Ну, что сказать… Конечно, я немного так удивился. До чего своеобразные тут нравы: вчера она смеялась у меня в каюте, проделывая всякие интересные (и приятные, что скрывать) штуки, а сегодня чинно сидит при королеве. Обожаю такие сюрпризы: бац, и веселая подружка оказывается полинезийская великая княжна.

Рядом с ней я узнал Теа. Уже не просто смешливая девица с корабля, а спутница Моаны. Фрейлина, если переводить на наш придворный дурдом. Чуть дальше оказалась и Хина. Робертс шепнул, что она дочь короля соседнего острова. Важная гостья, связующая нить между королевскими родами!

Какое-то время я размышлял, как так получилось что в моем гамаке оказался весь цвет местной аристократии. Совпадение из серии «такого не бывает»!

И вскоре догадался, что случилось.

Дамочки из королевской семьи — самые красивые на острове. Ведь короли выбирают себе супругу из наиболее привлекательных островитянок. Ну а я, собственно, поступил, как король: выбрал на «Надежде» самых симпатичных девиц. К тому же они держались по-родственному, вместе.

Вот оно так и совпало!

Тем временем начали подавать угощение: свинину из земляной печи, рыбу на листьях, таро, бананы, кокосы и мягкие ломти плодов хлебного дерева.

Моана, улыбаясь, принесла мне всё это на широком банановом листе. Села рядом, как бы случайно коснулась моей руки. Хина издалека чуть ревниво поглядывала на нас. Но подойти не решалась: рядом сидел её муж, сын соседнего короля, татуированный здоровяк с плечами, как шлюпочный борт. А островитянки, как нам объяснил Робертс, должны были хранить верность мужьям хотя бы в их присутствии.

Потом подали мутноватый напиток в деревянной чаше.

— Кава, — шепнул Робертс и тут же добавил: — Не пейте это, граф. Вы не представляете, как они её готовят.

— Архипыч, ром из корзины, — велел я.

Старик, ворча про погибель и басурманские пойла, достал бутылку. При виде рома Катенуа сразу оживился, Тамахай довольно хрюкнул, Резанов расправил плечи, а дело, как водится, пошло веселее.

Моана подала мне кусок свинины. Пальцы у неё были тёплые, в масле и жёлтой краске. Она смотрела с таким видом, будто я уже должен понимать местные правила, хотя я пока с трудом понимал даже, что именно ем.

И тут я вспомнил про свои подарки.

Достал из-за пазухи мелкий свёрток и развернул на ладони.

— Раз вы тут всё-таки одетые, — сказал я Моане, — вот тебе иголки. Пользуйся.

Она взяла одну иглу, повертела, прищурилась. Теа тут же сунулась смотреть. Моана что-то сказала ей и засмеялась. Кажется, они понятия не имели, зачем нужны эти маленькие железные щепки.

Но теперь случилось нечто совершенно неожиданное. Жрец по имени Доватиа до этого сидел почти неподвижно, а теперь его взгляд прилип к моей руке.

Быстро подойдя, он протянул ладонь. Моана и Теа сразу притихли.

Я положил одну иглу ему на пальцы. Жрец поднёс её к глазам, провёл кончиком по коже на запястье, потом подозвал худого старика с татуированными руками. Тот взял иглу, посмотрел, прищурился и что-то быстро залопотал.

Робертс рядом улыбнулся.

— Кажется, граф, вы сорвали банк! Жрец Доватиа хочет видеть остальные.

— Все не покажу, — сказал я Робертсу. — Передай: у меня таких мало.

— Это правда?

— Теперь уже да. А нафига жрецу эти иглы? Решил заняться вышивкой?

Робертс странно посмотрел на меня.

— Татуировки, граф. Татуировки!

Тут я чуть не хлопнул прилюдно себя по лбу. Точно!

Достал маленький свёрток, развернул, достал с пяток игл. Остальное оставил при себе.

У Доватиа разгорелись глаза. В руках старика, подошедшего по зову жреца, появилась тонкая бамбуковая палочка. На конце — маленькая костяная пластинка с зубцами.

Старик положил свой инструмент рядом с иглой, внимательно сравнил их.

Робертс улыбнулся.

— Они называют это «тэту». Вся знать просто помешана на них. Но инструмент очень грубый: кость с зубцами, осколки раковин, бамбук. Долго и больно. Зато красиво, если вы из тех, кому нравится всю жизнь носить на себе чужую работу.

Я посмотрел на татуированные руки старика, на почти сплошной узор на теле Катенуа, на мрачную разрисованную тушу королевского брата — Тамахая. Отлично. Вот он, рынок: премиальная тату-студия каменного века.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Старик-татуировщик что-то попросил, и к нему подвели молодого парня. Тот без особого восторга, но и без страха вытянул руку. Старик макнул иглу в чёрную краску, прижал кожу пальцами и сделал короткую черту.

Парень мужественно терпел. Линия вышла тонкая, чистая — совсем не такая, как широкие насечки от костяной гребёнки. Старик щёлкнул языком.

— Красиво, но медленно — пояснил англичанин.

— А ты переведи, что надо несколько игл вставить рядом в дерево или кость. Как их гребёнка, только зубцы железные, а не костяные.

Робертс перевёл. Старик и Доватиа переглянулись, а окружающие тут же залопотали. Даже король Катенуа подошел к нам, оставив Резанова в недоумении.

Вот теперь крючок вошёл по самую бородку!

Дальше началась дикая фантасмагория.

Катенуа пил ром, становясь всё пьянее. Тамахай пил ещё бойчее, смешивая каву и ром, каждой чашки всё дружелюбнее смотрел на меня. Доватиа вертел иглу между пальцами, старый татуировщик что-то быстро объяснял ему, показывая то на свою костяную гребёнку, то на стальное жало. При этом мы вовсю торговались.

Мне, понятное дело, нужны были не свиньи и не кокосы. Робертс осторожно переводил, выторговывая для меня черепа. Моана сидела рядом и кормила меня с пальмового листа кусочками свинины, таро и мягкого плода хлебного дерева. Делала она это так деловито, будто имела полное право. Теа хихикала за её плечом. Хина смотрела издали с таким видом, будто ей и любопытно, и досадно, и очень нельзя подойти ближе.

Чем пьянее мы становились, тем яростнее шел торг. Когда жрец стал картинно сомневаться в полезности покупки, я не выдержал:

— Робертс, скажи им: новым железным зубом можно попробовать на мне. Небольшой знак. На руке. Для начала.

Робертс перевёл, и Доватиа довольно осклабился.

Старый мастер взялся за моё предплечье. Моана подалась ближе, Теа что-то радостно пискнула. Хина тоже вытянула шею, забыв на миг про своего татуированного мужа. Тот, кстати, заметил и недовольно хмыкнул. Хина тут же снова сделала лицо приличной дочери соседнего короля.

Первый прокол вышел терпимый. Второй — уже злее. Мастер попробовал и железные иглы, и свою костяную гребенку. И то и другое больно, хоть и по-разному.Костяная гребёнка била грубо и честно, а моя маленькая стальная игла работала жгуче и остро.

На предплечье появилась короткая чёрная черта, потом вторая. Мастер довольно щёлкнул языком.

Вот тут офицеры, конечно, не выдержали — ром и мой пример делали своё дело.

Головачёв первым заявил, что русский моряк не хуже графа, и ему набили тату на запястье. Он храбрился до третьего прокола, потом начал цветисто ругаться.

Затем мичман Беллинсгаузен решил, что маленькая тату на плече — прекрасная память о кругосветном плавании. Ратманов захотел орла, Ромберг — черепаху. Даже Крузенштерн не выдержал и заказал набить ему на ноге имя супруги, начертив на песке, как оно пишется.

Катенуа, нализавшийся кавы пополам с ромом, довольно хохотал. Дамы тоже быстро сбросили напускное приличие в своих шалях, помня про высокое происхождение. Но ром, смех и русские офицеры в радиусе доступа сделали своё дело. Через четверть часа эти же высокородные островитянки вели себя почти как дикарки на корабле: переглядывались, смеялись, обсуждали наших мужчин и без малейшего стеснения выбирали себе добычу.

Одна показала на Головачёва, потом на пальмы, потом сложила ладони у щеки, изображая сон. Только дураку было непонятно, какой именно. Другая обошла Фаддея Беллисгаузена, сидевшего с голым торсом (ему как раз били тату), пощупала плечо, заглянула в лицо, довольно кивнула, как покупательница на конском рынке, затем распахнула шаль и затрясла грудью. Старшая жена Катенуа, покосившись на пьяного супруга, потянула Резанова за ленту на мундире, рассматривая его орден, ленту, перстни и пуговицы. Николай Петрович объяснял жестами, что это знаки великой власти. Выглядело так, будто индюк читает лекцию павлинихе о пользе государственного устройства.

Королева слушала с улыбкой.

В общем, весело гуляют на Нуку-Хива.

Тем временем мне закончили первый рисунок на предплечье — сложный тонкий полинезийский узор.

— Они предлагают сделать знак гостя под защитой Катенуа, — сказал Робертс, сам уж изрядно пьяный.

Мне в это время уже море было по колено.

— А давайте! И орла на спине! И… — я покосился на Крузенштерна — еще вот это:

И по его примеру написал на песке «ДМБ — 92».

Моана придвинулась ближе, взяла у Теа кусок мягкой ткани, осторожно промокнула кровь у края рисунка. Потом макнула пальцы в кокосовое масло и провела рядом с воспалённой кожей. Стало чуть легче.

Моа улыбнулась, тронула моё плечо и сказала что-то короткое.

— Говорит, вы терпите лучше, чем некоторые мужчины её народа.

— Некоторые? Передай ей, что русский граф претендует на первое место!

Вдруг я почувствовал, как плывет голова. Сначала решил, что это просто догнал ром. Так бывает, особенно в молодости: вроде, сидишь героем, а пробуешь встать — и все, приехали, здравствуй, гравитация.

Но в этот раз ощущение было другое. Вместо весёлого пьяного бурьяна — мутная тяжесть под черепом, жар в крови и странная слабость в ногах. Не сразу я понял, что это сказалась краска для тату. Всё-таки мне набили не пару точек на память, а несколько довольно крупных знаков. И вся эта чёрная дрянь вместе с болью, ромом и жарой полезла в тело, как налоговая проверка с маски-шоу.

Взгляд Моаны из ласкового стал тревожным. Положив ладонь мне на лоб, она что-то тихо сказала Теа. Я попытался встать, чтобы доказать всем, что русский граф ещё вполне себе ого-го… но земля качнулась, пальмы пошли кругом, лица Катенуа, Доватиа, офицеров и Робертса смешались, замелькали, и всё начало быстро меркнуть перед глазами.

Проснулся я от боли. Вчерашние тату горели, будто под кожу засунули маленькую кузницу и поставили туда очень работящего кузнеца. Грудь жгло, рука слушалась плохо, кожа распухла, чёрный узор, покрытый запекшейся кровью, блестел маслом.

И, что самое интересное, находился я совсем не на корабле. Меня окружали покрытые пальмовыми листьями стены хижины (ну, или дворца — тут уж как поглядеть) гостеприимного Катенуа.

Сел, поморщился и попытался вспомнить вечер. И на вопросе, что было после того, как я попытался встать, память неприятно споткнулась.

Зашуршали листья, и в хижину вошла Моана. Теа держалась чуть позади, с кокосовой чашей и видом фрейлины, которой доверили важного, но не очень умного иностранца.

Принцесса Нуку-Хивская наклонилась, осмотрела моё плечо, что-то сказала Теа. Та подала ей кокосовое масло. Моана осторожно провела пальцами возле узора.

— Доброе утро, — сказал я. — Или как у вас тут говорят после того, как человеку всю ночь дырявили кожу?

Она улыбнулась и постучала пальцем мне в грудь. Потом показала на себя.

Тут в хижину, кряхтя, пролез Архипыч. Сначала показалась его седая голова, потом плечо, потом всё остальное, включая выражение лица человека, который нашёл барина не просто в грехе, а уже в каких-то запредельных его последствиях.

— Батюшка Фёдор Иванович! — всплеснул он руками. — Да что ж это такое-то? Да кто ж вас так? Да вы весь расписанный, словно кабацкая вывеска! А эта-то чего тут сидит? Господи помилуй, опять погибель!

— Захар Архипыч, не вой. Голова и без тебя трещит.

— Да как же не выть, когда барина дикари изукрасили!

Моана смотрела на старика с интересом, Теа за её спиной давилась смехом.

— Я что, не попал на корабль?

Архипыч всплеснул руками.

— Да какой корабль-то? Как ваше сиятельство сомлеть изволили, так вас сюда, в царскую хижину, почивать и положили.

— Позови Робертса, — сказал я. — Быстро!

— Англичанина-то? Ох, не к добру это всё…

Архипыч ещё раз перекрестился, бросил на Моану подозрительный взгляд и, бормоча под нос молитву, полез обратно наружу — искать Робертса.

Пока Архипыч ходил за англичанином, в хижине установилась странная суета.

Моана и Теа быстро переговаривались между собой. Как я понимал, Моана, как принцесса, распоряжалась, Теа ехидничала и обе они время от времени поглядывали на меня, давясь смехом. Потом Теа принесла деревянную чашу с прохладной водой и каким-то кислым соком; Моана приподняла мне голову, поднесла чашу к губам и смотрела строго, будто я не русский граф, а больной щенок, которого надо заставить пить.

— Не надо так заботливо, — пробормотал я. — Чувствую себя дедом, уже подписавшим завещание.

Улыбнувшись, Моана пальцами поправила повязку у татуировки и что-то тихо сказала Теа. Та хихикнула, показала на моё плечо, потом на Моану и ткнула пальцем мне в грудь.

Тут появился Робертс. Вид у него был настолько довольный, что захотелось сразу проверить кошелёк.

— Поздравляю, граф, — окинув взглядом хижину, сказал он.

— С чем?

— С браком, разумеется. Как чувствуете себя в роли свойственника короля?

Слова англичанина, понятное дело, кого угодно привели бы в состояние легкого недоумения. Конкретно говоря, я просто охренел.

— Робертс, если это и есть английский юмор, то ясно, почему вас не любят французы.

— Ну что вы, граф. Разве можно шутить с такими вещами?

Тут меня как свинчаткой по башке ударило. Твою мать!

Ладно бы меня просто угораздило переспать с дочерью короля. Ну, с кем не бывает. Так нет же, надо было вляпаться по самые помидоры! Приехали, блин.

Без меня меня женили.

Для человека, привыкшего держать судьбу в своих руках, это было, прямо скажем, позорно.

— Эдвард, как это могло произойти? — жалобно спросил я.

Робертс присел у моего ложа.

— Здесь, граф, всё проще, чем в Европе. У вас церковь, венчание, запреты, да и развод почти невозможен. Здесь мужчина и женщина сходятся, род принимает, дают выкуп или дар — и брак считается заключённым.

— Выкуп?

— Да. За женщину высокого рода — обязательно. Отец, жрец, свидетели, подарки. Вчера вы дали задаток.

— Задаток?

— Ткань. Иглы. Подарки. Тэту. Одобрение Катенуа.

— Одобрение? Да он быль пьян в стельку!

— Как и все мы, граф.

— Прекрасно. Я не торговался?

— Торговались. Просто не совсем за то, о чем думали.

Моана смотрела на нас очень внимательно. Слов она, конечно, не понимала, тема была ей явно очень интересна.

— И что теперь?

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство. На тихоокеанских островах отношение к браку совсем не такое, как у вас. Если не хотите мириться со своим положением, всё просто. Скажите жене: «Оставляю тебя», — и можете считать себя свободным. На их языке это будет так: «Ха-ару-э ау иа оэ».

Произнеся это, Робертс сделал ладонью жест, будто отсекает лиану.

Теа сразу перестала улыбаться. Моана напряглась. Они переглянулись, понимая, что мы говорим о нашем скороспелом браке.

Стараясь ее успокоить, я улыбнулся и кивнул. Нет, конечно, я был зол. В основном — на себя. Обычно я стараюсь жениться по здравому размышлению и на свежую голову, а не вот это вот все. Но лишний раз нервировать девушку тоже не хотелось.

Тем более, она такая милая.

Так или иначе, первым делом надо был явиться на корабль. Крузенштерн не любил, когда мы ночевали на берегу без разрешения.

— Архипыч! Ты где?

Старик явился мгновенно, как будто стоял под стеной и подслушивал. Конечно, в благих целях.

— Собираемся, — сказал я. — На корабль. И не причитай мне опять!

— Как же не причитать, батюшка, когда вас женили басурманы, выкуп платить надо, а вы ещё и вон весь чёрный, словно клеймёный!

— Захар Архипыч, я ещё сам не понял, женат я, куплен или чего. Поэтому молчи и помогай.

Повернувшись к Моане, через Робертса объяснил: иду на корабль. Вернусь. Поговорю с капитаном. Все хорошо. Люблю, целую.

Робертс перевёл. Моана кивнула. Теа всё ещё смотрела с недоверием, но уже без прежнего испуга.

Идя к лодке, я предавался самобичеваниям вперемешку с раздумьями, что вообще теперь делать. Пожалуй, надо было обо всем доложить Крузенштерну. Всё-таки он капитан, и должен знать все. что происходит на судне и вокруг него. На его корабле могла появиться дочь Катенуа, да ещё в статусе моей жены. Это могло повлиять… да черт его знает на что это могло повлиять. Но если не доложу — Иван Федорович может крепко рассердиться. А мне, вообще-то, стоило некоторого труда наладить с ним отношения.

И только у самого борта «Надежды» я понял, что так и не спросил у Робертса, где брать проклятую голову.

Прекрасно! Отправился на берег за мертвой головой, а получил живую.

Правда, укомплектованную отменным телом.

На борту шлюпа меня встретил фруктовый апокалипсис. Кокосы лежали у бортов, у люков, возле пушек, перекатывались под ногами у матросов. Бананы свисали связками, как жёлтые артиллерийские заряды. Где-то в стороне грустно кудахтали куры. Местных свиней было мало — всего две клетки. Печально.

Офицеры приняли меня, как родного.

— Доброго дня, граф! — окликнул Головачёв. — Наконец-то вы вернулись. Живы?

— Частично.

— А мы уж хотели отбивать вас у дикарей!.

Офицеры заржали. Про мою женитьбу никто не спросил. Видно не знают. Ну и слава богу!

Зашел к Крузенштерну. Иван Фёдорович стоял у стола. Лицо у капитана было такое, каким обычно на флоте встречают известие о пожаре в крюйт-камере.

— А, граф, — сказал он. — Наконец-то.

— Иван Фёдорович, отчего грустим?

— У меня тоже. Свиней и кур туземцы дали совсем мало. Зато завалили весь корабль кокосами и бананами. Куда их девать, совершенно непонятно. Матросы уже на них смотреть не могут!

Он резко отодвинул бумагу.

— Резанов с меня требует бухту и место под факторию. А сам устраивает черти чего! Вы знаете, что нынче ночью он согрешил с королевой?

Вот это поворот!

— С королевой?

— Да.

— С той самой?

— С той самой.

Новость и ошарашила, и обрадовала одновременно. Похоже, я еще не так мощно накосячил, как… некоторые.

— И как? — не удержался я.

— Граф!

— Простите, Иван Фёдорович. Научный интерес.

Капитан побагровел.

— А всё потому что кто-то притащил королю ром! Туземцы нализались и начались непотребства!

Ну конечно, конечно. Опять Федя виноват.

— Иван Фёдорович, ну что вы такой скучный. Ну переспал Резанов с королевой. С кем не бывает! Робертс, вон, тоже похвалялся…

— Вообще-то, граф, делать это прямо в королевском дворце, в присутствии короля, хотя и пьяного, — это по туземным понятиям страшный моветон. И даже хамство. О какой дипломатии теперь можно говорить?

Пришлось признать: звучало убедительно.

По нашим понятиям тоже не лучший ход. Даже для Резанова, человека с врождённым талантом превращать любой успех в какую-то пакость.

— Может, король ничего не понял?

— А если ему уже донесли? Вы представляете какой может выйти скандал?

Крузенштерн отошёл к наклонному окну каюты. За стеклом качались волны, солнце и весь Тихий океан.

— Самое печальное, что Лисянский по моему приказу нашёл отличную бухту: отдалённую, с узким входом, укрытую от всех нескромных взглядов. Там можно было бы устроить отличный складочный пункт для наших товаров и торговать ими по всему Тихому океану. Вы представляете, как здесь расходилось бы уральское железо? А наш дипломат всё испортил. Я боюсь даже являться перед глаза короля!

Как не сочувствовал я капитану, а надо было вываливать своё ведро змей.

— Иван Фёдорович, — осторожно начал я, — у меня тоже есть новость.

Капитан медленно повернулся.

— Что ещё?

— Кажется, меня вчера женили на Моане.

— На ком?

— На Моане. Дочери Катенуа.

Крузенштерн закрыл глаза. В этот миг немецкая душа капитана очень хотела уйти в монастырь. Желательно, где-нибудь в Монтевидео, подальше от русских графов.

— Граф, вы решили добить меня окончательно?

— Помилуйте! Ведь я же без злого умысла!

— Это утешает меньше, чем вы думаете.

Пришлось коротко всё рассказать: татуировка, ткань, чаша, рука, тату, временное затмение. На него я, собственно, все и списал.

Крузенштерн слушал молча. Но я по глазам видел: расстроен. Крепко расстроен капитан.

— Давайте, я схожу к Катенуа, — под конец предложил я. — Прощупаю почву. Если король не в ярости, попробую говорить о бухте.

Крузенштерн устало кивнул.

— Идите, голубчик, идите. Надежды мало, но, даст Бог, всё наладится! Возьмите в помощь Левенштерна.

— Иван Фёдорович, я иду не деревню брать.

— Вот именно поэтому я даю Левенштерна, а не Ратманова.

Через полчаса Архипыч, привычно причитая, вновь собирал подарки. Теперь они были особенно нужны, так что я не скупился. Взяли ром, лимоны, иголки и ножницы, ножи, гвозди, несколько кусков материи.

— Жену басурманскую завели, выкуп платить собрались, теперь ещё лимоны последние дикарю тащим. А нам, значит, в море от скорбута погибель!

— Захар Архипыч, помолчи. Тебе не понять. У тебя не было тестя с людоедским войском.

— И слава Господу.

У берега нас встретили лениво. Традиционно покричали «токи», но как-то дежурно, без огонькаэ Никто не хватался за копья. Никто не тыкал в меня пальцем с воплем «убить русского зятя». Дикари смотрели на мои тату, кивали, улыбались, одобрительно цокали.

Хороший знак.

Во «дворце» Катенуа все еще напоминало о вчерашним пире. Битые горшки, бутылки, раскиданные кости. Хорошо посидели, душевно.

Левенштерн огляделся.

— Весело тут было!

— Да. Переговоры начались ударно. Главное, не кончить заупокой, лейтенант!

На звук моего голоса появилась Моана. По лицу было видно: ждала.

Увидела меня, просияла, бросилась вперёд, потом вдруг остановилась. Смотрела внимательно, будто проверяла, зачем вернулся русский.

Моана, поняв, кого я ищу глазами, что-то быстро сказала. Я разобрал только интонацию: королю плохо, короля лучше сейчас не трогать, король страдает, как всякий великий человек после встречи с русским ромом.

— Робертс нужен, — сказал я. — Робертс. Понимаешь? Сюда. Срочно.

Моана кивнула и отправила Теа. Та сорвалась с места, мелькнула жёлтой шалью и исчезла между хижинами. Вскоре появился Робертс, живший в селении неподалёку. Вид у него был такой, будто он уже заранее не одобряет всё, что я собираюсь сказать.

— Эдвард, — сказал я, — насколько понимаю, мой тесть нездоров.

Робертс выслушал Моану, потом кивнул:

— Очень нездоров. Голова болит. Свет мешает. Люди раздражают. Особенно русские.

— Значит, живой. Сделаем лекарство. Лимонный сок, вода, немного рома — и будет как огурчик.

— Как кто?

— Как человек, которому стало лучше. Не придирайтесь к агрономии.

Архипыч, ворча, достал лимоны и бутылку. Я выжал сок в чашу, плеснул воды и добавил рома — немного, по русским меркам почти гомеопатия. Робертс объяснил Моане, Моана передала чашу кому-то из своих, и пойло унесли за перегородку, где страдал владыка Нуку-Хивы.

Оттуда сперва донеслось недоверчивое ворчание. Потом пауза. Потом ещё один глоток — это было слышно по выразительному молчанию. Наконец за перегородкой оживились голоса.

— Пошло, — сказал Робертс.

Поразительная живучесть на восьмом десятке. Не старик — кремень.

Пока короля приводили в чувство, я внимательно огляделся.

Вроде всё тихо-мирно. Никто не хватался за копья, не показывал на меня с диким воплем. Значит, либо королю ещё не донесли, либо донесли, но не так, как боялся Крузенштерн, либо местная мораль много либеральнее нашей.

И тут во дворце появилась королева. Старшая жена Катенуа выглядела куда бодрее мужа. То ли потому, что пила меньше, то ли потому что Резанов, при всех его недостатках, оставил хорошее впечатление.

Завидев меня, она тут же подошла, посмотрела на Левенштерна, на Робертса, потом на меня. Пальцем показала на грудь, провела воображаемую ленту через плечо и сделала лицо столь выразительное, что переводчик особо и не потребовался.

— Человек с орденом, — сказал Робертс.

— Скучает?

Королева приложила руку к груди, потом указала в сторону моря. Потом снова изобразила ленту.

Левенштерн кашлянул в кулак.

— Кажется, да, — сухо сказал Робертс.

Вот ведь Николай Петрович. Хоть и ипохондрик, а вишь ты. Орел!

И тут в голове всплыло воспоминание.

Череп. Горнеров проклятый череп!

Мне до сих пор не удалось его добыть. Удивительное дело: на всём острове ни одного черепа на продажу! Для людоедов это какой-то странный дефицит. Повезло же приехать в тот момент, когда у них мир со всеми соседями…

В другой ситуации можно было бы рискнуть: залезть на местное кладбище, снять череп с какого-нибудь истукана, потом сделать вид, что так и лежало. Но теперь это было нельзя. Совсем нельзя. Нельзя строить отношения с королём, одновременно воруя у его духов имущество с витрины.

И вот, когда я уже не знал, что и предпринять, судьба посылает мне влюблённую королеву, желавшую сделать приятное русскому человеку с красной лентой.

Любовь, как известно, творит чудеса. А на ловца и зверь бежит!

— Эдвард, — сказал я тихо. — Переведите королеве: лорд Резанов тоже помнит её и желает получить от неё залог любви.

— Что именно вы хотите попросить?

— Нужен череп. Хорошо сохранившийся. Украшенный. Знатного человека. Такой, чтобы человек с красной лентой понял силу её чувства.

Робертс посмотрел на меня с неподдельным уважением.

— Граф, вы хотите превратить человеческий череп в любовное письмо? Знаете, даже для Нуку-Хивы это чересчур!

— В залог любви. Что может быть романтичнее черепа, посланного любимому человеку? Не опошляйте этот высокий момент, сэр!

— Сударь, это может быть опасно!

— Эдвард, я утром узнал, что женат. Чего мне еще бояться? Переводите.

Он вздохнул, и долго, осторожно что-то втирал королеве. Та слушала. Сначала удивилась, потом глаза у неё загорелись.Переспросила что-то — Робертс ответил. Королева приложила руку к груди, потом показала на внутреннюю часть дома, потом на голову. Потом улыбнулась так победно, что даже Левенштерн перестал делать вид, будто ничего не понимает.

— Она говорит, что найдёт дар, достойный человека с красной лентой, — перевёл Робертс.

Очень хорошо. Просто отлично. Похоже, скоро я могу получить прадедушку королевы в подарочной упаковке.

Катенуа, получив лимонно-ромовое лекарство, ожил настолько, что вышел к нам.

Пора было послужить отечеству и Русско-Американской компании, акционером которой я имел честь состоять.

— Эдвард, — сказал я Робертсу, — первым делом сообщите королю, что я притаранил подарки и выкуп за дочку. Вот, все — его!

И выложил подарки — топоры, ножи, ножницы, иглы и материю. В чашу короля плеснули ещё немного рома — совсем чуть-чуть. Короля нам надо было задобрить, а не отправить снова в нирвану.

Его Величество сразу уставился на топоры. Провёл пальцем по лезвию и довольно оскалился. Посмотрел иглы, ножницы и ром.

— За такую женитьбу, — заметил я Левенштерну по-русски, пока король пускал слюни на подарки — в Петербурге с меня бы потребовали состояние, родословную и справку из полка о согласии господ офицеров на мою женитьбу. Здесь берут топорами. Есть в этой первобытной наивности свои преимущества.

Когда подарки были приняты, пришло время поговорить о главном.

— Эдвард, теперь очень осторожно переведите, что нас интересует бухта… — как ее, Ермолай Ермолаич?

— Тайя-гоа — подсказал Левенштерн.

— Да, Тайя-гоа. Но, умоляю, будьте дипломатичны. Не «отдай бухту русским, голожопый придурок», как вы, англичане, любите, а со всем уважением к местным традициям. Не «земля». Не «владение». Скажи: русский хочет говорить о дарах за Моану и о месте, где русские корабли будут помнить дом Катенуа.

Робертс посмотрел на меня почти с уважением.

— Тонко, граф.

— Жизнь заставит — и не такому научишься. Особенно когда вокруг людоеды.

Катенуа выслушал благодушно. Лимон, ром и слово «дары» вообще творят чудеса с монархами. Я объяснял: русские уйдут, но вернуться с богатыми дарами. Будет много рома, много «токи», топоров, ножей и иголок. Но для возвращения нужно спокойное место. Мы нашли пустую бухту Тайо-Гоа. Русские хотят приходить туда как друзья дома Катенуа. Стоять, чиниться, брать воду, дружить с женщинами. Держать дом для товаров. И конечно, приносить нашему доброму королю катенуа железо, иглы, ножи, ткань!

Робертс переводил долго и аккуратно. Дом Катенуа, мол, даёт русскому зятю и его людям место, где они могут стоять с миром.

Моана вдруг заговорила с отцом. Я понял только отдельные жесты: на меня, на себя, на море, на сторону бухты. Потом она коснулась моей перевязанной руки и показала на подарки.

Робертс слушал и тихо перевёл:

— Она говорит, что русский вернулся. Не сказал слов разрыва. Дал дары. Если русские будут приходить в Тайо-Гоа, это будет связь с её домом. Если русский нарушит слово, она сама скажет отцу.

— Хорошая жена, — шепнул Левенштерн.

— А вы женаты, Ермолай Ерммолаич?

— Нет. Не успел.

— Ну вот и не судите опрометчиво.

Но Моана сыграла лучше любого посла. Катенуа еще поломался, но после следующей чаши с ромом кивнул.

Через час верховный жрец Доватиа (хорошо мотивированный иголками и ромом) произнес формулу наложения табу. Выйдя на небольшую площадь перед дворцом, он взял ветвь с широкими листьями. Потом одну из моих игл. Провёл ветвью над иглой, над моим свежим тэту, над подарками. Указал в сторону берега, туда, где лежала невидимая отсюда Тайо-Гоа, и, обращаясь к сбежавшемуся народу, сказал несколько слов.

Катенуа повторил их громче, а Тамахай ударил древком копья о землю. Толпа вокруг глухо загудела.

— Что? — спросил я.

Робертс слушал до конца. Потом повернулся ко мне:

— Тайо-Гоа объявлена для всех «табу». Только русские могут туда приходить. Вы получили своё граф

Вот и всё.

Никаких печатей, гербовых бумаг, никакого сената, канцелярии, нотариуса и семи витиеватых подписей внизу. Ветвь, игла, слово жреца, кивок короля и удар копья. Красота! Сказали «табу» — и все встали по стойке смирно.

Дальше всё пошло быстро.

Послали к берегу людей. Местные принесли жерди, листья, верёвки из волокон. Наши матросы, ворча, потащили ящики и пару связок железа. У бухты поставили лёгкую хижину — скорее навес с амбициями склада, но для начала годилось.

Коробицын, человек цепкий, при слове «склад» оживился почти так же, как Катенуа воспрял при слове «ром». Резанов, узнав, что вожделенное место получено, немедленно распорядился оставить его при хижине.

— Для наблюдения, торговли и утверждения российского присутствия, — сказал Николай Петрович.

А Крузенштерн нарек бухту «Порт Чичагов».

Через день мы уже были готовы отплывать. Моана прибыла на берег, для погрузки ее высочества на шлюп. В этот раз уже не голая, а разодетая, по местным меркам, торжественно: ткань через плечо, волосы убраны, кожа блестит маслом, на шее украшения из редких раковин каори. Рядом Теа держала узелок с её вещами и делала вид, что нисколько не волнуется. Получалось у нее не очень.

Вокруг них собрались девушки. Обнимали Моану, трогали шаль, смеялись, что-то советовали. Одна показала на «Надежду», потом изобразила бородатого матроса и так заржала, что лейтенант Левенштерн покраснел, хотя ничего не понял. Другая обняла Теа и ткнула пальцем в мою сторону. Теа гордо вскинула подбородок: мол, не пропадём, у нас теперь свой расписанный русский.

Матросы готовили лодку. Левенштерн проверял, чтобы подарки и остатки обмена не перепутали с кокосами.

И тут ко мне подошла островитянка. Молодая, весёлая, с хитрыми глазами. Не из ближнего круга Моаны, но явно при дворе. Улыбнулась, поманила пальцем в сторону пальм и сделала такое лицо, что любой честный христианин сразу начал бы вспоминать заповеди.

А я теперь, между прочим, женатый человек. Новобрачный. Ну нельзя же так!

— Не-не, погоди, красавица, — произнес я, поднимая ладони. — Всё. Семейный режим. Вон жена стоит. Видишь? Жена. Теперь нельзя. Наверное.

Девица засмеялась и снова поманила.

Я посмотрел на Моану. Она спокойно посмотрела на меня, потом на девушку и дружелюбно кивнула.

Иди, мол.

Теа при этом закрыла рот ладонью и начала давиться смехом.

Гм. Вот это я понимаю, высокие отношения! Да это же просто брак моей мечты: жена сама отправляет меня к другой женщине в кусты. Опыт, правда, подсказывал: если всё выглядит слишком удобно, где-то рядом лежит подвох. Но здесь, среди дикарей, всё наивно и прямо, не так ли?

— Видите, Левенштерн, — сказал я. — Местные брачные обычаи куда шире европейских.

— Я бы на вашем месте всё равно был осторожен.

— На моём месте все давно стали бы осторожными. А я так и не стал. Представляете, какая трагедия?

Короче, отошёл я с девушкой на несколько шагов, и она вдруг перестала играть глазами и сразу стала такой деловой -что твоя бизнес-леди из Москва-сити. Оглянулась и достала из-за кустов свёрток в пальмовых листьях. Потом провела рукой через плечо, изображая орденскую ленту Резанова. Прижала ладонь к сердцу и сунула свёрток мне.

Ну конечно! Любовная почта прибыла.

Взял свёрток, осторожно развернул край листьев. Так и есть: череп смотрел на меня пустыми глазницами.

Хороший череп. Даже отличный. Старый, жёлто-тёмный, крепкий, зубы почти все на месте. По темени шли следы краски. У висков были привязаны мелкие раковины и какие-то волокна. Вид у него был какой-то слишком уж торжественный.

А это опасно.

Терзаясь нехорошими предчувствиями, я подозвал англичанина, ошивавшегося неподалеку.

Тот подошел, заглянул и застыл.

— Граф…

— Не нравится мне ваше «граф».

— Боюсь, это не череп врага.

— Предок?

— Очень возможно.

— Назад отдавать?

— Нельзя, — сказал Робертс. — Оскорбите королеву.

Гм. Отдавать это Резанову я тоже не собирался. Во-первых, не оценит. Во-вторых, не заслужил.

— Архипыч! Захар Архипыч! Живо сюда!

Старик, увязая в песке, побрел ко мне.

— Завернуть и в корзину. Аккуратно! Это тебе не кокос.

— Господи помилуй! Батюшка Фёдор Иваныч, это ж голова!

— Давай, не серди меня. И Моане помоги погрузиться в лодку!

Баркас уже готов был отвалить, когда я заметил у деревьев странную фигуру.

Человек в лохмотьях, частично в местной одежде, частично в остатках европейской. Заросший до самых глаз неопрятной бородой, смуглый, татуированный. Он стоял чуть в стороне, покачивался и напевал что-то по-французски.

Песенка была весёлая. Физиономия — нет.

Тут я вспомнил обещание Робертсу. Конечно, череп я скорее добыл сам, чем через англичанина, и совершенно спокойно мог обещание не выполнять. Но все же решил помочь хорошему человеку.

А то хрен его, этого лягушатника, знает. Подобьет народ на смуту, и сожгут они наш склад вместе с Коробицыным.

— Задержите лодку, — сказал я Левенштерну.

— Вы куда?

— Выполню одно старое обещание. Без стрельбы, если повезёт.

Подошёл к этому чучелу и заговорил на языке Дюма, в его камбоджийском варианте:

— Месье! Вы француз?

Он прищурился. Потом лицо его ожило.

— Французский? Здесь? От русского?

— Мир полон чудес, иногда — приятных. Как поживаете, месье?

Кабри поморщился.

— Скверно. Представьте, что мне, человеку тонкой душевнйо натуры, уже два года приходится пить каву. Два года! Два года я пью эту грязь. Мутная вода, горький корень, дикари плюют, жуют, толкут… А потом улыбаются, будто подали бургундское.

— Понимаю. Трагедия для цивилизованного человека!

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Робертс пьёт свой поганый джин, которым его снабжают соотечественники, и в ус не дует. А я француз! Мне нужно вино.

— Тогда вам повезло.

Кабри замер, как пойнтер над рябчиком.

— На «Надежде» есть всё! Портвейн. Испанское вино с Тенерифе. Немного коньяку. Ром, конечно. Табак. Карты. И люди, которые умеют говорить на европейских языках.

Этот тип теперь смотрел на меня так, будто я только что обещал ему не напитки, а возвращение молодости, Парижа и чистой рубашки.

— Да ладно! Вы лжёте.

— Иногда — да. Но не о выпивке. Это святое, месье. И я имею честь пригласить вас проверить мою честность!

Вскоре мы были на шлюпе. Я посадил Кабри в кают-компании (хоть он в прошлой жизни явно не был офицером) и для затравки дал портвейн.

Француз взял стакан двумя руками. Понюхал. Закрыл глаза.

— О, святая Дева…

— Я вижу, месье, вы попали на острова еще при старом режиме. Теперь ваши соотечественники молятся на Дерево Свободы.

Кабри сделал глоток и прослезился. Вот что значит человек годами жил среди пальм!

— Ещё? — спросил я.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Угощаю.

Он уговорил бутылку. Потом пошло испанское с Тенерифе, потом коньяк. Потом мы сели играть, и я ему все подливал и подливал…

Кабри сперва держался бодро. Потом начал путать масти. Затем стал звать меня то графом, то маркизом, то «мой русский разбойник». Потом начал горланить песни и, наконец, уронил голову на стол.

Теперь оставался финальный штрих. Снова надо было идти к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, надо сниматься с якоря. Сейчас.

— Вы отдаёте себе отчёт, что предлагаете?

— Да.

— Вы притащили сюда трех пассажиров. Я готов мириться с присутствием дикарок — узы брака, это святое. Но тот человек пришёл на корабль как гость. Вы хотите похитить европейца?

— Я хочу вывезти с острова человека, который завтра подожжёт всё, что мы сегодня сделали. Вы же помните, как он поднял смуту из-за якобы похищения короля? А что он устроит завтра? Достаточно пустить слух, что русские украли дочь короля, забрали бухту и строят там крепость — и всё! Приказчик Коробицын в своей хижине станет первым мучеником русской тропической торговли!

Крузенштерн отвернулся к окну. Долго смотрел на бухту.

Потом сказал:

— Когда-нибудь ваши методы доведут меня до военного суда.

— Зато сейчас доведут до Сандвичевых островов.

Он резко повернулся.

— Передать на «Неву» готовиться к отходу. Якорь выбирать.

Вот и всё. На корабле сразу пошло движение. Матросы побежали к снастям, ругаясь из-за кокосов, мешавших пройти. На «Неву» дали сигнал к отправлению.

Вскоре мы вышли в море, уходя к Сандвичевым островам. А бедняга Левенштерн теперь ночевал в каюте Ратманова. Его гамак над пушкой отныне занимали сразу две прекрасные островитянки.

Третью неделю «Надежда» и «Нева» пилили к Сандвичевым островам. Все было прекрасно: море синее, океан спокойный, ветер ровный. Красота, если не смотреть на палубу.

А на палубе лежали кокосы. Горы кокосов!

Они были всюду: громоздились в бортов, у люков, навалом и в корзинах, катались по палубе при качке, Один кокос ночью сорвался, покатился по палубе, каким-то непостижимым образом залетел в форлюк и едва не убил нашего доктора, курившего под люком. Я предложил Крузенштерну занести это в журнал как первое нападение тропического провианта на русский флот. Увы, капитан был, как всегда, на серьезных щах ипредложение с негодованием отклонил. А какой был бы подарок для будущих историков!

Уже через несколько дней кокосы и бананы смертельно всем надоели. Сначала матросы радовались: все-таки сладкие тропические фрукты. Потом бананы начали темнеть, а кокосы просто приелись. Люди мечтали о нормальной пище: щи, каша, чёрный хлеб, и все остальное, что так дорого русскому желудку. Но увы, на их долю выпала солонина и бананы. Офицеры тоже страдали — маркизские свиньи кончились уже на первой неделе, куры- на второй.

Тут мне довелось блеснуть умом и сообразительностью. Смотрел я, смотрел на гору кокосов у юта и вдруг вспомнил про гречу.

— Архипыч, сгоняй в камбуз. Узнай у кока, гречневая крупа есть?

Старик насторожился:

— А пошто тебе она, батюшка-граф?

— Ты узнай, там поймешь.

Старик сходил и вскоре доложил, что гречка еще имеется.

— Отлично. Скажи ему, делаем гречку на кокосовом молоке.

Архипыч уставился на меня так, будто я предложил варить кашу на чернилах.

— На ореховом молоке? Да кто ж так ест?

— С сегодняшнего дня — русский флот.

Моя идея пришлась команде по вкусу. Кокосы раскололи, мякоть наскребли, как сумели, отжали с водой. Получилась белёсая жирная жидкость с тёплым сладким запахом. В неё пошла вареная греча и немного соли.

Матросы сначала крутились у котла с подозрением. Потом над палубой разнесся дивный аромат, и подозрения сменились надеждой.

— Граф Федор Иванович промашку не даст, — толковали матросы. — Уж если что придумает, так все в масть!

Ефимка получил первую ложку, пожевал, нахмурился, потом просветлел:

— Чудно, барин. Сладковато. Но каша мировецкая!

— Вот именно, Ефимка. А как мы будем утверждать могущество Русского флота на Тихом океане, да без гречки? Это прям непорядок.

Архипыч ворчал, что пища это сомнительная и неправославная. Потом съел и попоросил вторую миску. Мои дикарки, Моана и Теа, тоже не отказались испробовать эту смесь маркизского с нижегородским.

Супруга и ее фрейлина быстро осваивались на корабле. Моана уже поняла, что Крузенштерна лучше не трогать, Резанов больше важничает, чем командует, а Архипыч ворчит, но всё равно делает все, что ему приказываешь, если достаточно уверенно показать пальцем.

Обе дикарки коротали время, учась русскому языку. Старательно учились, с душой.

— Не «дай токи», — говорил я, — а «дай, пожалуйста».

— Дай пажалста токи, — старательно повторяла Теа и заливалась смехом.

— Уже лучше. Наглость осталась, но появилась культура.

Моана сидела рядом, повторяла медленнее:

— Па-жал-ста.

— Отлично.

— Федя мой, дай пажалста ром.

— Нет. Это будешь проходить в следующем классе.

Тут, на свою беду, на глаза нам попался Архипыч.

— А ну, скажите: добрый старик, — велел я.

Блеснув белозубой улыбкой, Теа уверенно произнесла:

— Злой старый кокос.

— Батюшка Федор Иваныч! — возмутился Архипыч. — Они меня ругают!

— Терпи, Архипыч. Господь терпел и нам велел!

Моана серьёзно кивнула:

— Аркипич — хароший старый кокос.

— Вот видишь. Уже прогресс.

Куда сложнее дело оказалось с Кабри.

Очнувшись после коварно устроенной мною пьянки, француз сначала целых полчаса тосковал по Нуку-Хиве. Потом опохмелился и вскоре уже напевал парижские песенки, совершенно забыв про оставленный рай на островах. Впрочем, кое-в чем он оказался последователен: это был не человек, а ходячая жажда.

Просыпался он с клятвой больше не пить. Через четверть часа искал «один маленький стакан для возвращения души». Через час пел, через два — ругал Робертса, англичан, дикарей, каву, судьбу, Бонапарта, снова Робертса и немного меня — за то, что я «варвар, но с приличным погребом».

Однажды он исчез. Не явился ни к завтраку, ни к обеду.

Нашли его у бочки с французской водкой. Жан-Жак где-то добыл коловорот, продырявил бочку и успел вылакать столько, что Эспенберг потом полчаса проверял, жив ли пациент или уже пора сдавать его в естественно-научную коллекцию.

Архипыч прибежал ко мне бледный.

— Батюшка, француз бочку прокусил! Винища выхлестал столько, что кажись, помрет.

— Не боись, Захар Архипыч. Когда француз пьет, это нормально. Это он по родине скучает.

К всеобщему сожалению, Кабри выжил.

Но даже в пьяном виде он иногда говорил полезные вещи. Однажды сидели мы у борта: я, он, сигара и, понятное дело, пар стаканов. Как обычно, на втором стакане Жан-Жак ругал Робертса.

— Англичане, месье граф, — сказал Кабри, щурясь на море, — всегда проигрывают там, где забывают прятать презрение.

— Сильно сказано. Продолжайте, пока ворочается язык!

— Смотрите, месье: они улыбаются королю, кланяются, дарят железо, говорят мягко и уважительно. Но в душе у каждого англичанина сидит лавочник, который считает всех вокруг ворами, клошарами и плохими должниками.

— Робертс тоже?

Кабри расхохотался.

— Особенно! Он заискивал перед Катенуа, но всё равно смотрел на него как на дикаря, которому повезло сидеть на полезном острове. Я этим пользовался.

— Как?

— Очень просто. Дать англичанину говорить. Долго, не перебивая. А потом объяснял королю и жрецам, где он выказал презрение. Местные и сами это чувствуют. Они не глупые, месье, хоть и ходят без штанов.

Надо сказать, я это запомнил. И вообще. решил, что пьяный французский учебник по вредительству может ещё пригодиться.

Еще я потихоньку осваивал свой станок. Горнер, по уговору, получил череп, ну а я — его адскую машину. Череп ему, кстати, понравился — хороший, с зубами и резьбой. Его происхождение швейцарец благоразумно не спрашивал, ну а я не рассказывал. Наука любит тишину.

Сандвичевы острова (они же — Гавайи) показались утром.

Сначала облака у гор. Потом зелёные склоны. Потом берег, тёплый воздух, запах земли, дыма и растительности. После Нуку-Хивы земля казалась шире, выше и богаче. Здесь уже чувствовалось: это — центр Тихого океана

К кораблям почти сразу пошли пироги с туземными товарами и, конечно, женщины.

Команда сразу оживилась, предвкушая повторение маркизских страстей. Увы, доктор Эспенберг испортил им всю малину. Мы снова устроили экспресс-осмотр подплывающих дамочек, и увы: у многих оказались язвы, пятна, дурные признаки и прочие радости тропического рая. В итоге большую часть он развернул, а те, что прошли фейс-контроль, вместо железок захотели пиастры. Чертова цивилизация. Испортит решительно все, докуда дотянется!

Причина была проста: в бухте стояли чужие мачты.

Английские суда, американские, где-то виднелись голландские и датские флаги. Какие-то промысловики, торговцы, сандаловые корабли, морские бродяги всех пород. С одной стороны, хорошего мало, с другой, нас теплилась надежда на пополнение запасов. Не зря же они все тут стоят? И, не успели мы кинуть якорь, как капитан отправил на берег делегацию разведать, что тут и как. Понятное дело, с ними увязался и я.

Берег Сандвичевых островов встретил нас пышной зеленью и влажным жаром. Влажные участки у ручьев были заняты таро. Возле хижин росли бананы, хлебное дерево, кокосы. В зарослях попадался дикий сахарный тростник. Его стебли торчали толстыми зелёными копьями, и я сразу подумал не о красоте природы, а о патоке, роме, сахаре и рабочей силе, которую всё равно придётся где-то брать.

— Место доброе, — сказал Левенштерн, оглядываясь.

— Доброе место, голубчик, это где можно пополнить трюм, а не написать стихи.

Но место действительно было богатое.

Очень скоро мы поняли, ради чего тут стояли корабли со всего света. На невысоких холмах тут и там возвышались деревья с ароматной корой. Ромберг, принюхавшись, сразу определил:

— Сандал.

Вот это уже было серьёзно.

Сандал — это вам не какие-нибудь кокосы. Его можно с отменной прибылью продать в Гуаньчжоу.

Довольно скоро на берегу нас окружили туземцы, принялись предлагать товар. Свиньи? Есть. Куры? Есть. Рыба? В наличии. Таро, бананы, кокосы, плоды хлебного дерева? Сколько угодно! Единственное, чего тут не было — это говядина.

Это было особенно удивительно на фоне того, что коров тут было, судя по всему, полным-полно. То тут, то там из кустов на склоне появлялись коровы, причем не домашние, смирные, с верёвкой на шее, а осторожные, лохматые, явно дикие.

— Господа, — тихо сказал я, — похоже, перед нами редкий случай: провиант сам гуляет по берегу и пока не требует за себя гвоздей. Может, устроим сафари?

Ратманов улыбнулся нехорошо.

— Ружья у нас есть!

— Вот и я о том же.

Дружно прикинули: надо примерно пятнадцать голов. Пять коров — свежина, десять — на солонину.

Увы, наша маленькая охота прервалась, едва начавшись.

— Пять-шесть живьём взять бы, — сказал я. — Не резать сразу. Посадим на судно, будем расходовать постепенно. Свежая корова в трюме лучше, чем солёная мечта в голове.

Ратманов посмотрел на склон, где коровы лениво жевали траву.

— Верёвки у гребцов есть.

— Вот и отлично. Эй, ребята! — крикнул я к баркасу. — Двое с верёвками сюда. Попробуйте обойти вон тех, да без стрельбы. Живьём нужны. Живьём, дурни, не в суп сразу!

Матросы оживились. После недель кокосовой тоски даже перспектива бегать за коровой по тропическому склону казалась праздником. Двое гребцов выскочили из баркаса с концами, ещё один прихватил багор, будто собирался брать корову на абордаж.

Но сразу чего-то не заладилось.

Местные, до того лениво наблюдавшие за нами, вдруг всполошились. Один закричал, другой замахал обеими руками, третий бросился наперерез нашим гребцам. С разных сторон посыпалось одно и то же слово:

— Табу! Табу! Табу!

Матросы остановились.

— Ваше сиятельство! — крикнул один. — Они чего?

— Пока с ножами не бросаются — уже хорошо. Стойте, сейчас все разьясним.

Гавайцы продолжали махать руками, да так отчаянно, будто мы не коров ловить собрались, а как минимум стащить с неба солнце.

Через несколько минут от соседних судов привели американского матроса: худой, рыжеватый, с лицом человека, которого оторвали от выпивки ради чужой глупости. Он говорил по-английски, но медленно, с такими жестами, что даже Ратманов понял смысл раньше моего перевода.

— No touch cattle, sir, — сказал он. — King’s cattle. Kamehameha. Taboo. Big trouble.

— Что говорит? — спросил Ратманов.

— Говорит, коровы королевские, — перевёл я. — Король Камеамеа запретил трогать. Табу. Если полезем — будут большие неприятности.

Матросы с верёвками посмотрели на коров с обидой. Те, не понимая своего высокого политического статуса, продолжали жевать.

Я решил уточнить у нашегоу эрзац-переводчика:

— Разрешение кто даёт?

Бостонец показал вверх, куда-то в сторону королевского места.

— Камеамеа.

— Можно к нему?

Тот замялся.

— Король занят. Много людей. Много чужих судов. Надо говорить с Джоном Янгом.

— С кем?

— Джон Янг. Англичанин. Советник короля.

А вот теперь запахло настоящей политикой. На Нуку-Хиве надо было уговорить короля.

Здесь сперва надо было уговорить англичанина, чтобы тот разрешил уговорить короля.

Цивилизация, чёрт бы её побрал.

— Значит так, — сказал я. — Давайте доложим обстановку Ивану Фёдоровичу. Пусть решит, как тут поступить. Коровы никуда не денутся. Они, к счастью, дипломатией не занимаются.

Одна из коров на склоне снова замычала. Нагло, почти издевательски.

Крузенштерн хмуро выслушал доклад о коровах. Иван Фёдорович вообще умел слушать так, что любая хорошая новость в его присутствии превращалась в тыкву.

— Коровы есть, — сказал я. — Дикие, наглые, мясистые. Ходят почти рядом. Но под запретом короля Камеамеа.

— Значит, не трогать.

— Я и сам не люблю начинать отношения с королём с кражи скота.

