Пролог

Хорошо жить в царстве Тридевятом – солнышко встает и садится, пшеница на полях зреет, дождик идет, яблочки молодильные омывает… Не то что под куполом Техномагической Академии Златограда! И так ТАЗом учебное заведение кличут, а как посмотришь на приплюснутый купол, так и уверишься – под перевернутым тазом живешь! Ни дождя, ни снега, ни яркого солнца – всегда около двадцати двух градусов по Цельсию. Зато ни печей не надо, ни тулупов – благодать техномагическая.

Иван-царевич полюбовался стекающими по куполу струями дождя, сплюнул неинтеллигентно на землю и пошел собирать свои немудрящие пожитки. Диплом он получил, значок “техномага третьей степени” к мантии прикрепил, пора домой возвращаться, в Тридевятое царство.

Для начала, конечно, учебники сдал. Свитки с лекциями в тубус убрал, а кое-что сжег. Одежду перебрал – мантии студенческие друзьям раздал, благо пошиты из царского сукна, и носить еще лет сто можно. Всякую разную мелочь, с которой домой являться стыдно, тоже выгреб на радость первакам – не солидно царевичу модными техномагическими штучками баловаться, дымить можно трубкой али цигаркой крученой, а блестяшки эти с трубочками… Пусть юнцы в игрушки играют!

А вот то, что своими руками делал царевич – все подгреб в дорожную суму и печатями закрыл понадежнее. Коня своего вывел, плащ на спину закинул, рукой девицам с факультета предсказаний помахал, да и поехал.

Всю дорогу Иван думу думал – как дальше жить?

Царство Тридевятое не мало, не велико, а наследник – Василий-царевич. Любимец папеньки. Политик тонкий, красавец да сухота девичья. Кудри по плечам льняные, глаза голубые, рост высокий, фигура статная и манеры самые царские – одним взглядом и девиц, и послов, и купцов обаять умеет. Потому, наверное, и не женат еще – много красивых девиц на свете, есть и умные, а в царицы не каждая сгодится.

Но наследник на случай беды незваной в Тридевятом тоже есть – Артемий-царевич. Средний брат Ивана. Росточком пониже, волосом – пожиже. Глазки серые, хитрые, прищуренные всегда. Щеки румяные лоснятся. Да и фигурой на свой любимый пирог с визигой похож.

И держит Артемий в руках все торговые дела в царстве. Всех купцов наперечет знает, все цены на товары – и свои, и заморские, и не стесняется сундуки золотом набивать, пользуясь тем, что царевичу мало кто возразить может.

Царь-батюшка старших сыновей любил, во всем им потакал и учил, а меньшого – Ивана-царевича, втайне приблудышем называл за то, что не похож он на старшеньких удался. И рослый, и красивый, а… чужой. Волос темный, глаза карие, и характером в бабку по матери пошел – ту еще ведьму!

Потому и учить его политическим премудростям али купеческим не желал. Царица-матушка к тому времени как меньшой сын подрос вовсе голоса не имела, так что быть бы Ивану дурачком беспамятным, да открылась в Златограде Маготехническая Академия, туда его, благословясь, и сплавили. Или сам помрет, или толк будет.

Десять лет миновало – выучился Иван. Не отрок уже, а муж взрослый и разумный, а куда голову приклонить – не ведает.

Для начала решил в отчий дом вернуться, на родственников посмотреть. Вдруг чем порадуют?

***

До границы Иван-царевич быстро добрался. Златогорское княжество невелико. В самом центре – Академия. В какую сторону ни пойди – всего сутки пути, и ты в другом государстве.

Погранцы резались в дурака и, завидев всадника, неохотно встали. Зато присмотревшись, вытянулись во фрунт и бердыши взяли как положено. Нет, не потому что Иван одет был просто, но дорого, а потому что конь его верный был самым настоящим кадавром! Уж это стражи Златогорские в один миг разглядеть умели. А коли ты не на живом коне едешь, а на новинке техномагической, значит, или чародей сильнейший, или купец богатейший, а то и князь какой али герцог.

– Здорово, служивые, – сказал Иван, придерживая Сивку-бурку.

– Здорово, коли не шутишь, – осторожно сказал старший в карауле.

За долгую службу насмотрелся он на таких вот парней. С виду тихий, благостный, а потом ка-а-ак хлестнет чем-нибудь этаким за то, что ты к нему не эдак обратился, и опять кафтан новый справлять надобно! Да еще дежурный магистр ругается, что защита выжжена в ноль!

– Следую в Тридевятое царство по семейной надобности. Подпишите подорожную!

Стражник слегка выдохнул. Тридевятое царство дремучее. Техномагию там боятся и уважают, а вот техномага могут и по макушке стукнуть, чтобы воду не мутил да не лез кривыми ручками в праотеческие заветы.

Иван протянул стражнику свиток и с интересом взглянул на границу.

Изысканная вязь охранных заклинаний тянулась непрерывной морозной нитью. Силен был Златогорский владетель, и умен, и магией не обижен. Прерывались охранные заклинания только в арке пропускного пункта, но саму арку перекрывали массивные ворота, слегка приоткрытые по случаю ясного дня.

Стражник неторопливо развернул подорожную, шмякнул магическую печать и махнул рукой своим людям:

– Ворота магистру отворите!

Один из стражей потянул привязанную к створке веревку, и кадавр, тяжело ступая, покинул пределы Златогорского княжества.

Глава 1

В Тридевятом, кажется, и воздух был другой. Иван понимал субъективность этого ощущения, но все равно вдохнул поглубже. Июнь – пахнет нагретыми солнцем травами, дорожной пылью и немного машинным маслом от кадавра.

Едет Иван неспешно, по сторонам поглядывает. Пусто. У границы со Златогорьем простые люди селиться не любят. Простых магов побаиваются, а техномагов считают опасными дурачками.

Как ни убеждал Златогорский князь, что защита, поставленная им вдоль границы, безопасна – не убедил. Покивают крестьяне, а потом говорят, что молоко прокисает, куры яйца без скорлупы несут, пшеница полегла… В общем, нет поселений у границы, только посты пограничные стоят.

Только через несколько часов мерной езды добрался царевич до первого поселения. Там на него смотрели подозрительно, Иван порадовался даже, что кадавра прикрыл конской шкурой и вообще придал ему немодный вид живого коня.

В Златограде студенты-техномаги как только ни изощрялись, придавая кадаврам самый причудливый вид. Даже конкурсы по техно-дизайну проводились. Помнится, Ивана тогда одна молодая магесса ретроградом обозвала за пристрастие к старой классике. А вот въехала бы она на своем ажурном серебристом кадавре, в котором каждый болт на виду, и кристал магической подзарядки бьется, как сердце, мигая алым цветом – тут бы и узнала, что крестьяне с “ведьмами клятыми” делают.

Отбросив дурные мысли, Иван решил, что настало время перекусить и отдохнуть. Добрался до центра деревушки и спросил у прохожего:

– Любезный, где тут у вас трактир?

Крестьянин от такого обращения шарахнулся и ткнул пальцем в строение неподалеку. Иван присмотрелся.

Высокий широкий дом сильно отличался от прочих деревенских изб. В первую очередь, конечно, размерами, а во вторую – резьбой. В приграничных деревушках мало кто украшательством занимался. Наличники чутка солярными знаками обведут – уже хорошо, да коня на коньке обозначат – и довольно. А тут… Конь на крыше так и рвался вперед. Под ним вокруг слухового оконца блестели то ли перья, то ли чешуйки двух птиц с женскими головами. Сирин и Алконост? А уж какие узоры вились по венцам! Глаз не оторвать! Иван свернул к указанному дому и вдруг понял, как устал с дороги. Захотелось прохладного квасу, окрошки, холодной говядины с соленым огурчиком и…

Поймав себя на желании накормить кадавра отборным овсом, Иван тряхнул головой и хмыкнул. Кто-то знающий жил в этом трактире! Умело сплел не только защиту от навета, от нечисти, от злого человека, но и приманку для путников повесил! Надо бы глянуть, кто таков!

Спешившись, Иван неторопливо подошел к раскрытым воротам. Навстречу тотчас выскочил мальчишка лет десяти и зачастил:

– Добро пожаловать, путник! Войди под кров наш, отдохни, отобедай! Позволь коня принять!

И снова что-то дрогнуло внутри.

Слишком церемонное приветствие для простого сельского трактира! А мальчишка уже руку протянул, собираясь перехватить повод, и царевич спохватился – сбруя кадавра, да и сам техномагический конь зачарованы от кражи. Коснется мальчишка поводьев и прилипнет. Нет уж.

– Держи! Отведи в конюшню, овса насыпь, воды налей да вычисти хорошенько. И смотри – хоть бляшка с седла пропадет, худо тебе будет!

Мальчишка обиженно насупился. С его языка явно рвалось что-то этакое с желанием отбрить подозрительного постояльца, но отрок удержался. Иван хмыкнул – он предупреждал не зря.

Система управления кадавром была замаскирована под сбрую, а седло служило своеобразным блоком, в котором сходились все манопроводы и линии управления. Без седла кадавр превращался в металлический скелет, обтянутый конской кожей. Маленькая страховка царевича от кривых и любопытных рук.

Конь послушно утопал за мальчишкой – хозяин дал разрешение на подзарядку, а царевич направился к дому, разглядывая защиту. Интересно! Вот бы вынуть из поясной сумки специальные очки с защитными стеклами да тестер и поковырять особенно интересные узлы!

Дверь распахнулась навстречу, пропуская гостя внутрь. Иван вошел и огляделся. Здесь тоже звучала едва слышная магическая музыка – резной край навощенной стойки перекликался с досками, украшенными птицами и вьющимися травами под потолком. Едва заметная вязь на опорных столбах и знаки на спинках тяжелых стульев и скамей дополнялись солярными знаками на посуде, венками и чесночными косами по углам, да крупной солью у порога. Присмотревшись, Иван даже рукоять серебряного ножа в притолоке разглядел. Затейливо. Нечисти сюда хода нет. Только мысль набежала – коли так тут нечисти берегутся, значит, ходит она рядом?

Иван повел плечами, ощущая внезапно, как устал. Все в этом трактире шептало уютом, чистотой, безопасностью, все звало отдохнуть в тихом теплом углу. Он почти поддался… Потом зевнул и, вспомнив лекции для студентов-путешественников, насторожился.

В Техномагическом студентов учили хорошо. Был у них такой предмет: “Мифы, легенды и магическая реальность”. Вел его Кот ученый. Делился опытом, любил, когда вопросы задавали. Так вот, была в его коллекции легенда о трактирщике, который так ценил гостей и так хотел им угодить, что в его чайхане все гости просто спали. Тихо, уютно, безопасно…

Делая вид, что поправляет волосы, царевич кончиком пальца начертил на виске руну бодрости, а потом увидел за стойкой хозяйку трактира – румяную брюнетку в цветастом платье. Одета она была просто, а все же иначе, чем одевались деревенские бабы. Платок волосы не прикрывал, а лишь подвязывал, чтобы на лицо не падали, да и серьги длинные с каменными бусинами позвякивали подвесками в такт мелодии большого зала. Магичка? Нет, аура другая. Непонятная какая-то, а все ж тянет на нее смотреть.

– Добро пожаловать, гость дорогой, – пропела женщина с улыбкой. – Квасу холодного, меду хмельного али молока парного с дороги подать?

– Квасу налей, хозяюшка. Да говядины холодной принеси, если есть. Окрошки…

Иван постарался выглядеть расслабленным и сонным, словно поддался чарам. Хозяйка споро выставила на стойку кувшин, плеснула в кружку холодного кваса и на стол кивнула:

– Присаживайся, гость дорогой, сейчас все будет!

Осмотрелся Иван и выбрал столик у окна. Привычка. Вдруг драка завяжется? До двери поди еще добеги, а так окно выбил – и свободен!

Царевич только успел расположиться поудобнее да мешок дорожный у стула поставить, как с кухни сама хозяйка вышла с подносом в руках. А на подносе все, чего так царевичу хотелось – и говядина холодная с огурчиками солеными, и окрошка густая с укропом мелким да сметаною, и хлеб ржаной с круглыми зернышками кориандра на темной корочке.

Ах, как вкусно кормили в этом трактире! Или Иван соскучился по знакомой с детских лет кухне? В Златограде жил он без нужды и уж точно не голодал, но так вкусно есть ему не приходилось!

Пока Иван хлебал окрошку да жевал бутерброд из бородинского хлеба, говядины и соленого огурчика, в трактир потянулись местные. Завечерело, вот мужики и шли к стойке – выпить рюмочку, пока благоверная не видит. Хозяйка всем улыбалась, наливала, подавала, кивая на поднос с закусками, и… что-то шептала почти каждому. Кто-то от ее слов расцветал, кто-то убегал, оставляя рюмку на стойке, а кто-то мрачнел и просил вторую. В общем, складывалось впечатление, что мужики не столько за рюмкой шли, сколько за… чем? Непонятно.

Однако народу в трактире становилось больше, от сытости хотелось спать, и, взглянув за окно на закатное солнце, царевич решил в трактире переночевать. Поставит защитный контур и поспит в нормальной постели. То ли будет дальше добрый ночлег, то ли нет… Пусть уж возвращение на родную землю будет приятным.

Звон монеты отвлек хозяйку от болтовни с мужиками. Она вызвала из кухни крепенькую девицу с длинной косой, а сама подошла к Ивану.

– Все ли понравилось, гость дорогой?

– Все было вкусно и хорошо, – честно сказал царевич, – а найдется ли комнатка переночевать?

– Найдется, найдется, – улыбнулась хозяйка. – Не взыщешь, гость дорогой, коли в верхнем жилье тебя уложу? Потише там будет.

– Не взыщу, – сказал Иван, не зная, чего ожидать.

Его проводили под самую крышу. Чердак был превращен в летнее жилище. Уютное, удобное, но царевич с его ростом почти в сажень¹ мог выпрямиться только в самом центре.

– Экий ты, гость, высокий! Такая длинная постель у меня только тут и есть, – сказала хозяйка. – Вот, устраивайся, коли надо чего будет, покричи вниз, мальчонка дежурит.

– Мне бы пыль дорожную смыть, хозяюшка, – сказал Иван, обозревая кровать, занимающую практически всю комнату.

– Хочешь, к реке спустись, а хочешь – в баню сходи. Она чуть подтоплена, не замерзнешь.

Ивану отчаянно хотелось поплавать в реке, но солнце почти село, соваться в незнакомый водоем без договора с водяным он не рискнул. С банником проще договориться. Спустился вниз, нашел во дворе мальчишку, попросил проводить в баню.

Тут тоже все было ладно и складно. Кипяток в огромном котле, холодная вода в свежей кадушке, шайка липовая, веничек дубовый – для крепости, веничек березовый – для гибкости, да сосновый – для здоровья.

Однако париться Иван не собирался – не время. Завтра долгий перегон до столицы, а после бани потянет спать без просыпу. Так что окатился царевич теплой водой, поскреб кожу мочалом и вернулся в комнату, бросив по пути пыльную рубаху и порты тому же пацаненку:

– Найди, кто постирать может да к утру высушить.

Тот понятливо кивнул и убежал. А Иван, зайдя в комнату, проверил “сторожки”, убедился, что никто в его временную опочивальню не заходил, распихал по углам сигнальные амулеты, упал на кровать и уснул.

Глава 2

Проснулся Иван в то зыбкое время, когда до рассвета остается совсем чуть-чуть, но мир еще окутан плотными сумерками. Ты знаешь и веришь, что солнце взойдет, но пока, в самый темный час, все кажется застывшим и безмолвным.

Разбивал эту мистическую тишину только шепот под окном.

Сначала царевич вскинулся, желая шикнуть на болтунов, потом затаился. Очень уж необычно звучали голоса. Вроде и женские, но не совсем. Один говорил с плачущими интонациями, словно пел грустную песню, второй с радостными, словно собирался пуститься в пляс.

– Царевич, у нас остановился царевич, – плакал грустный голос, – мла-а-адшенький, бе-е-е-едненький!

– Красивый царевич, сильный царевич, – радовался веселый голос, – маг одаренный, родовую силу взявший. А денег заработает!

– Глу-у-упый царевич, – снова рыдал грустный голос, – не знает, что братья его не ждут, хотят, чтобы сгинул в дальних краях! Да и царь-батюшка подкидышем считает!

– Да зачем ему знать? – веселился кто-то. – Братья сами по себе, Иван – сам по себе. Царь-батюшка сыном еще гордиться будет!

– А вот царица-матушка любимого сыночка не уви-и-идит!

– Зато обнимет!

– Но ведь не уви-и-и-идит!

– Зато внуков понянчит!

– Как же понянчит, если его убивцы ждут?

– Пустяки, старые пряхи ворожат Ивану долгую жизнь.

– Долгую, да печальную!

– Ничуть не печальную, – возражал веселый голос, – не каждому столько удачи отсыпает Доля.

– Так и Недоля щедро сыплет!

– А Доля все-таки больше!

Ивану этот спор уже надоел. Он подкрался к окошку и выглянул в него. Внизу под окном густо росли кусты шиповника, и никто не прятался в колючих ветвях.

Удивился Иван, лег на спину, вгляделся в конек крыши и выругался шепотом:

– Твою ж техномагическую корреляцию!

Прямо возле его оконца, на карнизе лобовой² доски сидели две птицы с женскими головами! Одна была бледной и грустной, с полураспущенными черными косами и тяжелым венцом на голове. Вторая – румяной, веселой, с узким блестящим венчиком в рыжих кудрях.

“Сирин и Алконост!” – в панике подумал царевич.

Он так удивился появлению этих мифических красавиц, что прослушал все, что они говорили дальше. Только отдельные слова уловил: “друг, конь, девица”. А когда все же пришел в себя, солнце протянуло первый луч сквозь серую мглу, и птицы, взмахнув крыльями, вспорхнули в вышину, а на подушку Ивана приземлились два перышка – черное и рыжее.

Полежав некоторое время в ступоре, царевич бережно подобрал перышки, скрутил ниткой, выдернутой из опояски, и прибрал в футляр с маготестером. Пусть учеба в Техномагической Академии Златогорья выбивает из головы разную чушь, но легенды, сказки, предания – всему этому техномаги находили объяснения, да и реальные примеры приводили не скупясь.

Ивану в босоногом детстве много сказок рассказывали – он до них великий охотник был. Вот и про Сирин да Алконост немало поведали. Одна поет песню радости, предвещая счастливое будущее, вторая поет песню печали, суля беды и несчастья. Однако человеческая жизнь странная и сложная. Если является герою только одна птица – быть беде. Запоет Сирин о печали, а на деле человеку прибыток будет. Наследство, например. Запляшет Алконост от радости, а радость та – пир поминальный. А коли обе-две над оконцем поют, значит, жизнь будет долгая, интересная, и всему в ней место найдется – и печалям, и радостям.

Полежал Иван еще немного, дождался, как внизу забрякают ручки ведер да кастрюли, давая постояльцам знак, что на кухне уже хлопочут насчет завтрака, и встал.

Спустился вниз, вышел во двор, нашел колодец, вылил на спину пару ведер ледяной воды, выпрямился во весь свой немалый рост, взглянул на встающее солнце и улыбнулся – хорошо!

Тут хозяйка из двери кухни выглянула, усмехнулась, плечом повела, да к столу пригласила. Уже направляясь за ней в трактир, Иван вдруг заметил вышитые по подолу темной юбки колеса судьбы. А на переднике – двух птиц с женскими головами, поющих на затейливо закрученных ветках. Уж не к самой ли Пряхе в гости он угодил?

Впрочем, поглощая горячую мясную кашу, что всю ночь томилась в печи, царевич о своих подозрениях позабыл. Кроме него в трактире постояльцев не было, лишь кутнувшие вечером мужички забегали за рассолом и чарочкой, получая от хозяйки пару слов или щелчок по лбу.

Плотно наевшись, Иван прикинул путь до столицы и решил не рисковать. Не зря птички над окном распелись.

– Хозяюшка, собери-ка ты мне припас дорожный, – попросил он. – Поплотнее, дня на два.

Трактирщица улыбнулась, кивнула и скрылась в кухне, оставив за стойкой дочь. Та к мужикам была помягче – и рассолу наливала, и чарку, по лбу не стучала, но тяжелым взглядом окорачивала любителей пошуметь и повозмущаться.

Хозяйка обернулась быстро – сунула Ивану добротный дорожный мешок, даже с лямками, и уставилась с усмешкой.

Этот фокус царевич тоже знал. Вынул золотую монету и отдал без сожалений. Если Пряха решила тебя наградить – не копайся в гостинцах, обидится. Но плати щедро, даже если там сухой калач и гнутая подкова – видно, нужны они тебе будут в пути, а то и жизнь сохранят.

Монета мелькнула и пропала, а хозяйка неожиданно поторопила царевича:

– Поспешай, гость дорогой, а то мимо счастья своего проедешь!

Удивился Иван, обрадовался. Была у него заноза в сердце. Рано царевича из отчего дома на чужбину выпихнули, долго он привыкал к учебе, к чужим лицам вокруг, и потому, наверное, запер свое сердце. Много в ТАЗу девушек училось. И умницы, и красавицы, и магички отменные – а ни одна по сердцу не пришлась. Погулял с ними Иван, в трактирчик сводил, на звезды полюбовался, но ни одной предложения не сделал. А тут сама Пряха ему счастье сулит!

Быстро собрал Иван вещички, кадавра своего из конюшни вывел, сел да поехал куда глаза глядели – по тракту, до самой столицы проложенному.

Глава 3

Долго ли, коротко ли ехал царевич по тракту, а только притомился, проголодался и решил привал устроить. Погладил своего кадавра между ушей и спросил:

– Сивка-Бурка, где бы нам воды отыскать? Недалеко?

Конь пряднул ушами и повернул к лесу. Протиснулся между молоденькой порослью, пересек опушку, спустился в прохладный овраг, в котором журчал ручей.

– Отлично! – Иван спешился, умылся, напился, а потом посмотрел на мешок, собранный Пряхой. Что она туда положила? Стоит ли открывать ее дар сейчас? Он уже потянулся к завязкам, да остановил себя. До столицы осталось немного, а дар Пряхи – это почти предсказание. Откроешь сейчас – нить начнется раньше времени, и кто знает, будет ли она ровной?

Кадавр тоже пополнил запасы жидкости, после чего Иван снял с пояса сумку с мелким маготехническим инструментом и, открыв лючок под животом кадавра, полез внутрь – посмотреть на кое-какие контакты, добавить пару капель смазки и проверить крепление магического кристалла. Дорога долгая, дальняя, пока есть время и силы, лучше обиходить коня, чтобы он не подвел в ответственный момент.

В общем, бормоча себе под нос разные прибаутки, Иван провел малое техническое обслуживание кадавра, потом довольно хлопнул коня по боку, захлопывая лючок:

– Красава! Сейчас умоюсь, и можно ехать!

Однако стоило ему склониться над водой, как над головой что-то скрипнуло, и на волосы царевича посыпались сухие листочки.

Недовольно дернув головой, он все же потер песком испачканные машинным маслом руки, умылся, потом выпрямился и взглянул на ветку. Там сидела некрупная снежно-белая птица и очень недовольно смотрела на Ивана.

Царевич открыл было рот, чтобы выругаться, и закрыл. Совы днем практически ничего не видят. Не летают. А уж белой сове выжить в лесу Тридевятого – это как белому медведю в пустыне. Поэтому, придержав то, что хотел сказать, Иван, чуть прищурясь, вежливо спросил:

– Кто ты, и чего надобно?

Сова странно клекотнула, склонила голову набок и вдруг молвила вполне человеческим голосом:

– Камень видишь?

Иван огляделся и действительно заметил крупный валун, заваленный сушняком.

– Вижу, и что? – не стал спешить он.

– Прочти, что написано!

Царевич хмыкнул:

– А зачем?

– Как это “зачем”? – сова переступила с лапки на лапку. – Положено. Видишь камень, читаешь надпись!

– Кем положено, куда положено и зачем положено? – осведомился царевич, прищуриваясь еще сильнее, чтобы включить магическое зрение. Неладно было с этой совой. Не разговаривают птицы просто так.

– Видишь камень на перепутье, – уже раздраженно сказала птица, – читаешь надпись, выбираешь путь!

– Какое ж это перепутье? Это овраг! – изобразил на лице недоумение Иван.

– Что ты в дурака играешь? – буркнула сова. – Сейчас овраг, а когда-то перепутье было. Тропы магические и сейчас есть. Читаешь предсказание, выбираешь путь.

– Не хочу, – покачал головой царевич.

– Как это не хочешь? – возмутилась птица. – Раз сюда пришел, значит, путь ищешь!

– Да я свой путь и так знаю, домой еду, – хмыкнул Иван.

– Да не тот путь, пустой ты кувшин! – сова возмущенно взмахнула крыльями. – Путь судьбы!

– Если камень путь судьбы указывает, то ты тогда кто?

– Кто-кто, – буркнула птица, – магический помощник я!

Иван присмотрелся. Техномагов учили хорошо, и не зря кот ученый на них силы тратил. Магический помощник это…

– Гейс или проклятие? – спросил царевич.

– Проклятие, – буркнула сова, – стал бы я своей волей в такой глуши путников караулить!

– Так ты мужик? – хмыкнул Иван.

– Сам ты мужик-лапотник! – оскорбился сов.

– Тут ты не прав, – вздохнул Иван, – не мужик я, а царевич. А теперь серьезно: что это за проклятие и как его снять?

– Рассказать не могу, – вздохнул сов, – вот выберешь дорогу, я рядом буду, и если все получится – узнаешь.

– Нет уж, – Иван оперся на своего коня-кадавра, – позиция “ввяжемся, а там прорвемся” изначально провальная. План, схема, инструкция имеются?

– Все на камне, – буркнул сов, отворачиваясь.

– Понимаешь, – царевич потер висок, – не могу я сейчас эту инструкцию читать. Родных почти десять лет не видел. Надо домой заглянуть, матушку обнять, на отца с братьями посмотреть. А потом видно будет. Не понравится в столице – приеду прочитаю. А понравится, тогда извини.

– Да ладно, – буркнул сов, нахохлившись еще сильнее, – думаешь, я не понимаю? Сам бы ни за что не ввязался, но надоело в перьях ходить.

– Ну, бывай, – царевич забрался в седло и тронул кадавра пятками.

Сивка-Бурка медленно затопал в гору. Придержав коня, Иван вынул из рукава платок и повязал на ветку. Вот так. Он найдет это место, камень с инструкцией и странного Сова. А там уж видно будет!

***

Дальнейший путь до столицы прошел мирно. Царевич ехал, делал остановки в обычных трактирах, пару раз ночевал в чистом поле, любуясь звездами, но мысли его то и дело возвращались к таинственному камню и Белому сову. Сколько он уже ждет в том овраге? За что получил проклятье? И что же все-таки написано на камне?

Полистав прихваченные с собой лекции и справочник по маготехническим явлениям, Иван ничего не нашел. Указующие камни смутно упоминались среди тезисов кота ученого, но профессор считал, что это тема для отдельной лекции, которая по разным причинам не состоялась. Где бы про эти камни разузнать подробнее?

С такими мыслями Иван решил заглянуть в книжную лавку.

Университета в Тридевятом не было, библиотеки водились лишь у богатых и знатных семейств, так что единственным источником полезной информации оставались книжные лавки и маленькие передвижные фургоны-библиотеки, в которых можно было за грошик взять книгу и почитать прямо тут, в тени фургончика, а зимой – в самой книжной лавке.

Поболтав с симпатичной девицей у колодца, Иван нашел искомое и сразу обратился к торговцу, обрисовав свою проблему. Купец, как человек опытный, сразу оценил одежду царевича – неброскую, но дорогую, поэтому не стал совать ему потрепанные разрозненные листы с непонятными каракулями, которые он порой выдавал за “дневники путешественника на незнакомом языке”.

Поразмыслив, торговец принес Ивану красиво изданную книгу профессора Кота и сообщил, что в этом томе точно есть нужная информация, но книга стоит сто золотых монет.

Царевич только головой покачал – ему платили неплохое содержание, но долгая дорога изрядно истощила его припасы.

– Денег таких у меня нет, но если у вас техномагические приборы, могу починить за возможность прочитать эту книгу, – выдвинул он встречное предложение, поправляя значок техномага на груди.

Купец значок узнал, да и книгу профессора Кота не просто так ведь предложил. Оказалось, в задней комнате у него стоит прекрасный самописец, на котором хитрый торговец переписывал самые редкие экземпляры книг или делал недорогие копии для библиотеки-фургончика. Да только что-то в нем разладилось.

Иван осмотрел прибор, щелкнул затейливо украшенной медной крышкой и заглянул внутрь. Ну, собственно, как он и думал. Самописец был отличной машиной, сделанной с помощью техномагии, но, как любая вещица, требовал ухода. Все винты и шестеренки внутри запылились, машинное масло загустело, а магический кристалл, который питал самописец энергией, треснул.

– Здесь работы на целый день! – сказал царевич. – Да еще кристалл треснул. Если починю, остановлюсь у вас на денек – спокойно почитать.

Купец не стал возражать – вероятно, уже отчаялся исправить шайтан-машину. Иван вернулся к своему кадавру, вынул укладку с инструментом, простой защитный фартук из тонкой кожи, взглянул на защитные перчатки и махнул рукой – ничего сложного там нет, можно и без перчаток!

Купец переминался у двери в заднюю комнату и даже вздохнул с облегчением, когда царевич вернулся с инструментом.

Иван не торопясь подошел к столу, раскатал кусок полотна, разложил все необходимое и взялся за работу. Сначала нужно было аккуратно разобрать самописец и разложить детали на ткани. Потом смешать в первой попавшейся чашке насыщенный раствор для промывки медных трубочек, бронзовых шестеренок и разных хитрых крючков, с помощью которых самописец набирал печатный текст.

Промывка, просушка, кое-где вполне необходимая пайка – купец вскоре ушел к покупателям, а Иван увлекся всерьез – модель была не новая, но интересная. Такую техномагу третьей степени разбирать еще не приходилось.

С промывкой он провозился часа три, а потом, когда запчасти сохли, взялся за кристалл и тут же выругался – крепление у камушка оказалось затейливым, и на руке осталась явная кровоточащая царапина.

– Ну да, конечно, как не пораниться-то, – буркнул Иван себе под нос, вытирая капельки дежурным платком с пропиткой антисептическим зельем. Он их закупал у Марьи-Искусницы целыми коробами, потому что каждый раз, понадеявшись на легкий ремонт, забывал надевать перчатки и ранил руки. Порой царевичу казалось, что его кровь и есть последний важный элемент ремонта.

По счастью, кристалл Иван не уронил, а трещина, хоть и заметная, поддавалась ремонту. Просидев над камушком около получаса, техномаг восстановил кристаллическую решетку, выправил сбитые потоки и аккуратно вставил кристалл в гнездо. Теперь мелочи – ласка и смазка! Каждую деталь протереть чистой мягкой тканью, освежить машинное масло и деликатно поставить шатун или шестеренку на место. Последняя деталь – крышка корпуса. Щелк! Пара пассов – надо же проверить работу кристалла? И копия нескольких страниц из сборника лекций Кота ученого выползла царевичу прямо в руки. Вот и отлично! Будет что почитать в пути!

– Хозяин, принимай работу! – позвал Иван.

Купец тотчас заглянул в комнату, огладил самописец и подсунул под линзу страничку каталога. Самописец фыркнул, звякнул и выдал копию листа.

– Работает! – восхитился торговец. – Вот спасибо тебе, добрый человек! Вот спасибо!

От восторга книжник чуть не приплясывал.

– Ну пойдем, поужинаешь, ночлег тебе устрою и книгу почитать дам.

Глава 4

Купец привел царевича в просторную теплую кухню, в которой, видимо, и проводил большую часть своего времени. У красиво застекленного окна стоял удобный столик, возле него – два глубоких кресла. На столике красовалась подставка для трубок и шкатулка, видно, с трубочным табаком.

– Садись, гость дорогой, – торговец указал Ивану на кресло, – сейчас посмотрим, что Бог послал!

Царевич опустился в менее потертое кресло и замер – на стене ровно напротив стола красовалось мозаичное панно тонкой работы. Жар-птица сидела на дереве, распустив огненный хвост, и клевала золотое яблоко.

Хозяин дома погремел посудой, выставил на стол две миски сытного жаркого, полковриги хлеба, лук, соленые груздочки и… штоф!

– Прости, хозяин добрый, не буду, – щелкнул по зеленому стеклу бутыли Иван. – Зарок дал!

– Эх-х-х, – купец с сожалением сунул бутыль в уголок за креслом и протянул царевичу ложку.

Мужчины быстро съели мясо с мясом в мясной подливе, сдобренной луком и перцем, потом торговец поставил на стол миску с плюшками, разлил по кружкам чай и закурил свою трубку. Чувствуя, как его охватывает умиротворение, Иван спросил:

– Кто стену украшал? Тонкая какая работа!

Купец грустно улыбнулся:

– Жены моей рукоделие. Она, видишь, из семьи камнерезов была, по дому скучала, вот и просила меня камушки ей красивые привозить отовсюду, куда дорога забрасывала. Пока я ездил, она их полировала да выкладывала. Все смеялась, что память будет…

Иван не осмелился спросить, где жена. И так понятно. Камнерезы – они чахоткой все почти страдают, пыль каменная тяжестью на грудь ложится.

Они молча попили чай, потом купец вымыл посуду и показал Ивану комнатку с узкой кроватью, столом и стулом:

– Тут у меня иногда купцы знакомые ночуют. Все чистое. Уборная внизу. Книгу принесу сейчас. Руки-то чистые?

Царевич показал отмытые ладони, и вскоре хозяин дома принес ему заветный том. На свечу, правда, пожадничал – малый огарок в подсвечнике оставил, видно, надеялся, что гость быстро спать ляжет. Но Иван только хмыкнул – чтобы у техномага да не было с собой фонарика? Впрочем, тут можно и просто магический “светлячок” запустить, ничего магически опасного рядом нет.

Светляк вышел уютно-оранжевым, книга легко открылась на нужной странице, и царевич погрузился в чтение. Итак. Указующие камни, что это, собственно, такое?

По мнению Кота ученого, указующие камни делились на три типа.

Первый вариант – обычные указатели. Типа “город такой-то”, “хутор такой-то” или “владения боярина такого-то”. Обычно на этих камнях выбивали охранные знаки, а в древние времена приносили жертвы, чтобы привязать к земле духа-охранителя. Для путников, идущих мимо, камни практически всегда безопасны, если только дух не сорвется с привязи или не сойдет с ума.

Второй вариант – камни, положенные на особых местах – перепутьях, источниках силы или возле источников воды. Эти подсказывают человеку перемены в судьбе. Обычно к ним приходили посидеть, подумать перед принятием важного решения. А уж если случайно камень на перекрестке покажется – тут не зевай, думай, что делать будешь.

Кот ученый приводил в книге примеры из легенд и сказаний:

"На развилине путей-дорог лежит Вещий камень, а на нём надпись выбита: «Направо пойдёшь – коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь – себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь – и себя, и коня потеряешь».

В более поздних вариантах сказаний указывалось другое – направо пойдешь – женатым быть.”

Иван почесал затылок – жениться ему совсем не хотелось. Красивых девушек вокруг много, как на одной остановиться? Да еще царь-батюшка… Пусть не любит младшего сына, однако из дворца не выкинул, царевичем признал, деньгами поддерживал. А царевичу просто так в брак вступать нельзя – есть интересы политические, есть семейные, да и благословение родительское требуется.

Прежде Иван ко всем этим церемониям насмешливо относился – чего только старики не придумают, но вот курс лекций Кота ученого голову-то на место поставил. Не зря все это придумано было и не скоро еще отменится.

Вздохнув, царевич вновь углубился в книгу: “Кто пойдет направо – останется жив, но коня потеряет. Кто пойдет налево – себя потеряет, а конь будет жив. Что сие означает с точки зрения тонкомагических материй? Движение прямо – это значит идти по тому пути, который был изначально выбран. И ничего в жизни не менять. Движение налево – это путь эгоизма и темных энергий. Это лишение своего Высшего Я. То есть именно Высшее Я человека умрет. А конь (низшее я) – будет жить. Правая сторона – это укрощение низшего я и преобладание Высшего Я.”

Иван закрыл книгу и вспомнил свой отказ читать надпись на камне. Выходит, он все же выбрал? Решил ничего в своей жизни не менять? Вернуться в столицу, показаться родителям и… а что дальше?

Посидев немного с закрытыми глазами, царевич вновь открыл книгу – надо же узнать, какими еще бывают указующие камни?

Третий тип камней был особым – он прикрывал клады. Почему этот камень тоже относился к указующим? Потому что найденный клад меняет жизнь человека, а еще эти камни могут давать подсказку тому, кому суждено найти клад. Идешь-идешь и за один и тот же камень спотыкаешься. Заметишь – хорошо, будет тебе клад и перемена жизни, не заметишь – клада не будет, но переменам все равно быть, только в другую сторону.

Иван хмыкнул, но пометку себе сделал – вдруг и такой камень попадется?

Потом отложил книгу на столик, вытянулся на кровати во весь свой немалый рост и уснул. Во сне ему настойчиво являлась Жар-птица, выложенная из полированных камней, и что-то ему говорила, размахивая крыльями, жаль, Иван так спать хотел, что не понял – что.

Глава 5

Утром купец был хмур и выглядел похмельным, хотя накануне хмельного они не пили. Мрачно поставил самовар, мрачно выставил на стол плошки с медом, вареньем, пиленым сахаром и сушками. Чай заваривал долго – прогрел заварник, высыпал пригоршню заварки, добавил лист смородины и залил все кипятком. Водрузил чайничек на самый верх самовара и занялся нарезанием сала со слезой, луковку разделил на четвертушки, солонку выдвинул, а тут и чай заварился.

