением дразня простодушного поэта.

Хозяин, неизвестно что подумав, вдруг встал и направился в кабинет, вскоре вернувшись с листом бумаги в руке.

– Я выслушал произведение Тофу, – заявил он с некоторой серьезностью. – Теперь позвольте и мне зачитать короткий текст и услышать вашу критику.

– Если это эпитафия Тэннэн Кодзи, то я слышал ее уже раз двадцать, – заметил Мэйтэй.

– Помолчи уж. Тофу-кун, это, конечно, не шедевр, но так, для развлечения послушай.

– Непременно.

– Кангэцу-кун, заодно и ты послушай.

– Я и не заодно с удовольствием послушаю. Он недлинный?

– Всего каких-то шестьдесят с лишним иероглифов, – ответил хозяин и начал читать свое творение:

– Начало весьма неожиданно и сильно! – почтительно воскликнул Кангэцу-кун.

– Вот это да! Это уже превосходит посвящение Тэннэн Кодзи! – на этот раз откинулся на спинку стула Мэйтэй.

«Адмирал Того обладает Японским духом. Рыботорговец Гин тоже обладает Японским духом. Мошенники, аферисты и убийцы – все обладают Японским духом».

– Учитель, добавьте и меня, Кангэцу-куна, в этот список!

– Эта строчка – просто гениальна! У тебя, оказывается, литературный талант! Что дальше?

– Учитель, это весьма занятно, но не много ли повторений? – вежливо заметил Тофу-кун.

– Поддерживаю! – естественно, это был Мэйтэй.

Хозяин закончил чтение с видом человека, изрекшего нечто глубокомысленное и окончательное. Однако его шедевр оказался слишком короток, и главная мысль была неясна, так что все трое ждали продолжения. Но сколько они ни ждали, он не издал больше ни звука. Наконец Кангэцу-кун спросил:

– И это все?

– Угу, – легко ответил хозяин.

Это «угу» прозвучало чересчур беззаботно.

Странное дело, но на сей раз Мэйтэй не разразился пространными комментариями по поводу этого шедевра. Вскоре он повернулся и спросил:

– А не собрать ли тебе эти короткие вещи в сборник и не посвятить ли кому-нибудь?

– Может, тебе посвятить? – безразлично поинтересовался хозяин.

– Увольте! – ответил Мэйтэй и принялся щелкать ножницами, которыми недавно хвастался перед хозяйкой, подстригая ногти.

Кангэцу-кун, в свою очередь, обратился к Тофу-куну:

– Ты что, знаешь дочь Канэда?

– С тех пор как я пригласил ее на литературные чтения, мы подружились и постоянно общаемся. Когда я нахожусь рядом с ней, меня охватывает странное чувство, стихи и песни льются сами собой, легко и радостно. Думаю, именно из дружбы с противоположным полом я черпаю вдохновение для любовных стихов в сборнике, а их тут много. Поэтому я чувствую, что должен выразить ей глубочайшую признательность, и именно по этой причине я посвящаю ей сборник. Говорят, с древних времен ни один поэт не создал ничего значительного без близкой женщины-друга.

– Неужели? – Кангэцу-кун ответил с усмешкой, пряча улыбку.

Похоже, даже у таких болтунов могли закончиться силы, и жар беседы пошел на убыль. Да и я не обязан слушать их бесцельную болтовню целый день, а потому извинился и отправился в сад на поиски богомола. Сквозь зеленую листву пятнами пробивалось клонящееся к западу солнце. На стволах деревьев певчие цикады выводили свои последние трели. Похоже, к вечеру собирался дождь.

В последнее время я начал заниматься спортом. Наверняка найдутся негодяи, которые презрительно фыркнут и скажут что-то вроде: «Да где это видано, чтобы кот занимался спортом?!» Однако хочу возразить: «А давно ли вы сами познали прелесть занятий спортом и перестали считать, что ваше главное предназначение – это есть и спать?» Помнится, это вы провозглашали: «Благородство великих – в спокойствии», сидели, сложа руки, не отрывая задниц от дзабутона, и жили за счет громкого имени своих хозяев, считая это почетом. Постоянный поток нелепых советов вроде «Занимайтесь спортом, пейте молоко, принимайте холодные ванны, ныряйте в море, летом поднимайтесь в горы и питайтесь туманом» – чума, пришедшая на нашу землю богов с Запада. Правда, я родился только в прошлом году, так что не помню, как люди начали подхватывать эту странную болезнь, да и в ту пору я еще не был так вовлечен в мирские дела. Можно, конечно, сказать, что один кошачий год равен десяти человеческим. Продолжительность нашей жизни в два или даже в три раза короче человеческой, но и этого короткого периода достаточно для полноценного развития, и потому приравнивать кошачьи годы к человеческим – грубейшая ошибка. Посмотрите на меня, мне чуть больше года, а я уже обладаю такими познаниями.

Что до третьей дочери моего хозяина, то, говорят, ей три года от роду. Но, увы, ее умственное развитие весьма плачевно. Она может только реветь, мочиться по ночам да мамкину грудь сосать. Совсем ничто по сравнению со мной: я только и делаю, что размышляю и страдаю от бренности этого мира. Так что не стоит удивляться, что в моем кошачьем мозгу уместилась вся история физических упражнений, морских купаний и климатотерапии. Единственный, кто станет изумляться моим способностям, – двуногий болван, называющийся человеком. Люди издавна были недогадливыми болванами и только недавно начали подозревать о пользе гимнастики, талдычить о выгодах морских купаний и почитать сие великим открытием. А мы, коты, знали об этом еще до рождения. Взять хотя бы вопрос, почему морская вода лечит. Это и дураку ясно, если он живет у моря. Не знаю, сколько там рыбы, но знаю наверняка, что ни одна из них не болела или обращалась к врачу. У всех них отличное здоровье. Если рыба заболеет – ее тело ослабеет, а если она умрет – непременно всплывет кверху брюхом. Вот почему про умершую рыбу говорят, что она всплыла, птицу называют павшей, а человека – почившим. Спросите-ка любого, кто путешествовал в дальние края и пересекал Индийский океан: «Видели ли вы, как умирают рыбы?» – и он ответит, что не видел. Потому что другого ответа быть не может.

Сколько ни борозди океан, никто и никогда не видел рыбу, что, испустив бы дух… Впрочем, дух здесь не подходит, раз речь о рыбе, надо сказать «испустила последнюю струю» – не видел рыбу, что, испустив последнюю струю, плавала бы кверху брюхом. И, как ни бороздили моряки это необъятное, бескрайнее море, днем и ночью сжигая уголь, с древнейших времен и до сих пор, они так и не выловили ни одной дохлой рыбы, а значит, рыбы – существа весьма крепкие. Возникает вопрос: почему? Что же, это стало известно только после того, как они познакомились с людьми, – а ведь все до безобразия просто. Понятно с первого взгляда. Все оттого, что они пьют морскую воду и целыми днями купаются в море! Польза морских купаний для рыб очевидна. А раз уж она очевидна для рыб, то и для человека тоже. В 1750 году доктор Ричард Рассел объявил, что купание в водах Брайтона снимает болезни как рукой. Что же, запоздалое открытие. Даже кошки поедут в Камакуру, когда придет время. Однако сейчас это невозможно. Всему свое время, особенно для кошек.

Подобно тому, как японцы, жившие до Реставрации Мэйдзи, уходили из жизни, так и не узнав о пользе морских купаний, нынешнее поколение котов не может плавать в море в чем мать родила. Как говорится: «Поспешишь – людей насмешишь». Нельзя безрассудно бросаться в воду, пока несчастные коты, утопленные в Цукидзи, не вернутся домой. Пока по закону эволюции у нас, котов, не выработается способность сопротивляться яростным волнам и бушующему прибою – иными словами, покуда в обиход не войдет выражение «кошка всплыла» вместо «кошка сдохла» – до тех пор мы не сможем купаться в море.

Так что купания я решил пока что отложить, а вот за гимнастику – так уж и быть – принялся немедля. Не заниматься спортом в двадцатом веке – верный признак бедности, да и со стороны смотрится дурно. О таких говорят: он не то чтобы не хочет, он не может – все время пытается заработать на кусок хлеба! Если встарь над спортсменами смеялись, мол, «слуги», то нынче наоборот. Мнения меняются в зависимости от времени и обстоятельств – точь-в-точь как размер моих зрачков. Разве что зрачки лишь сужаются да расширяются, а вот человеческие мнения, бывает, совсем выворачиваются наизнанку. Но и это не беда. У всякой палки два конца, и в этом, пожалуй, вся людская гибкость: с какого конца посмотришь, так все и поменяется, и черное станет белым. А знаете, в чем прелесть? Возьмите слово «мнение», переставьте буковки – и получите «имение». Нагнитесь, взгляните на знаменитую косу Аманохасидатэ между ног[61] – она предстанет в совсем ином виде. И Шекспир, оставайся он все время одним и тем же, может наскучить. И если бы не люди, взглянувшие на «Гамлета» между ног и решившие: «Э, да это никуда не годится!» – литературного прогресса бы не существовало. Так что нечего удивляться, если вчерашние критики спорта вдруг возжаждали заняться им, и даже женщины начали носить ракетки на улице. Главное, чтобы над котом, который вздумает делать зарядку, не смеялись. Вот, собственно, и все.

Что ж, полагаю, некоторые полюбопытствуют, какой же вид спорта изволил избрать ваш покорный слуга, а потому я счел нужным дать надлежащие разъяснения. Как вам известно, я, к несчастью, не имею рук, а потому не способен орудовать ни мячом, ни битой. Не имею и средств к их приобретению. По этим причинам выбранный мной вид спорта – «бесплатный и безынвентарный». Вы, может, думаете, что это какая-нибудь неторопливая прогулка или бег с тунцом в зубах? Но попросту переставлять четыре конечности, покоряясь законам механики и земного тяготения, – занятие слишком примитивное и лишенное всякого интереса. Кто-то называет это спортом, но то, что изредка делает мой хозяин, по моему мнению, лишь оскверняет священное понятие движения. Разумеется, и причиной простых движений может быть стимул. Прыгнуть за сушеным тунцом или бродить в поисках лосося – занятия почтенные, но они всецело зависят от наличия вожделенного объекта; стоит ему исчезнуть – и они тотчас становятся безотрадными и пресными. Я же хочу выполнять упражнения, требующие известной сноровки. Я много думал над этим. Взобраться с карниза кухни на крышу, удержаться всеми четырьмя лапами на фигурной черепице на самом краю, пройтись по бамбуковой жерди для сушки белья решительно мне не удалось – бамбук слишком скользкий, и когти не цепляются. Или еще вариант: напасть на ребенка со спины. Упражнение, бесспорно, увлекательное, но при частом повторении чреватое крупными неприятностями, а потому делаю его не чаще трех раз в месяц.

Совсем другое дело – новые виды спорта, среди которых встречаются весьма занимательные. Охота на богомола, например. Конечно, не так грандиозно, как охота на мышей, но и куда безопаснее. Отличное развлечение, лучшее, что можно придумать в конце лета.

Все просто: выходишь в сад и начинаешь искать богомола. Если время года подходящее, найти одного-двух трудностей не вызывает. Как только обнаружишь – подкрадываешься к нему и хвать его за тельце. Тут господин богомол принимает боевую стойку и вздымает треугольную голову. Такое мелкое, но такое отважное создание: готов сопротивляться, не понимая силу противника. В этом-то весь интерес.

Потом я толкаю правой передней лапой его вздернутую голову – она мягкая и тотчас гнется вбок. Выражение лица у господина богомола в этот миг весьма любопытное: словно он думает: «Что происходит?»

Воспользовавшись моментом, я подкрадываюсь сзади и легко задеваю когтями его крылья. Обычно он их бережно складывает, но, если царапнуть посильнее, они вдруг распахиваются, и изнутри показывается тончайшее, словно бумага Ёсино[62], нежного оттенка белье. Видите ли, даже летом этот господин надевает два слоя одежды и выглядит, надо признать, весьма оригинально.

В этот момент его длинная шея неизменно возвращается в нормальное положение. Иногда он отваживается броситься на меня, но по большей части лишь вытягивает шею и замирает, словно выжидая, когда я нападу. Но какой это спорт, если противник готов ждать вечно? Когда ожидание затягивается, я наношу еще один легкий удар. После двух таких ударов любой цивилизованный богомол ретируется. Но если он, несмотря ни на что, продолжает атаковать – это крайне невоспитанный, дикий экземпляр. Если противник ведет себя так варварски, я жду, когда он бросится на меня, и устраиваю ему серьезную трепку. Обычно он отлетает на пару-тройку футов. Однако если враг покорно отступает, мне становится его жаль, и я просто бегаю кругами по двору. Господин богомол за это время успевает отползти всего на каких-то пять-шесть дюймов. Познав мою силу, он не осмеливается оказать сопротивление и мечется в панике, не зная, куда бежать. Но я преследую его по всем направлениям, и в конце концов, доведенный до отчаяния, он, бывает, пускает в ход свои крылья, пытаясь совершить отчаянный маневр. Вообще-то, узкие и длинные крылья богомола гармонируют с его шеей, но, как мне известно, служат сугубо для украшения – как знания английского, французского или немецкого языка у людей – и никакой практической пользы не несут. Поэтому попытка совершить отчаянный маневр с помощью бесполезного придатка не может увенчаться успехом. Название-то – «маневр», но на деле он всего-навсего волочится по земле.

Когда дело доходит до этого, мне становится его жаль, но ради физических упражнений приходится себя преодолевать. «Прости, друг», – думаю я и останавливаюсь прямо перед ним. Господин богомол, в силу инерции, не может затормозить сразу и вынужден продолжать движение вперед – тут-то я и бью его по носу. Он неизменно падает, распластав крылья. Я прижимаю его сверху и даю ему немного отдохнуть. Затем отпускаю. Отпустив – снова прижимаю. Атакую, используя стратегию Чжугэ Ляна «семь раз схватить и семь раз отпустить». Повторяю этот порядок действий минут тридцать и, выбрав момент, когда он уже не может пошевелиться, хватаю его зубами и встряхиваю. Затем снова выплевываю. Он падает на землю без движения; я толкаю его лапой и, когда он подскакивает, снова прижимаю. Когда и это надоедает, я наконец с хрустом начинаю его жевать. К слову, сообщу тем, кто никогда не ел богомолов, – это не слишком-то вкусная штука. Да и питательной ценности в нем на удивление мало.

Другой мой вид спорта, которым я занимаюсь помимо охоты на богомолов, – это ловля цикад. Цикады бывают разные. Как среди людей встречаются подлизы, болтуны и певуны, так и среди цикад существует несколько видов.

Цикада-подлиза настырная, с ней трудно справиться. Цикада-болтунья – невыносимая нахалка. По-настоящему интересно ловить лишь цикаду-певунью. Она появляется лишь к концу лета. Когда осенний ветерок начинает продувать летнее кимоно, лаская кожу и вызывая простуду, она принимается усердно петь, подняв хвостик. Большая мастерица, мне кажется, у нее нет другого призвания, только петь и попадаться котам. В начале осени я охочусь именно на нее. Вот такое упражнение: спортивная ловля цикад. Замечу, господа, – существо, именуемое цикадой, не валяется на земле. А если все же валяется, то ее непременно облепляют муравьи. Но я ловлю не этих. Я ловлю тех, что сидят на высоких ветках и трещат «осии-цукку-цукку». Кстати, хотел бы спросить у многоумных людей: они кричат «осии-цукку-цукку» или же «цукку-цукку-осии»? Полагаю, разные толкования окажут значительное влияние на изучение цикад… Превосходство людей над котами проявляется как раз в таких вещах, и именно этим они и кичатся. Если не можете ответить на мой вопрос, хорошенько подумайте. Впрочем, для спортивной ловли цикад это не имеет ровно никакого значения. Нужно лишь, ориентируясь на звук, взобраться на дерево и изо всех сил схватить противника, пока тот увлеченно поет. Это кажется предельно простым занятием, но на деле – упражнение, требующее немалых усилий. Поскольку я наделен четырьмя лапами, то, смею думать, не уступаю прочим животным в перемещении по земле. И уж точно не уступаю человеку, основываясь хотя бы на простом математическом факте, что два меньше четырех, так что я полагаю себя не слабее человека. Однако, когда дело доходит до лазания по деревьям, существуют искусники и получше меня.

Помимо профессионалов-обезьян, среди людей – их потомков – тоже встречаются умельцы, с которыми я не смогу тягаться. Но я не считаю это позором, в конце концов, карабкаться вопреки силе тяготения противоестественно. Однако для ловли цикад это неумение создает немалые неудобства. К счастью, у меня есть превосходное орудие – когти, так что с их помощью я забираюсь наверх, хоть и не так легко, как может показаться со стороны. Более того, цикады умеют летать, в отличие от господина богомола. Стоит им взмыть в воздух – и все труды станут тщетными, из них не выйдет никакого проку. Более того, цикада может обгадить. И все время норовит попасть прямо в глаза. Улетать – пусть улетает, но пусть держит при себе продукты своей жизнедеятельности. Интересно, какой психологический механизм заставляет гадить в самый ответственный момент? Может, досада? Или уловка такая, чтобы застать врага врасплох и выиграть время для бегства? Если так, то это явление следует отнести к той же категории, что и чернила каракатицы, шипы иглобрюха и латинские цитаты, которые порой использует мой хозяин. Этим вопросом нельзя пренебрегать в цикадоведении. При должном исследовании одной этой темы было бы вполне достаточно для докторской диссертации. Но это все лирика, так что, пожалуй, остановлюсь и вернусь к основной теме. Чаще всего цикады скапливаются, – если это звучит странно, можно сказать «собираются», однако это будет слишком банально, так что пусть будет «скапливаются», – чаще всего цикады скапливаются на китайском зонтичном дереве. Говорят, в Китае его называют «утун». Листья у этого дерева чрезвычайно густые, к тому же каждый размером с веер, и за ними почти не видно ветвей. Что сильно мешает спортивной ловле цикад. Я даже начал подозревать, что известная народная песенка, в которой поется: «Слышен голос, а лица не видно» – про меня. А что делать – приходится идти на звук. На высоте около двух метров ствол дерева, как и положено, раздваивается: здесь я делаю передышку и, смотря на листья снизу, пытаюсь угадать, где притаилась цикада. Правда, пока я сюда карабкаюсь, некоторые уже взлетают, громко треща. Стоит одной взлететь – все пропало. В своей склонности подражать цикады очень похожи на людей. Вслед за первой взмывают и остальные. И, когда я добираюсь до развилки, на всем дереве царит безмолвие, не слышно ни единого стрекота. Однажды, забравшись туда и не обнаружив никаких следов цикад, я решил, что спускаться вниз и забираться снова слишком хлопотно, и поэтому остался, поджидая нового удобного случая. Но незаметно для самого себя я погрузился в объятия Морфея. А потом внезапно проснулся, грузно шлепнувшись на садовые плиты. Но чаще всего всякий раз, взобравшись на дерево, я хоть одну цикаду изловлю. Неудобство лишь в том, что приходится хватать ее прямо на дереве и не выпускать из зубов всю дорогу обратно. Так что, когда я спускаюсь вниз и выплевываю ее, она чаще всего уже мертва. Сколько ни тормоши ее, ни поддразнивай – никакой реакции. Вся прелесть ловли цикад состоит в том, чтобы, затаившись, подобраться к бедолаге поближе и, когда та изо всех сил шевелит задом, – хвать! – прижать ее передней лапой. В этот момент госпожа цикада поднимает визг и начинает отчаянно хлопать своими тонкими прозрачными крыльями. Скорость и красота этого зрелища не поддаются описанию – поистине великолепное представление. Всякий раз, прижимая цикаду, я непременно требую, чтобы она устроила мне это художественное действо. Когда оно мне надоедает, я, попросив прощения, хватаю ее зубами. Некоторые продолжают свое представление, даже оказавшись у меня во рту.

Еще одно упражнение – скольжение по сосне. Оно не такое интересное, так что я опишу его коротко. Судя по названию, можно подумать, что я действительно просто скольжу по сосне, но нет – это особый стиль лазания по деревьям. Разница между ними лишь в том, что при ловле цикад взбираются, чтобы поймать цикаду, а при скольжении по сосне взбираются, чтобы взбираться. С давних времен и по сей день вечнозеленая сосна отличается чрезмерной гладкостью. Следовательно, нет ничего более скользкого, чем ствол сосны. Не за что ухватиться ни передними лапами, ни задними. Иными словами, не за что зацепиться когтями. И вот на этот ствол, за который невозможно зацепиться, нужно взобраться стремительным броском. Взобравшись, нужно стремительно спуститься. Есть два способа. Первый – перевернуться вниз головой. Второй – спуститься хвостом вниз, сохраняя ту же позу, что и при подъеме. Знаете, люди, какой способ сложнее? При вашем поверхностном умозрении вы, разумеется, решите, что раз нужно спускаться, то легче спускаться головой вниз. Но вы будете не правы.

Вы, люди, думаете, что раз уж сам Ёсицунэ[63] спускался с перевала Хиёдори головой вниз, то уж котам сам бог велел. Но это не так. Сами подумайте, в какую сторону растут наши когти? Все они загнуты назад. Стало быть, мы можем цепляться когтями за что угодно и подтягивать это что-то к себе, однако не можем отталкивать его. Предположим, я стремительно взобрался на сосну. Но, будучи существом по природе наземным, я, по естественной склонности, не могу оставаться на макушке сосны сколь-нибудь долго, отпусти я лапы – и неминуемо рухну вниз. Но лететь в свободном падении это жестоко, надо каким-либо образом смягчить посадку. Это и есть спуск. Падение и спуск кажутся весьма различными, но на деле разница не настолько велика. Замедли падение – и вот уже спуск; ускорь спуск – и вот уже падение. «Спуститься» и «свалиться» – почти одинаковые понятия, отличаются лишь несколькими буквами: «с-пуст-иться» и «с-вал-иться». Мне не по нраву свалиться с сосны, и потому я должен замедлить падение и спуститься. То есть необходимо как-то противодействовать скорости падения. Как я уже говорил, мои когти загнуты назад, и если я буду спускаться головой вверх, вонзая когти в сосну, то они помогут сопротивляться стремительности падения. Благодаря этому падение превращается в спуск. Наглядное и очевидное доказательство. Но попробуйте перевернуться вниз головой и совершить спуск с сосны подобно Ёсицунэ! Когти тут бесполезны. Ты будешь скользить вниз, неспособный ни за что зацепиться и удержать собственный вес. И вот спускающийся превращается в падающего. Как видите, «спуск как с перевала Хиёдори» – штука трудная. Из котов, вероятно, лишь я один владею этим искусством. Поэтому я и называю этот вид упражнения скольжением по сосне.

Наконец, быстро расскажу о «проходе по забору». Сад моего хозяина огорожен бамбуковым забором. Сторона, параллельная веранде, имеет длину около двадцати метров, тогда как левая и правая – не более восьми метров каждая. Под «проходом по забору» я подразумеваю полный круг по его периметру без падений. Хотя иной раз случаются осечки, удачное выполнение доставляет немалое удовольствие. Тем более что кое-где вкопаны бревна с обожженным комлем, на которых можно спокойно передохнуть. Сегодня я активничал и с утра до полудня совершил три круга. С каждым разом получалось все лучше, а чем лучше получалось, тем больше удовольствия я испытывал. В итоге я принялся за четвертый круг, но на середине пути с соседней крыши прилетели три ворона и, выстроившись в ряд, уселись в метре от меня. Какое нахальство! Мешать чужой тренировке, да еще будучи безродными оборванцами – разве положено чужакам сидеть на чужой ограде? «Эй, отойдите!» – крикнул я им. Первый ворон ухмыльнулся, глядя на меня. Второй уставился на хозяйский сад. Третий принялся чистить клюв о бамбук. Должно быть, они только что чем-то перекусили.

Я, оставаясь на заборе, предоставил им трехминутную отсрочку. Говорят, воронов называют Кандзаэмонами – и точно, настоящие Кандзаэмоны! Сколько я ни ждал, они не двигались, не улетали. Так что я медленно начал продвигаться вперед. Тут первый Кандзаэмон слегка расправил крылья. Я уж подумал, что он наконец-то испугался моего величия и собирается убраться, но нет – он лишь повернулся ко мне другой стороной. Мерзавец! Будь мы на земле, я бы так не оставил это дело, но увы – на этом и без того трудном пути у меня нет возможности возиться с какими-то Кандзаэмонами. С другой стороны, останавливаться и ждать, пока все трое соблаговолят удалиться, тоже не хочется. Да и мои лапы не выдержат ожидания. Они, существа крылатые, способны сидеть на заборах очень долго. А я ведь иду четвертый круг и порядком устал. Кроме того, мое занятие – нечто среднее между цирковым трюком и спортом, не уступающее хождению по канату. Даже без каких-либо помех я не могу ручаться, что не сорвусь, а уж когда три эти черные мантии преграждают мне путь – все становится еще сложнее. В крайнем случае ничего не поделаешь – придется самому прекратить тренировку и спуститься с забора. Что ж, не хочу все усложнять, решено – так тому и быть. Врагов много, к тому же они, судя по всему, нездешние, лица непривычные. Клювы у них отвратительно заостренные, будто они потомки тэнгу[64]. Очевидно, добром это не кончится.

Отступление было бы безопаснее, а уж если слишком увлечься и, чего доброго, сорваться, то и вовсе опозоришься. Пока я так размышлял, ворон, повернувшийся налево, каркнул: «Болван!» Следующий за ним подхватил: «Болван!» А последний, с превеликой учтивостью, и вовсе прокаркал дважды: «Болван-болван!» Я, конечно, могу стерпеть многое, но пройти мимо такого – выше моих сил. В конце концов, если я в собственных владениях позволяю воронью оскорблять себя, это бросает тень на мое доброе имя. Ладно, положим, имени у меня еще нет, но хоть на мою репутацию! Отступать решительно невозможно. Говорят, вороны – свора, так что, возможно, три штуки не так уж и страшны. Собравшись с духом, я пополз вперед. Вороны же делали вид, что не замечают меня, о чем-то переговариваясь между собой. Это окончательно вывело меня из себя. Будь забор хоть на пять-шесть дюймов шире, я бы им показал! Но, увы, как бы я ни злился, я мог лишь еле-еле ползти. Когда до первого ворона оставалось пара дюймов, и я уже думал, что еще чуть-чуть – и… вдруг все три Кандзаэмона, словно сговорившись, разом взмахнули крыльями и взмыли вверх. Ветер от их крыльев ударил мне прямо в морду, я опешил, пошатнулся – и бух вниз. «Ах вы ж!..» – подумал я, глядя на забор. Все трое сидели на прежнем месте, уставившись на меня сверху вниз и вытянув клювы. Наглецы! Я попытался пронзить их взглядом, но без толку. Я выгнул спину и слегка зарычал – стало только хуже. Как обыватели не способны постичь возвышенную символистскую поэзию, так вороны не понимали, как сильно я разгневан. Если задуматься, это вполне естественно. До сей поры я обращался с ними как с котами – вот в чем моя ошибка. Будь они котами, они бы, несомненно, отозвались, но, увы, мои противники – вороны. Когда имеешь дело с вороньем, ничего не поделаешь. Как ничего не сможет поделать предприниматель, жаждущий одолеть моего хозяина, Кусями; как ничего не может поделать Сайге, которому подарили серебряную статуэтку, изображающую меня, как ничего не может поделать статуя Сайго Такамори с вороньим пометом. Я, привыкший зорко следить за обстоятельствами, понял, что дело дрянь, и с изящной легкостью удалился на веранду.

Настало время ужина. Спорт – дело хорошее, но всему есть мера, иначе толку не будет; все тело какое-то вялое. Мало того – только начало осени, и моя нагретая солнцем шерстка теперь нестерпимо пышет жаром. Пот, сочащийся из пор, не стекает, а застывает у корней волос липкой пленкой. Спина нестерпимо чешется. Зуд от пота и зуд от блох, что ползают по телу, – вещи вполне различимые. Если чешется место, доступное пасти, можно укусить; если в пределах досягаемости лап – почесать; но когда дело касается хребта, пролегающего посреди спины, – тут уж моих сил не хватает. В такие моменты остается тереться либо о первого встречного человека, либо о кору сосны – и пока не изберешь один из двух путей, не видать покоя, да и сон не идет.

Люди – существа глупые, потому, стоит лишь подойти к ним, мурлыча… Впрочем, «мурлыканье» это тон, которым люди общаются с котами; а мы, коты, не «мурлыкаем», а скорее «ласково мяукаем» – ну да ладно, – так вот, люди глупы, и потому, стоит подойти к ним, мурлыча, они ошибочно принимают это за знак любви и не только позволяют тебе делать с ними что вздумается, но и порой даже гладят по голове. Однако в последнее время в моей шерсти расплодились так называемые блохи, и, стоит мне приблизиться, как меня непременно хватают за загривок и отшвыривают прочь. Похоже, из-за каких-то ничтожных букашек, которых и разглядеть-то трудно, ко мне совершенно охладели. «От любви до ненависти один шаг» – вот как обстоят дела. Подумать только – из-за пары сотен блох они становятся такими хладнокровными! Говорят, главный закон, что правит миром людей, гласит: «Люби ближнего, покуда тебе это выгодно». Поскольку обращение людей со мной вдруг так резко изменилось, то, как бы ни чесалось, я больше не могу прибегать к их помощи. Остается только второй способ – потереться о сосновую кору. Что ж, может, так и сделать? И я уже вскочил, но тут сообразил: нет, это тоже глупый способ, который себя не оправдывает.

А причина проста: на сосне есть смола. Смола – вещь необычайно цепкая, стоит ей прилипнуть к шерсти – и хоть гром греми, хоть Балтийский флот погибай – пиши пропало. Более того, с пяти волосков она сразу расползается на десять. Только заметишь, что пострадало десять, глядишь – в ее плену уже тридцать. Я кот простой, любящий умеренность. И эта прилипчивая, коварная дрянь мне противна. Пусть благодаря ей я стану самым красивым в Поднебесной[65] – нет уж, увольте! Вот же ж подлюга! Ничем не лучше противной слизи, что течет из глаз Куро при северном ветре, не дай бог, она изгадит мою светло-серую шубку! Хоть бы немного подумала обо мне – да куда там! Стоит лишь приблизиться к сосне и прислониться – она тут как тут. С такой бестолковой дрянью можно не только лицо потерять, но и шерсти лишиться.

Так что, сколько бы ни чесалось, приходится терпеть. Однако раз оба варианта мне не подходят, мое положение становится безнадежным. Если не придумать чего-нибудь, в конце концов это зудящее чувство доведет до болезни. «Нет ли какого разумного выхода?» – призадумался я, опустившись на задние лапы. И вдруг меня осенило. Порой мой хозяин, взяв полотенце с мылом, беспечно куда-то направляется; когда же он возвращается минут через тридцать-сорок, его мутное лицо кажется посвежевшим и как будто проясняется. Если на такого грязнулю, как хозяин, это оказывает настолько заметное действие, то на меня тем более должно подействовать. Я, конечно, и так недурен собою, и красивее становиться нужды нет, но если я, чего доброго, заболею и умру, не прожив и полутора лет, – будет стыдно перед лицом всего народа. Насколько я слышал, это изобретение, именуемое «баней», придумано человеком, чтобы скоротать время. И раз уж это творение рук человеческих, вряд ли от него можно ждать чего-то хорошего, но в моем положении, пожалуй, стоит попробовать. Если окажется бесполезным – всегда можно бросить. Но вот вопрос: достаточно ли люди добры, чтобы впустить в баню, устроенную для них самих, существо иной природы – кота? Хозяин, конечно, ходит туда с невозмутимым видом, но если я нанесу неожиданный визит – получится неловко. Лучше всего сначала разведать обстановку. Если все сложится удачно, можно будет забежать туда с полотенцем в зубах.

Свернув в переулок, я увидел высокое сооружение, стремящееся ввысь, точно бамбук. Из самой верхней части его струился легкий дым. Это и была баня. Я тихонько проскользнул через черный ход. Кто-то, быть может, сочтет этот путь подлым и малодушным, но пусть говорят сколько хотят, потому что сами, съедаемые завистью, не могут войти в парадный вход. С незапамятных времен умные люди всегда нападали с тыла. Говорят, так сказано на пятой странице первой главы второго тома «Кодекса джентльменов». А на следующей странице сказано, что черный ход – это врата, пройдя через которые становишься благородным. Я кот двадцатого века и уж это-то знаю. Так что не смейтесь надо мною. Итак, пробравшись внутрь, я увидел слева груду колотых сосновых поленьев, сложенных горой, а рядом – целый холм угля. Почему поленья – горой, а уголь – холмом, спросите вы? Никакого скрытого смысла тут нет, я просто употребил разные слова для разнообразия. Люди едят рис, птиц, рыбу, зверей, испробовали всякую скверну и в конце концов пали настолько, что стали есть уголь – жалкое зрелище! Пройдя дальше, я увидел широко распахнутую дверь сажени в полторы; заглянув внутрь, я обнаружил, что там пустынно и тихо, однако с противоположной стороны доносились какие-то людские голоса.

Решив, что баня там, откуда доносятся голоса, я прокрался меж горой и холмом, свернул налево и, пройдя вперед, увидел справа стеклянное окно, а за ним – небольшие бочонки, сложенные пирамидой. «Бедные бочонки, – подумал я, – наверняка круглым созданиям не по душе быть сложенными треугольником». К югу от бочонков зиял промежуток в четыре-пять футов, словно сделанный специально для меня. Высота приблизительно метр от земли – идеально для прыжка. «Отлично!» – подумал я и в мгновение ока запрыгнул наверх. И вот она, баня, – прямо перед носом, под самыми глазами, в двух шагах. Нет в мире большей радости, чем вкусить невкушенное и узреть невиданное. Если вы, подобно моему хозяину, проводите в банном царстве минут по тридцать-сорок трижды в неделю – что ж, вам видней. Но если вы, как я, еще не видали бани – побыстрее отправляйтесь взглянуть. Забудьте про умирающую мать – вы просто обязаны увидеть это зрелище. Как ни широк мир, настолько удивительного вам нигде не сыскать.

«Почему же баня такая удивительная?» – спросите вы. Да потому, что мне о ней даже говорить стыдно! За этим стеклом копошится и галдит толпа голых людей. Прямо как дикари с Тайваня. Адамы двадцатого века! Не буду говорить об истории одежды – долгое дело – лучше уступлю ее господину Тойфельсдреку[66], – но не могу не упомянуть, что человечество целиком держится только на одежде. В восемнадцатом веке в английском курортном городе Бат были установлены строгие правила: и мужчины и женщины в бане прикрывали тело одеждой от плеч до пят. Лет шестьдесят назад в одном британском городе основали школу искусств. Туда закупили картины, изображающие обнаженные тела, статуи с обнаженной натуры, модели и слепки и расставили их повсюду, что было весьма похвально. Но когда дошло до церемонии открытия, власти и сотрудники школы оказались в большом затруднении. Туда следовало пригласить первых дам города. Однако для аристократок того времени человек – существо, носящее одежду, а не подобие обезьяны в шкуре.

«Человек без одежды – как слон без хобота, школа без учеников или солдат без храбрости – полностью утрачивает свою сущность. Если он лишился сущности, то человеком считаться не может, это уже животное. Даже если это всего лишь нарисованные вымышленные обнаженные люди, они низводят человека до положения животного, что оскорбляет чувства благородных дам. А потому мы отказываемся присутствовать на церемонии», – так они ответили. Учителя, разумеется, решили: «Ну и дуры!» – но, как бы то ни было, женщина – и на Востоке, и на Западе – украшение. Пусть не могут ни рис толочь, ни в добровольцы пойти, но на церемонии открытия без них не обойтись. И потому пришлось отправиться в лавку тканей, купить тридцать пять кусков черной материи и накрыть всех людей-зверей одеяниями. Чтобы не вышло недоразумений, укутали даже лица. Лишь после этого, говорят, церемонию наконец-то удалось провести без заминок. Вот насколько важны одежды для человека. Ныне некоторые господа настаивают, что нужно рисовать больше картин с обнаженной натуры. Я с ними не согласен. С моей точки зрения, точки зрения кота, который никогда в жизни не был голым, это несомненная ошибка. Нагота вошла в моду в развращенную эпоху Ренессанса как наследие Греции и Рима. Греки и римляне привыкли к наготе и потому, надо полагать, даже не задумывались о ее связи с вопросами нравственности. Однако Северная Европа – место холодное.

Даже в Японии говорят: «Нагишом не попутешествуешь»[67]. В Германии и Англии умрешь от холода, если будешь разгуливать голым. А умирать никому не хочется, вот люди и носят одежду. Когда все надели одежды, человек стал животным одевающимся. И раз уж он стал животным одевающимся, то, встретив животное голое, он не признает в нем человека, а увидит в нем зверя. Стало быть, европейцы, в особенности северные, рассматривают обнаженную живопись и скульптуру как зверей. Зверей даже похуже кошек. Для вас они красивы? Что ж, пусть и красивы, можно считать их красивыми зверями. Если вы спросите, видел ли я парадное платье западных дам, – будучи котом, я, разумеется, его не видывал. Но, как мне известно, они обнажают грудь, плечи, руки и именуют сие парадным нарядом. Возмутительно! До четырнадцатого века их наряды были не так нелепы, они носили одежду нормальных людей. Почему они стали одеваться как циркачи, я рассказывать не буду, мне утомительно вдаваться в такие подробности. Знающие пусть знают, а незнающие пусть остаются в неведении. Как бы то ни было, хоть они и щеголяют вечерами в причудливых нарядах, судя по всему, в глубине души у них остается нечто человеческое, потому что с восходом солнца они укрывают плечи, прячут грудь, прикрывают руки – не только скрывая все, но и стыдясь показать пятно голой кожи.

То есть парадные наряды – соглашение глупцов, порождение бестолковщины. Если не верите – попробуйте погулять с обнаженными плечами, грудью и руками среди бела дня. И господам адептам наготы тот же совет. Если считаете наготу прекрасной – разденьте свою дочь, разденьтесь сами и пройдитесь, скажем, по парку Уэно. Не можете? Конечно можете – но не делаете так, потому что западные люди так не делают. А ведь с гордым видом едете в нелепых одеждах, к примеру, в «Империал-отель» и важничаете. А почему? Да ни почему. Просто западные люди так ходят – вот и вы так ходите. Западные люди сильны, поэтому, хоть это нелепо и противоестественно, приходится им подражать. «Обвивайся вокруг того, что длинно; гнись перед тем, что сильно; поддавайся тому, что тяжело» – одни уступки, не слишком ли безрассудно? Ладно, если уж на то пошло, вас можно простить, господа японцы, но вы не зазнавайтесь. В науке все то же самое, но к одежде это не относится, а потому я умолкаю.

Одежда настолько важна для человека, что невозможно сказать, человек – это одежда или одежда – это человек. История человечества – не история плоти, не история костей, не история крови, а, можно сказать, всего лишь история одежды. Поэтому, увидев человека без нее, не признаешь в нем человеческого – словно столкнулся с оборотнем. Будь все оборотнями – тогда оборотней бы не существовало, но они оказались бы в затруднительном положении. Некогда природа создала людей равными и выпустила их в мир. Поэтому всякий человек рождается голым. Если бы люди довольствовались своим природным равенством, то так и росли бы голыми. Но кто-то из голых возопил: «Раз мы одинаковые, то и стараться незачем! Не видно плодов наших усилий. Хочу ясно видеть – вот это я и никто другой, и чтобы все это понимали. Надо бы придумать что-то такое, чтобы люди при виде меня ахнули». Он размышлял десять лет и наконец изобрел набедренную повязку, нацепил ее, возгордился: «Ну что, видали?!» – и принялся расхаживать повсюду.

Вот он, предок нынешнего рикши. Может показаться странным, что на изобретение простой набедренной повязки ушло десять долгих лет, но мы судим, оглядываясь из сегодняшнего дня в древность, помещая себя в мир непросвещенный. Для того времени это было величайшее открытие. Говорят, Декарт потратил более десяти лет, чтобы прийти к истине, понятной любому младенцу: «Я мыслю, следовательно, я существую». Любое открытие требует немалых усилий, так что потратить десять лет на изобретение набедренной повязки – более чем достойно для ума рикши. И вот появилась набедренная повязка, и по миру гуляет единственный в своем роде рикша. Другой оборотень, увидев, как рикша, нацепив повязку, разгуливает по большим дорогам, словно пуп земли, разозлился и, не желая отдавать первенство, за шесть лет изобрел хаори – бесполезную и громоздкую одежду. И могущество набедренной повязки вмиг померкло, настала эра полного владычества хаори. Торговцы овощами, торговцы снадобьями, торговцы тканями – все они потомки этого великого изобретателя. За эрой набедренной повязки и эрой хаори наступила эра хакама. Творение еще одного оборотня, пришедшего в ярость: «Смотрите-ка, в хаори щеголяет!» Воины древности и современные чиновники – все они его потомки. Вот так эти оборотни, кичась наперебой своей непохожестью и соревнуясь в новизне, дошли до того, что явили миру уродливую вещь, похожую по форме на хвост ласточки, – фрак. Однако, вникнув в происхождение всех видов одежды, понимаешь, что все это – вовсе не случайные, не произвольные, не бессмысленные и не хаотичные явления. Все это – новые формы желания быть первым. Люди не кричат: «Посмотрите на меня!» – они просто надевают на себя одежду.

Из этого выводится важное следствие: как природа не терпит пустоты, так и человек не терпит равенства. Возненавидев равенство, человек был вынужден привыкать к одежде, как он привык к костям или к крови; лишить его одежды – значит, отрезать от него важную часть и вернуться к прежней эпохе справедливости и равенства. Это же безумие! Но даже согласись они зваться безумцами – вернуться туда все равно невозможно. Для просвещенных людей все, кто вернется к наготе, станут оборотнями. Положим, обратить все многомиллиардное население мира в оборотней – вот тебе и равенство! Все станут оборотнями, и нечего стыдиться – можно жить спокойно. Но и это не поможет. На следующий же день после того, как мир превратится в царство оборотней, они снова начнут соревноваться. Если не смогут соревноваться в одежде – будут соревноваться в оборотничестве. Даже голыми найдут, в чем превзойти друг друга. Так что даже с этой точки зрения нам не стоит становиться раздетыми.

Однако люди, на которых я смотрел, сложили набедренные повязки, панталоны, хаори и даже хакама на полки. Без стыда они выставили свою низменную сущность на всеобщее обозрение и беседуют и смеются как ни в чем не бывало. Вот что такого «удивительного» я нашел в бане. Теперь же, во имя всех доблестных мужей цивилизации, расскажу о ней во всем ее великолепии.

И вот передо мною предстала настолько пестрая картина, что и не знаю, с чего начать. В действиях оборотней нет ни порядка, ни правил, поэтому привести хоть сколь-нибудь внятное описание – задача не из легких. Начну, пожалуй, с бассейна. Не знаю, бассейн ли это, но думаю, что именно он. Ширина его около метра, длина, быть может, метра три, он разделен надвое. В одной половине – мутная вода. Говорят, она зовется «лечебной», а по цвету напоминает раствор известки. Она не просто мутная, а какая-то маслянистая, густая. Немудрено, что на вид она кажется протухшей, ведь, как я слышал, воду здесь меняют лишь раз в неделю. В соседнем отделении – вода обычная, но ее тоже нельзя назвать прозрачной или кристально чистой – цвет у нее как у воды из дождевой бочки, когда ее взбаламутишь. А теперь перейду к описанию «оборотней». А это задача совсем невозможная. В отделении с дождевой водой стояли двое молодых парней. Лицом друг к другу, они с шумом лили воду себе на животы. Должно быть, весело. Оба были черны до крайности. «Настоящие оборотни», – подумал я, как вдруг один из них, проводя полотенцем по груди, начал:

– Эй, Кин-сан, у меня тут что-то побаливает, не ахти как. Что бы это могло быть?

И Кин-сан ответил:

– Это, брат, желудок. Штука эта, желудок-то, до смерти довести может. Будь внимателен, – с жаром предупредил он.

– Да ведь тут, с левой стороны, – он указал на левое легкое.

– Это и есть желудок! Слева – желудок, справа – легкие.

– Разве? А я-то думал, он где-то тут, – на этот раз он постучал себя по пояснице.

– Это, брат, грыжа, – заявил Кин-сан.

Тут в воду с шумом плюхнулся парень с жиденькой бородкой лет двадцати пяти. Мыльная пена, покрывавшая его тело, всплыла вместе с грязью и заискрилась, словно нефтяная пленка. Рядом лысый старик вел беседу с другим, чья голова была коротко острижена. Оба торчали из воды лишь по шею.

– Эх, старость – не радость. Когда человек стареет, ему не сравниться с молодыми. Вот воду до сих пор люблю только горячую.

– Это вы еще крепкий. Раз есть такие силы – очень хорошо.

– Какие уж там силы! Просто не болею. Если человек не творит дурного, он и до ста двадцати доживет.

– Неужели столько живут?

– Еще как! До ста двадцати – ручаюсь. До Реставрации в Усигомэ жил самурай по имени Магарибути, так у него слуга до ста тридцати дожил.

– Вот уж живучий!

– Ага. Жил так долго, что позабыл собственный возраст. До ста лет помнил, а потом, говорит, забыл. И, когда я его знал, ему было сто тридцать, и он еще не умер. Чем дело кончилось – неизвестно. Может, и до сих пор жив.

И старик вылез из бассейна. Рядом ухмылялся парень с жиденькой бородкой, и пена летела от него в разные стороны, поблескивая, словно слюда. Тогда в бассейн прыгнул парень с отличительным узором на спине. Словно Ивами Дзютаро, занесший меч над огромным змеем. К сожалению, для змея места не хватило, и Дзютаро-сан выглядел разочарованно. Парень прыгнул в воду и воскликнул:

– Кипяток!

Вслед за ним туда залез еще один и, поморщившись, пробормотал:

– Это еще терпимо… Погорячее бы.

Хотя, казалось, он уже стоически терпит. Увидев лицо Дзютаро-сана, он поздоровался:

– А, хозяин…

После приветственного «А!» он спросил: «Как там Тами-сан?!»

– А что с ним сделается? Он одержим своей работой.

– Ну нельзя же так…

– Вот именно! И парень-то не из приятных… Никто к нему симпатий не питает… Не знаю уж почему… Но ему не доверяют. Настоящий мастер не такой.

– Верно. Тами-сан высокомерен. Потому ему и не доверяют.

– Точно. А еще воображает, что лучше всех… Сам себе вредит.

– На улице Сираганэ старый мастер умер, и остались только бондарь Гэн-сан, кирпичных дел мастер да наш старейшина. Мы-то здесь родились, а этот Тами-сан… Откуда взялся, никто не знает.

– Верно. Но как он смог так устроиться?

– Гм… Не знаю почему, но его все не любят. И никто с ним не водится…

Так они и перемывали кости Тами-сана.

Я перевел взгляд на другуют половину. Там была невероятная давка. Об этом отделении правильнее было бы сказать, что это не люди вошли в воду, а воду налили в толпу людей. Впрочем, они выглядели довольно и спокойно, хотя за все то время, что я смотрел, оттуда никто не вышел, только входили. «Конечно, если в неделю ей пользуются столько людей, вода станет грязной», – восхищенно подумал я и вновь окинул взглядом бассейн. В левом углу, прижатый со всех сторон, раскрасневшийся, как рак, сидел на корточках мой хозяин Кусями. Бедняга! Могли бы расступиться и дать ему выбраться, но никто и не думал шевелиться. Да и сам хозяин, казалось, не собирался уходить. Так и сидит, не двигаясь, только краснеет все больше. Нелегкая доля! Наверное, он решил, что раз заплатил две с половиной сэны, так пусть окупятся сполна. «Выбирайся скорее, а не то мозги сварятся!» – с тревогой думал я, глядя со своего места у окна.

Тут один из тех, кто сидел неподалеку от хозяина, нахмурившись, пробормотал:

– Здесь, кажется, чересчур горячо. Спину прожигает, будто кипяток. – Он явно искал сочувствия у других оборотней.

– Что вы, в самый раз! – возразили ему. – Целебный отвар и должен быть таким. У нас на родине и вовсе в два раза горячее.

– Собственно, от чего же помогает эта вода? – спросил мужчина, складывая полотенце и почесывая свою бугристую голову.

– От множества недугов! На все благотворно действует. Очень целебная! – ответил человек с лицом, формой и цветом напоминавшим тухлый огурец. Если вода и правда такая целебная, он бы выглядел посвежее.

– На третий или четвертый день после добавления лекарства – самое то. Сегодня, например, самое время, – с видом знатока изрек пузатый мужчина. Разбух от грязи, видимо.

– А если пить, поможет? – раздался откуда-то писклявый голос.

– Если выпить кружку остывшей на ночь – странное дело, в туалет ночью не встаешь. Попробуйте-ка! – я не понял, откуда ему ответили.

Оставим бассейн и посмотрим на деревянный пол. Но что же? Тут и там – вереницы Адамов, чьи позы не поддаются описанию, и каждый на свой лад намывает какую-либо часть тела. Больше всего меня поразили двое: один лежал навзничь, уставившись на фонарь наверху, другой, распластавшись ничком, вглядывался в сточную канавку. Должно быть, это были самые беззаботные из Адамов.

Я видел монаха, сидящего лицом к каменной стене, а за ним стоял мальчик-послушник и то и дело хлопал его по плечу – верно, исполнял обязанности банщика. Настоящий банщик тут тоже присутствовал, и он, судя по всему, простудился, так как, несмотря на жару, ходил в рабочей одежде, время от времени окатывая хозяина холодной водой из овального ковшика. Между пальцами правой ноги он зажимал мочалку.

Мужчина, взявший сразу три кадушки и постоянно предлагающий соседу свое мыло, начал долгий монолог. Вот что он говорил:

– Ружья-то пришли из-за моря. В старину лишь на мечах рубились. Иноземцы – народ коварный, вот и выдумали такое. Вроде бы не из Китая… Определенно, от иноземцев. Во времена Хэ Тан-нэя[68] ружий еще не было. Хэ Тан-нэй, между прочим, из рода Сэйва Гэндзи. Говорят, когда Ёсицунэ переправлялся из Эдзо[69] в Маньчжурию, с ним поехал один эдзосец, парень ученый. Ну а сын этого Ёсицунэ напал на Великую Мин, а там засада! Шлет он к третьему сёгуну посла: одолжи, мол, три тысячи солдат. А третий сёгун того посла задержал и не отпускает… Как его там звали… Ну, этот посол… Два года продержал, а потом в Нагасаки сводил к проститутке. И от той проститутки родился Хэ Тан-нэй. А когда он вернулся на родину, Великая Мин была уже уничтожена мятежниками…

Что за чепуху он городит? Позади него угрюмый мужчина лет двадцати пяти безучастно поливает лечебной водой промежность – видимо, страдает от нарыва или чего-то подобного. Рядом юнец лет семнадцати, развязно тараторящий «я» да «мне», – вероятно, местный ученик. За ним – странная спина: позвонки сильно выпирают, словно кто-то засунул в задницу стебель бамбука, а по бокам по четыре в ряд видны пятна, похожие на фишки в «тору-мусаси». Одни воспалились, другие гноятся. Не могу описать каждое пятно, мне не хватит всего моего умения, чтобы рассказать о них.

