© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Поезд Москва — Львов прибыл ровно в восемь утра. Туманский вышел на перрон и замер. Жара ударила сразу, плотная, липкая, пахнущая рельсами и чем-то сладким. Может, липа. Может, просто западное лето, которое здесь начиналось раньше и горело ярче.

Илья Воронов сошел следом, чемодан в одной руке, папка в другой. Валя Грайва вышла из вагона последней. Туманский заметил, как она поправила волосы на затылке и как Воронов обернулся — быстро, проверяя.

На платформе их встречал человек лет сорока пяти, в летнем костюме цвета песка. Лицо усталое, глаза внимательные.

— Якименко. Следователь местной прокуратуры.

Пожали руки. Якименко говорил негромко и немногословно. Туманский сразу понял: дело для него — головная боль. Москва не нужна, но отказаться нельзя.

— Машина ждет.

«Волга» стояла на кругу у фонтана, черная, начищенная. За рулем сидел молодой парень в форме милиции, шея крепкая, волосы коротко стрижены. Якименко сел вперед и махнул рукой:

— Поехали.

Машина тронулась, город поплыл за окнами: облупленная штукатура, вывески на украинском, редкие прохожие в летних платьях и рубашках с короткими рукавами.

Якименко смотрел в окно.

— Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей.

Помолчал. Будто взвешивал слова.

— Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Туманский смотрел на дорогу.

— Понял. Значит, если в нашем деле появится труп, хоронить будем тихо. Без оркестра.

Водитель, не отрываясь от руля, бросил через плечо:

— Там у них один вожатый… Джон. Он лагерь держит, как в кулаке. Вы первым делом его допросите.

Якименко поморщился. Фраза была лишней, но он промолчал.

Туманский же заострил на этом внимание. «Джон» — прозвище, не имя. Кто-то выделяется. Авторитет? Может, слишком большой, раз водитель счел нужным упомянуть.

— Это кто?

Якименко вздохнул:

— Вожатый старшего отряда. Никифор Степанович Гузь. Работает в лагере уже четвертый год. Дети его слушаются, родители довольны. Директор на него молится.

— Почему Джон?

Водитель усмехнулся:

— Говорят, похож на Джона Леннона. Ну и манеры такие… западные.

Туманский промолчал. В голове уже крутилось: почему местные просят «без шума»? И что за человек этот Никифор, если его имя всплывает первым?

— Трое пропавших — из его отряда?

— Двое из его, из «Чижей», один из параллельного, из «Соколов». Но все трое дружили, — Якименко повернулся к Туманскому. — Пропали позавчера вечером. После отбоя их недосчитались. Обыскали весь лагерь, всю округу. Ничего.

— Родители в курсе?

— Пока нет. Директор сказал, что сообщит, когда будет хоть что-то определенное. Родители… специфические. Один из мальчиков — сын заместителя председателя облисполкома.

Туманский понял. Вот почему «без шума». Вот почему Москву подняли так быстро.

Сбоку послышался легкий шорох — Валя открыла блокнот. Туманский краем глаза заметил, как Воронов подвинулся ближе к ней. Она, не поднимая головы, отодвинулась к окну, насколько это было возможно.

Город остался позади, и машина свернула на проселочную дорогу. За окнами потянулись поля, перелески, редкие хутора. Воздух становился легче, но в салоне «Волги» по-прежнему было душно.

Якименко обернулся:

— Я вам все покажу на месте. Документы, опись. Вещи мальчиков на месте, постели не тронуты. В общем, пацаны будто испарились.

— Версии?

— Местные думают, что сбежали. Может, домой захотели. Но трое сразу? И потом — как? Лагерь охраняется, территория закрытая. Через ворота они точно не прошли.

— А через забор в лес?

— Скорее всего, так. Лес большой. Мы прочесывали с собакой. Ничего.

Туманский смотрел на дорогу. Три мальчика не могли раствориться в воздухе. Значит, либо их увели, либо они сами ушли и хорошо спрятались. Но зачем?

Сзади снова шорох. Валя что-то писала. Воронов сидел неподвижно, глядя в окно, но рука его лежала на спинке сиденья слишком близко к Валиному плечу.

«Волга» проехала еще километров десять, потом свернула на узкую дорогу, обсаженную соснами. Впереди показались ворота с вывеской: «Пионерский лагерь имени Ковпака». Рядом стоял часовой — парень лет двадцати, в форме охраны.

Якименко показал пропуск. Ворота открылись.

Лагерь большой: несколько деревянных корпусов, выкрашенных в зеленый, спортивная площадка, флагшток с красным флагом, стадион, клуб, столовая. На дорожках — ни души. Тишина, несвойственная месту, где должны быть дети.

Туманский спросил:

— Где все?

— Отряды на занятиях. Мы попросили директора не распускать детей до вашего приезда. Чтобы не разнесли слухи.

Машина остановилась у административного корпуса. Туманский вышел первым. Потом Воронов. Потом Валя. Она поправила юбку и посмотрела на Воронова. Тот все еще стоял с протянутой рукой, чтобы помочь ей выйти.

Якименко пошел к крыльцу. Туманский задержался, оглядывая территорию. Лагерь ухоженный, чистый. Но в воздухе висело что-то напряженное. Будто все здесь ждали чего-то неизбежного.

Водитель остался у машины, закуривая. Туманский обернулся:

— Этот Джон сейчас в лагере?

Водитель выдохнул дым.

— Куда ж он денется. Он тут всегда.

Туманский поднялся по ступенькам. За ним неторопливо следовали Воронов и Валя. Он не оборачивался, но знал: Воронов идет слишком близко к ней, а Валя слишком старается этого не замечать.

Дверь в административный корпус открылась. На пороге появился человек в белой рубашке и брюках защитного цвета. Лицо усталое, глаза встревоженные. Небольшого роста, сухощавый, с залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая волосы набок. На переносице — очки в тонкой оправе, стекла чуть запотели от жары. Руки нервные: то складывал их на груди, то опускал, то снова поднимал, будто не знал, куда их деть.

— Я директор лагеря Шевчук. Проходите, пожалуйста. Я вам все покажу.

Говорил он быстро, сбивчиво, будто отрепетировал эту фразу заранее, но все равно получилось неловко. На воротничке рубашки темнел след от пота, несмотря на прохладу в коридоре. Туманский заметил, как Шевчук вытер ладонь о брюки перед тем, как протянуть руку для рукопожатия.

— Максим Туманский, следователь прокуратуры. Это оперуполномоченный Воронов и эксперт Грайва.

Шевчук пожал руки всем троим — быстро, влажно, будто торопился закончить церемонию. Взгляд его метался между лицами, не задерживаясь ни на ком дольше секунды.

— Я подготовил все документы. Списки детей, график смен вожатых, план территории. Все, что может понадобиться.

Он говорил, не переводя дыхания, и Туманский понял: этот человек боится. Не за детей. За себя. За лагерь. За то, что произошло на его территории.

— Хорошо, — спокойно сказал Туманский. — Покажите нам сначала спальный корпус, где жили пропавшие мальчики.

Шевчук дернулся, будто его толкнули.

— Да, конечно. Сейчас. Только… — он замялся, поправил очки. — Только, пожалуйста, без лишнего шума. Дети уже и так напуганы. Родители звонят. Я им пока ничего конкретного не могу сказать.

Туманский посмотрел на него внимательно. Шевчук отвел глаза.

— Мы понимаем, — сказал Туманский. — Но нам нужны ответы на вопросы. И чем быстрее мы их получим, тем лучше для всех.

Шевчук сглотнул. Кадык дернулся под кожей.

— Да. Конечно. Я понимаю. Идемте.

Он развернулся и пошел по коридору. Шаги его были частые, мелкие. Туманский шел следом, Воронов и Валя — за ним.

Туманский успел заметить: на запястье у Шевчука поблескивают дорогие часы, швейцарские. Редкая штуковина для обычного директора пионерского лагеря. И еще — на безымянном пальце след от кольца или перстня, который недавно сняли.

Туманский переступил порог кабинета. Прохлада обволокла его, как вода. Но в голове крутилось: «без шума», «Джон», «держат строй», «трое детей исчезли без следа».

Дело только начиналось. А Туманский уже чувствовал: здесь каждый что-то скрывает.

Кабинет директора был советским до последнего гвоздя: массивный письменный стол с зеленым сукном под стеклом, на нем телефон-«вертушка», чернильный прибор, папки-скоросшиватели с приказами и графин с водой; за спиной Шевчука на стене висел портрет Брежнева, чуть левее — карта СССР, справа — доска почета с выцветшими фотографиями лучших отрядов, а рядом с ней на стене был закреплен наполовину высунутый из ножен инкрустированный кинжал; книжный шкаф был забит собранием сочинений Ленина и подшивками «Вожатого»; в углу на тумбочке — переходящее Красное знамя с бахромой; на стене напротив висел выцветший от солнечных лучей плакат «Пионер — всем ребятам пример!»; на полке у окна — сувениры с Черного моря, поделки из шишек. В воздухе пахло канцелярской бумагой, старым деревом и нафталином от ковра под ногами — все здесь дышало казенной правильностью и абсолютной уверенностью в том, что так и должно быть.

Валя зашла в кабинет следом за Туманским и вдруг почувствовала — что-то знакомое. Не запах, не звук. Что-то другое. Может, свет, падающий на выкрашенные стены. Может, тишина, которая давила на уши.

Она остановилась на секунду. Воронов обернулся:

— Что-то не так?

Валя покачала головой.

— Нет. Все нормально.

Но это была неправда. Что-то было не так. Что-то тянуло ее назад, в детство, в те летние дни, когда она отдыхала на берегу Оки. Тоже в пионерском лагере, тоже в закрытом. Но там не все дети были обычными.

Там было несколько мальчиков, которые боялись всего.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчонком. Завистливым. Жадным.

Она помотала головой, прогоняя воспоминание.

Воронов снова взглянул на нее:

— Валь, ты точно в порядке?

— Да садись уже! — бросила она резко и сама села на стул у стены, достала блокнот. Она дышала тяжело и часто, еще не понимая, почему это место так ее задело. Что-то здесь было. Что-то старое. Что-то, о чем она давно забыла.

Или пыталась забыть.

— Покажите ключи от хозяйственных помещений, — попросил Максим.

Он произнес это буднично, но Шевчук дернулся. Полез в карман пиджака, потом вспомнил про другой, потом начал шарить по внутренним карманам, где связки не было и быть не могло. Наконец хлопнул себя по бокам и выдал:

— Ключи у старшего вожатого. У Джона. То есть, извините, у Никифора. Он за дисциплину отвечает, он все держит.

Якименко сделал вид, что не слышит. Воронов не удержался:

— У директора лагеря нет ключей от служебных помещений?

— У нас распределение, — пояснил Шевчук. — Чтоб не таскали все кому не лень. И вообще, — спохватился он. — Сейчас я позову Никифора.

Туманский остановил его:

— Не надо. Сначала покажите журнал посещений лагеря. Кто из посторонних накануне исчезновения детей был здесь?

Шевчук растерянно оглядел свой стол.

— Да кто… свои. Сборы у спортобщества рядом, тренер по фехтованию Евгений Зинчук заходил. Это по плану. Выступление «Трех мушкетеров» готовим, культурная программа. И милиция заходила. Участковый Тодеренчук.

Туманский спросил:

— И что делал на территории участковый?

Якименко вмешался коротко, не давая разговору углубиться:

— Лагерь находится на территории его района. Он часто нам помогает. Выступает перед ребятами с лекциями. Ну, там, профилактические беседы… Хороший парень.

Туманский посмотрел на страницу журнала посетителей.

— Тогда почему он не отмечен в журнале?

Шевчук наклонился к журналу, заглянул, как в чужую тарелку.

— Должен быть…

Голос тихий, без уверенности.

Якименко сделал шаг ближе. По его лицу пошла мелкая судорога раздражения, которую он быстро спрятал.

— Записывают не всегда. Суета. Поиски как-никак… Да и зачем участкового записывать? Это свой человек.

Воронов усмехнулся:

— Удобная суета. Кто был на территории, того не записали. Значит, того, кто не был, могут и записать?

Шевчук резко поднял глаза на Воронова. Впервые стало ясно: он не просто боится. Он злится, что его заставляют бояться при посторонних.

— Товарищи, вы понимаете… здесь дети, — он произнес это как заклинание, которое должно было отменить вопросы. — Я отвечаю за лагерь. Я не могу…

Туманский перебил его:

— Вы не записали визит милиционера.

Шевчук сглотнул. Чтобы ничего не отвечать хоть несколько секунд, он достал пачку сигарет. Попытался прикурить, но спички ломались. Бросил сигарету под ноги и раздавил. Не от злости даже. От невозможности выглядеть уверенным.

Якименко побледнел. Натянул служебную маску:

— Ладно. Это все потом. Сейчас время идет. Шевчук, пригласите Никифора.

Туманский сел на подоконник. Посмотрел туда, где виднелись домики и плакат «Будь готов!». Плакат стоял криво, гвоздь вылез, и угол хлопал на ветру, как ладонь по щеке.

Валя стояла у стены и смотрела на Шевчука. Пальцы его дрожали, когда он убирал папиросы обратно в карман. Она видела таких людей раньше. Тех, кто боится не того, что случилось, а того, что вот-вот случится.

Воронов подошел к ней, наклонился к уху:

— Что скажешь?

Валя молчала. Она смотрела на дверь, за которой должен был появиться Никифор по прозвищу Джон. Человек, который «держит лагерь, как в кулаке». Что-то внутри у нее сжалось, когда она услышала это имя. Никифор Степанович Гузь.

Она не знала, откуда это чувство. Но оно было. Старое, тяжелое, как камень на дне колодца.

Воронов повторил:

— Валь, что не так?

Она обернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— Ничего. Жди.

Он отступил. Но взгляд не отвел.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами, но застегнутой под самое горло на все пуговицы. Его можно было назвать в какой-то степени красивым. Длинные волосы были зачесаны назад, худощавое, чуть вытянутое книзу лицо источало полное спокойствие. Глаза у старшего пионервожатого были светлые, почти прозрачные. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Он и в самом деле немного смахивал на Джона Леннона.

Он перешагнул порог неторопливо, оглядел всех присутствующих, остановился взглядом на Туманском.

— Никифор Степанович Гузь, старший вожатый, — представился он. — Меня звали?

Голос низкий, уверенный. Без спешки. Туманский встал с подоконника. Подошел ближе.

— Следователь Туманский. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Никифор улыбнулся. Улыбка легкая, почти дружелюбная.

— Конечно. Я к вашим услугам.

Валя смотрела на Никифора и не могла отвести взгляд. Что-то было не так. Что-то в его лице. В его голосе. В том, как он держался… Ее руки похолодели.

Воронов снова обернулся к ней, заметил что-то тревожное в ее лице.

— Валь?

Она покачала головой. Быстро. Резко.

— Ничего. Все нормально.

Но это была неправда.

Ничего не было нормально.

Никифор сел на стул напротив Туманского. Развалился свободно, закинул ногу на ногу. Руки сложил на коленях. Лицо спокойное, открытое. Человек, которому нечего скрывать.

— Трое пропавших, — начал он, не дожидаясь вопроса. — Чижов Андрей и Малык Богдан — из моего отряда. Третий, Костюк Ваня, из «Соколов», соседний отряд. Но они дружили, все время вместе.

Голос ровный, уверенный. Будто докладывал на планерке.

— Расскажите по порядку, — попросил Туманский. — Что они делали в тот день?

Никифор поднял руки, сцепил ладони на затылке.

— Обычный день. Подъем в семь, линейка в восемь. Потом завтрак. После завтрака у них было занятие по строевой подготовке. Я сам вел. Мальчишки активные, Чижов особенно. Малык тихоня, но за Чижовым тянется. Костюк постарше, он своим примером за собой ведет.

— Где они были после обеда?

— Послеобеденный отдых до трех. Потом кружки. Чижов и Малык записаны на авиамоделирование, Костюк — на туризм. Но на кружки они не пришли. Руководители отметили отсутствие.

— Вы искали их?

— Конечно. Сначала подумали, что на футбольном поле. Или на перекладине где-то задержались. Это бывает. Мальчишки есть мальчишки.

Никифор улыбнулся. Легко, почти отечески.

— Но и к ужину их не было. И вот это уже настораживало. Ужин пропустить — редкость. Я послал дежурного проверить спальню. Там никого.

— Что дальше?

— Проверка перед отбоем. В девять вечера. Их по-прежнему нет. Вот тогда я доложил директору. Тревожный звоночек. Ночь наступает, а дети неизвестно где.

Туманский записывал. Воронов стоял у окна, слушал молча. Валя сидела на стуле у стены, блокнот на коленях. Она смотрела на Никифора и не могла отвести от него взгляд.

Что-то было узнаваемое в его манере говорить. В том, как он держался. Нарочито уверенно. Подчеркнуто спокойно.

— Утром сообщили участковому, — продолжал Никифор. — Тодеренчук приехал быстро. Привел сотрудников, собаку. Начали прочесывать территорию. Потом лес вокруг, берег озера. Опрашивали детей из отряда.

— Что они говорили?

Никифор пожал плечами.

— Ничего конкретного. Видели их днем. Кто-то говорил, что они шептались о чем-то. Кто-то видел, как они шли по главной аллее после обеда. Но точно никто не помнит.

— Шептались о чем?

— Дети не слышали. Мальчишки всегда что-то затевают. Тайны, секреты. Это возраст.

Туманский оторвал взгляд от записей.

— Вы говорите, дети шептались. Мальчишки в этом возрасте обычно делятся тайнами с вожатым. Особенно с тем, кого уважают. Вам не показалось странным, что эти трое вдруг замкнулись?

Никифор встретил его взгляд. Не моргнул, хотя шпилька в его адрес была чувствительной.

— Не все дети одинаковые. Костюк из другого отряда, я за ним не так пристально слежу. А Чижов с Малыком… они всегда были самостоятельными. Не из тех, кто жалуется или спрашивает разрешения.

— Значит, вы их знаете хорошо?

— Конечно. Четвертый год работаю.

— Тогда вы могли бы предположить, куда они пошли. Исходя из характеров мальчишек, их интересов. Из того, чем они были увлечены.

Пауза затянулась. Никифор не торопился отвечать.

— Нет. Не могу сказать. Никаких версий.

Пауза затянулась. Туманский смотрел на Никифора. Никифор смотрел на Туманского.

Воронов повернулся от окна:

— Хорошо. А чисто гипотетически — куда они могли пойти?

Никифор перевел взгляд на оперативника.

— Вариантов много. Лес большой. Озеро рядом. Есть старое стрельбище километрах в трех отсюда…

— Да, стрельбище! — подхватил директор. — Для пацанов это вообще «терра нова»! Тянет их туда, как пчел на мед!

— Что же там такого интересного? — заинтересовался Туманский.

— Раньше мы туда часто водили детей, — ответил Никифор. — Там в самом деле место необычное. Песок, защитные валы, остатки движущихся мишеней, лебедки… Дети там копались, гильзы собирали.

— Но это уже все в прошлом! — снова вставил Шевчук. — Теперь туда ходить запрещено. Штаб военного округа не одобряет. Закрытая зона. Могут быть неразорвавшиеся снаряды.

— Ну, это они так говорят, — уточнил Никифор. — Но причина, наверное, в другом…

— Пацаны могли туда пойти? — спросил Туманский.

— Могли. Но это далеко. И страшно. Дети сами себе сказки напридумали про это стрельбище. Что там привидения фашистов, что скелеты из песка торчат. Что туда надо идти в безлунную ночь с фонариком. — Никифор усмехнулся. — Храбрецы находятся, конечно. Но не все.

Туманский записал.

— Чижов, Малык и Костюк — храбрецы? — спросила Валя.

Никифор задумался. Будто взвешивал ответ.

— Чижов — да. Костюк — тоже. Малык за ними тянется. Мог пойти за компанию.

— Вы проверяли стрельбище?

— Собака туда не повела. След терялся у озера.

Туманский посмотрел на Никифора.

— Понятно. Собака, значит, главный следователь в этом деле. А мы так, для красоты приехали. У нас еще будут к вам вопросы. А пока все.

Никифор встал. Поправил рубашку, вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Воронов обернулся к Туманскому:

— Слишком гладко.

Туманский смотрел на директора, словно хотел у него о чем-то спросить, да никак не решался.

— Да. Слишком.

— Ну а я здесь при чем? — пожал плечами директор. — Никифор рассказал все как было…

— При чем, при чем, — усмехнулся Туманский. — А кто еще? Дети пропали в вашем лагере, под вашим присмотром. Или вы думаете, Никифор за все отвечает, а вы просто для галочки директором числитесь?

Валя сидела неподвижно. Руки сжимали блокнот. Она ничего не записала. Только смотрела на дверь, за которой скрылся Никифор.

Директор разместил москвичей в специальном домике для особо важных гостей, стоящем среди сосен отдельно от основных корпусов, ближе к административному зданию. Когда Туманский и Воронов ушли осматривать спальный корпус, Валя осталась в своей комнате.

Комната маленькая, чистая. Железная кровать с больничным одеялом, тумбочка, стул, окно в сад. Валя села у окна. Стала смотреть на площадку перед корпусом. Начался футбольный матч. Два отряда были отмечены красными и синими повязками на рукавах. Вожатые стояли на краю поля, изредка покрикивали. Мяч летал от ворот к воротам, мальчишки орали, сбивались в кучу, падали на траву.

Ее снова накрыло то странное чувство. Это было даже не воспоминание, а какой-то туманный отголосок из прошлого, едва ощутимый привкус чего-то важного, но напрочь забытого… Валя закрыла глаза. Попыталась вспомнить.

Подмосковный лагерь. Лето. Год, кажется, шестьдесят первый. Может, шестьдесят второй. Ей было лет четырнадцать. С большим опозданием, когда уже были сформированы отряды, откуда-то приехали четверо мальчиков. Нелюдимые, замкнутые, все бритые наголо. Плохо говорили по-русски. Взрослые поначалу держали их на дистанции. Не в общем отряде. В отдельном корпусе.

Вожатая собрала самых активных пионеров отряда и сказала: возьмите над ними шефство. Приучите к нашим порядкам и правилам. Пусть научатся радоваться жизни. Пусть смеются. Пусть поют наши песни.

Валя старалась. Подходила к ним, разговаривала. Приглашала на игры, на костер. Но они молчали. Отводили глаза. Будто боялись ее.

Один мальчик особенно. Тихий, худой, с большими глазами. Он сидел в углу и смотрел на всех исподлобья. Злобно. Завистливо.

Валя пыталась его раскрыть. Приносила ему конфеты — он брал молча, прятал в карман, но через минуту говорил, что она ему ничего не давала. Читала ему книжки — он слушал, кивал, а потом рассказывал вожатой, будто Валя его обижала или заставляла делать что-то нехорошее. Учила его рисовать, он иногда старался, но стоило другому ребенку подойти и похвалить его работу, как он рвал лист и швырял в сторону, а потом говорил, что это Валя сделала.

Он врал легко, без усилий, будто правда для него была чем-то постыдным. Его спрашивали: откуда приехал? Он отвечал: «С Мурманска». В другой раз говорил: «С Москвы». И был жадным — не делился ничем, даже тем, что ему было не нужно. Зачем-то прятал хлеб под подушку, хотя его кормили досыта. Забирал чужие карандаши и не отдавал, хотя у него самого были свои. Валя не понимала тогда, откуда в этом мальчике столько злобы. Он оставался волчонком. Замкнутым. Недоверчивым. И очень, очень одиноким.

Однажды она спросила вожатую: почему они такие? Вожатая ответила коротко: их надо перевоспитать. И не спрашивай об этом больше никогда, забудь…

Валя очнулась от воспоминаний. Посмотрела на поле. Футбол закончился. Дети расходились по корпусам. Она поймала себя на том, что не может сосредоточиться на деле. Что думает не о трех пропавших мальчиках. А о тех четверых из лагеря на Оке. О том высоком мальчике.

Неприятное чувство не уходило. Оно сидело внутри, как заноза под кожей.

В дверь постучали. Валя разрешила войти. На пороге появился Воронов.

— Валь, пойдем. Туманский хочет осмотреть спальный корпус.

Она встала. Воронов уставился в ее глаза.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Валя прошла мимо него.

— Да. Пошли.

Спальный корпус стоял в тени сосен, выкрашенный в тот же зеленый цвет, что и все остальные постройки. Туманский поднялся по скрипучим ступенькам, Воронов следом, Валя замыкала. Шевчук шел впереди, ключи в руке, но дверь оказалась открыта.

— Здесь живут два отряда, — пояснил директор, заходя внутрь и открывая дверь спальни. — «Чижи» на первом этаже, «Соколы» на втором. Чижов и Малык спали вот здесь.

Он указал на две кровати у окна. Постели заправлены по-армейски, одеяла натянуты туго, подушки взбиты. Тумбочки пустые. Ни книг, ни игрушек, ни следов присутствия.

— Вещи их где? — спросил Воронов.

— В чемоданах под кроватями. Мы ничего не трогали.

Туманский присел на корточки, выдвинул чемодан. Открыл. Аккуратно сложенная одежда, запасные кеды, тетрадь с пионерскими песнями. На дне — самодельная рогатка и горсть камешков.

— Хорошая штука, — заметил Воронов, рассматривая рогатку. — У меня тоже такая была.

Шевчук поморщился.

— Это… мальчишки. Всегда что-то мастерят.

Туманский закрыл чемодан, поднялся.

— Кто последний видел их днем?

— Вожатая «Соколов». Марина Петровна. Она сейчас в столовой, можно позвать.

— Позовите.

Шевчук вышел. Туманский обошел спальное помещение медленно, заглядывая в углы, под кровати, в шкафы. Воронов стоял у окна, смотрел на лес за территорией лагеря.

— Отсюда легко уйти, — сказал он. — Перелезть через забор — пара пустяков.

— Легко, — согласился Туманский. — Понять бы куда?

Валя молчала. Она стояла у двери, смотрела на кровати, на тумбочки, на большое окно с двумя рамами. Что-то не складывалось. Три мальчика исчезли, но их вещи остались. Рогатка в чемодане, запасные кеды, тетради. Если бы они убегали по заранее подготовленному плану, то Чижов не оставил бы рогатку. Он, по характеристикам, был заводилой, охотником. Такой мальчик не пошел бы в лес без оружия. И еще — постели. Заправлены слишком аккуратно, по-армейски. Будто кто-то их поправил после того, как дети ушли из спальни. Подростки так не заправляют. Они мнут одеяла, сбивают подушки, оставляют складки. А здесь — ни складочки. Будто мальчиков никогда здесь не было.

Дверь открылась. Вошла крепкая, рослая девушка лет двадцати пяти, в спортивном костюме, со свистком на шее, волосы собраны в хвост. Лицо загорелое, руки сильные.

— Марина Петровна Коваль, вожатая «Соколов», — представилась она.

Туманский повернулся к девушке.

— Когда вы последний раз видели Костюка Ваню?

Марина Петровна задумалась.

— После обеда. Он шел с Чижовым и Малыком к озеру. Я спросила, куда они идут. Сказали, купаться.

— И вы их так просто отпустили?

— Озеро рядом, там всегда дежурный. Я не видела причин запрещать.

— Они вернулись?

— Не знаю. Я ушла на планерку к директору. Потом были кружки. Ваню на туризме не было, мне сказал руководитель.

— Вы искали его?

Марина Петровна сжала губы и начала теребить свисток, болтающийся на шее.

— Нет. Подумала, что где-то гуляет. Это не редкость. Дети иногда пропускают кружки.

— А вечером?

— Вечером я узнала, что все трое пропали. Тогда уже начала искать.

— С дежурным по озеру говорили?

— Конечно. Он сказал, что пацаны не купались. Постояли на берегу, покидали камешки в воду и пошли назад, к лагерю.

Туманский посмотрел на нее внимательно.

— Вы сказали, Ваня шел с Чижовым и Малыком к озеру. Как думаете, чья была идея? Чижов их позвал?

Марина Петровна слегка нахмурилась, вспоминая.

— Чижов позвал. Он всегда инициатор.

— Значит, Ваня из вашего отряда, а Чижов из параллельного. Обычно дети держатся своих. Как так вышло, что Ваня слушался Чижова больше, чем вас?

Марина Петровна дернула плечом.

— Они дружили. Возраст одинаковый, интересы общие.

— Интересы, — повторил Туманский. — Какие именно? О чем они говорили, когда были вместе?

— Ну… обычные мальчишечьи темы. Футбол, марки, кино…

— Стрельбище?

Марина Петровна замялась. Всего на секунду, но Туманский это заметил.

— Может быть. Все пацаны про стрельбище говорят. И многие туда тайком ходят. Мы об этом знаем.

— И Ваня тоже бывал на стрельбище?

— Сто раз, — призналась она и усмехнулась.

— После того, как с Чижовым подружился?

Марина Петровна замерла. Поняла, куда он ведет.

— Да. Но и без Чижова он ходил бы туда. Там все дети хоть по разу, но бывали.

Туманский сделал паузу, давая ей время подумать над собственными словами.

— С Чижовым и Малыком он дружил давно?

— С начала смены. Они сразу сошлись.

— А дети в курсе, что штаб военного округа запретил посещение стрельбища?

— Конечно. Мы им объяснили! — вместо вожатой ответил Шевчук.

— Тем не менее они продолжают ходить туда тайком?

Быстрый на ответы директор на этот раз промолчал и опустил глаза. Вожатая поняла, что отвечать на вопрос придется ей.

— Дети есть дети, — расплывчато произнесла Марина Петровна. — Им всегда интересно то, что запрещено.

— Замечательная философия, — подытожил Туманский с усмешкой. — «Дети есть дети». Жаль, что, когда они исчезают, эта формула перестает работать. Если вспомните что-то конкретнее этой мудрости, сообщите нам.

Вожатая вышла. Дверь закрылась.

— А все потому, что родители неправильно воспитывают своих детей, — внезапно пафосно заявил Шевчук, словно все это время директор мысленно спорил с кем-то и вот вдруг у него проявился голос. — Им не привито понятие «нельзя». Нынешнее поколение не знает этого слова. Им можно все…

Оппонентов на столь смелое заявление не нашлось, Воронов повернулся к Туманскому и невольно перебил Шевчука:

— Я схожу на стрельбище, Максим Николаевич.

Столовая была большая, светлая, с длинными столами и скамейками. Пахло щами и хлебом. За раздачей стояла полная женщина в белом фартуке, разливала суп по тарелкам. Дети сидели рядами, ели молча, изредка перешептывались.

Туманский прошел вдоль столов, оглядывая лица. Дети смотрели на него с любопытством. Но вряд ли они знали, кто он и с какой целью сюда приехал. Может, новый воспитатель. Или чей-то папа.

Шевчук провел Максима и Валю на кухню. Там было жарко, пар валил из кастрюль, повариха месила тесто на большом столе.

— Людмила Ивановна, заведующая столовой, по совместительству — шеф-повар, — представил директор.

Женщина вытерла руки о фартук, посмотрела на гостей оценивающе.

— Про мальчишек спрашивать будете?

— Да, — сказал Туманский. — То, что они не пришли на ужин, — это обычное дело?

— Бывает. Иногда кто-то задержится, опоздает. Но чтоб трое сразу не пришли — редкость.

— Вы сообщили кому-нибудь?

Повариха помедлила.

— Нет. Подумала, вожатые сами разберутся.

Туманский посмотрел на Шевчука. Тот отвел глаза.

— Значит, до вечерней проверки никто не знал, что дети пропали?

Шевчук поправил очки.

— Ну… в общем, да. Мы подумали, что они где-то играют.

Туманский промолчал. Валя стояла у двери, смотрела на Шевчука. Он нервничал и без конца снимал очки, протирал их платком и надевал снова.

Клуб располагался ближе к воротам. Внутри едко пахло краской и клеем. В одной комнате стояли этюдники, в другой — верстак с инструментами, в третьей — столы с авиамоделями.

Туманский ходил по комнатам медленно, останавливался у верстака, поднимал стружку с пола, трогал незаконченную модель самолета, крутил ее в руках, ставил обратно не на то место. Смотрел, кто из руководителей поправит. Никто не поправил. Подходил к окну, вглядывался в лес за территорией, потом резко оборачивался и задавал вопрос — не тому, кто говорил, а тому, кто молчал. Валя стояла у двери, наблюдала за его работой. Он двигался по помещению, будто собирал невидимые нити, связывающие предметы с людьми, людей с событиями. Иногда замирал посреди фразы собеседника, поднимал руку — подождите — и шел к столу, где лежали детские рисунки, перебирал их, находил нужный, показывал руководителю кружка: а это чья работа? И когда тот называл фамилию, Туманский качал головой, будто что-то не сходилось, хотя не объяснял, что именно. Все руководители кружков отвечали одинаково: конфликтов не было, мальчики были дружелюбные, ничего подозрительного не замечали.

— Конфликтов не было, — заверил руководитель авиамодельного кружка, пожилой мужчина в очках. — Чижов был активный, Малык тихий. Но оба старательные.

— О чем они обычно говорили?

— Да ни о чем. Работали над моделями. Молчали в основном.

— О стрельбище не говорили?

Мужчина помедлил.

— Говорили. Чижов как-то спросил, правда ли, что там можно найти немецкие автоматы. Я сказал, что это сказки.

— Он вам поверил?

— Не знаю. Мальчишки любят сказки.

На крыльце клуба Валя сказала Максиму:

— Все говорят одно и то же, словно заученный текст сценария: конфликтов не было. Мальчики хорошие. Ничего подозрительного.

— А что они могут еще сказать, если допустить, что это правда? — неожиданно встал на защиту руководителей Туманский.

— Но вы заметили? — Валя сделала шаг назад, отмахиваясь от сигаретного дыма.

— Что?

— Никифор все время стоит в стороне, молчит, но все на него поглядывают. Будто хотят убедиться, что отвечают на ваши вопросы правильно… И вот сейчас… Обратите внимание…

Туманский обернулся. Никифор стоял у административного корпуса, разговаривал с вожатой старшего отряда «Соколов» Мариной Петровной. Та что-то эмоционально говорила ему, он слушал, глядя ей в глаза сквозь линзы своих круглых очков.

— Он дирижирует, — пояснил Туманский тихо и затушил сигарету о каблук ботинка. — Он управляет тем, что они говорят.

После обеда к ним присоединился участковый Тодеренчук. Капитану было лет пятьдесят, его грузная фигура и красное отечное лицо убедительно говорили о полной служебной бесперспективности. Милиционер был в форме, фуражка набекрень, на провисшем ремне болталась кобура с пистолетом.

— Серега, — представился он, протягивая руку Туманскому. — Я тут с первого дня. Все обыскал. Ничего.

Рукопожатие крепкое, долгое, демонстрирующее немалую физическую силу. Туманский не без труда высвободил руку, но сделал это с усмешкой, будто игра ему понравилась.

— Слышал о тебе уже. Говорят, ты тут хозяин.

Тодеренчук расправил плечи, принял комплимент как должное.

— Ну, хозяин — громко сказано. Порядок держу, это да.

Туманский достал сигареты, предложил. Тодеренчук взял, прикурил от его спички. Туманский закурил сам, затянулся, выдохнул дым.

— Порядок — это хорошо. Значит, и детей найдем быстро, раз ты тут все держишь. Куда, по-твоему, они могли деться?

Тодеренчук затянулся, пожал плечами.

— Да черт их знает. Лес прочесывали с собакой. Озеро обошли. Опросили всех. Никто ничего не видел.

— А собака куда вела?

— В сторону озера. Но на полпути следы оборвались.

Туманский прищурился, раздумывая.

— Странно. Трое пацанов на пути к озеру след оставили, а дальше — как сквозь землю провалились. Ты что думаешь?

Тодеренчук поморщился.

— Если вы о том, что они утонули, то нет. Водолазов вызывали, проверили. Ничего. Да и дежурный там постоянно.

— Получается, пацаны ушли в другую сторону. Но собака следы потеряла. Или просто ошиблась.

— Собака не ошибается.

Туманский усмехнулся, стряхнул пепел.

— Ну, собаки тоже устают, отвлекаются. Может, ее что-то отвлекло на пути к озеру. Или кто-то специально отвлек…

Тодеренчук напрягся.

— Это вы к чему сейчас клоните?

Туманский дружелюбно рассмеялся, похлопал участкового по плечу.

— Ни к чему. Просто думаю вслух. Ты ж опытный человек, наверняка все варианты перебрал. А стрельбище проверял?

— Собака туда не повела.

— Ну да, собака. А ты сам туда ходил?

Тодеренчук помедлил.

— Нет. Далеко. И незачем. Дети на ночь глядя туда не пойдут. Пацанам зачем это стрельбище? Чтоб гильз насобирать. А какие гильзы в темноте?

Туманский затянулся, посмотрел на капитана сквозь дым.

— Почему так уверен? Мальчишки любят страшилки. Могли пойти с фонариками. Может, автоматы поискать решили.

Тодеренчук фыркнул.

— Сказки это. В старшем отряде уже не настолько глупые мальчишки.

— Но настолько храбрые?

Тодеренчук замолчал. Туманский улыбнулся, затушил папиросу о подошву, окурок сунул в карман — выкинуть некуда было.

— Ладно, не буду тебя больше мучить. Просто скажи вот что: ты позавчера приходил в лагерь? Днем, до того, как дети пропали?

Тодеренчук щелкнул пальцем по кончику сигареты, хотя пепла там еще не было.

— Заходил. По своим делам.

— По каким делам?

— Да вот как раз насчет курева среди пионеров. Проверка. Плановая.

— Понятно. Злостный курильщик лично прибыл инспектировать. А самого тебя кто проверяет? И почему на проходной в журнале не отметился?

— Забыл. Да и некогда было.

Туманский посмотрел на него долго, будто мысленно взвешивал версии. Потом панибратски поправил фуражку на его голове.

— Понятно. Бывает. Ладно, не обижайся. Работа у меня такая — всех напрягать своим занудством. Ты ж понимаешь.

Тодеренчук выдохнул, расслабился чуть-чуть.

— Понимаю.

Туманский улыбнулся, но глаза его остались холодными.

— Вот и хорошо. Тогда завтра вместе на стрельбище сходим. Посмотрим, что там за гильзы у вас валяются.

— Хорошо, — ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. — Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ… Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Туманский смерил взглядом участкового.

— Очень интересная и, главное, оригинальная мысль, — оценил он.

— Можете взять в разработку. Дарю бесплатно. Благодарности не надо.

Голос у Тодеренчука был командный, немного наглый. Он стоял, широко расставив ноги, руки за спиной. Хозяин положения. Валя смотрела на участкового с искренним любопытством, при этом слегка улыбалась.

Воронов вернулся со стрельбища ближе к вечеру. Смятый пиджак на плече, рубашка расстегнута на две пуговицы, на ботинках песок. Туманский сидел на крыльце домика для гостей, курил. Валя стояла рядом, смотрела на закат за лесом.

Воронов сел на ступеньку, вытер лоб рукавом.

— Большая территория, — начал он издалека. — Песок, остатки мишенных конструкций. Линия окопов, похоже, со времен войны. Гильз полно. В основном новенькие, еще не заржавели, от АКМ. Но есть и такое.

Он достал из кармана ржавую гильзу, протянул ее Туманскому на ладони.

— Калибр семь шестьдесят два, — пояснил он. — «Трехлинейка».

— От винтовки Мосина, — сказал Максим, рассматривая гильзу. — Времен Великой Отечественной.

— Пацанам там, конечно, интересно, это факт, — продолжал Илья. — Следов на песке — миллион. Ну как следов? Просто вмятины в песке, как на пляже в Евпатории. Кто там ходил, когда ходил — не разберешь.

Туманский передал гильзу Вале.

— Думаю, вожатая «Соколов» права, — сказал он. — Пацаны постарше и сейчас регулярно мотаются туда. Это же приключение. Риск. Опасность… И плевали они на запреты. Значит, Чижов, Малык и Костюк могли туда пойти?

— Могли. Запросто, — подтвердил Илья.

Туманский затянулся, выдохнул дым.

— И что дальше? — думала вслух Валя. Она зажала гильзу между двумя пальцами и смотрела на нее одним глазом, словно прицеливалась. — Пошли на стрельбище, нашли что-то, но почему не вернулись?

Воронов пожал плечами.

— Может, заблудились. Лес большой, если свернуть не туда. Может, испугались чего. Или решили поиграть в партизан, спрятались где-то.

— Эту версию уже озвучил участковый Тодеренчук, — ответил Максим. — Но уже третьи сутки пошли, между прочим, а их все нет. Ты в лесу столько времени просидишь?

— Разве что с Валей, — ответил Илья.