Иван успел умыться у колодца и, накинув на шею выданный хозяином рушник, вернулся в дом. Утро дышало свежестью, ледяная водичка бодрила, а горячий чай возвращал серому миру краски.

Вообще, то, что его интересовало, царевич уже узнал, но панно с Жар-птицей, горящее яркими красками в утреннем свете, не давало покоя, и он решил задержаться в этой деревне еще на денек.

После чаепития купец отправился открывать лавку, а царевич спросил у него, нет ли в деревне еще каких поломанных техномагических устройств?

– Да у трактирщика Степашки музыку магомеханическую поломали. Сходи к нему. Накормит, напоит, а может, и денег даст.

Иван взял свою сумку с набором инструментов и отправился искать трактир. Первое место в любой деревушке или даже в крупном городе, где можно узнать новости, сплетни и слухи. До столицы осталось два-три дня пути, если ехать неспешным шагом, и новости сюда доходили быстро.

Трактир был, что называется, “фасонным” – расписные стены и потолок, светильники в кованых затейливых чашах, на аглицкий манер открытый шкафчик с напитками за спиной хозяина, и парнишки в долгих белых фартуках, разносящие кушанья по столам, накрытым скатертями.

Ивану аж присвистнуть захотелось – не ожидал он в деревне такое увидеть! Да и пахло здесь не щами и пирогами, а поросенком с кашей, осетриной на углях томленой, ухой стерляжьей да вином заморским, сладким.

Стоило ему появиться на пороге и оглядеться, как тут же словно из-под земли вырос молодчик бравый, с кудрями, на пробор разобранными:

– Чего изволите-с?

– Слышал, машина музыкальная у вас поломалась, – сразу сказал царевич. – Техномаг я. Починить могу. Но задаток – вперед!

Молодчик на миг исчез и тут же появился снова с огромным мужиком в чистой белой поддевке:

– Вот, папашенька, сей гость бает, что машину нашу музыкальную починить может!

Здоровяк прищурился, оценил и значок, и весь вид случайного гостя, а потом спросил гулким баритоном:

– Откель знаешь, что музыка у нас поломалась?

– Так я у купца Иванчикова, что книгами торгует, самописец починил, он и сказал, что у вас можно музыку починить и деньжат заработать.

– Федька! – гаркнул здоровяк.

На его призыв из боковушки выскочил кудрявый мальчишка лет десяти.

– Беги до купца, что книжками торгует, да спроси, верно ли, что самописец ему починили?

Мальчишка сорвался с места – только пятки засверкали. А здоровяк прогудел:

– Заходи, гость дорогой, квасу с устатку выпей, коли Афанасий Иваныч подтвердит, что ты ему технику магическую починил, тогда и к машине своей допущу.

– Квасу охотно выпью, – отвечал царевич, занимая место за непопулярным столиком у самой стойки, – а вы пока расскажите, что с вашей музыкой случилось. Может, там ремонт дорогой, или деталей не найду…

– Да что случилось, – гулко вздохнул Степка-трактирщик, собственноручно наливая техномагу душистого хлебного кваса со смородиновым листом. – Уронили ее, ироды! Как пошли скакать с девками непотребными, каблуками брякать, так половицу проломили, столик с музыкой перекосился, а они еще пуще давай каблуками стучать и разбили все вдребезги! Стекляшки-то наш Фрол-кузнец обещал мне новые наплавить, а как там нутро починить – никто у нас не ведает.

– Что за ироды? – хмыкнул царевич, ожидая, что трактирщик разнесет в пух и прах местного старосту или его сыновей, а может, заезжих охотников, но Степашка покраснел, набычился и выдал:

– Царевичи наши! Василий да Артемий!

– Да неужто? – непритворно ахнул Иван. – Самые что ни на есть настоящие царевичи?

Нянька его была простой деревенской бабой, так что простецкий говор он усвоил раньше изысканной речи боярского сословия.

– Так от вас до столицы еще дня три ехать, что ж тут царские сыны позабыли?

– Да то-то и оно, что ехать три дни. А ежели ковер-самолет из сокровищницы взять, то часа за полтора долетишь! Ресторация у меня, сам видишь – с понятием. Строил в расчете на купцов-богатеев да бояр проезжих. Думал, буду деньгу зашибать. Купцы-то, они широко гуляют, но и платить за свою гульбу не жадничают. А эти… Прилетят, посуду перебьют, девок изомнут, золотой кинут – и были таковы! Мы, мол, тебе, смерд, и так честь великую оказываем тем, что в клоповнике твоем гуляем! А у меня никогда ни одного клопа не было! Бабка-травница научила, как беду избыть!

Иван сочувственно покачал головой:

– А что ж царь-батюшка детей не приструнит?

– Да царь и не знает, – вздохнул Степашка, – мне в столицу ехать да в ноги падать не с руки, царевичи, поди, еще в воротах заметят да велят в три шеи гнать. А только разорят они меня вот-вот! Еще и музыка эта!

Царевич хмыкнул. Братцы тут и впрямь, видно, куролесили, да только трактирщик ему эту душещипательную историю рассказал, чтобы цену заранее сбить.

– А ты, мил человек, напиши грамотку жалобную, – сказал он, – я в столицу еду, будет случай, передам в царский приказ. Анонимно.

– Ано…как?

– Без подписи. Жалобу пиши слезно и подробно, но не подписывайся. В приказе, может, и выкинут твою грамотку, а может, и нет. А если каждый напишет, то царь-батюшка, глядишь, и заметит, чем царевичи промышляют.

Почесал Степашка седой кудлатый затылок, да и отказался:

– Царевичи меня пожгут!

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Иван, а тут и мальчишка прибежал с заявлением, что “дядька Афанасий подтвердил – самописец у него работает теперя”!

После этих слов трактирщик все же отвел Ивана в каморку, в которой среди коробушек с пряностями, солью и дорогим сахаром стоял круглый столик на одной ножке, а на нем то, что осталось от отличного магофона!

– М-да-а-а, – почесал в затылке Иван, – тут дня на три работы. Вообще все разбито! Кузнец-то у вас хороший? Правда сможет все вот это восстановить?

– Обещал, – вздохнул Степашка.

– Ну, зови кузнеца, хозяин, я пока разбирать все буду, – сказал Иван, открывая сумку с инструментом.

Глава 6

Возни с магофоном было много.

Кузнец нехотя пришел только через час, но, увидев, что Иван аккуратно разобрал заморскую технику на детали и сидит, протирает каждую мелочь, откладывая в сторону осколки и обломки, вдохновился. Видно, не часто среди крестьян встречались люди, понимающие в технике, да еще умеющие эту технику грамотно разбирать.

Попивая квас, принесенный трактирщиком, мужчины обсудили поломку, перебрали пострадавшие запчасти и наметили план работ.

Кое-что кузнец мог просто аккуратно сварить или спаять, но увы, магофон пострадал сильно, так что особо тонкие вещички пришлось изготавливать заново.

Самое сложное было, конечно, выплавить стеклянные детали. Тут кузнец честно признался, что у него, скорее всего, не получится такое же чистое и прозрачное стекло. В ответ царевич предложил собрать и переплавить осколки, добавив немного кварцевого песка, и пообещал поддержать труд кузнеца магией.

– Я бы и сам справился, но тигель нужен и наковальня, – признался он, – в дорогу такой инструмент с собой не потащишь.

– Тигель у меня есть, а кварцевый песок – это который?

– Белый такой, крупнозернистый.

– Белого песка нет, но если нанять мальчишек, чтобы камушков белых у реки набрали, а потом их в жерновах смолоть…

В итоге с магофоном они провозились три дня.

Степашка, ворча, кормил работника и укладывал спать в каморке возле кухни.

Ивану было все равно, где коротать ночи. Главное – под крышей. Он не торопился в столицу – работал, смотрел по сторонам, вечерами общался с гостями трактира, пока очередная деталь “доходила” в тигле или отмачивалась в каком-нибудь хитром алхимическом растворе.

Он слушал рассуждения мужиков о сенокосе, урожае и планах на озимые. Ловил болтовню баб у колодца – про лен, про детей и скотину. Иван вслушивался. Раз в два-три дня в деревеньку наведывался с островов рыбак. Целая артель жила летом на острове, вылавливая и заготавливая рыбу. Еще мужики резали там ивняк, сушили тростник, а под настроение обкашивали середину острова и ставили маленькие стожки сена, которым зимой набивали тощие тюфяки. Потом осенью возвращались в деревню и всю зиму рукодельничали, выплетая из тростника циновки, а из ивняка корзины на продажу. Подледным ловом занимались тоже, но зимой сети не ставили, так что рыбы ловилось куда меньше, едва самим на прокорм хватало. Впрочем, рыбаки не бедствовали, хотя поля не засевали. Вот только жаловались на сборщиков налогов, готовых есть, пить и кутить за счет деревни каждый раз, как приезжали за ежегодным сбором.

– А что ж вы не пожалуетесь? – удивлялся Иван.

– Кому? – вяло спрашивали в ответ рыбаки.

– Да хоть старшему над сборщиками!

– Так этот старший сам в соседней деревеньке гуляет, – махали рукой мужики, – и ладно что там, хоть у нас девок не портит!

– А в столицу написать?

– Написал тут один, – с оглядкой поведал самый старый рыбак. – Приехал старший налоговик, три дня пил-гулял и мужика того порол! А потом кинул его в избу и запретил подходить!

Иван мотнул головой, не веря, что такое происходит.

– И что тот мужик?

– Да что, думали, помрет, но к нему дочка малая через окно забралась, поила, раны мазью мазала, очухался. Вон сидит теперь, плетет, на реку носа не сует – сразу кости ныть начинают!

Иван катнул желваки, рассматривая тощего, как жердь, мужика весьма болезненного вида, сидящего на завалинке. Мелкие девчонки подтаскивали ему ивовые прутья и тростник, а он довольно ловко плел корзинки и циновки, но разве этаким рукоделием семью прокормишь?

Сделав зарубку в памяти, Иван перевел разговор на урожай ягод и бражку – незачем рыбакам запоминать, что приезжий мастер их про налоги да царскую власть спрашивал. Пусть думают лучше, что он выпить не дурак!

Передыхая за разговорами, Иван вновь и вновь возвращался к покореженному прибору.

Даже во сне детали магофона крутились перед ним, складываясь в замысловатую мозаику, потому что даже после ремонта и замены сломанных деталей машинка не работала! Иван и кузнец крутили ее и так и эдак, и казалось, что вот-вот все заработает, но… нет!

Только на четвертый день, когда царевич уже готов был сдаться и просто оплатить проживание в трактире, чтобы ехать дальше, ему приснилась вещая птица Сирин и пропела:

– Можешь ехать, Иван-н-н!

Царевич дернулся во сне и свалился с топчана. Потряс головой и, сонно потирая глаза, пошел в каморку, в которой стоял магофон. Вот что ускользало от его внимания! Одна маленькая пружинка стояла не так! Поменяв положение детали, техномаг щелкнул ногтем по панели управления, замелькали болотные огоньки, выдавая тест системы, и вскоре из динамика полилась бодрая плясовая – громко, на весь трактир, в четыре часа утра…

Крик стоял до небес! Степашка кричал от радости, пытаясь обнять магофон, гости кричали от страха. Мычали коровы, кудахтали куры, сердитые бабы орали визгливо на всех. Вскоре магофон стих, и все постепенно успокоились.

Деньгами трактирщик заплатить, конечно, не мог – но его восторг вылился в целый мешок провианта. Кузнец, довольный успешным ремонтом, вручил Ивану подкову – “на счастье”, и уже в шесть утра царевич “по холодку” поехал дальше.

Ехал не спеша, раздумывая над тем, что прогресс потихоньку проникает и в Тридевятое – и самописец уже есть, и магофон. А в столице наверняка и того больше! Может, ему при дворце ремонтную мастерскую открыть? И в герб добавить скрещенные тестер и отвертку?

Посмеиваясь над собой, царевич ехал до жары, а потом остановился пообедать под развесистой ветлой на берегу не то широкого ручья, не то мелкой речушки. Припасов у него было довольно, так что Иван, не чинясь, раскинул кусок полотна с обережной вышивкой по краю прямо на траве. Скатерка та особая была – всегда чистая, и все, что в нее завернешь, не портится. А коли поставишь отраву – опрокинется или цвет поменяет. В общем, нужная вещичка в обиходе царевича, пусть и выглядела она скромно, а стоила – ого-го сколько. Выпросил ее Иван у обережницы одной за починку ее пялец.

Девицы с обережного факультета все почти знатными рукодельницами были, вот и ломались у них то прялки, то пяла, то веретена заговоренные – не выдерживали силы, которую магички в свои работы вкладывали. А чинить их инструменты или новые делать – сложно. И древесину нужно брать особую, и металл непростой, и заклинания знать, и фазы луны подбирать…

В общем, мороки много, и мастера, кто по этому делу – дорого берут. Царевич в ту пору своего кадавра собирал и всякий инструмент себе покупал и сам делал, вот и девице помог. А она скатеркой отдарилась.

На серый кусок полотна с красным вышитым краем выложил Иван простую деревенскую снедь – лепешки дорожные, начиненные зеленью да творогом, сало копченое в посоленной тряпице, головку чеснока да кашники – пироги, кашей начиненные. Еще флягу с морсом достал и мешочек с солью.

Златоград княжество тихое, нечисть там давно или повыведена вся, или в ТАЗу служит, но выпускников приучали о себе заботиться и хлеб, соль да чеснок всюду с собой возить!

Устроившись поудобнее, так, чтобы опираться на ветлу, Иван отдал должное припасу, любуясь солнечными бликами на воде, потом скинул сапоги, вытянул ноги и задремал, прикрыв глаза широким рукавом дорожной рубахи.

Глава 7

Проснулся Иван от холодных капель, упавших ему на босые ноги. Подобрал конечности, не желая выплывать из сна, но капли упали снова. Тогда он нехотя поднялся и открыл глаза. Перед ним стояла девица. Тоненькая, миленькая, босая, с немного растрепанной русой косой.

Всем бы хороша, кабы не капала с рукавов, косы и подола речная вода.

– Здравствуй, красная девица, – улыбнулся царевич своей самой обаятельной улыбкой, а сам быстро ловил приметы.

Красивая, юная, бледная, в глазах зелень мелькает, но вид абсолютно человеческий… не русалка – водяница. Крещеная девушка, утопившаяся от несчастной любви или родителями проклятая.

Обычно они не опасны, наказывают только рыбаков, которые ставят сети во время нереста или перегораживают всю протоку, губя рыбу, да мельников, не следящих за мельничными запрудами.

Даже странно, что водяница вышла из воды в такую жару. Они предпочитают лунные ночи или приятную вечернюю прохладу.

– И тебе поздорову, путник, – хрустальным голоском сказала девушка, склонив голову к плечу. – Белый Сов весточку посылает, спрашивает, добрался ли ты до столицы?

– Как видишь, еще не добрался, – ответил царевич, поджимая под себя ноги по восточной традиции. – В пути задержался. Можешь Сову весточку передать?

– А что мне за это будет? – водяница бледно улыбнулась.

Иван понятливо кивнул и потянулся к дорожному мешку.

Ловко вынул из кармана красивый гребешок, расписанный рунами прочности. Деревянный, но способный выдерживать влагу. До зимы точно хватит, а там водяница в спячку впадет и только весной будет о прическе думать.

Девушка схватила подарочек, радостно крутанулась на месте:

– Говори свою весточку!

– Еду в столицу, как с повидаюсь с семьей, Сова навещу!

Молча кивнув, водяница убежала к речке, а царевич засобирался в путь – солнце уже склонилось к горизонту, и стоило двигаться быстрее, чтобы отыскать ночлег.

Через полчаса после встречи с водяницей кадавр бодро зашагал по пыльной дороге, а Иван-царевич вынул из сумы карту Тридевятого и начал выбирать деревеньку для остановки. До столицы два с половиной дня пути, но хотелось бы ночевать под крышей и во дворец явиться в приличном виде.

Оказалось, что поблизости населенных пунктов хватает – река многих кормит. “Глинки”, “Малинки”, “Пестринки” – однообразные названия, не лишенные сельской прелести, ласкали слух. Прикинув по карте расстояние между деревушками, царевич решил, что три-четыре деревни он успеет проехать до темноты и остановится как раз в “Малинках”. Если название соответствует содержанию, то, может, пирогов с малиной поест или хотя бы душистой ягоды с молоком – как в детстве.

В “Глинках” ожидаемо занимались производством посуды. В каждом дворе торчала труба уличной печи для обжига или корыто, в котором девки и ребятишки старательно топтались на осклизлых комках глины. Иван даже залюбовался расписными крынками, висящими на заборах – и с цветами, и с конями, и с птицами… Золотом блеснули перышки Жар-птицы на особенно тонком кувшине с удобным глубоким носиком.

Повинуясь внезапному наитию, Иван направил кадавра к высокому плетню:

– Поздорову, хозяин с хозяюшкой! – крикнул он, заглядывая во двор.

Навстречу окрику заполошно выскочила девка, ойкнула и унеслась куда-то за овин. Потом вышла крепенькая баба – не старая, наливная, в заляпанном красками переднике поверх простой, но чистой одежды.

– Поздорову, путник! – ответила она, с некоторым удивлением поглядывая на Ивана.

Его кадавр, в отличие от низкорослых деревенских кляч, был высок, да и царевича Бог ростом не обидел, потому над забором возвышался он прилично.

– Хозяюшка, можно водицы испить? Или кваску? – спросил царевич, аккуратно оглядывая двор. Не зря же его Жар-птица сюда приманила? Что-то тут есть, нужное ему!

Хозяйка обтерла передником руки и вынула нарядную белую крынку из ведра с водой. Шипящий смородиновый квас – духовитый, холодный – полился в горло. Иван вдоволь напился, вернул крынку и похвалил:

– Славный квас, давно такого не пивал! Прими, хозяюшка, с благодарностью!

Медячок отправился в ладонь хозяйки, а царевич поинтересовался:

– Нет ли у вас в деревеньке маготехники какой поломанной? Я починить могу за стол и ночлег!

Женщина взглянула на техномага недоверчиво:

– Неужели маг настоящий?

– Самый настоящий и есть! – царевич дотронулся до значка, и тот ответил красивым переливом.

– Ну заходи, что ли, покажу, – недоверчиво вздохнула баба.

Иван спешился и прошел через калитку, ведя кадавра в поводу.

К огромному удивлению техномага, в “Глинках” имелся свой кадавр! Старенький осел в потертой серой шкуре стоял в опрятном сарае довольно давно. Уши и хвост успели запылиться, да и в пустых яслях слой пыли был виден.

– Вот это раритет! – выдохнул Иван, присмотревшись к ослику. – Никак еще из первых кадавров? Откуда он у вас взялся? Расскажете? Я пока гляну, что с ним.

Баба вздохнула, оперлась о перегородку и принялась рассказывать:

– Мужик у нас тут жил… Странненький. По молодости ездил много, в городе жил. Вернулся, мельником стал.

Иван кивнул – мельников и кузнецов во многих деревнях за колдунов почитали. Нередко так оно и было: технику просто так запустить и в добром состоянии поддерживать – это почти магия.

– Женился, сыновей родил. А как помирать стал, так наследство распределил… Старшему мельницу оставил, среднему осла, а меньшому – кота. Вся деревня над дурачком смеялась.

Иван кивнул, изображая заинтересованность, а сам аккуратно подобрался под брюхо невысокого ослика и открыл люк доступа. М-да-а-а-а, разбирать придется почти целиком! Все заросло пылью, масло высохло, но энергокристалл вроде цел.

Между тем хозяйка продолжила свой рассказ:

– Но кот оказался фамильяром, а младший – колдуном. Забрал кота, ушел в Златогорье, не видали его больше.

Царевич открыл свой дорожный саквояж и вынул отвертку – боковую панель придется снимать. Хорошо, что сарай сухой и чистый – будет где разложить детали.

– Старший на мельнице остался, она там, между Глинками и Чистяковым стоит. До сих пор работает. А муж мой осла забрал. Он гончар хороший был, без тягловой силы тяжело бы пришлось. Ослик у нас и глину возил, воду, горшки на ярмарку. Даже месить помогал!

– Давно стоит-то? – уточнил Иван, разглядывая черные от копоти внутренности кадавра. Похоже, все же тут какой-то блок сгорел!

– Да как муж умер, – баба размашисто перекрестилась. – В одну ночь замер и не шевелился боле.

– Холстина нужна, потертая, но чистая, такая, которую не жалко, – сказал Иван, – и масло минеральное… Каменное…

Женщина наморщила лоб:

– У мужа что-то было такое в шкапчике, принесу. Еще чего?

– Тряпья ненужного на обтирку, огненной воды бутыль, купорос, если есть…

– Огненного зелья не держу, но в лавке возьму, купорос там, поди, тоже есть… Тряпья… пришлю. Заработал бы только. Тяжело самой-то возить да месить. Соседские кувшины расписываю, а как Тимошенька, уж не делает никто.

– Заработает! – уверил хозяйку Иван. – Холстину-то сразу неси. Буду детали доставать.

***

К вечеру в сарае на холстинке красовалось все нутро работяги-ослика. Кое-что уже плескалось в ведре с “огненной водой”, вымачивая многолетние слои масла и пыли, кое-что еще торчало в пустом железном корпусе.

Сам Иван, отмыв руки у колодца песком да щелоком, сидел за столом в просторной кухне гончара и хлебал пустые летние щи.

Дом не трактир – ледник маленький, погреб к лету пустеет, до щедрых осенних каш еще долго. Но две хозяйки выкручивались как могли – в крапивные щи покрошили вареных яиц, забелили жареной мучкой и перьями лука и чеснока. Под сухой ржаной хлеб, да после жаркого дня хорошо зашло.

Квасу уже не предлагали – жара спала, так что на столе стояло молоко, охлажденное в ключевой воде, а рядом лепешки с ягодой – толченая земляника с ложкой духовитого меда – и хорошо, и сладко, и сытно.

Иван наелся от пуза, похвалил хозяек да ушел спать на сеновал. Смотрел на крупные летние звезды в оконце и думал – почему же Жар-птица сюда поманила? Не для того же, чтобы он осла починил? Или все же для этого? Как бы узнать?

Усталость вскоре взяла свое, царевич уснул и во сне увидел знакомый двор ТАЗа. Под высоким старым дубом на половичках и ковриках сидели студенты, а с широкой удобной ветки Ученый Кот читал им очередную лекцию:

– Любой путь для чего-то нужен, – фамильяр поднял лапу, привлекая внимание студентов. – Иногда человек идет, стонет, жалуется и не замечает, что у него, например, крепнут ноги! Зато в нужный ему момент эти окрепшие ноги его не подведут!

Иван поерзал во сне и хмыкнул – ремонт ослика укрепляет его ноги? Но мысль уплыла, подхваченная следующей – ослик для этой семьи золотая жила. Девчонка вошла в возраст невесты, но по местным меркам не красавица – тоща, бледна, вечно пальцы красками перепачканы. Глазищи вот хороши – прозрачно-голубые, как летнее небо.

Будет на подворье работающий без устали кадавр – будут и женихи. Еще и выбирать придется, кто больше глянется. Не будет кадавра – две одинокие женщины без земельного надела быстро обнищают. Тогда дочь вдовицы могут вообще замуж не взять – будет доживать вековухой, что по деревенским меркам страшнее смерти.

Только надо ли ей замуж? Иван мельком видел блюда, горшки и крынки, что сохли на длинном столе под навесом, и что-то в простеньких цветочных узорах показалось ему знакомым. Только что?

Кот Ученый внезапно спрыгнул с ветки и фыркнул прямо в лицо царевича. Иван вздрогнул и проснулся.

Спустился к колодцу, чтобы умыться, и не удержался – подошел к навесу. Весомые керамические блюда, макитры, горшки, крынки – все было покрыто яркими, но гармоничными узорами. Цветочные букеты, сытые коровы на лугах, домики под соломенными и черепичными крышами и даже натюрморты с ковригами хлеба, туесками ягод и россыпью грибов. Удивительно красивые работы!

Это, конечно, не порцелановые вазоны Златогорья, не хватало этой посуде вычурности и позолоты. Но такие картинки Ивану нравились даже больше. Только вот больно знакомыми казались. А почему?

Покрутил техномаг одну тарелочку в руках, подергал туда-сюда, обратил внимание на повторяющиеся элементы в каемке, да и охнул! Не просто узор по краю вился – благопожелание!

У него на скатерке-самобранке такие же круги вышиты! Там их, конечно, ведьма вышивала, обученная и понимающая, а тут, похоже, ведьма-интуит. Никто ничему не учил, но сама потихоньку освоила тонкую науку благословения. Да еще, поди, краски сама замешивает, добавляя в состав слюну или кровь – а значит, делится с покупателями посуды своей радостью. Такая ведьма должна быть счастливой и довольной. А коли в девках останется… Царевич зажмурился аж, представив на миг деревню, полную бобылей и бобылок! Вымрет деревенька, и все потому, что ослик сломался!

Ох, налейте молочка Коту Ученому да тем ведающим, что сюда Ивана привели. Мало техномагов в Тридевятом. Скорее всего, вообще один. Вот зачем он тут, в “Глинках”, нужен!

Уверившись, что в данный момент он необходим именно тут, Иван вылил на себя еще пару ведер воды и довольный отправился в сарай – пока хозяйки печь затопят, скотину обиходят и завтрак соберут, есть время детали проверить и понять, что все же с осликом случилось. Просто так кадавры такой надежности не ломаются!

Глава 8

С осликом Иван справился к исходу третьего дня. Ехать куда-либо было уже поздно, так что, объяснив хозяйке немного изменившиеся принципы управления и подпитки, царевич пошел в баню. Долго там парился, нахлестывая себя веником, обливался водой, запаренной на семи травах, пил душистый смородиновый квас, восстанавливая потраченную ману. Малый рабочий кадавр был не только серьезно запущен – ему требовалась подзарядка, и царевич, помня о том, что несчастная ведьма способна целую деревню со свету сжить, выложился на пределе возможностей, возвращая жене и дочери гончара такого нужного в хозяйстве бессловесного помощника.

После бани он нехотя похлебал ягодного киселя с оладушками и завалился спать.

А ночью к нему опять прилетела Жар-птица и похвалила человеческим голосом. Потом погладила крылом по щеке и сказала:

– Дальше поезжай, Иван, дальше. Да не торопись, под ноги смотри!

Проснулся царевич полным сил. Простился с хозяйками, вывел из стойла своего Сивку и неспешным шагом поехал в сторону столицы. Ехал аккуратно, внимательно глядя по сторонам. Коли уж птичка сказочная во сне явилась – что-то будет.

До самого полудня царевич ехал без происшествий. Любовался полями да рощами, а как солнце высоко встало и дорога опустела, Сивка-Бурка притормозил.

– Что там? – Иван свесился с седла и замер. В серой пыли лежало перо. Тонкое, изящно изогнутое и словно выкованное из золота с алыми проблесками красной меди. – Ого… – царевич молча изучал улику. Выходит, Жар-птица не просто так во сне ему явилась? – Как ты думаешь, Сивка, брать или не брать?

Кадавр не был снабжен мощным интеллектуальным блоком, но иногда Иван использовал его как своеобразную монетку – да или нет?

Конь мотнул головой, не то отгоняя слепня, не то ловя баланс, и царевич спрыгнул в серую пыль. Поднял перо и убрал в футляр к тестеру.

– Вот так. Пусть полежит, будет время – изучим! А теперь в столицу!

Почему-то Иван четко понял – больше тянуть не стоит, нужно ехать вперед и побыстрее!

К вечеру на горизонте показались островерхие крыши, золотые маковки церквей и дворцовые башенки.

Царевич оценил свой потрепанный вид, запылившегося кадавра и общую усталость организма, да и свернул к ближайшей деревеньке. Даже если постоялого двора не найдет – заночует у реки или у бабки какой. Выспится, вымоется и уж тогда въедет в Златоград, как положено царскому сыну.

У околицы его встретил мальчишка-нищий. Он сидел у ворот и ныл противно-звонким голосом:

– Копеечку! По-ода-а-а-ай-те-е-е копе-е-ечку!

Иван остановился в изумлении. Сколько он ехал по Златогорью, нищих не видал. Были какие-то потрепанные путники, богомольцы, просто бредущие куда-то бедно одетые люди, но чтобы вот так, прямо просить? Да еще у столичных ворот?

Однако, пока в мыслях зрело удивление, рука сама нырнула в кошель и кинула в щербатую деревянную чашку пятачок.

Мальчишка поднял белесые незрячие глаза и вдруг совсем другим голосом – взрослым, усталым – сказал:

– А, царевич, щедрый ты и добрый, смотри, как бы на твоей доброте не прокатились те, кому и копейки нищему жалко!

А через миг мальчишеский звонкий голос затянул:

– Ой, спасибо, добрый человек, век помнить буду!

Иван и сам не понял, как пришпорил Сивку и въехал в город.

Столица за минувшие годы сильно изменилась. Окраины будто просели. Темные от недавнего дождя крыши облезли, заборы покосились, зато впереди, на “Боярской горке”, дома сверкали благородным осиновым серебром, а кое-где и червонным золотом дубовых крыш.

Иван хмурился.

Столица его детства выглядела иначе, но… может ли он предъявить отцу и братьям какие-то претензии? Он жил в другом государстве, получал содержание, проблем и забот Тридевятого знать не знал и ведать не ведал.

Ладно, дело к вечеру, пора постоялый двор сыскать…

Посмотрев по сторонам, царевич заметил вывеску с большим котлом, принюхался – пахло пряностями и мясом, ворота выглядели крепкими и новыми, так что Иван подъехал ближе и решительно въехал в распахнутые ворота.

Навстречу выкатился кругленький, словно сдобный хлебец, хозяин. В чистой белой рубашке, в смешных кожаных туфлях с загнутыми носками. Он кланялся, радовался новому гостю и многословно извинялся за то, что еда еще не готова, зато расписывал, какой будет плов и сколько из того котла насыплют гостю.

Иван в ответ только усмехнулся – видел он велеречивых восточных купцов в Златогорье. Случалось покупать у них редкие ингредиенты для маготехники, да то же минеральное масло или шелковые ленты для шлейфов… В общем, знал царевич, как унимать цветистое восточное красноречие.

– Уважаемый, мне нужна купальня с горячей водой и мылом. Чистая постель. И ужин. Вода горячая, постель чистая, ужин сытный. Без гурий, пери и прочих красавиц. Плачу серебряный, если все будет быстро.

Хозяин замолчал, недовольно зыркнул, повернулся к дому и заорал пискляво:

– Марджана, Марджана! Где тебя шайтаны носят, дочь упрямой ослицы! Иди сюда! У нас гость!

Со второго жилья выглянуло недовольное девичье личико:

– Что вы так кричите, отец? Я все слышала! Сейчас все будет, уже постель заправляю! – девушка тряхнула длинными косами и скрылась. Хозяин трактира погрозил ей кулаком, но молча – похоже, дочь была его единственной работницей.

– Уважаемый, куда я могу поставить коня? – спрятал усмешку Иван.

– Э-э-э, вон там конюшня и мальчишка при ней! Ступай, ступай, скоро плов кушать будем!

Пока царевич обихаживал Сивку, ему действительно приготовили купальню с чуть теплой водой, бруском мыла и потертым полотенцем. Иван не привередничал – помылся, сам прополоскал в тазу дорожную одежду и белье – благо лето, все сохнет быстро. Потом он, завернувшись в простыню, сидел на веранде с хозяином, ел плов и слушал столичные новости.

Узнав, что гость прибыл аж из Златогорья, толстячок вывалил на Ивана все, что знал: и про заточение царицы, и про гулянки старших царевичей, и про то, что царь-батюшка зело задумчив стал и мечтателен и отчего-то сыновей приструнить не может.

– А про меньшого царевича что у вас болтают? – осведомился Иван, запивая противный вкус зеленым чаем. Ой, зря он попросил хозяина новостями поделиться. Кисло от них стало!

– Меньшой? А он жив разве? Слыхал, погиб младший царевич, оттого и царицу в монастырь сослали.

Иван постарался разжать стиснутые зубы. Вот, значит, как. Стоило младшему нелюбимому сыну уехать на учебу, как его мертвым объявили? Зачем? Трон ему и так не светил, да и не нужен. Не собирался Иван братьям или отцу мешать, хотел в Тридевятое маготехнику принести, и только. Труд людям облегчить, радости добавить…

Только ведь писала ему матушка! Нечасто, но писала! Про цветы свои в садочке рассказывала, про полезные травы, что выращивать научилась да микстуры из них варить людям на потребу. Выходит, и это ложь? Или…

Глянул царевич на девицу, что чай разливала, и спросил:

– Марджана, скажи мне… что мать может сделать для своего ребенка?

– Все, – просто ответила девушка.

– Даже солгать?

– Даже преподнести ложь как правду, – кивнула смуглянка.

– Спасибо! – Иван одним глотком допил чай и отправился спать.

Всю ночь ему снился не царский дворец, а тесная, увешанная травами келья. И мать – не в царском уборе, а в простом сером платке и сером платье, сидящая над толстой книгой. Так матушка в монастыре? И травы… выходит, в письмах правда была… Только не та…

Глава 9

Утром Иван-царевич с трудом открыл глаза.

Спустился вниз, долго умывался у колодца ледяной водой, пытаясь вымыть из головы бурлящие мысли. Взглянул на сверток с нарядным кафтаном, приготовленным для въезда во дворец, и… убрал его обратно в суму. Облачился в свое дорожное платье, сел на Сивку и, не завтракая, поехал ко дворцу, пугая прохожих мрачным лицом.

Стражники у царских ворот стояли незнакомые.

По царевичу только взглядом мазнули:

– Кто таков?

– Иван-царевич! – сказал техномаг и, понимая, что ему не поверят, вынул из сумы грамоту. Вот ведь. Еще смеялся над матушкой, когда она ему в ТАЗ его документы почтовым соколом прислала! А теперь “спасибо” мысленно сказал и себе, дураку, мысленно же подзатыльник отвесил.

Стражник вызвал старшого из будочки, а тот уже опытным глазом посмотрел и на бумагу с царскими гербами, и печать магическую, и чернила особые – с жемчужной пылью.

– Царевич, не ждали! Что ж весточку загодя не послали? – поклонился старшой.

– Вышло так, – отмахнулся Иван. – Найди, мил человек, гонца, пусть батюшку уведомят, а мне бы отдохнуть с дороги. Как терем мой, стоит еще?

Старшой замялся, и Ивана пронзило осознанием. Его терем, построенный, как положено царевичу, к его трехлетию… заняли? Чего ж он ждал, это царский дворец, тут всегда палат не хватает.

– Прощенья просим за дурную весть, – собрался все же стрелец, – сгорел теремок ваш. Вот как вы уехать изволили, так на другой день и сгорел. До угольев. Кто говорит, мамка светец упустила, кто шепчет – царевичи старшие игрались. Неведомо то.

Иван невольно сглотнул.

Ой вовремя царица-матушка подсуетилась и сына любимого на чужбину услала. Ой вовремя!

– Так что ж, мне и голову преклонить негде? – спросил он в пространство.

Младшие стрельцы замялись, а вот старшой вдруг ухмыльнулся:

– А вы, ваше высочество, того, в терем царицы-матушки поезжайте. Пустой он стоит. Как матушка наша на богомолье-то уехала.

– Пустой? – изумился царевич вслух, мысленно же поминая царя-батюшку недобрым словом. На богомолье, значит? В северный монастырь? На сколько ж лет? Он в ТАЗу десяток отучился, а судя по всему, после его отъезда матушка во дворце не задержалась.

– Так матушка ваша на прощание платочком помахала, да и сказала, что, мол, никто в ее тереме жить не будет, окромя сыночка любимого, Ванюшеньки! – тут стрелец слегка зарумянился, но слова царицы передал верно.

А Иван с запозданием припомнил, что матушка когда-то у ведьмы училась. Недолго, правда – замуж ее выдали, курс завершить не дали, но, видно, царица-матушка не все позабыла, а может, и сама училась по книгам.

– И что, – прищурился царевич, – так никто в царицын терем и не попал?

– Ни, что вы, ваше высочество! Даже рядом ходить боятся! За десять-то лет сколько уж молодух да девиц пытались этот терем занять! Ни одна даже на крыльцо подняться не сумела!

Иван кивнул одобрительно, хотя внутри что-то сжалось. Судя по короткой реплике, царь-батюшка монахом не жил.

– Однова старшие царевичи хотели теремок тот пожечь, палки горящие притащили, поленницу маслом облили… Да без толку все. От огня дым повалил, их окошки дочерна закоптил, а теремку хоть бы хны, даже краска не потускнела! – понизив голос, рассказал старшой.

Царевич кивнул, сунул стрельцу рубль:

– За мое здоровье с друзьями выпьешь. Где там боярин постельный? Царевич вернулся, а его не встречают?

Посланный старшим стрелец уже бежал изо всей мочи к воротам, а за ним поспешал боярин. Молодой совсем. В долгополой шубе, с посохом в руках, а бороденка-то едва пробивается. Младше Ивана, но вид пытается грозный сделать:

– Это кто тут меньшим царевичем представляется? – голос под конец “петуха” дал, оттого боярин и смутился.

– Я, боярин, и есть царевич Иван, – лениво сказал техномаг, слегка трогая коня пятками. – А ну, проводи меня к терему матушки! Да слуг пришли – порядок навести, баню истопить, обед подать… Утомился я с дороги!

Боярин рот открыл от изумления, а царевич спокойно поехал себе туда, где на его памяти стоял материнский терем, соединенный с главным зданием длинными галерейками. Пришлось постельничьему вослед бежать, путаясь в полах шубы. Он, конечно, пытался стрельцам кричать, чтобы задержали проходимца, да только у стрельцов свой командир, а старшой им велел не вмешиваться.

