В старом доме Пентландов давали бал, ибо впервые за последние сорок лет в семье появилась девушка, которую следовало представить благородному обществу Бостона и специально приглашенным гостям из Нью-Йорка и Филадельфии. По такому случаю Пентланд-Хаус щедро украсили фонарями и букетами поздних весенних цветов, а в пустом, белом и величественном коридоре, ведущем в главный зал, усадили предусмотрительно загороженный растениями негритянский оркестр, игравший свою шумную и дикую музыку.

Сибилле Пентланд исполнилось восемнадцать, и она недавно вернулась из Парижа, куда ее отправляли на учебу вопреки мнению консервативной родни, составлявшей немалую часть бостонского света. Ее пожилая тетушка, миссис Кассандра Струтерс, дама довольно грозная, успела уже пройтись по списку холостяков – кузенов и прочих свойственников с хорошей репутацией и достаточным состоянием, достойных внимания столь бесспорно богатой семьи, как Пентланды. Для этого и затеяли бал, куда пригласили всю округу – молодых и старых, бодрых и немощных, степенных и ветреных; но была и другая причина: следовало показать миру, что семейство, несмотря на нехватку молодых людей, не утратило своей влиятельности. Его слава, гремевшая некогда по всей стране, съежилась теперь до размеров Новой Англии, и нынче вряд ли кто слышал о Пентландах за ее пределами. Впрочем, можно сказать и иначе: это страна хлынула за пределы Новой Англии и семейства Пентландов, вытеснив их на обочину пути прогресса – прогресса неуправляемого, почти варварского и пренебрегавшего всем тем, что олицетворял собой старинный род Пентландов.

Дед Сибиллы позаботился, чтобы шампанского было вдосталь; столы ломились от салатов, холодных лобстеров, бутербродов и цыплят, скворчащих на блюдах с подогревом. Казалось, люди, всегда и во всем отличавшиеся бережливостью и осмотрительностью, внезапно поддались героическому порыву и решили блеснуть роскошью.

Однако же их широкий жест не удался. Негритянская музыка – необузданная, вдохновенная и шумная – была до неприличия неуместна в столь старинном и импозантном здании, как Пентланд-Хаус. Несколько джентльменов и дам, известных своим пристрастием к спиртному, выпили немало шампанского, но радости это никому не прибавило, и в зале, наоборот, сгустились скука и какое-то мертвое отчаяние. В комнатах, где некогда сиживали, беседуя о жизни, добрый мистер Лонгфелло и бессмертные господа Эмерсон и Лоуэлл[1], нынешние богатые, помпезные и разряженные варвары выглядели странно. Пристальные взоры предков на украшавших стены зала портретах были мрачны, и музыка теряла всю свою живость и казалась чужой и нелепой в этом оазисе благопристойности. По углам сбивались в кучки подвыпившие студенты, приехавшие из Кембриджа, но и там мало кто казался веселым. Шампанское пролилось на бесплодную почву. Вечеринка скисала на глазах.

Хотя торжество устраивалось в первую очередь для того, чтобы вывести Сибиллу Пентланд на матримониальный рынок, оно пригодилось еще и для представления обществу Терезы Кэллендер, приехавшей на лето в Брук-Коттедж, который находился напротив Пентланд-Хауса, на другой стороне реки за каменистыми пастбищами; также на приеме появилась только что вернувшаяся в Дарем мать Терезы – личность гораздо более яркая и примечательная. Эта женщина хорошо знала городок и его окрестности: она родилась здесь, и все ее детство прошло под сенью креста на шпиле Даремского молельного дома. Но теперь, спустя двадцать лет, она явилась из мира, который горожане, то есть люди, окружавшие ее с колыбели, считали странным и вульгарным. Тот мир наполняли несуразные чужаки, и он ничуть не походил ни на тихий Пентланд-Хаус, ни на большие рядные дома[2] Бикон-стрит и Коммонвелс-авеню[3]. В сущности, именно Сабина Кэллендер и стала центром внимания на званом вечере: это на нее, а не на юных девушек, среди которых находились и ее собственная дочь, и Сибилла Пентланд, были обращены все взоры. Сабину заметили и старые знакомые, с любопытством гадавшие, где же провела она последние два десятка лет, и те, кто впервые увидел самую колоритную и притягательную гостью нынешнего бала.

Нет, ее не окружала толпа восхищенных юношей, мечтающих о танце. В конце концов, она была женщиной сорока шести лет и терпеть не могла молодых повес, сводящих все разговоры к тому, где раздобыть контрабанду, и к университетским клубам. То был успех особого рода, триумф безразличия.

Люди, подобные тетушке Кэсси Струтерс, помнили ее как скромную и неуклюжую девушку с ладными формами, некрасивым лицом и кирпично-рыжими волосами, из-за цвета которых двадцать лет назад бедняжку все дружно жалели. В те дни Сабина ужасно страдала на балах и ужинах и старательно избегала светской жизни, предпочитая ей уединение. И вот сейчас она вернулась: высокая, сорокашестилетняя, все с той же хорошей фигурой, с тем же длинным носом и близко посаженными зелеными глазами, однако настолько привлекательная и уверенная в себе, что сумела не только затмить более молодых и красивых дам, но и практически уничтожить совсем юных созданий в их воздушных бело-розовых платьях. Она вальяжно переходила из комнаты в комнату, здороваясь с теми, кто знал ее еще девочкой, и приветствуя знакомых, которых приобрела за время своей странной, независимой, кочевой жизни, начатой после развода. В самой ее походке чувствовалась надменность, пугавшая молодых и вселявшая в пожилых членов даремской общины (все они были объединены разной степенью родства) чувство крайнего раздражения. Сабина, прежде считавшаяся своей, казалась сейчас совершенной чужачкой, предательницей, что отбросила все жизненные правила, старательно внушавшиеся с младых ногтей неуклюжей рыжеволосой домашней девочке тетушкой Кэсси и прочими тетками и кузинами. Когда-то она жила в этом тесном мирке, но теперь вернулась освобожденной от его оков: женщина, которая вроде бы потерпела крах и выпала из своего класса, неприятно поразила даремцев тем, что вовсе не считала себя ущербной. Скорее наоборот: в светском обществе она стала «фигурой», окутанной притягательной дымкой таинственности; короче говоря, теперь она сама выбирала себе друзей из числа выдающихся и даже знаменитых людей. И это было истинной правдой, причем даремцы, подобные тете Кэсси, прекрасно это знали; оттого-то все одновременно интересовались Сабиной и негодовали по ее поводу. Ведь она повернулась к ним спиной, однако безжалостный рок не покарал ее за это; наоборот, она твердой рукой взяла бразды управления своей жизнью и привела ее к блестящему успеху, а такое простить нелегко.

Сабина шествовала по просторным комнатам, независимая и безупречная – от искусно уложенных блестящих волос до носочков серебряных туфелек, уверенная в себе и осознающая свое совершенство, и ее манера держаться балансировала на грани дерзости. Яркое изумрудное платье и изящное бриллиантовое колье были настолько красивы, что на их фоне другие дамские наряды померкли и их обладательницы стали казаться неряшливыми простушками. Вне всякого сомнения, присутствие Сабины еще более омрачило атмосферу вечера. По надменному взгляду зеленых глаз и слегка презрительной улыбке на вызывающе накрашенных красных губах можно было понять, что женщина знает, какой эффект производит, и наслаждается своим триумфом. Куда бы она ни направлялась, непременно в сопровождении очередного снисходительно избранного ею спутника, ее появлению предшествовала легкая суматоха. Ей действительно мало кто радовался…

Если у Сабины и была соперница среди тех, кто наполнил нынче гулкий старинный особняк, то ею могла считаться разве что Оливия Пентланд, мать Сибиллы, которая тоже ходила по комнатам, но в основном в одиночестве, приглядывая за гостями и прекрасно осознавая, что бал совершенно не задался. Она не отличалась ни броскостью, ни особым шармом и не поражала ничем, что могло бы соперничать со светским шиком зеленого платья, бриллиантов и искусной прически рыжеволосой Сабины Кэллендер; Оливия выглядела скорее мягкой, нежной и спокойной, а ее сдержанная красота открывалась не в один миг и не ослепляла. Вы не сразу выделили бы ее среди гостей, но вскоре начали бы ощущать ее присутствие, как если бы вдыхали очень тонкий, легчайший аромат. И вот наконец вы заметили… с некоторым трепетом… бледное лицо в обрамлении гладких черных волос, зачесанных назад и собранных на затылке в аккуратный пучок. Поймали чистый и искренний взгляд голубых глаз, порой, при определенном освещении, темнеющих до черноты; затем услышали ее голос – низкий, теплый, неизъяснимо манящий, поражающий сотней оттенков. А вот она рассмеялась, совсем как ребенок, над какой-то нелепицей. В Оливии мгновенно угадывалась благородная натура. И невозможно было поверить, что ей почти сорок и она мать Сибиллы и пятнадцатилетнего подростка.

Обстоятельства и присущая ей мудрость сделали Оливию женщиной, на первый взгляд, бездеятельной и непритязательной. Казалось, она управляется с любым делом спокойно и без усилий, однако при более близком знакомстве приходило понимание, что она видит и слышит все происходящее поблизости, улавливая не только явное, понятное даже умам недалеким, но и те токи, что незримо перетекают от одного человека к другому. Она обладала чудесной способностью сглаживать неприятности. Ее окружала аура безопасности, присущая лишь чрезвычайно внимательным людям, и суетный мир вокруг нее невольно притихал и успокаивался. Тем не менее в самой Оливии присутствовало нечто неуловимо тревожное. В ней скрывалась тайна, некая чуть ли не потусторонняя отчужденность. Но чтобы ощутить эту подспудную тревогу, надо было провести с Оливией, под приятной сенью ее безмятежности, не один час. И тогда совершенно внезапно, как вспышка молнии, собеседника озаряла мысль о том, что женщина рядом, столь нежная и тихая, не является настоящей Оливией Пентланд, что она лишь мираж, а где-то глубоко, прячась за внешним очарованием, обитает незнакомка, чужая, печальная и, вероятно, очень одинокая. И на самом-то деле это в ее присутствии, а не рядом с блистательной и колючей Сабиной Кэллендер людям становилось по-настоящему не по себе.

Оливия переходила средь шума и суеты бала из одной просторной комнаты в другую, тихо беседовала с гостями, наблюдала за ними и заботилась о том, чтобы все было как надо; вместе с тем она, подобно всем остальным, оказалась заворожена бунтом и триумфом Сабины, хотя ее и забавляло слегка детское бахвальство сорокашестилетней дамы – умной, независимой, даже выдающейся и уж точно не нуждающейся в бравировании своими успехами.

Оливия смотрела на Сабину, которую знала довольно близко, и думала, что за доспехами, прекрасно сработанными парикмахером, модисткой и ювелиром, скрывается прежняя рыжеволосая девчушка, явившаяся сюда ради мести и мечтающая растоптать предрассудки и уклад таких людей, как тетя Кэсси, Джон Пентланд и кузен Струтерс Смоллвуд, доктор богословия, давным-давно прозванный той же бунтаркой Апостолом Джентльменов. Оливии казалось, что и после двадцати лет, проведенных вне этого города, Сабина продолжает опасаться как самих даремцев, так и той странной, непобедимой силы, олицетворением коей они являются.

Но Сабина тоже внимательно приглядывалась к происходящему на приеме. Оливия весь вечер смотрела, как гостья пожирает глазами всех и вся, и не сомневалась, что, вернувшись завтра в Брук-Коттедж, она сможет в деталях описать нынешний бал, ибо страстно жаждет исследовать жизнь. За непроницаемой маской равнодушия таился вечный и пылкий интерес к переплетениям человеческих судеб. Сабина однажды сама охарактеризовала его как «проклятие анализа, вытягивающего радость из жизни».

Сабина искренне нравилась Оливии, видевшей в ней уникальное и довольно занятное создание, которое превратило истину и правду в фетиш. Оливия часто использовала свой ум (а она была по-настоящему умна) для того, чтобы разобраться в какой-нибудь безнадежно запутанной ситуации, стараясь разложить ее на части и тем самым выявить суть, ясную, простую и нередко горькую, ибо правда не всегда сладка и приятна.

Никто так тяжко не страдал от триумфального возвращения Сабины в родные пенаты, как неукротимая тетушка Кэсси. В каком-то смысле она всегда относилась к Сабине как к своей собственности (даже когда та надолго покинула прекрасный Дарем, отправившись в добровольную ссылку), примерно так же, как относилась бы к собаке, если, конечно, допустить, что пожилая леди согласилась бы терпеть рядом с собой столь нечистое животное. У самой миссис Струтерс детей не было, поэтому все выстроенные в ее голове теории воспитания она обрушила на осиротевшую дочку деверя.

В данную минуту старуха восседала на площадке в середине белой лестницы и суровым взглядом голубых глаз обозревала танцующих, еле заметно выражая свое неодобрение. Ее раздражала громкая музыка, а румяна и пудра на лицах девушек представлялись признаком вульгарности и непотребности. «С таким же успехом можно чистить зубы за обеденным столом». Она мысленно сравнивала этот званый вечер с балом, дававшимся в ее честь сорок лет тому назад и через некоторое время принесшим плоды в виде брачных уз с мистером Струтерсом. Облаченная в недорогое (ибо Кассандра Струтерс считала делом принципа жить исключительно на свои доходы) траурное платье, скорбящая по умершему восемь лет назад мужу, дама напоминала преисполненную достоинства и легкой нервозности ворону, усевшуюся на забор.

Увидев ее посреди лестницы вместе с неизменной компаньонкой мисс Пиви, Сабина не преминула заметить, что они напоминают дуэт вороны и голубя-дутыша. Мисс Пиви была не просто толстой, а шарообразной: такое случается с женщинами, от природы склонным к полноте, даже если они питаются одними опилками и чистой водой; она появилась в семействе тридцать лет назад в качестве компаньонки, а вернее, своего рода рабыни, нанятой, чтобы развлекать тетушку Кэсси во время ее затяжной болезни. С тех пор они не расставались, и мисс Пиви постепенно заменила для миссис Струтерс как безвременного ушедшего мужа, так и нерожденных детей.

Хотя мисс Пиви чем-то походила на ребенка – некоторые даже уверяли, будто бедняжка не блещет умом, – однако же они с тетей Кэсси составляли идеальную пару: компаньонка была послушна как дитя и полностью зависима в смысле финансов. Кассандра Струтерс, в свою очередь, платила ей достаточно, чтобы помочь пережить крах магазинчика в Бостоне, торговавшего «художественной» керамикой. Мисс Пиви была леди – пусть и без гроша в кармане, но зато с очень «хорошими связями голубя-дутыша» в городе. К шестидесяти годам она слишком отяжелела для своих птичьих ножек и потому передвигалась с крайней неохотой. Сегодня она втиснула себя в отчаянно нарядное платье с кружевом, блестками и позументами, в стиле, который, как уверяли ее в далекой юности, необыкновенно ей шел. Тронутые сединой волосы мисс Пиви были пострижены клочками, коротко и неровно; впрочем, короткие стрижки начали считаться шиком лишь в последнее время, а когда десять лет назад мисс Пиви укоротила волосы, поддавшись внезапному, но тщетному порыву вырваться из-под гнета тети Кэсси и зажить собственной жизнью, про такие прически никто и не слыхивал. Ее слабая попытка уйти обернулась скорым возвращением: скудные сбережения иссякли, впереди замаячило банкротство; тетя Кэсси встретила беглянку сдержанными вздохами и брюзжанием, как если бы к ней вернулось раскаявшееся блудное дитя. И мисс Пиви так и осталась играть эту роль, отказавшись от любого сопротивления. Она целиком и полностью подчинилась тете Кэсси: шла, куда та прикажет, делала, что попросят, и выслушивала все подряд, когда поблизости не находилось более достойного собеседника.

Завидев зеленое платье и рыжие волосы Сабины, проплывающие по залу под ними, тетушка Кэсси, блеснув глазами, проговорила:

– Кажется, Сабина переживает из-за дочери. Девочка не пользуется успехом, и меня это не удивляет. Бедняжка такая некрасивая. И кожа у нее смуглая – наверное, в отца. В нем текла греческая и французская кровь… Правда, Сабина и сама в юности была не то чтобы популярна.

Тут она в сотый раз пустилась в воспоминания о мало кому известных обстоятельствах несчастного замужества и развода Сабины, пережевывая мельчайшие подробности и разбавляя свой рассказ домыслами и набожными восклицаниями, ибо в понимании тети Кэсси ничто в мире не происходило без Божьего ведома. Бог, по ее мнению, сыпал испытаниями и благословениями направо и налево и был ответственен за все на свете.

На самом деле тетушка немного злилась на Сабину за то, что их встреча парой дней ранее увенчалась торжеством последней. Тетя Кэсси редко кого ставила на одну доску с собой, но когда она вдруг сталкивалась с таким человеком, то не забывала о нем до тех пор, пока не одерживала окончательную победу над противником. С мисс Пиви она могла быть полностью откровенной, ведь эта пухлая и одряхлевшая старая дева стала кем-то вроде исповедника, в присутствии которого миссис Струтерс сбрасывала маску. Она частенько приговаривала: «Это же мисс Пиви. Она не в счет».

– По-моему, Сабине не хватает смирения, она слишком увлечена делами света. В ней не осталось ничего от той скромной девушки, какой она от меня уехала. – Тут женщина глубоко вздохнула и продолжила: – Ну да не нам ее судить. Думаю, она настрадалась, и мне жаль ее до глубины души!

Во всех речах, в каждой фразе тети Кэсси присутствовал легкий театральный надрыв, будто она старалась подернуть предмет обсуждения мелодраматическим флером. Ни словечка в простоте! Она говорила обо всем, от банки сметаны до смерти мужа, с преувеличенным пафосом, идущим из самых недр души.

Однако мисс Пиви в ответ лишь промолчала; забывшись от восторга, она глядела на молодых людей. Широко распахнутые круглые глазки за стеклами пенсне лучились нерастраченным пылом девицы, всю жизнь проходившей в компаньонках. В такие моменты тетушка Кэсси сомневалась в ее умственных способностях и иногда даже говорила ей об этом.

Но на сей раз пожилая леди просто продолжила:

– Оливия нынче тоже выглядит не лучшим образом… Усталая какая-то, измотанная. Не нравятся мне эти круги у нее под глазами… Я уже давно вижу, что ее что-то беспокоит.

Легкомысленная от природы мисс Пиви по-прежнему упоенно наблюдала за девушками, столь сильно отличавшимися от девушек ее юности; вдобавок ее заворожило зрелище того, как мистер Хоскинс, сентиментальный толстяк средних лет, перебравший с шампанским, пытается флиртовать с терпеливой Оливией. Увлеченная этим спектаклем мисс Пиви не видела больше ничего вокруг себя. Она не замечала, какими взглядами одаривала ее тетя Кэсси, а ведь эти взгляды недвусмысленно намекали: «Ну погоди, вот останемся мы наедине!»

Некоторое время миссис Струтерс размышляла над, по ее выражению, «странным поведением Оливии». Впервые она заметила неладное пару месяцев назад, когда пришла в Пентланд-Хаус с обычным утренним визитом, а Оливия неожиданно расплакалась прямо посреди разговора и покинула комнату без всякого объяснения. Дальше стало только хуже: тетя Кэсси чувствовала, что Оливия ускользает из-под ее влияния и все меньше прислушивается к добрым советам. Взять хотя бы этот бал. Оливия словно не понимала, что надо быть бережливее, и теперь тетя Кэсси страдала так, будто это не шампанское лилось рекой, а кровь из ее вен. Подумать только! Ведь уже целых сто лет, с тех самых пор как Савина Пентланд купила парюру[4] с жемчугом и изумрудами, Пентланды не выбрасывали столько денег из пустой прихоти.

А еще она не одобряла моложавость Оливии и Сабины. Женщинам их возраста не подобает выглядеть столь юными и свежими. В этом есть нечто вульгарное, даже чуть-чуть неприличное: нельзя Сабине в ее сорок шесть выглядеть на тридцать пять. Сама тетя Кэсси в тридцать смотрелась женщиной средних лет и с того времени почти не изменилась. В свои шестьдесят пять, бездетная и одинокая (если, конечно, не брать в расчет мисс Пиви), она была такой же, как в тридцать, когда выступала в роли жены «несносного мистера Струтерса». Единственной переменой в ее жизни стало чудесное избавление от хронической болезни, случившееся одновременно с кончиной мужа.

Она так и не смогла простить Оливии то, что та была чужачкой, попавшей в запутанные сети жизней Пентландов не откуда-нибудь, а из Чикаго. Все эти годы женщину окутывала вуаль тайны и некой инородности. Конечно, никто и не ожидал, что Оливия сможет до конца проникнуться всей значимостью вхождения в семью, чья история так тесно связана с историей колонии Массачусетского залива и с жизнью Бостона. Разве для Оливии было важно, что мистер Лонгфелло, мистер Лоуэлл и доктор Холмс[5] нередко неделями гостили в Пентланд-Хаусе? А то, что сам мистер Эмерсон заезжал к ним на выходных? И все же (тетушка Кэсси готова была это признать) Оливия вела себя на удивление достойно. Ей хватило мудрости осмотреться и выждать, а не нестись вперед сломя голову, совершая одну ошибку за другой.

Но тут, посреди этих размышлений, появилась и сама Оливия, которая шла к лестнице вместе с Сабиной. Обе над чем-то смеялись: Сабина – с хитрецой и ехидцей, как она умела, а Оливия озорно и с каким-то подозрительным огоньком в глазах. Тетя Кэсси сразу подумала недоброе, решив, что они подшучивают над кем-то из гостей бала… Уж не над ней ли или над мисс Пиви? После возвращения Сабины стало ясно, что Оливия еще больше отдалилась и преисполнилась духом противоречия; при этом пожилая дама не могла не признать, что обе женщины очень отличаются друг от друга. Спокойная утонченность Оливии нравилась ей больше, чем чересчур яркое впечатление, производимое блистательной Сабиной. Тетя Кэсси ощущала их непохожесть, но, принадлежа к поколению, жившему эмоциями, а не анализом, не могла понять ее сути. Кассандра Струтерс не замечала того, что люди видели в Оливии с первого взгляда: «Вот она, истинная леди!» – возможно, единственная леди в полном смысле этого слова в огромном бальном зале. Мягкость, нежность, горделивая осанка – все эти качества тетя Кэсси, конечно, одобряла, но ей не давал покоя ореол таинственности, окутывавший женщину. Никогда нельзя было угадать, о чем думает Оливия. Неизменно вежлива, неизменно осторожна в речах. Однако недавно, решив усилить нажим на невестку, миссис Струтерс ощутила, что рискует пробудить в той нечто неопределенно опасное, и испуганно отпрянула.

С невольным вздохом поднявшись со стула, тетя Кэсси пошла вниз по лестнице навстречу дамам.

– Оливия, милочка, мне пора, – сказала она. – Мисс Пиви тоже уходит.

Конечно, мисс Пиви, увлеченная наблюдением за молодежью, предпочла бы задержаться, но бедняжка давно привыкла подчиняться приказам Кассандры Струтерс и потому, покряхтывая, встала и приготовилась уходить.

Оливия попыталась убедить их остаться, а Сабина, в чьих зеленых глазах тускло мерцала ненависть, сказала резко:

– Я думала, тетушка Кэсси, вы всегда остаетесь до победного.

Сабине ответили вздохом… вздохом, полным укоризны: ведь перед ней стояла одинокая, больная, брошенная всеми вдова, чья жизнь давным-давно закончилась.

– Молодость моя в прошлом, Сабина, – произнесла миссис Струтерс. – И я понимаю, что старики должны давать дорогу молодым. Но придет время, когда ты…

Сабина внезапно издала странный смешок.

– О, я пока сдаваться не собираюсь, – жестким голосом заявила она. – Какие мои годы!

– Ты уже давно не ребенок, Сабина, – отрезала миссис Струтерс.

– Вот именно что не ребенок!

Это замечание заставило тетушку Кэсси умолкнуть, напомнив о предыдущем весьма неприятном разговоре, в котором ее очень искусно окоротили.

Затем все суматошно кинулись провожать пожилых дам, искать их накидки, шарфы и прочее имущество; наконец процессия направилась к дверям, и сухопарая тетя Кэсси, чуть обернувшись, сказала:

– Попрощаешься за меня со своим дорогим свекром, Оливия? Кажется, он сейчас играет в бридж с миссис Соумс.

– Да, – подтвердила хозяйка вечера, – так и есть, с миссис Соумс.

Тетя Кэсси громко и многозначительно кашлянула. Ее взгляд и звук ее голоса недвусмысленно свидетельствовали о буре негодования по поводу поведения старого Джона Пентланда и отнюдь не молодой миссис Соумс.

Попросив шофера ехать помедленнее, пожилая дама села в свой допотопный автомобиль; потом туда же почтительно забралась мисс Пиви, и драндулет двинулся по длинной вязовой аллее меж рядов ожидающих машин.

«Дорогой свекор» Оливии приходился тетушке Кэсси родным братом, но та предпочитала общаться с ним через невестку, словно это каким-то образом еще прочнее, еще безнадежнее вплетало Оливию в ткань семьи.

Проводив тетушку, женщины вернулись в дом, и Оливия спросила:

– А где Тереза? Я уже больше часа ее не видела.

– Ушла домой.

– Тереза… домой… с бала в свою честь?!

Оливия изумленно остановилась и прислонилась к стене, столь очаровательная и милая, что Сабине подумалось: «Грешно такой красавице жить подобной жизнью». Вслух же произнесла:

– Я перехватила ее по дороге, когда она уже направлялась к Брук-Коттеджу. Она сказала, что ей все это не по душе, что ей скучно и грустно и лучше бы ей прилечь. – И Сабина, пожав безупречными плечами, добавила: – В общем, я разрешила Терезе уйти. Какая теперь разница?

– Полагаю, уже никакой.

– Я ее никогда ни к чему не принуждала. Меня саму в юности слишком часто заставляли посещать вечера; Тереза вольна делать что ей угодно и ни от кого не зависеть. Беда в том, что ее испортило знакомство со взрослыми мужчинами, умеющими поддержать умную беседу. – Сабина рассмеялась. – Зря я сюда вернулась. Мне ни за что не выдать ее за местного уроженца. Мужчины здесь – все до единого – ее побаиваются.

Оливия представила, как нелепая и смешная дочка Сабины, маленькая, смуглая, хмурая, с большими горящими глазами, шагает по аллее в Брук-Коттедж. Тереза разительно отличалась от ее собственной дочери, спокойной и благовоспитанной Сибиллы.

– Думаю, Дарем ее не впечатлил, – сказала Оливия и внезапно озорно улыбнулась.

– Ни капли. Она уже успела заскучать.

Оливия задержалась, прощаясь с собравшимися домой гостями: с сестрами Пингри в одинаковых розовых платьях; с пухленькой мисс Перкинс, обладательницей лучшей коллекции вышитых алфавитов во всей Новой Англии; с Родни Филлипсом, посвятившим жизнь разведению спаниелей и считающим себя истинным британским джентльменом; со стариком Тиллни, разбогатевшим на цехах Дарема, Линна и Салема; а также с епископом Смоллвудом, состоявшим в близком родстве и с Пентландами, и с Сабиной (это как раз его она прозвала Апостолом Джентльменов). Святой отец сыпал комплиментами красоте дочки Оливии и беззастенчиво кокетничал с Сабиной. Среди кустов сирени зашумели моторы автомобилей, и гости наконец один за другим отправились домой.

Когда рокот стих, Сабина внезапно спросила:

– А что за человек этот Хиггинс? Тот, что следит у вас за конюшнями.

– Неплохой, – ответила Оливия. – Дети его очень любят. С чего вдруг ты им заинтересовалась?

– Да так… Просто вспомнилось: сегодня я видела, как он стоял у дома и смотрел на бал и танцующих.

– Когда-то он был жокеем, и, надо сказать, хорошим, пока не набрал вес. Он служит у нас уже десять лет. Честный, добросовестный, временами очень забавный. Старик Пентланд во всем на него полагается… Разве что на даремских девиц падок. Им он кажется неотразимым… а между тем он безнравственный негодяй.

Лицо Сабины неожиданно просветлело, словно она совершила великое открытие.

– Так я и думала, – выпалила она и быстро ушла, чтобы продолжить свое «пристальное наблюдение».

Она спросила про Хиггинса, потому что тот никак не выходил у нее из головы; он производил странное, невнятное впечатление, беспокоящее ее ум, привыкший к точности и ясности. Сабина никак не могла понять, почему из всего калейдоскопа лиц на балу она выбрала именно этого человека. Он не принадлежал к их кругу, а был просто слугой, смотрящим в окно на чужой праздник, однако она выделила его, то есть того, кого ранее не замечала, и для нее он стал самой яркой и запоминающейся фигурой этого вечера.

Вот что случилось чуть ранее: Сабина стояла в эркере отделанного красными панелями старинного кабинета и на мгновение повернулась к окну полюбоваться на далекие солончаки и море, лежащее за пастбищами, каждый камушек, каждое деревце и куст на которых были отчетливо видны в прозрачном воздухе Новой Англии, пронизанном лунным светом. И внезапно она, зачарованная безмолвной и бездвижной красотой луговых пустошей и далеких белых дюн, охваченная воспоминаниями двадцатилетней давности, поймала себя на мысли: «Тут всегда было так – довольно красиво, но сурово, и холодно, и бесплодно, только я тогда этого не замечала. И вот я вернулась спустя два десятка лет, и надо же, мои родные места ничуть не изменились».

Сабина по-прежнему стояла у окна, и постепенно ей начало казаться, что за ней наблюдают. Кто-то шевельнулся среди кустов сирени, окутанных мраком… Листья слегка заколыхались, и женщина разом очнулась, вспомнив, кто она и где находится. Сабина напрягла зрение и сумела разглядеть приземистого коротышку, чье бледное лицо маячило между ветками, пока он внимательно рассматривал танцующих внутри дома гостей. Сабине сделалось не по себе, по коже побежали мурашки, однако она быстро узнала необычное, изборожденное ранними морщинами лицо Хиггинса, конюха Пентландов. Она, наверное, раз десять сталкивалась с ним, почти не замечая, но теперь разглядела с удивительной ясностью и поняла, что больше не забудет этого странного человека.

На нем были неизменные бриджи для верховой езды и хлопковая рубашка без рукавов, открывавшая короткие и волосатые мускулистые руки. Кривые ноги крепко упирались в землю, так что казалось, будто он врос в почву… как старая яблоня, роняющая озаренные луной листья на темную лужайку. Все это было весьма неприятно, словно (подумалось ей позднее) за ней тайком наблюдал хитрый зверь.

А затем он внезапно шагнул назад, робко укрывшись за ветвями сирени… как фавн.

Оливия с улыбкой смотрела вслед Сабине, догадываясь, куда та направляется. Она пойдет в старый кабинет и, сидя в уголке, будет притворяться, что интересуется свежим выпуском «Меркюр де Франс»[6] или какого-нибудь модного журнала, а на самом деле станет внимательно присматриваться и прислушиваться к тому, как старик Джон Пентланд и несчастная, побитая жизнью старушка миссис Соумс играют в бридж с парой своих ровесников. Оливия не сомневалась в желании Сабины разворошить прошлое. Сабине не нравилось прикидываться, подобно остальным Пентландам, будто между хозяином дома и его гостьей никогда ничего не было. Она хотела докопаться до сути, выяснить правду. Правда, одна только правда – вот что всегда волновало Сабину.

Оливия вдруг ощутила короткий, кружащий голову прилив теплого чувства к этой резкой и суровой женщине – чувства, в котором она никогда не осмелится признаться Сабине из-за презрения последней к всяческим сантиментам и неумения изящно принимать их проявления; но вместе с тем Оливия надеялась, что Сабина знает, как она ее любит, хотя и застенчиво молчит об этом, как молчит свекор, который, безусловно, тоже уверен в ее любви к нему. Для этих двоих говорить о столь простых чувствах, как привязанность, было невозможно.

Когда Сабина вернулась в Дарем, Оливии показалось, что ее собственное существование стало чуть менее пустым и безысходным. В Сабине была некая особая уверенная сила, коей здесь так не хватало всем, за исключением разве что Джона Пентланда. Сабине удалось что-то понять про жизнь и благодаря этому освободиться… от всего, кроме ужасной преграды из напускной холодности.

Мысли Оливии были прерваны очередной группой уходящих гостей; грусть с ее лица мгновенно слетела, уступив место безупречной, преискуснейшей веселости. Оливия улыбалась, мурлыкала: «Доброй ночи, жаль, что вы нас покидаете», или: «До свидания, я так рада, что вечер вам понравился». Она перешучивалась с дурашливыми стариками и подбадривала скромную молодежь, опять и опять повторяя привычные фразы. Люди уходили, приговаривая: «Что за прелесть эта Оливия Пентланд!»

Но как только за человеком закрывалась дверь, Оливия сразу про него забывала.

Гости покидали дом один за другим… потом сложили инструменты и ушли прочь темнокожие музыканты… и наконец появилась Сибилла в узком светло-зеленом платье, застенчивая и печальная, немного бледная от усталости. Увидев дочь, Оливия ощутила гордость. Сибилла была самой милой девушкой на этом балу, не самой бойкой, но самой нежной и прекрасной. Она унаследовала от матери спокойную красоту, которая оставляла после себя незримый шлейф, даже когда Сибилла уходила. Никто не назвал бы ее шумной, мужеподобной или вульгарной, как суфражистки; к тому же она, в отличие от ровесниц, не злоупотребляла румянами и помадой и не стремилась походить на светских львиц. В Сибилле уже ощущалась неподвластность времени, окутывающая истинную леди, к какому бы поколению та ни принадлежала; в ней были тайна, мудрость и знание жизни, не идущие ни в какое сравнение с дешевой яркостью. Вместе с тем эта холодная и уравновешенная красота могла отпугнуть. Юноши, привыкшие называть сверстниц «подружками» и «старушками», терялись рядом с преисполненной внутреннего достоинства девушкой, похожей в своем светло-зеленом наряде на неприступную лесную нимфу. Оливия немного волновалась из-за этого, опасаясь, что дочь не будет счастлива и даже больше – никогда не познает настоящей радости, которую сама Оливия всю жизнь искала, да так и не нашла. Оливия, видя в Сибилле себя, оглядывалась назад с высоты собственного опыта в надежде стать путеводной звездой для юного создания и находиться рядом, пусть и чуть в стороне, направляя девочку по тропам не столь бесплодным, как те, что достались ей. Сибилла была просто обязана влюбиться в человека, который сделает ее счастливой. Обычно девушкам с деньгами это не настолько важно; если их брак не удастся или наскучит им, они смогут развестись и попытаться еще раз, ибо таков закон их вселенной. Но для Сибиллы замужество могло обернуться как безбрежным великим счастьем, так и глубочайшей безнадежной трагедией.

Оливии вдруг вспомнились слова Сабины о Терезе: «Зря я сюда вернулась. Мне ни за что не выдать ее за местного уроженца».

Это высказывание в какой-то мере относилось и к Сибилле. Непостижимым образом девушка знала, чего хочет; и мечтала она отнюдь не о безопасной и заранее распланированной жизни, плавно катящейся по узкой колее традиций и обстоятельств. Ей не был нужен брак с человеком, ничем не отличающимся от прочих. Больше того, она жаждала опуститься под поверхность привычного быта, вкусить самую суть и ощутить смысл всякого своего действия. Оливия прекрасно понимала, откуда взялось это стремление.

Сибилла приблизилась к матери, обняла ее за талию и осталась стоять так; теперь любой принял бы их за сестер.

– Понравился бал? – спросила Оливия.

– Да… Было весело.

Оливия улыбнулась:

– Но не особо?

– Да, не особо. – Сибилла отрывисто рассмеялась, словно вспомнив забавный эпизод.

– Тереза от нас сбежала, – сказала мать.

– Знаю. Она предупредила меня, что уходит.

– Бал ей не понравился.

– Совершенно. А мальчишки показались глупыми.

– Как и все мальчишки вашего возраста. Это не самое интересное время жизни.

Сибилла чуть нахмурилась:

– Тереза говорит, дело не в этом. Просто они болтают только о клубах и алкоголе… а эти темы такие скучные.

– Вы бы с ней тоже только об этом и болтали, если бы безвылазно жили тут, как другие ваши сверстницы. Вы с Терезой смотрите на все со стороны. – Дочь промолчала, и мать продолжила: – Думаешь, не надо было посылать тебя учиться во Францию?

Сибилла тут же подняла глаза.

– Нет, почему же… – поспешно проговорила она. – Я бы не променяла это ни на что на свете.

– Мне тогда подумалось, что жизнь понравится тебе больше, если ты увидишь не только один-единственный ее уголок… Я хотела, чтобы ты на некоторое время уехала отсюда. – Оливия сдержалась и не сказала: «Потому что мечтала уберечь тебя от скверны, разрушающей все в Пентланд-Хаусе».

– И я была этому рада, – ответила Сибилла. – Рада, потому что это все поменяло… Мне сложно такое объяснить… Будто в жизни стало больше смысла, чем было бы, если бы я не уезжала.

Оливия неожиданно поцеловала дочь.

– Ты у меня умница, не зря я для тебя старалась. А теперь иди спать. Я потом зайду пожелать тебе доброй ночи.

Провожая взглядом Сибиллу, шедшую по пустому залу вдоль длинной вереницы семейных портретов, женщина думала о том, что на их фоне девочка смотрится удивительно свежей и полной теплой жажды жить; когда же наконец Оливия отвернулась, то увидела в узком коридоре свекра и миссис Соумс, которые как раз покинули кабинет. Ее поразило, насколько старым – старым, как никогда до этого, – выглядит нынче вечером сухощавый красавец Джон Пентланд: одряхлевший, ссутулившийся, с лиловыми полукружьями под блестящими черными глазами.

Рядом с ним, держась за его руку, брела дряхлая миссис Соумс: крашеные черные волосы нелепо уложены в хитроумную куафюру, щеки нарумянены, под дряблым подбородком – тяжелое жемчужное ожерелье; былая красота грубо и глупо размалевана; тщеславная, жалкая старуха, не догадывающаяся о собственной смехотворности. При виде ее в голове у Оливии закружились воспоминания о череде приемов с неизменно улыбающейся миссис Соумс в корсаже и тиаре, присевшей в реверансе, этом провинциальном пережитке темных и более варварских социальных эпох.

От взгляда на медленно и осторожно ступающего старика, не говоря уже о разбивающем сердце сочувствии к немощи миссис Соумс, Оливии захотелось плакать.

Джон Пентланд обратился к невестке:

– Оливия, деточка, я сейчас отвезу миссис Соумс домой. Пожалуйста, не запирай за нами дверь.

Он тепло посмотрел на Оливию и повел подругу через сад к автомобилю.

Когда они ушли, Оливия обнаружила, что в коридоре в своем изумрудном платье стоит Сабина, из темной оконной ниши наблюдающая за отъездом пожилой пары. Женщины еще некоторое время молча любовались суровой галантностью, с которой Джон Пентланд усаживал спутницу в машину; затем автомобиль двинулся между серебристыми от лунного света вязами, а Сабина вздохнула и сказала:

– Я помню, какой она была красавицей… настоящей красавицей. Она считала свою красоту профессией… Таких женщин больше нет. Я помню ее с самого детства. Прекрасная, как Диана в разгар охоты. Было это… когда же это было… давно… наверное, лет сорок назад.

– А вот я их другими не помню, – прошептала Оливия. – Они уже были такими, как сейчас, когда я появилась здесь.

Пока она говорила, ее охватила ужасающая, острейшая печаль, чувство всепоглощающей пустоты. В последнее время это чувство все чаще и чаще посещало ее, настолько часто, что она боялась растерять всю свою жизненную энергию.

Сабина вновь заговорила привычным, четким, металлическим голосом:

– Интересно, было ли между ними…

Оливия догадалась, о чем она хочет спросить, и прервала собеседницу быстрым ответом:

– Нет… Я уверена, что никогда ничего скрытого от наших глаз между ними не было… Я достаточно хорошо его знаю, чтобы не сомневаться.

Некоторое время Сабина задумчиво молчала и наконец произнесла:

– Наверное, ты права. Между ними не могло ничего быть. Он последний из пуритан… Не такой, как другие. Другие притворяются, но сами утратили веру. В них не осталось жизни. Они лишь лицемеры, тени… Он последний, в ком течет королевская кровь.

Она взяла свой серебристый плащ, накинула его на изящные белоснежные плечи и добавила отрывисто:

– Скоро рассвет. Надо немножко поспать. Пришло время, когда и мне приходится задумываться о подобных вещах. Ох, Оливия, мы не молодеем.

В залитом луной саду она обернулась и спросила:

– А что же О'Хара? Мне он так и не попался.

– Но я его приглашала. По-моему, он не пришел из-за Энсона и тети Кэсси.

Сабина лишь презрительно хмыкнула. Потом отвернулась и села в автомобиль. Бал завершился, гости разошлись, и она ничего и никого не упустила: ни тетушку Кэсси, ни старика Джона Пентланда, ни отсутствие О'Хары, ни затаившегося в темной сирени Хиггинса, подсматривавшего за всеми ними при свете луны.

Ближе к утру похолодало, и Оливия, стоя в дверях, озябла, пока смотрела, как Сабина уезжает. Вдали за пастбищами промелькнули фары машины Джона Пентланда, поворачивающей к дому миссис Соумс; они пропали за березовой рощицей и вынырнули вновь у выезда на шоссе; а когда Оливия наконец вернулась в дом, ей пришло в голову, что с появлением Сабины жизнь в Пентланд-Хаусе неуловимо изменилась.

Когда Оливия впервые вошла в Пентланд-Хаус в качестве жены Энсона Пентланда, маленький городок Дарем, расположенный чуть дальше от моря, чем лежащие на побережье земли Пентландов, прятался от чужих взоров в лощине у подножия Нью-Гэмпширских гор. От окрестного пейзажа так и веяло сонной негой: на фоне нагорья вырисовывался лишь белый шпиль молельного дома, однако все знали, что под ним, в летнем кружеве теней старых вязов, стоят рядком вдоль Хай-стрит, единственной улицы этого тихого местечка, белые деревянные дома. В те дни это была самая настоящая впавшая в дрему глушь с пустыми жилищами, оставленными медленно разрушаться за заколоченными окнами, ибо тогда в Дареме обитало гораздо меньше людей, чем веком ранее. Упадок продолжался семьдесят пять лет, с той поры, когда Великое переселение увлекло отсюда самую смелую молодежь. В густой траве около старого молельного дома лежал кусок мрамора, запечатлевший это событие в следующей надписи:

Под этими словами были высечены фамилии тех семейств, что ушли вместе с пастором и основали новый город, ставший со временем куда более богатым и процветающим, чем покинутый дремотный Дарем. Пентландов среди них не было, потому что к 1818 году их род разбогател настолько, что мог позволить себе проводить зиму в Бостоне, а лето в своих старых владениях – на земле, освоенной ими еще во времена первопоселенцев.

С того дня до постройки в Дареме цехов городок медленно впадал в летаргический сон; церковь лишилась былого влияния, молельный дом закрылся и был переделан в пыльный музей, наполненный ветхой мебелью, утварью и прялками: мало кто заглядывал туда, но городской совет продолжал каждые пять лет выделять деньги на покраску здания, официально признанного историческим памятником. Род Пентландов давным-давно перешел в бесстрастную унитарианскую веру или стал исповедовать еще более гибкое и простое учение епископальной церкви.

Но теперь, спустя почти двадцать лет после появления здесь Оливии, городок вновь ожил, и ожил настолько, что ему стало тесно в долине и он перешагнул ее границы, пустив вниз по склону холма в сторону моря прямые ряды уродливых оштукатуренных бунгало, в каждом из которых обосновались польские рабочие со своими семьями. А в центре Дарема, как раз напротив увенчанного белым шпилем молельного дома, из цемента и крашенных в зеленый цвет досок возвели новую церковь, теперь уже католическую. В старых деревянных строениях вдоль Хай-стрит по-прежнему ютились остатки местных уроженцев: старуха Фезерстоун, бравшая на дом стирку, чтобы хоть как-то обеспечить четверых вечно болеющих внуков, появившихся, к своему несчастью, на свет; мисс Хэддон, чудаковатая дама в теплой черной накидке с капюшоном, состоявшая в дальнем родстве с Пентландами, которой Джон Пентланд помогал деньгам; столяр Гарри Пекхэн; одинокая миссис Молсон в отсыревшем и обветшалом особнячке, забитом вещицами из яшмы и фарфора, некогда привезенными из Китая на торговых кораблях ее деда; мисс Мергатройд, превратившая свой обсаженный густой живой изгородью кирпичный домик в дешевую чайную. Так они и влачили свое существование, эти немногочисленные, потрепанные жизнью и издержавшиеся потомки тех, кто прибыл в Америку вместе с первыми Пентландами.

Но цеха изменили все, и в карманы десятка богатых семей, проживавших летом в радиусе пары миль от Дарема, хлынул золотой дождь.

Местность стала неузнаваемой. Старожилы продали свои земельные угодья. Разве что изредка на конной прогулке можно было заметить какого-нибудь тощего потомка первопоселенца, с глуповатым лицом сидящего на каменной изгороди и жующего травинку, – вот, пожалуй, и все; остальных давно поглотили заводы в Салеме и Линне, или же они постепенно попросту вымерли: кто от кровосмесительных связей, кто от недоедания. На тех немногих фермах, что попали в руки к полякам и чехам, работал теперь степенный практичный народ, по-язычески близкий к земле и окружавшим их животным, – народ суровый, не слишком обремененный моральными принципами и творящий чудеса на неплодородной каменистой почве Новой Англии; именно эти люди стояли сейчас за заборами и во все глаза смотрели, как мимо в сопровождении нервно виляющих хвостами гончих проезжают в розовых рединготах[14] почтенные горожане – Пентланды и их родня. Но постепенно, одна за одной, начали исчезать даже эти старые фермы, освобождая все больше и больше пространства для лошадей и собачьих погонь за лисицами или мешками с анисом.

Итак, поменялось абсолютно все. С верхнего этажа построенного в георгианском стиле кирпичного Пентланд-Хауса можно было вести хронику этих перемен. Из окон дома открывался обширный вид на неопрятные луга и каменные ограды, сосняки и березняки, соляные болота и извилистую реку с бурой, неспешно текущей водой. Иногда поздней осенью с Нью-Гэмпширских гор сюда спускались олени и портили охоту на лис, отвлекая не приспособленных для слишком быстрого бега собак от привычной добычи.

Чуть ближе, уютно пристроившись у речной излучины, располагалось поместье, в котором родилась и провела детство и юность Сабина Кэллендер; это его она легкомысленно продала О'Харе, ирландскому политику и католику; появившийся из ниоткуда чужак тут же с готовностью принялся обихаживать свое обретение: постриг живые изгороди, поправил разрушающиеся стены, покрасил старые постройки и поставил навязчиво сияющие новизной заборы и ворота. Он подошел к делу настолько дотошно и хорошо, что место обрело вид пригородной резиденции. Именно сюда, в один из его домов, Сабина приехала на лето погостить и очень тепло общалась с хозяином прямо на глазах у тети Кэсси, Энсона Пентланда и еще дюжины родственников.

Оливия знала эту обширную и прекрасную местность до мелочей: до кустика, до камушка – от опасного каменного карьера, заросшего бузиной, до соснового бора, в котором Хиггинс пару дней назад обнаружил лисий выводок. Она смотрела на нее и в пасмурную погоду, холодную и унылую, и в ослепительные солнечные дни, когда каждый листочек и веточка обретали сияющую окаемку, и когда промозглая хмарь с ползущими с прибрежных топей туманами окутывала всю округу серым мраком. Этот суровый, несгибаемый, каменистый край никогда не отличался приветливостью.

Пейзаж навевал на Оливию неотвязные мысли об одиночестве… и это ощущение с годами, как ни странно, не уменьшалось, а, наоборот, крепло. Она никак не могла привыкнуть к внезапным приступам уныния, вызываемым этим краем. Давным-давно, еще в самом начале, округа казалась ей зеленой, мирной, безмятежной, и она думала, что найдет тут покой и счастье… но потом она увидела все как есть, подобно тому как Сабина из окна кабинета внезапно заметила притаившегося в темноте конюха и испугалась его: эта земля была прекрасна, но сурова, холодна и похожа скорее на пустошь.

Временами, когда, нахлынув, воспоминания о юности внезапно обостряли чувства и затмевали все происходящее сейчас, Оливия начинала страдать от тоски по былому, хотя и тогда она не могла назваться счастливой; в такие минуты она всем нутром ощущала одиночество и осознавала, как все глубже и глубже с каждым годом погружается в себя, что очень походило на защитную реакцию втягивающей голову в панцирь черепахи. Оливия, ни на день не перестававшая улыбаться и казаться вежливой, приветливой и ласковой, внутренне ощущала себя чужачкой в этом краю, среди непреодолимых стен и неразрушимых барьеров, за которыми ее не ждали, ибо в то, во что верили здесь, ей было поверить невозможно.

Она уже с трудом вспоминала подробности собственной жизни до Дарема: они выскальзывали из памяти, смешивались и исчезали в небытии под тяжестью того огромного семейного монумента, коим представлялся ей род Пентландов. Она забывала имена и места, путала дни и годы. Иногда ей было сложно восстановить цепочку бесконечных путешествий через Атлантику и составить единую картину из огромных, обезличенных, похожих одна на другую гостиниц – настолько тусклым и нереальным виделось ей теперь ее детство.

Но Оливии пока удавалось вспомнить, с сожалением и ясностью, два счастливых года в школе в Сен-Клу[15], когда она целыми месяцами жила в отдельной комнате, называя ее своей, и отдыхала душой, не опасаясь того, что мать опять скажет: «Сегодня пакуем вещи. Завтра едем в Санкт-Петербург, или в Лондон, или в Сан-Ремо, или в Каир…»

Она почти позабыла огромный, шоколадного цвета каменный дом с видом на озеро Мичиган, утыканный причудливыми башенками и балконами. Его давным-давно продали и снесли, уничтожив, как и все, принадлежавшее далекому прошлому. Она не помнила отца, который умер, когда ей исполнилось три года, но от него хотя бы осталась пожелтевшая фотография: крупный, красивый, крепкий мужчина с лукавым шотландско-ирландским лицом; его слава как политика только-только начинала греметь по всему Вашингтону… и тут его настигла внезапная смерть. Хотя, кроме фотоснимка, от него ничего не осталось, он продолжал хитро, одними уголками губ улыбаться дочери, совсем как теперь делала она, когда говорила: «Да-да, конечно!» – и поступала наоборот.

Иногда Оливия вспоминала о матери, превратившейся в смутный и нереальный призрак, о женщине, словно сошедшей с потемневшей и немного нелепой карточки девятисотых годов… хорошенькая, с осиной талией, модница в струящейся пышной юбке. На такие снимки смотрят с грустью и снисходительной улыбкой. Была она тщеславной и довольно эгоистичной, любила лесть, но оказалась достаточно проницательной, чтобы не выскочить замуж за кого-нибудь из толпы галантных джентльменов с громкими титулами, но темным прошлым, которые заполняли гостиную очередного отеля и брали ее с собой на пикники, приемы и скачки. Однако Оливия не собиралась забывать темноволосую девочку, жизнелюбивую и жаждавшую дружбы, но вечно остававшуюся наедине с собой: ее единственным развлечением становились прогулки со швейцарской гувернанткой по паркам, пляжам и бульварам того или иного выбранного матерью европейского города, где можно было найти друзей… правда, всего на несколько часов, потому что назавтра они исчезали из ее жизни навсегда. Теперь Оливия понимала, что ее мать принадлежала к Америке девяностых и казалась скорее персонажем из романа миссис Уортон[16], чем настоящим человеком.

Но мать так и не вышла замуж повторно, оставшись богатой и красивой миссис Макконнел из Чикаго до того самого трагического дня (яснее всего запечатлевшегося в памяти Оливии из-за испытанного ужаса), когда внезапно умерла от лихорадки в глухой и захудалой итальянской деревушке в окружении семнадцатилетней дочери, фельдшера и своего русского шофера.

Череда спутанных и невеселых воспоминаний всегда приводила Оливию в мрачный особняк красного кирпича в Нью-Йорке, куда ее, сироту, пригласила пожить суровая, всеми позабытая тетка по матери, искренне считавшая, что мир вращается вокруг Ленокс-хилл, Хадсон-вэлли и Вашингтон-сквер[17], – тетка, которая ни разу не протянула руки отцу Оливии, ибо, подобно Энсону с тетушкой Кэсси, была предубеждена против ирландцев, появившихся из ниоткуда, но нашедших свою стезю и полных сил и энергии.

Итак, в свои восемнадцать Оливия поняла, что на всем белом свете у нее нет никого, кроме этой самой тетки, а ее единственными друзьями так и остались дети с пляжей и променадов, чьих имен она уже не помнила. Оливия застряла в мирке собственной тети, только и говорившей, что о плюшевом, пропахшем камфарой великолепии Нью-Йорка, канувшего в Лету.

Сейчас-то Оливия все понимала верно. Например, почему однажды заглянувший к ее тетке Энсон Пентланд показался ей таким элегантным и притягательным и отчего его присутствие за ужином волшебным образом преобразило атмосферу в заставленной тяжелой темной мебелью столовой. Он был тем, кого девушки обычно характеризуют «мужчина постарше»; он очаровал Оливию приятными манерами и знаками внимания. Он даже сводил ее – конечно, в сопровождении тети – в театр на «Город»[18], никак не ожидая, что пьеса окажется настолько неблагопристойной, что придется уйти задолго до ее конца. Они ходили туда в четверг (Оливия до сих пор могла назвать точную дату), и сейчас ей было смешно думать об искренней вере тети и Энсона в то, что девушке, проведшей столько лет в коридорах европейских отелей, показанное на сцене будет в новинку.

Вскоре ее пригласили погостить в Пентланд-Хаус, и вот там ей действительно все было в новинку: в ее глазах это был зеленый, уютный, безопасный уголок, в котором жили необыкновенно приветливые люди; впрочем, причину чрезвычайно теплого приема она узнала намного позже. Ей даже не открыли правду про мать Энсона, живущую в полном одиночестве в северном крыле. Просто сообщили, что сейчас она болеет и у нее нет сил никого принимать. Поместье Пентландов в те далекие дни показалось усталой, бесприютной, совсем юной скиталице похожим на огромную, мягкую, зеленую кровать, куда можно забраться с ногами и лежать вечно; это был мир, где заводят друзей и пускают корни на всю оставшуюся жизнь. Ребенку, мыкавшемуся по гостиницам, Пентланд-Хаус виделся раем, поэтому, когда Энсон попросил руки Оливии, она согласилась, ведь тогда она не находила его отталкивающим.

Сейчас за окном стояла весна, как было и тогда, когда она впервые вошла в Пентланд-Хаус, но теперь ей, еще молодой, исполнилось тридцать девять, а все вокруг неузнаваемо изменилось.

Постепенно, почти незаметно проходили годы: сперва родилась Сибилла, потом появился на свет Джек; жизнь в Пентланд-Хаусе и на Бикон-стрит всегда подчинялась определенному порядку, но для Оливии все было как в тумане, и вот сейчас она нашла в себе силы оглянуться назад – и дымка иллюзий развеялась, уступив место холодной ясности.

Она вспомнила себя застенчивой девушкой, к которой все были добры и внимательны, но лишь потому, что Энсону срочно понадобилось жениться и обзавестись наследником… Энсон оказался последним мужчиной в столь прославленном семействе («Семья Пентланд и колония Массачусетского залива»). Она посмотрела на себя их глазами: милая, обезоруженная добротой простушка, пока никому не знакомая, но по крайней мере очаровательная, воспитанная и достаточно обеспеченная. (Теперь она точно знала, насколько важны для тетушки Кэсси деньги.) А Энсон – годы открыли ей глаза и на него – вовсе не был прекрасным принцем, примчавшимся спасти ее от тети-людоедки; он был тем, кем был: анемичным господином за тридцать с немалыми средствами. (Она с горькой иронией вспомнила его неловкое ухаживание и недовольное лицо, с каким он обсуждал детали брачной жизни… Но иронизировать Оливия стала гораздо позже, это пришло вместе с возрастом и опытом в светских делах, вместе с пониманием.) Оглядываясь назад, Оливия представляла, как Энсон раз за разом пытался жениться на молоденькой девушке из своего круга, но получал отказ, ибо давным-давно заработал себе тайную репутацию зануды, который по собственной воле не приблизился бы ни к одной женщине и сошел бы в могилу таким же девственным, каким явился в этот мир.