Грайва фыркнула:

— Была охота с тобой в лесу сидеть…

— Мальчишки из другого теста, — пояснил Илья, словно не заметил реакцию эксперта. — Вполне допускаю, что сидят где-то в лесу, костер жгут, героями себя чувствуют. Если запаслись хлебом из столовой, то вполне могут продержаться и трое суток. Ночи сейчас теплые.

Туманский посмотрел на него.

— Троим хлеба много надо. Повариха заметила бы.

— Не факт, — вяло оспорил Илья. — Столовая большая, народу много. Пропажу пары буханок никто не заметил бы.

Туманский промолчал. Версия была бы логичной, если бы не конфуз с собакой. Три мальчика не могли просто исчезнуть. Даже если они ушли на стрельбище, а потом заблудились, то хорошо обученная собака должна была держать след.

Валя повернулась к ним.

— А я думаю, что их кто-то увел.

Максим, теребя в пальцах коробок спичек, отрицательно покрутил головой.

— Вы считаете эту версию невозможной? — уточнила Валя.

— Я просто боюсь этой версии и не приму ее до последнего, — пояснил Туманский. — А у тебя есть основания так думать?

Валя не ответила. Туманский посмотрел на нее выжидающе, но Грайва думала уже о чем-то своем, и лицо ее было напряженным.

— Проверь еще раз, — сказал Туманский Воронову. — Завтра утром. Возьми местного проводника. Пусть покажет все тропы от лагеря до стрельбища.

Воронов встал, отряхнул брюки от песка.

— Ладно. Пойду умоюсь.

Он ушел в домик. Туманский остался с Валей наедине.

— Ты что-то знаешь, — негромко произнес он.

Валя покачала головой.

— Нет. Просто чувствую. Здесь что-то не так.

— Что именно?

— Не знаю. Но это связано с Джоном.

Туманский сунул спичку в зубы, стал грызть и перекатывать ее из одного уголка губ в другой.

— Валя! Мне нужна конкретика.

Валя помолчала.

— Он слишком все контролирует. Создается впечатление, что он знает все. О детях, о лагере, о том, кто что говорит. Будто он дирижер, а все остальные — оркестр.

— Может, он просто хороший вожатый?

— Может. А может, что-то скрывает.

Туманский коснулся пальцем ее подбородка, осторожно повернул ее лицо к себе, посмотрел в глаза.

— Ты его узнала?

Валя вздрогнула и отвернулась. Рука следователя повисла в воздухе.

— Сама не пойму… Может быть…

Туманский встал, сунул руку в карман, выудил оттуда горсть окурков.

— А я голову ломаю, почему от меня пепельницей воняет, — пробормотал он. — Куда бы все это выкинуть? Во всем лагере нет ни одной урны.

— В унитаз, — равнодушно ответила Валя. — Брюки оставьте в душевой. Я постираю. До утра высохнут…

— В общем, когда поймешь, кто для тебя этот Джон, то скажи мне, — напомнил Туманский. — Это важно.

Валя молча смотрела на лес.

Туманский толкнул дверь и замер на пороге. За столом, нависая над ним, сидели Илья и мальчишка лет четырнадцати — худощавый, загорелый, в мятой рубашке с закатанными рукавами. Правыми руками они сцепились в схватке, правда, левой рукой пацан помогал — Воронов разрешил. Мускулы на детской руке вздулись буграми, лицо покраснело от напряжения, а Илья, прищурившись, держал оборону и при этом высказывал свое восхищение.

— Силен, черт, — говорил он. — Не по годам. Вы только посмотрите, как он давит!

Мальчишка кряхтел, навалился всем телом. Воронов держался еще пару секунд, потом медленно поддался. Рука пацана победно впечатала руку Ильи в стол.

— Есть! — выдохнул мальчик.

— Красавец, — похвалил его Воронов, потряхивая кистью. — Подтягиваешься сколько раз?

— Двадцать, — гордо ответил пацан.

— Отец у него тоже милиционер, во Львове работает, — пояснил Воронов Туманскому. — Петя Савченко, знакомься.

Мальчик встал, вытянулся по струнке перед Туманским. Понял, кто перед ним.

— Товарищ следователь, можно вам сказать? — прошептал он, оглянувшись на дверь. — По секрету?

Воронов поднялся, похлопал пацана по плечу.

— Ладно, поговорите по секрету. А я пойду умоюсь.

Он вышел. Туманский присел на корточки, чтобы быть на уровне мальчика.

— Ну, рассказывай.

Мальчишка оглянулся еще раз.

— Они перед исчезновением все про стрельбище шушукались. Чижов, Малык и Ваня. Два дня подряд. Шептались в сторонке, чтоб никто не слышал. А потом… — он замялся.

— Что потом?

— Потом Джон посадил Ваню в чулан. За проступок.

— А за какой именно? Курил?

— Не, Ваня не курит, это точняк. Я думаю, он матом ругался, а Джон услышал. И в чулан его. Под замок.

Туманский усмехнулся.

— Понятно. За мат — в чулан. Метод Макаренко. И что за чулан такой?

— Хозяйственный. За клубом. Там темно, страшно. Окошко маленькое, с решеткой. Джон сам страшилку распустил про этот чулан.

— Какую еще страшилку?

Мальчишка еще сильнее понизил голос.

— Рассказывал, что он там однажды от жары спрятался, книгу читал. И вдруг в него кто-то бросил камень. А из окошка это невозможно — оно с решеткой. Значит, внутри чулана кто-то живет. Кто-то там прячется постоянно. Мы этот чулан после этого за километр обходим. Самые смелые через решетку заглядывали, фонариками светили… Вроде бы там кто-то сопит, ворочается в темноте…

Глаза пацана расширились от ужаса. Было видно, что он не притворяется, а искренне верит в какое-то жуткое существо, живущее в чулане.

— И Джон посадил туда Ваню… — с пониманием произнес Туманский.

— Да! И Ваня там беспрерывно орал часа два, весь лагерь слышал. Потом замолчал, наверное, голос сорвал. Тогда Джон его выпустил. Я Ваньку видел. Он вышел белый, как молоко. Молчал весь вечер. А на следующий день все трое пропали.

За окнами уже стемнело. Туманский встал, посмотрел на мальчишку, который собирался уходить.

— Погоди. А давай-ка сходим вместе, посмотрим на этот чулан.

Петя сразу закрутил головой и попятился.

— Ни за что! Я там помру от страха.

— А мы с пистолетом…

— Да хоть на танке! Туда даже днем страшно заходить! Пожалуйста, прошу вас!

Он был так перепуган, так искренне просил Туманского, что тот поспешил отказаться от своего предложения.

— Ладно, ладно! Тогда просто проводи до него.

Мальчик помялся, но согласился. Они вышли из домика, пошли по темным дорожкам лагеря. Петя довел Туманского до трансформаторной будки, остановился.

— Вон там, — показал он в сторону деревьев. — Метров пятьдесят. А я дальше не пойду.

— Эка вас этим чуланом запугали! — усмехнулся Туманский. — Ну, давай, беги. Спасибо тебе!

Петя исчез в темноте. Туманский остался один. Прошел по тропинке между соснами, вышел к низкой старой постройке из красного кирпича. Чулан оказался не сараем, как он думал, а подвалом под хозяйственным домом с просевшими стенами. Дверь массивная, с железными петлями. Большой висячий замок на ржавых мощных скобах.

Туманский достал из кармана отмычку, покрутил в замке.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — пробормотал он.

Замок щелкнул. Дверь открылась со скрипом.

Туманский зажег фонарик, спустился по каменным ступенькам вниз. Луч света проре́зал густую темноту, высветил низкий сводчатый потолок, каменные стены, покрытые плесенью. Пахло сыростью, затхлостью и чем-то кислым. В воздухе висела паутина, липкая, цепляющаяся за лицо.

Подвал оказался больше, чем казалось снаружи. Несколько отделений, разгороженных деревянными перегородками. В углах — кучи старого хлама: ящики, бочки, мешки с цементом, покрытые пылью. Железные ведра, проржавевшие насквозь. Лопаты с обломанными черенками. В одном отделении стояли какие-то машинные детали — шестерни, валы, куски металла.

Туманский медленно обошел подвал, светя фонариком в каждый угол. Стены были мокрые, на полу — песок вперемешку с грязью. Где-то капала вода. Или казалось? Он остановился, прислушался. Тишина. Потом снова — кап-кап-кап. И еще что-то. Шорох. Будто что-то шевелилось в дальнем углу.

Крыса? Или просто сквозняк?

Туманский направил луч в угол. Ничего. Только тени, которые метались от света, как живые.

На песке были следы. Много следов. Свежие и старые. Взрослые ботинки, детские башмаки, большие отпечатки с ромбиками… Кто-то здесь бывал регулярно.

Туманский сел на деревянный ящик, выключил фонарик. Темнота обрушилась на него, как смола. Он сидел, слушал тишину, думал.

С точки зрения педагогики, конечно, надежный приемчик. Посидит здесь пацан пару часов, поноет в темноте, а потом его матом ругаться под пытками не заставишь. Детский ужас — лучший воспитатель. Но Петя только предположил, что Ваня ругался матом. Надо у Джона узнать, за что такое суровое наказание.

Но вот что интересно. На следующий день Ваня и еще два пацана исчезают. Прямое следствие наказания? Ребята решили отомстить Джону? Или Ванька испугался так, что сбежал из лагеря, как из тюрьмы, да еще двух друзей подговорил?

Туманский включил фонарик, встал, еще раз медленно обвел лучом низкий потолок, темные ниши и закоулки старого подвала. Тени прятались за ящиками, за железными бочками, за грудами хлама.

Он поднялся по ступенькам, вышел наружу. Запер замок, зевнул. Чудовищно огромный день! Вал информации. Вопросы. Вопросы, и никаких ответов.

Озеро лежало среди сосен, как зеркало в зеленой оправе. Сочная июньская зелень прела от недавних дождей, воздух был густой, пропитанный запахами мокрой хвои, цветущей черемухи и чем-то сладковатым — может, кувшинками, что плавали у дальнего берега. Вода стояла тихая, темная, отражала небо и верхушки деревьев.

Туманский шел по берегу медленно, осматривая песчаные отмели, заросли камыша, деревянные мостки. Воронов проверял топчаны и переодевалки, стоящие почти у самой воды. Валя стояла у мостков, смотрела на гладкую поверхность озера.

— Чисто, — сказал Воронов, подходя. — Порядок у них как в армии.

Туманский присел на корточки у самой воды, зачерпнул ладонью. Вода прозрачная, дно видно метра на два.

— Они не утонули, — сказал он негромко, словно разговаривал сам с собой.

— Может, течением унесло?

— Какое течение? Озеро стоячее.

Валя обошла мостки с другой стороны, остановилась у тропинки, ведущей в лес. Наклонилась, рассматривая влажную землю.

— Здесь след, — позвала она.

Туманский подошел, посмотрел. На влажной глинистой земле четко отпечаталась почти гладкая подошва сапога. Размер минимум сорок третий, протектор мелкий, с характерным рисунком — ромбики и полоски. Такие нашлепки на подошву иногда называют «микропорками». Довольно популярная штуковина у сапожников. Таких следов — что кленовых листьев на земле в осеннем парке. Где хочешь их найти можно. И в чулане в том числе…

— Свежий, — сказал Воронов, присев рядом. — После вчерашнего дождя. Похож на армейский. Валя, сделай снимок.

Никифор подошел ближе, заглянул через плечо.

— Это, наверное, милицейский, Тодеренчука. У нас в лагере все в легкой обуви. Кеды, сандалии.

Туманский встал, отряхнул руки.

— Значит, Тодеренчук не так давно был здесь…

— Конечно! Он же поиски ведет.

— А тренер по фехтованию тоже ходит к озеру?

Никифор пожал плечами.

— Я за ним не слежу. А почему бы и нет? Но он обычно в спортивном ходит. Кеды, кроссовки. Мы сейчас «Трех мушкетеров» ставим, он детей фехтованию обучает.

Туманский обошел отпечаток, проследил направление.

— След ведет не к воде. А куда-то вглубь леса.

Воронов выпрямился.

— Что это его потянуло в противоположную сторону?

— Все нормально, осматривал окрестности…

— Тодеренчук?

— Или его коллеги. Да, Джон? — Туманский повернулся к вожатому. — Кстати, за что вы посадили Ваню в подвал? Не слишком ли жестоко?

Никифор встретил его взгляд спокойно, без тени смущения.

— Ваня грубо нарушил субординацию, — непринужденно ответил Никифор. — На воспитательную беседу не реагировал, огрызался. Таких методами убеждения не возьмешь.

— А подвал помогает?

— Помогает… — Вожатый хлестал прутиком по колючкам и, казалось, очень увлечен этим занятием. — Вы не знаете, на что способны пацаны в этом возрасте. Они неуправляемы, если нет твердой руки. Только страх и неминуемость наказания могут их образумить. Иначе весь лагерь развалится за неделю.

Никифор говорил уверенно, с убеждением опытного педагога. Без тени сомнений в правильности своих методов.

— И Ваня после подвала стал соблюдать субординацию?

— Конечно. Вышел тихий, осознавший свой проступок. Всю вечернюю линейку стоял молча, глаза в пол. Воспитательная цель была достигнута.

— А на следующий день исчез.

Никифор промолчал.

— Не думаете, что это связано? — спросил Туманский.

Никифор снял свои круглые очки, протер их платком, но не стал надевать, прикусил кончик дужки, посмотрел на следователя внимательно.

— И как, по-вашему, это может быть связано?

Туманский поддел носком ботинка какой-то трухлявый гриб, наклонился, посмотрел на перепончатую шляпку.

— Сыроежка или поганка? — Выпрямился, тронул вожатого за пуговицу. — Джон, ну не делайте вид, что не понимаете меня. Пацан два часа орал от страха в подвале, а на следующий день бесследно исчез. Вы верите в то, что это совпадение?

— Возможно.

— А я думаю, маловероятно.

— Сейчас вы придете к выводу, что я виноват в исчезновении мальчиков. Только вот странно получается: я наказал одного Ваню, а исчезли сразу трое. Это все равно что двоечник хочет отмстить учителю за двойку и подговаривает весь класс прогулять урок.

Туманский покачал головой.

— Неудачное сравнение, Джон. Двоечник может и весь класс подговорить, если найдет какие-то особенные слова. Например: «А давайте припомним этому учителю все плохое, что он нам сделал, и покажем, что мы не стало баранов, а личности!» Уйдут все, чтобы не попасть в число баранов. Мальчишки в этом возрасте на такое легко идут. Особенно если их лидер — вроде Андрея Чижова — загорится идеей. Наказание Вани могло быть поводом, а не причиной побега.

— Снимаю шляпу перед вашей логикой. — Никифор слегка пригнул голову. — И вынужден признать, что вы, должно быть, правы.

Валя стояла чуть в стороне, смотрела на озеро. В голове вдруг снова всплыло воспоминание. Санчасть в том подмосковном лагере на берегу Оки, запах карболки, белые халаты медсестер. И мальчик, тот самый «волчонок», забегает в столовую, кидается к окну раздачи и торопливо, стакан за стаканом, выпивает кисель вприкуску с печеньем. Ест быстро, жадно, хватает двумя руками. А когда заходит сестра-хозяйка, прячет печенье за спину и делает невинное лицо, мол, ничего не брал, оказался тут случайно, больного друга навещал.

Почему это воспоминание? Почему именно сейчас?

Валя отвернулась от озера, посмотрела на Никифора. Он стоял, скрестив руки на груди, уверенный, спокойный. Красивое лицо, правильные черты. Джон Леннон. Ничего общего с тем испуганным мальчиком из ее детства.

Но что-то общее было. Что-то, что она никак не могла понять.

Туманский обошел отпечаток сапога еще раз, потом пошел по тропе в лес. Дальше тропа была хорошо утоптана и успела подсохнуть. На твердой земле следов уже не было.

— Куда ведет эта тропа?

— К стрельбищу, — ответил Никифор. — Километра четыре будет.

— Дети знают про эту тропу?

— Конечно. Мы раньше водили их этим путем.

Туманский остановился.

— Значит, Чижов, Малык и Ваня могли пойти по этой тропе на стрельбище?

— Могли. Но зачем им такой крюк? От лагеря напрямую через лес ближе.

Они пошли обратно к лагерю. Валя шла последней, оборачивалась на озеро. Вода по-прежнему была тихой, зеркальной.

Санчасть располагалась в отдельном домике, выкрашенном в холодный белый цвет. Пахло карболкой, йодом и еще какими-то лекарствами. Валя поднялась по ступенькам, толкнула стеклянную дверь. В коридоре стояла тишина, только где-то играла радиоточка.

Врач вышла ей навстречу. Женщина лет тридцати трех, маленькая, миниатюрная, в белом халате, волосы убраны под косынку. Носик излишне длинный, губы тонкие. Взгляд настороженный. Руки в карманах.

— Ирина Ковалык, — представилась она. — Вы по поводу мальчиков?

Валя вошла в кабинет. Обычная обстановка: кушетка, шкаф с медикаментами, письменный стол. На стене — плакаты о гигиене и профилактике.

— Никто из пропавших детей накануне к вам не обращался?

Ирина покачала головой.

— Нет. Давно их не видела. Здоровые мальчики, крепкие.

Валя встала, прошлась по кабинету. У бачка с отработанным материалом остановилась. Заглянула внутрь. На дне лежали использованные бинты, вата, пустой пузырек из-под йода. И что-то еще… Трудно было разглядеть. Валя присела на корточки. Ну да, обычный бинт, только выпачканный в песке.

— Вы недавно кого-то обрабатывали?

Ирина обернулась, тоже заглянула в бачок.

— Ах, это. Да, вчера один мальчик упал, ободрал коленку. Я промыла, забинтовала. Ерунда.

Она взялась за крышку, с грохотом закрыла ее. Валя успела посмотреть на руки врача. На безымянном пальце едва заметный след от зеленки, который та старалась скрыть, сунув руки в карманы халата.

— Много работы?

— Обычно. Лето, дети активные. То ушиб, то порез, то занозу достать. Такое у них воспитание — на каждое дерево обязательно надо взобраться, через каждый забор обязательно перелезть, а на асфальте обязательно потолкать друг друга. А вообще, болеют мало, тьфу-тьфу-тьфу.

Валя смотрела на врача и вдруг почувствовала, как нахлынуло все то же чувство. Тот же запах карболки, те же белые халаты, та же настороженная приветливость в глазах. И та же взрослая привычка прикрывать неприглядное словом «воспитание».

В том подмосковном лагере медсестра тоже так говорила: «Их просто неправильно воспитали. Будем приучать к нашим порядкам». А мальчик-волчонок стоял перед взрослыми и смотрел на них ненавидящими глазами.

Стыд и жалость жили в ней вместе. Стыд за то, что не смогла понять его тогда. А жалость оттого, что он никак не мог избавиться от страха за какую-то свою тайну.

— Скажите, — спросила Валя, — а участковый Тодеренчук к вам часто заходит?

Ирина замялась.

— Заходит. По своим делам.

— По каким?

— Ну… проверяет. Медикаменты, документы. У нас строгий учет спирта… Имеется в виду медицинского, чистого.

— То есть у вас еще есть технический? — уточнила Валя.

— Ну что вы! — ответила врач с удивлением и даже с легким возмущением, мол, как можно сравнивать святое, возвышенное с порочным, низменным. — Технический у нас хранится вместе с красками и растворителями на складе средств пропаганды. И ключи только у директора.

— Правильно, — согласилась Валя. — Технический спирт — штука опасная.

Помолчала. Потом добавила, будто вспомнив:

— А можно посмотреть журнал приема?

Врач замерла на секунду.

— Журнал? Зачем?

— Просто интересно. Вы говорили, мальчик приходил, коленку ободрал. Хочу посмотреть запись.

Врач открыла журнал, пролистала страницы небрежно, даже не пытаясь найти нужную запись, потому что ее не было.

— Вспомнила… Нет такой записи. Пустяк же был. Промыла, забинтовала, все. О чем тут писать?

— Пустяк, — повторила Валя. — Понятно.

Закрыла журнал. Встала.

— Спасибо. Если что вспомните — скажите.

Вышла из санчасти. Врач осталась стоять у стола, руки на журнале.

Валя шла по дорожке к домику и думала: бинты с песком, зеленка на пальцах, нет записи в журнале.

Пустяк.

Туманский шел по центральной аллее лагеря, когда увидел Тодеренчука. Участковый спешил навстречу, и что-то в его силуэте было странное. Китель топорщился, брюки тоже, будто он набил карманы камнями.

— Что с тобой, дружище?! — воскликнул Туманский, остановившись. — На склад идешь или со склада? Признавайся!

Тодеренчук усмехнулся, похлопал себя по карманам.

— Пачки сигарет. Конфисковал у пионеров. Вечером торжественно будем сжигать на костре.

— Много курят?

— Да полные карманы набил. Малолетки, а уже дымят как паровозы.

Тодеренчук вытер лоб платком. Жара стояла густая, воздух был плотный, как перед грозой.

— Максим Николаевич, есть предложение, — сказал участковый, бесцеремонно вытягивая сигарету из конфискованной пачки и закуривая. — А можете выступить перед пионерами у костра? Про вред курения, про здоровье. Вы ж из Москвы, авторитет.

Туманский отрицательно покрутил головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сам дымлю как паровоз.

Тодеренчук пожал плечами.

— Ну и что? Дети ж не знают. А если даже знают, то никакой разницы. Не дело детей давать нам оценку.

Туманский прищурился.

— То есть лицемерить детям — это нормально?

— Какое лицемерие? — Тодеренчук поморщился. — Воспитание это. Им говоришь одно, а сам делаешь другое, и это нормально. Главное, чтоб они слушались, чтобы вникали в слова. А чем мы в свободное время занимаемся — их не касается.

— Они меня сто раз видели с сигаретой.

— Скажете: взрослым можно, детям нельзя. И все, точка.

Туманский скривил губы.

— Удобная философия. Взрослый всегда прав, даже когда не прав.

Тодеренчук хмыкнул.

— А как же еще? У нас пионерский лагерь! Дети должны молчать и слушать, что им говорят взрослые. Или вы предлагаете перед ними прятать сигареты? Ага, конечно! Сопляки они еще, чтоб нам оценку давать.

— Думаю, что тебе оценку они уже точно дали.

— Да и пусть. Главное, чтоб боялись! — Тодеренчук щедро затянулся, выпустил кверху струю дыма. — Дети — они как щенки. Добром их не возьмешь. Только страхом и наказанием. Иначе на шею сядут.

Он закинул окурок в кусты, стряхнул с галстука пепел.

— У тебя, наверное, дети послушные, — предположил Максим.

— Нет у меня детей, — буркнул Тодеренчук. — И слава богу.

Воздух стал еще гуще. Небо потемнело, тучи наползали с запада, тяжелые, черные. Где-то вдалеке глухо громыхнуло.

— Гроза будет, — сказал Тодеренчук, глядя на небо. — Давно не было… Ладно, пойду я.

Туманский посмотрел на тучи. Первые капли упали на пыльную дорожку, тяжелые, редкие. Он медленно пошел к своему домику, где его ждала Валя, вернувшаяся из санчасти. Из головы не выходили слова Тодеренчука: «Взрослый всегда прав», «Только страхом и наказанием».

И о том, что в этом лагере трое детей пропали. Может, именно потому, что боялись взрослых больше, чем темноты.

Илья Воронов шел к четвертому отряду, когда вдруг услышал детские стоны и плач. Свернул к игровой площадке и в изумлении остановился.

Двое мальчиков, второклассники, лет семи-восьми, стояли у стены дома с разведенными в стороны руками. Лица красные, искаженные гримасами. Их руки дрожали от напряжения. Рядом с каждым стоял «надзиратель» — мальчик того же возраста, с тонким прутиком в руке. Как только чья-то рука начинала опускаться, прутик свистел в воздухе и оставлял красную полоску на коже.

— Выше! — командовал один из надзирателей. — Строго в стороны! Не опускать!

Илья подошел ближе. Один из наказанных плакал, слезы текли по его щекам, но руки все еще держал навесу.

— Что тут происходит? — спросил Илья Никифора, который сопровождал его.

Джон внимательно, сквозь очки, посмотрел на экзекуцию. Потом улыбнулся, будто речь шла о какой-то безобидной детской забаве.

— А, это наша педагогическая находка. Игра такая. «Самолетики» называется. Провинился — стоишь самолетиком. Руки устают, болят, зато дети хорошо усваивают урок.

— Урок какой?

— Дисциплины. Послушания. — Никифор присел на корточки перед одним из мальчиков. — Ну что, юный хулиган, устал?

Мальчик всхлипнул, но ответил с достоинством:

— Нет, Никифор Степанович.

— Молодец. Еще пять минут, и свободен.

Никифор выпрямился, повернулся к Илье.

— Они на утренней линейке подрались. Теперь стоят рядышком, вместе страдают. Товарищи по несчастью.

Илья смотрел на детей. Их руки, словно налитые свинцом, медленно опускались. «Надзиратели» уже в готовности приподняли свои прутики. Один мальчик прикусил губу до крови.

— Будь я на его месте, — произнес Илья, направляясь дальше, — то сбежал бы из лагеря еще до ужина.

— Не преувеличивайте, — махнул рукой Никифор. — Это безобидная забава. Сегодня один из них «самолетик», а второй — «надзиратель». А завтра они поменяются местами.

Он некоторое время молчал, затем добавил:

— Если вы думаете, что трое «чижей» сбежали из-за какого-то насилия или невыносимых условий, то вы ошибаетесь. Это вам, приезжим, может показаться, что здесь все очень мрачно и дети содержатся в жутких условиях. На самом деле все не так. Ребятам тут очень нравится. Многие каждый год приезжают, да еще на две смены подряд… Вы-то сами в детстве ездили в пионерские лагеря?

— Нет, не приходилось. Мое детство прошло в суворовском училище.

— Аааа, — протянул Никифор и как-то по-иному взглянул на опера. — Понятно… А ваша коллега? Как ее… Валентина?

— Не знаю, не интересовался. Зачем вам?

— Да так, интересно. Красивая женщина. Умная. В милиции давно работает?

— Давно.

— Вот я и думаю, как она на такой работе… Ведь нелегко, наверное. Трупы, преступления. Для женщины это тяжело… Особенно если замужем. Она замужем?

Илья посмотрел на Никифора молча. Тот улыбнулся, но в глазах было что-то холодное. Оценивающее.

Где-то вдалеке громыхнуло. Тучи сгустились, небо почернело. Ветер прошелся по кронам деревьев, сорвал сухую ветку.

— Сейчас зарядит, — сказал Никифор, глядя на небо.

Они побежали к домику, где остановилась опергруппа. Дождь полил как из ведра. За несколько секунд мужчины промокли насквозь. Рубашки прилипли к телу, вода стекла за воротники, ботинки хлюпали по лужам.

Добежали до крыльца. Никифор отряхнулся, отжал рукав рубашки, вода с него потекла на пол. Илья вытер лицо рукой, стал расстегивать пуговицы пиджака. Посмотрел на Никифора. Тот стоял спокойно, будто бег под ливнем был для него обычным делом.

— Пойдем, посушимся, — сказал Илья. — У меня и сто грамм найдется.

Дождь грохотал по крыше. Гроза разошлась на полную.

Дверь распахнулась, Илья и Никифор ввалились в комнату, оставляя за собой лужи. Валя обернулась от окна.

— Господи, вы с ума сошли? Так вымокнуть…

Илья стянул пиджак, швырнул на стул. Рубашка прилипла к телу, вода капала с рукавов.

— Не успели, — выдавил он сквозь стучащие зубы.

Валя достала из тумбочки бутылку водки, плеснула на ладонь.

— Снимай рубашку.

Илья расстегнул пуговицы. Валя помогла ему раздеться. Начала растирать спину, плечи, грудь. Водка жгла кожу и согревала.

— Никифор Степанович, — Валя обернулась к вожатому. — Давайте и вас разотрем.

Никифор стоял у двери. Руки скрещены на груди. Лицо напряженное. Мокрая насквозь рубашка по-прежнему застегнута на все пуговицы до горла.

— Не надо.

— Да вы же весь мокрый! Простудитесь.

— Сказал, не надо.

Илья обернулся, вытирая грудь полотенцем.

— Джон, не дурачься. Снимай рубаху. Так можно и воспаление легких подхватить.

Никифор отступил на шаг.

— Я сам. У себя.

Валя подошла ближе, протянула руку к его воротнику.

— Давайте хоть грудь разотрем.

Никифор схватил ее за запястье. Крепко. Больно.

— Не трогайте меня.

Голос резкий, злой. Валя замерла. Илья встал, сделал шаг вперед.

— Эй, полегче.

Никифор отпустил руку Вали. Отошел к двери.

— Извините. Просто… я не люблю, когда меня трогают.

— Надо хотя бы выжать рубашку, — сказала Валя тихо. — Вы же трясетесь.

— Не нужно. Я сам справлюсь.

Он развернулся, вышел на крыльцо. Дождь хлестал, но Никифор шагнул под него, словно это был горячий душ, и побежал через площадку к своему корпусу.

Валя смотрела ему вслед. Илья подошел, встал рядом.

— Странно он себя повел.

— Да.

— Может, правда не любит, когда трогают?

Валя молчала. Смотрела на фигуру Никифора, исчезающую за стеной дождя.

Что-то в этом было знакомое. Как он отшатнулся от нее, как схватил за руку. Как будто ждал удара. Как будто привык защищаться.

Вечером, когда дождь стих, Валя вышла на крыльцо. Воздух был свежий, пахло мокрой землей и листвой. Тучи разошлись, на западе проглядывало розовое небо.

Она шла к административному корпусу, когда услышала голоса. Резкие. Злые. Остановилась у угла здания. У двери санчасти стояли двое — Никифор и врач. Они говорили тихо и по-украински. Ирина качала головой, руки сжаты в кулаки.

— …не можу бильше, — шептала врач. — Не можу.

Валя смогла разобрать только отдельные слова: «У мене руки…», «Я боюся…», «Я не знала, що так буде…», «Ты говорыв…»

Никифор схватил ее за плечи, близко придвинулся к ее лицу, едва не касаясь носом ее лба, и что-то сказал. Затем отпустил ее, развернулся. Валя не успела спрятаться. Никифор увидел ее. Замер.

Секунда. Две.

Потом он пошел мимо нее. Не глядя. Будто ее не было.

Валя стояла, слушала, как удаляются его шаги.

Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Думала о том странном мальчике из ее детства.

Они сидели у реки на скамейке. Лето, жара. Валя пыталась разговорить его. Снова и снова задавала вопросы, но он молчал. Смотрел на воду, прятал глаза.

— Так откуда ты, говоришь?

— С Ленинграда.

— А купаться часто ходишь?

Он посмотрел на нее, не понимая.

— Куда?

— Ну как куда? На Черное море! Ведь Ленинград стоит на Черном море. Пальмы, пляжи, белые корабли.

Он насупился, взглянул на нее исподлобья. Понял, что она его ловит. Отвернулся.

— Не знаю я.

— А где твои родители?

Мальчик напрягся. Весь сжался. Руки сжались в кулаки.

— Погибли. На войне.

— А папа кем был?

Пауза. Долгая.

— Летчиком.

Валя тогда не поняла. Не поняла, что мальчик врет не потому, что так хочет. А потому, что боится сказать правду. Боится того, что будет, если «не так скажет». Страх у него был не детский. Как будто он хорошо знал, что бывает, когда взрослые узнают правду…

Валя перевернулась на бок. Закрыла глаза.

Некоторые дети боятся не темноты. Они боятся взрослых.

И Никифор был одним из них.

На сцене суетились дети — кто-то натягивал занавес, кто-то таскал картонные декорации. Никифор стоял у авансцены, командовал:

— Андрюша, ты д’Артаньян, значит, центр сцены твой. Сашка, ты Атос, слева. Не загораживай Портоса!

Дети смеялись, толкались. Мальчик в импровизированной шляпе с пером размахивал деревянной шпагой.

Туманский вошел тихо, остановился у стены. Рядом появилась Валя, следом Воронов.

— Стоп, стоп, стоп! — Никифор хлопнул в ладоши. — Так драться нельзя. Вы же мушкетеры, а не базарные бабы со скалками. Дядя Женя вам покажет.

Из-за кулис вышел мужчина лет тридцати пяти. Невысокий, крепенький, с намечающейся залысиной. Одет просто: спортивные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами. Лицо спокойное, взгляд внимательный.

— Ну что, мушкетеры, — сказал он негромко. — Покажу, как правильно.

Дети сразу затихли. Окружили его, смотрели снизу-вверх.

— Дядя Женя, а вы нас научите настоящим приемам?

— Настоящим, — улыбнулся тренер. — Но сначала стойка. Без стойки ты не боец, а мишень.

Он взял деревянную рапиру, встал в позицию. Ноги расставлены, корпус развернут, рука с оружием вытянута вперед.

— Видите? Вес на передней ноге. Задняя — опора. Рука не напряжена, но готова. Вот так.

Дети повторяли. Тренер ходил между ними, поправлял.

— Сережа, локоть выше. Наташа, не сутулься. Вот так, правильно.

Никифор стоял сбоку, руки скрещены на груди. Наблюдал. Хозяин сцены, хозяин лагеря. Но сейчас — в стороне.

Туманский смотрел на тренера. Тот двигался легко, точно. Не командовал, а учил, и дети его слушали.

— А теперь выпад, — сказал тренер. — Главное — не скорость, а точность. Бить надо туда, куда хочешь, а не куда получится.

Он продемонстрировал. Шаг вперед, рука вытянулась, кончик рапиры замер точно на уровне груди воображаемого противника.

Дети ахнули.

— Дядя Женя, а вы в кино снимались?

Тренер усмехнулся.

— Нет. Я тренер сборной по фехтованию. Готовлю спортсменов.

Он повернулся к Никифору.

— Никифор Степанович, может, покажем детям бой?

Никифор улыбнулся.

— Давайте.

Они встали друг напротив друга. Тренер протянул Никифору вторую рапиру. Дети с опаской отступили к краю сцены.

— Раз, два, три!

Рапиры скрестились. Никифор атаковал, тренер отбивал. Движения быстрые, точные. Никифор наступал, тренер отступал, потом контратаковал. Рапира вожатого взметнулась, но тренер ушел в сторону, нанес легкий укол в грудь.

— Есть! — закричали дети и захлопали в ладоши.

Никифор отступил, рассмеялся.

— Дядя Женя, вы профессионал. Мне с вами не тягаться.

Тренер опустил рапиру.

— Вы хорошо двигаетесь. Учились?

— В детстве. Немного.

— Видно.

Тренер положил рапиру на стол, повернулся к залу. Увидел Туманского. Взгляд задержался на секунду. Потом скользнул дальше — на Валю, на Воронова.

— О, гости пожаловали, — сказал Никифор. — Евгений Михайлович, познакомьтесь. Это московская группа. Туманский Максим, следователь прокуратуры. Воронов Илья, оперуполномоченный. Грайва Валентина, эксперт-криминалист.

Тренер спустился со сцены, протянул руку Туманскому.

— Евгений Михайлович Зинчук. Тренер сборной области по фехтованию и по совместительству секретарь парткома. Приятно познакомиться, товарищ Туманский.

Максим пожал руку. Крепкое рукопожатие, сухая ладонь.

— Можно просто Максим, — поправил он.

Но в следующей фразе тренер снова:

— Товарищ Туманский, вы давно здесь?

— Второй день, — ответил он.

— Тяжелое дело. Дети пропали — это всегда тяжело.

— Вы часто бываете в лагере?

— Последнее время регулярно. Мы готовим спектакль. Репетиции три раза в неделю.

Тренер перевел взгляд на Валю. Задержал его. Секунда, две. Потом снова на Туманского.

— Надеюсь, дети найдутся. До премьеры.

Воронов стоял рядом с Валей. Туманский заметил, как он напрягся, когда тренер посмотрел на нее. Валя молчала, смотрела на тренера спокойно, но взгляд ее был настороженным.

Никифор хлопнул в ладоши.

— Дети, на сегодня хватит. Разбирайте реквизит. Завтра продолжим.

Дети зашумели, разбежались. Тренер взял свою сумку, закинул лямку на плечо.

— Мне пора. Завтра снова приду.

Он кивнул Туманскому, Воронову. Вале поклонился. Воронов проводил его взглядом. Лицо у опера было каменное.

— Что с тобой? — тихо спросила Валя.

— Ничего.

— Илья.

— Сказал же, ничего.

Туманский подошел к Никифору.

— Давно тренер с вами работает?

— Месяц. Хороший человек. Дети его любят.

— Откуда он?

— Со Львова. Тренер сборной области. Мы через спорткомитет договорились. Они сборы проводят недалеко, в санатории «Сосны». Вот он и заходит к нам.

— Удобно, — сказал Туманский.

— Очень, — согласился Никифор.

Валя стояла у окна, смотрела на дорожку, по которой ушел тренер. Воронов подошел, встал рядом.

— Валь, он на тебя как-то смотрел.

— Я заметила.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— Почему?

Валя повернулась к нему.

— Потому что он смотрел на меня не как мужчина на женщину. Он смотрел, как… как на задачу.

Воронов нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Пока не могу объяснить.

— Прогуляемся перед сном?

— Прости, я устала.

Туманский вышел из клуба. Оглянулся и, убедившись, что его никто не видит, сделал выпад ногой, одновременно выставив вперед руку, словно насквозь пронзал шпагой невидимого противника.

— Как умирающий жираф на льду, — оценил он то, что изобразил, и, закуривая на ходу, пошел в темноту.

Перед стадионом его догнал Воронов.

— Максим Николаевич, вы уже домой?

— Рано домой, спать не хочется.

— Тогда, может быть, прогуляемся по лесу?

— Ты читаешь мои мысли, Илюха.

Они вышли за территорию лагеря, свернули на тропу, ведущую в лес. Воронов включил фонарик, Туманский тоже. Два узких луча резали темноту.

— Два дня прошло, — сказал Воронов, тщательно обходя кусты ежевики. — Что имеем?

Туманский сначала шел молча, потом произнес:

— Имеем лагерь, где все боятся говорить правду. Имеем участкового, который постоянно сует свой нос не в свои дела, но при этом забывает записывать себя в журнал. Имеем врача Ирину, у которой пальцы в зеленке, а в журнале нет записи о ребенке с ободранной коленкой.

— И еще Никифора по прозвищу Джон, — добавил Воронов. — Который не любит, когда его касаются. И стесняется расстегнуть рубашку.

— Да. Никифора. — Туманский остановился, посветил фонарем в сторону. — Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Воронов присвистнул.

— То есть кто-то владеет информацией?

— Кто-то контролирует весь лагерь. И делает это так, что люди даже не понимают, что ими управляют.

— Никифор?

Туманский пожал плечами.

— Не знаю. Возможно. Но у меня ощущение, что он тоже в чем-то участвует, в каком-то обряде для посвященных. Не главный, но участвует.

Воронов посветил фонарем на ствол дерева. На коре — свежие царапины.

— Кто-то здесь ходил недавно. Видите?

— Вижу.

Они пошли дальше. Лес шумел вокруг, ветер играл в кронах, трещал ветками, шуршал в кустах.

— А тренер? — спросил Воронов. — Человек со стороны. Недавно приехал. Но и он уже что-то знает, кем-то управляет. Видели, как он смотрел сегодня на Валю?

— Он ее оценивал. Как угрозу, — Туманский остановился, повернулся к Воронову. — Потому что она эксперт. Она может заметить то, что другие не заметят.

Они дошли до поляны. Туманский выключил фонарик, присел на ствол поваленной березы.

— Я принял решение. Завтра попрошу военных прочесать лес. Всю округу. С собаками, с людьми. Если дети где-то здесь — найдем.

— А если не здесь?

— Тогда, значит, их увели. И тогда мы будем искать того, кто увел.

Воронов хотел что-то сказать, но промолчал. Прислушался.

— Слышите? — тихо спросил он.

Туманский насторожился. Откуда-то справа доносился тонкий прерывистый звук, напоминающий тихие, приглушенные голоса.

Они погасили фонари. Темнота обрушилась сразу, густая, непроглядная.

Нет. Никаких голосов. Им показалось. Просто ночной лес всегда полон звуков. Тут и ветер, и шорох мышей, и треск падающих веток. Туманский еще минуту прислушивался.

— Почудилось, — прошептал Воронов.

— Может быть.

Они еще постояли, потом включили фонари и пошли обратно.

Вернулись за полночь. Лагерь уже спал. Только в окне административного корпуса горел тусклый свет.

— Иди домой, — сказал Туманский Воронову. — Я еще пройдусь.

Воронов спорить не стал, пошел к домику.

Туманский не спеша побрел к корпусу отряда «Чижей». Поднялся на крыльцо, тихо толкнул дверь. Она не скрипнула.