– Можа, и к лучшему, что меньшой царевич сейчас появился, – сказал он, вытирая усы, – больше порядку станет.

Младшие стрельцы недоверчиво таращили глаза, а старший пояснил свою мысль:

– Пока царевичи между собой разбираться станут, простой народ послободнее вздохнет!

Между тем царевич все ехал и ехал.

Царский дворец строился просторно. Каждый теремок окружал пусть маленький, а садочек. Самые важные терема с главным соединялись переходами, а те, что попроще, – обходились без галерей, но тропинки все равно натаптывались. Как же новости из большого терема не узнать?

Чтобы не заплутать в сетке этих тропинок, Иван выбрал главную дорогу, посыпанную щебнем, и ехал неспешно, ориентируясь на знакомую алую маковку. Уж почему царица велела крышу своего терема в алый цвет покрасить, никто не ведал, а вот заметна эта крыша издалека была, и многие по ней царские хоромы находили.

Свернув, где надобно, царевич подъехал к густому переплетению шиповника. Щелкнул пальцами, хмыкнул.

Видно, не только на терем желающие находились – сад и тот отжать собирались. Потому велела матушка по периметру шиповник посадить и сама его зачаровала. Иголки в палец размером, но тонкие – даже руку не просунуть, не то что вырубить. И судя по закопченной траве, уже и жечь пытались, и помои лить, и посильнее что-то. Кто-то догадливый кислотой плеснул, а шиповник только сильнее расцвел – не зря матушка чаровала!

Обогнув зелено-розовую стену колючих кустов, царевич подобрался в воротцам. Ажурные, кованые, увитые металлическими розами, они выглядели очень просто: казалось, толкни – отворятся. Да только техномаг видел тонкую вязь кровного заклятия на железе, поэтому спешился, вынул из седельной сумки магощуп и легонько прикоснулся к воротцам. Мелькнули искры, и створки распахнулись.

Боярин, путающийся в шубе, застыл, открыв рот, а сопровождавший царевича стрелец хмыкнул и утер усы.

– Как видите, я это я, – хмыкнул Иван, спешиваясь. – Извольте, любезнейший, побыстрее слуг прислать, баню истопить и кафтан отыскать приличный. Хочу с батюшкой повидаться!

С этими словами царевич вошел в ворота царицына терема, и… ворота за ним захлопнулись.

Глава 10

Новость о возвращении Ивана облетела царский дворец со скоростью лесного пожара. В скором времени у ворот царицыного терема собралась толпа любопытных. Дворня и бояре поглядывали на кованую калитку и гадали – правда то али нет? Неужто Иван возвратился? Ой, что будет, что будет!

Между тем Иван, еще поднимаясь на крыльцо, заметил, что прямо на земле валяются какие-то лохмотья. Словно, убегая, кто-то уронил второпях не то платок, не то шаль заморского шитья. Однако широкие дубовые ступени под его ногой даже не скрипнули. Дверь легко распахнулась навстречу – даже без замка, и внутри пахло не затхлостью и не пылью, а… как при матушке было. Теплом, травами, медовыми пряниками и чуть-чуть старыми книгами.

Царевич в удивлении постоял в просторных сенях и решил для начала посмотреть матушкины комнаты. Шагнул вперед, и тут ему в ноги бросилась словно бы стая голодных котов!

– Хозяин пришел! Хозяин! – они мурчали и щебетали, терлись о его ноги и даже слегка покусывали.

Опешив, Иван постоял немного, пока не понял, что резерв-то его тает, как снег на солнце!

– А ну прекратить! – гаркнул он, вспомнив Полкана – преподавателя по военному делу.

Шарики-клубки раскатились и превратились в старичков, облаченных в ситцевые рубахи.

– Кто такие?

– Так домовые мы! – ответил тот, что был постарше. – Матушка-царица наказала терем хранить до возвращения сына, мы и хранили!

– Только вот уж десять лет мы тут одни! – плаксиво заявил старичок помоложе. – Молока никто не нальет, силой не поделится!

– Силу и сами взяли, – хмыкнул Иван, – а молока налью, коли расскажете, что тут без меня да без матушки было.

– Ой, много было… – запричитал плаксивый, но старший его остановил:

– Все расскажем, царевич, не утаим, да и ты не зевай, дом обойди, хозяйским взором огляди… Да не пускай сюда никого! Худо будет! Больно много желающих этот терем к рукам прибрать.

Иван от этих слов поежился, но спросил:

– Да как же я тут жить буду? Что есть и пить? Как мыться? Одежду стирать да шить?

– Все спроворим, – успокоил царевича домовой, – вели только припас у калитки оставить, а мы уж не подведем. Видишь, сколько нас? Сладимся!

– Ладно, я и сам неприхотлив, – поразмыслив, решил Иван, – если что занадобится – в город выйду и куплю. А подработка для техномага всегда найдется.

– Вот и верно говоришь, царевич! Ступай, осмотри дом, да садик не забудь. А мы пока баньку стопим! Вот, внучку мою в провожатые возьми! – с этими словами вытолкнул старичок из толпы тихую шишимору в голубом платочке, да велел ей хозяину все показать.

И пошел Иван по смутно знакомым палатам. Шишимора шустренько впереди него катилась, да все объясняла и показывала:

– Вот девичья – тут чернавки сидели, пряли да пели, коли по делам их не посылали. Вот палата боярская – тут боярыни рукодельничали. Не любила матушка-царица безделья, каждой велела прялку али пяльцы с собой брать. Вот тут всегда книга лежала, и боярыня, а то и боярышня какая, вслух читали. Так и разговоров пустых меньше, и делом все заняты!

Царевич оглядел просторную палату с расписными стенами, с косящатыми окошечками – и будто в детство окунулся: зашуршали в его воображении алтабасные юбки, зазвенели жемчужные подвесы, голос звонкий читал вслух сказку о Бове-королевиче и его подвигах.

– А тут горенка, в ней матушка-царица по утрам сидела, книги магические да травные изучала. Или в садике цветами занималась.

Иван оглядел уютную светлую горницу и обнаружил в ней подставку для книг, кресло удобное, подставку для письма с чернильным прибором да запасом бумаги, а за занавесочкой – стол с реактивами, горелкой, травами да припасами в банках да шкатулках. Ой, непроста была матушка-царица!

Между тем шишимора тянула царевича дальше – опочивальня с высокой, убранной кружевными подзорами кроватью, малая молитвенная комната, рухольня, пиршественный зал и…

– А тут царица-матушка велела для вас, царевич, комнаты приготовить. Раньше-то тут еще один зал был, да Василиса-то наша Микулишна не любительница была пиры устраивать. Вот и приказала сыночку единственному, Иванушке, покои устроить…

Царевич споткнулся:

– Единственному?

Шишимора покраснела:

– Ой, батюшка гневаться будет! Проболталася!

– Говори! – строго сказал Иван, останавливаясь у порога незнакомой двери.

– Так Василисушка Микулишна у царя-батюшки вторая жена! – потупившись, выдала шишиморка, теребя голубой платочек. – Первая-то Елена-царевна была. Всем хороша, красавица, да больно уж капризна да ломлива. Вот как Артемия-царевича носила, вздумалось ей в саду погулять по холодку… Там в прудик и упала. Родила царевича до срока, да и сама от горячки убралась. Государь наш погоревал годик, да к Василисе Микулишне сватов заслал…

Иван застыл, как громом пораженный.

Он всегда считал, что братья ему родные, оттого и удивлялся, что матушку они словно бы недолюбливают, не ластятся, не заботятся… А оно вон как оказалось…

Сглотнув невольно образовавшийся в горле комок, Иван выдавил:

– Ну веди, показывай, что для меня матушка приготовила!

Шишимора дверку толкнула, и пахнуло из-за нее… маслом минеральным, которым кадавров смазывали! Железом каленым! Да еще люфтом для пайки и дегтем!

Первая горница была, конечно, приемная – тут и стены расписные, и ковры на полу заморские, и стульчики, бархатом обитые, и лавки, мягко коврами да войлоками устланные. Хоть сейчас гостей-друзей приводи да вели стол нести.

Следом шла комната другая – поменьше, поуютнее. На полках – книги, тут же стол письменный да сундук железный и с замком – будто ценное что-то хранить.

Дальше уж спальня с кроватью, а за ней лестница вниз! Странно, во дворце на первом этаже только кухня да девичья, ну рухольни еще. Покои царские да боярские всегда на верхнем жилье устраивают, а тут… надо же!

Царевич тихонько спустился по лесенке на первый этаж и застыл. Вместо еще одной девичьей или рухольни его ждала… мастерская! Иван ее три раза обежал, не мог поверить, что все это – ему. А шишимора докладывала:

– Эту-то комнату отдельным пристроем вывели. Фундамент каменный, на полтора кирпича, печь с тиглем, хоть кузню делай, на отдельных столбушках, и труба внешняя, чтобы стены не палить. Тута вот выход на галерейку, а с нее прямо в сад! Там каменная площадка с печью и колодезь.

У Ивана слезы на глазах навернулись – он ведь как раз думал, как ему во дворце мастерскую устроить, а тут надо же – все есть! Даже кое-какие инструменты и материалы прикуплены!

– Царевич, царевич! – догнал их малютка-домовой в красной рубашке с белыми горошками. – Батька сказать велел – там у ворот люди собрались, шумят шибко, ты бы вышел к ним!

Иван вздохнул, окинул взглядом мастерскую и нехотя пошел к двери. Надо сначала с дворней разобраться, а потом уж за железо браться.

Глава 11

Стоило Ивану показаться на крыльце, как шум затих. У воротец стояли сенные девки с ведрами да тряпками в руках, пара отроков с корзинами и ларцами и тот самый постельничий боярчонок, которого кто-то из старших послал улаживать дела с внезапно объявившимся царевичем.

– Здрав буди, царевич! – первым поклонился боярин. – Вот пригнал к тебе работников, а войти они не могут.

Иван оглядел “работников” и встретил парочку хитрованских прищуров парней да глупо вытаращенные глаза девок. Кажется, слуг ему подобрали особо – чтобы все выглядывали да докладывали. Нет уж. Сивку он и сам обиходит, а за теремом домовые приглядят. Незачем из матушкиного терема змеиное кубло устраивать!

Подойдя к воротцам, царевич приоткрыл одну створку:

– Вот сюда ставьте еду, одежду, постельное. Ведра и тряпки тоже. И прочь ступайте!

– Да как же прочь? – открыл рот боярыч.

– Да вот так, – улыбнулся ему в ответ царевич. – Я техномаг, мне ваши девки без надобности. Тряпки сами плясать будут. Молока-то принесли? И хлеба свежего? Ну так чего встали?! Несите!

Слуги тоже застыли, увидев, как короба и ведра поднялись и сами полетели на крыльцо. Половину любопытных как ветром сдуло! А Иван взял под уздцы своего коня и скрылся от взглядов за густой зарослью шиповника. Сивка-Бурка являл собой модифицированную модель кадавра, мог заряжать кристаллы, даже просто на солнце постояв, но все же некоторое количество биомассы было необходимо, так что Иван привел его в сад и выбрал заросшую травой полянку:

– Подровнять на ладонь от земли, – скомандовал он. – Излишки брикетировать и складировать… – тут он закрутил головой и увидел у ног зеленоволосого мужичка с колосьями в плетеной соломенной шляпе. – Подскажи, добрый мужичок, куда коню навоз сложить?

Зеленоволосый подпрыгнул и уставился на царевича:

– Неужто правду бают, что сын Василисы Премудрой воротился?

– Как видишь, – Иван сел на траву и провел рукой по сочной зелени. – Коли ты тут садовый хозяин, скажи мне, куда за конем прибрать. Да где еще траву подкоротить надобно. Он сделает.

– Неживой коняка? – зеленоволосый рассматривал Сивку с подозрением.

– Техномагический кадавр, – ответил Иван.

– Тогда пусть эту полянку догрызает, а потом следующую. А навоз можно вон туда сложить, в ящик у конюшни.

– Так тут и конюшня есть? – изумился Иван. Вообще, насколько он помнил, царские конюшни располагались у ворот, и если царь-батюшка или царевичи куда-то собирались, конюхи подавали карету или лошадей к высокому крыльцу, а после поездки уводили обратно.

– Царица-матушка за своими лошадушками сама смотрела, – поморщился старичок. – Вона там, за кустиками конюшенная.

Иван сначала сам сходил и убедился, что действительно за кустами стоит добротная кирпичная конюшня.Терем по большей части деревянный – только основание каменное да та пристройка, что матушка ему для мастерской выделила, а конюшня зачем такая?

Царевич заглянул внутрь и хмыкнул. Что же за коники у матушки были, коли запоры, ясли и ведра в этой конюшне все железные? А на стенах висят цепи пудовые? Ох, непроста его матушка, непроста!

“Отчего же уехала “на богомолье”, не сопротивляясь?” – подумал Иван. И тут же догадался – почему. У батюшки-царя руки длинные. Достал бы царевича и в ТАЗу. Да вот хотя бы содержание перестал присылать да сукно царское на мантии. Был царевич – стал простой студиозус, да еще не особо талантами отмеченный.

Вздохнул Иван и за метлу взялся – надо ближайшее стойло для Сивки почистить!

Тут же ему под ноги серый клубок катнулся и зашипел:

– Кто это в моей конюшне хозяйничает?

– И тебе поздорову, дядько конюший, – уже ничему не удивляясь, сказал Иван, – царевич я. Хочу стойло для своего коня почистить.

– Коня? – в сером клубке загорелись желтые пронзительные глазки. – Вот прям коня?

– Кадавра-коня, – сказал Иван.

– Что ест, что пьет, часто ли надо шкуру чесать да косы заплетать? – затараторил клубок.

– Пьет воду ключевую, ест сено сухое да пшено белояровое, чистить каждый день надобно, можно и два раза, косы плети сколько хочешь!

– Ах-х! – клубок закрутился на месте, и ближайшее стойло очистилось от пыли и копоти. В железном ведре заплескалась вода, в яслях появилось сено, перебранное, кажется, по листочку.

Иван улыбнулся и пообещал привести коня, как только тот попасется в саду. Клубок зафыркал, но загремел гребенками и щетками, готовясь к приему Сивки-Бурки на постой.

Царевич вышел из конюшни и потер живот – есть уже хотелось нестерпимо. Да и запахи в воздухе плыли густые да сытные.

– Царевич, царевич, – в оконце махала рукавом шишимора, – стол накрыт, обедать пора!

Довольно усмехнувшись, Иван пошел в терем. Его встретила шишимора постарше – показала на рукомойник, протянула полотенце и с поклоном проводила к столу. Помня наказы матушки да лекции “Домашние духи и взаимодействие с ними”, Иван первым делом поставил в подпечье горшочек молока, решив, что на такую ораву блюдца будет мало, и накрыл его изрядным ломтем хлеба.

Потом сел за стол и огляделся.

Новоявленному царевичу еды прислали скромно. Щи с головизною по случаю постного дня. Каша с морковью. Пироги – один рыбник невеликого размера, да пара кашников с пшенкой. Запивать все предлагалось грушевым узваром. Хорошо, что хлеба не забыли да молока крынку.

Пообедал, однако, Иван с удовольствием. Только проверил на всякий случай тестером на яды и разные добавки. Тут, правда, пока он вилочкой в блюда тыкал, явился старший домовой и заверил, что все проверено – лишнего в еду не положили. Пока.

Глава 12

После обеда Иван прилег подремать – все ж дорога дальняя его притомила, и увидел во сне матушку.

Сидела Василиса Микулишна в той же келейке, увешанной травами, да улыбалась ему нежно. Проснулся Иван с ощущением, что все хорошо будет, пусть и не сразу. Умылся, кафтан свой парадный достал – ему такой кафтан раз в год шили да присылали в ТАЗ на случай встречи с батюшкой. В этом году впервые пригодился!

Принарядился царевич, шапку достал, золотом шитую, сапоги сафьяновые да сорочку с жемчужными пуговками. Глянул на себя мельком в зеркало да на крыльцо вышел.

К этому часу любопытные поразбежались, а все одно на царском дворе народу изрядно толчется, так что заметили его сразу.

– Эй, – Иван окликнул маячившего поблизости боярича, – сведи меня к государю! Хочу с батюшкой поздороваться!

Суетно кланяясь и подметая траву длинной шубой, посыльный помчался вперед. Иван шел за ним не торопясь, приглядываясь к знакомому с детских лет двору.

Тут многое изменилось.

Терема царевичей стали больше, ярче, богаче. У Василия терем вверх потянулся – маковка уже на одном уровне с царским теремом почти. Да и окошки узкие, высокие, двери вот низкие – чтобы каждый, кто войдет, низко кланялся.

У Артемия терем тянулся вширь. Много каких-то клетушек, амбаров, переходов. Словно нора барсучья.

Сам царский терем вроде как прежде стоит, да только на задворках новые теремки появились – яркие, как игрушечки, и одинаковые. Только царицын терем наособицу стоит – в стороне от торных троп, не высок, не низок, не далек, не близок, только шиповник ароматом пьянит да иглами вершковыми грозится.

– Эй, боярин, – Иван окликнул провожатого, – что за теремки там стоят?

Боярич сначала обрадовался, что боярином повеличали, потом побурел:

– Боярыни там живут… царские!

– И все боярыни или холопки тоже есть? – озадачился Иван.

– Разные там боярыни… Есть и из холопок, – признался боярич.

– А теремки всем одинаковые, чтобы волосья друг дружке не рвали? – догадался царевич. – Ох, батюшка, удивил! Не думал я, что ты на старости лет шахом персидским заделался! – буркнул Иван себе под нос.

Впрочем, царевич понимал, что в нем говорит ревность о матери. Царь есть царь, все его дела постельные на виду. И лучше уж теремки на задворках строить, чем третью царицу при живой второй заводить.

Между тем провожатый довел его до царского терема и повел дальше – на галерейку. А там… Иван не сразу и признал братьев. Василий еще больше вверх вытянулся, а все равно сапоги на каблуках надел, да шапку с верхом муаровым до самой притолоки. Артемий же и в жаркий день в меховой кунтуш кутался и оттого еще шире казался.

Увидали братья Ивана – прищурились. Видать, уж донесли им, что младший царевич во дворце объявился. Да только сказать ничего не успели – провожатый за дверь юркнул, и тут же створки распахнулись:

– Ивана-царевича государь видеть желает!

Иван миновал братьев и очутился в царской горнице.

Тут, как и прежде, плясало солнце в разноцветных стеклышках, сияло золотом шитье на боярских шубах. Резные посохи, обложенные золотом, пускали солнечные зайчики на полированный каменный пол. В самой глубине палаты на троне сидел царь Берендей.

Иван отца десять лет только на парсунах видывал, потому всмотрелся, пытаясь разглядеть в крепком седобородом мужчине родителя. Тот тоже смотрел пристально в ответ. Смотрели они друг на друга и… находили общее. Василиса-то Микулишна светленькая была. Кожа белая, глаза голубые, косы русые… Конечно, матушка-царица косы под убрус али под фату шелковую прятала, да и дома распустехой не ходила, но любил маленький Иван ее косами играть, вот и запомнил, что светлые они, как чесаный лен.

Царь же Берендей в юности, видно, был черноволос да кудряв. Глаза имел карие, кожу смуглую – потемневшую в походах да битвах юности. Сейчас седина густо посеребрила кудри, кожа побледнела, а глаза утонули в сеточке морщин, и все равно царь был крепок и умен.

Увидел в младшем сыне то, что не каждый бы разглядел – и сходство с собой, и стать, и удаль, а пуще того – ниточку той силы, что Ивану от матери перепала.

– Рад видеть тебя, сын, – гулко произнес царь, и слова его эхом разнеслись по палате. Кое-кто из бояр даже выдохнул.

Все же не каждый верил, что царевич вернулся настоящий. А с другой стороны – за десять лет никто в царицын терем попасть не сумел, а этот молодец, по слухам, зашел, вышел и велел себе еду нести да рухлядь.

Царю-то батюшке первым делом донесли, как только Иван на воротах появился. Терем-то младшего царевича пожгли и не восстановили! Пепелище старшие братья поделили – один новую башенку там поставил, второй склад али поварню – не поймешь.

Нахмурился Берендей, как донесли до него весть о появлении младшего сына. Да и царевич не блещет добротой! А ну как сцепятся? Экая силища разом! Вот и притихли бояре да в посохи свои вцепились. А сами смотрят да слушают – что-то будет?

– И я рад встрече, отец! – сказал Иван, скользнув взглядом по стоящим чуть ниже трона креслам.

И трон у батюшки одиночный – для царицы места нет, и пониже только два кресла стоят – для старших царевичей.

– Слышал, ты царицын терем занял? – с ноткой недоверия спросил сына Берендей.

– Так и есть! – просто ответил Иван, не желая никому объяснять, отчего перед ним распахнулись кованые ворота. Кому надо – сами знают, а остальным – незачем.

– Навещу тебя на вечерней заре! Вели морсу ягодного припасти! – строгим тоном сказал царь, а Иван услышал иное. Поговорить наедине надобно. Без ушей лишних. А где это лучше сделать, как не в тереме, в котором ни одной души человеческой, окромя самого Ивана?

– Велю, государь! – поклонился сын.

Вот и поговорили.

Глава 13

Вышел Иван из палат царских, а братья его – тут как тут.

Один нос задрал, второй голову опустил, как баран на новые ворота. Уж неизвестно, что они собирались младшенькому сказать, да только их спешно позвали в палаты царские.

Пришлось старшим царевичам уйти, а Иван хмыкнул тихонько, да и пошел к себе в терем. Некогда с братцами разбираться. Пока. Ему еще мастерскую устроить надо да разузнать, где в городе можно прикупить разных мелочей нужных.

На закате шишимора знакомая подергала Ивана за рукав:

– Царевич, царевич, царь-батюшка у ворот стоит, дожидается!

Еле оторвался Иван от своей задумки – лука-самострела. Но делать нечего – обтер руки тряпицей, лицо под рукомойником ополоснул и пошел встречать родителя.

Царь Берендей и впрямь у ворот стоял. Да не в царском наряде, а в простой рубахе да портах, словно только из бани вышел или в баню собрался. А может, вид сделал да сюда сбежал.

Иван молча отворил калитку, давая разрешение на вход, и царь… отец вошел. Оглянулся, откашлялся, сказал:

– В терем не пойду… Не хочу воспоминания добрые портить. Давай в саду посидим!

Царевич молча пошел по тропинке, ведущей в садик. Он как Сивку-Бурку туда отправил траву “косить”, так и не заглядывал.

А между тем кадавр добросовестно расчистил лужайку, которую ему указал полевичок, и уже подстригал вторую, шумно фыркая за кустами. На краю очищенного от травы пространства обнаружилась кованая скамейка, а напротив – яблоня. Невысокая, раскидистая, вся увешанная зелеными еще яблочками.

Сели отец с сыном на лавку и молчали долго, глядя на яблоньку. Потом царь заговорил:

– Вот что, сын, коли мать тебе этот терем оставила – живи. Содержание тебе положу прежнее, слыхал, диплом ты получил, можешь чем хочешь заниматься. Только в дела мои царские – не лезь!

Иван склонил голову, раздумывая – рассказать ли отцу о том, что в дороге видел да слышал, и… промолчал.

– Дозволишь ли, батюшка, в городе мастерскую открыть? Я техномаг, диковинки магические создавать да чинить умею. В пути немало такого встречал, да только поломанного, чинить некому.

– Коли любо тебе это дело – дозволяю! Но все – сам! В казне все на год вперед посчитано, лишних денег нет.

Иван только кивнул спокойно.

В себе он был уверен. С голоду при царском дворе не пропадет, одежды на первое время хватит, а там видно будет. Хотелось ему матушку первым делом навестить, да понял царевич, что не все тут так просто. Он ведь не знал даже, в какой монастырь Василиса Микулишна отбыла “на богомолье”, и у отца спрашивать не хотелось. Видно, не одна черная кошка между царем и царицей пробежала, раз Берендей даже в терем ее зайти не желает.

– А яблоню сию береги, – царь кивнул на деревце, – не простые на ней яблоки, молодильные. Как созреют – не откажи отцу в корзинке.

Иван с интересом взглянул на деревце. Вот бы никогда не подумал. Как это молодильные? Надо бы феномен изучить.

– Не откажу, – кивнул царевич, – не держу на тебя зла, отец. Спасибо, что сам поговорить пришел…

– Ты мой сын, – тяжело уронил Берендей, – кто бы чего ни болтал – не верь. Желающих нас поссорить много будет. Тем более…

Иван вскинулся, но Берендей махнул рукой:

– Неважно все. Пойду я. Устраивайся.

И ушел.

Царевич посидел еще на скамейке, разглядывая яблоньку, и пошел ужинать. На сей раз ему кушанья прислали побогаче – осетрину паровую, уху тройную с икрой судачьей печеной, да кашу с изюмом и медом из зерна сарацинского. Запивать принесли узвар яблочный да вино заморское.

Вино Иван покрутил да убрал в шкафчик.

Сам он почти никогда не пил – алкоголь сбивал чувствительность к магии, да и с техникой потом дня три сложно было работать – мелкие детали так и норовили “убежать” под стол. Зато знал, какой валютой может стать вино – сам иногда за бутылку “царского” получал на складе чуть больше или чуть лучше качеством, чем “положено”.

После ужина Иван наконец отправился в баню – помылся, попарился, да и улегся спать в надежде увидеть во сне матушку. И увидел.

Сидела Василиса Микулишна на пригорочке в своем сером платье да венок плела. Присмотрелся Иван к матери – словно и не было десяти лет разлуки. Свежа, хороша, коса русая в руку толщиной до пояса свешивается. Руки с тонкими пальцами аккуратно сплетают травы, алые губы шепчут наговор…

– Матушка! – не сдержался Иван.

Василиса подняла голову, улыбнулась:

– Как ты вырос, сынок!

– Матушка, где вы? Я приеду!

– Не надо, – покачала головой Василиса, – у тебя сейчас другой путь.

– Скажите хоть, куда письмо написать можно? – почти простонал Иван.

– На Красную горку, – словно издали отозвалась мать, и сон растаял.

Глава 14

Проснулся Иван хмурым.

Письма от царицы к нему из Тридевятого приходили. С печатью царской. Либо матушка печать с собой забрала, либо… помогал ей тут кто-то. Пересылал письма сыну в ТАЗ царской почтой. Только кто? Одни вопросы, ответов нет!

Все еще хмурясь, царевич умылся и вышел на крыльцо, чтобы забрать завтрак. За ночь у ворот появился сундук, на котором и стоял плетеный поднос с едой. И то верно – чего людей беспокоить – оставили еду, как приношение лесному духу, и ушли.

Поднос Иван сам в дом занес и на стол поставил. Да только и глотка сделать не успел – фыркнув, прямо на столе появилась шишимора:

– Не тронь! Траву подмешали…

Иван убрал руки и вынул тестер. Вот ведь! Один раз решил без проверки обойтись – и чуть не попал.

– Слабительное, рвотное, сонное… Это кто ж меня так любит? – озадаченно спросил он.

Тут явился старший домовой, а за ним шли другие, таща по воздуху горшок с кашей, крынку молока да краюху хлеба.

– Откуда? – изумился Иван.

– Царица-матушка позаботилась, – ворчливо ответил домовой. – На кухне в туесах зачарованных и крупа, и мука, и много чего есть. Молоко вот пришлось прямо у коровы брать, яиц нет, масла…

– Список составь, дедушка, все куплю, – решил Иван, с удовольствием завтракая кашей.

За едой он обдумывал все, что произошло за сутки в столице, и решил – надо в город выходить. Место под мастерскую искать. Только не царевичем идти, а техномагом. Если стрелец на воротах не врал, в городе считают, что младший царевич погиб, пусть так и считают!

После завтрака Иван натянул свой дорожный костюм – уже вычищенный, с пришитыми пуговками и петельками, взял кошель и отправился в город. Стражники на воротах проводили его внимательными взглядами, но ничего не сказали.

Возле дворца царевич ничего искать не стал – тут всюду высились боярские терема, жмущиеся друг к другу из-за малого количества свободного места.

Чуть ниже широко раскинулись купеческие подворья.

Тут тоже искать было нечего – целое подворье для его дел велико, а отдельный домишко никто не продаст, так что двинулся Иван дальше.

За купеческими улицами раскинулись торговые да ремесленные ряды. Вот тут царевич и стал приглядываться, где ему местечко искать.

Обошел все, посмотрел, разговоры послушал, да и решил поближе к кузнецам встать. Кузнецов в Тридевятом испокон веков за колдунов считали, значит, техномаг поблизости никого не удивит. Тут и железо раздобыть можно, и уголь, и поташ, и деталь необходимую заказать. Тем более с другой стороны от кузнецов ювелирная гильдия улочку выстроила. Вроде те же кузнецы, а по более тонкой работе – золото да серебро лить, камни драгоценные шлифовать, а порой изготавливать инструменты для тонкой работы. Как ни крути – расположение выгодное.

Побродил Иван по кузнечному ряду и нашел маленькую кузню, в которой неловко возился подросток. Горн едва тлел, а парень, швыркая носом, пытался нагреть в огне заготовку для подковы:

– Поздорову тебе, мастер! – окликнул его Иван.

Утерев нос рукавом, парнишка развернулся к двери, и царевич мысленно присвистнул. Понятно, почему к этой кузне никто не подходит, хотя у других народ толпится – один глаз у парня голубой, светлый и прозрачный, второй темно-карий, почти черный! Смотрящий-в-оба-мира – так называли подобных людей в ТАЗу. Мало их было, настоящих Смотрящих. Учить их приходилось долго, да и потом невежественный народ от них шарахался, опасаясь не то недоброго взгляда, не то предсказания.

– Не мастер я, подмастерье только! – баском бухнул подросток. – Заболел отец, лежит. Чего надобно?

– Техномаг я, – Иван небрежно щелкнул по значку на лацкане, – ищу кузню внайм, чтобы магическую технику чинить да новую собирать, коли случится.

Подросток мотнул головой, укладывая в голове слова царевича. Тот подождал и принялся объяснять:

– Мне нужна мастерская для работы. Я буду работать здесь, – он обвел руками кузню, – и платить тебе за это.

Парень снова шмыгнул носом и уточнил:

– Сколько платить?

Иван прикинул, сколько мог зарабатывать кузнец в кузнечном ряду на торгу, и сказал:

– Серебряник в неделю. Если останешься, все покажешь и будешь помогать – два.

Парень заколебался. Серебряник – хорошие деньги. В корчме на три медяка поесть можно. На пять – от пуза нажраться и с собой краюху прихватить, только что отец скажет?

– Если тебе надо с отцом или матерью посоветоваться, – понял его колебания Иван, – беги, советуйся, я к вечеру еще раз подойду.

Больше парень не колебался – закрыл кузню и помчался куда-то в переулок, а царевич пошел дальше по торгу гулять, товары смотреть да купцов слушать. Покупать он ничего не собирался, хотел только настроение в столице выведать да новости послушать.

Бродил до обеда, присел в корчме – щей похлебать, пирога с ливером отведать, послушать люд простой, что набился в корчму, как сельди в бочку.

Новости Ивана озадачили.

Внешняя политика Тридевятого всех устраивала. Купцы приезжали и торговали, товары скупали исправно. Хлеб, лес, пенька да лен спросом пользовались, купцам и мужикам-работникам доход приносили. Границы стояли крепко. Чудища не особо людям досаждали. А вот выходки старших царевичей люд торговый да столичный изрядно раздражали.

Василий, оказывается, налог на роскошь придумал! Запретил без особого дозволения бабам да девкам золотые подвесы носить, ожерельями да зарукавьями хвастаться. Заплатил в казну – наряжай жену, а не заплатил – пусть вся красота дома в сундуке лежит, патиной покрывается!

Оттого и ювелиры загрустили, а пущего того – женки! А каждый справный мужик знает – коли жена недовольна чем, то и в дому неладно.

– Раньше-то выйдешь к реке погулять, да жену ведешь в сарафане новом да в летнике. В зарукавьях тяжелых, в жуковиньях! Погуляешь, похвастаешь, и сам с усам, и женка довольна! А теперь за каждый выход плати! Жена ревет, скупердяем называет! – возмущался какой-то мелкий купчик, раздухарившийся от чарки хлебного. – А за что? Целую деньгу за выход платить! Украсы все из приданого ее, я по малости добавил перстеньков пару да поднизей, а платить каждый раз – так на новый перстенек не соберешь!

Остальные мужики за столом поддержали его недовольным гудением.

Иван-царевич только головой покачал. Неладно это. Женские украшения испокон семейным кладом считались. Есть деньги и удача – мужичок жене новую подвеску подарит, а она поблестит-посверкает, новую удачу приманит. Коли ж дурное время настанет – продадут подвески али жуковиньев пару, да и выправятся. Коли ж за красоту деньгу брать – какая ж это удача? Нехорошо!

Между тем к раздухарившемуся купчику присел еще один. И тоже поплакаться захотел:

– Да ладно бабам наряжаться накладно стало! Я своих дур в полном блеске по садочку гулять пускаю, так ничо, не вопят сильно. А вот то, что по приказу Артемия-царевича обозы трясут на заставах, да так, что пух и перья летят, от это нехорошо!

– Нехорошо! – хором вздохнули остальные купцы.

– Ладно бы просто мзду брали! – возмущался купец. – Так ведь все лучшее тащат! Редкости заморские, которые под заказ везу! Зеркала веницейские! Паволоки византийские! Хрустали да камни драгоценные из земли Нод!

Только вздохи были купцу ответом.

Иван же нахмурился сильнее. Не заметил он во дворце царском перемен. Зеркал веницейских да паволок больше прежнего. Холопы в шелках точно не ходили. Или он не все во дворце видел? Точно надо побольше узнать, прежде чем куда-то голову совать!

Глава 15

После обеда хмурый царевич вернулся к той кузне, что присмотрел, и увидел парня, переминающегося на пороге.

– Меня ждешь? – спросил он прямо.

– Вас! – обрадовался тот. – Тятя сказал кузню вам сдать, а мне – помогать. За два серебреника.

– Вот и хорошо, – Иван покивал и тут же сказал парнишке: – Показывай, что и как тут устроено.

Распахнув дверь, парнишка, назвавшийся Фомой, повел царевича показывать нехитрое кузнечное обзаведение. Горн с поддувом и специальной очень толстой и высокой трубой. Двойную наковальню – большую, грубоватую, для больших работ, а на ней наковаленку поменьше – для гвоздей, инструментов и мелких поделок. Молоты, щипцы, зубила и стамески – все притертое долгим использованием, но исправное и аккуратно разложенное. Кожаные фартуки, рукавицы, валяные шапки для защиты от искр и чуни для того же. Бочка с водой, несколько ведер, земляной пол и обмазанные изнутри глиной деревянные стены – все Иван осмотрел пристальным взглядом, а особенно горн, вздохнул и сказал:

– Так, я сейчас по рядам пойду, мне для моих дел кое-чего докупить надо. Ты тут сиди, будешь товар принимать. Да смотри складывай все аккуратно. Вот тебе серебряник как аванс!

Отдав Фоме монету, больше похожую на чешуйку, царевич снова отправился на торг. Верстак – чистый, гладкий, из плотного магинейтрального дерева. Дюжина дощечек, похожих на те, которые хозяйки подкладывают, чтобы не резать столешницу, только очень-очень гладких, и тоже из разного дерева. Удобный стул – нет, два, а лучше три – для заказчиков тоже нужно. Известь, глина, кирпичи, доски…

Когда летнее солнышко повернуло к закату, Иван утер пот, тряхнул изрядно полегчавший кошель и двинулся в кузню.

Фома в полной растерянности стоял на пороге, а вокруг громоздились покупки, присланные Иваном.

– Чего встал? – спросил его царевич. – Давай, заноси все в кухню, и ужинать пойдем, завтра много работы будет!

Парень ошеломленно, но быстро перетаскал все внутрь и закрыл помещение на замок, признаваясь:

– Страшно, дяденька! Вдруг упрет кто-нибудь!

– Не упрет, – хмыкнул царевич, накладывая простенький наговор на замок и куда более весомые плетения на стены, крышу и земляной пол.

На практике в лесу заповедном стажеров быстро отучили зачаровывать только замки. Опытный вор на замок и не смотрит даже – его больше интересует добыча. А Иван довольно потряс кошелем на торгу.

Закончив с запорами, царевич начертил у порога охранный знак и повел подмастерья в корчму – ужинать. Видел, что парень голодный, да и расспросить его надо было – кто таков, чем живет и почему один в кузне мается.

История у Фомы оказалась довольно обычной. Отец его был младшим сыном кузнеца большой слободы. Четыре старших брата не оставили ему шанса заниматься кузнечным делом на родине, так что, поразмыслив, он собрал кое-какой инструмент в мешок и пошел искать себе приют.

В какой-нибудь малой деревеньке кузнеца бы с руками оторвали, но молодой парень хотел свет посмотреть, себя показать, поэтому направился в столицу. И можно сказать – судьба ему улыбнулась. Тут он познакомился с дочерью мелкого лавочника, женился, выкупил кузню в кузнечном ряду и спокойно ковал коней, точил хозяйственные ножи да разный нехитрый инструмент. Случалось и повозку подремонтировать или лопнувшее колесо железом оковать. Обручи на бочки для бондарей тянуть или простые засовы да заслонки из листа железного резать. За все люди исправно платили, и жила молодая семья не богато, но и не бедно. На хлеб да соль хватало. Две девчушки родились – шустрые и рыжие, в мать.

А потом родился Фома.

Мальчишка с разными глазами. Отец жены помянул нечистого да бабку-колдовку и отказался от дочери вообще. Кузнец Еремей руками развел, но ни жену, ни дите не бросил – так и работал, кормил семью, да только шептаться стали. Заказчики уходили к другим мастерам, благо их на Кузнечном конце хватало, а Ерема не так уж способный кузнец был.