Пока я смущенно рассматривал эту спину, у входа появился семидесятилетний монах в светло-голубом одеянии. Почтительно поклонившись голым оборотням, он без запинки произнес:

– Милости просим, почтенные! Спасибо, что приходите каждый день. Сегодня несколько прохладно, а потому не спешите – пользуйтесь целебной водой сколько угодно, грейтесь, сколько хотите. Банщик, следи за температурой!

Банщик откликнулся:

– Слушаю-с!

Хэ Тан-нэй воскликнул:

– Вот это обходительность! Без такого подхода бизнес не сделаешь! – и принялся восхвалять старика.

Я, изрядно удивленный внезапным появлением этого чудака, решил оставить прочие описания и на время всецело посвятил себя наблюдению за ним. Вскоре он увидел четырехлетнего мальчугана, только что вылезшего из воды, протянул к нему руки и позвал к себе. Ребенок, заметив лицо старика, напоминавшее расплюснутый моти, видимо, испугался и поднял оглушительный рев.

Старик, казалось, несколько смутился.

– Ой, плачешь? Боишься дедушку? Ну и ну! – воскликнул он с притворным удивлением. Поскольку ничего не выходило, он сменил тему и обратился к отцу ребенка: – А, Сугавара-сан! Сегодня довольно прохладно. А все-таки дурак тот вор, что вчера пробрался в «Омия»! Вырезал замок и… ведь ничего не взял! Должно быть, где-то рядом был полицейский или сторож. – Рассмеявшись нелепой оплошности вора, старик схватил за руку другого человека, промолвил: – Холодно сегодня. Вы, молодые, пожалуй, не настолько чувствительны?

Видимо, он был единственным, кто мерзнет. На какое-то время мое внимание всецело поглотил старик, и я забыл о прочих оборотнях, да и о бедственном положении хозяина. Внезапно кто-то заорал.

Я посмотрел – так и есть, это был Кусями. Я знал, что его голос громкий и гнусавый, но место и обстоятельства заставили меня изрядно удивиться. Я мигом определил, что он, должно быть, перегрелся, просидев в кипящей воде слишком долго, и его ум несколько помрачился. Будь это лишь следствие недомогания, хозяина нельзя было бы упрекнуть, однако даже в таком состоянии он, несомненно, сохранял рассудок – у него была причина ругаться. Он затеял нелепую перепалку с каким-то нахальным юнцом, которая и выеденного яйца не стоила. «Отойди! Ты попадаешь грязной водой в мою кадушку!» Это, разумеется, орал мой хозяин. Любое явление нужно рассматривать с разных точек зрения, и не стоит сразу списывать его гневный вопль на помутнение рассудка. Кто-то мог бы вспомнить, что нечто подобное кричал Такаяма Хикокуро[70], когда отчитывал разбойников. Возможно, хозяин действительно пытался звучать похоже, но, поскольку его противник был вовсе не разбойником, ожидаемого эффекта добиться не удалось.

Мальчишка обернулся и спокойно ответил: «Но я первым пришел». Его ответ прозвучал вполне сдержанно и означал только то, что он не намерен уступать места; ни его тон, ни слова не заслуживали брани, которую заслужили разбойники, и хозяин должен был понимать это даже с омраченным умом. Но его гнев вызвали не брызги, как он сказал, а разговор, который этот мальчишка вел с другим; разговор, отличавшийся неприличной для их лет надменностью, которую хозяин был вынужден слушать. Потому-то, услышав сдержанный ответ, он не успокоился и рявкнул: «Что?! Дурачье! Как ты смеешь плескать грязную воду в мою кадушку?!» Признаться, мне тоже не понравился этот мальчишка, так что я почувствовал злорадное удовлетворение, хоть и счел подобные слова и поступки непозволительными для школьного учителя.

Вообще хозяин мой чересчур упрям. Он сух и тверд, как кусок огромного камня. Говорят, когда Ганнибал переходил Альпы, на пути его войска стоял огромный утес. Тогда Ганнибал велел полить этот утес уксусом и развести под ним огонь, чтобы размягчить, а затем распилить его, словно рыбный пирог, и беспрепятственно продолжить путь. Можно сколько угодно варить моего хозяина в целебном кипятке, но толку не будет. Наверное, надо воспользоваться методом Ганнибала. Иначе даже сотня таких мальчишек не совладает с его упрямством. Правда, не стоит забывать, что все существа здесь, в бане, – оборотни, сбросившие необходимую человеку одежду, а потому нельзя судить их по обычным меркам. Пусть делают что вздумается. В бассейне желудок может расположиться в легких, Хэ Тан-нэй может вести род от Сэйва Гэндзи, а Тами-сан – лишиться всякого доверия. Но стоит этим оборотням переступить порог и оказаться на деревянном полу – они перестают быть оборотнями. Они возвращаются в мир, где обитают обычные люди, и надевают одежду, необходимую с точки зрения цивилизации. Следовательно, они должны вести себя подобающим человеку образом.

А сейчас мой хозяин как раз стоит на пороге. На пороге, что разделяет баню и предбанник. Он – на самой грани возвращения в мир приветливых слов и улыбок, мир гибкости и обходительности. И если, стоя на грани, он непреклонен, значит, его упрямство – мучающая его неизлечимая болезнь. Если это болезнь – будет трудно ее вылечить. На мой взгляд, есть лишь одно средство: упросить директора освободить его от занимаемой должности. Если его уволят, мой бесхитростный хозяин, без сомнения, окажется на улице, а в итоге – либо сгинет у обочины, либо умрет с голоду. Иными словами, увольнение станет для хозяина причиной преждевременной кончины. Болеет он обычно с удовольствием, но смерть ему не по нраву. Ему нравится роскошь: это, конечно, болезнь, но не смертельная. А потому, если пригрозить ему: «Если не излечишься, погубишь себя!» – трусливая натура хозяина, без сомнения, затрепещет от ужаса. В тот же момент болезнь исчезнет без следа. Но если и тогда не отступит – значит, все уже настолько плохо.

Каким бы он ни был глупцом и как бы ни был болен – он все же мой хозяин. Раз уж один поэт сказал: «За единственную трапезу – вечная благодарность государю», то и кот, должно быть, не может не позаботиться о судьбе своего хозяина. Переполненный жалостью к нему и погруженный в думы, я забыл о наблюдении за банным залом, как вдруг со стороны отделения с мутной водой раздалась всеобщая брань. Я подумал: «Уже началась драка?» – и обернулся. У узкого входа в бассейн собрались столько оборотней, что свободного места совсем не осталось; волосатые голени и безволосые бедра хаотично смешались. Осенний день заканчивался, и от воды до самого потолка поднимался пар, сквозь который смутно проступали фигуры оборотней. Крики «Горячо! Горячо!» резали уши, проникали в мозг и метались в голове. Голоса обретали цвета, были желтые, синие, красные и черные – все они, накладываясь друг на друга, рождали неописуемый гул, заполнивший помещение. Они могли означать только смятение и беспорядок.

Я застыл в оцепенении, завороженный зрелищем. И вот, когда напряжение достигло крайней степени, за которой мог последовать только взрыв, из кучи тел появился высокий человек. Он был на три вершка выше остальных. У него было багровое бородатое лицо, и непонятно, то ли борода росла из лица, то ли лицо из бороды; он закинул голову назад и голосом, похожим на звон треснувшего колокола в солнцепек, попросил: «Холодной воды! Горячо, горячо!» Лишь этот голос и это лицо возвышались над хаосом толпы, и на мгновение показалось, будто вся баня занята одним человеком. Сверхчеловек! То, что Ницше именует сверхчеловеком! Владыка демонов! Главный оборотень!

Пока я размышлял, позади бассейна раздался ответный возглас: «Сейчас!» Удивившись, я снова посмотрел туда и в кромешной тьме, где ничего нельзя было разглядеть, увидел, как тот самый банщик в рабочей одежде с криком «Разбивайся!» швырнул в топку целую глыбу каменного угля. Уголь затрещал и вспыхнул, осветив половину лица банщика. Одновременно из темноты выплыла кирпичная стена за его спиной. Мне стало жутковато, и я поспешил спрыгнуть с места и вернуться домой.

По пути я размышлял: «Среди нагих, что пытаются добиться равенства, сбросив с себя хаори и хакама, все-таки может выделиться герой-сверхчеловек, подавляющий прочих вшей. И все-таки, сколько ни обнажайся, равенства не будет».

Вернувшись домой, я обнаружил, что мир пребывает в благодатном спокойствии. Хозяин с лицом, лоснящимся после бани, ужинал. Увидев, как я вхожу с веранды, он заметил: «А, беззаботный кот! Где это ты шляешься в такой час?» Взглянув на поднос, я увидел несколько блюд – несмотря на вечную нехватку денег, на столе всегда хоть какое-то разнообразие. Среди блюд была жареная рыба. Не знаю, как она называется, но уверен, ее поймали вчера где-то неподалеку, у Готэнбы. Я уже объяснял, рыбы – существа крепкие, но тем не менее они все равно заканчивают жизнь в зажаренном или сваренном виде – участь незавидная. Куда лучше, пусть даже хилым и болезненным, дожить до естественной смерти. С такими мыслями я уселся рядом с подносом и, делая вид, что смотрю в другую сторону, выжидал удобного момента, чтобы что-нибудь урвать. Кто не владеет искусством притворства – может и не мечтать о вкусной рыбке. Хозяин ковырнул рыбу, скривился, будто ему не понравилось, и отложил палочки. Его супруга, сидевшая напротив, молча наблюдала за движением палочек, пристально изучая, как сходятся и расходятся его челюсти.

– Эй, ударь-ка этого кота по башке, – вдруг потребовал хозяин у супруги.

– Зачем?

– Неважно, просто ударь.

– Так? – И госпожа слегка шлепнула меня по голове ладонью. Как-то даже небольно.

– Не мяукнул же.

– Нет.

– Еще раз.

– Да хоть сто раз – что изменится? – И госпожа вновь отвесила мне шлепок.

Но снова было не больно, и я просто замер. Однако при всей моей мудрости, я не мог понять, зачем это нужно. Если бы понял, то, возможно, смог бы правильно отреагировать. Но хозяин просто сказал ударить меня, чем поставил в тупик и свою жену, которая била меня, и меня, которого била жена. Когда во второй раз все пошло не так, как он хотел, хозяин потерял терпение и сказал:

– Ударь так, чтобы мяукнул.

– Ну и зачем? – растерялась жена, но все-таки опять шлепнула меня по голове.

Теперь, когда цель стала ясна, все оказалось просто: стоит только мяукнуть – и хозяин будет удовлетворен. Мой хозяин – невыносимый глупец. Если ему нужно, чтобы я мяукнул, надо сразу так и сказать – тогда хозяйке не пришлось бы шлепать меня, а мне – терпеть эти шлепки. Приказ «просто ударь» уместен лишь тогда, когда само действие является целью. Ударить – ее дело, а мяукать – мое. Ждать, что мяукну, считая, что приказ предусматривает мое мяуканье, – весьма жестоко. Это неуважение к чужой личности. Просто издевательство над котом! Так мог бы поступить Канэда-сан, которого хозяин ненавидит, как змею или скорпиона, но со стороны хозяина, гордящегося своей прямотой, это очень низко.

Впрочем, на самом деле хозяин не настолько мелочен. Думаю, эта его команда продиктована не хитростью, а скорее недостатком ума. Когда наешься, желудок становится полным, когда порежешься, идет кровь, когда убиваешь, кто-то умирает. Видимо, хозяин по аналогии решил, что, если меня ударить, я мяукну. К сожалению хозяина, это нелогично. Следуя такой логике, выходит, если падаешь в реку – непременно тонешь, если ешь гречневую лапшу – получаешь отравление, если получаешь зарплату – значит, ходишь на работу, а читаешь книги – обязательно умнеешь. Будь все действительно так, некоторые люди бы сильно страдали. Да и мне не нравится такое положение вещей. Зачем рождаться котом, если тебя используют, как колокол в Мэдзиро?

Вот так, перемыв хозяину косточки, я наконец мяукнул, как того требовали: «Мяу!»

Тут хозяин обратился к супруге:

– Скажи-ка, это «мяу», которое он только что издал, – это междометие или наречие?

Вопрос был настолько неожиданным, что госпожа онемела. Честно говоря, я и сам подумал, может, его ум еще не восстановился. Надо сказать, весь район считает моего хозяина чудаком, и некоторые даже называют его неврастеником. Он же непоколебимо уверен, что это не он не в себе, а весь мир сошел с ума. Если соседи называют его собакой, он, чтобы «восстановить справедливость», именует их свиньями. Похоже, он действительно намерен стоять за правду до конца. Невыносимый человек! Для такого, как он, задать супруге такой странный вопрос – сущие пустяки, дело житейское. Если кто-то услышит, решит, что мой хозяин совсем помешался. Потому-то госпожа и оторопела, не зная, что ответить. Я, разумеется, и подавно не знал.

Тут хозяин внезапно рявкнул:

– Эй!

– Да? – испуганно отозвалась хозяйка.

– Это твое «да» – междометие или наречие? Как думаешь?

– Какая разница? Разве не все равно?

– Не все равно! Это важнейшая проблема, занимающая умы японских лингвистов!

– Это мяуканье кошки-то? Разве они мяукают по-японски? Нет же!

– Вот именно! Потому это и сложный вопрос. Это называется сравнительным исследованием.

– Понятно, – ответила госпожа. Будучи умной женщиной, она не стала ввязываться в глупый спор. – Итак, вы определили, что это?

– Поскольку вопрос важный, так сразу не разберешься, – сказал он и принялся уплетать ту самую рыбу. Заодно наложил себе свинины с картошкой. – Это свинина?

– Да, это свинина.

– Хм, – презрительно выдал он и проглотил. – Налей-ка еще выпить, – и протянул свою чашку.

– Ты сегодня много пьешь. Уже раскраснелся весь.

– Пью и буду! А знаешь ли ты самое длинное слово в мире?

– Знаю. Саки-но-кампаку-дадзё-дайдзин.

– Это имя. Я спрашиваю про слово.

– Слово? Имеешь в виду иностранное?

– Угу.

– Не знаю… Хватит вам пить. Давайте-ка лучше поужинаем?

– Нет, еще хочу. Хочешь, скажу тебе самое длинное слово?

– Ладно. Но потом сразу за ужин, договорились?

– Архаиомелисидонофруникерата[71].

– Да вы его выдумали!

– Вовсе нет! Это греческое слово.

– А что оно означает? Как оно будет по-японски?

– Значения не знаю. Знаю только написание. Если писать, оно сантиметров восемнадцать в длину.

То, что другие говорят, будучи пьяными, учитель произносит совершенно трезвым – зрелище поистине удивительное. Впрочем, сегодня он и впрямь пьет без меры. Обычно ограничивается двумя рюмками, а сегодня уже выпил четыре. Он и от двух-то сильно краснеет, а теперь, после четырех, его лицо пылало, словно раскаленная кочерга, и он, кажется, изрядно мучился. Но останавливаться не собирался.

– Еще одну! – он протянул рюмку.

Хозяйка смотрела на это с неприязнью:

– Да полно вам, будет. Вам же плохо.

– Ну и пусть. Мне нужно привыкать. Омати Кэйгэцу говорил: «Пей!»

– А Кэйгэцу этот кто? – по мнению госпожи, сам Кэйгэцу не стоит и гроша.

– Кэйгэцу – первоклассный критик наших дней. Раз он говорит «Пей!» – значит, так и надо!

– Вздор! Кем бы там ни был этот Кэйгэцу или Гэйгэцу – нечего слушать дурные советы, требующие мучений ради выпивки!

– Да не только про выпивку! Он говорил: «Общайся, развлекайся, путешествуй!»

– Так это еще хуже! И такой человек – первый критик? Уму непостижимо! Советовать развлечения человеку с семьей…

– А развлечения – дело хорошее. Даже если бы Кэйгэцу не советовал, я бы, будь у меня деньги, и развлекался бы.

– Счастье, что их нет! Если сейчас начнете развлекаться – быть беде.

– Раз беде – ладно уж, не буду. Но и ты уж побереги мужа, да и готовь что-нибудь получше.

– Да вы и так едите только лучшее!

– Вот как? Ну что же, тогда надо бы поразвлекаться, как деньги появятся. А пока – довольно. – С этими словами он отставил чашку для риса. Кажется, он умял аж три чашки риса с чаем. В тот вечер мне досталось три ломтика свинины и голова жареной рыбы.

Рассказывая об упражнении «проход по забору», я вскользь упомянул о бамбуковом заборе, который окружает сад моего хозяина. Но если вы решите, будто сразу за ним находится дом соседа Дзиро-тян, вы будете не правы. Да, арендная плата здесь невысокая, но ведь здесь живет сам Кусями-сенсей. И пусть от соседей – Ё-тян и Дзиро-тян – их отделяет один только тонкий забор, это совсем не делает их друзьями. За забором на десять метров тянется пустырь, на окраине которого тесно растут кипарисы. С веранды они кажутся густым лесом, и создается ощущение, что хозяин – отшельник, обитающий среди полей и коротающий дни в обществе безымянного кота. Однако ветви кипарисов не настолько густы, как может показаться, и сквозь них отчетливо видна крыша дешевого пансионата с грандиозным названием «Ракуункан», то есть «Павильон журавлиного роя». Поэтому нелегко представить себе господина в расписанном мной идиллическом одиночестве. Но если то место зовется «Ракуункан», то есть «Павильоном журавлиного роя», то жилище господина вполне заслуживает имени «Гарёкуцу», то есть «Пещера отдыхающего дракона». Имена налогом не облагаются, так что можно выбрать любое звучное название.

Пустырь, шириной около десяти метров, тянется вдоль бамбукового забора с востока на запад, а потом резко сворачивает и огибает северную сторону «Гарёкуцу». А она – источник всех бед. Можно было бы гордо сказать, что дом с двух сторон отгорожен от мира пустырями, но на деле и хозяин, и даже я, его верный слуга кот, немало повозились с этим участком земли. Так же, как и на юге, на самой окраине растут кипарисы, на севере стройным рядом тянутся несколько деревьев павловнии. Диаметр их стволов уже около 30 сантиметров, хозяин мог бы продать их сапожнику и выручил бы неплохие деньги. Но у аренды дома, увы, свои минусы: можно планировать сколько угодно, но сделать ничего нельзя. Да и хозяину жалко. Недавно пришел школьный служитель, срезал ветку, а когда объявился снова – щеголял новенькими деревянными гэта. И, не дожидаясь вопроса, сам похвастался, что из нашей веточки сделал, – хитрый парень. Павловнии у нас есть, да только толку никакого. Говорят, драгоценность, скрытая от глаз, не имеет ценности. То же самое можно сказать о павловнии, которую нельзя срубить. Настоящее «сокровище, сгнившее без пользы». И виноват тут не хозяин, и не я, а домовладелец Дэмбэй. Деревья будто сами шепчут: «Нет ли где сапожника, нет ли где мастера по гэта?» – но тот делает вид, будто ничего не слышит, и приходит только за арендной платой. Я, впрочем, не злюсь на него, так что оставим этот разговор. Лучше вернемся к пустырю – ведь именно он стал источником бед. Только, умоляю, не рассказывайте об этом хозяину. Между нами говоря, первое неудобство пустыря в том, что у него нет ни забора, ни ограды. Все открыто, гуляй, кто хочет, ветер свищет, настоящий проходной двор под ясным небом. Сказать, что забора нет вовсе, будет несправедливо, ведь когда-то он все же стоял. Но чтобы понять, как все вышло, надо вернуться немного назад. Ведь если не знать причины, даже врач не сможет назначить верное лекарство. Поэтому начну свой рассказ с того момента, как мы переехали в этот дом. Летом гуляющий по пустырю сквозняк даже кажется мне приятным, а беспокоиться о ворах нечего, ведь там, где нет денег, не бывает и краж. Поэтому дому моего хозяина вовсе не нужны никакие заборы, изгороди, колья или частоколы. Однако, думаю, все зависит от того, кто живет по ту сторону пустыря – люди или животные. Следовательно, чтобы разобраться в этом, нужно узнать, что представляют собой эти «господа», расположившиеся напротив. Конечно, называть их господами, не зная, люди это или звери, несколько поспешно, но, как правило, в большинстве случаев такое обращение подходит. Ведь нынче и воров называют «господами». Однако речь сейчас идет не о тех, кто доставляет хлопоты полиции. Но, пусть они не доставляют хлопоты полиции, их все равно слишком много. По соседству находится частная средняя школа под названием «Ракуункан» – учреждение, которое ежемесячно берет по две иены, чтобы воспитать восемьсот господ и сделать из них джентльменов. Услышав утонченное название «Ракуункан», можно решить, что там учатся только утонченные господа, но это было бы глубочайшим заблуждением. Доверять этому имени все равно что ждать журавлей в «Ракуункане» или думать, что в «Пещере отдыхающего дракона» обитает кот. Те, кто знает, что среди ученых и преподавателей встречаются такие чудаки, как мой хозяин Кусями, должны понимать, что господам из «Ракуункана» не обязательно отличаться утонченностью. А кто сомневается, пусть поживет у моего хозяина хотя бы три дня и сам убедится.

Как я уже говорил, когда мы только переехали сюда, пустырь не был огорожен. И господа из школы «Ракуункан», словно кот рикши Куро, лениво пробирались в заросли павловнии, разговаривали, ели бэнто, валялись на бамбуковых листьях, занимаясь кто чем. После них оставались останки бэнто, то есть бамбуковые обертки, старые газеты, а то и старые сандалии или гэта, – словом, все, что носит метку «старое». Мой беззаботный хозяин, как ни странно, относился к этому совершенно спокойно и не подал ни одной жалобы. Не знаю, не замечал ли он этого или же просто не хотел упрекать. Тем временем, чем более образованными становились эти господа, тем больше они, видимо, становились господами и постепенно начали продвигаться с северной стороны к южной, словно шелкопряды, жрущие листья. Может, слово «жрущие» не подходит для описания господ, но извините, другого тут не подберешь. Они, словно кочевники пустыни, переселяющиеся вслед за водой и травой, покинули павловнии и добрались до кипарисов, что растут прямо напротив комнаты хозяина. Такое могли позволить себе лишь самые смелые господа. Но спустя всего день-другой их смелость стала дерзостью. Вот они, последствия образования! Они не только показывались в окнах комнаты хозяина, но начали петь прямо под ними. Не помню, что это была за песня, но уж точно не изящное стихотворение в тридцать один слог, скорее какие-то вульгарные куплеты. Удивился не только хозяин, даже я невольно заслушался – талантливы. Однако, вероятно, читатель сам знает, что восхищение и раздражение вполне могут уживаться.

Теперь мне даже жаль вспоминать, что в какой-то момент эти два чувства соединились воедино. Думаю, хозяину тоже было горько, но он, не выдержав, выскочил из кабинета и закричал: «Это не место, куда вам следует соваться! Убирайтесь!» Кажется, он повторил это дважды или трижды. Однако было бесполезно ждать послушания от образованных господ. Прогонишь – снова залезут. Залезут – начинают петь во все горло. Попели – принимаются громко разговаривать. Их разговор, как и подобает господам, состоит из таких изящных слов, как «эй ты» или «че». Говорят, до Реставрации Мэйдзи такими выражениями пользовались разве что носильщики, извозчики и слуги в банях, а теперь, в двадцатом веке, – это единственный язык, который знают образованные господа. Кто-то предполагал, что тут так же, как со спортом: то, что прежде презирали, теперь стало предметом всеобщего восхищения. Хозяин снова выскочил из кабинета, схватил одного из этих господ, особенно ловко владевшего речью, и строго спросил, зачем он сюда влез. А тот, забыв свои изысканные выражения вроде «эй ты» и «че», ответил самым вульгарным образом: «Я думал, что это ботанический сад нашей школы». Хозяин строго наставил его на будущее и выпустил из рук.

Из-за слов «выпустил из рук» можно подумать, что я говорю о черепашонке. Но так оно и выглядело: хозяин действительно схватил того господина за рукав и отчитал. Он полагал, что после такого строгого внушения дело можно считать законченным. Однако еще с давних времен, когда мир населяли боги и богини, ожидания имели привычку не оправдываться, так случилось и сейчас. Теперь господа стали приходить с северной стороны и выходить через главные ворота. Когда слышишь грохот открывающихся ворот, думаешь, что пришли гости, а потом со стороны павловниевых зарослей доносится смех. Обстановка становилась все тревожнее, а плоды образования все нагляднее. Бедный хозяин понял, что справиться с ними невозможно. Тогда он заперся в своем кабинете и с почтением написал письмо директору школы, умоляя его хоть немного обуздать учеников. Директор вежливо ответил, что скоро поставят забор, и попросил подождать. Вскоре пришли несколько рабочих и за полдня возвели между домом и территорией школы решетчатый забор высотой около метра. Хозяин был рад и подумал, что теперь наконец можно вздохнуть спокойно. Но хозяин – человек наивный, ведь от такой мелочи поведение господ, конечно же, не изменилось.

Дразнить людей – занятие забавное. Даже такой кот, как я, иной раз ради развлечения подшучиваю над дочерью хозяина. Поэтому нет ничего странного в том, что господа из школы «Ракуункан» дразнят недогадливого Кусями-сенсея. Пожалуй, только сам объект насмешек остается недоволен. Если разобрать психологию шутки, в ней можно найти два основных фактора. Во-первых, тот, кого дразнят, не должен оставаться равнодушным. Во-вторых, дразнящий должен превосходить силой или числом. Недавно хозяин вернулся из зоопарка и с воодушевлением рассказывал, как видел ссору верблюда и маленькой собачонки. Она, как вихрь, носилась вокруг верблюда и яростно лаяла, но могучий горб оставался неподвижным, не обращая ни малейшего внимания. Сколько бы собачонка ни лаяла, ни бесилась, верблюд не замечал ее, и та в конце концов бросила это занятие. Хозяин, смеясь, говорил, что не зря верблюда называют бесчувственным. Но это как раз удачный пример. Как бы искусно ты ни дразнил противника, если он ведет себя как верблюд, ничего не выйдет. Ничего не выйдет и если противник слишком силен, как лев или тигр: попробуешь подшутить, и тебя тут же разорвут. Настоящее удовольствие возникает, только когда дразнишь кого-то, а он злится, скалит зубы, но ничего не может поделать. Чувствуешь особое удовлетворение. Но почему так? Причин много. Прежде всего, это отличное средство от скуки. Когда становится совсем тоскливо, человек готов даже пересчитать каждый волосок собственных усов. Говорят, что какой-то заключенный, измученный бездельем, проводил дни, рисуя на стене своей камеры один треугольник за другим.

В мире нет ничего труднее скуки. Без волнующих душу событий жизнь становится тягостной. А дразнить – это, по сути, один из способов взволновать душу ради забавы. Но для этого нужна чужая реакция: злоба, раздражение, расстройство, если ее нет, то и удовольствия не получишь. Поэтому с давних времен к подобным развлечениям тянутся либо люди, склонные к скуке, вроде глупых даймё, не понимающих чувств других, либо мальчишки с детским, неразвитым умом, которые не знают, куда деть свою энергию. Кроме того, это самый простой способ доказать свое превосходство. Конечно, можно показать силу, убив, ранив или погубив человека, но такие поступки уместны лишь тогда, когда сама цель – убить, ранить или погубить. Превосходство в таких случаях – всего лишь побочный результат. А если хочется показать свою силу, но не причинять особого вреда, то дразнить лучше всего. Но все равно нужно нанести некоторый вред – иначе не получится. Быть уверенным в своем превосходстве втихую – не так интересно и не удовлетворяет. Человек склонен полагаться на самого себя. Даже в тяжелые времена он все равно хочет верить в свои силы. Поэтому ему не терпится доказать другим, что он надежен, что на него можно положиться. А простые неразумные люди, те, кто не уверен в себе и склонен к тревоге, хватаются за любую возможность, чтобы хоть как-то подтвердить свое превосходство и самоутвердиться.

Та же психология свойственна мастеру джиу-джитсу, который время от времени бросает кого-нибудь на землю. Мастера этого боевого искусства – люди подозрительные, мечтают хоть раз встретить кого-то слабее себя, простого дилетанта, и бросить его на землю. И такие люди гуляют по миру.

Есть, конечно, и другие причины, по которым дразнить человека так весело, но я их опущу, чтобы не растягивать рассказ. Если вас заинтересовала моя точка зрения, приходите с коробочкой кацуобуси[72] – я с радостью все объясню.

В общем, делая вывод из всего сказанного, я считаю, что лучше всего дразнить горных обезьян и школьных учителей. Конечно, сравнивать учителя с обезьяной не слишком-то почтительно. Нет-нет, это унижает не обезьяну, а учителя. Однако ничего не поделаешь, сходство уж слишком заметное. Как известно, горных обезьян в зоопарке держат на цепи. Они не могут тебя поцарапать, сколько бы ни скалили зубы и ни грозили визгами. А учителей держат не на цепи, а на зарплате. Их можно дразнить сколько угодно, ведь они не уволятся или не начнут бить учеников. Если бы у них хватало мужества, они бы и не стали учителями, не взялись бы нянчиться с учениками. Мой хозяин – учитель. Не из школы «Ракуункан», но все же учитель, а значит, человек, которого с легкостью можно дразнить: удобно, безопасно и без последствий. Ученики его школы – мальчишки. Для них дразнить – способ поднять свой авторитет, право, приобретенное в процессе образования. Более того, ввиду отсутствия прочих дел, они не знают, куда деть избыток энергии, особенно во время каникул. Так что все весьма естественно: хозяин сам собой становится объектом насмешек, ученики – насмешниками. И в этом нет ничего нелогичного. А сердиться на них крайне глупо. И теперь я подробно расскажу, как господа из «Ракуункана» дразнили хозяина и насколько глупо он повел себя в ответ.

Вам, вероятно, известно, что такое бамбуковый забор. Его легко изготовить, он аккуратно выглядит и пропускает ветер. Да и я могу свободно проходить туда и обратно между прутьями, так что мне все равно, есть он или нет. Однако директор школы построил изгородь вовсе не для кошек. Он нанял мастеров, чтобы обнести территорию и не позволить своим воспитанникам, благородным юношам, пролезать туда, куда им не положено. И правда, человеку сквозь него не пройти. Сквозь отверстия шириной в двенадцать сантиметров не смог бы пролезть даже знаменитый китайский фокусник Цян Шицзунь. Так что забор оправдывает свое назначение.

Неудивительно, что мой хозяин, увидев его, обрадовался: «Вот теперь-то все будет в порядке». Но в его рассуждениях была огромная брешь – больше, чем дыры в заборе, через нее могла бы проплыть гигантская рыба, способная проглотить лодку. Он предположил, что никто и не подумает перелезть через него. Господа из гимназии, воспитанные люди, не станут нарушать его покой, когда он прочертил границу – пусть и очень примитивную. Позже, на мгновение усомнившись в своей логике, он решил, что ничего страшного не случится, если кто-то один все-таки проникнет внутрь. Но в конце концов он полностью отверг опасность вторжения, подумав, что ни один мальчишка не пролезет сквозь дыры. Конечно, только кошки могут пролезть в маленькие дыры, но вот перелезть или перепрыгнуть – дело пустяковое. И для тела разминка, и для духа развлечение.

На следующий день после установки забора они снова пришли на пустырь. Правда, не заходили сильно вглубь: при возможной погоне нужно успеть убежать, поэтому, рассчитав время, они слонялись там, где хозяин не мог их поймать. Тот сидел в своей комнате и, разумеется, не замечал их. Теперь их можно было увидеть только из окна гостиной или из окошка уборной. В уборной хорошая точка обзора, но поймать их не получится, остается только ругаться через оконные решетки. Если хочешь выскочить из гостиной, то они услышат шаги и сбегут прежде, чем их поймаешь. Так браконьерская лодка подплывает к тюленю, греющемуся на солнышке. Хозяин, понятно, не дежурит в гостиной и не готов выскакивать при малейшем шуме. Ради такой деятельности ему пришлось бы уволиться с работы и освоить новую профессию. Его невыгодное положение очевидно: из кабинета слышны только голоса врагов, но их не видно, из окна уборной их видно, но до них не дотянуться. Враги, почуяв его слабость, применили простую военную хитрость: как только хозяин запирался в кабинете, они начинали галдеть и шуметь. Были такие, которые специально говорили громко, чтобы подразнить хозяина. И говорили так, что было непонятно, откуда доносится голос – с той стороны забора или этой. Когда хозяин выбегал из гостиной, они либо перепрыгивали обратно, либо делали вид, что ни при чем. А когда хозяин направлялся в уборную… (Я, признаться, не считаю частое употребление этого неприличного слова чем-то достойным. Напротив, это мне весьма неприятно, но, описывая эту «войну», иначе не обойтись.) Так вот, стоит им заметить, что хозяин зашел туда, как они начинали бродить возле павловнии – нарочно, чтобы попасться ему на глаза. Если хозяин, не выдержав, кричал из уборной так громко, что его голос разносился по всей округе, враги без капли смятения, спокойно и величаво отступали на свою базу. Такая тактика заводила хозяина в тупик. Вот он, уверенный, что они здесь, выбегал с тростью наперевес – а там никого. Вот разуверялся в их присутствии, выглядывал в окно – а они тут как тут. Хозяин то выходил на улицу, то выглядывал из уборной, то выходил на улицу, то выглядывал из уборной и так без конца. Вот уж правда, устал от бесполезных хлопот. Он так разгорячился, что уже трудно понять, кто он – учитель или воин. И именно в тот момент, когда его раздражение достигло пика, произошло следующее событие.

Большинство происшествий, как известно, случается из-за умопомрачения. Иероглифы, которыми пишется это слово, буквально означают «подниматься против течения». В этом никто не сомневается – ни Гален, ни Парацельс, ни даже старомодный китайский врач Бянь Цюэ. Вопрос лишь в том, куда именно и что именно поднимается вверх. По древнему европейскому преданию, внутри человека циркулируют четыре жидкости. Первая – гнев: когда она поднимается вверх, человек сердится. Вторая – тупость: поднявшись, она блокирует нервы, не позволяя им передавать сообщения в мозг. Третья – печаль, порождающая уныние. И, наконец, кровь, наполняющая силой руки и ноги. Но со временем, в ходе развития человеческой культуры три первые жидкости как-то незаметно исчезли, и теперь, говорят, по телу циркулирует только кровь. Стало быть, ум помрачается, когда именно она поднимается вверх.

Количество крови у всех одинаковое. Некоторые отклонения обусловливаются особенностями характера, но в среднем на человека приходится примерно десять литров. Когда вся эта кровь поднимается вверх, верхняя часть тела начинает энергично функционировать, а все остальные части, обделенные кровоснабжением, остывают. Также во время беспорядков полицейские сбегаются в участок, и на улицах не остается ни одного. С медицинской точки зрения это можно назвать полицейское умопомрачение. Чтобы исцелить умопомрачение, кровь нужно снова равномерно распределить по всему телу. Ее нужно спустить обратно. Для этого существует много способов. Говорят, некий покойный господин прикладывал к голове мокрое полотенце и грелся у котацу. То же пишут в трактате «Шан-хань-лунь»[73]: «Холодная голова и теплые ноги – залог здоровья и долголетия, поэтому мокрое полотенце нужно прикладывать каждый день». Если это не помогает, можно попробовать метод, которым пользуются монахи. Странствующие монахи, не имеющие постоянного пристанища, всегда ночуют под деревьями или на камнях. И делают они это не ради суровой аскезы, а чтобы остудить жар, сбить подъем крови – тайный прием, который, по преданию, шестой патриарх изобрел, толча рис. Если сесть на камень, зад, естественно, замерзает. Зад охлаждается, жар спадает. Таков естественный порядок, в котором нет повода сомневаться. Таким образом, способов сбить подъем крови немало, но жаль, что пока не найдено хорошего способа его вызвать. В большинстве случаев умопомрачение – вещь вредная и бесполезная, но иногда нельзя судить сгоряча. В некоторых профессиях без него никак. Больше всех его ценят поэты. Для них оно как пароходу уголь: вылечившись от умопомрачения хотя бы на день, поэт превращается в обыкновенного человека, способного только сидеть сложа руки и есть рис. Правда, умопомрачение – это, по сути, иное имя безумия, и потому, чтобы не показаться безумцами, поэты между собой называют это состояние вдохновением. Они, будто по сговору, торжественно повторяют: «вдохновение», «вдохновение», словно это нечто священное. Но это лишь слово, придуманный ими обман, а по сути самое настоящее умопомрачение. Платон согласился с ними, назвав это состояние «священным безумием», но, каким бы священным оно ни было, никто не воспримет безумца всерьез. Поэтому пусть они лучше используют новомодное название «вдохновение», словно чудодейственное лекарство. Однако, как камабоко делается из ямса, как статуя Каннон вырезана из дерева, как Камонамбан[74] готовится из птицы, а «говяжье рагу» в дешевой гостинице – из конины, так и вдохновение на деле не что иное, как простое умопомрачение. А умопомрачение – значит временное безумие. То, что таких людей не отправляют в лечебницу в Сугамо, объясняется лишь тем, что их помешательство временно. Но вот создать его – дело нелегкое. Сделать человека сумасшедшим на всю жизнь гораздо проще, чем превратить его в безумца лишь на то время, пока он держит перо и пишет. Даже для самого искусного Бога это слишком тяжело, и боги отказываются помогать. А когда боги отказываются, приходится справляться самому.

Так, с древних времен и до сих пор «искусство умопомрачения», как и «искусство избавления от умопомрачения», мучает умы ученых. Один ради вдохновения ел по двенадцать вяжущих фруктов в день. Он верил, что вяжущие фрукты вызывают запор, а запор непременно приводит к умопомрачению. А другой, схватив флягу с саке, прыгал в горячую ванну. Он считал, что потребление саке в горячей воде обязательно приведет к умопомрачению. Если и это не поможет, стоит принять ванну из вина, и эффект налицо. К сожалению, денег на такой эксперимент у него не было, и он умер, так и не проверив свою гипотезу. Позже появился третий, которому пришло в голову, что если подражать древним, то, может быть, вдохновение проявится само собой. По его теории, копируя чьи-то позы и движения, можно приблизиться и к душевному состоянию этого человека. Если болтать вздор, как пьяница, незаметно сам становишься похожим на пьяного, а если сидеть в дзадзэн, терпеливо ожидая, пока догорит палочка благовоний, почувствуешь себя монахом. Следовательно, если подражать великим мастерам прошлого, вдохновляться так же, как они, – ум обязательно помрачится.

Говорят, Виктор Гюго обдумывал замыслы романов, лежа на палубе яхты. Значит, стоит подняться на корабль и посмотреть в голубое небо, чтобы наступило умопомрачение. А Стивенсон, как рассказывают, писал, лежа на животе. Стало быть, если лечь и взять в руки перо, кровь непременно хлынет к голове.

Люди придумывали самые разные способы, но никто еще не добился успеха. Пока что искусственно вызвать умопомрачение невозможно. Это досадно, но ничего не поделаешь. Однако несомненно, что рано или поздно наступит время, когда вдохновение можно будет вызывать по своей воле, и я всем сердцем желаю, чтобы этот день пришел как можно скорее во благо человечества.

Полагаю, что объяснений об умопомрачении уже достаточно, и теперь наконец можно перейти к самим событиям. Однако перед каждым великим происшествием непременно случается малое. Излагать лишь крупные события и упускать мелкие – давний недостаток историков.

С каждым мелким случаем мой хозяин все сильнее впадал в умопомрачение, и в конце концов это привело к большому событию. Поэтому, если не проследить логику, трудно будет понять, до какой степени он сошел с ума. А если этого не понять, то его безумие останется пустым звуком, и люди, пожалуй, решат, что ничего особенного и не было. Если уж он впал в умопомрачение, то по меньшей мере хочется, чтобы люди признали его умопомрачение великолепным. События, о которых я теперь расскажу, велики они или малы, вовсе не приносят ему чести, но если сами они позорны, то пусть хотя бы его умопомрачение будет настоящим, подлинным, не уступающим ничьему. Мой хозяин не обладает особыми достоинствами, которыми мог бы похвастаться. Так что если ему и стоит чем-то гордиться, то разве что своим умопомрачением, ведь больше о нем писать нечего.

Войска противника, сидящие в школе «Ракуункан», недавно изобрели новые «дум-дум» снаряды и во время десятиминутного перерыва или после уроков ожесточенно открывали артиллерийский огонь по пустырю на северной стороне. Эти снаряды в просторечии зовутся просто мячами, а запускают их во «вражеский лагерь» с помощью большой палки, вроде песта. Конечно, как бы они ни стреляли, с площадки «Ракуункана» до моего хозяина, запершегося в своем кабинете, мяч не долетит. Враги, разумеется, сами понимают, что расстояние слишком велико, но именно в этом и состоит их военная хитрость. Ведь говорят, что при осаде Порт-Артура флот вел непрямую стрельбу и добился великих успехов. Стало быть, даже мяч, скатившийся на пустырь, способен принести определенный результат. А уж когда при каждом выстреле все войско, собравшись, оглушительно устрашающе ревет, эффект становится несомненным. От ужаса у моего хозяина сжимаются сосуды в руках и ногах, а кровь, мечущаяся от волнения, приливает к голове. Что и говорить, расчет врага весьма искусен.

Говорят, в Древней Греции жил писатель по имени Эсхил. У него, как и у всех ученых писателей, была «ученая голова», то есть лысая. Почему же их головы лысеют? Очевидно, из-за недостатка питания: волосам просто не хватает жизненных сил, чтобы расти. Ученые писатели ведь больше всех напрягают голову и почти всегда бедны. Потому-то у них выпадают волосы. Так что писатель Эсхил, естественно, тоже не мог не облысеть. У него была совершенно гладкая, блестящая, словно плод кумквата, голова. Однажды Эсхил шел по улице вместе со своей единственной головой – ведь головы не сменишь, как костюмы, они не бывают будничными и парадными. Он ничего не надел, чтобы убрать лысину. В этом-то и заключалась его ошибка. Как известно, лысая голова отражает солнечные лучи. И раз уже на высокие деревья налетает ветер, то и на блестящую голову должно что-нибудь налететь. В это время над Эсхилом кружил орел, сжимая в когтях живую черепаху. Черепахи, конечно, вкусные, но с древнегреческих времен обладают твердым, как камень, панцирем. Как бы ни хотелось добраться до лакомого мяса, а панцирь не снимешь. Конечно, креветок так и жарят целиком, но до сих пор никто не говорил о целиком зажаренных черепахах. И вот орел, почти отчаявшись, не зная, что делать со своей добычей, вдруг заметил, как внизу что-то блеснуло. «Вот удача! – подумал он. – Если бросить черепаху на этот блестящий объект, панцирь непременно расколется. Тогда останется только спуститься и съесть содержимое». Так он и сделал, прицелился и сбросил черепаху с высоты прямо на голову Эсхила. К несчастью, голова писателя оказалась мягче черепашьего панциря. Лысина разбилась вдребезги, и знаменитый Эсхил погиб ужасной смертью.

Но если подумать, мне непонятна психология орла. Знал ли орел, что это голова писателя, или перепутал ее с голой скалой? В зависимости от ответа на мой вопрос, нужно решить, можно ли сравнить его с врагами из «Ракуункана». Голова моего хозяина не сияет так, как голова Эсхила или именитых ученых, но если его комната всего в шесть татами носит гордое название «кабинет», а дремля, он все же склоняется над тяжелой книгой, его следует причислить к роду ученых писателей. А отсутствие лысины у хозяина означает лишь то, что время еще не пришло. Я уверен, ему судьбой предписано облысеть, а значит, на его голову непременно что-нибудь упадет. Выходит, что обстрел его головы учениками «Ракуункана» – весьма своевременный и продуманный план. Если враг продолжит обстрел две недели, то от страха и мучительного волнения в голову хозяина перестанут поступать все необходимые витамины, и она станет похожей на кумкват, чайник или медный кувшин. Если это продолжится еще две недели, то кумкват расплющится, чайник потечет, а медный кувшин даст трещину. И только Кусями может продолжать борьбу с врагом, не думая о таких очевидных последствиях.

Однажды днем я, как всегда, вздремнул на веранде. Мне снилось, что я стал тигром. Я велел хозяину принести курятину, и он, дрожа от страха, пришел, держа ее на подносе. Потом пришел Мэйтэй. Я заявил ему, что хочу гусятины, но он, как обычно, рассмеялся, сказав, что соленые печенья с маринованной редькой на вкус как гусь. Я широко раскрыл пасть и зарычал, чтобы его напугать. Мэйтэй побледнел и испуганно пробормотал: «Как мне быть? Ресторан Ямасита, где подают блюда из гуся, уже закрыт». – «Ну что уж тут, – проговорил я, – неси говядину. Беги в Нисикаву, да чтобы без полкило филе не возвращался! Да поскорее, иначе я тебя съем». И он убежал. Внезапно мое тело выросло, я растянулся по всей веранде и стал караулить его возвращение, когда кто-то громко завопил, и сон оборвался прежде, чем мне довелось отведать желанную говядину. И хозяин, которого я только что видел во сне пресмыкающимся передо мной, вдруг выскочил из уборной, пнул меня в бок, наспех натянул деревянные гэта и со всех ног кинулся в сторону «Ракуункана». Я сжался из тигра обратно в кота, от этого стало неловко и смешно, но из-за ярости хозяина и боли от пинка я тут же позабыл о тигре. Тогда мне пришло в голову, что будет забавно посмотреть, как хозяин наконец выйдет на бой с врагом, и, превозмогая боль, я последовал за ним. Тут хозяин закричал: «Вор!» – и я увидел юнца лет восемнадцати в фуражке, который перелезал через забор. «Успеет?» – гадал я, но фуражка юнца уже мелькала вдали, и он мчался к своей базе, словно быстроногий бог Идатэн. Хозяин, видя, что вор выбежал на свою территорию, снова громко выкрикнул: «Вор!» и бросился за ним. Однако чтобы догнать врага, хозяину самому нужно было перелезть через забор. Если бы, преследуя вора, он повторил все, что делал вор, то он сам стал бы вором. Как я уже говорил, хозяин – большой мастер в умопомрачении: поддавшись порыву, он был готов гнаться за вором, даже если сам превратится в одного из них, и, не думая возвращаться, подбежал вплотную к забору. И вот, когда оставалось только перепрыгнуть, из рядов противника неторопливо выступил офицер с бородкой. Оба остановились по разные стороны забора и начали о чем-то переговариваться. Прислушавшись, я понял, что их диалог был совершенно бессмысленным.

– Это ученик нашей школы.

– Как может ученик школы позволять себе вламываться во двор чужого дома?

– Туда случайно залетел мяч.

– Почему же не попросил разрешения, прежде чем пойти за ним?

– Я поговорю с ним.

– Ну если так, то ладно.

Я ждал от переговоров зрелища, настоящего поединка дракона с тигром, а они закончились так. Прозаично и спокойно. Героизм хозяина выражался только в его пыле, но когда дело доходит до решающего момента, финал одинаков. Я вспомнил, как недавно сам превратился из тигра в кота. Вот это было то самое «малое происшествие». А по логике, после малого надо непременно рассказать и о великом.

Хозяин раздвинул сёдзи в гостиной, лег на живот и, кажется, погрузился в раздумья, должно быть, разрабатывает план обороны против врага. В «Ракуункане», видно, шел урок; на школьном дворе тихо, как никогда. Только из одного класса доносилась лекция по этике, так громко, будто ее вели у меня под носом. Голос звучал уверенно, прислушавшись, я понял, что это тот самый офицер с редкой бородкой.

– …Итак, общественный порядок – вещь важная. В любой стране, будь то Франция, Германия или Англия, он должен соблюдаться. Более того, даже самый подлый и низкий человек уважает его. Грустно признать, но в этом отношении мы, японцы, пока не можем тягаться с иностранцами. Кто-то может подумать, будто «общественный порядок» – что-то привезенное из-за границы, однако это большое заблуждение. Один мудрец древности сказал, что благородный муж обязательно добьется своей цели. Именно это и есть, по сути, источник общественного порядка. Я сам человек, и порой мне хочется громко пропеть что-нибудь. Но если во время учебы я услышу, как в соседней комнате кто-то распевается, то не смогу читать книгу. Поэтому, даже тогда, когда мне кажется, что громкое чтение вслух – скажем, отрывка из «Антологии Танской поэзии» – подняло бы мне настроение, я все равно воздерживаюсь; если рядом живет кто-то, кому это помешает, я не хочу случайно помешать ему. В такие моменты я всегда сдерживаюсь. Именно поэтому вы, господа, тоже прикладывайте усилия, чтобы соблюдать общественный порядок и ни в коем случае не делайте того, что, по вашему мнению, может мешать другим…

Хозяин внимательно слушал лекцию, но вдруг он ухмыльнулся. Я должен объяснить смысл этой улыбки. Это была вовсе не скептическая ухмылка. Хозяин вовсе не такой злой человек, а просто не слишком умный. Почему он улыбнулся? Он улыбнулся от радости. Учитель этики давал серьезное наставление, и хозяин был уверен, что теперь снаряды «дум-дум» больше не будут лететь через забор. Он полагал, что на его голове еще долго будут расти волосы, и, хотя умопомрачение не утихнет сразу, со временем все вернется в норму. Ему не придется брать мокрое полотенце, греться у котацу, ночевать под деревом или на камне – все вернется в норму. Потому он улыбнулся. Естественно, хозяин отнесся к этой лекции со всей серьезностью, ведь это он даже в двадцатом веке считал, что любой долг нужно вернуть. Вскоре лекция закончилась, а вместе с ней и занятия в других классах. Тогда восемьсот учеников, до этого запертых в душных кабинетах, заорали боевой клич и вырвались из здания. Они походили на пчел, покидающих разоренный улей. С гулом и визгом они хлынули из окон, дверей и щелей – из малейшей дыры, каждый стремился вырваться первым. Так началось «великое происшествие».