— Это радует, хоть по вам и не скажешь, граф.

— Но мясо-то нам нужно!

Капитан кивнул. Солонина уже всем надоела, да и заканчивалась она.

— Кто может дать разрешение?

— Король Камеамеа. А к нему можно подойти через англичанина Джона Янга.

При слове «англичанин» Крузенштерн помрачнел ещё сильнее.

— Разумеется. Куда без англичан! Хорошо, я нанесу ему визит. Пойдём официально, в мундирах. Без самодеятельности. Без рома. Без туземных браков и без похищений!

— Иван Фёдорович, у вас очень скучное представление о дипломатии.

— Граф!

— Молчу.

Да, спорить было трудно.

На встречу с Янгом Крузенштерн меня не взял. Сказал со своим мерзким военно-морским снобизмом:

— После того, что вы наворочали на Нуку-Хива, граф, ваше место в посольской свите навсегда вакантно.

— Вообще-то я целую бухту нам выбил! — обидчиво напомнил я.

— Лучше бы вы там и остались.

Капитан отправился на берег в сопровождении Ромберга и Левенштерна. К вечеру они вернулись несолоно хлебавши.

Как рассказал мне по секрету Левенштерн, наш капитан честь по чести рассказал, кто мы. откуда и что нам надо:

— Русские суда нуждаются в свежем мясе. Готовы платить железом, тканью, инструментом. Хотим купить несколько голов скота или получить разрешение на отстрел. Запрет Камеамеа нарушать не собираемся. Всё — только с согласием короля.

Этот сукин сын Янг выслушал его крайне внимательно. Кивал, сочувствовал, улыбался.

И вежливо послал на три буквы.

— Король сейчас весьма занят, — сказал он. — К нему прибывает много людей. Чужие суда, местные вожди, торговые дела. Вопрос скота непрост. Его величество наложил запрет не случайно: стадо должно расти.

— Мы просим немного, — сказал Крузенштерн.

— Понимаю. Но если позволить одним, придут другие. Англичане, американцы, голландцы. Все скажут: русским позволили, почему нам нельзя? Король должен думать обо всех последствиях.

— Мы готовы заплатить больше обычного, — сказал капитан.

Янг развёл руками.

— Дело не только в плате. Здесь многое держится на слове короля. Я, конечно, передам вашу просьбу при удобном случае, но….

Новость об отказе дошла и до Резанова. Он встретил ее так, как всегда встречал чужую неудачу: с тайным удовольствием и нарочитым самодовольством.

— Я полагаю, Иван Фёдорович, что вопрос требует не торгового подхода, а политического, — сказал он.

Крузенштерн устало посмотрел на него.

— Хотите переговорить с Янгом сами? Что ж, попробуйте.

— Непременно. С королями и их приближёнными надобно говорить языком достоинства. Англичанин должен понимать, что перед ним не проситель, а представитель Российской империи!

На следующее утро наш дипломат отправился к Янгу в полном блеске имперского величия. Мундир, лента с орденом, все дела. Вернулся он в гневе, и, никому ничего не сказав, заперся в каюте.

Но мне все рассказал майор Фредерици.

Янг принял Резанова так же вежливо. Резанов. По своему всегдашнему обыкновению, долго распинался р дружбе держав, славе русского государя, пользе торговли и прочих высоких материях. Янг в ответ сообщил, что король занят государственными делами «особой важности» и сегодня не принимает. И вообще. на этой неделе вряд ли удастся попасть на прием Его величества.

Резанов начал настаивать. Янг держался твердо:

— Его величество сам решит, кого и когда принять.

— Я представляю Российскую империю!

— Я это понимаю, господин посланник.

Сказал он «понимаю» так, что стало ясно: именно поэтому и не пускает.

В конце Янг предложил купить бананы, таро, свиней в обычном порядке и выразил надежду на будущие дружеские отношения. Резанов оскорбился. Вспылил, наговорил лишнего и ушел. Стало ясно, что коров нам не видать.

Следующее утро началось с министерского воровства.

Министр сидел на ящике у грот-мачты, держал в лапах мой цилиндр и смотрел на всех с тем выражением, с каким в России обычно смотрят люди, уже укравшие казённые деньги, но ещё не решившие, где их тратить — в Монако или на Сейшелах.

— Отдай, — сказал я. отставляя на планширь чашку утреннего кофе.

Обезьянка издевательски показала зубы.

— Отдай по-хорошему!

Вместо ответа он надел цилиндр себе набекрень. Моана, сидевшая рядом с Теей, строго погрозила пальцем.

— Министр! Низя!

Теа тут же добавила:

— Плохой министр! Старый кокос!

Архипыч, проходивший мимо с миской, остановился.

— Это она его ругает или меня?

— Пока министра, Захар Архипыч. Но не расслабляйся, тебе сейчас тоже достанется.

Министр тем временем попытался удрать с цилиндром на ванты. Моана вскочила, хлопнула в ладони, что-то крикнула по-своему. Обезьянка на мгновение застыла, подумала и бросила цилиндр прямо в руки Теа.

Взяв цилиндр, я отряхнул его и отдал Ефимке — приладить ремешок.

И тут, посмотрев за борт, увидел волны.

Вот это да! Длинные, ровные, чистые гребни шли к суше рядами, будто кто-то далеко в океане аккуратно толкал под водой широкие стеклянные стены. Мечта серфера! И, что самое интересное — у берега уже мелькали тёмные фигуры. Люди на досках!

Я чуть сигарой не подавился от изумления. Вот уж не думал, что серфинг известен в дремучем девятнадцатом вере! А вот: гавайцы вовсю рассекали волны.

Схватив подзорную трубу, стал жадно вглядываться в полосу прибоя. Да, это были аборигены с досками. Серфы у них длинные, — в два человеческих роста — тёмные, и, видимо, тяжёлые. Мужчины ложились на них, выгребали, ловили гребень и неслись к берегу, выпрямившись или почти выпрямившись. На берегу смотрели, кричали, смеялись. Лучших серферов встречали гулом.

Моана подошла к борту. Посмотрела на гавайцев, потом на меня.

Теа ткнула пальцем в море, потом в мою грудь.

— Федя так? — спросила она на своём новом страшном русском.

— Федя лучше, — сказал я. — Сейчас сама увидишь. Достать мою доску!

Матросы переглянулись.

— Графскую корытину? — уточнил кто-то.

— Её самую. И быстро.

Крузенштерн, услышав шум, вышел наверх.

— Что происходит?

— Иван Фёдорович, я иду налаживать отношения с местным обществом.

Он посмотрел на берег, потом на меня.

— Граф, если вы разобьётесь о риф, я запишу это как самовольное оставление судна.

— Прошу добавить: при самых драматических обстоятельствах!

Тем временем принесли доску.

— Ефимка, натри воском!

Матрос принялся обихаживать моюбразильскую красавицу. Я пока разделся до панталон с подтяжками. Цилиндр оставил. Прилаженный Ефимкой ремешок подтянул под подбородком, чтобы он держался, как каска. Архипыч истово перекрестился:

— Побереги себя, батюшка!

— Непременно. Видишь, и кофею покушал, и шапку одел.

Поздно.

Спустил доску на воду и сам следом. Теплая вода приняла меня, как родного. Погреб к берегу, стал ловить подходящую волну. Первая ушла от меня. Я поздно начал грести, доску чуть развернуло, пена ударила в бок. Цилиндр рвануло назад, ремешок душевно врезался в подбородок.

Вторая тоже вышла паршиво. Нос зарылся, меня окатило водой, доска дёрнулась. Один гаваец рядом что-то крикнул, явно совет. Или оскорбление. В спорте это часто одно и то же.

На третьей я поймал ритм.

Гребок. Ещё. Волна подхватила корму. Доска пошла. Лёгкая, быстрая, послушная. Я почувствовал, как хвост держит воду, как два плавника не дают сорваться боком.

Встал.

Панталоны хлопнули по ногам.

Цилиндр остался на голове.

Мир вдруг стал простым: под ногами доска, за спиной волна, впереди берег, а всё остальное — Крузенштерн, Янг, Резанов, коровы, Кабри, семейная жизнь — отвалилось к чёрту.

Я шёл не прямо к берегу, а в сторону, по «лицу» волны. Доска слушалась. Чуть нажал пяткой — повернула. Вернулся к гребню. Снова вниз. Пена шипела, брызги летели, ветер свистел в ушах.

И вот я уже парю над волнами. Молодость, солнце, тепло, адреналин бурлит, с корабля за мною наблюдают восхищенные мужчины и влюбленная женщина… Вот что я называю счастьем!

Местные на ближайших досках заметили меня почти сразу. Сначала засмеялся один. Потом второй. Затем смех пошёл по воде, добрался до берега и там разросся.

Ну еще бы: белый человек, в цилиндре, панталонах подтяжками, на странной куцей доске.

Я показал им пару поворотов, и смех сменился изумленными криками.

Один из местных серферов попытался пройти рядом. Доска у него была длинная, красивая, но тяжёлая. Она несла его величественно, но прямо. Моя же резала воду, как наглая рыба. Я ушёл перед самым пенным гребнем, повернул, выскочил обратно на чистую часть волны.

И вот тут гавайцы взорвались.

С корабля тоже орали. Матросы, кажется, забыли, что ещё час назад называли мою доску корытиной. Теа прыгала у борта и что-то вопила, Моана стояла рядом, улыбалась гордо и опасно — как женщина, которой повезло удачно выйти замуж.

А берег просто бесновался.

Дети бегали по берегу, поднимая брызги. Женщины взаходили в океан, заслоняли глаза от солнца, стараясь лучше рассмотреть меня. Мужчины показывали на доску.

Я поймал ещё одну волну. Самую чистую.

Она подняла доску мягко, широко, как ладонь великана. Я встал ниже, согнул ноги, повёл её вдоль гребня. Цилиндр сидел на голове, душа пела, плечи горели, и всё это было прекрасно.

Наконец, доска вынесла меня почти на песок. Я спрыгнул, едва удержав равновесие, подхватил её за край и попытался выйти из воды с достоинством. Получилось… так себе. Цилиндр съехал набок, ремешок впился под подбородок, панталоны облепили ноги, подтяжки мокро хлопали по плечам.

Если бы меня сейчас увидели в Петербурге, точно вычеркнули из приличного общества.

Если бы увидел хороший антрепренёр — взял бы на афишу.

Зато берег ревел.

Гавайцы окружили меня сразу. Дети лезли первыми, женщины смеялись, мужчины показывали на волну и руками изображали мой поворот перед пеной. Несколько темнокожих татуированных гавайцев-серферов хлопали себя по бёдрам, кричали, снова показывали на воду, потом на меня.

Смысл был понятен без переводчика: белый идиот в цилиндре оказался не совсем идиотом.

Церемонно сняв цилиндр, я вылил из него воду и поклонился. Толпа одобрительно взвыла.

Потом заметили татуировки. Сначала один старик показал на моё плечо. Потом второй осторожно тронул кожу возле тэту. Я дёрнулся.

— Эй, без рук! Осторожнее, уважаемый.

Старик что-то спросил. Я показал рукой в море, потом на себя, потом изобразил Моану: ладонями изобразил груди, потом махнул в сторону корабля. Не уверен, что вышло прилично, но гавайцы загудели с вновь вспыхнувшим интересом.

Один из серферов сказал что-то, где явно прозвучало не местное слово, похожее на «Нуку-Хива» Значит, поняли: знаки не их, но островные, полинезийские. Однако настоящая слава досталась не мне.

Доске.

Серферы окружили её, как учёные анатомы — свежий труп. Поднимали, удивлялись лёгкости, стучали пальцами по обшивке, переворачивали. Когда увидели два малых деревянных плавника у хвоста, особенно изумились У их досок ничего подобного не было.

Я, в свою очередь, посмотрел на местные доски, лежавшие рядом на песке. Длинные, почти в четыре метра, выдолбленные из цельного тёмного дерева. Красивые, но явно трудноуправляемые. На такой доске можно было величественно лететь прямо, а вот резать волну, уходить в сторону, возвращаться к гребню — почти невозможно.

Конечно, все сразу бросились обмениваться опытом. Я им показал рукой: вот доску несёт боком. Потом ткнул пальцем в плавники: держат направление. Пяткой нажал на песок, изобразил поворот. Потом рукой провёл по воздуху, как по лицу волны.

Серферы поняли не всё, но главное уловили.

И вдруг люди начали расступаться. Те, кто секунду назад лез к доске, отодвинулись. Серферы выпрямились. Женщины перестали хохотать в полный голос.

К нам приближался крупный гаваец.

Средних лет. Широкий, тяжёлый, довольно полный, но не рыхлый. В нём была сила человека, который давно не бегает сам, потому что другие бегают за него, но если понадобится — догонит и сломает шею. Шел он неторопливо, толпа сама расступалась перед ним без приказа.

За ним второй островитянин нёс доску. Чуть короче, чем у остальных, прекрасно обработанную, тёмную, блестящую, богато украшенную. По краям — узоры, краска, мелкие вставки из раковин. Даже не зная местных правил, можно было понять: это высокостатусная вещь серьезного человека.

Крупный гаваец остановился передо мной.

Посмотрел на мою доску. Потом на меня. Потом опять на доску.

Я тут же шутливо раскланялся, взяв цилиндр на отлет.

— Добрый день. А мы тут, эта, досками балуемся.

Дородный тип присел, провёл ладонью по моей доске, одобрительно цокая языком, постучал по обшивке, Поднял, выразительно удивился легкому весу. Потом перевернул и долго рассматривал два малых плавника.

Гаваец сказал что-то коротко. Один из местных рядом попытался перевести жестами. Не получилось. Тогда сам крупный гаваец показал на свою украшенную доску, потом — на мою, затем на волны.

«Хочет покататься» — понял я. И широко улыбнулся.

— Да бери. Мне не жалко!

Гаваец взял мою доску, пошел к океану. И толпа взревела от восторга.

Итак, мужик с моей доской отправился к кромке прибоя, а мне подали его доску.

Эх и тяжёлая, зараза! Нет, доска оказалась одно загляденье, — гладкая, красивая — но такая увесистая, — жуть! Взял я её под мышку и чуть не присел. Но, как говорится, в жизни надо все попробовать. И вот граф Федя шлепает по мокрому песку, волоча за собой здоровенную длинную дуру.

Гаваец пошёл в воду первым. За нами потянулись и другие местные серферы. Все с интересом наблюдали за тем, как их соотечественник будет кататься на заморском чуде-юде.

Поначалу дело у толстого чувака не пошло. Неудивительно — моя доска радикально отличалась от его дубины. Она резче подхватывалась, быстрее отвечала на перенос веса. А плавники держали хвост там, где абориген привык к свободному сносу.

Первую волну он поймал хорошо. Встал — и доска ушла в сторону не по его ожиданию. Чернокожий гигант зашатался, почти удержался… но всё-таки рухнул в пену.

Толпа ахнула. Кто-то начал смеяться и тут же подавился. Я, сидя поперек на его доске, успокаивающе поднял руки: мол, всё нормально. Фигли ты хотел? Новая доска — новые правила.

Потом попробовал сам. Будем считать, теперь моя очередь выглядеть идиотом.

Ну что сказать? Все получилось ровно так, как я и ожидал. Его доска разгонялась медленно, шла прямо и величественно, как линкор на параде, и так же плохо поворачивала. Попробовал по привычке уйти вдоль волны— не тут-то было: нос задрался, хвост понесло. Доска будто заупрямилась: «А тебе точно туда надо?»

Едва удержался, но не упал. Берег радостно загудел.

Со второй попытки пошло лучше. А вот у гавайца все что-то не ладилось. Когда я добрался до мелководья, он уже ждал с моей доской. И смотрел так… выжидающе. А переводчика-то нет! Только руки, ноги и всемирный язык падения мордой в воду.

Показал ему ступни. Изобразил: не вскакивать, а подниматься мягко. Вес — чуть назад. Ноги шире, корпус ниже. Доску не давить, а вести. Чтобы разрядить обстановку, изобразил собственное падение, развёл руками и сделал лицо: мол, все падают.

Гаваец вдруг расхохотался, хлопнул меня по плечу. В толпе тоже пошли одобрительные толки. Ну, значит, пока что меня не будут забивать досками.

Он снова пошёл на волну. Встал мягче, не дёргался, дал доске идти. Её всё равно резко повело, но он присел, поймал хвост, перенёс вес — и прошёл до пены.

Берег взорвался восторгами. Чувак вышел из воды мокрый, тяжело дышащий, довольный. Посмотрел на меня совсем панибратски: не как на белого чудака с игрушкой, а как на человека, принёсшего полезнейшую и очень хитрую вещь.

Тут я перевернул доску и показал плавники — два маленьких деревянных киля у хвоста. Провёл рукой по ним, потом по воде. Показал: без них хвост сносит, с ними — держит. Можно не просто ехать на волне, а резать её.

Толпа зашумела. Серферы уже спорили над моей доской, тыкали пальцами в плавники, в хвост, в волну. Гаваец потрогал один плавник, оглянулся на свою доску и хлопнул меня по плечу так, что оно вспыхнуло огнём.

— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Очень дружески. Почти перелом.

Он улыбнулся, показал на меня, на себя, на море, потом на солнце, уже клонящееся к закату. И поднял руку: завтра.

Пригласил, то есть, завтра покататься. Ну а я что? Я кивнул.

— Только скажи, мил человек, как тебя звать-величать?

Показал на себя пальцем.

— Федя!

Показал на него и сделал самую вопросительную физиономию, на какую только был способен.

Чувак понял мою пантомиму, положил ладонь себе на грудь и произнёс:

— Камеамеа.

Вот тут меня и приложило сильнее любой волны.

Нифига себе! Тот самый Камеамеа, король Гавайев! Человек, которого вчера не могли поймать посланники, весь день падал с моей доски! Даааа…. Это я удачно заплыл!

Тут меня окликнули по-русски. Подошла шлюпка с «Надежды». Матросы смотрели на меня так, будто не могли решить, кто я: герой, сумасшедший или бесноватый. Неудивительно: все-таки люди в первый раз увидели серфинг.

У трапа меня встретил сам Крузенштерн.

— Граф, вы где пропадали весь день?

— Ну вы же знаете. Гонял по волнам!

— Вы рисковали жизнью на глазах у всего корабля и берега. В неглиже и цилиндре! Полагаете это нормальным? Вы могли разбиться о риф!

— Иван Федорович. Давайте я вам сейчас такое скажу, что вы закачаетесь. Готовы? Держитесь?

Капитан сжал губы. Видимо, выбирал, какими словами меня нельзя ругать при команде.

— Тот гаваец, — поспешил я, пока не началась, — с которым я весь день гонял на досках — король Камеамеа.

Все, слышавшие наш разговор, буквально ахнули.

— Сам Камеамеа?

— Так он представился.

Иван Фёдорович потрясенно посмотрел на берег.

— Так вот какими срочными государственными делами занимается король на Гавайях! Когда хорошие волны, он бросает всё и бежит кататься на доске!

— Спешу доложить: катается он неплохо. На моей доске пока падает, но быстро учится.

— Граф…

— Что бы вы сейчас не думали — я не виноват!

Капитан очень хотел рассердиться на меня до конца, но мысль его уже работала, обгоняя гнев.

— Завтра он ждёт вас?

— Показал солнце, море, мою доску и себя. Думаю, это местное приглашение высшего уровня.

— Надо использовать. Вот только где вам взять переводчика…

Я тут же посмотрел на Моану. Она как раз подошла, встала рядом, с улыбкой глядя на мои раскрасневшиеся плечи.

— Возьму супругу! — тут же сказал я.

— Она знает гавайский?

— Должна. Маркизцы и гавайцы — полинезийцы, языки близкие. А главное, она понимает островных людей лучше нас.

Крузенштерн кивнул.

— Хорошо. Только умоляю вас: без грубости, обещаний от имени императора, убийств и похищений. И, ради Бога, без новых браков.

— Ну что вы, в самом деле? Когда я давал обещания от имени императора? Убийства — да что там тех убийств? Сущая ерунда. А Кабри сам напился. Честное слово!

— Ваши оправдания меня давно не успокаивают. Ладно, отбой. Постараюсь заснуть. Хотя после всех новостей не уверен, что мне это удастся!

Утром я, Моана, пара матросов и доска погрузились на баркас и отчалили к берегу. С собой прихватил несколько бутылок и комок воска, смешанный с корабельной смолой. Моана сидела на кормовой банке, смотрела на воду. Потом опустила руку за борт, погладила океан, будто большого зверя, который позволил нам ехать у себя на спине. Эх, красота! Моя красота…

— Поймёшь гавайцев? — спросил я.

Она подумала, улыбнулась и показала на берег.

— Слова другие. Сердце близко.

— Отлично. Мне нужен переводчик с сердцем. А голова у нас будет моя.

На берегу меж тем собирался народ. Дети визжали у воды, носились, поднимая тучи брызг. Местные серферы стояли возле досок, мастера вертели деревянные заготовки и спорили, тыча пальцами в хвост моей доски. За ночь два странных плавника успели испортить людям сон.

Камеамеа вышел без барабанов и крика. Просто появился — и берег сразу стал тише.

Он увидел меня, показал на доску и засмеялся. Из толпы вышло несколько гавайцев, принялись изучать мою доску. Как я понял, это мастера, озадаченные слухами о удивительной доске белого человека.

Показал им «плавники», постановку ног. Объяснял жестами: доска без килей уходит боком, с килями держит воду; вставать надо мягко, вес переносить не рывком, а телом.

Моана переводила как могла: словами, руками, маркизскими заменами. Иногда замирала, искала гавайское слово и просто показывала. Слушали ее очень внимательно, переспрашивали, бурно обсуждая услышанное. Тут я окончательно убедился, что здесь серфинг — настоящая страсть.

Потом я достал кусок воска со смолистой примесью. Натёр место для ног. Показал: скользит — плохо, держится — хорошо.

Камеамеа провёл ладонью, поставил ногу, качнулся на сухом песке. Окружающие гавайцы удивленно цокали языками.

Вот тут из толпы вышел человек в европейской одежде, с рыжеватыми бакенбардами и усыпанной веснушками кожей. Это, как я понял, и был советник короля — Джон Янг. Видно, Его Величество тоже решил прихватить с собой переводчика.

Улыбался дружелюбно. Слишком дружелюбно. Одежда простая, чистая, без пышности. Человек при короле, которому не надо доказывать своё влияние.

— Здравствуйте, мистер Федор. Вы произвели на короля большое впечатление!

— Доброе утро, мистер Янг. Федор Толстой, граф. Служу просвещению всеми конечностями, не исключая и нижние.

Он улыбнулся одними губами.

— Если потребуется перевод, я буду рад помочь.

— Благодарю. Моана справляется.

Янг посмотрел на неё вежливо, почти ласково. Как взрослый смотрит на способного ребёнка. Моана это заметила.

Камеамеа что-то спросил. Супруга начала объяснять, кто я такой: показывала на меня, на корабль, на свои знаки, на мою тэту. Я разобрал отдельные слова: Федя, русский, высокий род, Моана, Катенуа, море.

Мистер Янг мягко вмешался, произнес несколько фраз на гавайском диалекте.

Я посмотрел на Моану. Она уже не улыбалась.

— Англичанин плохо говорит, — сказала она тихо. — Делает Федя маленький.

Вот так. Кабри — пьяный, лживый алкаш, укравший полбочки водки, сказал про англичан правду.

Я улыбнулся Янгу улыбкой белой акулы.

— Благодарю, мистер Янг. Но давайте точнее. Моана — дочь королевского дома Нуку-Хивы. Эти знаки, — я показал на татуировки, — не украшение. Это договор, выколотый на коже.

Моана быстро заговорила уже прямо к Камеамеа. Помогала жестами: отец, дом, король, знак, море, русские. Янг всё ещё улыбался, но тепла в улыбке стало меньше.

Камеамеа слушал обоих. Потом посмотрел на мои тату, и произнес несколько слов.

Янг с кислой миной перевёл:

— Его величество признает вас равным принцу и приглашает вас после утреннего плавания к себе.

Моана тут же добавила:

— В дом. Хорошо. Большой разговор.

Вот это уже дело! Приложив руку к груди, я поклонился.

— С удовольствием.

После утреннего плавания мы отправились в гости.

Дом Камеамеа не был дворцом в полном смысле этого слова. Просторный навес, циновки, жерди, оружие, украшенные вещи, придворные. Бросились в глаза покупные товары: ткань, железная утварь, ящики, пара мушкетов. Сразу заметно, здесь иностранные корабли появляются чаще, чем на Маркизских островах.

Нас усадили. Подали воду, плоды, местную еду. Я достал бутылки.

— Ром, — сказал я, показывая на бутылку. — Мало. Сильный друг. Много — плохой начальник.

Моана перевела, как смогла. Камеамеа расхохотался.

Откупорили бутылки, король попробовал ром, потом портвейн, который понравился ему больше. Потом Камеамеа начал расспрашивать: откуда мы, долго ли шли, велика ли Россия, что за город Петербург, бывают ли там такие волны, почему на мне островные татуировки, и тысячи других вопросов. Моана переводила ответы: снег — белая земля, лёд — твёрдая вода, Петербург — большой дом у холодного моря. Камеамеа слушал внимательно, Янг время от времени вмешивался:

— Его величество, вероятно, хочет уточнить, — говорил он мягко, — русские суда нуждаются в каких-то товарах?

— Я имею в виду, мистер Янг, что русские суда ни в чем не нуждаются, но ценят дружеское обащение.

Моана быстро передала это Камеамеа. Янг тут же переиначил:

— Русские надеются на добрую волю короля и нуждаются в припасах.

Моана склонилась ко мне:

— Опять делает Федя маленький.

— Вижу.

Я улыбнулся Янгу.

— Мы предлагаем то, что умеем, за то, что нужно нам. Но если обмена не будет — это не препятствует дружбе.

Моана перевела. Камеамеа кивнул. А я, уже не в первый раз, задумался о том, как сильно эти дикари отличаются от людей 21 века. У нас все пустяки, кроме денег. У них — наоборот. Король Гавайев уважает ловкость и силу, обожает воинскую доблесть и океан. Его занимали волны, плавание, борьба, бег, спуски по склонам. Стоило зайти речи о ловкости — люди вокруг оживлялись сильнее, чем про товары.

Тут уважали не вещь саму по себе, а человека, который рискует собой и значит что-то сам по себе, без своих денег и родословной. Как это здорово, как правильно… Мне нравится здесь.

Однако торговыми делами король тоже не брезговал. Я пояснил, что мы могли поставлять железо, ткань, ножи, иглы, прочий инструмент. Потом разговор ушёл к товарам острова: сандаловое дерево, сахарный тростник, таро, рыба, свиньи. Я слышал «сандал» — и мысленно увидел китайские деньги. Услышал «тростник» — увидел патоку, ром и сахар. Мир прост: один человек видит красивое растение, другой — налог.

Под конец я упомянул и про «священных коров». Начал издалека: путь долгий, команде нужны крепкие припасы, больным — мясо, а скот Камеамеа мы не тронули именно потому, что уважаем его запрет. Мы не просим права стрелять где попало. Но оценили бы, получив возможность добыть хотя бы пятнадцать голов.

Моана перевела. Янг сразу бросился возражать.

— Граф, это не случайный запрет! Король печется о благополучии подданных! Если разрешить вам, завтра все начнут нарушать табу!

— Поэтому мы и говорим про пятнадцать. Люди Камеамеа покажут, каких брать. Мы заплатим. Запрет останется запретом. Для прочих чужаков коровы как были королевскими, так и будут.

Моана говорила быстро, не давая Янгу выхолостить смысл. Англичанин попытался вставить ещё слово, но Камеамеа поднял руку, и сразу наступила тишина.

Подумав, Камеамеа произнёс несколько фраз. Моана вслушалась, и торжественным тоном произнесла:

— Шесть коров. Люди Камеамеа покажут. Русские сами не стрелять. Дать дары. Сделать доска. Не говорить всем: корова можно.

— Передай его величеству, что русские умеют ценить и помнить добро.

Моана перевела. Камеамеа кивнул.

После разговора нас проводили почти торжественно. Мне на шею надели цветочный венок. Моане — тоже, только красивее. Справедливо: без неё Янг давно сделал бы из меня мелкого русского просителя с забавной доской.

Камеамеа ещё раз показал на мою доску, потом на своих мастеров, на море и на себя.

Сделать такую же.

— Сделаем. Коровы за доску — почти честная торговля. Особенно если доска деревянная, а коровы настоящие.

Пока мы плыли до шлюпа, разговаривали с супругой о результатах визита.

— Камеамеа умный. Он любит сильный. Быстрый. Смелый.

— Вот именно, жена. Поэтому мне надо поддержать реноме. Сейчас буду вспоминать, что смелого, сильного, быстрого я могу ему предложить.

Она улыбнулась. Разумеется, ничего из моего сумбурного спича она не поняла, но слово «жена» уже знала. И, кажется, принимала как должное.

На борту Крузенштерн встретил нас с лицом человека, готового к новым неприятностям.

— Ну?

— Шесть коров, Иван Фёдорович.

Он даже не сразу ответил.

— Шесть?

— По слову Камеамеа. Люди короля покажут, каких брать. Запрет остаётся. Чужакам не болтать, что скот стал общим достоянием.

Капитан слегка улыбнулся. для Крузенштерна это было равноценно восторгу.

— Хорошо, граф.

— Ещё вода, свиньи, рыба, таро. И король хочет доску как у меня.

— Разумеется, — осторожно сказал Крузенштерн. — И что вы ему обещали?

— Пока доску.

— Пока?

— Местных по-настоящему цепляет то, что можно показать молодым воинам: скорость, риск, ловкость. Тут ценят вещи, от которых у людей загораются глаза и кровь бурлит в жилах!

— Граф, у меня плохое предчувствие.

— Да ладно, ей-богу. Когда я вас подводил?

При всей удачности моей миссии, был один минус: я здорово подгорел. Лицо пылало, плечи полыхали. Архипыч мазал меня жиром и причитал:

— Доигрались, батюшка. Как рак варёный!

— Зато не старый и не кокос!

— Тьфу ты, господи!

Пока Архипыч ворчал и мазал меня жиром, в голове складывался следующий фокус.

Камеамеа нужны были не лекции и не бусы. Ему нужны скорость, риск и вещь, которую можно показать своим молодым воинам. Значит — три подарка.

Первый — шест. На Тенерифе я видел, как канарцы с длинными жердями перелетают через овраги и камни, прыгают с высоты, тормозя ладонями скорость падения. Выглядит безумием, работает отлично. Для этих островов с их холмами и склонами — самое то. Если шест не сломается. Иначе русская дипломатия не досчитается одного очень креативного графа.

Второй — салазки. На том же Тенерифе мы скатились на подбитых железом салазках прямо по булыжной дороге. Тут это должно зайти на «ура». Пустить по склону, подбить железом, отполировать — и у любого уважающего себя воина сразу зачесалась бы душа разбить себе лоб красиво.

Третий — бола. Не игрушка, а польза. Коровы Камеамеа ходят почти дикие. Стрелять шумно и грубо. А опутать ноги верёвкой с грузами — дешево, стильно, красиво. И зрелище, и охота, и урок для молодёжи.

Первым делом я пошёл к корабельному плотнику.

— Василий Силыч, нужна длинная такая слега. Прочная, прямая, упругая.

Он посмотрел так, будто я попросил отпилить мачту.

— Для чего?

— Для государственных прыжков. Показывай бразильские заготовки!

Надо сказать, что в Бразилии мы запаслись хорошим местным деревом на стеньги и реи. Вот одну из таких заготовочек и предстояло превратить в шест. А для этого мне понадобится Горнеров станок!

Впрочем, выяснилось, что шест на станок, конечно, не влез. Его обстрогали вручную. Плотник снимал лишнее, Ефимка шлифовал, Архипыч держал лампу и ворчал. Зато станочек превосходно подошел для выточки деревянных шаров для бола.

Горнер наблюдал за работой и очень переживал.

— Граф, этот станок предназначен для точных научных приборов.

— Сегодня мне нужен точный прибор для ловли коров и королей.

— Это варварство!

— Протестую! Варварство — иметь станок и не точить на нём шары!

В итоге выточили три превосходных деревянных шара. Просверлили отверстия, распустили линёк. И вот, у меня на руках три деревянных груза на ремнях. Если бросить правильно, ногам животного не понравится.

Министр попытался украсть первый шар. Ефимка поймал его за хвост.

— Отдай, бесов Министр!

— Не бейте государственного деятеля, — сказал я. — Он занят своим прямым делом: пилит бюджет.

Архипыч перекрестился.

— Барин, вы теперь коров бусами по ногам бить собрались? Да где это видано!

— Не видел, говоришь? Ну ничего, завтра увидишь.

Салазки сделать не успели. За ночь довести до ума было трудно, но послезавтра у меня будет первоклассный аттракцион.

Утром к берегу пошла не шлюпка, а передвижной цирк: шест, бола, заготовки для доски, воск, железо, подарки за коров. С нами — пара матросов, Архипыч, Ратманов и Моана.

Высадившись, я первым делом решил потренироваться. Ведь про бола мои знания были чисто теоретическими.

— Ну что, Архипыч? Хотел посмотреть, как ловят коров бусами? Твоя мечта сбылась. Ну-ка бегай тут по пляжу и мычи!

Старик, причитая, начал кружить по берегу. Тщательно раскрутив бола, я швырнул его, стараясь попасть по ногам.

Первый пробный бросок, как ни странно, чуть не снял Архипычу шапку. Старик подпрыгнул так, что для прыжков с шестом мог бы уже не тренироваться.

— Батюшка Федор Иванович, нешто убить хотите?

— Просто учусь.

— На мне?

— А кому еще доверить дело государственной, можно сказать, важности?

Впрочем, сделав несколько бросков, я прекратил это безобразие. Слишком опасно.

Пока мы разгружались, вокруг собрались местные.

— Скажите королю, — велел я одному из них, — русский Федя покажет вещь, какой здесь ещё не видели.

Моана перевела, и — сработало.

Вскоре появился Камеамеа, с ним — приближённые, молодые воины, серферы, и, конечно, Джон Янг. Англичанин улыбался так, будто лично разрешал солнцу взойти.

Начал с понятного.

Показал заготовки для новой доски, потом свою — с двумя хвостовыми плавниками. Натёр воском место для ног, поставил стопу, качнулся: держит.

Камеамеа провёл ладонью, попробовал ногой, хмыкнул.

Моана объяснила:

— Доска Камеамеа будет большой. Сильный король — сильная доска. Здесь держит вода. Здесь держит нога. Федя сделает.

Янг тут же вставил:

— Его величество понимает, что граф предлагает любопытное усовершенствование для развлечения.

Моана даже не повернулась.

— Не развлечение, — сказала она мне по-русски. — Сила на волне.

— Именно, — сказал я Янгу. — Сила на волне.

Камеамеа уже смотрел не на англичанина, а на доску.

Хороший знак.

Потом я поклонился, показал на берег, на своих людей и на дары. Моана перевела: русские помнят слово Камеамеа, стрелять где попало не будут, и покажут, как ловить скот. Молодые люди, подданные короля, смогут этому научиться.

Камеамеа оживился. Янг — наоборот.

Воткнули две жерди и связали их внизу, будто ноги. Я раскрутил бола.

Три деревянных шара пошли кругом, верёвки свистнули. Первый бросок вышел скверно: бола ударила по песку, подпрыгнула и обмотала только одну жердь.

Толпа засмеялась.

— Первый блин комом, — с достоинством сказал я. — Русская народная мудрость.

Второй бросок лёг как надо. Шары обвили жерди, верёвки стянули «ноги», вся конструкция рухнула.

Теперь берег взорвался восторгами. Молодые гавайцы сразу полезли ближе. Один показал на бола, на себя, на жерди. Глаза горят, зубы блестят. Нормальный парень: увидел новую возможность разбить себе лоб и прославиться.

Дал ему бола.

Он раскрутил слишком резко и едва не заехал соседу в ухо. Все заржали. Камеамеа тоже. Я поймал его руку, показал: ниже, спокойнее, не в голову — в ноги.

Ратманов наклонился ко мне:

— Полезная штука. И против людей тоже.

— Макар Иванович, при свидетелях говорим только о коровах.

Тем временем с третьей попытки гаваец захомутал жерди. Завопил так, будто взял крепость. Следом потребовали бола ещё трое. В общем, развлечение всем понравилось.

Потом мы дружной толпой пошли к стаду.

Коровы держались у зарослей, не обращая на людей особого внимания. Нечто подобное я видел в Индии: ходят где попало, жрут зелень у уличных торговцев, но в основном питаются газетами.

Один из приближенных короля Камеамеа подогнал поближе молодую корову. Тот самый гаваец, что уже спутал жерди, раскрутил шары и бросил.

Не идеально, но удачно. Верёвки захватили задние ноги, шары обернулись, корова споткнулась, рухнула боком и заревела так, будто вместе с ней упали основы мироздания. Толпа завыла от восторга.

Теперь настал черёд шеста.

Я поднял его: длинный, гладкий, с железным упором на конце. Гавайцы зашумели. Палка как палка, только русский смотрит на неё с подозрительной любовью.

— Сейчас будет или слава, или перелом, — сказал я Ратманову.

— Постарайтесь первое.

— Это «план А». Но жизнь иногда вносит коррективы!

Выбрал неглубокий овражек с песком и камнями. Разбег. Упор. Тело пошло вверх и вперёд.

На миг всё получилось.

Потом песок под ногой съехал.

Приземлился не красиво, но почти на ногах. Одно колено всё-таки приложилось к земле.

Толпа закричала.

Я поднял шест и поклонился, будто так и было задумано. Показал ещё раз.

Толпа аплодировала, Камеамеа громко смеялся, Моана смотрела так, будто прикидывала, из скольких частей придётся собирать мужа, если все продолжится в том же духе.

Третий раз вышло чище: разбег, упор, перенос через ложбину.

Гавайские юноши сразу загорелись. Первый слишком давил на шест и едва не ушёл носом в песок. Второй понял лучше, с криком перелетел через овражек. Третий захотел прыгнуть дальше, чем следовало, и ко всеобщему восторгу приложился задницей.

Король Камеамеа был в восторге. Он видел новое состязание: храбрость, ловкость, риск — всё, чем можно увлечь молодых воинов без настоящей войны.

А Джон Янг улыбался так, будто у него болел зуб.

Значит, день удался.

Утром капитан разрешил гавайским торговцам подняться на борт «Надежды». И тут же на палубе закипел базар. Местные подходили на каноэ, привозили немудреный товар: рыбу, таро, плоды хлебного дерева, птицу. А я смотрел на свою доску и думал о том, как сделать для короля такую же.

Не «почти», не «какую-нибудь», а именно вот такую. И все бы ничего, только один нюанс: моя доска была из бальзы. Бразильской бальзы. Тут Бразилии не было, такой древесины, соответственно, тоже. А из первого попавшегося бревна получится не серф-доска, а плавучий гроб для любимого местным населением короля-весельчака, бонививана и почитателя экстремального спорта. Что нам политически крайне нежелательно.

Делать нечего, надо обходится местными ресурсами.

— Моана, — позвал я жену. — Спроси у торговцев. Есть тут у них лёгкое дерево? Очень лёгкое. Как моя доска.

Моя красавица понятливо кивнула и пошла к борту.

Тут же разгорелся живой разговор: торговцы махали руками, показывали длину досок, спорили между собой, стучали по бортам каноэ, тыкали то в мою доску, то куда-то в сторону берега. Один из них так энергично изображал дерево, что Ефимка решил, будто тот просит топор, и чуть не побежал за образцами.

Наконец Моана вернулась.

— Есть дерево. Лёгкое. Островное. Зовут Вилли-вилли.

— Вилли-вилли? Это точно дерево? Может, пьяный в бревнину немецкий матрос?

— Дерево, Федя. Лёгкое. Для досок. Хорошее!

Торговец закивал и показал, как длинная доска лежит на воде. Потом махнул в сторону берега и что-то с важным видом произнёс. Моана прислушалась.

— Вилли-вилли для алии. Для сильный люди. Не всякий берёт!

— Срубить можно? — уточнил я.

Моана поговорила ещё. Торговцы закивали.

— Можно, если Камеамеа скажет.

— А быстро сделать доску?

Она перевела. Торговцы засмеялись.

Понятно.

Дерево — не матрос. Приказом не высушишь. Можно его срубить, притащить, обтесать, — Ефимка с того раза все запомнил. Но свежий ствол поведёт, скрутит, доска треснет, и вместо подарка королю выйдет позор с модными плавниками. Значит, настоящие доски придётся делать потом, когда дерево высохнет. А сейчас надо было дать ему другое веселье.

Тут, как выяснилось, плотник как раз закончил салазки. Они уже стояли на палубе: низкие, крепкие, кондовые. Две полозины, подшитые железными полосами, перекладина для рук. Всё натёрто воском, и выглядело как предмет, на котором удобно ехать вниз и тяжело поднимать наверх.

— Хорошо, — сказал я.– Везите на берег!

Крузенштерн увидел, как мы грузим салазки в баркас, и остановился.

— Граф, что теперь?

— Демонстрация русской зимы без снега.

— На Гавайях?

— Тем она ценнее!

Он посмотрел на салазки, потом на меня.

— Умоляю вас граф: не убейте короля.

— Иван Фёдорович, да что вы все заладили: убейте да убейте. Я уж полгода никого не убивал. Себя и то никак добить не могу, хоть очень стараюсь. Просто не получается!

Капитан понимающе кивнул.

— Да, это мы все заметили. Особенно эти ваши кульбиты на волнах.

— Ну вот видите, кому суждено поймать пулю, тот не утонет.

Вскоре салазки переплавили на берег, где они сразу собрали вокруг себя толпу.

Гавайцы смеялись, трогали железо, спорили. Потом несколько человек убежали и вернулись с местными санками, — длинной, узкой, как копьё, штукой. Значит, мысль им была знакома. Оказалось, островитяне давно катаются на местных склонах. Просто без русского железа и русской же самоуверенности.

Ну что же, посмотрим, чья конструкция лучше!

Недалеко от берега выбрали травянистый, сухой склон, с коровами внизу и детьми. Дети уже бегали туда-сюда, дурачились и орали. Коровы вели себя более прилично, жевали и смотрели на нас с подозрением. Правильно смотрели!

Местный ездок лёг на свою узкую салазку. Я устроился на нашу, вцепился в перекладину и мысленно простился с целыми коленями.

— Федя не умирать, — сказала Моана.

— Постараюсь. Но обещать не могу.

Толкнули.

Местный ушёл первым — легко, ловко, будто родился на склоне. Моя русская конструкция сперва тряслась, как телега на мостовой, потом вылетело на траву и салазки рванули вниз.

Ветер ударил в лицо, цилиндр дёрнулся на ремешке. Внизу коровы решили, что ну его нахрен, и шарахнулись кто куда. Дети визжали. Я тоже, но делал вид, что так и было задумано.

Местный пришёл чуть раньше, зато я проехал немного дальше и остановился в кусте.

Живой. Почти целый.

Поднялся, вытряхнул листья из рукава и поклонился.

— Ничья! У него опыт, у меня железо и отвага. Победила дружба!

Толпа ответила одобрительными криками.

Вскоре под шумок появился Камеамеа. За ним тянулись приближённые, мастера и Джон Янг. Англичанин улыбался с таким видом, будто салазки уже проехали по его пальцам.

Моана объяснила:

— Местная хорошо. Русская быстро. Железо делает сильнее.

Камеамеа потрогал полозья, посмотрел на склон и показал на себя. Вот тут мне стало нехорошо.

Все-таки конструкция не совсем проверенная. Угробить короля, от которого зависят коровы, торговля и межгосударственные отношения на высочайшем уровне — совсем другой уровень преступления против государственных интересов.

Сделав умное лицо, показал ему склон поменьше. Камеамеа в ответ показал на склон побольше. Очистили путь. Отогнали детей. Коровы, смекнув, чем пахнет, ушли сами. Умные животные.

Король сел в салазки. Я показал, как держаться. Моана что-то сказала быстро и сердито — кажется, сразу нам обоим. Пара здоровенных, как быки, приближенных толкнули его с разгона.

Камеамеа понёсся вниз. Салазки летели, толпа ревела, дети всё равно бежали сбоку, хотя их только что отгоняли. Внизу король врезался в мягкий куст, салазки упали на бок. Моё сердце ухнуло в пропасть, но тут он поднялся, весь в листьях и так расхохотался, что вся толпа разразилась криками. К нему подбежали, окружили. Молодые гавайцы уже щупали железные полозья, спорили, кто поедет следующим, и смотрели на салазки, как матрос смотрит на полную бочку рома: с любовью, нежностью и готовностью погибнуть ради любви.

Тут я решил, что самое время напомнить ему насчет дерева на доску.

— Моана, скажи его величеству, что мне нужно будет это самое «вили-вили» для его королевской доски.

Моана перевела. Король радушно махнул рукой в сторону ближайшей рощи.

— Камеамеа хочет показать дерево. Для доски.

Вот и славно. Отправились прогуляться в лесок. С нами пошли Моана, Ефимка, Макар Ратманов, несколько гавайцев и Джон Янг. Англичанин постоянно болтался радом, как тень от неприятной мысли. Улыбался мне вежливо, но как-то неискренне.

Тропинка уходила от берега в зелень. Местные шли легко, мы — потели, цеплялись за ветки и старались выглядеть не хуже гавайцев, но выходило плохо.

И вот тут я почувствовал запах.

Тёплый, сладковатый, дорогой, очень популярный на Востоке и в 21 веке.

— Это что? — спросил я.

Местный показал дальше, на другие деревья. Моана прислушалась.

— Сандал.

Во мне тут же проснулся настырный торгаш из 90-х, проводивший многосторонние бартерные сделки. Сандал! Да это же отличные деньги!

Чай, шёлк, серебро, сандал — все это вещи одного порядка. Очень ценные предметы для торговли. А тут, на Гавайях, можно просто вот так идти по лесу и наткнуться на целое состояние с листьями!

Не теряясь, я тут же показал на сандаловые деревья, потом на корабль, потом на море. Вернусь, мол, заберу, заплачу. Но мне бы все заранее заготовить. Скажем, сотню стволов!

Когда Моана перевела число, несколько гавайцев заговорили разом. Камеамеа поднял руку и начался торг.

Предложил пиастры. Иголки. Ножи. Топоры. Ткань. Железные мелочи. Потом главный крючок: доски с плавниками.

Не одну, а сразу дюжину!

Камеамеа — лучшую. Остальные — его людям, чтобы молодые вожди тоже могли резать волну и завидовать королю чуть меньше, чем положено.

Торгуясь, я чуть не прослезился от собственной щедрости. Дюжина досок против сотни стволов сандала — это примерно десять тысяч процентов прибыли! За такую сделку в 90-х могли убить чисто из зависти.

Камеамеа слушал. Янг молчал, но лицо у него становилось всё более кислым.

Наконец король сказал несколько фраз.

Моана перевела торжественно:

— Камеамеа даст сто деревьев. Его люди рубить. Федя вернётся. Привезёт доски. Заберёт дерево. Дары — сейчас.

Я поклонился.

— Передай его величеству: Федя не забывает хорошую торговлю.

Пройдя еще чуть глубже в лес, мы остановились. Один из местных показал на деревья и что-то начал пояснять.

Моана перевела:

— Вилли-вилли. Лёгкое. Для досок. Для поплавков. Хорошее.

Я подошёл к стволу, постучал костяшками, провёл рукой по коре. Не бразильская бальза, конечно, но похоже: лёгкое дерево, крепкое, плавучее. Из такого можно сделать королевскую доску, а не длинный гроб для любимого монарха.

Начали выбирать ствол. Местные спорили, смеялись, подводили меня то к одному, то к другому дереву. Выбор оказался непросто: то кривое, то тонкое. Наконец нашли подходящий вариант — и ровное, и обхват подходящий.

Камеамеа положил ладонь на кору и сказал несколько слов. Люди сразу притихли. Затем один из них сделал знак на стволе.

Моана пояснила:

— Это дерево. Для Феди. Для доски Камеамеа. Остальные — табу.

Рубщики тут же взялись за дело. Для скорости мы выдали им русский топор и пилу. Чтобы не было иллюзий, я пояснил:

— Моана, объясни. Быстро доски не будет. Дерево сырое, надо сушить. Иначе поведёт, треснет, испортится.

Она перевела. Камеамеа нахмурился и что-то спросил.

— Король хочет знать — когда? — перевела супруга.

— Когда вернусь, — сказал я. — Когда приплыву сюда вновь, заберу сандал. Отдам доски. Не одну. Дюжину. Королю — лучшую!

Моана перевела, добавила что-то про сильных людей и новые волны. Король Камеамеа подумал и кивнул.

Фух.

Тут же начали обсуждать, где рубить, как тащить, где складывать. Ко мне подошел мистер Янг:

— Вы быстро расширяете свои интересы, граф.

— Море большое, мистер Янг. Интересам тесно только тем, кто хочет держать весь мир в своем кармане.

Тот скривился и отошел.

Когда мы вернулись на берег, король через Моану сообщил, что вечером на берегу устроит в нашу честь прощальный праздник. Разумеется, я ответил от имени капитана, что мы непременно будем.

На «Надежду» я вернулся в таком настроении, будто выиграл у шулеров целое состояние. Пошел к капитану, все рассказал. Ратманов дополнил мой рассказ самыми сочными (и не совсем цензурными) подробностями. Окружившие нас офицеры восторженно ахали.

Крузенштерн выслушал доклад молча. Чем дольше слушал, тем внимательнее становилось его лицо.

— То есть, граф, — наконец сказал он, — за три дня вы превратили нашу стоянку в торговую контору, лесную экспедицию и цирк на воде!

— Иван Фёдорович, я стараюсь не повторяться.

— Это заметно.

Тут я обратил внимание на еще одну фигуру. У борта стоял Резанов.

Николай Петрович был бледен и выглядел…. Нет, не больным даже, а каким-то обиженным. Откашлявшись, я подошёл к нему.

— Николай Петрович!

Он медленно повернулся.

— Поздравляю вас, граф.

— С чем именно? С коровами, деревом или тем, что пока никто не разбился и не утонул?

— Со всем сразу. Вы добились многого.

— Это прозвучало так, будто вы сейчас прикажете меня повесить!

Резанов горько усмехнулся.

— Послушайте, граф. Я прибыл сюда с полномочиями государя и должен был говорить от имени России. Меня держали у дверей, кормили обещаниями и вежливо отказали через англичанина. А вы пришли на берег в мокрых панталонах, упали с доски, скатились с горы — и вас услышали.

Так вот в чем дело. Господин камергер ревнует! Малолетний оболтус Федя Толстой показал себя лучшим переговорщиком, чем полномочный посол Его Императорского величества. И все это видят и знают.

Мне, честно говоря, стало его немного жалко.

— Ну, просто эти люди ценят непосредственность и лихость. Дикари, что сказать. Но вы могли бы тоже завоевать у них популярность!

Резанов холодно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете мне тоже кататься с горы?

— Упаси Бог. Для этого у нас уже есть я. Вы могли бы….

Тут я задумался. А чем, собственно, этот хлыщ может поразить туземцев? Анненской лентой? Занудством? Пафосными реяами? Вряд ли….

Думай, Федя, думай.

И тут я вспомнил попытки Резанова, (грубо мною разрушенные), устроить на борту маленький джаз-банд.

— Николай Петрович! Сегодня будет праздник на берегу — вон, уже и костры разожгли. Вам надо взять с собой мандолину!

Камергер недоуменно моргнул.

— Мандолину?

— Ну да. Сегодня же прощальный ужин на берегу. Костры, танцы, король, знать. Вы выйдете и сыграете!

— Перед дикарями?

— Перед людьми, которые сегодня решают, запомнят ли они русского посланника как важного господина или как человека, которого затмил некий граф в мокрых панталонах.

Резанов побледнел ещё сильнее.

— Вы дерзки!

— Зато прав. Я умею красиво кататься на волнах. Вы умеете выглядеть красиво с мандолиной. Пользуйтесь, Николай Петрович!

Он помолчал, потом отвернулся к берегу.

— Вы действительно думаете, что это подействует?

— Уверен. Здесь любят звук, жест, ловкость, смелость. Уверен, вас тут запомнят.

Вечером берег горел кострами. Гавайцы выставили еду, рыбу, свиней, таро, хлебные плоды, и много-много кокосов. Русские матросы держались бодро и вполне прилично. Крузенштерн одним взглядом удерживал дисциплину лучше, чем иной капитан пушкой и плетьми.

Камеамеа сидел среди своих людей крайне довольный нашим визитом. Моана и Теа устроились неподалёку, смотрели на всё с живым интересом и время от времени переговаривались с местными женщинами.

Янг тоже был там. Кружил вокруг да около короля, переводил, когда надо, улыбался, но на меня косился так, будто я был костью в горле Британской империи.

Сначала был ужин с тарелками из листьев банановой пальмы, потом начались танцы. Гавайские женщины вышли к кострам и стали танцевать свою холлахулу, или как оно у них там зовётся. Крутили грудью и бёдрами, и улыбались так, что у матросов сразу забылись все статьи морского устава.

Резанов сидел напряжённый, как человек перед дуэлью. Когда танец кончился и берег загудел одобрением, я наклонился к нему.

— Теперь вы, Николай Петрович.