Теперь Оливия понимала, что он никогда и нисколько ее не любил. Он женился на ней лишь потому, что ему не давала покоя родня, как живая, так и мертвая, странным образом вечно обретавшаяся в Пентланд-Хаусе. На самом деле Оливия вышла замуж за тетю Кэсси, за бедолагу и глупышку мисс Пиви, за старого Джона Пентланда и за прочих братьев и сестер, дядюшек и тетушек – пускай даже они и висели в виде портретов в строгом ряду на стене. Энсон являл собой лишь инструмент, и сейчас, в том числе в самые неприятные минуты общения с мужем, Оливии подспудно становилось его жалко, ведь, по сути, он тоже разрушил всю свою жизнь.

Вот так постепенно, за долгие годы, красивая, робкая, никому не знакомая Оливия Макконнел, дочь политика-демократа из Чикаго, стала нынешней растерянной и порой несчастной женщиной; и эта чужачка нежданно-негаданно превратилась в опору для всей семьи.

Оливия гордилась тем, что в ночь после бала у нее наконец-то получилось смело сойтись лицом к лицу с мужем и всеми теми, живыми и мертвыми, кто стоял у него за спиной в гостиной и, подбадривая, выглядывал из-за его плеча. Неприятная сцена ранила ее, но при этом немного разрядила атмосферу. На какое-то мгновение всплыла правда, которой так жаждала ее душа. Энсон верно оценил ситуацию: прозрачным и свежим новоанглийским утром Оливия поняла, что черпает силы для борьбы именно в пребывающей где-то поблизости Сабине. Подобно ей, Сабина повидала мир и была способна оценить мирок Дарема с ясностью, невозможной для остальных. И Сабина так же ясно, как Оливия, осознавала, что, случись нечто непредвиденное, именно за Оливию станет цепляться все семейство – настолько необходимой она сделалась для них за эти годы.

Однако сейчас Оливии было обидно. Она не могла забыть слова Энсона: «Как бы то ни было, что бы ни произошло, моя дочь не выйдет замуж за этого паршивого ирландца… Хватит, такое в нашей семье больше не повторится».

Она понимала, что Энсону самому будет стыдно за сказанное, однако же он начнет притворяться, будто ничего не случилось и он никогда подобного не говорил, ибо такое заявление недостойно джентльмена и уж тем более Пентланда. Он станет, как обычно, упорствовать в своем притворстве, словно того разговора вовсе не было.

И Энсон действительно считает, что Оливия должна благодарить его за то, что он взял ее замуж, сделав частью их семьи. Этого у Пентландов было не отнять: их вера в собственную уникальность вросла в их плоть. И Оливии, знавшей всю их подноготную лучше, чем кто-либо на земле, оставалось только воскликнуть: «О господи!» – причем как можно трагичнее.

Центром просторной квадратной столовой (ее обставляли позднее, чем прочие части дома после ремонта, – тяжелой мебелью из красного дерева) служил огромный полированный стол, заполнявший комнату чуть не целиком и не позволявший рассаженным вокруг него хозяевам и гостям уменьшить разделявшее их расстояние.

А народу в Пентланд-Хаусе всегда собиралось много: с тех пор как обстоятельства перестали позволять Джону Пентланду выезжать в свет, он взял кусочек этого света с собой и встречал всех с великодушием и теплом – к немалому огорчению его сестры Кэсси. Сама она, как и большинство родственников, мало думала о еде, считая ее чем-то неизбежным. Ей было все равно, что есть – чернослив или какой-то деликатес с трюфелем. Дома Кассандра Струтерс, из стремления экономить и к вящей печали непритязательной, но полнокровной мисс Пиви, частенько удовлетворяла свой птичий аппетит крохами из кладовки. Она не ела, а, как сама любила говорить, «клевала» и невольно хмурилась при виде пищевого изобилия в доме у Джона Пентланда и его невестки Оливии.

Тем не менее она бессчетное количество раз садилась за огромный стол брата и ничуть не стеснялась приводить с собой пышнотелую мисс Пиви, чей глупый смех и охотное поддакивание тетушке так раздражали хозяина дома.

Энсон никогда не обедал в Пентланд-Хаусе: каждое утро в девять часов он, будучи человеком деловым, уезжал в Бостон, где его ожидало множество хлопот. Его контора располагалась на Уотер-стрит, и он бывал там со страстной регулярностью, проводя весь день за решением мелких вопросов клубных комитетов и обществ по улучшению «чего-нибудь там», ибо был он человеком, чья душа лишалась опоры без улаживания чужих жизней. Он возглавлял комитет по «опеке» юных дев, попавших в беду, и жертвовал, сколько мог, из своего довольно скромного дохода на деятельность комитета по цензуре и предотвращению преступлений. Также немалую часть времени он посвящал переписке со специалистами по генеалогии, чье мнение считал необходимым для завершения «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива». За весь год он не зарабатывал столько, сколько тратил на месячную аренду офиса, однако же проявлял нетерпимость, когда ему приходилось сталкиваться с чьей-то бедностью и несостоятельностью. От Энсона тщательно оберегались все семейные акции и облигации: отец никогда не понимал и не принимал его деятельности, и даже сейчас, когда сын подошел к полувековому рубежу, старый Пентланд, вдобавок к небольшому капиталу, оставленному Энсону дедом, выплачивал ему пособие, как будто тот все еще учился в колледже.

Поэтому на следующий день после бала, когда Оливия спустилась в столовую, ей не пришлось столкнуться с мужем и его неловкостью из-за вчерашней сцены. Там были только дедушка и Сибилла с Джеком, которому стало настолько лучше, что он смог спуститься на первый этаж.

Старик сидел во главе стола, на месте, по праву принадлежащем ему как диктатору и правителю всего семейства. Высокий и мускулистый, с огрубевшим лицом от лет, проведенных на открытом воздухе в сельской местности: в дождь и вьюгу, под солнцем и в слякоть, день за днем он скакал на лошади, будто ему не давала покоя старинная жажда суровой жизни первых Пентландов, прибывших в Дарем. Для него всегда седлали своевольную и капризную рыжую красавицу-кобылку: ее знаменитый дурной нрав был как раз под стать суровому старику. Внешне Джон Пентланд походил на свою сестру Кэсси: еще один из Пентландов темной масти, появившихся в семье сотню лет назад, – с черными горящими глазами и густыми бровями… человек, нимало не напоминавший сына ни лицом, ни жизненной энергией. (А вот Энсон был типичным Пентландом – светловолосый, с круглыми голубыми глазами и, если позволяло здоровье, румянцем во всю щеку.) Перед Джоном Пентландом люди невольно благоговели: его волевое, с резкими чертами и плотно сомкнутыми губами лицо казалось угрюмым и по некой странной причине недоступным для понимания или анализа, вечно недовольным.

Сегодня старик молчал, и Оливия видела, что он в плохом настроении, как бывало всегда, если что-то его тяготило. Это не могло быть связано с болезнью Джека, ведь мальчик сидел напротив и выглядел гораздо лучше, чем в последние месяцы… бледный, блеклый, худой, с голубыми венами на изящных запястьях и тонких, нежных висках.

Оливия постоянно переживала за сына, и Джон Пентланд переживал вместе с ней, отчего между ними установилось полное взаимопонимание, не требующее лишних слов. Они провели множество бессонных ночей у постели Джека, и их совместная воля помогала ребенку справляться, принуждая к жизни, когда он задыхался и был готов ускользнуть в объятия смерти. Вместе они хранили его, ибо любили безмерно; к тому же Джек являлся последним наследником мужского пола в роду.

Иногда Оливия чувствовала, что Сибилла тоже участвует в этой бесконечной схватке со смертью. Девушка, как и ее дед, никогда ни о чем подобном не упоминала, но в глубине ее темно-серых глаз читалась тревога. Эта долгая изнуряющая борьба была одной из трагедий, о которых все в Пентланд-Хаусе предпочитали молчать. Разве что изредка кто-то замечал: «Джек неплохо выглядит сегодня» – или произносил с улыбкой: «Возможно, врачи ошибаются». Сейчас Сибилла смотрела на брата так, как умела лишь она, – тихо и загадочно, опасаясь, как бы он не поймал ее взгляд, ибо он сразу угадывал беспокойство, обладая ясновидением, свойственным вечно болеющим людям.

За обедом почти не разговаривали. Сибилла собиралась прокатить брата на двуколке по ферме и до белых дюн.

– С нами поедет Хиггинс, – пообещала она. – Покажет лисий выводок в подлеске.

А Джек ответил:

– Вот ведь что занятно. Хиггинсу всегда удается узнавать такие вещи раньше всех. Он точно знает, когда лучше удить рыбу или что вот-вот пойдет дождь. И никогда не ошибается.

– Угу, – внезапно подтвердил дедушка. – Это и правда занятно. Хоть бы разок ошибся… а мы столько лет с ним знакомы.

Это были его единственные слова, пока они ели, и Оливия, пытаясь заполнить паузы в разговоре, с трудом придумывала, как это сделать, – уж очень бледен и нездоров был мальчик, сидящий напротив нее. Иногда ей казалось, что он так и не родился, навсегда оставшись ее частицей. Если она долго его не видела, то не находила себе места из-за гнетущего страха потерять сына навсегда. Она не сомневалась: внутри этого хрупкого тела обитает дух, огонь, унаследованный им от старика и от нее самой, который пылает желанием жить, кататься на лошадях, плавать, бегать по лугам и полям… И этот огонь необходимо беспрерывно подавлять. Вот если бы он был как Энсон, его отец, не знавший подобной жажды жизни…

– Оливия, милая, – вдруг заговорил старик. – Не попьешь ли со мной кофейку в библиотеке? Нам надо перемолвиться словечком.

Она предвидела это. И не ошиблась. Что-то его угнетало. Он всегда звал невестку поговорить, когда душу слишком тяготила беда. И начинал одинаково: «Оливия, милая. Пойдем-ка в библиотеку». Он никогда не звал туда сына или сестру, только Оливию. Они были откровенны друг с другом, как ни с кем иным; и когда он умрет, все несчастья лягут на ее плечи… и ей надо будет с этим справляться… справляться со всеми семейными бедами, сдерживаемыми внутри дома, тогда как остальной мир считает Пентландов богатыми, уважаемыми и не знающими горя.

Выходя следом за свекром, Оливия приостановилась и спросила дочь:

– Милая, ты счастлива? Не жалеешь, что не вернулась в школу в Сен-Клу?

– Нет, мама, почему я должна быть здесь несчастна? Я люблю этот дом больше всего на свете.

Девушка сунула руки в карманы своего редингота.

– Значит, я напрасно отправила тебя учиться во Францию… так далеко от всех нас?

Сибилла засмеялась и посмотрела на мать прямо и немного лукаво, как смотрела всегда, если ей казалось, что она раскусила чью-то хитрость.

– Переживаешь, не пора ли меня выдать замуж? Мне только восемнадцать. Времени еще много.

– Переживаю, потому что тебе трудно угодить.

Сибилла опять рассмеялась:

– Это правда. Но я совсем не тороплюсь.

– Ты рада, что Тереза тоже приехала?

– Конечно. Сама знаешь, она мне жутко нравится.

– Ладно… теперь беги. А мне надо поговорить с дедушкой.

Сибилла отправилась в сад к брату, который, стоя на солнышке, ждал двуколку. Джек обожал солнце, отказываясь сидеть в тени даже в разгар лета, словно ему всегда не хватало тепла.

Оливия беспокоилась за Сибиллу. Она почти начала признавать правоту тети Кэсси, твердившей, что девочке надо было учиться в местном пансионе со своими подругами: там бы она чувствовала себя привольно, стала бы шумной и нескладной, играла бы в хоккей и обменивалась записками с учениками школы для мальчиков. Наверное, не стоило отсылать Сибиллу в чужие края и оставлять с девочками из Франции, Англии, России, Южной Америки… чуть не со всего света… в интернате, где, как с горечью отметила тетушка, ей «пришлось якшаться с дочками танцовщиц и оперных певичек». Оливия успела уже понять, что Сибилле бал не понравился, как и Терезе, которая, не сказав ни слова, попросту сбежала оттуда. Только Терезе-то все равно: ее черноволосая упрямая головка набита дикими представлениями о науке, живописи и новомодной психологии. Тереза с матерью, Сабиной Кэллендер, держатся особняком и не принимают ничего близко к сердцу. Они надежно защищены своей жесткостью, насмешливостью и презрением. Сибилла так не умеет. Может, зря она воспитывала дочь как леди – леди в классическом смысле этого слова; на карте мира Пентландов, воспроизведенной на вчерашнем балу, места для истинной леди, кажется, так и не нашлось. Да и нести ответственность за леди было рискованно, особенно за столь чуткую и страстную, как Сибилла.

Оливия желала дочери счастья, но не понимала со всей ясностью, отчего ее стремление видеть Сибиллу счастливой обрело такую важность; что в действительности она видит в дочери себя – юную себя, которой так и не удалось впоследствии жить по-настоящему.

Оливия вошла в узкую, с высоким потолком библиотеку, столь дорогую сердцу свекра, и обнаружила, что тот уже сидит за массивным столом красного дерева среди книжных полок… за столом, откуда он управлял фермой и присматривал за семейным состоянием, аккуратно и рачительно копившимся триста лет, – за состоянием, которое он не намеревался отдавать в руки сына. Комната, холодная и мрачная, тем не менее выглядела довольно уютно и пахла собаками и яблоками, дымом из камина и иногда виски, потому как именно в ней отказавшийся от внешнего мира старик, когда на него вдруг находило, напивался до беспамятства. Он мог сутками просиживать здесь, ночуя в кожаном кресле и отказываясь видеть кого-либо, кроме приставленного к нему Хиггинса и Оливии. И то, как Джон Пентланд напивается в одиночестве, наблюдали только Оливия и Хиггинс. Мало кто знал об этой его привычке, разве что прислуга, возвращаясь вечером в Дарем по обсаженным деревьями и кустами дорогам, время от времени распускала языки.

Сейчас он сидел с чашечкой кофе и бокалом «Курвуазье» и курил; вид у него был чрезвычайно озабоченный: старик не поднял головы, когда вошла Оливия, и так и не перестал зачарованно глядеть в пустоту перед собой. Оливия достала сигарету из серебряной шкатулки и тоже закурила; лишь тогда, услышав громко чиркнувшую спичку, свекор поднял на нее яркие черные глаза и сказал:

– Джек неплохо выглядит сегодня.

– Да, лучше, чем в последнее время.

– Может быть, врачи все-таки ошиблись.

Оливия вздохнула и спокойно ответила:

– Если бы мы поверили докторам, его уже давно не было бы с нами.

– Да, верно.

Она налила себе кофе, а он продолжил:

– Но я хотел поговорить о Горации Пентланде. Он умер. Я узнал сегодня утром. Это случилось в Ментоне[19], и нам надо решить, следует ли везти его тело сюда, чтобы похоронить в Дареме на кладбище вместе с остальной семьей.

Оливия, помолчав, подняла голову и спросила:

– А вы как считаете? Сколько он прожил в Ментоне?

– Я почти тридцать лет отправлял ему туда деньги. Он мне всего лишь двоюродный брат, но дед у нас один; к тому же Гораций станет первым членом семьи, похороненным не в Дареме.

– А как же Савина Пентланд?..

– Да… Но тут уж ничего не поделаешь. Будь у них тогда возможность, ее бы похоронили здесь.

И старик махнул рукой в сторону моря, за луговые солончаки, туда, где на белом песке океанского дна покоилась прекрасная Савина Пентланд, теперь уже ставшая легендой.

– А он хотел, чтобы его тут похоронили? – спросила Оливия.

– Да, написал мне и попросил… за пару месяцев до смерти. Он, кажется, думал об этом. Правда, сформулировал просьбу несколько необычно. Написал, что хочет вернуться домой.

Оливия немного подумала, а затем пробормотала:

– Странно… Здесь с ним обошлись очень жестоко.

Свекор плотно сомкнул губы.

– Он сам был виноват…

– И все же… тридцать лет – это долго.

Старик выбил пепел из сигары и бросил на невестку пронзительный взгляд:

– Думаешь, такое забывается?

Оливия чуть повела своими белыми, без колец, руками:

– А разве нет?

– Нет, люди такого не забудут… по крайней мере люди нашего круга.

Оливия невольно представила незнакомого ей Горация Пентланда, таинственного человека, уже мертвого, проведшего три десятка лет в изгнании.

– А у вас точно нет причины не желать хоронить его здесь, среди своих?

– Нет. Он уже мертв… Не важно, где он будет лежать – здесь или во Франции.

– И все-таки с ним обошлись излишне сурово. Там к нему отнеслись мягче.

Они замолчали, будто между ними в комнате внезапно возник призрак Горация Пентланда, грешника, чьего имени никто в доме, кроме Оливии и ее свекра, не произносил, и теперь этот призрак стоял и слушал, что же все-таки сделают с тем, что от него осталось на этой земле. В подобные минуты Оливия чувствовала себя немного неловко. Такое обычно случалось длинными вечерами, когда члены семьи читали, сидя в старой гостиной, и казалось, будто за ними наблюдают незримые фигуры.

– Если он правда хотел быть похороненным здесь, – сказала Оливия, – то я не понимаю, почему бы так и не сделать.

– Кэсси не захочет ворошить забытый скандал.

– Так зачем его ворошить, если бедняга уже умер. Надо быть добрее… хотя бы сейчас.

Джон Пентланд внезапно вздохнул, и этот вздох скорее походил на стон, вырвавшийся вопреки его железной воле. Потом он проговорил:

– Наверное, Оливия, ты права… Мы так и сделаем… но до последнего будем держать все в секрете. Устроим скромные похороны.

Оливия собралась было уйти, но заметила, что свекор еще не закончил. Он умел показывать это без слов. Отчего-то всегда казалось невозможным оставить его, пока он сам не отпустит. Он по-прежнему обращался со своим сорокадевятилетним сыном как с мальчишкой.

Оливия ждала, перебирая букет поздней сирени в высокой серебряной вазе на полированном столе.

– Хорошо пахнет, – заметил старик. – Это последняя, да?

– Да, теперь ждать до следующей весны.

– До следующей весны… – повторил он раздумчиво. – До весны… – И вдруг резко сменил тему: – Еще я хотел поговорить про Сабину. По словам сиделки, она узнала, что Сабина приехала. – Он показал рукой в сторону северного крыла. – Она хочет ее увидеть.

– От кого она могла это услышать? Как смогла узнать?

– Сиделка и сама в недоумении. Может, кто-то произнес имя Сабины под окнами. Сиделка говорит, что у людей в ее состоянии есть что-то вроде шестого чувства, которое помогает им узнавать такие вещи.

– Мне передать это Сабине? Она придет, если я попрошу.

– Вряд ли такой визит доставит кому-то радость. И даже может навредить.

Оливия помолчала.

– Зачем ей это? Да она Сабину-то вряд ли помнит. Они виделись в последний раз, когда Сабина была еще девочкой.

– Она почему-то вбила себе в голову, что мы все сговорились против нее и затеяли травлю. – Старик кашлянул, из тонких губ вырвалось облачко дыма. – Мне сложно это сформулировать… но попробую: кажется, Сабина, против собственного желания, сама зародила в ней такое отношение к себе… создала впечатление, будто они с ней заодно. Лично меня Сабина тревожит.

– Энсона тоже, – тихо заметила Оливия. – Он говорил мне нечто подобное.

– Зря она сюда вернулась. Нет, это слишком сложно… то, что я хочу сказать. У меня такое чувство, словно Сабина замыслила недоброе. По-моему, она всех нас ненавидит.

– Не всех…

– Тебя, наверное, нет. Но ты не из здешних краев. Она ненавидит только тех, кто всегда жил тут.

– Однако вы ей нравитесь.

– Ее отец был моим хорошим другом. Они с ней похожи… два упрямца и любителя говорить правду, несмотря ни на что… К нему тоже никто особо не тянулся… Не исключаю, что она неплохо ко мне относится… из-за него.

– Нет, тут нечто большее.

Постепенно Оливия начала вновь погружаться в полугипнотическое состояние, все чаще и чаще посещавшее ее в последнее время. В такие минуты ей казалось, что все вокруг истончается и усложняется, смазывается и расплывается, что ее затягивают зыбучие пески сиюминутных забот и она бессильно вязнет в них, не способная пошевелиться. Никто больше не говорит ей правду. Она живет словно бы в мире теней. И сидящий в библиотеке старик, ее свекор, загадочен более всех, ибо совершенно неясно, как именно он понимает происходящее и насколько разделяет убежденность остальных в том, что если не обращать на проблему внимание, то она исчезнет.

Оливия сидела и рвала вытянутый из букета листок сирени на мелкие кусочки.

– Иногда мне кажется, что Сабина очень несчастна, – проговорила она.

– Нет… тут другое… Сабина существует вне пределов счастья или несчастья. В ней есть нечто твердое, несгибаемое… прочное, как ограненный алмаз. Она очень умная и вместе с тем странная. Подобные ей создания порой появляются среди таких, как мы. Они не похожи ни на кого в нашем мире. Склонны впадать в крайности. Гораций тоже стоял особняком, но он был иной, из тех, кто совсем не заслуживает уважения.

Оливия невольно подняла удивленные глаза на свекра, словно прочитавшего ее мысли; в такие мгновения она начинала верить, что на самом деле старик был куда более проницательным и мудрым, неуправляемым и непокорным, чем позволял миру думать. Она вечно задавалась одними и теми же вопросами. Сколько ему известно? Какие знания скрывает его суровое, морщинистое, обветренное лицо? Было ли это такое же ясновидение, как у Джека, но порожденное не бесконечной болезнью, а прожитыми годами?

– Я спрошу Сабину… – начала Оливия.

– Сейчас это делать необязательно. Она вроде бы на время позабыла о своем желании с ней увидеться. Но непременно вспомнит, и тогда, думаю, будет лучше ее умаслить, к чему бы это ни привело. Не исключено, что она позабудет об этом на несколько месяцев… Сабина успеет уехать… Я просто хотел послушать тебя, Оливия, посоветоваться с тобой. По-моему, ты сможешь все уладить.

Женщина встала, собираясь уходить, но он продолжил:

– Ей бы тоже в комнату сирень поставить. – Старик умолк, а потом пустым, мертвым голосом добавил: – Когда-то она очень любила цветы.

Оливия, стараясь не встречаться с ним взглядом, подумала: «Она очень любила цветы… Любила сорок лет назад… сорок долгих лет. Боже мой!» Но вслух просто ответила:

– Она успела их разлюбить. Ей кажется, что они забирают воздух и душат ее. Теперь она смотреть на них не может.

– Мне следовало догадаться, что ты об этом знаешь.

Старик уже поднялся и теперь вглядывался в Оливию – с любопытством и так пристально, что она засмущалась и чуть отвернула голову; а затем Джон Пентланд, с видом странно робким и даже испуганным, неожиданным для человека столь суровой наружности, взял женщину за руку и поцеловал в лоб, пробормотав:

– Оливия, ты славная девочка. Все кругом твердят это. Ты очень хорошая. Понятия не имею, как бы я обходился без тебя все эти годы.

Она улыбнулась, взглянув на него, тепло пожала ему руку и без единого слова вышла из комнаты, в тысячный раз размышляя о том, как это, наверное, ужасно – не уметь выражать свои чувства и настолько чураться проявления эмоций, то есть быть таким, как Джон Пентланд. Наверное, думала она, это похоже на жизнь в стальном коконе: выглядываешь из него, видишь друзей, а ни дотронуться, ни узнать их поближе не можешь.

Уже на пороге она услышала, как старик почти весело говорит ей вслед:

– Доктора наверняка ошибаются насчет Джека. Мы с тобой, Оливия, их победили.

– Да, – кивнула она и улыбнулась, но, отвернувшись, поймала себя на мрачной, почти ужасной мысли: «Лишь бы Джек дожил до смерти старика и позволил ему умереть счастливым. Только бы продлить мальчику жизнь до того дня…»

У нее был необычный взгляд на мир: он представал перед ней в суровом свете реальности; эта особенность объяснялась ее призрачным одиноким детством. Оливия была такой почти с самого рождения и теперь, став женщиной, поняла, что в некотором смысле подобное свойство вовсе не проклятие, а благословение. В среде, тешившей себя обманом, она предпочитала знать правду, считая, что лишь правда дарует ей силу. Возможно, именно это стало причиной, по которой все теперь зависели от нее. Временами ей тоже страстно хотелось побыть слабым безвольным созданием, женщиной, считающей своего мужа опорой и прячущейся за ним от невзгод. Она даже немного завидовала давным-давно сгинувшей Савине Пентланд… главной красавице в семье, экстравагантной, безрассудной, женственной, покупающей жемчужные ожерелья, беззастенчиво рыдающей и падающей в обморок.

Однако сама она могла положиться только на Энсона.

Оливия ушла, а старик еще долго сидел в библиотеке, куря, потягивая коньяк и чувствуя себя даже более одиноким, чем до разговора с невесткой. Он нередко просиживал там часами, позабыв про весь окружающий мир; Оливия изредка, не произнося ни слова, заглядывала проверить, все ли с ним в порядке, и тут же уходила, не желая нарушать зачарованную тишину.

Наконец сигара догорела; он потушил ее резким точным движением, встал с кресла и, покинув свое убежище, направился по коридору к темной лестнице, ведущей в старое северное крыло. Он каждый день поднимался туда, с тех самых пор, когда стало необходимым держать ее в поместье круглогодично; каждый день в одно и то же время его тяжелые башмаки шаг за шагом ступали все по тому же потертому ковру. Это странствие началось много лет назад, когда впереди еще маячила надежда… Но она давно угасла, удовольствие, доставляемое встречами, исчезло, а сами встречи превратились в унылую и тягостную обязанность. Теперь его можно было сравнить разве что с кающимся паломником, на коленях преодолевающим бесконечные лестничные пролеты.

За те двадцать лет, которые помнила Оливия, он не ночевал дома лишь дважды, да и то только в случаях, когда речь шла о жизни и смерти. За это время он два раза ездил в Нью-Йорк, но никогда – в Европу, по которой еще мальчиком совершил великий вояж, руководствуясь планом, составленным старым генералом Кёртисом… но это было так давно, что словно бы и не с ним. Все эти годы он провел в лоне семьи, так и не сбежав из мирка, казавшегося родне безупречным и цельным, а ему – тесноватым и несоразмерным. Наверное, можно сказать, что судьба, кровь и обстоятельства в конце концов потихоньку приучили его почитать тех же богов, что и другие Пентланды. Он то и дело пытался улизнуть от них, напиваясь до беспамятства, но, протрезвев, убеждался, что ничего не меняется и он по-прежнему находится в знакомой тюрьме. И в нем постепенно умерла всякая надежда.

Никто, даже Оливия, не мог сказать, счастлив Джон Пентланд или нет; впрочем, никто ведь и не знал, что на самом деле происходит в глубине его души, за посеревшим и обветренным лицом.

Когда о нем заговаривали в свете, то это звучало следующим образом: «Нет на земле более преданного мужа, чем Джон Пентланд».

Медленно, но решительно старик дошел до конца коридора и постучал в белую дверь. Он всегда предупреждал о своем появлении стуком, потому что, войди он неожиданно, она бы перепугалась и впала в истерику, которую было бы уже не остановить.

В ответ на стук дверь мягко и профессионально открыла мисс Иган, сиделка-автомат – аккуратная, точная, нечеловечески выдержанная и невероятно накрахмаленная, у которой даже улыбка казалась механической, как у куклы, заговаривающей, если нажать ей на живот. Впрочем, никому бы и в голову не пришло нажимать на живот чопорной и краснолицей мисс Иган. Она сразу принималась улыбаться любому члену семьи и делала это с ложным смирением, всем видом показывая: «Уж я-то знаю, что вы без меня как без рук», – именно так улыбаются сиделки, которым платят в три раза больше, чем обычным медсестрам. С этими деньгами года через четыре мисс Иган смогла бы открыть собственное лечебное заведение.

Приветливо растянув губы, она обратилась к старику:

– Она сегодня довольно тихая… очень тихая.

Когда дверь открылась, коридор мгновенно заполнил сильный и сложный запах, издаваемый бесчисленными пузырьками с лекарствами, что рядами выстроились на столике в полутемной комнате. Старик шагнул внутрь и быстро затворил за собой дверь, чтобы она не напугалась света. Она не переносила, когда рядом открывались дверь или окно; и даже в такой ясный день, как этот, ставни не пропускали в помещение солнце.

Она вбила себе в голову, что снаружи толпятся зеваки, мечтающие посмеяться над ней… сотни зевак, прижимающихся к стеклам, чтобы заглянуть к ней в комнату. Иногда ее было невозможно унять, пока окна дополнительно не завешивались толстым слоем черной ткани. Она не желала подниматься из постели до заката, ведь те, кто снаружи, могли увидеть ее посреди спальни в ночной рубашке.

Только лишь с наступлением темноты сиделка ухитрялась уговорить ее проветрить комнату, так как от лекарств (которые она никогда не принимала, но и не давала убирать, храня подле себя, словно знахарские фетиши) исходил жуткий запах. Лекарства, как и закрытые ставни, требовались для того, чтобы она не возбуждалась: так семья могла оставить ее дома и не отправлять туда, где ее держали бы за решеткой. О подобном Джон Пентланд и помыслить не мог.

Когда он вошел, она лежала в постели; ее худенькое, хрупкое тельце едва прорисовывалось под одеялом… Тень женщины, некогда славившейся изящной красотой. Но от красоты давно ничего не осталось, разве что подбородок, нос и лоб все еще выглядели красиво очерченными. Она лежала там, странная, призрачная старуха, с тонкой белой кожей, напоминающей пергамент, и глупым, лишенным мысли лицом – без единой морщинки, как у девочки. Джон сел рядом с кроватью, и пустые голубые глазки приоткрылись и уставились на него без тени узнавания. Он взял ее тоненькую, исчерченную синими венами ручку в свою, и та, вялая и безжизненная, так и оставалась в его ладони, пока муж молча и нежно смотрел на жену.

Но вот он заговорил, грустно позвав:

– Агнес.

Ответа не последовало, белые, распахнутые веки не дрогнули.

Джон целую вечность просидел в густой тьме, окутанный тошнотворной лекарственной вонью… но в дверь постучали, внезапно блеснувший свет заставил его очнуться, и вошедшая мисс Иган, растянув рот в зубастой улыбке, сообщила:

– Пятнадцать минут закончились, мистер Пентланд.

Дверь за ним затворилась; он медленно и задумчиво спустился по истертым ступеням вниз, туда, где глаза до боли слепило сияние яркого майского дня. Миновав зеленую лужайку, обсаженную ирисами, пионами и отцветающими тюльпанами, старик направился во двор к конюшне, где, пока Хиггинс ненадолго отлучился, за рыжей кобылкой приглядывал польский мальчишка, которому обычно поручали всякие мелкие дела на ферме. Лошадка, красивая и изящная, как стальная пружинка, нервно била копытом по гравию и трясла грациозной головкой. Мальчишка, деревенский увалень с копной соломенных волос, вытянул руку с поводьями, держась подальше от животного.

Завидев эту парочку, старик ухмыльнулся и сказал:

– Игнас, нельзя показывать ей, что ты ее боишься.

Мальчишка передал ему поводья и отпрянул, не сводя напряженного взгляда с кобылки.

– Она меня куснуть хотела! – мрачно сообщил он.

Быстро, с юношеским проворством, Джон Пентланд вскочил в седло… так быстро, что кобылка не успела выскользнуть из-под него. Последовала короткая, но свирепая борьба наездника и лошади, а потом, разбрасывая в стороны гравий, они помчались вдоль аллеи в поля, мимо сосняка и старого карьера по направлению к дому миссис Соумс.

Когда Энсон Пентланд возвращался вечером из города, Оливия всегда прилежно встречала его и расспрашивала о прошедшем дне. Ответы оказывались неизменными: «Нет, дел в городе особо не накопилось», или: «Было очень жарко», или: «Сегодня я узнал нечто весьма полезное для написания книги».

Приняв ванну, Энсон облачался в твидовый костюм и отправлялся в сад, где неспешно бродил от участка к участку, то и дело вглядываясь близорукими голубенькими глазками в бирки с надписями «Генерал Першинг», «Каролина Тесту», «Пуанкаре», «Джордж Вашингтон», прежде чем аккуратно привязать их к новым георгинам, розам или кустарникам. И нередко на следующее утро по его следам проходил садовник, который отвязывал привязанное и помещал надписи на правильные растения, ибо Энсон на самом-то деле цветами не интересовался и почти ничего о них не знал. Возня с бирками являлась частью его страстного стремления дать название всему на свете, и в его понимании парк в усадьбе Пентландов благодаря таким трудам обретал более упорядоченный и умиротворяющий вид. Оливии временами казалось, что ее муж идет по жизни, навешивая ярлыки и этикетки на все встречающееся на его пути: на манеры, чувства, мысли… на все подряд. И с годами эта привычка стала только усугубляться.

Ужин обычно подавали поздно, так как Энсону нравились неспешные летние сумерки, а после еды домочадцы, за исключением Джека, сразу отправлявшегося спать, оставались в викторианской гостиной, где читали, писали письма или раскладывали пасьянсы, пока он сам сидел в углу за столом мистера Лоуэлла и работал над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива» или с головой погружался в свою чудеснейшую переписку с библиотекарями и помешанными на генеалогии стариками и старухами. Привычный порядок вещей менялся редко: Энсон не любил никуда выходить, а Оливия предпочитала не наносить визиты в одиночестве. Правда, с наступлением этого лета вышеописанная рутина принялась потихоньку давать сбой: Сибилла выросла и начала выезжать в гости и на балы, а в соседнее имение приехала взволновавшая всех Сабина со своей страстью к игре в бридж. Теперь Оливия с Сибиллой все реже развлекали себя пасьянсами, пока старый Джон Пентланд, устроившись под лампой мистера Лонгфелло, читал книгу или, глубоко задумавшись, смотрел в пустоту.

Иногда в эти длинные вечера Оливия внезапно поднимала голову и видела, как Сибилла сидит и смотрит на нее, и в этот момент обе понимали, что они, подобно старику Пентланду, на какое-то время забылись с книгами в руках и не могут повторить ни слова из прочитанного. Будто на них наложили заклинание, будто они замерли в ожидании чего-то. Изредка тишину нарушали невыносимые стоны из северного крыла, когда она начинала биться в припадке неистовства.

Тогда Энсон бросал какое-нибудь короткое замечание, Оливия шла в комнату Джека проверить, все ли с ним хорошо, а потом вечер продолжался, словно ничего и не было. Если пасьянс раскладывали вдвоем, то мама с дочкой переговаривались шепотом, дабы не помешать работе отца. Когда Энсон вдруг находил какие-то давно интересующие его сведения, он непременно делился ими с семьей.

В тот вечер он узнал кое-что новое о Савине Пентланд…

– Я не ошибался по поводу Савины Пентланд, – сказал он. – Она была двоюродной, а не троюродной сестрой Тоби Кейна.

Оливия проявила интерес, спросив:

– Ты ведь об этом уже писал в журнал «Транскрипт»?

– Да… потому что увидел ошибку их редактора по генеалогии. Вот… это есть в одном из писем Джареда Пентланда, отправленном после того, как она утонула… Джаред, если вы помните, ее муж… Он пишет о Тоби Кейне как о ее единственном двоюродном брате.

– Это должно сильно помочь тебе, да? – подбодрила Энсона Оливия.

– Это поможет мне написать главу о том, из какой она семьи. – Он немного помолчал. – Жаль, что мне никак не удается найти переписку самой Савины Пентланд с Кейном. Там наверняка много любопытного… Но возможно, писем уже нет в этом мире… разве что пара-тройка, в которых ничего особенного не упоминается.

Затем он вновь погрузился в непроницаемое и полное одержимости молчание, нарушаемое лишь шорохом страниц пожелтевших от времени книг и писем, оставив всех в гостиной размышлять о загадке Савины Пентланд.

Память об этой женщине всегда жила в семействе – таилась в уголках сознания, без всякого на то желания самих Пентландов. Савина вечно незримо присутствовала в доме, самая живая из вереницы мрачных предков, блистая среди них своим великолепием, ибо лишь она осмелилась вести себя как истинная леди. Отважная и экстравагантная, Савина в конце концов затмила всех других блеклых, унылых, скромных женщин, чьи портреты украшали главный зал Пентланд-Хауса, как поднимающееся утром солнце затмевает бледный свет звезд. Ее прошлое скрывала завеса романтики, ибо никто не знал ни ее матери, ни того, откуда явилась она сама. Поговаривали, будто происхождение Савины было не хуже, чем у лавочника Пентланда, который высадился в Америке вместе с первыми поселенцами, но в Савине текла толика темной португальской крови: ходили слухи, что была она дочерью рыбака. Однако ей все равно хватило очарования приманить и привязать к себе осторожного Пентланда – вопреки всем предрассудкам, вросшим в плоть его семьи.

Портрет Савины Пентланд выделялся на фоне остальных в белом зале, пленительный и прекрасный не только потому, что изображал привлекательную женщину, но и по иной причине: его писал Энгр[23] в Риме, когда был вынужден рисовать туристов, пытаясь не умереть с голода. С портрета своенравно смотрела маленькая, но чувственная черноглазая и белокожая женщина с гладко зачесанными темными волосами, собранными в небольшой пучок над лебединой шеей, женщина с ярким и страстным взглядом человека, живущего храбро и в полную мощь. На ней было бархатное платье персикового цвета и та самая знаменитая парюра с жемчугом и изумрудами, на которую не поскупился, несмотря на скандал в прижимистом семействе, безоглядно влюбленный Джаред Пентланд. Проходя вдоль длинной портретной галереи, все всегда замечали именно Савину. Она царила там, как некогда царила в жизни, отчаянная и шикарная, казавшаяся немного вульгарной, особенно среди этого излишне трезвого общества, но настолько прекрасная и вдохновенная, что другие картины не заслуживали и беглого взгляда.

Даже после смерти она продолжала считаться чужачкой, будучи единственной в семье, кто не упокоился в чахлой рощице на вершине лысого холма, куда первые Пентланды уносили своих мертвецов. Все, что осталось от некогда теплого, мягкого тела, лежало на белом песке океанского дна недалеко от побережья, видного из окон Пентланд-Хауса. Казалось, сама судьба уготовила ей могилу столь же изменчивую и буйную, как ее жизнь. И где-то рядом в беспрестанно движущемся белом песке нашел последнее пристанище Тоби Кейн, с которым Савина вышла под парусом в тот ясный летний денек, когда внезапно поднявшаяся буря превратила увеселительную прогулку в трагедию.

Даже тетя Кэсси, ничуть не доверявшая дерзкому и свободному взгляду, переданному кистью Энгра… да, даже она не смогла уничтожить блеск легенды о Савине Пентланд. Ведь в белом песке рядом с костями Савины и Кейна лежала та самая жемчужно-изумрудная парюра и другие украшения, коварно выманенные женой у экономного мужа. Для тетушки Кэсси Савина Пентланд была больше чем бесстрашным и экстравагантным созданием. Для нее она являлась врагом состояния и прочих семейных ценностей Пентландов.

Фамильные портреты, как считал Энсон, обладают великой важностью для его книги, ибо в Америке не существовало более полной галереи предков, чем в Пентланд-Хаусе. Она начиналась с портрета Пентланда-эмигранта, намалеванного на доске бродячим художником, обычно рисовавшим вывески для таверн, и увенчивалась красивым, написанным прославленным мистером Сарджентом[24] изображением еще довольно молодого Джона Пентланда в розовом сюртуке, а также картиной помрачнее да похуже с фигурой самого Энсона кисти того же мистера Сарджента; в коллекции не хватало лишь двоих: слабовольного Джареда Пентланда, женившегося на Савине, и Пентланда, расположившегося между хозяином клиперов и отцом старого Джона: он, вопреки всем семейным традициям, посмел умереть в двадцать три года. Полотна аккуратно висели в два ряда на стене просторного главного зала в строгом хронологическом порядке и без учета освещения, поэтому отличные работы Энгра и Джона Сарджента, как и незаконченный Эшура Пентланда кисти Гилберта Стюарта[25], пребывали в вечной тени, зато на плохие картины, подобные той, что походила на вывеску из таверны, падал самый яркий свет.

Родоначальник всех Пентландов позировал в солидном возрасте восьмидесяти девяти лет: с доски взирал мрачный старик с плотно сжатыми губами, белоснежными волосами и проницательными, близко посаженными глазами. Такое лицо можно увидеть и сейчас в далеком полузабытом селении Плимутских братьев[26] где-нибудь в Суссексе; лицо человека, примечательного лишь строгостью в делах телесных и неколебимостью принципов, сводящихся к инакомыслию во всем. В восемьдесят четыре года он был изгнан за особое мнение из церковной общины, которую всю жизнь считал своей собственностью.

Рядом с ним висел портрет некоего Пентланда, который настолько ничем не отличился, что не оставил вообще никакой памяти о себе; за ним следовал надменный и хмурый Пентланд, объявлявший ведьмами чудаковатых старух и отрезавший уши миролюбивым квакерам в колонии, заложенной «на основе свободы вероисповедания».

Этот третий Пентланд в свои дни считался величайшим проповедником, прошагавшим всю Новую Англию с факелом веры в руке и поражавший грубую деревенскую паству столь дерзкими речами, что впечатленные его словами старухи умирали на месте от апоплексического удара, а беременные женщины рожали недоношенных детей. Сохранившиеся в записях проповеди характеризовали его как человека необразованного, а то и безграмотного, однако у него хватило энергии основать университет, а его слава как оратора и «пылающего меча Господнего» распространилась через невежественную и простодушную паству до самых глухих уголков далекой Англии.

Следующий Пентланд являлся старшим из двадцати детей (от четырех жен) проповедника, и было непохоже, что он чтил заветы отца, таким чувственным и охочим до земных наслаждений казался он на портрете – очень толстый, чуть ли не безмятежный, с пухлым алым ртом. Именно он заложил основы процветания, после чего семейство сделало первый шаг к «благородству», и этот путь теперь завершал согнувшийся над страницами «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива» Энсон. Тот Пентланд сколотил приличное состояние на оснащении кораблей приватиров, что занимались полупиратскими грабежами британских купцов; еще ходили темные слухи (Энсон предпочитал их игнорировать) о том, как он поднимал по триста процентов прибыли с одного-единственного корабля из Африки, полного черных рабов.

Дальше шли портреты двух Пентландов, принимавших участие в Революции, после которых следовало несколько малоизвестных представителей рода (именно среди них должен был бы оказаться отсутствующий в галерее Джаред); затем висел прославленный Энтони Пентланд, немало заработавший на торговых клиперах. Второсортный художник, не желавший предавать заветы реализма, изобразил чернявого силача (первого из темных Пентландов, в чьих жилах текла португальская кровь Савины), особенно искусно прорисовав бородавки на лице сего выдающегося пожилого джентльмена. На картине тот стоял в саду на фоне Пентланд-Хауса; сзади простирались луговые солончаки, а за ними по далекому океану на всех парусах шла «Семирамида», флагман его личного флота.

Возле него водрузили портрет отца старого Джона Пентланда – человека в черной одежде, с благочестивым лицом, роскошными черными волосами и массивной черной же тростью; это ему удалось еще больше возвысить семью, обогатившись на поставке обуви и одеял для солдат в Геттисбергскую кампанию[27], а также для армий близ Манассаса и Ричмонда. После этого род Пентландов бесповоротно стал считаться аристократическим, и портрет старого Джона Пентланда кисти Сарджента изображал мужчину средних лет, любителя псовой охоты, ведущего жизнь сельского джентльмена; в лице и осанке мужчины явственно читались сила и характер, а резкость его черт с годами преобразилась в горькую суровость старика, сидящего сейчас с книгой в свете лампы мистера Лонгфелло и смотрящего перед собой в пустоту, пока сын корпит над длинной историей рода.

Портретная галерея всегда производила впечатление на тех, кто приходил в Пентланд-Хаус впервые, показывая во всей красе семейство, которое никогда (кроме случая с драгоценностями Савины) не теряло своих денег, семейство, являвшееся опорой общества, семейство, где мужчины брали скорее богатых и домовитых жен, чем красавиц, семейство солидное, респектабельное, преисполненное достоинства. То было племя, славное добродетелями и мощью, пусть временами и проявлявшее нетерпимость и ханжество. Сейчас его представляли старый Джон и Энсон, а также мальчик, медленно умирающий в спальне на втором этаже рядом с комнатой Оливии.

Каждый вечер ровно в десять Джон Пентланд желал всем спокойной ночи и отправлялся к себе, а в одиннадцать Энсон, аккуратно сложив все на столе и убрав бумаги в соответствующие папки, говорил Оливии: «На твоем месте я бы не засиживался допоздна, ты ведь так устала», а потом оставлял жену и дочь вдвоем в комнате. Почти сразу после него с места поднималась Сибилла, целовала мать и шла по лестнице мимо портретов предков.

И только отправив их всех спать, Оливия чувствовала душевное спокойствие. Бремя исчезало, заботы, печали, тревожные мысли меркли вдали, и она сидела, откинувшись на спинку высокого старомодного кресла, с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам ночи: легкому бормотанию ветерка в ветвях отцветшей сирени, скрипам, обычным для старых домов, а иногда к зловещей поступи мисс Иган где-то в северном крыле. Порой до нее доносился из конюшни голос Хиггинса, который ругался на рыжую кобылку, обходя стойла перед сном.

Вот и сегодня, после того как все ушли, Оливия открыла книгу и начала читать:

Сейчас женщина находилась в собственном мире, где отчего-то чувствовала себя хорошо, словно некогда жила там и теперь вернулась под тихим покровом ночи.

Пробило двенадцать; она закрыла роман, обошла все комнаты на первом этаже, потушила всюду свет, поднялась по лестнице наверх и задержалась у спальни сына, прислушиваясь к его слабому и неуверенному дыханию.

Оливия не ошиблась в своем предположении: Энсон действительно испытывал стыд за сцену после бала. Конечно, он не попросил прощения и ни разу не упомянул о случившемся. Он просто молчал об этом. Имя О'Хары не слетало с его губ вот уже несколько недель, вероятно, потому, что оно мгновенно напомнило бы ему тот внезапный оскорбительный выпад; впрочем, стыд также мешал Энсону донимать жену по поводу соседа. И он так никогда и не узнал, что, несмотря на доходящую до ненависти к мужу обиду за своего отца, Оливия находила извращенное, чисто женское удовольствие в воспоминании о его внезапной, пусть и секундной, но настоящей вспышке злости. На какое-то мгновение Энсон вдруг стал мужчиной, способным заинтересовать собственную супругу.

Однако он быстро вновь потонул в океане настолько холодного безразличия, что даже кампания из инсинуаций и скрытых намеков, развернутая тетушкой Кэсси, не смогла побудить его к действию. Пожилая дама два или три раза улучала минутку наедине с ним и принималась наставлять: «Энсон, твой отец стареет и скоро перестанет справляться с делами. Пора тебе остепениться и взять ответственность на себя. Нельзя перекладывать заботу о семье на женские плечи. К тому же Оливия здесь чужая, вдумайся в это. Она никогда не понимала наш мир». А потом, грустно покачивая головой, неизменно добавляла: «Вот умрет твой отец, Энсон, и на нас все беды обрушатся, если ты себя не проявишь. Да и с Сибиллой хлопот не оберешься: эта тихоня очень странная и упрямая, совсем как Оливия, возжелавшая отправить ее учиться в Париж».

Тут она замолкала, а затем вздыхала: «Но не мне в ваши дела вмешиваться, я лишь о благе пекусь: о твоем, твоей женушки и всей семьи».

Энсон что-то обещал в ответ, лишь бы избавиться от старухи, и старательно отводил взгляд, рассматривая уголок сада или дома, куда она успевала ловко заманить его, отрезав все пути к отступлению. После этих разговоров он не находил себе места, понимая, что, если на его плечи взвалят ответственность за привычный жизненный уклад и домочадцев, он больше не сможет продолжать спокойно писать книгу. Он возненавидел тетю Кэсси за навязчивость и неуемность так, как когда-то ненавидел ее за бархатные штанишки и фаунтлероевские кудри, из-за которых его вечно дразнила некрасивая рыжая Сабина. Теперь тетка беспрестанно упрекала его в «недостатке мужественности и отказе бороться за собственные права». Ему начало казаться, что старуха, подобно мрачной фурии, всегда маячит поблизости, преследуя его; но в то же время он скорее сердцем, чем разумом, угадывал в ней союзницу в войне против всех остальных, включая его жену, детей и отца. Энсон и тетя Кэсси молились одним и тем же богам.

Итак, Энсон бездействовал, но Оливия сдержала свое слово и однажды утром, когда они с дочерью сели завтракать, заговорила об О'Харе.

Девушка только что вернулась с конной прогулки с соседом и пока не успела переодеться, на ее лице все еще играл румянец; она рассказывала матери о красотах лугов за Даремом, о щенках биглей и о смерти Смита Упрямца, последнего фермера старых новоанглийских кровей в округе. Его полоумного сына, сообщила она, увезли в приют для душевнобольных. А их каменистый участок теперь покупает О'Хара.

Она закончила, и Оливия спросила:

– Что ты думаешь об О'Харе? Тебе ведь он нравится, да?

У Сибиллы была привычка пронзительно смотреть на собеседника. Взгляд ее темно-серых глаз словно пытался пробиться сквозь притворство и добраться до правды. Ее честность и простота обезоруживали, чем она воспользовалась и сейчас, искренне улыбнувшись матери.

– Да, он мне очень нравится… Но… но… – Она тихо рассмеялась. – Ты волнуешься, как бы я не выскочила за него замуж или не влюбилась? Не стоит. Я так увлечена им только потому, что он единственный человек здесь, чьи вкусы совпадают с моими. Он любит кататься на лошади ранним утром, пока на траве лежит роса; он любит мчаться бок о бок со мной по лугам до карьера, и ко всему прочему он очень интересная личность. Всегда говорит дело. Но не переживай, замуж за него я не собираюсь.

– Я просто поинтересовалась, – сказала Оливия, – потому что ты видишься с ним чаще, чем с кем-либо еще в наших краях.

Сибилла опять рассмеялась:

– Мама, он уже старый. Ему даже не тридцать пять. Это мужчина средних лет. Я-то знаю, какой муж мне нужен. Точно знаю. Я выйду замуж за ровесника.

– Этого не предугадаешь. Не все так просто.

– А я предугадаю. – Ее лицо стало серьезным. – Я много над этим думала, очень долго наблюдала за другими людьми.

Оливии захотелось усмехнуться, но она не посмела, страшась, что дочь перестанет так очаровательно и наивно делиться с ней своими мыслями.

– И я точно узнаю его, как только увижу, несомненно узнаю. Как будто искра вспыхнет. Так было, когда я в О'Харе обнаружила друга, только это будет еще сильнее.

– Ты когда-нибудь разговаривала с Терезой о любви? – спросила Оливия.

– Нет, с ней о таком говорить нельзя. Она не поймет. С ней все по науке, все на уровне биологии. Когда ей придется выходить замуж, то, по-моему, супруга она выберет, исходя из научных принципов и исключительно как отца своего будущего потомства.

– Кстати, это неплохая идея.

– Она даже может завести детей без замужества, в точности как разводит своих лягушат. Меня от этого оторопь берет.

Оливия вновь почувствовала сильное желание рассмеяться и вновь героически сдержалась. Ее не покидала мысль, насколько глупее, невежественнее была она сама в возрасте Сибиллы, – наивная простушка, несмотря на все грязные премудрости, подхваченные в коридорах европейских гостиниц. Ей упорно казалось, что у Сибиллы гораздо больше шансов стать счастливой, чем у нее в те годы… у Сибиллы, которая сидит сейчас перед ней и всерьез защищает теплую мечту о любви от научных нападок смуглой, неистовой Терезы.

– Конечно, мой муж будет похож на О'Хару, – продолжала рассуждать Сибилла. – Он будет очень живым, только не таким старым.

(Итак, Сибилла думала, что О'Хара – мужчина среднего возраста, а ведь он на целых четыре года младше Оливии, которая все еще чувствовала себя молодой. Девушка говорила об О'Харе так, словно его жизнь подходит к концу, но это, возможно, объяснялось юностью самой Сибиллы.)

Оливия не смогла сдержать глубокий вздох.

– Доченька, не стоит ожидать от мира слишком многого. Ничто не совершенно, тем более брак. Всегда приходится идти на уступки.

– Мне это известно. Я много думала о всяком таком. Но все равно я узнаю своего мужчину, как только увижу его. – Она наклонилась вперед и серьезно произнесла: – А ты разве не понимала этого заранее, когда еще не была замужем?

– Да, я все понимала, – тихо проговорила Оливия.

И тут Сибилла задала тот самый вопрос, который совершенно не хотела услышать ее мать. Но она все же услышала его, причем еще до того, как Сибилла произнесла это вслух. Оливия точно знала, что именно она спросит.

– Разве ты не почувствовала этого, когда впервые увидела папу?

Как Оливия ни боролась с собой, она опять вздохнула:

– Да, почувствовала.

Краем глаза она заметила, как Сибилла бросила на нее один из своих быстрых – пронзительных и пытливых – взглядов, а потом резко опустила голову, будто рассматривала узор на тарелке.

Дочь тут же заговорила совсем на другую тему, и мать поняла, что она заподозрила правду, которую столь долго и с такими усилиями удавалось скрывать.

– Мама, а почему ты перестала выезжать на конные прогулки? – спросила она. – Мне бы очень хотелось покататься с тобой. Мы с О'Харой предпочитаем делать это по утрам, к тому же у тети Кэсси тогда не будет больше причин болтать о нашей с ним связи. – Девушка подняла глаза: – Тебе он понравится. Он не может не понравиться.

Оливия видела, как дочка пытается ей помочь, хоть чем-то развлечь, заставить позабыть про печали.

– Мне он уже нравится, – ответила Оливия, – очень нравится.

Затем она поднялась со стула и сказала:

– Я пообещала Сабине съездить с ней сегодня на автомобиле в Бостон. Мы отправляемся через двадцать минут.

И она быстро зашагала прочь, сознавая, насколько опасно оставаться в комнате дольше и продолжать обсуждать подобные темы, пока Сибилла наблюдает за каждым ее движением со всем пылом и свежестью юности. Девочка только-только начинала жить.

После этого разговора у Оливии в голове отложились две важные вещи: во-первых, Сибилла считает О'Хару человеком средних лет, чуть не стариком, более не способным на любовь и романтику; во-вторых, святая вера Сибиллы в то, что любовь прекрасна и что однажды ей обязательно встретится идеальный мужчина, может легко обернуться большой трагедией. Но чем тут поможет мать? Где найти для дочери подходящего человека? И если таковой вдруг отыщется, то не придется ли им обеим столкнуться с сопротивлением Джона Пентланда, Энсона, тети Кэсси и всего многочисленного семейства?

Ибо Оливия прекрасно понимала, что юноша, которого так ждет Сибилла, наверняка не покажется Пентландам пристойной партией. Это будет человек, наделенный качествами О'Хары или даже Хиггинса, их конюха. Было совершенно ясно, чем Сибиллу привлекают эти два чужака и отчего она все чаще и чаще спешит на встречу с ними. У них обоих имелось то, чего недоставало другим в Пентланд-Хаусе: крепкий, пусть и сложно определимый стержень, пламя в душе, жизненная сила. Ни кровь, ни обстоятельства, ни традиции, ни богатство не заставили бы их вести вялое и пустое существование, лишенное необходимости борьбы, сопротивления, стремления вверх. Они бы ни за что не затерялись в тумане невразумительной болтовни. И О'Хара с его карьерой и энергией, и Хиггинс с его кроличьими любовными авантюрами и близостью ко всему земному воплощали в себе неутолимую жажду жизни. Им каким-то образом удавалось добираться до сути вещей – со всеми их вкусами и изобилием.

Оливия шагала по коридору вдоль большого зала и смеялась, вспоминая названия единственных трех книг, которые вышли из-под пера представителей их рода: «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива», «Карнизы старых бостонских домов» и «Беседы и прогулки по кладбищам Новой Англии». Она вспомнила, как Сабина однажды едко отозвалась о Дареме: это место, где мысли становятся «все возвышеннее и реже».

И вместе с тем Оливия была напугана тем, что в окружающем ее зачарованном мире единственными подлинными ценностями виделись только достоинства О'Хары и Хиггинса. Ей тоже страстно хотелось жить, ведь она пока и не жила вовсе, поэтому она понимала свою романтичную юную дочь, слепо и неумело нащупывающую суть этой самой жизни. Девушка чувствовала, что эта суть где-то рядом и ждет ее, просто пока непонятно, где именно надо искать.

