Необъятная материя окружает нас!

Мириады галактик рождаются и умирают, носятся по своим, казалось бы, причудливым, но единственно возможным траекториям.

Природа не любит единичности. Все — от атома до человека — она создает массовыми тиражами. Так было, да так бы осталось и в дальнейшем, если бы…

Во всяком случае, не по ее вине обстоятельства однажды сложились так, что в Галактике появился звездолет «Ар» («Жизнь»), в корпусе которого находился единственный обитатель, мальчик Ло, потомок смелых гаянских звездоходов.

Экипаж звездолета не вернулся из космоса. Часть его осталась навсегда на далекой планете, другие, уже на пути домой, заделывая снаружи раны в обшивке, попали в зону таинственного смертельного облучения за бортом. Последним тогда погиб биолог Ло. Он еще имел в себе достаточно сил, чтобы проникнуть в звездолет, где была его жена Нао с новорожденным сыном, но… не сделал этого, потому что сам стал носителем убийственного излучения, грозой всего живого.

Ло сказал по радио что-то ласковое, прощальное жене и выключил рацию, боясь, как бы ответные слова Нао не повлияли на его решение. Затем связал безжизненные тела товарищей, как и он, замурованных в скафандры, и, увлекая их за собой, навсегда исчез в пространстве.

А звездолет, управляемый точнейшими автоматами, по-прежнему летел с околосветовой скоростью на Гаяну.

Рядом с Нао лежал маленький гаянец, названный именем отца. Но силы ее таяли, и даже материнская любовь не могла их сохранить.

И тогда Нао стала готовиться. Она дала свое имя Главному управляющему устройству, ведавшему кибернетикой корабля. Неторопливо и продуманно программировала она «тезку», поручая кибернетике воспитание Ло.

А потом свет разума угас в ее глазах. Умственное расстройство, вначале понимаемое ею и хоть в какой-то мере сдерживаемое, теперь стало стихийным, бесконтрольным.

В один из приступов безумия Нао надела скафандр, вышла в космос, включила маленький заплечный двигатель и умчалась в ту сторону, где она все еще надеялась найти любимого живым или мертвым.

Ло было в ту пору от роду пять месяцев…

Миллионы задач — простых и комплексных — способна решать кибернетика звездолета. Но никому на Гаяне не приходило в голову готовить ее… к роли матери. Да и где найти ей тепло, равноценное материнскому теплу? Какая машина сможет излучить живую человеческую ласку? Кто вывел уравнение родительской любви или сыновнего чувства?

Нигде и никто!

Но самой механической «Нао» воспитание Ло казалось несложным. В ее памяти хранилось столько знаний! Они накапливались усилиями лучших умов Гаяны, и их должно хватить на сотни таких сопливых мальчишек, как Ло.

Однако жизнь человека — штука сложная. Не случайно гаянцы о существовании растительного и животного мира говорят «ар». Но жизнь человека называют «аруан»: «ар» — собственно жизнь, «у» — союз «и», последнее же слово «ан» означает интеллект, духовный мир человека. (Отсюда произошло и традиционное на Гаяне обращение друг к другу — без различия пола и возраста — «ани́», с ударением на конце слова.)

«Нао» в совершенстве создавала среду, необходимую для жизни: чистый воздух, температуру, излучения, готовила пищу, заботилась о комфорте, угадывала и удовлетворяла желания каждого члена экипажа.

Так было, когда ее основной заботой являлся «ар»… Теперь она осталась вдвоем с крошечным гаянцем, один на один, и слово «аруан» — одно из самых емких в гаянском языке — стало не только программой, но и объектом бесконечного изучения…

Когда приходило время ребенку спать, «Нао» создавала невесомость — в природе не было более удобной постели для малютки. Такой же простой процедурой было купание, тем более что Ло полюбил его, а простынок или пеленок не требовалось вовсе, ибо всегда имелось вдоволь ласкового теплого воздуха, обвевающего его.

Труднее приходилось с питанием, но машина ловко вышла из положения. Она использовала шаровидные тюбики с питательным веществом, придав выходному отверстию вид обычной соски.

Мудрая «Нао» следила за тем, чтобы ребенок побольше ползал, зорко охраняла его от ушибов. Это забавляло обоих. Мальчик инстинктивно стремился расширить для себя «жизненное пространство», а «Нао» пыталась вычислить и предугадать, куда, с какой скоростью и насколько далеко заползет Ло. И хотя расчеты велись с колоссальной быстротой, «Нао» в конце концов пришлось прибегнуть к статистическому методу и вывести «коэффициент неопределенности». Мальчик оказался энергичным и свел на нет попытки «Нао» создать динамическую теорию его странствий на четвереньках по звездолету.

Используя телепатическую аппаратуру, «Нао» «проникла» в мозг Ло, но там она обнаружила лишь зачатки мыслей и несколько самых элементарных чувств. Умей она рассуждать, у нее сложилось бы весьма нелестное мнение не о человеке вообще (она хранила в своей памяти записи интеллектов взрослых членов экипажа!), но об этом мальчике.

Однажды «Нао» угадала в Ло желание вслух попросить пить и мгновенно подсказала нужное слово…

С той поры Ло стал учиться языку, и «Нао», заговорив голосом его покойной матери, превратилась в педагога.

Ло интересовало все: бытовые предметы и приборы, сложные механизмы и растения — все, что попадалось ему на глаза. «Терпение» машины было неистощимым, во всяком случае, равным неуемному любопытству мальчика, что и требуется от педагога.

Поиски «Нао» лучшей методики объяснений привели ее к необходимости вывести «коэффициент усвояемости». В формулу вошло несколько компонентов, но машине удалось найти верный путь: от простого к сложному. В этом случае «коэффициент усвояемости» достигал наибольшего значения. «Нао» даже взялась составлять программу обучения Ло.

Но эта работа оказалась ей не по зубам, и «Нао» все чаще просто рассказывала мальчику о Гаяне, показывая по телепатону[1] природу планеты.

Увидев как-то по телепатону детей, идущих в красивое прозрачное здание, Ло спросил:

— Кто это, Нао?

— Ученики.

Мальчик задумался, но сам не смог понять значения нового слова. «Нао» долго разъясняла ему.

— Я тоже хочу учиться, — сказал Ло. — В школе.

— Здесь нет ее.

— А я хочу…

— Просто «хочу» — это неразумно, а в наших условиях — бессмысленно.

— Мне это нужно, Нао, — тихо и умоляюще произнес Ло.

— Это верно, — похвалила «Нао». — Но я не знаю, с чего начинать.

— А ученики знают?

— У них учителя, — ответила «Нао», и ей пришлось объяснять, что это такое.

— А откуда знают учителя, как и чему учить?

— Для этого имеются особые программы.

Мальчик привстал с кресла и взволнованно спросил:

— А ты знаешь их?

— Я знаю все, что имелось на Гаяне до нашего отлета…

— Так учи меня по школьной программе, Нао! — воскликнул Ло. — Не надо выдумывать другую…

Так впервые, еще не сознавая этого, мальчик стал программировать своего механического наставника. Теперь-то дело у них пошло скорее.

В шесть лет Ло научился бегло читать и считать. Легче всего мальчику давались математика, логика, философия. Труднее — природоведение.

— Неужели все то, что ты показываешь мне по телепатону, существует, Нао? — допытывался он. — Планета Гаяна, люди, животные, птицы?

— Существует, Ло, и независимо от твоего сознания.

— Но почему люди есть маленькие, как я, и… большие?

— Вырастешь и тоже станешь взрослым.

— Тогда отчего ты не растешь? Я все время вижу твое шарообразное тело, сигнальные огни и щит программирования одинаковыми?

— Я машина.

— И умнее меня!

— У меня нет ума, я храню знания, выработанные умом человека.

— Так дай их мне все сразу, чтоб я все знал!

— Ты итак проходишь программу, обычную для подростка тринадцати-четырнадцати лет, а тебе сейчас девять.

Еще более замысловатым для мальчика вопросом было: откуда берутся люди?

«Нао» не спешила — в школьной программе пока еще не было такой темы. Она отвечала: «От родителей…»

— И у меня они есть?

— Были, — пояснила «Нао». — Здесь. А сейчас их нет. Я расскажу, когда настанет срок, указанный твоей матерью.

В тот памятный день Ло был в особенно приподнятом настроении. Он решительно обратился к своей наставнице:

— Сегодня мне исполнилось десять лет, Нао, я жду рассказа о моих родителях.

— Рано, — возразила «Нао», — осталось еще семь часов тридцать восемь минут.

Ло по опыту знал: «Нао» неумолима.

Наконец телепатон включен, и перед Ло развернулись картины экспедиции на звездолете «Ар».

Отлет с Гаяны и полет к цели занимали его не очень, многое было знакомо. «Нао» показывала ему по телепатону чуть ли не всю историю гаянской космонавтики.

Но он никогда не видел свой звездолет со стороны, и «Нао», угадав его желание, показала ему кадры, на которых был «Ар» в разных ракурсах — на старте и в космосе.

Экспедиция состояла из девяти гаянцев. Ло с любопытством всматривался в изображение каждого, пытаясь угадать, кто его отец. «Нао» бесстрастно сообщала:

— Командир звездолета Бур… Астронавигатор Нэт… Биолог Эр… Младший биолог Ло — твой отец… Нао — твоя мать.

Эти кадры стояли перед мысленным взором Ло дольше остальных. Внешне он ничем не выдал своего волнения, просто смотрел и думал.

«Куда и зачем они летят?» — подумал мальчик, и «Нао» ответила на его немой вопрос…

Если провести мысленно линию от центра Галактики к Гаяне и дальше, то где-то на окраине она упрется в новую звезду, обнаруженную гаянскими астрономами. Родилась она здесь или является залетной гостьей? Чтобы установить это, решено было отправить экспедицию Бура на звездолете «Ар»…

Расчеты аномалии, какую внесла в движение соседних светил Зора (так окрестили на Гаяне эту звезду), показали, что гаянцы имеют дело с «иностранкой».

Появление залетных звезд в Галактике наблюдалось и раньше, но еще никогда ученые не могли вот так непосредственно изучать их.

Теперь они получили такую возможность…

Однако сколько хлопот появилось у наших звездоходов! Скажем, авторитетнейшие умы Гаяны утверждали: всякая залетная звезда обязана быть похожей на звезды родственного класса нашей Галактики. Иными словами, природа ничего нового тут не придумает.

Конечно, «авторитет — это психология», любят говорить гаянцы, но и не считаться с ним — все равно, что удить рыбу пальцем: можно остаться без пальца и без рыбы…

Так вот, о Зоре…

Ее физическая природа имела немалое отклонение от ожидаемых свойств. Яркость ее, несмотря на стремительное приближение к ней звездолета, не увеличивалась, а оставалась почти неизменной! Вывод один: Зора — угасающая звезда, но время ее угасания соизмеримо со скоростью полета «Ара». То есть, если бы удалось наблюдать ее сейчас с неподвижной точки, Зора меркла бы, что называется, на глазах.

— Слишком быстро все это, — удивлялся астронавигатор Нэт. — Если учесть ее солидную массу, то приходится признать, что в Галактике до сих пор не наблюдалось подобное. А по всем остальным признакам Зора — самая обыкновенная звезда шестой величины, каких уйма вокруг нас. Но ведет она себя по-иному.

— Подождем еще, — ответил Бур.

У Зоры была обнаружена всего одна маленькая планета, с атмосферой, плотность которой, в первом приближении, соответствовала плотности гаянской атмосферы на высоте 10-15 километров.

Выбрав круговую орбиту удаленностью 190 миллионов километров от светила и 10 миллионов километров от планеты, которую, с общего согласия, Нао окрестила Эдой, то есть Одинокой, Бур пересел в малую, десантную, ракету и с тремя товарищами покинул звездолет.

Догнать Эду и перейти на посадочную траекторию, конечно, не представляло труда. Вскоре космонавты получили возможность осмотреть ее с высоты всего 100-120 километров.

Под ними находился ледяной шар, опоясанный по экватору почти сплошной лентой материка, большей частью ровного и лишь на северной половине бугрившегося невысокими белыми горами.

Они насчитали более семисот городов, но без каких-либо признаков жизни. Казалось, это застывшая планета. В некоторых местах материкового пояса планеты виднелись космодромы, именно космодромы, а не остатки их. Бур выбрал наиболее подходящий, с его точки зрения, и произвел посадку…

Да, Эда — застывшая планета, закованная в лед, явно покинутая теми, кто создавал ее цивилизацию. В полдень, напоминавший зимний вечер на Гаяне, Бур и биолог Эр вышли из ракеты. Ясное тусклое небо рассеивало лучи угасавшей Зоры. Все вокруг было покрыто инеем и жестким, хрупким снегом либо тяжелым, мутным льдом…

…Астронавигатор Нэт, замещавший Бура на звездолете, нервничал: связь, несмотря на превосходную аппаратуру, то и дело нарушалась.

Не скоро удалось ему принять сравнительно подробное известие с Эды. Оно было удивительно, и Нэт не сразу поверил в его реальность.

— На нас постоянно действует двукратная перегрузка, а причины ее не понять. Мы нашли остатки высокой цивилизации, — рассказал Бур. — Планета покинута аборигенами, улетевшими на новое местожительство. Кое-кто остался, но их уже нет в живых… История планеты наглядно показана в микрофильмах, просмотренных нами… Сравнивая счет времени с нашим, мы пришли к выводу… Вся их культура… развивалась на протяжении… нескольких наших веков. Это сверхгении! Здесь все маленькое, мы попали в мир лилипутов…

Связь снова оборвалась и на этот раз более трех месяцев не возобновлялась. Нэт уже готовился перейти на спиральную орбиту, чтобы сократить расстояние до Эды, когда от Бура пришло новое сообщение, на этот раз тревожное. Около часа между звездолетом и группой Бура велась телевизионная связь.

Ло с удивлением всматривался в незнакомые лица начальника экспедиции и его спутников. На Эду улетели четверо молодых космонавтов — с экрана же телевизионной установки смотрели растерянные седые старики.

— Улетайте домой! — приказал Бур. — Более непонятного и загадочного не было в природе… Здесь, на Эде, время имеет свои, автономные законы! Мы живем так стремительно, что уже нашли в себе все признаки биологического старения… Фактически нам теперь сотни лет каждому! Металл, пластические массы — короче, все вещество нашей ракеты, ее оборудование и аппаратура связи стареют с еще большей скоростью… Усталость вещества, поздно обнаруженная нами, не позволит конструкциям выдержать силовые напряжения старта. Я приказываю тебе, Нэт, уходить с орбиты и взять курс на Гаяну. Слишком все здесь непонятно: неразумно продолжать исследования. Мы передадим вам наши материалы, если успеем, — и отправляйтесь!..

— Что это, Нао? — почти крикнул Ло.

— Пока никто не знает, почему так произошло, — ответила машина, — но все это действительно было: время на планете, в окрестностях Зоры, свое, ускоренное, в сравнении с временем на нашей Гаяне.

Потом Ло снова и снова возвращался к только что описанным кадрам, привыкая к ним, запоминая каждое слово.

Но нашелся еще эпизод, увиденный им в дневнике уже на теперешнем курсе «Ара», на пути звездолета домой, оказавший на воображение мальчика даже более сильное действие.

Это случилось как-то во время дежурства нового руководителя экспедиции, астронавигатора Нэта.

Сперва рядом со звездолетом в космическом пространстве появилось светящееся объемное изображение человекоподобного существа, большеголового, пучеглазого. Оно летело за бортом и указывало рукой в направлении ядра Галактики… И не ясно было: то ли оно приглашало изменить направление полета, то ли хотело сказать этим жестом, что само явилось оттуда.

Затем оно свободно проникло сквозь обшивку звездолета в кабину Нэта, но теперь стало темным, точно дым от лесного костра. Оно повторило жесты и исчезло.

Нэт разбудил товарищей и рассказал им о своем видении. Нэт назвал его «Зовущим к Ядру». Он не очень обижался, когда товарищи отказывались верить.

— Это тоже правда, Нао? — спросил Ло.

— Не знаю, — ответила машина. — Я показала тебе телепатическую запись рассказа самого Нэта: как это все виделось ему.

— А ты? Ты сама ничего… не видела?

— Нет. Возможно, это было нечто новое, не регистрируемое моими приборами.

«Зовущий к Ядру» стал для мальчика олицетворением легенды, сказки. Он полюбил его и часто сочинял истории, как бы продолжающие то, о чем рассказал астронавигатор Нэт.

Но столкновение с метеоритом, приведшее Ло к одиночеству, он ни разу повторно не смотрел…

— Я хочу выйти в космос, — однажды сказал Ло.

Он не спросил теперь, можно ли ему покинуть звездолет, а уверенно продиктовал свою волю машине, и «Нао» признала его право.

С ее помощью Ло, уже рослый одиннадцатилетний мальчик, облачился в скафандр и через особый отсек вышел наружу…

Он стоял на открытой веранде, опустив руки на перила. Звездолет неподвижно висел в Пространстве, и только далекие звезды едва заметно изменяли свое положение.

Ло не испытывал головокружения при виде Пространства, зеленовато-черного, усеянного разноцветными огоньками: все было уже знакомым.

Ло неторопливо оглядывался, определяя свое отношение к окружающему, но мысли путались и в ушах почему-то стала звучать странная мелодия.

«Нао», наблюдавшая за ним, излучила в его мозг мелодию, словно продолжающую его собственную и уж во всяком случае соответствующую его настроению.

— Что это, Нао? — вслух спросил Ло.

— «Космическая симфония», написанная твоей матерью, — ответила машина.

С этой минуты Ло на всю жизнь полюбил музыку. Многое имело для него преходящую ценность, порой он остывал даже к космосу. Но музыка… Ей он оставался верен всегда!

А время шло. Правда, не так быстро, как на наших страницах. Шло, не пропуская ни мельчайшей доли секунды, будто нанизывая на ось полета корабля день за днем и год за годом. Приближался момент встречи Ло с незнакомой ему родной планетой.

Ло знал, изучал ее по телепатону, но не мог представить, что такое реальная природа его планеты, ее облик. Иногда ему казалось, что все на Гаяне проницаемо и он сможет, как то большеголовое существо, свободно проходить сквозь стены.

На Гаяне хорошо помнили, как более двухсот лет назад была отправлена экспедиция к окраине Галактики.

И все же каждодневные события настолько заслонили многое из прошлого, что первые позывные, посланные «Нао» и принятые Космическим центром планеты, еще не произвели фурора сами по себе: Гаяна привыкла к таким вещам.

Зато известие, что единственный обитатель «Ара» — двенадцатилетний мальчик Ло, родившийся в звездолете и воспитанный машиной, взволновало всех без исключения.

В истории гаянской литературы нет произведения, эквивалентного нашему «Робинзону Крузо», тем необычнее прозвучало все это, тем резче врезалось оно в мозг каждого — ребенка и взрослого.

«Нао» едва успевала отвечать на вопросы. Председатель Народного Совета, Ган, объявил о специальном заседании, на котором предстояло рассмотреть необычные обстоятельства и решить дальнейшую судьбу мальчика.

Меж тем Ло уже лежал в биотроне, погруженный в анабиоз: «Нао» выводила звездолет на посадочную орбиту и мальчик не перенес бы на ногах возникавшие при этом перегрузки…

Открыв глаза, Ло увидел себя в знакомой обстановке и несколько успокоился.

— Мы уже дома, Нао?

— Да, — ответила машина.

— На Гаяне?

— Да.

— И я увижу ее?

— Если хочешь.

— Хочу, — и мальчик вылез из биотрона.

Автоматически открылась дверь в кабину, где происходил этот разговор, вошел высокий седой гаянец.

Ло невольно отступил.

— Здравствуй, Ло, — ласково произнес незнакомец, поднимая в знак приветствия левую руку ладонью вперед. — Меня зовут Ган. Я рад познакомиться с тобой.

Ло медленно подошел к нему и с опаской дотронулся.

— Че-ло-век, — растягивая слога, произнес он. — Такой же, как я… Взрослый…

Ган осторожно обнял мальчика, почувствовав, как напряглось его тело.

— Не торопись, Ло, — говорил Ган. — Привыкай ко всему постепенно… У нас много таких же детей, как и ты…

— Я их увижу?

— Конечно. Мы покажем тебе родную планету, а потом ты станешь учиться вместе со всеми и выберешь себе профессию.

— А как же… Нао?

— Если хочешь, она будет всегда в твоем доме, ты будешь жить с ней.

— Очень хочу, ани. Можно и ей отправиться со мной в путешествие?

— В этом нет необходимости, Ло. Где бы ты ни находился, ты всегда сможешь установить с ней прямую связь…

Ло повернулся к машине.

— Ган сказал точно, — подтвердила «Нао». — Неразумно нам ездить вдвоем: у меня тяжелая и сложная конструкция.

— Пойдем в лифт, Ло, — предложил Ган. — Сейчас хорошая погода. Тебе понравится твоя планета…

Ликование, восхищение и безграничное удивление захлестнули Ло при виде панорамы острова-космодрома.

Пространство он наблюдал не раз и выходя в космос. Но там оно вызывало иное чувство. Оно было таким далеким и огромным, неизменным, что казалось оптическим обманом или скорее каким-то «психологическим аттракционом». Здесь же, на Гаяне, оно было отчетливо прозрачным, а не просто «пустым», несомненно, бледно-голубым и вместе с тем золотистым.

Впервые в жизни Ло шагнул в реальный, а не выдуманный мир таких величин. Все окружающее его имело, оказывается, различные размеры, и он, не зная их, сразу определял, что больше, а что меньше, и даже приблизительно мог сказать во сколько раз…

Ло легко догадался, что единица измерения находилась где-то в нем самом, и это обстоятельство показалось ему одновременно забавным и достойным в дальнейшем особого внимания и изучения.

«То, что я видел в звездолете, — размышлял Ло, — приучало меня к пониманию сущности объема предметов, но уж никак не давало мне масштаба вот этой окружающей меня сейчас перспективы. Откуда и он во мне?»

Власть света, чистые цвета гаянской природы взволновали его, он точно дышал этим прозрачным светом, впитывал в себя яркие тона красок. И лишь потом в сознание его стали входить первые звуки родной планеты — легкий посвист ветра в башенных фермах, мягкий рокот океана, гортанные крики изящных темно-коричневых птиц, стремительно вираживших над его головой, радостные голоса людей, теснившихся внизу.

Сойдя на землю, Ло сделал несколько шагов и замер в смятении… К нему приближалось совсем необыкновенное существо: одного роста с ним, стройное, тонкое, с приятным удлиненным лицом, с очаровательными длинными ушками. Золотистые глаза существа светятся любопытством, торжеством. Волосы цвета старой бронзы загнуты колечками на уровне худеньких загорелых плеч. Маленький рот приоткрылся в улыбке. В левой руке, протянутой к нему, был крупный «цветок победы», с острыми белыми кинжальными лепестками: так принято на Гаяне начинать ритуал встречи возвратившихся из далеких странствий космонавтов.

— Здравствуй, ани! — сказала девочка. — Мы приветствуем тебя на родной планете и желаем счастья!

Ло машинально взял цветок и, не спуская с нее изучающего взгляда, спросил:

— Кто ты, ани?

— Меня зовут Юль, — ответила девочка и, помедлив, добавила: — Юль Роот.

Ло вспомнил: в длинные годы, проведенные им в звездолете, «Нао» часто рассказывала ему об истории космических полетов Гаяны; при этом не раз упоминалась фамилия Роот — самой обширной династии среди космонавтов.

Ло осторожно коснулся ее плеча, рук, ощупал ее голову, убеждаясь, что это все не видение.

Юль усмехнулась, глаза ее озорно блеснули, она что-то хотела сказать, но всезнающая «Нао», хотя и находилась внутри звездолета, оберегала своего питомца — машина мгновенно излучила в мозг девочки категорическое приказание, и девочка, как говорят земляне, прикусила язык.

— Здравствуй, Юль, — наконец ответил Ло на ее приветствие. — У тебя много детей?

«Нао» не успела вмешаться в разговор, и Юль откровенно рассмеялась.

— Разве ты не видишь — я маленькая, — ответила она. — Я еще не имею детей.

Ло хотел спросить: «Но ведь ты можешь иметь их?», однако на этот раз машине удалось остановить мальчика.

«Нао» рассказывала Ло, как рождаются звезды и планеты, растения, птицы, а мальчика все больше интересовало происхождение не человечества, а каждого человека в отдельности. Но машина скорее всего и сама не знала этого, в ее программе были заложены иные сведения.

— А сейчас, Ло, — сказал Ган, — пойдем, я познакомлю тебя с остальными…

Мальчик неохотно подчинился: его все еще тянуло к машинам, механизмам. Людей он побаивался. Юль — другое дело.

Признаться в этом Гану он постеснялся. «Может быть, скоро я снова увижу ее», — подумал Ло.

Впрочем, представление о времени он сейчас утерял и не заметил, что почти час провел у входа в лифт, осматриваясь и привыкая к облику планеты.

Сейчас же Ган заботливо, но настойчиво ускорял ход событий: несколько лучших психологов и педагогов Гаяны уже успели познакомиться с самым необыкновенным в истории планеты мальчиком и молча, советуясь друг с другом или перебрасываясь короткими фразами, включились в руководство дальнейшей жизнью Ло…

Путешествие предполагалось начать через неделю, но на второй день утром, едва проснувшись, Ло заявил о своем желании увидеть «все, что можно».

Его новые наставники отнеслись к его просьбе одобрительно, но сами не рискнули принять решение. Лишь после того, как «Нао» заверила их, что мальчик готов к восприятию новых впечатлений, было объявлено: путешествие начнется сегодня же, после завтрака!

— Наша планета, — рассказал географ Мит, — имеет два материка, как тебе, конечно, известно: Урел и Гурел…

Ло вспомнил, что первое слово означает «легкий», а второе «тяжелый», и признался:

— Я только не знаю, почему они так названы.

Мит засмеялся:

— Точно и я не знаю. Они названы так давно. В учебнике географии, написанном много лет назад, я в шутку предположил, что древние догадывались о «центробежном балансе планеты»… Урел, на котором сосредоточено основное население Гаяны, много обширнее малонаселенного, гористого и труднопроходимого Гурела. Расположены же они по экватору — друг против друга. Следовательно, поскольку вращение Гаяны плавное и равномерное, остается заключить, что маленький материк тяжелее большого — это уравновешивает центробежные силы… Еще имеется около тысячи островов, из которых самый большой — на Южном полюсе.

— Мы начнем с малого материка? — спросил Ло.

— Как хочешь. Тебя интересует его дикость и непроходимость? Какой вид передвижения тебя устроит?

— Все, — улыбнулся Ло.

Мальчику сказали, что вместе с ним отправляются молодые гаянцы — лучшие ученики, имеющие право на традиционное кругосветное путешествие.

— Нам будет веселее, — согласился мальчик. — А… Юль — тоже?

— Нет, она путешествовала в прошлом году.

Ло ничем не выдал разочарования. Он и сам не понимал, что с ним происходит и почему образ золотоглазой Юль становится его невидимым и приятным спутником…

У пристани их ждал гигантский катамаран, напоминавший самолет. Сходство придавали не подводные крылья, скрытые от взора, а толстое самолетное крыло, как бы накрывшее сверху оба плавучих корпуса корабля, возвышающихся над водой метров на двадцать.

В корпусах находились двигатели, горючее, основная кибернетика и груз. В толстом, почти прозрачном крыле — пассажирские кабины, спортзалы, сад для прогулок.

Посадка производилась с помощью длинного пассажирского транспортера, на широкой и плотной ленте которого могло уместиться человек 150.

— Старое судно, — объяснили Ло, — но удобное для туристских походов школьников.

Катамаран легко приподнялся и лег на курс. Чем больше нарастала скорость, тем выше поднимался он, пока часть нижнего подводного крыла не оказалась чуть выше поверхности океана, а в прямоугольном вырезе его образовался бассейн для плавания.

Катамаран шел без толчков и провалов, точно по струне, без шума двигателей, овеваемый сырым океанским ветром.

Ло часами лежал на животе и наблюдал сквозь прозрачный пол каюты, как плотная вода расступалась перед остроносыми корпусами старого океанохода, любовался коричневыми телами купающихся в бассейне и греющихся под жаркими лучами на мягких матрацах.

Все это он видел и в звездолете, по телепатону, но только сейчас убеждался, что мир и в самом деле может существовать без него и вне его сознания, как говорила «Нао».

«А где-то, — думал Ло, — есть другие планеты, с другими людьми… Где-то летят звездолеты, и те, кто находится в них, живут по-иному… Они не видят этого… не знают Юль…»

Глядя на зубчатый горизонт, он не сразу понял, что это материк — Гурел. Перед ним, точно вырастая из воды («всплывая», — подумал он), появилась темно-зеленая горная гряда с белыми, заснеженными вершинами и светлой полосой побережья.

В порту их встречало множество людей, но, как и в плавании на катамаране, как и вообще во всем путешествии, никто не докучал ему расспросами. Напротив, каждый старался не лезть ему на глаза, довольствовался тем, что находится неподалеку от него, изредка имея возможность вблизи глянуть на Сына Космоса, воспитанного машиной.

В порту они пересели в электромобиль и помчались на туристскую базу. Пластмассовое тело дороги на этом участке почти не имело изгибов. Быстрая езда стала следующим сильным впечатлением мальчика. Ничего подобного он не испытывал в звездолете, и ощущение свободы, необъятности заслонило все, что было им пережито раньше: теперь он, кажется, стал по-настоящему понимать, что́ такое его планета.

Дорога пересекала живописные долины, тихие темные озера, над которыми висела на упругой воздушной подушке, создаваемой бесшумными моторами, взбиралась на холмы, стрелой пронизывала светлые туннели, а в одном месте, поддерживаемая двумя вертолетами, превратилась в желоб и опиралась лишь на скалистые вершины по краям глубокого ущелья…

Глянув вниз, Ло понял, что такое высота. Он было откинулся на спинку сиденья, но тут же вновь посмотрел в километровую глубину и засмеялся.

— А если вертолеты выйдут из строя? — спросил он.

— Сработают аварийные реактивные двигатели (они сейчас под нами), а дорога временно закроется, — ответил Мит. — Но такого еще не бывало…

За ущельем электромобиль сбавил ход. Дорога круто повернула влево, побежала вдоль берега глубокого озера, сжатого высокими горами. На берегу, в нескольких местах, шла горячая работа: маленькие зверьки с гладкой черной шерстью подгрызали ровные деревца у основания; толстые длинные змеи собирали в кучу уже «спиленные» таким образом стволы и обхватывали их своими телами, словно канатами; крупные темно-серые животные с большими добродушными вытянутыми мордами подходили и подставляли спины; другие звери, длинношеие, ярко-желтые, осторожно взваливали на них «связки» стволов — и караван отправлялся в путь.

Роль «строителей» и «монтажников» на стройплощадках исполняли проворные четверорукие обезьяны. Земляные работы вели маленькие зверьки: земля так и летела из-под их лап. Птицы крепили ажурные крыши домиков, сплетенных из тонких, гибких прутьев.

Поодаль колдовали над приборами и чертежами мальчики и девочки.

— Что это? — спросил Ло.

— Соревнование юных натуралистов, — объяснили ему. — Под влиянием особых излучателей животные каждой команды строят плотину, дом или роют туннель — в зависимости от «задания». Чтобы выиграть соревнование, надо заставить своих животных закончить стройку в кратчайшее время. Здесь много остроумных, неожиданных вариантов.

Дорога стала заворачивать еще круче и нырнула в туннель с прозрачными стенами, проложенный по дну озера. За стенами величественно плыли большие веретенообразные морские животные, раскручивавшие барабаны с кабелем. Гибкие золотистые рыбы с щупальцами старательно растягивали кабель и укладывали его на дно, явно по какой-то схеме. Мелкие рыбешки забрасывали его илом, а медлительные крабы, закованные в черные и зеленые панцири, либо совсем прозрачные, приносили откуда-то яркие водоросли и укрепляли их над кабелем, отмечая живыми вехами его положение.

Электромобиль выскочил из туннеля, преодолел несколько изгибов дороги, ставшей теперь уже ярко-голубой, и Ло увидел коттеджи.

— «Городок бутончиков», — пояснил Мит.

— Бутончиков?!

— Ах, да ты, наверное, не знаешь… Так называют у нас новорожденных младенцев. Некоторые из них появляются на свет слабыми, болезненными. Здесь их лечат, и они возвращаются потом в родные места окрепшими, не хуже других!

— Я тоже был «бутончиком», — весело сказал Ло.

— То обстоятельство, что тебя вырастила машина, очень пригодится: опыт «Нао» будет использован здесь, а возможно, и в других местах…

Наконец и турбаза.

Ночь провели в отеле, но Ло так и не рискнул пойти к своим сверстникам. Одиночество все еще казалось ему обычным, естественным «видом» существования, да и надо было во многом разобраться.

Оставшись один, Ло лег на кровать, заложил руки под голову и начал долгий телепатический разговор с «Нао». Связь велась без помех, и они могли бы «проговорить» всю ночь, если бы «Нао», измерившая степень его утомления, не усыпила его.

Пока Ло спал, «Нао» продолжала наводить порядок в новых впечатлениях мальчика, классифицируя их и раскладывая по полочкам. Сам же объект ее материнских забот так и не узнал, почему его первая ночь на Гаяне оказалась такой освежающей, а главное — укрепившей его дух и любовь к людям…

Полет над «тяжелым» материком Ло совершал в гравитомобиле. Хаотическое нагромождение горных пиков, лысых, обветренных вершин, темных и светлых скал, извилистых ущелий и рек — все это волновало.

Может быть, в каждом живом существе заложен и первобытный вкус к стихийному? Может быть, лишь позже, по мере того как Разум осмысливал и завоевывал природу, мы преклонились перед гармонией, ставшей новым эталоном красоты?

Возможно и другое: нас покоряет превосходство природы, масштабность ее горных хребтов, величие океанских просторов, поэтическая таинственность пустынь и степей, гипнотизирующая бесконечность космоса.

Опять Ло подумал о том, что все это он видел по телепатону, слушал точные, исчерпывающие объяснения «Нао». Все это знакомо и… ново. Можно научиться в уединении говорить, читать, понимать числа и их взаимоотношения, но нельзя почувствовать и полюбить природу заочно. Нельзя стать полноценным человеком вне этого прекрасного мира, вдали от людей…

«Между этой дикой природой, что раскинулась внизу, — размышлял Ло, — и гравитомобилем, в котором я сейчас парю над ней, — тысячелетия борьбы человеческого разума, самопожертвований, труд самого грандиозного в Мироздании явления, называемого Обществом…»

Мальчик вспомнил рассказы «Нао» о главном законе на Гаяне, но эти ее слова только сейчас, в гравитомобиле, над заснеженными вершинами Гурела, раскрылись ему во всей значимости и простоте.

— Цель жизни каждого гаянца, его главная потребность, — говорила тогда «Нао», — всемерное удовлетворение интересов и потребностей общества, коллектива. Ценность гаянца определяется тем, что, как и сколько он сумел сделать и делает для блага своих сопланетников.

— Тогда какова же цель общества? — спрашивал Ло.

— В создании такой жизни, которая позволила бы каждому, в соответствии со своими способностями, заботиться о коллективе и проявить себя в этом с максимальным эффектом. Такова сущность творческого процесса между обществом и индивидом на Гаяне.

Мальчик внимательно рассматривал внизу большие цементные полушария и кубы, соединенные крытыми переходами и ажурными акведуками, покрытые сетью параболических антенн: один из энергетических центров планеты.

В долинах, у подножий гор и на побережье разбросаны небольшие зеленые города, возле некоторых из них — массивы промышленных построек.

— Первые люди на Гаяне, — сказал Мит, — появились здесь, на Гуреле, и только после открытия мореходства началось заселение второго материка. Там тоже есть горы, но они меньше по величине и протяженности, климат ровнее и мягче, плодородная почва и много полезной площади для строительства городов.

Дней через пять Ло отправился на «легкий» материк.

Ехали они поездом, в туннеле, по дну океана. И хотя средняя скорость их передвижения достигала 300 километров в час, поездка оказалась долгой. Свободное время наставники Ло использовали для обсуждения планов его будущего и знакомства с пассажирами соседних вагонов: юноши и девушки, отправившиеся в кругосветное путешествие, видно, не собирались отставать от него.