Он бросил на меня взгляд, в котором было всё: злость, страх, гордость и желание, чтобы меня прямо сейчас съела акула. Но взял мандолину, встал у костра.

Сначала гавайцы слушали настороженно. Тонкий звон мандолины был для них чужим. Потом женщины заулыбались, Камеамеа одобрительно улыбнулся, мужчины начали отбивать ритм ладонью по колену.

Это был успех. Женщины смеялись, переглядывались, требовали ещё. Приближённые гудели одобрительно. Камеамеа сказал что-то короткое, довольное. Резанов, поняв, что’тема зашла', вдохновился и начал выдавать одну мелодию за другой.

Наконец, он закончил, и берег закричал.

Резанов поклонился, посмотрел на меня.

— Вы были правы, граф, — заметил он тихо, садясь рядом.

— Такое случается. Привыкайте!

Пока гавайцы и русские обменивались тостами, я отошёл к Крузенштерну. Надо было кое-что уточнить.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — как дальше делятся суда?

Капитан пожал нескладными, украшенными эполетами плечами.

— «Надежда» идёт с посольством и Японию. Возможно, сначала заглянем на Камчатку. Ну а «Нева» — к Ситке.

Тут я задумался.

Япония — это посольство, скорее всего, обреченное на неудачу.

Ситка — центр Русской Америки, промыслов и то самое место, где куется благородный металл. Тяжёлый выбор: примерно как между кокосом и котлетой.

— Знаете что, я, пожалуй, перехожу на «Неву», — сказал я.

Крузенштерн страшно удивился.

— Вы нас покидаете, граф? Вместо двора в Эдо хотите оказаться в глуши, среди дикарей?

— Иван Фёдорович, — сказал я, — я уважаю японскую дипломатию. Но деньги люблю больше.

Крузенштерн едва заметно усмехнулся.

— Какая редкостная откровенность!

— Ну так! Я вообще человек честный. Конечно, лишь когда врать нет никакого смысла!

Он ничего не ответил. Только посмотрел на тёмные силуэты кораблей в бухте.

«Надежда» и «Нева» стояли рядом, но вели уже в разные жизни.

Утром я приказал своим:

— Ефимка. Архипыч. Собирайтесь. Переезжаем на «Неву».

Архипыч застыл с бритвой и помазком в руках.

— Куда переезжаем, батюшка? Это ж не из избы в избу!

— Давай, не болтай! Позже побреешь.

— Господи, — застонал старый слуга. — Опять у барина заскок приключился!

Моана сидела у борта, Теа расчёсывала ей волосы.

— Другой корабль?

— Другой. Там веселее. Там каланы.

— Зверь, да?

— Очень дорогой.

— Федя ловить?

— Непременно!

Теа довольно кивнула, будто всё наконец стало ясно.

Тут же закипели сборы.

На палубу потащили сундуки, оружие, станок Горнера, ящики с гвоздями, иголки, ножи, ткань, топоры, подарки, остатки торгового добра, заготовки для досок, куски железа и мою несчастную доску, уже ставшую инструментом почти государственной важности

Не все отходило на Неву. Отдельно шло морское оборудование: хронометры, компасы, запасные приборы, якорные вещи, тяжёлое железо. Это имущество было передано Компании в счет расчетов за мой пай и теперь должно было идти дальше — в Охотск, на компанейские верфи.

Крузенштерн подошёл, когда второй баркас уже принимал груз.

— Вы быстро действуете, граф. Решение окончательное?

— Окончательнее только смерть.

Тут появился Резанов. Остановился посреди палубы, посмотрел на ящики.

— Граф, что происходит?

— Переезжаю на «Неву».

— Но отчего же?

— Потому что «Нева» идёт к Ситке. А мне нужна Ситка.

— Я думал, вы пойдёте со мной в Японию.

— Понимаю, но увы.

Резанов побледнел.

— Японская миссия — поручение государя. Там нужно открыть торговлю, добиться приёма, удержать достоинство России. После этих островов я не могу отрицать очевидного: вы умеете открывать двери, которые передо мной закрывают.

Я посмотрел на баркас. Ефимка в этот момент пытался усадить Министра на ящик. Министр не хотел быть грузом и пытался стать капитаном.

— Николай Петрович, в Японии я буду при вас раздражителем. Там церемонии, запреты, бумага, стены. Вы будете главным, а я — лишней занозой в сапоге. На Ситке, среди таких же, как я, дикарей, вернее всего, я буду полезен. Там меха, промыслы, компания, люди, которых надо встряхнуть.

Он замолчал. Тут подошел капитан.

— Николай Петрович, разделение судов решено. «Нева» идёт к Ситке. Цели графа действительно ближе к её маршруту.

Резанов резко повернулся к нему.

— То есть вы одобряете?

— Я признаю разумность такого выбора графа.

Резанов посмотрел на нас и ничего не ответил. И хорошо. Иногда молчание умнее любой реплики.

Баркас наконец отвалил от «Надежды». «Нева» росла впереди. А Лисянский ещё не знал, что к нему плывёт граф Толстой с людьми, женщинами, товаром, планами и твёрдым намерением жить удобно.

Матросы «Невы» смотрели сверху с живым интересом. Видно, слухи обо мне уже приплыли раньше баркаса.

Капитан Лисянский встретил нас у трапа. Юрий Федорович изо всех сил крепился, но я ясно видел, как некомфортно будет ему мое общество. Ну что же, сразу расставим точки над «И»!

— Граф, вам трудно будет отвести достойное место, — сказал он, когда я поднялся по штормтрапу.

— Место мне непременно найдется, Юрий Фёдорович. Полагаю, оно — в вашей каюте.

Лисянский отшатнулся, будто я врезал ему с разворота.

— В моей? Вы в своем уме?

— Конечно. Судите сами: у меня две женщины, камердинер, денщик, обезьяна, оружие и хозяйство. Если всё это рассыпать по углам, пострадает дисциплина, нравственность и проходы между пушками.

Лисянский побагровел.

— Капитанская каюта — рабочее помещение.

— Вот именно. А я собираюсь работать. Много. Думать о каланах, сандале, Кантоне и прочих вещах, от которых России бывает польза.

— На корабле есть порядок.

— Порядок я уважаю. Особенно на хорошем корабле.

И, оглядев палубу, я провёл рукой по борту и многозначительно произнес:

— Ну до чего приятно находиться на судне английской постройки. Сразу видно — совсем другое дело!

Лисянский покраснел так, будто ему в лицо плеснули кипятком. Он всё понял. Иногда лучшее обвинение — это вежливый комплимент, от которого человеку хочется броситься за борт.

— Граф, — выдавил он, — вы злоупотребляете обстоятельствами.

— Ни в коем случае. Ну судите сами. Где еще меня можно поселить, как не у вас? В чьей-то каюте? Тогда получится, мы притесняем офицеров. Они ни в чём не виноваты, зачем же выселять их из углов? А ваша каюта, к тому же, просторнее.

Пауза.

Лисянский смотрел на меня, я — на него. Министр, сидевший у меня на плече, в этот момент зевнул, будто исход спора давно решён.

— Временно, — сдался, наконец, капитан.

— Разумеется. В море всё временно, кроме дурной репутации.

Говорят, все женщины — немного кошки. Поэтому Моана первой вошла в каюту Лисянского, осмотрелась и выбрала место у стены. Теа тут же полезла трогать всё блестящее. Министр вскочил на стол и сел на карту.

Лисянский дёрнулся.

— Министр, — сказал я, — слезь с капитанской карты. Мы ещё не завоевали этот океан.

Архипыч оглядел помещение и кивнул:

— Жить можно.

— Вот видите, Юрий Фёдорович. Народ одобрил.

Капитан молчал. Страдал достойно. Почти красиво.

Следующим утром мы отплывали.

Грузили последние припасы. Гавайцы подвозили рыбу, плоды, свиней, корзины, воду. На берегу собралась толпа. За эти дни я стал местной забавой, полезной вещью и дурным примером для молодёжи. Женщины махали, мужчины одобрительно кричали, дети прыгали у воды, серферы рассекали волны.

Перед отплытием я решил выйти на волну ещё раз. Просто море было тёплым, волна — пологой, а впереди ждали Ситка и холод. Когда еще мне удастся взлететь на волну?

Надел цилиндр. Моана посмотрела строго.

— Федя осторожно.

— Конечно.

Теа засмеялась. Она уже знала цену моему «конечно».

Вошёл в воду. Гавайцы закричали. Даже матросы с «Невы» смотрели, забыв на минуту, что надо вытягивать якорь.

Волна пришла мягко. Я лёг, греб, почувствовал, как доска подхватилась. Берег пошёл сбоку, лица слились в шум, солнце било в глаза.

Хорошо. Боже, как хорошо!

Редкая минута: тебя любят мужчины, женщины, дети, король, море и даже собственные колени. Обычно жизнь так надолго не ошибается.

Я ушёл вдоль волны, повернул, присел ниже. Берег взревел.

И тут что-то резко ударило меня в цилиндр.

Шляпу дёрнуло назад, ремешок больно врезался под подбородок. Я качнулся, едва не сел в воду, но удержался. Сначала решил: камень? летучая рыба? птица? Гавайская местная шутка?

Добрался до мелководья и снял цилиндр.

В боку была дырка. Пуля вошла и вышла, не задев голову на ширину Божьего терпения. А диаметр ее подозрительно совпадал с калибром штуцера Бейкера.

Не тратя времени, я тут же поплыл на корабль. Понятно было, что стреляли с берега — на корабле проделать это незаметно было бы чрезвычайно сложно.

Еще по пути я думал, что предпринять. И, поднявшись на борт, уже знал, что делать.

Пока баркас еще курсировал туда-сюда между шлюпами, я перебрался на «Надежду». Крузенштерн встретил меня с иронией:

— Что, граф, передумали? Решили сбежать от своего гарема?

— Нет, просто вспомнил одно недоделанное дело. Где этот алкаш Кабри?

Француз нашелся в кают-кампании.

— Месье, — тут же взял я его в оборот — вам получается крайне ответственно дело. Тут есть один сукин сын по имени Джон Янг. Надо бы им заняться. Как вы это умеете. Копните поглубже, раздобудьте его подноготную, мутите народ. А меня поминайте в хорошем ключе. Все понятно? Тогда — вон на берег!

Жан-Жак поначалу сопротивлялся. Пришлось присовокупить к напутствию бочонок французской водки.

Уладив это дельце, я вернулся на Неву. И вот Гавайи остались за кормой. Тёплая вода, цветы, Камеамеа, сандал, коровы, женский смех, мокрые доски и пуля в моём цилиндре — всё это медленно проваливалось за линию горизонта, будто мне приснился дивный сон.

Жизнь на «Неве» начиналась просто прекрасно. Первые дни океан ещё был теплым и ласковым. Ветер дул, солнце грело, летучие рыбы выскакивали из воды, матросы поминали гавайских женщин. Моана и Теа ходили по палубе босиком и презрительно смотрели на наши сапоги.

— Север близко? — спросила Моана.

— Нет ещё.

— Тогда море доброе.

— Море доброе до поры до времени. Увидишь еще!

Сначала просто похолодало. Потом исчезли летучие рыбы. Потом солнце стало показываться реже, а снасти перестали сохнуть.

Палуба всё время была влажной. Доски скользили. Ветер полез под воротник и там поселился. Туман низко висел над водой, не исчезая даже от ветра. Морось не падала, а будто росла прямо из воздуха.

Моана впервые замёрзла по-настоящему. Не «о, ветерок», не «вечером прохладно», а так, чтобы островная гордость села в угол и потребовала одеяло.

Теа укуталась во всё, что нашла, и смотрела на серый океан с изумлением и обидой.

— Это тоже море? — спросила она через Моану.

— Северное море, — сказал я.

Теа подумала и вынесла приговор:

— Плохое море.

Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:

— Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.

По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит — чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,

Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.

Но все равно, воровать у казны не следовало.

Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше — горы, местами — со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.

Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.

— Там живут люди? — спросила она.

— Живут.

— Зачем?

Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.

Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.

Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен — слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.

Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.

Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь — сядешь брюхом или подставишься.

Сразу было заметно: крепость не русской постройки.

Юрий Федорович долго смотрел в трубу.

— Толково! Не дураки строили.

— Что, крепко?

— И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.

У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:

— Неужто колоши наших с острова выбили?

Никто не ответил.

На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.

— Без команды не стрелять.

Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.

Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.

Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

— Наши вы? — крикнул он хрипло.

— Русские! — ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

— Когда?

— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.

— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

— Сколько их было? — спросил Ратманов.

— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

— Какой Михайла? — спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.

Вот оно.

Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.

— Стрельнули по нему, — сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. — Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.

— Не колдовство, — сказал я. — Доспех.

Рыжий кивнул.

— Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.

— Англичане были? — спросил он.

Промышленники переглянулись.

— Были, — сказал рыжий. — Как не быть. Только как шум поднялся, они из казармы шмыг. Мы сперва думали: к оружью побегли. Ан нет!

— Куда?

— К амбару со шкурами. Видали их. Замки сбивали. Бобровые шкуры им дороже христианской души оказались.

На палубе кто-то выругался.

Архипыч, стоявший за моей спиной, перекрестился и сказал сквозь зубы:

— Аглицкая порода. И у края света кошель найдёт.

Я промолчал.

Стоило добраться до края света, как англичанин опять оказывался если не у пушки, то у мехов.

Промышленник продолжал:

— Ружья у колошей тоже не с неба. Аглицкие капитаны да американцы им навозили. Хейли, говорят, больше прочих старался. Порох, свинец, ружья. А потом, поди, удивляются: отчего русскому человеку в грудь прилетело.

— Это ты сам видел? — спросил Ратманов.

— Что сам, что от беглых слышал, что на пепелище нашли. Ружья не наши. Пули — тоже не молитвой отлиты.

Лисянский кивнул.

— Дальше.

Рыжий сжал шапку так, что пальцы побелели.

— Дальше пожар. Стены занялись. Казарма дымом пошла. Мы из окон били, пока можно было. Потом дым такой, что глаз не открыть. Бабы внизу молчат, ребятишки тоже, будто Господь им рты рукой закрыл. Мужики прощаться стали.

Он замолчал. Никто его не торопил.

— Потом старшой наш крикнул: «За топоры!» — продолжил рыжий. — Ружья уж не поспевали. Дым, крики, стены горят, колоши лезут. Мы топорами их встретили. Русский мужик топором не хуже молитвы владеет. Они попятились было, да куда там. Много их было!

Молодой промышленник тихо добавил:

— Маски у них крепкие. По иной ударишь — треснет, а не развалится. А под маской морда живая, злая.

— Потом они стволы в окна сунули, — сказал рыжий. — Из ружей, что агличанами дадены. Медведникова в грудь уходили. Шишкина следом. Один наш с верхних перил прыгнул, ногу зашиб. Его догнали… — он осёкся. — В общем, не ушёл.

Этого хватило. Подробности были лишние. Они и так стояли между нами, как кровь на снегу.

— Башня ещё держалась, — сказал третий промышленник, до того молчавший. — Захар Лебедев там был. Часовой. Из пушки бил, покуда порох был. Потом пушка смолкла. Мы думали — всё. А он из ружья. Потом секирой. Долго к нему пробиться не могли.

— Уцелел? — спросил Ефимка.

Мужик посмотрел на него.

— Живым с башни сбросили.

Ефимка опустил глаза.

Северная вода плеснула о борт. Ветер дёрнул дымок над далёкой крепостью.

До этого мне казалось, что Русская Америка пахнет мокрой хвоей и рыбой.

Оказалось — дымом, ромом и кровью.

— Женщины? — спросил Лисянский.

Рыжий тяжело выдохнул.

— Кого нашли — в полон взяли. Кадьячек, баб. Может, кто в лес ушёл, Бог ведает. Да только многих увели. Потому Баранов и требует вернуть. Не за шкуры одни дело.

— А склады?

— Разбили. Ром пили тут же. Плясали. Шкуры делили. Коров, что были, копьями перекололи. Судно наше почти готовое сгорело. Годами строили, а ушло за вечер.

Лисянский отвернулся к берегу.

Ратманов спросил уже делом:

— У нынешней крепости сколько ружей?

— Много.

— Пушки есть?

— Слыхали, есть малые. Да и ружей хватит. Место у них хитрое. Кораблём близко не подойдёшь.

— Пленные где?

— Может, в крепости. Может, по селениям. Без Баранова не скажем.

Я вмешался:

— Где сам Баранов?

— Силы собирает. Кадьякцев, алеутов, наших. Кусков должен подойти. Байдарки идут. Без Александра Андреевича тут ничего не решить. Он старшин знает. Он и миром пробовал бы, и войной сумеет.

— Жив он? — спросил я.

Рыжий посмотрел прямо.

— Баранов? Такого, ваше сиятельство, не всякая смерть с первого разу возьмёт.

Это мне понравилось.

Хозяина Русской Америки я ещё не видел, но первое представление вышло хорошим.

Лисянский велел промышленников накормить, перевязать и дать им место отдохнуть. Те пошли не сразу. Стояли, смотрели на пушки «Невы», на матросов, на лесистый берег. Будто проверяли: хватит ли всего этого, чтобы вернуть мёртвым хоть какой-то смысл.

Когда их увели, на палубе остались мы с Лисянским.

Вдали стояла тлинкитская крепость. Низкая, тёмная, молчаливая. У берега скользнули длинные пироги. Дым поднимался ровной ниткой.

Каланы подождут. Кантон подождёт. Даже мой сандал на Гавайях подождёт.

А вот эта крепость ждать не будет. Если её оставить, завтра здесь будет не Русская Америка, а чужая лавка с русскими костями под полом.

— Сначала найдём Баранова, — сказал Лисянский.

— Да, — ответил я. — А потом решим, сколько пороха стоит право называться хозяевами этого берега.

После рассказа промышленников настроения на «Неве» резко изменились.

До того офицеры обсуждали, как быстро нас загрузят мехом каланов, и успеем ли мы до зимы отбыть в Кантон. Матросы, понятное дело, обсуждали вино и баб — не сократят ли выдачугорячительного и насколько доступны будут местные индианки.

Теперь все изменилось: по правому борту стояла чужая крепость, все пересказывали и обсуждали рассказы выживших, канонир и боцман проверяли порох и ружья.

Лисянский собрал офицеров, решать, что делать. Решили, что надо сначала встретиться с «правителем».

— Без Баранова начинать нельзя, — сказал Юрий Федорович. — Ни переговоров, ни тем более штурма. Надо принять на борт спасшихся, подготовить место высадки на берегу и держать людей в готовности ко всему.

Все его поддержали. Месть — вещь хорошая, а в этих диких местах — даже, пожалуй, необходимая. Только война — дело не быстрое. Надо все подготовить, продумать и разведать.

Лисянский, надо признать, действовал быстро и довольно толково. Юрий Фёдорович мне по-прежнему не нравился, но показал себя распорядительным и жестким командиром.

Прежде всего, нашли подходящее место для сбора на берегу. Выбрали такое, чтобы «Нева» могла прикрыть высадившихся на берег огнем из пушки, а лодки промышленников — людей на воде.

Лейтенант Повалишин осмотрел берег в трубу — мокрый, неровный, утопающий в тумане.

— Ничего, подойдет! Здесь можно вытаскивать байдарки, а шалаши станут выше. У леса выставим караул. Припасы — поближе к воде. И смотреть в оба! Крепость колошей неблизко, но пироги могут выйти из-за мыса.

Лисянский приказал приготовить баркас с фальконетами. На берег отправили четыре малые пушки, отряд вооружённых матросов, запас сухого пороха, и ясный приказ: не задираться, но своих прикрыть.

Промышленников накормили, перевязали, дали отдохнуть. Они всё равно ходили по палубе и смотрели на крепость. Матросы уже слышали их рассказы, много чего додумали сами, и от этого по кораблю поползли страшные слухи.

Моана подошла ко мне у борта, коснулась плеча.

— Федя теперь воевать?

— Сначала ждать.

Она нахмурилась.

— Это плохо?

— Тяжелее. В бою хотя бы понятно, кто хочет тебя убить.

Теа сидела, завернувшись в одеяло, и следила за лесом. На холод она уже почти не жаловалась. После рассказа о женщинах в плену северный ветер стал для неё мелочью.

К вечеру туман над водой начал темнеть.

Сначала впереди заметили движение. Я решил, что это птицы или мусор. Потом лейтенант Арбузов поднял трубу и сказал:

— Лодки!

Одна. Вторая. Потом ещё и еще.Из серой воды выходила длинная цепь низких лодок. Они шли почти беззвучно, как будто сами были частью тумана.

Ударили в рынду, подняли тревогу, но промышленники быстро успокоили капитана.

— Это наши, русские и кодьякцы. Видишь, лодки какие? Низкие, кожаные, сверху будто кожухом покрыты. Это алеутские лодки, «байдарки» называются. Быстрые — ух!

С передовой байдарки выстрелили в воздух. С «Невы» ответили сигнальными ракетами. В сумерках огонь ушёл вверх, красно вспыхнул над водой, на миг осветил мокрые лица, лес, мачты и тёмную крепость вдалеке.

Передовая партия подошла к борту. Человек двадцать русских, десятки байдарок, кадьякцы, алеуты, несколько старшин. Все мокрые, усталые, но собранные и злые. Возглавлял их промышленник Кусков — невысокий, крепкий мужик с проседью в густых волосах. Поднявшись на палубу, он поклонился Лисянскому и доложил коротко:

— У меня двести промысловиков. Передовая часть со мною пришла. Часть отстала. Караул нужен крепкий: колоши за нами вовсю глядят.

— Баранов где? — спросил Лисянский.

— Александр Андреевич на подходе. На шлюпе «Ермак» идут, чай завтрева будут. Без него, ваше благородие, здесь ни мира, ни войны не сладить.

Я оглядел Кускова.

Блеска в нём не было никакого. Зато было главное качество местной власти: он выглядел человеком, который может заставить мокрых, голодных и злых людей всё-таки идти дальше.

— Что скажете, толковый у вас начальник? — спросил я.

Кусков посмотрел на меня, прищурился.

— Александр Андреевич-то? — сказал он. — Он, ваше сиятельство, такой, что и море сперва подумает, прежде чем его утопить!

Ответ мне понравился.

Ночь прошла в плеске вёсел и коротких окриках. Постоянно подходили все новые байдарки. Их вытаскивали на берег — никакой возможности разместить всю эту ораву на шлюпе не было. Лисянский приказал поднять фонари на мачтах.

— Запоздавшие будут подходить всю ночь.

Люди разводили костры, сушили одежду, развешивали мокрые вещи, заворачивали ружья, ругались, искали своих, падали спать прямо рядом с лодками.

Архипыч, глядя на всё это, сказал:

— Это, батюшка, не войско. Мокрая ярмарка какая-то.

— Привыкай, старый. Тут, видно, так и живут: полжизни на суше, полжизни — в воде.

Он замолчал.

Утром я сошёл на берег с Лисянским, Повалишиным и Кусковым.Наш лагерь буквально был набит людьми — алеутами и русскими. Одни ставили шалаши, другие варили какую-то рыбную бурду. Кто-то чинил байдарку, кто-то спал, уткнувшись лицом в мешок.

Кадьякцы держались своими группами. Невысокие, жилистые, скуластые, с тёмными прямыми волосами, украшенными перьями. Одеты пёстро: у кого поверх меховой рубахи болталась русская поддевка, у кого на плечах длинная кожаная парка, на некоторых — тонкая непромокаемая камлейка из кишок морского зверя. На ногах — мягкие сапоги, местами с тёмными кожаными подошвами; у некоторых из голенищ торчала сухая трава, видимо, служившая им в качестве портянок. У старших попадались украшения: костяная серьга, бусина у уха, тёмная вставка под нижней губой. На одном лице я заметил тонкие татуированные линии у подбородка; у другого — синие точки на щеке.

Мое внимание привлекли байдарки. Вот уж не думал что эти хлипкие на вид лодки, на которых я в юности пару раз сплавлялся по тихим среднерусским рекам, были созданы для океана! Заметив мой интерес, ко мне подошел Кусков.

— Дивитесь, ваше сиятельство? Байдарки тут незаменимы. Корабль не везде подойдёт, баркас не везде пройдёт. А они пролезут. Тихо, мелко, быстро. Кадьякцы на них оченно ловко плавают. Даже ночевать в океане на плаву решаются.

Лисянский распорядился отправить вооружённый баркас к проходу, откуда должны были подходить отставшие. Четыре фальконета, матросы с ружьями, приказ держаться на виду и не подпускать тлинкитские пироги к одиночным байдаркам.

Кусков одобрил.

— Ситкинцы любят отставших щипать. Прямо на силу не всегда идут, а слабое место видят скоро.

Тут от воды донёсся крик. Сначала один, потом сразу несколько.

На дальнем проходе замелькали байдарки. Одна шла криво. Другая отставала. За мысом показалось движение — длинные тлинкитские пироги. Люди на берегу вскочили.

— Колоши! — крикнул кто-то.

— На отставших ударили!

Лагерь мгновенно перестал быть лагерем.

Люди хватали ружья. Кадьякцы бросились к байдаркам. Русские промышленники побежали к воде. Вожди закричали своим идти на подмогу.

Капитан Лисянский резко повернулся к баркасу.

— Фальконеты к бою. Живо!

Фальконетный баркас успел вовремя.

Тлинкитские пироги уже тянулись к отставшим байдаркам, как волки к овцам. С баркаса грянул первый фальконет.

Звук ударил по туману, по воде, по лесу. Дым развернуло ветром. Ядро шлёпнуло где-то перед пирогами, подняв белый столб брызг.

Пироги качнулись, разошлись. Второй выстрел лег ближе. Тлинкиты, не принимая боя, ушли за мыс.

Отставшие байдарки дотянули до берега. Одного кадьякца вели под руки, у другого кровь текла по щеке. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы лагерь понял: мира не будет.

К полудню в тумане показался парус.

— Вот он «Ермак», — сказал Кусков.

На берегу пошло движение. Люди вставали, показывали друг другу, крестились, кто-то кричал от радости. Похоже, Баранова тут реально уважали.

«Ермак» выглядел после «Невы» немного грубовато. Его строили на верфи в Охотске для каботажного плавания вдоль берега. Увы, компанейские верфи не отличались качеством: мы уже знали, что в прошлом году в шторм погибло сразу четыре таких корабля.

«Ермак» пока отдавал якорь, мы с Лисянским и лейтенантами вернулись на баркасе на «Неву».

Через четверть часа лодка уже шла к нашему шлюпу.

Когда правитель Баранов поднялся на палубу, я сперва даже немного удивился. Ничего величавого, что могло бы внушить почтение суровым русским промысловикам. Невысокий, плотный, лицо красное от ветра, нос крючком. Одежда старомодная, купеческая. Особо доставил утративший всякий облик парик, завязанный под подбородком веревочками.

В общем, господин как господин, в Петербурге пройдешь мимо и не заметишь. И только глаза — цепкие, живые — невольно обращали внимание.

Лисянский встретил его по всей морской вежливости.

— Александр Андреевич! Разрешите представиться: капитан-лейтенант Лисянский Юрий Фёдорович. А вас уж компания потеряла. Два года, говорят, вестей не было!

Лисянский представил меня.

— Граф Толстой, Федор Иваныч. Редких, гм, душевных достоинств человек!

Баранов как-то особенно остро взглянул мне в глаза — видимо, многозначительное «гм» капитана многое сказало ему о моем характере.

Лисянский провёл Баранова в каюту — мою каюту, бывшую капитанскую. Юрий Фёдорович делал вид, что это временное недоразумение. Баранов заметил всё, включая мои сундуки, женские вещи Моаны и Теа, доску у стены, клетку Министра и простреленный цилиндр на полке.

— Богато живёте, граф.

— Все ради пользы Отечеству.

— Про Отечество, вижу, у вас широкие понятия.

— Что поделать? Широк русский человек! А где тесно, там плохо торговать.

Он опять хмыкнул, но уже без насмешки.

Лисянский достал письмо.

— От камергера Резанова. Велено передать вам в руки. Секретно.

Баранов сорвал печати, надел очки и стал читать. Лицо его сначала оставалось неподвижным. Потом рот скривился.

— Вот как, — сказал он. — Интересно! Велит нам Николай Петрович идти вперед ажно до пятьдесят пятой параллели и далее. И англичан к местам нашим отнюдь не допускать!

Сняв очки, Баранов саркастически усмехнулся.

— На бумаге, Юрий Фёдорович, у нас и права, и градусы, и Беринг с Чириковым. А на деле — колошская крепость на берегу, аглицкие ружья у дикарей и наши бабы в полоне. Прожектеры!

Лисянский, набычившись, сел напротив.

— Что у вас с силами?

— Люди подходят. Кадьякцы, алеуты, русские. Кусков здесь, остальные подтянутся. До пятисот человек наберется, но справных бойцов немного — все сплошь охотники. Без «Невы» я не хотел начинать. Колоши крепость поставили умно, так выбрали место, что корабль близко не подведёшь. Ружей у них много. Порох есть. Дураками их считать нельзя.

— Иностранцы?

Баранов зло усмехнулся.

— А как без них? Агличане, американцы — все сюда прут. Продают диким все подряд — ружья, свинец, порох, лишь бы мех давали. Им что? Русского с берега выбили — мех к ним пошёл. Колоши довольны, капитаны довольны, а мы потом на пепелище сидим.

Мне тут же припомнился Янг на Гавайях и дырка в цилиндре. Да, эти кругом лезут. В этих краях англичанин появлялся так же неизбежно, как соль на губах. Где деньги — там они. Где русская беда — там он где-нибудь рядом с замком от амбара.

— И ведь объяснял я им сто раз — вот продадите колошам ружья, они вас же потом стрелять будут. Нет. Ничего не понимают! — горько закончил Баранов.

— Давайте начнем с дикарей. После такого, вероломства, что они учинили, их надо примерно наказать— заметил Лисянский.

Баранов устало посмотрел на него.

— Надо. Только сперва поговорить надобно.

— Говорить?

— Заложников требовать. Аманатов. Крепость чтоб оставили и ушли дальше. Если отдадут — худой мир лучше доброй войны.

— После такой-то резни?

— Мёртвый промышленник бобра не добудет, Юрий Фёдорович. Мёртвый кадьяк байдарку не поведёт. А мне живые нужны. Землю одними покойниками не держат.

Тут я понял, что Баранов — мужик хозяйственный до мозгу костей. Готов отказаться от мести, лишь бы уладить дело. Подход, в целом, правильный. Но не совсем.

— Александр Андреевич, — сказал я, — пока эта крепость стоит, вся Русская Америка выглядит лавкой без дверей. Кто хочет — приходи, все бери, хозяину — в зубы.

Баранов укоризненно посмотрел на меня.

— Повоевать хотите? Да нешто я против? Только очень непростое дело — тут воевать. Неустойка случиться может.

Лисянский разложил свои заметки.

— «Нева» может дать пушки, баркасы, отряд матросов. Но крепость стоит за мелководьем. Близко я не подойду. Будем держаться на расстоянии. Если глубины позволят — бить по стенам. Но одним кораблём вопрос может не решиться. У меня пушки в двенадцать фунтов, такими крепкую стену издали не взять. Похоже, дикари на это и рассчитывали!

— Все рассчитали, — согласился Баранов. — Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.

Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.

— Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался — завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину — и всё. Тут надо… без промашки.

В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом — переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.

— Мир предложим, — сказал Баранов. — Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят — Господь рассудит пушками.

Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.

Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.

— Мир предложим, — сказал он. — Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше — прежнее зло предадим забвению.

Кто-то из промышленников зло хмыкнул.

Баранов повернул голову.

— Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.

С корабля прозвучало несколько залпов — крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.

Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!

— Это они мира просят! — пояснил Баранов. — Только вот понравятся ил наши условия — Бог весть.

С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи — не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы — не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным изгибом. Волосы — стянуты ремнями, украшены перьями и светлым орлиным пухом. Кое у кого заметны татуировки.

Кусков стоял рядом и тихо пояснял Баранову:

— Вон тот — старшина ихний. С прежнего дела был. А тот — помоложе, горяч. Мир держать не станет, коли старшие не удержат.

— Скаутлельт есть? — спросил Баранов.

— Не вижу. Может, в крепости остался.

Через переводчика — алеута начались переговоры.

Баранов сказал очень кратко:

— Убитых не поднимешь, но живых вернуть можно. Кровь забыть трудно, да ради мира -забудем. Женщин и кадьякцев вернуть. Дать аманатов. Крепость оставить. Отойдёте дальше — и будем жить худым миром.

Переводчик передал.

Тлинкитские старшие слушали неподвижно. Потом один ответил. Долго. Спокойно. Без крика.

Переводчик помедлил.

— Говорят: крепость их. Людей просто так не отдадут. Аманатов не дадут. Русские пусть уходят. Земля ихняя. Они победили, значит, сидят здесь по праву.

У промышленников за спиной Баранова пошло тяжёлое движение. Кто-то выругался, другой — сжал ружьё. Рыжий, тот самый, что рассказывал про сожжённую крепость, смотрел на тлинкитов так, будто выбирал, в кого первого стрелять.

Баранов даже не обернулся, поднял руку, и все притихли.

Вот что значит настоящий хозяин.

— Передай ещё раз, — сказал он переводчику. — Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить, с острова уйти. Иначе придём и сами все возьмем. Потом пусть не говорят, что Баранов не предупредил.

Переводчик передал.

На этот раз тлинкиты оживились. Один из молодых воинов крикнул что-то резкое. Старший остановил его, но не потому, что испугался. Просто не хотел, чтобы горячая голова портила общий отказ.

Потом они хором прокричали:

— У-у-у!

Раз.

— У-у-у!

Два.

— У-у-у!

Три.

Кусков произнес:

— Всё. Конец разговору.

Война стала неизбежностью.

Слово «война» прозвучало, и на душе сразу стало как-то легче. Все, какая-никакая, определенность. Наскоро составили общий план: сначала — бомбардировка крепости с моря, затем — высадка и штурм. Мне было поручено командование отрядом матросов, выделенных в десантную команду, Баранов должен был командовать промысловиками — и русскими, и алеутами, лейтенант Арбузов должен был обеспечить артиллерийский огонь на берегу. Для него со шкафута сняли 2 четырехфунтовых орудия и 6 фальконетов. Нева, соответственно, должна была палить по крепости оставшимися пушками правого борта.

Капитан Лисянский первым делом послал баркас, выполнить промеры глубин у крепости. Результат оказался крайне печальным.

— Ближе полверсты не подойдём, — сказал он, глядя на промеры. — Дно не пустит.

— Ещё бы сотню саженей, — проворчал лейтенант Повалишин.

Баранов покачал головой.

— Колоши не дураки. Они место это специально выбрали.

Да, индейцы хорошо подготовились. Крепость стояла на берегу, то есть они могли плавать в нее и из нее на своих легких каноэ. Но мелководье не позволяло подойти к ней кораблю. Конечно, алеуты могут подплыть к стенам на своих байдарках, но тлинклиты, конечно же, встретят их ружейным огнем.

Тем не менее, попытаться стоило.

Лисянский скомандовал подтянуть корабль поближе. Сделали это на буксире, используя наш баркас и несколько компанейских шлюпок с Ермака и Ростислава. Суда начали подтягиваться к крепости. Баркасы шли на вёслах, тяжело натягивая лини, байдарки скользили рядом. Все происходило в тишине: мы старались застать индейцев врасплох, пока не развеялся утренний туман. Над водой стоял скрип уключин, короткие команды, плеск, и хриплое дыхание гребцов.

Моана стояла на палубе «Невы», укутанная в тёплую одежду, и смотрела на крепость, медленно выплывающую из белесой дымки.

— Федя, это плохой дом, — сказала она.

— Очень плохой, солнышко.

— Но крепкий!

— Да, черт возьми. Ты опять права, дорогая. И это сейчас особенно неприятно!

Наконец, «Нева» встала на якорь на дистанции примерно 450 сажен. Ближе было нельзя. Лисянский был недоволен, но ничего не мог сделать.

— Ещё бы сотню саженей, — сказал он, глядя на крепость в трубу.

— Сядем, Юрий Федорович! — отозвался Повалишин.

— Вижу.

Начали готовить залп. В крепости было тихо, и почти не было заметно движения. Лишь иногда над стеной мелькала голова или ружейный ствол. Откуда-то изнутри тонко поднимался дым. Они ждали первого залпа.

Мы тоже.

Канониры зарядили орудия, Арбузов проверил наводку. И тут на крепости подняли белый флаг.

— Сдаются? — пошли толки среди матросов.

Промышленники в благополучный исход явно не поверили.

— Знаем мы этих оглоедов! Соврут — недорого возьмут!

Мы с Лисянским насели на Баранова:

— Что сие значит? Они и вправду дозрели до переговоров, или прикидываются?

— Кто их, чертей, знает! Доверять им ни в чем нельзя. Давайте подождем, если вожди выйдут для разговора — значит, возобновим переговоры. Ну а нет — будем палить!

Лисянский согласился:

— Ждать будем. Канонирам глаз от берега не отводить!

Прошел час, другой, но крепость молчала.

Из крепости никто не вышел. Пленных не вывели, аманатов не дали. В бойницах мелькали головы и ружейные стволы. В воздухе явственно запахло разводом и кидаловым.

— Что-то мне подсказывает, что мы зря теряем время! — принялся я убеждать Баранова. — Видите сами, они ничего не делают. Похоже, просто хотят затянуть время.

Баранов посмотрел на всё это, подумал, и махнул рукой:

— Ну что ж, не хотят по-хорошему, значит, будет штурм. Палите, Юрий Федорович!

Вновь стали проверять наводку орудий.

Мои женщины со страхом наблюдали за происходящим. Стоя у противоположного борта, закутанные в тёплую одежду, они смотрели на пушку так, будто русские сейчас собирались разбудить железного зверя и попросить его плюнуть огнём.

— Сейчас железо будет говорить? — спросила Моана.

— Да.

— Громко?

— Очень.

Теа сказала что-то быстро.

— Она спрашивает, зачем люди стоят рядом, если железо сейчас взорвётся.

— Потому что люди глупее железа. Шли бы вы, барышни, в каюту. А лучше того — в трюм. У нас тут война, вообще-то

Моана посмотрела на меня, потом на пушку.

— Плохой гром. Человек сделал.

Но уходить с палубы отказались. Любопытство сильнее любого страха.

Наконец. прозвучала команда «пли», щелкнул кремнем орудийный замок, грохнул первый выстрел.

Корабль содрогнулся всем корпусом. Палуба вздрогнула, мощный клуб сизого дыма раскрылся над водой, рванулся назад и вбок. Теа вскрикнула, схватила Моану за руку. Моана сдержалась, только мрачно проследила полет ядра.

Недолет. Ядро упало в воду перед крепостью, подняв высокий белый фонтан.

Лисянский сжал губы. Похоже, пока мы ждали от индейцев переговоров, наш порох успел отсыреть.

— Поправить прицел! Ещё!

Грянула вторая пушка. Дым лег гуще. Ядро ушло выше, перелетело стену и с треском пропало где-то за крепостью, в лесу.

— Перелёт. Ниже, — сказал Лисянский.

Третий выстрел попал: По стене брызнули щепки, до нас с задержкой дошёл глухой удар. Одно из бревен дёрнулось, будто его ударили топором великаньей рукой.

Но бреши не было. Стена осталась стеной.

— Есть попадание, — доложил Повалишин. — Повреждение малое.

— Вижу, — ответил Лисянский.

Четвёртое ядро ударило в верх стены. В воздух взлетела щепа, какой-то тлинкит, мелькнувший над бревном, тут же исчез. Пятый выстрел пришёлся в угол, в связку брёвен. Угол дрогнул, из стены вырвало куски сырого дерева. Но прохода опять не было.

Следующие два часа шла канонада. Недолёт, попадание, ещё попадание… Щепки, дым, глухие удары, команды, банники, матросы заталкивают в стволы новые ядра. Шуму много, толку мало.

Из бойниц начали отвечать. Ружейные выстрелы на таком расстоянии были бесполезны, палили больше от злости, чем для пользы. Проблема была в том, что ядра не ломали стен.

А самое худшее — что в крепости это тоже видели.

После очередного попадания Лисянский сказал сделать перерыв в стрельбе. Ветер разнёс дым, стали лучше видны повреждения стен. Они были незначительны: вмятины в дереве, участки с выбитой щепой, одно место расколото.

Но не было даже намека на брешь!

Лисянский приказал прекратить огонь.

Опустилась тишина, нарушаемая только треском ружей тлинкитов. В ушах звенело. Теа всё ещё держала Моану за руку. Моана смотрела на крепость с холодной злостью.

— Железо говорило, — сказала она. — Дом не слушает.

— Вот такие там нехорошие люди, — ответил я. — Глухие. Придется подойти и постучаться в двери!

Баранов, стоя у борта, мрачно рассматривал индейский форт.

— Стены выдерживают наш обстрел, — произнес Лисянский.- Двенадцать фунтов — слишком малый калибр на таком расстоянии.

— Вижу, — ответил Баранов. — Значит, придётся идти на штурм. Подтащим к ней пушки, выбьем ворота, и ворвемся внутрь, как покойный генералиссимус Суворов в Измаиле!

Вот это мне не понравилось. Люди — самый дорогой способ заменить недостающую артиллерию.

— Господа, давайте сначала все тщательно обсудим!

Совещались в моей каюте. На столе — набросок крепости, промеры, пометки Ратманова.

— Обстрел с корабля ничего на мне даст. Нужен штурм с суши. Соберем всех годных: матросы, промышленные люди, кадьякцы, алеуты. Пушки на берег. Подойти, поджечь, ломать ворота.

Офигенно. Просто смета будущих трупов.

— Слушайте, так не пойдет! — сказал я. — Стены целы, защитники — под укрытием, наши пойдут по открытому месту. Дерево сырое, ворота у них наверняка усилены. К тому же «наши» — это не пехота, привыкшая к атакам под огнем. Много ли навоюют матрос и звероловы?

— Вы у нас пехотный офицер, — холодно сказал Лисянский. — Вы и готовьте людей!

Вот тут только я понял хитрость Лисянского. Он решил свалить штурм на меня! Если все удастся — честь Баранову и флоту: ведь в Петербурге узнают о событиях из отчетов Лисянского и Баранова. Не удастся — граф «не сумел».

— Лобовой штурм целой стены — не храбрость. Это способ узнать, сколько людей помещается под бойницами.

— Ваше предложение?

— Для начала хотя бы разведку провести. Осмотреть все внимательно, найти слабое место. Вполне возможно, что лучший способ — это осада. Другими словами — взять измором. Вряд ли у индейцев в крепости ест большой запас провианта!

Баранов молча покачал головой.

— Понимаю вас, граф. Только нам медлить нельзя. Каждый день промедления — слух по берегу: русские бессильны, только дым над водой пускают.

— Плохой штурм станет мясорубкой!

— Возможно. Но долгое стояние здесь может стоить потери всего этого края! Так что, с вами или без вас, граф, а к стене нам идти придётся.

Мне поручили матросов с «Невы». Хорошие люди, но не пехота. Под стеной их надо будет всячески контролировать: не дать сбиться в кучу,

С собой мы брали паклю и смолу — поджечь стены. Только вот сырость была такая, что пакля отсыревала даже не от дождя, а просто на открытом воздухе.

Потрогав связку, я поморщился.

— Это гореть будет?

— Если бог даст! — со вздохом сказал констапель.

Пошел искать своих. Нашел их на шкафуте: Архипыч чистил штуцер Бейкера, а Ефимка — гонялся за Министром, стащившим какой-то важный винт.

— Ну что, старый да малый! Для вас работа есть!

Архипыч тяжко вздохнул.

— У вас, батюшка, когда работа есть, завсегда потом либо кто-то женится, или стрельба, или утопнет кто.

— Да ладно, кого я когда топил? Просто немного, гм, постреляем!

— Ну дак я и говорю, одна пальба на уме! А до утопления, батюшка Федор Иваныч, дело еще дойдет! Дайте только срок.

— Ну, ты, старый, не каркай, а займись-ка лучше делом. Давай штуцер… хорошо начистил, молодец. А теперь надобно сварганить к нему хитрый такой прицел. Оптический.

На стол рядом со штуцером легла подзорная труба.

Ефимка посмотрел на неё. Потом на ружьё. Потом на меня. В голове у парня явно что-то не сросталось.

Архипыч понял первым.

— Батюшка, вы трубу с ружьем женить собрались?

— Именно. Будет у них брак по расчету… Расчету траектории.

Старый лакей только руками всплеснул.

— Ну так и есть, вот и женитьбу нам граф подсуропил. Истинно говорю, дело к утопленнику!

Пресек дальнейшие причитания, пояснил, что и как. Втолковал им главное: труба над стволом, кронштейн, крепление на хомуты и винты. И регулировка в двух плоскостях.

— Станок Горнера берите. Латунь, железо, — что найдёте. С трубой аккуратнее, но держать должна намертво, без болтанки! Чтобы выдержало отдачу и не плясало после каждого выстрела.

Архипыч взял трубу двумя пальцами, будто я вручил ему невесть какую ценность.

— Ваше сиясьво, а зачем оно все? — наивно спросил Ефимка.

Усмехнувшись, я посмотрел через порт на крепость.

— Потому что крепость не брёвна держат, а люди. Вот и стрелять надо по ним. А мне давай мушкетон и Лепажи. Застоялись кони, надо бы им размяться!

Выступление началось следующим утром. Я командовал матросами с «Невы» — вышколенными Лисянским, уверенными в себе, злым, мокрыми и совершенно не созданными для штурма лесной крепости.

На палубе уже спускали баркас. Лейтенант Повалишин принимал ящики, порох, картузы и ядра. Пошли в ход и малые погонные орудия.

Когда дошло до погрузки, выяснилось, что пушки были «малые» только на словах. Хоть и небольшой калибр, а все равно — тяжелая, как зараза! Но самое хреновое — корабельный станок с маленькими колесиками. Практически эти колеса годились только для палубы, на грунте они утонули бы. А значит, на берегу предстояло тащить её до самой крепости руками.

Все, понятное дело, были в восторге.

— Заряды закрыть, — приказал лейтенант Повалишин. — Порох держать сухим. Без команды к стенам не лезть!

Моана и Теа стояли у борта, тревожными глазами провожая матросов.

— Федя на берег? — спросила Моана.

— Федя на берег.

— В плохой дом?

— Ну да! Объясним ему правила хорошего поведения.

Теа сказала что-то быстро и сердито.

— Она говорит, дом надо сжечь, — перевела Моана.

— Разумная женщина. Только он мокрый и стреляет.

На берег я плыл последним рейсом.

Берег встретил водой по колено, скользкими камнями и непролазной грязью. Матросы вытаскивали ящики, ружья, канаты. Пушку сняли медленно. Колёса сразу увязли.

— Разом! — крикнул Повалишин.

Люди навалились. Пушка сдвинулась на пол-аршина и опять села брюхом в землю.

— Ещё! — сказал я. — Не на похороны идем, господа. Хотя направление похожее…

Матросы хрипло заржали и потянули изо всех сил. Но в итоге, как я и боялся, пришлось нести пушки на руках.

Следом подошли промышленные люди под началом Баранова. Сам правитель шёл среди них в долгополом старом кафтане и парике не веревочках. По всем вопросам промышленники, как один, шли к нему. Одному бросит слово, другого остановит, старшину кликнет. И ведь чувствовалось, что Александр Алексеич человек невоенный. Но все равно, все на него смотрели и слушались.

— Матросы ко мне! — крикнул я. — Не кучковаться! Пуля толпу любит!

Ближайший рыжебородый промышленник хмыкнул:

— А ты, ваше сиятельство, бывал в переделках-то? Уж больно молод!

— Бывал, борода, бывал. Видал безносую с косой, вот прям как тебя сейчас. Вредная она. Приходит незваная, берёт без спросу.

Он кивнул.

— Это верно.

Из-за пушек мы шли очень медленно, то и дело останавливаясь. С трудом преодолели узкую, но холодную речку.

— Порох выше! — крикнул я. — Ружья не мочить! Кто утопит мушкет, будет нырять, пока не выловит!

Один матрос сорвался и ушёл в воду почти по грудь. Двое сразу вцепились в ворот, выдернули. Он отплевался, выматерился и снова схватил канат, которым перли орудия.

Пушки все-таки перетащили. Криво, с проклятьями, но справились.

Наконец, в просвет сосен впереди появилась крепость. Тут же со стен хлопнул первый выстрел. Пуля ушла в землю за нами. Потом ещё и еще: дымок из бойницы. Хлопок. Свист. Щепки летят с ближайшего дерева. Ругань.

— Матросов — к пушкам и прикрытию! — сказал я. — Стрелкам рассредоточиться, не лепиться друг к другу. Поджигателей сюда!

Правда, стоило мне окинуть взглядом темные от сырости, покрытые мхом стены, и я крепко засомневался, что это насквозь промокшее дерево можно поджечь.

— Интересно, это вообще гореть-то может? — вслух удивился я.

Промышленник рядом сплюнул.

— Ежели Господь поможет.

Когда ушки были доставлены на исходные позиции, я собрал свою команду матросов.

— Слушать сюда, братцы! Не толпиться: пуля любит кучу. Помогайте канонирам устроить батарею напротив ворот. Стрелкам лупить по вспышкам в бойницах. Без команды к стене не лезть!

— А ежели страшно? — спросил молодой матрос.

— Тогда стой ближе ко мне. Побежишь — я тебя за шкирку удержу.

Кто-то хрипло хохотнул. Уже хорошо!

— Ну все, погнали! Рассыпаться! — приказал я матросам. — Парами! Не лепиться! Стрелки — за деревья! Поджигатели ждут!

Обстрел со стороны крепости усилился. Пули ложились уже совсем близко.

— Лечь! — рявкнул я. — Бей по вспышкам!

Наши ответили. Промышленники стреляли редко и зло, да и матросы держались лучше, чем я ождал. Кадьякцы уходили к флангам, почти без шума.

— Вперёд! — крикнул Баранов.

Отряд поднялся и пошёл к стене.

Повалишин дал первый выстрел почти в упор.

Грохнуло так, что земля под ногами дёрнулась, кора взлетела с брёвен. Но когда дым развеялся, оказалось что ядро просто застряло в бревне. Прохода не было. Крохотные четырехфунтовые ядра не могли нанести воротам серьезного вреда.

Крепость ответила ружейными выстрелами. Определенно, люди за стеной знали своё дело!

Еще несколько залпов тоже ничего не дали: видимо, ворота были завалены с другой стороны булыжниками и деревянными плахами.

— Поджигатели! — крикнул Баранов.

Трое рванули к нижним брёвнам. Один нёс паклю, второй смолу, третий — факел.

— Не в середину! — заорал я. — К стыкам! К воротам! В щели, мать вашу! Мы не баню топим!

Матросы легли за валуны и коряги. Стреляли по вспышкам. Плохо видно, но лучше так, чем лезть кучей под ружья.

Смола занялась. Пламя лизнуло дерево, зашипело, полезло в щель.

Сверху плеснули водой. Зашипело, и огонь осел.

— Ещё! — крикнул Баранов. — Прикрыть!

Теперь все зависело от того, удастся ли спалить стену. Индейцы тушили огонь, мы по ним стреляли. Перестрелка разгоралась, двоих наших уже оттащили назад. Один не кричал.

Плохой признак.

— Левее! — рявкнул я своим. — Не сбивайтесь! Держать фланг! Раненого за камень!

И тут на стене мелькнул светлый боевой плащ. Рослый воин со светлым орлиным пухом в волосах поднялся на миг над частоколом, показал на пушки рукой — и вся крепость ожила, быстро и точно стреляя по расчетам орудий.

— Михаил, сука! — прошипел рядом Кусков. — Скаутлельт, пёс крещёный!

Эх, был бы со мной сейчас Бейкер! Из мушкетона с такой дистанции трудно попасть!

И все же я вскинул ствол с раструбом, приложился и нажал на спуск.

Дым. Крик. Вспышка.

Михаил исчез. Дым рассеялся, и в прицеле осталось лишь мокрое бревно.

Стрелять можно было. Попасть — нет.

— Граф! Помогите! — крикнули справа.

Баранов стоял у ворот, слишком близко. Показывал рукой на огонь и что-то орал своим.

Из бойницы хлопнуло.

Он качнулся. На рукаве расползлось тёмное пятно. Люди бросились к нему.

— Не зевать! — рявкнул Баранов. — Крепость от вашего сочувствия не сгорит!

— В руку? — спросил я, подскочив ближе.

— В самолюбие, граф. Руку задело. Огонь держать!

И тут пошёл дождь.

Не морось какая-то, нет. Стена воды!

Огонь зашипел. Пакля погасла сразу, смолистые факелы ещё пыталась чего-то из себя изображать, но дождь бил сверху так старательно, будто тлинкиты заранее занесли ему хороший откат серебром. Пламя на брёвнах стен быстро свернулся и сдох, залив все сизым дымом.

Матросы не сдавались. Стаскивали парусиновые куртки, пытались прикрыть ими огонь.

— Ещё паклю! — крикнул кто-то у ворот.

— Она мокрая!

— Сухую найди!

— Где? У Господа из бороды вырвать⁈

Индейцы со стены аж завыли от радости. Суки в перьях!

Мы, конечно, сами хороши, — думал я, вглядываясь сквозь струи дождя в бойницы на стене. Пришли жечь крепость в стране, где солнечный день бывает реже, чем в Питере. Результат немного предсказуем.