Внутри пахло детским потом и свежими полевыми цветами, которые накануне принесла нянечка. Койки стояли по-армейски ровными рядами, пацаны спали без задних ног. Тишина и порядок.

Туманский медленно прошел между кроватями. Светил фонариком в лица — спят крепко, не разбудишь.

Крайняя койка у самого входа была пустая. Постель смята, одеяло откинуто. На тумбочке лежали флажки, свисток, компас, пачка карандашей… Это была койка Никифора. Но его самого нет. Где, интересно, черти носят старшего вожатого в час ночи?

Туманский вышел из корпуса, спустился с крыльца и зашагал по главной аллее. Внезапно увидел фигуру, идущую навстречу. Никифор!

Вожатый шел быстро, почти бежал. Увидев Туманского, резко остановился.

Какую-то секунду он пребывал в замешательстве.

Потом улыбнулся. Но улыбка была натянутая, неестественная.

— Максим Николаевич! Вам тоже не спится?

Голос веселый, но Туманский услышал в нем нотки напряжения и недоверия.

— Как и вам, — ответил Туманский спокойно.

— Да, решил прогуляться перед сном. Нервы, понимаете. Дети пропали, не могу успокоиться.

— И далеко гуляли?

Никифор помедлил.

— Да тут рядом. По территории. Проверял порядок.

Туманский закурил. Протянул пачку Никифору. Тот взял, прикурил. Возникло неловкое молчание.

— Вы знаете, Джон, — сказал Туманский, — у меня иногда появляется такое ощущение, что кто-то в этом лагере решает вопросы, о которых никто не должен знать.

Никифор затянулся, выдохнул дым. Рассмеялся. Смех получился натянутым, фальшивым.

— Вы, конечно, сейчас про меня?

— Я ни про кого конкретно. Просто ощущение.

— Ну, у вас работа такая. Всех в чем-то подозревать.

— Да, — согласился Туманский. — Работа именно такая.

Никифор докурил, бросил окурок, затоптал.

— Ну что ж, Максим Николаевич. Спокойной ночи. Надеюсь, завтра будет удачный день.

— Надеюсь.

Никифор пошел к своему корпусу. Туманский смотрел ему вслед. Вожатый вдруг обернулся через плечо и крикнул:

— Кстати, Максим Николаевич! Вам бы поосторожнее в лесу ночью. Там всякое бывает. Заблудиться можно. Или напороться на сук.

Голос у него был легкий, будто он и в самом деле шутил. Но Туманскому послышалось в этих словах что-то иное.

— Спасибо за совет, — ответил он так же легко. — Учту.

Никифор исчез в темноте. Туманский стоял на аллее один. Курил. Думал.

Шутка? Или предупреждение?

Он чувствовал: дело сдвинулось с мертвой точки. И теперь кто-то начал нервничать.

Звон ложек и стаканов, перемешанный с детскими голосами, был настолько резким, что Туманскому приходилось едва ли не кричать, чтобы его услышали.

— …Военный переворот на Мадагаскаре, — увлеченно читал он вслух заметку из газеты. — Сформирован Высший революционный совет во главе с адмиралом Дидье Рацираку. Представляете? Адмирал во главе страны!

Воронов кивал, не слушая. Поглядывал на Валю. Она ела творожные сырники, старательно не поднимая глаз.

— Илья, ты меня слушаешь? — спросил Туманский.

— Да-да. Мадагаскар. Переворот.

— Революционный совет!

— Очень интересно, — оценил Воронов.

Валя отпила чай, поставила стакан, что-то поискала на столе. Воронов придвинул ей сахарницу. Она не успела взять кусочек ра-финада — к ним подошел Никифор с подносом.

— Можно?

— Садитесь, — разрешил Туманский, откладывая газету.

Никифор сел напротив Вали. Выглядел он свежим, отдохнувшим. Будто и не было никакой прогулки в первом часу ночи.

— Как спалось? — спросил Туманский.

— Отлично. А вам?

— Тоже. Воздух здесь хороший. Сосны.

— Да, сосны. — Никифор принялся за сырники. — Могу поинтересоваться вашими планами по поиску ребят на сегодня?

Туманский отхлебнул чай.

— Договорился с военными. Они пришлют людей, будем прочесывать лес.

— Если нужна помощь, скажите. Я могу привлечь к поискам всех вожатых.

Разговор не клеился. Никифор жевал молча. Воронов смотрел в окно. Валя допивала чай. Туманский снова взялся за газету, но читать не стал. Смотрел поверх нее на кухню. Там происходило что-то более интересное. Из варочного зала вылетела Людмила Ивановна. Лицо заведующей было красным, рассерженным. Она на ходу снимала с себя фартук, потом скомкала его, посмотрела по сторонам — куда бы его зашвырнуть? И понеслась к выходу, не глядя по сторонам.

Никифор тоже обратил на женщину внимание.

— Интересно, что там случилось? — спросил он, впрочем, без видимого любопытства.

Туманский проводил заведующую взглядом.

— Такое поведение шеф-повара столовой может говорить либо о грядущем голоде, либо об обнаружении цианистого калия в пище.

Валя демонстративно отставила тарелку.

Туманский рассмеялся.

— Шучу, Валь. Ешь спокойно.

— Я уже наелась, — сухо ответила она.

Туманский встал, сложил газету.

— Извините, схожу проверю, не отравили ли нас.

Он вышел из столовой. Никифор посмотрел ему вслед, потом на Воронова.

— Он всегда такой?

— Всегда, — буркнул Илья.

Туманский вышел на крыльцо как раз вовремя и успел увидеть, как Людмила Ивановна забежала в административный корпус. Поспешил следом.

В коридоре администрации было пусто. Из кабинета директора доносились голоса — громкие, нервные.

— …как я теперь это спишу?! — кричал Шевчук. — Ревизия через неделю! Объясните мне, как я объясню недостачу?!

— Не кричите на меня! — отвечала Людмила Ивановна. — Я что, сторож? Склад был под замком!

— Под замком! А ключи где висят? В коридоре, на гвозде!

— А куда их вешать? В сейф? Или мне их носить на шее?

— Да, носите на шее!

Туманский постучал и тотчас открыл дверь. Директор сидел за столом, лицо его было сердитым. Людмила Ивановна стояла у окна, фартук все еще был в ее в руках. На столе перед директором лежала бумага — похоже, отчет. Шевчук быстро смахнул ее и сунул в ящик.

— Товарищ следователь, — начал он. — Это… наши внутренние дела. Хозяйственные.

Туманский плотнее закрыл за собой дверь.

— Кухня — стратегический объект, — сказал он, улыбаясь. — Если там проблемы, я должен об этом знать.

Шевчук и Людмила Ивановна переглянулись.

— Ну… — директор замялся. — Недостача небольшая. Продукты пропали.

— Какие продукты?

Людмила Ивановна закатила глаза к потолку.

— Хлеб, консервы, сахар. И печенье.

— Сколько?

— Четыре буханки хлеба. Восемь банок тушенки. Два пакета печенья — большие, по полкило. И сахар — килограмм, может, полтора.

Туманский сел на стул, протянул руку с требованием дать ему отчет. Директор, поджав губы, с неудовольствием вынул бумагу из ящика, придвинул ее следователю.

— Когда пропало? — спросил Максим, просматривая отчет.

— Не знаю точно, — ответила заведующая. — Позавчера вечером недостачи не было. Сегодня утром смотрю — не хватает.

— Замок взломан?

— Нет. Ключом открывали.

— А ключи где?

Людмила Ивановна опустила глаза.

— На гвозде. В коридоре.

— То есть любой мог взять?

— Ну… да. Но кто же возьмет? Дети от пуза едят! Никогда за столько лет такого не было, чтобы пропадали продукты!

Туманский вернул бумагу директору.

— Четыре буханки, восемь банок, два пакета печенья, сахар. — Он посмотрел на директора. — Немало.

Шевчук побледнел.

— Вы думаете…

Туманский не ответил.

— Покажите мне кладовую.

Людмила Ивановна повела его обратно к столовой. Открыла дверь в подсобное помещение. Кладовая маленькая, тесная. Полки с мешками, ящики с консервами, бочки.

Туманский осмотрел замок. Целый. Никаких царапин, никаких следов взлома.

— Как думаете, кто мог взять ключи?

— Да кто угодно. Любой, кто ходит по коридору. Ключи на виду висят.

— А кто здесь постоянно ходит?

— Ну… директор, завхоз, вожатые, врач. Все, кому положено, в общем.

Туманский обошел кладовую. На полу видны едва заметные следы. Не от глины или песка, а серые, словно это была тонкая пыль от мела. Скорее всего, от тряпки, лежащей на входе и щедро пропитанной хлоркой. Туманский присел на корточки, повернул голову, внимательно посмотрел на ноги заведующей. Людмила Ивановна от такого взгляда смутилась и невольно одернула край юбки.

— Это же не ваш след, правильно? — спросил Туманский. — Поставьте туфельку рядом!

Людмила Ивановна покраснела.

— Зачем?

— Надо сравнить. Или вы стесняетесь своей ноги? А зря. У вас нога как у Золушки — только хрустальной туфельки не хватает. Правда, принц вряд ли пришел бы искать невесту в продуктовую кладовую, хотя кто знает этих нынешних принцев…

Людмила Ивановна фыркнула, но поставила ногу рядом со следом. След был явно меньше ее сорокового размера.

— Не мой, — сказала она с явным облегчением.

— Вижу, — буркнул Туманский. — Похоже, тут побывал подросток. Размер примерно тридцать третий — тридцать четвертый. Дети сюда заходят?

— Нет! Категорически запрещено!

Туманский выпрямился. Посмотрел на след еще раз.

— Значит, у нас два варианта. Либо здесь был гениальный ребенок, который обладает уникальной способностью снимать ключ с гвоздя в коридоре, открывать замок, брать продукты и аккуратно все запирать обратно.

Он повернулся к Людмиле Ивановне.

— Либо…

Пауза.

— У вас в штате есть кто-то с ногой размера тридцать третьего?

Людмила Ивановна растерянно пожала плечами.

— Не знаю… Может, у кого-то из младших вожатых…

Туманский промолчал. Посмотрел на дверь, потом снова на след.

— Ладно. Спасибо за информацию. Если что-то еще пропадет — сразу сообщите мне. Не директору, а мне.

Туманский вышел из кладовой, пошел обратно к административному корпусу. Шевчук стоял на крыльце, курил, нервно затягиваясь.

— Ну что? — спросил он.

Туманский даже не взглянул на него.

— Рабочая версия — мыши сожрали.

— Мыши?? — не понял юмора директор. — Железные консервные банки??

— Вот такие у вас мыши.

Илья встал из-за стола.

— Схожу за добавкой чая.

Он двинулся в сторону раздачи. Валя проводила его взглядом, потом посмотрела на Никифора. Тот доедал сырник медленно, как могло показаться — без аппетита, но следуя пионерскому правилу «чистых тарелок».

— Валя, — сказал он, не поднимая глаз. — У меня к вам, может быть, несколько странный вопрос.

— Какой?

— Мы не встречались раньше?

Валя замерла. Вилка застыла на полпути.

— Не думаю.

— А мне кажется, что встречались. — Никифор поднял глаза. Посмотрел на нее исподлобья. Взгляд короткий, быстрый. Потом снова опустил глаза. — Может, в Москве? Или еще где?

— Я бы запомнила.

— А я запомнил. — Он улыбнулся. — Лица я запоминаю хорошо. Особенно женские.

Валя отпила чай. Сердце билось быстрее, чем обычно.

— Вам нравятся «Битлз»? — спросила она, меняя тему.

Никифор встрепенулся, расправил плечи.

— Конечно! Я битломан. А вы?

— И я.

— Серьезно? — Он оживился. — Какая любимая песня?

— «Yesterday». А у вас?

— «Let It Be». Хотя «Hey Jude» тоже хороша. И «Come Together».

— «Eleanor Rigby», — добавила Валя.

— О, да. Это сильная вещь.

Они оба улыбнулись. Нашли общий интерес. На секунду напряжение спало.

— Вы откуда, Джон? — спросила Валя.

— Со Львова. Родился там.

— Родители?

— Были. — Никифор допил чай, поставил стакан на край стола. — Инженеры. Мать работала на заводе, а отец в проектном институте. Оба погибли в автокатастрофе, когда мне было четырнадцать.

Голос спокойный, ровный. Так не лгут. Или же это легенда, отработанная за многие годы.

— И вы остались один?

— Нет. Меня взяла тетя. Сестра отца. В Ивано-Франковске жила. Я там школу закончил, потом педагогический институт.

— А почему решили работать вожатым?

Никифор на секунду задумался.

— Нравится работать с детьми. Они искренние, настоящие. Еще не научились прятаться под маской. Видишь их насквозь — кто трус, кто герой, кто подлец. У взрослых все сложнее.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Тот мальчик вел себя так же. И смотрел так же.

Но про Никифора нельзя было сказать, что он чего-то боялся. Да, создавалось впечатление, что он был в готовности к каким-то действиям, но им управлял отнюдь не страх. Он был спокоен. Уверен. Красив. Улыбчив.

Нет. Это не он. Не может быть…

— Валя, — сказал Никифор тихо, почти шепотом. — Вы знаете, я лица помню… как долги.

Валя вздрогнула.

— Что?

— Ничего. — Он встал, взял поднос. — Не обращайте внимания. Я иногда несу чепуху.

Он ушел. Валя осталась одна за столом.

Все сходилось. Манера прятать взгляд. Поза — сжатая, настороженная, готовая к решительным действиям. И эти слова: «Я лица помню… как долги».

Это был он. Тот мальчик из ее детства.

Но если это так, значит, все, что он рассказывал про Киев, про родителей-инженеров, про тетю в Одессе — ложь. Красивая, отработанная, тщательно сложенная ложь.

И если он соврал об этом — о чем еще может соврать?

Валя отпила остывший чай.

Она не хотела встречаться с тем мальчиком годы спустя. Она не хотела возвращения той мучительной боли и стыда за него…

Илья разложил на столе листы с записями. Туманский и Валя сидели напротив. В комнате было сумрачно. В оконное стекло стучал дождь, темные ветви каштана качались под порывами ветра из стороны в сторону.

— Я опросил всех, кого смог, — начал Илья. — Вожатых, воспитателей, детей из обоих отрядов. Картина складывается.

Туманский закурил.

— Докладывай.

— Дети рассказывают, что Чижов, Малык и Костюк последние два дня перед исчезновением все время шептались. Прятались по углам, за корпусами. Вели себя как шпионы.

— Это твое сравнение? — уточнил Туманский. — Или дети так сказали.

— Дети так сказали. Одна из девочек видела, как они что-то делали за котельной, где поленница. Потом несколько раз туда наведывались — по одному, чтобы не привлекать внимания.

Илья перевернул лист.

— Еще рассказывают: пацаны обсуждали, что надо вернуться в какое-то место. В разговоре всплывали слова «оружие» и «пряжки». Один из младших слышал, как Чижов сказал Костюку: «Там должно быть что-то железное».

Туманский прищурился от дыма. Его левый глаз слезился.

— Они что, искали клад?

— Похоже на то. И еще одна деталь: их видели в фойе столовой, как они встали в тесный кружок, ладони сложили бутербродом — одну на другую — и хором произнесли: «Клянемся!» Всякого, кто проявлял к ним любопытство, достаточно агрессивно отгоняли.

— Может, они у нас масоны? Состоят в каком-то тайном обществе? — спросил Туманский. — Про Никифора что-нибудь говорили?

Илья отложил записи, на минутку призадумался, как бы точнее ответить.

— Ну, про Никифора, то есть про Джона, в отряде говорят все и по сто раз в день. Он личность яркая, интересная, дети его любят и ненавидят в равной мере. Но вот руководитель авиамодельного кружка рассказал мне нечто интересное. На последнем занятии, когда он учил детей выпиливать из фанеры нервюры, Чижов запустил Малыку бумажный самолетик с посланием. Учитель перехватил «голубя», прочитал. Там была всего одна фраза: «Джон что-то подозревает».

— Бумажный самолетик с секретным посланием на авиамодельном кружке. Ирония судьбы в чистом виде. Остается только порадоваться, что мальчики не пошли в кружок радиосвязи — там бы они организовали подпольный радиоцентр и вещали на весь лагерь: «Внимание! Джон подозревает! Повторяю: Джон подозревает!»

Он затянулся.

— Хотя знаешь, Илья, в детстве я тоже запускал такие самолетики. Только с другим содержанием. Там обычно было написано: «Маринка, ты дура». Вот это была настоящая конспирация. А здесь… «Джон что-то подозревает». Жаль, что Чижов не уточнил, что именно. А то получается как в анекдоте: «Штирлиц понял, что его раскрыли. Но кто именно — не понял».

Валя слушала как-то отстраненно, ничего не добавляла. Иногда казалось, что она мыслями сейчас вообще не здесь.

— И еще одна деталь, — продолжал Илья. — Дети говорят: «Джон все знает. От него ничего не скрыть». Если он заметил, что троица темнит и что-то недоговаривает, он с легкостью мог их прижать и заставить признаться».

Туманский встал, прошелся по комнате.

— Что он и сделал, засадив Ваню в чулан… Значит, версия такая: дети что-то натворили или что-то нашли. Что именно — пока неясно. Никифор их «прижал». Дети испугались и… что? Сбежали?

— Или он посодействовал, чтобы они пропали? — предположил Илья.

Туманский постучал по столу.

— Типун тебе на язык, — проворчал он.

Илья пожал плечами.

— Но все нити ведут к нему.

Валя сейчас мыслями была далеко. Тот лагерь на Оке. Лето. Четверо замкнутых, озлобленных детей с плохим русским. Взрослые что-то утаивали, говорили лишь: «Помогите им». И вот злая мысль: а если он вырос и остался таким же? Если он выбрал для себя главное — легко лгать, управлять людьми, прятать правду за улыбкой?

Туманский остановился у окна, повернулся к коллегам.

— Я дам Никифору шанс. Поговорю с ним напрямую. Если он откажется признаваться и сотрудничать — буду просить прокуратуру санкционировать его арест.

Илья нахмурился.

— Прямых улик нет.

— Знаю. Но косвенных достаточно. А дальше будет серьезная поисковая работа. Военные прочешут весь район. Если дети просто спрятались в лесу — найдем. Если их держат — найдем тех, кто держит.

Он посмотрел на Грайву.

— Валя, ты ничего не хочешь добавить?

Валя подняла глаза. Встретилась с его взглядом.

— Простите, Максим Николаевич… Я немного отвлеклась.

Она могла бы рассказать про того мальчика. Про то, как он врал, как прятал глаза, как боялся взрослых. Что старший пионервожатый Никифор — это именно он, она была почти уверена. Но слова застряли в горле. Ее воспоминания и интуиция не доказывали ничего. Просто детская память пыталась противостоять взрослой лжи.

— Нет, — сказала она тихо. — Мне нечего сказать.

Туманский смотрел на нее еще секунду.

— Ладно. Тогда действуем так. Илья, ты завтра пойдешь с военными. Валя, а мы с тобой будем говорить с Никифором… И постарайся разобраться в своих чувствах.

Он затушил папиросу.

«Знать бы, как разобраться», — подумала Валя и поймала себя на том, что вовсе не хотела в них разбираться.

Валя на цыпочках вошла в клуб. В актовом зале шумели дети, Никифор расставлял их по местам, тренер Зинчук стоял у сцены с деревянной рапирой в руках.

Валя присела в углу в последнем, где ее почти не было видно.

— Стоп, стоп! — Никифор хлопнул в ладоши. — Портос, ты куда лезешь? Там Атос стоит! Не толкайся!

Дети смеялись, перестраивались, толкаясь. Зинчук поднялся на сцену.

— Так не пойдет! Давайте сначала. Мушкетеры выходят слева. Кардинал — справа. Помните: вы враги, но уважаете друг друга.

Никифор подошел ближе к краю сцены, встал рядом с тренером.

— Евгений Михайлович, а не кажется ли вам, что сцена поединка слишком затянута? — сказал он негромко.

Зинчук обернулся, посмотрел на вожатого так, будто тот позволил себе какое-то хамство.

— Затянута? Мне кажется, все в меру. Главное — не торопиться. Иначе зритель не поверит.

— Да, но если слишком долго тянуть, зритель устанет ждать развязки.

— Развязка придет в свое время, — ответил Зинчук спокойно. — Когда все будут готовы.

Никифор усмехнулся.

— А если кто-то не готов ждать?

— Тогда он рискует получить удар раньше, чем ожидает.

Пауза. Дети на сцене замерли, не понимая, о чем разговор.

Никифор еще на шаг приблизился к тренеру.

— Знаете, Евгений Михайлович, в хорошем спектакле важна честность. Если актер обещает что-то в первом акте, он должен выполнить это во втором. Иначе публика разочаруется.

Зинчук повернулся к вожатому.

— Согласен. Но актер не может выйти на сцену без костюма. Сначала костюм, потом выход. Иначе это будет не спектакль, а кривлянье.

— А если костюм уже готов?

— Тогда покажите его. Чтобы все убедились, что он настоящий, а не картонный.

Никифор скрестил руки на груди.

— Костюм настоящий. Но я его не покажу до премьеры. Иначе не будет никакого сюрприза.

Зинчук холодно усмехнулся.

Валя сидела неподвижно и внимательно слушала. Она хорошо чувствовала напряжение, которое висело над сценой, густое, как дым.

Никифор помолчал. Потом сказал тихо:

— Знаете, Евгений Михайлович, я всегда считал, что в театре главное — доверие. Если его нет, спектакль не получится.

— Доверие строится на честности. А честность — это когда обе стороны показывают карты.

— Я покажу свои карты. Но сначала хочу увидеть, что на столе лежит что-то реальное. А не фантики.

Зинчук с пониманием посмотрел на него долго. Потом повернулся к детям.

— Ладно, мушкетеры, продолжаем! Д’Артаньян, выходи! Поединок начинается! Опускаем веревку! Вентилятор!

С потолка опустилась крепкая веревка с привязанным к ней гимнастическим кольцом. Маленький и худенький Д’Артаньян схватился за кольцо, веревка приподняла его на метр, включился вентилятор, голубой плащ мушкетера заколыхался, и создалось впечатление, словно мальчик парит по воздуху навстречу приключениям и подвигам…

Никифор сошел со сцены. Лицо у него было напряженным, губы сжаты. Что-то здесь было не так. Репетиция продолжалась, но Валя уже не следила за сценой. Она смотрела на Никифора и Зинчука. Оба стояли по разные стороны зала, не глядя друг на друга. Напряжение между ними не исчезло. Оно росло.

Валя вышла из зала тихо, но Никифор ее заметил. Догнал в фойе.

— Валентина, подождите.

Она обернулась. Он стоял в шаге от нее, лицо блестело от пота, глаза быстрые, взволнованные.

— Вы… вы слышали наш разговор?

— Какой разговор?

— С Евгением Михайловичем. Про спектакль.

— Слышала.

Никифор поправил очки на переносице.

— Это… у нас с ним часто стычки. На фоне драматургии. Он классный фехтовальщик, в составе сборной СССР полмира объездил. Но с детьми он не умеет. Я пытаюсь объяснить, что детям нужна свобода, а он…

Валя остановила его насмешливым взглядом.

— Вы же не это хотели мне сказать.

Никифор замолчал и кивнул.

— Это так заметно?

— Да.

Он помолчал. Потом спросил тихо:

— Можно я вас провожу?

Они вышли из клуба. Небо снова затянуло тучами, воздух был влажный, душный. Никифор шел рядом, молчал. Руки в карманах, плечи поданы вперед.

Дошли до домика. Валя остановилась на крыльце.

— Спасибо. Я дошла.

— Да. Конечно.

Он не уходил. Стоял, смотрел на нее.

— Спокойной ночи, — сказала Валя.

— Спокойной.

Она зашла в свою комнату, закрыла дверь. Не включала свет, хотя было уже темно. Подошла к окну, хотела задернуть шторы — и замерла.

Под деревом стоял Никифор. Смотрел на ее окно.

Валя открыла створку.

— Джон, почему вы не уходите?

Никифор вздрогнул. Будто что-то в нем сломалось. Лицо исказилось, он будто таял под редкими каплями дождя. Подбежал к окну.

— Мне надо вам сказать…

Голос сорвался. Он замолчал, потом снова, обрывками:

— Я помню вас… вы были добрая… я тогда не смог… но теперь… теперь я боюсь… они… они меня…

Слова не складывались. Он хватал ртом воздух, будто тонул.

— Можно я войду? Пожалуйста…

Валя не успела ответить. Никифор уже подтянулся на раме, перемахнул через подоконник, влез в комнату. Мокрый, жалкий, дрожащий. Что-то хотел произнести спокойно и отчетливо, но не смог. Его дрожащие губы шептали что-то несвязанное:

— Вы меня тогда… я помню… вы пели… и я думал… если бы вы знали… я хотел вам… но нас увезли… и я боялся… всю жизнь боялся… а теперь…

За окном сверкнула молния, затем раздался оглушительный гром. Ливень обрушился на лагерь с новой силой.

Никифор сжал голову руками.

— Я думал, что стану другим… я пытался… Но это сидит во мне до сих пор… понимаете? Я ненавижу себя. Я презираю… И знаю, как это страшно…

Он вдруг всхлипнул согнулся, скукожился весь и приник мокрой головой к груди Вали. Грайва, ошарашенная внезапным поступком вожатого, просто окаменела. Не зная, куда деть руки, она оперлась о спинку стула. Потом коснулась рукой мокрых волос Никифора, словно хотела его погладить.

— Вы мне так нравились тогда, — шептал вожатый. — Я потом много лет вспоминал вас… наши встречи… Я был готов вам все рассказать. Чуть-чуть оставалось… Но вы сдались. Вы меня бросили…

Валя снова коснулась его головы, провела ладонью по его щеке.

— Джон, остановитесь… Дышите… Выговоритесь, но медленно… Я вас слушаю.

Он приподнял лицо, посмотрел на нее. Глаза его были полны отчаяния.

— Этот страх… из-за него вас ненавидят…

Он еще раз разомкнул губы, силясь что-то добавить, но не решился, резко развернулся и рванулся к окну. Выпрыгнул наружу под дождь, под молнии, в темноту. И сразу же исчез. Только шум дождя и раскаты грома.

Валя стояла у окна и смотрела на мокрые следы на полу. И думала о словах, которые он не смог произнести.

Максим подтягивался на перекладине. Раз, два, три… десять, одиннадцать. Мышцы горели, но он не останавливался. Двенадцать, тринадцать.

— Отличная форма, товарищ следователь!

Туманский спрыгнул на землю, обернулся. Шевчук шел по дорожке, улыбался натянуто.

— Спасибо, — буркнул Туманский, вытирая лоб ладонью.

Директор остановился рядом, руки за спиной.

— У меня в вашем возрасте уже одышка была. А вы — молодец.

Туманский посмотрел на него.

— Когда родителям сообщите?

Улыбка Шевчука потухла.

— О чем?

— Ну не о вашей одышке, конечно же. О пропаже детей. Или вы думаете, родители будут спокойно ждать возвращения детей до конца августа?

Шевчук отвел взгляд.

— Ну… мы же не хотим раньше времени поднимать панику. Вдруг они найдутся.

Туманский начал с многозначительным видом потирать ладони.

— У меня в тринадцать ноль-ноль назначен контрольный звонок дежурному по штабу Прикарпатского военного округа. И я ему доложу, что необходимость в солдатах по-прежнему не отпала. Штаб выделит роту. В полной боевой. Они приедут сегодня же. Это сто человек, Шевчук!

Директор приоткрыл рот и растерянно произнес:

— Сто человек… Но может, подождем еще сутки? Вдруг дети вернутся сами…

Туманский шагнул к нему ближе. Голос стал жестким, как сталь.

— А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Шевчук непроизвольно сделал шаг назад, споткнулся о корень и едва не упал.

— Я… я делаю все, что могу…

— Вы делаете все, чтобы сохранить тишину. А дети вас меньше всего волнуют.

Туманский натянул на влажный торс футболку и быстро пошел в сторону административного корпуса.

Шевчук остался стоять у перекладины, глядя на нее с таким видом, словно собирался подпрыгнуть, ухватиться и начать подтягиваться.

Туманский шел мимо санчасти, когда увидел Никифора, выходящего из двери. Максим резко развернулся и направился к вожатому. Не сбавляя темпа подошел к нему почти вплотную и толчком в грудь затолкал обратно в санчасть. Прижал к стене жестко, как при задержании. Никифор, совершенно не ожидая такого поведения со стороны следователя, опешил и не оказал даже маломальского сопротивления.

— Слушай меня внимательно, — сказал Туманский тихо, но так, что каждое слово было как удар. — У тебя есть одна минута. Ты мне сейчас чистосердечно рассказываешь, куда дел детей. Или их найдут военные. Но тогда разговор с тобой будет уже другой. Лично я тебя мордой в пол положу и застегну наручники. Понял?

Никифор смотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— Делайте, что считаете нужным. Мне вам нечего ответить.

Туманский стиснул зубы. Рывком схватил ворот рубашки Никифора, дернул. Пуговицы полетели на пол. Рубашка распахнулась, оголив ключицу.

И Туманский увидел у основания шеи, справа, лиловый след укуса с остатками зеленки по краям. Никифор дернул плечами и вернул воротник рубашки на прежнее место.

— Что это?

— Ничего.

— У вас тут вампиры завелись?

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор вылетела врач Ирина в белом халате. Она ахнула, прижала ладонь ко рту, шокированная зрелищем: Никифор у стены, рубашка разорвана, Туманский нависает над ним. На секунду она застыла, потом бросилась вперед, почти бегом.

— Что вы делаете?! Отпустите его!

Она схватила Туманского за руку, потянула на себя, хотя в сравнении с ним казалась ребенком: ни рост, ни вес, ни слабые силы никак не повлияли на мощную хватку следователя.

— Немедленно отпустите! Вы не имеете права!

Туманский не двигался. Все так же пристально смотрел Никифору в глаза, прикрытые стеклами круглых очков. Тот покорно стоял у стены, рубашка разорвана, волосы взлохмачены. И на его лице не было никаких признаков страха. Что-то другое. Усталость. Обреченность. Равнодушие.

Врач стояла между ними. Она смотрела на прижатого к стене Никифора снизу-вверх, и ее взгляд выражал боль и отчаяние. У женщин такой взгляд обычно сопровождается криком. Но Ирина лишь тяжело дышала и машинально поправляла упавшую на лоб прядь волос.

— Вы не можете так с ним… — уже тише и спокойнее произнесла она, взглянув на Туманского. — Он ничего не сделал… вы не имеете права…

Воспользовавшись тем, что следователь больше никого не бьет и ничего не рвет, Ирина еще сильнее втиснулась между мужчинами. Теперь получалось так, что Туманский плотно прижимался к ее груди. Позиция складывалась нелепой и двусмысленной, следователь отпустил вожатого и отошел.

— Уходите. Пожалуйста, уходите, — прошептала Ирина.

Никифор сразу же принялся поправлять воротник рубашки, пытаясь нащупать оставшиеся пуговицы. Ирина по-прежнему стояла к Никифору спиной, прижимаясь к нему. Любой увидел бы, что врач не разнимает дерущихся мужчин, а защищает одного из них. Может, как врач пациента. Или как мать ребенка.

Туманский развернулся, пошел к двери. Открыл ее. Обернулся на пороге.

— Это и есть тот самый мальчик, который упал и ободрал коленку? — он с усмешкой кивнул на вожатого и хлопнул за собой дверью.

Обед подходил к концу. Туманский допивал компот не спеша, маленькими глотками, изредка поглядывая на стакан. Такая манера в отношении совершенно прозаичных и незначимых эпизодов быта была верным признаком недавно принятого им важного решения. Взгляд его методично обращался к часам, висящим на стене зала — в третий раз за последние пять минут. Двенадцать сорок пять. У него оставалось пятнадцать минут до звонка в штаб округа.

Он давно привык к такой военной педантичности, и если назначал себе звонок, встречу или какое-то мероприятие, то старался точно соблюдать время. Ровно в тринадцать ноль-ноль он поднимет трубку и скажет дежурному: солдаты нужны. Сто человек. Сегодня.

Поставил стакан на стол, вытер губы салфеткой.

— Этот укус на шее Никифора не дает мне покоя. Если в пионерском лагере начали кусаться, то дело вообще швах.

Валя отложила ложку.

— Не дает покоя, потому что он его скрывал?

— Именно так. Скрывал как улику. И врач говорила неправду, придумала про какого-то мальчика с коленом. Зачем?

Илья нанизал на вилку кусочек котлеты и осмотрел стол в поисках горчицы.

— А может, это след страсти? — предположил он. — Мне показалось, Ирина к нему неровно дышит.

Валя с веселым любопытством взглянула на Илью.

— Илья! — протянула она то ли с восторгом, то ли с удивлением. — Уверяю тебя, засос с укусом спутать нельзя. Стесняюсь спросить, но ты встречался в жизни с подобным проявлением чувств?

— Да, — ответил Воронов как ни в чем не бывало. — В третьем классе влюбленная в меня девочка швырнула в меня крепким снежком и разбила губу.

— Ребята, давайте посерьезнее, — сделал замечание Туманский.

— Я, может быть, слишком старомодная и консервативная, — призналась Валя, — но не понимаю, как можно так проявить страсть. Глубокие укусы, которые не заживают в течение нескольких дней, говорят обычно не о страсти.

— А о чем? — уточнил Илья.

— О попытке защититься, когда других способов нет.

Илья усмехнулся.

— Не станем же мы приглашать обоих на следственный эксперимент.

Туманский посмотрел на Валю.

— То есть Никифор на кого-то напал, а его жертва, защищаясь, укусила его?

— Не исключено, — ответила Валя.

— Если след от укуса расположен в нижней части шеи, — вслух размышлял Илья, отодвигая от себя пустую тарелку, — то… то наш вампир должен быть почти такого же роста. Ребенок сразу отпадает.

— Не факт, — тотчас ответила Валя.

Туманский взглянул на Валю с интересом:

— Аргументируй.

— Ребенок был способен укусить Никифора в шею при одном условии. Если его в это время держали на руках. Взяли в охапку и подняли над землей. Вот так…

Она повернулась к Илье и обняла его за плечи обеими руками.

За столом воцарилась тишина. Илья замер в объятиях Грайвы. Туманский перестал жевать. Все представили в своем воображении, как это могло происходить.

Еще находясь под впечатлением столь откровенной демонстрации версии, Илья первым нарушил молчание:

— Но это только версия. Нужны доказательства.

— Доказательства появятся, когда найдем детей, — подытожил Туманский. — А для этого мне нужны солдаты.

Он посмотрел на наручные часы. Двенадцать пятьдесят восемь. Встал из-за стола, поправил рубашку.

— Пора.

Но он не успел сделать и шагу. Дверь столовой вдруг распахнулась, и в зал вбежал Шевчук. Лицо его было перекошено, залысины блестели от пота, рот открыт. Он задыхался.

— Товарищ следователь! — выкрикнул он и при этом начал махать рукой, чтобы Туманский заметил его наверняка. — Не надо солдат!

Директор перешел на шаг. Успокаивая дыхание, приблизился к столу. Остановился, склонился, опершись руками о колени.

— Не надо солдат… — повторил он. — Чижов нашелся.

Туманский замер. Валя медленно встала. Илья зачем-то посмотрел по сторонам, будто хотел увидеть рядом найденного мальчика.

Никто не двигался. Было так тихо, что можно было расслышать, как часы тикают на стене.

Директор все еще тяжело дышал, опираясь руками о спинку стула.

— Звонил его отец. Игорь Петрович Чижов. Сын дома. Он просто сбежал из лагеря. Надоело ему тут. Отец извинился за доставленные неудобства. Андрея уже отправили к бабушке до конца лета. Ему там нравится — речка, рыбалка, друзья детства… Уф! Гора с плеч…

Туманский медленно сел обратно за стол.

— А вы уверены, что говорили с его отцом?

— Уверен, — кивнул Шевчук. — Сначала мне позвонила его секретарша. Чижов — большой человек, работает во Львовском горисполкоме. Она предупредила, что сейчас соединит с Игорем Петровичем, а потом он… И я с ним говорил…

Валя переглянулась с Ильей.

— А где остальные двое? — спросил Илья. — Тоже разбежались по домам?

Шевчук развел руками.

— Не знаю. Игорь Петрович ничего про них не сказал.

Туманский решительно вскочил на ноги.

— Я должен перезвонить этому Игорю Петровичу. Немедленно.

Шевчук согласно закивал.

— Да, да, конечно. Пойдемте в мой кабинет.

В кабинете директора Туманский взял трубку, набрал номер приемной горисполкома. Длинные гудки. Потом женский голос:

— Горисполком, слушаю.

— Добрый день. Следователь прокуратуры Туманский. Соедините меня с Игорем Петровичем Чижовым.

— Одну минуту.

Пауза. Потом:

— Игорь Петрович только что уехал на совещание в ЛАЗ. Будет уже завтра.

Туманский переложил трубку на другое ухо.

— Уточните, пожалуйста: он звонил несколько минут назад в пионерский лагерь имени Ковпака?

— Да, минут двадцать назад. Я сама его соединила с директором лагеря.

— Спасибо.

Туманский положил трубку и не меньше минуты прожигал ее взглядом. Потом повернул голову и посмотрел на директора.

— Хороший мальчик, — оценивающе произнес Туманский. — Вот так вот — раз! — и уехал домой. А мы тут армию в полную боевую готовность привели…

— Главное, что все в порядке, — с этими словами Шевчук снял со стены кинжал, вынул его из ножен и достал из ящика стола полголовки сыра. — Я же чувствовал, что все завершится благополучно… Коньяку хотите? С венгерским деревенским сыром? Зинчук привез…

Туманский вышел из кабинета. Он брел по коридору, по ступеням, по аллее, не замечая никого вокруг. Черт знает что происходит. Вся структура дела, выстроенная с таким трудом, в одночасье рухнула. Никифор перестает быть подозреваемым. След укуса, украденные консервы, тайные переговоры пацанов про оружие, следы в чулане — все летит в тартарары, становится бесполезным набором обычных фактов.

Валя и Илья догнали его у санчасти.

— Максим Николаевич, что отец сказал?! — спросили они почти хором.

Туманский остановился.

— Я с ним не говорил. Но это точно звонил он.

— Тогда будем надеяться, что Малык и Костюк тоже уже с родителями дома? — спросила Грайва таким тоном, словно просила у начальника деньги взаймы.

— Я не знаю, — ответил Туманский. Помолчал немного и добавил: — Но думаю, что нам врут.

Илья покусывал губы. Грайва уставилась на свои туфли, не в силах поднять глаза.

— Шанс, что они живы, большой, — пояснил свою последнюю фразу Туманский. — Но шанс — это не факт. Пока не увижу всех живыми — не успокоюсь. Продолжаем поиски. А сейчас давайте вернемся к директору.

Все трое зашли в кабинет Шевчука. Тот сидел в своем кресле уже без галстука, рубашка расстегнута почти до пупа. Молниеносно убрал со стола рюмку.

— Есть адреса и телефоны родителей Малыка и Костюка? — спросил Туманский.

Шевчук полез в папку.

— Только Малыка Богдана. Отец работает в колхозе, в Карпатах. А Ваня Костюк — сирота из детдома.

— Дайте телефон Малыка.

— Телефон школы, — развел руками директор. — Других в селе нет.

Туманский набрал номер. Длинные гудки. Трубку никто не взял.

Он положил трубку, придвинул к себе журнал, стал выписывать домашние адреса всех трех мальчиков.

— Зачем эта суета? — вдруг спросил Шевчук с неожиданным легким раздражением. — Дело можно закрыть. Дети нашлись. Тревога была ложной.

— Что?! — с плохо скрытой угрозой произнес Максим и сделал шаг к Шевчуку. — Тревога была ложной?! У вас несколько суток не было никакой информации о пропавших мальчиках. Они могли утонуть в озере, заблудиться в лесу, могли наесться ядовитых грибов. Их, в конце концов, могли похитить, издеваться над ними, убить, расчленить…

— Ой! — поморщился директор и отмахнулся рукой. — Не надо мне этих страшных сказок!

— Я его сейчас покалечу, — сказал Максим своим коллегам.

— Уважаемый директор, — вмешалась Грайва, понимая, что конфликт может плохо закончиться. — Во время моей практики в институте Сербского я видела много материалов уголовных дел и изучала протоколы осмотра. Знаете, как выглядят дети, которых находят через неделю в лесу? И если вы думаете, что звонок одного папаши отменяет вероятность того, что двое других лежат сейчас где-то в овраге, то вы либо идиот, либо преступник.

— Мы продолжим поиски, пока не будет железных доказательств, что все дети живы и в безопасности, — добавил Туманский.