Ло подружился с толстым мальчиком Ило, вечно сонным и медлительным. Кое-кто удивлялся взаимному влечению столь несхожих характеров, но только потому, что не слышали одного важнейшего для Ло разговора.

— Ты будешь учиться в школе? — спросил Ило.

— А как же!

— Тогда иди к нам!

— Мне все равно… — сказал Ло.

— Тем более.

— А где она находится?

— На окраине Тиунэлы, столицы Гаяны. У нас хорошие педагоги… Советую. Знаешь, в нашей школе учится и та девочка… Ну, знаешь, эта… что встречала тебя… Ее зовут Юль… Помнишь?

— Ну разумеется, я обязательно попрошусь в вашу школу! — немедленно согласился Ло.

Он повеселел и поспешил в свое купе. По привычке лег на спину, заложил руки под голову и мысленно вызвал «Нао».

Машина тотчас откликнулась на его зов.

— Скажи, ани, отчего мне так приятно думать о девочке, что встречала меня? — спросил Ло, не заметив, что, обращаясь к машине, сказал «ани», будто беседовал с человеком.

«Нао» задала несколько встречных вопросов, и Ло добросовестно отвечал: у него не могло быть секретов от нее. Но как ни напрягала «Нао» свои превосходные электронные мозги, как ни ворошила свою всеобъемлющую память — уравнение со многими неизвестными так и осталось нерешенным.

— Мало информации, — уклончиво ответила машина.

Ло вздохнул: даже всезнающая «Нао» не объяснила, что происходит с ним! Полнейшая неизвестность окружила его… Но неизвестность приятная, доставляющая нечто новое, правда, непонятное. Да разве только то хорошо в жизни, что укладывается в равные части уравнений?..

Сон пришел исподволь, и Ло повернулся на правый бок: на спине он не мог засыпать. А «Нао», не знающая ни сна, ни отдыха, не переставала искать подходящий алгоритм для решения странной задачи.

Информации и в самом деле маловато… Тогда «Нао» излучила в мозг Ло образ Юль и, формируя сон мальчика, проанализировала с начала до конца все, что как-то могло навести ее на след.

Увы! Полнейшее отсутствие логики: неужто все дело в цветке, подаренном девочкой?

К моменту пробуждения мальчика «Нао» безжалостно констатировала несовершенство своего воспитанника, в действиях и мыслях которого «коэффициент неопределенности» достиг максимального значения; а Ло сожалел, что исчезли его сновидения…

Я проснулся рано утром…

Откуда-то доносится шум прогреваемых моторов, пение петухов (мне всегда приходилось жить вблизи аэродромов на окраине городов, как и большинству летчиков). Скосив глаза, вижу в окне голубое небо и облака, позолоченные восходящим солнцем. Слабый ветерок едва шевелит голые, чуть заснеженные ветви деревьев.

Что это — Земля? Неужели вылет не состоялся?..

Но ведь я помню: ночь, изящное тело звездолета «Юрий Гагарин»… Лифт доставил к входной двери нас, четырех космонавтов: командира Андрея Шелеста, астроштурмана Евгения Глебова, Боба Хоутона и меня…

Мы еще раз помахали провожающим, вошли в кабину. Потом каждый неторопливо лег в свой биотрон — прозрачное пластмассовое «яйцо», на дне которого своеобразная постель с мудреным кибернетическим оборудованием для анабиоза.

Надо мной бесшумно сомкнулись створки биотрона, и я погрузился в крепкий сон, замедляющий все жизненные процессы ровно в тысячу раз.

И оттого, что все это было, я отказываюсь соглашаться с реальностью своего теперешнего пробуждения, столь будничного…

Во мне уже поселилось ожидание иного.

Так где же я?

Ах, да… Ведь в нашем звездолете вместо окон — совершенные телевизоры. Это они создали мне привычную обстановку пробуждения.

Шевелю рукой, ногой, вдыхаю полной грудью…

Плавно раздвигаются надо мной створки биотрона, и раздается музыка… Урок спортивной гимнастики! Как будто кто-то включил приемник, настроенный на московскую широковещательную радиостанцию.

— С добрым утром, дорогие товарищи космонавты! — говорит диктор. — Готовимся к утренней зарядке…

И тут же веселый голос Боба Хоутона:

— Подъ-е-е-ем!..

…Порой хочется писать и писать: в конце концов это мой личный дневник, и для него нет литературных канонов.

Вместе с тем я стараюсь «не растекаться мыслью по древу», смиряя себя тайной надеждой, что жители моей планеты прочтут когда-нибудь эти искренние, безыскусные строки.

Поэтому я опишу лишь самое интересное, с моей точки зрения, оставляя за бортом мелкие жемчужины эпизодов и деталей, дорогих только лично нам, ринувшимся в Будущее…

После завтрака Шелест решил обсудить, как жить дальше.

— Я прошу высоких представителей земного человечества высказаться, — шутливо произнес он, когда мы угомонились.

— Недурно бы выйти в космос, — предположил Глебов.

— Прямо на ходу?! — Хоутон сделал страшные глаза. — А впрочем…

— У нас есть кое-какие наметки… — робко вставил я. — И поскольку мы, так сказать, заранее «запрограммированы»…

Шелест с одобрением глянул на меня и уничтожающе — на Евгения Николаевича и Боба.

— Добро, — просто сказал он. — Будем действовать строго по плану: отдых, помноженный на отдых и возведенный в степень вдохновения, немного информации, вот пока и все. Полагаю, что сам космос всерьез нас мало интересует, не так ли?..

Евгений Николаевич Глебов возмущенно привстал: как, ему, астрофизику, говорят такие вещи? Мы невольно засмеялись: ведь всем известно, что Евгений Николаевич — страстный звездолюб и в Москве жил среди небесных светил, тысячи часов размышляя о свойствах материи и происхождении миров.

Но раньше он делал это на почтительном удалении от звезд. Теперь же, что называется, щуку пустили в воду и хотят сделать ее вегетарианкой…

— Не все сразу, мой друг, — мягко остановил его командир, — сперва ознакомимся со всем тем, что происходило, пока мы спали… Вы же знаете, что киноаппараты работали для нас, и надо уважать их труд…

Евгений Николаевич послушно склонил голову. Мы сели напротив главного овального экрана, плечом к плечу, и командир включил проектор.

Тяжесть в кабине была несколько меньше земной, и во всем теле ощущалась живительная легкость, способствовавшая отличному настроению.

Голубоватый экран приступил к своему «рассказу»…

Подмосковье. Зима. Ночь. Четверо космонавтов в спортивных костюмах — без скафандров — скрылись за дверью звездолета, и ажурная башенка с лифтом отъехала в сторону.

В защитных укрытиях у пультов управления — десятки операторов. Их лица сосредоточены. То и дело посматривают они на стрелки часов, прислушиваются к звонким голосам секунд: капли времени, одна за одной, падают в океан минувшего. Каждая капля «включает» какую-то группу механизмов, а на долю одной — такой же бесстрастной, как и все, — достается главное.

Старт!..

В облаках снега и пара поползло вверх тяжелое туловище ракеты. Скорость нарастала. Вот уже на смену метрам ринулись под днище звездолета километры и вынесли его на своих легких плечах за пределы атмосферы. Золотисто-багровые струи раскаленного редеющего воздуха еще раз обняли прочные борта и скрылись.

Все немощнее тяготение, все увереннее устремляется в черный космос звездолет, разрывая острием холодное пространство.

Кабина… Космонавты — то есть мы! — в биотронах. Мы в анабиозе и не ведаем, что происходит вокруг, не чувствуем давящих перегрузок, доверившись тем, кто выводил нас на галактическую трассу.

Кадры сменяются как в приключенческом фильме. Земля… Величиной с горошину… Плавно отделяется наружная оболочка, обожженная трением о воздух: звездолет-удав меняет кожу. Но на ее месте не просто обновленная «кожа», а сложный металлический скелет.

Длинные фермы выползают из пазов корпуса и опускаются вниз. Они телескопически удлиняются, как ножки штатива, образуя ажурный вогнутый диск.

Из ракеты вырывается сине-фиолетовое прозрачное облако. Оно ширится, тает и, жадно прикрепляясь к радиальным фермам-антеннам, становится почти невидимым. Теперь оно напоминает колоссальный зонт в хвосте ракеты, будто догоняющий ее: это Z-поле, жесткость которого идет в сравнение разве лишь с гравитацией, заполнило просветы между антеннами.

Включается ионный двигатель. Нам кажется, будто мы видим, как его мощное излучение, похожее на солнечный протуберанец, отражается от чашеобразного экрана и разгоняет звездолет до крейсерской скорости…

Медленно гаснет Z-поле: дальше звездолет мчится по инерции, как новое небесное тело. Фермы «зонта» устало сокращаются и, прижавшись к бортам, вновь утопают в пазах.

…Фильм окончен, автоматически включились овальные окна-телевизоры во всю стену кабины, и мы видим окруживший нас величаво-прекрасный звездный океан.

Кибернетика коротко рассказала нам, что происходило до настоящего момента: теперь, мол, разбирайтесь сами…

Мы теснее прижались друг к другу, вглядываясь в это черное безмолвие, не знающее ни зим, ни лет.

Вот оно — наш друг и враг, холодное «ничто», пугающее и вместе с тем чарующее бесконечное Мироздание…

Так же, столетия назад, летели к нам смелые посланцы Гаяны. Они знали лучше нас глубины Галактики и разгадали многие космические тайны. Но летели без адреса — это был их разведывательный полет, поиски обетованной планеты.

Позади себя, на всем своем извилистом пути, они оставляли шаровидные ксаны — кибернетические пеленгационные устройства, — чтобы воспользоваться этими искусственными навигационными «звездами», как вехами, при возвращении на родину.

Они отыскали, наконец, живую планету — это была наша Земля. Приземлились на острове Пито-Као, на Тихом океане, но корабль их повредило землетрясение.

Лишь много лет спустя люди нашли то, что осталось от их экспедиции, и теперь мы, вооруженные их знаниями и галактическими картами, взяли курс на их Гаяну.

Они добирались к нам вслепую, кружным путем — мы летим кратчайшим, длина которого составляет 100 световых лет. И для нас рассчитан и составлен весь штурманский план полета, указано время, когда мы будем пролетать траверз каждой ксаны. В этом отношении нам много легче.

Первым нарушил молчание Шелест.

— Добро, — сказал он. — Начнем привыкать к обстановке… Чернота и звезды за бортом — не скучновато ли? Создадим более веселую декорацию. Будем жить по земному распорядку. Мы улетели зимой. Какое время года выберем сейчас?

— Пожалуй, лето, — охотно предложил Боб.

Мы с Евгением Николаевичем поддержали его. Шелест кивнул, подошел к пульту микроклимата и включил установку.

Ласковые солнечные лучи ворвались в кабину. За окнами зазеленели деревья, зашумели листвой на ветру. Кучевые облака поплыли в теплом небе, они видны сквозь узоры надувшихся парусом занавесей. Где-то вдали звучит репродуктор, и мирный голос диктора произносит:

— Передаем эстрадный концерт…

Евгений Николаевич расправил плечи и замурлыкал «Подмосковные вечера» в темпе марша (феноменальное отсутствие у него музыкального слуха замечали все окружающие!) и подошел к штурманскому столику.

— Все по графику, — весело сказал он, блестя глазами. — Нас разбудили через тысячу восемьсот двадцать семь дней, то есть через пять лет…

— Пять лет!? — воскликнул Боб.

— Точно, — кивнул Евгений Николаевич.

Во мне зазвучала тонкая грустная нотка.

— А скорость? — восхищенно спросил Хоутон, любивший все «самое-самое…»

— Четверть миллиона километров в секунду, — с готовностью ответил Глебов. — Иными словами, вы сейчас изволили улыбнуться на целый миллион километров!

— Если не больше, — присоединился к шутке командир.

От его высокой широкоплечей фигуры с крупной головой на крепкой красивой шее веяло силой. Простое лицо с внимательными карими глазами, густыми бровями и округлым подбородком было спокойным и добрым.

Рыжеволосый, круглолицый, веснушчатый Хоутон ростом по плечо командиру. Гибкий и быстрый в движениях, всегда веселый и ценящий острое словцо, он был нашим любимцем. Жизнь Боба складывалась тяжело: рано остался без отца, годами бродил без работы, хотя был способным журналистом. Трудно бывало и в газете: свободно владеющий несколькими языками, беспокойный Боб подчас не мог найти общего языка с своими шефами и боссами.

Одно время он стал «общественным дегустатором», но пить бросил сам, уже после того, как на него махнули рукой. Его светлые глаза часто становились печальными, и мы знали причину: за два года до нашего вылета трагически погибла его жена, красавица итальянка Паола.

Хоутон и полинезиец Мауки первыми отыскали остатки космического корабля гаянцев на Пито-Као, и корреспонденции Боба в те дни читались прежде спортивных сообщений и скандальных эпизодов из жизни кинозвезд.

Андрей Шелест, мой старый товарищ по авиации (когда-то мы вместе работали пилотами в Аэрофлоте), Хоутон и я говорили друг другу «ты», могли подурачиться и крепко поспорить.

Но с Евгением Николаевичем, несмотря на его молодость — ему было около сорока, — мы держались иначе, обращались только на «вы» и, откровенно говоря, стеснялись при нем выражаться излишне крепко, даже Боб и я, немало преуспевшие в этом…

Изящный, худощавый, даже хрупкий, с мексиканским лицом, тихим голосом и сдержанными движениями, Глебов никогда не раздражался.

Любезность его, героическая готовность до конца выслушать даже самого утомительного собеседника, поистине безграничны. Но зато если он улучит минутку и вставит хоть несколько слов, оппоненту уже не выкрутиться: так точны и доказательны доводы Евгения Николаевича.

Разумеется, многие юные москвички пытались покорить его, на первый взгляд доступное, сердце. Но молодому астрофизику счастливо удавалось избежать поражения на столь непривычном ему поле боя… Я говорю «счастливо» совсем не потому, что принадлежу к разумному племени убежденных холостяков. Отнюдь! Чтобы не казаться голословным, признаюсь: в «цепи Гименея» я был закован по всем правилам в самом юном возрасте… Но представить Евгения Николаевича оторванным от звезд и тайн происхождения материи, хотя бы и для лучшей доли, в моих глазах — величайшее кощунство!

Сам он всегда сторонился всего, что не имело прямого или косвенного отношения к космогонии и космологии.

Даже и сейчас, подойдя к главному телевизионному экрану, отражающему истинную картину Вселенной, окружившей звездолет, он скрестил на груди руки с тонкими пальцами (его излюбленная поза) и с тоской воскликнул:

— Если бы космос мог рассказать о времени и о себе!..

Впрочем, здесь, вдали от Земли со всеми ее соблазнами, и нам с Хоутоном желание Евгения Николаевича показалось естественным.

Но космос пока молчал…

Первые дни безделье скрашивалось новизной ощущений. Но чем дальше…

Боб все откровеннее протестовал.

— Было время, — говорил он, расхаживая по салону, — я достаточно натренировался в поисках себе места, черт побери. Но оказаться безработным на пути в созвездие Ориона… Еще немного, и я объявлю забастовку!

— Может быть, по-вашему, командир, — однажды тихо произнес Глебов, — бездействие позволительно считать активным способом привыкания к новой среде?

— Так и быть, — засмеялся Шелест. — Завтра выйдем из корабля «на улицу»… А работы еще хватит на всех, не беспокойтесь!

Слова командира взбодрили нас. Я направил корабельный телескоп на солнечную систему и прильнул к окуляру.

Увы! Солнце с такого расстояния выглядело совсем непримечательной звездочкой, а планеты тонули во мраке бесконечности.

«Если бы я и мог увидеть сейчас Землю, — подумалось мне, — то она походила бы на маятник: вправо — полгода, влево — полгода. Вправо — полгода, влево — полгода… И так тысячи тысяч лет. Воистину — образец терпения!»

О том, что будет, узнаем мы не скоро, но все, что было, живет в нас. Там — мы были рядовыми тружениками. Сегодня, здесь — стали Хранителями Вчерашнего, земной истории.

В молодости я не ценил своего прошлого, относился к нему как в одной детской сказке свежеотпечатанный снимок относится к негативу: считал его ненужным. Теперь я стал постигать его истинное значение.

Я смотрю, смотрю, не отрываясь, в самую заветную для меня точку Вселенной и почти физически ощущаю: вправо — полгода, влево — полгода…

Впервые я «пощупал» космос вместе с Глебовым.

Через круглый люк мы поднялись по ступенькам на «палубу» — обширную верхнюю площадку корабля, защищенную такой прочной пластмассовой броней, что не требовалось скафандров: мы были одеты в обычные костюмы.

Идеальная прозрачность палубной крыши создавала иллюзию свободного общения с космосом. Даже голова закружилась, и я присел в кресло.

Движение не ощущается — оно стало невидимым. Психологически — мы висим на одном месте. Существа, обладающие объемом, весом (пусть даже искусственным), массой покоя, но прилагающие немалые усилия, чтобы не терять мудрого внутреннего спокойствия. Не сразу научились мы находить во Вселенной детали, создававшие хоть какое-то впечатление космического полета: меняющийся цвет звезд, вспыхивающие редкие искорки метеоров.

Власть земных представлений и привычек сковывала меня. Мне становилось зябко при взгляде в Вечность и Необозримость. Одиночество и безысходность, интеллектуальную робость, потускнение мысли — вот что подарил мне космос в первую встречу…

Вероятно, и Евгению Николаевичу нелегко дались первые шаги по палубе звездолета. Но реакция его была иной: глаза лихорадочно заблестели, лицо стало вдохновенным. Он всю жизнь ожидал этой встречи, готовился к ней…

— Да, — приподнято и взволнованно произнес он, — эта тема трудновата для пера!..

Я привык, что Евгений Николаевич то и дело вспоминал строки любимого Маяковского, иногда перефразируя их, но сейчас простые и знакомые слова встряхнули меня, я вновь почувствовал себя человеком, землянином, и пугающее, принижающее влияние космоса ослабело.

Отныне всякий раз, поднимаясь на палубу, я неотрывно всматривался вдаль (вблизи было Великое Ничто!), будто окунаясь в неизмеримую, неизвестную дотоле Тишину.

— А теперь, — сказал Шелест, когда мы собрались в кабине управления, — начнем определять место ракеты.

Определить место звездолета… Это не то, что определить место самолета даже в полете в облаках. Там кто-то из экипажа непрерывно наблюдал за полетом — здесь мы все дружно проспали пять лет! Там уйма приводных радиостанций, пеленгаторов и локаторов, есть полетная карта, измеренная и проверенная тысячи раз, — здесь карта Галактики лишь приблизительная, никаких диспетчеров, помогающих тебе со стороны, а ксаны разбросаны друг от друга на миллиарды километров.

Первым делом мы проверили галактический курс.

Кибернетика успокоила нас: за все прошедшие пять лет не было ни одного существенного — и неисправленного! — отклонения.

Затем — скорость, так сказать, по прибору.

И наконец — время. Обычное в земном исчислении, хорошо знакомом нам. Его мы «везли» с собой в бронированном контейнере: самонастраивающиеся часы — целый кибернетический комплекс.

Осталось найти пройденное расстояние по расчетному месту нашего пребывания в космосе, и тогда истинная путевая скорость также будет определена.

Недельки две спустя расчеты готовы: учтены все поправки автоматики в движении корабля за пять лет.

— Неплохо, — сказал Евгений Николаевич. — Недурственно. Арифметика оказалась на должной высоте и в космосе: нам лететь еще немногим более ста четырнадцати лет… Так-с… Приступим теперь к новому определению места ракеты, но уже только по небесным светилам, сиречь звездам.

— Звезды — основной капитал Вселенной, — подхватил Боб. — Их здесь чертова уйма, и я готов вам помочь, если…

— Благодарю вас, милейший Хоутон, — церемонно раскланялся Глебов. — Из этой чертовой уймы мы отберем десяток (для первого раза!). Но вы что-то хотели сказать… Если?..

— Если, любезнейший Евгений Николаевич, я смогу справиться.

— Вы забываете о нашем гениальном друге… — Глебов лукаво посмотрел в мою сторону. — Пересчитывать колючки — его страсть, а числа есть числа!

Это уже был намек. Дело в том, что на Земле я оставил весьма приличную коллекцию изумительных по красоте кактусов, этих подлинных шедевров земной природы!

— Мы будем с тобой дублировать их наблюдения и вычисления, — примирительно произнес Шелест, положив руку на мое плечо. — Так точнее будет.

— Слушаюсь, командир, — ответил я, приступая к настройке своего телескопа.

Некоторое время спустя Глебов раздал нам задания, и началась скучная утомительная работа — испытание нашей выдержки, наблюдательности и сообразительности.

Более месяца я не прикасался к рукописи. Расчеты, проверка, огорчения, снова расчеты, — в общем, было не до дневника. Определение места ракеты (уже действительного, а не расчетного!) привело нас к такому неожиданному результату, что у всех опустились руки. Получилось, будто мы так далеко умчались от своей Земли, что до Гаяны оставался всего год полета, вместо ста четырнадцати лет!!!

— Но ведь это же нелепо, — устало сказал Хоутон. — Как быть? Я спрашиваю: как быть?

— Не терять равновесия, — недовольно ответил Шелест.

— Прости, командир! — кипятился Хоутон. — Я хладнокровен, как тысяча лягушек! Но согласись, что даже на самом идеальном спокойствии невозможно залететь так далеко в какие-то жалкие пять лет… Разве это не так?

— Я попросил бы приберечь слово «невозможно» для более удобного случая, — невозмутимо вставил Глебов.

— Позвольте, Евгений Николаевич, — не унимался Боб, — мы делали все по вашей программе, но… Как это говорится по-русски? Ага!.. Воз и ныне там!

— Будем справедливы: «воз» как раз не там, где ему положено быть по времени его движения, — спокойно заметил Шелест.

— А может быть, — предположил я, — наши часы вышли из строя и кибернетика разбудила нас не через пять, а через сто с хвостиком?..

— Мой бог! — воскликнул Хоутон. — Затеряться в космосе без хронометра?!.

Атом беспокойства заметался во мне: шутка сказать, занесло нас черт знает куда, мы не имеем не только детальной, но даже общей ориентировки, да еще не уверены в бортовых часах, без которых немыслим точный расчет никакого полета!

Шелест понимает наше состояние — ему труднее: он командир.

— И все же, — рассудительно говорит он, — расчеты для меня убедительнее эмоций. Мы можем внутренне верить им или не верить — это условно. Прошу… Как бы сказал Маяковский в данном случае, Евгений Николаевич?

— «Стать на горло собственной песне», — мгновенно подсказал Глебов.

— Верно. Так и поступим. Если расчеты правильны, то дней через восемь мы войдем в зону гаянской ксаны номер тридцать три. Вот тогда и запеленгуемся точнее.

— Превосходная идея, командир! — воспрял духом Боб.

— А пока, в порядке подготовки к встрече с нашими собратьями, Боб займется уроками гаянского языка: мы рассчитывали на большее время, теперь же — кто знает! — возможно, придется сокращать программу.

— Слушаюсь, командир! — обрадовался Хоутон, человек дела.

Кибернетика приняла первые робкие радиосигналы не через восемь, а через два дня. Шелест и Глебов настраиваются вручную, проверяя автоматику. Мы с Хоутоном сидим на диване и наблюдаем, изредка переговариваясь шепотом.

Лица наших друзей возбуждены. Мы не выдерживаем и подходим к ним.

— Это… действительно позывные ксаны номер тридцать три, — глухо говорит Евгений Николаевич. — Расчеты верны: до Гаяны — несколько месяцев полета…

— Значит, либо часы неисправны… — размышляю я вслух.

— Часы исправны, — уверен Глебов.

— Но тогда выходит, что мы летели со скоростью…

— Четверть миллиона километров в секунду, — заканчивает Глебов. — Приборы скорости у нас тоже не врут!

— Невозможно! — горячусь теперь я. — Невозможно, летя со скоростью меньшей, чем скорость света, пройти расстояние в десять-двадцать раз большее, чем сумел бы пройти сам фотон за это же время.

— Это парадокс! — воскликнул Боб.

— Парадокс Глебова, — сардонически подхватываю я, не подозревая, что уже окрестил новое для нас явление природы, одно из самых грандиознейших во Вселенной.

— Спокойнее, друзья мои, спокойнее, — почему-то смеется командир. — Я преклоняюсь перед темпераментом, но истина…

— Я успокаиваюсь, — покорно произнес Хоутон и, разведя руками, подчеркнуто лениво уселся на диван. — Я даже делаю вид, что считаю веселье командира уместным…

— Старина Боб! — Шелест с силой бьет Хоутона по плечу. — Сохранилась ли в тебе хоть толика воображения?

— Моего запаса хватит надолго, — ворчит Хоутон.

— Так почему ты не воспользуешься им? — удивляется Шелест. — Нельзя же просто игнорировать какое-нибудь явление только оттого, что оно тебе раньше не было известно и никем не описано.

— Ты хочешь, командир, попытаться найти этому парадоксу объяснение?

— А почему бы и нет?

— Но ведь старик Эйнштейн… — хочу напомнить я.

— Эйнштейну принадлежат и такие слова, — прерывает Глебов: — «Я считаю вероятным, что принцип постоянства скорости света в его обычном понимании действителен лишь для пространства с постоянным гравитационным потенциалом».

— Значит, возможно…

— Ну почему бы и нет?! — снова повторяет Шелест.

— Что ж, — сказал Хоутон, — допустим, пространство имеет кое-где свойство сжиматься в гармошку, и тогда мы, летя с одной и той же скоростью, пронижем больше «морщин»… А?

— Браво, Боб! — восхитился Евгений Николаевич. — Я вижу работу смелой, хотя и наивной мысли. Такой строй воображения вполне приличествует даже физику, то есть тому, кто украшает род человеческий…

— Выкладывайте-ка лучше свою точку зрения, — предложил я, причисляющий себя скорее к лирикам, нежели к физикам. — Вас ведь так и подмывает высказаться, Евгений Николаевич. Будто нам незаметно…

— Не скрою, — согласился Глебов. — Как нам известно, мы летим с собственной, приборной скоростью, не превышающей скорости света. Так что старик Эйнштейн не может обижаться на нас. Но вместе с тем среда, то есть окружающее нас пространство… Гм, как бы это выразиться сочнее, Боб?

— Черт его знает, почему… — вежливо помог Хоутон.

— Благодарю, я не ошибся в вас. Так вот, пространство тоже несется со страшной силой и в ту же сторону, что и мы. Понятно?

— Подобно тому как самолет в попутном струйном течении высоких слоев атмосферы летит по отношению к Земле со скоростью, намного превышающей его собственную, воздушную скорость? — подхватил я.

— Вот, вот. Вероятно, и мы попали в какое-то необыкновенное по размаху и силе, но уже космическое струйное течение! — согласился Глебов. — Мы столкнулись с загадкой космоса.

— Туго же придется на обратном пути, — задумался Хоутон. — Сейчас оно помогает. Но когда мы полетим домой, оно станет встречным. Не скоро мы доберемся до Земли.

— А что помешает нам возвращаться другим маршрутом? — возразил Шелест. — Ведь когда гаянцы летели к нам, они не встречались с этим явлением! Если оно, как предполагает Глебов, узкое течение пространства, то мы можем возвращаться обходным путем, не попадая в него!

Разговор закончился на палубе звездолета: нам захотелось еще раз встретиться с космосом, будто он мог подсказать разгадку тайны нашей скорости.

Шелест и Хоутон сидели в креслах, думая каждый о своем, а я наблюдал за Глебовым.

Евгений Николаевич стоял на носу звездолета, скрестив руки на груди, и сосредоточенно всматривался в чрево Галактики.

«Почему мое мышление, — подумал я, — не выходит из круга аксиом, не отрывается от уже изученного и открытого другими, а он устремляется в первобытный лес фактов, прокладывает свои тропинки?»

Почему?

Таким вот — стоящим на носу звездолета, с руками, скрещенными на груди, смело смотрящим в лицо Вселенной — я запомнил Евгения Николаевича Глебова на всю жизнь…

Мы приближаемся к планетной системе звезды №13 созвездия Ориона, которую сами гаянцы называют Фело. Вокруг нее вращается Гаяна.

Связь установлена…

Мне трудно описать эффект, вызванный нашим появлением в космосе. Читатель, наделенный даже сотой долей хоутоновского воображения, как-то сможет представить себе, что творилось на планете, когда гаянские радиостанции космического наблюдения поймали наши позывные и первые слова гостей с неизвестной им планеты… говоривших на чистейшем гаянском языке!

— Все равно, — уверял Боб, — что познакомиться с осьминогом, сочиняющим трактат о теории относительности на японском языке!

Поскольку в нашем экипаже лучше всех освоил гаянский язык Боб Хоутон, прирожденный полиглот, командир поручил ему вести связь с планетой, пока дело не коснется вопросов космонавтики.

Боб взялся горячо: он успевал рассказывать о Земле и печальном исходе гаянской экспедиции, достигшей острова Пито-Као, о нашем полете и каждом из нас.

Сильнейшее впечатление и на гаянцев и… на нас (как это ни удивительно!) произвела весть о космических струйных течениях. На них — понятно почему; оказывается, космические струйные течения совсем недавно были предсказаны кем-то из ученых Гаяны! А вот то, что и мы взволновались, требует пояснения.

Таким образом, не успели мы еще долететь до места, как уже началось взаимодействие опыта и науки наших двух планет!

Гаянцы временно запретили межпланетные полеты, чтобы не помешать нам, и запросили подробные сведения о звездолете «Юрий Гагарин». К микрофону все чаще подходил Шелест.

Сперва они хотели сами завести нас на свой центральный космодром на Уэле, острове на Торо, — так назывался один из гаянских океанов, — но Шелест решил иначе.

— Мы выведем наш звездолет на орбиту, пересядем сами в шеер (маленький реактивный разведчик, самолетного типа), — объяснил он, — и войдем в вашу атмосферу: аэродром вы нам укажете. А после вы заведете звездолет на Уэл, но уже без нас.

Гаянцы согласились: так меньше риска.

Шелест наладил телевизионную связь, и на центральном телеэкране появилось изображение молодой женщины…

Здесь я стану писать несколько медленнее, с большей тщательностью подбирая слова. Напомню, что Гаяна очень походит на нашу Землю. И обликом, и своим климатом, и магнитным полем, но главное — там такие же люди.

Мы увидели на экране подвижную, веселую женщину с удлиненным лицом, медноволосую и белокожую. Высокий гладкий лоб. Густые брови изломлены посередине и будто удивленно приподняты к вискам. Золотистые глаза — таких я никогда не видел на Земле! — искрящиеся и умные. Тонкий ровный нос. Уши у нее раза в полтора длиннее, чем у землян, но общего приятного впечатления не портят.

Она понравилась нам с первого взгляда.

Наш бедный штурман, добровольно променявший любовь на звезды и ранее умудрявшийся с увлечением рассказывать о свойствах материи и возникновении миров первым красавицам Москвы, сейчас, на подходе к Гаяне, был, что называется, сражен волшебным видением, ионизирован, как, без сомнения, он охарактеризовал бы сам свое состояние, если бы мог глянуть на себя со стороны и сохранить объективность.

— Меня зовут Юль, — мягко произнесла женщина. — Мне поручено руководить приземлением шеера и посадкой звездолета. Давайте знакомиться…

Шелест включил телевизионный передатчик и представился, получив в награду серьезный, изучающий взгляд Юль.

Рыжая шевелюра Хоутона и его задорное, веснушчатое лицо воспринялись Юль как нечто весьма прозаическое.

Увидев мои почтенные седины, Юль сделала мне комплимент, заметив, что приятно видеть долгожителя в возрасте за 400-500 лет, запросто путешествующего в космосе.

Когда же я объяснил, что мне, по крайней мере, раз в десять меньше, Юль пробормотала извинение.

Потом мы объединенными усилиями подтащили к объективу телевизионного передатчика нашего штурмана.

— Это наш Звездолюб, — скороговоркой отрекомендовал командир, — штурман корабля Евгений Николаевич Глебов…

— Звездолюб? — отчетливо повторила Юль. — Красивое прозвище… Так это ты открыл «парадокс Глебова»?

Евгений Николаевич виновато кивнул.

— Поздравляю, — продолжала Юль, почему-то улыбаясь. — А кто ты по профессии?

— Астрофизик, — вынужден был ответить за товарища Боб.

— О, я тоже, — обрадовалась Юль. — Мы будем с тобой дружить… Я предсказала возможность космических струйных течений, а ты, ани, открыл их. Я верно сказала?

— Даже очень! — торопливо ответил Боб.

— Принимай условия посадки, Звездолюб, — сказала Юль.

— Разреши, Юль, мне самому заняться сейчас делом, — решительно произнес Шелест, выступив вперед.

— Хорошо, — одобрила Юль, видимо, оценив состояние штурмана. — Командир, ты будешь садиться на аэродроме Тиунэлы. Вот как он выглядит…

Выстреленный катапультой, наш шеер отделился от корпуса звездолета и под углом градусов пятьдесят устремился к Гаяне. Шелест сидел на левом пилотском кресле, я — на правом.

Над нами уже голубел космос с яркими звездами и жгучим солнцем, а внизу сквозь вуаль атмосферы и дырявое и пухлое одеяло облаков виднелась поверхность планеты.

Постепенно гася скорость, мы с Шелестом уменьшили угол планирования и стали погружаться в атмосферу Гаяны. Раскаленный трением воздух казался светящимся, особенно на ночной, теневой стороне планеты. На высоте двадцать километров мы сбавили скорость всего до тысячи километров в час и, в точности выполняя команды, подаваемые Юль, направились к главному аэродрому Тиунэлы…

Шеер вел себя послушно в незнакомом воздухе, как бы сразу привыкнув к нему. В районе, где находилась столица планеты — Тиунэла, нас встретил грозовой фронт.

Мы прошли его верхом, а когда до аэропорта осталось не более двухсот километров и нам разрешили снижение до тысячи метров — такова высота малого круга для скоростных самолетов на всех аэродромах Гаяны, мы пробились сквозь 6-7-балльную кучевую облачность и испытали болтанку, какую не раз встречали летом в районе Ставрополя, Астрахани или на участке Актюбинск—Джусалы—Ташкент, у нас на Земле.

Над самим же аэродромом — ясно. На овальном летном поле ярко светятся голубая посадочная полоса и стрела с левой ее стороны.

По мере нашего приближения яркость свечения полосы едва заметно убывала (потом мы узнали, что также бывало и при ночных полетах!). Шелест кивнул, и я включил «автомат-шасси», то есть аппаратуру, которая направила часть воздушной струи от двигателя вниз, тем самым создавая необходимую для посадки и руления воздушную подушку, заменяющую шееру колеса.

После посадки в толще полосы, на самой ее оси, вспыхнула еще одна яркая красная стрелка. Она как бы скользила перед нами, указывая направление дальнейшего руления, и вывела нас на перрон у длинного здания аэровокзала с подобием минаретов по углам.

Вдоль фасада и на плоской крыше аэровокзала — множество пестро одетых гаянцев. Они весело машут руками.

Первым на планету шагнул командир, за ним — мы.

Вдруг почти половина неба многоцветно вспыхнула и преобразилась. Мы увидели берег моря, песочный пляж, причудливые кактусы с мясистыми, колеблющимися листьями, перистые пальмы. На берегу — стройная фигурка девочки в легком развевающемся платье. Девочка кружится в танце. Ее руки-крылья устремлены к солнцу. Вот она, кружась, наклоняется к кустам, быстро срывает четыре больших цветка с белыми острыми лепестками.

Гигантская живая картина уменьшается, толпа людей у аэровокзала расступается, и девочка как бы сходит с неба на землю. Мы не замечаем, а только понимаем, что в какую-то долю секунды изображение подменено настоящей девочкой, и вот уже она бежит к нам, чтобы первой приветствовать посланцев далекой планеты…

— Это самая юная танцовщица Гаяны, — доносится к нам из невидимых репродукторов голос Юль.

И тут меня осенило! Я вбегаю в кабину шеера, вожусь в нем минуту — и над аэродромом звучит итальянская песня «О мое солнце!» — это поет Робертино Лоретти!