Ничего, будем считать это разведкой боем. Сейчас вернемся на корабль и обмозгуем это дело еще раз.

Пальба потихоньку стихла: ружья начали капризничать. Кремни бесполезно щёлкали, порох шипел на полках люди скользили, падали, поднимались и снова лезли вперёд.

Повалишин вынырнул из дыма сбоку, мокрый до нитки и злой.

— Вода в реке прибывает! Через четверть часа пушки обратно не вытащим! — прокричал он Баранову.

А вот это уже было скверно.

— Александр Андреевич! — крикнул я. — Сейчас не отойдём — нас тут вода добьёт раньше колошей!

Баранов обернулся, оценил обстановку и принял единственно верное в этих условиях решение.

— Отходить! — рявкнул правитель. — Раненых брать с собой! Порох не бросать! Стрелки — в прикрытие!

— Матросы! — крикнул я. — Двое к раненым! Остальные — к канатам! Не бежать, мать вашу. Назад идём чинно: кто упадёт — поднимем, кто побежит, задрав портки — женю на этой пушке. И приданое выдам. Ядро на шею!

Кто-то рядом хрипло заржал, матросы начали зубоскалить. Отлично. Уныния надо всеми силами избегать. А пока человек смеётся, он ещё на многое способен.

Отход всегда хуже атаки. Вперёд человек идет, надеясь на победу. Назад отходит, уже зная правду, и всё равно должен тащить при этом раненого, ружьё, порох и собственную мокрую шкуру.

Повалишин держал прикрытие у пушек, промышленники вытаскивали своих. Кадьякцы помогали у воды, не обращая внимания на дождь. Последними отходили «поджигатели», зло оглядываясь на ворота, словно те им должны остались.

— Не коситесь, братцы! — крикнул я. — Ворота не убегут. Еще вернемся!

И тут случилось прямо противоположное: заскрипели петли, и в воротах появилась щель. В ней тут же замелькали фигуры колошей. Несколько воинов с завыванием бросились на нас.

Не бежали — вывалились рывком, точно их сама крепость выплюнула нам в спину.

Последний из наших матросов, раненый в ногу, отстал шагов на десять. Двое наших вели его под руки, но он всё время оседал, видно, ослабев от потери крови.

Ближайший колош с намокшим орлиным пухом в волосах уже прыгал к нему с копьём наперевес. За ним бежали еще несколько фигур в зверских деревянных личинах, вооруженные топорами и ножами.

Наши матросы оглянулись, один остался при раненом, другой взялся за ружье. Но он был один! И из оружия — один-единственный штык.

Не раздумывая, я рванул вперёд. И только подбегая к матросам понял, что бегу, по сути, на гибель. Стрелять не из чего — всё насквозь промокло. А холодняка у меня нет: мушкетонам штыки не положены!

Единственной надеждой оставались Лепажи.

Весь бой они лежали за пазухой, под сюртуком и плащом. Но только вот после такого ливня даже за пазухой могло отсыреть что угодно. А главное — когда я нажму на спуск, полка с порохом откроется, и ее сразу зальет водой!

— Ну же, красавцы, не подведите папочку, — прошипел я, выхватывая одной рукой первый пистолет, другой — срывая с головы цилиндр.

Выставил многострадальный цилиндр перед собой, пистолет быстро сунул внутрь, прикрыв замок с полкой от дождя, как последнюю свечку на ветру. Колош уже заносил копьё, матрос падал. Один его товарищ отбивался штыком от пары индейцев с томагавками, другой — держал раненого и орал очень русские, крайне подходящие случаю слова.

Привычным движением я взвёл курок и выстрелил почти в упор.

— БАХХ!!!

Лепаж хлопнул, меня окутало дымом. Ближайший колош будто споткнулся о невидимую верёвку и рухнул лицом в грязь; второй дёрнулся назад, и этим подарил нам целую секунду.

— Тащите раненого! — заорал я, выхватывая второй пистолет.

Передо мною из дождя и дыма выросла вторая индейская фигура. Быстро стреляю в него:

— БАХХ!

Все, выстрелов больше нет. Отвоевался Федя.

И тут сзади сквозь шум дождя и крики слышится хлюпающий звук множества шагов.

— Вашблагородие, тикайте! Мы их ужо сейчас ухайдакаем!

Это подоспели на помощь матросы с Невы.

Индейцы, увидев наставленные на них штыки, как-то резко отступили. Видимо, воевать один-на-один не входило в их планы.

В относительном порядке мы отступили к реке.

Она уже была другой. Воды прибыло, наверное, втрое, и с каждой минутой поток становился все полноводнее и быстрее. Мутная вода несла ветки, коряги, и целые стволы. А ведь мы не без труда перетащили здесь пушки даже в прошлый раз, пока она была еще ручейком!

Одна из пушек встала посреди потока, как упрямый пьяница у кабацкой двери. Проклятые маленькие корабельные колесики заклинило между валунами.

— Разом! — орал Повалишин. — Разом, сукины дети!

Матросы и промышленники навалились вместе. Не дожидаясь персонального приглашения, я схватил канат рядом с ними. Вода сносила с ног, и, хоть и казалась холоднее льда, тело под ее напором буквально горело. Кто-то упал, его поволокло течением. Еле поймали.

— Лейтенант. Надо колесо освободить! — заорал я Повалишину. — Лом давайте, или банник!

Наконец, они сообразили, что к чему. Один кадьякец нырнул к колесу, его выдернули за ворот. Пушка дрогнула, сдвинулась и пошла.

— Вот! — заорал я. — Даже эта дура поняла, — пора сваливать!

Баранов, раненый в руку, еле шел, но от помощи отказывался.

— Будьте милостивы, Александр Андреевич! — упрашивал его Кусков. — Позвольте, мы вас понесём. Вон, кровища-то хлещет по сю пору!

Тот отрицательно помотал головой в мокром нелепом парике.

— Господа, не ссорьтесь! — крикнул я. — Нести правителя будем по очереди. Как святыню!

Все опять заржали. Даже сам Баранов чуть улыбнулся.

Наконец, вымокнув до нитки, мы вернулись в полевой лагерь. Раненый Баранов остался со своими людьми, а я с Повалишиным на баркасе переправился на «Неву».

— Чертов дождь! — ругался дорогой лейтенант. — Если бы не он — спалили бы мы их подчистую!

— Не уверен, — осадил его я. — Дерево стен было очень мокрым и не занималось. Нужен другой подход… Нужна хитрость.

На корабле меня встретили супруга и Архипыч.

Моана, надо отдать ей должное, вела себя мужественно: не бросалась на шею с причитаниями, лишь подошла и провела руками по моей одежде, проверяя, не ранен ли я.

Теа что-то тихо сказала. Моана перевела:

— Плохой дом смеётся?

— Пока, — сказал я. — У каждого дома бывает последний смешок. Просто этот, зараза, с хорошими стенами.

Моана посмотрела на берег. Дождь уже слабел, но крепость всё равно пряталась в серой мути.

— Федя злой.

— Федя мокрый.

— Нет. Мокрый Федя ругается. Злой Федя думает.

Вот ведь женщина. Живёшь себе, строишь из себя загадочного графа, а тебя читают как долговую расписку.

Зато Архипыч раскричался не на шутку:

— Батюшка граф, Фёдор Иваныч! Уж коль ты твердо решил сгинуть от железа бусурманского, я препятствовать не могу: славная смерть в бою Государю анпиратору и Богу угодна. Но зачем же под дождем-то мокнуть? Цилиндр — то ваш где?

— Потерял у ворот. Черт, и Лепаж один посеял! — спохватился я.

— Ой, беда-беда!

— Да уж. Ладно, хва причитать. Идем, показывай, что вы там с прицелом наворотили!

Громыхая по палубе, пошли в каюту, где Ефимка ещё возился с Бейкером. В целом, можно сказать, что шалость удалась: над стволом штуцера, схваченная грубым железно-латунным кронштейном, сидела подзорная труба. Выглядело все корявенько, но вроде надежно.Министр сидел на сундуке и смотрел на изделие с сожалением.

Такую здоровую штуку он уже не мог утащить.

Ефимка, бледный от бессонной гордости, коснулся кронштейна черными от работы пальцами.

— Держится. Я сам проверял. Только стрелять надо пробовать. А то оно, может, видит далеко, да попадает куда попало.

— Мудро, — сказал я. — Почти вся европейская политика так устроена.

Архипыч хмыкнул, но сразу снова нахмурился.

— Трубу не попортили. Внутри две волосинки крестом поставили, как вы сказывали. Тонко вышло. Я думал, Ефимка ослепнет, пока возился.

— Ничо, не ослеп, — буркнул денщик. — Только глаз дёргается.

— Это от ума, — сказал я. — Ум вообще вредная штука. Особенно по утрам после штурма.

Поднял Бейкер. Штуцер стал заметно тяжелее. Труба тянула вниз и немного вбок, как чужое мнение на семейном совете. Но кронштейн не гулял, хомуты держали, курок взводился, шомпол проходил свободно. Архипыч всё-таки был хорошо вышколен на заряжание и уход за оружием.

— Пристрелять надо, — повторил Ефимка.

— Надо, — согласился я. — Вот завтра и займемся.

Утром мы всей нашей маленькой компанией поплыли на берег.

Лагерь Баранова выглядел уныло. Люди пытались высушить на кострах одежду, и над берегом, сливаясь с туманом, стлался едкий от мокрых поленьев дым. Пришлось ждать, пока туман развеется. Иначе стрелять больше чем на 200 шагов было невозможно.

Поставили на берегу доску. Углём вывели чёрное пятно. Сначала я пристрелял штуцер шагов на семьдесят. Потом стали отодвигать мишень все дальше и дальше.

Ефимка бегал смотреть попадания, Архипыч заряжал, с сомнением осматривая конструкцию после каждого выстрела:

— Держите крепче, батюшка. Труба-то она, может, и видит, да голова у неё стеклянная.

— У многих начальников так же, Архипыч. Ничего, служат!

Первый выстрел ушёл ниже. Подложили тонкую латунную пластинку, подтянули винт. Крест из волосков в трубе дрожал, но держался.

Второй выстрел ушёл правее.

Ещё поправка. Ещё винт. Ещё выстрел.

Третий лёг ближе. Четвёртый ударил почти в метку. Пятый сорвал край угольного пятна.

Постепенно вокруг нас собралась толпа. Рыжий промышленник, тот самый, что вчера шутил про пулю, почесал бороду и сказал серьезным тоном:

— Чёртова труба. Этак можно и на версту попасть!

Впрочем, быстро выяснилось, что «попасть на версту» никак не получится. Пуля из-за большого калибра быстро теряла скорость и клонилась к низу. Уже на дальность в сто сажен надо было целиться на два аршина выше цели. Стрелять на сто пять десять сажен было почти невозможно: пуля падала вниз на траектории на добрых 3–4 метра.

— Знаете что, господа мастеровые, а наладьте-ка вы мне прицел на сто сажен, — приказал я Архипыч. — Ближе я и и так попаду.

На шум стрельбы пришел Баранов. Выглядело он скверно — рука перевязи, лицо серое, злое. Но глаза — живые.

Он подошёл, кивнул на штуцер:

— Что задумали, граф?

— Да нечего, собственно. Так, на медведей охотиться. А что?

Баранов долго, с сомнением, смотрел на меня. Потом перевел взгляд на крепость.

— Самовольничать не вздумайте, граф.

— Да что вы! Да как вы могли подумать! Я же мухи не обижу.

Правитель окинул меня мрачно-проницательным взглядом.

— Муху-то вы, может, и не обидите. А вот остальных…

— Оставьте эти глупые мысли, Александр Андреевич. Как рука?

— Плохо, граф! — поморщился Баранов. — Жечь начинает. Колоши иной раз свои пули ядом мажут. Чувствую, долго теперь проболею!

Постояв еще немного, Баранов ушел в свой шатер — видно, действительно чувствовал нездоровье. А я задумался. Вот если действительно правитель сляжет — кто тут будет командовать?

Лисянский? Но он — капитан, а не правитель. К тому же Юрий Федорович рано или поздно все равно отсюда уплывет.

Кусков? Ну, он явно разбирается в зверином промысле. Но не более того. А тут нужен человек с кругозором.

И тут встает вопрос о иерархии местных начальников. Вот скажем, некий граф Федор Толстой. Крупный акционер компании. Может, не директор, но близко к тому. Да и еще, ко всему прочему — плейбой, миллионер (ну, почти), филантроп. Пуркуа бы не па?

Пока я обкатывал в голове эти смутные, но приятные мысли, штуцер, наконец, пристреляли. Теперь можно было уверенно валить врага на сто сажен, и вполне надежно попадать на сто пятьдесят. Дальше, увы, пуля просто клевала вниз. Впрочем, в местных туманах и на сто пятьдесят прицелиться — тот еще квест!

Настало обеденное время, нас пригласили к костру.

Местная пища оказалась, мягко говоря, своеобразной. Едой это могли назвать лишь люди с крепкой верой в Господа и крайне слабым воображением.

На куске коры лежала сушёная рыба — такая твёрдая, что ею можно было не только питаться, но и отбиваться от кредиторов. Рядом темнели ломти моржового мяса. Жевалось оно как сапог старого солдата, зато, вероятно, воспитывало характер.

Отдельно стоял жир.

Просто жир! Алеуты и кадьякцы лопали его совершенно спокойно, как мы в России едим хлеб. Промышленники тоже не жеманились: резали ножом, закусывали рыбой и выглядели вполне довольными жизнью людьми.

— Ваше сиятельство, отведайте, — сказал рыжий промышленник и протянул мне кусок, похожий на свечу, пережившую кораблекрушение.

— Это что?

— Жир.

— Вижу. Вопрос в другом: чей?

Он задумался.

— Да чей Бог послал!

Ну, я попробовал. Что можно сказать? Бог тут, судя по столу, посылал в основном морских чудовищ и испытания для желудка. Мне в жизни разного довелось попробовать, вплоть до жареных тараканов в Пномпене, но вот этот вот ужин а-ля фуршет на острове Ситка уверенно пробивался в ТОП-3 самыъ экзотичных блюд.

Кадьякец молча положил рядом горсть сушёной икры, какие-то кислые ягоды и полоску вяленого тюленьего мяса. Потом добавил пучок морской травы.

— Вот, — сказал я. — Учитесь: человек сделал себе салат. Не хватает только уксуса, фарфора и лакея!

Промышленники заржали.

Попробовал сушеную рыбу. Мать моя женщина!

— Хороша! — похвалил я, когда челюсть пришла в норму. — А в пушку ее зарядить вместо ядер не пробовали?

Все снова взоржали, аки кони.

— Что вы вашсясьво, кочевряжитесь? Мы всю жизнь юколу эту едим, — сказал молодой промышленник.

— Беда. У вас тут вся трапеза устроена так, чтобы человек заранее привык к смерти и потом шторма не боялся. Вам бы картошечку сюда, жареную. Мммм…

Все недоуменно переглянулись. Похоже, такого зверя они не знали.

Рыжий подвинул мне китятину.

— Ежели юкола тверда, вот это пожуйте. Оно мягкое.

— После юколы вашей и приклад штуцера покажется мягким!

В общем, я ел, грел пальцы у костра, посматривал на крепость и лелеял одну мыслишку.

Вчера в суматохе был потерян один из Лепажей. Это было прям очень печально! Во-первых, лишний ствол в ближнем бою мог сыграть свою роль — точь-в-точь как вчера возле ворот крепости. Во-вторых, Лепажи — это всё-таки дуэльные пистолеты. Их должно быть два!

И тут-то меня начала точить мысль. Может сходить, поискать?

Нет, серьёзно. А чего бы не сходить?

Вряд ли после вчерашнего лютого ливня индейцы там очень уж сильно шарились. Сидят, наверно, в крепости и не жужжат. Конечно если я умудрился посеять пистолет прямо у ворот крепости — тогда всё. Пиши пропало. Но вдруг еще найдется?

Кусков нашёл мне проводника — тощего кадьякца с лицом человека, давно переставшего удивляться глупостям, творимым белыми людьми.

— Место знает, — отрекомендовал его промышленник. — Все окрестности знает, байдаркой править отменно умеет. Зовут Тыгак.

— Отлично. Только если я произнесу неправильно, чур пусть сразу не убивает!

Услышав мою идею, Архипыч схватился за голову:

— Да чтож это такое деется! Батюшка Фёдор Иваныч, ну зачем вам этот пистолет? С кем вы тут дуэли крутить собралися, а? С медведем?

А Ефимка сразу запросился пойти со мной.

— Вашсясьво, зачем вам самим по кустам шарить? Просто покажете, где в тот раз были, да и подождете, а я поищу!

Смотрю, парень молодой, весь горит энтузиазмом. Показать себя охота. Я приметно таким же был в его годы.

Таким же дураком.

— Ладно, с нами пойдёшь. Но геройствовать запрещаю: мы там уже наворочали по самое не балуйся… Короче, берем тебя на вакансию носильщика. Если начнёшь лезть, куда не надо — там и оставлю. А Лисянскому скажу, мол пал Ефим Сергунов смертью храбрых.

Ефимка судорожно кивнул.

— Понял.

Архипыч перекрестил его, потом меня, потом штуцер. Штуцер — особенно старательно.

— Батюшка, вы бы хоть раз с дурью вашей не лезли в пекло!

— Ты что, Захар Архипыч, какой нынче скучный? Может, завидуешь нам? А что, пойдем вместе: приманку из тебя сделаем, как в прошлый раз, на Тенерифе. Пойдешь?

Бедный лакей аж затрясся, так не по душе пришлись ему воспоминания о канарском приключении.

Архипыч возвел очи горе.

— Господи, спаси и помилуй! Ну за что мне граф такой шебутной достался? Не иначе, грехи тяжкие замаливаю!

Но больше к нам не приставал.

Идти решили утром. Я думал, мы прогуляемся примерно по тому же маршруту, каким шел на крепость наш неудачливый отряд. Но Тыгак удивил меня, подогнав ранним утром трехместный каяк. Частично жестами, частично словами он объяснил, что идти тем же путём опасно: надо будет подплыть с другой стороны

В байдарку мы грузились так, будто собирались не на разведку, а украсть у моря собственную смерть и ещё попросить сдачу. Тыгак запрыгнул в нрее первым — легко и непринужденно, как я бы сел за ломберный стол.

А вот нам с Ефимкой пришлось помучиться.

Алеутская байдарка оказалась чрезвычайно узкой и неустойчивой. Намного, намного уже и неустойчивей туристических байдарок! С непривычки я чуть ее не опрокинул. Кадьякец спас положение, энергично работая веслом.

— Ваше сиятельство, не качайтесь, — прошептал Ефимка.

Впрочем, я скоро приноровился. Если умеешь держать равновесие на серфе, к байдарке тоже привыкнешь.

Мы пошли вдоль берега, покачиваясь на невысокой волне. Тыгак ловко, беззвучно опускал в темную пенистую воду весло. Нам он тоже выдал весла, но попытки грести пресек. Оказалось, они нужны для того чтобы поддерживать в узкой лодке равновесие, буквально отпихиваясь от воды, если начинает валить набок.

Берег подошёл из тумана неожиданно близко. Камни, мокрая трава, корни, чёрные стволы. Тыгак ткнул веслом в сторону узкой тени между кустами.

— Там.

Высадились, дружно втащили каяк на берег. Лес встретил мокрой хвоей, запахом грибной гнили. Тыгак шёл первым, бесшумно мелькая между деревьями. Мы с Ефимкой старались выглядеть не хуже, но получалось… как всегда.

Наконец, Тыгак остановился у склона и показал вверх. Между редких деревьев просматривались темные стены тлинклитской крепости. Явственно запахло дымом.

Окинул взглядом окрестности, припоминая, где находился во время штурма. Тыгак с опаской посматривал по сторонам. От крепости доносились обрывки далеких голосов тлинклитов, да и

— Слышь, Ефим. Давай так сделаем: я залезу вон на ту ель, буду тебя прикрывать. А ты поищи вон там и там. Только штуцер потом подай: я с ним не залезу.

Старая, угрюмая ель росла метрах в трехстах от крепости.

Примерившись, я полез на нее, стараясь действовать тихо. С собой прихватил связку линька.

Эх, и неприятно карабкаться на старое хвойное дерево! Я цеплялся, скользил, шипел, ругался одними губами и дважды едва не навернулся вниз. Ель оказалась насквозь мокрая, кора — как спина старого крокодила.

— Давайте, вашсиясьво — прошептал снизу Ефимка, и я скинул ему веревку.

Он закрепил на ней штуцер. Медленно, осторожно я поднял его, устроился поудобнее. Свернул валиком плащ, устроил в развилку сучьев, ствол положил на него, ремнём притянул к суку, чтобы не плясало. Левый локоть упёр в ствол дерева. Приклад к щеке.

Приложил глаз к трубе, и крепость вдруг стала близкой.

Сверху открывался кусок стены, ворота с поврежденным углом. Из серой мути выхватило узкую щель: бревно, чёрное пятно от огня, край бойницы, мокрый настил, чужая рука, исчезнувшая за стеной.

Очень неудобная магия. Повернёшь чуть резче — всё уплыло, моргнёшь — цель пропала. Сердце стучало так, будто нанялось барабанщиком в гвардейский полк

— Видно? — прошептал снизу Ефимка.

— Нормально. Ну иди, ищи.

Парень ушел. Укрываясь в подлеске, он стал обшаривать окрестности в поисках моего Лепажа.

Ну а я остался наверху, рассматривая крепость. Все бы ничего, но налетели комары, да столько, что я вскоре возненавидел ель, крепость, собственную шею и всех людей, которым когда-либо нравилась охота.

Поначалу на стене было пустынно. Затем появился индеец, остановился у повреждённого угла, рассматривая его.

Наведя резкость, я рассмотрел его. Богатый плащ, белый орлиный пух в волосах. Рядом появилось еще несколько воинов. Один наклонился, другой показал на ворота, третий отступил, освобождая место.

Этот тип стоял боком, глядя вниз, туда, где во время штурма мы пытались жечь стену.

И тут я его узнал. Скаутлельт!

Точно, он. Ах ты, зараза!

И вот казалось бы — ну пришли мы искать пистолет. Поискали. Нашли (или нет) и тихонько так растворились в закате. Так нет! Рука сама собой потянулась за штуцером! Сама, клянусь!

Проверил полку. Сухо. Кремень — на месте. Отвел курок назад. Успокоил дыхание.

Не торопиться. Сейчас… Сейчас.

Крест из волосков лёг чуть ниже плеча.

Ветер слабый. Упор держит. Труба, вроде, не сбилась. И дистанция терпимая.

Скаутлельт остановился.

Спуск.

Треньк! Кремень дал искру, полка радостно вспыхнула.

Между этим маленьким огнём и большим ударом всегда есть доля мгновения, в которую человек успевает понять, что он уже всё испортил или всё сделал правильно, но узнать об этом всё равно не может.

Бейкер толкнул в плечо, и дым закрыл мир.

Грохот выстрела разорвал тишину.

Дым уходил медленно, рвано, мокрыми клочьями. В трубе метнулась стена. Бревно. Чёрное пятно. Край настила.

Скаутлельт дёрнулся, словно тело его вдруг забыло, как держится человек. Белый пух над головой взлетел, будто кто-то тряхнул маленькую подушку. Он сделал шаг назад — не по своей воле, а потому что земля под ним закончилась.

И исчез за стеной.

На миг крепость замолчала. После выстрела обычно ждёшь крика, суеты, ответного огня. А тут тишина, как пауза в карточной игре, когда шулер понял, что его поймали за руку, но ещё не решил, что делать дальше: переворачивать стол или хватать канделябр.

Потом на крепостью разнесся дикий вой. Люди заметались по стене. Кто-то бросился к месту, где упал вожак. Кто-то показывал в нашу сторону, другие орали так, будто хотели криком вернуть мёртвого с того света. Хлопнули несколько ружейных выстрелов, пули ушли в лес.

Но вскоре глазастые индейцы заметили выплывшее из ветвей «моей» елки облако дыма и начали стрелять по мне. Одна пуля ударила в ствол ниже меня, вторая — срезала ветку справа. Третья вошла в ствол так близко, что щепка царапнула мне щёку.

Тыгак внизу сказал одно слово.

Его не понял, но смысл был очевиден: валим. Валим, Федя, валим!

Прибежал Ефимка.

— Ваше сиятельство! — прошипел он. — Штуцер извольте!

Вот тут оказалось, что слезать с дерева после удачного выстрела гораздо труднее, чем лезть наверх для него! Быстро отцепил ремень. Ефимка принял Бейкер снизу, обеими руками, осторожно, будто младенца, уже успевшего убить вождя.

— Трубу не стукни!

— Да понял я!

— Понял он. Все всё понимают, пока стекло не хрустнет!

Слез я плохо, почти падением. Ветка хлестнула по уху, сапоги скользили по стволу.

— Скорей, вашсясьво, бегут уже! — паниковал Ефимка.

— Да иду я, иду, — прошипел я, сваливаясь с ели. — Жив?

— Я-то?

— Да не ты. Штуцер!

— Жив, чего ему сделается!

— Тогда и ты пока пригодишься. Лепаж нашел?

— Никак нет, не успел.

— Ладно, ну его к черту. Бежим отсюда нахрен, пока копья задницами не поймали!

И мы бросились наутек. За спиной раздавались крики, в лесу трещали ветки. Иногда хлопало ружьё — в лес, в туман, в страх, в тот самый куст, который, по мнению тлинкитов, только что принес их вождю смерть. Не знаю, гнались ли за нами. Возможно, что и нет: воображение в такие минуты честно работает на все двести процентов, рисуя всякие страсти.

Уже привычно мы прыгнули в байдарку (привычно едва не перевернув ее) и поплыли к Неве. Тыгак, сбросив маску безразличия, теперь смотрел на нас с плохо скрываемым ужасом. Понял, сын лесов, что можем не только утопить, но и пристрелить.

На палубе уже стояли люди. Матросы, промышленники, офицеры — все смотрели то на берег, то на нас.

Ефимка вдруг понял, что сейчас к нам будут очень серьезные вопросы, и что держит он не просто ружьё, а вещественное доказательство барской дурости. Осознав все это, парень попытался спрятать ружье за спину, что ожидаемо не получилось: длинный ствол Бейкера обличающе торчал из-за его спины.

Первым у трапа оказался Лисянский.

Юрий Фёдорович оглядел меня, Ефимку, мокрую одежду, грязь на сапогах, штуцер с трубой и сказал:

— Где вы пропадали, граф?

— Ээээ, ну, гулял. Осматривал берег. А что такого?

Тут (очень вовремя) из крепости донёсся новый приступ индейского воя.

Лисянский перевёл взгляд туда.

— На берегу, кажется, тоже вас заметили. И запомнили не с лучшей стороны!

— Ничего не знаю. Мы вели себя вполне прилично!

— Граф, на моём корабле люди обычно сообщают, куда уходят с оружием.

— Шутите? Тут без оружия и шагу нельзя ступить! Хотите стать моей нянькой?

— Ни в коем случае, — сухо сказал он. — Не хочу поседеть раньше времени.

Повалишин подошёл, осмотрел меня, затем — на штуцер Бейкера.

— Стреляли? Прицел выдержал?

— Что ему будет? Он много крепче, чем моя нервная система.

Лейтенант снова глянул на крепость, где вновь поднялся вой, и воздержался от дальнейших расспросов.

Ефимку тут же окружили матросы, стали шепотом расспрашивать. Парень, став центром внимания, сиял, как самовар и, судя пор всему, болтал лишнего.

Архипыч схватил его за рукав и прошипел:

— Рот закрой, ирод. Герой нашёлся. Сейчас из твоей болтовни всем нам верёвку свяжут.

— Так ведь…

— Молчать!

Подошла Моана, с тревогой заглянула мне в лицо.

— Федя сделать так, что плохой дом кричать?

Успокаивающе обняв ее, склонил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые, цвета воронова крыла, волосы.

— Плохой дом сам начал.

— Федя всегда так говорит, когда сделать хуже.

— Лучше. Ну что ты, глупышка? Все к лучшему!

Кажется, Моана мне не поверила.

— Важный человек? — спросила она.

Я посмотрел на крепость.

— Да.

— Тогда за ним придут тени.

— Так ему и надо.

Всю ночь крепость не спала.

Сначала оттуда неслись крики, затем — вой, потом — отдельные выстрелы. На стенах метались огни. То быстро, будто внутри бегали люди, то медленно, будто кто-то шёл с факелом и не знал, куда теперь податься.

На «Неве» тоже никто толком не ложился. Как будто все что-то предчуствовали.

К рассвету крики стихли. Не было обычных движений на стене. Не мелькали головы. Не торчали ружейные стволы. Не ругались, не пели, не стреляли в белый свет, не показывали нам, какие мы лохи, а они — молодцы.

Ничего. Только мокрые брёвна, серая утренняя муть и вороны. Над крепостью кружили на удивление много ворон. Слишком много для места, где, по идее, сидит бодрый и боеспособный гарнизон.

Марсовый дозорный первым сказал:

— В крепости тихо. И на стенах никого нет.

— Спасибо, братец, — пробормотал я. — Без тебя мы бы подумали, они там бал дают.

Вороны садились на верх, взлетали, снова садились и вообще вели себя как хозяева.

— Будто пустая, — сказал Повалишин.

Лисянский опустил трубу и посмотрел на меня.

— Любопытное совпадение, граф. Ваш вчерашний осмотр берега — и ночное беспокойство в крепости.

— Юрий Фёдорович, я давно заметил: чем внимательнее смотришь на мир, тем сильнее он всматривается в тебя. Я не виноват, что от этого зрелища его плющит и колбасит!

Капитан сделал сложное лицо и отошел от меня подальше.

Промышленник Кусков, щурясь, все еще внимательно осматривал берег.

— Надо бы проверит, что там происходит. Пойду спрошу правителя, может, даст приказ на разведку сходить!

Он ушел, а через несколько минут на палубу вышел бледный Баранов.

Выглядел он прескверно.

— Как рука, Александр Андреевич? — участливо спросил я его.

— Плохо. Болит. Хоть и прошло навылет, всё одно — больно. Но ничего. Вы лучше дайте посмотреть, что там у диких творится!

Лисянский взял подзорную трубу, Повалишин — свою.

Баранов поморщился от боли и тоже потребовал посмотреть.

— У берега песок посмотрите! — подсказал Кусков. — Если каноэ снимались ночью, следы будут.

Офицеры и промышленники, передавая друг другу подзорные трубы, во все глаза рассматривали крепость. И над палубой все громче раздавались разговоры: крепость оставлена.

— Очень похоже, что ушли они, Александр Андреевич! — возбужденно говорил Кусков. — Вон, воронья сколько налетело! И не видно никого на стенах-то!

— Не единого дымка не вьётся! — поддержал разговор Лисянский. — Очень необычно для жилого места.

Баранов сразу ожил.

— Людей готовить к высадке! Внутрь толпой не лезть. Стрелков высылаем вперёд. Кусков — твоих давай к воде. Господа офицеры, прошу пушки держать наготове. А ну как это засада?

Промышленники зашевелились. На лицах у них появилось то выражение, с каким люди подходят к двери, за которой лежит старый долг. Было сразу понятно: им страшно хотелось продолжить промысел, добыть до зимы еще хоть сколько-то драгоценных морских бобров.

Вскоре от Невы отвалил баркас под командой Повалишина. Подплыли на ружейный выстрел к крепости, помахали белым флагом.

Тихо.

Подплыли ближе, высадились на берег. Пара матросов подошли к стенам, стали разглядывать внутренности крепости через щели в частоколе. Затем замахали руками.

— Ну все, — со слезой в голосе молвил Баранов. — Сбежали-таки, супостаты.

Над палубой вознеслись восторженные крики. Наверное, один я не радовался.

Ушли-то они ушли. А где наши пленные?

Не утерпев, я прихватил с собой Ефимку и следующим рейсом баркаса вместе с Кусковым поплыл к крепости. Пока матросы гребли, проинструктировал их:

— Ходить только парами, внутри не разбредаться. Оружие держать наготове. Не грабить! Кто полезет за добычей раньше команды — сам станет добычей.

Ефимка молча кивнул: после вчерашнего веселья под стеной все стали умнее.

К воротам подошли осторожно. На берегу валялись две выдолбленные из цельного дерева лодки.

— Колоши называют их «баты», — пояснил Кусков. — Эти, видно, рассохлись.

Сначала мы осмотрели индейскую крепость снаружи. Крепость оказалась правильным четырехугольником. Каждая сторона, саженей в тридцать пять, одна обращена на море.

— Не просто так ее строили. Англичане советовали! — пожаловался Кусков.

Почему-то я нисколько не удивился. Выглядело все добротно. Стены сложены из толстых, суковатых лиственничных бревен в два обхвата, местами — и больше. Двенадцатифунтовые ядра «Невы» так ни разу их и не пробили. Кое-где оставили вмятины, выбили щепу, раскололи верхние венцы. И всё. Повреждения — курам на смех, так можно было их годами бомбить.

Внизу шел частокол из таких же бревен, укрепленных снаружи и внутри. К морю выходили одни ворота и две амбразуры. К лесу — еще двое ворот. Хорошая работа. Руки у строителей росли откуда надо.

Ворота оказались приоткрыты. На створках — следы наших топоров, копоть, выбитая щепа. Войдя, сразу наткнулись на мертвых собак. Судя по всему, индейцы перерезали их всех, чтобы не брать с собой в лодки.

Кадьякец сказал что-то тихо, Кусков перевел:

— Чтобы не выли. И следом не шли.

Вот почему на крепости было столько воронья! Вороны нагло при нас клевали мертвых псов, взлетая, лишь когда мы подходили совсем близко. Один особо дерзкий воронюк даже не улетел, когда я пнул его под задницу сапогом. Только отскочил боком и каркнул.

Внутри тесно стояли четырнадцать низких индейских жилищ из бревен.

— Колоши их называют бараборами, — подсказал Иван Александрович.

Мы протиснулись узким грязным проходом между двумя домами. На жердях висели мокрые плащи из шкур, плетеные накидки, детские меховые рубашонки. Внутри было почти пусто — мебели индейцы не знали. У очагов лежали деревянные миски, резные ложки, корзины из корней, берестяные туеса. В углу одной бараборы валялась маска с птичьим клювом и облезлыми перьями.

Люди ушли быстро, оставили много разных вещей. В том числе таких, что глаза отказывались поверить. В первой бараборе нашли мертвого старика. Сухой, маленький, в рваной меховой накидке. Рядом лежала девочка лет пяти. Тоже мертвая. Будто уснула, только глаза открыты.

Ефимка перекрестился.

— Господи…

— Дальше, — сказал я.

— Ходите парами. Живых надо искать. Но будьте настороже — вдруг с ножами кинутся.

Во второй бараборе вновь были мертвые дети. В третьей — две старухи, явно убитые чужой рукой. У четвертой вновь лежали собаки. Всех зарезали. Больших, малых, щенков.

Матрос с «Невы» сплюнул:

— Иродово племя.

Наконец в одной из барабор в дальнем углу нашли живых. Две старухи и мальчик лет трех-четырех. Старухи сидели у стены. Одна закрывала мальца собой, хотя сил в ней осталось меньше, чем в старой тряпке.

Матросы вскинули ружья.

— Оружие вниз, — сказал я. — Это не воины.

— А наши? — зло спросил рыжий матрос.

— Наших они жалели?

— Не дури. Мертвецов здесь и так хватает.

Кусков присел перед ними, заговорил через кадьякца. Старухи отвечали долго, хрипло, по одному слову. Мальчик молчал, затравленным зверьком глядя на Ефимку.

— Воинов нет, — сказал Кусков. — Ушли ночью. После смерти вождя. Пленных здесь давно нет. Увели дальше. Очень далеко. Когда бежали, всех слабых бросили. Обычное дело у нехристей!

В одной из барабор нашли запасы: связки вяленой рыбы, мешки икры, сушеные коренья, деревянные короба с жиром. В другой — три чугунных фальконета и несколько ружей. Ружья были старые, ржавые, с разбитыми ложами. Английские, «Браун Бесс».

Рассматривая фальконеты, я невольно усмехнулся. Англичане явно продали колошам самый лютый хлам, да еще, наверно, взяли за них по весу каланьего меха. Но от этого хлама русские умирали исправно.

Ефимка поднял маленькую меховую рукавицу. Повертел в пальцах и положил обратно. Осмотр закончили через час. Наших пленных тут не было. Крепость была полна еды, ворон и мертвых детей.

К «Неве» мы возвращались молча, в подавленном настроении. Матросы несли ружья и пару связок трофейных ножей. Кадьякцы осматривали баты. Вороны за спиной снова опустились на стены.

Какое всё же мудачье все эти дикари! Они ведь не просто так слили своих нонкомбатантов: хотели побыстрее свалить в туман, вот и бросили своих. А то, что зарезали, — так это они им благодеяние оказали. Тлинкиты уверены, что всех попавших в наши руки будут жестоко пытать. Они бы именно так и сделали. Уроды в перьях.

На палубе меня с нетерпением ожидали. Баранов сидел у борта на складном стуле. Руку ему перевязали, но на ткани снова проступила темная кровь. Судя по всему, он очень страдал от раны. Лисянский стоял рядом, глядя на меня так, будто всё придумывал повод отдать меня под суд и никак не мог его найти.

— Ну? — спросил Баранов.

— Воинов там нет, — сказал я. — Ушли ночью. После смерти вождя — Скатаул-как-его-там-звать. Остались две старухи и мальчик. В бараборах мертвые старики и дети. Много. Собак тоже всех зарезали. Наших никого нет.

Баранов медленно перекрестился.

— Ну, слава Богу, всё разрешилось.

Вот тут меня переклинило.

— Что⁈ Александр Андреевич, ничего не разрешилось.

Он поднял удивленные глаза.

— Как так?

— А пленные? Год назад колоши взяли наших. Женщин, детей. Где они?

Лисянский чуть поморщился. Баранов устало закрыл глаза.

— Если не в крепости, значит, увели.

— Ну, раз увели, значит, надо идти следом?

— Куда? — Туда, куда ушли.

Баранов посмотрел на меня так, будто я предложил догнать ветер и дать ему пару раз в морду. — Граф, у меня всех русских — четыре сотни, на всю Аляску и Архипелаг Александра. И те — не солдаты. Промышленные, топорники, охотники, служители Компании. Военных — нет. Кадьякцев и алеутов намного больше, да только это, знаете ли, не гренадеры. А колоши — сплошь все с английскими ружьями. — Можно придумать, как их прижать! — Придумать можно всё. Людей где взять?

Тут он дернул раненой рукой и сразу побледнел. Кусков, стоявший сбоку, негромко добавил:

— Ваше сиятельство, старухи говорят: пленных давно увели. Не вчера. Далеко. Может, по селениям раскидали. Может, продали куда — южнее по берегу или вглубь континента. У них рабами торгуют часто.

— То есть мы их бросили и забыли, так?

— Нет, — резко ответил Баранов. — Но сейчас погоня в лесу — это людей положить и ничего не найти. Следов мы не найдем. Наши алеуты — морские люди, они леса не знают. А колоши там как дома. Воды, протоки, тропы — всё их.

Лисянский кивнул.

— «Нева» не может высаживать партии в каждую бухту. В море помогу. А в лесу я вам только мишеней индейским мушкетам добавлю.

Сказать было нечего. Ненавижу такие минуты. Вроде все правы, а хочется кого-нибудь ударить.

— Тогда ищем иначе, — сказал я. — Через старух, кадьякцев, торговцев. Кто видел, кто купил, кто слышал. За каждого пленного спросим отдельно.

Баранов покачал головой:

— Спросим. Не забудем, граф. У меня память на такое хорошая. Он помолчал, потом кивнул на трофеи: — Что в крепости?

— Четырнадцать барабор. Запасы рыбы, икры, китового жира, кореньев. Три чугунных фальконета. Несколько ружей. На берегу несколько больших батов. Стены крепкие. Людей там могло сидеть не меньше восьмисот.

Повалишин взял одно из ружей, смерил взглядом, хмыкнул. — Английской мануфактуры, вот и клеймо! Ложа треснула, железо ржавое, но всё равно выстрелит. — Вот именно, — сказал я. — Хлам, только нашему человеку всё равно, из хорошего ружья его убьют или из этой дряни.

Баранов сжал губы.

— Англичанам и бостонцам наплевать, что тут происходит. Они приплывают, продают ружья в обмен на шкуры и уплывают в Кантон. А мы тут остаемся с вооруженными дикарями под боком.

— Думаю, однажды им это дорого обойдется, — добавил Лисянский. — Навалятся на них колоши с ружьями, да и побьют.

Баранов осторожно поправил повязку. Поморщился от боли.

— Запасы и баты отдать кадьякцам. Они вчера кровь проливали, пусть берут. Фальконеты и ружья снять. Старухам дать лодку, воды и еды. Пусть едут куда хотят. Крепость — сжечь.

— Сжечь? — переспросил я.

— А что с ней делать? Жить там никто не станет. Место мертвое. А колошам готовую стену оставлять нельзя.

Сжигать неплохо построенную крепость было жалко. Но, поразмыслив, я признал, что в этом была своя правда. Жить на месте, где когда-то убили детей, конечно, не хотелось. Кроме того, это место было хорошо для индейцев, но для нас оно совершенно не годилось. Русско-американской компании требовалось поселение рядом с бухтой для снабжения с моря.

— Бараборы сжечь надо, — сказал я. — Там жить нельзя. А стены — пригодятся. Лисянский повернулся ко мне.

— Зачем?

— Капитан, такие бревна жечь — просто грех. Там отменный лес, который уже срублен, обтесан и сложен. Можно их просто разобрать, связать в плоты, отбуксировать к новому месту. Пойдет нам на частокол, казармы и амбары.

Баранов прищурился.

— А вы хозяйственный, граф!

— Вы еще не знаете, насколько!

— Иван Александрович, — Баранов обернулся к Кускову, — а вы что скажете?

Кусков рассудительно пожал плечами. — Бревна годные, большие. Если шлюпками плоты буксировать, быстро перевезем, новую крепость быстрее поднимем. Всё легче, чем заново рубить.

— Возни на неделю, — возразил Лисянский.

— Рубить такие же — добрый месяц,

— ответил я. — Только еще инструмента кучу угробим. А тут склад готовый, на халяву. То есть — бесплатно.

Лейтенант Повалишин снова оглядел ружье.

— Фальконеты снимем. Бревна можно скатить к воде.

Баранов молчал. На лице у него ходила боль. Потом он выдохнул.

— Добро. Бараборы сжечь. Тела убрать. Запасы и лодки передать кадьякцам, стены разбирать. Лучшие бревна — к новому месту. Кусков, распорядитесь. И смотрите, чтобы трофеи не растащили раньше описи. А то у нас каждый второй православный человек при виде чужого добра делается язычником.

— Это не язычество, Александр Андреевич, — возразил я. — Это хозяйственность!

Баранов хотел усмехнуться, но вместо этого скривился от боли. Лисянский заметил страдания правителя.

— Вам надо лечь. С такой рукой вы дождетесь горячки!

Баранов махнул здоровой рукой. — Сейчас всё решим, и пойду отлеживаться. На «Неве» у вас тесно — перейду на компанейскую галеру. Там у меня хоть каюта есть. Затем он пристально посмотрел на Лисянского:

— Капитан, могу я узнать, каковы ваши дальнейшие намерения?

— Зимовать пойду в Петропавловск, — сказал Лисянский. — Судно требует приведения в порядок, да и провианта там больше. Ни к чему вас отягощать!

Баранов перевел взгляд на меня.

— А ваши, граф?

Ожидая ответа, Лисянский смотрел в мою сторону как будто бы без особого интереса, но я ясно почувствовал жгучее желание от меня избавиться.

— Пожалуй, здесь пока останусь, — помедлив, ответил я.

— При Компании? — уточнил Баранов.

— Ну да. Я ведь акционер, не из последних!

Он коротко кивнул.

— Да, я получил письмо камергера Резанова. Тогда праздным гостем вы здесь не будете. Мне дельные люди ох как нужны!

— А я и не собирался бездельничать!

— Вот и славно. Давайте так: будете комендантом нового места, граф! Пока я лечусь, военная часть — на вас. Караулы, пушки, охрана рабочих, порядок при высадке и перевозке. Иван Александрович ведет хозяйство. Работаете вместе. Отвечаете оба.

Кусков поклонился.

— Слушаюсь, Александр Андреевич.

— Сколько людей? — спросил я.

Баранов усмехнулся краем рта. — Уже деловой разговор. — Без цифр командовать могут только дураки и поэты.

— Русских при мне около четырех сотен, — повторил он. — Все сплошь промышленные, служители, охотники. Половина разбросана по всем Алеутам, половина будет здесь, на Ситке. Кадьякцев и алеутов много больше, пожалуй что до десяти тысяч, только держать их надо через своих начальников-тойонов. Ружей мало. Порох надо очень беречь. Подробности даст Иван Александрович.

— Кто тут есть из военных?

Тут правитель тяжело вздохнул.

— Да, собственно, никого и нет. Мы гарнизон не можем содержать, так что ни одного солдата или армейской команды у нас не имеется. Вся оборона — на наших промысловиках! Единственный флотский офицер, что будет у вас в подчинении — лейтенант Сукин. На него и возложите батареи и охрану.

Встав, правитель пошел к штормтрапу. Его пытались взять под руки, но Баранов помощь отверг, прошел сам, хоть у самого борта всё-таки вцепился в поручень. Лицо Александра Андреевича стало белым, как его нелепый парик.

Перед сходом он обернулся.

— Поторопитесь с постройкой нового города, граф. Зима на носу, надо ставить хорошие жилища. Назовем его Ново-Архангельском. Надеюсь на вас!

— Всё будет сделано, — обещал Иван Александрович.

— Смотрите, граф. Новое поселение нам надо не завтра. Сегодня!

Баранова спустили в шлюпку, отплывавшую на компанейскую галеру. Лисянский ушел к своим делам, Повалишин занялся пушками — часть орудий решено было передать Баранову для оснащения оборонительных батарей. Я остался с Кусковым у борта. С этим человеком мне предстояло творить великие дела, и мне, само собой, захотелось познакомиться с ним поподробнее.

— Как думаете, Иван Александрович, колоши вернутся?

— Когда «Нева» уйдет — попробуют. Не завтра, так чуть позже.

— Мстить за Скаут… За вождя?

— И за него тоже. Но больше — чтобы отбить этот берег. Они считают это место своим, хоть по сути своей такие же пришельцы, как мы. Тлинкиты всегда жили в лесах, а побережье принадлежало алеутам.

— Ну, так или иначе, если у них такие претензии — значит, вернутся. Выходит, первым делом мы ставим батареи. Жилье — потом.

Кусков кивнул. Хороший человек. Понимал, что крыша над головой полезна только тем, у кого голова еще на плечах.

— Правильно, места гиблые, безопасность прежде всего. Рабочие партии отправлять только с прикрытием. В лесу одиночек резать будут.

— Нужны парные караулы и дозорные вышки. Особенно тщательно смотреть ночью — наверняка будут к нам подбираться. Для работ у меня есть запас пил и топоров, а также гвозди. Закупил по случаю в Англии. Стратегический запас, мать его.

Кусков посмотрел на меня с легким удивлением.

— Вы предусмотрительны, граф!

— Да бросьте. Сюда чего ни вези, всё нужно будет. Кстати, с провиантом у вас что?

— Плохо.

Блин. Лучше бы он начал юлить. Когда русский хозяйственник говорит «плохо», значит, реально уже полная задница!

— Насколько?

— Кадьякцы запасов почти не сделали. Они и так-то люди легкомысленные, а тут их еще и вечно гоняли на промысел: Компания требует бобров, а не полные кладовые. У промышленных тоже негусто. Трофейная рыба поможет, но ненадолго.

— Черт, так на что же вы рассчитывали?

— Нам провиант обычно привозят из Охотска или Петропавловска. Только вот в этот раз не получилось. — Это отчего же?

Кусков скривился.

— Море здесь сложное, злое, а суда компанейские построены плохо. Капитанов мало, штурманов еще меньше. В этом году четыре судна потеряли. То провиант не приходит, то шкуры вывезти некому! — Вот как? И сколько шкур лежит? — Ну, здесь-то немного. Колоши мешали добыче, вот и не запаслись. А на Алеутских островах, на Уналашке — до девятисот тысяч котиковых шкур! Лежат себе, портятся. В Кантон бы их, да не на чем.

Тут я аж рассмеялся. Коротко и нехорошо. И вот в эту контору я вложил свои деньги?

— Прекрасно, просто прекрасно! То есть люди голодают, товар гниет, денег нет, корабли тонут. Зато начальство наверняка пишет красивые бумаги.

— Бумаги у нас исправные, — сухо сказал Кусков. — И выплаты на пай Александр Андреевич отменные держит, за что его в Петербурге и любят. С провиантом вот хуже… Ржаной муки — три пуда. Хлеба годами не видим. Только жиром с юколой и питаемся, прям как алеуты тут стали!

— Надо всё взять под учет. Кстати, о моих гвоздях: раз вы тут за Баранова по хозяйственной части, значит, и о цене надо с вами разговаривать. Почем возьмете?

Иван Александрович побагровел.

— У нас тут хороший гвоздь по двадцати рублей пуд идет, или по три шкуры.

Цена меня порадовала. Это в пять раз дороже, чем я платил в Англии. А если брать шкурками калана по местной невысокой цене и затем продать его в Кяхте или Кантоне — можно было озолотиться. — Ну, значит, сговоримся.

Увидав на палубе Ефимку, я подозвал его к себе.

— Найдешь Архипыча. Скажешь: мои ящики с гвоздями, инструментом и железом — под охрану. Без моего слова никому ни гвоздя. Даже если придет сам апостол Петр с плотницкой артелью.

— А ежели сам Баранов? — спросил Ефимка. — Баранову можно. Но пусть распишется в получении.

Ефимка моргнул, понял, что я почти не шучу, и убежал. К рассвету «Нева» снялась с якоря и перешла на новое место, в бухту, где мы с Кусковым должны были строить Ново-Архангельск.

Гавань оказалась отменной, но чужой берег добрым не бывает. Шлюпки ушли вперед, промеряя глубину. Матросы тянули лини, на баке кричали, вахтенные смотрели в воду так, будто там их сам черт караулил с трезубцем в лапах.

Новое место мне сразу понравилось. Высокий каменистый утес, удобная гавань, лес под боком. С моря можно прикрыть пушками. Сверху видно и воду, и часть берега. Не рай, конечно, но после индейской крепости-ловушки — почти Москва-Сити.

Мы с Кусковым быстро наметили контуры будущего поселения:

— Тут будет крепость. Там — склад. Ниже можно ставить амбары. Вода рядом. Лес рядом. Батареи где ставим?

В артиллерийском деле я понимал, как конь в ананасах. Но было понятно, что место должно быть открытое, так, чтобы простреливалась гавань и предполье у стен. Походив туда-сюда, мы с Повалишиным нашли три места для постановки пушек. Особенно мне понравилось местечко на мысе: тут можно было скрытно поставить батарею, да так, что подходящие суда и не заметят.

— Первым делом ставим пушки сюда! Повалишин, стоя на утесе, щурился, мерил сектор огня.

— Две пушки сюда. Одна ниже, к воде. Фальконеты можно к лесу, больше для страха.

— Пригодятся и фальконеты, — согласился я. — Только поставьте их так, чтобы кусты простреливались. Их, кстати, вырубить надо.

Повалишин посмотрел на лес.

— Верно. Тут мертвая зона.

— Вот ее и убей нахрен!

Вскоре началась высадка. Матросы с «Невы» тащили ящики, канаты, инструмент. Промышленные брались за топоры. Кадьякцы вытаскивали трофейные баты. Алеуты сновали вдоль воды, легкие, молчаливые, будто морская трава на ногах.

Разумеется, вскоре всё это стало превращаться в бардак. Пришлось руководить процессом:

— Народ, первым делом катите пушки. Вот сюда. Нет, не сюда, а сюда! Топоры распределить по партиям лесорубов. В лес без стрелков не ходить. Порох отдельно и под парусину. Бочонки с гвоздями, полосы железа — под охрану. Выдавать только под запись! Кто утащит хоть гвоздь без спроса, будет таскать пушку до второго пришествия.

Архипыч, поставленный к бочонкам, расправил плечи:

— Слыхали? Ко мне просто так не подходи, православные. Тут вам не лавка!

Ефимка сел рядом с дощечкой и угольком. — Кому сколько давать, барин? — Сколько Кусков скажет. И чтоб расписались.

— А ежели писать не умеют?

— Крест пусть ставят. Не умеют креститься — бей по рукам.

Кусков только хмыкнул. Пушки тянули с матом. Колеса вязли в сырой земле. Под стволы клали жерди, канаты резали ладони. Один матрос сорвался, едва не попал ногой под лафет. Его выдернули за ворот и тут же поставили обратно.

В лесу застучали топоры. Лиственницы падали тяжело, с треском, будто берег ломал кости. Пахло смолой, мокрой корой и потом. Промышленники споро обтесывали бревна, матросы катили стволы на жердях, кадьякцы тянули канаты, кто-то низко, без слов напевал.

В старой индейской крепости тоже пошла работа. Бараборы сожгли. Стены раскатали, лучшие венцы стаскивали к воде, вязали в плоты, шлюпками и батами тянули к Ново-Архангельску.