Постепенно семья обнищала, жена, виноватя себя за рождение такого неудачного ребенка, работала все больше, все тяжелее, хваталась и белье чужое стирать, и полы скрести, и однажды упала зимой в прорубь. Сгорела за два дня от злой лихоманки. Остался кузнец один и… запил потихоньку. Дочери-бесприданницы кое-как вели дом, а Фома пытался что-то делать, отец его все же учил, пока был трезв, но семья так явно катилась по наклонной, что уже и соседи от них отвернулись.

Все это царевич выслушал, наблюдая за тем, как парень торопливо набивает живот густой кашей с волоконцами мяса и трамбует все хлебом и квасом. У подростка самый рост, ему нужно хорошо есть и много двигаться, чтобы расти и развиваться, но уныние и скудость, царящие в доме, погубят и его, и талант.

Вздохнув, царевич велел подавальщице принести пирогов, кувшин сбитня и вручил все это Фоме:

– Неси домой, скажи отцу, что завтра я к нему зайду. Разговор есть.

Фома сгреб корзинку и радостный ускакал, а царевич устало двинулся на гору – ко дворцу царскому. День выдался длинный, суетный, и пока столица Ивана не радовала.

До ворот он добрался, когда уже стемнело.

Стрельцы увидели его издалека, но не торопились даже калитку приоткрывать. Зато, когда за спиной Ивана раздался стук копыт, стражи зашевелились. Мигом сбросили оцепенение и распахнули ворота.

Царевич посторонился – отошел с дороги, всмотрелся и… едва успел увернуться от кончика свистнувшей плети:

– С дороги, смерд! – раздалось над головой.

Старший единокровный брат Василий промчался мимо со свитой, и его ближники щедро раздавали тумаки. Иван сощурил глаза, передернул плечами, представляя, как могло ему рассечь кожу, а то и глаз выбить, и, стиснув зубы, двинулся через распахнутые ворота к терему. Пока лучшего жилья, чем матушкины хоромы, он для себя не нашел.

Глава 16

На следующий день царевич спозаранку явился к кузнецу, надеясь застать его трезвым. Почти застал.

Огненно-рыжая девица в поношенном коротком платье макала бородатого мужика в бадью у колодца и причитала:

– Батюшка, ну приди в себя уже! Гостя ждем!

Иван глянул на это безобразие из-за калитки и щелкнул пальцами. Взвыв, мужик бросился в бурьян и бурно изверг из себя все, что залил накануне.

– Поздорову, хозяюшка, – Иван оперся на калитку, – мне бы Фому да Ерему!

Рыжая прищурилась:

– Фома сейчас будет, а Еремей – вот он! – она ткнула пальцем в мужика, который уже затих у бадьи, хлебая воду.

– Так я зайду? – хмыкнул царевич. – Хотел про аренду кузни поговорить…

– Заходи, гость дорогой, – рыжая прищурилась, но ругаться не стала. Она не выглядела старше Фомы, но явно росла в более сытые времена, поэтому при общей деликатности облика приложить скалкой или ухватом могла знатно.

Иван вошел, притворил калитку и снова щелкнул пальцами. Кузнеца унесло в кусты. Рыжая проводила его взглядом и, видимо, соотнесла щелчок и состояние папеньки:

– Нельзя ли, гость дорогой, такой щелчок на бутылку поставить? Чтобы батюшку каждый раз выворачивало, как только потянется?

– Можно, – не стал скрывать Иван, – только дело непростое, и… батюшка ваш сам должен от бутылки отказаться!

Рука рыжули задумчиво поползла к коромыслу:

– А и откажется, – уверенно сказала она, – всей семьей просить будем!

Иван хмыкнул. Кузнец выбрался из бурьяна и опять приник к бадье.

– Еще раза два щелкну, – сказал царевич, – и в баню вашего батюшку надо будет вести. Мыть, парить, чтобы гадость из тела изгнать, и поить только водой или травяным настоем. Ни квасу, ни молока не давать! Где там Фома, пусть сегодня отцом занимается, я и сам в кузне побуду.

– А как же щелчок? – снова прищурилась рыжуля.

– А я Фому научу его ставить, – сказал Иван, – но сперва вашего батюшку пропарить надо да супом накормить. И поспать дать. Иначе разговоры с ним вести бесполезно, а мне его подпись на бумагах нужна.

– Подпись? – рыжая поставила коромысло перед собой и демонстративно на него оперлась.

– Я техномаг, – царевич показал значок, – хочу Фому в ученики взять. Без разрешения отца нельзя. Да и кузню вашу арендую, надо бы договор как положено составить.

Девица зыркнула на царевича голубыми глазами и нехотя позвала:

– Фимка, Фому покличь!

Из-за угла дома выглянула еще одна рыжая девица – повыше первой, но поспокойнее. Кивнула, пропала, и вскоре на крыльцо вышел Фома. Увидев царевича, он тут же напрягся, но Иван его остановил:

– Баню топи, твоего отца лечить будем. Мне его подпись нужна, чтобы тебя учить.

Фома, по счастью, сообразил быстро и тут же помчался в конец довольно опрятного огорода – затапливать печь. Вторая девица, видимо, Евфимия, вынырнула из-за угла, отобрала у старшей коромысло и принялась крутить ворот, чтобы почерпнуть воды. Кузнец выбрался из бурьяна, обвел всех диким взглядом и нырнул в бадью – пить.

Царевич усмехнулся – все при деле! Красота!

Чтобы не ждать развития событий, он отправился в кузню. Убедился, что ночью раза три в помещение пытались проникнуть, но его охранки устояли, и занялся делом. В первую очередь требовалось переложить печь. Устаревшая форма требовала слишком много угля для нагрева конкретной точки, да и сплавы в ней изготавливать неудобно.

Вообще, городские кузнецы часто покупали самые ходовые вещицы в заготовках и на месте лишь доводили их до ума, так что расход угля их не слишком тревожил, а вот Ивану нужна была высокая температура. Так что он быстро расчистил место, разломал старую печь, обнаружил, что в основании лежит трухлявый пень, и, ругнувшись, взялся ее перекладывать с основания.

Когда часа в два после полудня в кузню примчался Фома с известием, что пропаренный и накормленный супом Еремей готов к разговору, то обомлел, увидев порушенный горн и перемазанного в растворе Ивана.

Впрочем, спорить не стал – увидел, что новая печь полностью кирпичная, да и сложена на удивление ловко, и только головой помотал.

Царевич велел отроку лить на руки и долго отмывался от раствора и пота. Потом натянул рубаху и кафтан, глянул на небо и сказал:

– Сперва в трактир зайдем, поесть надобно!

– Да там Фроська ждет уже! Наготовила!

– Евфросинья, значит… Затейница у вас матушка была, – усмехнулся Иван. – То, что наготовила – хорошо, но с пустыми руками являться все же не след. Идем тогда в лавку!

В лавке царевич набрал того, с чем привык в ТАЗу к девицам являться – фиников заморских, изюму крупного, сладкого, фиг сушеных да петушков на палочках. Для гостинца хорошо, и девицам радость.

Фома на его траты – два гривенника и семишник – смотрел как на расточительство. Иван втайне вздохнул и один леденец недорослю протянул:

– На, утешься, пока идем!

Ох, вот уж счастья было! Но сурового! Фома сахарную сладость взором облизал и в лакомник спрятал:

– Потом съем! После ужина, а то Фроська обидится!

Царевич на это только хмыкнул.

Глава 18

Впрочем, через неделю мастерская открылась. Резная дубовая вывеска украсила отремонтированную крышу. Труба новой печи высоко вздымалась в небо, а территория возле самой кузни была расчищена и устроена так, чтобы клиенты могли обождать, в комфорте сидя на широкой скамье под легким навесом. Тут же и коновязь пристроилась.

Иван работал с утра до ночи, разбирая и починяя техномагические новинки. Заодно и Фому учил механике. Какой бы путь будущий смотрящий-в-оба-мира ни выбрал, ремесло всегда пригодится.

Сестры Фомы пару раз заглянули в кузню – покрутиться у верстака, глазами пострелять, косой поиграть, но присмотрелись к царевичу и… отступили. Как емко высказалась Евфимия: “Не нашего полета птица”.

Отец их попробовал было приложиться к бутылке, но наученные царевичем дети добавили ему в самогон рвотного. Так что Еремей повалялся в бурьяне пару раз, усвоил науку и занялся тем, чем советовал Иван – перекрыл в доме крышу, подмазал печь, поправил заборы и дров к зиме припас. А потом пошел по соседям – нет ли у них какой мужицкой работы.

Мужик кузнец был крепкий, так что работа нашлась, и постепенно начал он к двум рублям от аренды прибавлять свои копейки да алтыны, и к концу лета вдруг понял, что живет куда сытнее и спокойнее, чем тогда, когда сам в кузне штаны протирал, поджидая редких заказчиков.

Все бы хорошо шло, да только начали в саду при тереме яблоки молодильные поспевать. Царь Берендей за два летних месяца дважды на вечерней заре сына навещал да яблонькой любовался.

Иван на яблоню и не смотрел особо – своих дел хватало. В кузне он не только диковинки заморские чинил, но и свои техномагические штучки делал, старые задумки воплощал.

Вот уж листья желтеть начали, стрижи улетели, утки начали в стаи собираться. Попросился вечером царь-батюшка в гости, зашел в садочек заветный, ахнул! Иван следом шел, не понял, что случилось, а Берендей даже слова вымолвить не может, только в яблоньку заветную перстом тычет. Глянул Иван – а яблок трети нет! Да самых красивых, нарядных и румяных!

– Кто это тут похозяйничал? – удивился царевич. – Меня, батюшка, дома весь день не было, вчера вроде все яблочки на месте были! А ну…

Обошли царь с царевичем яблоню – ни следа от вора не нашли! Трава не примята, а яблоки сорваны с самой макушки – туда даже Иван при его изрядном росте без лестницы не доберется.

Нахмурился Берендей.

Не понравилось ему такое дело.

– Надо, – говорит, – караульщиков приставить!

Иван руками развел:

– Не могу я, батюшка, никого в этот сад пустить. Волшба матушкина не пустит! А если и пустит, то ведь искус это для человека! Я весь день в городе, в мастерской сижу, кто доглядывать за чужим станет?

– Брата пусти, – хмуро приказал царь, – Василия. Он наследник, молод и силен, ему эти яблоки не нужны. А коли вора поймает, я его щедро награжу.

Не хотелось Ивану старшего царевича в заветный сад пускать, да и с отцом не хотелось отношения портить. Повздыхал, велел домовым покрепче окна-двери затворить, да провел царевича Василия в заповедный сад.

Братец пришел караулить принаряженный – лазоревый кафтан с золотыми пуговицами, белоснежная рубашка с искусной обережной вышивкой, сапоги из мягкой отбеленной кожи с подковками, штаны плисовые да шапка с тонкой опушкой и пером.

Красавец! Жаль, в саду ни одной девки не нашлось, чтобы тихо млеть, на старшего царевича глядючи.

Иван встретил брата хмуро. Проводил в садик, предупредил:

– Караулишь яблоню. С полянки ни ногой. Колодец вон там. Есть захочешь, крикнешь, передадут.

И ушел.

Василий дураком не был – наследник все ж. Сел тихо на скамеечку, яблонькой полюбовался, шапку свою богатую рядом положил, глаза прижмурил и задумался. Прошло чуть больше двух месяцев с тех пор, как позабытый младший братец вернулся из Техномагической Академии.

Конечно, старшему царевичу быстро донесли о том, что в царском тереме появился еще один претендент на трон. Василий даже посмотрел на братца у дверей в царскую палату. Посмотрел и понял, что, как Артемия, ублаготворить младшенького едой, тканями дорогими да перстнями яркими не получится. Слишком уж Иван отличался от братца, выращенного в холе, неге и баловстве.

Понадеялся Василий, что Ивана в дальнее поместье сошлют – терема-то для него нет! А младший возьми да в царицын терем вселись! Сразу народишко зашептался, что, мол, царица-то Василиса хороша была. Добра и милостива. На богомолье вот уж десять лет живет, а нарушить ее запрет с теремом никто не сумел!

Рассердился Василий.

Не только Берендей пытался своих полюбовниц в терем Василисы поселить. Старший царевич монахом не жил – сударок по три штуки порой держал, пока жену себе выбирал. Чуть не всех девок дворовых перепортил! А тут явился какой-то мужик чуть не пешком и враз теремок заветный себе загреб – со всеми богатствами да секретами.

Тогда Василий сумел Артемия настроить, чтобы тот прислал младшенькому еду с “сюрпризом”. Не сработало. Иван уже на утро вышел живой-здоровый да в город пошел. Василий еще посмеялся – что же это за царевич, коли с чернью якшается? Руками работает? Сам у наковальни стоит и смердам магические безделушки чинит?

А в народе-то другая слава пошла.

Царевич младший гож да пригож. Милосерден, как матушка его. Труда не боится, с людьми вежливо разговаривает и такие штуки делает, что у простецов-то и рот от удивления открывается.

В общем, со всех сторон положительный!

Бесило это Василия страшно! А тут батюшка еще – ступай, проследи, чтобы яблоки никто не крал! Чего в этих яблоках особенного такого? Мало ли в столице садов? По осени на базар яблоки возами возят, ан нет, именно эти беречь велено!

Убедившись, что вокруг все тихо, царевич поднялся с лавки и, аккуратно ступая дорогими сапогами, обошел полянку. Все тут обычное. Кусты, кажется, смородинные, трава луговая, как везде, скошенная ровно да коротко. Сарай какой-то проглядывает сквозь кусты, а терем…

Вот терем царевич пристально осмотрел. Оценил каменное основание, и площадку с отдельным выходом, и сами стены – не сосна, не береза, дуб мореный! Надо же! Терем Василисе-царице строили, когда он совсем мелким мальчишкой был. Не оценил тогда материала. Нос морщил на красновато-черные бревна. А теперь-то понимает, что теремок получился особый – просто так не сожжешь, и порчу на живущего в таком тереме не наведешь.

Почему же уехала вторая царица? Почему сына в другие земли учиться отправила? Правду ли нянька Василию шептала, что извели змею подколодную, обвинили в черной волшбе, в гибели детей столичных, и сам царь ее услал?

Царевич задумчиво потянулся рукой к темному срубу и… получил щелчок по пальцам! Отдернул руку, а из стены вдруг высунулось старческое личико:

– Не трожь! Тебе сказали яблоню стеречь, вот и стереги!

Дернулся Василий, но не зря ж наследником был:

– Мне бы поесть! – сказал хрипло.

– Ступай на лавку, принесем! – ответил старичок.

К скамье Василий вернулся в полном ошеломлении. Вот, значит, как Иван тут живет – домовые ему служат и оберегают! В голове у старшего царевича тотчас свиток появился, и пара строк из него стерлась. Не получится Ивана в дому застать или потравить. Иначе действовать надо!

Глава 19

Иван явился в мастерскую не в настроении.

Василия пришлось оставить в саду – не будешь ведь рядом с ним сидеть, караулить! В мастерской дел немерено, да и смешно это. Отец приказал, приказ выполнен, и точка!

Вот только как теперь тонкую работу делать? Потоки настраивать, кристаллы мелкие в зажимы вставлять? Никак! Руки дергаются, норовят со стола все смести. Придется за ковку браться! Чистый огонь разгонит печаль, сожжет все дурные мысли…

Фома тут как тут – раздул горн и смотрит, что наставник делать будет.

Подумал Иван и решил, что настроение у него в самый раз новый меч выковать, да не простой, а с набором охранных функций. Надо только болванку, давно приготовленную, достать да на разогрев сунуть. И пока полоса металла раскаляться будет, стоит вспомнить все, чему их на занятиях учили. Форма, поковка, плетение полос, флюс, рукоять, гнезда под кристаллы…

Подмастерье видел, что мастер не в духе, и под руку не лез, а Иван вспоминал: перо совы для легкости, капля живой воды для силы, капля мертвой воды – чтобы раны от меча, нанесенные врагам, не заживали. Что еще? Волчья шерсть, медвежий клык, коготь рыси… Зелье еще нужно на разрыв-траве да девясиле…

Фома аж дышать забыл, наблюдая за тем, как мастер собирает то одно, то другое. Давно уверился Фома, что царевич сильный ведун, только молодой еще. Живет в столице, ест обычную еду, даже трактиром не брезгует, ни бороды, ни усов не носит, глаза светлые, волосы темные – ничем себя не выдает, а волшбу творит такую, что не каждый волхв из чащи дремучей сумеет!

А Иван, перебирая туески да мешочки, бурчал себе под нос:

– Вот чего у Сова того перо не попросил? Какой бы меч вышел! А так только пушинка какая-то! А шерсть волчья откуда? Неужели волколака остриг? А ведь точно! Пили мы с ним, и он мне шерсти клок проиграл! А медвежий клык откуда? Шаман подарил! У него из клыков целое ожерелье было! Он мне клык, я ему камень-янтарь, что хранит в себе солнечный луч… Так, а коготь рыси есть ли? Редкость большая, и кошка дурная… Фома! Нет ли у вас на улице кошки, которую Рыськой зовут?

– Есть, – фыркнул подмастерье, – рыжая, мелкая, пятнистая, и уши с кисточками, потому как по дурости обморозила!

– Поймай-ка ее и коготок один среж! – распорядился царевич. – Так, что там еще нужно? Разрыв-трава… Где ее взять? Фома, у вас тут никто не жаловался, что котел чугунный лопнул?

– Дядька Кондрат ругался недавно!

– А где?

– Да у реки где-то. Он его туда носил песком чистить…

– Ладно, сам найду!

До глубокого вечера провозились Иван и Фома, собирая нужные ингредиенты. За это время пару раз проковали заготовку, добавляя то одно, то другое, да так в итоге и заночевали в кузне.

Поутру, оставив меч остывать, Иван поплелся во дворец – в баню сходить, червячка заморить да караульщика выпустить.

Василий дрых на скамье в садочке, подложив под щеку шапку и накрывшись кафтаном. Когда младший брат тронул его за плечо, тот скатился на траву, ругаясь, потом вскочил, открыл рот сказать “никого не было” – и застыл. Яблок на яблоне заметно меньше стало. И спелого – ни одного!

– Вижу, как ты караулил, – повел плечом Иван. – Ступай, Василий, провожу до ворот!

Старший глянул злобно, отряхнул шапку, схватил кафтан и был таков. Ивану, впрочем, наплевать было – он так устал за ночь, что чуть в бане не уснул. Домовые в него кашу ложками заталкивали да что-то над ухом про Василия бубнили, но царевич до кровати дошел – повалился и уснул!

К вечеру в терем пожаловал царь.

Глянул хмуро на яблоню и распорядился:

– Сегодня Артемий караулить будет! Пусти его, он там за воротами стоит.

Иван только вздохнул, но брата на полянку провел, показал, где вода, как домовых позвать, и ушел от греха в кузню – лучше меч ковать, чем переживать, что там средний брат учудит.

Меч ковался на удивление легко.

Нашлись все необходимые ингредиенты, и даже кусок лунного серебра удалось сторговать у проезжего торговца недорого. Царь-батюшка на содержание младшего сына, оказывается, не поскупился, так что кошель с златом-серебром Ивану каждый месяц казначей притаскивал. Царевич расходовал деньги аккуратно, но иногда, как сегодня, тратил деньги не глядя на что-то нужное для собственной задумки.

Пройдясь молотком по заготовке в очередной раз, Иван утер со лба пот и вдруг понял, что припасов для меча у него осталось еще на один! Только полоса железа припасена поменьше и полегче. Лучше не прямой клинок ковать, а изогнутый – саблю то есть!

И в той же задумчивости сунул техномаг заготовку в горн – раскаляться, и сказал помощнику:

– Опять будем в кузне ночевать…

А тот так же задумчиво отозвался:

– Да и ладно, тут теплее!

Глава 20

Артемия Иван обнаружил к полудню – тот забрался на сеновал над конюшней и сладко похрапывал. На попытки разбудить капризно дергал пухлой ножкой, ныл и стонал, а потом вообще ругаться начал, да только у Ивана сил не было все это слушать:

– Вставай, Артемий! Царь-батюшка идет яблоки считать!

Вот тут средний царевич колобком с сеновала скатился! Отряхнул кафтан, пригладил пятерней реденькие волосы и уставился на младшего брата:

– Ну?

– Что “ну”?

– Царь где?

– Идет! – сказал Иван и показал на яблоню.

Среди желтеющих листьев сиротливо золотились последние яблочки, дюжины полторы, не больше!

Артемий причитал долго и допричитался – Берендей в самом деле пришел. Глянул на яблоню хмуро и постановил:

– Тебе, Иван, эту ночь караулить! Хоть одно яблоко мне убереги!

Вздохнул младший царевич, да куда от воли отцовской денешься?

На закате вышел в сад, сел под деревом, подумал и дудочку достал, заиграл негромко простую мелодию из трех переборов. Потом другую, потом третью, так и боролся со сном. А когда совсем невмоготу стало – вынул из воротника булавку заговоренную и все пальцы себе поколол, чтобы не уснуть.

Держался Иван почти до рассвета, а в час волка вдруг упала на сад тишина! Да такая, что и ветра не слыхать! Ни один листочек не дрогнет, ни одна собака не гавкнет! От тишины этой вздрогнул Иван, размял неслышно плечи и приготовился вора ловить. Все ждал, что кто-то через воротца кованые полезет или даже через калитку. А может, подкоп какой устроен? Кто ж знал, что воришка с неба опустится?

Сияющая огнем и золотом птица спустилась с темного неба, вцепилась когтистыми лапами в ветку и ну яблочки в себя убирать! Иван от наглости такой опешил и, пока в себя приходил, – Жар-птица уже последнее яблочко склевала.

– А ну, стой! – взревел Иван, подпрыгнул, хотел за лапы птичку схватить, да только за хвост уцепить сумел. Рванулась птица ввысь так, что потянула царевича за собой! Дернулся он, а птица его в макушку клюнула, сшибая шапку, и вырвалась! Только перо на траву упало.

А через миг на Ивана обрушился шум просыпающегося царского двора.

Пели петухи, лаяли собаки, перекликались слуги…

Вздохнул царевич, подобрал перышко, завернул в платок, заглянул в терем, чтобы умыться и переодеться, а после к царю-батюшке пошел. Не любил Иван неприятные дела откладывать – лучше уж сразу гора с плеч.

Царь Берендей младшего сына принял в горнице, полной бумаг и книг.

Сидел государь не на троне, а в просторном, удобном кресле с подушками и одет был по-домашнему – в просторный шлафрок из китайского шелка, да в тафью бархатную с малой вышивкой.

Поклонился Иван царю-батюшке, вздохнул тяжело и признался:

– Не удалось мне, батюшка, вора остановить, ни одного яблока на дереве не осталось!

Потемнел лицом государь, кулаки сжал на подлокотниках, но сдержался – хотя видел царевич, как ему хочется высказаться. Но зачем на меньшого орать, коли старшие не справились?

– Зато узнал я, кто яблоки воровал, – со вздохом признался Иван и вынул из-за пазухи перо Жар-птицы.

Берендей глазам своим не поверил! Схватил перо, ахнул, когда руку обжег, взялся за тонкий стержень медного цвета, полюбовался, а после велел шкатулку подать, да не деревянную, а медную, чтобы перо волшебное терем царский не спалило!

А Ивану царь махнул рукой – ступай, мол. Иван и рад был убраться.

Прошло несколько дней, и вдруг разнесся по столице слух.

Царь-батюшка о возрасте задумался и решил средь царевичей преемника выбрать. А чтобы лучше решить, кто из сыновей короны достоин, – отправляет Василия да Артемия на поиски Жар-птицы. Кто, мол, привезет похитительницу, тому и корона!

Иван бы на то и внимания не обратил, да только в ту же ночь ему матушка приснилась, встревоженная. И велела идти к отцу, тоже в дальний путь проситься.

Не хотелось Ивану дела бросать, да куда деваться, надо – значит, надо!

Пошел к отцу, поклонился, спросил, как царица-матушка наказывала:

– Али ты на меня, батюшка, в обиде? Али сыном своим не считаешь? Отчего братьев моих послал на поиски, а меня – нет?

Нахмурился Берендей.

Не ждал он, что младший сын будет права на корону заявлять. Жил Иван до сего дня тихо и в хитростях братских не участвовал. Берендей же проведал наконец, что сыновья старшие вытворяли, но прилюдно пороть их не стал – услал на поиски дива невиданного в надежде, что ума им хватит с глаз пропасть и в Тридевятое больше не возвращаться.

– Коли хочешь сильно, и ты поезжай, – пришлось сказать царю.

Но едва Иван за двери вышел, призвал государь самого шустрого своего стольника да велел выдать царевичу все самое плохонькое – меч ржавый, вместо коня – клячу деревенскую, да не золота в путь отсыпать, а меди – чтобы далеко не уехал и поскорее вернулся.

Посмотрел Иван на то, что ему с царской конюшни да рухольни выдали – ругнулся. А стольник рядом вьется, приговаривает:

– Государь-батюшка осерчает, коли не возьмешь, царевич, подарки его.

– Возьму, – сказал царевич и, вздохнув, принялся клячу ту седлать.

Глава 21

Полудохлой лошади хватило как раз, чтобы до кузни доехать.

Там Иван спешился, бросил поводья Фоме и велел:

– Лошадку сведи на лужок да приплати владельцу, чтобы присматривал. Из царской конюшни кляча.

Парнишка недоверчиво покосился на тощее, почти беззубое нечто, но куда было деваться? Расседлал и увел на лужок, где паслись лошади приехавших в столицу по делам бояр. Седло, сбрую, ржавый меч да траченный молью плащ сложил Иван в дальний угол в кузне и попоной накрыл. Пусть лежат, авось не пригодятся.

Справившись с делами, взялся царевич собираться в путь-дорогу.

Сивку своего вывел, вычистил, кристаллы напитал, ремкомлект в седельную суму закинул, смазал, где надо, подтянул, подкрутил. Взял свой ТАЗовский рабочий комбинезон, плащ теплый, на сапоги новые подковки набил, да меч свежекованный и саблю с собой положил. Мало ли.

Сестры Фомы прослышали про отъезд царевича – все три прибежали! Пирогов напекли, лепешек-подорожников да сухарей в дорогу припасли. Особых сухарей! Тесто на них ставилось сдобное, щедро маслом, яйцами да медом подмешанное. Опытные хозяйки в такое тесто еще изюм мешали али инжир заморский, орехи каленые или ягоды сушеные. Потом тесто это месили, катали, пекли долгие узкие хлебы, очень сладкие и душистые, а после их же кромсали на ломти и сушили на вольном духу, пересыпав еще иногда пряностями да мелким сахаром. И получалось такое лакомство, что съешь кусок – и словно мёду выхлебал туесок. Сил прибывало и здоровья, и в долгий путь такие сухари лучше пирогов шли.

Как Фома с царевичем работать стал, зажила семья богаче, уж с хлеба на квас не перебивались. Вот потому, стоило Ивану в дорогу собраться, Ефросинья не постеснялась – взяла у царского сына рубль с полтиной, накупила всего потребного и сухари те испекла. Такой от сумы с припасами аромат стоял – соседи головы сворачивали.

Поблагодарил царевич всех, кто его провожать вышел, Фоме наказ дал – кузню блюсти, заказы брать:

– Ворочусь, сделаю, а что сам сумеешь, то сам и твори.

За сим обнял Иван ученика своего, сел на Сивку-Бурку и поехал куда глаза глядят. А глядели они к торговцу книгами. Раздобыл у него царевич карты соседних государств и поехал потихонечку по тракту, расспрашивая людей прохожих да проезжих, не видал ли кто из них Жар-птицу. А коли не видал, так может слыхал что?

Кто смеялся, кто байки сказывал, а только долго ли, коротко ли, добрался царевич до знакомого овражка. Присел на краю и посмотрел на дерево, растущее рядом. Сидит на ветке Белый Сов. Нахохлился. Глаза прикрыл – ни глядеть, ни говорить не желает!

– Эй, Сов, – крикнул Иван, – тут я!

Буркнул Белый что-то себе под нос и вообще спиной повернулся!

– Ну как хочешь, – не стал неволить его царевич.

Время почти полдень – обедать пора.

Выбрал Иван уголок потенистее, разостлал скатерку, вынул флягу с компотом, хлеб, лук, сало – все, что в деревеньке по пути прикупил, подумал минутку, да и развернул туесок с теми дорожными сухарями, что ему сестра Фомы напекла. Духовитые, сладкие… Поплыл в воздухе от них такой дух, что Сов на своей ветке заворочался, но не слетел.

А царевич хлебушка нарезал, разложил поверху сальцо с чесночком, да еще огурчик соленый присовокупил и хрустнул так сладко, что Сов на ветке вздрогнул. Иван свой кусок умял, компотом запил да лег подремать будто. А рядом положил второй кусок хлеба с салом и туесок со сладкими сухарями не прикрыл.

Долго ли, коротко ли проспал царевич, а только хруст услыхал. Проснулся – и цоп! Словил Сова за хвост!

Тот, к чести его надо сказать, дернулся только раз – инстинктивно. Потом вцепился когтями в руку царевича и мрачным тоном спросил:

– Что, сладкого пожалел?

– Не жалко, бери, – Иван поднес птицу к туеску с сухарями, а тот немедля принялся хрустеть ими, клокоча горлом и закатывая глаза от удовольствия.

Насытившись – в невеликую птицу влезло на удивление много сладкого, – Сов прикрыл глаза и спросил нарочито недовольно:

– Чего хотел?

– Жар-птицу ищу.

– Зачем? – с какой-то странной интонацией хмыкнул Сов.

– Нужна, – с легким вызовом ответил Иван.

– А я тут при чем? – птиц картинно развел крыльями.

– Слухом земля полнится, что где-то тут есть указатель в нужную мне сторону, – вздохнул Иван.

Он ведь не просто так больше месяца по Тридевятому мотался. Понял, что его кругами гоняют да к тому самому камню ведут. Высшие ли силы или кто специально ворожил, да только каждый раз этот овраг на дороге являлся.

– Ну так иди ищи, – фыркнул Сов и указал крылом в овраг.

– Я тебя накормил, – сказал царевич, наливая икнувшему Сову воды в крышку от фляги, – напоил, а ты мне даже подсказать не желаешь!

– Я тут страж камня, а не сказитель!

– Ну и ладно! – Иван встал, вздохнул, нервным жестом поправил волосы и пошел в овраг искать указательный камень.

Искать пришлось долго – в крапиве, в зарослях дикой малины и развесистых лопухов. Расцарапав ноги, руки, лицо и даже спину, царевич уже ругался вслух, обещая выдернуть Сову все перья, как только найдет искомое. Вымотавшись до невозможности, Иван сел, утер со лба пот и услышал насмешливое:

– Как тебе, путник, на путеводном камне сидится?

Подпрыгнул, глянул на заросший мхом пригорок и, махнув рукой, уселся обратно:

– Хорошо сижу! Отдохну, тогда и чистить буду, а пока изыди, лукавец!

Сов снова булькнул горлом, изображая смех, а Иван догадался оставить на камне опояску и выйти к Сивке, чтобы раздобыть в сумах инструменты. Руками расчистить камень нечего было и думать.

– Он тут сколько врастал? Лет сто? – хмыкнул царевич, принимаясь за работу.

– Пару тысяч не хочешь? – буркнул сов.

– И ты тут все эти пару тысяч лет сидишь? – удивился Иван.

– Вот еще! – фыркнул птиц, покрутился на месте, вздохнул и признался: – Шесть с половиной лет уже сижу. Устал – сил нет, а того, кто меня освободит, все нет.

– Ладно тебе тосковать, – отмахнулся царевич, – разберемся.

– Ты сперва со своей жизнью разберись! – уязвленно буркнул Сов и опять отвернулся.

Глава 22

Камень расчищать пришлось с помощью небольшой лопаты, ножа, топора и сложного набора специфических терминов.

За два часа расчистки царевич так намахался, что даже читать надпись не стал – вернулся к своему кадавру и открыл припасы – умылся, поел, полежал на кафтане, чувствуя, как гудит натруженное тело, и, прихватив флягу, пошел обратно. Буквы пришлось промывать и проковыривать прутиком, чтобы разобрать и прочитать. Возился еще час – мало того, что написано было очень давно, устаревшим языком, да еще часть букв заменялась петроглифами – совсем уж примитивными значками. И если коня от человека еще можно было отличить, то что означало перо, понять было сложно.

– Так, – вслух начал проговаривать Иван, привычно делая заметки на обрывке бумаги, – налево пойдешь – сам уцелеешь, коня потеряешь. Это понятно, в той стороне болотина, да еще борг густой, наверняка волки водятся.

Сов ухнул, словно посмеялся.

– Направо пойдешь – конь жив будет, сам погибнешь. А там у нас что, если на карту посмотреть? Там у нас река… Ну, в принципе, кони плавать умеют, а люди – не все. Логично.

Сов снова ухнул.

– Прямо пойдешь – и сам помрешь, и коня потеряешь! Вот тут непонятно… или… А, ха-ха-ха, там же Кошева Луговина! Кладбище древнее. Точно – и сам пропадешь, и коня гули какие-нибудь загрызут. Ну и куда идти?

Повздыхав, почесав в затылке и помучив несчастную бумагу с копией надписи на камне, царевич решил идти налево. Болотоступы у Сивки-Бурки встроенные, а вот с водой ему нужно быть осторожнее. Да и Кощеево царство совсем его не манит.

Сов третий раз ухнул и спланировал парню на плечо:

– С тобой поеду, а то больно ты прост!

Иван вздохнул, пожал плечами и повел коня под уздцы. Болото – место такое, лучше вес кадавру не добавлять.

Идти пришлось долго. Над головой смыкали ветки чахлые березки и ели, под ногами хлюпало, порой опасно пружинило и поддавалось, но все же постепенно Иван забрел чуть не в трясину и остановился, отмахиваясь от гнуса:

– Ну и куда тут идти? Я, кажется, по кругу хожу!

– Не по кругу, – буркнул Сов, – иди вперед, увидишь!

Царевич вздохнул и пошел.

Дальше стало только хуже – под ногами уже не ковер трав, а жидкая грязь, гнус звенел, пытаясь залепить глаза, лез в рот, в нос, в уши… Ругаясь и отмахиваясь от насекомых, Иван кое-как добрался до крохотного каменистого “лба”, неведомо как очутившегося посреди болота. Втянул за повод невозмутимого кадавра и упал на землю. Сов давно уже сидел на луке седла, поэтому никак не отреагировал на падение царевича.

Минут через пять Иван заставил себя подняться и оглядеться.

В бесконечном серо-зеленом пространстве наметился просвет.

– Мне туда? – спросил он у Сова, прикидывая, сколько придется тащиться по черной в предзакатном свете солнца воде.

– Туда, – подтвердил Сов и нахохлился.

Иван оценил путь, посмотрел на то место, куда удалось добраться, и решил ночевать прямо тут. День к закату, сыро, холодно, гнус пищит, желудок голодный урчит… В общем, самое время стоянку устроить!

Как настоящий техномаг, царевич взялся за обустройство бивуака с размахом – зажег фонарик-светлячок, отгоняющий гнус, снял с седла малый походный шатер, треногу, котелок, чайник… Огонь на каменном кусочке суши разводить можно, да дров нет, но на этот случай у Ивана несгораемый уголек припасен.

В общем, и часа не прошло, а царевич уже сидел в шатре, пропитанном ароматом трав, отгоняющих насекомых, пил крепкий чай с дорожными сухарями да поглядывал через щелку за пыхтящим котелком с походной кашей. Почти идиллия, только Сов нахохлившись сидел на куче поклажи, которую Иван снял с кадавра, и даже на сухари внимания не обращал. Словно готовился к чему-то или просто ждал.

Царевича такое поведение хранителя камня настораживало, но ничего плохого не происходило, так что он отдыхал, изучал затертую карту и ужинал. Когда уже совсем стемнело – лег спать, выставив у шатра ведьмины пугалки – нечисть отгонять.

Спал Иван всю ночь спокойно, а утром вышел из шатра, потянулся – да и выругался так, что с ближайшей березки листва осыпалась! Сивка-Бурка стоял понурившись, с полностью разряженными накопителями!

– Вот тебе и “коня потеряешь”! – немного опомнившись, сказал царевич. – Что делать будем, Сов? Я на себе столько всего не утащу, и бросать жалко!

– Собери, что унесешь, остальное накрой пологом и оставь, потом заберешь, при случае, – ответил повеселевший птах, сидя на луке седла.

– Когда я еще в эту дыру попаду, – вздохнул Иван, но делать было нечего – унести столько, сколько безотказный кадавр, он не мог, а сидеть в болоте, выясняя, почему надежный боевой конь сломался, – гиблое дело. Сначала вытащить его отсюда надо – хотя бы в кузню, а уж потом в нутро лезть.

Чтобы не расстраиваться особенно сильно, царевич начал проговаривать вслух, что возьмет с собой, а что на островке оставит.

– Шатер не возьму, не утащу. Котелок и чайник надо брать, мало ли где в пути пригодятся. Попону вместо одеяла… Скатерть-самобранку… кошель с деньгами… мечи…

Сов слушал внимательно, иногда ухал, словно подсмеивался, но Иван на это внимания не обращал. Понял уже, что пути долгого не избежать, а шагать, если что, надо налегке. Хотелось бы и вовсе без мешка идти – по карманам мелочи распихать, и вперед, но впереди неизвестно – людные места али безлюдные, да и инструмент техномагический за пояс не заткнешь – саквояжик нужен.

В общем, часа два царевич провозился – кашу вечернюю доел, настоявшимся чаем запил, припас кое-какой упаковал и, вздохнув, шагнул в болотину, оставляя за спиной своего кадавра, накрытого шатром.