Сабина смотрела вслед идущему в сумерках через луга О'Харе, и внезапно ее озарила догадка о том, что творится у него глубоко внутри. Ключом, открывавшим тайники души ирландца, являлось его абсолютное одиночество, и ключ этот был ей давно знаком, ибо в жизни Сабины тоже не было ни минуты, за исключением редких мгновений ее нахождения близ Кэллендера, когда она бы мучительно не ощущала себя одинокой. Даже в обществе собственной дочери, чудачки Терезы, она оставалась сама по себе. Вглядываясь в свою жизнь с той же страстной поглощенностью, с какой сейчас она смотрела вслед быстро удаляющемуся мужчине, Сабина давным-давно поняла, что одиночество – это проклятие свободных людей, а также всех тех, кому удалось немного приподняться над средним человеческим уровнем. Оценивая окружающих, она замечала, как одиноки старый Джон Пентланд, Оливия… да и Тереза тоже – не зря же девушка бродила по пустошам и болотам в поисках жуков и редких растений. Вот Энсон Пентланд никогда не был одинок: он влился в толпу своих друзей и приятелей, ничем от них не отличаясь, и у него в изобилии имелись традиции и фетиши, которые он разделял с тетушкой Кэсси. Тетя и племянник плотно вплелись в ткань жизни, став неотъемлемой частью этого огромного гобелена.

И из всех них (как ей казалось после все более и более частых встреч с О'Харой) ирландец был самым одиноким. Его окружали друзья, десятки, сотни друзей в разных слоях общества, начиная от доков, в которых он провел детство, и заканчивая Даремом, где лишь Пентланды относились к нему с холодком. Он быстро сходился с людьми, обладая одним неотразимым качеством. Оно светилось в глубине его добродушных голубых глаз и таилось в уголках полных, довольно чувственных губ: искреннее участие, помогавшее ему понимать страхи, надежды, амбиции и слабости других. Это качество, бесценное для политика, побуждало врагов несправедливо обвинять его в неразборчивости. Наверное, сами небеса даровали ему способность заводить друзей, ибо целые бостонские кварталы были готовы идти за ним хоть на край света; и все же, несмотря на непринужденность и теплоту его отношений с людьми, некая дымка отгораживала его от них. Он чувствовал себя как дома в трактирах с работягами и на завтраках в охотничьих клубах, но часть его оставалась незримой для мира, хотя именно в ней и таился подлинный О'Хара: необыкновенно чуткий, романтичный, нерасчетливый, страстный, опрометчивый и не слишком щепетильный ирландец. Сабине довелось познакомиться с этим О'Харой, когда он на мгновение предстал перед ней, заговорив об Оливии Пентланд. И теперь, вспоминая его, Сабина Кэллендер – такая суровая, такая циничная, такая недоверчивая – сдалась, как и многие другие до нее.

Стоя в гостиной, этот большой, сильный и уверенный в себе человек неожиданно превратился в маленького мальчика, похожего на того, которого когда-то глубокой ночью много лет назад она обнаружила на тротуаре перед своим парижским домом на улице Тильзит. Она на секунду остановилась, приглядываясь, а потом подошла и спросила: «Ты почему в одиночестве сидишь в такой час на улице?» Мальчик поднял голову и серьезно ответил ей: «Я играю».

Это случилось в далеком прошлом, и ребенок наверняка успел превратиться в мужчину, но его лицо с необыкновенной отчетливостью всплыло в памяти Сабины, когда О'Хара повернулся к ней и произнес: «Вы окажете мне огромную услугу… даже не представляете какую».

Теперь для нее О'Хара навсегда стал таким: грустным и немного одиноким, пусть и пребывающим на вершине жизни, – со всем своим бизнесом, с новым особняком, собаками, лошадьми и прочей мишурой, полагающейся джентльмену. Он тоже как будто бы поднял голову и серьезно сказал ей: «Я играю».

Сабина давно пришла к пониманию главного: вкус жизни можно почувствовать, лишь избавившись от мелких правил и ограничений, мешающих дышать, то есть отринув связи, убеждения и традиции, к которым ее настолько долго приобщали и приучали, что в конце концов она взбунтовалась. За ее равнодушным видом и изощренным мышлением скрывалась настоящая искренность, заставляющая ее с прямотой стрелы устремляться к цели и отыскивать друзей только среди тех, кто, по ее мнению, «состоялся». Она не выставляла это определение на всеобщее обозрение, полагая, что подобное человеческое качество вряд ли интересно кому-то, кроме нее самой; да и для себя она обрисовала присущие этим людям признаки только в общих чертах, не вдаваясь в подробности. «Состоявшийся» человек, в ее смутном понимании, жил по собственным принципам, умел выстоять в противоборстве с обществом, не зависел от какого-то определенного окружения, гордился своей индивидуальностью и мог обосноваться где угодно, куда бы ни забросила его судьба, чтобы жить там полнокровно и счастливо. Как ей довелось узнать, такие люди встречались редко, но все равно их можно было увидеть повсеместно, взять хотя бы Джона Пентланда, О'Хару, Оливию или Хиггинса.

И она предпочла искать общения среди обладающих этим качеством личностей, тихонько расставляя их вокруг себя, чтобы в любой момент, если вдруг что-то пойдет не так, найти опору в их кругу. Она все делала молча, не восклицая во всеуслышание «Свобода», «Свободная любовь» и «Право каждого жить так, как он хочет», ибо у нее хватало культуры и воспитания осознавать нелепость расхваливания подобного товара; к тому же она была ярой индивидуалисткой, не склонной к миссионерству. Возможно, в этом и заключалась ее невозмутимая сила, служившая источником беспокойства для таких людей, как Энсон и тетушка Кэсси. Для последней сама мысль о том, что Сабина не испытывает к ней ровным счетом ничего, даже презрения, показалась бы невыносимой, – ведь как вынести равнодушие старухе, всю жизнь управлявшей чужими судьбами, каково осознать, что отвергнутая когда-то Сабина относится к ней со смесью жалости и иронии? Невыносимо изо всех сил пытаться, но так и не вывести равнодушную нахалку Сабину из себя; невыносимо знать, что та каждую минуту наблюдает за тобой зелеными глазищами, пронзает взглядом, будто ты букашка, и в конце концов приходит к выводу, что ты не просто букашка, а самое ничтожное из всех насекомых. Те, кто видел суть этой своевольной рыжей женщины, были от нее без ума, а те, кто ее не понимал, исходили злобой. А ведь суть-то никаким секретом не являлась: будь собой, будь дружелюбным, человечным, будь «состоявшимся». Сабина терпеть не могла сентиментальность, чувства напоказ и фальшивую благопристойность.

Появление Сабины в этом респектабельном, самодовольном и спесивом мирке мало-помалу начало раскалывать его. Что-то во взгляде холодных зеленых глаз, в металлических нотках голоса, в неожиданных метких замечаниях, сделанных в самый неподходящий момент, наполняло тетю Кэсси и подобных ей недовольством, а в людях, похожих на Оливию, зажигало искры непокоя и бунтарства. Сама Оливия с каждым новым днем все яснее и яснее замечала эту разницу, а временами подозревала, что не укрывается она и от глаз грозного старика, ее свекра. И происходящее имело для всех особое значение, потому что Сабина чужачкой здесь не считалась: будь она ею, то насмешки отлетали бы от обитателей Дарема, как стрелы от спины броненосца. Но Сабина была своей и отличалась от любых чужаков тем, что воздействовала на людей изнутри.

Однажды в жаркий, душный июньский вечер Сабина преодолела свою ленивую скуку и все-таки затеяла в Брук-Коттедже званый ужин – ужин, отлично организованный, со вкусной едой, во время которого ярко накрашенная хозяйка в пугающе роскошном наряде восседала во главе стола и, так сказать, окатывала своих гостей волнами безразличия, с извращенным удовольствием наблюдая за реакцией. Прием получился очень скучным: Сабина уже много лет не приглашала в дом тех, кто был не способен самостоятельно развлечь себя беседой, и теперь, вернувшись в мирок, где люди собирались по какой угодно причине, кроме искренней радости лицезреть друг друга, она решила не прикладывать никаких усилий. И это оказалось не единственным провалом, потому что Тереза, в честь которой и давался прием, вела себя точно так же, как на балу в Пентланд-Хаусе. За столом царили напряжение и вымученность, неискушенные юнцы не знали, что им делать, а Сабина с Оливией чувствовали опустошение. О'Хара тоже был там, так как Сабина все же решила сдержать данное ему обещание, пусть и наполовину; но даже он сидел притихший, на смену его дерзости и отваге пришла какая-то мальчишеская застенчивость. Ужин захлебывался в апатии; она, как волшебные чары, окутала гостевой домик, как окутывала и старый особняк на другом берегу реки.

Оливия пришла к Сабине едва не вопреки собственной воле, устав после долгого разговора с тетушкой Кэсси, явившейся в Пентланд-Хаус и прожужжавшей ей все уши о слухах про роман Сибиллы и соседа-ирландца. Когда после ужина появилась возможность подняться из-за стола, Оливия тихонько проскользнула в террасный сад[29], испугавшись, что ее опять втянут в натужную и неестественную беседу. Единственное, о чем она сейчас мечтала, это чтобы ее оставили в покое.

Погода была прекрасная, хотя и жаркая, как положено летом, сапфировый купол чистого неба усыпали бриллианты звезд. Перед домом за низкой садовой оградой до самых далеких дюн раскинулся темный ковер болотистых пустошей, с наступлением сумерек казавшийся иссиня-черным на фоне ослепительной белизны пенистого прибоя. Оливия, ощутив под подошвами серебристых туфелек влажность густой травы, на секунду остановилась, завороженная подспудным полумистическим желанием слиться с красотой окружающей природы, раствориться в густом ароматном воздухе, наполненном запахами раскрывающихся бутонов и прорастающих сквозь землю трав, дыханием моря и солончаков, скрыться там, где есть все и нет ничего, плыть в потоке вечности. Она всем своим существом явственно чувствовала, как теряется в безвременье сил и эмоций, океана и пустошей, рвущихся вверх зеленых стеблей и сапфирового купола в алмазах над головой. Впервые в жизни она узрела неведомую мощь без конца и без края, равнодушную к мелким жалким созданиям, включая и ее, и всех тех, кто собрался в доме за ее спиной, – мощь, безразличную к городам, армиям, народам, которая существовала, существует и будет существовать даже после того, как трава укроет развалины старого особняка близ Дарема. Нечто неопределенное проносилось мимо, оставляя Оливию на мели посреди мутных заводей. Внезапно женщине страстно захотелось стать частью великолепного зрелища беспрерывной преемственности, тайны, побеждающей как отдельного человека, так и целое человечество, силы, которая в конечном счете обрушит любые людские верования и традиции, растопчет всю мелкую гордыню.

А потом она подумала, словно осознала впервые: «Как же я устала, устала до смерти и понемногу схожу с ума».

Она пересекла влажную лужайку и села на каменную скамью, установленную О'Харой под старой яблоней, уцелевшей от сада, покрывавшего еще со времен Савины Пентланд весь участок вокруг Брук-Коттеджа; на долгое время (Оливия сама не поняла на сколько) она замерла, погрузившись в один из тех странных провалов сознания между сном и явью, когда кажется, будто бродишь в пограничье без мыслей, без забот, без печалей. Затем она начала медленно осознавать, что совсем рядом с ней, у искореженного годами ствола, стоит человек. Он словно бы материализовался из ее грез: сначала она почувствовала вкрадчивую смесь мужественного сигарного дыма и женственного аромата цветов в саду Сабины, а потом, обернувшись, заметила черный силуэт и узнала в нем О'Хару. Узнала – и не удивилась, будто подспудно ожидала его появления.

Увидев, что Оливия посмотрела в его сторону, ирландец подошел ближе и заговорил:

– Наш сад похорошел, вы не находите? И в голову никому не придет, что его разбили лишь год назад.

– Да, – согласилась Оливия. – Сад стал необычайно красивым. – И после короткой паузы продолжила: – Вы давно тут стоите?

– Только что подошел. Я увидел, как вы выходите из дома. – Они какое-то время молчали, вслушиваясь в меланхолический стон далекого прибоя, и вдруг мужчина прошептал с трепетом в голосе: – Какая чудесная ночь… ночь, полная очарования.

Оливия попыталась ответить, но никак не могла придумать, что лучше сказать. Его тихое замечание привело ее в замешательство: она и вообразить не могла, что О'Хара из тех, кто способен любоваться прелестью ночи. В темноте она не различала его лица, но ей казалось, что она видит его таким, каким запомнила, таким, каким его видят все: грубым и энергичным, не особо красивым, со шрамом на виске, умными голубыми глазами и пружинистой походкой, неожиданно легкой и грациозной для человека его телосложения. Услышать от него подобные слова было все равно что услышать от коротышки Хиггинса, что ночь полнится очарованием. Знакомые ей мужчины, друзья Энсона, таких вещей никогда не говорили. Они вообще вряд ли замечали, какая нынче ночь, а если бы и заметили, то устыдились бы самих себя.

– Вечеринка не задалась, – заметил О'Хара.

– Это точно.

– Кажется, они там все друг с другом не в ладах. Зря миссис Кэллендер меня к себе пригласила. Я думал, она проницательнее.

Оливия усмехнулась:

– Подозреваю, она сделала это нарочно. Впрочем, сложно понять, почему она поступает так или иначе.

Он молча подумал над ее словами, а потом спросил:

– Вам тут не холодно?

– Нет, не в такую ночь.

Опять повисла тишина, на сей раз долгая и опасная, и потому Оливия решила ее прервать, вежливо и обыденно, словно они два незнакомых гостя, столкнувшиеся после ужина где-нибудь в зале, а не под старой яблоней в саду, который они разбивали вместе.

– Я все думаю, – произнесла она, – сколько еще времени понадобится даремским бунгало, чтобы сползти в долину и целиком заполнить ее.

– Этому не бывать, по крайней мере пока земля между Даремом и морем принадлежит мне.

Оливия улыбнулась в темноте, представив, как католик-ирландец с политическими амбициями бросается на защиту наследия Новой Англии, но вслух сказала:

– Вы становитесь похожим на остальных здесь. Хотите, чтобы мир остановился и замер.

– Понимаю, вам это кажется смешным. – Слова прозвучали без горечи, но с какой-то обидой, и она опять удивилась, потому что не думала, что О'Хара способен обижаться.

– Пентланд-Хаус будет тут всегда, только вот мы, конечно, когда-нибудь умрем. И что тогда? – проговорила Оливия.

– Останутся наши дети.

Женщина почувствовала, как вновь погружается в мир бед и забот, из которого ей удалось вынырнуть, пусть и ненадолго.

– Вы заглядываете далеко в будущее, – ответила она.

– Вероятно, но я не оставляю надежды со временем завести детей. А в Пентланд-Хаусе есть Сибилла, которая страстно желает того же. Она никогда не сдастся.

– Однако особняк должен перейти к Джеку, а вот в нем я не уверена.

Она невольно вздохнула, мгновенно осознав, что опять притворяется и лжет. В очередной раз делает вид, будто Джек не только доживет до момента, когда поместье достанется ему, но еще и женится и оставит его в наследство своим детям. А ведь она столько раз повторяла себе: «Нас способна спасти только правда». Оливия понимала, что О'Хара замечает едва прикрытую неискренность ее слов. Поняла это по тому, как он стоит и молчит, словно Джек уже умер, словно О'Хара услышал ее горький вздох и отдает дань уважения его причине.

– Вы ведь часто видитесь с Сибиллой, я не ошибаюсь?

– Да, часто, она хорошая девочка. На нее можно положиться.

– Возможно, будь она более похожа на Терезу или миссис Кэллендер, ее было бы сложнее обидеть.

Его ответ последовал не сразу, и она поняла, что скрытый темнотой мужчина внимательно наблюдает за ней.

– Да уж, это я глупость сказала, – пробормотала она. – Наверное, вы и не поняли, о чем я.

Но он сразу отозвался:

– Я прекрасно все понял, как поняла бы вас, разумеется, и миссис Кэллендер. Мы оба научились защищаться: школы у нас были разные, однако уроки одни и те же. А что до Сибиллы, то все будет зависеть от того, за кого она выйдет замуж.

«Вот оно, – подумала Оливия. – Сейчас все раскроется. Значит, он влюблен в Сибиллу. Хочет на ней жениться. Поэтому и пошел в сад вслед за мной». Теперь она окончательно вернулась к привычной жизни со всеми ее переплетениями и сложностями. И вдруг сердце уколола постыдная ревность к дочери: Сибилла еще такая молодая, она с легкостью оставит в прошлом и мать, и Пентланд-Хаус со всеми его домочадцами.

– Я задаюсь вопросом, – продолжила Оливия, – не слишком ли часто она видится с вами, не докучает ли вам.

– Нет, ничего подобного. – В его голосе промелькнула усмешка, когда он добавил: – Вижу, вы пытаетесь разузнать мои намерения.

– Нет, – возразила она, – да нет же. – Но больше ничего придумать не смогла. И сразу ощутила себя неловко и засмущалась от собственного недомыслия, как юная дебютантка на первом балу.

– Что ж, я готов поведать вам о них… – произнес О'Хара и внезапно осекся. – Ну почему нельзя в этом мире говорить все начистоту, ведь жизнь такая короткая? Мы все жили бы по-иному, если бы были всегда честны, разве нет?

Он помедлил, ожидая ее ответа, и она чуть не механически согласилась:

– Да, конечно, мир был бы совсем другим.

О'Хара заговорил вновь, и его голос затрепетал от волнения. Слова звучали немного глуше, речь ускорилась. Оливия не видела его в темноте, но все же мгновенно заметила перемену.

– Вот что я вам скажу, – говорил он. – Я так часто встречаюсь с Сибиллой в надежде хотя бы ненадолго повидаться с ее матерью.

Оливия не ответила. Просто безмолвно сидела на скамейке, не в силах прийти в себя от смущения, словно девушка на первом свидании. Звук его голоса кружил ей голову.

– Я обидел вас. Простите. Но я сказал правду. В моем признании нет ничего дурного.

Оливия героически собралась с силами и попыталась говорить спокойно и разумно, но ей удалось лишь выдавить из себя:

– Я не обиделась. – (А внутри разливалось глупое, беспомощное, приятное чувство.) – Нет, я не обиделась. Я просто не знаю…

Она была уверена только в одном: у нее еще ни разу в жизни так не перехватывало дыхание и не было так странно на душе. Зловещая, ошеломляющая, опьяняюще горькая сладость. Из головы не выходило: «Теперь я вижу, как соблазняют барышень: они перестают понимать, что творят».

– Наверное, вы считаете меня наглецом, – продолжал О'Хара.

– Нет, просто, по-моему, все это невероятно… нелепо.

– Думаете, я негодяй, бродяга, ирландец, католик, глаза б ваши на меня не смотрели. – Он подождал и добавил: – А я ведь такой и есть, с определенной точки зрения.

– Ничего подобного я не думаю; нет-нет, не думаю.

Он осторожно опустился рядом с ней на каменную скамью.

– Но вы вправе так думать, – прошептал он. – У вас есть поводы так считать, но мне все равно, это ничего не меняет.

– Вы очень напоминаете моего отца, – проговорила она. – Враги иногда называли его ирландским выскочкой…

Все это время Оливия понимала, что ей следует встать и с негодующим видом скрыться в доме. Она осознавала всю абсурдность своего поведения, однако же не двинулась с места. Она очень устала, и она очень долго ждала (эта мысль озарила ее яркой вспышкой), когда с ней кто-нибудь заговорит именно подобным образом – как с женщиной. Она так нуждалась в сильном плече, так отчаянно грезила о нем.

– Откуда вам меня знать? – с какой-то беспомощностью спросила она. – Как вы можете хоть что-то знать обо мне?

О'Хара ни разу ее не коснулся. Просто сидел рядом в темноте, но она чувствовала, как от него исходит неодолимая сила, знала, что в его словах нет ни капли лжи.

– Я знаю вас, я знаю все про вас, все-все. Я наблюдал за вами. Я понимаю вас лучше, чем кто-либо еще. Человек, которого, как меня, здорово потрепала жизнь, видит и понимает гораздо больше других, потому что зависит от собственной проницательности. Это лучшее оружие тех, кто вынужден приспосабливаться. – Он замолк, потом спросил: – А вы меня понимаете? Впрочем, вряд ли, ведь у вас была совсем иная жизнь.

– Не настолько иная, как вам кажется, только вот распорядилась я ею куда более безрассудно. – Она выпрямилась и прошептала: – Как глупо с моей стороны разговаривать с вами в такой манере…

Он перебил ее с почти мальчишеским пылом:

– Но вы же счастливы, да? Вы счастливы, несмотря ни на что, и не важно, нравлюсь я вам или нет. Вы, как никто, заслуживаете счастья.

Оливия беспомощно всхлипнула, едва слышно; слезы заструились по ее щекам. «Вот теперь я точно выгляжу как последняя дура, – подумала она. – Жалею сама себя». Но она не могла остановиться.

И даже в темноте он почувствовал, что она плачет, но не решился утешить ее. Они долго сидели бок о бок в тишине, и Оливия с ужасающей до боли ясностью ощущала красоту ночи, неземную, нереальную, ошеломительную.

– Я хотел, чтобы вы знали, – тихо продолжил он. – С вами рядом находится человек, который вас боготворит, который готов отдать за вас свою душу. – И после паузы: – Наверное, нам пора вернуться в дом. Вы можете пройти через веранду и припудрить носик. А я воспользуюсь дверью из сада.

Они прошли по мокрой и душистой траве.

– Было бы замечательно, если бы утром вы присоединились к нашей с Сибиллой конной прогулке, – предложил он.

– Я уже много лет не ездила верхом, – ответила Оливия.

Весь остаток вечера, пока Оливия сидела за бриджем с Сабиной, О'Харой и сыном Мэннерингов, ее мысли постоянно отвлекались от игры и блуждали неизведанными доселе путями. Нет, убеждала себя Оливия, она ни капли не влюблена в О'Хару, просто некто – мужчина незаурядных достоинств – признался ей в своих чувствах, и она вновь ощутила себя молодой, и голова у нее закружилась, а настроение поднялось. Но в целом ситуация глупая… хотя все же, по какой-то странной причине, отнюдь не глупая. Она раздумывала над словами Энсона о его отце и миссис Соумс: «Нелепый роман», и о том, как Сибилла всерьез сказала: «Мой муж будет не таким старым, как О'Хара», и вдруг поняла, что в первый раз в жизни чувствует себя по-настоящему юной. Она была юной, пока сидела на каменной скамье под старой яблоней, юной, несмотря ни на что.

Но вслух она сказала:

– Четверка пик, – и сразу поняла, что ошиблась.

Ее также нервировало то, что за ней все это время очень внимательно следят две пары глаз – зеленые глаза Сабины и ярко-голубые глаза О'Хары. Стоило Оливии оторваться от карт, как она встречала один из этих взглядов, и, пытаясь защититься, женщина начала вежливо, но холодно улыбаться, столь же механически, как это всегда делала мисс Иган. Мышцы ее лица сразу очень устали, и она впервые, пусть и с иронией, пожалела сиделку. Наверное, та тоже иногда безумно устает гримасничать.

Голова все еще немного кружилась, когда Оливия села в автомобиль рядом с Сибиллой и они поехали вниз по аллее в сторону Пентланд-Хауса. Эта аллея, ведущая от Брук-Коттеджа, была частью целой сети дорог и дорожек, обсаженных по обочинам кустарниками и деревьями и связывающих все окрестные дома; по ночам здесь гуляла прислуга из поместий. То здесь, то там можно было приметить стайку из трех-четырех горничных, сплетничающих и хихикающих в темноте у калиток и заборов; они делились друг с дружкой новостями из хозяйских особняков: рассказывали, что там намедни учудил старик, или шептались о том, что миссис такая-то принимает ванну лишь раз в неделю. За стенами, окружающими солидную, гладкую, монотонную жизнь богачей, существовал иной мир, полный насмешек, темных тайн и мелочных слухов, и в этом мире было гораздо больше правды, ибо никто посторонний туда не заглядывал – за исключением разве что тетушки Кэсси, хорошо осведомленной о захватывающих секретах слуг, – и там не требовалось натягивать притворные личины, столь удручающие Оливию. Жизнь в темных аллеях кипела по вечерам, когда хозяева уже отужинали, и иногда отголоски непочтительно громкого смеха, переходящего в дикий ирландский гогот, эхом проносились по затянутым туманом лугам.

В те же аллейки нередко забредали влюбленные, гулявшие парочками, а не группками по трое или четверо, и временами эхо доносило звуки иного веселья – истошного, полуистерического хохота кухарки, которой, зажав ее в укромном уголке, грубо и страстно оказывал знаки внимания конюх или лакей. Таков был мир ночных забав и развлечений. Когда хозяева возвращались на машинах домой откуда-нибудь из гостей, они нередко выхватывали фарами из темноты милующиеся парочки, а те щурились от ослепительного света, но не размыкали объятий, сидя возле дерева или лежа под укрытием пышных зарослей боярышника или бузины.

Оливия с Сибиллой молча ехали по дороге; горячий воздух полнился густым ароматом цветов и насыщенным и тяжелым запахом скотины, принесенным с лугов соленым бризом. Час был поздний, все влюбленные давно разошлись, но вдруг возле старого моста у подножия холма фары высветили очертания мужчины и женщины, сидящих вместе возле каменной ограды. При приближении машины женщина быстро исчезла за невысокой стеной, а мужчина с ловкостью горного козла заскочил на верх кладки и уже оттуда спрыгнул в поле. Сибилла рассмеялась и сказала:

– Опять этот Хиггинс.

Она не ошиблась. Было сложно не узнать приземистого, но проворного человечка в бриджах для верховой езды и хлопковой рубашке без рукавов, а то, как он перепрыгнул через стену, пробудило в Оливии смутное и мимолетное чувство, схожее с полустертым воспоминанием. Ей подумалось, что вот так же пытается скрыться в кустах испуганный олень. И она внезапно ощутила почти необъяснимый, смутный страх, схожий с испугом Сабины, когда та на балу обнаружила, что конюх подглядывает за гостями из кустов сирени.

По телу Оливии пробежала дрожь, и дочь спросила:

– Тебе не холодно?

– Нет.

Женщина продолжала думать о Хиггинсе, надеясь, что он не затеял очередное любовное приключение. Как-то раз к ней приходила попавшая в беду девушка из поляков, и она помогла ей, но отослала прочь из Дарема, понимая, что если принудить Хиггинса к женитьбе, то не оберешься несчастий. Она никогда не понимала, по какой причине половина женщин округи бегает за этим корявым, уродливым, диким, волосатым карликом.

Оказавшись у себя в комнате, Оливия замерла в темноте, прислушиваясь к тихому дыханию Джека, а потом разделась, но не легла в постель, а села у окна и долго смотрела вдаль через поля на болотистые пустоши. По ее телу проходили волны подавленного возбуждения, не позволявшие заснуть. Но Оливия более не ощущала себя уставшей, как в последние месяцы, когда ходила по дому подобно сомнамбуле. Оливия жила, жила, как никогда ранее, даже в детстве; щеки раскраснелись и пылали, и она приложила к ним белые ладони в надежде почувствовать прохладу, которой так не хватало этой знойной ночью; но руки тоже были горячими.

Она еще сидела, когда смолкли звуки из комнаты Сибиллы в другом конце коридора и тишину, прерываемую только тихим посапыванием Джека, наполнили наконец знакомые призрачные скрипы и шорохи старинного дома. Оливия осталась одна, лишь она бодрствовала в столь поздний час; она замерла в кресле над затянутыми туманом лугами, еще более тихая и спокойная, чем прежде. Теплые ароматы ночи залетали в окно, и в Оливии опять начали пробуждаться сладостные ощущения, наполнявшие ее ранее, в саду над морем. Мысли понесли ее через долину и болотистые пастбища к реке. Перед глазами возникла фигура Хиггинса, прыгающего, как козел, через стену, и это стало переломной точкой, после которой вновь пришли четкое осознание реальности и страх. Ей почудилось, что где-то рядом с ней действует непреодолимая, всепокоряющая сила, отшвыривая и уничтожая любые препятствия.

«Неужто я схожу с ума? – вновь подумала Оливия. – Что это на меня нашло?» Она опять испугалась, но это был уже иной страх, иногда в самые неподходящие минуты охватывающий ее: ей казалось, будто рядом с ней очутились все мертвецы, когда-либо населявшие Пентланд-Хаус. Но сейчас она не боялась мертвых – она боялась теплой, наполненной страстями жизни. В голове стучало: «Наверное, то же самое происходило и с другими. Так вот что они чувствовали на пороге смерти».

Она имела в виду совсем не физическое умирание, но некую смерть души, ту, что оставила после себя пустые оболочки тети Кэсси и Энсона, старухи в северном крыле и даже такого сурового и сильного человека, как Джон Пентланд, сопротивлявшегося гораздо ожесточеннее остальных. Оливии вдруг померещилось, что она очутилась меж двух темных противоборствующих сторон, слившихся в жестокой битве. Все перемешалось и сместилось, заставив женщину ощутить физическое недомогание. Теплое чувство жизни и возбуждения улетучилось, Оливия задрожала и ослабела, опять внезапно устав… Ее тело обмякло, но она продолжила вглядываться в темноту и вдыхать терпкий запах пастбищ и аромат цветов боярышника.

Она так и не поняла, уснула она в бержере[30] у окна или нет, но точно знала, что ее внезапно привел в сознание звук чьих-то шагов. За дверью спальни по длинному коридору крался человек, тихо и осторожно. На сей раз это не было обычным поскрипыванием старого дома; кто-то ступал по половицам, размеренно, без спешки, неотвратимо и так легко, как будто ничего не весил. Оливия продолжала прислушиваться, а шаги – медленные, опасливые, словно слепец нащупывает дорогу в темноте, – приближались; вот они уже добрались до ее комнаты и миновали ее: тонкие бледные лучи, проникнув сквозь щели, обозначили абрис двери, ведущей в коридор. Женщина тихо поднялась из кресла и, двигаясь точно в кошмарном сне, выглянула из спальни. В противоположном конце коридора, у лестницы на чердак, виднелся кружок света от электрического фонарика. В этом свете она увидела темный силуэт старухи с растрепанными седыми волосами и тут же узнала его. Из северного крыла дома был совершен побег. Оливия стояла и смотрела, как свекровь шарит в поисках дверной ручки и быстро исчезает на лестнице.

Не следовало терять времени, не было даже минутки, чтобы сходить за накрахмаленной мисс Иган. Несчастная безумица могла выброситься из окна под крышей. Не позаботившись накинуть на ночную сорочку халат, Оливия бросилась по темному коридору к лестнице, по которой поднялось ирреальное существо в цветастой шали.

Чердак представлял собой огромное, покрывающее весь особняк и похожее на пещеру пустое помещение с парой-тройкой сундуков и обломками старой мебели. Туда уже больше века сносили всякую рухлядь из Пентланд-Хауса, чтобы оставить ее забытой и заброшенной. Нога человека редко ступала сюда. А когда Сибилла с Джеком подросли, про это место совсем позабыли. Маленькими дети забирались на чердак поиграть, а до них в его темных и загадочных уголках среди поломанных сундуков и диванов со стульями играли Сабина и Энсон.

Сейчас на чердаке царила тьма, разве что синеватый лунный свет проникал сюда через двойной ряд слуховых окошек; в дальнем конце помещения между старыми сундуками метался фонарик, словно миссис Пентланд что-то искала. Из-за спешки, в которой старуха бежала из-под надзора, ее редкие седые пряди растрепались и рассыпались по плечам. От нее исходил тошнотворный запах лекарств.

Оливия дотронулась до руки свекрови и спросила:

– Что вы потеряли, миссис Пентланд? Я могу вам помочь?

Старуха повернулась, направила фонарик в лицо невестки и, уставившись на нее круглыми голубыми глазами, пробормотала:

– А, это ты, Оливия. Значит, все хорошо. Наверное, ты сможешь помочь мне.

– Так что вы потеряли? Может, лучше поищем это утром?

– Ну вот, я уже позабыла, зачем пришла. Ты меня перепугала, сама знаешь, голова у меня нынче уже не та. Не та с тех пор, как я замуж вышла. – И вдруг она бросила на женщину встревоженный взгляд: – А у тебя как, ничего похожего нет? В обморок не падаешь, свет в глазах не меркнет, не замечала? Странно. Может, с твоим мужем все иначе.

Оливия поняла, что у свекрови один из редких эпизодов прояснения сознания, и это было даже хуже, чем ее безумие: в такие моменты становилось отчетливо видно, что она такой же человек, как все, чувствующий и способный мыслить. В подобные минуты Оливии всегда казалось, будто она смотрит, как мертвец пробуждается к жизни.

– Нет, – заверила старуху женщина. – И давайте-ка лучше пойдем спать, а утром вы вспомните, что именно нужно найти.

Миссис Пентланд дико затрясла головой:

– Нет же, нет, мне это нужно прямо сейчас. Утром все может поменяться, я перестану соображать, да и эта ирландка никуда меня не отпустит. Называй-ка мне разные слова, вроде «папа», «пряник», «палисандр», «персики» и «призмы». Так мистер Диккенс заставлял детей перечислять предметы, когда не мог подобрать слово[31].

– Отдайте мне фонарик, и, может, я найду то, что вам нужно, – предложила Оливия.

С покорностью ребенка старуха протянула ей фонарик, и Оливия, освещая им то одно место среди ящиков и старого мусора, то другое, сделала вид, что ищет, выхватывая из темноты кукольные домики и крохотную посуду, брошенные детьми, когда-то давно игравшими здесь в дочки-матери.

Пока она искала, старуха, скорее для себя, чем для нее, бормотала под нос:

– Я очень сильно хотела это найти. Оно изменит всем нам жизнь. Я думала, Сабина придет и поможет. Вчера утром она играла тут с Энсоном. Весь день шел дождь, они не могли гулять. Я спрятала это здесь вчера, когда заходила к ним.

Оливия опять попыталась убедить свекровь вернуться в постель:

– Миссис Пентланд, уже очень поздно. Нам обеим пора спать. Попробуйте вспомнить, что вам нужно, а утром я сюда приду, найду это и принесу вам.

На какую-то секунду свекровь задумалась, а потом ответила:

– Если ты это найдешь, то мне уж точно не отдашь. Ни за что не отдашь. Ты слишком сильно их всех боишься.

– Обещаю, я обязательно отдам. Вы же мне доверяете, да?

– Доверять-то доверяю, ты единственная говоришь со мной так, как будто не считаешь меня глупой. Да, наверное, я все-таки доверюсь тебе.

И тут ее неожиданно посетила прежняя мысль:

– Но я могу этого больше не вспомнить. Позабыть напрочь. К тому же мисс Иган меня никуда не выпустит.

Оливия взяла ее иссохшую тонкую руку в свою и проговорила, словно обращаясь к маленькому ребенку:

– Я знаю, что нам делать. Завтра вы запишете все на бумажку, а я пойду искать, найду и принесу вам.

– Вот Сабина точно это отыщет, – сказала старуха. – В розысках она мастак. Такая смышленая девчонка.

– Тогда я схожу за Сабиной, приведу ее, и она мне поможет.

Старуха недоверчиво посмотрела на Оливию.

– Обещаешь? – спросила она. – Правда обещаешь?

– Конечно, даже не сомневайтесь.

– А то они все вечно меня обманывают.

Наконец миссис Пентланд позволила увести себя через залитый лунным светом пыльный чердак на лестницу. Когда они вошли в северное крыло, в коридоре неожиданно возникла накрахмаленная мисс Иган… Впрочем, весь ее крахмал сейчас помялся и облетел; на побагровевшем лице читалась тревога.

– Миссис Пентланд, я всюду ее ищу, – сказала она Оливии. – Не представляю, как ей удалось ускользнуть. Она спала, когда я вышла из комнаты. Я отправилась на кухню за стаканом апельсинового сока для нее, а пока я ходила, она сбежала.

Но на это ответила сама старуха. Серьезно поглядев на невестку, она доверительно прошептала:

– Ты же знаешь, я с ней совсем не разговариваю. Она обыкновенная. Обыкновенная служанка из ирландцев. Они ее ко мне приставили, но у них не получится заставить меня с ней говорить. – Бедняжка начала впадать в свое привычное безнадежное состояние. Бессвязно бормотала, повторяя вновь и вновь бессмысленную вереницу слов и имен.

Оливия и мисс Иган перестали обращать на больную внимание, словно часть ее – почти вменяемая пожилая женщина – куда-то исчезла, оставив вместо себя чужачку, жалкое тараторящее создание.

Оливия объяснила, где обнаружила свекровь и чем она там занималась.

– Она уже несколько дней об этом твердит, – сказала сиделка. – По-моему, ей нужны какие-то письма, но я не уверена, что они существуют. У нее в голове все перепуталось.

Оливия дрожала, стоя в одной сорочке, но скорее от усталости и нервов, чем от ночной прохлады.

– Я бы не стала упоминать об этом случае при остальных, мисс Иган, – предостерегла она. – Это всех только растревожит. И в будущем приглядывать за ней надо тщательнее.

Старуха уже прошла мимо них к себе в темную комнату, в которой провела большую часть жизни, а к сиделке постепенно начала возвращаться дерзкая уверенность. Она даже растянула губы в неестественной сияющей улыбке, говорящей: «Что бы там ни случилось, вам без меня не обойтись».

Но вслух она сказала:

– Ума не приложу, как так вышло, миссис Пентланд.

– Это простая случайность, – успокоила ее Оливия. – Доброй ночи. Однако же я полагаю, что нам обеим лучше молчать. Не будем тревожить семью.

Но Оливия, к своему изумлению, успела заметить, что под халатом, накинутым мисс Иган на плечи, была не ночная рубашка и не форменная одежда, а синий костюм из тонкой шерсти, который медсестра обычно надевала, если отправлялась в город.

Оливия никому не рассказала о том, что случилось в террасном саду, по дороге домой и в недрах старого чердака, и дни опять возобновили свое монотонное течение, как будто та странная, жаркая, волнующая ночь была всего лишь сном. С О'Харой они больше не встречались, хотя она постоянно слышала про него от Сибиллы, Сабины и даже от Джека, который чувствовал себя как никогда хорошо и временами выезжал с дедом на двуколке, запряженной белой лошадкой, прокатиться к ферме. Иногда Оливии казалось, что мальчик однажды все-таки выздоровеет, но и в эти мгновения она не была способна искренне порадоваться, настолько глубоко в ее душе сидело осознание правды. Она знала – желанию не сбыться, несмотря на их со свекром яростные попытки противостоять тому, что могущественнее всех них. Теперь ей вдруг стало больно наблюдать, как по аллее движется двуколка с бледным и хрупким мальчиком, сидящим рядом с суровым стариком, в глазах которого никогда не угасала обманчивая надежда. Сердце Оливии обливалось кровью, потому что впервые за много лет, чуть не со дня появления на свет Джека, крохотного младенца, не способного даже плакать в полную силу, лицо Джона Пентланда смягчилось, утеряв выражение печальной и безропотной отрешенности.

Иногда, когда она стояла и вот так смотрела на них, ей хотелось подойти к свекру и сказать, что в отсутствии других детей, других наследников, готовых прийти на смену Джеку, нет ее вины. Хотелось убедить его, что, будь ее воля, она родила бы десятерых, что и сейчас она еще достаточно молода и способна выносить ребенка. Хотелось излить на него всю жажду жизни, обрушившуюся на нее под старой яблоней в саду у Сабины, в месте, дышащем плодородием. Но она также знала, насколько сложно говорить с Джоном Пентландом о вещах, которые он в глубине души считает «неделикатными». На них словно набрасывалась вуаль, скрывавшая подлинную правду человеческих судеб. Временами Оливии казалось, что свекор понимает абсолютно все, особенно когда он брал ее руку в свою и нежно ее целовал. И тогда она могла разглядеть в его глазах сочувствие: где-то в глубине души старик безмолвно презирал собственного сына.

Но она не могла не осознавать весь трагизм, скрывающийся за сложившимся положением вещей. Ведь Энсона тоже нельзя было ни в чем винить. Они все попали в тенета чего-то, что гораздо больше их, некой силы, с жестокой несправедливостью заставляющей Оливию влачить пустое, однообразное, нелепое существование, хотя она мечтает дышать полной грудью, а не покорно смотреть, как у нее на глазах медленно гибнет ее ребенок.

Опять и опять возвращалась она к мысли о том, что мальчик нужен живым, пока не умрет его дед; и иногда, стоя в саду и глядя на окрестные луга, Оливия видела, как миссис Соумс в нелепом розовом платье и огромной шляпе, украшенной цветами, едет на двуколке с дедом и внуком, словно это она – их соседка, а вовсе не сумасшедшая старуха наверху – и есть настоящая бабушка Джека.

Дни возобновили свой унылый ход, однако же теперь появилась малая, трудноуловимая разница, как будто солнце стало светить чуть ярче, чем прежде, как будто времена, когда в самую ясную погоду особняк оставался серым и угрюмым, уже миновали. Оливия больше не могла спокойно смотреть через пастбища на яркие новые трубы дома О'Хары: при их виде ее сердце вдруг начинало биться сильнее, а по телу разливалось приятное и теплое ощущение, что она больше не так одинока.

Ее перестали раздражать утомительные ежедневные визиты тети Кэсси, во время которых та со всей страстью принималась ее жалеть, или делиться дикими домыслами о Сабине с О'Харой, или жаловаться на утренние верховые прогулки О'Хары и Сибиллы по покрытым росой полям. Оливия по-прежнему могла из простой вежливости сидеть и выслушивать бесконечную болтовню старухи, только теперь она научилась пропускать ее слова мимо ушей. Иногда тетушка напоминала ей ожесточенно бьющееся об оконное стекло насекомое, упрямо пытающееся влететь туда, куда влететь нельзя.

Это Сабина помогла Оливии понять, насколько назойливо подобное вмешательство, да, именно Сабина, которая сама проводила немало времени, изучая людей. Открытие было совершено Оливией как-то утром, когда два облачка пыли – одно поднятое тетей Кэсси, а другое – Сабиной, встретились в начале длинной аллеи, ведущей к Пентланд-Хаусу, после чего обе женщины, первая, одетая в скромное полинялое черное платье и без следа пудры на носу, а вторая – в дорогом наряде а-ля амазонка от французского портного и с накрашенным по парижской моде лицом, явились вместе на веранду особняка и просидели там чуть не час, вежливо оскорбляя друг друга. Когда Сабина наконец пересидела тетку (их встречи всегда были состязаниями, ибо обе знали, что стоит одной из них откланяться и выйти, как другая, зная, что ее больше не слышат, тут же возобновит атаку на соперницу), она повернулась к Оливии и с вызовом заявила:

– Я много размышляла о тетушке и наконец полностью уверилась: тетя Кэсси – девственница!

Хладнокровное заявление застало Оливию врасплох, и она не выдержала и рассмеялась.

– Точно тебе говорю, – совершенно серьезно убеждала ее Сабина. – Ты только приглядись. Она всегда жалуется на трагедию всей своей жизни, то есть на слабое здоровье, не позволившее ей обзавестись детьми. Но она даже и не пыталась. Вот и ответ. Никогда не пробовала. – Сабина отбросила то, что осталось от сигареты, зажженной назло старухе, и продолжила: – Ты не видела моего дядюшку, Неда Струтерса, в молодости. Вы познакомились, когда он уже постарел и растерял всю силу духа. Но он не всегда был таким. Это она с ним сделала. Разрушила его. Мужчину, полного сил, любителя выпить, страстного лошадника… Да он бы и на женщин заглядывался, если бы она его от этого не излечила. Он очень хотел детей, но вместо жены привел в дом деву, не переносившую саму мысль о браке и отказывающуюся признавать этот самый брак. Он привел в дом создание, то и дело падающее в обморок, хнычущее и весь день валяющееся на диване, и оно вытянуло из него все соки, потому что он был мил, глуп и благороден.

Сабина с головой нырнула в рассказ, как всегда бывало, стоило ей избрать кусочек жизни для пристального рассмотрения.

– Он даже не смел ей изменять. Если он вдруг бросал взгляд в сторону другой женщины, тетка падала в обморок, смертельно заболевала и закатывала жуткие сцены. Я помню такие случаи. Как-то раз он зашел к миссис Соумс, когда та еще блистала молодостью и красотой, а потом, как вернулся, тетя Кэсси сразу устроила истерику, пообещав, что, повторись это опять, она, «столь хрупкая и несчастная», пойдет и тоже «совершит прелюбодеяние». Я это хорошо запомнила, потому что слышала историю от своего отца еще девчонкой, не знавшей, как «совершаются прелюбодеяния», и жутко жалела тетушку, пока не узнала. В конце концов ей удалось-таки его добить, уж поверь.

Сабина сидела с каменным лицом и провожала глазами облачко пыли на аллее, поднятое теткой, продолжившей утренний обход и олицетворяющей все те силы, что исковеркали ее, Сабины, существование.

– Не точно, но возможно, – пробормотала Оливия.

Сабина тут же повернула к ней голову:

– Вот поэтому она вечно влезает в чужие жизни. У нее просто собственной никогда не было. Она вечно боялась. И поэтому она так увлечена бедами других, своих-то у нее тоже не было. Тут даже смерть мужа не в счет. Покинув наш мир, он освободил жену, целиком и полностью освободил от тревог, как той всегда и мечталось.

И тут с Оливией произошло нечто странное. Ей показалось, что на свет появилась новая тетя Кэсси и что та старая, слезливая, легкая на слова сочувствия и оттого мгновенно возникающая там, где разразилась беда, тетушка, известная добрыми делами, рыданиями и набожными советами, ушла прочь по аллее и никогда не вернется. А завтра утром придет уже обновленная тетка, которая будет выглядеть и вести себя точно так же, только для Оливии она перестанет быть прежней: на ней не останется кокона из притворства и фальшивых эмоций, ранее укутывавшего ее, и старуха (Оливия теперь ясно осознавала это) предстанет перед ней во всем своем уродстве насекомого, бьющегося об оконное стекло в напрасной попытке попасть туда, куда ему хода нет. Так она перестала бояться тетю Кэсси. И в ней не было отвращения, но одна лишь жалость к той, что так много пропустила мимо себя, ибо она умрет, так и не начав жить. А когда-то она тоже была юной и красивой – и очень забавной. Ведь даже сейчас Кассандра Струтерс, будучи острой на язык, временами могла очаровывать и смешить, обезоруживая окружающих.

Сабина опять заговорила, холодно и беспощадно:

– Она годами лежала на диване, кутаясь в шаль и распоряжаясь чужими жизнями. Она лишила Энсона всякой независимости и разрушила мое счастье. Она запугала собственного мужа, и он предпочел умереть, лишь бы сбежать от нее. Добрая душа, он слишком сильно боялся сцен и скандалов. – Сабина зажгла сигарету и неожиданно злым жестом откинула спичку. – А теперь она строит из себя сочувствующего ангела, весьма проворного ангела-утешителя… этакая гарпия в ангельском одеянии. Она отлично играет свою роль. Все верят в ее слабое здоровье, доброту и несчастную судьбу. Наверное, она походит на некоторых святых. Особенно на дев-мучениц.

Сабина поднялась с места, намотала на шею шифоновый шарф, раскрыла желтый кружевной зонтик и сказала:

– Я знаю, что права. Она девственница. По меньшей мере в техническом значении этого слова. За ее мысли я ручаться не могу. – И тут же сменила тон: – Поедешь со мной завтра в Бостон? Мне пора что-то делать с волосами. Я заметила в них седину.

Оливия помедлила с ответом, но потом все-таки проговорила:

– Поеду. Я ведь собираюсь опять заняться верховой ездой, а для этого мне нужно обновить гардероб. Мои старые вещи сейчас кажутся смешными. Я уже сто лет не садилась на лошадь.

Сабина бросила на нее проницательный взгляд, опять отвернулась и пообещала:

– Заеду за тобой в десять.

Новости дошли до тетушки Кэсси лишь на следующее утро в десять часов и понесли ее, полную слез и укоризны, по пыльной дороге к Пентланд-Хаусу, где она без промедления объявила, что оскорблена до глубины души, ибо надо было позвать ее сразу.

– Я бы вскочила с постели и тут же примчалась к вам, – твердила она. – Сплю-то я все равно очень плохо. Я бы все здесь организовала. Ну как же вы сразу не подумали про тетушку Кэсси?

Оливия решила не говорить ей, что они держали ее в неведении именно потому, что знали о ее способности вскочить и сразу примчаться.

Миссис Струтерс охотно взвалила на свои тощие плечи все семейное горе. Она рыдала на манер профессиональной плакальщицы. Она задернула шторы в гостиной, ибо, по ее мнению, смерть не выглядит достойной, если в комнатах не царит тьма; она сидела в уголке и принимала соболезнования, словно переживала тяжелее всех… словно только она одна и переживала. И к себе, в увенчанный бельведером с куполом особняк, она возвращалась лишь поздно ночью, завтракая, обедая и ужиная в Пентланд-Хаусе, отчего ее брат наконец не выдержал и на второй день прямо посреди обеда резко проговорил:

– Кэсси, или ты прекращаешь свое бесконечное бормотание, или ешь у себя дома. Легче от твоего присутствия не становится.

Услышав это, пожилая леди поднялась со стула и в пароксизме горя и унижения, причитая и рыдая, покинула комнату. Однако же не почувствовала себя достаточно оскорбленной, чтобы начать столоваться дома. Миссис Струтерс осталась в Пентланд-Хаусе, объявив: «Без меня им не справиться». Потом она, разумеется, поделилась с дрожащей и беспомощной мисс Пиви, которая, как перепуганный кролик, носилась по ее поручениям, своим удивлением от того, с каким равнодушием братец с невесткой отнеслись к смерти. Ни слезинки не проронили, даже не опечалились. Им бы поменьше черствости, подчеркнула тетушка. Они совершенно не чувствуют трагедию. И, вновь зарыдав, Кассандра Струтерс привычно пустилась в воспоминания о том, как мальчик, совсем еще крошечный, сидел, бледненький и грустный, на полу в ее большой и пустой гостиной, листая Библию с иллюстрациями Доре.

А наедине с мисс Пиви еще и добавила:

– Именно в такие часы на поверхность выходит воспитание человека. Впервые в жизни Оливия не выдержала экзамен. Нет в ней понимания того, как надо себя вести в эти дни. Воспитывайся она на благородных принципах, здесь, среди нас…

Для самой тети Кэсси смерть являлась неким механистическим, формальным действом с полагающейся чередой традиционных ритуалов.

Им необыкновенно повезло, заметила она, что по соседству живет епископ Смоллвуд (Сабинин Апостол Джентльменов), который сможет провести похоронную службу. И это правильно, что Пентланда будет хоронить Пентланд (как будто никто иной в этом мире не был достоин подобной чести). И тетушка направилась к епископу обсудить церемонию. Она запланировала чрезвычайно сложную систему рассадки в церкви близких и дальних родственников: всех этих Кейнов, Мэннерингов, Сутерландов и Пентландов. И даже заглянула к Сабине напомнить, что присутствие на похоронах обязательно, что бы та ни думала по данному поводу. Сабине ни в коем случае не следовало забывать, что она вернулась в мир цивилизованных людей, ведущих себя как леди и джентльмены. А каждому, кто заглядывал в темную гостиную Пентланд-Хауса, старуха неизменно докладывала о бессердечии и черствости племянницы, так и не соизволившей появиться здесь с положенным визитом.

Но она не знала того, что было известно Оливии и Джону Пентланду: им Сабина прислала короткое, отрывистое, почти бессвязное письмо без затертых и набивших оскомину благопристойных фраз, и это письмо значило для них гораздо больше, чем плач, шепот и прочий шум, доносящийся с первого этажа, куда бесконечной чередой тянулись посетители со всей округи.

Когда под рукой у Кассандры Струтерс не оказывалось мисс Пиви, она использовала в качестве посыльного Энсона… грустного беднягу Энсона, неприкаянно бродящего по дому, потому что смерть прервала легкое и бессобытийное течение жизни, в которой все шло по заранее составленному плану. Смерть ухитрилась спутать все карты. И было невозможно сказать наверняка, что чувствует Энсон Пентланд, потеряв сына. Он ни с кем не разговаривал, а раз в суете пришлось отложить работу над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива» и стол мистера Лоуэлла завалили цветами, то ему ничего не оставалось делать, кроме как путаться у всех под ногами и подставлять голову под едкие упреки тетушки.

Именно тетя Кэсси с Энсоном открыли большую коробку с розами, присланную О'Харой. Именно тетя Кэсси тощей рукой, исчерченной голубыми венами, открыла конверт, на котором черным по белому было написано: «Для миссис Энсон Пентланд». И все та же тетушка принудила Энсона прочитать вложенную в конверт записку:

И именно тетя Кэсси воскликнула:

– Какая наглость! Да как он вообще посмел прислать цветы?!

И тетя Кэсси принялась вновь и вновь перечитывать записку, словно это могло помочь открыть тайный смысл двух загадочных предложений. А потом тетя Кэсси отнесла записку Оливии и внимательно наблюдала, как та ее читает и спокойно кладет на туалетный столик. Не найдя повода для придирок, старуха все равно возмутилась:

– По-моему, прислать цветы и написать такое – это неслыханная дерзость с его стороны. Кто он нам тут, в Пентланд-Хаусе?

Оливия устало поглядела на тетку:

– Какая разница, дерзость это или нет? Они с Джеком были очень хорошими друзьями. – Потом женщина распрямила усталую спину, пристально посмотрела в глаза тете Кэсси и медленно добавила: – К тому же это и мой друг тоже.

Впервые за все время их противостояние стало открытым; пусть на секунду, но опять же впервые Оливия выказала свои чувства по отношению к О'Харе, а в обыденной фразе, произнесенной ею столь спокойно, сквозило нечто зловещее. Оливия не дала тетке ответить и сразу вышла из комнаты искать мужа, покинув старуху в тревоге и растерянности, которые та всегда ощущала, когда сталкивалась с загадочной и опасной невозмутимостью невестки. Оставшись одна, Кассандра Струтерс схватила записку со столика и в двадцатый раз принялась перечитывать ее. Перечитывала – и ничего не находила… совершенно ничего, там не было даже намека на что-то подозрительное.

В непосредственной близости от смерти, кутаясь в аромат траурных тубероз, пожилая дама возрождалась, подобно фениксу из пепла. Она всегда ухитрялась играть главную роль в чужих трагедиях, перетягивая на себя свет рампы и оставляя других актеров в тени. Она справедливо считала, что люди уходят от нее, повторяя: «Кэсси в таких случаях безупречна. Все взваливает на свои плечи». Ей мастерски удавалось создавать двоякое впечатление: она одновременно и страдала больше остальных, и выставляла все так, будто без нее эти остальные ни за что не обойдутся.

Но вдруг посреди ее триумфа произошло нечто ужасное, такое, что хуже и не придумаешь. Причем первой о разразившейся катастрофе узнала Оливия, ибо она, как и старый Джон Пентланд, обладала умением схватывать все мгновенно, и, если бы не неуемное любопытство тетушки Кэсси, никто ничего бы не понял до самого окончания печальных хлопот.

На второй день свекор послал за Оливией; она пришла в библиотеку и застала его там по обыкновению угрюмым, молчаливым и подавленным, только на этот раз в нем чувствовался невыразимый трагический надлом.

Она не решилась начать разговор первой и просто дождалась того момента, когда он чуть не шепотом сообщил ей:

– Тело Горация прибыло на Даремскую станцию.

После чего бросил на невестку быстрый, беспомощный взгляд внезапно постаревшего и ослабевшего сильного мужчины; вся его энергия словно бы иссякла, каким-то образом перейдя к ней. И Оливия впервые ощутила, насколько Пентланд-Хаус поработил ее, поняла, что с этой минуты круг ее забот с каждым днем будет становиться все шире и шире. Никто не сможет заменить старика… никто, кроме нее.

– Что нам теперь делать? – опять почти неслышно спросил Джон Пентланд. – Мне ничего в голову не приходит. Я исчерпал себя.

– Похороним их вместе, – спокойно сказала Оливия. – Устроим двойную церемонию.

В глазах Джона Пентланда мелькнуло изумление.

– И ты не станешь возражать? – А когда она отрицательно закачала головой, добавил: – Нет, мы не можем так поступить. В этой затее есть что-то неправильное… Не могу объяснить, что именно… Нет, так нельзя… Невинный мальчик Джек и старый греховодник Гораций… Нет.