К полудню на утесе и на мысу уже стояли первые пушки. Пусть криво, на временных станках, зато стволами к гавани и лесу. Ниже обозначили ворота. Кусков колышками отметил будущий частокол, казарму, склад и дом правителя Баранова с конторой. Домик намечался небольшой — комната, контора, кухня.

Рядом я выбрал место и для своего дома. — Баранову дворец не нужен. Ему стол, крыша и где амбарные книги хранить. А вот мне надо бы попросторнее. Жена, двоюродная жена, слуги — сам понимаешь!

— Это верно.

Несколько дней мы пахали как заведенные. Для пороха выбрали сухое место выше воды. Пилы, топоры и канаты сложили возле временного навеса, мои гвозди поставили под отдельный караул. Вскоре берег было не узнать: у пушек стояли мокрые расчеты. На лесной кромке торчали парные посты. У кромки воды появились штабеля бревен. Над кострами шел дым.

Начали частокол, устроили лазарет для раненных в неудачном штурме и заболевших от ледяной воды. В очередной раз я порадовался собственному (Фединому) слоновьему здоровью. Под ливнем побывал, в речке с ледяной водой искупался, и ничего!

Обходя караулы, я проверял всё подряд: порох, гвозди, лодки, инструмент, людей у леса.

— Одному за кусты не ходить, — сказал я очередному посту. — Даже по большой нужде. Особенно по большой нужде. Колошам всё равно, с какой головы брать скальп — с верхней или…

Матросы мрачно заржали.

На следующее утро мы собирались начать закладку амбаров. Но утро преподнесло сюрприз. Не успели мы позавтракать, как на берегу ударили в привезенную с «Невы» рынду. Потом донесся крик:

— Парус! С моря!

Работа на берегу замерла. Я поднял трубу. Из-за серой полосы воды шел бриг. Приближался уверенно, без суеты, будто гавань эта была его. На гафеле — английский флаг.

— Пушки зарядить, но не показывать. — сказал я. — Укрыть до поры ветками. Рабочих от воды убрать. Кадьякцам толпой к берегу не лезть. Русский флаг поднять!

Лейтенант Повалишин уже бежал ко мне, на ходу придерживая шпагу.

— Англичанин, — сообщил ему я.

— Торговец?

— Как знать! В этих водах торговец и разбойник — часто одно лицо. Займитесь артиллерией, только скрытно.

Петр Иванович бросился к батареям.

— Стволы к гавани! Ядра готовь! Картузы — к орудиям! Картечь держать под рукой!

Станки скрипели, лафеты кое-где стояли криво — земля под колёсами ещё не утрамбована. Но пушки уже грозно смотрели, куда надо.

Англичанин тем временем спокойно, даже, я бы сказал, нагло, вошел в гавань и бросил якорь всего в двухстах саженях от береговой черты. На бело-черном корпусе многозначительно выделялись орудийные порты.

От него отошла шлюпка с белым платком на вертикально поднятом багре. Со стороны стройки подошел Кусков.

— Иван Александрович! Пошлите нарочного к Баранову и Лисянскому. Предупредите о прибытии чужого судна. А этих давайте встретим у воды, — сказал я. — Близко к складам, а уж тем более к батареям — не пускать.

В шлюпке сидели толстый господин в добротном синем сюртуке и четверо матросов. Толстяк заранее улыбался. Плохой признак. Не люблю таких улыбчивых сукиных детей: обычно под дружелюбной маской они прячут очевидное желание тебя нае… обмануть. Такого я еще в прошлой жизни досыта налопался.

Он сошёл на берег, снял шляпу и поклонился.

— Господа, капитан брига «Мерси оф Лондон» приветствует русских друзей. Моё имя — мистер Бриггс. Я суперкарго.

— Граф Толстой. Комендант крепости Ново-Архангельск. А где ваш капитан? Неужели сам говорить стесняется? — спросил я.

Толстяк вновь улыбнулся — еще шире и еще неискреннее.

— Капитан занят управлением судном. А я — коммерцией. Каждому своё ремесло, сэр.

— Хорошо. К делу, мистер Бриггс!

— Разумеется. Наш капитан, движимый христианским милосердием, недавно выкупил у местных дикарей русских пленников. Женщины, дети, служители Русско-американской компании. Несчастные души! Мы готовы вернуть их законным соотечественникам за справедливое возмещение расходов.

Мы с Кусковым многозначительно переглянулись. Оп-пачки! Пленные нашли нас сами. Правда, придется оплатить счет.

— Сколько людей? — спросил я.

— Достаточно, чтобы вопрос был важен.

— Имена?

— При личной беседе с капитаном.

— Где остальные? — О, милорд, мы владеем только теми, кого смогли спасти.

— Купить, — поправил я.

Бриггс развёл руками.

— Право же, мы не могли пройти мимо страданий этих несчастных. Если бы мы были военным судном — непременно отбили бы их у дикарей силой и вернули вам без всякого вознаграждения. Но мы купцы и смогли помочь им лишь знакомыми нам методами. В мире коммерции спасение часто имеет цену!

В этот момент мне страстно захотелось взять его за шкирку и приложить лицом о причальный камень. Нельзя, Федя. Пока нельзя.

— Покажите людей! — приказал я.

Бриггс повернулся к шлюпке и махнул платком. С корабля ответили. Через минуту на палубу вывели троих: женщину в рваном русском платке, мальчишку лет десяти и бородатого человека в морской куртке, болтающейся на нём мешком.

Кусков резко втянул воздух.

— Это Семён Уралов. Промысловик с Архангельской. Пропал прошлым годом.

Кусков тихо выругался.

— Они наши!

— Вот видите, — ласково сказал Бриггс. — Наш капитан не обманывает.

— Цена? — уточнил я. — Триста тысяч рублей, — торжественно произнес толстяк.

И улыбнулся, гад.

Кусков побледнел.

— Триста тысяч? — переспросил я.

— За троих? — За всех, милорд. У нас в трюме далеко не три человека. Капитан хочет получить компенсацию за расходы, риск, содержание, посредничество и сведения о прочих возможных пленниках.

— Возможных? — Эти края беспокойны. Люди пропадают. Люди находятся. Всякое бывает. Кроме того, примите во внимание, что, занимаясь вопросом ваших несчастных пленных, капитан совершенно не смог договориться с дикарями по поводу покупки бобровых шкур. Из-за этого мы понесли очень значительные имущественные потери!

«Вот уроды, — думал я, рассматривая английское судно поверх плеча Бриггса. — Значит, вы приплыли сюда торговать с тлинкитами каланьим мехом. А когда выяснилось, что тут идёт война и русские выгоняют их из крепости, колошам резко стало не до торговли. Обломавшись, просвещенные мореплаватели и коммерсанты решили поднять бабла другим способом. Наверное, они рассчитывали ещё и подружиться таким образом с нами!»

— А если мы не купим? — спросил я.

Бриггс нарочито печально вздохнул.

— Тогда капитан будет вынужден искать иной рынок. Рабочие руки ценятся всюду.

— Мы говорим о работорговле? — нехорошо улыбнувшись, спросил я.

— Всего лишь компенсация расходов, не более того.

С брига донёсся крик. Бородатый Уралов вырвался из рук матроса, перегнулся через фальшборт.

— У них там ещё наши! В трюме де…

Его ударили сзади, и крик оборвался. Женщина рванулась к нему, её оттащили. На берегу стало очень тихо. Бриггс улыбаться перестал.

— Прискорбный порыв отчаяния. Пленники часто теряют рассудок.

— Передайте капитану, — справившись с собой, ответил я, — что сумма чрезмерно велика. Такие дела с кондачка не решают. Нам нужен список всех людей. И разговор лично с ним.

— Капитан ожидает ответ до завтрашнего полудня.

— Иначе?

— Бриг снимется с якоря.

— Куда? Бриггс снова улыбнулся.

— Коммерческий маршрут, милорд. Тайна торговли.

Он поклонился и пошёл к шлюпке. Оглянувшись, я увидел, что лейтенант Повалишин уже стоял у батареи. Жестом подозвал его к себе.

— Слушаю.

— Пушки заряжены?

— Да, как приказывали.

— Хорошо. Расчёты убрать с глаз долой. Делайте вид, что у вас там идут работы. Пусть с брига видят стройку, грязь, людей с топорами — вот это вот все… А батарею на мысе надо скрывать от них всеми силами.

Повалишин коротко кивнул.

— Я сейчас отправлюсь к ним с ответным визитом. Когда приподниму шляпу или махну два раза рукой — сделайте первый выстрел из числа орудий, что находятся на мысу. Предупредительный.

— Не по судну?

— Точно. В воду, перед носом или по курсу выхода.

— А если они откроют огонь?

— Тогда бейте по мачтам, рулю и рангоуту. Чтоб не утонул сразу, но идти не мог. Главное, чтобы «Нева» могла его догнать — там уж наши матросы возьмут их на абордаж. Если спустят шлюпки к берегу — картечь.

Лейтенант медленно повернул ко мне голову. Кажется, он понял, что я всей душой жажду кровопролития и именно к этому веду дело.

— Граф…

— Пётр Иваныч?

— Вы понимаете, что перед нами английский бриг?

— Абсолютно. Я с утра вообще очень понятливый.

— Если мы начнем стрелять…

— … то в Лондоне это вряд ли услышат. Им сейчас не до того — у них Наполеон на носу. Так что за последствия не беспокойтесь. В любом случае я всё беру на себя!

Он посмотрел на бриг, прикинул расстояние. — Станки у нас — не очень. И земля сырая. — Ничего не поделаешь — работаем с тем, что есть.

Затем я повернулся к Кускову.

— Иван Александрович, ещё одного гонца к Баранову. Пусть расскажет про предложение англичан. Скажите, что я иду на прямые переговоры.

Кусков посмотрел на меня очень внимательно.

— Переговоры?

— Пока да.

— Ваше сиятельство, на их борт идти опасно.

— Иван Александрович, сидеть на берегу и ждать, пока работорговец унесёт наших, ещё опаснее. Для нервов — так точно.

— А потом? На что вы рассчитываете? Триста тысяч у нас в любом случае нет!

— Посмотрим, может быть, удастся их уломать на разумную сумму. Но что-то мне подсказывает, Иван Александрович, что добром мы не договоримся. Поэтому второго гонца пошлите к Лисянскому. «Нева» сейчас у старой крепости, матросы помогают с разборкой. Пусть срочно идет сюда, всё равно какими галсами. Когда придёт, пусть поставит шлюп ближе к выходу из бухты, перекрывая англичанину выход. Пушки держать готовыми. Шлюпки тоже.

Кусков тяжело вздохнул.

— Вы хотите, чтобы «Нева» встала на якорь поперёк фарватера?

— Именно. И подгоните каноэ: я поплыву с ответным визитом.

Кусков принялся исполнять приказания, а я глазами нашёл в толпе денщика.

— Ефимка. — Тут я, вашсясьво.

— Смотри, я теперь на военной службе Русско-американской компании, так что называй меня, пожалуй, «команданте». Найди Архипыча. Пусть тащит сюда ром, водку, карты — он знает, какие. А ещё чернила, бумагу да пару хороших шкур калана. И лицо сделай попроще. Так, будто мы сейчас не людей спасать собираемся, а на свадьбу гулять едем.

Ефимка уставился на меня.

— Барин, Уралова же…

— Я помню.

— А вы…

— Я же сказал, что помню. Ефимка, слушай внимательно. Сейчас злая морда стоит дешевле дохлой селёдки. Нужно уметь в любой ситуации делать себе приятное лицо. Понял?

— Не очень.

— Иди за Архипычем. Поживешь с мое — поумнеешь.

Тем временем промышленники стащили с берега длинный бат — узкую, юркую долбленку с высоким носом, вычерненную водой и дымом. Одну из тех, что мы нашли у индейской крепости.

Пока гребцы возились с лодкой, пришел Архипыч с корзиной. Через плечо у него было перекинуто две роскошные шкуры каланьего меха — чёрные, густые, блестящие.

— Ром, водка, карты, бумага, — перечислил он.

— Всё несут. Только позвольте спросить, батюшка Федор Иваныч, вы никак опять войну начинать изволите?

— Нет, Захар Архипыч. Никаких войн, только пьянки-гулянки.

— Ох, не к добру это, не к добру!

И верный слуга, сокрушенно качая на ходу головой и причитая, пошел укладывать в каноэ корзину с бутылками. Рядом положил меха.

Я запрыгнул в лодку, гребцы налегли на весла. Бриг рос перед нами. Посудина выглядела хоть и видавшей виды, но все же вполне себе рабочим средством доставки грузов из пункта А в пункт «Б», «В» и все остальные по алфавиту.

Приглядевшись к пушечным портам, я от души рассмеялся. Не все они были настоящими: часть была просто нарисована краской. Наверно, для отпугивания пиратов этот купец притворялся военно-морским судном.

Вскоре мы подошли прямо к борту. Сверху на нас настороженно смотрели английские моряки. Кое-где над фальшбортом виднелся поднятый вверх ружейный ствол. Боятся, суки. Значит, уважают. — Поднимайте, — сказал я.

Мне сбросили конец. Ухватившись, я, перебрался на борт.

У трапа нас встретили двое матросов и морской офицер в синем сюртуке — молодой, рыжеватый, с глазами обиженной щуки. За его спиной недружно толпились матросы — настоящая, стопроцентная рвань. Англичане, ирландцы, какие-то азиаты, у некоторых такие рожи, будто их набрали сразу на каторге.

— Милорд Толстой? — спросил меня офицер.

— Он самый. Один момент, джентльмены!

Обернувшись, кинул линёк за борт, на наше каноэ.

— Давайте сюда корзину с бутылками!

Подтянув корзину, приказал гребцам:

— Теперь назад. К берегу. Живо.

Один из них замялся.

— Да мы вас тут подождем, ваше сиятельство!

— Назад, говорю. Англичанам и так заложников хватает. Новых они от меня не получат.

Бат сразу отвалил, легко, как водомерка, двигаясь по маслянисто-серой волне. Англичане проводили его глазами. Кажется, им это не понравилось. «Ну мне, признаться, тоже многое тут не нравится, но я пришёл сюда не удовольствие получать».

Заодно окинул взглядом берег, прикидывая, как это выглядит в глазах англичан. Все вроде норм. Наша батарея на мысу была совершенно неразличима на фоне маскировки. На берегу люди сновали с брёвнами и досками, Повалишин прохаживался среди них так, будто просто осматривает стройку. Молодец. Прямо артист больших и малых академических театров.

— Рад видеть вас, граф! — раздался за спиной жизнерадостный голос Бриггса.

— Капитан Хейг рад видеть, что русские друзья предпочитают благоразумие.

— Благоразумие — моя любимая болезнь, — обернувшись, ответил я. — Мы подумали. И решили, что стоит подробнее обсудить ваше предложение. И здесь нам нужна ваша помощь! Мистер Бриггс, прошу содействия: нам потребуются имена, число людей, состояние, цена по статьям и подтверждение расходов капитана. При такой сумме даже русский граф начинает считать деньги!

Он довольно улыбнулся.

— Разумеется, милорд. Коммерция без бумаги — дикость.

— Мистер Бриггс, пока вы составляете ведомость, я поговорю с капитаном лично. Такие дела лучше решать между людьми одного положения.

— Капитан будет польщён. — Надеюсь!

Капитан Хейг ждал меня у входа в каюту. Средних лет, крепкий, выбритый, в хорошем синем сюртуке. Не красавец, не злодей из ярмарочного балагана. Нормальный деловой человек. Такой мог утром читать Библию, днём торговаться за рабов, вечером штрафовать лакея за расход лишней свечи и не видеть между этими занятиями никакого противоречия.

Повидал я таких типов еще в XXI веке. Нисколько не изменились, разве что бакенбарды вышли из моды.

— Милорд Толстой, — сказал он, слегка поклонившись. — Рад приветствовать вас на борту «Мерси оф Лондон».

— Капитан Хейг, — ответил я. — Взаимно рад видеть английское судно, которое по нам не стреляет. Многообещающее начало!

Он осторожно улыбнулся.

— Надеюсь, до стрельбы не дойдёт.

— Я тоже. Порох нынче дорог.

Хейг сделал вид, что оценил юмор.

— Прошу, — сказал капитан. — В каюте нам будет удобнее.

— Непременно, — сказал я. — Только сначала я бы поглядел товар.

Капитан безразлично пожал плечами.

— Ваши люди живы. Это главное.

— Живы — ещё не значит здоровы. Здоровы — ещё не значит пригодны. Пригодны — ещё не значит «стоят триста тысяч».

— Но они — ваши подданные! — Именно поэтому я хочу их видеть. Всех.

Капитан чуть заметно напрягся.

— Мы уже показали вам троих.

— Значит, вам всего лишь осталось показать остальных, вот и всё.

Хейг ответил не сразу, с сомнением бросая вопросительный взгляд на своего офицера. Матрос у люка как-то слишком внимательно уставился на свои руки. «Попал».

— Люди напуганы, милорд, — наконец произнёс капитан. — Там женщины, дети. Не стоит их тревожить.

— Триста тысяч тревожат меня намного сильнее.

— Вы не доверяете моему слову?

— Капитан, за триста тысяч я не доверял бы даже собственному духовнику. Если бы он у меня был.

Хейг коротко рассмеялся.

— Вы практичный человек.

— До омерзения. Знали бы вы, как ненавидят меня за это в Петербурге!

— Хорошо. Но прошу без сцен.

Нас повели вниз. Чем ниже спускались, тем хреновее становился воздух. Свет из люка падал грязными косыми полосами. Доски под нами скрипели. Где-то внизу кашляли, тихо и безнадёжно плакал ребёнок.

Наконец мы оказались в трюме, где сидели и лежали люди. Русские. Кадьякцы. Алеуты. Женщина в рваном платке прижала к себе мальчишку. Несколько мужчин подняли головы. Один старик попытался перекреститься, но рука дрогнула и упала.

Товар выглядел так себе… Худые, грязные, избитые, пахнущие трюмом люди. У кого-то на запястьях следы верёвок. Пара человек с распухшими лицами. Уралов сидел у переборки. Губа разбита, скула вспухла, на вороте засохла кровь. Но живой. Увидел меня — и сразу признал во мне соотечественника.

— Ваше… — начал он. Английский матрос с угрожающим видом шагнул к нему. Я поднял руку.

— Спокойно. Мы тут оцениваем состояние людей. Человек с разбитым рылом снижает цену. Дайте ему говорить, капитан.

Хейг помедлил, потом кивнул. Я присел перед Ураловым.

— Имя?

— Степан Уралов. Промышленник, служитель Компании.

— Сколько вас?

Он поморщился: необходимость говорить причиняла ему боль.

— Тут… двадцать семь. Было больше. Двое померли. Одну девку… — он глянул на англичан и замолчал.

— Дальше.

— Не всех сюда взяли. Говорили, иных южнее продали. Или колошам оставили, не знаю.

— Сколько времени вы у капитана?

— Третий день.

— Кормили?

Уралов криво усмехнулся разбитой губой.

— Чтоб не сдохли.

Хейг вмешался:

— Милорд, эти люди пережили плен у дикарей. Их память ненадёжна.

Я обернулся к нему.

— Конечно. Поэтому я спрашиваю не о философии, а о каше. Снова к Уралову:

— Били?

Он посмотрел и ничего не ответил.

Я встал.

— Ладно, диспозиция ясна. Пойдёмте поговорим.

Воздух наверху показался почти роскошью. Солнца не было, ветер сырой, небо серое, а всё равно — роскошь.

— Ну? — спросил Хейг, когда мы поднялись обратно на палубу. — Вы убедились?

— Убедился, — сказал я. — Люди в плохом состоянии. Это снижает цену.

Капитан угрюмо нахмурился.

— Милорд, я спас их от дикарей.

— И теперь продаёте дешевле дикарей или дороже? Просто я пока не понял.

— Вы несправедливы.

— Я только начал. Триста тысяч — дорого. Давайте говорить серьёзно и называть реальные суммы.

— Прошу в каюту, — сказал он наконец. — Там мы обсудим условия.

— С удовольствием.

Я бросил взгляд на берег. «Нева» ещё не показалась на горизонте. Значит, придётся начать издалека.

В небольшой каюте капитана оказалось довольно уютно. На столе лежала карта побережья — слишком подробная, на мой вкус. Рядом — Библия. Очень удобно: можно торговать людьми и сразу замаливать грехи.

Капитан достал бутылку.

— Ром?

— Непременно. В таких делах трезвость вредна для взаимного доверия. Но, право, я не могу пить это в чистом виде. Грог был бы много лучше!

Он налил. Я взял чарку и улыбнулся так дружелюбно, как только мог.

— Ну что ж, капитан, давайте поговорим как честные коммерсанты. Пока у нас обоих ещё есть такая возможность. Триста тысяч — сумма красивая. Я бы и сам не отказался положить такие деньги в карман. Но, чёрт побери, это бешено, неприлично дорого!

— Жизнь русских подданных, милорд, бесценна, — улыбаясь, произнёс Хейг, делая глоток того адского пойла, что здесь называют «грогом».

— Бесценна — это когда бесплатно. У вас же, сударь, совсем другое предложение!

Хейг улыбнулся.

— Войдите же в моё положение, граф. Я рисковал судном, имуществом и жизнью. Дикари, сами знаете, опасны. Мне пришлось заплатить, потом ещё и кормить ваших людей, держать команду в постоянной готовности. К тому же я потерял время. А время, как вам известно, — деньги.

— Особенно когда в трюме люди.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Широко улыбнувшись, я пододвинул к нему пустую кружку.

— Не принимайте близко к сердцу. У нас, русских, когда мы торгуем живым товаром, есть плохая привычка вспоминать, что имущество этого рода имеет душу и зовётся христианами.

Хейг сделал вид, что не понял намёка.

— Вы человек острый, милорд. Но я также вижу, что вы практичны.

— До отвращения. Поэтому я сейчас здесь. Поймите, для нас выкупить этих людей — не самоцель. Они ценны лишь своими охотничьими навыками. И триста тысяч — запредельная цена за несколько истощённых звероловов. Такая сделка не окупится. А вы нигде и никогда не продадите их даже за десятую часть стоимости. Кстати, куда вы идёте? В Кантон?

— Возможно.

— Значит, у вас на борту есть пушнина…

— У всякого торгового судна есть товар.

— И у каждого товара есть история. Калан, котик, бобр… У колошей брали?

Хейг чуть пожал плечами.

— Местные жители охотно торгуют.

— За бусы?

— За всё, что им кажется ценным.

— Ружья?

Он помедлил.

— Иногда.

— Порох?

— В разумных количествах.

— Ножи, медь, свинец?

— Милорд, вы задаёте вопросы, как таможенный чиновник.

— Нет. Таможенный чиновник спрашивал бы с надеждой получить взятку. Я спрашиваю из чистого любопытства. Как видите, я не так уж и практичен!

Хейг рассмеялся. Кажется, ром и моя болтовня потихоньку действовали: капитан стал чувствовать себя много свободнее.

Вот так. Смейся, смейся, ублюдок. «Нева» уже идёт.

— Дикари, — сказал он, — просты. За несколько мушкетов они отдают меха, за медь — сведения, а за ром — даже друзей.

— И за что они отдали наших?

— Не так уж дорого, если честно.

— Конкретно?

— Ружья. Ножи. Ткань. Порох. Немного украшений для женщин. Они любят блеск.

Я кивнул, будто речь шла о покупке овса.

Внутри что-то очень спокойно поставило зарубку: ружья, ножи, ткань, порох. Хейг, как и все ему подобные, действовал по принципу «после нас хоть потоп». Купил белых пленников, создав у дикарей чёткое представление о том, что белых можно выгодно продавать и покупать, — и продал ружья: наверное, чтобы дикари стреляли во что попало. Тут ведь всё равно одни русские — их не жалко.

— А остальные пленные? — спросил я.

— Какие остальные?

— Те, что не в вашем трюме. Вы ведь выкупили не всех, как я понял?

— Вы поняли правильно. Но сведения стоят денег.

— За триста тысяч даже покойники должны идти с фамилиями.

Хейг красноречиво развёл руками.

— Часть могла быть уведена южнее, продана в другие селения. Я готов помочь с поиском, за отдельное вознаграждение, разумеется.

— Как благородно!

— Как практично.

— Видите, капитан, мы начинаем понимать друг друга.

За кормовым окном мелькнул далёкий серый парус. Это медленно, но верно к нам ползла «Нева». Лисянский делал всё правильно: без суеты, без героизма, с тем самым занудным морским искусством, которое иногда полезнее гениальности.

Хейг тоже заметил движение.

— Ваш шлюп меняет место.

— А ваш бриг стоит с русскими пленными в русской бухте. Все друг друга боятся. В такой ситуации всякий моряк переставит судно удобнее. Разве нет?

Он посмотрел ещё раз. Потом отвёл глаза.

Капитан Хейг усмехнулся, но лоб его покрылся испариной. Нервничает. Хорошо. Правильно делает. Пусть тревога сидит у него под рёбрами.

— Что вы можете предложить? — спросил он.

Я откинулся на спинку кресла.

— Деньги — это грубо. К тому же их у нас нет. Зато имеется пушнина и обширные планы на будущее. Что, если мы договоримся так: вы отдаёте пленных за разумную плату, а мы за это открываем с вами самую интенсивную торговлю. Здесь нужно всё: гвозди, железо, порох, медь, зерно, инструменты… долго перечислять. Мы могли бы всё это у вас покупать. Подумайте: один трюм несчастных людей стоит много, а право открыть с нами постоянный счёт — может стоить больше.

В глазах капитана блеснула алчность. Отлично! Жадность — чудесная вещь. Иногда лучше собаки идёт по следу.

— У вас есть полномочия решать такие вопросы?

— Правитель Баранов ранен. Новое место — кстати, называется оно Ново-Архангельск — пока целиком на мне. Военная часть — тоже. Так что да, у меня есть полномочия предложить вам за этих несчастных… ну, скажем, сорок тысяч полновесных рублей.

Хейг снова налил.

— Триста тысяч, милорд!

— А вы упрямы.

— Я торговец.

— Это почти одно и то же, только упрямец иногда бывает честным.

Он громко рассмеялся.

— Просто вы не представляете, какие трудности преодолеваешь, чтобы попасть в эти гиблые места.

— Отчего же! Я тоже приплыл морем вместе с русской кругосветной экспедицией.

Капитан сделал круглые глаза.

— Неужели русские корабли вышли в океан? Ни разу о подобном не слышал!

— Ну, русские — пока громко сказано: одно английской постройки, другое — французской. Но, знаете ли, лиха беда начало!

— Хотите добрый совет? Не ходите в океан. Не испытывайте судьбу!

— Знаете, капитан, очень часто, когда люди не могут договориться, они зовут судьбу.

— Вы о чём?

— Не хотите сыграть в карты? Ну так, по-малому. Бутылка рома. Шкура калана. Право первым назвать новую цену. Просто чтобы понять, кого сегодня любит Господь: честных людей или нас с вами.

Хейг приподнял бровь.

— У вас есть колода?

— Да, прямо вот тут, в корзине.

— Гм… Что-то на моём корабле не играет. У нас говорят: Господь не играет в карты.

— Должно быть, у него много других развлечений. Разбирать наши грехи, например!

Капитан раскатисто рассмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Английская колода, милорд. Честная.

— Верю. Но русская осторожность просит посмотреть углы.

Он протянул карты. Я быстро пролистал. Колода была старая, затёртая, но без явного крапа. Или крап был хороший. Что, в общем, тоже уважительно.

— Почти честная, — сказал я. — Как налоговый сборщик.

— Вы всегда так любезны?

— Только когда мне страшно.

Он не понял, шучу я или нет. Прекрасно. Пусть привыкает к неправильным ответам.

Начали легко. Бутылка рома. Мелкая монета. Каланья шкура. Я проиграл первую раздачу, выиграл вторую, на третьей сделал вид, что увлёкся. Хейг играл аккуратно. Не шулерски, нет. Хуже. Как человек, привыкший считать чужие слабости.

Ром в чарках убывал. Разговор стал мягче. Хейг даже позволил себе пару почти человеческих улыбок.

— У вас крепкая рука, милорд.

— У меня просто мало выбора. Это часто помогает прослыть решительным человеком!

Ставки поднялись сами собой. Так всегда бывает: сначала человек играет на какую-то ерунду, а встаёт из-за стола, проиграв поместье, жену и сорок тысяч казённых денег. Сначала играют на пустяк, потом на честь, потом обнаруживают, что честь давно проиграна, а бутылка была только поводом.

— Десять тысяч, — сказал Хейг. — Если выигрываю я, вы признаёте, что моя цена — не фантазия.

— Если выигрываю я, вы признаёте, что триста тысяч были шуткой дурного вкуса.

— Милорд…

— Хорошо. Не шуткой. Английской коммерческой поэзией.

Он сжал губы, но кивнул.

Карты легли на стол. Одна. Другая. Третья.

Тут за кормовым окном мелькнул борт «Невы». Она входила в бухту, перекрывая англичанину выход.

Хейг тоже глянул туда.

— Это и есть ваш шлюп, тот самый, на котором был совершён кругосветный переход.

— Да. Шестнадцать орудий.

— Сразу заметна добрая английская постройка!

В дверь тихо постучали. Вошёл тот самый рыжеватый офицер.

— Сэр, русское судно бросает якорь в фарватере. И на берегу… кажется, там у батареи люди.

Хейг повернулся ко мне.

Я пожал плечами.

— У нас стройка. Где идёт строительство, там всегда бардак. Ещё партию?

Офицер явно хотел сказать ещё что-то. Хейг жестом отпустил его. Ошибка. Большая, очень большая ошибка.

Мы продолжили игру. Но англичанин утратил былую уверенность. Большой палец капитана начал нервно тереть край карт, ром его уже не веселил, наш необременительный треп как-то сам собой сошёл на нет.

Карта легла.

Потом ещё одна.

Хейг проиграл.

Не всё. Не судно. Не людей. Только своё красивое право держать нас за горло и называть это «свободной торговлей».

Я мягко улыбнулся с видом «это не я, это — судьба».

— Кажется, капитан, Фортуна сегодня не на стороне трёхсот тысяч.

Он отодвинул карты.

— Довольно. Это ребячество.

— Пять минут назад ребячество имело силу, когда вы выигрывали мою шкуру калана.

— Милорд Толстой, я не привык решать коммерческие дела картами. Цена остаётся прежней.

— В самом деле?

— Триста тысяч рублей. Иначе я снимаюсь с якоря.

— С людьми?

Хейг встал. Лицо его пошло некрасивыми красными пятнами.

— Если вы не заплатите, милорд, я распоряжусь своим товаром так, как сочту нужным.

Вот оно.

Ну что ж, дружок. Я тебя за язык не тянул. Договорились бы по-человечески — вышел бы отсюда в полном порядке и при деньгах. Теперь нет.

Посмотрев краем глаза в окно капитанской каюты, я увидел, что «Нева» уже бросала якорь. На берегу давно всё было готово. Пленные в трюме, как я убедился, — ниже ватерлинии, при обстреле они не пострадают. Значит, пора переходить к жёстким переговорам.

Собрав карты в стопку, я небрежно бросил их обратно в корзинку.

— Хорошо, капитан. Не хотите добром — будет по-другому.

— Вы забываетесь, милорд, — сказал он. — Вы на моём судне.

— А вы в русской бухте. К тому же с русскими подданными в трюме.

Он резко побагровел.

— Я спас этих людей.

— Вы потребовали за них выкуп. Триста тысяч. При свидетелях. Торговать белыми рабами нехорошо, сударь. А одного из них ударили, когда он попытался говорить.

— Осторожнее, милорд.

— Капитан, осторожность закончилась примерно там, где вы сказали «триста тысяч».

Рыжеватый офицер положил руку на рукоять кортика.

— Вы сейчас отдаёте людей, — сказал я. — Всех. Живых, больных, русских, кадьякцев, алеутов. Потом уходите из бухты живыми и невредимыми. И никогда — слышите, никогда — не появляетесь здесь снова.

Хейг хрипло рассмеялся.

— Иначе?

— Иначе я буду вынужден написать в рапорте не «купец», а «пират».

— Пират? Вы угрожаете английскому капитану?

— Нет. Пирату!

Он ударил ладонью по столу.

— Ваши хибары под прицелом моих пушек. Мы разнесём вашу деревушку одним бортом!

— Можете попробовать, там всё равно нет ничего ценного. Давайте, прямо сейчас! Только имейте в виду: уйти не сумеете. Пройдёмте на палубу, капитан, и я вам кое-что покажу.

Он вышел первым. На палубе матросы уже стояли у пушек. Похоже, им очень хотелось показать почти военную дисциплину. Да только не время для этого, ох, не время!

Капитан злобно махнул рукой в сторону берега.

— Видите? Одно слово — и от вашей стройки останутся щепки.

— Вижу. А теперь смотрите вы.

Сняв шляпу, я медленно поднял её над головой.

На мысу, где ещё утром валялись брёвна, бочки и прочий строительный бардак, вдруг вспыхнул огонь. Над водой вспух упругий клуб порохового дыма. Через секунду до нас донёсся грохот выстрела.

Ядро ударило в воду перед носом брига. Море взлетело белым столбом, брызги накрыли бак. Матросы дёрнулись, кто-то выругался годдамами, факами и шитами.

Даже материться толком не умеют. Бескрылый народ!

Хейг застыл, из красного становясь бледным.

— Это, как вы понимаете, выстрел-предупреждение, — любезно пояснил я. — Там на мысу двенадцать орудий. Они смогут крыть вас настильным огнём, дырявя борта. Столько же на утёсе — эти разнесут вам такелаж. Но самое интересное, разумеется, на выходе из бухты!

Капитан Хейг повернулся туда, где стояла «Нева».

На нашем шлюпе уже всё было готово. Орудийные порта открыты. У пушек стояли люди. У борта — шлюпки. На шканцах Лисянский с трубой. И самое важное — на флагштоке вился военно-морской Андреевский флаг.

Неприятный, но чертовски аккуратный человек.

— Послушайте, что я скажу вам, сэр: на нашем шлюпе нет ни одного нарисованного орудийного порта. Это военный корабль, а не торговец.

Капитан Хейг молчал, переваривая услышанное.

— Вы не посмеете, — наконец произнёс он. — Это акт войны. Наши державы находятся в мире!

Я усмехнулся, зловеще и сардонически.

— Здесь владение Русско-Американской компании. Если тебе надо, я могу объявить войну сам, своей властью. А ваши лорды сейчас разбираются с Наполеоном и его Булонским лагерем. Им, поверьте, сейчас не до вас. Кстати, не удивляйтесь, если при возвращении увидите на брандвахтенном судне французский триколор: Бонапарт готовит высадку, а он — серьёзный парень.

Хейг сжал губы в полоску.

— Ну и подумайте сами, сударь: если вы будете мертвы, принесёт ли вам удовлетворение факт, что королевский флот придёт сюда и сожжёт наше небольшое поселение? Уверяю вас, и вам, и вашей несчастной семье будет уже всё равно.

Произнеся всё это самым любезным тоном, я вынул свой лепаж и навёл ему в грудь.

Вот тут он по-настоящему испугался. Наконец-то.

— Вы безумец.

— Нет. Человек с двумя батареями, шлюпом и властью над всей русской Америкой не может быть безумцем. Я просто немножко эксцентричен, и не более того! Благородная кровь, сами понимаете. Поэтому повторю ещё раз: вы отдаёте наших людей. Бесплатно. И прямо сейчас.

Хейг ещё боролся за свою прибыль. Я буквально видел, как в голове его крутился арифмометр.

Мгновение, другое… И выпало зеро. Умереть за триста тысяч он был не готов.

— Я буду жаловаться.

— Непременно. Если будет чем, кому и на кого.

— Россия и Англия не воюют.

— Вот именно. Так не начинайте!

— Выпустить пленных, — наконец процедил капитан Хейг и отвернулся.

Пленных выводили долго.

Сначала Уралова. Он щурился от света, губа разбита, но держался на ногах. Потом женщину с мальчиком. Потом остальных: русские служители, кадьякцы, алеуты, больные, худые, грязные. Люди выходили из трюма так, будто море и небо были вещами, в которые трудно поверить.

— Считать вслух, — сказал я.

Уралов хрипло называл имена, кого знал. Кого не знал — показывал. Англичане злились, но молчали. Ещё раз осмотрели трюм. Пусто. Хейг стоял рядом, и лицо у него было такое, что им можно было чистить ржавчину.

У борта уже ждали наши шлюпки.

Ефимка помогал женщине спуститься. Мальчишка вцепился в неё обеими руками и всё время смотрел на английскую палубу, будто боялся, что она снова его проглотит.

— Тихо, — сказал я нашим. — Они не трофей.

Никто и не кричал.

Даже промышленники молчали.

Когда последняя шлюпка отошла, Хейг обернулся ко мне.

— С этими чокнутыми русскими и их диким графом невозможно иметь дело.

— Мы не индейцы, капитан. Нас на бусы не купишь.

— Вы ещё пожалеете.

— Уже жалею. Надо было просто пристрелить тебя как собаку. Никогда себе не прощу!

В течение часа наших людей перевезли на берег, и английский бриг снялся с якоря. «Нева» дала ему проход, но держала под пушками до самого выхода. Иногда молчаливые жерла орудий звучат убедительнее самой жаркой канонады.

На берегу спасённых укрывали, поили, несли в лазарет. Уралов пытался рассказывать про их мытарства, но затем сел прямо на мокрое бревно и закрыл лицо руками. Женщины голосили, дети слишком быстро ели сухую юколу, давились, и всё равно не выпускали изо рта кусок.

А я смотрел на это и думал, что англичане все-таки нас уели.

И вот смотрю я на спасённых, со слезами рассказывающих нашим промышленникам о своих мытарствах, и думаю: ну, спасли. Молодцы. А дальше?

Чем их кормить будем? Молитвами? Или предложить людям грызть брёвна будущего Ново-Архангельска?

Сейчас четыреста русских промышленников и добрых две тысячи алеутов таскают брёвна и обтёсывают лес. Строим новый город, всё как положено. Хорошо. Только вот незадача: в это самое время они должны были бить китов, ловить лосося и всеми иными способами ударно заготавливать провизию на зиму. А теперь, выходит, нас ждёт голод.

И, главное, не строить Ново-Архангельск тоже нельзя: не зимовать же в чистом поле. Ноябрь на носу, в небе то и дело кружат белые мухи, температура держится около нуля.

Не откладывая дела в долгий ящик, я поймал за рукав пробегавшего мимо Кускова.

— Иван Александрович, сколько у нас припасов?

Кусков помолчал.

Плохой знак.

— Мало, Фёдор Иванович.

— Это я и без вас понимаю. Насколько мало?

Он поправил шапку, оглянулся на лазарет, на бараки, на рабочих, толпившихся вокруг спасённых.

— Если по дням считать — до января не дотянем. И так-то мало было, а тут ещё эти, спасённые. Промысел сорван, в лесу тлинкиты шастают, на речных протоках тоже неспокойно. С такими делами далеко не уедешь.

— То есть мы строим крепость, чтобы потом торжественно сдохнуть в ней от голода?

Кусков криво усмехнулся.

— Вы, граф, я смотрю, из тех, кто за словом в карман не лезет.

— А что поделать? Сказать можно и мягче. Только положение наше от этого лучше не станет.

От берега донёсся сухой кашель — это Уралов подавился поднесённой водкой. Промышленники хлопали его по спине, зубоскалили, а сам Семён жалобно улыбался.

— Надо к Александру Андреевичу ехать, — сказал Кусков. — Доложить, что у нас тут случилось.

— По продовольствию?

— И по англичанам тоже. Правитель наверняка уже слышал стрельбу на мысу и ждёт доклада о том, что вышло с английским бригом.

Вот этого хотелось меньше всего. Объяснять, как именно я принудил английского капитана к человеколюбию, — удовольствие ниже среднего. Почему-то у меня сложилось твёрдое убеждение, что правитель моего самоуправства не одобрит.

Но деваться было некуда.

До галеры добрались на бате. Низкая долблёнка тяжело переваливалась на мелкой волне. Погода портилась, над Ситкой повис мокрый плотный туман. Галера Компании серым левиафаном выступила из него — грубая, рабочая, вся в потёках смолы и грязи. Нас сразу узнали, подали руку, помогли подняться, проводили в каюту правителя.

Внутри пахло лекарством, сыростью и какой-то едой. Баранов не столько лежал, сколько упрямо сидел, обложенный шкурами и одеялами. Раненая рука перевязана, лицо серое, губы сжаты. Вид у Александра Андреевича был такой, будто смерть уже заглядывала к нему в гости, но получила по морде и ушла подумать.

Рядом сидела женщина с миловидным алеутским лицом, но в русской одежде.

— Анна Григорьевна, поди, пожалуйста. Нам с графом потолковать надо, — промолвил Александр Андреевич.

Та встала, поклонилась и бесшумно вышла, напоследок кинув на Баранова тревожный взгляд.

— Ну, граф, — хрипло сказал правитель, едва она ушла, — что у вас там опять стряслось? С мыса палили так, будто войну с Англией затеяли.

— Да нет, не начали, — ответил я. — Скорее предотвратили.

Кусков встал сбоку и сделал каменное лицо: мол, я тут просто мебель, ничего не слышал, никого не знаю, мимо проходил.

Пришлось рассказывать самому. Коротко, без лишней поэзии, обрисовал ситуацию: английский бриг, капитан Хейг, наши пленные с «Мерси оф Лондон», наглое требование совершенно невменяемой суммы. Мой визит на борт, взаимовыгодные предложения, его отказ. Потом — мои чугунные аргументы.

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становился Баранов.

Когда дошёл до финала, правитель Русской Америки закрыл лицо ладонью. На виске у него дёрнулась жилка. В XXI веке это назвали бы фейспалмом.

— Фёдор Иванович, — глухо произнёс он. — Это морской разбой. Пиратство.

— Плевать. В отношении негодяев я не признаю моральных норм, — отрезал я.

Баранов открыл глаза и уставился на меня тяжёлым взглядом.

— Вы понимаете, чем это может обернуться? Англичане такого не забывают.

— Я предлагал ему нормальные способы выхода из положения — он не послушал. И вообще, довольно об этом. Дело сделано, назад не воротишь.

В галере стало тихо, лишь вода плескала о борт. Кто-то кашлянул за переборкой и сразу умолк.

Баранов долго и укоризненно смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Кускова.

— Людей вернули?

— Вернули, Александр Андреевич, — сказал Кусков.

— Всех?

— Кого нашли у англичан — всех. А так ещё с дюжину не хватает. Живы они или мертвы — доподлинно неизвестно.

Баранов медленно, тяжело вздохнул. Кажется, он начинал мириться с новым положением дел.

— Ладно, — сказал он наконец. — Раз дело сделано, слушаю дальше.

— Дальше у меня вопрос посложнее, — предупредил я.

Баранов устало прикрыл глаза.

— После того, что вы сотворили с английским бригом, граф, трудно вообразить, что может быть «посложнее».

— Голод, конечно же.

В галере стало тихо. Кусков, стоявший сбоку, кашлянул в кулак.

— Объяснитесь, — глухо приказал Баранов.

— Людей мы, слава богу, вернули. Кормить их чем будем? Нам бы припасы на зиму делать, а мы домики строим. Они, конечно, тоже нужны — чтобы не умереть от холода. Но выходит, теперь мы умрём от голода в тёплых избах.

Баранов перевёл взгляд на Кускова.

— Иван Александрович?

Кусков снял шапку, помял её в руках.

— Граф справедливо говорит. Запасы есть, но надёжными их не назвать. Юкола пока имеется, китового жира немного, рыбьи головы квашеные. Муки и крупы мало, а ртов прибавилось.

— Рыбьи головы? — переспросил я, хотя уже понял, что зря.

Кусков посмотрел на меня с тихим терпением человека, привыкшего объяснять столичным господам, что жизнь состоит не из французских булок.

— Алеуты их квасят и таким путём сберегают. Зимой и весной сильно выручает.

Твою мать. Гнилые головы, значит. Это же какой-то дурацкий сюрстрёмминг! Натурпродукт — без шведской жестянки, модных этикеток и туристов, которые выкладывают в интернет, как красиво блевать после этого деликатеса.

— И что, люди это едят?

— Когда голодны — уписывают за обе щеки, — спокойно ответил Кусков. — И благодарят Бога, коли есть что положить в рот.

Баранов поморщился. У него явно болела рука.

— Край такой, Фёдор Иванович. Здесь не Петербург и не Лондон. Кто запаса не сделал, тот весной в яму лёг.

— Так почему заранее запас не сделали?

Кусков развёл руками.

— Война. Блокада. Тлинкиты не давали свободно промышлять. Где лодку перехватят, где людей утащат, где рыбалку сорвут. Работники то на карауле, то на стенах, то раненых таскают. А теперь ещё поселение ставить надо.

— Когда ближайший большой ход рыбы? Путина когда начнётся?

Кусков тут же оживился — вот тут он был в своей тарелке.

— Сейчас кижуч заканчивает нереститься, но это так, мелочи. А главное — сельдь. В феврале пойдёт на нерест, тогда улов бешеный бывает! За ней к берегу придёт нерпа, сивуч, кит. Море само кормит — только успевай брать.

— Вот и отлично. Но взять мало — сохранить надо. Соль-то есть?

Кусков только руками развёл.

— Была бы — мы бы головы не квасили. Где её тут взять…

Пришла очередь удивляться мне.

— Слушайте, у вас там за окном океан. Большой такой, мокрый, солёный. Трудно не заметить. Намёк ясен?

Иван Александрович нахмурился.

— Выпаривать-то можно, — пояснил он. — Только котлы нужны. Дрова. Люди. Много на это дело надобно дров! А лес у нас сейчас идёт на дома, батареи, починку, отопление. Сожжём лес на соль — останемся без стен и тепла.

— Ладно, хорошо. Допустим, до февраля мы дотянули. Сколько соли надо, чтобы заготовить сельди на весь год?

Кусков посмотрел на Баранова. Тот молчал.

— Много, — сказал наконец Кусков. — Не горсть к столу. Сотни пудов. Иначе рыба пропадёт.

Ну зашибись. У них тут даже соли нет.

— Значит, соль надо найти, — сказал я. — Купить, выманить, выбить. Где угодно, хоть у чёрта на рогах.

Баранов открыл глаза.

— Где конкретно?

— В Китае, на Гавайях, в Калифорнии. Никогда не поверю, что на всём Тихом океане негде купить соли!

— Китай далеко, — заметил Баранов.

— Найдём ближе — будем возить оттуда. А вообще удобно было бы плавать в Кантон: туда — шкуры, оттуда — соль, рис. Да и чаю здесь бы не помешало.

Баранов покачал головой.

— Мне предписано возить шкуры в Кяхту.

— Да что-то не выходит у вас «так-то». Сколько, вы говорите, котиковых шкур скопилось на Уналашке? Девятьсот тысяч?

Баранов насупился. Кусков мрачно кивнул.

— Да, не менее того. Никак не можем вывезти — судов не хватает. Построили в Охотске несколько компанейских судов, да многие уже утонули.

— Ладно, это мы решим. Пока надо придумать, как до сельди дотянуть. С рыбой тяжко, соли нет — это я понял. А что с охотой? У меня штуцер есть. Люди с ружьями есть. Зверь тут водится?

Кусков усмехнулся.

— Зверя хватает. Олени, лоси, медведи — кого только нет. Только лес не наш.

— В смысле?

— В прямом. В лесу тлинкиты — хозяева. Они тропы знают, протоки знают, где засесть — знают. Наш человек с ружьём уйдёт за мясом, а вернуться может уже без скальпа.

— То есть охота отличная, только охотятся там в основном на нас?

— Можно и так сказать.

Баранов тяжело вздохнул.

— Потому и держимся берега, граф. Под пушками оно спокойнее.

— То есть зверь есть, рыба есть, лес есть, реки есть, — медленно произнёс я. — А ходить туда нельзя?

Кусков посмотрел на меня так, будто я наконец начал осваивать азбуку.

— Ходить можно, Фёдор Иванович. Только не всякий возвращается.

— Прекрасно. Выходит, тлинкиты хоть и ушли с Ситки, а всё равно остались хозяевами положения. Они не дают нам промышлять — из-за этого у нас голод. Значит, вопрос не хозяйственный, а военный.

Кусков осторожно кашлянул.

— Отчасти.

— Да не отчасти, Иван Александрович. Полностью. Может, стоит врезать им как следует?

Правитель Русской Америки посмотрел на меня исподлобья.

— Осторожнее, Фёдор Иванович, — сказал он. — Здесь горячностью можно весь край спалить.

Тут меня понесло.

Перед глазами опять всплыли мальчишка с голодными глазами, грызущий юколу, женщина с трясущимися руками. Это наши. За них надо рвать и ломать.

— Какого чёрта индейцы тут хозяйничают? — сорвалось у меня. — Может, пора взять краснокожих за горло?

Баранов попытался сесть прямее и тут же скривился от боли.

— Они здесь жили до нас.

— И что? Теперь они будут решать, где русскому человеку рыбу ловить? Может, тогда собрать манатки да и убираться отсюда подобру-поздорову?

Настало молчание.

— И что вы предлагаете? — спросил наконец Баранов.

— Давить их, — ответил я. — Не ждать, пока они сами придут к нам с топорами. Давить там, где больно.

Кусков поднял голову.

— Где именно?

— Там, где мы можем причинить им вред. Первым делом — объявить вознаграждение за скальпы. Убивать вождей. И раз они не пускают нас в лес — мы не пускаем их к морю. Где они на своих батах ходят? По протокам, вдоль берега, к селениям?

— Да, на море они выходят частенько, — пояснил Кусков. — То бобра морского ловят, то нерпу. На батах ходят.

— Значит, бросать на них галеры. Вооружённые лодки. Пушки. Картечь. Видим военную бату с людьми и оружием — топим.

Баранов тяжело вдохнул.

— Граф…

— Дальше. Рыбные ловушки у них где?

Кусков ответил не сразу.

— В устьях ручьёв, на мелях, в протоках. Где ход рыбы.

— Значит, ставим у ловушек засады. Не даём спокойно брать рыбу. Они срывают промысел нам — мы сорвём им. Они уводят наших — мы жжём их лодки. Всё по-честному.

— Это кровная война, — мрачно сказал Баранов.

— Она уже идёт. Они ведь не дали заложников? Значит, мира у нас нет и быть не может.

Баранов ударил здоровой рукой по одеялу.

— Нет, граф! Так нельзя! Одно дело — отбить крепость, спасти людей, наказать виновных. Другое — резать промыслы и топить всякую лодку, что вам не понравилась. Здесь каждый убитый потянет за собой месть родичей. Надо со всеми жить в мире.

— С кем «со всеми»? — зло усмехнулся я. — С теми, кто вероломно сжёг нашу крепость и держал наших в плену? С теми, кто торгует нашими людьми через англичан?

— Не все тлинкиты одинаковы.

— Вот это уже разговор. Если они не едины, если у них разные кланы — значит, можно устроить междоусобицу.

Кусков медленно кивнул.

— Бывает у них такое.

— Враги у них тут есть?

Баранов и Кусков переглянулись.

— У всякого сильного народа есть враги, — сказал Баранов. — Индейцы хайда, эскимосы — соседи по промыслу. Да и меж собой у них не райская любовь.

— Отлично. Значит, будем работать через врагов.

Баранов прикрыл глаза — то ли от боли, то ли из несогласия со мной.

— Прошу вас быть умеренным, граф. Кровопролитие ни к чему.

— Умеренным — можно, — сказал я. — Беспомощным — нельзя.

На это он не ответил.

Лекарь всё же набрался храбрости, подошёл и осторожно поправил повязку. Баранов терпел молча, только пальцы здоровой руки впились в край одеяла.

— Иван Александрович, — сказал он наконец, не глядя на Кускова. — Узнайте у кадьякцев, где опаснее всего ходить. Какие протоки держат тлинкиты, где их ловушки. И самое главное — кто знает, где искать их врагов.

Кусков кивнул.

— Сделаю.

Баранов перевёл взгляд на меня.

— А вы, Фёдор Иванович, без моего ведома никого не топите, не жгите и не вешайте. Особенно если речь о целых народах.

— Постараюсь удержаться.

— Уж будьте любезны.

В другое время можно было бы пошутить. Сейчас не хотелось.

Слишком ясно всё стало. Хейг, английские бумажки, пушки, бриг — то был понятный мир. Там есть враг. Есть палуба, есть ствол, есть сделка. Надавил — получил результат.

Здесь врагом был не один человек. Лес. Протоки. Голод. Чужие обиды. Сотни мокрых троп, где тебя могут ждать с копьём за деревом. И рядом — наши люди, которым есть надо каждый день, а не после большой победы.

Поднявшись, я кивнул Баранову.

— Тогда начнём с разведки.

— Начните, — сказал он. — И помните: край этот силой взять можно. Удержать одной силой — нельзя.

На «Неву» я вернулся мокрый и злой.

В каюте я только успел стянуть перчатки, когда у входа показались Моана и Тейя.

Обе стояли и тихо смотрели на меня. На палубе им уже кто-то наболтал про стрельбу, ядро и английский корабль.

— Федя, — сказала Моана. — Там бах-бах было? Пухи стрелять?

— Было маленько, — согласился я, опускаясь на сундук.