Глава 23

Первые шаги дались нелегко – провалился в болото почти по пояс, но выбрался и пошлепал дальше. Сколько шел – Иван не запомнил. Маячком служила прогалина в серых березках и мрачных елках. Выбрался на твердую землю к закату, вздохнул радостно и… пошел реку искать. В таком виде – по самую макушку в тине болотной – людям лучше не показываться. Примут за болотника – и ладно если просто матерным словом погонят, а не дрекольем.

Уже развесив рубахи по веткам старой ветлы, что росла в удобной промоине на берегу, царевич взялся подсчитывать убытки:

– Коня нет, меч едва не утопил, ладно сам живой выбрался, да только неизвестно куда!

– Еще как известно, – буркнул Сов. Он жадно наблюдал за дорожным мешком Ивана, дожидаясь вечернего сладкого сухаря.

– И где же мы с тобой находимся? – скептически вопросил царевич.

– В Тридесятом царстве, ясное дело, – ответил птах, ухнув словно в насмешку.

– Тридесятое, значит… – почесав затылок, Иван вынул карту и прошелся взглядом вдоль границы Тридевятого и Тридесятого. – Хм, а верно, есть тут болотина, и река, которая эту болотину питает, тоже тут. А зачем нам сюда?

– Ты же хотел Жар-птицу отыскать?

– Хотел!

– Так вот, недавно такую птичку подарили как раз королю Тридесятого. Особенностей ее он не знает, поэтому ценит невысоко и вообще велел подальше из покоев убрать.

– Раз не ценит, может, продаст? – предположил Иван. – Или обменяет… В Тридесятом с маготехникой плохо, они в ТАЗ студентов не присылают, а технарей черными колдунами почитают… А технику все равно кое-какую покупают.

Сов скептически фыркнул:

– Король Тридесятого не дурак! Явишься ты к нему такой вот царевич из подворотни, посмотрит он на твои сапоги стоптанные, да и велит за птичку золота по весу отсыпать! Где возьмешь?

Иван вздохнул. Золота он в дорогу, конечно, прихватил, но судя по перышку – Жар-птица покрупнее курочки будет, значит, весит много, и золота надо не пяток монет. Ехать обратно к царю Берендею – просить денег на выкуп? Так батюшка может и не дать, да еще и обсмеять. Братья точно обсмеют, можно и не спрашивать, а те камушки, что в царицыном тереме хранились, жалко Ивану отдавать – и накопители хорошие, и вообще для техномагии самоцветы лучше стекла подходят. Была и еще одна мысль у царевича – возвращаться в родное Тридевятое без кадавра не хотелось. Да и на чем он то золото повезет, даже если раздобудет? А вытащить Сивку руками никому не под силу.

– И что же делать? – спросил он вслух.

– Меня слушать! – отрезал Сов. – Жар-птица – это тебе не курица раскрашенная! В ней сила особая! Ровно в полночь она всех в королевском замке усыпит. Всех-всех! Чтобы еду себе раздобыть!

– Еду? – нахмурился царевич. – Ее что, в королевском замке не кормят?

– Птичка особая, питаться чем попало не будет, – уклончиво ответил Сов.

– Так вот зачем она в матушкин сад прилетала! – сообразил Иван. – Почему тогда молодильные яблоки клевала? Мало ли садов в Тридесятом!

– Волшебная она! – рассердился Сов. – Потому и ела яблоки волшебные – ими долго сыт будешь! И вообще, не перебивай! Слушай, что делать надо!

Царевич выслушал инструкцию, вздохнул и решил, что сначала надо поесть, а потом уже решать, насколько весь этот план безумен.

Каша получилась жидковатой, и сухарей осталось всего два, так что поделились они с Белым Совом по-братски – сухари Сову, каша – Ивану. Потом царевич лег спать, а Сов устроился на ветке той самой ветлы – караулить.

Утром вставать пришлось рано – выпала холодная роса, и у Ивана зуб на зуб не попадал от холода. Пока бегал, собирал с веток одежду да костерок разводил – согрелся. Поел, чего Бог послал, сложил пожитки в мешок и пошел вдоль реки – к людям.

К ближайшей деревне Иван вышел только к полудню – близ границы крестьяне селиться не любили. Даже не деревня, а так, хуторок на три дома, но с прочным тыном от волков и лихих людей.

На царевича смотрели настороженно, однако он поклонился, признался, что коня в болоте утопил и хотел бы прикупить в дорогу еды, да лошадку, хоть негодящую, чтобы до ближайшего города добраться.

Коня ему никто не продал, а вот едой поделились – осень, время сытное. Оставив в благодарность монетку, поплелся Иван дальше пешком, бурча себе под нос.

Шел до самого заката. Сов коварно ехал на плече царевича, прикрыв глаза пленочкой. А вот когда опустились быстрые осенние сумерки, и усталый путник собрался расположиться где-нибудь на привал, птиц вдруг встрепенулся и хрипло сказал:

– Стой! Отойди немного!

Иван остановился и просто сел на поваленное дерево – идти куда-нибудь уже и сил не было.

Сов спланировал на дорогу, зафырчал, запыхтел и… начал расти! Через четверть часа на дороге распушила перья сова размером с пони!

– Чего смотришь? Садись давай! Надо к замку лететь! – буркнул Сов, пока царевич рассматривал его ошеломленным взглядом.

– А… куда садиться?

– На шею, – вздохнул Белый.

Иван долго пристраивался на мягком пуховом загривке, не зная, куда девать руки и как держать ноги. В итоге он просто лег на Сова, обнимая руками, надеясь, что уступчивое перо не позволит ему свалиться.

Белые крылья распахнулись почти бесшумно. Сов призраком поднялся в темнеющее небо и полетел куда-то сквозь ночь. Сначала Иван боялся, потом смотрел вниз и почти ничего не видел в темноте, в потоке ветра, тогда он просто зажмурился, а потом вообще пригрелся, закопавшись в перья, и очнулся лишь тогда, когда Сов спланировал к земле.

– Вот, мы у самого замка. До полуночи осталось не более часа, готовься!

Царевич огляделся, действительно увидел впереди несколько светящихся на большой высоте окон и, прячась за кустами, подошел ближе.

Замок был каменный, и попасть в него можно было только по узкому мосту. У ворот стояла стража, да и сами ворота щетинились шипастой решеткой и клювиками арбалетных болтов. Опасное место!

– Помни, тут не только стражи стоят, все зачаровано! – напомнил Сов.

Царевич вздохнул и полез в мешок – за инструментом.

За минуту до полуночи Сов опять напомнил:

– Ничего не трогай! Только саму птицу бери и уходи!

– Да понял я, понял! – вздохнул Иван, оглядывая себя и скептически хмыкая. Походил он больше всего на чучело огородное. На ногах – обмотки из травы и веток, на голове – венок из тех же веток, в руках плетенки из прутьев и ветки – то ли Леший получился, то ли охотник в скраде.

– Пора! – подтолкнул его в спину Сов, и царевич поплелся к мосту. Ступил на него опасливо, и застонал мост:

– Стража, проснись! По мне идет трава!

Стражи, стоящие у ворот, сладко причмокнули – один прислонился к каменной стене, другой оперся на копье и всхрапывал с большим удовольствием.

Пройдя между двумя дюжими мужиками в тяжелой броне, Иван толкнул ворота прутьями.

– Дерево, дерево, нас толкает дерево! – протяжно заскрипели ворота, приоткрываясь.

Стражи что-то забормотали во сне, но не проснулись.

Быстро, но едва отрывая ноги от каменных плит, царевич проскользнул через ворота, пересек двор и остановился – куда идти? Где держат самое ценное в замке? В донжоне, конечно! Туда царевич и направился.

Жар-птица не спала – медленно клювом открывала незамысловатый засов, чтобы выбраться на волю. Иван шагнул к простой металлической клетке, протянул руку в толстой кожаной рукавице и схватил птицу за ноги. Она дернулась, клюнула перчатку, но дралась молча – видно, не хотела перебудить своим криком замок.

Царевич быстро вынул птичку из клетки, сунул башкой в пустой мешок и собрался было уходить, да застыл, увидев золотую клетку, обложенную жемчугом, изумрудами и рубинами.

Застыл не потому, что на блеск камней любовался, а потому, что увидел потоки магии – тонкие, красиво вплетенные в изящное кружево золотых прутьев и драгоценных камней. Рука сама потянулась – рассмотреть поближе, понять, что такое интересное в эту клетку вплел неведомый маготехник…

Забыл Иван слова Сова:

– Не трогай там ничего, кроме Жар-птицы! Ничего! Понял?

Конечно, перчатки помешали исследованию, вот и скинул царевич рукавицу, дотронулся до камушка-рубина, горящего собственным светом…

Взвыли по всему замку сигнальные трубы, зазвенели колокольцы, загрохотали по каменному полу сапоги, подбитые железными подковками… Дернулся Иван, понадеялся, что мимо пробегут, да Жар-птица, словно только очнулась, разоралась дурниной, вот и заглянули стражники в донжон, схватили воришку, скрутили и прямо к трону притащили!

– Кто таков? – король с интересом посмотрел на парня, “украшенного” синяками и полуоблетевшими ветками.

– Царевич… – обреченно выдохнул Иван.

Глава 24

Ворота замка открылись только после рассвета.

К этому времени Сов успел обозвать царевича всеми словами, какие только знал, а знал он немало.

Иван выглядел слегка побитым, весьма помятым, но целым. Шел понуро, глядя себе под ноги. Добрался до кустов, вздохнул и упал рядом с припасами, вытряхнутыми из мешка ради поимки Жар-птицы.

– Ну? – выдохнул Сов, опускаясь на дрожащую ветку.

– Прости, – вздохнул царевич, – увидел новую схему плетения, и голова отключилась напрочь…

– Птичку не добыл, – уныло сказал Белый Сов, – самого побили, поди, еще и карманы вывернули…

– Вывернули, – признался Иван.

– Что ж, давай уж, сгребай свои пожитки, отнесу тебя обратно. Видно, не ту дорогу ты выбрал!

– Погоди, – Иван присел на корточки, чтобы собрать остатки крупы, котелок и запасную рубаху, – мне король этот Жар-птицу пообещал просто так отдать…

Белый Сов встрепенулся недоверчиво.

– Если я ему коня златогривого приведу, который в Кошевой долине живет.

Сов издал целую серию звуков, которые должны были обозначать уровень идиотизма царевича и невероятность его выживания в долине Кощея.

– Да я понимаю все, – криво усмехнулся Иван, – спасибо, что сюда проводил. Карта есть, дойду как-нибудь!

– Как-нибудь ты не дойдешь! – ответил Сов. – Долина та особая, человек там долго не продержится. Впрочем… иди. Посмотришь!

Царевич закинул мешок на плечо, изучил карту и потопал обратно к границе – Кощеево царство находилось дальше Тридесятого.

Шел он, пока несли ноги.

Сел на поваленное дерево и задремал. И снова увидел, как стражники бросают его к ногам короля Тридесятого и пинают по ребрам так, что он задыхается от боли. А мрачный бородатый мужик, пренебрежительно взглянув на помятую птичку и оценив бумаги, найденные за пазухой царевича, решил слегка поглумиться. Птичка ему не нужна была – орет дурниной, горит как факел, того гляди подожжет чего, а вот конь с золотой гривой – давняя мечта! И судя по тому, как горели его глаза, когда король расписывал стати жеребца, за коня он легко отдаст Жар-птицу.

Вздрогнув, царевич проснулся и решил, что все же заслужил нормальный привал – с костром, подстилкой из лапника и горячим чаем из земляничных листьев. Бесшумной тенью с высоты упал Сов и бросил к огню пару куропаток. Мелочь, но бульончик сварить можно.

Поблагодарив спутника, Иван занялся ужином, а когда стемнело, Сов, переминаясь и вздыхая, снова начал расти:

– Лезь уже давай, а то пешком ты полгода топать будешь!

Царевич медлить не стал – тотчас забрался на шею огромной птицы, закопался в перья и задремал. Холодный ветер даже головы поднять не давал, так чего зря таращиться?

Кошева долина, в которой стоял замок Кощея, была особым местом. Тут на каждом шагу встречались черные камни необычной формы – то как рыцарь в доспехе, то как воин на коне.

Сов приземлился на краю долины и сказал:

– Дальше сам, тут летать нельзя, камнем стану!

– Так это… – царевич поперхнулся словом.

– Да, это те, кто хотел убить Кощея! Так что даже не думай! Мысли такой не допускай! Иди к замку, стучись, рассказывай все как есть! Кощей, конечно, та еще скотина, но дурака пожалеть может!

Иван поморщился. Играть Иванушку-дурачка не хотелось, но и другого способа выпросить у Кощея коня златогривого он не знал.

Путь через Кошеву долину вышел долгим, потому что неожиданно для себя Иван испытал к этим застывшим глыбам жалость и возле каждой тихонько бормотал поминальную молитву. После этого почему-то становилось легче, даже черная трава под ногами отклонялась в сторону, так что путь до Кощеева дворца царевич одолел к вечеру. Сов все это время сидел у него на плече и молчал. А вот у черных резных ворот вдруг сказал:

– Ты первый из живых дошел так далеко. Видишь, за три полета стрелы до замка уже ни одного камня нет. Я, пожалуй, тебя тут подожду, – с этими словами Сов неслышно сорвался с его плеча и растворился в ближайших кустах.

Иван передернул плечами, но все же снял с пояса меч и постучал по воротам тяжелой рукоятью.

– По голове себе постучи! – рявкнула пугающая рожа, скрытая в извивах стеблей и листьев.

– Чего надобно? – пробасила другая физиономия с надутыми щеками.

– Каш не принимает! – пискнуло личико, почти целиком скрытое в резных листьях.

– Иван-царевич к господину Кощею Бессмертному! – важно сказал Иван, немного отступив назад. – По делу!

К огромному удивлению царевича, вскоре ворота распахнулись, а щекастая физиономия прогудела:

– Заходи, царевич, коль не шутишь!

Глава 25

Поклонился Иван, вздохнул и пошел себе тихонько, даже попрощаться забыл.

А Кощей ничего – кричать вслед не стал, усмехался только. И чудища собакоголовые пропустили, а у статуи Иван, не чуя под собой ног, прошел.

Упал только на зеленую траву, что уж за Кошевой долиной росла. Сов тут как тут – прилетел, в лицо заглянул, отлетел немного, черпнул крылом воды из ручья и плеснул царевичу на лицо.

Вскочил Иван, отфыркался, утерся рукавом и вздохнул:

– В кого я, Сов, такой уродился? За что ни возьмусь, все только хуже становится!

– Чего царь Кощей захотел за коня златогривого? – поинтересовался Белый Сов, усаживаясь на ближайшую ветку.

– Елену Прекрасную! Внучку Бабы-яги! – выпалил Иван, чуть не плача.

Сов непонимающе ухнул, и царевич продолжил:

– Про Елену я в ТАЗу слышал, что красавица, умница и вообще лучшая ученица, да только бабка у нее – хранительница перехода в Навь! Понимаешь?

– Ты только что из Кошевой долины выбрался без единой царапины, – фыркнул в ответ Сов, – что тебе какая-то хромая бабка?

Иван застонал:

– Да как ты не понимаешь! Баюн на факультативе рассказывал, что жил у Яги лет сто пятьдесят, когда котенком был! От его воспоминаний волосы дыбом встают! Не хочу я в Навь! Рано мне еще!

Сов ухнул и застрекотал, что у него означало смех:

– Эх ты, царевич! Ладно, Ягу бояться надо, конечно, непростая она старушенция, но тебе с ней воевать не надо, надо Елену выкрасть, а это совсем другое дело! Так, ну-ка проверяй, карманы тебе совсем вывернули или оставили чего?

Иван неохотно полез в котомку:

– Кое-что осталось. Я по матушкиному завету четыре монеты в дно котомки зашил. И перстень еще с яхонтом есть.

– Вот и славно! Садись на меня, полетели!

Распластался царевич на спине Сова, прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. Факультатив по изучению трудов Кота-баюна не был обязательным, но Иван записался на него ради ореховых глаз одной деревяницы. Перемигивался с ней на лекции, обменивался улыбками и уже готов был пригласить на прогулку к Хрустальному ключу – свидетелю многих тайных клятв и обещаний, да узнал, сколько тоненькой зеленоволосой красоточке лет. Узнал и передумал, все же разница между женихом и невестой в триста лет напрягает.

А Баюн невольно подлил масла в огонь, когда спросил у Древяны, когда она в этом году в зимнюю спячку впадет.

Оказывается, деревяницы зимуют внутри деревьев и просыпаются лишь тогда, когда лес начинает активно пробуждаться.

В ТАЗу с этим больших проблем не было – чтобы природа не страдала, под куполом понижали температуру примерно на месяц, быстро отыгрывая осень и зиму, так что деревья спали не больше шести-восьми недель. А в Тридевятом? Девять месяцев в году жить бобылем, чтобы потом чуть-чуть порадоваться возвращению супруги?

В общем, любовь прошла, а на факультатив пришлось ходить и слушать рассказы Баюна о жизни в избушке на курьих ножках, о суровой Яге, дурном Лешем и меланхоличном Водяном, а еще о том, как кот сбежал и добрался аж до ТАЗа, чтобы укрыться от Яги под его куполом.

Полет закончился быстро.

Сов приземлился неподалеку от городка, и царевич успел даже разглядеть пожарную каланчу, купол храма и торговую площадь.

– Тут сейчас ярмарка, – сказал Сов, вернув себе привычный размер. – Ступай туда и накупи всякого, что девицам нравится. Ленты там, сладости, бусики – в мешок положи и сюда возвращайся!

Иван не стал спорить, надо так надо, вошел в городок – и сразу на торговую площадь. Чего там только не было! Зерно и мука, ряды мешков с крупами, пряностями, кадушки меда и круги сыра, кольца колбас, окорока, пласты соленой рыбы и прочая снедь. У Ивана слюнки потекли – сколько времени скитался, а ел-то последний раз когда?

Понял царевич, что голодным покупать ничего нельзя – ерунды накупит, пошел корчму искать.

Корчма нашлась неподалеку. Приземистый глинобитный дом, крытый толстыми снопами глинистой соломы, расширялся за счет нескольких навесов. К середине дня появилось солнышко, так что желающих посидеть под навесом хватало, и разумный корчмарь выставил во двор железную печурку, сковороду и румяную стряпуху, предлагающую всем желающим лепешки с медом и молоко.

Царевич тоже соблазнился – бросил в мисочку три медяшки и получил обжигающе-горячую лепешку с румяной корочкой, слегка блестящей от меда, и кружку молока. Сел на широкую скамью и принялся уничтожать свой поздний обед, разглядывая толпу.

Передышка оказалась полезной.

Приятная тяжесть в животе отозвалась теплом во всем теле, и пусть ему сразу захотелось спать, зато мысли забегали быстрее. Он заметил, у каких прилавков собирались самые нарядные, богато одетые девушки, и решил сходить именно туда, но сначала купил еще две медовые лепешки с собой и перелил молоко во флягу – и сам еще разок перекусит, и Сова, любителя сладостей, угостит.

Прилавок, привлекший внимание царевича, оказался “девичьей лавкой”. Тут продавали ленты, нитки, бусины, пуговицы, подвески, колечки, дорогие стеклянные зеркала и дешевые медные “блюдца”, их заменяющие.

Царевич присмотрелся, вспомнил все, что слышал о Елене Прекрасной, и уверенно купил настоящее зеркало в резной серебряной рамке. Два золотых отдал! Подумал и добавил к покупке алые шелковые ленты, резной гребень из кости и еще один – из рога. Упаковал все в простую белую ширинку и шелков для вышивки прикупил. А затем и за сладостями наведался. Изюму взял синего, кувшинного, орехов каленых, персиков вяленых, груш медовых да пастилы яблошной. В туесок все ссыпал и пошел из города прочь.

Белый Сов лепешку медовую оценил и молока выпил. Потом проверил покупки, угукнул одобрительно и снова шею подставил.

Лететь предстояло всю ночь – больно уж далеко Яга забралась.

Глава 26

После полудня пришлось все же остановиться.

Ивану хотелось пить, да и беспокоило его то, что Елена так долго лежит без сознания.

– Ей сейчас нужно хлеба печеного, молока парного да меда сладкого, – вздохнул Сов. – Крепко Навь вцепилась, нужно Явь на помощь звать.

Приземлились у деревушки. Царевич спрятал Елену в стогу и пошел в деревню. Продал хозяйке богатого дома нитки, что пихнул в карман, когда от Яги отбивался, добавил денег и сторговал взамен каравай хлеба, туес меда, кувшин молока да сарафан с рубашкой. Сам-то ладно – в дороге сколько времени, бит да потрепан, а такой красавице, как Елена, одежда нужна!

Воротившись к стогу, Иван пощекотал совиным перышком под носом у девушки. Елена сморщилась, чихнула и очнулась!

– Ох, – схватилась за голову, – где это я? А ты кто?

– Иван я, – ответил царевич, любуясь девушкой. – Мы с тобой в стогу. Сбежали от бабули твоей, едем в царство Кощеево!

– Как сбежали?

– Да вот так… Ты, Елена, что последнее помнишь?

– Диплом получила, бабуля письмо прислала, просила навестить… Я поехала, чай с ней пить села… И все! Уже тут глаза открыла!

Девушка беспомощно огляделась.

– А в каком году ты ТАЗ закончила?

– Пять тысяч семьсот шестой от сотворения мира! – ответила Елена.

– А сейчас уже пять тысяч семьсот двенадцатый, – вздохнул Иван. – Мне не веришь, в деревеньку зайди, спроси.

Девушка схватилась за голову, а Сов шепотом велел царевичу налить молока, да горбушку в мед макнуть и Елене подсунуть.

Иван все сделал и потихоньку рассказал Елене все, что произошло. Девушка сжевала хлеб, запила молоком и мрачно сказала:

– И что, теперь меня Кощею отдавать повезешь?

– Да ты что! – возмутился царевич. – Мне, конечно, хочется с триумфом папеньке Жар-птицу привезти, но обойдусь. Не настолько я тщеславен. Тебя в ТАЗ отвезти или к твоим родным?

Елена задумалась:

– Шесть лет… Никто не искал? Лучше в ТАЗ!

Сов слушал молча и, когда все успокоились и вроде как договорились, вдруг сказал:

– Иван, а ты иллюзию накладывать умеешь?

– Только на живой объект, – признался царевич, – параметров слишком много.

– Так наложи на меня иллюзию Елены и отдай Кощею! – предложил вдруг Сов.

Царевич поперхнулся куском хлеба и долго кашлял, а потом вдруг сообразил:

– Ты же от Кощея улететь можешь! Затеряться среди его чучел! Точно! Но… А если Кощей не поверит?

– Поверит, – хмыкнул вдруг Сов, грянулся о землю и превратился… в удивительно красивого беловолосого парня, одетого в одни лишь шаровары!

– Ка-а-ак? – изумился Иван.

– Хм, – Елена вдруг схватила Сова за руку и провела над ней собственной ладонью. – Проклятие? Не-е-е-ет, что-то другое! Зарок! Вот что это! Интересно! Часть зарока выполнена, и внешняя форма способна измениться на непродолжительное время! Потрясающе!

– В общем, наложишь на меня иллюзию этой чокнутой и отведешь к Кощею! Полетели скорее!

Сов снова грянулся о землю и стал огромным. Иван со вздохом усадил Елену на него, и они полетели в Кошеву долину.

Остановились на самом краешке – там, где трава еще была зеленой.

Елена помогла Ивану наложить на Сова иллюзию и добавила деталей – платочек шелковый со своим запахом, да серьги звенящие как подвески в волосы парня вплела:

– Девица бесшумно не ходит, вся звенит, манит, переливается. Иван, сделай твоему побратиму перстни на пальцах тяжелые, зарукавья богатые, косники, жемчугом шитые, да пуговицы с каменьями!

Царевич задумался.

Елена даже в крестьянском платье выглядела очаровательно, но для появления перед Кощеем нужно было совсем другое. Что бы взять за основу? В голове вспыхнул момент из детства – матушка собирается на “малый выход” – пир с царем и приближенными боярами.

Руки сами взлетели, добавляя к иллюзии тяжелый венец с “городками” и жемчужной поднизью, подвесы, спускающиеся на плечи, тяжелые зарукавья на пышных камчатых рукавах, бармы на шее, пуговки яхонтовые, да кисти жемчужные на опояске.

Елена осторожно провела пальцами по рукаву Сова и выдохнула:

– Как красиво! Откуда такой наряд?

– Матушка надевала, – очнулся Иван. – Ну что, годится перед Кощеем появиться?

– Годится! – заверила Прекрасная.

К замку Кощея царевич и Сов отправились пешком.

Когда под сапогами захрустела черно-серая трава, земля вдруг дернулась и полосой покатилась к замку. Сов вскрикнул тонко, по-девичьи, прижался к Ивану и зашептал на ухо, прикрываясь иллюзорной фатой:

– Не дергайся! У Кощея всюду глаза и уши. Увидел, что ты с добычей, и решил побыстрее нас в замок доставить. Как получишь коня златогривого, убегайте с Еленой как можно дальше. Я догоню!

– Сделаю! Ты, главное, сам не пропади!

Полоса черной земли остановилась у ворот. Пугающие стражи распахнули их, Иван и “Елена” вошли и покатились к самому крыльцу, стоя на черных камнях дорожки. Да и в замке не пришлось долго ноги трепать – тронный зал открылся с порога. Кощей сидел на своем пугающем троне и пристально смотрел на потрепанного в пути Ивана и сияющую красотой и дивным нарядом Елену.

– Проходи, проходи, царевич! – пугающий, скрипучий голос Кощея эхом отразился от потолка. – И ты, красна девица, проходи! – тяжелый взор хозяина замка впился в замаскированного многослойными иллюзиями Сова.

Белый скромно потупился, завернулся в фату и, звеня подвесками, засеменил к трону, изображая женскую походку. Иван мысленно восхитился таким талантливым лицедейством, но сам вежливо поклонился и сказал:

– Исполнил я твое задание, царь Кощей, прошу, и ты свое обещание исполни!

Нахмурился Кощей, пристально всмотрелся в “Елену”, потом встал, обошел ее кругом, разглядывая богатый наряд и скромно потупленные очи. Потянул костистым носом, чихнул от аромата пряностей, которыми Сов благоухал, наевшись сладостей, и расплылся в улыбке:

– Ай да царевич! Ай да молодец! Девицу привез красавицу и даже золотишко с нее не ободрал! Сразу видно, что царевич! Что ж, велю немедля коня привести и сбрую ему дать достойную!

Щелкнул Кощей пальцами – явились откуда ни возьмись четыре скелета, поклонились, и, получив распоряжение, двое повели Ивана во двор – туда, где конюшня располагалась. “Елену” же другие двое потянули в покои – к свадьбе наряжаться.

Иван шел, сцепив зубы, надеясь, что Сов даст ему время забрать коня и убраться с земли Кощеевой.

Слуги скелеты все выполнили четко – оседлали коня златогривого седлом золоченым, и сбрую надели, каменьями изукрашенную, и к воротам Ивана проводили.

Сел царевич в седло да ударил коня пятками, чтобы поспешил, а конь тот, красавец, в один прыжок покинул земли Кощеевы, так что пришлось Ивану разворачивать его, чтобы Елену забрать, а после уж вместе с нею в условленное место скакать для встречи с Белым Совом.

Глава 27

Между тем в замке Кощеевом все принялись к свадьбе готовиться.

Все слуги Кошевы высыпали из своих убежищ и укрытий. Камень черный полировали до зеркального блеска, серый натирали до бархатного матового вида. Витражи цветные отмывали, ковры черные хлопали да чистили, сундуки открывали, чтобы столы каменные от золотой посуды ломились, а сами блюда изнывали от кушаний диковинных.

Елену проводили в покои отдельные, и вокруг нее хлопотали шишиморы да водяницы – раскладывали ожерелья жемчужные, невиданные, ткани златотканные, монисты самоцветные, зарукавья мастерства изумительного.

Сов от всего отворачивался, шептал тонким голосом, что милей всего ему тот наряд, в котором его из родного дома забрали. Служанки уговаривали, стенали и умоляли, так что в итоге “Елена” согласилась на затканную золотом фату поверх узорчатого венца – и ничего более. Даже волос своих коснуться не позволила!

Сов-то отлично понимал, что иллюзия иллюзией, а ни одна женщина не пропустит разницу в женской косе до пояса и в мужской!

В общем, крутился и капризничал, как мог! Кажется, шишиморы и сами утомились, пока вокруг него кружили.

Наконец “невесту” позвали в зал.

Кощей в новеньких вороненых доспехах стоял перед огромным черепом, готовый заключить брачный союз. Затканная черепами алая фата невесты сбила его с толку – он решил, что Елену переодели полностью, как и положено.

– Проходи, проходи, Еленушка, давай руку свою, пусть сама Смерть соединит нас у алтаря!

Сов бестрепетно протянул ладонь. Знал, что перед Смертью равны все, и ничего ему не грозит.

Кощей надрезал тонкий палец и выдавил немного крови в кубок, потом добавил туда своей крови, разбавил все вином, плеснул на череп-алтарь, отхлебнул сам и протянул невесте. А вот Сов пить не стал – сделал вид, что пьет, и сплеснул вино с кровью в рукав. Еще не хватало ему стать супругом Кощея!

Глаза черепа засветились зеленым, и гости из высшей нечисти грянули здравицы!

Засверкали драгоценные кубки, потекло в них фряжское вино, зазвучала странная музыка, больше похожая на скрип мертвого дерева или шелест ветра.

Сов терпеливо сидел за столом, деликатно крошил на тарелочку пряник – жениху и невесте есть не полагалось, и уворачивался от цепких рук Кощея. Когда уворачиваться уже и сил не осталось, он прошептал старому некроманту:

– Не пора ли нам в спаленку, муженек?

Кощей тотчас вскочил, поднял кубок за здоровье невесты и велел служанкам увести ее в опочивальню.

Там Сов опять с визгом и писком отпинался от всех помощниц, предлагающих его раздеть и в кровать уложить. А как только служанки вышли – тотчас сменил облик, подхватил подвески Елены и вылетел в окно! Не хотел Белый Сов гнев Кощея на себя навлекать и следы за собой замел тщательно – даже оконце притворил. Пропала невеста – и пропала!

Кощей вошел в опочивальню как триумфатор в покоренный город.

Черный бархатный халат на алом шелковом подкладе был расшит золотыми черепами. Высокая черная корона, усыпанная черными и алыми самоцветами, царапала притолоку. В руках Кощей держал шкатулку с подарком невесте “за честь”, но сразу сунул ее на столик у входа, а сверху водрузил корону.

– Елена, ты где? – игриво осведомился он, оглядывая просторную опочивальню, в честь невесты убранную алым цветом. – В постели прячешься? Ну не скромничай!

Все еще пребывая в благодушном настроении, Кощей сдернул шитое золотом покрывало, но жены не обнаружил. Заглянул за кровать, за ширму, в уборную – нет нигде!

Вызвал криком слуг, и те перепуганно заметались вокруг, иногда проваливаясь в стены, ведь большая часть прислужников Кощеева замка была призраками.

– Где она? – наконец взревел Кощей и сотворил сложное многоступенчатое заклинание, от которого слуги рванули в стороны, топча друг друга: – Кровь моя и кровь жены моей, связанные в брачной чаше, потянитесь друг к другу, покажите мне жену мою!

Увы, капля крови некроманта померцала зеленым и погасла, так и не указав Кощею на жену.

В бешенстве некромант разнес опочивальню и, тяжело топая сапогами, вломился в кабинет. Щелкнул пальцами по блюдечку, запуская наливное яблочко, и спросил строго, когда блюдце засветилось:

– Куда Елену дела, карга старая?

– Ты, хрыч старый, куда мою внучку дел? Не могла она сама сбежать с привязи!

– Хм, говоришь, на привязи была? – Кощей всмотрелся в жесткое сухое лицо Яги. – И давно ли веревочка оборвалась?

– А то сам не знаешь? – вызверилась Яга. – Поутру сегодня!

– Нет, я твою Елену не брал, – задумчиво ответил Кощей, – но видал в компании одного тут… царевича. Сказал, Иваном его зовут!

Яга разразилась проклятиями, а Кощей довольно ухмыльнулся и убрал яблочко с блюдца.

Пусть теперь царевич от Яги побегает, авось поумнеет! Поймет, что нельзя с Кощеем шутки шутить!

Глава 28

Между тем Сов неслышно парил в воздухе, торопясь добраться до Ивана и Елены. Знал, прохвост белоперый, что Кощей магию применит. Найти-то, может, и не найдет, но откатом накроет так…

Успел! Свалился комком белых перьев под ноги Ивану и Елене и задрыгал длинными желтыми ногами. Счастье, что техномаг и ведьма не растерялись – накрыли птицу шалью, а после пообрывали те магические нити, которые Сов успел на себя намотать в Кощеевом замке. До утра сидели у костра, откармливали птицу кусочками сахара и успокаивали.

А потом настало время идти за Жар-птицей. Иван с огромным сожалением оглядывал золотогривого коня. Его Сивка-Бурка надежный кадавр, способный, не останавливаясь, ехать сколько необходимо, но этот конь, одним скоком преодолевающий просто невероятные расстояния, изумлял гораздо больше. Царевич наглаживал шелковистую морду, совал коню кусочки сахара и вздыхал.

Сов, едва пришедший в себя после Кощеева замка, вздохнул и махнул крылом:

– Ладно тебе вздыхать, прячь Елену и коня поглубже в болото да веди меня к царю!

Иван расцвел, спрятал Прекрасную и коня в зарослях осоки и повел Сова, чтобы обменять на Жар-птицу.

Идти пришлось сторожко – конь златогривый много внимания к себе привлекал, и в карман такую диковинку не спрячешь. Однако добрались Иван и Сов до дворца, страже громко объявили:

– Иван-царевич с конем златогривым к его величеству!

Стражи наперегонки побежали докладывать, видно, знали, что король коня ждет, аж есть не может!

Провели Ивана прямо с конем в тронный зал. Король как животину увидел, с трона вскочил, подбежал и давай коня осматривать да ощупывать – по холке трепать да копыта разглядывать. Царевич деликатненько так:

– Ваше величество, можно ли Жар-птицу забрать? Как договаривались?

– Да бери, бери. Эй, молодцы, отдайте ему эту курицу дурную прямо в клетке золотой!

Два стражника выкатили на тележке огромную клетку с Жар-птицей, и, пока король не передумал, Иван быстро покатил ее к выходу, накрыв для маскировки потрепанным плащом.

В городе задерживаться не стал – увез поскорее клетку к знакомому болоту.

Елена там времени даром не теряла – продала крестьянке на окраине одну свою подвеску, купила хлеба каравай, сала соленого, огурцов, крынку кваса да меда туесок – для Сова. Травки собрала и растерла в кашицу, чтобы гнус отогнать. Через платок воду процедила, во флягу слила, местечко посуше корьем выложила, чтобы присесть с устатку было куда.

Как Иван явился с добычей, развели они костер, поужинали, птичке пшена насыпали да воды налили и спать легли.

Ночью белым призраком опустился на стоянку Белый Сов:

– Хватит дрыхнуть, царевич! Пора отсюда убираться!

Собрались быстро – и ходу.

Искали их или нет, тем Иван не интересовался. Углубились они всей компанией в болотину, чтобы следы потерялись, огоньки болотные разгоняя, и как-то незаметно добрались до того каменного лба, на котором шатер царевича стоял.

Елена поначалу удивилась, а потом увидела, как Иван сразу мешок с инструментами достал и к Сивке подошел, догадалась, на чью стоянку они наткнулись.

Иван проверил свое добро – на месте все.

– Вот жаль, Сивку пришлось шатром накрыть, а то бы, может, от солнца подзарядился, – вздохнул он, разглядывая верного друга, пока конь златогривый хрупал сочными стеблями какой-то трубчатой травы.

– А ну, дай поглядеть, – сунулась к его кадавру Елена, – дополнительная подпитка у тебя от чего?

– Дополнительная? – изумился Иван. – Их и так три! От солнца, от овса и от накопителей!

– У него же копыта! Он еще от земли подпитываться может! – не дала ему спуску Елена. – А если меж ушей струнку натянуть, еще и от ветра приварок будет! Ну-ка, дай погляжу!

Иван глянул, как ловко Прекрасная за инструменты взялась, и рукой махнул – дуры в ТАЗу не задерживались, а Елена, по слухам, лучшей ученицей была и закончила Академию с отличием, так что сильно не испортит.

Сов только ухнул насмешливо, когда царевич взялся на угольке неугасимом похлебку варить да взвар запарил из брусники, тут же, на мшистой кочке, собранной.

Иван же к такому положению вещей спокойно отнесся. Елена ему нравилась и разумностью, и рукодельностью, а то, что в Сивку полезла – так, может, оживит старого коня, и поедут они дальше на двух, и клетку с Жар-птицей проще везти будет. А кулеш сварить да взвар запарить дело нехитрое.

Провозилась Елена чуть не до заката, однако Сивка под ее руками дрогнул и голову поднял. А потом ступил пару шагов и жадно к болотной воде потянулся.

– Иван, – тотчас крикнула Прекрасная, – фильтр очищающий стоит?

– Стоит! – отозвался царевич. – Можно через него для Золотка воду отфильтровать.

– Да и нам не помешает, – одобрительно кивнула Елена, – думаю, к утру твой Сивка сил наберется, из болот нас вывезет. А дальше что?

– Мне к отцу надо, – вздохнул Иван, – я тебя в ТАЗ обещал доставить и от слова своего не отказываюсь, но, если позволишь, заедем сначала в Тридевятое, клетку оставим.

Елена задумчиво покивала головой и согласилась.

Ей, кажется, нравилось это неспешное путешествие, в котором она понемногу возвращала свою магическую силу, освобожденную от пут властной бабки, а вместе с магией и уверенность в себе.

Из болота они вышли под вечер.

