Для человека, который впервые переступал порог квартиры номер сорок три, теплая, наполненная густым медовым светом московская осень словно исчезала навсегда. Здесь царили вечные сумерки, а воздух был плотным, многослойным. Он пах старым паркетом, жженной подсолнечной олифой, керосином и чужой, давно слежавшейся жизнью.

— Принимай на себя, Петрович, не тяни! — хрипел потный грузчик с перекошенным лицом. — Правее бери, ну! Тут же сундуки одни!

Аркадий Петрович Никитин, тяжело дыша, перехватил неподъемный край трюмо. На лбу его блестела испарина, выцветший, чуть коротковатый в рукавах пиджак натянулся на плечах так, что, казалось, вот-вот треснет по шву. Медленно, шаг за шагом, они втискивали громоздкую мебель с тремя высокими зеркалами в узкий, казавшийся бесконечным коридор коммуналки.

Свет от тусклой лампочки под потолком скользил по зеркальным створкам, и трюмо, словно двигающийся перископ, выхватывало и множило куски коридорной жизни: пыльные велосипедные колеса на стене, грязные тазы, продавленные стулья.

Варя шла позади, прижимая к груди Машеньку. Девочке шел второй год, она сосала палец и сонно моргала, убаюканная ритмичным покачиванием материнских рук. Варя остановилась у стены, стараясь слиться со старыми, пожелтевшими обоями. Она кутала дочку в шерстяную шаль и смотрела перед собой напряженно и собранно. Никаких слез, никаких истерик. Только плотно сжатые губы женщины, которая точно знает, что ближайшие месяцы ей предстоит провести на этих пропахших гнилой капустой метрах, рядом с чужими людьми, запертыми в этом лабиринте.

Квартира просыпалась. Звук чужих шагов и тяжелое шарканье по паркету работали как сигнал тревоги. Вдоль коридора одна за другой начали приоткрываться двери. Экосистема реагировала на вторжение.

Первой выросла на пути Клавдия Шмырева. Она стояла у дверей кухни, наглухо застегнутая, с перекинутым через плечо сухим вафельным полотенцем. Ей было лет сорок. Бледное, обтянутое пергаментной кожей лицо выражало брезгливую непреклонность. Волосы были стянуты железными невидимками так туго, что, казалось, от этого у нее непременно должна болеть голова.

— Осторожнее, граждане! — голос у Клавы был резкий, как звук рвущейся ткани. — Вы мне сейчас все углы посшибаете своей махиной! И так дышать нечем. А лишняя мебель крадет кислород. Не забудьте открыть в комнате форточку, чтобы запах к нам не шел.

— Простите, разлюбезная хозяйка, — виновато и как-то заискивающе улыбнулся Никитин, стирая свободной рукой пот со лба. — Мы аккуратненько. Бумага у меня от райжилотдела. У вас комната свободная образовалась, ну начальство депо и пошло мне навстречу…

— Свободная, как же, — донесся из полумрака густой, рокочущий бас.

Из глубины коридора тяжело вывалился Борис Коркин. На нем была расстегнутая выцветшая гимнастерка без погон, галифе топорщилось над сапогами. Он встал посреди прохода, заложив руки за спину, и смерил Никитина тяжелым, бычьим взглядом, в котором безошибочно читалась готовность задавить новосела в первый же день.

— Знал бы ты, интеллигенция складская, от кого она освободилась, эта комнатка, — усмехнулся Коркин, поигрывая желваками. — Вы б сперва батюшку позвали с кадилом, а потом уж зеркала свои буржуйские расставляли.

Варя окинула Коркина быстрым, цепким взглядом, перехватила Машеньку удобнее и продолжала стоять молча.

Из-за спины Коркина, словно из-под укрытия, на секунду выглянуло измученное, но еще сохранившее остатки былой красоты лицо Зины Вороновой. Молодая женщина крепко держала за руку испуганного мальчишку лет семи. Ребенок смотрел на Варю с открытым любопытством, но Зинаида дернула его за плечо и тут же скрылась за дверью своей комнаты, неслышно задвинув щеколду.

В одном из зеркал покачивающегося трюмо Никитин успел поймать отражение молодого щеголя. Валик Осокин, двадцати трех лет от роду, привалился плечом к дверному косяку. В зубах у него дымилась папироса, а трофейный пиджак пятьдесят шестого размера свисал с плеч молодого человека как с огородного пугала.

— Да ладно вам, дядь Борь, пугать людей, — протянул Валик с ленивой столичной усмешкой. — Пусть заезжают. У нас тут весело. Главное, кастрюли на кухне без присмотра не оставлять, правда, соседушки?

Где-то в самом конце коридора, в спасительном мраке, глухо кашлянули. В воздухе поплыл запах хорошего табака. Из-за распахнутой двери, выглянув наполовину, холодными, отстраненными глазами за суетой наблюдала Капитолина Эдуардовна. И там же, почти у самой кухни, бесплотной серой тенью застыла Сима Глушко в растянутом сером свитере. Она не проронила ни слова, даже не шелохнулась, и была похожа на гипсовую статую.

Наконец приоткрылась последняя из восьми дверей в коридоре — робко, всего на ширину ладони. В щели блеснули толстые линзы очков Льва Ильича Залесского. Он попытался сочувственно улыбнуться Никитину, но тут же, испугавшись собственного порыва, поспешно захлопнул дверь.

— Давай, Петрович, еще рывок! — рявкнул грузчик, не обращая внимания на ядовитую атмосферу коммуналки. Конечно, ему тут не жить.

Они наконец дотащили трюмо до двери свободной комнаты. Никитин вынул из кармана ключи, выданные ему в жилищном отделе, клацнул замком и толкнул дверь плечом. В нос ударил спертый, тяжелый запах заброшенного человеческого жилья. Аркадий кивнул Варе и пропустил жену с дочкой вперед. Затем обернулся к застывшим в коридоре новым соседям, снова добродушно и криво улыбнулся, приглаживая ладонью упавшую на лоб челку.

— Вы уж не серчайте, люди добрые, — мягко сказал он. — Обживемся как-нибудь… Мы народ тихий. Кладовщик я, при депо работаю.

Он и грузчик снова взялись за трюмо, последним рывком затащили его в комнату и поставили сбоку от окна. Грузчик с благодарностью принял смятую купюру, шустро сунул ее в карман, пожал Никитину руку и вышел.

Аркадий прикрыл за ним дверь и повернул ключ в замке. Варя, опустив Машеньку на старый, продавленный диван, с облегчением прислонилась спиной к прохладной стене. Добродушная улыбка мгновенно исчезла с лица Никитина. Он окинул комнату тяжелым, цепким взглядом, распахнул створку окна и коротко, еле заметно кивнул жене.

— Вот тут мы теперь будем жить.

Комната была относительно большой. Как сказали Никитину в жилотделе, одна из самых просторных в коммунальной квартире номер сорок три. Сквозь тусклое, давно не мытое стекло слабо сочился октябрьский свет, но все же можно было рассмотреть небольшой двор и величественные клены с золотой листвой.

Интерьер был, мягко говоря, убогим: голая лампочка под потолком, сиротливо свернутый у плинтуса пыльный ковер и продавленный диван в углу, на котором недавно мучительно умирал человек. Запах затхлой ткани и какого-то застарелого лекарства был настолько плотным, что саднило в горле.

Никитин тяжело опустился на скрипнувший стул и прикрыл глаза. Достал из кармана мятый платок и медленно вытер взмокший лоб. Он казался сейчас невероятно уставшим — плечи опущены, складки у рта стали резче, глубже.

Варя стояла у окна, прижав руки к груди. В ее глазах плескалась почти осязаемая, немая тоска. Она окинула взглядом эти обшарпанные стены, осыпающуюся штукатурку, и губы ее дрогнули.

Машенька подбежала к подоконнику, встала на цыпочки и прижалась носиком к стеклу.

— Дядя, — звонко сказала она, показывая пальчиком на дворника, лениво гоняющего сухую листву по асфальту. Ее детский, чистый голос прозвучал в этой мертвой комнате чужеродно и даже страшно.

Варя порывисто шагнула к мужу. Лицо ее было смертельно бледным, пальцы нервно теребили бахрому старой шерстяной шали.

— Аркаша… — начала она сдавленным, прерывистым шепотом, в котором звенело неподдельное отчаяние. — Я не выдержу здесь. Ты же чувствуешь… этот запах. Тебе обещали, что здесь будет чисто и светло, после ремонта… А на самом деле… Как же мы теперь, Аркаша?

Никитин открыл глаза. Плавным движением он поднял руку. Указательный палец лег на губы. Варя мгновенно осеклась. Она тяжело сглотнула, словно подавилась собственными слезами, и, покорно опустив плечи, снова отступила к окну. Сцена выглядела как внезапный срыв измученной женщины, которую грубо, одним жестом осадил уставший, доведенный до края муж. И только они двое знали, что эти слова были репликой в спектакле, сыгранной для тех, кто мог в эту секунду стоять по ту сторону двери.

Варя опустила взгляд на подоконник, увидела маленькую, со спичечный коробок, деревянную матрешку с искусно вырезанными глазками, губками и носиком, машинально коснулась ее пальцем, не понимая, что это, откуда эта вещица здесь. Матрешка упала, покатилась по подоконнику, но не свалилась на пол, а забилась куда-то в щель под рамой.

Никитин молча поднялся, подошел к стене, разделяющей их комнату и коридор, и выразительно постучал костяшками по старым обоям. Звук получился глухим, но Никитин все понял: картонка, а не стена.

Затем он шагнул к двери. Неслышно, мягко шагнул, хотя ботинки его были тяжелыми, стоптанными. Варя затаила дыхание. Никитин взялся за ручку и резко, без скрипа, дернул дверь на себя.

В открывшийся проем едва не ввалилась серая фигура. Это была та самая незаметная женщина неопределенного возраста в серой кофте, Сима. Она нелепо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие.

— Ох, мамочки, — негромко воскликнула Сима, прижимая к груди войлочный тапочек. Непонятно было, с какой целью она держала его в руках. То ли переобуться собиралась, то ли бить тараканов, то ли использовать его как щит. Лицо ее пошло красными пятнами, но в глазах, белесых и цепких, никакого страха не отразилось.

Никитин застыл на пороге. На лице его возникло идеальное, почти простодушное удивление.

— Простите, гражданочка, — он развел руками, чуть склонив голову. — Вы уж не сердитесь ради бога. Чуть было с ног вас не сбил. Никак заблудились в собственном коридоре?

Сима быстро поправила свою бесформенную кофту.

— И вовсе не заблудилась, — прошептала она, стреляя глазками в полумрак комнаты. — Я, это, проверяла… не дует ли вам. А то щели тут… У покойного-то всегда сквозняком тянуло. Он все кашлял да кашлял.

— Заботливая вы какая, — Никитин добродушно хмыкнул, доставая из кармана пачку папирос. — Спасибо. Только мы народ привычный. У нас в депо, на складе, и не такие сквозняки свистят.

— Ну-ну, — Сима попятилась, не сводя с него глаз. — На складе — это хорошо. Это сытно. — Она вдруг подалась вперед и зашептала еще тише, обдав Никитина запахом лука. — Вы бы диванчик-то его… того… на помойку снесли. А то ведь он на нем прям и отдал богу душу. Все стены исцарапал. Нехорошая мебель.

Никитин медленно достал папиросу, помял ее в пальцах.

— На помойку — это расточительно. Мы газетами застелем, — вздохнул он, изображая хозяйственную скупость. — Пойду-ка я, покурю. Где у вас тут курят-то?

— Да на кухне, где ж еще, — буркнула Сима, разочарованная реакцией нового соседа, и бесшумно, как мышь, растворилась в полумраке коридора.

Никитин перехватил испуганный взгляд Вари, чуть заметно кивнул ей, ободряя, и закрыл за Симой дверь.

Варя разбирала узлы, двигаясь по комнате неуверенно, словно пол был покрыт скользким льдом. Весь их нехитрый скарб уместился у одной стены. Кроме трюмо комнату заполняли старый фанерный чемодан с ободранными углами, два туго перевязанных узла с бельем да детская кроватка, которую Никитин только что собрал, подложив под качающуюся ножку свернутый кусок газеты. Ни картин, ни ковров, ни хрусталя, а только скромный быт людей, которых жизнь внезапно вышвырнула с обжитого места на самое дно чужой коммуналки.

Варя то и дело замирала, прислушиваясь к звукам за стеной. Когда в коридоре протяжно, с каким-то надрывным стоном скрипнула половица, она вздрогнула так, словно ее ударило током и бросилась к Машеньке. Подхватив на руки ничего не понимающую малышку, прижала ее к себе и с расширенными от ужаса зрачками уставившилась на хлипкую дверь. Ей, гордой и красивой женщине, вдруг стало невыносимо жаль и себя, и Аркашу, и Машеньку, вынужденных теперь прозябать в комнате умершего зэка и вздрагивать от каждого шороха маргинальных соседей. Не бедность угнетала ее больше всего. Варя смотрела на стены с животным, липким страхом потому, что знала: прямо за ними, всего в нескольких шагах, обитает опасный и коварный человек.

Никитин понимал, что происходит в душе у Вари, но не пытался успокаивать жену. Вместо этого он достал из кармана перочинный нож, отвертку и принялся методично, почти любовно разбирать дверной замок. Он вычищал из него многолетнюю грязь, смазывал механизм машинным маслом, добиваясь, чтобы защелка ходила мягко и бесшумно. Дверь была приоткрыта на два пальца, и сквозь эту узкую щель Аркадий Петрович неотрывно наблюдал за коридором. Он видел, как жильцы ходят в уборную, задерживаются у чужих дверей, как Сима шаркает своими войлочными тапками, сливаясь со стенами. Старая, въевшаяся в сознание профессиональная привычка следователя подмечать каждую мелочь никуда не делась, даже когда на плечах оказался чужой куцый пиджачок.

Закончив с замком, Никитин взял со стола бумагу с печатью и вышел в коридор. Он направился на слабый желтый свет кухни, стиснув в зубах неприкуренную папиросу. Шел медленно, разглядывая обшарпанные чемоданы и ржавые корыта, висящие на стенах. Скромный, застенчивый, небогатый кладовщик Аркадий Петрович Никитин, которому повезло въехать в комнату покойника, шел знакомиться с новыми соседями.

На общей кухне стоял сизый чад. Шипели примусы, коптили керосинки, пахло жареным луком и мокрым бельем, которое сушилось тут же, на веревках под почерневшим потолком. Над плитой нависала старшая по коммуналке Клавдия Шмырева.

Никитин шагнул на кухню, чуть ссутулившись. Приблизился к Клаве и, виновато улыбаясь, протянул сложенный вчетверо листок бумаги.

— Вы уж простите, что мешаю, хозяюшка, — начал он негромко. — Вот, ордер из райжилотдела. Мы прежде по углам ютились. Даже на складе прошлое лето жили. И вот наконец страна позаботилась. На всех законных основаниях заселяемся к вам. Не беспокойтесь, мы люди тихие…

Клава брезгливо вытерла красные, словно сваренные, руки о передник, взяла бумагу двумя пальцами и поднесла к свету. Знакомая бумажка с подписью, придавленной фиолетовой печатью райисполкома.

— Кладовщиком при депо работаешь? — процедила она, возвращая ордер. — Ну-ну. Тихие вы сперва все. А потом сковородки пропадают.

— Зачем же чужое брать, — Никитин развел руками с искренним миролюбием. Он достал из кармана свернутый кулечек и деликатно положил на край стола. — Вот, чайку грузинского со склада списали… И сахарок тут, колотый. С удовольствием выпью с вами за знакомство, время у меня пока еще есть. График у меня, знаете ли, дурной. То в ночь ставят вагоны считать, то в день. Так что вы не пугайтесь, если я по ночам дверью скрипеть буду. Работа такая.

Из глубины кухни за ними наблюдал пижонистый Валик Осокин. Молодуха Зинаида, торопливо помешивающая варево в своей кастрюле, даже не обернулась, но спина ее напряглась.

Никитин закурил. Он стоял расслабленно, как простой мужик, уставший после работы. Щурясь от едкого табачного дыма, он смотрел на багровые, суетливые Клавины руки; видел, как Валик прячет в карман какую-то блестящую безделушку; мимоходом обратил внимание на мертвую хватку, с которой Зина вцепилась в ручку сотейника. Каждый из них старался не смотреть другим в глаза.

— Чай — это хорошо, — буркнул откуда-то из-за буфета фронтовик Коркин, снимая с веревки тельняшку. — Складская должность — полезная. Ты, главное, Аркаша, на рожон не лезь и нос куда не надо не суй. Тут до тебя один уже совал…

— Да куда мне, — покладисто кивнул Никитин. — Мне бы до койки добраться да смену отстоять.

Он затушил папиросу о край раковины и широко улыбнулся, как бы подводя итог: знакомство состоялось и отныне все они — дружные соседи.

Кухня напоминала раскаленный котел, в котором варились чужие жизни. Ближе к завтраку здесь собрались почти все, и казалось, что воздух, сизый от чада примусов и дешевого табака, можно было резать ножом.

В самом темном углу, у облупившейся водосточной трубы, восседала Капитолина Эдуардовна. Невероятно худая, с идеально прямой спиной, она казалась призраком из давно сгоревшего мира. В потертом шелковом кимоно, наброшенном поверх платья, и в тяжелых, стоптанных мужских ботинках на босу ногу, старуха методично курила недешевый «Казбек». Папиросу она вставляла в потемневший от времени серебряный мундштук. Капитолина ни с кем не говорила, лишь смотрела сквозь дым с холодным, отстраненным высокомерием биолога, изучающего возню инфузорий в мутной капле воды. Эта огромная квартира когда-то до уплотнения целиком принадлежала семье ее отца, а теперь от прошлого остался лишь этот мундштук да узкий восьмиметровый пенал бывшей комнаты Матвея Зубкова.

Рядом надрывался, заглушая шипение масла, фронтовик Коркин. Он размахивал руками, багровел и орал на Валика из-за пролитой на пол воды, явно что-то маскируя этой яростью, какие-то свои внутренние, хорошо спрятанные проблемы. Валик, привалившись к подоконнику, огрызался и нервно шутил, то и дело поправляя на своих плечах несоразмерный пиджак. Красавица Зинаида, забившись в узкое пространство между раковиной и сушилкой, судорожно прижимала к себе сына Петьку, едва ли не зажимая ему рот ладонью, чтобы мальчик не вздумал пикнуть что-либо непозволительное скандалящему соседу. А у самой двери, почти сливаясь со стеной, сизым облаком плыла одинокая Сима — бесшумная тень, ловящая каждое слово.

Аркадий сидел с краю у кухонного стола, ссутулившись, как человек, давно и безнадежно уставший от жизни. Он медленно попивал крепкий чай из треснувшей фарфоровой кружки, наблюдая за соседями тяжелым, мутным взглядом униженного, сломленного человека, которому больше некуда спешить.

— Хорошие тут у вас щеколды на дверях, крепкие, — вдруг произнес он, но многим показалось, что это был вопрос, который мгновенно прорезал кухонный гомон. Никитин достал из кармана пустой спичечный коробок и задумчиво покрутил его в огрубевших пальцах.

— Только, знаете ли, щеколда спасет от чужого человека, — продолжил он, глядя куда-то в центр липкого линолеума. — А от своих мыслей — ни в жизнь. Они ведь как моль в старом сундуке: вещь снаружи вроде целая, рукавом проведешь, пыль сотрешь, а внутри — одна труха. И вот съест эта моль человека изнутри, и останется от него только пиджак с чужого плеча… Да детский страх в глазах.

Никитин поднял голову, тяжело оперся локтями о стол и посмотрел в упор на Валика.

— Спичек не одолжите, Валентин?

На кухне повисла жуткая, звенящая тишина. С тихим стуком из рук Зинаиды выпала ложка. Женщина побелела так, что ее лицо стало похоже на гипсовую маску, и еще крепче, до боли, стиснула плечо сына. Валик с привычным высокомерием повернул голову в сторону Никитина, его холеная рука рефлекторно погладила лацкан этого самого «пиджака с чужого плеча». А Коркин, еще секунду назад сотрясавший воздух басом, вдруг поперхнулся и замолк, тяжело засопев. Лишь Капитолина Эдуардовна чуть заметно усмехнулась и выпустила в потолок тонкую струю дыма. Создалось впечатление, что кладовщик, навидавшийся всякого, случайно ткнул пальцем прямо в открытую рану, сказав уважаемому обществу нечто непозволительное и даже оскорбительное.

Молчание прервала старшая по квартире Клавдия, которая все это время маниакально, с ожесточением терла кухонную плиту жесткой мочалкой, пытаясь вычистить давно въевшуюся под чугун грязь, и при этом ее острые локти ритмично дергались.

— Плита свободна, Аркадий, — сухо бросила она, не оборачиваясь и нарушая оцепенение сожителей. — Пойду скажу вашей жене, пусть идет готовить. Ребенку пора завтракать. А то вы, я погляжу, застенчивые, философствовать горазды. Так и без горячей еды останетесь. Тут, знаете ли, кто первый встал, того и тапки.

Она бросила мочалку в раковину, вытерла красные руки о передник и, чеканя шаг, вышла из кухни. Валик тут же извлек из кармана коробок и, не глядя в глаза Никитину, медленно положил его на край стола, словно сунул взятку высокой особе.

Спустя минуту на кухню торопливо вошла Варя. Она выглядела растерянной и напряженной. Окинув пугливым взглядом замерших соседей, она подошла к плите и принялась переставлять чугунки, пытаясь разобраться, где здесь общая утварь, а где чужие, неприкосновенные кастрюли.

Никитин тяжело поднялся, чиркнул спичкой, прикуривая помятую папиросу, и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор.

Там царил полумрак. Аркадий сделал несколько шагов по скрипучему паркету в сторону своей комнаты и вдруг остановился.

Возле их двери замерла Клавдия. Увидев Никитина, она резко отдернула руку от ручки. На ее лице, обычно непроницаемом, мелькнул испуг. Тяжелый, проницательный взгляд бывшего следователя безошибочно выхватил нюанс: Клавдия не просто стояла рядом с дверью его комнаты. Он был почти уверен в том, что она только что вышла оттуда, и в ту самую секунду, когда Никитин появился в коридоре, успела бесшумно прикрыть за собой дверь.

Октябрьское солнце мягко прогревало широкую аллею, выстланную палыми, влажными листьями. В воздухе плыл тот особенный, терпкий запах увядания и дыма от сжигаемой листвы, который бывает в Москве только короткой порой бабьего лета.

Аркадий и Варя шли не спеша. Машенька, смешно переваливаясь в своих осенних ботиночках, топала впереди, то и дело нагибаясь за особенно ярким кленовым листом или блестящим желудем. Здесь, на воле, вдали от душных, пропахших жиром стен сорок третьей квартиры, дышалось удивительно легко. Но напряжение, которое они почувствовали сразу после заселения, так и не отпускало.

Никитин шел, засунув руки глубоко в карманы куцего пиджака. Он щурился на солнце, но взгляд его оставался тяжелым, отсутствующим. Варя, поправив на плечах шаль, с тревогой покосилась на мужа.

— Знаешь, Аркаша, меня эта Клавдия пугает, — тихо сказала она, следя глазами за дочерью. — Помнишь, как она на меня смотрела на кухне… словно ножом буравила. Я в этих кастрюлях начала разбираться, а она стоит за спиной, сопит, молчит. И все трет эту плиту, трет. У нее глаза какие-то… неживые. Как у рыбы сушеной.

Никитин достал папиросу, чиркнул спичкой.

— Клавдия Шмырева? Да, кость сухая, — задумчиво хмыкнул он, выпуская дым. — В таких коммуналках всегда одна такая заводится, ее и назначают старшей. Хозяйка Медной горы местного разлива. Чуть что не так — сживет со свету. А ты видела, как этот пижон, Валик, на Коркина смотрел?

— Видела, — Варя зябко передернула плечами. — Исподлобья, как побитый, но укусить готовый. А Коркин… тяжелый он мужик. Когда заорал на кухне, у меня от его голоса аж мурашки по коже. И Петька этот, Зинкин мальчонка, сразу за подол матери спрятался, словно этот Коркин уже его бил когда-то. Жизнь там у них, конечно… не приведи господь.

Они помолчали. Машенька с радостным визгом бросила в лужу охапку собранных листьев, и Варя торопливо шагнула к ней, чтобы оттащить от воды.

— А старуха эта, Капитолина Эдуардовна? — спросила она, вытирая дочке руки платком. — Сидит, как изваяние. Только мундштук в руке сверкает. И ведь ни с кем не здоровается даже. Барыня. А Сима эта… серая мышь. Я, когда в коридор выходила, чуть на нее не налетела. Стоит в темноте, затаившись, дышит тихо-тихо… Аркаша, ну и местечко нам досталось. Как в террариум попали. Никто никому в глаза не смотрит.

— Террариум и есть, — серьезно ответил Никитин. — Они там все друг друга на дух не переносят, да только помалкивают. Ладно, Варя. Ты за Машей поглядывай, а я тут на минутку забегу. Нужно в райжилотделе отметиться, да и вообще, уважение проявить.

Он осторожно прикоснулся к щеке жены и зашагал к массивному серому зданию райисполкома, над входом в которое тяжело свисал красный выцветший флаг.

Коридор райжилотдела был полон народу. Очередь страждущих гудела у дверей инспекторов. Виновато сутулясь и извиняясь, Никитин протиснулся в приемную. За массивным столом сидела дородная секретарша с начесом, грозно лязгая клавишами пишущей машинки «Ундервуд».

— Здравствуйте, товарищ, — Никитин снял кепку и застенчиво улыбнулся, положив на край стола сложенный вчетверо ордер. — Я вот, доложить. Никитин моя фамилия. Который из железнодорожного депо. Заселились мы, значит. Все в порядке, комната светлая, жалоб не имеем. Спасибо вам огромное за заботу о человеке труда.

Секретарша оторвалась от машинки, подозрительно смерила взглядом потертый рабочий вид Аркадия, но, увидев его искреннюю улыбку, смягчилась.

— Знаю, знаю, Никитин, в сорок третью квартиру въехали. Вместо покойного Зубкова. На метры личного фонда прокуратуры города. — Она выдернула из машинки отпечатанный лист, положила его в папку, зарядила каретку новым листом. — Я ваш ордер на подпись начальнице носила. Ну и хорошо. Обживайтесь там. Квартирка, конечно, шумная, да вы люди молодые, привыкнете.

— Привыкнем, конечно, — развел руками Аркадий. Он тяжело вздохнул и почесал затылок на манер простоватого деревенского мужика. — Соседи вот только… косо смотрят. Я уж грешным делом подумал: может, мы чье-то место заняли? Вдруг комната Зубкова кому-то из соседей по закону причиталась? Той же Клавдии Ивановне или, скажем, Зинаиде с ребенком? Они небось теперь на нас зуб точат, что мы их квадратные метры из-под носа увели?

Секретарша фыркнула и снисходительно поправила начес.

— Да ладно! Что это вы пугливый такой, Никитин! Насчет вас было прямое распоряжение из прокуратуры города. А это ого-го какая сила! И мы все сделали по приказу. А ваши соседи, — она пренебрежительно махнула рукой, — никому из них эта комната не светила. Я лично проверяла историю сорок третьей. Там у всех нормативы удовлетворительные, по санитарным нормам проходят. У Коркина, например, жена ушла, так он один на своих метрах жирует. Залесский тоже один. Так что не бойся, кладовщик. Жируй, так сказать, в хоромах прокуратуры. Никто без особого распоряжения оттуда, — секретарша со смыслом показала пальцем в потолок, — тебя не выселит.

Лицо Никитина растянулось в простодушной улыбке.

— Вот спасибо, успокоили. А то жена прямо извелась вся. Ну, пойду я, не буду отрывать от государственных дел. Здоровья вам.

Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой массивную дверь. Коридор продолжал гудеть как улей, и чтобы выйти на улицу, Аркадию пришлось протискиваться сквозь толпу усталых и грустных людей.

Выйдя на крыльцо, Никитин натянул кепку. Улыбка слетела с его лица, как содранный пластырь. Кислым взглядом он уставился на свои стоптанные рабочие ботинки. Значит, никто из проживающих в сорок третьей квартире не мог претендовать на комнату Матвея Зубкова. Следовательно, у четы Никитиных нет причин для конфликтов с соседями.

Ну и следующий вывод. Если, конечно, он был кому-то интересен: никто из семерых жильцов квартиры не мог желать смерти Матвея Зубкова ради его двадцати квадратных метров.

Никитин зашел в комнату, как можно плотнее прикрыв хлипкую фанеру двери, и замер у порога. Воздух по-прежнему был затхлым, с тяжелым привкусом старой мастики, въевшейся в паркет. Пришлось снова раскрывать окно нараспашку. В коридоре слышалась привычная суета, звуки шагов, звон ведер, кто-то переругивался из-за таза в уборной. Но Никитин этого не замечал.

Его взгляд медленно и цепко изучал тесное пространство, переходя от окна к дивану, оттуда к трюмо и детской кроватке. В этой комнатушке еще недавно обитал странный одинокий человек, умерший странной смертью.

Из головы не уходила Клавдия. То короткое, наполненное испугом мгновение, когда он застал ее у своей двери. Сомнений не было: сухая, маниакально трущая плиту соседка заходила сюда, пока Варя суетилась на кухне с кастрюлями, а он сам курил у раковины. Но что ей здесь было нужно? Почему скрытно?

После внезапной смерти Матвея Зубкова милиция опечатала комнату, заперев дверь на ключ и наклеив бумажку с чернильной печатью. Для соседей эта дверь стала непреодолимым препятствием. Никто из них не мог проникнуть внутрь вплоть до сегодняшнего утра, когда Никитин сорвал бумажку и внес трюмо. И вот старшая по квартире Клавдия Шмырева, выгадав секунду, скользнула в комнату покойника.

Никитин подошел к своему пожелтевшему чемодану, который он задвинул под колченогий стол. Присел на корточки, оглянулся на дверь. Пальцы быстро пробежались по ремням. Он расстегнул замок, поднял крышку. Внутри блеснула ледяная сталь табельного «ТТ». Пистолет был на месте, обоймы — тоже. Документы уложены так, как он их оставил. Клавдия не рылась в его вещах. Ей не было дела до имущества кладовщика.

Тогда что?

Никитин выпрямился, прошелся вдоль стен, оглядывая каждый миллиметр подоконника и старого трюмо. Варины расчески, недорогая пудра, стопка детских пеленок, несколько книг, прислоненных к мутному стеклу, — все было нетронутым.

Никитин подошел к окну и тяжело оперся ладонями о подоконник. Провел шершавой ладонью по облупившейся краске, задержался взглядом на углу трюмо. И вдруг нахмурился.

На кружевной салфетке, брошенной Варей для уюта, сиротливо лежал деревянный рожок для детских ботиночек.

— Погоди-ка, — пробормотал Никитин себе под нос, прищурившись. — Тут же еще стояла деревянная матрешка…

Он помнил ее отчетливо. Небольшая, из полированного, почти мореного дерева деревяшка, с рельефным, тонко вырезанным личиком, явно вышедшая из-под резца умельца. Это была не игрушка, а скорее брелок или талисман. Тяжелый и гладкий, выточенный из цельного куска дерева. Без секретов и пустот внутри. Матрешку первой нашла Варя. Не придав ей значения, щелкнула по ней пальцем, загнала под раму.

Никитин еще раз обшарил пол под трюмо, заглянул за батарею. Пусто.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Варя. Она несла в руках дымящуюся глубокую тарелку с манной кашей для Машеньки, которая тут же начала радостно улюлюкать.

— Варя, — спросил Никитин негромко. — А где матрешка, которая стояла на подоконнике? Маленькая такая, деревянная. Ты ее вроде брала…

Варя замерла с ложкой в руке, перевела удивленный взгляд с мужа на подоконник.

— Нет, Аркаша, не брала. Кажется, она под раму закатилась. А что?

— Пропала, — констатировал Никитин. — Нигде нет. Маша ее заиграть не могла?

Варя помотала головой, присаживаясь рядом с дочерью на диван и начиная дуть на горячую кашу.

— Да как же она ее заиграет? С дивана Маша не слезала. Да и не достала бы она до подоконника. Вон, сидит, зайца своего мусолит. Куда бы она матрешку дела?

Никитин устало потер подбородок, глядя в окно.

— Вот и я думаю. Не могла же Маша ее проглотить? Значит, кто-то взял. И я даже знаю, кто к нам в гости тайком захаживал.

Варя подняла на него встревоженный взгляд.

— Клавдия? Да зачем ей сдалась эта ерунда? Печь разве что растопить.

Варя отставила тарелку на тумбочку. Ее глаза азартно блеснули.

— Аркаша, я же вижу, как ты мучаешься. И спать теперь не будешь, пока не выяснишь, куда эта ерундовина подевалась. Если хочешь узнать наверняка, то зайди к Серафиме.

Никитин с удивлением посмотрел на жену.

— К Симе? С чего вдруг?

— С того, — хмыкнула Варя. — Я пока на кухне готовила, присмотрелась к ней. Эта серая мышь, Аркашенька, в этой квартире все равно что всевидящее око. Она умеет растворяться и становиться невидимой. И в каждую щель заглядывает, все слышит, все видит, все знает. У нее взгляд такой… липкий, как язык у хамелеона. Точно тебе говорю — топай к Симе.

Никитин внимательно посмотрел в глаза жене.

— Ты, конечно, сейчас смеешься надо мной. А вот я возьму и пойду, — он усмехнулся и продолжил не то в шутку, не то всерьез: — Только вот незадача. С чем же мне, скромному кладовщику, к одинокой женщине зайти? Шампанского со склада я не припас, цветов в октябре уже не сыщешь. Пустыми руками таким информаторам язык не развяжешь.

Варя неожиданно фыркнула. В ее голосе промелькнула едва уловимая ревность. Она отставила тарелку и подошла к чемодану.

— Ага, с шампанским он к ней собрался идти! К этой серой моли! — пробормотала она, доставая из-под белья сверток. Развернула бумагу и протянула мужу запечатанную, пахнущую роскошью черную коробку папирос «Герцеговина Флор». — Вот. Подарок от моих благодарных книголюбов. Возьми. И помни, Аркаша, ты у меня кладовщик, а не гусар.

Дверь в комнату Серафимы Глушко отличалась от остальных тем, что она была облеплена небольшими фанерными квадратиками, которые закрывали старые дырки от прежних замков. Никитин постучал — тихо, деликатно, кончиками пальцев, как и подобает робкому новоселу.

Из-за двери не раздалось ни шагов, ни скрипа половиц. Просто в какой-то неуловимый момент дверь бесшумно приоткрылась, и в узкой щели возникло бледное, невыразительное лицо Симы. На ней была все та же мешковатая серая кофта, делающая в общем-то неплохую фигуру женщины совершенно бесформенной.

— Чего вам? — не очень приветливо прошептала она, не спеша открывать шире. Глаза ее, белесые и настороженные, скользнули по его потертому пиджаку и сразу переключились на коридор: кто сейчас в нем находится? Кто может видеть и слышать?

Никитин виновато развел руками, напустив на себя вид человека, до смерти уставшего от семьи.

— Вы не поверите, Серафима, — вздохнул он, понизив голос до заговорщицкого. — Сбежал я. Жена кашу варит, дочка голосит, на кухне не протолкнуться. А курить до смерти охота, сил нет. На лестнице сквозит, боюсь простудиться. Пустите хоть у форточки затянуться? Я не с пустыми руками.

Он извлек из кармана черную с зеленой окантовкой, благородно пахнущую коробочку «Герцеговины Флор».

— Ребята в депо с вагона сгружали, угостили по случаю. Разделите со мной тяготы пролетарского быта?

Белесые глаза Симы на мгновение вспыхнули. Она бросила еще один быстрый взгляд в коридор и, шире распахнув дверь, отступила в глубь своей комнаты.

У Серафимы было чудовищно тесно, как в коробке из-под обуви, пахло старой пудрой и геранью. Маленькое техническое окошко было плотно занавешено. Сима присела на краешек застеленной выцветшим пледом кровати, кивнув гостю на единственный табурет. Эти два предмета интерьера занимали, в принципе, все свободное пространство. Никитин чиркнул спичкой, прикурил длинную папиросу и протянул коробочку Симе. Та ловко, привычным движением вытянула серый цилиндр, зажала его сухими губами и наклонилась к огоньку.

— Устала спасу нет, — зашептала она, глубоко, с наслаждением затягиваясь. Дым странно смотрелся на фоне ее серого лица. — На межгороде смену оттрубила, уши гудят как провода. Штекеры туда-сюда, туда-сюда… Голова кругом от чужих разговоров. Все кому-то звонят, плачут, ругаются, деньги просят. А ты сиди, принимай к сердцу посторонние проблемы. И дома то же самое…

Никитин понимающе кивнул, облокотившись на подоконник.

— И не говорите. Чужие тайны — это груз. Я вот, Серафима, человек новый, еще не обтесался. У меня народ простой на складе, что на уме, то и на языке. А тут…

Он сделал паузу, стряхнул пепел в подставленную Симой баночку из-под гуталина и посмотрел на женщину снизу вверх. Мимоходом отметил, что волосы у Глушко густые, ниже плеч, с легкой волной, наверняка мягкие и пушистые.

— Вы не видели, случайно, сегодня днем… кто к нам в комнату заходил, пока мы с Варей на кухне чаевничали?

Сима замерла. Кончик ее папиросы перестал тлеть. Она медленно подняла взгляд на гостя.

— А что? Пропало что-то? — вроде как с безразличием прошептала она, но в ее глазах мгновенно вспыхнул огонек любопытства.

— Да бог с вами, — Никитин отмахнулся с добродушной усмешкой. — Что у нас красть-то? Пеленки да крупу? Просто, понимаете, дверь скрипнула… Я вот думаю, может, кто-то из соседей забыл у прежнего жильца, у Матвея Зубкова, какие-нибудь свои вещи? Инструмент, к примеру, или еще какую безделушку. Вот и зашел забрать, не стал беспокоить, пока мы с женой на кухне. А то вдруг мы найдем что-нибудь чужое да по незнанию выкинем?

Сима смотрела на Никитина несколько секунд, не мигая, а затем вдруг довольно приятно усмехнулась.

— Забыл? У Матвея? — она покачала головой, и в голосе ее прозвучало издевательское превосходство знающего над невеждой. — Плохо вы… эээ… напомните, как вас?

— Аркадий.

— Плохо вы, Аркадий, людей знаете. К Зубкову никто свои вещицы не приносил. Не тот он был человек.

— А какой он был? — подался вперед Никитин, уловив нужную тональность. — С кем он вообще общался тут, по-соседски? Мне бы знать, кому спасибо сказать, а кого, может, стороной обходить.

Сима затянулась так глубоко, что впалые щеки ее провалились еще больше. Она заговорила еще тише, почти одними губами, и в сумраке уже сложно было определить, кто говорит: Сима или соседка за стеной.

— Общался? Да ни с кем он не общался…

— Сима, вы не могли бы погромче, — взмолился Никитин. — Я после фронта плохо слышу…

— Он на соседей так смотрел… словно они уже покойники, — продолжала шептать Сима, ничуть не беспокоясь, сможет ли Никитин расслышать ее слова. — Все до единого. А они его пуще чумы боялись. Вы думаете, Клавдия просто так плиту трет до мозолей? Она ж дышать при нем боялась лишний раз. А дядя Боря Коркин, герой Сталинградской битвы? Как Матвей в коридор выйдет, так дядя Боря свой большой рот захлопывает и к стеночке жмется. И Залесский, одуванчик интеллигентный…

Малиновый огонек ее папиросы вспыхнул ярче, затем опустился по дуге.