— Большой огонь. С берега летел. Туда. — Она показала рукой куда-то в сторону мыса. — Где Федя был.

— Да. Один английский господин плохо понимал человеческую речь. Пришлось объяснить получше.

Моана нахмурилась.

— Федя людей спас?

— Спас.

— Русских?

— Русских. С корабля «Мерси оф Лондон».

Тейя что-то тихо сказала на своём языке. Моана кивнула и посмотрела на меня с несказанным уважением.

— Федя смелый.

— Смелый — это когда думать некогда, — сказал я. — А когда подумал и всё равно полез — это уже дурость.

Моана улыбнулась.

— А Федя построит дом для нас?

Оп-па. Про дом-то я совсем забыл. А ведь вопрос вполне законный.

— Конечно. Скоро начнём.

— Очень тёплый? Тут холодно!

Ну, врать так врать до конца.

— Тёплый. Тебе понравится, обещаю.

Моана захлопала в ладоши, Тейя впервые чуть улыбнулась.

— Тёплый дом — хорошо. Капитан сказал, что скоро уплывает. Нам придётся переселиться в дом. Зима будет, снег будет. Тепло надо!

Кружка замерла у меня в руке.

Вот же сукин сын Лисянский! Я и забыл, что он в ближайшее время собирался поднять паруса и свалить в Петропавловск. А вместе с ним уйдут пушки, матросы, трюмы — всё, что могло привезти рис, соль, сети, железо, хлеб. И мы останемся на берегу — с больным Барановым, недостроенными стенами и паршивыми корабликами Русско-американской компании, построенными в Охотске настолько хреново, что они тонут один за другим.

У нас тут прорва дел, на Уналашке гниют котиковые шкуры, в колонии нет ни хлеба, ни соли. А Лисянский собрался домой.

Ну нет, Юрий Фёдорович.

Домой мы все хотим. Но некоторым сегодня не повезёт.

Лисянский нашёлся на шканцах.

Стоял над разложенной картой — хмурый, подтянутый, в чистом мундире. Вокруг суетились матросы. Судно уже жило отходом.

При виде меня капитан скривился.

— Надеюсь, граф, вы не пришли сообщить, что объявили войну Англии?

— Нет, Юрий Фёдорович. Так вам не повезёт. Когда снимаетесь?

Лисянский чуть прищурился.

— Как только закончим необходимые приготовления.

— В Петропавловск?

— Разумеется. Судно нуждается в отдыхе, команда — тоже. Затем, по возможности, продолжим плавание и вернёмся в Кронштадт.

— То есть бросаете Ситку — с недостроенной крепостью, больным Барановым и пустыми складами?

Капитан побагровел.

— Я никого не бросаю. «Нева» — судно экспедиции, а не лавка Российско-Американской компании. У меня есть маршрут, предписания и ответственность перед начальством.

— Прекрасно. Тогда поменяем маршрут.

Лисянский медленно отложил циркуль.

— Простите?

— У вас новое предписание. Вы забираете меха на Уналашке и Кодьяке. потом идёте в Кантон. Там продаёте меха, на выручку покупаете рис, соль, рыболовные сети, чай, крупу, — все, что найдёте. Весной возвращаетесь на Ситку. Желательно — в феврале.

Лисянский смотрел на меня так, будто действительно не верил ушам.

— Граф! Да в своём ли Вы уме?

— В редкие минуты — да. Сейчас как раз такая.

— Я получил от министра Чичагова и командующего экспедицией Крузенштерна совсем другие указания. Мне предписано совершить кругосветное путешествие и вернуться в Кронштадт!

— А Ситка должна пережить зиму.

— Это не входит в мои прямые обязанности!

— Зато очень скоро войдёт в ваш послужной список. Разделом «бросил русское поселение без продовольствия».

Капитан густо покраснел.

— Осторожнее, граф! Вы забываетесь.

— Наоборот. В отличие от вас я очень хорошо помню, где мы находимся. Вот берег. Там люди, которых надо кормить и защищать. Вот ваше судно. В его трюмы можно положить товар. Товар можно продать, на деньги — купить еду. Еду можно привезти сюда. Удивительная цепочка, правда? И ни в одном ее звене вы не плывете ни в Петропавловск, ни в Кронштадт!

— «Нева» не купеческий транспорт.

— Конечно нет! Назовем ее «спасательное судно». Звучит, согласитесь, намного благороднее!

Капитан сжал губы. Он злился, но слушал. Хороший признак: совсем тупые в таких случаях сразу кричат про честь и уходят, хлопнув дверью.

Лисянский не тупой, просто он очень хотел домой.

— Вы предлагаете мне сорвать общий план экспедиции ради ваших торговых фантазий?

— Нет. Ради риса, соли и сетей. Фантазии — это идти зимовать в Петропавловск, когда здесь люди будут пересчитывать квашеные рыбьи головы как золотые червонцы.

— Ситкой управляет правитель Баранов. Я не обязан вам подчиняться! Даже его я не обязан слушать, если приказы противоречат целям экспедиции, предписанным Государем Императором!

— Спокойно, Юра, я Дубровский. Баранов ранен, теперь я за него. У нас тут немного критическая ситуация, отменяющая любые приказы, пусть даже самого императора.. Промысел сорван, тлинкиты не пускают нас в лес и протоки. Нас тут ждет голод, и это уже совершенно ясно! Если «Нева» уйдёт просто так, весной тут может никого не остаться. Хотите стать последним судном, посетившим Ново-Архангельск?

Лисянский отвернулся к берегу. Там сквозь серую сырость виднелись костры, недостроенные срубы и копошащиеся фигурки людей. Очень полезный пейзаж. Лучше любой морали.

— Даже если допустить, — медленно сказал он, — что ваш план имеет смысл, кто дал вам право распоряжаться моим судном?

— Формально — никто.

— Тогда разговор окончен.

— Не-ет. Он только начинается, причем с каждой минутой становится все интереснее!

Капитан резко повернулся ко мне. Кажется, он понял куда я клоню.

Цинично улыбнувшись, я продолжал:

— Юрий Фёдорович, я умею читать бумаги. Особенно лондонские. Особенно из конторы Ллойда.

На лице Лисянского не дрогнул ни один мускул, лишь взгляд стал еще холоднее.

— Не понимаю, о чём вы.

— Конечно. Я вот тоже раньше не понимал, почему трёхлетнее судно течёт, как кабацкая шлюха, притом, что ремонт его обошелся в такую сумму, будто его золотом конопатили. Но бумаги в конторе Ллойдс мне очень помоги. Бумаги вообще полезная вещь — когда надо, они помалкивают, но стоит их положить на начальственный стол, да с правильными комментариями — там такое начинается, хоть святых выноси!

Вот тут его, наконец, проняло.

Сначала Лисянский сильно побледнел, затем -снова налился кровью.

— Вы мне угрожаете? — буквально прорычал он.

— Когда я вам начну угрожать, вы это сразу поймете. Переспрашивать не придется. А пока я предлагаю выбор. Первый путь: вы идёте зимовать в Петропавловск, а потом объясняете в Петербурге, почему у Компании сгнили меха, на Ситке голодают люди, а ваши лондонские дела вдруг стали предметом оживлённого интереса обер-прокурора Сената. Второй: вы делаете крайне выгодный рейс, спасаете край, зарабатываете деньги и получаете от Баранова наилучшие рекомендации!

— Деньги? — презрительно бросил он.

Я ответил не менее презрительным взглядом. Дурачок, кого ты пытаешься обмануть? Граф Федор, может быть, и принял бы твою позу за чистую монету. Но я, тридцать пять лет крутившийся в бизнесе, вижу тебя насквозь! Как при слове «деньги» предательски дрожат твои веки, как ходит вверх-вниз кадык, (во рту пересохло, да? Бывает), как ты нервно переступаешь с ноги на ногу… Тебе нужны деньги. Ты любишь деньги, и готов ради них на все.

А у меня они есть. Ты мой, приятель!

— Деньги, Юрий Фёдорович. Не морщитесь, это очень полезная вещь: с ними даже казнокрад выглядит намного презентабельнее. Что такое, Юрий Федорович? Вы побледнели, хватаетесь за кортик? Хотите дуэль?

И я заговорщицки подмигнул.

Несколько секунд казалось, что я допи… Дотрепался, короче. Но Лисянский диким усилием воли смог взять себя в руки. Хорошо.

— Итак, про деньги. Вы получите долю за реализацию товара. Честную, хорошую долю. Оформим как участие в предприятии, вознаграждение, премию — да как угодно. Берете Меха, чешете в Кантон. Там будет Хорошая прибыль. Всем хватит.

— Вы хотите меня купить?

— Нет. Купить можно дешевку. У меня совсем другая идея: я хочу сделать вас богатым человеком.

Лисянский молчал. Ветер из иллюминатора трепал край карты на столе. Циркуль медленно пополз к краю, и я прихлопнул его ладонью.

— Юрий Федоровияч. Я прошу вас. Самое главное не прибыль, — примирительным тоном произнес я. — Колонии нужны продовольствие, соль, и рыболовные сети. Если весной вы вернётесь с этим грузом, люди будут жить. Если нет — будем хоронить тех, кого вчера спасали.

Капитан долгим взглядом еще раз посмотрел на берег.

— Вы грязно играете, граф.

— Как умею.

— И слишком много себе позволяете.

— Это одно из моих несомненных достоинств. Впрочем, если вы не хотите жить на одно жалование — советую поступать также. Только не надо воровать у своих. В мире достаточно мерзавцев, так и мечтающих, чтобы их обобрал какой-нибудь шулер.

Он шумно выдохнул через нос, примиряясь со своей участью.

— Мне нужно письменное распоряжение, и запись в журнале, что изменение маршрута вызвано чрезвычайным положением колонии и просьбой правителя Русской Америки.

— Да сколько угодно. Хоть стихами!

— Не ерничайте.

— Постараюсь. Но не обещаю.

Лисянский убрал карту в кожаную папку.

— Я не подчиняюсь вам, Фёдор Иванович.

— Разумеется.

— Еще раз: я рассмотрю маршрут через Кодьяк и Кантон только после бумаги от Александра Андреевича.

— От меня. Ибо я за него. Забыли?

Он вплотную приблизил ко мне свое лицо. Глаза злые, голос тихий.

— Вы дорого за это заплатите, граф. Я вам припомню!

— У меня, Юрий Фёдорович, память тоже хорошая.

На этом мы и разошлись.

На следующий день я со всем энтузиазмом двадцатитрехлетнего балбеса взялся за строительство своего дома.

Сойдя на берег, первым делом я выбрал место под дом — в аккурат рядом с будущим жилищем Баранова.

Нет, не из любви к начальству. Просто Александр Андреевич был тем человеком, к которому следовало держаться поближе. Правитель несомненно был умен, его тут уважали, и мне, несмотря на офицерское звание и графский титул, незазорно было бы иной раз добежать в каком-нибудь шлафроке до правителя, потолковать о том, о сем. К тому же рядом проходила караульная линия, неподалёку находились батареи, и при внезапном визите тлинкитов можно было не бежать через весь Ново-Архангельск с сапогами в руках.

— Здесь ставим мою хату! — важно объявил я Кускову, указывая место по левую руку от барановского дома.

Тот оглядел сухой пригорок, поковырял землю носком сапога и кивнул.

— Место доброе. Только ветер с моря.

— Значит, сделаем так, чтоб не задувало!

Хоромы мне были не нужны. Одно помещение, небольшая горница для Моаны и Теи, угол Архипычу с Ефимкой, печь и широкие нары. Низкий потолок, маленькие окна, толстые стены. Не дворец, короче.

Однако совсем уж обычную избу строить не хотелось.

Была у меня еще в прошлой жизни дурацкая мечта построить дом в стиле «Адирондак» — это такие очень брутальные американские шале из толстенных бревен. В лесу такое строение выглядело просто афигенно и зашибенно, словно жилище выросло из леса само, без чертежей и разрешения арх-строй-надзора.

В прошлой жизни ничего из этого не вышло. В Москве я построиться не успел, в Пномпене такая халабуда выглядела бы как минимум странно (и привлекла бы ненужное внимание). А вот здесь можно было бы развернуться!

В итоге, испортив несколько четвертушек бумаги, я выполнил-таки вполне приличный эскиз желаемого дома. Получился проект в стиле «Берендей эмигрировал в Америку и занялся лесозаготовками».

— Крышу ниже, свес шире, — втолковывал я угрюмым плотникам. — Перед входом сделаем навес. Столбы не обтёсывать до гладкости, сучки оставить. Пусть выглядит дико, люто, жутко, но красиво. Будто здесь леший живет. Понятно?

Плотник Семён посмотрел с сомнением.

— Сучки-то пошто оставлять, ваше сиясьво?

— Для художественного беспорядка.

— А-а, — протянул он с видом человека, которому всё сразу стало понятно.

Лес взяли из разобранной тлинкитской крепости. Крепкие, сухие, жутко тяжелые лиственничные бревна, уже пережившие и дожди, и ядра «Невы». Из одних получались стены, из других — отличные дрова, если не обращать внимания на засевший внутри свинец.

Сруб поставили быстро. Людей Кусков дал мало, и я добавил к ним Ефимку, Архипыча и собственную персону. После первого же часа Архипыч заявил, что графскому роду Толстых никогда ещё не приходилось таскать брёвна на собственный дом.

— Ничего-ничего! Всё когда-нибудь бывает впервые, — заявил я этому блюстителю графской чести.

— И смерть от натуги, батюшка, тоже будет впервые, — огрызнулся старик. — А вы к ней так торопитесь, будто там пряники раздают.

Щели между венцами плотно забили мхом. Первый внутренний слой сделали из рваных и подпорченных котиковых шкур — тех, которые всё равно не приняли бы ни в Кантоне, ни даже в самой захудалой лавке Охотска. Ими закрыли дерево, перехлестнули швы, прибили края деревянными гвоздями.

Внутри я велел обшить стены хорошими шкурами мехом наружу. Кусков едва не подавился.

— Фёдор Иванович, это же товар!

— Не-а. Это утеплитель.

— Хороший же товар!

— Значит, будет хороший утеплитель.

— Да на эти шкуры можно полдома купить!

— А я на них полдома утеплю. Ты чего разоряешься? Жалко, что ли? Надо будет — сниму со стены, да и отдам, продавай свой товар. Но пока у нас чуть ли не мильон таких шкур лежит на амбаре непроданым, я буду вешать их на стены, и нехрен меня шпынять!

Короче, стены обшили. Получилось неожиданно нарядно: тёмный блестящий мех лёг поверх стен сплошным покровом, углы обвязали ремнями, сверху всё прижали жердями. Так дом стал похож на огромного морского зверя, что выполз на берег, свернулся клубком и решил здесь зимовать.

Крышу покрыли корой, сверху уложили дёрн и мох. Перед входом вывели широкий навес на толстенных необтёсанных столбах. Под ним можно было сушить одежду, держать дрова и сидеть вечером, наблюдая, как Тихий океан тонет в белесой дождевой жиже.

Стекла для окон, увы, не нашлось. Но плотники достали у алеутов особым образом выделанные рыбьи пузыри и мастерски зашили ими рамы. Получилось очень неплохо. Ну а на сильные морозы можно было прикрыть окна внешними и внутренними ставнями.

Печь (скорее даже камин) сложили из местного камня. Вышло не сразу: первый огонь выгнал в комнату столько дыма, что плотники выскочили наружу, кашляя и ругаясь. Пришлось разобрать верхнюю часть трубы, расширить проход и заново промазать щели глиной.

Со второй попытки потянуло как надо.

Через час в доме стало так тепло, что Архипыч снял кафтан и перекрестился.

— Чудно, — решил он. — На улице ноябрь, а тут, будто в бане.

— Это называется нормальное жильё.

— Нормальное? Экие ты, батюшка, ругательства знаешь!

Когда дом был окончен, пришло время для торжественной высадки моего южно американского трофея.

— Ефимка! — приказал я. — А ну тащи сюда кадку с деревом! Оно у тебя живо ли?

— Живо! Довёз, — гордо сообщил Ефимка и пошел за кадкой.

Дерево Винтера выглядело так, будто всю дорогу с Огненной Земли его били, топили и убеждали добровольно засохнуть. Ствол кривой, половина листьев облетела, но все же пациент был скорее жив, чем мертв. Ефимка с гордостью демонстрировал мне его, не скупясь на похвальбу:

— Уж как я за ним ходил, вашсясьво, как ходил! И в шторм держал, и от крыс закрывал. Один матрос, еще на Надежде, хотел кадку под солонину забрать — так я ему по шеям надавал.

— Ну герой! Достойный подвиг русского садоводства. Вот те рупь за труды, и пойдем сажать.

Дерево посадили перед домом, под защитой широкого навеса и стены. Корни укрыли мхом, землю сверху завалили хворостом. Приживётся или нет — чёрт его знает, по после пути с одного края света на другой оно заслужило шанс.

Дом еще не успели достроить, как появились Моана и Тея. Обе долго ходили вокруг. трогали толстенные стены, ахали и что-то друг другу возбужденно рассказывали. Моана первой сунулась внутрь и замерла у печи.

— Тепло, — сказала она с таким восторгом, будто я построил по меньшей мере Зимний дворец. Впрочем, учитывая, что девушка выросла во дворце их пальмовых листьев, бревна — это был еще нормальный вариант дворцовой архитектуры.

Тея прошлась по комнате, коснулась стены, села на нары, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Хороший дом. Федя умный!

Моана уже успела завернуться в шкуру и объявить:

— Федя тоже здесь жить.

— Вообще-то я его для себя и строил.

Она кивнула, ничуть не смутившись:

— Да. Для нас.

Дамочки так впечатлились увиденным, что следующая ночь оказалась бессонной. Поэтому на следующий день я занимался грузом в, можно сказать, полуобморочном состоянии.

Компания держала каланьи шкуры в низком складском сарае у самого берега. Тюки лежали на деревянных настилах, подальше от мокрой земли. Кусков сунул мне ведомость.

— Полторы тысячи шкур морского бобра. Всё, что собрали здесь.

— Хорошие?

— Разные. Но совсем негодных мало.

Один из промышленников развязал ближайший тюк. Каланьи шкуры оказались густыми, тяжёлыми, тёмными, почти чёрными. Насколько я помнил слова Резанова, в Кантоне за такую красоту должны были платить чуть не по сто рублей за штуку.

Впрочем, совесть я с собой в кругосветное плавание не брал.

— На Кодьяке ещё есть шкуры бобра? — уточнил я у приказчиков

— Столько-то должно быть, — подтвердил Кусков. — Примерно три тысячи наберется, если не разошлись по рукам и не подпортились.

— Подготовить заранее! Просушить, связать, пересчитать. Чтобы «Нева» не стояла там неделю, пока местные приказчики вспомнят, где у них ключ от склада.

Лисянский появился как раз вовремя, чтобы испортить мне настроение. Капитан прошёл между тюками, потрогал мех, и сразу скривился.

— Это в трюм не пойдёт.

— Почему?

— Трюм сырой. На переходе попадём в шторм, доски дадут течь, груз отсыреет. Через месяц получите не пушнину, а вонючее гнильё.

— Судно, по вашим словам, вполне исправно!

— Судно исправно, но море есть море!

Против такого аргумента возразить было трудно. Особенно мне.

— Значит, пакуем так, чтобы не подмокло.

Лисянский оглядел тюки.

— В парусину?

— Нет, конечно. Алеуты делают непромокаемые мешки из шкур сивучей. В таких можно хоть по морю товар волочить. Лучшие меха поплывут в них!

Кусков задумчиво кивнул.

— Делают, да. Камлейки из кишок шьют, мешки из сивучьих шкур тоже. Если хорошо выскоблить, просушить и жиром пройти — воду держат.

— Вот и прекрасно. Заказывайте мешки.

— Сколько?

Я посмотрел на склад.

— Много.

— Очень точная мера, — заметил Лисянский.

— Хорошо. Столько, сколько успеют сделать до отхода. Остальное — в бочки.

Капитан усмехнулся.

— Шкуры в бочки?

— А что вас удивляет? Сухие шкуры плотно свернуть, уложить, закрыть крышкой, швы просмолить. Зато не намокнут и не расползутся по трюму.

— Бочки занимают слишком много места.

— Испорченный товар места занимает ещё больше, а стоит меньше.

Кусков между тем уже считал в уме.

— Бочек столько не найдём.

— Значит, лучшие каланьи — в бочки. Остальные — в сивучьи мешки. Котиковые на Уналашке паковать плотными тюками, но наружный слой тоже делать непромокаемым.

Лисянский помрачнел.

— Вы представляете, сколько времени займёт такая упаковка шестидесяти тысяч шкур?

— Поэтому подготовку на Уналашке надо начать заранее.

— А если приказ туда не успеет?

— Тогда будете стоять и упаковывать на месте.

— Я не намерен зимовать на Уналашке из-за вашей коммерческой горячки.

— А я не намерен получить весной вместо риса и чая письмо, где вы подробно объясните, почему ничего не получилось.

Кусков поспешил вклиниться, пока разговор снова не дошёл до Ллойда и кабацких шлюх.

— Можно отправить вперёд быструю байдарку с распоряжением. Если погода даст. На Кодьяке тоже предупредим.

— Сделайте, — сказал я. — На Кодьяке готовят три тысячи каланьих. На острове Уналашка — шестьдесят тысяч котиковых. Лучшие, сухие, уже связанные.

Лисянский холодно посмотрел на меня.

— Я не стану грузить судно выше безопасной меры.

— Согласен. Но имейте в виду, что ваше вознаграждение в размере… ну, скажем, трех процентов от общей прибыли рейса, напрямую зависит от загрузки и сохранности груза!

Последний аргумент влетел Лисянскому точно в сердце, но Юрий Федорович даже виду не подал. Не человек — кремень!

Мы вышли из склада на берег. Матросы уже готовили блоки и канаты. У борта «Невы» покачивалась грузовая лодка.

— Обратный груз, — напомнил я. — Нам нужен рис, соль, рыболовные сети, канаты для судов. Шёлк, фарфор, и прочую китайскую красоту оставьте тем, кому зимой нечего делать, кроме как любоваться посудой.

— Вы ещё список запрещённых покупок составьте.

— Составлю, если понадобится.

Первый тюк каланьих шкур подцепили канатом. Матросы навалились, блок заскрипел, и пушнина медленно поднялась над лодкой. На мгновение тюк повис между серым небом и серой водой, затем ушёл за борт «Невы».

Кусков проводил его взглядом.

— Всё богатство наше в один трюм складываем.

— Другого трюма всё равно нет.

— А если не вернётся?

— Тогда, Иван Александрович, будем мы очень бедными и очень голодными. Но вы правы — надо нам построить с дюжину таких шлюпов. А то и больше!

Утром ветер, наконец, повернул к выходу из бухты.

На «Неве» подняли настоящий отходный тарарам. Матросы выбирали последние бочки с водой, крепили шлюпки, подтягивали снасти. Люки над трюмом закрыли и обтянули непромокаемой сивучьей кожей. Там, в темноте, лежали полторы тысячи каланьих шкур — весь наш ситкинский капитал, упакованный в бочки и мешки.

Мои вещи с корабля вынесли ещё накануне. «Нева» снова стала владением Лисянского, а я окончательно перебрался на берег — в собственную берлогу, к Моане, Тейе и непрерывным местным туманам.

На палубе прозвучала команда. Матросы бросились к шпилю. Якорный канат натянулся, мокрый, тёмный, обросший водорослями. «Нева» дрогнула, словно сама ещё сомневалась, стоит ли покидать этот проклятый берег.

Мы с Кусковым сошли в последнюю лодку.

На берегу собрались люди. Баранова не было — рана и жар не позволили ему выбраться с галеры. Все кричали, махали руками, Архипыч крестил корабль так старательно, будто лично отправлял Лисянского на Страшный суд.

Паруса наполнились, и «Нева» медленно двинулась к выходу из бухты. Сначала величественно, потом всё быстрее. Шлюп прошёл мимо мыса, отсалютовал из трех орудий, наши батареи ответили тем же. Вскоре он лёг на курс и начал уменьшаться. Сначала от корабля остались только белые пятна парусов, потом туман проглотил и их.

— Хорошо, — произнес я вслух. — Весной его груз нам очень понадобится!

Стоявший рядом Кусков посмотрел на меня со странным выражением.

— До весны ещё дожить надо, граф Фёдор Иванович. С харчами у нас, сами знаете не ахти. А есть-то каждый день хочется!

— Ну что же, Иван Александрович, — веско произнес я. — Ищите охотников.

— Каких?

— Хороших. Смелых и метких. Русских, алеутов, кодьякцев — мне всё равно. Кто знает лес, умеет стрелять и не пачкает штанишки при виде тлинкита.

Кусков прищурился.

— Много искать?

Я посмотрел на горы, скрытые тяжёлой облачностью.

— Для начала — десятка два. Потом разберёмся. На ближайшие месяцы главным поставщиком Русской Америки назначался лес!

Кусков исполнил поручение уже на следующий день.

На пустыре возле моего свежепостроенного дома выстроились два десятка людей: русские промышленники, алеуты, несколько кодьякцев. Вооружены кто во что горазд — ружья, луки, копья, длинные ножи. Среди них я узнал и того тощего кадьякца, с которым мы ходили к тлинкитской крепости. Узнал меня, Тыгак коротко кивнул и остался стоять, будто убийство вождя было обычным совместным промыслом.

— Эти лучшие? — уточнил я Кускова.

— Лучшие. Из тех, кто согласился.

Ну, спасибо и на этом.

Для начала я решил проверить навыки стрельбы. Поставили на бревне доску с нарисованным углём кругом, стреляли в нее шагов с семидесяти. Первый промышленник долго примеривался, дёрнул спуск и попал в дерево на пол-аршина левее мишени.

— В зверя-то попадёшь? — разочарованно спросил я.

— Ежели зверь крупный.

— А ежели тлинкит?

— Так он тоже не маленький.

Следующий русский выбил край круга. Алеут с тяжёлым ружьём попал почти в середину. Тыгак стрелять не стал — просто показал мне своё старое английское ружьё, нож и короткое копьё.

— Он в деревяшку стрелять не будет, порох жалеет, — пояснил Кусков.

Помимо меткости проверяли, кто умеет идти по следу, разделывать тушу, разводить огонь под дождём и не мочить порох. Один русский парень выбивал десятку за десяткой, но признался, что оленя видел только жареным. Кодьякец промахнулся по доске, зато по сломанной ветке определил, что утром здесь прошла собака.

Оставил всех. Выбирать было особенно не из кого.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Колонии нечего жрать. Значит, вы будете ходить за мясом постоянно. Не разбегаться, друг друга не бросать, порох держать сухим. Стрелять только наверняка. Подранков добирать. Добычу делить и выносить вместе.

Русские слушали спокойно. А вот алеутам моя идея не понравилась.

— Море кормит лучше, — сказал один из них через переводчика. — В море котик, нерпа, калан, сивуч. В лесу мало мяса. И надо много ходить!

— Все так. Только море сейчас штормит — пояснил я, указывая на берег.

Действительно, за бухтой тяжело ворочались серые волны. Уже третий день байдарки лежали на берегу, перевёрнутые днищем вверх: выходить на них было верным способом быстро утопиться и тем самым сократить число едоков. Решение полезное, но как по мне, чересчур радикальное.

— Пока море закрыто, будете охотиться на суше. А ещё — смотреть по сторонам. Тлинкиты не должны остаться безнаказанными! Кто хочет заработать?

Лица людей тут же обернулись ко мне, все во внимании.

— За сведения о Котлеане я щедро заплачу. А за его скальп дам столько, что победитель сможет больше никогда не ходить ни на оленя, ни на калана. Тысячу рублей дам!

Промышленники зашевелились, алеуты переглянулись. Даже Тыгак впервые посмотрел на меня с заметным интересом.

— Но только за самого Котлеана, — предупредил я. — Не надо тащить мне скальпы его жен или внучатых племянников. Ошибётесь — денег не получите. Обманете — пожалеете.

На этом коммерческую часть военной реформы решили считать закрытой.

К полудню вышли в лес. Тыгак вёл нас между мокрыми елями, буреломом и зарослями, сквозь которые нормальный человек полез бы только за большие деньги или спасаясь от медведя. Мох проминался под ногами, вода стекала с ветвей за воротник.

Оптика штуцера запотела уже через полчаса. В таком лесу дальнобойное оружие было примерно так же полезно, как подзорная труба в трактирной драке.

Тыгак то и дело останавливался, показывал примятый мох, надломленный побег, тёмные катышки помёта. Для меня вокруг был просто мокрый лес, для него — с детства знакомая открытая книга, куда зверь записывал каждое своё движение.

— Олень вниз пришёл, — сказал он через переводчика. — В горах холодно. Здесь еда. Сейчас самцы сердитые. Самку ищут. Другого самца бить хотят.

— Гон, — сказал стоявший рядом промышленник.

Звали его Фролом Мезенцевым. Невысокий, бородатый, с тяжёлым длинноствольным ружьём. До поступления в Компанию он промышлял зверя где-то под Архангельском и при слове «олень» оживлялся быстрее, чем священник при виде грешника с тугим кошельком.

— На крик взять можно, ваше сиятельство, — объяснил он. — Самец услышит соперника и сам выйдет бодаться.

— Манок есть?

— Сделаем.

Фрол вырезал из куска дерева короткую полую трубку, расширил один конец ножом, другой обтянул тонкой кожей. Потом приложил к губам и издал низкий, хриплый звук.

Получилось так, словно простуженный бык жаловался на судьбу.

Алеуты засмеялись.

— Смейтесь, — обиделся Фрол. — Олень умнее вас будет, придёт!

Тыгак послушал, показал жестом: ниже, глуше. Прокричал похожим голосом. Фрол повторил, и на этот раз из леса будто донёсся вызов.

Разошлись по местам. Стрелки спрятались за стволами, Тыгак отвёл меня к узкому просвету между кустами. Ветер тянул в лицо.

Хорошо: зверь не почует.

Фрол подал голос ещё раз. Лес молчал. Через минуту он повторил, и где-то впереди треснула ветка, потом ещё одна… И вот из зарослей донёсся короткий хриплый ответ.

Тыгак коснулся моего плеча и указал глазами вправо. Между деревьями мелькнули рога. Самец шёл быстро, взвинченный, готовый драться с невидимым соперником. Остановился в просвете, мотнул головой и ударил рогами по кусту.

Шагов восемьдесят. Для штуцера — почти в упор.

Выстрел грохнул среди деревьев. Олень дёрнулся, сделал несколько прыжков и исчез.

Тыгак сорвался с места, бросился искать. На мху алели крупные капли крови. Прошли шагов пятьдесят и нашли зверя под поваленной елью.

Пуля вошла за лопаткой.

— Хорошо, — скупо бросил Тыгак. Из его уст это прозвучало почти как производство в чин.

Дальше дело пошло веселее. Второго самца вывели тем же манком. Он подошёл осторожнее, долго ходил кругами, пока Фрол не сдвинулся и не хрустнул веткой. Олень рванул прочь, но один из алеутов успел выстрелить и подранил. Пришлось догонять и добивать.

Ещё двух взяли с подхода на болотистой низине. Тыгак вывел стрелков с подветренной стороны, обогнул заросли и показал, где ждать. Звери вышли почти точно на ружья.

К вечеру лежало пять туш.

По меркам охотничьей партии — богатство. По меркам двух с половиной тысяч голодных людей — ну так… хорошая закуска. Но все же это лучше, чем ничего.

Оленей разделали на месте. Мясо связали во вьюки, лучшие куски развесили на жердях. Люди улыбались, хвастались выстрелами, спорили, кто именно первым заметил третьего самца.

Море успокоилось только через три дня.

Не совсем, конечно. Тихий океан вообще не умел лежать смирно, но серые валы перестали ломаться у берега белой пеной, а ветер уже не пытался содрать крышу с моего нового дома. Тыгак осмотрел бухту, послюнил палец — метод научный, проверенный тысячелетиями — и объявил:

— Байдарка идти может.

К полудню спустили четыре байдарки. В каждой сидели по двое, в двух — по трое: гребец, стрелок и человек для груза. Порох завернули в промасленные кожи, ружейные замки прикрыли чехлами из сивучьих кишок. Штуцер уложили вдоль борта, привязав ремешком, чтобы первая же волна не унесла в море лучшее достижение английской оружейной промышленности.

Фрол Мезенцев устраивался в байдарке с таким лицом, будто его посадили верхом на живую щуку.

— Тесно тут, ваше сиятельство.

— Зато быстро.

— Ну, гроб тоже штука быстрая, ежели с горы пустить!

Тыгак сидел впереди и привычно работал коротким двухлопастным веслом. Байдарка скользнула по воде быстро и почти без шума. Узкий кожаный корпус прогибался на волнах, но не позволял воде заливаться внутрь. На суше эта лодка выглядела хрупкой игрушкой, но в море будто становилась продолжением самого гребца.

За час прошли столько, сколько лесом пришлось бы пробираться целый день. Берег тянулся тёмной стеной: скалы, ели, поваленные стволы чередовались с узкими полосами гальки. После шторма вдоль воды лежали бурые валы водорослей, перемешанные с ветками, ракушками и дохлой рыбой.

У каменной гряды Тыгак вдруг перестал грести и указал вперёд.

На берегу стоял олень. Небольшой рогатый самец копался мордой в выброшенной ламинарии, выдёргивал длинные мокрые ленты и жевал, время от времени поднимая голову. До него было шагов сто двадцать.

— Ближе подойдём, — шепнул я.

Байдарка двинулась вдоль камней. Олень смотрел в сторону леса. Нападения со стороны моря он, похоже, не ждал. Разумно. Даже мне до сегодняшнего дня такая дурость в голову не приходила.

Шагах в восьмидесяти я поднял штуцер.

И тут выяснилось, что стрелять с этой лодчонки — так себе тема.

Стоило повернуть корпус, как байдарка качнулась. Приклад упереть неудобно, локоть повис над водой, ствол принялся выписывать круги. Тыгак перестал грести, но лодка всё равно поднималась и опускалась на зыби.

Поймал мушкой лопатку, задержал дыхание и нажал.

Выстрел дёрнул байдарку. Дым ударил в лицо. Олень подскочил, метнулся к лесу и исчез между деревьями.

— Промазал, — мрачно сказал Фрол из соседней лодки.

— Сам вижу.

Тут же выяснилось, что перезарядить штуцер в байдарке — дело почти невозможное. Ружьё требовалось поставить вертикально, упереть приклад в днище, достать мерку, порох, пулю, пыж, шомпол. А в байдарке ты сидишь, и встать нельзя, да и упираться не во что! К тому же при каждом движении лодка качалась. Уронил шомпол — и привет, дальше можно воевать прикладом. Один всплеск волны — и порох промок, а ты остался с красивой бесполезной трубой.

Пока возился, олень мог трижды добежать до ближайшего селения тлинклитов и подать на меня жалобу.

— С ружьём байдарка плохая, — сообщил Тыгак.

— Уже заметил.

— Копьё хорошо. Стрела хорошо. Ружьё — берег.

Тут я невольно задумался. Вот почему тлинкиты гоняли алеутов, несмотря на всю их морскую ловкость!

В алеутской байдарке сидели двое, редко — трое воинов. Один грёб, другой кидал копье. Можно выстрелить один раз, а потом начинался цирк с порохом, шомполом и попытками не утонуть.

А в тлинкитской бате помещалось с десяток головорезов. Часть могла грести, остальные — стрелять из луков и ружей, бросать копья, перезаряжаться, не сидя друг у друга на коленях. Большая лодка выше, тяжелее, устойчивее. Подошла бортом — и алеутской байдарке конец.

Нужны были свои большие боевые лодки. С бортами, местом для стрелков и хотя бы одним фальконетом на носу. Тогда тлинкитская бата перестала бы быть хищником и сама превратилась бы в добычу.

Но пока вы охотились на оленей, а не на индейский флот.

Тыгак повёл нас дальше. За следующим мысом нашлась небольшая бухта, прикрытая каменной косой, на мокром песке пляжа тут и там отпечатались раздвоенные копыта. Следы шли от леса к полосе выброшенных водорослей и обратно.

— Здесь приходят, — сказал Тыгак. — После большой воды всегда так!

Байдарки вытащили за линию прибоя. Двое алеутов остались их сторожить, остальные разошлись вдоль берега.

Охоту устроили просто. Фрол с тремя стрелками залёг за выброшенными брёвнами с одной стороны бухты. Мы с Тыгаком обошли скалистый выступ и устроились выше, среди кустов. Ветер тянул от леса к морю — плохо: зверь мог учуять. Пришлось отползти дальше по склону, пока поток воздуха не пошёл вдоль берега.

Ждать пришлось около часа. Не самый лучший час в моей жизни: сырая земля быстро вытянула тепло из коленей, вода капала с ветвей за воротник. Тыгак лежал неподвижно, словно родился под этим кустом. Я то и дело менял положение и получал от него укоризненные взгляды.

Первой показалась самка. Осторожно вышла из ельника, замерла, повела ушами. За ней появился молодой олень, потом — ещё один. Все трое двинулись к водорослям.

Стрелять в самку Тыгак запретил: показал на молодого самца.

Подпустили ближе.

На суше штуцер снова стал отменным оружием. Камень под локтем, корпус неподвижен, цель видна целиком. Поймал зверя в перекрестье и выстрелил.

Олень рухнул сразу. Почти одновременно бухнуло ружьё Фрола. Второй самец подпрыгнул, пробежал десяток шагов и завалился у воды. Самка ушла в лес.

— Вот теперь хорошая охота, — удовлетворённо заявил Фрол, выбираясь из укрытия.

Дальше двинулись вдоль берега пешком. Кодьякец нашёл ещё свежие следы. Как оказалось, один олень кормился за скалой и подпустил нас шагов на пятьдесят. Его взял алеут из гладкоствольного ружья. Пуля попала слишком низко, зверь бросился вверх по склону. Тыгак пошёл следом по крови, не торопясь, и через четверть часа вывел нас к лежащему под елью подранку.

Добивать пришлось ножом. Меткий выстрел хорош не только тем, что экономит порох. Он ещё избавляет от грязной работы.

Туши разделали прямо на берегу — сняли шкуры, вынули внутренности, мясо порубили на куски. Лучшие части завернули в сивучьи кожи, остальное связали ремнями. В лесной охоте всё это пришлось бы тащить на плечах через бурелом, ну а мы погрузили добычу в байдарки.

Обратно шли медленно. Байдарки осели почти до воды, гребцам приходилось работать осторожно. Стоило налететь боковой волне — и весь наш успех отправился бы кормить крабов. Держались ближе к берегу, обходили мысы, пережидали сильную зыбь в маленьких бухтах.

Тыгак шёл в головной байдарке. У очередного устья он вдруг поднял весло и показал к берегу.

Из мелкой воды торчали колья.

Сначала принял их за остатки причала. Но колья стояли слишком правильно: двумя длинными рядами, сходившимися к узкому проходу. Между ними были вплетены ветви. В стороне темнели плетёные корзины, похожие на огромные верши.

— Что там? — крикнул я.

Тыгак ответил не сразу. Провёл ладонью по воде, затем показал пальцами, как что-то движется между кольями.

— Рыба, — сказал он. — Тлинкит.

У меня еще с прошлой жизни осталась повадка: увидел чужой бизнес — познакомился с владельцем, выяснил, на кого оформлено имущество, а уже после решил, кому оно будет принадлежать к вечеру. Ну и главное — как отжать его без палева.

Место словно специально создано для разбоя: узкое устье, лес подступает к воде, по берегам — камни, коряги и вывороченные с корнями деревья. За каждым можно спрятать стрелка. Тропа уходила вверх по склону, но свежих следов большой партии на ней не было.

Значит, хозяева прибывали с моря.

Оставалось выяснить, когда и в каком количестве.

Сама ловушка оказалась не такой простой. Два ряда кольев расходились от берега широкой воронкой, между которыми тлинкиты вплели прутья, ветви и тонкие жерди. У входа расстояние оставалось большим, дальше проход сужался и заканчивался несколькими плетёными корзинами.

Сейчас часть кольев едва выступала из воды. Выше темнели мокрые полосы, показывая, насколько поднимается прилив.

Но как это все фунициклирует, мне оставалось непонятно.

Поясните мне городскому, как эта хрень работает? — попросил я Мезенцева.

Все наперебой бросились объяснять. Тыгак вошёл по колено в студеную воду, показал на широкий проход и поднял ладонь.

— Большая вода. Рыба идти.

Пальцами второй руки изобразил косяк, проходящий между загородками. Потом опустил ладонь, развернул пальцы назад и ткнул в корзины.

— Малая вода. Рыба здесь.

— На приливе заходит, — перевёл Мезенцев. — Когда вода убывает, рыба идёт обратно, а её стенками в корзины гонит.

Теперь дошло даже до городского.

Короче, тема такая. На большой воде загородка почти скрывалась, и рыба заходила в устье с приливом, не замечая подвоха. Море отступало — косяк кидался обратно, упирался в плетёные стены и, чем дольше метался, тем глубже забивался в сужающийся проход. До самых корзин.

Никакого пороха и промокших сапог. Больше не надо геройски гоняться по лесу за оленем, который категорически не желает участвовать в обеспечении Русской Америки продовольствием. Один раз поставил забор — и еда приходит сама.

В девяностые за такой бизнес пришлось бы платить крыше, пожарным, милиции, санэпидстанции и ещё нескольким людям из контор с трёхбуквенными аббревиатурами, чьих должностей никто не знал. Здесь схема проще: тлинкиты — сразу и хозяева, и налоговая, и ОПГ.

На берегу блестели свежая чешуя и рыбьи головы, валялись кости и короткая жердь с крюком для вытаскивания корзин. Один кол заменили совсем недавно — древесина еще не успела потемнеть.

Ловушка работала, можно сказать, на автомате. Но главное было даже не в конструкции…

Это, кроме всего прочего, еще и заявка на владение этим берегом. Такое сооружение можно использовать только там, где никто не посмеет забрать улов, сломать загородку или подождать хозяев в кустах с заряженными ружьями. Рыбная ловушка была одновременно декларацией права собственности.

Тлинкиты вбили колья поперёк реки и тем самым сообщили всему побережью: здесь наша вода, рыба и люди. Несогласные останутся без скальпов.

Мне это до боли напомнило 90-е. Экономика, как здесь, так и там,, стояла на вооружённой охране, только в Москве девяностых за ларьком стояли братки с натруженными мозолистыми костяшками пальцев, а за ним еще один с обрезом, а на Ситке — целый клан дикарей с томагавками и боевыми лодками.

— Они вернутся? — спросил я.

Мезенцев передал вопрос Тыгаку. Тот посмотрел на воду, ткнул пальцем в мокрую полосу на колу, затем указал на большой камень посреди устья. Сейчас наружу торчала только его округлая вершина.

— Камень весь, — сказал он. — Тлинкит идти.

— Когда?

Тыгак поднял два пальца.

— Часа через два, — пояснил Мезенцев. — Может, немного раньше. Когда вода спадёт до камня, рыбу придут выбирать.

Прекрасно. Тлинкиты сами назначили время встречи. За них это сделал океан, а он куда пунктуальнее любого начальства.

Прошёл вдоль берега, примеряясь к местности.

За выворотнем можно уложить троих стрелков. Ещё четверых спрятать между камнями. Там они держат лодку под огнём. Если несколько человек посадить выше по тропе, хозяева окажутся зажаты между водой и лесом.

— Фрол, люди стрелять смогут?

Мезенцев оглянулся на байдарки.

— Стрелять смогут. Только у двоих порох отсырел. Гришка ладони веслом разодрал, Савельев ногу подвернул. Да и мясо куда девать?

Байдарки сидели низко. Внутри лежали оленьи туши, шкуры, оружие и всё наше добро. Начнётся бой — половина людей останется охранять добычу. А если придёт не одна бата, а две, сами превратимся в рыбную ловушку. Только вместо рыбы — очень удивлённые русские.

Тыгак присел у воды, показал на широкий отпечаток лодочного днища и развёл руки.

— Бата. Большая.

— Давно? — спросил через Мезенцева.

Кадьякец потрогал влажный песок.

— Сегодня. Утро.

Значит, хозяева действительно приходили большой лодкой. Десяток воинов, а то и больше. Они могли высадиться не там, где нам хотелось, обойти по лесу или сами положить стрелков в засаду.

Очень хотелось остаться.

Ещё сильнее хотелось не закончить первую сухопутно-морскую операцию в виде голов, выставленных возле тлинкитского дома.

Сейчас мы, возможно, убили бы двоих или троих. Первый залп, крики, беготня — остальные ушли бы в лес или оттолкнули бату. После этого Котлеан понял бы, что у ловушек опасно, и начал присылать больше воинов.

Нет. Бить следовало один раз, но так, чтобы противник запомнил надолго.

Нужны были пленные, их лодка, и главное — победа, которую увидят алеуты.

Они ходили по морю лучше тлинкитов, но боялись больших бат — и не без причины. В байдарке два человека: один гребёт, другой успевает выстрелить один раз, после чего пытается перезарядиться, не утопив порох, шомпол и собственную задницу. В бате сидит десяток воинов. Там можно грести, стрелять, менять оружие и ещё обсуждать, кого первым будут снимать с вертела.

Алеутам требовалось показать тлинкитскую бату, приведённую на буксире, и её хозяев, сидящих связанными на дне.

Конечно, решился я на этакое дело не сразу, правитель Баранов же мне велел разведывать местность, а не самовольно начинать войну. Ну а засада, захват лодки и связанные пленные под определение разведки подходили примерно так же, как рэкет под благотворительность.

Но в девяностые документы всегда оформляли после сделки.

— Уходим, — приказал я.

Мезенцев удивился:

— Не дождёмся?

— Сегодня нет. Люди устали, порох сырой, лодки мясом забиты. Постреляем, напугаем и уйдём ни с чем. Мне нужно, чтобы никто не ушёл.

Тыгак посмотрел на меня внимательнее. Кажется, понял и без перевода.

— Завтра вы с Фролом вернётесь, — сказал я. — Только смотреть. Не стрелять.

Мезенцев начал переводить, помогая себе руками.

— Ищите другие ловушки. На островах, на материке — везде. Сколько людей приходит, когда, где и на каких лодках они высаживаются. Проследите, куда ведут тропы. Найдите место, куда приходит одна бата и откуда её нельзя быстро увести.

Тыгак слушал, кивал, иногда переспрашивал отдельными словами.

— Котлеан? — спросил он.

— Если повезёт. Но за ним не гоняться. Сначала нужны его люди и лодка.

Тыгак провёл ребром ладони поперёк горла.

— Не всех, — уточнил я. — Живые тоже пригодятся.

Он посмотрел на меня с сомнением. Для нормального промыслового человека живой враг был примерно тем же, чем для купца живой должник: источником будущих хлопот.

— Никакого боя, — повторил я Мезенцеву. — Увидели, посчитали, вернулись. Кто полезет за скальпом без приказа, не получит ничего. Кроме неприятностей.

Ловушку оставили нетронутой. Даже рыбу из корзин не взяли.

Через два часа тлинкиты придут выбирать свой улов, уверенные, что побережье принадлежит им. У них не было причин ожидать чужаков и сегодня.

Наше возвращение наделало много шума. Мы ещё не успели подойти к пристани, а по берегу уже бежали люди. Кто-то заметил рога, торчавшие из байдарки, кто-то разглядел свёрнутые шкуры.

Моана примчалась первой, заглянула в байдарку, увидела мясо и издала такой победный крик, будто я привёз ей голову английского короля.

— Федя! Много мясо!

— Три оленя.

Она потрогала рога, потом меня за плечо, словно проверяла, не выросли ли у мужа за время отсутствия дополнительные мышцы.

На Маркизах свинина и собачье мясо считались серьёзным угощением, а крупного зверя там почти не водилось. Да что там — я хорошо помнил как король Нуку-Хивы (мой тесть) торговался с Крузенштерном за свинью, никак не желая с ней расстаться. Так что, человек, способный притащить домой целую гору мяса, автоматически становился великим охотником, богатым вождём и очень завидным супругом.

Моана принялась объяснять это окружающим.

— Федя сильный. Федя олень убить. Три!

Тыгак слушал с прежним выражением человека, давно отказавшегося удивляться белой наглости. Мезенцев кашлянул в бороду.

— Не три лично, конечно, — уточнил я. — Одного с половиной.

Моана не поняла и продолжила хвалиться мной.

Тея подошла, осмотрела мясо, потрогала шкуру, потом спросила:

— Завтра что есть?

Вот за что я любил эту женщину: она умела одним вопросом испортить любой праздник и одновременно спасти хозяйство.

Кусков уже распоряжался разгрузкой. Куски мяса переносили к складу, складывали на чистую кору, отделяли лучшие части. Архипыч кружил рядом, как старый ворон над полем боя.

— Этот окорок в дом, — распорядился он, хватая самый жирный.

— В общую кухню.

— Ваше сиятельство сами зверя били.

— Потому и должен подать пример умеренности.

— Умеренность, батюшка, хороша после обеда.

Он всё-таки отрезал кусок и спрятал под кафтан. Не столько из жадности, сколько из принципа. Верный слуга обязан был защищать барина от голода, особенно когда сам барин мешал этому своими реформами.

Кусков подсчитал добычу и быстро вернул всех к реальности.

— Если на всех раздать, на один раз хватит.

— На два, если порции уменьшить.

— Тогда люди только разозлятся.

Это я понимал. Народ способен простить власти многое, кроме слишком тонкого ломтя мяса.

Три туши ещё недавно казались огромными. Мясо распалось на несколько куч, возле которых уже стояли сотни будущих едоков. Возле склада выросла куча костей — рёбра, лопатки, позвонки, расколотые суставы.

Мяса на них оставалось немало, но промышленные смотрели на всё это как на будущий корм для собак. Один уже потащил оленью голень к помойной яме.

— Стоять!

Мужик замер.

— Ты куда казенное добро потащил, изверг бородатый?

— Так кость же, ваше сиятельство.

— Вижу, что не икона. Клади обратно, лишенец!

Подошёл, поднял тяжёлую берцовую кость. Внутри белел костный мозг, на суставах висели жилы и обрезки мяса. Выбрасывать такое при голоде мог только человек, которому Господь выдал желудок, но совсем забыл про мозг.

В девяностые из худшего сырья делали колбасу, продавали под видом «Докторской» и ещё получали благодарность от покупателей. А здесь добрый бульон отправляли собакам.

— Значит так. Слушай мою команду. Все кости рубить, — распорядился я. — Крупные расколоть вдоль. Потом в котлы и варить до ночи. Этими своими головами рыбьими, квашеными живность кормить будете. Тьфу, даже произносить противно!

Кусков недоверчиво покосился на груду.

— Один навар выйдет.

— Именно. На костном бульоне сделаем щи.

— Капусты нет.

— Будет морская.

Он посмотрел в сторону бухты, потом снова на меня.

— Из водорослей?

— Из ламинарии. Она после шторма по всему берегу лежит. Промыть, порубить, ошпарить — и в котёл. Получатся щи. Не московский трактир, конечно, но желудок претензию не подаст.

Кусков задумался.

— Рыбный дух будет.

— У нас половина колонии пахнет рыбой. Никто не заметит.

Понятное дело, работников на это дело никто выделять не собирался. Сбор водорослей решили поручить слабому полу.

Женская часть Ново-Архангельска собралась весьма быстро. Желание добыть еды действовало на людей лучше барабанного боя и императорского указа.

— Значит так, — начал я. — Идёте на берег и собираете длинные бурые водоросли. Нормальные, не гнилые, без песка и дохлой рыбы.

Широкая баба упёрла руки в бока.

— А которые молодые-то, ваше сиятельство? У них бороды не растёт.

— Которые светлее, тоньше и не расползаются в руках.

Сухая подхватила:

— А ежели краб сидит?

— Краба тоже несите. Краб, он скотина нажористая!

Бабы загоготали. Алеутки не поняли слов, зато поняли смех и тоже заулыбались.

Тут появились Моана и Тея. Обе уже успели переодеться в тёплые меховые парки. Моана оглядела корзины и немедленно встала рядом с алеутками.

— Я идти.

— Там холодная вода.

— Моана море знать.

С этим спорить было трудно. На фоне наших русских женщин, осторожно обходивших каждую лужу, маркизка действительно выглядела специалистом по морю.

Тея взяла пустую корзину и молча встала рядом.

Широкая русская баба оглядела их обеих с ног до головы.

— Эти-то с нами? — презрительно спросила она.

— С вами, — подтвердил я. — Моана знает морские растения. Тея проследит, чтобы Моана не собрала всё побережье вместе с камнями.

— Хорошо, — решила женщина. — Коли работать умеют, примем.

Моана слов не поняла, но тон уловила. Улыбнулась во весь рот и сунула русской корзину побольше. Та хмыкнула, забрала её и взамен поправила на моей островитянке капюшон.

Международная интеграция состоялась.

Женская партия двинулась к берегу. Русские впереди обсуждали, сколько водорослей можно унести за раз. Алеутки показывали, где после отлива остаются лучшие пласты. Моана уже через минуту что-то громко доказывала им жестами, а Тея шла посередине и внимательно слушала всех сразу.

Через час они вернулись мокрые, красные от ветра и нагруженные так, словно разграбили подводный огород.