Сначала объясним, как устроено построение. Ошибочно думать, будто в такой войне не бывает ни порядка, ни расстановки. Обычные люди, услышав слово «война», сразу вспоминают сражения на реке Шахэ под Мукдэном или Порт-Артур, словно других войн не существует. А поэтичные варвары воображают Ахиллеса, волочащего тело Гектора вокруг стен Трои, или Чжан Фэя[75], секирой преградившего путь милионному войску Цао Цао. Воображать можно что угодно, но неправильно считать, будто других войн не было. Подобные глупые сражения, может быть, и происходили в древние невежественные времена, но в современном мирном Токио, в центре имперской столицы, такое дикое зрелище может только присниться. Даже самые крупные беспорядки заканчиваются поджогом полицейских будок. Поэтому войну между хозяином пещеры Гарёкуцу, Кусями, и восьмьюстами доблестными бойцами школы «Ракуункан» следует считать одним из величайших сражений со времени основания Токио. Даже в «Цзо-чжуане»[76], описывая битву при Яньлине, сначала говорилось о построении противника – все искусные повествователи говорили о нем. Так что нет ничего странного, что и я начну с него.

Отряд выстроился линией перпендикулярно забору – те, кто должен был выманить хозяина на линию боя. «Сдается!» – «Нет, нет, не сдается!» – «Так никуда не годится!» – «А ну выходи!» – «Сдался, может?» – «Должен не сдаться!» – «Полай!» – «Гав-гав!» – «Гав-гав!» – «Гав-гав-гав-гав!»

И вся колонна испустила боевой клич. Немного правее, со стороны школьного двора, артиллерийский отряд занял выгодную позицию и развернул свои орудия. Перед пещерой Гарёкуцу стоял офицер и целился. За ним на расстоянии десяти метров стояли другие. Так, выстроенные в одну линию и обращенные друг к другу, они напоминали артиллеристов, готовых к бою. Кто-то скажет, это вовсе не подготовка к сражению, а всего лишь тренировка по бейсболу. Я, признаться, безграмотный и не понимаю, что такое бейсбол. Однако, по слухам, это игра, завезенная из Америки и ставшая теперь самым модным развлечением. Америка – страна, где постоянно изобретают что-то причудливое, так что неудивительно, что эту игру можно принять за артиллерийские учения. Возможно, они даже из добрых побуждений научили японцев игре, которая досаждает всем соседям. Вероятно, американцы искренне считают это всего лишь спортом. Но если даже в виде игры бейсбол так тревожит окружающих, что будет, если использовать его в военных целях? Я своими глазами видел, как игроки вели себя так, будто начинают артиллерийский обстрел. В конце концов, все зависит от названия. Если существуют люди, прикрывающие обман благотворительностью или называющие умопомрачение вдохновением, то и под видом бейсбола вполне может скрываться война.

Наверное, человек, говоривший о простой тренировке, имел в виду другой бейсбол. Тот бейсбол, который я сейчас опишу, – бейсбол, использованный только в нашем случае, то есть осадная артиллерия. Теперь я расскажу, как запускают «дум-дум» снаряды. Один из выстроенных в прямую артиллеристов берет снаряд в правую руку и бросает его в сторону прицеливающегося человека. Стороннему наблюдателю непонятно, из чего сделаны эти снаряды: это похоже на твердый круглый каменный шарик, аккуратно завернутый в кожу и сшитый. Как уже говорилось, когда снаряд покидает руку и свистит по воздуху, стоящий напротив наконец поднимает свой деревянный пест и отбивает его. Иногда он промахивается и снаряд сбегает, но чаще он отскакивает с громким звуком. Сила удара огромна, он легко мог бы раздавить голову хозяина с его слабым желудком. Артиллеристов не так много, но вокруг всегда толпятся зеваки и запасные игроки. Как только пест попадает в шар, сразу же раздаются крики: «Видите, попал!», «Достаточно или хотите еще?», «Впечатляет, да?», «Сдаетесь?» Люди хлопают в ладоши и шумят.

Ладно бы все ограничивалось лишь громкими ударами, но отбитый снаряд в одном случае из трех непременно откатывается прямо на территорию Гарёкуцу. Если он не окажется внутри, замысел нападения не выполняется. «Дум-дум» снаряды ныне производят во многих местах, но они довольно дорогие, и во время войны нельзя рассчитывать, что поставки будут неограниченными. Обычно на один отряд приходится один-два снаряда, и нельзя расходовать эти ценные боеприпасы так легко.

Поэтому у них есть отряд «сборщиков пуль», задача которого подбирать упавшие снаряды. Если место падения удобное, подобрать их – пустяк. Но если шар укатился по лугу или в чей-то двор, вернуть его уже не так просто. Но если в нормальном бейсболе стреляют в сторону удобных мест, то в военном все наоборот. Цель тут – не игра, а война, и потому чем больше «дум-дум» снарядов упадет во двор хозяина, тем лучше. Когда они падают туда, приходится подбирать снаряды, а самый простой способ попасть внутрь – перелезть через бамбуковый забор. Но если при этом устроить шум у забора, хозяин разозлится. Придется снимать шлем и капитулировать, а хозяин от волнения и нервов начнет лысеть.

Только что выпущенный снаряд, не промахнувшись, пересек забор, сшиб нижние листья павловнии и плюхнулся на вторую линию нашей обороны – веранду. Раздался очень громкий звук. Первый закон Ньютона гласит: «Всякое тело сохраняет равномерное прямолинейное движение, пока воздействие со стороны других тел не заставит его изменить это состояние». Если бы все происходило по этому закону, голова хозяина разделила бы участь головы Эсхила. К счастью, однако, вместе с первым законом Ньютон сформулировал и второй: «Изменение движения тела пропорционально приложенной силе и происходит в том направлении, в котором была приложена сила». Трудно вникнуть во все тонкости, но тот факт, что «дум-дум» снаряд, перелетев через забор и разорвав сёдзи, не разбил голову хозяина, – несомненно заслуга законов механики. Вскоре, как и ожидалось, раздались звуки вторжения: противники раздвигали траву палками и переговаривались: «Здесь?» – «Нет, левее».

Когда враги забираются во двор хозяина, чтобы подобрать «дум-дум» снаряды, они непременно начинают громко кричать. Ведь если войти тайком и осторожно забрать снаряд, главная цель – подразнить хозяина – не будет достигнута. Забрать «дум-дум» снаряды, конечно, важно, но позлить хозяина – куда важнее. Обычно они сразу видят, куда именно упал снаряд: они слышали звук удара, знают участок земли и почти точное место попадания. Так что при желании могли бы спокойно подойти и забрать. По определению Лейбница, пространство – это порядок сосуществования событий. Буквы в алфавите всегда идут в определенном порядке, под ивой непременно живет вьюн, а летучие мыши показываются вечером – все в мире имеет свой привычный порядок. Мяч, может, и не должен перелетать через забор, но для тех, кто день за днем бросает его в чужие дворы, это уже стало естественной частью окружающего пространства. Стоит лишь бросить взгляд – и все ясно. А весь этот шум и крики – не что иное, как продуманная уловка, чтобы вызвать хозяина на бой. В таком положении, каким бы пассивным ни был хозяин, ему пришлось отреагировать. Тот самый хозяин, который еще недавно улыбался, слушая в комнате лекцию по этике, вдруг поднялся и с решительным видом яростно бросился вперед. В мгновение ока он схватил одного из нападавших. Для него это было большим достижением, несомненным успехом, но, приглядевшись, он увидел, что поймал ребенка лет четырнадцати. Он не годился в противники для бородатого хозяина. Хозяину и этого оказалось достаточно, он, заставив извиняться, потащил мальчишку на веранду.

Здесь уместно сказать пару слов о хитрости противника. Враг, помня о вчерашней сцене, думал, что раз так, хозяин непременно снова выйдет на бой. И дело могло бы обернуться серьезными неприятностями, если бы он поймал какое-нибудь вышестоящее лицо. Лучше уж послать за мячом младшеклассника. Пусть хозяин возьмет ребенка в плен, за что ему придется оправдываться. Это не повредит чести школы, а только опозорит хозяина.

Так рассуждал враг, и, смею заметить, рассуждал вполне здраво. Лишь одно они упустили – не приняли в расчет, что их противник не обычный человек. Будь хозяин человеком рассудительным, он бы и вчера не бросился наружу. Ведь умопомрачение заставляет человека забыть о правилах и потерять рассудок. Нельзя назвать помрачением состояние, когда еще видишь разницу между женщиной и ребенком, рикшей и конюхом. Нет, настоящее умопомрачение – это когда можешь взять в плен младшеклассника и держать его как военного заложника. Жалко, конечно, пленника: он всего лишь забирал мяч по приказу старших, но не повезло – попался на глаза необычному врагу, гению умопомрачения. Он не успел сбежать, был схвачен за руку и поставлен на веранде на виду у всех. В таком случае вражеской армии не пристало спокойно взирать на этот позор. Один за другим они перелезли через забор и, пройдя через ворота, ворвались во двор. Их было около дюжины, они шеренгой выстроились перед хозяином. Большинство было без курток, кто-то закатывал рукава белой рубашки и складывал руки на груди, кто-то в застиранных бумазеевых блузах, а кто-то щеголял в полотняных рубашках с черной окантовкой и с черными иероглифами. Во всех них виднелась сила, смуглая кожа, крепкие мускулы, словно они только что прибыли из Сасаяма[77] в провинции Тамба. И такие люди коротают свои дни за учебой. Они были бы куда полезнее в качестве рыбаков или лодочников. Все, как один, стояли босые, в штанах, закатанных до колен, и выглядели так, будто собирались тушить пожар. Они выстроились перед хозяином, никто не произнес ни звука. В течение некоторого времени стороны молча смотрели друг на друга, в их взглядах скользила едва уловимая угроза.

– Вы что, воры? – спросил хозяин. Он был зол. Раздавленный им во рту «шарик злобы»[78] заставлял дым вырываться из ноздрей. Наверное, нос маски дракона был создан по образцу человеческого лица в гневе, иначе он не мог быть таким жутким.

– Нет, мы не воры, – ответили ученики. – Мы ученики школы «Ракуункан».

– Врете! Ученики школы не вламываются в чужие дворы без разрешения.

– Но посмотрите, на нас фуражки с эмблемой школы.

– Подделка, должно быть. Если вы ученики «Ракуункана», зачем ворвались ко мне?

– Мяч залетел сюда.

– Зачем вы его сюда забросили?

– Он сам залетел.

– Вот наглецы!

– Впредь будем осторожны, пожалуйста, простите нас.

– Почему я должен прощать людей, которые перелезли через мой забор и вторглись в мой двор?

– Но мы ведь ученики «Ракуункана», – возразили они.

– Какого класса?

– Третьего.

– Точно?

– Да.

Он оглянулся внутрь и позвал: «Эй, иди сюда». Из-за раздвижной двери выглянула кухарка.

– Иди в «Ракуункан» и приведи кого-нибудь.

– Кого?

– Кого угодно.

– Хорошо.

Но из-за того, что сцена во дворе казалась ей странной, поручение – непонятным, а происходящее с самого утра – нелепым, она стояла на месте и посмеивалась. Хозяин считал, что ведет великую войну. Но его кухарка, которая должна была занимать его сторону, не только отнеслась ко всему неуважительно, но и улыбнулась, услышав распоряжения, что лишь усиливало его возмущение.

– Я сказал, приведи кого угодно! Ты не понимаешь? Директора, секретаря, заместителя…

– Директора… – повторила кухарка, зная только это слово.

– Директора, секретаря или заместителя, ты все равно не понимаешь?

– Если никого нет, можно привести дворника?

– Не неси ерунду. Дворник что сможет понять?

Видимо, смирившись, она вышла. Поручение не стало понятнее. Я уже начал беспокоиться, не приведет ли она дворника, как вдруг через главный вход вошел тот самый учитель этики. Хозяин, спокойно ожидавший, когда он подойдет поближе, сразу приступил к переговорам:

– Эти люди только что вторглись в мой дом… – произнес он на старомодный манер, будто взяв слова из старинного спектакля, но слегка иронично добавил: – Это действительно ученики вашей школы?

Учитель этики без удивления осмотрел «героев», стоявших во дворе, затем снова обратил взгляд к хозяину и спокойно ответил:

– Да, все они – ученики нашей школы. Я постоянно наставляю их, чтобы подобных случаев не происходило… Но они доставили вам неудобства… Почему же вы, ребята, перелезаете через забор?

Ученики, как и подобает ученикам, не могли выдавить ни слова перед учителем этики и стояли смирно, сбившись в угол сада, словно стадо овец под снегом.

– Я понимаю, мяч может залететь сюда. Когда живешь по соседству со школой, время от времени это случается. Но ваши ученики слишком грубы. Если перелезать через забор, то хотя бы тихо, незаметно, просто чтобы подобрать мяч, тогда я бы еще мог простить…

– Совершенно верно, мы постараемся следить внимательнее, но учеников так много… Мы будем наблюдать за этим строже. Если мяч залетит к вам, они должны обойти дом с парадной стороны, попросить разрешения и только тогда забрать его. Вам понятно? Конечно, случаются неприятности. Но спорт важен для воспитания, и мы не можем его запретить. Мы причиняем вам неудобства, и я прошу прощения. Но обещаю, впредь они будут спрашивать разрешения.

– Хорошо, что вы это понимаете. Бросайте мяч сколько угодно. Просто приходите с парадного входа и предупредите. А этого ученика я передаю вам. Извините, что вас побеспокоил, – добавил он, снова начав за здравие, а кончив… вот так.

Учитель этики, взяв с собой «жителей Сасаямы», направился через парадные ворота обратно в «Ракуункан». Так завершилось то, что я называю великим происшествием. Если кто-то посмеется, мол, что тут великого, – смейтесь на здоровье. Для некоторых это, может быть, вовсе не великое событие. Но я описал происшествие, касающееся хозяина, а не чужие подвиги. Если кто-то станет бранить меня за то, что рассказ так нелепо заканчивается, пусть помнит: это особенность самого хозяина. И именно благодаря этой особенности о нем можно слагать комические истории. Если вы скажете, что пленить четырнадцатилетних детей – глупо, я охотно соглашусь. Он глуп. Потому-то Омати Кэйгэцу и сказал, что мой хозяин все еще не избавился от детской наивности.

Я уже рассказал о малом происшествии, а теперь и о великом. Наконец, позвольте завершить рассказ описанием волн, которые вызвал этот брошенный булыжник. Некоторые, возможно, думают, что я пишу как придется, бездумно болтая, но я не настолько легкомыслен. Каждое слово и каждая буква содержат в себе философию мироздания, и, следуя в определенном порядке, они поясняют друг друга. То, что кажется пустыми мелочами, внезапно становится глубокой истиной. Поэтому не смейте проявлять неуважение, не читайте лежа, свесив ноги, и не проглатывайте сразу по пять строк. Говорят, что Лю Цзунъюань, читая сочинения Хань Юя, омывал руки в розовой воде. А я прошу каждого, кто хочет прочесть мою повесть, хотя бы купить книгу за собственные деньги, а не одалживать лишний экземпляр у друга. Дальше я собираюсь рассказать о том, что сам называю «волнами». Если вы решите, что волны будут скучными и о них можно не читать, то сильно пожалеете. Так что читайте внимательно до самого конца.

На следующий день после великого происшествия мне захотелось немного прогуляться, и я вышел на улицу. На углу я увидел Канэду-сана и Судзуки Тодзюро, они стояли и оживленно разговаривали. Канэда-сан как раз возвращался домой на экипаже, а Судзуки-кун, зашедший в его отсутствие, возвращался обратно, и оба случайно столкнулись лицом к лицу. Дом Канэды в последнее время перестал быть для меня чем-то особенным, и я редко ходил в ту сторону. Но, увидев его, я почему-то почувствовал легкую теплоту и знакомое чувство близости. Судзуки-куна я тоже не видел уже давно, поэтому решил хоть издали взглянуть на обоих господ. С этими мыслями я неспешно подошел поближе. Разговор сам собой долетел до моих ушей, и в этом, разумеется, не было моей вины: это они слишком громко говорили. Канэда-сан настолько добродетелен, что заставил множество людей следить за моим хозяином, так что пусть не обижается, если я случайно услышу его слова. А если обидится, значит, просто не понимает, что такое справедливость. Так или иначе, я услышал их разговор не потому, что хотел, а потому что он сам влетел мне в уши.

– Я как раз заходил к вам домой, приятно встретить вас хотя бы здесь, – вежливо поклонился Судзуки-кун.

– Вот как? На самом деле я уже несколько дней хотел тебя увидеть. Хорошо, что встретились.

– Да? Очень удачно. У вас ко мне какое-то дело?

– Да так, ничего важного. В сущности, пустяк, но сделать это можешь только ты.

– Если это в моих силах – я сделаю все что угодно.

– Ну… – задумался Канэда-сан.

– Может быть, мне зайти в другое, более удобное для вас время. Когда вам будет удобно?

– Да нет, дело пустяковое. Но раз уж встретились, пожалуй, попрошу тебя об одном.

– Прошу, не стесняйтесь.

– Помнишь того чудака? Твоего старого приятеля, кажется, Кусями или как его там?

– Да, Кусями. А что с ним?

– Да, собственно, ничего. Но после того случая у меня все внутри клокочет.

– Понимаю. Кусями человек упрямый и гордый… Хорошо бы хоть немного подумал о своем положении в обществе, а то ведь ведет себя так, будто мир принадлежит лишь ему.

– Вот именно. Он не преклоняется ни перед деньгами, ни перед деловыми людьми, только и делает, что дерзит. Вот я и решил показать ему, чего стоит настоящий предприниматель. С тех пор я его изрядно прижал, но он никак не сдается. Удивительно упрямый тип!

– Да, у него совершенно нет понятия о выгоде. Потому он и упрямится. С юности такой – не замечает, что вредит сам себе. Совершенно неисправим.

– Ха-ха-ха! Точно, неисправим! Я уж чего только ни пробовал – и так и эдак, а в конце концов даже школьников в дело пустил.

– Вот это да! Помогло?

– Кажется, подействовало. Похоже, теперь его гордость сдулась. Думаю, крепость скоро падет.

– Прекрасно. Как бы он ни важничал, против многих один не устоит.

– Верно. Один ничего не поделаешь. Он, кажется, уже ослабел. Вот я и хотел попросить тебя сходить и посмотреть, в каком он теперь состоянии.

– А, вот как. Ничего сложного, сейчас схожу и посмотрю. На обратном пути сообщу, как там дела. Забавно ведь – увидеть, как этот упрямец пал духом. Редкое зрелище!

– Хорошо, тогда загляни на обратном пути. Я подожду.

– Тогда позвольте откланяться.

Вот оно как – опять заговор! Как велика сила предпринимателей, они способны довести моего хозяина, легкого, как зола, до умопомрачения. Из-за их происков его голова становится похожа на блестящий булыжник, и по их воле ее может постигнуть участь Эсхила. Не знаю, какая сила вращает земную ось, но миром движет золото. И только предприниматели по-настоящему понимают его мощь и умеют свободно ею пользоваться. Даже движение солнца – заслуга деловых людей. А я, живущий в доме упрямого учителя, до сих пор не осознавал пользу, которую приносят деловые люди. Теперь и мой глупый хозяин должен прозреть. Если же он и теперь станет упрямиться – беда. Его жизнь в опасности. Не знаю, как он встретит Судзуки-куна, но по их разговору будет ясно, какие он сделал выводы. Нельзя медлить. Хоть я и кот, но забочусь о нем. Я обогнал Судзуки-куна и прибежал домой раньше него.

Судзуки-кун был, как всегда, бодр и любезен. О делах Канэды он не обмолвился ни словом, весело болтая о пустяках.

– Что-то ты бледен. Не заболел ли?

– Нет, все в порядке.

– Все же береги себя. Погода сейчас нехорошая. По ночам спишь спокойно?

– Угу, – коротко ответил хозяин.

– Тебя в последнее время ничего не беспокоит? Если я могу чем-то помочь – скажи, не стесняйся.

– О чем ты?

– Да так, хорошо, если все спокойно. Просто спрашиваю на всякий случай. Ведь тревога – самое вредное чувство. Лучше жить весело, смеясь. А ты, кажется, какой-то мрачный.

– Смех тоже вреден. Смеяться без меры – можно и умереть.

– Ну что ты, не шути так! В дом, где смеются, приходит счастье.

– Давно, в Греции, жил философ по имени Хрисипп. Вряд ли ты о нем слышал.

– Не слышал. И что с того?

– Он умер от того, что слишком много смеялся.

– Вот как? Но ведь это было давно…

– Какая разница, давно или сейчас. Он увидел, как осел ест инжир из серебряной чаши, и ему стало так смешно, что он не мог остановиться. Смеялся, смеялся и в конце концов умер от смеха.

– Ха-ха, но ведь не обязательно смеяться без конца. Если немного, в меру, тогда это приятно.

В то время как Судзуки-кун внимательно наблюдал за поведением хозяина, снаружи вдруг с шумом открылись ворота. Он подумал, что пришел гость, но ошибся.

– Простите, мяч залетел, можно я его возьму? – послышался голос.

Из кухни кухарка ответила: «Да». Ученик обошел дом сзади. Судзуки с недоумением спросил:

– Что случилось?

– Соседи-ученики закинули мяч во двор.

– Соседи-ученики? За домом ученики?

– Из школы под названием «Ракуункан».

– А, школа. Ну, там, наверное, страшный шум?

– Еще бы! Учиться совсем невозможно. Будь я министром просвещения, приказал бы ее закрыть.

– Ха-ха-ха, ты прямо кипишь от злости. Что, так уж раздражает?

– Да с утра до вечера все раздражает!

– Если так невыносимо, почему бы не переехать?

– С какой стати я должен переезжать! Еще чего!

– Ну зачем на меня злиться. Да брось ты, дети ведь, оставь их в покое.

– Тебе, может, все равно, а мне нет. Вчера я даже позвал их учителя и поговорил с ним.

– Как интересно! Он, наверное, перепугался?

– Ага.

В этот момент у ворот снова послышался скрип и голос:

– Извините, мяч залетел, можно я его возьму?

– Смотри, снова пришли за мячом!

– Да, я договорился, чтобы теперь они заходили с парадного входа.

– Вот оно что! Значит, поэтому они все время приходят. Теперь ясно.

– Что тебе ясно-то?

– Почему они все время бегают за мячом.

– Сегодня это уже шестнадцатый раз.

– Тебе не надоело? Почему не сделать так, чтобы они не приходили?

– Хотел бы, да куда там, все равно придут, ничего не поделаешь.

– Конечно, можно сказать «ничего не поделаешь», но все же не стоит быть таким упрямым. С острыми углами катиться по жизни трудно, да и вредно оно. Круглое катится без труда, а квадратное – с усилием, к тому же стирает углы и испытывает боль при каждом обороте. Ведь этот мир не принадлежит лишь тебе, люди не станут вести себя так, как тебе хочется. Знаешь, идти наперекор тем, у кого есть деньги, – себе во вред. Только нервы испортишь, здоровье подорвешь, а благодарности не дождешься. Они-то спокойны, сидят да распоряжаются другими. Когда силы неравны, не победить. Упрямство – вещь неплохая, но если гнуть свою линию до конца, оно начнет мешать и учебе, и работе. В итоге пустая трата сил и одни усталость да раздражение.

В этот момент у ворот опять послышался голос:

– Извините, мяч снова залетел. Можно подобрать его?

– Вот опять пришли! – засмеялся Судзуки-кун.

– Нахальство! – хозяин вспыхнул, весь покраснел.

Полагая, что цель визита уже достигнута, Судзуки-кун поднялся и сказал:

– Ну, я пойду. Загляну как-нибудь еще, – и ушел.

На смену прежнему врачу пришел доктор Амаки-сан. С давних времен редко кто признает свое умопомрачение. Когда человек вдруг осознает, что с ним что-то не так, значит, буря уже утихла. Но ум хозяина во время вчерашнего инцидента помрачился до предела. Хотя переговоры окончились ничем, все же дело как-то уладилось. Но вечером, сидя в кабинете, он задумался и почувствовал, что в этой истории есть что-то странное. Конечно, еще можно было сомневаться, в чем проблема: в «Ракуункан» или в нем самом? Но он понял – что-то здесь неладно. Сколько ни живи рядом со школой, нельзя сердиться без конца. Это ненормально. Значит, надо что-то делать. Но что тут поделаешь? Разве что обратиться к врачу и попробовать лекарством «умиротворить» источник раздражения. Так он решил пригласить своего доктора, Амаки-сана. Мудр ли мой хозяин, глуп ли – другое дело. Но он заметил собственное умопомрачение, что похвально. Амаки-сан, как обычно, улыбаясь, спросил:

– Ну, как вы себя чувствуете?

Врачи всегда начинают именно так. А я вот не доверяю врачам, которые не спрашивают: «Как вы себя чувствуете?»

– Доктор, совсем плохо.

– Что вы, не может быть!

– А ваши лекарства-то вообще помогают?

Доктор удивился, но, будучи человеком мягким и доброжелательным, ответил спокойно:

– Конечно помогают.

– А что же мой желудок? Сколько ни пью лекарств, все одно!

– Нет, нет, такого не может быть.

– Значит, вы думаете, мне стало лучше?

– Так сразу не пройдет. Лекарства постепенно помогают. Впрочем, уже и сейчас заметно лучше.

– Думаете?

– Все еще раздражаетесь?

– Еще бы! Даже во сне раздражаюсь!

– Вам бы немного подвигаться, заняться спортом.

– Как только начинаю двигаться – злюсь еще сильнее.

Амаки-сан, похоже, слегка удивился его логике, но сохранял спокойствие.

– Ну, давайте посмотрим, – и приступил к осмотру.

Хозяин, не дождавшись конца, вдруг громко произнес:

– Доктор, я недавно читал книгу о гипнозе. Там говорилось, что гипнозом можно вылечить воровство и разные болезни. Это правда?

– Да, существует и такое лечение.

– И сегодня тоже применяют?

– Да.

– А это трудно – внушить гипноз?

– Нисколько. Я сам часто его практикую.

– И вы умеете?

– Да. Хотите, попробуем? Это ведь такая штука. Любой человек поддается, стоит только захотеть. Если вы согласны, проведем сеанс.

– Интересно! Попробуйте. Я давно хотел испытать это на себе. Только вот если я засну и не проснусь, будет неловко.

– Ничего, все будет в порядке. Ну, начнем.

Вопрос был решен быстро, хозяину предстояло испытать на себе действие гипноза. Я никогда прежде не видел ничего подобного и, притаившись в углу комнаты, с живейшим интересом наблюдал за происходящим. Доктор начал с глаз хозяина. Он мягко проводил пальцами сверху вниз по его векам и, хотя глаза уже были закрыты, все продолжал двигаться в том же направлении, словно желая закрепить эффект. Через некоторое время доктор спросил:

– Когда я глажу веки, глаза становятся тяжелее, правда?

– Да, действительно, тяжелеют.

Доктор продолжал гладить, повторяя:

– Все тяжелее и тяжелее… Хочется спать ведь?

Хозяин, кажется, уже вошел в нужное состояние и молча сидел, не отвечая. Так прошло три-четыре минуты. Наконец доктор сказал:

– Ну вот, теперь вы уже не сможете открыть глаза.

И вправду, бедный мой хозяин больше не открывал их.

– Неужели совсем не открыть?

– Да, уже не откроете, – подтвердил доктор.

Хозяин сидел неподвижно с закрытыми глазами. Я же, наблюдая из своего угла, решил, что он ослеп.

Через некоторое время доктор сказал:

– Попробуйте открыть, если сможете. Все равно не получится.

– Да? – сказал хозяин и тут же открыл глаза как ни в чем не бывало.

Он усмехнулся:

– Не получилось, да?

– Да, не получилось, – с улыбкой ответил доктор.

Так попытка гипноза закончилась полной неудачей, и Амаки-сан вскоре ушел.

Следом пришел еще один человек. Никогда прежде у хозяина не бывало столько гостей подряд. Его замкнутый, нелюдимый дом не привык к посетителям, но факт оставался фактом: пришел еще один, да притом редко захаживающий сюда человек. Я рассказываю о нем не потому, что он необычный. Как уже говорил, я описываю волны, разошедшиеся от брошенного в воду булыжника, то есть великого происшествия, и этот странный гость – важная часть этой истории. Имени его я не знаю. Скажу только, что это был мужчина лет сорока, с длинным лицом и козлиной бородкой. Если прежний посетитель, Мэйтэй, был искусствоведом, то этого я назову философом. Не потому, что он сам кичился этим званием, как Мэйтэй, а потому, что в его манере разговаривать с хозяином чувствовалось что-то по-философски рассудительное. Видимо, он был давним школьным товарищем хозяина, ведь они вели беседу свободно и без всякой церемонности.

– А, Мэйтэй? Плавает по жизни, как кусочек хлебца для золотых рыбок. Беззаботный тип. Недавно, говорят, шел с приятелем мимо ворот какого-то аристократа, с которым и не был знаком, да и заявил: «Зайдем-ка, чаю попьем!» – и потащил того внутрь. Вот уж действительно беспечный!

– И что же дальше было?

– Что было дальше, я и не спрашивал. Он прирожденный чудак. Зато и впрямь как хлеб для золотых рыбок – пустой, без содержания. Судзуки? Он бывает у тебя? Хм, человек, может, не рассудительный, но в житейском смысле сметливый. Из тех, кто с золотыми часами на цепочке. Только глубины в нем нет, потому и беспокойный. Все говорит про «гибкость» и «обходительность», но сам даже не понимает, что это значит. Если уж Мэйтэй – хлеб для рыбок, то Судзуки – конняку, перевязанный соломой: скользкий, дрожащий и бесполезный.

Хозяин, услышав это странное, но меткое сравнение, рассмеялся впервые за долгое время.

– А ты сам кто тогда? – спросил он.

– Я? Ну, пожалуй, что-то вроде дикого ямса. Длинный и весь зарыт в грязь.

– Ты всегда кажешься таким спокойным, невозмутимым. Завидую тебе.

– Нечему тут завидовать, – ответил философ. – Живу, как все, ничего особенного. Разве что у меня нет привычки завидовать другим – вот, пожалуй, единственное благо.

– А как у тебя с деньгами?

– Как всегда: то хватает, то не хватает. Но раз есть что поесть, значит, все в порядке.

– А я все время раздражен. Куда ни глянь, всем недоволен, все мне не по душе.

– Недовольство само по себе не зло. Если чувствуешь раздражение, выплесни его, и станет легче. Люди ведь разные: нельзя заставить других быть похожими на тебя. Палочки для еды нужно держать как все, иначе неудобно, но хлеб каждый ест по-своему, и это правильно. Вот и жизнь такая: если повезет с портным, одежда с самого начала сидит как влитая. А если не повезет, первое время придется потерпеть. Но чудо в том, что со временем костюм сам принимает форму твоего тела. Так и с человеком, счастье, если он родится в гармонии с веком. А если нет, остается лишь терпеть или медленно подгонять себя под окружающий мир.

– А я, пожалуй, никогда не приспособлюсь. Безнадежно все это.

– Если надеть слишком тесный костюм, он обязательно лопнет. Так и рождаются ссоры, самоубийства и прочие беды. Но ты ведь просто недоволен, не более. Ни на кого кулаки не поднимешь и с собой не покончишь. Все не так плохо, как тебе кажется.

– Да что ты! Я ведь каждый день воюю. Пусть противник невидим, но, если я злюсь, разве это не та же самая ссора?

– А, вот как, сам с собой ссоришься. Забавно. Ну, продолжай, сколько душе угодно.

– Мне это надоело.

– Тогда брось.

– Говорю тебе, но ведь своим сердцем нельзя распоряжаться как вздумается.

– А что тебя вообще так раздражает?

Тут хозяин пустился в длинные объяснения: он рассказал философу обо всех своих проблемах, начиная со школы «Ракуункан» и заканчивая «Барсуком из Имадо», Пинскэ, Кисяго и всеми остальными.

Философ молча слушал, а затем, наконец заговорив, стал наставлять хозяина.

– Пускай всякие Пинскэ и Кисягo говорят что хотят. Просто делай вид, что не слышишь. Все это пустяки. Стоит ли обращать внимание на учеников средней школы? Они не представляют никакой угрозы. Это тот вид помех, которые не устранят переговоры. В таких делах, думаю, древние японцы мудрее европейцев. Модный европейский метод – все «активно». Но есть один огромный недостаток: нет предела активности. Сколько бы ни старались, полного удовлетворения достичь невозможно. Вот криптомерия мешает – рубим. Потом начинает мешать лавка по соседству – сносим ее. А за ней дом. И так до бесконечности. Так поступают все европейцы. Даже Наполеон или Александр не получали удовлетворения от побед. Недовольства, ссоры, суды, победы в судах – думаешь, что все закончилось? Нет, все равно не достигнешь внутреннего спокойствия. Монархия плоха – да здравствует республика. Республика не устраивает – снова что-то меняют. Река мешает – строят мост, гора – роют тоннель, с транспортом проблемы – прокладывают железную дорогу. И ничего их не удовлетворяет. Однако мы всего лишь люди, так насколько далеко мы можем зайти, активно добиваясь своего? Западная цивилизация активна, предприимчива, но создана людьми, всю жизнь живущими в недовольстве. Японская цивилизация иная. Она не пытается изменить других ради собственного удовлетворения. Главное отличие в том, что она развивается, исходя из предположения, что обстоятельства вокруг изменить невозможно. Если тебе не нравятся отношения между родителями и детьми, это не повод ради спокойствия пытаться их изменить, как сделали бы европейцы. В японском понимании семейные связи остаются такими, какие есть, и именно это приносит нам спокойствие. То же распространяется и на отношения супругов, самураев и горожан, человека и природы. Если гора загораживает путь в соседнюю страну, мы не думаем, как бы ее разрушить, мы думаем, как обойтись без соседней страны. Мы учим себя быть довольным, не преодолевая преграды. И дзэн-буддизм, и конфуцианские учения строятся на этом принципе: как бы ты ни был велик, мир не поменять по твоему желанию, закат не повернешь вспять, воды реки Камогава тоже. Единственное, что можно изменить, – это собственный ум. Если его тренировать, шум учеников «Ракуункана» и дурацкие клички от других людей не будут мешать, а Пинскэ, сказав глупость, покажется простым идиотом. Говорят, во время казней старых монахов те острили: «Так молния режет весенний ветер». Только взгляни, как возвышает дух человека мастерство пассивности! Так что считать западную «активность» единственным путем неправильно. Что бы ты ни делал, ты не сможешь остановить учеников, пришедших дразнить тебя. Можно закрыть школу, если донести на них органам власти или если они донесут на тебя. Но без этого победить невозможно. Любая активность сводится к деньгам, к ситуации «большинство против одного». Придется либо склониться перед богачами, либо просить прощения у детей. Именно это и порождает твое недовольство: беден и один, а хочешь идти против всех. Теперь понял?

Хозяин слушал молча, не отвечая ни «понял», ни «не понял». Когда странный гость ушел, он направился в кабинет и, не притронувшись к книгам, долго сидел, погруженный в раздумья. Судзуки Тодзюро учил его повиноваться деньгам и мнению толпы. Амаки-сан советовал успокаивать нервы с помощью гипноза. А последний необычный посетитель проповедовал, что истинного спокойствия можно достигнуть только благодаря пассивному самосовершенствованию. Какой из этих путей выберет хозяин, зависит от него самого, но ясно одно: в таком положении, как сейчас, он оставаться уже не может.

Мой хозяин – человек с рябым лицом. Говорят, до Реставрации Мэйдзи оспа была в моде, но с точки зрения нынешнего англо-японского союза эта мода несколько устарела. Количество людей с рябым лицом обратно пропорционально росту населения, и в ближайшем будущем они полностью исчезнут – к такому выводу пришла медицинская статистика, и даже коту ясно, что с ее утверждением не поспоришь. Интересно, сколько сейчас на свете людей с рябыми физиономиями? В кругу моего общения среди котов таких нет, а среди людей – всего один, мой хозяин. Жаль его несказанно. Всякий раз, видя лицо хозяина, я размышляю: и за какие же такие грехи судьба наградила его этой рожей и как с такой наружностью он, ни капли не смущаясь, вдыхает воздух двадцатого века? В старину, пожалуй, он еще кое-как мог сойти за своего, но в наши дни, когда всем оспинам велено перебраться на плечи[79], эти, усеявшие его нос и щеки, упорно не желают сдавать позиций, что не только не делает хозяину чести, но и, я бы сказал, бросает тень на саму репутацию оспы. Казалось бы, от них давно пора бы и избавиться. Им-то самим, наверное, тоже несладко живется. А может, они, как гибнущая политическая партия, поклялись не уходить с насиженных мест, пока не вернут былой славы, и с наглой самоуверенностью оккупировали все его лицо? Если так, то его оспины заслуживают не презрения, а уважения – это же сборище вечных, нетленных кратеров, что противостоят бурному потоку пошлой моды! Их неровная поверхность вполне достойна нашего почтения. Плохо только, что вид у них неприглядный.

Когда хозяин был еще ребенком, в районе Кагэраги, в квартале Ямабуситё, жил знаменитый врач китайской медицины по имени Асада Сохаку. Говорят, этот старец, навещая больных, всегда неспешно разъезжал в паланкине. Но, когда старый Сохаку умер, его приемный сын, унаследовавший практику, сменил паланкин на рикшу. Может, когда умрет и он, следующий наследник сменит традиционный отвар кудзу на антипирин? Паланкин считался устаревшим транспортом даже во времена Сохаку. Подобной экстравагантностью могли похвастаться лишь старомодные призраки, свиньи, которых доставляли к поезду, да сам старик Сохаку. Оспины моего хозяина устарели, как тот паланкин. Со стороны жалко смотреть на хозяина, но он, не уступая в упрямстве тому врачу, по-прежнему каждый день является в школу преподавать английский язык, беззастенчиво выставляя на всеобщее обозрение свои оспины, похожие на одинокую крепость на закате. Стоя на кафедре с этим памятником минувшему веку на лице, он, без сомнения, преподает своим ученикам куда более важный урок, чем сам того желает. Без лишних слов он разъясняет им великую проблему влияния оспы на человеческое лицо, давая им готовый ответ, в то время как они вновь и вновь твердят что-то про обезьяньи лапы. Когда из преподавателей исчезнут такие люди, как мой хозяин, бедным ученикам придется изучать этот вопрос в библиотеках или музеях, тратя столько же времени и усилий, сколько тратим мы, чтобы по мумиям представить себе древних египтян. Так что с этой точки зрения оспины моего хозяина творят великое благо без всяких слов.

Впрочем, хозяин не планировал усеивать свое лицо оспой. Напротив, он пытался привиться от ее, но, по несчастью, зараза каким-то образом перекинулась на лицо. Будучи ребенком и не зная о стыде, он, по его словам, только и твердил – чешется, чешется! – и раздирал себе физиономию. Теперь на лице, дарованном ему родителями, красовалась застывшая лава. Хозяин частенько твердит жене, что до оспы он был мальчиком хоть куда, иной раз даже хвастает, что даже иностранцы у храма в Асакусе оборачивались ему вслед. Вполне возможно, жаль только, что свидетелей тому нет.

Какую бы пользу его оспины ни приносили и какие бы уроки ни преподавали, некрасивое – оно и есть некрасивое. Достигнув сознательного возраста, хозяин стал переживать из-за своей внешности и пускался на всевозможные уловки, пытаясь скрыть это безобразие. Если паланкин старого Сохаку надоест, от него можно с легкостью избавиться, но не от них. Они до сих пор красуются на его лице. Кажется, это обстоятельство его изрядно беспокоит, потому что говорят, что, гуляя по улицам, он подсчитывает все рябые лица, встречающиеся ему на пути. Он заносит все данные в дневник: сколько он увидел рябых, сколько мужчин и сколько женщин, где это случилось: в ремесленных рядах Огава-тё или в парке Уэно. Он уверен, что знает об оспе все. На днях к нему зашел один знакомый, бывавший за границей, и он спросил его:

– А у европейцев бывает рябая кожа?

Тот наклонил голову, немного подумал и ответил:

– Да почти нет.

Хозяин недоуменно переспросил:

– Как это – почти нет? Хоть изредка встречается?

– Разве что у нищих да бродяг. У образованных людей, кажется, не бывает.

– Неужели? Совсем не как в Японии.

Послушавшись совета философа и прекратив ссору со школой «Ракуункан», хозяин заперся в кабинете и с тех пор о чем-то усиленно размышляет. Может, он решил последовать совету во всем и в безмолвном сидении взращивать в себе пассивность? Но по натуре он человек малодушный, и, если будет сидеть сложа руки с унылым видом, вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное. Лучше бы продал свои книжки на английском и на вырученные деньги взял у гейш пару уроков по пению. Но такой упрямец, как он, разумеется, и слушать не станет совета кота, так что я решил оставить его в покое и несколько дней к нему не приближался.

Прошла уже неделя. Знаю, что некоторые дзэн-буддисты достигают просветления как раз на седьмой день, вот я и подумал: что с моим хозяином? Не умер ли он, не покончил с собой? И, крадучись по веранде, подобрался к двери его кабинета, чтобы разузнать, что там творится.

Его кабинет – комната в шесть татами окнами на юг, в самом светлом месте стоит большой письменный стол. Сказать «большой» – это ничего не сказать. Он длиной в два метра, шириной в метр и соответствующей высоты. Разумеется, это не готовая вещь, купленная в магазине. Хозяин заказал его у местного столяра, попросил, чтобы тот годился одновременно и в качестве стола, и в качестве кровати – любопытнейший экземпляр. Зачем ему такой большой стол и как ему в голову взбрело на нем спать – не знаю, не спрашивал. Может, он заказал его из мимолетного желания, а может, как это часто бывает с людьми помешанными, в его голове возник образ, объединивший два совершенно несвязанных друг с другом понятия – стол и кровать, – и он его воплотил. Во всяком случае, выдумка оригинальная. Беда только, что оригинальность эта никому не нужна. Я как-то видел, как хозяин, вздремнув на этом столе, повернулся во сне и скатился с него на веранду. С тех пор стол, кажется, перестал служить ему кроватью.

Перед столом лежала стеганая синяя подушечка, тонкая-претонкая, дырявая, трижды прожженная табаком. Торчащая из дырок вата почернела. На этой подушечке, задом ко мне, сидел мой хозяин. Засаленный пояс его домашнего кимоно был завязан витиеватым узлом, концы болтались почти до пят. Не так давно я поиграл с этим поясом, и меня здорово треснули по голове. Пояс, с которым шутки плохи.

«Долго он еще будет сидеть?» – подумал я, заглядывая ему через плечо. Есть же поговорка: «Дурная голова ногам покоя не дает». И тут я заметил на столе какой-то странный ярко блестящий предмет. Я невольно несколько раз моргнул, но, решив, что дело неладно, превозмог боль в глазах и уставился на сверкающую штуку. Оказалось, что блеск исходил от зеркала, которое хозяин вертел в руках. Но зачем ему понадобилось размахивать зеркалом в кабинете? Зеркало, как известно, должно висеть в уборной. Даже сегодня утром я видел его там. В доме хозяина нет другого зеркала. Каждое утро, умываясь и причесываясь, он смотрится в него. Вы спросите: неужели такой человек, как он, еще и причесывается? Но, как ни странно, при всей своей неопрятности он очень тщательно ухаживает за головой. С тех пор как я поселился в этом доме, даже в сильную жару хозяин не стрижется коротко. Волосы у него длиной сантиметров десять. Он не только делает пробор с левой стороны, но еще и зачесывает волосы справа наверх. Может, это тоже признак умопомрачения? Мне кажется, щегольская прическа совсем не подходит этому столу, но раз она никому не мешает, никто ничего и не говорит. А он ей очень гордится. Оставим в стороне щегольской пробор, но зачем ему так отращивать волосы? На это есть своя причина. Оспа не только изуродовала его лицо, но и, как он говорит, давно изъела его череп. Поэтому, если постричься, как все – наголо или совсем коротко, – на коже покажутся оспины. От них никак не избавиться. Может, в каком-то смысле красиво – как светлячки среди сухих веток, – но хозяйке не понравится. А с длинными волосами ничего не видно, так зачем же добровольно выставлять напоказ свои недостатки? Хозяин был бы не прочь и на лице волосы вырастить.

К тому же ему не приходится тратить деньги на стрижку и показывать всем желающим, как глубоко проникла оспа. Вот почему хозяин носит длинные волосы. А раз волосы длинные, их нужно причесывать, а чтобы причесывать, нужно зеркало. Вот почему зеркало находится в уборной. И вот почему в доме всего одно зеркало.

Если зеркало, которое должно висеть в уборной и притом единственное во всем доме, очутилось в кабинете, значит, либо оно стало лунатиком, либо его принес хозяин. А если принес, то зачем? Может, оно нужно ему для пассивного самовоспитания? Я слышал, что один ученый древности, решив навестить какого-то мудреца, застал его за полированием черепицы.

– Что вы делаете? – спросил ученый.

– Хочу сделать зеркало, – ответил мудрец.

Ученый удивился:

– Вы можете быть сколько угодно знаменитым, а из черепицы зеркала не сделаете.

Тогда мудрец расхохотался:

– Не сделаю? Ну, тогда брошу. А ты, сколько книг ни читай, все равно ничего не поймешь.

Может, и хозяин слыхал об этом, притащил зеркало из уборной и теперь вертит им перед лицом? Похоже, дело принимает серьезный оборот. Я стал наблюдать за ним украдкой. Хозяин, не подозревая, что за ним следят, с необычайным вниманием уставился в свое драгоценное зеркало. Честно говоря, зеркало – вещь жутковатая. Говорят, нужна немалая отвага, чтобы среди ночи, при свече, смотреть на самого себя в зеркало в большой пустой комнате. Увидев себя в первый раз в зеркале, которое мне поднесла старшая дочка, я так перепугался, что три раза обежал вокруг дома. Если смотреть в зеркало так же упорно, как мой хозяин, то и днем собственной рожи испугаешься. А у хозяина и без того не очень-то привлекательная физиономия. Немного погодя он пробормотал:

– Да, рожа действительно неважная.

Признать свое уродство – похвально. Он, конечно, похож на сумасшедшего, но прав. Следующим шагом он должен осознать, насколько уродлив. Только полностью осознавший свое ничтожество может считаться человеком, испытавшим много горя. А не испытав горя, не достигнешь просветления. Еще немного – и он воскликнет: «О, как это ужасно!» Но он этого не сказал. Вместо этого повторил:

– Да, рожа действительно неважная, – и надул щеки. Потом несколько раз шлепнул ладонью по надутым щекам.

Видимо, какое-то заклинание. И тут я понял, что уже видел похожее лицо. Присмотревшись, я вспомнил, что это – лицо нашей кухарки. Пользуясь случаем, скажу несколько слов о ней. У нее одутловатое лицо. Недавно кто-то подарил ей бумажный фонарь в виде рыбы фугу, так вот, лица у них одинаковые. Щеки такие огромные, что даже не видно глаз. Правда, рыба фугу раздувается равномерно и получается круглая, а у кухарки лицо от природы угловатое, и, раздуваясь, оно становится похожим на шестиугольные часы, разбухшие от сырости. Как бы она рассердилась, прочитав, что я тут написал! Лучше оставим ее и вернемся к хозяину. Итак, он, как я уже сказал, набрал в рот побольше воздуха, раздул щеки и, шлепая себя по ним ладонями, снова пробормотал:

– Если так натянуть, оспин и не видно. – Он повернулся боком к свету и стал рассматривать в зеркале освещенную половину лица. – А так видно. Когда свет падает прямо, гораздо ровнее. Удивительное дело, – сказал он с видом знатока. Потом вытянул правую руку и, отодвинув зеркало как можно дальше, стал внимательно разглядывать отражение. – Если отодвинуть, не так заметно. Слишком близко – нехорошо. И не только лицо – все такое, – произнес он, словно постиг какую-то истину. Затем он вдруг наклонил зеркало и пальцами стянул к переносице брови, лоб и глаза. Мина получилась отвратительная. – Нет, так не годится, – он, видимо, тоже это понял и перестал. – Почему у меня такое злобное лицо? – с некоторым недоумением пробормотал он, приблизив зеркало сантиметров на десять к глазам. Правым указательным пальцем он погладил кончик носа и затем надавил пальцем на промокашку на столе. Там осталось жирное пятно. Ну и фокусник! Потом он повернул очищенный палец и, поддев им нижнее правое веко, ловко вывернул его наизнанку. Я не понимал, что он делает – изучает оспины или просто корчит зеркалу рожицы.

Характер у хозяина неуравновешенный, и, как видно, он способен на самые неожиданные поступки. Если бы я вздумал истолковать его поведение с положительной точки зрения, я бы сказал, что он проделывает все эти штуки, чтобы обрести просветление и познать свою собственную природу. Всякое познание есть познание самого себя. И небо, и земля, и горы, и реки, и солнце, и луна, и звезды – все это лишь другие названия нашего «я». Кроме себя познавать нечего. Если бы человек мог выйти за пределы своего «я», в тот же миг это «я» перестало бы существовать. Более того, познать самого себя можешь только ты сам. Сколько бы ты ни старался, как бы ни хотел, чтобы это сделал кто-то другой, – ничего не выйдет. Вот почему все герои древних времен становились героями только собственными усилиями. Если бы можно было познать себя с чужой помощью, то можно было бы чувствовать вкус бифштекса, который ест кто-то другой. Утренняя проповедь, вечерние поучения, чтение при свете лампы – все это лишь притворство. В проповедях, в поучениях, в строках тысяч и тысяч книг нет нашего «я». Максимум призрак нашего «я». Правда, в некоторых случаях призрак лучше, чем ничего. Гоняясь за тенью, пожалуй, можно наткнуться и на ее обладателя. Ведь тень идет за тем, кто ее отбрасывает. Если хозяин корчит рожи перед зеркалом именно поэтому, значит, он понимает. Я думаю, это куда лучше, чем, проглотив Эпиктета, строить из себя ученого.

Помогая развить самодовольство, зеркало ранит тщеславие. С одной стороны, зеркало поощряет гордыню людей тщеславных и легкомысленных. Две трети всех бед и несчастий, причиной которых была гордыня, происходили, несомненно, перед зеркалом. Почему-то мне кажется, что человек, который первым сделал зеркало, должен был испытывать такие же угрызения совести, как доктор, изобретший гильотину во времена Французской революции. Но с другой стороны, в минуты, когда мы теряем веру в себя, когда наше «я» съеживается, нет ничего полезнее, чем смотреть в зеркало. В нем все видно как на ладони. Только перед зеркалом можно по-настоящему осознать, что это чудо, что с такой рожей ты можешь вести благополучное существование. Осознание этого – главный момент в жизни человека. Никто не заслуживает большего уважения, чем осознающий собственную глупость глупец. Перед ним склонится любой гордец. Сам он презирает и высмеивает себя – но остальные преклоняются перед ним. Мой хозяин, пожалуй, недостаточно умен, чтобы, глядясь в зеркало, осознать собственную глупость. Но он достаточно честен, чтобы прочитать надпись, начертанную оспой на его лице. Признать безобразие собственного лица, пожалуй, первый шаг к осознанию безобразия духовного. Он молодец. А может, и это ему посоветовал философ.