Его волшебный голос покорил гаянцев. Они замерли, точно боясь спугнуть очарование.

— Это голос самого юного певца нашей Земли, — объясняем мы.

Так прошел наш «митинг». Снова в толпе встречающих образовался проход, и мы увидели Юль, живую, настоящую. В открытом, коротком белом одеянии, она шла к нам с поднятой левой рукой.

— Здравствуйте, люди! — громко произнесла она. — Вы первые жители другой планеты, посетившие Гаяну… Мы принимаем вас, как друзей. В истории наших планет это самое радостное событие. Вас видит и слышит сейчас вся Гаяна, все мои сопланетники…

И тут жители двух планет, разделенные до этого колоссальным таинственным пространством, обнялись и расцеловались, смеясь и плача.

У каждого народа есть свои традиции и привычки, но Любовь и Дружба, Мир и Человечность ценимы везде, где есть свободные и равноправные Разумные Жители Вселенной!

Более тысячелетия прошло с того дня, когда покинул планету Да Роот, один из зачинателей космических полетов на Гаяне, открывший первую главу грустной истории Роотов. Он отправился в дальнюю экспедицию и не вернулся.

Его сын, Лим Роот, руководил строительством Главной внепланетной энергетической базы — второй искусственной «луны» Гаяны. Он погиб, сраженный метеоритом.

Еще три, более поздних, представителя этого рода — Кон, Бао и Дал…

Сперва навсегда улетел Кон. Через 270 лет, буквально по его же следам, умчался Бао. Его последние слова:

— Поведение звездолета странно… Сильные броски…

Два века спустя опять в том же направлении отправился Дал. Он успел только передать:

— Тряска грозит нарушить конструкцию звездолета… Этот район опасен…

Ри Роот — крупнейший ученый, автор новой теории мироздания — не возвратился из экспедиции к центру Галактики.

Яр Роот принимал участие в дальнем разведывательном полете на звездолете «Тиунэла». В пути Яр заболел неизлечимым тогда арпелом и, боясь заразить товарищей, покончил с собой.

Но о судьбе Яра его внучка Юль узнала много позже…

В доме отца Юль, Мало Роота, такого же, как и их предки, коренного жителя Тиунэлы, большей частью царили тишина и своеобразная строгость. Мало, известный математик, увлекся геометрическими теориями пространства и с головой ушел в мир истории галактик и физики межзвездного пространства.

Как-то семилетняя Юль спросила отца о его космологических теориях.

Отец рассмеялся и сказал:

— Есть вещи, Юль, которые тебе трудно понять…

— Значит, мне надо ожидать, пока я вырасту до двух метров? — огорчилась она.

— Боюсь, и это еще не все. Есть такой город — Космология-и-Космогония…

— Красивый?

— Очень.

— Большой?

— Пожалуй, один из самых больших.

— Как Тиунэла?

— Еще больше. Так вот, чтобы хорошо понять все то, что тебя интересует, необходимо долго прожить в этом городе, бродить по улицам и площадям, беседовать со старожилами, бывать на окраинах и в центре, в общем, знать его так же, как ты знаешь свою Тиунэлу. Даже еще лучше.

— А ты уже был в Космологии-и-Космогонии? — допытывалась Юль.

— Да, но, понимаешь ли, мне очень хочется — это просто необходимо, Юль, — глянуть на него сверху, со стороны…

— Разве это трудно?

— Нелегко. Надо лететь далеко в космос. Ты не возражаешь, если я улечу?

— Нет, папа, разумеется, нет. Непременно лети!

Мало в те годы заканчивал разработку общих основ своей оригинальной геометрической и философской теории зависимости времени от формы пространства. Ученый, говоря его же словами, был убежден в том, что «природе требуется разное время, чтобы создать куб и шар, равного объема…»

Лабораторией, позволяющей экспериментально подтвердить или опровергнуть эту теорию, по сути дела была вся Галактика, и Мало получил разрешение на дальнюю экспедицию.

Юль хорошо помнила расставание: ей уже шел тогда девятый год. Мало не мог скрыть своей грусти, проводя последние минуты с дочерью и женой Эрой, лучшей танцовщицей Тиунэлы. Его лицо было хмурым. Юль знала, что, по обыкновению, жены тех, кто улетал, подобно отцу, на столетия, потом выбирали себе другого спутника жизни. Желая подбодрить отца, девочка прижалась к нему и весело заговорила:

— Когда ты вернешься домой, я буду совсем взрослая. Мы прилетим на космодром: у меня будут уже внуки, а у мамы — много-много мужей, и они тоже тебя встретят…

— Перестань, Юль, — прервала мать дрогнувшим голосом и обняла Мало за плечи: — Не надо думать так.

— Я стараюсь… — слабо улыбнулся Мало, ласково проводя своей крепкой, широкой ладонью по ее чудесным волосам. — Я буду любить тебя всегда и везде, моя Эра. Как грустно, что мир чрезмерно велик… Чтобы хорошо познать его, изучить, люди должны приносить в жертву даже свою любовь. Не только геометрическая форма тел, но и чувство зависит от времени, — попытался пошутить он.

…Мало улетел, и пока с ним поддерживалась связь, Эра крепилась, почти ежедневно приезжала к дочери в интернат, бродила с ней по лесу или вдвоем они отправлялись на озеро Лей, километрах в ста от Тиунэлы.

Но вот настал день, когда Мало передал свою последнюю весточку и умолк — теперь звездолет вошел в неизведанную область Галактики, а Эра хорошо понимала, что такое Галактика для тех, кто не хочет жить спокойно на одной из песчинок Вселенной, кого жажда знаний стремит в Неизвестность.

Прошел еще день, и Эра исчезла…

На ее столе нашли пластмассовый видеомагнитофон, каким исстари пользуются гаянцы, желая оставить «записку» друзьям или близким.

виновато произнесло изображение Эры, когда соседи включили маленький аппарат в черном, как космос, корпусе.

От матери — уроженки гористого Гурела — Юль унаследовала веселый характер, впечатлительность и стройную фигуру. Отец подарил ей частицу своей неутолимой жажды знаний.

В интернате девочка училась хорошо, отличалась самостоятельностью, но и некоторой неожиданностью суждений.

— Когда я вырасту, — как-то сказала Юль на уроке, — у меня будет не две и даже не три комнаты, а целый дом. Ведь можно? И уйма всяких вещей…

— Можно, — ответила учительница. — Но зачем?

— Так… Нет, не так просто, а чтобы изучать нравы древних, понять психологию человека, который хочет все иметь собственное, даже то, что не нужно ему, и в большом количестве… Ведь это самое трудное: понять людей той эпохи — мы по нескольку раз повторяем темы, но так и не понимаем сущности до конца!

Когда в их интернате появился Ло, знаменитый Сын Космоса, и робко признался Юль, почему он попросился именно сюда, девочке было приятно. Она охотно принимала знаки его внимания, но, будучи болтушкой и непоседой, существом, слишком энергичным для тихой, как бы замкнутой в себе любви, к которой тяготел Ло, она доставляла ему много беспокойства и мало подавала надежд.

— Когда мы вырастем, — как-то просительно сказал ей Ло, — мы станем мужем и женой… Правда, Юль?

— Если я пожелаю, — засмеялась Юль. — Мы такие разные… Ты любишь только музыку и еще много размышлять. А я буду звездоходом: люблю космические полеты.

— Я знаю, — вздохнул Ло. — Все твои предки такие.

— А может быть, и никем не буду, — задумалась Юль.

— То есть как?

— Да вот, захочу и никем не буду!.

— Не так шумно, Юль… Надо уважать тишину. Ну, а зачем тебе это?

— Чтобы стать единственной бездельницей Гаяны!

— Ты еще и тщеславна, — удивился Ло. — Тебя же будут лечить, как Ило, когда он был лентяем и не хотел учиться.

— «Учиться»… В свободные часы он только и знает, что разводит в лесу костер и, как первобытный дикарь, сидит и смотрит на огонь, твой Ило! И потом, я учусь не хуже тебя…

Юль обожгла его гневным взглядом и убежала. Недели две, в отместку другу, она держалась вблизи «дикаря» Ило, полного мальчугана с сонными серыми глазами.

Ло капитулировал — в чем Юль не сомневалась — и подошел к ней первым.

— Давай поговорим, — предложил он, — и пересмотрим твои взгляды на жизнь.

— У меня их нет вовсе, — надула губки Юль.

— Тогда, прощай!

На этот раз Ло проявил вполне мужскую выдержку и даже ни разу не посмотрел в ее сторону.

— Разве ты поссорился с Юль? — спросила учительница.

— Не знаю. Ты лучше разберешься…

И мальчик обо всем поведал учительнице.

— Мне думается, ты немного прав, — задумчиво сказала она. — И все же Юль — хорошая девочка. Главное — помни: первую дружбу нельзя разрушать, как ветхую постройку.

Юль глубоко задело равнодушие Ло. Она украдкой выразительно поглядывала на него. Ло не замечал. На озере Лей она стала «тонуть», но ее кинулся спасать не Ло, а этот противный Ило; она увернулась от него и стремительно выплыла на берег, к немалому изумлению медлительного маленького толстячка.

А Ло лежал в двух шагах от того места, где из озера вышла Юль, и преспокойно читал какую-то книгу.

Обсохнув, Юль уныло пошла в прибрежные скалы, мечтая о том, как она, по примеру своих дедов и прадедов, станет космонавтом и отыщет обетованную планету, населенную иными, менее жестокосердными мальчиками.

Она забрела далеко и шла теперь по дну узкого темного ущелья среди синевато-зеленых зарослей аэло — гаянских колючих кактусов, самых удивительных растений на планете.

Взрослые экземпляры аэло втрое, а то и вчетверо превышали рост человека. Массивные толстые стволы шириной до метра, усеянные колючками, издали напоминали канделябры. Было удивительно, как они не сгибаются от собственной тяжести. А все объяснялось просто: аэло представляют собой прочную оболочку, наполненную гелием, отчего они, как воздушные шары древних, устремляются вверх и, плавая в воздухе, поддерживают стволы в вертикальном положении. Они цветут два раза в год крупными пунцовыми цветами, издающими нежный запах ванили.

Карликовые виды аэло имеются во многих гаянских домах, но только здесь, в естественных условиях, Юль по-настоящему оценила красоту и дикое своеобразие этих «привязных аэростатов» гаянской флоры.

Решив сэкономить силы на обратном пути, Юль выбрала самое высокое аэло и без особого труда поочередно оборвала тонкие корни, выступавшие из земли, — каждый в отдельности они были хрупкими и ломкими.

Когда последние корни стали лопаться сами, Юль ловко обхватила руками и ногами прохладный ствол аэло и поднялась в воздух метров на сто.

Подхваченная струей ветра, девочка понеслась к озеру. Дух захватывало от радостного торжества и сознания, что она совершает недозволенное.

Внизу показался пляж, она слышит испуганные крики растерявшихся подруг и учителей. Над озером ветер сменил направление, заставив ее сделать небольшой круг, и стремительно понес на север, в сторону островерхих пустынных скал…

Вот тут уже Юль почувствовала страх и крепче прижалась к стволу аэло.

Она не заметила, как Ло вскочил в ближайший вертолет, лишь увидела веревочную лестницу и услышала его успокаивающий голос:

— Хорошо, Юль. Все идет чудесно… Хватайся за лестницу. Отталкивайся от ствола. Быстрее! Держись крепче, Юль!

Освобожденный от тяжести, аэло взвился вверх, а Ло направил вертолет вниз.

— Еще немного, Юль! — уговаривал он. — Потерпи… Берег рядом… Еще чуть-чуть… А теперь — плыви, Юль. Плыви…

Прошел последний год пребывания Юль в интернате. По гаянским традициям, на этом по существу заканчивалась ее юность и право жить целиком на иждивении своих сопланетников.

Отныне она — как и все — будет также обеспечена всем необходимым для жизни, но никто не будет ее учить, как учили ее в школе, давать ей знания, не особенно считаясь с тем, хочет она их иметь или нет: общество обязано было дать ей необходимый интеллектуальный минимум.

Отныне она выберет свою дорогу в жизни и сама будет учиться, приобретать все, что сочтет нужным для своей профессии, завоевывать ее — пусть в специальных учебных заведениях, консультироваться у педагогов и ученых, но все-таки самостоятельно.

Пройдет и этот период формирования ее личности — и тогда Юль приступит наконец к исполнению своего долга: заботиться о благе планеты.

Тем временем Ло, окончивший интернат на два года раньше Юль, учился в консерватории и жил в уединенном флигеле вдвоем с машиной «Нао», оставленной Народным Советом у него.

Он часто навещал Юль, и она бывала у него, не подозревая, что «Нао» тщательно исследовала ее характер и отношение к Ло.

«Нао» оценивала девушку так строго, что Ло склонен был заподозрить ее в придирчивости. А дело заключалось совсем не в этом: если Юль огорчала Ло — машина сурово ее осуждала, если же радовала — то хвалила с тем же усердием…

Ло наедине с «Нао», часто разъяснял ей, что такое любовь с точки зрения человеческой, а уходя, оставлял ей десятки художественных произведений о любви. «Нао» с завидной быстротой знакомилась с ними, сортировала различные признаки любви по своему, конечно, принципу, но на вопрос Ло отвечала одно и то же:

— В уравнении ваших отношений нет равенства! — И уже не отговаривалась: «мало информации», а добавляла: — Недостает необходимых величин в правой части… — (Левая часть уравнения в этом многолетнем кибернетическом «пасьянсе» принадлежала Ло.)

Зная, что Юль возвратилась после интерната в квартиру своих родителей, Ло первым из друзей навестил ее.

— Что ты скажешь теперь? — весело спросил он.

— Буду астрофизиком, Ло.

— Тем лучше для меня: мы снова будем учиться вместе!

— Почему? — удивилась Юль. — Твоя дорога уже не звучит так музыкально, как прежде?

— Нет, нет, Юль: я остался верен музыке… как и тебе.

— Приятно слышать, Ло.

— Видишь ли, я должен еще знать биохимию, физиологию и физику микромира.

Дня два спустя они съездили в Центр Физических Знаний, запаслись программами, посоветовались с методистами и получили направление в Дом Физики. Как и в других высших учебных заведениях Гаяны, здесь не было ни конкурса, ни определенного начала или конца учебного года: весь курс можно было пройти и за пять лет и за восемь. Не было и переходных экзаменов, по той причине, что процесс учения беспрерывен и учащийся сам выбирал себе «время летних отпусков».

Успеваемость определялась машинами, но по окончании всей программы, включая практику. Ученый Совет, ознакомившись с кибернетической «записью» всего обучения молодого человека, выносил решение о допуске его (или ее) к самостоятельной работе, о чем сообщалось в Учетный Центр планеты.

Зато любой гаянец, когда ему вздумается, мог запросить кибернетику заинтересованного учебного заведения и немедленно получить абсолютно объективную оценку и характеристику любого учащегося…

Таким путем ученые и научные или промышленные учреждения заранее отбирали для себя специалистов.

«Годы имеют бо́льшую скорость, нежели дни», — говорят на Гаяне.

Став астрофизиком, Юль получила возможность продолжать дело отца: заняться изучением свойств и взаимоотношения Пространства и Времени. Но с чего начинать?

По совету старших девушка приняла предложенную ей должность диспетчера дальних галактических полетов центрального космодрома и улетела на остров Уэл.

…Позывные «Юрия Гагарина», донесшиеся до Гаяны, подняли на ноги всю планету. Столько трагических галактических полетов и столько пропавших без вести в глубинах Вселенной! Каждому хотелось верить: возвращается кто-то из своих.

Очень скоро все выяснилось, и туманные надежды сменились удивлением. Слова «Земля», «Пито-Као», «Юрий Гагарин» и имена всех четырех посланцев далекой планеты стали самыми популярными на Гаяне.

Нашлось столько желающих увидеть их лично, что Народному Совету пришлось издать закон о ритуале встречи и программе пребывания землян на планете. Было объявлено, что земляне совершат путешествие, что они уже дали свое согласие, но и после этого более миллиона жителей отдаленных районов под разными предлогами прилетело в Тиунэлу.

Для Юль неожиданной радостью явилось поручение Совета познакомиться с экипажем «Юрия Гагарина» и руководить их прилетом…

На аэродроме Тиунэлы мы пробыли недолго. Юль беспокоилась, как бы нас не утомили, но надо сказать, что гаянцы безукоризненно владели собой.

Вдали показался белый гравитомобиль, с изящным прозрачным верхом. Толпа отступила, и мы догадались, что это за нами.

Вез нас веселый гаянец Рат. Он не без гордости говорил о машине:

— Это новинка, ани: я трудился над нею около двух лет. Внешне она напоминает старые гравитомобили, но принцип управления — новый. Здесь, если хотите, исполняются все ваши желания, — и почему-то повернулся ко мне: — Заходите, уважаемый долгожитель, прошу вас…

— Послушай, Рат, почему и Юль, и ты называете меня долгожителем?

— Так у нас принято обращаться к тем, кому больше пяти-шести столетий…

— Черт возьми! — выругался я по-русски и продолжал по-гаянски: — Мне же нет и пятидесяти, ани.

Рат изумленно посмотрел на меня, не смея сомневаться в правдивости моих слов, но и с трудом веря.

— Полет оказался трудным? — сочувственно спросил он, глянув на мою седину.

— Да нет, летели нормально…

Рат не нажимал кнопок, ничего не включал, не говорил, а машина взлетела и на небольшой скорости стала набирать высоту.

— Дьявольщина! — вполголоса произнес я, не найдя более достойного слова для восхищения.

Рат, ни черта не понявший, вежливо спросил:

— Ты что-то сказал?

— Кем ты работаешь, ани?

— Главным конструктором универсальных транспортных машин индивидуального пользования.

— Тогда объясни мне: где источник энергии для двигателя?

— Везде. У нас энергия передается на расстоянии, и вся планета покрыта оболочкой единой энергетической системы, точно атмосферой.

— А сама энергия? — допытывался я.

— Мы добываем ее из вещества. Сперва пошли в ход горы и даже один хребет. Но стало жалко и, кроме того, необходима сложная защита от вредных излучений… Мы выбрали маленькую планету Миду — недалеко от нас.

— Планету?!.

— Да. Установили на ней автоматы, превращающие ее вещество в энергию, направленно излучаемую на Гаяну… У нас же на второй луне, построенной Лимом Роотом, имеется мощная приемная станция, она-то и включает эту энергию в распределительную сеть. Так, незаметно, мы съедаем эту безжизненную планету! — засмеялся Рат. — Но ее хватит на миллионы лет.

— Я все же не пойму, как ты управляешь машиной?

— Мысленно. Она телепатически воспринимает мое желание и исполняет его. Но если хочешь знать, — Рат повернулся ко мне и заговорил, все более увлекаясь, — у моего гравитомобиля выявился большой недостаток: он привыкает быстро к одному человеку и плохо слушается других…

— Ну это еще терпимо, — прервал я его.

— Чего же терпимого? — махнул рукой Рат. — Но я все же решу и эту задачу! Сперва нужно полностью изучить характер машины, ее поведение в разных условиях. Поэтому Народный Совет Гаяны разрешил выпустить пока лишь небольшую серию. Хочешь побывать на экспериментальном заводе?

— Очень хочу!

— Когда тебе разрешат, я прилечу.

— А кто должен разрешить?

— Врач Ле. Вы сейчас будете жить на берегу озера Лей, в доме, специально построенном для вас… Когда Ле убедится, что природа и климат Гаяны не противопоказаны жителям Земли, тогда и посетим наш завод.

Светло-синее озеро Лей — искусственный курорт. Гористый северный берег долго скрывал его от нас (мы летели на небольшой высоте), а потом сразу увидели по его краям красивые санатории — бледно-розовые, бирюзовые, нежно-голубые, золотистые, аквамариновые, ярко-синие и просто белые здания.

В небе над Леем кружились или висели в воздухе вертолеты, аэростаты, миниатюрные дирижабли, гравитомобили; повыше санаторники выполняли на авиэтках фигуры высшего пилотажа (возможно, прописанные им врачами?..).

Воздух оказался столь «населенным», что я не сразу заметил дирижабль, на открытой площадке которого стояло несколько любителей острых ощущений.

Мы пролетали мимо как раз в тот момент, когда пышноволосая девушка (или столетняя дама — разве на Гаяне угадаешь, да еще на расстоянии!) отчаянно ринулась вниз.

— Упала! — вскрикнул я, хватаясь за подлокотники.

— Прыгнула… — уточнил Рат.

Верно: тонкий эластичный трос извивался за девушкой. Вскоре трос натянулся, а когда до воды осталось совсем немного и я был убежден, что девушка врежется в группу купающихся, трос спружинил и, видимо, стал накручиваться на барабан, скрытый в глубине дирижабля.

Скорость падения девушки замедлилась, она на секунду замерла над головами пловцов и… стремительно помчалась вверх, где ее подхватили заботливые руки веселых товарищей.

И почти следом за ней из воды пулей выскочил стройный юноша, с широким поясом и плоским ранцем на спине, и вспрыгнул на площадку дирижабля!

— Это еще что за штука? — спросил я.

— Он надел на себя спортивный реактивный двигатель… Так можно взлететь до тысячи метров, если захочешь.

— Не страшно?

— Гаянцы не боятся высоты.

— Но с тросом — это здорово! — сказал я. — Похоже на прыжки с штрабатом в наших земных цирках…

Я еще долго мог бы любоваться этой воздухо-водо-земной жизнью, но нас заметили все и кто в чем, вернее кто на чем, понеслись к нам.

Рат издал недовольный возглас и, круто развернувшись, направил машину вниз, в сторону бледно-голубой виллы, стоявшей поодаль в густой роще узких и высоких деревьев — точь-в-точь сочинские кипарисы!

Наша резиденция имела подчеркнуто земной вид: двухэтажное здание с колоннадой, треугольным мезонином и прямоугольными окнами с переплетом. У парадного подъезда расходящиеся веером ступени, а по бокам их… Амур и Психея.

«Кипарисы», кусты, подрезанные в виде шара, клумбы. Старинное дворянское гнездо и только. Странно!.. Мы остановились, переминаясь с ноги на ногу, сбитые с толку: сходство двух планет становилось необъяснимым.

Дверь дома отворилась, и на пороге появился высокий, широкоплечий гаянец с седой шевелюрой, резкими чертами узкого горбоносого лица, загорелыми открытыми руками, одетый в голубую рубашку и синие свободные брюки, обутый в прозрачные босоножки. Его темно-серые глаза глянули на нас ласково, но изучающе.

— Это долгожитель Ле, — почтительно представила его Юль.

— Привет вам, люди! — густым, низким голосом произнес Ле, поднимая левую руку ладонью к нам. — Я прожил много дольше вас четверых, вместе взятых, но большей радости, чем видеть вас, еще не испытывал.

— Приветствуем и мы тебя, уважаемый Ле, — сказал Шелест.

Познакомившись с нами, Ле повернулся и, ровный, как струна, вошел в дом, как бы приглашая и нас последовать его примеру.

Оставив кожаные куртки в передней на «ширпотребовской» вешалке, мы вошли в гостиную. Вошли и замерли…

 В углу стоял фикус. С потолка на простом крученом шнуре свисала люстра с подобием электролампочек, ярко светившихся. На стене в превосходной раме висела старинная пасторальная картина…

Шелест подошел к тяжелому комоду и хотел пощупать кошку-копилку из многосемейной породы базарно-ягуарно-пантерового подвида «терракота-халтуриус», как верхний ящик не то угрожающе, не то услужливо выдвинулся сам, а кошка-копилка выпустила из щели в спине хорошо распыленную струю ароматной жидкости.

Андрей отскочил и ударился об острый угол стола.

— Черт! — пробормотал он. — Кто придумал такие квадратные столы?

— Квадратный?! — переспросил Глебов.

Мы глянули на старинный массивный стол и обомлели: он уже становился идеально круглым! «Наверно, раздвижной», — подумал я, и тотчас стол раздвинулся и принял овальную форму…

Хоутон оробел и присел в кресло-качалку: мы увидели, как распахнулось окно, Боб плавно отделился ст пола, перелетел на террасу, и кресло принялось так раскачивать его, что парню стало дурно.

— Остановите меня, остановите! — закричал он, и кресло не только исполнило его желание, но и вернулось на место.

Мы поняли, что в этом хитром доме надо держать ухо востро и удвоили осмотрительность.

Легкий вазон на столе подтанцовывал, набитый живыми гаянскими цветами, вот-вот готовый взлететь, а хрустальная пепельница рядом слабо светилась, и над ней носились объемные фигурки бегунов, пловцов, гимнастов — очевидно, кадры устаревшего гаянского телевидения, модного еще в те времена, когда телепатия только изучалась.

Зато круглый репродуктор на стене молчал и, неизвестно каким способом, наполнял комнату свежими волнами озонированного воздуха.

Металлический календарь на письменном столе отсчитывал время, а круглые часы, вероятно, превратились в термометр.

К швейной машине «Зингер», стоявшей в углу, я подбирался осторожно, готовый к немедленному отступлению, если она проявит агрессивность, но нрав у нее оказался кротким. Я даже рискнул нажать на ножную педаль…

В один миг она покрылась голубоватым ореолом и мягко застрекотала. Едва Боб успел крикнуть нам: «Ложись!», как «Зингер» послушно раскорячилась и легла на пол.

Тогда Хоутон, осмелев и ощутив в себе исследовательский зуд, обошел вокруг и скомандовал: «Встать!» — и «Зингер» встал.

— Гм… — произнес Боб. — Что же у тебя внутри?

«Зингер» раскрылся, и мы увидели большой набор всевозможных деталей машин и механизмов. Боб глупо расхохотался и хлопнул себя по ляжке.

— Идиот! — воскликнул он. — Это же гаянский вариант нашего детского «Механо»; у вас в России такую штуку для ребят называют «Конструктором». М-да, тут можно собрать, что угодно… Славно!

Евгений Николаевич, справедливо заключив, что никто и ничто здесь не желает причинить нам неприятность, коснулся дверцы полированной тумбочки: она отскочила и из нее вырвалось морозное облачко — холодильник!

Книжный бутафорский шкаф служил тамбуром коридора, ведущего в наши спальни. Но больше всего нам пришлось размышлять над иконой с лампадкой…

Мы же знали, что в истории Гаяны, к счастью, не было христианства: язычество древних перешло у них в искусство. Это не тормозило прогресс; на кострах не сжигались заживо талантливые люди; попы и монахи не развращали народ.

На иконе был изображен наш Георгий-Победоносец!

Едва Евгений Николаевич потянул за лампадку, как за сонетку, — Георгий-Победоносец пришел в движение. Мы увидели, что он уже одет в прозрачный скафандр и вооружен электрическим копьем. Началось сражение с драконом — чудовищем неведомой планеты, куда залетел на звездолете житель Земли.

Комната наполнилась визгом и шипением змей, звоном позывных и рокотом летящих на подмогу вертолетов. Евгений Николаевич снова дернул лампадку — икона приняла свой первоначальный вид. И тогда мы догадались, что это библиотека фантастических романов «в издании» стереофонического видеофона.

— Остроумно! — одобрил Хоутон. — Против таких «икон» возразить нечего…

Но курительный набор нас просто растрогал: «сигары» мы съели в тот же вечер — попробовав гаянский лечебный шоколад, а «папирос» хватило на месяц. Это были длинные, приятные на вкус таблетки, улучшающие пищеварение при перемене климата. Кстати, спички оказались тонизирующим средством.

Оленьи же рога над входной дверью на Гаяне могли стать чем угодно…

— Не иначе, как антивирусный излучатель, — предположил я, но они начали передавать последние известия!

— Довольно! — вскричал я. — Пора объяснить нам: что это все означает?..

Но тут Шелест, Глебов и я поймали благодарный взгляд Юль, адресованный Хоутону. Командир посмотрел в глаза Бобу и сурово произнес:

— Может быть, ты объяснишь все это?..

Бедняга смутился и отвернулся вполоборота.

— Видите ли, друзья, идея не моя, честное слово… Когда Юль растолковала психологический смысл всего этого, — тихо объяснил он, — я прокрутил ей один фильм по истории мебели и интерьера в Европе… Но только внешний вид — вы как раз проснулись и помешали мне… А гаянцы хотели сюрпризом… и я тоже… Но то, как они это сделали, — неожиданность и для меня!

Командир успокоенно вздохнул и промолчал.

— Мы сделали все так, чтобы было похоже на то, к чему вы привыкли, — подтвердила Юль. — Эту флору привозили для вас с разных концов Гаяны. Вот только цветы, похожие на ваши, отличаются тем, что их лепестки и стебли наполнены газом легче воздуха: они как бы плавают над землей…

Посреди всего этого хаоса стоял Ле, прямой и торжествующий, всем своим видом показывая, что для гаянцев нет неразрешимых загадок, потому что вслед за взглядом тренированный ум без труда проникает в самую суть увиденных вещей…

Приняв наше замешательство за проявление восторга, Ле тоже успокоился и сказал:

— Я рад, люди, что угодил вам! Ваш звездолет цел и невредим на центральном космодроме. Сюда доставили ваше имущество и, как я полагаю, продовольствие. На первых порах разумнее вам использовать запасы своей пищи, а потом перейдем к гаянским блюдам. Юль, помоги гостям разобраться в багаже и накрыть стол…

Простота, с какой было внесено это предложение — будто мы не прилетели сейчас с Земли за сто световых лет, а вернулись с небольшой прогулки, — вызвала у всех «домашнее» настроение. И я до сих пор благодарен Ле за умение незаметно снять с нас бремя свежих сильных впечатлений и подготовить к дальнейшему.

Стол был накрыт в несколько минут. Впервые после стольких лет космического полета мы открыли свои запасы натуральной пищи. Все, как на Земле: икра, рыбец, сало, колбаса…

— Командир, разреши? — спросил Боб, извлекая из контейнера выдержанный армянский коньяк, и с удовольствием услышал веселый ответ:

— Не только разрешаю — приказываю! По такому случаю…

Право, стоило лететь и тысячу световых лет, чтобы на чужой планете, вот так, в узком дружеском кругу, посидеть за круглым столом (в конце концов нам удалось прийти к соглашению и придать столу-автомату форму, одобренную еще рыцарями при дворе короля Артура) и поговорить по душам.

Мы ожидали чего угодно, но то, что мы именно так проведем свой первый день на Гаяне, — никогда.

— А это что? — с интересом спросил Ле, беря в руки коньяк.

— О, дорогой Ле, это элексир молодости и вдохновения, — загадочно произнес Боб.

— Приятно слышать, — сказал Ле. — Видно, и ваши ученые заботятся о продлении жизни и добром настроении. Хотя я предпочитаю элексиру облучение. Отведаем и мы с тобой, Юль? Наши лаборанты сделали анализы пищи землян, и можно с уверенностью сказать, что и желудки у нас родственны.

— Как скажешь, так и будет, долгожитель, — кивнула Юль.

Шелест пригласил всех к столу.

— За благополучное прибытие и встречу! — предложил командир.

Ле и Юль неумело чокнулись с нами… При первом же глотке у девушки захватило дух. Ле отпил осторожно, дегустируя, неодобрительно посмотрел на Хоутона и нахмурился.

— Это не элексир, а своеобразное диагностическое средство, — сказал он, не обращаясь ни к кому. — Вероятно, медики Земли дают эту жидкость больному, чтобы отчетливее выявить его врожденные отклонения от нормы. Здесь есть спирт, лишающий человека сознательного контроля… Юль! — повысил голос Ле. — Наши гости в свою очередь исследуют нас. Их право. Но почему они не делают этого открыто, как мы?

— Дорогой Ле, — вмешался Боб. — Даю честное слово, ты ошибаешься.

— Почему ты даешь честное слово? — насторожился Ле. — Разве земляне не всегда говорят правду и нуждаются в заверениях?

— Нет, нет… Ну, иногда, понимаешь… мы так шутим. Вот послушай, что я имел в виду, называя коньяк элексиром.

И Хоутон прочел увлекательную лекцию о некоторых традициях землян, благоразумно умолчав для первого раза об алкоголизме и бедствиях, связанных с ним.

Ле смягчился. Проглотил черную круглую таблетку, подошел к репродуктору, вдохнул порцию озона и вернулся к столу.

— Спрячьте свой «элексир», юноши. Если человек здоров — ему не нужен возбудитель. Если болен — его лечат. Если глуп — наркотики лишь отточат его тупость. Я забыл об… «элексире», юноши!

То был единственный случай на Гаяне, когда мы промахнулись и краснели за себя и «добрые» земные привычки.

— Скажи, Ле, — не утерпел я, — как удалось на Гаяне так продлить жизнь человека?

— Во-первых, — начал Ле, — старость наступает оттого, что мы как бы едим время, порой неразборчиво и в больших дозах. Иной в неделю съедает месяц своего будущего… А такая деликатная, с позволения сказать, «пища», как время, требует бережливого отношения… Всё раздражающее человека, удручающее, лишающее его инициативы, уродующее ум — старит. Много столетий прошло, пока гаянцам удалось создать для себя нормальные условия.

— И все же слова «едим время» — своеобразный гаянский образ? — настаивал Боб.

— Не совсем так, хотя есть у нас пословица: «Чем больше съедаешь полезного времени — тем дольше живешь!..» Верно это, пожалуй, и буквально… Не торопитесь, юноши. Все наши органы чувств можно сравнить с механизмами и приборами. Нас, как и инженеров, всегда интересует точность подгонки «деталей». Но в природе нет абсолютной точности. День за днем, взаимодействуя с постоянно изменяющейся средой, наши «приборы» и «механизмы» накапливают ошибки: вот они и приводят к физиологическому старению. Сравнение: если прибор, обладающий точностью до миллиметра, измерит пройденную гравитомобилем тысячу километров, то он может показать на миллиметр больше или меньше. С расстоянием же ошибка растет…

— Так надо усовершенствовать сам прибор, — сказал Боб.

— В какой-то мере мы этого и достигаем ритмом жизни, питанием, спортом, а главное — созданием благоприятных условий каждому. Когда-то на Гаяне долго жили глупцы и люди, невозмутимые от природы. Есть такие и в наши дни, но их интеллект мало взаимодействует с обществом и средой, и потому, несмотря на равные условия, они угасают раньше возможного. Вот и все. Здесь нет особых секретов. Даже то, что мы уничтожили на Гаяне болезнетворные организмы и победили арпел, играет лишь подсобную роль. Долгожителем становится тот, кто умно и интересно живет. Я рассказываю, чтобы помочь вам ориентироваться в нашей этике и понять наши обычаи. Они просты, но знать их необходимо. А сейчас, юноши, я хочу поближе ознакомиться с вашими организмами.

Шелест и я, бывалые авиаторы, привыкли к зачетам и медицинским комиссиям: раздеться нам — плевое дело. А вот Хоутон разоблачался медленно, с неохотой, чем, наверное, и привлек любопытство Ле. Внимательно осмотрев его первого, Ле поощрительно улыбнулся, но, ощупав его мускулы, нахмурился.

— В галактическом полете, — заметил он, — мускулы теряют эластичность и свежесть… Крепость порой остается, а неутомимости нет… Возьми таблетку, юноша.

Боб проглотил коричневую, похожую на фасоль таблетку и несколько секунд спустя буквально весь засиял, излучая из всех пор своего тела голубоватый свет.

— Послушайте, док, вы надолго начинили меня? — дрожа от страха, спросил он по-английски. — Я же сейчас, как ангел…

Ле не понял слов, но догадался, в чем дело.

— Спокойствие, юноша, — наипрекраснейшее украшение человека. Всего несколько минут ты будешь виден насквозь и — пройдет.

Верхний свет погас, и мы увидели белесоватый скелет Боба, розовые мешки легких, красное сердце, отчаянно бившееся в груди, и еще всякую всячину, разобраться в которой мог только специалист.

— Рентген по-гаянски! — восхищенно шепнул мне Шелест.

— Держись, старик, — подбодрил я Боба, — а то твои косточки выстукивают не хуже испанских кастаньет.

— Где ты нашел косточки? — жалобно протянул Боб. — Уже и их нет!