Встали лагерем у ручья, привычно поставили шатер, развели костер, Иван даже сетку в ручей закинул – вдруг поймает кого, да хоть бы и раков – все котлу приварок! Сидели так уютно, слушали куриное воркование Жар-птицы, тихий звон конских удил, редкое гудение жуков, летящих к березам, и так хорошо было, что царевич искренне пожалел, что надо ему в Тридевятое ехать. В ТАЗ с Еленой куда бы лучше, но… обещал царю-батюшке Жар-птицу добыть – и добыл! Отдаст – и скорее в ТАЗ! Или не в ТАЗ, только бы… с Еленой!

Подумал так Иван и тотчас голову пониже опустил.

Она умница, красавица, свободная магичка, а он кто? То ли царевич, то ли кузнец. Пока в тереме живет, но лишь потому, что царица-матушка позаботилась. Да долго ли ему в царском тереме жить, коли брат царствовать станет? Неведомо. Лучше уж уехать за своей любовью обратно в Златогорье. Мастерскую открыть, техномагические новинки собирать да чинить…

– Прощай, Иван, – раздалось вдруг над головой.

Царевич вздрогнул, поднял голову и уставился на Сова:

– Как это “прощай”?

– Ты местечко не признал, мы с другой стороны вышли, вон там, за соснами, мой овраг и камень, который мне сторожить велено.

– Разве ты не выполнил свой зарок? – нахмурился Иван.

– Не выполнил, – сжался в неопрятный комок Сов.

– Объяснишь? – понимал царевич, что с зароками и гейсами не все так просто, потому и не давил на друга.

– Не могу, – снова вздохнул Сов. – Подсказку оставлю, – тоскливо добавил он, – не выбрасывай денег в колодец, не поворачивайся спиной к тому, кто тебе должен, и… колечко Еленино береги!

Иван покраснел и спрятал руку.

Елена, пока в кадавра с инструментами лазила, все украшения с рук сняла и на платочек положила, а одно колечко будто само собой к Ивану подкатилось. Крохотное, тонкое, на мизинец село как влитое, а царевич не нашел в себе сил его вернуть. Подумал – пусть хоть такая память о Прекрасной останется.

Вспорхнул Сов с ветки и улетел туда, где камень лежал. На царевича будто холодом повеяло. Глянул он вслед Сову, вздохнул и подкинул в костер сушняка. Завтра на столицу поворачивать придется.

Глава 29

Утром Иван и Елена встали с большой неохотой.

Костер давно погас, холодная роса покрывала все вокруг. Холодные припасы не вызывали аппетита, предметы валились из рук, путались поводья, опрокидывались сумки… Было ощущение, что нечто невидимое давит на плечи.

Кое-как собрав скарб, Иван вывел коней к дороге. Сам сел на верного груженого клеткой и дорожным скарбом Сивку, Елене предоставил Золотко. Очень уж хорошо смотрелась Прекрасная на тонконогом изящном жеребце.

К оврагу, в котором лежал путевой камень, царевич сворачивать не стал – знал, что путь можно лишь однажды выбрать. Только взглянул в ту сторону печально, надеясь разглядеть в густой хвое белое оперение Сова.

К полудню кони выехали на столичный тракт.

Иван и Елена сделали остановку, чтобы напоить коней, пожевали хмуро хлеба с салом и двинулись дальше, разглядывая поля, перелески и маленькие деревеньки.

Ночевать остановились в знакомом Ивану трактире – у Степана. Сняли номер просторный со светлицей, внесли клетку с Жар-птицей под иллюзией тюка с товаром, да и Золотко в конюшню поставили под видом обычной тощей клячи. Чтобы не вводить селян в искушение. Очень уж соблазнительно конь златогривый без маскировки выглядел.

Пока Елена с дороги в баньке парилась, Иван с радостью поздоровался с трактирщиком, спросил, как его музыкальная машина поживает. Тот радостно заверил царевича, что машина жива и работает.

– Больше никто ее не ломает! – тут Степан перешел на шепот. – Царевичи-то наши от царя-батюшки приказ получили искать чего-то. Поехали куда-то, и не видно их, и не слышно, только посыльные туда-сюда мечутся!

– Посыльные? – подтолкнул беседу вопросом Иван.

– Они самые! Да половина чернявые, мелкие, на коне во двор вихрем влетают, поводья кинут, квасу выпьют и дальше несутся. И непонятно даже, чего надобно-то! То Жар-птицу спрашивают, то царевича какого-то ищут!

– Зачем им царевич, если они и так у царевичей служат? – искренне изумился Иван.

– Так они не Василия и не Артемия ищут! А другого какого-то! Говорят, он у короля Тридесятого королевства Жар-птицу украл! Еще девку какую-то со двора сманил! Замуж якобы звал, да не взял, так свел! Будто бы бабка ее к царю Берендею с жалобой заявилась! А там и от Коша весточка прилетела, словно бы и его царевич тот обманул, прикрываясь честным именем царя-батюшки!

Ивану стало неловко все это слушать, и вдвойне неловко оттого, что за спиной болтливого трактирщика появилась закутанная в тулуп и шаль Елена. Осень, пусть и ранняя, не позволяла уже из бани в сарафане бежать.

Прекрасная внимательно выслушала Степана и нахмурилась. Стукнула строго по стойке и сказала:

– Добрый человек, вели в номер сбитня горячего подать, пирогов с визигой и шанег с творогом.

Степан тут же поклонился, подозвал слугу, захлопотал, обещая немедля все подать в лучшем виде. Пугала его эта девица. Вроде и серенькая-бледненькая, собой не хороша, а до того себя держит, что и не всякая царица рядом встанет!

Елена между тем, убедившись, что трактирщик занят делом, поднялась наверх, в светелку, Иван же, как привязанный, пошел следом.

Ему хотелось оправдаться перед Еленой, но Прекрасная и сама все понимала. Действительно украл! И ее у Яги увел – даже тут молва не соврала! И невесту Кощею фальшивую вручил, и королю Тридесятого коня отдал ненастоящего!

Однако Елена Ивана ни в чем не упрекнула, только попросила подумать – стоит ли в столицу ехать? Может, лучше сразу в ТАЗ? Там-то и царевичи не достанут, и царь Берендей не сунется.

Иван мотнул упрямой головой:

– Не могу я в ТАЗу прятаться, Еленушка, я о матери ничего еще не узнал! Отец сказал – на богомолье уехала, терем своей магией заперла, а я во сне ее видел в тесной келье среди трав. И знать не знаю, где это место прячется!

Прекрасная сочувственно вздохнула, но головой покачала, словно дурачком назвала. Впрочем, возражать она почему-то не стала – отправила Ивана в баню, да попросила новое зеркальце купить:

– С бабулей поговорить надобно. Не знаю, зачем она меня заворожила, но не просто ж так?

Царевич быстро ополоснулся с дороги да у того же трактирщика зеркальце и прикупил. Отдал подарочек Елене, поел и спать на лавке у порога лег. А Прекрасная заперлась в светлице и принялась колдовать. Не сразу, не вдруг покатилось по зеркалу золотое кольцо, и открылся вид на избу из потемневших бревен.

Яга – в своей сумрачной ипостаси – цыкнула на внучку единственным торчащим изо рта желтоватым зубом:

– Явилась, Еленка! Покажи хоть того умника, что тебя увел!

– Бабушка! – укоризненно протянула внучка.

Знала она, что старушка не со зла так ворчит. Тяжело границу между Правью и Навью держать, вот и портится характер у той части Яги, что в Навь заглядывает.

– Что “бабушка”? – буркнула Яга, сменяя ипостась. Ее светлая часть улыбнулась чуть лукаво и понимающе: – Ох, Еленушка, бабка твоя пусть и стара, да не глупа! Уберечь я тебя хотела от брака навязанного, от жениха немилого!

– Бабуль, от какого жениха? – оторопела Елена. – Я же на каникулы к тебе приехала, чтобы магией позаниматься в тишине!

– От такого! – проскрипела вновь сумеречная старуха. – Дурного, слабого и больного!

– Да не собираюсь я замуж! – взвилась Елена и осеклась. – Не собиралась, – поправилась она.

– Да не спросят тебя, дурочка! Не спросят! – ипостась Яги опять сменилась, и добрая бабушка задумчиво взглянула на внучку: – Впрочем, ты уже свой выбор сделала, да и он тоже! Как замуж выйдешь, зови, загляну в гости!

С этими словами Яга накрыла свое зеркало темной тканью, и магический сеанс связи прервался.

Елена посидела еще некоторое время, глядя на потемневшее стекло, потом аккуратно завернула его в платок и пошла спать – утро вечера мудренее!

Глава 30

Утром занудил мелкий противный дождь. Ехать никуда не хотелось, но Иван знал, что дождь будет идти не один день, дорога от холодной воды разбухнет и станет опасно скользкой. Тянуть нельзя – эдак можно в деревеньке недели на две застрять, а Елене хорошо бы в ТАЗ успеть до холодов.

Пришлось путникам покупать у трактирщика самые дешевые плащи, зачаровывать их от влаги и ехать в сизую мокрую хмарь, надеясь на кадавра и чутье Золотка. Шлепали в грязи до самых городских стен и… не успели! Ворота уже закрылись!

Вздохнул Иван – ночевать под стылой моросью невозможно, да и шатер в слякотную грязь не воткнешь. Нужно трактир искать. Да только таких бедолаг, у ворот застрявших, немало собралось – все приличные трактиры у тракта забиты, как бочка сельдью. Пришлось совсем уж в самый дальний да маленький трактир тащиться и уповать на то, что в седельных сумах Сивки есть порошок от насекомых, запасные одеяла и даже провизия. Есть и пить что-то в такой дыре Иван и сам бы не рискнул, и Елене не позволил бы.

Они ввалились в тесную комнату с низким потолком и подозрительным запахом, не обращая внимания на тех, кто уже сидел, а то и спал за узкими деревянными столами. Недовольный хозяин, увидев крупную монету, провел новых постояльцев в “самую лучшую комнату” и пообещал горячий ужин.

Измученная дорогой Елена чуть стоя не уснула, пока Иван разгонял грызунов и насекомых, застилал подозрительную кровать собственными одеялами и требовал от хозяина бадью с холодной водой, чтобы нагреть ее с помощью амулета.

Царевичу пришлось помогать Прекрасной раздеться и забраться в бадью, а потом еще и мыть ее – в тепле девушка уснула и даже глаз не открыла, когда Иван переложил ее на одеяла и завернул как в кокон.

Осознав, что о себе он не позаботился, Иван спустился в зал, чтобы хозяин сменил воду и прислал, наконец, ужин. Трактирщик не порадовался. Воду велел в окно плеснуть, чистую пришлет, но…

– Садитесь вот пока, господин хороший, перекусите, чем Бог послал!

Иван устало присел на липкую лавку. Спать хотелось страшно, но весь свой невеликий запас магии он истратил, и нужно было срочно поесть. Хозяин принес миску с каким-то варевом, ломоть несвежего хлеба и выдохшийся квас. Еда была чуть теплая и не особо вкусная, но насыщала, так что царевич увлекся и не сразу заметил, что его кто-то толкает в бок:

– Добрый человек, эй, добрый человек! Вели хоть бражки кружку налить за твое здоровье!

– Иди с Богом, добрый человек, – не отрываясь от еды, устало сказал Иван.

Дождь вымотал его, как и долгая дорога. Он мечтал закрыть глаза и провалиться в сон. И чтобы мама приснилась…

– Ну подай хоть медячок! – заныл снова противный голос. – Ну не будь ты дурачок! Царевич поднял на побирушку усталые глаза и обомлел! Перед ним стоял… Василий!

Старший братец выглядел так, словно его собаки драли. Стоял в одной нижней рубахе из тонкого льна, заляпанной и нечистой. Ниже виднелись грубые штаны с чужой… э-э-э-э, в общем, явно не в царских мастерских пошитые. Ни кафтана, ни сапог, ни шапки! Вместо цветного пояса – обрывок веревки, прекрасные светлые кудри в грязи, соломе и беспорядке. Под глазом синяк, на шее царапины… Не узнать прежнего холеного красавца, ох не узнать!

Тут на стол обратил внимание трактирщик:

– А ну, пошел отсюда, висельник! – гаркнул он на Василия и пнул его в сторону двери под одобрительный хохот других припозднившихся гуляк.

– Постой, – одернул его Иван, – что это за человек?

– Да, господин хороший, говорю ж, висельник! Месяц примерно назад явились они в наш городок и поначалу поселились в лучшей гостинице, деньгами швырялись, ели, пили да девок тискали. Только прогуляли все быстро. Сперва коней продали, потом украсы свои, перстни там, зарукавья, а там и до тряпья дело дошло. Пили, гуляли, долгов наделали, а потом начали разбойничать! Городок у нас пограничный, народец лихой, схватили их да повесить решили!

Иван поперхнулся и быстро отхлебнул кислого кваса. Ой, знали бы лихие люди, кого повесить собрались!

– Да на счастье этих хануриков веревка оборвалась! Не время, знать, им помирать. Ну отпустили их, слегка помятых, да велели другой раз не попадаться! Так и мыкаются между трактиров и лавок. Где хлеба попросят, где пива… Пропащие люди!

Иван вздохнул. Не ожидал он встретить братцев в бедственном положении, да еще буквально в приграничье. Куда вот их девать теперь, когда у самого глаза закрываются?

– А нельзя ли этих висельников в баню отправить да одежду им чистую подобрать? – вздохнул царевич. – Обет я дал помогать несчастным…

Трактирщик посмотрел на Ивана, как на душевнобольного, но нехотя окликнул здоровенного молодца, который скучал у входной двери – выходить на улицу под холодный дождь желающих не было.

– Петюня, там эти ханурики под навесом сидят?

– Сидят! – прогудел вышибала.

– Скажи им, что добрый человек оплатил им баню, ужин и чистую холстину. Пусть в баню идут, пока не простыла!

Удивленный Петюня накинул толстый кожаный плащ и нехотя вышел в темноту. Иван со вздохом положил на стол серебреник:

– И накормите их, только без хмельного. Воду мне принесли уже?

Хозяин смел монету и засуетился:

– Сию минуту все будет! Не извольте беспокоиться, добрый человек! Вот буквально минуточку!

Царевич встал во весь рост, сложил на груди руки, так что хозяин невольно оглянулся на пустующее место у двери, и сказал:

– Жду пять минут, а после за монетой приду! – и ушел в “самый лучший номер”, отчаянно пытаясь не уснуть на ходу.

Глава 31

Мылся Иван в почти холодной воде. На постель упал – не помня как, и, наверное, поэтому всю ночь ему снилась какая-то дичь. То Белый Сов ворчал, встряхивая белыми перьями, и уверял, что из-за Ивана не сумел вернуть свой облик. То какая-то горбоносая бабуля лезла с угрозами: “Вот только попробуй мою внучку в обиду дать! Прибью!”, а то вовсе матушка привиделась – в слезах, в черном платке и в черном опашне, словно на похороны собралась.

Так что встал царевич рано. Не выспался, голова дурная, и в животе от вчерашней подозрительной еды бурчит.

Пока умывался-одевался, Елена проснулась. Милая, растрепанная, такая домашняя… Взглянул на нее Иван, и сразу ему полегчало. А потом вспомнил, что красоту эту нужно будет из столицы в ТАЗ отправить, и снова загрустил. Чтобы не погружаться в меланхолию заморскую, пошел царевич вниз – завтрак заказать, да воды теплой чтобы Прекрасной подали, спустился и вспомнил, что вчера Василия встретил. А при нем, видать, и Артемий был.

Братья тут же, в зале, спали, на соломе у двери. Не самое лучшее место, но куда теплее, чем во дворе, под навесом. Они действительно помылись в бане и сменили грязные вещи с чужого плеча на более чистые, но еще более грубые.

Иван сделал вид, что не заметил их. Подошел к зевающей кухарке, заказал плотный завтрак – яичницу, молоко, хлеб, да велел подать горшочек меда.

Старуха, костистая и довольно опрятная, молча кивнула, удалилась на кухню, загремела сковородками. На этот шум начали просыпаться недорогие постояльцы – те, что дремали прямо за столами или на лавках вдоль стен. Со стонами и проклятиями проснулись и царевичи. Они терли опухшие, покрасневшие от долгого загула лица, оглядывались, толкались, в общем, зрелище собой представляли неприятное. Иван отвернулся.

Вскоре спустилась Елена. Расторопная девчонка принесла заказ. Иван ел, пил и молча смотрел на Прекрасную, понимая, что до острой боли в груди осталось совсем чуть-чуть. Дня три – или сколько им ехать до столицы? В город можно не заезжать – обогнуть по лесному тракту и быстрее к отцу. Отдать Жар-птицу, Золотко и… ехать вместе с Еленой в ТАЗ.

Бог с ним, с наследством, с царицыным теремом и прочим. Чтобы хоть иногда видеть внучку Яги, царевич готов был подрабатывать в Академии дворником! А пока смотрел, как она пьет молоко, как слизывает мед с края ржаной краюхи, как улыбается тощей кошке, решившейся попросить подачку… Все внутри пело, но эту песню вдруг оборвал рев:

– Бра-а-а-ате-е-ец! Ива-а-а-ашка! – Артемий, стряхнув сонную одурь, поднялся и начал искать пропитание. Более внимательный и зоркий, чем Василий, он узнал Ивана и теперь, раскинув руки, целенаправленно двигался к столу.

Царевич поморщился.

Он еще со времен Академии не любил тех, кто пользуется воспитанием окружающих. Кричит, кидается в объятия, как близкий родственник, успевая проверить карманы. Или, вот как сейчас, привлекает к человеку лишнее внимание, чтобы смутить, а потом надавить и заставить делать то, что ему надо.

Это, наверное, было мерзко, но… Иван слишком долго жил один. Без семьи. Лелея воспоминания о матери, о теплом доме, об аромате яблок и меда, наполняющем комнаты. А дышать приходилось книжной пылью, магическим перегаром, машинным маслом и странными декоктами, которыми порой пичкали студентов экспериментаторы с целительского.

Поэтому раздумывать царевич не стал – аккуратно высунул из-под лавки ногу, а когда Артемий споткнулся, слегка подправил траекторию полета. Так, чтобы в соседний – пустой стол белым личиком приложился. И замолчал.

Все любопытствующие тоже враз замолчали и занялись своими делами.

Артемий поднялся, огляделся, взревел, как бык, и кинулся на Ивана уже не с дружескими объятиями, а с желанием убить. Царевич увернулся. Просто подвинулся на лавке и снова выставил ногу… Средний братец споткнулся и врезался в стойку, пробежав по инерции десяток шагов.

Удар оказался сильным – Артемий стек на пол и замер, тяжело дыша. То ли с перепугу, то ли потеряв сознание.

Тогда с пола нехотя встал Василий:

– Ты, это, Ванька, не дури! Мы к тебе по-родственному, а ты…

– А я вам оплатил баню, новую одежду и ужин. На этом все! – жестко сказал Иван. – Не мое дело, почему вы тут отсиживаетесь. У меня свои дела!

– Вот как заговорил, – нехорошо прищурился Василий, явно подбирая слова, чтобы укорить младшего.

Вот только крыть старшему царевичу нечем было. Иван на царских харчах не сидел, и это все в тереме знали. У братьев ничего не отбирал – работал потихонечку, ремонтировал техномагические побрякушки, да сам кое-что по мелочи делал.

– Девку приблудную подобрал и решил, что батюшка тебе на свадьбу городок подарит али еще что стоящее? – поднял голову Артемий. – Не надейся!

Иван медленно встал, подошел к братцу, поднял его за грубый ворот домотканой рубахи – еще крепкой, хоть и поношенной, и в два шага донес до двери. Распахнул, выкинул во двор и повернулся к Василию.

Как-то сразу стало понятно, что старший братец и пониже, и пожиже, и вообще… он тут мимо проходил… Случайно!

– Все-все, ухожу! – поднял он руки, выскальзывая во двор под тяжелым взглядом младшего брата.

Едва старшие царевичи покинули трактир, на плечо Ивана легла тонкая женская рука:

– Поедем, Иван, время дорого! – в голосе Елены звучала тревога.

Иван повернулся к ней, кивнул:

– Одеяла…

– Я уже все собрала, – Прекрасная хлопнула себя по маленькой сумочке на боку – и когда только зачаровать успела? Впрочем, природницы – они такие, быстро со льном и шерстью общий язык находят.

– Тогда идем! – бросив на стол пару медяков, царевич повел Елену в конюшню.

А там… братья, ругаясь, пытались вытянуть из стойла Золотко, попутно обшаривая взглядом тяжело груженого Сивку. Очень вовремя Елена в путь позвала!

Иван рыкнул, себя не помня, так что братцы бросили поводья и попытались удрать. Артемий же, узнав Ивана, заныл:

– Чего ты, чего! Сам с девкой едешь, а нам коня пожалел? Батюшка нас бы сразу простил! Вот сразу! За красоту такую!

Василий насупившись пыхтел у стены.

Иван задумался.

Видать, не просто так сидят царевичи в Пограничье и пьют горькую. Один богатый купец, другой наследник – и вдруг в одних нижних портках во дворе трактира валяются, и никто не знает, что царскую кровь пинает. Неужели Берендей разгневался и прогнал сыновей из столицы? А за что? Царевичи и прежде вели себя, как хотели – пили, гуляли, безобразничали, но…

Ласковая ручка Елены легла на плечо Ивана:

– Поедем, – попросила она, и этого оказалось достаточно.

Царевич вывел из конюшни Золотко и Сивку, сам вычистил их под навесом, сам заседлал, успев строго сказать местному конюху:

– Что это творится, уважаемый, проходимцы какие-то чуть коня не свели, а вы спите!

Старик, от которого явно попахивало бражкой, смутился и немедля скрылся с глаз, не мешая постояльцу собираться.

Через полчаса Иван и Елена выехали из ворот трактира и, обогнув городок, двинулись в сторону столицы.

Старшие царевичи, полыхая ненавистью, смотрели им вслед.

– Вот что, Темка, – сказал наконец Василий, – засиделись мы тут с тобой! Помнится, ты хвастал, что атаман разбойничьей шайки у тебя в кулаке?

– Есть такое, – протянул Артемий, шмыгая разбитым носом, – только как до него добраться? Тятенька запретил…

– А мы и спрашивать не станем! – жестко заявил Василий. – У меня неподалеку зазноба живет… Заглянем к ней и за Ванькой отправимся. Больно лихо оперился… птенчик!

Средний царевич только вздохнул и снова шмыгнул носом. Он ужасно не любил ходить пешком, но после продажи коней им ничего не оставалось. Впрочем… был еще способ – присесть на катящуюся мимо телегу. Да только кто в такой дождь куда поедет?

Ответом на его вопрос из темноты вдруг высунулась лошадиная морда:

– Чего встали? – буркнул неприветливый мужик, поглядывая на царевичей одним глазом.

– Да вот, попутную телегу ждем, дяденька, – быстро сообразил Василий. – Не подкинешь ли до Орешевца?

– Ну… садитесь! – буркнул мужик, слегка сдвигаясь на прелой соломе.

Артемий и Василий радостно плюхнулись на мокрую рогожу и переглянулись: вот им и повезло! Сейчас доедут, куда надо, пошлют атаману весточку и… Не будет Ваньки, не будет и проблем! Не захочет царь-батюшка без наследников оставаться, все равно их в терем царский вернет, а там уж… Зажился старичок!

Глава 32

Не подозревая о коварных помыслах братьев, Иван ехал рядом с Еленой, и даже нудный дождь не был помехой его радости. В сердце словно малая птаха билась, согревая все вокруг своим теплом.

Они ехали под холодной моросью, придерживая магический полог над клеткой с Жар-птицей, и абсолютно не ожидали нападения. Свистнувшая изрядная дубина сбила царевича с кадавра и уложила лицом в холодную грязь. Елена вскинула руки, чтобы остановить нападающих заклинанием, но из кустов прилетела жесткая петля волосяной веревки, стянув волшебнице руки и сдернув ее с седла в неласковые объятия грязного вонючего мужика:

– Э, глянь, какая краля! – обрадовался тот.

– Тихо ты, Щапа, вяжи девку крепче, пока она нам тут зады не подожгла! Купчина баял, что ведьмовка она! Веревку пришлось прабабкину брать!

Прекрасную обмотали веревкой, пропитанной в особом зелье, заткнули рот тряпкой, пропитанной в нем же, и как куль с овсом перекинули через круп коня. Золотко усмирили заговоренной веревкой, купленной, должно быть, у цыган – известных конокрадов. Клетку даже открывать не стали – перегрузили с кадавра в телегу, обшарили карманы лежащего в грязи Ивана, а вот сумки заговоренные с седла даже срезать не сумели – кадавр вдруг поднялся на дыбы и сбежал.

Елена лежала на теплом конском крупе, и ее слезы мешались с холодным дождем. Она почти не слышала, как разбойники ехали по дороге, обсуждая, нужно ли отдавать добычу купцу, который подкинул им заказик, или поторговаться?

Впрочем, поторговаться разбойнички не успели – их всех расстреляли из луков, Елену свалили в телегу рядом с клеткой Жар-птицы, и, нависая над связанной девушкой, две потрепанные физиономии начали делить добычу:

– Тебе девку и престол, мне коня и Жар-птицу, плюс монополию на торговлю!

– Не жирно ли будет? Батюшка обещал престол тому, кто найдет похитителя молодильных яблок!

– Так ты ее предъяви и мне как диковинку потом отдай, – масляно улыбнулся тот “купец”, что был толще. – Тебе все равно жениться надо, а Ванька вишь какую кралю раздобыл, да ведьмовку еще!

– Да зачем мне эта краля? – отмахнулся тот “купец”, который выглядел посимпатичнее. – Что, девок в терему нет, что ли? Полно на любой вкус. Хоть чернавку приодень, за царевну сойдет.

– Не-е-ет, братец, не понимаешь ты в бабах ничего, хоть всех девок теремных перещупал, – хмыкнул круглолицый, – глянь, какие на ней украшения? У матушки такие для праздника припасены были, а эта в дороге, под дождем носит, и в грязь обронить не боится!

– Вот сам и женись! – огрызнулся Василий.

– Я б женился, да такую женку не потяну, – честно признался Артемий, – она ж в терему сидеть не станет. Захочет на люди показаться, да и вообще, она меня выше! А тебе как раз!

Василий поморщился – спорить с братом не стал. Успеется. Коли девка и впрямь справная окажется, почему бы и не жениться? Главное – запугать, чтобы тихо сидела!

– Ладно, потом все решим! Поехали в столицу, обрадуем батюшку! Пусть свое обещание исполняет, уступает мне престол!

– Да-да, и сразу меня главой купеческой гильдии поставь! – хихикнул Артемий. – Уж я тогда развернусь! Денежки в казну рекой потекут!

***

Между тем Иван, лежа в холодной луже без сознания, чуть не захлебнулся ледяной грязной водой. Уже вдохнуть успел, но тут ему на спину приземлился Белый Сов и, безжалостно выпустив когти, потянул за кафтан, больно царапнув спину:

– Вставай, Иван! Поднимайся!

Что-то промычав, царевич повернулся на бок, немного отползая от лужи.

– Вот ведь…

Сов встопорщился, став крупнее, дернулся, белоснежное оперение осыпалось прямо в грязь, а на спине царевича уселся тонкокостный беловолосый парень в одних только полупрозрачных шелковых шароварах.

– Как я ненавижу такую погоду! – простонал он, прежде чем слез с тела царевича и оттащил его в сторону.

Пока полуголый юнец ощупывал голову Ивана и что-то шептал, раздался топот копыт – кадавр вернулся к хозяину.

– Ты-то мне и нужен! – обрадовался Сов. – Иди сюда! Если твой царевич еще немного полежит под дождем на холодной земле, умрет от простуды! Нужен шатер, лекарственные травы и костер! Без горячей воды я ни одного зелья не приготовлю!

Конь покосился на Сова, всхрапнул и подставил бок с седельными сумками.

– Эх, говорила мне мама, а я не слушал! – парень взялся за сумки, и через час на полянке у дороги стоял шатер.

Рядом горел костер из кусков зачарованного угля. Над костром булькал котелок с похлебкой, а в чайнике запаривались травы, необходимые царевичу после травмы.

Удар дубиной по голове Ивана почти убил. Вернее, убил бы, не будь на нем материнского благословения, оберега от невесты и того самого пера от зачарованного Хранителя.

Жизнь в царевиче едва теплилась, и Сову пришлось приложить немало усилий, чтобы ее удержать. Нудный дождь еще подбавил проблем – пришлось Ивана раздеть, растереть рушником с вышитыми птицами и закутать в одеяла, как младенца. Да еще поить зельями с ложечки – глотательный рефлекс сохранился, а вот поднимать голову Иван не мог – сразу болезненно стонал, покрывался холодным потом и падал обратно на постель.

В суете и беготне Сов про себя забыл и чуть не простудился. Ладно сообразил, что ему-то уж точно болеть нельзя, выпил все нужные зелья, умылся и натянул запасную рубаху царевича, кутаясь в нее, словно в слишком просторный кафтан.

А дальше потянулись дни.

Иван не приходил в сознание, и будить его раньше срока никак нельзя было.

Дождь сменился ночными заморозками, припасы давно кончились, так что Сов по ночам летал по окрестностям, ловил зайцев или крал припасы у крестьян. На жиденький суп царевичу хватало, а сам Сов вынужденно питался сырым мясом и потрохами.

Только через пару недель Иван открыл глаза, хлопнул ресницами и уставился в потолок:

– Где я?

Сов склонился над ним и хмыкнул:

– Ну хоть не спрашиваешь “кто я?” Уже хорошо! Ты в своем шатре, в лесу возле королевского тракта. Разбойнички, нанятые твоими братьями, так тебе по голове врезали, что ты едва жив остался.

– Елена? – Иван прикрыл глаза – солнечный свет, просачивающийся сквозь стенки шатра, все еще был для него мучительным.

– Увезли твою Елену, и коня златогривого, и Жар-птицу, – вздохнул Сов, – я тебя спасал, проследить не смог. Потом уж птиц малых послал в столицу…

Иван открыл глаза и вперил требовательный взгляд в Сова, нисколько не удивляясь тому, что перед ним не птица, а парень.

– Так что там, в столице?

Сов вздохнул, потер бровь и спросил:

– Может, поешь сначала? Зелья выпьешь? Надоело тебя с ложки поить!

Взгляд Ивана потяжелел.

– Ладно, ладно, понял я! Нехорошо там, в столице! Братья твои привезли царю Берендею Жар-птицу, коня и девицу. Василий готовится принять престол. Артемий… торги устраивает сразу после венчания братца твоего с Еленой. Берендей отбрехался тем, что холостым царю быть не принято, да только это на неделю всего коронацию отложит…

– Венчание когда? – прохрипел Иван, пытаясь подняться.

– Через три дня… Невесту пока в монастырь увезли, косу оплакать, – вздохнул Сов.

– В… какой?

– Что “в какой”? – не понял Сов. – А, в какой монастырь увезли? Так Берендей распорядился в Девичий, тот, что в лесу заповедном стоит. Монашки там все сплошь боярышни да боярыни, травки собирают, сушат, запасают, зелья варят…

На лице царевича вдруг расплылась улыбка:

– Сов, я в целительстве не силен, объясни, что мне нужно, чтобы встать и успеть до свадьбы до столицы доехать?

Белый сумрачно взглянул на Ивана:

– Исцелить дырку в твоей дурной голове, которая только-только затягиваться начала, убрать последствия сильнейшего сотрясения мозга, остатки гематомы и легкого переохлаждения после лежания в луже!

– Живая и мертвая вода для всего этого сгодятся? – хмыкнул царевич.

– Спрашиваешь! Конечно! Только где ты ее раздобудешь? – озадачился Сов.

– Дай мне перо и бумагу, – вздохнул царевич и, кое-как устроив голову на седле, принялся писать записку.

Закончив, он просто подул на бумагу, помогая чернилам быстрее высохнуть, и сказал:

– Вот, пошли птицу какую-нибудь в ТАЗ, к Хранительнице источника. Она мне обещала когда-то…

Сов только головой покачал, но записку взял. Вышел из шатра и огляделся. Посыльного найти не так и просто, да еще в ТАЗ! Подошел бы ворон – они крупные, быстрые и защитить себя могут, да только у сов и воронов давняя вражда. Сов уже пару недель в шатре сидит, всех воронов разогнал! Что же делать?

Покрутил головой Белый и пошел к засохшему дереву на изгибе дороги. На макушке старой лысой сосны сидел сокол, вот с ним Сов и договорился. Не просто так, конечно – пришлось и поугрожать, и пообещать целую коровью тушу в награду.

Нехотя сокол протянул лапу, позволяя закрепить ниткой записку, и полетел. Конечно, птица Хранительницу источника знать не знала, но на то уж Белый Сов в этих землях волхвом считался – со зверями и птицами говорить умел, вот и вложил в голову сокола картинку, где и кого искать, благо Иван после удара по голове магию не растерял, создал иллюзорное изображение на секунду и упал в глубокий обморок.

Глава 33

Живая и мертвая вода прибыли только через сутки.

За это время Иван так извел Сова, что волхв готов был выть на луну! Однако ограничился тем, что сварил крепкое сонное зелье и подлил его царевичу в бульон. Когда же побитый и простуженный Иван уснул, Сов вышел из шатра, передернул плечами, подпрыгнул, прямо в воздухе обрастая перьями, и бесшумно поднялся выше. Облетел лес, часть тракта, покружил у шатра и уселся поджидать добычу. Заяц, птичка размером с вальдшнепа, еще один заяц…

Когда стало светать, Сов устало опустился на землю, принял человеческий облик и, сонно жмурясь, взялся разделывать добычу. Потом развел костер, набрал в котелок воды, поставил мясо весело булькать над огнем и, зевнув, снова прилег у порога и уснул.

Проснулся от недовольного клекота сокола, усевшегося на сосну рядом с шатром.

– О, прилетел! – обрадовался Сов. – Давай сюда!

Сокол в ответ передал картинку коровы.

– Да будет тебе мясо, будет! На вот пока… потроха заячьи, свежие! – попытался договориться волхв.

Посыльный нехотя слетел пониже, чтобы подкрепиться с дороги, а Белый ловко снял с его лап два крохотных пузырька. Один был залит белым воском, второй – черным. В спешке Сов даже не стал читать записку на очень тонком листе, прикрепленную к флаконам, – торопился к Ивану.

Царевич уже не спал.

Чувствовал он себя плохо – сначала перенапрягся, передавая птице облик Хранительницы, отчего его тошнило, потом с трудом поел и заснул, и, пока спал, отлежал себе все тело так, что даже встать самостоятельно не мог!

Счастье, что явился Сов, помог размять руки и ноги, вывел на короткую прогулку, усадил у огня и сказал:

– Сокол вернулся. Мы ему теперь коровью тушу должны.

– Воду принес? – оживился Иван.

– Принес, только чтобы в столицу сразу ехать, одной воды мало!

Царевич нахмурился.

– Ты в пути отощал, да и раньше колобком не был… Вода мертвая раны заживит, а где она на них силы возьмет? Да у тебя же! Будешь скелетом светить и ни шагу сделать не сможешь, – обстоятельно напомнил Сов.

– И что делать? – Иван упрямо набычился.

– Вот, ешь суп, мясо жуй, как наешься, одну капельку на тебя капну. И снова суп. И так до вечера. А уж на закате живой водой на тебя брызну, и спать ляжешь. С утра поедем.

Царевич взглянул на солнце, которое едва-едва поднялось к зениту, нетерпеливо повел плечами и взялся за ложку. Он выхлебал примерно треть наваристого бульона и пожевал мяса, после чего устало откинулся на стоящую за спиной березу:

– Все, сыт!

Сов пожал плечами – ему доводилось лечиться мертвой водой, так что он знал, что Иван съел мало и поплатится за это. Царевич торопится и потому сам себя наказывает за спешку. Волхв спокойно подошел и капнул одну каплю на макушку – туда, где у Ивана до сих пор красовалась шишка.

В первую секунду царевич аж глаза прикрыл от удовольствия – назойливая боль в голове прекратилась, на макушку словно холодок пролился, а через секунду его скрутило – ноги и руки вдруг натянулись, словно он тянул за узду тяжеловоза, клацнули зубы, во рту стало сухо, и… здоровенный молодой парень постыдно свалился в обморок!

Очнулся, полулежа на траве, рядом сидел Сов и пихал ему в губы кружку с ледяной водой:

– На! Пей давай! Ключевая! Пей, говорю!

Медленно, крупными глотками Иван выцедил холодную воду и, только опустошив кружку, смог заговорить:

– Что это было?

– Есть надо нормально! У тебя голова пробита! Простуда страшная! А ты решил одной миской бульона все вылечить? Садись и ешь! Новую каплю до вечера не дам!

Иван сделал кислое лицо, но на самом деле есть ему хотелось страшно, так что он вновь взялся за ложку и до самого вечера хлебал “суп”, отвлекаясь на травяной чай, пока Сов искал в окрестных деревушках корову на продажу.

Сокол получил свой выкуп и успокоился, а ворчащий волхв вернулся к шатру, одобрительно глянул на пустой котелок и вручил Ивану круг домашней колбасы, ломоть рыбника, мешочек подсоленных сухарей и туесок меда:

– Вот, прикупил по мелочи, ешь!

Царевич не возражал – налил в щербатую чашку свежую порцию отвара и взялся за сухари. Соскучился по хлебу.

Пока он жевал, Сов сбегал к родничку, умылся, послушал птиц, собравшихся в кустах у воды, а когда вернулся к шатру, снова капнул на Ивана мертвой водой.

Второй раз прошел полегче – ноги и руки только слегка занемели, закружилась голова, и пересохло во рту. Выпив пару кружек воды, царевич вяло дожевал рыбник, получил на макушку капельку живой воды и ушел спать в шатер. Флакончики Сов хозяйственно припрятал – пригодятся еще! Заодно и про записку вспомнил! Развернул, а там… Хранительница поминала царевича недобрым словом, называя мальчишкой, глупышом и баловнем, а потом серьезно советовала ему побыстрее ехать в монастырь – за невестой.