— Когда-то давно, еще до войны, он был вообще орлом, — Сима усмехнулась. — До тридцать седьмого. Работал инженером. Костюмы светлые носил, смеялся так, что стекла звенели. На скрипочке пиликал… Но как-то ночью за ним пришли, — Сима коротко, сухо кашлянула. — Все думали, сгинул Матвей. Ан нет. Выплюнула его мясорубка обратно. Только вернулся… уже не тот Матвей.

Она придвинулась ближе, обдав Никитина запахом табака и старой пудры.

— Страшный он вернулся, Аркадий. Понимаете? Не забитый. Не скулил, не жаловался. И это всех пугало. Спокойный, будто из могилы вылез. Коркин-то наш орать горазд, а Матвей мимо идет — и Коркин сразу замолкает, голову склоняет, толстыми губками трясет. Матвей ни за конфорку не скандалил, ни за очередь в уборную. Он просто терпеливо и молча ждал. И смотрел. Сквозь нас всех. Он все знал. Знал, что Залесский спит на его, Матвеевой, деревянной кровати. Знал, отчего Клава глаза прячет.

Сима нервно пригладила волосы, почесала шею.

— Когда он порог переступил, на нас всех словно плита бетонная легла. Ходячее возмездие, прости господи. Презрение в нем было… абсолютное. К возне нашей мышиной.

Она вдруг осеклась. Никитин едва ли не физически почувствовал, как женщина наткнулась на невидимую границу дозволенного. Возможно, сама испугалась того, что слишком разоткровенничалась с малознакомым мужчиной.

— Да что я вам голову морочу, — Сима торопливо загасила папиросу в баночке. — Соседи как соседи. Вы живите, не тужите, Аркадий. Сами все со временем…

Она не договорила. В коридоре, совсем рядом с ее дверью, вдруг раздался едва уловимый, мягкий шорох. Будто кто-то тяжело прислонился к стене.

Сима мгновенно изменилась. Глаза ее расширились, лицо стало жестким, сосредоточенным. Она вскинула руку с растопыренными пальцами, приказывая Никитину молчать, и, не издав ни звука, метнулась к двери, словно тень в войлочных тапках.

Никитин затаил дыхание. Серафима приникла ухом к тонкой фанере, закрыла глаза, словно слушая не ушами, а черепом. Затем осторожно опустила руку на щеколду и микроскопическим, выверенным годами движением приоткрыла дверь на миллиметр. Никитин обратил внимание, что и щеколда, и дверные петли были отлично смазаны и не издали ни звука.

В узкую щель ворвался слабый свет коридорной лампы. Сима припала глазом к щели. Она следила за кем-то в полумраке, не дыша, и Никитин, наблюдая за ее напряженной, застывшей спиной, понял, что охотник в этой коммуналке если и был, то давно уже стал дичью.

— Всё, уходите, — прошептала Сима, поднимаясь с кровати. — Скорее! Ваша жена волнуется уже. Ревнует. Правильно делает… И папиросы свои забирайте.

К вечеру кухня квартиры сорок три преобразилась. Сизый чад от примусов немного рассеялся, и в окна пробились закатные лучи. Разномастные кухонные столы сдвинули вместе и застелили относительно чистой клеенкой. Новоселье по негласному, но железному закону коммуналок требовало от Никитиных проставиться.

Аркадий, демонстрируя широту души, выставил на стол две непочатые бутылки «Московской» с сургучными головками. Женщины, поворчав для порядка на расточительство, выложили нехитрые закуски: вареную картошку в мундирах, миску квашеной капусты от Клавы, полбуханки ржаного и несколько бледных ломтиков сала, пожертвованных Коркиным.

Собрались все. Правда, Зина, сославшись на то, что Петька неважно себя чувствует, вскоре тихонько шмыгнула к себе, прихватив со стола ломоть хлеба с салом.

Никитин разливал водку по граненым стопкам и разнокалиберным рюмкам, иногда проливая на скатерть под тяжелым, немигающим взглядом Клавдии. Варя сидела рядом с ним, сложив ладони на коленях лодочкой и потупив взгляд, словно школьница за партой.

— Ну, дорогие соседи, — Никитин поднял свою эмалированную кружку, в которой плескалось на два пальца. — Принимайте в свой коллектив, стало быть. Давайте за то, чтобы жить в мире, примусы не делить и горя не знать.

— В мире-то хорошо, — прогудел фронтовик Коркин, одним махом опрокидывая стопку в рот. Он крякнул, занюхал рукавом гимнастерки и потянулся за картофелиной. — Главное, Аркаша, чтоб ты мужиком правильным оказался. А то бывают такие… с гнильцой. Мягко стелют, да спать жестко. У нас тут народ проверенный, фронтовой. Мы фальшь чуем.

Он с неприязнью посмотрел на Валика.

Молодой стиляга Валик Осокин сидел на подоконнике, небрежно свесив длинную ногу в узких брюках. Он не стал садиться за общий стол, демонстрируя независимость, а также легкую брезгливость к скромной закуске и запаху старого пота, который источал Коркин. В его пальцах покачивалась изящная довоенная рюмка из тонкого стекла.

— Ну почему же сразу с гнильцой, товарищ герой? — Валик картинно приподнял бровь, сдувая со лба свесившийся пучок волос. — Человек со склада, при хорошем месте. Может, нам от этого соседства сплошная польза выйдет.

— А я не про Аркашку, между прочим, — не оборачиваясь, уточнил Коркин и налил себе еще.

На другом конце стола раздался сухой, скрипучий смешок. Капитолина Эдуардовна, явившаяся на застолье в своем неизменном потертом кимоно поверх платья, вправляла папиросу в мундштук и криво усмехалась. Она несколько раз выразительно посмотрела на Варю и Аркадия, тем самым стараясь привлечь их внимание к своей особе.

— Польза, Валентин? О какой пользе вы рассуждаете? — ее голос, тихий и властный, заставил всех замолчать. Капитолина с иронией оглядела стол с кучками картофельных очистков. — Когда-то в этот дом приходили люди, способные принести пользу не только жильцам, но и всему отечеству. Вы, Аркадий, человек новый, вам полезно будет узнать, в каких стенах вы живете. Эта квартира когда-то принадлежала моему батюшке, Эдуарду фон Рауху, ротмистру Его Императорского Величества, героя Порт-Артура и Брусиловского прорыва.

Капитолина приподняла подбородок. Ее выцветшие глаза заблестели. Она смотрела сквозь сизый дым в какое-то только ей видимое прошлое.

— Здесь было всего четыре комнаты. Просторных, залитых светом, с анфиладой на улицу. И крошечная шестиметровая каморка, где жила наша кухарка Прасковья. В той самой комнате, где теперь стоит ваша кровать, Аркадий, батюшка принимал генерала Корнилова. В столовой, угол которой отгородили фанерой для комнаты Клавдии, подавали профитроли, и мы пили кофе из мейсенского фарфора. А вы тут… — она брезгливо повела носом в сторону миски с квашеной капустой, — водкой сивушной поминаете неизвестно что.

Повисла липкая, тяжелая тишина. Валя Осокин с напряженной улыбкой ожидал взрыва. И взрыв не заставил себя ждать.

Коркин, тяжело сопя, отодвинул от себя пустую стопку. Его широкое лицо налилось кровью.

— А я вот что скажу, Капитолина Эдуардовна, — недобро процедил он, уперев пудовые кулаки в столешницу. — Не зря вашего папеньку раскулачили к чертовой матери. На народной крови он свои хоромы строил, пока мужики в окопах вшей кормили да с голоду пухли. Барствовали они тут! Профитроли, мать вашу!

Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула бутылка.

— И правильно сделали, что вашу квартиру заселили нормальными людьми. Я на фронте кровь ведрами проливал не для того, чтобы по углам ютиться. И знаете что? — Коркин обвел всех тяжелым, мутным взглядом. — Справедливость-то надо восстановить до конца. Давно пора последних буржуйских отпрысков, которых мы еще не добили, на свалку истории вымести. Прямиком в Сибирь, лес валить. Там им самое место, чтоб воздух советский не портили своими воспоминаниями.

Лицо Капитолины Эдуардовны побелело так, что стало почти прозрачным. Желваки на ее впалых щеках заходили ходуном. Она медленно, тяжело поднялась со стула, не произнеся ни слова. Ее идеально прямая спина казалась натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть. Старуха сжала губы, окинула Коркина таким взглядом, словно он был раздавленным тараканом, и, чеканя шаг в своих стоптанных мужских ботинках, вышла вон из кухни.

Валик Осокин проводил ее взглядом, почесал подбородок и лениво покрутил в пальцах свою изящную довоенную рюмку.

— Браво, дядя Боря! Зимний дворец взят во второй раз, — с ехидной, театральной растяжкой прокомментировал он, нарушив тишину. — Какая экспрессия, какой напор! Жаль только, что профитролей к водке мы теперь точно не дождемся. Придется давиться вашим пролетарским салом.

— А ты еще поучи меня, сопляк! — буркнул Коркин и долил себе из бутылки до конца.

Валик отпил из рюмки и перевел свой насмешливый взгляд на Симу. Женщина сидела точно напротив него. В сумрачном углу она была почти незаметна в своей серой кофте. В застольной беседе не участвовала, водку не пила, только сидела, ссутулившись, и смотрела на молодого человека исподлобья так, как смотрит голодная собака на кусок сырого мяса за стеклом витрины. В этом неподвижном, белесом взгляде была жуткая, липкая смесь желания, тоски и скрытой власти.

Валик же, перехватив ее взгляд, скривился.

— Товарищ Сима, — громко, с издевательской лаской протянул он, ставя рюмку на подоконник так грубо, что немного водки выплеснулось. — Вы б хоть картошину съели. А то светитесь уже в темноте. Того и гляди, растаете на межгороде своем. Или вас от одного моего вида тошнит?

За столом повисла неловкая пауза. Клавдия осуждающе нахмурилась. Коркин хмыкнул. Варя украдкой взглянула на мужа.

Сима не отвела глаз. Ее бледные щеки вдруг пошли красными пятнами. Кончики ее пальцев, лежащие на коленях, дрогнули.

— Меня, Валечка, от другого тошнит, — прошептала она, и в ее тихом голосе неожиданно прозвучал металл. — От тех, кто чужое берет и думает, что никто не видит.

Лицо Валика вдруг утратило выражение расслабленной наглости. На какое-то мгновение его юношеская привлекательность испарилась, под глазами легли резкие тени. Он судорожно сглотнул, бросил быстрый, настороженный взгляд на Никитина, затем снова посмотрел на Симу — уже без всякой насмешки, но с откровенной ненавистью.

— Вы, Сима, дура набитая, — почти прошипел он, вставая с подоконника. — И духи у вас воняют.

Он круто развернулся и, шаркая, быстро ушел по коридору в свою комнату.

За столом снова повисла тишина.

— Ишь, петушок, — миролюбиво, словно ничего не произошло, произнес Никитин, подливая себе в кружку. — Горячая кровь. И чего завелся?

Сима молчала. Она сидела с абсолютно прямой спиной, лицо ее было расслабленным, спокойным и удовлетворенным. Она вдруг как-то неуловимо изменилась, стала женственной, привлекательной и даже красивой.

Ночью квартира сорок три погрузилась в тяжелый сон, изредка прерываемый то храпом Коркина, то скрипом старых пружин, то звуком сливающейся воды в туалете.

Аркадий долго не мог уснуть. Машенька беспокойно ворочалась, постанывая во сне. Варя не слышала дочь и, обессиленная переездом, спала как убитая.

Никитин тихо встал, накинул на плечи пиджак, взял детскую бутылочку и вышел в коридор. Освещенный лишь тусклым светом единственной лампочки под потолком, он казался длинным, мрачным туннелем. Никитин в стоптанных шлепанцах шел бесшумно, и даже рассохшиеся половицы не скрипели.

Он не стал включать свет на кухне. Фонарный столб во дворе стоял как раз напротив окна, и скудного света хватало, чтобы различить плиту, столы и раковину мойки. Аркадий наполнил бутылочку водой, и уже свернул в коридор, как вдруг увидел в самом конце, почти у входной двери, чей-то силуэт. Никитин мгновенно остановился, слившись с тенью высокого шкафа, и затаил дыхание.

Очень медленно, прижимаясь к стене, по коридору крался Валик. На нем были только брюки и майка. При каждом шаге он высоко поднимал колени и становился на носочки, чем-то напоминая острожную цаплю на болоте. Его голова, обычно гордо поднятая, сейчас была опущена, и выглядел пижон каким-то униженным и безвольным.

Валик подошел к пестрящей фанерными заплатками двери Серафимы. Он постоял секунду, затем поднял лицо кверху, глубоко вздохнул, после чего тихо толкнул незапертую дверь.

Никитин успел заметить, что в комнате Симы царил плотный мрак, но все же хозяйка не спала, и можно было уловить ее насмешливый шепот:

— Пришел, ворюга…

Дверь закрылась совершенно бесшумно. Никитин машинально отпил из бутылочки и, непроизвольно подражая походке Валика, медленно и тихо направился к своей двери.

Раннее утро в коммунальной квартире номер сорок три начиналось не с пения птиц, а с глухого стука ведер на кухне и шипения разгорающихся примусов. Воздух был еще несвежим, тяжелым после ночи.

Набросив на плечи застиранное полотенце, Аркадий неспешно, чуть шаркая домашними шлепанцами, направился по длинному сумеречному коридору к ванной, пока та не стала ареной утренних сражений.

Тишину коридора нарушал только ритмичный, металлический лязг. По продавленному паркету, сосредоточенно прикусив губу, бежал семилетний Петька. Он изо всех сил пытался ровно катить перед собой ржавый, погнутый железный обруч от старой бочки, подгоняя его короткой палкой. Серсо, однако, слушалось плохо. Обруч то и дело заваливался набок, со звоном падал на пол, и мальчишка, тяжело дыша, снова упорно ставил его на ребро.

Никитин остановился, прислонился плечом к стене и какое-то время молча наблюдал за безнадежной борьбой ребенка с непокорным железом. Может быть, вспомнил свое детство. Или просто любил детей за их непосредственность и умение радоваться всякой ерунде.

— Эй, брат, так ты до Москвы-реки не доедешь, — негромко сказал Никитин, когда обруч в очередной раз с грохотом рухнул к его ногам.

Петька замер, настороженно глядя на нового соседа из-под челки.

Никитин присел на корточки и покрутил в руках его гладкую палку.

— Смотри, в чем беда. Тут же крючка нет. Палка соскальзывает. Надо проволоку толстую найти, загнуть ее крепко буквой «Г» и к концу примотать. Тогда ты обруч будешь вести, как шофер баранку крутит. — Аркадий Петрович поднял кривой железный круг и похлопал по нему ладонью. — Да и это колесо твое больше на яйцо похоже. Тут выровнять надо, а то прыгает, как лягушка. Хочешь, вечером молотком по нему пройдусь? Будет гладким, как колесо у трамвая.

Петька недоверчиво моргнул, затем еле заметно кивнул, и в глазах его мелькнул живой, мальчишеский интерес. Он шагнул к Никитину, чтобы забрать свое сокровище.

Но в следующую секунду дверь ближайшей комнаты с треском распахнулась, и в коридор вылетела Зинаида. Лицо ее было жестким, злым, волосы всклокочены, а в широко раскрытых глазах отражался страх, словно Никитин держал в руках не ржавый обруч, а занесенный над ее ребенком топор.

— Не смейте! — срывающимся голосом крикнула она, бросаясь к сыну.

Зинаида вцепилась в плечо Петьки своими жесткими, натруженными пальцами, дернула его на себя так, что мальчик ойкнул, и буквально сгребла его в охапку.

— Не смейте подходить к моему сыну! — прошипела она, бешено глядя на растерявшегося Аркадия. — Слышите меня? Не приставайте к нему со своими… своими разговорами!

Никитин медленно, сохраняя на лице выражение полнейшего недоумения, поднялся на ноги. Он стоял с обручем в руке, глядя на молодую женщину чуть насмешливо, по-доброму, показывая всем своим видом, что не собирался причинить ребенку зло.

— Да что с вами, соседушка, — пробормотал он, разводя руками. — Я ж только помочь хотел. Колесо починить… У пацана никак не получается. А все потому, что надо и колесо выровнять и крюк…

Но Зина не стала слушать Аркадия и решительно поволокла испуганного, слабо упирающегося Петьку в свою комнату. Дверь захлопнула за собой с такой силой, что с потолка посыпалась сухая побелка. Тотчас лязгнула щеколда. И все стихло.

Никитин вздохнул, почесал затылок, пробормотал: «Ну и сумасшедший дом» и уже собрался прислонить обруч к стене и продолжить путь в ванную, как из полумрака за его спиной раздался снисходительный смешок.

Валик Осокин небрежно привалился спиной к двери кухни. На нем была расстегнутая рубаха без воротника, в пальцах дымилась неизменная папироса. Скорее всего, он наблюдал за этой сценой от начала и до конца.

— Зря стараетесь, товарищ Никитин, — сказал Валик с кривой, многозначительной ухмылкой, пуская струю дыма в желтый потолок. — В душу мальчугана вам не забраться. Зинка не позволит. Лучше его стороной обходите. От греха подальше…

Никитин обернулся, нахмурив брови.

— А чего так? Я ж не людоед какой. Хотел только обруч починить.

— Ну да. Я так и понял…

Валик оттолкнулся от косяка, сделал затяжку и, проходя мимо Никитина, процедил сквозь зубы:

— Вы не первый, кто хочет мальчишку расколоть. Понятно, что дети видят и слышат больше, чем взрослые. Но меньше знаешь — крепче спишь…

Он уже был готов эффектно скрыться за обшарпанной дверью уборной, но Никитин как бы мимоходом заметил:

— По вашему виду, Валик, не скажешь, что вы сегодня крепко спали…

Валик застыл, обернулся вполоборота. Эффектная ухмылка мгновенно слетела с его лица. Он покосился на Аркадия, дернул кадыком и, не найдя, чем ответить, юркнул за дверь.

Никитин остался стоять в пустом коридоре под тусклой лампочкой, крепко сжимая в руке холодное железо детского обруча.

На кухне шипел забытый кем-то на плите чайник. Никитин стоял у раковины, неторопливо споласкивая свою кружку. Он был тут наедине с Коркиным.

Дядя Боря сидел на табурете, широко расставив ноги в начищенных сапогах, и курил. Поверх нательной рубахи была накинута неизменная гимнастерка. Он тяжело, не мигая, рассматривал нового соседа из-под кустистых бровей.

— Складской, значит, — вдруг густым басом произнес он, стряхивая пепел прямо на пол. — Все бегаешь, все суетишься… А люди-то мы теперь не чужие. В одном котле варимся. Хорошо бы нам познакомиться поближе. Заходи ко мне. Посидим, потолкуем.

Это не звучало как приглашение. Это прозвучало как приказ. Никитин изобразил покорность и кивнул:

— А что ж, Борис… по отчеству не знаю. С удовольствием. Чего ж не зайти к хорошему человеку.

Комната Коркина разительно отличалась от убогого жилья Симы. Здесь пахло сытостью, хорошим табаком и гуталином. На окнах висели тяжелые, плотные шторы, не пропускающие свет. В углу стояла массивная железная кровать, застеленная добротным суконным одеялом, а посреди комнаты возвышался крепкий дубовый стол. На нем, словно на выставке достижений, небрежно лежали палка дорогой краковской колбасы, несколько американских рыбных консервов, начатая банка сгущенки и пачка папирос «Казбек» — роскошь, недоступная даже ударникам труда. Вдоль стен тянулись полки с какими-то инструментами, а на спинке стула висел устрашающего вида кожаный ремень с тяжелой латунной пряжкой. Вся обстановка источала тяжелую, давящую силу и сытый паек, который выдавался явно не за красивые глаза.

Коркин по-хозяйски указал Никитину на стул, сам сел напротив, придвинув к себе пепельницу.

— Ты, Аркадий, мужик вроде с понятием, — начал Коркин, прищурившись. — Только я вот одного в толк не возьму. Ты сам-то где в войну служил? На каком фронте?

Никитин с сожалением вздохнул, потирая колено.

— Да не служил я, Борис. По здоровью не прошел, списали вчистую… Я всю войну в Соликамске, на оборонном заводе. У станка стоял, ящики для снарядов колотил, потом на склады перевели. Фронтового пороху не нюхал, так сказать.

Лицо Коркина мгновенно изменилось. Тяжелое напряжение спало, плечи расслабились, и он с явным облегчением выдохнул дым.

— Вот оно как, — протянул он, и в голосе его появились снисходительно-покровительственные нотки. — Железяки, значит, таскал… Ну, и это дело нужное. Это даже хорошо, что не служил… В том смысле, что… э-э… кому-то же надо было победу ковать и в тылу, правильно?

Коркин самодовольно хмыкнул, поправил ворот гимнастерки и добавил, со значением подняв палец:

— Значит, я тут единственный кадровый военный на всю квартиру остался. И это правильно. Партия и правительство нас, ветеранов, не забывают, паек мне особый выписан, так что ты меня держись, кладовщик.

Он налил себе в стакан мутной воды из графина, выпил залпом и, явно желая покрасоваться перед «тыловой крысой», подался вперед:

— Я ведь, брат, такое прошел — тебе на складе и не снилось. В сорок третьем под Харьковом нас в котел бросили. Окружение, понимаешь? Головы не поднять. Я своему командиру полка, сержанту этому… Иванову, так и говорю: бери рацию, я сам в прорыв пойду! Взял всю нашу дивизию… или дивизион, шут их там разберет в этой мясорубке, и повел через болота!

Никитин слушал, уважительно покачивая головой и делая большие глаза. Притворяться стоило ему больших усилий. Рассказчик врал так грубо и нелепо, что это резало слух: путал дивизию с дивизионом, называл командира полка сержантом — словом, нес околесицу, непростительную для любого мало-мальски обстрелянного бойца. Коркин не знал даже элементарных нюансов фронтового быта. Но Аркадий Петрович смотрел на него снизу вверх, с восторгом гражданского простака, не выдавая своего отношения к Борису ни единым мускулом.

— Да, досталось вам, — покачал головой Никитин, когда Коркин закончил с болотами. Он помолчал, словно собираясь духом, и осторожно, как бы между делом, перевел разговор: — Слушай, Борис… Разреши спросить. Мне в комнате этой, новой, как-то зябко спится. Мысли всякие в голову лезут. Что за человек-то помер на моем месте? Матвей этот.

Коркин недовольно поморщился, явно раздосадованный тем, что приходится менять любимую тему разговоров.

— А тебе-то это зачем знать? — буркнул он.

— Да жена извелась вся, — Никитин глянул на «Краковскую» и сглотнул. — Говорит, энергетика нехорошая, покойником тянет. Успокоить бы бабу, рассказать, что жил, мол, обычный дед…

— Дед, скажешь тоже, — фыркнул Коркин, откинувшись на спинку стула. — Он тут с матерью своей до тридцать седьмого две комнаты занимал. В той, где ты сейчас, сначала проживала его мать. А Матвей жил напротив меня. Потом, после его ареста, туда перебралась Капитолина. Мать Матвея в войну здесь и померла. Зимой было дело… А нет, весной, как снег сходить начал… А этот вернулся из лагерей. Больной весь, сердце ни к черту. Говорил, мол, реабилитировали его полностью, скоро указ придет. Но они все так говорят, зэки эти.

— А как помер? — тихо спросил Никитин.

— Тихо помер. Во сне. Утром глядь — посинел весь. Милиция была, допрашивали нас тут всех, мы бумажки писали. Криминала не нашли. Мотор, говорят, остановился. Туда ему и дорога.

— И что, совсем ни с кем не общался? Затворником был? — продолжал тянуть ниточку Аркадий Петрович.

Коркин усмехнулся, покрутив в пальцах папиросу.

— Затворником? Я бы так не сказал. Волчарой он был. Каждое утро, как штык, выходил на кухню. Соседки там пузатые заварники греют, чаи гоняют, а он со своей алюминиевой, помятой зэковской кружкой встанет у примуса и молча варит черный, густой, как деготь, чифирь. Этот горький запах все бабы до сих пор вспоминают и вздрагивают. Матвей же не прощал никого и ни за что.

Коркин оперся локтями о стол.

— А по ночам, — Коркин понизил голос, — кашлял. Легкие же у него сожжены были, а сердце подорвано. Но он не лежал. Медленно шаркал по своей комнате — от окна к двери, от окна к двери… Сдерживал глухой, разрывающий грудь кашель. Эти шаги его, ритмичные, как маятник, всей квартире спать не давали.

— Лечился хоть? — сочувственно произнес Никитин.

— Лечился… У него пунктик был на порядке. Комнату вылизывал так, словно его каждое утро надзиратель проверял. Чистота пугающая, неестественная, как в бараке. Диван, на котором ты теперь спишь, застилал с геометрической точностью. Ни одной пылинки на подоконнике. И капли свои сердечные пил строго по часам.

Коркин вдруг неприятно усмехнулся.

— Ритуал у него был, Аркаша. Ставил бутылек на край нашего общего кухонного стола, брал стакан с водой и громко, вслух отсчитывал двадцать капель. Двадцать — ни больше ни меньше. Выпивал, зажмурившись, и уходил к себе шаркать.

Коркин потянулся к пепельнице, раздавил в ней окурок и, чуть понизив голос, добавил с явным злорадством:

— Но знаешь, что самое гнилое в этой истории? Не статья, по которой он отмотал срок. А то, как лагеря людей меняют. Не про зэков речь. Как их лагеря ломают, мы знаем. Но вот как меняются те, кто общался с ними, — это уже другая песня.

Он кивнул в сторону двери.

— Был до войны у Матвея друг один. Закадычный. Лева Залесский его зовут. Не разлей вода были, соседи-приятели. На рыбалку вместе ходили, вечерами под гитару пели, баб вместе кадрить пытались. Куда один — туда и другой. Говорили громко, смеялись, за спины друг друга прятались, если что. В огонь, как говорится, и в воду.

Дядя Боря тяжело вздохнул, всем своим видом показывая отвращение к людской слабости.

— А как в тридцать седьмом Матвея ночью забрали… всю дружбу как корова языком слизала. У Левы вроде как память отшибло напрочь. В общем, подменили человека. На собраниях жильцов громче всех орал, что, мол, он бдительность потерял, не разглядел врага народа под самым боком. Делал вид, что они и знакомы-то были шапочно, так, «здрасьте — до свидания» в коридоре.

Коркин взял со стола спичечный коробок и начал нервно постукивать им по столешнице.

— И вот, представляешь картину маслом: возвращается Матвей. Весь седой, желтый, больной насквозь. Заходит в квартиру. А Лева? Думаешь, кинулся на шею к старому другу? Черта с два!

Коркин коротко, зло усмехнулся.

— Как увидел его на пороге — побелел весь. Развернулся молча, даже руки не подал, и в свою комнату шмыгнул. И все эти месяцы, пока Матвей тут шаркал, Залесский от него прятался, как нашкодивший кот. Да он и сейчас от тени собственной шарахается. Ты вчера наверняка его видел. Интеллигент в очочках, все по стеночкам жмется. Так вот он на кухню, когда Матвей еще жив был, выходил только глубокой ночью, чтобы, не дай бог, нос к носу с ним не столкнуться. В глаза ему не посмотрел ни разу. А Матвей… Матвей ни слова ему не сказал. Вот так-то, Аркаша. Страшное дело — человек.

Коркин оперся руками о колени, унимая приступ одышки. После долгой речи ему не хватало воздуха.

— Ты от Левы подальше держись. Гнилой он мужичонка.

Никитин слушал, уставившись в одну точку и методично покачивая головой, и можно было подумать, что он давно не слушает Коркина, а погружен в какие-то свои мысли.

— Да уж, — наконец произнес Никитин, потирая небритый подбородок. — Дела… Непростые люди тут собрались. Ладно, Борис, спасибо за компанию. Пойду я, а то моя там, небось, уже все кастрюли перемыла в ожидании.

На пороге он вдруг остановился и повернулся к Борису:

— Забыл спросить. А по какой статье Матвей проходил?

Коркин поморщился, как от зубной боли, зачем-то взял со стола колбасу и понюхал ее.

— По статье пятьдесят восьмой пункт десять Уголовного кодекса РСФСР в редакции тысяча девятьсот двадцать шестого года «Антисоветская агитация и пропаганда», — без малейшей запинки и напряжения произнес он. — А вообще там темная история. Не могу тебе все рассказать… В общем, накатали на него донос. Один из наших…

Никитин, ни слова не говоря больше, открыл дверь и медленно вышел в темный коридор.

Не успевший толком освоить местную географию кастрюль, Аркадий взял с подоконника эмалированный чайник в синий цветочек. Решив, что это общая утварь, он неторопливо набрал в него воды из-под крана, поставил на свободную конфорку и, прислонившись спиной к косяку, скрестил руки на груди, ожидая закипания.

Только спустя пару минут Аркадий почувствовал пристальный, но какой-то робкий взгляд. Рядом, буквально в полушаге от него, стоял Лев Ильич Залесский. Ему было около пятидесяти пяти, но выглядел он глубоким стариком. Взъерошенные, словно после неспокойного сна, седые волосы торчали во все стороны. На носу криво сидели очки с толстыми линзами, одна дужка которых была сиротливо замотана синей изолентой. Несмотря на духоту коммунальной кухни, Лев Ильич был наглухо застегнут в потертый пиджак поверх рубашки. Он стоял бочком, переминаясь с ноги на ногу, не смея подойти ближе к Никитину, и только виновато моргал увеличенными линзами глазами.

Никитин почувствовал себя неловко.

— Такое ощущение, что я взял ваш чайник, — произнес он, отступая в сторону. — Извиняйте, не сразу разобрался, где тут чье добро. Мое-то барахло пока запакуют в посылку, пока доставят…

Лев Ильич встрепенулся, словно его ошпарили кипятком, и замахал сухими, в пигментных пятнах руками:

— Что вы, что вы, многоуважаемый товарищ Никитин! Бога ради! Пользуйтесь, я подожду. Мне совершенно не к спеху. Я никуда не тороплюсь… кипятите, сколько надо.

Он засуетился, сделал шаг назад, едва не сбив с ног пробегающего мимо Петьку, тут же пробормотал извинения в пространство и снова замер у стены, подобострастно сложив руки на животе. К новому соседу — работяге-кладовщику — Залесский явно тянулся. В уставшем от жизни мужике в куцем пиджаке не было той начальственной, звенящей угрозы, от которой бывший преподаватель литературы давно привык вздрагивать.

Никитин хмыкнул, выставляя на стол пустую кружку.

— Да уж вижу, что человек вы деликатный, — сказал он с добродушной, грубоватой прямотой. — Щедрый. В наши дни это редкость. Знаете, покойный Матвей, наверное, сильно вас ценил как товарища. С таким соседом, как вы, можно жить спокойно, в спину не ударит.

При имени Матвея Лев Ильич дернулся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, губы затряслись, а глаза за линзами забегали, будто искали спасения.

— Н-нет… Что вы такое говорите, — сдавленно, почти испуганным шепотом произнес Залесский, оглядываясь по сторонам. — Какой я ему товарищ? Боже упаси. Мы… мы и не общались почти.

— Да бросьте, Лев Ильич, — Никитин миролюбиво махнул рукой, словно продолжая невинный бытовой разговор. — Соседи-то болтают. Говорят, до войны вы с ним не разлей вода были. В одной лодке, фигурально выражаясь.

— Лгут! Лгут бессовестно! — Залесский вытаращил глаза и ссутулился еще сильнее, словно пытался спрятаться в своем пиджаке. — Какие лодки?! Шапочное знакомство, не более! Я вообще… я ему никогда не верил! Сразу видел, что он… с червоточиной. И когда выяснилось все… когда его… забрали, я, знаете ли, ничуть не удивился! Люди, которые идут наперекор Родине, — голос Залесского сорвался на жалкий, дребезжащий фальцет, — с ними дружить нельзя! Они враги! Я его знать не знал, и когда он вернулся, я ему даже «здравствуйте» не говорил. Он мне неприятен был, физически неприятен! И я не желаю о нем ни говорить, ни вспоминать!

Бывший учитель тяжело задышал, комкая в руках невидимый носовой платок. Его лицо пошло красными пятнами.

Никитин наблюдал за этой жалкой истерикой, не меняя выражения лица. Он медленно снял закипевший чайник с огня.

— Да вы не волнуйтесь, Лев Ильич, — попытался успокоить Никитин, наливая кипяток в свою кружку. — Я ж без укора. Время-то какое было, бедовое. Понятно дело, когда Матвея арестовали, вы, поди, сами от страха чуть не померли. Рядом же жили, могли и вас под одну гребенку…

Залесский нервно сглотнул, воровато поправляя очки.

— А кто не испугался? — огрызнулся он, затравленно глядя на Аркадия. — Вся квартира тогда испугалась! Всех трясло. Мало ли… кто на кого кляузу написал. Жили как на пороховой бочке. Но это не значит, что я с ним дружбу водил!

— Ну, нет так нет. Ваше дело, — примирительно вздохнул Никитин, ставя чужой чайник обратно на конфорку. Он взял горячую кружку, сделал шаг к двери, но вдруг остановился. Обернувшись, он спросил просто, по-соседски: — А вот в ту ночь, когда Матвей помер… Стена-то у вас с ним тонкая, как у всех. Вы не слыхали никаких посторонних шумов? Подозрительного чего? Может, он звал кого?

Залесский попятился назад, пока не уперся лопатками в холодный угол за плитой.

— Нет, — быстро, слишком быстро ответил он, замотав головой так, что изолента на дужке чуть не слетела. — Ничего я не слышал! Спал как убитый. Меня пушкой не разбудишь. Я вообще… вообще никогда не прислушивался, что у него там за стеной происходит. Кашлял и кашлял, мне до этого дела нет!

Он отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и дрожащими руками потянулся к ручке чайника.

Никитин не настаивал. Он смерил сутулую спину «сломленного интеллигента» тяжелым, долгим взглядом простого мужика, который слишком хорошо знает цену чужому вранью, и, так ничего и не ответив, вышел в коридор.

За дверью, сжимая в мозолистых ладонях горячую кружку, он еще долго стоял в полумраке. Он знал, как умирают от лошадиной дозы эндолана. Он знал, что человек, чьи легкие останавливаются, задыхается страшно. Он хрипит. Он стучит, скребет ногтями стену, пытаясь позвать на помощь, пытаясь вдохнуть воздух, которого с каждой секундой становится все меньше. И Лев Залесский, чья кровать стоит вплотную к этой самой стене, не мог этого не слышать, даже если бы накрыл голову двумя подушками. Но он не пришел на помощь. И сейчас, стоя у плиты, он лгал отчаянно и жалко, потому что боялся до сих пор.

Жизнь в коммуналке шла по своим законам, и главный из них висел на стене кухни в виде криво разлинованного графика уборки. Старшая по квартире Клавдия, не моргнув глазом, вписала новенькую сразу на два дня подряд, в счет «пропущенного времени», пока комната пустовала. Варя спорить не стала. Она не была белоручкой, поэтому к своим обязанностям подошла без причитаний.

И вот второй день подряд, подвязав волосы старой косынкой и подоткнув подол платья, Варя ловко и яростно орудовала мокрой тряпкой. Она с остервенением оттирала въевшуюся в половицы грязь, промывая темные углы длинного коридора. Вода в жестяном ведре быстро становилась черной.

День клонился к вечеру. Соседи разбрелись по своим комнатам, и в коридоре было тихо, только мерно шлепала по паркету швабра.

Варя в очередной раз отжимала тряпку над ведром, когда из-за спины раздался тихий, вкрадчивый голос:

— Залюбоваться можно, как ты работаешь.

Варя вздрогнула и обернулась, вытирая лоб тыльной стороной запястья. Рядом стояла Серафима. Одинокая, бледная Серафима в серой кофте, которую здесь все звали Симой. Она прикрывала шею воротником, но недостаточно успешно, потому как красные пятнышки от засосов под ухом все равно были видны. Зябко поводя тонкими плечами, она смотрела на Варю большими темными глазами, в которых таилась лукавая усмешка, будто Сима хотела сказать: «А я все о тебе знаю».

— Приучена, — коротко отозвалась Варя, настороженно глядя на соседку. — А вам чего, Серафима? Пройти мешаю?

— Да нет, постой… — Сима шагнула ближе, воровато оглянувшись на закрытые двери соседей, и перешла на торопливый шепот. — Варя, голубушка, ты бы не выручила меня? Завтра моя очередь коридор мыть. А я… я так скверно себя чувствую. Мигрень, просто спасу нет. Может, отдежуришь завтра за меня? А мне до зарезу воздухом осенним надо подышать. Глядишь — и отпустит…

Варя выпрямилась, уперев руки в бока, и вскинула брови.

— С какого перепугу? Я и так два дня подряд задарма чужую грязь мою, у меня ребенок маленький. А вы гулять пойдете, пока я за вас тут горбатиться буду? Извините.

Симу ничуть не смутил отказ. Напротив, ее тонкие губы растянулись в понимающей улыбке. Она подошла вплотную к Варе и шепнула ей прямо в ухо, обдав запахом лавандового мыла:

— А я ведь в долгу не останусь, Варюша. Я не про деньги говорю. Я же видела, как Аркадий твой с Зинкой-то нашей сцепился. Колесо Петьке хотел починить, а она на него как бешеная набросилась. Так вот… я могу кое-что интересное твоему мужу рассказать про нее.

Лицо Вари оставалось непроницаемым.

— Вот как, — протянула она, нагибаясь к ведру, чтобы скрыть волнение. — Сплетнями, значит, торгуете. Ладно, Серафима. Я у Аркаши спрошу. Если ему ваши секреты интересны будут — тогда и поговорим. А пока не мешайте, мне еще раковины драить.

Не дожидаясь ответа, она с плеском бросила тряпку в ведро. Сима пожала плечами, плотнее обернула воротником шею и, бесшумно ступая по мокрому полу, скрылась за своей дверью.

Варя, сидя на диване, кормила Машу молочным супом и тихо пересказывала мужу разговор с Симой.

Аркадий, уплетая пустые макароны с куском черного хлеба, слушал, не перебивая. Глаза его загорелись профессиональным, хищным интересом.

— Ну и жучка эта Серафима, — усмехнулся он, отодвигая пустую тарелку. — А ведь это для меня просто находка, Варюша. Клад, а не женщина! Она же в этой квартире вместо разведчика работает. Сидит тише мыши, сливается с обоями, все видит, все слышит, а информацию, которую про соседей собирает, как золото хранит. А потом в нужный момент меняет на выгодные ей вещи. То на мыло обменяет, то на услугу. К примеру, на дежурство.

Никитин встал из-за стола, подошел к жене, приобнял ее за плечи и почти ласково потерся небритой щекой о ее висок.

— Варюшка… ну подежурь ты за нее еще завтра, будь другом. А? Я тебе помогу. Пол в коридоре помою…

Варя замерла с ложкой вареной вермишели, смерила мужа долгим, выразительным взглядом. Затем медленно, сдерживая улыбку, отложила ложку, повернулась к Аркадию и ткнула пальцем ему в грудь.

— Значит так, товарищ начальник, — пропела она в шутливой, но не терпящей возражений форме. — Я, так и быть, поработаю ради удовлетворения твоего любопытства. Спину погну. Но за это послезавтра ты, Аркадий Петрович, весь день сидишь с Машенькой. И кормишь, и книжку читаешь, и на горшок сажаешь, и спать укладываешь. А я надеваю выходное платье и иду сначала в парикмахерскую, а потом с подругами в Колонный зал Дома союзов на Утесова. И чтоб никаких возражений. Понял?

Никитин делано вздохнул, воздел глаза к потолку, изображая тяжелую участь подкаблучника, и покорно кивнул.

— Подруги и Утёсов — это святое дело. По рукам, Варвара Ивановна. Договорились.

Он чмокнул ее в макушку, подмигнул Машеньке, одернул свой куцый пиджак, чтобы придать себе максимально гражданский, неофициальный вид, и вышел в коридор.