Действительно, скелета уже не было видно, а отчетливо выступила светло-желтая мускулатура, будто с Хоутона содрали кожу и натерли бронзой… Еще минута — вспыхнул яркий свет, и перед нами предстал Боб в костюме Адама, с каплями пота на лбу.

— Кроме микробов, ничего? — пошутил я.

— Вас облучили на аэродроме, — ответил Ле. — Пока вы слушали музыку и смотрели на нашу танцовщицу… Потом голос вашего певца помог нам… Так что от опасных микробов вы, можно надеяться, избавлены. Да и в этом доме облучение продолжается. Прошу…

Я проглотил волшебную фасолину и медленно стал «таять» в пространстве.

Судя по всему, Ле остался доволен осмотром.

— Много одежды… — заметил он, когда мы одевались. — К чему? Не только мозг, но и тело должно чувствовать свободу. Наша одежда проще. Завтра вам привезут ее. Ну что ж, полюбуемся на природу перед сном?..

На открытой веранде мы нарушили беседу Юль и Звездолюба. Отсюда открывался чудесный вид на ночной курорт.

Чужое звездное небо напоминало о нашем, родном полосой Млечного пути. Одна «луна» взобралась высоко, и ее ровное, как меч, отражение плавало на поверхности озера, а вторая прижалась к горизонту, и непонятно было, поднимается она или заходит. Ее отражение перехлестнулось с серебристым отражением первой, отчего она стала похожей на матросскую бескозырку с ленточками.

На противоположном берегу в темно-синем воздухе точно висела густая гирлянда елочных огней, отразившихся в лакированной воде. Слева светились скалы, сложенные из фосфоресцирующих минералов, придавая пейзажу сказочный вид.

Чуть слышалась издали мелодия, напоминавшая вальс. Совсем по-российски стрекотали кузнечики и верещали птицы. Но звуки были нежные, слабые, лишь подчеркивающие власть тишины.

Возле крутого берега, в прозрачной глубине, медленно двигалась ярко освещенная подводная лодка.

Незнакомые тонкие ароматы окружили нас, будто каждый цветок, повисший во мраке над землей Гаяны, стремился доставить удовольствие пришельцам с далекой планеты.

Ласковая ночь опустилась над миром, все погрузилось в величественное спокойствие, отдыхало от жаркого дня.

На горизонте светлая полоса синевы… И только там небесной вуалью повисли тающие белесые облака… Только там воздух был виден и казался занавесью, отделяющей этот добрый мир от холодной, бескрайней Вселенной. Там, над горизонтом, тепло мерцала крохотная искорка, самая дорогая нашему сердцу. К ней были устремлены наши взоры, к ней тянулась душа… Шелест обнял меня и Хоутона за плечи и негромко запел:

Не слышны в саду даже шорохи, Все… там замерло до утра…

И мы — Боб, я и Евгений Николаевич — подхватили слова, знакомые и понятные каждому землянину, но вдруг прозвучавшие совсем по-иному здесь, на Гаяне:

Если б знали вы, как нам дороги Подмосковные вечера!..

Я уже не помню, то ли у Хоутона не нашлось под рукой подходящих кинолент, то ли… но спальни в нашей вилле выглядели по-гаянски.

Опишу свою… Комната в двадцать квадратных метров из пластмассы (как многие дома и квартиры на Гаяне). Широкая кровать с голубым синтетическим матрацем возвышается над синим пластмассовым полом сантиметров на тридцать.

Одна стена — сплошь из стекла. В углу шезлонги и высокий торшер, с золотистой тумбочкой и черно-белой панелью управления кибернетикой, видеофон и верньер всепланетного телевидения.

Общее освещение — настоящий световой душ — давал весь потолок, но имелось еще и ночное, в нише у кровати.

Ложусь — и матрац принимает удобную форму, изголовье приподнимается. Хорошо! Только непривычно без одеяла, — на Гаяне их нет.

Верхний свет постепенно угасает, и надо мной вспыхивает звездное небо, как в планетарии, а в стеклянной стене появляется стереоскопический ночной пейзаж: океанский берег, причудливые растения, над горизонтом — «луна»!

Беру в нише книгу, но читать не могу — буквенные знаки незнакомые. «Жаль, нет рядом Ле — спросил бы у него», — думаю я, и в нише над матовым черным шариком телепатона тотчас возникает объемное изображение долгожителя… Он улыбается и негромко говорит:

— Я еще не сплю…

— Да вот, — объясняю я, справившись с неожиданностью, — хотел почитать, не получилось.

— Мы печатаем книги стенографическими знаками — так экономнее. Я не учел, что ты не знаешь их. Завтра привезут старые книги.

— Спасибо. Спокойной ночи…

— Спокойной?! — встревожился Ле. — Неважно себя чувствуешь, ани?

— Нет, хорошо. Так принято говорить у нас на Земле перед сном.

Лицо Ле становится задумчивым, его изображение тускнеет и выключается. «Отличная связь, — размышляю я. — Интересно, что сейчас делает… Юль?»

— Я раздеваюсь, — слышу я ее голос, смущаюсь и все же украдкой гляжу в нишу: изображения нет…

«Тогда еще полбеды, — ободрился я, — телепатоны гаянцев имеют «профилактические» устройства», — и смелее смотрю в нишу, где вскоре появляется изображение Юль.

Девушка на такой же кровати, как и у нас. Она в легком халате, положила голову на руку безукоризненных очертаний. Лицо ее прекрасно, золотистые глаза искрятся радостью.

— Я, кажется, влюбилась, — наивно сказала Юль.

— В кого же? — еще более наивно спросил я.

— В тебя тоже, в Боба и в Шелеста, — с покоряющей откровенностью ответила она. — Но в Звездолюба — совсем сильно…

— Гм… Так сразу?

— Да, знаешь, сразу, — призналась девушка. — И на Земле так бывает?

— Сколько угодно. Только важно проверить себя, чтобы потом не жалеть.

— Что значит «потом»?

— Как тебе сказать?.. Случается, что вот так сразу сойдутся двое…

— А что значит «сойдутся»?

— Ну, станут мужем и женой…

— Понятно. Причем же тут «сойдутся», «сбегутся», «съедутся»?

— Не знаю… Привыкли к этому слову.

— У нас говорят: куар-эла-бар…

— То есть «зажигать звезды вдвоем»?

— Да. Это из старинной народной сказки. Ну, а если выяснится, что они не подходят друг к другу?

— Тогда все стараются сделать так, чтобы они все-таки продолжали жить вместе, — объяснил я. — Ругают его…

— Бедные! — ужаснулась Юль. — Так ведь они не хотят.

— Все равно. Зато остальные хотят…

— Для чего?

— Чтобы не оставлять детей без отца.

— Их воспитывают дома?

— В основном… Пока не окончат школу и не станут взрослыми.

— Но детей надо убрать от таких родителей, чтобы они не видели их мучений — если нет взаимной любви, может появиться ложь, принуждение… Конечно, жаль, что родители разлюбили, друг друга, но они могут во втором или третьем браке оказаться более счастливыми. А дети принадлежат обществу…

— Расскажи о себе, Юль, — прошу я, не уверенный, что смогу находить убедительные доводы в развивающемся споре.

— С удовольствием, — соглашается Юль. — Я родилась в Тиунэле. Мои родители тоже полюбили друг друга сразу, как… — Она, вероятно, хотела сказать «как я», но раздумала. — Полюбили крепко и навсегда…

В ту ночь мы уснули не скоро. Юль много рассказывала о своей жизни, почему-то умолчав о друге детства Ло. Но это ее дело.

Через несколько дней в принципе стало ясно, что пребывание на Гаяне нам не противопоказано. Мы уже спускались к озеру, но пока купались и загорали в стороне от общего пляжа.

Жизнь в обществе Ле и Юль незаметно приобщала нас к обычаям гаянцев, а друзья наши старались, чтобы при встречах с остальными мы возможно менее казались бы странными.

Собственно, быт гаянцев, привычки, даже их характеры оказались понятнее нам, нежели думалось.

— Я и раньше утверждал, — напомнил Евгений Николаевич, — что при высокой цивилизации коренные изменения быта происходят медленнее и должны иметь много родственного на сходных планетах…

Привыкли мы и к гаянскому «самообслуживанию».

Я беру это слово в кавычки, потому что автоматика делала за нас почти все.

Юль подарила нам роскошное издание «Писем к желудку», то есть поваренную книгу. Составив меню, мы набирали на клавиатуре торшера цифры кода, и через пять-десять минут, в течение которых мы — вручную! — сервировали стол, автоматика исполняла заказ.

С приятным звоном в стене над столом открывалась дверка, мы забирали завтрак, обед или ужин. После еды тем же путем отправляли грязную посуду.

Удобно и с одеждой. Каждому из нас подарили многоцветный набор брюк, рубашек, курточек, беретов, шляпы различных форм, сандалеты, туфли, какую-то обувь, напоминающую не то мягкие сапоги, не то плотные чулки; два-три плаща, столько же пальто.

Из всего этого, как из детских кубиков, мы, как хотели, составляли свой туалет. Модной на Гаяне была та одежда, какая сегодня пришлась тебе по душе.

Одежда не мялась, не рвалась, не знала сноса, все было двухцветное и двустороннее — надеть можно и так, и наизнанку.

Зимняя одежда и обувь содержали в себе тончайшие обогревательные элементы, оберегающие тело от морозов.

На третий день за мной прилетел Рат.

— Не передумал, ани? — спросил он.

— Нет.

— Может, и остальные захотят посмотреть завод?

— Да, конечно, — ответил за всех Евгений Николаевич.

Летели курсом на Тиунэлу недолго, хотя и медленно. На дне глубокого каньона, у берега треугольного водохранилища, показался серебристый шар из пластмассы, металла и стекла.

К нему примыкают длинные фермы, толстые трубы и черный шар поменьше, прилепившийся к желтому песчаному карьеру на скате горы. Издали похоже, что упрямый жук силится выкатить задними лапами тяжелый ком…

— Он? — спросил я.

— Да, ани, — ответил Рат и подвел гравитомобиль к скалистой площадке у входа в завод-шар.

— Заходите, — пригласил Рат. — Здесь изготовляются различные опытные машины средних габаритов, а сегодня будет выпущена серия моих гравитомобилей…

Входим в широкий кольцевой коридор, отделенный от самого завода толстой прозрачной оболочкой.

— Пожалуйста! — пошутил Хоутон. — И на работу не пройдешь!

— Тут идеальная стандартизация и высокая точность, — пояснил Рат. — Машины работают в постоянном микроклимате. В центре шара, вон там, — он указал на сложный стенд, — сборка. У меня есть программа. Вот она, в этой капсуле…

Рат извлек из кармана бледно-синий алмаз чистой воды величиной с куриное яйцо — додекаэдроид. В одном его конце было рубиновое вкрапление в виде крохотного одуванчика.

Едва он вставил его в задающее устройство универсального кибернетического завода-автомата, как Боб Хоутон взволнованно вскрикнул:

— «Фея Амазонки»!

Рат вопросительно глянул на него.

— Понимаешь, ани, — сказал Боб, — я видел такой алмаз у нас на Земле… — и повернулся ко мне: — Помнишь, когда ты собирал материал для книги «Тайна Пито-Као», я рассказывал тебе о Джексоне… Ну, том самом, что имел парфюмерную фирму?

— Что купил у Бергоффа алмаз, найденный в районе Амазонки?

— Да, да!

— Вспомнил.

— Не горячись, ани, — вмешался Рат, начинавший приблизительно разбираться в происходящем. — Здесь алмазная только оболочка — корпус задающего программирующего устройства. В таком «яйце», какое я вам показал, содержатся тысячи «рабочих чертежей»…

— Будет тебе, Боб, — сказал Шелест. — Просто похоже — и все.

— Может и так, командир, — согласился Хоутон. — Но уж больно поразительно. Только в «Фее Амазонки» рубиновое вкрапление имеет форму короны с тремя лучиками, а в том, что у Рата, — похоже скорей на одуванчик.

— Нарисуй, пожалуйста, ани, — попросил Рат.

Боб исполнил просьбу. Рат внимательно всмотрелся в рисунок, явно удивился и на несколько минут покинул нас.

Вернувшись, он, словно забыв разговор о «Фее Амазонки», продолжил объяснения:

— Вокруг сборочного стенда, ани, — склады стандартных деталей и цехи-автоматы, изготовляющие части новой машины, не предусмотренные прежними стандартами… В данном случае — проще: завод выпустит серию гравитомобилей старой конструкции, только с новым телепатическим оборудованием, да и оно уже знакомо заводу, потому что он изготовил опытный экземпляр, на котором мы прилетели. Ну, давайте наблюдать…

На стенде появлялось шасси будущего гравитомобиля, и со всех сторон, по радиальным каналам, к нему устремились, в определенной последовательности, мотор, агрегаты и крупные детали. Они прикреплялись к своим местам и друг к другу не болтами или заклепками, а намертво приклеивались либо вставлялись в особые пазы.

Буквально на глазах растет «горяченький» гравитомобиль и проваливается в шахту лифта готовой продукции.

— Все идет, как надо, — с удовлетворением сказал Рат, отходя от контрольного щитка. — Можем возвращаться, если надоело, ани.

Но пока все сто гравитомобилей не были изготовлены, нам не хотелось покидать «волшебный шар», как назвал его Евгений Николаевич.

— Ввиду того, что завод экспериментальный, — сказал Рат, — здесь работа идет медленно…

— Ты считаешь это «медленно»? — спросил я.

— На серийном заводе можно выпустить сто гравитомобилей за одну минуту. Даже скорее, если есть надобность!

— Сколько людей работает здесь? — спросил Шелест.

— Ни одного. Подобно единой энергетической системе, предприятия Гаяны объединены в автоматизированные системы…

— Все? — прервал Глебов.

— Да. Но видишь как: машиностроительные объединены в одну сеть, связь — в другую, воздушный транспорт — в третью, коммунальное хозяйство — в четвертую и так далее. Экспериментальные же заводы, как этот, автономные.

— А люди? — поинтересовался Боб.

— Они работают в конструкторских бюро, на Южном полюсе… Там вы встретите и ручной труд! Да еще на заводах звездолетов и в диспетчерских пунктах.

— Кто планирует промышленность?

— Машины. Народный Совет составил программу, в основе которой интересная мысль, шутливо выраженная им так: «Мертвая материя должна взять на полное иждивение живую!..» То есть, человека.

— Отличная мысль!

— В ближайшие годы, после окончания строительства на Южном полюсе, эта программа будет выполнена, — с гордостью закончил Рат.

До́ма — сюрприз: прилетел председатель Народного Совета долгожитель Ган, самое значительное лицо на планете.

Высокий, сухощавый, с типично гаянским удлиненным лицом, длинноухий, с густыми, длинными, как у некоторых наших поэтов и художников, серебристыми волосами, откинутыми назад.

Открытый лоб с двумя поперечными морщинами над переносьем, впалые щеки, умные глаза смотрят из-под лохматых иссиня-черных бровей дружелюбно и весело.

Одет он в серебристую курточку и такие же брюки, в тон его седине и светло-серым глазам. Ноги обуты в сандалии темно-стального цвета. На шее дымчатый шарф, несмотря на теплый летний день.

— У меня отклонения в работе (он так и сказал: в работе) щитовидной железы, ани… Ле посоветовал носить лечебный шарф. Как вам здесь? — он обвел руками вокруг.

— Спасибо за дружеский прием, — ответил Шелест. — Мы рассчитывали на него, но «воздух полезнее мыслей о нем»…

— О! — воскликнул Ган. — Ты уже используешь наши поговорки.

— Мы знали вас еще до того, как увидели, — напомнил Боб.

— Если вы не устали, ани, то… моя жена Эла и я приглашаем вас к себе.

— С удовольствием, — разом ответили Шелест, Боб и я.

— А как Звездолюб?

Феноменально молчаливый Евгений Николаевич встрепенулся:

— Конечно, долгожитель.

Заняв места в гравитомобиле Гана, мы взлетели, и вскоре под нами показалась Тиунэла. Ган сделал круг над столицей.

— Тиунэла — на древнем гаянском языке означает «пять гор», — объяснил долгожитель, разглядывая свой город…

— Пятигорск! — вырвалось у меня, и мне стало радостно при воспоминании о городе на Северном Кавказе, где я провел не один год.

В центре столицы высилась коническая полукилометровая лесистая гора Шу, опоясанная аллеями с площадками для отдыха. С десяток крытых галерей вели от подножия к вершине: они как бы лежали на склонах.

— Эскалаторы, — пояснил Ган.

А на вершине Шу стоит трехсотпятидесятиметровый Дворец Человека из белого полированного камня, круглый, ступенчатый, с ленточными окнами по периметру и с балконами! Внизу здание имеет несколько входов и обширную площадку с пестрым орнаментом цветников, замкнутых широким кольцом дендрария.

Почти на равном расстоянии (семь-восемь километров) от Шу природа установила еще четыре горы поменьше. Они соединялись кольцевой воздушной дорогой: в прозрачных цилиндрических туннелях мчались вереницы поездов. Кроме того, эти горы соединялись с Шу радиальными туннелями, покоящимися на высоких пластмассовых основаниях. Все это вместе составляло сеть воздушных поездов столицы, а когда мы рассмотрели ее вблизи, то увидели, что туннели двухэтажные — имелась еще лента автомобильной дороги и пешеходная дорожка. В фермах-основаниях вмонтированы эскалаторы для пассажиров.

Над гигантским «колесом» воздушной дороги располагалась зона летательных аппаратов городского транспорта. Ниже прозрачного «колеса» полеты запрещались, можно только взлетать и снижаться, да и то по специальным воздушным коридорам, ограниченным радиолучами.

По широким же улицам двигался наземный транспорт с детьми и транспорт служебного значения: скорая медицинская и техническая помощь.

В основном улицы были «подарены» пешеходам. Нигде нет столбов, проводов, ограничительных барьеров и прочих аксессуаров наших современных городов, зато кругом деревья, кустарники и миллионы цветов, плавающих в воздухе.

Ган рассказал о подземном транспорте столицы: пассажирские линии метрополитена отделены от грузовых.

Пространство между гор и далеко вокруг — это нескончаемый парк, прорезанный ровными широкими улицами стройных небоскребов, с куполообразными крышами, которые одновременно являлись антеннами — приемниками энергии.

— Тиунэла самый высокий город Гаяны, — сказал Ган. — Большинство других городов, особенно молодых, растут вширь — места на планете хватает…

— Мне почему-то странно видеть «древние» самолеты в небе Тиунэлы, — признался я.

— Странно? — усмехнулся Ган. — Крыло, реактивный двигатель, аэростат и многое другое так же вечны, как и обыкновенное колесо или рычаг. Пройдут еще тысячи лет, но, по-моему, люди будут пользоваться ими. Да и почему нам поступать иначе, если даже сама природа не смогла придумать более удачное, создавая насекомых, птиц, реактивных рыб?

Квартира Гана находилась на одной из центральных улиц, на тридцать первом этаже.

— Рядом с водой, — пошутил он, снижая гравитомобиль к подножию черного пластмассового исполина с малахитовыми полосами по всему фасаду и алмазными брызгами окон, искрящихся на солнце.

— Ты имеешь в виду озеро Лей? — спросил Шелест, сидевший рядом.

— Нет, зачем… Я имею в виду Шу. В горе необъятные полости, и мы используем их под резервуары водоснабжения… Мы до́ма. Прошу в лифт, небожители! — весело сказал Ган.

Ган и его 132-летняя молодая, в сравнении с ним, черноглазая, подвижная и стройная супруга Эла жили в четырех просторных комнатах: гостиная, спальня, два кабинета; комната для гостей и передняя в счет не шли.

Мы расположились в кабинете Главы Народного Совета. Библиотека во всю стену закрывалась прозрачной шторой. Другая стена, как и в нашем доме, — сплошное окно без рамы и переплета. Возле третьей, глухой голубоватой стены — темно-синий стол с малахитовым верхом. Кроме черного коммутирующего устройства связи, на столе не было ничего. В углу — традиционный массивный торшер и несколько удобных кресел.

Вошла хозяйка.

Загорелая горянка Эла была одета в темно-вишневое платье, смелый вырез открывал точеную шею и плавную линию плеч. Ее красивые стройные ноги в дымчатых комнатных туфлях были без чулок.

Я стесняюсь разглядывать ее лицо, но, заметив, с каким откровенным любопытством она смотрит на нас, становлюсь смелее.

Круглолицая, розовощекая — с ямочками! — с пухлыми губами и круглым подбородком — поди, дай ей столько лет! — Эла казалась сорокалетней. Впрочем, она такой и была, потому что я скоро забыл о ее возрасте, впервые оценив по достоинству известное изречение землян о том, что женщине столько лет, на сколько она выглядит…

— Замечательные люди! — простодушно воскликнула Эла, останавливая взгляд на Шелесте. — Послушай, Ган, если у них все такие — наши гаянки улетят на… Зе-мм-лью…

— Эла, — засмеялся Ган, — сейчас я представлю тебе наших гостей. Командир звездолета Шелест…

— Ты добрый, ани, — сказала Эла, — мужественный.

— Это Хоутон.

— Трудное имя и длинное, но сам ты простой и веселый, — предположила Эла.

— А вот и Звездолюб, штурман корабля Глебов.

— Тихий мальчик с глазами мудреца, — протяжно произнесла она. — Я понимаю Юль.

Глянув на меня, Эла дружески улыбнулась, увидев во мне равного по возрасту.

— По волосам ты — долгожитель, — заключила она, — но я бы назвала тебя мудрецом с глазами мальчика, ани… Я довольна вами и рада таким гостям. Люди познаются в работе, в опасности и за обеденным столом, говорят на Гаяне. Выбирайте, ани.

Она подала нам «Письма к желудку», набрала на торшере по нашему выбору нужные цифры, дав команду кухне-автомату, и ушла в столовую.

— Мы просим вас, ани, — сказал Ган, — выступить во Дворце Человека, где находится и наш Совет…

— Будет выполнено, — кивнул командир.

— Затем…

Телепатон на торшере вспыхнул голубым светом, и появилось объемное изображение мальчика. Увидев нас, он растерялся, с трудом перевел взгляд на Гана и, запинаясь от смущения, произнес:

— Извини, долгожитель, что я беспокою тебя, да еще дома…

— Кто ты? — удивленно спросил Ган.

— Меня зовут Оу, долгожитель. Воспитанники школ-интернатов Юга поручили мне узнать: прилетят ли к нам земляне?

— Спроси у них сам, Оу…

— Прилетим непременно, — ответил Шелест, подняв левую руку.

Мальчишка издал восторженное восклицание, и телепатон выключился.

— Вот, — улыбнулся Ган. — Так все время… Мы думаем, ани, открыть Институт Земли и просим вас быть консультантами.

— Для того и прибыли, Ган, — сказал командир.

— Еще не все, ани, — помедлил Ган. — Я хочу подробнее расспросить тебя, Боб…

— Слушаю, долгожитель, — ответил Хоутон, озадаченный как самим тоном, так и обращением к нему лично.

— Рат передал мне о вашем разговоре… Скажи, ани, как называется алмаз, что ты видел на Земле?

— «Фея Амазонки».

— Гм… Кто дал ему такое название?

— Один тип… Бергофф.

— Значит, житель Земли — твой сопланетник. Не Мана? Не гаянец?

— Нет, долгожитель.

Ган вздохнул, подумал, вынул из тумбочки торшера фотографию и молча протянул ее Хоутону.

— «Фея Амазонки»! — привстал Хоутон. — Я видел ее и готов биться об заклад, что это она.

— Думаю, ты не ошибся, ани, — сказал Ган, взволнованный словами Хоутона. — Эту фотографию мне принесли из архива… Когда Гаяна провожала галактическую экспедицию на звездолете «Тиунэла», который достиг вашей Земли… командиру корабля Тоту вручили это программирующее устройство, содержащее в себе конструкцию такого же звездолета, как и «Тиунэла». Если, рассуждали тогда члены Народного Совета, они попадут на планету с высокоразвитой техникой, на заводах той планеты легко построить новый звездолет, привычный для наших космонавтов.

Ган посмотрел на фотографию и, не отрывая от нее взгляда, добавил:

— Командир «Тиунэлы» Тот — мой родственник…

Наступило молчание. Потом снова заговорил Боб:

— В своем дневнике Мана рассказал, что Тот погиб при землетрясении на Пито-Као… А Бергофф нашел алмаз «Фея Амазонки» в Бразилии, то есть в нескольких тысячах километров от острова… Не может же быть здесь ошибки?

— Все может, — подумав, ответил Ган. — Например, мы уже обнаружили неточность в расчетах Мана и ваших ученых: экспедиция на «Тиунэле» летела к вам, на Землю, не четыреста земных лет, а двести семнадцать…

— Ты хочешь сказать, долгожитель, что, возможно, Тот не погиб?

— Я желаю этого, ани!

Поразительно: неужто мир до такой степени «тесен», что судьбы людей и события двух планет уже переплетаются?!

— Стол накрыт, — объявила Эла, войдя к нам широким быстрым шагом…

— Ты не геолог? — улыбнулся я.

— Почему ты так подумал, ани?

— Глядя на твою походку и энергичность…

— Нет, я писательница. А угадаешь ли профессию Гана? — лукаво спросила она.

— Математик? — предположил Глебов.

— Астроном, — уточнила Эла. — Он стал знаменитым лет за сто до моего рождения. У него много научных трудов, он открыл несколько звезд, изучил и описал их…

— Видно, Ган не торопился, открыв свою лучшую звезду не так давно, — галантно ввернул комплимент Боб, удачно скаламбурив: Эла — по-гаянски означает «звезда».

— Не так уж и недавно, —засмеялась Эла. — Скоро сто лет, как мы вместе…

— А я все еще не могу ее изучить и описать! — засмеялся Ган.

Эла ласково прижалась к плечу мужа, но, глянув на нас, спохватилась.

— Стол с едой — не археологическая находка, — сказала Эла. — Он не привык долго ожидать…

После обеда мы послушали гаянскую музыку, певучую и темпераментную. Звуки невидимых для нас инструментов (мы слушали запись) напоминали звучание современных земных электроинструментов. Что же касается самих мелодий — да простят меня ценители только классической музыки! — то, что мы услышали, было в духе любимого мною джаза…

Впрочем, не один я грешен. Хоутон предусмотрительно прихватил с собой карманный кристаллофон и, в свою очередь, включил его.

Евгений Николаевич, сидевший возле торшера и смотревший телевизионную программу, привскочил.

— Ну зачем так резко, Боб! — недовольно произнес он. — И ни с того, ни с сего…

— Как?! — возразил Хоутон, выключая кристаллофон. — Разве вы не слышали сейчас гаянскую музыку?

— Я увлекся известиями, но, разумеется, слышал бы, если бы она была…

— Звездолюб не виноват, — объяснила Эла. — Мы включили запись по телепатону, а ее слышит лишь тот, кто хочет ее услышать.

— А для остальных — тишина? — спросил Шелест.

— Конечно.

— Удобно! — засмеялся я. — Одни танцуют, а рядом — спокойно читают…

— Раскрою один секрет, — сказал Ган. — Эла хочет сегодня все устроить похожим на земные обычаи: ты ведь кое-что рассказывал Юль, ани… — повернулся он к Хоутону. — Кажется, после еды положено танцевать? Вероятно, для улучшения пищеварения? Весьма разумно, ани. И почему бы нам сейчас не ускорить обмен веществ?

— Не совсем так ты понял, долгожитель, — пробормотал Боб, — но давайте и потанцуем.

— Только немного, ани, — попросил Ган. — Юль рассказывала об одном фильме, показанном тобой, когда вы летели к нам… Люди до того натанцевались, что шатались и падали от усталости, даже теряли контроль над собой и почему-то ссорились…

Андрей Шелест пришел в ярость и едва сдержал себя.

— Ну, погоди, — тихо произнес он, наклонясь к Бобу, — дома я поговорю с тобой!

— Командир, — шепотом попытался оправдаться Хоутон, — ну что там было особенного: веселая компания и только!

— Стоп: на нас смотрят — танцуй! — И дружески обняв Боба, так что у того хрустнули косточки, Шелест громко сказал, обращаясь к хозяевам: — Наш Хоутон — неисправимый любитель старины… Он показал Юль кадры старого фильма…

— Командир, — повернулся к Шелесту Боб, оттирая внезапно взмокревший лоб, — у меня с собой большинство кристаллов — американский ультрамодерный джаз. Как быть? Предметная музыка…

— Выбери полегче, что ж теперь делать. В следующий раз — советуйся. Извините, ани, это мы обсудили, что вам предложить послушать… — по-гаянски объяснил он Гану.

— Да, пожалуйста, — наклонился долгожитель.

Боб, хотя и неплохо владеющий русским, понял слова Шелеста в смысле «самая легкая музыка» и с удовольствием кинул в кристаллофон синюю сверкающую горошину.

Из аппарата вырвался дьявольский вопль, паровозное шипение и ритмичное постукивание костей: началась знаменитая «Чечетка в аду»!..

Даже я отвернулся и посмотрел на командира. Андрей побледнел и опустил голову. Боб выключил кристаллофон, растерянно поморгал и торопливо заменил запись.

— Вальс… — хрипло объявил он.

Сегодня наше первое выступление в Народном Совете. За нами прилетел Рат.

— Ты решил стать нашим постоянным водителем? — улыбнулся Боб.

— Я с целью выпросил эту должность, — признался Рат. — Не только мне, но и моей машине полезны встречи с землянами… Расширяется диапазон испытания гравитомобиля, ани.

Вскоре прилетел Ган.

— Долгожитель, — сказал Шелест, — свой первый официальный визит в столицу нам хотелось бы начать с посещения Пантеона.

— Прекрасно, ани! Уважение к предкам — дорогая для гаянцев традиция. Я разрешил сегодня аппаратуру связи в наших гравитомобилях и в общественных местах включить в общую вещательную сеть. За нами наблюдает Гаяна, ани.

Шелест невольно окинул взглядом себя и нас: мы были одеты в превосходные черные «земные» костюмы, в шляпах, при галстуках — таково было распоряжение командира, пожелавшего представить свой экипаже, так сказать, в форме номер один.

Я и Глебов, вероятно, показались ему безупречными, но Хоутон расстегнул воротничок и приспустил узелок галстука. Шелест моргнул ему, и сметливый Боб поспешно придал своему «ошейнику» — как он с искренним негодованием величал эту опору мужской респектабельности — должное положение.

— Здесь вмонтирована киносъемочная аппаратура? — спросил Рат, рассматривая бриллиантовую булавку, которую Боб переставил на галстуке.

— Это… — Хоутон запнулся, глянул на командира и мужественно признался: — Нет, украшение.

Рат не совсем понял, но вежливо улыбнулся и переключил свое внимание на сияющие запонки Боба. Рыжая шевелюра нашего друга возмущенно встопорщилась, как у дикобраза, но строгий взгляд командира как бы вновь пригладил ее.

Боб в свою очередь задал вопрос:

— Разве это удивительно? У вас я тоже вижу безделушки: брошь на левом плече, даже браслет…

— Это не безделушки. У нас принято носить с собой киносъемочный аппарат с звукозаписью, — Рат потрогал пальцем брошь, — и личный телепатон, — он показал красивый, замысловато инкрустированный браслет. — А это тоже украшение? — спросил Рат, указывая на наши пояса.

— Нет, — серьезно ответил Боб. — Это механизм для регистрации аппетита…

Мы помнили вид Пантеона по энциклопедии гаянцев, но за то время, что минуло со дня вылета к нам «Тиунэлы», в столице произошло много изменений. Изменился и вид Пантеона. Теперь он размещался внутри самой высокой, после Шу, горы Ивы, тоже находящейся в городской черте.

— Сперва мы «съели» часть ее внутренности, — пошутил Рат, когда машины нашей группы снижались к подножию Ивы, — превращая горные породы в энергию, а потом по решению Совета устроили в ней новый Пантеон.

Лесистая Ива, так же как и Шу, имела вид правильного конуса. Природная ее форма подсказала архитекторам и художникам внешнее решение Пантеона. Читатель догадывается, что у гаянцев он называется иначе, но я настойчиво продолжаю описание увиденного на Гаяне в земных образах и сравнениях, что позволяет избежать многочисленных комментариев и сносок, украшающих научные диссертации и придающие им убедительность, подобно значкам и медалям, но утомительных в иных случаях…

Сторона Ивы, обращенная к центру столицы, была у подножия как бы срезана на четверть своей высоты и превращена в монументальный вход. Пятидесятиметровая колоннада из темно-серой пластмассы служила основанием большому полумесяцу, лежащему рожками вниз. Фронтон украшали слова:

Многочисленные колонны двумя полукружиями как бы обнимали и площадь у фронтона; высота их постепенно уменьшалась, и возле городского сквера последние трехметровые колонны с той и другой стороны служили пьедесталами для скульптур: юноши — слева и девушки — справа. Их позы создавали впечатление, будто юноша бросил конец газового шарфа, а девушка со смехом только что его поймала.

Над головами входящих действительно развевалась легкая, как паутина, ткань ярко-вишневого цвета.

Перед входом, в центре обширной гладкой и круглой площади, из земли точно вырвалась на дневную поверхность дикая скала со скульптурой: на стреловидной струе пламени взвился в космос первый гаянский звездолет.

Гравитомобили опустились перед фигурами юноши и девушки с шарфом. Мы вышли из машин и дальше двинулись пешком. Командир, а за ним и мы, сняли шляпы. Здесь сотни посетителей. Они бродят, рассматривая горельефы и картины на стенах. И нет у них того мистического настроения, которое охватывает нас в Ново-Девичьем монастыре, Ленинградском некрополе или на любом другом кладбище.

Конечно, там это невольно связано с тем, что нас окружают останки предков. На Гаяне иначе: у них нет обычая хоронить или сжигать в крематориях тела умерших; в специальных устройствах они превращаются в энергию и вливаются в общую сеть, как бы символизируя или ускоряя величайший естественный процесс, происходящий в природе и называемый нами круговоротом веществ.

В гаянском Пантеоне в красивых (и совсем не стандартных, на этот раз!) нишах хранятся микрофильмы, рассказывающие о жизни и трудах крупнейших ученых, писателей, общественных деятелей, в общем, выдающихся тружеников планеты.

Здесь все дышит жизнеутверждающим творчеством и скорее напоминает своеобразную библиотеку, что ли; кибернетический вариант серии «Жизнь замечательных людей», основанной когда-то Горьким и до сих пор выпускаемой московским издательством «Молодая гвардия»…

Ган рассказал, что высшим признанием заслуг гаянца является помещение его трудов в Пантеоне и еще одно — прямо противоположное тому, что происходит у нас, па Земле. Скажем, после полета Юрия Гагарина тысячи родителей называли своих только что родившихся сыновей его именем. А на Гаяне наоборот: имя человека, признанного всеми достойнейшим, великим, больше не повторялось. Фамилия его продолжала свое шествие в веках, а имя — нет. Таким образом, будь Гагарин гаянцем — он стал бы «последним Юрием»!

…Внутри Пантеон величественен и необычен для нашего глаза. Как я уже говорил, горельефы, картины, портреты, статуи, стометровый сводчатый потолок — все это было как-то ожидаемо нами.

Необычным явились бесчисленные фонтаны различных форм и размеров, бесшумные водяные каскады и фигурные бассейны со светящимся дном. Причем сами струи воды, переплетаясь или зрительно накладываясь одна на другую, создавали своеобразный орнамент.

Гаянцы — мастера светописи и водописи и умудряются посредством сравнительно несложной техники добиться большой впечатляющей силы.

Среди статуй мы нашли «знакомые нам лица»: Ри — общепризнанный гаянский Эйнштейн, Эдр — главный редактор гаянской энциклопедии, подаренной землянам; Тот, Мана, Лоот и другие участники галактических экспедиций на «Тиунэле» и «Фело».

Ган рассказал нам трагическую историю рода Роотов — потомственных исследователей Галактики, последним представителем которого является наша милая Юль, идущая сейчас рядом с нами.

Дворец Человека по своему назначению можно было бы назвать Дворцом культуры, если бы в нем, наряду, так сказать, с «союзами» писателей, композиторов, художников, архитекторов, не находился Народный Совет Гаяны — высший общественный орган планеты, руководящий всей жизнью гаянцев.

Здесь имелись небольшие залы для встреч, обсуждений и диспутов по разным вопросам науки и искусства или житейским проблемам.