Размышляя таким образом, я продолжал наблюдать за ним, а он, ничего не подозревая, скорчил новую рожу и сказал:

– Глаза сильно воспалились. Похоже, это хронический конъюнктивит, – и принялся тереть воспаленные веки ребром указательного пальца.

Понимаю, чешется, но зачем расчесывать, они и так раскраснелись… Скоро, наверное, начнут гнить, как у морского карася. Немного погодя он открыл глаза и посмотрел в зеркало. Глаза у него были мутные, точно зимнее небо на севере. Впрочем, и в обычное время они не отличаются особой ясностью. Позволю себе небольшое преувеличение и скажу, что они так туманны, что в них с трудом можно различить радужку. Взгляд у него всегда неясный, расплывчатый, вечно блуждает где-то в пустоте, так же, как его сознание никогда не может сосредоточиться на чем-то определенном. Может, это что-то врожденное, а может, последствия оспы; говорят, в детстве его будто бы много лечили разными снадобьями, но, несмотря на все старания матери, глаза у него до сих пор остались такими же мутными, как при рождении. Я думаю, что причина тут вовсе не во врожденном пороке или оспе. Его глаза находятся в таком плачевном состоянии – мутные, тусклые и невыразительные – просто-напросто потому, что его мозг, непроницаемый и бестолковый по самой своей структуре, функционирует на уровне чистейшего хаоса, и это естественным образом отражается на его внешности, заставляя бедную мать тревожиться понапрасну. Дым указывает на наличие огня, мутные глаза свидетельствуют о глупости ума. Таким образом, его глаза – символ его ума, а ум его, подобно монете эпохи Тэмпо, дырявый. Стало быть, и глаза его, как и монета Тэмпо, по большей части никуда не годятся.

Теперь он принялся теребить усы. Усы у него от природы непослушные, каждый волосок растет, как ему вздумается. В наше время в моде индивидуальность, но, если каждый волосок проявляет собственную, хозяину, надо думать, приходится несладко. Хозяин, видимо, понял это и в последнее время стал усиленно заниматься своими усами, стараясь их выдрессировать. Энтузиазм подпитывался успехом – в последнее время усы стали послушнее. Раньше он носил усы потому, что они у него росли, а теперь он может гордо сказать, что отращивает их. Усердие его растет с каждым днем, хозяин пророчит своим усам блестящее будущее и в любую свободную минуту принимается их дрессировать. Его честолюбивая мечта – отрастить такие же пышные, воинственные, как у германского императора. Поэтому он, не обращая внимания на индивидуальность волосков, хватает их все разом и дергает вверх. И усам, наверное, несладко, да и самому хозяину иногда бывает больно. Но такова дрессировка. Волей-неволей он заставляет их расти вверх. Со стороны это может показаться бессмысленной забавой, но сам он считает это делом естественным. Все равно что педагог, который насильно ломает характер учеников и потом гордится своими успехами. Ничего предосудительного в этом нет.

Пока хозяин с величайшим рвением занимался дрессировкой усов, из кухни пришла наша кухарка с одутловатым лицом, просунула свою вечно красную руку в кабинет и сказала: «Почта пришла». Хозяин, держа в правой руке усы, а в левой – зеркало, повернулся к двери. Увидев такое зрелище, одутловатая кухарка, фыркнув, побежала обратно в кухню и, прислонившись к крышке котла, залилась смехом. Хозяин же остался совершенно спокоен. Медленно опустив зеркало на стол, он взял письма. Первое было напечатано, и на нем красовались какие-то внушительные иероглифы. Он прочитал:

Под письмом стояла подпись какого-то аристократа. Хозяин молча прочел письмо и тут же сунул его обратно в конверт. Вряд ли он пожертвует деньги. Не так давно он пожертвовал две-три иены в фонд помощи голодающим северо-восточных провинций и с тех пор всем и каждому твердит, что у него вымогают деньги. Но пожертвование означает, что ты даешь деньги добровольно, а не то, что у тебя их вымогают. Это же не ограбление, чтобы говорить – вымогают. И тем не менее хозяин ведет себя так, словно он стал жертвой грабежа. Такой человек, как он, вряд ли даст денег, даже ради армии или по просьбе аристократа. Хозяин, наверное, считает, что прежде чем приветствовать армию, нужно приветствовать его самого. Пожалуй, он приветствовал бы кого угодно, если бы его самого приветствовали, но, пока ему самому едва хватает средств на жизнь, он, видимо, предоставляет право приветствовать армию аристократам. Хозяин взял второе письмо. «И это отпечатано в типографии», – сказал он.

Хозяин холодно скомкал это почтительное послание и швырнул его в корзину. Жаль, что девять поклонов господина Синсаку и его неустанные труды пропали даром. Перехожу к третьему письму. Третье письмо было весьма необычного вида. Конверт был красно-белый, в полоску, точно вывеска лавки, где продают леденцы, а посредине его было выведено толстыми иероглифами в стиле хахпо: «Господину Тинно Кусями. Лично». Неизвестно, что было внутри, но снаружи письмо выглядело весьма нарядно.

Господин Синсаку кланялся девять раз, а этот – всего два. Раз он не просит денег, он может позволить себе быть на семь поклонов развязнее. Хотя он и не просит денег, письмо его весьма туманно. Казалось бы, хозяин, чей мозг славится своей непроницаемостью, должен был разорвать его в клочки, потому что оно заслуживает быть отвергнутым любым журналом, но, наоборот, он перечитывает его снова и снова. Может, он решил, что в этом письме есть какой-то смысл, и твердо вознамерился найти его? На свете много непонятного, но нет ничего, чему нельзя было бы приписать какой-нибудь смысл. Каким бы трудным текст ни был, его легко истолковать, если захочется. Можно сказать, что люди глупы, можно сказать, что умны, – и все можно легко доказать. Более того, можно сказать, что люди – на самом деле собаки или свиньи, и это тоже не представит особых трудностей для толкования. Можно сказать, что гора низка, что вселенная тесна, что ворона бела, что красавица Комати безобразна, что Кусями – благородный муж, – все будет принято. Поэтому даже в таком бессмысленном письме можно найти любой смысл, нужно только придумать подходящее обоснование. Особенно любит эту игру мой хозяин, привыкший втискивать в прокрустово ложе толкования даже незнакомые английские слова.

Человеку, который неделю ломал голову над вопросом ученика «Почему, даже когда погода плохая, говорят “гуд монин”» и три дня и три ночи придумывал ответ на вопрос, как по-японски назвать Колумба, – конечно, ничего не стоит найти смысл в словах о том, что любитель маринованных тыкв не станет великим мужем, или о том, что благодаря корейскому женьшеню можно совершить революцию. Ну раз уж хозяин смог придумать ответ на вопрос о «гуд монин», то и это трудное письмо оказалось ему по зубам. Он принялся восхвалять его:

– Глубокомысленно! Должно быть, автор изучал философию. Как он умен!

По одной этой фразе можно судить, насколько он глуп. Но, с другой стороны, в его словах есть доля правды. Хозяин имеет обыкновение преклоняться перед всем, чего не понимает. Это, впрочем, относится не только к нему. В непонятном всегда таится нечто, внушающее почтение, а в непостижимом всегда есть что-то возвышенное. Вот почему обыватели и толкуют о непонятном так, словно понимают его, а ученые объясняют понятное непонятным. Известно, что в университетах лекторы, говорящие о непонятном, пользуются популярностью, а те, кто объясняет понятное, – нет. Хозяин восхитился этим письмом не потому, что понял его смысл, а потому, что содержание письма почти неуловимо. То трепанг, то человеческие экскременты. Таким образом, единственная причина, по которой хозяин восхитился этим сочинением, это та же причина, по которой последователь Лао Цзы почитает «Книгу этики», конфуцианец – «Книгу предвидения», а дзэн-буддист – «Книгу прошедших путь». То есть потому, что ничего не понял. Но раз он ничего не понял, он не может успокоиться, пока не придумает чужим словам собственное толкование и не сделает вид, что понял. С незапамятных времен люди любили преклоняться перед непонятным, делая вид, что понимают его. Хозяин почтительно свернул письмо, искусно написанное иероглифами в стиле хахпо, положил его на стол и, заложив руки за спину, погрузился в размышления.

В это время у входа кто-то громко крикнул: «Можно войти?» Голос напоминал голос Мэйтэя, но его владелец настойчиво просил разрешения, что было совсем не в духе Мэйтэя. Хозяин услышал его из кабинета, но не шевельнулся. Может, только из принципа, что встречать гостей – не его дело, но он никогда не выходил из кабинета, чтобы поприветствовать кого бы то ни было. Кухарка только что ушла купить мыло. Хозяйка была занята. Выходило, что принять гостя должен я. Но я не хотел этого делать. Тогда гость, не дожидаясь приглашения, шагнул с каменной площадки у входа в деревянные сени, раздвинул дверь и вошел в дом. И хозяин хорош, и гость не лучше. Гость, по-видимому, прошел в гостиную, потом несколько раз открыл и закрыл раздвижную дверь и направился в кабинет.

– Что за шутки! Что ты делаешь? К тебе гость пришел!

– А, это ты?

– Какой же это «а, это ты»! Если ты здесь, почему же ты не отозвался? Словно в доме никого нет!

– Гм, я кое о чем размышлял.

– Мог бы и сказать «войдите»!

– Да я и не говорю, что не мог.

– Ну и характер!

– Недавно я занялся духовным самовоспитанием.

– Вот чудак! Если, занимаясь духовным самовоспитанием, ты перестанешь отвечать гостям, каково им будет? Нельзя же так уходить в себя. Дело в том, что я пришел не один. Я привел к тебе очень важного гостя. Выйди-ка на минутку, пожалуйста.

– Кого ты привел?

– Да кого бы я ни привел, выйди хоть на минутку. Он очень хочет с тобой познакомиться.

– Да кто же это?

– Кто бы это ни был, встань!

Хозяин, все так же держа руки за спиной, внезапно поднялся.

– Опять, наверное, хочешь меня одурачить, – пробормотал он, вышел на веранду и пошел в гостиную. Там, прямо лицом к нише токонома[80], сидел, выпрямившись, какой-то старик. Хозяин невольно вынул руки из-за спины и плюхнулся на пол у самой раздвижной двери. Оба они оказались лицом на запад, так что не могли как следует поклониться друг другу. В старину люди были очень щепетильны в вопросах этикета.

– Ну, прошу, садитесь сюда, – сказал старик, указывая на почетное место в нише.

Еще два-три года назад хозяин садился где попало, но потом кто-то объяснил ему, что токонома – это видоизмененное почетное место, где в старину сидел императорский посланник, и с тех пор он ни за что не садился туда. Тем более теперь, когда там восседал незнакомый старик, хозяин и не помышлял о почетном месте. Он даже не мог как следует поклониться. Он слегка наклонил голову и повторил слова старика:

– Ну, прошу, садитесь сюда.

– Нет, тогда мы не сможем как следует поклониться друг другу. Прошу вас, садитесь сюда.

– Нет, уж тогда… Прошу вас, садитесь сюда. – Хозяин бездумно повторял слова старика.

– Нет, нет, вы слишком скромничаете. Мне очень неловко. Пожалуйста, не стесняйтесь, садитесь сюда.

– Вы слишком скромничаете… Мне неловко… Прошу вас… – хозяин весь покраснел и что-то пробормотал. Видно, духовное самовоспитание не очень-то помогло ему. Мэйтэй, смеясь, наблюдал за ними из-за двери и, решив, что пора вмешаться, толкнул хозяина сзади и, втиснувшись между ним и дверью, сказал:

– Ну, идите же! Если вы будете сидеть у самой двери, мне негде будет сесть. Не стесняйтесь, проходите!

Хозяину ничего не оставалось, как продвинуться вперед.

– Кусями, это мой дядюшка из Сидзуоки, о котором я тебе так часто рассказывал. Дядя, это Кусями-сан.

– Очень приятно с вами познакомиться. Мэйтэй постоянно бывает у вас и, я слышал, вам докучает. Я все собирался навестить вас и побеседовать с вами и вот сегодня, проходя мимо, зашел к вам, чтобы поблагодарить вас и вместе с тем познакомиться. Надеюсь, в будущем вы тоже не оставите меня своим вниманием.

Старик произнес эту старомодную приветственную речь без единой запинки. Хозяин – человек необщительный и неразговорчивый, к тому же он почти никогда не встречался с такими стариками, поэтому с самого начала он был ошеломлен и смущен, а тут на него еще обрушился поток слов. Он забыл и о корейском женьшене, и о пестром конверте и в замешательстве пробормотал какой-то нелепый ответ.

– И я… и я… собирался навестить вас… Очень приятно… – закончил он и, слегка приподняв голову, увидел, что старик все еще кланяется ему. Хозяин смутился и снова приник головой к полу.

Старик, выдержав паузу, поднял голову и сказал:

– Когда-то и у меня здесь был дом, и я долго жил в столице, но после Реставрации я уехал и с тех пор не вернулся. Когда я теперь приезжаю сюда, даже не могу найти дорогу, так все поменялось… Не знаю, что делал бы, если бы не Мэйтэй. Говорят, все меняется в этом мире, но ведь с тех пор как сёгун вошел в страну, прошло уже триста лет, и…

Мэйтэй, видно, решил, что старик несет чепуху, и перебил его:

– Дядя, сёгуны, может, и были хороши, но и в эпоху Мэйдзи живется неплохо. В старину ведь не было Красного Креста.

– Конечно не было. Никакого Красного Креста не было. И уж только в эпоху Мэйдзи можно увидеть принца императорской семьи. Благодаря тому, что я дожил до этих дней, я смог присутствовать на сегодняшнем общем собрании и слышать речь его высочества принца. Теперь я могу умереть спокойно.

– Во всяком случае, вы довольны, что после долгого перерыва посмотрели Токио. Кусями, знаешь, дядя специально приехал из Сидзуоки на общее собрание Красного Креста, и сегодня мы вместе ходили в Уэно, а сейчас зашли к тебе по дороге домой. Вот почему он, как видишь, в сюртуке, который я недавно заказал в Сирокия.

Действительно, на старике был сюртук. Сюртук был на нем, но сидел ужасно. Рукава были слишком длинные, воротник расходился, на спине висела складка, он явно жал под мышками. Я думаю, сложно сшить такой нарочно. К тому же от рубашки отстегнулся воротник, и, когда старик закидывал голову, в прорезь можно было увидеть кадык. И было непонятно, чему принадлежали черные отвороты – сюртуку или рубашке. Но ладно сюртук, вы посмотрите на его самурайский седой пучок! Я поискал глазами железный веер, о котором с таким почтением отзывался Мэйтэй, и увидел, что он лежит на коленях старика. Хозяин наконец пришел в себя и, обратив свое улучшенное внимание на чужое одеяние, несколько удивился. Он, наверное, думал, что дядя Мэйтэя не настолько странный, как о нем рассказывал Мэйтэй, но, увидев его, понял, что все куда хуже. Если даже оспины хозяина могут служить материалом для исторических исследований, то прическа и веер старика, несомненно, имеют еще большую ценность. Хозяину, видно, хотелось расспросить старика о его веере, но он не мог задать ему прямой вопрос, а менять тему считал невежливым, поэтому он спросил его о самом обычном:

– Много, наверное, собралось народу?

– О, очень много, и все на меня так и смотрят. В последнее время люди, кажется, стали очень любопытны. В старину такого не было.

– Да, в старину, наверное, не было, – сказал хозяин, произнося нечто, скорее подобающее старику, чем ему самому. Это, впрочем, не значит, что он вел себя высокомерно. Это были просто слова, невольно слетевшие с его уст, пока его мозг пребывал в тумане.

– И потом, все смотрят на мой кабутовари.

– Этот железный веер, наверное, очень тяжелый?

– Кусями, возьми-ка его в руки. Очень тяжелый. Дядя, дай ему подержать.

Старик с трудом поднял веер и, подавая его хозяину, сказал:

– Прошу.

Хозяин взял его с таким видом, как паломник в Куротани держит меч Рэнсёбо, подержал немного и возвратил старику, уверенно кивнув.

– Все называют его железным веером, но это кабутовари. Он совсем не похож на железный веер…

– А… для чего он?

– Чтобы разрубать шлемы… Им добивают врага. Кажется, его использовали еще со времен Масасигэ Кусуноки…

– Дядя, а это кабутовари Масасигэ?

– Нет, неизвестно, чей он. Но он очень старый. Может, он сделан еще в эпоху Кэмму.

– Может, он и правда такой древний, но все равно заставил Кангэцу-куна побегать. Кусями, сегодня мы зашли на факультет естественных наук университета, и я показал дяде физическую лабораторию. И вот из-за того, что этот кабутовари железный, магнитный прибор вышел из строя, и там поднялась большая суматоха.

– Не может быть. Это железо эпохи Кэмму, хорошее железо, оно неопасно.

– Как бы хороша ни была сталь, ничего не поделаешь. Кангэцу-кун сам так сказал.

– Кангэцу-кун – это тот, что шлифует стеклянные шарики? Жаль такого молодого человека. Кажется, он мог бы заняться чем-нибудь другим.

– Мог бы, но ведь это же научное исследование. Если он отшлифует этот шарик, он станет знаменитым ученым.

– Если, отшлифовав шарик, можно стать знаменитым ученым, им может стать каждый. И я могу. И хозяин стеклянной лавки может. В Китае таких людей называли «шлифовальщиками» и за людей-то не считали. – И старик повернулся к хозяину, ища его поддержки. Тот согласился:

– Верно.

– Все науки в наше время – это науки о внешнем, кажущемся; они, может, и хороши, но в решительную минуту от них нет никакой пользы. В старину было не так. Самураи всегда рисковали жизнью и занимались духовным самовоспитанием, чтобы в решительную минуту не растеряться. Вы, наверное, знаете, что это не так легко, как шлифовать шарики или свивать проволоку.

– Верно, – снова почтительно согласился хозяин.

– Дядя, а духовное самовоспитание, случайно, состоит не в том, чтобы сидеть сложа руки, вместо того чтобы шлифовать шарики?

– Вот потому-то ты и не понимаешь. Это вовсе не так просто. Мэн-цзы говорил: «Нужно искать свою заблудшую душу». Шао Кан-цзе считал, что нужно освободить свою душу. А буддистский монах Тюхо учил «неотступному служению». Все это не так-то легко понять.

– Никогда не пойму. Что все-таки нужно делать?

– Читал ли ты «Дух недвижный и богоподобный» монаха Такуана?

– Нет, никогда о нем не слышал.

– «Куда поместить свое сердце? Если поместишь его в движения тела противника, оно будет захвачено движениями тела противника. Если поместишь его в меч противника, оно будет захвачено мечом противника. Если поместишь его в мысль поразить противника, оно будет захвачено мыслью поразить противника. Если поместишь его в свой меч, оно будет захвачено твоим мечом. Если поместишь его в мысль не быть пораженным, оно будет захвачено мыслью не быть пораженным. Если поместишь его в стойку противника, оно будет захвачено стойкой противника. Итак, сказано: нет места, куда можно было бы поместить свое сердце».

– Как это вы запомнили! У вас, дядя, прекрасная память. Какой длинный отрывок! Кусями, ты понял?

– Верно. – И снова он со своим «верно».

– Ну вот видите! «Куда же поместить свое сердце? Если поместишь его в движения тела противника, оно будет захвачено движениями тела противника. Если поместишь его в меч противника…»

– Дядя, Кусями-сан все это очень хорошо знает. В последнее время он все время сидит в кабинете и занимается духовным самовоспитанием. Он так оставляет свое сердце, что даже не выходит к гостям, так что можете не беспокоиться.

– О, это похвально… И тебе бы не помешало этим заняться.

– Хе-хе-хе, у меня нет на это времени. Дядя, вы потому так говорите, что вам живется легко, и вы думаете, что и другие бездельничают.

– А разве ты не бездельничаешь?

– Это-то и называется: «Есть занятость в бездельи».

– Ну, раз ты такой нерадивый, тебе нужно заняться самовоспитанием. Есть поговорка: «Есть безделье в занятости», а что до «Есть занятость в бездельи» – такой я не слыхал. А вы, Кусями-сан?

– Да, я тоже, кажется, не слыхал.

– Ха-ха-ха, ну, тут уж я сдаюсь. Ну как, дядя, не съесть ли нам угря? Я угощу вас в «Тикуё». Мы можем доехать туда на трамвае.

– Угорь – это хорошо, но сегодня я обещал зайти к Суихара, так что я уже пойду.

– А, к Сугихара? И этот старик еще жив?

– Не к Сугихара, а к Суихара. Ты вечно все путаешь, просто беда. Невежливо путать чужое имя. Нужно быть внимательнее.

– Но ведь написано же «Сугихара».

– Пишется «Сугихара», а читается «Суихара».

– Странно.

– Что тут странного? Это называется мёмоку – чтение по смыслу, оно существовало с древних времен. Земляного червя называют «мимидзу» – «невидящий». А жабу называют «каэру» – «возвращающийся». Если убить жабу, она перевернется кверху брюхом. Это и называется «каэру» – «возвращаться». «Сукигаки» читается «суигаки», «кукитати» читается «кукутати» – все одно и то же. Читать «Суихара» как «Сугихара» – деревенщина. Так над тобой и смеяться начнут.

– Ну, значит, вы сейчас идете к Суихара? Досадно.

– Если не хочешь, можешь не ходить. Я пойду один.

– А вы дойдете?

– Пешком идти трудно. Найми мне, пожалуйста, рикшу, я поеду.

Хозяин почтительно послал кухарку за рикшей. Старик долго кланялся на прощание, но наконец нахлобучил котелок на свою прическу и ушел. Мэйтэй остался.

– Это твой дядя?

– Мой дядя.

– Верно, – сказал хозяин и, снова усевшись на подушку, заложил руки за спину и задумался.

– Ха-ха-ха, здорово? Я счастлив, что у меня есть такой дядя. Куда бы ты его ни повел, он ведет себя одинаково. Ты, наверное, удивился? – Мэйтэй был очень собой доволен.

– Не так уж я и удивился.

– Если ты не удивился, у тебя крепкие нервы.

– Но в твоем дяде есть кое-что достойное уважения. Его взгляды на духовное самовоспитание, например, заслуживают полного одобрения.

– Одобрения? Когда тебе будет лет шестьдесят, ты, наверное, станешь таким же пережитком прошлого, как мой дядя. Держись! Не очень-то мудро таскать за собой прошлое.

– Вот ты его ругаешь, а ведь иногда прошлое лучше настоящего. Прежде всего, современная наука идет все вперед, и, куда бы она ни шла, она не остановится. Удовлетворения достичь невозможно. А восточная наука пассивна, и в ней есть свой вкус. Она занимается воспитанием духа.

– Дело принимает серьезный оборот! Ты говоришь как Яги Докусэн.

Услышав имя Яги Докусэна, хозяин вздрогнул. Дело в том, что философа, который недавно посетил Гарёкуцу и, успокоив хозяина, невозмутимо удалился, звали именно Яги Докусэн, и взгляды, которые хозяин излагал с таким важным видом, он позаимствовал у этого господина. Таким образом, Мэйтэй, назвав его имя в самый решительный момент, сорвал с хозяина маску, которую тот надел вечером.

– Ты слыхал о взглядах Докусэна? – спросил хозяин, чувствуя себя в опасности.

– Слыхал, не слыхал… Взгляды этого человека ничуть не изменились с тех пор, как мы вместе учились десять лет назад.

– Истина не меняется, и, может, в неизменности-то и есть ее ценность.

– Он живет благодаря таким, как ты. Прежде всего, его фамилия – Яги – очень ему подходит. Вылитый козел, и бородка – точь-в-точь козлиная. И она у него и тогда так же торчала. И имя Докусэн – «единственный отшельник» – тоже подходит. Как-то он ночевал у меня и, как обычно, рассуждал о пассивном самовоспитании. Он все повторял одно и то же и не останавливался. Я ему: «Спать пора», а он мне: «Я не хочу спать». И продолжал рассуждать о пассивности. Мне это надоело. В конце концов я сказал ему: «Может, ты и не хочешь спать, но я хочу, так что, пожалуйста, ложись», – и уложил его. Все бы хорошо, но ночью прибежала мышь и укусила его за лоб. Он поднял страшный шум. Видел бы ты, как господин, утверждавший, что достиг просветления, волновался о своей жизни. Он говорил, что если яд мыши распространится по всему телу, будет плохо, и требовал, чтобы я что-то сделал. Мне ничего не оставалось, как пойти в кухню, наклеить на клочок бумаги крупинки риса и обмануть его.

– Как?

– Я сказал ему, что это заморский пластырь, недавно изобретенный знаменитым немецким врачом, что его клеят на укус ядовитой змеи и он сразу же действует.

– Ты и тогда был мастером обманывать.

– Докусэн был добрым человеком, он поверил мне и, успокоившись, заснул и прохрапел всю ночь. На следующее утро он проснулся и увидел, что из-под пластыря к бородке свисает нитка. Это было очень смешно.

– Но, кажется, с тех пор он изменился к лучшему.

– Ты видел его недавно?

– Он приходил ко мне неделю назад, и мы долго беседовали.

– Неудивительно, что ты разглагольствуешь о пассивности в стиле Докусэна.

– Я тогда очень восхитился им и решил тоже заняться самовоспитанием.

– Усердие – это хорошо, но, если слишком верить тому, что говорят, можно попасть впросак. Вообще-то, ты веришь всему, что тебе говорят, и это плохо. Докусэн хорошо говорит, но в решительную минуту он такой же, как все. Ты помнишь большое землетрясение девять лет назад? Тогда из всех жильцов пансиона один Докусэн выпрыгнул из окна второго этажа и ушибся.

– Но у него, кажется, есть свое объяснение?

– Да, по его словам, он продемонстрировал свою находчивость. Мысль дзэн-буддистов невероятно остра и в решительный момент реагирует с пугающей быстротой. Все растерялись, кричали «землетрясение», и только он выпрыгнул из окна второго этажа, что он считал результатом самовоспитания. Хромая, он радовался. Упрямый человек. Вообще, нет людей более подозрительных, чем те, что кричат о дзэне и буддах.

– Неужели? – засомневавшись, протянул Кусями.

– Когда он приходил к тебе на днях, он, наверное, болтал что-то о казненных монахах?

– Гм, он научил меня строчке: «Так молния режет весенний ветер».

– Как он любит эту молнию, использует ее уже десять лет, смешно даже. Все в пансионе знали о «молнии» учителя Мукаку – так мы его называли. Иногда, разгорячившись, он начинал путаться и говорил: «Так весенний ветер режет молнию». Очень забавно. Попробуй как-нибудь, когда он будет невозмутимо рассуждать, возразить ему. Он тут же все перепутает и скажет какую-нибудь чепуху.

– С таким озорником, как ты, не справишься.

– А кто из нас озорник – еще неизвестно. Я терпеть не могу дзэн-буддистов и их так называемое просветление. У меня по соседству есть храм Нандзоин, там живет отшельник лет восьмидесяти. Недавно во время грозы молния ударила в храм и расколола сосну перед домом, где живет отшельник. Говорят, он оставался совершенно невозмутимым. Но, поспрашивав, я узнал, что он глухой. Вот и весь секрет невозмутимости. Все они такие. Ладно бы Докусэн достигал просветления в одиночестве, но он других подталкивает, и это плохо. Уже двое спятили.

– Кто?

– Кто? Один – это Рино Тодзэн. Под влиянием Докусэна он увлекся дзэн-буддизмом и поехал в Камакуру, там и спятил. Перед храмом Энгакудзи есть железнодорожный переезд, так он забрался на рельсы и сел в позу дзадзэн. Хотел остановить идущий поезд. К счастью, поезд остановился, и он остался жив, но потом объявил, что его тело «неразрушимо, как алмаз», в огне не горит, в воде не тонет, и, чтобы доказать, залез в пруд по шею и бродил по дну.

– Он умер?

– Тогда его, к счастью, спас монах, проходивший мимо, но после возвращения в Токио он в конце концов умер от перитонита. Он умер от перитонита, но причиной перитонита была скудная пища, которую он ел в монастыре, – пшено и соленые овощи, так что в конечном счете это Докусэн убил его.

– Слишком увлекаться – тоже плохо, – сказал хозяин с несколько испуганным видом.

– Действительно. Есть у меня и другой знакомый, пострадавший от Докусэна.

– Как же так? Кто же это?

– Татимати Робай. Он тоже, поддавшись влиянию Докусэна, говорил всякие нелепости, будто угри поднимаются на небо, и в конце концов стал настоящим.

– Настоящим? Кем?

– Угри поднялись на небо, а свинья стала бессмертной.

– Что это значит?

– Если Яги – единственный отшельник, то Татимати – свинья-отшельник. Не было человека более ненасытного, чем он, и, когда его ненасытность соединилась с дурным учением дзэн-буддизма, его уже нельзя было спасти. Сначала мы не обратили на это внимания, но теперь, вспоминая, видим, что он говорил одни странности. Он приходил ко мне и говорил: «Ты не находишь, что вон в то дерево влетела котлета?» или «В моей стране рыбные палочки плавают на досках» – все сыпал остротами. Пока он только говорил, было еще ничего, но когда он стал звать меня: «Пойдем-ка, выкопаем сладкие бобы из канавы», – я сдался. А через два-три дня он стал свиньей-отшельником и его отправили в лечебницу Сугамо. Вообще-то свиньи не могут сходить с ума, но он благодаря Докусэну справился. Вот каково влияние Докусэна.

– Что, он до сих пор в Сугамо?

– Да. Важная птица. Он страдает манией величия. В последнее время решил, что имя Татимати Робай слишком неинтересно, называет себя Тэндо Кохэй, «Небесный путь», и воображает себя воплощением небесной справедливости. Это ужасно. Сходи к нему как-нибудь.

– Тэндо Кохэй?

– Тэндо Кохэй. Неплохое имя для сумасшедшего. Иногда он так и подписывается: «Кохэй». Он говорит, что все люди в мире заблуждаются, и он хочет их спасти и рассылает своим друзьям и знакомым письма. Я получил от него четыре или пять писем, и за два пришлось доплачивать, такие они были длинные.

– Значит, и я получил письмо от Робая.

– И ты? Странно. Конверт, наверное, был красный?

– В центре красный, а по краям белый. Необычный конверт.

– Это он специально выписывает из Китая. Говорят, это символизирует смысл его изречений: «Путь неба бел, путь земли бел, человек посредине и красен»…

– Как глубоко!

– Он сумасшедший, поэтому тщательно обдумывает такие вещи. Даже сумасшедшим он, кажется, сохранил ненасытный аппетит, потому что в каждом письме обязательно пишет о еде. И к тебе, наверное, писал о чем-нибудь таком?

– Гм, он писал о трепанге.

– Робай любил трепанга. Это естественно. Что еще?

– Потом о рыбе фугу и корейском женьшене.

– Рыба фугу и корейский женьшень – мудро. Наверное, он хотел сказать, что, если отравишься рыбой фугу, нужно пить отвар корейского женьшеня.

– Кажется, не совсем так.

– Ну не так, так не так. Все равно он сумасшедший. И это все?

– И еще: «Кусями-сан, выпей-ка лучше чаю».

– Ха-ха-ха, «выпей-ка лучше чаю» – это уж слишком сурово. Наверное, он думал, что этим он тебя здорово уколол. Великолепно! Да здравствует Тэндо Кохэй! – Мэйтэй расхохотался.

Хозяин, узнав, что автор письма, которое он перечитывал с таким восхищением, был сумасшедшим, почувствовал, что его рвение и старания оказались напрасными, и ему стало досадно. Ему стало стыдно, когда он подумал, что с таким трудом изучал сочинение сумасшедшего. Наконец, у него возникло подозрение, что, раз он так восхищался произведением сумасшедшего, может, он тоже сумасшедший? И он сидел с нервным видом, испытывая смесь досады, стыда и тревоги.

В это время с шумом открылась входная дверь, и в прихожей раздались два тяжелых шага. «Можно вас на минутку?» – раздался громкий голос. Мэйтэй, не дожидаясь, пока хозяин или кухарка выйдут встретить гостя, крикнул: «Входите!» – мигом пробежал пару комнат и выскочил в прихожую. Врываться в чужой дом без приглашения, может, и невежливо, но он взял на себя обязанность встречать гостей, что было очень удобно. Но, как ни крути, Мэйтэй все-таки гость, а раз гость вышел в прихожую, хозяин не может оставаться в гостиной. Нормальный человек последовал бы за ним, но не мой хозяин. Он спокойно сидел на своей подушке. Понятия «сидеть спокойно» и «быть спокойным» похожи, но на самом деле сильно отличаются.

Мэйтэй о чем-то оживленно разговаривал с посетителем, а потом, повернувшись в глубь дома, крикнул:

– Эй, хозяин, потрудись выйти. Без тебя не обойтись.

Хозяину ничего не оставалось, пришлось медленно выйти, заложив руки за спину. Он увидел, что Мэйтэй, держа в руке визитную карточку, кланялся. Вид у него был совсем не почтительный. На карточке было написано: «Дзиётай Торадзо. Полицейский управления столичной полиции». Рядом с Торадзо стоял высокий видный парень лет двадцати пяти, одетый в кимоно из легкой ткани. Странное дело: этот парень стоял молча, заложив руки за спину, совсем как хозяин. Его лицо показалось мне знакомым, и, приглядевшись, я узнал в нем вора, который навестил нас глубокой ночью и унес с собой ямс. А на этот раз он явился средь бела дня и через парадный ход!

– Эй, это полицейский. Он поймал того вора и пришел сказать тебе, чтобы ты явился в участок.

Хозяин, видно, наконец понял, зачем пришел полицейский, и, поклонившись, вежливо обратился к вору. Вор выглядел весьма почтенно, и хозяин, должно быть, принял его за полицейского. Вор, наверное, тоже удивился, но, разумеется, не мог сказать «Я вор», и потому стоял с невозмутимым видом. Он все еще держал руки за спиной и не мог их вытянуть, если бы захотел, потому что на нем, разумеется, были наручники. Обычный человек сразу бы понял, в чем дело, но мой хозяин, не обладающий знаниями обычного человека, имеет обыкновение благоговеть перед чиновниками и полицией. Он считает, что власти – что-то очень страшное. Конечно, теоретически он знает, что полицейские – это наемные сторожа, которых он содержит на собственные деньги, но на практике он перед ними раболепствует. Его отец был в свое время старостой в предместье и имел обыкновение кланяться начальству, и, может, это отразилось на сыне. Воистину жаль.

Полицейскому, видно, было смешно, и он ухмыльнулся:

– Завтра к девяти часам утра пожалуйте в полицейский участок на Нихондзуцуми… Какие вещи у вас украли?

– Вещи… – начал хозяин, но, к несчастью, он почти все забыл. Он помнил только про ямс, который принес Татара Сампэй. Ямс его, кажется, не очень интересовал, но, раз он начал, он не мог не продолжить и чувствовал себя неловко. Он же заявил, что у него что-то украли, и надо сказать, что именно. Собравшись с духом, он произнес: – Вещи… один ящик ямса.

Вору, видно, было очень смешно, он спрятал лицо в воротник кимоно. Мэйтэй расхохотался и сказал:

– Сильно же тебе жаль этот ямс!

Один только полицейский оставался необычайно серьезным.

– Ямс, кажется, не нашли, но остальные вещи, наверное, все вернутся… Приходите, тогда увидите. И, когда вам вернут вещи, возьмут расписку, так что не забудьте взять с собой печать. Нужно прийти к девяти часам. Участок на Нихондзуцуми… В районе полицейского управления Асакуса, участок на Нихондзуцуми… Всего хорошего. – С этими словами он один ушел. Вор последовал за ним. Он не мог пошевелить руками, чтобы закрыть дверь, и она осталась открытой. Хозяин, хотя и был смущен, видно, рассердился, надул щеки и с шумом захлопнул дверь.

– Ха-ха-ха-ха, как же ты уважаешь полицейских. Если бы ты всегда был так почтителен, из тебя вышел бы хороший человек, но ты почтителен только с полицейскими, и это плохо.

– Но он же пришел сообщить мне…

– Сообщить… Это его работа. Обращаться с ним как с обычным человеком вполне достаточно.

– Но это не просто работа.

– Конечно не просто работа! Полицейский – отвратительная профессия. Хуже любой другой.

– Лучше не говори так.

– Ха-ха-ха, тогда не будем говорить дурно о полицейских. Но уважать полицейских еще куда ни шло, но вот уважать вора – это, право, изумительно.

– Кто уважает вора?

– Ты.

– Разве я знаком с ворами?

– Знаком? Ты же поклонился вору!

– Когда?

– Ты только что почтительно поклонился ему!

– Врешь! Это был полицейский!

– Разве полицейские так выглядят?

– А разве полицейский не может так выглядеть?

– Упрямый ты человек!

– Сам ты упрямый!

– Прежде всего, разве полицейский, приходя к кому-нибудь, станет стоять, заложив руки за спину?

– Разве полицейский не может заложить руки за спину?

– Ты просто поражаешь меня своим упорством. Пока ты кланялся, он все время так и стоял.

– А что, полицейский не может так стоять?

– Как ты самоуверен! Что ни говори, ты не слушаешь.

– Не слушаю. Ты только на словах твердишь: «вор, вор», а сам не видел, как он воровал. Ты просто упрямишься.

Мэйтэй, видно, решил, что с хозяином ничего не поделаешь, и, против обыкновения, замолчал. Хозяин же, решив, что он впервые переспорил Мэйтэя, был очень доволен. Хозяин из-за своего упрямства упал в глазах Мэйтэя, но поднялся в собственных. На свете часто бывают такие нелепости. Человек думает, что он победил, потому что проявил упрямство, а на самом деле в это время сильно страдает его репутация. А упрямец до самой смерти уверен в собственной славе и не подозревает, что его давно презирают и с ним не хотят иметь дела. Счастливые люди! Такое счастье называют счастьем свиньи.

– Так или иначе, ты пойдешь завтра?

– Пойду. Он сказал прийти к девяти, так что я выйду в восемь.

– А как же школа?

– Возьму выходной. Какая там школа! – прорычал он с видом победителя.

– Великолепно! Разве можно брать выходной?

– Конечно. В моей школе платят помесячно, так что нечего бояться вычетов. Все в порядке, – а хозяин хитер. И в то же время наивен.

– Ладно, пойдешь, но знаешь ли ты дорогу?

– Откуда я знаю? Поеду на рикше – и все, – хозяин надулся.

– А в знании Токио ты не уступишь моему дяде. Просто поразительно!

– Поражайся на здоровье!

– Ха-ха-ха, участок на Нихондзуцуми, знаешь, не простое место. Это Ёсивара!

– Что?

– Ёсивара!

– Тот самый район Ёсивара, где публичные дома?

– В Токио один район Ёсивара. Что, теперь расхотелось? – Мэйтэй снова стал дразнить его.

Услышав название, хозяин заколебался, но тут же опомнился и, собрав силы в кулак, сказал:

– Пусть Ёсивара, пусть публичные дома! Сказал – пойду, значит, пойду.

Глупцы часто проявляют упрямство в таких случаях.

– Ну сходи, тебе будет интересно.

На этом инцидент с вором и полицейским был исчерпан. Мэйтэй проболтал весь день и ушел под вечер, сказав, что, если он опоздает, дядя рассердится.

После ухода Мэйтэя хозяин кое-как поужинал, вернулся в кабинет и, снова заложив руки за спину и замерев, как истукан, стал думать.

«Если верить Мэйтэю, Яги Докусэн, которым я восхищался и которому хотел подражать, оказался человеком, не заслуживающим восхищения. Более того, его учение кажется каким-то нелепым и, как говорит Мэйтэй, принадлежит к числу бессмысленных. Более того, у него есть два признанных сумасшедших последователя. Это очень опасно. Если сблизиться с ним, можно кончить как они. Тэндо Кохэй, чьи сочинения я читал с восторгом и которого считал очень эрудированным человеком, оказался настоящим сумасшедшим по имени Татимати Робай, который сейчас находится в лечебнице в Сугамо. Даже если рассказ Мэйтэя – шутка, все равно то, что он пользуется славой в лечебнице для умалишенных и считает себя владыкой небесного пути, – правда. Может, и я тоже немного спятил. “Рыбак рыбака видит издалека”; раз я восхищаюсь теорией сумасшедшего – или, по крайней мере, сочувствую его сочинениям и речам, – значит, я тоже близок к сумасшествию. И если я буду жить по соседству с сумасшедшим, кто знает, может, однажды я пробью стену и окажусь с ним в одной комнате. Это ужасно. Действительно, если подумать, в последнее время деятельность моего мозга поражает своей странностью. Химические изменения в мозгу – это одно, но воля, переходящая в действие, и речь, в которую она выливается, часто удивительно лишены равновесия. У меня нет драгоценного меча “Рюсэн” под языком, из-под мышек у меня не дует прохладный ветер, но в корнях зубов у меня есть запах сумасшествия, в мускулах – привкус безумия. Это очень серьезно. Может, я уже настоящий больной? К счастью, я еще никому не причинил вреда и не сделал ничего, что мешало бы обществу, и потому меня еще не выгнали из нашего квартала, и я существую как житель Токио. Это уже не вопрос пассивности и активности. Нужно проверить пульс. Но, кажется, пульс в порядке. Голова, может, горячая? Нет, кажется, признаков прилива крови к голове нет. Но все-таки я беспокоюсь.

Если я буду сравнивать себя только с сумасшедшими и учитывать только сходство с ними, я никогда не выйду из круга сумасшедших. Я выбрал неправильный метод. Я беру сумасшедшего за образец и, приближая себя к нему, прихожу к такому выводу. Если я возьму здорового человека и поставлю себя с ним, результат будет противоположным. Нужно начать с самого близкого. Что насчет дяди Мэйтэя в сюртуке, который приходил сегодня? “Куда же поместить свое сердце?”…Он тоже какой-то странный. А что насчет Кангэцу-куна? С утра до вечера он только и делает, что шлифует шарики. Тоже сумасшедший. В-третьих… Мэйтэй? Он считает своим призванием дурачиться. Он, несомненно, сумасшедший – веселый тип. В-четвертых… Жена Канэда. Ее злобный характер совершенно не в здравом уме. Она – чистая сумасшедшая. В-пятых, сам Канэда. Я никогда не видел Канэду, но он содержит свою жену, они живут в согласии, и только из-за этого можно считать его человеком необыкновенным. “Необыкновенный” – другое название сумасшедшего, значит, и он тоже. Затем… есть еще. Молодые люди из “Ракуункана”. Они еще молоды, но уже так безумны, что готовы свести с ума весь мир. Если так перечислять, все одинаковы. Я неожиданно почувствовал себя спокойнее. Может, общество – это просто сборище сумасшедших? Сумасшедшие собираются вместе, сталкиваются, ссорятся, ругаются, дерутся, отнимают друг у друга, и вся эта масса, как клетки, то распадается, то соединяется, то соединяется, то распадается, – не это ли называется обществом? А здравомыслящие и понимающие логику вещей люди только мешают, и поэтому строят лечебницы для умалишенных и, заперев их там, больше не выпускают. Тогда те, кто заперт в лечебнице, – нормальные люди, а те, кто беснуется снаружи, – сумасшедшие. Если сумасшедший только один, его всегда считают сумасшедшим, но когда он объединяется с другими и приобретает силу, он, может, становится нормальным человеком. Немало примеров, когда сумасшедший, вооруженный богатством и властью, совершает страшные поступки и слывет хорошим человеком. Я совсем запутался».

Все вышеизложенное – точное описание размышлений хозяина в ту минуту, когда он сидел при свете одинокой лампы. Непроницаемость его мозга явственно заметна и теперь. Несмотря на усы, как у германского императора, он настолько туп, что не может отличить сумасшедшего от нормального человека. Более того, поставив перед своим мозгом сложную проблему, в конце концов он не пришел ни к какому выводу и прекратил размышления. Он вообще не способен додумать что-либо до конца. Туманность его выводов такая же неуловимая, как сигаретный дым, который выпускают его ноздри, – это факт, который следует запомнить как характерную черту его рассуждений.

Я – кот. Возможно, читатель удивлен: как это кот может так точно описать мысли человека? Но для кота это пустяки. Я умею читать мысли. Когда и как я научился этому – не спрашивайте. Так или иначе, я умею. Когда я дремлю на коленях человека и слегка трусь своим мягким мехом о его живот, возникает электрический ток, и я ясно вижу все, что у него на душе.

Например, недавно хозяин ласково гладил меня по голове и вдруг подумал: «Из шкуры этого кота наверняка вышел бы очень теплый жилет». Я почувствовал это и невольно вздрогнул. Страшное дело! Тем не менее именно из-за этой способности я могу сообщить читателю мысли, которые возникли в голове хозяина в ту ночь. Но хозяин, остановившись на «Я совсем запутался», крепко заснул. На следующий день он, наверное, совсем забудет, о чем и как он думал. Если в будущем он снова будет думать о сумасшедших, ему придется начинать все сначала. И кто знает, каким путем он пойдет. Но, сколько бы раз он ни начинал мысли заново, каким бы путем ни шел, он обязательно «совсем запутается».

– Дорогой, уже семь часов, – позвала хозяйка сквозь перегородку.

Хозяин то ли проснулся, то ли все еще спал, но, отвернувшись, не ответил. Не отвечать было у него привычкой. Если уж и приходилось что-то сказать, он ограничивался коротким «угу», и то с большим трудом. Пожалуй, было бы интересно изучить настолько ленивого человека. Однако именно таких людей не любят женщины. Даже хозяйка, живущая с ним под одной крышей, кажется, не слишком его ценит, что уж говорить об остальных женщинах. «Если даже родные оставили, и от чужих людей ласки не жди» – раз собственная жена к нему равнодушна, то что говорить о других женщинах? Не то чтобы я хотел выставлять его неудачи с противоположным полом на всеобщее обозрение. Но он, видите ли, воображает, что хозяйка не любит его только из-за его возраста. Чтобы избавить его от этого заблуждения, я, по доброте сердечной, и считаю нужным упомянуть об этом.

Хотя жена и напомнила мужу о назначенном времени, тот, отвернувшись, даже не удостоил ее ответом. Поскольку, по ее мнению, вина лежала на нем, а не на ней, она, бросив: «Если опоздаете, сами виноваты», взяла метлу и тряпку и пошла в кабинет. Вскоре из кабинета донеслись частые хлопки: как и всегда, она начала свою уборку. Зачем нужна уборка – для разминки или для развлечения? Мне неизвестна ее цель. Однако деятельность, которой занимается хозяйка, не имеет никакого смысла. Бессмысленна она потому, что уборка совершается ради самой уборки: протрет тряпкой перегородки, пару раз скользнет метлой по татами и на этом все.

Она считает, что на этом уборка завершена. Хозяйка не задумывается о результатах своего труда и ответственности за них совершенно не чувствует. Потому чистые места у нее всегда чистые, а там, где скапливается пыль или мусор, – все по-прежнему: пыль лежит, мусор копится. Ну, может, это и лучше, чем не делать ничего. Правда, пользы и для хозяйки в этом немного. Но то, что она день за днем повторяет бесполезные движения, – вот что достойно уважения. За долгие годы такого труда между понятиями «хозяйка» и «уборка» образовалась прочная связь – одно уже невозможно представить без другого. Хотя сам процесс не стал эффективнее: все осталось как в древние времена, когда и метлы-то еще не существовало. Можно сказать, их связь сродни логической формуле, где слова соединены не по смыслу, а просто потому, что так заведено.

В отличие от хозяина, я встаю рано, и к этому часу уже порядком проголодался. Понятно, что, пока люди в доме еще не сели за стол, коту не следует приниматься за еду. Но такова кошачья слабость: стоит лишь представить, как из миски тянется аппетитный запах дымящегося супа, и я уже не в силах усидеть на месте. Когда знаешь, твои надежды несбыточны, лучше всего просто мечтать, не предпринимая никаких действий. Однако натура такова, что непременно хочется проверить, совпадет ли желание с действительностью. И даже наверняка зная, что в результате разочаруешься, все равно не успокоишься, пока не убедишься сам. Не в силах больше терпеть, я прокрался на кухню. Заглянув в миску, стоявшую в тени печки, я, как и предполагалось, ничего там не нашел. Она была вылизана дочиста еще вчера вечером и игриво поблескивала в свете раннего осеннего солнца, проникавшего сквозь верхнее окошко. А кухарка уже переложила свежесваренный рис в плошку и, наклонившись над жаровней, помешивала что-то в стоящей на ней кастрюле.

По стенкам кастрюли засохли белесые следы выкипевшего рисового отвара. Местами они прилипли так плотно, что казалось, будто кто-то обклеил котел бумагой Ёсино. «Рис и суп уже были готовы, значит, и меня можно бы накормить», – подумал я. В такие моменты излишняя скромность бессмысленна. Даже если ничего не выйдет, терять мне нечего. Хоть я и нахлебник, есть хочется всем, и потому я решился выпросить завтрак. Я замяукал, то жалобно, то заискивающе, то с упреком. Кухарка даже не посмотрела в мою сторону. Я знал, что эта женщина от природы туповата и малочувствительна, но ведь именно в этом и проявляется мое мастерство – растопить ее сердце правильным мяуканьем. Я попробовал мяукать другим тоном. Мне показалось, что в моем голосе прозвучала трагическая нота, способная разжалобить даже сурового странника, затерянного на краю света. Но кухарка осталась совершенно невозмутимой. Наверное, она глуха. Хотя, конечно, глухая кухарка не могла бы работать, выходит, она глуха к голосу кошек. В мире ведь бывают люди с дальтонизмом, им кажется, что зрение у них в порядке, а врачи говорят, что это своего рода недостаток. Так и она, вероятно, страдает «глухотой к кошачьему мяуканью».

Но это ведь все равно недостаток. А еще ведет себя вызывающе, будто лучше всех. Ночью, сколько бы я ни просил открыть дверь, она никогда не откроет. А если уж выпустит, то потом обратно не впустит. А ведь ночная роса ядовита даже летом! Что уж говорить о зимнем морозе, когда стоять под навесом до самого рассвета просто невыносимо. Однажды, когда меня выгнали, на меня набросилась бродячая собака. Я едва спасся, вскарабкавшись на крышу сарая, и всю ночь дрожал там от страха и холода. Все эти мучения лишь из-за ее бессердечности. Конечно, рассчитывать на сочувствие от такой женщины бессмысленно, но, как говорится, голодный и Богу молится, в отчаянии хватаешься за любую возможность. В третий раз я мяукнул особенно замысловато – целая симфония, не хуже Бетховена! Но кухарка, кажется, и ухом не повела. Она вдруг присела, отодвинула доску у очага, достала кусок угля, постучала им по жаровне, и уголь рассыпался. Пыль окутала все вокруг, даже в суп, похоже, попала. Кухарка и на это внимания не обратила, просто сунула три обломка в жаровню и занялась своим делом, игнорируя мои просьбы. Я вздохнул и уныло побрел назад, по дороге проходя мимо ванной. Там с веселым шумом умывались три хозяйские девочки – их жизнь, в отличие от моей, кипела.