– Иван, – озадаченно уточнил Сов, – а Хранительница тебе кем приходится?

– Теткой, по матушке, – зевая ответил царевич, – она, правда, старшая из сестер, потому уши драть любит, и вообще… Ну, тетушка! А что?

– Да записочка от нее тут, советует не в столицу ехать, а в монастырь – за невестой!

– Значит, туда и поедем… Тетушка – она знает! – с этими словами царевич закрыл глаза и уснул.

Глава 34

Потом они долго говорили.

Царица сидела на скамье, а Иван, как в детстве, уселся на плоскую кожаную подушку у ее ног и млел, слушая голос матери. Василиса тихонечко перебирала его отросшие темные волосы и рассказывала. Рассказывала о том, как она влюбилась в огненный взор и воинскую стать царя Берендея. Как спасла его своими травами после битвы, в которой государя зацепили отравленной стрелой. Как вошла в царский терем, надеясь стать матерью осиротевшим царевичам, но быстро поняла, что дурная кровь царевны-змеевны в полную силу в них говорила.

– Матушка, почему же вы…

– Ох, Иванушка, – Василиса серьезно посмотрела на сына, – спрятать тебя пришлось, потому что Берендей тебя очень полюбил. Поначалу он старших царевичей больше привечал – и сироты они, и подросшие уже были, с ними и на охоту съездить можно было, и голубей погонять, и рыбку поудить. Да только ты быстро в возраст вошел, разумен не по годам, и внешне ты на царя-батюшку сильно похож. Все чаще отец тебя с собой брал, и не только на гульбище, но и в палату думную или в светлицу – к бумажным делам приучаться. Василий да Артемий завидовать начали, обижаться… Когда настало время для тебя терем отдельный ставить, Берендей не поскупился – мастеров пригласил не простых, таких, что руками петь и сказки сказывать умеют. На терем этот вся столица любовалась.

Иван мотнул головой, припоминая опочивальню с расписным потолком, светлые горницы с косящатыми окошечками, забранными не слюдой, не пузырем – стеклами цветными! Да и полы в тех горницах были дубовые, лавки резные, печи – изразцовые!

– Широко Берендей праздновал твое отрочество и терем богатый заложил, – вздохнула Василиса. – Василию и Артемию это не понравилось, и пожаловались они деду своему Змею… Тот счел себя оскорбленным и начал меня из царского терема выживать, козни тихие строить…

В голосе царицы прозвучало столько боли, что Иван невольно обнял колени матери, пытаясь ее утешить. Василиса вздохнула, выдавила улыбку и погладила сына по голове:

– В общем, когда терем достроили, я поняла, что отпускать тебя туда нельзя, вот и попросила сестру тебя пригласить, будто в гости, а потом отписать, что у тебя способности открылись, и ты учиться остался.

Иван сжал губы. Этот момент он помнил. Поехал в гости к тетке, а остался самым младшим студентом ТАЗа. Сложно было. Довольствие не всегда вовремя присылали, да и научиться многому пришлось. Хорошо, что техника всегда слушалась.

А царица между тем продолжила:

– Едва ты уехал, как терем ночью сгорел. Потом еще кое-что случилось, и все это так царю подали, что я хочу царевичей извести, да по ошибке тебе вред причиняю. Сильно мы тогда с твоим отцом поссорились… Бояре еще маслица в огонь подливали, а потом и старый Змей в гости явился, внуков проведать… Когда Берендей мне предложил на богомолье съездить, я поняла, что в пути меня убьют или похитят. Усадила в возок куклу в своих одеждах, а сама сюда пришла.

– Пришла? Знала, что здесь примут? – быстро сообразил Иван.

– Так Девичий монастырь в Заповедном лесу издавно принимает девиц, от венца бегущих, жен, мужьями покинутых, и вдов осиротевших. Работа тут всем находится, а мужчинам сюда ход заказан.

– А я тогда как сюда попал? – изумился царевич.

– А тебя сюда два сердца позвали, – улыбнулась ему, как маленькому, матушка, – одно мое, а другое…

– Неужто Еленушка обо мне помнит? – покраснел Иван.

– Помнит, помнит, – искренне и светло улыбнулась царица, – все глаза проглядела. Как ее сюда привезли, так сразу молиться за тебя побежала!

– Привезли? – уточнил Иван.

– Отец твой распорядился. Берендей не дурак. Узнал, что на возок мой напали и в щепы разбили, а слуг побили чуть не до смерти, начал копать и на тестя бывшего вышел. Искал меня, да я ему с птицами весточку отправила, что не вернусь.

– И что, отец вот так просто сдался? – удивился Иван.

– Почему “сдался”? – усмехнулась царица. – До сих пор письма пишет, подарки шлет… Только мне это все не нужно. Для женщины, сын, главное в жизни – безопасность ее самой и ее детей. Дети всегда на первом месте, а тебя отец уберечь не смог.

Иван вскинулся было, но…

В ТАЗ его отправила мать, она же следила за тем, чтобы сыну было комфортно учиться, да и на царском подворье все для него приготовила. Отец же… денег посылал, да, но и только. За десять лет ни письма, ни весточки.

– Матушка, я понял, скажи, что теперь делать? Ехать ли в столицу? Или тут с Еленой обвенчаться и сбежать?

– Бежать не нужно, – покачала головой царица, – Берендей не зря сюда невесту твою отправил. Змей старый умер, а внуки его при всей подлости натуры сил еще не набрали. Отец с ними справится. Давай-ка я сейчас тебя накормлю, в баню с дороги сходишь, одежду постираешь, а завтра Елене покажешься?

– Матушка… – Иван потупился, с трудом сдерживая желание немедля помчаться на поиски Прекрасной.

– Да я уж на тебя налюбовалась, отпустила бы к невесте миловаться, – вздохнула царица, – да только Елена себя в келье заточила, день и ночь молится, не ест ничего… Похудела, почернела, все надеялась своим видом Василия отпугнуть!

Вот тут уж Иван вскочил, и, махнув рукой, Василиса проводила сына к другой келье – к той, в которой дверь была накрепко заперта, только окошечко в двери чуть светилось.

– Еленушка, радость моя, – шепнул царевич, подойдя ближе.

Изнутри раздался легкий вскрик – изумленно-растерянный:

– Иван! Ты ли это?

– Я, лада моя, – голос Ивана охрип.

– Ой, не смотри! – как-то придушенно вдруг выдала Елена. – Я… не причесалась!

Иван прислонился лбом к дубовой двери и рассмеялся:

– Еленушка, я почти две недели думал, что ты уже чужая жена… Думаешь, твоя растрепанная коса меня остановит?

– Я… не умытая! – раздалось уже почти панически, и где-то внутри загремел ковш, заплескалась вода.

– Я почти две недели жил в шатре, – хмыкнул царевич, – мыться негде, стирать нечем… Даже матушка посоветовала сначала в баню сходить, а я сразу к тебе пришел… Хоть одним глазком взглянуть! Сил нет без тебя жить, Еленушка!

Вот на эти слова дверь и распахнулась!

Выскочила Прекрасная встрепанной пташкой, обняла Ивана, к сердцу его прижалась и замерла.

Они стояли обнявшись, слушая стук сердец друг друга, и, наверное, простояли бы так очень долго, но рядом раздался ворчливый голос Сова:

– Долго стоять-то будете? Баня истоплена уже, царица-матушка сама белье приготовила! Квасу велела медового принести!

Пришлось влюбленным разлепиться.

Елена испуганно воскликнула:

– Как царица-матушка?

– Маменька моя тут живет, – улыбнулся в ответ Иван, – очень тебя хвалит.

Прекрасная покраснела и все же убежала. Царевич вздохнул, укоризненно посмотрел на безмятежного Сова и отправился искать Василису – где здесь, в монастырском хозяйстве, баня, царевич абсолютно не представлял.

Глава 35

Баня принесла покой и очищение душе и телу.

Иван вошел в чистое помещение, проверил наличие воды, мыла, душистых веников, сухого белья и квасу, начал стаскивать рубаху и даже не удивился, когда рядом плюхнулся на лавку Сов:

– Не смотри так! Мне тоже помыться надо и одежду постирать! Это под перьями я не потею и не пачкаюсь, а пока с тобой хороводился, перемазался весь!

Царевич в ответ только хмыкнул:

– Монахинь не пугай! И штаны свои сразу постирай, просохнут у печи, пока паримся!

Сов совет принял – сразу бросил свои портки в лохань, покрошил туда мыла и взял палку, чтобы перемешать все до пены.

Иван наблюдал за ним с интересом, в Берендеевом царстве стирали иначе, а Сов как будто техномагом был! Те тоже руками стирать не любили и норовили то бочку, то кадушку зачаровать, чтобы сами крутили-полоскали.

– Расскажешь про себя? – спросил он, добавляя на крупные камни печи мятный взвар.

Сов покосился на царевича, потом хмыкнул:

– Расскажу, но поверь, ничего интересного!

– И все же? – шевельнул бровью Иван.

– Эх-х-х, – лицо Сова сделалось грустным и немножко нежным, когда он погрузился в воспоминания. – Я родился далеко от этих мест, – вздохнул он, – мать моя родом из Тридевятого, говорила, что ее украли по приказу родственницы и продали в рабство в другой стране. Отец купил ее и со временем сделал младшей женой.

Иван качнул головой – слышал он про то, что на Востоке состоятельные мужчины могут иметь несколько жен и наложниц, но чтобы красть женщин и продавать? Мерзко!

– Младшая жена в гареме Владыки – любимая жена. Но другие жены ее не любят, а дети никогда не станут наследниками, слишком много детей у старших жен. Мать быстро это поняла и родила только меня. Заботилась, учила, лечила, рассказывала про свою страну… Наверное, зря, – вздохнул Сов. – Мне было тесно в стенах родного дворца, я искал способ попасть в Тридевятое, и тогда кто-то из старших жен подкинул мне амулет…

– Амулет? – Иван выбрал шайку и начал смешивать холодную и горячую воду для мытья.

– Книгу, в которой лежала плетеная закладка, – пояснил Сов, берясь за мыло и пучок мочала. – Я знал ваш язык, мама учила, поэтому прочитал первые строки, и тут закладка полыхнула, и я очутился возле того камня. В голове зазвучал чужой голос, мол, я назначен хранителем камня и прочее…

Белый задумчиво вздохнул, разглядывая свои руки, покрытые шапкой белой пены.

– Испугался? – спросил Иван. – Я бы, наверное, в истерике бился! Меня в ТАЗ привезли бояре, и даже знакомые, но я две недели рыдал по ночам!

– Ну… я сопротивлялся, – вздохнул Сов, – долго. Но только сильнее запутывался в магии этого места, а когда успокоился… Пришел первый дурак и прочитал надпись.

Иван поперхнулся ледяной водой, нечаянно выплеснув ее себе в лицо.

– Почему дурак? – уточнил он.

– Потому что надпись прочитал, дорогу выбрал, да не пошел… А камень путевой, он ведь заставляет… В общем, сгинул он, и я с ним чуть не пропал, – Сов яростно начал тереть плечи мочалом, встряхивая растрепанной белой гривой.

– А, – царевич подумал и тоже взялся за душистый зеленоватый брусок. Пожалуй, тут лучше было молчать и слушать.

– Потом еще один дурак, и еще… – Белый вылил на себя ковш горячей воды, передернул плечами и словно очнулся: – А когда ты пришел, я уже надежду потерял. Даже порадовался, что ты ушел, но…

Сов поднял на царевича желтые глаза:

– Голос вернулся и… сказал, что это мой последний шанс освободиться.

– Я понял, – Иван не стал кричать, возмущаться, размахивать руками или бегать по потолку – просто кивнул и начал натирать мочалом уставшие за время пути ноги.

– И… ты не будешь возмущаться? Говорить, что я предатель, потому что вцепился в тебя, чтобы спастись самому?

– Я ведь тоже вцепился в тебя, чтобы спастись самому, – усмехнулся царевич, – так что квиты. Без тебя мне бы и Жар-птицу не добыть, а про Еленушку совсем молчу – даже не увидел бы ее…

Сов сморщил лицо, словно собирался заплакать, и царевич тут же вскочил и схватил веник, плеснул на каменку квасу и, прячась за густые клубы пара, прокричал:

– Так, давай-ка париться будем! Ты ж, поди, в такой бане и не бывал!

Белый от растерянности забыл про слезы, а потом просто орал:

– Сатрап! Мучитель! А-а-а-а-а-а, горячо, горячо!

Напарив Сова до красной кожи, царевич облил его ледяной водой, завернул в простыню и вытолкнул в предбанник:

– Отдохни, я ополоснусь, и пойдем. Матушка обещала сегодня же венчание устроить!

Белый вывалился в тесное помещеньице с двумя лавками, столом и крючками для одежды на стене. Упал на жесткое сиденье и замер, остывая.

Вскоре из парилки вышел царевич и радостно сказал:

– Ох, матушка, и тут позаботилась!

Сов сонно хлопнул глазами, а царевич показал ему два комплекта чистой одежды – один для рослого Ивана, второй для более изящного Сова. На гвоздях, вбитых в стену, висели штаны, рубахи, легкие нарядные кафтаны, тут же стояли сапоги с портянками, лежали шапки – все, что нужно, нашлось для жениха и дружки! Даже ширинки, шитые шелком, которые принято было повязывать через плечо.

– Откуда в женском монастыре мужская одежда? – изумился Сов, пытаясь правильно надеть и затянуть все шнурки и завязки.

– Матушка моя, думаю, готовила мне подарок к свадьбе, – Иван бережно погладил вышивку на кафтане, – а второй комплект… Это мой детский кафтан, я его помню. Возможно, после того, как меня отправили в ТАЗ, матушка приказала увезти сюда всю мою одежду… Чтобы не волховали по-черному, не вредили, – пожал плечами царевич.

Сов погладил вышивку на своем кафтане и сглотнул:

– Моя матушка тоже мне жилеты вышивала… Я не носил, казалось слишком ярко и пестро. Потом понял, что она хоть так меня защитить пыталась…

– Идем, идем! – поторопил его царевич, опасаясь, что слезы выступят на глазах от сочувствия к тому, кто потерял мать и отца очень-очень давно.

Они вышли из бани и тут же были встречены пожилой монахиней в темном платье и платке. Та поманила их за собой и повела куда-то между темных бревенчатых стен. Иван шел, особенно не глядя по сторонам, пока Сов не дернул его за рукав:

– Погоди, где это мы?

Царевич очнулся, огляделся и схватился за бревенчатую стену – рука прошла сквозь нее!

– Морок! – воскликнул Иван, а старушонка, что шла впереди, вдруг неприятно захохотала, зашипела, разворачиваясь в огромную змею, готовую не то укусить, не то проглотить!

Сов зашипел в ответ, раздулся вдруг, покрываясь перьями, и с клекотом бросился на змею! Иван огляделся, понял, что морочные стены окружают их, и непонятно, есть ли кто рядом, и схватился за то оружие, которое висело на поясе – кинжал в нарядных позолоченных ножнах!

Легкая игрушка в его руках не произвела на змеевну никакого впечатления – она зашипела насмешливо и ринулась на царевича, но Иван не зря был техномагом – понимал, что с одним коротким клинком убить змею толщиной в крупную собаку он не сможет. А вот пропустить через клинок магическую молнию, да направить ее прямо в распахнутую пасть – это получилось! Змея поперхнулась холодным разрядом электричества и брякнулась на землю, потеряв сознание от удара.

Бревенчатые стены, окружающие мужчин, тотчас растаяли, и оказалось, что они стоят где-то возле монастырской стены. Точнее, возле калитки, ведущей из монастыря… к реке!

– Похоже, змеица собиралась тебя оглушить и сбросить в реку, – сказал Сов, недовольно пыхтя и возвращая себе человеческий облик.

Вместо огромной змеюки на побитой заморозками травке лежала сухопарая старушонка в темном платье.

– Вяжи ее поясом, – вздохнул Иван. – Слышишь, кричат? Потеряли, похоже! И как она нас заморочить успела?

– Змеица же, – Сов крепко стянул старухе руки кушаком, а рот завязал ее собственным платком. Потом взвалил на плечо: – Эк, какая она… весомая! Идем, царевич, царице-матушке кланяться да перед невестой извиняться, что пропал ты!

Иван спрятал кинжал обратно в ножны, поправил кафтан и ответил:

– Идем! Еленушку волновать нельзя!

Глава 36

Василиса схватилась за сердце, когда из дальнего угла монастыря вдруг вышли сын и его друг, таща на плечах…

– Инокиня Марфа? – удивилась царица. – Что с ней?

– Змеища это, – буркнул Иван, – заморочила нас, заманила к речным воротам, то ли утопить хотела, то ли передать кому… Одолели!

Царица недоверчиво глянула, но полезла в кошель на поясе, вынула платочек вышитый, бросила старухе на лоб, и… на земле распростерлась трехметровая змея, сразу зашипевшая. Да только не зря Сов ее кушаком вязал – царица-матушка, когда сыну своему поясок плела, много сил в него вложила – и конопляную нить для мужской крепости, и льняную – для здравия, и крапивную – чтобы нечисть отгонять, и шерстяную – для тепла, и шелковую – для гибкости и крепости, а пуще того – свой материнский волос вплела она с материнским же словом. Вот и не могла змеища ни порвать тот поясок, ни выкрутиться из него.

Набежали тут монахини, служки, запутали змею в сети и утащили.

Василиса только вздохнула тяжко, да платочек свой, проявляющий истинный вид, подобрала:

– Идем, сын, ждут уже в храме!

– Матушка, как же здесь, в святом месте, змеицу не распознали? – удивился Иван.

Царица задумчиво посмотрела на сына:

– Должно быть, змеица не сразу Марфу собой подменила. Поначалу, может, в келье у нее жила ужонком безопасным да полезным. Ужей в молоко кладут, чтобы оно не портилось, еще они мышей ловят, лягушек… А как вызнала все про старицу, так ее и подменила…

Иван понял то, о чем царица умолчала – чтобы вот так подменить человека, знакомого всем и каждому, его надо сожрать!

– Много ли инокиня-то о вас, матушка, ведала? – обеспокоился царевич. – Если Змеица все царю своему докладывала, не явится ли сюда войско змеиное?

Царица-матушка только головой покачала:

– Не зря же я, Иван, этот монастырь выбрала. Роща заветная его оберегает. Думаю, этой змеевне немало лет потребовалось, чтобы внутрь проникнуть да инокиню подменить. Не будем тянуть, Еленушка уж ждет тебя!

Царевич немедля забыл про возможную опасность и поспешил к храму. Он всем сердцем чувствовал важность этого момента, и чудилось, что идет не по обычной тропинке, кое-где пересеченной корнями вековых сосен, а по выстланной вышитым полотном дороге своей жизни.

Елена ждала у двери храма. Стояла тонкой белой свечкой в тени развесистой сосны, угощала семечками с ладони шустрого поползня. Увидела Ивана, зарделась, завернулась в тонкую хрустящую фату и так стала на березку в весеннем поле похожа, что у царевича дыхание перехватило! Никогда! Никогда не отдаст он такую красоту ни Василию, ни Артемию! Пусть сами себе невест ищут, а эта – его только! И нет на всем белом свете девицы краше и ближе!

Захотел Иван к Еленушке ближе подойти, за руку взять, к сердцу прижать, да царица-матушка немедля невестку будущую в храм увела, а Ивану наказала у алтаря ждать!

Вошел царевич в собор, вдохнул пропитанный ароматами воска и ладана воздух, и сердце его успокоилось. Все он делает правильно. Не нужно ему царство – заберет матушку и жену молодую, уедут они в ТАЗ и будут там жить без царской роскоши, зато спокойно. Его навыки техномага никуда не делись, матушка – и так ясно – травница да обережница не из последних, а уж Елена и вовсе особой магией владеет – красоту в мир нести!

Ощутив твердую почву под ногами, Иван расправил плечи, с достоинством встал перед рушником, расстеленным для молодых, а тут и матушка его Елену привела – и, взявшись за руки, вместе они на тот рушник шагнули, и свечи в руки взяли.

Сов над Иваном венец держал, а над Еленою – матушка-царица. Сама попросилась. Можно было черничку какую молоденькую попросить, но тут уж Василисе Премудрой никто перечить не стал.

Затянули монахини тоненько положенные песнопения, дым кадильный вокруг заклубился, и показалось Ивану на миг, что плывет он по морю житейскому. Устал уже, из сил выбился, ищет землю, чтобы голову преклонить, прижаться к ней да сил набраться, и видит островок зеленый, а на нем – Елену! И рванул изо всех сил, сжал ее тонкую руку и успокоился, потому что обрел все, что нужно для счастья!

А как дал священник молодым испить из общей чаши да обвел вкруг аналоя под “Исайя, ликуй”, назвал их мужем и женой, тут уж и хор грянул радостно, и Елена улыбнулась, словно солнышком озарила, и матушка-царица слезы утерла и сказала:

– А теперь давайте-ка, милые мои, собираться. Обогнать нам вестника надо. Не хочу, чтобы Берендей за Еленой стрельцов прислал!

Пришлось от пира свадебного отказаться – выслушали поздравления от насельниц монастыря да игуменьи, приняли букет цветов полевых да благословение и отправились в келейку царицы, чтобы решить, как до столицы быстрее добраться. Можно, конечно, Сивку в телегу запрячь, кадавр без устали бежать может, но все равно дня три путь займет.

Оказалось, у Премудрой в сундуке коврик летающий припрятан был – от прабабки мастерицы остался. Невелик коврик, но четверых унесет. Только вот решить надобно, что в путь надеть, и как в царский терем попасть, и что дальше делать.

Лететь в свадебных нарядах неудобно – просвистит в пути, да и внимания много привлекут. В терем царский вообще могут не пустить. Что же делать?

Пока женщины рассматривали ковер и поновляли на нем чары, Иван увел Сова на конюшню. Что бы ни решили, Сивку придется отправлять в столицу в одиночестве. Значит, надо кадавра почистить, смазать, проверить копыта и кристаллы, разобрать многочисленные тюки и мешки, закрепленные на крепком теле маготехнического тяжеловоза.

Перетряхнув все мешки и свертки, Иван вдруг обнаружил дорожный мешок, крепко стянутый у горловины. Незнакомый. Из простой посконной ткани, без особых украс, но с лямками, с добрыми завязками и кожаным дном. Дернул за тесемку, распуская затейливый узел, и… вспомнил! Это ж мешок из трактира, расписанного вещими птицами! Того, где он на рассвете Сирин и Алконост подслушал! Хотел подарочек Пряхи отложить до лучших времен, да сам развязал горловину! Придется теперь смотреть, что судьба предлагает!

Сел царевич на бревнышко, открыл мешок и вынул из него… бороду! С усами! Долгий кусок ткани, брошку, еще кусок ткани, жилетку, расшитую огурцами турецкими, туфли с загнутыми концами – да не одни, а четыре пары!

Хмыкнул, посмотрел на все это богатство да велел Сову к матушке-царице идти. Сама Пряха подсказала, как можно замаскироваться, чтобы и в столицу пустили без проблем, и в терем царский!

Глава 37

Сивка-Бурка покинул монастырь ночью. Со свитком на шее. “Конь царевича Иоанна. Не трогать, доставить в конюшни царские либо к Еремею-кузнецу на Торговую площадь”.

Тюков и мешков на кадавре изрядно осталось, но все они прикрыты были самой грубой посконью да магией запечатаны. Маршрут же Иван велел коню выбирать самостоятельно. Мог бы доброго кадавра и в монастыре оставить, чтобы позже забрать, да только в мешке для него заговоренная бляха на сбрую лежала – отгоняющая дурной глаз и недоброго человека. Так и понял царевич, что придется Сивке одному в столицу бежать.

А на рассвете из священной рощи вылетел ковер с четырьмя купцами. Один купец – покруглее, чернобородый, в огромной белой чалме и ярком халате – сидел, обнимая здоровенную бутыль. Второй – выше, крепче, в яркой жилетке поверх долгополой белой рубахи, держал за руку третьего купца – невысокого, тонкого, закутанного в ватный халат, да еще накрытого одеялом. Четвертый купец вальяжно развалился на ковре в шароварах и жилете на голое тело, на голову ничего не надел, яркую феску с кисточкой тут же рядом положил и поморщился:

– Феска для женатых! А я пока холостой!

– Значит, скоро женишься! – парировал чернобородый купец голосом царицы-матушки. – Уши прикрой хоть платком каким! Продует!

Под тяжелым взором Ивана спорить Сов не посмел – завернулся в полосатое покрывало и уснул. Спал до самой столицы, и не мешали ему ни тихие разговоры Ивана и Елены, ни бормочущая наговоры царица. Премудрая опасалась недобрых глаз, так что щедро тратила накопленные силы на то, чтобы прикрыть ковер от любых магических “сторожков”.

Столица показалась к полудню.

К этому времени все успели поспать, поесть, подправить отклеившиеся бороды и сбившиеся тюрбаны.

Вела ситуацию царица-матушка. В ее бытность при дворе на восточных купцов она насмотрелась, так что за время полета всем успела объяснить, что и как делать.

Первым делом, соблюдая вежество, ковер рыбкой скользнул в Восточным воротам и завис в ладони над землей.

– О, достопочтенные стражи, высокие, как скалы, хранители города, – забормотала царица, – скажите нам, почтеннейшие, сколько стоит вход в ваш прекрасный город для честных купцов из далекой восточной страны?

Стражники переглянулись и усмехнулись. Купцов всюду считали пройдохами, а уж восточных – в особенности. Однако за купцами обычно тянулся караван из телег с товарами, а тут всего-то один коврик, и тот не густо усыпан мешками.

– А чем торговать собрались, купцы? – поинтересовался стражник постарше.

– О, достойный служитель, хранящий честность ворот, – все в том же затейливом стиле продолжила царица, делая вид, что никуда не спешит, – мы не знаем, чем можно торговать в вашем славном городе, поэтому привезли всего понемногу, дабы вручить дары светлейшему правителю этой страны и узнать, какие товары можно будет продать и какие пошлины с нас возьмут.

Стражники покивали.

Обычно до столицы добирались купцы опытные, знающие, что покупают в Тридевятом, но случались и новички из дальних ханств.

– Значит, продавать не будете ничего? – с легким разочарованием спросил младший стражник.

– Нет, почтеннейший хранитель врат, мы хотим только поднести дары, чтобы знать, что можно везти на базар вашего славного города.

– Тогда по медяку с носа, – вздохнул младший стражник.

Чернобородый купец заплатил четыре медяка, добавив от себя мешочек сладкого изюма “для утешения детям почтенного хранителя ворот”, а после ковер чинно проплыл через открытые створки и, поднявшись на уровень всадника, поплыл над улицей к царскому терему.

Столица шумела, кипела и голосила, как всегда.

“Восточные купцы” действительно не торопились, желая послушать, о чем болтают на улицах. Они даже сделали остановку в чайхане у караван-сарая. Опустили свой ковер на раскинутые по веранде-возвышению подушки, велели принести чай, лепешки и сладости, раскинулись в холодке под навесом и принялись чутко прислушиваться к болтовне.

А послушать было что!

Конечно, самой важной новостью стала подготовка к свадьбе старшего царевича. Обсуждали и невесту, не желающую ждать жениха в тереме, сбежавшую в монастырь, и количество вина, припасенного для выкатывания на площадь, и быков, которых собирались зажарить и раздать мясо честному люду. И еще шепотком неровным – уж не собрался ли царь Берендей царевичу Василию престол свой передать? С царским венцом в придачу?

Про Артемия тоже речи велись. Мол, желает царский сын торг великий устроить – коня златогривого продавать не желает, а вот кобыл к нему допустить за хорошие деньги может. Только конь тот не ест, не пьет, цепи железные рвет, стойла дубовые крушит, никак его успокоить не могут! Что Жар-птица в царском терему не поет. Сидит в клетке поникнув, не вкушает ни яблок наливных, ни пшена отборного, даже меду сладкого не пьет!

А еще приметил люд торговый, что на свадьбу царевича дюже много змеев съехалось. Дед венценосный за внуков радеет, гонцов шлет да гостинцы. Но что-то много шипящих да хвостатых на торгу стало, и в караван-сарае, да и в терему царском!

Послушали “восточные купцы” да приуныли слегка.

Змеи-то сразу разберут, что под бородами да тюрбанами женщины прячутся. Но без Елены да царицы-матушки в терем идти нельзя. Иван техномаг, не всякую волшбу окоротить может, а Сов вообще от подопечного далеко отойти не в силах – если только по делу великому. Но делать нечего. Поразмыслили еще немного да прикупили в караван-сарае пряностей восточных – терпких, острых, отбивающих нюх и чутким собакам, и коварным змеям.

Растолкли в ступке перца горошинки, добавили корицы палочку, гвоздики пару почек, орешек мускатный, горстку кориандра да зиры сверху – завязали в платки носовые узелками да в рукава попрятали. Если что – будто случайно уронят и рассыплют, да тем от хитрых чешуйчатых укроются.

Тут уж солнце к закату повернуло, подняли “восточные купцы” свой ковер и к терему царскому поплыли важно.

Глава 38

В тереме купцов заморских никто, конечно, не ждал.

Там все слуги и ближники с ног сбивались – к царской свадьбе готовились. Кто столы тесал, кто птицу щипал, кто нарядными паволоками столы да скамьи выстилал – всем заделье нашлось. Послали уже за невестой, глядишь, дня через два-три привезут, и все готово должно быть, чтобы в тот же день венчаться да пировать!

Стражники у теремных ворот и пропускать ковер-самолет не хотели, но царица одному что-то шепнула, другому сунула мешочек с травами, и пропустили их, хоть и велели пешком идти. Пешком и пошли. Быстро свернули от ворот в сторону, перебежками добрались до терема царицы-матушки, ввалились за резную калитку, захлопнули ее поскорее, да и в терем вошли.

Ох, что там началось! Со всех сторон горохом сыпнули домовые да кикиморы, принялись радостно кричать, кататься шустрыми колобками по полу, цепляя широкие шаровары внезапных гостей.

Царица-матушка на пол осела, заплакала, обнимая всех, до кого могла дотянуться.

Плакала Василиса Премудрая недолго. Вскорости успокоилась, выслушала от своих домовых новости и пошла в свои комнаты, отдавая распоряжения – какое платье из сундуков достать, какой венец начистить, кому доверить косы плести, кому травы для умывания запаривать, кому баньку топить. Царица-матушка вернулась и непременно должна будет супругу своему показаться. Да в лучшем виде!

Под шумок Иван тихонько проводил Елену в свою спальню, оставил мешок с ее нарядом венчальным, а после отловил кикиморку помоложе и велел подать Прекрасной воду для умывания, легкий перекус и все, что ей понадобится, а сам спустился в мастерскую. Сов всюду следовал за ним, с интересом разглядывая узорчатые росписи, резные скамьёвые доски, косящатые оконца да бронзовые светильники с разноцветными стеклышками.

Красив был царицын терем и светел, а появление хозяйки его словно ярче раскрасило.

В своей мастерской Иван радостно стянул шелковые тряпки, оторвал крашенную хной бороду, умылся у рукомойника и принялся что-то мастерить.

– Что это? – сунулся ближе Сов.

– Усилитель голоса, – ответил Иван, задумчиво оплетая проволокой несколько крупных каменных бусин. – Примитивный, конечно, но для разговора с отцом хватит. Слышал, слуги говорят, завтра-послезавтра Василию невесту привезут.

– Да как ее привезут, коли Елена тут уже? – не понял Сов.

– Матушка позаботилась наверняка. Мало ли в приюте при монастыре сироток миловидных? Принарядят да в колымагу усадят, – отмахнулся Иван, – главное – до венчания успеть с батюшкой поговорить… Хотя… Очень мне хочется братцу свинью подложить. Женить его не на умнице-красавице, ведовке из знатного рода, а на сиротке-черничке… Но девушку жалко. Прибьет ее Василий.

Сов только кивнул.

Его тонкий слух помог Белому еще на въезде в город услышать то, что миновало уши других “восточных купцов”. Болтали в городе осторожно, но много. Например, говорили о том, что “девичий” терем Василий распускать не велел, а только разогнал тех девок, что жили там давненько. Да и как “разогнал” – отправил за город, на мануфактуру царскую, лен прясть, холсты белить, сорочки солдатские кроить и шить. Коли занадобятся – живо обратно вернет!

Еще про царевича Василия болтали, что характерец у него не то в мамку Змеишну, не то в деда – Змеева царя. Улыбается, стелет мягко, да спать жестко, и яду норовит впрыснуть али куснуть так, чтобы рана не заживала.

Артемия, правда, тоже недобрым словом поминали, но это все в бедняцких слободках звучало, где человеку порой и терять нечего, кроме портов да миски с похлебкой.

Пока Иван трудился, сменив купеческие шелка на домашнюю рубаху и порты, Сов взялся за нитки. Все ж не зря он волхвом был по рождению и за долгое время сидения у камня кое-чему научился. Простые наузы вязал – но обережные. Паутинки легкие плел и пускал в саду по ветру – чтобы разлетались по терему царскому, собирали как мушек слова дерзкие да резкие и приносили обратно к Сову.

Может, и доброе дело Иван задумал, да не верил Сов, что так легко братья ему уступят – пусть не престол, но невесту, славу и покой. Пуще того, чуял Сов, что близок конец пути. Пройдет Иван-царевич то, что суждено ему, и тогда свободен будет хранитель камня. Сможет надолго сбросить перья, вернуться на Родину… Или найти для себя что-то другое. Свой путь?

Белый задумался – стоит ли вообще возвращаться туда, где родился? Матери давно нет в живых, отца тоже. На троне сейчас его внучатый племянник или даже троюродный правнук – за двести лет много воды утекло. Он успел полюбить зеленые леса, холодные зимы с обилием снега, ветреные весны с изобилием бурлящей воды и долгие мокрые осени с затяжными дождями и золотым нарядом облетающих рощ.

Когда на терем опустилась ночь, Иван разогнул спину и тут же ощутил, что на плечи ему легли мягкие руки:

– Пойдешь ли в баню, сокол мой? – спросила Елена, аккуратно разминая ему плечи.

– С тобой – хоть куда, лада моя! – ответил царевич, целуя мягкую ладонь жены.

– Нет уж, домовые вам там веники припасли и квас душистый, ступайте вперед, мы с царицей-матушкой уже помылись…

Тут Прекрасная немного смутилась, Иван это ощутил, развернулся, поймал ее взгляд, спросил:

– Что такое, радость моя?

– Царица-матушка велела домовым постель для нас двоих застелить… В светлице наверху. Как помоешься, приходи, – заалела щеками Прекрасная.

– Приду, – прошептал Иван, а после прижал Елену к себе и легко-легко коснулся губами губ – обещая.

Глава 39

Банька у домовых и впрямь вышла на славу – и пара хватало, и воды, и квасу душистого, и веников упругих. Сов и царевич целый час провели в мыльне, несмотря на то что Иван торопился скорее в горенку, к жене любимой. Напарились, намылись, вышли под звездное небо в одних сорочках – загляделись.

– Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины³…

– Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность раскинувшегося над головой неба.

Постояли они еще минуту и в терем пошли.

Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье одеяло, к ладе своей.

Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все!

Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня, когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел…

Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть бабкины слезы будущему внуку оберегом станут!

Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались, сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой:

– Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут!

Пришлось молодым подниматься да собираться.

Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник, золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует!

Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная!

Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги царю-батюшке.

Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо.

Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая. И гордость материнская на ее лице цвела!

Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье, да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись.

Открыл было рот царь Берендей – на сына-неслуха рявкнуть, невестку будущую приструнить, да и застыл. Наряд на Прекрасной не девичий – женский! А Иван ее по руке погладил, успокаивая, и кольцом серебряным блеснул. У мужа молодого колечко серебряное, у женки молодой – золотое!

– Ах, прохвост! – только и успел царь сказать, как царица-матушка до него добралась да рукой своей уста ему затворила.

– Не смей нашего сына бранить! Не знаешь ты ничего, Берендей, а уже винить собрался! Ну-ка, пасынки мои, сами признаетесь в делах черных, или мне свидетелей призвать? – и голос ее благодаря Ивану разнесся по всему двору и до города долетел.

От удивления все, кто возмущался, замолчали тут же, а Василий и Артемий так с лица спали, что царь-батюшка и сам догадался, что дело тут нечисто. Обернулся к ним со всей своей могутной силой, пристукнул по крыльцу посохом царским, требуя ответа.

Однако ж хватило царским сыновьям гонору – выступил вперед Василий, да и сказал:

– Ты, отец, при своих ближниках клялся, что уступишь престол тому, кто привезет тебе Жар-птицу! Выполняй свое обещание!

– Да, отец, – поддакнул Артемий, – уступай трон Василию! Пора уже!

Прищурился Берендей, но тут окружили царевичей змеевичи и начали то же самое кричать:

– Уступай трон, царь Берендей! Обещал, выполняй свое обещание!

И голоса их далеко разносились по двору и по городу. Оглянулся царь на бояр своих, а те стоят потупившись. Кто Артемию золота должен, кто Василию дочь свою подсунул и ждет – вдруг да женится на ней царевич? А не женится, так хоть золота отсыплет или городок в провинции подарит “на прокорм”?

Помрачнел Берендей. Понял, что упустил свой Двор. Кто-то уж давно на сворке у Артемия сидит, кто-то Василью пятки лижет. А царица-матушка вдруг посветлела лицом, да и добавила:

– Верно все, царь Берендей. Обещал трон отдать тому, кто добыл Жар-птицу, отдавай! Сын твой умен, красив, да и женат уже, все условия выполнены!