Они бы тихонько уладили это дело между собой, как всегда поступали в последние годы, когда старый Джон начал обращаться к Оливии за поддержкой, но тут дверь неожиданно распахнулась и в комнату без стука ворвалась тетушка Кэсси: ее глаза сверкали злым, истеричным огнем, седые волосы растрепались и свисали вдоль узкого лица жиденькими прядями.

– Это что еще такое? – вопрошала она. – Что тут пошло не так? Я же вижу, вы что-то от меня скрываете, а права-то на это у вас нет!

Она рвала и метала, и было похоже, будто два последних дня наслаждения смертью и суетой вокруг покойного наполнили ее бьющей через край энергией. Оливия с Джоном Пентландом вздрогнули, заслышав ее крики, которые болезненно подействовали на их и без того расстроенные нервы.

Тонкий, пронзительный голосок не желал умолкать:

– Я тут все свое время провожу, за вас дела улаживаю. Глаз почти не смыкаю. День и ночь собой жертвую, у меня есть право знать!

Казалось, она видит, что ее брат почти сломлен, и потому стремится его добить, вытеснить как главу семейства, сокрушить одним беспощадным ударом и – тощим, свирепым, нетерпимым деспотом – усесться на его место; она словно бы внезапно решила сменить свою прежнюю вкрадчивую тактику захвата власти, отказавшись от интриг и манипулирования окружающими людьми. Кассандра Пентланд была готова установить матриархат, это последнее прибежище семей, чьи силы на исходе. На памяти Оливии такое уже случалось однажды, за несколько месяцев до смерти мистера Струтерса, когда жизнь медленно уходила из него и он сдался на милость жены-победительницы.

Джон Пентланд тяжело и глубоко вздохнул, пробормотав:

– Ничего не случилось, Кэсси. Не стоит тебе об этом беспокоиться и расстраиваться. Мы с Оливией сами все решим.

Но старуха не намеревалась отступать и оставлять позиции и потому, распалив себя чуть не до истерики, разразилась тирадой:

– Я не позволю вам держать меня в неведении. Мне и так никто ничего не рассказывает. Уже много лет все меня сторонятся, словно я какая-то полоумная. Да, я слаба, но ведь все силы я отдала семье, а в ответ не получила ни слова благодарности… Почему ты предпочитаешь говорить с Оливией, а не с родной сестрой?

Слезы глубочайшей, сердечнейшей жалости к самой себе заструились по морщинистому лицу. Тетя Кэсси начала мямлить, путать слова и в конце концов отдалась полнокровной радости нервного припадка.

Оливия, спокойно наблюдавшая за ней, вдруг ощутила нечто странное. Она поняла, что перед ней сейчас стоит та самая женщина, на которую несколько дней назад ей открыла глаза Сабина… именно тогда, во время разговора на веранде особняка, старую тетю Кэсси, вечно существовавшую в ауре слез, добрых дел и сострадания, сменила новая тетя Кэсси – агрессивная девственница Кассандра Струтерс. И Оливия осознала то, что от нее ускользало раньше: миссис Струтерс – вовсе не взбалмошный ипохондрик, не безобидное и несчастное создание, но безжалостная, не гнушающаяся ничем сила. За ее внешней эмоциональной неустойчивостью всегда скрывался хорошо продуманный план. Подспудно Оливия ощущала, что целью этого плана было укротить невестку, то бишь полностью подчинить ее, Оливию, воле старухи. Насекомое еще ожесточеннее забилось крыльями об оконное стекло, пытаясь проникнуть в мир, куда ему нет хода…

Вслух же она невозмутимо сказала:

– Тетушка Кэсси, не нужно сцен… не будьте вульгарной… особенно в такое время.

Старуха, внезапно лишившись дара речи, воззрилась на брата, но он не помог ей ни словом, ни жестом; и она ясно поняла, что он встал на сторону Оливии… чужачки, посмевшей обвинить члена семейства Пентланд в вульгарности.

– Джон, ты же слышал, что она сказала… Ведь слышал?! Она назвала твою сестру вульгарной!

Однако истерика на этом прекратилась, точно старуха наконец поняла, что выбрала неверный план атаки. Оливия ей тоже не ответила. Просто сидела, бледная, терпеливая и прекрасная в своем черном платье, и ждала. Удача явно не сопутствовала тетушке Кэсси. Никто, даже Энсон, не решился бы сейчас идти против Оливии.

– Кэсси, если тебе действительно важно это знать… – медленно начал Джон Пентланд. – Хотя вряд ли ты захочешь такое услышать… Но если тебе действительно важно знать, то дело в том, что тело Горация Пентланда прибыло на Даремскую станцию.

Оливия сразу поняла, что гроб повапленный[34] начал трескаться и вот-вот рассыплется в прах.

Сначала тетушка Кэсси просто смотрела на них, то и дело сморкаясь и вытирая покрасневшие глаза, а потом на удивление спокойным тоном произнесла:

– Ну вот видите… вы же никогда мне ничего не рассказываете. Я и не знала, что он умер.

В ее голосе зазвенели победные мстительные нотки.

– Мы решили ничего не говорить тебе об этом, Кэсси, – сказал старик. – Ты столько лет и слышать не хотела его имени. Это ведь из-за тебя, из-за тебя и из-за Энсона… я угрозами вынудил его жить за границей. Так какая тебе разница, умер он или нет?

Тетя Кэсси вновь была на грани срыва.

– Вечно меня во всем обвиняют! Я только и думала, что о семье. Мы не могли разрешить Горацию свободно разгуливать по Бостону. – Она прервалась и вдруг с отвращением потерла руки, будто пытаясь отмыть их. – Я бы с этим явно управилась лучше. Не следовало возвращать его домой… и ворошить прошлое.

Оливия по-прежнему молчала, и старухе ответил Джон Пентланд:

– Он хотел, чтобы его похоронили в Дареме… Написал мне и попросил об этом, когда уже умирал.

– Он не имел права просить о таком. Он потерял все права из-за своего поведения. Я это всегда говорила и всегда буду говорить. Нельзя было привозить его сюда… после того, как люди даже забыли, жив он или мертв.

Оливию объяло опасное спокойствие… Она смотрела вдаль на море и солончаки, но затем вдруг отвернулась от окна и заговорила с леденящим кровь безразличием:

– Делайте с телом Горация Пентланда что угодно. Это ваша забота, не моя: я сама никогда его не видела. Но умер мой сын… мой сын, и он принадлежит именно мне, а не вам. Можете хоронить Горация Пентланда с ним в один день… после общей службы, даже в одной могиле. Перед лицом смерти подобные вещи теряют всякое значение. Но нельзя бесконечно притворяться… Смерть пересилит притворство. Она могущественнее нас, ничтожных созданий, ибо она – единственная правда, которую нам не скрыть и которой не избежать. Она выше любых предрассудков, гордости, респектабельности. Через сотню лет, да что там, через год, даже через месяц разве будет кого-то волновать, что мы сделали с телом Горация Пентланда?

Она встала со стула, по-прежнему окутанная опасной невозмутимостью.

– Я оставляю Горация Пентланда вам двоим. В моих венах нет ни капли его крови. Что бы вы ни решили, я возражать не стану… только знайте, что я бы не оплошала, доведись мне опять столкнуться со смертью.

Она вышла, оставив изнуренную и смущенную тетю Кэсси наедине с братом. Старухе удалось победить в споре про похороны Горация Пентланда, но при этом она была разбита наголову. Наверное, она и сама поняла, что проиграла, ибо Оливии удалось добраться до сердцевины ее души, да еще при брате, который тоже находился в нескольких шагах от смерти. (К тому же Оливия горделиво показала, насколько она презирает саму фамилию Пентландов: «В моих венах нет ни капли его крови».)

Однако никто не сомневался, что тетя Кэсси свое поражение ни за что не признает: именно по этой причине с ней невозможно было иметь дела. Даже когда она сидела в уголке и промокала глаза платочком, она размышляла о выборе нового оружия для сражения, которое предстоит дать в открытую, – ведь ей стало сложно бороться исподтишка, имея лишь такого слабого и непостоянного союзника, как Энсон.

Да уж, тетушка Кэсси была истинной мученицей. Мученичество в викторианскую эпоху входило в женский арсенал, и Кассандра Струтерс весьма преуспела во владении этим инструментом; она годами изучала тонкости его применения, пока лежала, кутаясь в шаль, на диване и высасывала жизненные соки из полнокровного мистера Струтерса.

Покидая библиотеку, Оливия знала, что вскоре ей придется сразиться с несчастной, оскорбленной, больной тетушкой, положившей все силы на алтарь добрых дел и получившей взамен лишь жестокость и бездушие чужачки, самозванки, авантюристки, пробравшейся в самое сердце благородной семьи. Уж тетушка Кэсси, постигшая тайное искусство, наверняка сумеет представить дело именно таким образом.

Жара не хотела уходить. Она накрыла все окрестности дрожащей пеленой и окутала собой траурную процессию, пока та ползла сначала по выездной дороге и большаку, а потом вдоль рядов уродливых оштукатуренных бунгало цеховых работников и мимо заброшенного молельного дома, в котором некогда пред суровой и мрачной паствой произносил пламенные речи благонравный Пентланд и откуда преподобный Джозайя Милфорд увел прихожан на Дикий Запад… Зной сопровождал облаченных в черное, медленно шагавших скорбящих до самого входа в прохладную каменную церковь, заросшую плющом (здание очень походило на декорацию из спектакля про английскую глубинку), где Пентланды почитали вежливых и снисходительных богов, некогда презираемых и ниспровергаемых охотником на ведьм, носившим ту же фамилию. Пока торжественная процессия двигалась по обсаженной вязами Хай-стрит, польки с детьми останавливались, крестились и провожали ее глазами.

Церковка показалась уютным местом после пекла даремских дорог – местом мирным, тихим и до самых дверей заполненным ближней и дальней родней Пентландов. На задних скамьях теснились бедные и полузабытые ее представители, лишенные денежных средств, позволяющих безмятежно дрейфовать по волнам жизни. Старуха Фезерстоун (та, что пробавлялась стиркой) захлебывалась в плаче, как делала на любых похоронах; пожилая мисс Хэддон, благородная кузина Пентландов, пришла в своей неизменной шерстяной накидке с капюшоном; были там также миссис Молсон в фуляровой шали и островерхой шляпке, напоминавших о прежней жизни, и мисс Мергатройд, в чьем милом особнячке, теперь носившем название «Ведьмина метелка», подавали дурной чай с плохонькими бутербродами…

Епископ Смоллвуд и тетушка Кэсси вместе спланировали службу, искусно просчитав, чем именно следует всколыхнуть чувства присутствующих, чтобы дать полный простор эмоциям представителям разных поколений и разной степени родства.

Они отобрали самые слезливые гимны, и Смоллвуд, известный своими способностями очаровывать богобоязненных и сентиментальных старушек, произнес несколько неискренних и помпезных слов, заставивших тетю Кэсси и бедняжку Фезерстоун разрыдаться в новом приступе горя. Похороны мальчика превратились в варварский обряд, посвященный не его краткой и печальной жизни, а прославлению фамилии, которую он носил, и всех тех семейных черт – узости мышления, снобизма, филистерского почитания собственности, – что и привели к затянувшейся трагедии его болезненного существования. Сидя на почетных местах, Энсон с тетушкой лучились гордостью при каждом упоминании наследия Пентландов, подобно тому как чуть ранее вид энергичных, практичных, коренастых полек, округлившимися глазами смотревших на движущуюся по улице похоронную процессию, служил им поводом для тайного ликования. Внутри церкви тот же душевный настрой сочился с украшенной июльскими цветами кафедры, за которой вещал епископ Смоллвуд (с надрывом в голосе, принесшим ему не один приз, пока он был семинаристом), исходил от всей родни и заразил даже тех, кто сидел в дальних темных уголках: каждый из них вдруг преисполнился надменности по причине своей связи с Новой Англией и со старинным полумертвым городком, быстро сдающим позиции под яростным натиском внешнего мира. Магия имени Пентландов зачаровала их всех, включая старую миссис Фезерстоун, чья спина согнулась от постоянной стирки, без которой не выжили бы четверо больных внуков, к своему несчастью появившихся на свет. По ее щекам бежали сладостные слезы (единственная отрада, оставшаяся ей в жизни), а в глазах сияла гордость от соприкосновения с семейством, преследовавшим ведьм, воспевавшим трансцендентализм[35] и общавшимся с мистером Лоуэллом, доктором Холмсом и старым добрым мистером Лонгфелло. Все это поднимало бедняжку над уровнем грубых приезжих чужаков, не раз пихавших ее локтями на тротуарах Хай-стрит и поклонявшихся Римской блуднице[36].

Во всей этой битком набитой церковке не поддались внезапному мистическому порыву самодовольства только три человека: О'Хара, всегда и везде привыкший держаться особняком, Оливия и старый Джон Пентланд, сидящие бок о бок на скамье и настолько поглощенные горем, что их даже не возмущали выходки епископа Смоллвуда. Сабина (она все-таки пришла на траурную службу) тоже пережила наплыв чувств. В ее случае это был медленный, холодный, бессильный гнев.

К тому времени, когда скорбящие, утирая глаза и грустно бормоча, покинули храм, тучи, ранее чуть видные на горизонте, затянули уже все небо. Воздух сделался таким неподвижным, что поникшая листва высоких вязов замерла, как нарисованная на картине; вдали, сначала очень тихо, но потом все с нарастающей силой послышались грозовые раскаты. Люди начали встревоженно сбиваться в стайки на крыльце, поглядывая то на потемневшее небо, то на стоящий в ожидании катафалк… затем самые боязливые принялись тайком, по одному, расходиться. Таких становилось все больше, и, когда из церковки вынесли гроб, на крыльце стояли самые близкие родственники и лишь несколько человек не из семьи. Остались Сабина, О'Хара, миссис Соумс (она опиралась на руку Джона Пентланда, словно хоронила собственного внука), пожилая мисс Хэддон в черной накидке, те, кто должен был нести гроб, и, конечно, епископ Смоллвуд с приходским священником, который предпочитал держаться в сторонке в присутствии августейшего столпа церкви. Еще там была пара дальних родственников, в частности Струтерс Пентланд, суетливый лысый коротышка (двоюродный брат Джона Пентланда и злосчастного Горация), который так никогда и не женился, посвятив себя воспитанию мальчиков в одной из школ Гарварда.

Вот эти-то люди, рассевшись по машинам, и пустились вслед за катафалком в самонадеянную гонку с приближающейся бурей.

Даремское кладбище по-прежнему находилось на вершине лысого холма, выбранной первопоселенцами для упокоения мертвых, и старинная дорога к нему пролегала по склону, слишком крутому и неровному для автомобилистов, поэтому половину пути скорбящие были вынуждены проделать пешком. Добравшись до разверстой, ожидающей гроб могилы, они молча, но торопливо обступили яму; тем временем раскаты грома, сопровождаемые свирепыми вспышками молний, все приближались и приближались, пока наконец безжизненно поникшая листва на кустах и деревьях не начала дикую пляску в зеленоватом свете, обычно предшествующем грозе.

Епископ Смоллвуд, человек от природы боязливый, стоял у могилы, раскрыв украшенную самоцветами «Книгу гимнов» (он занимал очень высокое положение в церковной иерархии и увлекался благовониями и ценностями), и нервно перелистывал страницы, глядя то на них, то на коренастых поляков-могильщиков, которым тоже хотелось поскорее зарыть последнего из Пентландов. Церемония долго откладывалась из-за разных досадных мелочей; наконец епископ принялся настолько быстро, насколько позволяли приличия, читать заупокойную службу голосом менее сочным и театральным, чем обычно:

– «Иисус сказал ей: „Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет“»[37].

Тут загремело так, что священник смог пропустить пару строк и этого никто не заметил. Деревья на холме начали трещать, раскачиваться и гнуться чуть не до самой земли, траурные вуали на женщинах заметались в безумном танце. В реве ветра и громовых раскатах можно было расслышать лишь отдельные обрывки службы…

– «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи…»[38]

Тут дикая, разозленная Природа опять завладела кладбищем, утопив в вое взволнованный голос епископа и надрывные сценические рыдания тетушки Кэсси… а затем все вдруг стихло и раздался ранее чуть слышный средь грозы голос священника:

– «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое»[39].

И в продолжение:

– «Поскольку Всемогущему Богу было угодно по великой милости взять к себе душу нашего дорогого ушедшего брата, мы предаем его тело земле»[40].

И наконец с облегчением, слабеньким, ломким сипом, но уже менее монотонным, чем до этого:

– «Да пребудет с вами благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа»[41]. Аминь.

Сабина, чьей суровой натуре было свойственно тайно восхищаться грозой, почти не слушала Смоллвуда. Она стояла и смотрела на неистовую красоту неба, далекого моря и солончаков, размышляя о том, насколько разительно, должно быть, отличались похороны первого Пентланда от этой испуганной, поспешной церемонии, ознаменовавшей уход последнего. Она, казалось, видела перед собой фанатичные, неумолимые, хмурые призраки пуритан, вышедших из своих могил и с иронией глядящих на элегантную фигурку Апостола Джентльменов и его расцвеченную камушками книжку…

Равнодушные к непогоде поляки мерно заработали лопатами, а когда вниз по крутой каменистой дороге поехал первый автомобиль, разверзлись хляби небесные и ливень встал стеной над морем и черными пустошами, Сабина, задержавшись у машины, подняла голову и глубоко вздохнула, словно дикая, разрушительная сила дождя наполнила ее экстазом.

На следующий день, прохладный после грозы, ясный и прозрачный, по горной дороге на верхушку холма двинулась вторая процессия, в которой уже не было ни епископа Смоллвуда, ни кузена Струтерса Пентланда: их обоих внезапно куда-то вызвали с таинственными поручениями. Энсон Пентланд тоже отсутствовал, ибо не хотел иметь ничего общего с таким шантажистом, как Гораций Пентланд, даже после его смерти. В немногочисленной группке возле могилы стояли Оливия, Джон Пентланд и тетушка Кэсси, все же соизволившая явиться на похороны, ибо нынче прощались с одним из тех, кто носил фамилию Пентланд; еще пришла мисс Хэддон (в своей тяжелой черной накидке), которая никогда не пропускала похороны, а об этих узнала от знакомого гробовщика, всегда извещавшего ее о церемониях. У Горация не нашлось друзей, желающих нести его гроб, и это пришлось делать людям из агентства и могильщикам…

Вновь началась заупокойная служба, которую вел приходской священник, с момента отъезда епископа подросший на добрый фут…

– «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет…»

– «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи…»

– «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое…»

Тетя Кэсси опять разрыдалась, хотя представление и оказалось менее впечатляющим, чем вчера; Оливия же с Джоном Пентландом стояли и молчали до тех пор, пока Гораций Пентланд наконец не присоединился к тесной компании суровых и респектабельных мертвецов.

Сабина тоже пришла, но держалась в стороне, словно выказывая свое презрение к происходящему. Она была знакома с Горацием Пентландом и всегда навещала его в длительном изгнании, если проезжала по югу Франции, однако делала это не столько из любви, сколько из желания позлить семью на родине. (И она подозревала, что Горацию Пентланду жилось в том теплом и богатом краю куда лучше, чем на этой холодной, каменистой земле.) Сегодня она явилась проводить его отнюдь не из сентиментальности, но лишь потому, что это тоже было частью ее победы над тетей Кэсси, и теперь смотрела на старуху у могилы с останками родственника-изгоя холодными зелеными глазами. Вот так Сабина, которая уже двадцать пять лет, что миновали со смерти ее отца, не посещала похороны, за два дня дважды забралась на крутой холм Даремского кладбища…

Вновь заговорил священник:

– «Да пребудет с вами благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа». Аминь.

Люди молча развернулись и так же молча исчезли, ступив на склон и пропав из виду. Тайные похороны завершились, и Гораций Пентланд остался наедине с поляками-могильщиками: он наконец был дома.

Умиротворение, которое Оливия чувствовала, пока сидела рядом с мертвым сыном, медленно возвращалось к ней после сутолоки похорон. Она вдруг поняла, что вновь с благодарностью погружается в бессмысленное, зачарованное существование старого тихого мирка. Какое-то время ей даже нравилась потеря всякого интереса к жизни, когда просто хочется, чтобы тебя оставили в покое. Ей удалось убедить себя в том, что никакой трагедии в смерти мальчика нет: на самом деле трагедией было его земное существование, полное боли и страхов прозябание без проблеска надежды. Теперь, после стольких лет тревог, покой и умиротворение представлялись хотя и странными, но в какой-то мере сладостными… Оливия сидела в бержере у окна и смотрела на пустоши, пребывая в полном и исцеляющем одиночестве. Даже визиты тети Кэсси, упрямо прорывающейся к ней в комнату во имя «долга», казались смутными и похожими на сон. Пожилая женщина все больше и больше напоминала назойливое, суетное насекомое, к чьему жужжанию привыкаешь и перестаешь слышать, как не слышишь в полудреме муху, бьющуюся о стекло.

Из окна Оливия иногда видела долговязую фигуру свекра: он либо в одиночестве ехал на двуколке, запряженной старой белой лошадью, через поля, либо, реже, несся на дикой рыжей кобылке по аллеям. Но теперь он уже не скакал на своей любимице без сопровождения: Хиггинсу наконец удалось убедить его в ее дурном нраве, так что конюх всегда был поблизости – восседал на поло-пони с такой грацией, что животное и человек выглядели единым целым… этаким кентавром. В седле обезьяноподобный крепыш вовсе не казался уродцем. Хиггинс точно родился для верховой езды, и сложно было представить, что, спешившись, он сразу становится неуклюжим и неловким.

А еще Оливия знала, о чем думает ее свекор, когда проезжает по каменистым пустошам. Его ни на миг не покидала мысль, что все владения и капиталы, включая рачительно сохраняемые средства тетушки Кэсси, однажды будут принадлежать семье с другой фамилией, возможно совершенно ему незнакомой.

Пентландов больше не осталось. Сибилла с мужем будут богаты, непомерно богаты, с деньгами Пентландов, с деньгами Оливии… но род прекратит свое существование. Все кануло в бессмысленное ничто, и впереди лишь забвение. Через сотню лет память о фамилии сохранится, если вообще сохранится, только на пожелтевших страницах книги Энсона.

Меланхолия, окутавшая дом, смогла дотянуться и до Сибиллы, такой юной и стремящейся жить, и словно поразила ее душу губительной плесенью. Оливия замечала, что временами девушка становится безразличной, погружается в апатию, вздыхает от усталости, подолгу сидит в ее, Оливии, комнате и вообще предпочитает проводить вечера дома, а не в Брук-Коттедже. Мать понимала, что всегда энергичная и бодрая Сибилла тоже задумалась о тщете жизни, познав состояние, с которым так долго боролась Оливия. Но ведь Сибилла – Сибилла в первую очередь, только Сибилла и никто больше! – заслуживала шанса на спасение.

Оливия твердила про себя: «Мне нельзя искать в ней опору. Мне нельзя становиться матерью, портящей жизнь собственному ребенку».

А когда к ней приходил Джон Пентланд и печально садился рядом – то молча, то говоря о чем-то незначительном в напрасной попытке унять отчаяние, – она понимала, что он тоже пришел к ней за силой, которую ему негде было больше почерпнуть. Ему уже не могла помочь даже миссис Соумс… Впрочем, та и сама слегла и его к ней пускали лишь на несколько минут в день. (Сабина настаивала, что этот подозрительный внезапный недуг вызвало злоупотребление лекарственными веществами.)

И постепенно Оливия пришла к выводу, что проявляет трусость, отказываясь от борьбы. Поэтому однажды утром она поднялась ни свет ни заря, надела костюм для верховой езды и отправилась вместе с Сибиллой через росистые луга навстречу О'Харе. С прогулки она вернулась почти веселая, с порозовевшими щеками: ее настроение улучшилось от свежего воздуха, беседы с другом и укрепившегося желания возобновить сопротивление.

Всегда внимательная, Сабина не пропустила этой перемены, но отнесла ее исключительно на счет О'Хары и, в общем-то, не ошиблась: поселившись в Дареме, ирландец сильно повлиял на Оливию – как человек без прошлого, но с будущим. С ним она обрела возможность обсуждать грядущее: судьбу Сибиллы, его планы на купленную недавно ферму, а также его смелую и уверенную карьеру.

Что же касается О'Хары, то он пришел в весьма опасное настроение. Он был из тех, кто ценит достижения и славу не за материальные награды, а за удовлетворение от борьбы и острое наслаждение победой – особенно когда шансы на последнюю очень малы. Этот человек успел уже многого добиться. У него были дом, лошади, автомобиль, хорошо сшитая одежда; причем он знал всему этому цену – и не только в мирке Дарема, но и в трущобах и на верфях Бостона. Не питая иллюзий по поводу неидеально устроенной демократической системы, он понял (в первую очередь потому, что сам пробил себе путь со дна чуть не до вершины) одну очень важную вещь: для людей бедных политика – это некая блистательная мечта, особенно если изначально жизнь твоя была простой и заурядной. И О'Хара вел свою игру, не бросаясь очертя голову в омут. Приезжая в рабочие районы или посещая политические собрания, он вел себя как рубаха-парень, будучи братом для всех. Когда же ему надо было выступать перед большой аудиторией или председательствовать на каком-нибудь съезде, он прикатывал в сверкающем автомобиле и выходил из него в элегантном костюме, какому позавидовал бы даже член правительства – представитель верховной власти; таким образом он одновременно и добивался расположения тех, с кем начинал на Индийской верфи, и удовлетворял всеобщую потребность в чем-то более солидном и возвышенном, чем обычное колесико отлаженного демократического механизма.

О'Хара прекрасно разбирался в правилах игры и не совершал ошибок, ибо получил наилучшее образование: сумел познать самых разных людей в самых разных обстоятельствах. И теперь он воплощал в себе все, за исключением простоты, доброты и честности: он давным-давно не был ни простодушным, ни абсолютно честным, а стать добрым ему мешала безжалостность. Он (как Сабина и подозревала) видел окружающих насквозь, со всеми их мелкими устремлениями, тщеславием, недостатками и претензиями.

Тетя Кэсси и Энсон, не обладая достаточной гибкостью ума, ошибались, полагая, что его целью был их мирок. Как и все, кто привык зависеть от собственного круга и судить о людях, исходя из определенных принципов, они подходили к такому человеку, как О'Хара, со своими мерками. Для них их мир являлся всем, представляя собой вершину сущего, и они полагали, что О'Хара тоже видит его их глазами. У них в голове не укладывалось, что в действительности все с ними связанное было лишь частью его грандиозного жизненного плана и он вступил в борьбу за место среди них исключительно ради удовольствия от сражения, ибо, одержав победу, он не знал бы, что делать с ее плодами.

О'Хара и сам уже начал постепенно понимать это. Он видел, что победа дается ему очень легко, и вкус битвы терял для него свою прелесть. Раньше, сидя в гостях у Сабины, он смаковал собственный триумф, но сейчас он все реже и реже получал удовольствие от мысли: «Вот он я, Майкл О'Хара, никто… сын рабочего и служанки, однако я проник в такое общество, как даремское, и разговариваю с такой женщиной, как миссис Ричард Кэллендер».

Жизнь без борьбы казалась ирландцу пресной. Ему становилось скучно, а когда он скучал, то чувствовал себя несчастным и ему не сиделось на месте.

О'Хара родился в католической семье, но никогда не отличался ни истовой верой, ни особой суеверностью. Ему хватало скепсиса не принимать без раздумий все, что пыталась навязать церковь, однако он не был и циником, который способен удовлетвориться поддельной показной религиозностью. Долгое время он мог полагаться только на себя, и мысль обратиться за помощью к Богу или церкви не посещала его даже в самые сложные и горькие минуты. Формально он оставался католиком, потому что иначе ему бы пришлось столкнуться с враждебностью клира и тысяч искренне верующих ирландцев и итальянцев. Однако всерьез о своем отношении к религии он никогда не задумывался.

Заскучав, О'Хара утерял былую страстность и ощутил некую растерянность. Даже его приятели-политики в Бостоне заметили произошедшую в нем перемену и начали жаловаться, что он не проявляет достаточного интереса к кампании по выборам в Конгресс. Временами он вел себя так, будто ему безразлично, выберут его или нет… и это Майкл О'Хара, личность для партии весьма ценная, человек энергичный, проницательный, добивающийся едва ли не любой цели!

Сам же он прилагал все усилия к тому, чтобы никто не догадался о причине этого странного оцепенения, тревожащего его ничуть не меньше, чем соратников по политической борьбе. Он остро ощущал нехватку в своей жизни чего-то глубинного и очень важного. Бездействуя и томясь, он впервые заглянул внутрь себя. Чудесная, блистательная пора молодости, когда все кажется частью прекрасной игры, миновала: О'Хара чувствовал приближение зрелости. Будучи от природы темпераментным и страстным, любящим жизнь во всей ее полноте, он осознал перемену с острой печалью. Ирландца страшила мысль о том, что он переходит на иные скорости, снижая темп, и этот страх наполнял порой его душу меланхоличной щемящей тоской.

В такие минуты он с предельной честностью обозревал все, чего добился, и находил результаты до горечи мизерными, хотя список достижений у него был внушительный. О'Хара определенно, в сравнении с теми, кто обычно занимается столь грязным делом, как политика, являлся человеком чести, чураясь мелочной злобы и нечистоты, коими запятнал себя не один представитель того самого священного даремского мирка. К тому же он мог потягаться с любым из них самостоятельно заработанными капиталами, и победа была бы на его стороне. Однако ему уже исполнилось тридцать пять лет, и жизнь начала блекнуть; он растерял прежние пыл и радость, заставлявшие его подниматься на рассвете, полнясь животной силой и с головой, едва ли не разрывающейся от блестящих идей.

Но когда его опасная пассивность приблизилась к апогею, О'Хара внезапно обнаружил, что к нему вернулся давнишний восторг, ранее посещавший его при пробуждении, и причиной тому были вовсе не головокружительные замыслы. Он опять ощутил интерес к жизни, ибо знал, что очень скоро увидится с Оливией Пентланд. О'Хара вставал чуть не затемно, готовый немедля вскочить на коня и мчаться по лугам к заброшенному гравийному карьеру, чтобы, замерев, смотреть, как она приближается к нему по покрытой травой росе, сияющая, как ему казалось, ярче восходящего солнца. Но в дни, когда она не выезжала, земля словно уходила у него из-под ног.

Не то чтоб О'Хара был мужчиной, которого впервые посетила мысль о женщине. Женщины всегда присутствовали в его жизни, с тех самых пор, как он, совсем еще мальчишкой, встретил растрепанную итальянскую девчонку на верфи среди штабелей бревен. Женщины окружали его всегда, что было совершенно естественно для такого беспощадного, язвительного и полного сил и энергии мужчины; к тому же он отличался привлекательностью и мог, если нужно, очаровывать и хитрить: мало кто сумел бы устоять против его обаяния. Его прошлое полнилось женщинами, но при этом они оставались на заднем плане, и он смотрел на романтические связи как на необходимость, никогда не заслонявшую самой важной для него цели – карьеры.

Но Оливия Пентланд привнесла в его рутинное существование нечто новое и волнующее… И он, стремящийся объять всю жизнь и весь опыт, самозабвенно отдался этому колдовскому чувству. Оливия не была для него просто одной из многих женщин. Она не походила на других… зрелая, сдержанная, прекрасная, восхитительная, умная и казавшаяся таким же свежим и переливчатым цветком, чистым, пусть и с толикой грусти, как ее юная дочь.

В начале их знакомства, когда они обсуждали переделку сада у Брук-Коттеджа, он внезапно поймал себя на том, что с изумлением наблюдает за ней, невольно переставая прислушиваться к ее словам. В мозгу у него билась лишь одна мысль: «Какая чудесная женщина… Я еще не видел ей подобных и, наверное, не увижу… Она сможет изменить всю мою жизнь, сможет показать мне любовь такой, как о ней рассказывают люди».

Она повлияла на него настолько сильно, что он отбросил всю ту вульгарную и циничную грубость, с которой человек с его опытом обычно относится к самой идее женщины. До сих пор ему казалось, что женщины созданы лишь для развлечения мужчин и для деторождения, но теперь он наконец понял, почему о любви говорят с пиететом. Долгое время он подыскивал слово, могущее описать Оливию, и наконец остановился на одном – старое и затертое, оно всегда приходило на ум при встречах с ней. Оливия была «леди», и именно этим она поразила его воображение.

Он не переставал твердить про себя, что лишь она одна способна его понять, – но не отстраненно и аналитически, как это сделала бы умная Сабина Кэллендер, а по-другому. Оливия была женщиной, которой он хотел сказать: «Да, я таков. Такова моя жизнь. И таковы мотивы», – и она бы поняла и приняла как хорошее, так и плохое в нем. Ей, единственной на свете, он мог бы раскрыть свои тайны, и ей одной удалось бы отогнать изнуряющее чувство одиночества, временами обрушивающееся на него. Он ощущал, несмотря на всю свою проницательность и склонность к холодному расчету, что она гораздо мудрее его и что он, как маленький ребенок, может прийти к ней и, зарывшись головой в ее колени, наслаждаться тем, как она гладит его по густым черным волосам. Она наверняка знает, что временами это нужно каждому мужчине. Всегда спокойная, она была сильной и самоотверженной, она не нуждалась в лести и постоянном внимании: именно о такой спутнице мечтает всякий, кто строит карьеру. Мысли об Оливии наполняли О'Хару едкой печалью, и в моменты, когда он не поддавался романтическим порывам, к нему приходило понимание, что только лишь Оливия сможет вытянуть его из болота нарастающей скуки. И окажет ему этим огромную услугу.

Сабина совсем не ошиблась, когда увидела в нем того давешнего мальчика, что, сидя на парижском тротуаре, очень серьезно сказал ей: «Я играю». Временами О'Хара выглядел именно так.

Но все размышления О'Хары заканчивались одинаково: он возвращался в суровую реальность, где Оливия была замужем за человеком, который в ней совершенно не нуждался, однако и отпускать намерений не имел – ведь он бы пожертвовал чем угодно, лишь бы не допустить скандала в семье. Все эти тяжкие, запутанные обстоятельства заставляли О'Хару думать о темной полуистлевшей паутине, которая незаметными, но крепкими нитями оплела любимую им женщину.

Но трудности всегда занимали его сложный, изощренный ум: О'Хара, успевший познать одиночество и горечь бесконечной борьбы и оттого взиравший на весь мир с презрением, не видел причин, по которым он не мог взять желаемое и у мирка Дарема. Препятствия, вставшие у него на пути, сулили новое сражение, новый источник интереса в бурном потоке существования; но на сей раз имелось отличие… Он жаждал награды больше, чем самой борьбы. Он хотел себе Оливию Пентланд, как бы странно это ни звучало, не на час, не на месяц и не на год: он хотел ее себе навсегда.

И теперь О'Хара выжидал, понимая (весь долгий жизненный опыт подсказывал ему это), что настойчивость лишь испугает такую женщину и он рискует потерять ее навечно; впрочем, пока у него еще не сформировался план действий, способный помочь преодолеть преграды, разделяющие их. Он ждал, как уже неоднократно делал на протяжении своей карьеры, в надежде, что все разрешится само собой. И с каждым днем ожидания Оливия становилась все желаннее и желаннее, а его несокрушимая осмотрительность – все слабее и слабее.

Проводя долгие дни у себя в комнате, Оливия постепенно пришла к осознанию того, что теперь в Брук-Коттедже живет гость. Его приезд в ночь смерти Джека сопровождался звуками музыки, парящими над пустошами, а после похорон Сабина упоминала его в разговорах с несвойственным ей пылом. Пару раз Оливия видела, как юноша идет через луга к сияющему новизной дому О'Хары или спускается по дороге через солончаки к морю – высокий, рыжеволосый, чуть заметно прихрамывающий. Сибилла, что было очень странно, про него молчала, но если ее спрашивали о планах на день, то нередко оказывалось, что они связаны с ним. Когда Оливия упоминала при ней его имя, девушка заливалась краской и отвечала: «Мама, он очень милый. Я приведу его сюда, когда тебе захочется опять принимать гостей… Мы познакомились в Париже».

У Оливии хватало мудрости не наседать на дочь с вопросами. К тому же Сабина рассказала о нем достаточно… так что, возможно, она знала теперь о молодом человеке даже больше, чем Сибилла.

– Он происходит из примечательной семьи, – говорила Сабина. – Из семьи своевольной, безрассудной и решительной. Особенно достойна внимания его мать. Очаровательная женщина, едва не всю жизнь проведшая в роскоши в Париже… и не в том, что расположен в Техасе. Она никому не подражает, и в ней нет ни капли притворства. Живет довольно одиноко, на семейные деньги… а этих денег много… По-моему, их источник – какие-то металлургические заводы на Среднем Западе. Мы с ней большие подруги… Умом она не блещет, но очень красива и одарена сумасшедшим обаянием. Она из тех женщин, что рождены для обожания противоположным полом… Мужчины не способны устоять перед ней, и, кажется, она ни дня не провела без их общества. Она для них создана, но обладает очень тонким вкусом, а моральные принципы не имеют для нее значения.

Эта женщина… как и вся семья Жана де Сиона… явно поражала воображение Сабины: пока они с Оливией пили чай, она ни на миг не умолкала, болтая даже больше обычного, и описывала то дом матери Жана, то ее друзей и тех, кого можно встретить там на приемах, – все-все в мельчайших деталях.

– Она из той особой породы женщин, что существует с начала времен. Ее молодость покрыта тайной. Это как-то связано с отцом Жана. Вряд ли они были счастливы вместе. Она его никогда не упоминает. Конечно, она опять вышла замуж, за француза… Он гораздо ее старше… очень титулованный, был членом трех кабинетов министров. Поэтому у мальчика французское имя. Старик его усыновил и обращается с ним как с родным. Де Сионы – это известная фамилия во Франции, одна из лучших, но, разумеется, в Жане нет ни капли французской крови. Он чистый американец, однако в свою страну приехал впервые.

Сабина допила чай, поставила чашку обратно на столик эпохи Регентства[42] (столик достался Оливии от матери и таким образом попал в дом, наполненный строгими вещами исключительно американского происхождения) и добавила:

– Выдающаяся семья… дикая и неуемная. У Жана есть тетя, которая умерла в монастыре кармелиток в Лизье, а его кузина – Лилли Барр… великая певица. – Сабина поглядела в окно и тихонько проговорила: – Это на ней женился мой муж… но она тоже с ним развелась, и мы теперь дружим… – Она издала привычный металлический смешок и продолжила: – Кажется, наш опыт существования с ним нас сблизил… Вот видишь, я отлично знакома с его семьей. В них течет кровь, заставляющая радоваться жизни… жить сегодняшним днем.

Она не стала упоминать, что Жан с матерью и бессердечной кузиной Лилли Барр так сильно притягивают ее потому, что близки к той степени свободы, за которую она боролась на протяжении многих лет, с тех пор как сбежала из Дарема. Они были в какой-то мере свободны от стран, городов, законов, предрассудков, даже национальностей. Когда-то она надеялась, что Жан заинтересуется ее угрюмой, независимой, умной Терезой, но, зная свет, оставила эту надежду в прошлом: мальчик отличался непокорным, романтичным нравом и типичным для французов воспитанием и был настолько мужественным, что, конечно, остановил бы свой выбор на девушке более мягкой, нежной и женственной, чем ее дочь. Сабина чувствовала, что ему суждено влюбиться в такую, как Сибилла, и ее это вполне устраивало, ибо не входило в противоречие с намеченным планом. Пентландам Жан де Сион, безусловно, покажется кем-то вроде цыгана, а уж когда они узнают всю правду…

Эти размышления развлекали Сабину. Лето в Дареме, если не считать смерти Джека, омрачившей его, выходило не таким ужасным, как она опасалась; тем более что этот новый поворот событий она заранее не предвидела… Идиллия любви двух юных сердец, чистых и прекрасных.

Все это началось почти год назад, когда Париж праздновал День перемирия[43]. Утром Сибилла отправилась вместе с Сабиной и Терезой возложить венок к огню у Триумфальной арки (ибо война была одной из вещей, которую Сабина по неясной причине выбрала поводом для демонстрации чувств). Вернувшись, Сибилла заигралась в саду с собаками, которых ей так и не разрешили держать в школе в Сен-Клу, а когда прошла в дом, то обнаружила там гостей: некую мадам де Сион – очаровательную даму лет пятидесяти, заглянувшую к подруге на ланч, и ее сына, юношу двадцати четырех лет, высокого, худощавого, с рыжими волосами, темно-голубыми глазами и глубоким приятным голосом. В честь праздника на нем был черный с серебром мундир кирасира, а ходил он, чуть прихрамывая: сказывалось старое ранение. Почти сразу (Сибилла вспоминала об этом всегда, стоило ей подумать о нем) молодой человек начал смотреть на нее с откровенным обожанием, и она, не испытывавшая подобного ранее, вся затрепетала от удовольствия.

Голова у нее кружилась то ли от вида военной формы, то ли от самой торжественной атмосферы: гремели духовые оркестры, отовсюду доносились звуки Марсельезы и патриотических песен, по улицам маршировали солдаты, перед Аркой горел огонь… Вокруг дышал сам Париж, и она страстно любила его дыхание. И все это внезапно и мгновенно воплотилось в странном юноше, глядящем на нее полными восхищения глазами.

Что-то ей подсказывало, что она влюбилась именно в тот момент, когда стояла посреди гостиной Сабины и знакомилась с Лили де Сион. Чувство достигло апогея чуть позже: поднявшись из-за стола, она опять вышла в сад, но уже в его компании, пообещав показать ему собак, а потом смотрела, как он ласково треплет за уши добермана по кличке Плут и тихонько нашептывает ему добрые слова, и понимала, что он не меньше ее любит животных. Молодой человек вел себя очень дружелюбно, был, при своем немалом росте, весьма изящен, и они могли с легкостью говорить обо всем, словно дружили целую вечность.

А через несколько дней, даже не сделав попытки повидаться с ней перед отплытием, он отправился в Аргентину изучать фермерское дело и тонкости разведения крупного рогатого скота, потому что мечтал когда-нибудь обзавестись ранчо. Сибилле остались лишь прекрасные воспоминания, день ото дня становившиеся все ярче: ее романтическая натура восставала против научного подхода Терезы к выбору отца будущих детей. Со временем Сибилла начала подсознательно сравнивать его со сложившимся в ее воображении образом прочих мужчин, обращая внимание буквально на все: на разворот плеч, на кисти рук и жесты, на тембр голоса. Она не шутила, когда говорила матери: «Я-то знаю, какой муж мне нужен. Точно знаю». Сама того не понимая, она мечтала о ком-то похожем на Жана де Сиона… о мужчине очаровательном, романтичном и немного диком.

Сибилла не забывала его, хотя порой в школе в Сен-Клу ей и казалось, что им никогда не суждено увидеться вновь; тогда девушка впадала в сладкое оцепенение безнадежной меланхолии, искренне считая, что над ее судьбой навис рок, и исписывала страницы дневника длинными высокопарными размышлениями, а потом прятала заветную тетрадь под матрас. Надежды бесповоротно таяли, а романтическая аура вокруг предмета воздыхания сгущалась и играла все новыми красками. Сибилла стала такой бледной, что мадемуазель Верней принялась пичкать воспитанницу лекарствами, а Тереза вдруг обвинила подругу в том, что та влюбилась, и Сибилле пришлось путано, добавляя в голос нотки сентиментальной таинственности, отрицать это.

Когда девушка вернулась в Пентланд-Хаус (вернулась по просьбе матери, беспокоившейся о здоровье Джека), образ немного померк: было очень сложно поверить, даже дав волю воображению, что их встреча когда-либо повторится. Страсть стала действительно безнадежной, Сибилла приготовилась забыть де Сиона и, будучи девушкой мудрой, заставила себя привыкать к мысли о браке с одним из «ручных» юношей, давно знакомых ее родне и оттого гораздо более подходящих. Она внимательно приглядывалась к воздыхателям, противопоставляя им все тот же образ рыжеволосого мужчины в черном с серебром мундире, и рядом с ним они – включая довольно симпатичного блондина Мэннеринга – казались мальчишками, непослушными и раза в два менее мудрыми и опытными, чем сама Сибилла. В глубине души она давно и всерьез пыталась примириться с мыслью о приемлемой партии, обычной для Дарема, где одобрение брачного союза напрямую зависело от благосостояния жениха и его «правильности» в глазах семейства.

Для Сибиллы ее тайные терзания обрели трагические черты неудавшейся любви. Она представляла, как в старости поведает свою историю внукам. Ведь за кого бы она ни вышла, она всегда будет думать о Жане де Сионе. Таковы извечные нелепые иллюзии юности, не лишенные, впрочем, толики печальной правды.

И вдруг пришло известие о его скором приезде в Брук-Коттедж. Сибилла по-прежнему хранила свой секрет, что не помешало матери и Сабине догадаться о ее надеждах. Она сама выдала эту тайну в ночь смерти Джека, когда с внезапным блеском в глазах сказала: «Это Жан де Сион… Я и забыла, что он приезжает сегодня». Свет, зажегшийся в ее взгляде, не ускользнул от внимания Оливии, ибо было в нем нечто неизбывное.

А тем временем в Брук-Коттедже Жан де Сион, расстроенный проволочкой, вызванной похоронами и необходимостью соблюдать траур в Пентланд-Хаусе, дулся и раздражал всех, кроме Сабины, которую развлекали подобные зрелища. Привыкнув идти напролом ко всему, что его привлекает (совсем как в семнадцать лет, когда он записался во французскую армию, или девять месяцев назад, когда он ринулся в Аргентину), Жан де Сион не стеснялся проявлять недовольство и проводил дни на свежем воздухе, катаясь на лодке по реке или в одиночестве купаясь в море и загорая на бескрайнем белом пляже. Он то и дело ссорился с Терезой, которую знал с самого детства, и искренне, хотя и безуспешно старался быть любезным с посмеивающейся Сабиной.

К тому времени Сабина уже знала, что причиной его визита в Дарем являются отнюдь не они с Терезой. И теперь оценила собственную мудрость, подсказавшую ей вставить в приглашение (руководствуясь своим планом) следующую фразу: «По соседству живет Сибилла Пентланд. Возможно, ты ее помнишь. Она обедала с нами в прошлый День перемирия».

Сабина видела, как старательно Жан строит из себя светского льва, умеющего скрывать свои секреты. Он словно бы невзначай расспрашивал про Сибиллу Пентланд, но вопросы его были откровенно искусственными, а как-то он даже рискнул поинтересоваться, сколько продлится траур в Пентланд-Хаусе и нравится ли мисс Пентланд кто-нибудь из даремских молодых людей. Не будь он столь очарователен и нетерпелив, Сабина бы до смерти от него устала.

Молодой человек боялся лишь одного… что девушка могла каким-то образом перемениться, что на самом-то деле она не настолько прекрасна, как начало ему казаться после восьми месяцев разлуки. У Жана уже имелся кое-какой опыт (Сабина подозревала, что в действительности он умчался в Аргентину, спасаясь от неких неприятностей в Париже), и он прекрасно знал, как часто ожидания оборачиваются ужасным разочарованием. Возможно, когда он получше разглядит Сибиллу, очарование поблекнет. А возможно, она вообще забыла про его, Жана де Сиона, существование. Однако пока, после восьми месяцев грез и размышлений, Сибилла представлялась ему самой желанной женщиной на свете.

Дарем показался Жану другим миром, пожалуй, даже более свежим и оригинальным, чем бескрайние зеленые равнины, с которых он явился сюда. Он быстро понял, что местные любят говорить о том, насколько Дарем и Бостон похожи на Англию, но отнесся к этому спокойно, попросту посчитав их забавными снобами, – ведь эти земли Англию, по его мнению, совершенно не напоминали: кое-где Бостон с Даремом выглядели старинными, но без британского богатства и изящества. Они вроде бы должны были смотреться романтичными, однако же не смотрелись, а смахивали скорее на картинки из школьного учебника истории. Они были сухими… sec, думал он, предпочитая французское слово, передающее смысл одним своим звучанием.

Впрочем, его больше занимало не сходство этих мест с Англией, а отличие от нее: мрачная дикость сельских пейзажей, маленькие колонии таких чужеродных и своеобычных людей, как чехи или поляки… Все это еще ярче оттеняло несуразицу картины в целом.

С собственной страной он знакомился тщательно и энергично и вбирал в себя окружающее с особой проницательностью, свойственной чувствительной к цветам, звукам и запахам натуре.

Жан признавался Сабине:

– Понимаете, самое-то смешное в том, что я действительно чувствую себя здесь как дома. Что-то подсказывает мне, что Америка в моей крови… Нет, не Дарем, а скорее Нью-Йорк или какой-то из больших «ревущих» городов, попадавшихся мне по пути сюда.

Он говорил по-английски легко и естественно, однако не с американским, а с отрывистым британским акцентом, комкая слова и вкрапляя в разговор французские интонации. Его голос звучал богаче и глубже, чем у жителей Новой Англии, и он растягивал «р», называя Чарльз-стрит Чаррльз-стррит, а священный Гарвард – Гаррваррдом.

Юношу необыкновенно впечатлил Нью-Йорк, превзошедший все его ожидания и рассказы знакомых: он был поражен невероятной мощью и варварским блеском города, а также внушительным разнообразием языков и людей. Впрочем, Сабина, предав свою малую родину, сразу объяснила ему, что настоящая Америка – это именно Нью-Йорк, а не Дарем, в котором он будет жить.

Когда Жан говорил с Сабиной о Нью-Йорке, от возбуждения и восторга его голос звучал громче обыкновенного, выдавая в нем человека, остро ощущающего жизнь. Он даже уверил ее, что уехал из Европы не для того, чтобы туда вернуться.

– Европа уже старушка, – сказал он, – и даже если тебя там воспитали, как, к примеру, меня, то возвращаться обратно резона нет. В какой-то мере она мертва… если сравнивать с обеими Америками, конечно. Меня интересует будущее, а не прошлое. Я хочу быть там, где все бурлит… в центре бытия.

Если Жан не стучал самозабвенно по клавишам пианино, не болтал с Сабиной и не кружил возле Терезы с ее лягушками и насекомыми в лаборатории, которую она устроила на застекленной веранде, то он в состоянии подавленного возбуждения мерил шагами сад, вновь и вновь размышляя о своих проблемах, связанных с планами на жизнь в этой кипучей стране. Ему было двадцать пять лет, и встреча с ней стала захватывающим опытом. Он начинал понимать молодых американцев, случайно виденных им в Европе (например, своего родственника Фергюса Толливера, погибшего потом на войне): они всегда казались такими живыми, наполненными безрассудным духом авантюризма… ничто в усталом старом мире не могло противостоять им, ибо на их стороне была сама Природа.

Стараясь унять нетерпение, Жан искал выхода энергии в непрерывной физической активности: ходил на веслах, купался, разъезжал с Сабиной на автомобиле по окрестностям Дарема. Боль от полученного когда-то ранения не позволяла ему совершать долгие пешие прогулки, но он все же добрался до дома О'Хары, где познакомился с ирландцем и сумел даже подружиться с ним. Это О'Хара одолжил ему каноэ с веслом и заверил, что если ноге станет получше, то Жан в любое время сможет брать лошадь в его конюшне.

Как-то раз рано утром, когда он, поплавав, тащил из реки каноэ, до него донеслось чавканье копыт по толстому слою прибрежной грязи; обернувшись, он увидел, как из ближайших зарослей выезжает на кобыле Андромахе Сибилла Пентланд.

Утро выдалось великолепное – относительно прохладное для середины августа в Дареме; на ленивых речных волнах покачивались, распустив белые глянцевые соцветия, кувшинки, похожие на звезды среди зеленого ковра круглых листьев. Таким утром и впрямь можно было только восхищаться: длинные лучи восходящего солнца зажгли серебряные капельки росы на паутине, висящей меж спутанных лоз дикого винограда, и зарумянившийся от упражнений и розового рассвета юный де Сион с растрепанной рыжей шевелюрой стоял у тропинки, внезапно чувствуя себя невероятно здоровым и сильным. Весь мир замер перед ним в ожидании, когда он его завоюет… и тут вдруг из прибрежных зарослей появляется Сибилла Пентланд, еще более прекрасная, чем представлялось ему долгими ночами, когда он лежал в пампасах и, глядя на усыпанное созвездиями небо, думал о ней.

Первую секунду они оба молчали. Девушка, чьи щеки чуть вспыхнули от неожиданности, со свойственным ей благородным спокойствием придержала лошадку, а Жан, подняв взгляд, попытался (хотя кровь в венах сразу забурлила от волнения) как можно естественнее сказать:

– Ого! Здравствуйте! Вы же мисс Пентланд?

– Да, – немного разочарованно ответила Сибилла, словно и впрямь поверила, будто он едва не позабыл ее.

Жан, стоявший в одних штанах и рубашке для гребли, осмотрел свой костюм и, улыбнувшись, заметил:

– Пожалуй, мой наряд не годится для приема гостей.

Его слова несколько разрядили обстановку и помогли начать разговор: за ними сперва последовал обмен банальностями о красоте утра, а затем Жан, подойдя к Андромахе, потер ей нос с той же нежностью, с какой в Париже гладил собак Сибиллы. После этого, посмотрев на девушку серьезными голубыми глазами, он сказал:

– Я должен был прийти к вам раньше, но решил, что вы, верно, не захотите меня видеть.

В его дрогнувшем голосе слышалась теплота.

– Ваш визит ничуть бы не помешал, – ответила она. – Но теперь вы просто обязаны навещать нас… так часто, как пожелаете. Вы давно живете в Брук-Коттедже?

Он на секунду замешкался.

– Пару недель… полагаю. Или около того.

Глядя на него сверху, Сибилла подумала: «Я должна заставить его остаться. Если я опять потеряю его… Я должна заставить его остаться. Он нравится мне больше всех на свете. Я не могу опять потерять его».

Она принялась подыскивать аргументы. Судьба точно на ее стороне, он же появился здесь не просто так. Они предназначены друг для друга, жизнь с ним будет восхитительным, волнующим приключением.

Душой Сибиллы начало овладевать унаследованное от Оливии спокойное упрямство. Нет, она не собиралась отпускать Жана.

Молодые люди двинулись вдоль реки, продолжая натянутый разговор; Жан, прихрамывая, шагал рядом с Андромахой. Оба все еще произносили банальности – ведь Жан и Сибилла пока лишь искали подступы друг к другу, будучи слишком гордыми и нерешительными, чтобы сразу показать свои чувства; их переполняли робость, радость и нетерпение. Обоих волновало даже нахождение рядом с предметом своих грез, и оттого сказанное приобретало особую важность, хотя ни один из них в сущности не понимал, о чем идет разговор. В каком-то смысле они были друг для друга таинственными незнакомцами – и одновременно оба ощущали себя близкими людьми, ибо их связывало то самое чувство, что посетило Сибиллу в день их встречи на улице Тильзит, – чувство, что они давным-давно знакомы. И места для сомнений, колебаний или подозрений попросту не оставалось.

Небо было голубым и прозрачным, терпкий запах реки и водорослей дурманил голову. Жана и Сибиллу подхватил все убыстряющийся поток эмоций, возвышающих, экстатических, отодвигающих все на задний план. Это напоминало колдовское заклятие, но совершенно не такое, что было некогда наложено на мертвеющий Пентланд-Хаус.

Каждый раз, просыпаясь рано поутру и выезжая на рассвете вместе с Сибиллой к старому карьеру, чтобы встретиться там с О'Харой, Оливия чувствовала, насколько привлекает ее эта незамысловатая прогулка. В компании дочери и ирландца к ней возвращалась полузабытая молодость, наполняя ощущением силы, которой ей так долго не хватало. Как выяснилось, поездка верхом в утренней прохладе по росистой траве была чудесным способом начать день; она освежала, помогая отвлечься от времени, проведенного с людьми пожилыми: со свекром и Энсоном (вот кто был настоящим стариком!), а также с сумасшедшей из северного крыла и назойливой, как неугомонная муха, тетей Кэсси. И Оливия, не лишенная тайного тщеславия, вдруг начала приглядываться к себе в зеркалах и замечать заблестевшие глаза и посвежевшую кожу. Она решила, что похорошела и что амазонка придает ей романтический флер.

Не прошло мимо внимания Оливии и то, как во время конной прогулки спутник посматривает в ее сторону с любопытным огоньком в голубых глазах. Он ничего не говорил, ни жестом, ни словом не выдавая чувства, внезапно и открыто проявленного им в саду у Брук-Коттеджа. Оливия увидела (пусть и не сразу, в отличие от Сабины), насколько О'Хара умен и опасен. Это обнаруживалось не только в странном, едва не физическом, его действии на окружающих: очутившись рядом с ним, человек тут же ощущал его власть, – но и в том, что он обладал терпением и умел молчать. Опрометчивая и неловкая торопливость привела бы к тому, что все тотчас бы обрушилось и исчезло. Произошла бы сцена, закончившаяся его фиаско, и Оливия тогда, скорее всего, была бы для него потеряна – однако он ни разу не коснулся ее. Он просто всегда был рядом, непостижимым образом демонстрируя, что его чувства неизменны и он по-прежнему желает ее, как никого на земле. А для женщины, романтичной по натуре, но ни разу не испытавшей такой любви, нет ничего опаснее.