Деятели культуры встречались со своими почитателями или оппонентами, а кому надо — шли к членам Народного Совета, совмещающего функции Академии наук, Верховного Суда, распределяющего материальные ресурсы планеты и планирующего в общих чертах народное хозяйство. Число его членов было традиционным (английская черта!) — тысяча человек.

Кроме малых залов, к услугам гаянцев были со вкусом меблированные комнаты — кафе, где можно просто отдохнуть с друзьями, помечтать, потанцевать. Стенной указатель в вестибюле помогал выбрать подходящий, не занятый другими уголок.

В середине Дворца находился Главный зал на сто тысяч мест; в нем происходили заседания Совета и всенародные обсуждения важных вопросов, спортивные соревнования на первенство планеты, массовые игры и представления.

Дворец Человека являлся также и хранилищем «Энциклопедии наук». Тысячи каналов радио и телепатической связи круглосуточно обслуживали жителей Гаяны.

Под цоколем здания, в подземных этажах, рядом с машинами «Энциклопедии наук», находился и Генеральный Проблематор. Смысл его в следующем.

Скажем, явление «парадокс Глебова», оказалось для науки, конечно, неисследованным, новым. Каждый гаянец по-своему пытался осмыслить его, и у многих возникали своеобразные гипотезы. Если автор такой гипотезы находил, что она полезна делу, он соединялся с Генеральным Проблематором и передавал машине свои соображения.

Далее кибернетика сличала их с тем, что имелось по этому вопросу в «Энциклопедии наук», и, найдя гипотезу оригинальной, сравнивала с другими вариантами, полученными к тому времени. Специальные устройства анализировали все, что поступало по той или иной проблеме, систематизировали и обрабатывали наиболее зрелые предположения, сообщая их в Народный Совет.

При голосовании в Совете право решающего голоса имел и Генеральный Проблематор, внимательно анализирующий ход обсуждения…

…К нашему приходу Главный зал полон. Нас встречают восторженными возгласами, и лес рук приветствует жителей Земли.

Члены Совета заняли места в первых рядах амфитеатра, а на круглом возвышении возле торшера сели Ган и мы.

Несмотря на высокий параболический потолок, с которого можно «спрыгнуть на парашюте», как пошутил Шелест, акустика была отличная. Впрочем, и радиоусилители автоматически регулировали силу звука. Основание зала вогнуто — похоже, будто мы вошли в колумбово яйцо.

— Дорогие сопланетники, — стоя произнес Ган, когда общее возбуждение улеглось. — Разрешите представить нашим гостям членов Совета…

Девятьсот девяносто девять гаянцев поднялись и склонили головы. У каждого на левом плече брошь — отличительный знак (он же миниатюрный кибернетический секретарь!) члена Совета.

— …и тех, кому сегодня посчастливилось быть здесь.

Поднялся весь зал.

Ган сделал знак, все уселись, и воцарилась тишина.

— Разрешите представить вам и наших гостей…

…После того как мы были представлены поочередно, Ган продолжал:

— Мы не раз спорили о том, как могут выглядеть жители других планет. Некоторые ученые и их собратья — писатели-фантасты — полагали, что человек Неизвестной планеты многорук или многоног, по-своему наделяли его невероятной внешностью. Вам известно мое мнение… Я допускал и допускаю, что на Неизвестной планете возможны обитатели совсем неожиданного для нас вида. И все же это будут только Разумные Существа! Но если где-то во Вселенной есть люди — они обязательно подобны нам. Человек неповторим, сопланетники! Разум — да. Он может принимать различный физический облик, это «его дело». Но Человек — одно из основных разумных творений природы, — сопланетники, будет схожим везде. Теперь, когда гости с Земли находятся в нашем дружеском кругу, в сказанном сомневаться нельзя. Я объявляю открытым самое замечательное заседание Народного Совета и прошу гостей предложить оптимальный вариант нашей встречи.

— Дорогие ани, — встал Шелест. — Мы уже знали, к кому летим, знали вашу историю, немножко — быт, знаем ваш язык… И все же сам факт благополучного прилета на Гаяну и обилие впечатлений грозили захлестнуть нас… Мы благодарны долгожителю Ле, разработавшему своеобразную «психологическую защиту», сумевшему постепенно и просто приобщить нас к вашей жизни… Я волнуюсь, ани, да еще не отличаюсь ораторскими способностями. Я согласен с долгожителем Ганом, могу лишь добавить… Общеизвестно, что по своим размерам человек является средним между атомом и нашей (или вашей, все равно) солнечной системой. Может быть, ани, мы с вами «среднее» возможных форм разумной жизни?..

Слова Шелеста были встречены одобрительно и особенно понравились Гану.

— Вы старше нас, ани, не только астрономически, но и в смысле общественном… Мы это понимали и почему-то побаивались, что высокая техника преобразит вас внутренне, заглушит простое, человеческое… Оказалось не так. Техническая, материальная обеспеченность позволяет человеку именно быть самим собой, развить в себе лучшее, что в нем есть… Наша история пока еще полна трагедий. Есть войны, социальное неравенство, тяжелая жизнь. Мы честно расскажем вам, а кое-что и покажем, правдиво и, так сказать, не преодолевая «барьера скромности»… Вы поймете, почему так дороги землянам имена Маркса, Энгельса, их продолжателя, основателя первого у нас свободного государства — Ленина и многих других. Посмотрите фильм «Земля», снятый специально для вас…

В зале погас свет, на высоком куполе вспыхнули четыре огромных экрана и под звуки Первого концерта для фортепьяно Чайковского в исполнении Вана Клиберна диктор, говоривший на недурном гаянском языке, объявил:

— Земля… Она находится от вас на расстоянии ста световых лет. Мы послали к вам четырех своих сынов, которые доставят вам подарок — нашу энциклопедию, и многое расскажут сами. Вот как выглядит Земля с нашего естественного спутника — Луны… А сейчас — с космической станции… С самолета… И вот мы с вами, ани, приземляемся… Московский аэропорт. Пересядем в автомобиль… Москва! Отсюда мы и начнем ваше знакомство с планетой. Дворец Советов. Статуя Ленина — величайшего человека на Земле. Его Мавзолей. Он сам… Его жизнь и творчество настолько связаны с прошлым и будущим народов нашей планеты, что, рассказывая о нем, мы тем самым расскажем о Земле, какой она была и какой стала.

Фильм длился три часа…

Трибуны для выступающих не было. Желающий говорил с места, не вставая, а радио доносило каждое его слово в самые отдаленные ряды.

Сперва разговор шел о судьбе гаянских галактических экспедиций, достигших Земли, и нам задали много вопросов. Дополняя друг друга, мы удовлетворили законный интерес присутствующих. Затем один из долгожителей попросил нас рассказать о себе. Была удовлетворена и эта просьба.

И только после началось обсуждение предложений членов Совета. Их оказалось немного: вся планета знала о нас еще из репортажа Хоутона. Сегодняшняя встреча и фильм «Земля» дали гаянцам представление о вероятном характере и объеме работ по изучению привезенных нами материалов. Существенно облегчило все дело то, что энциклопедия Земли была составлена на гаянском языке.

Совет решил:

Покинув Дворец Человека, мы, по просьбе Гана, прошлись по столице. Теперь считалось, что все мы знакомы друг с другом, и к нам подходили, приглашали в гости. Кто-то из сопровождающих корреспондентов запросил счетный центр и получил комичный ответ: чтобы посетить тех, кто уже пригласил нас с разных концов планеты, нам придется затратить ни мало ни много 73 года, если каждый визит «обойдется» нам в один час!

Разумеется, на ходу, да еще на веселой прогулке серьезных вопросов не задают — так поступали и тиунэльцы. Заметный интерес вызвали у всех… наши галстуки. Хоутон воспользовался удобным обстоятельством, снял свой «ошейник», показал его нехитрое устройство и, объяснив, как надо им пользоваться, подарил его первому попавшемуся юноше.

Ужинали мы у Гана и снова улетели во Дворец Человека.

Дворец полон и вечером.

— Вот вам и новая мода, завезенная с Земли! — сказал Боб, когда мы вошли в зал.

В самом деле многие мужчины украсились… галстуками всех цветов и оттенков.

— Славные ребята, — похвалил Боб. — И узлы завязали правильно… Как я учил! — горделиво напомнил он.

Нам забронировали места в первом ряду. Глубокие кресла управлялись шариком в правом подлокотнике и принимали желаемое положение. Если же вдавить шарик — оно бесшумно опускалось под пол, и вы могли выйти, никому не мешая, в фойе под зрительным залом.

Точно так же, если обстоятельства принудили вас опоздать, вы снизу «вызываете» свободное кресло и «выпархиваете» на нем в зрительный зал.

Кресла оборудованы индивидуальным телепатоном: можете поговорить с приятелем или узнать об актере или пьесе и ее авторе.

Сцена — та же круглая площадка, что и днем, — не имела занавесей, ямы для оркестра, кулис. Часть потолка над ней опустилась, и в дальнейшем между «верхом» и «низом» шло такое неуловимое техническое взаимодействие, что не всегда и уследишь, как менялись декорации, как живое действие на сцене переплеталось с телепатическим.

Сегодня нам собирались показать спектакль «Амир», пьесу-сказку. По жанру — это соединение драмы, балета и оперы; по сюжету — близкое земной «Одиссее».

Его жизнь была бы ровная, как ось иксов в прямоугольной системе координат, если бы где-то ее не пересекла ось игреков, то есть своенравная Юль…

И все пошло по кривой, как говорят на Земле.

Со стороны, быть может, кому и забавно наблюдать развитие этой кривой, самой постоянной особенностью которой было… ее непостоянство!

Врожденная склонность к глубоким анализам если не скрашивала горькие минуты, то помогала ему не срываться в пропасть, а переходить через нее по узкому мосту разумности и надежд.

И если бы я не боялся завести вас в пожелтевшие заросли рассуждений о «ньютоновом яблоке», выбившем из головы великого англичанина закон всемирного тяготения, я бы мог утверждать, что именно «жестокость» Юль стала первопричиной будущих открытий Ло в науке о мышлении человека, психологии.

Он нередко задумывался над сущностью женщины, имея в виду Юль, хотя она еще была только зерном и будущие всходы могли резко отличиться от предполагаемых.

Из мальчиков он выбрал себе в друзья простоватого Ило. В учении тот всегда был замыкающим вереницу своих сверстников, как последний вагон в железнодорожном составе.

Ило нельзя было назвать глупым. Может быть, он и не был способен на крупные открытия, но в конце концов умел разобраться в сложных вещах.

Мысли Ило напоминали набор старинных инструментов: они как бы сверлили, буравили, развинчивали и свинчивали изучаемый объект, били по нему, словно молоток, царапали, грубо ощупывали и еле-еле добирались до сердцевины.

Торжество победы, правда, оказывалось недолговечным: у Ило была стыдливая, по словам Ло, память. Он недолго хранил новую истину, таявшую в его голове, точно снежинка на горячей ладони.

Но в мальчишеских спорах он становился уверенным и сообразительным, с точностью запятой отделял зло от добра, и его мнение безоговорочно принималось в расчет.

У них было мало общего, и все же они дружили. Подшучивая над рассеянностью товарища, Ло часто задавал себе вопросы: а что такое вообще память? Почему она «умна»: хранит необходимое (у большинства людей) и выбрасывает ненужное? И почему она порой уклоняется от своих обязанностей?

Как-то учитель удачно сказал: «По тому, что ты помнишь, я могу составить мнение о твоем характере; если я узнаю, как ты помнишь, я угадаю, кем ты можешь стать…» Ло запомнил слова учителя.

Имея перед собой две «загадки» — Юль и Ило, — юноша присматривался к остальным и убедился, что, несмотря на очевидную общность, в каждом человеке много собственного, индивидуального, как в тех книгах, что он брал в библиотеке, хотя все они — книги.

Постепенно формировались и научные интересы Ло: интеллект человека. Он часами размышлял и анализировал ход своих мыслей, пока… пока извилистые тропки его раздумий не выводили на основную магистраль — Юль.

Став ученым, Ло скоро добился успехов. Он не зря отличался «высокой производительностью мышления», то есть выдающейся работоспособностью и целеустремленностью.

Его верным помощником был Ило. Он действительно так и не нашел в себе способности совершать открытия, но зато стал незаменимым собирателем фактов, придирчивым программистом для счетных машин, хранителем статистических данных, без которых живое дерево науки превратилось бы в телеграфный столб.

Углубляясь в область подсознательного и анализируя с помощью кибернетических машин факты, собранные Ило, Ло пытался разгадать тайну памяти у человека и животных.

На первый взгляд казалось, что тут все известно гаянской науке. Даже Ило не переставал сомневаться в целесообразности работ Ло, но неизменно получал ответ:

— Это не то сомнение, Ило, что могуче и созидательно… Науке не грозит ожирение от полноты!

По его поручению Ило принялся ворошить историю изучения памяти и скрупулезно отбирал все, не удостоенное должным вниманием предшественников: спорное и неубедительно объясненное, бесспорное, но не нашедшее практического применения, и гипотезы, отвергнутые ввиду их резкого расхождения с общепринятыми взглядами.

Эту грандиозную черновую работу Ило выполнял с удовольствием.

— Ты знаешь, Ло, — сказал он, — в истории нашей науки собралось такое кладбище идей, что даже по теории вероятности оно не может состоять только из хлама. Мне почему-то чудится здесь какая-то закономерность… На свалку отправляются не только калеки и недоноски, но и цветущие переростки… Роясь в этом старье, можно сберечь немало времени.

День за днем Ло двигался к цели с нарастающей скоростью и нетерпением. Если бы он мог работать на живом человеческом мозге — дело пошло бы еще быстрее. Впрочем…

И Ло поехал в Центральную лабораторию мозга, руководимую знаменитым Долом. Ученому было не более ста лет, но, невзирая на молодость и редчайшую силу духа, Дол стал заметно сдавать: спокойствие — верный страж мудрости — порой растворялось, как соль, в ручейке мелких неудач.

Дол был некрасив, как наш Вольтер, и так же умен, прямодушен и саркастичен, — жесткая пища для женского любопытства. Гаянки ценили эти качества, может быть, превыше всего, но их не узнаешь в мужчине с одного мимолетного взгляда, а Дол редко бывал в обществе, не искал знакомств и, вероятно, оттого остался холостяком.

Три года назад он утвердил в Совете рабочие чертежи и смету и принялся за механическое моделирование мозга.

Собственно, принялся он не сам, а сконструированная им саморазвивающаяся машина «Бер» — тогда еще как бы зародыш будущей механической модели самого совершенного в природе вещества.

Первоначально машина имела небольшие размеры, но день за днем, со всевозрастающим расходом энергии, она сама принялась обрастать миллионами «невронов», вернее крохотными молектронными моделями нервных клеток, и теперь грозила раздвинуть стены лаборатории.

Временами «запас знаний» у машины иссякал, и Долу приходилось подолгу анализировать ее требования, приобретать недостающие знания самому, затем передавать их запоминающему устройству своего детища и заново программировать ее дальнейшую деятельность.

В такое время, несмотря на приличный штат опытных сотрудников, Дол работал чуть ли не сутками. Его убеждали не перенапрягаться, отдохнуть, но он лишь шутливо отмахивался. А так как каждый гаянец волен распоряжаться не только своим временем, но и жизнью, если он считает это необходимым для дела, — его оставили в покое.

Механический мозг Дола в последнее время стал и в самом деле проявлять некоторую «осмысленность» и «разумную» самостоятельность — необходимое условие для полного и правильного развития живого мозга человека. А после того как она потребовала подключить ее в телепатическую сеть научных библиотек, он стал относиться к ней почти как к существу.

Правда, заверши «Бер» свое развитие полностью, он и тогда останется только механическим мозгом — без органов чувств глубины человеческих эмоций ему не достичь. Но Дол иногда забывался и вел себя с ним слишком по-человечески. «Бер» прерывал свою основную работу «в недоумении» и задавал Долу трудные вопросы, потому что не только был «сведущ» во многом, но, как и положено мозгу (хоть и механическому), «хотел знать все».

Дол встретил коллегу несколько холодно, но Ло не обиделся, скорее всего он и не заметил этого.

— Я пришел к тебе, Дол, по важному делу. Ты знаешь, я тоже работаю в области, близкой к твоей…

— Знаю, ани, и если смогу помочь — буду рад. Не обращай внимания на мое настроение: это чудовище «Бер» загонит меня в Пантеон.

Поскольку «Бер» перед тем вел с ним молчаливую телепатическую беседу, он немедленно отпарировал, излучив Долу и Ло:

— Я моделирую ваши мозги, ани! (Этому обращению он научился у Дола.)

Дол хотел выключить «Бера», но Ло остановил его:

— Я хочу, чтобы он тоже послушал меня…

Дол подумал и согласился.

— Мы давно не виделись с тобой, ани. Я нашел кое-что новое… По-моему, человечество передает из рода в род не только наследственные признаки, видовые инстинкты, но и, как я назвал ее, «позади идущую память», то есть память о грандиозных событиях, влиявших на судьбу всего вида.

— Память? — настороженно переспросил Дол. — Из рода в род?

— Да, ани. Она хранится в определенном участке головного мозга, вероятно, в этом районе, — Ло показал его на механической карте мозга, на стене.

— Этот район не изучен, — подтвердил «Бер».

Дол встал, подошел к карте и глубоко задумался.

— Возможно, ани, — продолжал Ло, — часть того, что хранится в этой подсознательной памяти, иногда просачивается и в остальные участки, и тогда мы видим необычные и не до конца объясненные сны… В них встречаются элементы атавизма… Порой мы видим себя в образе первобытного человека… Что скажешь, ани?

— Я скажу, юноша, что ты смелее и дальновиднее меня, — возбужденно ответил Дол. — Мне тоже приходила такая мысль в голову, но я… я отверг ее. Сам отогнал, своей волей! А ты не побоялся. Я старше тебя, Ло, опытнее… Твой ум, возможно, острее и гибче. Давай работать вместе, ани! Мы придем к цели вдесятеро быстрее. Тогда не будет пробелов у моего «Бера»… Мы глубже проникнем в тайны мозга, поможем лечить…

— Не только лечить… — остановил его Ло. — Мы заставим его рассказать о нашей самой далекой истории, даже не изображенной на стенах пещер. И если повезет, мы, возможно, прочитаем все живые страницы, на которых природа пишет свои мемуары, ловко зашифровав их, уверенная, что здесь можно и пооткровенничать, в расчете на нашу вечную «малограмотность», ани! Я хотел использовать в поисках свою машину «Нао»: ведь она сумела даже вырастить меня. Но убедился, что это не тот путь. Ты же моделируешь человеческий мозг в развитии — именно в этом я угадываю возможность проверить свою гипотезу.

— Ло, — встал перед ним Дол, — ты доставил мне давно не испытываемое наслаждение. Приходи: мне и «Беру» недостает твоего воображения.

— Хорошо, ани. Я счастлив, что нашел такого союзника!

— Начинаю, верить, — излучил «Бер» на прощание, — что и живой мозг обладает настоящими способностями…

Дол замер от восхищения: это была первая шутка машины. Сегодня воистину необыкновенный, удачливый день!

Порой в темноте не сразу отыщешь замок двери, особенно если по забывчивости (или другой, более деликатной причине) ищешь его в противоположной стороне. Но когда вставишь ключ в скважину, открыть дверь — секундное дело.

Не прошло и сорока полных дней, как «Бер», чуть-чуть модернизированный Ло, рассказал… о первых днях своего «рождения». Оба ученых были в высшей степени взволнованы: дверь, ведущая в неизведанный до сих пор тайник мозга, приоткрыта.

Теперь они разрешили себе заслуженный отдых: Дол отправился на озеро Лей — он любил воду, — а Ло улетел к Юль на центральный космодром Уэл.

В отношениях Ло и Юль не произошло перемены. Юль любила его и сейчас… как брата. Теперь он понял — ничего иного не будет никогда.

Погостив неделю, Ло ласково простился с Юль и возвратился в Тиунэлу.

А днем ранее его в город вернулся Дол. Они встретились в лаборатории.

— Я хотел отдохнуть побольше, — виновато объяснил Дол. — Да вот твой друг, ани, нарушил мой план…

— Ило?

— Да. Вчера он посетил меня на озере Лей. Мы бродили с ним в лесу до ночи… Он удобный собеседник, ани, не говорит лишнего, — смеясь, рассказывал Дол, — не гонит свои мысли, не экономит времени в поисках очередного слова. Потом он развел костер, хотя было тепло, молчал и смотрел на огонь. А когда вторая «луна» поравнялась с первой — предложил себя… для опыта.

Ло внимательно посмотрел в усталые черные с крупными белками глаза Дола.

— Он заявил, что желает быть более полезным… Утром он заходил сюда и повторил свое решение. Ты опасаешься риска?

— Нет, ани. Я согласен.

Ило лежал в глубоком каталепсическом сне. Окружающий его мир исчез в небытие, как звездолет в черной утробе Галактики. Его мозг подключен к «Беру», который бесстрастно помогает кибернетическому протоколисту — тот регистрировал все происходящее в лаборатории.

Панель биотрона, где находился Ило, вынесена на общий контрольный щит, чтобы все время перед глазами была картина его физиологического состояния. На этом настоял Ло, хотя аппаратура имела надежную защитную блокировку, готовую в случае отклонений от норм выключить ее и прекратить опыт.

Использовались приборы старого типа: современные, телепатические, могли оказать собственное влияние, загрязнить опыт. Кроме них — «Бер»…

Помощники Дола заняли свои места, закрыли биотрон и включили полностью специальное экранирование, изолировавшее Ило от случайного телепатического общения с людьми. Теперь в биотрон не могла проникнуть ни одна частица энергии извне, в какую бы маску она ни рядилась.

Ло вложил в задающее устройство аппаратуры прозрачную голубоватую капсулу с вкраплениями, похожими на рубин. Капсула была одета в алмазную граненую оболочку. Затем они с Долом вновь проверили все до мельчайших подробностей, Ло, внешне невозмутимый и уверенный, включил аппаратуру и тут же медленно сел в кресло рядом с биотроном: на экране было отчетливое, ясное объемное изображение…

…В густой синеве вечернего неба медленно плыли кучевые облака. Дикие скалистые горы пламенели в лучах заката. Дремучий первобытный лес, местами подернутый туманом, мохнатым ковром лежал у далеких подножий.

Картина сместилась вправо. Лес как бы рывком приблизился. Из полумрака густых зарослей выплывали к свету мясистые зеленые шары с колючками — возможно, далекие предки современных гаянских кактусов-аэростатов. И вдруг… мамонт, заросший шерстью, с загнутыми вверх бивнями, мамонт, которого никогда не было на Гаяне!

Чешуйчатые четырехлапые великаны, с длинными шеями и узкими головами, переваливаясь с боку на бок, выходили на поляну.

Потом все присутствующие в лаборатории подались вперед — на экране появились небольшие группы первобытных людей: рослые, мускулистые, покрытые редкой шерстью, узколицые и узколобые.

Они стоят у входа в пещеру и напряженно смотрят куда-то, не то боясь, не то ожидая. Слабый желтый свет озаряет их лица… Он краснеет, усиливается… В центре — такой же человек, но у него в руке факел и в отношении к нему окружающих чувствуется восторг.

Костер… Волосатая рука извлекает из него пылающую головню, обивает ее и несет… Один пейзаж сменяется другим, но теперь огонь все время на первом плане. Снова группа пещерных обитателей. Опять костер… Ноги… Руки… Тела… Довольные лица… Люди о чем-то говорят, но не только их голосов — звуков нет вообще.

Опять смелая рука уверенно тянет из огня головню и несет ее другим…

— Неужели Ило — прямой потомок того, кто первым вооружил огнем наших далеких предков? — нарушил молчание Дол.

— Может быть и другое, ани, — ответил Ло. — В «позади идущей памяти» некоторых людей — или у всех — хранятся не отдельные конкретные эпизоды, имевшие частное, личное значение, а только основное, важное для сохранения и совершенствования всего вида…

— Ты прав, — согласился Дол. — Тогда мы можем надеяться узнать нашу далекую историю в наиболее достоверном виде, отфильтрованном от случайного и личного… А ведь наши современники уверяют, что зрительные и слуховые образы не передаются… Будто мы уже все знаем о человеке!.. Но что это?!

Теперь они с удивлением увидели хижины в узкой долине, прижавшиеся к скалистым горам. Высокие длинноухие гаянцы бегут куда-то… Тучи пыли окутывают их. Затем ураганный ветер валит их с ног…

Потом, будто кадры из другого фильма, возникли совсем неожиданные сцены: космический корабль и странные существа в скафандрах!

— Да что же это такое? — восклицает Ло.

— Ничего особенного, — досадливо морщится Дол. — Просто голова Ило, как и любого из нас, начинена не только зрительными образами реальной жизни, но и фантастикой — своей и заимствованной из… Да вот смотри, смотри…

На экране началась невообразимая сутолока изображений, одна картина накладывалась на другую, дробилась, и нельзя было ничего понять. На приборном щите вспыхнуло тревожное предостережение, и автоматика выключила аппаратуру.

— Надо увеличить остроту настройки, — сказал Ло. — В этом участке мозга даже тысячные доли миллиметра — достаточный объем для хранения целой библиотеки. Кроме того, здесь нет резко очерченных границ интересующего нас участка, ани…

— …и мы затронули невроны, не участвующие в «позади идущей памяти», — продолжал Дол. — А последнее организму противопоказано, иначе аппаратура не выключилась бы!

Ило постепенно пришел в себя. Самочувствие его превосходное.

— Видели? — прежде всего спросил он.

— Да! — хором ответили ему.

— Я тоже, ани! Я тоже видел, будто сам принимал участие в происходящем… У меня было чувство, будто это я бежал от становища к становищу и приносил людям огонь. Я испытал и священный трепет, и беспокойство: а вдруг он погаснет? — и счастье творящего доброе. Я чувствовал, ани, и знаю сейчас больше, нежели вы. Только не слышал ни одного звука…

— А космический корабль? — нетерпеливо спросил Ло.

— Ну конечно же, видел, — кивнул Ило. —Только знаете… Я ведь люблю фантастику…

— Так я и предполагал, — сказал Дол.

— Но, — продолжал Ило, — и звездных собратьев я воспринимал так же, как и картины реального бытия. Одинаково. Надо подумать, как бы нам отфильтровать «позади идущую память» от обычной…

Слова Ило были неожиданностью для ученых. Первый успех тащил за собой цепь загадок, обещающих новые поиски, треволнения и радости находок. Эта цепь «загрохотала», как при подъеме якоря; уже недели через две картина на экране озвучилась.

Ило обнаружил в себе изумительную память! Именно, обнаружил, потому что он не просто стал хороша запоминать то, что происходило после опыта, а превосходно помнил давно прошедшее, в мельчайших подробностях… Невольно напрашивалась мысль о том, что именно опыт Ло и Дола каким-то непонятным образом произвел в Ило благотворную перемену.

— В данном случае, — резюмировал Дол, — мы искали число, а обнаружили его логарифм… Может быть, на время целесообразнее распределить нам направления дальнейших поисков?

— Ты прав, ани. Нет смысла вдвоем искать на севере то, что может находиться и на юге.

— Если не возражаешь, Ло, я возьму на себя исследование «естественного отбора памяти».

— Хорошо. Я буду дальше озвучивать наши опыты…

— И заодно осуществишь свою давнишнюю мечту, — подсказал Дол. — Нет, не то, Ло. Начни с нее — и ты быстрее решишь остальное.

Ло благодарно посмотрел на своего старшего друга: как он сам не подумал об этом раньше!..

Теперь после такого успеха оба ученых отдались делу с еще большим воодушевлением. Жизнь вокруг шла в прежнем темпе, но Ло, поглощенный опытами, видел ее лишь издали, точно из окна самолета. И только прилет «Юрия Гагарина», рассказы землян встряхнули молодого ученого.

Для людей типа Ло, безмерно увлекающихся, видящих в своих идеях главную цель, ядро, вокруг которых вращается их «Галактика», пожалуй, только событие такого масштаба, такого значения являлось заслуживающим внимания, заставляющим их поднять голову и осмотреться.

Видя рядом с землянами свою Юль, Ло гордился. Он не мог предвидеть в этом роковое для себя. Самым тяжелым было, по-видимому, уже пережитое им: братская, дружеская любовь Юль… Разве не все равно, кто именно станет избранником золотоглазой Юль?

Хорошо Долу. Он стоек перед сопланетницами, может не любить ни одной и — всех сразу. Будто природа, достаточно сэкономив на таких, как Ло, устыдилась своей скаредности и, не привыкнув возвращаться, шутя сделала подвернувшегося Дола любвеобильным.

Ло жил в одноэтажном доме на окраине Тиунэлы. В двух просто обставленных комнатах он располагался сам, а остальную часть дома занимали его лаборатория и «Нао». Это позволяло ему мало ездить даже по городу, больше отдаваться исследованиям. Он любил свой уголок Тиунэлы, свой дом, Гаяну…

В этот день ничто не подсказало ему, что еще до того, как две «луны» встретятся в ночном небе, точно влюбленные на свидании, он сам, по своей воле, покинет окружающий его мир…

…Юль прилетела к нему на этот раз не одна: ее сопровождал Звездолюб, штурман «Юрия Гагарина» Глебов.

Ло принял гостей в кабинете, там так хорошо сиделось у торшера, что даже не захотелось выйти в сад.

— Мне говорила Юль о твоем новом изобретении в музыке, — как бы вдруг вспомнив, сказал Евгений Николаевич. — Не познакомишь ли меня с ним?

— Видишь ли, ани, рассказать недолго. Объяснить устройство — сложнее. Я давно задумывался над процессом возникновения мелодии. Знаю и по собственному опыту: она рождается где-то в глубине мозга… В общем, я построил аппарат, сразу превращающий неслышную «внутреннюю» мелодию в звуки. То есть музыкальным инструментом является… сам мозг! И не одни звуки: они сопровождаются зрительными образами, яркими и цветными.

Евгений Николаевич помолчал, посмотрел на собеседника: идея такого «инструмента» нравилась ему. Очень хотелось посмотреть аппарат и оценить его в действии, но хозяин дома не предложил, и Евгений Николаевич счел более удобным подождать, хитро сменив тему разговора в надежде, что Ло не выдержит долго…

— Есть у меня мысль, ани… Я раздумывал над «эффектом Ло», открытым тобой: этот район «позади идущей памяти», воскрешающей прошлое, — многообещающ. Но сперва я тебе расскажу о фантастической повести «Машина времени» нашего землянина Герберта Уэллса…

— Я не вижу связи… — сказал было Ло, выслушав рассказ, но Евгений Николаевич остановил его жестом.

— Сейчас, ани, сейчас. Разве «эффект Ло» не дает возможности как бы совершить внутреннее путешествие в Прошлое?.. Машиной времени в этом случае будет мозг!

Ло встал и зашагал по комнате.

— Юль, — повернулся он к девушке. — Юль, я тебе благодарен за этот день! Звездолюб прав. Он заслужил самый изысканный ужин. Придумай — и накорми нас.

С этой минуты Ло становился все более оживленным. Он удивил Юль потоком шуток и острот и дошел до того, что принялся рассуждать о любви и о женщинах.

— Для меня женщина — тайник. А что говорят по этому поводу на Земле, ани? — спросил Ло.

— Всякое… — смутился почему-то Евгений Николаевич. — Женщина — первое жилище человека.

— Как мудро! Чьи слова, ани?

— Дени Дидро. Нашего мыслителя.

— Необычайно удачные, хотя и не исчерпывающие слова. У тебя, ани, была жена?

— Нет. До сих пор не было.

— Что означает «до сих пор», ани?

— Ло, — тихо проговорила Юль, — я и Звездолюб… теперь будем вместе.

Длинные уши Ло отказывались воспринимать это известие. В висках тревожно билась кровь. Ноги одеревенели. В груди — зияющая пустота. Пугающее чувство никчемности, ненужности. Черный пресс навалился на него, давил, сжимал, пока не выдавил последние атомы сознания…

…Оно возвращалось к нему медленно. Ло увидел испуганную Юль, растерянного Звездолюба и мысленно улыбнулся. Она дала ему тонизирующее лекарство, и он послушно принял его.

Потом три человека с двух планет долго молчали, думая каждый о своем. Они призвали на помощь Время, поручив ему развязывать крепкий, извечный узел.

Рука Ло потянулась к торшеру и нажала кнопку. Тотчас в белом шкафчике, в углу комнаты, послышались шорохи. Ло откинул голову и закрыл глаза. Шорохи усилились, забегали, точно мыши. Замерли.

И вдруг нежный-нежный, переливчатый серебристый звук дал знать о себе откуда-то издалека. «Из-за горизонта». Он стремительно рос и, наконец, взлетел по восходящей прямой, оставляя позади тающий кудреватый след. Тонкий и светлый.

Он мчался, не зная преград. Да и откуда им взяться в этом беспредельном вольном пространстве?..

Где-то грохотнул низкий, зловещий аккорд. Шум налетающей бури смешался с ударами волн о звонкие скалы, шипением пены и редким тремоло перекатывающейся гальки.

Борьба длилась недолго: снова взметнулся серебристый Звучащий Луч и пробил тяжелый, как гранит, аккорд. И вновь мчался он в голубой синеве неба, торжествуя удачу.

В короткой схватке победил он коварные облака, ударяя их справа и слева и пронзая в наиболее уязвимых местах. Он с веселым вибрированием преодолел и сумрак густой ночи.

Его звучание крепло и мужало, по мере того как он оставлял позади слепые силы природы и свои сомнения.

Он вырвался на простор Вселенной, прислушиваясь к голосам бесчисленных миров, к их таинственному звону, мелодичному вращению звезд и планет. Чем быстрее он летел, тем медленнее шагало время, дирижируя новый ритм необъятного. Он с удивлением озирался вокруг, восхищенный гармонией природы, ее неисчерпаемостью.

И когда в неизведанной глубине Вселенной показалась вдали Золотистая Точка такого же звучащего света, он радостно помчался к ней навстречу, измученный одиночеством, жаждущий общения с подобными себе.

И замер в восторге, и преклонился перед совершенством ее нежного излучения, покоренный чистотой и наивностью ее мелодии. Он как бы ласкал ее своим осторожным прикосновением, временами сливался с ней в веселом танце света и звука.

Закаленный в борьбе с силой и грубостью, он теперь наслаждался внутренним покоем и надеждой. А Золотистая Точка становилась все ярче и ярче: в ее испепеляющем сиянии гибло мерцание звезд, в ее беззаботной песне растворились голоса миров.

Звучащий Луч с благоговением преломился и, наклонившись к своей подруге, вновь прикоснулся к ней. Аккорд боли и страдания наполнил Вселенную! Звучащий Луч мгновенно превратился в трепещущее, прозрачное фиолетовое облачко, осветившее мертвым светом черное тело космоса, и угас.

Торжественная кантата. Мироздание оплакивало его гибель, а Золотистая Точка, веселая и счастливая, бессмертная, как Жизнь, летела вперед — навстречу более достойному и неповторимому…

…Таких изумительных звуков не могли извлечь музыкальные инструменты; о них доселе лишь мечтали на Земле и Гаяне. Звуки точно смеются и плачут, почти говорят человеческими голосами, оставаясь кровными детьми музыки — все это создал сейчас мозг Ло!

И не одни звуки. Слушая необычайную симфонию. Евгений Николаевич и Юль видели только что описанную картину, не теряя реального представления и об окружавшей их действительности, видели как бы внутренним взором, но не каждый по-своему, а так, как этого хотел ее автор…

Наконец, Ло вернул всех из мира поэтического видения к изящному рубиновому торшеру. Они продолжали молчать, потрясенные суровостью жизни, отсутствием второго решения, неизбежностью свершившегося.

Юль решилась: она сделала знак, и Евгений Николаевич послушно направился вслед за ней, к выходу. У двери их остановила властная мысль Ло. Они почувствовали ее каждой своей клеткой, каждым нервом. Юль повернулась.

— Нам нельзя расставаться так, — тихо проговорил Ло. — Я желаю вам счастья.