Я сказал «умывались». Но это было преувеличением: две старшие ходили в детский сад, а третья была так мала, что и за ручку шла с трудом. О каком умывании или тем более о белилах и румянах тут может идти речь? Младшая, вытащив из ведра половую тряпку, усердно намывает лицо. Конечно, мыться тряпкой – занятие малоприятное, но ведь это тот самый ребенок, который при каждом землетрясении в восторге кричит: «Как интелесно!» Так что в ее поведении нет ничего удивительного. Может быть, она даже мудрее Докусэн-куна. Старшая же, как ей и подобает, чувствует себя ответственной и, звякнув чашкой для полоскания, бросается к ней со словами:

– Малышка, это ведь для пола! – и пытается отобрать.

Но младшая тоже не промах – упряма и самоуверенна.

– Не-а, дула! – говорит она, потянув тряпку обратно. Что значит это «дула» и откуда взялось это слово, никто не знает. Малышка произносит его лишь время от времени, когда капризничает.

Малышка, между прочим, носит кимоно «гэнроку». Когда спрашиваешь, что такое «гэнроку», оказывается, что так она называет всякий узор среднего размера. Кто ее этому научил – неизвестно.

– Малышка, перестань, а то твое гэнроку намокнет, – остроумно говорит сестра.

Хотя она сама еще недавно путала гэнроку с сугороку – вот уж знаток!

Раз я вспомнил о гэнроку, скажу к слову: ребенок этот делает несметное количество оговорок, и иногда ее высказывания звучат так, будто она нарочно дурачится. Она говорит, например, что при пожаре по воздуху летают грибы, или что она ходит в «женскую школу чая и мисо», или называет кухню именем бога. А однажды заявила: «Я не ребенок из соломенной лавки!» И когда ее расспросили, оказалось, что она перепутала соломенную лавку и подсобку. Хозяин каждый раз смеется, слыша ее оговорки, но, пожалуй, сам, преподавая английский в школе, с самым серьезным видом преподает ученикам ошибки куда забавнее этих.

Малышка – хотя она всегда называет себя «мыской», – увидев, что ее гэнроку намокло, закричала: «Гэндоко мокро!» и заплакала. Поскольку мокрое кимоно было холодным и неприятным, кухарка выбежала из кухни, взяла тряпку и стала вытирать ее одежду.

Среди всей этой суеты относительно спокойно вела себя средняя дочь, Сунко. Она открыла упавшую с полки баночку с пудрой и усердно накладывала макияж. Сначала она провела пальцем по кончику носа, и там появилась вертикальная белая полоска, очерчивающая его форму. Затем она нанесла немного на щеку, и там тоже появился белый кружок. Когда ее декоративная работа была завершена, вошла кухарка и, вытирая кимоно малышки, случайно вытерла той же тряпкой и лицо Сунко. Девочка выглядела слегка недовольной. Насмотревшись на утренние сборы девочек, я прошел из гостиной в спальню хозяина и стал высматривать, спит ли он. К моему удивлению, его спящей головы нигде не было видно. Зато из-под края одеяла торчала одна нога. Наверное, он так закутался, думая, что со спрятанной головой его будет труднее разбудить. Прямо как черепаха! В это время хозяйка, уже убравшая кабинет, снова вошла с метлой и тряпкой.

– Вы еще не встали? – спросила она, пристально глядя на одеяло, пытаясь найти голову мужа. Ответа не последовало. Она отошла от дверного проема на два шага и, постукивая метлой, повторила вопрос:

– Вы что, еще не встали?

Хозяин уже не спал. Он спрятался в одеяле с головой, готовясь к «нападению» жены. Он надеялся, что она оставит его в покое, если не увидит голову. Первый вопрос раздался еще за порогом, из другой комнаты, и это немного успокоило его. Но внезапный шорох метлы на расстоянии почти метра застал врасплох. Более того, второй вопрос прозвучал с удвоенной силой и громкостью. Поняв, что от ответа не уйти, он тихо пробормотал «угу».

– Вам же нужно к девяти, верно? Если не поторопитесь, не успеете.

– Ладно, хватит, я сейчас встану, – ответил он из-под одеяла.

Забавное зрелище.

Хозяйка, привыкшая к его отговоркам, не теряла бдительности:

– Вставайте!

Неприятно, когда говоришь, что встанешь, а жена продолжает настаивать. А для моего упрямого хозяина тем более. Тогда он резким движением сбросил с себя одеяло и вскочил, широко распахнув глаза.

– Чего ты орешь? Если я сказал, что встану, значит, встану.

– Но вы же сказали, что встанете, и все равно не вставали.

– Кто? Когда? Не ври мне тут.

– Только что.

– Глупости!

– Еще неизвестно, кто здесь глупее, – ответила жена, сердито тыча метлой и стоя у изголовья. Вид при этом у нее был весьма отважный.

Тут внезапно закричал и заплакал ребенок рикши, Ят-тян. Жена рикши велела ему так делать: если хозяин сердится, он обязательно должен плакать. Для самой жены рикши это могло быть способом заработать карманные деньги, но для Яты-тяна это было настоящей проблемой. С такой матерью ему приходилось реветь с утра до вечера. Если бы хозяин хоть немного улавливал эту закономерность и иногда воздерживался от гнева, жизнь Яты-тяна могла бы стать немного легче. Заставлять плакать ребенка – хотя бы и по просьбе Канэда – большая глупость. В этом отношении мамаша Яты-тяна превзошла даже Тэндо Кохэя. Если бы ему приходилось плакать, только когда хозяин сердится, это еще можно было бы пережить. И каждый раз, когда Канэда-сан нанимает местных хулиганов и устраивает представление «Барсук из Имадо», Ят-тян тоже должен вопить. Он даже предугадывает, что хозяин рассердится раньше, чем хозяин сам понимает, будет ли он злиться, и уже заранее начинает всхлипывать.

В такой ситуации уже сложно понять, где хозяин, а где Ят-тян. Чтобы насолить хозяину, не нужно много усилий: пощечина Яты-тяну равносильна пощечине хозяину. Говорят, что в старой Европе, когда преступник сбегал и его не удавалось поймать, судьи делали куклу и сжигали вместо человека. Похоже, среди приспешников Канэда есть отличный стратег, хорошо знакомый с западными традициями, который и предложил этот мудрый прием. «Ракуункан» и мать Яты-тяна явно серьезно вредят беззащитному хозяину, который не умеет с ними справляться. Есть и другие трудности. Возможно, весь квартал враждебно настроен по отношению к хозяину, но сейчас это не так важно.

Услышав плач Яты-тяна, хозяин, очевидно, окончательно вышел из себя и с шумом вскочил с постели. В тот же миг все его «духовные тренировки» и авторитет Яги Докусэна перестали иметь значение. Вскочив, он обеими руками стал так яростно расчесывать голову, будто пытался содрать кожу. Перхоть щедро сыпалась на шею и ворот ночной рубашки, зрелище было не из приятных, хотя и весьма эффектное. Борода, глядишь, тоже не отставала: волосинки стояли торчком, будто каждая из них впала в собственный приступ и, не считаясь ни с чем, росла в известном только ей самой направлении. И это, признаюсь, тоже выглядело довольно занимательно. Вчера, помнится, я стоял перед зеркалом, и волоски выстраивались, как у германского императора. Но одна ночь – и никакая тренировка не способна их удержать, к утру все возвращается на круги своя, волосы растрепываются как попало.

То же относится и к хозяину, его «духовная закалка» наутро забывается, и дикое начало тотчас выступает наружу во всей полноте. Задумываясь о том, как такой грубый, неопрятный мужчина до сих пор не остался без работы и все еще служит учителем, начинаешь понимать устройство этой страны. Вероятно, поэтому Канэда-сан и даже его собака могут сойти за людей. И пока такие вещи сходят всем с рук, хозяин уверен, что увольнять его не за что. Если же повод найдется, всегда можно послать открытку с призывом о помощи в Сугамо к Тэндо Кохэю.

В этот момент хозяин, широко раскрыв свои древние глаза, о которых я рассказывал вчера, пристально уставился на стоящий напротив шкаф. Это был высокий, примерно в человеческий рост, шкаф с раздвижными дверцами сверху и снизу. Нижняя часть стояла почти вровень с краем футонов, и потому, стоило хозяину приподняться и открыть глаза, взгляд сам собой останавливался именно на ней. Декоративная бумага на шкафу была в некоторых местах порвана, и из дыр виднелись ее странные внутренности. Эти внутренности были самые разные: одни напечатаны типографским способом, другие написаны от руки, какие-то лежали изнанкой наружу, а какие-то вверх ногами. Увидев это, хозяин вдруг вздумал почитать. До этого он был так зол, что готов был схватить жену рикши и ударить ее головой о сосну, и я удивился, что теперь его вдруг заинтересовали старые бумажные обрывки. Однако для вспыльчивых натур с живым темпераментом это не редкость. Все равно что только что плакавший ребенок вдруг начинает смеяться, стоит ему дать сладость. Когда-то давно, живя на постое в одном храме, хозяин делил перегородку из фусума с пятью или шестью монахинями. Монахини, вообще говоря, из всех злых женщин – самые злые, и, видимо, уловив характер хозяина, они, отбивая ритм по кастрюлям, пели: «Только что плакавшая ворона уже смеется, только что плакавшая ворона уже смеется». Говорят, с тех пор хозяин и возненавидел монахинь, и, надо признать, вполне заслуженно.

Хозяин мог плакать, смеяться, радоваться или грустить сильнее, чем кто бы то ни было, но ни одно из этих чувств никогда не задерживалось у него надолго. Если выразиться мягко, он был человеком без привязанностей, чье настроение менялось без причины. А если говорить прямо: поверхностный, пустоватый, упрямый, как избалованный ребенок. И потому неудивительно, что, едва вскочив в порыве гнева, он внезапно поменял настроение и принялся рассматривать внутренности шкафа, пытаясь прочитать, что там написано. Первым на глаза ему попалось перевернутое изображение Ито Хиробуми. Чуть выше была надпись: «28 сентября, 11 год Мэйдзи». Похоже, уже тогда генерал-губернатор Кореи цеплялся за императорские указы. «Интересно, чем тогда он занимался?» – подумал хозяин и, с трудом разбирая нечеткие иероглифы, прочитал: «министр финансов». «Вот это да, – подумал он, – стоит вверх ногами, а все равно министр финансов!» Посмотрев немного левее, он заметил, что теперь министр финансов лежит на боку и дремлет. Ну что ж, логично, долго вверх ногами не простоишь. А чуть ниже, на большой деревянной дощечке, виднелись лишь две буквы: «Ты». Остальное, к сожалению, было скрыто из виду.

От следующей строки осталось только слово «быстро». Хозяин хотел бы прочитать дальше, но больше ничего не увидел. Если бы он был полицейским, то, возможно, не постеснялся бы оторвать чужую бумагу. Говорят, у полицейских нет высшего образования, и они пойдут на все, чтобы добиться успеха, с ними трудно совладать. Хотелось бы, чтобы они вели себя немного сдержаннее. Этого можно добиться, если не давать им никаких фактов, пока они не начнут вести себя спокойнее. По слухам, они порой с помощью подделок и выдумок объявляют честных людей преступниками. Настоящее безумие, когда те, кого добропорядочные люди наняли за деньги, начинают обвинять своих нанимателей.

Я посмотрел в центр шкафа и увидел замершую в сальто книгу о префектуре Оита. Ну, если сам Ито Хиробуми стоял вверх ногами, то почему бы книге не замереть в сальто? Дойдя до этого места, хозяин возвел сжатые кулаки к потолку, готовый зевнуть.

Зевок его, впрочем, тоже был на редкость странен и напоминал далекий вой кита. Закончив зевать, хозяин неторопливо переоделся и пошел в ванную умываться. Жена, дождавшись этого момента, сразу свернула футон, сложила ночную одежду и, как обычно, принялась за уборку. И как уборка у нее всегда проходит по одной и той же схеме, так и хозяин умывается так же, как десять лет назад. Как я уже говорил, он снова гоготал, будто гуся режут. Закончив расчесывать волосы, он повесил на плечо полотенце в западном стиле и, выйдя в гостиную, важно уселся рядом с хибати. Читатель, услышав «хибати», наверное, представит себе печь из полированного вяза или меди, возле которой, поджав ноги, сидит бойкая куртизанка. Но хибати моего хозяина Кусями вовсе не из таких. Одному богу известно, из чего она сделана: выглядит древней и странной. Обычно хорошие хибати блестят, если их протирать, но эта – неясно, из вяза ли, из сакуры или из павловнии, – почти никогда не видела тряпки, и потому мрачна и непривлекательна. Если спросить, где он ее достал, хозяин уверяет, что не покупал. Если спросить, не подарил ли кто, никто, оказывается, не дарил. А если прямо спросить, не украл ли он ее, то ответ становится совсем туманным.

Когда-то у родственников хозяина жил старик. После его смерти хозяин на время остался приглядывать за домом. Позже, когда он завел собственное жилье и собирался покинуть старое место, он, не задумываясь, прихватил с собой хибати, которой привык пользоваться, будто та была его вещью. Поступок, конечно, не самый красивый. Если задуматься, нехорошо, но ведь подобное случается нередко. Говорят, банкиры, постоянно имеющие дело с чужими деньгами, со временем начинают считать их своими. Или чиновники – слуги народа, простые исполнители, которым лишь временно доверены определенные полномочия. Но стоит им пораспоряжаться этой властью ежедневно, как они начинают воображать, будто они тут – самые главные и будто народу не положено вмешиваться. Пока в мире полно таких людей, нельзя утверждать, что хозяин – вор из-за одной хибати. А если все-таки считать его вором, тогда лучше считать ворами всех без исключения.

Хозяин устроился за столом возле хибати, его дочери уже завтракали: малышка, только что умывавшаяся половой тряпкой, Тонко, собиравшаяся в школу, и Сунко, засунувшая палец в банку с пудрой. Он поочередно обвел взглядом их лица. Лицо Тонко своими жесткими чертами напоминало гарду меча из южной стали. Сунко, как младшая сестра, походила на старшую, но куда больше – на круглый лакированный поднос из Рюкю. А мыска отличалась: ее лицо было вытянуто, но не по вертикали, как это часто бывает, а по горизонтали – вряд ли такая внешность когда-либо станет модной. Хозяин все-таки был отцом и невольно задумывался об их будущем. Все же они росли. И росли не понемногу, а стремительно, как бамбуковые побеги в храмовом саду вдруг сразу превращаются в стройные молодые тростники. Каждый раз, замечая очередное изменение, он вздрагивал, будто за ним кто-то гнался. Даже будучи рассеянным по своей натуре, он понимал: рано или поздно их придется выдать замуж. Он осознавал свою беспомощность. Но понимать неминуемость замужества и суметь выдать дочерей замуж – не одно и то же. Потому, хоть они и были его детьми, он иногда чувствовал, будто не знает, что с ними делать. Зачем тогда он их родил? Такова уж человеческая натура. Пожалуй, это исчерпывающее определение человека – это существо, которое добровольно терзает себя, создавая вещи, совершенно ему не нужные.

Дети, конечно, удивительные создания. Они с радостью едят рис, даже не догадываясь, что их отец не знает, что с ними делать. Больше всего хлопот доставляет малышка. Ей всего три года, и заботливая хозяйка всегда подает ей крошечные палочки и маленькую чашку, подходящие ребенку ее возраста. Однако малышка решительно отказывается, непременно отбирает чашку у старшей сестры, вырывает ее палочки и упрямо пытается ими орудовать, хоть у нее ничего не выходит. Именно бездарные и ограниченные люди чаще всего лезут вперед и добиваются должностей, к которым они вовсе не приспособлены. Эти черты характера, похоже, формируются уже в ее возрасте. Корни их так глубоки, что, пожалуй, лучше смириться заранее, ведь никакое воспитание ее не исправит. Вот и сейчас малышка, завладев огромной чашкой и длинными палочками, с важным видом распоряжается своей «властью». Не умея ими пользоваться, она вынуждена проявлять всю свою силу и упрямство. Схватив палочки у самого основания, девочка изо всех сил вонзала их прямо в дно чашки.

В чашке – рис, а сверху до краев был налит мисо-суп. Посудина, еще мгновение назад державшая равновесие, вдруг накренилась вбок. В тот же миг суп заструился по груди малышки. Однако она нисколько не волновалась: за столом она настоящий тиран. Собрав всю свою силу, она продолжала скрести палочками по дну чашки. Поднося рот к самому краю, она сталкивала туда рис. Часть его, смешавшись с желтоватым супом, приклеилась на ее нос, щеки и подбородок. Еще сколько-то – не сосчитаешь – упало на татами. Вот уж неаккуратный способ есть рис. Мне бы хотелось обратиться к Канэде-сану и ко всем могущественным людям этого мира. Если вы будете обращаться с другими людьми так же, как малышка со своей чашкой, то и к вам попадет лишь горстка риса – и то по ошибке. Такое поведение не к лицу даже самым опытным деятелям.

Старшая, Тонко, у которой малышка отобрала палочки и чашку, терпеливо ела из маленькой посуды сестры. Но та настолько мала, что даже полная порция съедалась за три укуса. Поэтому ее рука постоянно тянулась к общей миске. Она уже накладывала четыре раза, и вот настала очередь пятой порции. Тонко открыла крышку общей миски, взяла большую ложку и некоторое время разглядывала ее, колеблясь: накладывать или нет. Наконец решилась, аккуратно выбрала непригоревшие зерна и загребла их ложкой. Но когда она переворачивала ее и смахивала рис в чашку, часть зерен комками упала на татами. Тонко, не задумываясь ни на секунду, собрала рассыпавшийся рис обратно в общую миску. Именно в этот момент малышка снова махнула палочками, решив проявить всю свою активность. Старшая сестра, не выдержав беспорядка на лице малышки, закричала: «Ужас, у тебя все лицо в рисе!» – и принялась убирать и рис, начиная с кончика носа.

Я был поражен, что Тонко не выбросила зернышки, а отправила их себе в рот. Рис прилип к щекам младшей так, что набралось около двадцати зернышек. Старшая аккуратно снимала их по одному и ела, пока наконец не убрала с лица сестры все. В этот момент Сунко, которая до сих пор мирно грызла соленую репу, вытащила из мисо-супа кусочки сладкого картофеля и отправила их себе в рот. Как вы знаете, горячий батат в супе – испытание даже для взрослого. А для неопытной Сунко это стало настоящим потрясением. Она воскликнула и выплюнула батат на стол. Два-три кусочка каким-то образом скользнули прямо перед малышкой и остановились ровно на том расстоянии, чтобы она могла до них дотянуться. Мыска, обожающая батат, отбросила палочки, схватила батат руками и с жадностью проглотила.

Хозяин, наблюдавший за этой сценой с самого начала, не проронил ни слова – он спокойно съел свой рис, затем суп, а потом начал усердно ковыряться зубочисткой во рту. Судя по всему, он совсем не намерен вмешиваться в воспитание дочерей. Даже если все трое пустятся в разгул, заведут любовников и убегут из дома, он, скорее всего, будет по-прежнему есть свой рис с супом и смотреть на все с невозмутимым видом. Он безынициативен. А впрочем, глядя на тех, кого современное общество считает деятелями, невольно замечаешь: многие из них умеют лишь обводить вокруг пальца, перехватывать инициативу ради собственной выгоды, пускать пыль в глаза, запугивать и подставлять других. Подражая взрослым, так поступают и гимназисты, ошибочно полагая, что только так можно стать «настоящими джентльменами». Это не «предприимчивость», это – поведение настоящих мерзавцев. Я, будучи японским котом, котом своей страны, в каком-то смысле патриот – и каждый раз, когда я вижу подобных «деятелей», мне хочется их исцарапать. Если таких людей будет становиться все больше, нация вскоре ослабеет. Такие ученики – позор школы, такие граждане – позор страны. И все же меня поражает, как, несмотря на это, они продолжают спокойно разгуливать по свету. Похоже, самих японцев это волнует меньше, чем меня, кота. Как печально. На фоне этих мерзавцев хозяин кажется мне куда более достойным. Его нерешительность – его преимущество, его неподготовленность – сильная сторона, отсутствие мелочной сообразительности – вот что ценно.

Хозяин, закончив завтрак, вскоре оделся в костюм, сел в повозку к рикше и отправился в управление Нихондзуцуми. Когда он поинтересовался у рикши, знает ли тот, где находится Нихондзуцуми, тот лишь рассмеялся. В довершение всего хозяин объяснил ему, что Нихондзуцуми расположен рядом с кварталом публичных домов Ёсивара. После того как хозяин уехал на рикше, что было редкостью, хозяйка, как обычно, стала торопить детей: «Идите в школу, а то опоздаете!» Но девочки не двигались с места, говоря: «Но сегодня же нет занятий». И даже строгое: «Как это нет? Быстро собирайтесь!» – не заставило старшую сестру дрогнуть: «Но вчера учитель сказал, что будет выходной». Хозяйка проверила календарь и убедилась, что день действительно отмечен красным – значит, сегодня праздник. Вероятно, хозяин не знал об этом, когда писал заявление с просьбой об отгуле, и она тоже не знала, отправляя письмо директору школы. Интересно, Мэйтэй нарочно ничего не сказал или действительно забыл? Удивленная хозяйка сказала: «Ну что ж, тогда играйте и не шумите», достала свое шитье и принялась за работу.

В течение следующих тридцати минут в доме царила тишина, никаких событий, способных послужить материалом для моих наблюдений, не происходило. Но вдруг появился довольно странный гость, девушка лет семнадцати. Она пришла в стоптанных туфлях и в пурпурном хакама, а волосы были уложены кольцами, и, не спрашивая разрешения, она вошла через черный ход. Это была племянница хозяина, ученица гимназии. Иногда по воскресеньям она заглядывала к дяде, спорила с ним и уходила. Ее звали Юкиэ, красивое имя, но не такое красивое лицо. Обычный типаж, таких можно встретить, пройдя пару кварталов.

– Здравствуйте, тетя, – сказала она, заходя в гостиную, и уселась рядом со шкатулкой для игл.

– О, ты сегодня рано…

– Сегодня большой праздник, поэтому я решила заглянуть утром, даже вышла в полдевятого.

– По какому-то делу?

– Нет, просто давно не заходила, поэтому решила заглянуть и немного посидеть.

– Не надо немного, посиди подольше. Дядя скоро вернется.

– А он ушел куда-то? Как необычно.

– Да, сегодня он пошел в странное место… В полицию, удивительно, правда?

– Ой, а зачем?

– Говорят, поймали того вора, который забрался к нам весной.

– И его вызвали на опознание? Как хлопотно.

– Да нет, вернут вещи. Украденное нашли, вчера полицейский специально приходил и сказал забрать.

– Вот оно что. Поэтому и дядя ушел так рано. Обычно в это время он еще спит.

– Он – тот еще соня… А когда его будят, ворчит. Сегодня он требовал разбудить его ровно к семи, так я и разбудила. А он нырнул обратно в постель и даже не ответил. Я стала будить еще раз, а он только пробормотал что-то из-под одеяла – просто возмутительно!

– Почему он так спит? Может, у него неврастения?

– Что?

– Он ведь еще и необоснованно сердится. Интересно, как он вообще работает в школе.

– Говорят, в школе он ведет себя спокойно.

– Тогда еще хуже – прямо властитель царства мертвых.

– Почему?

– Потому что самодурит: упирается и делает все наперекор.

– Он не только сердится. Если кто-то говорит «направо», он идет влево. Если говорят «влево», он идет направо – никогда не поступает, как просят другие. Такой упрямый!

– Тогда, наверное, он как демон Аманодзяку. Делает все ради забавы. Если хочешь, чтобы он что-то сделал, скажи обратное – и он сделает, как хочешь. Вот недавно я попросила его купить мне зонтик, а он все повторял, что он мне не нужен. Так я сказала, как он, и он тут же купил его со словами: «Как же можно без зонта?»

– О-хо-хо, хитро. Я теперь тоже так буду поступать.

– Попробуйте – иначе только себе дороже.

– Недавно к нам приходил человек из страховой компании и настойчиво уговаривал застраховаться. Он долго объяснял, как это выгодно, приводил разные доводы, но все равно не смог его убедить. А ведь у нас нет никаких сбережений, трое детей, и, если он хотя бы оформил страховку, мне бы стало гораздо спокойнее. Но такие вещи его совершенно не заботят.

– Да, если вдруг что-то случится, может быть хлопотно, – неожиданно рассудительно для своего возраста сказала Юкиэ.

– Разговор мужа с тем человеком был забавным. Конечно, он не отрицает, что страхование нужно. Раз компании существуют, значит, в этом есть смысл. Но он упрямо твердит, что раз не собирается умирать, то и страховаться незачем.

– Это дядя говорит?

– Да. Тогда человек из компании соглашается: «Разумеется, если вы не умрете, страхование не понадобится. Но человеческая жизнь, хоть кажется крепкой, на деле хрупка, и никто не знает, когда может настигнуть опасность». А он отвечает: «Ничего, я твердо решил не умирать». Вот такую нелепость выдал.

– Решил, а все равно ведь умрет. Я вот тоже была уверена, что сдам экзамен, а в итоге не сдала.

– То же самое сказал и страховой агент: «Долгота жизни не зависит от человека. Если бы можно было жить дольше просто потому, что так захотелось, никто бы не умирал».

– Он прав.

– Конечно прав, а вот муж не понимает. Говорит: «Нет, я точно не умру, клянусь, не умру», и еще гордится этим.

– Странно все это.

– Еще бы! Он с таким видом говорит, будто платить страховые взносы – пустая трата, а вот хранить деньги в банке куда разумнее.

– А у вас вообще есть сбережения?

– Какие там сбережения! Он ведь совсем не думает о том, что будет после его смерти.

– И правда, тревожно. Интересно, почему он такой? Никого подобного не встречала.

– Конечно таких нет. Ему равных не сыщешь.

– Надо бы попросить Судзуки-сана поговорить с ним. Он такой спокойный человек, с ним ведь легко иметь дело.

– А вот Судзуки-сан у нас дома не пользуется хорошей репутацией.

– Все у вас наоборот. Тогда, может, лучше с тем… ну, знаете, такой рассудительный…

– Яги Докусэн-сан?

– Да.

– С ним у нас тоже немало хлопот. Вчера приходил Мэйтэй и наговорил про него всяких гадостей – теперь, пожалуй, бесполезно просить Яги-сана говорить с мужем.

– Да что вы! Все равно, ведь он такой степенный, рассудительный человек. Недавно у нас в школе выступал с речью.

– Яги-сан?

– Да.

– Он что, твой учитель?

– Нет, не учитель. Его пригласили выступить на собрании «Общества благородных девиц».

– И как, интересно было?

– Знаете, не так уж и интересно. Но у него такое длинное лицо и борода, прямо как у божества Тэндзина, вот все и слушали с уважением.

– А о чем он рассказывал? – спросила хозяйка.

В этот момент с веранды в гостиную ворвались три девочки, видимо, услышав голос Юкиэ. Скорее всего, до этого они играли на пустыре за бамбуковым забором, пока не услышали голос гостьи.

– Ой, Юкиэ пришла! – радостно закричали две старшие девочки.

– Не шумите так, сядьте спокойно. Сейчас Юкиэ расскажет интересную историю, – сказала хозяйка и убрала рукоделие в сторону.

– Юкиэ-сан, а про что будете рассказывать? Я очень люблю истории! – спросила Тонко.

– Это, наверное, сказка про барсука и зайца? – добавила Сунко.

Младшая же протиснулась между сестрами и завопила:

– Сказка! Сказка!

Она имела в виду не то, что хочет послушать историю, а то, что сама собирается ее рассказать.

– Ах, опять история от малышки! – засмеялись сестры.

– Малышка, потом расскажешь, когда Юкиэ закончит, – мягко сказала хозяйка.

Но малышка и не думала уступать.

– Нет, я первая! – закричала она.

– Ну ладно, ладно, пусть малышка начнет первой. Что ты нам расскажешь? – уступила Юкиэ с улыбкой.

– Мыска, мыска шла куда…

– Как интересно! А что дальше?

– Я пошла на поле и косила лис…

– Как хорошо рассказываешь!

– Если поешь с нами, только помешаешь.

– Ой, не «поешь», а «пойдешь», – поправила Тонко.

Малышка, как всегда, крикнула «дула!», и сестра тут же растерялась. Но, так как девочку перебили посреди рассказа, она забыла, что хотела сказать дальше, и не смогла продолжить.

– Малышка, и это все? – спросила Юкиэ.

– Вот еще. Пукать нельзя. Пук, пук, пук.

– Хо-хо-хо, ну и ну! Кто тебя этому научил? – рассмеялась Юкиэ.

– Кухалка.

– Ай-ай-ай, плохая О-Сан, чему учит, – сказала хозяйка, сдерживая улыбку. – Ну а теперь очередь Юкиэ-сан. А ты, малышка, слушай спокойно, – добавила она. И даже этот маленький тиран, кажется, согласился – на какое-то время воцарилась тишина.

– Вот что рассказал Яги-сан, – наконец начала Юкиэ. – Давным-давно, говорят, на перекрестке стоял большой каменный истукан Дзидзо. Но то место было очень оживленным: там проезжали лошади и повозки, а статуя всем мешала. Тогда жители собрались вместе и стали думать, как бы перенести каменного Дзидзо куда-нибудь в угол.

– Эта история основана на реальных событиях?

– Кто знает, об этом ничего не говорилось. Вот, когда люди собрались и стали советоваться, самый сильный мужчина в округе сказал: «Это пустяки, я и сам справлюсь». Он закатал рукава и, обливаясь потом, стал тянуть каменного Дзидзо, но как ни напрягался, тот не сдвинулся.

– Наверное, этот каменный Дзидзо был очень тяжелый.

– Да, и, когда тот мужчина устал и пошел домой отдыхать, жители снова собрались посовещаться. Тогда самый умный человек в округе сказал: «Поручите это мне, я уж как-нибудь справлюсь». Он наполнил коробку сладкими ботамоти, пришел к Дзидзо и, помахивая ими, сказал: «Поди-ка сюда». Он думал, что даже Дзидзо захочет сладкое и поддастся на приманку, но тот и не пошевелился. Тогда умный человек решил попробовать иначе. Он налил саке в тыквенную флягу, повесил ее на руку, взял чашечку и снова пришел к Дзидзо. «Ну что, не хочешь выпить? Если хочешь, подойди», – говорил он, поддразнивая статую три часа подряд, но и на этот раз Дзидзо не двинулся с места.

– Юкиэ-сан, а у Дзидзо живот не урчит от голода? – спросила Тонко.

– Хочу ботамоти, – добавила Сунко.

– Дважды потерпев неудачу, на третий раз он собрал кучу фальшивых денег и стал размахивать ими перед Дзидзо: «Ну что, хочешь? Если хочешь, подойди и возьми». Но и это оказалось совершенно бесполезно, ведь Дзидзо был на редкость упрям.

– Да, он чем-то похож на твоего дядю.

– И правда. В конце концов даже самый умный человек потерял терпение и бросил эту затею. А потом появился хвастун, который уверенно сказал: «Если я возьмусь, то все улажу. Не беспокойтесь».

– И что же он сделал?

– А вот это уже интересно. Сначала он нарядился в полицейскую форму, приклеил усы, подошел к Дзидзо и стал грозно кричать: «Эй ты, если не двинешься, плохо тебе будет! С полицией лучше не шутить!» – чтобы напугать. Но ведь все знают, что на полицейский тон никто внимания давно не обращает, кто же станет слушаться?

– Это правда, а Дзидзо-то сдвинулся?

– Как бы не так! Ведь он же как дядя!

– Но ведь дядя-то очень боится полиции!

– Это с его-то лицом? Да тут и бояться нечего. Но говорят, Дзидзо тоже не шелохнулся, а стоял как ни в чем не бывало. Тогда тот человек рассвирепел и скинул полицейскую форму, швырнул накладные усы в корзину и вырядился богачом. Говорят, скорчил мину, прямо как барон Ивасаки. Забавно, правда?

– А как это, «мина как у Ивасаки»?

– Да просто высокомерная. Ничего не делает, ни слова не говорит, только ходит вокруг Дзидзо, пуская кольца дыма от огромной сигары.

– А зачем?

– Хотел, видишь ли, окутать Дзидзо дымом.

– Ну прямо как в анекдоте! И что – получилось одурманить каменного?

– Куда там! Он ведь статуя. Но хвастун и тут не остановился: решил обернуться великим государем! Вот уж дурак.

– Что, в те времена и правда были великие государи?

– Наверное. Так, по крайней мере, говорил Яги-сан. Уж точно, он переоделся государем! Дерзость неслыханная, ведь это же чистое святотатство для какого-то проходимца.

– А каким великим государем он был?

– Неважно каким. Все равно это было крайне оскорбительно.

– И правда.

– Даже великий государь не справился со статуей. Вот и тот человек, видимо, понял, что ничего не поделать, и, признав свое поражение, сказал: «И я не смогу победить этого Дзидзо».

– Так ему и надо.

– Ага, стоило бы его заодно и посадить под арест. Но жители квартала заволновались не на шутку: снова собрались на совет, только вот в этот раз желающих браться за дело не нашлось, все растерялись.

– И на этом все?

– Нет, слушай дальше. В конце концов они наняли рикш и бродяг, чтобы те шумели вокруг Дзидзо. Решили, что, если довести его до предела, тот, может, и уйдет. Так и шумели, день и ночь, сменяя друг друга.

– Ну и трудяги.

– А он все равно не двинулся. Упрямый, ничего не скажешь.

– И что потом? – с живым интересом спросила Тонко.

– Сколько бы ни гремели, толку не было. Жителям это вскоре надоело, а вот рикши и бродяги радовались. Им-то платили поденно, так что шумели они с удовольствием.

– Юкиэ-сан, а что такое «поденно»? – поинтересовалась Сунко.

– «Поденно» – это деньги.

– А что с ними делают?

– Что с ними делают… Ха-ха, какая ты любопытная, Сунко.

– Так вот, каждый день и каждую ночь они шумели. В то время в квартале жил дурак по имени Такэ. Никто с ним не имел дела, потому что он совсем ничего не понимал. Этот дурак, увидев весь шум, сказал: «Сколько вы ни бьетесь, а одного Дзидзо сдвинуть не можете. Даже жалко смотреть!»

– Какой он наглый!

– На самом деле он был необычайно сообразительным дураком. И все решили обратиться к нему за помощью. Такэ согласился без колебаний: не создавая лишнего шума, он созвал рикш и бродяг и велел им быть потише, а сам с импозантным видом подошел к Дзидзо.

– Юкиэ-сан, а «импозантный» – это друг дурака Такэ? – неожиданно спросила Тонко, и хозяйка с Юкиэ расхохотались.

– Нет, это не друг.

– Тогда кто он?

– Что значит «импозантный»? Как бы словами это объяснить…

– «Импозантный» нельзя описать словами?

– Нет, не так. «Импозантный» – это…

– Да?

– Ну, ты ведь знаешь Татара Сампэя-сана?

– Конечно, он нам ямс подарил.

– Вот про таких, как он, и говорят «импозантный».

– Значит, Татара-сан импозантный?

– Да, можно и так сказать. И вот, дурак Такэ подошел к статуе Дзидзо, засунув руки за пазуху, и сказал: «Дзидзо-сан, жители просят вас сдвинуться, так что подвиньтесь, пожалуйста». Тогда Дзидзо ответил: «Вот как? Так бы сразу и сказали», – и неторопливо сдвинулся с места.

– Странный какой Дзидзо.

– А потом началась лекция.

– Еще не все?

– Да, потом Яги-сан сказал: «Я не случайно выбрал этот рассказ для сегодняшнего женского собрания, у этого есть определенный подтекст. Возможно, мои слова покажутся резкими, но дамы, как правило, не идут к своей цели прямо, коротким путем, а выбирают обходные, запутанные способы. Впрочем, это касается не только дам. В эпоху Мэйдзи и многие мужчины переняли эту черту под влиянием цивилизации: многие напрасно тратят силы и время, ошибочно полагая, что именно так и должен поступать джентльмен. Но это извращенное поведение людей, порабощенных нормами “цивилизации”. Впрочем, опустим этот разговор. Я лишь прошу, чтобы дамы запомнили мой рассказ и, когда придет время, решали дела с той же прямотой и искренностью, как дурак Такэ. Если бы вы, дамы, уподобились ему, то хотя бы трети ссор между мужем и женой, свекровью и невесткой наверняка бы не существовало. Чем больше у человека скрытых мотивов, тем чаще они оборачиваются против него и становятся источником несчастья. А женщины, пожалуй, несчастнее мужчин именно потому, что в них слишком много хитрости». Так он призывал: «Прошу вас стать такими, как дурак Такэ».

– Правда? И ты, Юкиэ-сан, решила стать как дурак Такэ?

– Ну что вы! Стать такой, как он? Ни за что! Вот, например, Томико Канэда ужасно возмущалась и сказала, что это просто оскорбительно.

– Канэда Томико? Та, что с улицы напротив?

– Да, та самая модница.

– Она тоже ходит в твою школу, Юкиэ-сан?

– Нет, она просто пришла послушать, ведь это женское собрание. Но, честно говоря, она много воображает о себе, прямо диву даешься!

– Говорят, что она очень красивая.

– Да обычная. Не настолько красива, как сама о себе думает. Если намазаться так, как она, любая покажется красавицей.

– Тогда если бы ты, Юкиэ-сан, накрасилась, как она, то была бы раза в два красивее Канэда-сан.

– Ах, что вы! Что за вздор! Не знаю, но, по-моему, она уж слишком старается. И хотя она при деньгах, но все же…

– И все-таки лучше иметь деньги, пусть даже если и красишься сверх меры.

– Ну это верно… Но, если уж говорить откровенно, именно ей стоило бы взять пример с дурака Такэ. Уж больно она любит важничать. Недавно, например, один поэт подарил ей свой новый сборник стихов, так она всем подряд об этом хвасталась!

– Это, наверное, Тофу-сан?

– Вот как, это он ей подарил? Какой чудак.

– Но Тофу-сан ведь очень серьезен. Он действительно считает, что поступать так – совершенно нормально.

– Из-за таких-то людей все и плохо! А потом, представь себе, недавно кто-то прислал ей любовное письмо.

– Ой, как же так! Кто же мог такое сделать?

– Никто не знает.

– Даже имя не подписал?

– Имя было, только никто о таком человеке не слышал. Письмо, говорят, было длинное, чуть ли не два метра. И написано в нем много странностей: «Моя любовь к вам подобна стремлению верующего к Богу. Ради вас быть принесенным в жертву, как агнец на алтаре, – величайшая честь. Если сердце имеет треугольную форму, то ровно в его центр попала стрела Купидона. Должно быть, он стрелял из духового ружья, раз попал прямо в цель…»

– И ты называешь это серьезным?

– Говорят, он очень серьезен. На самом деле три моих подруги видели это письмо.

– Нехорошо она поступает, вот так выставляя письмо напоказ! Ведь она собирается выйти замуж за Кангэцу-сана, и, если пойдут слухи о любовных письмах, ей самой будет хуже.

– Более того, она этим гордится. Когда Кангэцу-сан придет, пусть сам узнает. Он наверняка ничего не знает.

– Наверное, и вправду не знает. Он ведь только учится, занимается своими шариками и ничего не подозревает.

– Интересно, Кангэцу-сан правда собирается взять ее в жены? Вот бедолага!..

– Почему же? У нее есть деньги, и в нужный момент она сможет помочь. Разве это плохо?

– Тетя, вы слишком уповаете на деньги. Разве любовь не важнее? Без любви брака не построишь.

– Думаешь? А ты, Юкиэ-сан, за кого собираешься выйти замуж?

– Откуда я знаю? Пока что нет подходящей кандидатуры.

Пока Юкиэ-сан и хозяйка рассуждали о брачных делах, Тонко, слушавшая с недоумением, но внимательно, вдруг заявила:

– Я тоже хочу выйти замуж!

Эта дерзкая мечта, полная юношеского задора, была настолько неожиданной, что даже Юкиэ-сан, к которой следовало проявлять сочувствие, слегка растерялась. Хозяйка же спокойно улыбнулась и поинтересовалась:

– За кого хочешь?

– Знаешь, на самом деле я хочу выйти замуж за храм Ясукуни, – сказала Тонко, – но переходить через мост Суйдо мне не нравится, вот и думаю, как быть.

Хозяйка и Юкиэ-сан, получив такой неожиданный ответ, не осмелились переспросить и просто разразились смехом. В этот момент средняя дочь Сунко обратилась к сестре с предложением:

– Ты тоже влюблена в храм Ясукуни? Я тоже люблю его! Давай выйдем замуж за этот храм вместе. Нет? Если не хочешь, то ладно. Я сяду в рикшу и поеду туда одна.

И даже малышка решила последовать их примеру и выйти замуж за храм Ясукуни. Если бы его три дочки вместе вышли замуж за храм Ясукуни, хозяину было бы гораздо проще.

В этот момент у ворот раздался грохот рикши и послышался бодрый голос хозяина. Похоже, он вернулся из отделения полиции Нихондзуцуми. Рикша передал большой сверток кухарке, а хозяин спокойно вошел в гостиную. Он поприветствовал Юкиэ-сан, поставив рядом с хибати странный предмет, похожий на графин токкури, который ранее держал в руках. Этот предмет был не совсем графином, но и не вазой для цветов. Даже не знаю, как описать.

– Какой странный токкури… Вам его дали в полиции? – спросила Юкиэ-сан, осматривая этот предмет.

Хозяин, глядя на нее, похвастался:

– Ну как? Красивый, правда?

– Красивый? Вот этот? Не очень-то… А зачем вы принесли эту масленку?

– Масленка? Необязательно всем показывать, что у тебя нет вкуса!

– Тогда что это?

– Ваза для цветов.

– Но ведь для вазы у нее слишком узкое горлышко и широкий корпус.

– Вот именно это в ней и интересно! У тебя совсем нет вкуса, ты ничем не лучше своей тетки. – Он взял в руки «масленку» и стал рассматривать ее на свету.

– Ну да, нет у меня вкуса, – ответила Юкиэ, – поэтому я не таскаю масленки из полиции. Правда, тетя?

Но тетушка не слушала. Она уже развязала сверток и вовсю таращилась на возвращенные вещи.

– Удивительно! Какие нынче воры пошли! Все разложено, постирано и поглажено!

– Это не из полиции! Просто, пока ждал, стало скучно, вот я и прогулялся по району и нашел эти вещи. Ты не понимаешь, это редкая вещица!

– Слишком уж редкая! И где же вы гуляли, дядюшка?

– В районе Нихондзуцуми. Даже в Ёсивара заглянул. Было шумно, весело! Видела когда-нибудь их железные ворота? Наверняка не видела.

– Кто же туда пойдет! У меня нет дел в местах, где живут женщины легкого поведения. И как вы, ученый человек, туда вообще заглянули! Просто поразительно! Правда, тетушка?

– Да, да… Кажется, не все вернулось. Что-то все-таки пропало.

– Не вернули только ямсы. Сначала приказывают явиться к девяти, а потом заставляют ждать до одиннадцати. Вот она какая, японская полиция.

– Вот какая, говорите, полиция? А вы какой, если бродите по Ёсивара? Если узнают, ведь и с работы выгонят, правда, тетушка?

– Да, пожалуй, выгонят. Кстати, здесь нет подкладки для моего пояса оби. Все думала, чего-то не хватает.

– Да брось. Из-за одной подкладки и переживать нечего. Меня вот три часа продержали там, полдня жизни потерял.

Он переоделся в домашнее кимоно, спокойно облокотился на хибати и стал разглядывать масленку. Хозяйка, поняв, что спорить бесполезно, убрала принесенные вещи обратно в шкаф и вернулась на место.

– Тетушка, он говорит, что эта вещь – редкость. Но она такая страшная!

– Ты ее что, в Ёсиваре купил? Вот ведь…

– Ты все равно ведь ничего не понимаешь!

– Но ведь такую можно где угодно взять.

– А вот и нет. Такая вещь попадается нечасто.

– Дядя, вы упрямы, как каменный Дзидзо.

– Опять дерзишь. Нынешние гимназистки совсем распустились, язык острый, как нож. Тебе бы почитать «Правила приличия для женщин», глядишь, стала бы воспитаннее.

– Дядя, вам же не нравится страхование, правда? А что хуже – страховые компании или гимназистки?

– Страхование – нужная вещь. Кто думает о будущем, обязательно страхуется. А вот гимназистки бесполезны.

– Пусть так. Но ведь даже вы не застраховались!

– Со следующего месяца застрахуюсь.

– Правда?

– Конечно.

– Да бросьте. Лучше бы на эти деньги что-нибудь купили. Правда ведь, тетушка?

Хозяйка только улыбнулась.

– Это ты думаешь, что проживешь сто или двести лет, вот и болтаешь всякое. Когда поумнеешь, сама поймешь, что страхование – необходимость. Поэтому я непременно застрахуюсь со следующего месяца.

– Ну что же, ничего не поделаешь. Но если у вас есть деньги, то, может, лучше уж застраховаться, чем мне зонтики покупать. Ведь я тогда говорила, что он мне не нужен, а вы все равно купили!

– Он тебе был совсем не нужен?

– Совсем не нужен.

– Тогда верни. Тонко как раз такой хочет, пусть возьмет. Ты его сегодня принесла?

– Ой, ну это уж слишком! Разве так можно? Сами подарили, а теперь велите вернуть? Как жестоко!

– Раз не нужен, почему бы не вернуть. Что тут жестокого?

– Все равно жестоко.

– Ничего не понимаю. Сама сказала, что не нужен, я сказал вернуть, и вдруг «жестоко»!

– Но ведь…

– Что «но ведь»?

– Но ведь это так жестоко!

– Глупая! Одно и то же твердишь без конца.

– Вы и сами, дядя, одно и то же повторяете!

– А что мне остается? Ты сама сказала, что тебе он не нужен.

– Сказала, что не нужен, значит, не нужен. Но возвращать не хочу!

– Ну и дела. Упрямая и безрассудная. В вашей гимназии, что, совсем не учат логике?

– Можете говорить что хотите, все равно я, по-вашему, совсем необразованна. Но даже чужой человек не стал бы так бессердечно говорить: «Отдавай подарок»! Будьте как дурак Такэ!

– Как кто?

– Я имею в виду, что вам стоит быть прямее и выражаться проще!

– Упрямая ты и к тому же глупая. Вот потому и проваливаешь экзамены.

– Ну и пусть. Все равно вы не платите за мое обучение!

Юкиэ-сан, не выдержав, вдруг заплакала, и слеза капнула на ее пурпурное хакама. Хозяин, глядя то на ткань хакама, то на опущенное лицо девушки, силился понять, что за чувства вызвали такую внезапную для него реакцию. В этот момент кухарка, с покрасневшими от работы руками, появилась из кухни и сказала:

– К вам посетитель.

– Кто пришел? – спросил хозяин.

– Гимназист, – ответила она, бросив косой взгляд на заплаканное лицо Юкиэ-сан.

Хозяин вышел в гостиную. Я же, движимый желанием собрать новый материал для исследований человеческой природы, тихо последовал за ним, обогнув веранду. Изучать людей стоит только в моменты волнений, иначе наблюдения будут напрасны. В обычной жизни все они до того заурядны, что наблюдать и слушать их просто до смерти скучно. Но стоит обстоятельствам всколыхнуть их души, как этот заурядный человек вдруг превращается в нечто удивительное, странное, нелепое и непостижимое. И вот тогда для нас, котов, начинается самое интересное – истинное знакомство с человеческой натурой.

Слезы Юкиэ были проявлением одной из загадочных человеческих реакций. Эта девушка не представляла собой ничего интересного, пока беседовала с хозяйкой. Но стоило хозяину вернуться и поставить масленку, и Юкиэ вдруг преобразилась, будто в мертвого дракона вдохнули живой огонь. Из глубины ее существа вспыхнули дивные, таинственные, прекрасные, странные, чарующие качества, свойственные всем женщинам, но редко проявляющиеся так открыто и ярко. К счастью, рядом оказался мой эксцентричный хозяин, человек, который любит гладить меня против шерсти. Благодаря ему мне довелось наблюдать подобную драму. Стоит лишь следовать за ним, и повсюду начинает что-нибудь происходить. Повезло мне с таким человеком: даже короткая кошачья жизнь рядом с ним полна опыта и впечатлений. Благодарю судьбу за это! Интересно, кто теперь пришел к нам в гости?

Ему было лет семнадцать, почти ровесник Юкиэ. Волосы острижены так коротко, что через них проглядывала кожа, а посреди лица торчал шарообразный нос, невольно привлекавший внимание. Ничего особенного в нем не было, разве что череп казался непропорционально большим, и даже с такой короткой стрижкой голова выглядела огромной. Если бы он отрастил волосы, как хозяин, то наверняка приковывал бы взгляды прохожих. Хозяин же давно придерживался мнения, что люди с такими лицами редко бывают способными в науках. Возможно, это и так, но на первый взгляд юноша напоминал Наполеона, что уже сбивало с толку.

Одет он был, как и большинство гимназистов, в простое хлопковое кимоно то ли из сацумы, то ли из курумэ, то ли из иё – в общем, из грубой ткани с короткими рукавами, и, по-видимому, без нижней рубахи. Говорят, ходить босиком в легком кимоно – смело, но в его случае вид получался скорее неаккуратный и запущенный. Бросились в глаза и следы его больших пальцев, он явно не носил обувь. Он уселся, съежившись и напряженно сложив руки на коленях. Скромность к лицу тем, кто умеет быть сдержанным, но видеть колючеголового, почти наголо остриженного буянa, смиренно сидящего в углу, было чем-то из ряда вон выходящим.

Те, кто гордится тем, что даже при встрече с учителем не здороваются, вряд ли способны просидеть по-человечески хоть полчаса. А этот сидит, как воплощение скромности или благородный мудрец, и, хотя ему мучительно неловко, со стороны это выглядит чрезвычайно забавно. Трудно поверить, что тот, кто в классе или на площадке шумит и бесится, способен вот так сдерживать себя. Это выглядит и жалко, и комично одновременно. Когда они остаются один на один, даже мой невзрачный хозяин выглядит важным человеком. Кажется, что ученик действительно относится к нему с уважением. Хозяин, надо думать, испытывает от этого тихое удовлетворение. Конечно, один ученик сам по себе мелочь, но ведь и пыль, если ее накопить, становится горой. Собралось бы их побольше, и получилась бы сила, с которой не поспоришь: и забастовку поднимут, и бойкот устроят. Хорошо известно: толпа теряет рассудок, а выпивший трус вдруг излишне смелеет. Как иначе объяснить, что этот юноша в своем поношенном кимоно сидит не просто тихо, а как прижатый, и, как бы ни был он груб и неотесан, сейчас не смеет даже мысленно презрительно взглянуть на своего учителя и не решается на глупые шутки.