Ламинарию промыли в пресной воде, обдали кипятком и порубили полосами. К тому времени кости уже кипели в двух больших котлах, а воздух пропитался ароматом мяса и дыма. В жирный бульон отправили водоросли, коренья и остатки лука из компанейских запасов. Варево получилось вполне приличным, — наваристым, густым, хоть и подозрительно темным.

Первой попробовала широкая баба. Зачерпнула ложкой, подула, хлебнула.

— Щи как щи, — постановила она. — Только морем отдают.

— На Ситке даже люди морем отдают, — ответил я. — Ешьте.

К вечеру кости выварили почти дочиста. Из того, что собирались выбросить, вышли два котла горячей еды.

Моана сидела рядом с русскими женщинами, дула на ложку и повторяла новое слово:

— Шши. Ши. Щщи…

Ей поправляли произношение, подливали ещё и учили макать в бульон хлеб. Тея уже помогала раздавать миски алеутским детям.

— Часть сразу в котлы, — решил я. — Раненым, больным и тем, кто весь день таскает брёвна. Остальное сохранить.

— Соли нет — возразил Кусков. — Воздух сырой. В таком месте мясо скорее сгниёт, чем высохнет.

— Закоптим, — сказал Мезенцев. — Тонко порезать, над слабым дымом держать. Так постоит.

К вечеру возле склада уже строили коптильню.

Ничего сложного: яма для огня, крытый навес, жерди для мяса. Между очагом и навесом прокопали короткий ход, чтобы до мяса доходил не жар, а густой остывший дым. Крупные куски разрезали вдоль, остальные превратили в длинные полосы.

Моана смотрела на это с явным недоверием.

— Хорошее мясо портить.

— Ну что ты, дорогая! Мы его спасаем.

Она подняла тонкую полосу, через которую почти просвечивал вечерний свет.

— Это мало мясо.

— Зато долгое.

— Мясо должно быть толстое.

Поразмыслив, я решил, что в её словах несомненно имелась логика. Хорошему куску и рот радуется!

Тея без разговоров взяла нож и стала резать следующую часть. Через несколько минут Моана тоже присоединилась, но старалась оставлять свои полосы вдвое шире.

Архипыч заведовал дымом. Сырой хворост чадил великолепно. Через час возле коптильни нельзя было дышать, зато ни одна муха не рискнула бы приблизиться даже из любопытства.

— Сгорим, — кашляя, сообщил Кусков.

— Значит, мясо останется цело.

— Кому?

— Следствию.

Кусков не понял юмора, но спорить не стал.

Пока мясо коптилось, я задумался о весенней путине: рыбы придет столько, что нынешние три оленя покажутся мелкой разминкой. Часть улова можно будет посолить, если Лисянский вернётся вовремя, а остальное закоптить. Но такой огромный улов сразу не разделаешь и не засолишь — нужен был холод. Раньше такой вопрос решался одним звонком: приезжали ребята и ставили холодильную камеру. Здесь же до ближайшего холодильника оставалось лет сто.

— Будем строить ледник, — объявил я.

Кусков посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Льда пока нет, ваше сиятельство!

— Будет.

— Тогда и строить начнём.

— Тогда не до того будет. Сейчас надо, пока у нас люди еще могут на ногах стоять.

Объяснил задумку. Надо устроить глубокий погреб на теневом склоне, стены проложить мхом, дверь двойная, снизу — отвод для воды. Зимой набьём его льдом и снегом. Весной станем складывать туда сельдь.

— Земля здесь сырая, — возразил Кусков. — Выроем яму — получим колодец.

— Поэтому сначала ищем сухое место.

В прошлой жизни котлованы всегда начинали копать до того, как получали заключение геологов. Потом приезжали геологи, находили грунтовые воды, проект дорожал втрое, и кто-то покупал новую машину. Родные девяностые научили не бояться ошибок, а заранее понимать, кто за них заплатит.

Рабочих отправили по склону за будущим домом Баранова. Искали северную сторону, толстый мох, место под деревьями, куда почти не заглядывало солнце.

Первая яма сразу наполнилась водой, во второй лопаты упёрлись в корни. В третьей нашли только холодную грязь и несколько очень недовольных жуков.

— Может, хватит искать Сибирь на Ситке? — спросил Кусков.

— Я ищу холод. Сибирь придёт потом, когда чиновников пришлют.

На четвёртом участке один из алеутов ударил киркой и выругался. Мы решили, что наткнулся на камень. Сняли мох, убрали перегной. Под ним лежала твёрдая серая земля.

Рабочий снова ударил киркой. От грунта откололся кусок, внутри блеснул лёд.

Кусков присел, потрогал рукой.

— Промёрзло.

— Глубоко?

Начали расчищать. Верхний слой был мягче, ниже шёл твёрдый пласт с ледяными прожилками. Небольшой, местный, спрятавшийся под толстым мхом и вечной тенью.

Надежда найти здесь настоящую мерзлоту была примерно такой же, как встретить трезвого подрядчика в пятницу вечером. Но мы всё же нашли.

— Летом оттает, — предупредил Кусков.

— Пусть попробует. Мы сверху ещё льда навалим.

Углубляться начали сразу — стенки укрепляли брёвнами, плотно забивая промежутки мхом. С нижней стороны прокопали канавку для талой воды, а вход решили сделать двухдверным, коротким и низким. Сверху — толстое перекрытие, кора, земля и новый слой мха.

В общем, небольшой ледничёк мы соорудили. Пусть небольшой, но лиха беда начало!

Домой я вернулся затемно.

Внутри было жарко. На столе меня ожидала деревянная миска с жареной олениной. Моана сияла, Тея резала мясо на меньшие куски, Архипыч сидел у печи с невинным видом расхитителя общественной собственности.

— Федя кормит дом, — торжественно сказала Моана.

Прозвучало неожиданно приятно.

В прежней жизни кормить приходилось многих: работников, партнёров, ментов, чиновников, охрану и отдельных граждан, которые обещали меня не убивать. Но никто из них не смотрел с такой искренней гордостью.

Сел за стол. Моана положила мне кусок, себе — немного больше. Всё правильно. Уважение уважением, а семейный бюджет должен оставаться под надёжным контролем.

Наутро над коптильней висел густой дым, от трёх оленей уже почти ничего не осталось: часть съели, часть коптилась, немного отложили в холод. Праздник вышел короткий. Зато после него у нас появились коптильня, охотничья команда и ледник — пока, увы, совершенно пустой.

Через три дня вернулись Тыгак и Мезенцев — мокрые, небритые и пахнущие так, будто всё это время обнимались с дохлым сивучем. Зашли ко мне, наскоро соорудили на столе нечто похожее на карту. Камни стали островами, мох — лесом, а ложка почему-то Ново-Архангельском. Тыгак двигал щепки между камнями, тыкал пальцем в воображаемые устья и бросал короткие слова:

— Ловушка. Бата. Воины.

Мезенцев переводил.

— Здесь ходят с материка. Тут женщины и ребятишки. На дальний остров приходит одна большая бата. Человек десять, может, двенадцать. Все с оружием.

— Часто?

Фрол спросил у Тыгака. Тот показал на воду за окном, затем дважды загнул пальцы.

— Через два отлива, — решил Мезенцев. — Послезавтра опять будут.

Нужная ловушка стояла в узкой бухточке на небольшом острове. С одной стороны — каменный склон, с другой — густой ельник. Высаживались тлинкиты всегда в одном месте. Бату вытаскивали носом на гальку, двое оставались рядом, остальные шли к загородке.

— Берём эту, — решил я.

Кусков, до того молча наблюдавший за нашей географией из мусора, тяжело вздохнул.

— Александр Андреевич вам нападать разрешил?

— Разведывать разрешил.

— Двадцать ружей — странный инструмент для разведки.

— Зато дальновидный.

— Фёдор Иванович…

— Отвечать буду сам.

— В случае чего отвечать, может статься, будет уже некому.

— Тогда вопрос закроется естественным образом.

Кусков посмотрел на меня с выражением человека, который заранее готовил для Баранова объяснение, почему снова доверился полоумному графу. Однако спорить перестал.

Тлинкиты вбили колья поперёк воды и объявили своей не только рыбу, но и весь берег. Алеуты это проглотили, русские же пока делали вид, что не замечают. Пришло время напомнить о своем положении.

На байдарках я отказался идти сразу. Для охоты они годились прекрасно, для боя — примерно, как табурет для кавалерийской атаки. Кусков выделил две большие компанейские байдары. Просторные, устойчивые, по десятку людей в каждую.

— Вот уже ближе к делу, — сказал я, забираясь внутрь.

Здесь можно было держать запасные ружья, порох, верёвки и пленных. Гребцы не мешали стрелкам, а на носу оставалось место под небольшой фальконет. Последняя мысль понравилась особенно.

— Иван Александрович, найдите плотника. Пусть снимет размеры.

— С байдары?

— С неё. А лучше потом с тлинкитской баты.

— Вы её уже захватили?

— Я люблю заранее распоряжаться прибылью.

После нашей успешной охоты к моему отряду присоединилось еще с полдюжины охотников. Сам факт меня порадовал, а вот осмотр их оружия испортил настроение: ружья у людей были всех возможных калибров и степеней умирания.

— Это кто вам дал? — спросил я владельца.

— Компанейское.

Всё ясно. Казённое имущество переживёт владельца хотя бы потому, что убьёт его первым.

Негодные ружья отложили, остальные пристреляли. Для каждого промерили ствол, подобрали пулю, нормальную навеску и пыж. Выяснилось, что многие промахивались не от кривых рук, а потому что стреляли пулей на полкалибра меньше нужного. Она болталась в стволе, как пьяный подрядчик на стройке, и летела куда считала нужным. После подгонки все стало заметно лучше.

На пятьдесят шагов большинство хотя бы попадало в человеческую фигуру. Для цивилизованной войны мало, но для засады — вполне достаточно.

Часть гладкостволов зарядили картечью. Их отдали людям, которым предстояло отрезать тлинкитов от лодки.

Со штуцерами дело обстояло хуже. Мой бил точно и далеко, но заряжался так, будто каждый выстрел требовал отдельного разрешения Сената. Пришлось идти не к Горнеру, а к его станку.

Сам швейцарец благополучно уплыл на «Надежде», оставив мне железную машину, купленную когда-то за череп аборигена. Каждый получил то, что считал более полезным.

Возле станка уже крутились Архипыч и Ефимка. Старик вытирал промасленной тряпкой направляющие, а матрос с любопытством вертел рукоять.

— Не балуй, — осадил я его. — Эта штука дороже тебя.

Ефимка немедленно отпустил рукоять.

— А ежели вместе с сапогами считать?

— Тогда разница не столь велика.

Архипыч осуждающе поджал губы.

— Опять, государь мой, железо мучить изволите? Швейцарец-то уехал. Некому теперь после вас чинить.

— Значит, сразу сделаем хорошо.

Старик перекрестился. Такой ответ он уже слышал и знал, чем обычно кончается моё «сразу хорошо».

Выбрал из отложенных ружей толстостенный, ровный ствол. Полноценный штуцер из него делать не собирался. Глубокие нарезы требовали точного инструмента, времени и человека, который действительно понимал ремесло. Ни одного из трёх у меня не было.

Зато имелась наглость.

— Нужно провести внутри несколько мелких винтовых борозд, — объяснил я. — Не глубоких. С волос толщиной.

Ефимка заглянул в дуло.

— А как же там внутри по кругу царапать?

Хороший вопрос. Примерно на нём в прошлой жизни обычно выяснялось, что красивый проект нарисовал менеджер, а строить его предстоит живым людям.

— Сделаем длинную оправку. На конце — маленький резец. А поворачивать её будем по винтовому шаблону.

Архипыч посмотрел на станок, потом на меня.

— Вы это умеете?

— Теоретически.

— То есть не умеете.

— Теория — это когда всё понятно, но ничего не работает. Практика — когда работает, но никто не понимает почему. Сейчас совместим.

Компанейский кузнец выковал тонкий резец и длинный железный прут. Ефимка выстрогал деревянную направляющую с пологой винтовой канавкой. Вышло криво, но достаточно ровно, чтобы прут при движении через ствол медленно проворачивался.

Первый проход едва поцарапал металл. Второй оставил четыре тонкие спиральные линии. На пятом резец закусило.

— Всё, — мрачно объявил Архипыч. — Сломали.

— Пока только застряло.

— Это оно из вежливости.

Провозились до вечера. Вытаскивали оправку, поправляли резец, снова смазывали канал. Ефимка крутил рукоять, Архипыч подавал масло и ворчал, что порядочные графы в ружейные стволы железные прутья не суют.

Наконец внутри появились четыре едва заметные винтовые борозды. Не нарезы настоящего штуцера — скорее длинные царапины. Но пулю они, возможно, хоть немного закрутят.

Через день ружьё вынесли на испытание.

Пулю подобрали плотно, с промасленным пластырем. Заряжалась она тяжелее обычной, но шомполом проходила.

Первый выстрел лёг почти в середину доски, второй — на ладонь ниже. Для вчерашнего гладкоствола — почти чудо.

Увы, вскоре чары рассеялись. После пятого выстрела начались неприятности: нагар забил мелкие борозды и пулю пришлось загонять ударами деревянной колотушки.

Архипыч наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

— Говорил я, не надо было ствол царапать.

— И что именно ты говорил?

— Что добром не кончится.

Удобная позиция. Её можно применять к любому моему начинанию и почти никогда не ошибаться.

Ствол прочистили и ружьё снова било заметно кучнее обычного, однако полноценного чуда не произошло. Для долгой перестрелки оружие не годилось: быстро загрязнялось и медленно заряжалось, зато первый точный залп давало.

Переделывать все ружья времени не было. Опытный образец оставил Мезенцеву, ещё два велел начать — остальным должно хватить пристрелки и правильных пуль.

Людей собрали вечером.

Русские стояли отдельно от алеутов и кадьякцев, на лицах которых читалось сомнение. С тлинкитами они воевали давно и хорошо знали, чем заканчивается встреча байдарки с большой батой.

Мезенцев переводил мою речь по частям.

— Тлинкиты не сильнее вас. У них просто больше лодки и привычка нападать первыми.

Алеуты недоверчиво переглянулись.

— На этот раз первыми будем мы. Они выйдут на берег. Их бата останется пустой. Вы её захватите.

Один пожилой алеут что-то резко сказал.

— Говорит, потом тлинкиты придут мстить, — перевёл Фрол.

— Они и сейчас вас убивают. Только бесплатно.

Мезенцев замялся, потом всё-таки перевёл.

Несколько алеутов усмехнулись.

— Лодка останется вам, — добавил я. — И часть оружия. Но главное — сами увидите, что тлинкиты тоже падают от пули и сдаются, когда бежать некуда.

Мои слова оказались для публики убедительнее. Мы разделили отряд на три группы, лучших стрелков оставили со мной — нам предстояло нанести удар первыми.

Тыгак с шестью алеутами занимал место у баты. Их задача — перерезать путь к воде и захватить лодку целой. Мезенцев с промышленниками перекрывал тропу в лес.

— Стрелять только после моего выстрела, — предупредил я. — По лодке не бить. Сдавшихся не резать. Несколько человек нужны живыми.

Тыгак, услышав перевод, снова провёл пальцем по горлу.

— Не всех, — повторил я. — Хотя понимаю, что так проще.

Перед отходом появился Кусков.

— Баранову всё-таки не скажете?

Люди уже рассаживались по байдарам. Порох лежал в сивучьих мешках. Запасные ружья и веревки для пленных сложили на дно.

— Скажу после.

— Когда поздно будет возражать?

— Когда будет что показывать.

Байдары мягко отошли от берега. За спиной гасли огни Ново-Архангельска. Впереди нас ждали чёрное море, чужой остров и люди, который пока ещё считали себя хозяевами побережья. Разведка закончилась, дальше начиналась та часть, за которую в девяностые пришлось бы объясняться перед милицией, прокуратурой и конкурирующей братвой.

До острова дошли затемно.

Вёсла обмотали тряпьём, чтобы не стучали о борта, порох спрятали в сивучьи мешки. Люди молчали. Даже самые разговорчивые вдруг вспомнили, что язык — орган нежный и перед стрельбой совершенно необязательный.

Перед серьёзной стрелкой в девяностые было так же. В машине пахло табаком и оружейной смазкой, все смотрели в окна и делали вид, будто едут обсуждать аренду склада.

Тыгак вёл нас между чёрными островками, то и дело поднимая ладонь, чтобы остановить гребцов. В этот момент вокруг слышались только плеск воды и тяжёлое дыхание людей. Большие байдары мы спрятали за мысом и двинулись к ловушке пешком по берегу.

Все разошлись по своим местам: Тыгак увёл алеутов к будущей стоянке баты, Мезенцев с пятью промышленниками лёг выше тропы, со мной по-прежнему оставались стрелки.

Я устроился за выворотнем. Под локтем мокрый мох, за воротник капала вода. Штуцер лежал на корне. Кремень проверил трижды.

Ждали долго, так что пальцы начали мёрзнуть. Один из людей рядом давился кашлем, зажав рот рукавом. Другой едва слышно шептал молитву, причём всё время перескакивал с Богородицы на Николая Угодника. Видимо, решил распределить риски между несколькими ведомствами.

Вода дошла до большого камня, и Тыгак показал условный знак: пора. Все замерли в ожидании. Пальцы на спусковых крючках побелели от холода, но ни один не убрал руки. Я окинул взглядом напряженные лица, н. В прошлой жизни приходилось участвовать и не в таких передрягах.

Интересно, что сказали бы ребята из 90-х, увидев эту картину: вместо тонированных машин — байдарки, вместо гаражей и складов — холодный берег и тлинкиты за мысом.

Вскоре из-за мыса донёсся плеск весел, показался резной нос, а за ним — длинный тяжелый корпус баты.

Вражеская бата уверенно шла к берегу. Вскинув штуцер, я через прицел пересчитал противников. Всего было одиннадцать воинов: трое с ружьями, остальные с луками, копьями и ножами. Гребли слаженно, без суеты — шли, как к себе домой, и, очевидно, подвоха не ждали.

Илюк, лежавший в двух шагах, едва заметно подался назад. Замечательно, бой ещё не начался, а моё воинство уже пятится. Да уж, вояки из алеутов те ещё.

Наконец, бата колошей ткнулась носом в гальку, и двое тлинкитов спрыгнули в воду, чтобы подтянули её выше на берег. Тем временем остальные разобрали корзины и растянулись вдоль берега: часть двинулась к ловушке, двое остались у лодки, один — с ружьём — неторопливо оглядел взглядом опушку.

Я держал его на мушке, но пока не стрелял. Тыгак со своей группой ещё пробирался вдоль кромки леса. Начни мы сейчас — тлинкиты одним рывком столкнули бы бату на глубину, и поминай как звали. К тому же дырявить шальной пулей лодку, которую я собирался забрать себе, было бы просто глупо.

Наконец шестеро отошли к плетёным корзинам: один полез в воду, двое принялись выбирать рыбу. Теперь между ними и лодкой открылся пустой прогал.

И тут старший что-то заметил. Он замер, присел, тронул пальцами примятый мох и поднял голову, посмотрев прямо в нашу сторону.

Дальше ждать было нельзя.

Я прижал щёку к прикладу и посмотрел на него в прицел. Тлинкит оказался так близко, что я мог разглядеть его мокрые чёрные волосы, красную полосу на скулах, бахрому шерстяного одеяла с английской каймой, кожаную сумку с зарядами. Мои пальцы уже тянулись к курку.

Плавно отжав спуск, я выстрелил.

Отдача сбила прицел, дым закрыл берег. Когда ветер разогнал белое облако дыма, черноволосый уже лежал без движения на кольях рыбной загородки.

Грохнул общий залп.

Одно ружьё дало осечку, другое плюнуло пулей в верхушки елей. Зато у корзин рухнули двое, ещё один сел на землю, зажимая живот. Картечь прошлась по тем, кто кинулся к лодке.

Берег заволокло дымом.

— Вперёд!

Ответные выстрели ждать не пришлось — из-за корзин сверкнула вспышка. Гаврила дёрнулся и повалился на бок, я заметил побагровевший от крови рукав у плеча.

Как оказалось, я тоже был желанной мишенью — мимо со свистом пролетела стрела, впившись в корень дерева у самого моего лица, и мелко задрожала — будто злилась, что промахнулась.

Со стороны тропы выстрелило ружьё Мезенцева — в той стороне раздались крики. Значит, путь в лес был отрезан.

У баты уже шла своя война.

Двое лодочников столкнули нос с гальки. Один подхватил копьё и пошёл на Илюка. Тот попятился, запнулся о камень, но устоял, Тлинкит почуял слабину и рванул вперёд. В последний миг Илюк ушёл вбок, перехватил обеими руками древко и навалился на него всем телом. Они сцепились. Вовремя подоспевший Тыгак ударил тлинкита под колено, и тот рухнул на гальку.

Добивать врага Илюк не стал. Тлинкит отпихнул ногой копьё, кинулся к воде, первым вцепился в высокий борт баты и закричал своим.

Алеуты рванули следом.

Одного лодочника сбили прикладами, второго прижали к земле и скрутили. Теперь между тлинкитами и морем стояли люди, которые ещё утром боялись этой лодки как огня.

Трое воинов попытались прорваться к берегу. Один метнул копьё — оно свистнуло над головой алеута и с треском вошло в борт.

— Лодку не портить! — заорал я.

Да уж, очень своевременное распоряжение. Кругом резали друг друга, а меня заботила сохранность новой собственности. Однако это было единственным на поле боя, что я мог проконтролировать.

Штуцер был разряжен. Отбросив его в мох, я выхватил «Лепаж» и выстрелил высокому тлинкиту в бок. Едва не успев добежать до баты, он после выстрела сделал ещё шаг и ткнулся в гальку у самого носа лодки.

Из дыма показались люди Мезенцева, несколько наших уже перезаряжали ружья. Значит, тропа осталась за нами.

Оставшиеся тлинкиты увидели связанную пару у лодки, мёртвых у ловушки и направленные на них стволы. Один ещё держал лук, другой пытался загнать заряд в ружьё.

Свирепо вращая глазами, Тыгак выкрикнул несколько гортанных слов. Я не понял ни одного, но смысл был понятен каждому: оружие на землю — останетесь живы. Раненый лучник первым разжал пальцы. Лук упал в грязь, следом за ним полетел нож. Последний стрелок посмотрел на незаряженное ружьё, на нас — и положил его на камни.

Пятеро лежали мёртвыми. Шестеро остались живы: двое были ранены, двоих скрутили у баты, ещё двое сдались сами. Пленных связали одной верёвкой. Один алеут уже присел над убитым и потянулся ножом к волосам.

— Не трогать!

Он недовольно обернулся.

— За этого я платить не буду. Иди ищи Котлеана.

Нож исчез.

Гаврилу перевернули на спину. Пуля прошла плечо навылет, однако кость, к счастью, была не задета. Мезенцев, пользуясь народным методом, плеснул на рану ромом.

Гаврила заорал так, что с берега подлетели чайки.

— Жить будешь, — сообщил Фрол.

— После твоего лечения — не уверен.

Его перевязали и уложили в нашу байдару.

Трофеи вышли знатные: три ружья, луки, копья, ножи, корзины с рыбой и большая исправная бата. Я прошёлся вдоль борта: широкое днище, высокий нос, места для гребцов. Фальконет сюда просился сам.

Лодку ещё не довезли до дома, а я уже вовсю представлял, как перестрою её в боевую. Вечная история: не успеешь оформить новую собственность, как руки чешутся её улучшить.

Пленных усадили на дно, а лодкой управляли алеуты. Илюк встал к кормовому веслу — сперва он дёргал им неуверенно, потом поймал ход и начал коротко покрикивать на гребцов.

Первой в бухту Ново-Архангельска вошла трофейная бата.

На берегу закричали женщины, дети побежали вдоль воды, а промышленные побросали работу и потянулись к пристани.

Кусков встретил нас без улыбки.

— Александр Андреевич вас ждёт.

— Он уже знает?

— Пока только догадывается. Но уже очень сердит.

Вокруг баты тем временем собиралась толпа. Каждый участник похода уже излагал собственную версию боя, понемногу умножая число лично побеждённых врагов. Победа ударила людям в голову быстрее рома. К вечеру одиннадцать тлинкитов обещали превратиться самое малое в полсотни.

Следующим утром меня разбудил мощный, густой, с переборами и загибами поток русского мата. Нападение тлинклитов? Пожар? Англичане?

Перебирая в сонной голове все возможные варианты, я поднялся и выглянул в окно. Всё оказалось куда проще: у соседнего дома рабочие таскали мебель.

Натянув халат, сунув ноги в меховые туфли и прихватив с печи кружку горячего пойла, похожего на какой-то отвар, я вышел на крыльцо. После вчерашней стрельбы хотелось провести утро спокойно: в тепле, с олениной и без людей, имеющих право отдавать мне приказы.

Однако, как это часто бывает, судьба распорядилась иначе.

Кусков руководил разгрузкой. С галеры несли постель, стол, оружейный ящик и кипы бумаг. Посреди всего этого действа стоял Архипыч с таким лицом, будто к нам подселяли не правителя Русской Америки, а средних размеров татарскую орду.

— Александр Андреевич переезжать изволят, — сообщил он. — Море штормит, на галере ему с раненой рукой тяжко. Теперь, батюшка-граф, начальство у вас под боком.

Прекрасно. Дом строили для укрепления колонии, а получили круглосуточный надзор.

Баранов оказался лёгок на помине — вышел из-за угла, придерживая подвязанную руку. Выглядел он скверно: серое лицо, мокрый кафтан, уставшие глаза, которыми смотрел на меня недовольно.

— Вот, переезжаю. Благо вашими с Кусковым стараниями дом готов, — степенно произнес он. — Принимайте соседа, граф.

— Рад безмерно. Теперь, ежели стану нарушать ваши распоряжения, далеко ходить с докладом не придётся.

— О том и речь!

Прежде чем идти внутрь, он глянул в сторону пристани. Возле захваченной баты толпился народ: алеуты щупали борта, промышленные примерялись к трофейным ружьям, а двое незнакомых мне бородачей уже просились в следующий поход.

Вчера охотников приходилось собирать по одному, а сегодня они являлись сами — с оружием и желанием кого-нибудь убить. В девяностые это называлось расширением штата.

— Вчера у нас была охотничья партия, — заметил Баранов. — Сегодня, гляжу, уже войско.

— Пока только заготовка. Половину ружей опасно давать людям.

— Вот это меня и успокаивает. Пройдемте-ка ко мне!

Мы зашли внутрь. В новом доме пахло сырой древесиной и дымом. Сундуки ещё не распаковали, бумаги кучами лежали прямо на столе, в углу стояли три ружья. Печь вот-вот начинала разгораться.

Баранов опустился на лавку, поморщился и указал мне на другую. Кусков остался у двери.

— Наслышан я о ваших подвигах. Спору нет, сделано лихо, — начал правитель. — Бату взяли, людей не потеряли. Алеуты теперь знают, что тлинкитов можно бить.

— Я старался.

— Перестарались. Почему напали без дозволения?

Ну, начинается.

— Тлинкиты должны были уйти с Ситки. Вместо этого явились вооружённой партией и продолжили хозяйничать на наших берегах — я просто сократил их численность.

— Пятеро теперь точно никуда не уйдут. Ещё шестеро едят мой хлеб.

— Зато новая лодка ест мало.

Кусков отвернулся, пряча кашель. Баранов оставался серьёзен.

— Вы видите один удачный бой. Я же вижу недостроенное поселение, пустые склады, больных людей и несколько тлинклитских кланов, которые могут разом вспомнить о родстве. «Нева» ушла, стены у нас не готовы. Соберут они три сотни воинов — и вашей новой лодкой мы разве что заткнём брешь в частоколе.

— Если оставить им ловушки, они спокойно прокормят три сотни воинов.

— Знаю.

— Тогда надо отнимать промыслы.

— Не надо.

Сказано было тихо, без напора, но так, что даже печь затрещала потише.

— Одна засада ещё сойдёт за урок, — продолжил Баранов. — Вторая — станет войной. Вы рисковали двадцатью людьми, а я по вашей милости теперь рискую всем Ново-Архангельском.

— Зато первый урок они усвоили прекрасно.

— Вы всё верно рассчитали, Фёдор Иванович. Кроме одного. Решать, когда Компания начинает войну, будете не вы. Больше тлинкитов не стрелять.

— Даже если явятся сюда?

— Нападут — защищайтесь. Но никаких засад, ловушек и новых смертоубийств. Это приказ.

— Приказ понял, Александр Андреевич.

Он помрачнел ещё сильнее.

— Отчего мне от вашего согласия еще тревожнее, чем от споров?

— Это все от недостатка доверия к молодому поколению. Смотрите на вещи шире, Александр Андреич!

— Не играйте словами, граф.

— Помилуйте. Я этим живу!

И, нижайше поклонившись Баранову, я отправился к себе.

Пленных Баранов велел нам держать под охраной, не калечить и кормить. Допросить — позже, через толмача. Разумеется, отпускать он никого не собирался: для обмена живой тлинкит куда полезнее мёртвого.

Во дворе меня уже ждали Тыгак, Мезенцев и Илюк. За ними топтались новые охотники. Тыгак махнул в сторону моря.

— Остров. Ловушка. Много рыба.

— Он её ещё в прошлый раз приметил на соседнем острове, — пояснил Фрол. — Следов там достаточно, а вот кто ходит — толком не разглядели.

К полудню мы уже отходили от берега.

Конечно, я прекрасно помнил указание Баранова. Но помилуйте, называть это нападением было бы верхом несправедливости! Нападение предполагает злой умысел, а у меня имелись исключительно хозяйственные цели: изъять незаконный промысел, прервать снабжение противника и задержать владельцев до выяснения обстоятельств.

В девяностые ради таких формулировок люди держали юристов, прокуроров и отдельный конверт для судьи. Здесь же я обходился Мезенцевым.

— Александр Андреевич ведь прямо запретил нападать, — напомнил он, устраиваясь в бате.

— Нападать на тлинкитов.

— А мы куда идём?

— Рыбу ловить. Там чьи-то ловушки стоят, а нам нужен провиант. А если там окажутся тлинкиты… ну, будем считать, что они сами напросились!

Фрол покачал головой.

— Когда-нибудь, Фёдор Иванович, вас за буйство повесят.

— Вздор! Вешают за шею, а не за буйство! Если за буйство вешать — оно у меня, хоть и здоровенное, все одно не выдержит!

Все громко захохотали, и больше к этому вопросу не возвращались.

В этот раз за вёсла снова сели алеуты. Илюк совсем освоился и стоял у кормы с таким видом, будто трофейная бата досталась ему в наследство от прадеда. Вчера он боялся подойти к её борту, а нынче покрикивал на гребцов и морщился, когда кто-нибудь сбивался с ритма.

Соседний остров лежал недалеко от нас, и мы уже могли различать местность — серый берег, полностью покрытый еловым лесом, вдоль которого выделялись изгибы узкой бухты. Ловушка оказалась крупнее прежней: в длинных плетёных стенах корзины уже билась рыба. Серебристые спины заполоняли мелководье, чайки с дикими криками кружили над устьем, готовые присвоить весь улов себе.

Я с трудом пробрался вдоль плетёной стены, увязая сапогами в мокром песке.

— Вот это уже промысел, — пробормотал я под нос.

За один отлив здесь набиралось больше рыбы, чем мы добывали за несколько дней охоты. Котлеан мог терять людей, ружья и лодки, но океан исправно кормил его воинов.

Надо бы уничтожить его снабженца.

Лодки мы спрятали за мысом. Мезенцев с пятью промышленными перекрыл тропу. Тыгак, Илюк и алеуты залегли ближе к берегу. Как и в прошлый раз, компанию мне составляли лучшие стрелки.

— Без команды не палить, — предупредил я. — Брать больше живыми. Ловушку не ломать, рыбу уже можете считать моей.

— Компанейской, — поправил Мезенцев.

— Фрол, не порть хорошее дело своей мелочностью!

Ждали недолго.

В лесу затрещали ветви, сквозь которые показалось много людей. Мои войны взвели курки.

Первым показался долговязый подросток с коротким копьём. Он оглядел бухту и уверенно шагнул к воде.

За ним также уверенно вышла женщина с большой корзиной за спиной.

Потом еще одна.

Ещё две. Старик. Второй мальчишка. Дети.

Итого на берег вышли четыре женщины, двое подростков, четверо ребятишек и младенец, привязанный к материнской спине. Глядя на индейских скво, я впервые приметил, почему наши называют тлинклитов «колошами» — у каждой в нижней губе имелась небольшая, но заметная деревянная вставка. Из настоящего оружия у них были с собой только два копья и ножи. Остальной груз составляли корзины и деревянные крючья. Было понятно, что они прибыли не воевать, им нужен был только улов.

Слева тихо щёлкнул курок.

— Не стрелять.

Мезенцев повернул ко мне голову.

— Не тех поджидали, — с досадой прошептал он.

— Ничего. Эти нам тоже пригодятся.

Тлинкиты нас пока не замечали и безмятежно занимались своими делами. Женщины принялись вытаскивать корзины из воды, подростки залезли в ловушку по колено, а дети неуклюже собирали рыбу из мелких луж. Один мальчишка ухватил крупную рыбину, получил хвостом по лицу и под общий смех сел в прибрежную пену.

Вдруг мальчишка заметил на песке след сапога. Он присел на корточки, потрогал влажную землю и окликнул старика.

Тот подошёл, посмотрел на след, и тут же, выпрямившись крикнул что-то своим. Подростки мигом схватили копья, женщины прижали детей к себе и попятились к лесу.

Просекли, сукины дети.

Дальше прятаться смысла не было. Поднявшись, я вышел из укрытия с пистолетом в руке.

— Передай им, чтобы сложили оружие, — попросил я Тыгака.

Тот выкрикнул несколько слов. Старик ответил резко, с нескрываемой злостью. Один подросток, видимо решив, что смерть лучше плена и уж точно лучше послушания старшим, бросился на Илюка.

Илюк отвёл копьё прикладом, подсёк мальчишке ноги и прижал коленом к земле.

Второй рванул к воде. Алеуты встретили его у самой кромки.

Старик ещё держал копьё, пытаясь защитить стоявших вокруг него женщин и детей. Разумеется, он понимал, что находится в незавидном положении, и его копье выглядело жалко против пятнадцати наших ружей. Он бросил оружие первым.

— Взрослым руки связать, — приказал я. — Женщин не трогать. Детей от матерей не отнимать. И смотрите мне, не озоровать! Кто полезет под юбки — по шею в песок закопаю и так оставлю.

Перевод Мезенцева вызвал смешки. Но алеуты смотрели на пленников с тем выражением, с каким человек глядит на давно задолжавшего соседа.

Рыбу выгребли всю. Корзины вытащили, крючья и ножи собрали, но ловушку ломать не стал. Хорошее предприятие грех уничтожать до смены владельца.

При досмотре у одной женщины нашли русский нож с клеймом Компании. На шее другой, под меховой рубахой, висел медный православный крест.

— Откуда?

Тыгак перевёл.

Женщина молчала. Старик отвёл взгляд.

— Ещё раз.

Услышав ответ, Мезенцев посерьезнел и нахмурился.

— Говорит, дали люди из крепости.

— Какие люди?

Снова молчание.

Значит, наши пленники живы или, по крайней мере, были живы недавно. Похоже, нам с тлинкитами будет о чем потолковать!

Старика развязали. Он растирал затекшие запястья и смотрел на меня так, будто уже выбрал для меня способ смерти.

— Передай Котлеану, — сказал я. — Женщины и дети останутся живы, у нас их будут кормить. Условие такое: он возвращает всех русских и алеутов — и тогда получает своих. Полезет отбивать силой — получит их скальпы.

Тыгак переводил долго — куда дольше, чем я говорил. Явно добавлял что-то от себя. Судя по лицу старика, вышло убедительно.

Ему оставили копьё и пару рыбин.

— Зачем кормить эту сволочь? — спросил один из промышленных.

— Чтобы дошёл быстрее. Голодный посланник думает о еде, сытый — о поручении.

Пленников посадили в бату, рыбу сложили вокруг корзинами. Лучшего лосося я велел отложить в домой.

Мезенцев покосился.

— Для общей кухни?

— Разумеется. Моей общей кухни. Там Моана, Тея, Архипыч и я. Коллектив немалый.

Возвращались мы без особого триумфа.

После первой победы люди хвастались и спорили о трофеях, теперь рядом сидели женщины, дети и связанные подростки. Даже самые бойкие из промышленных прикусили языки.

Впрочем, я был уверен, что результат того стоил. Теперь дело было за малым — уладить всё с Барановым.

Когда бата вошла в бухту, Александр Андреевич уже стоял на крыльце нового дома. Увидел женщин, детей, корзины — и меня.

Даже с воды было видно, как он прикрыл ладонью глаза.

Вообще, приказ я выполнил буквально до йоты: ни один тлинкит убит не был.

Оставалось убедить уже Баранова в том, что именно это он и имел в виду во время нашего разговора.

Интерлюдия.

Эскадра командора Фрейзера третий день стояла на внешнем рейде Кеалакекуа — того самого залива на Сандвичевых островах, где когда-то окончил свой земной путь капитан Кук.

Командор был в плохом настроении. Накануне его посетил местный английский агент, Джон Янг, и битый час жаловался на того самого наглого русского графа.

Он рассказал ему, что Толстой успел очаровать Камеамеа: обещал вернуться с оружием и товарами, толковал о торговле с Кантоном и оставил при короле француза Кабри. Этот дикарь вмешивался в советы, рассказывал о русских кораблях и уверял, что сандалом выгоднее торговать напрямую, без английских посредников.

— Камеамеа без ума от этого негодяя, — процедил Янг с нескрываемым раздражением. — Король даже считает дни до его возвращения.

Командор как раз вспоминал эти слова, когда ему доложили о визите капитана Хейга.

Хейг выглядел так, будто только что вырвался из русского плена: небрит, с красным лицом, кафтан будто в спешке застёгнут не на те пуговицы.

Фрейзер принял его в кормовой каюте.

— Коммодор, — начал Хейг, едва закрылась дверь, — на Ситке совершено нападение на британское торговое судно!

Фрейзер указал на кресло.

— Ваш корабль цел?

— Цел, но дело не в этом!

— Команда?

— Никто не погиб, но…

— Груз?

Хейг замялся.

— Часть нашего груза…она была отнята силой.

— Какая часть?

— Рабочие.

Фрейзер молча ждал.

— Несколько русских, алеуты… женщины, дети. Я приобрёл их у тлинкитов совершенно законно.

— Документы?

— Какие документы могут быть у дикарей!

— Тогда что именно делало сделку законной?

Хейг побагровел.

— Я заплатил.

— Понятно. А русские отказались признать вашу покупку?

— Они навели на меня береговые орудия! Их шлюп перекрыл выход из бухты. Этот сумасшедший граф явился на мой бриг, устроил допрос, а после потребовал освободить людей без всякого возмещения.

— Вы потребовали выкуп?

Капитан назвал сумму.

Фрейзер чуть приподнял бровь.

— За людей, похищенных тлинкитами на русской территории?

— Но я понёс расходы!

— Уверен, русские высоко оценили вашу деловую хватку.

Хейг не уловил насмешки.

— Я заявил, что британский капитан не терпит угроз. Тогда батарея дала выстрел, а шлюп приготовился открыть огонь. Более того, этот негодяй Толстой, совершеннейший дикарь, по какому-то нелепому недоразумению носящий титул графа, наставил на меня пистолет! Мне пришлось уступить, чтобы не подвергать опасности команду.

— Разумное решение. Кто, вы говорите, у них командовал?

— Граф Толстой, сэр.

Фрейзер перестал вертеть в пальцах перо.

— Имя полностью!

— Фёдор Иванович Толстой. Совсем молодой еще наглец, а ведёт себя там как генерал-губернатор!

На мгновение каюта исчезла. В памяти всплыло зелёное сукно клуба «Уайтс». Раздался выстрел — и карта оказалась разрезана надвое. Русский нахально расплылся в улыбке и пообещал в следующий раз перебить мачту.

Потом — пролив Дрейка. Треск дерева, крики на палубе, фок-мачта «Кастора», уходящая в пену.

Фрейзер положил перо.

— Рассказывайте подробнее. С самого вашего прихода на Ситку.

Хейг увидел во Фрейзере сообщника и заговорил охотнее. Теперь он начал описывать не собственные убытки, а русское поселение.

Выяснилось, что Толстой отвечал за батареи, промышленные исполняли его команды, а алеуты ходили за ним вооружёнными. Баранов был ранен и почти не покидал галеру. «Нева» по приказу графа заперла выход из бухты. Берег процветал — на нем росли дома, склады и укрепления.

— Толстой остался на Ситке? — спросил Фрейзер.

— Когда я уходил, русские корабли готовились к отплытию, а граф и не думал собираться, напротив — строился и набирал людей. Судя по всему, он намерен там править.

Фрейзер снова вспомнил рассказы Янга. Вчера он не придал им должного значения и видел в них лишь свару двух чужеземцев за влияние при дворе островного короля. Теперь же жалобы Янга и Хейга сошлись в одну картину.

Похоже, всё это время граф потихоньку собирал вокруг себя целую тихоокеанскую империю. На Гавайях — продовольствие и сандал, в Кантоне — серебро и товары, а на Ситке — меха и удобная опора на североамериканском побережье. Русская экспедиция уйдёт, а Толстой останется. И тогда у него будут укрепления, люди, связи с местными королями и путь от русских колоний прямиком к Китаю.

И всё это — во время британского крейсерства, которое должно было не допустить такого развития событий.

— Почему вы пошли сюда, а не в Кантон? — спросил Фрейзер.

— Хотел найти британский военный корабль. После случившегося на Ситке…

— Понятно.

Хейг явно принял это за сочувствие.

— Я рассчитываю, сэр, что вы восстановите честь Королевского флота и нашего флага!

Фрейзер поднял на него тяжёлый взгляд.

— Честь флага не пострадала, капитан. Вы попытались продать русским их же соотечественников и уступили, увидев пушку.

Хейг вскочил.

— Сэр!

— Сядьте.

Голос коммодора не стал громче, но капитан подчинился.

Фрейзер вызвал Филлипса.

Старший лейтенант вошёл с папкой судовых ведомостей под мышкой.

— Сэр?

— Поднять карты северной части океана. Пополнить воду и провизию. Готовить эскадру к переходу на Ситку.

Филлипс не двинулся с места.

— Немедленно, сэр?

— Как только корабли будут готовы.

— На Ситке зима.

— Мне известно.

— При всём уважении, сэр… Северные штормы уже начались. Карты побережья ненадёжны, безопасных стоянок почти нет. «Кастор» только закончил ремонт рангоута, а у Короны в северной части Тихого океана ни одной своей гавани. В тех водах потерянная мачта может стоить целого фрегата!

Фрейзер поднялся и подошёл к карте.

— Дойти мы можем?

— Можем, сэр.

— Тогда готовьте корабли.

— Дойти мы можем, — повторил Филлипс. — Но не поручусь, что дойдёт вся эскадра.

Хейг попытался вмешаться:

— Коммодор, русские не ожидают нападения! Если выступить сейчас…

Фрейзер порывисто обернулся.

— Ваш опыт морской войны, капитан, ограничивается торговлей пленниками и позорным бегством под предупредительным огнём. Приберегите советы для купцов Сити.

Хейг замолчал.

Филлипс развернул карту северных широт.

— Даже если доберёмся, сэр, атаковать укреплённую бухту придётся при коротком дне, туманах и постоянном ветре. Повреждённый корабль отводить будет некуда. Мы рискуем потерять фрегат или шлюп, не выстрелив по русским ни разу.

Фрейзер смотрел на цепь островов, уходящую к северу и погрузился в раздумья. Толстой был там. Почти без кораблей, с недостроенным поселением и горсткой людей. Сейчас его можно было просто раздавить.

Но погубить эскадру ради одного человека и подарить русским победу без боя… Долгий ремонт в Вальпараисо из-за сломанной мачты он уже выдержал. Второй раз остаться без такелажа, да ещё в северной части Тихого океана, где у Короны не было ни одной опорной точки… Нет. Игра не стоила свеч.

— Большие корабли останутся здесь, — решил Фрейзер. — До окончания зимних штормов.

Филлипс кивнул.

Шлюп «Клео» подготовить к отдельному выходу. Как только погода установится, пусть идёт на север. В бой не вступать. Мне нужны сведения о батареях, кораблях, численности русских и самом Толстом. Пусть осмотрятся, разузнают обстановку и попробуют связаться с тлинкитами.

Затем он повернулся к Хейгу:

— Вы передадите командиру шлюпа всё, что знаете о Ситке.

— А возмещение моих потерь?

— Составьте прошение. Особенно подробно остановитесь на законности приобретения женщин и детей. В Лондоне любят занимательные истории.

Хейг понял наконец, что аудиенция окончена.

Когда он ушёл, Фрейзер снова склонился над картой. Ещё вчера Толстой был для него всего лишь неприятным воспоминанием и личным врагом. Сегодня же у него было своё поселение на Ситке, дружба с Камеамеа, свой человек при гавайском дворе и, судя по всему, налаженная дорога в Кантон.

Погоня идет уже слишком долго. Пора с этим кончать.

Баранов ждал меня на берегу, темнее тучи. Рядом с несчастным видом плёлся Кусков.

— Фёдор Иванович, — без предисловий начал Баранов, — вы — граф, офицер и человек несомненно храбрый. Однако правитель здесь я и посему впредь требую мои распоряжения соблюдать.

Ну вот, мораль читает… А я этого с прошлой жизни терпеть не могу. И Федя, кстати, тоже.

— Постараюсь. Только вот ваши распоряжения отчего-то мешают мне добывать для вас рыбу, лодки и пленных!

Начальник поджал губы.

— Давеча я запретил нападать на тлинкитов. А сейчас вы привезли мне ещё одиннадцать душ!

— Вношу поправку — вы запретили убивать. А я, как благородный человек, ни одного не убил!

— Вы этим гордитесь?

— Безмерно. Такая умеренность — редкость для меня, и определенно должна быть отмечена приказом по колонии!

Кусков опустил глаза. Баранов шумно выдохнул.

— Фёдор Иваныч, миленький! — уже взмолился Баранов. — Ну вот зачем, зачем вы их взяли? Что нам, забот других нет?

Вместо ответа я показал ему компанейский нож и медный крест, найденные у пленных.

— Это нашли у женщин. Нож наш. Крест тоже, сами понимаете, не тлинкитский. Значит, где-то ещё есть русские пленники!

Баранов взял крест рабочей рукой, рассмотрел и бросил Кускову:

— Зови толмачей.

Вскоре приступили к допросу. Воинов подводили по очереди и заставляли отвечать на одни и те же вопросы. Тыгак говорил с ними на своём наречии, Мезенцев более-менее связно переводил на русский.

Первые двое изображали невинных рыболовов. Третий тоже пытался, но его выдали английское ружьё, боевой нож и свежий шрам.

Постепенно сложилась следующая картина: к клану Котлеана пленные не принадлежали, но в нападении на русскую крепость участвовали. После победы добычу и людей разделили. Одних оставили на Ситке, других обменяли соседям, а третьих увели на материк.

— Сколько наших еще живо? — спросил Баранов.

Мезенцев переговорил с пленником.

— Точно знает про одну женщину и двух мужчин. Их увели к людям за большой рекой.

— Где именно?

На вопрос о реке пленный сперва только развел руками.

Позже выяснилось, что до той реки требовалось пройти несколько переходов вдоль берега, а потом ещё куда-то вглубь материка. Названия Тыгаку ни о чем не говорили.

Дальше Мезенцев выдал кое-что поинтереснее. Выслушав алеута, он кивнул и повернулся к нам:

— Тут у нас история поинтереснее! Пленный утверждает, что он — племянник старейшины, которого капитан Хейг пригласил на бриг торговать. Как только несколько вождей поднялись на палубу, англичане отобрали у них оружие и заперли в каюте. Поставили условие: хотите получить старейшин обратно — привезите русских пленников.

Кланы быстро собрали, кого смогли найти и доставили на корабль. Хейг людей принял, заложников отпустил, а потом с жаром объяснял нам, что купил «товар» за собственные деньги.

— И ничего им не заплатил? — переспросил Баранов.— Ничего, — ответил Мезенцев.

— Вот сукин сын.

— Напротив, очень способный коммерсант, — заметил я. — Получил товар бесплатно, а настоящему владельцу выставил счёт.

Да уж, знакомый типаж. В Москве 90-х таких сперва выбирали в управление банком, а потом странным образом находили в реке.

Женщин допрашивали отдельно. Та, что с крестом, подтвердила: он принадлежал русской пленнице. Она была жива и здорова, когда её продали другому клану. Нож пришёл оттуда же, в обмен на рыбу и шкуры.

Подробностей они не знали, но главное совпадало: одна женщина и двое мужчин оставались где-то на материке.

Когда последних пленников увели, Баранов долго вертел крест в пальцах.

— Выходит, не зря ходили, — сказал он наконец. — Простите меня великодушно, Фёдор Иванович. Поторопился я на вас пенять. Вы всё сделали правильно.

Чтож, дело понятное. Хоть Баранов был купцом, авторитетным правителем огромного края и человеком старше меня вдвое, но я был графом. В этом мире подобные различия ещё что-то значили.

— Пустое, Александр Андреевич.

Угол его рта дёрнулся.

— Но и вы меня поймите. Частокол недостроен, пушки без начальника, а вы с лучшими стрелками по островам ходите. Вернётесь с рыбой — хорошо. А если приведёте за собой всю тлинкитскую землю?

Тут он был, конечно, прав, возразить нечего. Пока Баранов ходил с подвязанной рукой, Кусков занимался стройкой, а батарея в моё отсутствие оставалась на попечении Господа Бога да артиллерийской прислуги.

— А где этот лейтенант? — спросил я. — Как его… ах да, Сукин. Вы ведь обещали его мне в помощь.

— Иван Андреевич на «Святом Рафаиле» патрулирует берег, смотрит за промыслами. Скоро должен вернуться, если погода позволит.

— Отлично, посажу его на батареи. Пусть следит за караулами, обучает расчёты и не даёт людям палить по чайкам.

Баранов обещал по возвращении судна определить лейтенанта мне помощником по военной части. Наконец появится человек, которому можно было оставить пушки и не гадать, продали их, утопили или разобрали на печные заслонки.

На прощание Александр Андреевич крепко пожал мне руку.

— Довольно нам зубы показывать. Приходите вечером на новоселье и девушек своих приводите.

— Обеих?

— Здесь не Петербург, граф. Никто вас не осудит. Тут лишняя пара рук — милость Божья.

К новоселью собирались так, будто шли не в соседний дом, а на приём к губернатору.

Моана выбрала тёмное платье и долго спорила с Теей из-за бус. Тея же, напротив, меры не знала и хотела надеть всё сразу. Я ограничился чистым кафтаном, шёлковым платком и остатками одеколона. Взял с собой бутылку вина и лучшего лосося из сегодняшней добычи.

На краю света приличный ужин переставал быть удовольствием — это был единственный способ не одичать окончательно.

В доме Баранова уже вовсю топили печи — пахло свежей сосной, дымом, рыбой и пирогами. В горнице на стене рядом с иконами висели два ружья и компанейская ведомость — вот он нехитрый аляскинский уют.

— Проходите, соседи, — встретил нас Баранов. — Коли дома рядом поставили, придётся дружить.

— До первого забора, Александр Андреевич. Потом начнутся пограничные споры.

— Ничего, калитку оставим.

— К вашему погребу?

— Кусков, ты слышал? Завтра же ставишь забор! Без калитки!

Анна Григорьевна вышла из-за печи. Я уже видел её на галере возле раненого Баранова, но тогда было не до знакомства. Невысокая, широколицая женщина с тяжёлой чёрной косой. Говорила она по-русски чисто, лишь чуть медленнее нас.

Моану и Тею оглядела внимательно, но без тени неприязни.

— Мёрзнете, поди?

Моана призналась, что мёрзнет всегда. Через минуту Анна уже показывала ей танаинскую меховую рубаху, а Тея щупала вышивку и расспрашивала, чем красят нити.

Женщины ушли к сундукам и почти сразу забыли о нашем существовании.

— Чую, против нас сговариваются! — подмигнул я Баранову.

— Быстро они!

— Теперь глаз да глаз….

Сели за стол. Баранов предложил выпить сперва за новый дом, потом за найденных пленников. Третья чарка появилась уже без официального повода, что делало её особенно честной.

Разговорились.

Александр Андреевич рассказывал, как зимовали на Алеутах в землянках, как охотились на Командорах, как промышленные делили последнюю муку, а потом дрались насмерть из-за каланьей шкуры. Говорил как есть, без хвастовства.

— Сколько теперь калана на Командорах? — спросил я.

Баранов замолчал.

— Мало.

— На Алеутах?

— И того меньше.

— Видите, как? Теперь выбиваем здесь. А дальше куда?

Он поморщился и налил ещё.

— Думаете, я не вижу? Калан плодится медленно, а алеуты на него охотятся без разбора: детёныш, самка — всех изводят. Промысел уходит всё дальше, людей надо больше, расходов больше. Ещё лет десять — и возле старых поселений брать будет нечего!

— Предприятие выходит замечательное. Каждый год продаём один из собственных станков и хвалимся выручкой.

— А чем платить людям? Чем суда снаряжать? Чем товары покупать? — Баранов в отчаянии развел руками. — Пайщики дохода ждут, в их числе сам государь император. Нельзя перед ним в грязь лицом ударить.