Ло опустил голову: он не хотел в последнюю минуту омрачать их любовь своей поверженностью. Это было бы мстительно и ненужно. А на большее — сегодня — он не был способен. У него незаурядная воля, он знал ее, испытав не раз. Но одно дело — наука… опыты вообще… и «опыты» над собой…

«Опыты?.. Над собой?..» Эти слова настойчиво хозяйничали в его воспаленной переживаниями голове. В конце концов им удалось взять верх над остальными мыслями, привлечь единомышленников и объединить их.

На второй день Дол решил навестить друга. Дверь дома гостеприимно отворилась, «узнав» пришедшего. Дол прошел по комнатам и, не найдя хозяина, присел к торшеру и включил маленький комнатный видеофон.

Ло выглядел на овальном экранчике, как всегда, правда, более серьезным и бледным, очевидно, от переутомления.

— Дол, — тихо заговорил аппарат, — я отправился путешествовать в Прошлое… Как на «Машине Времени»… Понимаешь? Ведь практически оно мало чем будет отличаться для меня от реального… Я соберу там ценные материалы. Не знаю, удастся ли тебе «вернуть» меня домой… Мне пришлось видоизменить опыт… Я полагаю, что, когда ты и «Бер» разберетесь в эффекте, названном моим именем, смоделируете и эти процессы — ты найдешь способ, и мы… увидимся. Если хочешь — помести меня в клинику искусственного питания Космического центра. До встречи, Дол!

Дол кинулся в лабораторию: в биотроне лежало тело Ло…

Свадебные обряды гаянцев просты и поэтичны: обычно в них принимает участие несколько родственников и друзей. Но свадьба Евгения Николаевича и Юль вызвала интерес всей столицы.

В назначенный час мы привезли к Пантеону обалделого от счастья Звездолюба (на Гаяне уже не называли его иначе!). Рядом опустился гравитомобиль Юль — ее сопровождала Эла.

Под шумные приветствия ярко разодетых гаянцев молодые входят в Пантеон.

Звучат мощные звуки торжественной музыки, под высоким куполом трепещут цветные огни; синие, золотистые, зеленые струи фонтанов приходят в движение, рисуя узоры орнаментов.

По мере того как молодые приближаются к главному фонтану, где на небольшом возвышении их ожидает Ган, мелодия становится темпераментнее.

На какое-то время наступает пещерный полумрак и вместе с мажорным аккордом вспыхивает яркий вишневый свет.

На дикой замшелой скале, в центре фонтана, — знакомый нам актер, игравший роль Амира в спектакле во Дворце Человека.

Он стоит в широкой чаше, образованной расступившимися вдруг струями голубой воды, раскинув руки, будто жаждет обнять Вселенную, бронзовотелый, могучий, неотразимый.

Еле слышно, издалека доносится хор. Амир поднимает вдохновенное лицо и поет сильным тенором Песню Любви:

Много звезд на гаянском небе, Две из них — вы зажгли вдвоем!..

— На каждой свадьбе поет «свой» Амир, — поясняет взволнованная Эла. — Но такой голос…

Когда слова песни замирают под куполом, струи поднимаются, становятся темно-вишневыми и скрывают певца, как в закрывшемся на ночь волшебном цветке.

В тишине слышен голос Гана.

— Приветствую вас, юная сопланетница и житель Земли, в жилище предков. — Ган говорит, стараясь не отходить от общепринятой формулы, скрепляющей брак. — Ваша совместная жизнь начинается здесь, где хранится память о достойнейших… Пусть эта память вдохновит и вас. Я объявляю всем: Евгений Глебов и Юль Роот зажгли свою звезду, — и вновь обращается к молодым: — Пусть эта одежда будет для вас легкой и прочной!

Он набрасывает на них тончайшие вишневые накидки, символ совершенного обряда.

— Вишневый — цвет любви у гаянцев, — шепнула нам Эла.

— Милые Юль и Евгений, — подойдя к ним, громко произносит Шелест. — Ваш брак — искреннее начало дружбы Земли и Гаяны. Пусть она станет плодотворной не только в переносном смысле, но и в прямом…

— А сейчас, — слегка повысил голос Ган, — вы объявите нам о своем Праве Молодоженов.

— Новобрачные, — наклонилась к нам Эла, — имеют право на заветное желание — оно будет исполнено непременно.

— Любое? — спросил Хоутон.

— Да.

— Разреши, долгожитель, — ответил Евгений Николаевич, — объявить наше желание на собрании Народного Совета: оно серьезное и трудно выполнимое…

Ган удивленно посмотрел на Звездолюба, перевел взгляд на Юль, молча умоляющую его, и сказал:

— Хорошо. Поздравляю вас и желаю счастья!

Ган, за ним и все присутствующие подняли левую руку. Вишневый цветок фонтана раздвинул лепестки, и Амир запел веселую Песню о Будущем.

Из Пантеона мы отправились в дом Юль, чтобы продолжить торжество в духе земных традиций…

Разумеется, наш экипаж знал, о чем мечтали Глебов и Юль. Доклад в Народном Совете от имени обоих сделал Евгений Николаевич. Я позволю себе не касаться сложных математических расчетов, приведенных им, а постараюсь своими словами пересказать содержание.

Опять дневник и новая страница — я с грустью начинаю ее словами:

Да, подошел и такой день. Мы собрались на острове Уэл, откуда Евгений Николаевич и Юль стартуют в космос.

Не было атмосферы исключительности — всякий намек такого рода изгонялся из быта жителей острова и гостей. Не было и церемониальных проводов. Из Тиунэлы прилетели Ган, Ле, Ул и Эла.

Отправляется в рейс самая большая и прочная ракета Гаяны. Глядя на нее, кажется, будто стоишь у подножия высокого скалистого пика, на склоне которого крупно написано: «Ри».

Простившись с нами, Юль повернулась к Гану:

— Если мы… не скоро возвратимся, долгожитель, значит — нашли космическое струйное течение.

Ган молча поцеловал ее и отошел.

— Повнимательней, Евгений Николаевич, — сказал командир, обнимая друга. — В трудной обстановке… — он запнулся, желая сказать «не лезьте на рожон», но не договорил, подумав, что сам этот полет имеет неприятный адрес: к черту на рога.

— Понял, командир, — кивнул Глебов.

Вскоре на Гаяне стало одним звездолетом меньше…

В науке чудес не бывает, в природе — тоже. Зато изменений, непрерывного и нескончаемого развития — сколько угодно. Одно явление переходит в другое и разбрасывает семена третьего…

Мы знали из трагического опыта прошлых экспедиций, что может ожидать Глебовых, но надеялись… Так уж устроен человек. В космосе все бурлит, как в кипящем чайнике, и мы думали: а вдруг именно теперь там произошли изменения, благоприятные для наших дорогих друзей?

Увы! Последнее сообщение от них было встречено в Совете глубоким молчанием — слова мало могли помочь делу, все знали, для чего с поверхности Гаяны умчался «Ри».

— Жестокая вибрация, — сообщали Глебовы. — Звездолет выдерживает… Неизвестное силовое поле уводит с курса… Самочувствие нормальное. На борту порядок.

И все!

Потянулись тревожные дни. Но мы верили в успех. Не потому, что надеялись на авось. На этот раз непокорный космос штурмовали во всеоружии. Мы имели больше права надеяться, чем звездоходы прошлых столетий.

По решению Народного Совета на одной из просторных площадей столицы в короткий срок соорудили монументальное здание «Земля». Я присутствовал при сборке… Фундамент был окончен накануне: он напоминал пчелиные соты, толщиной всего метров двадцать.

С утра вдали показался караван гравитационных контейнеров с массивными блоками нашего небоскреба. Они плыли над крышами города, неторопливо и уверенно.

Машины опускали их на фундамент. Каждый блок точно ложился в свой паз — гравитационный контейнер мягко высвобождался и возвращался на базу.

Ни капли цемента, ни сварки, ни заклепок! Все части здания намертво присоединялись друг к другу электромагнитными каркасами и вакуумными полостями (по принципу магдебургских полушарий). На поверхности здания был слой, превращающий излучения гаянского солнца Фело в электричество, накапливающееся про запас в аккумуляторах фундамента и блоков.

В фундаменте же находился и кибернетический контролер сборки, он же вечный страж силового спектра всей конструкции. Основание фундамента — антигравитационная плита: в аварийных случаях кибернетика включит ее, и здание (либо его части) временно «облегчится» настолько и до тех пор, пока это потребуется.

Сборкой руководил один архитектор! Это было интересное зрелище — волшебная игра взрослых в детские кубики. В неделю здание было собрано…

Внешне оно напоминало Дворец Человека на горе Шу, только пониже ростом (высота нашего дворца не превышала 250 метров) и густого голубого цвета, увенчанное великолепной гигантской белой скульптурой Владимира Ильича Ленина.

Издали здание казалось постаментом к его фигуре. Владимир Ильич стоял без фуражки, прищурив глаза, и с улыбкой смотрел на город, шумевший у его ног.

В первом этаже — Музей Земли. Над ним — актовый зал на 20 тысяч мест. Еще выше — кибернетическая энциклопедия Земли, привезенная нами, и лаборатории.

Вокруг нашего красавца дворца были устроены пруды, дендрарии, оранжереи и… зоопарк: наши ранчо, назвал их Боб.

Мы привезли с собой тысячи зародышей животных, птиц, насекомых, рыб. До сих пор они хранились в специальных капсулах — миниатюрных биотронах — и спали в анабиозе. Теперь же, под нашим наблюдением, их надлежало вернуть к жизни, дать им развиться, а потом перевести в «ранчо» и пруды. Привезли мы с собой и множество семян.

Обеспечить гаянцев типичной живой флорой и фауной Земли — в этом и заключалась самая трудоемкая часть нашей миссии. От того, как скоро мы ее выполним, зависело наше возвращение домой.

Улеглись первые впечатления, и началась наша деловая жизнь на Гаяне. Сперва я опасался, что из нас не выйдут хорошие консультанты, а тем более — руководители. Но у нас была наша энциклопедия, а ученые Гаяны быстро разобрались в ней и помогли нам.

Иногда мы бродили с Хоутоном по нарядным улицам Тиунэлы. Это были поистине «армянские прогулки». Если вы впервые слышите такое выражение — я поясню.

Помню в детстве комичные сценки, частенько повторявшиеся в нашей семье… Мама собирается на базар, а отец, заметив, что время еще есть, решает заполнить его чем-нибудь полезным.

«Зайду к Араму, — говорит он, — что живет в конце нашего квартала: выходной день… нехорошо без гостя», — и отправляется в путь, как Тартарэн в Альпы.

Не пройдя и трех шагов, он встречает Аршавира и стоит с ним малость. Через два дома отца останавливает манящая прохлада винного подвала, но сомнение колеблет его, пока из ароматного полумрака не доносится чей-то веселый голос: «Гай, спустись на минуту — столько новостей!..»

…Выбравшись на дневную поверхность, когда солнце уже высоко, отец ускоряет шаги, чтобы компенсировать непредвиденную задержку. Вот уже до жилища Арама совсем близко… Но тут перед отцом вырастает тощая высокая фигура — наша родственница, пятидесятилетняя тетя Астгик, которую все зовут «ориорт» (то есть барышня), ибо еще не родился на земном шаре мужчина, пожелавший завоевать ее неприступное сердце.

Болтливостью нашей ориорт Астгик гордился весь Ереван: остановить ее неутомимый язык было труднее, чем лошадь на скаку, увильнуть от него — так же замысловато, как от падающей крыши, если вы находитесь под ней, в запертом доме.

Впрочем, отец — самый мужественный и выносливый ее слушатель.

Когда беседе все же наступает конец, отец беспрепятственно стучит висячим железным молоточком о железный квадрат на воротах, пока вверху не появляется в окне лицо жены Арама, лениво объясняющей, что ее муж «утром вышел к тебе навстречу…»

После этого начинаются поиски приятеля, и в минуту, когда уставшее солнце скрывается за горы, отец вводит Арама в дом и невинно спрашивает у мамы, готов ли обед…

Вот это и есть настоящая «армянская прогулка», любимая Хоутоном. На пути мы останавливались со знакомыми и незнакомыми — на улицах столицы всегда полно гуляющих, — и наша «средняя техническая скорость» не превышала ту, которую установил для себя мой отец в выходные дни.

В тот день, о котором я хочу рассказать сейчас, я торопил Боба, но потом махнул рукой, когда он, обняв меня, сказал с милой, мальчишеской улыбкой:

— Куда ты спешишь? Давай пошатаемся по планете…

И мы пошли дальше, не меняя темпа. Возле стадиона Боб лукаво глянул на меня и потянул за рукав.

— Зайдем, старик. Меня осенила великолепная идея. Понимаешь, давно размышлял, что бы такое подарить гаянцам?..

Стадион пуст, его прозрачная крыша излучает прохладу. Только возле плавательных бассейнов оживленно. Разыскав нескольких членов Совета стадиона, Боб принялся рассказывать им… о футболе.

Мы проторчали там часа три, не меньше, но Хоутон добился своего: в этот день родился гаянский футбол! Почему «гаянский» — вы еще узнаете. С этого дня футбол начал победоносное шествие по планете, ничем не останавливаемое, всеми поддерживаемое, покоряющее города и городишки. Он превратился в страстную спортивную пандемию, бесповоротно и навсегда.

— Эх, старик, — размечтался Боб, — когда у нас на Земле выбросят за борт любителей загонять атомные бомбы в чужие ворота, мы станем обмениваться настоящими футбольными командами и откроем матч на первенство космоса! А?

— Превосходно, Боб. Да будет так!

В то утро в эфире слабо прозвучали слова: «Ри уэй — рон», то есть: «Я — Ри-второй».

Слышать эти позывные было тягостно: это сигналы почтового снаряда Глебовых. Значит, с ними самими произошло такое, что мешало возвратиться домой. Когда позывные запеленговали — оказалось, что они доносятся… с направления, противоположного тому, куда улетел «Ри»: космическая торпеда шла почти тем курсом, какой держали мы… летя с Земли на Гаяну!

На экстренном заседании Совета не высказали ни одного, даже осторожного предположения, объясняющего загадку. Разработали схему поимки почтового снаряда, и опытнейшие космонавты вылетели навстречу, чтобы потом развернуться, уравнять скорость и снять «почту» Глебовых.

Задание Совета выполнили без заминки, и во Дворце Человека, а затем на всей планете стала известна судьба экспедиции.

…Первые признаки необычного появились задолго до вибрации: приборы световые, звуковые, телепатические — всех дублирующих систем, имеющихся на звездолете, сообщили о приближении мощного силового поля, характеризовать которое кибернетические анализаторы отказались.

Неизвестное поле не оказывало прямого воздействия на приборы — оно влияло каким-то образом на окружающую межзвездную среду и вещество звездолета. И потом уже, по этому влиянию, воспринимаемому приборами, можно было судить — с весьма приблизительной достоверностью — о самом «поле X», как по почерку судят о характере человека.

Вибрация началась импульсами, длящимися миллионные доли секунды. Сигнализаторы на панели запаса прочности успокаивали: конструкция и материалы корпуса прочны!

После того как частота вибрации возросла в несколько тысяч раз, Евгений Николаевич приказал Юль лечь в антивибрационный биотрон с тремя степенями свободы и включил аппаратуру анабиоза. Одному — легче; он понимал, что это человеческая слабость, но использовал свою власть командира.

Вибрация возрастала — Евгений Николаевич перешел в специальную кабину управления. Несколько крохотных толчков увели звездолет с курса. Казалось, перед звездолетом выросла невидимая стена.

Тогда Глебов позволил звездолету некоторое время идти измененным курсом.

Полет стал более спокойным, но часов через двадцать последовало повторное, более плавное, отклонение от курса. Создавалось впечатление, что звездолет сам «хочет» лететь вдоль невидимой стены.

Это никак не входило в планы экспедиции, а рассчитывать на случайную брешь было глупо. И Глебов принял новое решение — идя вдоль стены, уточнять ее направление и одновременно сбавлять скорость полета. Он надеялся пробить стену на малой скорости, но с возрастающей мощностью, как это делает водитель электромобиля, преодолевая крутой подъем.

«Ощупывая» стену, Глебов заметил, что она экранирует, отражает радиолучи, и понял, почему прекращалась связь с прежними звездолетами Роотов. Если и им удастся проникнуть сквозь стену — связь с Гаяной также станет невозможной.

Следующая мысль оказалась просто спасительной: Глебов принялся исследовать сопротивление стены под разными углами. Расчеты показали, что чем больше угол вхождения в стену будет отличаться от прямого, тем безопаснее ее преодоление.

В идеале нужно было входить в нее, следуя почти параллельно, но это отнимет уйму времени. Глебов поручил кибернетике определить наиболее выгодный угол, потом задал звездолету новый курс, передал на Гаяну последнее сообщение и, приняв меры предосторожности, решился на генеральный штурм…

…Фиолетовый экран Z-поля отбрасывал невидимый тысячекилометровый ионный факел двигателей. Корпус звездолета сотрясался, и перегрузки росли с каждой секундой. Броски становились сильнее и продолжительнее. Бледный, с красными от напряжения глазами, Глебов не отрывался от приборов, повышая мощность, удерживая звездолет на курсе.

Двадцать один час «Ри» проходил стену. Евгений Николаевич почти не спал, поддерживая себя возбуждающими таблетками, не зная, где и через сколько времени окончится это изнурительное испытание.

Но ни разу за все время он не подумал о прекращении штурма — только вперед!

Вибрация исчезла сразу. Еще дрожа от усталости, Глебов сверил показания дублирующих приборных систем, запрограммировал кибернетические анализаторы, хотя внутренний голос — не обманувший его! — подсказывал, что стена позади.

Не меняя курса, Глебов продолжал полет: он знал, что не сумеет пересилить соблазн — более сильный, чем сотни подобных стен, соблазн проверить, что лежит дальше — космическое струйное течение или нет.

Звездолет пролетел около десяти миллионов километров. Приборы вели себя как-то «испуганно»: окружающая среда обладала и привычными свойствами, и в ней явно происходило нечто совсем незнакомое. И… снова препятствие — вторая стена.

Толщина ее тоже двадцать один час на прежней скорости. Сомнений не оставалось — это струйное течение, и звездолет пересек его! Но почему войти в него и выйти оказалось так трудно? Ведь при их полете с Земли на Гаяну такого не наблюдалось?

Глебов вывел из анабиоза Юль. Размер и вид опасности ясен, предстояло трудоемкое накопление фактов, осмысливание происходящего — ум и знания его жены были крайне необходимы.

Войдя снова в струйное течение и взяв курс под 45 градусов к оси его, чтобы определить направление космической струи, Юль запеленговалась и удивленно приподняла брови.

— Звездолюб, — тихо сказала она. — Звездолюб…

— Я тебя слушаю, Юль.

— Оно… движется в обратную сторону.

— Ты хочешь сказать в обратном от Гаяны направлении?

— Да, Звездолюб… Ваш «Юрий Гагарин» летел к нам с Земли, подгоняемый космическим струйным течением?

— Верно, моя хорошая.

— А сейчас… нас увлекает… в сторону Земли.

Евгений Николаевич порывисто обнял ее и расцеловал.

— Я тебя понимаю, Звездолюб… Понимаю! — мягко улыбнулась она. — Эта река пространства ведет к твоему дому…

— Но давай проверим, Юль.

Да, космическое струйное течение мчалось к Земле!

Взяв окончательный курс, они полетели где-то вблизи оси открытой ими струи.

Пеленгуясь по звездам, они определили наконец и примерную скорость своего движения относительно ядра Галактики: она в девять раз превысила скорость нашего полета с Земли!

Представьте себе чувство Робинзона, истосковавшегося по своим близким, по соотечественникам и вдруг заметившего у горизонта белое семечко паруса, — и вы построите миниатюрную модель того, что переживал Евгений Николаевич.

Понятно, что Гаяна не безлюдный остров, но как бы ни жилось счастливо в гостях, дома лучше. Пусть ты улетаешь навсегда, волшебный мир Неизвестного неодолимо зовет на нехоженые пути — в сердце твоем всегда будет жить твоя родина, прекрасная, любимая тобой везде!

Они мчались с Юль в сторону Земли быстрее света в десятки раз: несколько месяцев отделяло их сейчас от звезды, называемой Солнцем. Не меняй курса, и ты — дома!

Но это будет позорным бегством… За их спиной друзья и командир, вся Гаяна, доверившая им величайшее творение своего ума…

И они взялись за наблюдения и расчеты их будущего полета с Гаяны на Землю, прокладывать трассу. Еще немного и… можно возвращаться.

Их рабочий день не был нормирован — в этом Глебов расходился с Шелестом и раньше: нельзя сидеть сложа руки, заставлять себя отдыхать, если столько работы вокруг!

Они накапливали наблюдения, пытаясь в редкой горсти фактов отыскать намек на закономерность, обнаружить устойчивые характеристики потока…

— Материя Величайших Пространств и есть эта среда, — утверждала Юль. — Чтобы обнаружить ее, нужны иные приборы: в этом полете надо решить хотя бы, какими они могут быть. Среда очень разрежена — хорошо бы увеличить собственную скорость нашего «Ри» до субсветовой и пробыть в потоке космического струйного течения как можно дольше.

— Ты права, Юль, но нас так несет быстро, что просто не успеем…

— Тогда, — глаза Юль вспыхнули золотистыми искрами, — тогда, Звездолюб, полетим дальше… мимо твоей Земли! Сколько сумеем — пока хватит запаса энергии, до «точки возврата».

— А потом?

— Будем искать то, первое космическое струйное течение и вернемся…

— Но мы не знаем точно, где оно начинается.

— Будем искать: если периодически использовать анабиоз — мы сможем лететь и несколько тысяч лет! Кибернетика у нас надежная: она будет накапливать факты и время от времени будить нас, когда необходимо их осмыслить. Верно?

— Я слушаю тебя, моя отчаянная!

— Возможно, Материя Величайших Пространств вынесет нас и за пределы Метагалактики! Мы отыщем такой народ, такую культуру, о которой и на Гаяне и на Земле даже не мечтают… А может быть… мои предки не погибли и уже достигли отдаленных миров?.. Почему бы и нам…

Проект Юль захватил Глебова. Если он примет его — это уже не будет бегством с поля боя: они сообщат о своем решении на Землю, передадут все, что им удастся накопить к этому времени: все данные попадут и на Гаяну. Две планеты будут осмысливать и исследовать космические струйные течения, установив быстрое сообщение между собой, а они полетят искать третий обетованный мир.

— Я решил, Юль, — сказал он. — Твой вариант будем считать резервным… вторым. А пока я предлагаю подождать еще месяц и, если лучшего не придумаем, полетим дальше…

— Пусть так Звездолюб, — согласилась Юль.

В свободные часы после этого разговора Евгений Николаевич больше и дольше прежнего рассказывал Юль о Земле, о своей красавице Москве, уже втайне желая, чтобы второй вариант их последующего полета стал единственным — так хотелось услышать голоса родной планеты, поговорить с землянами, узнать… какой у них год, какие изменения в их жизни.

К глубоко скрытому (даже от Юль) разочарованию Глебова, первый вариант все же существовал…

Приемная аппаратура звездолета уловила чьи-то позывные радиосигналы и доложила Глебовым. Евгений Николаевич услышал нечто знакомое, слегка поворошил в памяти и почти крикнул:

— Позывные ксаны номер восемнадцать, Юль!

Юль мгновенно оценила значение принятых сигналов.

— Между нашим звездолетом и этой ксаной расположено космическое струйное течение, направленное к Гаяне: мы летели, подгоняемые именно им! Если мы развернемся и войдем в него, то скоро будем на Гаяне…

— А ты так привык к другой мысли, мой Звездолюб, — тихо сказала Юль.

— Твой проект, Юль, давал мне возможность только услышать Родину, а сейчас… я верю, что хотя и позже, но увижу ее! Надо гасить скорость и возвращаться.

Они изменили курс и осторожно стали удаляться от оси течения. Часов семьдесят спустя приборы сигнализировали о нарастании энергетического поля впереди.

— Дыхание стены, — сказал Евгений Николаевич, — но рановато…

Еще через сорок часов приборы обнаружили по курсу наличие массы вещества. Глебов обменялся с Юль тревожным взглядом, включил кибернетическую копию рабочего журнала «Юрия Гагарина», и они внимательно изучили места, где были зафиксированы данные полета с Земли на Гаяну, вблизи этого района.

Никакого намека на присутствие здесь вещества не было. Между тем аппараты звездолета начали принимать слабые излучения на волне 21 сантиметр.

— Водород… — прошептал Глебов.

— Нейтральный водород, — подтвердила Юль.

Вскоре в телескопе можно было заметить впереди и слева слабое зеленоватое свечение ядрышка туманности. Температура его не достигала и 50 тысяч градусов. Спектрограф показал линии водорода, гелия и ионизированного кислорода. Сфотографировали и пришли к выводу, что крошечная туманность лежит… в месте, где оба встречных космических струйных течения, слегка изогнутые друг к другу, соприкасаются.

Евгений Николаевич стал подумывать об изменении режима полета — он опасался тряски звездолета. Однако Юль, закончившая очередной навигационный сеанс, доложила о падении скорости дрейфа и непроизвольного отклонения курса от оси течения. Вибрации не было, и Глебов решил выждать.

Звездолет, все сильнее увлекаемый в сторону, постепенно вписывался в кривую вокруг туманности. Теперь Евгений Николаевич и Юль получили больше возможности оценить ее конфигурацию. То, что им вначале казалось шарообразной туманностью, на самом деле было расширяющимся раструбом космического смерча!.. Это сравнение, найденное Евгением Николаевичем, наиболее удачно передает внешний вид странного явления.

Неделю спустя скорость звездолета упала до ста километров в секунду, перегрузки возросли до 1,2.

— Юль! — горячо сказал Евгений Николаевич, рассматривая свежие фотографии туманности. — Это похоже… Нет, в самом деле… Я думаю, что Материя Величайших Пространств, из которой, наверное, состоят оба течения, соприкасаясь, рождает… вещество. Возможно, это и есть прототело, о котором писал наш Амбарцумян?.. Перед нами редчайший Тайник Вселенной, Юль!

Наклон смерча был направлен в ту часть Галактики, где находилась туманность Ориона, точно питая ее новыми порциями вещества.

Полет протекал по-прежнему спокойно, приборы не поднимали тревоги (хотя показания их все еще вызывали сомнения), однако постоянная, непрекращающаяся нагрузка утомляла космонавтов. Решили возвращаться на Гаяну.

И тут они почувствовали грозное приближение опасности: круговорот материи цепко держал их в плену и не желал отпускать. Звездолет уже шел по орбитальной траектории и по существу начинал свой первый круг… Он становился маленькой планеткой зеленоватой туманности. Приборы не смогли вовремя предупредить, потому что слабо реагировали на среду…

Кибернетика вынесла свой приговор: звездолет слишком близко подошел к туманности и запаса энергии не хватит, чтобы изменить курс в этих условиях — вихрь Материи Величайших Пространств сильнее!

Не хотелось верить, что беда неотвратима, но счетно-решающие машины холодно и бездушно сказали: если даже и хватило бы энергии, перегрузки достигнут разрушающей величины и из Тайника Вселенной «посыпятся одни осколки».

Это и был конец экспедиции…

— На этот раз, Юль, мы влипли, — так говорят шутники у нас на Земле, — мрачно резюмировал Евгений Николаевич. — Безрассудно тратить время, хотя у нас его хватит на десятки поколений.

— Я не поняла, Звездолюб.

— У нас же нет реальной возможности вырваться из плена?

— Так, Звездолюб.

— Стоит ли тогда попусту предаваться отчаянию?

— Разве я…

— Нет, моя Юль, я не думаю, что во Вселенной есть женщина, сумевшая бы на твоем месте проявить большее мужество.

— Так что же?

— Вот и я считаю: нет смысла ломать голову там, где ее можно сохранить целой.

— Да, Звездолюб.

— Мы вызвали с тобой на поединок Его Величество Время, Юль, хотели одержать верх. Не удалось. Я не жалею…

— Я тоже! — гордо вскинула голову Юль. — Мы с тобой открыли еще одну важную проблему. Правда, к этому мы не подготовлены, потому что не знали, не все могли ожидать… Сюда прилетят гаянцы и земляне, подготовленные лучше, на более совершенных звездолетах. Наш труд не пропадет, если мы и погибнем.

— Ты права. Но можно и… не погибнуть, Юль.

— Я слушаю, Звездолюб.

— Нам не удалось победить Время… Так сделаем его своим союзником, может быть, спасителем…

Юль прижалась к нему, задумалась.

— Мы отправим почтовую ракету на Гаяну с итогами наших наблюдений, дневником, Юль. Ее масса меньше, и она рассчитана на перегрузки, недоступные нам. А потом ляжем в биотроны и включим аппаратуру анабиоза без задания на пробуждение. — И, видя, что Юль оценила назревавшее в нем решение, он заговорил мягко, ласково, будто уговаривая: — В анабиозе наша жизнь замедлится в тысячу раз… Значит, мы сможем подождать полмиллиона лет…

— Это я смогу ожидать столько, — прервала Юль, и лицо ее побледнело. — Я и раньше мучилась тем, что земляне живут так мало. Я не хочу терять тебя, находясь сама в расцвете сил! Я надеялась, что наша наука позволит продлить жизнь и тебе, мой Звездолюб. А в анабиозе у меня не будет надежды на «равноправие». Ты состаришься через пятьдесят-шестьдесят тысяч лет.

— И этого срока достаточно, — убеждал Евгений Николаевич, — для того чтобы наука созрела для нашего спасения.

— Я могу согласиться, Звездолюб, — твердо сказала Юль, — при условии, что кибернетика разбудит нас, когда… тебе, твоей жизни станет угрожать старость: тогда подумаем и поговорим о следующем решении.

— Пусть будет по-твоему, Юль, — произнес Евгений Николаевич. — Можешь считать мои слова решением командира.

Они тщательно подготовили почтовую ракету к вылету, рассчитали ее траекторию, определили точку старта и запрограммировали навигационную кибернетику посланца.

Окончив работу, они выпустили его в пространство и, когда убедились, что ракета прошла сквозь пограничный слой обоих течений и легла на курс, разнося по Галактике: «Ри уэй — рон», — погрузились в анабиоз.

А «Ри» продолжал свой безостановочный бег по круговой орбите…

Я не знаю последних слов, произнесенных Юль и Евгением Николаевичем на прощание: то ли они шутили и смеялись до конца — по гаянскому обычаю, то ли по-земному оплакивали свою неудачу. Не знаю, что было произнесено у биотронов «Ри» в ту минуту. Но верю: они закончили экспедицию как жили — не теряя разума, человеческого достоинства.

Вот о чем подумал я, когда во Дворце Человека, перед членами Народного Совета демонстрировались кадры из дневника замечательных звездоходов, и я всматривался в дорогие мне лица незабвенных Юль и Евгения Николаевича Глебовых…

Изучение присланных ими материалов многое прибавило к тому, что имелось в энциклопедии о Материи Величайших Пространств, но проблема оставалась «запломбированной». Выручить Глебовых, по крайней мере в ближайшие годы, представлялось сомнительным: вначале предстояло разгадать само «пекло», а потом — идти в него.

Совет принял три решения, в равной степени взволновавших меня, Хоутона, Шелеста и наших гостеприимных хозяев…

I. Построить звездолет для возвращения землян на родину, тем самым отметить отличное выполнение ими полетного задания.

II. Увековечить память супругов Глебовых, их выдающуюся деятельность в истории планеты.

III. Считать проблему Материи Величайших Пространств главнейшей; создать специальный институт, передать в распоряжение Совета института группу космонавтов и спроектировать три звездолета повышенной прочности и мощности, превосходящих «Ри». Конечная практическая цель — спасение Глебовых.

О том, что делалось во исполнение первого распоряжения, я расскажу в следующей главе. Исполнение третьего пункта уходит в отдаленное будущее. Второй…

…С центрального космодрома Уэл поднялась в космос ракета-носитель, выводя на орбиту необычный мемориальный спутник. Имея наклон к оси планеты, он двигался так, чтобы его видели жители обоих материков Гаяны.

Покинув носитель, спутник вспыхнул ярким темно-вишневым пульсирующим светом.

Колесо истории, как говорили у нас еще в античные времена, катилось вперед, но нам слышался в его движении сухой скрип и раздражающий скрежет.

Потеряв Звездолюба и Юль, мы особенно почувствовали, как они дороги нам. Думая же о них — вспоминали Ло. Странно сложились наши судьбы: Ло ушел в Прошлое, Юль и Глебов — в Будущее, мы оказались между ними, в Настоящем…

Мы прожили на Гаяне меньше года, но успели полюбить чистые яркие краски ее природы, по-своему наивный, веселый и трудолюбивый народ.

Наша миссия окончена. Строительство космолета «Роот» подходит к концу. Мы реже бываем в конструкторском бюро, ибо уже знаем свой корабль назубок. Пройдена и программа тренировок. Последние дни на Гаяне…

Странное чувство охватывало меня: будто я превратился в книгу, в которой по ошибке сброшюрованы последние главы одного романа и начальные — другого.

Однажды вечером над телепатоном торшера появилось изображение светловолосого подростка. Его грустное лицо показалось мне знакомым. «Может быть, из-за глаз, таких же голубых и умных, как у Глебова?» — подумал я.

— Здравствуйте, ани, — сказал мальчик. — Вы помните меня?

— Кто ты? — спросил я.

— Меня зовут Оу, ани. Когда вы первый раз были у долгожителя Гана, я включился в его телепатон… Вы обещали прилететь к нам…

— Вспомнил, — кивнул Шелест. — Спасибо за приглашение. Это я заверил тебя, и мне неловко…

— Я понимаю, ани, — быстро заговорил Оу. — У вас столько дела. Но сейчас у меня есть кое-что, возможно, интересное для вас. Учитель говорит: мысль новая. Генеральный Проблематор подтвердил его слова. Я хотел бы кое-что показать и поделиться предположениями…

— Как быть? — обратился ко мне Шелест по-русски. — Я и Хоутон будем заняты два дня, ты же знаешь…

— Не возражаю, — ответил я. — Слетаю…

— Хорошо, Оу, — повернулся к телепатону Шелест и кивнул в мою сторону. — Вот он прилетит к тебе.

— Спасибо. Я жду тебя, долгожитель!

Доставить меня на юг Урела взялся все тот же Рат, почти ежедневно бывавший у нас в гостях и узнавший о просьбе Оу.

— Я помогу тебе, ани, — предложил он. — Я тебя высажу в интернате и отправлюсь по своим делам. А на обратном пути — прихвачу… Заодно покажу тебе новинку! Пока о ней знают лишь авиаторы.

— Какую, Рат?

— Самолет, ани, — скромно ответил конструктор. — Небольшой, двухместный.

— Этим не удивишь!

— Потом скажешь… Утром я жду тебя на аэродроме Тиунэлы, в ангаре экспериментальных машин.

Утром, как условились, я был на месте.

В узком отсеке ангара стоял… круглый фюзеляж, длиной метров десять, с классическим самолетным хвостом и крепкими, утолщенными стойками ног шасси, без колес. Не было и крыльев.

— Впервые вижу такой самолет, — смущенно улыбнулся я. — Или он еще не собран?

— Нет, ани, он готов к полету хоть вокруг Гаяны.

— И именно на нем мы сейчас отправимся?

— Да, ани.

— Со скоростью ракеты?

— Нет, ани: это же самолет. Садись…

Лезу в пилотскую кабину и располагаюсь правее Рата. Подлокотники кресла изогнулись под прямым углом внутрь и как бы законтрили меня без привязных ремней.

Рат включил двигатель. В моторном отсеке послышалось приятное жужжание. Самолет (все-таки этот недомерок впоследствии оказался превосходным самолетом!) чуть приподнялся.

Открываю форточку и выглядываю: у ног шасси выросли прозрачные голубовато-зеленые поплавки! Рат слегка увеличил мощность, и фюзеляж вырулил из ангара — поплавки переползли порожек так, будто его и не было.

— Объясни, Рат, не томи…

— Хорошо? — осклабился инженер. — Это Z-поле, сформованное специальной антенной. Смотрите дальше, ани! Есть уже и крылья…

Из фюзеляжа выползли телескопические лонжероны с ажурным набором тонких нервьюр: теперь я сам догадался, что это тоже антенны Z-поля, наподобие огромного зонта у «Юрия Гагарина», на котором мы прилетели с Земли.

Мгновение — и стали видны прозрачные фиолетово-зеленые крылья с обычным аэродинамическим профилем. Рат вырулил на старт и пошел на взлет. В момент отрыва от земли у меня екнуло сердце: фюзеляж зрительно держался на тонких трубах и чуть ли не на проволочном каркасе — антенне крыльев.

Но все было нормально, и самолет ринулся в набор. Слегка прижало к сиденью, и мне вспомнилась далекая не только во времени, но и в пространстве… моя земная юность.

Как ты сейчас поживаешь, мой родной Аэрофлот? На каких крыльях летают твои пассажиры? Какие космические рейсы прибавились в расписании? Скоро мы начнем долгий путь к тебе. Кого увижу? Нет уже, наверное, знакомых бетонных полос: на их месте пластмассовые аэродромы; новые пассажиры теснятся на перронах, незнакомые летчики в кабинах ростовских самолетов. Сколько же тебе лет сейчас, Аэрофлот? На какой, по счету, твой день рождения я попаду?..

Выйдя за облака, Рат перевел машину в горизонтальный полет и стал разгонять скорость. Крылья-антенны отогнулись назад, профиль стал тоньше и изменил форму на более выгодную при сверхзвуковой скорости.

Взяв курс на юг, Рат включил автопилот и повернулся ко мне:

— Ну как, ани?

— Отлично!

— И представь себе, ани, — сказал Рат, — что это лишь первая часть новой программы нашего конструкторского бюро.

— Что же тогда будет… в последней?!..

— Надо научиться формировать из Z -поля не только крылья, но и многоцелевые роботы… Не из вещества, понимаешь, а из поля! Такие роботы проникнут в самую глубь планеты без буровых скважин, будут ремонтировать шахты, подводные туннели — что угодно, без демонтажа… Сразу не предусмотришь, где они найдут применение. Пусть пять, десять лет — задача под силу нашей науке.

Меня встретил Гар — руководитель интерната, невысокий (не в пример большинству гаянцев!), моложавый.

В центре площади было несколько нарядных учебных корпусов, похожих на оранжереи, вокруг — одноэтажные домики ярких расцветок: жилье преподавателей и учеников.

— У нас каникулы, ани, — сказал Гар, — тебе не удастся побеседовать со всеми: я отвезу тебя прямо к Оу. Он никуда не уехал, во всяком случае, пока…

Познакомив меня с Оу, Гар покинул нас, а мы прошли к озеру.

За высоким сетчатым забором, на крутом берегу — вольер. В клетках без дверок, в домиках, в норах живут сотни зверьков, птиц, змей, даже насекомых. В прозрачной воде «на участке Оу» скользят рыбы с щупальцами, лениво посапывают у поверхности крупные морские животные, напоминающие дельфинов, ползают по камням прозрачные, как медузы, крабы. И вся эта живность узнавала Оу, несомненно, слушалась его, по-своему выражала радость при его появлении.

Мы присели на гладкий, точно отполированный, черный ствол старого дерева, и я по-настоящему узнал маленького гаянского Дурова.

— Ты дрессировщик, Оу?

— Не совсем, долгожитель, — ответил мальчик, хотя и понимавший, что с точки зрения гаянцев я молод, но из-за моей предательской седины настойчиво обращавшийся ко мне так уважительно. — Как и все остальные юннаты, я использую аппаратуру… Ее лучи могут вызывать у животных ярость или испуг, возбуждать либо угнетать, могут усиливать инстинкты. Очень важно точно и вовремя дозировать облучение и знать повадки своих животных. Каждое по-разному реагирует на облучение. Я разыскиваю подходящих чуть не на всей Гаяне.

— Устраиваешь экспедиции?

— Да, долгожитель. Иногда — всей нашей командой, а когда и сам… Как-то на Узле, возле космодрома, я отобрал несколько ваалов… Показать?

— Пожалуй…

Оу расстегнул курточку, и я увидел на нем широкий пояс, толщиной в палец, с миниатюрным пультом управления. Он нажал одну из кнопок и стал подкручивать верньер.

Я вдруг похолодел от испуга: на прочной паутиновой нити на уровне моих глаз повис мохнатый паук с черными, рачьими глазами навыкате, ярко раскрашенной спиной. Шустро перебирая длинными многосуставчатыми лапами, ваал (я уже понял, кто это!), опускался с дерева к ногам мальчика.

— Не бойся, долгожитель, — поспешно успокоил меня Оу. — Они добрые…

Они?!. Я быстро огляделся и увидел, что меня окружили эти существа. Впрочем, буду справедливым: стоило немного привыкнуть, и я уже начал находить в них даже что-то симпатичное (да-да!), мне показалось, что я уже могу отличить один экземпляр от другого, и отважился подставить ладони самому крупному, пестрому, как павлиний хвост, ваалу…

Оу начал бегать пальцами по пульту, и паучок послушно замирал, переворачивался на спину или вальсировал, будто желал показать себя со всех сторон.

— Жду продолжения рассказа, Оу, — напоминаю я.

— Долгожитель, — волнуясь, проговорил мальчик, — точно в то время, когда звездолет Глебовых «Ри» трижды пробивал стену струйного течения, почти все мои ваалы были до крайности возбуждены и вели себя очень странно…

Я внимательно всмотрелся в юного первооткрывателя.

«Неужели у всех необыкновенных такие же глаза, как у него и нашего Звездолюба? — почему-то подумалось мне. — Пусть мальчик ошибается, но такая смелость мысли делает ему честь».

— Как доказать, что это совпадает во времени?

— Я запросил Генеральный Проблематор: он произвел расчеты.

— И что же?

— Сигналы дошли до моих ваалов со скоростями, равными полету «Ри» в космических струйных течениях!

А это уже, по словам Боба, кое-что.

— Но…

— Извини, долгожитель: возможно, космические струйные течения иногда могут излучать Материю Величайших Пространств, но очень слабо, и никто на Гаяне не обнаружил ее, кроме ваалов.

— Ты сказал, Оу, почти все твои ваалы?..

— Да, долгожитель. Я имел в виду, что бурно реагировали только ваалы с острова Уэл, пойманные возле вашего звездолета «Юрий Гагарин». Остальные почему-то нет…

Дальше моя голова, что называется, загудела от мыслей, как печка, в которую подбросили дров. Я тут же связался с Шелестом и Хоутоном. Пока мы советовались, Оу молчал и сиял от счастья.

Незадолго до расставания нас проведали Эла и Ган. Пообедали вместе и еще раз обсудили предстоящий вылет. Звездолет оборудовали новейшей аппаратурой; Ган очень рассчитывал на оутроны.

Наблюдений предстоит выполнить много, но даже если их предполагаемый объем увеличится втрое — микрозаписи уместятся в монокристалле, размером со спичечный коробок. Таких кристаллов будет несколько копий: мы возьмем их по одной.

В анабиозе мы будем находиться лишь при старте, разгонах скоростей и торможении, остальное время — бодрствовать: изучать среду, вести счисление пути — кибернетика не сумеет без нас освоиться полностью с полетом в космическом струйном течении.

— Ани, — сказала Эла, — многие советуют установить возле вашего дома художественную скульптуру…. Нет ли у вас предложения?

Мы переглянулись, и Шелест ответил:

— Решайте сами.

— Тем лучше, — быстро согласилась Эла. — Признаюсь вам, ани, скульптура готова: по моему проекту…

Утро третьего дня… до старта. Поднимаемся рано: сегодня улетим на Уэл. У нас гостят Эла, Ган, Рат и, конечно, Ле.

После завтрака, едва успели выйти на крыльцо, — Эла, улыбаясь, говорит:

— Скульптура установлена, ани. Можно взглянуть.

Шелест махнул нам рукой и побежал к берегу…

Метрах в пятидесяти от дома синеватая вода озера незаметно переходила в крутую пластмассовую волну с белой застывшей пеной на верхушке, окутанной туманом живых брызг. Едва касаясь волны маленькой ножкой в золотой туфельке, застыло серебристо-прозрачное изваяние очаровательной девушки. Она откинула руки назад в беге, устремив взгляд к небу. Кружевное платье оттенка слоновой кости развевается на ветру.

При взгляде на нее мне вспоминаются с юности знакомые слова:

«Правильное, почти круглое лицо с красивой, нежной улыбкой… в ее… глазах стояла неподвижная точка… В ее черных волосах блестел жемчуг гребней…»

А вслед за тем, мне почудилось, будто я слышу далекий голос с моря: «Добрый вечер, друзья! Не скучно ли на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу…»

— Фрези Грант?!. — воскликнул я.

— Да, — подтвердила Эла. — «Бегущая по волнам…»

Я знал, что первой русской книгой, которую перевела Эла с моей помощью, был однотомник Александра Грина.

Знал, что книга имела успех. Рассказы Грина, его «Алые паруса», «Бегущая по волнам» — почти в каждом доме. Сердца гаянцев покорили Пушкин, «все Толстые», Чехов, Маяковский, Шолохов и многие-многие другие, раскрывая шире мир Земли и доставляя эстетическое наслаждение. Но Грину особенно повезло: его первого прочитали на Гаяне.

— Эла, — сказал Шелест, не отрывая взгляда от скульптуры, — ты доставила нам радость. Но почему именно «Бегущая»?

— У нас есть легенда, ани, чем-то родственная той, что придумал Александр Грин.

— Расскажи, пожалуйста, Эла.

— В галактическом полете звездолет «Ар» отсутствовал двести лет. Вернулся домой один маленький Ло… В звездолете нашли дневник экспедиции. Штурман Нэт уверял в своих записях, что видел своими глазами светящееся объемное изображение человекоподобного существа, летевшее некоторое время за бортом звездолета… Оно почти прозрачно, но его можно было рассмотреть и увидеть даже взмах руки, якобы указавшей направление на ядро Галактики…

— Дальше, Эла, дальше!

— Загадочное свечение свободно проникло сквозь обшивку корабля, а потом исчезло. «Зовущий к Ядру» — так назвал это явление Нэт.

— А кто-нибудь еще?.. — заинтересованно спросил Шелест.

— Нет, ани. Кроме Нэта, никто не встречал в космосе «Зовущего к Ядру». Пусть лучше продолжит Ган.

— Твердого мнения у меня нет, — засмеялся Ган. — Но меня увлекло это явление. А Эла даже написала фантастический рассказ. Сюжет таков: на планете, вблизи галактического ядра, по какой-то причине погибло все население… Осталась техника. Она и посылала в космос «Зовущих к Ядру» — сгусток неизвестной нам энергии — в поисках разумных существ. Планету нужно было вновь заселить живыми людьми, без них техника, так сказать, потеряла цель, смысл… Рассказ читался год-два, а потом о нем забыли: вероятно, картина вымершей планеты оказалась мрачноватой…

— А рассказ Нэта, — закончила Эла, — превратился в легенду о «Зовущем к Ядру».

— Галлюцинация? — предположил Шелест, повернувшись к Ле.

— Возникновение зрительных образов в условиях галактического полета возможно, — уклончиво ответил Ле.

Далеко внизу показался знакомый Уэл. С высоты остров похож на след человека, оставленный в океане. Там, где находится «пятка», — город и Космический Центр. А за холмистым валом, на всем остальном просторе — стартовые площадки.

На одной из них заканчивали снаряжение «Роота».

Мы хотели в тот же день съездить туда, но Ле отсоветовал:

— Основное сейчас — отдых, юноши, — сказал он. — Лучше пообедаем и — на стадион: предстоит дружеская встреча футбольных команд Космического Центра и Тиунэлы.

— Это уже кое-что! — обрадовался Хоутон.

К нашему приходу небольшой стадион полон «по-земному», но трибуна для отлетающих свободна, и мы по праву занимаем ее.

…Настала пора описать гаянский футбол.

Судьи не было. Его обязанности выполняли всевозможные датчики, встроенные в пушистое пластмассовое поле, и автоматические телевизионные наблюдатели, подчиненные анализирующей машине.

Самый же мяч, таких же размеров и веса как у нас, гаянцы начинили маленькими механизмами-киберами и антигравитационным устройством.

Если кто-то сыграл не по правилам или переговаривался с игроками — со всех динамиков стадиона несся судейский свист, а мяч мгновенно выходил из игры сам и занимал ту точку, с которой надлежало бить по нему вновь. Если по ошибке его хотел ввести в игру футболист не той команды — мяч ловко избегал удара и, как ни в чем не бывало, становился на место.

Как-то Шелест шутя внес предложение, рассмешившее нас до слез. Никто, разумеется, не принял его всерьез. Никто, я хотел сказать, кроме Хоутона и… самих гаянцев — величайших шутников из всех, каких я только встречал.

Шальная мысль командира могла найти сторонников только на Гаяне. Случись это на Земле — ее тотчас предали бы анафеме футболисты и болельщики, чьи нервы и страсти и без того накалены самой игрой.

Короче говоря, гаянцы превратили мяч из средства игры в ее радиокомментатора. Внутрь впихнули легонький кристалл, и теперь, если мяч в благоприятных для гола условиях пролетал над штангой ворот, он (мяч!) принимался весело орать: «Мазила!..», «Сапожник!» и другие слова, подчас совсем безобидные. Но в таких обстоятельствах эти слова приводили в ярость неудачника. А динамики на стадионе услужливо доносили до всех комментарии мяча.

Можно представить, с каким упорством гонялся за ним после этого обиженный. А так как в ходе игры мазил набиралось несколько с обеих сторон — проклятый же мяч отличался идеальным бесстрастием, — игра накалялась быстрее, и по мячу били, как по кровному врагу.

Узнав о присутствии Хоутона — Главного тренера планеты по футболу (такого пышного титула еще никто не удостаивался на Гаяне за всю ее историю), — игроки столицы попросили его сыграть правым нападающим в своей команде против космонавтов Узла.

Они приехали с собственным мячом — «воспитанником» Боба, начинившего его самыми пронимающими эпитетами на трех языках: русском, английском и гаянском. Глянув на этого старого приятеля, Боб усмехнулся и — с одобрения Ле — пошел в раздевалку.

Немного погодя игроки выстроились на поле и метнули: ворота слева от нашей трибуны достались космонавтам, справа — тиунэльцам. Мяч сам занял центр поля и лихо свистнул — игра началась…

Сперва шло все как положено. Игроки носились по полю, точно пасовали друг другу, но силы были примерно равные, и острых моментов не наступало. Потом вперед вырвался Хоутон и повел игру, вспомнив свой юношеский опыт в университетской команде.

Ему удалось обойти защиту противника, и, прикинув расстояние, он пустил навесной крученый по воротам, но… ликующий крик «Дуби-ина-а!..» возвестил о промахе.

Боб стерпел. Снова пошла игра, приведшая к корнеру. Боб выбил угловой, но, то ли был не в форме… то ли по иной причине, мяч прошел позади ворот.

Град насмешек своего же мяча потонул в сокрушенных возгласах болельщиков — они переживали по всем правилам: земная игра будила в них те же чувства, что и у нас, только они срывали досаду на обстоятельствах игры, а не на самих игроках…

Зато мяч — порождение фантазии Хоутона и молодых гаянских инженеров — не стеснялся в выражениях, хотя и теперь в сравнении с некоторыми болельщиками Земли он выглядел приготовишкой.

Еще раз спортивная фортуна погладила Хоутона по голове: мяч просился в сетку. Боб неверным ударом изо всей силы направил его в боковую штангу, откуда он рикошетом вернулся обратно. Мяч будто рассвирепел от боли и закричал:

— Уберите вратаря и штанги — иначе он не забьет!

Стадион грохнул, а Боб вполголоса обругал мяч так, что мое перо отказывается воспроизвести его слова.

Услышав незнакомые слова, мяч тут же запросил энциклопедию Земли, получив разъяснение, доложил кибернетическому судье и… принялся подыгрывать команде противника, если нога Хоутона касалась его.

Счет стал 1:0 в пользу космонавтов. 2:0… 3:0!.. Уже все заметили неладное. Хоутон явно отбивал мяч от своей площадки, а он влетал в ворота партнеров Боба и вопил: «Гол!..»

Лишь после того как Хоутон сослался на неважное самочувствие (оно сейчас действительно оставляло желать лучшего) и ушел с поля — игра стала нормальной. Тиунэльцы размочили сухую таким безукоризненным голом, что мяч лег в сетку с криком «Браво!..», а Хоутону даже послышалась нескрываемая ирония в голосе мяча.

Но ни о какой «иронии», конечно, не могло быть и речи, ибо слова, записанные на кристаллофоне внутри мяча, воспроизводились с одинаковой интонацией, а их выбор, зависел от того, какая сторона мяча была ближе к кибернетическому датчику, мимо которого он пролетал.

— Наверное, механизм мяча стал привыкать к игрокам? — спросил Ган, все еще смеясь от души. — Такое случается в нашей технике. Надо его заменить…

— Нет, нет, — воспротивился Боб. — Он не виноват!

Ган вновь увлекся игрой, а Хоутон честно рассказал нам о «нравственном» поединке с мячом и кибернетическим судьей.

…Игра окончилась, и мы отправились в гостиницу космонавтов. Ле доволен: он считал необходимым веселую встряску перед галактическим полетом.

День вылета. Последние часы на Гаяне…

…На стартовой площадке диспетчеры и обслуживающий персонал — ни одного лишнего человека. Суховато для прощания с планетой, гостеприимством которой мы столько пользовались… Мы тщательно скрываем друг от друга свои мысли и грустим про себя.

Ган приглашает в комнату отлетающих: скромная обстановка — несколько кресел и непременный торшер, вокруг которого мы и расположились.

— Мы не хотим утомлять вас, — сказал Ган, — но Ле утверждает, что час, который мы просим вас провести у телепатона, вполне оптимален. Гаяна хочет проводить вас.

— Мы тоже хотим видеть гаянцев, поговорить с ними, — повеселел Шелест.

Ган включил телепатон — стены комнаты словно растворились, и мы начали волнующее, трудноописуемое «путешествие» по городам планеты.

На площадях миллионы людей. Они ласково всматриваются в наши лица. Они видят нас, слышат, а многие имеют возможность сказать что-то и от себя. Они понимают, что нам невозможно ответить на все их пожелания и напутствия; им хочется видеть нас в последний раз и поднять левую руку.

Вот и наша Тиунэла (мы могли называть себя тиунэльцами, жителями многомиллионной столицы), и наши земляки провожали нас — все, кто мог в эти минуты выйти на улицу.

Дворец Человека… Народный Совет Гаяны стоя, по земному обычаю, приветствует нас… Наш небоскреб «Земля»… Величественная фигура Владимира Ильича Ленина на фоне гаянского неба. Величайший мыслитель Земли будто желает нам счастливого возвращения домой.

Всякое может случиться на таком длинном даже для луча света пути, словно говорит он, но вы преодолеете время и расстояние, будете дома!

177-й день полета — по земному времени…

Шелест и Хоутон спят в жилом отсеке. Не в анабиозе, а просто отдыхают. Я дежурю в кабине управления. Кибернетический календарь лениво складывает секунды в часы, сутки, месяцы. Он неумолим, в нем нет ничего человеческого, он никуда не торопится, занятый главной задачей своей «жизни» — считать время.

Наше призвание — дело! А его мало в полете: трудно назвать деятельностью ожидание чего-то, попытки изучить окружающую среду.

Кстати, лучшими нашими помощниками в этом оказались оутроны: они с большого расстояния почуяли приближение космического струйного течения, и мы, заблаговременно сбавив скорость, не врезались в невидимую прочную стену, а прошли ее насквозь с минимальными перегрузками.

Еще полезнее оутроны в самой струе. С их помощью мы узнали, что поле течения наиболее напряженное и быстрое — вдоль его оси. Затем мы подключили оутроны к механизмам управления звездолетом, и помчались, по существу ведомые живыми микроорганизмами, ни на йоту не отдаляясь от центра космической струи!

Сколько раз вспоминали мы добрым словом Оу!..

Сегодня мое дежурство. Однообразие приелось, с удовольствием занялся бы чем-нибудь, но приказ командира — доро́га нашей воли. По-иному нельзя.

Включаю окна-телевизоры на окружающий фон и всматриваюсь в звезды: где-то по курсу Земля. Кто-то сейчас родился, кто-то окончил свой жизненный путь.

Где-то на набережной Москвы объясняются в любви, а рядом — последнее объяснение… Мне хочется крикнуть им: «Милые, не ссорьтесь! Что бы ни произошло между вами — причина раздора внутри вас самих!»

Но я не вижу их, они — меня…

Где-то и на бульваре Тиунэлы двое — издали им казалось, что у них одна путеводная звезда, а подошли ближе и увидели, что она двойная — таких много во Вселенной. И они с грустью и облегчением разошлись: каждый потянулся к своему светилу…

Что это я все про любовь и про любовь?.. Будто нет иной темы для размышлений.

Я примечаю вдали и слева зеленое пятнышко туманности и понимаю: мы подлетаем к месту, где космос взял в плен Юль и Евгения Николаевича… Их забросила сюда не только жажда знания, но и светлая любовь. Любовь, ставшая легендарной для гаянцев.

Мы пройдем мимо опасного места на достаточном удалении. Они предупредили нас, но мы бессильны пока помочь им.

За бортом звездолета нечто белесое… Поворачиваюсь на вращающемся кресле и откидываюсь на спинку, как от удара.

Рядом со звездолетом летит он — «Зовущий к Ядру»! Все так, как рассказывала Эла: светящееся, объемное изображение человекоподобного существа, большеголового, пучеглазого, с безгубым широким ртом.

Зажмуриваюсь, чтобы избавиться от наваждения, но… видение рядом. Я встаю и слежу за ним. «Зовущий» ощупал обшивку корабля, уверенно приблизился, и я увидел темную прозрачную четырехпалую руку, торчащую из стены и шевелящую пальцами. Она становится все длиннее и тянется ко мне.

Вскрикиваю, хочу бежать, да некуда…

Из стены появляется дымчатое плечо, и без всякого видимого усилия «Зовущий» проходит сквозь обшивку и останавливается в метре от меня.

Его лицо искажается ужасным намеком на улыбку, рука поднимается, и пальцы касаются моего лба в ту самую секунду, когда я начинаю терять сознание от непреодолимого ужаса.

Страх исчезает… Я не сторонюсь таинственного джина, стоящего передо мной. Даже набираюсь «нахальства» сесть в его присутствии. А может, сажусь не потому, что стал смелее, а из-за слабости в ногах?

«Зовущий» положил руку мне на голову, и я вижу зеленую планету, город с прямыми улицами, параболические дома. Изумруднокожие люди… Такие же, как «Зовущий», только совсем не прозрачные — предметные, созданные из живого вещества. Они ходят прямо и легко, как пантеры. Туловище короткое, руки — тоже, а ноги длиннющие.

Большелобые крупные головы, широкие безбровые лица. Тонкие носы с широкими ноздрями. Глаза умные, большие и темные, точно светофильтровые очки.

Они говорят о чем-то друг с другом, но я не слышу их голосов и не знаю, как звучит их речь. Одеваются они в одноцветную, тусклых, темных тонов одежду, напоминающую халаты.

Город благоустроен. Бульвары и скверы. Много прозрачных каплевидных бесколесных автомобилей. Летательные аппараты.

Все это промелькнуло сравнительно быстро, и я не успеваю разглядеть подробности.

Космодром. Космос… Звездолет, похожий на гриб-мухомор с пятнистой шляпкой, летит в черном пространстве. Позади него длинный, как у кометы, фиолетовый прозрачный хвост.

В глубине Вселенной — зеленоватое облачко. Оно приближается, и я вижу, что это основание космического смерча, конус которого уходит раструбом в туманность… Ориона!

Еще один звездолет. Он ходит по замкнутой кривой вокруг облачка. Очертания его мучительно знакомы. Внутренность звездолета… Биотроны и… тела Евгения Николаевича и Юль!

Силюсь вскочить с кресла, но «Зовущий» тотчас прислонил свободную ладонь к моей груди, и тревожное волнение улеглось. Покорно наблюдаю детали «гипнотического сеанса».

Незнакомый звездолет приблизился к космолету «Ри» — я вижу надпись на борту. Несколько белесых «зовущих» окружают найденный изумруднокожими корабль. Ощупав борта, беспрепятственно проникают внутрь, и дальнейшее я вижу как бы их глазами.

Будто сам брожу по кабине управления, изучаю приборы и пульты, не прикасаясь, однако, к тумблерам, рычагам и кнопкам… Подхожу к биотронам, наклоняюсь и всматриваюсь в лица почему-то незнакомых мне Глебовых.

Предполагаю, что с ними все в порядке, но догадываюсь об их положении пленных, попавших в сильное гравитационное поле туманности, вырваться из которого их звездолет не может.

У меня появляется намерение спасти их: перенести вместе с биотронами на звездолет-«мухомор» и увезти на зеленую планету. Но не тороплюсь и изучаю принцип действия биотрона, его конструкцию. Все это пока не поддается моим умственным усилиям. Огорчаюсь, но спокойствие не покидает меня.

Опять космос… Вдали показывается точка. Она вырастает, и я вижу… наш звездолет «Роот», Шелеста, Боба… себя!

Мне хочется сообщить экипажу «Роота» о находке, узнать, кто они, откуда и куда летят, посоветоваться. Испытываю радость неожиданной встречи с людьми, несомненно, собратьями тех, кто лежит в биотронах. Очевидно, звездолет «Роот» летит на выручку «Ри»?..

«Зовущий» снял руку с моего лба и отошел. Я стал многое понимать, хотел продолжить телепатическую беседу с изумруднокожими космонавтами с зеленой планеты, но тут полностью воспринимаю реальную обстановку и значение встречи, осознаю, что надо разбудить товарищей, доложить командиру и тогда уже решать, что делать.

Но как быть с «джином»? Его вид может вызвать нервное потрясение… Стоит ли им переживать перенесенное мной испытание? Если бы уговорить его покинуть на время звездолет…

«Зовущий к Ядру» понял меня. Приветливо махнув рукой, он тем же путем, то есть сквозь обшивку, выбрался наружу.

Шелест открыл глаза, приподнялся и испытующе посмотрел на меня. Мне удалось к тому времени свыкнуться с тем, что парило за бортом, и Шелест мог по моему лицу узнать о моих переживаниях не больше, чем по обложке брошюры — о ее содержании.

Не проронив ни звука, он глянул на часы и прошел в кабину управления.

Хоутон блаженствовал в глубоком и безупречном сне. Наблюдая за ним, я давно пришел к заключению, что самый крепкий народ — это языковеды и, пожалуй, критики. Все они законченные оптимисты!

Я повозился минут с десяток, пока Боб причмокнул и принялся «хватать действительность» широко открытым ртом, точно рыба, вытащенная из воды. Его взгляд постепенно стал осмысленным. Боб глянул на часы и помрачнел.

— Тебе скучно, старик? — осведомился он, борясь с раздражением.

— Наоборот: четверть часа назад я едва не лопнул от смеха…

— Гм… Тогда тебе нельзя отказать в гуманности: ты хочешь развеселить и меня?

— Только так.

— Подъем! — сам себе скомандовал Боб и вскочил на ноги.

В пилотской кабине я обстоятельно рассказал о свидании с «Зовущим к Ядру». Шелест молчит, лицо его озабоченно: чрезвычайные обстоятельства требуют от него, как от командира, исключительной собранности и точности.

Пока в его голове созревает черновик плана, Боб изучает меня взглядом врача.

— Ты сомневаешься?

— Ну к чему так прямо, — мягко и с иронией произносит Боб. — Разве удивительно где-нибудь в Атлантике встретить любителя купаться, переплывающего океан?..

«Не улетел ли совсем «Зовущий к Ядру»?» — обеспокоенно подумал я, опасаясь попасть в неловкое положение и горячо желая, чтобы светящееся Нечто появилось у окна-телевизора. И в то же мгновение желание мое исполнилось.

Боб кинулся к окну и, жадно всматриваясь в «Зовущего», протяжно присвистнул.

— Этим ты и хотел меня развлечь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, Боб.

— Десять — ноль в твою пользу, старик! Вид у него и впрямь… веселенький… М-да… это уже кое-что!

Теперь, догадавшись о своей мысленной связи с «Зовущим», я уверенно пригласил его к нам. Он махнул рукой и просунул голову сквозь стену. Оказавшись лицом к лицу с оскаленной дымчатой прозрачной физиономией «Зовущего», Боб икнул и отскочил.

Забыв о своих недавних переживаниях, я готов был рассмеяться, но, признаюсь, даже не попытался этого сделать…

«Зовущий к Ядру» коснулся головы Хоутона, затем Шелеста и повторил свой телепатический рассказ. Они тоже поняли: космонавты незнакомой нам планеты случайно увидели звездолет Глебова и прервали свой полет с целью узнать, чей это корабль. Потом у них появилось намерение спасти двух его обитателей.

Неясным оставался сам «Зовущий к Ядру»: что это? Или — кто это? Прочитав наши мысли, «Зовущий» перевел взгляд с одного на другого, точно выбирая, и остановился на мне.

Направившись ко мне, он положил руку мне на голову и… прошел сквозь меня! Мне стало плохо, появилось ощущение, что меня сдавили в инквизиторской «Деве Марии», тысячи невидимых иголок пронзили мое тело, в глазах потемнело, и я покачнулся.

Но тут же все прошло, я увидел изумленные лица Шелеста и Хоутона, оборачиваюсь и буквально падаю на руки своих друзей: «Зовущий к Ядру» играючи принял… мой облик!

— А вот это ни к чему, — успокаивающе говорит мне Шелест. — Все ясно: это не джин и не призрак, а робот изумруднокожих. Вернее, я не так выразился — необыкновенный робот! Примерно о таких мечтает Рат: помнишь твой полет с ним в самолете с зетт-крыльями? Нам не угрожает опасность — это точно.

— Но согласись, командир, — взмолился я, — что неприятно видеть себя в таком вот виде, да вдобавок, в чем мать родила…

— Почему? Советовал же тебе больше заниматься физкультурой. — Он похлопал меня по животу, лишь самую малость выдавшемуся вперед, и усмехнулся: — Сам виноват, друже.

— Он прав, — заступился Боб. — Если этот сизобедрый робот не вернет себе первоначальный вид, я… я… подам рапорт об увольнении!

— Ладно, постарайся его уговорить сам.

Мы все трое стали мысленно упрашивать его, вернее его хозяев, смиловаться над нами. Секунд через пять или шесть «Зовущий» расстался с моим обликом, и я облегченно вздохнул, успев, однако, подумать, что, говоря по чести, я мог бы выглядеть со стороны более мужественно…

— Какое счастье, — сказал Шелест, — для нас и Глебовых, что изумруднокожие запеленговали «Ри». Ведь раз они спокойно крутятся в этом районе — значит, они не боятся сильного гравитационного поля: у них, должно быть, очень мощные двигатели. Надо объединить наши усилия, и мы спасем Юль и Евгения Николаевича, друзья!

Ответ на предложение Шелеста пришел скоро. Мы увидели своим мысленным взором, как звездолет-гриб приближается к «Ри», целая эскадрилья «зовущих» передает нам биотроны с телами Глебовых, и мы улетаем в свою сторону, а изумруднокожие — в свою.

Итак, предложение принято, и мы начали действовать уже под руководством изумруднокожих. Наши локаторы не нащупывали их звездолет, а, судя по появлению у нас «Зовущего», они-то видели нас превосходно и знали расстояние, разделявшее нас. Поэтому первоначальные расчеты мы возложили на них.

По просьбе неожиданных друзей, мы сбавили скорость вдвое и не меняли курса, держась возле оси космического струйного течения.

Предоставив в наше распоряжение трех «зовущих», они попросили нас отсоединить биотроны от крепления. Шелест не ошибся: «джины» оказались необыкновенными роботами.

Было такое впечатление у всех нас троих, точно мы проникли внутрь корабля «Ри». В точности исполняя наши команды, «зовущие» отсоединили биотроны от станины и открыли компрессионный отсек у выходной двери, ведущей наружу.

Звездолет изумруднокожих подошел к «Рооту» на расстояние километра и уравнял скорость. «Зовущие» вынесли из гаянского корабля биотроны и понесли их к своему звездолету, выглядевшему рядом с «Роотом», точно океанский лайнер возле речного пароходика.

Одновременно два белесых робота вынесли бортовой журнал и кое-какую другую аппаратуру, по нашему указанию, а еще один изнутри закрыл двери и сквозь стенки выбрался наружу.

Мы видели все с мельчайшими подробностями.

— Ну и ребята! — сказал Боб. — Попадись эти «зовущие» некоторым моим соотечественникам — банки и сейфы опустели бы в два счета. А как поднялись бы тиражи газет и журналов! — Боб прищелкнул языком. — «Сквозь стены — к долларам!..»

Приняв биотроны с телами Глебовых, изумруднокожие задраили люк своего «мухомора» и стали по спирали отдаляться от туманности.

Неделю спустя они, сойдя с планетной орбиты, вновь приблизились к оси космического струйного течения и принялись догонять нас. К этому времени мы уже далеко ушли от основания космического смерча, пленившего гаянский звездолет.

— Надо предполагать, — сказал Шелест, — что космическое струйное течение действует одинаково и на наш «Роот» и на их «мухомор». Следовательно, речь может идти лишь о разности наших приборных скоростей. Они, я думаю, тоже не могут обогнать свет. Нам нужно сбавлять свою скорость. Да еще время уйдет у них на торможение. Хлопцы честные, дружные и неудобно слишком их задерживать. Давайте немного «потяжелеем»; знаю, что неприятно, да придется потерпеть.

Мы перешли в режим плавного торможения, перенося растущую перегрузку, но изумруднокожим пришлось гнаться за нами по пятам около месяца.

Телепатическая связь часто прерывалась, но установить причину мы так и не смогли. Не вызывало сомнения: Материя Величайших Пространств, объективность которой реализовалась в самом факте существования космического струйного течения, обладала особыми свойствами.

Нам хотелось рассказать изумруднокожим о Земле и Гаяне, о наших открытиях и затруднениях, но на одних зрительных образах далеко не уедешь.

Все же нам удалось объяснить им приблизительные «адреса» Гаяны и Земли, показать их природу, людей, города и — в общих чертах — технику. В свою очередь они рассказали нам о своей планете.

Судя по отсутствию высоких изрезанных горных хребтов, их планета старше не только Земли, но и Гаяны. Густая зеленоватая атмосфера ее, по-видимому, никогда не бывала чистой и ясной, как у нас.

Мы привыкли к электричеству, внутриядерной энергии, радио. Изумруднокожие пользовались иным видом энергии, так и не понятым нами. Мы изготовляем нужные предметы из веществ — они, кроме того, умеют «лепить» любую форму из силовых полей. Например, если свет стал у гаянцев материалом для художников и архитекторов — изумруднокожие (я уверен в этом) могли сделать из него при желании снежную бабу или вазу для печенья. Как они достигали этого и был ли это обычный свет, такой же как у большинства звезд, или иной — неизвестно…

Наблюдая некоторую странность в деталях передаваемых нам пейзажей, Шелест предположил, что большие выпуклые глаза изумруднокожих способны видеть не только световые лучи…

Тщательно «рисуя» местонахождение своей планеты, изумруднокожие показали нам карту ядра Галактики, вблизи которого они жили.

Возможно, Евгений Николаевич разобрался бы в ней, но его пока с нами не было, а выводить его и Юль из анабиоза в звездолете изумруднокожих рискованно — наши планеты слишком несхожи. Глядя, как они смело маневрировали со скоростями, не смущаясь перегрузками, мы подумали и о разных размерах наших планет.

Удивительно, что нам не удалось установить с ними радиосвязь! Мы пробовали по-всякому, но тщетно. С тем же успехом мы могли надеяться на радио, имея дело не с высокоцивилизованными созданиями, а с жителями каменного века.

Особо интересовали нас космические струйные течения. Возможно, они знали больше и могли помочь? Поскольку лингвист на борту собственный, мы поручили Хоутону «поговорить» с изумруднокожими на эту тему.

Боб сосредоточился и вообразил простенькую картину: две звезды; от одной к другой летит наш «Роот»; первый рейс он выполнил по прямой и не торопясь, а следующий — стремительно и зигзагом.

Обитатели «мухомора» встревожились и дали множество советов, как устранить причины неисправности управления.