Хозяин подвинул дзабутон и пригласил сесть на него. Но упрямый тыквоголовый гость остался недвижим, буркнув что-то в знак согласия. Перед его носом лежала подушка дзабутон, а из-за нее неподвижно торчала его большая голова. Странная картина. Дзабутон ведь создан, чтобы на него садились, а не рассматривали. Жена хозяина купила его вовсе не для украшения. Не сесть на него – это все равно что оскорбить достоинство хозяина, да и предложивший тоже теряет лицо. Но гость избегает приглашения вовсе не потому, что не любит подушки, а просто за всю жизнь он сидел «по правилам» лишь однажды – на дедовских поминках. Поэтому теперь ноги у него затекли и немеют. Тем не менее он не берет подушку. Дзабутон скучает и без дела лежит перед ним. Хозяин снова говорит: «Ну, присаживайтесь», а он все равно не двигается. Вот упрямец! Ему бы проявлять такую сдержанность, когда вокруг люди – в школе, в пансионе, где его шуму не оберешься. Нет, всегда наоборот: стесняется не там, где надо, а когда следует быть скромным, вовсю буянит. Ну и трудный характер у этого тыквоголового гостя.

В это время за спиной хозяина бесшумно раздвинулась дверь, и Юкиэ с почтительной учтивостью подала гостю чашку чая. В другое время он бы наверняка отпустил шутку, мол, вот и подали чай дикарю. Но сейчас, и без того скованный, он растерялся окончательно: молодая девушка, недавно выучившая манеры школы Огасавара, протянула ему чашку нарочито утонченным движением. Вид у него был мученический. Закрывая дверь, Юкиэ тихо усмехнулась. Видимо, женщины даже в юном возрасте куда умнее мужчин. По сравнению с этим юношей у нее были и выдержка, и характер. А после недавно пролитых ею слез эта улыбка казалась особенно выразительной. Когда она вышла, оба на время замолчали, словно терпели неловкость, как испытание духа. Хозяин первым нарушил молчание:

– Как тебя звать-то?

– Фуруй…

– Фуруй? Фуруй… Как там дальше? Имя?

– Фуруй Буэмон.

– Фуруй Буэмон… Да, имя длинное, старомодное. Ты ведь в четвертом классе, да?

– Нет.

– Из третьего класса?

– Нет, второго.

– Во втором «А»?

– Нет, в «Б».

– Если в «Б», значит, ты в моем классе. Понятно, – удивился хозяин.

На самом деле этот тыквоголовый с момента поступления в школу не выходил из внимания хозяина. Забыть его было невозможно. Более того, он настолько впечатлил хозяина, что порой являлся ему во сне. Беспечный хозяин все никак не мог связать между собой этот череп со старомодным именем ученика и его принадлежностью ко второму «Б» классу. Поэтому, услышав, что он из его класса, хозяин невольно внутренне засиял от восторга. Однако он никак не мог понять, по какой причине он пришел. По своей природе он был нелюдим, и ученики редко навещали его, даже по праздникам, к примеру, на Новый год. Фуруй Буэмон был редким гостем, и хозяин явно растерялся, не понимая цели его визита. Он не мог просто прийти к скучному учителю ради забавы, а если бы пришел уведомить об увольнении, выглядел бы более уверенно. Личных дел у Буэмона, похоже, тоже не было, и хозяин никак не мог догадаться. Судя по виду Буэмона, возможно, даже он сам не понимал, зачем сюда пришел. В итоге хозяину не оставалось ничего другого, как спросить прямо.

– Ты пришел просто так?

– Нет.

– Тогда по делу?

– Да.

– По школьному делу?

– Да, хотел немного поговорить…

– Хм, о чем именно? Ну, говори, – сказал хозяин. Но Буэмон опустил взгляд и больше ничего не сказал.

По своей природе Буэмон был довольно разговорчив для второго класса средней школы. Хоть его мозг и не соответствовал размерам головы, но в умении говорить он был лучшим среди учеников своего класса. На самом деле именно он недавно сильно озадачил учителя, спросив его о переводе слова «Колумб». И вот этот ученик, находясь перед хозяином, ведет себя как заикающаяся принцесса. Должно быть, есть причина. Это явно не просто робость. Хозяин слегка насторожился.

– Если есть что сказать, говори скорее.

– Немного неловко о таком говорить…

– Неловко? – сказал хозяин, глядя на Буэмона.

Но тот все так же держал голову опущенной, и нельзя было понять, в чем дело.

Не видя другого выхода, хозяин слегка смягчил тон:

– Ладно. Говори все, что хочешь. Здесь, кроме меня, никого нет, я тоже никому не расскажу.

– Можно рассказать? – нерешительно произнес Буэмон.

– Конечно.

– Тогда расскажу… – начал тот и, подняв свою большую голову, неуверенно посмотрел на хозяина. Его глаза были треугольными. Хозяин надул щеки, выпустил клуб дыма от сигареты «Асахи».

– Дело в том… Вышла неприятность…

– Что случилось?

– Ну, понимаете, дело крайне неловкое, вот я и пришел.

– Так что же именно тебя беспокоит?

– Я вовсе не собирался делать такое, но Хамада все упрашивал: «Одолжи, одолжи…»

– Хамада? Это Хамада Хэйскэ?

– Да.

– Ты дал ему взаймы на оплату пансиона?

– Нет, я одолжил не деньги.

– Тогда что же ты ему одолжил?

– Свое имя.

– Имя? И зачем ему твое имя?

– Он послал любовное письмо.

– Любовное письмо?

– Да, но я просто согласился опустить письмо в почтовый ящик.

– Что-то ничего не ясно. В конце концов, кто что сделал?

– Послали любовное письмо.

– Любовное письмо? Кому?

– Вот я и говорю, об этом неловко говорить…

– Так это ты послал любовное письмо какой-то девушке?

– Нет, не я.

– Тогда, может, Хамада?

– И не Хамада.

– Так кто же тогда его послал?

– Я не знаю кто.

– Совсем ничего не понимаю. Так что, получается, никто ничего не посылал?

– Только вот имя в письме было мое.

– Имя твое? Я все равно ничего не понимаю. Объясняй понятнее. Кому вообще было адресовано это письмо?

– Девушке по имени Канэда, она живет на соседней улице.

– Та самая Канэда, дочь предпринимателя?

– Да.

– И что значит, что ты «дал только имя»?

– Эта девушка, знаете, слишком заносчивая и много о себе воображает, вот мы и решили послать ей любовное письмо. Хамада сказал, что без подписи нельзя, и я ему предложил: «Напиши свое имя». Он ответил, что это будет скучно, лучше поставить «Фуруй Буэмон». Так я и одолжил свое имя.

– Так ты знаком с этой девушкой? Между вами что-то есть?

– Ничего подобного. Я даже не видел ее ни разу.

– Безрассудство! Посылать любовное письмо человеку, которого ты не знаешь! Что за мысли?

– Просто все говорили, что она слишком важничает, вот мы и решили подшутить над ней.

– И наворотили же вы! Значит, вы подписали его твоим именем?

– Да. Текст сочинил Хамада, я дал имя, а Эндо вечером сходил и опустил письмо в ее ящик.

– Значит, вы втроем все это устроили?

– Да. Но потом я подумал, что если вдруг все раскроется и нас исключат, будет ужасно! Так волновался, что три дня не мог спать и был не в себе.

– Вот уж глупость так глупость! И что, вы написали: «Фуруй Буэмон, ученик второго класса школы Буммэй»?

– Нет, название школы мы не упомянули.

– Ну, хоть это хорошо. Если бы там стояло название школы, был бы позор для всей школы.

– Как вы думаете… Меня теперь исключат?

– Ну… Кто знает.

– Сенсей, мой отец ужасно строгий, а мать не родная. Если меня исключат из школы, мне придется очень плохо. Меня и правда могут исключить?

– Вот потому и не стоит совершать необдуманных поступков, – ответил хозяин.

– Я ведь и не собирался, само вышло… Можно ли сделать что-нибудь, чтобы меня не выгнали? – почти со слезами умолял Буэмон.

За раздвижной дверью с самого начала тихо посмеивались хозяйка и Юкиэ. Хозяин же, важно надувшись, снова и снова повторял:

– Кто знает…

Все это было довольно любопытно.

Когда я так говорю, кто-то, может быть, спросит, что же тут любопытного. И вопрос, надо признать, справедливый. Для человека и для животного дело всей жизни – познать самого себя. Если бы люди действительно могли познать себя, они заслужили бы кошачье уважение. Тогда и я, пожалуй, перестал бы писать эти насмешливые жалостливые заметки. Но, видимо, они не могут постичь себя, так же как не могут увидеть, насколько высоко задрали нос. Вот и спрашивают у всех, как бы это сделать, обращаясь даже к котам, которых обычно презирают.

Люди, как бы самоуверенно они себя ни вели, все равно глупы. Они гордо именуют себя «главными среди всех существ» и, почитая это титулом, ходят повсюду, но никак не могут понять элементарных вещей. Меня от смеха распирает. И вот они, сгибаясь под весом этого титула, ходят по миру и спрашивают, где их носы. А если сказать: «Так откажитесь от своего титула» – они умрут, но не откажутся. Только люди могут так явно противоречить самим себе и чувствовать себя уверенно, и есть в этом какое-то обаяние. Но, чтобы быть обаятельным, нужно смириться с собственной глупостью.

Я сказал «довольно любопытно» не потому, что меня интересует такое совпадение или столь пикантная тема. Нет, меня интересуют их реакции. Например, хозяин к случившемуся относится довольно равнодушно. Его не особо волнует, что отец Буэмона ужасно строг, а мачеха обращается с ним как с чужим. Да и вряд ли должно волновать: исключение Буэмона – совсем не то же самое, что собственное увольнение.

Если бы из школы выгнали почти тысячу учеников, тогда, пожалуй, учителям и правда стало бы трудно. Но судьба одного Фуруя Буэмона едва ли способна хоть как-то потревожить хозяина. Там, где нет логической связи, там нет и сочувствия. Хмурить брови, тяжело вздыхать или рыдать из-за незнакомца – не в природе человека. Трудно поверить, что человек – существо настолько чуткое и сострадательное, каким он сам себя считает. На деле все это дань обществу, обязательный налог на существование среди людей. Оттого иногда они и проливают показные слезы или делают жалостливое лицо – ради приличия. Для этого, так сказать, требуется изучить определенное искусство, и, если честно, такое искусство весьма утомительно.

Тех, кто умеет притворяться особенно ловко, называют «совестью человечества» и очень высоко ценят. Поэтому нет никого подозрительнее, чем человек, которого все превозносят. Стоит лишь присмотреться, и все станет ясно. В этом отношении хозяин, пожалуй, не очень искусен. Его никто особенно не ценит, а он не старается скрыть свое равнодушие. Даже то, как он все повторял Буэмону: «Ну, кто знает», явно это показывает.

Не стоит, друзья мои, презирать хозяина лишь за его равнодушие. Быть равнодушным – естественное свойство человека, и тот, кто не пытается это скрыть, по крайней мере, честен. Если же вы ждете от людей чего-то большего, значит, вы их переоцениваете. В мире, где даже честность – редкость, просить о чем-то большем – все равно что надеяться, что герои Бакина, Сино и Кобунго выйдут из повести «Сатоми и восемь псов» и поселятся по соседству. Это попросту невозможно.

Оставим пока хозяина и перейдем к женщинам, которые смеются в столовой. Им история с любовным письмом, из-за которой так волнуется бедный Буэмон, кажется смехотворной. Если разбирать по существу, им просто приятно, что Буэмон оказался в затруднительном положении. Попробуйте спросить женщину: «Неужели вам весело видеть, как кто-то страдает?» – и она либо назовет вас глупцом, либо обвинит в оскорблении женского достоинства. Может, она и вправду почувствует себя оскорбленной, но факт останется фактом: ей весело.

По такой логике можно самому совершить поступок, унижающий собственное достоинство, а потом заявить: «Только не смейте называть это неприличным». Это все равно что сказать: «Я ворую, но не называйте это воровством. Если назовете, вы оскорбите меня, опозорите мое имя». Таков их довод. Женщины умны. Их рассуждения кажутся логичными. Раз уж родился человеком, нужно быть готовым к тому, что тебя будут топтать, пинать, ругать, и все равно надо сохранять спокойствие. Более того, нужно уметь радоваться, когда в тебя плюют, смешивают с грязью и смеются в лицо. Иначе невозможно ужиться с этими умными женщинами. Буэмон, хоть и по глупости оступился и теперь глубоко раскаивается, возможно, считает, что смеяться над таким человеком за спиной невежливо. Но это просто юношеская наивность. Женщины называют «трусом» того, кто сердится, когда его оскорбляют, так что, если не хочешь, чтобы тебя так звали, оставайся спокойным.

А теперь расскажу немного о душевном состоянии Буэмона.

Буэмон – само воплощение беспокойства. Его большая голова, подобно голове Наполеона, переполненной честолюбием, теперь вот-вот лопнет от тревоги. Когда его круглый нос рефлекторно подергивается, значит, тревога передает сигналы лицевым нервам. Он словно проглотил тяжелое пушечное ядро: уже несколько дней в груди у него лежит невыносимый ком, совладать с которым он не может. Отчаявшись, не видя выхода из положения, он решил, что, раз учителя называют «наставником», он должен помочь, и, хоть тот ему неприятен, отправился к нему, посыпая голову пеплом. Он напрочь забыл, как в школе постоянно дразнил учителя и подстрекал товарищей досаждать ему. Видимо, он верит: раз человек носит звание «наставника», значит, обязан беспокоиться о своих учениках, как бы те ни вели себя. Как наивно! Хозяин же принял должность наставника не по своей воле. Директор велел – вот и пришлось. Это все равно что котелок дяди Мэйтэя. Шляпа для вида. Одно название, а толку никакого. Если бы имя что-то значило, Юкиэ только из-за имени могла бы удачно выйти замуж.

Буэмон не только своенравен, но и уверен, что все вокруг обязаны относиться к нему с добротой. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то станет над ним смеяться. Однако, побывав в доме учителя, он, вероятно, узнал кое-то новое о человеческой природе. Благодаря этому открытию Буэмон со временем станет настоящим человеком: равнодушным к чужим заботам, способным громко смеяться, когда другие в беде. Так постепенно весь мир наполнится Буэмонами, Канэда-санами и их почтенными супругами. Я искренне желаю, чтобы Буэмон как можно скорее познал себя и стал настоящим человеком. Иначе, сколько бы он ни тревожился, ни сожалел, ни стремился к добру, такого успеха, какого достиг Канэда-сан, ему не видать. Напротив, общество вскоре изгонит его за пределы человеческого мира, и это будет куда страшнее, чем исключение из гимназии «Буммэй». Пока я размышлял об этом и находил все происходящее весьма забавным, дверь заскрипела, и из-за сёдзи у входа показалось чье-то лицо.

– Сенсей!

Хозяин как раз повторял Буэмону свое «Кто знает», когда из прихожей донесся голос. Он обернулся и увидел, что из-за сёдзи, выглядывая наполовину наискось, показалось лицо Кангэцу-куна.

– Заходи! – сказал хозяин, не вставая с места.

– У вас гость? – спросил Кангэцу-кун, все так же выглядывая наполовину.

– Ничего, заходи.

– Собственно, я пришел пригласить вас, сенсей.

– Куда на этот раз? Опять в Акасака? С меня хватит таких прогулок. В прошлый раз ты так меня измотал, что ноги одеревели.

– Сегодня все будет в порядке. Может, выберемся? Давненько ведь не выходили.

– И куда же ты собираешься? Да заходи же.

– В Уэно. Хочу послушать рев тигров.

– Какая чепуха. Лучше уж иди сюда.

Поняв, что с порога договориться не удастся, Кангэцу-кун снял обувь и неторопливо вошел в дом. Как обычно, он был в серых штанах с заплатой сзади. Не думайте, что заплаты появились оттого, что время износило ткань или из-за тяжести зада, нет, по его собственным словам, они появились из-за того, что он недавно начал учиться кататься на велосипеде и слишком часто натирает это место. Не ведая, что перед ним сидит его соперник в любви, написавший любовное письмо его будущей невесте, Кангэцу-кун сказал:

– А, здравствуй, – слегка поклонился Буэмону и сел ближе к веранде.

– Разве интересно слушать, как рычат тигры? – спросил хозяин.

– Сейчас, когда так рано, конечно, неинтересно. Мы сперва немного прогуляемся, а потом, часам к одиннадцати, пойдем в Уэно.

– А?

– К тому времени в парке старые деревья будут стоять мрачно, почти зловеще.

– Да, пожалуй, ночью там тише, чем днем.

– Если идти по самым глухим местам, где даже днем редко кто бывает, понемногу забываешь, что живешь в пыльном шумном городе, и кажется, будто заблудился где-то в горах.

– И что тебе с этого?

– А вот стоишь там, в тишине, и вдруг из зоопарка доносится рев тигра.

– И он, по-твоему, так хорошо рычит, что ради этого стоит идти?

– Нормально рычит. Его рев слышно даже днем в Научном университете, а представьте: ночью, когда вокруг ни души, гробовая тишина, на коже чувствуется дыхание духов, в нос ударяет запах духа Ванлян…

– Что за запах духа Ванлян?

– Кажется, так говорят, когда становится страшно.

– Правда? Я никогда не слышал. И что дальше?

– А зарычит тигр. Так, будто срывает листья со старых деревьев в Уэно. Ужасно страшно!

– Да, звучит страшно.

– Как насчет небольшого приключения? Думаю, будет весело. Тигриный рев обязательно нужно услышать ночью, иначе нельзя сказать, что ты действительно его слышал.

– Кто знает… – ответил хозяин так же равнодушно, как и на мольбы Буэмона, не проявляя интереса к затее Кангэцу-куна.

Буэмон до этого молча слушал рассказ о тигре с завистливым видом, но услышав «Кто знает», снова вспомнил о собственной судьбе и спросил:

– Сенсей, мне тревожно, что же мне делать?

Кангэцу-кун с недоумением посмотрел на его большую голову. А я, имея свои причины, отлучился и направился в столовую.

Там хозяйка тихо посмеивалась, наполняя до краев керамическую чашку простым чаем и ставя ее на поднос:

– Юкиэ, будь любезна, отнеси это в гостиную.

– Не хочу.

– Почему? – удивилась хозяйка, внезапно переставая улыбаться.

– Потому что, – тут же надев надменное выражение, сказала Юкиэ и опустила взгляд на газету «Ёмиури». А жена хозяина, в свою очередь, попыталась вступить в переговоры:

– Ах, что за странности! Это же Кангэцу-кун. Будь спокойна.

– Но я все равно не хочу, – ответила Юкиэ, не отрывая глаз от газеты. Она в этот момент ничего не читала, но, если бы ее в этом уличили, снова бы расплакалась.

– В этом нет ничего такого, – засмеялась хозяйка и нарочно поставила поднос на газету.

Юкиэ, пытаясь вытащить газету из-под чашки, зацепила поднос, и чай бесцеремонно пролился на газету и на татами.

– Смотри, что наделала! – сказала хозяйка.

– Ах, беда! – воскликнула Юкиэ и побежала на кухню, вероятно за тряпкой.

Мне эта маленькая сцена показалась забавной.

Кангэцу-кун, не зная о происходящем, сидел в гостиной и вел беседу:

– Сенсей, вы заменили сёдзи. Кто их клеил?

– Эти сёдзи клеили женщины. Хорошо получилось, правда?

– Да, весьма умело. Наверное, та молодая девушка, которая иногда приходит тоже?

– Да, она тоже помогала. Теперь гордится, утверждая, что готова к замужеству, раз уж научилась так хорошо клеить бумагу сёдзи.

– Вот как, понятно, – сказал Кангэцу-кун, внимательно разглядывая сёдзи. – Здесь все ровно, а справа края бумаги лишние, образовались волны.

– Оттуда и начинали клеить, когда опыта почти не было.

– Понятно, мастерства еще не было. Эта поверхность такая сложная кривая, что обычной функцией ее не выразить, – сказал он, как истинный ученый.

Хозяин же просто ответил: «Да, верно» и вежливо кивнул.

Поняв, что все его мольбы бесполезны, Буэмон вдруг прижал свою большую голову к татами, безмолвно выразив желание уйти.

– Уже уходишь? – спросил хозяин.

Буэмон, волоча свои гэта, уныло поплелся за ворота. Бедняга. Если оставить его без присмотра, он ведь наверняка напишет предсмертное стихотворение и бросится с водопада Кэгон. А ведь все из-за заносчивости барышни Канэда. Если Буэмон и правда умрет, пусть станет призраком и задушит ее. Если стереть с лица земли хоть пару таких, как она, мужчинам хуже не станет. А Кангэцу-кун пусть выберет себе поистине достойную девушку.

– Сенсей, он ведь ваш ученик?

– Да.

– Голова у него необычайно большая. Умен?

– Для такой головы не особенно. Но временами задает странные вопросы. Недавно, например, попросил перевести «Колумб». Я даже растерялся.

– Видно, в слишком большой голове возникает слишком много вопросов. Что вы ему ответили?

– Да как попало перевел.

– И все-таки перевели? Вот это да!

– Да, дети ведь перестанут доверять, пока не переведешь все, что спросят.

– Сенсей, вы прямо дипломат. Но вы сейчас какой-то грустный, не могу представить, чтобы он завел вас в тупик.

– Сегодня он немного приуныл. Глупый парень.

– Что с ним случилось? Я только посмотрел на него, уже стало жаль. Что произошло?

– Да глупость. Послал любовное письмо дочери Канэда.

– Что? Эта огромная голова? Ну надо же! Смелые в наше время гимназисты, ничего не скажешь. Удивительно!

– Наверное, тебе это неприятно…

– Ничуть. Напротив, интересно. Даже если письмо попадет к ней в руки, ничего страшного.

– Ну, если ты так уверен, тогда ладно.

– Конечно, нисколько не волнуюсь. Только удивительно, что такая большая голова взялась писать любовные письма.

– Вот именно. Это была шутка. Она ведь важничает, вот трое и решили подразнить ее.

– Так трое отправили одно письмо дочери Канэда? Все интереснее и интереснее! Это же как троим делить одно блюдо в западном ресторане.

– Нет, у них, видишь ли, все было распределено. Один написал текст, другой опустил письмо в ящик, а этот одолжил свое имя. Самый глупый из всех. Ведь он даже не знает ее в лицо! Как он вообще мог на такое решиться?

– Да, редкий случай! Как интересно, что такая большая голова отправляет женщине любовное письмо!

– Да уж, только бы это не зашло слишком далеко.

– Да и пусть, какая разница, ведь речь идет о Канэде!

– Но ведь это девушка, на которой ты вроде думал жениться.

– Не имеет значения! Это же Канэда, значит, все равно.

– Может, тебе и все равно…

– И Канэда это переживет, ничего страшного.

– Ну если так, то ладно. Только вот этот парень раскаялся, совесть стала мучить, и он в полном смущении пришел ко мне за советом.

– Вот, значит, как! Так вот почему он был такой унылый. Видимо, парень-то робкий. Сенсей, вы ведь его как-то поддержали?

– Он больше всего переживает, не исключат ли его из школы.

– С чего бы его должны исключить?

– Потому что совершил безнравственный поступок.

– Да что вы, не до такой же степени. Ничего в этом нет. К тому же сама Канэда, вероятно, воспримет это как почет и будет распускать сплетни.

– Да ну, это уже слишком!

– В любом случае мне его жаль. Даже если то, что он сделал, неправильно, его переживания могут погубить его. У него, правда, большая голова, но лицо вовсе не страшное, нос дергается даже мило.

– Ты уж говоришь слишком беспечно, как Мэйтэй.

– Да что тут такого, такие сейчас времена. Вы слишком старомодны, сенсей, поэтому все усложняете и драматизируете.

– Но разве не глупо слать кому попало любовные записки, ничего не зная о человеке? Это полное безрассудство.

– Шутки обычно лишены здравого смысла. Помогите ему, пожалуйста. Это будет доброе дело. В таком состоянии он и до водопада Кэгон дойдет.

– Кто его знает.

– Помогите ему. Есть ведь люди куда старше и вроде бы умнее, а вытворяют глупости и похуже, но делают вид, будто ни при чем. Если уж исключать такого мальчишку, то сперва следовало бы наказать и их, иначе будет несправедливо.

– Да, пожалуй, ты прав.

– Ну, так как насчет того, чтобы пойти послушать рев тигров в Уэно?

– Тигров?

– Да. Пойдемте послушаем. Видите ли, через пару дней мне нужно уехать домой. Потому я и пришел к вам сегодня. Хотел непременно прогуляться вместе с вами, пока я здесь.

– Вот как, возвращаешься домой? По делам?

– Да, появилось одно дело. Так что пойдемте прогуляемся немного.

– Ну что ж, пойдем.

– Отлично! Сегодня ужин за мой счет. Немного пройдемся, а потом – в Уэно как раз к подходящему времени.

Он уговаривал так настойчиво, что хозяин наконец согласился, и они вышли. Было слышно, как хозяйка и Юкиэ громко смеялись.

Перед токономой поставили доску для игры в го, и Мэйтэй с Докусэном уселись друг напротив друга.

– Просто так я играть не стану. Проигравший угощает. Согласен? – подчеркнуто произнес Мэйтэй.

Докусэн, по своему обыкновению, потянул за козлиную бородку и произнес:

– Подобные вещи низводят возвышенную игру до пошлости. Когда ум пленен ставкой и исходом, играть совершенно не интересно. Но если позабыть о победе и поражении и играть так же свободно, как белые облака, что покидают горные пещеры и медленно плывут вдаль, можно постичь истинный вкус.

– Ну началось! – воскликнул Мэйтэй. – С твоей святостью спорить – себе дороже. Ты прямо вышел из «Жития святых»[81].

– Как играть на бесструнной лютне, – продолжил Докусэн.

– Или посылать беспроводную телеграмму, – парировал Мэйтэй.

– Так или иначе, давай начнем.

– Ты берешь белые?

– Мне все равно.

– Как всегда великодушен, настоящий отшельник, – заметил Мэйтэй. – Если у тебя белые, то у меня – черные. Ну, ходи.

– По правилам начинают черные, – напомнил Докусэн.

– В самом деле? Тогда я пойду как по учебнику: вот сюда.

– В учебнике нет такого хода.

– Нет так нет. Это мой собственный, новоизобретенный учебник.

Как вы уже знаете, я мало чего видел, так что впервые узрел доску для игры в го лишь недавно. Но чем больше я о ней думаю, тем более странной она мне кажется. Взять небольшую квадратную доску, разлиновать ее на маленькие клеточки и выставлять черные и белые камушки, пока в глазах не зарябит. И все это ради того, чтобы, обливаясь потом, кричать о победах и поражениях, о жизни и смерти. А площадь этой доски всего-то тридцать квадратных сантиметров. Я могу смахнуть все одной лапой. Еще доску можно согнуть пополам – получится хижина, а если отпустить – перед тобой снова раскинется пустое поле. Бессмысленная суета! Куда приятнее просто сидеть, ничего не делая, и наблюдать. Первые тридцать-сорок ходов – еще куда ни шло, расставленные камни почти не режут глаз. Но если посмотреть на доску в решающий момент – просто диву даешься, положение поистине прискорбное. Черные и белые камни теснятся, упираясь друг в друга и скрипя от натуги, кажется, что они вот-вот посыплются на пол. Им тесно, но они не могут попросить соседа подвинуться. Смирившись с судьбой, они стоят, не двигаясь, – иного выхода у них нет. Тот, кто изобрел го, был человеком, значит, в ней отразились все человеческие наклонности, а если так, то допустимо сказать, что незавидная участь камней олицетворяет тесный, ограниченный характер человека. И, если судить о человеческой природе по судьбам этих камней, придется признать: человек – это существо, которое добровольно сужает бескрайний мир, огораживает его на свой лад, словно резчик по дереву, и делает все, чтобы с места, где он стоит, ступить было некуда. Одним словом, можно смело заключить: человек – создание, которое ищет себе мучений.

Неизвестно, что нашло на беспечного Мэйтэя и практикующего дзэн-буддиста Докусэна, но сегодня они вытащили из шкафа старую доску и затеяли эту бесконечную возню. Поначалу, как и подобает таким людям, каждый действовал в свое удовольствие, и белые и черные камни порхали по доске совершенно свободно. Однако пространство доски небезгранично, и с каждым ходом свободных клеток на расчерченном поле оставалось все меньше. Так что, несмотря на беспечность одного и практику другого, игра становилась все жарче.

– Мэйтэй, ты играешь грубо! Сюда нельзя ходить.

– У дзэнских монахов, может, и нельзя, но в школе Хонинбо[82] такой ход есть, что поделать.

– Но ведь это верная смерть.

– «Вассал и смерти не боится, что говорить об ударах» – вот так я играю.

– Раз уж вы так решили, что ж… «Благоухающий ветер дует с юга, и в чертогах рождается легкая прохлада»[83]. Тогда пойду так. Что скажешь?

– Похвально. Я уж думал, ты не сообразишь. Ну раз сходил, я отыграюсь и сделаю так. Что теперь?

– Что делать, что не делать… «Леденеет меч, что к небу вознесся»[84]. Эх, утомительно. Решим все одним ударом.

– Ой, беда-беда. В таком случае мне конец. Эй, это не шутки! Погоди секунду.

– Я же тебе с самого начала говорил – не стоило так ходить.

– Виноват. Сделай одолжение, забери-ка этот белый камень обратно.

– Ты и этого от меня ждешь?

– Заодно и соседний с ним, пожалуйста, убери.

– Это уже наглость!

– Do you see the boy?[85] Эй, мы же друзья! Не будь таким несговорчивым, забери их, пожалуйста. Речь идет о жизни и смерти. «Погоди, погоди!» – я как актер, бегущий по ханамити в самый драматичный момент.

– Меня совершенно не интересуют эти вещи.

– Пусть не интересуют, просто убери эти камни, будь другом.

– Да ты уже шестой раз просишь отсрочить ход.

– Какая у тебя хорошая память. Обещаю просить об этом вдвое реже, так что, пожалуйста, послушайся и убери. Какой же ты упрямый! Если уж сидишь в позе лотоса, мог бы быть более понимающим.

– Но если я не пленю этот камешек, то мое положение станет довольно шатким…

– А разве тебе с самого начала не было все равно, проиграешь ты или выиграешь?

– Мне действительно все равно, проиграю ли я. Но я не хочу отдавать победу тебе.

– Вот это прозрение! Как и следовало ожидать, «так весенний ветер режет молнию».

– Не ветер режет молнию, а молния ветер! Ты все перепутал.

– Ха-ха-ха-ха! И в перепутанном есть смысл. Что ж, тогда ничего не поделаешь, оставь так.

– «Жизнь и смерть – дело великое. Непостоянство быстротечно»[86] – вот и сдаешься.

– Аминь! – произнес Мэйтэй и поставил свой следующий камень в совершенно другом, никак не связанном с борьбой месте.

Перед токономой Мэйтэй и Докусэн усердно выясняли, кому быть победителем. Кангэцу-кун и Тофу-кун сидели у входа в комнату, а чуть дальше с желтым лицом сидел хозяин. Кангэцу-кун прямо на татами перед собой аккуратно разложил сушеных тунцов – то еще зрелище. Он достал их из-за пазухи. Когда он их вытащил, они еще хранили тепло его тела. Хозяин и Тофу-кун с недоумением уставились на тунцов, и наконец Кангэцу-кун заговорил:

– Вообще-то, я вернулся из родных мест уже дня четыре назад, но все бегал туда-сюда по делам и никак не мог заскочить к вам.

– Не к чему было так спешить, – как всегда нелюбезно пробурчал хозяин.

– Я был бы рад не спешить, но хотел как можно скорее представить вам этот скромный подарок.

– Так это же тунец?

– Да, это наш местный деликатес.

– Деликатес, говоришь… Да в Токио, поди, такой же найдется. – Хозяин взял самую крупную рыбину и поднес к носу, чтобы понюхать.

– Нюхайте не нюхайте, а все равно по запаху не поймете, хороша она или нет.

– И что, ее величина и делает ее деликатесом?

– Попробуйте – и узнаете.

– Попробую, так и быть, но смотри-ка, у этой ведь хвост отломан, нет?

– Именно поэтому я и переживал, как бы не опоздать.

– Почему?

– Как это почему? Крысы ее погрызли.

– Это опасно! Съешь такую – и рискуешь подхватить чуму.

– Да ничего, если отгрызли всего кусочек, вреда не будет.

– И где же ее успели погрызть?

– На корабле.

– На корабле? Как так вышло?

– Да некуда было ее деть, вот я и положил в футляр со скрипкой, а когда поднялся на борт, за ночь крысы ее и погрызли. Если бы только тунца – куда ни шло, но они и до моей скрипки добрались, видимо, перепутав.

– Какие безрассудные крысы. Видно, жизнь на корабле лишает их всякой разборчивости, – произнес хозяин, глядя на тунца и говоря вещи, понятные ему одному.

– Крысы они и есть крысы, где бы ни жили – везде одинаковые. Поэтому я боялся, что и в пансионе их зубы не останутся без работы. Ради безопасности пришлось класть тунцов за пазуху и так спать.

– Как-то это не очень гигиенично.

– Поэтому перед едой просто помойте их хорошенько.

– Вряд ли от простого мытья они станут чище.

– Тогда натрите их пеной, как следует потрите – и все будет в порядке.

– Ты и со скрипкой спал?

– Скрипка слишком большая, чтобы брать ее с собой под одеяло… – начал Кангэцу-кун, но тут его перебил Мэйтэй с другого конца комнаты.

– Что вы такое говорите? Спать со скрипкой? Вот это изысканно! Есть хокку: «Уходит весна… // С грустью на сердце прижму // лютню тяжелую». Но то было в седой древности. Гений эпохи Мэйдзи, чтобы превзойти древних, просто обязан спать со скрипкой! «В долгую ночь, // закутавшись в одеяло, // сторожу я скрипку…» – ну как? Тофу-кун, ты сможешь сложить об этом новые стихи?

Тофу-кун серьезно ответил:

– Новые стихи – не хокку, их с ходу не сочинишь. Но если бы они родились, в них наверняка прозвучали бы утонченные ноты, затрагивающие тончайшие струны души.

– Неужели? Я-то думал, живую душу вызывают, сжигая пустые стебли льна. Значит, ее можно призвать и новыми стихами? – начал подшучивать Мэйтэй, отвлекшись от игры.

– Хватит болтать ерунду, а то опять проиграешь, – одернул его хозяин.

Но Мэйтэй был невозмутим.

– Хочу я победить или проиграть – мой противник никак не шевелится. От скуки я и веду разговор о скрипках.

– Теперь твой ход! Я жду, – раздраженно бросил его оппонент.

– А? Ты уже сходил?

– Давно уже сходил.

– Куда?

– Продлил эти белые камни по диагонали.

– Ясно… Продлил белые по диагонали и подписал себе приговор? Что ж, тогда сюда… Нет, сюда… «Вот и наступил конец» – ничего путного не придумать. Ладно, так уж и быть. Разрешаю тебе сделать еще один ход.

– Да кто так в го играет?!

– Да кто так в го играет, говоришь… Ну ладно, хожу… Что ж, пожалуй, поставлю камень вот в этот угол, слегка изогнув линию. Кангэцу-кун, твоя скрипка, видно, слишком дешевая, раз крысы ее, дуры, погрызли. Стоило бы раскошелиться на что-нибудь получше. Хочешь, я закажу для тебя из Италии антикварную, трехсотлетней давности?

– Сделайте одолжение! И, кстати, заодно и оплатите, пожалуйста.

– Разве такая рухлядь может быть хоть на что-то годна? – грубо спросил Мэйтэя ничего в этом не понимавший хозяин.

– Ты, я смотрю, равняешь старинные скрипки и старых людей. Раз уж даже среди людей есть такие, как некий Канэда, который до сих пор в ходу, что уж говорить о скрипках – чем старше, тем лучше… Ну, Докусэн, будь добр, поторопись. Кажется, так говорят: «Осенний день клонится к закату».

– Играть в го с таким непоседой, как ты, – сущее мучение. Ни минуты на подумать. Делать нечего, пойду вот сюда.

– Так-так, наконец-то ожил. Только вот какую неприятную вещь ты сделал. Я уж думал, ты туда не пойдешь, и болтал без умолку, чтобы сбить тебя с толку, но все напрасно.

– Еще бы! Ты не играешь, ты жульничаешь.

– Таков стиль Хонинбо, стиль Канэды, стиль современных джентльменов… Эй, Кусями, надо отдать должное Докусэну: не зря он в Камакуре ел одни маринады тысячелетней выдержки – его ничем не пронять. Признаю, го у него так себе, но сила воли – железная.

– Вот и тебе, человеку бесхребетному, не мешало бы у него поучиться, – не оборачиваясь, бросил хозяин.

Мэйтэй в ответ показал свой большой красный язык. Докусэн же, словно ничего не слыша, невозмутимо произнес:

– Ну, теперь твой ход.

– Скажи, а когда ты начал играть на скрипке? Я тоже подумываю поучиться, но, говорят, это ужасно сложно? – поинтересовался Тофу-кун у Кангэцу-куна.

– Хм, если на базовом уровне, то любой сможет освоить.

– Раз это тоже искусство, то я надеюсь, что человек, увлекающийся поэзией, сможет быстрее достичь успехов и в музыке, так как его дар ему поможет. Как ты думаешь?

– Думаю, да. У вас обязательно получится.

– А ты когда начал?

– Еще в старшей школе… Учитель, я же рассказывал вам историю о том, как начал играть на скрипке?

– Нет, еще не слышал.

– Наверное, в старшей школе у тебя был учитель, который тебя всему научил? – предположил Тофу-кун.

– Какой там учитель! Я самоучка.

– Настоящий гений!

– Быть самоучкой еще не значит быть гением, – Кангэцу-кун слегка надулся. Похоже, только он один мог обидеться за то, что его назвали гением.

– Ладно, не в этом дело. Расскажи, как же ты выучился? Хочу послушать для вдохновения.

– Могу рассказать. Сенсей, можно я расскажу?

– Да, рассказывай.

– Сейчас молодые люди с футлярами от скрипок часто ходят по улицам, но в то время старшеклассники почти не занимались западной музыкой. Тем более моя школа находилась в глухой провинции, в таком захолустье, что, шутка ли, даже соломенных сандалий там было не найти, и среди учеников, само собой, не было никого, кто бы играл на скрипке…

– Кажется, там начинается что-то интересное. Докусэн, давай закончим на этом, а?

– Еще есть свободные клетки.

– Пусть остаются. Если они примерно равны, я уступаю их тебе.

– Даже если ты уступишь, я не могу их просто так взять.

– Ты слишком дотошный даже для дзэн-буддиста. Ладно, давай покончим с этим побыстрее… Кангэцу-кун там рассказывает что-то занятное… Значит, как я услышал, в той самой школе ученики ходили на занятия босиком…

– Вовсе нет.

– Разве ты не рассказываешь о том, как все босиком занимались военной подготовкой, и оттого у них огрубела кожа?

– Конечно нет! Кто вам такое сказал?

– Да неважно кто. Еще, говорят, на обед они приносили с собой огромный рисовый колобок размером с апельсин, он висел у них на поясе. Ученики даже не ели, а вгрызались в него. Говорят, в середине была маринованная слива. И вот, чтобы добраться до нее, они пожирали безвкусный внешний слой. Нечего сказать, бодрый дух. Докусэн, это должно тебе понравиться.

– Простота и стойкость – достойные качества.

– Есть кое-что еще более «достойное». Говорят, там не продавали бамбуковых пепельниц. Когда мой друг служил там, он хотел купить пепельницу с фирменным знаком храма Тоггэцупо, но не только пепельниц с таким знаком, а вообще ни одной пепельницы там не оказалось. Удивленный, он спросил продавца, и тот невозмутимо ответил: «Пепельницу? Да любой может сходить в рощу за домом, срезать бамбук и сделать ее. Зачем их продавать?» Это тоже прекрасный пример простоты и стойкости. Не думаешь, Докусэн?

– Хм, это, конечно, хорошо, но мне все же нужно поставить камень вот здесь, чтобы забрать это дамэ[87].

– Ладно, ладно. Забирай, забирай все эти дамэ. Разобрались. Я, признаться, был поражен, услышав эту историю. То, что ты, Кангэцу-кун, самостоятельно учился играть на скрипке в такой глуши, вызывает уважение! Один против толпы. Ты вылитый Цюй Юань[88] эпохи Мэйдзи!

– Я не желаю быть Цюй Юанем.

– Тогда Вертер нашего века!.. А, подсчитываешь очки? Ну и дотошный же ты. Можешь не считать, я и так знаю, что проиграл.

– Но без подсчета нельзя определить победителя…

– Тогда считай сам. Я не судья. Прошу прощения, предки не простят мне, если я не послушаю историю о том, как гений века Вертер научился играть на скрипке. – С этими словами он покинул свое место и подобрался поближе к Кангэцу-куну.

Тем временем Докусэн старательно убирал белые камни в белую ямку, черные – в черную, непрестанно что-то подсчитывая.

Кангэцу-кун продолжил свой рассказ:

– Места там были сами по себе суровые, а мои земляки ко всему прочему отличались невероятным упрямством. Они считали слабохарактерность унизительной, думали, что такие студенты могут опозорить нас перед другими префектурами, и безжалостно наказывали. Приходилось несладко.

– Какие грубияны. Для начала, зачем им темно-синие хакама без узоров? Уже одно это выглядит странно. И потом, почему они такие смуглые, почти черные? Может, из-за соленого ветра. И ладно мужчины, но женщинам это вообще не идет, – присоединился Мэйтэй, меняя тему.

– Да, женщины у нас такие же смуглые.

– И что, находятся желающие на них жениться?

– Так у нас все поголовно смуглые, ничего не поделаешь.

– Вот незадача, а, Кусями?

– Смуглые наверное даже лучше. Если бы они были белокожими, то постоянно смотрелись в зеркало и зазнавались бы. С женщинами сплошная головная боль, – тяжело вздохнув, проворчал хозяин.

– Но если все в провинции смуглые, разве смуглые не могут зазнаваться? – вполне резонно вставил Тофу-кун.

– Так или иначе, женщины – это нечто совершенно излишнее, – заявил хозяин.

– Если будешь так говорить, супруга обидится, – рассмеявшись, предупредил его Мэйтэй.

– Ничего, пронесет.

– Ее что, нет дома?

– Недавно ушла вместе с детьми.

– Вот то я и подумал, что тихо. И куда она отправилась?

– Кто ее знает. Ушла – и все.

– И сама вернется, когда захочет?

– В общем, да. Тебе хорошо, холостяком-то, – позавидовал хозяин. На лице Тофу-куна появилось легкое недовольство, а Кангэцу-кун тихонько рассмеялся.

– Все, у кого есть жена, рано или поздно приходят к такой мысли. А ты как, Докусэн? Наверное, и тебя супруга изводит?

– Что? Погоди… Четырежды шесть – двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Думал, площадь меньше, а оказывается, сорок шесть очков? Полагал, что выиграл с большим отрывом, а подсчитал – разница всего в восемнадцать очков. Что ты сказал?

– Говорю, наверное, и тебя супруга изводит?

– Ха-ха-ха-ха, вовсе нет. Моя жена всегда меня любила.

– Виноват, не подумал. На то ты и Докусэн.

– Не один Докусэн такой, подобных примеров сколько угодно, – вступился Кангэцу-кун, взяв на себя труд слегка защитить всех супруг на свете.

– И я согласен с Кангэцу-куном, – с присущей ему серьезностью обратился к Мэйтэю Тофу-кун. – По моему разумению, человек может достичь абсолютной гармонии лишь двумя путями: искусством и любовью. Супружеская любовь олицетворяет собой один из них, поэтому я считаю, что человек просто обязан вступить в брак и обрести это счастье, чтобы не идти против воли Небес. Как вы думаете?

– Великолепная теория! Таким, как я, вряд ли когда-нибудь достичь этой абсолютной гармонии.

– А обзаведясь женой, и подавно не достигнешь, – мрачно буркнул хозяин.

– Как бы то ни было, мы, неженатые юноши, должны, вдохновляясь духом искусства, открыть для себя путь самосовершенствования, иначе мы никогда не постигнем смысла жизни. Поэтому для начала я и хочу научиться играть на скрипке и с этой целью все расспрашиваю Кангэцу-куна о его опыте.

– Верно, верно, мы же собирались слушать историю о скрипке господина Вертера. Ну, рассказывай, мы больше не будем мешать, – наконец-то сдался Мэйтэй.

– Путь к самосовершенствованию не откроется через игру на скрипке или что-то подобное. Было бы ужасно, если бы человек мог постичь истины мироздания, предаваясь праздным увлечениям, – важно произнес Докусэн, обращаясь к Тофу-куну с наставлением. – Если хочешь постичь их, необходимо быть готовым распахнуть руки на краю обрыва и возродиться после полного уничтожения.

Все бы ничего, но Тофу-кун ничего не понимал в дзэн-буддизме, и вид у него был совершенно недоуменный.

– Гм, возможно, вы правы. Но я все же считаю, что искусство выражает высшие стремления человеческой души, и потому не могу от него отказаться.

– Если не можешь отказаться, то я расскажу вам свою историю о скрипке. Как я уже говорил, прежде чем начать учиться, я изрядно помучился. Во-первых, была проблема с покупкой, сенсей.

– Еще бы! Откуда взяться скрипке в краю, где нет соломенных сандалий?

– Нет, они там были. И деньги я заранее отложил, так что с этим проблем не было. Проблема была в том, чтобы ее купить.

– Почему?

– Городишко маленький, купишь – и сразу все узнают. Узнают – и тут же начнут травить, говоря, что я зазнался.

– Гениев во все времена преследовали, – с глубоким сочувствием произнес Тофу-кун.

– Опять этот гений! Пожалуйста, не называйте меня так. И вот… Каждый день на прогулке, проходя мимо лавки, где продавались скрипки, я думал: «Вот бы купить ее! Каково это – держать ее в руках? Ах, как же мне ее хочется, как хочется!» Не было дня, чтобы я не думал об этом.

– Вполне естественно, – прокомментировал Мэйтэй.

– Странная ты все-таки личность, – не смог сдержать улыбки хозяин.

– Все-таки ты гений, – с восхищением произнес Тофу-кун.

Лишь один Докусэн сохранял отрешенный вид, поглаживая свою бородку.

– Вы, наверное, сейчас недоумеваете, откуда в таком месте взялась скрипка, – продолжал Кангэцу-кун. – Но если подумать, это вполне закономерно. Дело в том, что в тех краях была женская школа, и ученицы в рамках занятий должны были ежедневно упражняться в игре на скрипке. Поэтому скрипки там, разумеется, были. Правда, хороших не было. Их можно было назвать скрипками лишь с большой натяжкой. Поэтому магазин не придавал им особого значения и просто вывешивал две-три штуки у входа. И вот, когда дул ветер или задевал приказчик, они издавали звук… Иногда я слышал его, проходя мимо, и я чувствовал, будто сердце вот-вот разорвется, и не находил себе места.

– Опасное состояние! Бывает боязнь воды, боязнь людей – помешательства бывают разные, но твое, как и подобает Вертеру, – скрипичное помешательство, – поддразнил Мэйтэй.

– Напротив! Без такой остроты восприятия невозможно стать истинным художником. Это несомненно признак гения, – все больше восхищался Тофу-кун.

– Да, возможно, это и впрямь было своего рода помешательство. Но тот звук был совершенно неописуем! С тех пор я много играл, но никогда не извлекал такого прекрасного звука. Как бы это описать… Не передать простыми словами.

– А нельзя сказать «нефриты звенят, яшмы поют»?[89] – ввернул замысловатую фразу Докусэн, но, к сожалению, его никто не поддержал.

– И вот, каждый день я ходил мимо той лавки и уже трижды слышал этот волшебный звук. На третий раз я твердо решил: что бы ни случилось, я должен ее купить. Пусть меня осудят земляки, пусть презирают ученики из других префектур, пусть даже изобьют до полусмерти или исключат из школы в наказание – я не могу не купить ее!

– Вот это гений! Не будь он гением, он не смог бы так увлечься. Завидую! Я и сам давно пытаюсь испытать настолько сильные чувства, но у меня никак не получается. Хожу на концерты и слушаю изо всех сил, но просто не могу войти в такой экстаз, – с нескрываемой завистью повторял Тофу-кун.

– Не входить в экстаз – вот настоящее счастье. Сейчас я могу говорить об этом спокойно, но никто не может представить страданий, что я испытывал тогда… И вот, сенсей, я наконец собрался с духом и купил ее.

– Хм, и как же?

– Была как раз ноябрьская ночь накануне Тэнтёсэцу[90]. Все мои земляки уехали на горячие источники, так что никого не было. Я притворился больным, в тот день не пошел в школу и остался в общежитии. Лежа в постели, я только и думал, что сегодня вечером я выйду и наконец-то куплю настолько желанную скрипку.

– Так ты и притворился больным, и не пошел в школу?

– Именно так.

– Что ж, тут и впрямь проступает нечто гениальное. – Даже Мэйтэй, казалось, был слегка впечатлен.

– Высунув голову из-под одеяла, я не мог дождаться заката. Пришлось нырнуть с головой под одеяло и лежать с закрытыми глазами, но и это не помогло. Снова высунув голову, я увидел, что палящее осеннее солнце бьет во все шесть сёдзи, и его ослепительный свет выводил меня из себя. Сверху спускались узкие продолговатые тени, изредка колыхавшиеся на осеннем ветру.

– Что за «узкие продолговатые тени»?

– Это были очищенные хурмы, развешенные под карнизом для сушки.

– Хм, и что потом?

– Делать было нечего, я встал с постели, открыл сёдзи и вышел на веранду, взял одну вяленую хурму и съел.

– Вкусно было? – по-детски спросил хозяин.

– Очень! Та хурма была прекрасна. В Токио нельзя найти ничего подобного.

– Хурма – это хорошо, но что же ты сделал потом? – на этот раз спросил Тофу-кун.

– Потом я снова залез под одеяло, закрыл глаза и стал втайне молиться богам и буддам, чтобы поскорее стемнело. Прошло, наверное, часа три-четыре, я снова высунул голову, и что бы вы думали? Палящее осеннее солнце по-прежнему светило в шесть сёдзи, слепя глаза, а вверху колыхались те самые узкие продолговатые тени.

– Это мы уже слышали.