— Государь далеко. Калан ближе, потому и страдает.

Баранов усмехнулся, но как-то невесело.

— Вы умный человек, граф. И смётка у вас есть. Не только где взять, видите, но и что после останется.

— Отнять нетрудно. Труднее сделать так, чтобы через пять лет осталось, что отнимать.

Он кивнул.

Как оказалось, о новых доходах Баранов думал давно: рыба, лес, торговля с Кантоном. Но всё это требовало времени, людей и вложений. Мех же давал деньги сразу, но быстрая выгода имеет свойство также быстро заканчиваться — нужен был товар, который не исчезнет после пяти удачных сезонов.

— Золото попадалось? — спросил я.

— Нет. Сказки слышал, но сам не видел.

— А серебро?

— Тоже нет.

Моана в это время рассматривала украшение Анны: тяжёлые красноватые пластинки, нанизанные на ремешок.

— Это медь? — спросил я.

Анна сняла монисто и протянула мне одну пластину. Неровный кусок металла был расплющен камнями, просверлен и отполирован.

— Откуда?

— Издалека. От большой реки.

— Медной, — пояснил Баранов. — Местные иногда приносят самородки — бывают с кулак и больше. Сами не плавят, так куют.

Услышав такое, я рассмотрел монисту внимательнее. Пластина была тяжёлая, почти чистая, без вкраплений.

Интересно… Если дикари добывали металл без шахт и печей, природа уже сделала половину работы. Оставалось найти склад и договориться с охраной.

— Надо будет разузнать, — сказал я.

— Сначала здесь не сгинуть бы. Несмотря на все ваши усилия, граф, провианта нам не хватит. Голод нас ждет! — невесело сообщил Баранов.

Впрочем, после четвёртой чарки разговор от неприятных деловых тем перешел к семейным. Баранов назвал Анну женой, а потом, словно вспомнив что-то, добавил:

— Хотя законная-то у меня в России осталась.

Я с любопытством посмотрел на него.

— То есть вы, получается, двоеженец?

Анна даже не подняла головы. Значит, знала.

Баранов вздохнул.

— Все тут этак маются. Жена за морем, письма по два года ходят, а я ведь живой человек — вот, грешным делом, и взял Анну.

— Удобно, однако.

— Осуждаете?

Оглянулся на Моану и Тею.

— В моем-то положении? Ни в коем случае.

Баранов рассмеялся. Анна тоже. Моана не поняла слов, но поняла, что речь о ней, и погрозила мне пальцем.

Уходили за полночь: Анна дала девушкам меховые рукавицы и велела заходить ещё. Баранов вызвался проводить меня до крыльца.

— Надо нам, Фёдор Иванович, о хозяйстве отдельно поговорить.

— Поговорим, но без пайщиков и императора — они только мешают.

Он усмехнулся.

За один вечер выяснилось, что Баранов разоряет природу, живёт с двумя жёнами и думает на десять лет вперёд.

Для государственного деятеля набор качеств был почти образцовый.

Утро началось с расплаты за гостеприимство Баранова.

Голова гудела, почти как от гвардейской жженки, а вставать из-под тёплых шкур не хотелось даже под дулом пистолета. Моана принесла горячий отвар, а Тея сообщила, что настоящий воин не должен проигрывать вину, и обе выглядели предательски бодрыми.

В дверь просунулся Ефимка.

— Ваше сиятельство, старый колоша вернулся.

— Передай, что приёмная откроется после завтрака.

Однако пришлось срочно приходить в себя и одеваться.

Старик ждал за частоколом под присмотром караула. Промокший, усталый, но держался так, будто это мы пришли просить у него аудиенции. Тыгак выслушал длинную речь и перевёл:

— Люди придут. После полдня. Много главный человек. Хотят женщина, дети, мужчины назад.

— А наших привезут?

Тыгак переспросил.

Старик ответил коротко.

— Нет. Ваши далеко. Другие люди.

— Прекрасно. Значит, требовать умеют, а платить — нет. Передай: пусть приезжают. Во время переговоров стрелять не будем.

Обещание вышло достаточно миролюбивым и ни к чему лишнему не обязывало.

У Баранова собрались Кусков, Мезенцев и Тыгак. Начальник выглядел лучше меня, что было несправедливо: пил он накануне не меньше.

— Раз хотят говорить, надо мир устраивать, — сказал Баранов. — Вернут наших, мы отдадим их людей.

— Они наших уже продали.

— Пусть ищут. Дадим срок.

— А пока заложники останутся у нас.

— Останутся.

С этого мы начали единодушно, но дальше пошли разногласия.

Я предложил объявить весь архипелаг русским владением, велеть вооружённым тлинкитам убраться на материк, ловушки взять себе и перестать бить калана на островах. Пленных же вернуть только после выдачи всех русских и алеутов. Если они их не найдут — увезём заложников за море.

Баранов посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы мир хотите заключить или сразу следующую войну объявить?

— Хороший мир отличается от войны тем, что враг выполняет требования добровольно.

— Это покорение, а не мир.

— Название можно выбрать поприятнее.

Он покачал головой.

— Послы не властны над всеми кланами. Тем более над теми, кому ваших людей продали.

— Тогда пусть выкупают. Не наша забота, сколько рук прошёл краденый товар.

Спорили недолго. Сошлись на том, что заложников пока не отдаём, требуем вернуть всех пленников и сообщить, куда увели остальных. Вооружённые партии с Ситки должны уйти, ловушки на острове — наши.

— Условия объявлю я, — предупредил Баранов.

— Разумеется.

Он посмотрел подозрительно.

— И добавлять ничего не станете.

— Пока не понадобится.

На этом совет пришлось закончить.

По дороге к батарее вспомнил о ружьях. Архипыч с Ефимкой устроили мастерскую под навесом. На столе лежали три ствола с нашей волосяной нарезкой, длинная оправка, резцы и ветошь, чёрная от нагара.

— Ну?

Ефимка вздохнул.

— Стрелять лучше стали. Только после пяти выстрелов, сами понимаете, чистить надо. А глубже резать опасно.

Архипыч ткнул пальцем в тонкий ствол.

— Этот, ежели ещё железа снять, не врага убьёт, а стрелка.

Осмотр подтвердил худшие ожидания: один ствол годился, второй был изношен у казны, третьего истончился металл. Остальные компанейские ружья оказались ещё тоньше.

— Новые пока не режьте. Только толстые стволы. К каждому подобрать свою пулю и заряд. После четырёх выстрелов — чистка.

— А глубже как? — спросил Ефимка.

— Пока никак.

Лучшее ружьё отдал Мезенцеву, два других — надёжным стрелкам. Сам взял штуцер. Из всех наших технических достижений он по-прежнему оставался самым надежным.

К полудню расчёты стояли у пушек, промышленные вычистили оружие, пленных увели подальше от берега. Баранов вышел в парадном кафтане и парике, привязанном тесёмками. Парик напоминал дохлого кота, зато выглядел экзотично. Почти как мой цилиндр, и придавал происходящему официальный характер.

За мысом послышался протяжный многоголосый крик, тут же показались тлинкитские лодки. Вёсла входили в воду разом, на носах стояли вооружённые люди в перьях и медных украшениях. Они пришли диктовать свои условия — равно как и мы.

Интересно, чья возьмет. Сейчас за моей спиной стояла дюжина пушек, три недоделанных ружья и начальство с котом на голове. В целом, бывало и хуже. Посмотрим, какие карты у дикарей…

Наконец, из-за мыса вышли три большие баты. Шли они строем, весло к веслу. На носу каждой стояло по человеку, остальные отвечали ему хором. Крик катился над водой, ударялся о лес и возвращался эхом. Звучало грозно, хотя ни одного понятного слова я не разобрал.

— Военная песня? — спросил я.

Тыгак покачал головой.

— Говорят имена. Отцы. Деды. Кто кого убил.

В лодках сидело около двух десятков вооружённых мужчин. На головах белел орлиный пух, лица были размалёваны красным и чёрным. Несколько воинов носили на груди большие красноватые пластины — не монеты и не бронзовые бляхи, а целые листы меди, неровные, тяжёлые, подвешенные на ремнях.

Вчера я держал в руках монисто Анны Григорьевны, а сегодня медь уже сама плыла ко мне в руки.

Баты остановились у берега, и воины, попрыгав в воду, вытащили лодки на гальку. Первым на берег сошёл грузный мужчина лет пятидесяти. На нём было шерстяное одеяло с английской каймой, а на груди висела самая большая медная пластина. Волосы его были так густо посыпаны пухом, будто он заснул в курятнике.

— Каунхан, — тихо сказал Тыгак. — Главный стахинцев. Это клан такой у колошей.

Каунхан приблизился на двадцать шагов и остановился. За ним выстроились старейшины и молодые воины. Особенно старался один — высокий, сухой, в медном нагруднике. Он улыбался, разглядывая поселение, словно уже прикидывая, где лучше поджечь.

Навстречу вышел Баранов, и Каунхан начал речь.

Говорил долго. Иногда указывал на поселение, иногда — на море. Воины за его спиной одобрительно гудели.

Тыгак переводил отрывками, Мезенцев складывал их в связные фразы.

Русские, оказывается, напали на мирных людей. Убили мужчин, пришедших за рыбой, захватили женщин и детей, отняли весь улов и оружие. Каунхан доказывал, что так обращаются только с рабами и требовал немедленно вернуть всех пленных и имущество.

Про разрушенную крепость и наших пленников он как-то забыл.

Баранов выслушал до конца.

— Теперь передай ему моё слово, — сказал он Тыгаку.

Он напомнил о крепости, об убитых русских и алеутах, о женщинах и детях, уведённых после нападения. Напомнил, что люди Каунхана участвовали в бою и делили добычу. Потом указал на недостроенные дома.

— Они хотят своих людей. Мы хотим наших. Пусть вернут пленных, тогда станем говорить об освобождении их родичей.

Перевод занял втрое больше времени. Видимо, в тлинкитском языке для слова «вернуть» существовало множество оттенков, ни один из которых им не нравился.

Каунхан ответил коротко и зло.

— Говорит, у них нет русских, — перевёл Мезенцев. — Их отдали другим кланам. Некоторых продали далеко на материк. За чужих людей Каунхан отвечать не будет.

— Его клан участвовал в нападении? — спросил Баранов.

— Да.

— Добычу получил?

Тыгак задал вопрос. Каунхан нахмурился, но подтвердил.

— Тогда пусть найдёт, кому продал. Выкупит и привезёт. Мы подождём.

Баранов огласил условия спокойно, без угроз. Тлинкиты должны были разыскать русских и алеутских пленников, сообщить, куда увели остальных, не появляться с оружием на Ситке и оставить здешние ловушки русским. До возвращения наших людей заложники оставались в Ново-Архангельске.

Каунхан выслушал и расхохотался.

Его люди поддержали.

— Ситка принадлежала их отцам, — перевёл Мезенцев. — Их отцы ставили ловушки, когда русских здесь не было. У вас только этот берег, а дома и пушки не делают остров вашим.

Баранов начал отвечать, но высокий молодой воин перебил его. Он показал на пустую бухту, где ещё недавно стояла «Нева», потом развёл руки.

— Кораблей нет, — перевёл Тыгак. — Русские не могут владеть даже всей Ситкой. Как будут владеть другими островами?

Вот тут я вмешался.

— Передай, — сказал я Тыгаку, — что не только Ситка, но и все острова вокруг принадлежат русскому государю. Их воины должны уйти на материк. Ловушки останутся нам, а калана здесь бить больше не позволим. Пленных вернём, когда получим всех наших людей.

Мезенцев кашлянул.

— Фёдор Иванович…

— Переводи.

— А ежели не найдут ваших?

— Тогда их родичи отправятся за море. Будут жить там, куда продали русских.

Баранов повернул ко мне голову. По взгляду было ясно: он прекрасно помнил моё обещание ничего не добавлять.

Я тоже помнил. Но тут, извините, форс-мажор.

Когда перевод закончился, тлинкиты заговорили все разом. Каунхан поднял руку, заставляя остальных замолчать.

Затем начал медленно излагать свою позицию. Русских мало. Их частокол не закончен, а пушки стоят в одной бухте. Тлинкитские лодки могут прийти к любому острову, к любому берегу. Если русские хотят владеть архипелагом, пусть поставят пушки на каждом мысе.

Высокий воин ударил кулаком по медной пластине.

— Говорит, русские пули ему не страшны, — перевёл Тыгак. — Медь хранит воина.

Это было уже интересно.

— Спроси, откуда металл.

Воин ответил не сразу. По его словам, медь пришла от большой реки. Её передавали из рук в руки, от одного клана к другому, но точного места он якобы не знал.

Судя по всему, это та самая Медная река, что уже известна Баранову.

— А пластина действительно защищает от пули?

Тлинкит снова ударил по ней и оскалился.

— Тогда пусть даст проверить.

По рядам послов прошёл ропот. Молодой воин сначала решил, что его вызывают на поединок, и охотно шагнул вперёд. Когда Тыгак объяснил условия, улыбка погасла.

Отступить он уже не мог.

Пластину сняли. Она оказалась размером с две ладони, неровная, толщиной местами в добрую монету. Никаких следов плавки. Большой самородок просто расплющили ударами, просверлили и подвесили на кожаных ремнях.

Медь здесь было не украшением на шею — с ней можно было бы наладить производство. Без рудника, печей и европейских мастеров.

Я велел поставить толстую сосновую доску в семидесяти шагах и повесить пластину на неё. Тлинкиты следили за каждым движением. Молодой владелец доспеха пытался держаться насмешливо, но уже не бил себя в грудь.

Взял штуцер. Медленно зарядил, показал пулю, забил её шомполом.

Лёг на одно колено и поймал пластину в прицел. Красноватый металл блестел на тёмной доске.

Выстрел.

Дым на мгновение скрыл мишень. Когда его снесло ветром, медный лист ещё качался на ремнях.

В центре зияла рваная дыра. Края металла загнуло внутрь, а пуля вошла глубоко в сосну.

Тлинкиты замолчали.

Несколько воинов невольно прикоснулись к своим нагрудникам. Молодой хозяин пластины подошёл к доске, снял её и долго смотрел на отверстие.

Я забрал у него доспех, осмотрел и вернул.

— Медь хорошая, — сказал я. — Для украшения.

Тыгак перевёл. Теперь никто из дикарей уже не улыбался.

Баранов воспользовался тишиной:

— Верните наших людей. И тогда ваши женщины и дети останутся живы и вернутся домой.

Каунхан переглянулся со старейшинами. На мгновение показалось, что вид пробитого листа меди привел их в чувство.

Но высокий воин не собирался отступаться. Подняв пластину, он показал на отверстие, затем на — мой штуцер.

— Говорит: ты умеешь стрелять, — перевёл Тыгак. — Но ты один.

Воин указал на промышленников с обычными ружьями.

— У них нет таких.

Другой молодой посол засмеялся и добавил длинную фразу.

— Англичане вернутся, — передал Мезенцев. — Привезут много ружей, пороха и железа. Тогда медь им не понадобится.

Чистое бахвальство. Хейг едва унёс отсюда ноги, а в тлинкитских рассказах он уже возвращался во главе арсенала.

Но тут тлинкиты попали в точку.

Штуцер у меня был один. Ещё три ружья с «волосяной» нарезкой годились для хорошего стрелка, но не меняли соотношения сил. Да и больших русских кораблей в бухте действительно не осталось.

Баранов предложил дать кланам срок на поиски наших людей. Но Каунхан требовал сначала вернуть женщин и детей. Я отказался — в ответ он не признал ни русского права на архипелаг, ни нашего права на ловушки.

Переговоры зашли в тупик.

И тут с наблюдательной площадки закричали:

— Парус!

Все разом повернулись к морю.

Над дальним мысом показались верхушки двух мачт. Судно шло ещё далеко, флага было не разобрать.

Тлинкиты оживились.

Высокий воин первым закричал:

— Англичане!

Остальные радостно подхватили. Каунхан расправил плечи, молодые послы снова заулыбались. Неизвестный корабль уже успел стать английским и почти выиграть за них переговоры.

Баранов стоял в недоумении: никаких кораблей он не ждал. Похож, дело и вправду клонилось не в нашу пользу.

Подняв штуцер, я посмотрел через оптическую трубу.

Длинный бушприт и мачты, резко наклонённые назад.

Знакомо. Очень знакомо!

— Не англичане, — сказал я. — Это шхуна «Эбигейл».

Каунхан перестал улыбаться.

Из-за мыса уже выходил узкий корпус: длинный бушприт резал серую воду, мачты круто клонились к корме. Такой силуэт не спутаешь ни с каким другим даже с большого расстояния.

Баранов заглянул мне в лицо, пытаясь понять, добрая это новость или худая.

— Знакомое судно?

— Более чем.

— Русское?

— Американское. Но пришло ко мне. Считайте — моё.

На самом деле всё было сложнее, но подробности о морских закладных и долях в прибыли сейчас никому не были нужны.

Тыгак перевёл, и молодой воин с пробитым медным доспехом помрачнел. Ещё минуту назад английские корабли спешили ему на помощь с порохом и ружьями. Вместо них в бухту входила шхуна русского графа.

— Что везёт? — спросил Баранов.

— Провиант, ром. И, возможно, кое-что ещё.

Просияв, Баранов приказал поднять флаг. С батареи дали один холостой выстрел, на пригорке развели дымный костёр, подбрасывая сырые еловые ветки.

Шхуна изменила курс. Над кормой взвился американский флаг, с борта ответили выстрелом.

По берегу прокатился гул. Люди бросали брёвна, вылезали из землянок, вглядываясь в парус на горизонте. После ухода «Невы» пустая бухта давила сильнее недостроенного частокола — а теперь к поселению шло быстроходное судно, одолевшее половину земного шара.

Каунхан что-то сказал Тыгаку.

— Ждать будут. Хотят знать, что корабль привёз.

— Передай: скоро увидят, чем торгуют люди, у которых нет кораблей.

Тлинкиты отошли к своим батам, но уходить не собирались: расселись на камнях, положив оружие рядом, и стали смотреть.

«Эбигейл» подходила осторожно. С палубы прекрасно видели вооружённых индейцев, пушки и расчёты у фитилей. Шхуна сбавила ход, потом бросила якорь. От борта отвалила шлюпка.

Уоткинса я узнал сразу, но не сразу поверил глазам. В Санта-Катарине передо мной стоял избитый старпом в рваной рубахе. Теперь на берег сошёл настоящий капитан: синий сюртук, пистолеты за поясом, обветренное лицо и команда, слушавшая его без лишних слов.

— Граф!

— Джерри!

Он крепко пожал мою руку.

— Вы выбрали дивное место, чтобы устроиться, сэр!

— Немного сыровато, признаю.

— Дождь начался, едва мы увидели берег.

— Зато пожаров почти не бывает!

Уоткинс бегло оглядел тлинкитов, недостроенные дома и частокол.

— Вижу, вы не скучали.

— Первое время было трудно. Но зато потом все стало еще хуже!

— Значит, я прибыл вовремя.

— Хорошо что вы вообще прибыли. Уже за это готов простить вам опоздание.

— Погодите, граф, я вам все расскажу!

Оказалось, из Бразилии Уоткинс пошёл в Чарлстон — заканчивать дела капитана Джордана. Рассчитался с вдовой погибшего шкипера и выкупил его капитанский пай, затем договорился с кредиторами и приобрёл доли Чапмана, Уиллиса и Бёрда: после истории с каперами прежние компаньоны мечтали вернуть хоть часть денег и больше никогда не слышать слова «Эбигейл».

— По американскому реестру судно теперь моё, — закончил он. — Иностранца владельцем записать нельзя. Но у вас закладная на шхуну, доля в прибыли и право назначать коммерческие рейсы, пока долг не выплачен.

Номинальный хозяин, залог и настоящий владелец денег. Наконец-то девятнадцатый век заговорил со мной по-человечески.

— Значит, по бумагам судно ваше, а по долгам — моё?

— Примерно так. И я был бы счастлив назвать вас своим компаньоном!

— Отлично, договорились. Фифти-фифти?

— Иес, саденли!

На радостях от такой быстрой сделки мы тут же решили ее отметить.

— Жаль, у нас тут нечем вас угостить — ром закончился!

— А я вам принёс, — Уоткинс кивнул матросам, державшим небольшой ящик. — И вот ещё — немного лимонов. Брал в Бразилии для команды, от цинги. Остаток ваш.

Он поднял крышку. Из ящика пахнуло забытым — южным солнцем и чистой, звонкой кислятиной. Полгода я не видел ничего желтее ситкинской глины.

— Отлично, сейчас сообразим. Ефимка, дуй в ледник за льдом!

Денщик непонимающе уставился на меня — зачем барину лёд, когда кругом и так холодно, — но переспрашивать не стал и умчался вскачь. Хороший навык для слуги: сперва бежит, потом думает.

Пока Ефимка носился за льдом, я повёл гостя к себе — не на берегу же вести дела, под сотней любопытных глаз и десятком тлинкитских. Баранов пошёл с нами: почуял купеческим нутром, что разговор пойдёт про его любимое.

Но, прежде чем идти в дом, я подошёл к тлинкитам. Послы поднялись с камней. Каунхан смотрел мимо меня — на шхуну, с которой как раз спускали вторую шлюпку.

— Переведи, — сказал я Тыгаку. — Вы убедились, что это мой корабль? Ну и всё, валите отсюда! Разговоры на сегодня кончились. Приходите завтра — с аманатами и с мехом. Поторгуем.

Тыгак перевёл. Каунхан начал отвечать — длинно, с перечислением предков, — но я поднял руку:

— Ружей не дам. А ром — можно.

Послы заговорили разом, молодой воин что-то горячо доказывал старейшинам, и слово «ром» я разбирал в этом гомоне без всякого толмача.

Каунхан задал вопрос.

— Спрашивает: сколько мехов за ром, — перевёл Тыгак.

— Завтра. Жду с аманатами. Обо всем и потолкуем. Сегодня некогда — гость у меня.

И ушел. Уходить, не дожидаясь ответа, — старый приём. Работал он и в девяносто пятом, и, как выяснилось, в тысяча восемьсот четвертом. Тлинкиты постояли, посовещались и потянулись к батам. Уходили без песен, зато гребли заметно быстрее, чем пришли.

Уоткинс несколько секунд смотрел на меня, ожидая продолжения. Баранов тоже не понял.

— Погоди, Фёдор Иванович, — сказал он. — На кой-ляд гавайскому королю наш лёд?

— Потому что для нас лёд — обыденность. Зимой его столько, что суда ломает и реки запирает. А Камеамеа его в жизни не видел. Для него это редкая диковинка из далёкой северной страны. Вода, которую можно взять в руки.

— Допустим, удивится, — согласился Уоткинс. — А дальше?

— Дальше попробует холодный напиток посреди гавайской жары. И поймёт, что это не только чудо, но и удобство. Обычные купцы везут ему ром, ткань и ружья. Мы привезём зиму.

Тея оживилась:

— Король никогда не видел льда?

— Разве что на вершинах гор издалека, — ответила Моана. — Но руками не трогал.

— Вот именно. Для нас камень под ногами ничего не стоит. А если на острове нет ни одного камня, первый привезённый булыжник становится драгоценностью.

— Лёд не камень, — заметила Анна Григорьевна.

— Тем лучше. Камень хотя бы не исчезает. А редкость, которая тает на глазах, всегда ценится дороже.

Баранов усмехнулся:

— Вы, граф, даже воду ухитряетесь обратить в коммерцию.

— Не воду. Впечатление. Оно стоит больше, чем настоящий товар!

Уоткинс покрутил кружку в пальцах.

— Хорошо. Допустим, король обомлеет. Как вы собираетесь довезти лёд до Гавайев?

— Вырежем крупными блоками. Сделаем двойной ящик, обложим мхом, засыплем опилками.

Анна Григорьевна кивнула:

— И старыми шкурами. Нерпа тепло держит хорошо.

Архипыч как раз принёс блюдо с рыбой и остановился у стола.

— Чего держит?

— Лёд, — объяснил я. — Повезём его Камеамеа.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Баранова.

— Господи Иисусе! — с чувством произнес старик. — Батюшка граф уже воду за море продавать собирается!

— Не продавать, а подарить.

— Ещё лучше. Мехами обложим, опилками засыплем, а когда растает, королю пустой ящик достанется.

— Значит, сделаем так, чтобы не растаял.

— Конечно. Лёд ведь графский. Ему таять не положено!

Ефимка, убиравший пустые кружки, тихо хмыкнул.

Уоткинс всё ещё сомневался, но уже считал в уме размеры ларя и место в трюме.

— Ладно, — сказал он. — За то, чтобы ваше хитроумие не растаяло раньше льда.

Баранов поднял кружку:

— Ну, за хитроумие графа Толстого. Оно нам зерно привезло, с колошами мир устраивает. Теперь заживем!

Наутро выяснилось, что у завтрашнего дня имелись собственные планы.

Ефимка разбудил меня сразу после рассвета.

— Ваше сиятельство, колоши опять пришли.

— С мехами?

— С людьми. Двух молодых привезли. Говорят — аманаты.

К берегу вышли вместе с Барановым. Представители Каунхана уже ждали возле бат. Рядом стояли двое молодых тлинкитов в хороших накидках и медных украшениях. Оба держались мрачно. Добровольными гостями они себя явно не считали.

Тыгак выслушал старшего посла и перевёл:

— Дают этих двоих. Хотят всех своих назад.

— Всех? — переспросил Баранов.

— Женщин, детей, молодых и шесть мужчин.

— А наших людей привезли? — спросил я.

Старейшина ответил, не дожидаясь длинного перевода.

Русских у них не было. После захвата их разделили, продали другим кланам, увели далеко на материк. Где находятся женщина и двое мужчин, послы точно не знали.

— Значит, наших у них нет, а своих хотят всех, — подвёл итог Баранов. — Ловко.

Старейшина снова заговорил. Тыгак перевёл:

— Говорит: они дали аманатов. Теперь вы должны отдать всех пленных.

— Нет, — ответил я. — Женщин и детей получат. Подростков тоже. Воины останутся у нас.

Тлинкиты загудели.

— Всех! — потребовал старейшина.

— Найдёте наших людей — получите своих воинов.

— Они у других племён!

— Значит, к другим племенам и идите.

— Их не отдадут просто так!

— Тогда выкупите. Вы же их не просто так отдали? Ну вот, верните то, что взяли взамен, а обратно просите людей. «Извинения, мол, прочим, неувязочка вышла. Верните все взад!»

Наши промысловики в голос заржали. Колоши шутку не оценили: их старейшина, весь в тату и перьях орла, зло плюнул на землю и отвернулся.

— Ты можешь тут хоть океан наплевать, а ответ будет прежний — с нехорошей улыбкой произнес я. — Решайте быстрее, а то я, пожалуй, могу передумать!

Несколько минут они совещались между собой, зло поглядывая то на батареи, то на нас, то на частокол.

Наконец вождь спросил через Тыгака:

— Чем выкупать? (тут поясни что мол каких-то людей уже перекупили дальше, а каких-то возвратом прежней цены не вернуть: сделка закрыта. Надо дать хороший товар чтобы решить вопрос). Люди в глубине хотят хорошие вещи.

— Какие?

Ответ последовал сразу:

— Ружья. Порох. Свинец.

— Никаких ружей! — вмешался Баранов. — Довольно мы с ними горя хватили. Сегодня продашь ствол, завтра из него твоего же промышленного застрелят.

— А что ещё ценят? — спросил я.

Тлинкиты перечислили:

— Топоры. Ножи. Ткань. Табак. Ром.

ТОже мимо. Железо требовалось нам самим, табак принадлежал Уоткинсу, а тканей у нас было не так много.

Зато в трюме «Эбигейл» лежало шестьдесят бочек рома. Моего рома!

— Чего-чего, а выписка у меня есть, — сказал я. — Пусть везут шкуры морского бобра и котика. Получат за них ром.

Услышав слово «ром», Баранов нахмурился:

— Может, не надо? Они же, граф Фёдор Иванович меры не знают.

— Точно, — подтвердил Кусков. _ Вылакают всё разом, сукины дети, а после сами не ведают, что творят.

Тут я только руками развел.

— Господа, ну а какие варианты? Вы хотите дать им ружья?

— Нет.

— Порох?

— И думать нечего.

— Ну Значит, ром!

— А после они пьяные друг друга порежут.

— Да мне вообще пофиг. Пусть хоть в жопы друг друга… целуют. Главное своих вытащить, а там черт с ними!

Баранов хмуро кивнул. Тыгак перевёл условия.

Тлинкиты снова принялись спорить. Самое оригинальное, что они хотели получить ром сейчас — якобы для выкупа наших пленников. Я отказал.

— Хрена с два! Вы привозите нам свой товар, — хорошие шкуры — и получаете зв них ром. Хороший мех — хороший ром. Плохой мех — запах от пробки.

После долгого и нервного совещания тлинкиты согласились.

Они оставляли двух аманатов, забирали женщин, детей и подростков, обещали искать русских пленников и привезти меха. Шестеро воинов пока оставались у нас.

Условия повторили трижды — через Тыгака, Мезенцева и ещё раз для самых непонятливых. Только после этого Баранов приказал вывести пленных.

Женщин и детей отпустили. Два молодых тлинкита, привезённых вместо них в аманаты, уныло перешли на к нам и встали рядом с Тыгаком. Оба явно были знатного рода: один носил на шее медную пластину, второй — ожерелье из зубов калана.

Глядя на их расстроенный физиономии, я невольно усмехнулся.

— Передай этим субчикам, — приказал я Тыгаку, — чтобыне кисли. На цепь не посадим, кормить станем вместе со всеми. По поселению смогут ходить свободно. А вот за частокол — только с разрешения.

Тыгак перевёл. Один из аманатов что-то спросил.

— Хочет знать, заставят ли работать.

— Работать у нас никого не заставляют. Просто тех, кто не работает, хуже кормят. Сильно хуже!

Тыгак немного подумал, прежде чем переводить. Вероятно, искал щадящую формулировку, но не нашёл.

Женщин усадили в баты. Одна подошла к Моане, коснулась её руки и сказала несколько слов. Моана ответила что-то по-своему, на смеси полинезийского, жестов и улыбки.

Быстро они спелись! Поняли друг друга лучше наших толмачей.

_ — Мы вернемся завтра с мехами — пообещал вождь, и каноэ тлинклитов отчалили от берега Ситки.

Весь день мы занимались разгрузкой шхуны. Особенно намаялись с огромными, неповоротливыми бочками рома. Я приказал так и оставить их на берегу, от греха подальше поручив Ефимке караулить их до утра.

Утром следующего дня, с началом прилива, тлинклиты вернулись с мехами.

Мы тут же соорудили импровизированный торг, и на расстеленной на галечном берегу циновке появились шкуры калана. Мезенцев и Тыгак одобрительно переглянулись. Даже я видел — товар отменный: тёмный, с серебристым отливом, явно дорогой мех. Выложивший мех Ттлинкит медленно провёл ладонью против шерсти, встряхнул шкуру и посмотрел на меня.

— Ведро рома, — перевёл Тыгак.

Да он охренел?

— Нет.

Тлинкит решил, что я не понял, и повторил громче.

— По частям продавать не стану, — объявил я тлинкитам. — И каждому отдельно тоже. Ром нужен вам, чтобы выкупить наших людей. Поэтому складывайтесь всем кланом. Платите мехом за целую бочку — и получаете целую бочку. Везёте её в глубь материка и меняете на русских пленников.

Тыгак перевёл, и по рядам дикарей прошло протяжное недовольное:

— У-у-у…

Один из молодых воинов показал руками, что хочет половину бочки.

— Половину налить некуда. Привезёте свой бочонок — поговорим. Пока товар продаётся так.

Тлинкиты снова загудели. Коллективная покупка им явно не нравилась — каждый хотел отдать собственную шкуру и получить собственный ром. Теперь предстояло складываться всем кланом, а после ещё и отдать ром каким-то хмырям из другого племени. Я спокойно ждал, всем видом показывая что проблемы индейцев коменданта крепости не волнуют.

. Пока они телились, решил уточнить коньюнктуру:

— Александр Андреевич, почём здесь мех закупают?

Баранов посмотрел на Кускова. Тот почесал небритую щёку:

— За добрую шкуру морского бобра и тридцать рублей дают. За скверную — смотря насколько худая. Обыкновенно — от пяти до пятнадцати!

Баранов предлагал мне за бочку рома триста рублей, но, разумеется, продавать её тлинкитам за ту же цену я не собирался.

— За баррель хочу двадцать хороших шкур морского бобра.

Тыгак перевёл, и на берегу поднялся дружный вой.

— У-у-у!

Тлинкиты размахивали руками, показывали на бочку, потом на меня. Старейшина клана даже рассмеялся, изображая, насколько безумна цена.

— Скажи им: внутри материка они продадут ром всё равно дороже. Здесь корабли иногда бывают. А в горах, может, годами ни глотка огненной воды не видали. Вы получите прибыль. Заодно выкупите наших людей. Разве плохо?

Ну, как водится, принялись торговаться.Сначала тлинкиты предложили десять хороших шкур. Я даже отвечать не стал, только скривился. Они поднялись до двенадцати и добавили несколько рваных.

Покачав головой, я сказал витиеватую фразу о том, что снисхожу к их ничтожеству и немощи, и стребовал восемнадцать хороших и четыре плохих.

Снова раздалось:

— У-у-у!

Торговались мы долго, Тыгак аж охрип. Колоши несколько раз уходили к лодкам, словно переговоры окончены, затем возвращался с новой ценой. Казалось, конца-края этому не будет.

Дело шло к полудню, мне уже захотелось пообедать, а согласия все не было. И тут мне пришла в голову коварнейшая мысль. А ведь колоши тоже наверняка голодные!

— А может, вы хотите попробовать ром? — дружелюбно осклабившись, небрежно спросил я. — А то мы мех посмотрели, а вы ром даже не понюхали…

Разумеется, предложение приняли на ура. Одну бочку повалили на бок, выбили пробку и налили немного в деревянную кружку. Старейшина понюхал, отпил, потом сделал второй глоток. Лицо сохранил невозмутимым, но глаза заметно повеселели.

Остальным тоже налили по полкружки.

После этого дело сразу пошло на лад. Индейцы разрумянились, подобрели, языки стали заплетаться. Свирепые воины оказались совсем некрепкие на алкоголь.

Вскоре сошлись на шестнадцати добрых шкурах и шести скверных.

— Скверных, но не гнилых, — уточнил я. — Рваньё и тухлятину не возьму. Весь мех положили — получили свою бочку.

Полкружки рома на нас оказались убедительнее любого толмача. Старейшина велел воинам сложить шкуры в общую груду, и те подчинились, хотя ещё долго переругивались — кто вложил больше и кому причитается большая доля.

Мех принимали вдвоём с Кусковым. Одну шкуру, гордо объявленную доброй, перевели в скверные за длинную прореху. Из другой Кусков вытряхнул ком мокрого мха — довесок для пущей солидности. Тлинкиты повозмущались для порядка, но заменили обе.

Мезенцев внёс сделку в ведомость и повторил условие — медленно, как детям:

— Бочка дана для выкупа русских людей. Вернёте их — получите своих воинов.

Старейшина важно кивнул. Так важно, что я почти поверил.

Баррель подкатили к воде по двум жердям. Шестеро воинов подняли его, уложили в середину баты — и лодка осела едва не по борта.

— Вот и славно, — сказал я. — Теперь пусть везут на материк.

Баранов не ответил. Он смотрел тлинкитам вслед, как бывалый человек смотрит на чужую затею, заранее зная счёт.

До материка был день пути на вёслах. Тлинкитов хватило на двести шагов.

Баты пристали к дальней отмели. Бочку выволокли на гальку, выбили пробку — и торжественный выкупной караван обернулся загородным пикником. Откуда-то явились деревянные чаши и ковши: у запасливых людей посуда находится быстрее совести. Сначала пили чинно, по старшинству. Потом старшинство кончилось.

Один затянул песню — протяжную, как по покойнику. Двое сцепились из-за долей; их растащили, налили обоим, и справедливость была восстановлена. Молодой воин пошёл плясать по мокрой гальке, поскользнулся и остался лежать, найдя это положение достойным. А старейшина — тот самый, что только что клялся беречь бочку для великого дела, — уже стучал ковшом по днищу, требуя ещё.

— Я говорил, — заметил Баранов. — Меры они не знают.

— Ром кончится, Александр Андреевич. А нужда в наших пленных останется.

Поплавский внутри меня только усмехнулся. Дай иному деньги на святое дело — к утру ни дела, ни денег, ни самого героя. Менялись века, страны и цвет кожи. Человек не менялся.

Отобрать бочку было нельзя. Сделка закрыта, ром ихний. Полезешь возвращать товар — похоронишь рынок раньше, чем они бочку допьют. В девяностые за такое отстреливали, и, положа руку на сердце, — за дело.

Послал Тыгака прокричать с берега три простых правила: возле частокола не пить — хотят гулять, пусть гуляют за мысом; бату с ромом увести подальше; а явятся за второй бочкой без вестей о русских — цена вырастет.

Слышала его, полагаю, вся отмель. Те трое, что ещё держались на ногах, всё поняли правильно: принялись грузить павших в лодки и отталкиваться от берега.

К сумеркам баты уползли за мыс. Меха остались у нас. Вернут ли пленников — бог весть. Зато цену бочки теперь знали все соседние кланы, и следующие лодки придут не пустыми. Но только сидеть на берегу и самому принимать каждую партию я не собирался. Я, в конце концов, граф, а не приказчик. У меня лакей есть.

Архипыч, узнав о своём повышении, чуть не сбрендил.

— С завтрашнего дня принимаешь мех у диких и выдаёшь им ром.

— Я⁈

— Ты.

— Опять мне с нехристями разговоры разговаривать?

— Разговаривать будет Тыгак. Ты — считать мех и выдавать бочки.

— Стало быть, он языком мелет, а ответ за всё — с меня?

— Схватываешь на лету. Считай, уже освоился в должности!

Старик истово перекрестился.

— Это, батюшка граф, не должность. Это епитимья сущая, наказание господне!

— Ладно, не ной. Не боги горшки обжигают. Научишься с колошами торговать. Еще и понравится!

— А добрую шкуру от скверной кто отличит?

— Если что, зови Кускова.

— А коли спорить учнут? Драться?

— Тыгак переведёт, караул поможет.

Архипыч помолчал, глядя на море. Я уже знал, что за этим последует.

— Дак, батюшка-граф, дело-то непростое! Склад нужен отдельный, с двумя замками, — начал он, загибая пальцы. — Двоих людей — бочки катать, мне этакия тяжести не по годам. И караул покрепче Ефимки. Чтоб ни одна душа из торгового рома вашего ни капли не выхлестала!

— Всё получишь.

— А коли опять перепьются?

— Ну, следующую бочку продашь еще дороже.

— Хорошо вам, батюшка граф, рассуждать. Вы за ледышками в горы гулять пойдёте, а мне тут с нехристями куковать!

— Да, Архипыч, именно так я и собираюсь поступить. А что такого? Торговля налажена, управляющий назначен, заботы переданы по подчинённости. С мехами и ты справишься. А я на себя возьму дело посерьезнее: — довезти до Сандвичевых островов аляскинскую зиму!

На следующий день мной был намечен поход за льдом. К сожалению, у береговой черты его не было: на леднике в горах — том самом, в верховьях реки. Кусков, услышав, куда я собрался, поскрёб небритую щёку:

— Налегке туда часа четыре ходу. Обратно с грузом — весь день, коли повезёт. Телега не пройдёт, только волокуши

Уоткинс наблюдал за моими изысканиями с нескрываемым удовольствием.

— Откажитесь, граф. Камеамеа прожил без льда всю жизнь.

— Потому и оценит, что в жизни такого не видел!

— Он вам ещё ничего не обещал.

— Пообещает. С первым глотком холодного.

В тот же день я загнал в нижний трюм «Эбигейл» плотников: сделать ларь для льда.Ставили сразу по месту: внутренний короб из добрых досок, вокруг него второй, между стенками — зазор в две ладони под набивку. Дно подняли на поперечных брусьях, прорезали канавки, вывели слив в льяла: талая вода должна уходить вниз, а не стоять под грузом. Сверху — двойная крышка. Уоткинс ходил вокруг, как врач вокруг больного, и следил за одним: чтобы тяжесть легла к середине судна и чтобы ни капли не добралось до его табака.

Дальше начался великий сбор всего, что держит тепло.

Опилок после стройки скопились горы, да половина отсырела. Их велели сушить у печей и под навесами. Мох и лишайник драли пластами и перебирали от земли.

Моана догадалась применить водоросли.

— Морская трава, — сказала она и показала руками, как вяжут. — Сушить. Потом класть. Тепло сидит внутри.

Этого добра у нас хватало. Ламинарию промыли, расправили на жердях, высохшую вязали в плотные маты. Архипыч понюхал один и сморщился, будто ему поднесли покойника.

— В трюме и так дух — топор вешай.

— Сухая не пахнет, — обиделась Моана.

В дело пошли и шкуры — старая нерпа, драный олень, меховые обрезки. Я сунулся было взять несколько самых скверных каланьих, но Уоткинс посмотрел на меня, как на поджигателя:

— Даже плохая каланья шкура дороже всего вашего ящика.

— Ну что ж. Значит, лед короля будет защищать дешёвая нерпа.

За пилами пришлось идти на поклон к Баранову — я уже успел их продать на стройку Ново-Архангельска.

— Не дам, — сказал он, не дослушав. — Никак не могу. Все пилы в деле, сами знаете, работы сколько!

Насилу уговорил дать пару, пообещав, что верну в полной целости и сохранности.

Про горы прознала Тея — и явилась ко мне, уже одетая.

— Я тоже идти с Федя.

— Там холодно!

— Тут тоже холодный. Я привыкла уже.

— Далеко идти придется.

— Я сильная. Больше Ефимка.

Моана сначала объявила, что женщине в горах делать нечего. Но, услышав, что Тея идет, тут же заявилась в меховой парке Анны Григорьевны и сообщила:

— Без меня вы траву класть будете неправильно.

Глядя на обоих дамочек, я понял, что путешествие обещает стать непростым. Конечно, я мог бы отказать обеим, но…. Вспоминая прошлую жизнь, вдруг вспомнил, что вечно был занят: объекты, терки, банкеты, самолёты. Женщинам от меня доставались деньги, шубы и пустая квартира. Времени и внимания — не доставалось никому. Теперь времени у меня было завались. Целый девятнадцатый век.

И я решительно не видел причин снова наступать на те же грабли.

— Идёте обе. Но в горах слушаться меня. Слышали⁈

— Конечно, — закивали они, обменявшись взглядами и как-то нехорошо при этом улыбаясь.

После такого «конечно» следовало взять двух лишних человек — присматривать за ними.

Перед рассветом у склада стояли волокуши, канаты, топоры, клинья и завёрнутые в холстину пилы. Рядом топтался десяток работников, уже ненавидевших неведомого им гавайского короля Камеамеа. Тея была закутана так плотно, что голова у неё не поворачивалась — поворачивалась сразу вся Тея.

Поначалу путь к леднику давался тяжело: внизу даже снега толкового не было. Прибрежный лес оказался насквозь мокрым: мох чавкал и проваливался, с ветвей, стоило только коснуться, не капало — лилось, будто каждая злобно копила воду нарочно к нашему приходу. Ручьи переходили по скользким брёвнам, волокуши на таких местах перетаскивали на руках.

— Далеко ещё? — спросила Тея.

— Далеко. Я ведь предупреждал!

— Я не устать — улыбнулась она.

Наконец, дождь остался внизу. Пошли пятна снега, воздух сделался суше, лес поредел — и на границе, где кончалась морось, началась настоящая зима. Ели и кедры стояли седые от изморози, каждая хвоинка в белой опушке, и весь лес тихо звенел, когда ветер трогал верхушки.

Тея остановилась, стянула рукавицу и потрогала ветку.

— Пух. Птица сидела?

— Иней. Это замерзшая вода.

— Вода? — она посмотрела на меня с подозрением человека, которого, конечно, уже много раз обманывали, но настолько нагло еще не пытались провести. — Вода на ветке не сидеть!

— Здешняя сидит. Ничего, привыкнешь!

Моана шла размеренно, силы берегла, на чудеса не отвлекалась. Но у первой белой поляны сдалась и она: присела, зачерпнула горсть, размяла в пальцах. Снега обе не видели ни разу в жизни.

Разумеется, я тут же слепил снежок и запустил ей пониже спины.

Да, признаю, приличному графу такое, разумеется, не к лицу. Но черт меня побери, если хоть кто-то в Ново-Архангельске считал меня приличным!

Моана взвизгнула, принцип поняла мгновенно и через минуту лупила в ответ с обеих рук. Тея держала строгий нейтралитет ровно до снежка в ухо — а дальше они воевали уже двое на одного, и одному приходилось туго. Работники, переглядываясь, посмеивались: барин, его графское сиятельство, геройски отбивший людей у англичан, нынче скачет по сугробам, как мальчишка.

Пусть переглядываются. Их дело — лед пилить, а у меня отгул.

— На снеге ещё кататься можно, — сообщил я, отряхиваясь. — Вниз, с горы.

— Как лодка? — не поверила Тея.

— Как лодка. Только волны стоят на месте.

Вскоре вышли на ледник. Он лежал в затенённой ложбине, и издали королевское чудо смахивало на замёрзшую свалку: запорошенный горб, изнутри которого время от времени доносились глухие щелчки, будто великан ворочался во сне. Зато холодом от него тянуло настоящим, зимним.Ефимка показал место, где под грязной коркой голубел старый лёд. Сняли снег, топорами сбили верхний слой, наметили прямоугольники.

— Режьте крупнее, — велел я. — Большой блок тает медленнее.

Ефимка смерил взглядом намеченный куб.

— Его, вашсясьво, и восемь человек не подымут.

Пришлось умерить аппетит до блоков на четыре-шесть человек.

В дело пошли английские полотна. Топором намечали канавку, двое плотников вели пилу, из пропила летела белая крошка. Лёд резался быстро, только скрипел так, что сводило зубы. В последнюю грань забивали клинья, блок отделялся с тяжёлым треском, под него заводили жерди и грузили на волокуши.

Одно полотно всё-таки нашло камень. Результат — три загнутых зуба.

— Баранов нас убьёт, — запричитал Ефимка.

— Ничего –ничего. Скажем, камень напал первым.

Ещё один блок сорвался с жердей и раскололся — люди едва отскочили. Крупные осколки собрали в мешки: пойдут в наш собственный ледник.

Моана с Теей поначалу было принялись помогать… пока Тея не отгрызла от осколка кусок.

— Ух ты!

Через минуту и Моана тоже грызла ледышку.

К вечеру добыли сколько нужно. Волокуши увязали, и тут выяснилось, что одна осталась почти пустой — на ней лежали только лёгкие снасти. А вниз от ледника уходил широкий снежный склон.

Тея проследила мой взгляд, поняв невысказанную мысль раньше, чем я успел открыть рот.

— Съехать можно?

— Конечно можно!

Моана с сомнением посмотрела на волокушу.

— Это не лодка.

— Тут нет волн.

— И руля нет!

— Снег есть. Остальное — лишнее.

Тея уже сидела впереди. Моана выругалась по-полинезийски и уселась между нами.

— Ехать тихо!

— Ну разумеется! А как же еще!

Работники дружно гикая, толкнули наш экипаж, и….

Сначала волокуша еле ползла, и я успел подумать, что затея не удалась. Потом склон вдруг пошел круче, и тут-то и началось!

Снег ударил в лицо. Тея завизжала, Моана закричала на меня, на середине крика начала смеяться — и дальше кричала и смеялась одновременно. Волокуша, не управляемая ничем, прыгала по кочкам, верёвка не нихрена не помогала, я тормозил пятками, и от этого нас только разворачивало. Впереди прямо по курсу из белой дымки выросла ель.

— Спасайся кто может! — заорал я, вываливаясь из волокуши набок.

Сугроб принял всех троих.

Несколько секунд над склоном стояла тишина. Потом из снега показалась голова Теи.

— Ещё!

Моана выбралась следом, набрала воздуху для отповеди — и не выдержала, рассмеялась.

— На Нуку-Хива такого нет, — сказал я, выгребая снег из-за ворота.

— На Нуку-Хива люди умный, — отрезала супруга.

Сверху к нам съехал на пятках Ефимка.

— Вашсясьво! Живы?

— Все трое.

— Слава Богу! Вот Архипыч-то огорчится!

В Ново-Архангельск мы пришли уже в сумерках. Люди промокли до нитки, одна волокуша треснула, одно пильное полотно было испорчено, у меня наливался синяк под глазом и, наверное, на боку. Моана и Тея всю дорогу обсуждали на своей смеси языков, как построить настоящие сани — я разобрал слова «доска», «верёвка» и «быстро-быстро».

Баранов ждал у складов. Осмотрел волокуши, грязный лёд, тающий снег на наших парках.

— Добыли?

— В лучшем виде!

Затем взял покалеченную пилу и побледнел.

— Камень, — с серьезным видом объяснил я. — Напал на нас первым!

Правитель посмотрел, будто я ему кинул за шиворот лопату снега.

— Вот бы он победил!

Несмотря на позднее время, люди тут же принялись грузить лед на шхуну: иначе он бы растаял тут бестолку под дождем.

Погрузку начали затемно: предрассветный холод был единственным нашим союзником. Уоткинс торопил — тёплый дождь уже обгладывал края блоков, и каждый час стоянки съедал кусок королевского подарка.

На дно ларя легли деревянные бруски — чтобы лёд не мок в собственной воде. Поверх — сухие опилки, маты из водорослей, слой мха с лишайником. Блоки очищали от грязной корки, сдирали мокрую походную обёртку и заворачивали заново, в чистый холст и сухой мох. Талями поднимали на борт, опускали в нижний трюм и укладывали плотно, как бочки у честного контрабандиста. В щели между блоками забивали осколки, засыпали опилки, прокладывали водоросли — чтобы весь груз не смёрзся в одну холодную глыбу.

Тея носила мешки с опилками и вскоре побелела с головы до ног.

— Смотри. Я старая стала, — сообщила она, тряхнув седой от древесной пыли головой.

Сверху ледяную кладку закрыли толстым слоем опилок, старыми нерпичьими и оленьими шкурами, меховыми обрезками. Внутренняя крышка, снова опилки, внешняя крышка. Слив оставили свободным — и из деревянной трубки почти сразу закапало.

Затем сверху всего этого легло сто пятьдесят каланьих шкур, принадлежащих лично мне, еще сто тридцать шкур других животных — медведя, лисицы, рыси — и полторы тысячишкур, принадлежащих Компании. Они должны были укрыть лед от тепла, идущего сверху, от раскаленной солнцем палубы.

Уоткинс облазил трюм, проверил меха, потом долго смотрел на осадку.

— Сидит ровно, — признал он. — Но места ваш подарок съел порядочно.

— Короли редко обходятся дёшево.

— Большая часть растает!

— Не должно: мы зорошо все утеплили. Да даже если и так, что с того, Джерри? Хватит куска, который Камеамеа сможет потрогать.

Кроме льда, на шхуну приняли три доски для серфинга, моржовый клык, ящик женьшеня, первые выменянные каланьи шкуры, тюк товаров для подарков и письмо, над которым я накануне просидел вечер, выводя французские любезности.

Перед отходом я отозвал Уоткинса к борту.

— Джереми. На вас возлагается крайне почетная миссия передать мои подарки королю. Сделайте это лично, ни в коем случае не доверяйте Смиту. Когда будете отдавать доски, скажите: он заказал — граф исполнил обещанное.

— А если он спросит, почему граф не приехал сам?

— Потому что защищает своё поселение. Так и скажите. Короли уважают воинов.

— Женьшень просто отдать? Бесплатно?

— Да, бесплатно. Это подарок. Но не «просто отдать», а отдельно и торжественно. Объясните: китайцы платят за него серебром, ибо корень возвращает силы, гонит старость и лечит мужскую слабость.

Уоткинс хмыкнул.

— При дворе это услышат все его жёны.

— На то и расчёт. При их количестве это не подарок, а государственная необходимость! Мы с вами, кстати, по женьшеню еще сочтемся.

— Лёд открывать сразу?

— Ни в коем случае. Купцам и англичанам не показывать вовсе. Сначала отдайте доски. Потом преподнесите лёд лично королю: охладите ему напиток, дайте потрогать, скажите, что это проба будущей торговли. Обязательно покажите его женам Камеамеа: женщины падки на всякие диковинки. И тогда напомните о сандале: у меня там должно быть заготовлено с полсотни стволов. Скажите, что мы может налажить выгодный бартер: мы им — лед, они нам — сандаловое дерево.

Уоткинс посмотрел на меня с сомнением кристально честного человека, которого в очередной раз втягивают в столоверчение и алхимию.

— Вы всерьёз полагаете, что кусок замёрзшей воды уговорит короля?

— Никто не мешает нам попытаться!

На другой день «Эбигейл» подняла паруса, снялась с якоря и медленно пошла к выходу из бухты. Мы проводили их пушечным салютом. Шхуна увозила в туманную даль доски для Камеамеа, каланий мех, женьшень и медленно исчезающий кусок ситкинской зимы.

Из всех четырех грузов больше всего я надеялся на зиму.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.