— Не дошло, — грустно констатировал Боб.

— Дошло, но так, что бедолаги всполошились не на шутку, — рассердился Шелест. — Успокой их немедленно!

— Я же не нарочно, командир. Сейчас.

«Зовущий к Ядру» стоял возле Хоутона. Чтобы он убедился, что у нас все в порядке и мы абсолютно спокойны, Хоутон приятно улыбнулся.

Изумруднокожие догадались и… обиделись. Их оскорбил обман. Спасая ситуацию, Боб поспешно изобразил Землю и сосредоточился на океанах. Потом в его мыслях возникла зеленая планета с зияющими ямами без воды. Изумруднокожие отрицательно помахали руками и показали, что морей и океанов у них сколько угодно.

— Отлично! — горделиво воскликнул Боб и принялся рисовать реки, впадающие в моря и океаны.

Изумруднокожие с удовольствием подтвердили, что — да, реки у них тоже есть. А суда? И суда. Хоутон увлеченно провел один пароходик от берега в открытое море медленно — в стоячей воде, а другой плыл недалеко, но в струе быстрой и полноводной реки, расталкивающей воды океана, и обгонял первый.

Эту же сцену он перенес в космос, заменил пароходики звездолетами, из которых один летел в струе и позади, но скоро обогнал передний.

Изумруднокожие едва не принялись танцевать от радости, закивали головами и излучили карту с девятью (!) космическими струйными течениями, известными им.

— Тащи фотоаппарат! — толкнул меня Боб.

— Выпей воды, — посоветовал я.

— Будет вам, — усмехнулся Шелест. — Ведь наши телепатоны записывают этот обмен мнениями, и карта уже зафиксирована, только, конечно, не на фотопленке. Спроси-ка, Боб, у них, что они знают о Материи Величайших Пространств?

— Слушаюсь, командир. Отныне я запросто смогу объясняться с ними! — И Хоутон вообразил несколько галактик, а между ними протянул широкую ленту яркой цветастой ткани.

— Что это? — удивился Шелест.

— Материя Величайших Пространств! — не моргнув, пояснил Боб.

Мы с Шелестом застонали от смеха, изумруднокожие оторопели, а с Боба слетела самоуверенность.

— Где твой футбольный мяч? — спросил я. — Уж он бы сказал тебе, что это за «материя».

— Тогда сами спрашивайте, — разозлился Боб.

Попробовали и мы. Смеха, правда, не вызывали, но и толка не добились: не все изобразишь зрительными образами…

Самое неприятное, что вскоре «Зовущий к Ядру» надолго исчез из нашего звездолета, и связь прекратилась.

К концу месяца, после того как мы проскочили Тайник Вселенной, Шелест заметил позади вспышки световой сигнализации и ответил кормовыми лазерами. Почти сейчас же за окном показался «Зовущий к Ядру».

— Давай вваливайся к нам, старина! — крикнул Боб.

«Зовущий» немедленно «ввалился» в пилотскую кабину, приветливо улыбаясь. Мы, оказывается, успели привыкнуть к нему и к изумруднокожим, потому что при первой встрече от его улыбки у нас останавливалась кровь, а сейчас — ничего.

— Устал, бедолага? — спросил я. — Столько гнался…

«Зовущий» подошел ближе, положил руку на голову Шелеста и передал послание своих хозяев. Мы перестали снижать скорость и перешли в режим невесомости.

Когда звездолет изумруднокожих поравнялся с нами и тоже завис в космическом дрейфе, в их корабле открылся люк и «зовущие» вынесли наружу оба биотрона.

Хоутон и я надели скафандры и выползли в космос, привязанные длинными тросами из морозоустойчивой пластмассы. Но помощи нашей не потребовалось. «Зовущие» бережно внесли в звездолет биотроны (для чего большая сила не нужна в режиме невесомости), сообразуясь с указаниями Шелеста, установили их на приготовленные места и закрепили наглухо. Затем командир оделся и вместе с «зовущими» выбрался в космос.

Из «мухомора» выплыло несколько изумруднокожих в скафандрах и направилось к нам. Здесь, в бездонной черной бездне, состоялось наше свидание. Они были шире в плечах и обладали силищей Геркулеса — их объятия мы выдержали с трудом.

И тут мы сразу почувствовали странную дрожь в теле. Отойдешь в сторону — исчезнет, едва прикоснешься к кому-нибудь из них — снова это непонятное ощущение.

— Непонятное?! — вдруг воскликнул Шелест. — А я думаю, что голоса у них тонкие очень или низкие — близкие к ультразвуку или к инфразвуку. Боб, принеси кристаллограф…

Командир не ошибся: мы стали слышать их голоса, не в их действительном регистре, но членораздельно. Мы все взялись за руки и закружились, точно в хороводе.

Командир вообразил нашу планету и сказал:

— 3-е-м-л-я.

Один из изумруднокожих показал телепатическое изображение зеленой планеты и старательно произнес:

— О-я…

Показал на себя и сказал:

— О-я-и-р.

Шелест продолжил:

— Ч-е-л-о-в-е-к.

Изумруднокожий, указывая на свой звездолет:

— «3-о-а».

Шелест:

— «Р-о-о-т», — и вообразив Гаяну:— Г-а-я-н-а…

Изумруднокожий, показывая на себя с головы до ног:

— Д-з-е.

— Ш-е-л-е-с-т.

Командир и мы с Бобом, тщательно подбирая зрительные образы, спросили у них, много ли они знают обитаемых планет в Галактике, кроме своей, и ожидали положительного ответа. К нашему разочарованию, Дзе отрицательно покачал рукой и на пальцах показал: три. Все же в сумме получилось шесть; если же приплюсовать покинутую Эду, то — семь!

Тогда мы спросили, что им известно о давней встрече с гаянским звездолетом Бура, о котором нам рассказывала Эла. Ведь маловероятно, что «Зовущий к Ядру» именно такой, каким увидел его Нэт и мы, мог быть в точности придуман еще на какой-либо восьмой планете.

Дзе посовещался с товарищами и объяснил, что им ничего не известно о такой встрече: возможно, она и состоялась, но история космонавтики их планеты насчитывает немало трагических исходов.

Этот вопрос мы нарочно приберегли под конец, потому что и сами предполагали: если бы встреча с Буром (да еще, вероятно, почему-то прерванная!) стала известна на Ое, изумруднокожие меньше бы удивлялись встрече со звездолетом «Ри». Притом без достаточной практики общения с ними нам вряд ли удалось бы правильно задать свой вопрос в первые «дни» знакомства.

Свидание длилось несколько часов. Мы пригласили их на свою планету, но они разъяснили нам, что непредвиденная задержка в пути и борьба с мощным гравитационным полем смерчеобразной туманности вызвали ощутимый расход энергии и оставшейся им хватит до дома в обрез. «Но вы ожидайте нас, — как бы говорили они, — мы еще прилетим к вам!»

Мы помахали им руками, они ответили тем же, отозвали на борт «зовущих», и мы разошлись по своим кораблям.

По их просьбе мы покинули место встречи первыми: для маневрирования их огромного корабля требовалось большое пространство и еще они опасались повредить нам излучениями своих двигателей.

«Роот» устремился вперед, набирая крейсерскую галактическую скорость. Теперь ничто не должно помешать нашему возвращению домой. Как хорошо, что во Вселенной обитают Разумные Существа.

Какими бы ни были они, эти существа, — белые, черные, желтые, изумрудные — они преодолеют косность, эгоизм, ненависть, тщеславие. Иного не может быть, потому что решающим в жизни становится коллектив, народы, их непобедимая воля к Миру и Дружбе, потому что самое удивительное творение природы — Разум — становится достоянием сообщества людей!

Космическое струйное течение, сэкономившее нам десятки лет, плавно изгибаясь, ушло в сторону, и мы летим сейчас в обычном пространстве со скоростью 250 тысяч километров в секунду относительно ядра Галактики.

До Земли несколько месяцев пути. Скоро будем «во дворе», то есть войдем в нашу Солнечную систему. Пора поднимать наших друзей.

Как?

У человека немало достоинств. Он отважен, умен, изобретателен. Но есть и слабости, как у лампового радиоприемника — тому нужно время для нагрева ламп. У каждого из нас есть свой коэффициент запаздывания. Летчики говорят: «фитиль». Если он «отсырел», ты не скоро разберешься в изменившейся обстановке.

Нервы у Глебовых надежные, но… Резкое сильное впечатление действует на любого человека, как сверхрасчетный импульс электрического тока на механизм — предохранитель может перегореть.

Посовещавшись, мы включили в окнах-телевизорах вид из нашего гаянского дома на озеро Лей и, придирчиво составив текст, дали его прочесть Шелесту и записали его голос. Вышли из кабины и включили аппаратуру пробуждения…

Чем больше скорость, тем труднее переход к движению медленному, к жизни в более тесном пространстве.

Для нас, летящих в звездолете «Роот», такой переход называется просто: торможение. Падает скорость, ускоряется время, появляется перегрузка, которую одинаково не любят и живой организм и мертвое вещество.

Как улитка в раковину, заползли мы в биотроны и вылезли из них уже в пределах Солнечной системы. По существу «во дворе»! Так и хочется «посильнее нажать на тормоза», но Шелест не разрешает превышать двукратное увеличение веса.

Мы ловим позывные Земли, а наш звездолет на «вечной волне» — специально резервированной для галактических экспедиций — подает свои.

Земля уже светит нам! Мы не можем еще различить материков, но видим ее, и приборы измеряют ее тепло… Работы прибавилось всем, как на самолете при подходе к аэропорту. Поглощенные счислением пути и расчетами, мы как бы переселились в мир цифр.

Земли не слышно, несмотря на несколько каналов связи, включенных одновременно. Мы немного озадачены, но внешне сдержаны, даже Юль.

Только чуть неподвижнее стали лица, когда в эфире послышался наконец слабый голос:

— Я — Марс-один, Марс-один. Вас слышу на «вечной волне», вас слышу на «вечной волне». Даю настройку…

Шелест включает автомат подстройки и, немного выждав, отвечает:

— Говорит звездолет «Роот», говорит звездолет «Роот». Следуем по маршруту Гаяна — Земля. Командир Шелест. Перехожу на прием.

Пауза. Шелест передает текст вторично. Пауза. Высокий голос торопливо произносит:

— Повторите фамилию командира.

— Командир — Шелест. Командир — Шелест.

Пауза. Мы понимаем ее скрытое «красноречие»: к такому нельзя отнестись спокойно — пусть у радиста и тех, кому сейчас он докладывает, «прогреются лампы».

— Я — Марс-один, я — Марс-один. Вызываю Шелеста…

— Шелест на приеме.

— Поздравляем с возвращением, дорогие! Как самочувствие экипажа?

— Благодарю за поздравление. Самочувствие отличное. Кто вы?

— Говорит «Марс-один» — первая советская база на Марсе.

Мы обнимаемся, хлопаем друг друга, говорим чепуху, и лишь Евгений Николаевич, стараясь перекричать нас, пытается сказать что-то важное. Шелест кое-как успокаивает нас и кивает на Глебова:

— И Земля не стояла на месте, друзья мои! Уже и на Марсе наш флаг! Послушаем же Звездолюба… Ну тише, вы!

— У меня возникла счастливая мысль… — говорит Глебов. — Мы улетали, когда люди бывали только на Луне. Верно?

— Так. Дальше…

— А сейчас на Марсе лишь первая, понимаете, первая база! А? Значит, времени прошло немного! А? И космические струйные течения есть не только в расчетах, но и в действительности… А?

— Марс-один, Марс-один! — громко запрашивает Шелест. — Я — «Роот», я — «Роот»… Который сейчас год?..

Ответ потонул в шуме веселья. Мы увидим своих современников! Ведь вся наша экспедиция — полет в оба конца и пребывание на Гаяне заняла почти день в день девять лет.

Улетать на два с половиною века и управиться за девять лет — о таком счастье мы не мечтали! Конечно, в последнее время, особенно после встречи с изумруднокожими, мы стали умом привыкать к такой возможности, но в сердце не угасал уголек сомнения.

В нашем звездолете творилось такое, что можно представить себе, лишь просмотрев корабельный фильм и прослушав звуковые записи. Недавно, пересматривая эти кадры, я обратил внимание, что возбуждение наше длилось не так уж и долго — через три минуты Шелест принялся за деловой разговор. Всего три минуты оказалось достаточно, чтобы смять в гармошку два с половиною предполагавшихся столетия, а заодно смахнуть в пережитое, как крошки со стола, и те девять лет, что мы фактически не были дома.

Скор человек, ох и скор!

Нам приказали взять на борт — возле орбиты Марса — космонавта-лоцмана, который поможет нам произвести заход и посадку.

Пока газеты, журналы и радиостанции воскрешали в памяти жителей Земли картины нашего отлета, сообщали и комментировали наше появление в космосе, Шелест и Глебов принимали навигационные данные и приступили к маневрированию для приема лоцмана.

Я помогал им, а Хоутону, как журналисту, поручили репортаж о нашей экспедиции и космических струйных течениях.

— Только без «музея истории интерьера и мебели», — проворчал командир, вспомнив нашу гаянскую виллу на озере Лей.

Живы ли наши близкие? Увидим ли мы их? Девять лет — пустяк в галактическом полете — ощутимы в быстро меняющейся земной хлопотной жизни: «вода» на Земле течет быстрее, чем в космосе.

Наконец, нам сообщили: все живы, здоровы и встретят нас!

Мы переглянулись, вздохнули широко и вольготно, и работа пошла слаженно, как никогда.

Лоцман у нас на борту. До этого дважды Шелест спрашивал его имя, а ему отвечали загадочно: «Узна́ете!»

Дверь компрессионного отсека отворилась, лоцман вошел в промежуточную кабину, и мы помогли ему снять скафандр.

На нас глянуло узкое смуглое лицо, с блестящими темно-серыми глазами. В курчавых черных волосах лоцмана серебрилась седина.

— Мауки! — закричал Хоутон. — Мауки! — и кинулся к нему.

— Боб! Милый мой Боб…

— Вот уж этому я удивляюсь меньше всего… — как-то странно произнес Шелест и присел на край дивана.

Мауки поднял его своими могучими руками, и они обнялись. Досталось и моим костям, и Евгению Николаевичу, а потом Мауки смущенно остановился перед Юль.

— Здравствуй, ани, — певуче по-гаянски сказала она. — Меня зовут Юль. Я жена Глебова. Мы с тобой немного земляки.

— Дорогая ани, — медленно подбирая слова, ответил Мауки, — я счастлив видеть тебя. Разреши обнять тебя, как сестру…

— Так ты стал космонавтом, Мауки?! — сказал я.

— Да. Я сейчас был на Марсе, и мне поручили, поскольку я рядом, сопровождать вас. — Он говорил по-русски почти без акцента. — Как обрадуются моя жена и сыновья…

— Твоя жена москвичка? — спросил Евгений Николаевич.

— Нет. Я привез ее из Отунуи.

— Поздравляю тебя, Мауки, от всего сердца! —сказал Шелест.

— Спасибо, Андрей Иванович. Извините: это я просил не говорить вам, кто будет лоцманом… Хотелось сделать сюрприз.

— И достиг своей цели!

— Не томите, Мауки, — прервал Евгений Николаевич, — расскажите, как там на Марсе? В самом деле обнаружены каналы? Есть жизнь?..

— Так и не так, — засмеялся Мауки. — Жизнь есть: в основном — растительный мир и микроорганизмы. Людей там нет, и мы пока не нашли хоть каких-нибудь следов разумной жизни, исчезнувших цивилизаций.

— А каналы? — нетерпеливо допытывался Глебов.

— О, «каналы»! — с увлечением рассказал Мауки. — На Марсе необычные растения… Понимаете, там уйма сухих красноватых деревцев, напоминающих саксаулы… Они растут в песке, любят магнитные поля и вырабатывают электричество!

— Растения-генераторы?

— В том-то и дело. И семена их наэлектризованы. То, что на прежних марсианских картах представлялось нам как узлы, в которых пересекались и соединялись «каналы», оказалось крупными магнитными аномалиями. Наэлектризованные семена марсианских «саксаулов» — мелкие и легкие, как пыль, — попадая в зону магнитных силовых линий, приходят в движение и распределяются вдоль них, потом дают всходы и образуют огромные «лесополосы», воспринимаемые с Земли, как сеть каналов…

— А сезонные изменения?

— Они связаны с влиянием солнца. Конечно, все это в общих чертах, многое требует уточнения, проверки, но то, что я вам рассказал, — в общем верно!

— А что нового на Земле, Мауки? — спросил я.

— Самое главное — заключили договор о разоружении! Сейчас уже почти на всей Земле нет голодных, хотя остались… Бергоффы и Джексоны.

— Живы?! — спросил Хоутон.

— Не знаю, Боб. Да черт с ними! Не они, так другие… Зато на планете больше нет колоний!

— Где будем производить посадку, Мауки?

— Андрей Иванович, не угадаете.

— В Москве?

— Нет, нет, не пытайтесь… На Пито-Као!

— Пито-Као?!.

— Да. Сейчас там международный космодром, дорогие друзья. Можно было подобрать и другой остров, но остановились на нем, в честь прилета гаянцев на звездолете «Тиунэла».

Юль улыбнулась, откинула голову и мечтательно закрыла глаза. Стать женой жителя другой планеты, с иными обычаями и взглядами, войти в круг его со-планетников — непросто. Воображение рисует и неприятные неожиданности.

Ее родина знала меньше горя.

Материки Гаяны расположены в среднем поясе планеты, с мягким климатом и щедрой природой, почти безвозмездно кормившей и одевавшей людей. Частная собственность ожесточала когда-то и гаянцев. Но у них меньше было различных племен, а значит — и меньше возможностей зариться на чужое добро в крупном масштабе и затевать войны.

Не знали гаянцы и религий типа земного христианства, магометанства, буддизма и их разновидностей; не было «святых» знамен, прикрывающих право сильного бить и крошить слабого; не было попов и монахов, натравливающих приверженцев одной веры на сторонников другой. Судьба и в этом отношении пощадила их планету.

История Земли сложнее, и Юль тревожилась, впервые увидев в телескоп крошечную голубоватую звездочку.

Но теперь, слушая рассказ Мауки, Юль утверждалась в вере: раз будут счастливы земляне, будет хорошо и ее мужу, ей самой. У себя на родине она тоже с детства усвоила истину: счастье одного — в счастье всех!

Голос Мауки вывел ее из раздумья.

— Смотри, ани, — говорил Мауки, указывая рукой на телевизионный экран, — вот как сейчас выглядит Пито-Као, где приземлились когда-то твои и… мои предки!

…Большой современный городок под параболической прозрачной крышей вырос на высоком скалистом берегу, на том месте, где раньше ютились жалкие хижины «Лакки-тауна». В центре острова, на груди широкой равнины, высились взлетные эстакады звездолетов. С одной из них ушел на Марс очередной корабль, и мы мысленно пожелали ему удачи.

У подножия величественно спящего вулкана — аэродром для космопланов, а за горой, в другой равнине, расположилось серое посадочное поле для звездолетов, с огромными гнездами и отверстиями туннелей — приемниками газов и пылевых вихрей — и решетками-гасителями излучений.

Пито-Као тоже начал свою новую жизнь!

Мы приземлились на заре. Наше Солнце первым тепло и ласково обняло нас.

Двигатели произнесли свое последнее «уф-ф!» и замерли.

Мы дома!..

Десятки тысяч слов в русском языке. Но я знаю самое емкое и близкое — дом. В нем поселились тысячи других слов, и как бы я ни пытался живописать встречу с родными и близкими — мало удалось бы мне прибавить к тому чувству, какое вызывает слово «дом».

День мы провели в городке, где, кроме семей и друзей, нас ожидала дивизия журналистов и кинохроникеров. Коллеги Хоутона готовятся к дружественной атаке, намечаемой на завтра. Они оттачивают перья, смазывают пишущие машинки (если их смазывают!), заготавливают, как патроны и снаряды, образы и сравнения, производят рекогносцировку и распределяют обязанности.

Нам осталось выполнить последнюю заповедь гаянской инструкции космонавтов: через сорок часов после посадки на любой планете (не раньше!) полностью выключить автоматику звездолета, произведя необходимую проверку по «карте контрольного осмотра».

Сейчас наш «Роот», хоть и покинутый нами, был ежесекундно готов к вылету.

Правила есть правила, и из уважения к гаянцам мы выполнили их.

Через сорок часов (Юль напомнила нам, что уже пора) мы вновь вошли в звездолет. Юль читала «карту контрольного осмотра», а Шелест и Евгений Николаевич проверяли и выключали многочисленные агрегаты.

— «Проверить по телепатону отсутствие позывных и выключить», — прочитала Юль.

— Это зачем? — спросил Мауки, сопровождавший нас.

— У гаянцев телепатическая связь имеет такое же значение, как и радио, — объяснил Евгений Николаевич. — Она удобна тем, что меньше зависит от расстояния и помех и расходует мало энергии. Если кто-то терпит бедствие — он включает на телепатическую передачу свои позывные. Но здесь, на Земле, она еще не в ходу, и этот пункт имеет символическое значение — можно им пренебречь.

Юль не возражала, но Андрей Иванович Шелест недовольно глянул на Глебова.

— Правила хороши в комплексе, а не по личному усмотрению, — строго сказал он. — Прошу быть точным!

Евгений Николаевич смутился и послушно включил корабельный телепатон.

— Секундомер! — потребовал командир. — Насколько мне помнится, там сказано: «в. течение двухсот секунд»…

— Верно, командир, — сказала Юль, — я пропустила это.

— Зря, ани. Давай уж до конца…

Что-то сковало мое тело, сделало его холодным и напряженным. Краем глаза я заметил, что друзья мои побледнели. В кабине управления тихо, но в мозгу каждого из нас пульсируют слова:

— Тот уэй им Тиунэла ви… Тот уэй им Тиунэла ви… — И так, с правильными промежутками.

По-русски эта фраза означает: «Я, Тот, командир «Тиунэлы», нахожусь в опасности»!

Шелест посмотрел на Юль.

Бергофф, невзирая на возраст и «волнения» бизнеса, старел медленно. Его врач, выпив больше положенного, высказал смелое предположение:

— Некоторое… гм… простите, патрон, сужение…

— Артерий?! — испуганно прервал Бергофф.

— Нет, нет. Сужение интеллекта, я хотел сказать, кругозора, вероятно, в некоторых случаях поощряет… гм… неувядание и несколько как бы растягивает молодость.

Бергофф не обиделся.

— Браво, док, — осклабился он. — Я знаю это мудрое правило со школьной скамьи.

Визит Хоутона встревожил миллионера. Он зорко следил за движениями Боба, готовый к обороне.

— Хелло, патрон, — с наигранной веселостью проговорил Хоутон, войдя к нему в кабинет.

— Хелло, — упавшим голосом слабо ответил Бергофф, слегка приподнимая верхнюю губу. — Читал о вашем возвращении. Рад видеть вас преуспевающим и… целехоньким.

— Не хочу отвечать вам тем же, — изрек Боб. — За вами крупный долг, и я еще приду за ним… в другой раз.

Бергофф задышал ровнее: старой акуле приходилось слышать и раньше «в другой раз» — ухо сделалось привычным к этим словам.

— Вы хотите рассказать о путешествии на Гаяну? — прощупывая почву, пошутил он.

— Вот что, Бергофф, — на йоту повысил тон Боб, — я не люблю мерзавцев и, сами понимаете, только в крайней необходимости прихожу к ним.

Бергофф промолчал. «Оскорбление — далеко не худшее в жизни», — подумал он.

— Немалую сумму сгребли вы, продав Пито-Као под космодром, — продолжал Хоутон. — И все же я могу помочь вам увеличить состояние…

Бергофф налил стакан сельтерской и прополоскал рот. Разговор принимал деловой характер — не мешает взвесить шансы: трезвый расчет всегда лежит в основе бизнеса.

— Мне необходимы все подробности того дня, когда вы с Ривейро Кордоне нашли «Фею Амазонки».

Бергофф поднял густые брови, опустил нижнюю губу и уставился на Хоутона. Потом привычка ничему не удивляться помогла ему осмыслить предложение, и он коротко спросил:

— Сколько?

— Что, сколько…

— Я буду иметь на этом деле.

Хоутон сжал кулаки:

— Много.

— Я бы хотел уточнить сумму, — настаивал Бергофф.

— Семьдесят процентов будущих доходов!

— Но…

— Короче, Бергофф. «Фея Амазонки» — задающее устройство гаянцев. В этом «яйце», что вы продали Джексону, только оболочка алмазная. Поняли? Вас можно привлечь за обман!.. Кроме прямых потерь, сами понимаете, вслед за престижем, упадут доходы минимум на семьдесят процентов, если фортуна не использует до конца свои возможности. За один час вы можете сохранить все это!

— Джексон давно в раю и, надо полагать, на хорошем счету и там… Господь уважает настоящих бизнесменов.

— Зато его наследники, как и мы с вами, на земле, здесь. И всевышний неохотно вмешивается в мирские конфликты…

— Но ведь я не знал, что это не чистый алмаз.

— Да, определить это не сумели даже опытнейшие ювелиры, — согласился Хоутон. — Но вы могли знать, Бергофф, скажем… через меня: а я мог узнать из дневника гаянцев… Даю вам на размышление минуту — обычный срок делового стратега…

— Я согласен.

— Выкладывайте. Все, до мелочей!

Они беседовали до тех пор, пока Хоутон не убедился, что останки, возле которых была найдена «Фея Амазонки», не могли принадлежать Тоту.

— Хорошо, — вздохнул вдруг уставший Хоутон и поднялся. — Где… могила Паолы?

Бергофф объяснил, избегая встречаться с ним взглядом.

Боб, не прощаясь, вышел и поехал на кладбище. Могила итальянки сохранилась хорошо. Хоутон долго сидел в маленькой оградке на мраморной скамье, всматриваясь в фотографию на белой плите.

Когда солнце вызолотило горизонт и заштриховало силуэты кладбищенских деревьев, он достал из кармана нож, небольшой пакетик и нагнулся к земле. Вырыв несколько лунок, Боб положил в них семена гаянских цветов, привезенных им, и бережно засыпал землей.

Постоял немного с опущенной головой и, пробормотав слова, когда-то имевшие особое значение только для них двоих, неторопливо зашагал по асфальтированной тропинке.

А телепатон звездолета «Роот» продолжал принимать призывы гаянца Тота о помощи…

Наши возможности вскоре были исчерпаны, и тогда правительство Советского Союза обратилось к жителям Земли с просьбой помочь нам.

Уже на третий день группа ученых колумбийского и перуанского университетов предложили рабочую гипотезу…

В одном из районов Восточных Кордильер, в Перу, недавно обнаружены древний городок и храм солнцепоклонников. Правда, обнаружен косвенно, по рассказам перуанских охотников, в свою очередь, слышавших от очевидцев о Городе Трех Вершин.

Город якобы населен и сейчас. В нем имеется Храм Солнца, жрецы его цепко держат в руках малочисленное население, заботясь об их полной изоляции от окружающего мира.

Жрецам помогала в этом и природа: непроходимые леса внизу, крутые скалистые склоны, суровый климат высокогорья и отдаленность в сумме представляли труднопреодолимое препятствие.

В плане перуанского университета на ближайшие годы намечено исследование этого района, если… удастся изыскать необходимые средства.

Сотрудники колумбийского университета обратили теперь внимание на деталь в рассказе одного из охотников. Очевидец, побывавший в Городе Трех Вершин и с риском ускользнувший от жрецов, чтобы с неменьшим риском для жизни спуститься с гор, уверял, будто в Храме живет под зоркой охраной Сын Солнца, полтора столетия назад прилетевший к ним с неба на огненной птице.

Сам рассказчик тоже его не видел, но слышал о нем…

Простые люди Перу, жители Кордильер, поняли значение поисков и взялись за дело сами.

Из Лимы вылетела эскадрилья тяжелых вертолетов первого класса. В составе решительно настроенной экспедиции была и наша группа, вернувшаяся с Гаяны.

У подножия скалистых пиков, на груди ровного плато выстроились вдоль трех улиц несколько каменных домов. На берегу озера — ступенчатая пирамида с квадратным основанием: Храм Солнца.

Холодный липкий туман почти всегда окутывает город. Здесь и впрямь захочешь молиться каждому солнечному лучу!

Обветренные бронзовые, скуластые лица, испуганно-настороженные глаза жрецов, плотно сомкнутые губы. Они делают вид, что не понимают даже местных диалектов. Они каменно неподвижны.

И только когда охотник, знающий их в лицо и сбежавший от них, выступил вперед — жрецы зашевелились. Фанатическая ненависть загорелась в их взглядах.

Суровый и непреклонный вид прилетевших, их решительность поколебали представителей мракобесной, жестокой и хитрой касты «служителей веры», одинаково подлой в Храме Солнца и в соборе Петра.

С разрешения руководителя экспедиции охотник переводил слова Хоутона:

— У вас находится житель неба Тот. Высокий, с длинными ушами. Он здесь уже полтораста лет. Вы умираете один за другим… а он все живет, и вы не можете объяснить себе, в чем секрет его долголетия… Он — наш друг. Пустите нас к нему, и мы ничего вам не сделаем. Станете сопротивляться…

Начальник экспедиции жестом остановил Хоутона.

Жрецы расступились, из прямоугольных каменных ворот храма устало вышел глубокий старец высокого роста, с потемневшим удлиненным лицом, седой бородой, в широкополой шляпе и тонкой войлочной накидке.

Юль сделала несколько торопливых шагов к нему и подняла левую руку.

— Здравствуй, долгожитель, — сказала она по-гаянски. — Я твоя сопланетница. Мы прилетели на выручку. Скажи, ты ли это? Не ошиблись ли мы, Тот?

Старец пошатнулся, повернулся к нам боком и взялся рукой за сердце. Мы подумали, что он сейчас упадет, и подались вперед. Но старец выпрямился и громко спросил:

— Кто ты, женщина?

— Я Юль Роот, ани. Будь твердым… Жители Земли прилетели на Гаяну и я… После ты узнаешь все…

— Ты явилась мне как сказка, как Амир, ани. Здравствуйте, все! Спасибо вам, жители Земли!..

…Очень трудное место для меня — я на минуту отложил перо. Из уважения к моменту. Есть такие случаи в жизни, когда слова не нужны… Есть такие места и в книгах, когда автору необходимо остановиться и переждать…

…Мы прилетели на Пито-Као, чтобы уже потом, когда Тот посетит могилу Мана, отправиться в Подмосковье, где старому гаянцу предстояло отдохнуть и окрепнуть.

Но первый же консилиум там, в Кордильерах, дал отрадный результат: Тот не имеет серьезных патологических отклонений и, как предположили врачи, сможет перенести полет на родину.

— Случилось так, — рассказал долгожитель. — Во время землетрясения Мана был внизу, в поселке островитян, далеко от вулкана. А я — устранял мелкую неисправность в шеере… Быстро взлетел, в надежде переждать на материке, а потом вернуться…. В разрыве облаков увидел Город Трех Вершин. Снизился. Ровная площадка привлекла меня, и я решил сесть. Но этот день — самый неудачный в моей жизни: сплошная цепь ошибок. Моя беззаботность зашла так далеко, что я так и не мог вспомнить после: включил я телепатон или нет… Оказывается, я, как и требовала инструкция, сперва включил его, а потом покинул шеер. Моя доверчивость была наказана сразу: дела у жрецов шли неважно, и мое появление выручало их. Все эти годы фанатики не разрешали мне покидать стен двора Храма Солнца. Я жил под неусыпным надзором. На Пито-Као поклонялись Мана, и он был свободным; здесь поклонялись Солнцу, а меня держали в тени. И словно нарочно, я не взял с собой оружия. Один день оплошностей обошелся мне в полтора столетия бессмысленного плена! А Мана, конечно, решил, что я погиб в звездолете во время землетрясения.

— Как я рад видеть тебя, долгожитель, — взволнованно сказал Хоутон. — Встреча с тобой не только самое отрадное, но и удивительное событие в моей жизни…

— Нет, ани, — улыбаясь, остановил его Тот, — нет. Есть кое-что поразившее и меня, прожившего много дольше любого из вас… Нет, мой дорогой собрат по крови… не торопись. Слушайте и вы все. Жрецы, пленившие меня, хранят в своей памяти древнейшую легенду… Я расскажу ее коротко — открытия редко бывают длинными… Тысячелетия назад, рассказывают они, в каком-то из океанов Земли существовал архипелаг, погибший при катаклизме. Эти острова населяли высокие… длинноухие люди, называвшие свой архипелаг… Гаяна…

— Гаяна?!

— …а себя — гаянцами.

— В такое совпадение даже трудно поверить! — воскликнул я.

— Верно, ани, — согласился Тот. — Верно, если бы это и в самом деле было только совпадение…

— Разве это не так?! — насторожилась Юль.

— Не берусь объяснить, где именно находился архипелаг, — отвечал Тот. — Не знаю, как стала известна жрецам легенда о гаянцах и… звездных пришельцах…

— Пришельцах?!.

— Да, ани. Но скажу главное: у меня было достаточно времени, чтобы изучить не только эту, но и много других легенд и сказаний, сравнить их… За долгие десятилетия плена… Для меня несомненно: когда-то на Землю прилетали жители еще неизвестной нам планеты… Они и увезли с собой — сколько смогли — гибнущих островитян, а потом… высадили их на нашей Гаяне, так похожей на Землю по климатическим и многим другим условиям!..

— Ты прав, ани, — возбужденно сказала Юль. —Теперь я начинаю понимать картины, воскрешенные «позади идущей памятью» моего школьного товарища Ило. Я потом расскажу тебе подробнее… Твой вывод точен, долгожитель: мы и земляне — дети одной матери, после тысячелетий встретившиеся вновь!

К тому, что известно вам из газет и кинохроники, я добавлю немногое: расскажу, как родилась новая традиция космонавтов, улетающих с космодрома Пито-Као.

Это Мауки предложил почтить память предков по древнему обычаю полинезийцев…

…Ночь. Мы — семеро! — у могилы Мана. На золотой плите лаконичная надпись:

В изголовье могилы — каменное изваяние: длинноухое удлиненное лицо, обращенное к океану. Нам кажется, что глаза его блеснули в лучах луны — это не успевшие высохнуть озерки после недавнего дождя.

Мауки развел у могилы костер, и мы сели вокруг огня. Помолчали, не отрывая взглядов от теней, играющих на лице длинноухого великана. Думали о самом простом и заветном.

— Прости, Мана, — громко произнес Мауки на языке своих отцов, — что я не полетел тогда на Гаяну… Ты знаешь: я не мог оставить свой маленький народ. Теперь они счастливы, и я прошу тебя: сделай так, чтобы в ближайшей экспедиции на твою планету участвовал и я, один из тех, в ком течет и твоя кровь.

— Прощай, Мана, — вздохнул Тот. — Я теперь верю, что вернусь домой… Тяжело возвращаться без тебя, без экипажа… Но мы сделали все, что смогли.

— Я знала о тебе с детства, великий сопланетник, — сказала Юль. — Сейчас, находясь у твоего праха, я приношу тебе светлую память нашего народа. Я счастлива, долгожитель.

— Твой прилет, мудрый Мана, — тихо проговорил Евгений Николаевич, — послужил началом пути к открытию и познанию космических струйных течений и дал моей жизни новое содержание. Твой образ будет помогать мне…

— Я хочу, Мана, — молвил Шелест, — чтобы история твоей жизни и жизни твоих друзей служила примером моим детям.

— Дорогой Мана, — начал я, когда подошел мой черед. — Я всегда робею, берясь за перо… Трудно изложить словами чувства и мысли… Сомнение угнетает меня. И все же я напишу книгу о благородных, умных людях Земли и Гаяны. Кто-нибудь другой сделал бы это лучше. Но я знаю историю рождения дружбы наших планет так хорошо, что обязан написать ее сам.

Лишь Хоутон не сказал ни слова.

Медленно догорает костер у могилы гаянца, угасает и пламя нашего повествования. Каменное изваяние и сейчас безмолвно, с надеждой смотрит в звездную даль. Будто тоже понимает, что подобно тому, как бесконечна Вселенная, безграничны и возможности Человека в завоевании Счастья для своей Родины!