Однажды утром, ожидая у карьера, О'Хара увидел, что от Пентланд-Хауса через поля скачет только одна всадница. Поначалу ему подумалось, что это Сибилла, и на него тут же нахлынула волна отчаяния и прежней скуки. Но как только женщина приблизилась и он разглядел звездочку на лбу ее лошади, он понял, что это сама Оливия. Она была одна, хотя наверняка помнила все то, что он ей говорил, – и он увидел в этом знак чрезвычайной важности.

На сей раз ирландец не стал ждать или медленно ехать ей навстречу. Он нетерпеливо, как мальчишка, пустил коня галопом и помчался к ней по мокрой траве.

Она лучилась счастьем, но вместе с тем казалась робкой, и потому их общение поначалу было прохладным и несколько отстраненным. Оливия объяснила негромко:

– Сибиллы сегодня не будет. Она рано утром отправилась на рыбалку с Жаном де Сионом. Макрель идет по ручьям к морю.

Повисла странная, напряженная тишина, а потом О'Хара произнес:

– Хороший мальчик… этот де Сион.

Затем, героическим усилием преодолев робость, которую Оливия всегда внушала ему, он прошептал:

– Я рад, что ее нет. Я так долго мечтал остаться с вами наедине.

Она не стала притворно возмущаться его словами. Ее прямота и интеллигентность не допускали подобного кокетства, и это не могло не очаровывать. Он вдоволь насмотрелся разных женских штучек от дешевых жеманниц и давным-давно пресытился ими. К тому же она и сама хотела остаться наедине с ним и не сомневалась, что притворяться перед ним глупо: рано или поздно он все равно поймет правду. Они оба давно не были детьми и отдавали себе отчет в своих действиях, здраво оценивая риски; однако охватившее их возбуждение делало это приключение увлекательным и для нее, и для него.

Какое-то время они ехали молча и смотрели, как темные копыта лошадей сбивают с высоких трав и клевера росу и ее капли дождем льются вниз; затем тропа свернула с полей к березовой роще, и тогда О'Хара засмеялся и сказал:

– Даю пенни за ваши мысли.

Оливия с улыбкой ответила:

– Не продам их и за миллионы.

– Должно быть, они весьма ценны.

– Может, и так… но в любом случае они ценны лишь для меня и ни для кого другого.

– Прямо-таки ни для кого?..

– Да. Впрочем, вряд ли они кого-то заинтересуют. Не слишком они веселы.

Услышав это, О'Хара опять замолчал, и на лице его отразилось задумчивое разочарование. Спутница посмотрела на него и сказала:

– Не стоит дуться в такое-то утро.

– Я не дуюсь… Я всего лишь… размышляю.

Она рассмеялась:

– Даю пенни за ваши мысли.

Но он остался серьезен. И вдруг разразился потоком слов:

– Мои мысли тоже стоят миллион… даже больше… но с вами я ими поделюсь. Только с вами, ни с кем другим.

При звуке его голоса по телу Оливии пробежала волна безрассудного счастья. Ей подумалось: «Какая я молодая и смешная, как же мне хорошо».

А вслух она сказала:

– Пенни у меня сейчас нет, но не доверитесь ли вы мне в долг до завтра?

И тут он повернулся к ней. Вся его робость сгинула, уступив место раздражению, чуть не злости.

– Зачем вам их покупать? – спросил он. – Как будто вы не знаете, о чем они. Неужто вы позабыли, что я вам говорил в саду у Брук-Коттеджа?.. И с каждым днем в этих мыслях все больше истины… – Он заметил, что Оливия помрачнела, и добавил: – А что насчет вас?

– Вы же знаете – это совершенно невозможно.

– Невозможного не существует. Нет ничего невозможного! К тому же я сейчас не о препятствиях. О них потом… Я спрашиваю о ваших чувствах.

– Разве вы не видите, что симпатичны мне?.. Если бы это было не так, я бы не приехала сюда одна этим утром.

– Симпатичен… – грустно повторил он. – Но я не спрашивал о том, симпатичен я вам или нет! – Она молчала, и О'Хара с яростной настойчивостью продолжил: – Почему вы держите меня на расстоянии? Зачем всегда ставите меж нами преграду?

– Разве я так делаю? – непонимающе спросила она и ощутила боль.

– Вы холодная и далекая, даже если улыбаетесь.

– Это не нарочно… я ненавижу холодных людей.

Оливия не могла не заметить, что он вот-вот взорвется.

– Проклятье! Это все потому, что вы леди. Иногда мне хочется, чтобы вы были служанкой или поломойкой.

– Но разве тогда я осталась бы собой?

Он бросил на нее быстрый взгляд, словно хотел ответить грубостью, но все же смог сдержаться и поехал дальше в молчании. Оливия украдкой посмотрела на него: на фоне стены из зелени выделялась чуть склоненная темноволосая голова упрямца («Совсем как красивый бык», – подумалось ей), сейчас задумчивого и опечаленного; Оливию охватило странное чувство, памятное ей по ночи смерти Джека, когда она сидела и смотрела на затылок мужа, словно бы не видя его. «Почему мне кажется, что этот человек – почти незнакомец – ближе мне, чем когда-либо был Энсон? – удивлялась она. – Почему я говорю ему то, что никогда бы не сказала Энсону?» Внезапно ей стало очень жалко этого темноволосого мужчину. Он походил на маленького мальчика, напряженно пытающегося понять нечто, чего он не понимает; ей мучительно захотелось ласково погладить его по густым черным волосам.

О'Хара заговорил опять:

– Вы ничего обо мне не знаете. И иногда я думаю, что вам следовало бы знать все. – Он коротко взглянул на нее и спросил: – Вы готовы меня послушать… хотя бы недолго?

Она улыбнулась ему и поняла каким-то мистическим образом, что точно уловила его настроение. «Кажется, я становлюсь сентиментальной… безумно сентиментальной!» Но внутри у нее все радостно затрепетало, она успокоилась и купалась теперь в своем счастье. «Почему я не могу просто наслаждаться мгновением? Я и так всю жизнь себя ограничивала».

Заметив ее одобряющую улыбку, он принялся рассказывать, пока они ехали навстречу восходящему солнцу, о своем скромном происхождении и тяжелых временах на Индийской верфи, а она только кивала и подбадривала его: «Понимаю. У меня тоже было несчастливое детство», или: «Продолжайте, пожалуйста. Вы даже не представляете, насколько глубоко это меня трогает».

И О'Хара продолжал говорить о том, о чем и намеревался: о длинном шраме на своем виске, о пути к успеху; признавался он и в том, чего немного стыдился, – и слова его иногда отдавали горечью, характерной для людей, которые пробили себе дорогу сами, преодолев великие препятствия. В умном сложном человеке ей открылся наивный мальчик, и Оливия все поняла, как он и предвидел. То, насколько он в ней не ошибся, казалось чудом.

Отдавшись настроению, они уезжали все дальше и дальше; солнце поднималось в небе и разогревало воздух, их окутывали ароматы густых, темных зарослей и едкий запах высоких болотных папоротников… но вдруг Оливия взглянула на часы и заметила:

– Уже очень поздно. Кажется, я пропустила семейный завтрак.

На самом деле она имела в виду, что Энсон уже успел уехать в Бостон и что она этому несказанно рада, но нельзя же было произнести такое вслух.

Они попрощались у старого карьера, и Оливия направила лошадку к Пентланд-Хаусу, чувствуя, как удивительный эффект близости тает по мере отдаления от О'Хары, а жаркое августовское утро будто становится холодным. И когда на горизонте показался особняк из красного кирпича, прочно расположившийся среди древних вязов, Оливия подумала: «Нельзя мне больше так поступать. Я наделала глупостей». Но затем опять: «А почему, собственно, нельзя? Почему я должна лишать себя счастья? Никто не вправе требовать от меня подобных жертв».

Но она знала, что кое-кто все же имел на это право. Ее дочь. Сибилла. Нельзя матери повести себя глупо. И нельзя сделать ничего такого, что могло бы помешать тому, что происходит этим самым утром в маленькой рыбацкой лодке далеко за солончаками, где-то там, где утонула Савина Пентланд. Оливия прекрасно понимала, почему Сибилла предпочла рыбачить, а не кататься верхом; глядя на нее и на молодого де Сиона, трудно было ни о чем не догадаться. Мать не должна была вставать на пути этого другого чувства, более юного и свежего, более близкого к совершенству.

Оставив кобылку у низкой изгороди возле конюшни, она случайно подняла голову и увидела знакомую фигуру в линялом черном платье, стоящую в саду лицом к полям, словно все это время она смотрела туда, следя за ними. Оливия приблизилась, и тетушка Кэсси с встревоженным лицом шагнула ей навстречу и тихонько прошептала, будто остерегаясь чужих ушей:

– Оливия, милочка, я уж подумала, ты никогда не вернешься. Я тебя везде ищу.

Догадавшись по таинственности заявления, что стряслась очередная беда, Оливия ответила:

– Я каталась с О'Харой. Мы заехали слишком далеко, а жара не позволила гнать лошадей.

– Я знаю, я вас видела, – сказала тетя Кэсси. («Надо думать, видела, – усмехнулась про себя Оливия. – Разве ж от такой скрыться?») – Это опять она. Сегодня утром совсем разбуянилась, и мисс Иган спросила о тебе: только ты сможешь ее успокоить. Она несет какой-то бред про чердак и Сабину.

– Да, я знаю, о чем она. Сейчас же пойду к ней.

Тут появился ухмыляющийся Хиггинс с хитрым огоньком в умных глазах; он словно бы знал, что происходит, и хотел сказать: «Ага, так вы нынче утром прогуливались с О'Харой… одна… Ну, мэм, вы молодец. Надеюсь, это принесло вам счастье. Вам нужен такой мужчина».

Хиггинс взял у Оливии поводья и заметил:

– Какой у мистера О'Хары славный конь, мэм. Жаль, у нас в конюшне такого нету…

Она пробормотала что-то в ответ и, даже не выпив кофе, поспешила вверх по темным ступеням северного крыла. Пока она шла мимо ряда высоких окон, ее взгляд случайно упал на безупречно одетую Сабину, которая, держа над головой ярко-желтый кружевной зонтик, вальяжно шествовала по дороге по направлению к Пентланд-Хаусу, и на Оливию вновь нахлынуло странное предчувствие скорого приближения чего-то печального, возможно трагического. Не имеющее объяснения, оно быстро исчезло, скользнув по ее душе черной тенью. Оливия попыталась успокоиться: «Я сейчас подавлена, потому что час назад была слишком счастлива».

И тут же упрекнула себя: «Я совсем как тетя Кэсси: она любит такие оговорки. Надо бы поостеречься, а то стану настоящей женщиной из рода Пентландов… Поверю, что счастье всегда предвещает горе».

В последнее время случались минуты, когда, как казалось Оливии, что-то, витавшее в самом воздухе Пентланд-Хауса, – какая-то пыль, частички старого дома – медленно, неуловимо и неумолимо меняло ее.

Перед дверью Оливию встретила мисс Иган с вечно растянутым в улыбке ртом, и женщине подумалось, что так, наверное, улыбается сама Судьба.

– Старушка сейчас поспокойнее, – сообщила сиделка. – Мне помог Хиггинс, у нас получилось связать ее в кровати, чтоб она себя не поранила. Удивительно, сколько силы в ее хилом тельце.

Далее она поведала, что старая миссис Пентланд неустанно кричала и звала Сабину, умоляя разрешить им вместе пойти на чердак.

– Она настаивает, что потеряла там какую-то вещь, – сказала мисс Иган. – Скорее всего, она просто это придумала.

Оливия, помолчав, сказала решительно:

– Я сама пойду и поищу. Возможно, там и правда что-то есть, и, если мне удастся это найти, чары будут разрушены.

Она действительно с легкостью нашла их, почти сразу: лучи солнца проникали сквозь слуховые окошки и щели в крыше, и на чердаке было светло. Они лежали у нижнего конца стропила, эти старинные пожелтевшие письма, когда-то связанные вместе лиловой ленточкой, разорванной нетерпеливой рукой того, кто бросил и позабыл их здесь. Их вскрывали неаккуратно, в спешке, и ветхая бумага смялась и порвалась по краям. Чернила, некогда фиолетовые, приобрели грязно-коричневый оттенок.

Стоя среди разбросанных Сибиллой и Джеком после их последней игры в дочки-матери игрушек, Оливия просматривала каждое письмо по отдельности. Всего их было одиннадцать, а адресатом неизменно значилась миссис Дж. Пентланд из Пентланд-Хауса. Восемь писем пришли из Бостона, а на остальных трех марки отсутствовали, словно их принес посыльный или они лежали либо в букете, либо между страницами какой-то книги. Почерк был один и тот же: мужской, крупный, резкий, размашистый, будто человек привык писать стремительно и нетерпеливо.

Оливии мгновенно подумалось: «Это письма для миссис Дж. Пентланд, то есть миссис Джаред Пентланд. Энсон будет в восторге, ведь он так долго искал переписку между Савиной Пентланд и ее кузеном Тоби Кейном. Они нужны ему для завершения книги».

Но скоро Оливия сообразила, что есть в этих письмах нечто странное: то, как их спрятали, как их нашла и положила обратно ее свекровь… Наверное, старая миссис Пентланд отыскала их сорок лет назад, когда ей еще разрешалось свободно передвигаться по дому. Это могло произойти в один из дождливых дней – пока Энсон с Сабиной играли на чердаке в этом же углу с этими же игрушками и Сабина отказывалась называть грязную воду кларетом. Теперь свекровь вспомнила о своей давней находке, потому что Сабина вернулась и кто-то при старой леди упомянул ее имя, а оно оживило уже вроде бы стертые воспоминания.

Усевшись на ветхий поломанный сундук, Оливия с трепетом развернула первое письмо, стараясь не стряхнуть остатки фиолетового сургуча, прилипшего к краю страницы, и с возрастающим удивлением прочитала:

Оливия прервала чтение. Ее озарило… Негодяй Тоби Кейн был для Савины Пентланд больше чем кузеном; он был ее любовником, и поэтому она спрятала письма под стропила тогда еще недостроенного огромного чердака, видимо намереваясь вскоре их уничтожить. Но Савина утонула, не успев сделать задуманное, и письма лежали в тайнике до тех пор, пока их случайно не обнаружила жена Джона Пентланда; она тут же вернула их на прежнее место, а потом воспоминания об этом затерялись в запутанном лабиринте ее несчастного разума. Именно эти письма так настойчиво разыскивал Энсон.

Однако Оливия понимала, что Энсон никогда не включит их в свою книгу, ибо не в его правилах выставлять на всеобщее обозрение семейный скандал, даже если он случился давным-давно, чуть не век назад, завершился трагически и успел преобразиться в чисто романтическую историю. Конечно, любовный роман между столь блистательным созданием, как Савина Пентланд, и таким проходимцем, как Тоби Кейн, смотрелся бы странно в книге под названием «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива». Наверное, лучше вообще умолчать о письмах. Все равно Энсон найдет способ свести их ценность на нет, принеся правду в жертву божкам Респектабельности и Притворства.

Оливия сунула тоненькую стопку в карман, спустилась по темной лестнице и прошла в северное крыло, где мисс Иган встретила ее нетерпеливым вопросом:

– Ну что, вы ничего не нашли?

– Нет, ничего такого, что ее заинтересует.

– И что ей только в голову не приходит! – отозвалась мисс Иган и посмотрела на Оливию так, словно сомневалась в ее словах.

Оливия не стала сразу спускаться вниз. Вместо этого она прошла к себе в комнату, приняла ванну и, сев в кресло у открытого окна, приготовилась внимательно читать письма. Из сада до нее долетали голоса: один – металлический и непреклонный, другой – нервный, тонкий, срывающийся на крик; это разговаривали Сабина и тетя Кэсси, едко подначивая друг друга и пытаясь одержать верх над противницей. Прислушавшись, Оливия решила, что немного устала этим утром от них обеих, и попутно, удивившись, отметила, насколько похожи эти две вроде бы разные женщины. Странная парочка: ненавидят друг дружку, но с одинаковым упорством лезут в ее жизнь.

Ни на одном из писем не оказалось даты, поэтому Оливия приступила к чтению в том порядке, в котором они лежали на чердаке, начав с того же самого первого письма:

Затем:

Оливия читала медленно, то и дело перечитывая фразы, написанные неразборчивым, нетерпеливым, страстным почерком; тем временем голоса внизу – один уже злобный и возбужденный, а второй все такой же металлический, твердый и равнодушный – начали отдаляться, пока совсем не смолкли, и Оливия смогла наконец обратить внимание на собственные ощущения: что-то смутное и неясное заставляло ее тело гореть. Словно в выцветших коричневых строчках тлел давний пожар, так и не уснувший за долгие годы и который можно было погасить, только если сжечь дотла сами письма.

Перед ней – слово за словом, строка за строкой, страница за страницей – воскресала легенда, и вот уже Оливия со всей ясностью увидела перед собой трех главных героев: они будто бы вовсе не умерли, а до сих пор жили в старом доме, возможно даже в этой самой комнате, где она сидела сейчас… в спальне, некогда принадлежавшей Савине Пентланд.

Она увидела ее мужа, Джареда Пентланда, не оставившего после себя портрета, ибо он ни за что не согласился бы тратиться на подобную дорогую безделицу, и тем не менее она представила его себе – хитрого, проницательного, набожного, скупого и уравновешенного, – кроме тех случаев, когда его выводила из равновесия необычная мрачная страсть к жене. Рядом с ним стояла сама Савина Пентланд, словно сошедшая с картины кисти Энгра, – темноволосая, чувственная, отчаянная женщина с колдовскими глазами, способная с легкостью стереть в порошок такого, как ее муж. Оливии даже удалось в деталях вообразить автора пылких писем – негодяя с внешностью героя-любовника, темноволосого и смуглого, как его двоюродная сестра Савина, любителя выпивки и азартных игр. Но отчетливее всего Оливия представляла откровенную, бесстыдную и жгучую страсть, которая не могла укорениться на каменистой почве Новой Англии, лежащей за окнами Пентланд-Хауса. Человек, искренне прославляющий плоть! Транжира! Соблазнитель! И все же мужчина, способный разжечь великолепный огонь, языки которого до сих пор взметаются над пожелтевшими страницами и обжигают Оливию. Она впервые задумалась над тем, что в столь горячей страсти есть нечто героическое, благородное и прекрасное. На какое-то мгновение ей даже показалось, что она святотатствует, читая эти письма.

Однако письма свидетельствовали и о том, что для Джареда Пентланда его восхитительная жена была лишь красивой вещью, выгодным вложением, дающим ему чувственное наслаждение. Она украшала собой особняк и радовала гостей за обеденным столом. (Это было то, что Сабина называла «чувством собственности у низов среднего класса».) Наверное, он любил и ненавидел Савину одновременно, как Хиггинс любит и в то же время ненавидит красивую рыжую кобылку. Гордился ею, но и ненавидел ее за то, что она овладела его душой настолько, что выставляла его дураком. Эта история бросала тень на семью… на весь род Пентландов. В письмах то и дело упоминались кузены, дяди, тети, их подозрения и попытки вмешаться.

«Значит, это началось уже тогда», – подумала Оливия.

Из писем Оливия узнала, что страсть вспыхнула в Риме, когда Савина Пентланд позировала Энгру для портрета. Тоби Кейн был там с ней, и через некоторое время она переехала к нему; вернувшись в Дарем (в не так давно отстроенный особняк, самый большой на то время во всей Новой Англии), они начали встречаться в гостевом домике – в Брук-Коттедже, который Оливия и сейчас видела из своего окна, в том самом Брук-Коттедже, что потом купил дед Сабины. За долгие годы здание успело изветшать, и О'Хара отремонтировал его со всем присущим ему размахом, немного перестаравшись с яркостью и броскостью. Короче говоря, это была очень сложная и запутанная история, начавшаяся давным-давно и затрагивающая всех и каждого в Дареме.

«Жизнь в Пентланд-Хаусе уходит корнями глубоко-глубоко в прошлое, – думала Оливия. – Но новых сильных ветвей и отростков она так и не дала».

Наконец она добралась до последнего письма, хранившего среди своих строк ужасное откровение:

Медленно, вдумчиво, не веря собственным глазам, Оливия несколько раз перечитала этот отрывок, а затем крепко обхватила руками голову, словно очутившись на грани обморока или сумасшествия.

Она попыталась размышлять здраво: «Насколько мне известно, у Савины Пентланд был только один ребенок… всего лишь один. Наверное, это его она родила от Тоби Кейна».

Тут не могло быть никаких сомнений. Письмо служило доказательством. Родителями малыша являлись Тоби Кейн и женщина, которую до замужества звали Савина Дальгедо. Род Пентландов пресекся уже тогда, и среди носителей фамилии не осталось ни одного настоящего Пентланда… ни единого.

Все они были потомками Савины и ее любовника (кроме, пожалуй, давным-давно переженившихся между собой местных аристократов, пытающихся сохранить кровь Пентландов при каждом заключении брака). Перестав быть Пентландами по крови, они, однако, оставались истинными Пентландами по поведению, по взглядам, по соблюдаемым традициям. Оливия с ужасом осознала, насколько сильным бывает влияние среды: в здешнем воздухе словно витало колдовское заклятие, создавшее весь этот сонм предрассудков, обычаев, амбиций, мелочных тревог. Окружающий мир оказался настолько упорядочен и силен, что сумел сотворить Пентландов из таких людей, как Энсон, тетя Кэсси и даже ее свекор. Этот мир делал Пентландов из тех, кто вовсе не был Пентландом. Оливия явственно ощутила подавляющую, наводящую ужас мощь, что таилась в стенах старого особняка. Пустив корни, она заполонила собою даже пейзаж, раскинувшийся за окнами комнаты.

Оливия все думала и думала об этом – и вдруг чуть ли не истерически расхохоталась, потому что вспомнила собственного мужа… Энсон вкладывал всю душу в титанический труд по прославлению рода – «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива».

Изумление постепенно начало отступать, и женщине подумалось, что пожелтевшие письма – это что-то вроде адской машины, способной потрясти и разрушить целую вселенную. И что же ей теперь с ними делать? Письма являли собой поразительный символ силы, всегда находящей способ победить, – либо напрямую, уничтожив физически, как в случае Савины Пентланд и ее любовника, либо мстя одновременно и телу, и душе, как в случае несчастной интриганки тетушки Кэсси, любящей влезать не в свои дела. А ведь есть еще темная тайна Горация Пентланда, и безумная старуха в северном крыле, и даже неожиданные жуткие запои Джона Пентланда, превращающие этого благородного человека едва ли не в зверя.

Всю длинную галерею предков словно залил ослепительный свет. Оливия поняла, что книга «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива» будет иметь ценность лишь в том случае, если без утайки рассказать в ней о противостоянии двух сил – той, что олицетворял пьяница и мерзавец Тоби Кейн, и той, что окружала Оливию и медленно давила на нее, стремясь слепить по привычному образцу. Это сражение, в котором столкнулись те, кто выбрал удовольствие жить здесь и сейчас, и те, кто с надеждой грезил о будущей славе, началось очень давно.

Оливия представила, как Энсон сейчас пишет в своей книге: «Современной представительницей рода является Кассандра Пентланд Струтерс (миссис Эдвард Кейн Струтерс), вдова, истая прихожанка епископальной церкви и благотворительница. Зиму она проводит в Бостоне, а лето в своем особняке близ Дарема на земле, вырванной у пустошей первым Пентландом, знаменитым родоначальником американской ветви семейства Пентланд».

Да, Энсон именно так все и сделает. Именно так опишет старуху, сидящую сейчас внизу и ожидающую, когда к ней наконец-то спустится Оливия и даст повод для сплетен о какой-нибудь новой катастрофе… эту девственницу, разрушившую жизнь собственного мужа и уже почти тридцать лет держащую в плену полоумную бедняжку мисс Пиви.

Шум голосов опять затих, и Оливия, выглянув в окно, поняла, что на сей раз победу одержала тетя Кэсси. Она стояла в саду и смотрела на дорогу с тем враждебным выражением, какое появлялось на ее лице, когда она думала, что ее никто не видит. Вдалеке по тенистой вязовой аллее неспешно двигалась фигурка Сабины, направлявшейся в Брук-Коттедж. Сабина тоже в какой-то мере являлась членом семьи; она воспитывалась в сильных традициях, делающих Пентландами тех, кто Пентландом не был. Возможно, подумала Оливия, разгадка беспокойного и несчастливого существования Сабины кроется в том же темном противостоянии. Возможно, если повнимательнее изучить длинную семейную историю, удастся найти причины нелюбви Сабины к мирку Дарема и понять, что заставило ее вернуться к людям, которых она ненавидит с горчайшей, чуть не фанатичной страстью, ненавидит всеми фибрами своей души. Этой женщине была присуща немалая доля холодной жестокости.

Услышав, как Оливия спускается по лестнице в сад, тетушка Кэсси отвернулась от дороги и поспешила ей навстречу, будто ожидая чего-то.

– Как там наша бедняжечка? – вскричала она.

– Успокоилась… уснула, – ответила Оливия. – Все прошло.

Ожидание на лице старухи сменилось разочарованием. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Ох, это будет продолжаться вечно. Я успею воссоединиться с дорогим мистером Струтерсом, а она останется жить.

– Больные всегда таковы, – ответила Оливия, лишь бы не молчать. – Они так о себе пекутся. – И тут же подумала: «Вот и я вступила в семейную игру: притворяюсь, что она не сумасшедшая, а просто болеет».

Оливия не держала зла на навязчивую пожилую даму, ей даже иногда казалось, что она питает к тете Кэсси некую привязанность, какую обычно испытывают к домашним питомцам или к привычным предметам мебели. В эту секунду тетя Кэсси, далекий силуэт Сабины, солнечный сад, полный цветов… все показалось Оливии мелодраматичным и нереальным, как и ее жизнь в особняке среди Пентландов, произошедших от Савины и Тоби Кейна. И ей так и не удалось сосредоточиться на бормотании тети Кэсси.

А та никак не желала умолкать:

– По-моему, вы тут все слишком увлеклись этим О'Харой.

(«На что она намекает?») Но вслух Оливия сказала:

– Почему бы и нет? Он приятный, умный… в некотором роде выдающийся.

– Да, – согласилась тетя. – Я говорила о нем с Сабиной и пришла к выводу, что, вероятно, ошибалась на его счет. Она полагает, что он умен и у него блестящее будущее. – Повисла пауза, а потом тетушка добавила как бы невзначай: – Но что там у него за прошлое? Откуда он, из какой семьи?

– Я все про него знаю. Он мне сам рассказал. Потому я и припозднилась сегодня утром.

Тетя Кэсси помолчала, будто обдумывая нечто важное, и наконец произнесла:

– Меня волнует, не слишком ли много времени вы проводите вместе. У него дурная репутация… касательно его отношений с женщинами… По крайней мере мне так говорили.

Оливия рассмеялась:

– Тетя Кэсси, я уже давно взрослая. И могу присмотреть за собой.

– Да… знаю. – На лице миссис Струтерс расцвела обезоруживающая улыбка христианского смирения. – Не хочу, чтобы ты считала меня навязчивой, Оливия. Меньше всего на свете я хочу влезать в это. Но я забочусь о твоем благополучии. Конечно, у вас с ним все безобидно. Зная тебя, никто и подумать не может иначе, радость моя. Однако люди любят сплетничать. Лет восемь назад был какой-то скандал… скандал в гостинице! – Слова «скандал в гостинице» дались миссис Струтерс с трудом. Они точно обжигали ей губы.

– Да, вполне возможно. Многие мужчины… увлеченные политикой… бывают замешаны в скандалах. Это часть их бизнеса.

Оливию изумило проявленное тетушкой настойчивое усердие: ей наверняка пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить порочащие подробности чужого прошлого. Но она не сомневалась, что правда в сказанном Кассандрой Струтерс все-таки была. Тетя Кэсси не имела привычки намеренно обманывать; ее намеки и околичности всегда содержали в себе зерно истины, пусть порой оно и оказывалось очень мелким и настолько глубоко зарытым под преувеличениями, что извлечь его на свет было почти невозможно. К тому же подобное обвинение соответствовало натуре О'Хары. От такого мужчины вряд ли можно ожидать сдержанности а-ля Энсон в отношениях с дамами.

– Я просто объясняю тебе, что станут говорить люди, – настаивала тетушка.

– По-моему, не стоит слушать чужие пересуды…

Тетя Кэсси вдруг принялась рвать цветы с клумбы для букета.

– Ох, не о тебе я пекусь, Оливия, душенька моя. Иногда стоит подумать и о других… о Терезе, Сибилле, Энсоне, о самой фамилии Пентландов. Никто и никогда в семье не позволял запятнать себя подозрениями подобного рода… никогда.

Невозможно было поверить (по мнению Оливии), что кто-то вообще мог заявить такое, тем более здесь, в Дареме! Ей захотелось спросить: «А как же ваш брат и миссис Соумс?» Да еще эти письма, запертые сейчас в ящике стола наверху…

В дверях показался Питерс и пригласил женщин к столу. Оливия сказала гостье:

– Вы, конечно, пообедаете у нас.

– Нет, мне пора. К тому же меня здесь не ждали.

И Оливии пришлось опять сыграть в старинную игру, в которую она играла далеко не первый год: надо было уговорить тетушку остаться на обед.

– При чем здесь ожидание? Поставят на стол еще одну тарелку, вот и все.

И далее она прошлась по длинному списку аргументов, которые давным-давно выучила наизусть. Наконец тетя Кэсси сдалась – естественно, с таким видом, будто больше не может переносить уговоры, и Оливия обратилась к Питерсу, тоже годами исполнявшему свою роль:

– Поставьте, пожалуйста, еще один прибор для миссис Струтерс.

Все равно старуху было бы не прогнать. Обеды вне дома экономили деньги и усилия, хотя они с мисс Пиви и клевали как птички, по крайней мере при посторонних; да и самой миссис Струтерс не терпелось кое-что обсудить в Пентланд-Хаусе, имелись у нее кое-какие планы… Короче говоря, старуху не уволок бы прочь и табун диких лошадей.

Женщины вошли в дом, и тетя Кэсси, все еще держа в руках сорванные цветы, как бы невзначай заметила:

– По пути сюда мне навстречу попался сын Мэннерингов, и я пригласила его к вам нынче вечером. Подумала, ты не станешь возражать. Сама знаешь, как он увлечен Сибиллой.

– Конечно не стану, – ответила Оливия. – Мне все равно. Боюсь только, Сибилле он не особо интересен.

Смерть Горация Пентланда оказалась не тем событием, которое можно было утаить с помощью почти секретной похоронной церемонии; новость все-таки просочилась наружу, и ее быстро разнесли по округе дамы, охотно вспомнившие о старинном скандале в семействе Пентланд, – в порядке отмщения тетушке Кэсси, главной местной поставщице плохих вестей. В конце концов об этом узнали и в редакции «Транскрипта», откуда вскоре пришел запрос на разрешение напечатать некролог: как ни крути, но умер представитель одного из благороднейших родов Бостона. А потом, без всякого предупреждения, призрак Горация Пентланда заявился туда, где его меньше всего ожидали, – в Брук-Коттедж.

И вот жарким августовским утром Сабина, прихватив с собой призрак родственника, двинулась по длинной аллее к Пентланд-Хаусу. Оливия как раз сидела в саду и слушала тетушку Кэсси, когда вдали показалась знакомая фигурка. Хозяйка сразу заметила, что Сабина не фланирует, как обычно, а шагает непривычно быстро. Дойдя до ограды, рыжеволосая гостья, ярко сверкая зелеными глазами, заявила:

– У меня новость… про кузена Горация.

Она откровенно наслаждалась моментом, и, увидев ее нескрываемую радость, тетушка Кэсси, прекрасно знавшая характер племянницы, нервно заерзала. Но Сабина решила потянуть время и принялась, поудобнее устраиваясь в плетеном кресле, расспрашивать старуху о здоровье. Она в совершенстве овладела искусством издевательства над тетушкой и мастерски применяла его сейчас, впитывая по капле эффект от своего объявления. Она ничуть не торопилась, смакуя выражение, неизменно появлявшееся на лице соперницы, стоило той заслышать имя Горация Пентланда: так выглядит человек, ощутивший дурной запах, но не имеющий возможности от него укрыться.

Наконец, закурив сигарету и подвинув кресло в тень, Сабина совершенно спокойно произнесла:

– Кузен Гораций оставил все, чем владел, мне.

На лице тети Кэсси отразилось невероятное облегчение. Казалось, она вот-вот скажет: «Фу-ты ну-ты! И всего-то?» Но старуха лишь засмеялась – вернее, хихикнула с этакой издевкой – и проговорила:

– Это и есть твоя новость? Сдается мне, с его наследством особо не разбогатеешь.

«Не стоило тете Кэсси, – подумала Оливия, – давать Сабине такой шанс: нельзя говорить того, чего от тебя ожидают».

Сабина ответила:

– Ошибаетесь, тетушка Кэсси, ошибаетесь. Он завещал мне не деньги, а мебель… мебель и всякие ценные вещицы… чудеснейшую коллекцию. Я собственными глазами видела ее в Ментоне, где его навещала.

– Зря ты к нему ездила… Это не укладывается ни в какие моральные рамки, Сабина. Ты позабыла все, чему я тебя учила, пока ты была маленькая.

Но Сабина пропустила ее слова мимо ушей.

– Он просто обожал такие вещи и собирал свою коллекцию целых двадцать лет!

– Сомнительно, что она так уж дорого стоит… В карманах у Горация вечно свистел ветер… Он жил лишь на то, что мы ему высылали.

Сабина опять улыбнулась, на этот раз сардонически, ибо тетя Кэсси покорно шла в расставленную ловушку.

– Вы опять ошиблись, тетушка… Коллекция очень дорогая, и сейчас она стоит гораздо больше того, что он за нее заплатил, – ведь в ней есть редкости, которые нынче ни за какие деньги не достанешь. Он тщательно подходил к выбору, так что теперь собрание практически безупречно. – Сабина сделала паузу, придержав нож в ране. – Уж поверьте, коллекция на удивление ценная. Видите ли, мне все про нее известно, потому что каждую зиму мы с кузеном Горацием встречались в Риме. Я знала его гораздо лучше, чем вы все, вместе взятые. Он обладал прекрасным вкусом. Был, что называется, истинным знатоком.

Оливия безмолвно взирала на происходящее с веселым огоньком в глазах. Победа сама шла в руки Сабине, и Сабина осознавала это: сидела и наслаждалась каждой секундой, глядя, как тетку корежит от мысли о столь ценном наследии, ускользающем из семьи к дальней и враждебно настроенной родственнице. Такая катастрофа могла сравниться лишь с утратой навсегда погребенной на дне Атлантического океана жемчужно-бриллиантовой парюры Савины Пентланд. Сгинувшая в никуда собственность, которая могла бы стать частью семейного достояния.

Сабина неспешно открывала письмо… бумага зловеще шуршала под ее пальцами: негодница знала, что этот звук заставляет старуху содрогаться.

– Мне пришла таможенная квитанция, – сказала Сабина и подняла каждый из пяти листков по отдельности. – Пять целиком заполненных страниц… Полная стоимость – приблизительно семьдесят пять тысяч долларов… Конечно, можно и не платить, это же просто старье.

Тетя Кэсси охнула, как от внезапной боли, а Сабина продолжила:

– Гораций сам позаботился о перевозке коллекции в Америку… Отправил все, за исключением четырех или пяти громоздких вещей, которые остались в Ментоне. Пришло восемнадцать ящиков.

Она начала зачитывать список доставленного, вещь за вещью… Шкафы, комоды, стулья, люстры, столы, картины, бронзовые статуэтки, хрусталь, яшма… Длиннейшее перечисление предметов, которые Гораций Пентланд с любовной заботой знатока собирал в течение долгих лет ссылки; не выслушав и половины, тетушка Кэсси потеряла контроль над собой и перебила:

– По-моему, он был неблагодарным, отвратительным типом. Все должно было перейти моему дорогому брату, обеспечивавшему его долгие годы. Не могу вообразить, отчего он оставил нажитое такой дальней родственнице, как ты.

Сабина опять нырнула в конверт.

– Подождите, – сказала она. – Он сам все объяснил… в своем завещании. – Она открыла копию документа и, отыскав нужное место, зачитала: – «Моей родственнице, Сабине Кэллендер (миссис Кейн Кэллендер), проживающей на улице Тильзит в Париже во Франции и в Ньюпорте, штат Род-Айленд, достается вся моя коллекция мебели, гобеленов, ваз и прочих предметов в благодарность за доброту, которую она проявляла ко мне в течение многих лет, а также за ее сочувствие и веру в меня в то время, когда вся остальная семья обращалась со мной как с отщепенцем».

Тут тетя Кэсси опять не выдержала:

– А как к этому негодяю надо было относиться?! Неблагодарный! Всю свою мерзкую жизнь он жил на деньги Пентландов. – Она помолчала, переводя дыхание. – Я всегда повторяла моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это слишком много. Значит, вот как он потратил наши денежки: оскорбил тех, кто жалел его.

Сабина вернула бумаги в конверт, подняла голову и произнесла с ноткой металла в спокойном голосе:

– Я вам уже говорила, что на деньгах свет клином не сошелся, тетушка. Главная беда Пентландов… и большинства бостонцев… в том, что начинали они как лавочники и навсегда сохранили замашки мелких торговцев… особенно когда речь идет о деньгах. Вечно гордятся тем, что живут на доходы от доходов… Нет, Горацию Пентланду были нужны от вас вовсе не деньги, а лишь капелька вежливости, доброты, понимания. Уверена, за эти несчастные ежегодные две с половиной тысячи вы добились от него всего, что смогли. А ведь за то, что он держал рот на замке, вы должны были заплатить ему куда больше.

За этой тирадой последовало столь долгое и напряженное молчание, что Оливия посмотрела на Сабину с упреком: нельзя говорить в таком тоне с пожилым человеком. Тетушка потерпела полное поражение, причем не только от Сабины, но и от Горация Пентланда, прозорливо спланировавшего месть и ударившего после смерти в самое уязвимое место Пентландов.

Зеленые глаза Сабины победно сверкнули. Она отплатила тетке за каждую из длинного перечня детских обид… и она еще не закончила.

Оливия, устав наблюдать за всем этим, вдруг почувствовала жалость к пожилой женщине. И прервала затянувшуюся паузу, пригласив всех к обеденному столу; но на сей раз тетя Кэсси совершенно искренне отказалась, и Оливия решила не настаивать, понимая, как трудно будет несчастной смотреть на ухмыляющуюся Сабину, одновременно пытаясь успокоиться и придать лицу обычное выражение. Судя по всему, Кассандра Струтерс почувствовала себя сегодня утром совершенно вымотавшейся и старой. Неуемный, назойливый и любопытный дух испарился, знамя обвисло и уже не реяло на ветру.

Вдруг на аллее показалась старомодная пузатая машинка, все заднее сиденье которой занимали округлые формы мисс Пиви и четыре тявкающих пекинеса. Кружевная вуаль, без которой компаньонка не садилась в автомобиль, торчала, развеваясь, из дверцы. Тетя Кэсси поднялась, с показной приветливостью поцеловала Оливию, повернулась к Сабине и подытожила:

– Я вечно твердила моему дорогому брату, что две с половиной тысячи в год – это излишне щедро для Горация Пентланда.

Машинка упыхтела прочь, а Сабина, отложив конверт в сторону, сказала:

– Не то чтобы все это барахло от кузена Горация было мне нужно, но я уж позабочусь о том, чтобы ей оно не досталось. Если она им завладеет, бедный старик в гробу перевернется. К тому же тетка и не сообразит, куда все это приткнуть в доме, полном бахромы, салфеточек и сувенирчиков, оставшихся от дядюшки Неда. Разве что продаст и вложит деньги в надежный фонд.

– Ей, бедняжке, как видно, сильно нездоровится… – заметила Оливия. – Машина бы не приехала, если бы тетушка чувствовала себя хорошо. Она всю жизнь симулировала и вот теперь, заболев по-настоящему, боится умереть. Лишние волнения ей точно ни к чему.

На лице Сабины появилась привычная беспощадная усмешка.

– Надо же, когда пробил ее час, она вдруг потеряла веру в Небеса, которым всю жизнь возносила хвалу. – Женщины помолчали, а потом Сабина мрачно добавила: – Святому Петру она, пожалуй, не понравится.

Но темные глаза Оливии оставались грустны: она мучительно размышляла о бесплодности и тщете существования Кассандры Струтерс. Тетя Кэсси с ранних лет повернулась к жизни спиной и даже мужа выбрала себе под стать. Несчастливое, пустое бытие, скупое на удовольствия, скудное на воспоминания – и вот оно подходит к концу.

Опять заговорила Сабина:

– Я знаю, ты считаешь меня бессердечной, но ты не представляешь, насколько жестокой она была со мной… что она со мной вытворяла, пока я не выросла.

Ее голос чуть смягчился, но в нем зазвучала жалость к себе, а не к тетке. Как будто рядом с ними, прогнав только что витавшее здесь привидение Горация Пентланда, вдруг возник призрак чудаковатой, отверженной рыжеволосой девчушки. Духи прошлого продолжали толпиться в Пентланд-Хаусе и посреди жаркого августовского дня даже осмелились выбраться из него в прекрасный цветущий сад Оливии.

– Она отправила меня в мир, заразив ложными представлениями о нем, – продолжила Сабина. – И я верила, хотя я отнюдь не доверчива, в фальшивых богов и искренне полагала, что брак – это всего лишь коммерческая сделка между двумя молодыми людьми с капиталами. Она называла невежество невинностью, цитировала Библию и доморощенного философа Эмерсона… «дорогого мистера Эмерсона»… каждый раз, когда я задавала ей прямые и разумные вопросы… В итоге она взрастила во мне жажду фактов – суровых, без прикрас, как приятных, так и неприятных.

Металлический голос зазвенел от страсти и обрел непривычную красоту и тепло.

– Тебе ведь неизвестно, насколько сильно она в ответе за мои беды. Она… и такие, как она… уничтожили мои шансы на счастье, на довольство. Из-за нее я потеряла мужа… Что я могла предложить человеку, пришедшему из более старого и мудрого мира… мира, где на все смотрят прямо и честно, мира истины… человеку, который желал в женщине видеть женщину, а не застенчивую ледышку? Нет, мне вряд ли удастся простить ее. – Сабина помолчала, задумавшись. – И что бы она ни делала, какой бы жестокой ни была, какую бы чушь ни проповедовала, все происходило во имя долга и всегда «только ради твоей пользы, душенька».

Сабина горько улыбнулась… но внезапно ее как подменили и к ней вернулись привычная вальяжность и едва ли не отчаянная скука.

– Нет, милая моя, сразу всего и не рассказать… Слишком далеко в прошлое придется заходить. Мы все здесь прогнили… нет, не прогнили, скорее иссохли, в нас маловато крови, чтобы гнить… Корни уходят глубоко… Но я не стану утомлять тебя этим, обещаю.

Слушавшей ее Оливии хотелось сказать: «Ты не представляешь, сколько крови на самом деле в Пентландах… Ведь тебе неизвестно, что никакие они не Пентланды, а потомки Савины Дальгедо и Тоби Кейна… И даже не в этом дело… Это воздух, это сама земля Новой Англии изменили и иссушили их».

Но она не могла произнести подобное вслух, так как знала, что письма ни в коем случае не должны попасть в руки неразборчивой в средствах Сабины.

– Ты не утомишь меня, – спокойно заверила Оливия. – Совсем не утомишь. Я слишком хорошо все понимаю.

– Да ладно, мы и так испортили тебе день. – Сабина зажгла очередную сигарету и вдруг резко сменила тон: – И вот что, эта мебель мне не нужна. Мой дом в Париже ломится от таких вещей. Я понятия не имею, что мне с ней делать, однако не считаю себя вправе сломать или продать ее. Я хочу, чтобы она осталась в Пентланд-Хаусе… Горацию Пентланду понравилась бы идея передать все тебе и кузену Джону. К тому же будет повод выбросить викторианский хлам и кое-что жуткое из раннеамериканского. Впрочем, наверняка найдутся те, кто захочет купить этот ваш американский кошмар. И учти: все лучшее в особняке – лишь плохая подделка под настоящие вещи, собранные Горацием Пентландом, так что у вас появится возможность обзавестись подлинниками.

Оливия пыталась возражать, но Сабина была непреклонна:

– Я хочу этого. Окажи мне такую любезность… В конце концов, имущество Горация Пентланда должно храниться именно здесь, в Пентланд-Хаусе. Я оставлю пару-тройку вещичек для Терезы, но ты должна принять остальное и сделать так, чтоб тетушке Кэсси ничего, кроме завалящего медальона или табакерки, не перепало. Она ненавидела его живого. Будет неправильно, если ей перейдет что-то от него мертвого. К тому же новая мебель очень украсит ваш старый дом. Он всегда казался мне слишком просторным и холодным. Ему не помешает разжиться толикой элегантности и обрести немного шика. Род Пентландов всегда чурался роскоши… как и вся Новая Англия.

Чуть не в ту самую минуту, когда Оливия с Сабиной отправились в столовую, на вершине большого лысого холма, увенчанного городским кладбищем, показались фигурки Сибиллы и Жана. Им удалось ускользнуть от любопытной и навязчивой Терезы, и теперь они собирались устроить там пикник. Стоял ослепительно ясный день, и перед молодыми людьми открывался прекрасный вид, схожий с картой, простиравшейся на добрых тридцать миль. Поросшие травой солончаки с темными пятнами болот были исчерчены сетчатым узором из русел, ведущих к приливным бухточкам, куда по ночам из открытого моря приплывали юркие лодки с грузом виски и рома. Вдали, на бесконечной ленте белого пляжа, возвышались нагромождения порыжелых скал, а в аметистовом море пара рыбацких суденышек под белыми парусами шла по направлению к Глостеру[45]. Белые паруса, почти приникшие друг к другу, придавали величественному, но мрачноватому и немного пустынному пейзажу нотку дружелюбия и тепла.

Молодые люди на миг замерли на обрыве, любуясь открывшейся красотой. Хотя день выдался жаркий, высокий холм, стоящий в стороне от сырых низинных лугов, обдувался свежими ветрами, яростно атакующими с моря. Сибилла сняла шляпку и пристроила ее на траве, позволив бризу играть темными, успевшими спутаться волосами, обрамлявшими серьезное личико; тут Жан, поддавшись внезапному порыву, тихо взял ее за руку. Девушка не отняла ее и не двинулась с места; она ощущала сейчас лишь дикую прелесть раскинувшегося перед ними пейзажа и близость юноши. Привычная боязнь бед и одиночества развеялась; здесь, на высоком коричневом холме, с миром, лежащим под ногами, она чувствовала, что их лишь двое на белом свете… они первые и последние люди на всей земле. С ней происходило нечто поразительно прекрасное, настолько совершенное и находящееся вне ее самых смелых романтических мечтаний, что оно казалось нереальным.

С моря поднялась и пронеслась над ними, пронзительно крича, стая ослепительно-белых чаек, и Сибилла заметила:

– Надо бы поискать место для пикника.

Сабина поручила девушке показать Жану этот маленький уголок его собственной страны, и сегодня они поднялись к кладбищу посмотреть на округу сверху и почитать обглоданные временем надписи на надгробиях. Войдя за ограду, они почти сразу направились туда, где с давних пор хоронили иммигрантов по фамилии Пентланд, – на участок, практически целиком заполненный ровными рядами могил. Остановились около двух самых свежих, не успевших ничем порасти, и Сибилла принялась разбирать цветы, сорванные в саду Оливии, на два больших букета.

– Он покоится здесь, – сказала она, указывая на могильную плиту у своих ног. – А рядом Гораций Пентланд, родственник, которого я ни разу не видела. Он умер в Ментоне… Приходился моему деду двоюродным братом.

Жан помог Сибилле наполнить водой две вазы и поместить в них цветы. Закончив, она встала в полный рост, худенькая и очень прямая, и со вздохом произнесла:

– Жаль, что вы с ним не встретились. Тебе бы он понравился. У него всегда было хорошее настроение, он любил весь белый свет… Вот только родился очень слабым и потому в основном лежал в кровати или грелся в саду на солнышке.

Из глаз девушки закапали слезы, но причиной их была не смерть брата, а жалость к его краткому и скудному существованию; Жан, охваченный состраданием, опять взял ее руку в свою, но теперь уже не просто задержал в своей, а поцеловал – с необычной грацией иностранца, каковым он всегда казался, когда делал подобное.

Они успели хорошо узнать друг друга, гораздо лучше, чем в то колдовское утро на берегу речки; но у них случались мгновения, в которые любое слово грозило разрушить волшебство, возникшее между ними. Они молчали не из робости, а из благоговения перед тем, что происходит в их душах. Сейчас Жан мечтал лишь об одном: чтобы она вечно стояла рядом с ним на этом высоком безлюдном холме, нежно касаясь его ладони. В таком месте им не страшны любые несчастья и беды, являющиеся, как ему было известно, неизбежной частью жизни.

Они пошли по узкой тропинке между рядами выщербленных и растрескавшихся от времени надгробий, то и дело останавливаясь и читая полустершиеся, выцветшие эпитафии, все эти наполненные мощью библейские слова, выбитые на камнях суровыми первыми поселенцами, и улыбались, или грустили, или неожиданно для себя сентиментально вздыхали. Молодые люди шагали мимо рядов давно обратившихся в прах Сутерландов, Фезерстоунов, Кейнов, Мэннерингов и всех прочих представителей старых добрых новоанглийских фамилий, что нашли упокоение в этом уголке мира; наконец они достигли маленькой колонии могил с надписью «Милфорд» на каждом камне. Здесь не было новых памятников, ибо род давным-давно исчез с лица даремской земли.

Посреди участка Жан неожиданно остановился, склонившись над одним из надгробий.

– Милфорд… Милфорд… – повторял он. – Как странно. Мой прадед носил эту фамилию и родился где-то в здешних местах.

– Когда-то тут жило очень много Милфордов, но потом они пропали, и я не помню ни одного из них.

– Мой прадед был проповедником, – сказал Жан. – Конгрегационалистом[46]. Он увел свою паству на Средний Запад. Там они основали город, в котором родилась моя мать.

Сибилла призадумалась.

– Его звали Джозайя Милфорд? – спросила она.

– Да, именно так.

– Он родом из Дарема. После его ухода церковь постепенно захирела и умерла. Но здание все еще стоит… большое, белое, со шпилем, на Хай-стрит. Только сейчас там музей.

Жан засмеялся:

– Не такие уж мы, значит, и разные. Почти что родственники.

– Да, как-то раз, давным-давно, один из Пентландов взял в жены одну из Милфордов… лет сто назад, по-моему.

Это маленькое открытие сделало ее счастливой, возможно, потому, что Жан оказался вовсе не «чужаком», как наверняка назвали бы его в Пентланд-Хаусе. И ей станет легче сказать отцу: «Я хочу выйти замуж за Жана де Сиона. Знаешь, его предки жили в Дареме». Фамилия Милфорд непременно произведет впечатление на отца, сотворившего себе культ из имен; однако пока Жан еще не попросил ее руки. По какой-то причине он продолжал молчать, ни словом не упоминая о браке, и оттого ее счастье рядом с ним не было таким уж безоблачным.

– Как странно, – продолжил Жан, внезапно, как это бывает у мужчин, заинтересовавшись чем-то конкретным. – Некоторые из этих Милфордов должны быть моими прямыми предками, но я знать не знаю, кто именно.

– Когда мы спустимся с холма, я поведу тебя в молельный дом и покажу камень с надписью об отбытии отсюда преподобного Джозайи Милфорда и его паствы, – предложила девушка.

Она сказала это машинально, почти не думая, и вдруг почувствовала разочарование: неожиданное открытие разрушило волшебное настроение, которое еще недавно владело ими обоими.

Они нашли тенистое, поросшее травой местечко под искореженной дующими с моря ветрами старой вишней; спрятавшись там от августовского солнца, Сибилла извлекла из корзинки съестные припасы: цыпленка, разнообразные сэндвичи из поджаренного хлеба, фрукты. Пикник виделся им приключением, они словно бы оказались вдвоем на необитаемом острове, и это милое занятие подарило ей новое удовольствие, нечто вроде первобытного восторга от служения мужчине, который смотрит на тебя с искренней улыбкой обожания.

Когда Сибилла закончила хлопотать, Жан растянулся на траве рядом с ней и принялся за еду с аппетитом большого, здорового и физически усталого человека. Они ели молча, лишь изредка переговариваясь, и любовались луговыми солончаками и морем. Время от времени девушка ловила на себе любопытный взгляд его голубых глаз. Когда с обедом было покончено, Жан уселся по-турецки и закурил. А потом, не поворачиваясь к Сибилле, сказал:

– Чуть раньше, когда мы только-только забрались на холм, я взял тебя за руку, и ты не возразила.

– Нет, – быстро ответила девушка. Ее, испуганную и невероятно счастливую, начала бить легкая дрожь.

– Это потому… потому… – Он попытался подыскать нужное слово, а подыскав, сразу продолжил: – Потому что ты чувствуешь то же, что и я?

– Не знаю, – прошептала она в ответ и вдруг с изумлением ощутила, что сейчас разрыдается.

– Я хотел сказать… – тихо проговорил он, – …я чувствую, что мы созданы друг для друга… Мы идеальная пара.

– Да… Жан…

Он не стал ждать, пока она закончит. Ринулся очертя голову вперед, ошеломив ее мгновенной вспышкой мальчишеской страсти.

– Как бы я хотел, чтобы любые слова стали излишни. Они все портят… Они недостаточно хороши… Нет, попробуй понять меня, Сибилла. Иногда я бываю неприятным, нетерпеливым, эгоистичным… Прими меня таким. Я буду изо всех сил стараться исправиться. Я сделаю тебя счастливой… Я все для тебя сделаю. Мы можем сбежать куда угодно, в любой уголок земли… всегда вместе, не расставаясь ни на миг… будучи такими, как здесь, сейчас, на вершине этого холма.

Не дожидаясь ответа, он поцеловал ее с теплой нежностью, от которой ей опять захотелось плакать. Она принялась твердить:

– Я так счастлива, Жан… так счастлива. – Но затем одумалась и покраснела: – Мне надо тебе кое в чем признаться. Я боялась, что ты не вернешься… я думала о тебе с самой первой нашей встречи. Я мечтала о тебе всегда… с того самого первого дня в Париже.

Он лежал, уткнувшись лицом в ее колени, а она молча гладила его по густым рыжим волосам. Здесь, на кладбище, высоко над морским простором, они отдали себя на волю иллюзии, обычной для столь юных сердец… им мнилось, что все уже позади… что жизнь, счастливая и прекрасная, закончилась, а не только-только начиналась.

– Я хотела сказать, я всегда была с тобой… Жан. А когда ты сюда приехал и не зашел повидать меня… я решила сама пойти к тебе… я боялась, что ты опять исчезнешь. Да, я отринула гордость… опустилась до обмана… В то утро у реки… наша встреча не была случайной. Я все это время знала, что ты появишься там. Пряталась в кустах, ждала тебя!

– Это совершенно не важно. Я ведь тоже мечтал о тебе. – Но вдруг он нетерпеливо нахмурился: – Ты же никогда не изменишь своего отношения ко мне, правда? Кто бы что тебе ни рассказал… твое отношение ко мне останется неизменным… ведь так?

– Конечно, – подтвердила она. – Ничто в мире не изменит его. Я всегда буду такой, как сейчас.

– Значит, ты согласишься уехать со мной?

– Да… я готова к этому. Я хочу этого. Я с радостью уеду отсюда.

– Даже в Аргентину?

– Куда угодно… мне совершенно все равно.

– Мы сразу поженимся… еще до моего отъезда… а потом отправимся в Париж повидать мою маму. – Он резко сел, взбудораженный и чем-то обеспокоенный. – Она замечательная… красивая, добрая, очаровательная.

– Мне она очень понравилась… в тот день в Париже… Я никогда не видела такой удивительной женщины, милый мой Жан.