Замолчавшие было змеи зашипели дружно. Приосанившийся Василий волком на брата младшего посмотрел, а вперед Белый Сов выступил:

– Я волхв, хранитель пути. Приставлен был к Ивану-царевичу, чтобы он верно путь царский прошел. Вот, государь, смотри! И вы смотрите, люди служивые да посольские, и змеины детища смотрите, потому что клятву дал государь строгую и выполнит ее до последней буквицы!

Взмахнул Сов рукавом, раскинулось словно бы полотно белое, а на нем поплыли картины живые – вот Василий под яблоней храпит, вот Артемий на сеновале посапывает, вот Иван птицу-Жар схватить пытается.

Ахнул люд честной – загляделся.

А картины дивные дальше плывут. Вот Василий да Артемий царя-батюшку выслушали, поклонились, вышли из терема да… плюнули! Денег взяли, одежду новую, клинки ржавые, и в трактир – пить, гулять, веселиться. А Иван по Кошевой долине идет, за каждого окамененного молится!

Тут уж даже змеи шипеть перестали – больно страшное место!

Дальше больше – вот Василий с плетью за девкой какой-то погнался, вот Артемий, пьяный до изумления, стол перевернул, а вот Иван – с Кощеем самим беседы ведет!

Так и смотрели все гости и сам царь молча, как Иван добыл Елену Прекрасную, да коня златогривого, да Жар-птицу. Как братьев нашел да спас, как разбойники на него напали и чуть на тот свет не отправили.

А в финале чудес своих ведовских показал Сов венчание Ивана и Елены, хор поющих черничек да постель, соболями устланную.

Выдохнули тут бояре с облегчением. Вроде и выполнят все, что Василию да Артемию обещали, а все же не пустят на трон Тридевятого недостойных!

Уловили это змеевы, зашипели, зубы ядовитые показали, да только царица-матушка не лыком шита. Не зря десять лет в Девичьей обители просидела – махнула рукавом широким да змеиной травкой всем подколодникам глаза запорошила. Попадали змеи, скуля и стеная, а стрельцы уж по приказу царя их скрутили да в погреба холодные заперли. Змеевичи – они холоднокровные, на льду в спячку впадают.

Царевичей тоже государь велел под стражу взять, цепями обкрутить да в погреб утащить.

– Пусть там посидят, охолонятся. Ночью сонным зельем всех напоить да вывезти в Змеиное царство. Деду их в подарочек. Полез в мое Тридевятое со своим змеиным уставом, пусть сам с внуками нянькается! А теперь указ мой царский! Дьяк приказный, пиши!

Тут же из поредевшей толпы вынырнул крепкий мужик с переносным письменным прибором, пристроился у крыльца и под громкие слова Берендея зацарапал гусиным пером по свитку:

– Я, царь Берендей, выполняя свое обещание, передаю престол мой и корону сыну младшему, Ивану-царевичу! Поелику он соблюл все условия, оговоренные в моей клятве, а кроме того женился, то быть через три дня пиру великому и венчанию на царство!

Глава 40

Приложив к свитку свой царский перстень, велел государь новый указ немедля переписать, да зачитать на всех площадях городов и деревень. Потом взглянул на бояр притихших, на колымагу, у крыльца стоящую, и спросил, словно бы ни к кому не обращаясь:

– Кого хоть Василю привезли?

Царица-матушка легонечко так плечом повела:

– Не ведаю, государь, без меня невесту собирали!

Берендей кивнул холопам, те быстро дверку колымаги открыли, показывая внутри худенькую девчушку с длинной светлой косой. Девичий наряд Елены был ей слишком велик, так что выглядела она еще худее, чем была. Но сидела прямо и смотрела спокойно. Царица тоже взглянула и кивнула благосклонно:

– Натальюшка, дочь боярская, сирота, при монастыре принятая. Добрая девица, не заслужил Василий такой.

– Коли добрая, пусть пока здесь останется, – махнул рукой Берендей, – невестке нашей наперсница да ближница понадобится. А мужа мы ей найдем.

Тотчас по движению брови царицы набежали девки сенные, проводили боярышню в покои гостевые, а все, кто у крыльца толпился, в терем зашли – пиром отметить все, что на глазах случилось. Сладким медом запить горечь потери старших царевичей, громкими криками приветствовать младшего.

Слуги привычно суетились, выставляя на столы пироги, ендовы с хмельным медом да свежим пивом. Вслед потянулись корчаги с юшкой горячей, а там и жаркое, да соленья-варенья прибыли.

Пока же столы накрывали, велел государь два сдвоенных трона поставить – один для себя и Премудрой, второй для Ивана и Прекрасной. А пока суть да дело, отвел жену в сторонку – потолковать. Выяснить мелкие детали побега царицы из терема, да почему ее десять лет найти не могли, а теперь вот сама явилась!

Иван же повел Елену по царской горнице, показывая – где играл в малые лета, где на столбе ножичком перочинным свои инициалы выцарапал, а там и до клетки с грустной Жар-птицей добрались. Глянул Иван на кормушку с пшеном, на яблоки повядшие, головой покачал – перехватил пробегающего мимо отрока, велел с поварни принести меду свежего, пирогов с ягодой да изюма сладкого.

– Неправильно птичку кормите, вот и грустит она, – сказал царевич, проводя рукой по клетке.

– Не потому грустит, – отозвался вдруг эхом Белый Сов и тоже коснулся клетки.

Запело-загудело зачарованное золото. Встрепенулись бубенцы, подвешенные по кругу, птица переступила с лапы на лапу, крикнула гортанно, привлекая всеобщее внимание, и вдруг вспыхнула так ярко, что на миг все закрыли глаза! А когда открыли, сидела в клетке не птица – девица в платье из перьев!

Тут уж бояре и ближники толпой кинулись к тому углу, в котором клетка стояла – на чудо чудное посмотреть, на девицу Жар-птицу полюбоваться. Да только Иван первым сообразил – скинул плащ алый, золотом по краю шитый, и накрыл клетку.

– Нечего тут смотреть, люди добрые, – сказал он, подбрасывая на ладони искрящий маленькими молниями мячик. – Была птица, стала девица. Ничего удивительного.

Бояре, недовольно ворча, разошлись, а к царевичу подошли царь и царица.

– Что ты, сын, птичку прикрыл? – удивился Берендей. – Я хотел матушке твоей диковинку показать, что ее яблочки молодильные объедала!

– Не птица там, отец, а девица, да наряд ее для наших краев больно смелый. Вели, государь, клетку в тихую горенку передвинуть да сарафан девичий туда подать.

– Вот как? – удивился царь. – Ну, покажи девицу одним глазком, а то не верится мне.

– Коли жених девицы дозволит, покажу! – уперся Иван.

– Жених? – еще пуще изумился государь.

– Волхв, что со мной весь путь прошел, – напомнил царевич, отступая в сторону.

Берендей пристально посмотрел на Сова, отметил одежду – вряд ли узнал именно этот комплект, но руку Премудрой в оберегах точно угадал. А еще наверняка отметил необычные белые волосы, желтые глаза и суховатую “птичью” стать.

– Дозволит ли волхв на невесту его взглянуть? – задумчиво, но без настойчивости спросил Берендей.

Все же царь на свете немало пожил и умел видеть в людях больше, чем те хотели показать. Жаль, в старших сынах змеиную кровь поздно заметил.

– Государь, мне и моей невесте было бы приятнее, предстань она перед вами в приличном платье. Негоже позорить девицу, носящую венец царский.

– Вот как, что ж, сейчас велю все приготовить да в светлицу клетку отвезти. Только потом уж не побрезгуй, волхв, посиди с нами на пиру. Искусство твое очень помогло мне увидеть всех сыновей моих.

Сов молча поклонился.

По распоряжению государя слуги откатили клетку в особую горницу рядом с пиршественным залом. Там обычно держали рукомойник, ширинки, чистые рубахи и запасные одежды для царя и царицы – на случай конфуза на пиру. Теперь туда принесли девичий сарафан парчовый, повязку жемчужную, три рубашки – сорочку, поддевку и долгорукавку, чулки, туфельки сафьяновые, да ленты и гребни – косу плести.

Служанок, что спешили помочь “невесте волхва”, Сов не пустил. Запер дверь и сам выманивал испуганно хлопающую глазами девицу из клетки. Сам ее умывал, сам облачал в женское платье – не сразу, но разобрался, что к чему. Сам волосы ей чесал и косу плел, а потом и на пир честной за руку вывел.

Ох, как честные гости изумились!

Они от царицы-матушки да царевны Елены глаз отвести не могли – не каждый день такая красота даже на царском пиру появляется. А тут еще одна девица – огненно-рыжая, словно кострище у нее на голове, белокожая, яркая. Пусть дичится да за руку волхва цепляется, но ведь пир для глаз!

Тут уж царь Берендей не сплоховал – усадил волхва по правую руку от себя, велел подавать те же кушанья, что и себе и сыну, и кубок заздравный не забыл за волхва поднять. Бояре помоложе все шептались – отчего милость волхву такая? Неуж за то, что силу свою явил да дела царевичей показал? Так все знают, что волхвы только проводники сил небесных. Сами ничегошеньки к видению добавить не могут!

Один только старый боярин лишние слова остановил.

– Эх, молодежь! Торопливая, да невнимательная! Государь наш мудр и зорок! Приглядитесь-ка к этому волхву! Никого не напоминает?

Бояре молодые повыглядывали из общего ряда, полюбовались беловолосым царским гостем и с недоумением уставились на старика:

– Дядька Кондрат, да чего в нем такого? Ну мелкий, щуплый да белый… Таких вон на хазарском торгу, только чернявых двенадцать на дюжину!

– Во-о-от, – протянул важно старый боярин, воздевая руку, – сказал верно, да сам не понял, что сказал! В хазарском каганате правящая семья вся такая. Мелкая, щуплая и белоголовая! При том, что подданные у них все чернявые.

– Да как так-то?

– А вот так! Говорят, была у правителя любимая жена, русинка, из полонянок. Родила она ему сына белоголового. Враги его извели, каган стал у жены еще сына просить, а она его самой страшной клятвой закляла, что ее сын будет наследником!

– Родила? – не выдержал долгой паузы один из боярских сынов.

– Родила! – снова важно поднял палец старик. – И с той поры все каганы хазарские уж двести с лишним лет беловолосые!

– Так волхв этот, получается, из каганов? – дошло до другого боярина.

– Ну, может, племянник там или братец двоюродный, – пошамкал губами старик. – Порода-то клятвой закреплена. В других семьях, даже если дочку кагана замуж выдают, дети черноволосые родятся. Только у кагана самого да его наследника детки белые.

– Ох, умен у нас государь! – восхитился боярин с окладистой рыжеватой бородой. – Я вот про каганов энтих и не знал ничего! Сколько у купцов хузарских товары брал, а оно вона чего!

Обсудив волхва, гости вернулись к своим тарелкам – отроки уже внесли жареных лебедей на огромных золоченых блюдах, и болтать стало некогда.

Белый Сов со своим тонким слухом этот разговор слышал и запомнил. Выходит, матушка не забыла его и не простила тех, кто избавился от ее сына… На сердце стало теплее. Жаль, что матушки больше нет…

– А еще говорят, – прошамкал старый боярин, – что русинка, которую каган женой сделал и матерью наследника, жива все еще. Она себя клятвой закляла, что, пока старшего сына своего не увидит да внука на коленях не покачает, не умрет!

– Так сколько ж ей годков уже? – ужаснулся боярский сын.

– Да кто ж его знает? – философски сказал Кондрат. – Ее во дворце каганском “апа” кличут все, иногда она даже к гостям выходит, говорят, все сына ищет да ждет!

У Сова загорелись щеки.

Он чуть не вскочил, готовый потрясти старика за шитый дробницами ворот парадного кафтана, но Жар-птица положила свою горячую ладонь на его похолодевшую руку и шепнула:

– Ты же помнишь, суженый мой, что…

Белый засмотрелся в ее глаза, выдохнул и вдруг вспомнил! Вспомнил! У Жар-птиц, как у многих магических рас, рождаются… только девочки! Значит, мать его не умрет, увидев сына! Будет жить долго-долго, нянча внучек!

Сов перехватил горячую ладонь невесты, поднес к щеке и выдохнул:

– Спасибо! Рубин моего сердца!

В ответ Жар-птица тихонько рассмеялась – словно золотые бубенчики по полу раскатились, и на сердце у Сова стало спокойно.

Глава 41

Между тем царский пир шел своим чередом.

Темнело осенью рано, так что никто и внимания не обратил, когда один из слуг склонился к Берендею и уточнил:

– Ваше царское величество, отправлять ли змеев и царевичей в змеиное царство?

– Отправляйте, – кивнул Берендей, снимая с пояса что-то похожее на крупную змеиную чешуйку. – Вынесите их во двор, на телегу сложите и сверху вот эту чешую переломите да бросьте. Все разом на подворье царя змеиного окажутся!

Слуга убежал довольный.

Когда в царском тереме такие дела творятся, никому не хочется Двор покидать. А до Змеиного царства конным скоком недели три, а то и месяц, а уж телегу сколько катить придется, один Бог знает!

Вынесли отроки замерзших змеев да на телегу горой сложили. Поверху Василия да Артемия пристроили. Чешуйку царя змеиного переломили и поверх кинули.

Полыхнуло пламенем зеленым, и пропала телега! Слуги место то подмели тщательно и мусор весь в огонь кинули – очистили место от зла! А после в зал пиршественный вернулись. Там, где пьют, едят и веселятся, всегда найдется сладкий кусок, лишний кубок да веселый певец!

Часа же через два снова полыхнул зеленый огонь. Только не во дворе, а в самом зале!

Поднялся из того огня змей зеленый! Огромный, страшный! Зашипел дико, в боевую стойку встал, раздулся, чтобы еще больше казаться.

Бояре помоложе струхнули – кто под стол полез, кто под лавку, а кто и штаны обмочил от страха. Только царь с царицей спокойны остались. Берендей даже кубок поднял:

– Приветствую тебя, Змеиный царь! Будь гостем на моем пиру! Радость у меня великая – сын женился!

Зашипел змей, напружинился, словно кинуться собрался, да только царица-матушка рукой повела легонько так, мигнуло что-то, словно водой васильковой в лицо брызнуло, и на месте змея шипящего встал мужик в доспехе чешуйчатом.

– С-с-сын женился, говориш-ш-ш-ш-шь? – прошипел он.

– Сын, сын, – подтвердил Берендей, – младший. Старшие, видишь, в себе кровь змееву ощутили. Забыли, что в Тридевятом живут. Один себе гарем завел, как у вас, змеев, принято, второй кровь из моих подданных сосать начал – под видом золота. Не дело это, Змей.

– Мои внуки – твои нас-с-с-следники! – прошипел змеиный царь.

– Уже нет, – спокойно ответил Берендей.

Змей зашипел, хотел кинуться, но его удержали острые бердыши стражи.

– Ты, прежде чем кидаться, узнай хоть, как все случилось, – устало сказал царь. – Василий и Артемий убедили меня дать клятву, что я передам свой трон и корону тому, кто привезет мне Жар-птицу.

Глаза Змея сверкнули.

Кажется, он знал о том, что задумали внуки, а может, и сам их научил, как быстрее добраться до власти. Берендей еще крепок, не один год на троне просидит, а царевичи уже повзрослели, сил набрались, вот и решились потеснить батюшку на троне. А дед поддержал. Змею ой как выгодны на престоле внуки родной дочери, да еще молодые и глупые!

– Жар-птицу Иван привез, ему и честь, и престол. Через три дня, как весть Тридевятое облетит, честь честью клятву свою выполню!

– До меня другие слухи доходили, – проскрипел Змей, – что Василий Жар-птицу привез, да коня златогривого, да девицу царских кровей! Думал я на свадьбе внука погулять!

– Обманули твои внуки и меня, старика, и бояр моих служилых, – развел руками Берендей. – Посмели кровь братскую пролить да обманом заставить меня клятву исполнить… А это не земной властью наказуется, а небесной!

Царь змеиный снова зашипел неразборчиво, но перехватил взор царицы-матушки да невестки ее и притих. А Берендей кубок ему протянул, полный светлого, шипящего меда, да свою речь дальше повел:

– Ты, Змей, не гневайся раньше времени, все ведь, как ты задумал, идет. Трон я сыну передам, ты внуков себе под хвост спрячешь, будут они у тебя девок портить да золото в подвалы ссыпать. А мы уж в Тридевятом без их ледяной крови как-нибудь проживем!

Еще сильнее Змей помрачнел, но кубок взял – хозяину пира отказать грешно!

Не так он все задумал, ой не так!

Сложно ему было после смерти любимой дочери с зятем общаться, а уж когда Берендей на Премудрой женился, а та ведовицей оказалась, совсем змеиный царь в хандру впал. Все казалось ему, что внуков ущемляют, не дают им тепла материнского да защиты отцовской.

Присматривал. Змеев своих в терем царский засылал. А когда появилась возможность – изгнал Василису. Думал даже убить, но та хитра оказалась, что змея – вывернулась да укрылась там, где не достать. И сына своего из Тридевятого вывезла и спрятала. На виду вроде младший царевич жил, да в таком месте, что не достанешь!

Не пускали змеев в ТАЗ – совсем. Князь Златогорья в давние времена обжегся, влюбившись в змеевну. Та хвостом покрутила, обобрала князюшку да в родное царство змеиным ходом ушла.

Погоревал Златогорский правитель, да вспомнил, что он сильный маг. В одну ночь всех змей из своего государства выслал и заслон им вечный поставил! Ни по земле, ни под землей, ни по воде, ни под водой, ни по воздуху не могут змеи да змеишны в княжество проникнуть. А уж сколько попыток было!

Лет через пять царь змеиный через своих купцов да советников нанял людей лихих – чтобы в Академию проникли да царевича меньшого погубили. Так и тут не вышло! Мало того, что абы кого в ТАЗ не пускали, так и вырос Иван, возмужал. Техномагом стал толковым и на подарочки с припрятанными иголками не купился, девицу с отравленными губами целовать не стал, даже фруктами заморскими побрезговал! В общем, не удались покушения.

Притих тогда старый Змей, начал старших внуков обрабатывать, чтобы до возвращения младшего трон поделили, но и тут не вышло!

Глянул царь змеиный на младшего царевича, мрачно выхлебал кубок, буркнул:

– За здоровье молодых! – но не удержался от змеиного укуса напоследок: – Дите-то от младшего царевича будет или от старшего?

Елена и бровью не повела, не зря ж Яги внучка, зато Жар-птица вместо нее ответила:

– От мужа законного, а вот ты, великий царь, в браке ли рожден? Или под забором?

Тут змей зашипел, как кипяток, на плиту раскаленную плеснувший, прищурил свои змеиные очи да понял, что на пиру и его стража заломать может – при двух-то ведовицах и Жар-птице проявленной, бросил под ноги чешуйку и пропал в зеленом пламени!

Выдохнули все гости да за кубки тотчас схватились. А Берендей к Жар-птице повернулся удивленно – как, мол, девица такое сказать посмела, да еще царю змеиному? Только Птицу свою Сов плечом заслонил и громко сказал:

– У птиц и змей давняя вражда, любят змеи разорять птичьи гнезда, похищать юных пташек и держать их в своих подземельях. А еще птицы всегда видят, из чьего яйца появился птенец…

Берендей только хмыкнул, а вот Премудрая разговор поддержала:

– Змей рожден от царя, это верно. А матерью его была вдовая боярыня из Тридесятого. Царь к ней явился ужиком безобидным и напал ночью…

Женщины ахнули, а царица скорбно покачала головой:

– Скрывала она долго, а потом и правда родила под забором, да в крапиву ребенка выкинула. Не смогла полюбить плод насилия. Змей дитя свое забрал, конечно, но тот змееныш всю жизнь на мать обижался, а Жар-птица его за больное задела… Как бы вредить не стал.

– Не станет, – качнула головой невеста Сова. – То, что я нашла суженого, мои родные уже узнали, скоро прилетят, змеи сюда долго не сунутся!

Все присутствующие вздохнули с изрядным облегчением.

Глава 42

Появление змеиного царя приглушило веселье, так что пир понемногу завершился. Бояре с поклонами покинули царский терем, слуги начали собирать со столов, Иван повел утомленную Елену в опочивальню, да и Сов со своей Птичкой за ними наладились. Василиса развернулась было за сыном, да Берендей поймал ее за рукав:

– Постой, жена моя…

Царица одарила мужа тяжелым взглядом:

– Ой ли? Десять лет была чужая, а теперь опять жена?

Берендей угрюмо насупился:

– Я с тобой не разводился!

– Всего лишь на верную смерть послал, да позабыл и про меня, и про сына! – строго сказала Премудрая. – А ну как добился бы Змей своего? Осталась бы я на той тропинке, где твори стрельцы полегли!

Берендей нахмурился и засопел:

– Не знал я, что это Змеевы козни!

– Не знал, – согласилась Премудрая, – но слушать меня не захотел и сына от себя с радостью отослал.

Царь потупился, признавая свою вину, но тут же как мальчишка упрямо вскинул голову:

– Все равно ты моя жена!

– Жена, жена, – покивала Василиса, – да десять лет спала одна. Пошла я спать, царь-батюшка, долгие осенины случились.

Берендей, не веря своим глазам, наблюдал за тем, как Премудрая чинно двинулась к своему терему.

– А как же я? – спросил он.

– А ты так же, как последние десять лет, – кивнула Василиса, удаляясь.

Берендей не знал, что делать – кулаки сами сжимались от гнева, а разум, еще не затопленный раздражением, напомнил, что жена его Премудрая. Просто так на кривой козе не подъедешь!

Вдруг царь ощутил, что кто-то стоит за его спиной. Он резко обернулся и увидел незнакомую девицу. Хотел было шугануть, приняв за чернавку, но больно та прямо стояла, да и платье на ней богатое.

– Ваше царское величество, – поклонилась девица, – Наталья я, дочь боярская! Если позволите… царица-матушка наша цветы любит… Травки разные полезные… В монастыре она от царской роскоши поотвыкла, все сама делала наравне с прочими черницами, а вот цветы любит очень!

Сказала такое девица, поклонилась снова и скрылась в переходе.

Задумался Берендей.

Ушел в свою царскую опочивальню, встал у окна, на терем царицы поглядел. А ведь было дело – дарил он своей Премудрой букеты сирени такие, что еле в руках заносил. Обрывал для нее тюльпаны в хазарском каганате и просил тамошних колдунов продлить жизнь цветочкам аленьким, чтобы мог он порадовать свою царицу. Да и садик ее розовый пополнял каждый раз, как привозили купцы в столицу новый сорт. Только вот осенины на дворе. Какие уж цветы?

Задумался Берендей, крепко задумался, а вскоре велел к себе позвать царского своего златокузнеца. Да велел ему букет изготовить невиданный – из цветов каменных. И чтобы сирень обязательно была, и тюльпаны, и розы самой тонкой работы!

– Помилуйте, ваше царское величество! – повалился в ноги старик. – Это ж года два работы! Придумать букет, нарисовать, материалы подобрать, каменья да золото закупить, да еще все собрать и сотворить!

Берендей поморщился.

Драгоценный букет – это не браслет-зарукавье или перстень-жуковинье, таких заготовок у златокузнеца нет, а ждать царь не хотел. Не терпелось ему супругу порадовать!

Отпустил государь старого мастера и опять задумался. Что же делать, где посреди осени цветы взять? Слышал он, что в богатых боярских домах искусные садовники выкапывают по осени кустики сирени, прячут их в погреба, а весной оттаивают перед праздниками да выгоняют цвет на радость господам. Только кустики после такого выбрасывают, не живут такие деревца, все силы в последний цвет вкладывают.

Еще порой девки дворовые в горшки садят барвинки или душистую травку какую вроде мяты, да только не цветут те травки, а в горшке растут для пользы – чтобы в блюдо добавить можно было.

Где же взять цветы осенью, коли даже златокузнец помочь не может?

Уснул Берендей, и приснилось ему то лето, когда он ухаживал за Василисой. Премудрая тогда совсем девчонкой была – тонкой, звонкой, шустрой. Царь увидел ее в роще у реки, где она плела венок, чтобы пустить его по воде в купальскую ночь.

Он тогда уже оправился от потери первой жены и решил выйти в люди – натянул рубаху простую, без вышивки и дробниц, штаны плисовые попроще, сапоги поношенные из охотничьих, да на гуляния пошел. Думал повеселиться у костров, выпить сладкого меда или духовитой браги, поплясать, поцеловать пару разбитных девчонок, а налетел на нее, сидящую на берегу, и все на свете позабыл.

Сидел в кустах, смотрел, как венок плетет, как наговор шепчет, как по воде его пускает… Кинулся вслед – поймал! Принес ей, поцеловал, резчиком по дереву назвался и всю ночь у купальского костра с Василисой провел. Прыгали через огонь, пели, плясали, целовались под кустом калины, а потом он ее отвел домой и…

Берендей проснулся, сел на кровати и стукнул себя по лбу!

– Вот ведь дурак старый! Я ж тогда Премудрой своей прялку резную подарил. С лебедями! Лебедушкой своей назвал, замуж позвал… Эх-х-х! Придется стариной тряхнуть!

Выбрался царь из перин ни свет ни заря. Позвал боярина дежурного, велел умыться подать да простое платье, домашнее. Облачился наскоро и пошел туда, где уж лет пятнадцать не бывал – в малую горенку в самом дальнем углу его терема.

Вошел и поморщился. Сыростью тут пахло и пылью. А как свет зажгли, стало понятно, что даже из запертой горницы пропали резаки и стамески, вычурные кедровые доски, крепкие лиственничные и яркие – заморского красного дерева.

Вздохнул государь и кликнул хлопов. Велел печь топить да порядок наводить. Все вытащить, побелить и вымыть. Доски отдельно сложить, инструмент отдельно, а мусор всякий да стружки – сжечь.

Сам же велел кафтан теплый подать, уличный, да колымагу заложить – желает царь на торжище ехать!

Рано еще было, не рассвело даже, но пока холопы набежали, пока бояре кафтан подали, пока коней запрягли – вот уж и белый день!

Выехал Берендей на торжище да велел в ряд с инструментами поворачивать. Долго искал мастера, смотрел стамески да резцы разные, ногтем пробовал, липовую дощечку ковырял, наконец набрал всяких разных, велел завернуть в войлок слегка промасленный да на Лесную площадь ехать – доски выбирать.

Вот уж изумились торговцы лесом, когда увидели царскую колымагу, а потом и самого царя среди возов с кругляком, досками и дровами!

Походил Берендей, повздыхал, но нашел все же, что хотел – звонкую высушенную кедровую доску приятного розоватого цвета, с тонким смолистым ароматом. Велел в колымагу три штуки уложить и вернулся во дворец.

А там уж и горенку его очистили, вымыли и побелили наскоро.

Сбросил государь кафтан, дверь запер, сел на низенькую скамеечку да принялся за дело. За двадцать почти лет позабыли руки его, как резак держать, как киянку, как вести резьбу не прямой полосой, а изящным завитком… До самого ужина царь не появлялся – даже обед пропустил. Ругался, кричал что-то невнятное, но из горенки тайной не выходил.

Вечером явился к столу мрачный, поснедал юшки, потер непривычно намозоленные руки и обратно в каморку свою ушел.

Бояре заволновались – здоров ли государь, но Берендей только отмахнулся:

– Здоров я! К венчанию на царство готовьтесь! Да коли Жар-птицы прилетят, сообщите.

– Так прилетели уже, государь! – растерялся боярин. – Их царевич с царицею встретили, в гостевые палаты поселили. Велели всем к свадьбе готовиться – сразу после венчания на царство!

– А, хорошо! – отмахнулся Берендей и опять ушел в свою каморку.

***

На четвертый день после пира царский терем пребывал в суете.

Бегали по двору и службам теремным слуги, сновали по галерейкам и лестницам солидные бояре, уточками шуршали во внутренних покоях шелками маститые боярыни: все наряжались и собирались ехать в собор – смотреть, как царь Берендей будет Ивану-царевичу передавать трон и венец царский.

В царицыном тереме домовые и кикиморы носились шустрыми разноцветными клубками, торопясь нарядить хозяюшку, ее невестку и сына, да и Сова с его Авой не забыть.

Гости – целое семейство шустрых, огненно-рыжих Жар-птиц – тоже подливали масла в огонь. Яркие, бесцеремонные, сияющие рыжими косами и причудливыми нарядами, они то и дело устраивали очередной переполох. То рыжеволосые мальчишки и девчонки начинали перебрасываться яркими огоньками – в деревянном тереме! То, блестя зубами, очередной красавец со слегка птичьим носом и рыжей косой подкатывал к смущенной румяной боярышне, вгоняя ее в краску, а родителей – в гнев. То какая-нибудь девица огненной птицей вдруг падала на пробегающего мимо боярского сына, а потом с разочарованным криком улетала обратно – на галерейку гостевых покоев.

В общем, сумбур, суета и полная анархия. Царевич сидел в материнском тереме, царица и царевна там же прихорашивались, а царь из своей каморки не появлялся. Велел только кафтан парадный приготовить да венец мелом начистить.

Наконец час настал!

Зазвонили колокола, собирая народ на службу, распахнулась резная калиточка в царицын терем, вышли оттуда царевич с царевной, царица-матушка, да гости ее – волхв Белый Сов и невеста его Ава Огненная.

Сели все в колымагу, да задержались – царя Берендея поджидаючи.

Боярина к нему три раза посылали, пока вышел царь в кафтане клюквенном да в плаще нарядном, и в свою колымагу сел, и отмашку дал – в собор ехать.

Там уже со всей столицы и деревень окрестных народ собрался, ожидая увидеть царскую семью в такой важный день.

Иван волновался, Елена нервничала, даже царица-матушка зорко вглядывалась в толпу, ожидая неизвестно чего, а вот царь Берендей лихо выпрыгнул из своей колымаги, улыбнулся, помахал рукой и легко, как мальчишка, взбежал по ступеням на самый верх храмовой лестницы:

– Люди добрые, – сказал он громко, – я уже не молод!

Толпа в ответ грохнула задорным смехом.

– И все же, – вздернул бороду Берендей, – я уже не молод и хочу передать венец царский своему сыну Ивану! Не просто так передать, а блюдя клятву! Венец свой и трон передаю тому, кто добыл и привез в терем царский Жар-птицу, коня златогривого и Елену Прекрасную! Подойди сюда, сын мой!

Иван, немного волнуясь, подошел к отцу, склонил голову, а тот просто снял со своей головы венец царский, водрузил на голову сына, потом обнял его троекратно, прижимая к груди своей, так же обнял и невестку и отступил в сторону, пуская вперед священника для помазания маслом.

Звонили колокола, шумела толпа, радостно вопили что-то мальчишки, сидящие на крышах и заборах, а бывший уже царь Берендей ворвался в колымагу ахнувшей царицы, упал на сиденье, полез под плащ и вынул оттуда… прялку резную, цветами украшенную!

– Вот тебе, лебедка моя, подарочек! Своими руками вырезал! – похвастался Берендей. – Знаю, что огорчил я тебя изрядно, но и сам без тебя не жил, а существовал! Позволь мне рядом быть с тобой, хоть где!

Взглянула на него Премудрая, показалось – слезы в глазах мелькнули, но улыбнулась:

– Что ж, царь мой, вижу, без куска хлеба мы не останемся! – и стукнула в борт колымаги, давая кучеру знак отправляться назад в терем.

Эпилог

Царя Ивана Берендеевича и царицу Елену Прекрасную чествовали и славили еще долго. Колымагу до терема царского чуть на руках не донесли. Пировали три дня и три ночи.

Как устал Иван, по привычке хотел было в царицын терем пойти поспать, да не пустили его домовые – зашикали. Мол, матушка с батюшкой почивать изволят, ступайте, ваше величество, в свой терем и не шумите!

Пришлось Ивану несолоно хлебавши возвращаться в царский терем. Сунулся он в один покой – занято, в другой – тоже! Расстроиться, правда, не успел – Еленушка подошла, обняла, увела в царскую опочивальню, уже для них приготовленную. Уложила почивать, и рассольчику с утра поднесла, и хворь похмельную полечила. Не жена – золото!

А через три дня Сов женился! Шумно и весело повел свою Аву под венец, а потом увез в подаренный Иваном терем. Всю ночь огненные птахи плясали в небе, изумляя столичных жителей, радуясь тому, что еще одна птичка из их многочисленного клана обрела свое счастье.

Наталья, дочь боярская, нашла себе в птичьем клане добра молодца и, получив благословение молодой царицы, вышла замуж в тот же месяц. Уезжать из Тридевятого она не пожелала, так и осталась жить с мужем в столице да служить Елене Прекрасной. Царь Иван этому только радовался – Белый Сов с женой по санному пути отправился в каганат: матушку повидать, с родственниками заново познакомиться, а столицу все ж от старого Змея оберегать надо было.

Берендей и Василиса Премудрая все праздники провели в тереме царицы. Выходили изредка – молодых поздравить да подарки новобрачным вручить. Иван на отца даже сердиться начал – не хотел царевич править, да и не учил его этому никто, но Елена всегда рядом была, утешала и поддерживала:

– Ты же техномаг третьей степени, – говорила она, ероша ему взлохмаченные от волнения волосы, – ты разберешься! В магомеханике разобрался, а уж с этими торговыми пошлинами и того легче!

Иван только вздыхал тяжело, но понемногу втягивался в ежедневную рутину правителя – бумаги, отчетные книги, просители… Молодой царь не гнушался спрашивать совета и сам ходил по торжищам и ярмаркам, чтобы знать цены на разные товары да ремесла. Купцы да люд простой очень эти царские прогулки ценили и нередко подгадывали со своими прошениями к ясному дню, когда государь уж точно “в народ” пойдет.

Зарекшийся пить кузнец однажды увидел Ивана на площади, кинулся в ноги – сообщил о том, что конь невиданный Сивка-бурка у него в конюшне стоит, ест овес отборный, да воду ключевую пьет. Обрадовался Иван, помчался за своим кадавром, да чуть не плача с ним полчаса обнимался. Кузнец дождался пока царь успокоится, и с поклонами пригласил государя на свадьбу дочери. Иван не отказал, появился, поздравил, подарок царский подарил и даже чарочку выпил. А кузню, превращенную в магомастерскую, семье отписал да учебники оставил. Магом парнишка, конечно, не стал, но просто чинить разную технику уже наловчился.

Когда Берендей и Василиса уехали, никто и не узнал.

Только дня через три домовой принес Ивану письмо от отца и матери. Освободившиеся от бремени власти родители уведомили сына, что хотят тихо пожить в дальней вотчине, подальше от столичного шума. Но коли мы тебе, сынок, понадобимся – пиши. Только не скоро. Через годик или через два. Чтобы не пугать народ столичный. Яблочки-то молодильные Жар-птица оборвала, да под корнями той яблоньки кувшин вина из молодильных яблок прикопан был. Царица его откопала да с мужем законным разделила. Теперь ни Василису, ни Берендея не узнать было – помолодели лет на двадцать, потому и уехали ночью тайно.

Повздыхал Иван над письмом, да делать нечего – пришлось лямку царскую дальше одному тянуть. Законы новые писать, техномагов из ТАЗа приглашать на службу. Закрома Артемия выгребать да школу магическую строить. Черничек из Дивьей обители в лекарки да травницы звать. Сборщиков налогов приструнить, да трактирщикам, что добро свои трактиры содержат, послабление в налогах дать.

А еще не забыть Кощею с извинениями жеребенка от Золотка послать и Бабе-яге тоже. Старушенция, правда, рассердилась, что внучка без ее ведома замуж выскочила, но, узнав, что Прекрасная царицей стала, успокоилась.

Елена же не собиралась в тереме сидеть над пяльцами – взялась девиц толковых обережному шитью учить да уроки в школе магии давать. Мужу во всем соратницей стала, а когда поняла, что затяжелела, и не позволит ей теперь никто за пределы царского двора выходить до рождения наследника, села работу научную писать – по влиянию красоты на магию. Говорят, тема благодатная, и Кот ученый с нетерпением ждет защиты своей бывшей ученицы.

Послесловие

Белый Сов исполнил свою мечту – приехал в смутно знакомый дворец, обнял матушку, представил ей свою огненноволосую жену, уже вполне себе беременную.

Каган хазарский двоюродного трижды прадеда узнал – по единственному портрету в родовой книге. Удивился, конечно, но быстро понял, что родственник не рвется к власти, да и вообще задерживаться не собирается – хочет в Тридевятое вернуться, скучает по снежной зиме да обильной воде.

Матушка Белого прапра и еще два раза “правнука” в лоб поцеловала да со старшим сыном поехала. Внучку нянчить.

Василий царевич живя у деда норова своего не поменял – гонялся за девицами-змеицами, соблазнял молодых жен, похищал селянок из ближайших деревень. Деду это быстро надоело, так что он исполнил свою мечту внука – переселил Василия в гарем. Правда гарем этот принадлежал дикой воительнице одного из островных государств, и жили в нем одни мужчины –скромные, покорные и послушные своей дикой жене. Доволен ли он исполнением своих грез Василий никому сказать не может – мужчины в этой стране молчаливы. Кто от природы, кто от благоразумия, а кто и после урезания дерзкого языка. Во всяком случае никто его о том не спрашивает.

Младший царевич, Артемий, тоже осуществил свои тайные желания – заботою деда он поселился в змеиной норе полной золота и каменьев, а лет через десять переменился и стал змеем-хранителем царской казны. Выйти из подземелья он не может, зато целыми днями ползает по золоту, ест на золоте, спит на золоте и укрывается им же. Разве не о том мечтал?

Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!

Примечания

1

Сажень – это старорусская единица измерения расстояния.

1 сажень = 7 английских футов = 84 дюйма = 2,1336 метра.

2

Доска лобовая (красная доска, платок). Резной фриз на главном фасаде, помещённый над окнами.

3

Осенины – день осеннего равноденствия 22 сентября