Шевчук поднялся из-за стола. Лицо у него стало жестким, чужим.

— В таком случае я буду звонить вашему руководству. Вы должны покинуть территорию лагеря. Вы нервируете детей. Здесь вам больше делать нечего.

Туманский кинул короткий взгляд на директора и повернулся к двери. Было видно, каких титанических усилий стоило ему держать себя в руках. Валя и Илья вышли из кабинета за ним следом.

На аллее Валя попыталась разрядить обстановку:

— Предлагаю сходить на озеро. Нам нужно прийти в себя. И я бы выпила вина.

— А я предлагаю сыграть с пацанами в футбол, — отозвался Илья.

Туманский остановился. Повернулся к коллегам. Вид у него был задумчивый, глаза блестели.

— Я не верю, — сказал он. — Ничему и никому не верю. Нам врут. Все врут. И я узнаю, зачем.

Туманский пошел дальше, быстро, решительно.

Валя и Илья продолжали стоять. Молча, не понимая, что делать дальше.

Но они точно знали одно: дело не закончено. Может быть, оно только начиналось.

Опорный пункт милиции занимал крайнюю комнату в здании сельсовета. Здесь пахло сургучом, дешевыми сигаретами «Прима» и половой тряпкой, которая сохла в углу на ведре, распространяя кислый дух.

Тодеренчук сидел за столом, заваленным папками, и выглядел человеком, выигравшим в лотерею «Спортлото». Галстук был сдвинут набок, верхняя пуговица рубашки болталась на одной нитке. При виде следователя участковый расплылся в улыбке, обнажив ряд крепких желтоватых зубов.

— А, товарищ из Москвы! — гаркнул он, символически привставая. — Заходите, гостем будете. Чай есть, правда, без сахара, зато крепкий, как мои мускулы. Ну что, поздравляю? Волки сыты, овцы целы, а?

Туманский прикрыл за собой обитую дерматином дверь. Шум села сюда не долетал, только муха билась о стекло, пытаясь пробить головой путь на свободу.

— С чем поздравляешь, лейтенант? — Максим отодвинул ногой тяжелый стул и сел напротив. — У нас еще не известна судьба двоих пропавших. Или математика в районе работает иначе?

Тодеренчук хмыкнул, потянулся к пачке сигарет, выудил одну, помял ее в пальцах.

— Математика у нас точная, товарищ следователь. Одного ищем. Одного.

Он сделал театральную паузу, ожидая реакции. Максим молчал, просто смотрел на участкового тем тяжелым, немигающим взглядом, от которого подследственные обычно начинали ерзать.

— Богдан Малык дома, — сдал козырь Тодеренчук. — Полчаса назад телефонистка соединила с Лазещиной. Там, в Карпатах, связь паршивая, трещит все, но местного участкового я услышал хорошо. Он лично к родителям бегал. Пацан там. Пришел грязный, голодный, но живой. Матка плачет, борщ варит, отец ремня всыпал для профилактики.

Туманский потер переносицу. Усталость вдруг навалилась каким— то отупляющим равнодушием.

— А третий, Ваня Костюк?

— А что Костюк? — Тодеренчук чиркнул спичкой, выпустил струю дыма в потолок. — Сирота он. Детдомовский. Куда ему бежать? Только в интернат свой, в Стрый. Я с ними тоже связывался. Ответили, что пока не появлялся, но это дело времени. Где-то на попутках трясется или в стогу отсыпается. Объявится. Главное — криминала нет. Сами ушли.

Максим смотрел на дым, который медленно полз к форточке. Картина складывалась удобная. Гладкая, как бильярдный шар.

— Скажи, лейтенант, — голос Туманского звучал тихо, почти безжизненно. — Ты сам в это веришь? Трое мальчишек ни с того, ни с сего начали вынашивать план побега, готовились… А потом взяли и побежали к родителям? Не проще ли им было написать письма домой? «Заберите меня, мне тут плохо». Зачем такие сложности?

Тодеренчук пренебрежительно махнул рукой, стряхивая пепел прямо на пол.

— Вы, столичные, жизни не знаете. «Написать письмо»… А если батя такой, что за нытье хребет переломит? Или отчим пьющий? У Малыка отец строгий, гуцул старой закалки. Там не пожалуешься. Сбежали — значит, припекло. Или просто детская дурь. Романтика!

Туманский не стал спорить. Он понимал: Тодеренчук сейчас непробиваем. Участковый видит закрытое дело и премию в конце квартала. Разрушать эту иллюзию логикой было бесполезно.

— Хорошо, — сказал Максим, поднимаясь. — Допустим, романтика. Пусть эта версия остается рабочей. Но я проверю все лично.

Тодеренчук слегка напрягся, улыбка его застыла на лице, словно была слеплена из гипса.

— Это как же?

— Мне нужна машина до Львова. Завтра с утра. Я поеду к Чижову. А моему сотруднику, Воронову, организуй билет на автобус до Лазещины. Он навестит Малыка, посмотрит на этого любителя романтики.

Участковый расслабился. Просьба ему понравилась. Отправить столичных ищеек подальше из его села — лучшее, что могло случиться за день.

— Сделаем! — Тодеренчук хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Председатель колхоза как раз «Волгу» во Львов гонит, запчасти выбивать. Подсажу вас. А билет на автобус — без проблем, на автостанции скажу, посадят на лучший рейс.

— Спасибо, — сухо бросил Туманский.

Он на секунду задержался у двери, глядя на муху. Она перестала биться и теперь просто ползала по стеклу, смирившись с прозрачной преградой.

— Только если Ванька в детдоме не появится через два дня, — добавил он, не оборачиваясь, — лично будешь искать его в лесу, Тодеренчук. А если, не дай бог, его найдут мертвым, твоя «точная математика» станет статьей Уголовного кодекса. Халатность называется.

Он вышел в коридор, оставив участкового наедине с дымом и засохшей улыбкой.

Вечер опускался на озеро вместе с туманом, пахнущим сыростью и ароматом трав и листвы. Вода, еще днем искрившаяся на солнце, теперь напоминала застывший гудрон. Лягушки в камышах надрывались, предчувствуя грозу, и этот непрерывный, многоголосый хор почему-то действовал на нервы успокаивающе.

Валя сидела на поваленном стволе ивы, подтянув колени к подбородку. Ее профиль на фоне темнеющего неба казался вырезанным из бумаги — острый, хрупкий, готовый порваться от неловкого движения.

Илья стоял рядом, прислонившись плечом к шершавой коре сосны. Он не лез с разговорами, просто был рядом. Как коллега, старый друг и опора.

— Знаешь, Илюша, — вдруг сказала она, не поворачивая головы. Голос был тихим, словно она боялась спугнуть лягушек. — Я ведь сегодня звонила во Владивосток. Заказывала переговоры на почте. Хотела Димку услышать.

Илья молчал, только чуть склонил голову, показывая, что слушает.

— Трубку взял мой бывший, — продолжила Валя. Она усмехнулась, и эта усмешка вышла жалостливее слез. — Он плакал. Представляешь? Серж, который никогда даже бровью не повел, когда мне было больно. Ревел в трубку, как нашкодивший первоклассник. Его «новая жизнь» закончилась. Эта… муза его, ради которой он бросил меня и утащил ребенка на край света, собрала чемоданы. Океан ей, видите ли, наскучил. Климат не подошел.

Воронов достал папиросу, покрутил в пальцах, но прикуривать не стал.

— И что теперь?

— Теперь он просит прощения, — Валя провела ладонью по волосам. Темные пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Говорит: «Валюша, я был дураком, давай начнем сначала. Приезжай, или я вернусь».

Она резко повернулась к Илье. В сумерках ее лицо казалось бледным пятном, на котором жили только огромные, полные темной воды глаза.

— Он хочет просто стереть эти три года. Как мел с доски. А я не могу, Илья. Я смотрю в зеркало и вижу бабу, которая все знает про человеческую подлость и лживость по работе, а дома оказалась слепым щенком.

Илья смотрел на Грайву и чувствовал, как внутри разрастается тяжелый, горячий ком. Ему хотелось наклониться к ней, сгрести ее в охапку, спрятать от этого чертова Владивостока, от бывшего мужа, от всего мира. Он видел тонкую сеточку морщин у ее глаз — следы бессонных ночей и чужой грязи, в которой ей приходилось каждый день копаться. И эти морщинки казались ему сейчас самым красивым, что есть на свете.

— А Димка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Валя вздрогнула, словно от удара.

— Димка… Он там заложник. Сергей купил его океаном. «Папа обещал шхуну, папа обещал рыбалку». А теперь папа пьет и плачет, а сын звонит раз в месяц и говорит голосом робота: «Здравствуй, мама, у меня все хорошо». Сухо так, по-деловому. Торопится положить трубку. Я ведь тогда, три года назад, сама его отпустила. Думала — временно, пусть устроится, пусть мальчишка на море поживет… Дура. Какая же я наивная дура.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Не могу простить, Илья. Предательство — это не ошибка в диктанте, его не исправишь. Это как… как перелом позвоночника. Жить можно, а ходить — уже никогда.

Илья сделал шаг к Вале. Осторожно, боясь спугнуть момент, накрыл ее холодную ладонь своей горячей, широкой рукой.

— Ты не дура, Валь, — сказал он просто, без пафоса. — Ты живая. А он — пустой. Пустые, как кастрюли, всегда гремят громче, когда падают. А Димку мы вернем. Выцарапаем. Я тебе помогу. Слышишь?

Валя подняла на него взгляд. В темноте блеснула влага на ресницах. Она не отдернула руку. Тепло Ильи проникало под кожу, разгоняя тот ледяной холод, что поселился у нее внутри после телефонного разговора.

— Ты хороший, Воронов, — прошептала она. — Только не ври мне, ладно? Никогда не ври. Я от вранья чешусь, как от крапивы.

— Не буду, — серьезно ответил он, поглаживая большим пальцем ее запястье. — Даже если очень захочется — не буду.

Озеро плеснуло у ног темной волной. Гроза приближалась, воздух стал плотным и тягучим, но им двоим на этом берегу, среди комариного звона и лягушачьего хора, впервые за долгие дни стало чуть-чуть спокойнее.

Внезапно Валя замерла. Ее пальцы впились в предплечье Ильи, а указательный палец взметнулся к губам: «Тсс!»

Илья выпрямился, вся расслабленность слетела с него, как шелуха. Они перестали дышать, сливаясь с темнотой и шершавым стволом дерева.

В вязкой тишине, прерываемой лишь стонами лягушек, послышался хруст. Сухой, резкий, как выстрел из мелкокалиберной винтовки. Потом еще один. Кто-то шел со стороны леса, не особо заботясь о скрытности, ломился через кустарник.

Из густой чащи вынырнул луч фонарика. Желтый конус света нервно плясал по тропинке, выхватывая из мрака корни сосен, пучки травы и чьи-то ноги в спортивных тапочках. Самого человека за слепящим пятном видно не было — только частое дыхание выдавало его присутствие.

Луч дернулся вверх, мазнул по стволам и вдруг ударил прямо в лицо Илье и Вале.

Женский вскрик — короткий, сдавленный, полный ужаса — разрезал воздух. Фонарик дрогнул, луч заметался по кронам, потом снова вперился в них, ослепляя.

— Уберите свет! — жестко сказал Илья, прикрывая глаза ладонью. — В глаза не светите!

Луч неохотно сполз вниз, уткнувшись в землю.

Перед ними стояла Ирина Ковалык, врач из лагерной санчасти. В свете фонаря, идущем снизу-вверх, ее лицо выглядело жутко. Симпатичная женщина сейчас напоминала какое-то мистическое существо с черными провалами вместо глаз. Ее грудь часто вздымалась, на лбу блестели капли пота. Одной рукой она держала фонарик, а другой прижимала к груди объемную сумку, вцепившись в ремешок побелевшими пальцами так, словно там лежали золото и бриллианты.

— Ирина? — Валя шагнула вперед, мгновенно переключаясь из режима «женщина с разбитым сердцем» в режим эксперта. Глаза ее цепко сканировали лицо врача.

— Ох, господи… — Ковалык выдохнула, пытаясь улыбнуться, но губы ее не слушались, кривились в жалкой гримасе. — Вы меня напугали… Я думала, это… лесник. Или зверь дикий. Фух… Сердце чуть не выскочило.

— Что вы здесь делаете в такой час? — Илья не улыбался. Он смотрел на ее обувь. На тапочках налипли комья рыжей, жирной глины, какой не встретишь на утоптанных дорожках прибрежного леса. На подоле платья темнело свежее пятно…

— Я? Гуляю, — быстро, слишком быстро ответила врач. Голос ее звучал ломко, фальшиво. — Голова разболелась жутко. Мигрень. В корпусе душно, начала прибывать новая смена, дети галдят, каждого надо осмотреть, измерить температуру, внести в журнал… Решила подышать перед сном. Озерный воздух прекрасен. Да я тут часто гуляю. Любимый маршрут…

Она врала. Врала неумело, отчаянно. От нее пахло не озерной свежестью и не лесом. До тонкого обоняния Вали донесся отчетливый, резкий шлейф медицинского спирта, переплетенный с тяжелым, душным запахом камфоры и сырой, прелой земли. Так пахнет заплесневелая больничная палата в заброшенной сельской больнице.

— Далеко же вы зашли подышать, — заметил Воронов. — До лагеря километра полтора.

— Да? — Ковалык затравленно оглянулась назад, в черноту леса. — Задумалась просто. Шла, шла… Ноги сами принесли. Ну, я пойду? Не буду вам мешать. Поздно уже. Завтра подъем ранний.

Она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти молодых людей по дуге, боком, словно боясь повернуться к ним спиной. Сумку она при этом прижала к себе еще крепче, будто пыталась своим телом закрыть ее содержимое. Внутри сумки что-то звякнуло, похоже на звук стекла, ударившегося о железо. Словно перекатились хирургические инструменты в медицинском лотке. Ковалык вздрогнула от этого звука, глаза ее расширились, их заполнила паника, замешенная на какой-то темной, безысходной тоске.

— Ирина, — тихо окликнула ее Валя. — У вас на плече паутина. И хвоя.

Врач дернулась, начала торопливо отряхиваться свободной рукой, чуть не выронив фонарик.

— Да, да… Ветки. Темно же. Спасибо. Я пойду. Спокойной ночи.

Она рванула с места почти бегом, не оглядываясь. Луч фонарика запрыгал по стволам, удаляясь в сторону лагеря.

Илья и Валя остались стоять в темноте.

— Ты почувствовал? — спросила Валя шепотом.

— Что она врет, как первоклассница? — хмыкнул Илья. — Трудно не заметить. Глина на ногах свежая. Будто в овраг какой лазила.

— Не только, — Валя покачала головой, глядя вслед удаляющемуся светлячку. — Запах, Илья. От нее пахнет лекарствами. И еще — бедой. Страшной бедой. Она не гулять ходила. Она кого-то спасала.

Пыльная председательская «Волга» урчала у крыльца, пуская сизые колечки дыма. Мотор работал неровно, с надрывом, словно жалуясь на старость и паршивый бензин.

Туманский уже сидел на переднем сиденье, держал дверь приоткрытой, упираясь ногой в утоптанную землю. Взгляд его был собран, как у хирурга перед сложной операцией.

— Илья, у тебя полчаса, — он постучал пальцем по стеклу наручных часов. — Автобус до Лазещины ждать не будет, не опоздай. Хорошенько поговори с этим Малыком. Заставь его рассказать правду.

Воронов поправил лямку сумки на плече.

— Понял, Максим Николаевич.

Максим перевел взгляд на Валю. В его глазах на секунду мелькнуло что-то теплое, почти домашнее, но тут же скрылось за профессиональной броней.

— Ты, Валя, — мой якорь. Остаешься на хозяйстве. Твоя задача — Никифор. Наблюдай. Дыши его воздухом. Ты умеешь видеть то, что другие пропускают. Если произойдет что-то из ряда вон — сразу мне сообщи.

— Почтовыми голубями? — усмехнулась Валя.

— Телеграфируй до востребования! Звони в приемную горисполкома! — Туманский нахмурился, занес вторую ногу в машину. — Хоть костры на сигнальной вышке жги. Связь — на тебе. Я постараюсь обернуться завтра к вечеру. Все, с Богом.

Он захлопнул дверь. «Волга» чихнула, дернулась и покатила по аллее, поднимая за собой шлейф рыжей пыли.

Валя и Илья остались вдвоем. Пыль медленно оседала на придорожную траву.

— Пройдешься со мной? — предложил Илья.

Шли молча.

Вокруг бушевал июнь — сочный, переполненный жизнью, еще не утомленный июльским зноем. Лес, обступивший пыльную дорогу, стоял плотной, темной стеной. После недавних дождей зелень казалась неестественно яркой, почти «химической». Огромные, мшистые лапы елей, напитанные влагой, тяжело нависали над тропой, роняя в густой папоротник редкие холодные капли.

Пахло свежестью до головокружения: сырой землей, разогретой смолой и сладкой, медовой горечью лесных цветов, которые спешили отцвести до настоящей жары. Где-то в недосягаемой вышине, в самых макушках сосен, уже гулял ветер — он шумел тревожно и глухо, словно море в шторм, предрекая скорую непогоду. А внизу, в тенистых низинах, воздух стоял густой и влажный, как в оранжерее.

На остановке, сбитом из почерневших досок грибочке с облупленной синей краской, было пусто.

Илья поставил сумку на скамейку, посмотрел на Валю. Она уже переключилась мыслями на дела, которые спланировала для себя, и выглядела отстраненной.

— Валь, — начал он глухо. — Мы вчера не договорили. Там, на озере…

Она подняла руку, останавливая его. Жест был мягкий, но такой, что спорить не хотелось.

— Не надо, Илюша.

— Почему не надо? У меня этот разговор колом в горле стоит.

— Потому что сейчас не время, — она посмотрела на пустую дорогу, уходящую в лесной тоннель. — И я не знаю, когда оно будет, это время.

— Договорим потом?

Валя горько усмехнулась, глядя сквозь него.

— Потом… Знаешь, мне кажется, мы договорим, только когда наша жизнь закончится. Когда все это закончится.

Из-за поворота, натужно воя, выполз старый «ЛАЗ». Он напоминал уставшего жука — пузатый, пыльный, с мутными стеклами.

— Ну, бывай, — Илья тронул ее за плечо. Коротко, крепко. — Береги себя тут.

Он сделал неуловимое движение вперед, словно собираясь приобнять или поцеловать, но Валя увернулась. Илья запрыгнул на подножку. Двери с шипением закрылись, отсекая его от нее. Автобус фыркнул выхлопом и уполз вдаль, оставив Валю одну.

Она постояла немного, слушая затихающий гул мотора, потом развернулась и побрела обратно в лагерь. Лесная тишина осталась за воротами, лагерь уже проснулся и жил по своему звонкому расписанию. Утро было наполнено какофонией маршей и командами дикторов: с каждой площадки перед жилыми корпусами доносилась энергичная музыка. Где-то заливался баян, где-то хрипел радиоузел, выплескивая бодрые ритмы.

Десятки детей высыпали на зарядку. Белые майки, черные трусики, отмашка тонких загорелых рук — все это двигалось в едином ритме. «Раз-два, три-четыре! Вдох глубокий, руки шире!» — голоса вожатых перекрывали птичий гомон. Эта коллективная, брызжущая здоровьем радость сейчас казалась Вале какой-то ненастоящей, некой яркой ширмой, за которой пряталось что-то темное и липкое.

— Валентина!

Голос был тихим, ровным, но Валя вздрогнула. Она узнала этот тембр.

Никифор стоял у старой березы, прислонившись плечом к стволу. Руки в карманах узких брюк, белая рубашка навыпуск застегнута до последней пуговички, круглые очки в тонкой оправе бликуют на солнце. Длинные волосы закрывают лоб — почти Джон Леннон, если бы не жесткая складка у губ, которой у «битла» никогда не было.

Он выглядел спокойным. Пугающе спокойным для человека, чьи подопечные сбежали из лагеря, а сам он недавно влезал к ней в окно под дождем, как безумный.

Валя остановилась.

— Слушаю вас, Никифор.

Он отделился от дерева, сделал пару шагов к ней. Движения плавные, кошачьи.

— Я хотел извиниться, — произнес он. Голос звучал без заискивания, скорее, как констатация факта. — За тот вечер. Гроза, нервы… Я наговорил лишнего.

Он снял очки, начал протирать их краем рубашки. Глаза у него были серые, холодные, внимательные.

— Вы же понимаете, — продолжил он, надевая очки обратно. — Стресс. Я выпил тогда. Эмоции накрыли. Не знаю, что на меня нашло. Вся эта чушь про то, что мы знакомы… Я всю жизнь прожил здесь. Дальше Карпат не выезжал. Вы — с Москвы. Наши орбиты не могли пересечься.

Он говорил убедительно. Каждое слово было взвешено, отшлифовано и положено на место, как кирпич в стену. Он строил эту стену прямо сейчас, на ее глазах, закрывая ту брешь, через которую в ту грозовую ночь хлестало его отчаяние.

Но Валя заметила деталь. Мелочь. Его левая рука, опущенная вдоль тела, едва заметно подрагивала. А взгляд на секунду метнулся в сторону санчасти, где работала Ирина Ковалык, и тут же вернулся к Вале, став еще холоднее.

Он давал «заднюю». Грамотно, холодно, расчетливо.

Валя усмехнулась. Странно, но неприятия не было. Было понимание.

— Знаете, Никифор… — тихо сказала она.

Он чуть приподнял бровь, ожидая ответа.

— Зря вы так.

— Что зря? — тон его остался ровным, но в глазах мелькнула настороженность.

— Отказываетесь. То, что вы говорили тогда, под грохот грома… — Валя сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Это были, пожалуй, ваши самые лучшие слова за всю жизнь. Единственные настоящие.

Никифор замер. Его лицо осталось непроницаемой маской, но Валя видела, как напряглись желваки на скулах.

— Потому что они шли от сердца, — продолжила она, глядя в его круглые, «ленноновские» очки. — От боли вашей шли. А сейчас…

Она скользнула взглядом по его модной прическе, по тщательно застегнутой рубашке.

— А сейчас вы снова спрятались в свой скворечник. Законопатили щели, задвинули засов. Думаете, вас не видно? Ошибаетесь, Джон.

Она помолчала секунду и добавила, понизив голос почти до шепота:

— Хвост-то все равно торчит.

Она видела, как расширились его зрачки. Удар достиг цели. Не дожидаясь ответа, Валя обошла застывшего старшего вожатого и пошла прочь по аллее, чувствуя спиной его тяжелый, ставший свинцовым взгляд.

На повороте к клубу Валя едва не столкнулась с тренером Зинчуком. Спортивный костюм ладно сидел на его крепкой фигуре, на шее болтался свисток. Он шагал пружинисто, уверенно, как хозяин.

Увидев старшего вожатого, Зинчук просиял, как будто встретил старого друга после долгой разлуки.

— Джон! — крикнул он, махая рукой. — Джон, друг мой, можно тебя на секундочку!

Зинчук поравнялся с Валей. Он шел быстро, но успел замедлить шаг, изображая галантность.

— Доброе утро, товарищ эксперт! — Он улыбнулся широко, но одними губами. Улыбка получилась натянутой, «пластиковой». Он слегка наклонил голову, кланяясь, но глаза его остались холодными, оценивающими. Так смотрят на препятствие на беговой дорожке.

Валя лишь кивнула в ответ, не сбавляя шага.

Пройдя мимо, она невольно обернулась. Зинчук уже подошел к Никифору и, взяв его под локоть, доверительно заговорил:

— Слушай, Джон, я тут подумал. Давай обойдемся без убийства Миледи? Ну зачем нам эта чернуха в пионерском лагере? Уберем сцену — и все. И вопрос с ролью палача отпадет сам собой. Нет палача — нет проблемы, верно?

Голос тренера звучал громко, нарочито бодро, словно он играл на публику. Никифор что-то ответил, но уже тише. Зинчук тоже понизил голос. Они сблизились, их головы почти соприкоснулись, и разговор перешел в торопливый, неразборчивый шепот, в котором Валя уже не могла различить ни слова. Только быстрые, рубленые фразы и напряженные позы говорили о том, что речь идет вовсе не о «Трех мушкетерах».

Центр Львова плавился в полуденном зное. Площадь Рынок напоминала раскаленную каменную сковородку: брусчатка дышала жаром, трамваи скрежетали на поворотах, высекая искры, а статуи античных богов в высохших фонтанах взирали на суету жителей с вечным, пыльным безразличием. Над всем этим каменным колодцем нависала Ратуша, пронзая шпилем выцветшее от солнца небо.

Туманский миновал пост охраны, поднялся по широким истертым ступеням. В приемной председателя горисполкома царила прохлада и благоговейная тишина, какую можно встретить лишь в храмах или высоких кабинетах.

Секретарша — монументальная женщина с прической, напоминающей архитектурное сооружение, — встала на защиту дубовой двери грудью.

— Нельзя! — отрезала она, едва Туманский открыл рот. — У Игоря Петровича совещание. Важное. С делегацией из Польши.

Глаза у нее при этом совершали хаотичные движения, избегая встречного взгляда. Пальцы нервно перекладывали карандаши на столе. Врала она еще хуже, чем врач Ковалык.

Туманский не стал тратить время на препирательства. Он просто шагнул к столу, перегнулся через полированную столешницу и нажал клавишу селектора. Секретарша охнула, но перехватить его руку не успела.

— Старший следователь Туманский, — произнес Максим в микрофон спокойным, будничным тоном. — Прибыл из пионерского лагеря для беседы о вашем сыне.

Не прошло и пяти секунд, как массивная дверь распахнулась. На пороге возник хозяин кабинета.

Игорь Петрович Чижов оказался высоким, даже долговязым мужчиной. Редкие, серого цвета волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Бровей на лице почти не было видно — белесые, выцветшие, они терялись на бледной коже, отчего лицо казалось голым и немного инопланетным. Глаза прятались за толстыми линзами роговых очков, которые многократно увеличивали зрачки.

— Максим Николаевич! — воскликнул Чижов, раскинув руки, словно встречал любимого племянника. — Дорогой вы мой! Ну что же вы тут стоите?

Он повернулся к секретарше, и лицо его на мгновение стало строгим.

— Ольга Ивановна, я же просил! Такие люди из Москвы, а вы их в предбаннике маринуете. Сделайте нам чаю. И бутерброды с икрой!

Чижов слегка сутулился, напоминая большую, нескладную птицу. Он увлек Туманского в кабинет, усадил в глубокое кожаное кресло.

— Прошу, располагайтесь. Как добрались? Жара сегодня невыносимая, верно?

Туманский пропустил светскую прелюдию мимо ушей.

— Благодарю, Игорь Петрович. Я коротко. Мне нужно поговорить с вашим сыном Андреем.

Чижов замер на полпути к своему креслу. Улыбка на его лице не исчезла, но стала похожа на приклеенную этикетку.

— С Андрюшей? — переспросил он, усаживаясь. — Боюсь, это невозможно, Максим Николаевич. Мальчик сейчас не в городе. Мы отправили его к бабушке, в деревню. Ему нужно отвлечься от всего и восстановиться.

— Тогда дайте адрес бабушки.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как снаружи пронзительно скрипят трамваи. Чижов медленно снял очки, достал из кармана бархотку и начал протирать линзы. Без очков его лицо стало совсем беззащитным, слепым, но голос, который прозвучал следом, отдавал металлом.

— Давайте начистоту, Максим Николаевич. Адреса вы не получите.

Он водрузил очки на нос. Увеличенные глаза уставились на Туманского жестко, в упор.

— Вы хотите допросить несовершеннолетнего, — продолжал он, и было видно, что этот ответ он заготовил давно. — Я юрист по первому образованию и законы знаю не хуже вас. Согласно УПК, допрос проводится по усмотрению следователя, но с вызовом через родителей. А мы с супругой категорически против.

— Вы препятствуете следствию? — тихо спросил Туманский.

— Я защищаю сына! — Чижов подался вперед, нависая над столом. — У парня стресс. Срыв. Он сбежал из лагеря не от хорошей жизни. Вы хотите снова тащить его в эту грязь? Заставлять вспоминать? Кроме того, допрос несовершеннолетнего требует присутствия педагога. Любой педагог, которого я приглашу, запретит беседу по медицинским показаниям. Справки я вам предоставлю. Любые. Хоть из Кремлевской больницы.

Он откинулся на спинку кресла, снова превращаясь в радушного хозяина, но глаза за стеклами оставались ледяными.

— Не пытайтесь его искать, Максим Николаевич. Вы его все равно не увидите. Бабушка старенькая, глухая, калитка высокая, а собаки у нее злые. И участковый там — мой хороший знакомый. Оставьте мальчика в покое. Дело закрыто. Дети дома.

Туманский встал. Разговор был окончен. Стена, которую воздвиг этот белесый чиновник, была выше стен Ратуши.

— Хорошо, — сказал Максим. — Справки оставьте себе, Игорь Петрович. Пригодятся для суда.

Он вышел в «предбанник», чувствуя спиной, как Чижов провожает его своим увеличенным, рыбьим взглядом. Секретарша, не отрывая глаз от пишущей машинки, мстительно усмехнулась. Она даже не воткнула чайник в розетку, так как прекрасно знала, чем закончится разговор.

Через час Туманский сидел в полуподвальном баре на одной из узких улочек старинного квартала. Здесь было сумрачно, накурено так, что топор можно вешать, и пахло кислым пивом и сушеной воблой.

Он сделал глоток горького «Львовского», вытер пену с губ.

Поездка провалилась. У него нет протокола допроса мальчика, нет его показаний, нет даже адреса, где он находится. В папку положить нечего. Полный ноль. Но этот ноль был весомее любого доказательства.

Максим крутил в пальцах липкую кружку. Чего так испугался этот номенклатурный отец? Если сын просто сбежал — дай ему поговорить со следователем, пусть расскажет, как перелезал через забор, и дело с концом. Зачем эта глухая оборона? Справки, законы, собаки…

Так защищают не от стресса. Так прячут свидетеля. Или соучастника.

Чижов знал что-то. Он смертельно боялся, что сын скажет следователю лишнее. И это заставило чиновника замуровать сына в глухой деревне и лгать в лицо. И этот страх в его глазах, спрятанный за толстыми линзами, был настоящим.

Илья сошел на пыльной обочине, и автобус, натужно ревя, пополз дальше в гору, оставляя за собой облако сизого дыма.

Тишина вокруг была величественной, а горный воздух пьянил, и у Ильи с непривычки закружилась голова. Склоны холмов были нарезаны на аккуратные квадраты полей — гуцульское лоскутное одеяло, желто-зеленое, сшитое грубыми нитками деревянных оград. Почерневшие от вековых дождей, они тянулись бесконечной змейкой до самой кромки темного леса.

Дома здесь тоже были другими, совсем не похожие на подмосковные дачи. Приземистые, крепкие срубы прятались под высокими крышами с крутыми скатами — чтобы снег не задерживался, скатывался, как вода с гуся. Вдали, подпирая синее небо, виднелась вершина Говерлы.

Старик с вязанкой хвороста на вопрос Воронова молча показал крючковатым пальцем в сторону дальнего хутора, прилепившегося к склону.

Илья шел долго. Воздух здесь был разреженным, отчего немного звенело в ушах. Пахло скошенной травой и овечьим пометом.

Хата Малыков стояла на отшибе, окруженная глухим частоколом. Окна узкие, похожие на бойницы. Во дворе — ни души, только злая рябая курица копалась в навозе. Воронов постучал в дверь, но хозяин вышел не сразу. Прошло не меньше трех минут, когда дверь тяжело и неохотно скрипнула. На пороге возник мужик лет сорока — коренастый, заросший черной щетиной по самые глаза. Одет он был в засаленную телогрейку, несмотря на жару.

— Шо треба? — буркнул он, исподлобья глядя на городского гостя. В руках у него ничего не было, но стоял он так, словно прятал под телогрейкой топор.

— Добрый день, — Илья постарался улыбнуться максимально приветливо. — Я оперуполномоченный Воронов из Москвы. По поводу вашего сына Богдана. Он пропал из лагеря, но поступила информация, что он вернулся сюда.

Мужик сплюнул под ноги.

— Нема його.

— Как нет? — Илья не сдвинулся с места. — Соседи видели. И участковый подтвердил. Мне нужно с ним поговорить. Пять минут, не больше.

— Кажу ж тобі, нема! — голос хозяина стал громче, жестче, в нем прорезались лающие нотки. — Побіг з хлопцями. В ліс, в гори… Хто його знає. Молодий, дурний.

— Я подожду, — спокойно сказал Воронов.

Он бесцеремонно прошел мимо опешившего хозяина в большую комнату. Внутри было сумрачно, пахло кислым молоком и дымом. Низкий потолок вынуждал пригибать голову.

На грубо сколоченном столе стояли две миски. В них белела какая-то похлебка на сыворотке или кефире, плавали куски черного хлеба и лук. Мухи лениво кружили над едой.

Илья кивнул на стол.

— Две тарелки. И ложки влажные. В доме еще есть кто-нибудь, кроме вас?

— Нікого нема! — рявкнул мужик, закрывая собой проход в сени. — То тарілка жiнкi! Вона… вона на город пішла!

В этот момент в сенях что-то грохнуло. Звук упавшего пустого ведра раскатился по дому, как пушечный выстрел.

Илья среагировал мгновенно. Он оттолкнул хозяина плечом и рванул на звук.

— Стій, бісова курва! — заорал мужик за спиной.

В полумраке сеней мелькнула щуплая фигурка. Мальчишка! Илья узнал его, фотографии пропавших он тщательно изучил, и это был Богдан. Парень вжался в угол, глаза — как два блюдца, полные ужаса. Увидев Илью, он метнулся к задней двери, выскочил во двор и, петляя, как заяц, бросился к сараю.

— Богдан, стой! — крикнул Илья, вылетая следом. — Я ничего тебе плохого не сделаю!

Пацан нырнул в черную пасть сарая. Воронов влетел за ним, не сбавляя скорости, щурясь после яркого солнца.

Темнота. Запах прелого сена. Шорох в углу.

— Не бойся, я…

Удар обрушился на него сбоку, из темноты. Тяжелый, тупой, сокрушительный. Черенок лопаты или граблей. В голове вспыхнул и погас фейерверк, ноги стали ватными, и пол сарая стремительно ударил в лицо…

Сознание возвращалось рывками, вместе с тупой, пульсирующей болью в затылке. Во рту ощущался медный привкус крови. Запах навоза ударил в нос. Илья открыл глаза.

Он сидел на земляном полу, прислонившись спиной к деревянному столбу. Руки были свободны, но тяжесть в теле не давала пошевелиться.

Прямо на него смотрели два черных зрачка, два ствола охотничьей двустволки. Отец Богдана сидел напротив на перевернутом ящике, держа ружье направленным в голову Ильи. Палец лежал на спусковом крючке.

— Очнулся, москаль? — прохрипел мужик. Глаза его прищурились, в них плескалось безумие потревоженного зверя. — Думав, я дурний? Думав, так просто прийдеш і забереш?

— Опусти ружье, отец, — голос Ильи был хриплым, язык ворочался с трудом. — Я сотрудник милиции. Оперуполномоченный Воронов. Ты сейчас себе на статью зарабатываешь.

— Брешешь! — мужик дернул стволами. — Яка міліція? Ходять тут всякі… Вивідують. Може, ти бандит? Або шпигун?

Он сплюнул.

— Знаю я вас, кацапів. Приходите, як господарі. А тут народ простий, але гордий. Приб’ю тебе зараз, закопаю в гноєві за хатою — ніхто й не знайде. Вовки розтягнуть. Розмова з чужинцями тут коротка.

Илья смотрел на побелевший палец на курке. Ему стало страшно. И это был не тот привычный оперативный мандраж, какой испытываешь при задержании. Этот человек не шутил. Здесь, в горах, среди черных частоколов, жизнь человека с московским акцентом стоила меньше, чем патрон.

— Послушай, — Илья старался дышать ровно, чтобы не провоцировать. — У тебя в кармане патроны, а у меня в заднем кармане брюк — ксива. Удостоверение. Красная книжечка. Понимаешь меня? Достань, посмотри.

Мужик недоверчиво сощурился.

— Если я не выйду на связь через два часа, — продолжил Илья, блефуя, — сюда приедет группа захвата. Они твой дом по бревнышку раскатают. Подумай о сыне. Ты его не спасаешь, ты его судьбу ломаешь.

Слова о группе захвата подействовали. Может, на уровне генетической памяти. Мужик медленно, не опуская ружья, встал, зашел сбоку. Левой рукой полез в карман Ильи, выудил удостоверение.

Открыл. Долго вглядывался в печать, в фотографию, шевеля губами.

— Во-ро-нов… — прочитал он по слогам. — Москва…

Он захлопнул книжечку, сунул себе в карман телогрейки.

— Сиди тут. Рыпнешься — пальну.

Он попятился к выходу и исчез, заперев дверь снаружи на засов.

Прошел час. Или вечность. Голова раскалывалась. Илья слушал, как за стеной мычит корова. В щель между бревнами пробивался закатный луч, в котором плясали пылинки.

Потом послышался треск мотоцикла. Заглушили мотор. Голоса. Скрип засова.

Дверь распахнулась. На пороге стоял милиционер — молодой парень в фуражке набекрень, форменная рубашка выбилась из-под поясного ремня. Рядом переминался с ноги на ногу отец Богдана, уже без ружья, но все еще с тем же угрюмым видом.

— Живий? — спросил милиционер без особого сочувствия.

Илья попытался встать, держась за стену. Ноги затекли.

— Вроде живой.

Милиционер зашел, помог ему выбраться из сарая.

— Извиняйте, товарищ опер, — произнес он с сильным акцентом, коверкая русские слова. — Дикий он. Попутал. Думал, вор.

Отец Богдана молча протянул Илье удостоверение. В глаза не смотрел.

— Поехали, — вздохнул милиционер. — Довезу вас до автобусной остановки.

Они тряслись в коляске старого «Урала». Ветер бил в лицо, немного остужая горящую голову. Милиционер кричал сквозь треск мотора, не поворачивая головы:

— Вы не серчайте на него! Тут народ темный, жестокий. За своїх горло перегризуть. Москалів не люблять, це правда. Пам’ять у них довга.

— Мне всего-то надо было поговорить с его сыном, — прокричал в ответ Илья.

— Понятно, — милиционер кивнул. — Тільки ви його не візьмете. Тут кругова порука. Всі мовчатимуть. Вам треба було сказати, що ви зі Львова. Львівських ще терплять. А московські… для них як червона ганчірка.

Он высадил Илью на пустой бетонной остановке посреди поля.

— Автобус через годину буде. Последний… Ще раз вибачаюсь.

Мотоцикл развернулся и уехал. Илья сел на холодную лавку. Затылок ломило. Вокруг сгущались синие сумерки, Говерла стала черной тенью на фоне загорающихся звезд.

Он сидел один, в чужом краю, побитый, униженный, с пустыми руками. Впервые в жизни он чувствовал такое тотальное бессилие. Здесь его погоны, его полномочия, его права ничего не значили. Здесь был другой мир, древний и злой, который просто выплюнул его, как инородное тело.

Библиотека размещалась в крыле административного корпуса, как раз напротив белого домика санчасти. Из узкого окна между стеллажами открывался идеальный вид на крыльцо и светящийся прямоугольник процедурной.

Валя заняла позицию в проходе между полками с пыльными подшивками «Юного натуралиста» и томами Гайдара. Здесь пахло старой бумагой и тишиной. Эксперт превратилась в зрение.

Окно процедурной светилось, как экран телевизора. Ирина Ковалык в белоснежном халате, приталенном поясом, то вставала из-за стола, подходила к ребенку, затем снова садилась и что-то записывала в журнал. И так по бесконечному кругу: открыть рот, сказать «а-а-а», холодный стерильный шпатель на язык, запись в журнале. Следующий… Сегодня продолжался заезд новой смены, и к санчасти тянулся бесконечный ручеек детей.

Валя гипнотизировала этот конвейер, боясь моргнуть.

День угасал. Солнце скатилось за вершины сосен, окрасив небо в тревожный багровый цвет. Поток детей у санчасти иссяк, горны протрубили к ужину, и к столовой потянулись отряды.

Процедурная опустела. Валя видела, как Ирина устало потянулась, расстегнула пуговицы халата. Белая ткань сползла с плеч, открыв простое ситцевое платье. Врач аккуратно повесила халат на плечики. Затем подошла к окну, и на секунду их взгляды почти пересеклись через разделявшее их пространство. Но Ирина смотрела не на библиотеку, а куда-то сквозь нее, в пустоту.

Резким движением она задернула плотные шторы. Сердце Вали застучало быстрее. Сейчас. Сейчас она выйдет. Главное — не упустить.