Но он, казалось, не слышал ее. Ветер начал стихать, полуденная жара раскаляла воздух, далеко-далеко в аметистовом море застыли рыбацкие лодки. Листья искореженной дикой вишни безвольно поникли, перестав шелестеть. Весь мир вокруг замер, затаив дыхание.

Жан повернулся к Сибилле и взял ее руки в свои:

– Мне надо кое-что рассказать тебе… Сибилла… и мои слова, наверное, могут тебя расстроить. Но ты не должна придавать этому значения… В конце концов, такие вещи случаются и… забываются.

Она перебила его:

– Если ты про женщин… то мне все равно. Я знаю, какой ты, Жан… Я теперь понимаю все-все… и мне безразлично…

– Нет… я хотел поговорить не о женщинах. Я хотел рассказать тебе про мою маму. – Он очень внимательно смотрел на девушку. – Понимаешь, мои родители никогда не были женаты. Старый добрый месье де Сион просто усыновил меня… Я не имею права носить его фамилию… так уж случилось. На самом деле меня зовут Джон Шейн… Да, родители не обвенчались, но это лишь звучит страшно. Моя мать… она истинная леди… она сама отказалась выходить замуж за моего отца, потому как… по ее словам… по ее словам, он был не тем, кем казался. Он молил ее стать его женой. Говорил, что его жизнь будет разрушена… но она не захотела… Не из-за своей слабости, а, наоборот, потому, что она сильная. Ты сама это поймешь, как только узнаешь ее поближе.

Сказанное Жаном могло бы глубоко задеть Сибиллу, если бы она уже не горела желанием бунтовать против всего окружающего мира, против предрассудков и непонимания, которые, как знала эта мудрая не по годам девочка, обязательно обрушатся на их союз. Поэтому в ее глазах мать Жана немедленно обрела героический ореол, став женщиной, которой хотелось подражать.

Сибилла наклонилась к Жану:

– Это не имеет никакого значения… совершенно никакого, милый… Такие вещи быстро забываются… Главное – это то, что перед нами открыто будущее. – Она посмотрела вдаль и добавила полушепотом: – К тому же у меня имеется секрет ужаснее твоего. – Она сжала его ладонь. – Изменит ли он твое мнение обо мне? Не захочется ли тебе от меня отказаться? Но возможно, ты его уже знаешь… Моя бабушка – сумасшедшая… Это произошло с ней давно… Она безумна почти всю свою жизнь.

Жан быстро поцеловал ее.

– Это тоже не имеет значения… Ничто не может заставить меня отказаться от тебя… ничто на свете.

– Жан, я такая счастливая… На душе так хорошо и спокойно… как будто ты меня спас… как будто поменял всю мою жизнь. Иногда мне бывает очень страшно…

И тут счастье затмила туча… туча, всегда висевшая над Пентланд-Хаусом.

– Сибилла, ты же не позволишь своему отцу разлучить нас… Я ему не нравлюсь… Это сразу видно.

– Конечно не позволю. – Она вдруг замерла. – Сейчас я скажу нечто кошмарное… Мне все равно, что будет говорить мой отец. Я не позволю ему командовать мной. Он испортил жизнь себе и моей маме… Мне его очень жалко… Он как будто слепой… суетится, мельтешит… Его волнуют какие-то совершенно неважные вопросы.

Они долго сидели молча. Сибилла закрыла глаза и прильнула к Жану, а потом вдруг услышала, как он негодующе прошептал:

– Треклятая Тереза!

Сибилла подняла глаза и на краю холма за полуразрушенными надгробиями увидела приземистую фигурку с сачком и заплечным мешочком с едой. Тереза застыла, широко расставив ноги, и, распахнув свои странные серые глаза, глядела на них с озорной усмешкой. За ней полукругом расположилась стайка чумазой польской ребятни, нанятой ловить насекомых. Тереза, конечно же, намеренно шпионила за парочкой, однако притворилась, будто наткнулась на беглецов абсолютно случайно.

– Скажем ей? – свирепо прошептал Жан.

– Нет… в Дареме нельзя ничем делиться.

Волшебство испарялось, Жан сердился. Поднявшись на ноги, он прокричал Терезе:

– Иди к своим жукам и оставь нас в покое!

Он знал, что Тереза, подобно своей матери, любит анализировать людей, мысленно препарируя их, словно насекомых.

Энсон Пентланд не был от природы злым или неуживчивым человеком; вся его суета вокруг Морали объяснялась вовсе не подавленным или извращенным стремлением к пороку. Можно даже сказать, что стремления у него практически отсутствовали: сдержанный и довольно косный, он избрал себе стезю поборника Добродетелей исключительно потому, что так его учили с детства, – следовательно, именно эти внушенные ему устои он считал необходимым охранять и поощрять. Сабина полагала, что лучше бы Энсону заделаться волокитой, чем таким занудой, да вдобавок еще и не самым умным, не видящим дальше своего носа, ибо он, можно сказать, не вылезал из того малюсенького уголка вселенной, куда его поместила судьба. Сорок девять лет он таращился на мир блеклыми круглыми глазками и довел себя до того, что стал видеть лишь физические объекты, имевшие к нему непосредственное отношение: дом, контору, обеденный и письменный столы, чернильницу… и в итоге возомнил, будто они уникальны и осенены непреходящей славой людей, которым служили, – славой высшего и безупречного общества. Будучи невероятно практичным, Энсон даже не подозревал о существовании радостей жизни; он почитал лишь традиции, обычаи и правила, отчего его душа иссохла, лишившись всякой инициативы и индивидуальности, а существование, скатившись в узкую колею, обратилось в скучную рутину. Возможно, как раз по этой причине Сибилла так жалела отца.

Возведя привычку к шаблонному мирку в культ, он оставался довольным и даже благодушным, но лишь до тех пор, пока кто-нибудь не посягал на его величавое достоинство – это священное и сложное понятие, охватывающее его семью, его друзей, его клуб, его предков и те крохи, что перепадали ему от его отца. Но вот беда: это пресловутое достоинство было невероятно хрупким и грозило того и гляди рассыпаться в прах, словно готовая треснуть скорлупа… а ведь она скрывала и защищала его. Посему он трясся над своей честью не менее пылко, чем старая дева – над своей. Сетования и мольбы тетушки Кэсси лишь раздражали Энсона, нарушая привычное течение жизни, но любое посягательство на честь семьи вызывало в нем неожиданно яростную ненависть.

Он терпеть не мог О'Хару, потому как знал, что ирландец смотрит на него и его мир с нескрываемым презрением; это О'Хара и подобные ему ирландцы, демократы (думал Энсон) и прочий сброд уничтожили безупречный, продуманный, образцовый уклад жизни в Бостоне. Сабину Энсон ненавидел по той же причине, и с самого же начала он невзлюбил «этого молодого де Сиона», ибо юноша полагался исключительно на самого себя, не зависел ни от каких благородных достоинств и не проявлял ни капли уважения к традициям. А еще он входил в компанию О'Хары, Сабины и «чужестранки Терезы».

Энсон, как подозревала Оливия, становился резким и истеричным, только когда думал, что над ним насмехаются. И в такие минуты он переставал давать себе отчет в словах и поступках… совсем как в ночь после бала. Жена видела, что он с каждым днем становится все более и более чувствительным к тому, что может задеть семейную честь, и начинает срываться при малейших намеках, принимая их за посягательство.

Понимая это, Оливия научилась относиться к мужу как к ребенку: всячески баловала его и лестью добивалась желаемого, не причиняя ему боли. Действуя таким образом, она сумела уговорить его на ремонт дома и смену мебели. Видя, насколько Энсон поглощен работой над последними главами «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива», она предложила ему переставить письменный стол в удаленный от других комнат кабинет, где никто бы его не потревожил; и Энсон, уверовав, что жена наконец-то оценила всю важность его трудов, посчитал ее идею превосходной. И даже улыбнулся ей и поблагодарил.

Затем, посоветовавшись со старым Джоном Пентландом и получив от него добро на переделку, Оливия принялась потихоньку, предмет за предметом, заносить в особняк мебель Горация Пентланда. В дом ежедневно заглядывала Сабина – комментировала, хвалила и советовала. Женщины пребывали в упоительном волнении, извлекая из кокона упаковок одну красивую вещь за другой; из ящиков, переложенных старыми коврами или засыпанных опилками, появлялись на свет изысканнейшие столики и шкафчики, китайский фарфор, старинные фолианты и гравюры. А вот экспонаты из семейного музея: безобразный стол мистера Лоуэлла, ужасающая лампа, подаренная мистером Лонгфелло, блеклые акварели мисс Марии Пентланд и прочие уродцы – постепенно переезжали на чердак; и через некоторое время особняк обзавелся новой гостиной, красиво и богато обставленной, цивилизованной, теплой, немного экзотичной, блистающей сокровищами, которые всю свою жизнь с нежной страстью собирал Гораций Пентланд. Спокойно и незаметно семейный «скелет в шкафу» завладел домом, преобразив его до неузнаваемости.

Перемены породили в душе тетушки Кэсси множество противоречивых и сбивчивых эмоций. Ей казалось святотатством то, что почтенные, знакомые, такие домашние сувениры и подарки «дорогих друзей ее папеньки» были отодвинуты куда-то на задний план, причем рукой Горация Пентланда; но в то же время она не могла не отдать должное истинной ценности его коллекции. Кассандра Струтерс не относилась к этим предметам как к чему-то редкостно красивому, а лишь высчитывала их стоимость в долларах и центах. И в конце концов вынесла вердикт: «Вещи Пентландов обязаны находиться в доме Пентландов». Подозревая Сабину в макиавеллевском коварстве, она все гадала, кому же досталась победа: Горацию с Сабиной или ей с «дорогим мистером Лоуэллом» и «старым добрым мистером Лонгфелло».

Как ни странно, Энсон, пусть и с оговорками, перемены одобрил. Он давно уже старался не думать о том, насколько ветхими и потертыми выглядят вещи не только в гостиной, но и во всем особняке, оскорбляя своим видом достоинство, присущее роду Пентландов.

И вот однажды он появился на пороге гостиной и внимательно осмотрел результаты трансформации.

– Получилось неплохо, – произнес он. – Немножко легкомысленно и, наверное, не слишком уместно для такого дома, но в целом… неплохо… совсем неплохо. Сам бы я, конечно, предпочел добротную американскую мебель раннего периода…

Сабина не дала ему договорить, отрезав:

– Только вот сидеть на ней неудобно.

Прежде музыка в Пентланд-Хаусе напрочь отсутствовала, ибо в семье считалось, что ее нужно слушать в концертном зале, одевшись во все лучшее. Каждую пятницу тетушка Кэсси в компании мисс Пиви сидела без шляпки, накинув на голову шарф, в Симфоническом зале и внимала «дорогому полковнику Хиггинсу с оркестром» (как жаль, что он так скоропостижно скончался), но все же не научилась отличать одно музыкальное произведение от другого… Музыка в Пентланд-Хаусе рассматривалась как некий культурный долг, как обязанность, сравнимая с посещением церкви. На Кассандру Струтерс она влияла не больше, чем те случайные поездки в Европу, во время которых вдова, прихватившая с собой привычный мирок, останавливалась в отелях, где можно было встретить друзей из Бостона и избавить себя от общения с отталкивающими иностранными варварами.

Но теперь, совершенно неожиданно, музыка в особняке зажила яркой, почти человеческой жизнью. Старенькое расстроенное пианино исчезло, а его место заняло новое, купленное Оливией на собственные деньги. По вечерам в доме зазвучали Шопен и Брамс, Бетховен и Бах, а иногда даже такие дикие пришельцы, как Стравинский и Равель. Опять стала появляться миссис Соумс (если, разумеется, ей позволяло самочувствие): она садилась в одно из кресел эпохи Регентства, по соседству с Джоном Пентландом, и внимательно слушала, а перед ее полуслепыми старыми глазами проносились тени юности. Иногда звуки музыки Жана долетали до комнаты сумасшедшей старухи в северном крыле и даже до кабинета Энсона, отвлекая того от работы над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива».

А как-то вечером после ужина в дом пришел О'Хара, одетый в вызывающе модный костюм. В тот день его нога впервые ступила во владения Пентландов.

Теперь, бывало, и тетушка Кэсси радовалась, что странное настроение Оливии наконец исчезло, вернув на место прежнюю милую и приятную невестку, умеющую прогонять беды из Пентланд-Хауса. Их разговоры перестали внезапно прерываться из-за опасного спокойствия, находившего на женщину; тетя Кэсси больше не боялась «открыто высказывать свое мнение, быть искренней во имя всех домочадцев». Оливия невозмутимо выслушивала ее, действительно сделавшись в некотором смысле счастливее, ведь жизнь в Пентланд-Хаусе вроде бы пошла своим чередом; на самом деле она просто хранила молчание, томясь, как и раньше, от одиночества, но не желая усугублять горе старика Джона Пентланда своим. А вот Сабина, более проницательная, чем тетя Кэсси, заметила, что Оливия стала с ней менее откровенной.

Сибилла, выскользнув из детства во взрослую жизнь, сейчас не зависела от матери; у нее появились собственные тайны, касавшиеся отношений с Жаном, и она отделывалась от расспросов Оливии пустыми фразами, хотя раньше целиком доверялась ей. Оставаясь милой и спокойной внешне, Оливия иногда чувствовала еще более глубокое – бездонное – одиночество, чем прежде. Она видела, что обитатели Пентланд-Хауса словно бы разбрелись по комнаткам, в каждой из которых жила душа, отгородившаяся от остальных. И впервые в жизни у нее появилось много времени на раздумья о себе.

В начале осени ей исполнится сорок… последние годы расцвета… дочь, вероятно, скоро выйдет замуж. В сорок два Оливии, возможно, предстоит стать бабушкой, хотя ее волосы еще будут густыми и черными, глаза – яркими, а лицо – гладким, без морщин… сорокадвухлетняя женщина, выглядящая на десять лет моложе. Но бабушка есть бабушка, как бы молодо она ни смотрелась. А бабушки не могут позволить себе нелепых выходок.

Конечно, можно попытаться попросить Сибиллу отложить роковой день на год или два, но такая идея была ей отвратительна. Тот же самый дикий страх от мысли, что она медленно превращается в старуху, лежал и в основе ее нежелания отсрочить свадьбу Сибиллы. Того, что происходит с дочерью, в ее жизни никогда не было и точно не будет; она слишком старая, слишком непреклонная… слишком циничная. У таких юных созданий, как Сибилла и Жан, всегда есть бесконечный запас веры и надежды. Жизнь представляется им светлой и прекрасной, и это правильно: начинать ее надо именно так. Первые годы, что бы ни случилось потом, станут для них самыми ценными; оглядываясь вокруг, Оливия думала: «Мало кому на свете выпадал такой шанс, мало кто строил будущее на столь твердом фундаменте».

Временами ее охватывала давнишняя постыдная зависть к возрасту дочери, какую она ощутила, стоя в саду Брук-Коттеджа и глядя на море в ту душную ночь. (Странным образом все, что случалось этим летом, словно выросло из июньского вечера у Сабины.)

Однако в конце концов женщина неизменно возвращалась к одной и той же мысли: она пожертвует всем, лишь бы великолепное чувство, возникшее между Сибиллой и этим порывистым рыжим парнем, не пострадало.

Но когда Оливия осмеливалась быть честной с собой, она осознавала, что, если бы не О'Хара, никакой паники, никакого страха у нее не было бы и в помине. Если бы не он, ей не было бы страшно стареть, видеть, как Сибилла выходит замуж, становиться бабушкой. Она столько раз молилась, чтобы Судьба послала дочери именно такого возлюбленного, а сейчас, когда ее молитвы были услышаны, некрасиво сожалела, что нужный человек нашелся, да еще так быстро. Когда она была с собой честна, ответ оставался одним и тем же… больше всего на свете ее интересовал О'Хара.

В глубине души она давно призналась себе, что испытывает к нему отнюдь не дружеские чувства. Оливия была влюблена. Каждое утро она с наслаждением летела кататься с ним по лугам, радуясь, что Сибилла все реже и реже выезжает с ними; а если соседу приходилось задержаться в Бостоне, на ее мысли и действия будто опускалась туча. Они разговаривали о его будущем, его планах и успехах его предвыборной кампании так, словно она уже стала его женой или любовницей. Она сопереживала ему, предав тех, на ком зиждилось ее собственное благополучие, то есть его политических противников. Оливия больше не могла существовать без его мгновенной отзывчивости. Он с ирландской проницательностью улавливал нюансы ее настроения, замечал ее меланхолию, которой не было места во флегматичном и не склонном к сантиментам мире Пентландов.

И она не побоялась признать истину, когда однажды утром, заехав по уединенной тропе в березовую рощицу, О'Хара резко остановил коня и с мучительной болью в голосе объявил, что не может так дальше жить.

– Что же мне делать? – спросил он. – У меня руки опускаются. Днем и ночью все мои мысли только о вас. Уезжаю в Бостон, погружаюсь в работу, а перед глазами вы одна… и я все думаю, думаю, как нам быть дальше. Понимаете, для меня это ад… быть рядом и получать от вас одну лишь дружбу.

Оливия повернулась к нему, увидела страдание в его глазах, и внезапно все ее сомнения развеялись.

– Но что же я могу поделать? – грустно спросила она. – Что вы хотите, чтобы я сделала? Ведь я и без того чувствую себя дурной низкой женщиной. – А потом добавила шепотом: – Но я не хочу быть такой, Майкл… Майкл, я люблю тебя… Вот я и призналась. Ты единственный мужчина, которого я полюбила… Раньше со мной не было ничего подобного.

Его охватил восторг. Наклонившись, он поцеловал Оливию, и его загорелое лицо оросили ее слезы.

– Я так счастлива, – сказала она, – и вместе с тем мне так грустно…

– Если ты меня любишь… мы можем уехать отсюда… Нам не надо думать о других.

– Нет, милый, все не так просто. – Никогда прежде Оливия не ощущала настолько остро его присутствие, ту странную смесь тепла и очарования, что всегда окружала его.

– Мне необходимо думать о других, – продолжила она. – Не о муже… Ему-то, подозреваю, будет все равно, пока мы с тобой держим наши отношения в тайне. Но есть Сибилла… Я не могу выставлять себя на посмешище в первую очередь из-за нее.

Оливия мгновенно поняла, что использовала неверное выражение и ранила Майкла; она не хотела его обидеть, но он действительно порой боялся, что она считает его обычным вульгарным ирландцем, подавшимся в политику.

– Неужели ты и впрямь думаешь, что наши отношения могут выставить тебя на посмешище? – с легким упреком спросил он.

– Нет… ты же прекрасно меня знаешь… И должен понимать, что я имела в виду. Я женщина средних лет с дочкой на выданье.

– Так и есть. Сибилла скоро выйдет замуж… Молодой де Сион не из тех, кто готов ждать.

– Все верно… и пусть, – быстро ответила она. – Но как, по твоему мнению, должна поступить я? Хочешь, чтобы я стала твоей любовницей?

– Я хочу, чтобы ты стала моей… Выходи за меня.

– Ты настолько меня желаешь?

– Да, настолько… Мне невыносимо делить тебя с кем-то… осознавать, что ты принадлежишь кому-то еще.

– Ну… я уже много-много лет никому не принадлежу… с самого рождения Джека.

О'Хара торопливо и страстно проговорил:

– Это изменило бы всю мою жизнь. Дало причину продолжать начатое… Ради тебя… А иначе я все брошу и уеду… Я так устал от этого.

– То есть ты будешь все делать исключительно ради меня… а не потому, что я помогу тебе продолжить карьеру, возродив твой интерес к жизни?

– Исключительно ради тебя… Ничто другое не в счет, Оливия.

– Видишь ли, я спрашиваю, так как много раздумывала над этим. Майкл, я старше тебя. Да, сейчас я выгляжу молодо… Но мне будет сорок… исполнится осенью… а в сорок лет разница в возрасте воспринимается иначе, не так, как раньше. Она сокращает наше с тобой время… Будь мы ровесниками, будь мне чуть за двадцать… Я открываюсь перед тобой, потому что ты умный человек и тоже должен это учитывать.

– Возраст не имеет никакого значения. – Он казался настолько трагически серьезным, а его голубые глаза горели таким огнем, что все сомнения Оливии исчезли. Она поверила ему.

– Мы не сможем пожениться, – сказала она, – пока мой муж жив. Он никогда не подаст на развод и не позволит сделать этого мне. Он со всей страстью верит… что развод порочен. В семействе Пентланд никто никогда не разводился. Всякое случалось, бывало кое-что и похуже, – с горечью заметила она, – но только не развод, и Энсон ни за что не осмелится пойти наперекор традициям.

– Ты с ним поговоришь?

– Прямо сейчас, Майкл, мне кажется, что я готова на все… даже на такое. Но ни к чему хорошему это не приведет.

Оба помолчали, осознавая, что положение безвыходное, а потом Оливия предложила:

– Давай на время оставим все как есть… пока Сибилла не уедет.

– Нам уже не двадцать лет… ни тебе, ни мне. Мы не можем ждать слишком долго.

– Я не могу ее сейчас бросить. Ты не представляешь, что творится в Пентланд-Хаусе. Я обязана ее спасти, даже если пропаду сама. Я думаю, к зиме они поженятся… или успеют еще до осени… до его отъезда. И я освобожусь. А пока я не могу… не могу стать твоей любовницей, Майкл… пока Сибилла еще здесь, в Пентланд-Хаусе, со мной… Наверное, это похоже на отговорки… Наверное, мои слова звучат глупо, но мне это действительно важно… Может, потому, что я слишком долго прожила среди них всех.

– Ты обещаешь, что станешь свободной, когда она уедет?

– Да, Майкл, обещаю… Я же сказала, что люблю тебя… что ты единственный мужчина, которого я смогла полюбить… а раньше я не любила, никогда-никогда.

– Миссис Кэллендер нам поможет… Хочет помочь.

– Сабина? – Оливия вздрогнула. – Вы говорили с ней об этом? Ты же ей ничего не сказал?

– Нет… Но ей и не надо такое говорить. Она всегда все знает. – Помедлив, он добавил: – И еще Хиггинс на нашей стороне. Он постоянно твердит мне об этом, конечно, полунамеками, как будто невзначай: «Миссис Пентланд чудесная женщина, сэр. Я уже много лет с ней знаком. Она не раз меня из беды выручала. Жаль, что сидит она запертая в мавзолее среди мертвецов. Ей бы в мужья настоящего мужчину. А не этот живой труп».

Оливия вспыхнула:

– У него нет права говорить подобное.

– Слышала бы ты, как он это говорит, без малейшего неуважения. Он же правда боготворит тебя. Землю готов целовать, по которой ты ходишь. – О'Хара опустил взгляд и пояснил: – Ему, мол, больно видеть, когда такая породистая лошадка, как ты, прозябает в Пентланд-Хаусе. Не обижайся на него за эти слова. Он всю жизнь провел на конюшне и в таких делах разбирается.

Оливия понимала то, что, вероятно, ускользнуло от О'Хары: Хиггинс намекал на трагическую историю ее сына, мальчика, который должен был родиться сильным и полным энергии, как Жан. И тут ей пришла в голову безумная идея: у нее еще может быть сильный сын, если его отцом станет О'Хара, и этот сын продолжит род Пентландов, но в нем не будет поразившей семейство гнили. Она должна сделать то, что сделала Савина Пентланд. Однако Оливия тут же одернула себя, осознав всю нелепость затеи, – ведь Энсон будет точно знать, что это не его ребенок.

Они медленно двинулись по тропинке. Оливия задумчиво вглядывалась в темную путаницу ветвей, лабиринтом окружавшую их. Нет, ей отсюда не выбраться. Она поймана, заперта в клетку, хотя счастье столь близко.

Внезапно они выехали из зарослей на дорожку, ведущую от украшенного бельведером дома тетушки Кэсси к особняку Пентландов, и, проезжая через ворота, заметили, что на обочине стоит старомодный автомобильчик миссис Струтерс. Тетушки Кэсси поблизости не было, однако, услышав стук копыт, из кустов показалась мисс Пиви – кругленькая, с простодушным лицом и пухлыми ручками, сжимавшими огромную охапку какой-то травы.

Женщина поздоровалась с Оливией и кивнула О'Харе.

– Собираю кошачью мяту, – сообщила она. – Тут ручей и влажно, поэтому травка сочная и ароматная.

Оливия улыбнулась… и от улыбки ей стало физически больно… они поехали дальше, чувствуя, как взгляд голубеньких глазок мисс Пиви впивается им в спины. Конечно, компаньонка умом не отличается и слишком невинна, чтобы заподозрить нехорошее, но она, без сомнения, сразу направится к тете Кэсси и в подробностях доложит о том, что видела. В жизни мисс Пиви почти ничего не происходит, и эта утренняя встреча для нее большое событие. Тетка выведает у нее каждую мелочь и, уж конечно, не оставит без внимания то, что Оливия выглядела так, будто недавно плакала.

Оливия повернулась к О'Харе и сказала:

– Бедняжку мисс Пиви коварной не назовешь, но она глупа как пробка, а это гораздо опаснее.

Август подходил к концу, и в том, что тетушке Кэсси «нездоровится», оставалось все меньше сомнений; об этом свидетельствовало то молчание, которым она встречала любые расспросы о своем самочувствии. Четыре десятка лет все обсуждали здоровье Кассандры Струтерс, как обсуждают погоду: у каждого она на уме, но поделать с ней никто ничего не может, – и вдруг тетя Кэсси вообще перестала упоминать о том, что и где у нее болит. Она отказалась от привычки ходить пешком и начала наносить ежедневные визиты соседям на дребезжащем автомобильчике, который столько времени презирала и боялась; и все чаще и чаще ей приходилось опираться на крепкую мисс Пиви, находя в той не только физическую, но и моральную поддержку. Сославшись на боязнь грабителей, старушка переместила постель компаньонки в смежную со своей спальню и держала дверь между комнатами открытой. В ней рос, насколько поняла Оливия, доходящий до ужаса страх оказаться в одиночестве.

Болезнь тети Кэсси угнетала родных не меньше, чем смерть Джека и горе Джона Пентланда. Задача борьбы с меланхолией, нависшей над Пентланд-Хаусом, все сильнее давила на плечи Оливии. Энсон, как обычно, выглядел равнодушным к любым переменам вокруг и старательно жил прошлым среди пачек заплесневелых бумаг; он был скорее бескровным, чем хладнокровным, ибо в его натуре отсутствовали предприимчивость и расчет, место которых занимала бескрайняя инерция, лишенная всякой искры. К Сабине тоже с недавних пор обращаться было бесполезно: приятельница по непонятной причине держалась не менее бесстрастно и отрешенно, чем Энсон; она, будто стоя в сторонке, наблюдала за всеми, включая Оливию, и ждала. И конечно, у Оливии даже мысли не появилось попросить помощи у Сибиллы и испортить ее безоблачное счастье.

Правда, оставался О'Хара, зачастивший в Пентланд-Хаус после того, как первый его визит сюда сломал лед. С Энсоном он столкнулся лишь однажды в коридоре, и тот отнесся к гостю с холодком, но зато ирландец сумел подружиться со старым Джоном Пентландом. Они оба интересовались лошадьми, собаками и крупным рогатым скотом, и О'Хара, выросший в бостонских трущобах и плохо разбиравшийся во всем этом, считал пожилого джентльмена весьма ценным источником информации. Но Оливии Майкл признавался: «Я бы не стал приходить к вам в дом, если бы не ты. Мне невыносимо думать, каково тебе там… Всегда одна… всегда в печали и заботах».

По вечерам, когда в особняке играли в бридж или слушали музыку Жана, Оливия ловила на себе все такой же обожающий взгляд Майкла и понимала, что любимый готов поддержать ее вопреки всему.

Неделю спустя после случайной встречи с мисс Пиви с охапкой кошачьей мяты в руках в комнату к Оливии ближе к вечеру зашел Питерс и со странной смесью уважения и доверительности сообщил:

– Он опять приболел, миссис Пентланд.

Оливия поняла, на что намекает Питерс: за долгие годы у них выработался некий тайный язык… Она не раз слышала эти слова от дворецкого.

Оливия быстро пошла в узкую библиотеку, наполненную запахом собак, яблок и дыма, прекрасно представляя, какую картину там застанет; открыв дверь, она сразу заметила свекра, спящего в большом кожаном кресле. В комнате витал запах виски (он уже давным-давно заставлял ее сердце сжиматься от ужаса), а на столе из красного дерева стояли три почти пустые бутылки. Старик тихо спал, положив одну руку на грудь и свесив вторую с подлокотника; костлявые пальцы почти касались бордового ковра. Сон его был мирным, как у ребенка. Оливии почудилось, что все печали, избороздившие его лицо резкими горькими линиями, остались далеко в прошлом. Морщины разгладились, стерлись, утонули в безбрежном покое фальшивой смерти. Лишь алкоголь помогал старику впасть в забытье, не потревоженное снами. Лишь так Джон Пентланд мог сбежать от действительности.

Стоя на пороге, женщина какое-то время молча смотрела на свекра, а потом, повернувшись к Питерсу, попросила:

– Расскажите об этом Хиггинсу.

После чего вошла в комнату и задернула толстые красные шторы, чтобы лучи послеполуденного солнца не попадали внутрь.

Вскоре, как это бывало много раз ранее, появился конюх: ему предстояло запереть дверь и оставаться в библиотеке, ночуя там на кожаном диване, покуда хозяин дома медленно не очнется, не посмотрит мутным взглядом вокруг себя и не обнаружит поблизости Хиггинса, который будет полировать сбрую или чистить сапоги для верховой езды. Руки маленького человечка всегда были заняты. Что-то внутри его требовало беспрестанных действий: просто так усидеть на месте он не мог. Вот почему после очередного хозяйского приступа меланхолии библиотеку на несколько дней заполняли иные запахи – свежие, чистые, здоровые запахи кожи и седельного мыла.

Два дня Хиггинс обитал в библиотеке, выскальзывая оттуда лишь поесть, два дня никто не навещал старуху в северном крыле. Это было единственное, что изменилось в Пентланд-Хаусе. В остальном жизнь там текла по-прежнему. Жан, не подозревая ни о чем, приходил по вечерам и играл на пианино. Но вот Сабина знала все, как и тетя Кэсси, которая никогда не задавала вопросов по поводу таинственного отсутствия брата, ибо боялась услышать правдивый ответ. Энсон, как обычно, ничего не замечал. Даже того, что у мисс Иган внезапно испортилось настроение. Несокрушимая сиделка умудрилась поссориться с поваром и нагрубить Оливии, которая подумала: «И чего ждать от нее дальше? Как бы мне не пришлось подыскивать новую медсестру».

Вечером третьего дня, сразу после ужина, Хиггинс отпер дверь и отправился на поиски Оливии.

– Со старым хозяином опять все хорошо, – сказал он. – Принимает ванну, а через полчаса будет ждать вас в библиотеке.

Оливия действительно нашла его там: он по обыкновению сидел за большим деревянным столом – опрятный, в безупречно белой сорочке, – но выглядел при этом дряхлым и изможденным; из-под темного загара проступила бледность, отчего морщинистое лицо приобрело желтоватый оттенок. Джон Пентланд привык делать вид, будто ничего особенного не произошло и он просто отлучался на пару дней, а теперь намерен послушать новости, скопившиеся за время его отсутствия.

Подняв глаза на невестку, старик серьезно сказал:

– Оливия, я хотел с тобой поговорить. Ты же сейчас свободна, да? Я тебя не отвлекаю?

– Нет, – ответила она. – Я не занята… К Сибилле пришли Жан с Терезой… Вот и все.

– Сибилла, – повторил он. – Сибилла… Она теперь такая счастливая, правда?

Оливия кивнула и смогла заставить себя ласково и понимающе улыбнуться, а он добавил:

– Что ж, не надо мешать ее радости. Нельзя допустить, чтобы кто-то навредил ей.

Глаза Оливии потеплели.

– Нет, нельзя, – откликнулась она. – Сибилла умная девочка… Она знает, что ей нужно от жизни, вот и весь ее секрет. Многие не знают, а потом становится слишком поздно.

Последовала пауза – красноречивая, полная недосказанного; Оливия немного разволновалась.

– Я хотел поговорить с тобой… – Старик замешкался, и она увидела, как лежащие у него на коленях руки сжались в кулаки, настолько сильно, что под коричневой кожей проступили светлые костяшки. – Я о многом хотел поговорить с тобой. – Он явно нервничал. – Во-первых, о моем завещании.

Джон Пентланд открыл ящик стола, вынул пачку бумаг и, прежде чем вновь заговорить, аккуратно разложил их по стопкам. Движения его казались медленными и усталыми.

– Я кое-что изменил в нем, и ты должна знать, что именно… Там пара-тройка пунктов. – Он посмотрел на Оливию из-под суровых мохнатых бровей. – Знаешь, я ведь долго не протяну. У меня нет никакого резона рассчитывать на то, что я буду жить вечно, и я хочу оставить дела в полном порядке, как это у нас заведено.

Оливия сидела и молчала; этот разговор неожиданно ранил ее. С каждым произнесенным словом вокруг нее будто росла стена, через которую не пробиться, а старик все говорил и говорил с мучительным спокойствием, пребывая в уверенности, что его воле, как при жизни, станут подчиняться и после его смерти.

– Начну с того, что вы будете очень богаты… очень богаты… У нас больше шести миллионов долларов. Это хорошие деньги, Оливия… и они не в карты выиграны, а скоплены и приумножены благодаря нашей осмотрительности. Семьдесят пять лет в семье соблюдалось незыблемое правило жить на доходы от доходов. Мы его не нарушали и в конце концов разбогатели… сильно разбогатели.

Он говорил, тревожно перебирая пальцами документы и вновь и вновь распределяя их по аккуратным стопкам, складывая и перекладывая.

– Оливия, тебе известно, что деньги вложены таким образом, чтобы основной капитал был неприкосновенен. Его нельзя просто потратить. Часть его смогут изъять лишь внуки Сибиллы, но и это лишь в случае, если ты допустишь подобную оплошность в своем завещании.

Оливия удивленно посмотрела на свекра:

– А почему в моем? Какое отношение я имею ко всему этому?

– Сейчас объясню, милая… Дело в том, что контролировать состояние будешь ты.

Оливия всей душой восстала против услышанного: она не желала ничего подобного! Ей захотелось схватить бумаги и сжечь их… порвать на клочки… выбросить в окошко.

– Нет! – сказала она. – Зачем поручать это мне? Я и сама отнюдь не бедна. Я не хочу! Я же не одна из Пентландов… Это не мои деньги. Что мне до них?! – Она пыталась сдерживаться, но голос ее предательски дрожал от яростного возмущения.

Мохнатые брови удивленно приподнялись.

– А кому я все оставлю, если не тебе? – спросил старик.

Она секунду поколебалась и выпалила:

– Кому? Энсону… Энсону, наверное.

– Ты серьезно так думаешь?

– Это его деньги… Деньги Пентландов… не мои. У меня хватает своих денег, у меня их даже больше, чем мне нужно.

– Они твои, Оливия… – Он строго посмотрел на невестку. – В тебе куда больше от Пентландов, чем в нем, если не считать крови… и фамилии. В тебе больше от Пентландов, чем в любом из нашего рода. Это твои деньги по праву, что бы ты там ни решила.

«Энсон тоже не Пентланд, как и вы сами», – подумала Оливия.

– На тебя можно положиться, тебя уважают, ты человек чести, Оливия. Ты сильная. Когда я умру, ты станешь главой семьи… Хотя, разумеется, ты и без меня это знаешь… давно знаешь.

«Я же гадкое задумала, – промелькнуло в голове у Оливии, – я та, что собирается предать всех вас… Вот какова я на самом деле!»

– Если оставить состояние Энсону, он его пустит по ветру, увлекшись дурацкими идеями. Он не имеет ни малейшего представления о бизнесе… У Энсона не все в порядке с головой… Этот чудак раздаст все деньги миссионерам да своим странным комитетам… обществам по засовыванию носа в чужие дела. Не для того мы копили наш капитал. Нет, я не позволю транжирить деньги Пентландов…

– А я? – спросила Оливия. – Откуда вам знать, что я сотворю с этими деньгами?

Старик ласково улыбнулся:

– Все я знаю, милая моя Оливия, потому что знаю тебя… С тобой они будут в полной безопасности… Ты главный Пентланд в семействе. Когда ты только появилась тут, ты такой не была, но годы тебя изменили. В тебе живет великая традиция Пентландов… ты словно сошла с портрета в нашей галерее. И ты сейчас одна такая… пока Сибилла не повзрослеет. Она ведь ребенок… пока еще.

Оливия молчала; в голове у нее роились холодные, недовольные мысли. Значит, принадлежность к Пентландам не определяется кровью: это просто идея, нет – даже идеал. Оливия думала в отчаянии: «Я не Пентланд. Я живая. Я – это я. Пустота не поглотила меня. Не могла я так перемениться за годы здесь. Я не стала одной из Пентландов». Но она слишком любила старика, чтобы открыто заявить такое. Поэтому сказала лишь:

– Откуда вам знать, каким образом я распоряжусь деньгами? Почему вы уверены, что я их не растранжирю… или… или вообще не сбегу, прихватив все, что удастся собрать? И никто не сумеет мне помешать. Никто!

Но Джон Пентланд лишь повторил то, что сказал ранее, только на этот раз медленнее, чтобы она поняла суть:

– Я знаю, что ты сделаешь с капиталом, Оливия, потому что я прекрасно знаю тебя, солнышко: ты никогда не поступишь глупо или постыдно – я в этом не сомневаюсь и потому полностью тебе доверяю.

Оливия ничего не ответила, и свекор спросил:

– Так ты принимаешь наследство? Тебе будет помогать отличный юрист… один из лучших… Джон Мэннеринг. Не лишай меня радости, Оливия, пусть весь мир знает, как ты мне дорога… и всегда была дорога… дороже Энсона… дороже моей собственной сестры Кэсси. – Он потянулся через стол и нежно коснулся белой руки невестки. – Принимаешь, да?

Было невозможно отказаться, невозможно противиться, невозможно признаться, что сейчас она хочет лишь одного: сбежать, скрыться, оставить их всех навсегда, тем более что Сибилла будет теперь в безопасности. Оливия отвернулась и прошептала:

– Да.

Нельзя было бросить его теперь… такого старого и такого измученного. Связь между ними оставалась по-прежнему крепкой; она возникла давным-давно, в самый первый день, когда она вошла в Пентланд-Хаус невестой Энсона и поняла, что питает истинное уважение к отцу, а не к сыну. Казалось, старику каким-то образом удалось передать ей часть собственной суровой, патриархальной силы. И сейчас мечтавшая о побеге Оливия очутилась в ловушке; она по-настоящему испугалась, поняв, что, возможно, в конце концов и правда стала одной из Пентландов… твердой, осторожной, не склонной к авантюрам и чуть-чуть озлобленной… одной из тех, кто, лишенный жизненного пламени и сияния, поклоняется строгому, капризному, невидимому богу по имени Долг. Ей вспомнилось язвительное замечание Сабины о «ценностях и замашках мелких торговцев», присущих Пентландам… никакого огня, никакого великолепия, никакого благородства. Тем не менее суровый старик был благороден, хотя и по-своему… Даже Сабина это признавала.

Он заговорил вновь:

– Я оставляю тебе не только деньги… У нас есть Сибилла, а она еще слишком юна и не может свободно распоряжаться своей жизнью…

– Не такая уж она и юная, – со спокойным упрямством сказала Оливия. – Она вольна поступать так, как пожелает. Я постаралась сделать ее мудрее, чем была сама в молодости… может, она даже мудрее меня нынешней.

– Не буду спорить с тобой, дорогая. Ты уже много раз оказывалась права… Да и мир уже не тот, что я помню… Девушки, к примеру, точно изменились.

Джон Пентланд опять взял бумаги и принялся судорожно перелистывать их в не свойственной ему нервной и неуверенной манере. Оливия вдруг поняла, что он лишь притворяется, будто что-то ищет, а на самом деле ему просто не хочется встречаться с ней взглядом. Она ненавидела откровенные признания и теперь боялась, что он вот-вот скажет то, чего она предпочла бы никогда не слышать. Она ненавидела подобные признания, но была человеком, которому все отчего-то стремились довериться.

– Забудем на время про Сибиллу, – продолжил свекор. – В Дареме живет чудаковатая старушка мисс Хэддон, и мы, как тебе известно, уже долгие годы заботимся о ней; а еще Кассандра… Она отнюдь не молодеет, и здоровье у нее все хуже. Нельзя оставлять твою тетушку в руках полоумной мисс Пиви. Я понимаю, что ты тяготишься моей сестрой… Мне тоже всю жизнь было с ней нелегко… – Он мрачно усмехнулся. – Да ты и сама наверняка об этом догадывалась. – Тут он чуть помешкал, а потом сказал: – Но главное – это моя жена.

Его голос обрел напускную резкость, словно старик сумел отсечь все чувства и заговорил так, как говорят глухие люди, не понимающие, как звучит их голос:

– Я не могу оставить ее одну. Когда некому будет о ней позаботиться, кроме наемной сиделки. Не могу умереть, зная, что некому о ней подумать… кроме дрянной деловитой мисс Иган… чужого ей человека. Нет, Оливия… это лишь ты… Мне некому больше ее доверить. – Теперь старик смотрел Оливии прямо в глаза. – Пообещай всегда заботиться о ней… не позволяй им отправить ее в лечебницу. Обещаешь?

И опять она почувствовала себя загнанной в угол.

– Конечно. Конечно, я обещаю вам это.

А что еще она могла ответить?

– Я обязан ей… обязан по гроб жизни… Мне не расплатиться даже после смерти, – добавил он, отведя взгляд и устремив его куда-то вдаль. – Мне не будет покоя, если ее запрут где-то… с посторонними людьми. Понимаешь… когда-то… когда-то… – Он прервался, словно не мог заставить себя закончить фразу.

Беспокойство Оливии сменилось настоящим ужасом. Ей хотелось закричать: «Перестаньте!.. Не надо!» Но чутье подсказывало, что он не остановится и пойдет до конца, как бы больно ему ни было и как бы она ни сопротивлялась.

– Поразительно, – почти спокойно произнес он, – но в нашей семье остались только женщины… и ни одного мужчины… потому что Энсон – это какая-то старая баба.

Тихо, твердо, словно бы находясь в исповедальне или перед неким обезличенным созданием, чуть ли не машиной, старик говорил:

– Что ж, Гораций Пентланд мертв, следовательно, его мы в расчет больше не берем… Но есть еще миссис Соумс… – Он закашлялся, костлявые пальцы вновь судорожно задвигались, точно слова с трудом вырывались из глубин его естества. – Да, есть миссис Соумс… Оливия, я уверен, что ты все понимаешь правильно… и я очень благодарен за твою доброту и человечность, которых мне не дождаться от других. Представляю, как Бикон-стрит и Коммонвелс-авеню три десятка лет перемывали нам с ней косточки… но мне все равно. Они следили за нами… примечали, сколько раз я поднимался по ступеням ее крыльца… когда я пришел, когда ушел… В нашем мире очень много глаз, Оливия, у некоторых они даже на затылках. Не забывай об этом, моя милая. За тобой они тоже следят… видят каждый твой шаг. Мысли твои читают… а коли о чем не догадаются, так сразу додумают. И это верный признак того, что наш мир заболел и прогнил… У них нет собственных жизней… вот они и смотрят, как живут другие… а если кто из них и живет, так одним только прошлым. Именно поэтому я очень жалел Горация Пентланда… только поэтому сочувствовал ему. Моему кузену просто не повезло родиться в таком месте.

Горечь, как кислота, прожигала каждое его слово, да и сам голос звучал горько. Та же горечь пылала в его суровых черных глазах, в которых еще не угас огонь. Оливия осознавала, что никогда прежде не видела свекра таким настоящим, таким искренним. Она слушала, и таинственный туман, окутывавший его душу, рассеивался, как влажная дымка над лугами по утрам. Она видела его таким, каков он был на самом деле: перед ней сидел необычайно мужественный, жесткий, здравомыслящий человек, гораздо более гуманный, чем остальные, и никогда ни на миг не предававший себя.

– Вернемся к миссис Соумс… Оливия, если со мной что-то произойдет… если вдруг я умру первым, я бы хотел, чтобы ты позаботилась и о ней… ради меня и ради нее. Она так долго была со мной терпелива и добра. – Горечь на миг исчезла, уступив место теплоте. – Да, она была добра со мной… Всегда меня понимала, даже тогда, когда ты еще не появилась здесь, чтобы помочь мне. Не знаю, как бы я жил без вас обеих. Она была терпеливой, куда терпеливее, чем ты можешь представить. Иногда я превращал ее жизнь в ад… но она не бросала меня, а ждала, полная нежности и сочувствия. Ты же почти не помнишь ее здоровой… здоровой и молодой. Ты не видела, какой она была красавицей.

– Я знаю, – тихо сказала Оливия. – Я помню нашу первую встречу, когда я только-только приехала в Пентланд-Хаус… да и Сабина мне рассказывала.

Имя Сабины внезапно пробудило в нем что-то. Старик резко выпрямился и произнес:

– Не слишком-то доверяй Сабине, Оливия. Она ведь одна из нас. И очень похожа на мою сестричку Кэсси… больше, чем ты могла бы подумать. Вот почему они друг дружку не выносят. Она – это Кэсси наизнанку, если можно так выразиться. Обе готовы на все ради того, чтобы отыскать какую-нибудь беду полюбопытней. Они живут… за чужой счет.

Оливии хотелось перебить его и защитить Сабину, поведать о несчастье, приключившемся с ней… о трагической любви Сабины к мужу; хотелось рассказать о ее бессвязных, порывистых признаниях, но старик не дал ей такой возможности. Он, словно одержимый, все изливал и изливал на невестку темные тайны, долгие годы копившиеся в его душе.

Оливия не переставала думать: «Зачем мне знать все это? Зачем взваливать на себя такую ношу? Почему именно я отыскала письма, надежно спрятанные на чердаке?»

Старик тихо говорил, безостановочно и нервно сплетая и расплетая костлявые пальцы.

– Видишь ли, Оливия… она пристрастилась к лекарствам… и пытаться избавить ее от этой привычки уже невозможно. Впрочем, она в таком возрасте, что это не имеет значения. Если бы она была молода и только начинала жить, тогда, конечно, дело бы обстояло иначе.

Почти бездумно Оливия кивнула:

– Я знаю.

Джон Пентланд быстро поднял на нее взгляд.

– Знаешь? – резко спросил он. – Откуда ты можешь это знать?

– Сабина рассказала.

Он опять склонил голову:

– А-а-а, Сабина! Ну да, кто же еще-то? Она опасна. Слишком много всего повидала. Якшалась непонятно с кем.

И вдруг он повторил то, что Оливия слышала от него после бала:

– Зря она сюда вернулась.

В их странный бессвязный разговор ворвались звуки музыки из далекой гостиной. Глуховатый свекор поначалу их не услышал, но потом выпрямился в кресле, напрягая слух, и спросил Оливию:

– Это молодой друг Сибиллы?

– Да.

– Хороший мальчик, не так ли?

– Очень хороший.

Старик помолчал.

– А что он там играет?

Оливия не смогла сдержать улыбку:

– Песенку «Я вновь влюблен, грядет весна». Жан привез ее из Парижа. Ее написал его приятель… но имена и названия потеряли всякое значение в наше время. Да и в слова никто особо не вслушивается.

Мистер Пентланд невольно усмехнулся:

– Странные нынче названия у песен.

Пожалуй, сейчас Оливия могла бы выскользнуть из комнаты, тихонько уйти. Она встала со стула и даже успела сделать шаг к двери, но Джон Пентланд поднял ладонь в привычном жесте, и невестка почувствовала себя ребенком и подчинилась.

– Я не все тебе сказал, Оливия… Есть еще кое-что, и оно поможет тебе все правильно понять. Кто-то должен узнать это. Кто-то… – Он внезапно осекся, однако же нашел в себе силы продолжить. На костистом лбу выступили вены. – Главным образом это касается ее, – проговорил он и обреченно махнул рукой в сторону северного крыла. – Она не всегда была такой. Мне надо объяснить… Видишь ли, мы поженились совсем юными. Брак устроил мой отец. Мне было двадцать, ей восемнадцать. Отец всегда знал ее семью. Мы состояли в родстве; Сабина, кстати, тоже им родня. Наши отцы учились вместе в школе, состояли в одном и том же клубе, к ней, как к единственному ребенку, должно было перейти немалое семейное состояние. Сама понимаешь, так в наших кругах повелось издавна… Главное, все распланировать заранее, только это важно. Что до меня, то женщин у меня до нее не было, я ни в кого не влюблялся. Был очень молод. Полагаю, они считали меня превосходной партией, словно бы нашу свадьбу предрекли сами суровые и преуспевающие Небеса. Она слыла красавицей… и даже сейчас ее красота полностью не увяла. Милое невинное создание. – Он закашлялся и через силу продолжил: – Но вот умом… умом она напоминала маленького ребенка. Ничего не знала… этакая цветущая невинность, – добавил он с неожиданной свирепостью.

Тут силы покинули его и он замолчал, глядя на море в окне. Старик, как показалось Оливии, мысленно унесся в прошлое, когда бедная сумасшедшая была совсем девочкой и, наверное, не на шутку перепугалась его напористого ухаживания. Стало настолько тихо, что Оливия услышала едва различимый рокот далекого прибоя… затем опять заиграл Жан. Теперь звучал иной мотив… не «Я вновь влюблен», а «Девушка с укулеле».

– Да когда же прекратится эта проклятая музыка?! – воскликнул Джон Пентланд.

– Я пойду попрошу… – начала Оливия, поднимаясь с места.

– Не надо… не уходи. Нельзя… не сейчас. – Он разволновался, смутился чуть не до ужаса, возможно чувствуя, что именно сегодня обязан поведать то, что так долго собирался кому-то рассказать. – Не уходи… пока я не закончу, Оливия. Я должен закончить… Я хочу, чтобы ты знала причину того, что происходило здесь, в библиотеке, вчера и позавчера… Мне нет прощения, но я все-таки попытаюсь кое-что прояснить…

Он встал, открыл один из книжных шкафов и достал бутылку виски. Посмотрев на невестку, старик сказал:

– Не волнуйся, Оливия, я не собираюсь делать это опять. Просто приступ слабости. Это больше не повторится… То, что было вчера… никогда не повторится. Даю тебе слово.

Он налил себе полный стакан, сел на прежнее место и, медленно потягивая виски, продолжил:

– Итак, мы поженились: я полагал, что влюблен в нее, ведь я ничего не понимал в таких вещах… совсем ничего. Но это не было настоящей любовью… Оливия, я намерен сказать тебе правду… всю правду… Это не было настоящей любовью. Просто она оказалась первой женщиной, которую я… познал как сильный и здоровый мужчина.

Он говорил все медленнее и медленнее, будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом.

– Она тоже ничего не понимала… совсем ничего. Была такой, какой, по общим представлениям, обязана быть девушка. – И опять в его голосе послышалась горечь. – После первой брачной ночи она изменилась… очень изменилась, Оливия. Догадываешься, что это значит? Наш медовый месяц закончился ее помешательством. Ее воспитывали так, что сами мысли о подобном внушали священный ужас, к тому же в ее роду имелись безумцы. Она очень изменилась, – меланхолично повторил он, – а когда родился Энсон, окончательно повредилась рассудком. Не хотела ни видеть меня, ни говорить со мной. Вообразила, что я навлек на нее вечный позор… ее больше нельзя было оставлять одну, без присмотра. Она так никогда и не вернулась к людям…

Теперь старик говорил хриплым шепотом. Он опустошил стакан виски, отчаянно пытаясь выбраться из панциря, скрывающего его от мира, от Оливии, которую он почитал и лелеял, даже от миссис Соумс, которую он любил. В гостиной все еще звучала музыка, но теперь ее сопровождал грубоватый и громкий голос Терезы, распевающей «Я вновь влюблен, грядет весна…» Терезе, мрачной, циничной, неуязвимой Терезе, были известны секреты всего живого – от лягушек до мужчин.

– Но здесь история не заканчивается, – очень тихо продолжил Джон Пентланд. – Ибо потом, встретив миссис Соумс, я узнал, что такое влюбиться по-настоящему… Однако было уже слишком поздно, – грустно пробормотал он, словно глядя на трагедию издалека, как человек, не имеющий отношения к произошедшему. – После того, что я сотворил с ней, я запретил себе влюбляться. Я не мог бросить жену. Не мог. Такого не должно было случиться. – Он распрямил свое старое непослушное тело. – Оливия, я рассказываю тебе все это, потому что хочу, чтобы ты поняла, отчего я иногда… – Он замешкался и резко закончил: – Отчего я становлюсь скотиной, какой был вчера. Порой только это и помогало мне выжить… Это никому не вредит. Мало кто об этом вообще знает… я всегда осторожен. Никогда не устраиваю из этого спектакля.

Белая рука Оливии тихонько скользнула по полированной поверхности стола и коснулась смуглых костлявых пальцев, застывших без движения, словно коршун, присевший отдохнуть. Женщина не произнесла ни слова, но этот простой жест оказался красноречивее любых уверений. Второй раз в жизни горящие глаза Джона Пентланда наполнились слезами. Он плакал лишь однажды… в ночь, когда умер внук. Но нынешние слезы не были слезами жалости к себе: Оливия знала, что этот суровый, уставший старик не умеет себя жалеть; сейчас он оплакивал трагедию, невольным участником которой ему довелось стать.

– Милая моя Оливия, я хотел, чтобы ты все узнала… Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Я убежден, что никто в мире этому не поверит, но мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает.

Оливия поняла, что время откровений прошло, однако не сделала попытки уйти: он хотел побыть с ней подольше, сидеть рядом в тишине, чувствовать ее руку. Он принадлежит к той же породе, что и Майкл, подумала она, – это мужчины, которым необходима женщина рядом.

После долгой паузы старик вдруг спросил:

– Этот мальчик у Сибиллы, кто он такой? Что из себя представляет?

– Сабина хорошо его знает.

– Этого-то я и опасаюсь… Он из ее мира, а я не уверен, что это так уж хорошо. В мире Сабины не важно, кто ты и откуда, если ты умен и весел.

– Я присматривалась к нему… Мы разговаривали. По-моему, он как раз такой, о каком может мечтать девушка… Я имею в виду, такая девушка, как наша Сибилла… Глупышки не для него… Глупой жене придется с ним плохо. А вообще, что мы тут можем поделать? Кажется, она сама все за нас решила.

– Он просил ее выйти за него? Говорил с тобой об этом?

– Я не знаю, делал ли он ей предложение. Со мной он, во всяком случае, это не обсуждал. Молодые люди сейчас редко задумываются об условностях.

– Энсону это не понравится. Ох, чую, быть беде… да еще и Кэсси его поддержит.

– Да уж… Но если Сибилла так хочет, то пускай. Я пробовала намекнуть ей, как следует поступать в подобных случаях… – Оливия слегка повела своей белой рукой. – Чтобы никто не смог им помешать.

Старик глубоко задумался и наконец, не поднимая глаз и словно бы разговаривая сам с собой, сказал:

– В нашем роду тайным браком сочетались лишь однажды… Это были Джаред и Савина Пентланд.

– Но счастья это им не принесло… почти не принесло, – сказала Оливия и тут же осознала, что чуть не выдала себя. Пара неосторожных слов, и она бы попалась. А ведь Оливия не хотела обременять свекра еще и историей о тех письмах.

Старик пристально взглянул на нее:

– Но этого никто не знает… Нам лишь известно, что она утонула.

Оливия прекрасно поняла, почему он упомянул тайную свадьбу Савины, вот только сделал он это, вновь облачившись в свой жуткий панцирь и став прежним загадочным и ненастоящим Джоном Пентландом, всегда предпочитающим говорить обиняками.

Музыка в гостиной смолкла, и тишину теперь нарушал лишь далекий, вечный плеск волн, разбивающихся о красные скалы, да эхо шагов в северном крыле.

– Значит, она все-таки не влюбилась в О'Хару? – вдруг спросил свекор. – Зря мы с тобой волновались?

– Сибилла ни минуты не думала о нем в этом смысле… Она считает его стариком… Не надо забывать, насколько она юна.

– А человек-то он неплохой, – заметил Джон Пентланд. – Мне он по душе, да и Хиггинс считает его отличным парнем. Я склонен доверять Хиггинсу. У него на людей чуйка… совсем как на погоду. – Он ненадолго замолчал. – И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают.

– Возможно, – прошептала Оливия. – Возможно…

В большом зале заскрипели часы, готовясь пробить одиннадцать. Вечер, окутанный дымкой тайн, незаметно закончился. Наконец-то в Пентланд-Хаусе прозвучала правда, мрачная, жестокая, беспримесная правда… которая потрясла так долго жаждавшую ее Оливию.