– Так повторялось несколько раз. Потом я снова встал с постели, открыл сёдзи, съел одну вяленую хурму и снова залез в постель, втайне моля богов и будд, чтобы поскорее стемнело.

– Так это же то же самое!

– Сенсей, пожалуйста, не торопите меня. Потом я пролежал под одеялом еще часа три-четыре, высунул голову, думая: «Ну уж теперь-то точно пора», – и что же? Палящее осеннее солнце по-прежнему светило во все шесть сёдзи, а вверху колыхались те самые узкие продолговатые тени.

– Да это же одно и то же, что и раньше!

– Потом я снова встал с постели, открыл сёдзи, вышел на веранду и съел одну вяленую хурму…

– Опять хурму? Похоже, ты будешь до бесконечности жевать эту хурму!

– Мне и самому не терпелось!

– Вот и нам не хватает терпения!

– Сенсей, вы так спешите, это мешает мне рассказывать.

– Слушателям тоже приходится несладко, – вполголоса пожаловался и Тофу-кун.

– Ну, раз вам, господа, так тяжко, ничего не поделаешь. Пожалуй, я сокращу. Короче говоря, я ел вяленую хурму, нырял под одеяло, нырял под одеяло и ел хурму, и в конце концов съел всю, что висела под карнизом.

– Ну раз ты все съел, к тому времени, наверное, стемнело?

– А вот и нет! Съев последнюю хурму, я снова высунул голову, думая: «Ну уж теперь-то точно пора», – а палящее осеннее солнце по-прежнему светило во все шесть сёдзи…

– Ну уж нет, я сдаюсь! Этому не будет конца!

– Мне и самому надоело рассказывать.

– Однако, обладая таким терпением, ты мог бы добиться успеха в любом деле. Если бы ты молчал, солнце, наверное, светило бы до самого утра. Скажи на милость, когда же ты собрался покупать скрипку? – Даже Мэйтэй, казалось, начал терять терпение.

Лишь один Докусэн сохранял полное спокойствие, будто ему было все равно, сколько это продлится: день или два, и хоть бы все осеннее солнце мира светило на него. Кангэцу-кун был невозмутим:

– Когда я собрался ее купить? Я собирался выйти и купить ее, как только наступит ночь. Но, к несчастью, всякий раз, когда я высовывал голову, осеннее солнце по-прежнему слепило глаза… О, вы и представить не можете, каких страданий это мне стоило! Ваше нетерпение – сущие пустяки по сравнению с тем, что пережил я. Увидев, что даже после того, как я съел последнюю хурму, солнце еще не село, я разрыдался от горя. Тофу, я и впрямь плакал, так мне было себя жалко!

– Понимаю. Художник по натуре чувствителен и склонен к печали, я сочувствую твоим слезам, но хотелось бы, чтобы рассказ двигался чуть быстрее, – будучи добрым малым, Тофу-кун и в этой реплике сохранил серьезность, отчего вышло еще смешнее.

– Я и сам рад бы побыстрее, но солнце ни в какую не желало садиться – вот в чем была проблема!

– Если солнце не сядет, слушателям придется несладко, так что давай на этом закончим. – Похоже, хозяин окончательно исчерпал свое терпение.

– Бросить сейчас? Но я как раз подхожу к самому интересному!

– Тогда мы просто представим, что наконец стемнело, и ты сможешь продолжить, ладно?

– Что ж, хоть это и несколько произвольное требование, но раз уж вы, сенсей, настаиваете, я покорюсь и предположу, что наконец стемнело.

– Вот и отлично, – невозмутимо произнес Докусэн, и все не могли сдержать громкий смех.

– Итак, наконец наступила ночь. Успокоившись, я с облегчением вздохнул и вышел из своего пансиона в деревне Куракакэ. По натуре я не люблю шумных мест, поэтому намеренно избегал удобств города и на время устроил свою скромную обитель в крестьянском доме в холодной деревушке, куда редко ступала нога человека…

– «Редко ступала нога человека» – это уж слишком сильное преувеличение, – запротестовал хозяин.

– «Скромная обитель» тоже звучит чересчур пафосно. Лучше бы ты сказал попроще, что-то вроде «комната в четыре с половиной татами без токономы» – было бы куда живее и занятнее, – тоже выразил недовольство Мэйтэй.

Лишь один Тофу-кун похвалил:

– Неважно, как было на самом деле, сами выражения поэтичны и производят приятное впечатление.

Докусэн же с серьезным видом спросил:

– Но ведь из такого места добираться до пансиона должно быть непросто? Сколько примерно?

– Всего пятьсот метров. В конце концов, пансион находился в глухой деревне…

– Тогда, выходит, многие студенты снимали жилье в тех краях? – Докусэн ни за что не хотел сдаваться.

– Да, почти в каждом крестьянском доме жили один-два студента.

– И это ты называешь «редко ступала нога человека»? – атаковал он в лоб.

– Ну, если бы не школа, там бы и впрямь редко ступала нога человека… Итак, в ту ночь я был одет в стеганый хлопковый костюм, поверх – форменное пальто с золотыми пуговицами, я натянул капюшон посильнее, стараясь привлекать как можно меньше внимания. С хурмы как раз опадали листья, и вся дорога от пансиона до дороги Нанго была усыпана ими. С каждым шагом они громко шуршали под ногами, и это меня беспокоило. Мне все чудилось, будто кто-то идет за мной по пятам. Оглянувшись, я увидел, что роща храма Торэйдзи вырисовывается в ночи темным-темным силуэтом. Храм Торэйдзи, родовой храм клана Мацудайра, уединенное священное место, располагался у подножия горы Косин, всего в ста метрах от моего пансиона. Над рощей простиралась звездная ночь, и Млечный Путь, как обычно, пересекал реку Нагасэ по диагонали, и вдали… вдали, пожалуй, он тек по направлению к Гавайям…

– Гавайи – это уже чересчур, – заметил Мэйтэй.

– Я прошел по дороге Нанго около двухсот метров, вошел в город через квартал Такано-дай, прошел через квартал Кодзё, свернул на квартал Сэнгоку, оставил слева квартал Куисиро, прошел квартал Тори, первый, второй и третий участки по порядку, затем через кварталы Овари, Нагоя, Сятихоко, Камабоко…

– Не нужно перечислять все кварталы, через которые ты прошел. В конце концов, ты купил скрипку или нет? – с нетерпением спросил хозяин.

– Магазин музыкальных инструментов «Киндзэн», то есть дом Канэко Дзэмбэя, был еще совсем не близко.

– Близко или нет, просто купи ее поскорее.

– Слушаюсь. И вот я пришел к «Киндзэну» и увидел, что в магазине ярко горит лампа…

– Опять «ярко»? Твои «ярко» не ограничиваются одним-двумя разами, это просто невыносимо! – На этот раз Мэйтэй решил пресечь это заранее.

– Нет, на этот раз «ярко» было всего лишь один раз, так что можете не беспокоиться… Вглядевшись в свет лампы, я увидел ту самую скрипку, слабо отражавшую осенний огонек, ее выгнутый корпус отливал холодным блеском. Лишь часть туго натянутых струн сверкала белизной, бросаясь в глаза…

– Весьма искусное описание, – похвалил Тофу-кун.

– Подумав: «Вот она, та самая скрипка», я вдруг почувствовал, как сердце заколотилось, а ноги задрожали…

– Хм, – фыркнул Докусэн.

– Не в силах сдержаться, я бросился вперед, вытащил из потайного кармана свой кошелек, из кошелька – две пятииеновые банкноты…

– И наконец купил? – спросил хозяин.

– Я собирался купить, но постой, подумал я, сейчас самый ответственный момент. Если потороплюсь, все испорчу. Лучше повременить. И в самый последний момент я остановился.

– Как, ты все еще не купил? Неужели из-за одной скрипки ты так тянешь время?

– Я не тяну, просто пока не могу ее купить, что поделаешь.

– Почему?

– Как почему? Была еще ранняя ночь, и на улице было много народу.

– Какая разница? Пусть хоть двести-триста человек пройдут, ты и впрямь странный тип, – рассердился хозяин.

– Если бы это были просто обычные люди, хоть тысяча, хоть две – не страшно. Но то были ученики нашего пансиона, они шныряли там и тут с засученными рукавами и толстыми палками, так что я не мог просто так действовать. Среди них были участники «Общества осадка» – те, кто вечно оседал на дне класса и был этим доволен. Как раз они были особенно сильны в дзюдо. Я не мог просто так взять и купить скрипку. Неизвестно, во что бы это вылилось. Конечно, я очень хотел скрипку, но жизнь мне тоже дорога. Уж лучше жить, не умея играть на скрипке, чем играть на ней и быть убитым.

– Значит, в конце концов ты так и не купил? – переспросил хозяин.

– Нет, купил.

– Какой же ты тугой! Если уж покупать, то покупай быстрее. Если не покупать – не покупай. Кажется, лучше бы поскорее с этим разобраться.

– Хе-хе-хе, в этом мире не все идет так, как нам хочется, – сказал Кангэцу-кун, невозмутимо закуривая сигарету «Асахи».

Хозяин, похоже, устал от этого. Он вдруг встал и ушел в кабинет, но вскоре вернулся с какой-то потрепанной иностранной книгой, лег на живот и начал читать. Докусэн, неизвестно когда, переместился перед токономой и в одиночку расставлял камни, играя сам с собой.

Из-за того, что рассказ затянулся, слушатели по одному, по двое разошлись, и остались лишь верный искусству Тофу-кун и никогда не устававший от долгих историй Мэйтэй.

Кангэцу, выпустив длинную струю дыма, без всяких церемоний направил ее в пространство и вскоре продолжил свой рассказ в прежнем неторопливом темпе.

– Тофу, я тогда подумал: ранним вечером ничего не выйдет, но если прийти глубокой ночью, «Киндзэн» уже закроется, и будет еще хуже. Нужно подгадать время, когда ученики вернутся с прогулки и разойдутся по домам, а «Киндзэн» еще не закроется, иначе весь мой план пойдет прахом. Но подгадать этот момент было непросто.

– Да, это должно быть сложно.

– И я прикинул, он наступит примерно в десять часов. Значит, до десяти нужно было где-то убить время. Возвращаться домой, а потом снова выходить – слишком хлопотно. Идти болтать к друзьям – как-то неловко, не то. Пришлось бродить по городу, пока не настанет подходящий час. Обычно несколько часов прогулки пролетают незаметно, но в ту ночь время тянулось невыносимо медленно – я на своем опыте понял это «чувство, будто прошла тысяча осеней». – С видом стреляного воробья он повернулся к Мэйтэю.

– Говорят: «Тяжела участь того, кто ждет у котацу» и еще: «Тому, кто ждет, тяжелее, чем тому, кого ждут». Висящей под карнизом скрипке, наверное, тоже было тяжело, но тебе, слонявшемуся без цели, словно сыщик без зацепок, должно было быть еще тяжелее. Подобно одинокому псу, потерявшему дом. Да, нет ничего печальнее бездомного пса.

– Сравнивать с собакой – жестоко. Меня еще ни разу не сравнивали с собакой.

– Когда я слушаю твой рассказ, у меня возникает чувство, будто я читаю жизнеописание древнего художника, и я не могу сдержать сочувствия. Сравнение с собакой – просто шутка сенсея, не обращай внимания и продолжай, – утешил его Тофу-кун.

Но Кангэцу-кун продолжил и без утешений:

– Потом я прошел от квартала Окатё через квартал Хяккиматё, из квартала Рёгаэтё вышел на квартал Такадзё, перед зданием префектуры пересчитал сухие ивы, сбоку от больницы подсчитал огни в окнах, на мосту Конъябаси выкурил две сигареты и посмотрел на часы…

– Уже десять?

– К сожалению, нет. Перейдя мост Конъябаси, я пошел на восток вдоль реки и встретил трех массажистов. И собаки лаяли без умолку, сенсей…

– Слушать вой собак в долгую осеннюю ночь на берегу реки – это уже театр. Ты походил на изгнанника.

– Разве я сделал что-то плохое?

– Собирался сделать.

– Жалко. Разве покупка скрипки – это плохо? Тогда все ученики музыкальных школ – преступники.

– Если ты делаешь то, что не одобряют другие, ты преступник, даже если дело благое. Так что в этом мире нет ничего менее определенного, чем преступник. Иисус стал преступником, потому что родился не в свое время. И красавчик Кангэцу-кун преступник, потому что покупает скрипку в таком месте.

– Что ж, тогда я сдамся и буду преступником. Быть преступником – куда ни шло, но то, что десять часов все не наступали, было невыносимо.

– Тогда еще раз перечисли названия улиц. Если и этого будет мало, снова заставь осеннее солнце палить. Если и этого будет недостаточно, съешь еще три дюжины вяленой хурмы. Я буду слушать, сколько потребуется, так что продолжай, пока не настанет десять.

Кангэцу-кун рассмеялся:

– Вы меня опередили, ничего не поделаешь, придется сдаться. Тогда я одним махом перескочу к десяти часам. И вот, в условленные десять часов я пришел к «Киндзэну». Уже похолодало, и даже на оживленной улице Рёгаэтё почти не было прохожих, и звук гэт, доносившийся издалека, вызывал чувство одиночества. «Киндзэн» уже закрыл большие ворота, оставив лишь небольшую калитку в сёдзи. По какой-то причине у меня было чувство, будто за мной увязалась собака, и, открывая сёдзи, я чувствовал легкую тревогу…

В этот момент хозяин ненадолго оторвался от своей потрепанной книги и спросил:

– Эй, ты уже купил скрипку?

– Как раз собирается, – ответил Тофу-кун.

– До сих пор не купил? И впрямь долго, – пробормотал он словно про себя и снова углубился в чтение.

Докусэн молча заполнил камнями уже большую часть гобана.

– Собравшись с духом, я ворвался внутрь и, не снимая капюшона, сказал: «Дайте мне скрипку». Мальчики и подростки, сидевшие вокруг хибати, вздрогнули и, словно сговорившись, уставились на меня. Я невольно поднял правую руку и натянул капюшон еще ниже. «Дайте мне скрипку», – повторил я во второй раз. Самый ближний мальчик, который уставился на меня, словно пытаясь разглядеть, неуверенно ответил: «Слушаюсь» – встал и снял разом все скрипки, висевшие у входа. Я спросил, сколько стоит, и он ответил: «Пять иен двадцать сэн».

– Эй, разве бывают такие дешевые скрипки? Это же игрушка!

– Я спросил: «Все по одной цене?» Он ответил: «Так точно, все одинаковые. Все сделаны очень прочно». Тогда я вытащил из кошелька пятииеновую банкноту и двадцать сэн серебром, достал приготовленный большой платок-фуросики и завернул скрипку. Все это время работники магазина, прервав разговор, не сводили с меня глаз. Лицо было скрыто капюшоном, так что разглядеть его они не могли, но мне было как-то не по себе, и я изо всех сил хотел поскорее выйти на улицу. Наконец я сунул сверток под пальто, вышел из магазина, и когда все хором громко крикнули: «Спасибо!» – я вздрогнул. Выйдя на улицу, я огляделся, и, к счастью, вокруг никого не было, но в сотне метров от меня шли люди и читали стихи так, будто хотели, чтобы их услышала вся округа. «Плохо дело!» – подумал я, свернул за угол «Киндзэна» на запад, вышел на дорогу Якуодзи вдоль рва, от магазина «Ханно» Кимуры, добрался до подножия горы Косин и наконец дошел до пансиона. Когда я вернулся, было уже без десяти два.

– Выходит, ты бродил всю ночь, – с сочувствием сказал Тофу-кун.

– Наконец-то добрался. Фух, ну и долгое же это было путешествие! – с облегчением вздохнул Мэйтэй.

– А вот теперь начинается самое интересное. Все предыдущее было лишь прологом.

– Значит, еще не конец? С тобой не так-то просто справиться. Обычные люди рядом с тобой теряют все терпение.

– Терпение – терпением, но если остановлюсь сейчас, то, можно сказать, «создам будду, но не вдохну в него душу»[91], так что продолжу.

– Рассказывать, разумеется, ты можешь сколько угодно. А слушать я буду, пока буду слушать.

– Как насчет вас, Кусями-сенсей? Вы послушаете? Скрипка-то уже куплена.

– Теперь ты собираешься ее продать? Если продать, то можно и не слушать.

– Нет, я не собираюсь ее продавать.

– Тогда и подавно можно не слушать.

– Вот же трудность! Тофу, похоже, только ты меня слушаешь. Теперь рассказывать не так интересно, делать нечего, я расскажу вкратце.

– Можно и не вкратце, рассказывай не спеша. Это очень интересно.

– Итак, скрипка наконец-то у меня в руках, но первая проблема – где ее хранить. Ко мне часто приходят гости, так что, если просто повесить или поставить где попало, ее сразу обнаружат. Выкопать яму и закопать – но потом выкапывать будет хлопотно.

– Конечно! Может, спрятать ее на чердак? – легкомысленно предположил Тофу-кун.

– Какой там чердак! Это же крестьянский дом.

– Тогда сложно. И куда же ты ее дел?

– Как думаешь, куда?

– Не знаю. Может, в шкаф?

– Нет.

– Завернул в постельное белье и убрал на полку?

– Нет.

Пока Кангэцу-кун и Тофу-кун обменивались мыслями по поводу тайника для скрипки, хозяин и Мэйтэй тоже о чем-то оживленно беседовали.

– Как это читается? – спросил хозяин.

– Где?

– Вот эти две строки.

– Эти? «Quid aliud est mulier nisi amicitiae inimica…»[92] Так это же латынь!

– Я знаю, что это латынь. Я спрашиваю, как это читается?

– Но ты же всегда говорил, что читаешь по-латыни? – Мэйтэй, почуяв опасность, слегка отступил.

– Конечно, читаю, но что это значит?

– Как так: «Конечно, читаю, но что это значит?»

– Все равно как. Переведи на английский.

– «Переведи» – сильно сказано. Прямо как сержант с подчиненным.

– Пусть как сержант, но что это значит? А впрочем, оставим латынь, давай лучше послушаем рассказ Кангэцу. Сейчас самый напряженный момент. Он на пороге великой тайны, на грани ее раскрытия, стоит почти у ворот заставы Атака[93]. Эй, Кангэцу, и что же ты сделал потом? – Внезапно заинтересовавшись, Мэйтэй снова повернулся к компании, слушавшей о скрипке. Хозяин, к сожалению, остался не у дел.

Ободренный этим, Кангэцу-кун продолжил объяснять про тайник:

– В конце концов я спрятал ее в старый походный сундук. Этот сундук мне подарила бабушка, когда я уезжал из дому. Говорили, она привезла его с собой, когда выходила замуж.

– Вот это антиквариат! Со скрипкой он, пожалуй, не очень сочетается. А как ты думаешь, Тофу?

– Да, не очень сочетается.

– Но с чердаком она тоже не сочетается, – парировал Кангэцу-кун.

– Может, и не сочетается, но из этого может получиться хокку, будьте спокойны. Как вам: «Осенней грустью // веет старый сундук, // в нем скрыта скрипка»?

– Сенсей, сегодня у вас хорошо получаются хокку.

– Не только сегодня. Они у меня всегда рождаются в голове. Мои познания в хокку так обширны, что даже покойный Сики[94] прикусил бы язык от удивления.

– Сенсей, вы знали Сики-сана? – наивно и прямо спросил честный Тофу-кун.

– Пусть мы и не были знакомы, мы постоянно общались по телеграфу, понимая друг друга с полуслова, – соврал Мэйтэй, и Тофу-кун потрясенно замолчал.

Кангэцу-кун, смеясь, продолжил:

– Итак, с местом хранения было решено, но затем возникла проблема: как на ней играть? Конечно, можно просто доставать и смотреть на нее украдкой, но одного взгляда мало. От скрипки нет толку, если на ней не играть. А если играть – будет звук. А если будет звук – ее сразу обнаружат. Прямо за однослойной оградой из гибискуса на юге жил глава «Общества осадка», так что это было опасно.

– Да, сложная ситуация, – с сочувствием поддакнул Тофу-кун.

– Вот именно, сложная. Звук – вещь очевидная. Именно из-за него попала в беду и госпожа Кого[95]. Можно тайно есть сладости или подделывать банкноты, но музыку от людей не скроешь, – подтвердил Мэйтэй.

– Но если играть беззвучно, все было бы возможно…

– Погоди-ка. Ты говоришь: «если играть беззвучно», но есть вещи, которые не скроешь, даже если звука нет. Когда мы жили и готовили сами в храме в Коисикаве, там был один человек по имени Фудзи-сан из рода Судзуки. Этот Фудзи-сан очень любил мирин[96] и покупал его бутылками, чтобы наслаждаться им в одиночестве. Однажды Фудзи-сан ушел на прогулку, и Кусями-кун, не будь дураком, стащил немного и выпил…

– Я бы не стал пить мирин Судзуки! Это ты пил! – вдруг громко возразил хозяин.

– О, а я-то думал, ты читаешь книгу и ничего не слышишь. А ты все равно слушаешь. С тобой нельзя расслабляться. «И уши, и глаза в восьми местах» – это про тебя. Ну ладно, если уж на то пошло, я тоже пил. Я не отрицаю, что пил, но раскрыли-то тебя! Господа, послушайте! Кусями вообще не может пить алкоголь. А тут он подумал, что это чей-то мирин, и изо всех сил напился, и, конечно, с ним стало твориться что-то ужасное: все лицо распухло и стало ярко-красным. Просто смотреть было невозможно…

– Замолчи! Сам латынь не читаешь, а еще…

– Ха-ха-ха-ха, и вот Фудзи-сан вернулся, встряхнул бутылку и обнаружил, что больше половины исчезло. «Кто-то точно пил», – сказал он и начал осматриваться, и нашел нашего сенсея, застывшего в углу, словно фигурка из красной глины…

Все трое не могли сдержать громкого смеха. Хозяин, читая книгу, тоже тихо хихикал. Один лишь Докусэн, похоже, устал от чрезмерных ухищрений над доской, склонился над ней и теперь спал, похрапывая.

– А бывало, что раскрывали и без всякого звука. Как-то раз я остановился в местечке Убако-онсэн и жил в одной комнате со стариком. Кажется, он был отставным торговцем тканями из Токио. Ну, раз уж мы соседи, неважно, торговец ли тканями или старьевщик, но вот какая вышла незадача: на третий день моего пребывания в Убако у меня закончился табак. Как вы, господа, знаете, Убако – это одинокий дом в горах, где совершенно нечем заняться, только париться в источниках и есть, то есть место весьма неуютное. Так что, когда табак закончился, дело было плохо. Когда чего-то нет, сильнее хочется – едва я осознал, что табака нет, меня тут же страшно потянуло курить, хотя я вовсе не заядлый курильщик. И как назло, этот старик привез с собой целый узелок табака. И он доставал его, садился, сложа ноги, и курил прямо передо мной, словно говоря: «Ну что, как тебе хочется?» Я бы пережил, если бы он просто курил, но в конце концов он начал пускать кольца дыма, то вертикальные, то горизонтальные, а то и вовсе выдувать его в обратном направлении, или же втягивать дым носом, как лев, входящий в пещеру, и выдыхать обратно – короче, он явно выставлял это напоказ.

– Что значит «выставлял напоказ»?

– Если бы это были наряды или безделушки, можно было бы сказать «выставлял напоказ», но раз речь о табаке, значит «выставлял напоказ курение».

– Гм, раз вам так тяжело, почему бы просто не попросить у него?

– Но я не стал просить. Я же мужчина.

– Гм, разве нельзя просить?

– Может, и можно, но я не стал.

– И что же вы сделали?

– Не стал просить – украл.

– Ой-ой!

– Когда он с полотенцем на плече отправился в баню, я подумал: «Сейчас самое время», и принялся курить одну за другой, не в силах остановиться, и едва успел подумать: «Ах, как хорошо!» – как сёдзи с грохотом распахнулись. Я обернулся: «Ой!» – а там хозяин табака.

– Разве он не пошел в баню?

– Собирался пойти, но вспомнил, что забыл кошелек, и вернулся из коридора. Вряд ли кто-то станет воровать кошелек, но, главное, то, что случилось потом, было уже совсем бесцеремонно.

– И как же вы выкрутились? У вас, должно быть, есть талант к табачным делам.

– Ха-ха-ха-ха, у старика, надо сказать, был глаз-алмаз. Кошелек кошельком, но когда он распахнул сёдзи, комната оказалась настолько затянута табачным дымом от двухдневного воздержания, что хоть топор вешай. Не зря говорят: «Дурные вести разлетаются за тысячу ли». Вмиг все раскрылось.

– И что сказал старик?

– Видно, года не прошли даром. Он не сказал ни слова, просто завернул пятьдесят-шестьдесят сигарет в бумагу и сказал: «Прошу прощения, но если этот грубый табак вам подходит, пожалуйста, курите». А потом снова спустился в баню.

– Это и есть тот самый «эдосский характер», что ли?

– Не знаю, «эдосский характер» это или «характер торговца тканями», но после этого мы с ним очень сблизились и прекрасно провели две недели, после чего я вернулся.

– Значит, все две недели табак вам поставлял старик?

– Ну, примерно так.

– Со скрипкой ты уже разобрался? – Наконец хозяин отложил книгу, поднимаясь, и капитулировал.

– Еще нет. Самое интересное как раз начинается, сейчас самое подходящее время послушать. Заодно и сенсей, что спит на гобане, – как его, а, Докусэн-сенсей, – Докусэн-сенсей тоже должен послушать. Как вы думаете, так спать ведь вредно для здоровья? Уже можно его разбудить?

– Эй, Докусэн, просыпайся, просыпайся! Есть интересный рассказ. Вставай! Говорят же, спать вредно. Супруга будет беспокоиться.

– А? – поднял лицо Докусэн, и по его козлиной бородке стекала тонкая длинная струйка слюны, блестевшая четко, словно след, оставленный улиткой.

– Ах, как я спал… «Белые облака на горе схожи с моей леностью». Ах, как сладко я поспал…

– То, что ты спал, мы все и так видим. Может, все-таки встанешь?

– Ладно, можно и встать. Что-то интересное рассказывают?

– Сейчас как раз подходят к тому, как со скрипкой… Что там было дальше, Кусями?

– Я без понятия.

– Я буду играть на скрипке.

– Он как раз будет играть на скрипке. Иди сюда и послушай.

– Все еще про скрипку? Вот беда.

– Вы, люди, играющие на бесструнных лютнях, не поймете, но Кангэцу-кун должен был играть так, чтобы звук скрипки – «скрип-скрип, пили-пили» – не был слышен соседям, а это большая проблема.

– Неужели? Кангэцу-кун, разве вы не знаете способа играть на скрипке так, чтобы соседи не слышали?

– Не знаю. Если есть такой способ, я бы с радостью его узнал.

– Вам не нужно узнавать, достаточно взглянуть на белого быка в переулке, и все сразу станет ясно, – произнес он что-то совершенно непонятное.

Кангэцу-кун решил, что тот еще не до конца проснулся и несет околесицу, поэтому намеренно не стал вдаваться в это и продолжил свой рассказ:

– В конце концов я придумал одну уловку. На следующий день был Тэнтёсэцу, поэтому я с утра сидел дома, то открывая крышку сундука, то закрывая ее, и провел весь день в беспокойстве. Но когда наконец стемнело и со дна сундука послышалось стрекотание сверчка, я решительно вытащил ту самую скрипку и смычок.

– Наконец-то! – воскликнул Тофу-кун.

– Играть просто так опасно, – предупредил Мэйтэй.

– Сначала я взял смычок и осмотрел его от кончика до рукояти…

– Ты говоришь как плохой торговец мечами, – съязвил Мэйтэй.

– Если честно, я думал, что это моя душа, и чувствовал себя подобно самураю, который при свете ночной лампы выхватывает из ножен свой отточенный клинок. Держа смычок, я дрожал от волнения.

– Настоящий гений! – сказал Тофу-кун.

– Настоящий помешанный! – добавил Мэйтэй.

– Лучше бы поскорее начал играть, – сказал хозяин.

У Докусэна был вид человека, попавшего в затруднительное положение.

– К счастью, со смычком все было в порядке. Затем я так же поднес скрипку к лампе и внимательно осмотрел ее с обеих сторон. Все пять минут, пока я это делал, на дне сундука стрекотал сверчок…

– Успокойся и начни играть.

– Я еще не играю. К счастью, на скрипке тоже не было повреждений. «Ну, теперь все в порядке», – подумал я и резко встал…

– Ты куда-то идешь?

– Да помолчите вы немного и послушайте! Если вы будете прерывать меня после каждого предложения, я не смогу рассказать…

– Эй, господа, он просит помолчать. Тсс-тсс!

– Ты один тут болтаешь.

– Хм, точно? Виноват, слушаю.

– Зажав скрипку под мышкой и наскоро надев сандалии, я вышел за калитку, сделав два-три шага, но тут же остановился…

– Вот! Я так и знал, что где-нибудь да случится заминка.

– И зачем? Вяленая хурма уже закончилась.

– Очень жаль, что уважаемые сенсеи подшучивают. Что же, буду рассказывать все одному Тофу… Так вот, Тофу, я сделал несколько шагов, но потом вернулся, достал красное одеяло за три иены двадцать сэн, купленное при отъезде из дома, накинул его на голову, задул лампу – и вокруг стало темно-темно, так что я даже не мог разглядеть, где мои сандалии.

– Куда же ты вообще направлялся?

– Да слушайте же! Кое-как найдя сандалии, я вышел на улицу: звездная ночь, опавшие листья хурмы, красное одеяло и скрипка. Поворачивая направо и поднимаясь по склону, я приблизился к горе Косин, как вдруг зазвонил колокол храма Торэйдзи, звон проник сквозь одеяло, сквозь уши и раздался у меня в голове. Как думаете, который был час? Девять часов. И вот я, один-одинешенек, в долгую осеннюю ночь поднимаюсь по горной тропе длиной в восемьсот метров до места под названием Одайра. Обычно я довольно робок и пуглив, но, поглощенный одной мыслью, я, как ни странно, не чувствовал ни капли страха – ни страха как такового, ни чего-либо подобного; эти мысли вообще не возникали в моей голове. Все мое существо было переполнено лишь желанием играть на скрипке – удивительное дело. Место под названием Одайра находится на южном склоне горы Косин, и, если подняться туда в ясный день, сквозь красные сосны открывается вид на весь город – равнина с прекраснейшим видом. Площадь ее, наверное, около трехсот квадратных метров, а в центре лежит монолитная скала размером с комнату в восемь татами. К северу находится пруд под названием Уно-нума, а вокруг него растут только камфорные деревья по три обхвата каждое. Поскольку это в горах, стоит лишь одна хижина, где добывают камфору. Близость к пруду делает это место не слишком приятным даже днем. К счастью, саперы проложили дорогу для учений, так что подниматься было нетрудно. Наконец я добрался до монолитной скалы, расстелил одеяло и уселся на него. Это был мой первый подъем в такую холодную ночь, и, посидев немного на скале и успокоившись, я почувствовал, как окружающее одиночество постепенно проникает в самую глубь моей души. В таких случаях единственное, что тревожит человеческое сердце, – это чувство страха, поэтому, если устранить его, остается лишь ясный, чистый дух пустоты. Около двадцати минут я провел в оцепенении, и мне стало казаться, будто я живу один в хрустальном дворце. И более того, я сам, живущий там в одиночестве, – нет, не только тело, но и разум, и душа – будто все было создано из агар-агара или чего-то подобного, невероятно прозрачного, и я уже не мог понять, нахожусь ли я внутри хрустального дворца или же хрустальный дворец находится внутри меня…

– Вот это да, дело принимает неожиданный оборот! – с серьезным видом поддразнил Мэйтэй, а Докусэн, казалось, слегка впечатлился:

– Интересное состояние.

– Если бы это состояние продлилось дольше, я, возможно, так и просидел бы до самого утра на монолитной скале в оцепенении, не сыграв на своей драгоценной скрипке…

– Там что, водились лисы?[97] – спросил Тофу-кун.

– И вот, в таком состоянии, когда граница между собой и другим исчезла, и я не мог понять, жив ли я или мертв, внезапно из глубины старого пруда позади раздался крик: «Гя-а-а!..»

– Наконец-то появилось!

– Этот крик, отдаваясь эхом вдали, прокатился по осенним верхушкам деревьев по всей горе вместе с шумом ветра, и я внезапно пришел в себя…

– Наконец-то можно вздохнуть с облегчением. – Мэйтэй сделал вид, что вытирает пот со лба.

– «В великой смерти – обновленная вселенная», – подмигнул Докусэн.

Но Кангэцу-кун его не понял.

– Затем, придя в себя, я огляделся: гора Косин была погружена в полную тишину, не было слышно ни звука. «Что это был за голос? – подумал я. – Если человеческий, то слишком пронзительный; если птичий – то слишком громкий; если обезьяний… но вряд ли в этих краях водятся обезьяны. Что же это?» Как только в голове возник вопрос «Что же это?» и я попытался его разрешить, все, до того пребывавшее в полном спокойствии, внезапно смешалось, перепуталось и сплелось в хаос, и мои мысли закружились в мозгу с безумной стремительностью, подобно толпе горожан, приветствующей принца Коннахта[98]. Тут все поры на моем теле вдруг раскрылись, и такие гости, как мужество, сила духа, рассудительность и хладнокровие, начали стремительно испаряться. Сердце под ребрами пустилось в бешеную пляску. Ноги задрожали, словно хвост бумажного змея. Это было невыносимо. Я набросил одеяло на голову, зажал скрипку под мышкой, неуверенно спрыгнул с монолитной скалы и стремглав помчался вниз по горной тропе длиной в восемьсот метров к подножию, вернулся в пансион, закутался в футон и лег спать. Даже сейчас, думая об этом, я не могу вспомнить ничего более жуткого, Тофу.

– И что потом?

– На этом все.

– Так ты не играл на скрипке?

– Хотел бы я сыграть, но как я мог? Ведь кто-то кричал «Гя-а-а!». Уверен, и ты бы не смог.

– Что-то в твоем рассказе чувствуется некая незаконченность.

– Может, и чувствуется, но так оно и было. Как вы думаете, сенсей? – Кангэцу-кун оглядел собравшихся с видом полного удовлетворения.

– Ха-ха-ха-ха, великолепно! Должно быть, тебе пришлось изрядно потрудиться, чтобы довести историю до такого конца. Я-то думал, что вот-вот явится мужская Сандра Беллони и предстанет перед страной восточных благородных мужей, и до сих пор слушал с полной серьезностью, – сказал Мэйтэй.

Ожидая, что кто-нибудь попросит объяснить, кто такая Сандра Беллони, он, к своему удивлению, не дождался ни единого вопроса и потому продолжил сам:

– То, как Сандра Беллони при лунном свете играла на арфе и пела итальянские песни в лесу, и то, как ты поднимался на гору Косин со скрипкой, – это одна и та же мелодия, но в разном исполнении. Жаль, что она напугала лунную фею Чанъэ, а ты сам испугался старого пруда и оборотня-тануки, и теперь мы можем увидеть разницу между комичным и возвышенным. Должно быть, ты очень сожалеешь об этом.

– Не так уж и сожалею, – ответил Кангэцу-кун неожиданно спокойно.

– Вообще, подниматься на гору со скрипкой – слишком вычурно, вот тебя и напугали, – на этот раз резко прокомментировал хозяин.

– «Доблестный муж, что в обители демонов ищет средства к жизни». Жаль, жаль, – вздохнул Докусэн.

Вообще, Кангэцу-кун никогда не понимал все, что говорил Докусэн. И не только Кангэцу-кун – пожалуй, никто бы не понял.

– Ну ладно, оставим это. Скажи, Кангэцу-кун, ты до сих пор шлифуешь свои шарики в университете? – Через некоторое время Мэйтэй сменил тему.

– Нет, недавно я уезжал на родину, так что на время прекратил. Да и надоели они мне, честно говоря, я подумываю бросить это.

– Но если не шлифовать их, доктором не станешь. – Хозяин слегка нахмурился, но сам Кангэцу-кун, напротив, был вполне беззаботен.

– Доктором? Хе-хе-хе-хе. Доктором можно и не становиться.

– Но тогда свадьба отложится, и обе стороны окажутся в затруднительном положении.

– Свадьба? Чья свадьба?

– Твоя же.

– А на ком я женюсь?

– На дочери Канэды.

– О-о-о?

– Что «о-о-о»? Ведь была же договоренность.

– Никакой договоренности не было! Не разносите слухи! Это их самоуправство.

– Это уже чересчур. Скажи, Мэйтэй, ты же в курсе того дела?

– То дело? Дело с носом? Если то дело, то не только мы с тобой о нем знаем – это общий секрет, известный всему свету. Газета «Ёродзу Тёхо» то и дело пристает ко мне с вопросами: «Когда же мы получим честь опубликовать их фотографии с заголовком “Жених и невеста”?» А Тофу-кун уже написал большую поэму «Песнь о неразлучных утках-мандаринках»[99] и третий месяц ждет, но, похоже, из-за того, что Кангэцу-кун так и не стал доктором, его шедевр рискует остаться ненужным, и он не находит себе места от волнения. Верно, Тофу-кун?

– Я еще не настолько волнуюсь, но, во всяком случае, намерен обнародовать произведение, полное глубочайшего сочувствия.

– Вот видишь! От того, станешь ты доктором или нет, зависит очень многое. Соберись и продолжай шлифовать шарики.

– Хе-хе-хе-хе, простите за беспокойство, но мне уже необязательно становиться доктором.

– Почему?

– А потому, что у меня уже есть официальная жена.

– О, вот это да! Когда успел? В этом мире нельзя расслабиться ни на миг. Кусями, ты слышал, Кангэцу-кун уже обзавелся женой и ребенком?

– Ребенка пока нет. Со свадьбы не прошло и месяца, рано еще заводить детей.

– Но когда и где ты женился? – тоном следователя спросил хозяин.

– Когда? Когда я вернулся на родину, она уже ждала меня дома. А сушеный тунец, что я принес вам, сенсей, – это свадебный подарок от родственников.

– Всего три штуки в качестве поздравления – это скупо.

– Нет, их было больше, я принес только три.

– Значит, это девушка из твоих краев? И, выходит, она смуглая?

– Да, совсем темная. Как раз подходит мне.

– И что ты собираешься делать с Канэдой?

– Ничего не собираюсь.

– Но это будет несколько невежливо. Как думаешь, Мэйтэй?

– Ничего невежливого. Отдадут за кого-нибудь другого! В конце концов, супружеские пары ищут друг друга наугад в темноте. Главное, что можно и не искать, а они все ищут – лишние хлопоты. А раз уж это лишние хлопоты, то какая разница, кого найдут? Жаль разве что Тофу-куна, сочинившего «Песнь о неразлучных утках-мандаринках».

– Ничего, «Песнь о неразлучных утках-мандаринках» при желании можно легко переадресовать. К свадьбе в семье Канэды я сочиню другую.

– Как же ты, поэт, свободен и неограничен!

– А Канэде ты отказал? – Хозяин все еще беспокоился о Канэде.

– Нет. Мне нечего было отказывать. Я же не просил ни ее руки, ни сердца, так что молчания вполне достаточно… Да, молчания вполне достаточно. Думаю, им уже обо всем доложили их двадцать сыщиков.

Услышав слово «сыщики», хозяин помрачнел.

– Хм, тогда молчи, – распорядился он, но, видимо, этого ему было мало, и он продолжил пространно рассуждать о сыщиках.

– Если кто вытаскивает из чужого кармана в неосторожный момент – это карманник; а если кто выуживает мысли из чужой груди в неосторожный момент – это сыщик. Если кто снимает ставни, пока никто не видит, и крадет чужое имущество – это вор; если кто вызывает на откровенность, пока никто не видит, и читает чужие мысли – это сыщик. Если кто втыкает кинжал в татами и забирает чужие деньги – это грабитель; если кто строчит угрожающие письма и насильно склоняет чужую волю – это сыщик. Поэтому сыщики – это родня карманников, воров и грабителей, и их никак нельзя ставить рядом с людьми благородными. Не слушай, что они говорят. Ни в коем случае не поддавайся.

– Ничего, все в порядке. И пусть на меня нападут тысяча, две тысячи сыщиков – я не боюсь. Ведь я знаменитый шлифовальщик шариков, бакалавр естественных наук Мидзусима Кангэцу!

– Ох, как внушительно! Не зря ты новобрачный бакалавр! Но, Кусями-кун, если сыщики – это родня карманников, воров и грабителей, то кем же тогда считать Канэду, что их нанимает?

– Пожалуй, кем-то вроде Кумасаки Тёхана.

– Кумасака – это еще хорошо! «Один, казалось, Тёхан – раздвоился и исчез»[100], – как говорится в стихотворении. Но Тёхан из соседнего переулка, что сколотил состояние на ростовщичестве, – прожженный скряга и жадина, так что, сколько бы их ни было, исчезать они и не думают. Попасть в лапы к такому типу – сущее наказание. Будешь мучиться всю жизнь. Будь настороже, Кангэцу-кун.

– Да ничего, нормально. «Эй, назойливый вор! // Неужто не знаешь приемы мои? // И все же, не вняв, вламываешься снова?» – вот я ему задам, попадись он мне!

Кангэцу-кун сохранял самообладание и с важным видом продекламировал строфу в стиле Хосё.

– Кстати, о сыщиках. Люди двадцатого века отчего-то любят этим заниматься. С чего бы это? – Докусэн, как ему и подобает, задал отвлеченный вопрос, не связанный с предыдущим.

– Наверное, из-за высоких цен, – ответил Кангэцу-кун.

– Потому что они не понимают художественного вкуса, – ответил Тофу-кун.

– Потому что у людей прорастают рога цивилизации, и они становятся колючими, как конфетки компэйто, – ответил Мэйтэй.

Настала очередь хозяина. Он с важным видом начал такую речь:

– Это то, о чем я много размышлял. Согласно моему толкованию, склонность современных людей к сыску целиком проистекает из чрезмерно сильного личного самосознания. То, что я называю самосознанием, – это не то, что имел в виду Докусэн, говоря о прозрении, единстве и прочих видах просветления…

– Ой, кажется, становится довольно сложно. Кусями-кун, раз уж ты взялся за настолько пространные рассуждения, то позволь и мне, Мэйтэю, вслед за тобой заявить о недовольстве современной цивилизацией и высказать свои взгляды.

– Говори, если хочешь. Хотя тебе нечего сказать.

– Есть! Есть, и много! Ты, к примеру, на днях почитал полицейского как бога, а сегодня сравниваешь сыщиков с карманниками и ворами – явное чудовищное противоречие. А я, к примеру, от начала времен и до сего дня никогда не менял своих взглядов.

– Полицейский – это полицейский, сыщик – это сыщик. На днях было одно, сегодня – другое. Неизменность взглядов – свидетельство отсутствия развития. «Глупец не меняется» – это про тебя.

– Сурово. Но если сыщики так прямолинейны, в них есть что-то милое.

– Я что, сыщик?

– Именно потому, что ты не сыщик, можно быть честным. Хватит ссориться. Давайте послушаем продолжение этих пространных рассуждений.

– Самосознание современных людей заключается в том, что они слишком явно осознают конфликт интересов между собой и другими. И с развитием цивилизации это самосознание день ото дня становится все острее, так что в конце концов даже малейшее движение руки или ноги перестает быть естественным и непринужденным. Уильям Хенли, характеризуя Стивенсона, сказал, что в комнате с зеркалами тот не мог успокоиться, пока не увидит своего отражения в каждом из зеркал, и не мог забыть о себе ни на мгновение – это прекрасно иллюстрирует современную тенденцию. Спишь – «я», просыпаешься – «я», это «я» преследует тебя повсюду, поэтому человеческие поступки и слова становятся все более искусственными, дышать становится тяжелее, мир становится все мучительнее, и приходится жить, словно ты невеста на выданье. Такие слова, как «неспешность» и «невозмутимость», лишаются смысла. В этом отношении современные люди – как сыщики. Как воры. Сыщик – это профессия, в которой ты проворачиваешь выгодные дела тайком от других, поэтому самосознание должно быть сильным. А вор не может избавиться от мыслей, поймают его или нет, и потому самосознание должно быть сильным. Современные люди и во сне, и наяву думают о том, что принесет им пользу, а что – вред, поэтому, как и самосознание сыщиков и воров, их самосознание должно быть сильным. Быть настороже двадцать четыре часа в сутки, вести себя скрытно и не обрести покоя ни на мгновение до самой могилы – вот душа современного человека. Проклятие цивилизации. Чрезвычайно глупо.

– Действительно интересное толкование, – произнес Докусэн. В таких вопросах он никогда не оставался в стороне. – Объяснение Кусями-куна вполне соответствует моим мыслям. В древности учили: «Забудь о себе». Теперь учат: «Не забывай о себе» – вот в чем коренное отличие. Двадцать четыре часа в сутки сознание переполнено этим «я». Поэтому двадцать четыре часа в сутки нет покоя. Вечно словно в раскаленном аду. Что же может быть лекарством? Нет ничего лучше, чем забыть о себе. «В лунном свете глубокой ночи // Погружаюсь в не-я» – эти строки воспевают высшее состояние. Современные люди, даже совершая добрые дела, делают это неестественно. Даже те поступки, которые по-английски называются «найс»[101], на самом деле вызваны напряженным самосознанием. Говорят, когда английский монарх посетил Индию и разделил трапезу с индийскими принцами, один из принцев, забыв, что находится перед монархом, по привычке своей страны взял картофель рукой и положил на тарелку, а потом покраснел от стыда. Но монарх сделал вид, что не заметил, и тоже взял картофель двумя пальцами и положил на тарелку…

– Так это и есть английский дух? – спросил Кангэцу-кун.

– Я слышал другую историю, – подхватил хозяин. – Тоже в Англии, в одном полку офицеры устроили угощение для унтер-офицера. После угощения подали стеклянную чашу с водой для мытья рук, но этот унтер-офицер, видимо, не привыкший к банкетам, поднес чашу ко рту и залпом выпил воду. Тогда командир полка внезапно провозгласил тост за здоровье унтер-офицера и тоже одним духом осушил свою чашу с водой для полоскания рта. И тогда все остальные офицеры, не желая отставать, подняли свои чаши с водой и выпили за здоровье унтер-офицера.

– Есть и такая история, – сказал не любивший молчать Мэйтэй. – Когда Карлейль был представлен королеве, он, будучи чудаком, не сведущим в придворном этикете, внезапно сказал: «Как дела?» – и плюхнулся на стул. Стоявшие позади королевы многочисленные слуги и фрейлины все прыснули – вернее, чуть не прыснули. Тогда королева обернулась и сделала какой-то жест, и вмиг все слуги и фрейлины тоже уселись на стулья, и Карлейль не потерял лица. Вот это я понимаю – заботливая предупредительность!

– Если уж это Карлейль, он, возможно, и не смутился бы, даже если бы все стояли, – кратко вставил Кангэцу-кун.

– Самосознание в проявлении предупредительности – это еще куда ни шло, – продолжал Докусэн. – Но из-за самосознания даже проявление предупредительности требует усилий. Печально. Считается, что с развитием цивилизации исчезает дух вражды, а общение между людьми становится более мирным, но это большое заблуждение. Какой мир и спокойствие может быть при таком сильном самосознании? Конечно, на первый взгляд все кажется очень спокойным и благополучным, но на самом деле между людьми – огромное напряжение. Они как борцы сумо, которые сходятся в центре дохё и замирают в захвате. Со стороны кажется, что полное спокойствие, но разве у борцов внутри не бушуют волны?

– Что касается ссор, то в старину ссорились с применением насилия, так что это было менее грешно, но в последнее время они стали весьма изощренными, отчего самосознание лишь усиливается. – Очередь дошла до Мэйтэя. – У Бэкона есть слова: «Повинуясь природе, мы сможем ею повелевать», и нынешние ссоры именно так и устроены – удивительно. Прямо как дзюдо, используют силу противника, чтобы победить его…

– Или как гидроэлектростанция, она не противится силе воды, а преобразует ее в электрическую энергию, – начал Кангэцу-кун, но Докусэн тут же перебил:

– Поэтому в бедности человек скован бедностью, в богатстве – богатством, в печали – печалью, в радости – радостью. Талантливый гибнет от таланта, мудрый – от мудрости, а такой вспыльчивый, как Кусями-кун, тут же попадется на уловку врага, стоит тому воспользоваться его вспыльчивостью…

– Ого! – захлопал в ладоши Мэйтэй, а Кусями-кун, хихикая, ответил:

– Но не так-то просто это провернуть! – И все разом рассмеялись.

– Кстати, а от чего погибнет Канэда?

– Жена – от своего носа, муж – от своей жестокости, приспешники – от сыска.

– А дочь?

– Дочь… Дочь я не видел, так что не могу сказать, но, пожалуй, либо от нарядов, либо от обжорства, либо от чего-то вроде пьянства. Вряд ли от любви. Возможно, кончит нищей на улице.

– Это уже чересчур, – возразил Тофу-кун, посвятивший ей стихотворение.

– Вот поэтому слова «Забудь о доме, живи сердцем» очень важны. Если не достичь такого состояния, человеку не избежать страданий. – Докусэн повторял истины так, словно сам постиг их.

– Нечего так важничать. Тебя вполне может разрезать «молния», – сказал Мэйтэй.

– Как бы то ни было, если цивилизация будет развиваться такими темпами, я не хочу жить, – заявил хозяин.

– Не стесняйся, просто умри, – мигом парировал Мэйтэй.

– Умирать я тем более не хочу, – упрямо стоял на своем хозяин.

– Когда рождаются, никто не задумывается о своих ощущениях, но смерть неприятна для всех, – пространно изрек Кангэцу-кун.

– То же самое с деньгами, когда берут в долг, делают это без задней мысли, а когда возвращают, все беспокоятся, – в таких ситуациях быстро найти ответ может только Мэйтэй.

– Равно счастливы те, кто не думает о возврате долга, и те, кто не страдает от мысли о смерти, – отрешенно произнес Докусэн, возвышаясь над мирским.

– Значит, по-твоему, толстокожий и есть просветленный?

– Именно. Дзэн-буддисты говорят: «У железного быка железное лицо и железное сердце», конечно, подразумевая под железным быком монахов с сильной верой.

– И ты – образец?

– Не совсем. Но страдать от мысли о смерти стали лишь после того, как изобрели болезнь под названием «неврастения».

– Что ж, при любом рассмотрении, ты – человек до изобретения неврастении.

Пока Мэйтэй и Докусэн обменивались такими странными репликами, хозяин, обращаясь к Кангэцу-куну и Тофу-куну, непрестанно излагал свое недовольство цивилизацией.

– Вопрос в том, как избежать возврата долга.

– Такого вопроса нет. Если взял в долг, нужно возвращать.

– Ладно, это дискуссия, так что просто слушай. Вопрос о том, как избежать возврата долга, это и вопрос о том, как избежать смерти. Вернее, был вопрос. Алхимия – вот что это. Все алхимики потерпели неудачу. Стало ясно, что смерть неизбежна.