Скрипнула половица.

Валя вздрогнула и обернулась.

В проходе между стеллажами, заслоняя свет из коридора, стоял Никифор. Он появился бесшумно, как привидение. В его руках была стопка книг. Казалось, он не заметил Валю сразу, увлеченно разглядывая корешки на полке с военной прозой. Но, подняв глаза и увидев ее, расплылся в широкой, радушной улыбке.

— Валентина? — бархатным голосом произнес он. — Какая приятная встреча. Любите почитать в тишине?

Валя сжала зубы. Только не сейчас. Только не он.

— Добрый вечер, Никифор, — выдавила она, стараясь не смотреть в окно, но боковым зрением пытаясь контролировать дверь санчасти. — Ищу… что-нибудь перед сном.

— Одобряю! — Никифор подошел ближе, отрезая ей путь к отступлению. От него пахло дорогим одеколоном и мятной жвачкой. — Значит, вы не только битломан, но и книголюб… А я вот подбираю материалы. Скоро годовщина Карпатского рейда Ковпака в сорок третьем году. Хочу устроить детям чтения у костра. По программе патриотизма нужно воспитывать на героических примерах.

Он говорил плавно, обволакивающе, как экскурсовод в музее.

— Что ищете? — он наклонил голову, блеснув очками. — Детективы? Про любовь? Такой литературы здесь нет. Только детское. «Тимур и его команда», «Витя Малеев»… Но в нашем фонде, — он сделал многозначительную паузу, — есть очень хорошие книги. Хотите, принесу вам Ремарка? Или Хемингуэя? Только для вас.

Валя лихорадочно соображала. Ей нужно было выставить его вон, но грубость могла вызвать подозрения. А вежливость отнимала драгоценные секунды.

— Спасибо, Никифор, — она попыталась улыбнуться. — Я сама справлюсь. Люблю выбирать… И вообще, я хочу побыть наедине.

— Ну зачем же самой? — он шагнул еще ближе, нарушая все границы личного пространства. Поправил стопку книг, которую держал. — Вам, наверное, скучно здесь. Москвичка, и в такой глуши… А вы сегодня прекрасно выглядите. Этот цвет блузки вам очень к лицу. И глаза… в них такая загадка.

Он тянул время. Он специально тянул время! Валя почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он же видит, как она дергается, как она смотрит мимо него. Он издевается. Или… отвлекает?

— Благодарю за комплимент, — ледяным тоном оборвала его Валя. — Но я правда хочу побыть одна. У меня голова болит от, м-м-м, разговоров.

Никифор понимающе кивнул, ничуть не смутившись.

— Понимаю, понимаю. Женские капризы… Простите, что помешал. Не смею больше задерживать. Читайте на здоровье.

Он галантно поклонился, развернулся на каблуках и, насвистывая какую-то мелодию, неспешно пошел к выходу. Его шаги в тишине библиотеки отдавались у Вали в висках, как удары молота.

Едва за ним закрылась дверь, она метнулась к окну.

Окно процедурной было темным. Но вот что самое скверное — света не было и в приемном покое. Над входом не горела дежурная лампа с красным крестиком.

— Черт! — выдохнула Валя.

Она выбежала из библиотеки на крыльцо. Перепрыгивая через ступеньки, добежала до санчасти.

Дернула ручку двери. Заперто. Внутри никого. Металл холодил ладонь.

Валя прижалась лбом к дереву двери. Дыхание сбилось, в горле стоял ком бессильной злости.

Ушла. Птичка выпорхнула. Пока этот «Леннон» разливался соловьем про Ковпака и Хемингуэя, Ковалык незаметно проскользнула, растворившись в вечерних тенях.

Валя со всей силы ударила кулаком по косяку.

— Никифор… — прошипела она в темноту. — Чтоб ты провалился!

Она стояла у запертой двери, понимая, что проиграла этот раунд вчистую. И это поражение имело привкус мятной жвачки и запах дорогого одеколона.

Утро выдалось пасмурным, унылым, оттого свет, который просачивался в комнату, напоминал больничные стены. Туманский сидел на краю кровати, выдувая сигаретный дым в форточку. Вид у него был невыспавшийся, при этом обозленно-бодрым.

— Отец Чижова — это крепость, Валя, — рассказывал он, стряхивая пепел в спичечный коробок. — Только вместо пулеметов — секретарши с халами на головах и свод законов. Сидит там, за броней из дубового стола, глаза за очками — как у глубоководной рыбы. «Не пущу, не дам, травма у ребенка».

Он хмыкнул и покачал головой.

— Знаешь, как это выглядело? Будто он не сына от допроса прячет, а труп в шкафу.

Дверь без стука отворилась. На пороге возник Илья.

Валя тихо ахнула. Левая скула оперативника распухла и налилась синевой, на лбу белел несвежий, накрест прилепленный пластырь, пропитавшийся сукровицей. Штанина брюк была порвана на колене.

Туманский медленно перевел взгляд с сигареты на своего сотрудника. Оценил масштаб бедствия.

— Красноречиво, — констатировал он, разглядывая лицо коллеги. — Я так понимаю, карпатские виды тебя настолько ошеломили, что ты решил удариться о них лицом?

Валя вскочила со стула, подбежала к Илье и осторожно, едва касаясь пальцами, дотронулась до края пластыря на его лбу. В ее глазах отразилась такая неприкрытая теплая тревога, что Туманский деликатно отвернулся к окну.

— Болит? — чуть слышно спросила она.

— Ерунда, — буркнул Илья, но не отстранился, позволив ее руке задержаться на мгновение дольше, чем того требовала простая вежливость.

Илья прошел к умывальнику, жадно напился воды из-под крана.

— Народ там… специфический, Максим Николаевич.

— Я правильно понял, что у тебя результат тот же, что и у меня? — уточнил Туманский, глядя на дворников во дворе. — То есть нулевой?

— Не совсем, — Илья вытер губы рукавом. — Богдана я видел. Мельком, в сарае. Это точно был он. Но поговорить не вышло… — он осторожно потрогал шишку на затылке. — Батя его меня вырубил. Если бы не ксива, там бы и прикопали.

Туманский погасил окурок, раздавив его в спичечном коробке с такой силой, словно это была последняя надежда. Встал, прошелся по скрипучему паркету.

— Подведем баланс. Из трех пропавших мы не допросили никого. Чижов прячется у бабушки в деревне, Малык — на бескрайних карпатских просторах. А Костюк…

Максим достал из внутреннего кармана сложенный листок телеграммы.

— Пришел ответ на мой запрос в детский дом города Стрый. Цитирую: «Воспитанник Костюк Иван в расположении детского дома отсутствует. В настоящий момент находится на оздоровлении в пионерском лагере имени Ковпака. Срок путевки не истек».

Он бросил листок на стол. Бумага спланировала, как осенний лист.

— Круг замкнулся. У нас нет ответа на вопрос, по какой причине дети сбежали. По какой причине двое из них прячутся.

— Не могу понять, почему отцы так себя ведут? — спросила Валя. Она сидела на стуле, обхватив плечи руками, словно замерзла. — Ладно, Чижов — номенклатура, привык делать так, как ему хочется. Но гуцул в горах? Стрелять в милиционера ради того, чтобы скрыть истинную причину побега сына? Это же бред.

— Отцы знают, что пацаны что-то натворили, — глухо сказал Илья.

— А что они могли натворить? — пожал плечами Туманский. — Украсть ящик сгущенки? Разбить стекло?

— Или убить кого-то? — вдруг вырвалось у Вали.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и липкая. Илья перестал ощупывать скулу. Туманский замер посреди комнаты.

— Убить… — медленно повторил Максим. — И кого же? Ваню Костюка? Ну, ребята, мы тут сейчас с вами напридумаем… Нет, — сам же себе возразил он через секунду. — Не сходится. Если бы они убили товарища, они бы молчали до гробовой доски. Пацаны после такого в подушку не плачут и папам не исповедуются. Тем более таким суровым папам. Тут другое… Тут какой-то общий страх. Страх, который объединяет и государственного чиновника, и малограмотного селюка.

Он резко повернулся к окну, заложив руки за спину.

— Ладно. Проигрыш по всем фронтам — это не повод для уныния. Это стимул. Нас выставляют идиотами, друзья мои. Нам врут, нас бьют по головам, закрывают двери перед носом.

Он обернулся к Вале. Взгляд его стал колючим, сосредоточенным.

— Ты уверена, что Никифор вчера в библиотеке ломал комедию? Что он отвлекал тебя специально?

— Абсолютно, — твердо сказала Валя. — Он видел, что я нервничаю. Он видел, что я смотрю на окна санчасти. И нарочно, с наслаждением говорил про книги Ремарка, пока Ковалык незаметно уходила. Он ее прикрывал.

— Отлично, — кивнул Туманский. — Ковалык ускользнула. Дети недоступны. Остается «Битлз». С него и начнем. Валя, бери фотоаппарат. И линейку. Все за мной.

Они нашли его в вестибюле клуба.

Никифор стоял у стенда с расписанием кружков, что-то закрепляя кнопкой. Выглядел он, как всегда, безупречно: приталенная рубашка, застегнутая на все пуговицы, аккуратная прическа, круглые очки на носу. Услышав шаги, он обернулся. На лице возникла дежурная, чуть снисходительная улыбка мудрого наставника детей.

— Доброе утро, товарищи! — приветливо начал он. — Как спалось? У нас сегодня генеральная репетиция, я вас всех приглашаю…

Договорить он не успел.

Илья, не сбавляя хода, молча схватил его одной рукой за шею, а второй толкнул в грудь. Этого короткого, отточенного движения было достаточно, чтобы Никифор припечатался лопатками к стене.

— Э… вы что?! — захрипел вожатый, хватаясь тонкими пальцами за мощную руку оперативника. Очки съехали на кончик носа.

— Тихо, Джон, — прошептал Илья ему в лицо. — Не дергайся, а то очки разобьются. Дорогие ведь.

Никифор попытался лягнуть Илью, но тот лишь сильнее надавил на кадык. В глазах вожатого промелькнул испуг.

— Что за произвол… Вы одурели?..

Туманский подошел вплотную. Он был спокоен, даже расслаблен, но это спокойствие пугало больше, чем тихая агрессия Ильи.

— Жаловаться будете прокурору, гражданин Гузь. А пока постойте смирно.

С этими словами он быстро расстегнул пуговицы его рубашки и раздвинул края в сторону, обнажая плечо и ключицу. Два неровных полукружья — следы зубов — уже начинали желтеть по краям.

— Валя, — скомандовал Максим.

Грайва подошла с «Зенитом». Она приложила к плечу Никифора пластиковую линейку со шкалой.

— На основании статьи сто восемьдесят четвертой Уголовно-процессуального кодекса, — произнес Туманский заученный текст, глядя прямо в расширенные глаза вожатого, — криминалистом Валентиной Грайвой сейчас будет проведена трасологическая экспертиза следа воздействия на вашем теле.

Щелк. Затвор клацнул, как замок наручников.

— Еще ракурс, — бросил Туманский.

Валя чуть изменила угол. Никифор сопел, но уже не пытался вывернуться.

Туманский удовлетворенно кивнул. Илья опустил руку, сделал шаг назад. Никифор повернулся боком к стене и стал торопливо застегивать рубашку. Максим приблизился к нему.

— Не знаю, кто вас покусал, Никифор, — тихо, с леденящей интонацией произнес он. — Но выводы по трасологической экспертизе дополнят материалы уголовного дела. А бумага, знаете ли, имеет хорошую память. Куда лучше вашей.

Они вышли из клуба под хмурое утреннее небо, оставив Никифора стоять с растерянным лицом у стены под плакатом «Пионер — всем ребятам пример».

Под потолком горела тусклая красная лампа, отчего маленькая комната напоминала отсек в подводной лодке, идущей на глубине. В этом кровавом полумраке лица становились неузнаваемыми, а тени — гуще.

Валя совершала таинство создания фотографий. Ее руки безошибочно выполняли привычную работу: поднять увеличитель на штативе, скадрировать, положить бумагу, щелкнуть таймером, прикрыть часть кадра ладонью («маскирование», как она это называла). Свет лампы падал на ее профиль, очерчивая почти идеальные линии носа и подбородка.

Илья сидел на шатком табурете в углу, стараясь ей не мешать. Он наблюдал за Валей как завороженный. В красном свете она казалась ему какой-то неземной, сотканной из теней и бликов.

Плеск воды. В нос ударил запах проявителя.

— Ты знаешь, Илья, — заговорила она тихо, не отрываясь от ванночки, в которой медленно проступало черно-белое изображение обнаженных плеча и шеи. — Сережа ведь звонил опять на номер директора рано утром, и я как угорелая бегала в административный корпус.

Илья напрягся. Ссадина на голове заныла с новой силой.

— И что на этот раз?

— То же самое. — Она пинцетом перевернула снимок. — Его краля, оказывается, просто не выдержала морского климата, сырости, ветров… Теперь, когда Сергей уходит в рейс, то просит соседку присмотреть за Димкой. Представляешь? Чужая бабка сидит с моим сыном.

Она замолчала, покачивая фото в проявителе. Жидкость ритмично плескалась о бортики: шлюп-шлюп.

— А Димка… Он доволен, — продолжала Валя. — Ему там нравится. Море, корабли, сопки… Говорит: «Мам, тут классно, не хочу никуда». Отец его балует, конечно. Покупает лояльность конфетами и моделями кораблей. А по мне он… — голос ее дрогнул, — не особо и скучает. Отвык. Три года — это почти что вечность для ребенка.

Валя переложила снимок в ванночку с закрепителем.

— Сережа плачет в трубку. Клянется, что любит. «Приезжай, — говорит. — Начнем с чистого листа. Воссоединим семью». Просит, умоляет…

Илья чуть подался вперед и уперся кулаками в колени.

— И что ты думаешь?

— А что тут думать? — Валя горько усмехнулась. — Я не могу его простить, Илья. Не могу. Предательство — это как гнилой зуб. Можно его запломбировать, но он все равно будет ныть и отравлять организм. Я смотрю на него, а вижу то, как он собирал чемоданы и врал мне, что едет в командировку. А внизу в такси уже ждала его эта мадам…

Она помолчала, глядя на красный фонарь.

— Но сын… Я без Димки задыхаюсь. У меня сердце рвется на куски. Что мне делать? Бросить все? Работу в МУРе, квартиру в Москве, друзей — и уехать во Владивосток? К человеку, которого я презираю? И все ради того, чтобы быть рядом с сыном? Стать приживалкой при бывшем муже, лишь бы видеть ребенка каждый день?

Табурет скрипнул, Илья встал, подошел к ней вплотную, почти касаясь ее плеча грудью.

— Валя, — сказал он очень тихо. — Не надо ничего бросать. И ехать к предателю не надо. Есть другой выход.

— Какой? — она подняла на него глаза. Они были полны такой усталости, такой мольбы о помощи, что у Ильи перехватило дыхание.

— Заберем Димку. Суд встанет на сторону матери, если у матери… нормальная, полная семья. Если у нее есть опора.

Волнуясь, он сделал паузу, набирая в грудь воздуха и готовясь сказать то, о чем думал все эти дни, но Валя его перебила:

— Димка не поедет обратно в Москву…

— Валь, с ним просто надо поговорить. Я… я ведь не просто так с тобой здесь. Я смогу это сделать. Для тебя. И для Димки. Я ведь…

— Погоди! — резко перебила она.

Илья осекся, застыв с открытым ртом.

— Смотри! — Валя уже не слушала его. Профессионал в ней мгновенно убил женщину. Она выхватила пинцетом снимок из фиксажа, бросила его в промывочную ванну под струю воды, а затем, не вытирая рук, щелкнула выключателем.

Вспыхнула яркая настольная лампа, разогнав красный морок. Илья зажмурился. Валя положила мокрый снимок на стол, схватила линейку и толстый справочник по судебной стоматологии.

— Так… — бормотала она, водя пальцем по таблицам. — Смешанный прикус… есть. Зачатки больших моляров… вижу. Постоянные зубы прорезались полностью — двадцать восемь штук, «восьмерок» нет. Дуги… дуги явно уже взрослых. Резцы узкие, острые, характерные для пубертата.

Она подняла голову, глаза ее сияли торжеством.

— Илья, это не взрослая челюсть! Это подросток! Лет тринадцати-четырнадцати.

Она схватила ручку и бланк протокола.

— Никифора кусал ребенок. Скорее всего, один из наших пропавших. Малык или Чижов. А может, и Костюк.

Илья выдохнул, чувствуя, как внутри оседает адреналин от несостоявшегося признания. Момент был упущен.

— Ну, теперь все, — сказал он, стараясь вернуть голосу деловитость. — С таким заключением Туманский этого Джона не то что к стене прижмет, он его в асфальт закатает. Это прямая улика. Агрессия вожатого в отношении ребенка и, как следствие, попытка ребенка защититься естественным способом. Это следы борьбы.

— Именно! — Валя быстро заполняла протокол, расписывала выводы. Затем поставила размашистую подпись. — Все, готово. Бежим к Туманскому.

Она выключила свет, заперла лабораторию. Они вышли на улицу. Вечерний воздух после подвальной духоты казался сладким, как сироп. Сквер был пуст, фонари только начинали разгораться.

Срезая углы через газоны, они пошли наискосок, сокращая расстояние. Впереди, в густых зарослях сирени, темнел кирпичный куб старого чулана.

Вдруг Илья остановился, схватив Валю за локоть.

— Смотри!

Он указал рукой на узкое, прикрытое решеткой окошко чулана. Оттуда тянулась тонкая, едва заметная в сумерках струйка дыма.

— Там что-то горит! — ахнула Валя.

Запахло гарью — не печной, уютной, а тревожной, химической вонью тлеющих вещей.

— Быстрее! — крикнул Илья, срываясь с места.

Илья рванул на себя тяжелую дверь чулана. Она подалась на удивление легко, с противным, скулящим скрипом. Навесного замка на петлях не было.

Внутри царил мрак, прорезанный лишь узким лучом угасающего света из подвального окошка. Воздух был густым, удушливым, пропитанным едкой, сладковатой гарью, от которой мгновенно запершило в горле.

— Осторожно! — крикнул Илья, но Валя уже шагнула в темноту следом за ним.

Под ногами грохнуло — какие-то ведра и ящики. Илья споткнулся о балку, едва удержал равновесие.

— Я не вижу, где огонь! — Валя закрыла нос рукавом, щурилась от дыма, разъедающего глаза.

В углу, прямо под оконцем, в грязно-сером сумеречном свете, виднелась ржавая железная бочка. Из нее, ленивыми жирными струйками, поднимался сизый дым, уползая на улицу. Внутри багрово тлели умирающие угли.

Илья кинулся к бочке. Жар от металла был ощутимым, печным.

— Все, — выдохнул Илья, заглядывая внутрь. — Догорает. Почти пепел.

На дне бочки что-то корчилось в агонии огня — черное, скрюченное. Это не было похоже на бумагу или дерево. Это напоминало живую плоть, которую жарили заживо.

Вале стало не по себе. Жуткий страх шевельнулся в животе.

— Надо залить! — крикнула она. — Срочно! Иначе не разберем, что это. Я в столовую, там бак с водой у входа!

Она развернулась и бросилась к выходу. Илья остался у бочки, пытаясь рассмотреть содержимое.

В этот момент за его спиной, в самом темном углу чулана, где были свалены старые матрасы, раздался шорох, словно огромная крыса.

Илья резко обернулся. Из черноты метнулась длинная тень. Человек! Он рванул к двери, едва не сбив Илью с ног.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Воронов, как на тренировке по самбо, сделал выпад и подсек убегающего. Человек рухнул на земляной пол. Звякнуло что-то мелкое, стеклянное.

— Лежать!

Илья навалился сверху, заламывая руку. Человек под ним дернулся, захрипел, но тут же обмяк.

— Пустите… Очки… Мои очки…

Голос был до боли знакомым.

Илья рывком поднял задержанного, прижал к стене, шаря по карманам в поисках зажигалки. Чиркнул колесиком. Желтый огонек осветил перекошенное лицо, растрепанные волосы «под битла» и бегающие, подслеповатые без очков глаза.

Никифор. Опять он.

— Ты?! — выдохнул Илья. — Да ты вездесущий, как таракан!

Никифор опустился на четвереньки, стал шарить руками по полу.

— Очки… Я не вижу ничего. Посветите, пожалуйста…

— Что ты там жег? Отвечай!

— Мусор… Просто мусор. Старый хлам.

— В чулане? В железной бочке? Под самым потолком? Ты хоть понимаешь, что тут все вспыхнуть могло как спичка? Весь корпус бы спалил к чертям!

Никифор наконец нащупал оправу, водрузил очки на нос и выпрямился. К нему вернулась часть былого самообладания, хотя левая щека была выпачкана в саже.

— Я… я соблюдал технику безопасности. Бочка железная. Тяга в окно.

— А убегал зачем? Прятался в углу зачем?

Никифор отвел взгляд.

— Испугался. Темно, шаги… Я не сразу понял, что это вы. У этого места дурная слава. Дети болтают всякое… привидения…

— Привидения? — Илья зло усмехнулся. — Слушай, Джон, ты уже так заврался, что тебя слушать тошно.

В дверях появилась Валя с ведром воды. Она с размаху плеснула содержимое в бочку. Угли зашипели, облако белого пара вырвалось наружу, заполнив чулан отвратительным запахом. Валя поставила ведро, подошла к Илье. В руке, обернутой носовым платком, она держала что-то черное, скомканное, мокрое. От этого комка исходил тот самый тошнотворный, сладковатый запах горелой органики.

Она поднесла находку к лицу Никифора.

— Это кожа, — сказала она тихо, но так, что у вожатого дернулся кадык.

Илья поморщился.

— Чья кожа, Валь?

— Я пока не знаю, — она смотрела прямо в глаза Никифору. — Может быть, Джон ответит?

— Мусор! — почти выкрикнул Никифор, и в его голосе уже угадывались нотки истерики. — Старые тряпки, обрезки… Какая разница?!

— Большая разница, — Валя аккуратно завернула черный комок в платок. — Я залила бочку. Сейчас запру чулан на свой замок. Ключи будут у меня. Завтра при свете дня я просею этот пепел через сито. И если найду там хоть один признак… хоть что-то похожее на кость…

Она не договорила, но Никифор понял. Он стоял, прижатый к стене, грязный, жалкий, и в его очках отражался тусклый свет зажигалки, которая все еще горела в руке Ильи.

Валя заперлась в ванной. Шум воды не стихал минут сорок. Она смывала с себя этот гадкий запах гари, страха и лжи. Когда она вошла в комнату мужчин, в руках у нее был прозрачный полиэтиленовый пакетик. Илья и Туманский ждали ее. Максим только что вернулся из поселка, вид у него был измотанный, под глазами залегли глубокие тени. Он сидел на кровати, не снимая ботинок.

Валя положила пакетик на стол под лампу. Внутри лежал тот самый черный, обугленный фрагмент.

— Кожа, — повторила она свой вердикт. — Правда, очень старая. Структура почти разрушена, но это точно выделка. Грубая, толстая. Возможно, от сумки. Или от сапог. Или от ремня.

Она села, обхватив плечи руками.

Илья, сидевший у окна, покачал головой.

— Шеф, я таких дел давно не помню. Мы гоняемся за тенями. Кожа, зубы, следы в лесу… Все рассыпается в руках. И мы до сих пор не знаем, где третий мальчуган, Ванька.

Туманский поднял на товарищей воспаленные, красные глаза. В них, несмотря на чудовищную усталость, все еще горел огонек охотничьего азарта.

— Не рассыпается, Илья. Собирается. Просто мозаика сложная, а картинка страшная.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Я звонил в Москву. Доложил ситуацию. И получил добро.

— На что? — спросил Илья.

— На арест Никифора. Завтра утром берем его. Хватит игр в кошки-мышки.

Валя молча протянула ему протокол экспертизы по следу укуса. Туманский пробежал глазами текст, кивнул, положил рядом с пакетиком с кожей.

— Вот и база. Агрессия в отношении несовершеннолетнего, что вызвало у ребенка естественную потребность защититься. Добавим попытку уничтожения улик. Все в масть. А под замком он быстро расколется.

Он встал, пошатнувшись.

— Все, ребятки. Я — пас. Третьи сутки на ногах. Сейчас упаду здесь, прямо на коврик, и вы меня не поднимете даже домкратом.

Он рухнул на кровать поверх одеяла, не сняв ботинок. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Валя погасила верхний свет, оставив только настольную лампу. Присела на край кровати начальника и стала развязывать ему шнурки.

В полумраке черный комок в пакете казался зловещим астероидом, прилетевшим из другой галактики.

Стук в дверь был не просто настойчивым, он был паническим, отчаянным, словно гостевой домик охватило пламя.

Илья пружиной слетел с койки. Через секунду он уже открывал замок в прихожей.

На пороге стоял участковый Тодеренчук. От его былой самоуверенности и хозяйской вальяжности не осталось и следа. Без фуражки, без галстука, мокрый, а лицо — серое, перекошенное, с прыгающей нижней губой, словно у ребенка, готового разрыдаться.

— Повесился… — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Никифор… повесился.

— Что?!

Из комнаты уже вылетел Туманский, на ходу застегивая рубашку. Следом из своей комнаты, кутаясь в шаль, выглянула Валя. Сон слетел с них мгновенно, как от удара током.

— Говори внятно, лейтенант! — рявкнул Туманский, хватая Тодеренчука за плечо. — Где? Когда?

— На дубе… на озере, — участковый говорил сбивчиво, глотая слова. — Я на рыбалку пошел… рано… смотрю — висит. Подбежал… думал, еще живой… веревку перерезал ножом… на землю положил… а он уже все… холодный. Сразу к вам побежал.

— Твою мать… — сквозь зубы процедил Илья.

Сборы заняли ровно минуту. Одевались на ходу, путаясь в рукавах, толкаясь в узком коридоре. Никто не думал о погоде, о том, как они выглядят. Был только один факт: главный свидетель, которого они собирались брать утром, мертв.

На улице моросил мелкий, противный дождь — серая взвесь, от которой моментально становилось зябко.

Они шли, почти бежали за участковым по скользкой тропе. Тодеренчук семенил впереди, мокрая рубашка прилипла к телу. Туманский был в пиджаке, накинутом на одно плечо, Илья — в тонкой спортивной футболке, которая сразу потемнела от влаги. Валя держала легкую ветровку над головой, пытаясь защититься от капель, но вода все равно текла по шее.

Участковый, то ли от шока, то ли пытаясь заполнить звенящую тишину, безостановочно бормотал на ходу:

— Наверное, не выдержал… Совестливый он был. Переживал за ребят сильно. Тонкая натура, творческая… Вот нервы и сдали. Решил счеты с жизнью свести. Грех-то какой…

Илья сжал кулаки, но промолчал. «Тонкая натура» вчера жгла улики в чулане и врала в глаза, но объяснять это сейчас было бесполезно.

Они вышли к озеру. Под старым, разлапистым дубом, корни которого обвили обрывистый песчаный берег, лежало тело, накрытое милицейской плащ-накидкой. Из-под брезента торчали ноги в модных коричневых туфлях.

Туманский резким движением сдернул накидку.

Никифор лежал на спине, глядя в серое небо мутными глазами. Лицо было отечным, темно-синим, страшным. В кожу шеи глубоко врезалась борозда, в которой застряли обрывки пеньковой веревки. Самое жуткое — на нем все еще были очки. Те самые «ленноновские» очки. Одно стекло было треснуто паутинкой. Видимо, последствие вчерашнего задержания в чулане.

Валя опустилась на колени прямо в мокрую траву. Надела белые хирургические перчатки, профессионально, без брезгливости, приложила пальцы к сонной артерии. Раскрыла веки, приоткрыла рот… Чистая формальность.

— Все, — тихо сказала она.

Туманский внимательно осматривал землю вокруг тела. Трава здесь была высокой, густой, примятой во многих местах. Дождь не оставлял шансов никаким следам.

— Давно? — спросил он.

Валя потрогала кисть руки, попробовала согнуть пальцы.

— Трупное окоченение выражено, но не тотально. Температура тела сравнялась с окружающей средой, хотя сейчас тепло… Думаю, провисел он тут всю ночь. Смерть наступила вчера поздно вечером. Часов в десять, может, в одиннадцать, ближе к полуночи.

— Спустя пару часов после того, как мы с ним… поговорили в подвале, — мрачно заметил Илья.

Тодеренчук, стоявший чуть в стороне, встрепенулся. В его глазах мелькнул недобрый, крысиный огонек.

— Ааа, так это вы с ним вчера вечером встречались? — протянул он. — Мне докладывали, что у него конфликт был с кем-то недалеко от санчасти. Шум, крики… Может, слишком надавили на парня? Вот он и… того.

Илья медленно повернул голову. Ему захотелось подойти и одним ударом отправить этого скользкого лейтенанта купаться к лягушкам. Тодеренчук уже начал строить свою защиту: виноваты москвичи, довели до самоубийства, а он, местный участковый, ни при чем.

— Лейтенант, — голос Ильи был тихим, но угрожающим. — Заткнись. И не делай поспешных выводов, если не хочешь сам стать фигурантом.

— А я что? Я ничего… Порядок есть порядок… — Тодеренчук попятился.

— Ваша задача, лейтенант, — вмешался Туманский жестко, — написать рапорт. Подробно: при каких обстоятельствах обнаружен труп, время, место. И ничего не трогать! Веревку перерезать вас никто не просил.

— Так я надеялся… думал, жив еще… — заныл участковый. — Инструкция же — первая помощь…

— Хватит! — оборвал его Максим.

Он выпрямился, отряхнул ладони.

— Ближайшая задача: вызываем следственно-оперативную группу из области. Нужны эксперты, фотограф, труповозка. А пока — пригласите сюда хотя бы местного врача из санчасти.

Он посмотрел на Тодеренчука тяжелым взглядом.

— Ты, лейтенант, останешься здесь. Оцепи место. Чтобы ни одна живая душа — ни дети, ни вожатые, ни зеваки — сюда не подошли. Стоять и охранять, как Мавзолей. Головой отвечаешь.

— Понятно, — буркнул Тодеренчук, поправляя сползающие брюки.

— А мы идем к директору звонить, — кивнул Туманский своим. — У нас очень много работы.

Они развернулись и пошли прочь от страшного дерева, оставляя участкового мокнуть под дождем рядом с тем, кто унес свою тайну в могилу.

Туманский вошел в здание санчасти и сразу направился к кабинету врача. Дверь приемного покоя была распахнута, но кабинет Ковалык был заперт.

Максим постучал. Сначала вежливо, костяшками пальцев. Потом, не дождавшись ответа, уже требовательно, ладонью.

— Ирина! Откройте, милиция!

Тишина. Из-за толстой, крашенной белой эмалью двери не донеслось ни звука. Туманский прислушался — ни шороха, ни скрипа. Только запах хлорки и лекарств висел в коридоре.

Туманский отступил на шаг, потер ушибленную руку. Недоумение на его лице сменилось раздражением.

— Что происходит? Где врач?

В коридоре уже собралась небольшая группа женщин в белых халатах и передниках — санитарки, уборщицы, медсестра из изолятора. Они перешептывались, испуганно глядя на рассерженного московского начальника.

— Кто видел Ковалык сегодня? — спросил Максим, обводя группу взглядом.

Женщины переглянулись, пожимая плечами.

— Никто не видел, — робко ответила полная санитарка с ведром. — Она обычно семичасовым автобусом из поселка приезжает. Всегда как штык была, ни разу не опоздала. А сегодня… нет ее. Мы думали, может, заболела? Или с директором где?

— Заболела… — пробормотал Туманский. — Или сбежала.

Он повернулся к Илье, который стоял рядом, мрачный, как туча. Положил ему руку на плечо, повел к выходу.

— Узнай ее домашний адрес и дуй в поселок. Если заболела — привези с градусником. Если сбежала — найди с собаками. Давай!

В это время Валя бродила по гулкой, пустой сцене лагерного клуба, прислушиваясь к запахам пыльных кулис, клея и старой фанеры.

Декорации к «Трем мушкетерам» стояли сиротливо, как брошенные игрушки. Картонная Бастилия вообще упала плашмя на пол. Рядом валялись бумажные шпаги и шляпы с перьями из крашеного гуся.

Валя внимательно сканировала пространство. Ее взгляд зацепился за балку под самым потолком сцены, на колосниках. Там был закреплен блок для трюков.

Она прищурилась. На блоке болтался лишь короткий обрывок капронового шнура для декораций. Толстая и крепкая веревка с синей прожилкой, на которой Д’Артаньян должен был перелетать через всю сцену, исчезла.

Валя подошла ближе. Ее сердце пропустило удар. Она помнила ту веревку. Точно такая же, с такой же голубой нитью, намертво стянула багровую шею Никифора под дубом на берегу озера.

— Вот оно что, — прошептала она в гулкую пустоту зала. — Драматургия выдержана до конца. Реквизит использован по назначению…

Она развернулась и направилась к выходу.

На улице, у корпуса администрации, она столкнулась с Туманским. Тот нервно курил, крутился на месте и, мысленно разговаривая сам с собой, разводил руками и пожимал плечами.

— Максим Николаевич! — произнесла она. Он с первого раза не расслышал. Валя повторила громче: — Товарищ майор! Я была в клубе. Веревка.

— Какая веревка?

— Та, которую сняли с Никифора. Я видела эту веревку на репетиции «Мушкетеров». Это театральный реквизит.

Туманский нахмурился, загасил и традиционно сунул окурок в карман.

— Думаешь, он сам ее со сцены снял? Подготовился заранее?

— Вполне возможно, — пожала плечами Валя. — Он же режиссер, он там дневал и ночевал, репетиции каждый день. Знал, где что лежит, как закреплено. Снять веревку для него — минутное дело, пока дети переодеваются или на перерыве. Никто бы и внимания не обратил. Старший вожатый берет веревку — что тут странного?

— Логично, — кивнул Максим, размышляя. — Готовился. Выбирал инструмент. Символично, черт возьми… Красивый уход, театральный. В его стиле. Да, Валюш?

Он пытливо заглянул в глаза Грайве. Но Валя не ответила ни «да», ни «нет». Туманский усмехнулся и подвел итог:

— Вот и я о том же.

Они понимали друг друга.

К воротам лагеря с воем сирены подкатил грязно-желтый «рафик» с синей полосой — труповозка и эксперты из района. Машина остановилась, дверь открылась.

— Я поехала, Максим Николаевич. Это за мной.

— Валя, — быстро произнес Туманский. — Их не слушай, при малейшем сомнении протокол не подписывай. Мне нужна настоящая причина смерти. До минуты, до миллиметра. Подтверди или опровергни версию суицида.

— Поняла.

— И вот еще что. Передай нашему другу Тодеренчуку, — Максим криво усмехнулся, — пусть тот фрагмент веревки, который он любезно срезал с шеи жертвы, не вздумает потерять. Забери его под протокол.

— Это само собой, — кивнула Валя.

Она поправила сумку на плече и поспешила к машине, которая уже была заполнена людьми в белых халатах и милицейской форме. «Рафик» развернулся, обдав Туманского выхлопом, и покатил в сторону озера.

Максим остался стоять один, глядя им вслед.

Илья и Максим сидели на деревянных ступенях крыльца, пуская дым в сырой воздух. Дождь перестал, но с крыши все еще падали редкие, тяжелые капли, разбиваясь о носки туфель.

— В поселке пусто, — докладывал Илья, щурясь от дыма местной «Орбиты». — У Ковалык дома никого. Дверь заперта, занавески на окнах задернуты. Соседи — бабки на лавке — говорят, как ушла вчера утром на смену, так и с концами. Они спокойные: мол, заезд в лагере, врач на суточном дежурстве, дело обычное.

— Не обычное, — мрачно отозвался Туманский. — Не хватало нам еще одного трупа для полного комплекта. Хотя… Сгорел сарай — гори и хата. Хуже уже не будет.

Илья уставился на свои повидавшие виды кроссовки, думая, как лучше преподнести вторую новость.

— Есть еще кое-что, Максим Николаевич. Поинтереснее пропавшего врача. Я на местную почту заскочил, чтобы узнать, не было ли каких срочных телеграмм для Ковалык. Так, на всякий случай. И тут выяснилось, что наш Джон в последние дни там буквально прописался. Заказывал переговоры по межгороду по три-четыре раза на дню.

— В последние — это в какие? — уточнил Максим, глядя на темный лес за оградой.

— С того дня, как мальчишки исчезли. И всякий раз требовал срочную линию. Я посмотрел журнал вызовов и пробил номера через справочную.

Илья сделал паузу, многозначительно посмотрев на начальника.

— И тут, Максим Николаевич, начинается цирк с конями. Звонил он всего по двум номерам. Днем — по одному, вечером — по другому. Но абонент один и тот же.

— Не тяни, Воронов.

— Дневной номер — приемная Первого секретаря Львовского обкома партии Олеся Лыткива. А вечерний — квартира того же высокопоставленного товарища.

Туманский поперхнулся дымом. Папироса замерла в пальцах.

— Ого… — выдохнул он. — Первому секретарю обкома? Ты уверен?

— Как в том, что меня Ильей зовут.

— Это большая шишка, — Максим присвистнул. — Царь, бог и воинский начальник в одном лице. Здесь, на Западной Украине, его слово закон, а его молчание — приговор. К нему на прием люди годами в очереди стоят, а наш пионервожатый названивает ему домой, как закадычному другу?

— Вот и я о том же, — кивнул Илья. — О чем могли говорить Никифор и хозяин области?

Максим вдруг подозрительно глянул на оперативника.

— Воронов, ты что, пил?

— Я? — удивился Илья. — Ни капли.

— А хочешь? — спросил Туманский. — Грамм сто. Для прочистки мозгов.

— Не откажусь, — честно признался Илья.

Договориться о спонтанном мероприятии они не успели. К крыльцу, разбрызгивая грязь, подлетел милицейский «уазик». Дверь распахнулась, и из машины вышла Валя. Вид у нее был уставший, глаза — под ноги. Она поднялась по ступеням, молча прошла мимо мужчин, только у своей двери обронила:

— Есть информация. Разговор не для улицы.

В комнате она сразу прошла к столу, швырнула на него папку с протоколом.

— Никифор не вешался, — сказала она ровно, глядя на мужчин. — Это убийство.

В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

— Интересно, почему я не удивился? — тихо произнес Туманский.

— Его задушили той же веревкой, а потом уже мертвого вздернули на сук, — уточнила Валя.

Она раскрыла папку, ткнула пальцем в схему.

— Странгуляционная борозда на шее замкнутая. А при повешении она, как правило, незамкнутая и идет косо вверх, к узлу. Это раз. Второе — кровоизлияния в мягкие ткани шеи и переломы хрящей гортани. Характер повреждений говорит о том, что давление оказывали руками, а не весом тела. И третье — самое главное. Волокна веревки. В борозде они расположены хаотично, со сдвигом. Веревка ерзала по шее. Его душили, он сопротивлялся.

Она устало потерла виски, словно пытаясь стереть головную боль.

— Местные эксперты даже слушать меня не стали. Старый хрыч из района уперся как баран: «Асфиксия при повешении, чистый суицид, типичная картина». Я ему про горизонтальную борозду, про переломы хрящей, про характер трупных пятен — а он смотрит сквозь меня и долдонит свое, как заведенный. Словно пластинку заело. Я требовала провести послойное препарирование мышц шеи — отказались наотрез. «Не видим оснований».

Валя сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Они получили команду, Максим Николаевич. Я это кожей чувствовала. Им приказали закрыть дело как самоубийство, и они подписали протокол не глядя. Наплевали на факты, на науку, на совесть. Но я свою подпись под этой липой не поставила. Я написала особое мнение. Приложила схему. Пусть теперь попробуют это опровергнуть в Москве. Это убийство, и я это докажу, даже если мне придется самой эксгумировать тело.

— Задушили… — Туманский подошел к окну. — Значит, убийца хорошо знал про веревку в клубе. Убийца смог подойти к Никифору практически вплотную, не вызвав подозрения, страха или желания убежать. И убийца достаточно силен, чтобы справиться с молодым мужчиной, а потом вздернуть тело на дерево.

— Максим Николаевич, — сказала Валя, без помощи рук скидывая с ног туфли. — А почему бы вам не допросить этого Лыткива?

Максим выразительно посмотрел на сотрудницу и негромко рассмеялся.

— Эх, мои наивные пушистые зайчики! Допросы такой фигуры, как Лыткив, проводятся под эгидой органов государственной безопасности, а не милиции и требуют санкции на уровне ЦК КПСС или Политбюро. А сами допросы проводят офицеры КГБ не ниже генерала. Обычная милиция типа нас с вами исключается из процесса.

— В таком случае мы вряд ли раскроем это дело, — обреченно произнес Илья.

— Будешь водку? — внезапно спросил Туманский у Вали.

— Буду, — ответила Валя без колебаний, но, скорее всего, она просто не поняла и не оценила вопроса, потому что думала о другом. — А вы знаете, мне его почему-то жаль. Он не успел мне сказать что-то очень важное. Его изнутри мучила какая-то детская тайна. Теперь, наверное, я об этом никогда не узнаю.

— Хотел полетать, как Д’Артаньян, но полетел почему-то не туда, — сделал глубокомысленный вывод Максим.

Дверь кабинета врача поддалась только решительному нажиму Туманского. Зайдя внутрь, он тут же остановился, невольно прикрывая Валю собой, словно здесь, среди стерильных шкафов и плакатов «Мойте руки перед едой», могла затаиться опасность.

Но в кабинете было пусто. Только запах медикаментов и неуловимой женской тревоги. На столе лежал раскрытый журнал приемов, недопитая чашка с засохшим ободком кофе, брошенная небрежно шариковая ручка. Казалось, что хозяйка вышла недавно и на минуту. Или же Ковалык хотела, чтобы именно так казалось.

Валя подошла к вешалке. Белый халат висел аккуратно, плечико к плечику с летним плащом. Туманский открыл нижний ящик шкафа.

— Валя, смотри.

На дне ящика стояли туфли, а также легкая сменная обувь. Аккуратные, почти детские лодочки на низком каблуке.

— Тридцать пятый размер, — определила Валя, взяв туфельку в руки. — Золушка.

Максим мрачно хмыкнул.

— Знать бы это раньше… Мы столько следов на песке и в лесу списывали на подростков. «Маленькая нога, неглубокий отпечаток — значит, ребенок». А это, оказывается, наша неуловимая докторша бегала. Вездесущая Ирина.

Дверь в кабинет распахнулась уверенно, по-хозяйски. В кабинет вошла медсестра — крупная, рыхлая женщина с тяжелым взглядом и поджатыми губами. Испуга в ней не было ни на грош, скорее злорадное удовлетворение.

— Пропало, — заявила она с порога, даже не поздоровавшись.

— Что пропало? — Туманский обернулся.

— Лекарства. Из вот этого стеклянного шкафа. Я давно говорила, что Ковалык вольно с учетом обращается. Вот и доигралась.

Она подошла к шкафу, где на полках сиротливо стояли редкие флаконы, и ткнула в пустые места толстым пальцем со спиленным под корень ногтем.

— Вот здесь пенициллин стоял, две коробки. Нету. Стрептомицин в ампулах — выгребли подчистую. Таблетки — тетрациклин, левомицетин… Все, что посильнее.

— Еще что? — коротко спросил Максим.

— Димедрол сперли, папаверин в ампулах. Анальгин, новокаин… Шприцы, конечно, десятку и двадцатку. И ваты пачку, и бинты… Сердечные все смели — кордиамин, кофеин, глюкозу. И брезентовую укладку из сейфа утащили.

— Красноречивый натюрморт, — Туманский окинул взглядом опустевшие полки. — И кто мог спереть, как вы ярко выразились, эти лекарства?

— Понятно дело кто, — хмыкнула медсестра, прислонилась к дверному косяку и сложила руки на груди кренделем. — Кто пропал, тот и умыкнул.

— Похоже на то, — согласилась Валя. — Врач исчезает, прихватив с собой полевой госпиталь. Набор, достаточный, чтобы лечить серьезную инфекцию или пневмонию.

Медсестра хмыкнула, качнув внушительным телом.

— А мне кажется, она узнала, что хахаль ее, Никифор, вешаться надумал. Вот и рванула за ним спасать. Любовь, знаете ли… — она произнесла это слово с нескрываемой алчностью.

Туманский посмотрел на нее с холодным интересом, затем перевел взгляд на Валю:

— Как тебе версия нашей бескорыстной и доброй помощницы?

Валя отрицательно покачала головой, глядя на пустую коробку из-под шприцев.

— Если бы Ковалык побежала реанимировать висельника, она бы не антибиотиками сумку набила, но обязательно взяла бы адреналин, да шприц в сердце колоть. А тут, скорее всего, набор для длительной терапии. Лечить она кого-то собралась. Основательно лечить.

Медсестру задело, что какая-то приезжая москвичка изображает из себя умную. Он фыркнула, скривила губы и с заметным пренебрежением уточнила:

— Врач, что ли?

Ее вопрос проигнорировали.

— Я пойду звонить в районное отделение, — сказал Максим Вале и повернулся к двери. — У нас есть туфли, так что собака может взять след. Шанс небольшой, но он есть.

— А я? — медсестра растерянно моргала, раздосадованная тем, что москвичи про нее уже забыли и не интересуются ее мнением.

— А вы, — Туманский уже был в коридоре, — составьте опись пропавших лекарств.

Он и Валя быстрым шагом вышли из корпуса. На улице дождь закончился, но воздух был сырым и тяжелым.

Спальня мальчиков из отряда «Чижей» была пуста, все дети ушли в столовую, и только солнечные зайчики разлеглись на заправленных одеялах. А вот кровать вожатого в углу выглядела так, словно на ней прыгали как на батуте.

Мало того. Кто-то выпотрошил тумбочку Никифора агрессивно и профессионально. Скудные пожитки Джона — мыльница, пара носков, потрепанный томик воспоминаний о Ковпаке из библиотеки — валялись на полу вокруг вывернутых ящиков. Что-то искали. Причем искали не кошелек или часы (они валялись в числе раскиданных вещей), а что-то другое, что можно было спрятать между страниц книги.

Илья поднял с пола книгу, смахнул с обложки пыль, положил на тумбочку.

В дверях маячил крепкий вихрастый паренек лет четырнадцати с красной повязкой дежурного на рукаве. Он с любопытством наблюдал за оперативником.

— Эй, дежурный, — окликнул Илья. — Твоя работа?

— Не, ну что вы! — парень даже обиделся. — Я со всеми в столовую ходил. А когда вернулся, тут уже бардак.

— Может, заметил, кто выходил из корпуса? Вспоминай.

— Да никто посторонний не выходил, — подросток пожал плечами. — Свои только. Уборщица тетя Маша была, она сейчас у девчонок убирается. Сразу после подъема завхоз лампочки проверял. Тренер Евгений Михайлович заглядывал, свисток свой искал, говорит, посеял где-то. Больше никого.

— Понятно, — кивнул Илья. — Только свои. Свободен.

На улице, у административного корпуса, Туманский остановился, осененный какой-то идеей. Он повернулся к Вале и сказал:

— Илья сейчас в спальном корпусе у «Чижей», — сообщил он. — Проверяет личные вещи нашего покойного друга. Я вот что подумал. Найди-ка его и сходите вместе в клуб.

— В клуб? Зачем?

— Там прямо сейчас идет репетиция. Посмотрите, послушайте. Только тихо, без демонстраций. Просто оцените обстановку.

— Конечно, Максим Николаевич.

— А у меня есть одно дельце, — Максим многозначительно прищурился. — Нужно проверить кое-что. Не скучайте.

Он быстро зашагал в сторону спортивного городка, оставив Валю с кучей вопросов.

Валя перехватила Илью на выходе из корпуса, и они вместе направились в клуб.

Жизнь там, вопреки логике трагического происшествия, била ключом. На сцене, среди фанерных стен французских таверн, стучали деревянные шпаги и развевались плащи из крашеной марли. Зинчук стоял на авансцене. Тренер ничуть не походил на человека, потерявшего коллегу. Собранный, энергичный, он держал ритм репетиции волевой рукой.

— Стоп! — его голос перекрыл стук шпаг. — Портос, не зевай и не ковыряйся в носу! Ты защищаешь честь дамы, между прочим! Еще раз связку! Начали!

Валя и Илья встали в тени портьеры у входа, стараясь не привлекать внимания.

— Удивительная выдержка, — шепнул Илья. — Работает как часы.

— А где Джон? — вдруг спросила маленькая Констанция, комкая в руках кружевной платок. — Он обещал мне серьги в уши! Что я как деревенщина без украшений!

Зинчук повернулся к ней. На секунду в его глазах мелькнуло что-то жесткое, но голос прозвучал мягко и уверенно:

— Джон приболел. Срочно уехал в город. Не отвлекаемся, друзья мои! У нас премьера на носу!

Он хлопнул в ладоши, и сцена снова ожила.

Валя и Илья вышли в фойе. Здесь уже было тихо.

— Интересно, кто из сотрудников лагеря мог знать о веревке? — спросил Илья, глядя на дверь кабинета завклубом. — Кто знал, что она висит на блоке?

— Заведующая, конечно, — начала рассуждать Валя. — Дети, которые в спектакле участвуют.

— Никифор, само собой, — продолжил Илья. — Зинчук… Кто еще?

— И я, — тихо добавила Валя. — Я тоже видела веревку.

Илья посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом.

— Тебя я из списка подозреваемых вычеркиваю. Пока что.

Из зала снова донесся командный голос тренера: «Выпад! Держать дистанцию!» Репетиция продолжалась, словно смерть Никифора была всего лишь неудачным эпизодом, вырезанным из сценария.

Илья шел рядом с кинологом, коренастым капитаном с обветренным лицом. Огромная восточноевропейская овчарка по кличке Буран взяла запах от туфельки Ковалык сразу и уверенно рванула по следу. Поводок натянулся струной.

— Ищи, Буран! Ищи!

Пес рванул по едва заметной тропинке, уходящей от задней калитки лагеря в глухую чащу. Илья бежал следом, уклоняясь от мокрых веток. Буран шел четко, не отвлекаясь, нос работал как пылесос. Казалось, разгадка исчезновения врача близка.

Но метров через триста, у старой, поваленной грозой березы, произошло странное.

Буран вдруг резко затормозил, фыркнул, замотал головой и начал яростно тереть морду лапами, чихая.

— Что такое? — Кинолог дернул поводок. — Фу!

Пес скулил, чихал, пятился назад. Илья тотчас почувствовал резкий, бьющий в нос запах, перебивавший аромат хвои и прелой листвы.

— Нашатырь! — выругался кинолог, принюхиваясь к стволу березы. — Кто-то аммиаком все залил! Прямо по следу! Густо налил!

— Врач… — сквозь зубы процедил Илья, прикрывая нос рукавом. — Предусмотрительная стерва. Уходя, замела следы. Знала, что за ней пустят собаку.

— Нюх сожгли, — мрачно констатировал капитан. — Возвращаемся. Буран сегодня работать уже не сможет.

В это же время Валя подходила к злополучному чулану. В руке она сжимала ключ от замка. Ей не терпелось просеять пепел в бочке, найти хоть какую-то зацепку, подтверждающую ее догадки о старой коже.

Перед дверью она остановилась, оцепенев. Замок был сорван — грубо, вместе с петлями. Валя торопливо толкнула дверь и вошла внутрь. Но едва она переступила порог, как поняла — она опоздала.

Внутри царил хаос. Если недавно здесь был просто беспорядок, то теперь в чулане словно граната взорвалась. Бочка была опрокинута, зола вывалилась на земляной пол. Ящики перевернуты. Лопаты, тачки, носилки валялись бесформенной кучей.

— Опоздала… — прошептала она.

У центрального фонтана она столкнулась с Ильей. Вид у него был злой.

— Провал, Валя. Полный. Эта Ковалык оказалась хитрее. Залила тропу нашатырем, когда уходила. Собака сбилась, след потеряли.

Валя нахмурилась и медленно, но уверенно покачала головой.

— Нет, Илья. Это не она.

— Почему? Кинолог сказал — типичная уловка.

— Пошли к Максиму. Я объясню.

Они нашли Туманского в кабинете директора. Тот, видимо, только что закончил тяжелый разговор с Шевчуком — директор сидел пунцовый, а Максим стоял у окна.

— Максим Николаевич, — с порога начал Илья. — Кинологи — в минус. Тропа залита нашатырным спиртом. След потерян. Ковалык постаралась.

Туманский резко обернулся. Брови поползли вверх, но прежде чем он успел ответить, вперед шагнула Валя.

— Это не могла быть Ковалык, — отрезала она. — Аммиак — вещество крайне летучее. На открытом воздухе, тем более во влажном лесу, его эффект сохраняется от силы пятнадцать минут. Если бы она разлила его вчера или даже сегодня утром, он бы давно выветрился.

— Выходит… — Илья замер.

— Выходит, его разлили только что, — закончила за него мысль Валя. — Максимум за полчаса перед тем, как там появилась собака. Это сделал тот, кто знал, что приехали кинологи. И этот кто-кто наверняка сейчас здесь, в лагере.

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Круг подозреваемых сужается и одновременно расширяется до размеров всего персонала, — процедил Туманский. — Тодеренчук? Медсестра? Вы, товарищ директор?

Шевчук испуганно вжался в кресло:

— Я все время был здесь! Меня видели десятки людей! — на полном серьезе начал он оправдываться.

Максим махнул рукой:

— Ладно вам. Я пошутил. Вы у нас как портрет Ленина. Всегда на виду.

— Зинчук? — предложил Максим.

— Не мог, — мотнула головой Валя. — Мы с Ильей видели его на сцене в это время. У него железное алиби.

— Тогда кто? — Илья сжал кулаки. — И зачем? Какой смысл?

Туманский отошел от окна и посмотрел на своих сотрудников тем взглядом, от которого становилось холодно.

— Смысл этого нашатыря не в том, чтобы спасти Ирину Ковалык от преследования. На нее этому человеку плевать. Смысл в том, чтобы собака не привела на то место, куда Ковалык ушла.

За окном громыхнул гром и начался ливень. Из форточки потянуло прохладой. Занавески ожили, колыхнулись пару раз.

Туманский подошел к окну, глядя, как об оцинкованный подоконник разбиваются тяжелые капли.

— Ну все, — упавшим голосом сказал он. — Даже если какие-то следы и были, то их больше нет.

— Ирина вернется, — вдруг уверенным голосом заявил директор. — Я чувствую. Надо просто немножко подождать.

Утро выдалось прозрачным и хрустальным, словно мир за ночь отмыли от вчерашней грязи и высушили на солнце.

Валя сидела на ступеньках корпуса, кутаясь в махровый халат. В руках дымилась чашка кофе, но к губам она ее почти не подносила.

Она смотрела на плац. Там шла утренняя линейка. Десятки детей выстроились в ровное каре. Белые рубашки, алые галстуки, словно поле цветущих маков на ветру. Барабанная дробь рассыпалась в воздухе. Горнист надул щеки и выдал торжественный сигнал. Красное полотнище флага медленно поползло вверх по флагштоку прямо в голубое небо.

Валя смотрела на них и думала о фильтрах. О тех толстых, непроницаемых фильтрах, которые взрослые выстраивают между собой и детьми. Сколько грязи, лжи и мерзости остается там, по ту сторону мембраны. С детьми взрослые делятся дозированно, по крупицам: чуток рафинированной радости, чуток стерильной правды, щепотку прошедших цензуру восторгов… Им сказали: «Джон приболел, уехал лечиться». И они верят. Стоят, отдают салют и верят, что вожатый пьет микстуру где-то в городской больнице.

Сами же взрослые, вожатые и воспитатели, знают другую версию, для «своих»: Джон повесился, совестливый парень, не выдержал давления заезжих оперов. Они шепчутся по углам, косятся на московскую группу с ненавистью.

А есть третий круг ада — правда, которую знают только трое: Туманский, Илья и она. Джона убили. Задушили веревкой, как собаку, и подвесили, чтобы имитировать суицид. И сделал это кто-то, кто сейчас, возможно, стоит там же, на линейке, и, положив руку на сердце, произносит речевку лагеря.

Круговорот лжи в природе.

Даже они, святая троица сыска, не до конца откровенны. Валя вспомнила вчерашний вечер, рубашку Туманского, брошенную в таз для стирки. На манжетах и локтях — серые разводы. Сажа? Зола? Где он был, пока они с Ильей смотрели репетицию «мушкетеров»? «Нужно проверить одно местечко». Какое? Почему он молчит?

Профессиональная тайна. Обязательный атрибут их работы. Каждый носит свою маску, даже перед друзьями.

— Доброе утро!

Мимо пробежал Илья. Он на ходу натягивал через голову спортивную майку.

— Куда с утра пораньше? — спросила Валя, отгоняя мрачные мысли.

— На пробежку, — бросил он, не сбавляя темпа. — До леса. Голова тяжелая, надо проветрить.

Он махнул рукой и трусцой побежал к задней калитке.

Илья бежал легко, пружиня ногами по влажной земле. Лес встретил его прохладой и запахом мокрой хвои. Здесь, вдали от помпезного плаца, дышалось свободнее.

Он добежал до того места, где вчера чихал Буран. Поваленная береза, заросли папоротника. Удушливый запах нашатыря полностью выветрился, и теперь тут висел лишь слабый, едва уловимый аромат лесных цветов.

Илья остановился, успокаивая дыхание. Огляделся. Вдруг впереди, метрах в пятидесяти, среди серых стволов осинника, мелькнула фигура человека в длинном темном плаще. Он стоял неподвижно, словно врос в землю, наблюдая за чем-то в гуще леса.

Под ногой Ильи предательски хрустнула ветка. Человек в плаще дернулся, обернулся — лица было не разглядеть под капюшоном — и рванул прочь, ломая кусты.

— Стоять! Милиция! — крикнул Илья, срываясь с места на спринтерской скорости.

Тяжелый плащ незнакомца путался в ногах, мешал ему бежать. Илья нагнал его через сотню метров, у оврага. Прыжок, захват за плечо, резкий разворот и подсечка…

Человек со стоном рухнул на спину, в грязь. Капюшон слетел с головы. Илья уже занес кулак для удара, но замер. Снизу вверх, испуганно моргая и пытаясь прикрыть лицо руками, на него смотрел участковый Тодеренчук.

— Лейтенант?! — выдохнул Илья, отпуская воротник плаща. — Твою дивизию… Ты что тут делаешь?

Тодеренчук, кряхтя, сел. Его форменная рубашка под плащом была расстегнута, лицо красное.

— То же, что и ты, товарищ опер, — проворчал он, отряхивая грязь с рукава. — Следы ищу. Служба у меня такая.

— А убегал зачем? Я же кричал «Милиция»!

— Да я почем знал? — огрызнулся участковый, потирая ушибленное плечо. — Мало ли какие недобрые люди тут шастают. Лес большой, места дикие. Вдруг браконьер? Или тот, кто детей увел. Я один, без табельного, жить-то хочется.

Он поднялся, морщась и потирая ушибленный бок.

— Нервный ты, товарищ опер. Сразу драться.

Илья внимательно посмотрел на него. Участковый не выглядел как человек, который проводит поисковую работу. Скорее, как мутный тип, который что-то вынюхивал и которого застукали.

— Ладно, прости, — примирительно сказал Илья, протягивая Тодеренчуку руку.

К его удивлению, участковый мир не принял, руку пожимать не стал.

— Совет вам, — сказал он, стараясь не смотреть Илье в глаза. Голос его стал неожиданно серьезным, без привычной интонации заискивания.

— Какой еще совет?

— Уезжайте в Москву свою. Бросайте это дело. Тут болото. Того и гляди сами утонете. Не тот уровень, товарищ. Не по зубам вам этот орешек.

Он запахнул плащ, развернулся и, прихрамывая, побрел в сторону поселка, оставив Илью стоять посреди леса с чувством недоумения и тревоги.

Максим стоял у окна, сунув руки в карманы брюк. Он смотрел на сосны, шумящие за стеклом, и был погружен в раздумья. Ничего особенного ни в его фигуре, ни в выражении лица не было. Тем не менее Илья и Валя сразу заметили перемену. Что-то неуловимое изменилось в их начальнике, словно вдруг бесследно прошли та вязкая, тяжелая усталость и растерянность, которые угнетали его последние два дня.

Теперь перед ними стоял не следователь, зашедший в тупик, а охотник, который наконец-то увидел зверя в прицел, хотя еще не нажал на спусковой крючок.

Он обернулся к коллегам, сидевшим за столом. Глаза его блестели холодком.

— Итак, други мои, — начал он в своей привычной манере. — Время рефлексий закончилось. Мы топтались на месте, тыкались в углы, как слепые котята. Пора переходить к системному анализу.

Илья и Валя переглянулись. Воронов потер подбородок:

— Максим Николаевич, у вас такой вид, будто вы клад нашли. Или премию получили. Что-то случилось?

Туманский чуть усмехнулся — одними уголками губ.

— Случилось то, Илья, что количество перешло в качество. У нас накопилась критическая масса вопросов, на которые мы сегодня начнем получать ответы. Работаем по трем направлениям. Жестко, быстро, без сантиментов.

Он подошел к столу, оперся костяшками о столешницу.

— Первое. Валя, твой клиент — Олесь Николаевич Лыткив.

— Секретарь обкома? — удивилась Валя. — Но я к нему даже в приемную не попаду.

— Тебе туда и не надо. Мне нужен его психологический профиль. Глубокий, многосторонний. Пойми меня правильно: Никифор, простой вожатый с амбициями Леннона, зачем-то названивал первому лицу области. И что самое интересное — их соединяли! Это нонсенс. Это мезальянс. Что их связывало? Родство? Землячество? Может, Никифор его внебрачный сын? Или они вместе служили? Или вместе крестили детей?

Максим постучал пальцем по столу.

— Иди в библиотеку. Подними подшивки областной газеты за последние годы. Изучи его биографию под лупой. Где родился, кто родители, где был в войну, как шел по партийной лестнице. Ищи белые пятна. Ищи нестыковки. Мне нужны уязвимые места. Чего он боится? Чем гордится?

— Поняла, — кивнула Валя. — Ищу скелеты в партийном шкафу.

— Именно. Второе. Илья. Твоя мишень — тренер Евгений Михайлович Зинчук, широко известный под кличкой «дядя Женя».

Илья нахмурился.

— Вы думаете, он при делах?

— Я думаю, он слишком спокоен для человека, у которого друг лежит в морге. И Никифор с ним шептался слишком приватно. Проверь его связи. С кем дружит, с кем водку пьет, на кого охотится. Узнай аккуратно у шоферов в гараже обкома — не видели ли они нашего физрука возле Лыткива? Может, он его личный порученец? Или, как говорят в определенных кругах, «торпеда»?

— Сделаем, — Илья хрустнул пальцами.

— И третье. Общее, — Максим выпрямился, снова заиграв желваками. — Никифор явно что-то у себя прятал. Не исключаю варианта, что его убили ради этого спрятанного предмета.

— Кожу, которую сожгли? — предположила Валя.

— Возможно. Но, может, это была лишь часть? Подумайте, где такой человек, как Гузь — скрытный, хитрый, местный, — мог устроить настоящий схрон? Не в тумбочке и не под матрасом. В лесу? В старом тире? На чердаке?

Максим прошелся по комнате.

— Валя, по коже заверши экспертизу. Мне нужен точный возраст. Это кирза сороковых? Офицерский планшет вермахта? Или портфель образца пятьдесят пятого года? Это принципиально важно.

Он замолчал, глядя на своих сотрудников. Илья и Валя чувствовали: он что-то недоговаривает. Он ведет их, как гроссмейстер ведет по доске пешки, зная конечный расклад, но не раскрывая всей стратегии. Но спорить с этим новым, заряженным энергией Туманским не хотелось.

— Вопросы? — бросил Максим.

— Никаких, — ответил Илья, вставая. — Задачи ясны.

— Тогда вперед. Вечером жду с докладами. И помните: мы больше не ищем пропавших детей. Мы ищем тех, кто заставил их исчезнуть. А это уже совсем другая охота.

Они вышли. Туманский остался один. Он подошел к столу, взял кружку, в которой уже остыл чай, сделал глоток.

— Ну что, Олесь Николаевич, — прошептал он в пустоту. — Посмотрим, чья колода крапленая.

Этот день, начавшийся с боевого настроя следственно-оперативной группы, к обеду стал для всех самым черным днем в году.

Сначала небо затянуло низкими и брюхатыми свинцовыми тучами, но дождь так и не пролился, несмотря на удушливую влажность. А потом, как гром среди ясного неба, у ворот лагеря возник Сергей.

Он стоял у проходной, за решетчатым забором, отделявшим территорию лагеря от внешнего мира. Нелепый в своем слишком теплом осеннем плаще, он сжимал в руках букет поникших гвоздик, завернутых в мокрую газету.

Валя, увидев его из окна корпуса, в первый момент просто перестала дышать. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и там превратилось в ледяной ком. «Это галлюцинация от недосыпа, — мелькнула спасительная мысль. — Не может он здесь быть. Владивосток очень далеко, это другая планета, оттуда не материализуются вот так, посреди дня».

Но человек за воротами шевельнулся, переступил с ноги на ногу, поправляя воротник. Знакомый жест. До боли знакомые сутулые плечи.

Валю словно пронзило током: «Димка!»

Единственная причина, по которой Сергей мог примчаться через всю страну — это сын. Значит, с Димкой беда. Болезнь? Авария? Господи, только не это…

Она вылетела из корпуса, не помня себя. Ноги путались, земля плыла. Она бежала по аллее, расталкивая попадавшихся навстречу пионеров, и в голове набатом бился только один вопрос: «Жив? Жив?!»

У ворот она остановилась, вцепилась в холодные прутья.

— Сережа… Что?! Что с Димкой?!

Сергей вздрогнул, поднял на нее глаза. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. Темные круги под глазами, трехдневная щетина, которую раньше он себе никогда не позволял. Прежнее красивое, холеное лицо, которое она когда-то так любила, сейчас казалось смятым, как бумажный лист.

— Валюша… — выдохнул он. Голос хриплый, надтреснутый. — С Димкой все хорошо. Он в круглосуточном саду. Я звонил воспитательнице перед вылетом.

Валя прижалась лбом к прутьям, чувствуя, как слабеют колени.

— Слава богу… — прошептала она. — Но ты… Зачем здесь?

— Я за тобой приехал, — он протянул руку сквозь решетку, пытаясь коснуться ее плеча. — К тебе.

Она смотрела на его пальцы — длинные, музыкальные, с обручальным кольцом, которое он так и не снял. Или надел снова?

Она пыталась найти в себе хоть какие-то чувства к бывшему мужу. Радость? Злость? Ностальгию? Она прислушивалась к душе, как врач слушает пациента, но улавливала только глухую пустоту и усталость. Тот огонь, что сжигал ее три года назад, уже прогорел дотла. Осталась только зола.

Дежурный на КПП, видя состояние Вали, молча открыл калитку.

Сергей шагнул внутрь, неловко сунул ей гвоздики.

— Прости, помялись в самолете… Валя, нам надо поговорить.

Они сели на мокрую скамейку у пустой эстрады. Сергей говорил быстро, сбивчиво, хватая ее холодные ладони своими горячими, влажными руками.

— Я все осознал, Валя. Я был идиотом. Эта… она ничего не стоит. Пустышка. Я страшно разочаровался в ней. Я не могу без тебя. Поверь, я места себе не нахожу. Квартира пустая, тишина эта давит… Я сорвался, прилетел ближайшим рейсом.

Он заглядывал ей в глаза в поисках остатков некогда большой любви, к которой привык за годы совместной жизни.

— Поехали со мной! Прямо сейчас. К океану, к сыну. Заживем по-новому. Я на коленях ползать буду, только вернись! Димка тебя тоже ждет. Он все время спрашивает про тебя.

Его слова сыпались градом, но Валя чувствовала лишь холодное отторжение. Ей хотелось выдернуть руки и отодвинуться от этого человека, пахнущего мокрой псиной. Этот, некогда красивый, кающийся мужчина был ей чужим. Но, говоря о сыне, он бил в самое больное, в незаживающую рану. И от этого ее словно разрывало на части.

— Сережа, — произнесла она, пытаясь отстраниться. — Ты понимаешь… у меня работа… Хотя нет. Что я говорю! Не в работе дело! Я не могу быть с тобой. Все умерло, понимаешь? Между нами уже нет ничего… Мне только бы сына повидать…

— Ничего не умерло! — Сергей почти кричал. — Ты упираешься из-за работы! Но ты женщина, Валя! Ты мать! А чем занимаешься? Трупы режешь и за маньяками бегаешь! Посмотри на себя — ты уже превратилась в тень той прежней Валентины! Поехали к сыну!

Илья стоял поодаль у дерева и курил одну за одной. Он не подходил. Не имел права. Он видел, как этот чужой мужик держит Валю за руки, как она плачет. Илья чувствовал, как внутри него рушится все, что он строил в своей душе последние годы. Надежда, будущее, семейное счастье — все летело в пропасть.

Мимо прошел Туманский. Он только что вернулся из кабинета директора, черный как туча. Увидев сцену у эстрады, остановился.

Валя, заметив его, вскочила со скамейки и подбежала. Лицо было мокрым от слез, губы дрожали.

— Максим Николаевич… Отпустите меня в отпуск. Я прошу. За свой счет, увольнением, как угодно… Я должна ехать к сыну.

Туманский даже за платком в карман полез, чтобы вытереть внезапно проступившую на лбу испарину.

— Валюша… Ты что? Сейчас? В самый ответственный момент? Мы же почти у финиша. Мы без тебя как без рук, без глаз. Ты же мой лучший и единственный эксперт.

— Ваша работа убивает ее! — подскочил Сергей, нависая над следователем. — Вы эгоист! У нее семья рушится, а вам лишь бы галочку в отчете поставить! Я ее забираю!

Максим промолчал. Он видел состояние Вали. «Разрывается, — подумал он. — Чувство долга против материнского инстинкта. Неравный бой».

Хорошо, что подбежал пионер из младшего отряда с сообщением из штаба, иначе напряженный разговор вполне мог перерасти в ссору.

— Товарищ Туманский! — писклявым голосом объявил посыльный. — Вас к телефону! В кабинет директора! Срочно!

Максим с облегчением выдохнул.

— Ну вот, хоть какая-то передышка после всех этих… драм.

Максим быстрым шагом направился к административному корпусу. Вернулся он минут через десять, и лицо его было серым, как пепел.

Закуривая на ходу, он подошел к любовному треугольнику. Валя, Сергей и Илья смотрели на него с недобрым предчувствием.

— Ну что, товарищи, — глухо произнес Туманский. — Поздравляю. Приплыли.

— Что там? — спросил Илья.

— Звонили из области. Передали «просьбу» из обкома. Мягкую такую, с душком. Нам настоятельно рекомендуют свернуть расследование. Закрыть дело в связи с отсутствием состава преступления по пропавшим детям и явным суицидом Гузя.

— А если мы откажемся? — спросила Валя, вытирая слезы.

— А если откажемся, то нам обещана веселая жизнь. Партийные проверки группы, прокурорский надзор с пристрастием. Нам перекрывают кислород. Местному МВД дан приказ блокировать любую помощь: ни машин, ни экспертов, ни доступа к базам. Ни один свидетель нам больше ни слова не скажет.

Максим горько усмехнулся и добавил:

— Они пошли ва-банк. Грозят выходом на ЦК КПСС с требованием отзыва группы за профнепригодность и дестабилизацию обстановки. В итоге — мое увольнение с волчьим билетом, а вам — строгачи в личное дело и ссылка в районные отделения перебирать бумажки.

Повисла тишина. Лагерь, украшенный разноцветными флажками и пионерскими песнями, вдруг показался клеткой.

Сергей злорадно хмыкнул:

— Вот видите? Вам сама судьба говорит. Валя, поехали. Здесь тебе ловить нечего, кроме неприятностей.

Валя переводила взгляд то на Максима, то на Илью. В ее широко раскрытых глазах угадывалась паника.

Илья молчал. Он понимал: это конец. Группу разгонят. Валя уедет. Дело закроют. Убийца останется на свободе. И он, Илья, останется один, с разбитой головой и разбитым сердцем.

Туманский достал папиросу, смял мундштук, но прикуривать не стал.

— Пат, — сказал он. — Классический пат. Фигуры на доске есть, а ходить некуда.

Они стояли под серым небом, четверо людей, каждого из которых в этот момент жизнь загнала в свой персональный, глухой угол.

В нотариальную контору Валя вошла уверенно, предъявив удостоверение секретарю. Красная корочка с тиснением «МВД СССР» сработала безотказно: длинная очередь в коридоре осталась позади, провожая ее завистливыми взглядами.

Сюда, в это царство гербовых печатей, длинные руки областной прокуратуры еще не дотянулись. Бюрократическая машина была неповоротлива: блокируя отделения милиции, они просто забыли про нотариусов. Не учли женскую интуицию и тот факт, что Грайва умела искать не только преступников, но и мотивы.

Нотариус — пожилой мужчина с благородной сединой и в нарукавниках, словно перенесенный из девятнадцатого века, — встретил ее настороженно, но вежливо.

— Прошу, присаживайтесь, — он указал на венский стул. — После вашего звонка, товарищ эксперт, я поднял реестры. Признаться, запрос необычный, но… закон есть закон.

Он поправил очки в золотой оправе и раскрыл папку, лежавшую перед ним.

— Итак, гражданин Гузь Никифор Степанович.

Нотариус пробежал глазами текст, хмыкнул, перечитал еще раз, словно не веря написанному, и покачал головой.

— Удивительно. Просто удивительное стечение обстоятельств.

— Что именно? — Валя подалась вперед.

— Смотрите сами. — Нотариус постучал пальцем по документу. — Четыре дня назад, буквально накануне печальных событий, на имя гражданина Гузя был выдан ордер. Ордер на муниципальную квартиру общей площадью девяносто семь квадратных метров.

Он поднял на Валю глаза, в которых читалось искреннее изумление.

— Адрес: улица Лермонтова, дом шесть.

— И что? — не поняла Валя.

— Ничего себе «и что»! — Нотариус даже снял очки от возмущения. — Милочка, Лермонтова, шесть, — это же элитный район, самый центр. Австрийский дом, потолки четыре метра, паркет дубовый… Там профессора живут, генералы, партийная верхушка. Чтобы простому пионервожатому дали, по сути, барские хоромы? Немыслимо.

Он перевернул страницу.

— Но это еще не все. В тот же день, — он подчеркнул дату ногтем, — было оформлено свидетельство на право пожизненного наследуемого владения. Земельный участок для дачного строительства. В Брюховичах.

— Это далеко?

— Это наша курортная зона, голубушка. Сосны, озера… И на участке уже зарегистрировано недвижимое имущество: двухэтажный кирпичный дом, готовность восемьдесят процентов. То есть, по факту, готовый особняк.

Нотариус откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

— И вишенка на торте. У меня есть выписка из корреспонденции. Ответ от дирекции Волжского автозавода. Товарищ Гузь стоял в общей очереди на покупку автомобиля ВАЗ‐2103 «Жигули» под номером сто сорок три. Ждать ему было лет семь, не меньше. Но, — нотариус поднял палец, — двадцать первого июня по специальной квоте его перенесли в приоритетный список. Разрешение на покупку в течение ближайшего месяца. Цвет — «коррида».

В кабинете повисла тишина. Тиканье массивных настенных часов отсчитывало секунды чьей-то небывалой удачи.

— Вот такие чудеса, товарищ Грайва, — развел руками старик. — Квартира в центре, дача в Брюховичах, «Жигули» без очереди… На человека посыпался золотой град. Просто манна небесная. Столько счастья в одни руки за несколько дней. А он взял да и… повесился. Эх! Человеческая душа — потемки.

Валя медленно встала, чувствуя, как холодок бежит по спине. Картинка складывалась невероятная, пугающая в своей несоизмеримости.

Простой пионервожатый и Первый секретарь обкома. Тихий фанат «Битлз» и всесильный Хозяин области. Что могло их связывать? И главное — за какие такие заслуги Лыткив буквально осыпал Никифора золотом в течение последних четырех дней? Квартира, дача, машина без очереди… Это не подарки, это дань.

Даты бились с пугающей точностью. Эти щедроты посыпались на Никифора аккурат в те дни, когда пропали дети.

Как объяснить это совпадение? Случайность? Не бывает таких случайностей.

Шантаж? Требование выкупа? Но за кого? Двое мальчишек давно дома, у своих отцов. Третий, Ванька, — детдомовский сирота, за него никто ломаного гроша не даст, не то что квартиру в центре.

Значит, дело не в детях. Или не только в них. У Никифора было что-то другое. Какой-то козырь, настолько страшный и ценный для Лыткива, что тот готов был платить любую цену. Какой-то особый «товар», позволявший мелкому вожатому крутить областным начальством, как он хотел.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы мне очень помогли.

— Обращайтесь, — кивнул нотариус, пряча папку в сейф. — Хотя, признаться, грустная история. Жить бы да жить с таким приданым…

Валя вышла на залитую солнцем улицу. Теперь у нее был мотив. Железный, бетонный мотив для убийства. Лыткив заплатил. А потом понял, что убрать шантажиста выйдет дешевле, чем всю жизнь вздрагивать от каждого звонка.

Сергей бродил по территории лагеря как потерянный турист, отставший от группы. Полы его плаща с расстегнутым поясом трепыхались на ветру, брюки были заляпаны грязью. Он заглядывал в лица проходящим вожатым, время от времени подходил к закрытой двери Валиной комнаты, дергал ручку, вздыхал и снова шел нарезать круги.

Увидев Туманского, выходящего из здания администрации, он кинулся к нему наперерез, едва не сбив с ног пионера с моделью самолета.

— Максим Николаевич! — закричал он, размахивая руками. — Постойте!

Туманский остановился, глядя на бывшего мужа Грайвы с тем выражением усталого терпения, которое можно заметить у врачей в приемном покое.

— Слушаю вас, Сергей… простите, забыл отчество.

— Мне нужны ключи! — выпалил бывший муж. — От комнаты Вали. Я хочу собрать ее вещи. Мы уезжаем сегодня же. Я смотрел расписание — вечером есть поезд, а там самолет… Времени в обрез, нужно паковать чемоданы.

— Ключи у Вали, — спокойно ответил Максим, обходя его. — Это ее комната, и я не имею права…

— Но она моя жена! — вскричал Сергей, хватая воздух ртом. — Она же мать моего ребенка! Она не может тут остаться!

В этот момент из-за угла вынырнул Илья. Вид у него был сосредоточенный, в руках папка с документами. Заметив Туманского, он ускорил шаг, игнорируя мечущегося Сергея.

— Максим Николаевич! Есть! Я успел выдернуть досье на Зинчука через своих людей в спорткомитете, пока каналы не перекрыли.

— И что там есть интересного у главного мушкетера? — сказал Туманский, принимая папку и развязывая тесемки.

— Погодите! — Сергей вдруг вцепился в рукав Ильи. Вид у него был жалкий и трогательно-комичный: растрепанные ветром волосы, сбившийся галстук и глаза, полные какой-то детской обиды.

— Я хочу поговорить с вами! — заявил он с пафосом, который, впрочем, тонул в его беспомощности. — Как мужчина с мужчиной. Я вижу, как вы на нее смотрите! Вы имеете на нее виды, значит, хотите отбить у меня мою жену.

— Бывшую жену, — уточнил Илья совершенно спокойно и мягко отцепил пальцы Сергея от своего пиджака.

— Сергей, — вмешался Максим. — Пожалуйста, чуть позже. Мы сейчас очень заняты. У нас служебное совещание. Извините.

— Хорошо, я подожду! — крикнул Сергей им вслед, оставаясь посреди дорожки. — Я никуда не уйду! Я буду ждать!

Илья и Максим быстро шли по аллее.

— Ну, что там по нашему д’Артаньяну? — спросил Туманский, не оглядываясь.

— Фигура, — процедил Илья на ходу. — Заслуженный мастер спорта. Чемпион мира шестьдесят девятого года в Гаване в командном зачете. Рапира. Призер Олимпиады в Мюнхене.

— Серьезно, — кивнул Максим. — Не просто тренер.

— Куда там. Элита. Выездной, прикормленный. Вся грудь в медалях. А самое интересное — его связь с Лыткивом.

— Давай подробности.

— Они знакомы сто лет. Еще с комсомола. Лыткив, будучи в горкоме, курировал молодежный спорт. Ездил со сборной по фехтованию за границу как представитель «органов» и комсомола. Был руководителем делегаций. Куба, Перу… Там, видимо, и сошлись.

Илья обернулся, посмотрел на Сергея, который по-прежнему стоял посреди аллеи, широко расставив ноги и недобрым взглядом провожая их.

— Зинчук — человек со связями в бетоне, — продолжал Илья. — Блат, дефицит, закрытые распределители — это его среда. Он не просто тренер, он — доверенное лицо. Человек, который решает деликатные вопросы, привозит из-за границы нужные вещи нужным людям. Магнитофоны, пластинки, джинсы, шмотки… И, видимо, не только вещи возит, но и проблемы решает.

— Типичный «решала» при барине, — резюмировал Туманский. — Друг семьи, собутыльник и порученец по особым делам. Идеальная кандидатура для правой руки хозяина области.

— Именно, — подтвердил Илья. — Свой в доску, проверенный временем и заграничными командировками. Ему Лыткив мог доверить даже то, в чем жене не признается.

— Хорошо, — Туманский остановился, глядя на клуб, в котором Зинчук проводил большую часть времени. — Пасьянс сходится. Король дал приказ валету разобраться с шестеркой.

Илья остановился, внимательно посмотрел на начальника.

— Не поспеваю за вашей мыслью, Максим Николаевич, — признался он.

Максим махнул рукой:

— Потом поймешь.

Он помолчал секунду, затем взгляд его изменился, стал мягче.

— Илья, теперь о другом. О Вале.

Воронов вздохнул и снова машинально обернулся на Сергея.

— Ты видишь, в каком она состоянии? Этот ее… бывший. Он же ее просто разматывает на эмоции. Давит на самое больное — на сына.

— Вижу, — покорно признался Илья.

— Если мы сейчас не вмешаемся, он ее уломает. Уговорит, утащит во Владивосток. И мы потеряем не только лучшего эксперта, но и… — Максим не договорил, но смысл был понятен. — Ты должен поговорить с ним. «Как мужчина с мужчиной». Объясни ему, популярно, но без рукоприкладства, что так вопросы семьи не решаются. Пусть даст ей закончить работу. А там она сама решит.

— Думаете, послушает?

— Конечно нет! — без тени сомнения ответил Туманский. — Но Валя все равно останется с нами.

В комнате Вали царил печальный хаос сборов. Чемодан лежал на кровати раскрытой пастью, и Сергей суетливо закидывал в него вещи: халат, кофты, несессер с косметикой. Он действовал быстро, словно боялся, что Валя передумает, если он замешкается хоть на секунду.

Валя сидела на жестком казенном стуле, уронив безвольные руки на колени, и смотрела на сутулую спину бывшего мужа, мелькающего между шкафом и чемоданом.

Внутри была не просто тяжесть. Внутри было ощущение, что она своими руками, живьем, отрезает от себя половину сердца.

Все кончено. Москва, МУР, бессонные ночи над микроскопом, запах реактивов, от которого кружится голова, но который стал роднее французских духов… Все это летит в этот дурацкий чемодан вместе со свитерами. Она предает не работу. Она предает себя.

Перед глазами проносились лица. Строгий прищур Туманского, его вечное «Красноречивый натюрморт», его надежное плечо, на которое можно было опереться в самой безнадежной ситуации. Десять лет бок о бок. Десять лет одной командой.

И Илья…

При мысли о нем горло перехватило спазмом. Его широкая, открытая улыбка. Его большие, теплые руки, которые вчера так бережно пытались согреть ее замерзшие пальцы. Он ведь почти сказал… почти признался. А она? Она бежит. Трусливо, молча, даже не попрощавшись. Как воровка. Как предательница.

Она перевела взгляд на Сергея. Он суетливо запихивал в чемодан ее любимую кофту. На шее у него блестела капелька пота, воротник рубашки был несвежим.

Вдруг, с пугающей ясностью, она увидела его — чужого. Совсем чужого мужчину.

Как? Как она будет с ним жить?

Она представила, как они войдут в ту квартиру во Владивостоке. Как он подойдет к ней вечером, попытается обнять этими самыми руками — руками, которые три года ласкали другую женщину. Ту самую вертихвостку с начесом, ради которой он бросил Валю, перечеркнув их жизнь одним махом. Как он будет шептать Вале те же слова, что шептал другой.

Отвращение подкатило к горлу тошнотворной волной. Спать с ним? Ложиться в постель с человеком, который стал для нее использованным, выброшенным черновиком? Это же насилие. Ежедневное, добровольное изнасилование души.

Но Димка…

Образ сына всплыл перед глазами, перекрывая все. Его вихрастая макушка, запах детского шампуня, маленькие ладошки. «Мама, ты приедешь?»

Господи, за что? Почему жизнь ставит такой выбор: или ты женщина и личность, или ты мать? Почему нельзя просто быть счастливой?

Слезы, горячие и злые, покатились по щекам, капая на подол халата. Она плакала не о сыне и не о муже. Она оплакивала себя — ту Валю Грайву, которая сегодня умирала в этой комнате, уступая место сломленной, покорной женщине с чемоданом.

Она снова глянула на несвежий край воротника рубашки Сергея, его торопливые движения, безостановочное бормотание про будущую счастливую жизнь, и тут на нее нахлынуло ее особенное, мучительное чувство удушливой жалости, похожее на приступы неизлечимой болезни. Эта гипертрофированная эмпатия могла вспыхнуть у нее в любое время, без видимых причин, иногда совершенно к посторонним людям — в магазине, в метро или на работе. Какой-то пустячный триггер моментально запускал механизм в ее душе, и она начинала буквально корчиться от приступа необъяснимой жалости… Кажется, это чувство она впервые испытала в далеком детстве, летом, в деревне. Соседская бабка понесла на речку топить котенка, Валя оказалась рядом. Она стояла в двух шагах, городская нежная девочка, и с ужасом следила за обыденным для деревни процессом — убийством котенка, которого никто не забрал к себе. Бабка опускала его под воду, держала там некоторое время, потом отпускала. Но котенок оказался живучим, он всплывал и выбирался на берег. И там, на берегу, вместе того, чтобы со всех ног драпать, он начинал тщательно вылизывать свою нежную шерстку, заботясь о ее красоте и чистоте. Бабка снова хватала его и опускала под воду, а котенок всякий раз выбирался на берег и начинал облизываться. И весь ужас, который испытала Валя, был даже не в том, что убивали маленькое существо, а что котенок был таким доверчивым и не мог поверить в то, что с ним делали, и продолжал, продолжал старательно и аккуратно приводить шерстку в порядок… Так и Сергей сейчас. Он не думал о том, что Валя его уже давно не любит, и был озабочен лишь чемоданом…

Не в силах совладать с нахлынувшими чувства, она вскочила, кинулась к бывшему и крепко обняла его.

— Вот, вот, — бормотал ошарашенный Сергей, поглаживая Валю по голове. — Хорошо, что ты поняла это…

В дверь постучали. Коротко, по-хозяйски.

— Можно? — не дожидаясь ответа, заглянул участковый Тодеренчук.

Увидев чемодан и нервную суету Сергея, он расплылся в довольной, масленой улыбке.

— А, собираетесь? Правильно. Давно пора.

Он обошел комнату, подбоченясь.

— Это мудрое решение, товарищ эксперт. Хватит тут пыль глотать. Пора освобождать лагерь, ехать домой, к своим. В Москву, к мужьям, к детишкам… Там жизнь, цивилизация, а у нас тут что? Лес да комары.

— Мы уезжаем сейчас же, — поддакнул Сергей, утрамбовывая Валин свитер коленом, чтобы закрыть замок. — Вы не могли бы помочь с транспортом до вокзала?

— С превеликим удовольствием! — гаркнул Тодеренчук. — Моя служебная машина у крыльца. Домчу с ветерком до Львова, прямо к перрону.

Валя молча встала. Подошла к столу, достала лист бумаги и ручку. Несколько минут в комнате был слышен только скрип пера.

«Начальнику следственной группы… прошу уволить меня по собственному желанию в связи с семейными обстоятельствами…»

Она положила заявление вместе с отчетом о работе в нотариальной конторе на стол Максиму, придавив документы пепельницей.

— Готово? — Сергей подхватил тяжелый чемодан, сгибаясь под тяжестью, но сияя, как именинник. — Ну, Валюша, пошли. Поезд не ждет.

Они вышли на крыльцо. Тодеренчук галантно распахнул перед ними дверь своего «уазика».

— Прошу, граждане отъезжающие!

Сергей радостно потряс руку участковому:

— Спасибо, друг! Вы очень выручили!

Валя не садилась. Она стояла у машины, обводя взглядом территорию. Плац, флагшток, сосны, окна комнаты Максима и Ильи…

Она искала глазами Воронова. Хоть на секунду увидеть его силуэт, поймать взгляд. Попрощаться.

Но аллея была пуста.

— Валя, садись, опоздаем! — поторопил Сергей из машины.

Она села. Машина тронулась, переваливаясь на разбитом асфальте.

Они проехали через распахнутые ворота КПП. Лагерь имени Ковпака оставался позади.

Валя в последний раз обернулась через заднее стекло. Железные ворота медленно закрывались, отрезая от нее этот странный, страшный мир, в котором она оставляла часть своей души. И, возможно, свою совесть.

Вдруг в голове Вали словно что-то полыхнуло — яркое, как молния. Она вспомнила вчерашний вечер. Рубашку Туманского, брошенную в таз для стирки. Серые разводы на манжетах.

Это была сажа. Зола.

«У меня есть одно дельце… Нужно проверить одну догадку».

Он нашел! Господи, он же нашел… Тогда зачем он отправил Илью искать «схрон» Никифора?

Холод ужаса прошел по спине. Это надо было для того, чтобы создать видимость активного поиска компромата, чтобы отвлечь внимание убийцы и заставить его нервничать. Если убийца увидит, что милиция роет землю в поисках «чего-то», он может совершить ошибку. И убийца — тот самый «валет», получивший приказ от «короля», — сейчас пойдет зачищать хвосты. А там Илья. Один. Против профессионала, который душит людей голыми руками и вешает их на театральных веревках.

— Стой!!! — закричала Валя так дико, что водитель от неожиданности ударил по тормозам, и «уазик» пошел юзом по мокрой дороге.

Сергей испуганно отшатнулся, ударившись затылком о стекло.

— Валя, ты чего?!

Она схватила водителя за погон, тряся его.

— Разворачивай! Немедленно разворачивай!

— Да вы сдурели, дамочка? — рявкнул милиционер. — Поезд через час!

— К черту поезд! — ее глаза горели безумным огнем. — Обратно в лагерь! Быстро! Я забыла сказать Воронову… Я забыла сказать ему самое важное!

— Валя! — взвыл Сергей. — Вспомни про Димку!

— Молчи! — оборвала она его жестко. — Просто молчи. Разворачивай!!!

Водитель, глядя в зеркало на ее перекошенное лицо, чертыхнулся, врубил передачу и с визгом развернул машину прямо через сплошную полосу. «Уазик» рванул обратно, к закрытым воротам, за которыми начиналась смертельная игра.

Лагерь жил своей обычной, звонкой жизнью. Из динамиков звучали пионерские песни, кто-то гонял мяч, девочки прыгали над натянутыми резинками. Но для Ильи этот солнечный полдень был пропитан липким, холодным ожиданием беды. Каждый смех, каждый крик казался ему фальшивым, словно наложенным поверх зловещей тишины.

Он ходил по территории, стараясь выглядеть расслабленным, но его взгляд был цепким и хищным.

В голове, как заезженная пластинка, крутились слова Туманского: «Подумайте, где такой человек, как Гузь — скрытный, хитрый, местный, — мог устроить настоящий схрон? Где?»

Илья прошел мимо эстрады. Заглянул под сцену — паутина, пыль, обломки старых скамеек. Нет, слишком просто. Слишком проходной двор. Никифор не был дураком. Он был охотником за удачей, игроком, который поставил на кон свою жизнь. Такие люди не прячут свои козыри под первым попавшимся кустом.

Лес? Ненадежно. Кабаны разроют, дождь размоет. Да и найти потом в чаще то самое дерево — задача не из легких.

Чердак? Банально. Дети лазят везде. Никакой замок не остановит любопытного пацана.

Илья остановился посреди аллеи, закурил. Дым горчил.

Нужно место, которое всегда на виду, но куда никто не сунется. Место, защищенное не замком, а чем-то посильнее. Что останавливает детей лучше всего? Запреты? Нет, запреты только разжигают интерес. Страх! Мистический, первобытный детский страх. «Там живет бабайка», «Там привидения», «Там проклятое место»…

Илья вспомнил слова самого Никифора той ночью, когда они поймали его у бочки: «У этого места дурная слава. Дети болтают всякое… привидения…» Он сам поддерживал эту легенду? Сам сеял эти страхи, чтобы никто не смел приближаться к его сокровищнице?

Чулан.

Тот самый старый кирпичный хозблок в зарослях сирени. Место, которое у детей имеет репутацию «проклятого». Куда кладовщики и слесари заходят только парами и крестятся, а пионеры обходят десятой дорогой после заката. Именно там, среди старого хлама, под самым носом у всех, Никифор мог спрятать то, что потом стоило ему жизни.

Илья бросил окурок в урну и быстрым шагом направился к хозблоку.

Чем ближе он подходил, тем сильнее давило на виски предчувствие опасности. Сирень, густо разросшаяся вокруг кирпичной коробки, стояла неподвижно, ни один лист не шелохнулся. Птицы здесь почему-то не пели.

Он подошел к двери. Тяжелая, обитая ржавым железом створка была приоткрыта. Щель — черная, узкая, похожая на вертикальный зрачок хищника — манила внутрь.

Илья замер. Валя запирала дверь на ключ, который унесла потом с собой. Она говорила об этом. Значит, кто-то открыл. Кто-то, у кого есть дубликат. Или отмычка. И этот кто-то сейчас внутри.

Рука Ильи инстинктивно дернулась к подмышке, но пальцы обхватили пустоту. Кобуры не было. Он оставил табельное в чемодане у Туманского. Черт!

Внутри чулана что-то скрипнуло. Тихий, осторожный звук шага по битому стеклу. Кто-то был там. Прямо сейчас. Врываться? С голыми руками, вслепую? Глупо. Если там убийца, то спугнуть его — значит потерять единственный шанс узнать, что же именно он ищет. А если он уже нашел?

Илья отступил в тень густого куста сирени, сливаясь с зеленью. Сердце колотилось в горле, но разум работал холодно. Главное сейчас — не героизм, а информация. Нужно увидеть, кто выйдет. Увидеть лицо. И посмотреть, что у него в руках. А потом сесть на хвост. Тихо, как тень.

Он замер, превратившись в зрение и слух. Минуты тянулись, как резина. Осторожно, стараясь не допустить скрипа ржавых петель, Илья потянул створку двери на себя. Заглянул в щель. Внутри было сумрачно, свет падал только из узкого подвального окна, прорезая пыльный воздух косым лучом.

В этом луче он увидел спину. Широкую, крепкую спину в спортивном костюме с надписью «СССР».

Евгений Михайлович Зинчук, он же дядя Женя.

Тренер стоял на коленях в углу, копаясь в старых ящиках с инструментами. Его движения были быстрыми, точными — никаких метаний. Он знал, где искать. Он откинул масляную ветошь, сунул руку куда-то в щель между кирпичной кладкой и деревянной обшивкой стены.

Тихий щелчок, словно что-то отстегнулось.

Зинчук выпрямился, держа в руке небольшой предмет. В полумраке Илья не разглядел, что это — то ли блокнот, то ли бумажный пакет, свернутый в трубку.

Тренер быстро сунул находку во внутренний карман олимпийки, застегнул молнию. Огляделся, отряхнул колени и двинулся к выходу.

Илья мгновенно отпрянул за дверь, вжавшись в стену снаружи, укрывшись в густой листве. Зинчук вышел, щурясь от солнца. Он не смотрел по сторонам — его уверенность в собственной неуязвимости была абсолютной. Поправив воротник, он спокойным, пружинистым шагом направился в сторону клуба. Илья выждал пять секунд и скользнул следом. Дистанция тридцать метров. Идеально. Они пересекли аллею, прошли мимо столовой. Зинчук не оборачивался.

И тут сбоку, из-за кустов акации, вынырнула знакомая нелепая фигура в осеннем плаще. Сергей.

— О! Товарищ Воронов! — гаркнул он на весь лагерь. — Наконец-то!

Илья чуть не застонал. Зинчук впереди вздрогнул, но шага не сбавил.

— Тихо! — зашипел Илья, хватая Сергея за рукав и заталкивая в кусты. — Ты что орешь? Почему ты не уехал?

— Валя велела вернуться! — Сергей выглядел обиженным. — А я вот вас ищу…

— Ищи молча! Потом поговорим!

— Нет, сейчас! — Сергей уперся. — Как мужчина с мужчиной! Я требую объяснений! Что у вас с моей женой? Почему она…

— Идиот, — прошептал Илья. — У меня операция! Уходи!

— Нет уж! Я не уйду, пока вы не ответите! Вы разрушаете семью! Вы не имеете права…

Времени на дипломатию не было. Зинчук уже входил в двери клуба. Если упустить его сейчас — он скинет «груз», и потом ничего не найдешь и ничего не докажешь. Илья коротко, без размаха, ударил Сергея кулаком в солнечное сплетение. Тот охнул, сложился пополам и начал хватать ртом воздух, выпучив глаза.

— Сиди тут тихо, — шепнул Илья и рванул к клубу.

Внутри было пусто, дети затаились в своих корпусах на занятиях. Звук шагов Зинчука доносился со стороны служебных помещений. Илья двигался бесшумно, как кот, ступая на носки. Зинчук распахнул дверь с бумажной табличкой, написанной от руки, «Тренерская». Вошел внутрь. Дверь осталась приоткрытой, будто нарочно — как знак приглашения.

Илья подошел вплотную. Сделал глубокий вдох. Сейчас… Ворваться, сбить с ног, зафиксировать. Оружия нет, но есть эффект внезапности и навыки рукопашного боя.

Он напрягся, готовясь к прыжку.

И в этот момент в коридор, с шумом и топотом, влетел красный, задыхающийся Сергей.

— Вы! — заорал он, тыча пальцем в спину Илье. — Вы меня ударили! Это вот такая у нас советская милиция?! Я буду жаловаться!

Илья замер, понимая, что уже все пропало.

Дверь тренерской распахнулась настежь. На пороге стоял Зинчук. Он оценил ситуацию мгновенно. Насмешливая улыбка тронула его губы. В руке блеснула сталь.

— А, кавалер, — спокойно произнес он.

Прежде чем Илья успел отреагировать, Зинчук сделал молниеносный выпад, схватил подбежавшего Сергея за лацканы плаща и рывком втянул его в кабинет.

Илья кинулся следом.

— Стоять! — рявкнул Зинчук.

Картина была страшной. Сергей лежал на полу, раскинув руки, а Зинчук одной ногой стоял на его груди. В руке тренера была спортивная рапира — длинная, гибкая и, вопреки правилам, остро заточенная на конце. Острие клинка касалось шеи Сергея, нацелившись прямо в пульсирующую ямку над ключицей. На коже уже выступила капля крови.

— Рыпнешься, опер, — голос Зинчука был ледяным, — и я проткну ему сонную артерию. Рука не дрогнет. Я чемпион мира, попадаю в монету на лету.

Илья застыл в дверях, глядя на побелевшее от ужаса лицо Сергея и холодные, пустые глаза «мушкетера».

Валя бежала по главной аллее, не замечая удивленных взглядов пионеров. Ее дыхание сбилось, но она упорно двигалась вперед, выискивая знакомую фигуру в сером пиджаке.

Туманского она нашла возле здания столовой. Он стоял, прислонившись к колонне, и задумчиво грыз спичку.

Увидев Валю, следователь на секунду замер, словно проверял зрение, а потом широко, по-отечески раскинул руки, расплываясь в той самой фирменной улыбке — грустной и насмешливой одновременно.

— Ааа, вот и наша дезертирша! — он шагнул навстречу, широко раскрыв объятия. — Я уж грешным делом подумал: все, променяла нашу высокую трагедию на семейную пастораль. Но нет! Преступная тяга к истине победила здоровый инстинкт самосохранения. — Он обнял Валю, прижал ее к себе. — Я уж думал объявлять всесоюзный розыск. «Пропала совесть следственной группы, особые приметы — глаза всегда мокрые».

Валя уткнулась лицом в лацкан пиджака начальника, пахнущий табаком и одеколоном «Шипр».

— Максим Николаевич… Максим… — всхлипнула она. — Я не смогла. Просто не смогла. Я вспомнила вашу рубашку. Сажа, зола… Я поняла, что вы нашли…

Туманский погладил ее по спине, успокаивая.

— Ну-ну, тише. Нашла время пятна на одежде разглядывать. Хотя, признаю, наблюдательность у тебя — профессиональная деформация. На самом деле я очень рад, что ты вернулась, Валюша. Без тебя наш квартет звучал бы фальшиво. А с мужем… с мужем разберемся. Главное — мы снова вместе.

Валя отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— А где Илья? Я его ищу уже полчаса. Телефон директора молчит, в корпусе его нет.

— Сам обыскался, — нахмурился Максим, и улыбка сползла с его лица. — Пропал наш герой. Ушел погулять к лесу и как сквозь землю провалился. Я думал, он тебя провожать пошел, но раз ты здесь…

— И Сергей тоже, — тревожно добавила Валя. — Он высадил меня у ворот и побежал искать Илью. Сказал, хочет поговорить «как мужчина с мужчиной». Я думала, они встретились… Просто я подумала, у Ильи пистолет…

Туманский напрягся. В его глазах мелькнул нехороший блеск.

— Его пистолет, кстати, у меня под замком. Он сегодня его не брал. Тем не менее это мне уже не нравится. Два мужика выясняют отношения где-то в кустах — полбеды. Но если в этом коктейле замешан наш третий фигурант…

Он огляделся по сторонам.

— Валя, давай в клуб. Быстро. Проверь там. А я — в административный корпус, к директору и к телефону. Если что — бегом ко мне.

— Поняла, — кивнула она и, не теряя времени, бросилась в сторону клуба, чувствуя, как сердце снова начинает отбивать тревожный ритм беды. Максим проводил ее взглядом и быстрым шагом направился к штабу.

Сергей, прижатый к полу ногой чемпиона, тихо постанывал от ужаса. Острие рапиры царапало нежную кожу шеи, и тонкая струйка крови уже стекала за воротник его несвежей рубашки. Зрачки у него были расширены, подбородок трясся.

Илья стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Внешне он выглядел спокойным, хотя ситуация была патовая. Одно легкое движение — и этот именитый фехтовальщик проткнет сонную артерию несчастного парня. Зинчук видел его замешательство и чувствовал себя хозяином положения. При этом он был удивительным образом сосредоточен на оружии, которое держал в руке, и на поверженном Сергее; можно было подумать, что Зинчук сейчас проводит показательное занятие и поэтапно показывает, что следует делать после того, как противник оказался на полу.

— Это не ваше дело, — произнес он ровным и даже будничным голосом. — Мы бы справились сами. Жадность и самоуверенность надо наказывать, и мы знаем, как это делать. Но вы помешали. А теперь видите, как оно все обернулось…

Он свободной левой рукой медленно потянулся к внутреннему карману своей олимпийки.

— Я знаю, что вы тут искали. Тот самый компромат, которым покойный Джон посмел шантажировать очень достойного человека. Глупый был Джон. Он сделал ставку на свои детские комплексы и думал, это сработает и в отношении других. Но не рассчитал силы. За что и поплатился.

Зинчук достал плотный, скрученный в трубочку конверт.

— Это вы искали?

Он небрежно тряхнул конвертом, и на стол выпали фотография и пожелтевший от времени исписанный листок бумаги.

— Наверное, умираешь от любопытства узнать, что здесь? — Зинчук придвинул лист с текстом ближе к себе. — Все равно б не понял. Ты ж москаль, ни хрена не розумиешь на мове. Ладно, я переведу.

Он начал читать, частично переводя на русский и издевательски коверкая интонацию:

— «…Бьем мы червону сволочь, проклятых энкавэдэшников, в лесах под Дрогобычем. Кровь их льется рекой…» — Зинчук на секунду оторвался от текста, глянул на Илью. — Как романтично, правда? А вот дальше, самое пикантное: «…Как там мой сынку, мой храбрый Олесь? Растет ли он справжним воином? Учишь ли ты его ненавидеть москалей и жидов, чтоб, когда вырос, взял винтовку и продолжил дело отца за вильну Украину? Береги его, моя кохана жинка, он наша надия…»

Зинчук бросил письмо на стол. Взял фотографию, повернул ее к Илье.

— Любуйся.

На снимке, изрядно помятом и потрескавшемся, стоял крепкий мужчина в полевой форме УПА, с автоматом на груди. За его спиной, на горизонтальном брусе, висели тела людей с табличками на шеях. А на руках этот боец держал мальчика лет семи — вихрастого, улыбающегося, в такой же бандеровской кепке с трезубцем.

— Узнал малыша? — спросил Зинчук, любуясь снимком. — Это Олесь Николаевич Лыткив. Нынешний Первый секретарь обкома партии. Мой старый друг и приятель.

Илья молчал. Кровь стучала в висках. Вот оно что. Бомба. Доказательство, способное поставить крест на карьере хозяина области.

Зинчук чиркнул зажигалкой. Огонек лизнул край фотографии.

— Смотри внимательно, опер. Исторический момент.

Пламя жадно охватило снимок, затем перекинулось на письмо. Зинчук бросил горящие бумаги в массивную хрустальную пепельницу на столе.

— Все, — сказал он, когда огонь сожрал лица бандеровца и будущего секретаря, превратив их в черный пепел. — Нет больше компромата. Нет улики.

Он посмотрел на Илью торжествующе.

— Тебе никто не поверит, Воронов, в то, что ты сейчас видел. Хоть в газете «Правда» об этом напиши, хоть на Красной площади кричи.

Он посмотрел себе под ноги и надавил рапирой чуть сильнее. Сергей вскрикнул.

— Более того, — продолжил Зинчук, наслаждаясь моментом. — Областная парторганизация уже строчит докладную в Москву, в ЦК. На твою группу. Знаешь, о чем? Что вы, полностью провалив расследование по детям, выдумали гнусную, лживую легенду, чтобы прикрыть свои задницы. Что вы замахнулись на святое — на светлый образ коммуниста, сына фронтовика, товарища Первого секретаря. Это клевета, политическая диверсия.

Зинчук довольно приятно рассмеялся.

— Так что готовьтесь, ребята. Вас не просто снимут. Вас с позором вышвырнут из органов, лишат званий и пенсий. А может, и посадят. За фальсификацию и антисоветчину. Так что беги, опер. Беги, пока цел. И молись, чтобы я случайно не проткнул твое сердце.

Это была игра на опережение, где цена ошибки измерялась кровью.

Илья стоял в дверном проеме, словно сжатая пружина. Он видел каждое микродвижение Зинчука: как напряглось предплечье, как побелели костяшки, сжимающие эфес. Опер рассчитал все: траекторию, скорость, момент инерции.

Зинчук на секунду ослабил внимание, переведя взгляд на тлеющей пепел — свой последний триумф.

Сейчас.

Илья рванулся вперед. Прыжок тигра. Удар был нацелен в переносицу — короткий, жесткий, вырубающий сознание. И в эту долю секунды, в это проклятое мгновенье, за его спиной раздался голос. Родной, до боли знакомый голос, который он так любил и который сейчас прозвучал как приговор.

— Илья!

Валя. Она вбежала в коридор, увидела распахнутую дверь и стоящего на пороге Илью…

Рефлекс чемпиона мира сработал быстрее мысли. Зинчук дернулся, мгновенно разворачивая корпус на звук. Клинок, сверкнув хищной стальной молнией, со свистом описал дугу.

Илья, уже находящийся в движении, не мог остановиться. Он сам, всем весом, всей инерцией своего тела, напоролся на встречное тонкое лезвие.

Рапира легко вошла под ребра, пробив футболку. Илья рухнул на пол, хватая ртом воздух. Боль пришла не сразу — сначала был лишь ледяной холод в груди и удивление.

— Стоять! — громко приказал Зинчук Вале, которая уже появилась в дверях, и его лицо исказилось звериной гримасой.

Он рванул эфес на себя, выдергивая окровавленное острие из тела. Ударом о колено он переломил тонкий клинок пополам. Раздался тугой звон. Теперь в его руке была не спортивная рапира, а страшная ограненная бандитская заточка.

Рывком он поднял Сергея с пола, схватив за волосы, как куклу. Приставил острый, окровавленный конец обломка к его горлу, туда же, откуда уже сочилась кровь.

— Назад! — повторил он, глядя на застывшую в дверях Валю. — Только шаг — и ты умоешься его кровью.

Валя стояла, прижав ладони ко рту. Мир перед ее глазами качнулся и поплыл. Она видела распростертое тело Ильи. Темное пятно на футболке стремительно расползалось, пропитывая ткань. Он лежал неподвижно, лицом в пол, и только пальцы его левой руки слабо скребли линолеум.

Ее Илья. Ее защита, ее несостоявшееся счастье, человек, который ради нее готов был на все. И он умирает. Прямо сейчас, на ее глазах. Из-за того, что она пришла сюда не вовремя. А рядом — Сергей. Трясущийся, жалкий, с безумными от ужаса глазами. Это ее прошлое. Отец ее сына. И он тоже в одном миллиметре от смерти.

Двое мужчин из ее жизни. И между ними — один палач со сломанной рапирой. Как это выдержать? Как не сойти с ума, не закричать, не упасть рядом?

— Слушай меня, — произнес Зинчук, глядя на Валю. — Выходи на улицу. Предупреди всех, чтобы разошлись. Дорога к администрации должна быть пустой. Я пойду в кабинет директора. Там не должно никого быть. Ключ внутри. Телефон должен работать. Иначе этому красавцу конец, я пробью ему артерию.

Ему нужно было позвонить Хозяину, чтобы рассказать о случившемся. А Хозяин потом все уладит. Его власть безгранична.

Валя медленно, как во сне, кивнула.

— Хорошо. Я… я все сделаю. Не убивай его.

Она попятилась, не отрывая взгляда от Ильи. Живи, пожалуйста, живи… Первой вышла на крыльцо. Солнце ударило в глаза, ослепляя. Лагерь все так же шумел. Никто еще не знал, что в клубе пролилась кровь.

Метрах в двадцати от крыльца стоял Максим. Он увидел лицо Вали — бледное, как мел, с расширенными зрачками — и сразу все понял. Она сделала отчаянный жест рукой: Все очень плохо. Заложник.

Туманский мгновенно преобразился, рука скользнула к кобуре под пиджаком. Он покрутил головой, увидел какого-то вожатого и крикнул ему:

— Уведи всех детей! Тут никого не должно быть!

Дверь клуба распахнулась. На пороге появился Зинчук, прикрываясь Сергеем как щитом. Заточка у горла заложника дрожала, царапая кожу. Как только они начали спускаться по ступеням, Валя, словно пружина, сорвалась с места, нырнула обратно в темный зев дверного проема, внутрь клуба.

Зинчук крикнул:

— Расступись! Дорогу! Убью!

Короткими ударами в поясницу он заставлял идти вперед Сергея, ставшего совершенно безвольным.

Максим поднял руки, демонстрируя пустые ладони.

— Спокойно, Зинчук! Никто тебе не угрожает. Только не делай глупостей!

— Молчать! Дай дорогу! Мне надо в кабинет директора!

Из кустов бочком, не очень решительно выплыл Тодеренчук. Увидев тренера в столь необычной роли, присвистнул, сдвинул фуражку на затылок и попятился.

— О цэ дило… — забормотал он и на полусогнутых кинулся к корпусам, оглашая всю округу криком: — Вожатые!! Детей в помещения!! Закрыть двери!! Никого не выпускать!!

А потом свернул на проходную, откуда через коммутатор можно было связаться с районным отделением внутренних дел.

В гулкой тишине клубного коридора время сгустилось до состояния вязкого, кровавого киселя.

Илья лежал на полу, раскинув руки. Лицо его было белее мела, губы посинели. Страшная рваная рана под правым ребром пульсировала, выталкивая кровь толчками.

Валя упала перед ним на колени. В этот момент в ней умерла слабая женщина, которая полчаса назад сидела на чемодане. Остался только врач. Эксперт. Боец.

— Аптечка… — говорила она сама с собой, вспоминая. Да, здесь в тренерской должна быть. Метнулась к шкафу, рванула дверцу. Бинты, йод, жгут, вата…

Вернулась.

— Потерпи, родной, потерпи… — шептала она, разрывая на нем пропитанную кровью футболку.

Ткань с треском разошлась, обнажив грудь. Рана была глубокой, края неровные. Кровь шла не фонтаном (артерия цела, слава богу), но густой, темной струей. Венозное? Или печень?

Валя схватила стерильный бинт, скрутила его в тугой тампон и с силой вдавила прямо в рану. Илья застонал сквозь зубы, веки его дрогнули, но глаза он не открыл.

— Не уходи, слышишь! — она давила изо всех сил, пытаясь заткнуть эту чертову дыру, через которую утекала его жизнь. — Ты не имеешь права… Не смей меня бросать… Умоляю…

Она ловко накладывала давящую повязку. Виток за витком. Бинт мгновенно пропитывался красным, но Валя наматывала еще, слой за слоем, создавая барьер. Когда бинт закончился, она закрепила узел.

И только тогда, когда руки стали свободны, ее накрыло.

Профессиональная броня треснула. Чувство вины — огромное, черное, мучительное — хлынуло в душу. Это она! Она виновата. Зачем его позвала, не зная, что происходит в кабинете?

— Илюша… Илюшенька… — она припала к его груди, не обращая внимания на кровь, пачкающую ее лицо и одежду.

Слезы брызнули из глаз. Она целовала холодный лоб Ильи, закрытые веки, посиневшие губы. Целовала жадно, исступленно, словно пыталась вдохнуть в него свою жизнь, поделиться своим дыханием.

— Прости меня, дуру, прости… Я люблю тебя, слышишь? Люблю! Только живи! Не умирай, пожалуйста…

Илья лежал неподвижно. Его грудь поднималась редко, с трудом, словно каждый вдох стоил ему титанических усилий.

Где-то вдалеке завыла сирена «Скорой». Но для Вали сейчас во всей вселенной были только они двое на холодном полу, и тонкая ниточка пульса под ее пальцами, за которую она держалась, как за соломинку надежды.

Лагерь имени Ковпака перестал быть территорией детства. Теперь это была зона боевых действий. Зинчук с заложником забаррикадировался в кабинете директора на втором этаже. Окна были плотно зашторены, но каждый знал: за тканью стоит человек, готовый убить в любую секунду.

Во дворе царил хаос. Директор Шевчук бегал с пузырьком валерьянки, хватаясь за сердце. Тодеренчук, внезапно ставший ключевой фигурой, орал на подчиненных, расставляя сержантов по периметру.

Максим Туманский стоял у крыльца, прижимая к уху черную рацию «Тюльпан». Вторую такую же он сам, через приоткрытую дверь, передал Зинчуку пять минут назад. Парламентерская посылка.

— Зинчук! — говорил он в микрофон негромко и спокойно. — Слышишь меня?

В динамике затрещало, раздалось тяжелое дыхание.

— Слышу. Что надо?

— Отпусти парня. Он здесь случайно и тебе не нужен. Возьми меня.

— Тебя? — смех Зинчука в старом динамике был похож на кашель. — Ты следователь. Ты опасный. А этот — мягкий, удобный. Отличный щит. Нет, Туманский, обмен не состоится.

— Чего ты хочешь? — спросил Максим. — Машину? Вертолет? Деньги? Назови цену.

— Ничего мне не надо, — отрезал Зинчук. — И от твоей конторы тоже. Я жду.

— Чего ждешь?

— Звонка. Одного звонка. Как только поговорю с человеком — тогда и решим. А пока сидите там тихо и не дергайтесь. Всем скажи, чтобы не геройствовали. У меня рука твердая.

Щелчок. Конец связи.

Максим опустил рацию, пробормотал какие-то ругательства. Конечно, Зинчук ждет звонка от Лыткива. Хочет получить гарантии? Приказ? Или помощь? Наивный дурак. Первому секретарю делать больше нечего, как впутываться в криминал.

К воротам с визгом тормозов подкатили два милицейских «бобика». Районное усиление. Из головной машины вывалился грузный майор — местный начальник следствия. Вид у него был важный, но растерянный. В руках он сжимал мегафон, который в народе называли «матюгальником».

Не подходя к Туманскому, толстяк сразу встал в позу полководца, направил раструб на окна второго этажа и заорал так, что вороны взлетели с ближайших кленов:

— Гражданин Зинчук! Именем закона! Сопротивление бесполезно! Здание окружено! Выхода нет! Предлагаю немедленно прекратить противоправные действия, сложить оружие и выходить по одному с поднятыми руками! Гарантирую жизнь и справедливый суд!

Эхо разнесло его голос по всему лагерю: «…суд… суд… суд…»

Ответа не последовало. Шторы на окне даже не шелохнулись.

Майор подождал минуту, прокашлялся и завел шарманку по новой:

— Гражданин Зинчук! Повторяю! Сложите оружие! Вы окружены! Не усугубляйте свое положение!

Проорав этот текст в третий раз с тем же нулевым эффектом, майор опустил мегафон, вытер потный лоб платком и подошел к Туманскому.

— Товарищ из Москвы? — спросил он, протягивая руку. — Майор Петренко. Прибыли для оказания содействия. Ну как, не выходит, гад?

— Как видите, — сухо ответил Максим, не подавая руки.

— Ничего, выкурим, — бодро заявил майор. — Слезоточивый газ пустим, или штурмом… Кстати, — он понизил голос и доверительно наклонился к уху Максима, — где тут у вас сортир? А то растрясло в дороге, сил нет.

Туманский посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было столько презрения, что майор даже попятился.

— Прямо по коридору и налево, — процедил Максим.

Майор, что-то буркнув, поспешил в указанном направлении, оставив Туманского наедине с тишиной, которая становилась страшнее любой стрельбы.

С воем сирены, распугивая голубей, по аллее пронеслась «Скорая» — старый «РАФ», дребезжащий на каждой колдобине. Врачи с носилками кинулись к клубу.

Максим стоял, прислонившись к капоту «бобика». Желваки ходили на скулах. В голове, как в штабе, рисовались схемы.

Штурм. Другого выхода нет. Переговоры — блеф. Зинчук тянет время, а психопат с заточкой у горла жертвы непредсказуем.

«В группу захвата надо минимум три человека, — размышлял Максим. — Местные не годятся, трусоваты. Придется самому и Тодеренчуку (участковый хоть и скользкий, но ствол держать умеет). Двое с улицы отвлекают внимание, бьют стекла, имитируют атаку через окно. Зинчук дернется туда. В этот момент мы выбиваем дверь. Я вхожу первым. У меня доля секунды. Прицельный выстрел в правое плечо. Не убить, а обездвижить руку с оружием. Потом валим, фиксируем. Сергей, конечно, может пострадать, но шанс спасти его — процентов девяносто.

Максим уже потянулся к кобуре, чтобы проверить обойму, когда ворота лагеря распахнулись с таким грохотом, будто их танком вынесли. На плац, в облаке пыли, влетела черная «Волга» ГАЗ‐24 с мигалкой на крыше. Следом — еще три милицейских «канарейки» и черный «воронок».

Визг тормозов. Из «Волги» вышел человек. Высокий, грузный, в безупречном сером костюме. Лицо брезгливое, властное, лицо хозяина жизни, который привык, что перед ним открываются любые двери.

Он даже не посмотрел на местных милиционеров, которые вытянулись во фрунт, и прямиком направился к Туманскому.

— Прокурор области Стрибук, — бросил он вместо приветствия и небрежно подал руку. Голос низкий, барский, не допускающий возражений. — Кто старший здесь? Вы?

— Следователь по особо важным делам Туманский, МУР.

— Свободны, Туманский. Снимайте оцепление. Цирк окончен.

Максим даже опешил.

— В каком смысле «снимайте»? — Максим нахмурил брови. — Там вооруженный преступник, захвативший заложника. Он ранил моего сотрудника!

Стрибук посмотрел на Максима как на надоедливую муху.

— Я сказал: снимайте. Это приказ. Дело переходит под юрисдикцию областной прокуратуры. Мы сами разберемся с гражданином Зинчуком.

Он пошевелил пальцами, требуя у майора Петренко мегафон, затем поднес громкоговоритель к губам.

— Евгений Михайлович! — его голос, усиленный динамиком, поплыл над лагерем, но в нем не было ни капли угрозы, только спокойная, будничная интонация. — Это Стрибук. Я здесь. Все под контролем. Выходите. Вы в безопасности.

Через минуту дверь корпуса скрипнула. На крыльце показался Зинчук. Он все еще держал Сергея за шкирку, но обломок рапиры опустил. Выглядел он так, будто два закадычных друга вышли из бара.

— Отпустите парня, гражданин, — мягко сказал прокурор. — И садитесь в машину.

Зинчук на прощанье похлопал Сергея по плечу, улыбнулся и легкой походкой спустился по ступенькам. К нему тотчас подскочили два дюжих милиционера из эскорта. Не скрутили, не надели наручники. Вежливо, под локотки, препроводили к черному «воронку» и открыли перед ним дверь.

Прокурор развернулся и, не сказав больше ни слова, сел в свою «Волгу». Колонна тронулась. Через минуту на плацу осталась только пыль и запах бензина.

Максим не сразу очнулся от оцепенения.

— Валя! — крикнул он в пустоту. — Илья!

Он бросился к клубу, но на полпути остановился и схватился за голову. Он вспоминал недавние события так, словно они произошли много лет назад. Была «Скорая» или же это ему померещилось? Где Илья? Где Валя? Он вернулся на аллею, схватил за грудки первого попавшегося вожатого.

— «Скорая» приезжала?!

— Да… — испуганно пролепетал парень, с опаской глядя на следователя. — Минут пятнадцать назад.

— И что?!

— Кого-то на носилках занесли…

— Живого?!

— Не знаю…

— Простыня!!! — закричал Максим. — Простыня закрывала лицо или нет?!

Парень судорожно пытался оторвать руку следователя от своей рубашки, крутил головой и страшно заикался:

— Нннн… не ввввидел…

Максим отпустил его.

В это он не верил. Просто не мог поверить, что Ильи больше нет, а убийцу едва ли не с почестями увезли в мягком салоне.

— Ну, сволочи, — прошептал Туманский. — Ну, погодите. Это еще не конец.

Сергей влетел в приемный покой взмыленный, таща за собой тот самый злополучный чемодан, который стал символом их несостоявшегося побега.

В его голове крутилась одна мысль: забрать Валю. Спасти ее из этого ада, где людей протыкают шпагами и увозят на «Скорых». Сейчас, когда все закончилось, она точно поедет. У нее шок, ей нужна забота, покой…

— Где поступивший с ножевым? — запыхавшись, спросил он у полной медсестры на посту. — Воронов фамилия.

— В реанимации, — равнодушно отозвалась та, не отрываясь от кроссворда. — Операция идет. Или уже закончилась… не знаю.

— Мне нужно к нему! — Сергей пытался придать голосу уверенности. — Я его друг. Мы вместе были… там.

Медсестра подняла на него глаза поверх очков. Окинула взглядом мятый плащ, грязные ботинки, нелепый чемодан.

— Не положено. К тяжелым не пускаем.

— Ну пожалуйста! — взмолился он. — Мне только узнать.

— Там у него жена сейчас, — смягчилась тетка. — Разрешили на минутку, пока он от наркоза отходит. Только по одному можно. Ждите.

— Жена? — Сергей опешил. — Какая жена? Он же холост…

Тревожный холодок пробежал по спине. Он понял, кто эта «жена».

— Можно я хоть одним глазком? — он сунул медсестре в карман халата мятую трешку. — Я тихонько. Я брат его.

Медсестра вздохнула, косясь на деньги.

— Ладно. Второй этаж, палата номер пять в конце коридора. Только тихо! И чтоб врач не видел!

Сергей на цыпочках, оставив чемодан у поста, поднялся по лестнице. Коридор был пуст и гулок. Палата номер пять. Дверь приоткрыта.

Он подошел и заглянул в щель.

Илья лежал на высокой койке, опутанный трубками и проводами. Лицо его было белым, как подушка, грудь забинтована. Капельница ритмично отсчитывала секунды его хрупкой жизни.

А рядом, на стуле, сидела Валя.

Она не просто сидела. Она держала его безвольную руку обеими ладонями, прижимая к своей щеке. Она что-то шептала — тихо, непрерывно, как молитву. Ее плечи вздрагивали.

Сергей увидел ее лицо.

На него он, ее законный муж, никогда так не смотрела. Даже в лучшие годы, в начале их любви. В этом взгляде было столько боли, столько нежности и такой всепоглощающей, жертвенной преданности, что Сергею стало физически больно смотреть.

Она гладила пальцами запястье Ильи, поправляла одеяло, убирала прядь волос с его лба. Это были движения не коллеги, не друга. Это были движения женщины, которая сидит у постели своего мужчины. Единственного. Любимого. Того, за кого она готова отдать все.

Сергей прислонился к холодному косяку.

Вот и все. Финита.

Он понял, что проиграл не сегодня и не вчера. Он проиграл ее давным-давно, когда позволил себе предать. А этот парень, лежащий под капельницей, выиграл. Выиграл своей кровью, своим молчанием, своей готовностью закрыть ее собой.

Сергей почувствовал себя маленьким, лишним и бесконечно одиноким. Он — чужой элемент в этом уравнении, осколок прошлой жизни, который пытается склеиться с тем, что уже стало другим целым.

Он медленно, стараясь не скрипнуть полом, отступил от двери.

Спустился вниз. Подошел к посту.

Медсестра вопросительно посмотрела на него.

— Ну что, повидались?

Сергей покачал головой. Горло перехватило спазмом. Он поставил чемодан на пол — тяжелый, громоздкий чемодан, набитый ее вещами, ее запахом, ее жизнью, которую он так хотел увезти.

— Передайте это… жене Воронова, — тихо сказал он, глядя в пол. — Скажите, что Сергей просил не беспокоиться. И… пусть все у них будет хорошо.

— А сами-то что? Не дождетесь?

— Нет, — он криво, жалко улыбнулся. — Мне пора. Самолет улетает.

Он развернулся и пошел к выходу — сгорбленный, постаревший, нелепый человек, который нашел в себе силы совершить единственный достойный поступок: уйти, чтобы не мешать чужому счастью, выстраданному чужой болью.

Лагерь «имени Ковпака» возвращался к жизни. Страх, накрывший его куполом несколько часов назад, постепенно рассеивался. Вновь зазвучали горны, застучали мячи, отряд «Соколов» маршировал в столовую с песней «Взвейтесь кострами». Детская память коротка и милосердна.

И вдруг эта пестрая, шумная карусель внезапно прекратилась, словно по мановению волшебной палочки.

Сначала замолчали те, кто был у задней калитки. Потом тишина волной покатилась по аллеям, захлестывая отряд за отрядом, пока не накрыла весь лагерь. Мяч упал в траву и покатился, никем не остановленный. Песня оборвалась на полуслове.

Из леса, со стороны «проклятой» тропы, выходила женщина.

Врач Ирина Ковалык.

Она шла медленно, с трудом переставляя исцарапанные ноги в сбитых туфлях. Платье ее было измято, в репьях и пятнах грязи, волосы свисали тонкими прядями. Но никто не обратил внимания на ее вид.

Все смотрели на то, что она несла.

На ее руках лежал мальчик. Худенький, бледный до синевы, с заострившимися чертами лица. Голова с белесым «ежиком» запрокинулась назад. Его длинные тонкие ноги безвольно свисали, одна сандалия была потеряна.

Это был Ванька Костюк. Третий пропавший.

Ирина шла через плац, как Мадонна с младенцем, сошедшая с закопченной иконы. В ее глазах была такая усталость и такая святая отрешенность, что никто не пытался подойти к ней с расспросами. Пионеры расступались, провожая врача широкими от изумления глазами.

— Живой… — пробежал по толпе шепот. — Ванюха…

Из административного корпуса выбежал директор Шевчук, на ходу застегивая пиджак. За ним семенил Тодеренчук, нервно поправляя галстук и фуражку. Они замерли у крыльца, не зная, что делать — радоваться или пугаться.

Навстречу Ирине уже бежали медсестры и санитарки из санчасти. Они подхватили мальчика, который был легким, как пушинка.

— Осторожно… — голос Ирины был сухим, ломким, едва слышным. — У него пневмония. Кризис прошел, но он еще очень слаб. Сделайте метициллин, внутримышечно, восемь кубиков. Через три часа повторите. И банки… банки поставьте…

Она на секунду коснулась лба мальчика.

— И покормите… Куриным бульоном. Или чем-нибудь вкусненьким. Он так соскучился…

Ваньку унесли в санчасть, как драгоценный трофей, выигранный у самой смерти. Ирина осталась одна посреди плаца. Силы оставили ее. Она покачнулась и тяжело опустилась на ближайшую скамейку, уронив руки на колени. Ее взгляд скользил по лицам вожатых, по группе мужчин у штаба. Она искала. Искала того единственного, из-за которого все это и затевалось. Того, кто должен был встретить ее первым.

— Никифор… — беззвучно шевельнулись ее губы, и взгляд пошел по лицам по третьему кругу.

Толпа молчала. Все понимали, кого она ищет. И все знали то, чего не знала она. Эта страшная тайна повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча.

Поодаль, в тени акации, стояли директор и участковый. Они негромко, ожесточенно шептались, толкая друг друга локтями. Никто из них не хотел брать на себя миссию палача надежды. Никто не хотел подойти к этой измученной женщине и сказать ей, что человека, которого она искала, больше нет.

Правда жизни в этот солнечный день казалась особенно горькой и несправедливой. Тоска, тяжелая и беспросветная, повисла над лагерем, напоминая, что даже за спасение невинных судьба иногда требует страшную плату.

Львов залило дождем. Только это был не летний, грибной ливень, а нудная, холодная, по-настоящему осенняя морось, от которой уличная брусчатка блестела, как мокрая змеиная кожа. Трамваи с визгом поворачивали за угол, зонты плыли по тротуарам черными куполами.

В маленьком баре «Красные шторы», спрятанном в полуподвале старого австрийского дома, пахло табачным дымом, кофе, корицей и сыростью каменных стен.

За угловым столиком у окна сидели трое.

Илья, бледный до прозрачности, похудевший килограммов на десять, откинулся на мягкую спинку дивана. Его движения были осторожными, стариковскими: каждое резкое движение отдавалось тупой болью под ребрами, где багровел свежий, грубый шрам от косого, через весь живот, разреза.

Эту отметину — память о рапире чемпиона — ему предстояло носить всю жизнь. Как и воспоминание о пяти сутках в реанимации, когда мир сузился до потолка, капельницы и голоса Вали, пробивающегося сквозь наркозный туман.

Его выписали сегодня. Завтра он поедет по путевке (Туманский достал через своих) в санаторий МВД в Мисхор, на двадцать четыре дня. Дышать морем, пить минералку и забывать.

Посреди стола, в вазе из толстого зеленого стекла, стоял букет белых георгинов — подарок Вали. Она сидела напротив, не отводя от Ильи глаз. В этих глазах больше не было тревоги, только тихая, спокойная нежность.

— Как Димка? — спросил Илья, отпивая чай (кофе ему пока нельзя, строгая диета). — Освоился?

— В полном восторге, — улыбнулась Валя. — Я все-таки уговорила его переехать. Сейчас он у мамы. Ходили в зоопарк — на слона смотрел, рот не закрывал. Москва ему понравилась. На следующие выходные в планах цирк на Цветном, Никулин выступает. Билеты достали с боем.

— Здорово, — Илья слегка поменял позу и поморщился — швы тянуло. — Я тоже очень любил цирк в детстве.

Он замолчал, глядя на Валю.

За этот бесконечный месяц она изменилась. Нет, не просто похорошела. В ней исчезла та напряженная, нервная струна, которая звенела все время, пока они были там, в лагере. Сейчас перед ним сидела другая женщина — спокойная, светящаяся изнутри каким-то мягким, материнским светом. Глаза сияли, кожа порозовела, даже морщинки у губ разгладились.

Илья поймал себя на мысли: что ее так преобразило?

То, что он выжил? То, что они вырвались из ада?

Или то, что она наконец-то получила то, о чем мечтала годами, — вернула сына?

Он смотрел, как она улыбается, вспоминая прогулку с Димкой по зоопарку, в сердце кольнуло глухой, тоскливой ревностью. Она уже счастлива. У нее есть Димка, есть мир, полный слонов и клоунов. У нее есть семья, которую она собрала заново.

А он?

Он чувствовал себя человеком, которого вынесли на берег после шторма, но корабль уплыл без него. Он остался где-то на пустынном берегу, за бортом ее нового счастья. Нужен ли он ей теперь, когда главная цель достигнута? Не станет ли он, искалеченный опер со шрамом через весь живот, лишним элементом в этой идиллической картине «Мама и сын»?

Он накрыл ее ладонь своей рукой. Пальцы у него были еще холодными, слабыми, но хватка — уверенной, словно он пытался удержать уходящее тепло.

— Валя, — сказал он едва слышно, глядя ей прямо в глаза. — Выходи за меня.

Валя не убрала руку. Она смотрела на него серьезно, чуть печально.

— Илья… Ты хорошо подумал?

— Я месяц лежал и только об этом и думал.

— Ну скажи, о чем мы будем говорить дома после работы? — тихо спросила она. — Вечерами, за ужином. В постели. О трупах? Об экспертизах? О том, кого сегодня вскрыли или допросили?

Она покачала головой.

— Мы же с ума сойдем, Илюша. Два мента в одной семье. Из одного отдела. Это перебор. Это профессиональное выгорание в квадрате. Мы притащим работу в спальню, и она нас съест.

Илья сжал ее руку чуть крепче.

— А мы введем правило. Дома — ни слова о работе. Будем говорить о погоде. О цирке. О Димкиных оценках. О том, куда поедем в отпуск. Я серьезно, Валь. Я без тебя не могу. И ты без меня…

Он осекся, ища поддержки.

Максим Туманский, сидевший сбоку, демонстративно углубился в изучение меню, словно там был напечатан не список закусок, а шифр вражеской разведки. Он делал вид, что его здесь нет, что он глух и нем, хотя уголки его губ едва заметно дрогнули в улыбке. Он знал ответ. И знал, что никакие аргументы про «выгорание» не работают, когда люди прошли вместе через то, через что прошли они.

Валя вздохнула, глядя на дождь за окном. В ее взгляде боролись сомнение и надежда.

— И ты готов… стать отцом чужому ребенку? — спросила она шепотом.

— Своему, — поправил Илья. — Димка — мой сын.

Максим перевернул страницу меню. Интрига затягивалась, но финал этой пьесы, кажется, был уже написан где-то там, наверху.

Официант, сутулый парень в длинном фартуке, принес заказ. Мятный ликер «Вечерний Львов» для Вали, графинчик коньяка «Славутич» Максиму и тарелку оливье, щедро заправленного майонезом. Илье пришлось довольствоваться яблочным соком.

— Странное место, — заметил Илья, оглядывая зал. — Будто ремонт здесь не делали лет сто. Полки почерневшие, бутылки мхом поросли, вон даже паутина в углу на люстре. Это стиль такой? «Подвал инквизиции»?

— Скорее, «парижский кабачок семнадцатого века», — усмехнулся Максим, выпивая рюмку.

— Почему вы выбрали именно этот бар, Максим Николаевич? — спросила Валя.

Туманский загадочно посмотрел на часы.

— Сейчас узнаете. Терпение.

В этот момент массивная дверь со скрипом отворилась, впуская в полумрак бара шум дождя и холодный уличный воздух.

Вошла странная компания. Двое мужчин — худые, в очках, с артистическими бородками, в модных замшевых пиджаках. У одного на шее висел профессиональный фотоаппарат, другой держал в руках блокнот и карандаш. С ними была эффектная девушка в брючном костюме, с копной рыжих волос.

А во главе этой богемной процессии шел…

Илья поперхнулся соком. Валя застыла с бокалом у губ.

Зинчук.

Живой, здоровый, уверенный в себе, в белой водолазке под пиджаком и в джинсах. Компания отряхнула зонты и сложила их в углу.

— Вот, коллеги, смотрите! — Зинчук широким жестом обвел пространство бара. — Идеальная фактура! Своды, камень, атмосфера. Именно то, что нужно для сцены в трактире Менга.

Мужчины с интересом начали осматривать помещение. Фотограф защелкал затвором, вспышки озарили темные углы.

— Здесь мы поставим деревянную лестницу, — Зинчук показывал рукой на пустую стену. — А тут, над стойкой, балкончик. Во время драки перила ломаются, и каскадер падает прямо на столы. Эффектно будет!

— Послушайте, Евгений Михайлович, — спросил тот, что с блокнотом, наверное, ассистент режиссера. — Но тут очень тесно! А нам надо снять фехтовальную сцену с четырьмя шпажистами. Чтобы в одном кадре д’Артаньян и три мушкетера одновременно отбивались от гвардейцев.

Зинчук снисходительно улыбнулся.

— В жизни так не дерутся, конечно. Это бред, самоубийство. Но для кино сделаем. Мы расчистим центр, одного гвардейца загоним под лестницу, второго — на стол. Картинка будет сплошное загляденье!

Он повернулся, чтобы показать позицию, и его взгляд скользнул по угловому столику.

На секунду их глаза встретились.

Илья, Валя, Максим. И Зинчук.

Но в глазах тренера не мелькнуло ни страха, ни вины, ни узнавания. Только холодное, профессиональное равнодушие. Он скользнул по ним взглядом, как по предметам интерьера, и тут же вернулся к собеседникам. Съемочная группа еще покрутилась пару минут, обсуждая ракурсы, и вышла так же шумно, как и появилась, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и ощущение абсурда.

Илья медленно выдохнул.

— Это что было? Галлюцинация?

— Это был Евгений Зинчук, — спокойно пояснил Туманский, наливая себе вторую. — В новой роли. Теперь он главный консультант по фехтованию на будущих съемках фильма «Четыре мушкетера». Режиссер — сам Баркевич, живая легенда.

— Но как же, — не веря происходящему, произнесла Валя. — Он же убийца. Он задушил человека. И едва не убил Илью.

Максим грустно усмехнулся.

— Убийца? Дело по делу Никифора закрыто за отсутствием состава преступления. Суд встал на сторону следствия и квалифицировал случай с Джоном как самоубийство на почве нервного потрясения. А нападение Зинчука на сотрудника милиции… было квалифицировано как «несчастный случай при неосторожном обращении с реквизитом», дело замяли на уровне обкома. Лыткив своих не сдает.

Он посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Ирония судьбы, друзья мои. Если бы не исчезновение мальчиков, Зинчук никогда бы не появился в том пионерлагере. Не стал бы тренировать детей, не ставил бы сценические бои. И такой шанс — стать консультантом у самого Баркевича — ему бы, скорее всего, никогда не выпал.

Максим поднял рюмку.

— Зло в этом случае оказалось не просто ненаказуемым. Оно еще и гонорары получит.

Валя и Илья не смотрели на закрывшуюся дверь. Они смотрели друг на друга. В полумраке бара, среди пыльных бутылок и запаха кофе между ними снова возникло то особенное, тихое напряжение, которое было сильнее любого криминального сюжета.

Илья чуть подался вперед, морщась от тянущей боли в боку, но не сводя с глаз с любимой женщины. В этих глазах было столько невысказанного тепла, столько благодарности за ее преданность и заботу, что слова были не нужны. Его ладонь, лежавшая на столе, едва заметно, на миллиметр, продвинулась к ее руке.

Валя опустила ресницы, пряча смятение. Ее пальцы нервно скользили по ножке бокала. Она чувствовала этот взгляд кожей, каждой клеткой. К черту Зинчука, к черту мушкетеров. Сейчас было важно только это тонкое, дрожащее чувство, которое связывало их двоих невидимой нитью. Страх за жизнь друга за месяц перерос в нечто большее, в то, что заставляло сердце замирать при каждом его вдохе.

Туманский, опытный следак, прекрасно видел эту безмолвную сцену признания. Он кашлянул, возвращая коллег с небес на землю.

— К слову, — сказал он нарочито бодрым тоном, прерывая затянувшуюся паузу, где воздух уже искрил от нежности. — Раз уж мы заговорили о правде. На прошлой неделе я допросил Ваньку Костюка в детском доме.

Илья и Валя не без усилий вернулись из мира грез в реальность.

— И что он говорил? — спросил Илья, подавшись вперед. — Зачем они вообще пошли в этот лес? Приключений искали?

Максим кивнул, нанизывая на вилку малосольный огурец.

— Именно. Романтика, черт бы ее побрал. Искатели сокровищ. Ночью, тайком, когда вожатые спали, они пошли на старое стрельбище.

— Закрытая зона, — напомнила Валя.

— Они хотели найти оружие времен Великой Отечественной войны, — уточнил Туманский. — Ленты, обоймы, может, ржавый наган, если повезет. А нашли… — он сделал театральную паузу, — бомбу. Только не из металла, а из бумаги.

— Кожаную сумку? — догадалась Валя.

— Полуистлевшую полевую сумку. А в ней — «привет из прошлого». Письмо и фотография.

— Те самые, которые Зинчук с таким удовольствием сжег у меня на глазах? — уточнил Илья.

Максим многозначительно поднял палец вверх и добавил:

— О том, что он сжег, я расскажу чуть позже. А сейчас о документах.

Он понизил голос, хотя в баре, кроме них и скучающего бармена, никого не было.

— Письмо на мове. От Мыколы Лыткива. Настоящего, щирого бандеровца к своей жинке. Не буду пересказывать, что он писал и что было изображено на фото. Об этом мы все знаем из подробных показаний Ильи.

Валя поежилась.

— А сами-то дети поняли, что именно они нашли?

— Нет. Для них это были просто старые и не вполне понятные бумажки. Спроси любого школьника, кто такой Олесь Лыткив, — пожмет плечами. Фамилия распространенная, мало ли… Но они притащили находку в лагерь. Спрятали в дровнике. И договорились продолжить поиски.

— Странно, что молчали, — удивился Илья. — Обычно пацаны такими трофеями хвастаются на каждом углу.

— Это тоже была часть их игры. Пойми, они были группой, посвященной в тайну. Это как рыцарский орден, — усмехнулся Туманский. — Тем не менее постоянно шептались по углам, переглядывались, нервировали весь отряд. А Никифор…

Максим замолчал, тщательно раскуривая сигарету.

— Никифор был не дурак. И не просто вожатый, а человек, который детей насквозь видел. Он быстро просек, что пацаны что-то темнят. Что у них есть секрет.

— И подумал, что они прячут оружие? — предположила Валя.

— В точку! Джон реально испугался. Подумал, что балбесы нашли в лесу неразорвавшуюся мину или гранату и притащили в лагерь. Представляете его состояние? Весь лагерь на пороховой бочке.

— И он начал их колоть?

— Жестко, — кивнул Максим. — И не педагогично. Запер Ваньку в чулан. В тот самый, с пауками и крысами и страшной легендой про живущего там черного человека.

Илья с шумом выдохнул и покачал головой.

— Вот же урод. Его самого бы туда на пару дней…

— Ванька, разумеется, мгновенно раскололся, — продолжал Максим. — Со слезами, с соплями, но признался, что они там нашли. Сам принес Джону из дровника эту истлевшую сумку.

Туманский откинулся на спинку стула, глянул на дождь за окном.

— И в этот момент, друзья мои, жизнь простого вожатого Гузя заиграла другими красками. Началась короткая, но яркая жизнь шантажиста, который поймал за хвост золотую рыбку по имени Первый секретарь обкома партии.

Он замолчал, давая возможность коллегам переварить информацию.

— Он понял, кто такой Олесь Лыткив? — тихо спросил Валя.

— Мгновенно. Никифор был местным. Еще в школе он стал комсомольским активистом. Потом некоторое время работал в горкоме. Ему не надо было рассказывать, кто такой Олесь Николаевич. И вот тогда до Джона дошло, какую чудовищную бомбу представляет собой для карьеры главного коммуниста области эта фотография с виселицами.

— Вот так из детской тяги к приключениям родилась трагедия, — задумчиво произнесла Валя. — Дети нашли историю, а Никифор решил продать ее подороже. И сгорел. В прямом и переносном смысле.

Максим встал, пошел к стойке и вернулся с двумя бокалами коктейля «Высокий замок» — темно-коричневой, тягучей смесью бальзама и лимонада — для себя и Вали. Илья получил чашку карпатского травяного чая с чабрецом.

Туманский сделал глоток, поморщился от крепости и продолжил:

— Врач Ирина мне рассказала интересную деталь. Когда Никифор понял, что именно принесли дети, его охватил настоящий животный ужас. Его буквально колотило. Он провалялся сутки у нее в лазарете с давлением и тахикардией. Он, сын репрессированного бандеровца, лучше кого бы то ни было понимал, какие последствия может иметь разглашение этой тайны.

— Еще бы, — мрачно заметил Илья, грея ладони о чашку. — За такое могли стереть в порошок не только его, но и весь лагерь.

— Именно. И они с Ириной — два испуганных человека — принимают единственное, как им казалось, правильное решение: детей надо немедленно изолировать, пока те не растрепали про «страшную фотку» и «письмо с фронта» всем отрядам. Если бы эта тайна вышла за пределы их маленькой группы, дошла до местного ГКБ… последствия были бы катастрофическими и для лагеря, и для родителей этих детей.

— Изолировать? — переспросила Валя. — Куда-то вроде чулана?

— Почти. В секретный схрон на старом стрельбище. Про него знал только Джон — еще с отцовских времен, видимо. Надежное, глухое место, куда никто не сунется. Решили подержать мальчиков там пару дней, пока за ними не приедут родители и не увезут от греха подальше.

— Не пойму, как они могли добровольно спуститься в лесную яму? — удивился Илья.

— А Джон проявил талант педагога-манипулятора. Он сказал мальчишкам, что найденная сумка — это только начало. Что это ключ к настоящей, большой тайне. И надо копать еще, чтобы найти настоящее оружие. Винтовки, пулеметы…

— Сыграл на их азарте, — кивнула Валя. — Умно. И подло.

— Еще как. Он превратил ситуацию в умопомрачительную игру, и дети, естественно, клюнули. Тайно, ночью, вожатый увел мальчиков в лес, в этот самый погреб. Но… — Максим сделал паузу, глядя на пузырьки в бокале. — Когда они увидели, что им надо спуститься в сырой, темный погреб, вот тогда почуяли неладное. Инстинкты сработали.

— Испугались?

— До истерики. Особенно Ванька. У него, видимо, после того случая с чуланом развилась настоящая клаустрофобия. Он как увидел лестницу вниз — начал биться в припадке. Плакал, кричал, кусался, царапался… Никифору пришлось его буквально силой туда заталкивать. После этого Никифор пошел в санчасть к Ирине, чтобы обработать кровоточащий укус. И заодно попросил врача носить в погреб воду и еду. Надо, мол, чтобы дети продержались там пару дней, пока их не заберут родители.

— Интересно, а как Никифор объяснил родителям, что произошло? — спросил Илья.

— Я выяснил на почте. Джон отправил двум отцам телеграммы похожего содержания: «Прошу срочно приехать в лагерь и обратиться к старшему пионервожатому для конфиденциальной беседы относительно поведения вашего сына». И когда отцы прибыли, Джон в приватной беседе рассказал им, что ждет их семьи и карьеры, если их сыновья ляпнут кому-нибудь про фото Лыткива.

— Ловко, — оценил Илья. — Хороший способ закрыть рот своим детям.

— Отцы примчались мгновенно. Забрали детей уже на второй день, тихо, без шума. Увезли, как будто их и не было.

— А к детдомовскому Ваньке, получается, некому было приехать, — произнесла Валя. Голос ее дрогнул. Она едва сдерживала слезы.

— Ваньку Джон решил отвезти в детдом сам. Но тут случилось непредвиденное. Мальчишка, проведя ночь в сыром подвале, заболел. Лихорадка, жар под сорок, бред. Пневмония развилась молниеносно.

Туманский помрачнел.

— Ирина сначала бегала туда по ночам, делала уколы, но мальчику становилось все хуже. Кризис нарастал. И тогда она приняла достаточно благородное решение уйти в схрон, чтобы быть с Ванькой все время, выхаживать его, не отходя ни на шаг.

Максим допил коктейль одним глотком.

— То есть поначалу, коллеги, Джон хотел просто изолировать пацанов вместе с их тайной. Поиграть в благородного спасителя репутации Первого секретаря.

Он замолчал, глядя на друзей. В его взгляде читалось: «А вот дальше началось то, чего он сам от себя не ожидал».

— Никифор оказался самой компетентной фигурой в этой партии, — Туманский посмотрел на дно пустого бокала, словно искал там ответы. — Самой понимающей. Он всю жизнь прятался. Жил в вечной тени своего прошлого. И потому в вечном страхе.

Илья нахмурился.

— В каком смысле?

— В прямом. Никифор — сын амнистированного бандеровца. Его отец вышел из лагерей в пятидесятых, но клеймо на семье осталось. Никифор вырос в этом унижении и страхе. Он лучше любого знал, что чувствует сын националиста и убийцы. Этот животный, липкий ужас перед государством, перед неосторожным словом, перед любым шорохом за дверью.

Валя вдруг вздрогнула. В памяти всплыли образы из ее лагерного детства. Странная группа забитых, молчаливых детей из западных областей…

— Я помню, — тихо сказала она. — Была у нас такая группа. Мы их прозвали «волчата». Они почти не говорили по-русски, держались особняком. Взрослые дали нам задание их перевоспитать, приучить к играм и песням. Я, маленькая идеалистка, тогда изо всех сил старалась расшевелить одного мальчика. Хотела сделать его веселым, добрым, как мы. А он смотрел на меня с ненавистью.

— Это был Никифор? — спросил Илья, хотя давно знал ответ.

— Да. Тот самый мальчик, который боялся собственной тени и ненавидел тех, кто спрашивал его о родителях.

Максим помолчал, давая этой мысли улечься.

— И вот спустя годы судьба подкидывает Никифору фантастический подарок. Компромат на самого Первого секретаря. На человека, который находится на самой вершине власти в области. Никифор мгновенно, нутром понял, какая мощная сила у него в руках.

— И его бес попутал? — спросил Илья.

— Именно. Бес алчности и, возможно, реванша. Он планировал жениться на Ирине, но его угнетало, что у него самого — ни кола ни двора. Нищая юность, вечная подсобка, должность без особых перспектив. А тут он понял: это уникальный шанс. Золотая рыбка сама приплыла в сети.

Туманский усмехнулся, но улыбка вышла горькой.

— И он начал игру. Опасную, смертельную игру с властью. Начал шантажировать Лыткива. Вынудил того выписать ордер на трехкомнатную квартиру в престижном районе, на дачу в Брюховичах, впихнуть его в льготную очередь на «Жигули».

— И Лыткив пошел на это? — изумился Илья. — Хозяин области прогнулся под пионервожатого?

— Представь себе. Первый секретарь поначалу был готов пойти на все, лишь бы информация про папу-карателя не просочилась в Москву. Карьера, биография, партбилет — на кону стояло все.

— Но Никифор уподобился старухе из сказки и не смог вовремя остановиться, — грустно сказала Валя.

— Верно. Он начал требовать все больше и больше. И тогда Лыткив решил, что дешевле будет убрать проблему.

Максим наклонился ближе к собеседникам.

— В качестве переговорщика и «чистильщика» Лыткив назначил своего давнего друга, Зинчука. Тот как раз удачно оказался на сборах фехтовальщиков неподалеку. Дядя Женя, наш «мушкетер», подолгу торговался с Никифором. Встречались они тайно, обычно на берегу озера, под старым дубом.

— Бывало, что они продолжали торг на сцене прямо во время репетиций, — добавила Валя. — Я тогда еще не могла понять их «птичий» язык.

— Зинчук пытался образумить Джона, — продолжал Максим, откидываясь на спинку и закидывая ногу за ногу. — Объяснял, что не надо наглеть, что игра зашла слишком далеко. Но Никифор уже закусил удила. И тогда участь Джона была решена и одобрена на самом верху.

— На последнюю встречу Зинчук пришел не с документами на машину, — тихо договорил Илья. — А с веревкой.

— Именно. Я допросил вожатую из отряда «Соколов». Ту самую, что дежурила в ночь убийства. Она видела, как вечером, уже в сумерках, в сторону озера с рюкзаком за плечами шел дядя Женя. Спокойно так, как на прогулку. И вернулся оттуда примерно через час.

— Да, — подтвердила Валя. — Время этой, так сказать, «прогулки» тренера точно совпадает с временем наступления смерти Джона.

— Увы, мои пушистые друзья, — вздохнул Туманский. — Эта улика так и останется в нашей памяти, а не в уголовном деле.

— Я ответил на все ваши вопросы? — спросил Туманский, подцепляя вилкой последнюю зеленую горошину и отправляя ее в рот с видом гурмана. Он пожевал, прислушиваясь к ощущениям, и скривился. — Нет. Это не оливье. Варвары. Морковку класть категорически нельзя, она дешевит вкус, а картошки набухали вдвое больше нормы. Все, сюда больше ни ногой.

Он вытер губы салфеткой, собираясь вставать.

— Подождите, Максим Николаевич, — Илья тронул его за руку. — Вы обещали рассказать главное. Что сжег Зинчук у меня на глазах?

— Точно! — Максим хлопнул себя по лбу. — Старость — не радость.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал плотный запечатанный конверт.

— Вот это, — он положил конверт на стол, но руку не убрал, — то, ради чего вы чуть не погибли. Оригиналы письма и фотографии.

— Как?! — выдохнули Валя и Илья хором.

— Ловкость рук и никакого мошенничества, — подмигнул Туманский. — Я нашел их в чулане за день до того, как туда полез наш дядя Женя. Пришлось, правда, изрядно повозиться в саже и пыли.

Валя кивнула, вспомнив тот вечер, когда она увидела следы золы на рубашке Туманского.

— Я понял, что лучше места, чем «проклятый» чулан, который весь лагерь обходит за километр, для тайника нет. Никифор рассуждал так же. Я нашел документы в щели кирпичной кладки. Но просто забрать их было мало. Мне нужно было поймать того, кто за ними придет.

Максим усмехнулся, вспоминая свою ночную работу.

— Я сделал фотокопии в лаборатории. Потом взял обычную бумагу, написал текст чернилами, скопировав почерк. Затем проявил искусство подделки. Я потер эти бумажки о песок, помял, чуток подкоптил утюгом, чтобы придать им вид тридцатилетней давности. И подложил эту «куклу» обратно в чулан. Я знал, что убийца Никифора обязательно будет их искать. А вам ничего не сказал, чтобы игра получилась исключительно правдоподобной. Мне нужно было заставить убийцу нервничать. Создать видимость, что мы роем землю, но пока ничего не нашли.

— Рискованно, — покачал головой Илья. — Если бы он раскусил…

— Зинчук был слишком самоуверен. Он увидел то, что хотел увидеть. И сжег эти бумажки с таким пафосом, будто уничтожал акт о капитуляции Германии. Даже не догадываясь, что сжигает мои художества.

— Тогда я в самом деле поверил, что он сжигает оригиналы, — вспомнил Илья. — Но вот когда приехал кинолог и собаке сожгли нюх нашатырем… Я тогда сразу подумал про бойкот со стороны местной милиции.

— Да, ты прав, — Туманский кивнул. — Это был негласный приказ Первого секретаря — всячески мешать «москвичам». Аммиак разлил наш друг Тодеренчук. Ему приказали сорвать поиск, чтобы мы не нашли Ваньку раньше времени.

В баре повисла тишина. За окном все так же шуршал дождь, будто пытался смыть следы этой долгой и грязной истории.

Туманский посмотрел на часы.

— Так, молодежь. У нас полтора часа до поезда. Финита ля комедия.

Он встал, надевая плащ.

— Илья, мы проводим тебя в гостиницу, твой поезд в Симферополь завтра утром. Море ждет. А мы с Валей — на вокзал. Домой, в Москву.

Он посмотрел на подчиненных, сидящих рядом, с искренней любовью и восхищением, и добавил еще мягче:

— Теперь у каждого из вас свой поезд. Но что-то мне подсказывает, что конечная станция у вас будет одна.

Они вышли из бара в сырые, гулкие сумерки старого Львова. Дождь здесь не просто шел — он, казалось, был частью архитектуры, стекая по стенам, как по холсту старого мастера.

Небо над городом нависло тяжелым, фактурным сводом цвета мокрого сланца и пепла. Оно давило на шпили и крыши, заставляя старинные здания, пережившие не одну империю, казаться еще мрачнее и величественнее.

Справа, уходя в туманную высь, темнела высокая готическая башня колокольни — строгая, похожая на обгоревший остов свечи. Рядом с ней притулился купол собора, чья медь от времени и влаги стала цвета полыни.

Вся улица была вымощена той самой знаменитой львовской брусчаткой — неровной, скользкой, блестящей, словно чешуя гигантской рыбы. В лужах, дрожа от капель, отражался перевернутый мир: серые фасады, редкие прохожие, спешащие укрыться под черными куполами зонтов, тусклые фонари.

Единственными пятнами тепла в этом монохромном пейзаже были окна. Они горели густым, уютным янтарным светом, вырезая из темноты квадраты чужой, спокойной жизни — жизни, где пьют чай, читают газеты и не знают о трупах в лесу.

Вдали, позвякивая на стыках, медленно полз узкий красный трамвай. Его бока светились в тумане, как маяк в каменном море, а колеса высекали искры, тут же гаснущие на мокром камне.

Они шли под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, вдыхая запах мокрого камня, печного дыма и остывающего лета. Город вокруг был красив той особенной, печальной красотой, которая бывает только в старых кварталах, хранящих слишком много тайн.

— И последнее, — сказал Туманский, когда они остановились на перекрестке, ожидая зеленого сигнала. — Мне сегодня звонили из следственного комитета.

Илья и Валя посмотрели на начальника с плохо скрытой тревогой.

— Сказали, оригиналы фото и письмо сдать им. В спецхран. Поблагодарили за блестящую работу, за мужество и профессионализм. Бла-бла-бла… Ордена, может, не дадут, но премии выпишут.

Он усмехнулся, глядя на мокрый асфальт.

— Лыткив на очень хорошем счету в ЦК. Крепкий хозяйственник, верный ленинец. Там решили: он, конечно, перегнул палку, панику развел. Испугался за себя, за карьеру, повелся как мальчишка на поводу у шантажиста. Но в Москве умные люди сидят. Говорят, это все нервы. Генетический страх.

Максим остановился посреди лужи, повернулся к своим сотрудникам. В свете фонаря его лицо казалось усталым и старым.

— Но ведь у нас сын за отца не отвечает? Так ведь, мои белые зайчики?

Он смотрел на товарищей, ожидая ответа. Дождь барабанил по куполу зонта, отсчитывая секунды молчания.

Валя поправила ремень сумочки на плече. Ее взгляд стал жестким и пронзительным, как медицинский скальпель.

— Ответ зайчиков такой, Максим Николаевич, — тихо сказала она. — Генетика решает многое. И страх — он никуда не денется. Он в нем навсегда. Как группа крови. То, что он сын того, кто вешал наших дедов, — это в нем зашито намертво.

Она посмотрела на темнеющий вдали шпиль костела.

— Просто сейчас этот зверь притаился. Сидит внутри, в темноте, и молчит. А тело живет своей номенклатурной жизнью. Руки машут с трибуны, горло выкрикивает «Слава КПСС», глаза читают постановления Пленумов. Но маленький мальчик Олесь в кепке с трезубцем никуда не исчез. Он сидит внутри секретаря обкома и ждет.

— Чего ждет? — спросил Илья.

— Своего часа, — ответила Валя. — Когда можно будет снять маску.

Туманский помолчал, затем вздохнул и пожал плечами.

— Возможно, ты и права, Валюша. История — дама цикличная. Она умеет ждать.

Они прошли еще квартал. У старинного здания с вывеской «Готель» Максим остановился.

— Ну, вот и все. Илья, твоя гостиница. Отсыпайся. Завтра поезд, солнце, море. А нам с Валей — на трамвай, до вокзала. Москва слезам не верит, но ждать не любит.

Илья шагнул к Вале.

Вокруг шумел город, спешили прохожие, но для них этот мир исчез. Остались только двое на мокрой мостовой. Он осторожно, боясь причинить самому себе боль резким движением, обнял ее.

— Я приеду, — прошептал он ей в висок. — Через двадцать четыре дня. Сразу к тебе.

Валя подняла лицо. На ее щеках смешались капли дождя и слезы.

— Я буду ждать, — она коснулась губами его щеки. — Мы будем ждать. Вместе с Димкой. Ты только лечись, слышишь? Не геройствуй там.

— Обещаю.

— Ну все, все, Ромео и Джульетта, — ворчливо поторопил Туманский, отводя глаза. — Трамвай идет. Опоздаем.

Илья неохотно разжал объятия. Валя отступила под зонт к Максиму.

Желтый, худой вагон медленно подполз к остановке, распахнул двери, приглашая в тепло и свет. Они вошли. Двери закрылись с мягким шипением.

Илья стоял на тротуаре под теплым дождем и смотрел. За запотевшим стеклом уходящего трамвая он видел лицо Вали. Она прижала ладонь к стеклу. И он, повинуясь порыву, поднял свою руку, словно приложил ее к воздуху, повторяя этот жест.

Трамвай, громыхая на стыках, увозил ее сквозь серую пелену дождя, в туманное будущее, в другую жизнь. Но Илья точно знал: этот маршрут не в один конец. Это только начало пути, который они обязательно пройдут вместе.

Фонари расплывались в лужах золотыми пятнами, и где-то высоко, над низкими тучами, уже пробивался тонкий, невидимый пока луч надежды.