Джон Пентланд медленно поднялся на ноги: за лето его тело стало непослушным и начало терять подвижность.

– Оливия, уже одиннадцать. Иди-ка лучше спать, тебе нужен отдых.

Оливия не пошла в свою комнату, потому что знала, что ей все равно не уснуть, но и не смогла заставить себя идти в гостиную: она все еще была не в том настроении, чтобы видеть молодые лица Жана, Терезы и Сибиллы. Ей претила сейчас сама мысль о замкнутом пространстве, о комнате или даже просто о любом месте под крышей, загораживающей небо. Оливия нуждалась в воздухе и целительном чувстве свободы и забвения, которое дарил ей иногда вид пустошей и моря. Она мечтала вдохнуть полной грудью соленую свежесть побережья, хотела убежать, скрыться от всех. На какое-то мгновение ее охватила паника, как в ту ночь, когда О'Хара пошел за ней в сад.

Оливия спустилась с веранды и неожиданно для себя пошла под кронами деревьев в сторону лугов и моря. Последняя ночь августа выдалась жаркой и ясной, разве что над пастбищами в низине повисла легкая бело-голубая дымка. Прежде она бы ни за что не осмелилась идти в одиночестве по пустынным полям и темным аллеям, но сегодня они манили спокойствием и умиротворением, возможно, потому, что она знала: ей не встретить там ничего ужаснее откровений Джона Пентланда. Как когда-то в июне, Оливия с особой остротой чувствовала захватывающую дух прелесть ночи, бархатистость теней вдоль кустарника и канав, бриллиантовый блеск звезд, далекую белую полосу пенного прибоя и насыщенный аромат пастбищ и болотистых солончаков.

Ей наконец удалось унять волнение, и теперь она старалась привести в порядок хаос, овладевший ее душой и телом. Женщине казалось, будто вся ее жизнь превратилась в безнадежную путаницу и неразбериху. Каким-то образом, неясным ей самой, она ощутила, что старик обманул ее, с легкостью заставив подчиниться своей воле и целиком переменить планы на будущее. Она всегда знала, насколько он силен и на свой лад непобедим, но до сегодняшнего вечера не испытывала всей мощи его власти… не понимала, насколько он бескомпромиссен и даже нещепетилен в выборе средств, ведь он не погнушался ничем, сыграв на эмоциях и воспоминаниях… ради достижения собственной цели. При этом он не вышел на открытый бой, а предпочел более тонкие приемы. Она сама не заметила, как он ее покорил, взяв в помощники темную силу, способную превратить их всех – даже детей Савины Дальгедо и Тоби Кейна – в «Пентландов».

С горечью размышляя о том, что только что случилось, Оливия пришла к выводу, что его сила опирается на его добродетель, его праведность. Кто-то, пожалуй, мог бы сказать – и при этом искренне поверить в свои слова, как верится в ежедневный восход солнца, – что вся жизнь Джона Пентланда представляет из себя глупую трагедию, фантастическое донкихотство, направленное на достижение сурового и категоричного идеала истинного Пентланда; и все же… все же вряд ли старик давал повод усомниться в своей правоте, несущей оттенок героизма: ведь нельзя не уважать столь непоколебимую силу. Он разрушил собственное счастье и заставил бедную миссис Соумс искать забвения в лекарственной нирване, однако он так и остался для нее центром мира: она жила лишь ради него одного. Кодекс Джона Пентланда был суров, жесток, бесчеловечен и требовал постоянных жертв… «И он пожертвовал не только собой, но и мной, – подумала Оливия. – Но я не собираюсь быть жертвой. Я сбегу!»

Лишь теперь, спустя годы, ей начал постепенно открываться секрет его неумолимой власти над людьми, его силы, которой никто не мог противостоять. Секрет этот был чрезвычайно прост: Джон Пентланд верил, верил так, как верили первые пуритане, страстно и не считаясь ни с чем.

Кроме свекра, Оливию никто не удерживал здесь. Ни один из них не имел над ней власти: ни Энсон, ни тетя Кэсси, ни Сабина, ни епископ Смоллвуд. Никто не играл никакой роли в ее жизни. Они не имели для нее ни малейшего значения. Она их не боялась, и сейчас они казались ей жалкими и суматошными.

Но у Джона Пентланда была вера. В этом и заключалось основное различие между ними.

Бредя почти на ощупь и то и дело спотыкаясь, Оливия в конце концов оказалась у моста, соединяющего вязовую аллею с дорогой, что вела к расположенному за рекой Брук-Коттеджу. Оливию с детства странным образом завораживала вода, будь то река или озеро… больше всего ее зачаровывало открытое море; она всегда тянулась к воде, как железо притягивается к магниту; вот и теперь, поднявшись на мост, она застыла у каменного парапета и неотрывно глядела в зеркальную гладь внизу, где отражались кусты боярышника, растущего у самой кромки. Вода казалась черной, а на ее поверхности чуть колыхались яркие алмазы звезд. К сильному запаху коров примешивался призрачный аромат последних белых кувшинок, увядающих у берегов.

И пока Оливия стояла там, омытая тишиной безлюдной тьмы, она начала понемногу понимать, что именно произошло между ней и стариком в пропахшей виски и седельным мылом библиотеке. Трагедия всей жизни Джона Пентланда являлась порождением глупости, невежества и лицемерия окружавших его людей; и да, он, вне сомнения, был потомком того самого Тоби Кейна, что писал дикие страстные письма, прославляющие плоть; однако же Джон Пентланд стал добровольным узником жуткой тюрьмы – внушенного ему кодекса, в который он имел несчастье уверовать. Оливию больше не удивляло его желание сбежать от действительности, заперевшись в библиотеке и напившись там до беспамятства. Он оказался в ловушке меж двух могущественных сил. Он считал себя Пентландом, тогда как в его душе горел тот же огонь, что в письмах Тоби Кейна и в чувственном взгляде, запечатленном на портрете Савины Пентланд. У Оливии не выходили из головы его слова: «Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает».

Оливии подумалось, насколько же ужасна и порочна была такая его верность.

А еще она поняла, что во время их разговора она ни на миг не забывала о Майкле. Как будто они со свекром обсуждали исключительно О'Хару и ее саму. Старик раз десять затронул эту тему – косвенно, но вполне определенно. Тетя Кэсси наверняка в подробностях выведала у мисс Пиви, что именно произошло, когда та ходила за кошачьей мятой, и передала все своему брату Джону. Правда мисс Пиви не видела ничего конкретного, способного вызвать настоящие подозрения, но все же Оливии начало казаться, что в их беседе свекор не раз намекал на ее тайну – словами, интонациями, взглядами. А под конец он вообще сделался едва ли не жестоким: со сверхъестественной прозорливостью указал на то единственное, что марало ее любовь к Майклу, как бы невзначай заметив: «И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают».

И тут ей в голову пришла самая невероятная из мыслей… мысль о том, что весь их разговор, даже болезненное, трагическое признание, сделанное с таким героическим надрывом, был направлен исключительно на нее. Старик приложил все усилия для этого: выбрался из скрывающего его панциря, укротил свою свирепую гордость – только бы заставить невестку отказаться от Майкла О'Хары, только бы принудить ее взойти на жертвенный алтарь фантастическому идеалу, в который истово верит.

И она испугалась, потому что он не просил ее сделать ничего такого, чего не сделал сам.

Но она никогда не узнает, так ли это. Потому что ей удалось разглядеть, что тот Джон Пентланд, с которым она недавно рассталась, тоже иллюзорен и окутан непостижимой тайной. Она так и не разгадала его суть.

Оливия стояла на мосту в черной тени боярышника; пространство, время и весь мир вокруг словно исчезли, и она осталась в одиночестве – несчастное страдающее создание. В голове у нее роились мысли: «А вдруг он прав? Вдруг я и впрямь превратилась в одного из Пентландов? Тогда понятно, почему борьбе нет ни конца ни края. Будь я обычным человеком… простым и здравым… как Хиггинс… сражаться не было бы необходимости, и сомневаться тоже, и я бы с легкостью шла вперед без малейших колебаний».

Она вспомнила, как старик говорил о парализованном мирке, где все довольствовались одними лишь наблюдениями, жили за счет чужих жизней. «Здравый». Она мгновенно нашла нужное слово для описания состояния ума, противоположного бытующему в Пентланд-Хаусе, и это соображение повергло ее в ужас – ведь тогда «быть Пентландом», подпасть под их чары значит заболеть, потерять рассудок, лишиться всякой способности к действию. И начать жить прошлым, признавая долги чести и чувствуя себя обязанным людям, умершим более века назад.

«А ведь у меня когда-то, – подумала она, – были силы делать то, что мне хочется, что мне кажется правильным».

Оливия вновь вспомнила слова Сабины о том, что мысли в Новой Англии становятся «возвышеннее и реже», а любое действие превращается в моральную проблему, в философское упражнение. Сейчас подобное уходит даже из Новой Англии, но только не из мирка Пентландов, где за прошлое цепляются так же крепко, как за сувениры от знаменитых «дорогих друзей». Оливия отправила весь памятный хлам на чердак, но это ничего не поменяло. В Новой Англии Пентландов все осталось по-прежнему, чего нельзя сказать о Новой Англии О'Хары, Хиггинса и поляков из даремских цехов. Городок преобразился и обновился до неузнаваемости.

Погруженная в мятежные размышления Оливия вдруг ощутила, что на мосту, среди окутанных туманом пустошей, она больше не одна. Чутье со странной уверенностью подсказывало ей, что где-то рядом в темноте находится кто-то еще и, вероятно, наблюдает за ней, и ее тут же охватил ужас, какой временами холодной волной окатывал ее в Пентланд-Хаусе, когда Оливии мерещились окружившие ее призраки, которых нельзя рассмотреть и до которых не дотронуться. И почти сразу она различила вынырнувшие из дымки над лугами фигуры – мужскую и женскую: они шли под руку, вплотную друг к другу. Несколько мгновений Оливия думала: «Я что же, и впрямь помешалась? Начала видеть духов?» Ей пришло в голову невероятное – будто Савина Пентланд и Тоби Кейн поднялись со дна моря и теперь разгуливают по полям и соляным топям. Она смотрела на них сквозь текучую, освещенную лишь звездами дымку, и оттого оба они казались смутными, неясными, расплывчатыми, точно и впрямь восстали из воды. Оливия ясно представила, как влюбленные появляются из волн, и струи стекают с их тел, и они, все еще мокрые, пересекают белый пляж и направляются к старому особняку…

Как ни странно, ужас сразу покинул ее, и она продолжила смотреть на парочку с завороженным удивлением.

Двое приблизились, и Оливия узнала эту кичливую походку, эти кривые ноги наездника. Ей захотелось истерично расхохотаться. Кроликоподобный Хиггинс подбивал клинья к очередной девице. Оливия тихонько отступила под сень боярышника, и парочка прошла мимо, не заметив ее, хотя она стояла так близко, что могла бы коснуться их. И только тогда она узнала женщину. На сей раз спутницей Хиггинса была не полька из Дарема. Ему удалось соблазнить саму мисс Иган, накрахмаленную и деловитую. Сиделка льнула к конюху, незнакомая, покорная, женственная, Оливия никогда прежде не видела ее такой.

Но ее первой мыслью было: «Старая миссис Пентланд осталась одна. Может случиться что угодно. Надо скорее возвращаться в дом». И она тут же разозлилась на обманщицу, а потом догадалась, что именно происходило, когда она с дочерью жаркой летней ночью увидела, как Хиггинс козлом запрыгивает на каменную ограду, стараясь скрыться от света фар. Таинственной женщиной, нырнувшей за стену, была мисс Иган. С тех пор она ночь за ночью оставляла свою пожилую подопечную без присмотра; отсюда и ее внезапная раздражительность и нетерпеливость последних дней, когда Хиггинс запирался со стариком.

Оливия сейчас поняла все, что происходило в течение двух летних месяцев, – все встало на свои места. Старуха сбежала и привела ее к письмам Савины Пентланд, потому что мисс Иган оставила свой пост и отправилась бродить по лугам, повинуясь зову загадочной и необоримой силы, овладевающей по ночам окрестностями. И сегодня эта сила опять вибрировала в воздухе… вокруг нее… в дымке, в полях, в далеком рокоте моря, в запахе скотины и набухающих семян… как в тот самый вечер, когда Майкл пошел за Оливией в сад.

В некотором смысле цепочка событий, приведшая в конце концов к раскрытию тайны Савины Пентланд, тоже была проявлением этой тревожной силы. Рок насмехался над ними… Давняя тайна тяготила Оливию, которой хотелось с кем-нибудь ею поделиться, не удерживая более внутри себя. Осознание того, что она завладела ужасным и постыдным оружием и может сорваться и пустить его в ход, жгло ей душу.

Влюбленные неспешно скрылись в ночи, а Оливия направилась обратно в Пентланд-Хаус, темной квадратной громадиной возвышающийся на фоне фиолетового неба, и, пока она шла, вся злость на предательницу мисс Иган неожиданно развеялась, истаяла, как туман. Она поговорит с сиделкой завтра… или послезавтра; в любом случае история эта тянулась все лето, а ничего страшного так и не приключилось, разве что нашлись письма Савины Пентланд. Оливия почувствовала, что мисс Иган ей даже симпатична, хотя раньше она всегда недолюбливала накрахмаленную деловитую медсестру; ведь, по совести говоря, жизнь мисс Иган представляет из себя сплошной кошмар, вереницу дней в компании сумасшедшей старухи. «И это похоже, – подумалось Оливии, – на мое собственное существование…»

Вдруг до нее дошло, что и она вряд ли сможет объяснить смышленой сиделке, как очутилась на мосту посреди ночи. Все на свете, все помыслы и действия переплетались, становясь чем дальше, тем запутаннее и безнадежнее, сложнее и причудливее. Чтобы сбежать, эту паутину можно было только разрезать.

«Ну уж нет, – решила Оливия, – вы меня тут не удержите… Я не собираюсь приносить себя в жертву. Завтра же скажу Майклу, что дождусь отъезда Сибиллы, а потом поступлю так, как он захочет».

Она дошла до Пентланд-Хауса и увидела, что везде темно и только в зале горят лампы, освещая ряды портретов; вокруг ни звука, и лишь шорохи старого дома нарушают тишину.

Оливию, проведшую почти бессонную ночь, разбудили рано, принеся весть о том, что Майкл вчера задержался в Бостоне и не сможет поехать на конную прогулку. Горничная ушла, оставив хозяйку в подавленном настроении, ибо та рассчитывала увидеться с О'Харой и определиться с планами на будущее. В какую-то секунду Оливию даже кольнула ревность, отчего ей сразу стало стыдно. Это вовсе не означает, твердила себе она, что сейчас он уделяет ей меньше внимания; просто с приближением осени дел у него прибавляется. И другая женщина тут вовсе ни при чем, не стоит в нем сомневаться. Но ее продолжали грызть смутные подозрения, посеянные словами старого Джона Пентланда: «Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз».

В конце концов она знала о Майкле лишь то, что он сам решил о себе рассказать. Свободный, независимый, с буканьерскими наклонностями, что захочет, то и делает. С чего бы ему губить свою жизнь ради нее?

Она все-таки заставила себя встать и собраться на прогулку, надеясь, что свежий воздух и физическое упражнение развеют тоску, не оставлявшую ее со времени разговора в библиотеке.

Одеваясь, Оливия думала: «Послезавтра мне исполнится сорок лет. Может, поэтому я чувствую себя усталой и злой. Я достигла границы среднего возраста. Да нет, вряд ли. Я сильна, здорова и, несмотря ни на что, выгляжу молодо. Я устала только из-за вчерашних треволнений». Вдруг ей вспомнилось, что миссис Соумс испытывала нечто подобное в течение всей своей многолетней привязанности к Джону Пентланду. «Нет, – одернула себя Оливия, – я ни в коем случае не собираюсь жить жизнью, похожей на ее. Что угодно, только не это…»

Странно было проснуться и обнаружить, что мир остался прежним. Казалось, в Пентланд-Хаусе что-то обязательно должно перемениться после пережитого ею в библиотеке и на мосту. Она обязательно должна увидеть хоть какой-то знак в самом особняке и окружающем его пейзаже – но нет, все было таким же, как всегда. Оливия с изумлением слушала далекий лай биглей и смотрела на солнце в безоблачном небе, на весело насвистывающего Хиггинса, седлающего ее лошадку у конюшни, и на Сибиллу, спешащую через луга к реке на встречу с Жаном. Все выглядело обыденным… даже Хиггинс, которого она несколькими часами ранее приняла за призрака, бродящего в тумане по пустошам. В поместье словно бы сошлись, если так можно выразиться, две реальности: светлая и темная; и последняя, тайная и скрытая от посторонних, пряталась за яркой и приветливой личиной первой, вмещающей в себя зеленые поля и деревья, собачий лай, легкий аромат кофе с кухни, насвистывание конюха возле чистокровной лошади. К несчастью, ей по воле случая пришлось взглянуть на обе эти реальности: и на светлую и приятную, и на темную и призрачную. Остальные же, кроме, пожалуй, старика Джона Пентланда, видели одну только яркую легкую жизнь, ту самую, что в глазах Оливии теряла уже свое очарование.

Она понимала, что любой чужак, впервые попавший к ним в дом, будет в восторге от здешнего уюта и комфорта и решит, что жизнь под защитой богатства легка и даже роскошна. Семья тоже ему понравится: люди все приятные, нормальные, дружелюбные, а еще уважаемые, можно сказать, выдающиеся. И он непременно скажет: «Какой прочный, удобный, здравый мир».

Да, таким он покажется постороннему человеку, и не исключено, что он темен и страшен только в ее собственном воображении. Возможно, она сама больна, у нее пошаливают нервы, у нее приступ хандры… а возможно, она тронулась умом, как старуха в северном крыле.

Но ведь, продолжала размышлять Оливия, наверное, большинство семей давно и привычно живут двойной жизнью: одна жизнь напоказ, а вторая тайная, скрытая от мира.

Натягивая сапоги, она слышала голос Хиггинса, громкий и веселый; конюх обменивался кокетливыми шуточками с новой кухаркой-ирландкой, помечая ее как свою собственность.

Оливия дала лошадке волю, и та повезла ее по прохладным тенистым тропам березняка, где они обычно катались с Майклом. Утренний воздух ничуть ее не взбодрил. Одинокая прогулка по длинному зеленому туннелю принесла лишь грусть.

Наконец Оливия выехала на участок с кошачьей мятой, где когда-то столкнулась с мисс Пиви, и увидела там припаркованный у обочины «форд». Возле машины стоял человек с сигарой и озабоченно смотрел на двигатель, который явно его подвел. Она хотела просто проехать мимо, однако мужчина окликнул ее:

– Вы же миссис Пентланд, верно?

Оливия придержала кобылку.

– Да, вы не ошиблись.

Это был невысокий человек, одетый – пожалуй, с вызывающей аккуратностью – в клетчатый костюм и белую рубашку, высокий твердый воротничок которой, казалось, вот-вот задушит хозяина. На его носу сверкало пенсне, а лицо лоснилось от тщательнейшего бритья. Оливия повернулась к нему, и мужчина, сняв соломенную шляпу и с подчеркнутой вежливостью шагнув вперед, поклонился и изобразил сердечную улыбку.

– Так-так, – произнес он, – я чрезвычайно рад нашей встрече. Искренне надеялся увидеть вас тут. Мне очень приятно познакомиться с вами, миссис Пентланд. Моя фамилия Гэвин… Я в некотором роде друг Майкла О'Хары.

– Вот как… – отозвалась Оливия. – Рада знакомству.

– Надеюсь, вы не слишком спешите? – спросил мужчина. – Мне бы хотелось перемолвиться с вами парой слов.

– Нет, я не слишком спешу.

Было сложно представить, о чем хочет поговорить с ней случайно встреченный на дороге человечек с суетливыми поклонами и неестественной улыбкой.

По-прежнему держа шляпу в руке, Гэвин выбросил недокуренную сигару и сказал:

– Миссис Пентланд, дело у меня весьма щекотливое. Оно касается избирательной кампании мистера О'Хары. Полагаю, вы в курсе. Насколько мне известно, вы состоите с ним в дружеских отношениях. Верно?

– Да, – холодно ответила Оливия. – Мы катаемся на лошадях по утрам.

Человечек кашлянул и, чувствуя себя откровенно неловко, сразу приступил к изложению волнующего его предмета:

– Понимаете ли, я его близкий друг. Собственно говоря, мы выросли вместе… жили в одном районе и мальчишками даже дрались друг за дружку. Конечно, сейчас сложно в такое поверить… тем более, что он страшно умен. Он создан для великих дел, а я – нет… Я всего лишь… Я самый обыкновенный Джон Гэвин. Но мы все равно дружим… словно никакая он не важная птица. И вот что я вам хочу про него сказать. Майкл не из тех, кто бросает старых друзей, и не имеет значения, насколько далеко он от них ушел.

В голубых глазах Гэвина светилось обожание. Оливия подумала, что так говорят о боге… хотя, похоже, этот человек ставил Майкла выше бога. Если О'Хара и впрямь настолько сильно влияет на людей, то легко понять, как ему удалось достичь успеха.

Человечек то и дело прерывался на извинения:

– Я вас надолго не задержу, миссис Пентланд… всего на секундочку. Мне подумалось, что лучше встретить вас здесь, чем заявляться к вам в дом. – Его лоснящееся лицо внезапно переменилось, и он стал предельно серьезен: – Дело такое, миссис Пентланд… Я знаю, он дорог вам как друг, вы желаете ему лишь добра. Вы хотите, чтобы его избрали… хотя люди в здешних краях не питают особой любви к демократической партии.

– Да, – согласилась Оливия. – Это правда.

– Но Майкл и мой хороший друг тоже, – с видимым усилием продолжил Гэвин. – Я при нем кто-то вроде телохранителя. Конечно, я никогда раньше сюда не приезжал. Я не из этого мира… Тут я чувствую себя немного неуютно.

(Оливия вдруг поймала себя на мысли, что испытывает уважение к незнакомцу. Он прост, он честен, он откровенно обожает Майкла.)

– Понимаете… я все знаю про Майкла. Мы многое с ним прошли… и сейчас он сам не свой. Что-то с ним происходит. Ему больше не интересна его карьера. Он ведет себя так, словно в любой момент готов выбросить все за борт… но я не могу позволить ему сделать это. Никто из его друзей… не может позволить. У нас никак не получается вновь привлечь его к работе. Обычно он управляет всем… у него это отлично выходит. – Тут Гэвин сменил тон на доверительный и подмигнул ей. – Знаете, а я ведь догадываюсь, в чем тут дело. Я долго за ним наблюдал, и у меня родилась одна мыслишка.

Он подождал, пока Оливия ответит ему:

– Понятия не имею, о чем вы.

И тогда, склонив голову к плечу и приняв вид человека, совершившего грандиозное открытие, Гэвин продолжил:

– Ну, я догадался, что тут не обошлось без женщины.

Оливия чувствовала, как к ее щекам приливает кровь, но не могла ничего с этим поделать. Наконец взяв себя в руки, она спросила:

– Хорошо, но от меня-то вы что хотите?

Человечек подошел поближе и произнес тем же доверительным тоном:

– Это только лишь моя догадка. Но раз уж вы тоже ему друг… вы меня поймете. Дело в том, что эта женщина живет в Дареме… и она богачка, как и вы. Это все усложняет. У него и раньше были женщины, но только не из его избирательного округа, так что никакой роли они не играли. А сейчас все иначе. Он сильно переживает, и… – Гэвин замялся. – Ладно, не хотелось бы мне такое про Майкла говорить, однако все же скажу: по-моему, он на ней чуток свихнулся. Плохо так говорить, однако все мы люди, согласны?

– Да, – еле слышно сказала Оливия. – В конце концов, все мы люди… даже такие богачки, как я.

Она произнесла это полушутя, чем на секунду смутила собеседника.

– В общем… – продолжил он. – В общем, Майкл сильно из-за нее расстраивается и становится ни на что не годен. И я вот что подумал… не могли бы вы выяснить, что это за дама такая, и убедить ее на время его оставить… ну, уехать куда-нибудь… хотя бы до окончания избирательной кампании. Это очень важно. Понимаете?

Он глядел на Оливию так смело, как будто был с ней совершенно честен и откровенен, как будто не имел ни малейшего понятия, кто эта соблазнительница, и Оливия, несмотря на раздражение и злость, мысленно улыбнулась грубому такту, с которым он проворачивал свой трюк.

– Вряд ли я сумею чем-то тут помочь, – сказала она. – Очень уж странная идея… но я постараюсь, хотя и не могу ничего обещать. Все-таки слишком многое зависит от самого мистера О'Хары.

– Понимаете ли, миссис Пентланд, если дойдет до скандала, то Майклу несдобровать. Женщина из других краев внимания бы не привлекла, но ведь она из его округа, так что дело точно примет дурной оборот. Газеты всполошатся, светские хроникеры забегают… Вот чего мы опасаемся. Церковь тут же обвинит его в безнравственности.

Пока он говорил, в голову Оливии пришло необычное сравнение: его слова очень напоминали искаженное эхо методов убеждения тети Кэсси.

Лошадка уже устала стоять и принялась бить копытом и трясти головой. Оливия, по-настоящему рассерженная, ответила не сразу, опасаясь выдать себя и тем самым испортить игру столь усердно притворяющемуся мистеру Гэвину. Наконец она проговорила:

– Я сделаю все, что от меня зависит, но нахожу вашу просьбу крайне нелепой.

Человечек осклабился.

– Я уже давно кручусь в политике, мадам, и повидал вещи куда нелепее этой… – Он надел шляпу, показывая, что сообщил ей все, что намеревался. – И еще одна просьба… я прошу вас не рассказывать Майклу об этом нашем разговоре.

– А с чего бы мне… что-то вам обещать?

Гэвин опять подошел поближе и тихо произнес:

– Вы прекрасно знаете Майкла, миссис Пентланд… Прекрасно знаете. И вам известно, насколько он вспыльчив и опрометчив. Если он подумает, что кто-то вмешивается в его дела, он будет способен на что угодно. Погубит разом всю свою карьеру. Никогда еще он так не относился к женщине. И тут такое… Его поглотили чувства. Вам же не больше моего хочется видеть, как он рушит свою жизнь… а ведь он такой умница. Он даже мог бы когда-нибудь сделаться президентом. Он бы добился всего, чего пожелает, мадам, но вот сейчас он, если позволите так выразиться, пал жертвой своего темперамента.

– Я ничего ему не скажу, – тихо согласилась Оливия. – Сделаю все, чтобы помочь вам. Однако мне уже пора.

Мужчина вдруг начал ей нравиться, возможно, потому, что говорил именно то, что в эту минуту она как раз хотела услышать. Оливия наклонилась и протянула ему руку:

– До свидания, мистер Гэвин.

Тот опять снял шляпу, обнажив круглую, лысую, блестящую голову.

– До свидания, миссис Пентланд.

Оливия поскакала прочь, а человечек остался стоять посреди дороги и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида. Его лицо выражало восхищение, но стоило только всаднице свернуть на луга, как он нахмурился и громко выругался. До этой встречи он не понимал, с чего бы такому опытному политику, как Майкл, терять голову из-за бабы. Впрочем, он поверил, что Оливия сдержит данное ему обещание. Было в ней что-то этакое… что отличало ее от большинства женщин; наверное, оно и свело Майкла с ума, хотя обычно пассии О'Хары знали свое место.

Ухмыльнувшись и покачав головой, Гэвин залез в «форд», шумно завел его и двинулся в сторону Бостона. Чуть отъехав, он опять остановился и вышел из машины: от волнения он позабыл защелкнуть капот.

Оставив Гэвина далеко позади и повернув на пастбища, Оливия принялась судорожно размышлять. Чтобы справиться с туманной неразберихой в Пентланд-Хаусе, одной статичной правды будет мало, нужно еще и действовать. До чего же она разозлилась, ужасно разозлилась и на Гэвина за проявленную наглость, и на того, кто передал ему сплетни. Еще она почему-то не могла избавиться от мысли, что в этом замешаны тетушка Кэсси или Энсон, уж больно знакомой казалась использованная тактика: все по заветам Макиавелли – подослать кого-то вроде Гэвина, а не обратиться к ней напрямую. Используй чужака, не доводи до скандала, и невзгоды не разрушат чары над Пентланд-Хаусом. Все смогут и дальше притворяться, будто ничего не случилось, будто все в порядке.

Но сильнее злости был страх, что они прибегнут к той же тактике, чтобы разрушить счастье Сибиллы. Естественно, думала Оливия, они пожертвуют всем ради веры в собственную правоту.

Вернувшись домой, Оливия обнаружила Жана в гостиной и, прикрыв дверь, сказала ему:

– Жан, нам надо немедленно поговорить наедине.

Он тут же ответил:

– Я знаю, миссис Пентланд. Нам надо поговорить о Сибилле.

Он произнес это с таким обезоруживающим простодушием, что Оливия была тронута. Ее поразило, насколько он еще юн и уверен, что все в жизни сложится так, как он пожелает…

– Да, ты не ошибся.

Они сели на стулья Горация Пентланда, и Оливия начала:

– Вмешиваться в чьи-то дела я не хочу и не умею, однако есть некоторые обстоятельства… причины, по которым… – Оливия сделала неопределенный жест рукой. – Поэтому я подумала, нам правда надо… надо…

Жан сразу прервал ее:

– Я все понимаю, миссис Пентланд. Мы с Сибиллой об этом уже говорили… и пришли к согласию. Мы любим друг друга. Мы собираемся пожениться.

Глядя на его молодое вдохновенное лицо, Оливия подумала: «Какой он милый, в нем нет и следа подлости или коварства. Губы полные, рот не кривится, как у Энсона, и кожа свежая и смуглая, а не бледная, какой всегда была у моего муженька. Сколько в нем жизни, и силы, и шарма. Это лицо человека, который хорошо относится к женщинам… по крайней мере кровь у него не ледяная».

– Ты любишь ее… по-настоящему? – спросила она.

– Я… я… Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что словами мои чувства не описать.

– Ладно… Жан… послушай… это не просто разговор с матерью о ее дочери. У нас с Сибиллой все гораздо глубже. Ее счастье для меня важнее моего собственного, важнее моей жизни… потому что, ну, она как бы частица меня самой. Я хочу, чтобы у Сибиллы все было хорошо. И ваша свадьба станет не просто свадьбой двух молодых людей. Она значит намного больше. – Оливия помолчала и спросила: – Насколько сильно ты ее любишь?

От волнения он подвинулся на самый краешек стула и сказал, чуть заикаясь:

– Я… я не могу помыслить жизни без нее. Я сам не ожидал такого. Знаете… мы все с ней распланировали… всю нашу общую жизнь. И если я ее потеряю, то мне не важно, что со мной будет дальше. – Он улыбнулся и добавил: – Впрочем… люди всегда так говорят. Это нельзя объяснить словами… но, мне кажется, у нас все по-другому.

– Ты собираешься увезти ее отсюда?

– Да… она говорит: куда я, туда и она.

«Какие они еще молоденькие, – подумала Оливия. – Ни о ком больше не думают… Ни обо мне, ни о дедушке».

А вслух сказала:

– Это правильно, Жан… Я тоже хочу, чтобы ты ее увез… и не важно, что будет дальше, просто возьми и увези ее отсюда.

«И тогда у меня не останется даже дочери».

– Мы поедем в Аргентину ко мне на ранчо.

– Отлично… Думаю, Сибилле там понравится. – Оливия против воли легонько вздохнула, немного завидуя обоим. – Но вы так молоды. Откуда вам знать что-то наверняка?

Жан нахмурился и ответил:

– Миссис Пентланд, мне уже двадцать пять лет… Однако дело не только в этом… Понимаете, я рос во Франции и воспитывался… как француз. И это важно. – Он помешкал, сведя брови к переносице. – Наверное, мне не стоило бы говорить с вами об этом… Вы можете неверно меня понять. Я знаю, как обстоят дела в вашей части мира… Видите ли, меня всегда учили, что влюбляться естественно… это приятно, занятно и сообразно человеческой природе. И я влюблялся, влюблялся не раз… как все молодые французы… притом все бывало всерьез, ведь французам свойственно окружать это чувство ореолом сентиментальности и романтики. Такое у нас в крови. Если же к любви примешивается нечто… нечто постыдное и отвратительное, то настоящий француз не будет этого терпеть. Там не заводят романов с холодной головой, как делают здесь… а я неоднократно слышал о таком от мужчин, когда приехал в Америку. Миссис Пентланд, если вы взглянете на любовь под подобным углом, то, конечно, увидите разницу. У вас тут принято поступать по-другому… И с каждым днем я все отчетливее вижу это.

Он говорил с искренней страстью, а когда на секунду прервался, Оливия тоже промолчала, не желая перебивать Жана, пока он не закончит.

– То, что я пытаюсь объяснить, миссис Пентланд, сложно для понимания. Да, мне всего двадцать пять, но я успел кое-что повидать в жизни. Не смейтесь! Не думайте, что я студентик, решивший выставить себя повесой. Я говорю вам одну лишь правду. Я кое-что знаю о таких вещах… и я рад этому, потому что именно опыт помог мне убедиться, что Сибилла для меня единственная женщина на свете… ради которой я пожертвую всем. И я знаю, как сделать ее счастливой, как быть с ней нежным… я понимаю ее. Я точно знаю, что такому надо учиться… это самое главное для человека. Французы правы. Они возводят любовь в ранг настоящего чуда. – Жан внезапно погрустнел и отвернулся. – Наверное, не надо было говорить вам такое… Но я рассказал все Сибилле. И она поняла.

– Почему же, я тоже думаю, что ты прав… наверное. – Оливия вспомнила трагическую историю Джона Пентланда… а еще всплыла мысль про Энсона, который всегда стыдился любви и относился к ней как к чему-то мерзостному. Для этих мужчин страсть была чем-то темным, чуждым, непременно сопряженным с позором. Оливия невольно подумала о неловких, натужных попытках Энсона заняться любовью, и неожиданно ей стало за него стыдно. Гордый и заносчивый бедняга Энсон был хуже своего собственного конюха.

– Но почему ты ни разу не говорил со мной о Сибилле? – спросила Оливия. – Всем кругом все давно было ясно, а ты продолжал молчать.

Он некоторое время не отвечал ей. Его голубые глаза затуманились, как от боли, и он, глядя Оливии в лицо, признался:

– Сложно объяснить, почему так. Я боялся подойти к вам, думал, вы не поймете, и чем дольше я здесь оставался, тем труднее мне было сказать вам, потому что… потому что тут, в Дареме, все только и говорят о предках и семье, которые являются началом и концом всему. Кажется, все здесь в первую очередь задаются вопросом о происхождении. Им важно лишь прошлое, но никак не будущее. А у меня, видите ли, в некотором смысле… семьи нет. – Он пожал широкими плечами и повторил: – В каком-то смысле у меня нет семьи. Понимаете, моя мама никогда не выходила замуж за отца… По крови у меня нет права и на фамилию де Сион. Я… Я… Ну, я незаконнорожденный, и я даже не надеялся, что кто-то из Пентландов захочет меня выслушать, если я заговорю про Сибиллу.

Жан заметил, как Оливия удивленно вздрогнула, однако не понял, что беспокойство в ее глазах не имело отношения к тому, что она от него узнала: на самом деле она сразу принялась думать о том, в какое опасное оружие превратятся эти сведения, как только станут известны Энсону, тете Кэсси и даже самому Джону Пентланду.

Жан заговорил опять, все с той же страстной и серьезной искренностью:

– Я не буду придавать этому никакого значения, пока Сибилла думает так же, но, видите ли… это сложно объяснить, потому что тут все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Я хочу, чтобы вы знали: моя мама чудесная женщина… Нет, не стану я про нее здесь объяснять, никому ничего не скажу… разве что Сибилле и вам.

– Сабина говорила мне про твою маму.

– Миссис Кэллендер уже давно с ней знакома… Они очень дружат, – подтвердил молодой человек. – Вот она понимает.

– Однако об этом… она не упоминала. Так ты хочешь сказать, что Сабине все известно?

– Про такое трудно говорить… особенно тут, в Дареме; по-моему, она считает, что это повредит мне… тем более теперь, когда она узнала о нас с Сибиллой.

И Жан торопливо повторил историю, которую уже рассказывал Сибилле, чтобы попытаться убедить Оливию взглянуть на все теми же глазами, что и он, и Сабина, и даже его отчим, старый аристократ де Сион… чтобы объяснить ей, в общем-то, необъяснимое. Жан рассказал, что его мать отказалась выходить замуж за любимого человека, «потому как его внешняя жизнь… А она к ней отношения не имела… Так вот, эта жизнь предполагала некоторые условности, которые оказались маме совсем не по душе. Она поняла, что брак лучше не заключать… Для нее лучше, и для него, и, самое-то главное, для меня… Во имя успеха он шел на многое, иногда на вещи неприемлемые, подлые. Она такого простить не могла… и замуж за него не вышла. Я сейчас оглядываюсь назад и понимаю, насколько она была права. От этого ее жизнь сильно не поменялась. Она жила за границей… как вдова, и мало кто, за исключением пары-тройки друзей, знал правду. Сам-то он занимался политикой и потому очень боялся скандала. Маме не хотелось, чтобы я рос под его влиянием, и я думаю, что это было правильно. Он творил всякое нехорошее и нечестное… Да и сейчас продолжает. Понимаете, он политик… нет, скорее политикан. Теперь он сенатор, однако ничего не изменилось. Я мог бы назвать вам его имя… Некоторые считают его выдающимся человеком… но я обещал маме молчать. Он думает, я умер… Он как-то раз приходил к ней, хотел меня увидеть, хотел помочь мне получить образование и устроиться в жизни. Сказал, что у него в Америке есть связи… а она просто ответила, что я мертв… убит на войне».

К концу рассказа лицо юноши светилось сыновней любовью. В неожиданном порыве энтузиазма он добавил:

– Нет, чтобы правильно меня понять, вам надо говорить именно с ней. Как только вы узнаете ее поближе, вы все поймете, поймете, что она великая женщина… одна из самых сильных женщин в мире. Такое невозможно объяснить словами, вам или даже Сибилле… Нельзя вот так сразу взять и объяснить. Надо знать ее лично.

Если бы у Оливии и оставались какие-то сомнения или страхи, она бы все равно поняла, что вмешиваться уже поздно, но она не собиралась этого делать, да и волю влюбленных друг в друга Сибиллы и Жана было не поколебать. Что касается рассказа Жана о матери, то Оливия прекрасно уловила всю его суть – но скорее наблюдая за юношей, чем вслушиваясь в слова. Вероятно, мать отличалась теми же решимостью и пылом, что и сын… а таким качествам противостоять невозможно. Но ей все равно не хотелось принимать отношения детей как данность: Оливия опасалась этой внезапной страсти, несущей в себе что-то от темной любви Савины Пентланд.

– Если никто здесь об этом ничего не знает, то ничего и не стоит говорить, – предостерегла Оливия. – Признание может лишь навлечь беду на всех нас. Это только твое дело… твое и Сибиллы. Никто не имеет права не только вмешиваться в него, но даже и обсуждать; а они наверняка попытаются вмешаться… если вы с Сибиллой не сделаете то, что хотите… очень быстро. Иногда мне кажется, что они способны на все.

– Вы советуете… – нетерпеливо начал он.

Оливия вспомнила, на что в ночном разговоре смутно намекнул Джон Пентланд, и сказала:

– Однажды в семействе Пентланд уже был заключен тайный брак.

– И вы не станете возражать? – воодушевился Жан. – Вас не ранит… если мы сделаем это таким образом?

– Я просто не буду ни о чем знать, – спокойно уверила Оливия, – а потом станет уже поздно что-то предпринимать.

– Любопытно, что мы тоже думали об этом, – признался он. – Мы говорили о таком с Сибиллой, но она боится, что вам нужна роскошная свадьба и все такое…

– Нет, по-моему, лучше вообще обойтись без свадьбы… особенно с учетом обстоятельств.

– Миссис Кэллендер тоже считает, что это лучший выход… Она предложила нам уехать на ее автомобиле, – радостно сообщил юноша.

– То есть вы успели уже обсудить все с ней? Раньше, чем со мной?

– Ну, понимаете, она совсем другая… Они с Терезой… не совсем даремцы. К тому же она первая завела этот разговор. Заметила, что происходит. Она все замечает. Мне даже показалось, что она давным-давно что-то такое запланировала.

Оливия выглянула в окно и увидела, как на подъездную дорогу въехал антикварный автомобильчик с тетей Кэсси и мисс Пиви в окружении вуалей и пекинесов.

– Сейчас тут будет миссис Струтерс, – предупредила Оливия. – Нельзя допустить, чтобы она нас заподозрила. А ты теперь и со мной не делись вашими планами, и тогда я… не смогу в них вмешаться, даже если захочу. Вдруг я передумаю… Всякое случается.

Жан поднялся и, подойдя к Оливии, поцеловал ей руку.

– Мне нечего больше сказать, миссис Пентланд… кроме того, что вы не пожалеете о своем решении. О Сибилле не волнуйтесь… Она будет со мной счастлива… Я знаю, как сделать ее счастливой.

И Жан в поисках Сибиллы устремился прочь. Шагая вдоль фамильной галереи, он размышлял о том, насколько странно записывать в тещи такую молодую и красивую женщину, как Оливия Пентланд. Она очаровательная (думал он в приливе энтузиазма), она великая, только грустная, как будто никогда не знала счастья. Она всегда словно окутана дымкой.

Но Жану не удалось скрыться достаточно быстро, и зоркие глаза тети Кэсси приметили, как он идет из дома в сторону конюшни. Поцеловав Оливию прямо на пороге, старуха спросила:

– Уж не друг ли Сибиллы вышел сейчас отсюда?

– Да, он, – подтвердила Оливия. – Мы говорили с ним про мою дочь. Я сказала, что ему не стоит думать о ней как о невесте.

Желтушное лицо Кассандры Струтерс осветила улыбка одобрения.

– Душенька моя, как я рада, что ты серьезно отнеслась к их отношениям. Я боялась твоего легкомыслия, но не хотела вмешиваться. Всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет и придется их разлучить. Он Сибилле не пара… Никто о нем ничего не знает. Не можешь же ты позволить дочери выйти замуж за этого… за первого встречного. Да еще миссис Пульсифер прислала мне недавно письмо… Ты, Оливия, должна ее помнить, это тетушка Мэннеринга, у нее еще дом на Честнат-стрит, а сейчас она живет в Париже, в отеле «Континенталь». Так вот, она кое-что разузнала о его матушке и написала мне. Тут тоже дело темное.

– А с чего вдруг она написала вам об этом? – спросила Оливия. – С чего она решила, что вам такое интересно?

– Ну, мы с Кейт Пульсифер вместе учились в школе и до сих пор иногда переписываемся. Я рассказала ей про Сабину и случайно упомянула имя мальчика. В общем, она написала, что странные, мол, в Париже у Сабины друзья, а еще о том, что Сабина ни разу к ней не приходила и не звала на чай. Вдобавок весь Париж сейчас только и говорит о новом скандале, связанном с Сабининым мужем и какой-то итальянкой. Что-то там произошло в Венеции.

– Он Сабине больше не муж.

Но старуха уже уселась в кресло, чтобы неустанно изливать на Оливию новости из письма Кейт Пульсифер; с каждым словом она становилась все оживленнее, румянее и здоровее.

«Наверное, – подумала Оливия, – письмо щедро приправлено чужими бедами».

Она поняла, что не прогадала и не опоздала, когда предостерегла Жана, и обрадовалась тому, что неожиданно для себя и с такой бездумной легкостью соврала тетушке о предмете разговора с ним. Ибо миссис Пульсифер наверняка бы докопалась до истины – хотя бы из одного только желания как-то навредить Сабине. Когда миссис Пульсифер перебиралась в дом на Честнат-стрит, то видела из своего эркерного окна каждое городское крыльцо; это ее и ей подобных Джон Пентланд назвал мертвецами, подглядывающими за жизнями других.

С минуты, когда Оливия повстречала на дороге мистера Гэвина, до трагедии, разразившейся двумя днями позже, жизнь в Пентланд-Хаусе была, казалось, лишена всякой связи с реальностью. Много времени спустя Оливия размышляла над этим и пришла к выводу, что тогда все вдруг стало подчиняться логике кошмарного сновидения: с ее глаз точно упала колдовская пелена, и Оливия с тревогой обнаружила себя в центре противоборства непримиримых сил – в синяках и даже чуть покалеченную, однако вне опасности.

Новоанглийское побережье опять томилось от неумолимого зноя, листья на деревьях поникли и пожухли, над лугами и солончаками не было ни ветерка – и вот в самый разгар жары взору Оливии представилось редчайшее зрелище: вальяжная Сабина, решив пренебречь погодой, заставила себя выйти из дома. Оливия смотрела, как та идет через поля, закрываясь от обжигающих солнечных лучей желтеньким кружевным зонтиком. Идет медленно, спокойно – чтобы в конце концов со скучающим видом возникнуть в дверях прохладной, с зашторенными окнами, гостиной. Впрочем, стоило ей лишь поприветствовать хозяйку, и вальяжности как не бывало.

– Послезавтра я уезжаю, – без экивоков объявила гостья и, не желая садиться, принялась беспокойно разгуливать по комнате, походя хватаясь за изящные вещицы Горация Пентланда и слепо пролистывая страницы книг и журналов.

– Почему? – удивилась Оливия. – Я думала, вы с Терезой пробудете здесь до октября.

– Нет, я еду без промедления. – Она повернулась и выпалила: – Я всегда ненавидела Дарем. А сейчас так и вовсе терпеть его не могу. Мне тут до смерти скучно. Я и приехала-то сюда только потому, что решила, будто Терезе было бы полезно познакомиться со своими родными. Но ни к чему хорошему это не привело. Они все ей противны. Как же она похожа на своего отца. Никакой родни у нее здесь нет и никогда не будет… Вряд ли мы когда-нибудь вернемся сюда.

Оливия улыбнулась:

– Знаю, у нас тоскливо.

– Оливия, милая, только не принимай это на свой счет, и я не про Сибиллу с О'Харой, но здесь что-то такое витает в самом воздухе… Я пробуду две недели в Ньюпорте, а ближе к октябрю переберусь в Биарриц[47]. А вот Тереза возжелала учиться в Оксфорде. – Сабина сардонически усмехнулась. – Есть в ней все-таки частичка Новой Англии… Любит она всяческое образование, хлебом не корми. Всегда хотела дочку – светскую львицу, но Бог и Новая Англия даровали мне ученого в туфлях без каблука и с микроскопом под мышкой. Забавно, кем могут вырасти наши дети.

«Даже Тереза с Сабиной, – подумала Оливия. – Даже они как все здесь».

Она смотрела на Сабину, такую великосветскую, такую модную, такую непреклонную, такую… вечную странницу, и не могла избавиться от мысли, насколько та похожа на тетушку Кэсси – тетушку Кэсси, взбунтовавшуюся против своих богов, или, как выразился Джон Пентланд, «тетушку Кэсси наизнанку».

Не поднимая взгляда от «Нувель ревю»[48], Сабина заметила:

– Хорошо хоть, что с Сибиллой все утряслось.

– Да.

– Он рассказал тебе про свою мать?

– Да.

– И тебе все равно? А другим ты сказала?

– Не сказала. Мои слова для них не будут иметь никакого значения.

– Мудро… Может, Тереза и права… она на подобные вопросы смотрит правильнее, чем все мы. Говорит, что природа равнодушна к свидетельству о браке. Приличия не сделают мертвое живым… а Жан живой… Как и его мать.

– Я понимаю, к чему ты ведешь.

– Конечно понимаешь, милочка. Ты сама от этого натерпелась. Тем более надо знать его маму. Она не какая-нибудь там вертихвостка, таких, как она, соблазнить почти невозможно. Такие рождаются раз в полвека… Как бы лучше выразиться? Она из тех, кто способен пренебречь условностями. Нужно быть великой женщиной, чтобы относиться ко всему подобным образом. Не думаю, что отказ выйти замуж как-то повлиял на ее жизнь, и все потому, что она верна своим принципам и обладает отличным вкусом. Но Жану это могло бы выйти боком, столкнись он не с такой мудрой матерью, как ты.

– Уж не знаю, насколько я мудра. Я просто доверилась ему, мечтая о бегстве Сибиллы отсюда.

Оливия осознала, что они сейчас обсуждают предметы, о которых раньше молчали, а если Сабина и заводила о них речь, то ограничивалась лишь смутными намеками. Гостья стояла у окна и смотрела вдаль на зыбкие от жаркой дымки луга и деревья.

– Оливия, радость моя, а ты ведь немного испортила мне лето, когда похитила у меня ирландского друга.

Оливия немедля рассердилась, как сердилась иногда на лезущую не в свое дело тетю Кэсси.

– Никого я у тебя не похищала. Я всеми силами старалась избегать встреч с ним… пока ты не приехала сюда. Ты сама свела нас вместе. Вот почему все теперь так запуталось. – И она вновь подумала о том, какая же Сабина Кэллендер на самом деле странная, сложная, непостижимая. Никогда ранее ей не встречалась женщина, способная держаться с таким безразличием, с таким равнодушием.

– Я-то думала, он будет развлекать меня, а он вместо этого приходит ко мне как к подружке, – пожаловалась Сабина. – Спрашивает у меня совета про другую женщину. А это, знаешь ли, не слишком интересно…

Оливия внезапно выпрямилась:

– Что он говорит? Какое он имеет право обсуждать это с кем-то?

– Потому что я его прошу. Когда я только-только приехала сюда, я обещала ему свою помощь. Понимаешь, вы оба очень мне нравитесь. Я искренне желаю счастья вам обоим… к тому же вряд ли что-то иное могло бы сделать счастливее меня саму.

Оливия не ответила, а Сабина отвернулась от окна и спросила напрямую:

– Так как ты с ним поступишь?

И вновь Оливия подумала, что лучше не отвечать; однако гостья решила проявить беспощадную настойчивость:

– Ты уж прости, что я говорю вот так запросто, но я очень сильно к вам обоим привязалась… и вдобавок меня… ну, меня мучает совесть.

– Напрасно. Тут не из-за чего мучиться.

– Ты уходишь от ответа.

Оливия наконец не выдержала и взорвалась:

– Сабина, твое-то какое дело? Почему я не могу решать сама за себя, без постороннего вмешательства?

– Потому что здесь… и ты знаешь это не хуже меня… здесь подобное невозможно.

Оливия внезапно и совершенно неожиданно для себя испугалась Сабины, вероятно, из-за того, что та слишком упорно подталкивала ее к определенному решению. И Оливии показалось, что силы покидают ее, что она теперь способна лишь на ожидание, притворство, бездействие.

– Меня это интересует, – медленно продолжила Сабина, – потому что я не выдержу повторения трагедии Джона Пентланда и миссис Соумс.

– Она не повторится, – в отчаянии произнесла Оливия. – Мой свекор и Майкл совершенно разные люди.

– Это правда.

– Джон Пентланд в некотором смысле… человек более тонкой организации. – Оливия, поражаясь самой себе, встала на защиту семейства Пентланд.

– Однако он не столь мудр, – сказала Сабина с пугающей рассудительностью, – и даже не настолько умен.

– Нет. Я так не считаю…

– Такое чувство приходит к женщине всего лишь раз в жизни.

«Зачем она неустанно повторяет именно то, за что так отчаянно все это время боролась я?» – подумала Оливия. Но вслух она произнесла:

– Сабина, оставь меня в покое. Это мне решать.

– Я не хочу, чтобы ты сделала то, о чем всю жизнь будешь сожалеть… горько сожалеть.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что от такого не отказываются.

И опять Оливия промолчала, а Сабина вдруг спросила:

– С тобой ведь говорил некий мистер Гэвин? Лысый джентльмен с сияющей физиономией?

Оливия подняла на нее взгляд:

– А ты откуда знаешь?

– Так это я его подослала, милочка… по той же причине, по которой стою сейчас здесь… Я хотела подтолкнуть тебя к действию… к решению. И рассказываю об этом потому, что раз уж я уезжаю, то тебе, пожалуй, надо об этом знать. Иначе ты вообразишь, что это сделала тетушка Кэсси или Энсон… и тогда быть беде.

Оливия вновь не ответила, ей стало мучительно больно от того, что Сабина оказалась не лучше остальных.

– В этом доме очень трудно решиться на что-то, – продолжала говорить гостья. – Здесь вообще трудно что-то делать, кроме как притворяться, пока не состаришься и не умрешь. Я затеяла все это, чтобы помочь тебе… для твоей же пользы.

– Ты говоришь, как тетя Кэсси.

Стрела попала в цель. Сабина потеряла дар речи и на какое-то мгновение словно бы стала не человеком, а поразительной, бестелесной, едва ли не злой силой. Когда она пришла в себя, то сопроводила свой ответ пожатием плеч и усмешкой, казавшейся особенно горькой на ее накрашенных яркой помадой губах.

– Соглашусь, есть во мне что-то от тетушки Кэсси. Впрочем, сама я бы такой никогда не выросла… была бы нормальным, приятным человеком… как Хиггинс или кто-нибудь еще из прислуги.

Столь странное заявление нашло отклик в сердце Оливии. В последнее время ей самой довольно часто приходила мысль о том, что она с удовольствием жила бы простой жизнью, как у конюха или кухарки. Порой она искренне мечтала об этом, как ни о чем другом в мире. Возможно, подобное желание как раз и заставило когда-то Сабину окружить себя теми, кого в Дареме считали чудаками, хотя на самом деле они были обычными людьми – как Хиггинс или кухарка, – которым просто удалось пробиться в более высокие слои общества.

– Ваш дом надо проветрить, – продолжала Сабина. – Пусть над ним разразится гроза, ибо только настоящее событие сможет рассеять здешнюю атмосферу… Впрочем, поступок Жана и Сибиллы тоже пойдет семье на пользу. Мы увязли в трясине мыслей и идей… которые ничего не значат. Оливия, тебе это под силу – раз и навсегда разогнать здешний спертый воздух.

И тут Оливия впервые поняла, что знает, почему Сабина с таким азартом пускается в интриги; на какое-то мгновение ей открылось то, чего Сабина жаждала всеми фибрами души.

Но вслух она сказала:

– Я, конечно, могу проветрить, однако это все тут разрушит.

Сабина посмотрела ей прямо в глаза:

– И что?.. Разве ты станешь сожалеть? Сочтешь это потерей? Неужто тебе тогда не будет все равно?

Оливия порывисто коснулась руки гостьи.

– Сабина, – сказала она, опустив взгляд, – ты очень дорога мне. И ты это прекрасно знаешь. Пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной о подобном… Умоляю тебя, потому что я не хочу менять свое к тебе отношение… а в таком случае мне придется его поменять. Это мое дело, мое и Майкла… я сама все решу, не исключено даже, что нынче вечером, как только мне удастся с ним встретиться… Так больше продолжаться не может.

Взяв в руки желтый зонтик, Сабина спросила:

– Я по-прежнему приглашена нынче на ужин?

– Конечно, и сегодня мы будем особенно тебе рады… Мне жаль, что ты так быстро уезжаешь… Тут будет ужасно без тебя и Сибиллы.

– Ты тоже можешь уехать, – быстро проговорила Сабина. – Это в твоих руках. Он все бросит ради тебя… все-все. Я точно знаю. – Неожиданно она пристально посмотрела на подругу: – Тебе ведь уже тридцать восемь?

– Послезавтра мне исполнится сорок!

Сабина обвела зонтиком розу на ковре от мануфактуры Савоннери[49] из коллекции Горация Пентланда.

– Срывай цветы, пока можешь, – сказала она, развернувшись, вышла под палящее солнце и зашагала через луга к Брук-Коттеджу.

Оставшись одна, Оливия с облегчением подумала о скором отъезде Сабины. Теперь она понимала, что имел в виду Джон Пентланд, когда говорил: «Зря она сюда вернулась».

Жара не спадала до самой ночи и все-таки сумела проникнуть вместе с темнотой в гостиную, где собрались семья и гости: Сабина, Джон Пентланд, миссис Соумс и Оливия – в последний раз сыграть в бридж; с течением вечера игра становилась все хуже и хуже: миссис Соумс забывала, какие у нее карты, Джон Пентланд терпеливо сносил это, Сабина с трудом сдерживалась, но молчала, хотя на ее лице было отчетливо написано: «Еще один вечер я так и быть вытерплю, ведь завтра я опять окажусь в большом, живом мире».

Жан с Сибиллой поначалу сидели за пианино, а потом стали просто следить за игрой. Никто не разговаривал, разве что делали заявки или напоминали миссис Соумс, что пора положить карту дрожащей рукой на стол. В жаркой тишине комнаты даже тихий и спокойный голос Оливии звучал излишне громко.