– Это было ясно еще до алхимии.

– Погоди. Лучше молчи и слушай. Понятно? Когда стало ясно, что смерть неизбежна, возник второй вопрос.

– Ага?

– Раз уж умирать, то как лучше умереть? Это второй вопрос. «Клуб самоубийц» возник вместе с этим вторым вопросом.

– Понятно.

– Умирать мучительно, но, если не можешь умереть, это еще мучительнее. Для народа, страдающего неврастенией, жизнь – это даже большее мучение, чем смерть. Поэтому они страдают от смерти. Не то чтобы они боятся смерти как таковой, но беспокоятся о том, как лучше умереть. Просто у большинства не хватает ума, и они, предоставив все естественному ходу вещей, в конце концов оказываются замучены обществом. Но люди с характером не удовлетворены таким исходом. Непременно, в результате размышлений о способе смерти, они предложат совершенно новые гениальные идеи. Поэтому будущая тенденция в мире такова: число самоубийц будет увеличиваться, и все эти самоубийцы будут покидать мир оригинальными способами.

– Становится довольно тревожно.

– Становится. Непременно становится. В пьесе некоего Артура Джонса есть философ, который проповедует самоубийство…

– И он кончает с собой?

– К сожалению, нет. Однако я уверен, через тысячу лет все будут это практиковать. Через десять тысяч лет люди, говоря о смерти, будут подразумевать только самоубийство.

– Это будет ужасно.

– Будет, непременно будет. Тогда самоубийство тоже будет тщательно изучено и станет настоящей наукой, и в таких школах, как «Ракуункан», вместо этики основным предметом будет суицидология.

– Странно. Пожалуй, я бы хотел послушать. Мэйтэй-сенсей, вы слышите великолепные рассуждения Кусями-сенсея?

– Слышу. В те времена учитель этики из «Ракуункана» будет говорить так: «Господа, не следует слепо придерживаться таких пережитков варварства, как общественный порядок. Для молодежи мира первейшей обязанностью является самоубийство. И поскольку естественно желать другим то, что желаешь себе, допустимо сделать шаг от самоубийства к убийству. Вот рядом живет бедный ученый Тинно Кусями и, судя по всему, сильно страдает от того, что живет, так что ваша обязанность – как можно скорее убить его. Конечно, сейчас не древние времена, сейчас век просвещения, поэтому не следует прибегать к таким подлым методам, как копья, алебарды или метательное оружие. Лишь с помощью высокого искусства издевок, задирая до смерти, вы принесете благо ему и обретете почет…»

– Действительно, занятная лекция.

– Есть кое-что еще интереснее. В наше время главная цель полиции – защита жизни и имущества народа. Но в те времена полицейские будут ходить по свету и избивать граждан до смерти дубинками, словно собак…

– Почему?

– Почему? Потому что сейчас люди ценят свою жизнь, поэтому полиция их защищает. Но в те времена жизнь будет им в тягость, и полицейские из милосердия будут забивать их до смерти. Конечно, те, кто поумнее, уже покончат с собой, так что полицейским останутся либо совсем бесхребетные, либо слабоумные, либо калеки, неспособные на самоубийство. И люди, желающие быть убитыми, будут вешать таблички у входа. Что-нибудь вроде «Есть мужчина, желающий быть убитым» или «Есть женщина, желающая быть убитой» – повесишь такую, и полицейский зайдет в удобное время и немедленно исполнит желание. Трупы… Они будут собирать трупы в тележку, которую возят за собой. И еще кое-что интересное…

– Ваши шутки бесконечны, сенсей, – восхищенно сказал Тофу-кун.

Тогда Докусэн, по своему обыкновению, поглаживая козлиную бородку, медленно и важно начал говорить:

– Шутки, говоришь? Может, и шутки, но может, и пророчества. Не знающие истину склонны, будучи скованными миром видимых явлений, считать преходящие миражи и иллюзии вечными фактами, и, стоит сказать что-то выходящее за рамки, они тут же объявляют это шуткой.

– «Как воробью и ласточке понять стремления гигантской птицы пэн?» – почтительно произнес Кангэцу-кун.

Докусэн важно кивнул и продолжил:

– В древности в Испании было место под названием Кордова…

– Разве сейчас его нет?

– Может, и есть. Вопрос о прошлом и настоящем оставим в стороне. Согласно местному обычаю, когда на закате в храме звонил колокол, все женщины города шли купаться в реку…

– И зимой тоже?

– Этого я точно не знаю, но, как бы то ни было, все, забывая о знатности и возрасте, прыгали в реку. И ни одного мужчины. Они смотрели издалека. Видели, как в сумеречных волнах смутно мелькают белые тела…

– Как поэтично! Из этого бы получилось хорошее стихотворение. Как называется это место? – Тофу-кун, едва услышав о наготе, тут же оживился.

– Кордова. И вот молодые люди того края, сожалея, что не могут плавать вместе с женщинами и, более того, им не разрешено разглядывать их как следует, устроили небольшую шалость…

– О-о, и что же они придумали? – Услышав о шалости, Мэйтэй очень обрадовался.

– Они дали взятку звонарю в храме, чтобы тот прозвонил в колокол, сигнализирующий о закате, на час раньше. И женщины, услышав звон, легкомысленно вышли на берег в одних нательных рубашках и коротких штанах и попрыгали в воду. Но солнце-то еще не село.

– Не палило ли ослепительное осеннее солнце?

– Они взглянули на мост и увидели, что там стоят множество мужчин и смотрят. Им было стыдно, но они ничего не могли поделать. Говорят, они сильно покраснели.

– И что же?

– И вот так люди, введенные в заблуждение сиюминутными привычками, забывают об основополагающих принципах, так что нужно быть осторожным.

– Понятно, поучительная проповедь. Позвольте и мне рассказать историю о заблуждении, в которое вводят сиюминутные привычки. На днях я читал один журнал и наткнулся на рассказ о мошеннике. Предположим, я открываю магазин произведений искусства и антиквариата. И выставляю в витрине свитки великих мастеров, вещи известных художников. Конечно, не подделки, а подлинные, честные, без обмана, только первоклассные товары. Поскольку они первоклассные, они, естественно, дорогие. Приходит утонченный клиент и спрашивает: «Сколько стоит этот свиток Мотобу?» Я говорю: «Шестьсот иен». Клиент говорит: «Очень хочется, но шестисот иен при себе нет, жаль, но придется повременить».

– Разве так бывает? – как всегда в лоб спросил хозяин.

Мэйтэй с невозмутимым видом ответил:

– Ладно, это же вымысел. Просто слушай. Тогда я говорю: «Ничего, платите, как сможете. Если понравилось, забирайте». Клиент колеблется, говоря, что так нельзя. Тогда я говорю: «Тогда давайте в рассрочку. Рассрочка небольшая, долгая, вы ведь станете нашим постоянным клиентом… Нет, не стоит церемониться. Как насчет десяти иен в месяц? Если хотите, можно и по пять иен в месяц». И я веду себя очень любезно. После этого между мной и клиентом происходит диалог, и в конце концов я продаю свиток Кано Хогэн Мотобу за шестьсот иен с условием оплаты по десять иен в месяц.

– Словно читаешь энциклопедию «Таймс», да?

– «Таймс» – это точно, но моя история весьма ненадежна. А сейчас начинается самая хитрая часть мошенничества. Скажи, Кангэцу-кун, как ты думаешь, если платить по десять иен в месяц, за сколько лет можно погасить шестьсот иен?

– Конечно, за пять лет.

– Конечно, за пять. И как ты думаешь, Докусэн-кун, пять лет – это много или мало?

– «Одно мгновение – десять тысяч лет, десять тысяч лет – одно мгновение». И мало, и немало.

– Это что-то из твоего учения? Идиотская фраза! Итак, поскольку платить нужно по десять иен в месяц в течение пяти лет, получается, что другая сторона должна сделать шестьдесят платежей. Но вот в чем ужас привычки: совершив шестьдесят раз одно и то же действие ежемесячно, они и в шестьдесят первый раз захотят заплатить десять иен. И в шестьдесят второй… Шестьдесят второй, шестьдесят третий… С каждым разом, когда наступает срок, они непременно чувствуют необходимость заплатить десять иен. Люди кажутся умными, но у них есть большой недостаток: они заблуждаются из-за привычки и забывают главное. Пользуясь этим недостатком, я ежемесячно получаю по десять иен снова и снова.

– Ха-ха-ха-ха, вряд ли они могут быть такими забывчивыми, – рассмеялся Кангэцу-кун, но хозяин с некоторой серьезностью сказал:

– Нет, такое вполне бывает. Как-то я сам, не подсчитывая, ежемесячно возвращал ссуду от университета, пока в кассе мне не сказали, что больше не надо. – Он публично объявил свой позор всеобщим позором человечества.

– Вот, видишь, и здесь мы нашли такого человека, так что я прав. Поэтому все, кто смеется и считает мои недавние пророчества шуткой, – это те самые люди, которые считают правильным пожизненно платить рассрочку, состоящую из шестидесяти платежей. Неопытные молодые люди вроде Кангэцу-куна и Тофу-куна должны особенно внимательно слушать, что мы говорим, и не позволять себя обманывать.

– Понял. Рассрочку ограничу строго шестьюдесятью платежами.

– Хотя это и кажется шуткой, на самом деле это поучительный разговор, Кангэцу-кун, – обратился к Кангэцу-куну Докусэн. – Например, представь, что сейчас Кусями-кун или Мэйтэй-кун скажут тебе, что тайно жениться – неправильно, и ты должен извиниться перед Канэдой. Как ты поступишь? Извинишься?

– Извиняться я бы не хотел. Если они извинятся – это другое дело, но у меня нет такого желания.

– А если полиция прикажет тебе извиниться?

– Тем более не стану.

– А если министр или аристократ?

– И подавно.

– Вот видишь. Прошлое и настоящее настолько изменили людей. В старину власть могла сделать все. А теперь и она бессильна. В нынешнем мире, как бы ни были высоки титулы, они могут подавить личность лишь в определенных пределах. И чем больше власти у одной стороны, тем больше неудовольствия испытывает другая, тем больше она сопротивляется. Теперь наступила новая эпоха, когда власть имущие не могут отдавать приказы. Самые невообразимые вещи сейчас становятся нормальными. Изменения в общественных нравах и человеческих чувствах удивительны. Можно считать предсказания Мэйтэя шуткой, но в свете изложенных мной размышлений я нахожу их весьма занятными.

– Что же, здесь нашелся один человек, который меня понимает. И теперь мне хочется продолжить. Как сказал Докусэн, в нынешнем мире пробиваться властью или бамбуковыми копьями – все равно что пытаться обогнать поезд, сидя в паланкине, – так делают упрямцы, отставшие от времени, этакие господа Тёханы-ростовщики, а мы молча наблюдаем за их ухищрениями. Но мои предсказания – не какая-то сиюминутная мелочь. Они касаются социальных явлений, связанных с судьбой всего человечества. И, внимательно изучая нынешние тенденции, я прихожу к выводу, что в будущем брак станет невозможен. Не удивляйтесь – брак станет невозможен. И вот почему. Как я уже говорил, нынешний мир – это мир, сосредоточенный на индивидуальности. Во времена, когда дом представлял хозяин, уезд – чиновник, а страну – правитель, у всех, кроме представителей, не было личности. А если и была, ее не признавали. Затем все резко изменилось, все живые существа начали заявлять о своей индивидуальности, и все стали вести себя так, словно говорят: «Ты – это ты, а я – это я». Когда два человека проходят мимо друг друга, они злобливо думают: «Если ты человек, то я не хуже тебя». Настолько усилилась личность. А поскольку все личности усилились в равной степени, значит, все личности в равной степени ослабли. Да, другие больше не могут причинить тебе вред. Но и ты почти не можешь воздействовать на других. Обретенная сила радует, но слабость вызывает гнев, поэтому люди изо всех сил защищают себя и все время пытаются нанести вред другим. В результате между ними не остается пространства, и жить становится тесно. Все изо всех сил напрягаются, раздуваются так, что скоро лопнут, и мучаются своим существованием. И всеми способами ищут возможности создать вокруг себя свободное место. И вот, в попытке облегчить свои страдания люди придумывают систему раздельного проживания родителей и детей. Посмотрите хотя бы на Японию: в горах целые семьи и кланы живут в одном доме. У них нет индивидуальности, которую нужно отстаивать, а если и есть, им все равно. Они довольны тем, как живут. Но цивилизованные люди считают ужасной невозможность детей или родителей отстаивать свое мнение, и потому ради сохранения индивидуальности обеих сторон они вынуждены жить раздельно. В Европе, где цивилизация более развита, эта система появилась раньше, чем в Японии. Но если вдруг родители и дети живут вместе, то сын берет у отца деньги под проценты или платит за пансион, как чужой. Именно потому, что родители признают индивидуальность сына и оказывают ей уважение, такой обычай становится возможным. Рано или поздно Япония позаимствует эту тенденцию. Родственники отдалились уже давно, теперь отдаляются родители и дети, а в будущем индивидуальность будет развиваться дальше, а уважение к ней – расти, и понадобится отдалиться от чего-нибудь еще. Но сегодня, когда уже разъехались родители, братья и сестры, и больше, казалось бы, разъезжаться некому, супруги тоже сходят с ума и начинают жить раздельно. Современные люди думают, что раз кто-то живет вместе, значит, они муж и жена. Это большое заблуждение. Для совместной жизни нужно совпадение индивидуальностей. В старину проблем не было, говорили: «Разные тела – одно сердце», и хотя человека было два – муж и жена, по сути они были как один. Поэтому предки говорили: «Состариться вместе и лечь в одну могилу», а после смерти супруги превращались в двух тануки в одной норе. Дикость! Сейчас так не получится. Муж – это всегда муж, а жена – как ни крути, жена. А эта жена, надев в женской школе хакама-андон и укрепив свою несгибаемую индивидуальность, появляется с пучком на голове и утверждает, что ни за что не станет такой, как хочет муж. А если жена станет такой, как хочет муж, то это не жена, а кукла. Чем мудрее жена, тем сильнее развивается ее индивидуальность. А чем больше развивается, тем меньше она совпадает с индивидуальностью мужа. Тут они начинают ссориться. Ведь если жена действительно мудра, она ссорится с мужем с утра до ночи. Восхитительно, конечно, но чем мудрее жена, тем больше страдают обе стороны. Между мужем и женой – четкая граница, как между водой и маслом, и, если бы эта граница оставалась спокойной и ровной, как горизонт, это бы еще куда ни шло, но вода и масло воздействуют друг на друга, поэтому в доме все ходит ходуном, словно при землетрясении. И вот люди постепенно начинают понимать, что совместное проживание супругов убыточно для обеих сторон…

– И тогда супруги разъезжаются? Беспокойно как-то, – сказал Кангэцу-кун.

– Разъезжаются. Непременно разъезжаются. Все супруги в мире разъедутся. Раньше люди, жившие вместе, считались супругами, но теперь общество отнимет у них право на такое название.

– Значит, я окажусь в группе бесправных, – вставил Кангэцу-кун.

– Как повезло родиться в эпоху Мэйдзи! Я сочиняю пророчества, и мой мозг на несколько шагов опережает время, и потому я холост уже сейчас. Люди думают, что это из-за несчастной любви или чего-то подобного, но они не заглядывают глубже. Как бы то ни было, последующие пророчества таковы. Некий философ сойдет с небес и провозгласит неслыханную истину. В его учении говорится: человек – животное индивидуальное. Уничтожение индивидуальности приравнивается к уничтожению человечества. Чтобы сохранить значимость человеческого существования, необходимо любой ценой сохранять и развивать эту индивидуальность. Подчиняться дурным привычкам и вступать в брак – варварский обычай, противоречащий естественным наклонностям человека. В темную эпоху, когда индивидуальность не развивалась, это еще можно было понять, но в нынешние цивилизованные времена без раздумий впадать в это заблуждение – величайший грех. В нынешнюю эпоху, достигшую высокого уровня развития, нет причин, по которым две индивидуальности могли бы стать одним целым. Но все равно необразованные юноши и девушки, увлекаемые низменными страстями, предаются животным наслаждениям – это худшее преступление против нравственности и естества. Ради человечности, ради цивилизации, ради защиты индивидуальности этих юношей и девушек мы должны всеми силами противостоять этому варварскому обычаю…

– Сенсей, я совершенно не согласен с вашей теорией. – Тофу-кун решительно хлопнул ладонью по колену. – По-моему, в мире нет ничего более возвышенного, чем любовь и красота. Они утешают нас, делают совершенными и счастливыми. Они облагораживают наши чувства, возвышают характер, вызывают сочувствие. Поэтому, в какую бы эпоху и где бы мы ни родились, мы не можем забыть эти две вещи. Когда они проявляются в реальном мире, любовь становится супружескими узами, а красота разделяется на формы поэзии и музыки. Поэтому я считаю, что брак и искусство никогда не исчезнут, пока человечество существует на поверхности Земли.

– Хорошо, если бы ты был прав, но философ сказал, что они исчезнут, так что придется смириться. А что насчет искусства? Искусство постигнет та же участь, что и брак. Развитие индивидуальности означает свободу индивидуальности, верно? А свобода индивидуальности означает «я – это я, другой – это другой», верно? Разве в таком случае искусство может существовать? Искусство процветает, потому что между художником и ценителем случается совпадение индивидуальностей. Сколько бы ты ни старался, сколько бы ни выдумывал новые формы, если не найдется ни одного человека, кому понравится твоя поэзия, увы, у тебя будет только один читатель – ты сам. Сколько бы «Песен о неразлучных утках-мандаринках» ты ни сочинил, толку не будет. Тебя читают лишь потому, что ты родился в эпоху Мэйдзи.

– Ну, не то чтобы…

– Если даже сейчас «не то чтобы», то в будущем, когда появится великий философ и станет проповедовать теорию разрушения брака, читателей совсем не останется. Я говорю не конкретно про тебя. Поскольку у каждого будет своя индивидуальность, чужие стихи и сочинения будут совершенно неинтересны. Это явно заметно даже сейчас, например в Англии. Взгляни на Мередита и Джеймса – среди нынешних английских романистов их произведения наиболее индивидуальны. Их же почти не читают. Такие произведения неинтересны тем, кто не похож на них, – ничего не поделаешь. Когда эта тенденция развивается и брак станет аморальным, искусство полностью исчезнет. Верно? В тот день, когда ты перестанешь понимать мои сочинения, а я – твои, какое уж там искусство – хоть ложись и помирай!

– Это, может, и так, но я интуитивно так не чувствую.

– Ты интуитивно не чувствуешь, а я чувствую целиком и полностью.

– Может, и целиком и полностью, – на этот раз ввернул Докусэн. – Как бы то ни было, чем больше индивидуальности давать людям, тем меньше воздуха они оставят друг другу. То, что Ницше придумал сверхчеловека, – целиком и полностью следствие того, что от тесноты было некуда деться, и ему пришлось преобразовать ее в философию. На первый взгляд кажется, что это его идеал, но на самом деле – продукт недовольства. В девятнадцатом веке с его развитой индивидуальностью нельзя было перевернуться на другой бок, не задев индивидуальность соседа. Ницше болтал такие грубости от отчаяния. Читая его, испытываешь не восхищение, а жалость. Его голос – не голос отважного первопроходца, а вой обиженного, которому больно, и тот проклинает все на свете. И неудивительно, когда в старину появлялся великий человек, весь мир единодушно собирался под его знаменами – вот это было приятно. Если бы так сохранилось до наших дней, не было бы нужды придумывать героя с помощью пера и бумаги. Гомер и остальные авторы древности показывали совсем другие сверхчеловеческие характеры. Жизнерадостные, светлые. Они переносили радостную реальность на бумагу, и читатель не чувствовал никакой горечи. В эпоху Ницше так не получалось. Героев не было вовсе. А если и были, никто не признавал их героями. В старину Конфуций был всего один, поэтому он мог влиять на людей. Но сейчас Конфуциев множество. Возможно, весь мир состоит из одних Конфуциев. Поэтому, даже если ты будешь важничать, говоря: «Я – Конфуций», это не произведет впечатления. Не произведет – вот и недовольство. Из-за недовольства он и размахивает сверхчеловеком лишь на бумаге. Мы желали свободы и обрели ее. А теперь чувствуем несвободу и мучаемся. Поэтому западная цивилизация и подобные вещи могут казаться хорошими, но в конечном счете никуда не годятся. В отличие от этого на Востоке с древних времен практиковали закалку духа. Это более правильно. Посмотри: в результате развития индивидуальности все заработали неврастению и, когда дело зашло в тупик, наконец осознали ценность фразы «народ царя безмятежен и спокоен». Поймут, что словами «не-деянием преобразовывать» нельзя пренебрегать. Но теперь уже ничего не поделаешь. Это как если бы алкоголик подумал: «Ах, вот бы я не пил!»

– Господа, кажется, вы настроены весьма пессимистично, а я что-то не понимаю. Сколько ни слушаю, ничего не чувствую. В чем дело? – сказал Кангэцу-кун.

– Да ведь у тебя есть жена, – тут же объяснил Мэйтэй.

Тут хозяин вдруг заговорил:

– Большая ошибка завести жену и думать, что женщины – это хорошо. Для твоего же блага я прочту кое-что интересное. Слушай внимательно. – Он взял потрепанную книгу, которую принес из кабинета. – Эта книга старая, но уже тогда все понимали, что от женщин одно зло.

Кангэцу-кун удивился:

– Немного шокирует. Скажите, примерно когда она была написана?

– Ее автор – Томас Нэш, и написана она в шестнадцатом веке.

– Вот это да! Значит, уже тогда были те, кто ругал мою жену?

– Там много ругани в адрес женщин, наверняка и твоей жене досталось, так что слушай.

– Да, слушаю. Очень признателен.

– Сначала он приводит мнения мудрецов древности о женщинах. Хорошо? Ты слушаешь?

– Все слушают. Даже я, холостяк, слушаю.

– Аристотель говорит: «Поскольку женщина все равно ни на что не годна, при выборе жены следует брать маленькую, а не большую. Потому что от маленькой никудышной меньше бед, чем от большой никудышной…»

– Твоя жена, Кангэцу-кун, большая или маленькая?

– Скорее, большая никудышная.

– Ха-ха-ха-ха, забавная книга. Давай дальше.

– А кто этот мудрец?

– Имя не указано.

– Наверняка какой-нибудь рогоносец.

– Дальше появляется Диоген. «Некто спросил: когда следует жениться? Диоген ответил: молодым – еще рано, старым – уже поздно».

– Так и провел всю жизнь в бочке.

– Греческие философы, оказывается, говорили довольно нелепые вещи. На мой взгляд, в мире нет ничего страшного. Войди в огонь – не сгоришь, войди в воду – не утонешь… – Докусэн немного запнулся.

– Встреться с женщиной – не растаешь, – пришел на помощь Мэйтэй.

Хозяин продолжил читать:

– Довольно, учитель! Наслушаться такого о жене, так ничего больше не захочешь.

– Осталось еще несколько страниц, может, послушаешь заодно?

– Лучше остановиться. Скоро твоя супруга вернется, – поддразнил Мэйтэй.

Из гостиной и правда послышался голос хозяйки, зовущей кухарку: «О-сан, О-сан!»

– Вот незадача! Твоя супруга уже дома!

– Хи-хи-хи-хи, – рассмеялся хозяин. – Какое дело!

– Госпожа, а госпожа, а когда это вы вернулись?

Из гостиной не последовало ни звука в ответ.

– Госпожа, вы слышали только что? А?

Ответа снова не было.

– Если что, ваш супруг так не думает. Это учение господина Нэша из шестнадцатого века, так что будьте спокойны.

– Не знаю, – донесся издалека голос хозяйки.

Кангэцу-кун тихо хихикнул.

– Я тоже не знаю, простите! – и Мэйтэй беззастенчиво захохотал.

Тогда же входная дверь с грохотом распахнулась, раздались тяжелые шаги, и, не сказав ни слова извинения, в комнату ворвался Татара Сампэй.

Сампэй-кун, непохожий на себя, был одет с иголочки: в белоснежную рубашку и новый сюртук, что уже несколько сбивало с толку, а в правой руке он нес четыре бутылки пива, перевязанные веревкой. Поставив их рядом с сушеным тунцом, он, не здороваясь, плюхнулся на пол, развалившись по-мужски, – вид был внушительный.

– Сенсей, как ваш желудок в последнее время? Нехорошо сидеть все время дома.

– Пока не ясно, как он.

– Хоть вы и не говорите, но цвет лица не очень. Сенсей, лицо у вас желтое. Сейчас на рыбалку надо. Взять лодку в Синагаве – я ходил в прошлое воскресенье.

– Поймал что-нибудь?

– Ничего не поймал.

– И что, все равно хорошо?

– Воспитываешь в себе дух. А вы как? Когда-нибудь ходили на рыбалку? Рыбалка – это интересно. Рассекаешь на лодке по огромному морю.

Он без разбора обращался ко всем.

– А я бы хотел рассекать на большом корабле по маленькому морю, – ответил Мэйтэй.

– Уж если ловить, то кита или русалку, а то скучно, – согласился Кангэцу-кун.

– Да как их поймаешь? У литераторов нет здравого смысла…

– Я не литератор.

– Да? А кто же вы? Таким дельцам, как я, здравый смысл совершенно необходим. Сенсей, в последнее время я стал весьма здравомыслящим. Когда находишься среди таких людей, поневоле и сам становишься таким.

– Каким «таким»?

– Вот, скажем, табак. Если курить «Асахи» или «Сикисима», это не произведет впечатления, – сказал он и достал египетские сигареты с золотым мундштуком и принялся затягиваться.

– Разве у тебя есть деньги на такую роскошь?

– Денег нет, но скоро что-нибудь да будет. С такими сигаретами тебе нельзя не доверять.

– Как удобно. И хлопот никаких. Получаешь деньги просто потому, что тебе доверяют, а не как Кангэцу-кун, шлифуя шарики, – заметил Мэйтэй Кангэцу-куну.

Но, пока тот не успел ответить, Сампэй-кун продолжил:

– Вы, значит, Кангэцу-сан? Все никак не станете доктором? Тогда возьму я.

– Доктора?

– Нет, дочку семьи Канэда. Честно говоря, мне даже неловко. Но они настаивали: «Возьми, возьми», вот я и решился. Сенсей, мне неловко перед Кангэцу-саном, я переживаю.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – сказал Кангэцу-кун.

– Если хочешь, бери, и все, – уклончиво ответил хозяин.

– Вот это радостная новость! Вот видишь, не о чем беспокоиться, какую бы дочь ни иметь. Как я и говорил, найдется прекрасный джентльмен-жених. Тофу-кун, появилась тема для стихотворения. Немедленно приступай, – Мэйтэй снова разошелся.

Сампэй-кун спросил:

– Вы, значит, Тофу-кун? Не сочините что-нибудь к свадьбе? Я сразу напечатаю и разошлю повсюду. И в «Тайе» тоже поместим.

– Да, я что-нибудь сочиню. А когда вам понадобится?

– Когда угодно. Можно и из уже сочиненных. Взамен я приглашу вас на банкет и угощу. Шампанским. Вы пили шампанское? Шампанское – вкусное… Сенсей, я думаю пригласить на банкет оркестр. Как насчет положить сочинение Тофу-куна на музыку и исполнить?

– Как хочешь.

– Сенсей, не положите ли вы на музыку?

– Глупости!

– А кто-нибудь здесь разбирается в музыке?

– Неудавшийся кандидат Кангэцу-кун виртуозно играет на скрипке. Попробуй как следует его попросить. Но вряд ли он согласится за одно шампанское.

– Что касается шампанского… Бутылка за четыре иены не годится. Я угощу не таким дешевым. А вы сочините музыку?

– Да, сочиню. Даже за бутылку за двадцать сэн сочиню. Если надо, и бесплатно сочиню.

– Бесплатно не надо, я отблагодарю. Если шампанское не нравится, как насчет такого вознаграждения? – сказал он и вытащил из потайного кармана пиджака несколько фотографий, рассыпав их по татами. Были погрудные, были в полный рост. Одни стояли, другие сидели. Были в хакама с длинными рукавами, были с прической такасимада. Все – молодые девушки.

– Учитель, вот столько кандидаток. В качестве благодарности Кангэцу-куну и Тофу-куну можно сосватать любую из них. Как насчет этой? – Он сунул одну Кангэцу-куну.

– Хороша! Сосватайте меня за нее!

– А эта тоже хороша? – Он сунул другую.

– Тоже хороша! И за нее сосватайте!

– За какую же?

– Любую.

– Ты, я смотрю, весьма влюбчив. Сенсей, вот эта – племянница одного доктора.

– Правда?

– У нее прекрасный характер. И молодая. Ей всего семнадцать. У этой приданое тысяча иен. А это дочь губернатора, – расписывал он их достоинства.

– А нельзя ли взять всех?

– Всех? Это уж слишком жадно. Вы что, приверженец многоженства?

– Не приверженец многоженства, а просто женщин люблю.

– Как бы то ни было, лучше бы ты поскорее убрал это, – рявкнул хозяин, и Сампэй-кун, переспросив:

– Значит, ни одну не берете? – стал убирать фотографии по одной в карман.

– А пиво откуда?

– Это подарок. Купил в лавке на углу в честь свадьбы. Выпейте по бутылочке.

Хозяин хлопнул в ладоши и позвал кухарку, чтобы та открыла бутылки. Пятеро – хозяин, Мэйтэй, Докусэн, Кангэцу-кун и Тофу-кун – почтительно подняли кружки и поздравили Сампэй-куна с его любовными успехами. Сампэй-кун, весьма довольный, сказал:

– Я приглашаю всех присутствующих на банкет. Все придете? Придете, ведь так?

– Я – нет, – тут же ответил хозяин.

– Почему? Это же единственный великий праздник в моей жизни. Разве вы не придете? Немного бесчеловечно.

– Не бесчеловечно, но я не приду.

– Костюма нет? С хаори и хакама как-нибудь справимся. Сенсей, вам бы не мешало иногда появляться среди людей. Я познакомлю вас с известными людьми.

– Ни за что на свете.

– Желудок же поправится.

– Даже если не поправится – ничего.

– Если вы так упрямы, ничего не поделаешь. А вы как, придете?

– Я-то? Обязательно приду. Если можно, хотел бы получить честь быть сватом. «Трижды по три глотка шампанского в весенний вечер»… Что? Сватом будет старина Фудзи из рода Судзуки? Так я и думал. Жаль, но ничего не поделаешь. Два свата – это, пожалуй, многовато, так что я явлюсь как простой смертный.

– А вы как?

– Я? «Одним удилищем ветер и луну // Праздную жизнь в безделье. // Ловлю людей меж белыми рясками и красными щавелями».

– Это что, «Антология танской поэзии»?

– Сам не знаю.

– Не знаете? Жаль. Кангэцу-сан, а вы? Вы и с невестой знакомы.

– Я обязательно приду. Не хочу пропустить, как оркестр будет исполнять мою музыку.

– Тем более! А вы, Тофу-сан?

– Что ж, и я приду и прочту стихотворение перед новобрачными.

– Вот это радость! Сенсей, никогда в жизни у меня не было такой радости. Так что я еще выпью. – Он принялся жадно пить пиво, которое сам же и принес, и покраснел.

Короткий осенний день наконец склонился к закату. Я посмотрел на очаг, где беспорядочно валялись окурки, а огонь давно погас. Даже у этих беззаботных личностей, видимо, наконец иссяк энтузиазм.

– Уже довольно поздно. Я пойду, – первым поднялся Докусэн.

За ним, наперебой повторяя: «Я тоже пойду», все вышли в прихожую. Комната опустела, как сцена после спектакля.

Хозяин поужинал и ушел в кабинет. Его супруга, сдвинув ворот тонкого нижнего кимоно, штопала повседневное платье из выстиранной бязи. Дети спали, положив головы на подушки рядом. Кухарка ушла в баню.

Когда заглядываешь в душу самых беспечных людей, они откуда-то издают ужасно печальный звук. Даже такой, казалось бы, просветленный дзэн-буддист, как Докусэн, ступает по земле. Возможно, Мэйтэй живет беззаботно, но и его жизнь – не красивая картинка. Кангэцу-кун перестал шлифовать шарики и в конце концов привез жену из родных мест. Это естественно. Но если естественное продлится долго, наверняка станет скучно. Через десять лет и Тофу-кун, вероятно, поймет, как глупо посвящать свои стихи всем и каждому. Что до Сампэй-куна, то трудно определить, он будет жить у моря или в горах. Будет прекрасно, если он всю жизнь сможет угощать людей шампанским и гордиться этим. Старина Фудзи из рода Судзуки будет катиться все ниже и все больше пачкаться в грязи. Но даже по уши в грязи он будет иметь больше влияния, чем те, кто не умеет катиться.

С тех пор как я, кот, живу в мире людей, прошло уже больше двух лет. Я думал, что не существует другого настолько проницательного существа, как я, но на днях прочел мировоззрения одного моего сородича, кота Мурра[102], и весьма удивился. Я узнал, что Мурр умер сто лет назад, но вернулся призраком, чтобы напугать меня, и теперь иногда является из далекого мира мертвых. Этот кот не знал сыновнего долга: он шел на встречу с матерью и нес для нее рыбу, но по дороге не выдержал и съел ее сам; еще он обладал талантами, не уступавшими человеческим, и, говорят, как-то сочинил стихи, поразив хозяина. Если такой выдающийся персонаж уже появился век назад, такому никудышному коту, как я, давно пора попрощаться и вернуться в мир Небытия, чтобы предаться покою.

Хозяин рано или поздно умрет от болезни желудка. Старик Канэда уже умер от жадности. Осенние листья в основном облетели. Смерть – участь всех существ, и если, живя, ты не приносишь особой пользы, то, возможно, мудрее будет поскорее умереть. Согласно теориям сенсеев, однажды смысл жизни человека станет сводиться к самоубийству. И коты будут рождаться в те времена. Страшная мысль. Мне стало как-то тоскливо. Может, выпить пива Сампэй-куна и немного взбодриться?

Я направился в кухню. Видимо, лампу давно задул ветер, проникающий сквозь щель двери, хлопавшей на осеннем ветру. Ночь, наверное, лунная – из окна падал свет. На подносе стоят три кружки, две из них наполовину заполнены коричневой жидкостью. Даже кипяток в стакане, освещенном луной, кажется холодным. Что уж говорить об этой жидкости – я уже перехотел ее пить. Но все же стоит попробовать. Ведь Сампэй-кун, выпив ее, покраснел и стал тяжело и жарко дышать.

Даже кот, выпив, наверняка взбодрится. В конце концов, неизвестно, когда я умру. Лучше попробовать, пока жив. Бесполезно жалеть из могилы. Я решился, сунул язык и принялся лакать. И – о ужас! В кончик языка будто вонзились мелкие иголки, защекотало. Не знаю, как люди пьют эту гадость, но коту ее не выпить. Кот и пиво – понятия несовместимые. «Вот беда!» – подумал я и остановился, но потом передумал. Люди все время твердят: «Хорошее лекарство горько на вкус», и, простудившись, с гримасой пьют что-то малоприятное. Я всегда сомневался: они выздоравливают оттого, что пьют, или пьют, потому что выздоравливают? Случай как раз подвернулся. Решу этот вопрос с помощью пива. Если выпью и в животе станет также горько – что ж, на том и закончу. Если же, как Сампэй-кун, развеселюсь так, что обо всем забуду, то окажусь в беспрецедентном выигрыше и даже расскажу соседским котам. Ну, будь что будет. «Положусь на волю Небес!» – решил я. С открытыми глазами пить неудобно, поэтому я крепко зажмурился и снова принялся лакать.

Благодаря моему терпению и выдержке я наконец осушил одну кружку пива. Тогда произошло нечто странное. Сначала покалывало язык и горчило во рту, но по мере питья постепенно стало легче, и к тому времени, как я справился с первой кружкой, неприятные ощущения почти исчезли. «Теперь все в порядке», – подумал я и без труда вылакал вторую. Заодно слизал с подноса все, что разлилось.

Затем я некоторое время сидел смирно, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело постепенно согревалось. В глазах помутнело. Уши горели. Хотелось петь. Хотелось танцевать «Я – кот, я – кот». Хотелось послать к черту и хозяина, и Мэйтэя, и Докусэна. Хотелось расцарапать рожу старика Канэды. Хотелось откусить нос его супруге. Хотелось всякого. Наконец я встал, пошатываясь. Потом мне захотелось куда-нибудь пойти. Вот это весело! Мне захотелось на улицу. Выйдя, я решил поприветствовать госпожу Луну: «Добрый вечер!» Очень весело.

«Наверное, это и называют блаженным опьянением», – подумал я и, неуверенно переставляя нетвердые лапы, бесцельно бродил то тут, то там, но вдруг почувствовал сильную сонливость. Не пойму, я сплю или иду. Глаза хочется открыть, но веки невероятно тяжелые. Будь что будет. «Мне все равно, море это или гора», – подумал я, ступив на передние лапы, как вдруг раздался «бульк», и, прежде чем я успел опомниться, я попался. Не было времени думать, что случилось, со мной происходило что-то непонятное.

Придя в себя, я обнаружил, что барахтаюсь в воде. Мне было тяжело, и я отчаянно искал опоры, но чувствовал только воду и все больше погружался в нее. Делать нечего – я оттолкнулся задними лапами и заработал передними; что-то заскрежетало, мои когти за что-то уцепились. Наконец я поднял голову и огляделся: я упал в большую кадку, врытую в землю. Этой кадкой летом пользовались, чтобы выращивать водное растение под названием «бразения», но потом прилетели вороны, съели все растения и стали там купаться. Воды становилось меньше, и они перестали прилетать. Но я никогда не думал, что мне самому придется искупаться в таком месте.

От воды до края было больше двенадцати сантиметров. Не достать, даже вытянув лапы. И не выпрыгнешь. Если бездействовать – утонешь. А если барахтаться, когти лишь царапают кадку, можно немного всплыть, но тут же падаешь обратно. Под водой тяжело, поэтому я сразу начинаю царапать. Со временем тело устает. Нервы на пределе, и лапы уже не слушаются. В конце концов я и сам перестал понимать: я пытался выплыть, потому что тонул, или тонул, потому что пытался выплыть.

Мучаясь, я подумал: причина моих мучений – лишь в желании выбраться, но я прекрасно знаю, что не могу. Мои лапы не дотянутся. Даже если всплыву на поверхность и вытяну их на всю длину, не смогу зацепится за край. Можно хоть сто лет пытаться. Бессмысленно пытаться, когда знаешь, что не получится. Вот мне и тяжело, что я пытаюсь сделать невозможное. Глупо. Сам обрекаю себя на муки, добровольно подвергаю себя пытке – безумие.

«Ладно, хватит. Будь что будет. С меня хватит». Я перестал сопротивляться, предоставив передним и задним лапам, голове и хвосту плыть по воле судьбы.

Постепенно стало легко. Не пойму, плохо мне или, наоборот, хорошо. Не пойму, где я, в воде или в комнате. Где бы я ни был – неважно, главное, что мне легко. Нет, я уже даже не чувствую этой легкости. Забыв про солнце и луну, обратив небо и землю в пыль, я обретаю великий покой. Я умираю. Умирая, я обретаю великий покой. Великий покой не обрести, не умерев. Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу. Благодать, благодать[103].

Амилаза – фермент, важный для пищеварения, который расщепляет сложные углеводы на более простые сахара для эффективной усвояемости организма. Здесь и далее – примечания переводчиков.

Котацу – комнатная жаровня на низком столике, накрываемая одеялом.

Утаи – песни, исполняемые во время представлений в классическом японском театре «Но».

Рикша – человек, тянущий одноименную двухколесную повозку.

Стропила – наклонный конструктивный элемент, который поддерживает кровлю, располагаясь от конька (верхней точки крыши) до карниза (нижнего края).

Сэн – на тот момент валюта меньше иены, как копейка в России.

Моти – традиционный японский десерт из истолченного в пасту клейкого риса особого сорта (мотигомэ). Они представляют собой мягкие, тягучие и пружинящие шарики, которые часто наполняют сладкими начинками.

«Я – кот, я – кот» (яп.: «猫じゃ猫じゃ») – танец на одноименную песню из жанра хаута (народная песня), популярную в XVI–XIX вв.; по сюжету муж узнает о любовнике жены, которого она прячет в шкафу с юкатами (летнее кимоно), и словами «там кошка, там кошка» пытается успокоить мужа.

Период Мэйдзи – период в истории Японии с 23 октября 1868 г. по 30 июля 1912 г., в ходе которого страна преодолела самоизоляцию, проводила курс на модернизацию и вестернизацию, а также перешла к капиталистическому обществу.

Камабоко – традиционное блюдо японской кухни, сделанное из сурими («пюре» из рыбы с белым мясом) посредством добавления особых добавок и формирования «лепешек», которые затем готовятся на пару до затвердевания.

Юкицумуги – шелковые изделия, произведенные недалеко от префектуры Юки (с использованием натурального красителя индиго).

Момокава Дзёэн (1832–1898) – известный японский писатель, популяризировавший истории с кошками в главных героях.

Томас Грей (1716–1771) – английский поэт-сентименталист XVIII в., автор «Оды на смерть любимой кошки».

Дзони – японский суп, который принято готовить на Новый год.

Сёдзи – дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

Ясуи Соккэн (1799–1876) – конфуцианский ученый, воспитал многих известных личностей раннего периода Мэйдзи (1868–1912), в том числе государственных деятелей.

Томас Карлейль (1795–1881) – британский писатель, публицист, историк и философ.

Кото – японский национальный струнный музыкальный инструмент.

Охати – кадочка/емкость, где хранится вареный рис.

Тэнсёин (5 февраля 1836 – 20 ноября 1883) – также известная как Ацуко, была официальной женой Токугавы Иэсады, 13-го сёгуна сёгуната Токугава в Японии.

Андо Тотимэнбо – один из поэтов, входивших в «Нихонха».

Тикамацу Мондзаэмон – японский драматург (1653–1725), написавший большое количество дзёрури – пьес для театра марионеток, в том числе синдзюмоно – трагедий о самоубийстве влюбленных.

Дайтококуси (1282–1337) – дзэнский мастер, основатель монастыря Дайтокудзи в Киото, оказавший значительное влияние на японскую культуру, включая чайную церемонию и дзэн-живопись.

Хибати – переносная японская печь для обогрева и приготовления еды.

Самисэн – струнный японский инструмент.

Кибиданго – сладкие клецки из просо, родиной которых является префектура Окаяма.

Тэннэн Кодзи – вымышленное имя, под которым автор упомянул своего друга – дзэн-буддиста Ясусабуро Ёнэяма (1869–1897), повлиявшего на его творческий путь; Одаренный мирянин (яп.).

«Лунь юй» – главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция из кратких заметок, фиксирующих его высказывания и поступки.

Отсылка к дзэн-буддистской притче о монахе, которая высмеивает главные людские страсти в буддизме (статус, слава, вещи, деньги и др.).

Так автор пытается рассказать о преданности друга Ясусабуро Ёнэяма своему делу и религии.

Гудзэн Додзи – Дитя Случайности (яп.).

Нэкомата – существо японской мифологии, двухвостый кот-оборотень.

В эпоху Эдо существовал подобный ритуал опознания противника по отрубленной голове; она помещалась на специальный поднос, который находился низко, чтобы можно смотреть сверху вниз.

Кёкутэй Бакин (4 июля 1767 – 1 декабря 1848) – известнейший японский фантаст.

Пенденнис – герой одноименного романа английского писателя-сатирика У. Теккерея.

Сун – мера длины около 3 см.

Хана – нос (яп.).

Дайго – это китайское слово, означающее сливки (особенно очищенные), или, в буддийском контексте, высшую истину, «сущность учения», нирвану, или непревзойденное совершенство, а также метафорически «сливки общества» или «лучшее из лучшего».

Токоротэн – лапша из агар-агара из водорослей-агарофитов, употребляемая в холодном виде в качестве освежающего перекуса, особенно в летние месяцы.

Эпоха Тэмпо (1830–1844) – период в истории Японии при императоре Нинко, отмеченный тяжелым голодом, восстаниями и провалом реформ Мидзуно Тадакуни, направленных на укрепление сёгуната Токугава.

Гэта – традиционная японская обувь, похожая на сандалии, с приподнятой на двух «зубцах» деревянной подошвой, защищающая ноги от грязи.

Кумасака Тёхан – известнейший грабитель, «благородный разбойник», живший в эпоху Хэйан (VIII–XII вв.); герой легенд, его имя стало нарицательным.

Хиган – буддийский японский праздник, отмечается ежегодно во время весеннего и осеннего равноденствия.

Ботамоти – специальный вид моти, который принято есть во время праздника Хиган.

Син-сю – школа японского буддизма, созданная на основе китайской школы Цзинту, наиболее крупная из современных школ, представляющих амидаизм.

Каннон – богиня милосердия в буддизме.

Дзабутон – японская плоская подушка для сидения.

Мокуан – китайский чань-буддистский монах, последовавший для распространения учения в Японию в 1654 г.

Сируко – сладкий суп из красной фасоли с рисовыми клецками.

Пояс оби – широкий матерчатый пояс к кимоно.

Бэнкэй – японский воин-монах. Обычно изображался как человек большой силы и верности, стал популярной темой японского фольклора.

Маркиз Того Хэйхатиро – японский военно-морской деятель, маршал флота Японской империи, командующий Объединенным флотом Японии в Русско-японской войне 1904–1905 гг.

Цзин Кэ – знаменитый наемный убийца, подосланный Данем – наследником царства Янь, с заданием убить вана царства Цинь на реке И-Шуй. Покушение не удалось, однако в классической литературе Китая Цзин Кэ остался героем из-за конфуцианской антициньской пропаганды.

Полтора метра.

Мисо – продукт традиционной японской кухни в виде густой пасты из соевых бобов.

«Мэнцю» – китайская азбука, написанная в стихах. Представляет собой собрание описаний жизни разных людей.

Здесь Мэйтэй перефразирует поговорку: «Ложь живет не дольше семидесяти пяти дней».

Така-симада – японская женская прическа, разновидность пучка, где пучок поднят выше всего.

Декаданс – направление в литературе, творческой мысли, самовыражении, которое характеризуется эстетизмом, индивидуализмом и имморализмом.

Ханамити – в японском театре Кабуки продолжение сцены, узкая платформа, идущая через партер.

Смотреть на Аманохасидатэ, наклонившись, – туристическая забава в районе косы Аманохасидатэ, которая в перевернутом виде похожа на вздымающегося в небо дракона.

Бумага Ёсино – тонкая бумага, произведенная из бумажного дерева.

Ёсицунэ Минамото – один из героев японского феодального эпоса, знаменитый полководец одного из главных феодальных кланов Японии в конце XII в.

Тэнгу – существо из японских поверий, представляется в облике мужчины огромного роста с красным лицом, длинным носом, иногда с крыльями.

Поднебесной в японской литературе называют Вселенную.

Тойфельсдрек – вымышленное лицо, профессор, чей труд писатель Т. Карлейль якобы излагает в своем романе «Sartor Resartus».

«Нагишом не попутешествуешь» – японская поговорка, говорящая, что невозможно путешествовать без денег.

Хэ Тан-нэй – главный герой пьесы «Битвы при Коксинге», японский воин, известный своими подвигами.

Эдз – историческое название острова Хоккайдо.

Такаяма Хикокуро (1747–1793) – японский политический деятель периода Эдо, один из основателей движения против иноземцев.

С древнегреческого: «люблю старинные песни Фруникерата Сидонского».

Кацуобуси – японский продукт из сушеного, копченого и ферментированного тунца-бонито, который измельчается в тончайшую стружку и является ключевым ингредиентом для приготовления бульона даси.

«Шан-хань-лунь» – это китайский медицинский «Трактат о лихорадочных заболеваниях, вызванных холодом».

Камонамбан – японское блюдо из лапши, приготовленное из сезонной лапши соба или удон в горячем супе даси с утиным или куриным мясом.

Чжан Фэй – герой романа «Троецарствие», одного из китайских «четырех классических романов».

«Цзо чжуань» – памятник исторической прозы Древнего Китая, представляющий собой подробнейшие комментарии к краткой хронике «Чуньцю» о событиях периода Весны и Осени.

Сасаяма – японский горный курорт.

В Японии существовало поверье, что раздраженный человек давит у себя во рту «шарик злобы».

Рябинам велено перебраться на плечи – речь о законе об обязательном оспопрививании.

Токонома – ниша в стене традиционного японского дома, которая является местом для гостя высокого ранга.

«Жития святых» – агиографический памятник, написанный в традиции даосизма, наиболее ранний дошедший до нас сборник жизнеописаний даосских долгожителей.

Хонинбо – название одной из четырех основных школ го в Японии.

В дзэн-буддизме эта фраза используется для обозначения того, что истинное просветление и покой приходят естественным образом.

Образное выражение, описывающее исключительное мастерство, непоколебимость и духовную силу.

Do you see the boy? – Вы видели этого мальчика? (англ.)

Эта фраза используется в буддизме, особенно в школе Дзэн, чтобы напомнить людям о важности духовной практики и осознанности, подчеркивая быстротечность жизни.

Дамэ – нейтральный, ничейный пункт. Дамэ часто называют точку дыхания, ступень у камня или группы камней.

Цюй Юань – первый известный лирический поэт в истории Китая эпохи Воюющих Царств. Был выслан из столицы из-за клеветы, после чего посвятил себя сбору народных легенд.

«Нефриты звенят, яшмы поют» – китайская идиома, описывающая прекрасные, чистые звуки.

Тэнтёсэцу – день рождения императора Мэйдзи, национальный праздник в то время.

«Создам будду, но не вдохну в него душу» – японская поговорка, означающая «не довести дело до конца».

«Что есть женщина, если не враг дружбы…» – цитата из «Анатомии меланхолии» Роберта Бертона.

Отсылка к пьесе театра Но «Атака», где герой должен пройти проверку на заставе.

Масаока Сики (1867–1902) – поэт, реформатор жанра хокку.

Госпожа Кого – придворная дама из «Повести о Гэндзи», чья игра на лютне кото привлекла внимание императора.

Мирин – сладкое рисовое вино, ключевая приправа японской кухни.

В Японии считается, что лисы могут околдовывать людей.

«Принц Коннахт» относится к британскому принцу Артуру Коннаутскому.

Утки-мандаринки – в Японии символ любви, верности и счастливого брака, их статуэтки дарят парам.

Неточная цитата из средневековой военной повести.

Nice – мило (англ.).

«Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах» – незаконченный сатирический роман немецкого писателя-романтика Э. Т. А. Гофмана, одной из сюжетных линий является «автобиография» от лица кота.

Молитвенное воззвание к будде Амиде в школе Чистой Земли.