Дойдя до комнаты Симы, Никитин едва слышно постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Едва он переступил порог, хозяйка тут же бесшумно закрыла за ним дверь и заперла щеколду, словно это не Никитин зашел, а Валик Осокин.

Указала ему на табурет, а сама присела на край кровати, плотнее прижимая воротник кофты к шее.

— Ты, Аркадий, мужик неглупый, — прошептала Сима, сходу выбрав заговорщицкий тон. — Сразу смекнул, что к Зинке нашей с вопросами лезть — себе дороже. Она и Петьке, своему сыну, категорически запрещает со взрослыми разговаривать. Рот ему затыкает, стоит кому к мальчонке с вопросом обратиться.

— Отчего так? — Никитин скрипнул табуретом, закинув ногу на ногу и всем своим видом демонстрируя праздное любопытство любителя сплетен.

— А как же? — Серафима округлила глаза. — Дети, они же фантазеры. Напридумывает чего-нибудь с три короба, брякнет не подумавши, а матери потом расхлебывать. Кому охота с милицией или с домкомом проблемы иметь? Вот она и прячет его от греха подальше. А зря. Петька-то у нас — парень не промах. У него в коридоре, под вешалкой, где наши общие пальто да плащи висят, тайное уютное гнездышко. Забьется туда с деревянным грузовичком своим, его за подолами и не видно. Сидит в темноте, тихо, как мышонок. А из-под вешалки-то, Аркаша, ой как много интересного можно увидеть и услышать…

Никитин усмехнулся, почесывая небритый подбородок:

— Короче говоря, Сима, если бы пацан это козырное место под вешалками не занял, то там сидела бы ты.

Сима дернула плечом, пропустив колкость мимо ушей, и чуть подалась вперед:

— Ты зубы-то мне не заговаривай. Слушай, что говорю. Зине Вороновой всего двадцать восемь. Насколько ты мог заметить, баба она красивая, видная, но загнанная вусмерть. Работает на ткацкой фабрике, в три смены, на износ. Вся жизнь — станок да койка. У нее даже от выстиранных платьев всегда тянет машинным маслом и дешевым цветочным мылом. Петька для нее — свет в окне, главное ее сокровище. И уязвимое место.

— А муж-то где? — прищурился Никитин.

— Да погиб муж на фронте, не любит она об этом вспоминать, — отмахнулась Серафима. — А вообще она скандалов панически боится. Как у нас на кухне ругань начинается, Зинаида тут же Петьку под мышку и шмыг к себе! Дверь на засов, а репродуктор на полную громкость выкручивает. Лишь бы ничего не видеть и не слышать. Быть невидимой — вот ее закон.

Она сделала паузу, облизнув сухие губы, и голос ее стал еще тише, почти сливаясь с тихим тиканьем ходиков на стене.

— Но самое страшное для нее не на кухне было. Самое страшное за стеной жило. Покойничек наш, Матвей.

Никитин перестал качать ногой. Достал папиросы, предложил хозяйке. Они оба закурили.

— Матвей же по ночам почти не спал, — продолжила Сима, гипнотизируя Никитина мутным взглядом. — Легкие у него в лагерях сопрели, дышать не мог. И вот, как ночь опускалась, он давай кашлять и ходить. От окна к двери. От двери к окну. Медленно так… шарк, шарк. И кашлял глухо, страшно, будто из могилы. А стена-то у Зинки с ним общая, картонная считай — ну ты сам это можешь проверить. Петька, как этот кашель мертвецкий слышал, начинал от страха в голос рыдать. Заходился прямо. Зинка сама с ночной смены, спала урывками, глаза красные. Ребенок голосит, за стенкой этот ходячий мертвец шаркает… Да еще поверх всего этого — Коркин.

— Борис-то при чем? — удивился Никитин.

— А Борису детский плач спать мешал! — язвительно произнесла Серафима. — Они ж соседи с Зиной. Он как начнет в стену кулаками пудовыми лупить. Орал на Зинку, грозился, что завтра же пойдет куда надо, и их с Петькой вышвырнут из квартиры на мороз. Зинаида, Аркаша, уже на грани была. Тени собственной пугалась, руки ходуном ходили от недосыпа и страха. Человек до ручки дошел.

Серафима откинулась на подушки и как-то зловеще, с пониманием улыбнулась.

— И знаешь, что я тебе скажу? Только когда Матвей помер… она потихоньку начала в себя приходить. Спать стала. Лицо разгладилось немного. Вот так-то. Чужая смерть иногда для кого-то — единственное спасение.

Оба на некоторое время замолчали. В тишине только равномерно щелкали стенные ходики. Сима открыла крошечное окошко, чтобы проветрить. Вышвырнула оба окурка наружу.

Никитин медленно достал из кармана мятую пачку папирос, повертел в руках, но прикуривать не стал, вспомнил, что уже покурил.

— Спасение спасением, это понятно, — протянул он буднично, глядя в окно поверх головы собеседницы. — Жалко бабу, конечно. Измоталась вконец. А скажи-ка мне, Серафима… Зина ведь на фабрике своей надрывалась. А со здоровьем-то у нее как? Не хворает? От нервов капли какие-нибудь сердечные не пьет? Снотворное, может, какое?

Вопрос прозвучал так обыденно, отвлеченно, словно Аркадия и в самом деле заботило исключительно здоровье соседки по коммуналке. Но Серафима, до этого расслабленно сидевшая на кровати, вдруг подобралась, как кошка перед прыжком. Ее глаза сузились, изучая крепкое, небритое лицо гостя.

— Лекарства, значит, тебя интересуют? — протянула Сима, и губы ее скривились в откровенно язвительной усмешке. — Капли, снотворное… А зачем это тебе, Аркаша? Вот уж не думала, что у вас на складе нынче такой строгий учет чужого здоровья. Неужто начальство затребовало медицинские карточки на всех соседей собрать?

Она издала сухой, безрадостный смешок, ни на секунду не отрывая взгляда от Никитина.

Никитин лишь пожал плечами. С лица его не сходила маска усталого простака.

— Да какие карточки, скажешь тоже. Просто спросил. Говорю же, жалко девку, довели вконец. Мало ли, может, помощь какая медицинская нужна…

— Помощь? Ой, не смеши меня, благодетель, — зашипела Серафима, подаваясь вперед, так что Никитин снова почувствовал удушливый запах лаванды и пудры. — Ты же меня за дуру не держи. Я насквозь тебя вижу. Веревочки плетешь. Если ты думаешь, дружочек, что Зинка наша из-за недосыпа и отчаяния как-то… посодействовала Матвею на тот свет скорее отправиться, то ты пальцем в небо попал. Не по адресу роешь.

Никитин только бровью повел, даже не попытавшись возразить или оправдаться. Он молчал, позволяя ей выговориться.

— Неверно это, Аркаша, — с нажимом, чеканя каждое слово, произнесла Сима, пригвоздив его взглядом. — Ох, неверно. Потому как желания, чтоб ходячий мертвец поскорее замолчал навсегда, у других жильцов тоже было выше крыши. Не одна Зинка тут с ума сходила. У Зинки только слезы да крики были. А у других могли быть вещи пострашнее.

— Могли быть или были? — мягко уточнил Никитин.

Сима вдруг резко выпрямилась, одернула на плечах кофту, словно ставя жирную точку в разговоре. Лицо ее вновь стало замкнутым, отстраненным.

— На сегодня всё, сосед, — холодно бросила она, поднимаясь с кровати. — Лавочка закрылась. Товара я тебе отвесила ровно на одну уборку коридора. Без обвеса.

Она бесшумно, как тень, шагнула к двери, бесшумно сдвинула щеколду и приоткрыла створку, выпуская Никитина в пропахший щами полумрак коммуналки. Когда он переступил порог, Сима приложила тонкий палец к губам, призывая к молчанию, и дверь за его спиной закрылась с тихим, сухим щелчком.

Разумеется, ни по каким аллеям Серафима гулять не собиралась. Едва выйдя со двора и убедившись, что за ней никто не наблюдает, она быстрым, целеустремленным шагом направилась прямиком в районный жилищный отдел. Ей не терпелось выложить инспектору заранее заготовленную жалобу на нового подозрительного соседа, который ведет себя непотребно, сует свой нос в чужие дела, за всеми шпионит, что-то вынюхивает, чем нарушает покой и гармонию социалистического общежития всей коммуналки.

Однако визит обернулся полнейшей неожиданностью. Усталая инспектор в больших очках с мутными линзами равнодушно выслушав сбивчивые претензии Симы, затем долго листала пухлые учетные книги, слюнявя сухой палец. Наконец нашла нужную строку, нахмурилась, переспросила адрес один раз, а потом и второй и, смерив Серафиму строгим взглядом поверх очков, заявила, что гражданка, должно быть, что-то путает от осенней сырости. Бывшая комната помершего гражданина Матвея Зубкова официально числится в резерве городской прокуратуры. И никакого постоянного жильца, тем более с ребенком, там просто быть не может.

Покинув контору, Сима шла по шумным московским улицам, не замечая ни грохота трамваев, ни суеты прохожих. В груди разливалось горячее, пьянящее чувство торжества. Ее чутье, годами отточенное в коммунальных интригах, и в этот раз не подвело. Калейдоскоп сложился. Этот крепкий, застенчивый мужик с проницательным взглядом, разыгрывающий из себя непутевого кладовщика, оказался совсем не тем, за кого себя выдавал.

Значит, его подселили по распоряжению прокуратуры. Внедрили, так сказать, агента вынюхивать грязные тайны их квартиры. И жена его, Варя, тихая мышка с годовалой Машенькой на руках, — всего лишь часть хитроумной маскировки.

Тонкие губы Серафимы тронула едва заметная усмешка. В подобной ситуации, конечно, самое время было испугаться и начать лихорадочно вспоминать, не сболтнула ли она чего лишнего этому двуличному гражданину. Но впадать в панику она не собиралась. Напротив, неожиданное известие было сродни выигрышному лотерейному билету. Ценность Симы для человека от прокуратуры становилась просто фантастической. Никто кроме нее в коммуналке не владел такими залежами информации. И самое главное — никто из соседей пока не знал об Аркадии то, что уже знала она.

Сима сбавила шаг и почти бессознательно прижала руку к животу. Под мешковатой кофтой уже начала угадываться легкая округлость, которую она пока успешно прятала от пытливых глаз соседок. Она была беременна. Беременна от Валика Осокина — молодого, порхающего стиляги, который при встречах на кухне делал вид, будто между ними ничего не было, и брезгливо воротил свой породистый нос от запаха ее дешевой пудры. Валик ни за что не признает ребенка, на него рассчитывать глупо. А значит, ей предстоит тянуть лямку матери-одиночки. В ее крохотной, похожей на обувную коробку комнатке с младенцем они просто задохнутся.

Но теперь у Симы появился план. Идеальный, безупречный план.

Никитин здесь временно. Кто он — прокурор, следователь, оперативник, простой милиционер — неважно, но ясно одно: он выясняет причины смерти Зубкова. Как только дело закроют, этот мнимый кладовщик соберет свои нехитрые пожитки и съедет, оставив после себя прекрасную, едва ли не самую большую комнату в их квартире.

Сима не станет выдавать жильцам правду про Никитина. Наоборот, она сделает вид, что свято верит в легенду про депо. Но она найдет способ заключить с ним негласный, почти мистический пакт. Она станет его глазами и ушами в этой проклятой квартире. Она будет сливать ему кухонные сплетни, подслушанные разговоры, ночные шорохи — всё то, чего Аркаша никогда не узнает сам.

А взамен она потребует только одно. Когда придет время уходить, Никитин должен будет замолвить о ней веское слово в своей прокуратуре. Сделать так, чтобы ордер на комнату Зубкова выписали не какому-то передовику из заводской очереди, а именно ей — активно помогавшей следствию Серафиме Глушко, будущей матери, остро нуждающейся в расширении жилплощади. И тогда у нее будет целых две комнаты. Две комнаты в центре Москвы!

От этой мысли у Симы перехватило дыхание. Она сбавила шаг, невидящим взглядом уставившись на витрину галантерейного магазина. Шум Садового кольца вдруг показался ей далеким и несущественным, словно глухой шум прибоя. В ее воображении, ярком и отчетливом, уже вырисовывалась совершенно иная жизнь — жизнь женщины, у которой есть квадратные метры, а значит, есть будущее.

Она живо представила, как обустроит эти хоромы. В своей нынешней, похожей на темный пенал комнатке она оборудует спальню. В углу, где стоит табурет, поставит детскую кроватку, непременно белую, с точеными прутьями. А рядом будет стоять ее кровать, застеленная новым, еще пахнущим фабричной краской покрывалом. А вот огромная и светлая комната Зубкова, станет настоящей залой. Центром ее маленькой, чарующей империи.

Там она поставит круглый стол, накроет его плюшевой скатертью с бахромой, а сверху обязательно водрузит пузатый графин красного стекла. Купит буфет. Может быть, даже подержанное пианино, если повезет с комиссионкой. Пусть ребенок с малолетства приобщается к культуре, назло этому франту Валику, который брезгует ею, простой телефонисткой. Она вырастит малыша так, что этот стиляга еще локти кусать будет, глядя, какого наследника потерял. Мальчик будет одет с иголочки, в матроску, и ходить в музыкальную школу.

Но главное — ее собственная судьба. Сима машинально поправила выбившуюся из-под платка прядь, и на ее бледном лице отразилась спокойная, расчетливая уверенность. С двумя комнатами в престижном районе она станет завидной невестой. Никаких больше мимолетных романов в подворотнях или тайных ночных свиданий с такими пустышками, как Осокин.

Москва переполнена одинокими, измотанными неустроенным бытом мужчинами. Возвращаются фронтовики, приезжают командировочные, инженеры ютятся по общежитиям в надежде на свой угол. Какой нормальный, крепко стоящий на ногах мужик откажется от хозяйственной, привлекательной бабы, да еще и с собственной жилплощадью? Да за ней очередь выстроится. Она сможет выбирать. Найдет себе серьезного, непьющего, в годах, желательно с какой-нибудь руководящей должностью или военной пенсией. Он станет отличным отцом ее ребенку, будет приносить зарплату в дом, а по вечерам они будут чинно пить чай в большой светлой зале.

Она вырвется из этой нищеты. Вырвется из унизительного статуса «брошенки-телефонистки», отвоюет свое женское счастье. И ключом к этому счастью станет двуличный мужик, который сейчас разыгрывает спектакль про кладовщика.

Сима выпрямила спину, одернула кофту на животе и уверенно, печатая шаг, зашагала к дому. Жизнь только начиналась, и теперь все козыри были в ее руках.

Никитин, ссутулившись над раковиной, старательно чистил картошку. Нож в его огрубевших руках двигался привычно и быстро, кожура падала в подставленную миску тонкими длинными лентами. На кухне, кроме него, никого не было.

Дверь за спиной скрипнула, но он не обернулся, уже по шагам научившись различать соседей. Почти бесшумно, словно призрак, в дверном проеме возникла Капитолина Эдуардовна. Она остановилась у косяка, заложив сухие руки за спину, и молча наблюдала за его работой.

Никитин дочистил последнюю картофелину, сполоснул ее под струей холодной воды и, не глядя на старуху, повернул чугунный рычажок газовой конфорки. Раздался глухой щелчок, но привычного шипения газа не последовало. Он щелкнул еще раз, потом еще. Плита молчала. Раздраженно нахмурившись, он попробовал соседнюю конфорку — тот же результат.

— Вон тот кран, над форточкой, поверните, — раздался за спиной тихий, скрипучий голос.

Капитолина Эдуардовна даже не показала пальцем. Она лишь чуть заметно повела подбородком вверх, в сторону маленького, засиженного мухами окошка под потолком, где виднелся позеленевший от времени медный вентиль.

Никитин с благодарностью кивнул, потянулся рукой к крану, с усилием повернул его. Плита тут же отозвалась шипением.

— Спасибо, — буркнул он. — Газовщик сегодня приходил. Наверное, забыл открыть.

Но Капитолина Эдуардовна, похоже, не услышала последних слов Аркадия. Она смотрела на этот вентиль застывшим, невидящим взглядом, словно ей виделось в том месте нечто иное.

— Когда я была совсем маленькой, — тихо, не понятно к кому обращаясь, произнесла она, — я не доставала до этого крана. Каждое утро, зимой, приходил истопник выгребать из печек золу, и я просила его повернуть. А когда стала чуть постарше, подставляла табуретку…

Никитин поставил кастрюлю на огонь. Медленно обернулся и серьезно, без всякой иронии, спросил:

— Что вы чувствуете, Капитолина Эдуардовна, когда смотрите на эти стены? На оставшиеся с той поры предметы… На нас всех?

Старуха медленно перевела на него свои выцветшие, почти бесцветные глаза. В них не было привычного высокомерия. Только бесконечная, выжженная дотла усталость.

— Представьте себе, Аркадий, — голос ее стал глубже и пронзительнее. — Просто представьте, что это ваш дом. Дом, где прошло ваше детство. Где вы помните каждую трещинку на потолке, каждую царапину на плинтусе. Закройте глаза — и все вещи оживают перед вами. Вы можете точно сказать, какая книга стояла на третьей полке слева, где лежала серебряная ложечка для соли, какая чашка была у вашей мамы… И вот однажды этот мир, ваш детский, светлый и единственно справедливый мир, начинают методично уничтожать. Прямо на ваших глазах. Ломают, как кости. Сносят стены, ставят эти тонкие, картонные перегородки. И милые, родные углы заполняют… люди. Чужие. Скверные, вульгарные люди со своими грязными кастрюлями, запахом пота и скандалами. Пережить это… видеть, как твою память, твою жизнь топчут сапогами — это, Аркадий, самое страшное, что может случиться с человеком.

Она умолкла. На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков из комнаты Коркина. Никитин смотрел на эту худую, прямую, как трость, женщину и впервые видел в ней не надменную «бывшую», а человека, который пережил чудовищную жизненную трагедию.

Молчание прервал стук каблучков. На кухню, словно порыв свежего весеннего ветра, впорхнула Варя. Прилично одетая, в крепдешиновом платье в мелкий горошек, с аккуратно уложенными волосами. По кухне поплыл аромат духов «Красная Москва».

— Аркаша, я побежала! — весело сказала она, чмокнув мужа в небритую щеку. — Каша в кастрюльке, только разогреть. Пеленки на стуле чистые. Если Машутка проснется, дай ей попить.

Никитин, все еще находясь под впечатлением от разговора, молча кивнул и пошел проводить жену к выходу. Стоя у входной двери, Варя еще раз оглядела мужа, поправила ему воротник рубашки.

— Не скучайте тут без меня. Мы сначала с подружками в парк, а потом на Утесова.

Никитин взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но вдруг замер.

— Варюша, — неожиданно спросил он. — А билеты-то на Утесова где ты достала? Люди сутками за ними стоят…

Варя чуть смутилась, взглянула на мужа как нашкодившая школьница.

— Да это… Осокин предложил, — призналась она, понизив голос. — Говорит, лишние у него оказались. С небольшой наценкой, правда. Ну все, я побежала, а то опоздаю!

Она выпорхнула на лестничную клетку, оставив за собой легкий шлейф духов. Никитин медленно прикрыл тяжелую дверь и повернул ключ в замке.

Сон его был чутким, и Никитин услышал тихий шорох ключа в замке, осторожный скрип двери и замер, не открывая глаз. Варя вернулась.

Комнату наполнил знакомый, чуть резковатый запах духов и тонкая, праздничная нотка шампанского. Она раздевалась в темноте, двигаясь почти бесшумно, но он чувствовал каждое движение: шуршание платья, скользнувшего на стул, мягкий стук каблучков о половицу. Мгновение спустя она скользнула под одеяло, и ее прохладное тело прижалось к его спине. От волос пахло морозом и чем-то сладким.

— Аркаша, ты спишь? — почти беззвучный шепот.

Он что-то промычал в ответ, пытаясь изобразить участие, но слова застревали в горле. Варя, кажется, и не ждала ответа.

— Ох, как же было хорошо, — выдохнула она ему в самое ухо, и ее дыхание было теплым и счастливым. — Ты не представляешь! Утесов — это чудо! Его так принимали, так аплодировали… Никто не хотел отпускать.

Она говорила быстро, взахлеб, делясь радостью, которая переполняла ее.

— Валик так ухаживал за нами… Осокин. В антракте принес шампанского. Очень галантный. Проводил нас прямо до подъезда…

Имя «Осокин», произнесенное ее веселым, беспечным голосом, почему-то царапнуло слух. Сон как рукой сняло. В груди появилось тягучее, неприятное ощущение, которому он не мог найти названия.

— Пойду покурю, — буркнул он, высвобождаясь из ее объятий.

Варя что-то сонно пробормотала ему вслед, уже проваливаясь в сон.

В общем коридоре, тускло освещенном единственной лампочкой, было тихо. Чужие запахи — кислой капусты, старой мебели, нафталина — висели в неподвижном воздухе. Никитин на цыпочках двинулся к кухне и тут боковым зрением уловил какое-то движение у вешалки в прихожей. Что-то неуловимо сместилось во мраке, где висели тяжелые зимние пальто и шубы.

Он замер, превратившись в слух. Шагнул беззвучно, как по старой привычке, протянул руку в глубь колючего, пахнущего мехом и пылью вороха одежды. Пальцы наткнулись на что-то теплое и коснулись жестких, вихрастых волос. Петька.

Никитин аккуратно, чтобы не спугнуть, вытянул мальчишку из его укрытия. Тот стоял, втянув голову в плечи, и смотрел куда-то в пол. Никитин присел перед ним на корточки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:

— Ну что, полуночник? Высмотрел что-нибудь интересное?

Петька вскинул на него испуганные, блестящие в полумраке глаза. Губы его дрогнули, и он выпалил на одном дыхании, будто боялся, что его прервут:

— Они целовались!

И, не сказав больше ни слова, шмыгнул в свою приоткрытую дверь. Клацнула щеколда.

Никитин остался сидеть на корточках в пустой прихожей. Он не стал ломать голову, кто именно были эти «они». Ответ казался очевидным и ненужным. Но в голове назойливой мухой теперь крутилось Варино веселое «Валик так ухаживал…», и имя это — Осокин — вдруг приобрело скользкий, неприятный оттенок.

Он дошел до кухни, чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Горький дым наполнил легкие. За черным квадратом окна спал город.

Тревожный привкус, впрочем, никуда не исчез и остался в мыслях, когда папироса уже истлела, обжигая пальцы. Никитин отгонял дурные мысли, пытался убедить себя, что все это глупости, мальчишество, ребячество. Но мысли эти, черные, липкие, как смола, оказались сильнее его. Они заполняли кухню, теснились в голове, шептали гадости, рисовали картины одна другой неприятнее. И в какой-то момент Аркадий понял, что больше не хозяин себе. Ярость, холодная и острая, как финский нож, поднялась из самой глубины души.

Швырнув окурок в форточку, Никитин решительно пошел по коридору. Он не шел — он несся на волне собственного гнева. Дверь в комнату Осокина он не открыл, а толкнул так, что она ударилась о стену.

Осокин, спавший на койке у окна, не сразу понял, что происходит. Сильная рука схватила его за рубаху на груди и одним мощным рывком выдернула из-под одеяла. Он дернулся, открыл рот для крика, но широкая, твердая ладонь Никитина тут же зажала ему рот.

— Тс-с-с… — зашипел Никитин ему в самое ухо. — Откуда билеты, сволочь? На Утесова. Колись, где украл?

Осокин замычал, попытался вырваться, но хватка Никитина была как стальные тиски. Он прижал щеголя щекой к холодному, запотевшему стеклу.

— Будешь врать — твоей башкой это стекло выдавлю, понял? — пообещал Никитин тихим, полным неминуемой угрозы голосом.

И его шепот был страшнее любого злобного крика. Осокин поверил Никитину. Он обмяк, затрясся от страха и забормотал прямо в ладонь Никитина, сбивчиво путая слова. Ничего он не крал, у него билетерша знакомая в кассе сидит, она ему часть билетов отдает, а он их на толкучке продает, а навар потом делят…

— И что ты еще на толкучке продаешь? — не отпуская, допытывался Никитин. — Какие вещи воруешь? Почему Сима говорит, что ты чужое берешь?

— Да врет она все, стерва завистливая! — засипел Осокин, неумело и суетливо оправдываясь. — Ничего я не ворую! Так, по мелочи… Что подвернулось… Кто не без греха…

Было ясно, что он врет, извивается, как уж на сковородке, но волна слепого гнева, захлестнувшая Никитина, начала стремительно спадать. Он вдруг почувствовал себя глупо, ослабил хватку. Осокин сполз по окну под подоконник, потирая шею и испуганно косясь на Никитина.

Никитин развернулся, чтобы уйти. Вся эта сцена теперь казалась ему унизительной и бессмысленной. Но у самой двери он не сдержался и высказал то, что было истинной причиной его злости.

— Варю не обязательно было провожать. Тебя никто об этом не просил, — буркнул он, не оборачиваясь. — И без твоих дурацких услуг обошлась бы. И без шампанского тоже.

Осокин, с трудом приходя в себя и потирая подбородок, криво усмехнулся.

— Усек. Выводы сделал, — ответил он неожиданно трезво и даже с какой-то издевкой. — Вот только молодой и красивой жене не стоит позволять так поздно одной шастать. Ты, видать, не в курсе местных раскладов. Тут по подворотням столько шпаны и уркаганов крутится, что обидеть одинокую женщину — как два пальца… Мог бы и сам встретить.

Никитин замер у двери. Он хотел что-то крикнуть в ответ, огрызнуться, но не смог. Потому что Осокин был прав. До тошноты, до боли прав. И слов в свое оправдание не нашлось. Аркадий просто молча вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Варя уже крепко спала, когда он вернулся. Она дышала ровно и умиротворенно, разметав по подушке волосы. Он лег на самый краешек кровати, стараясь не прикасаться к жене.

Осенний бульвар встретил их бурым ковром опавших листьев, сырым ветром и запахом дождя, который вот-вот хлынет. У пивной бочки, прямо под голыми ветвями, у высокого деревянного столика стояли двое мужчин с кружками темного пива. Никитин и военком Василий Семенов — друзья еще с довоенных времен, когда оба были молоды, веселы и верили, что впереди у них длинная, простая жизнь.

Семенов отпил пива, вытер пену с усов и покачал головой.

— Поднял я все дела, Аркадий, как ты просил. Всех ветеранов, что в твоем доме прописаны, по архивам прогнал. — Он помолчал, разглядывая пену. — Нет там твоего Бориса Ефимовича Коркина. Ни в одном списке. Ни по ранению, ни по демобилизации. Нигде.

Никитин кивнул, не удивляясь.

— Я ждал от тебя такого ответа, Вася. Он когда про армию говорит, то как слепой про цвета. Ни званий, ни устава, ни специфики не чувствует. Путается в элементарных вещах.

— Но человек комнату получил. Имеет неплохой паек, — возразил Семенов. — Явно состоял на госслужбе. Может, по другому ведомству проходил? Не по армейскому.

Семенов поставил кружку на столик и прищурился, глядя куда-то в сторону, где за деревьями маячили серые крыши домов.

— Есть у меня мысль, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Надо проверить. Сделаю заявку в Главное управление Сиблага. Если он там отсиживал какой срок или работал в системе… может, что и всплывет.

От слова «Сиблаг» даже промозглый осенний воздух показался холоднее. Они допили пиво молча, каждый думая о своем. Ветер трепал полы их пальто, гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.

Домой Никитин вернулся под вечер. Варя стояла перед маленьким зеркалом над комодом, вертелась, примеряя светло-коричневое пальтишко с узким поясом и аккуратными пуговицами. Оно сидело на ней хорошо, подчеркивая тонкую талию. Она улыбалась своему отражению, поправляла воротник, и в глазах ее светилась та простая женская радость, которую дарит обновка.

— Аркаша, смотри! — Варя обернулась к нему. — Правда, прелесть? — Она сделала пируэт, и полы пальто взметнулись — Осень же, так хочется чего-то нового…

Никитин замер на пороге. Колючий клубок, который свил себе гнездо в его груди прошлой ночью, снова заворочался.

— Откуда? — спросил он глухим голосом.

— Валик предложил, — легко ответила Варя, снова поворачиваясь к зеркалу. — У него на толкучке знакомые… Он сказал, что за полцены отдаст…

Он не стал слушать дальше. Шагнул к ней, и Варя отшатнулась, увидев выражение его лица. Он не грубо, но властно снял пальто с ее плеч. Варя хотела что-то сказать, но он молча развернулся, вышел в коридор, приоткрыл дверь в комнату Осокина и, не глядя, зашвырнул пальто внутрь.

— Аркадий! — вскрикнула Варя. — Ты что творишь?!

— Не надо брать у него ничего, — процедил он сквозь зубы. — Ни билетов, ни пальто, ни черта лысого.

Варя побледнела. Губы ее задрожали, но она ничего не сказала. Развернулась и вышла на кухню.

Ужин прошел в гнетущем молчании. Звяканье вилок о тарелки в оглушительной тишине их комнаты звучало как обвинение. Варя сидела с каменным лицом, не поднимая глаз, губы упрямо сжаты. На ее лице застыла маска обиды и непонимания. Никитин ел механически, не чувствуя вкуса еды. Он смотрел на жену и видел не просто ее обиду, а зияющую пропасть, которая разверзлась между ними. Он ревновал. Глупо, яростно, по-мужски. Ревновал к этому скользкому Осокину, к его дешевым знакам внимания, к шампанскому, к этому проклятому пальто, но больше всего — к той легкой, беззаботной жизни, которую он, Никитин, не мог дать своей любимой жене, и на которую она, как ему казалось, была так падка. А Варя, не понимая бури, что творилась в его душе, видела в нем лишь грубого, несправедливого тирана, растоптавшего ее маленькую женскую радость. И эта стена непонимания, подозрений и затаенных обид, выросшая между ними за обеденным столом, была выше и крепче кремлевской.

Варя легла на кровать, отвернувшись к стене. Он не пошел к ней. Сидел в углу, курил и смотрел в окно, где сгущались осенние сумерки. И в этой тишине, в этом молчании, которое росло между ними, он чувствовал, как что-то ломается. Что-то важное и хрупкое.

Суррогатный, горьковатый дух ячменного кофе, который Никитин заваривал в маленькой кастрюльке, смешивался с ароматом жареного лука, который распространялся из-за двери Коркина. Ветеран любил по утрам готовить перловку, которую называл шрапнелью, и обязательно добавлял в кашу обжаренный на сливочном масле лук. Вся коммуналка ему завидовала.

Дверь кухни тихонько приоткрылась, и в щель проскользнула Сима. Она плотно прикрыла за собой дверь, отрезая коридорные звуки и запахи. На мгновение они остались вдвоем в полумраке. Аркадий все так же монотонно помешивал мутную жидкость, глядя в окно на серый, умытый ночным дождем двор.

— Аркаша, — произнесла Сима шепотом, будто боясь, что их подслушают стены. — Зайди ко мне. Как будет минута. Мне есть о чем тебе рассказать.

Никитин оторвался от своего варева, внимательно посмотрел на женщину. В ее глазах плясали знакомые ему хитроватые огоньки.

— Сигареты нести? Или чайку прихватить? — с легкой иронией спросил он.

— Пока ничего не надо, — так же тихо ответила она, но в голосе прозвучали новые, твердые нотки. — Потом расплатишься. За все и сразу.

Сказав это, она бесшумно выскользнула за дверь. Никитин постоял еще немного, дождался, пока кофе закипит, перелил его в кружку и пошел по коридору.

Дверь в ее каморку была приоткрыта. Он постучал и вошел. Сима, уже напялившая свою вечную серую кофту, сидела на диванчике, поджав под себя ноги. Сегодня в ее позе и взгляде было что-то новое — раскованность, даже вызов. Она больше не была испуганной соседкой, делящейся слухами. Она была хозяйкой положения.

— Самое важное, что тебя интересует? — спросила она, слегка улыбнувшись и откинув со лба челку.

Никитин присел на единственный табурет, внимательно посмотрел на хозяйку и на мгновение почувствовал себя не в своей тарелке. Эта новая, уверенная Сима сбила его с толку. Он попытался шуткой вернуть контроль над ситуацией.

— Прямо как в большом кабинете, Серафима, — усмехнулся он. — Ты — начальник, я — просящий посетитель.

Она кокетливо поправила воротник кофты, давая понять, что ей приятна эта игра.

— Каждому свое место, — протянула она с загадочной улыбкой. — Так удобнее вести дела.

Он понял, что шутка не сработала. Инициатива по-прежнему была в ее руках.

— Ладно, — кивнул он. — Если можешь рассказать, то расскажи про ночь, когда умер Зубков. Что ты слышала? Видела? Коркин утверждает, будто несчастный помер тихо, во сне. Так и было?

Сима посмотрела на Аркадия с искренним, почти театральным удивлением.

— Тихо? Во сне? — Она фыркнула. — Врет он всё. Умирал Матвей долго и мучительно. Полночи стонал, звал на помощь. Скребся в стену. Я слышала. Да все слышали!

Никитин подался вперед.

— И что, никто к нему не пришел?!

— Никто, — спокойно ответила Сима, глядя Никитину прямо в глаза. — Все по комнатам сидели, как мыши. Боялись.

— Чего боялись?

— Каждому было чего бояться, Аркадий Петрович, — уклончиво, но очень точно ответила она. — У каждого свой скелет в шкафу, своя тайна. Выйдешь помочь, а на тебя же потом и подумают. Или, не дай бог, увидишь то, что не положено. Кому это надо? Проще сделать вид, что крепко спишь.

— И ты тоже боялась? — тихо спросил он.

Она не ответила, лишь пожала плечами, и в этом жесте смысла было больше, чем в любых словах.

— Ты сказала, Валик ворует, — перешел на другую тему Никитин. — Откуда знаешь?

— Знаю, и все, — коротко бросила она.

— Где сбывает?

— На Савеловском. На толкучке.

Никитин усмехнулся.

— И что он тут крадет? У вас, нищебродов, и взять-то нечего.

— А все, что можно унести, то и крадет, — не обиделась Сима. — Что плохо лежит.

— И у покойного Зубкова что-то украл?

— И у него тоже.

Никитину стало интересно. Он закинул ногу на ногу, чуть подался вперед.

— Прямо сгораю от любопытства. Что можно было украсть у нищего больного зэка, который из лагерей еле живой вернулся?

— Ну, например, импортные лекарства, — произнесла Сима медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Конечно, Валик не сам там с товаром стоит. Ворованное он сдает скупщикам. А вот они уже продают.

Она наклонилась к нему, понизив голос до заговорщического шепота.

— Я сама видела. Дня за три до смерти у Зубкова пропала баночка американских таблеток, «Ванэдэй». Он тогда так переживал, из угла в угол по всей квартире ходил, у всех спрашивал. Никто, конечно, не видел. А может, и видел, да промолчал. А я через пару дней поехала на Савеловский, пригляделась к одной старухе, что с рук торгует. И у нее на ящике — баночка эта. За сто пятьдесят рублей продавала.

— Может, это была другая баночка? — усомнился Никитин.

— Нет, та самая, — уверенно отрезала Сима. — Я ее сотню раз на кухонном столе у Матвея видела. Там этикетка сбоку чернилами чуть испачкана. Маленькое пятнышко, как клякса. Оно и было.

Никитин поднялся. Информации было достаточно.

— Спасибо, Сима. Я к тебе еще зайду.

Она кокетливо улыбнулась, провела рукой по волосам.

— Конечно, заходи. Тебе я всегда рада.

Он уже был в дверях, когда остановился и обернулся:

— А ты… делишься этим со мной просто так? Из благих побуждений?

Сима рассмеялась тихим, грудным смехом.

— Аркадий Петрович, запомни, золотой мой. Я просто так ничего никогда не делаю.

Выйдя в тусклый коридор, Аркадий нос к носу столкнулся с Варей. Она стояла с пустой тарелкой в руках и смотрела на него. И по тому, как окаменело ее лицо, как в глазах взыграла холодная, злая обида, он понял все. Она видела, что он вышел от Симы. И поняла все по-своему, по-женски, через призму вчерашней ссоры и его вспышки ревности. Может, решила, что он так мстит ей?

— Маша проснулась? — спросил он что-то простое, бытовое, просто чтобы нарушить молчание.

В ответ Варя с силой швырнула тарелку на пол. Звонкий, отчаянный грохот разнесся по всему коридору. Не сказав ни слова, она развернулась, ворвалась в их комнату, через мгновение выскочила оттуда с Машенькой на руках, укутанной в одеяло, и, гремя ботинками, которые надевала на ходу, выбежала из квартиры.

Никитин остался стоять посреди коридора, глядя на белые осколки на полу. Опять стена. Опять это тягостное, удушающее чувство непонимания. Но сейчас к нему примешивалось что-то еще — усталость и бессилие.

Кабинет полковника Пинчука всегда казался Никитину островом порядка и незыблемости посреди хаоса. Дуб и зеленое сукно, тяжелые шторы, приглушающие уличный шум, портрет Дзержинского, чей пронзительный взгляд, казалось, сверлил темечко. Но сегодня, входя в этот кабинет, Никитин нес хаос в себе.

Пинчук оторвался от бумаг, и на его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся тревогой.

— Никитин? Что-то случилось? Мы же договаривались… сначала звонок. Неужели так быстро?

Он не договорил, но вопрос повис в воздухе. «Уже нашел убийцу?» — вот что он хотел спросить.

Никитин молча подошел к столу, на который падал свет из высокого окна, и положил на зеленое сукно аккуратно сложенный вчетверо машинописный лист. В его движениях была свинцовая тяжесть, словно он только что разгрузил вагон с углем. Он чувствовал себя опустошенным. Утром он заехал в Главное аптечное управление, не надеясь на быстрый ответ, но ему повезло. Ведущий фармацевт Москвы, седовласый старичок в круглых очках, помнивший еще дореволюционные аптеки, выслушал его и через час выдал исчерпывающую справку.

Пинчук взял лист, развернул его.

— Что это? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Ответ, — глухо произнес Никитин. — Ответ на вопрос, мог ли Осокин спровоцировать смерть Зубкова.

Пинчук надел очки и начал читать вслух, медленно, с расстановкой, словно сам не верил написанному:

— «Заключение. По вашему запросу сообщаем: препарат „One-A-Day (Витамины)“ производства США, поступавший в СССР по программе ленд-лиза, является мультивитаминным комплексом, предназначенным для поддержания общего тонуса организма. В состав входят витамины A, D, B1, B2, C, никотинамид и минеральные соли. Данный препарат не является лекарственным средством в строгом смысле этого слова, не обладает седативным, снотворным или иным сильнодействующим эффектом. Его прием или отмена не могут оказывать существенного влияния на состояние здоровья и тем более приводить к летальному исходу, в том числе у лиц с ослабленным здоровьем…»

Полковник замолчал, снял очки и посмотрел на Никитина.

— Таким образом, — подытожил Никитин с горькой усмешкой, — моя единственная зацепка, единственный подозреваемый в непредумышленном убийстве… отпадает. Витаминки. Он украл у старика витаминки, и это никак не могло привести к смерти Зубкова.

Он отошел от стола, прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Я запутался, товарищ полковник. Я запутался в этой коммуналке, в ее тайнах, в чужих страхах, в этой липкой, как паутина, лжи. Понимаете?! — Он резко обернулся, и в его голосе зазвенели стальные, отчаянные ноты: — Семь человек! Семь жильцов слышали, как в соседней комнате умирает человек. Стонет, зовет на помощь. И никто! Никто не встал, не подошел, не постучал в дверь! Все сидели по своим норам, как крысы, и боялись!

Он замолчал, тяжело дыша. Потом, уже тише, с отчаянной, последней надеждой в голосе добавил:

— А может… может, и не было ничего? Может, Зубков и правда умер своей смертью, и никто не виновен? А все остальное — просто наши домыслы?

Пинчук молча открыл ящик стола и достал оттуда папку.

— Я тоже на это надеялся, Аркадий, — сказал он устало. — Поэтому для контроля сделал запрос на повторную экспертизу. У другого специалиста. Самого лучшего в СССР.

Он открыл папку и так же бесстрастно, как первую справку, начал читать:

— «Протокол повторной медико-криминалистической экспертизы тела гражданина Зубкова Матвея Родионовича… Причина смерти — острое отравление барбитуратами. В тканях обнаружена сверхвысокая концентрация фенобарбитала, известного как эндолан, в дозировке, многократно превышающей терапевтическую и являющейся абсолютно летальной. Столь высокая доза вещества, введенная одномоментно, вызвала быстрое угнетение центральной нервной системы, приведшее к параличу дыхательного центра и остановке сердца… Смерть Зубкова М.Р. носит умышленный характер и является убийством».

Последние слова упали в тишину кабинета, как комья земли на крышку гроба. Все. Надежды больше не было. Это убийство. Холодное, расчетливое убийство.

Никитин опустился в кресло, закрыл лицо руками.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я больше не могу. Все плохо. С Варей… все плохо. Мы не разговариваем. Она думает… бог знает, что она думает. Эти нити расследования и нити моей семейной жизни… они сплелись в такой тугой, неразрешимый узел, что хочется просто взять и обрубить все разом. Меня все там ненавидят. Какой нормальный кладовщик будет так допытываться, совать нос в чужие дела? Я провалил дело. Отзовите меня, товарищ полковник. Я не справляюсь.

Пинчук встал, обошел стол, налил в два граненых стакана из пузатого графина коньяк. Протянул один Никитину:

— Пей.

Никитин выпил залпом. Огненная волна обожгла горло, но не принесла облегчения.

— Успокойся, Аркадий, — сказал полковник, садясь в кресло напротив. Он говорил теперь не как начальник, а как старший товарищ, как друг. — Ты думаешь, первая группа не потянула, потому что они дураки? Нет. Потому что это гнилое место. Они приехали, всех допросили, и что? Стена молчания. Все хранили молчание. А ты… ты за несколько дней узнал больше, чем целая группа оперов. Ты растормошил этот муравейник. Да, пока это тупик — с витаминами. Но ты узнал про воровство, про толкучку, ты заставил их говорить! То, что ты несколько дней жил среди них как обычный человек, — это уже огромная победа.

Он наклонился, заглянул Никитину в глаза.

— А насчет Вари… Думаешь, я не понимаю? Думаешь, у меня так не было? Было, и похуже. Ты ее своди куда-нибудь. Порадуй. Купи цветы, духи, в театр пригласи. Женщине что нужно? Внимание.

Пинчук встал, подошел к сейфу, достал два билета на красной гербовой бумаге.

— Вот. Держи. На торжественный концерт, посвященный тридцать третьей годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции. Большой театр. Правительственная ложа. Сводишь Варвару. Пусть на людей посмотрит, себя покажет.

Он положил билеты на стол перед Никитиным.

— Все у тебя получится, Никитин. Возвращайся в свою коммуналку. И помни: ты не кладовщик, который что-то ищет. Ты — возмездие, которое уже пришло. И они это чувствуют. Я верю в тебя.

Никитин машинально взял билеты, поднес их к глазам. Затем встал, неуверенно шагнул к двери.

— Настоящая работа начнется после того, как ты раскроешь все карты перед ними, — добавил Пинчук. — Для твоих соседей это станет громом среди ясного неба. И тогда ты поймешь, что мы не зря весь этот спектакль затеяли.

Варя сидела на кровати, отвернувшись к стене, и молча штопала Машенькино платьице. Каждый стежок был укором. Никитин подошел к ней, присел рядом, чувствуя себя виноватым и неловким, как нашкодивший школьник. Он молча протянул ей два билета на плотной красной бумаге с золотым тиснением.

— В Большой, — сказал он тихо. — На торжественный концерт.

Варя мельком взглянула на билеты, на герб, на строгие буквы, и снова опустила глаза на неровные стежки.

— Мне даже надеть нечего, — бросила она, не поднимая головы. В голосе не было каприза, только горькая, уставшая констатация факта.

Это тихое женское отчаяние ударило Никитина сильнее пощечины. Пальто, которое он в припадке слепой ревности швырнул в комнату Осокина, по-прежнему стояло между ними невидимой стеной.

— Я поговорю с ним. Он принесет тебе чемодан модных тряпок, — пообещал Никитин. И, помолчав, добавил, глядя на склоненную голову жены, на милую, родную линию шеи: — Варя… Сегодня пришло время снять маски. Всем. Готовься к неожиданностям.

Она вздрогнула, медленно подняла на него глаза. В них все еще стояла обида, но к ней примешивалось что-то еще — тревога и вопрос. Аркадий лишь кивнул в ответ.

Через час кухня изменилась до неузнаваемости. В центре стояли два сдвинутых колченогих стола. На газетах, как на параде, выстроились нарезанная кольцами «Докторская» колбаса, горка квашеной капусты, украшенная кружочками лука, соленые огурцы и помидоры из банки, черный хлеб, сало, картошка в мундире и командующий парадом — бутылка «Столичной». Никитин обошел все комнаты, приглашая соседей отметить первую неделю его счастливой жизни в дружном коллективе. Жильцы выходили с опаской и недоумением. Вчерашний скандал в семье Никитиных, жесткий разговор с Осокиным, осколки посуды в коридоре — и вдруг такое хлебосольство. Это было странно. Но запах еды и предвкушение застолья сделали свое дело.

Первым, хромая и поедая Никитина ненавидящим взглядом, пришел Осокин. Это был подходящий момент, и Никитин не преминул им воспользоваться. Он взял Осокина под локоть, подвел к окну и миролюбиво шепнул:

— Слушай, насчет пальтишка я передумал. Мы его берем. И подбери для Вари еще чего-нибудь модного. Сделаешь?

Осокин дернул рукой, высвобождаясь от хватки Никитина, криво ухмыльнулся и, смакуя свое превосходство, процедил:

— Эээ, приятель. Дорога ложка к обеду. Вчера отказался, а сегодня это все будет уже вдвое дороже.

Никитин смиренно пожал плечами, мол, дороже, так дороже, ничего не поделаешь, и в эту минуту, постоянно оглядываясь, в кухню проскользнула Сима. По случаю торжества она была не в своей вечной серой кофте, а в платье — скромном, ситцевом, но удачно подчеркивающем неплохую фигуру. Она держалась настороженно, пытаясь предугадать, что сейчас произойдет. С видом римского патриция, которого пригласили на пирушку к плебеям, явился Борис Ефимович Коркин. Он принес с собой бутылку портвейна, поставил ее на стол и сел с таким достоинством, будто делал всем великое одолжение. Мать Петьки испуганно заглянула на кухню, но, увидев собрание, тут же юркнула обратно и заперлась у себя.

Следом за дядей Борей с достоинством и неспешностью вошла Капитолина. На ее плечах колыхался шелковый японский халат с тускло поблескивающими вышитыми драконами. В тонких пальцах она держала длинный мундштук с дымящейся папиросой. Окинув собравшихся чуть прищуренным, надменным взглядом, в котором не было любопытства, а лишь вековая усталость, она бесшумно присела на табурет поодаль, словно не желая смешиваться с остальными. В каждом ее движении сквозила привычка владеть пространством, которое теперь ей не принадлежало.

Почти сразу за ней, суетливо и тихо, юркнула Клавдия, старшая по квартире. В отличие от Капитолины, на ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек. Ее лицо выражало смесь деятельного беспокойства и плохо скрываемого интереса. Она не села, а осталась стоять у дверного косяка, нервно сцепив руки на груди. Ей, как блюстителю не совсем понятного порядка, было положено знать обо всем, но каждое неожиданное событие лишь добавляло тревоги в ее и без того беспокойные глаза.

Последним на кухню, стараясь быть как можно незаметнее, проскользнул Залесский. Он испуганно втянул голову в плечи, прижимая к себе, словно щит, пухлый том в потрепанном переплете. Приглашение нового жильца отметить событие он воспринял не как проявление добрососедства, а как очередной повод для беспокойства. Отказаться было нельзя — это могло вызвать подозрения. Прийти — означало оказаться у всех на виду.

Он неловко потоптался у порога, ища глазами самый темный и безопасный угол. Не решаясь ни сесть за стол, ни остаться на проходе рядом с Клавдией, он выбрал для себя крохотное пространство у печки. Там, в тени, он замер, надеясь, что громоздкое тело печи скроет его от лишних взглядов. Весь его вид был воплощением вечного страха, въевшегося в него с тридцать седьмого года: «Как бы чего не вышло».

Когда все расселись, Никитин разлил водку по разномастным стаканам и рюмкам.

— Ну, — сказал он, поднимая свой стакан. — За добрососедство! Чтобы и впредь нам всем жить дружно.

Выпили. Неловкая тишина повисла над столом. Осокин стискивал зубы, играл желваками и пил, не закусывая. Сима ковыряла вилкой капусту, стреляя глазами то в сторону Никитина, то на Варю, которая сидела рядом с мужем невеселая и молчаливая, как изваяние. Коркин отхлебнул портвейна, поморщился, но вида не подал.

Никитин снова разлил.

— А теперь, — он медленно обвел всех внимательным взглядом, — я хочу выпить за правду. Она, говорят, всегда горькая. Но полезная.

Он первым опустошил свой стакан, поставил его на стол и выдержал паузу. Кухонная лампочка под потолком тихо покачивалась от сквозняка. В туалете капала вода. И в этой густой, вязкой тишине его спокойный голос прозвучал как выстрел.

— Позвольте мне представиться еще раз. Меня зовут Никитин Аркадий Петрович. Я — следователь городского управления внутренних дел. И я здесь, чтобы расследовать убийство Матвея Зубкова.

Тишина стала еще более глухой и жуткой. Не просто тишина, а ее абсолютная, мертвая форма. Казалось, замер сам воздух. Где-то в коридоре скреблась мышь, и этот звук был оглушительным. Секунда, другая, третья… А потом невидимая бомба взорвалась, но ее осколки полетели не наружу, а внутрь каждого, кто сидел за столом.

Никитин видел, как меняются лица его соседей. Это было похоже на замедленную съемку.

Первым выдал свои эмоции Осокин. Кровь схлынула с его лица, оставив землистую бледность. Пухлые губы задрожали, а рука, тянувшаяся к соленому огурцу, застыла в воздухе. Он смотрел на Никитина широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами. В его голове сейчас, должно быть, с грохотом железнодорожного состава проносился весь последний месяц: украденные витамины, которые он продал на Савеловском вокзале; ночной допрос у окна, когда его щеку прижимали к холодному стеклу. Он, Валик Осокин, мелкий воришка и спекулянт, попался. И не участковому, а самому настоящему «убойщику» из следственного отдела. Он ему самолично признался. Это был конец.

А вот лицо Симы стало еще более румяным, и на ее щеках проступили два ярких, девичьих пятна. Она резко отставила тарелку. Опустила руки на колени, сжала их в кулаки. Расчетливый ум лихорадочно работал, просчитывая новые варианты. Она не ошиблась. Он и вправду следователь. Что это значит? А то, что их сделка останется в силе. Она по-прежнему будет его информатором. А вот Осокина теперь надо топить. По-настоящему и решительно. И прекратить с ним все шуры-муры. Потому что Сима не соучастница, покрывавшая вора. Она помощница следователя, важный свидетель… Сима перевела взгляд на Варю. Теперь эта скромная, молодая женщина, сидевшая рядом с мужем, показалась ей генеральшей.

Не менее жуткой была метаморфоза Коркина. Его лицо, только что выражавшее снисходительное благородство, превратилось в застывшую маску. Он сидел неподвижно, глядя перед собой немигающим взглядом. Но по тому, как нервно дергалась его щека, как побелели костяшки пальцев, сжимающих стакан с портвейном, Никитин понял: новость просто ошеломила дядю Борю. Весь его мир, построенный на лжи, на сомнительных орденах и придуманных боевых подвигах, затрещал по швам. А что дальше? Проверка документов. Ответы на запросы из архивов. Разоблачение. И как следствие — конец сытой и уютной жизни ветерана-орденоносца, конец пайкам и уважению. Забитый «кладовщик депо» в одно мгновение превратился в человека, способного одним росчерком пера уничтожить его.

Залесский, до этого казавшийся частью тени от старой печи, дернулся так, словно его несильно, но ощутимо толкнули в спину. Книга в его руках перестала быть защитой, а превратилась в опасный и тяжелый груз. Его глаза, до этого блуждавшие по углам в поисках несуществующего выхода, наполнились той самой серой, выцветшей тоской, какая бывает у людей, только что выслушавших приговор. В признании Никитина он услышал эхо собственного страха. Для него не имело значения, за что именно его будут судить, но сам факт присутствия власти так близко, за одним столом, означал, что приговор ему уже вынесен.

Беспокойство Клавдии, обычно размытое и направленное на всё и сразу, вмиг обрело точный фокус. Пальцы, до этого просто сцепленные на груди, начали судорожно теребить пуговицу на воротнике халата. Ее взгляд прикипел к лицу Никитина с таким отчаянным, вопрошающим выражением, будто она пыталась прочесть там одно-единственное имя: «Зубков». Все ее мелкие хозяйственные тревоги разом испарились, оставив липкий, холодный ужас. Тот, кто сидит здесь, за столом, рано или поздно поднимет старые дела. Он прочитает, он узнает, чья подпись стоит на том пожелтевшем от времени листке бумаги.

— Матвей… — сорвался с ее губ едва слышный шепот, который утонул в тишине.

Капитолина была единственной, кто не изменился в лице. Она по-прежнему сидела прямо, как на приеме у королевы. Но дым от папиросы в ее мундштуке истончился и сошел на нет — она забыла затянуться. Столбик пепла, достигнув немыслимой длины, наконец обломился и бесшумно упал на шелк драконьего халата, оставив серое, грязноватое пятнышко. Ее тяжелые веки чуть дрогнули. Она вспомнила все: свои вечерние разговоры с этим тихим «кладовщиком», свои ностальгические рассказы о прошлом этой квартиры, о людях, которые здесь жили и умирали… Обо всем, что в протоколе допроса могло превратиться из горькой памяти в прямой мотив. Ее гордость, ее единственная защита, впервые дала трещину.

И в этот момент, в оглушительной, звенящей тишине, в дверном проеме на долю секунды мелькнуло лицо Зины, соседки из комнаты напротив. Оно было белым как полотно, с искаженными от ужаса чертами. Ее глаза, встретившись с глазами Никитина, расширились, и она тут же бесшумно исчезла, словно привидение. Для нее это открытие по какой-то причине тоже стало катастрофой.

Варя чувствовала себя ужасно. Под взглядами всех этих испуганных, растерянных людей она словно горела в огне. Будто по мановению волшебной палочки она из серой мышки превратилась в жену следователя и теперь стала частью карающей, всезнающей силы. Сейчас она хорошо понимала смысл утренних слов мужа. Это был не просто конец их легенды. Это был конец их прежней жизни.

Ледяную тишину расколол приглушенный, с едва заметными нотками иронии голос Осокина:

— Теперь, значит… будут допросы… И, надо понимать, обыски?

Эта фраза материализовала общий страх. Обыски! Это слово для многих было страшнее допроса. Оно означало, что их жалкий, нищий быт вывернут наизнанку. Что чужие руки будут рыться в их белье, перетряхивать сундуки, заглядывать под матрасы. И у каждого, кто сейчас сидел за столом, было что прятать. Не обязательно краденое. Просто свое. Тайное. Стыдное. Порочное.

Никитин обвел их холодным взглядом.

— Обыски будут, — сказал он обыденным голосом. — У всех. И допросы тоже. Теперь по-настоящему. Праздник кончился. Начинается работа.

— Ну, спасибо тебе, сосед… — произнес Коркин, вылил до конца из бутылки портвейна в стакан и залпом осушил его.

За окном не было видно ни звезд, ни луны — лишь глухая, бездонная темень, в которой изредка вспыхивали и гасли фары редких автомобилей. В комнате Никитиных царила такая же непроглядная темнота, но сон не шел ни к Варе, ни к Аркадию. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый в своей ледяной скорлупе бессонницы. Сырой воздух, проникающий внутрь с улицы через форточку, казалось, звенел от напряжения, скопившегося за вечер.

Наконец Никитин не выдержал. Он подвинулся ближе, обнял жену, прижался щекой к ее волосам. Он почувствовал, как ее плечи мелко дрожат.

— Варя, — прошептал он. — Варенька…

Она всхлипнула, сначала тихо, потом громче и отчаяннее.

— Они все нас ненавидят, — выговорила она сквозь слезы, и в ее шепоте было столько боли, что у Никитина сжалось сердце. — Все до одного. Я чувствую это кожей. Я не могу здесь… Аркаша, мы еще долго будем тут жить? До зимы? До весны? В этом… аду?

Он гладил ее по спине, пытаясь согреть, передать хоть каплю своего спокойствия, но чувствовал себя беспомощным. Ее тело оставалось напряженным и холодным.

— Тише, моя хорошая. Ну что ты… Все наладится.

— Ничего не наладится! — Ее голос сорвался. — Я больше не могу. Я смотрю на эти лица, слушаю, как они дышат за стеной, и схожу с ума. Мне кажется, я скоро забуду, как это — жить в своем доме. Просто забуду…

Депрессия, темная и вязкая, как болотная трясина, затягивала ее все глубже. Никитин понимал это. Он ощущал, как его нежная, светлая Варя угасает в этом затхлом мире коммунального быта.

— Возвращайся домой, — тихо сказал он после долгого молчания. — С Машенькой. Поживите там. Поживем пока раздельно. Так будет лучше. Тебе нужно прийти в себя.

Варя вздрогнула, отстранилась, повернулась к мужу лицом и посмотрела на него испуганными, полными слез глазами.

— Одна? Без тебя? Нет… Одна я там совсем с ума сойду. Каждую минуту буду думать, что с тобой тут… Нет. Не могу.

Она снова отвернулась к стене, и Никитин остался один на один с ее горем и своим отчаянием. Он лежал, вслушиваясь в мерное тиканье ходиков в коридоре, в далекий гул ночного города, в тихий плач жены. И вдруг, сквозь все эти звуки, он уловил что-то еще. Что-то постороннее.

Тонкий, едва ощутимый запах гари.

Сначала он решил, что ему показалось. Принюхался. Нет. Запах был. Слабый, почти призрачный, он просачивался из-под двери, тревожа и настораживая. Никитин осторожно встал с кровати, буркнул «Пойду покурю» и, натянув брюки, на цыпочках вышел в коридор.

Здесь запах был чуть отчетливее. Кажется, горело что-то бумажное. Он медленно двинулся по длинному, погруженному в полумрак коридору. Старые половицы скрипели под его босыми ногами. Тусклый свет от единственной лампочки бросал на стены уродливые, искаженные тени от вешалок, шкафов и прочего хлама, загромождавшего проход. В этой зловещей тишине казалось, что квартира не спит, а затаилась, наблюдая за ним сотнями невидимых глаз. Страх был почти осязаем, он исходил от стен, от запертых дверей, от самого воздуха, пропитанного чужими тайнами и ненавистью.

Никитин подошел к кухне. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Пусто. Запах шел не отсюда. Он двинулся дальше, мимо комнат Осокина, Клавдии, Симы. Запах то пропадал, словно играя с ним, то появлялся снова, становясь настойчивее. Было в этом что-то мистическое, пугающее. Словно невидимый дух сжигал в ночи следы своих преступлений.

Дойдя до вешалки, Никитин повернулся и снова пошел к кухне. Теперь сомнений у него не было. Запах струился из-под двери комнаты Капитолины.

Никитин припал к замочной скважине. Темно, ничего не видно. Он отчетливо почувствовал едкий дымок.

— Капитолина Эдуардовна, — негромко позвал он и постучал.

В ответ — тишина. Только за дверью послышалась какая-то возня, что-то упало с глухим стуком.

— У вас все в порядке? Откройте! — уже громче потребовал Аркадий.

Молчание. Уже не осталось никаких сомнений, что запах гари идет из этой комнаты. Не раздумывая больше ни секунды, Никитин навалился на дверь плечом. Старый шпингалет не выдержал и с треском отвалился.

Никитин ворвался в комнату. В нос ударил густой, удушливый дым. Окно было распахнуто настежь, и холодный осенний ветер гулял внутри, раскачивая занавески. Едва освещенная уличным фонарем, посреди комнаты стояла Капитолина. Она была в своем неизменном шелковом халате, но неподвижна и бледна, как покойница. Никитин шагнул к ней и схватил ее за плечи. Женщина испуганно вскрикнула, расставила руки в стороны, будто пыталась прикрыть собой что-то тлеющее на полу.

Никитин отстранил ее. На стертых паркетных досках, прямо у ее ног, догорали листы бумаги. Небольшой язычок пламени уже пожирал последний уцелевший уголок. Никитин схватил стоящий на столике тяжелый графин с водой, плеснул на пол. Раздалось шипение, и вверх взметнулся клуб пара с запахом мокрого пепла.

Все было кончено. Никитин присел на корточки. От бумаг почти ничего не осталось. Лишь черный, хрупкий пепел да несколько обугленных фрагментов, на которых можно было разобрать отдельные печатные буквы. Он осторожно взял один, самый крупный, потянулся рукой к включателю торшера. Вспыхнул свет. Никитин поднес уцелевший фрагмент к лампе. Это было всё, что осталось от официального бланка.

«…абилитации Зубкова Матвея Родионовича…» — вполголоса прочитал он. — «…подлежит возврату ранее принадлежавшая ему жилплощадь… метров…»

Никитин медленно повернулся к женщине. Капитолина стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него затравленным взглядом. Ее аристократическое самообладание испарилось без следа.

— Это не я, — зашептала она, опережая его вопрос. Голос ее дрожал и срывался. — Я не убивала его… А бумагу мне подсунули. Я нашла ее месяц назад… у себя на полу… Еще до… до того, как его…

Она не закончила, но это и не требовалось.

— Вы нашли это постановление еще до смерти Зубкова, — в голосе Никитина не было ни удивления, ни осуждения, лишь холодная, спокойная констатация. — Но никому не сказали.

— Я боялась! — произнесла она, судорожными движениями пытаясь вставить папиросу в мундштук. — Я не знала, что делать!

— А сегодня решили сжечь. Почему?

Капитолина молчала, судорожно сжимая тонкие пальцы.

— Вы боялись, что я его найду у вас, — продолжил Никитин все тем же ровным голосом, который в этой продымленной комнате звучал страшнее любого крика. — Вы боялись, что если бы Матвей Родионович увидел это письмо, он начал бы требовать назад свои метры. Конфискованные метры. Которые, скорее всего, отрезали бы от вашей комнаты. А вас… вас бы отселили. Куда-нибудь на окраину, в барак. Так?

Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она видела неотвратимость. Капитолина медленно кивнула, слезы покатились по ее щекам, оставляя темные дорожки на напудренной коже.

— Да… Да, так! Я боялась, очень боялась! Я всю жизнь прожила в этом доме! Но я его не убивала! Я не виновата в его смерти! Клянусь вам! Я не убийца!

Она твердила это снова и снова, но ее запоздалое признание в страхе, ее паническая попытка уничтожить улику, ее искаженное ужасом лицо — все говорило об обратном. Вина бывшей хозяйки этой квартиры для следователя Никитина сейчас казалась почти доказанной.

Кухня, сердце и язва коммунальной квартиры, утром гудела, как растревоженный улей. Запахи вчерашнего дыма, дешевого табака и подгоревшей каши казались особенно отвратительными. Отголоски событий минувшей ночи не утихли с рассветом, а, наоборот, забродили и выплеснулись в виде мутной, ядовитой пены взаимных упреков.

— Я повторяю, ты свой чайник сейчас же с плиты убери! — визжала Клава, тыча пальцем в Осокина. — Тут люди завтракать собрались, а не твою спекулянтскую морду разглядывать!

— Пошла ты знаешь куда, активистка! — огрызнулся Валик, недобро щурясь. — Может, мне еще по расписанию в туалет ходить? Не подражай следователю! С нас одного, настоящего хватит.

Сима, стоявшая у окна с чашкой в руках, процедила с ледяным спокойствием:

— А что, Валик, ты боишься следователей? Есть чего бояться?

Кровь ударила Осокину в лицо.

— А тебе, змея шерстяная, какое дело? Думаешь, насобирала сплетен, так теперь всех жалить можно? Стукачка!

Перепалка разгоралась, затягивая в свою воронку всех, кто имел неосторожность появиться на кухне. Забылись приличия, условности, даже страх. Стресс, копившийся годами и достигший пика вчера вечером, требовал выхода. Но крики о чайниках и очередях в уборную были лишь прелюдией.

— Да что вы все о пустяках! — вдруг произнесла Сима, и ее лицо, обычно выражавшее нейтральное безразличие, исказилось от предчувствия сладкой мести. — Никто ведь из вас… никто даже не подумал, а за что, собственно, человека-то сгубили? За что Матвею Родионовичу жизнь сломали? Ведь не только отравой его убили! Его убивать начали еще в тридцать седьмом!

На кухне на мгновение стало тихо. Все посмотрели на Симу.

— Донос… — выдохнул кто-то.

— Вот именно! — подхватила Сима, обводя всех горящим взглядом. — Кто-то же накатал бумажку! На нашего с вами соседа! А теперь все тут сидят, глазами хлопают. А писал-то кто-то из своих! Кто тут жил до войны? А? Трое вас тут было!

Ее палец поочередно указал на замершего у печки Залесского, потом на Капитолину Эдуардовну, которая с каменным лицом курила у окна, и наконец долгим взглядом она посмотрела на Клавдию.

— Стукач кто-то из вас. Больше некому.

В этот момент дверь отворилась, и вошел Никитин. Вчерашний страх перед ним, казалось, испарился. Жители коммуналки были слишком возбуждены, чтобы сбавить обороты. Наоборот, появление следователя подлило масла в огонь.

— А вот и товарищ следователь! — ехидно протянул Осокин. — А мы тут как раз грязное бельишко стираем. Послушайте, гражданин начальник, может, что интересное узнаете! Кто тут у нас Иуда?

Никитин молча прошел к плите, взял турку, насыпал ячменного кофе. Он не смотрел на жильцов, но каждый чувствовал на себе его присутствие. И спокойствие следователя действовало на нервы сильнее любых угроз.

— А что тут разбираться? — вмешалась Сима, и ее голос был тонок и остер, как игла. — Посмотрите на Залесского. Он с тридцать седьмого года тени своей боится. Наверное, совесть мучает, что друга предал, вот и трясется.

Залесский вздрогнул, словно его ударили.

— Я?! Да вы что… Я Матвея знать не знал! Какой он мне друг? Скажете тоже… Враг народа…

— Вот и накатал анонимку на врага народа! — подхватил Осокин, с радостью переключаясь на самую безобидную жертву. — А потом Зубков поехал в лагеря, а ты остался!

— А наша белая кость, ее высочество Капитолина Эдуардовна? — не унималась Сима, переводя взгляд на женщину у окна. — Ей-то Матвей всегда мешал своим пролетарским происхождением. А она просто кипела от лютой ненависти к каждому, кто заселился в ее дворянское гнездышко. Может, думала, при помощи доносов потихоньку от пролетариата избавиться, очистить, так сказать, родные пенаты?

Капитолина медленно повернула голову. В ее глазах уже не было того ночного страха, только смертельная, ледяная ярость. Но она промолчала.

Никитин поставил турку на огонь. Шипение воды, горьковатый запах жженого ячменя хлынули словно из какого-то другого, нормального мира.

Когда первая пенка поднялась, он снял турку и, не поворачиваясь, произнес в оглушительной тишине:

— А у меня для вас радостная новость. Месяц назад вышло постановление правительства о полной реабилитации Зубкова Матвея Родионовича.

Его слова произвели такой же эффект, как если бы посреди кухни с грохотом разбилась дорогая хрустальная ваза. Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно вскрикнул. Все вздрогнули.

— Как… реабилитации? — первым опомнился Залесский.

— Это что значит? — нахмурился Коркин. — Значит, он… не виновен? Зря сидел? Разве такое может быть?

— Я всегда это чувствовал! — пробормотал Залесский, прижимая руки к груди. — Я верил… Он был святым человеком… Я всегда в него верил…

Никитин медленно разлил кофе в две чашки.

— Да, — сказал он наконец, повернувшись к соседям. Лицо его было спокойным, сосредоточенным, словно Никитин был сейчас озабочен лишь тем, чтобы не расплескать кофе. — Он был не виновен. И кто-то из вас знал об этом постановлении. Но очень не хотел, чтобы о нем узнал сам Зубков.

Он сделал глоток.

— Потому что реабилитация — это не просто снятие обвинений. Это льготы. Компенсации. И возврат незаконно конфискованного имущества. Например, комнаты. И кто-то из вас, — Никитин обвел всех присутствующих взглядом, — подкинул письмо с постановлением Капитолине Эдуардовне.

Все взгляды устремились на Капитолину.

— Почему ей? — продолжал Никитин тем же мягким, почти равнодушным голосом. — Потому что для нее возвращение Зубкова и его прав было прямой угрозой. Угрозой ее дальнейшей жизни здесь, в центре Москвы. В своей старой квартире. В привычных условиях. И тот, кто подкинул ей это письмо, был уверен, что Капитолина Эдуардовна…

Он сделал паузу, от которой зазвенело в ушах.

— Что? — спросил он, глядя прямо в глаза Осокину. — Что она сделает, получив такую бумагу? Подскажите.

Валик растерялся, но быстро нашелся.

— Ну… избавится от него! — брякнул он.

— От кого «от него»? — уточнил Никитин. — От письма или от Зубкова?

Осокин нервно рассмеялся, пряча глаза.

Никитин перевел взгляд на Симу.

— Вы как думаете? Что она сделает?

— Примет меры, — холодно ответила Сима, не отводя глаз. — Чтобы обезопасить свое будущее.

Взгляд Никитина остановился на Клаве.

— А вы?

— Не знаю! — испуганно пискнула Клава. И добавила так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, о чем она говорит: — Уничтожит… Спрячет! Сделает так, чтоб Матвей не узнал!

Никитин посмотрел на Залесского. Тот заискивающе кивал:

— Да, да! Они правы! Она бы… она бы на все пошла, чтобы сохранить комнату! Это же очевидно!

Наконец взгляд следователя остановился на Коркине. Дядя Боря, до этого момента хранивший глубокомысленное молчание, тяжело вздохнул, придавая своему лицу выражение скорбной умудренности. Он медленно поставил стакан на стол, словно взвешивая каждое слово.

— Что тут скажешь, гражданин следователь, — начал он негромко, но так, чтобы его услышал каждый. Голос его был глухим и низким. — Мы тут строим новую жизнь, основанную на честности, на коллективе, на общих целях. А есть люди… люди, которые мыслят по-старому. Для которых личная собственность, свои метры, свои занавесочки — дороже человеческой жизни.

Он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом фронтовика, который многое в жизни повидал.

— Человек, который не живет нашими общими интересами, у которого в душе… гнильца осталась от прошлого, — он выразительно качнул головой в сторону Капитолины, — для такого человека нет ничего святого. Мелкобуржуазный инстинкт, он сильнее совести. Так что… эта госпожа на все была способна. На все, чтобы сохранить осколок своего бывшего мира.

Все. Круг замкнулся. Вся коммуналка дружно, с каким-то остервенелым удовольствием топила Капитолину. Адашевская слушала всех с достоинством, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Но когда голос дяди Бори затих, что-то в ней сломалось.

— Мерзавцы, — прошипела она. Тихо, но так, что услышали все. — Трусливые, лживые мерзавцы.

Она вдруг рассмеялась. Страшным, срывающимся, истерическим смехом.

— Я?! Я на все пойду?! А может, мне рассказать, кто тут на что готов, а, Валик? Рассказать про антиквариат, который ты у одиноких старух воруешь, проникая к ним под видом комсомольского работника?

Осокин побледнел.

— А может, — она перевела горящий взгляд на Клаву, — мне рассказать, о чем ты по ночам плачешь в подушку, замаливая свои грехи в отношении Матвея Родионовича?

Клава охнула и закрыла ладонями лицо.

— Или, — ее губы скривились в усмешке, обращенной к Симе, — мне уточнить, на кого променял тебя твой муж?

Сима вспыхнула и отвернулась.

Капитолина стояла посреди кухни, прекрасная в своей ярости и своем отчаянии, и одними только намеками на какие-то мелкие, постыдные тайны, заставляя присутствующих окаменеть от страха перед позором.

— Вы хотите знать, что я сделала, прочитав это письмо? — выкрикнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Да, я испугалась! Да, я была готова к тому, что меня лишат последнего. Отберут мою историю, мою память, мое прошлое. Растопчут, смешают с грязью. А меня отправят доживать свой век в одиночестве в какой-нибудь сумасшедший дом. Да, я очень, очень испугалась. Но я не убийца. Ищите убийцу среди себя, шакалы.

Кухонная буря улеглась так же внезапно, как и началась. Жильцы, выпустив пар и выплеснув накопившуюся желчь, разошлись по своим комнатам, оставив после себя звенящую, густую тишину, пропитанную ненавистью. Квартира снова погрузилась в свое обычное состояние напряженного, выжидательного перемирия. Но что-то радикально изменилось.

Варя сидела у окна в своей комнате и смотрела на серый московский двор. Она хорошо слышала крики на кухне, чувствовала их отголоски в дрожащих стенах, принимая близко к сердцу почти осязаемое несчастье этого дома. Ей, как ни странно, вдруг стало жаль их всех. Нестерпимо, до слез.

Она видела не подозреваемых, а замученных, загнанных в угол людей. Людей, лишенных простого человеческого достоинства, вынужденных делить с соседями не только быт, но и свои страхи, свою зависть, свою боль. Этот дом был не просто местом жительства, а медленно действующим ядом, который отравлял души, калечил судьбы, заставлял видеть врага в каждом, кто дышит с тобой одним воздухом.

Когда Никитин вошел в комнату после кухонного допроса, его лицо было жестким и сосредоточенным. Он сел за стол, раскрыл папку. Для него все было предельно ясно: здесь, в этих стенах, прячется хладнокровный убийца. Для Вари же здесь прятались только жертвы.

— Аркаша, — тихо начала она, не поворачиваясь к нему. — А ты… ты не думал, что все могло быть иначе?

— В каком смысле? — не поднимая головы, спросил он.

— Ну… Матвей Родионович. Он ведь столько пережил. Лагеря, унижения… потом вернулся сюда, в этот ад. Может, он просто… не выдержал? Может, он сам?

Никитин поднял на нее глаза. Во взгляде не было удивления, только усталость.

— Варя, это не было похоже на импульсивный поступок отчаявшегося человека. Таблетки были высыпаны и растворены в кружке с чифирем. Хотел бы Зубков покончить с собой, то просто бы закинул в рот горсть эндолана и запил бы водой или водкой. Но лекарство было растворено в чифире. В таком же горьком, как и сами таблетки, чифире. Потому он выпил и не заметил вкуса таблеток. А когда начал умирать, то кричал, звал на помощь.

— Но ведь люди делают ошибки! — с жаром возразила она, наконец повернувшись к нему. В ее глазах стояли слезы. — Он был старым, больным человеком! Мог перепутать, выпить весь эндолан разом просто по ошибке! Почему ты не хочешь рассмотреть этот вариант? Потому что он слишком простой? Потому что тебе нужен преступник?

— Мне нужен не преступник, Варя. Мне нужна правда, — твердо ответил он. — А правда в том, что один из этих людей — убийца.

— Они не убийцы! — почти выкрикнула она. — Они несчастные, измученные люди! Ты был на кухне, ты слышал их. Ты видел их лица. Клавдия… она же себя изводит какой-то виной, это видно. Я уверена, тот донос — это ее рук дело, и она теперь всю жизнь будет нести этот крест. Капитолина Эдуардовна… да, она гордячка, но она просто пытается сохранить последние осколки своего мира, своей прошлой жизни. Это так страшно — потерять все. А Залесский? Он же тень, а не человек! Он боится собственной тени! Разве такие люди способны на расчетливое убийство?

Никитин молчал, глядя на нее. Он понимал ее. Понимал и эту ее всепрощающую доброту, и ее неспособность видеть зло в людях. Но его работа требовала другого взгляда.

— Жалость — плохой советчик в нашем деле, Варя, — сказал он наконец. — Твоя доброта мешает тебе видеть главное. Один из этих «несчастных» людей подсыпал яд в кружку другому.

Но Варя не слышала мужа. Она поднялась и принялась ходить по комнате. Ей было тесно, душно.

— Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты их ломаешь. Им и без того тяжело. Им нужна помощь, понимаешь? Простое человеческое участие и сострадание.

Не говоря больше ни слова, она вышла из комнаты. Через несколько минут Никитин услышал, как она тихо стучит в дверь Клавдии. Он тоже вышел в коридор. Варя стояла с чашкой горячего молока в руках.

— Тетя Клава, — говорила она. — Я вам тут… Возьмите, пожалуйста. Вам нужно успокоиться.

Дверь приоткрылась, и из щели на Варю посмотрели заплаканные, испуганные глаза. Рука женщины неуверенно потянулась к чашке.

— Зачем это? — прошептала она.

— Просто так, — мягко улыбнулась Варя. — Пейте.

Никитин вернулся в комнату. На душе было тяжело. Он понимал, что жена чувствует, и понимал, что это неправильно. Она рушила стену, которую он так старательно выстраивал между собой и ими. Она проявляла сочувствие там, где требовалась холодная отстраненность.

Вечером их ссора вспыхнула с новой силой.

— Ты не должна была этого делать, — сказал он, когда они снова остались одни.

— Делать что? — вскинулась Варя. — Пытаться быть человеком? Проявить сострадание?

— Ты мешаешь следствию! Ты идешь на контакт с подозреваемыми, ты даешь им почувствовать, что ты на их стороне! Они могут начать использовать тебя!

— И пусть! — ее голос дрожал от обиды. — Пусть используют! Может, хоть кому-то станет легче! А ты… ты становишься черствым, Аркадий. Эта работа убивает в тебе все живое. Ты смотришь на них, как на букашек под микроскопом. Они для тебя не люди, а функции: «свидетель», «подозреваемый», «убийца»!

— Да, это так! — жестко ответил он, вставая из-за стола. — Сейчас это именно так! Иначе нельзя! Иначе я не найду того, кто отравил Зубкова. Или ты предлагаешь мне сесть с ними, выпить чаю и пожалеть их всех? И убийцу заодно? Обнять его и сказать: «Я понимаю, жизнь у тебя тяжелая, но людей травить все-таки нехорошо». Так, по-твоему, я должен работать?

— Я хочу, чтобы ты оставался человеком! — крикнула она.

— А я пытаюсь найти нелюдя! — ответил он ей на той же ноте.

Они стояли друг против друга рядом с кроваткой, в которой спала Машенька. Два самых близких человека, разделенные пропастью из долга и сострадания. Он видел среди жильцов убийцу, которого нужно найти и обезвредить. Она видела клубок человеческих трагедий, который нужно было не распутывать, а лечить теплом и добротой. И в этой коммунальной квартире, ставшей для них полем битвы, их любовь проходила самое тяжелое испытание. Они были вдвоем, но никогда еще не были так далеки друг от друга.

Каждый шорох в коридоре, каждый скрип половицы отдавался в напряженных нервах гулким эхом. Круг подозреваемых, казалось, начал медленно, но неотвратимо сужаться. Но Валик Осокина уже был уверен, что эта сужающаяся петля стягивается только на его шее.

Он метался по своей комнате, как зверь в клетке. Его маленькое, заваленное барахлом царство, его крепость внезапно превратилась в мышеловку. Он больше не думал ни о Капитолине, ни о Клаве, ни о Залесском. Он думал только о себе. Потому что теперь, когда в их коммуналке начал официально работать следователь, теперь он уже не сомневался: убийца — он. Валик Осокин.

Эта мысль была липкой и тошнотворной. Он не хотел убивать Зубкова. Он вообще не был способен на такое. Но факты — упрямая вещь. Старик умер. А за несколько дней до этого он, Валик, умыкнул у него из комнаты красивую американскую баночку с таблетками. Он был уверен, что это какое-то дефицитное, дорогое заграничное лекарство, которое Зубкову наверняка без надобности, а вот толкнуть на рынке эту баночку можно очень даже выгодно. А когда старик вдруг умер ночью с хрипами, стонами и мольбой о помощи, Валик сразу вспомнил про эти таблетки. Ему стало страшно до одури. Получается, что Зубков откинул копыта из-за того, что он перестал принимать эти самые таблетки? Он, Валик, своими руками оборвал последнюю ниточку его жизни?

Валик гнал эту мысль из головы, пытался убедить себя, что Зубков умер совсем по другой причине, и он уже почти поверил в это, успокоился и вернулся к прежней жизни, как вдруг земная твердь провалилась под ним, и в коммуналке объявился следователь Никитин. В холодном поту Осокин вспоминал свой второй, еще более страшный промах. Зачем, зачем он, как последний дурак, признался этому следователю в своих делишках? Рассказал про билеты, про толкучку… Он хотел подмазаться, стать полезным, своим. А вместо этого сам сунул голову в петлю правосудия. Теперь у Никитина все сходилось: Осокин — мелкий спекулянт, вор. Он украл у Зубкова таблетки. Не просто украл ценное лекарство, а лишил несчастного больного последнего шанса на жизнь. В суде все это прозвучит как хорошо продуманный план. И все, Валику конец. Вышка.

Паника сжимала его сердце ледяными щупальцами. Нужно было что-то делать. Бежать? Куда? Его найдут за один день. Сидеть и ждать ареста? Это было невыносимо. Оставалось одно — идти к нему. Идти и каяться. Признаться во всем самому. Что украл — да. Но по глупости, по незнанию. Без всякого умысла убить Зубкова.

Его мозг лихорадочно искал оправдания, зацепки, смягчающие обстоятельства. И он вспомнил. Та овчинная жилетка! Старая, но теплая, добротная. Он ведь отдал ее Зубкову просто так, задаром. Помнит, как тот мерз, кутался в какое-то рванье. А Валик посмотрел на него, и ему стало жалко старика. «Держи, отец, грейся, — сказал он тогда. — Не кашляй». Разве убийца так поступит? Нет! Это доказывает, что он не желал ему зла. Наоборот, жалел. Это надо обязательно рассказать следователю. Это важно.

Не в силах ждать, Валик кинулся в коридор. Без стука заглянул в его комнату. Проверил ванную. Нашел Никитина на кухне. Следователь стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на улицу. Валик несколько секунд пытался успокоить дыхание. Кашлянул в кулак.

— Товарищ следователь… Аркадий Петрович… — пролепетал он, и голос его прозвучал жалко и неуверенно.

Никитин обернулся, глянул на Валика с каким-то интересом, будто увидел в нем что-то новое.

— Слушаю тебя, Осокин.

Валик сглотнул. Начать с главного было слишком страшно. Он решил зайти издалека, со своего, привычного.

— Я тут вспомнил… По вашей просьбе… У меня есть… вещички. Почти даром отдам, по-соседски. Кофточка из крепдешина, французская. И чулки, фильдеперсовые, со стрелкой. Новые, в упаковке. Вы только скажите…

Он заискивающе заглядывал ему в глаза, пытаясь поймать хоть искорку интереса. Но взгляд Никитина оставался холодным, как октябрьское стекло, к которому он вчера прижимал его щеку.

— Мне не нужны твои ворованные тряпки, Осокин, — равнодушно ответил Никитин.

Слово «ворованные» хлестнуло Валика, как пощечина.

— Почему сразу ворованные? — вяло возразил он, чувствуя, как последняя надежда наладить контакт тает. — Трофейные… Наши, как из Германии возвращаются, привозят… Я ж не со злого умысла.

— Я все сказал, — отрезал Никитин.

И тут Валика прорвало. План рухнул. Остался только животный страх.

— Аркадий Петрович, — зашептал он, и его пухлые губы задрожали. — Это я. Я таблетки его взял. Я виноват в его смерти. Но я не хотел! Клянусь, не хотел! Я думал, это так… какая-то ерунда. Я не знал, что они ему для жизни нужны! Я даже жилетку ему отдал, овчинную, чтоб он не мерз! Вы спросите кого хотите, все подтвердят! Я готов в суд идти, сейчас прямо! Я все подпишу! Только не думайте, что я нарочно… Я не убийца… Это по ошибке…

Он почти плакал. Образ развязного дельца рассыпался в прах, оставив маленькое, униженное, раздавленное страхом существо. Он стоял посреди кухни, готовый на все, лишь бы избежать самого страшного обвинения — в предумышленном убийстве.

Никитин долго молчал, глядя на это жалкое зрелище. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Может, это была тень жалости. А может, просто усталость от всей этой коммунальной грязи.

— Вытри сопли, Осокин, — сказал он неожиданно тихо. — Это были витамины. Хорошие, наверное. Но жизни они Зубкову не прибавляли и не убавляли. Выписаны были для профилактики…

Валик замер, не сразу понимая смысл сказанного. Он смотрел на Никитина широко раскрытыми глазами, боясь поверить.

— Как… витамины? — переспросил он шепотом.

— Обычные витамины, — подтвердил Никитин и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Осокин стоял еще несколько секунд, оглушенный. А потом до него дошло. Не виновен! Старик умер по другой причине. Бетонная плита, давившая его все эти дни, рухнула, рассыпалась в пыль. Воздух снова хлынул в его легкие. Ноги подкосились, и Валик, пошатываясь, прислонился к стене. Бурное, почти истерическое облегчение захлестнуло его. Он хотел смеяться и плакать одновременно. Он был спасен. Спасен от самого страшного. Не говоря больше ни слова, он развернулся и, как пьяный, побрел обратно в свою комнату, в свое логово, чтобы там, в одиночестве, пережить свое чудесное воскрешение из мертвых.

Комната Залесского была похожа на нору ученого крота: узкая, вытянутая, с окном во двор-колодец, заставленная от пола до потолка книжными стеллажами. Пыльный, сладковатый запах старой бумаги и переплетного клея въелся в стены, в обивку единственного кресла, в тяжелые складки бархатных портьер, которые никогда не раздвигались полностью. Здесь, в этом убежище, Лев Ильич Залесский лежал на тахте, укрывшись старым клетчатым пледом до самых глаз. Он не спал. Он прислушивался.

Новость о реабилитации Зубкова принесла ему минутное, почти эйфорическое облегчение. Словно тяжелый камень, который он носил за пазухой больше десяти лет, вдруг исчез. Реабилитировали — значит, дело Зубкова пересматривали. Внимательно, под лупой. И если его, Залесского, до сих пор не тронули, значит, его имени в том деле нет. Ни в качестве свидетеля, ни, упаси боже, в качестве друга и единомышленника. Матвей Родионович молчал. Все эти годы он молчал, и даже там, в нечеловеческих условиях, не сломался, не оговорил друга. Святой человек. Действительно, святой.

Но эйфория прошла так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя холодный, липкий ил страха. Старое дело закрыто. Но открыто новое. И ведет его не безликий архивариус, а живой, настоящий следователь из ГУВД Москвы. Человек с холодными, всевидящими глазами, который не читает пожелтевшие протоколы, а смотрит в душу. Он будет копать. Не то, давнее, а это, свежее. Будет допрашивать, сопоставлять, искать мотивы. Он непременно докопается до их с Матвеем дружбы. И что тогда? Что, если Матвей не молчал все эти годы? Что, если он просто не упоминал его в связи с «делом», но мог рассказать о чем-то другом кому-то из соседей? Просто так, в разговоре. Мог обронить одно только слово, одно увлечение… Рыбалка.

Залесский закрыл глаза, и затхлый воздух комнаты мгновенно сменился запахом речной воды, дыма и нагретой на солнце травы.

…Август тридцать шестого. Ока. Они сидели у костра, и малиновый закат медленно угасал за темным лесом на противоположном берегу. В котелке булькала уха из только что пойманных судаков, ее пряный дух щекотал ноздри. Матвей, счастливый и раскрасневшийся от жара и первого стакана водки, помешивал варево большой деревянной ложкой. Он был в своей стихии — простой, сильный, уверенный в земле под ногами и в небе над головой. А он, Лев Ильич, филолог, учитель, книжный червь, чувствовал себя рядом с ним спокойно и защищенно.

Они крепко выпили. За улов, за дружбу, за реку-красавицу. А потом, когда вторая бутылка опустела наполовину, Залесского понесло. Алкоголь развязал не только язык, но и тот тугой узел страха и сомнений, который он всегда носил внутри.

— Неправильно все это, Матвей, — начал он, глядя в огонь. — Душат крестьянина. Загнали всех в колхозы, отняли последнее, а сами рапортуют об успехах… Какие успехи, когда народ впроголодь живет?

Зубков нахмурился, перестал помешивать уху.

— Ты, Лёва, брось эти интеллигентские разговоры. Время сейчас такое, военное. Не до жиру. Страну надо поднимать, индустрию строить. Иначе съедят.

— Кто съест? — пьяно усмехнулся Залесский. — Сами себя съедим. Ты посмотри, что творится! Лучших людей изводят, инженеров, ученых… Всех под одну гребенку — «враг народа». А наверх лезет серость, бездари, кто громче всех «ура» кричит. Разве так строят великую державу? Великую державу строят на свободе, на таланте, а не на страхе и доносах!

— Врагов много, — упрямо повторил Зубков, и в его голосе появились жесткие нотки. — И внутри, и снаружи. И если не выкорчевать их сейчас железной рукой, они страну изнутри развалят. А там и Германия подоспеет. Гитлер только и ждет, когда мы ослабнем. Растопчет и не заметит. Так что мудро поступает товарищ Сталин. Да, жестко. А иначе сейчас нельзя. Лес рубят — щепки летят.

И тут Залесский совершил самое страшное. Он поднял пьяные глаза на своего друга и выдохнул:

— А может, главный враг и есть тот, кто этот лес рубит? Может, он и есть тот, кто готовит страну не к обороне, а к бойне, изведя всех, кто способен думать?..

Зубков замер. Ложка выпала из его руки и с глухим стуком ударилась о землю. Он долго, тяжело смотрел на Залесского, и в его взгляде не было злости, только горечь и испуг.

— Замолчи, Лев, — сказал он тихо, но так, что Залесский мгновенно протрезвел. — Замолчи и забудь, что ты это сказал. И я забуду. Никогда. Слышишь? Никогда больше так не говори.

…Залесский открыл глаза. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Он до сих пор помнил тот ледяной ужас похмельного утра. Матвей больше ни словом не обмолвился о вечернем разговоре. Они молча собрали палатку, молча дошли до станции, молча ехали в электричке. И оба знали, что между ними легла трещина. Матвей сдержал слово. Он забыл. Или сделал вид, что забыл. Через год его арестовали, но Залесский был уверен — не из-за того разговора. Там было что-то другое. Но страх, родившийся в ту ночь на берегу Оки, остался с ним навсегда.

А теперь? Теперь следователь. Что он подумает, если узнает о том разговоре? Для него все будет просто и логично. Залесский смертельно боялся, что Зубков, сломленный или просто по-стариковски болтливый, однажды кому-нибудь расскажет эту историю. И неважно, что времена изменились. Пятьдесят восьмую статью никто не отменял. И этот страх стал мотивом. Единственным, но железным мотивом для убийства. Убрать единственного свидетеля своего минутного, пьяного безумия.

Как доказать, что это не так? Как объяснить следователю природу своего страха, который настолько огромный, мощный и вездесущий, что парализует волю, но не толкает на преступление? Он не сможет. Любая попытка оправдаться будет выглядеть как признание. Он будет путаться в словах, заикаться, и следователь увидит в этом не страх невинного, а ложь виновного.

Он лежал под пледом, и ему казалось, что стены его комнаты-норы сдвигаются, потолок опускается. Спасения не было. Даже если Зубков молчал, то он, Залесский, сам, своим вечным, неконтролируемым ужасом может навести на себя подозрение. Он вдруг понял с отчаянной ясностью: неважно, убивал он или нет. Важно то, что у него был самый веский мотив из всех, кто жил в этой квартире. И следователь, рано или поздно, до него докопается.

Военком Василий Семенов, старый приятель Никитина по службе, отхлебнул чаю из стакана и отодвинул от себя толстую картонную папку с выцветшими чернильными надписями.

— Нашел я твоего героя-орденоносца, Аркадий. Коркин Борис Ефимович. Все как ты и говорил. Год рождения, место призыва… Только вот неувязочка выходит с его фронтовыми подвигами.

Никитин, сидевший напротив, усмехнулся.

— Значит, интуиция не подвела меня и в этот раз. Давай подробности, что в твоем понимании «неувязочка»?

— А то, что на фронте он не был, — Семенов устало потер переносицу. — Ни дня. Ни одного. Вся его служба с сорок второго и до конца войны прошла, как бы мягче сказать… в местах более отдаленных.

Он снова придвинул к себе папку, раскрыл ее.

— Вот, слушай. Призван в сорок втором. Направлен в распоряжение Управления войск НКВД по охране тыла. А оттуда, после краткой подготовки… — Семенов сделал паузу, вглядываясь в документ, — …в распоряжение Северо-Восточного управления исправительно-трудовых лагерей. Город Магадан. Служил в ВОХРе.

ВОХР. Магадан. Эти два слова упали в тишине кабинета, как камни в глубокий колодец.

— Охранял зэков, — вздохнув, сказал Никитин.

— Да, охранял зэков, Аркаша, — буднично продолжил Семенов, не понимая, какую бомбу он только что взорвал. — Судя по характеристикам, служил рьяно. Несколько раз получал благодарности за «бдительность и решительные действия при пресечении попыток неповиновения». Вот, слушай, я тут выписал, пока мне по телефону из архива зачитывали… — он подсунул Никите листок, вырванный из блокнота.

Никитин взял бумагу. Аккуратным канцелярским почерком было выведено несколько цитат.

«В ответ на отказ заключенного Зубкова М.Р. от выполнения работ ввиду физического истощения, применил физическую силу, обеспечив выход указанного заключенного на объект».

Ниже другая выписка из объяснительной самого Коркина:

«…на неоднократные словесные предупреждения заключенный Зубков не реагировал, вел себя вызывающе, в связи с чем я был вынужден применить спецсредство, а именно приклад винтовки, нанеся один удар в область спины…»

Зубков Матвей Родионович. Никитин медленно поднял глаза на Семенова.

— Так они… встречались прежде?

— Выходит, что так. Больше того, Коркин его охранял. Был, можно сказать, его личным цербером. И, судя по документам, не особо его жаловал. Бывало, и прикладом промеж лопаток ему за непослушание, — Семенов покачал головой. — А дальше самое интересное. Судьба-злодейка, как есть. Демобилизовался твой Коркин в сорок шестом, вернулся героем с Дальнего Востока, нацепил где-то купленные или украденные у зэков ордена. А через два года ему с женой как ветерану выделили комнату. В той самой квартире, где до ареста проживал его бывший подопечный. И куда этот самый Зубков, отмотав свой срок, вернулся доживать. Представляешь себе их встречу?

Никитин молча сунул листок во внутренний карман пальто. Теперь все встало на свои места. Вся напускная важность дяди Бори, его «фронтовое братство», его снисходительный тон — все это было лишь маской, скрывающей страх. Панический, животный страх разоблачения. Он жил бок о бок с человеком, который мог одним словом уничтожить всю его легенду, всю его сытую, уважаемую жизнь. Зубков был для дяди Бори не просто соседом. Он был ходячим приговором. И мотив, чтобы заставить этот приговор замолчать навсегда, был сильнее, чем у кого бы то ни было в этой квартире.

— Спасибо, Василий, — Никитин поднялся. — Очень помог.

Он вышел из военкомата на промозглую осеннюю улицу. Мелкий дождь сыпался из низких серых туч. Никитин не замечал ни слякоти под ногами, ни хмурых лиц прохожих. В его голове выстраивалась четкая, пугающая картина. Коркин. Дядя Боря. «Герой», оказавшийся лагерным охранником. Он убил Зубкова не из-за комнаты, не из-за старых обид. Он убил его из-за страха. Чтобы сохранить свою ложь.

Теперь все подозрения сходились на нем.

Почти у самого дома, сворачивая во двор, он столкнулся с Симой. Она была принаряжена: на ней было яркое, не по погоде, синее платье, на губах — свежая помада. Заметив Никитина, она просияла.

— Аркадий Петрович! Какая встреча! А я как раз о тебе думала. У меня есть кое-что интересное. Про нашу тихоню Клаву.

Она сделала шаг ему навстречу, но тонкий каблучок ее туфли попал в щель между плитами. Сима вскрикнула, покачнулась и схватилась за лодыжку.

— Ой! Кажется, ногу подвернула… Как не вовремя!

Выглядело это донельзя театрально, но Никитин, погруженный в свои мысли, машинально подал ей руку.

— Разреши опереться на тебя? — проворковала она, обвивая его руку своими тонкими пальцами. — Совсем идти не могу.

Она прижалась к его плечу, и Никитин почувствовал тонкий запах духов и тепло ее тела сквозь мокрую ткань плаща.

— Так что там про Клавдию? — спросил он, стараясь сохранять дистанцию.

— А то, — зашептала Сима, кокетливо заглядывая ему в лицо, — что наша святая Клавдия весь последний год Матвея Родионовича обстирывала и обкармливала. Он вернется с работы, а у него на столе — тарелка горячего супа. Все его рубашки, все носки — ее руками заштопаны. Заботилась, как о родном.

— Она любила его? — прямо спросил Никитин.

Сима рассмеялась низким, грудным смехом.

— А ты знаешь, что такое любовь? Настоящая, страстная… — Она еще теснее прижалась к нему, почти повиснув на его руке. Ее глаза блестели. — Нет. Это было нечто большее. Клава просто искупала свою вину перед ним.

— Вину за что?

Сима остановилась, потянув его за собой.

— Тс-с… Это большой секрет. Такое можно сказать только на ушко…

Она поднялась на цыпочки, приблизила свое лицо к его щеке. Никитин почувствовал ее горячее дыхание. Она прижалась губами к его уху, но вместо того, чтобы что-то сказать, оставила на коже теплый, влажный поцелуй.

В этот самый момент из подъезда вышла Варя. Она катила перед собой коляску, в которой мирно спала Машенька. Подняв глаза, она замерла. Она увидела своего мужа, стоящего посреди двора под дождем. И рядом с ним — нарядную соседку, которая прижималась к нему всем телом и целовала его. Варя остановилась, словно наткнулась на бетонную плиту перед собой. Она просто стояла и смотрела, и в ее глазах медленно угасал свет.

Никитин вернулся домой. В комнате никого не было. Некоторое время Никитин задумчиво ходил из угла в угол, рассеянно рассматривая вещи жены и Машеньки: на спинке стула висел серый платок, на комоде лежал детский чепчик и одинокая погремушка.

Он подошел к окну. Унылый двор, как всегда, был пуст. Только мокрые качели сиротливо поблескивали под тусклым фонарем.

Он не искал их. Не беспокоился. Он знал, что Варя пошла в магазин за молоком и скоро вернется. Сейчас ее отсутствие было ему даже на руку. Оно освобождало пространство для того, что он должен был сделать. Никитин был полностью погружен в свои мысли, в холодную, четкую логику следствия, которая вытеснила все остальное — и усталость, и обиду, и даже тупую боль от услышанного в военкомате. Он смотрел на погремушку дочери, но видел перед собой жестяную кружку с чифирем. Он касался пальцами мягкой ткани Вариного платка, но ощущал шершавость граненого стакана.

Каждая деталь, каждая улика, полученная сегодня, легко и без усилий складывалась в единую картину. И в центре этой картины, словно паук в паутине, сидел дядя Боря Коркин. Никитин не собирался ждать утра. Дожимать нужно было сейчас, пока «фронтовик» не опомнился, не выстроил глухую оборону.

Он вышел в коридор и без стука, но мягко, почти робко приоткрыл дверь в комнату Коркина. Тот сидел за столом под абажуром, читая газету. Увидев Никитина, он вздрогнул, на его лице отразилось плохо скрываемое беспокойство.

— Борис Ефимович, не помешаю? — без какого-либо намека на угрозу произнес Аркадий. — Просьба у меня к тебе небольшая. Помощь нужна.

— Какая еще помощь? — хрипло спросил Коркин, откладывая газету.

— Пустяковая. Проведи для меня, пожалуйста, маленькую экскурсию. По кухне. Ты ведь тут старожил, все знаешь.

Коркин нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. Но ослушаться следователя не посмел. Они молча прошли в темную кухню, пахнущую вываренным в хлорке бельем.

— Начнем, — Никитин кивнул в угол, где стоял маленький столик Зубкова. — Покажи-ка мне, Борис Ефимович, где что у него тут стояло? Вот эта полка его была?

— Его, — буркнул Коркин.

— А где таблетки лежали?

Коркин неуверенно кивнул на угол полки.

— Нет, не так, — рассмеялся Никитин. — Протяни руку и положи ладонь на то место, где лежали его таблетки. Смелее!

— Тут вроде… — все более настораживаясь, произнес дядя Боря и, словно на раскаленную сковороду, опустил ладонь на полку.

— Хорошо. А чайник где его? Заварка? — Никитин говорил так, будто они обсуждали какие-то малозначимые и обыденные вещи. — Кружка где? Вот эта, помятая?

— Эта. Она самая…

— Отлично. А теперь, Борис Ефимович, если тебя не затруднит, покажи мне, как Зубков чай заваривал… Нет-нет, не надо рассказывать. Ты покажи. Проделай все в точности, как он это делал.

Коркин замер, дряблая кожа на щеках и под глазами обвисла. Он смотрел на Никитина, пытаясь прочесть в его непроницаемых глазах хоть что-то. Но там была пустота.

— Зачем это? — выдавил он.

— Любопытно, — мягко ответил Никитин. — Ну что же ты, Борис Ефимович? Ты же человек бывалый. Неужели не знаешь, как чай заваривают?

Последняя фраза ударила Коркина, словно под дых. Он что-то пробормотал, опустил голову и начал нерешительно переминаться с ноги на ногу. Но отступать было некуда. Дрожащими руками он взял чайник, налил в него воды, поставил на плиту. Никитин молча наблюдал за каждым его движением. Он не торопил. Он ждал. Он хотел, чтобы Коркин сам, без принуждения, по доброй воле, дошел до логического вывода. Чтобы он признался, как в тот вечер, пока Зубков был в туалете, он подошел к этому столу. Как взял с полки пачку эндолана, высыпал смертельную дозу в кружку с только что заваренным дымящимся чифирем, быстро размешал ложкой и тихо ушел, оставив старика наедине с его смертью.

Чайник закипел.

— Насыпай, — так же тихо сказал Никитин.

Руки Коркина ходили ходуном. Он взял жестяную банку с чаем, и немного заварки просыпалось на стол. Дядя Боря зачерпнул столовой ложкой, стал насыпать в кружку. Одна с горкой, вторая, третья, четвертая… Не остановился, пока не заполнилось треть кружки. Машинально сыпанул туда же сахара, немного соли. Залил кипятком и поставил на огонь вариться…

И только в тот момент он все понял. Понял, чего добивался следователь, понял, что это ловушка, капкан, из которого ему не выбраться. Маска добродушного ветерана слетела с него, обнажив испуганное, потное лицо лагерного охранника.

— Дядя Боря, — с добрым укором произнес Никитин. — Я ж не тюремный чифирь просил тебя заварить. А простой чай, какой фронтовики на привалах пили. Щепоть заварки на кружку кипятка.

— Гражданин начальник… — прохрипел Коркин, и в этом обращении, в этой воровской интонации было все: и прошлое, и настоящее, и страх перед будущим. — Я не был тут. Меня не было на кухне накануне. Я… я не делал этого…

Никитин не шелохнулся.

— А где же ты был, Борис Ефимович?

Коркин лихорадочно искал выход. Он должен был найти алиби. Железное, безупречное. И такое алиби у него было. Но пришлось выдать тайну еще одного человека.

— Я… я всю ночь, с самого вечера и до утра… я был у Зины. В ее комнате. Да! Она подтвердит! Спросите ее! Я не выходил оттуда ни на минуту!

Никитин молча смотрел на испуганного вертухая несколько секунд.

— Хорошо. Зови Зину.

Через минуту в дверях появилась Зина. Бледная, испуганная, с красными от слез глазами. Она куталась в старый халат.

— Зина, скажи! — взмолился Коркин. — Скажи товарищу следователю правду! Где я был в ту ночь, когда Зубков умер?

Зина стояла, опустив голову, и молчала. Ее плечи мелко дрожали.

— Зинаида, — в голосе Никитина не было угрозы, только констатация. — Хочу вас предупредить об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

— Знаю, — наконец прошептала она, не поднимая глаз. Голос ее был едва слышен. — Борис Ефимович был у меня. Всю ночь. Он принес… колбасы и банку сгущенки… для сына.

Она произнесла это и зарыдала, умирая от стыда, от этого публичного, страшного унижения. Коркин с надеждой, словно выпрашивая помилование, посмотрел на Никитина.

И в этот самый момент за их спинами, в дверном проеме, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:

— Ничего нового в этом мире. У всех мужиков одно на уме — как бы забраться в постель к чужой бабе.

На кухню вошла Варя. Она только что вернулась с улицы и была насквозь мокрой. Волосы прилипли ко лбу, с подола старенького пальто на пол падали капли. Но она, казалось, не чувствовала холода. Ее глаза горели лихорадочным, сухим огнем. И смотрела она не на Зину и не на Коркина. Она смотрела на мужа.

Никитин попытался улыбнуться, но вышло так себе. Он понял, что эти слова, сказанные якобы в адрес Коркина, были предназначены ему.

Варя медленно приблизилась к мужу. Ее лицо было отчужденным и равнодушным. Она молча подняла руку и провела пальцем по его щеке. Потом посмотрела на свой палец. На нем остался розовый, чуть жирный след.

— Хороший цвет, — сказала она все тем же саркастическим тоном. — Наверняка французская. Самой Симе такая роскошь не по карману. Значит, подарок Валика.

Растерянный дядя Боря, Зина с мокрыми от слез и унижения глазами, и Варя, которая холодно, почти с любопытством смотрела на мужа, растирая между пальцами след чужой губной помады. И только сейчас, глядя в пустые, выжженные придуманным несчастьем глаза жены, Никитин начал понимать. Понимать, что поиск убийцы будет стоить ему чего-то гораздо большего. Его семья, его тихий, уютный мир, только что дал глубокую, возможно, неисправимую трещину.

Они чувствовали себя в собственной комнате, как на необитаемом острове после кораблекрушения. В ушах еще звенели отголоски унизительной перепалки на кухне. Варя молча, резкими движениями сняла с себя мокрое пальто, кинула его на спинку стула. С подола все еще капала вода, и на полу расползалось темное пятно, похожее на кровь. Она не смотрела на Никитина, двигалась так, словно его не было в комнате.

Никитин стоял у двери, не решаясь подойти к жене. Он чувствовал себя чужим, без вины виноватым, но не знал, какие слова смогут сейчас пробиться сквозь стену холода, которую она мгновенно возвела между ними. Он начал тихо, издалека, используя привычную следовательскую логику, которая всегда помогала ему распутывать самые сложные узлы.

— Варя. Послушай меня. Когда от меня пахнет спиртным, это ведь не всегда значит, что я пропил всю получку. Верно?

Она стояла спиной к нему, расстегивая пуговицы на мокром платье.

— Если у меня на щеке капелька крови, — продолжал он, старательно подбирая слова, — это не обязательно означает, что в меня стреляли и я мертв.

Он сделал паузу, надеясь, что жена обернется, откликнется. Но Варя по-прежнему молчала.

— И след от губной помады, Варенька… не всегда означает супружескую измену.

Вот тут она не выдержала и резко обернулась.

— Ты прав, — сказала она, и в ее голосе уже можно было различить слезы. — Ты всегда прав. У тебя убойная логика следователя. Причина — следствие. Факт — улика. Все так просто и понятно в твоем мире. Вот только мое сердце, Аркадий, не проведешь твоей логикой. Оно не папка с делом, его не подошьешь.

Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, и в ее взгляде была такая смесь боли, любви и ненависти, что у Никитина перехватило дыхание.

— Оно чувствует, понимаешь? Просто чувствует. Когда у меня уводят любимого человека. Когда тебе приятно общаться с другой женщиной. Когда тебя к ней тянет, даже если ты сам себе в этом не признаешься. Логикой этого не объяснишь. А я — чувствую.

Никитин смотрел в такие милые, родные, но ставшие вдруг чужими глаза и понимал, что все его доводы рассыпаются в пыль перед этой бронебойной женской интуицией, раненной и оскорбленной. Он почувствовал, как в нем закипает раздражение — от бессилия, от несправедливости обвинений.

— Я давно предупреждал тебя, Варя, — жестко сказал он. — Я никогда не буду ни в чем перед тобой оправдываться. Ни-ко-гда. Это главное правило моей жизни.

Он видел, как дрогнули ее губы, как в глазах блеснули слезы, но отступать было поздно. Он чувствовал себя загнанным в угол и, как всякий загнанный зверь, вынужден был атаковать. И выдал свой единственный, как ему казалось, козырь.

— Скажи мне лучше, — он понизил голос, почти перешел на шепот, — ты целовалась с Осокиным в коридоре? После концерта Утесова?

Варя едва заметно качнула головой, нахмурилась. И сразу же на ее лице отразилось такое искреннее, такое детское изумление, что Аркадий на секунду сам усомнился в своих словах.

— Что? — переспросила она шепотом, словно не веря своим ушам.

Ее губы исказила горькая усмешка.

— Аркадий… Более глупого обвинения ты придумать не мог?

— Я не придумываю, я спрашиваю, — отчеканил он, чувствуя, что тонет в этом разговоре и рушит все то, что было ему дорого. — Мне об этом сказал Петька, сын Зины. Он прятался в гардеробе за одеждой. И все видел.

Варя смотрела на мужа долго, не мигая. Ее усмешка исчезла, оставив на лице лишь выражение брезгливой усталости.

— Понятно, — сказала она наконец. Решительно развернулась и пошла к двери. — Я сейчас уточню у Пети. Что именно он видел. И когда.

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Только не запугивай ребенка! — крикнул Никитин ей вдогонку, но ответом была тишина.

Аркадий остался один. Из-за ширмы послышалось сонное кряхтение. Он подошел к кроватке. Дочь проснулась, но не плакала, а просто смотрела на него своими огромными, ясными глазками — точной копией Вариных. Он осторожно взял дочь на руки. Маленькое, теплое, сонное тельце доверчиво прижалось к его груди. От нее пахло молоком и совершенно ангельским запахом младенчества.

Он прижал малышку к себе, уткнулся носом в ее мягкие, пушистые волосики. И в этот момент вся его профессиональная жесткость, вся злость и обида испарились, оставив лишь огромную, зияющую пустоту и всепоглощающую любовь к этому крошечному существу. И через нее — к Варе. Ведь Машенька была их продолжением, их общей плотью и кровью, зримым воплощением их любви.

Он ходил с дочкой по комнате, тихо баюкая ее, и чувствовал, как по его щекам текут слезы. Он, который столько раз смотрел в лицо смерти, который мог сутками без сна гоняться за преступниками, сейчас плакал от собственного бессилия. Его семья, его маленькая, уютная крепость, защищающая его от грязи и ужаса работы, вдруг дала трещину. Даже не трещину. А пробоину, и внешний холод хлынул внутрь, грозя застудить все живое. Он смотрел в глаза дочери и понимал, что может не только потерять жену. Он может потерять целый мир, который был для него дороже всего на свете. И от осознания этого ужаса сердце его сжималось от невыносимой, острой боли.

Никитин все еще сидел за столом, держа на руках спящую дочь. Ее тепло, ее ровное дыхание были единственным, что связывало его с реальностью, не давало провалиться в ледяную пустоту, разверзшуюся между ним и Варей. Он не думал, не анализировал. Он просто впитывал в себя это хрупкое, доверчивое тепло, словно пытаясь согреться перед долгой, бесконечной зимой.

В дверь тихо, нерешительно постучали, и в образовавшейся щели показалось лицо Василия Семенова. Военком был в шляпе, в длинном плаще, с которого на пол стекали струйки воды, с мокрым зонтом-тростью в руке. Его лицо выражало неловкость и вину.

Жестом Никитин показал ему на спящего ребенка и приложил палец к губам. Семенов на цыпочках прошел в комнату, стараясь не шуметь, поставил зонтик у стенки. Никитин подошел к кроватке, осторожно уложил дочь и укрыл ее одеяльцем. Некоторое время он стоял, глядя на нее, на ее безмятежное лицо. Наконец выпрямился и повернулся к гостю. Они пожали друг другу руки. Не сговариваясь, оба сели за стол. Никитин выдвинул на середину начатую бутылку водки и два граненых стакана, из которых они с Варей пили чай. Разливать не стал и вопросительно взглянул на фронтового товарища.

Семенов, помедлив, полез во внутренний карман плаща. Достал оттуда плотный казенный конверт, немного отсыревший по краям, и протянул Никитину.

— Вот, — сказал он шепотом. — Как договаривались. Копия. Заверенная.

Никитин взял конверт. Пальцы плохо слушались. Он вскрыл его, вынул сложенный вчетверо машинописный лист. Развернул. Это была копия заявления, датированного октябрем 1937 года. Адресовано начальнику Управления НКВД по Московской области.

«Довожу до Вашего сведения, — читал Никитин, и сухие канцелярские строки словно гвозди впивались в его мозг, — что проживающий со мной в одной квартире гражданин Зубков Матвей Родионович неоднократно вел в моем присутствии антисоветские разговоры, высказывал сомнения в правильности курса партии и правительства. Также мне стало известно о его тайных встречах с гражданкой Розой Пельц, предположительно являющейся агентом германской разведки. В ходе одной из таких встреч, свидетельницей которой я случайно стала, Пельц склоняла Зубкова к совершению диверсионных актов на оборонном заводе, где он работает, обещая ему за это денежное вознаграждение и помощь в последующем бегстве за границу…»

Никитин читал, и перед его глазами вставала вся картина: сфабрикованное обвинение, арест, сломанная жизнь. Он дошел до конца текста, до того места, где должна была стоять подпись доносчика, но не успел сфокусировать на ней взгляд.

Дверь отворилась, и вошла Варя.

Она была спокойна. На ее лице не осталось и следа недавней истерики, сарказма или слез. Только огромная, выжигающая все изнутри усталость. Она сдержанно кивнула Семенову:

— Здравствуйте.

Василий, почувствовав себя лишним, мгновенно вскочил, заторопился.

— Я, пожалуй, пойду… Аркадий, я пойду. Дела…

Он неловко пожал руку оцепеневшему Никитину, кивнул Варе и почти выбежал из комнаты, оставив после себя лишь лужицу воды под вешалкой.

Варя не смотрела на мужа. Она молча подошла к шкафу, достала сверху старый, потертый чемодан, положила его на диван и открыла. Потом принялась складывать в него вещи Машеньки: крошечные распашонки, чепчик, байковое одеяльце. Она складывала их аккуратно, стопочкой, каждое ее движение было выверенным и осмысленным.

Никитин некоторое время просто наблюдал за женой, не в силах произнести ни слова. Пропасть между ними стала настолько широкой, что любые слова казались бессмысленными.

— Что ты делаешь? — наконец спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Собираю вещи, — ответила она, не оборачиваясь. — Наши с Машей.

— Куда надумала?

— Домой. В нашу квартиру. Я считаю… — она сделала паузу, тщательно упаковывая пеленку, — нам надо пожить отдельно. Какое-то время.

Она закрыла чемодан. Защелкнули замки.

— Аркадий, — сказала она, и впервые за все время сборов посмотрела на него. В ее глазах не было ни злости, ни упрека. Только просьба. — Пожалуйста. Не сейчас. Не надо ничего говорить. Просто… оставь меня пока в покое. Мне нужно побыть одной.

Никитин не стал уговаривать. Не стал удерживать. Понимал, что сейчас это бесполезно. Варя подошла к стулу, надела свое все еще влажное, холодное пальто, даже не поежившись. Подошла к кроватке, осторожно, чтобы не разбудить, взяла на руки спящую дочь, закутав ее в одеяло. Потом взяла с кровати чемодан.

— Открой нам дверь.

Она вышла, не оглянувшись. Легкий сквозняк колыхнул штору. Дверь тихо щелкнула.

Никитин остался один. Тишина стала другой. Не той, что хранила сон дочери, а той, что поселяется в несчастных семьях и брошенных домах. Он сел за стол. Налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Огонь обжег горло, но не принес облегчения. Его взгляд упал на документ, который все еще лежал на столе. Машинально, просто чтобы чем-то занять глаза, он нашел взглядом последнюю строчку, где стояла подпись. Четкая, выведенная старательным, едва ли не ученическим почерком: Клавдия Шмырёва.

Тяжелая, хмельная ночь обрушилась на Никитина, словно свод в шахте. Он не пытался выбраться, а наоборот, копал глубже, в самую душу тьмы, заливая злость и бессилие водкой. Пустая комната давила на него, каждый предмет, которого касались руки Вари, кричал о ее отсутствии. Около полуночи тишина стала невыносимой, и он, шатаясь, вывалился в коридор.

Его ярость, рожденная болью, требовала выхода, и он нашел мишень. Дверь в комнату Залесского затряслась под его кулаками.

— Открывай, Залесский! — ревел он, уже не в состоянии вспомнить соседа по имени. — Следователь пришел! Разговор есть!

За дверью послышалась испуганная возня, что-то упало. Наконец щелкнул замок, и в щели показалось испуганное лицо бывшего учителя.

— Аркадий Петрович… Что случилось? Ночь на дворе…

Никитин оттолкнул его и ввалился в комнату, принеся с собой резкий запах спиртного.

— Ночь — лучшее время для правды, — он навис над съежившимся Залесским. — Рассказывай. Про Розу Пельц. Кто такая? Что связывало Зубкова с ней?

Лицо Залесского вытянулось. Он в недоумении хлопал глазами.

— Я… я не знаю никакую Розу…

— Не ври мне! — Никитин схватил его за лацканы пижамы. — Ты был другом Зубкова! И ты не мог ее не знать! Немка, шпионка! Она была тут?

— Один раз! — забормотал Залесский, втягивая голову в плечи. — Клянусь, один раз только ее и видел! Там, на кухне! Матвей Родионович сказал, это коммунистка из Германии, приехала по линии Коминтерна… Больше ничего! Она принесла какие-то консервы, они пили чай… Я не слушал, я ушел! Честное слово!

В мутном, пьяном взгляде Никитина не было доверия, только гнетущее подозрение. Он отпустил Залесского, оглядел комнату, заставленную книгами, и с отвращением махнул рукой.

— Все ты лжешь… — прорычал он и, пошатываясь, вышел вон, оставив за собой дрожащего от ужаса человека. — Вы все здесь лжете!

Остаток ночи он пил в своей опустевшей комнате, сидя за столом, пока серое, промозглое утро не просочилось сквозь мутное стекло. Голова раскалывалась. Во рту стоял кислый вкус водки и отчаяния. Он встал, и комната качнулась вместе с ним. Нужно было что-то делать, но сил не осталось ни на что. Только одна мысль билась в висках тупым, назойливым молоточком: «Плохо… Мне очень плохо… Я люблю Варю… Я скучаю по ней…»

Не думая над смыслом своих поступков, он побрел по коридору, а потом начал стучать в дверь Симы. Она открыла не сразу. Заспанная, в накинутом на плечи халате, она сначала испугалась, а потом, мельком выглянув в коридор, затащила Никитина к себе.

— Аркадий Петрович… Что с тобой? Ты в таком виде…

Он не ответил. Просто шагнул через порог и сказал глухо, как в колодец:

— Мне очень плохо, Сима.

Сейчас он не был следователем. Перед Симой стоял не представитель власти, а просто мужчина, раздавленный, опустошенный, на грани полного отчаяния. Вся его сила, его уверенность, его стержень — все исчезло. Осталась только оболочка, наполненная болью.

Сима на мгновение растерялась. А потом в ней проснулось что-то совершенно иное, не кокетство, не расчет. Что-то женское, почти материнское. Она схватила его под руку.

— Иди сюда. Ложись.

Она подвела его к своей кровати, помогла сесть. Он опустился тяжело, безвольно. Она вышла на кухню, вернулась через несколько минут с чашкой дымящегося бульона.

— Пей. Надо.

Он послушно сделал несколько глотков. Бульон был горячим, соленым, он обжигал горло, но немного приводил в чувство. Сима села на стул рядом, глядя на осунувшееся, небритое лицо, на темные круги под глазами, на страдание, застывшее в уголках губ. Она видела его горе, его растерянность после ухода Вари, и это вдруг ударило по струнам ее собственной памяти. Перед ней сидел товарищ по несчастью.

— Больно, да? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ни капли яда, только горькое понимание. — Когда любят, а потом… вот так. Я знаю. Я все знаю про эту боль. Моя-то посильнее твоей была…

Никитин поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд.

— У меня моряк был, — продолжала она, глядя куда-то в стену, в свое прошлое. — Плавал на волго-донской барже. Красивый, чертяка. Руки как два ковша, а обнимет — все косточки трещат. Мы с ним просто одурели оба. Он с рейса приедет, и сразу ко мне. Вся жизнь была от его приезда до отъезда. Казалось, так вечно будет, что это и есть то самое, настоящее… А потом он ушел в обычный рейс до Астрахани. И там, в порту, встретил другую. И все…

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Не написал, не приехал. Просто исчез. Потом уже рабочие в порту рассказали. Убежал к ней с такой же горячей любовью, будто меня и не было никогда. Словно и не носил он меня на руках, не шептал всякие глупости. Будто это был просто сон, который кончился. До сих пор иногда просыпаюсь, а подушка мокрая от слез.

Она замолчала. В этот момент они были равны в своей боли. Два человека, которые испытывали похожие чувства. И ее горе, хоть и застарелое, но все еще острое, давало ей право и силу позаботиться о нем.

— Спи, — сказала она мягко. — Тебе надо поспать.

Она помогла ему лечь, сняла с него ботинки. Он не сопротивлялся. Он был как большой, уставший ребенок. Сима накрыла его стареньким, выцветшим одеялом. Он тут же провалился в тяжелый, беспокойный сон.

А она осталась сидеть рядом на стуле. Беззвучно, почти не дыша, она смотрела на его измученное лицо. И по ее щекам медленно, одна за другой, катились слезы. Она плакала о своем моряке, о своей украденной любви, о Никитине и Варе, и о том, как жесток и несправедлив этот мир, в котором самые близкие люди причиняют друг другу самую страшную боль.

Октябрь помечал Москву последними, пожухлыми листьями. Никитин ждал Василия в сквере у метро, где воздух был сизым от махорки и сырости, а у бочки с пивом толпились мужики в кепках и рабочих спецовках. Они молча протягивали бидоны и стеклянные банки под медный кран, и густая, пахнущая хлебом пена лениво переваливалась через край. Разговоры были негромкими, обрывистыми — о футболе, о ценах на рынке, о начальстве.

Семенов подошел, шурша плащом.

— Что-то ты неважно выглядишь, Аркадий, — сказал он вместо приветствия. — С женой помирился?

Аркадий вместо ответа отхлебнул из кружки мутного, холодного пива и зажмурился от удовольствия. Потом он сунул руку в нагрудный карман пальто.

— Вот. Держи, — Никитин протянул товарищу два плотных картонных билета.

Василий взял билеты, повертел в руках. Герб Советского Союза, тисненный золотом. Приглашение в Большой театр на торжественный концерт, посвященный годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

— Ничего себе… — присвистнул он. — Их же достать невозможно. А почему мне отдаешь?

Никитин отвел взгляд, посмотрел на суетливых воробьев, дерущихся за крошки у его ног.

— Мне не с кем идти.

В этой простой фразе было столько горечи, что Василий не стал расспрашивать дальше. Он все понял.

— Спасибо, — сказал он, убирая билеты в свой портфель. — Жена будет в восторге.

Некоторое время они молчали. Никитин смотрел, как мимо, дребезжа, проползает трамвай, набитый людьми, как спешат по своим делам москвичи.

— Я вот что хотел спросить, Василий… — произнес Никитин, не глядя на собеседника. — Эта Роза Пельц. По ней что-нибудь есть? Она и в самом деле оказалась шпионкой?

Семенов сделал большой глоток, крякнул.

— Странная история с этой Розой. Я запросил своих людей. Информации по ней — кот наплакал. Коммунистка, еврейка. Приехала в СССР из Германии в тридцать пятом по линии Коминтерна. А в тридцать седьмом, еще до ареста Зубкова, уехала обратно. Сам понимаешь, там у власти уже были фашисты. Дальнейшая ее судьба неизвестна. Скорее всего, в каком-нибудь гестаповском подвале ее расстреляли или в концлагерях сгноили. Какая из нее шпионка? Была б шпионкой, Зубкова вряд ли бы реабилитировали. Думаю, все это фантазии вашей Клавдии Шмыревой… Ладно, — Семенов допил кружку и поставил ее на круглый шатающийся столик. — Спасибо за билеты. Я на метро. Ты со мной?

— Нет, — Никитин покрутил головой и поднял воротник пальто. — Я пройдусь пешком до Кирова. У меня там кое-какие дела.

Он шел по осенним улицам, не обходя лужи. Сапоги хлюпали, оставляя на асфальте грязные следы. Мысли, тяжелые и мутные, как вода в этих лужах, ворочались в голове. Дело об убийстве Зубкова, разваливающаяся на куски его собственная жизнь — все сплелось в один тугой, болезненный узел.

Казалось, еще вчера все было ясно. Борис Ефимович Коркин. Лагерный вертухай с фальшивыми орденами. Мотив — чистый, как спирт: страх разоблачения. Зубков был его ходячим приговором. Идеальный подозреваемый. Но это унизительное, жалкое алиби, купленное за банку сгущенки, спутало все карты. Могла ли Зина солгать? Вряд ли. Никитин снова и снова прокручивал в голове ту сцену на кухне: в ее глазах был неподдельный ужас и стыд, а не ложь сообщницы. Алиби, пусть и отвратительное, было железным.

Тогда кто? Капитолина Эдуардовна. Ее мотив тоже лежал на поверхности: квадратные метры, последний оплот ее рухнувшего мира. Сожженное письмо о реабилитации Зубкова было почти прямым признанием. Но в чем? В страхе, в панике — да. Но в хладнокровном убийстве? Ее аристократическая гордыня казалась несовместимой с такой грязной, тихой расправой. Хотя отчаяние способно сломать и не такую гордость.

А Лев Ильич Залесский? Вечно дрожащий книжный червь. Его страх был настолько велик и всеобъемлющ, что становился подозрительным. Может, вся эта трусость лишь маска, скрывающая холодный расчет? Убрать бывшего друга, ставшего «врагом народа»… Для такого, как Лёва, это более чем достаточная причина. Страх за собственную шкуру — самый сильный из мотивов. Трусость часто толкает на поступки, на которые никогда не решится смелый.

Клавдия Шмырева. Доносчица. Та, что одним росчерком пера отправила человека в ад. Могла ли она убить его теперь, когда он вернулся? Чтобы он не рассказал всем, кто его предал?

А что же остальные? Валик Осокин. Мелкий жулик, спекулянт, трус. Его паника из-за украденных витаминов была настолько искренней, что Никитин почти вычеркнул его из списка. Но так ли все просто? Осокин живет по законам толкучки: урвать, продать, обмануть. Для него все имеет свою цену. Мог ли Зубков случайно увидеть что-то, что мешало бы его гешефтам? Например, как Валик прячет в своей комнате ворованный товар? А потом просто, по-стариковски погрозить ему пальцем: «Нехорошо обманывать советских людей». И этого было бы достаточно. Для такого, как Осокин, даже намек на угрозу его маленькому бизнесу — уже повод для самых решительных действий. Убрать старика, чтобы не путался под ногами и не совал нос не в свои дела. Просто, цинично и вполне в его духе.

И, наконец, Сима. Расчетливая неглупая хищница. Она единственная, у кого, на первый взгляд, не было никаких личных счетов с Зубковым. Она не жила здесь до войны, ее не касались старые обиды. Но Сима — игрок. Она всегда ищет выгоду. В чем могла быть ее выгода от смерти старика? Может, она знала что-то, чего не знал никто другой? Знала, например, что кто-то из соседей его убьет, и решила использовать это? Стать свидетелем, помощницей следствия, заработать себе очки в глазах власти, которую олицетворял он, Никитин? Или все еще проще? Старик мешал ее планам, ее ночным визитерам, ее тайной жизни, которую она так тщательно скрывала? Зубков, страдавший бессонницей, мог стать невольным свидетелем того, что не предназначалось для чужих глаз. И Сима, не раздумывая, убрала помеху. Холодно, без эмоций, как счищают пятно с платья.

Так или иначе, круг не сужался, а наоборот, расширялся до пределов всей этой проклятой квартиры. У каждого из жильцов была своя, пусть и маленькая, уродливая, но веская причина убить Матвея.

Он и не заметил, как дошел до тяжелой дубовой двери детской библиотеки.

В читальном зале сидели несколько ребятишек, уткнувшись в книги. Никитин остановился у входа, в гардеробной, и стал смотреть.

Варя стояла за высокой конторкой, заваленной формулярами. На ней было строгое темное платье с белым воротничком, волосы аккуратно убраны. Она была сосредоточена и серьезна. Совсем не та его домашняя, мягкая Варенька. Это была Варвара Ивановна, заведующая, человек на своем месте. К ней подошел худенький мальчик в очках, протянул список литературы. Варя внимательно пробежала по нему глазами, потом, чуть нахмурив брови, пошла вдоль стеллажей. Ее движения были точными, уверенными. Она легко ориентировалась в этом книжном море, доставая то одну, то другую книгу, ставя их на конторку перед мальчиком.

Никитин смотрел на нее, и его сердце сжималось от смеси нежности и острой, почти физической боли отчуждения. Он любил ее. Любил эту ее серьезность, эту строгую складку у губ, когда она была занята делом. Никитин вдруг с ужасающей ясностью понял, что видит перед собой не просто свою жену, а целую вселенную, которая еще вчера принадлежала ему, а сегодня отдалилась на огромное расстояние. Он стал здесь чужим. Случайным посетителем.

Она подняла глаза и наконец увидела его. Ни удивления, ни радости, ни гнева не отразилось на ее лице. Лишь тень усталости. Она кивнула, давая понять, что он может подойти.

Он пересек зал. Их разговор был таким же тихим и отстраненным, как и все вокруг.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила она, не отрываясь от карточек. — Работаю. А ты как?

— Тоже.

Пауза.

— Я убралась там, — сказала она, словно отчитываясь. — Цветы полила. Машенька в яслях. После работы заберу.

Они говорили о быте, о самых простых вещах, но за этими словами стояла бездна.

— Пригласишь на ужин? — спросил Никитин почти без всякой надежды.

Варя подняла на него глаза. Прямой, ясный, но очень далекий взгляд.

— Не надо, Аркадий. — В ее голосе не было злости. Только мягкая просьба. — Мне нужно побыть одной. Подумать. Пожалуйста…

Она снова опустила взгляд на формуляры.

— Извини. Сейчас очень много работы. Детям нужно подобрать книги на осенние каникулы.

Это был вежливый, но решительный отказ. Он понял, что больше ему здесь делать нечего. Не сказав ни слова, развернулся и пошел к выходу, чувствуя на спине ее спокойный, равнодушный взгляд. Скрипнула тяжелая дверь, и он снова оказался на холодной, неуютной улице, один.

Комната Клавдии была похожа на музей несостоявшейся счастливой жизни. Все в ней было правильным, чистым, почти стерильным. Накрахмаленные кружевные салфетки на полированной поверхности комода, пирамидка взбитых подушек на кровати, стопка белья, перевязанная ленточкой, на полке, тикающие на стене ходики. За стеклянной дверцей посудного шкафа, среди граненых рюмок, которыми, казалось, никогда не пользовались, одиноко стояла маленькая фигурка матрешки из темного дерева, отполированная до блеска.

Клава сидела на стуле, сцепив на коленях узловатые пальцы. Она ждала. Она знала, что рано или поздно он придет.

Никитин вошел тихо, прикрыв за собой дверь. Он не сел сразу. Постоял посреди комнаты, оглядываясь. Его взгляд задержался на матрешке. Наконец он пододвинул к себе табурет и сел напротив Клавы, так близко, что мог видеть каждую морщинку на ее иссушенном лице.

— Клавдия… — начал он, и голос его был непривычно тихим, почти неуверенным. — Можно, я… просто Клава?

Она не ответила, только чуть заметно кивнула.

— Я не про убийство пришел говорить, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я почти уверен, это не вы.

Ее сцепленные пальцы дрогнули. Это было совсем не то, чего она ожидала. Она готовилась к обвинениям, к давлению, к допросу. А он говорил с ней так, словно пришел не от власти, а от себя.

— Я пришел к Клаве, — повторил он ее мысли. — К женщине. Которая знала Матвея Родионовича лучше всех в этом доме. Наверное, лучше, чем он сам себя знал. Верно?

Молчание. Ходики на стене отсчитывали секунды, тяжелые, как капли свинца.

— Та бумага… донос… это все потом, — Никитин чуть подался вперед. — Я не об этом хочу поговорить. Я о другом. Его смерть… она ведь для вас не сейчас случилась. А тогда, в тридцать седьмом. Правильно? Это была долгая история. Болезненная. Я хочу ее понять. Не осудить, а понять.

Он сделал паузу, давая Клаве время собраться с мыслями.

— Кем она была, эта женщина, Роза Пельц? Что она сделала с ним? Что… она сделала с вами?

Клава подняла на Никитина выцветшие, пустые глаза.

— Зачем вам это? — прошептала она.

— Чтобы увидеть Зубкова вашими глазами, — ответил Никитин. — Вы были уверены, что она шпионка? Или… или дело было в другом? Расскажите мне откровенно. Про любовь.

Последнее слово он произнес почти шепотом. И оно, как ключ, отперло заржавевший замок, за которым тринадцать лет билась в агонии ее душа. Плотина прорвалась.

— Любовь… — отрешенно повторила она. — Какое слово… Он у меня один был. Первый и последний. Я ведь некрасивая, я знаю. Всегда знала. А он… он во мне что-то увидел. Мы с ним… хорошо нам было. Он сильный, работящий. А я… я ему уют создавала. Он придет с завода уставший, а у меня все готово. И суп горячий, и рубаха чистая.

Она говорила тихо, отрывисто, глядя не на Никитина, а куда-то в прошлое.

— Мы с ним в деревню к моим ездили, под Калугу. Он матери моей понравился. Отцу руку пожал, крепко, по-мужицки. Говорил, вот, мол, женюсь на вашей Клавдии, получим отдельную квартиру от завода, будете в гости к нам приезжать. Я летала… Думала, вот оно, счастье мое. На всю жизнь. Будет у нас семья, дети…

Она замолчала, судорожно сглотнула.

— А потом вдруг появилась она. Эта немка. Черненькая, вертлявая, глаза блестят. И все. Будто подменили моего Матвея. Он ее сюда приводить стал. На кухне с ней сидит, смеется, по-немецки что-то ей шпрехает. А на меня не смотрит, будто я пустое место. Будто и не было ничего — ни ночей наших, ни поцелуев, ни обещаний. Предательство. Вот как это называется.

Никитин молчал, не перебивал.

— Я с ума начала сходить, товарищ следователь. Ночами не спала, слушала, как он с ней хихикает в своей комнате напротив. Думала, как же так? Как сделать, чтобы он снова моим стал? И придумала… дура. Пошла и написала заявление. Я даже не предполагала, что так обернется! Была уверена, что эту фрау проверят и вышлют в Германию. А Зубков ко мне вернется. И мы снова заживем, как прежде. Понимаете? Я его вернуть хотела! А не ломать ему жизнь!

Ее шепот перешел в сдавленный, сухой плач без слез.

— А его забрали. Ночью. Я слышала, как сапоги по коридору грохотали. И тогда я поняла, что натворила. Побежала туда, на Лубянку. Ломилась во все двери, кричала, что я все придумала, что оговорила человека. А мне сказали: поздно, гражданка. Роза Пельц уже выехала на родину. И теперь опровергнуть ее причастность к германской разведке невозможно. А значит, гражданин Зубков будет отвечать за тайную связь с иностранкой. И все. Его судили. А я… я в тот день умерла. Посмотрите на меня. Мне сорок два года. А выгляжу я на все шестьдесят. Это горе меня съело.

Она замолчала, обессиленная этой исповедью. В комнате снова стало тихо, только ходики отсчитывали время, которое для нее остановилось много лет назад. Никитин долго сидел неподвижно. Потом его взгляд снова упал на маленькую фигурку за стеклом. Клава проследила за его взглядом. Ее лицо вдруг смягчилось, на нем появилось выражение бесконечной, мучительной нежности.

— Это все, что у меня от него осталось, — прошептала она. Она встала, подошла к шкафу, дрожащими руками открыла дверцу и достала матрешку. Протянула ее Никитину.

Фигурка была удивительно гладкой и теплой.

— Он прислал мне ее в сорок первом. С одним из зэков, кто освободился и ехал на фронт. Письма нельзя было передавать. А кусочек дерева — можно. Это он там… на зоне… ногтями выточил. Чтобы я помнила.

Она приняла фигурку от Никитина и бережно поставила ее в шкаф.

— Когда Матвея освободили, я вернула ему матрешку… как знак… как мольбу о прощении… Он не мог со мной разговаривать. А я не могла смотреть ему в глаза. Так он ничего мне и не ответил. Не успел…

Московское почтовое отделение № 18 гудело, как потревоженный улей. Это был женский мир, мир быстрых, привычных движений, синих халатов и негромких разговоров. В большом, залитом тусклым светом помещении стояли длинные деревянные столы, за которыми работницы сортировали бесконечный поток писем и газет. Их почерневшие от типографской краски пальцы мелькали с невероятной скоростью, подхватывая со стола конверт, одним взглядом считывая адрес и отправляя его в нужную ячейку высокого стеллажа. Стук резиновых штемпелей сливался в монотонный, убаюкивающий ритм, и по залу разносился крепкий запах расплавленного сургуча.

Никитин предъявил удостоверение начальнице отделения, полной женщине с усталыми глазами, и некоторое время ждал, пока позовут почтальона, обслуживающего их участок. Он стоял в стороне, наблюдая за отлаженным механизмом, и думал о том, сколько зафиксированных на бумаге человеческих судеб, радостей и горестей проходит через эти огрубевшие от работы руки. Вот письмо-треугольник, весточка из армии. Вот открытка с видами Сочи. А вот казенный конверт с гербовой печатью, похожий на тот, что сломал столько жизней в их квартире.

К нему подвели немолодую, худенькую женщину по имени Антонина. Ее пальцы, как и у других работниц, были в чернилах и черной краске, а взгляд был настороженным.

— Антонина Петровна, — сказала начальница властным голосом, от которого даже у Никитина побежали по спине мурашки, — товарищ следователь хочет задать вам несколько вопросов. Отвечайте прямо, как все было.

Никитин ободряюще улыбнулся, взял почтальоншу под локоть и отвел в сторону, подальше от начальницы.

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал он. — У меня всего один вопрос. Хорошо ли вы помните тот день, когда доставили письмо из коллегии Верховного суда на имя Зубкова Матвея?

Никитин предполагал, что задача будет непростой — выудить из памяти один-единственный конверт из тысяч, прошедших через руки этой женщины. Но он ошибся.

— Конечно помню, — сразу же и без колебаний ответила почтальонша. — Казенное, с сургучной печатью. Зубкову Матвею Родионовичу. Тяжелое такое, в плотном конверте. Я его в ящик опустила. У них там ящики старые, фанерные, замки на честном слове держатся.

— В тот момент, когда вы раскладывали почту, ничего необычного не заметили? Ну, может быть, кто-то входил или выходил из квартиры? — спросил Никитин.

— Людей там полно проживает, — пожала плечами Антонина. — Коммуналки как муравейник.

— Меня интересует не «вообще», а конкретно в тот момент. Может, кто-то курил рядом, ждал кого-то или мусор выносил?

Женщина задумалась, на ее лбу собрались морщинки.

— Погодите-ка… — медленно произнесла она. — Вроде было что-то. Да. Было. Я когда к ящикам подошла, на площадке, пролетом выше, женщина стояла.

— Вы можете ее описать?

— А чего там описывать… — Антонина махнула рукой. — Ничего приметного. Сколько ей лет, не скажу. И не молодая, и не старая. Никакая. Словно часть стены. Одета была во что-то серое, неприметное, кофту какую-то. Там у них на той площадке лампочка перегорела, темно. Вот она и стояла в этой темени и не шевелилась. Как сова в дупле. Только смотрела.

— Смотрела на вас?

— Ну да, на меня. Как я почту раскладываю. Я еще тогда подумала, мало ли чудных в этих коммуналках. Может, свою пенсию ждет, боится, что украдут. Я почту разложила и пошла по другим адресам. А она так и осталась стоять.

Никитин поблагодарил Антонину и вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Сомнений не было никаких. Женщина, сливающаяся со стенами, тихая, незаметная, наблюдающая из тени, — это могла быть только Сима. Только она обладала удивительной способностью становиться невидимкой, превращаться в незаметный предмет, когда ей это было нужно.

Никитин шел не разбирая дороги, и в его голове складывалась четкая картина. Сима увидела, как почтальон кладет в ящик Зубкова казенное письмо с сургучной печатью. Она дождалась, когда та уйдет. Выудить письмо из фанерного ящика для нее не составило труда. Дома вскрыла конверт, прочитала. Узнала о реабилитации, о восстановлении конфискованных материальных ценностей, включая квадратные метры, которые заняла Капитолина. И поняла, что эта новость просто взорвет их привычный коммунальный уклад. И что она сделала дальше? Она не уничтожила письмо. Она не отдала его Зубкову. Она подкинула его Капитолине.

Зачем?

Никитин остановился посреди тротуара, оглушенный этим простым вопросом. Зачем?

Первая мысль была очевидной. Сима — умный и расчетливый игрок. Она понимала, что новость о реабилитации Зубкова ударит прежде всего по Капитолине. Зубков с матерью до ареста занимал две комнаты. Когда Матвея арестовали, его комнату отдали Капитолине, а за счет ее освободившейся шестиметровой каморки расширили кухню. Получается, что у нее, а не у кого-то другого, должны были отнять комнату и вернуть ее Зубкову. Сима знала характер бывшей дворянки, ее панический страх потерять последнее. И она подсунула ей эту бомбу, как бы говоря: «Вот твоя проблема. Решай ее». Она сделала Капитолину самой заинтересованной в том, чтобы Зубков не потребовал свои метры назад и вообще замолчал навсегда. У Капитолины просто не было выбора. Ее прежняя коморка давно стала частью кухни. Не жить же теперь дворянке у плиты? Сима буквально толкнула соседку на преступление, а сама осталась в тени. Она надеялась, что Капитолина своими руками уберет старика, обеспечив тем самым спокойную жизнь для всех остальных соседей, в том числе и для нее, Симы.

Но была и вторая версия, куда более страшная.

А что, если Сима сама убила Зубкова? По какой-то своей, пока неведомой причине. Он мог стать свидетелем чего-то, что она тщательно скрывала. И тогда ее ход с письмом был гениальным ходом шахматиста. Она не просто убирала старика. Она создавала идеального убийцу. Она знала, что после смерти Зубкова начнутся допросы. Рано или поздно квартиру перевернут вверх дном. И это письмо, найденное в комнате Капитолины, станет главной, неопровержимой уликой против нее. Мотив — вот он, на бумаге. Возможность — была. Характер — подходящий. Сима не просто убивала, она хладнокровно подставляла другого человека, назначала его виновным еще до совершения преступления.

Никитин поежился. Кем бы она ни была — подстрекателем или непосредственным убийцей, — одно было ясно: Серафима, тихая, улыбчивая Сима, была не просто соседкой. Она могла быть режиссером этой трагедии. И в тихом омуте ее ясных глаз скрываются такие черти, о которых остальные обитатели коммуналки даже не подозревают.

Каждый звук — кашель за стеной, скрип половицы в коридоре, звон ложки в стакане — был не просто звуком, а знаком, сообщением в сложной системе взаимной ненависти и подозрительности. Никитин двигался в этой системе, как сапер по минному полю. Он больше не искал одну простую истину, он понимал, что имеет дело с хитросплетением лжи, где каждая нить была пропитана своей собственной болью и своим собственным ядом.

Его тактика изменилась. Он решил не выкорчевывать ложь, а столкнуть две ее самые мощные ипостаси — аристократическое отчаяние Капитолины и отчаянную хитрость Симы.

Удобный момент представился на следующее утро. Кухня, как всегда, была нейтральной территорией, местом для коротких и язвительных бесед. Никитин вошел, когда Сима, напевая себе под нос, ставила на плиту кофейник. Она была свежа, аккуратна, от нее пахло цветочным мылом и какими-то едва уловимыми духами. Она улыбнулась Никитину своей обычной, обезоруживающей улыбкой, словно и не было между ними ни его пьяного визита, ни ее исповеди.

— Доброе утро, Аркадий Петрович, — проворковала она. — Кофе сварить на двоих?

Никитин кивнул и прислонился к дверному косяку, наблюдая за женщиной. Он дождался, пока ароматный пар не поднимется над джезвой, и когда она потянулась за чашками, произнес как бы между делом:

— Представляешь, Сима, какая у нас почтальонша наблюдательная. Разговорился я с ней вчера. Помнит всё до мелочей.

Сима, державшая в руках две чашки, на мгновение застыла, но тут же овладела собой.

— Да что ты говоришь! — она повернулась к нему, и в ее глазах было лишь вежливое любопытство. — Старая закалка, наверное.

— Наверное, — согласился Никитин, не отводя взгляда. — Говорит, хорошо помнит женщину, которая на лестнице в тени стояла, когда она почту разносила… Смешно так выразилась: «Будто сова в дупле затаилась. Всё видит».

Он не стал ждать ответа и заметил, как на долю секунды дрогнула ее рука с чашкой, как улыбка стала чуть более натянутой. Развернулся и вышел, оставив Симу наедине с последней фразой, с образом совы. Днем он застал Симу и Осокина в коридоре. Валик что-то оживленно рассказывал Симе, она слушала его со снисходительной улыбкой, как королева слушает придворного шута.

Никитин прошел мимо, потом остановился, словно что-то вспомнив.

— Кстати, Осокин, — сказал он, обращаясь к Валику. — Серафиме очень к лицу французская губная помада, которую вы ей подарили. Красивая вещь. Редкая. Где взяли, если не секрет?

Осокин, застигнутый врасплох, растерянно развел руками.

— Купил, — заученным тоном произнес он. — На рынке.

— Все на том же Савеловском, надо полагать? У тех самых барыг, которые и билеты перепродают? — предположил Никитин, впрочем, не нуждаясь в подтверждении своих слов.

Валик почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он молчал, еще не понимая, куда клонит следователь.

— Вот видишь, какая интересная история получается, — продолжил Никитин все тем же спокойным, почти дружелюбным тоном. — Ты ведь, когда покупал, прекрасно понимал, что эта помада не в Мосторге произведена. Понимал, что вещь «левая». Контрабандная, ворованная — неважно. Но ты ее купил. А потом передал дальше. То есть ты не просто случайный прохожий, которому что-то всучили. Ты стал частью преступной цепочки. Одно звено привезло, другое продало, а ты, Валик, помог это все сбыть. Получается, ты уже не просто мелкий спекулянт. Ты самый настоящий соучастник.

Последнее слово он произнес без нажима, но для Осокина оно прозвучало громче выстрела. В одну секунду мир перевернулся. Сима с ее мелким шантажом, ее угрозы рассказать про билеты — все это стало детским лепетом по сравнению с тем, что ему только что предъявил следователь. Контрабанда, сбыт, преступная схема… Он смотрел на спокойное лицо Никитина и понимал, что этот человек гораздо опаснее Симы.

Серафима в этот момент тоже поняла, что власть над Осокиным развеялась как дым. Страх охватил и ее. Она вдруг осознала, что из хозяйки положения превратилась в очередное звено этой самой цепочки. Приобретатель вещей, добытых заведомо преступным путем. И она тут же, с панической поспешностью, начала рвать эту связь.

— Я не знала! — выпалила она, отступая на шаг от Осокина. — Я думала, это из магазина! Я не знала, что оно контрабандное! Аркадий Петрович, я все верну! Сейчас же! Мне чужого не надо!

Она смотрела на Никитина испуганными, честными глазами, мгновенно превратившись из хищницы в невинную жертву обмана.

— Одобряю твое решение, — усмехнулся Никитин. — Но это не ко мне.

Снял с вешалки свое пальто и, застегиваясь на ходу, вышел из квартиры.

Центральный телефонный узел гудел и мерцал сотнями мигающих огоньков. Длинные ряды коммутаторов тянулись через весь зал. Десятки женщин в одинаковых синих халатах сидели перед ними, с невероятной скоростью втыкая и вынимая штекеры, соединяя невидимыми нитями голоса и судьбы по всему огромному городу. Воздух был наэлектризован, он вибрировал от тихого стрекота реле и тысяч беззвучных, проносящихся сквозь провода слов.

Начальница узла, Анна Григорьевна, миловидная женщина с туго стянутыми на затылке седыми волосами, приняла Никитина в своем маленьком кабинете.

— Серафима? — она чуть приподняла выщипанные брови, услышав имя. — Работает у нас третий год. Могу сказать о ней только хорошее.

Она говорила ровным, хорошо поставленным голосом, привыкшим отдавать распоряжения.

— Исполнительная, вежливая, очень аккуратная. Голос для нашей работы подходящий, речь разборчивая. От абонентов ни одной жалобы, от коллектива — тоже. Обязанности свои знает, в чужие дела не лезет. Что конкретно вас интересует, товарищ следователь?

«В чужие дела не лезет», — мысленно повторил Никитин, глядя на эту женщину, олицетворявшую порядок и дисциплину, и понимал, что Сима умела носить нужные маски.

— Меня интересуют не жалобы, Анна Григорьевна. Меня интересуют технические журналы. В рамках официального расследования необходимо проверить служебные логи за последний месяц.

Начальница стала водить зрачками из стороны в сторону, словно следила за бегающим по столу жучком.

— Это служебная информация.

— У меня есть соответствующее предписание, — ответил Никитин.

Анна Григорьевна поджала губы, но спорить не стала. Она достала из сейфа толстую прошнурованную книгу.

— Недавно у нас была внутренняя проверка, ревизия. Вот акт. Можете ознакомиться.

Она протянула ему несколько сшитых листов. Никитин пробежал глазами по строчкам. Все было чисто, за исключением одного абзаца в конце. Там было именно то, что он и ожидал найти. Проверка выявила несколько коротких, продолжительностью не более одной минуты, неучтенных и, соответственно, неоплаченных междугородних соединений. Все — на один и тот же номер в Астрахани. В заключении ревизор списал это на «возможный технический сбой на астраханской линии». Обычная канцелярская отписка.

— Я могу переписать номер? — спросил Никитин.

— Пожалуйста, — Анна Григорьевна с облегчением забрала у него акт. Для нее инцидент был исчерпан. Мелкая техническая неувязка.

Никитин вернулся в управление и отправил официальный телеграфный запрос в астраханское отделение милиции. Ответ пришел очень скоро, едва Никитин успел доложить Пинчуку о ходе расследования. На узкой бумажной ленте был отпечатан короткий текст: «НА ВАШ ЗАПРОС № 217 СООБЩАЕМ ТЧК УКАЗАННЫЙ НОМЕР ПРИНАДЛЕЖИТ ДИСПЕТЧЕРСКОЙ АСТРАХАНСКОГО РЕЧНОГО ПОРТА ТЧК».

Никитин сидел в своем кабинете и смотрел на ленту. Это не было открытием. Это было подтверждением. Теперь ее отчаянная исповедь в ту ночь перестала быть просто словами, она обрела документальное подтверждение.

Он закрыл глаза, и его воображение быстро нарисовало картину. Ночь. Телефонный узел почти пуст, лишь дежурная смена дремлет на своих местах. Сима, под предлогом проверки линии, остается у коммутатора. Ее пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, слегка дрожат. Она вставляет штекер в гнездо «Межгород», набирает код Астрахани, потом номер. В трубке — треск, гудение, далекие голоса, пробивающиеся через тысячи километров проводов. И вот наконец соединение. Она слышит в трубке усталый, чуть хриплый мужской голос, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки бегут по коже и подкашиваются ноги. «Диспетчерская, слушаю!»

Никитин представил, как Сима в этот момент зажимает рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она не дышит. Она просто слушает. Слушает его голос, его дыхание. Для него, на том конце провода, это лишь секунда тишины, досадная помеха. Он повторяет: «Алло! Диспетчерская! Говорите!», а потом, ругнувшись, бросает трубку. А для нее эта секунда — целая вечность. Она украла этот звук, этот миг, как вор крадет драгоценность. А потом, вся в слезах, она обрывает связь. И сидит в ночной тишине коммутатора, раздавленная своим горем, своей унизительной, всепоглощающей любовью. И тогда, жалкая и брошенная, она создает свою маленькую драму в коммуналке. Она не может наказать своего моряка, но может с наслаждением наблюдать, как рушится жизнь Капитолины. Как исполняет любую ее прихоть Осокин. Как следователь пользуется ее информацией, не замечая того, что тоже становится игрушкой в ее руках.

Так ее унижение превратилось в орудие. Ее слезы стали ядом. Она не просто жертва любви. Она хищница, которая решила, что ее собственная боль дает ей полное право играть чужими судьбами.

Он открыл глаза. Для него как для следователя это не было смягчающим обстоятельством. Наоборот. Женщина, доведенная до такой степени отчаяния, была способна на все. На любую ложь, на любую подлость. Ее боль не вызывала сочувствия. Ее боль делала ее опасной.

Никитин дождался, пока стихнут звуки посуды в кухне и постучал в дверь Капитолины. Она открыла не сразу. В глазах женщины, когда она увидела его на пороге, отразилась привычная смесь гордости и ожидания беды. Она молча посторонилась, пропуская его в свою комнату, в свое прошлое, пахнущее гуталином сапог генерала Корнилова.

Никитин не стал садиться. Он остался стоять посреди комнаты, давая понять, что это не допрос, а нечто иное.

— Капитолина Эдуардовна, — произнес он устало и даже равнодушно. — Я думаю, вас подставили.

И без того прямая спина пожилой женщины напряглась еще сильнее и, казалось, зазвенела, как струна. Адашевская с недоверием заглянула в глаза Никитина.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что письмо о реабилитации, которое вам подкинули, должно было стать главной уликой против вас, когда… когда стало бы ясно, что Зубкова убили. Вас заранее назначили виновной.

Она медленно положила свой неизменный мундштук в пепельницу. Ее взгляд стал сфокусированным, оценивающим. Она молча ждала, что следователь скажет дальше.

— Подумайте, — продолжил Никитин, чуть понизив голос, создавая атмосферу заговора, в котором они были теперь по одну сторону. — Просто подумайте. Кто в нашей квартире способен на убийство не из-за выгоды, не из-за конфликта, а из-за… несчастной любви? Кто страдает так сильно, что только страдание других может заглушить эту боль?

Он видел, как она напряженно размышляет, перебирая в уме соседей.

— Кто мог вытащить письмо из ящика и подкинуть его вам просто для того, чтобы потом насладиться чужими мучениями, потому что свои стали невыносимы? — Никитин наносил точные, выверенные удары по ее логике, по ее восприятию соседей. Он не называл имени, но рисовал безошибочный психологический портрет.

— Серафима, — едва слышно, но абсолютно уверенно ответила Капитолина, и это прозвучало как констатация давно пришедшего прозрения.

— Я хочу, чтобы вы сами все вспомнили, — продолжил Никитин. — Не было ли в ее поведении чего-нибудь странного в дни перед смертью Зубкова? Может, она выглядела подавленной? Или, наоборот, неестественно возбужденной? Не говорила ли она чего-нибудь о несправедливости судьбы? О подлости мужчин? О предательстве?

Капитолина закрыла глаза. На ее лице, обычно непроницаемом, как маска, сейчас отражались противоречивые воспоминания. Она всегда считала Симу простоватой, миловидной пустышкой, слегка хитрой, но не более того. Теперь же она приходила к мысли, что заблуждалась, что Сима на самом деле опасный, способный на подлость человек.

— Как-то мы столкнулись с ней на кухне, — медленно начала Капитолина. — Я обмолвилась, что вот, мол, в этом проклятом веке мужчины постоянно воюют и сколько из них еще не вернутся с фронтов. А наше бабское дело — лишь безучастно ждать и надеяться. А она посмотрела на меня очень странно, и сказала: «У каждой женщины своя война, Капитолина Эдуардовна, иной раз похлеще, чем у мужчин. Неизвестно, какая из этих войн мучительнее». Тогда я не придала этому значения… А сейчас…

Она открыла глаза, и в них были уже злость и жажда мести. Злость человека, которого унизили, обманули, попытались превратить в пешку.

— Она играла со мной, — прошептала Капитолина. — Она играла со всеми нами.

Еще недавно подозреваемая в убийстве, Капитолина превратилась в союзника. Теперь Адашевская будет следить за каждым шагом Симы, и ее острый, наблюдательный взгляд, подкрепленный личной ненавистью, заменит десяток оперативников.

Он оставил ее наедине с ее открытием и вышел на улицу, в осенний мрак, холод и сырость. Прошел через сквер по диагонали и на углу аптеки остановился у телефона-автомата. Нащупал в кармане пятнадцатикопеечную монету. Диск с некоторым усилием провернулся, отсчитывая цифры домашнего номера Пинчука. В трубке раздались длинные гудки. Наконец на том конце провода ответил сонный голос полковника:

— Слушаю.

— Это Никитин. Извините за поздний звонок. Завтра утром я закрываю дело Зубкова.

— Завтра утром? Похвальная оперативность. Но ты уверен?

— Да. Завтра утром я назову вам имя. И документально оформлю все доказательства и мотивы.

Он повесил трубку. Оставалось лишь изложить все на бумаге.

Казалось, в квартире номер сорок три все жильцы давно спали. Не сняв с себя мокрое пальто, Никитин побрел по-пустому, едва освещенному коридору. Ему оставалось уединиться в своей пустой и холодной комнате, сесть за стол, выпить полстакана водки и начать писать обвинительное заключение. До утра он бы закончил.

Но он прошел мимо своей двери. Его взгляд приковала тонкая полоска света под дверью Симы. Он слышал, как за дверью тихо играет патефон, пронзительно дребезжит какая-то незнакомая, тоскливая мелодия.

Аркадий несколько минут простоял в полумраке, глядя на эту полоску света словно завороженный. Его тянуло туда, к этой сломленной, опасной, непредсказуемой женщине. Он невольно хотел быть с ней рядом, чтобы не выпускать ее из поля зрения, хотя еще не до конца понимал суть этого влечения, это странного смешения долга, жалости и темного, неясного интереса.

Он шагнул к ее двери. Помедлил секунду и тихо постучал.

Дверь приоткрылась почти сразу, словно Сима ждала его. Иголка патефона заела на одном месте, круг за кругом повторяя одну и ту же пронзительную ноту скрипки. Он увидел силуэт женщины в проеме, ощутил знакомый запах ее духов. Не было ни слов, ни вопросов. Он просто шагнул через порог в полумрак ее комнаты. Дверь за ним тихо закрылась, отрезая от остального мира вместе с тягостным долгом, со всем тем, что еще утром казалось незыблемым.

В эту ночь он не вернулся в свою комнату.

Нечеловеческий, звонкий, наполненный ужасом женский крик пронзил утреннюю тишину коридора. За ним последовал оглушительный, отчаянный стук в дверь — раз, другой. Грохот переметнулся к соседней двери, потом к следующей.

— Петя!!! Петя, ты здесь?!! Вы Петю не видели? Мой сын не у вас?!

Голос срывался, переходя в вой. Никитин, на ходу натягивая брюки, выскочил в коридор. Зина, мать Петьки, металась от одной двери к другой. Пальто на ней было распахнуто, тонкий ситцевый халат под ним смят. Платок съехал набок, открывая спутанные, влажные волосы. Расширенные, обезумевшие глаза смотрели по сторонам, ничего не видя и не узнавая.

Увидев Никитина, она кинулась к нему, вцепившись холодными пальцами в его майку.

— Умоляю! Помогите! Петя… Петя пропал!

Ее било крупной дрожью. Слова обрывали рыдания. Никитин схватил женщину за плечи, попытался встряхнуть, привести в чувство, но Зина была как тряпичная кукла, в которой оборвались все нитки.

Резким движением он кинулся к вешалке в прихожей — туда, где однажды уже нашел мальчишку. Он сорвал с крючков тяжелые, пахнущие нафталином шубы и пальто, швырнул их на пол, просматривая и прощупывая каждый сантиметр пустого пространства за ними. Никого.

— На кухню. Пойдемте на кухню, — он почти силой повел Зину, обмякшую и спотыкающуюся, в сторону кухни. — Рассказывайте. Спокойно. Все по порядку.

На кухне она рухнула на табурет и зашлась в беззвучном, судорожном плаче, уронив голову на стол.

В коридоре стали открываться двери. Испуганные, заспанные жильцы выходили, кутаясь в халаты и одеяла. Новость о пропаже ребенка подействовала на них странно. На мгновение слетела вся шелуха взаимной ненависти и подозрений. В их глазах появилось то, чего Никитин здесь еще не видел, — сострадание. Настоящее, неподдельное.

Коркин, завязав пояс домашнего халата, налил в стакан портвейна из своей бутылки.

— Выпей, Зинуля. Тебе надо успокоиться.

Она только отмахнулась.

Залесский, зябко обхватив себя руками, тихо сказал:

— Я утром слышал, как он возился в прихожей… Что-то говорил про серсо…

— Это перед уходом было, — простонала Зина, не поднимая головы. — Мы с собой серсо взяли…

С улицы вернулась Капитолина, которая собирала желтые кленовые листья для икебаны, и с порога начала давать советы.

— Может, к дружку какому забежал? У них же свои дела, у мальчишек. Надо опросить детей, с которыми он в садик ходит.

Клава, которая стояла на лестничной площадке с ведром и шваброй, тоже подала голос:

— Ты по дворам-то смотрела? Может, заигрался где?

Валик Осокин, с меловым лицом, но гладко причесанный и выбритый, тоже подошел ближе.

— Зин, ты скажи, может, помочь чем надо? Сбегать куда? Я могу торгашей на базаре опросить. Цыганок подключим…

— Ага, нам еще только твоих цыганок не хватало! — отмахнулся Коркин. — Может, это они его и украли!

Впервые за все время кухня не была полем боя. Она стала местом общей беды.

Наконец Зина, всхлипывая и подбирая слова, начала рассказывать. Они с Петькой пошли в дежурный магазин за молоком. Она торопилась. Надо было успеть сварить кашу, накормить сына и отвести его в садик перед работой. У входа в магазин Петя заупрямился. Не хотел заходить в душное, набитое людьми помещение. Пообещал ждать у самых дверей. Она простояла в очереди буквально минут десять. Вышла — его нет. Пусто. Несколько раз позвала — никакого толку.

Она обежала все ближайшие дворы, подворотни. Кричала, звала его. Спускалась в темные, сырые подвалы, заглядывала в каждый закоулок. Спрашивала у редких прохожих. Никто ничего не видел и не слышал. Мальчик просто испарился.

Никитин слушал молча, и с каждым ее словом лицо его становилось все более мрачным. Он задавал короткие вопросы. В котором часу он пропал? Кто был рядом? Не казался ли мальчик встревоженным в последние дни? Не следил ли за ними кто-нибудь?

Зина отвечала кое-как, сквозь рыдания. Нет, ничего особенного не было. Петя был обычным, как всегда. Ну, может быть, немного капризничал, потому что не выспался, до полуночи раскрашивал карандашами картинки животных.

Все жильцы дружно еще раз обыскали коммуналку. Заглянули на чердак, проверили каждый чулан, каждый темный угол. Тщетно.

— Идемте со мной, — твердо сказал Никитин, поднимая Зину с табурета. — В управление. Нужно написать заявление. Немедленно.

По дороге он продолжал расспрашивать. О муже, который погиб на фронте. О родственниках. О ссорах с соседями. Обо всем, что могло дать хоть малейшую зацепку. Но зацепок не было.

Пинчук выслушал доклад Никитина молча, не перебивая, лишь постукивал пальцами по столешнице.

— Ребенка ищут? — спросил он, когда Никитин закончил.

— Все районное отделение на уши поставил. Ориентировки разосланы.

Полковник встал, прошелся по кабинету.

— Ты же понимаешь, Аркадий, что это не случайность.

— Понимаю.

— Это связано с Зубковым. Его похитили, чтобы напугать остальных, чтобы шантажом заставить всех молчать. Поэтому в отдельное производство дело выводить не будем. Мальчишка тоже на тебе.

Никитин тяжело вздохнул, почесал щетину на щеке.

— Товарищ полковник, я один не справлюсь! Это же по сути два дела одновременно. Ну хоть оперов дайте в помощь!

Пинчук остановился, посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Почему два? Уже одно. Ты обещал мне сегодня утром принести обвинительное заключение по убийству.

— Я его и принес бы, — с горечью ответил Никитин. — Но появилось новое обстоятельство. И пока мальчик не найдется, спешить с выводами я не буду.

В глазах Пинчука промелькнуло одобрение.

— Вот это правильно, — сказал он. — Не спеши. Сперва найди ребенка, Никитин. А найдешь его — найдешь и убийцу.

— Ваши бы слова да богу в уши, — пробормотал Никитин и сделал шаг назад, к двери. Он надеялся, что разговор на этом завершится и Пинчук не вспомнит про билеты в Большой театр, не спросит, обрадовалась ли Варя.

Не спросил. На столе начальника следственного отдела очень кстати затрещал телефон, Пинчук взял трубку и знаком показал Никитину, что тот свободен.

Скрежет трамваев, гудки автомобилей, голоса прохожих — весь этот оглушительный, живой гул обрушился на них, когда они побежали по мокрому, блестящему асфальту от одного серого двора-колодца к другому. Зина, спотыкаясь, обгоняла Никитина, заглядывала в каждую подворотню, в каждый темный проем, ведущий в подвал, и ее срывающийся крик: «Петя! Сынок!» тонул в общем шуме.

Внутри у Никитина все клокотало от смеси ярости и бессилия. Он останавливал редких прохожих, дворников в брезентовых фартуках, женщин с авоськами.

— Мальчик, лет пяти. В сером пальтишке, на голове беретка. Не видели?

Ответ был один и тот же. Отрицательное качание головой, равнодушный взгляд, пожатие плечами. «Нет, не видели». «Тут столько детей бегает». «Извините, спешу». Город жил своей жизнью, и пропажа маленького человека в сером пальтишке не была для него особо значимым событием.

Зина уже не кричала. Она металась молча, и это молчание было страшнее любого крика. Она заглядывала под скамейки, дергала запертые на висячие замки двери сараев, и ее красивое лицо постепенно превращалось в окаменевшую маску отчаяния.

Они забежали в небольшой сквер, расположенный как раз напротив молочного магазина, где под моросящим дождем горстка стариков с зонтами играла в домино. Никитин огляделся по сторонам и уже собрался уходить, как заметил в стороне одинокую старушку в старомодной шляпке, бросавшую крошки хлеба стае воркующих голубей. Они подошли к ней.

— Простите, гражданочка. Мы мальчика ищем…

Он в сотый раз повторил словесный портрет Пети. Старушка не сразу ответила. Она сдула с ладони последние крошки, и серая туча птиц с шумом взмыла в воздух.

— Видела я мальчика, — прошамкала она беззубым ртом, глядя не на Никитина и Зину, а куда-то вдаль. — Женщина вела мальчонку за руку. Прямо к остановке. В плаще она светлом была, на голове платок, лица не разглядела. Она спиной ко мне была.

Зина, услышав это, кинулась к старушке.

— А мальчик? Мальчик какой был? В чем одет?!

— Да как вы говорили, в том и одет, — спокойно ответила старушка. — Пальтишко серенькое, беретик. Та женщина за ручку его держала. Потом сели в трамвай и уехали.

Сердце Зины на мгновение, казалось, остановилось, а потом забилось с новой, отчаянной надеждой.

— Мальчик сопротивлялся? Он плакал? Кричал?

Старушка посмотрела на нее с удивлением.

— Да чего ж ему кричать? Шел и шел. Как с мамой. Никто на них и внимания не обращал.

И тут же надежда в глазах Зины сменилась полным, сокрушительным отрицанием.

— Нет! — выкрикнула она, отшатнувшись. — Это не он! Не мой Петя! Мой сын ни за что не пошел бы вот так, молча, с чужой женщиной! Он бы кричал, он бы вырывался!

Она посмотрела на Никитина, ища поддержки, но Никитин долго и безуспешно прикуривал, и казалось, что постоянно затухающие на ветру спички его сейчас волнуют больше, чем пропавший мальчик.

— А если допустить, — сказал он тихо и жестко, когда они вышли из сквера и направились по улице, — что Петя знал эту женщину?

Зина с шумом выдохнула и уставилась на Аркадия, не моргая, будто он только что дал ей пощечину. Смысл его слов доходил до нее медленно, разрушая на своем пути все прежние гипотезы.

— Вы… вы имеете в виду… наших? — прошептала она. — Вы думаете, что… Сима, Капитолина?..

— Ага, — перебил ее Никитин, не дав закончить перечисление. Он видел, как страшная мысль начинает опутывать ее сознание.

— Но… но они же все были дома! — с последней надеждой воскликнула она. — Все отозвались, когда я кричала!

— Клава была где-то на лестнице, — поправил Никитин, внимательно глядя на витрины магазинов, мимо которых они проходили. — Но кто знает, где она была за пять, за десять минут перед этим? Капитолина даже не скрывала, что только вернулась с улицы, где собирала гербарий.

Он выдержал паузу, а Зина вдруг вся подобралась, и глаза ее наполнились волной ужаса и ненависти.

— Сима!! — ее голос сорвался на тонкий фальцет. — Симы не было дома!! Ее никто не видел утром!! Это она!!!

Ее эмоции эхом отозвались в сыром воздухе двора. Никитин промолчал. Он не стал говорить, что Сима с самого утра была у него перед глазами. Что она первой пришла на кухню. Его молчание она поняла по-своему, и внутри у нее все оборвалось. Она больше не плакала. Просто стояла, покачиваясь, и смотрела в никуда взглядом, лишенным всякого смысла.

Еще несколько минут они бесцельно побродили по окрестным дворам, но это была уже формальность. Поиски кончились.

Никитин тронул Зину за руку.

— Возвращайтесь домой, — сказал он голосом, в котором не было ни капли сочувствия, только приказ. — Чем скорее, тем лучше. Петька может сам прийти туда. А с женщинами… особенно с Симой, я попрошу вас ни о чем не говорить. Понятно?

Она молча кивнула.

— Я направлю сюда милиционеров. Они обойдут все квартиры в этом районе. Все. Мы опросим каждого. И мы обязательно найдем вашего сына. Вы слышите меня? Мы его найдем!

Город медленно тонул в синих сумерках, зажигая желтые огни окон, но для Никитина рабочий день был еще в самом разгаре. Рапорты милиционеров, обошедших весь район, стопкой лежали на его столе в кабинете. Обход по квартирам ничего не дал. Десятки дверей, десятки лиц, и никто не видел женщину с пятилетним мальчиком.

Отдельной стопкой лежали протоколы опросов, которые милиционеры проводили в гулком, пахнущем металлом и сыростью трамвайном депо. Никитин, перечитывая их и щурясь от едкого табачного дыма, воочию представлял себе и того, кто задавал вопросы, и кто отвечал.

…Молодой, уставший сержант с блокнотом в руках стоял рядом с пожилым вагоновожатым в форменном кителе, показывая ему уже помятую и затертую пальцами фотографию Петьки. Степаныч, сдвинув фуражку на затылок, мельком взглянул на снимок и вернул его обратно.

— Не видел.

— Вы уверены? В районе семи утра, остановка «Гастроном». Мальчик и женщина в светлом плаще.

Степаныч тяжело вздохнул и стукнул ключом по металлическому корпусу вагона.

— Сержант, ты вот сюда посмотри, — он указал вперед, на пустынные рельсы, уходящие в темноту депо. — Вот сюда я гляжу. Восемь часов кряду. Мое дело — рельсы, стрелки и чтоб под колеса никто не сиганул.

— А в салон разве не смотрите? В зеркало заднего вида?

Вагоновожатый криво усмехнулся.

— В салон? В семь утра? Сынок, если я в зеркало гляну, то увижу не салон, а лишь спины и затылки. Стена. Живая стена из мокрых пальто. Они на поручнях висят, друг у друга на головах, дышат в стекло. Я не то что женщину с ребенком — я черта с рогами не разгляжу, если он за перегородкой встанет. Мое дело — рычаг и звонок. Всё.

Кондуктор маршрута № 12 Антонина Петровна оказалась более разговорчивой. Она сидела в крохотной каморке и торопливо пересчитывала медную мелочь. Ее лицо было измотанным, серым от хронической усталости. Она рассматривала фотографию дольше, чем Степаныч, с чисто женским сочувствием, но тоже отрицательно покачала головой.

— Господи, дите-то какое… Нет, милый, не припомню.

— Но вы же проходите через весь вагон. Вы обилечиваете, видите каждого…

Антонина Петровна коротко и нервно засмеялась.

— Прохожу? В час пик я не прохожу, я протискиваюсь, как мышь под плинтус! У меня в вагоне не люди, а сельди в бочке, ты понимаешь? И я сама как килька между ними. Мне деньги передают через десять рук. Я лиц не вижу! Я только слышу: «Передайте!», «Возьмите сдачу!», «Куда прешь?!», «Женщина, не толкайтесь!»

Она высыпала монеты в брезентовую сумку.

— «За одного передаю!» — кричат мне из одного конца. «Два билета до конечной!» — из другого. Сумку рвут, в бок толкают… Разглядеть, кто там в светлом, кто в темном? Да я рада, если к концу смены у меня все кости целы и касса до копейки сходится.

Она еще раз взяла фотографию, всмотрелась в серьезное личико Петьки.

— Может, и ехали они. Может, прямо передо мной стояли. Но я не видела ничего. В такой давке, знаешь, и ребенка украсть можно, и кошелек вытащить — никто не заметит. Там каждый сам за себя… Господи, спаси и сохрани мальчонку.

Она перекрестилась и отдала фото. Это была не информация. Это была молитва. И она значила, что след обрывался так и не начавшись. Петька и женщина просто растворились в толпе.

Капитолина сидела в углу и молча перебирала гречку, и в этом механическом, отрешенном движении было что-то гипнотическое. Никитин поставил на конфорку чайник, сел на табуретку напротив бывшей хозяйки всей этой огромной и несуразной квартиры.

— Ну что, Капитолина Эдуардовна, получилась у вас икебана?

Женщина смерила Никитина долгим равнодушным взглядом, словно хотела спросить: ну что ты еще хочешь от меня? Отодвинула от себя тарелку с крупой — едва ли не на противоположный край стола. Казалось, она обозначила край границы, которую даже следователю пересекать нельзя.

— Не тратьте на меня время, дорогой вы мой товарищ майор, — сказала она очень душевно. — Петьку я не брала.

Она смотрела Никитину прямо в лицо, и в ее взгляде не было ни вины, ни желания оправдываться.

— Я сегодня со двора не отлучалась. Ни на шаг. Ходила под нашими кленами. Можете спросить у Белиловского из дома напротив. Он как раз свою шавку выгуливал, еще поздоровался со мной. И Журавлев с третьего этажа меня видел, когда курил, рукой мне помахал. Я все утро была на виду. У всего двора. Так что ищите дальше.

Никитин не успел ничего ответить, как в кухню вошла Клава. Она несла пустое ведро, с грохотом поставила его у плиты. Щеки ее, как всегда, были красными, как яблоки.

— И на меня нечего смотреть! — выпалила она, будто продолжала горячий спор с Никитиным. — Слышала я, о чем шепчетесь!

Она шагнула к столу, оперлась на него ладонями.

— Я, может, и скандальная, и язык у меня поганый, но на такое я не способна! Слышите?! Я сегодня с шести и до девяти утра всю нашу лестницу драила. С пятого по первый. Ведрами воду таскала, пока вы все спали! Весь дом мимо меня на работу шел! И с пятого, и с четвертого, и с третьего! Все здоровались, человек десять, не меньше. Спросите любого!

Она дышала тяжело, грудь ее вздымалась. Она подавала свое алиби в комплексе с усталостью, с запахом хлорки и сырости, который шел от ее халата, с десятком свидетелей, спешивших мимо нее в тот самый час, когда у входа в магазин пропал мальчик.

Никитин молчал. Ему казалось, что все двери в этом проклятом доме вдруг начали закрываться перед его носом, причем с такой силой, от которой зазвенело в ушах. Эти женщины не лгали. Их правда была железобетонной, подкрепленной чужими глазами, чужими шагами, чужими приветствиями. Никитин погасил огонь под чайником, который еще не успел вскипеть, и вышел из кухни.

Телефонная трубка в руке Никитина была тяжелой и холодной, как пистолет. Голос Пинчука на том конце провода, искаженный помехами, звучал словно из другого, упорядоченного мира, где еще существовали логика и надежда. Здесь же, в тесном кабинете Никитина, пахнущем остывшим чаем и табачным дымом, не было ничего, кроме вязкого, удушающего тупика.

— Ничего, — повторил Никитин в третий раз. Голос его был глухим и безжизненным. — Пустота. Стена. Свидетельница — старуха в сквере — видела женщину в светлом плаще и мальчика. Сели в трамвай и уехали. На следующей остановке вагон набился так, что яблоку негде упасть. Никто ничего не помнит, никто никого не видел. Растворились. Как будто их и не было.

Он слушал треск в трубке и молчание Пинчука, которое было красноречивее любых слов.

— Все квартиры в районе обошли. Все чердаки и подвалы, — продолжил Никитин, чтобы заполнить паузу. — Ничего. Я разослал фото по соседним районам. Тишина. У меня нет ни одной зацепки, товарищ полковник. Ни одной.

— Утром будут кинологи, — наконец произнес Пинчук. В его голосе не было ни упрека, ни сочувствия, только деловая сухость. — Двое. С лучшими собаками. Принеси в отдел вещи мальчика. Шапку. Или шарфик. Чтобы собаки взяли след.

Короткие гудки. Разговор окончен. Никитин положил трубку и долго сидел, не двигаясь, глядя на стопку бесполезных бумаг на столе. Принести вещи мальчика. Это простое поручение показалось ему самым трудным и жестоким из всех.

Возвращение в коммуналку было похоже на погружение в ледяную воду. Улица, фонари, голые ветви деревьев — все было чужим и враждебным. Лестница встретила его знакомыми запахами и тишиной. Но это была не обычная ночная тишина. Это была оглушающая, тяжелая тишина горя, которая, казалось, навсегда впиталась в стены.

В коридоре он услышал тонкий, сдавленный, плач. Звук, от которого в жилах стыла кровь. Никитин помедлил лишь секунду и тихо нажал на ручку двери комнаты Зины. Дверь не была заперта.

Она сидела на полу у кровати, обхватив руками колени, и раскачивалась из стороны в сторону. В темноте ее маленькая комната, всегда аккуратно прибранная, казалась разворошенным гнездом, заполненным табачным дымом. Зина не плакала — она выла. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, и от этого зрелища было страшнее, даже если бы Никитин увидел здесь труп.

Он подошел, присел рядом на корточки, не зная, что делать, что говорить. Он, следователь, видевший смерть в десятках обличий, сейчас чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Он неуклюже опустил руку женщине на плечо.

— Зинаида…

Она вздрогнула, подняла на него лицо с безумными, ничего не видящими глазами.

— Господи… Только бы не убили… — прошептала она, и ее губы дрожали. — Пожалуйста, пусть что угодно… Пусть держат где-то… но только бы живой… живой…

Она вцепилась в его руку, словно не умела плавать и тонула.

— Вы их допросили? Они признались? Эти ведьмы… Они сказали, где он?

В ее голосе звенела отчаянная, безумная надежда на то, что зло имеет простое, знакомое лицо соседки.

— У них у всех алиби, Зина. Железное, — тихо и беспощадно ответил он. — Их видели десятки людей. Это не они.

Последняя надежда рухнула. Она отпустила его руку и снова уронила голову на колени, заходясь в новом приступе беззвучных рыданий.

Никитин встал.

— Мне… мне нужна какая-нибудь его вещь. Рубашка, шарфик. Для собак.

Она не ответила. Он сам подошел к маленькому шифоньеру, открыл дверцу. На полке аккуратной стопкой лежали детские вещи. Он взял маленькую ситцевую рубашку в клеточку и случайно бросил взгляд на темное окно, словно хотел увидеть свое отражение. Взгляд на мгновение задержался на подоконнике, густо осыпанном серым пеплом от папирос.

Он вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. И в тот же миг у гардероба приоткрылась другая дверь. В узкой щели света показалось лицо Симы. Глаза ее блестели в полутьме.

— У меня теплее, — произнесла она негромко.

Никитин ничего не ответил. Он молча дошел до своей двери, повернул ключ в замке. Щелчок замка стал ответом.

Комната встретила его холодом и пустотой. Резко, до боли, Никитин ощутил отсутствие Вари и Машеньки. Одиночество было почти осязаемым, как пыль на мебели. Он не стал раздеваться, не зажег свет. Подошел к кровати и просто упал на нее, лицом в подушку, так, как стоял, в пальто и уличной обуви.

В руке была зажата маленькая детская рубашка. Он чувствовал исходящий от нее легкий запах ребенка и вспоминал, как пахли нежные волосики на темечке Машеньки. И в этот момент он ощутил не просто усталость или злость. Он почувствовал себя безмерно, бесконечно несчастным. Таким же, как Зина, воющая за стеной. Таким же, как все эти люди, запертые в своих комнатах со своими страхами. Таким же, как весь этот холодный, дождливый мир.

Черная «Волга» с гербом на дверце, блестящая от сырости, въехала в арку и замерла посреди двора, как хищная, чужеродная птица. Из нее вышли двое. Один — в милицейской форме, второй — в штатском. А за ними, на тугих поводках, из машины выпрыгнули две немецкие овчарки — поджарые, темно-чепрачные, с умными, настороженными глазами. Они не лаяли. Они были не собаками в обычном понимании, а живыми, дышащими инструментами, отточенными для одной-единственной цели — идти по следу.

Вся коммуналка прильнула к окнам. За мутными стеклами, за занавесками, из-за краешков газет, которыми были заклеены щели, на происходящее во дворе смотрели десятки глаз. В этих взглядах смешалось все: страх, суеверный трепет, злорадное любопытство и крохотная, отчаянная искорка надежды, которая теплилась даже в самых черствых душах.

Никитин спустился во двор, чувствуя на себе эти взгляды, прожигающие спину. Он не спал всю ночь. Лицо его было серым, жестким. Он молча кивнул кинологам.

— Где вещь? — коротко спросил тот, что был в штатском.

Никитин протянул ему сложенную вчетверо ситцевую рубашку. Сейчас она была просто вещью, хранящей запах ребенка.

Кинолог взял рубашку двумя пальцами, подошел к первой собаке:

— Ищи, Альма. Работай.

Он дал собаке понюхать ткань. Овчарка втянула воздух, ее ноздри затрепетали. Она замерла на секунду, всем своим существом превратившись в слух и обоняние, а затем уверенно опустила морду к земле.

Они вошли в подъезд. Никитин шел следом, слыша шарканье ног за спиной. Он чувствовал, как вся коммуналка превратилась в одно большое ухо, в один напряженный нерв.

В комнате Зины, которая сидела на кровати прямая и неподвижная, как изваяние, собака сделала несколько кругов. Она обнюхала пустую детскую кровать, пол у порога. Потом глухо заворчала и, не колеблясь, двинулась в коридор.

Началось.

Альма шла не быстро, но с неотвратимой целеустремленностью. Морда почти касалась грязных половиц. Она вела по коридору, мимо замерших у своих дверей соседей, мимо оцепеневшей Капитолины, мимо Осокина, с блестящими, приглаженными волосами. Она не обращала внимания ни на кого, поглощенная своей работой. Повинуясь невидимому следу, она спустилась по лестнице, вышла на улицу.

Пересекла двор, полный посторонних запахов, прошла под аркой, не обращая внимания на лужи и мусор. Она вела их по тому самому маршруту, которым вчера шли в магазин Зина с Петькой. Мимо булочной. Через дорогу. К серому зданию гастронома. Здесь Альма на мгновение замедлилась, обернулась в том месте, где, по словам Зины, остался стоять Петя. А затем так же уверенно двинулась дальше, к углу, где на столбе висел синий знак трамвайной остановки.

И здесь все кончилось.

Собака дошла до края тротуара, по которому утром текли потоки людей, и остановилась. Подняла голову, заскулила. Она сделала круг, второй, третий, возвращаясь на одно и то же место и снова утыкаясь в пустоту. Она тыкалась носом в асфальт, в бровку, в воздух, но след исчез. Его больше не было. Он оборвался, будто его отрезали ножом.

Кинолог выругался сквозь зубы.

— Чисто. Затоптали.

Он вернулся к подъезду, где остался его напарник со второй собакой. Вся процедура повторилась. Второй пес, кобель по кличке Гром, был крупнее и, казалось, работал еще более сосредоточенно. Он повторил путь Альмы с пугающей точностью, сантиметр в сантиметр. Комната, коридор, двор, улица, гастроном… остановка. И на том же самом месте — тот же самый результат. Он покрутился, раздраженно фыркнул, обнюхал столб и, подняв голову на своего хозяина, коротко, отрывисто гавкнул. Все. Тупик.

Надежда, та самая крошечная искорка, погасла. Во дворе, в окнах, на лестнице — повсюду. Ее просто не стало. Люди молча разошлись по своим комнатам, и наступила тишина.

— Совпадение стопроцентное, — глухо докладывал Никитин, глядя не на полковника, а на свои руки, лежащие на коленях. — Обе собаки прошли одним и тем же маршрутом. От его кровати до трамвайной остановки. След обрывается на проезжей части. Точно там, где, по словам свидетельницы, женщина с мальчиком сели в вагон.

Пинчук молчал, раскуривая папиросу. Он выпустил облако дыма, которое медленно растворилось в луче света из окна.

— Значит, версия похищения подтверждается, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Увезли на трамвае.

— Да, — выдавил Никитин. — Увезли. И растворились в городе.

— Собак не обманешь, Аркадий, — полковник встал, подошел к карте Москвы, висевшей на стене. — Они свою работу сделали. Их дело — найти след. Наше — найти человека.

Он говорил правильные, казенные слова, но Никитин слышал в его голосе то же, что чувствовал сам, — безнадежность. В многомиллионном городе, где каждый день теряются и находятся сотни людей, поиски одной неизвестной женщины с ребенком — это иголка не в стоге сена, а в тысяче стогов.

— Ориентировки разосланы по всем отделениям Москвы и области, — продолжал Пинчук, водя пальцем по карте. — Фотографию мальчика передадут на вокзалы, в аэропорты, патрульным. Дело будет поставлено на особый контроль в картотеке без вести пропавших.

Никитин слушал его и с каждым словом понимал: это — похороны. Официальные, бюрократические похороны дела. «Особый контроль», «картотека» — все это означало одно: дело уходит в архив. Оно становится «висяком». Одним из сотен таких же дел, которые будут пылиться на полках годами, пока случайность или чудо не сдвинет их с мертвой точки.

— Что дальше, товарищ полковник? — спросил он, уже зная ответ.

Пинчук обернулся.

— А дальше, Никитин, ты возвращаешься к своей основной задаче. К убийству Зубкова. Мальчиком будут заниматься другие службы.

Он посмотрел на Никитина, на его осунувшееся, измученное лицо.

— Добро пожаловать в реальность, Никитин. Да, случается. Иногда мы просто проигрываем.

Дело было мертво. Оно лежало на столе Никитина толстой папкой, набитой бесполезными бумагами, и от него пахло холодом — холодом архива, безнадежности, забвения. Он сидел в своем кабинете до глубокой ночи, хотя делать было уже нечего. Начальник следственного отдела все сказал: возвращайся к Зубкову. Мальчиком занимаются другие. Это означало — им не занимается никто. Он в списках. Он — еще одна фотография в картотеке.

Никитин курил одну папиросу за другой и смотрел на фотографию Петьки. Серьезное, немного насупленное детское лицо. Он снова и снова вспоминал старуху из сквера, кормящую голубей. Показания были четкие, простые, как три копейки. И одна фраза, одна короткая ремарка билась в его мозгу, как назойливая муха о стекло.

«Малыш не сопротивлялся. Тихо, быстро и мирно».

Тихо. Быстро. Мирно.

Эти три слова никак не вязались с образом похищения. Потому что не было насилия, не было страха, не было борьбы. Слова свидетельницы звучали как описание чего-то обыденного. Как будто ребенка просто забрали из детского сада.

Он встал, накинул пальто и вышел из кабинета. Ноги сами понесли его обратно, в коммуналку. В это проклятое, пропитанное горем место.

Зина сидела на кухне в том же самом платье, в котором была утром. Она не переодевалась, не причесывалась, словно время для нее остановилось в тот момент, когда собаки уткнулись в пустоту на трамвайной остановке. Перед ней на столе стояла нетронутая чашка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку, на грязное пятно на стене, и ее лицо было лишено всякого выражения. Это была уже не скорбь. Это было то, что приходит в самом конце. Опустошение.

Никитин сел напротив. Зина не подняла на него глаза.

— Мне нужно, чтобы вы еще раз вспомнили, — сказал он тихо. — Очень точно.

Она молчала.

— Какой Петя по характеру? Он доверчивый?

— Вы хотите знать, каким он был? — мертвым голосом уточнила Зина.

— Какой он есть сейчас! — вдруг разозлился Никитин. — Зина! Он жив! Возьмите себя в руки!

Она медленно перевела на него взгляд. Пустой, выжженный взгляд.

— Зачем это? — прошептала она.

— Это важно, — жестко ответил Никитин. — Вы уверены, что он не мог пойти с незнакомым человеком? А если бы ему предложили конфету? Игрушку? Позвали посмотреть котят?

И тут в Зине что-то взорвалось. Пустота в ее глазах сменилась яростью. Дикой, материнской, звериной яростью.

— Никогда! — ее тихий голос вдруг наполнился оглушительной силой. Она вскочила, опрокинув табурет. — Вы слышите меня?! Никогда! Он чужих боится! Он за мою юбку прятался, если к нему на улице кто-то просто обращался! Он бы орал! Он бы вцепился в землю руками и ногами и орал бы на всю улицу так, что все окна бы повылетали!

Она сейчас была страшная в своем гневе, эта маленькая, измученная женщина.

— Какая конфета?! Какая игрушка?! Его бы и танком с места не сдвинули, если бы рядом не было меня или другого, кого хорошо знает! Он бы не пошел! Не пошел бы он «тихо и мирно»! Понимаете вы это или нет?!

Она зашлась в сухом, лающем кашле, который перешел в рыдания. Снова села на табурет и уронила голову на стол. А Никитин сидел напротив, оглушенный не ее криком, а той простой и ужасающей правдой, которая только что прозвучала.

Он вышел из кухни, оставив ее наедине с ее горем и своей правотой.

Он сидел на диване в своей пустой, холодной комнате с пустым стаканом в руке.

Возникло первое, фундаментальное противоречие. Нестыковка, которая рушила все.

Факт номер один. Физические улики. Две служебные собаки, лучшие в Москве, четко и неопровержимо показали маршрут: от кровати до остановки. Их след оборвался там, где останавливается трамвай. Это — доказательство. Железное.

Факт номер два. Свидетельские показания. Старуха в сквере видела женщину и мальчика именно на остановке. И добавила ключевую деталь: мальчик шел спокойно.

Факт номер три. Психологический портрет. Мать, которая знает своего ребенка лучше кого бы то ни было на свете, клянется, что он бы не пошел спокойно. Он бы кричал. Он бы сопротивлялся.

И эти три факта не могли существовать в одной реальности. Они взаимоисключали друг друга. Если права мать — а ее ярость была слишком подлинной, чтобы быть ложью, — то мальчик не мог идти с незнакомкой.

Вывод был один, единственный и чудовищный в своей простоте. Женщина, которая его увела, не была для него незнакомой. Петя хорошо знал ее. Доверял ей. И, возможно, даже был рад ее видеть.

Он сел за стол и взял чистый лист бумаги. Начал перебирать круг знакомых. Тех, кому мог доверять пятилетний мальчик.

Соседки?

Капитолина. Алиби. Утром ее видели во дворе десятки жильцов из дома напротив. Отпадает.

Клава. Алиби. Мыла лестницу, мимо нее прошли не меньше десяти человек, идущих на работу. Отпадает.

Сима. Она была все утро с ним. Алиби, которое он же готов подтвердить. Отпадает.

Он отложил ручку. Это был не просто тупик. Это была стена. Все женщины, которых Петя знал и с которыми мог бы уйти, в момент его исчезновения находились в коммуналке или рядом с ней.

Никитин откинулся на спинку стула. Он нашел ответ, который делал загадку еще более неразрешимой. Он понял как это произошло. Но он совершенно не понимал — кто.

Он взял телефонную книгу, нашел номер Зининой сестры, живущей в Сокольниках. Потом — адрес ее старой подруги, с которой она работала на фабрике. И приготовился методично, без всякой надежды, отрабатывать эту версию. Отрабатывать пустоту. Потому что чувствовал — ответ не там. Ответ где-то рядом. За стенкой. И от этого было еще страшнее.

Жизнь продолжалась. Упорно, бессмысленно, вопреки всему. Никитин вышел из сырой, пахнущей ржавчиной и плесенью душевой, растирая шею жестким полотенцем. В коридоре он столкнулся с Симой. Закутанная в серую кофту, она не сказала ни слова, лишь молча кивнула в сторону кухни, и в этом простом жесте можно было угадать злорадство. «Твоя головная боль там», — говорил ее молчаливый кивок.

Зина сидела на кухне одна. За эти дни она, казалось, усохла, стала меньше, будто горе вытянуло из нее все соки. Перед ней стояла кружка, но она к ней не притрагивалась. Никитин сел напротив, закурил.

Он снова начал свой допрос. Мягко, вкрадчиво, как хирург, который боится причинить лишнюю боль, но должен резать. Он спрашивал о родственниках. О тетках, о сестрах мужа, о тех, с кем Зина не общалась годами, но кого мог знать и помнить Петька. Она отвечала односложно, безразлично. «Давно не виделись». «Не знаю, где живут». «Поссорились». Каждое имя, каждая фамилия, перечисленная ею, была нещадно вычеркнута из списка подозреваемых. Он спрашивал о подругах, о соседках по старой квартире, о коллегах по работе. Он пытался найти хоть кого-то, кто гипотетически мог бы быть той самой «женщиной в светлом плаще». Но никто не подходил на эту роль даже близко.

Это был очередной бесполезный разговор, очередной круг бессмысленных вопросов и ответов. Зина была раздавлена горем. Она не спала, почти не ела, ее глаза были воспалены, иссушены слезами, которых уже не осталось. Временами она начинала молиться, шепча что-то в платок, и ее страдания выглядели настолько подлинными, что Никитину становилось не по себе.

Он докурил папиросу, задумался, глядя на тлеющий огонек. Привычным движением он стряхнул пепел, но промахнулся мимо консервной банки, служившей пепельницей. Серый, легкий пепел упал на темную ткань его брюк. Никитин рассеянно сдул его.

И в этот самый момент, глядя на серую пыль на своих коленях, он замер.

В его мозгу, как вспышка, возникла картина. Яркая, отчетливая до мельчайших деталей. Та ночь. Когда он, вернувшись из управления, зашел в комнату Зины. Она сидела на полу, раскачиваясь и беззвучно плача. А подоконник под приоткрытой форточкой был засыпан пеплом. Не от одной папиросы. И даже не от двух.

Тогда он не придал этому значения. Мало ли, нервничает женщина. Но сейчас, глядя на пепел на своих брюках, он вдруг увидел эту картину совсем другими глазами.

Она стояла и курила у окна не пять минут. И не десять. Она стояла там час. А может, и два. Стояла, курила и смотрела на темный двор.

Он мысленно представил ее комнату. Окно как раз выходило во двор, прямо на арку и вход в подъезд.

Она не просто курила. Она следила. Она ждала.

Кого она ждала?

Может быть, Петю? Пятилетнего ребенка ночью, в дождь и холод? Нет, она ждала кого-то другого, взрослого, кто должен был прийти. Она ждала… его. Никитина.

Зачем? Зачем ей было стоять у окна и ждать его возвращения? Он и так ходил к ней по десять раз на дню.

И ответ пришел сам собой, простой и тревожный. Чтобы знать точно, в какую минуту он войдет в подъезд. Чтобы он не застал ее врасплох. Чтобы успеть.

Успеть что?

Успеть отойти от окна. Успеть занять нужную позицию. Успеть сменить роль хладнокровного наблюдателя на роль убитой горем матери. Переместиться от подоконника на пол, обхватить колени и начать раскачиваться, изображая приступ отчаяния.

Мысль была настолько чудовищной, что он на секунду зажмурился. Нет. Этого не может быть. Он снова посмотрел на Зину. Она сидела все так же, ссутулившись, глядя в пустоту. Ее плечи дрожали. Она тихо и без слез плакала. Ее горе было таким настоящим, таким осязаемым. Ее бледное, опухшее лицо, ее безжизненный голос — все кричало о невыносимой материнской боли.

Он почувствовал себя последним подонком. Он — сытый, здоровый мужик, следователь — строит чудовищные теории, пока эта женщина буквально умирает на его глазах. Гнать эти мысли поганой метлой! Это просто совпадение. Нервы. Она курила, потому что ей было плохо. Все очень просто.

Он встал, чтобы уйти.

— Я пойду, Зина. Если что-то вспомните…

Он вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Ее горе было настоящим. Слезы были настоящими. Но что, если причина этого горя была совсем не та, о которой все думали?

«Мне надо выспаться, — подумал Никитин. — Или напиться».

Варя жила в его холодной постели. Она смотрела на него с холодного угла, где стояла кроватка Машеньки. Никитин лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. И эта пустота была заполнена до краев.

Он вспоминал Ялту. Не просто Ялту, а то единственное, безмятежное лето. Он вспоминал, как они сидели на теплых, нагретых за день камнях, и Варя стирала соленые капли с его плеч. Он чувствовал на губах этот забытый вкус соли и счастья. Вспоминал, как она засыпала у него на плече под шум прибоя, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее, и сидел так, вдыхая запах ее кожи, впитавшей солнечные лучи.

Ялта. Два года назад. Солнце, белое, слепящее, и Варя, смеющаяся, щурясь от света. Ее волосы, выгоревшие, пахнущие солью и травами. Он помнил, как она, запыхавшись, вбегала в прохладную воду, и как он смотрел на нее с берега, и в груди колыхалось такое простое и ясное счастье, что хотелось плакать. Он помнил вкус перезрелых, теплых от солнца абрикосов, которые они покупали у старухи на набережной.

Он вспоминал Машеньку. Ее крошечные цепкие пальчики, которые хватали его за нос. Ее смешное, сосредоточенное сопение, когда она пыталась дотянуться до его кожаной портупеи. Помнил, как она спала у него на груди, тонко посапывая, и ее легкий вес, ее тепло были самой надежной и важной вещью во всем мире. Он вспоминал ее запах, сладковатый, молочный, и то, как она, просыпаясь, находила его лицо и трогала его щеку своей мягкой ладошкой.

Ночи были самыми страшными. Днем расследование, допросы, беготня по инстанциям — все это создавало иллюзию действия, заглушало боль тупой, механической усталостью. Но ночью, в промозглой тишине пустой комнаты, на холодной постели, где еще, казалось, сохранился призрак тепла Вари, на него наваливалась невыносимая тоска.

Эти воспоминания не были спасением. Они были пыткой.

Он вставал, ходил по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Он курил, глядя в матовый квадрат окна, и думал о ней. Он больше не злился. Злость прошла, оставив после себя только ноющую, бесконечную жалость. Она же слабая. Безвольная, внушаемая. Она всегда плыла по течению. Ей нужен был кто-то сильный рядом. Он всегда был этой силой. Это он утащил ее в эту проклятую коммуналку, в этот ад. Это он, со своей работой, со своей одержимостью, толкнул ее на этот шаг. Она просто испугалась. Сломалась. Ей нужна его помощь. Его защита. Никто, кроме него, не вытащит ее. Никто не поймет и не простит.

Это чувство собственнической, отчаянной нежности было невыносимым. Он больше не мог жить без нее.

Аркадий оделся. Парадный китель с орденами. Накинул пальто на плечи и вышел в серую, дождливую Москву. Ноги сами несли его по пустынным улицам, к тому единственному месту, где он мог ее увидеть.

Детская библиотека на улице Кирова была другим миром. Тихим, теплым, пахнущим старой бумагой, клеем и детством. Миром, где самой большой трагедией была порванная страница, а самым страшным преступлением — невовремя сданная книга. Никитин вошел, чувствуя себя здесь чужим, грубым, принесшим с собой с улицы запах сырости и тревоги.

Он увидел Варю у окна, за столом, заваленным формулярами. Она что-то писала, склонив голову, и свет освещал ее волосы, знакомую линию шеи, нежный подбородок, впалые щечки. У него перехватило дыхание.

Она подняла глаза, и Никитину показалось, что жену что-то испугало.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она так тихо, что он едва расслышал.

— Я хотел… поговорить, — сказал он, подходя ближе. — Увидеть Машеньку. Варя, я так больше не могу.

Он пытался наладить мосты.

— Позволь мне приехать к вам. Всего на час. Я только посмотрю на дочь и уйду.

Варя долго молчала, делая вид, что внимательно сортирует формуляры. Но Никитин видел: она напряженно думает над его словами.

— Я же просила, — мягко и ласково попросила она. Несколько детей, сидевших за столиками, обернулись. Варя понизила голос. — Аркадий, я просила тебя не приходить. Машенька только-только успокоилась после переезда. Она почти перестала плакать по ночам. Не надо ее травмировать твоим появлением. Пожалуйста…

Эта странная просьба, запрещающая отцу встречаться с дочерью, показалась ему дикой, чрезмерной. Он не был монстром. Он был ее отцом. Но этот запрет был похож на попытку запереть дверь, за которой скрывается что-то тайное. И ревность, та самая, которую он давил в себе со дня концерта Утесова, которую он пытался похоронить под грузом расследования, вспыхнула с новой силой. Он увидел в ее просьбе только одну, самую очевидную и болезненную причину.

Он посмотрел на жену в упор, на ее ослабевшие губы, на мольбу в глазах. И, не сдержавшись, задал вопрос, который каждый мужчина хранит у сердца как гранату.

— У тебя кто-то появился?

Она вздрогнула, будто он ударил ее. Секунду она молча смотрела ему в глаза. В ее взгляде было все: отчаяние, вызов и… любовь. И потом, после паузы, которая показалась ему вечностью, Варя тихо, но отчетливо ответила:

— Да.

Это слово не просто прозвучало — оно вырвало у гранаты кольцо…

Все. Это точка невозврата.

Он смотрел на жену и не узнавал ее. Расследование смерти Зубкова, Коркин, Капитолина, Сима, Петя, Зина, пепел на подоконнике, — все это мгновенно ухнуло в пропасть, стало неважным, мелким, чужим. Вся его профессиональная интуиция, вся его способность строить логические цепи — все это было стерто, выжжено дотла оглушительной сердечной болью.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и пошел к выходу. Библиотека осталась за спиной, тихий, уютный мир, в котором только что рухнул его собственный. Он вышел на улицу. Город шумел, люди жили, машины мчались по улицам. Но для него все это было лишь картонной декорацией.

Кто он?

Когда он появился?

Где они встречаются?

Почему Варя, его родная, любимая Варя, так поступила?

Он шел куда глаза глядят, полностью поглощенный этими новыми вопросами. Он был сильным человеком, который прошел войну, который не раз смотрел в лицо смерти. Но сейчас Никитин умирал. Умирал от любви к женщине, которая только что взорвала его сердце.

Он не спал, а словно провалился в тяжелое, липкое забытье, из которого его выдергивал каждый шорох в коридоре, каждый скрип половиц. Он лежал на диване у себя в комнате не раздеваясь, и пустота комнаты давила на него, высасывая остатки сил. Дело о пропавшем мальчике передали другому. Убийца Зубкова не найден. Семья разрушена. Он стал никем. Просто постояльцем в ненавистной коммуналке, беспомощным зрителем чужого горя.

Робкий, неуверенный стук в дверь заставил его открыть глаза. Он не ответил. Стук повторился, настойчивее.

— Аркадий Петрович… — раздался приглушенный голос Коркина. — Выйдите на кухню, пожалуйста. Тут разговор есть. Короткий.

Никитин с усилием поднялся. Ноги были чугунными. Он ничего не хотел. Ни разговоров, ни людей. Но какая-то необычная, почтительная интонация Коркина заставила его повернуть ключ.

Кухня была заполнена жильцами. Шестеро соседей — все, кроме Зины, — были здесь. Стояли и сидели вокруг стола, молчаливые, серьезные, и это было так непривычно, будто произошло что-то из ряда вон выходящее.

Никитин остановился у порога, не понимая, чего от него хотят.

Первой нарушила тишину Капитолина. Она шагнула к нему и протянула старый, пожелтевший почтовый конверт. Пухлый, тяжелый.

— Вот, Аркадий Петрович, — сказала она тихо. Ее голос, обычно резкий и властный, прозвучал на удивление мягко. — Мы тут… Ну, все, кроме Зины… мы посовещались и решили… Скинулись кто сколько мог.

— А Зины с утра нет, — подсказал Борис Ефимович. — Ищет, должно быть…

Никитин машинально взял конверт. Внутри шуршали купюры. Он открыл его. Пачка денег. Мятые трешки, пятерки, новенькие червонцы, несколько крупных купюр. Он поднял на соседей недоуменный взгляд.

— Три тысячи сто пятьдесят рублей, — уточнила Капитолина. И добавила, видя его недоумение: — На поиски Петьки.

У Никитина сдавило горло. Три тысячи. Для этих людей, считавших каждую копейку, живущих от зарплаты до зарплаты, от пенсии до пенсии это была не просто сумма. Это были сбережения, отложенные на черный день. Это были новые валенки, которые кто-то не купит. Это было пальто, которое кто-то уже не сможет себе позволить. И вот для всех этот черный день настал. И они вытряхнули все, что у них было, ради чужого, по сути, ребенка. Ради Зинки, которую они еще неделю назад готовы были съесть живьем.

Впервые за много дней Никитин почувствовал, что лед внутри его души стал таять.

— Эти деньги мы предлагаем вот как потратить, — подала голос Сима, делая шаг вперед. Ее хитрая мягкость и покорность куда-то исчезли, она говорила негромко, но делово. — Нанять машинисток. В конторах девочки напечатают хоть сто, хоть тысячу объявлений. А потом… — она перевела дыхание, — нанять несколько такси. И всем вместе разъехаться по городу. Обклеивать столбы, остановки, входы в метро. Чтобы весь город про Петю узнал!

Она посмотрела на Никитина с прежней нежностью, но уже без лукавства.

— И еще. Ты же знаешь, я на коммутаторе работаю. Я могу связаться со своими девочками. Сначала по Москве, по всем районным узлам, а потом и по Подмосковью — Серпухов, Коломна, Подольск… Я им продиктую Петины приметы. Мы ж, телефонистки, болтливые, у каждой сотни знакомых. Может, кто что слышал на своем конце провода, может, кто видел похожего мальчика на станции или на рынке.

— Гражданин начальник, — вступил Борис Ефимович, обращаясь к Никитину почти как к товарищу по работе. — И у меня есть мысль. Официальные каналы — это хорошо. Но у меня остались кое-какие связи в ВОХРе, в охране железнодорожных грузов. Люди ушлые, всё видят, всё слышат. Я могу им позвонить, попрошу, чтобы своим стрелкам, обходчикам, машинистам дали установку — приглядываться. Иногда на каком-нибудь товарном дворе можно узнать больше, чем в кабинете.

Даже Валик Осокин, до этого прятавшийся за спиной Коркина, шагнул вперед. Он говорил смущенно, почти стыдливо, не поднимая глаз, но в его голосе сейчас не было привычной фальши.

— У меня… У меня есть выходы на тех, кого вы никогда не допросите, — пробормотал он. — На скупщиков на Тишинке, на рыночную шпану. Эти люди видят всё, особенно если за ребенком следят… или что похуже. Я могу пустить слух по своим каналам. Тихо, без шума. Скажу, что за информацию о мальчонке хорошо отблагодарят. Иногда, знаете, за бутылку водки можно такую новость купить, за которую вы бы полжизни отдали. Информация — тоже товар.

— Аркадий Петрович! — суетливо и подобострастно вмешался Залесский, протискиваясь вперед и протягивая ему несколько аккуратно исписанных листов. — Я прошу прощения, я анализировал всю ночь. Я взял карту трамвайных маршрутов номер семь и двенадцать и нанес на нее все детские учреждения в радиусе пятисот метров от каждой остановки. Детские дома, спецприемники, больницы… Возможно, это наивно, но если похититель хотел спрятать ребенка, он мог выбрать одно из этих мест. Вот список адресов.

Клава, стоявшая у двери, громко хмыкнула.

— Умники. Я вот что думаю. Чердаки-то и подвалы вы смотрели, а кто замки-то проверял? У нас в трех домах на районе подвалы хоть и на замках, а доски сзади выломаны, там пацанва вечно лазает. И на чердаке в соседнем подъезде окно на крышу выбито. Если мальчонку где и спрятали близко, то только там. Пошли, я тебе сама все лазы покажу, я их лучше любого участкового знаю!

Никитин слушал этих людей, переводя взгляд с одного лица на другое, и не верил своим ушам. Эти вечные враги, готовые перегрызть друг другу глотки из-за лишней минуты у плиты, из-за неосторожного слова, — сейчас они стояли плечом к плечу, и каждый предлагал то единственное, что у него было и что он мог сделать: Сима — свои связи, Коркин — свой авторитет, Осокин — свое знание дна, Залесский — свой ум, Клава и Капитолина — свое доскональное знание района. Общая беда не просто сплотила их. Она сделала их лучше. Она оживила их окаменевшие души, и в этой убогой, прокуренной кухне вдруг стало тепло и уютно.

Никитин опустил голову, глядя на тяжелый конверт в своих руках. Он не мог говорить.

— Спасибо, — наконец выдавил он, и голос его был глухим и севшим. — Спасибо вам всем.

Он поднял глаза.

— Только… только это дело я больше не веду. Меня отстранили.

Наступила тишина. Оглушительная. На лицах жильцов было недоумение, возмущение, растерянность.

— Как… отстранили? — первой спросила Сима. — Почему?

— Дело передали в другой отдел. — Он шагнул к Капитолине и протянул ей конверт. — Вы всё хорошо придумали, — добавил он тихо, обводя всех взглядом, который был полон непривычной, горькой благодарности. — Объявления по всему городу… Это… это должно сработать. Это обязательно сработает.

Затем неловко качнул головой, не в силах больше выдерживать взгляды, развернулся и вышел из кухни. За спиной повисло молчание. Но это уже было не молчание вступивших в сговор людей. Это было молчание сочувствия и поддержки.

Это было не озарение, а скорее холодное, спокойное понимание, что спектакль окончен и нужно уходить со сцены. Он больше не мог оставаться в этой коммуналке, пропитанной чужим горем и ложью, где он потерял не только веру в себя, но и самое дорогое, что у него было, — семью.

Первым в раскрытый чемодан полетел его темно-синий свитер, который ему связала Варя. Затем бритвенный набор. Пара сменных рубашек, нательное белье. Все самое необходимое. Он собирал свои вещи медленно, методично, словно совершал важный ритуал. Он выстраивал новую, простую жизнь из этих нехитрых предметов. Жизнь, в которой не будет места ни расследованиям, ни коммунальным сплетням, ни заговорам, ни лжи.

Он решил твердо. Подаст рапорт об отпуске, который не отгулял за все годы. И уедет. В Крым, в ту маленькую рыбацкую деревушку под Ялтой, где они с Варей провели две безумно счастливые недели этим летом. Он помнил запах кипарисов и нагретой солнцем гальки. Помнил, как они сидели у моря, где пенистые волны накатывали на берег, и пили массандровский портвейн из граненого стакана. Там сейчас малолюдно и тихо. Там чудодейственный, целительный рокот прибоя. Он поживет там до весны, будет чинить сети с рыбаками, смолить днища лодок, смотреть на волны. Глядишь, и раны на душе затянутся…

Никитин осмотрел комнату, заглянул под диван, покопался в ящиках трюмо. Куда ж запропастился его овчинный полушубок? Даже в Крыму зима бывает холодной, а по ночам с гор дует промозглый ветер. Теплая одежда пригодится. Он вышел в коридор, посмотрел в гардеробной, но его там не было. И тут он вспомнил. Когда они спешно перебирались в коммуналку, часть зимних вещей, ненужных в теплое время года, так и не довезли. Оставили в нескольких коробках у Вари в библиотеке, в книгохранилище, где всегда было сухо и прохладно.

Он достал из ящика трюмо их общие сбережения. Отсчитал себе несколько купюр — на дорогу, на первое время. Остальное — почти три четверти пачки — завернул в бумагу и положил на видное место. Это для Вари и Машеньки. Тоже на первое время. Потом он будет пересылать им свою зарплату.

Он мысленно попрощался с комнатой. Скрипучий диван, трещина на потолке, вид на унылый двор. Прощай, коммуналка. Не поминай лихом.

Накинув пальто и подхватив чемодан, он вышел в коридор, оттуда — на лестницу и во двор. Не оглядываясь, зашагал к трамвайной остановке. Он не видел стоящих в окнах второго этажа людей, шесть безмолвных лиц провожающих его взглядами.

На улице Кирова он сбавил ход, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Сейчас он делал последние шаги перед тем, как разорвать последнюю ниточку, связывающую его с самыми дорогими ему, самыми любимыми людьми. Остановился под козырьком чужого подъезда, достал папиросы, закурил. Обманывал себя, просто тянул время, просто пытался продлить это мгновение, в котором он еще был следователем Никитиным, мужем и отцом…

Он вошел в библиотеку, и сердце его невольно сжалось от нежной тоски. Варя сидела за своей конторкой, старательно заполняла список, чуть хмурила лоб, аккуратно макала перо в чернильницу, и была вся погружена в работу — его милая, родная, любимая жена, которая стремительно удалялась от него куда-то в мутную дождливую даль.

— Я за вещами, — сказал он вместо приветствия. Голос его прозвучал обреченно и отстраненно. — Забрать кое-что.

Варя подняла голову, посмотрела на него — он был готов поклясться, что в этом взгляде на мгновение отразилось море любви и нежности! Но тотчас опустила лицо, словно застыдившись нечаянных эмоций, и, уже не глядя на Аркадия, показала пером в сторону двери в конце зала:

— Там, в книгохранилище. Все наши вещи в углу, в коробке.

Он прошел в тесную каморку, заставленную высокими стеллажами, упирающимися в потолок. В дальнем углу он увидел свою коробку, перевязанную бечевкой. Сверху, аккуратно сложенный, лежал его овчинный полушубок.

Он подошел, наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент его взгляд зацепился за что-то темное, изогнутое, до боли знакомое и в то же время чужеродное в этом царстве книг.

За коробкой, прислоненный к стене так, чтобы его почти не было видно, стоял ржавый, погнутый железный обруч от старой бочки.

Это был обруч от серсо Петьки.

Тот самый, который он видел в руках мальчика десятки раз. Тот самый, с небольшой трещиной у основания, которую Петя гонял по коридору коммуналки. Тот самый обруч, который мальчик взял с собой в то утро, когда с мамой пошел в магазин.

Время остановилось. Нет, оно не остановилось — оно исчезло. Исчезли звуки читального зала, скрип стульев, шелест страниц, покашливание детей. Исчезли запахи — пыли, старой бумаги, сырости. Исчез свет. Вселенная сжалась до одной-единственной точки. До ржавого, погнутого железного обруча, прислоненного к стеллажу в темном углу.

Этот обруч не мог оказаться здесь сам по себе. Он не мог быть частью библиотечного инвентаря. Его не могла принести Варя для Машеньки. Его мог принести сюда только один-единственный человек — его хозяин. Петя.

Мальчик был здесь. В этой библиотеке. Вместе с Варей.

И в этот миг все рухнуло. Вся сложная, мучительная конструкция его ревности, ее мнимого предательства, ее ледяных запретов. Все это оказалось ложью. Отчаянной, доведенной до абсурда постановкой. Дымовой завесой, за которой она пыталась спрятать не любовника, а этот ржавый обруч. И мальчика, которому он принадлежал.

Когда он спросил у нее, появился ли у нее кто-то, Варя ответила утвердительно. Но она призналась не в измене. Это был самый простой и самый эффективный способ запереть перед ним дверь. Она знала, что такого удара он не выдержит. Знала, что его гордость, его боль будут настолько сильны, что он перестанет копать, перестанет думать, превратится из следователя в обманутого мужа. И она не ошиблась.

Ледяная, кристальная ясность выжгла изнутри всю боль. Он больше не чувствовал обиды. Только холод. Холод человека, который только что заглянул в бездну и понял, что она гораздо глубже, чем он предполагал.

Теперь он знал, где находится мальчик. И он поедет туда немедленно. Не как обманутый муж выяснять отношения. А как следователь — заканчивать расследование.

Он выпрямился, взял полушубок, перекинул его через руку. Двигался он спокойно, размеренно. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он вернулся в читальный зал.

Варя, не отрывая взгляда от формуляра, спросила:

— Нашел, что нужно?

— Я там… неловко повернулся, — сказал он безразличным голосом, кивая в сторону книгохранилища. — Задел стеллаж. Несколько книг на пол свалились.

— Ничего страшного, — Варя улыбнулась, и ее лицо вновь стало таким, как прежде. Она поднялась. — Я сейчас уберу.

Она пошла в сторону хранилища. В тот момент, когда ее фигура скрылась в темном проеме, Никитин шагнул к ее столу, взял сумочку Вари, раскрыл, запустил внутрь ладонь. Носовой платок, пудреница, какая-то мелочь… А вот и ключ, один-единственный ключ от их квартиры.

Он сжал его в кулаке. Оставил полушубок и свой пустой чемодан у стола — пусть думает, что он еще вернется. И, не оборачиваясь, вышел из библиотеки.

Он поймал такси, назвал адрес на другом конце Москвы. Машина неслась по мокрым улицам, и капли дождя на стекле сливались в серые, размытые полосы. Город, который он полчаса назад навсегда покидал, теперь стремительно летел ему навстречу. И каждая минута этой поездки становилась пыткой.

Он прокручивал в голове варианты, один страшнее другого. Зачем? Зачем Варе понадобилось похищать соседского сына? Из-за их ссоры? Хотела таким образом отомстить Никитину? Это казалось мелким, глупым, несоразмерным тому ужасу, который царил в коммуналке после исчезновения Пети.

Он не верил в это. Должно было быть что-то еще. Что-то страшное. Что-то, что заставило Варю пойти на этот безумный, отчаянный шаг. Что-то, связанное не с семейной ссорой, не с ревностью, а с убийством Зубкова.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Он расплатился, вышел. Поднялся на свой этаж. Третий. Вот и дверь, густо выкрашенная коричневой краской. Он достал ключ. Никакого волнения не было. Сердце стучало ровно и спокойно. Он вставил ключ в замок. Два оборота. Щелчок прозвучал в оглушительной тишине как выстрел.

Он толкнул дверь.

В квартире было тихо, а знакомые вещи вокруг хлынули на него вместе с воспоминаниями о прежней счастливой жизни. Он вошел в прихожую, оставив дверь приоткрытой, снял ботинки — скорее по привычке, чем от необходимости не стучать каблуками. Из прихожей он скользнул на кухню.

Его поразил порядок. На плите в кастрюлях стыли каша и макароны по-флотски — в объемах, которые готовят не только на худенькую Варю с годовалой Машенькой. Над плитой, на веревках, сушилось белье. Маленькие майки, колготки, рубашки. Вещи маленького мальчика, Петьки. Это был тайный, чужой дом, устроенный в его собственной квартире.

Он подошел к двери ванной. Она была заперта изнутри. Он прижался ухом к дереву. Журчание воды. Кто-то там был. Он не стал стучать. Не сейчас…

Вернулся в большую комнату. Все было как прежде. Его книжный шкаф, старый диван, накрытый пледом, фотографии на стене. Застывшая картина его прошлой, такой светлой и доброй жизни. Жизни, которой больше не существовало.

Дверь в спальню была плотно прикрыта. Он взялся за ручку, приоткрыл дверь на несколько сантиметров, глянул в щель.

Детская кроватка Машеньки была пуста и аккуратно застелена. Она, наверное, была в яслях. А посреди комнаты, на раскладушке, которую они приобрели для гостей, укрытый одеялом до самого подбородка, крепко спал Петя.

Никитин смотрел на мальчика. На его разметавшиеся по подушке волосы, на то, как вздрагивают его ресницы во сне. Смотрел на неопровержимое доказательство преступления своей жены.

Тихий вздох за спиной.

Никитин резко развернулся всем корпусом, готовый к чему угодно.

Перед ним стояла Зина.

Она только что вышла из ванной с мокрыми руками, которые машинально вытирала о передник. Когда она узнала Никитина, глаза ее расширились от непередаваемого ужаса, губы разомкнулись для крика, но женщина не проронила ни звука и лишь судорожно зажала рот ладонью. Казалось, что для Зины наступил конец света.

Никитин не дал ей опомниться. Два быстрых, бесшумных шага — и он уже рядом. Его рука мертвой хваткой сжала ее локоть. Он резко потянул Зину за собой на кухню, подальше от комнаты, где спал мальчик.

Она не сопротивлялась. Шла за ним, как кукла, едва переставляя ноги, лишенная всякой воли к сопротивлению. Он усадил ее на табурет, а сам остался стоять, тучей нависая над ней.

— Ну, — произнес он тихо. — А теперь рассказывай. Все.

Зина дрожала. Она смотрела на него исподлобья, снизу-вверх, и губы ее шевелились, но Никитин не мог расслышать ни слова.

— Пощадите… — наконец донесся до него ее шепот, и это было не просьбой. Это была мольба обреченной. — Умоляю вас… не губите…

— Не губите его, — повторила она, вцепившись пальцами в край стола. — Не его это вина… он не понимал… Слышите? Он просто ребенок!

— Я слышу, — ответил Никитин. Его голос был спокойным, но от этого спокойствия веяло могильным холодом. — А теперь я хочу услышать правду. Почему ты сказала, что твой ребенок похищен, Зинаида? Зачем весь этот спектакль?

— Я боялась! — выкрикнула она, вскинув лицо, мокрое от мгновенно хлынувших слез. — За него боялась! Что с ним сделают, когда узнают?! Что вы с ним сделаете?!

— Узнают что? — он еще ниже склонился над ней. — Что ты убила Зубкова, а потом спрятала сына, чтобы отвести от себя подозрения? Это?

Она отшатнулась, как от удара.

— Нет! Не я! Это не я!

— Тогда кто? — Никитин не повышал голоса, но каждое его слово вбивалось в тишину кухни, как гвоздь. — Кто высыпал ему в чай всю пачку эндолана? Хочешь сказать, что это сделал твой Петя? Пятилетний мальчик?

Он был почти уверен, что она не сломается, начнет выкручиваться, врать. Но вместо этого Зина вымученно, со стоном, кивнула.

— Да, — прошептала она. — Он…

Никитин молчал. Он смотрел на молодую мать, пытаясь понять, в какую новую, безумную игру она пытается с ним играть.

— Не ври мне, Зинаида.

— Я не вру! — ее голос снова сорвался на крик. — Вы просто не понимаете! Вы ничего не понимаете! Вы живете в своем мире, где есть преступники и следователи! А есть наш мир! Мир, где за стенкой умирает человек, и от этого сходят с ума все остальные!

Она вскочила, заметалась по крохотному пятачку от окна к плите и обратно.

— Вы знаете, что такое его кашель? Не просто кашель! Это был звук, которым пропитались стены, мебель, наши сны! Днем и ночью. Сухой, рвущий, удушливый. И он не замолкал ни на минуту. Я перестала спать. Петя перестал спать. Он просыпался и плакал, потому что ему было страшно. Он видел, что я плачу, что у меня трясутся руки.

Она остановилась, вцепившись в спинку стула.

— Мир ребенка, товарищ следователь, он очень простой. В нем все связано. За стеной страшно кашляет дядя. Из-за этого его мама, единственный человек, который у него есть, не спит и плачет. Из-за того, что мама плачет, на нее орет страшный дядя Боря и грозится их выгнать. Все. Цепочка замкнулась. Кто виноват во всех бедах? Страшный кашляющий дядя. Убери его — и мир снова станет хорошим. И мама перестанет плакать.

Она говорила быстро, лихорадочно, будто боялась, что Никитин ее прервет, не дослушает.

— А потом… потом он увидел у меня в руках эту коробочку. Я сама виновата. Я нашла ее на общей полке, взяла в руки. Думала, может, там есть название, может, в аптеке более сильное средство попросить. Но это был эндолан, он вообще не от кашля. Петька подошел и спросил: «Мама, а что это?» Я испугалась, что он подумает, будто я ворую. Положила коробку на место. «Это лекарство дяди Матвея», — сказала ему. «А от чего оно?» И я ляпнула, не подумав о последствиях… — Она замолчала, и ее лицо исказила боль. — Я сказала: «От кашля».

Никитин не сводил с нее глаз.

— «А почему он все еще кашляет?» — спросил Петька тогда. А я… я просто упала на кровать и уснула. Я не ответила на его вопрос. А он запомнил.

Зина снова села, обессиленная. Она пересказывала то, что по крупицам, по обрывкам фраз вытянула из своего напуганного, запутавшегося сына.

— В тот вечер Матвей кашлял особенно страшно. Я не спала, меня трясло. Петя видел это. Он решил все исправить. Он действовал, как маленький мужчина, который защищает свою маму. Он дождался, когда Матвей заварит свой чифирь и отойдет в ванную. На кухне в это время никого было. Он залез на табуретку, взял коробочку…

Она закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

— В его голове все было просто! — с отчаянным криком убеждала она Никитина. — Если от одной таблетки кашель не проходит, значит, надо дать дяде больше. Много, всю пачку сразу. Чтобы он сразу выздоровел и больше никогда не кашлял.

Тишина. В кухне было слышно только, как тикают старые часы на стене. И как сдавленно, сквозь пальцы, всхлипывает женщина.

Это был самый чистый и самый страшный мотив из всех, которые Никитин когда-либо слышал. Не ненависть, не месть, не жадность. А любовь. И чудовищная в своей прямолинейности и простоте детская логика, доведенная до необратимого конца.

Никитин стоял посреди кухни. Он снова чувствовал себя следователем, раскрывшим убийство. Но это знание не приносило ни облегчения, ни торжества. Оно было тяжелее любого самого страшного приговора. Потому что приговора здесь быть не могло.

Руки ее были беспокойными, она заламывала пальцы.

— Я сначала не поверила. Решила, что выдумывает. А потом… когда мы узнали про смертельную дозу эндолана, я поняла, что все правда. И мне стало так страшно, как не было даже под бомбежкой. Я представила все сразу: меня уводят в наручниках, а его — в детдом. Одного. Среди чужих, жестоких мальчишек. Я видела, как на него вешают клеймо убийцы. И все. Это конец. Конец его жизни, конец моей.

Она подняла на Никитина безумный взгляд.

— Я сказала ему, чтобы он молчал. Строго-настрого. Запретила ему даже думать об этом. Сказала, что если он кому-то расскажет, злой дядя заберет его у меня навсегда. Он испугался. И замолчал.

Зина говорила, а Никитин внимательно слушал, с каждым словом все сильнее осознавая катастрофичность их общего положения — Вари, Зины, Петьки и его лично.

Вдруг дверь кухни скрипнула, и на пороге, как привидение, появилась Варя. Как она зашла в квартиру, никто не услышал, так как Никитин оставил ее приоткрытой. Варя стояла в мокром светлом плаще, часто и глубоко дышала, переводила тревожный взгляд то на мужа, то на Зину. Конечно, она поняла, о чем они говорили. Поняла, что Зина призналась во всем. И уже не было никакого резона лгать, изворачиваться, сочинять какие-то небылицы. Наконец она глубоко вздохнула, плечи ее опустились, она стала медленно расстегивать пуговицы.

— Помоги мне, — тихо попросила она Аркадия, и он решил, что она просит помочь ей снять мокрый плащ, что он тотчас и сделал.

Затем Варя с какой-то обреченной решимостью прошла к столу, на котором стояла начатая бутылка водки, оставшаяся еще с тех времен, когда они жили здесь с Аркадием. Нашла граненый стакан. Налила себе до половины. И одним глотком, не морщась, выпила. Поставила пустой стакан на стол, и звук этот прозвучал неестественно громко.

— В тот вечер, когда мы с тобой поругались, — произнесла Варя, глядя не на Никитина, а на серое окно. — Когда ты упрекнул меня, что я целовалась с Осокиным, я пошла к Зине. Узнать, кого на самом деле видел Петя…

Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями.

— А Зина, — Варя кивнула на сидевшую рядом заплаканную женщину, — просто вцепилась в меня…

— Я поняла, что это мой единственный шанс! — вдруг воскликнула Зина, словно боясь, что Варя не все расскажет, что упустит самое главное. — Я была не в себе от страха. И поняла, что Варя… что ее муж… что только вы можете помочь нам!

— Зина упала на колени, умоляла, — дополняла Варя, по-прежнему глядя в окно. — И рассказала мне все. Про таблетки. Про Петю…

Варя повернулась к Никитину. В ее глазах была горечь отчаянья.

— А что я? Я была в ссоре с тобой. И еще напугана твоим отношением ко всем этим людям, к этой коммуналке. А когда увидела Зину, то поняла… весь ее материнский ужас. И он был таким настоящим… таким понятным. Я, как мать, в ту же секунду едва не умерла от безысходности. Просто представила на мгновение, что наша Машенька… В общем, я просто… я просто не смогла отказать Зине.

— Мы всё придумали за час, — сглатывая слезы, продолжила Зина. — Я сказала Пете, что он поедет в гости к тете Варе, что у нее много интересных книжек с картинками. Он обрадовался. На следующий день равно утром мы с Петей пошли в магазин…

Она замолчала. Слезы душили ее. Варя подхватила и продолжила рассказ:

— Я ждала их у магазина. Когда Петька остался один и начал гонять свое серсо, я подошла к нему. Он увидел меня, обрадовался, взял за руку. И мы спокойно пошли на трамвай.

Она говорила, и тайны коммуналки, чудовищные, мрачные, не поддающиеся раскрытию, оборачивались простой, отчаянной и до удивления понятной историей.

— И что дальше? — глухим, мрачным голосом спросил Никитин. — Что вы думали делать дальше?

Зина в поисках ответа с надеждой посмотрела на Варю. Но взгляд Вари по-прежнему был направлен в окно.

— Ничего, — едва слышно ответила она. — Ждать, когда все само… как-нибудь…

Никитин не выдержал и непроизвольно усмехнулся от того, насколько абсурдной вырисовывалась ситуация.

— Ждать, когда я на несколько месяцев уеду в Крым, — стал обрисовывать он тупиковую перспективу. — Ждать, когда наша семья окончательно развалится. Ждать, когда дело Зубкова перейдет в статус нераскрытого и ляжет где-то в пыльном архиве. Ждать, когда рано или поздно Петю выдадут наши соседи, или его в окне увидят случайные прохожие, и тебя (он многозначительно посмотрел на жену) привлекут за похищение ребенка… Гениально!

Он резко встал, закуривая. Потом так же резко и сильно замахал рукой, гася спичку. Но обе женщины смотрели на него уже без страха, а с надеждой, с мольбой. Странно, но Никитин не выглядел злым. Наоборот, можно было подумать, что вся эта история принесла ему облегчение и даже рассмешила.

— Ну и вляпались же мы с вами, девочки, — подытожил он и, следуя примеру Вари, налил себе водки.

Он перестал быть следователем. Он стал соучастником преступлений, и ясно дал это понять. И вмиг пронизанная иглами и болью атмосфера маленькой кухни вдруг разрядилась, стала легкой, теплой и по-домашнему уютной. И в мутное серое окно брызнули лучи солнца.

Дверь кухни тихонько скрипнула. На пороге появился сонный, растрепанный Петя. Увидев Варю, он просиял, подбежал к ней, обхватил ее ноги.

— Тетя Варя, а когда мы снова будем читать сказку про Гингему и Бастинду?! — с восторгом спросил он.

Никитин смотрел на него странным взглядом, будто не узнавал или не понимал, о чем он спрашивает. И долго не мог отвести глаз с этого маленького мальчика, обнимающего его жену будто свою маму. Он смотрел на Зину, измученную, измотанную жизнью молодую и все еще красивую женщину. Он какими-то новыми глазами смотрел на женщин и ребенка, словно начал понимать что-то очень важное для себя.

Дело было раскрыто. Но явившаяся на свет правда оказалась бомбой, способной взорваться и уничтожить их всех. Исповедь двух женщин, их отчаянная, безумная ложь во спасение, стала сокрушительным ударом. Она ставила перед ним — отцом маленькой Маши — невыносимую моральную дилемму. Что делать с этой правдой? Поступить по закону, написать рапорт и отправить в спецприемник ребенка, который действовал из любви и жалости к маме? Посадить за решетку двух матерей? Поставить крест на всем, что он любил больше жизни и во что свято верил. Или закрыть это дело из-за отсутствия состава преступления, поняв, что настоящим убийцей Зубкова был не мальчик, а тринадцать лет лагерей и сама коммуналка — эта удушливая клетка, которая свела в могилу одного и сломала души всем остальным?

Он медленно подошел к Пете. Опустился перед ним на корточки. Две женщины за его спиной боялись дышать.

— Можно вопрос? — тихо спросил он.

Варя и Зина напряглись. Сжались, как две пружинки.

— Можно! — охотно ответил Петя.

Никитин смотрел в доверчивые, сонные глаза ребенка.

— Так кто с кем целовался в тот вечер в прихожей?

Петя почесал затылок, зачем-то глянул на потолок и без сомнений выдал:

— Тетя Сима и дядя Валик!

Ссылаясь на результаты экспертизы, Никитин написал в рапорте вывод о том, что Матвей Зубков, страдающий мучительным и неизлечимым заболеванием, приобретенным в лагерях, покончил с собой, приняв смертельную дозу эндолана.

Зина пришла в милицию с повинной, где призналась, что разыграла похищение сына Петьки, чтобы отомстить соседкам по коммуналке.

Оба дела в тот же день были закрыты из-за отсутствия состава преступления.

Весна 1951 года пришла в Москву робко, будто сама не верила в свои возможности растопить грязные, завалившие город сугробы. Воздух пах озоном, влажной землей и хрупкой надеждой в то, что все можно начать сначала. Никитин вел Машеньку за руку, бережно сжимая ее маленькую теплую ладошку. Они оказались у того самого дома почти случайно, просто гуляя по старым улочкам в центре. Но то, что они увидели, заставило его остановиться.

Дома больше не было.

Вместо него громоздились пыльные горы битого кирпича и ломаных потолочных перекрытий. Над руинами, на длинной стальной цепи, раскачивался тяжелый чугунный шар. Он медленно отходил в сторону, замирал на мгновение в высшей точке и с глухим грохотом обрушивался на остатки стен. Кирпич взрывался красной пылью. Грузовики, урча, один за другим вывозили обломки прошлой жизни куда-то за город на свалку.

Дом был признан аварийным и подлежал сносу. Говорили, что на его месте разобьют сквер. Будут скамейки, детская площадка и много зеленых насаждений. Жизнь обязательно наладится.

А жильцов давно расселили. Раскидали, как сухие листья по ветру. Кого-то — в такие же коммуналки на окраинах Москвы. Кто-то уехал в деревню, к родне, подальше от городской суеты. Сима с мужем укатила в Одессу. Незадолго до этого события Никитин позвонил в Астрахань. Нашел того самого моряка речфлота. И рассказал ему про Симу. Про то, что она ждет ребенка. Про то, что до сих пор хранит в сердце память о нем и любит так, как умеют любить только тихие и одинокие женщины. А через три дня Сима, сияющая, плачущая, восторженная, влетела к Никитину в кабинет в следственном отделе ГУВД и рассказала, что моряк венулся. Примчался первым же самолетом, с огромным букетом роз, упал перед Симой на колени прямо в общем коридоре, умоляя простить его. Она, конечно же, простила. И они улетели в Одессу, к морю, туда, где их ждала новая жизнь и много солнца.

Судьба Зины и Пети осталась для Аркадия тайной. После того, как Зина написала заявление, что никакого похищения ребенка не было, Никитин сказал ей: «Уезжайте. Немедленно. Чем дальше, тем лучше. И забудьте все, что здесь было». Он отдал ей все деньги, которые у них были. И наутро комната Зины опустела. Кажется, они уехали в какую-то глухую деревню в Рязанской области, к дальней-дальней родне. Туда, где маленький мальчик сможет вырасти и забыть, какую страшную тень он оставил в старой коммунальной квартире.

Коркин, лишившись своего фальшивого статуса, получил убогую комнатушку где-то в Перово. По слухам, он тихо спивался в одиночестве и больше никому не рассказывал придуманные истории про свои фронтовые подвиги.

Валик Осокин, скорее всего, нашел себе новую «толкучку» и новых клиентов. Такие, как он, как правило, не тонут.

Илья Залесский, говорят, защитил диссертацию и получил место в общежитии для перспективных ученых, навсегда вырвавшись из коммунального ада.

А Клава… Клава регулярно ходит на могилу Зубкова, подолгу сидит рядом, что-то говорит или напевает…

…Никитин стоял, держа Машеньку за руку, и смотрел, как чугунный шар снова и снова бьет в старые стены прошлого. Он не чувствовал ни боли, ни облегчения. Только тихую, светлую пустоту. Все кончилось. Здесь будет сквер. Много зелени и много солнца.

В какой-то момент ему показалось, что в толпе зевак, собравшихся поглазеть на снос дома, мелькнула до боли знакомая тощая и прямая, как трость, фигура. Женщина в старомодной шляпке поднесла к губам длинный серебряный мундштук и выпустила тонкую струйку дыма в сырой весенний воздух. Неужели Капитолина Эдуардовна пришла навеки попрощаться с родительским домом, с родовым поместьем, которое на глазах исчезало в тумане новой эпохи? Но, возможно, Никитин просто обознался.