В девять часов в гостиную зашел Хиггинс и передал Оливии записку: мистер О'Хара опять задерживается в городе, однако, возможно, ему удастся освободиться до десяти вечера, и тогда он обязательно заглянет в Пентланд-Хаус, если, конечно, в особняке еще будет гореть свет. Но если он сегодня не вернется, то завтрашняя утренняя прогулка отменяется.

Когда в гостиной повисла особенно долгая пауза, Сабина прервала ее внезапным вопросом:

– А как продвигается книга Энсона? Наверное, он уже ее заканчивает?

– Да, скоро закончит, – сказала Оливия. – Там мало что осталось добавить. Завтра к нам приедут фотографировать портреты. Они нужны Энсону для иллюстраций.

В одиннадцать, во время подсчета очков, Сабина извинилась:

– Простите, но я должна идти. Завтра рано вставать, чтобы проследить за укладкой багажа. – Повернувшись к Жану, она спросила: – Ты подвезешь меня до дома? Может, и Сибилла проедется с нами по вечернему холодку. Потом ты вернешь ее обратно.

Услышав это, Оливия чуть не закричала: «Не надо, не уезжай. Не оставляй меня сейчас… одну. Ты не должна уходить вот так!» Но она смогла взять себя в руки, тихо произнесла чужим голосом:

– Сибилла, ты там не задерживайся, – и принялась механически, не думая о том, что делает, раскладывать карты по коробкам.

Сначала из гостиной вышла Сабина; за ней последовали Джон Пентланд и миссис Соумс; Жан с Сибиллой чуть задержались, ожидая, когда все покинут комнату, а Джон Пентланд бережно усадит подругу в автомобиль и повезет ее домой. Только тогда, с трудом заставив себя улыбнуться, Оливия сказала:

– Ну?

Сибилла подошла к маме и поцеловала ее.

– До свидания, родная моя, скоро увидимся… Я тебя люблю, – шепнула она.

Жан робко коснулся губами щек Оливии.

Она не могла произнести ни слова, хотя и знала, что дочь обязательно к ней вернется. Однако это будет уже другая Сибилла – Сибилла, ставшая женщиной, а не тот ребенок, который и в восемнадцать лет время от времени ухитрялся взгромоздиться маме на колени. Ее девочка увезет с собой нечто, принадлежавшее прежде лишь одной Оливии, и этого будет уже не возвратить. Она так и не подыскала подходящего напутствия. Просто молча проводила их до двери… и увидела, что Сабина сидит в автомобиле, словно ничего необычного не происходит, хотя Оливия только и думает, как бы уехать с ними вместе, сбежать отсюда куда угодно.

Сквозь вечернюю дымку она смотрела, как машина поехала прочь и как молодые люди обернулись и помахали ей весело и счастливо, предвкушая начало новой жизни… Оливия стояла на пороге, пока свет фар скользил в тишине сначала по аллее, а затем по мосту; наконец он сквозь тьму добрался до Брук-Коттеджа. Было в том доме нечто… нечто такое, чего не ощущалось в атмосфере Пентланд-Хауса: это ведь именно туда бегала Савина Пентланд на свидания с Тоби Кейном.

В застывшем над пустошами мареве разносился рокот далекого прибоя, невольно воскрешая в памяти давно, казалось бы, позабытые строки: «Волны бьются о борта, о скалистый берег»[50]. Шум моря задавал ритм, сверчки и кузнечики (предвестники осени) неумолчно стрекотали и пели, а на горизонте, где-то в стороне Марблхеда[51] мигал и мигал глаз маяка. Оливия со всей ясностью ощутила каждый образ, звук, запах затаившей дыхание ночи. Ей подумалось, что не успеют они еще добраться до Коннектикута, как разразится буря. Им ехать всю ночь напролет…

Вновь появился свет фар: теперь автомобиль Сабины мчался прочь от Брук-Коттеджа через земли О'Хары в направлении шоссе. На мгновение пропав в низине у реки, он опять возник на фоне черной громадины холма, увенчанного городским кладбищем. И вдруг пропал насовсем, оставив Оливию наедине с шумом прибоя, пением сверчков и иронично подмигивающим вдали маяком.

Воображение рисовало, как они сидят рядышком в машине, летящей сквозь ночь, и не думают ни о чем на свете, кроме своего собственного счастья. Да, что-то уносилось от Оливии навсегда… Ей стало страстно, до ужаса, до физической боли завидно… а потом на нее, застывшую в дверях старого дома, обрушилось жуткое одиночество.

Ее привел в чувство голос Энсона:

– Оливия, это ты?

– Да.

– Что ты там делаешь?

– Дышу воздухом.

– Где Сибилла?

Немного помедлив, Оливия отважно заявила:

– Они с Жаном уехали проводить Сабину.

– Ты же знаешь, я этого не одобряю.

Энсон успел пересечь зал и стоял теперь рядом с женой.

– Ничего плохого не случится.

– Я это уже слышал.

– Энсон, почему ты вечно подозреваешь собственного ребенка?

Оливии не хотелось ругаться с мужем. Она мечтала, чтобы он отстал от нее и дал подняться в спальню, где она в темноте ляжет в постель, – ведь было понятно, что Майкл так и не вернулся из Бостона.

– Оливия, войди на минутку в дом. Нам надо поговорить.

– Хорошо, только, прошу, не затевай сцен. Я слишком устала.

– Никаких сцен… Но нам предстоит кое-что уладить.

Оливия поняла, что сейчас грянет скандал, и решила не слушать мужа, а, пока он говорит, думать о чем-то другом – она давным-давно обучилась этому фокусу. Тихо сев в гостиной, она ждала, что скажет Энсон. Он встал у камина, еще более измученный и желтый, чем обычно. Она знала, что он работал над книгой; знала, что он вложил в этот труд всего себя, всю свою жизненную энергию; но воображение вновь сыграло с Оливией ту же шутку: она смотрела на мужа, а видела Майкла… немного обиженного и дерзкого, наполненного неспешной, неисчерпаемой, непоколебимой силой.

– По большей части это касается Сибиллы, – начал Энсон. – Я хочу, чтобы она прекратила встречаться с тем мальчишкой.

– Не строй из себя тирана, Энсон. Этим ты ничего не добьешься.

Она подумала: «Наверное, они почти доехали до Салема». И сказала:

– Ты ведь ее отец. Почему бы тебе самому не поговорить с дочерью?

– У тебя выйдет лучше. Меня она совершенно не слушается.

– Я с ней уже говорила, – произнесла Оливия и внутренне усмехнулась, ведь ему ни за что не догадаться, какой это был разговор.

– И что в результате? Нет, ты только подумай: уйти из дому посреди ночи!..

Оливия пожала плечами и порадовалась, что перехитрила врага: сейчас Энсон казался не только ее врагом, но и врагом Жана с Сибиллой, врагом всего юного и живого в этом мире.

– К тому же, – продолжил он, – Сибилла не уважает меня должным образом… как родителя. Иногда мне кажется, что она нахваталась дурных идей сначала от тебя, а потом еще и в школе за границей.

– Ну что за гадости ты говоришь! Давай начистоту. По-моему, ты никогда не был ей хорошим отцом. Мне порой даже кажется, что ты вообще не хотел детей. Ты никогда не обращал на них особого внимания… даже на Джека… когда он был жив. Вел себя так, словно они не наши, а чужие. Оставлял их на меня… на одну меня.

Тонкая шейка чуть напряглась, и Энсон пробормотал:

– На то имелись причины. Я человек занятой… И большую часть времени посвящаю не зарабатыванию денег, а вещам, которые помогают исправить мир к лучшему. Так что если я и пренебрегал детьми, то по веской причине… Не у всякого, знаешь ли, столько хлопот, сколько у меня. Вдобавок книга забирает всю мою энергию. Оливия, ты несправедлива ко мне. Ты никогда меня не понимала.

– Возможно, – согласилась та.

Как же ей хотелось бросить ему: «Да кому вообще нужна эта твоя книга? Кому какая разница, написана она или нет?» Но Оливия знала, что следует продолжать лукавить, и потому сказала:

– Можешь больше не переживать. Сабина завтра уезжает, и Жан едет с ней. – Она вздохнула. – Так что никто тебя больше не потревожит. Теперь вряд ли случится нечто непредвиденное.

– Да, и еще одно, – сказал он. – Я про твою измену мне и семье.

Оливия, несколько насторожившись, спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, о чем я.

Она поняла, что Энсон встал в позицию обманутого мужа, приняв на себя мученичество того же рода, какое столь мастерски использовала тетушка Кэсси. Он собирался вести себя терпеливо и благожелательно, дабы у нее не было сомнений в собственной порочности; в груди Оливии медленно, но верно закипал гнев, и она решила обратить его уловку против него самого:

– Энсон, по-моему, ты говоришь вздор. Я никогда в жизни никому не изменяла. Твой отец подтвердит это.

– Мой отец всегда проявлял слабость, если дело касалось женщин, к тому же сейчас он впадает в детство. Он настолько стар, что прощает всех подряд и потворствует кому ни попадя. – Помолчав, Энсон добавил: – Речь об О'Харе. Я не такой дурак, каким кажусь тебе, Оливия.

Некоторое время они безмолвно смотрели друг на друга, и в конце концов Оливия не выдержала и спросила, ударив сразу наотмашь:

– Энсон, ты разрешишь мне развестись с тобой?

Вопрос застал мужа врасплох. Его лицо посерело, длинные, тонкие, чрезвычайно нервные руки затряслись. Оливия поняла, что угодила в самое больное его место – в его небывалых размеров гордость и честь. У него в голове не укладывалось, что жена захочет променять его на другого мужчину, в особенности на того, кого он, Энсон, столь долго и открыто презирал, на человека, обладающего качествами, Энсону Пентланду совершенно не свойственными. Слова жены показались ему попыткой принизить его драгоценное достоинство.

Он выдавил из себя ухмылку, попытавшись высмеять ее:

– Ты что, потеряла рассудок?

– Нет, Энсон, я не теряла его ни на секунду. Я задала тебе простой вопрос. Разводы случаются.

Прежде чем ответить, он принялся в глубочайшем волнении метаться по комнате – странная фигура, абсолютно неуместная среди экзотичных, красивых картин, стульев и ваз Горация Пентланда: он настолько же был чужд общей атмосфере обновленной гостиной, насколько парой месяцев ранее соответствовал музейной коллекции семейных реликвий Пентландов.

– Нет, – повторял он опять и опять. – Ты просишь о невозможном! Завтра, когда ты проснешься не такой усталой, ты сама поймешь, как нелеп твой вопрос. Нет… Я о подобном и помыслить не могу!

Оливия попыталась сохранить спокойствие.

– Это потому, что ты не хочешь ставить себя в сомнительное положение?

– Дело не в этом… Но с чего тебе со мной разводиться? Мы с тобой неплохо живем: дружно, удобно, счастливо…

Она перебила его:

– Разве?

– А ты, Оливия, чего ожидала… Думала, что романтика – это навсегда? Мы гораздо счастливее многих пар.

– Нет, – медленно проговорила она. – Кажется, Энсон, счастье вообще мало что для тебя значит. Ты выше таких понятий, как счастье и несчастье. Возможно, тебе в этом крупно повезло. Сомневаюсь, что ты когда-либо ощущал себя счастливым или несчастным. Когда тебе кто-то досаждал или мешал, тебе просто становилось неприятно, но… это все. Счастье… я имею в виду ощущение счастья… иногда имеет прямое отношение к радости жизни, а я не помню, чтобы ты когда-либо радовался, пусть даже недолго.

Энсон повернулся к жене и сказал:

– Я всегда был честным, богобоязненным, совестливым человеком, и, по-моему, это ты говоришь вздор!

– Нет, не сейчас… Видит Бог, я точно знаю, о чем говорю.

Разговор опять зашел в тупик, они оба замолчали, с неловкостью и даже тревогой осознавая, что прямо сейчас они своими руками взяли и разрушили то, что больше никогда не восстановить; и все же Оливия ощущала холодное, равнодушное спокойствие, которое удивительным образом овладевало ею в такие моменты. Но еще она понимала, что ее загнали в угол и что ей придется отбиваться. Наконец она сказала:

– Тогда ты можешь сам подать на развод… если тебе от этого станет легче. Я готова выглядеть виновной стороной.

Энсона вновь затрясло:

– Ты пытаешься убедить меня согласиться…

– Я ни в чем не пытаюсь тебя убедить. Никакой измены не было… однако… однако, если ты согласишься, я предоставлю тебе основания для развода.

Энсон с отвращением отвернулся от нее.

– Такой вариант видится мне еще более неприемлемым… Джентльмен никогда не разведется со своей женой.

– Хватит твердить про джентльменов, Энсон. Мне до смерти надоело слушать про то, что им можно, а чего нельзя. Стань наконец собой, обычным Энсоном Пентландом, и прекрати думать о том, как тебе следовало бы поступать. Будем честны. Ты женился на мне просто потому, что тебе нужно было хоть на ком-то жениться… а я… я оказалась подходящей кандидатурой, несмотря на отца-ирландца, которым ты иногда меня попрекаешь. Да и мне… мне тоже хватит себя обманывать. Я вышла за тебя замуж лишь потому, что была одинока, перепугана и хотела убежать подальше от жуткой жизни с тетей Элис… Я мечтала о доме. Ведь так все было? Я ничего не упустила? Мы оба виноваты, но это для нас мало что меняет. И да, я знаю, что супружеские обязанности ты исполнял только из чувства долга. Ты был усерден, но всегда это ненавидел. О, я понимала, что с тобой происходит. Годы в Пентланд-Хаусе стали для меня хорошей школой.

Теперь Энсон смотрел на жену со смесью изумления и ужаса; казалось, он был ошеломлен самим звуком ее голоса, медленно, но неумолимо рвущего пелену притворства, так долго делавшую их совместную жизнь возможной.

– Как ты можешь такое говорить? – бормотал он. – Как у тебя язык поворачивается?

А она все продолжала и продолжала – медленно и пугающе:

– Мы оба виноваты… Наш брак был обречен с самого начала. Но я делала все, что было в моих силах, хотя нередко, возможно, и терпела неудачу. Я старалась быть хорошей матерью… однако теперь, когда Сибилла выросла, а Джек… умер, мне необходимо испытать себя на свободе. Я еще молода, хочу пожить, пока не стало слишком поздно.

Энсон выдавил сквозь зубы:

– Не глупи, Оливия… Тебе сорок лет.

– Не надо напоминать мне об этом. Да, завтра мне исполнится сорок. Я осознаю это… с горечью. Но тебе-то что до того, есть мне сорок или нет? Для тебя не было бы разницы, даже стукни мне завтра семьдесят. А вот для меня это важно… очень важно. – Она помедлила и добавила: – Такова правда, Энсон, а сегодня меня интересует лишь она одна. Энсон, отпусти меня… Дай побыть свободной, пока это еще что-то для меня значит.

Наверное, если бы Оливия бросилась ему в ноги, как несчастная блудница, если бы дала ему почувствовать, какой он сильный, и благородный, и самоотверженный, она бы добилась своего; однако она этого не сделала. Ей только и оставалось, что продолжать хладнокровно убеждать его.

– И ты от всего откажешься? – недоумевал муж. – Уедешь из Пентланд-Хауса, чтобы стать женой дешевого ирландца… никчемного человечишки, сына какого-нибудь иммигранта из доков?

– Да, его отец работал на верфи, – спокойно ответила Оливия. – А мать была служанкой. Он сам мне об этом рассказал. И что с того?.. Видишь ли, Энсон, для меня все это не имеет значения… совершенно не имеет… и не может стать причиной для разрыва с ним, потому что мне все равно. Энсон, я люблю твоего отца, люблю тебя, когда ты – это ты, а не некто чужой, толкующий, что подобает джентльмену, а что нет. Но я готова все бросить… все-все… ради того, чего здесь недостает.

Губы Энсона беззвучно и нервно зашевелились, будто он пытался, но не мог ответить на нелепицу, которую только что преподнесла ему жена. Наконец он выдавил из себя:

– По-моему, Оливия, ты сошла с ума… Да как ты могла попросить меня о таком? Ты прожила здесь достаточно долго для того, чтобы знать, что это абсолютно невозможно. Некоторым, знаешь ли, важно, как они выглядят в глазах общества. В семействе Пентланд никогда не было скандалов, не было разводов… никогда. Мы научились отстаивать свои ценности. Нельзя так запросто отбросить три столетия честной, моральной жизни… Другие берут с нас пример. Неужели ты этого не понимаешь? Как можно позабыть о такой ответственности?

На секунду у нее закружилась голова от страшного, опьяняющего ощущения собственного могущества: она обладала оружием, способным уничтожить как его, так и все это белоснежное здание, выстроенное из гордыни и респектабельности. Стоило ей лишь сказать, что у Савины Пентланд был любовник… Но Оливия тут же совладала с собой, поняв, что не вправе этого делать. И тихо произнесла:

– Ох, Энсон, ты правда думаешь, что кто-то за нами наблюдает? Думаешь, кому-то есть дело до того, что мы можем себе позволить, а что нет? Как же ты слеп!

– Я вовсе не слеп, просто я не забываю о таких понятиях, как честь и традиции. Мы стоим на их страже.

Оливия перебила его:

– На страже чего?

– На страже приличий, на страже славного прошлого, стабильности… да много чего… Мы охраняем все то, что позволяет нам называться цивилизованным обществом.

Он искренне верил в то, что говорит; должен был верить, иначе не написал бы тех многих тысяч скучных, вымученных слов, прославляя минувшее.

Энсон продолжил:

– Нет, то, о чем ты просишь, невозможно. Ты и сама знала это, знала еще до того, как попросила… И ты окажешь мне большую любезность, если навсегда забудешь об этом нашем разговоре.

Ему удалось собраться с силами, и, хотя бледность никуда не делась, руки уже не дрожали; он говорил и преисполнялся достоинства, а в какой-то момент даже стал велеречивым и в его голосе появились нотки того благочестивого пыла, благодаря которым Апостол Джентльменов сделался известным и модным проповедником. Возможно, впервые со времен детства, когда рыжеволосая Сабина смеялась над его кудряшками и бархатными штанишками, Энсон почувствовал себя значительным и могущественным. Его по-настоящему опьянила воображаемая власть над женой. В своем благородном запале он на мгновение сделался благодушным, едва ли не идеальным человеком.

Выдержав паузу, Оливия спокойно спросила:

– А что, если я просто уеду… и мы не станем затевать развод?

Ее вопрос вновь пошатнул уверенность мужа; Оливия знала, что нанесла удар по самому слабому месту в его обороне – по боязни скандала.

– Ты ни за что так не сделаешь! – взвился он. – Нельзя… нельзя вести себя как уличная девка!

– Уличные девки не любят только одного-единственного мужчину… А я, кроме него, никого никогда не любила.

– Ты не вправе навлекать такой позор на Сибиллу, раз уж остальные тебя не волнуют.

«Он понимает, что я так не поступлю, духу у меня не хватит. Знает, что я слишком долго прожила в этом мирке». Но вслух Оливия сказала:

– Ты меня не знаешь, Энсон… За все эти годы ты так меня и не узнал.

– К тому же, – поспешно добавил он, – твой ирландец и сам не пойдет на скандал. Такие честолюбцы не рушат свою карьеру ради бегства с женщиной. Ты бы знала это, если бы спросила его о таком.

– Но он готов ее разрушить. Он уже сказал мне это. Хотя тебе его никогда не понять. – Энсон молчал, и Оливия добавила с иронией: – Джентльмену вроде тебя вообще не пристало говорить подобным образом. Нет, Энсон, думаю, ты совсем не знаешь, как устроен мир. Ты же никуда не ездил, забился в свой закуток и оттуда не высовывался. – Она со вздохом встала. – Это бесполезный разговор. Я иду спать… По-моему, мы должны бороться, пока в нас есть силы… но бывают моменты… например, как сегодня, когда ты отнимаешь их у меня. И все же однажды… кто знает когда… ничто меня тут больше не удержит…

Она ушла, не потрудившись объяснить свои последние слова, потерянная и подавленная тщетой происходящего. Не способная избавиться от ощущения, что похожа на дурачка, размахивающего руками посреди пустого поля.

Под утро недвижная, душная жара без предупреждения обернулась невероятной грозой, заполнившей все небо ослепительными вспышками молний и оглушившей округу диким воем ветра и раскатами грома, а когда рассвело, Оливия увидела, что луга помяты бурей, залиты водой и усыпаны сломанными ветками, а яркий сад изранен и побит градом.

Энсон вышел к завтраку свежим, аккуратным и тщательно выбритым, словно несколькими часами ранее не было никакой ссоры в гостиной, словно произошедшее не оставило ни малейших следов на его приглаженном образе, который он демонстрировал миру. Оливия молча налила ему кофе и, как делала каждое утро в течение двадцати лет, подставила щеку для поцелуя – отстраненного, холодного, бездумного поцелуя, – а потом с порога дома глядела вслед автомобилю, увозящему мужа на железнодорожную станцию. Ничего не поменялось; Оливии невольно подумалось, что жизнь в Пентланд-Хаусе уже невозможно переменить.

Она вернулась в дом, и Питерс позвал ее к телефону принять телеграмму от Жана и Сибиллы: в семь часов утра они поженились в Хартфорде.

Оливия тут же побежала искать Джона Пентланда и обнаружила его у конюшен, где свекор разговаривал с Хиггинсом. Несуразная парочка стояла возле рыжей кобылки, а та следила за ними маленькими злющими глазками; беседа велась в дружеской манере, обычной для мужчин, когда речь заходила о лошадях, и Оливия, подойдя поближе, в очередной раз восхитилась огненной красотой животного, гордой посадкой головы, подергиванием трепетных ноздрей при дыхании, дикой искоркой во взгляде. Это было необыкновенное, не лишенное пороков, но прекрасное создание. Оливия услышала, как Хиггинс утверждает, будто не надо больше пытаться укротить кобылку: невозможно, мол, терпеть лошадь, которая лягается, оглушительно ржет и пускает в ход зубы при виде своих сородичей…

Хиггинс заметил Оливию первым и, коснувшись рукой козырька, поздоровался; когда же к ней повернулся старик, она сообщила:

– Мистер Пентланд, у меня для вас новости.

Он немного удивленно, но с пониманием прищурился и спросил:

– Про Сибиллу?

– Да… Это случилось.

Оливия заметила недоумение конюха и поддалась желанию поделиться вестью и с ним. Конечно, он должен узнать ее одним из первых. Поэтому она сказала:

– Это касается мисс Сибиллы. Сегодня утром в Хартфорде она вышла замуж за мистера де Сиона.

Слова произвели на Хиггинса магическое действие: его уродливое морщинистое лицо осветила широкая улыбка, и он восторженно хлопнул себя по колену.

– Вот так новости, мэм… Скажу вам прямо, я всегда был только за. Навряд ли она встретила б кого лучше… а он и подавно.

И, вновь поддавшись порыву, Оливия спросила:

– Так, значит, это хорошо?

– Лучше не бывает, мэм… Парень один на миллион. Я других таких, ей подходящих, и не знаю. Я все боялся, как бы она в мистера О'Хару не втюрилась… Ей-то нужен был кто помоложе.

Оливия, довольная, отвернулась от него, избавившись от тревоги, не покидавшей ее с той самой минуты, когда дочь с женихом уехали из поместья. В голове вертелось: «Хиггинс никогда в людях не ошибается. У него на них чуйка». Почему-то из всех окружающих больше всего в этом вопросе она доверяла именно ему.

Джон Пентланд повел невестку подальше от любопытного конюха, к живой изгороди, окружавшей сад. Новость произвела на него странное впечатление: он побледнел и долго стоял молча, глядя вдаль поверх кустарника. Наконец он спросил:

– Когда они сделали это?

– Прошлым вечером… Она поехала с ним на машине и не вернулась.

– Надеюсь, мы не ошиблись, – проговорил он. – Не сглупили.

– Нет, я убеждена, что все хорошо.

Сияние солнечных лучей, уверенность в том, что судьба благополучно сбежавшей Сибиллы сложится счастливо, свежесть воздуха с ароматами прошедшей грозы и наступающей осени вскружили Оливии голову, и она позабыла о всех бедах и даже о том, что сегодня ей исполняется сорок лет.

– Они уехали на автомобиле Сабины? – спросил старик.

– Да.

Внезапно улыбнувшись, он заметил:

– Она-то, поди, думает, что подложила нам свинью.

– Нет, она знает, что все произошло с моего одобрения. Она первым делом вспомнила обо мне. И сама все предложила…

Джон Пентланд заговорил вновь, но теперь с ноткой горечи в голосе:

– Еще бы не предложила. Надеюсь лишь, что этим ее недобрый замысел и ограничивался. В любом случае она разбила Кэсси в пух и прах… как того и желала больше всего на свете… – Старик с тревогой посмотрел Оливии в глаза. – Полагаю, он увезет ее с собой?

– Да. Сначала они отправятся в Париж, а потом в Аргентину.

Внезапно он робко и нежно дотронулся до ее плеча:

– Трудно тебе придется, деточка… без нее.

К горлу Оливии подступил комок, но ей совсем не хотелось его жалости. Она ненавидела, когда ее жалели, ибо считала жалость свидетельством собственной слабости.

– Ну, иногда они будут приезжать, – поспешила она заверить свекра. – И наверное, когда-нибудь вернутся сюда насовсем.

– Да… Однажды Пентланд-Хаус перейдет к ним по наследству.

И тут Оливия поняла, что должна рассказать свекру еще кое о чем, пусть это и будет выглядеть как признание. Причем тайну необходимо открыть именно сейчас, когда он упомянул о том, что со временем особняк и капиталы Пентландов перейдут по наследству к Жану.

– Есть еще одна вещь, о которой я молчала, – начала Оливия. – То, что я хранила в секрете, потому что желала Сибилле счастья… несмотря ни на что.

Старик тут же прервал ее:

– Я и так все знаю.

– Но вы не можете знать, о чем я говорю.

– А я знаю, потому что мальчик сам мне открылся. Я ходил к нему поговорить про Сибиллу, хотел убедиться, что не ошибся в нем… и через некоторое время он все мне рассказал. Это очень достойный поступок. Он ведь мог просто промолчать. Сабина бы точно предпочла ничего не говорить… пока не стало бы слишком поздно.

Слова свекра привели Оливию в замешательство, ведь она ожидала его неодобрения и гнева. Она искренне боялась того, что он воспримет утаивание как предательство и их длительной, основанной на доверии дружбе придет конец.

– Мальчик ни в чем не виноват, – продолжил Джон Пентланд. – Такому внятного объяснения не найти. Но он хороший… Сибилла полностью ему доверяет. И уж что-что, а голова-то на плечах у нее имеется. – Он вздохнул и опять посмотрел на невестку. – Но я бы пока молчал о начале всей этой истории… даже Энсону не стоит говорить ни слова. Может, они никогда ни о чем не узнают, а чего не знаешь, того и нет.

Оливии казалось, что чем ближе она узнает свекра, тем более таинственной фигурой он становится, ибо каждый подобный искренний разговор открывал такие новые глубины его личности, которых она не могла и предположить. Не исключено, что где-то внутри его, тщательно сокрытая от остальных, таилась столь невероятных масштабов человечность, с какой Оливии еще сталкиваться не доводилось. Она думала: «А я-то всю жизнь считала его непробиваемым, холодным и вечно недовольным». Лишь сейчас она начала постигать всю безразмерную мощь его души, томящейся в одиночестве, силу человека, держащего всех на расстоянии.

– А как ты сама, Оливия? – вдруг спросил он. – Ты счастлива?

– Да… По крайней мере нынче утром… когда радуюсь за Сибиллу и Жана.

– Это правильно, – с тихой грустью произнес он. – И очень хорошо. Они сделали то, на что мы с тобой никогда бы не решились. У них будет все, чего никогда не было и не будет у нас, потому что мы опоздали. Но мы хотя бы помогли им пройти по этой дороге, а это уже кое-что. Так что знай, я все понимаю. А теперь давай-ка сообщим остальным. Ох, что сейчас будет!

Они бы отправились в дом немедленно, если бы Оливии не пришла в голову странная идея, дававшая надежду хоть немного потрафить свекру. Ее вновь поразила его манера говорить, словно он стоит на пороге смерти или уже мертв… и он выглядел таким дряхлым и усталым.

– Я давно хотела кое-что у вас спросить, – начала она и, чуть помешкав, решилась: – Это касается Савины Пентланд. Сколько детей у нее было?

Старик окинул ее пронзительным взглядом черных глаз:

– Откуда такой интерес?

Оливия, попытавшись увильнуть, пожала плечами и пробормотала:

– Да ниоткуда… Просто любопытно стало, может, из-за книги Энсона.

– Так ты интересуешься прошлым, Оливия?

– Да.

– Ну, у нее был только один ребенок… когда она утонула, ему исполнился год. Потом он стал моим дедом. – Свекор опять внимательно посмотрел на нее. – Давай выкладывай. Почему ты об этом спрашиваешь?

Она опять замешкалась:

– Даже не знаю… Видите ли, мне показалось…

– Ты что-то нашла? Или она, – он махнул рукой в сторону северного крыла, – она что-нибудь тебе рассказала?

Этому удивительному старику, догадалась Оливия, известно про письма.

– Да, – тихо подтвердила женщина. – Я кое-что нашла… на чердаке.

Он вздохнул и опять посмотрел вдаль, за мокрые луга.

– Итак, ты тоже знаешь… Она первая их обнаружила, а потом опять спрятала. Мне так и не отдала из-за своей ненависти… все мстила за ту ночь после свадьбы. Я тебе рассказывал… А позднее не смогла вспомнить, где они… бедняжка. Но она мне про них говорила. Иногда пыталась унизить меня, утверждая, что никакой я не Пентланд. По-моему, из-за этих писем у нее еще сильнее, чем раньше, помутился рассудок. Она вбила себе в голову, что на нашей семье лежит страшный грех и ей суждено его искупить…

– Она говорила правду, – тихо сказала Оливия. – И нет никаких сомнений в том, что письма писал Тоби Кейн. Я сравнила почерк с другими его письмами, которые лежат у Энсона. – А потом она спросила: – Так вы всегда… всегда это знали?

– Всегда… – грустно подтвердил Джон Пентланд. – Это многое объясняет… Иногда мне кажется, что все, кто потом родился, должны расплачиваться за тот грех. Ведь, если вдуматься, все обернулось очень и очень плохо…

Оливия догадалась, что он имеет в виду. Она опять увидела, насколько сильно он верит в такие вещи: эта вера составляла самую его суть.

– Оливия, письма у тебя? – спросил он.

– Нет… я их сожгла… прошлой ночью… они очень меня пугали. Я боялась, что сотворю с ними что-то постыдное. Но если их сжечь, то никто в такую нелепую историю не поверит, ведь доказательств не будет. А еще я боялась, – тихо добавила она, – того, что они в себе несут: нет, не того, что в них написано, а того, как именно это было написано.

Он неловко и робко взял ее руку и осторожно поцеловал.

– Оливия, милая, ты правильно поступила. У них… у тех, кто остался, только и есть, что вера в прошлое. Мы не можем лишить их ее. Сильные не должны обижать слабых. Это было бы слишком жестоко. Энсон посвятил всего себя единственной цели, и правда уничтожит его. Понимаешь, Оливия… есть на свете люди… такие, как ты… у которых достаточно сил, чтобы приглядывать за другими. Это очень трудно… иногда даже невыносимо. Но если бы таких людей не существовало, мир бы распался на части и в нем стало бы невозможно жить. Вот почему я полностью доверился тебе. Именно это я хотел сказать тебе тем вечером. Понимаешь, Оливия, я тебя знаю… И знаю, на что такие, как мы, не способны… Может, из-за нашей слабости или глупости – кто ведает? Но это так. Я знал, что ты из тех, кто поступает как надо.

Оливия слушала, и ей казалось, что решимость опять покидает ее. Это было странное чувство: старик словно бы подчинил ее себе, лишил способности сопротивляться и заточил в крепости из добродетелей, в которые искренне верил сам. Его власть над ней, столь знакомая, пугала, ибо представлялась неодолимой: то была власть человека, который более чем прав, власть человека, который верит.

Оливии страстно захотелось развернуться и убежать прочь, помчаться безрассудно через луга к Майклу, навсегда оставив позади спокойный и красивый особняк под вязами.

– Есть вещи, – продолжал он, – которые непозволительны для… таких, как мы, Оливия. Они недопустимы, потому что могут безвозвратно нас разрушить. Их нельзя сделать, сохранив достоинство.

И она поняла, о чем он говорит, столь же ясно, как тогда, когда стояла в одиночестве среди ночи, точно зная, что появившиеся из тумана фигуры – это Хиггинс и мисс Иган.

– А теперь иди в дом и телефонируй Энсону. Представляю, как он расстроится и разозлится, однако мне удастся угомонить и его… и Кэсси. Она-то все мечтала поженить Сибиллу с младшим Мэннерингом.

Все утро Энсона не было в конторе; как сказал секретарь, он ушел на собрание Общества опекунов молодых работающих девушек, не имеющих дома, и попросил его не беспокоить. Однако тетя Кэсси узнала новость тем же утром, когда явилась в Пентланд-Хаус со своим обычным визитом. Оливия постаралась сообщить ей о свадьбе как можно деликатнее, но, поняв, что произошло, пожилая леди тут же впала в глубочайшее отчаяние. Глаза у нее стали дикими, тело сотрясалось от рыданий, а волосы растрепались. Она повернула дело так, будто Жан соблазнил Сибиллу и теперь та навсегда для всех потеряна. Тетушка беспрестанно повторяла, что такого в роду Пентландов еще не случалось, и прерывалась лишь для того, чтобы выразить несчастной Оливии свое искреннее сочувствие; в конце концов Оливия, на которую вновь снизошло опасное спокойствие, напомнила ей о тайном браке Джареда Пентланда и Савины Дальгедо и решительно велела не нести подобный вздор.

Потрясенная грубостью тетя Кэсси едва не сомлела, и Питерса срочно отправили за нюхательной солью, но тут в дом как раз явилась победоносно улыбающаяся Сабина. Соль тетушке поднесла именно она, причем сделала это с мрачнейшим видом, будто то была не соль, а раскаленные угли. Немного успокоившись, старуха опять принялась твердить свое:

– Бедняжка Сибилла… Горемычная невинная девочка… Ну почему такое случилось именно с ней?!

Оливия, вновь не выдержав, сказала:

– Жан – прекрасный молодой человек. Я уверена, Сибилла сделала правильный выбор. – А потом, пытаясь хотя бы немного унять душевную боль тетушки, добавила: – Тетя Кэсси, он очень богатый… значительно богаче, чем многие местные женихи.

Эти слова произвели гораздо более целительный эффект, чем нюхательная соль: пожилая дама достаточно совладала с собой для того, чтобы заинтересоваться подробностями, и спросила, где беглецам удалось достать автомобиль.

– Уехали на моем, – сухо пояснила Сабина. – Я им его одолжила.

Результат не заставил себя ждать и оказался таким, о каком Сабине только мечталось. Тетка сразу выпрямилась, ощетинилась и, чуть не задыхаясь, прокричала:

– Ах ты, ехидна! Ума не приложу, за что Бог послал мне столь тяжкое испытание. Ты всегда желала нам зла и наконец добилась своего! Да пощадит Господь твою грешную душу! – А потом опять разразилась плачем, причитая: – Бедненькая, несчастненькая моя девочка… Что теперь люди-то скажут? Что обо всем этом подумают?

– Хватит злопыхательствовать, тетя Кэсси, – оборвала ее Сабина и, взяв себя в руки, продолжила: – Мне, знаете ли, тоже нелегко… Пока они не вернут мою машину, ни в какой Ньюпорт я не попаду.

– Ты… Ты!.. – взвилась было старуха, но тут же бессильно смолкла.

– Наверное, стоит обо всем сообщить младшему Мэннерингу, – беспощадно предложила Сабина.

– Да! – вскричала вновь ожившая тетя Кэсси. – Да! Ведь здесь есть юноша, за которого она могла выйти замуж…

– И еще миссис Соумс надо рассказать. Пусть за них порадуется, – не отступала племянница.

Тут впервые почти за полчаса в разговор вмешалась Оливия:

– Миссис Соумс что-либо рассказывать бесполезно. Мистер Пентланд уже успел навестить ее, но она так и не поняла, что он пытается ей рассказать. Она как в тумане… в полубессознательном состоянии… Кажется, на сей раз ей не оправиться.

И она еле слышным из-за всхлипываний тетушки шепотом обратилась к подруге:

– Для него это подобно концу света. Даже не знаю, как он теперь будет жить.

Сумятица и неразбериха этого дня явно не собирались сдавать свои позиции. Тетю Кэсси пригласили к столу, но она сказала, что ей сейчас кусок в горло не полезет.

– И крошки проглотить не смогу, – мелодраматически заявила она.

– Будет много вкусного, – продолжала уговаривать Оливия.

– Нет… нет… даже не проси!

Но при этом Кассандра Струтерс вовсе не собиралась покидать поле битвы и прилегла на диван Горация Пентланда прикорнуть и поднабраться сил, пока остальные обедают.

Наконец объявился Энсон; ему сообщили новость, после чего телефон взорвался угрозами. Он немедленно, говорил разгневанный отец, наймет машину (что являлось из ряда вон выходящим событием, свидетельствующим о крайней степени возмущения) и тут же приедет домой.

А потом довольно неожиданно раздался звонок от Майкла.

– Я только что вернулся, – сказал он и пригласил Оливию прокатиться с ним на лошадях. – Нам надо немедленно поговорить.

Она отказалась от конной прогулки, но согласилась встретиться с ним на полпути между их домами, у сосняка, где когда-то Хиггинс обнаружил лисят.

– Только прямо сейчас я не могу, – добавила Оливия, – и ты лучше сюда сейчас не приезжай.

По какой-то причине, вероятно опасаясь, как бы О'Хара не использовал новость в качестве оружия, чтобы сломить ее волю, она умолчала о бегстве и свадьбе. В суматохе дня, пока одна нервная сцена сменялась другой, кипели страсти и не смолкал телефон, Оливия все думала, думала и думала, и в конце концов царящий вокруг переполох утерял для нее всякую важность. Она осознала, что Джон Пентланд, должно быть, жил именно так, год за годом сохраняя свои тайны, и пришла к выводу, что ей необходимо раз и навсегда отказаться от Майкла.

Проходя через луг, Оливия заметила, что березы начали жухнуть, а низина вдоль реки разукрашена в желтый и фиолетовый цветущими зарослями золотарника и чертополоха. С каждым шагом силы покидали ее, а когда она приблизилась к иссиня-черной стене сосновых стволов, ее охватила дикая дрожь, точно она неким образом, еще до встречи, ощутила присутствие Майкла и попала под его власть. Оливия попыталась вспомнить, как они со свекром стояли у низкой изгороди, но вместо этого, вопреки воле, перед ее мысленным взором были лишь темные кудри и голубые глаза ирландца. Оливия даже попробовала молиться… Она, которая никогда этого не делала, вдоволь налюбовавшись набожностью тетушки Кэсси и Апостола Джентльменов.

А когда она вдруг подняла глаза, то обнаружила, что О'Хара, почти невидимый за низкими молодыми деревцами, стоит и наблюдает за ней. Оливия побежала к нему, опасаясь, как бы ноги не подвели и она не упала, не добравшись до леска.

Там, где солнечные лучи не пробивались сквозь густые заросли, он обнял и поцеловал ее так, как никогда раньше не делал, и это лишь сильнее напугало женщину. Она ничего не сказала, только тихо заплакала, а когда смогла наконец совладать с собой, высвободилась из его объятий и прошептала:

– Не надо, Майкл… умоляю, не надо… прошу тебя.

Они сели на бревно, и он, все еще не отпуская ее руки, спросил:

– В чем дело? Что произошло?

– Ничего… я просто устала.

– Хочешь уехать вместе со мной? Прямо сейчас? – И добавил низким, теплым голосом: – Я не позволю тебе еще хоть разочек устать… никогда.

Она не ответила ему, почувствовав, что то, что ей предстоит вот-вот сказать, делает ее прошлые поступки ничтожными и непостижимыми. Оливию настолько переполнял стыд, что она пыталась оттянуть тот момент, когда ей придется все же заговорить.

– Я три дня не был дома, – говорил он, – в Бостоне творилось такое, что не уедешь. Я и по ночам-то мог прилечь лишь на пару часов. Они пытались уничтожить меня… люди, которым я так доверял. Все это время они лгали мне, и я был вынужден остаться и дать им бой.

Он рассказал Оливии длинную и запутанную историю предательства и денежных махинаций тех, кого давно знал и на кого всецело полагался. Он разочаровался в друзьях, однако не опустил рук, горя желанием сражаться и идти до конца. Оливия мало что поняла; впрочем, она его почти не слушала, знала просто, что он рассказывает все без утайки, изливая ей свои беды, словно она единственный человек в мире, которому он может открыться.

Он закончил, помолчал немного и сказал:

– Теперь я хочу бросить это грязное дело и уйти… а они пусть проваливают ко всем чертям.

Оливия быстро возразила:

– Не надо, не делай этого. Ты все равно не сможешь. Такой человек, как ты, Майкл, не должен так поступать. – Ибо она знала, что без борьбы жизнь потеряет для него всякий смысл.

– Нет, я уже принял решение. Я готов все бросить. И хочу, чтобы ты поехала со мной.

Она невольно подумала: «Он говорит подобные вещи, а сам три дня не мог уехать из Бостона, потому что надо было сражаться!» Она смотрела на него; он больше не поднимал глаз, а сидел, обхватив голову руками, сломленный, почти жалкий: О'Харе впервые в жизни казалось, что он в тупике. В мозгу у Оливии мелькнуло: «Если бы мы не познакомились, ничего бы этого не случилось. Он смело ринулся бы в бой, и никакие мысли обо мне ему бы не мешали».

Но вслух она сказала:

– Майкл, я с тобой не поеду… Ничего не выйдет. Я просто не смогу.

Он мгновенно поднял взгляд, но она положила пальцы ему на губы, не дав заговорить.

– Погоди, Майкл, позволь мне объясниться. Позволь высказать то, о чем я так долго молчала… Я много думала… Только и делала, что три дня и три ночи размышляла о нас. Ничего хорошего у нас с тобой не получится, Майкл… Ничего. Сегодня мне исполнилось сорок лет, так что же я могу тебе дать, чем смогу возместить твои неизбежные будущие потери? Зачем тебе бросать все из-за меня? Мне ведь нечего тебе предложить. Нет, ты вернешься обратно, опять вступишь в борьбу и победишь. Именно этого ты хочешь больше всего на свете… больше, чем любую женщину… даже меня.

Он вновь попытался что-то сказать, но она ему не позволила.

– Послушай, я знаю, что не ошибаюсь и говорю чистую правду. Если за то, чтобы заполучить меня, тебе придется заплатить такую цену, ты меня в конце концов возненавидишь. Майкл, я не могу остаться с тобой, потому что… потому что ты из тех мужчин, у которых на первом месте всегда работа, всегда карьера… Ты не сумеешь просто взять и уйти. Не перенесешь краха… Поэтому все правильно, как и должно быть. Мир держится именно на таких людях, как ты.

Он смотрел на нее с откровенным восхищением, и она ничуть не сомневалась, что он любит ее сейчас, как никогда прежде; но в то же время она заметила, как его лицо омрачила тень (ей даже показалось, что он вздрогнул), и это определенно означало, что он полагает ее слова правдивыми.

– Оливия, это не так… Ты не можешь сейчас меня бросить… Мне безумно нужна твоя поддержка.

– Майкл, если я поступлю иначе, я тебя предам. Я нужна тебе гораздо меньше, чем твое дело. О, я знаю, что не ошибаюсь. А потом ты встретишь ровесницу… и она действительно поможет тебе. И будет не важно, сильно ты ее любишь или нет… но она станет твоей женой, родит тебе детей, будет давать приемы, сделает тебя таким знаменитым, каким ты заслуживаешь быть. Тебе нужен кто-то, кто поможет тебе создать семью, наполнить твой новый дом наследниками… А потом ты и твои дети займут место таких семей, как моя, которые доживают свой век. Нет, Майкл… тебе меня не переубедить… Посмотри на меня, – неожиданно приказала она. – Посмотри, и ты поймешь, что я говорю все это, потому что люблю тебя.

Он встал перед ней на колени, опустившись на душистый ковер из сосновых игл, и обнял ее, а она принялась чуть не истерично гладить его по густым черным волосам.

– Ты не понимаешь, что говоришь, Оливия. Это неправда! Неправда! Я от всего откажусь… Мне ничего больше не надо. Я продам ферму, и мы с тобой уедем отсюда далеко-далеко… навсегда.

– Да, Майкл, я знаю, сейчас ты веришь в то, что говоришь, но это пока… а завтра все изменится. Природа любит вот эдак вот подшучивать над людьми. Но все не так просто. Мы с тобой не Хиггинс и кухарка… по крайней мере кое в чем.

– Оливия… Оливия, любишь ли ты меня настолько, чтобы?..

Она поняла его вопрос. И подумала: «А и впрямь – какая разница? Почему я не могу сделать это, раз так сильно люблю его? От этого никому не будет плохо… никому, кроме меня».

Но тут, сквозь пелену слез, она глянула в просвет меж сосен и увидела, как через луга к Пентланд-Хаусу приближается небольшая группа людей. Увидела с ужасающей, предельной четкостью… садовник с помощником несли на носилках обмякшую фигуру, искривленную и неподвижную, а за ними, с лошадкой на поводу, семенил Хиггинс, неловко перебирая кривыми ножками, как делал всегда, оказываясь на твердой земле. Оливия сразу поняла, кем был тот неподвижный человек. Джоном Пентландом. Рыжая кобылка наконец убила его. И она вспомнила, как он говорил: «Есть на свете вещи, которые непозволительны для таких, как мы, Оливия».

Она смутно помнила, что произошло сразу после этого. Просто обнаружила, что присоединилась к маленькой процессии; просто знала, что Майкл тоже идет с ней и что она не ошиблась в своей страшной догадке… Джон Пентланд умер, сломал шею. Он лежал на носилках, тихий и умиротворенный, горечь стерлась с его мрачного, сурового лица… таким она видела его, когда заходила в библиотеку, пахнущую собаками, дымом и виски. Вот только на сей раз он сбежал навсегда – сбежал в лучший мир…

Позднее она вспоминала, как очутилась в большом белом зале наедине с Майклом и рассказала ему, что Жан с Сибиллой поженились, а затем попрощалась, прошептав:

– Нет, Майкл, это невозможно. Пока он был жив, я еще могла решиться… Могла бы уехать, но теперь – нет. Пожалуйста, не пытайся меня переубедить, а лучше оставь в покое.

Стоя под распутным взглядом Савины Пентланд, Оливия смотрела, как О'Хара уходит прочь, спокойно и неспешно: наверное, он осознал всю правоту ее слов.

О трагедии бегства и брака сразу позабыли. Доктора пришли и ушли, в дом неловко вторглись репортеры, желающие узнать подробности смерти и свадьбы в семье Пентланд, и вся эта суматоха неким образом успокоила Оливию. Она начала тихо улаживать дела, и ее никто не трогал, ибо именно сейчас всем понадобился человек, который не бился в диких рыданиях и не бродил по дому, потерянный и бесполезный. Перед лицом смерти Энсон даже перестал злиться на своеволие дочери, а ближе к вечеру робко подошел к жене и спросил:

– Пришли люди фотографировать портреты. Что будем с ними делать?

– Отправь их обратно, – ответила она. – Мы можем сфотографировать предков в любой другой момент. Уж они-то от нас никуда не денутся.

Сабина вызвалась сообщить печальную новость Сибилле и Жану. В такие времена хладнокровие и равнодушие делали ее чрезвычайно полезной, и Оливия не сомневалась, что Сабина обязательно разыщет беглецов, хотя бы потому, что ей был очень нужен ее автомобиль. Вспомнив о своем обещании тестю, Оливия отправилась навестить миссис Соумс, но сходила понапрасну: пожилая дама впала в беспамятство, и врач сказал, что она, скорее всего, умрет, так и не узнав о том, что Джона Пентланда больше нет на свете.

Тетушка Кэсси заняла свой трон в темной гостиной, чтобы, среди едкого запаха первых осенних хризантем, то и дело шмыгая носом и вытирая покрасневшие глаза, торжественно принимать посетителей со всей округи. Она опять преисполнилась сил и здоровья и, преодолев немощь, приходила из своего увенчанного бельведером особняка пешком рано утром и так же пешком отправлялась обратно поздно вечером. Она очень хотела, чтобы похоронную службу провел епископ Смоллвуд, однако тот уехал на Запад на какую-то церковную конференцию, чем немало расстроил Кассандру Струтерс. Она послала ему телеграмму, но в ответ он написал, что приехать не сможет, даже если похороны отложат… Он выступал главным защитником в дискуссии о непорочном зачатии и никак не мог отказаться от этой роли, оставив всех своих сторонников уязвимыми для противников.

Некоторое время казалось, к вящему удовольствию Сабины, что семья вот-вот развалится.

Что касается Оливии, то она чувствовала бы себя гораздо спокойнее, если бы за два дня Майкл не прислал ей три записки; она, не распечатывая, сразу отправляла их назад, потому что боялась заглянуть внутрь, однако в конце концов все же написала прямо на обороте конверта: «Мне больше нечего вам сказать. Оставьте меня в покое». Больше Майкл ничего не присылал, и, как ни странно, от этого Оливии стало еще хуже, чем от вида его почерка.

Она узнала, что у трагедии было два свидетеля: Хиггинс, по обыкновению сопровождавший старого Джона Пентланда, и Сабина, которая, лишившись своего автомобиля, одолженного Сибилле и Жану, как раз шла пешком вдоль реки. Хиггинс придерживался версии, что рыжая кобылка внезапно понесла и убила наездника, однако версия Сабины сильно отличалась от рассказа конюха: на следующий день, сидя в спальне наверху, она поведала Оливии об увиденном.

– Сначала они ехали через луг… кузен Джон впереди, Хиггинс следом. Потом, совершенно неожиданно, лошадка чего-то испугалась и пустилась вскачь… прямиком к заброшенному карьеру. Это было завораживающее зрелище… и очень жуткое… потому что я знала – точно знала, – что вот-вот случится. На какую-то секунду кузену Джону удалось совладать с ней, но он сразу склонился к ее шее и отпустил поводья. Хиггинс скакал за ними, но кобылку было уже не догнать… все равно что пытаться ловить ветер. Они будто летели через поля прямо к зарослям бузины у карьера, и ничто не могло их спасти, если бы только кобылка сама не решила свернуть. У кустов она подпрыгнула… с такой грацией, какой я еще не видела… она словно застыла в воздухе над бузиной…

На секунду лицо Сабины озарил зловещий восторг. Голос чуть дрогнул:

– Было жутко, но очень красиво. Они воспарили, точно умели летать, а потом рухнули… на самое дно карьера.

Оливия молчала… и вскоре, будто набравшись мужества, Сабина тихо продолжила:

– Но есть кое-что, в чем я не сомневаюсь. У самого обрыва кобылка пыталась свернуть. И свернула бы, если бы кузен Джон не поднял хлыст и не стегнул ее со всей силы. Глаза меня не обманули. Это он заставил ее прыгнуть через кусты… – Сабина помолчала. – Хиггинс наверняка тоже это видел. Он ведь ехал чуть не вровень с ними, я заметила его силуэт у обрыва на фоне неба. Он застыл, глядя вниз, слившись со своей лошадью: вместе они напоминали кентавра… Такое зрелище не позабудешь.

Конюх остался в ее памяти… Она не забыла и ночь бала, когда он тенью скользнул за кусты сирени. Собравшись уходить, Сабина добавила:

– Жан и Сибилла вернутся завтра, и я наконец смогу уехать в Ньюпорт. Оливия, мне подумалось, что ты захочешь сравнить наши с Хиггинсом истории. – Она чуть помедлила, глядя в окно на море, и проговорила: – Все же странный он был человек. Последний из великих пуритан. Таких больше не осталось. Никто из нас уже ни во что не верит. Мы все только притворяемся…

Однако Оливия уже ее не слушала. Теперь она поняла, отчего старик говорил с ней так, словно стоял на краю могилы; она подумала: «Ему удалось сделать это так, чтобы никто ничего не заподозрил. Хиггинсу он доверял, а Сабина увидела их лишь случайно. Возможно… возможно… он поступил таким образом, чтобы удержать меня здесь… спасти то, во что он всю жизнь верил».

Оливия попыталась прогнать эти страшные мысли, но они не покидали ее, как и сожаление о том, что она не успела тогда, у изгороди, говоря со свекром о письмах, сказать ему, что однажды Жан, возможно, станет зваться Джоном Пентландом. В конце концов, у юноши на это не меньше прав, чем на фамилию де Сион; и такая небольшая перемена позволит роду Пентландов продолжиться. Все земли, все деньги, все традиции будут переданы детям вместе с фамилией Пентланд и сделаются смыслом их существования; в этом случае имя останется жить не только на страницах «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива». Потомки будут носителями крови Пентландов… или по меньшей мере крови Савины Дальгедо и Тоби Кейна, что давным-давно превратилась в кровь Пентландов.

Оливия мрачно подумала: «Он ни в чем не ошибся. Я одна из них… несмотря ни на что. И я теперь представляю семью».

В день похорон, когда Оливия стояла в саду, ожидая Сибиллу и Жана, к ней неловко подошел Хиггинс, одетый в выходной костюм и оттого чувствующий себя не в своей тарелке. Стараясь не смотреть Оливии в глаза, он сказал:

– Мистер О'Хара уехал. Они прибили к воротам дома знак «Продается». Он не собирается больше сюда возвращаться. – Тут конюх смело вскинул на нее взгляд: – Мне кажется, вам надо это знать, миссис Пентланд.

На секунду ей безумно захотелось выкрикнуть: «Нет, он не может уехать! Иди, задержи его. Я не могу так просто его отпустить!» Ей захотелось помчаться через поля к яркому, вульгарному, новому особняку, чтобы самой сказать Майклу об этом. Она подумала: «Значит, он говорил правду. Он действительно решился все здесь бросить».

Но потом она поняла, что он уехал продолжать свою битву, теперь уже свободный и преисполненный желания преуспевать и побеждать.

Но прежде чем она успела ответить Хиггинсу, ожидающему, что она пошлет его за О'Харой, рядом с ними возникла мисс Иган, накрахмаленная и несгибаемая; на лице сиделки застыло профессиональное выражение сочувствия, необходимое при общении с членами семьи, понесшими утрату. Она сказала:

– Миссис Пентланд, я к вам от нее. Сегодня утром у нее отличное самочувствие и практически ясный разум. Она интересуется, почему он уже два дня к ней не приходит. Я подумала…

Оливия спокойно прервала ее:

– Все в порядке. Я сейчас же отправлюсь к ней и все объясню. Лучше мне это сделать самой.

И она пошла к дому, с горечью осознавая, что и Хиггинс, и мисс Иган жалеют ее.

Поднимаясь по застланной старым ковром лестнице на второй этаж северного крыла, Оливия внезапно почувствовала умиротворение, какого не испытывала уже много-много лет. Все закончилось, и жизнь пойдет дальше своим чередом, наполненная ложью, скукой и обманами, но в то же время, несмотря ни на что, приятная – именно потому, что, как сказал когда-то Джон Пентланд, иногда можно и притвориться. Ведь Сибилла сумела сбежать и теперь счастлива.

А вот сама Оливия никогда не сбежит отсюда, теперь она точно знала это; она слишком долго прожила в Пентланд-Хаусе, и ей открылась вся правда того, что пытался показать ей свекор. Она останется здесь не из чувства долга, не из верности обещаниям, не из гордости и не по причине добродетельности… Оливия даже усомнилась в том, были ли у нее вообще когда-нибудь силы поступить иначе. Но в одном она была совершенно уверена: она сделала то, что сделала, потому что, как сказал Джон Пентланд, «есть на свете вещи, которые непозволительны для таких, как мы, Оливия».

Она шла по узкому коридору и через глубоко посаженные окна видела, как в легком облачке пыли по дороге идет Сабина, а чуть ближе, неподалеку от выхода на обсаженную вязами аллею, быстро вышагивает окутанная вуалями тетя Кэсси в новом траурном платье. Нет, ничего не изменилось. Это будет длиться и длиться…

Дверь отворилась, в коридоре неприятно запахло лекарствами. Из темноты послышался слабый, ломкий голосок, до ужаса здравый:

– А, это ты, Оливия. Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя…