Nicolas Mathieu

CONNEMARA

Connemara by Nicolas Mathieu

© ACTES SUD, 2022

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Финогенова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Ее бесило все с самого утра. Для плохого настроения хватало одной мысли о том, что предстояло сделать, обо всех нерешенных проблемах, о вечной нехватке времени.

При том что Элен была очень организованна. Она составляла списки дел на неделю, держала в голове, если не в клеточках тела, продолжительность цикла стирки и купания младшей дочки, точно знала, сколько уйдет на то, чтобы сварить лапшу или приготовить и подать завтрак, отвезти дочек в школу или помыть волосы. Ох уж эти волосы, которые она раз двадцать порывалась отрезать, чтобы сэкономить два часа в неделю на уход – и те же двадцать раз останавливалась: неужели она должна отказать себе и в этом, лишиться своих длинных волос, сокровища, хранимого с детства?

Дни Элен были расписаны под завязку, из кучи мелких задач и состояла ее жизнь-головоломка. Порой она вспоминала пору отрочества – ведь лет до пятнадцати еще позволяется бездельничать: ничегонеделанье по воскресеньям, позже – ленивые похмельные утра. Безвозвратная пора, эти несколько лет, что в ретроспективе казались кратким мгновением. Мать тогда распекала ее, мол, валяется часами в кровати, вместо того чтобы пойти погулять. Сейчас же будильник поднимал ее в шесть утра по будням и выходным, так что она на автомате просыпалась в это время сама.

Иногда ее охватывало чувство, что ее обокрали, что она как будто себе не принадлежит. Теперь ее сон подчинялся высшим требованиям, ритм его стал семейным, профессиональным и в целом протекал в угоду коллективным целям. Мать могла ею гордиться. Элен была на ногах с утра до вечера, наконец-то приносила пользу и, сама став матерью, крутилась в том же колесе.

– Ты спишь? – произносит она тихонько.

Филипп, такой грузный по сравнению с ней, лежит на животе, рука под головой. Можно за мертвого принять. Она смотри на часы – 6:02. Понеслось.

– Эй, иди буди девчонок, – говорит она громче. – Давай быстрее. А то опоздаем.

Филипп поворачивается во сне, и из-под одеяла исходит густая волна тепла, такого знакомого, такого плотного после совместной ночи. Элен уже поднялась, теперь она ищет свои очки в колючем холодке утренней спальни.

– Филипп, черт…

Муж что-то бормочет и поворачивается к ней спиной. Элен уже мысленно повторяет обязательные пункты плана на день.

Не разжимая зубов, она залезает под душ, потом бежит на кухню, по пути проглядев почту в телефоне. Макияжем она займется позже, в машине. По утрам с детьми на забалуешь, так что она наносит тональный крем и прочее уже после того, как забрасывает их в школу.

Очки на кончике носа, молоко подогрето, она рассыпает хлопья по детским мискам. По радио треплются двое журналистов, имена она запомнить не в состоянии. Время еще есть. Утреннее шоу на France Inter всегда настраивает ее на нужный лад. И вдруг, пока дом еще спит, кухня показалась ей островком, где она могла вкусить редкое мгновенье наедине с собой, сладкая самоволка, возможность спокойно выпить кофе. Всего 6:20, а ей уже хочется сигарету.

Она набрасывает на плечи теплую кофту и выходит на балкон. Опершись на ограждение, она курит, глядя на раскинувшийся внизу город, на первые красные и желтые всполохи на дорогах, на разрозненные огни фонарей. На соседней улице мусоровоз делал свое дело, тяжело вздыхая от натуги, мигая. Немного в отдалении маячила высокая башня, усеянная прямоугольниками окон, за которыми то и дело мелькали смутные тени. А за ней церковь. Справа геометрическая махина больницы. Центр с его мощеными улицами и соблазнительными витринами был далеко. Город Нанси, потягиваясь, пробуждался к жизни. Для октябрьского утра было не так уж холодно. На кончике сигареты мерцал огонек; Элен быстро оглянулась через плечо и проверила свой телефон. На ее лице появилась улыбка, подсвеченная светом экрана.

Ей пришло новое сообщение.

Такая простая фраза, «Страшно жду», и, разумеется, прямо сейчас. Ее сердце заколотилось, она затянулась последний раз и встряхнулась. Уже 6:25, предстояло еще одеваться, везти девочек, лгать.

– Ты собрала рюкзак?

– Да.

– Мушка, ты не забыла про вещи для бассейна?

– Забыла.

– Надо было об этом подумать.

– Знаю.

– Я же сказала вечером, ты что, не слышала?

– Слышала.

– Так почему не подумала?

– Я не специально.

– Вот именно. А надо специально подумать.

– Никто не безупречен, – отвечала Мушка с видом мудреца и усами от «Несквика».

Малышке недавно исполнилось шесть, и она менялась на глазах. Клара в свое время тоже прошла стадию стремительного взросления, но Элен уже успела забыть это ощущение, когда ребенок внезапно превращается в личность. Так что она заново, как в первый раз, переживала период «вылупления» дочки из апатии младенчества, когда та вдруг перестала быть любопытным до всего детенышем, начала рассуждать, острить, выдавать сентенции, которые могли изменить атмосферу за столом, так что взрослые теряли дар речи.

– Так, ну мне пора. Всем пока!

Это Филипп появился в кухне, привычным жестом заправляя рубашку в брюки, огладив себя рукой от живота и до середины спины.

– Ты не позавтракаешь?

– Перехвачу что-нибудь в конторе.

Отец обнял дочерей, легонько чмокнул Элен в губы.

– Ты помнишь, что сегодня вечером забираешь девочек? – спросила она.

– Сегодня?

Шевелюра у Филиппа заметно поредела, но он все еще был красавец, атлетичный, в прекрасной форме, с блеском в глазах – этакий хулиган, любимец класса, хитрец, знающий где и как себя подать. И это бесило.

– Мы за неделю договаривались.

– Да, но, возможно, я задержусь на работе.

– Тогда позвони Клэр.

– Дашь ее номер?

Элен диктует ему номер и советует позвонить как можно быстрее, чтобы не оказалось, что та занята.

– Да-да, – сказал Филипп, забивая информацию в телефон. – Ты поздно вернешься, не знаешь?

– Вряд ли, – ответила Элен.

На ее щеках вспыхнул румянец, а блузка вдруг стала резко тесна.

– Как же это достало, – сказал Филипп, быстро проверяя почту на телефоне.

– Не то чтобы я гуляю до ночи. И позволь тебе напомнить, что ты сам вернулся в девять вчера и позавчера.

– Работа, у меня работа, что я еще могу сказать?

– Да, а я так, фигней страдаю.

Филипп оторвал взгляд от экрана телефона, на его лице появилась та самая странная улыбочка, губы словно щель. Его фирменный вид: да плевать я на все хотел.

С тех пор, как они переехали жить в провинцию, он, казалось, решил, что больше ничего ей не должен. В конце концов, он оставил ради нее престижный пост в AXA, своих товарищей по бадминтону, да и в целом перспективы, несравнимые с теми, что ждали его в этих краях. А все потому, что жена больше «не вывозит». Кстати, она уже немного пришла в себя? Этот вынужденный переезд сделал их кредитором и должницей. Во всяком случае, такое впечатление создалось у Элен.

– Ладно, до вечера.

– До вечера.

Элен повернулась к дочкам:

– Так, зубы, одевайтесь, и на выход. Мне линзы нужно надеть. И дважды я повторять не буду.

– Мама… – начала было Мушка.

Но та уже вышла из кухни – волосы в пучок, ягодицы напряжены, – чтобы проверить мессенджер по пути на второй этаж. Манюэль прислал новое сообщение, и она снова ощутила ту самую сладкую дрожь, трепыхание в груди, точно, как было в пятнадцать лет.

Полчаса спустя: девочки в школе, сама она, добравшись до работы, на автомате просматривает сегодняшнее расписание. В десять встреча с людьми из «Винчи». В два часа дня – перезвонить тетке в «Поретт», на цементный завод в Дезе. Там намечались сокращения, а у Элен созрел план реорганизации смежных служб, который позволил бы сохранить пять рабочих мест. Согласно расчетам, она могла сэкономить им около пяти тысяч евро в год, изменив штатное расписание и оптимизировав отдел закупок и автопарк. Ее шеф, Эрванн, так и сказал: «В этот раз нельзя опозориться, это гиперважная история, невозможно облажаться». Потом, в четыре, ее долгожданная презентация в мэрии. Перед тем как отправиться туда, ей нужно еще раз проверить слайды, поручить Лизон распечатать материалы для всех участников, причем с двух сторон листа – не приведи бог какой-нибудь безумный экоактивист устроит ей разнос. Не забыть про персонализированный титульный лист для каждого. Знала она этих сотрудников администрации, начальников отделов, всю эту свору никому не нужных, держащихся за свое кресло чинуш, составлявших гвардию муниципалитета. Они чуть не писали в штаны от счастья, видя свою фамилию на обложке или на первой странице официального документа. Перейдя на определенный уровень своей слегка буксующей карьеры, именно отмежеваться от мелкой сошки, выпендриться среди коллег становилось для них важнее всего.

А вечером у нее свидание…

Дорога от Нанси до Эпиналя, как правило, занимала меньше часа. Значит, она даже не успеет заскочить домой принять душ. Но в любом случае, переспать в первый же вечер не вариант. Она снова говорит себе, что надо все отменить, что она не должна… Но Лизон уже ждала ее на парковке. Привалившись спиной к стене, девушка жадно сосала свой вейп, и ее забавная мордашка терялась в облаке яблочно-коричного пара.

– Ну что, готова?

– Куда там… Мне нужно, чтобы ты распечатала материалы для мэрии. Сборище в четыре.

– Все готово со вчера.

– С обеих сторон?

– Конечно – я что, похожа на экотеррористку?

Они поспешили к лифту. Пока кабинка поднималась к офису «Элексии», Элен старалась избегать взгляда своей стажерки. В кои-то веки на лице девушки отсутствовало вечно сонное выражение, напротив, она вся сияла, словно это ее вечером ждало свидание. Лифт распахнул двери на третьем этаже, Элен вышла первая.

– За мной, – бросила она, двинувшись через бесконечный холл, где размещался огромный опенспейс отдела консалтинга – целый архипелаг столов, между которыми вилась узкая красная ковровая дорожка, и бесчисленные растения в горшках, зеленеющие под снопами света, льющегося из высоких окон. Тут и там стояли красные кресла и диванчики, приглашавшие отдохнуть с комфортом. В глубине зала размещалась полностью оборудованная кухня, где можно было разогреть домашнюю еду и потрепаться про чьи-то давно забытые контейнеры в холодильнике. Единственные отдельные помещения располагались в мезонине: конференц-зал, так называемый куб, и кабинет шефа. Вот в этом кубе, подальше от нескромных ушей, и укрылись Элен с Лизон.

– Я затеяла глупость, – начала Элен.

– Брось, ничего подобного. Все пройдет отлично.

– Целый день пялюсь в телефон, как идиотка. А ведь у меня работа. Дети. Черт знает что такое. Я не должна позволять себе такие штучки. Надо все прекратить.

– Подожди!

Случалось, что Лизон забывалась и начинала «тыкать» своей начальнице. Элен не возражала. Она частенько выкладывала душу этой чертовке. Надо сказать, что девка выглядела классно в конверсах и кутюрном пальто из секонд-хенда, со своим немного лошадиным лицом с удлиненными зубами и слишком широко расставленными глазами, что, впрочем, ничуть ее не портило. Надо сказать, что с ней жизнь Элен сильно изменилась. До появления Лизон на горизонте она частенько чувствовала, что вот-вот сорвется.

На первый взгляд у нее было все: дом по индивидуальному проекту, ответственная работа, семья как с картинки в Elle, завидный муж, даже гардеробная. Здоровье в порядке. Но нечто трудно уловимое подтачивало ее изнутри, странное ощущение пресыщенности и одновременно нехватки чего-то. Эта внутренняя трещина постоянно терзала ее.

Впервые беда дала о себе знать четыре года назад, когда они с Филиппом еще жили в Париже. В один прекрасный день Элен просто заперлась в кабинке офисного туалета, потому что больше просто не могла смотреть на лавину новых сообщений в почте. А вскоре это вошло у нее в привычку. Она пряталась там, чтобы не ходить на совещание, не встречаться с коллегой, не отвечать на телефонные звонки… Она часами просиживала так на унитазе, улучшая свой счет в «Кэнди краш», неспособная ни на что реагировать, с наслаждением продумывая способы самоубийства. Мало-помалу самые тривиальные вещи стали казаться невыносимыми. Например, она могла неожиданно для себя разрыдаться в корпоративной столовой, потому что снова увидела в обеденном меню тертую морковь и картофельные шарики. Даже перекуры больше не радовали. Что же касается самой работы, она больше не вызывала у нее никакого интереса. К чему все эти таблицы Excel, бесконечные бессмысленные совещания, а уж лексикончик! Когда в ее присутствии произносили слова вроде «импактировать», «кикоффнуть», «приоритизировать» – она думала, ее сейчас стошнит. Под конец она уже не могла слышать без рвотных позывов даже звук при включении своего макбука.

Вдобавок у нее началась бессонница, стали лезть волосы, она теряла в весе, обнаружилась экзема на коленях. Однажды в транспорте, уставившись на бледную макушку незнакомца, что просвечивала сквозь зачесанную набок прядь, Элен чуть не потеряла сознание. Она всюду ощущала себя чужой. Ей хотелось исчезнуть. Она падала в пропасть.

Доктор с долей неуверенности диагностировал выгорание, и Филиппу пришлось с тяжелым сердцем согласиться на отъезд из Парижа. В провинции, по крайней мере, их ждало улучшение качества жизни, они могли позволить себе просторный дом с большим садом, не говоря уж о том, что в этих гостеприимных краях было волне реально получить место в яслях, не переспав с кем-то из руководства. Кроме того, неподалеку жили родители Элен и могли время от времени быть на подхвате.

В Нанси Элен сразу нашла работу благодаря Эрванну, другу мужа, директору «Элексии» – компании, предоставлявшей консалтинговые и аудиторские услуги, рекомендации по подбору персонала, в общем, все то же самое. Спустя несколько недель смена обстановки и ритма жизни позволили ей почти избавиться от переживаний. Но ненадолго. И теперь, пусть она еще не докатилась до тотальной депрессии, но снова ощущала себя несчастной, не на своем месте, часто уставала, огорчалась по пустякам или злилась без причины.

Филипп не знал, что делать с ее мрачными закидонами. Пару раз они пытались это обсуждать, но у Элен возникло ощущение, что он ей подыгрывает – словно специально напяливая маску сочувствия, точно, как он делал, говоря по видео со своими коллегами. В сущности, он вел себя с ней, как со всеми прочими: подминал ситуацию под себя.

Но, к счастью, однажды в состоянии крайней усталости она натолкнулась на забавное резюме с запросом о стажировке. Как правило, подобные письма до нее не доходили или же она сразу отправляла их в корзину. Однако это привлекло ее внимание своей до абсурда простой формой – без фото, без упоминания всех этих благоглупостей, умений, навыков, позитивных хобби и прочих «прав категории В». Это был бесхитростный документ Word: имя, Лизон Лагасс, адрес, номер мобильного, год окончания магистратуры по экономике и разношерстный список мест работы. Ресторан «Леон де Брюксей», компании «Делуатт», «Дарти», «Барклейз», даже рыбозавод в Шотландии. Вместо того чтобы отказать кандидату через службу набора персонала, как полагалось по протоколу, Элен взяла и позвонила ей, из любопытства. Потому что девушка ей ужасно кого-то напомнила. Лизон сразу же ответила на звонок. Она разговаривала певучим, звонким голоском, то и дело прерывая речь смехом – ее способ ставить знаки препинания. Она отвечала на вопросы «ага», «да бросьте», «ясное дело», с веселой, заговорщицкой интонацией, не особенно стараясь понравиться. Элен тут же назначила ей встречу в офисе после семи вечера, когда опенспейс почти опустел – словно втайне. Лизон явилась вовремя, она оказалась высокой, энергичной и худющей, в джинсах-скинни и мокасинах с бахромой, разумеется, с челкой и удлиненным лицом с немного лошадиными зубами и неизменно широкой, порой ослепительной улыбкой.

– Резюме у вас довольно чудно́е. Как вы попали из «Делуатт» в «Дарти»?

– Обе на первой линии метро.

Элен улыбнулась. Парижанка… Подобные девицы много лет отпугивали ее своей особенной гиперэлегантностью, врожденным умением везде быть своей, неспособностью толстеть и уникальной манерой царственно, без слов, но каждым своим жестом показывать, мол, хочешь быть стоящей телочкой – повторяй за мной. Странно было увидеть одну из них здесь, в конторе Нанси на исходе дня. У Элен возникло чувство, будто она вдруг получила открытку из мест, где некогда провела не самый приятный отпуск.

– И как вы оказались здесь?

– А-а! – Лизон пренебрежительно отмахнулась. – Меня погнали из художки, а мать нашла здесь кавалера.

– И как, привыкаете?

– Местами.

Элен тут же взяла Лизон на работу, переложив на девушку всю отчетность, которую взвалили на нее саму с тех пор, как Эрванн принялся рьяно бороться за оптимизацию расходов, решив «усовершенствовать процесс». Это выливалось в необходимость обосновывать все до одной поездки, вносить самые ничтожные задачи в безразмерную таблицу, искать в длиннющих выпадающих меню запутанное определение действий, которые раньше вообще не брали в расчет, – то есть ежедневно тратить целый рабочий час на оправдание остальных восьми.

Против всяких ожиданий Лизон справлялась с этим блестяще. Спустя неделю она уже знала каждого сотрудника и все секретики конторы. Объяснялось это просто: ее все забавляло, и она парила над опенспейсом этакой феей, деятельной и беспечной одновременно, порой бесила, но в целом все ее ценили; ноль стресса, все ей нипочем, всегда на позитиве – настоящая Мэри Поппинс офисного люда. Элен, которая постоянно боролась с собой и метила в партнеры Эрванна, эта легкость казалась чем-то из области фантастики.

Как-то вечером за пинтой пива в баре по соседству Элен вдруг обуяло любопытство:

– Слушай, тебе кто-нибудь нравится в конторе?

– На работе? Это исключено.

– Но офис – главное место для знакомств.

– Я предпочитаю не смешивать. Слишком на виду, особенно в опенспейсе. И потом, мужики так и вьются вокруг тебя весь день, как стервятники. А сплетницам только дай повод перемывать тебе косточки, хлебом не корми.

Элен хохотнула.

– Тогда каков твой метод? Ходишь куда-нибудь? На дискотеки?

– Ой, нет! Здешние клубы – просто отстой. Я делаю как все: рыщу по интернету.

Элен улыбнулась через силу. Их разделяло меньше поколения, а ей были совершенно неведомы новомодные приемы флирта. Благодаря Лизон она в том числе узнала, что способы знакомства, продолжительность отношений, взаимный интерес (или нет) после этого, смена партнеров, терпимость к параллельным связям, их пересечение и совпадение во времени – в общем, все правила любви и сексуальной жизни изменились кардинально.

Что изменило картину в первую очередь, это появление мессенджеров и социальные сети. Когда Элен призналась девушке, что даже не слышала об интернете до самого лицея, та посмотрела на нее с сочувственным изумлением. Конечно, она знала, что цивилизация существовала и до интернета, но в ее представлении это время помещалось в черно-белый спектр, где-то между пактом Молотова – Риббентропа и высадкой человека на Луну.

– Но все же… – со вздохом заключила Элен. – Результат финального экзамена я узнавала уже через учебный сервис EduNat, или как он там назывался.

– Что?..

Поколение Лизон росло в интернете с пеленок. В коллеже, например, она проводила целые вечера, флиртуя онлайн с идеальными незнакомцами через ноутбук, подаренный ей родителями на успешное окончание школы, болтая без конца о сексе как со своим ровесниками, так и с извращенцами под полтос, настукивающими текст одной свободной рукой, парнями из Сингапура, а то и с соседом, которого она не удостоила бы и словом, окажись они рядом в автобусе. Позже она любила развлекаться на мобильнике, пускаясь в долгосрочную любовную переписку с кучей парней, которых знала лишь мельком. Достаточно было зайти на страничку сокурсника, который тебе нравится, обменяться приветствиями, и понеслась. Такими цифровыми ночами общение шло на бешеной скорости, уничтожая расстояния, ожидание становилось невыносимым, сон поверхностным, приватность недопустимой. Лизон и ее подружки вели одновременно три-четыре переписки. Поначалу невинные, в шутливом тоне, очень скоро они приобретали личный характер. Люди начинали делиться своими проблемами, тем, как достали родители, что девушка оказалась шлюхой, что препод по физике и химии реально извращенец и нарцисс. После одиннадцати часов, когда все домашние засыпали, переписка парочек становилась еще более конспиративной. Возбуждение нарастало. Свои фантазии выражали скупо, словно кодами, шифровкой. Все заканчивалось обменом фотками в белье или с эрекцией, откровенными съемками снизу, строго между ними.

– Самый жир – снять фотку своей задницы, но так, чтобы тебя не узнали. На всякий.

– А не было стремно, что парень поделится со своими друганами?

– Естественно. Такова расплата.

Эти снимки, сделанные в постели, селфи в полумраке, более-менее отточенный эротизм становились этакой подпольной разменной монетой, утаиваемой от родителей, незаконной валютой, на которой держался целый рынок вожделения, постоянно под угрозой разоблачения. Потому что случалось, что личное оказывалось в общедоступном интернете и фото почти голой девчонки вирусилось в сети.

– Одной моей подружке пришлось сменить школу.

– Ужас какой.

– И это еще не самое худшее.

Элен заглатывала эти истории с жадностью, словно чипсы – они оставляли смутно противное ощущение, но остановиться было невозможно. Она волновалась и за своих дочек, не зная, как они справятся с этими угрозами нового свойства. Но, если честно, от всего этого у нее по телу разливался жар. Она завидовала желаниям, увы, не на нее направленным. Чувствовала себя ущербной оттого, что не имела к ним доступа. Вспоминала о том периоде, когда возбуждение было ее постоянным спутником. Она призналась своему терапевту:

– Я чувствую себя какой-то старушкой. Все это для меня позади.

– Опишите ваши ощущения, – сказал ей терапевт, меняя тему.

– Досада. Грусть.

Наглец даже не удосужился записать это в свой блокнотик.

Время пролетело так быстро! От получения диплома до сорокалетия ее жизнь неслась со скоростью пригородного поезда. И в один прекрасный день он выбросил ее на полустанке, который никогда не значился в планах: теперь у нее были другая фигура, мешки под глазами, поредевшие волосы, раздавшаяся задница, дети на шее, муж, твердивший, что любит, но вечно готовый слинять, если нужно разобрать стирку или посидеть с девочками во время забастовки учителей. На этой станции мужчины ей попадались не особо часто. И теперь она, несмотря ни на что, скучала по их жадным, некогда столь возмутительным и, безусловно, оскорбляющим ее взглядам. Казалось, все изменилось по щелчку пальцев.

В пятницу вечером в пабе «Гэлуэй» Элен наконец решила открыться Лизон.

– Меня депрессует от всех твоих парней. Я хочу сказать, меня угнетает мысль о том, что мое время прошло.

– Глупости какие. Да у вас суперпотенциал. На «Тиндере» за вас резня начнется.

– Да брось. Если ты решила надо мной посмеяться…

Но Лизон утверждала: в мире полно озабоченных, которые душу продадут, чтобы заполучить такую красотку в свою постель.

– Грубая лесть, – заметила Элен, опустив глаза.

Разумеется, она слышала краем уха о подобных приложениях. Сайты мониторинга развития технологий, которые она просматривала, на все лады расхваливали эти новые модели. Они привлекали миллионы одиноких людей, стимулируя знакомства с помощью все более тонких настроек своих алгоритмов выбора и случайных увлечений, заодно беря под контроль, через каналы мгновенной связи и игривый интерфейс, как сексуальные фиаско, так и шанс на любовь с первого взгляда.

Не откладывая дела в долгий ящик, Лизон создала профиль Элен, для начала запостив чужие фото из интернета, две со спины, одну размытую. А что касается «краткой информации о себе», та решила указать в пользу минимализма с щепоткой провокации: «Элен, 39 лет. Найди меня, если ты мужчина». В остальном дело было за малым.

– Появляется мужчина, портрет, две-три фотки. Если проходит твой фейсконтроль, свайпаешь вправо. Нет – налево, и забудь о нем.

– То же самое происходит и с моими фото?

– Именно. Если вы понравились друг другу, начинаете общение.

Опершись локтями на стойку, начальница и стажерка погрузились в масштабный анализ регионального контингента свободных мужчин и спонтанных изменщиков. Результат оказался довольно забавным, показав, что красавчики в большом дефиците. В округе в основном паслись мужички а-ля мелкие мафиози, позирующие с голым торсом на фоне своих «Ауди», жертвы развода в очочках без оправы, набриолиненные риэлторы и туповатого вида пожарные. Крошка Лизон без малейшей жалости отправила всю эту компанию в преисподнюю налево, оставив лишь одного, отдаленно напоминавшего Джейсона Стэйтема, да для смеха второго – совершенного тюленя. Каждого Лизон прикладывала колким комментарием, и постепенно пьянеющая Элен хохотала.

– Стой, этот еще несовершеннолетний!

– Плевать, мы же не на выборах.

– А этот, погляди на причесон!

– Отвечаю, нью-йоркский стиль.

Сама же Лизон испробовала «Тиндер» в городах-эталонах. Нью-Йорке и Лондоне, откуда привезла истории потрясающего улова. Ведь в городах с дикой нехваткой жилья, с ежесекундной конкуренцией приходится вкалывать без продыху, чтобы держаться на плаву, и не хватает времени буквально ни на что, ни на шопинг, ни на секс. Вот и пользуются напропалую онлайн сервисами, чтобы заполнить как постель, так и холодильник. Познакомились, обменялись парой слов за обедом, позже по дорогущему коктейлю в районе семи – и, быстренько раздевшись, наскоро потрахались в крохотной квартирке, в процессе думая о срочных письмах, которые продолжают сыпаться в почту. Это существование словно на лезвии бритвы, стремительное и травматичное, время от времени всплывающее в соцсетях, без слез и гримас, создавало извращенную иллюзию вечного настоящего.

Понятно, что здесь, между Лаксу и Вандевром, все было иначе.

– И ты тут постишь свои настоящие фотки? – спросила Элен. – Не пугает, что кто-то тебя узнает?

– Да все так делают. А когда все у всех напоказ, стыд исчезает.

Тут всплыло сообщение Филиппа, так или иначе нарушив атмосферу. «Девочки спят. Тебя ждать?» Элен расплатилась за напитки, подвезла Лизон и благоразумно удалила приложение, перед тем как войти в дом.

А назавтра установила его снова.

Она почти мгновенно усвоила суть системы, расширив свой диапазон поиска до двадцати четырех километров и дополнив профиль собственными фотографиями, которые, однако, не позволяли ее узнать. Все могли полюбоваться ее длинными ногами, ее столь соблазнительными губами, иногда, особенно после сна, по утрам, или когда она была обижена, напоминавшими утиный клювик. Еще один бомбический ракурс – она сидит на краю бассейна, позволяя детально рассмотреть свои бедра, попку – может, довольно увесистую, но подтянутую, – красивый загар. Сначала она подумывала, не поместить ли еще отдельно фото своих глаз медового цвета, с наступлением летних дней обретавших миндально-зеленоватый оттенок, но потом отказалась от этой мысли. Она тут не ради романтики.

Вскоре Элен уже день-деньской сидела в приложении – каждый мэтч подогревал ее самооценку, каждый комплимент поднимал на новый пьедестал. Однако вся это волна анонимного желания не уменьшала досады. Мысль «на кой оно все», ощущение ущербности не сглаживались. Однако это приносило мизерное, почти автоматическое удовлетворение, плюс удовольствие от самой возможности «выбирай – не хочу». Впрочем, желание и вежливо выраженный интерес всех этих незнакомцев придали ее жизни новых красок. Она чувствовала, что буквально возродилась, и забывала об остальном. Бывало даже, что какой-нибудь бедняга, слишком застенчивый или некрасивый, вызывал у нее угрызения совести.

Прошло какое-то время, и ее внимание стал все больше занимать один парень. Он тоже прятал свое лицо, но под картинкой панды. А его био отличалось от стандартных текстов. «Манюэль, 32 года. Ищу красивую и умную женщину, которая поможет мне забыть о неудачном браке. Очень круто, если ты правых взглядов и пользуешься любимыми духами моей мамы».

Элен это позабавило, и она спросила, что за духи.

«Нина Риччи», – ответил он.

Может, у нас что-то получится.

С этого момента они стали регулярно переписываться. Поначалу Элен сохраняла дистанцию и этакий слегка ироничный тон. А потом Филипп уехал на треннинг в Париж, и она три ночи оставалась дома одна. От шутливых разговоров они перешли к доверительным, полным намеков. В темноте спальни было видно лишь ее лицо в голубоватой подсветке, и часы пролетали как мгновение. Ее охватывали приливы жара, мучили бессонница, резь в глазах, и после их бесконечных разговоров она долго ворочалась в постели. По утрам она выглядела страшилищем, а первым позывом было проверить сообщения. Буквально пара слов от него – и Элен переполняла радость. Час молчания – и она начинала воображать самые худшие несчастья. Можно сказать, теперь она жила в мире грез. И в конце концов согласилась на реальную встречу.

Но теперь, когда та была на носу, Элен трясло от сомнений. И в кубе, и в мезонине ее вдруг охватывали страх и предчувствие горького раскаяния. Лизон, напротив, не теряла уверенности.

– Все пройдет хорошо. Вам просто надо привыкнуть, и все дела.

– Нет, надо остановиться. Такие штучки не для меня.

– Это из-за вашего мужа?

Элен перевела взгляд на окно. Небо, уже грозовое, набухшее, нависало над городом, над россыпью зданий. Внизу переплетения рельсов полупустых скоростных и региональных поездов тянулись вдоль покрытых граффити ограждений. Эрванн так и хотел: чтобы офис буквально доминировал над городом. Всегда нужно стремиться выше, видеть мир глобально.

– Дело не в этом, – соврала Элен. – Просто день неподходящий, вот и все. Еще это совещание в мэрии. Три месяца уже бьемся над проектом.

– Не лучшая тактика отменять свидание в последний момент. Парень не будет даже знать, где вы находитесь и вообще, что стряслось.

Элен взглянула на нее. Совсем еще юная – конечно, ей кажется, что все возможно… Ей захотелось уколоть Лизон, в отместку за все время, что было у той впереди.

– Достала ты меня с этой херней, я давно не соплюха…

Лизон поняла намек и испарилась без лишних слов. Оставшись в одиночестве, Элен посмотрела на свое отражение в окне. Сегодня на ней были новая юбка от «Изабель Маран», изящная блузка, кожаная куртка, каблуки. Принарядилась ради этого Манюэля, ради кретинов из мэрии. В глубине души она внезапно разозлилась на себя. Неужели это то, к чему она шла всю жизнь?

Именно этот момент выбрал Эрванн, чтобы ворваться в куб с планшетом в руке, небритый, всклокоченный, представительный живот обтянут синей рубашкой недешевого бренда.

– Ты видела мейл Кароль? Они вконец охамели. Честно говоря, я сразу форварднул его адвокату, у меня все это уже вот где. А так в целом ты готова, завтра же встреча века?

– Да, я еще вчера подтвердила.

– Супер, я как-то не заметил. А как с мэрией? Все готово?

– Да, к четырем я буду на месте.

– Это точно, мы готовы на все сто?

– Все схвачено.

– На этот раз нам нельзя облажаться. Если удастся зацепиться, дальше будем бабки лопатой грести. Я тут обедал с директрисой по обслуживанию клиентов. Они хотят перестроить все снизу доверху. Если мы удачно зайдем, то получим добро на участие в будущих тендерах.

– Все пройдет лучше не бывает, не волнуйся.

На миг Эрванн вышел из своего базового режима распаленного эгоцентрика и вперил в нее свои золотистые глазки. В бизнес-школе ESSEC они вместе с Филиппом возглавляли студенческий совет и двадцать лет спустя все еще любили похвастаться, как немного потрясли общую кассу, чтобы позволить себе уикенд на курорте Валь Торанс. Так что Эрванн знал про Элен всю подноготную – какой вуз она окончила, про нервный срыв в Париже, про дочек, которые не позволяли ей работать по вечерам, про ее былые достижения, про слабости, а может, и более интимные вещи.

– Я тебе доверяю, – сказал он.

– Кстати, нам тоже надо бы пообщаться.

– На тему?

Он прекрасно знал, на что она намекает. Элен взяла себя в руки и пропустила мимо ушей его попытку изобразить невинность.

– Ты же помнишь. Речь о моем повышении в компании…

– Да-да-да. Надо непременно обсудить этот момент. Безусловно, это входит в число моих приоритетов.

У Элен в голове пронеслись сцены кровавых убийств. Уже который месяц она дожимала Эрванна, чтобы ее перевели с должности старшего менеджера (малозначимой в столь небольшой компании) в полноценные партнеры, но, хотя Эрванн был согласен на словах, на деле никаких сдвигов не происходило.

– Значит, так, – сказала она. – В этом месяце я отфигачила больше рабочих дней, чем в принципе бывает. Я пашу как проклятая и отлично знаю, что ты хочешь продаться жирной акуле консалтинга. Предупреждаю, ни при каких условиях я не стану десятой спицей в колесе какого-нибудь «Маккинзи».

– Да не вопрос! – воскликнул Эрванн с наигранным энтузиазмом. – Ты же прекрасно знаешь мою тактику – прибирать таланты к рукам. Не переживай вообще!

Элен решила, если он издевается над ней, уж она ему крови попортит. Такого рода фразы могут утешить, ничего не подразумевая, особенно если сказаны для самоуспокоения. В довольно воинственном настроении Элен вернулась в опенспейс – остальные консультанты сидели где придется, каждый в своем углу, в наушниках, уставившись в экраны. Они получали от сорока до девяноста тысяч в месяц и даже не имели собственного стола. Она во что бы то ни стало должна выбраться из этого болота посредственностей. Как и всегда, цель одна. Преуспеть.

Встреча должна была пройти на цокольном этаже мэрии, в помещении без окон, освещаемом неоновыми лампами, с дешевыми столами из композита, выстроенными подковой, и офисной доской с маркерами. Элен приехала раньше всех, проверила, работает ли проектор и, подключив свой ноутбук, прогнала несколько слайдов. Убедившись, что все в порядке, она в ожидании присела, скрестив ноги, и машинально пролистала телефон. Манюэль успел прислать ей три новых сообщения, суть которых сводилась к одному. «Жду не дождусь». «Без конца думаю о тебе». «Скорей бы вечер». Мило, но дико пафосно. Однако она не должна слишком на это отвлекаться. Ей хотелось что-то ответить, чтобы пригасить его пыл, и она зависла – на самом деле, просто не знала, что написать. В этот момент в зал вошли двое мужчин, оставив дверь приоткрытой, и Элен с широкой улыбкой вскочила на ноги. Одного она мельком знала: молодой, но уже с залысинами, в ботинках Church’s и пиджаке по фигуре. Орельен Леклерк. Он вроде как был личным помощником директора по коммуникациям. Правда, злые языки поговаривали, что по блату. Как бы то ни было, он окончил элитную школу Science Po, и обычно ни один разговор не обходился без того, чтобы он не ввернул этот факт.

Второй вошедший, лет пятидесяти, этакая жердь с еще более гладкой черепушкой, в белой рубашке под пуловером с круглым вырезом, с плетеным браслетиком на запястье и пронзительным взглядом, протянул ей богатырскую ладонь.

– Давид Шнайдер. Возглавляю службы инфраструктуры.

– А, очень приятно, – отвечала Элен.

Тут в беседу вмешался Леклерк, уточняя важные детали. Совещание пройдет в узком кругу – месье Полити, руководитель отдела по цифровым коммуникациям, будет отсутствовать. У него другая встреча, а именно совещание с префектом. Да и ладно, обойдемся без него.

Элен снова расплылась в улыбке. Конечно, она понимает. Подумаешь, потратила каких-то стопятьсот часов, чтобы распутать чудовищный клубок ИТ-служб этого городка, хаос связей, достойный русского романа, в котором деньги и человеческие усилия исчезают в невообразимых воронках решений как результата «сотрудничества» не менее трех отдельных структур. В течение всего времени аудита она просто диву давалась, как эта вавилонская башня до сих пор не рухнула. Возведенная в культ лень, размытая иерархия, взаимная вековая ненависть административных служб породили воистину цифровой Чернобыль. При мысли о простых людях, доверивших номера своих банковских карт этой кондовой, почти советской системе, охватывало недоумение.

– Сами управимся, – заметил Шнайдер, невозмутимый, словно айсберг. – Подумаешь, проблема.

– В любом случае, наш проект еще на старте, – встрял Леклерк. – В принципе можно разработать методику с ключевыми пунктами, которые позже утвердит директор. Эта наша обычная схема взаимодействия с подрядчиками.

– Конечно, но это не совсем то, о чем мы договорились с месье Полити. Кроме того, мы уже довольно далеко продвинулись в планировании.

– Такова ситуация, – брякнул Шнайдер.

Элен переводила взгляд с одного на другого: помощничек был от себя в восторге, Шнайдер излучал уверенность. Она повидала немало подобных персонажей, смысл существования которых заключался в том, чтобы распускать хвост на совещаниях и левой ногой руководить чиновниками с буксующей карьерой, распределять муниципальные плюшки по бесконечной цепочке зависимых субподрядчиков, под настроение надавливая на кого надо и кормя всех пустыми обещаниями.

– Отлично, – сказала она. – Так и сделаем.

Элен начала выступление по классике – обозначила сильные и слабые стороны организации, перечислила риски (четыре из которых представлялись критическими для системы в целом), а завершила изложением возможностей, что заняло не больше минуты. Она говорила уверенным голосом, ловко управляя пультом, время от времени приближаясь вплотную к экрану, чтобы указать пальцем на элемент, к которому хотела привлечь их внимание. Ее аргументация подкреплялась статистическими данными, не помещенными в таблицу, но выученными наизусть – обычно этот прием производил впечатление. Затем она остановилась на типичных случаях, провела бенчмаркинг конкурентов, затронула элементы функционала организаций. Сначала слушатели были все внимание, но постепенно начали шушукаться, пропускать ее объяснения мимо ушей, с головой уйдя в чтение почты и отправку сообщений. В какой-то момент Элен показалось, что Леклерк смотрит ролики в соцсетях. Прямо перед тем, как перейти к рекомендациям, она нарочно уронила пульт от проектора на пол. От удара крышечка отскочила, и батарейки разлетелись по полу с приглушенно-пластиковым и звонко-металлическим звуком. Оба чиновника так и подскочили на месте, а Леклерк даже покраснел до корней волос.

– Что это с вами? – воскликнул Шнайдер.

– Мы вас слушаем! – примирительно заметил Леклерк.

Элен стояла в паре метров от них, вытянувшись в струнку и крепко сжав зубы. Она тайком размышляла, что выгоднее, принять ситуацию или вступить в конфликт. Думала о чистом доходе компании, о ценных связях, которые, безо всяких сомнений, имели эти двое с коллегами в различных местных представительствах власти: в совете департамента, агентстве регионального здравоохранения, министерстве образования и других органах управления.

– Простите, руки-крюки, – сказала Элен.

Она починила пульт и завершила презентацию в атмосфере напряженного молчания. Леклерк ушел еще до окончания, сославшись на срочную необходимость. Шнайдер поздравил ее с отлично проделанной работой. Однако он был совершенно не согласен с ее выводами, которые счел паникой безо всякого основания.

– Мы прошли аудит в прошлом году и получили более взвешенное заключение. Самое главное в таких сложных системах, как наша, – это применение механизмов, предполагающих постоянное усовершенствование. Нельзя перевернуть все с ног на голову за один день.

– Разумеется, – отвечала Элен.

Конечно, она видела результаты этого пресловутого аудита, проведенного внутренними силами, со всеми недоглядками и ловкой казуистикой: они сильно смахивали на отчеты службы собственной безопасности. Бессовестное очковтирательство.

– В любом случае, спасибо вам. – продолжал Шнайдер. – Мы изучим ваш доклад всей командой. Отличная работа! Особенно анализ текущей ситуации. Что касается ваших рекомендаций по стратегии, полагаю, это может привести к положительным изменениям.

– Безусловно, – сказала Элен.

А когда он предложил назначить еще одну встречу, чтобы все обсудить, но не назвал конкретной даты, она поняла, что это дохлый номер.

Она чуть ли не бегом покинула мэрию и зашагала по новенькому асфальту тротуара в полном расстройстве. Поднимаясь по лестнице к парковке, Элен взглянула на часы. Слишком поздно, в контору она не успевала. Подумала о девочках, няне и Филиппе. Надо бы позвонить Эрванну, объяснить, что произошло. На самом деле, все было ясно задолго до этого совещания. Шнайдеру удалось отправить ее в нокаут, хотя весь этот бардак организовал он лично. Годами он лавировал между встречами и звонками по конференц-связи, ноль в плане управления подчиненными, вездесущий интриган, пудривший мозги руководству псевдотехнической брехней и изводивший сотрудников бессмысленными, никогда и ни к чему не приводящими указаниями. Должно быть, он закрыл этот вопросик за обедом с Полити или генеральной директрисой по обслуживанию клиентов где-то между филе морского окуня и фруктовым карпаччо, высказав несколько любезных наблюдений насчет отчета «Элексии» и упомянув между делом политику – понятие, которое в этих кругах оправдывало самое вопиющее бездействие, самые абсурдные махинации и в одну секунду сводило на нет любое проявление доброй воли. Вскоре созданный им неповоротливый механизм, казалось, превратился в букет сложнейших компромиссов, способных разлететься вдребезги от малейшего вмешательства, что повлекло бы значительные нарушения, вначале среди персонала, а затем в операционной системе. А это вылилось бы в недовольство пользователей – крайне нежелательный поворот, учитывая, что недавно пресса раскопала информацию о субсидиях, выданных религиозным ассоциациям, которые взяли на откуп общественные сады в Лаксу, что под Нанси. Типы вроде Шнайдера собаку съели на том, чтобы маскировать ими же устроенный хаос за недоступными простому люду механизмами, выдавая свои промахи за необходимость, а подлость – за дипломатию. В общем, он ее сделал, чего уж там.

На асфальт упало несколько робких капель. Элен ускорила шаг, хотя в юбке и на каблуках не побегаешь; она вдруг вся взмокла, а сумка так тянула ей плечо, что плащ соскользнул к локтю. Но дойти до машины она не успела. Ливень со всей мощью обрушился на город, на вмиг опустевшие улицы, и она бросилась вперед бегом, вскинув плечи и опустив голову, сжимая в руке мобильный. Вокруг нее куда ни глянь – блестящий от воды асфальт, струи безжалостно секли капоты машин и фасады домов, в воздухе витал запах свежевыстиранного белья, а небо спряталось за тучами.

Запрыгнув в свою «вольво», Элен должна была признать: это катастрофа. Ее длинные волосы прилипли к голове, они находились в самом неприглядном виде, напоминая то ли половую тряпку, то ли переваренную лапшу. Одежда промокла насквозь, отяжелела и стала слишком тесной. Швы впивались в нее при каждом движении, а кожаная юбка словно приклеилась к заднице. Она достала из бардачка упаковку бумажных салфеток и попыталась хоть как-то минимизировать последствия. Пока она возилась, лобовое запотело изнутри, и она уже не могла разглядеть, что творится снаружи, лишь расплывчатые тени. И вот она сидит в машине наедине со своим отчаянием под раскаты грома. Неудачница. Элен взглянула в зеркало заднего вида на свой размытый макияж.

– Капец, – процедила она сквозь зубы. У нее пересохло в горле.

Ей захотелось ощутить физическую свободу, она потянула блузку с боков, и тут две пуговки куда-то отлетели. Шелковая вещица с цветочным рисунком за двести евро, и уже порвалась – можно было выбрасывать. Еле сдерживаясь от желания расколотить все вокруг, она ухватилась за руль обеими руками, плотно сжав губы. Дождь все так же лил как из ведра, мощный, неуемный, с молотящим речитативом. Город за стеклом напоминал теперь мутную зелено-серую камею. Она была совсем одна.

Элен быстро задрала юбку до самых бедер. Часто задышала, словно хотела разрыдаться. Спина у нее покрылась испариной, затылок горел. Раздвинув ноги, она правой рукой быстро проникла в трусики, в складочку своей вагины. Задвигала двумя пальцами, быстро-быстро, ягодицы вжаты в кожу сиденья, отточенным движением, с жадной настойчивостью надавливая и поглаживая свой набухший бугорок. Ее промежность была совсем податливой, и глубоко внутри она уже предвкушала это сладкое ощущение, этакую округлость, все теплее и теплее, что вертелась у нее в животе. Еще всего минутку – и она ускорилась, зная, что делает, словно забавляющийся ребенок. Она освоила это умение очень давно и совершенствовала без устали. Это была ее услада, ее право. Конечно, она обожала заниматься любовью с мужчинами. Мощь их тел, волосы на теле, сочный запах. Они управляют тобой, крепко сжимают, ты чувствуешь себя такой маленькой и испытываешь под их тяжестью огромное наслаждение. Она все это любила, и даже неудачи все равно обладали какой-то особой остротой. Однако вот это занятие, только для себя самой, деликатное и бесстыжее, ублажение своей вагины и легкое достижение экстаза, никогда ей не надоедало. Она часто себя ласкала, и влюбленная, и беременная, и абсолютно счастливая, в душе, по утрам, на работе, иногда в самолете, иногда в машине, если ей приспичит. Случалось, желание охватывало ее с такой силой и непреклонностью, что ей приходилось съезжать на аварийную полосу.

Сейчас, в душном салоне машины, она мастурбировала быстро, порой прикрывая глаза или провожая взглядом нечеткие силуэты в замутненном окне, представляя сцены, которые всегда возбуждали ее. Элен кончила мгновенно – такое чистое, предвкушаемое удовольствие, разрядка без партнера – и сразу успокоилась, по крайней мере, ее досада почти улетучилась.

Как бы то ни было, она вполне расслабилась для свидания. Окончательно прийдя в себя, Элен отправилась в путь. Теперь ей все нипочем.

Корнекур оказался местом невзрачным. Сонный городок со своей церковью, кладбищем, зданием мэрии в стиле семидесятых, промзоной, общей с соседней коммуной, коттеджными поселками, растущими по периметру, как грибы после дождя, и так называемым центром, где кучковались привычные заведения: бар с тотализатором, пекарня, мясная лавка и агентство недвижимости, которым заправляли двое типчиков в пижонских свитерах.

Рождаемость здесь была невысокой, население старело – но муниципальный бюджет держался на уровне, в основном благодаря гигантским налогам, поступающим от расположенной неподалеку норвежской целлюлозной фабрики, название которой не мог выговорить никто из местных. Но процветание не отменяло ни того факта, что уже в первом туре всегда побеждал «Национальный фронт», ни привычки аборигенов обвинять во всех грехах «ясно кого». Задетое боковое зеркало могло вызвать реакцию, подпадающую под уголовку, а граффити, появившиеся на стенах, скажем, культурного центра, чуть ли не вели к крестовому походу. Так что у стойки «Единорога» – бистро с табачным киоском – завсегдатаи нередко выплескивали агрессию, правда, не выходившую за рамки «ля-ля». В теплую погоду они попивали на террасе «Оранжину», ноль-пять «Стеллы Артуа» и розé со льдом да скоблили полосочки на лотерейных билетах за обсуждением политики, скачек и притока эмигрантов. К пяти вечера подваливали маляры в робах с побелкой, вечно озабоченные коммерсанты, турки-строители, в жизни не видавшие официальных зарплат, – всем не терпелось принять на грудь, чтобы смыть с себя тяготы дня. Женщин было немного, в основном с кавалерами. Помимо этой непостоянной клиентуры при заведении обретались, наряду с тропическими растениями, великолепные пропойцы-завсегдатаи. Фотографии Лино Вентуры и Жака Бреля на стенах точнехонько передавали дух этого места.

Корнекур получил свое имя по названию прудов, разбросанных к северу от него, словно пригоршня монет, и тянувшихся несколько километров, украшая пейзаж кувшинками и тростником. В пасмурные дни их неподвижная поверхность напоминала лужицы ртути, по которым скользили облака и перелетные птицы – заморские гости. Эту территорию постоянно оккупировали рыбаки, чье незримое присутствие издалека выдавали диагонали спиннингов. Весной здесь появлялись подростки на горных великах и сотни семейств, выбравшихся на природу. Идеальное место для первой сигареты, поцелуев взасос тайком от посторонних, сборищ молодежи с выпивкой вокруг костра или прогулки с собакой.

Здесь обитало пятнадцать тысяч человек – среди клочков природы, заброшенных ферм, малоиспользуемых круговых развязок, рядом со стадионом, жалкого вида пунктом неотложной помощи и каналом, делившим городок надвое. В этой дыре три поколения одной семьи могли жить в двух улицах друг от друга. Ночью все было тихо, пусть местные легавые и носили пуленепробиваемые жилеты. Шествие на св. Николая в декабре и костры на св. Иоанна в июне раскачивали ритм размеренно текущего года. Летние периоды жарищи приводили в бешенство службы по уходу за пожилыми. Тут все знали друг друга в лицо. А мэр избирался беспартийный.

Собственно, с ним у Кристофа Маршаля и была назначена встреча. Он ежемесячно доставлял мэру сухой собачий корм – как минимум три мешка. Тот всю жизнь знал Кристофа и обращался к нему на «ты» – как и ко всей молодежи, родившейся и выросшей в округе. Кристоф же в ответ такого себе не позволял. Когда он парковался, то, из определенной субординации, специально выбрал место подальше от «рейндж-ровера» папаши Мюллера. А тот как раз вышел из дома в резиновых сапогах и кепке с логотипом.

– А, вот и ты! – воскликнул он и, приподняв кепку, почесал голову.

Кристоф в ответ лишь улыбнулся. Они обменялись рукопожатием, и мэр окинул Кристофа взглядом с головы до ног.

– Гляди-ка, никак на свадьбу собрался?

Кристоф был в белой рубашке и новых ботинках, что действительно придавало ему парадный вид. Папаша Мюллер решил, что подобный наряд намекает на романтическую встречу, и высказал свое одобрение, мол, верно, надо брать от жизни все. Каждое слово, слетавшее с его губ, громыхало тяжелым вогезским акцентом – Бюссан, Ле-Толи, Ла-Бресс, все места сурового климата, цветущих лугов и тягучих гласных. Не стоило, однако, принимать на веру эту маску простака. Мэр был богат, хитер и опасен. За свои пять сроков у власти он сумел обломать не одного выскочку-карьериста. Кристоф выслушал его, улыбаясь и не перебивая, а потом открыл багажник своей «Пежо-308».

– В этом месяце это ваш четвертый мешок.

– Серьезно?

– В подарок от фирмы.

– А, отлично! Я тебе помогу. Давай-ка отвезем весь груз в приют.

Пока мэр пошел на задний двор взять тачку, Кристоф позволил себе осмотреться. Рядом с основным домом на участке стоял другой, почти двойник, только меньше в пропорциях – там останавливались приятели хозяина, как правило, тоже охотники. Немного дальше располагался собачий приют – здание со свежей штукатуркой, а метрах в двухстах дальше начиналась линия леса, граница владений. Но вот вернулся папаша Мюллер, и они стали грузить мешки в тачку.

– Значит, дела сейчас идут неплохо?

– Да грех жаловаться.

– А что с катком?

– Все потихоньку улаживается.

– Мерзотно вышло… Больше я туда ни ногой. Просто воротит от всей этой истории.

– Да, неприятно.

– Не то слово!.. Весь стоящий народ свалил. Если так пойдет, тебя попросят вернуться.

– Не исключено, – отвечал Кристоф.

Мэр рассмеялся, и они двинулись вперед – Кристоф толкал тачку, а папаша Мюллер шел рядом своей фирменной танцующей походкой.

В соседнем Эпинале уже с полвека тянулась весьма уникальная история, связанная с хоккейной командой. В зависимости от того или иного сезона, то опускаясь до низшего дивизиона, то взлетая до элиты, клуб города неуклонно притягивал внимание, что приводило к редким успехам, порой к сокрушительным поражениям, ко взлетам и падениям, которые, впрочем, не отваживали преданных болельщиков. В игровой сезон трибуны ледовой арены были забиты на каждом матче. Чинуши в строгих пальто сидели вперемешку с семьями мал мала меньше, золотая молодежь бок о бок с беззубыми алкашами, поглощавшими у буфета литры пива с «Пиконом», бизнесмены – в своих ВИП-ложах, а фанаты, с лицами, раскрашенными в цвета команды, выстраивались в очередь часов с трех, чтобы занять лучшие места. Каток был настоящей утробой, в которой, как нигде, зарождалось единодушие горожан – в стылом воздухе, под отдававшийся эхом скрежет стали о лед. Две тысячи глаз, пригвожденных к черному пятнышку, скользящему со скоростью пятьдесят километров в час. Вся община собиралась вокруг овального ледяного пространства на целых два часа – в ожидании голов, скоростных маневров, жестких столкновений. Всех объединяла общая страсть.

– Тебя что, и впрямь просят вернуться?

– Ну, идут разговоры…

– И ты еще готов играть в твоем возрасте?

– Может быть…

Два года тому назад казалось, что клуб пришел в упадок из-за финансовых проблем, возникших в результате гиперамбициозной кадровой политики, приведшей к их взлету на вершину турнирной таблицы, а потом к полной катастрофе. После процедуры «судебного оздоровления» всех бешено дорогих чехов, словаков и прочих канадцев и след простыл. Игроки запаса теперь старались поддерживать этот тонущий корабль в доках второго дивизиона. Кристоф втайне думал, что он не против. Хоккейные годы были лучшими в его жизни.

– Возможно, тебе придется несладко, – продолжал мэр. – Ведь твоей сильной стороной всегда была скорость…

– Есть чем компенсировать. Новым опытом…

– И габаритами.

Папаша Мюллер метнул на Кристофа взгляд, полный злорадной издевки. Тот действительно сдал в последние годы. Образ жизни коммерсанта не слишком способствует поддержанию формы – эти бесконечные возлияния в ресторанах, разъезды за рулем по восемь часов в день. Сжав ручки тачки со всей силы, сорокалетний форвард выдавил из себя улыбку:

– Крепыши команде тоже пригодятся.

Папаша Мюллер тут же вспомнил о большом путешествии вместе с подростками и их родителями, много лет назад, на стажировку в Канаду.

– Ты помнишь тех монстров? – воскликнул он.

Еще бы Кристоф не помнил. Там в каждой команде был свой громила, защищавший менее накачанных, но более техничных игроков. Доля вышибалы была не из простых. Но для парней-выходцев из убогих деревень роль костолома оставалась единственным способом выбиться в люди. Кристоф до сих не мог забыть одного парня откуда-то из глуши Онтарио: уже в двадцать пять резцы у него были вставные, а в правой скуле стояла металлическая пластина. Перед каждым матчем бедняга молился на коленях в углу раздевалки. Но когда дело доходило до взбучки, он не колебался: тут же отбрасывал перчатки и бросался в самую гущу. В Америке некоторые вышибалы становились настоящими легендами. Запугивание противника было одним из правил, да и что говорить – добрая половина зрителей приходила на матчи именно ради этого, эмоциональной встряски, ради ощущения, что хотя бы на пару минут пространство игры становилось местом схватки не на жизнь, а на смерть.

– В любом случае, ты никогда не был быком, – заметил Мюллер. – А в сорокет поздновато этим баловаться…

– Как посмотреть, – ответил Кристоф.

Он не улыбнулся, но старикан все равно расхохотался, этакий хозяин жизни, весельчак, уже лет пятьдесят уверенный, что просек, как все устроено.

Приют встретил их коротким залпом лая, который Мюллер унял, лишь раз свистнув сквозь зубы. Зверюги тут же стихли, и слышен был лишь цокот их когтей по холодному бетону, звяканье ошейников да влажное дыхание от нетерпеливого хождения взад-вперед. В помещении содержалось с десяток гончих, каждая собака в своем вольере – стены в белой плитке, высоко под потолком зарешеченные окна; несмотря на въевшийся резкий запах, здесь царила чистота. Мужчины направились вглубь помещения, где стоял герметичный контейнер для корма, и принялись без лишних слов за работу: Мюллер взрезал мешок ножом, а Кристоф высыпал содержимое в контейнер. Потом он отряхнул одежду от крошек и достал из кармана счета и квитанцию.

– Будьте добры вашу подпись…

Папаша Мюллер по диагонали проглядел бумаги, потом, не поднимая глаз, велел Кристофу нагнуться. Тот подумал было, старик шутит, но нет, тот говорил на полном серьезе. Делать нечего, Кристоф нагнулся, уперевшись ладонями в колени, и стоял так, пока мэр подписывал документы у него на спине. А заканчивалась роспись двумя точками – довольно ощутимые уколы. И все это время одна псина, подойдя совсем близко и усевшись на задние лапы, глядела на него со слегка меланхоличным выражением своих блестящих глаз.

Несмотря на пережитое унижение, Кристоф не мог не высказать мэру свою признательность: было видно, что о животных здесь искренне заботятся – а это случается не так часто.

– Я за них отвечаю, что еще тебе сказать?

Мэр был явно растроган. Он снова почесал голову, на секунду сняв кепку, а потом сказал:

– Пойдем, покажу тебе одну прелесть.

Они вышли из ангара и двинулись в сторону леса. Уже издалека Кристоф разглядел два небольших строения, обнесенных забором с колючей проволокой поверху.

– Новые, да?

– Для себя любимого, – ответил старик, похлопав его по плечу.

Они зашагали по лугу под небом цвета грифельной доски, по которому лениво тянулись тучи, как бы намекая на возможность дождя. Вокруг них куда ни глянь раскинулись поля, совсем вдалеке отороченные серой грядой деревьев, а в воздухе густой собачий дух смешивался с не менее сочным ароматом почвы и вольного пространства. Они шли, пробуждая в высокой траве приятный шорох, интимный и почти убаюкивающий, словно колыбельная.

– Сейчас увидишь, – сказал Мюллер и отпер калитку.

Эти домики, в сущности, представляли собой немного более комфортабельные вольеры, возле которых стояли миски с водой и сухим кормом. Мужчины присели на корточки у входа, и, когда глаза привыкли к полумраку, Кристоф разглядел в глубине два пушистых комочка – силуэты прелестных щенков, спавших на клетчатых пледах.

– Кто это?

– Тибетские доги.

– Неужели!

– Говорю же. Идем ближе.

Снова присев, мужчины принялись гладить тяжеловесных зверенышей. Шерсть у них была нежнее шелка, а под ней быстро-быстро бились ретивые сердца. Воистину великолепные создания.

– Но где вы их раздобыли? В наших краях они большая редкость.

– Через испанский канал.

– Сколько?

– Две штуки каждый. Плюс перевозка. Их отец был чемпионом.

Кристоф присвистнул. В последнее время эта порода вдруг вошла в моду, и стоимость щенков с хорошей родословной взлетела до небес. Один был даже продан кому-то в Китае за миллион евро. Кристоф взглянул на часы.

– Второго могу оставить для тебя, – бросил мэр с самым серьезным видом.

Тут один из щенков встал на все четыре лапы, медленно повернулся вокруг себя и улегся снова, одарив их томным взглядом.

– Этого зовут Джамбо. Во взрослом возрасте обещает достичь веса в шестьдесят два кило.

– Красота – она и есть красота, – заметил Кристоф.

Животных он любил больше всего на свете. Ну и кроху-сына, конечно, кстати, немного напоминавшего щенка – те же наивные ухватки, то же первозданное, непосредственное восприятие жизни. Порой, наблюдая за ним, когда тот на диване смотрит телевизор в невообразимой позе, босоногий, вниз головой, Кристоф думал про себя: «Вот оно. Моя кровиночка, мой мальчик». После чего его охватывали мысли о будущем, о матери малыша, такие мучительные, что он не выдерживал и выбегал из комнаты.

– Но характер у зверюг не сахар, – продолжал папаша Мюллер. – Я никогда не встречал таких упрямых гадов. Для охраны лучше не найдешь. А ведь в итоге продам их какой-нибудь шлюхе на большом джипе.

– Я читал безумную историю, как один китаец купил такого вот щенка. Тот рос не по дням, а по часам. И жрал без остановки, в астрономических количествах. Пока в один прекрасный день не поднялся во весь рост на задние лапы. Тогда наконец до всех дошло.

Заводчик, нахмурив брови, повернулся к Кристофу в ожидании развязки. Вблизи на его лице можно было различить целую карту тончайших сосудов на щеках и на носу, от алых до багровых. И всегда невольно хотелось проследить путь одной из этих тропинок, найти его сквозь толщу кожи.

– Им продали медведя.

– Кроме шуток?

– Да клянусь вам.

Лицо заводчика вдруг озарилось совсем ребяческим выражением, и, хлопнув себя ладонью по колену, он воскликнул:

– А-а-а! Ну и кретины эти китаезы!

Непостижимая, бесчисленная орда, где-то там далеко, нация желтокожих, довольно неказистых, но пугающе работоспособных существ. Мюллер представил их в обнимку с медведями и страшно развеселился. История приняла в его воображении ясные и смешные очертания, словно сценка из комикса «Голубой лотос».

На обратной дороге к дому Кристоф снова взглянул на часы, а потом на небо, серое, пасмурное. К тому времени оно совсем отяжелело, и крупные капли начали унизывать тропинку перед папашей Мюллером, катившим пустую тачку. Кристоф дважды предложил свою помощь, мэр Корнекура отверг ее напрочь. Так они и брели, двое мужчин, помоложе и постарше, по заросшему дикими травами необъятному полю, два черных силуэта на фоне горизонта, раздавленные безмерностью небосвода. На полпути Мюллер, впрочем, решил передохнуть и промокнуть лицо носовым платком. Эта нагрузка на свежем воздухе пошла ему на пользу. Он весь раскраснелся, задышал полной грудью, глаза, несмотря на начинавшуюся катаракту, блестели. Кристоф вдруг задумался о его возрасте. Сколько он себя помнил, мэр был пожилым лысым местным царьком в нелепом костюме, богатым, но не кичливым, предельно расчетливым, из той породы коммерсантов, при которых наследники шелковые, а после как с цепи срываются.

Переведя дух, мэр поинтересовался, слышал ли Кристоф о последнем заседании муниципалитета.

– Краем уха. Мне отец пересказал.

– Эта Марина, похоже, долго не протянет.

– А-а…

Во время этого памятного заседания даме-заммэра по организации мероприятий и коммуникациям внезапно стало плохо, и ее пришлось отвезти в отделение неотложной помощи. Уже какое-то время в кулуарах мэрии шептались о ее постоянных недомоганиях, не раз наблюдали дрожь, резкую бледность. Однажды на показательном выступлении по твирлингу ей пришлось прервать свою речь прямо посередине и присесть с затуманенным взглядом под предлогом головокружения. Все эти симптомы вызвали слухи о различных диагнозах, насколько фантастические, насколько и «точные». Ей было всего шестьдесят два, что породило множество предположений из области метафизики, а также немало амбиций.

– Я тут подумал, это должно бы тебя заинтересовать, – заметил вскользь папаша Мюллер.

Кристоф вскинул брови:

– Меня?

– Ну да. Ты здесь свой парень. Люди тебя знают. И потом, твое имя ассоциируется в наших краях с приятными воспоминаниями.

Его густой акцент нагружал каждое слово привычной вескостью, убеждая и подчиняя своей воле. Кристоф задумался. В самом деле, он был довольно известен благодаря подвигам на льду. Финал 1993 года оказался навсегда запечатлен в сердцах горожан.

– Кроме того, твоя рожа будет суперски смотреться на предвыборных плакатах, – хохотнул мэр.

Кристоф опешил. Но все же улыбнулся. Он терпеть не мог такие дурацкие ситуации. Сколько он себя помнил, всегда уступал людям. Слово «нет» давалось ему с трудом.

– Так что? – не отставал мэр.

– Даже не знаю, что вам сказать.

– Говори «да», и все тут! Делов-то.

– Да я никогда такими вещами не занимался.

– Не бином Ньютона. Когда кто-то приходит к тебе с предложением, говоришь, это потрясающе! От социалистов держись подальше, а остальное по накатанной: «сосуществование», «демократия», «развитие региона», сам поймешь. Да, и всегда соглашаешься с любыми претензиями.

– Знаете, у меня нет на это времени, – сказал Кристоф.

Старик отвернулся и словно принюхался к поднявшемуся вдруг ветру, из-за него одежда теперь облепляла все тело.

– Ты всерьез намерен вернуться на лед? В твоем возрасте?

Кристоф низко наклонил голову и ничего не ответил. Он задумался. Никто просто не понимал. Ведь каждый матч вел к следующему, каждая цель порождала новую. Все это продолжало жить в нем, память тела, до самых костей. Многие представляют себе спортивную карьеру так: медали на стене плюс чувство гордости за достигнутое. Да все наоборот! Семь лет прошло, как он снял коньки, но до сих пор во сне его охватывало это чувство скольжения, восторг от клацанья шайбы в воротах, руки напряжены, мир вихрем вращается вокруг, публика орет. В плечах, в мышцах, особенно в руках, он как сейчас ощущал все эти автоматические, полузабытые движения. До того, что порой ему бывало почти больно.

Наконец он поднял голову и посмотрел мэру прямо в глаза.

– Уж простите. Не могу дать ответ прямо сейчас.

Папаша Мюллер пожал плечами и повел головой, как будто оценил шутку.

– Лады. В любом случае, мы к этому вернемся.

К радости Кристофа, у него в кармане завибрировал телефон. Звонил отец.

– Прошу прощения, я должен ответить. Я вас догоню.

И мэр Корнекура зашагал в одиночестве в сторону дома, постепенно уменьшаясь вместе со своей тачкой, а небо там, далеко, на горизонте, клонилось к земле.

– Алло.

На другом конце отец Кристофа с жаром затараторил. Обо всем сразу – о внуке, о том, который час, об учительнице, о других детях в школе. Кристоф прилежно слушал, прижав телефон ухом к плечу и наклонив голову, защищаясь от ветра. Несколько раз он произнес «да, да», пару раз «ладно» и пообещал перезвонить через пять минут. Наконец отец дал отбой, и Кристоф подошел к мэру, который ждал его, прислонившись спиной ко внедорожнику.

– Как там твой старик? Порядок?

– Да-да, спасибо.

– Передай ему от меня привет.

– Обязательно.

Они пожали друг другу руки. Папаша Мюллер сказал, что его предложение остается в силе. По крайней мере, на время. Кристоф поблагодарил его, обещал подумать. Уже отъезжая, он увидел в зеркале дальнего вида, что мэр стоит в той же позе и смотрит ему вслед, крепко упершись ногами в землю, неумолимый, как судья, даже хуже.

Первые капли упали на дорогу ровно в тот момент, когда Кристоф припарковался на обочине. Поставив машину на ручник, он взглянул на небо через лобовое стекло. И тут ливень хлынул, как падает театральный занавес, мгновенно скрыв весь пейзаж. Прежде чем перезвонить отцу, Кристоф сделал несколько неспешных затяжек электронной сигаретой.

– Пап, алло!

– Ты пытался мне перезвонить?

– Я сейчас тебе перезваниваю.

– А я тут сгонял и забрал мальца из школы.

– Что случилось?

– Да все то же. Мелкие паршивцы достают.

– Что они ему сделали?

– Не знаю. Он плакал всю дорогу.

– Наваляли?

– Не знаю. В общем, он больше не хочет туда ходить.

– Ты спросил его, в чем дело?

– Он не рассказывает.

– Я еще раз попробую поговорить с его классной.

– Да ты уже ходил к ней. И никакого толку.

– Тогда чего ты от меня хочешь?

– Это твой сын. И если ты пас, за дело возьмусь я.

Теперь уже нельзя было различить предметы снаружи – только слышалась барабанная дробь дождя по капоту. Кристоф почувствовал, как у него задрожало правое веко, и прикоснулся двумя пальцами к малюсенькому шраму под самым глазом: это место потеряло чувствительность после одного неудачного столкновения.

– Есть там один гаденыш, – продолжал отец. – В красных кроссовках. Если он не отстанет, я его подкараулю, и тогда пусть пеняет на себя.

– Дай мне Габриэля, прошу тебя, – сказал Кристоф.

Пара секунд, и он услышал тонкий, слегка шепелявый голосок.

– Алло.

– Привет, зайка! Как дела?

– Все хорошо.

– Как в школе?

– Хорошо.

– Деда говорит, ты плакал.

– Чуть-чуть.

– К тебе пристают, да?

Мальчик не ответил, и Кристоф снова ощутил острое одиночество, сидя в машине под глухое раскатистое эхо дождя. Он снова присосался к сигарете, да так остервенело, что в груди обожгло.

– Ты справишься?

– Да, – тонкий голосок на другом конце.

– Ладно… Дашь мне деду, хорошо?

Кристоф мигнуть не успел, как отец уже схватил телефон.

– Ты сегодня поздно вернешься?

– Да, задержусь.

– Примерно во сколько?

– Думаю, к полуночи. Ты же знаешь, я говорил. У нас встреча с его матерью.

– А этой что еще понадобилось? – пробурчал старик.

– Да ничего. Надо обговорить кое-что, насчет каникул, все такое.

– Ладно. Я тогда пожарю пончики. С черничным вареньем. Отличный способ поднять настроение.

– Хорошо… Постараюсь вернуться поскорее.

– Ну ладно, счастливо тебе. Не скучай.

– Скажешь тоже…

Может, ему следовало все же заглянуть домой перед встречей с Чарли. С тех пор как они расстались, он жил у отца, вместе с сыном, когда была его очередь. Но одна мысль о том, чтобы оказаться в этом огромном, плохо отапливаемом сарае, со специфическим запахом старости и ветоши, представляя, как придется слушать доносящиеся из гостиной дебильные новости с BFM и наблюдать парад тапок у входа, отбила у него такую охоту.

Кристоф поехал дальше, прокручивая в голове одни и те же мысли, машинально затягиваясь сигаретой. Всю жизнь он будто сидел на двух стульях. В детстве служил своего рода буфером между отцом и матерью. Потом возникали другие дилеммы века: спорт или учеба, Чарли или Шарлотта Брассар, а теперь вот это, ледяная пропасть между его отцом и матерью мальчика, которая стала еще глубже, когда она объявила о своем намерении переехать.

– Только через мой труп, – предупредил отец.

Кристоф помнил эту сцену как наяву. Старик смотрел телек. По кабельному каналу показывали передачу, в которой бригада мастеров якобы ремонтировала дом снизу доверху почти задаром. Отец не удосужился даже отвести взгляд от экрана.

– Я вообще не понимаю, как ты ей позволяешь такое говорить.

Просто фантастика, как ладили эти двое, отец и внук. Если вечером Габриэль не хотел вовремя ложиться, Кристоф всегда мог рассчитывать на поддержку деда, и не раз случалось, что они так и засыпали на диване вместе – мальчик с румяными щечками и храпящий старик. Кристоф даже представить не мог, на что окажется способен отец, если кто-то посмеет отобрать у него мальчика.

Кристоф подъехал к Марко́ в шесть с небольшим. Они дружили сто лет, и тот тоже жил в родительском доме, но сам по себе – отец его умер, а мать находилась в доме престарелых. Строение стояло на отшибе, километрах в десяти от шоссе, в месте, которое и деревней не назовешь, не то что городом. Участки здесь некогда стоили гроши, и его родителям повезло построить дом своей мечты за вполне вменяемые деньги. Десять соток земли, два этажа, три спальни, две ванные комнаты. Когда Марко был в ударе, он даже поговаривал, не вырыть ли бассейн.

Что ни говори, друзьям здесь всегда были рады. Буфет, набитый солеными хрустяшками, и бочка с холодным пивом в подвале тому подтверждение. И если обычно время приезда назначалось, то, кто когда отчалит, предсказать было сложнее.

– Надо же! – воскликнул хозяин поместья, отпирая ворота. – Какими судьбами?

Марко был великан с душой ребенка: такие уже в пятнадцать весят под сотню, но у них напрочь отсутствует соответствующий внешности темперамент. От одного взгляда на его добродушную физиономию в обрамлении кудрей Кристофа отпустило.

– Просто проезжал мимо и увидел твою тачку.

– Время аперитива, – заметил Марко.

– Да я ненадолго.

– Ты же только приехал.

– Ты один?

– Ну да.

Марко зарабатывал как шофер санитарной легковушки – колесил по дорогам за рулем белого «Пассата» с двумя синими звездами по бокам на максимальной скорости под музон Fun Radio в магнитоле. Круглый год он возил пациентов с почечной недостаточностью, лейкозников да стариков-диабетиков, нуждавшихся в высокотехнологичной помощи, в университетскую клинику Нанси. Он знал каждый клочок местных дорог, все самые дешевые заправки, все места, где висели радары. За все годы карьеры лишь один штрафной балл. И ни малейшего аварии с 2007 года.

– Что будешь пить?

– Ничего. Что и ты.

Друзья прошли через кухню, в которой ничто не менялось с тех пор, как ее обустроила мать Марко. На буфетном шкафу красовалась картина в наивном духе, изображавшая двух лесорубов у саней на склоне горы. На столе – ворох счетов и каталоги «Даксон».

– Пойдем-ка во двор, я приладил одну штуковину – ты офигеешь.

– Продрогнем же к чертям.

– Да ладно, пошли.

Марко взял из холодильника два пива, прихватил фисташек, и они вышли на террасу, защищенную от ветра идущим поверху балконом. Там Марко установил два вертикальных обогревателя-зонта и новую садовую мебель. Он включил агрегаты – и друзья словно перенеслись в Бразилию.

– Ну и жарень, а? – воскликнул здоровяк, светясь от счастья. – С этой штуковиной при желании и на Рождество можно барбекю забацать.

– Ну ты дебил, – сказал Кристоф сквозь смех и затянулся электронкой. – Жрет небось немерено.

Марко причмокнул – другой пожал бы плечами, – и они уселись на пластиковые стулья.

– Будем.

– За тебя, малыш.

Оба сделали по большому глотку пива и какое-то время просидели ничего не говоря, наслаждаясь теплом и тишиной. Потом Марко поднялся и включил фонари – они осветили лужайку, пышные кроны деревьев, а в нескольких метрах стала видна натянутая веревка с висящими на ней прищепками.

– Зырь сюда!

Марко притащил стоявший в углу карабин с пневматикой и прижал к плечу. Раздался тихий глухой щелчок – и одна из прищепок быстро-быстро завращалась на месте.

– А-а, зашибись! – заорал в восторге Кристоф. Он отставил свое пиво, захотев тут же попробовать.

– Видал?

– Слушай, это же идея века!

Марко просиял. Он преломил карабин и, вставив новую пульку, передал его Кристофу. Тому понадобилось три выстрела, прежде чем удалось сбить с веревки одну прищепку, которая упала на траву к другим жертвам. Очевидно, Марко не первый день так развлекался.

– Как ты до этого додумался?

– Нашел в подвале карабин братишки. Честно, такой релакс после работы.

– Просто мечта.

И они продолжили охоту, стреляя по очереди; выпили еще по пиву, изредка обмениваясь репликами, в общем, веселились, как подростки. Они ведь знали друг друга со средней школы, и этот вайб ощущался до сих пор. Когда Себ Марколини очутился в их школе им. Луизы Мишель, Кристоф уже был салагой в команде, и именно он уговорил новенького пойти в хоккей. Однако в семье Марколини было трое пацанов, а жили все на одну зарплату отца – чернорабочего в детском саду где-то в центре города. Так что это родители Кристофа подкинули им деньжат на снаряжение для маленького Марко. Конечно, самое бюджетное, от «Арти», но это положило начало дружбе мальчишек.

Позже Марколини выиграли завидный куш в лотерею, почти семь тысяч франков – на зависть окружающим, да еще угодили на первую полосу местной газеты. Эта сумма и позволила им построить дом, где Марко жил всю жизнь, и, помимо прочего, выплатить долг Маршáлям. Правда, позже отец Марко чуть не ударился во все тяжкие – купил «Шевроле» и зачастил в бары с хостес, где у него вошло в привычку ежедневно угощать на круг новых дружков. Очень скоро его погнали из садика, и жизнь его закончилась в новогоднюю ночь на дне кювета. Мать же Марко, чудом выжившая в той аварии, с тех пор больше не доверяла ни государственным лотереям, ни мощным тачкам.

В общем, поскольку в команде молодняка было уже двое Себастьянов (Мадани и Кокар), то новичка стали называть Марко, и это имя к нему прилипло. Что касается игры, он неизменно показывал себя столь медлительным и неуклюжим, что, несмотря на свои габариты, был не способен напугать кого бы то ни было. Но он обладал веселым нравом и умел растормошить всю команду, в автобусе или после матча. Сейчас, двадцать лет спустя, он играл на бас-барабанах в «Каннибалах», группе при местном клубе болельщиков. Существовал и третий член их компании, Грег, тоже бывший хоккеист и школьный дружбан. Троица обязательно собиралась хотя бы раз в неделю.

– Есть! – воскликнул Кристоф и передал карабин Марко.

И отошел посмотреть время.

– Ох, мне пора. У меня встреча с Чарли.

– Вот засада.

– Не, на этот раз обсудим мелочевку.

– Теперь ясно, чего ты так вырядился.

Марко тоже особо не жаловал Чарли. Он вообще недолюбливал девчонок своих друзей. А для него самого все эти чувства оставались большой загадкой. Одно время вроде появилась у него медсестричка из соседнего городка, Мерт и Мозель. Но очень скоро невеста переквалифицировалась в добрую подругу, которой не в лом помочь. Марко то стриг ей газон, то одалживал грузовичок, чтобы привезти шкаф из «Икеи». Прочее оставалось за завесой.

Когда Кристоф с Грегом обсуждали Марко вдвоем, то придумывали ему тайную личную жизнь. Так что нередко тот или другой мог брякнуть «Позвоню нашему гомику Марко, и встретимся у меня» или «Как там поживает наш качок-педрила?», что никак не сказывалось на их общении. Друзья могли заскочить друг к другу без предупреждения, ненадолго и без повода, тяпнуть по стакану, потрепаться о спорте или работе, о семье или о прошлом, иногда о новостях. Очень редко о политике. По пятницам аперитивы частенько затягивались. И вот уже глубокой ночью в пьяной эйфории могло прозвучать имя некой девицы, всплыть болезненное воспоминание или отголосок смутной надежды. Но любовь всегда оставалась табу, запрятанным глубоко внутри, невыразимым на словах.

– И где вы встречаетесь?

– В «Синих мельницах», рядом с боулингом.

– Странное место.

– Это ее выбор.

– Надо же, там недорого.

– Ну да, хотя лишняя двадцатка меня не разорит.

Кристофу не хотелось уезжать. Он бы выпил еще пивка, на дорожку. Но Марко решительно выключил «зонты» и фонари. Лужайка погрузилась во тьму.

– Ну, бывай, – сказал он.

– Ага.

Друзья на пару минут остановились в прихожей перед шкафчиком с оловянными солдатиками отца Марко. Тот как-то увидел по телевизору рекламу от издательства «Атла́с», купил три первых выпуска журнала, а потом пошло-поехало. Гренадеры, егеря, гусары, драгуны – даже император собственной персоной, все были здесь и стояли прямехонько, отлитые во всех деталях, при пушечках, с безобразно аляпистыми лицами и разноцветными плюмажами – одновременно забавные и внушительные. Лет в пятнадцать, покуривая в комнате старших, наша троица угорала над этой коллекцией.

Марко спросил:

– Ну что, ты наконец позвонил тренеру?

– Не, пока не собрался.

– Какого…

– Да понимаешь, я совсем не уверен, что найду время на тренировки. Я и так по горло занят, пацан, работа.

– Рассказывай, – усмехнулся Марко.

Кристоф и сам улыбнулся. Оба как сейчас помнили матчи в дикой глуши и вечеринки в дешевых гостиницах Нанта и Шамони, особый мандраж, который они испытывали в раздевалке перед началом матча – пятнадцать парней в спецназовской амуниции, сидящих по скамьям, сердце рвется из груди. С трибун доносится неясный гул толпы. Ну что же, ребятки, на выход. Ничто не сравнится с этим возбуждением.

– Ну лады, я погнал, пока.

– Покеда.

Они обнялись, и Марко пожелал ему удачи.

– Не говори…

Перед тем как тронуться с места, Кристоф немного посидел в машине с опущенным стеклом, куря электронку и наслаждаясь покоем, темнотой, вечерним воздухом, еще тяжелым от остатков влаги. В небе помигивал далекий огонек – это была башня целлюлозного завода, градообразующего предприятия Корнекура. Там как раз работал Грег. По прошествии многих лет ему удалось-таки избраться в заводской комитет. Компания «Норске Тре» несколько раз пыталась его уволить на том основании, что он проводит время, отведенное на общественную деятельность, в баре. Грег обожал рассказывать потешные истории об официальных письмах с приглашениями на общее собрание – его это дико забавляло. Беспечность Грега могла показаться довольно парадоксальной, учитывая его образ жизни: холостяк, весь в долгах, даже водительских прав нет. На прошлый Новый год он явился в деловом костюме и ковбойских сапогах, притащив три бутылки шампанского Mumm. Учитывая состояние его финансов, это было сродни самоубийству. Но Грегу словно море по колено. Его отец умер молодым, диабетик, уплетавший сладости тоннами. Сам он пил как не в себя и выкуривал по две пачки «Кэмел» в день. Не стоит принимать жизнь слишком всерьез.

Наконец Кристоф решил двинуться в путь. Он поискал по частотам песню для настроения. Было классно колесить вот так по до боли знакомым улицам родного города, где он родился, вырос и уже начинал стареть, под аккомпанемент одного из средней паршивости ретровых хитов, крутившихся по радио. Улицы уже опустели, дорогу освещали фонари, и постепенно его охватывали сильные чувства – их часто пробуждают в нас слова песен, что мы помним с детства. И он с готовностью отдался ностальгии. Джонни Холлидей, которого он всегда презирал, теперь брал его за душу. Он пел об ударах судьбы, о людях с разбитым сердцем, о городе и одиночестве. О давно минувшем. Одна рука на руле, в другой сигарета – Кристоф размышлял о жизни, оставшись один на один с воспоминаниями. Остановки, на которых он провел полдетства, маясь в ожидании школьного автобуса. Сама старая школа, ларьки с кебабами на каждом углу, вот ледовая арена, где он знавал лучшие моменты своей жизни, места, откуда он любил плеваться в Монт, разбавляя тоску. Бары-тотализаторы, «Макдональдсы», за ними – заброшенные теннисные корты, темная пропасть бассейна, медленное скольжение к пригородным районам, в поля, запустенье.

В тот вечер его зацепила песня «Озера Коннемары», и он как наяву увидел свою мать в цветастом фартуке воскресным утром – она чистила горох, по радио пел Сарду, маленький Кристоф рисовал крепость, а за окном цвела весна. Позже была свадьба кузины, и его стошнило позади местного банкетного зала, с боевой повязкой из галстука на голове, о эти дивные краски земли озер и рек. Отец тогда забрал его на рассвете и сказал, пока они стояли на красном: «Ты как на американских горках прокатился». А в двадцать – снова там-та-да-да-да-дам в ночном клубе где-тона окраине Шарма, бесконечные «Мальборо» и Чарли в дымчатом мигании розовых и синих огней, а потом колючий холод на парковке и жутковатый путь домой по скоростному шоссе. Прошло еще десять лет – семь утра, какое-то бистро, приглушенный голос певца по радио, он пьет за стойкой кофе: глаза давит от усталости, а в голове одна мысль, откуда взять сил, чтобы начать проживать этот новый день. И вот недавно: ему уже сорок, и, отвезя сына к его матери, он слышит где-то там на озерах: «Пью за всех живых!..» И он снова за рулем, один как перст, и понятия не имеет ни где будет ужинать, ни с кем, надо же, к чему все свелось: он, уже лысеющий, в тесно охватившей живот рубашке вдруг поражен этой стариковской мудростью, внезапно, под влиянием песенки, пафосной, что твой рекламный слоган, на сиденье машины, которая даже не его. Кристоф думает о девушке, которую когда-то желал заполучить любой ценой, а потом сам же и бросил. О мальчугане, смысле его жизни, на которого вечно не находилось достаточно времени. Его охватило ощущение утраты, никчемности, невозможности ничего вернуть. Однако надо было жить дальше и надеяться вопреки обратному отсчету и первым седым волосам. Все непременно наладится. Ведь им обещали.

Элен возвращалась с первого свидания в полном смятении, хотя на самом деле не оно само стало главной причиной ее растерянности. Как бы там ни было, вместо того чтобы повернуть в направлении Нанси, к дому, она машинально, не отдавая себе отчета, поехала по дороге, ведущей в Ремирмон, которой всегда ездила молоденькой девушкой навестить бабушку с дедушкой. Стоило отвлечься на пару секунд – и пожалуйста, память направила ее по проторенной дорожке. Прошлое быстро берет свое, только дай слабину.

Как только она поняла свою ошибку, то сразу развернулась, но потом заплутала где-то между Динозé и Аршетом. В такой глухомани – ничего удивительного. В конце концов она встала на обочине, чтобы вновь поймать сигнал GPS, но гаджет был как мертвый, и она, потеряв терпение, вышла наружу, где, опершись спиной о машину, закурила в темноте. В какой-то момент проезжавший мимо водитель даже притормозил, видимо, удивляясь, что здесь забыла эта тетка в юбке и на каблуках, которая стоит и курит в чистом поле. Проститутка, должно быть. Элен написала Лизон: «Катастрофа, потом расскажу».

При этом поначалу казалось, что все пройдет как нельзя лучше. Манюэль был похож на себя на фото, что стало приятным сюрпризом. Слегка за тридцать, однотонная рубашка, на ногах ньюбэлансы, вид слегка пришибленный, как у подростка, которого посреди сна вытащили из кровати, но с мягким взглядом и плоским животом, что многое окупало. Они встретились на террасе кафе в центре Эпиналя, заказали по бокалу и принялись болтать о том о сем.

Но у Элен никак не получалось по-настоящему расслабиться. Она вообще не любила этот городишко, к тому же опасалась, как бы не столкнуться нос к носу с кем-нибудь из знакомых. В этом беда малой родины: куча знакомых лиц и полузабытых персонажей, которые могут наброситься на тебя с вопросами безо всякого вступления: как поживаешь, давно не виделись, как твои родители? Они, кстати, жили в трех километрах, и было довольно странно заехать в эти места и не заглянуть к ним хоть ненадолго.

Они с Манюэлем сходу стали обсуждать, теперь в нормальном разговоре, то же, что в виртуале, словно проверяя друг друга наощупь, иногда даже договаривая фразы друг друга, так бывает, когда то или иное слово служит словно ключиком к следующему. В то же время никто никак не намекал на довольно игривые разговоры, которые они вели онлайн. Встретившись в реальности, оба были учтивы, постепенно переходя от одной безобидной теме к другой. Работа, сегодняшний ливень, кино, которое понравилось обоим, – та сумасшедшая любовная история с Венсаном Касселем. Последний фильм Тарантино, напротив, показался ему идиотским и слишком болтливым, и она практически согласилась: ей и правда не особо нравились подобные сюжеты, а камерные драмы раздражали не меньше, чем комедии положений.

Но мало-помалу в словах Манюэля Элен стало чудиться что-то неприятное, бросающее мутноватую тень на гладкую поверхность беседы. Например, он не считал таким уж абсурдным намерение англичан выйти из Евросоюза. Впрочем, сам он, разумеется, не имел ничего против Европы. Еще он злоупотреблял местоимением «они», которым одинаково охотно обозначал и СМИ, и законодателей, а также тайные силы, якобы ответственные за прогноз погоды. Элен пропускала все это мимо ушей, но постепенно начала ощущать дискомфорт, горячность кожи, как от синтетики, не понимая: это странное состояние – признак явного раздражения или запоздалое последствие грозы. Извинившись, она отошла в туалет, где, оставшись одна, стала внимательно изучать свое отражение. Она смотрела на себя анфас: здесь морщинка, на висках налет седины, щеки, пожалуй, чуть обвисли, но взгляд, напротив, проницательный и глубокий. «Ну что, старушка, кого ты обманываешь?» – спросила она себя. Она подумала об этом парне, стоит ли оно того вообще. По правде сказать, он ничего в ней не пробудил. Но, возможно, надо приложить больше усилий – несомненно, приключение имеет свою цену.

Отработанным закругленным движением она огладила свой пучок и вернулась на террасу. Новый коктейль, на этот раз апероль-шприц, позволил ей оценить по достоинству серо-голубые глаза кавалера, его бицепсы – очень даже секси, и тысячи других мелочей, ускользавших от ее внимания еще десять минут назад, но теперь ставших столь притягательными. Спасибо просекко – лед был окончательно разбит.

Увы, почуяв, что ветер задул в его паруса, Манюэль проявил неосторожность и в приступе самоуверенности разоткровенничался. Тут-то Элен и узнала, что он уже в течение двух лет готовится к отборочном туру в телешоу на выживание «Ко-Ланта», о чем до сих пор благоразумно не упоминал. Трижды в неделю он совершал пробежки, тренировал задержку дыхания, занимался йогой и при любой возможности шел в спортзал в своем же доме, где в основном делал упор на кардионагрузки. В погожие дни он отправлялся покорять Вогезы, раз в месяц устраивал голодовку, готовясь к предстоящим лишениям. Элен слушала изложение этих подвигов с постепенно гаснущим интересом. Еще Манюэль сообщил ей свой индекс массы тела, максимальную аэробную скорость и сравнительные недостатки различных тренировок на выносливость. Но при прочих равных, самое главное – это правильный настрой. А в этом факторе у него сомнений не было.

На третьем бокале ситуация только усугубилась: Элен узнала сидящую на террасе женщину, с которой они когда-то учились в одном коллеже. Это была Соня Манжен, блондинка с фарфоровой кожей, в двенадцать лет потерявшая отца и уже тогда курившая. У нее было четверо братьев, один психованнее другого. Говорили, она в свое время перетрахалась со всеми из района новостроек. И вот, пожалуйста, сидит в десяти метрах, вся из себя, ухоженная, в компании здоровенного мужика в полосатой рубашке и замшевых мокасинах. Элен почувствовала на себе цепкий взгляд прищуренных голубых глаз. С этой Сони станется помахать ей и затеять разговор, в самый разгар ее тайного свидания! Эти мысли до того смутили Элен, что она почти забыла про своего будущего «последнего героя». А ему как раз пришла в голову очаровательная идея расстегнуть рубашку, чтобы показать ей тату маори. Элен пришла в себя и, вдруг вся вспыхнув, воскликнула, тараща глаза:

– Эй, что это на тебя нашло?

– А что?

– Прекрати, на нас люди смотрят…

Манюэль на секунду растерялся, бровки в недоумении сложились домиком, а потом он быстро, одной рукой застегнул рубашку.

– Да ладно, какое до них дело, – пробурчал он.

На протяжении целых пяти минут, пока он дулся, Элен не знала, что делать дальше – она посмотрела на часы, в телефон, подняла глаза к небу. Хотя бы Филипп еще не начал названивать, и то ладно.

– Пожалуй, будет лучше, если я пойду, – проговорил она.

– Нет, послушай…

Тут он стал уверять ее, что ему ужасно жаль. Что они не должны расставаться на такой ноте. Что он хочет пригласить ее поужинать – как друг, чтобы у нее осталось хорошее впечатление. Одновременно Соня Манжен начала шептаться со своим кавалером, который даже пару раз обернулся посмотреть на них. Надо было действовать быстро, чтобы избежать пугавшей ее встречи со старой подружкой.

– Ну хорошо, давай поужинаем, но быстро и что-нибудь легкое.

– Можем пойти в «Этикет».

– Я бы предпочла место потише.

– На неделе там почти никого.

– Ну, подальше от центра.

– Тогда, может, во «Фланч»…

А пока Элен убирала в сумку свои курительные штучки, Манюэль решил сделать ход конем.

– Отлично. Я знаю, куда мы пойдем. Там нас не потревожат.

Так они в итоге оказались в «Синих мельницах» – заведении-франшизе, которое отличалось быстрым обслуживанием и находилось относительно на отшибе.

Внутри пространство ресторана напомнило ей офисный опенспейс – те же столы-островки с перегородками на уровне голов, декор в виде искусственных зеленых растений. Официанты сновали по своим траекториям, дежурно улыбаясь, ловко выныривая из распашных дверей кухни, откуда доносился целый букет ароматов. Войдя внутрь, Элен внимательно оглядела посетителей в поисках какого-нибудь подозрительно знакомого персонажа, от которого добра не жди, а убедившись в отсутствии таковых, все же выбрала столик в самом углу. На экранах под самым потолком плавно сменялись фотографии владельца в обнимку со звездами третьей величины – среди них Мишель Сим, Франк Лебеф, Вероника Лубри. Слишком обильное меню включало и пиццу, и креветки-гамбас, и неизбежный десерт «кафе-гурман».

– Ну, что на тебя смотрит?

– Знаешь, я не особо голодна.

– Тогда возьми карпаччо. Или цезарь.

– Да.

– То есть?

– Карпаччо. То, что надо.

Сделав заказ, они остались с глазу на глаз в полном ощущении: не срослось. Он не сводил с нее тревожного взгляда, как собака с пустой миски. Она старалась не сделать неверного жеста. Разговор напоминал азбуку Морзе. Тогда Элен переключила внимание на соседние столики.

Слева от них три дамы средних лет пили коктейли, сплетничая о секретах учительской. Позади Манюэля, судя по небрежного вида костюмам, шла пирушка сейлзов, которые заказывали вино графинами и по очереди выходили покурить на улицу. Еще дальше за столом на восемь персон уже приступили к десерту. По нарядам, явно хранимым в гардеробе «на торжество», по прилизанным прическам детей и общему благообразию можно было заключить, что это семейный праздник. Возможно, день рождения. Еще в зале ужинала пара под полтинник, заказавшая эскалопы по-милански, молоденькая девушка с маникюром «френч» в компании кавалера в чересчур узкой рубашке, который надеялся ее уболтать, и пожилой господин с приплюснутым лицом вместе с сыном, уплетавшие мясо на шпажках. А в самом конце, у двери ведущей на парковку, женщина с классически красивым, но несколько бледным лицом ужинала с мужчиной, сидевшим к ним спиной. Элен стала наблюдать за ними: поначалу ее внимание привлекла пулеметная очередь слов, выпущенная женщиной, и поразило воинственное выражение ее лица – причем ее визави, казалось, воспринимал все без эмоций. Что за драма там происходила, что за буря в стакане воды при честном народе? И чего в ней было больше, гнева или любви?

Когда официантка принесла их заказ и пожелала хорошего вечера, Элен тут же вернулась в реальность. Манюэль сидел напротив с обиженным видом. Они принялись за еду в молчании. Время от времени Элен бросала взгляд в сторону той парочки, но картина не менялась – привлекательная женщина с властным видом и тяжелый, неподвижный силуэт мужчины напротив. Вдруг он обернулся, собираясь подняться, и сердце у Элен чуть не выпрыгнуло из груди.

– Что-то не так?

– Нет-нет, все в порядке.

Но на самом деле в этот миг внутри нее рухнули все столь кропотливо выстроенные баррикады. Дрожащими руками она налила себе бокал вина. Поджав губы, ее кавалер поинтересовался:

– И что на тебя нашло?

Все эти годы Элен стремилась усилить дистанцию между ними – с помощью учебы, престижных дипломов, манер высшего круга. Она уехала из этого города. Чтобы стать этакой суперженщиной. Успешной. Целеустремленной. И вот, сидя в заштатном ресторане, зажатом между кладбищем и парковкой, она вдруг, как дурочка, вспыхнула свечкой при виде Кристофа Маршаля. Двадцать лет стараний коту под хвост.

С этого момента она не могла проглотить ни кусочка, в горле встал ком. Элен вспомнила прошедшую юность: переживания, невыносимые и одновременно как будто легкие. Слезы без причины, подружки, мальчики, каток по субботам и двойные листочки, эти пафосные записки, которые они прямо на уроках писали друг другу, приправляя кучей оскорблений и рисунком члена со спермой.

– Ну что, может, пойдем?

– Что?

– Ты как будто не здесь.

– Просто немного устала.

– Точнее, просто немного задолбалась.

Манюэль говорил теперь таким нахрапистым, злобным тоном, что Элен стало не по себе. Тем временем Кристоф Маршаль вернулся из туалета. Он даже не потрудился сесть обратно за стол: они со спутницей обменялись парой реплик, очевидно, о чем-то договариваясь – в их диалоге чувствовалось болезненность, – а потом не оглянувшись вместе вышли из ресторана. Элен с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться следом и только подсматривала через окно, в одну ли машину они сядут.

Через несколько минут, уже на парковке ресторана, Манюэль предпринял последнюю попытку:

– Слушай, все вышло не лучшим образом. Но мы ведь оба знаем, для чего встретились. Мы не должны просто разъехаться по домам.

– А мне кажется, и так все ясно, – отвечала Элен, открывая дверь своей «вольво».

Он не сдержался и ухватил ее за руку.

– Что ты о себе возомнила? Тоже мне, девочка-припевочка.

– Козел, – бросила Элен и была такова.

Десять минут спустя этот самый козлик отправил ей в мессенджер кучу оскорблений, где упоминались «шлюха», «гонор», «презрение» и предлагалось идти на хер. Она заблокировала его везде, даже не снижая при этом скорость, и только позже сбилась с пути. Теперь Элен стояла и курила на обочине, охваченная воспоминаниями более чем двадцатилетней давности. Она загуглила в телефоне это чудесное, почти родное имя, Кристоф Маршаль, но сеть ловила с трудом, и информация о нем по-прежнему таилась в недрах интернета. Она решила ехать восвояси. И если бы обитатели этой захолустной горной деревеньки могли оторваться от телеэкранов, приподняться с кровати – или просто были помоложе, – они бы увидели, как по их единственной улице мчится черный «вольво» на скорости под сотню, за рулем которого сидит женщина с кучей призрачных планов в голове, на нервах, в смятении, вся на взводе, что твой револьвер.

Вернувшись домой, Элен поднялась по лестнице, ведущей из гаража на первый этаж, босиком, неся свои шпильки в руках. Филипп оставил ей записку на кухне. В конце концов няня не смогла прийти, и он самостоятельно весь вечер занимался девочками. Восклицательный знак в конце предложения символизировал гордость отца, который все-таки справился. Потом шли малоинтересные бытовые подробности, а в конце нежный призыв, он называл Элен «кисулей». Читая записку, она достала из холодильника газированную воду и, сделав несколько жадных глотков, стала подниматься наверх, для удобства задрав узкую юбку до бедер.

Она наслаждалась покоем, который ощущала в своем доме по ночам, когда все уже спали. Он представлял собой прямоугольное здание с почти плоской крышей, с окнами в пол по периметру – самую малость эксгибиционизма, а снаружи на второй этаж вела лестница из черного камня без перил, что то и дело грозило обернутся несчастным случаем – в общем, дизайн, вполне заслуживавший определения «современный». Во дворе на гравии, словно два замерших бизона, стояли их внедорожники, а безупречно подстриженные деревья образовывали вокруг них кудрявый защитный купол. Такие дома можно встретить практически в каждом городе, основательные, вдохновленные японскими, а может, калифорнийскими, разбросанными на холмах, особняками, тайна возникновения которых была проста: успешная комбинация мутноватых бизнес-схем, принесших кучу бабок, которые и вкладывали в эти памятники вечности. У комфорта имелась своя цена – работа до кровавого пота, однако поздно ночью, вот как сейчас, было отрадно находиться в собственном гнездышке.

Элен наскоро приняла душ максимальной температуры, а потом прошлась по спальням, инспектируя свою стаю. Филипп спал, положив руку под голову, девочки тоже – глубоко, чуть ли не мертвецким сном; потом она в халате и в тапочках, пылая от нетерпения, вернулась на кухню. Минуты не прошло, как она, с ноутбуком на коленях, серфила по сети в поисках мужчины, вдруг вновь всплывшего в ее жизни.

Набрав имя в строке поиска, Элен стала сопоставлять разные имена, даты и места. Она даже не удосужилась поискать свои очки и, согнувшись, буквально носом вперилась в экран, извергавший давние воспоминания. То и дело с ее влажных волос на клавиатуру падала капля, которую она тут же смахивала тыльной стороной ладони. Листая блог одного болельщика, она наткнулась на старые газетные статьи, в которых, в частности, обсуждался финал 1993 года. На одной фотографии Кристоф предстал в виде облака черных и белых точек, впрочем, был вполне узнаваем. В качестве заголовка автор статьи выбрал его реплику: «Это поражение – еще не конец».

Примерно с час провела Элен за перепахиванием прошлого с помощью алгоритмов. В сети «Старые друзья» всплыли и другие имена: Джон Морель, Магали Класкен, Виржини Конт, Жан-Дидье Тромбини, Марк Леба. Она давно позабыла про них – и вот они снова возникли на фотографии класса, несколько рядов призрачных лиц, с невообразимыми стрижками, в мешковатых аляпистых свитерах и в целом довольно нелепого вида, смесь провинциального шика с гранжем. Внизу плашка с годом выпуска, а тот парень в заднем ряду, по которому ты сохла, выглядит сейчас полным олухом. Впрочем, саму себя, дико комплексовавшую в школе из-за внешности, она находит вполне ничего: длинные волосы и моднейшая куртка Oxbow, покупку которой семья бурно обсуждала три недели. Она тогда была готова на все, лишь бы заполучить этот бренд.

Конечно, там обнаружилась и ее лучшая подруга – Шарлотта Брассар, вот, стоит рядом. Они одевались тогда почти как близнецы: носили одинаковые заколки для волос, даже жвачку жевали одну и ту же, со вкусом маракуйи. Странно было смотреть на нее сейчас – хорошенькое личико, свитер Benetton. Но это фото в пикселях не совпадало с лицом подруги, хранящимся в памяти Элен. Забавно, именно изображение казалось сомнительным, а воспоминание – живым, несмотря на то что снимок хранил и фон, и состав участников переломного момента, надолго определившего ее жизнь. Прежние подруги-предательницы, новая закадычная подружка, прочие персонажи, все вместе воплощавшие тот тихий адок, откуда она мечтала сбежать во что бы то ни стало. В общем, эта фотография была ни больше ни меньше данью мертвым, запечатленной ложью, могильным камнем ее жизни в тринадцать лет.

Затем Элен посмотрела профили некоторых людей в других соцсетях, кто кем стал. Многие прибавили в весе, парни теряли волосы, да и девчонки тоже. И все делали вид, что счастливы. В их числе: бухгалтер, пекарь-кондитер, аккаунт-менеджер, мерчендайзер по визуалу, преподаватель английского, гордая своим выбором домохозяйка. Некоторые создавали целые фотоальбомы с доказательствами своей успешности, и набор был как под копирку: дети, отпуск, крутой мотоцикл или лабрадор с банданой на шее. Все это производило удручающее впечатление.

Она какое-то время изучала Шарлотту, которая была зарегистрирована на LinkedIn и давно жила в Люксембурге, где трудилась финансовым специалистом. Выпускница Института научной экономики и менеджмента в Лилле. С тех пор – никаких свежих фотографий, вообще никаких новостей. Ее не было нигде. Элен могла лишь полагать, что Шарлотта действительно обитает где-то там, за границей. Только подумать, ведь девчонками они когда-то спали в одной кровати.

– Ты чем тут занимаешься?

На верху лестницы возник Филипп, в кальсонах, взъерошенный.

– Ничем. Я тебя разбудила?

– Два часа ночи. Что-то случилось?

Элен решила специально не закрывать ноутбук – чтобы не спалиться, – а наоборот, показала мужу результат своих изысканий.

– Решила перекусить – а потом залипла вот здесь.

Положив руки ей на плечи, Филипп наклонился, чтобы рассмотреть получше.

– Только глянь! – сказала она, прокручивая страницу.

– Что это?

– Сайт поиска старых школьных друзей. Просто крышу сносит, когда снова всех видишь.

Филипп просиял, а на его лице появилось привычное ироничное выражение.

– А-а, ну да! Я как-то тоже набрел на него, на работе. Весь день насмарку. Эти ленты – как наркотик.

Усевшись вплотную, они пару минут посмеивались над делаными улыбками на фото, над бахвальством и выдуманными историями разных людей, над всем этим жалким спектаклем, в который мы превращаем нашу жизнь, выкладывая ее в соцсети.

– Впрочем, мы сами ничем не лучше, – заметил Филипп.

– В смысле?

– Фотографируем наши десерты. Постим фотки с пляжа и на лыжах. А какой сериал ты устроила с нашей юккой!

– И правда… – согласилась Элен.

Филипп отошел к раковине и сделал пару глотков воды из-под крана.

– Ну что, спать? – спросила Элен, захлопнув свой макбук.

– Да, я сейчас приду.

Но она знала, что он еще минут десять будет проверять свою почту. А то вдруг пришли письма из Штатов, или Амстердама, тогда он ответит тут же, как будто по-прежнему принадлежит к этой касте людей без дня и ночи, к племени белорубашечников, королей коммерции, благодаря постоянным полетам и обмену информацией оплетающих планету неразрывной сетью товаров и услуг. Элен тоже так хотела: жить по спутнику, то есть сверять часы по Гринвичу, больше никогда не тащиться в отпуск на Балеарах с огромным чемоданом, но мчаться в аэропорт с жестким Samsonite-mini, летать на самолетах не реже, чем обычные люди ездят поездами, знать бары и отели более-менее повсюду, владеть квартирой мечты, в которой толком не живешь, не жаловаться, не знать усталости, быть этаким неутомимым протоном в ладу с темпом эпохи.

Однако теперь она думала о Кристофе Маршале.

Лежа под одеялом, Элен гадала, чем он занимается, что за жизнь ведет, есть ли у него дети? Ничего, завтра она проведет небольшое расследование. Ведь она уже убедилась, что он не достиг высот, раз так и не переехал отсюда. Сто процентов женился на местной, забросил учебу, а теперь он живет себе, «как жили всегда», то есть достойно и по-простецки. Как ни крути, в итоге они поменялись местами на шкале престижа: чемпион все потерял, а невзрачная первая ученица класса преуспела.

Той ночью она мало спала, но сны видела прекрасные.

Элен тринадцать, и она настоящая снобка.

Во всяком случае, так считает ее мать, потому что девчонка не желает ничего делать по дому, грубит, указывает родителям на ошибки в речи, истерит по поводу и без и вообще живет в своем «пузыре», где короли и боги – Люк Перри и Джим Моррисон.

А главное, потому что Элен неустанно подчеркивает дистанцию между ними, словно она – принцесса, случайно родившаяся в деревенской хижине. Еще совсем крохой она норовила поучать родителей. И вряд ли оставит эту привычку, поскольку в ее присутствии общепринятые выражения будто теряют смысл. Подвергается сомнению все, что раньше принималось на веру. Дежурные любезности для нее теперь – вроде манипуляции. Благоглупости внушают отвращение. Когда мать говорит, например, «не каждому дано высоко взлететь», или когда ее заставляют доедать обед, ведь «в других странах дети голодают». Не говоря уж о замыленных фразах, выдаваемых за мудрость нищебродов: «лучше синица в руках, чем журавль в небе», «выше головы не прыгнешь», «богатство в могилу не унесешь». Или когда родители восхваляли приземленность, приводя в пример ее кузин, и, напротив, поносили амбициозных выскочек, которые кичатся своими достижениями; когда превозносили простых работяг, мастеров на все руки, хитрецов и ловкачей, мастаков «пролезть в игольное ушко», купи-продай и прочих мастаков шабашки. Когда родители грозили ей: «Вот отправим тебя в деревню, узнаешь, почем фунт лиха», когда произносили имена знакомых с присказкой – «эт-самый» Деде или Реми, «эт-самая» Жаклин, у Элен внутри словно натягивается струна. Инстинктивно, не вполне осознавая почему, она напрочь отвергает все это. Каждый намек на подобное существование отзывается в ней болью. Она предпочла бы не жить вовсе, чем так, «скромно» и «зная свое место». Да, ей «жмет корона». Маленькая снобка.

Каждую среду после обеда она садится на велик матери – что ей строго запрещено, – и едет в библиотеку. Горный велосипед, даже если подкрутить седло, ей великоват, на светофоре приходится стоять на цыпочках, и всю дорогу, а путь не такой уж длинный, она боится, как бы не свалиться и не повредить двухколесного красавца. Родители в это время на работе и ничего не подозревают. Так что она, переваливаясь с ноги на ногу в своих фейковых мартенсах, с огромным рюкзаком на плечах, выкатывает велик из сарая, пересекает их участок и спускается по улице Жанны д’Арк. У здания мэрии она всегда пристегивает велосипед специальным замком и ныряет в крошечную библиотеку, собранную жителями Корнекура с миру по нитке, из подаренного или завещанного имущества. Молоденькая библиотекарша, со стрижкой каре, в полосатом свитерке, длинная и тонкая, как спаржа или мальчик-подросток, здоровается с ней, обращаясь по имени. Элен отвечает: «Добрый день, мадам». Библиотекарша не знает имени этой девушки, хотя играет неизмеримо важную роль в ее жизни – позволяет ей беспрепятственно рыться на полках, брать по двадцать книг за раз при лимите в десять и никогда не ругает за возврат с опозданием. Она даже посоветовала Элен свои любимые произведения, в частности «Матильду». Элен было одиннадцать, и книжка стала для нее потрясением. С тех самых пор она начала читать запоем, поглощая все подряд, как сама Матильда, словно борясь тем самым против всего мира, против своих родителей и окружающих, против самой жизни.

Обычно это был своего рода ритуал. Начинала Элен с полок комиксов, можно сказать, со сладкого. Она обожала серию про Изногуда, и по французской истории – сборники про Франциска I и Равальяка, «Юко Цуно». Дальше шли романы: серии «Зеленая библиотека», «1000 солнц», Жюль Верн и Эмили Бронте. А на закуску разная периодика. Она частенько листала старые номера «Люблю читать», «Гео» и «Истории». Но как-то раз ей попалась стопка чудных журналов с плесневелым запашком, которые тут же привлекли ее внимание. Видимо, их извлекли из подвала после чьей-то смерти или готовясь к переезду. В общем, содержание страшно ее увлекло. Усевшись по-турецки на пол, она принялась листать журналы один за другим, очень быстро. Постепенно ей стало немного не по себе, она впала в неясное возбуждение. Там было полно голых людей, каких-то безумных фантастических персонажей, приключений с преобладанием огромных сисек, а порой и чего-то странного: мужского живота. Она просто не могла остановиться. Взяла для начала пять штук и положила на стойку под стопку своих книг, чтобы их зарегистрировали. Спаржа спросила ее:

– А ты уверена, что доросла до этого?

Элен чувствует, что заливается краской. Отвечает «ага», а библиотекарша смеется и заносит все названия в длинную карточку из плотной бумаги. Двадцать пять книг, из которых пять – эти номера «Воюющего металла».

– Ну вот, готово.

Вернувшись домой, Элен сунула журналы под кровать и дождалась момента, когда взрослые погасят свет, чтобы с жадностью наброситься на истории Джона Дифуля и Торгаля, лежа на животе, с подушкой между ног. Несколько дней подряд она ерзает в постели и перечитывает их снова и снова, страшась быть пойманной с поличным, но не в силах остановиться. От малейшего скрипа в коридоре сердце уходит в пятки, и она тут же выключает ночник. Но устоять невозможно, и она вновь и вновь берется за журналы, с противным запахом, но дарящие столько кайфа. Постепенно она перетаскает из библиотеки все номера, которые Спаржа будет регистрировать без вопросов.

Примерно в то же время она натыкается на книжонки, что отец держит в прикроватной тумбочке: «Безумие на Бали», «Золото реки Квай», «Реквием по тонтон-макутам». Обложки как под копирку: почти нагие женщины с огромными пушками в руках, воплощение дерзости и секса. Сами сюжеты идиотские и однообразные, но, по крайней мере, она пополнила свой вокабуляр словами «вагина», «член», «налитой». Очень скоро она приноровилась пролистывать ненужное в поисках пикантных сцен. Похоже, книги и похоть всегда идут в связке.

Однажды в ноябрьскую среду Спаржа сказала ей: «Иди-ка сюда». Высокая девица и странный подросток вместе направляются к полкам, там Спаржа опускается на колени, роется в самом нижнем ряду, пробегая пальцами по корешкам книг, пока не останавливается на трехтомнике, который выуживает из забвения и вручает девочке.

– Вот, держи, тебе понравится.

Это были творения Джуди Блум, чьего имени Элен раньше не слышала. И действительно, они ей ужасно понравились. Истории про первый секс, про любовь, про то, ради чего и правда хочется жить. Элен буквально проглотила первые три книги. И немедленно принялась за остальные.

Но роман «Навсегда» особенно запал ей в душу. Это была история Кэтрин, семнадцатилетней девушки, которая встречает на новогодней вечеринке некоего Майкла. Признаться честно, сюжет так себе, но Элен не может оторваться. С самых первых страниц она увлекается не на шутку и хочет только одного: чтобы эти двое недоумков влюбились. А потом героиня переходит к вещам вполне серьезным. Элен читала эти описания с колотящимся сердцем – первое сближение, застенчивость, ее груди, его член, все это так маняще, так сладко.

Порой Элен размышляет, как все произойдет у нее самой. Любовная жизнь ассоциировалась у нее с водительскими правами. Все так или иначе сдают, но насчет себя она уверена: ее ждет провал. Она никогда не научится переключать скорости, поглядывая вправо и влево, смотреть в зеркало дальнего вида – слишком она неуклюжа, вечно витает в облаках, мать без конца твердит ей: «О господи, да смотри же, куда идешь!» Каждый раз, вытирая насухо посуду, она разбивает тарелку, ненарочно, просто мыслями она где-то далеко. Бывает, что она напяливает футболку задом наперед или выходит из дома с зубной пастой на подбородке. Она чувствует себя какой-то не такой и не может представить, что окажется в постели с мальчишкой. Это не для нее, и точка. Да она и терпеть их не может, что вполне объяснимо: такие недоразвитые, такие тупицы. Вымахавшие младенцы, агрессивные, с ломающимся голосом, с прыщами, в моднючих адидасах и бомжатских джинсах, на мопедах, с редкими усишками, фу, гадость.

Тем не менее она перечитывала «Навсегда», и эта история оставила в ней глубокий след – можно сказать, американский импринтинг. Элен мечтала об университете, обо всех благах, доставшихся Кэтрин по праву: об отце, владельце аптечной сети, о горнолыжных курортах, о гигантском холодильнике и машине с кондиционерами, о матери, внимательной и готовой дать дельный совет, о существовании в уютном коконе, предоставляющем все условия для главного, самого важного занятия, мысли о котором напоминают огромное плотоядное растение: целыми днями думать о парне из соседней школы, пригласить его домой, ждать, отважиться и сказать да, волноваться, будет ли он нежен и случится ли все красиво, будет ли занавеска слегка колыхаться от полуденного ветерка, будет ли ей больно, говорят, у всех по-разному. Она брала эту книгу в библиотеке три раза, и Спаржа молча ее выдавала. Верная, все понимающая сообщница.

А пока, увы, дома у нее Америкой и не пахло.

И вот однажды Шарлотта Брассар устраивает день рождения, куда приглашает весь класс. Она появилась у них в начале учебного года как «приложение» к отцу, которого назначили на пост в руководстве целлюлозного завода. До этого он работал в Америке и Норвегии – и все об этом знали, ведь Шарлотта не упускала возможности это подчеркнуть. Ее мать когда-то преподавала экономику, но в конце концов осела дома, поскольку муж делал карьеру, а в семье было трое детей.

В любом случае, четырнадцать лет – важная веха, к тому же праздник помог бы девочке вписаться в новый класс эпинальского коллежа имени Жанны д’Арк. Поэтому позваны были все без исключения. Когда новенькая кладет приглашение на парту Элен, то даже не смотрит на нее – будучи слишком увлечена разговором с закадычной подружкой Камиллой Мийпье и своим имиджем юной принцессы, аккуратной, как карамелька, со словно по линейке нарисованным каре, золотой цепочкой поверх свитера и стервозным личиком. В классе тем временем все с ума посходили от новости – ведь дом Брассаров просто сказка. По рассказам тех, кто уже побывал у них, там даже бильярд имеется. Мероприятие назначено на субботу, на два часа дня, приходить можно без подарков. Родители Элен в полной панике: ясное дело, это сказано из вежливости. Подарок, конечно, нужен – но что именно? Что можно подарить таким людям? Отец Элен, Жанно, предлагает букет цветов – кто же их не любит.

– Это же не праздник ее матери! – бросает Элен, тут же выйдя из себя.

– Тогда конфеты?

– Идиотизм!

– Надо же… – бурчит ее мать.

Мирей, с ее короткой стрижкой, женщина до того деятельная, что не способна поправиться ни на грамм, а ее светлые глаза мечут молнии во всех, кто уступает ей в энергичности – недотеп вроде собственной дочери. Она бросила школу в четырнадцать, работала на прядильной фабрике, где постепенно, благодаря посещению вечерних курсов, доросла до должности секретаря руководства. А позже, в двадцать пять лет, устроилась в нотариальную контору. Что до сих пор дает ей повод для гордости, пусть даже ее работа заключается в сортировке документов и ответах на звонки. Во всяком случае, она поднаторела в юридическом сленге – «невзирая на», «учитывая тот факт», «умысел», – что отличает ее от простых смертных. Эти достижения утвердили ее в собственных глазах как интеллектуала в семье, и она смотрела на своего мужа с некоторой снисходительностью.

Сам Жан ничуть не против. Он признает женино превосходство в этой области, которое, во-первых, неплохо компенсируется, а во-вторых, избавляет его от любой бумажной возни (сюда относится все – от проверки тетрадей Элен, семейных налоговых деклараций и заказов по каталогу «Редут» до бронирования квартиры у моря в отпуске). Со своей стороны, Жанно любит ходить по грибы, возиться у себя в мастерской, смотреть с дружбанами матчи на стадионе и колесить на велике по округе. А еще он божественно готовит, с неизменной голуазиной в зубах, – и, когда он склоняется над плитой, колдуя над фрикасе или суфле, то и дело заглядывая для верности в исписанную фиолетовыми чернилами тетрадь с рецептами, завещанную ему двоюродной теткой, в сизой дымке Элен видит из-под воротника синей футболки пучки волос на его шее, такие же, как на бицепсах, и наметившуюся лысину.

Жан, в сущности, парень добрый, но в меру, лучше его не доводить. Он тоже работал на текстильной фабрике «Госс» – там же, где Мирей, но производство в итоге закрылось, несколько месяцев он сидел без работы, а потом согласился пойти в помощники к зятю, мужу сестры, в магазин красок, напольных покрытий и обоев. И неплохо себя там чувствовал, даже несмотря на то, что зятек не столько впахивал, сколько выпендривался на своей «ауди».

Атмосфера в доме Пуаро – кстати, в тринадцать лет носить такую фамилию целое испытание – пронизана легким эротизмом. Раньше Элен этого не осознавала. Но теперь родители ее буквально бесят: все время целуются, сюсюкаются, позволяют себе сальности. Сколько раз она видела, как они среди бела дня запираются в спальне. Ребенком она начинала скрестись под дверью, и тогда мать отсылала ее поиграть. Ночью она все слышит, и тогда затыкает уши. Впрочем, обычно это происходит быстро. Ее предки принадлежали к тем удивительным парам, которые продолжают испытывать страсть после пятнадцати лет совместной жизни, вопреки привычке, знанию каждой складочки на теле друг друга, неизбежному однообразию. Если подумать, даже странно, что они не завели еще детей. Впрочем, Жан был здесь принципиален. Зачем плодить детей в мире, когда завтра работа может вас забросить в Марокко или, скажем, в Турцию? Кроме того, Элен родилась у них довольно поздно – обоим было уже за тридцать. Что поделать, придется ей отдуваться за троих.

– Я не могу пойти и принести какое-то убожество, – ныла она.

– Мы деньги не печатаем, – замечает мать без особой связи с происходящим. – Если так, значит, не пойдешь туда, и точка.

Элен обдумывает оба варианта: пойти и опозориться или пропустить столь глобальное светское мероприятие. В конце концов, а что она распереживалась? Эта Брассар обычная хамка. Элен со своими подружками, Бенé и Фаридой, терпеть ее не могут.

– Просто купи ей шарфик, – предлагает отец.

– Идея! – соглашается мать: она знает, что в универмаге «Призу» можно купить что угодно, не рискуя при этом семейным бюджетом.

– Вот и ладненько. Съездим туда в субботу, у меня будет время.

– Давайте-давайте, – говорит мать тоном решительным, но словно с каким-то намеком.

Всю следующую неделю Элен и ее подруги не способны думать о чем-то другом. Этот праздник для них – событие года. Разумеется, Шарлотта ходит королевой, все перед ней заискивают, даже мальчишки стараются угодить, – и в целом несколько дней атмосфера в классе напоминает суету на мысе Канаверал перед запуском ракеты.

– Ты во сколько придешь?

– Точно не первая, – говорит Бене. – Не хочу, как дура, оказаться с ней с глазу на глаз.

– Ой, правда! Я даже не подумала! – воскликнула Фарида, самая громкая из них.

– Лучше явиться ближе к трем, тогда точно никто не скажет, что мы ждали под дверью.

Каждая из них воображает предстоящее событие по-своему. Фарида рисует себе великолепный, потрясающий бал, в духе то ли «Мадам Бовари», то ли «Золушки». Элен – скорее, шикарный прием с коктейлями, как в сериале «Династия». А Бене в основном мечтает о газировке и Curly с M&M’s: у нее дома сласти под строжайшим запретом после вердикта терапевта о «небольшом лишнем весе» девочки. Всеобщее возбуждение достигло такого накала, что в конце уроков в пятницу даже классный руководитель пожелал им отлично повеселиться. В четыре часа все разошлись по домам в почти лихорадочном состоянии. Накануне не спалось, слишком велико было предвкушение.

В субботу за завтраком не успела Элен доесть свою порцию, как отец, взглянув на настенные часы, потянулся и выдал:

– Ну что, скоро пора отправляться.

– Куда? – спросила Элен.

– К твоей подружке. Где это, кстати?

– Но еще слишком рано!

– Что поделать. У меня полно других хлопот.

– Но тогда я приду самая первая!

– Я обещал заехать к Депетрини, проверить, откуда течь. А потом еще к доктору Микло, какие-то неполадки с бойлером. Так что мы едем прямо сейчас.

Жанно – мастер на все руки, и бытовые проблемы в их семье решаются без сторонних спецов. Пуаро ни разу не нанимали плиточника, каменщика или, скажем, сантехника. Жанно еще и садовод. Огород на сто квадратных метров за их домиком просто загляденье: грядки с луком, ряды колышков, по которым вьются помидоры и зеленая фасоль, рядом ревень и петрушка. Сорняков тоже немало. Летом обязанность Элен – вырывать их вручную, что она делает с плеером в ушах под Who Wants to Live Forever. Кто «хочет жить вечно»? Уж точно не она. В любом случае, подработки отца приносят лишнюю денежку, и на этом фоне переживания по поводу дня рождения мало кого волнуют. Начинается перепалка. Но Мирей ее обрывает:

– Будет или так, или никак. Мы тебе не прислуга.

Элен решает, ладно, подождет где-нибудь на улице, погуляет. Телесиноптик Ален Жийо-Петре пообещал, что температура во Франции в этот ноябрьский день будет колебаться от шести градусов в Страсбурге до восемнадцати в Бастии. Терпимо. Она натягивает свои псевдомартенсы, наматывает на шею шарф, берет подарок, потом надевает шапку и пальто.

– Надо же, да ты прямо на Северный полюс собралась!

Девочка в ответ огрызается. Мать велит ей придержать язык, мол, не с подружкой разговариваешь. Элен поджимает губы и низко опускает голову, чуть не лопаясь от злости. Вечно надо молчать, быть паинькой, сдерживать свои чувства, свои желания. Но куда же их деть, ведь внутри у нее настоящий вулкан. Элен так хочет, чтобы он прорвался наружу – но повсюду одни ограничения: школа, родители, да весь мир для нее как смирительная рубашка. Тем временем Жан снял тапочки и влез в мокасины, заношенные, но дико удобные – он в них даже в саду работает; в любом случае выходить из машины он не собирался. Затем он напялил вельветовую куртку, подбитую овчиной.

– Погнали!

Отец кладет свою тяжелую руку Элен на плечо, и этот груз словно внушает ей: так надо. И все будет хорошо. Но тут же ее накрывает глубокая, необъяснимая грусть. Как же противны эти постоянные перепады настроения. Не жизнь, а американские горки.

За рулем красного «Пежо-309», уже немного опаздывая, Жан насвистывает себе под нос, на фоне бормочет радио, а дочь неотрывно наблюдает за его руками: как ловко они движутся, машинально перелетая с рычага скоростей обратно на руль, вены резко обозначены, большие пальцы вывернуты, под ногтями тонкая черная полоска, общее ощущение уверенности; потом она отворачивается и смотрит в окно на до боли знакомый город. Ноябрь окрасил все, от фасадов до неба, в серый, и даже река словно лишилась цвета. Мозель извивается под мостами словно струя масла или поток слез. То тут, то там эту монохромность нарушает рекламный плакат, вдруг взрываясь сверканием золотого флакона духов, или ядовито-зеленое пастбище с молочными коровами. Наконец они прибывают на место, к огромному дому в бывшем пригороде, глядящему на округу свысока. Элен целует отца, говорит «спасибо». Она вдыхает его запах, аромат лосьона после бритья, кожа у него всегда такая гладкая, выделанная тщательным ежедневным скоблением бритвы.

– Ну, давай, повеселись от души. Я на работу.

– Ага.

– Ты чем-то недовольна?

– Нет, все нормально.

– Эй, подарок не забудь.

Машина умчалась, и Элен осталась стоять, как идиотка, посреди длинной улицы шикарных особняков со свертком подмышкой. Было не так уж холодно, но ее постепенно начало знобить. Какое-то время она бродит по району, и ей кажется, что каждый прохожий глядит на нее с подозрением, а фасады домов – с презрением. Вот из окна первого этажа богатого дома какая-то девочка наблюдает за ней, прижавшись лбом к стеклу. Минуты ползут так медленно, и Элен начинает ощущать холод в руках и ногах. В конце концов она решается позвонить в дверь дома Шарлотты, пришла раньше времени, ну и что. Она жмет на круглый позолоченный звонок и слышит, как внутри раздается пафосный перезвон двух нот.

Ей открывает дверь Шарлотта собственной персоной.

– Ты уже здесь?

На новой однокласснице футболка с надписью «Пошло все на хрен», на глазах розовые тени, на губах блеск. «Это она что, нарядилась?» – думает про себя Элен. Но в то же время тайно признается себе, что хотела бы быть такой: красоткой, фифой и в то же время крутой. Она вручает Шарлотте подарок. Та благодарит и приглашает ее внутрь.

С ума сойти, какие здесь высокие потолки! Девочки идут через весь дом. На стенах, на мебели – повсюду много фотографий, особенно семейных, на них все улыбаются, видно, что домочадцы на жизнь не жалуются, всем довольны и часто ездят отдыхать. Элен это напоминает семейный каталог. Часто попадаются снимки мальчиков-близнецов, чье взросление можно проследить от пеленок до черных горнолыжных трасс.

– Это твои братья?

– Ага.

Элен держит язык за зубами, не говорит, что выглядят они как-то странно. Девочки выходят на немного старомодную веранду, с которой виден красивый сад с аккуратно расположенными клумбами и темно-зелеными кустарниками. Там, между двумя длинными столами, уставленными напитками, пирожными и разными сладостями, устроена импровизированная танцплощадка. Поодаль, на отдельном столике, ждет своего часа музыкальный центр.

– Просто супер, – говорит Элен.

– Ага.

– Ах! – это сзади к ним подошла мадам Брассар, тоже в джинсах и футболке, с голыми руками, если не считать невероятно плоских часов на запястье. А массивное серебряное кольцо на правой руке безупречно справлялось с ролью единственного украшения.

– Мама… – прошипела Шарлотта.

– Но, послушай, могу же я хотя бы поздороваться с твоими друзьями!

Очень быстро выясняется: Шарлотта договорилась с родителями, что те будут находиться у себя на протяжении всего праздника. Но мадам Брассар так хочется познакомиться с одноклассниками своей дочери – к тому же она, как-никак, у себя дома. Элен толком не успевает поздороваться, как Шарлотта уже утаскивает ее дальше.

– Ладно, пошли покажу тебе свою комнату, пока ждем остальных.

Элен идет следом за хозяйкой, глазея по сторонам; коридор, по лестнице на третий этаж, снова коридор. Если ей придется искать обратный путь самой, она не справится. Наконец, комната Шарлотты. Над кроватью – красочная афиша корриды. Целая стена усеяна открытками с изображениями: Джим Моррисон, Рембо, Генсбур, Дюрас, знакомые все лица. Остальных Элен не знает.

– Кто это?

– Йейтс.

– А это?

– Вирджиния Вулф.

Элен подходит вплотную и внимательно разглядывает каждую открытку: схожие тени, изгиб носа, одинаковое выражение глаз. И, уже привычно, ее накрывает волна меланхолии, сладкая грусть на самом кончике языка, тающая, словно леденец. Ей тоже хотелось бы принадлежать к этому черно-белому миру, писать стихи, романы, познать мучительную любовь, при этом находясь в обстановке, достойной этой жизни, такой манящей. Глядя на эти снимки, она ощущает полное родство с их идеальным существованием, с атмосферой, которую трудно описать словами, но в которой она была бы несомненно счастлива. Такое же чувство она испытывает, листая «Мадам Фигаро» в приемной у стоматолога.

От нечего делать Шарлотта уселась по-турецки на коврик и стала, скучая, заплетать из длинного ворса косички. Элен чувствует себя неловко, но любопытство берет верх и, перестав стесняться хозяйки, она начинает инспектировать стеллаж – перебирает диски, всякие безделушки, рассматривает корешки книг – здесь полный винегрет: Джек Лондон и Роальд Даль, Бальзак и «Маленькие женщины». На этих полках она обнаруживает вещицы, от которых слюнки текут, как от вида булочек после школы. Американские романы, действие которых происходит «на дороге», Кокто – и вот они, розовые, небольшого формата книжки Анаис Нин. Она берет одну из них с небольшой ротанговой полки.

– Ты что там делаешь? – раздраженно говорит Шарлотта. Она не выносит бардака.

– Что это?

«Генри и Джун». Элен уже слышала где-то это название, и от него осталось приятное, обволакивающее впечатление. Такое частенько бывало – когда ее вдруг влекли какие-то малознакомые вещи, она чувствовала, что они касаются ее лично, хотя толком и не понимала, почему. Например, схожее ощущение возникло у нее, когда она увидела в одной телепередаче фото Марлона Брандо. Или услышала голос Жана Топара в конце мультсериала «Таинственные золотые города». То были своего рода вспышки озарения, загадочные сближения, оставлявшие в ней отпечаток сродни следам пальцев на чистом стекле. Это было чудесно и в то же время мучительно, ибо ускользало, но манило. Интересно было бы разобраться. Где-то там средоточие ее желания, готового унести ее за собой.

– Ничего особенного, – ответила Шарлотта.

Но все-таки соизволила подняться и подойти.

– Дай-ка.

Она взяла у Элен книгу и поставила обратно на полку, вновь обретшую безупречный, законченный вид. Потом указательным пальцем вытащила другой томик, стоявший ближе, тоже с розовой обложкой.

– А это ее дневник. Просто класс. Она рассказывает все.

– Что – все?

– Все.

Шарлотта протянула книжку Элен, и та сразу набросилась на текст на задней обложке.

– О своей жизни, о знакомствах с разными писателями. О том, как она вытворяла, что хотела, и плевала на всех.

– Вот как?

– Есть там вещи и похуже. Кстати, у моей матери полная коллекция.

Потом Шарлотта подошла к своей кровати, села и открыла тумбочку.

– Смотри.

Она показывает Элен небольшую тонкую книжку, на обложке которой со спины изображена сидящая, обнаженная до талии женщина в шляпе, украшенной пером. Плотный и крупный шрифт названия напоминает витрину секс-шопа. Одна рука у женщины поднята, и там бесстыдно виднеется густая поросль.

– Эту я у нее стянула, – шепчет Шарлотта.

Элен тоже устраивается на кровати. Девочки сидят, прижавшись плечом к плечу, склонившись над книгой, их волосы немного спутались.

– О чем здесь?

– Разные истории. Про секс, – объясняет Шарлотта, понизив голос.

Элен листает страницы. Некоторые слова словно выпрыгивают ей в лицо. Она вдруг ощущает странный жар.

– Дашь почитать?

По лицу Элен Шарлотта понимает, что ее интерес неподделен. Но, конечно, надо отказать. Ей самой еще не положено читать подобные вещи. Она выудила это сокровище из личного литфонда матери в тайном уголке большой библиотеки, за книгами по искусству, где та и хранила «клубничку». Там было много другого, та еще жуть. Шарлотта вскоре во все посвятит Элен. Девочки будут вместе копаться в запрещенке, хихикая и краснея, а потом организуют восхитительный книжный трафик. Так они прочитают всю Полин Реаж, Режин Дефорж, Артура Миллера, кое-что де Сада и «Любовника леди Чаттерлей», который не оставит особого впечатления, кроме глубокой скуки.

Но в этот момент Элен зависит от решения Шарлотты. Ведь ее мать может явиться в любую секунду и постучать в дверь. Случится скандал. Девочки приходят в возбуждение. И Шарлотта говорит:

– Ладно. Но чтобы вернула через два дня.

– Клянусь.

Элен засовывает книгу под свитер. Она чувствует животом ее твердую прохладу. Ей хочется тут же начать читать, но одновременно не хочется разрушать таинство, напряжение, возникшее между ней и Шарлоттой, когда разбирает смех и внутри все клокочет.

– А в благодарность я принесла тебе дерьмовый подарок, – говорит она. – Прости уж.

Тут-то Шарлотта расхохоталась. Она такая хорошенькая, такая милая, словно куколка. Между ними явно проскочила искра, теперь они вместе навсегда – что значит как минимум до конца учебного года.

Вскоре являются остальные, и Элен приходится покинуть свою новую подругу – пришли Бене и Фарида.

– Офигеть, какая же красота!

– Да, повезло этой воровке.

Элен с Фаридой оборачиваются к Бене, ожидая объяснений, но та лишь пожимает плечами, оставив их в недоумении.

Довольно скоро весь класс собирается на веранде. Угощение сметают в мгновение ока, Шарлотта открывает неположенные подарки, а потом наступает время танцев. Девочки с мальчиками немного флиртуют, но, поскольку мать Шарлотты то и дело заглядывает, до затяжных медляков дело не доходит. Элен не танцует, довольствуясь наблюдением за происходящим вместе с подружками. Так странно видеть одноклассников, с которыми постоянно общаешься, за пределами школы. Мальчишки выглядят еще более по-детски, дурачатся, тогда как тщательно наряженные девочки скорее напоминают взрослых девушек в миниатюре. Вторая половина дня пронизана легкими прикосновениями, застенчивыми взглядами, шуточками и несмелыми дерзостями. Когда Ромэн Сприэ подходит к Фариде и приглашает на танец, та отказывается, хотя в глубине души совсем не против. Но Бене начеку, а подруги пока важнее, чем парни. С наступлением ночи Лоранс Антонелли предлагает устроить спиритический сеанс. Большинство ребят усаживаются прямо на землю вокруг зажженных свечей и горсткой рассыпанных по кругу букв из «Скрабла». Несколько долгих минут они пытаются вызвать духов, но безуспешно, взрывы дикого смеха перемежаются с приступами настоящего страха. И тут вдруг гаснет свет. Все куда-то бегут наощупь, падает один из столов, многие в носках, и кто-то ранит ногу о разбитое стекло… Слезы. Прибегает мадам Брассар. Но все оказывается лишь чьей-то неудачной шуткой. Чьей именно, выяснить не удается – как раз начали съезжаться родители, чтобы забрать своих чад. Семь часов вечера. Праздник завершен. Что ж, все прошло прекрасно.

Тем же вечером Элен проглатывает книгу, одолженную у новой подруги, за каких-то три часа. По ее мнению, она и прекрасна, и ужасна. Некоторые пассажи настолько шокируют ее, что она перечитывает их дважды, чтобы возмутиться еще сильнее.

Родители решили отдать Элен в частное заведение, видя в этом двойную выгоду: школа находилась рядом с конторой, где работала Мирей, а еще в ней учились дети самих нотариусов. Но эта ставка на будущее, однако, несла в себе и ряд неудобств. Нужно было каждый день тащиться туда из Корнекура, четырежды в год отстаивать мессу в школьной часовне и выслушивать от родителей, как же это дорого. В остальном же там было, в принципе, не хуже и не лучше, чем в других местах. Мать высаживала ее у ворот очень рано, потом, ближе к восьми, во дворе появлялись Бене и Фарида, и они тусовались у калитки со стороны улицы Пассан, там было не так людно, как у главного входа, а еще это поддерживало иллюзию, что, если им захочется, они могут быстро свинтить.

Только после этого дня рождения привычки Элен изменились. Теперь она часто поджидает Шарлотту под навесом со стороны улицы Клемансо. Иногда та приносит ей новую книгу, или Элен возвращает ей прочитанную. Впрочем, чаще всего девочки просто болтают. Их встречи всегда торопливые, как у заговорщиков. Они прячутся в укромном месте, за мусорными баками, чувствуя себя преступницами в розыске. Их дружба похожа на роман, тайный роман.

Звенит школьный звонок, и Элен бежит к своим подружкам, Бене и Фариде. Но те уже просекли ее маневры.

– Что тебе у этой козы, медом намазано?

Бене сразу рубит правду-матку, Фарида же не так уверена в своей правоте, что не мешает ей с жаром поддакивать.

– Да блин, кто она такая? Ничтожество.

– Что такого, мы же не в тюрьме.

– По тебе не скажешь, – бросает Бене с презрительной миной.

И отваливает, закинув рюкзак за плечо и отчаянно виляя бедрами. На ней сегодня джинсы и олимпийка в цветах марсельского «Олимпика» – наследство от старшего брата, уже тесноватая. В прошлом году один парень, сидевший позади нее на естествознании, потянул Бене за резинку лифчика, и та в ответ плюнула в него.

Элен, однако, огорчена, что с прежними подружками разладилось. Ведь они были знакомы еще с детского сада. А прошлым летом ездили на природу – лучшие каникулы в ее жизни. Они провели три дня на берегу небольшой речки недалеко от Пломбьера в компании старшего брата Бене. Фарида немного влюблена в него, так что это было забавно. Все четверо не расставались ни на минуту, купались, жарили барбекю. Тогда им казалось, вот она, свобода.

Она не понимает, что с ней происходит, почему то, что было так дорого для нее еще вчера, теперь вдруг страшно бесит. Общаясь с родителями, она просто не может сдерживать раздражение и то и дело закатывает глаза. А сразу после ужина закрывается у себя с плеером в ушах и книжками. Но даже собственная комната, которую она годами украшала по своему вкусу, стала ее дико раздражать. Две недели назад она сорвала со стены огромный постер с Мадонной и приколола вместо него снимки старых голливудских звезд – в табачном киоске набор в сто штук продавался за десятку. Она рассматривает прекрасные, в сепии, лица Уоррена Битти и Мэрилин, ни одного фильма с которыми не видела. И Брандо, конечно. Она в растерянности. И постепенно замыкается в себе. Ей хочется понять, что с ней творится. Иногда она бросается в слезы от злости и нетерпения, от желания, чтобы время ускорилось, а потом огорчается из-за быстрых изменений. При мысли о том, что до конца школы еще целых четыре года, ей в ярости хочется разнести все вокруг. Элен начала считать дни до совершеннолетия, когда сможет, наконец, сказать: «Мне восемнадцать, и пошли вы все на хер». Ее жизнь напоминает скороварку – она чувствует, как внутреннее давление нарастает. Она говорит себе, что не выдержит, что для нее это слишком, а может, слишком мало, и по щекам градом катятся слезы, хотя нельзя сказать, что она бедная-несчастная.

Им пришлось долго интриговать, сочинять причины, но в конце концов они добились своего.

Элен и Шарлотта держатся за руки и напоминают на льду двух новорожденных оленят, пытающихся сохранить равновесие. На обеих объемные шерстяные шапки – сначала Шарлотта хотела надеть фетровый берет, но потом решила, что вид у нее идиотский. Издалека они – как две сестры. Впрочем, вблизи тоже.

Родители привезли их на каток в полтретьего и заберут ровно в семь. Времени не так много, но для начала неплохо. Перед входом мать Шарлотты и отец Элен обменялись рукопожатием. Оба были так приветливы, улыбались во весь рот – явно довольные, что их дочери в приличной компании. «Мы вам доверяем, девочки, вы уже большие – и очень надеемся, что нам не придется за вас краснеть». Сами же девочки глаз не сводили с фигуристов там, на катке.

Сначала они забились в уголок у самой лестницы и долго стояли там, уцепившись за перила, словно мидии на свае. Девочки разрумянились на морозе, но они не решались двинуться дальше, по неопытности даже не зная, что делать – из носа у них текло, и было так здорово наблюдать за другими, слушая музыку, льющуюся из динамиков. Невероятно.

– Вроде в какой-то момент должны выключить свет, – сказала Элен.

– Ага, но врубят прожекторы, как в фильме «Бум».

Элен хихикает в восторге, она фанатка Софи Марсо.

– Видишь, вон там?

– Кого? – спрашивает Элен.

– Тех парней…

Их трое, все без перчаток и шапок, стоят и болтают с двумя девчонками довольно вульгарной наружности: на голове начес, синие тени на веках, пухленькие, но очень хорошенькие. Потаскушки.

– Они из хоккейной команды, – говорит Шарлотта. – Мы с отцом время от времени ходим на матчи, ему на работе выдают даровые билеты. Вон тот, поменьше ростом, уже играет в основном составе. А ему всего шестнадцать.

– Вот как?

– Зовут Кристоф Маршаль.

Элен с Шарлоттой в таком возрасте, когда одно лишь лицо парня может пробудить чувства. Так что они разом влюбляются в Кристофа Маршаля, а заодно в Матье Симона и Джереми Киффера – все мальчики немного старше их, симпатичные и все из себя, ведь, чтобы с тобой целовались девочки, необходимо принадлежать к крутой компании, иметь мопед или скутер, четкий прикид, быть вхожим на самые разные вечеринки «для своих». Вскоре Элен и Шарлотта будут часами сладко страдать, несчастные и томные, лежа на кровати и слушая хиты Уитни Хьюстон или Фила Коллинза. Они будут заучивать тексты и петь их вместе на переменах, начнут тайком курить. Песни о любви для того и придуманы, чтобы снова и снова переживать этот трепет, оставаясь в плену смутного образа «великой страсти» – коснуться мальчика, потом весь урок смотреть на его затылок, важна любая мелочь.

– Надо обязательно посмотреть их матч, – говорит Шарлотта.

– Ага!

– Но предупреждаю, я его первая заметила.

Элен прикалывается:

– Нужен мне твой лилипут!

Они прижимаются друг к другу в порыве чувств, порожденных приторно-розовым «романом», который только начала воображать Шарлотта. Кристоф для них пока еще не реальный человек, скорее фотка на обложке, далекий и безупречный, как на плакатах, что висят у них в спальнях. Как бы то ни было, так чудесно мечтать о нем, от этого все вокруг обретает новый смысл.

– Ах! – воскликнула Элен.

Кристоф вдруг покидает свою компанию, выполнив грациозное скольжение назад, потом совершает не менее изящный разворот и подъезжает к двум девчонкам в пуховиках на другом конце катка. Он движется плавно, чуть задевая других фигуристов с нарочитым пренебрежением и вдруг резко тормозит перед этими девушками, отчего их осыпает вихрь ледяных брызг из-под лезвий коньков. Те, конечно, бурно возмущаются, отряхивая куртки, но ясно, что они польщены. Руки в задних карманах джинсов, вся жизнь впереди – Кристоф красуется, он такой один на свете – несносный, неотразимый.

– А это что за мокрицы? – с деланным отвращением спрашивает Шарлотта.

Элен прыскает. Но времени на треп у них в обрез: вдруг гаснет свет, и сразу раздаются звуки фортепиано, отдающиеся тяжелым эхом в огромном пространстве ледяной арены. И вот по льду уже шарят разноцветные лучи прожекторов. Уже, взявшись за руки, скользят пары, дискошар разбрасывает вокруг мелкие брызги огней и звучит печальный хрипловатый голос Бонни Тайлер. С этого мига всегда происходит одно и то же, неизбежно. Эта часть вечера, с медляками, тоже пролетает быстро. А завтра будет воскресенье, скукотень. Нельзя упускать шанс. Но тут Кристоф Маршаль берет одну из девушек за руку и увлекает на лед. Это блондинка в расцвете своей юности, и боже, как же удивительно и больно видеть эту идеальную пару, плывущую всего в паре метров от них. Элен хочется умереть на месте.

– Какой облом!

– Да, отстой.

Шарлотта отдирает ее от перил, и вот они тоже катятся по льду – неуверенно, расставив руки в стороны, цепляясь друг за дружку в исчерченном синими лучами полумраке. Элен хватает Шарлотту за руку, и та крепко сжимает ладонь подруги.

Кристоф смотрит на своего отца и размышляет, как бы ему получше сообщить новость.

Оба все еще сидят за столом, в тепле привычного уюта, переваривая ужин. Этим вечером Кристоф устроил пир на весь мир: по дороге с работы купил в «Леклерке» два свежайших стейка-турнедо, потом выбрал в винном магазине бутылочку «Сен-Жозефа». Отец, обозревая всю эту снедь на кухонном столе, спросил, что сегодня за праздник.

– Сейчас увидишь, – ответил Кристоф.

И достал из сумки новую игровую майку. Как и прежде – с номером двадцать. Только теперь зелено-белую и со стилизованной волчьей мордой на груди. Глаза отца, обычно блеклые, водянистые, вдруг засверкали.

– А почему волк? – спросил он.

– Ты же знаешь, так называется команда. Типа, символ Вогезов.

– Ну да.

Габриэль тем временем порыскал в пакетах и издал ликующий вопль, обнаружив сырные кубики и упаковку эскимо, что привело к стремительному бегству кота Минюсса, знавшему на своей шкуре: лучше держаться подальше от восторгов этого ребенка.

Жерар Маршаль воздержался от дальнейших комментариев, но помог накрыть на стол и даже снял домашнюю кофту, повесив ее на спинку стула, – для пущей торжественности. После чего, пока Кристоф возился у плиты, подал аперитив – колу мелкому, по пиву взрослым. Мальчик попросил бумагу с цветными карандашами, чтобы нарисовать своего папу-чемпиона. Наступил момент поднять бокалы.

– За нас?

– За твой сезон.

И они выпили, три поколения мужчин под одной крышей, без жен и матерей, в резковатом свете кухни, в тепле очага, под скрип стульев на кафельном полу.

Потом мальчик с жадностью набросился на сырные кубики, и в конце концов дед велел ему остановиться, ведь так можно весь аппетит перебить. Тот не послушался, и тогда Жерар положил свою тяжелую лапу на его маленькую круглую ладошку, и под взглядом старика мальчик на секунду замер на месте с вытянутой рукой. Глаза за стеклами очков были хитрющие. Кристоф просто любовался ими. За его спиной на сковородке шкворчало масло, распространяя вокруг приятный аромат. Старый стол, большая белая раковина, кухонные шкафчики, ровное гудение холодильника. Неизменный антураж. И все же не вечный. Чарли собиралась переезжать. А значит, привычная жизнь заканчивалась.

Но этим вечером они поужинали на славу, и не только благодаря бутылке «Сен-Жозеф», которую уговорили в два счета. Жерар даже показал несколько своих обычных фокусов, и, хотя Габриэль уже не верил, что у него исчезает нос, трюк с монеткой, которая появляется из-за уха, снова привел его в восторг.

Позже, уложив мальчика, мужчины еще немного посидели за столом. Было лишь начало десятого. Кристоф слушал шум посудомойки за спиной и ждал удобного момента, чтобы рассказать отцу все без утайки. Старик был в прекрасном настроении, немного навеселе. Принялся вспоминать старые добрые времена, поглаживая по голове забравшегося на колени кота. Самая поразительная штука в этой его болезни – видеть, как вроде бы затухающая память вдруг фонтанирует воспоминаниями.

Жерар Маршаль прошел типичный путь бэби-бумера, который в его изложении превращался в настоящую эпопею. Окончил школу, затем выучился в местной мастерской на электрика и с головой ушел в работу, впахивая на протяжении «тридцати славных лет»[1], когда шла стройка за стройкой – в Гренобле и Тюле, Ла-Рош-сюр-Йоне и Гере. По всей стране возводились больницы, офисные комплексы и новое жилье, что породило целое поколение молодых трудяг, веселых и беспечных – штукатуров, каменщиков, электриков, теплотехников, плиточников, монтажников лифтов, маляров, кровельщиков. Все они, свободные, как птицы, жили по гостиницам и относились к работе, как к шабашке на каникулах. Платили прилично, с почти ежемесячной прибавкой, а если вдруг доставал начальник, ты брал расчет, и в ту же секунду приплывала в руки новая работа. По вечерам они ужинали в ресторанчиках и до поздней ночи рубились в белот там же, в залах с простецким декором – клетчатые скатерти, большие часы на стене, – поглощая рюмку за рюмкой местный самогон. К часу ночи хозяин говорил: «Ну все, хватит на сегодня» – тогда мужики для виду недовольно ворчали, но отодвигали стулья и расходились по номерам, по дороге отпуская шуточки. Уже в кровати они слушали результаты спортивных матчей по маленьким транзисторам «Браун», зажав в зубах «Житан», прочитывали пару страниц детектива в мягкой обложке, на обороте которой рекламировались неоспоримые достоинства духов «Балафр» или сигарет «Басто». А потом спали сном праведников, целый народец славных пролетариев, баловней жизни, уверенных, что так и надо, что работа и удача с ними навсегда.

Особенно ярко Жерару Маршалю запомнился май 1968-го, тогда он работал на Корсике, где занимался установкой слаботочных систем в новой больнице коммуны Фуриани. Материковая часть страны была тогда охвачена забастовками, царил хаос, а рабочие могли дать отдых своим натруженным рукам и помечтать о светлом завтра, тогда как солидные буржуа были охвачены паникой и искали убежища кто в Швейцарии, кто в загородных поместьях, кто – в чтении Шатобриана. Как бы то ни было, Корсику тоже затронула всеобщая неразбериха, ее изоляция даже усугубилась: из-за отсутствия материалов и указаний из центра стройка в Фуриани остановилась, а Жерар с сотоварищами почувствовали себя Робинзонами – в полном безделье на берегу моря.

Конечно, парням пришлось поволноваться за свою судьбу на этом острове, ведь они никого здесь не знали, а зарплату им больше не платили. Но хозяин гостиницы «Бо Риваж», спокойный, упитанный малый, продолжал давать им кров и пищу и даже подкидывал деньжат, чтобы они могли сводить концы с концами. Эта нежданная передышка, конечно, не продлилась долго, но осталась в памяти Жерара как некая драгоценность, момент, когда его юность слилась с юностью природы – бесконечные дни на пляже, опьяняющая анисовка, вечера на террасе, смуглые девушки, оказавшиеся, к их удивлению, уступчивее, чем те, что на континенте; по крайней мере, так он говорил теперь, полвека спустя, пряча легкую улыбку в седых усах. Он до сих пор носил в бумажнике фото длинноволосой бастианки. Имя ее забылось, но часы, проведенные вместе в мелких бухточках, нет. Возможно, в итоге у него в памяти сохранится лишь одна эта картинка – родинка под женским пупком.

Шло время, и Жерар, устав от полукочевого образа жизни, устроился на работу в компанию «Рексель», где сделал неплохую карьеру, потом женился на Сильви Валентен, а еще позже открыл собственный магазин спортивных товаров. «Та же бакалея, только для ракеток», – говорил он. Постепенно, при том что их благосостояние заметно росло, у Жерара стал портиться характер. Его постигла драма всех мелких предпринимателей: постоянная нервотрепка, ежедневный хаос с поставками и логистикой, управление складом, неподъемные налоги, клиенты, то необязательные, то треплющие нервы, два нанятых продавца-бездельника, только и знающих, что клянчить прибавку. Особенно сурово ударила по нему проверка комиссии соцстраха, которая окончательно похоронила его добродушный нрав где-то к середине 1990-х. У них с Сильви был красивый дом, две машины, три телевизора, набитый доверху холодильник, да и двое сыновей давали повод для гордости, несмотря на выходки старшего. Однако все это не радовало. И с годами горькая тревожность стала неизменным фоном его жизни, словно непроходящая мигрень.

Надо сказать, что и Сильви не отличалась особой жизнерадостностью. С тех пор, как родился Кристоф и она ушла с работы, в ней что-то надломилось. Когда же мальчики подросли, Жерар стал советовать ей найти какое-то занятие – вступить в клуб по интересам, кататься на велосипеде. Но подобные разговоры вызывали у недовольной жены лишь скорбную гримасу:

– С таким же успехом могу и в Мозель прыгнуть, – небрежно замечала она, затягиваясь «Винстоном».

А ведь в школе она прекрасно успевала, о чем свидетельствует стопка ее дневников, хранящихся на чердаке. Не говоря уж о тесте IQ, который она прошла в шестнадцать лет и с тех пор обожала приводить в качестве неоспоримого доказательства того, как ей не повезло, как обошлась с ней судьба-злодейка. Она могла бы продолжить учебу, если бы встретила поддержку, но в ее семье это никого не интересовало. Главное – постоянная зарплата и дети; ее мать даже ни разу не расписалась в ее дневнике.

– Ты могла бы наверстать, – замечал Жерар без особой веры в это.

Сильви закатывала глаза к потолку. Да чего ради? В ее возрасте она все равно не станет ни учителем, ни инженером. И снова выходила курить в сад с видом на небольшой прудик и фруктовые деревья. Их каждодневная жизнь сводилась, в сущности, к бесконечному сражению без смертоносных атак и состояла из одинаковых до скуки перепалок с более-менее справедливыми упреками. Старший брат Кристофа, Жюльен, уже давно выбрал сторону матери. Впрочем, они вообще были очень похожи.

Как и она, Жюльен оказался слишком раним, вспыльчив, не способен идти на малейшие уступки, слишком самоуверен и в то же время закомплексован. А еще обладал острым, как бритва, языком, способным ранить до самого нутра. Кристоф же, наоборот, больше пошел в отца, даже внешне. Так или иначе, у каждого было в семье свое место и своя роль: они ругались и мирились, спорили и истерили, все как у всех. Но, по счастью, у них был хоккей, мощный фактор перемирия. По крайней мере, здесь Маршали шли единым фронтом.

Дело в том, что в течение нескольких лет Жерар выступал спонсором местной команды, за что ему причиталась на трибунах ложа с бесплатными местами. Он мог приглашать в нее своих поставщиков, клиентов и друзей. Даже Сильви на матчах преображалась. Если кто-то из противников толкал Кристофа и тот врезался в борт, ее вопли были слышны на другом конце арены. Болельщики избрали ее своим талисманом и время от времени выкрикивали, подбадривая и немного подкалывая: «Вперед, мамаша!» А в конце первого периода к ним заходил сам мэр и пожимал всем руки. Жерар ценил эти маленькие знаки внимания.

– Ты помнишь? – то и дело спрашивал он.

Кристоф помнил. Всегда одни и те же истории, одни и те же байки, он и хотел бы забыть – не смог бы.

– Малыш будет счастлив посмотреть, как ты играешь.

– Надеюсь.

– Мы будем ходить на матчи.

– Не знаю, сколько мне дадут игрового времени. Честно, меня взяли в основном, чтобы затыкать дыры.

– Поглядим.

Кристоф улыбается. Три дня назад при личной встрече тренер команды, Мадани, выложил все начистоту.

– Слушай, не буду тебя обманывать. Ты уже староват. И так уже пропустил пять игр и подготовительный период. Будешь еле ноги передвигать. На следующей неделе мы сразимся с «Вожани». Не знаю, понимаешь ли ты риск.

Гренобльская команда, где воспитывались будущие игроки, – молокососы с бьющей через край энергией, готовые на все, лишь бы показать себя на льду. Да, опыта им не хватало, но к третьему периоду за ними уже было не угнаться.

– У меня только один словак, плюс с Павлом, который на воротах, средний возраст команды – тридцать один год, – продолжал тренер. – И большинству в понедельник утром топать на работу. Полный пипец.

Когда-то они с Кристофом играли в одной команде почти десять лет, хотя никогда не корешились. Впрочем, отношения были ни при чем. Тренер просто говорил правду.

Ясное дело, президент клуба излагал совершенно иной взгляд на эту затею – в этом заключалась его функция:

– Я переговорил с директором по коммуникациям «Норске Тре», мы друзья. У норвегов столько бабла, успевай считать. Другое дело, что они не слишком рвутся в спонсоры после наших провалов в последние годы. Но я связался с приятелем, с которым мы учились в бизнес-школе в Нанси, его сын занимается теннисом вместе с моим старшим. Думаю, мы все устроим.

Президент клуба Манжен был одним из эталонных бизнесменов: носил пиджаки Ted Lapidus, ухоженный, всегда одет с иголочки, умело усиживал на двух стульях. Он владел рестораном, двумя барами и боулингом в центре Эпиналя, кроме того, возглавлял Союз предпринимателей и ремесленников города. У него были свои люди в торгово-промышленной палате и в мэрии, а еще его считали левым – потому лишь, что его сестра выдвигалась на кантональных выборах в списке социалистов. Где бы ни мелькал этот элегантный и энергичный человек, он оставлял за собой фирменный шлейф лосьона для бриться и жизнелюбия. Впрочем, репутацию порядочного человека все это ему не гарантировало.

– Мы продадим им красивую историю. Твое возвращение на лед – это событие, о котором будут говорить. «Возвращение блудного сына». Выйдешь в цветах их фабрики. С таким подходом они забудут позор с ликвидацией по суду. Ты легенда, черт возьми! Понимаешь?

Кристоф все понимал, поэтому и позволял этому совершенно незнакомому человеку «тыкать».

Уже назавтра они вместе отправились в «Норске Тре», где им оказали теплый прием, подали бисквиты с соком, потом провели по предприятию. Этот норвежский гигант окопался здесь уже три десятка лет назад, но по-прежнему был чужаком, этаким викингом, несмотря на то что обеспечивал работой триста человек и гарантировал процветание Корнекура. Несомненно, не последнюю роль в таком отношении играл запах тухлых яиц, по вечерам частенько разносившийся по округе и возмущавший обитателей частных домов, из-за чего поднималась волна жалоб и петиций. Но, по мнению Грега, эти выбросы были абсолютно безвредны и скорее относились к области фантазии. Он, во всяком случае, ничего такого не унюхивал – и снова закуривал электронную сигарету, как бы в подтверждение своего скептицизма.

– В любом случае, мы очень рады вашему визиту, – обрадовался господин Гайи, директор предприятия, седовласый и голубоглазый красавец-мужчина, словно сошедший с рекламы банковских услуг.

Он указал гостям на фотографию на стене своего кабинета: площадь фабрики – семьдесят два гектара, оборудование оценивается в миллиард евро, годовой оборот приближается к тремстам миллионам. Директор по коммуникациям буквально прыгал от радости на протяжении всего визита.

– Мы хотим поменять имидж компании. Ведь люди прекрасно понимают важность предприятия с экономической точки зрения. Но продолжают относиться к нам как к иностранцам.

Президент клуба поддакивал ему со всей любезностью. Разумеется, дело в менталитете, привычках, определенная узость восприятия. Но все это поправимо. Даже жители прилегающих кварталов изменят свое отношение, когда команда начнет выигрывать.

На парковке Кристоф заметил Грега – тот курил, прислонившись к стене мастерской, он сразу узнал его длиннющие ноги, обутые в ковбойские сапоги, и выпяченный живот. Друзья помахали друг другу. Кристоф был рад его видеть, пусть даже издали.

Два дня спустя Кристофу выдали новую майку. Но жизнь такова, что за каждой хорошей новостью, похоже, должна непременно прилетать дурная. Там, в ресторане, Чарли без обиняков объявила ему, с некоторым сожалением, но безапелляционно, что переезжает в январе.

– И не надо изображать удивление. Я тебе давно говорила, что собираюсь уезжать.

Но Кристоф-то в это никогда не верил. Думал, ерунда это все, бабьи капризы, им здесь хорошо.

– Я получила работу креативного директора. В Труа.

– В Труа? Ты серьезно?

– Да. В небольшом агентстве, «Грацие Милле Коммюникасьон». Но у них есть крупные клиенты. Фестиваль шампанского, госконторы, банк BNP. Зарплата почти на шестьсот евро больше. Это шанс на миллион.

– А как же твой парень?

– Для него это не особо критично.

Ясное дело, ортодонт и на Луне будет при работе, как она не раз повторяла.

Склонившись над своим стейком Бавет с перечным соусом, Кристоф старался переварить услышанное.

– А ребенок? Ты с ним говорила?

– Пока нет, – ответила Чарли, ее лицо резко помрачнело. – И ты пока не говори. Я сообщу, когда буду готова.

Остаток обеда прошел в напряженной перепалке, но Чарли оставалась непреклонной. Она напомнила Кристофу о прошлом – о его отъездах, друзьях, проститутках. В итоге он просто встал и пошел в туалет. Что он мог ей сказать? В слова он больше не верил, плакать не станет, время пощечин осталось позади. Ему даже пострадать было некогда. Кристоф думал об отце.

В конце концов он так и не отважился. Убрав со стола, он поднялся на второй этаж, посмотрел, спит ли Габриэль. А когда спустился вниз, увидел: отец уже успел перебраться в гостиную и уснул перед телевизором с котом на коленях. Он снял зубной протез и выглядел глубоким стариком, настолько погруженным в недра возраста, что напоминал неразумного младенца. От некогда полного сил мужчины остались разве что усы. Кристоф поправил плед на плечах отца и на мгновение задумался. Порой ему приходила в голову мысль, может, всем было бы лучше, если бы он умер… Он взглянул на часы. Не так уж поздно, да и Марко настрочил ему с десяток сообщений, настаивая, чтобы тот обязательно заехал. «Мы с Грегом хотим тебе что-то показать, это сюрприз, давай-ка поднимай свою задницу и гони к нам». Кристоф взвесил все за и против. Чего уж, одним стаканом больше, одним меньше, мир от этого не перевернется. Кроме того, сегодня пятница. И, погладив напоследок кота, он вышел из дома, не забыв прихватить свою игровую майку.

Подъехав к дому друга, Кристоф ничуть не удивился, что во всех окнах горел свет. Два безбашенных дружка, видно, уже надрались, судя по громыхающим басам – на террасе играл забойный музон. Прежде чем позвонить в дверь, Кристоф тщательно запихнул майку в рукав, затем вдохнул ночной воздух. Было прохладно, но не слишком, а вокруг разливался покой. Лишь издали доносился гул скоростной автострады. Он снова взглянул на часы и дал себе слово, что не засидится допоздна. Через два дня начинаются тренировки, а завтра утром нужно кровь из носу на пробежку, пора приходить в форму.

– А, вот и наш красавчик! – воскликнул Грег, открыв дверь.

Кристоф ухмыльнулся. Его дружбан был в камуфляжной куртке, с двумя полосками сажи на каждой щеке. Не поймешь, то ли солдат, то ли охотник, но одно было точно: этот чувак основательно налег на «аперитив».

– Что вы тут затеяли? – спросил Кристоф.

– Набираем обороты, – невозмутимо отвечал Грег.

Кухонный стол был усеян пустыми банками и пакетами из-под чипсов-орешков, холодильник приоткрыт. Грег достал оттуда еще пару банок пива и знаком позвал Кристофа за собой. Чем дальше по коридору, тем громче становилась музыка. Кристоф вроде узнал трэк «Роллингов». Перед выходом на террасу Грег прошептал:

– Сейчас увидишь, это просто чума!

И зашелся беззвучным смехом.

И впрямь – Марко был при полном параде, лицо тоже в боевом раскрасе, в майке-алкоголичке с надписью Sepultura, сверху – рубашка цвета хаки. Он указывал куда-то в сад штуковиной наподобие трубки из ПВХ. При этом обогреватели-зонты фигачили на полную мощность, а колонки, державшиеся на честном слове, грозились рухнуть с подоконников на землю в любой момент.

– Что за приблуда? – спросил Кристоф, указывая на оружие Марка.

– Терпение! – сказал Грег. – Сейчас увидишь.

Он перехватил трубку, прижал к своему бедру, крепко взялся за рукоятку и, глядя прямо перед собой, нажал маленькую красную кнопку. Раздался оглушительный треск, и из трубы вылетел невидимый заряд, причем с совершенно неожиданной мощью.

– Да что это за хреновина?

– Пушка-картошка! – триумфально заявил Марко.

– Вот же придурки… – ответил Кристоф.

И, мигом позабыв о своих печалях, схватил самодельную пушку, чтобы попробовать самому. От унылых мыслей не осталось и следа.

– Засада в том, что каждый раз нужно вставлять новый газовый баллончик, – объяснил Грег.

– Это ты сварганил?

– Да, в интернете полно обучалок.

– Ну вы даете, дебилы.

Кристофа быстро ввели в курс: новая идея осенила их на прошлой неделе, после выдающихся стрельбищ с возлияниями. И вот сегодня часов с двух они накачивались пивом и пуляли во все стороны, чем и объяснялось их чудное настроение и военное облачение. Все вместе они запустили в вогезскую ночь еще с килограмм картошки, улюлюкая от восторга, как дети, и думать забыв, сколько электричества жрут обогреватели. Наконец настало затишье, Марко уменьшил звук в динамиках, а Кристоф улучил момент, чтобы показать новую майку своей команды.

– Охренеть!

Марко даже присвистнул.

– Красотень. Дай посмотреть.

Майка переходила из рук в руки. Друзья обсуждали цвет, ткань, дизайн рисунка. Грег даже завыл на Луну, изображая волка, чья морда украшала форму. Кристоф радовался происходящему, как ребенок, так что выпил второе пиво, потом все развивалось по накатанной, и он уговорил еще три банки. Ближе к полуночи все трое устроились в саду на стульях вокруг пластикового стола, и, положив на него локти, решили поговорить о серьезном. Головы у них отяжелели, стесняться было уже нечего, и тут открылось, что Грег находился в аховой ситуации.

Уже какое-то время он встречался с девушкой, с которой познакомился дома у своей матери – она ежедневно привозила готовую еду от одной благотворительной организации. Она была моложе Грега. Эта крашеная блондинка с крепкой попкой выполняла свою работу с неугасаемой энергией, что сразу и привлекло его внимание. Перед тем как отважиться на сближение, Грег довольно долго общался с ней чисто по-приятельски, грубовато и будто без задних мыслей, а оба друга всячески подталкивали его к действию. В общем, в течение нескольких недель Грег, когда мог, навещал мать именно в часы доставки, около десяти утра. Он даже взял себе ночные смены на заводе, чтобы освободить утренние часы. Поначалу их общение с Дженнифер Пиццато, именно так звали девушку, сводилось к небрежным приветствиям и дежурным любезностям. Девушка ставила вакуумные упаковки в холодильник, говоря при этом о матери Грега в третьем лице нарочито громким голосом: «Она хорошо спала? Она хорошо поела?» – что раздражало старушку, которая пока не оглохла, спасибо. Затем Дженнифер отправлялась по следующему адресу, быстро шагая в своих белых рибоках и покачивая внушительными бедрами. С балкона Грег наблюдал, как она усаживается в свой микроавтобус, чтобы колесить по городу и кормить других ослабевших старичков.

Но постепенно девушка оценила его знаки внимания, а возможно, ей прозрачно намекнула мамаша Грега. Как бы то ни было, она стала говорить потише, а краситься с большим старанием. Грег пригласил ее на кофе. Пока мать смотрела телеигру по второму каналу, они довольно долго просидели друг напротив друга в их крохотной кухне на пятом этаже, помешивая ложечками напиток в старомодных фаянсовых чашках. Из несоразмерно высокого окна струился солнечный свет, а на карнизе гадили и миловались голуби. Весной в одном из гнезд появилось три яйца. В тот день, когда вылупились птенцы, Грег наконец решился.

Вплоть до этого момента его любовная жизнь была довольно скудной. Время от времени он ходил на дискачи или посещал чайные посиделки с танцами в надежде закадрить не слишком разборчивую особу лет пятидесяти. И на этом, пожалуй, все. Тогда как с Дженнифер он впервые в жизни – а ведь ему было уже за сорок – приобщился к «культурным» ухаживаниям по всем правилам: походы в кино, завтраки в постель, знакомство с родственниками и прочая нервотрепка. Он попытался даже приструнить Биляля, отпрыска Джен от первого брака – как бы на правах старшего брата в чужой песочнице. Но пацан в свои тринадцать уже вымахал до метра шестидесяти и повидал на его месте многих. «Отвали, ты мне не отец», – бросил он; на том и порешили. Так или иначе, Дженнифер и Грег потихоньку причалили к тихой гавани: ужины в ресторанчиках и спокойные вечера у телека. Ниточки их совместной жизни переплетались все теснее, да и в койке, видно, все шло как надо, хотя Грег, обычно любивший потрепаться на эту тему и приукрасить свои подвиги, на этот раз помалкивал – и это был определенный знак. Так что в целом все шло неплохо, и никто не поднимал деликатных тем вроде брака, совместной жизни, отпуска, общего счета в банке.

И вдруг, как выяснилось несколько дней назад, Джен залетела.

В первый момент, по телефону, Грег даже не нашелся, что ей сказать. «Знаю, дерьмовая история, – заметила девушка. – Но что делать-то будем?» У него в голове не было ни единой мысли. Точнее, больше всего ему сейчас хотелось взять ноги в руки и умчаться на всех парах по шоссе 66 с фальшивым паспортом. На следующий день он зашел к ней, выпил пива, даже не присев, холодный, как айсберг, совсем чужой. Джен все понимала. Она была из тех женщин, которые приучены к этому – терпеть приступы гнева и трусости, тащить на горбу детей, ухаживать за стариками, получать гроши, приговаривая: «Ну что ж». Это передается от матери к дочери.

– А ты-то сама чего хочешь? – все-таки выдавил из себя Грег.

– Не знаю.

Ответ, очевидно, намекал, что она не намерена избавляться от будущего, затаившегося у нее внутри.

Отец Биляля давным-давно испарился, и ей пришлось натерпеться, когда она устроилась на ненормированный рабочий день, чтобы поднимать сына, а он был трудный ребенок. Но она сохраняла бодрость и упорство, всегда улыбчивая и не терявшая надежду найти спутника жизни – другого сценария она не знала. Впрочем, в этом отношении у нее не было особых претензий, а в отношении любви – иллюзий. Она уже думать забыла про любовь с первого взгляда, испепеляющую страсть, бабочек в животе и потеющие ладони. За это пусть отвечают Голливуд и книжки в розовых обложках. В тридцать два года Дженнифер уже не мечтала о принце.

Бывали в ее жизни и скромные парни, и работяги-чернорабочие, курившие травку, и рабы игровой приставки, и хамы, и зомби вроде отца Биляля, способные часами пялиться в телек не говоря ни слова. Случалось, что ее трахали, быстро и жестко, прямо на парковке у какого-нибудь клубешника в два часа ночи. Она влюблялась, ей изменяли. Она сама изменяла, о чем позже горько жалела. Порой часами рыдала в подушку, как дура, из-за обмана или от ревности. Когда-то, лет в пятнадцать, она познала свою долю нежных писем и робких ухаживаний. Ее держали за руку, приглашали в кино, говорили «я люблю тебя», «я хочу тебя» и в сообщениях, и приглушенным шепотом в постели. Но теперь Джен повзрослела и узнала, чего хочет. Знала, что любовь не сладкая песенка, которую подсовывают со всех сторон, рекламная, лживая.

Любовь – это список покупок на холодильнике и тапочки у кровати, две бритвы в ванной, одна розовая, другая синяя. Это несобранные портфели и разбросанные игрушки, это когда тещу нужно подбросить на педикюр, а свекрови помочь вывезти старую мебель на свалку, а уже ночью, в постели, два голоса утешают друг друга тихим шепотом, говоря простые вещи:

– К завтраку нужно купить хлеба, знаешь, мне так страшно, когда тебя нет рядом.

– Так вот же я, дурочка.

Может, Джен не могла бы выразить все это на словах, но знала нутром. Это заложено в ней самой природой. Ведь будет ребеночек, который подарит тепло и утешит в старости.

Со своей стороны Грег совершенно растерялся: он не знал, что думать. Дженнифер все же дала ему несколько дней на размышление, чего он изо всех сил старался избежать. Этот вечер с друзьями стал очередным поводом отключить мозг. Но, к сожалению, ближе к ночи, хорошенько набравшись, Марко имел обыкновение лезть в душу.

– Но ты хотя бы любишь девчонку?

– Да почем мне знать, – отвечал Грег, который счел вопрос чуть ли не оскорблением. – Она клевая…

– Маловато, чтобы заделать ребенка.

– Почему?

Вопрос, как говорится, интересный. Кристоф и Марко на минуту задумались, а Грег стал развивать тему:

– У меня такое чувство, что я в ловушке. Просто не соображаю, что делать. Ведь начнется совсем другая житуха…

– Ну это, пожалуй, не так уж плохо.

– Не люблю я, понимаешь, всякое грузилово.

– Да, спиногрызы, конечно, та еще морока… – заметил Марко. Как всякий бездетный человек, он никогда не упускал возможность высказать свое мнение на этот счет.

Кристоф молчал. Он думал о Габриэле. Проводить с ним время по графику неделя через неделю и так было мучительно. А когда он уедет, время полетит стрелой. От детства сына ему будут перепадать лишь обрывки, краткие телеграммы. Лучшая пора останется запечатлена только в общих штрихах.

Потом Марко снова отошел за выпивкой, а Грег с Кристофом остались сидеть под обогревателями, в молчании, осоловев от усталости и пива. По радио Нино Феррер пел «Время длится долго». Ночь колыхалась вокруг, словно море. Вот и Марко вернулся, неся три банки пива. Обстановка немного потускнела.

– Кстати, мне тут написали – так, фигня, – сказал Кристоф, открывая себе пиво зажигалкой.

– О чем речь?

Он достал из кармана мобильник и показал сообщение, которое пришло ему в мессенджер с незнакомого номера.

– Кто это?

– Училась в «Жанне д’Арк».

– Вот везунчик, – усмехнулся Марко.

– А она ничего так, – заметил Грег, пролистывая указательным пальцем фотки.

– Тут особо не разглядишь.

Грег с Марко по очереди перечитывают ее сообщение, внимательно изучают аккаунт. Звали женщину Элен, послание было кратким: она увидела Кристофа в «Синих мельницах», ужасно удивилась. Она надеется, что у него все хорошо.

– Она тебя хочет, – говорит Марко.

– Точняк. Вот она, на блюдечке.

– Дебилы, у нее двое детей.

– Не вижу связи.

Кристоф протянул руку, чтобы забрать телефон, но Марко уже набирал какой-то текст на экране.

– Ты что творишь?

– Ничего, – ответил Марко, поднимаясь.

– Черт, а ну прекрати.

– Ну конечно! – завопил Грег, его вдруг осенило. – Помню эту девчонку.

Кристоф продолжал сидеть с вытянутой рукой, впрочем, теперь переведя внимание на Грега.

– И что именно ты помнишь?

– Малолетка, еще на матчи ходила. Не разлей вода с Шарлоттой Брассар.

Кристоф никак на это не отреагировал, но он тоже ее помнил, и это сообщение породило в нем странное ощущение. Он вспомнил атмосферу тех лет. Песни «Пиксиз» и Мано Негра, когда дышалось так свободно, а весь город был у его ног, вспомнил матчи, знаменитый финал. Все это было так давно, аж жутко.

– Готово, – сказал Марко и протянул ему телефон с довольной улыбочкой.

Кристоф выхватил у него трубку, но как раз в этот момент приложение закрылось. Прошло несколько секунд, прежде чем он отыскал ее сообщение и ответ, который отправил этот раздолбай Марко. «Вот зараза», – вырвалось у него, когда он увидел масштаб бедствия.

«Буду очень рад встретиться за кофе. Вы меня ужасно заинтриговали».

И ниже номер телефона.

– Какой же ты все-таки мудила, – сказал Кристоф с досадой.

– Да ты че, вот увидишь, все пройдет как по маслу!

– Если я правильно помню, она была не красотка, – произнес Грег, всем своим видом выражая сомнение.

– Ну, это со временем меняется, – внезапно с позиции знатока возразил Марко.

Проснулся Кристоф наутро с чудовищным похмельем, он даже не помнил, как добрался домой. Он перевернулся на другой бок, взял бутылку с водой, что стояла у кровати, и тут же опустошил ее. Очевидно, он не додумался закрыть ставни перед тем, как отрубиться, и теперь яркий свет, пробивавшийся сквозь голубой тюль, был невыносим, словно назойливый шум. Тут же в коридоре раздалось знакомое: топ-топ-топ, дверь в комнату приоткрылась и показалась мордочка Габриэля.

– Привет, зайка.

У Кристофа в горле еще стояла минералка. Голос звучал хрипло. Он сглотнул мокроту и просипел:

– Что, уже встал?

– Ты заболел? – спросил в ответ мальчик, правда, без особой тревоги.

– Нет, что ты. Просто плохо спал.

Габриэль, в одних трусиках, запрыгнул на кровать и моментально забрался под одеяло, прижавшись к теплому от сна отцу. Тот повернулся к нему и поцеловал в легкие, точно пух, волосики.

– Фу, как воняет! – воскликнул мальчик, зажав нос.

Будильник на прикроватном столике показывал 10:15. Пробежка на сегодня отменяется.

– Давай поиграем! – попросил Габриэль.

Но Кристоф рухнул обратно в постель, замерев, как статуя, прикрыв веки ладонью.

– Вот что ты хочешь поиграть?

– Что выберешь: язык в какашках или чтобы за тобой всю жизнь ходил утиный выводок?

Глубокий вздох, несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и отец выдает:

– Что выберешь: коленки, как взбитые сливки, или глаз на затылке?

– Бред, – говорит мальчик.

– Я устал, зайка.

Малыш отбросил одеяло и оседлал его, усевшись на грудь.

– Алле-гоп!

– Ох, черт, – бормочет Кристоф.

Он берет сына в охапку, не открывая глаз, и крепко прижимает к груди. Тот заливается смехом и начинает в шутку бороться. Чувствовать, как к твоей небритой щеке прижимается гладкая щечка – непередаваемое ощущение. Кристоф сжимает мальчика еще сильнее и вдруг внезапно раскрывает объятья – и тот кубарем валится набок.

– Не ушибся?

– Нисколечки.

Ему на руку ложится маленькая ладошка, а ноги касается холодная от пола пятка.

– Папа!

– Да?

– Это правда, что мы скоро уезжаем?

– Ты почему спрашиваешь?

– Мама так сказала.

Ну разумеется. У детей всегда ушки на макушке. Кристоф снова прокашливается и потирает виски, не в состоянии открыть глаза.

– Ну не прямо сейчас, во всяком случае.

– Знаю.

Кристоф обнимает сына обеими руками и прижимает к себе.

– Ты же не будешь плакать?

– Как же мне удержаться, – отвечает мальчик.

– Я буду к тебе приезжать. И ты тоже. Будешь приезжать смотреть, как я играю.

– Но как же это! – воскликнул мальчик в приступе ярости.

Кристоф чувствует, как маленькое тельце содрогается от рыданий, и его футболка становится влажной от слез. Он твердит: «Ничего, зайка, все будет хорошо». Какое-то время они лежат обнявшись. Позже, когда мальчик успокоился, Кристоф попросил:

– Пока не надо рассказывать дедуле, хорошо?

– Знаю.

И Кристоф снова обнимает его – на этот раз скорее, чтобы унять собственную тревогу.

С самого утра родители не обменялись ни словом.

С ними это бывает, особенно по воскресеньям. В это время дня мать обычно сидит в гостиной перед телевизором и чистит мандарины, а отец возится в гараже, слушая радио. Потом он пойдет «обходить окрестности», зайдет к кому-нибудь из родни или друзей. По возвращении от него будет нести крепким табаком, и он станет взахлеб делиться новостями, пока Сильви, слушая вполуха, готовит ужин.

– Ну, все, – говорит она наконец. – Давайте за стол.

Во время готовки она отправила мальчишек во двор: во-первых, просто не могла больше выносить их тарарам, во-вторых, это им только на пользу. Так она им и заявила: «Вы с ума меня сведете, а ну марш на улицу, иначе возьму вас за шкирки да стукну лбами». Выйдя в сад, братья начали было пинать мяч, но быстро заскучали. Играть вдвоем – идиотизм, да и мяч, пролежав всю зиму на улице, подсдулся. В итоге они уселись на поваленный ствол дерева, который их отец, покрыв лаком, превратил в этакую завалинку. Руки в карманах, изо рта идет пар. Если в такую погодку приходится сидеть на улице, видно, выбора особо нет. Мальчишки шмыгают носом, глядят на деревья, на посеревшую землю, на прудик, затянутый льдом. Даже природа уродлива, когда на дворе мороз, а на сердце кошки скребут, особенно в феврале и в Корнекуре. Когда Жюльен сплевывает на землю, Кристоф повторяет за ним. Надо тренироваться – ведь через четыре года ему тоже будет пятнадцать. Над головами у них грязновато-белое небо, а за спинами – огромный дом, вход куда заказан, но где ждет тепло. Кристоф чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Эй, только чур не реветь.

– Меня все достало…

Жюльен легонько толкает младшего брата в плечо.

– Да ладно, все путем, пошли они все.

Кристоф бормочет, ага, и крепко сжимает губы.

– Ладно, – говорит Жюльен. – Есть одна идея.

С этими словами он встает и направляется к пруду. Кристоф вытирает слезы рукавом, а нос тыльной стороной ладони. Он отлично понимает, Жюльен мог бы куда-нибудь слинять, потусовать с друзьями. А он остался дома, ради него.

Жюльен тем временем поставил ногу на ледяную корку, вот уже несколько дней как покрывавшую поверхность воды. Прудик – это их семейное название, а вообще-то водоем довольно глубокий. Его вырыл отец для украшения сада, и по весне там вырастают камыши, разные травы, кувшинки. Слышно даже кваканье, а на поверхности нарезают круги водомерки. Отец попытался даже запустить туда форель и одного карпа, но через пару дней они обнаружили, что рыба всплыла брюхом кверху. Кристоф парень не слишком хулиганистый, и ему не нравится, что старший брат так глупо рискует здоровьем.

– Не надо!

– Все под контролем.

Жюльен делает еще шаг, расставив руки в стороны, словно идя по канату. Лед начинает трещать под его весом.

– Не надо! – снова кричит Кристоф и стремглав бежит к пруду.

Но Жюльен не желает слушать. Он продолжает скользить вперед, и при каждом движении лед под его тяжелыми ботинками издает громкий хруст. Очень быстро он удаляется на максимальное расстояние от берега и, ликуя, поворачивается к братишке с улыбкой до ушей.

– Давай, иди сюда! – кричит он.

Жюльен с ног до головы в джинсе, а красный шарф, замотанный вокруг шеи, резко выделяется на фоне блеклого пейзажа и неба-альбиноса.

– Живее, не заставляй меня повторять!

Кристофу вдруг ужасно захотелось попи́сать. Как всегда, когда ему страшно до жути. Однажды, пробравшись в подвал и роясь там среди старых вещей – фотографий, какого-то отцовского барахла, – он так боялся быть застуканным, что обмочил штаны. Мать тогда даже не ругала его. Лишь бросила: «С этим вообще все ясно». Кристоф даже не понял, о чем она. Она и так говорила «когда ж я сдохну» всякий раз, когда смотрела на гору белья для глажки.

А сейчас там, на льду, его ждал Жюльен.

Наконец Кристоф отваживается ступить на лед. Он ощущает под подошвами невероятную хрупкость этой субстанции, а под ней – пугающую загадочность черной ледяной воды. По затылку у него пробежал холодок, хотя кровь в венах шумела и горячила. Он едва мог дышать от напряжения.

– Вот видишь, не так уж и трудно.

Жюльен подъехал к нему балетным па, взял за руку и потащил к центру пруда. Кристоф зажмурился. Он слышит, как над ними пролетела птица, оставив после себя лишь шлейф быстрого подрагивания перьев в воздухе. Постепенно страх уступает место чему-то иному, ощущению какой-то легкости под подошвами, которое взбирается по ногам вверх, но желание помочиться так и не проходит.

– Открой глаза, – говорит Жюльен, – все хорошо.

Кристоф чувствует, как брат отпускает его руку и постепенно удаляется.

– Не бойся. И не двигайся.

Кристоф открывает глаза и видит, что брат разгоняется. Всякий раз, как он отталкивается ото льда, по всей поверхности пруда пробегает дрожь, что отдается в его груди.

– Хватит! Ты что, больной!

Но силуэт Жюльена уже кажется лишь синим мазком с красным штрихом шарфа поперек. Кристоф наблюдает, как он скользит по поверхности безо всяких помех, удивительно плавно, восхитительно быстро. Это так красиво. Он описался.

Тем вечером, отправившись в кровать, Кристоф долго не мог уснуть. Он все еще ощущал ногами то скольжение, головокружительный полет, когда все мысли улетучились, несмотря на холод и влажную ткань штанов. Впрочем, долго ему насладиться не удалось. Жюльен велел, чтобы он переоделся до прихода отца. Мать же, застав их врасплох в домашней прачечной, только и проговорила: «Стиркой решили заняться? Ну и ну…»

Назавтра он проснулся в прекрасном настроении, быстро оделся и на цыпочках спустился вниз. На улице было еще темно, но он знал, что сможет ориентироваться по лучу света настенного фонаря снаружи. Он беззвучно натянул ботинки, шапку и прошмыгнул в заднюю дверь. Еще нет семи. Морозец тут же обжигает ему глаза и ноздри. Он мчится к пруду по ломкой траве, вдыхая вкусный, холодный воздух, такой чистый ранним утром.

Ступив на лед, он тут же снова обретает под ногами эту радость движения по дрейфующей субстанции. И отдается ему – бежит, скользит, раскинув руки для равновесия, стремительный разгон, за которым следует ощущение уверенности, что распространяется от ступней вверх по всему телу. Вот уже занялась заря – бледная, розово-голубая, она разливается все шире, и Кристоф смотрит, как утренний свет робко тянется ввысь, заполняя все небо разбухающей нежностью. Словно песчинка в этом первозданном пейзаже, он говорит себе: «Все, последний раз, и хватит». Десять раз подряд он твердит про себя эту фразу. Но наслаждение слишком велико, и остановиться невозможно.

На пороге дома стоит отец, даже не пытаясь вмешаться. Он смотрит на сына и дует на обжигающий кофе в своей чашке. Да, он мог бы закричать или наказать его. Но вместо этого улыбается. Это особое удовольствие – наблюдать, как мальчик своим телом будто преодолевает сопротивление поверхности и воздуха.

В тот вечер, когда все легли спать, он заходит к нему в комнату и садится на кровать.

– Я видел тебя сегодня утром. На пруду.

У Кристофа не было времени придумать какую-нибудь отмазку. Впрочем, отец и не требует объяснений.

– Я не хочу, чтобы ты снова там появлялся. Это опасно. Не на Северном полюсе живем. – И, прежде чем мальчик успел что-то промямлить: – Мы пойдем с тобой на каток, если хочешь. Но ты должен мне пообещать, что больше никогда не будешь выходить на пруд.

– Обещаю, – сказал Кристоф.

Губы отца еле шевельнулись под усами. В полутьме могло показаться, что голос раздается прямо из воздуха:

– Вот увидишь, на коньках будет еще лучше.

Кристоф знает. Несколько лет назад Жюльен занимался хоккеем – и вскоре он обнаружит форму брата на чердаке. Он примерит его перчатки, кожа которых задубела от пота, шлем и сине-белую майку. Будет искать и клюшку, но не найдет.

Вначале ему пришлось туго. Ему было всего двенадцать, и он все время мерз. Кроме того, он оказался одним из самых мелких членов команды, отставал в росте, а еще ему было ужасно противно находиться в раздевалке. Честно признаться, там жутко воняло – потом, ногами, резиной, пригорелым кофе, – кофемашина постоянно стояла на подогреве в угоду тренеру месье М. Лукичу, которого всегда можно было узнать по красному пуховику, трехполосной шапке и стаканчику с дымящимся содержимым, который он не выпускал из пальцев. На льду он всегда был в ботинках с креповой подошвой, что было строжайше запрещено на катке, но он плевать хотел, и даже, случалось, курил, когда был уверен, что никого из начальства нет на горизонте. Он прятал сигарету в ладони, но запашок-то не спрячешь, дураков нет.

Кроме того, другие парни сдружились еще в Ледовой школе. Они носились как ракеты по идеально ровному овалу катка. А Кристоф никак не мог научиться шнуроваться, надевать форму, у него болели ноги, и он чувствовал себя каким-то тюленем.

– Маршаль! – орал тренер. – Что ты там копаешься? Ты slow, Маршаль, слишком slow!

Лукич выражался на причудливой смеси английского и славянских слов. И чем меньше его понимали, тем больше он пускал в ход неведомый язык.

Тренировки проходили по вторникам и четвергам после школы. Радость, испытанная на пруду, осталась для Кристофа лишь давним воспоминанием. Через несколько недель нулевых результатов и издевок он заявил родителям, что хочет бросить это дело. Но, учитывая цену экипировки и размер взноса, они и слышать об этом не хотели. «Пока большой палец не отбили – какие проблемы», – сказала мать.

Если разобраться, самым неприятным фактором был этот кретин Мадани. Каждый раз, когда Кристоф шнуровал свои коньки, тот со всего размаху отвешивал ему подзатыльник. Было не слишком больно, но все над ним ржали. И вообще, этот гад постоянно его доводил. А на льду был настоящий бульдозер. У Кристофа не сходили синяки.

– Он старше тебя на два года, чего ты хочешь, – говорил Жюльен. – Ты должен играть быстрее, быть поагрессивнее, это единственный выход.

Чтобы поднять братишке дух, Жюльену приходит в голову идея особого подхода, для начала – капитальная настройка мозгов. В списке значатся: «Рокки», «Огненные колесницы», «Парень-каратист», «Удар по воротам», все как положено. Каждая история более-менее про одно и то же: актеры с обнаженным торсом и постоянные тренировки, после которых никчемные слабаки становятся непобедимыми качками.

– В мое время самым крутым считался Малыш Адам. Ляжки у него были, как два столба. Мышцы толщиной с электрокабель! Но самый отпад – это ноги.

И теперь, когда нет занятий, он бегает по округе или тренируется в гараже с мягкой шайбой. А по субботам ходит на каток со своими друганами Грегом и Марко, которых он тоже уломал записаться в команду.

Но что хорошо, история с хоккеем еще больше сблизила братьев, ведь, за редким исключением, Жюльена никогда нет дома – шатается по городу, демонстрируя, как его все достало и насколько он продвинутей прочих представителей человечества. Насчет последнего, пожалуй, надо отдать ему должное: он научился опустошать паркоматы вокруг собора с помощью простой отвертки. Этот способ заработка скоро свернулся, но легенда уже родилась. Дома, однако, дела шли хуже некуда. За ужином Жюльен сидел, уткнувшись носом в тарелку, и выражался междометьями.

– Надо что-то делать с твоей шевелюрой, – говорил отец.

– Могли бы предупредить, что за чудо-юдо у меня родится, – флегматично замечала мать.

Нередко Жюльен уходил, не дожидаясь десерта.

– Ладно, это пройдет! – вздыхал отец. – А как твоя тренировка, нормально прошла?

Вечера семейство Маршалей коротало более-менее одинаково – у телевизора. Отец засыпал во время прогноза погоды, и Сильви пользовалась моментом, чтобы втихаря переключить канал, от чего он вдруг просыпался, и начинались споры о равенстве полов.

И все же в этом доме жила любовь, однако какая-то неумелая, невысказанная, и отсутствие добрых слов окупалось щедрыми подарками. Раз уж Жерар надрывается по двенадцать часов в своем магазине, то может позволить себе раскошелиться. Так что в дни рождения, на Рождество и в отпуске они не скупятся. А еще они частенько ужинают в «Гондоле» – пиццерии, где считаются завсегдатаями, или в «Фартуке» – ресторанчике с видом на Мозель. Жюльену даже подарили квадроцикл. Что касается Сильви, она готова на что угодно ради счастья своих детей. Впрочем, за их успехами в учебе она следит спустя рукава.

– Я не допущу, чтобы ты скатился, как твой брат.

– Вот стукнет мне восемнадцать – и поминай как звали, – выдает тот самый брат.

Кристофу не нравится, когда Жюльен так говорит. Он даже представить боится, какова станет жизнь дома, когда брат съедет. Впрочем, лучше вообще об этом не думать. А для этого нет ничего лучше тренировок, когда несешься по катку, а еще ежевечерних отжиманий и упражнений на пресс в комнате. Он принимает позы перед зеркалом, чтобы увидеть, как растет мускулатура, но, несмотря на все усилия, прогресс очень медленный.

– Молодца, – говорит ему тренер-серб со своим убийственным акцентом. – Лет через сто тебе не будет равных.

Он вроде как подкалывает, но в его устах это комплимент.

Но здорово, что тренер устраивает эти короткие матчи в конце каждой тренировки. Играют восемь на восемь, три периода по три минуты, с внезапной сменой состава.

– Передачи, вот что главное.

И вот крики Лукича «Пас! Пас!» разносятся гулким эхом по крытой ледовой арене. Издали мальчишки похожи на карликов в доспехах, шайба мечется среди клюшек, слышатся глухие удары и лязг лезвий, рисующих черточки по льду. Как правило, больше всех забивает Мадани, но в чем он настоящий мастер, так это в слепых передачах, когда он посылает шайбу за спину, но она все равно попадает к игроку его команды.

– Он смотрит, куда бьет, – объясняет Жюльен. – Нужно всегда понимать, где остальные, даже те, кто вне поля зрения.

Этот совет Кристоф запомнит надолго.

Еще он обожает их с друзьями субботний ритуал, когда после обеда они вместе отправляются на каток. Особый мирок беспокойных подростков – девочки держатся вместе, мальчики кучкуются отдельно, – с их уникальной способностью сбиваться в одну большую стаю и вдруг разлетаться кто куда, как птицы перед грозой. Часто там проводили время и остальные домочадцы, просто для развлечения, и всегда чужие семьи казались счастливее, чем твоя собственная. Сценарий был неизменен. В шесть часов музыку вырубали и запускали заливочные машины, чтобы выровнять лед. И народ ждал, пока огромные драндулеты мотались туда-сюда по катку, оставляя за собой гладкие, словно вылизанные полосы. А потом наступала «минута скорости».

Этот дневной забег, в отличие от «медляков», был предназначен для самых опытных конькобежцев. Человек двадцать парней и несколько девушек выстраивались на старте, из динамиков раздавалось «На старт!», и все бросались вперед, наращивая скорость, на время позабыв о боли и опасности. Большинство были без перчаток и шапок, а самые безбашенные вообще в одних футболках. Каток тогда становился гигантской центрифугой, и был слышен лишь глухой скрежет коньков этого огромного вспарывающего лед хоровода, да иногда поощрительные возгласы зрителей.

Троица друзей садится в первых рядах, и каждый раз, когда мимо проносится толпа участников, они чувствуют плотную волну воздуха от слаженного движения множества людей, рожденный скоростью пьянящий воздушный вихрь. Но на счету каждая секунда, и вот вперед вырываются несколько лидеров, готовые локтями пробить дорогу к победе. Через шестьдесят секунд лишь один сорвет воображаемую финишную ленточку. Кристоф поглощен зрелищем. Слов нет, как ему хочется там оказаться.

Этим летом Кристоф проводит скучнейшие каникулы с родителями на полуострове Жьен. Жюльен вообще не хотел никуда ехать и старательно разъяснял свою позицию на протяжении семисот километров, отделявших Корнекур от места их идиллического отдыха. Принимая во внимание, что они совершили эту кругосветку в «Рено-25» без кондиционера, можно лучше понять, какой жестокий удар ждал Жюльена, когда он осознал, что ему придется делить комнату с младшим братом.

– К черту, я еду домой!

– Размечтался, – бросила Сильви Маршаль, откусывая персик.

Жерар вообще не отреагировал, настроенный расслабиться вопреки всему – что напрягало само по себе.

К счастью, вскоре каждый выработал для себя вполне приемлемый распорядок. Каждый день ранним утром братья вместе отправлялись плавать. А когда на пляж являлись родители – со скатертью, зонтиками и прочим барахлом, Жюльен сматывался. Никто точно не знал, чем он занимается, но Жерар решил: пусть шатается, где хочет. При условии, что он приходит к ужину и не ночует невесть где – остальное их не волнует. На пляже Кристоф только и ждет, когда отец закончит листать журнал L’Equipe, чтобы почитать самому. Спорт для него – словно безразмерный сериал, со своими героями, сюжетными поворотами и долгоиграющими интригами. В том году сборная Франции по регби выиграла «Большой шлем», Лендл победил на «Ролан Гаррос» и открытом чемпионате США, а Платини завершил карьеру. Кристоф читал и перечитывал статьи ежедневных выпусков, посвященные кумиру нации, напичканные достижениями и рекордами. Каждый номер приносил букет новых лиц и образцов для подражания. Что лучше, быть бешеным, как Сенна, или педантичным, как Прост? Перфекционистом, как Лендл, или панком вроде Макинроя? Кристоф больше склонялся к страсти и огню; рассудительность слишком напоминала ему родителей.

Кристоф провел много времени на море и уже завел приятелей среди местных, с которыми играет в футбол и тусуется на парковке до десяти вечера. Но куда больше ему нравится ошиваться у площадки для пляжного волейбола, где обретается компания взрослых парней, обитателей городка и заезжих туристов. Все они носят боксеры, и Кристофу стыдно показываться в своих плавках. Он пытался сказать об этом, но мать закрыла вопрос одной фразой: «Не на неделю моды приехал».

Сидя на низкой ограде, Кристоф часами смотрел на играющих. Парни были наглые, накачанные, подавали мяч со всей мочи, то и дело подлетали к сетке и после каждого гола давали друг другу пять. У них были обгорелые плечи, ослепительные улыбки, на шее бусы, как у серферов в Малибу. Но больше всего Кристофа интересовали девушки. Их круглые попки, высокие хвосты, которые мотались из стороны в сторону во время бега, их показное безразличие, когда они сидели по две-три на скалах, что спускались от дороги вниз. Некоторые даже загорали без лифчика. Особенно Кристоф приметил двух сестер-голландок. Та, что постарше, – с роскошной грудью и виляющими бедрами, так что на ум сразу приходила свежая сдобная булочка только из печи. Вторая же более стройная, с тонкими губами и спиной в родинках, рисунок которых мальчик знал с закрытыми глазами. Они появлялись на пляже уже ближе к вечеру, после сиесты, шли неторопливо и долго не решались зайти в воду. Эти две мерзлячки неуверенно брызгались, мочили себе сзади плечи и шею, кривлялись. Ребята знали, что потом они лягут на солнце и будут курить, развязав верх купальника. И все, не признаваясь вслух, ждали момента, когда мелькнет голая грудь, и Кристоф вместе со всеми, сидя поодаль, болтая ногами и не сводя с девушек глаз. Паршиво, если приходится носить плавки, когда больше всего мечтаешь завести знакомство с двумя юными голландками.

Порой, в самую жару, Кристоф со всех ног несется домой. Мать дает ему ключи, но смотрит неодобрительно – знает она мальчишек. Его шлепки смешно клацают на ступеньках лестницы, по которой он буквально взлетает, быстро хватает с кухонной стойки номер журнала о звездах – там обязательно найдутся снимки голых красоток – и за пять минут справляется со своими делами в туалете. Все происходит быстро, но он может заниматься этим по три раза в день. Потом он чувствует себя жалким, да еще виноватым, вдруг это что-то вроде болезни. Но желание сильнее его.

Как-то раз с ним заговорила девушка из той славной банды волейболистов. Раньше он как-то не обращал на нее внимания. Брюнетка, ничего особенного, но топлес, с очень длинными волосами, в веснушках, жует резинку. Она садится на ограду рядом с ним и спрашивает, как его зовут. Откуда приехал. Он смотрит на нее искоса, не смея пялиться, но мало-помалу она кажется ему все менее невзрачной. Так он делает открытие, что ты начинаешь по-другому видеть человека, если он с тобой ласков. Она замечает, что он смотрит на ее груди, и спрашивает, чем это он занимается. А в глазах озорной блеск. Он отвечает: ничего. А она говорит, что ей все равно. Получается, ему можно.

– Тебе сколько лет?

– Четырнадцать, – соврал Кристоф.

– Ты уже был с девушкой?

Он покраснел. К счастью, из-за загара она ничего не замечает. Но он не понимает, в каком смысле, «был»? Где? И для чего? Она смеется, а потом объясняет.

Но вот уже вечереет, и, по мере того как жара спадает, можно видеть, как семьи складывают свои зонтики и собирают вещи. Дети, загорелые и полумертвые от усталости, еле волочат ноги, а из их сандаликов струится песок. Море обретает темный металлический оттенок. А рядом с ним эта девушка, так близко. Она немного подтрунивает над ним, а кончики ее грудей шоколадного оттенка поблескивают, так что слюнки текут. Она говорит ему: «Будь ты постарше…» Так Кристоф узнает, что может нравиться. Ну и ну, неплохая новость!

Но назавтра она даже не смотрит в его сторону. И хуже всего, что он так и не отважился спросить, как ее зовут.

Однажды на третьей неделе Жюльен угодил в полицию – пьяный вдрызг. Он мочился на чью-то стоящую на приколе лодку в порту Йера. Никакого криминала, но после этого семейный отдых превращается в исправительный лагерь. Отныне оба брата должны находиться в зоне слышимости, и Кристофа больше не отпускают одного к волейбольной площадке. Лежа на животе, он лишь издали наблюдает за игроками и все ищет глазами ту безымянную девушку, о которой думает не переставая.

– Чтобы сидел тут и не двигался, – велит мать. – Хватит, натворили дел на этот раз.

На обратном пути Кристофа накрывает невероятная тоска. Десять часов по автобану, все прут вперед, чтобы обогнать, в машине жарко, как в духовке, да еще отец смолит одну за одной, выставив локоть в окно. Сидя в очередной пробке, под Оранжем, потом под Веной, он осознает что-то важное. Этим летом он перестал быть ребенком, но еще не превратился во взрослого. В какой-то момент Маршали сворачивают с шоссе, чтобы устроить пикник. Кристоф чувствует себя как-то отчужденно, даже с братом, который, впрочем, и сам давно мыслями где-то далеко. Оказавшись дома, он тут же исчезает в своей комнате, даже не помогая разобрать чемоданы. Это был их последний отдых всей семьей.

Зато в августе Кристоф проводит три недели в спортивном лагере, где учится играть в гольф, занимается дзюдо, управляет учебным парусником «Оптимист» и играет в настолку «Клуэдо». Но, главное, заводит друзей, ровесников. Он рассказывает им о девушке с обнаженной грудью на пляже, что вызывает общее помешательство, и с него требуют подробности. Кристоф не отказывает, да еще присочиняет. Когда парни спрашивают, какова женская грудь на ощупь, он, хотя и сам понятия не имеет, дает им потрогать место между большим и указательным пальцем – прям вот такое ощущение, уверяет он. Те осторожно тянутся потрогать. И впрямь, нежно и мягко. И тогда каждый из мальчишек без малейшего опыта с серьезным видом сжимает пальцы в кулак и теребит плотное местечко. Интересно, а действительно похоже? Великая тайна. Кристоф замолкает. И вообще, настало время перекусить. Они садятся в круг на траву и набрасываются на куски хлеба с фруктовой пастилой. Чуть поодаль озеро, от которого несет тиной, и их доски, безнадежно ожидающие ветра.

А вообще, они целый день дурачатся, плавают, столовая ужасная, мужик, заведующий конюшней, верзила и грубиян, а вот девушки-вожатые – красотки. Не то что парни – те только и знают, что выпендриваться и кадрить девчонок, даже тех, кому еще нет шестнадцати.

Самое клевое в этой истории – что Кристоф подружился с Мириам, вожатой, которая ведет по утрам кружок танцев, а после обеда играет с ними в спокойные игры, соответственно, эти занятия он и выбирает на постоянной основе. Ближе к трем, когда солнце палит особенно нещадно, они небольшой компанией собираются в маленькой кабинке без дверей, с видом на озеро. Играют партию-другую в карты и разговаривают. Кристоф и Мириам сидят бок о бок, и он чувствует близость ее руки, их кожа будто притягивается, пусть даже ей семнадцать, а ему всего тринадцать. Она блондинка, еще по-детски пухленькая, со складочкой на шее и круглыми щечками, с немного крупноватой попкой в шортах из светлой ткани. Иногда, ради смеха, она может пощекотать его или чмокнуть. На следующий день после праздника пятнадцатого августа, когда температура подобралась к тридцати трем градусам, а озеро внизу совершенно застыло, больше напоминая лужу, во время игры в «Кемет» она вдруг садится ему на колени. Накануне она здорово перебрала вместе с другими вожатыми, и сегодня чувствует себя не в своей тарелке, нервозной и в то же время вялой, а голова совсем раскалывается. Кристоф ощущает ее вес, ее подвижность и упругость. Вдыхает сладковатый запах шеи пониже волос. Он отваживается обнять ее за талию, и она восклицает: «Эй-эй-эй!». Но при каждом движении он получает новое впечатление от гибкой мягкости ее тела. Невыносимая жара окутала всю планету и всю страну, и Кристоф пытается подумать о чем-то другом, чтобы у него не встал, но не может избавиться от мучительного желания, чтобы она поглотила его, обвилась вокруг него подобно диковинному водному существу или обжигающе жаркой водоросли.

– Сил моих нет… – произносит она.

Упершись локтем в стол, она опустила на ладонь отяжелевшую, неподъемную голову, затем перекрестила лодыжки под деревянной скамьей и начала слегка раскачиваться на ягодицах, кожа которых совсем влажная, скользкая, податливая. Поскольку она нагнулась вперед, Кристоф заглядывает глубоко между шортами и майкой, видит светлый пушок… Он сглатывает слюну. Карим Дабан смотрит хитро-хитро, от его взгляда не скрылся ни один нюанс. Ему явно не терпится растрепать об этом всем, заложить их. Такой верткий парнишка в футболке с Фидо Дидо, записной клоун при их компании, в каждой есть такой. Кристоф вперивает в него взгляд «чувак, только попробуй, и ты труп». Потом Мириам поднимается и снова садится рядом.

– Слишком жарко. Мы щас слипнемся, – говорит она.

Кристоф сжимается в комок, сминает в кулаке карты. Карим прыскает со смеху. Ну, все. Мощный удар кулаком в плечо, точный прицел – и в самое болезненное место, как костылем в бедро. Кристоф словил не один такой на хоккее, в раздевалке. Себ Мадани умел отвешивать их, как никто.

Тем летом 1988 года Кристоф поцеловался с двумя девушками. С первой – за домиком, пахнущим плесенью и несвежими носками, там мальчики переодеваются после купания. Звали ее Эмили Коста. Дерзкая, но ветреная. Ее бледно-голубые глаза точно такого цвета, как у ездовых собак. Она сама проявила инициативу, передав ему записку в столовой. Когда он явился на место встречи, она просто прижала его к стене и стала целовать, не особо интересуясь его мнением. Если честно, в первый раз ему не слишком понравилось: чей-то язык ползает у тебя во рту, плюс боишься, что вас застукают, да еще в спину впиваются доски и воняет мочой. Они вертят головами во все стороны, ведь это период поцелуйных экспериментов и пока еще относительной застенчивости. Но мало-помалу Кристоф вошел во вкус, и вечером того же дня, когда они забрались на заднее сиденье в автобусе, ему даже было позволено ее потрогать. Но назавтра все было кончено. Девушке приглянулся другой, да и Кюртис, ее старший брат, сказал Кристофу: «Еще раз тронешь мою сестренку – урою».

А со второй он поцеловался на прощальной вечеринке в лагере. Высокая, в шортах и довольно страшненькая, эта девица подкатила к нему, когда он телячьими глазами смотрел издали на прекрасную Мириам. И он согласился – в отместку и потому что она была на два года старше. Они вышли и приступили к делу под кроной тополя.

– А ты неплохо справился для девственника.

В итоге до него дошло, он из разряда везунчиков – тех, кто рано начинает нравиться девушкам и долго остается в фаворе. То есть он стал взрослым.

Кстати, прийдя на первую тренировку следующего сезона, Кристоф с удивлением обнаружил, что форма стала мала. А когда в раздевалке к нему подвалил Мадани, чтобы поиздеваться по привычке – мол, как там твой стручок? – то, когда Кристоф поднялся, всем стало очевидно, что расклад явно изменился. Вот так сюрприз. Мадани ухмыльнулся.

– Свободен, недоносок.

Но все уже было не так, как раньше.

Что же до самих тренировок, в целом правила остались те же, только вот тренер Лукич вернулся на историческую родину, и теперь младший состав тренировал игрок премьер-лиги Антони Гаргано, которого ребята просто обожали. Его дважды приглашали в сборную Франции, он даже приобрел «Дукати». Но и он во главу угла ставил передачи. Берем пример с флипперов, как говорил он.

– Когда вы на половине противника, превращаетесь в бамперы, как в пинболе. Ничего не видеть, ни о чем не думать. Главное, не размышлять. Стоит начать – упустите момент.

Однажды тренер даже решил наглядно показать свою методу команде на настоящем игровом автомате, «Алмазной леди». Парни окружают его, Гергано в три захода набирает максимум, плюс шарик-бонус, и все улюлюкают от восторга.

– Видите? Фишка в том, чтобы отключить мозги.

Он заставляет их ездить взад-вперед, и между стойками, как в слаломе, причем шайба должна ни на секунду не отлипать от клюшки. Синим фломастером на белой маркерной доске он рисует схемы: вот чего он от них ждет, полного автоматизма. Чтобы натаскать игроков, он разбивает их на пятерки, ставит в одну линию, и каждая должна исполнить серию придуманных им комбинаций на максимальной скорости, после чего покинуть лед, освободив место для товарищей. Сначала дело буксует, и тренер чуть не срывает голос. Но в результате игроки усваивают суть, нарабатывают мышечную память, и шайба летит все быстрее. Каждая пятерка напоминает волну, их общее движение приобретает ту особенную, почти музыкальную безупречность.

– Вперед! Быстрее! Давай, давай!

Надо было видеть, как эти гномики в касках несутся по льду, постепенно превращаясь в живую ленту пасов. Чвак-чвак-чвак – и гол.

Кристоф придумал для себя новый способ наращивать мышцы. Каждый вечер после школы он выводит со двора горный велик, едет к центру Корнекура, а потом сворачивает к промзоне «Супрема 2000» до самой горки, ведущей к пожарной части. Глядя на нее, лучше понимаешь, почему про их город говорят, что он лежит в котловане. Для парнишки его возраста этот подъем – настоящее испытание, как Тур де Франс. И он начинает разгон: сначала вниз, до светофора, а потом все вверх, насколько выдерживают ноги. На первых порах он добирается лишь до автобусной остановки, где валится на асфальт, буквально задыхаясь. Но постепенно он преодолевает все большее расстояние, отвоевывая метр за метром. Это безрадостное приключение, ведь горка не балует неожиданными радостями. Она учит лишь точной арифметике прогресса, растущего по крупице. А когда, к сожалению, ему приходится пропускать свою тренировку из-за непогоды, ему кажется, что он утрачивает часть силы, словно отказывается от неповторимой встречи. День за днем Кристоф подвергает себя этой необходимой муке, так что порой ему кажется, что в этом заключена вся его жизнь: в какой-то дыре парнишка терзает велик, чтобы отыграть еще один сантиметр, пока не стемнеет. Но надо выдержать. Чтобы измениться.

И вот в очередную субботу, когда они с друзьями после обеда тусуются на катке, гнусавый голос в динамике объявляет «минуту скорости». Кристоф решает испытать судьбу.

– Тебя просто расплющат, – сухо замечает Марко.

С колотящимся сердцем Кристоф все же выходит на лед, и вскоре его окружают постоянные участники – хоккеисты, старики-разбойники, Громила, получивший издевательское прозвище из-за тщедушности, дикое дитя трущоб. Он катался в одной футболке, был одним из тех молодцов, кто до тридцати пяти лет живет с родителями и компенсирует удары судьбы, заехав кому-нибудь по роже.

Машина для расчистки льда покинула каток, как всегда, наведя безупречный блеск и чистоту. Голосом ярмарочного зазывалы диктор всячески подогревает обстановку. Работник катка расставляет оранжевые конусы, чтобы ограничить ширину дорожки.

Кристоф занимает позицию на старте. Он не слышит издевательских реплик соседей, собрав всю энергию в ожидании старта.

– Эй, сынок!

Он оборачивается и видит, что к нему обращается какой-то плотный мужик в теплой куртке.

– Не надо тебе туда. Сметут же.

Но первый ряд уже медленно трогается с места.

– Понесла-а-ась… – хрипло тянет диктор, и участники постепенно начинают разгоняться.

Поначалу все спокойно, лишь косые взгляды вправо-влево. Но постепенно сплоченная группа распадается. На третьем повороте участники-лидеры набирают темп. Кристоф тоже ускоряется, отталкиваясь с силой, делая руками плавные широкие махи, удерживая равновесие. И вот внезапно он вырывается вперед и обгоняет всю толпу.

За ограждением среди зрителей возникает негромкое тревожное гудение, все обсуждают, кто этот мальчишка, откуда он тут взялся. Первый круг уже позади, и Кристоф, упорно удерживая отрыв, выходит на второй впереди всех. Как правило, самые сильные участники берегут силы до третьего круга, зная, что выдержать больше трех практически невозможно. Поэтому рвение мальчишки поражает: в нем есть отвага, отчаяние, почти самопожертвование.

Но Кристоф продолжает увеличивать расстояние от остальных, плавно двигая бедрами, экономя движения, почти бесшумно, верный только дуге, которую он наметил: самый быстрый путь к финишной линии. За его спиной рев восторга. Толпа неистовствует.

– Давай! Гони! – кричит мужчина в теплой куртке.

Но Кристоф уже чувствует на пятках приближение других гонщиков, шею сзади овевает ветерок. Он знает каток как свои пять пальцев. Он мог бы вообще закрыть глаза и отдаться ускорению тела на вираже. На секунду он позволяет им к себе приблизиться, а потом, ко всеобщему изумлению, резко набирает скорость.

Раздается подбадривающий свист. Некоторые зрители даже начинают аплодировать.

– Двадцать секунд! – раздается голос словно с неба.

С этого момента все происходит очень быстро. Кристоф завершает второй круг первым. Он больше не видит людей на трибунах. Все лица слились в сплошную ленту, опоясывающую его полет. Но противники настигают. Он уже чувствует затылком их тяжкое дыхание, их набравшую скорость злобу, преследующую по пятам. Гийом Папелу, игрок первой лиги, обходит его слева, задевая плечом. Кристоф покачивается, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Тут его толкает Громила, потом еще двое более крепких и быстрых бугаев, и он окончательно теряет равновесие. В следующий миг Кристоф на всей скорости отрывается от трека, подлетает вверх – и падает плашмя на живот, с размаху ударившись подбородком об лед.

Остальные двадцать участников, словно вольное стадо, пересекают финишную линию без него.

Когда юноша поднимается, опираясь на одно колено, то сразу чувствует во рту медный, впрочем, приятный привкус, потом касается двумя пальцами места под правым глазом, где немного саднит. Там кровь. Гонка окончена.

– Ты в норме?

Перед ним возникает Папелу, помогает встать. Кристоф кивает и улыбается, обнажая зубы. Один из резцов отломан точно по диагонали и напоминает теперь заточенное лезвие гильотины.

По физиономии Лизон, словно облака по небу, проносятся все эмоции на свете.

– Ну так, ничего, – говорит она сдержанно, передавая телефон обратно своей начальнице.

– Ты что, серьезно?

– Уф, даже не знаю. Не совсем в моем вкусе, если честно.

И Элен вынуждена согласиться, что ни одна из фоток Кристофа не передает верного впечатления. Ни типичные семейные, ни пляжные, скачанные из соцсети, ни старый размытый снимок, где он совсем мальчишка в хоккейной форме с довольно дурацким видом. Да, не слишком убедительно.

– В лицее он был самым классным. Все девчонки за ним бегали.

– Он ведь изменился, нет?

И кстати, в соцсети у него всего шестнадцать друзей. Лизон это напрягает.

– Вы с ним еще встретитесь?

Подруги какое-то время обсуждают эту тему в баре, потягивая пиво. Снаружи курильщики, закутавшись, переминаются с ноги на ногу. Элен делает новый глоток и увеличивает лицо Кристофа на экране, правда, губы у него сразу утончаются.

– Это в сто раз лучше, чем твой «Тиндер».

– Не факт, – отвечает Лизон.

Элен окинула взглядом свою стажерку: блузка в райских птицах, пластмассовые браслеты, красный, оранжевый и желтый, грубые ботинки на платформе и пиджак с подкладными плечами, приобретенный в пафосном секонде в Марэ. Да что она вообще могла понимать?

Так или иначе, Элен для себя решила. Она хочет с ним увидеться. До безумия. Хочет позволить себе это ощущение юности – и плевать на все, как тогда. И потом, ее любопытство будоражила обратная перспектива: как предмет ее воздыханий школьных лет воспримет женщину, которой она стала. Ее желание усилилось еще больше после того, как Эрванн выкинул один из своих номеров, что берег для особых случаев. В тот день он влетел в почти опустевший опенспейс и буквально накинулся на нее, чуть не выпрыгивая от злости из своей безупречно сидящей рубашки.

– Мы можем поговорить?

Ни привета, ни хрена. Он даже не взглянул на Лизон, которая начала тихонько удаляться «лунной походкой», чтобы оказаться подальше от эпицентра опасного вторжения.

– В твоем кабинете? – спросила Элен.

– Да. И быстро. У меня через двадцать минут встреча.

Когда они зашли в его «аквариум», он закрыл дверь и принялся мерить кабинет шагами, тяжело дыша и нервно теребя бородку; кожаные подошвы его ботинок извлекали из ламината тихое синтезаторное попискивание.

– Это из-за мэрии, да?

– Я только что говорил по телефону со Шнайдером. Мы собирались пообедать, по другому поводу. Но он сказал, что не сможет. А еще сообщил, что позавчера ты вела себя, как полная идиотка.

Элен выдержала удар. Главное, сохранять спокойствие и не впадать в истерику.

– Я слушаю, – говорит она. – Хочу сначала узнать их версию.

– Вот она: отчет был суперповерхностный, а ты строила из себя училку немецкого в гестапо.

– Это все?

– Да что ты о себе возомнила? – вскипел толстяк, подскочив вплотную. – Это наши клиенты, мать твою! Они нам отстегивают!

– Этот Шнайдер – пустое место, – заявила Элен, не теряясь. – Он некомпетентен, а электронная система мэрии может рухнуть в любой момент.

– И что?

– А то, что сообщить им об этом – моя работа.

Теперь Эрванн отступил на пару шагов, словно напуганный ответным напором своей подчиненной. Он поднял правую руку в театральном жесте, показав большое влажное пятно под правой подмышкой.

– Твоя работа – всячески ублажать их.

– С самого начала я была в контакте с их директором по общим вопросам. А его выдавили из игры, чтобы избежать неприятностей. Да они не имеют ни малейшего понятия, чем занимаются.

– Постой, – Эрванна, казалось, сейчас удар хватит.

Но Элен продолжала, пригвоздив его к стене, как жука булавкой.

– Я закончу. А потом сделаю так, как скажешь. Могу станцевать им танец живота. А могу и уволиться.

Это последнее предложение, по всей видимости, заинтересовало босса, и он великодушно позволил ей продолжать, опустившись в свое директорское кресло.

– Полити поручил нам провести аудит системы. Я потратила на это два месяца. И составила отчет, к которому не подкопаться. У них там такая бюрократия, черт ногу сломит. Дыры в безопасности на каждом шагу. Оргсхемы – на грани безумия. Полити дал нам карт-бланш, чтобы во всем разобраться. Что я и сделала. Принесла все на блюдечке. А когда приехала к ним, этот Шнайдер и его дружок из коммуникаций заявили, что Полити не будет. В ту же секунду я понимаю, что мой отчет летит в помойку. Кроме того, они мне устроили мерзейший прием, все время тыкали в свои телефоны. А в конце – «отлично, мы вам позвоним». Я не для того окончила топовый универ, чтобы меня в прислугах держали. Вот так, и, если ты хочешь меня уволить, нет проблем. Только скажи, и пойду собирать вещи.

По мере того, как она развивала линию защиты, на лице Эрванна, который крутился на своем кресле туда-сюда, расплывалась предовольная улыбка.

– Сколько гонора…

Он произнес эти слова бархатным голосом, намекающим на восхищение, почти на заигрывание. Элен почувствовала себя одновременно и польщенной, и оскорбленной.

– Послушай, – начал ее босс, скрестив руки на своем внушительном животе. – Наша контора должна держаться на плаву. А с такими клиентами семьдесят пять процентов работы – чистая дипломатия. Они сами только этим и занимаются целыми днями – прикрывают свои задницы да уходят в тень. И если ты являешься к ним и заставляешь устранить проблему, которую они упорно заметают под ковер, это все равно, что бросить гранату в ведро с дерьмом.

– Я знаю.

Мало-помалу Элен тоже успокаивается. Ей нравится это двусмысленное примирение после перепалки. Она еле сдерживается, чтобы не замурлыкать у ног своего наконец умиротворенного «хозяина», чем-нибудь угодить ему.

– Ты не можешь унижать их лишь на том основании, что они не так умны, как ты, но корчат из себя пупов земли – подумаешь, прослушали курс в престижном заведении пятнадцать лет назад. Я и сам постоянно общаюсь с этой публикой, мелкими сошками, списанными в запас, которым нужно вытереть ноги о подрядчика, чтобы ощутить свою важность, дятлами, у которых в голове не было ни одной новой мысли с 1981 года. И знаешь, что?

– Ты ложишься под них.

– Да, я прогибаюсь. И знаешь, почему?

– Бизнес, бабки, дом, вилла в Полинезии.

– Вот именно!

Эрванн, похожий сейчас на неваляшку, весело покачивался в кресле, явно наслаждаясь этим приступом цинизма.

– Втайне они прекрасно знают, что мы и зашибаем больше, и живем пошикарнее. Эти типы мать родную продали бы за процент в рейтинге, за краешек ступеньки в карьере, личный кабинетик, мелкую премию. Забей на это. Думай о своих премиях. Стелись.

Он сопроводил этот вывод жестом руки слева направо, словно сметая крошки со стола – фюить, ничего не осталось. Элен улыбнулась с пониманием – несмотря на свое презрение к этой жалкой демонстрации тактики.

– Да знаю я. Мы продаем экспертизу и услужливость, у меня нет никаких иллюзий насчет этого бизнеса. Просто противно, и все.

– В любом случае, ты туда еще вернешься. Дай мне замять эту историю. Если вылижешь им задницы, я возражать не буду.

Этот выпад не вызвал у Элен ни малейшего раздражения. Еще со времен бизнес-школы она привыкла к юмору ниже пояса, сальным шуточкам в стиле «мужского братства».

– Я уж думала, они больше слышать обо мне не захотят.

– Я позвоню Полити. Наши сыновья ходят в одну музыкальную школу, кажется, его парень играет на тубе. В общем, все разрулим.

С этими словами Эрванн взглянул на свои здоровенные часы в пластиковом корпусе, неубиваемую модель, разработанную, очевидно, для морпехов или космонавтов, и вскочил одним прыжком.

– Ладно, на хер. С этим слиянием регионов мы будем впаривать оргсхемы тоннами – хоть матричные, хоть вертикальные, чего изволите. Майкл и Нат будут рассылать офферы с доставкой минута в минуту. Вчера уже звонили из агентств по здравоохранению Вогезов и Мозеля. Там у них внутри такие терки, что им можно продать хоть черта лысого. Кстати, тебе тоже скоро придется впрячься.

– Самое простое, это предлагать одно и то же всем желающим. Сделал один продукт, продал в десять рук.

– Конечно. Масштабирование – наше все!

– Безразмерные штаны.

– Что не мешает выставлять счета за «индивидуальный план».

– С почасовым тарифом.

– И в соответствии с политикой «устойчивого развития».

Тут Эрванн чихнул, после чего положил ей руку на плечо, направляя к выходу.

В конце концов, ничто не сближает сильнее, чем перспектива легкой прибыли.

– Для нас слияние регионов – настоящее эльдорадо.

– Тогда как для них самих… – с деланой печалью протянула Элен.

– Да, с операционной точки зрения это просто выдающаяся бредятина. Ради экономии пары сантимов они жертвуют десятком лет, пока все оправятся от шока. Этот Вальс[2] – просто гений.

Под конец они обменялись еще парой хлестких, но игривых реплик и расстались почти в лучших чувствах. Эрванн открыл свой ноутбук и забарабанил по клавишам. Но когда Элен была уже в дверях, он снова остановил ее.

– Кстати…

Она застыла на пороге.

– Мы наняли нового сотрудника.

– Что?

– Золотая голова. Жан-Шарль Парро. Высшая бизнес-школа. Может, ты слышала о нем. Очень приятный чувак, вот увидишь.

Элен не желала слышать подробности. Кроме того, по лучезарно-рекламной улыбке босса она поняла, что видеовстреча уже началась. Она поспешно вернулась в опенспейс и тут же объявила Лизон:

– Вечером мы идем в кабак. Это не обсуждается.

Лизон отреагировала, отдав жестом честь. А пока предложила заварить зеленый чай. Мочегонный, с антиоксидантами.

После этого у Элен довольно долго не было ни минуты, чтобы подумать о Кристофе. Впрочем, и он не появлялся на горизонте. Как обещал Эрванн, на нее сыпались все новые задачи, да и найм персонала (в том числе введение в курс подозрительного гения из престижной школы) отнимал немало времени. «Элексия» еле справлялась с этой бурной активностью.

Чтобы разрядить обстановку, Эрванн провел ряд совещаний с целью пересмотреть и рационализировать процесс. В итоге Элен достались материалы по слиянию региональных департаментов здравоохранения и управлений культуры. То есть вынос мозга.

Ведь до возникновения нового образования, Гранд-Эста, благодаря которому все консалтинговые компании и «Элексия» в частности надеялись озолотиться, в старых регионах существовали собственные структуры, сложившиеся за годы практики, подковерных игр и местных особенностей. И во главе каждой из них восседал начальник, который не собирался уступать свое место. Вначале было решено, что нет необходимости во внешней экспертизе для наблюдения за слиянием департаментов, придуманным в Париже, ведь, казалось, нужных ресурсов достаточно на местах. Но по прошествии полугода бесплодных совещаний, интриг между управляющими комитетами и прямой угрозы административного давления необходимость участия посредника стала очевидна.

Таким образом, Элен оказалась в самой гуще мелкопоместных войн и в каждой конторе, где появлялась, сталкивалась с несговорчивым коллективом и кучкой руководителей на грани нервного срыва. Масштабы бедствия ее, в общем-то, не удивили. Уже столько раз ей приходилось наблюдать разрушительный эффект реформ в результате идей, вдруг осенивших каких-нибудь горе-экономистов или родившихся в недрах бесспорно престижной бизнес-школы. «Катехизисы» менеджмента менялись год от года, согласно последним трендам и цвету неба, но разрушительные последствия в реальности были неизменны.

Так что, в зависимости от сезонной моды, на местах прибегали к бережливому управлению или принимались отделять вспомогательные функции – чтобы потом снова их интегрировать, отдавали предпочтения «органическим» структурам или же функциональным, увлекались устранением барьеров или переплавкой, горизонталили вертикаль или скругляли углы, переворачивали пирамиды с ног на голову или перестраивали иерархию вокруг ключевых компетенций, децентрализировали, пересобирали, наращивали, ставили в приоритет рабочий процесс или создание ценностей, подгоняли функционирование компаний под принципы качества, делали упор на отчетность или вводили коллегиальное лидерство.

Сотрудники же, без конца вынужденные подчиняться этим внезапным переизобретениям, вообще переставали понимать, где они работают и что конкретно должны делать, всю жизнь оставаясь хронически некомпетентными, над которыми, как над новичками, измывались все подряд. В связи с чем в таких организациях и их администрациях с вечно меняющейся структурой прошение о прибавке зарплаты становилось чуть ли не проявлением мании величия. Что касается профсоюзов, им приходилось мириться с этим и постоянно плестись в хвосте этих лихорадочных переделок, имея на вооружении лишь добрые намерения, нехитрые способы напакостить и славное прошлое, словно обелиск на фоне развалин.

Нынешнее слияние регионов стало следствием мечтаний центральной власти о некоей политической эффективности, к которой тщетно стремились последние лет пятьдесят. Но ради этого было необходимо расшевелить допотопные устои. И результат был предсказуем: повсюду «исторические» традиции с грохотом перемалывались в процессе вынужденного уравнения практик. Скромные сообщества людей, связанных определенной целью, зарплатной политикой и купонами в столовку, вдруг узнавали о неких «братьях по разуму», с которыми теперь придется уживаться не мытьем, так катаньем, постоянно раздражаться, чуть ли не впадая в ненависть из-за трений, возникающих в ходе этого абсурдного объединения. То где-то секретарша бросается в слезы, получив от начальника, которого она в глаза не видела, письмо в ультимативном тоне. То у местного директора в брюках с подтяжками случается обострение язвы после болезненных намеков, полученных в ходе видеоконференции. Каждый пустяк становился поводом к пикировке, каждая привилегия, имевшаяся тут, но отсутствующая там, возмущала стороны. Малейшее отличие вело к попыткам уравниловки, достойным настоящих междоусобиц.

Ведь перед началом всех пертурбаций надлежало составить точнейший список местных особенностей. Безнаказанные поблажки, различные потакания, мелкие выгоды по блату, дырки в регламенте, позволяющие прибавить лишний день к отпуску или получить бонус натурой, – учитывалось абсолютно все. А между тем, пусть и несколько нарушая рамки закона, все эти нюансы отлично сглаживали углы и облегчали жизнь, а главное, давали самим сотрудникам ощущение, что они устроились не хуже других. Теперь же, после инвентаризации, все принялись все сравнивать. Начались судилища против наиболее привилегированных. Между управлениями мгновенно возникли контры. Все это обсуждали в столовых и в коридорах. Кафетерий буквально кипел от возмущенных толков. В этом табеле прав и региональных чудачествах пунктик на равенство, присущий всем французам, находил щедрую подпитку.

В атмосфере всеобщего недовольства высшее начальство неизменно заявляло: будут потери и приобретения, но, подходя математически и ориентируясь на среднестатистические подсчеты, в итоге всем станет лучше. Только вот разочарование не имеет математического измерения. Как только работник чуял, что его теплое местечко подвергается угрозе, он тут же, из вредности, начинал требовать кар в отношении соперника. Этот хворост интриг разгорался тем яростнее, чем яснее становилось всем игрокам, получившим новые карты: единственный способ не сесть в лужу – это как можно глубже утопить другого. Великоумные начальники, давшие ход всей этой истории, сами того не желая запустили очередное цунами «всех под одну гребенку», с завидной регулярностью охватывающее умы французов. И возникал вопрос, не затеяно ли все это с умыслом.

В этом переплетении обид и быстрых изменений Элен, привычная к роли палочки-выручалочки, чувствовала себя как рыба в воде. Достаточно было помочь организовать собрание дирекции и представителей профсоюзов и объявить им о проведении онлайн-опроса с целью сбора мнений всех заинтересованный сторон. Опираясь на результаты, она затем определяла ожидания, точки блокировки, потенциал возможностей и слабые места. Еще три графика и две круговые диаграммы, и она была готова к новому докладу перед начальством компании, вновь собравшимся в конференц-зале. Там, глядя в излучающий недоверие партер, на этих настороженных кротов, Элен коротко представилась и с помощью лазерной указки стала демонстрировать результаты и комментировать полученные данные, быстро тараторя и непрестанно двигаясь, – ни дать ни взять звезда сериала про высокую политику, ловко вставляющая англицизмы, известные имена и веские аргументы. Частенько какой-нибудь инженер или программист, кто в ладах с арифметикой, указывал на ошибку в вычислениях или на спорное заключение. Элен нарочно допускала такое, чтобы выманить волка из кустов. Как только умник выдавал себя, она уже обращалась исключительно к нему, действуя с точностью и остротой наточенного ножа. Весь зал начинал ассоциировать себя с этим смельчаком и вслед за ним соглашался с ее аргументами.

Подобный маленький спектакль, игра в демократию, на самом деле имел целью не что иное, как продемонстрировать ее компетентность и установить между ней и аудиторией доверительную связь. Статистика была лишь одним из инструментов. С таким же успехом она могла показать какое-нибудь видео или сделать презентацию с цитатами Ганди и Милтона Фридмана – в любом случае, это была профанация чистой воды. Элен не питала иллюзий в отношении своей псевдонауки. За крепкой конструкцией из вычислений, теорий по менеджменту, организационных принципов (впрочем, в ряде случаев доказавших свою неоспоримую эффективность) ее деятельность часто сводилась к роли гадалки при провинциальном салуне. Ведь эти компании и были для прорицателей ее типа вроде нового Дикого Запада, а различные департаменты – идеальными «приходами» для проповедей на новый лад, где предлагались те же шарлатанские поделки, что некогда в Аризоне и Канзасе. Таково уж ее ремесло – продавать чудесные снадобья, доставлять прямо на дом новости об экономическом климате и внедрять в эти хрупкие экосистемы особей новых видов из неолиберального зверинца. Для овладевания этим безотказным искусством Элен понадобилось шесть лет обучения в престижном заведении плюс суровая школа работы в частном консалтинге, в результате приведшая к тяжелейшему выгоранию.

Сегодня она выполняла ту же работу, быстро и эффективно, но уже не получала удовольствия, а веру утратила и подавно. Очень часто, когда ей не спалось, или когда, одна в машине, она гнала по случайно выбранной дороге, врубив музыку на полную катушку, Элен размышляла о своей жизни, безусловно успешной карьере, с горечью задаваясь вопросом: «И все ради вот этого?»

Раз в месяц Эрванн устраивал корпоратив – чтобы сплотить команду и сообщить последние новости в кругу своих. Именно на этих сборищах можно было наблюдать развитие компании, которая преуспевала и росла семимильными шагами. Каждый раз Элен видела новые лица, людей, с которыми еще не обмолвилась ни словом и которые немедленно вызывали антипатию.

Во вторник к концу дня, когда она на секунду забежала в опенспейсе за купонами в столовую, то увидела на всех столах флаеры с объявлением об очередной вечеринке десятого ноября. В них была подробная программа:

• Подведение текущих результатов

• Ближайшие изменения в организации

• Представление новых сотрудников

• Подарок-сюрприз

– Флаер сварганила я, – сообщила возникшая за спиной Элен Лизон.

– Узнаю твой стиль. А что за сюрприз?

– Бутылка «Вдовы Клико». Босс хочет, чтобы собрались все без исключения.

– Неглупо.

Повернувшись к девушке, Элен отметила, что ее стажерка изменилась. Словно повзрослела. Сегодня на ней была простая белая футболка, аккуратно заправленная в ливайсы чуть выше щиколотки, вансы, и шикарный тренч Burberry образца восьмидесятых.

– Ты уходишь?

– Да, хотела покурить напоследок.

– Я с тобой. Как ты вообще, справляешься?

– В последнее время Эрванн совсем меня приватизировал. Словно я его персональный дизайнер. Вздохнуть некогда.

Элен огорчилась. Бросив взгляд на часы, она сказала:

– Знаешь, вообще-то я опаздываю. Так что побегу. Увидимся в четверг.

– Конечно! Все пройдет тип-топ, я отвечаю.

Словно для иллюстрации своих слов Лизон сделала жест, как официанты в старину: отставила локоть, изогнув запястье. Элен поспешила к выходу. Няня должна была вот-вот уйти, плюс у нее еще работа на вечер.

Накормив, искупав и уложив девочек, Элен прикинула, что ей нужно поработать еще часа два. Филипп был в командировке в Бордо. Кстати, она еще даже не успела поужинать. В доме царила полная тишина. С минуту она наслаждалась этим, стоя посреди их идеальной кухни «металлик», словно улучив минутку отпуска после бешеного дня. Начиная с шести утра у нее не было ни минутки свободной. Это состояние измотанности чем-то напоминало опьянение.

Однако Элен позволила себе выпить немного виски для бодрости духа. Один глоток – и она почувствовала, как ее отпускает, после чего приступила к слайдам, работая без малейшего усилия, почти не задумываясь. В этом занятии, почти автоматическом, была своя прелесть. Она решила, что позже побалует себя двумя шариками мороженого страчателла со взбитыми сливками. В периоды стресса она всегда немного поправлялась. Ну и ладно. Кто-кто, а она заслужила свои маленькие удовольствия. И тут на экране всплыло сообщение от Кристофа.

Текст самый банальный. У него в жизни все в порядке. Он надеется, что у нее тоже. Он еще раз извиняется за то послание, что отправили его приятели ради смеха. А еще он думал о ней.

Элен аж прослезилась. Это было так неожиданно, так внезапно и в то же время забавно, что она рассмеялась. Сидит теперь за столом перед ноутбуком, чуть не в обмороке. Он о ней думал!

– Мама… – раздается тонкий голосок сверху.

Элен закрывает крышку ноутбука.

– Ты почему еще не спишь, котенок?

Со своего места ей видны только голые ножки и щиколотки Клары на верхней ступеньке. Девочка собирается с духом, а потом говорит:

– Я кое-что забыла.

– Что? Ты знаешь, который час?

– Нам задали выучить стихотворение. По английскому.

– О, нет! – простонала Элен.

– Да, о мальчике, который падает вверх.

– Уже слишком поздно, милая.

– На завтра надо выучить.

Элен тяжело вздыхает, поднимается по лестнице и берет дочку за руку.

– Клара, вы не сделали с няней домашку?

– Я забыла ей сказать.

– А что, она не проверяет ваши дневники?

– Нет.

В своей комнате Клара достает из рюкзачка большую тетрадь в синей обложке и небрежно ее листает.

– Вот, – говорит она, протягивая матери тетрадь.

Элен взглянула на листок с распечаткой этого шедевра.

– Ничего, оно не слишком длинное. Неужели не выучила?

– Выучила, но не повторила.

– Могла бы и без меня справиться.

– А если я ошибусь…

– Ладно, за дело, – раздраженно говорит Элен. – Я слушаю.

– Она что, не сделала домашку?

На пороге комнаты возникла Мушка, в одних трусиках, вся растрепанная и горячая со сна, как печка.

– А ты что здесь делаешь?

– Ее теперь накажут?

– Уйди из моей комнаты! – закричала Клара.

– А ну тихо, обе!

Младшая сестра, волосы у которой раскудрявились в теплой постели, пожимает плечами и разворачивается, направляясь обратно к себе.

– Ну, начали. Давай быстрее.

Клара закрыла глазки и, прижав подбородок к груди, стала декламировать:

– Я запнулся о шнурок…

– Супер. Дальше.

– И полетел.

– Да, отлично.

Еще пять строк, все, как по маслу. Элен решила, что они быстро управятся. Параллельно она думала про сообщение от Кристофа. Как же хочется ответить! Но тут Клара ошибается.

– Пустились внутрь пляски.

– Не «внутрь», а «в» пляски.

– А в чем разница?

– Разница в том, что «в» – правильно, а «внутрь» – нет.

– Я не понимаю.

– Ты должна произносить каждое слово, как написано, а не сочинять отсебятину. Ну, продолжай.

– Пустились в краски.

– «В пляски».

– Что?

– В «пляски», а не в «краски».

– А, да…

У Клары в голове будто крутится одна и та же запись – она вздыхает и самым естественным голосом говорит:

– Пустились в краски.

– Ну, ладно. Завтра повторим, не так страшно.

Элен резко захлопывает тетрадь и указывает пальцем на кровать. Лицо Клары как будто потухает.

– Но стихотворение…

– Завтра, котенок. Уже поздно.

Она видит, что у девочки задрожал подбородок, а большие глазенки заблестели. Разрываясь между нетерпением и жалостью, которые вызывает в ней это горе, такое чепуховое и искреннее одновременно, Элен чувствует новый прилив раздражения.

– Давай, шевелись. В кровать, живо!

Одним движением она откидывает одеяло, но Клара упрямится. Школа, это же важно! Ведь сами родители вечно твердят об этом. Еще в пятом классе она рыдала, получив одиннадцать из двенадцати баллов по математике.

– Я должна выучить на завтра, – бормочет она.

– Послушай, делай, как хочешь.

Элен уходит, закрыв за собой дверь. И тут Клара ударяется в плач и выбегает из комнаты. А через секунду в коридоре возникает Мушка, которой страсть как нравится это представление, к тому же это отличный повод вылезти из постели. Но Элен не хочет ничего слышать.

– Чтобы больше ни одного звука! А ну, быстро спать!

Вернувшись в кухню, она вдруг ощутила, как сильно устала. Драма наверху длилась еще пару минут, потом крики и топот затихли. Элен налила еще виски. Как давно у нее появилось чувство, что все на ней, что она должна справляться с этим бедламом в одиночку? Конечно, поскольку они с мужем оба неплохо зарабатывали, то могли позволить себе и няню, и домработницу, пользовались прачечной. За садом тоже ухаживали профи. Но сути дела это не меняло. Филипп вел барский образ жизни, вроде как заслуженно, и в итоге все заботы по хозяйству ложились на нее. Ну да, раз в год он мог прочистить раковину или подравнять газон – о чем трубил потом дней десять, но в остальном не заморачивался бытовыми заботами, за счет которых семейная лодка и держалась на плаву. Конечно, они это обсуждали, ведь они были современные, открытые к диалогу люди, и Филипп всегда признавал ее правоту. Он пытался регулярно вносить свой вклад, демонстрировал эмпатию. Однако в итоге, вот как сегодня, она везла все в одиночку. Бесилась от этого, а потом мучилась угрызениями. Ведь она срывалась на дочерях и ничего не могла с этим поделать.

Чувствуя во рту приятную горечь, она открыла ноутбук, зашла в соцсеть и ответила Кристофу. У нее тоже все в порядке, она тоже думала о нем. И надеется, что в скором времени они увидятся. Если получится, не откладывая надолго. Потом она вернулась к своим слайдам и незадолго до одиннадцати отправилась наверх, чтобы поцеловать двух спящих девочек в макушки.

– О, Гранд-Эст! – возопил Эрванн, выкинув руку вперед в рассчитанном жесте, с напускным пафосом а-ля римский сенатор.

Все сотрудники, словно зрители спектакля, стояли с бокалами шампанского, улыбаясь фиглярству шефа, вещавшего с подиума на потеху толпе.

– О, Гранд-Эст! – повторил он, прежде чем броситься в дебри красноречия, рифмуя это название с чем ни попадя.

Это надо было видеть: взгляд, устремленный вдаль, словно у капитана корабля, синяя рубашка вот-вот лопнет от бурной жестикуляции, он брызжет слюной, багровый, как ирландец, глаз не оторвать. Элен испытывала чистый кайф. Нечасто у них в офисе случается такая потеха.

После этого трогательного славословия в честь вновь образованного региона Эрванн перешел к обзору возможностей для бизнеса и блестящим результатам, достигнутым за последнее время, чем вызвал даже краткие аплодисменты. Также он поблагодарил своих коллег, назвав некоторых по имени, и Элен удостоилась особенно теплой похвалы – такая она у них боевая, незаменимая и прочее. Она слегка кивнула, надев приличествующую маску скромницы. Лизон, стоявшая рядом, потягивала через трубочку клюквенный джин-тоник. Элен спросила, где та взяла такой коктейль, и девушка ответила, что сама закупала все к празднеству.

Взяв более серьезный тон, Эрванн поведал, что слияние старых регионов в новые стало для «Элексии» настоящим моментом истины.

– Нет смысла отрицать: муниципалитеты в панике. Все местные органы на измене, они вообще не понимают, что надо делать. А бюджет, считай, рекой льется. Наше дело – воспользоваться моментом. И пока все путем!

С этим восторженным возгласом он поднял свой бокал, и все, кто не сводил с него глаз, сделали так же.

Элен же, которая в это время смотрела в окно на неподвижное, низкое небо, подумала, все-таки ноябрь ужасно противный месяц. Особенно в этой части мира. И маловероятно, что возникновение Гранд-Эста хоть как-то уменьшит тоскливость лотарингской осени.

Создать новый регион, надо же было додуматься! Это значит абсолютно не разбираться, что происходит в жизни простых людей, не замечать их вялого раздражения и глухой злобы, что зреет по городкам и деревням – а ведь их миллионы, сидящих по домам за ужином, ворча себе под нос, недовольных тем, что никто их не слушает, не понимает и едва ли уважает, ощущающих постоянную тревогу из-за зарплаты, которой не хватает до конца месяца, из-за мигрантов и начальства, – миллионы тех, чья гордость за страну и мечты о прогрессе подтачивались как минимум полвека. И тут на тебе, им впаривают Гранд-Эст как решение всех проблем. Да они там совсем оборзели!

Конечно, Элен уже давно не принадлежит к этому миру покорных терпил, в котором выросла и от которого ее до сих немного коробит. Сейчас она навещает родителей только по обязательным поводам – на Рождество, Новый год да один раз летом, чтобы показать внучек и оставить их на недельку подышать чистым воздухом Вогезов. Однако она с досадой осознает, что в ней все еще живы инстинкты мелкой сошки, провинциалки, которую все норовят поиметь, – именно они помогали ей сразу увидеть полную глупость указаний начальства, несоразмерность благих намерений доброхотов с желаниями и тяготами простых обывателей. А в нынешней атмосфере тотального недоверия, когда каждый грудью встает за свою делянку, имя, национальность и святыни, важные шишки сочли, что будет приемлемо одним росчерком пера отменить вековые устои, чтобы образовать… территорию. Эрванн и сам, да-да, прекрасно осознавал все эти несуразности и, развлекаясь, издевался над ними с нескрываемым цинизмом. Когда он позволял себе немного расслабиться – что случалось нечасто, – у него даже вошло в привычку произносить такие вот оды мирному сосуществованию. Очередную он только что скормил своей аудитории.

– А теперь самое время представить вам наших новеньких, – объявил он наконец.

Элен искала в толпе лицо Парро – ей пока не представился случай пересечься с ним лично, но они уже как будто познакомились, ведь она досконально изучила его профиль в LinkedIn. К своим тридцати годам парень уже успел поработать в двух крупнейших компаниях на рынке, стал обладателем нескольких awards за некую инновацию и отметился в Министерстве окружающей среды. Помимо этого, он постил в своем профиле лишь восторженные статьи, где говорилось о достижениях его друзей, об управлении человеческим капиталом посредством эмпатии или о том, как улучшить климат с помощью добровольного вклада и корпоративной сознательности. Подо всеми этими статьями стояли хэштеги #такгоржусь или #сделаеммирлучше. Что касается его связей, там был сплошь молодняк, выпускники той же «песочницы», одинаково ухоженные и компетентные на вид, представлявшиеся английскими терминами вроде CEO, или гендирами, а то и глобальными стратегами – вероятно, таковыми они и являлись.

Их с Элен разделяло меньше десяти лет, но это было совсем другое поколение, забавное и в то же время немного пугающее. Она внимательно рассмотрела фотографию Парро в его профиле, ища в нем какие-то особенности, недостатки, но нет, он выглядел идеально, как манекен, разве что взгляд немного косил, что ли. Что персонаж вроде него забыл в Нанси? Все это не давало ей покоя.

От мыслей ее отвлек скромный всплеск аплодисментов. В свой речи Эрванн сравнил «Элексию» с легендарной «Барсой» в футболе, уверяя, что их фирма ничем не уступает большим игрокам вроде «Кэп Джемини», «Артур Андерсен» и прочим. Ведь что отличало «Элексию» – это, безусловно, ее динамичность.

– Прошу всех новичков поднять руки, чтобы мы вас видели. А всех остальных – оказать теплый прием.

Итак, Эрванн представил всем Нинон Карпентье, Карима Медина, дальше настал черед Парро. Элен видела, как ближе к сцене поднялась его рука, но, поскольку он стоял спиной, она отметила только его стройность, густые, безупречно уложенные волосы и приталенный костюм синего цвета – какого же еще. Эрванн, между тем, говорил о нем, как о мессии.

– Некоторые из вас уже слышали о Жан-Шарле. Он был сопредседателем студсовета в Высшей школе коммерции и, как я слышал, времена тогда были довольно отвязные. В тот период он создал довольно дерзкий стартап Alalouche.com, предложивший госорганам удобный инструмент отслеживания посещаемости учреждений в реальном времени. Идея была в том, чтобы в один клик узнать, стоит ли сейчас очередь в префектуру или много ли народу в муниципальном бассейне. В общем, был такой проект, возможно, Жан-Шарль сам вам расскажет, как он накрылся благодаря нашей любимой французской бюрократии. Важно, что мы с ним решили делать ставку на идеи, на творческий подход. Он будет возглавлять наш новый отдел инноваций. Полагаю, можно сказать, что до сих пор наш рост зависел от запросов наших клиентов, к которым мы приспосабливались. Но если мы хотим достичь космической скорости, необходимо их предвидеть и самим создавать спрос.

Эти слова тоже вызвали аплодисменты, и Эрванн завершил выступление, призвав всех пить и веселиться как перед концом света, мол, мы это заслужили. Шампанское в поднятых бокалах оказалось уже совсем теплым, чего нельзя было сказать об атмосфере. У каждого в голове свербили недоделанные задачи и поджимающие сроки. К сожалению, конец света придется немного отложить.

Так или иначе, Элен решила не ждать случая: она уже пробиралась через толпу, чтобы лично познакомиться с вундеркиндом. Они пожали руки, улыбаясь так, что челюсть сводило. Ему тоже очень приятно и, разумеется, он был о ней наслышан. Будет страшно рад поработать вместе и все такое прочее. Она нашла его красивым, но слишком, почти до безобразия. За вежливостью и хорошеньким фасадом она почуяла двойное дно, довольно неприглядное.

В этот самый момент, словно немного опасаясь, как пройдет знакомство двух главных звезд компании, к ним рысью подскочил Эрванн, лучась любезностью, раскрасневшись пуще прежнего и хохоча через слово.

– Не знала, что у нас теперь появится отдел инноваций, – сказала Элен.

– Вообще-то, я сегодня это решил, – объяснил Эрванн и, расставив руки и согнув ноги, изобразил серфера, ловящего волну.

– Сколько человек будет в отделе?

– Пока думаю.

– А как он впишется в оргсхему?

– Как кросс-функциональный, разумеется.

Элен, которая тоннами штамповала оргсхемы, сразу смекнула, чем чревата эта неприятная новость. Парро автоматически оказывался на самом верху запутанной иерархии, а его отдел обретал полномочия вмешиваться во все без исключения и задавать стратегические направления, которым остальные обязаны следовать. Отчитываться он будет, разумеется, только перед самим Эрванном, к тому же получит собственный бюджет и подчиненных. В зависимости от расстановки сил он даже сможет навязывать шефу свои правила. Что же касается зарплаты, тут вилка была известна: руководитель отдела с дипломом Высшей бизнес-школы получал семьдесят штук в год без премиальных. Так что этот новичок с ангельской мордашкой сделал ее по полной программе.

Однако она улыбнулась еще шире и чокнулась с Парро, пожелав ему успехов от всего сердца.

Назавтра она собиралась поговорить с Эрванном начистоту и с глазу на глаз. На этот раз она приняла решение: если до лета ее не сделают партнером, она уйдет.

Каждый год родители Элен берут три недели отпуска в августе, две из которых проводят в маленькой съемной квартирке в Гранд-Мотт. Это душная двушка на восьмом этаже в одной из многоэтажек постройки шестидесятых, которые тянутся по побережью бетонными волнами, утыканные оранжевыми и коричневыми маркизами. Цена заоблачная, и Мирей то и дело повторяет, что надо наслаждаться отдыхом, учитывая, сколько они за него отстегнули.

У Элен собственная комната, крошечная и окнами на парковку, но в ней двухъярусная кровать, хоть какое-то разнообразие. Само собой, она спит наверху и сквозь квадратное окно может наблюдать звездное небо и слушать шум моря, голоса прохожих и неутихающий рев автомобилей на дороге.

В семье Пуаро каникулы – это святое, акция одновременно политическая и экзистенциальная. За это время должно окупиться все остальное: учебный год с его жестким ритмом, подъемы в 6:30, субботний шоппинг, бесконечная зима, начальство, вмиг пролетавшие выходные – ежедневный марафон. Кроме того, это была и дань уважения предкам: если уж столько жертв было некогда принесено за право голоса, то ради пятинедельного оплачиваемого отпуска – тем более.

У моря их привычное расписание заменялось новыми ритуалами. Каждое утро Жан спускался в табачную лавку «Гран-Павуа» в одних шортах и сандалиях, даже не приведя себя в порядок. Утреннее солнце приятно грело его небритое лицо. Он неизменно покупал две пачки «Голуаз» с фильтром и газету, которую почитывал за кофе на террасе «Майами», непритязательной кафешки, под безостановочный поток музыки из радио. Итак, он разворачивает Midi Libre и курит, неторопливо потягивая кофе. Такое простое счастье. Мирей присоединяется к нему около девяти, в ее сумке свежий багет, абрикосы и персики, купленные по дороге на рынке. Она тоже заказывает кофе. Спешить некуда. Что они и сообщают друг другу, глядя на суету других отдыхающих.

Элен встает позже всех и завтракает кока-колой и двумя шоколадными булочками, листая разные журналы. В десять или одиннадцать она спускается к родителям, и они вместе идут на пляж. Поставив зонтики, они раскатывают под ними свои циновки, приятно пахнущие соломой, и достают пляжные полотенца ярких расцветок. Каждый занимается чем хочет. Можно читать книжку, плавать или бродить босиком по берегу, дремать, копаться в песке – или купить пан-банья за бешеные деньги у разносчика, горланящего под небом гладким, словно кафельная плитка. Во время отпуска они не считают расходы, при этом не отказывая себе в удовольствии повозмущаться бесстыдством местных коммерсантов, которых охотно обзывают жуликами и прохвостами.

Мирей и Жан часто заходят в воду, держась за руки. Когда вода доходит до пупков, они обнимаются и целуются. Лежа опершись на локти, Элен наблюдает за ними издали с некоторой гадливостью. Солнце отражается от лысины ее отца и плеч матери – ее тело пловчихи кажется чересчур мускулистым и поджарым, что демонстрирует раздельный купальник. Девочка предпочитает не думать, чем они там занимаются, в их-то возрасте; любовь для нее все еще некий мираж, не терпящий ни морщин, ни плеши, не говоря уж о волосах на спине. А уж секс и подавно.

Под вечер, изнуренные жарой, они возвращаются в квартиру, где относительно прохладно благодаря закрытым ставням и двум мощным вентиляторам, работающим без устали. Время принимать душ, проверяя, сняв купальники, насколько успели загореть. Затем Элен, с мокрыми волосами и немного стянутой кожей, листает на балконе Femme Actuelle. Ее отец курит, облокотившись на ограждение – и всю жизнь запах крепкого табака будет вызывать у нее воспоминания об этих ярких ощущениях в предзакатный час, когда она, разнеженная и сияющая, вытянув ноги, чистая-чистая, сидит, наслаждаясь неподвижным временем и морским бризом.

Иногда, чтобы не скучать, мать включает в кухне телевизор, пока готовит ужин – что-нибудь несложное с добавлением помидоров, хамона, чипсов, сыра, время от времени пасты. Звяканье тарелок из прочного стекла, которые они ставят на стол, лязг столовых приборов, пшикающий звук бутылки с газировкой, неясные голоса людей внизу, разглядывающих яхты у причала. Они сидят за ужином, а за окном меркнет свет, окрашивая небо в оранжево-розовые тона и, сходя на нет, бросает на Средиземное море отблески ртути. Эти часы – самые драгоценные, даже лучше, чем те вечера, когда они позволяют себе пиццу или ужин в ресторане, где подают морепродукты.

И вот, когда Элен объявляет им, что Шарлотта пригласила ее на остров Ре и она планирует провести там все лето, разражается скандал.

– И речи быть не может! – с возмущением восклицает Мирей, застигнутая врасплох у раковины, полной посуды.

В своем длинном фартуке она – вылитая Медея, глаза сверкают, губы изогнуты в недоверчивой гримасе. Сама же Элен застыла на пороге кухни, готовая, если что, отступить, а ее отец, поставив локти на клеенку, неторопливо курит в ожидании развития событий. Элен идеально выбрала момент, майский день, суббота после обеда. Сегодня пасмурно, и она обещала скоро встретиться со своей лучшей подругой, которой надеется сообщить радостную новость.

– Я уже выросла! – делает выпад девочка.

– Ничего подобного, – отвечает мать, отвернувшаяся от раковины, чтобы внимательнее разглядеть это новое явление – собственную взрослую дочь.

– Мы никогда не попадаем в истории. У меня похвальные отзывы во всех триместрах, начиная с начальных классов. Я всегда выполняю, что требуется. Я заслужила право провести каникулы, как хочу!

– Я в шоке, – горестно произносит мать, хватаясь рукой за сердце.

– Почему ты больше не хочешь с нами? – спрашивает отец, положив сигарету на бортик пепельницы.

Глядя на нее, он ждет ответа, выпуская дым сжатыми ноздрями. Как всегда, на нем футболка, обтягивающая узкую грудь, бицепсы, натруженные тяжелой работой, и по-прежнему тонкую талию. Движение каждой мышцы тела не менее выразительно, чем мимика, и, судя по напряженным жилам шеи, у него ситуация тоже не вызывает восторга.

– Это ни при чем, – говорит Элен. – Просто я хочу провести время с подругой. Есть же у меня право увидеть что-то еще.

– Ничего ты там не увидишь.

Элен пропускает реплику мимо ушей. Ведь это лишь первая стычка в затяжной военной кампании. Она должна держать себя в руках – унимать злость, от которой щиплет в носу, не выказывать жажду победы. И остерегаться неожиданных поворотов.

– А почему бы твоей подружке не поехать с нами? – решается предложить отец, сделав последнюю затяжку и затушив сигарету в пепельнице с театральной нарочитостью.

– Бред какой-то! – не выдерживает Элен, выходя из себя.

– Почему же? Объясни нам! – требует мать, инстинктивно нащупав слабину дочери.

– Ни почему. У них там есть дом. Они проводят там все каникулы. Вот и все. Не буду я такое предлагать. Это глупо.

– А ты всегда проводишь каникулы в Ла Гранд-Мотт. Вот пусть она и приезжает.

– Ага, добро пожаловать! – поддакивает Жан. Скрестив руки и поигрывая бицепсами.

– Да, а что такого?

Элен не знает, что ответить. Она ступает на очень скользкую почву. Конечно, нет речи о том, чтобы Шарлотта наблюдала все это – близость родителей, даже распущенность, отца, который пукает за столом и пьет кофе, громко прихлебывая, мать, вечно озабоченную наведением чистоты, их невообразимую заурядность, все эти убогие радости и причуды, которых она теперь так стыдится.

Дело в том, что дружба с Шарлоттой стала для Элен своего рода индикатором, с помощью которого она оценивала собственную жизнь. К тому же подружка не стеснялась одергивать ее и вообще была беспощадна к тем, кто нарушает правила хорошего вкуса. Когда они гуляют по городу, ее комментарии – как выстрелы на поражение. Крашеные блондинки с отросшими корнями, мужчины в носках для игры в теннис или в шортах, перебор с косметикой, лишний вес, неряшливые серые мышки из неблагополучных районов, старики на автобусных остановках, горбатые и хромые, шпана в спортивках, семьи мал мала меньше, мужчины в плохо сидящих костюмах из синтетики – все, кто выбивался из ее золотого стандарта, были обречены стать жертвами.

В мире Шарлотты существуют четкие представления о манерах за столом и составлении букетов. Там умеют правильно стелить скатерть и одеваться для похода в театр. Вести себя легко и непринужденно. Там говорят, что счастье попросту невозможно без владения «искусством жить». И Элен перенимает все это. Впитывает, подражает и возвращается домой с пронзающим взглядом. Пару лет назад поведение родителей казалось ей чем-то неоспоримым и естественным. А теперь она только и видит, что постыдные промахи. Мать разговаривает слишком громко, отец волочит ноги, то вдруг вопли на ровном месте, то неуместный смех, и вообще эти их небрежные манеры, как они говорят – «на расслабоне», отчего ей порой хочется провалиться сквозь землю. Как же ее бесят их тупые поговорки: «о вкусах не спорят», «где родился, там и пригодился», все эти приземленные мудрости, от которых ее воротит, никчемность под видом показной терпимости, покорность под маской стойкости, на вид грозной, но на деле лишь подчеркивающей их зависимость. Фига в кармане, бунт лилипутов. В своем поиске родительских пороков Элен превратилась в этакого маленького прокурора, высокомерного и истеричного, она больше не знала, как воспринимать своих предков. Пока, однако, она не решается высказаться открыто, зато мать нападает:

– Ты стыдишься нас, что ли?

Элен с жаром возражает, чуть не плача от бессилия. Да куда там, они все равно не врубаются.

Неделя за неделей Элен не оставляет попыток – она обещает вести себя примерно, еще лучше учиться в школе, хотя это слабый аргумент, ведь она и так круглая отличница. Но она не опускает руки. Она решила перестать улыбаться. За столом она смотрит в свою тарелку и отвечает коротким бурканьем. Атмосфера в доме ниже плинтуса. Их маленький одноэтажный домик напоминает морг. Мирей вылизывает жилище так, словно это вопрос жизни и смерти – доходит даже до того, что она прочищает все замочные скважины ватной палочкой. Жан нашел себе подработку на пару с приятелем, который восстанавливает старую ферму под Шнименилем. Он ездит туда со своим инструментом при любом удобном случае, но, вернувшись со свежим загаром, довольный, быстро теряет бодрость духа, поддаваясь царящему дома унынию. Все настолько плохо, что, когда он целует Мирей в шею, она говорит: «Не сейчас».

И вот однажды вечером он решительно заходит в комнату дочери. Здесь все еще подростковая обстановка: на стене плакат группы New kids on the block, на кровати мягкие игрушки, обои в цветочек, самый обычный школьный стол с вращающимся креслом. А еще напольное зеркало, перед которым Элен любит вертеться, когда раздает воображаемые интервью или разыгрывает сцену со слезами. Но сейчас она просто лежит, вытянувшись на кровати, и читает «Чертово болото» Санд. Когда отец присаживается на краешек, она не удосуживается даже оторвать глаза от книги.

– Слушай, я поговорил с матерью.

Элен не реагирует, но печатный текст превращается в набор нечитабельных закорючек. Она поднимает голову, вся внимание. И надежда.

– Так больше продолжаться не может.

Она смотрит на тяжелую руку отца на своем синем покрывале, пронизанную толстыми венами, похожими на змеек или на ветви плюща, взбирающиеся к плечу. Рабочие руки отца, сильные, способные защитить или внушить страх. Как часто она смотрела на них, когда они отправлялись в путь на каникулах – руки, что сжимали руль и легко управлялись и с сигаретой, и с рычагом передач.

Понизив голос, отец доверительным, хриплым от никотина шепотом напоминает ей о детстве Мирей – пятеро братьев и сестер, смерть отца от рака, когда ей было всего шесть, мать, которую поместили в дом престарелых, откуда та уже не вернулась, боязнь подступающего безумия и все горести маленькой девочки, теперь ставшие ночными тревогами.

– Ей тоже нелегко.

Старый фокус. Отец собирается надавить на ее совесть, классика. Но он опоздал. Она уже вступила в тот безжалостный возраст, когда эгоизм всему голова, а переживания других абсолютно до лампочки. Приступы хандры матери ничто по сравнению с ее мечтами. Она хочет гулять в бикини по белоснежному пляжу под синим небом, кататься на велике, хочет шикарной жизни, которая ждет ее там, на острове на другом конце страны.

– Так что давайте найдем компромисс.

И отец разъясняет ей план. Она проводит неделю с ними в Ла Гранд-Мотт, а потом может ехать к своей подруге. Насчет поездов они все изучат и организуют. Элен бросается к нему на шею и целует.

– Спасибо! Спасибо, папочка!

И тут новый удар.

– Но мы хотим познакомиться с ее родителями. Ты никуда не поедешь, прежде чем мы поймем, что это за люди.

– Но вы же знакомы!

– Пересекались пару раз. А мы хотим поговорить, что тут такого.

«Вот засада», – думает Элен. Она представляет эту сцену: два параллельных мира, неловкая атмосфера, мать со своими подозрениями и комплексами. «Да за кого они себя принимают? У мамаши-то часы за два косаря, не меньше. Нет, ты видел?»

Тем не менее на следующий день она поведала о плане Шарлотте. Та дико обрадовалась и сказала, мол, конечно, не вопрос. Ну разумеется, стерва такая… У самой-то родители все в шоколаде, мать как с обложки журнала, а отец при шевелюре и при «Мерседесе».

Подпольные переговоры длятся две недели. Сначала Брассары пригласили Пуаро к ним на ужин, но эту информацию Элен предпочла от родителей скрыть. Приходится снизить пафос и перейти к формату «по паре бокалов с закусками». Элен, которая даже вообразить не может своих предков в роскошном дворце Шарлотты, снова увиливает. Теперь, в свою очередь, Пуаро приглашают Брассаров на ужин. Элен цензурирует и этот вариант.

В итоге семьи собираются на террасе корнекурского «Единорога». И, удивительным образом, оказавшись вместе, они вовсе не выглядят будто с разных планет. На обеих женщинах коктейльные платья, мужчины в джинсах и рубашках-поло. Все друг другу улыбаются и вообще ведут себя более-менее в одной манере. Мужчины заказывают по бокалу пива, Мирей – томатный сок, мадам Брассар – воду «Бадуа». Чтобы догадаться о различиях между ними, нужно вглядеться в детали: часы, обувь, состояние кожи и зубов, украшения, натруженность рук, а также еле заметные вещи, например жесты и интонации, кто горбится, кто сидит прямее или свободнее, язык тела, то, что шире называют «класс». Море деталей, которые исподволь выдают разницу в режиме питания и увлечениях, иной распорядок жизни, несхожие привычки и судьбу.

Однако по большому счету пропасть между ними была не так уж широка – в конце концов, отца Шарлотты тоже звали Жан. Все четверо родились в провинции, говорили на одном языке, имели не слишком реалистичное, но восторженное представление о Франции и идеализировали государство, к которому предъявляли завышенные ожидания и не менее завышенные требования. «Мы не расисты, но…» Их веру составляли: работа, праздник Рождества, но без мессы, церковь они посещали лишь по поводу крещений, свадеб или похорон. Они охотно судили об окружающих по их машинам, обожали густой картофельный суп, лотарингские паштеты и вина бордо, которые считали лучшими на свете. Обе женщины были мастерицами по части ягодных пирогов, только Мирей Пуаро предпочитала начинку из желтой сливы, а Николь Брассар – из вишни. Оба Жана следили за матчами Кубка мира, смотрели вечерние новости и «Ушуайя», передачу о дикой природе. Мирей с Николь, в свою очередь, обсуждали ведущую Кристин Окран, которую обе боготворили, а еще «Большую шахматную доску» – программу о культуре, причем Караян их восхищал, а Паваротти просто завораживал. И все четверо согласились не говорить о политике.

Так что обе пары родителей мгновенно нашли общий язык, и малейшие признаки напряжения испарились после первого же аперитива. Естественным образом женщины вскоре уселись по одну сторону стола, а мужчины по другую, взахлеб обсуждая «Формулу-1». Дамы заказали по «Эль диабло» с соломинкой, они откровенно веселились. Все это обещает отличные перспективы. Пока никто и не вспоминал о главном вопросе – летних каникулах. После первого раунда напитков месье Брассар предлагает не останавливаться на достигнутом, и вся компания сходится на бутылке розового. Бокалы на столе, все чокаются, Пуаро, конечно, не желают отставать, и ближе к девяти, когда уже темнеет, для них открывают новую бутылку. Все хохочут от души, а Николь кладет руку на запястье Мирей и что-то шепчет ей на ухо. Отец Шарлотты предлагает устроить им экскурсию по заводу, где он директор, что, впрочем, известно всем собравшимся.

– Вот увидите, оно того стоит.

Кто бы сомневался. Вообще-то, оставшиеся на плаву заводы следует посещать хотя бы из принципа. Мы здесь еще помним, как уничтожали текстильные фабрики и металлургию. Когда-нибудь они ответят за то, что разбазарили народное добро – таково, как хотите, мнение Жана Пуаро. Отец Шарлотты не спорит. Он смотрит на ход вещей с фатализмом человека из системы, с готовностью принимающего неизбежное, потому что все понимает. Но наступает время прощаться. Перед расставанием они договариваются обязательно сходить куда-нибудь вместе. Может, поужинать в ресторане, там видно будет. Вопрос о каникулах так и не затрагивается, хотя постоянно висит в воздухе.

Родители Элен возвращаются домой в приподнятом настроении. Эти Брассары люди не только приятные, но и простые, невесть что из себя не строят.

– Но, надо сказать, часики у нее дай боже, – все-таки отмечает Элен.

– Я как-то не заметил, – говорит Жан.

– Сразу видно, денежки у них имеются.

В разговоре то и дело всплывает слово «шишка». Отец Шарлотты – «шишка», и Элен ужасно хочется узнать, что это значит. Очевидно, это не имеет отношения к профессии. И уж тем более к должности вроде директора, адвоката или министра. Но это определение создает вокруг Жана Брассара притягательный ореол престижа, явно ставя его в завидное, хотя и слегка сомнительное положение.

– А что это такое, «шишка»?

– Сложно объяснить, – отвечает мать.

Элен поймет, что к чему, спустя два месяца, по дороге из местечка Жилье, в супермаркет «У» в соседнем городке. Тем утром отец Шарлотты предложил ей поехать с ним за покупками, и она нутром почувствовала, что не вправе отказаться. Шарлотта с матерью отправились на рынок, и, вероятно, ему по какой-то причине не хотелось оставлять ее одну в доме.

Она приехала к ним неделю назад и с самого начала ощутила себя не в своей тарелке. Она думала, что хорошо знает всех троих – ведь сто раз ужинала у них и оставалась с ночевкой, но спустя всего сутки поняла, что здесь царит совсем не та домашняя атмосфера, строгая и одновременно изысканная. В каждой семье есть свои скелеты в шкафу, и вот теперь, когда все зажили одним домом, они вдруг зашевелились. Например, разговоры родителей Элен между собой были пронизаны ехидными полунамеками, чего она раньше никогда не замечала. А Николь только и делала, что придиралась к дочери – по поводу поведения, еды, одежды, манер – пусть и неизменно с наигранной шутливостью. Элен уже подмечала в ней эту склонность к попрекам, но, только живя с людьми под одной крышей, можно оценить вещи в их истинном масштабе. Теперь она лучше понимала, почему братья-близнецы предпочитают проводить каникулы подальше отсюда.

Кроме прочего, старшие Брассары обожали часами перемывать кому-нибудь кости. Однажды, увидав за рулем мужчину с голым торсом, они потом возмущались по этому поводу минут двадцать.

Трудновато в таких условиях чувствовать себя как дома. Тем более что родители Шарлотты во время каникул не придерживаются четкого распорядка. Обедают и ужинают, когда придется, на пляж ходят то утром, то ближе к вечеру, а то и вовсе остаются дома, потому что им хочется целый день валяться на террасе, читая журналы и подремывая в теньке. В результате Элен начинает казаться, что она живет в подвешенном состоянии. Ей не хватает… правил. Ближе к ужину она начинает бродить по дому, как привидение, в надежде на какие-то намеки. У нее дома ужинают каждый день ровно в семь. Хоть какая-то стабильность.

Но по крайней мере завтрак, как ритуал, остается неизменным. Жан Брассар с удовольствием мчится с утра в соседнюю деревню за свежим хлебом и прессой. Когда девочки, немного хмурые со сна, спускаются в столовую из своей комнаты, стол уже накрыт, и на лестнице их охватывает восхитительный запах кофе и поджаренных тостов. Элен чувствует и аромат самого Жана, который ждет их на террасе: в рубашке с подвернутыми рукавами, с влажными волосами он источает этот особый запах ухоженного мужчины, запах буржуазности, сбрызнутой лосьоном после бритья, сводящий с ума. В поношенных мокасинах на босу ногу он разливает всем кофе и спрашивает девочек, хорошо ли они спали. Потом появляется Николь почти всегда в полосатом свитерке. Во время отпуска она носит на запястье тонкий плетеный браслет из красных ниток, который впитает аромат соли и солнца – и их постели, думает про себя Элен.

Вся это теплая компания завтракает, лениво болтая. Потом взрослые начинают листать журналы, не особенно вникая, в основном читая лишь заголовки да подписи под фото. Николь увлекается разгадыванием кроссвордов. По всему дому разбросаны книги и женские журналы. Однако у Элен не создалось впечатления, что здесь много читают. Это лишь предметы интерьера наравне с прочими, вроде дивана с льняной обивкой или картин на стенах – очередные безделушки, украшающие и оживляющие пространство дома.

– Что вы собираетесь сегодня делать, девочки? – спрашивает их Николь.

– Съездим в Ла-Конш, – заявляет Шарлотта, приняв решение за двоих. – Или в Трус-Шемиз, а может, и в Ла-Куард. В любом случае, на пляж.

– Хорошо, – говорит Николь. – А мы?

Жан без понятия. Он сделает, как скажет жена, ему все равно. Что его заботит, так это их меню.

Есть, впрочем, преимущества замкнутой жизни, которые Элен ужасно нравятся. Преступность здесь низкая, киднеппинг практически отсутствует. Даже наплыв туристов летом никак не нарушает местную традицию присматривать друг за другом, эту сытую самодостаточность острова. А еще девочкам разрешается гулять одним, даже по вечерам. Так что они садятся на велосипеды, едут купаться и каждый день встречаются с друзьями Шарлотты, которых та знает с самого детства. Среди них есть Борис, мальчик в белом поло Lacoste, который нравится Элен, правда, он низковат ростом и без устали болтает только о себе.

Девочки возвращаются к пяти вечера, колеся по узкой дорожке через соляные болота, источающие резкий запах серы. Они усталые и запачканные, все пропитанные солнцем, лодыжки в песке, а вдоль позвоночника до самой шеи – золотистый пушок. Ввалившись в дом, они потом очень долго стоят под душем. Время от времени все четверо отправляются поесть мороженого или поужинать. Элен всегда выбирает самое дешевое блюдо в меню. Она пробует вино, которое наливает ей в бокал Жан Брассар. Как же восхитительно пьянеть после третьего глотка, быть загорелой, как карамелька, находиться далеко от дома и зажимать нос от смеха, когда отец твоей лучшей подруги изображает оленя, ревущего в лесной чаще. И какое счастье провести чудесный день и знать, что завтра он повторится.

Двум подружкам позволено гулять до полуночи, и они отправляются на праздничную ярмарку. Пристегнув велосипеды, две девушки с обгорелыми плечами, в светлых нарядах и эспадрильях прогуливаются среди каруселей и лавочек, откуда тянет жженым сахаром, вафлями и яблоками в карамели. У Шарлотты в карманах всегда есть мелочь на сладости или чтобы покататься на автодроме. Они глядят на мальчиков. Встречаются с друзьями и возвращаются в последнюю минуту, хохоча, воображая себя пьяными после двух бутылок пива, а потом стремглав бегут по лестнице в свою комнату и бросаются на кровати, зарываясь в свои волосы, давясь от смеха и даже не почистив зубы.

Но, несмотря на все эти радости и часы полной свободы, Элен все время кажется, будто она закована в корсет, который жмет, какие-то оковы, – и это смутное ощущение особенно напрягает потому, что ограничения призрачны, а стены невидимы, ведь правила никак не прописаны.

Главное – сдержанность.

Но в чем она заключается? Во всяком случае, не в лексиконе. Жан кричит «дерьмо!» направо и налево и кроет «кретинов» на каждом перекрестке. И точно не в одежде. Мать Шарлотты загорает на пляже топлес, а гардероб ее отца весь какой-то потрепанный, в пятнах, даже с дырками – и ему абсолютно наплевать. Это необязательно вежливость в обхождении или уважение детей ко взрослым. Дело было в чем-то ином, более тонком.

Например, однажды Элен слишком громко плюхнулась на диван в гостиной – и тут же ощутила прокатившееся легким ветерком осуждение. С того момента она постоянно себя одергивает и старается во всем подражать Шарлотте: в движениях, в манере накрывать на стол, загорать и смеяться. Она переняла ее интонации и даже научилась так же по-особенному щелкать языком, когда что-то ее раздражает. При этом Брассары щедры к ней, угощают устрицами в самый сезон и сладкими дынями, словно источающими сироп. А Элен пытается с достоинством принимать столь широкие жесты.

К счастью, по прошествии нескольких дней между ней и отцом Шарлотты завязалась забавная ролевая игра. Ему нравилось поддразнивать ее, изображая как бы ее покровителя, заботливого до театральности – он то и дело спрашивал, все ли в порядке, не хочет ли она позвонить родителям, все ли ей нравится, не слишком ли жарко или, напротив, слишком холодно, в общем, обращался с ней, как с капризной принцессой, которой всячески стараются угодить.

Элен хихикает, ей льстит его внимание, она смущается и в то же время наслаждается этим.

К примеру, Николь объявляет, что пора за стол, но встревает Жан: «Боюсь, у Элен могут быть возражения». Девочка заливается краской. В таком духе он подшучивает над ней, всегда мило, ненавязчиво, и постепенно между ними возникает что-то напоминающее тайное соучастие. Наконец-то она ощущает, что есть место, где она может уютно свернуться клубочком. Она – лучшая подруга, юная протеже, которую всем хочется потешить.

А еще этим летом она обнаруживает, что обладает властью, о которой и не подозревала. Прежде она была одной из серых мышек. И вдруг, проезжая мимо на велике и глядя на себя в витринах, она замечает перемену в пропорциях. В пятнадцать лет она уже вымахала выше метра семидесяти, и ее ноги, еще год назад служившие не более чем неуклюжим средством передвижения, привлекают теперь всеобщее внимание. Когда она крутит педали, бежит или просто идет, когда скрещивает ноги, сидя на террасе кафе, или вытягивает после сытного ужина, садится по-турецки и считает складочки на животе или бредет по пляжу, – как парни лет двадцати пяти, так и отцы семейств не скрываясь пялятся на нее. Она пока еще не знала, что делать с этим новым интересом к своей персоне, от которого кружится голова и немного лихорадит. Ей хочется исчезнуть – и в то же время, чтобы все глазели только на нее.

Однажды, когда она надевает свой сплошной купальник в маленькой ванной на втором этаже, ее взгляд падает на отражение в большом зеркале, висящем на двери. Она поворачивается в профиль, сначала одним боком, потом другим, и, прижавшись щекой к плечу рассматривает белые следы от купальника – такие четкие, что напоминают формой платье. А там, пониже спины, все еще немного чужая «новая» попка – этой весной она округлилась так быстро, что на растянутой коже бедер остались тонкие полосочки, которые так сильно ее огорчают. Затем она разглядывает грудь, но здесь, пожалуй, изменения минимальны. Так что она с ленивым самодовольством снова опускает взгляд на свою задницу, оценивает изгиб в пояснице. И немного флиртует со своим отражением – это так мило и невинно. Ей хочется сделать фото. Вскоре придет время возвращаться домой, и все это – полоски от купальника и июльские метаморфозы – исчезнет, ведь по приезде в Корнекур продолжится старая жизнь в оттенках серого.

И она обещает себе, что в один прекрасный день тоже начнет зарабатывать кучу денег. Тогда она будет красивой круглый год и тоже станет жить, как Брассары, которые не считают расходов и знают, как устроен ход вещей. Но тут в свете неоновой лампочки над зеркалом она замечает россыпь мелких прыщиков на правом виске. Привстав на цыпочки, она наклоняется над раковиной, чтобы выдавить их. Потом отстраняется: боже, красные пятна, кровавые точки – она все испортила. На стеклянной полочке лежат всякие баночки и тюбики – в частности, мыло для бритья Жана, знакомый аромат которого она распознает сразу. Она отвинчивает крышечку и нюхает. Потом берет флакон одеколона «Красный фрак», подносит к своим ноздрям и вдыхает аромат их утра. Не хватает лишь присутствия мужских рук с их грубоватой кожей, покрытых венами, волосатых предплечий. Ее охватывает глубокое волнение, в котором смутное желание смешивается с отвращением. Она брызгает парфюм на запястье, чтобы лучше ощутить его. И вдруг замирает. В дверь постучали.

– Послушай, Шарлотта с матерью умотали на рынок. Я еду в супермаркет. Тебе что-нибудь нужно?

Элен тут же подставляет запястье под струю воды и натирает мылом. Паника, лицо пылает, она чувствует, что на лбу выступила испарина, а волосы вздыбились.

– Элен! – звучит низкий голос из-за двери.

Она отвечает, что ей ничего не нужно. Она скоро.

– Ты как, надолго там?

– Нет-нет.

– Ладно, тогда поехали за компанию.

Да, хорошо, она с радостью.

Так она снова оказывается в его «Мерседесе», где кондиционер включен на максимум, и от этого ее кожа покрывается мурашками. Именно там она задает вопрос на засыпку:

– А что значит «шишка»?

Жан смеется.

– Ну, скажем так, это человек, задача которого – руководить другими сотрудниками, то есть подчиненными, которых он, впрочем, охотно называет «коллегами». Скорее, это вопрос ответственности, постоянных совещаний и высокая планка. А ты сама что собираешься делать?

– Вы про школу?

– Нет, потом. Где учиться.

По правде говоря, Элен об этом особо не думала. Кондиционер все-таки дует слишком сильно. Она скрещивает руки на груди, вся сжимается.

Взгляд отца Шарлотты прикован к дороге.

– Я пока не знаю, – говорит она. – Возможно, правом займусь.

– Право вроде нужно всем, но, по сути, штука бесполезная. Сейчас каждый второй юрист.

Если честно, она не понимает, что он хочет сказать. Ведь для нее выбор достаточно ограничен. Если будешь хорошо учиться в школе, то преуспеешь. Хорошие баллы могут дать шанс пойти дальше. В глазах ее матери нотариус, пристав, адвокат – это предел мечтаний, профессии прибыльные и внушающие священный трепет обывателям, не мыслящим жизни без зарплаты, на гонорары.

Жан Брассар отмел все эти рассуждения одним жестом.

– Нет, уже в лицее надо выбрать для себя перспективное направление. Филфак? Даже не думай. В любом случае тебе дорога в учительницы. После школы ни в коем случае не иди в универ-середнячок. Это верный способ ничего толком не добиться и только потерять три года среди никчемного окружения. Моя сестра – учительница английского, – объяснил он. – Она с первого раза прошла аттестацию на преподавателя в старшей и высшей школе, она зарабатывает неплохо, особенно учитывая количество рабочих часов в неделю. Но при этом уже пару лет она сидит на транквилизаторах. А в этом году какой-то сопляк обозвал ее шлюхой.

Элен молча слушает его не подлежащие возражению речи. По мнению Жана, прежде всего нужно искать непроторенные дорожки, с виду непопулярные возможности, готовиться к экзаменам в престижные вузы.

– Начни изучать греческий и русский. Тогда окажешься среди бойцов. А конкуренция – это важно.

Потом, идя по проходам в магазине, он продолжал растолковывать ей, что стоит делать, а что нет; она толкала тележку вперед, а он наполнял ее. Естественным образом разговор перешел на опыт его собственной юности. Иногда Элен чувствует прикосновение его руки к своей и надеется, что это чистая случайность, хотя ей не противно, наоборот. Вырос Жан в Нефшато. Его отец был инженером-строителем, а дед преподавал в лицее французскую грамматику. У них в семье к учебе относились всерьез. Да и вообще было не до смеха. Сам Жан окончил подготовительные курсы при лицее Пуанкаре, что в Нанси, потом продолжил учебу в Париже. Как герой давно забытого романа Барреса. Он как раз изучал право и, к счастью, сумел позже поступить в Высшую бизнес-школу – правда, в Гренобле.

Честно говоря, у Элен в голове полный сумбур: лицей Пуанкаре, строительство, учитель грамматики, Баррес, чем Гренобль уступает Парижу – все слилось в сплошной туман. Но настоящим открытием в том супермаркете с толпой туристов в шлепанцах стал для нее не знакомый ранее язык, с причудливым синтаксисом, структурирующий, разъясняющий, сам грамматический строй которого – мощный инструмент.

Когда пакеты уложены в багажник, Жан спрашивает, хочет ли она чего-нибудь выпить. У них есть немного времени – для убедительности он бросает взгляд на наручные часы. Ремешок светлой кожи на запястье придает ему сходство с лихим персонажем из рекламы. Элен понимает, что их побег не будет одобрен, но все-таки не может отказаться от своего звездного часа, от главной роли в сценарии. И они направляются в маленькое кафе – оно находится на другом конце улицы, а позади простирается выжженое солнцем поле, по которому сейчас разгуливают экзотические животные как раз приехавшего цирка-шапито. Жан заказывает им по «Перье» с лимоном, и они, потягивая воду, наблюдают за зверьми на приволье и обмениваются ничего не значащими репликами.

Они сидят под тенью зонта с надписью «Оранжина», застыв в вязком жаре полуденного зноя, осеянные пылью из-под колес снующих туда-сюда машин. И словно все возможно. Элен не смеет поднять на Жана глаза. Ей кажется, что он чего-то ждет. Это невыносимо. Но вот огромное солнце заходит за облако, и можно выдохнуть. Девушка чувствует, как тело ее немного расслабляется и что спина совершенно мокрая.

– Наверное, они уже вернулись с рынка, – говорит отец Шарлотты.

– Ага.

– Поедем?

Он резко поднялся, в руке ключи от машины. Элен допивает свою воду, тоже встает, и, когда они идут к машине, Жан берет ее за руку. Всего на пару секунд, и для этого есть повод – дорога, движение здесь всегда очень оживленное. Когда они оказываются на другой стороне, он тут же отпускает руку. Но в голове у девушки ураган, она ничего не соображает.

– Все в порядке? – спрашивает Жан.

Элен кивает. Внезапно ей захотелось, чтобы на дворе стоял декабрь, а на ней были толстый свитер и тяжелые ботинки – но солнце, напротив, в самом зените, сегодня самый жаркий день самого жаркого месяца. Она слабо улыбается и забирается в огромный черный седан.

Всю обратную дорогу они слушают новости. Мишель Рокар, балльная система для водителей, названия стран, что без конца повторяются и смешиваются: Сербия, Босния, Черногория, и все это их ни капли не интересует. Отец Шарлотты переключает каналы и останавливается на France Musique, там играет что-то религиозное. Сложив руки на коленях, Элен уставилась на свои ноги; охлажденный кондиционером салон машины наполняется загробными голосами.

Оставшиеся дни каникул они проводят, с удовольствием купаясь в море, в однообразии дней и легкой печали от того, что все это подходит к концу.

С того дня Элен избегает Жана, и ему, судя по всему, не по вкусу такое поведение. Ее не покидает неприятное чувство вины. Она опасается, что он однажды прижмет ее в углу и выложит все, что о ней думает. Два слова снова и снова крутятся у нее в голове: «Маленькая кокетка». А ведь она ничего такого не делала! И с собой делать не позволяла. А поскольку посоветоваться ей не с кем, она никак не может забыть об этом хоть на минуту, и ее волнами накрывает то злость, то угрызения совести.

К счастью, они с Шарлоттой сматываются при любой возможности и каждый день проводят с компанией друзей на пляже. Они играют в бадминтон, купаясь, без конца смеются, и это напоминает какой-то пьянящий карнавал. Иногда Анжелика, высокая парижанка из престижного шестнадцатого округа, стриженная почти наголо, устраивает гадание на картах Таро и предсказывает всем будущее. Часто они даже не заморачиваются насчет еды. Ее заменили сигареты, а Борис, тот невысокий парень в белом поло, продолжает ухаживать за Элен, неназойливо и без намеков, что приятно и необременительно.

Часто бывает, что Элен и Шарлотта, растянувшись в сторонке на своих полотенцах и подставляя солнцу то спину, то живот, часами разговаривают. Шарлотта как раз дочитала «Мы, дети станции Зоо», и она просто не могла поверить всему, что узнала. Элен, со своей стороны, находится под чарами «Возлюбленной господина» – которую на самом деле не читала, но от самой идеи просто в восторге. В этом учебном году учитель французского не раз упоминал это произведение, прибавляя, мол, это вам не по возрасту, чересчур оно сложное, объемное, экспериментальное. Чего вполне хватило, чтобы Элен немедленно взяла книгу в библиотеке. Она забросила ее где-то на середине – некоторые куски были просто нечитабельны, но все это, страсть, жестокость, было прекрасно. В ее сознании любовь теперь была неразлучна со смертью. Что не особенно вдохновляло на собственные эксперименты.

В последнюю пятницу перед отъездом девочки вернулись домой позже обычного. Родители Шарлотты вальяжно сидели в гостиной, на журнальном столике стояла уже опустошенная бутылка белого.

– И где же вы пропадали? – поинтересовалась Николь с немного поплывшим взором и счастливой улыбкой.

На столике были закуски – маленькие рыбки, помидорчики черри, нарезанный хлеб и соленое масло. Шарлотта тут же усаживается по-турецки на ковер и мастерит себе бутербродик.

– Мы позабыли про время, – говорит она и с жадностью откусывает хлеб.

– Хотите выпить? – спрашивает отец Шарлотты, хватая бутылку вионье.

Подруги переглядываются с лукавой улыбкой. Николь делает вид, что против, но, по большому счету, ей все равно.

Там, в Эпинале, у себя дома, в привычной обстановке, среди своих книг и растений, мама Шарлотты выглядит, как женщины в рекламе антивозрастных кремов – шикарная, ухоженная красотка лет под пятьдесят, на запястьях золотые браслеты, этакий флер нестареющей школьницы. Но здесь, во время отдыха, Элен стала замечать на идеальной картинке трещинки. Не раз за ужином Николь пила вино бокал за бокалом, и ее потом приходилось провожать до спальни. На следующий день она являлась в помятом виде и с огромными кругами под глазами. Но особенно Элен поражало выражение ее лица, когда ей приходилось выслушивать треп мужа – его теории по поводу всего на свете, шутки, которым сто лет в обед. На ее лицо словно опускалась тень, за которой виднелся пустынный, неприглядный пейзаж. Последние два дня она вообще не захотела идти на пляж. Оставалась одна дома со своими книжками в мягких обложках и «Мальборо», лежала на диване, читала, слушала музыку.

– Что такое с твоей мамой?

– Ничего, просто она любит побыть одна.

Ни муж, ни дочь никак не реагируют. Элен успела полистать книжки, за которыми Николь проводит свои дни: сплошь истории о женщинах, о матерях, как одна, несчастных, и исключительно романы, в большинстве своем французские. Она думает, что, наверное, это по-своему приятно – быть одной из таких печальных богачек, предаваться на диване чтению книг, которые помогают почувствовать себя особенной.

Но отец ждет ответа.

– Кстати, ужин сегодня не готовим.

– Мы, пожалуй, сначала в душ.

– Да. Отправляйтесь мыться. А мы пока откроем бутылку.

Девочки несутся по лестнице наверх, Шарлотта ее обгоняет и успевает раздеться еще в коридоре, чтобы первой занять ванную.

Элен в непривычном возбуждении. Ей хочется устроить праздник, пить вино, и даже отец подруги не испортит ей настроения.

– Давай быстрее! – кричит она через дверь Шарлотте.

Войдя в комнату, она плюхается на свою кровать. Лежит, глядя в потолок, слушает шелест воды из ванной в другом конце коридора, потом переворачивается на живот и, согнув ноги в коленях, вдыхает кисловатый запах простыней, которые не меняли с самого приезда. Под кроватью Шарлотты она видит большую раскрытую сумку с книгами и встает посмотреть, что взяла с собой подруга. Тут она замечает большую мягкую тетрадь для записей. Уголок каждой заполненной страницы аккуратно оторван по перфорации. Элен начинает листать любопытную находку, изумление нарастает. И вдруг ее сердце замирает.

14 апреля: Вчера приходил Кристоф. Мы опять занимались этим в моей кровати. Ммм! Я думаю о нем все время. Пока мамы не было дома, мы смотрели «Общество мертвых поэтов». Кажется, очень в его вкусе. Кассета скоро совсем сотрется. Я сказала ему, что надену те же трусики на его матч. Он рассмеялся. Обожаю его. Хотя теперь придется сидеть с домашкой по математике. Я такая усталая, такая счастливая.

Элен листает дальше. Целые страницы, усеянные словами крупным округлым почерком, море восклицательных знаков. Она выхватывает взглядом одну фразу здесь, другую там. Ищет свое имя – но почти не находит.

19 марта: Сегодня я могу сказать, что нравлюсь себе, какая есть. Мне больше не хочется быть кем-то другим. Почти не хочется быть самой лучшей, куда меньше волнует, что обо мне думают другие. Надо сказать, что Кристоф просто осыпает меня комплиментами. Я чувствую себя счастливой. Только держать все в секрете противно. И еще эта его шлюха.

Ниже красным фломастером выписан куплет хита Let’s Talk About Sex, «Давай поговорим о сексе», и сердце жирным синим росчерком.

Тем временем в ванной стихает шум воды, и Элен пытается вернуться в реальность, но дневник подруги не отпускает. Это как с упаковкой конфет, которые поглощаешь в приступе жора, говоря себе, что вот эта – самая последняя: Элен листает дальше, страница за страницей, еще немножко. Ей открылся целый новый мир, яркий и жестокий, словно джунгли, полный удушающей красоты, от которого голова идет кругом. Она словно сама все проживает, даже вспотела слегка от возбуждения и любопытства. И вдруг хихикает. Через всю страницу тянется лишь одна фраза: Кристоф мудак! Тремя фломастерами разного цвета – так что посыл кристально ясен.

Уже позже, майские записи. Решение принято: больше с ним не встречаться. Разобраться в своих чувствах. Подумать о себе. Вести любовную и сексуальную жизнь ПО ПОЛНОЙ. Говорить, что думаю, даже если это ранит. И дальше: Подумать о днюхе Элен. Идеи: браслетик из «Синей птицы» (дорого), конфеты (норм) или купить ей кассету «Человек дождя» (Том Круз – сердечко).

Там, в другом конце коридора открывается дверь ванной. Элен спешит вернуть тетрадь на место и, опустившись на колени, сует ее туда, откуда взяла.

– Твоя очередь.

Шарлотта вошла в комнату в облаке душистого аромата геля для душа и вымытых волос. Она застывает на пороге, завернутая от груди в длинное полотенце, с голыми ногами, уже не невинный цветочек. Элен смотрит на нее с незнакомым чувством восхищения пополам с завистью.

– Шевелись же, – говорит та и садится на кровать, собравшись натянуть трусики.

– Уже иду, – говорит Элен.

– Ты чего?

– Да ничего.

Элен не умеет лгать. Сразу смущается, отводит взгляд. И быстро выходит из комнаты, чтобы новый вопрос не загнал ее в ловушку. Она становится под душ и подставляет волосы, пропитанные солью, под струи обжигающей воды. У нее в голове целый вихрь мыслей. Она злится на себя за то, что ничего не замечала, что была такой наивной. И злится на Шарлотту. Но все заслоняет неутолимое любопытство. Она должна обязательно исхитриться и прочитать, что там дальше.

– Ну же, девочки! Вы идете или мы приканчиваем бутылку?

В тот вечер было открыто еще три бутылки. Очень быстро небольшая светлая гостиная видится уже расплывчато, словно в тумане, родители Шарлотты окончательно расслабились и, очаровательные в своей болтливости, так и сыпят анекдотами и отдают девочкам приказания. Над разоренным столом то и дело всплывают фразы: «а ты помнишь», «как же это напоминает». Надо сказать, что благодаря вину аудитория у рассказчиков более чем лояльная. Элен смеется не переставая и тоннами поглощает тартинки с пастой из анчоусов и черри, сырные кубики и хлеб с маслом. Шарлотта тоже при деле. Она подает реплики отцу, наполняет бокалы, поглядывает на Элен, выразительно поднимая брови. Уже в ночи Николь решает завести музыку и даже недолго танцует, но вскоре буквально падает без сил. Около часа ночи она говорит, что пора спать, и после слабых протестов девочки поднимаются наверх, чистить зубы и в постель. Шарлотта, накачавшаяся больше подруги, хочет еще немного поболтать, хихикает, уткнувшись в подушку и мигом отрубается.

Все стихло в прелестном летнем доме с белеными стенами и синими ставнями. Элен видит под дверью полоску света из коридора, но вот и она гаснет. Узнает шаги Николь, потом тяжелое дыхание Жана, под его тяжестью поскрипывает паркет. Наконец тишина. Две минуты – и она охвачена крепким сном, словно под наркозом.

Но около трех девушка просыпается с пересохшими губами, и ей кажется, она не спала и десяти минут. Какое-то время она лежит не двигаясь, колеблясь между усталостью и желанием пописать, потом все-таки поднимается с кровати. Ох, стоять еще хуже. Кровь в макушке так и пульсирует, отдаваясь болью в мозг, а во рту вкус какой-то мертвечины. Совсем рядом громко сопит Шарлотта, похожая на животное, полностью обездвиженное в неодолимом желании восстановить силы. Элен приближается и тихо шепчет:

– Эй, ты спишь?

Она наклоняется к подруге и узнает запах ее шампуня, смешанный с затхлым и терпким, насыщенным алкоголем дыханием. И сонным жаром, коснувшимся ее лица.

– Эй, – повторяет она.

Шарлотта не отвечает. Тогда Элен опускается на колени у ее кровати и теребит бедро подруги через одеяло. Ноль реакции. Тогда она ложится плашмя на живот и шарит под кроватью в поисках дневника. Ей кажется, что ее сердце громко бьется о паркет. Мочевой пузырь бунтует, а пальцы рыщут, но нащупывают лишь ткань сумки, пыль, кучу какого-то барахла. Наконец-то! Она хватает тетрадь и, выудив наружу, прячет под резинку шортиков, затем напяливает футболку и на цыпочках выскальзывает из комнаты.

Потом, не дыша, она бесшумно спускается по лестнице, двигаясь осторожно и в то же время торопливо, и закрывается в туалете внизу, убедившись, что накрепко задвинула щеколду. Включив свет, наконец-то в убежище, Элен испускает вздох облегчения и усаживается, чтобы почитать дневник подруги.

И дальше:

Элен отлистывает назад. Она хочет узнать, когда у них все началось.

Декабрь, седьмое число, та самая страница:

Еще дальше:

Я достала маму и наконец упросила ее купить мне мартенсы. Три недели убила на это! Но теперь она не разрешает, чтобы Элен ночевала у нас в следующие выходные, мол, она уже приезжала на святого Николая. Как же это бесит.

Шаг за шагом Элен воссоздает всю историю, один эпизод за другим. Кристоф ухлестывал за ее подругой, а она ничегошеньки не просекла. И вот наконец он пришел к ней домой. Причем Шарлотта отлично знала, что он гуляет с этой грязной панкушкой Чарли, но все равно не устояла. Нет сомнений, что ей это льстило. И страшно возбуждало. Элен тоже охватывала сладкая дрожь, когда она читала эти пассажи, где факты излагались без стыда. Текст пестрил короткими предложениями – словно маленькими бомбочками. Он попытался войти в меня, но было больно, и я сказала нет… У него невозможно красивое тело… Слова «ласкала себя» повторялись на одной странице десять раз, украшая ее, словно гирляндой, вместе с нарисованными фломастером сердечками и миниатюрными членами. Грубые английские глаголы в разных формах, фото Джима Моррисона, рэп-альбом «Париж под бомбами», «Самое шикарное белье – это щелчок подвязки» Генсбура. С начала декабря одна фраза повторялась чаще других: «Хочу трахаться». В лоб.

Иногда случались мелкие драмы, ссоры, конец света в четырех строках. Он просто козел. Ничего не понимает. Он собирается ее бросить. Эта девка им манипулирует. Потом – победы на льду, вырезки газетных статей с результатами матчей и черно-белыми снимками, советы из Cosmo о том, как достичь оргазма во время секса, целые абзацы, посвященные только ей, Элен, лучшей подруге, которую Шарлотта то обожает, то терпеть не может, когда как, и с которой ей так хочется всем этим поделиться – но она дала Кристофу слово. Поэтому держит рот на замке, это ее тайна, ее сокровище, от которого трепещет ее юное сердце. По всему дневнику – то вспышки желания, то тоска по нему, эти дурацкие школьные задания, невыносимые предки, сердечки, «я люблю его, я рыдаю, как меня все это достало, его шлюха» – и тут же гордость за одержанные им победы, слова большими буквами, восклицательные знаки. Но особенно много описаний его члена, живота, задницы, взаимных ласк, слишком коротких актов, потому что ему вечно некогда, ему всегда пора на тренировку или на свидание с той. Или – потому что он неумеха.

Уперевшись локтями в колени, низко наклонив голову Элен буквально заглатывает эту увлекательную любовную хронику. Она быстро перелистывает страницы, порой возвращаясь назад. Узнает свою подругу в каждой строчке, и в то же время с новой, пугающе незнакомой стороны. Элен злится на нее и завидует ей. Порой ей уже кажется, что это ее руки, ее губы ласкают Кристофа, что эта история должна была случиться с ней.

Но тут волшебство момента нарушает осторожный стук. Кто-то стоит у двери туалета. Девушка мгновенно приходит в себя, прижимает блокнот к животу и ждет, что будет дальше, затаив дыхание.

– Все в порядке? – шепчет бархатистый голос за дверью.

Элен натягивает шортики и сует блокнот за спину.

– Это я, – снова шепчет голос. Который она не узнает.

– Занято, – отвечает она.

– Элен, ты? – снова произносит голос.

Он мужской, очень тихий.

Дверная ручка сначала вертится туда-сюда, потом по легкой вибрации двери Элен догадывается, что ее толкнули плечом. Все происходит почти бесшумно – но он здесь, со всей своей силой, весом и властью на правах хозяина.

Элен бросает взгляд на маленькое окошко… Нет, глупости, не будет же она, как полоумная, бегать по улице посреди ночи.

Снова поворот ручки, потом скрип паркета, и она слышит, как тяжелая масса удаляется прочь. Немного подождав, она делает два шага до раковины и выключает свет. Коридор погружен во тьму. Ни шороха. Еще несколько секунд она выжидает, напряженно прислушиваясь, и вдруг ей чудится что-то прямо за спиной. Она обеими руками зажимает рот, чтобы не закричать, быстро поворачивается, вне себя от страха – но позади лишь немая чернота. Тогда она подумала о своих родителях, как же они далеко, и вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Возможно, в этом и состоит взросление – осознать, что ты вечный ребенок, а мир вокруг полон опасностей, которые придется выдержать самой. Проходит еще минута, кажется, длиною в час. Элен стоит неподвижно, понемногу успокаиваясь. Она даже осмеливается выпить воды из-под крана, и ее свежая прохлада приносит огромное облегчение.

В доме, ставшем внезапно незнакомым, Элен прислушивается к каждому звуку, пытаясь уловить малейший признак чьего-либо присутствия. Но никого нет – только она сама, и ее паника постепенно начинает рассеиваться. Наконец она отодвигает щеколду, несмело ступает в коридор… Какая же она все-таки дурочка, ну что она себе напридумывала? Мелкими шажками, как мышка, она взбегает на второй этаж, втянув голову в плечи, словно пытаясь стать в темноте как можно меньше. Открывает дверь их спальни, которая вдруг издает предательский скрип, и быстро ныряет в кровать, накрывшись одеялом с головой. Только тогда она наконец в силах перевести дыхание, в своей норке, в укрытии. Внезапно в стене комнаты раздается треск и ползет куда-то вверх, под крышу, словно сама комната вокруг нее вытягивается в спазме страха. Элен вздрагивает и хихикает, вот трусиха.

И тут дверь спальни тихонько приоткрывается.

Ужас снова охватывает девушку, накрывая бетонной плитой. Всего в двух метрах от себя она ощущает присутствие взрослого мужчины, его силу, его взгляд. Сердце у нее колотится так громко, что его почти слышно. Бедняжка прижимает к себе злополучный дневник, молится и просит прощения, в порыве страха обещая кому-то все, что угодно. Наконец дверь снова закрывается, и она чувствует только звон в голове, свое учащенное дыхание и пульсирующий стук в висках. Она немного поплакала в подушку, и напряжение спало. Дневник все лежал у нее под грудью.

Наутро никто не задавал никаких вопросов. Элен сунула тетрадь в сумку подруги, а потом они все вместе позавтракали, еще не в форме после вчерашнего. На столе были круасаны и свежий хлеб. И кофе точно того же вкуса, что накануне. Только Элен села на другом конца стола, подальше от отца Шарлотты.

Кристоф потрудился на славу.

В радиусе меньше ста километров ему удалось встретиться с тремя заводчиками, включая двух потенциальных клиентов, которые с радостью согласились подписать эксклюзивный договор. Что было далеко неочевидно, учитывая жалкие «подарки от фирмы», что он привез – одну фирменную куртку с логотипом компании и пластиковые миски. Еще два таких клиента, и он выполнит свой план по качеству на этот год. Но другая проблема так и не была решена – план по количеству корма для кошек. Пятнадцать процентов роста! Да они там в центральном офисе берега потеряли. Так считали все продажники. Похоже, что эта цифра – уловка, чтобы лишить всех премии, которая при прежнем раскладе почти равнялась квартальной зарплате. На заседании комитета управления представители коллектива выразили общее недовольство. В результате вышло служебное коммюнике, в котором поставленная цель признавалась вполне реалистичной, а также было объявлено о начале рекламной кампании в самое ближайшее время. Для достижения поставленной цели оставалось два месяца, и коммерческий директор, Серж Пелекян, был настроен оптимистично.

– Ну конечно – да они нас опять кинут, как в прошлом году.

– Ага, тогда половина народу обломилась. Да им плевать на нас.

– А вот ты, что об это думаешь?

– Все так, – ответил Кристоф, уходя от ответа.

В разговорах у кофемашины, на складах и в переписке поднимался ропот, а кое-кто уже заговаривал о саботаже, «итальянской забастовке», о том, чтобы устроить заварушку. Кристоф же просто плыл по течению, мысли его витали далеко. Так или иначе, в конце концов ему всегда удавалось сорвать куш.

«Кани-Гуд» владела во Франции двумя фабриками, у нее было почти двести торговых представителей и с десяток логистических центров. Именно туда приезжали продажники на своих белых универсалах, неизменно в прекрасном настроении и с характерными животиками – последствием слишком частых ужинов в ресторанах. Женщины в этом деле встречались редко: в «Кани-Гуд» работала всего одна; кроме того, все сотрудники были младше пятидесяти. Парни видели друг друга лишь изредка и на бегу – здоровались в конторе, загружались товаром или, если надо, рекламными образцами, курили вместе сигареты или вейпы, одна рука всегда в кармане, вид отвязный, уверенный в себе, всегда в джинсах и рубашке – костюмы только по особым случаям. Они использовали эти краткие встречи, чтобы обменяться новостями о семье и предстоящем отпуске или дать совет, например где на трасе ресторан с самой лучшей тушеной свининой, но в основном, чтобы поныть – насчет условий работы, клиентов, заданных целей, начальников, черепашьей логистики, стратегов-недоумков, акционеров, которые у себя в Майами пальцем не пошевельнут, пока они здесь наматывают по двести пятьдесят километров в день, и это при лучшем раскладе.

Кроме того, после слияния регионов руководство решило перераспределить операционные зоны. Вместо прежней сетки по два департамента отныне каждый представитель получал в распоряжение четыре. За безликими формулировками – «реорганизация зон ответственности», «объединение ресурсов», «переформатирования сфер компетенций» – стояло лишь стремление компании извлечь прибыль, хотя рост бизнеса уже практически остановился. Работники жаловались без конца и края, пока вполголоса, и, исподтишка передразнивая между собой болтологию начальства, все больше подтачивали его авторитет. Так они защищались, из-за угла, по-змеиному шипя, не осознавая, что на достигшем пика рынке именно они были единственным ресурсом, подлежавшим сокращению, тем сырьем, цены на которое могли идти вниз, издержкой, подверженной эрозии. Так что теперь они наезжали еще больше километров, прикладывали еще больше усилий ради достижения все менее очевидных целей, наблюдали, как их драгоценные льготы тают на глазах во имя справедливости и равенства, и все глубже увязали в этой чудно́й реальности, где каждый шаг вперед оборачивался деградацией, каждое новшество вело ко все более архаичным отношениям, а призрачные выгоды могли быть достигнуты очередным затягиванием поясов.

Впрочем, не все было так мрачно, а у Кристофа сегодня и вовсе выдался удачный день. После встречи с тремя заводчиками он еще зарулил в магазин «Гамм Вер» в Корсье, где дал добро на скидочную акцию в последнем квартале. Работница магазина, добрая душа, угостила его кофе и помогла с расстановкой рекламных щитов. В четыре часа он на полсекунды заехал к доктору Дезирану, ветеринару клиники «Виттель», которому обещал билеты на хоккей. Между прочим, такие люди, обладавшие полномочиями объявить сорт сухого корма, к примеру, лечебным, были его лучшими рекомендателями. Именно благодаря им Кристоф начал продвигать продукцию «КаниХелс», смеси из витаминов, овощей и курятины best quality, разработанной, чтобы поддерживать животных в идеальной форме и, в частности, облегчать их проблемы с почками. Продажи в этом сегменте за последние полтора года выросли на пятнадцать процентов, хотя сам корм был на двадцать процентов дороже обычного. Что доказывало: все еще можно рассчитывать на дополнительную прибыль, только если закрыть глаза на хромающую достоверность доказательств. Когда-нибудь неизбежно настанет день, когда одно обещание стабильности в мире будет гарантировать прирост прибыли.

Так или иначе, не что иное, как чувство выполненного долга придало Кристофу решимости отправиться в Эпиналь на первое свидание с Элен.

В последнее время они переписывались без устали, в основном обмениваясь воспоминаниями, делясь впечатлениями друг о друге в школьные годы. Прошлое делало их ближе. И здорово поднимало Элен самооценку. Потом они стали рассказывать друг другу, как живут теперь, сначала представляя все в розовых тонах, но постепенно переходя к более искренним признаниям. В возрасте под сорок откровенность давалась нелегко, но, по крайней мере, приходилось признать, что будущее уже не в их власти, что время берет свое. Не уточняя всех подробностей, они как бы невзначай признавались друг другу в травмах – то были и небольшие синяки, и более тяжелые удары, имевшие место в жизни почти каждого. Работа, родители, дети, любовь, бардак в сексуальной жизни, мало кого доведший до добра. Поскольку Кристоф не проявлял решимости, инициатива устроить свидание принадлежала Элен. Выбор места она оставила за ним, выдвинув однако свои условия. Разумеется, встреча в Нанси была исключена; она настаивала на неприметном заведении, где их никто бы не заметил, с минимальным риском напороться на кого-то из знакомых.

В переписке они почти не упоминали семейное положение Элен, но ее аккаунт в соцсети не оставлял сомнений: там была куча фоток с отдыха – в Дордо́ни, во Вьетнаме и так далее в компании одного и того же мужика. Крепко сложенный брюнет, кудрявый, вполне себе прикольный, только с вечно насмешливой миной. А с ними две малышки, и можно было наблюдать, как те постепенно взрослеют. На других снимках красовались шедевры архитектуры, блюда высокой кухни, порой стрит-арт, отражения в огромных зеркалах с золотыми рамами, немало время от времени меняющихся друзей и несколько фото с демонстраций. Сказать по правде, взгляд Кристофа особенно долго задержался на ее фото в купальнике. У Элен были красивые ноги и симпатичная попка. Она определенно нравилась ему все больше.

В итоге Кристоф направлялся в «Золотой шлем», трактир в Эпинале по соседству с базиликой, где в зале слегка несло жареным, но бокал пива все еще стоил меньше двух евро – что радовало. Местечко было далеко не шикарным, зато соответствовало пожеланиям Элен, да и Кристоф был там своим. Он с теплотой глядел на знакомую обстановку – мозаичный пол, огромная профессиональная кофемашина, бутылки с напитками горлышком вниз и главное – позади большого зеркала целая выставка всевозможных сиропов «Монин», ни дать ни взять разноцветный оргáн.

Кристоф выбирает столик в глубине зала. Как правило, он садится за него, когда ему нужно заполнить отчеты о расходах в поездке и проверить командировочные счета. Джосс, высокая жилистая бабенка с голосом, как у Клаудии Кардинале, спросила, что он будет. Кристоф заказал кофе и стакан воды.

Только из-за Джосс это полумертвое заведение еще как-то держится на плаву – благодаря ее неуемному рвению, зацикленности на чистоте (что объясняет легкий запах отбеливателя и неустанное протирание столов тряпкой), а также неоспоримой власти над своей паствой: по большей части, стариканами, за чьим питанием, как и за приемом лекарств, она ревностно следила, а еще юристами из находящегося поблизости здания суда, что втихаря забегали к ней спокойно пропустить стаканчик, торговцами с рынка в рабочие дни, загнанными почтальонами и, конечно, бесхозным мусором – алкашами-профессионалами, знавшими, что здесь они всегда найдут приют после тяжкого дня нескончаемой жажды. Они-то, кто за стойкой, кто скромно за столиком в уголке, тянули золотистые ликеры или вино сомнительного цвета, быстро опрокидывая бокал-другой, в мятых куртках, с лоснящейся от пота кожей. Посетители наблюдали за ними, словно за диковинными полупризрачными существами в гигантских океанариумах. Время от времени какой-то барный стул оставался без хозяина. Значит, тот ушел в мир иной.

Кристоф захаживал сюда уже не помнит сколько лет, и всегда один. Он обнаружил это пристанище незадолго до рождения Габриэля, и оно стало для него чем-то вроде собственной утробы, пока Чарли вынашивала их сына. Сто раз она просилась пойти сюда вместе с ним. Но он не поддался.

Как вспомнишь, так вздрогнешь. Он влюбился в эту девицу с первого взгляда – любовь мальчишки, которая затмевает собой весь свет, когда сносит крышу. Как же он старался ее добиться! По правде сказать, Чарли была старше и, казалось, принадлежала к другому, чуждому миру. Уже с пятнадцати лет она тусовалась на концертах со странными чуваками, маргиналами, среди которых мешались скинхеды и панки, все как один леваки, в косухах и бомберах, которых объединял один лишь общий интерес: низкопробный рок. Она курила уже в средней школе, а на переменках читала книжки из серии «10/18», американцев «потерянного поколения». И, в то время как большинству ее ровесников приходилось буквально отвоевывать право гулять до полуночи, для нее было совершенно нормально ходить по кабакам и ночевать, где вздумается.

С четырнадцати до двадцати пяти лет Кристоф встречался с ней по принципу азбуки Морзе – пунктиром, урывками, но, несмотря на это, все считали их парой. Чарли жила в одном из типовых домиков в Со-ле-Серфе вместе с бабкой и дедом, которые не лезли в ее жизнь и в основном проводили время за игрой в Таро у соседей. Они запирались в ее комнате под самой крышей и часами любили друг друга – о, эти первые недели поистине охренительного траха, изумление от того, что такое вообще возможно, тело любовника каждый раз новое, как PlayStation под елкой, облизывания с ног до головы, пот, телесные соки, влажные простыни, возьми меня, кусай меня, не отпускай. Они могли вдруг очнуться после двухчасового неустанного безумия, все взмокшие, и просто лежать, глядя в потолок, а она, закурив, спрашивала: «Ну как, ничего?» Ну конечно, еще бы, и они начинали по новой, пока не слышали, как внизу открывается дверь – только и хватало времени, чтобы напялить одежду – под ней липкое тело с соленой кожей – и включить телек, будто так и сидели. «Вы что, даже не выходили в такую чудесную погоду? – спрашивала бабуля. – Небось, голодные?» Да они просто умирали с голоду и позже, в кухне, с жадностью набрасывались на магазинные булочки, обмениваясь искрометными взглядами.

Впрочем, по здравому размышлению выходило, что они куда больше собачились, чем трахались. У него были тренировки, у нее друзья, парни, с которыми она не хотела его знакомить, все взрослые, гонявшие на раздолбанных тачках и возившие ее на концерты в какие-то богом забытые места в Вогезах или От-Саоне и на сомнительные вечеринки на складах да под мостами. Как-то раз он даже нашел в кармане ее джинсов пакетик экстази. А сам он однажды, во время спортивных сборов в Праге, сходил с товарищами по команде в бордель, и, разумеется, Чарли обо всем узнала. В гневе она ударила его головой в нос и целых два месяца не желала с ним разговаривать.

Но что было неотъемлемой чертой Чарли в ту эпоху, так это приступы херни, отчаяния, хандры, тяжелого депрессняка. Была в этой девице какая-то червоточина, черная дыра, которая поглощала весь свет снаружи.

– Что будем делать?

– Не знаю. Сама чего хочешь?

– Ничего.

Еще минут десять молчания и вздохов, потом она начинала делать вид, что прибирается, и говорила, мол, все, проваливай. Кристоф садился на свой скутер и возвращался домой мрачнее тучи, ведь он отлично знал, что будет дальше. Она позвонит Наташе, своей лучшей подружке в кафе, чтобы замутить что-нибудь с этими придурками – Кессом, Каримом и коротышкой Тьерри, все безработные, вечно обкуренные, день-деньской они трындели про свою жизненную философию неудачников. Кристоф представлял, как все они сидят в старом «рено» где-то на обочине, курят да ржут в тесноте своего аквариума. А может, щупают друг дружку или чего похуже.

В тот же период Кристоф параллельно замутил с Шарлоттой Брассар, напротив, такой хорошенькой и чистенькой. Малышка его боготворила, и ее слепая преданность сглаживала оплеухи, которые наносила ему Чарли. Оглядываясь назад, он думал, до чего же дикая ему досталась юность – теперь он будто видел ее, как пейзаж из окна мчащегося поезда, ничего толком не разберешь. Ведь по большому счету главное место в его жизни тогда занимал хоккей.

После школы – она все же сумела сдать экзамены с первого раза – Чарли свалила в Дижон, где жил ее отец, чтобы учиться на социолога. А он остался на второй год, и теперь они виделись лишь от случая к случаю, в основном на каникулах, когда она приезжала в их городок, чтобы навестить бабушку с дедушкой. Они могли столкнуться на улице или в проходе «Монопри», и их всегда охватывала неловкость.

– Как дела?

– Супер. А ты что поделываешь?

Эти встречи каждый раз сильно выбивали Кристофа из колеи. Его раздражало, что в ней все еще столько от подростка: блестящие, словно камушки на дне ручья, глаза, идеальная, с янтарным отливом кожа, легкая озорная походка, те же маленькие грудки под футболкой, почти всегда без лифчика. Но перемены, произошедшие в ней, огорчали его еще больше: туфли на каблуках вместо конверсов, украшения, деланая приветливость, что наконец разгладила ее вечную горькую складку меж бровей, и вообще взгляд взрослой женщины, которая так или иначе осознала свое место в этом мире. Каждый раз он узнавал новые подробности о ее жизни: какое-то время училась, но ее отчислили, поработала там и сям, снова поступила – как все, на курсы графического дизайна. Когда они расставались, Кристофу приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не обернуться и не поглазеть на ее задницу.

А потом в один прекрасный день Чарли вернулась в Корнекур, чтобы быть поближе к своим старикам – ведь никто не молодеет. И события стали развиваться по накатанной схеме. Им обоим еще не было тридцати, карьера в самом начале, денег немного, у каждого своя машина и квартира, живи да радуйся свободе. Они ходили в рестораны и в кино, занимались любовью и находили в присутствии друг друга спокойное утешение, не требующее слов, когда время течет без особого напряга. Чтобы решить, вместе провести вечер или нет, достаточно было короткого звонка. Часто они просто ужинали лазаньей или салатом, устроившись перед телевизором. Смотрели «Следствие по телу» или «Необычные поезда». Если у нее ломалась машина, он подвозил ее. Зимой устраивали вылазки на снегоступах в горы, ели картофельное рагу со свининой в ресторанчиках на высоте, откуда выбирались раскрасневшиеся и сильно поддатые. В квартире Чарли была терраса с видом на Мозель, и они часто приглашали друзей на пирог с начинкой из желтой сливы под конец теплых дней, а зимой играли в «Крэш Бандику» на старой приставке, которую Кристоф притащил от отца. Чарли слушала его рассказы о рабочих буднях в мастерской «Рено» рядом с выставочным центром, потом о разборках с персоналом в ресторане «Кампаниль», где он недолго проработал менеджером. Она всячески поддерживала его в затее с закусочной в галерее Сен-Жозеф, которая, конечно, скоро загнулась – не один бизнес почил вечным сном на этом кладбище надежд. Да и вообще все магазины в центре города напоминали миражи в пустыне. Казалось, они вот-вот испарятся, оставив после себя провал, пустую витрину, а бывшие клиенты поспешат в сетевые супермаркеты на окраинах с их отвратным ассортиментом и бесплатной парковкой. В этот период Кристоф сменил кучу работ, каждый год находил новую. Пока не решил, что с него хватит. Тогда он оформил пособие по безработице, чтобы взять паузу и спокойно поразмыслить, что делать дальше.

Пусть пособие и давало временную передышку, но финансовый вопрос встал ребром, и Чарли решила его, подыскав им трешку в Корнекуре, куда они в мае и переехали. Когда в вечер новоселья она отказалась пить алкоголь, гости сразу все смекнули. Марко поздравил Кристофа, заключив его в объятья. Он чуть слезу не пустил от умиления, дурачина. А счастье пролетело так незаметно! Чтобы вспомнить те моменты, надо пересматривать фотографии.

Примерно в тот период Кристоф устроился в «КаниГуд» и тогда же начал регулярно заглядывать в «Золотой шлем». Кабачок стал для него тихой гаванью. Он не пил там, зато часами сидел, словно в укрытии, наблюдая за теми, кого прибило сюда судьбой. Каждый был счастлив, обретя табурет и стойку, чтобы опереться локтем, да ухо, которому можно поведать свои нехитрые соображения о погоде или о рейсе Рио – Париж, который на днях рухнул в океан. Кристоф слушал их голоса, то хриплые, то высокие, грохот фишек о доску, сомнительные шутки, паузы, которые своей тягучестью, казалось, продлевают слишком короткие дни; он обожал атмосферу этого хранилища печалей, в сущности, наполненного глубоким покоем.

За пределами кабачка все вынуждало его быть мужиком, вот уже скоро отцом, соблюдать сроки и достигать целей. Весь день он ощущал себя неким инструментом, механизмом, обязанным функционировать. Он не знал ни как нащупать это ярмо, ни как его сбросить. Но одно он знал точно: это предательство юности. А здесь, в кабачке, не нужно было следовать «дорожной карте». Человек-машина на часок останавливал ход. И никто его не трогал.

Тем не менее, увидев, как под треньканье дверного колокольчика сюда вошла Элен, Кристоф засомневался. Возможно, все же это неподходящее место для женщины вроде нее. И тень, скользнувшая по ее лицу, не прибавила ему уверенности.

– Нормально тут? – спросил он, когда она села напротив него.

– Да-да, прекрасно.

И одарила его сияющей улыбкой, которая отмела прочь его волнения.

– Легко нашла?

– Ага, ты же знаешь, не чужие мне места.

Тогда и он улыбнулся, не представляя, что ему на это ответить. Джосс уже была тут как тут, руки в боки, на губах лукавая усмешка.

– Итак, что вам принести?

– Кока-колу ноль процентов, – сказала Элен, вежливо приподняв одну бровь.

Джосс громко повторила заказ и вернулась к бару. В заведении было тепло, а Элен выглядела вполне довольной. Позади нее парочка пила какао. У стойки устроилась мадам Сесиль Клеманс, адвокат, попивая белое после особенно изнурительного заседания, о чем в подробностях рассказывала сейчас двум завсегдатаям. Один из них, Ненесс, практически жил здесь и, кажется, редко уходил домой. Он благоухал одеколоном и выглядел словно осколок послевоенного времени – с серебристыми напомаженными волосами, в широких брюках. Второй, помоложе, в рубашке с закатанными рукавами, все время шмыгал носом и яро поддакивал. Знает он эти суды. Легавые продажны. Правосудие – прогнило. Ненесс же довольствовался тем, что потягивал микроскопическими глоточками законный бокал анжуйского.

Все это вместе создавало вполне уютный фон. Паузы в разговоре воспринимались как призыв к продолжению. Элен отпустила пару лестных замечаний – это место казалось ей очень даже оригинальным.

– У меня не так много времени, – сказала она на всякий случай, все так же с улыбкой.

Это было не совсем так. С девочками сегодня сидела няня, а Филипп проводил эту ночь в Страсбурге. Но, поглядывая на часы, она оставляла себе путь к отступлению.

Впрочем, ей было очень даже уютно в этом кабачке. Уже половина седьмого, и скоро можно без угрызения совести заказать алкоголь. А еще – Кристоф смотрел на нее очень заинтересованно. Когда он спросил, не против ли она выпить по бокальчику, Элен охотно согласилась, и он заказал им по бельгийскому «Шуфу». Насыщенный вкус пива отлично подходил к атмосфере заведения, и с первого же глотка Элен почувствовала, что ее отпускает. Дверь открывалась все чаще, впуская новых посетителей, и гул разговоров за ее спиной превращался в ненавязчивый приятный белый шум. Она обернулась, чтобы посмотреть на народ. Появился троллеподобный бизнесмен с багровым носом алкоголика, лощеный директор по коммуникациям, до смеха напоминавший головоногое, две работницы суда, на вид сестры-близнецы, одинокий мужчина, длинный и сутулый а-ля Джакометти – известный во всем городе преподаватель рисования. Он принимал участие во всех выставках местных художников, а каждый июнь организовывал уникальные концерты альтов на руинах древнего замка. Истинный художник, всю жизнь живущий с матерью, единственной отдушиной которого был «Золотой шлем». Элен чувствовала, будто очутилась на полотне фламандского мастера. Повернувшись обратно, она увидела, что Кристоф по-прежнему не спускает с нее глаз.

– Что такое?

– Ничего.

Однако она чувствовала себя красивой, и этот ответ ее устроил.

– А как Шарлотта? – спросила она.

– А что с ней?

– Ты ее видел?

– С тех пор ни разу.

И Элен призналась ему, что все знала тогда про их тихушные перепихоны. Рассказывая, она чувствовала, что его тоже тянет в эту сторону – к признаниям, прикосновениям. «Золотой шлем» превращался в их личный остров. Робинзонада для двоих стартовала.

– А ведь она клялась, что ни одной живой душе не скажет, – заметил Кристоф.

– Она мне даже не намекнула, сучка! Но я нашла ее дневник.

Кристоф расхохотался и отхлебнул пива.

– И что же она там такое писала?

– Да много всего. Во всех подробностях, кстати.

– Вот как?

Она подтвердила – одним выразительным, полным недосказанности движением брови. Кристофа просиял, и при виде его улыбки перед ней, словно наяву, предстал тот юноша, красавчик и предмет обожания.

– Я тогда с ума сходила от ревности.

– Да ладно.

– Она ведь описывала все-все. Я ужасно ей завидовала.

– Что – все?

– Свой кайф! – сделав это признание, она изобразила на лице что-то отдаленно похожее на оргазм и Кристоф, явно польщенный, охотно подыграл ей, изобразив смущение.

– Я тогда вообще ни с кем ни-ни. Была до ужаса зажатая.

– У меня другие воспоминания, – сказал Кристоф.

Теперь настал черед Элен смущаться. Она прекрасно помнила тот вечер после выпускного, на стадионе Коломбьер.

– Эй! Ку-ку!

Они одновременно повернулись в сторону хозяйки заведения, которая делала им знаки, щелкая пальцами и размахивая своим сотовым.

– Твоя жена тут пытается дозвониться.

– Жена? – произнес Кристоф.

Он вытащил из рюкзака свой телефон и действительно увидел, что Чарли забросала его сообщениями.

– Прости. Это мать моего сына.

– Что-то случилось? – спросила Элен.

– Не знаю.

Он поднялся, взял трубку, протянутую хозяйкой, и все в зале могли наблюдать, как его лицо буквально оседает, пока он слушает поток речи на другом конце. Когда он отдавал телефон обратно, рука его подрагивала.

– Мне необходимо уехать. Ужасно жаль.

Выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Весь бледный, потерянный, потянувшись за рюкзаком, он еще и опрокинул бокал, который со звоном разлетелся на осколки. Народ пялился на него во все глаза. Он начал хлопать себя по карманам в поисках бумажника. Тогда Элен мягко взяла его за запястье.

– Не нужно. Я все улажу.

– Мне очень жаль, – повторил он снова.

– Что ты, ерунда.

И, взяв в охапку рюкзак и куртку, он покинул кабачок, больше не сказав ни слова, даже не улыбнувшись.

Путь до дома отца, в пяти километрах отсюда, занял у Кристофа двадцать минут. Был самый неудачный момент – все ехали с работы. Каждый вечер одни и те же заторы на одних и тех же улицах. Все сигналили, как ненормальные, и рисковали жизнью, совершая дикие маневры ради выигрыша в какие-то три секунды. И он не мог разобраться, что загоняло его в больший стресс – сама пробка или упреки, которыми его только что осыпала Чарли.

Приехав на место, он сразу же узнал ее силуэт в стоящем у дома «Гольфе». Даже издалека ему было ясно: его бывшая в ярости. Он припарковался почти вплотную, тут же услышал, как хлопнула ее дверца и тоже вышел, чтобы поговорить. У обоих изо рта вырывались облачка пара. Казалось, сам ветер покрылся льдом.

– Ну что? – спросила она.

– Я не понимаю. Они должны быть дома. Я предупредил об этом Габриэля, когда отвозил утром в школу. А отцу отставил записку.

– Я звонила в дверь целых десять минут. Двадцать раз набрала на мобильный. Он не отвечает. Сообщение на ответчике я вообще не поняла.

Чарли стояла, скрестив руки на груди, и вся дрожа.

– Наверное, они пошли прогуляться в лес, – сказал Кристоф.

– В ноябре? В темноте? Бред какой-то.

– Не сомневаюсь, они где-то рядом.

– Сколько раз я говорила тебе не оставлять ребенка с твоим отцом.

Кристоф, понурившись, промолчал на это. Над ними нависала пустота неба, а единственным источником света была тусклая лампочка в салоне «Пежо». Им стало страшно.

– Ладно, – сказала Чарли.

– Погоди, я сейчас схожу кое за чем, и поедем на моей машине.

Кристоф побежал к дому и тут же вернулся с мощным фонарем. Потом они сели в его универсал и поехали. Внук и дед особенно любили ходить в один лесок неподалеку. Кристоф с Чарли домчались туда меньше чем за десять минут и припарковались на площадке из гравия, насыпанной для машин охотников, где он надеялся увидеть и грузовичок отца. Но его там не было.

– Наверное, пошли пешком.

– Но что они могут делать здесь в такое время?

– Рассыпáть кукурузу, для приманки.

– Опять эта охота! – простонала Чарли.

– Малыш ее обожает.

– Я в курсе, мы уже об этом говорили.

Кристоф направился вперед, и они пошли вглубь по узкой тропинке, по ней как раз любили гулять дед с внуком. Старик говорил мальчику названия грибов и птиц, учил отличать следы разных животных – в общем, всему тому, о чем сам Кристоф понятия не имел. С начала охотничьего сезона оба они принимали участие в загоне дичи. Некогда Жерар Маршаль даже состоял в охотничьем обществе, но его нынешнее финансовое положение не позволяло оплачивать членство. Как известно, у владельцев малого бизнеса мизерная пенсия. Кроме того, он потерпел ряд неудач с инвестициями в недвижимость, которые должны были обеспечить его старость.

Он вложил значительную долю накоплений в здание на выезде из Корнекура, на полдороге между бассейном и супермаркетом «Леклерк». Это был удачно расположенный бывший офисный центр, переоборудованный под меблированные квартиры, две двушки и одну трешку. Жерар с большой дотошностью выбрал арендаторов среди местных и заселил к себе платежеспособные молодые пары с перспективами. К сожалению, недобросовестных плательщиков практически невозможно вычислить заранее, и жильцы двух из трех квартир занимали их на протяжении трех лет, не платя ни единого евро, тогда как налог на недвижимость и прочие расходы приходилось покрывать исправно. Жерар предпринял все, чтобы избежать разорения: заказные письма, судебные приставы, жалобы в полицию, телефонные угрозы. Он даже снял ставни, наняв для этой цели цыган, которые вообще ничего не боятся. Никакого толку. В конце концов он даже устроил пожар – наряд прибыл быстро, но страховая нашла в договоре множество пунктов не в его пользу. В итоге он потерял что-то около двухсот тысяч евро, тогда как рассчитывал, что дом будет приносить ему скромный стабильный доход.

Прочие неприятности тоже сыпались одна за другой, не говоря уж о деле с наследством, когда у Сильви обнаружили рак. Всю жизнь он вкалывал на пределе сил, а теперь с изумлением обнаружил, что выбирает в супермаркете самый дешевый стиральный порошок и считает литры мазута на зиму.

В итоге все эти злоключения окончательно испортили его характер, и он больше не ждал от властей ничего хорошего. Политики, легавые, судьи, страховщики – все они из одной кодлы. То же касалось соцслужб, пенсионного фонда и государства в целом, которое, казалось, поддерживало только всякое отребье да вновь обретенных граждан, пусть те и не умели ничего, кроме как поджигать машины, насиловать девчонок и избивать водителей автобусов. И теперь Жерар ежедневно подпитывал свою едкую досаду, слушая всякие ток-шоу на общественных каналах, только утверждаясь во мнении и перенимая все более радикальные идеи. Из этого в основном и состояла его почти безрадостная жизнь с привкусом горечи, которая тянулась ни шатко ни валко, и, однако, он по-прежнему за нее хватался.

Потому что был мальчуган. Они так славно проводили вместе время. Ходили в лес, играли в «Тыщу километров».

– Может, попробуем позвать их? – сказала Чарли. – Что еще остается.

Они прошли вместе довольно долго, не произнеся ни слова, прислушиваясь к каждому хрусту под ногами, не отрывая взгляда от тонкого луча света, освещавшего дорогу. Чарли выкрикнула имя сына, и ее голос глухо отозвался среди деревьев. Кристоф тоже крикнул. Потом он позвал отца:

– Папа! – два слога, прозвучавших жалобно, словно он сам вдруг превратился в ребенка и звал на помощь.

Лес вокруг казался все огромнее, будто полный существ и теней. Надо было следить за светом фонарика. Он хотел крикнуть снова, но слова почему-то застряли в горле. Чарли крепче прижалась к нему плечом.

– Да где же они?..

– Должны быть где-то рядом. Все в порядке.

– Надо обратиться в полицию.

Тем не менее они продолжали идти вперед, время от времени выкрикивая имена, несмотря на упрямое молчание леса. Чем дальше они углублялись, тем тяжелый запах земли становился сочнее, тем отчетливее звучал шелест палых листьев под ногами и приглушенный стук капель, что падали с ветвей им на плечи. То и дело шеи сзади касался холодок, словно недобрый взгляд. Чарли прижалась к нему все телом, он обхватил ее за плечо. Оба думали о Габриэле. Представляли маленького мальчика в темной лесной чаще, заплаканного, совсем одного во мраке. Его воображаемый неизъяснимый ужас передавался им самим. Кристоф сжал Чарли еще крепче.

– Ты слышала?

Они застыли на месте, прислушиваясь, пытаясь высмотреть во тьме хоть что-нибудь. Но вот как будто сзади раздались какие-то голоса. Возможно, это лишь дуновение шального ветра. Как только они сосредоточились, тишина вдруг распалась на бесчисленное множество едва слышных шорохов, обманчивых шепотков. Кристоф решил осветить пространство вокруг своим большим фонарем. Но первой старика и мальчика углядела Чарли: Жерар Маршаль шел, держа в одной руке маленький фонарик, а в другой ладошку внука. На локте у него висело пластиковое ведро.

– Господи, где вас носило?

Родители подбежали к ним. На место страха тут же заступил гнев.

– О чем ты? – произнес старик и высыпал остатки кукурузы из ведра под дерево.

– Мы искали вас повсюду. Ты видел, который час? Что вы вообще забыли в лесу в такое время? И потом, я же сказал, что за ним приедет мать.

Жерар никак не отреагировал на эту бурю. Потом пожал плечами и пошарил по дну ведра, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Чарли же опустилась на колени и обхватила Габриэля руками.

– Все хорошо, зайка?

Мальчик тоже обнял маму и поцеловал в лоб, словно благословляя.

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Ну да, все в ажуре, – сказал дед с ухмылкой.

Но по лицу мальчика было видно, что он недавно плакал. Он всхлипывал, но одновременно улыбался. Все в порядке.

– Ну, пошли, не сто лет же тут торчать.

Старик возглавил маленькую процессию, направлявшуюся к парковке у леса. Идя позади всех, Кристоф подумал, а что было бы, если бы в фонарике отца сели батарейки… Нет, лучше прогнать прочь эту мысль. Они наконец дошли до гравийной площадки, и Кристоф спросил отца, где его фургончик.

– Дома стоит, – ответил старик.

– Нет, правда. Его нет ни там, ни здесь. Что стряслось?

Губа старика жалко задрожали. Он ничего не ответил и повернулся к Габриэлю:

– Малец совсем с ног падает. Поехали домой, а?

Габриэль и правда выглядел утомленным и стучал зубами от холода. Кристоф вздохнул, и все уселись в его универсал. На обратном пути они не разговаривали, но каждый знал, о чем все думают. Габриэль вскоре уснул, свесив голову набок и приоткрыв рот. Больше не в силах сдерживаться, Чарли наклонилась к пассажирскому сиденью и задала мучивший ее вопрос:

– Вы что, заблудились?

Она произнесла эти слова максимально спокойным тоном, почти на вздохе, но за ним чувствовался весь гнев, весь ужас, что она пережила за эти часы.

– Что? – переспросил Жерар и повернулся к ней своим «рабочим» ухом.

– Вы заблудились? Так ведь?

На этот раз ей уже не удалось сгладить свое раздражение.

– Вовсе нет. Мы рассыпáли подкормку для дичи.

Явная ложь вызвала у Чарли тяжелый вздох, и она, насупившись, откинулась на заднее сиденье.

– В любом случае, скоро это закончится.

– Что ты хочешь сказать? – спросил ее старик.

– Тс-с, – оборвал их Кристоф, – а то разбудите его.

Он вел машину, стараясь в точности соблюдать все правила движения, не желая торопиться. Ведь в конце его ждало то, чего он избегал долгие месяцы: откровенный разговор. Он подумал об Элен в «Золотом шлеме». Совсем недавно! Эта мысль его добила.

Когда они переложили по-прежнему спавшего мальчика к ней на заднее сиденье, Чарли села за руль, и Кристоф решил, что пронесло. Но тут стекло с водительской стороны с мягким звуком опустилось, и ему ничего не оставалось, как подойти.

– Предупреждаю тебя, – сказала Чарли. – Я такого больше не допущу. Это серьезно. Не вынуждай меня лишать тебя опеки.

– Ты преувеличиваешь.

– Нечего преувеличивать. Твой отец болен. Я не хочу, чтобы он оставался один на один с ребенком.

– Знаю.

Положив локоть на крышу ее «Гольфа» и пригнув голову, Кристоф ждал продолжения, чувствуя, будто ночь навалилась на него всей своей тяжестью.

– Вы хотя бы обращались к специалисту?

– Конечно. Ходили на консультацию к неврологу.

– Когда?

– Две или три недели назад. Все еще ждем результатов.

– В любом случае, понятно, что дело плохо. А про наш отъезд ты ему сказал?

– Пока нет. Боюсь, это станет для него новым ударом.

Тогда Чарли высунула голову наружу:

– Скажи ему сам. Иначе это придется сделать мне. Идет?

Кристоф согласно кивнул. Тогда она подняла стекло дверцы. А он остался стоять, глядя им вслед: мать и дитя в черной машине. Женщина, которую он знал со школы, с которой занимался любовью и наживал долги, с которой ссорился и с которой наконец расстался. А теперь еще и это. Сына отнимут. Только сейчас он словно осознал все по-настоящему. И что он станет делать с этой пустотой, образовавшейся в его жизни?

Впервые Кристоф увидел Чарли за три года до окончания школы, в момент, когда ей со всего размаху залепили пощечину.

Она недавно, в середине года, перевелась в их коллеж Луи-Арман, потому что ее отчислили из частной школы в центре Корнекура, и с самого начала даже не думала скрывать, что в грош не ставит своих новых одноклассничков. Это явно читалось в ее поведении – с таким высокомерием она смотрела на них, «плебеев», почти не общалась, а на уроки приходила с пустыми руками.

Развлечений в их маленькой провинциальной школе было немного, и с первого же дня она превратилось в звезду номер один. Поскольку она родилась в январе, да еще оставалась на второй год, то была совсем взрослой девицей шестнадцати лет – сероглазая, с челкой и дерзким видом, носившая даже зимой конверсы и куртку-бомбер с оранжевой подкладкой. Очень скоро поползли слухи. Болтали, что ее выперли, потому что застукали в туалете с надзирателем, потому что торговала травкой или обматерила преподавателя. А еще говорили, что она подралась с парнем, который дернул ее на лестнице за хвост. Их разнимали трое, и в итоге обидчик грохнулся и сломал себе копчик. Это слово будило тревожное любопытство, и само по себе создавало вокруг девушки героический и пугающий ореол.

В классе она всегда сидела на задней парте, как правило, одна, развалившись на стуле – или не скрываясь спала, уронив голову на скрещенные руки. Наблюдая за ней – девчонкой, юной женщиной с мужскими замашками, бледной, опасной, – все чувствовали любопытство. Она беспокоит и преподавателей, которые надеются, что ее поскорее переведут в более подходящее для таких детей учреждение. Марко быстро замечает интерес Кристофа к этой дикарке и высказывает свои мысли по этому поводу.

– Дрянь-девка. Строит из себя.

Кристоф точно помнит, что впервые увидел Чарли в первый же день ее появления в коллеже. Впрочем, не факт. Память бывает капризна, а легенды обычно одерживают верх. В любом случае, было так: она стояла во дворе лицом к лицу с надзирателем месье Жюнкоза, мужчиной лет сорока в вечно захватанных очках, который носил бордовые блейзеры и мокасины с металлической пряжкой сбоку, и чья работа с незапамятных времен – следить за поведением школоты. Пятна от чернил на спине, посаженные во время инспектирования школьных коридоров, ясно указывали на отношение к нему детей.

Кристоф видит: тот отчитывает Чарли, и, хотя слова до него не долетают, он буквально слышит его писклявый голос и вычурный лексикон – а месье Жюнкоза любит ввернуть словечки вроде «недоимка» или «фигурант». Вдруг у Чарли сморщивается лицо, и она произносит фразу, зажав пальцами нос – надзиратель явно шокирован. Потом дает ей оплеуху – точную, со всей силы – и удаляется широкими шагами, хлопая себя по всем карманам, но явно ничего не находя. После этого, кстати, у него начинается форменная зависимость от «Тик Така».

Чарли такая, ее боятся. Она притягивает неприятности – или нарочно навлекает, если по какой-то причине они не находят ее сами. Кажется, она специально ищет приключений на свою задницу. Когда Кристоф, которому в ту пору еще нет пятнадцати, глядит на нее, у него в груди происходят тектонические сдвиги, управлять которыми он не властен. Часто у него возникает ощущение, что он просто не в силах сопротивляться. Он не может выбросить Чарли из головы. Она находится рядом постоянно, как фоновая музыка, даже когда он думает о чем-то другом. Дома он бунтует, отказывается накрывать на стол, не делает уроки и только торчит перед телевизором, словно наглотавшись седативного. За ужином мать спрашивает: «Ты что, не голоден?» А он даже не удосуживается ответить. Теперь они с Жюльеном – два сапога пара, им бы на сцене выступать в амплуа «вечно угрюмые подростки».

– Милая картина, – замечает Сильви, а Жерар, громко хлюпая, молча доедает свой суп.

Как-то в ноябре, после особенно скучного урока математики, Кристоф стоял у окна на третьем этаже на перемене перед немецким, прижавшись лбом к стеклу, погруженный в свои горькие тоскливые мысли, глядя на муравьиные передвижения детей внизу. Рядом был Грег, правда, не настолько мрачный, хотя и его не особо радовали перспективы сегодняшнего дня, с историей и географией под занавес. Кристоф вздыхает. И вдруг видит, как через двор идет Чарли. Черт, даже сверху она выглядит высокой. Он провожает ее взглядом: почти военная, быстрая походка, ноги как стрелки компаса, хвост раскачивается из стороны в сторону, на плече сумка «Готча». И он не выдерживает.

– Пошли, дело есть, – говорит он.

– Какое?

– Пошли, говорю.

Грег слетает вниз по лестнице вслед за другом, не требуя объяснений. В отличие от Марко, у которого первый иностранный – английский, поэтому он сейчас на уроке, Грег не ботан и не завистник. Кроме того, у его родителей свой ресторанчик, и он частенько залезает в кассу, так что в карманах у него водятся деньжата. Так что именно ему приходится раскошелиться, чтобы купить билеты на одиннадцатый автобус, в который только что запрыгнула Чарли.

Кристоф быстро отыскал ее глазами. Сидит у окна, надев наушники, устремив взгляд на пейзаж за окном. Он гадает, где именно она сойдет. Грег тоже:

– И куда мы собираемся причалить?

– Не знаю я.

– Да чего ты хочешь? Предложить ей встречаться?

– Заткнись…

Автобус тяжело тащится, пересекая пешеходные улицы, перебирается через мост и дальше, в направлении Сен-Лорана, постепенно пустея, и уже становится невозможно скрыть их настырное, почти неприличное присутствие. Наконец Чарли поднимается и равнодушно скользит по ним взглядом, не замечая. Опершись спиной о поручень, она ждет, пока автобус, пыхтя, остановится. Двери открываются, и она выпрыгивает наружу, оставляя их в дураках – они не решаются выйти вслед за ней и лишь смотрят, как она заходит в угловое кафе «Три мушкетера». Друзья выходят на следующей и возвращаются обратно к закусочной пешком. Тут Кристоф засомневался. По закону ни один из них не достиг возраста, когда пускают в пивные. К счастью, у Грега нет подобных заморочек. Он закуривает сигарету и толкает дверь, как домой к себе заходит. Кристоф волей-неволей следует за ним.

– Приветствую, господа! – говорит патрон.

Клиентов пока немного, и хозяин заведения не мог их пропустить. Это мужик лет за сорок в пуловере с треугольным вырезом, точь-в-точь из каталога одежды для всей семьи. Грег заказывает кофе и стакан воды, Кристоф тоже. Через передаточное окошко за спиной хозяина они видят игровой зал, там накурено, а клиенты, вооружившись киями, перемещаются взад-вперед вокруг бильярдных столов под перестукивание шаров и электрические вспышки автоматов. Грег слезает с барного стула.

– Пошли посмотрим, – говорит он.

– Куда? – спрашивает Кристоф, которому и так с трудом удается делать вид, что ему есть положенные шестнадцать.

Не дожидаясь его, Грег пересекает бар с верблюжьей невозмутимостью и проходит через распашные, как в салуне, дверцы в игровой зал. Кристоф улыбается хозяину, сглатывает слюну и тоже поднимается.

– Эй, молодой человек…

Парень напрягается, воображая самые жуткие последствия, но владелец лишь указывает ему на бумажник, забытый на стойке, и Кристоф берет его с неловким покашливанием.

– Спасибо.

Конечно, хозяину с одного взгляда ясно, что новые посетители не имеют права здесь находиться. Но его бар расположен ровно посередине между двумя лицеями, государственным и частным, и он годами наблюдает эту публику, все они что-то из себя строят, выделываются. Время от времени, для острастки, он просит показать удостоверение личности, но не может же он заниматься этим целыми днями, кроме того, излишняя придирчивость просто разорила бы его. Чтобы бизнес держался на плаву, в этих краях нельзя рассчитывать на пропойц. Приходилось «работать» с залетной молодежью – коктейли «Монако», кофе, два автомата-флиппера и сигареты без счета, трепотня, заигрывания, длинные волосы и бархатные резинки, пальтишки-дафлкоты. Он наблюдает этот контингент лет двадцать с полной невозмутимостью: подростки все так же, от поколения к поколению, втихаря обжимаются, зубрят уроки, собачатся и прикалываются. Один напиток, растянутый на три часа, рассуждения о переделке мира. Впрочем, глядя с его насеста, этот мир особо не меняется. Семнадцать лет, и школа позади. Так что хозяин «Мушкетеров» включает телевизор и закуривает сигариллу, всего вторую за день.

Кристоф тем временем открывает для себя в соседнем зале мини Лас-Вегас: три бильярдных стола, электронная мишень для дартса, что вся переливается и сияет огнями, и два не уступающих ей в яркости пинбольных автомата. Кучка школьников и несколько мужчин постарше непринужденно передвигаются по залу с киями в руках, непрерывно куря и говоря приглушенными голосами – их скрадывает зеленое сукно, которым обиты стены. Столы ломятся от стаканов с красным и желтым содержимым, брусочков белого мела и чудовищно уродливых пепельниц «Джонни Уокер».

Кристоф подходит к Грегу. А тот с заправским видом уже уложил двухцветные шары в треугольник для «восьмерки» и собирается разбить. С первого же удара он загоняет красный шар в центральную лузу и забивает еще два, прежде чем передает кий Кристофу. Но тут же подает другу знак: появилась Чарли в компании с блондиночкой, хорошенькой, как куколка. Очень длинные волосы, черная косуха, руки-в-брюки. Девушки пересекают зал, ни на кого не глядя, словно в замедленной съемке. Эта сцена навсегда отпечаталась в памяти юноши: профиль Чарли, ее челка, безупречные черты лица и его равнодушие, сверканье огоньков пинбола за ее спиной и веселый звон мишеней, в которые с размаху вонзаются дротики.

– Сигареты нет? – спрашивает он.

– Ты куришь? – Грег изумлен.

С этой минуты – да.

Подруги проходят сквозь распашные дверцы и подваливают к бару. Блондиночка заказывает у владельца – он, кстати, ее отец – два лимонадных напитка, и девушки начинают болтать с неимоверно утомленным видом, при этом демонстративно даже не прикасаются к своим бокалам. Чарли так красива, и с виду ей настолько на это плевать, что Кристоф готов броситься с третьего этажа, только бы привлечь ее внимание. Но пока он затягивается сигаретой – для начала.

– Ну что, играешь?

– Ага.

Но Кристоф не играет. Он делает пару шагов, чтобы полюбоваться ею через раздаточное окошко. Между ними – сколько, метра три от силы. Как до Луны. И тут они встречаются глазами. В глазах Чарли вспыхивает озорной огонек. Она как будто улыбается ему, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. Кристоф заливается краской. Вроде подумаешь – глаза сверкнули. Однако он попался в эту ловушку на двадцать лет, а то и дольше.

Тот самый эпизод в бильярдной скажется на будущем парня разнообразными последствиями – в основном довольно приятными. Но для начала учеба окончательно отойдет для него на второй план. Не то чтобы он раньше слишком утруждался.

А еще отныне он начнет жить в своем внутреннем мире – то есть там, где хранятся самые тайные мысли и задумки, в которые он не посвящает никого, даже Грега с Марко. Ведь этот мир полностью занимает Чарли, особенно по вечерам, когда он лежит, надев наушники, в кровати.

И наконец, хоккей становится для него абсолютной потребностью – пространством очищения, эмоциональной разрядки, великих замыслов. До этого его в основном привлекало скольжение как таковое, скорость, дружеская тусовка, способ убежать от семьи. Но с появлением Чарли все резко изменилось. Кристоф должен блистать – а поскольку ему нечем особенно похвастаться в плане учебы (впрочем, это ей глубоко фиолетово), да и с гитарой как-то не складывается, то его самым очевидным преимуществом становится спорт. Да, Кристоф решил стать спортсменом высочайшего класса. Он метит в сборную Франции и мечтает однажды, почему бы нет, отправиться за границу, чтобы играть за Германию или Канаду.

Его мечта стать чемпионом захватывает всю семью. В глубине гаража они с Жюльеном устанавливают ворота. Там Кристоф отрабатывает броски в те дни, когда у него нет тренировок на арене Пуассомпрé. Шайбы часто врезаются в дальнюю стену, оставляя вмятины в изоляционных панелях. Время от времени туда спускается отец, чтобы оценить причиненный ущерб, тыкая пальцем в дырки с лохматыми краями.

– Ай-ай-ай! Нет, так не пойдет. Ты так весь дом разнесешь.

Но играть не запрещает.

Однажды Жюльен придумал прикрепить крышки от кастрюль на окошки гаража – Кристоф начал тренироваться, и шайба все чаще и чаще звенела о нержавеющую сталь. Тело обладает памятью, и необходимо запрограммировать его на удар по шайбе, чтобы последовательность движений слилась в единую цепочку, стала подсознательной, интуитивной, чтобы глаза и сетку соединяла непрерывная линия. Во время этих многочасовых тренировок Кристоф прокручивает в голове легендарные драматические истории о невероятных камбеках и шайбах, забитых в последний момент. В его воображении абстрактные толпы в едином порыве скандируют его имя.

Иногда туда прямо в халате спускается Сильви, посмотреть на сыновей – старший в воротах, а младший бьет. Ее мальчики… Она дует на кружку с травяным чаем в руках, выкуривает сигарету и возвращается в дом, не забыв напомнить им, чтобы были осторожнее и не пришлось снова ехать в травмпункт.

На катке, однако, дела обстоят не так блестяще.

– Подними нос! Смотри по сторонам. Открой глаза! – орет тренер.

Опустившись на корточки, Гаргано дает наставления игрокам, стоящим плотным кружком. Он пальцем рисует надо льдом какие-то фигуры. Парни должны понять и про обманные движения, и про комбинации, и про стратегию.

Бывает, Кристофу кажется, что он проник в истинную ткань игры, и на пару минут все вроде как становится очевидным. Автоматизм включается на полную, каждое движение совершается будто само по себе, отныне он способен играть с закрытыми глазами, на одном инстинкте. Но это чувство остается мимолетным, подобно мгновенно рассеявшейся благодати, слову, что вертится на кончике языка и ускользает до того, как успеваешь его произнести.

Как-то зимой 1989–1990 годов родители решили организовать на выходных небольшой турнир в городке Морзин. Кристоф с Марко поехали, а вот Грег с вывихом плеча остался дома. В турнире должно было участвовать шесть команд, в том числе из Шамони и Гренобля, соперники серьезные. Папаша Мюллер, недавно избранный новый мэр, взял на себя организацию транспортировки игроков – включая своего сына Лионеля. Сам он сел за руль многоместного «Мерседеса», а отцу Кристофа, второму водителю, предоставил «Фиат-Улисс», куда менее крутой.

До Морзина они добирались шесть часов, и в итоге «Мерс» обогнал итальянский микроавтобус на целых двадцать пять минут, что, разумеется, посеяло нездоровое соперничество между пассажирами обеих машин. Мало того, по приезде им пришлось сразу отыграть матч. А парни, которые всю дорогу слушали Red Hot Chilly Peppers и Sex Pistols, объедаясь конфетами, были далеко не в форме. На лед они вышли в совершенном неадеквате – злые, мрачные, почти тряслись от усталости, – а родственники местных еще отпускали дебильные шуточки. С самого начала матча папаша Мюллер и отец Кристофа поняли, что дело дрянь: в первом же периоде команда словила подряд семь шайб, сведя все надежды практически к нулю.

Все же в раздевалке Жерар Маршаль попытался приподнять боевой дух парней, но его прогон словно из дурного сериала для подростков пропустили мимо ушей. У игроков было одно желание: чтобы этот позор закончился, причем как можно скорее. Когда Кристоф встает, чтобы пойти отлить, Мадани демонстративно швыряет свою клюшку ему под ноги. А тот разрубает ее надвое мощным ударом конька.

– Эй, да что вы творите?! – орет Жерар Маршаль.

– Ах ты говнюк… – шипит Мадани.

Матч отыгрывают в отвратительном настроении, финальный результат – 16:3. Полный разгром.

Остаток дня парни проводят в свободном режиме и болтаются неподалеку от катка: рассеянно смотрят другие матчи, покуривают, пока взрослые не видят, и задирают друг друга по ерунде так, что пару раз чуть не кончилось потасовкой.

Мэр Корнекура заранее договорился с директором гостиницы об общем на всех меню: тертая морковь, жаркое из свинины с лапшой и шоколадный мусс на десерт. Утренняя склока давала знать о себе и за столом. Ее флюиды буквально пронизывали воздух, подобно парам бензина, и, наблюдая эту вспышку подросткового идиотизма, мэр на пару с Маршалем-старшим решают сделать ход конем. Первый заказывает бутылку бургундского, ее опустошают за пару секунд, и его «сообщник» берет другую вдогонку. Так что в скором времени оба пребывают в самом прекрасном настроении – вдали от дома, слегка навеселе, в полном согласии друг с другом: спорт закаляет молодежь, что левые, что правые – одна сатана, впрочем, сам Мюллер беспартийный. Это он на всякий случай уточняет, у него тоже есть твердые убеждения. И ему в команде позарез нужны такие люди, как Жерар Маршаль, толковые и известные в окру́ге. Отец Кристофа польщен столь высоким доверием, он чокается бокалами с новым другом. После чего оба они с победным, оживленным видом обозревают длинный стол, за которым из последних сил приканчивают свои порции десять подростков – до того изнуренные, что плакать хочется.

– Пора загонять их по койкам…

– Потом предлагаю по маленькой, – решается Маршаль.

– С удовольствием!

Кристоф делит номер с Марко – тот рухнул в кровать и сразу отрубился, даже зубы не почистил. Тогда Кристоф идет в ванную и начинает крутиться перед зеркалом. Такая у него теперь привычка. Дома в своей комнате он тоже проводит кучу времени, разглядывая себя во всех ракурсах. Благодаря спорту у Кристофа теперь было тело – мечта гимназистки: четко вылепленные торс и плечи, почти мужская задница. Конечно, он совсем не в восторге от прыщей, целая россыпь по линии челюсти и на крыльях носа – и он выдавливает их на автомате. Но в целом Кристоф вполне доволен тем, что видит, уперевшись ладонями в раковину. Он думает о Чарли. О том, как они только что опозорились на льду. О своем отце и папаше Мюллере. О толстяке Марко в комнате. Все это вместе вызывает дикую досаду.

Он в душе, горячая вода падает ему на голову и плечи, и он начинает механически дрочить правой рукой, ради того, чтобы этот день закончился хоть чем-то приятным. Член у него, как всегда, тут же встает, с набухшими венами, яички поджаты, и Кристоф закрывает глаза, представляя самые горячие образы. Он ведь постоянно заточен на поиски секса: в журналах из табачки, например Lui или VSD, сиськи желательно побольше, задница лучше в стрингах, а еще в видеопрокате, в отделе фильмов категории «икс», где они с Марком зависают, глупо хихикая и тыкая пальцами в картинки, от которых бросает в пот. Там красуются устрашающие, нечеловеческого размера члены, черные и розоватые, и вся эта выставка непотребства омерзительна, но неотразима, она лишь распаляет похоть, ненасытное животное у него внутри. Вместе с друганами они смотрят кассеты, которые отец Грега прячет в тумбочке. Однажды Грег даже вытащил член из штанов, невтерпеж стало, но они с Марко завопили: «Эй, дебил, ты охренел, что ли?» Но наедине с собой они больше не стесняются, эти первобытные существа, мечтающие о каждой части женского тела по отдельности, вечно на взводе, рабы порывов, которые выключают мозг и кончают всегда одним и тем же: куча использованных салфеток, жгучий стыд при взгляде на разворот журнала, липкие пальцы. А через два часа – все по новой.

При этом Кристоф запрещает себе представлять во время мастурбации Чарли. Траханье и любовь пока не слились в его сознании. Любовь чиста, а Чарли находится на пьедестале, она само совершенство, недосягаемое, как силуэт в витрине.

И он придумывает себе женщину-коллаж. Может, это дамочка из соседнего дома, в шелковом халате с драконом на спине, как на дурацких книжных обложках, конечно, старше него, большие сиськи, рыжие волосы… или нет, темные – тут он не уверен, но ясно представляет ложбинку между грудей в вырезе, и все ее податливое мягкое тело, так, дело пошло, он ускоряется – но вдруг раздается стук в дверь.

Он выключает воду и начинает старательно вытираться. Стук повторяется. Он открывает – и оказывается нос к носу с Мадани, сыном Мюллера и Мишелем Сантандером – все трое с красными глазами, в трусах, стоят на пороге их номера.

– Чего надо?

Но Мадани уже заталкивает его внутрь. Трое налетчиков жмутся в тесной прихожей, а Сантандер запирает дверь изнутри.

– Клал я на твоего папашу! – рявкает Мадани, хватая Кристофа за загривок.

Тот не знает, чем ответить на этот загадочный выпад. Незваные гости явно перебрали, и все они старше него. Так что Кристофу остается лишь покрепче сжимать концы полотенца, прикрывающие его бедра. Мадани, однако, сжимает шею сильнее:

– Ты понял?

Двое подельников позади него, кажется, страдают от яркого неонового света. Во рту у них как в пустыне, они отворачивают лица, чувствуют себя не у дел, злятся.

– Слушай, давай пойдем, – говорит Сантандер.

– Заткнись! – отрубает Мадани.

Одним резким движением он срывает с Кристофа полотенце. Тот остается голышом, прикрывая причинное место руками, целиком в их власти. Мадани пытается дать ему в пах коленом, промахивается, потом, ухватив за шею, прижимает к стене. От сотрясения маленькая картина срывается со стены и грохается об пол. Коврик теперь усыпан брызгами стекла. Кристоф смотрит на горный пейзаж у себя под ногами, с узкой полоской неба и острыми вершинами, какое бесхитростное уродство, да еще крошечная фигурка оленя, глядящего вдаль. И тут он чувствует, как пальцы Мадани со всей силы сжали ему трахею.

– А ну, пусти меня! – орет он в испуге, хватая обидчика за запястье.

Мадани наносит ему короткий удар головой. Но ни он, ни его дружки толком не знают, что делать дальше в этой крошечной, ярко освещенной прихожей. Их карательная экспедиция увязла. А Кристоф стоит по-прежнему голый, беззащитный, жалкий, его глаза на мокром месте.

– Ладно… – пытается встрять Мюллер. – Кажись, он все понял, че…

Вдруг Мадани вскидывает руку и со всей дури бьет Кристофа по виску. Удар настолько неожиданный и жестокий, аж его дружки подскочили.

– Хорош уже! – бубнят они.

Но Мадани уперся. На этот раз он хочет крови. Слишком долго в нем копилась злоба, и теперь переливалась через край. Свободной рукой он шарит в поисках самого уязвимого места, а Кристоф, оглушенный, почти в слезах, уворачивается, как может.

– Не надо! – умоляет он.

Мадани уже не остановить. В его глазах загорелся мерзкий огонек. Какая внушающая жалость картина – голое извивающееся тело и рука, пытающаяся ухватить его за член. Кристоф чувствует прилив страха. Он ищет глазами двух остальных, но, похоже, они тоже в полной оторопи. Шутки кончились. Сейчас случится нечто непоправимое.

– Что тут за бардак?

Это Марко в пижаме заваливается в прихожую, еще будто в полусне.

– А ну заткнись, – рычит Мадани.

Марко фыркает. Медведь выше метра восьмидесяти в майке «Ред Буллз». Он меряет взглядом Мадани, потом его приспешников. А потом закидывает голову назад и издает рев:

– А-а-а-а-а!

– Заткни пасть, урод! – кричит Мадани, тут же струхнув.

Но Лионель Мюллер уже распахнул дверь в коридор и отважно вылетел из номера, за ним следом Сантандер.

– А-а-а-а-а! – снова взревел Марко, рот распахнут до предела, шея трепещет, словно охотничий рог.

Уже слышатся голоса из соседних комнат, все возмущаются.

– Да что происходит?! – раздается чей-то крик.

– Считай, тебе повезло, – бросает Мадани и тоже уходит, легонько хлопнув напоследок Кристофа по лбу.

Друзья остаются в прихожей вдвоем, слыша где-то дальше по коридору топот и смех, потом диалог между недовольным взрослым и заискивающими мальчишками. Кристоф одной рукой поднимает с пола полотенце, прикрывается, а Марко снова запирает дверь на ключ.

– Все нормально?

– Ага.

Вскоре кутерьма утихает, и друзья в полном молчании ложатся по кроватям в своей комнате, напоминающей большую коробку.

– Как здорово, что ты был рядом, – тихо говорит Кристоф.

– Ерунда.

После чего оба умолкают. Слышно лишь шуршание одеял и дыхание, такое близкое. Кристоф вслушивается в особенную тишину, словно застывшую между ними в ожидании. Недавний страх сменяется в нем огромным, теплым чувством благодарности, обволакивающим подобно усталости.

– Эй… – шепчет он.

– Чего?

– Ты как?

– В норме.

Должно быть, уже очень поздно. Ребята способны лишь невнятно бормотать, словно касаясь мягкого бархата сна.

– Я так перебздел.

– Знаю. Спи.

Кристоф протягивает руку в пустоту между кроватями.

– Эй…

Матрас кряхтит под весом его друга. Рука Марко касается его руки. И так, в единении, они лежат пару секунд в онемевшей гостинице.

Назавтра эпинальцы продуют Сен-Жерве и Орлеану. А в воскресенье и Межеву, правда, победив в итоге с минимальным перевесом Гренобль. На обратном пути Кристоф делает вид, что спит. А Марко навсегда сохранит у себя в комоде коробок спичек из морзинской гостиницы «Альпина».

Стоит им тронуться с места, как Габриэль на заднем сиденье начинает плакать.

– Что случилось, зайка?

В зеркале дальнего вида Кристоф видит его личико – как всегда, средоточие мировой печали: щечки блестят от слез, сопли текут, рот изогнут подковкой, очки запотели.

– Эй, что стряслось?

На светофоре он обернулся – малыш продолжал рыдать, словно произошла катастрофа.

– Ну, рассказывай, детка.

Он лезет в бардачок, вынимает коробку с бумажными платочками и протягивает ее сыну.

– Держи. Вытрись, котенок, и хватит плакать.

Мальчик громко высморкался, потом вытерся. Теперь его личико все красное, припухшее. Отец сам протер его очки, вернул обратно.

– Так получше?

Габриэль кивнул, но его рот вдруг снова растянулся кривой восьмеркой, верный признак подступающих слез. Загорелся зеленый, и водитель сзади посигналил Кристофу короткими вспышками фар. Восемь утра, все в запарке. На Габриэля, это маленькое существо в автокресле, вдруг напала икота, потом – новый приступ рыданий.

– Ну же, успокойся, зайка. Объясни, в чем дело…

Кристоф взглянул на часы. От дома до школы от силы пять километров, но каждое утро одна и та же петрушка – бесконечные пробки, в каждой машине – или ретивые мамашки с набухшими от недосыпа глазами, упакованные в пуховики, как в вакуум, с выводком детей на заднем сиденье, или офисный планктон в профиль, слушает радио, ковыряя в носу. Каждый в своем пузыре, раб ежеутренних перемещений из спального района к школе, из жилых зданий в офисные, людское стадо, что в вечной суматохе питается мечтами об успехе и удовольствиях.

Кристоф с Габриэлем, как все, вертелись в этом беличьем колесе жизни. Было уже семь минут девятого, и они занимали свое законное место в веренице общего движения по конвейеру. И уже опаздывали, а значит, так или иначе, система непременно на них отыграется. А Кристоф не отстает:

– Это из-за дедули? Потому что нельзя ему сказать?

Габриэль замотал головой, снова всхлипывая – никто на свете не понимал, как он несчастен.

– Что тогда?

– Ну… Это…

Слова застряли у него в горле, так сильны были эмоции. К счастью, они как раз подъехали. Кристоф припарковал машину в двух шагах от школы, включил аварийку, затем, обняв рукой подголовник, повернулся к сыну.

– Ты должен мне рассказать, иначе я не смогу помочь.

– Это из-за Килиана.

– Что опять такое?

– Он все время меня бьет.

– Надо рассказать об этом учительнице.

– Да я уже говорил! – выкрикнул мальчик, и слезы вновь заструились у него по щекам, потекли по шее. Очки опять запотели так, что глаз не видно.

– Ну тогда нужно научиться защищаться, малыш.

– Я не могу, – отвечал Габриэль. – А то меня накажут.

– Нет. Послушай меня. Все имеют право защищаться.

Но мальчик не хотел ничего слушать. Он полностью ушел в свое ужасное горе, не жизнь, а каторга, непробиваемая стена. И дал полную волю слезам. Но секундная стрелка не оставляла выбора, а Кристоф не представлял, что еще он может сделать. Он уже дважды ходил на встречу с учительницей, и она обещала ему присмотреть за мальчиками и объяснить Килиану, что он не должен обижать одноклассников. Но ничего не менялось, и этот маленький гаденыш продолжал донимать Габриэля.

– Котенок, ну не может же он приставать к тебе без причины.

– Может! – вспылил тот.

Кристоф машинально потрогал шрамик под правым глазом. В машине становилось душнее с каждой секундой, и окна начали затягиваться пленкой пара. Он приопустил стекло на своей дверце и тяжело вздохнул.

Такие дела. Заводишь детей, а они болеют корью, падают с велосипеда, ходят с коленками в зеленке, и этот мини-борец сумо, которого ты купал в раковине, вдруг исчезает – время невинности осталось в далеком прошлом, а ты и не успел его толком вкусить. Хорошо, что есть фотографии – личико с полным изумления взглядом, словно из другого измерения, радионяня в глубине комода, которую ты не в состоянии выбросить. Дни с ним, дни в разлуке, такая любовь пунктиром. Но худшее еще впереди.

Потому что наступает день, когда какой-то мелкий задира, поведение которого ты пытаешься оправдать разными причинами – социально-экономическими, семейными, типа телесных наказаний, – вдруг нападает на твоего ребенка. В его жизнь проникает насилие, и надо решать, как с этим быть. Потому что, увы, таковы правила игры. Ему тоже придется научиться постоять за себя. По сути, это начало большой затяжной войны. Да, ты пытаешься помочь: учишь его ловко отвешивать пинки, беседуешь с учительницей, но в конце концов приходишь вот к этому – неудержимому желанию хорошенько наподдать мальцу, о котором не знаешь ничего, кроме того, что он учится в началке и носит красные кроссовки.

В этот момент начинает сигналить чья-то «Рено Клио» – он встал и перегородил дорогу. Тогда Кристоф решается.

– Ну давай, пошли.

– Куда?

– Я хочу поговорить с твоим приятелем.

От нежданной новости на губах Габриэля расцвела улыбка, он вылез из машины и взял отца за руку. У школьных ворот он поискал своего врага среди носившейся по двору ребятни и указал на мальчишку в дутой куртке и шапке с помпоном. Но кроссовки на нем были синие.

– Ты уверен, что это он? – спросил Кристоф.

– Да.

– Ну, беги, котенок. Я рядом.

И Габриэль с рюкзаком на плечах вошел в школьные ворота. Воспитательница куталась в длиннющий кардиган и приветливо улыбалась родителям, привозящим своих чад.

Мальчишка, на которого указал Габриэль, тут же подскочил к нему, начал прыгать вокруг и что-то возбужденно тараторить. Габриэль направился к навесу, похожий со своим здоровенным рюкзаком на черепашонка. Потом обернулся к отцу. Рот у него снова поплыл. А тот парнишка не отставал – он похлопал Габриэля по плечу, а потом отвесил подзатыльник. Несильно, почти по-дружески, но у Кристофа внутри все вскипело. И он кинулся к обидчику.

– Месье! – крикнула ему дама в кардигане.

Слишком поздно. Отец уже бежал по двору прямиком к навесу. Несколько детей обернулись в удивлении, мол, кто этот мужчина и почему он так быстро бежит. На асфальте виднелись полустертые меловые следы от игры в классики.

– Эй!

Кристоф схватил паршивца за руку и встряхнул со всей силы.

– Отстань от него, ты!

– Но это он ко мне пристает… – начал мальчик.

– Не желаю ничего слушать, – отрезал Кристоф.

Нахаленок в синих кроссовках обмяк, взгляд его затуманился, он явно хотел что-то объяснить, но ведь ему запретили. Тут Кристоф почувствовал, что его ярость угасает. Не так он представлял мучителя своего сына. Перед ним был всего лишь ребенок – розовая кожа, светлые волосы. А россыпь веснушек на носу и вовсе отбивала охоту ругаться.

– Чтобы больше ты и пальцем не трогал Габриэля, – сказал Кристоф. – Иначе я серьезно поговорю с твоими родителями. Понял меня?

Мальчик снова порывается что-то объяснить, но к ним уже спешит воспитательница, а за ней классная руководительница Габриэля. Кристоф отпустил Килиана, который, впрочем, не выглядит особо расстроенным после его этого наскока. Что касается Габриэля, он уже общается с другими детьми, не обращая ни малейшего внимания на эту заварушку.

– Иди играй, Килиан, – говорит воспитательница, вставая между ними, с улыбкой, полной мягкой угрозы.

Тот без лишних вопросов пошел прочь пружинистой походкой, на ходу выбирая, к какой из компаний ребят хотел бы присоединиться. Вообще-то, росточком он был на два-три сантиметра ниже Габриэля.

– Вам нельзя просто так заходить сюда, месье.

Учительница – худощавая молодая женщина в стеганой жилетке и кикерсах. И ее улыбка, и глаза поблескивают холодом.

– Габриэль снова плакал утром, – объясняет Кристоф. – Он больше так не может.

– Да, но вы не имеете права входить на территорию школы. Родителям это запрещено.

– Тот мальчик его затравил. Я вам десять раз говорил об этом.

– Да, Килиан активный ребенок… – соглашается она, все так же спокойно улыбаясь.

– Вы что, издеваетесь?

Прозвенел звонок, и дети исчезли в здании в ту же секунду. Под навесом оставался только класс Габриэля. Учительница терпеливо выслушивала Кристофа. Разумеется, она понимает, что он хочет сказать. Впрочем, у нее большой опыт общения с родителями учеников, и она наизусть знает их пунктики и требования, амбиции, которыми они слишком рано начинают грузить детей, эту навязчивую в последние годы манеру обращаться к ней, как к прислуге – доходило даже до того, что ей пытались объяснить, в чем состоит ее работа. Она имела с этим дело уже давно и больше не расстраивалась из-за покровительственного или назидательного тона, зная, что за всем этим стоит не что иное, как огромная тревога.

– Я снова поговорю с Килианом, – заключила она, когда Кристоф выговорился.

– А с его родителями?

– Они в курсе.

– И что, им плевать?

– Это не так просто.

– Но послушайте, это же происходит у вас на глазах!

Наклонив к нему голову, чтобы говорить потише, она постаралась обрисовать ситуацию. У мальчика, которого он только что тряхнул, нет дурных намерений. Безусловно, у него есть проблемы с поведением, но не стоит винить его в этом так огульно. Слышал ли Кристоф о таком явлении, как расстройство аутического спектра? На самом деле то, что Килиан буквально не отходит от Габриэля, скорее выражение привязанности. Просто он пока еще не понимает, что такое границы.

– Ему сложно осознать, что Габриэлю это не нравится.

Прозвенел второй звонок – его резкий металлический звук идеально сочетался с холодным ноябрьским утром, серо-стальным небом и чувством уязвимости, вдруг охватившим Кристофа.

– Мне пора, – сказала учительница, быстро захлопав глазами.

– Конечно.

Они попрощались, Кристоф помахал Габриэлю и пошел обратно к машине, которая все еще загораживала дорогу. Через два месяца состоится переезд, и ему больше никогда не придется отвозить сына в школу.

Припарковав машину на стоянке гостиницы «Кирьяд» в Лудре, Кристоф спешит в номер триста двадцать один, перепрыгивая через две ступеньки. Элен уже там. Она открывает ему дверь, и он сразу целует ее в губы. Потом заходит в номер и быстро осматривается, словно проверяя, вдруг чего-то не хватает.

– Все хорошо? – спрашивает Элен.

– Да-да. Все в порядке.

Но она чувствует, что-то случилось.

После той первой, внезапно прерванной встречи в «Золотом шлеме» Элен с Кристофом виделись еще один раз. А потом Элен предложила снять что-нибудь, это быстро и практично, а поскольку у обоих, очевидно, есть желание, то не стоит долго ходить вокруг да около. В результате они оказались в частном жилище в Шарме – глухомани между Нанси и Эпиналем, в доме у пары старичков, владеющих живописной фермой на берегу Мозеля и провожавших их крайне неодобрительными взглядами по причине такого короткого заезда – всего на пару часов.

– Вы что, не останетесь? – спросила старушка, видя, что они собираются уезжать.

– Мы немного торопимся, – объяснила Элен.

– Ну-ну, понятно…

Вообще-то комната, которую они сняли, выглядела симпатичной только на фото – оказалось, что там стыло, как в морге, теплоизоляция никуда не годится, а маленький обогреватель, по мощности сравнимый разве что с тостером, явно не соответствовал своей задаче. В результате они просто посидели на кровати в бледном свете из мансардного окна – занавеску на нем заклинило, – что не сильно способствовало желанию раздеваться.

– Не стоит здесь этим заниматься, – сказала Элен. – Слишком убого. В следующий раз найду нам местечко потеплее.

Кристоф обвел взглядом окно, потом снова посмотрел на эту женщину, сидящую так близко. Ее лицо уже такое родное. Она вошла в его жизнь.

– И все-таки я очень рад, что мы встречаемся, – сказал он.

– Я тоже.

Обмен репликами прозвучал с почти нелепой серьезностью. Было не так уж просто возвращаться к этим вещам в сорок лет, к ощущению новизны, к прелюдии, к постепенному развитию событий. Они чувствовали себя, несмотря на возраст, немного неловко, словно в первый раз – по правде говоря, очень приятное ощущение.

– Ты думаешь, у нас получится?

Элен полулежала, опираясь на локоть, и он потянулся к ней, чтобы поцеловать, с особой плавной стремительностью. Вскоре уже нельзя было понять, кто кого целует. С закрытыми глазами они наощупь нашли общий ритм, сладкие, медленные, словно отмеренные поцелуи. Потом Кристоф сжал ее руку. Она запустила пальцы в густые волосы на его затылке, почувствовала, как он обхватил ее руками. Что-то поддалось между ними, и Элен прижалась к нему животом со вздохом облегчения. Они искали друг друга – носом, щекой, лбом. И ни о чем не думали.

– Все хорошо? – спросил Кристоф, переводя дыхание.

– Чудесно!

В тот вечер у компьютера Элен не удержалась и поставила отвратительной комнатушке в Шарме пять звездочек.

Три дня спустя они снова встретились, в отеле. В этот раз Кристоф решил постараться как следует. На кровати он задрал ей юбку, спустил колготки. Отодвинул в сторону полоску трусиков – фирмы Eres, куплены специально для него, – потом перевернул ее на живот и стал ласкать языком, долго. Как же хорошо! По крайней мере, он знал, что такое клитор, Элен легла на спину, чтобы получить максим ощущений, правда, немного стесняясь волос у себя там. С Филиппом она об этом не задумывалась, но после стольких лет моногамии эти мысли немного подпортили ей удовольствие. Потому что по нынешней моде лобок вроде как полагалось иметь гладкий, во всяком случае, судя по порно, где все эти американки с немереными буферами демонстрировали голенькую, как у девочек, промежность. Она как-то обмолвилась об этом Лизон, на что девушка, на которой в тот день были леггинсы, джинсовая рубашка и косуха, ответила решительно: плевать она на это хотела. Слово – дело, и она расстегнула рубашку, чтобы показать Элен: подмышки у нее небритые, вот так. Впрочем, Кристоф не выказал никакого смущения. Он очень старался, проникал глубоко. И в какой-то момент Элен захотела перейти к делу:

– Иди ко мне.

– Что?

– Я готова. Иди же.

Она расстегнула ему брюки и рубашку, стала целовать его живот, его ловкие руки, губы – не переставая изумляться, ведь она представляла себе это совсем по-другому. Конечно, школьник остался в прошлом. Перед ней было мужское тело, волосатое, мощное, с терпким запахом. И этот обман ожиданий растопил ей сердце. Сейчас с ней был он, настоящий.

– Надевай резинку, скорее.

Но, к сожалению, Кристоф словно был совершенно не настроен на секс. И тогда Элен ощутила самый банальный страх – что она больше не желанна как женщина. В такие моменты, как бы ты ни старался, в голову невольно лезут самые гадкие мысли. И мерилом становится мужское мнение. Но Элен почти сразу поняла, что Кристоф не собирался ничего из себя строить.

Она снова сказала ему – иди же, и они забрались под одеяло, в тепло, и снова поцеловались, в полумраке, накрывшись почти с головой. Он чувствовал, как ее голый живот прижимается к его члену. Ягодицы у нее оказались на удивление мягкими, с виду не подумаешь, и Кристоф сжал их обеими ладонями, а потом куснул в шею, чувствуя зубами ее кожу. В конце концов все произошло почти неслышно. Смятые простыни, охи и вздохи, влажные звуки поцелуев, дыхание постепенно учащается, потом Элен обвила ногами его бедра, чтобы прижаться как можно теснее, и все это оказало некоторый эффект. Она даже помогла ему надеть презерватив, и наконец, спустя столько лет, это свершилось. Хотя нельзя сказать, что это она была на седьмом небе.

Раскинув бедра и согнув ноги в коленях, она ощущала его вес, его уже такой знакомый запах, гладила его руки, его железные бицепсы, могучие плечи и спину, сводящие с ума ягодицы, а он входил в нее снова и снова. И когда спросил, можно ли, она кивком ответила, да. «Смотри на меня», – велел он, и она подчинилась. Потом он скатился на бок – потому что кончил слишком быстро и без особой радости.

Вот так. Она трахнулась с самим Кристофом Маршалем. Эта была ужасно приятная мысль, и Элен хихикнула.

– Ты чего это? – спросил Кристоф, в свою очередь неуверенный, снимая презерватив, чтобы завязать узелком.

– Ничего, просто забавно.

– Как мило.

– Я не о том, дурачок.

Когда он пошел в ванную, голый, с резинкой в руке, она с удовольствием наблюдала за движениями его поджарой задницы, спины, мощных бедер. Посмотрим, как там все сложится дальше, но сама идея, что она это видит, приводила ее в восторг.

После этого они встречались еще дважды, в том же «Кирьяде» – до гостиницы обоим было несложно добраться, кроме того, она отличалась удобным расположением, всего в десяти минутах от Нанси, на развязке, созданной исключительно для удобства автомобилистов, зажатой в тисках между автострадой и торгово-промышленной зоной.

– Просто не верится, что такое все еще строят, – заметила Элен.

Кристоф отвечал, что подобные места есть повсюду. Он полжизни провел в дороге и не видит особой разницы.

В следующий раз, однако, Элен принесла с собой две ароматические свечи, небольшую бутылку Mumm и шаль, чтобы приглушить свет лампы. Они снова занялись любовью, уже не так неуклюже, глядя друг на друга, не торопясь, с особенной нежностью, это было настолько хорошо, что обоим пришло в голову, может, между ними нечто большее, чем чистый секс?

– Было лучше, правда?

– О да, намного!

Кристоф не стал развивать эту тему. А Элен только сейчас увидела у него небольшой шрам под правым глазом.

– Что это? Я раньше никогда не замечала.

– Да ерунда.

– Больно, если надавить?

Она просунула кончик языка между зубов и с усилием лизнула шрамик.

– Нет. Бывает, я что-то чувствую. Но не сейчас.

– Когда погода портится?

– Нет. Странно. Я как будто узнал, каково это – ничего не чувствовать. Так и называется, потеря чувствительности.

– Когда ты его получил?

– Уже и не помню.

Тогда Элен поцеловала его в шрамик, потом в нос, губы, грудь. Она подумывала даже сделать минет, но, взглянув на часы, сказала:

– Что ж, пора, у меня осталось время только на сигарету.

В следующую секунду она уже присела на корточки в углу комнаты и стала рыться в своей сумочке. Сидя в постели, Кристоф спросил, какой у нее рост.

– А, комплексуешь? Метр семьдесят шесть.

– Ты выше меня.

– Ага, знаю.

Потом она курит в окно, завернувшись в его рубашку, и он думает, что будет весь день вдыхать ее запах.

– Когда мы увидимся?

– Скоро, – обещает Элен, глядя на машины на стоянке, на здания магазинов, разбросанных вокруг, словно кубики по ковру в детской.

Было забавно вновь оказаться в такого рода месте. Каждые выходные люди приезжали сюда всей семьей со своими планами, чтобы купить стол для пинг-понга или обои, а потом съесть стейк с жареной картошкой или наесться от пуза в китайском буфете «съешь, сколько сможешь». Элен прекрасно помнила эти еженедельные вылазки, траты, позволяющие забыть безликие рабочие дни, приятное чувство от мелких ненужных покупок. Она тоже проводила по несколько часов со своими родителями в этих бетонных архипелагах, среди магазинов-складов с автостоянками, двигаясь от одного к другому, постепенно наполняя тележку и возвращаясь домой с каким-нибудь растением или безделушкой – будто они способны сделать жизнь чуть более выносимой. Сейчас же, если ей приходилось бывать в таких кластерах, она испытывала скорее отвращение. Сразу хотелось оказаться подальше от этого музея кричащих вывесок. Но в тот день, глядя на автомобильную развязку с указателем на Сен-Маклу, на фитнес-клуб и магазин постельного белья, Элен, как ни странно, испытала большой прилив нежности. Ведь, если вдуматься, все довольно просто – красота может явить себя в любом месте. А потом она подумала, как же все-таки полезно иногда от души перепихнуться. И это выражение, настолько для нее нехарактерное, заставило ее рассмеяться вслух.

Так Кристоф и Элен стали любовниками. Они продолжали встречаться, предаваясь удовольствиям на стороне, проживать свою тайную историю, которая, однако, стояла особняком, не влияя на все остальное. Несколько недель им удавалось сохранять этот барьер между повседневной жизнью и любовными встречами. Но однажды в четверг утром Габриэль снова плакал всю дорогу до школы, опять к нему приставал другой мальчишка. И плотину прорвало.

– Что-то ты не в духе, – сказала Элен, видя, что Кристоф застыл посреди комнаты: на нее не смотрит, руки в карманах, голову повесил.

Она уже заметила в нем эту склонность «закрываться». Когда Кристофа что-то мучило, он мог бесконечно пережевывать одни и те же мысли, с мрачной настойчивостью, с каким-то безнадежным упорством. Тогда ей казалось, что он совсем далекий, чужой для нее человек.

– Это из-за сына, – сказал он.

Элен постепенно разговорила его, и, когда он выложил свои печали, заставила поцеловать ее.

– Все будет хорошо.

– Да, знаю.

Он выдавил слабую улыбку, и они снова поцеловались. Но она все еще чувствовала губами отказ, вдруг возникшую отстраненность. Тогда она, притянув его к себе движением одновременно нежным и шутливым, передразнила его выражение лица, бедное-несчастное. Глядя на эту мину, Кристоф недовольно закатил глаза, но, кажется, его понемногу начинало отпускать. Тогда она сделала невинное личико, как у диснеевских принцесс с широко распахнутыми блестящими глазами, и провела пальцами по его члену, обрисовывая его контуры через ткань джинсов. Кристоф смотрел на нее теперь с какой-то мукой, взглядом, полным боли и, возможно, благодарности. Еще один поцелуй, на этот раз со всей полнотой чувств, и она ощутила, как его тело подалось к ней, а член начал набухать. Тогда она расстегнула ему ширинку, быстро опустилась на корточки и буквально заглотнула его пенис с жадностью, что возникает похмельным утром, когда хочется чего-нибудь жирного, способного унять боль. И стала сосать ему, отключив все мысли, словно опьянев от его плоти, а он смотрел на нее, касаясь то ее волос, то шеи, то щек, потом припухших губ. Она ухватила его за бедра жестом обладательницы, потом обняла за ягодицы, проталкивая его член все глубже, пока не почувствовала у себя в горле пощипывание, клейкое и сладковатое, терпкую соленость первых жемчужных капель. Тогда одним движением Кристоф поднял ее вверх. Они снова стали целоваться – ничего не стыдясь, вкус его пениса во ртах обоих, живот к животу. Им хотелось сделать что-то запретное, грязное, назло условностям. Неловкость, возникшая чуть раньше, стремительно таяла. Они оказались на кровати, и он сразу скользнул в нее, почти без усилия, чувствуя, как заполнил собой узость ее лона – потому что она не отпускала его, потому что безумно хотела. Элен крепко обвила его руками и обхватила ногами за бедра.

– Черт, резинка.

– Забей. Смотри на меня.

Они занимались любовью, не отводя глаз, потом Кристоф приподнялся на руках и стал входить в нее с силой, снова и снова, но эта мощь словно растворялась в ней, почти не беспокоя. Она держала его за плечи, рот приоткрыт, и словно вбирала в себя. Когда она закрыла глаза, он тут же приказал:

– Смотри на меня. Будь со мной.

Они впервые говорят друг другу обжигающие слова, словно из раскаленного металла, те, что шепчут на ухо в укромных местечках, ночью, в темноте, вне законов и приличий, оскорбления, стоящие любых комплиментов, постыдные слова, что порождают особую связь, узы, восстающие против всего мира. И так постепенно они переходят к соитию на пределе. Со лба Кристофа капает пот, у Элен распахнут рот и высунут язык.

– Укуси меня. Сильнее, еще, – говорит она.

– Ты чувствуешь меня, сожми меня, сильнее, – отвечает он.

Ногти впиваются в кожу, все разом – боль и нетерпение, жажда новых и новых поз, пар чего-то влажного и резкого вроде пороха, с примесью духов, кислый привкус, в другой момент, возможно, даже противный, а под языком – волосы, гладкость и складочки, самое нутро плоти, переменчивой и невообразимой, твой партнер одновременно – ты сам, нараспашку, влажный, отталкивающий, так бы и съел, и все это заключено в неразрывном сплетении ног и рук. Боже мой, твоя попка, твои руки, твой член. Конечно, были паузы и фразы, изумление, что это они здесь делают, бездыханные, две рыбы, выброшенные на берег, и тут же снова – скольжение, хлюпающие звуки, все по новой, слажено, как у двух механизмов. И вдруг безмерная апатия, смена полюсов, обмен ролями, и снова желание окунуться в самое нутро, влажный, горячий водоворот, она переворачивается, он падает на спину, раскинув руки, оседлай меня, и бесконечное удивление, что мир, такой огромной, лежит у их ног. Бывает, к счастью, что все нормы летят к чертям. Но в какой-то момент Кристоф остается лежать на спине.

– Я больше не могу.

– Ты ведь не кончил, – замечает Элен, она приподнялась на локте, ноги все еще раздвинуты, и ей даже не хочется прикрыться.

– Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Можем продолжить попозже, – говорит она, глядя на поникший пенис Кристофа.

Он скорчил гримасу, мол, сомневаюсь, и посмотрел на часы.

– Мне пора двигать.

– Не хочется отпускать тебя вот так.

– Мы же увидимся.

– Когда?

Пот на них обоих начал подсыхать. Было уже не так жарко, и Элен вскочила с кровати, чтобы найти сигареты. Кристоф, снова помрачнев, стал собирать раскиданную по полу одежду. Когда он поднимает голову, то с удивлением видит, как Элен закуривает.

– Ты что, собралась курить в номере?

Этот вопрос мгновенно делает атмосферу неприятной – какой-то казарменной. Элен на миг замерла, сигарета в губах, зажигалка в руке, полное охлаждение. Он отправился было в ванную, но тут она произнесла:

– Послушай, давай не говорить друг с другом в таком тоне.

– Что ты имеешь в виду?

– Как будто можно позволить себе ляпнуть что угодно. Как будто мы пара. Идиотизм.

Кристоф вроде как не совсем понимает, что она имеет в виду, и озадаченность придает его чертам какую-то агрессивность, честно говоря, даже уродует его. Как бы то ни было, усилием воли ему удается сдержать вздох.

– У меня тоже свои проблемы, – говорит Элен. – И мне тоже нелегко. Но я не хочу, чтобы мы с тобой от этого страдали.

Последняя фраза заставляет Кристофа встрепенуться. Впервые она сказала «мы».

По настоянию своей классной руководительницы после окончания средней ступени Элен выбрала научное направление, хотя по-настоящему увлекалась литературой и историей[3].

– С твоими баллами идут только на науку, – отрезала мадам Симон еще в прошлом году, когда были подведены итоги по профилированию.

И вот она оказалась среди всех этих лицейских буржуйчиков. Сильные мира сего давно уже пристроили сюда своих отпрысков с целью подготовки к поступлению на медицинский факультет или на крайняк – на юридический в престижный вуз.

Шарлотта, разумеется, выбрала то же направление – правда, пришлось вмешаться ее отцу и сильно надавить на директора, который считал, что ее место на экономике.

Подруга Элен изменилась. Набрала вес, и у нее так резко набухли грудь и бедра, что мать теперь глаз с нее не спускала, подозревая, что девушка беспрерывно кусочничает и ночью тайно навещает холодильник. В большом доме на улице Мюрмюр атмосфера уже не та. Старшие мальчики редко заглядывают, переехали жить один в Париж, другой в Гаагу. Отец пашет с утра до ночи, а у самой Шарлотты началось какое-то странное недомогание. Как только приходят месячные – это просто конец света. Сначала Элен думала, что Шарлотта нарочно устраивает спектакль для привлечения внимания, но каждый месяц этот кошмар повторяется заново. Шарлотта, бледная, как смерть, мечется в постели, вся подушка в слезах. У нее ноет грудь, боль пульсирует в низу живота и отдает в поясницу, ей кажется, что ее яичники – две гигантские оливки. Кровотечение обильное, и порой боль так сильна, что вызывает рвоту. Никто не знает, что делать. Мать готовит ей травяные отвары и прикладывает грелку. Врачи в недоумении – и, кажется, подозревают симуляцию, особенно гинеколог, который только прописывает обезболивающее и советует увеличить физическую активность.

– Не волнуйтесь, от этого не умирают.

Эти выкрутасы в организме Шарлотты, из-за которых она превращается в хрупкий сосуд, довольно сильно отдалили девушек. Конечно, Элен жаль подругу, но ее так напрягает глядеть, как та часами лежит словно в посмертной маске, в ожидании, когда ее отпустит.

Да и вообще, после обнаружения тайного дневника Элен перестала с ней откровенничать. Кроме того, она подружилась с другими девочками – Лоранс Лефюр, Магали Конро, Соней Хадид, и Шарлотта, хотя по-прежнему важная для нее личность, перестала быть средоточием ее жизни. Их дружба стала менее интенсивной, теперь она больше напоминала родственные отношения, как будто прежняя тесная связь перешла в более свободную фазу общих воспоминаний и совместных приключений. Элен, безусловно, интересно, продолжает ли Шарлотта встречаться с Кристофом, удается ли им все так же проводить время наедине. Иногда, лежа в постели в своей комнате, она вспоминает ту или иную фразу из дневника, красной ручкой, с восклицательными знаками. Все это придает Кристофу в ее глазах особый ореол, загадочный и эротический, он словно превратился в ее карманный фетиш, связанный с укромными наслаждениями и тайными свиданиями. Она представляет себе всякое, будто она на месте Шарлотты. И когда вдруг замечает его во дворе лицея или просто проходит мимо, она не может с собой справиться, краснеет, как дурочка. Ко всему прочему, Кристоф провалил экзамены в прошлом году и кажется Элен этаким туповатым, примитивным самцом, озабоченным физическими потребностями. И эта простота, как ни странно, околдовывает ее.

Из крутых новостей – та наглая девица, долговязая панкушка с дурацким английским именем, больше ей не помеха. Свалила куда-то на учебу. И Элен знать не хочет, куда именно. Иногда они с Шарлоттой видят Кристофа в курилке на улице. Чаще всего он сам по себе. Его друганы окончили лицей и разъехались кто куда – в Нанси, Мец, Страсбург, чтобы продолжить учебу в коллежах или получить профессию. А он торчит здесь, этот красавчик в утепленной джинсовке и вансах. Его так и хочется обнять, приласкать. Но подруги это не обсуждают. Кристоф – их взаимный секрет.

Однажды Элен случайно сталкивается с ним в пятом автобусе – маршрут проходит от центра Эпиналя по берегу Мозеля до самого Корнекура. Когда он повернул голову в ее сторону, девушка вся сжалась. У нее нет никакого желания вступать в контакт. Реальное общение ее абсолютно не интересует. Она увлечена совсем другим: в основном мечтает, воображает всякие истории. В какой-то момент он узнает ее и показывает это дежурной улыбочкой. Как же все это глупо. А в ближайшую субботу она говорит матери:

– Можете больше не возить меня в школу.

– Что так?

Как обычно в это время, после окончания обеда и до начала выпуска часовых новостей, Мирей надраивает кухню.

– Ну, я хочу ездить на автобусе.

– Это что-то новенькое…

Мать не особенно удивлена. Она вытирает руки полотенцем, снова вешает его на батарею, аккуратно складывает фартук.

– Ладно, буду выдавать тебе мелочь на проезд.

Есть у Мирей такая манера: когда она о чем-то задумывается, то быстро-быстро хлопает глазами, на тик смахивает. Скрестив руки на узкой груди, она с пристрастием оглядывает свою единственную дочь – с ног до головы, оценивая, как на продажу: это ее идея любви, практичная и утилитарная. Девка высокая, не то чтобы красавица, скажем так, еще не до конца вылупилась, ну и выглядит диковато с этой короткой стрижкой, которую сделала, вернувшись после своих шикарных каникул на острове Ре. Но ноги отрастила что надо, плюс теперь сзади нарисовался знатный круп, который она то выпячивает, то прячет, по настроению. Впрочем, в школе она по-прежнему хорошо себя проявляет, а это основное, что волнует Мирей. В конце второго года ее классная сказала: «Она далеко пойдет, только надо ее подтолкнуть».

– Я же могу тебе доверять, да? – спрашивает Мирей.

Элен закатывает глаза. У мамы доверие – это настоящая мания. И чего она ждет? Что Элен ответит, нет, мол, просто у меня есть план: покататься в автобусе, потом залететь от какого-нибудь маргинала и профукать свою жизнь?

– Ну конечно, мам.

Мирей притворно охает.

Но лишь притворно, ведь, по большому счету, дела у них в семье идут совсем не плохо. Иногда они обсуждают это с Жаном вечером, лежа в постели. Когда дочь объявила им, что хочет идти в коллеж на науку, сначала они хотели отговорить ее. В конце концов, лучшие результаты у Элен по гуманитарным предметам, и они скорее представляли, что она станет учителем или нотариусом, а может, даже адвокатом, если и впрямь достигнет высот. Мирей возлагает надежды как раз на этот вариант. Но, если она выпустится по науке с двумя языками плюс латынь, что дальше-то? Они не понимают, что ее ждет, если она пойдет по пути отпрысков богачей, да и стоит ли. У них обоих лишь две родственницы стали бакалаврами, да, так уж получилось, именно женщины. Одна работала учительницей, вторая устроилась в ЖКХ. Понятная работа, легко представить, чем такие люди занимаются, как проводят день. Но такие термины, как углубленная и высшая математика, а потом престижная бизнес-школа, или там инженерная, им ни о чем не говорили. В их приземленном воображении этот путь кажется какой-то западней.

– Ты уверена, что хочешь этого?

На всякий случай они, конечно, выкатили весь арсенал возражений. Уровень ожиданий там слишком высок. Ее просто расплющит, и она пожалеет о своих притязаниях – так что лучше выбрать то, что по силам. Кроме того – найдет ли она себе место в этом болоте среди всяких там богатеньких сынков?

– Мы не хотим тебя разочаровывать. Но ты должна понимать, что тебя ждет.

И потом, молодость дана, чтобы развлекаться, кайфовать. Чего ради ей вписываться в эту каторгу – годы изнурительной зубрежки, вся юность под хвост, и в результате что, кучу денег заработать? В семье Пуаро давно смекнули: не в деньгах счастье.

Элен просто бесил этот их скептицизм нищебродов, образ мыслей вечных терпил, который возводил скудость в добродетель, холопство в мудрость, а амбиции – в наглость. А она, Элен, хочет добиться всего и сразу!

Через несколько дней сомнений отец встает на ее сторону. Он и по натуре более оптимистичен, кроме того, дочки-папочки дело такое…

С самого начала учебного года на Элен в школе не нарадуются. Кажется, этой девушке все по плечу, у нее отличные результаты как по математике, так и по немецкому.

– Кто бы мог подумать, – говорит Жан.

Однако ее успехи их тревожат. Мирей и Жан теперь словно меж двух огней: с одной стороны, они рады за своего ребенка, а с другой – ощущают, как каждое ее достижение увеличивает пропасть между ними. Они будто стоят на платформе и смотрят вслед поезду, который все набирает скорость. Иногда Мирей не выдерживает. Ей хочется притормозить эту наводящую ужас акселерацию. Элен кичится новыми знаниями, поправляет их произношение – даже во французском, не говоря уж об английском, девчонка в открытую смеется, когда они пытаются выговорить Dirty Dancing или Star Wars; она перебивает на полуслове, пытается уязвить, цитируя за столом Сартра или демонстративно читая в гостиной Вирджинию Вулф. И мать взрывается: «Кем ты себя возомнила? Думаешь, по-настоящему умные люди станут унижать своих родителей?» Элен уверяет, что не имеет в виду ничего такого. Она просто уважает истину, точность, хочет развиваться и имеет право выражать свое мнение. Но девушка пока не научилась выстраивать линию защиты. Всякий раз, когда она бросает в лицо родителям высокомерное заявление, на ее собственном лице появляется почти уродливое выражение, подбородок выпячен, рот кривится. Подобные сцены, как правило, заканчиваются слезами, и она хлопает дверью, скрываясь в своей комнате. Предательство своих – дело неблагодарное.

Тем не менее родители страшно гордятся Элен, и вообще все обстоит не так уж плохо. Мирей просто не остановить, когда она начинает рассказывать знакомым, какая ее дочурка умница-разумница, ее чудо и надежда. На работе народ закатывает глаза у нее за спиной, когда она начинает: «А моя дочь…» Мэтр Бьенвеню, один из нотариусов фирмы, как-то спросил: «Когда же вы приведете к нам вашу звездочку?» – и Мирей вся зарделась. Она уверена, однажды Элен станет частью этого мира, мира власти знания, где небрежным тоном раздают указания и удаляются с папкой под мышкой, смеются над вещами, для остальных непостижимыми, и обращаются с другими взрослыми, как с маленькими детьми. Ее это одновременно бесит и приводит в восторг.

Жанно тоже не прочь похвастаться успехами дочки, правда, на работе, в магазине обоев, у него для этого не так много поводов, тем более что его племяш в учебе не блещет. Но надо видеть, какими глазами он смотрит на Элен дома, за столом, когда ее несет, – словно преданный пес. Откуда она такая взялась? Произносит непонятные слова, в голове столько чудных идей, все ее раздражает, а еще это неистребимое желание, стремление вырваться отсюда, оказаться как можно дальше, что вообще-то очень обидно. Откуда в ней все это?

Поэтому, когда нужно оплатить поездку с классом или покупку учебников, Мирей с Жаном не спорят. Раскошеливаются. Выполняют свой долг. Такова уж их суровая доля – снабдить дочку всеми возможными средствами для побега.

Однако это набирающее скорость отдаление Элен не обходится без осечек.

Взять эту историю с автобусом. Поскольку остановка находится почти в километре от дома, с начала октября девушке приходится проделывать этот путь по темноте и холоду, с рюкзаком на плечах, а в четверг еще и с мешком для физкультуры. Ее, мечтающую о жизни в достатке, это угнетает. И всякий раз, когда она смотрит на девчонок-мажорок, которым повезло жить в центре – поэтому они спят по утрам на час дольше, не знают, что такое утренняя толкучка в транспорте, и являются налегке со своими шикардосными «стервозными» сумками, потому что на большой перемене пойдут обедать домой, – Элен сомневается, не зря ли она отказалась от поездок в школу на машине.

Тем более что Кристоф, с тех пор как получил в подарок мопед, больше не ездит на автобусе.

Чтобы скоротать время в транспорте и на остановке, Элен много читает. В основном классику – Бальзака, Золя, Флобера. Но ее все больше и больше тянет в сторону американцев: Дороти Паркер, «Мартин Иден» и «Возлюбленная», а потом она за три дня проглотила «Парфюмера», до того увлекшись, что забила на задание по математике. В результате получила всего двенадцать баллов, расстроилась. А Шарлотта была зла, как ведьма: убила кучу времени, а получила столько же. Элен обещает себе, больше такого не повторится.

Однажды в ноябре она приходит в школу, как всегда, чуть раньше восьми, и с первой секунды чувствует, происходит что-то необычное. Школьники что-то бурно обсуждают, собравшись группками и тыкая пальцами в газету. Элен с беспокойством наблюдает эту суматоху, пряча замерзшие руки в рукава куртки Oxbow. Обстановка не слишком приятная, тем более что у нее своя беда – сегодня она в укороченных джинсах, из-под которых видны носки с детским принтом. Напрасно она с утра ныла, мать была непреклонна:

– Остальные в стирке. Ты слишком быстро вымахала. Мы за тобой не успеваем!

Элен идет к Шарлотте, в их обычное место в углу двора, у колокола и красной пепельницы.

– Что за дела?

– А ты не видела?

– Что?

Шарлотта тоже в диком возбуждении. Впечатление, что выиграла в лотерею. Она достает из кармана сложенную вчетверо первую страницу La Liberté de l’Est.

На ней красуется фотография Кристофа Маршаля: волосы взмокли, улыбка до ушей, его имя в заголовке.

– Его вчера по новостям показывали. Это была бомба!

Оказывается, в последнем матче Кристоф забил четыре шайбы команде города Кан. Разумеется, Элен, как и все, знает, что он играет в команде первой лиги с шестнадцати лет – достижение само по себе. Но до сих пор он ничем особенным не отличился, кроме, разве что, в момент посвящения в команду. Во время первой поездки на матч ему пришлось всю дорогу в триста километров просидеть на унитазе, намертво приклеившись, так что по приезде его отдирали при помощи канцелярского ножа. Но Кристоф показал себя парнем что надо и в итоге отлично вписался в команду. Сезон 1991–1992-х завершился достойным результатом – Эпиналь впервые за долгие годы вышел в плей-офф и занял четвертое место в чемпионате первой лиги.

До элиты было еще далеко, но у этой команды, спаянной и цельной, как будто впервые все совпало. Во всяком случае, именно так утверждалось в статье, которую Элен жадно читала в то утро. Костяк «Волков» не меняется уже четыре года. Парни играют, как единый организм. Сокрушительные поражения остались в прошлом, и в этом сезоне, так сказать, звезды сошлись. Автор особенно подчеркивал, что поворотным моментом стал именно товарищеский матч против Межева, в котором Эпиналь проигрывал вплоть до последнего периода, но команда не опустила руки, продолжала сражаться всем коллективом, организованно, – и в результате победила на грани, со счетом 9:8.

Журналист упоминал также некоего Яна Павлика, нападающего-чеха, члена команды с 1990 года. Бедняга успел отыграть всего три матча, и тут у него диагностировали рак яичек. В субботу его госпитализировали. Атмосфера в раздевалке была похоронная, некоторые игроки даже расплакались, причем вовсе не мальчишки. В тот вечер тренер Вильнев был немногословен. Ведь это не кино, а жизнь. Их товарищ, возможно, умрет – такой молодой, отец четырехлетнего сына. На фоне этого игра вдруг показалась не таким важным делом. Ни у кого не было желания шутить и уж тем более рваться к победе. Так что тренер просто сказал: «Вперед, ребятки». И под шуршание тейпа, под сопение и скрип клюшек на арене зародилось что-то новое.

В тот день Павлик снова был на льду. Он забивает в каждом матче, не рисуясь, хладнокровно, на тренировках – работяга, старательный и упертый, не весельчак, но всегда с приветливой улыбкой наготове. Он стал для всех примером и заставлял краснеть тех, кто приходил просто погонять шайбу, халявщиков, мечтающих только о пиве после матча. Благодаря ему из команды любителей они выросли в профессионалов.

Более того, ему удалось убедить руководство клуба пригласить еще двух его соотечественников, Златко Коваржа и Бруно Пельца. Оба они до балканской войны играли в Загребе. Добирались парни сюда через Венгрию, Австрию и Германию на «Фиате Панда», набитом шмотками под самую крышу, пока наконец их не задержали на французской границе. Президенту клуба пришлось срочно мчаться им на выручку в самый разгар отпуска из Жуан-ле-Пена на Лазурке, оставив там жену с детьми. И когда он увидел двух обормотов, не мывшихся пять дней, то подумал: «Сука, нас надули». История быстро разлетелась. По крайней мере, трепались об этом немало.

В честь воссоединения троица чехов на три дня и три ночи ушла в беспробудный запой, который закончился балетным представлением голышом в фонтане на площади Шипот. А потом начались тренировки, физподготовка, настоящая каторга после каникул, чтобы снова прийти в форму – и тренер быстро смекнул: назревает нечто. В первом же матче против Дижона чешская тройка всех порвала. В Эпинале такого никогда не видели. Безупречная плавность, невероятная скорость. Дижонцы отправились восвояси с глазами на мокром месте. «Рождение команды», гласил заголовок воскресной газеты.

С тех пор дела шли только в гору. Болельщики на арене Пуассомпре просто с ума сходили, это было неслыханно, а те, кто давно покинул трибуны из-за скверной игры, вернулись. На матчах постоянно присутствовала пресса. Спонсоры приходили пачками. VIP-ложи заполнены до отказа. А в субботу вечером Кристоф Маршаль забил четыре из пяти шайб в победном матче против Кана. В глубине души все ждали именно этого, чтобы отличился их, местный парнишка, и непременно молодой, красивый и талантливый. Чтобы наконец появилась легенда. Ведь в здешних краях так мало поводов для гордости – ни моря тебе, ни Эйфелевой башни, ноль иллюзий – «Бог умер», как и повсюду, к восьми вечера жизнь замирала, а по выходным бурлила где-то на задворках.

Поэтому, когда Кристоф в понедельник утром явился в школу, эффект «показали по телеку» сработал по полной. Все мальчишки хотели с ним дружить, а девчонкам он стал казаться еще прикольнее. Все норовили к нему прикоснуться, послушать, что он скажет. Кристоф же только хмыкал и почесывал затылок. А дети и так были довольны. Вот прозвенел звонок, и он направился в свой корпус, а за ним вереницей тащилось полшколы. По пути он встречается взглядом с Шарлоттой, и его улыбка победителя немного меркнет. Та затягивается сигаретой с надменным видом звезды на закате славы.

– Вот говнюк, – говорит Элен.

Шарлотта даже не утруждает себя ответом. С этого дня подруги будут ездить на все матчи в Пуассомпре.

Вплоть до Рождества команда Эпиналя побеждает в большинстве игр, не то чтобы с разгромным счетом, но вполне зачетным. Они теперь отлично понимали свои преимущества и недостатки. Понятное дело, когда эффект неожиданности прошел, фантастическая игра чехов уже не так поражала, но эта троица все же выдавала техничный и то же время жесткий хоккей, на который тренер мог рассчитывать. Кроме этого, свой опыт привносят ветераны команды. Особенно Папелу, Джованинетти и сам капитан Антони Гаргано, который после совсем недолгой карьеры в Манхейме вернулся в Эпиналь для ее завершения. Колени его подводят, спина постоянно болит, но после уколов и трех физиотерапий в неделю он в норме. И вообще, в команде любят его жесткие шуточки и врожденную любезность. Он куда лучше тренера умеет усмирить крутых парней – Мадани, Малыша и Дмитриева, русского, который почти ничего не понимает, но постоянно бурчит на своем наречии. А еще он может встряхнуть команду, если парни заметно устали или должны набрать счет после случайно пропущенного года.

В этом раскладе Кристоф занимает лучшее место – он технарь, клинок. Никто особо не анализировал, что привело к этой метаморфозе, как он столь быстро превратился из многообещающего пацанчика, зацикленного на личных амбициях, в уверенного в себе юношу, чья лаконичная манера игры и чистота исполнения порой заставляют трибуны затаить дыхание, словно ставя многоточие.

К сожалению – и это станет для него личной трагедией, – команда уже слишком возрастная. Очень вероятно, что сезон завершится выходом в элиту – но костяк состава мечты, благодаря которому желанное свершится, сразу же окажется неспособен подтвердить результат. Именно по этой причине сезон 1992–1993 года никак нельзя пропустить, ведь это сезон славы, лебединая песня. Это ощущается в каждом конкретном матче. А тень надежды придает всему трагический оттенок. К началу зимнего перерыва Эпиналь находится на третьем месте после Страсбурга и Межева.

У игр, проходящих во время праздников, есть свой особый привкус. В самой середине зимы местные приходят на ледовую арену, похоже, истосковавшись по теплу. У них каникулы. Стресс позабыт. Наклюкаются глинтвейна на рождественской ярмарке, а потом тянутся всей толпой на каток, укутавшись в пуховики и шарфы, напялив шапки, а их ребятишки время от времени устраивают короткие сражения снежками. Вот они подходят: по всему фасаду гирлянды из белых фонариков, а для малышей и их грез водрузили огромную елку с белыми и золотыми шарами – цветами клуба. Когда в динамиках Тино Росси поет песенку про Деда Мороза, почти тысячная толпа, собравшаяся у входа, подхватывает ее, переступая ногами для согрева.

Первый матч состоялся двадцатого декабря. Эпиналь принимает Страсбург на домашней арене. Количество взаимных обид и поводов для мести между двумя городами, накопленных за годы сражений, тянуло на целый список. Можно раскопать и подлости, и травмы, и подсуживания. Слишком близкое соседство и идиотские выходки фанатов – туда же. Или манеру Страсбурга переманивать в конце сезона лучших игроков Эпиналя. Не считая стараний местной прессы постоянно разогревать эту местечковую войну миров. Так или иначе, встречи двух команд никогда не проходят без скандала.

В тот вечер Элен с Шарлоттой удалось купить в «Монопри» бутылочку рома, которую они приканчивают по дороге к арене. Уже там они встретились с друзьями из лицея, притащившими бутылку сливового пунша. Наши подружки берутся под ручку, на коже отражается сияние рождественских огней. В какой-то момент Шарлотта исчезает за стенами катка вместе с Фабрисом Сканделла, а возвращается с красноватыми глазами и пересохшими губами.

– Что это ты там делала?

– Ничего.

– Вы курили?

– Расслабься, тоже мне мамаша нашлась.

Элен не хочет пить, когда ей передают бутылку с пуншем. Поблизости знакомые из взрослых, и она предпочитает затаиться. Она думает о своих родителях. Как же достало всегда быть такой правильной, думать о будущем – ну просто пай-девочка. Как бы ей хотелось послать все к чертям, как Шарлотта или эта курица Каролин Ламбер, которая тусуется со студентами из Нанси и каждый уикенд зависает в клубах. Элен же, напротив, все еще придерживается принципов, что не мешает родителям регулярно выносить ей мозг.

– Ну ладно, не дуйся, – говорит Шарлотта.

Она берет подругу под руку и утыкается ей лицом в шею.

– Я не дуюсь, – говорит Элен.

– Значит, ты хорошая актриса… – говорит Шарлотта и от души чмокает ее за ухом. Элен чувствует холодный кончик ее носа, и у нее по спине пробегает озноб.

– Ты чего, отвали…

Шарлотта подмигивает ей – и отчаливает к остальной компании, которая все больше оживляется. Вот этот кретин Сканделла громко поет припев We Are the Champions, а потом все вокруг подхватывают его вопли: «Страс-бург! Страс-бург! Мы тебя раску-рим!» Зрители в восторге, ну парень дает – особенно детвора, кайфуя от возможности кричать нехорошие слова при родителях (ну или в сторонке).

Когда ворота арены наконец распахнулись, вся толпа ринулась внутрь, напоминая свору регбистов, так что должны были вмешаться двое пожарных на дежурстве, чтобы унять особо ретивых. Элен и Шарлотте удалось проскользнуть одними из первых, и они, с билетами в кармане, побежали к трибунам, чтобы занять лучшие места. Толпа волнуется, ряды быстро заполняются и наступает нервозное ожидание; кажется, весь город здесь, и все сидят в одной куче, ревниво оценивая друг друга.

После как минимум получасового топтания на месте игроки, наконец, выходят на лед под звуки We Will Rock You, мельканье прожекторов и пульсирующих лучей. Зрители разом вскакивают с мест, а гнусавый голос в динамиках называет имена игроков. Каждый получает свою порцию аплодисментов и криков. Басы гулко отдаются в груди. Когда прозвучало имя Кристофа Маршаля, Элен и Шарлотта словно обезумели.

– Вот психи, – говорит Ксавье Кюни, сын гастроэнтеролога. У него уже есть своя машина, и все знают, что на уроках он часто ест свои козявки.

– Заткни пасть, – говорит Шарлотта, на седьмом небе от счастья.

– Да, заткнись! – поддакивает Элен.

Парень показывает им средний палец, но в этот момент на лед выезжает команда Страсбурга. Слышатся выкрики и оскорбления, дебилы, ублюдки, недоноски, обычный артобстрел. Наконец, раздается свисток к началу матча. И все срывается с места в карьер.

На третьей минуте канадец Марсьяль Максвелл забивает им идеальный гол в девятку. Задетые за живое, «Волки» стараются отыграться как можно скорее, но контратака братьев Шварц приносит Страсбургу второе очко, а вскоре третью шайбу забивает Карим Гази – бывший игрок Эпиналя, соседский парень! Досадно – жуть. Товарищей Гаргано как мешком по голове ударили. На трибунах недавняя эйфория сменяется тяжелым ступором, и первая пауза в игре кажется неким освобождением. Сотни зрителей поднимаются в едином порыве и направляются к буфетам с выпивкой.

– Что-то мне нехорошо, – говорит Шарлотта.

– Что?

– Кажется, меня сейчас вырвет.

И правда, она жутко побледнела, волосы прилипли в мокрому от пота лбу, взгляд ошалевший.

– Идем, – говорит Элен, хватая ее за руку.

Она, продираясь сквозь толпу, тащит подругу к туалетам, и они запираются в кабинке. Там Шарлотта сразу падает на колени, хватается руками за края унитаза, и из нее извергается все, что она выпила, а Элен держит ее за волосы. Потом, уже с опустошенным желудком, она сползает на пол, прижимается спиной в перегородке, и от озноба начинает стучать зубами.

– Сейчас все пройдет, – прижав к себе подругу, утешает ее Элен.

Она целует ее в лоб, растирает плечи и руки. Та начинает хныкать, и у нее выступает слюна на губах, принявших причудливый оттенок больных кишок.

– Как болит… – простонала она.

– Где, в животе?

Но Шарлотта не ответила. Где-то там, снаружи, слышно жужжание толпы и топот сотен ног, отбивающих единый ритм. Матч возобновился, но девушки остаются в тех же позах, не двигаясь, словно инертная масса. Шарлотта даже задремала на несколько секунд на плече подруги, а той сейчас даже приятно сидеть вот так в обнимку, несмотря на кисловатый запах, холод пола под задницей, грязноватую обстановку, хлопанье дверей в других кабинках.

Постепенно к Шарлотте возвращается румянец.

– Как ты?

– Ничего… Извини, – бормочет Шарлотта.

– Ерунда.

– Спасибо.

Они смотрят друг на друга, обе дико счастливы, что все прошло. А раз так, то какая разница?

В третьем периоде Эпиналь отстает 5:1, и болельщики просто беснуются, хотя и понимают, что матч фактически проигран, – особенно видя, что страсбуржцы защищаются, как черти.

– Четверо ворота облепили, мать их за ногу! – кричит Сканделла.

Сменяя чехов, на лед выходит тройка Кристофа, и не успевают болельщики проскандировать его имя, как он уже буквально дает залп шайбой в ворота противника, которая попадает прямо в маску вратаря. По трибунам пробегает ропот – звук довольно жуткий, чавкающий, словно шайба пробила кость. Но после короткой паузы вратарь возвращается на место, и игра продолжается: Папелу принимает шайбу, дает пас, Кристоф – Гаргано, и – гол!

Меньше минуты спустя забивает и Кристоф – шайба на скорости сто пятьдесят километров в час залетает в ворота. 5:3. Ледовая арена ходит ходуном, народу тьма, и все гудит в безумной эйфории офигенного субботнего вечера. Но вот их сменяет следующая тройка. Игроки Страсбурга на мгновенье растерялись и потеряли бдительность, вновь позволив перехватить у них шайбу. Время будто искривляется, вязнет, и тренер Эпиналя берет таймаут. Игроки сгрудились вокруг него, врубаясь в схемы, которые он рисует зеленым фломастером на небольшой планшетке. Потом он что-то кратко бросает Кристофу, тот мотает головой, возражая. Происходит быстрая перепалка, прямо на глазах у зрителей, и Кристоф, швырнув перчатки на лед, направляется в сторону раздевалки.

– Да что он творит?! – кричит Элен вне себя.

– Кретин! – орет Сканделла.

Толпа застывает. А ведь, казалось, все было возможно! Но магия рассеялась, и на всех и каждого в отдельности вдруг наваливается усталость. Болельщики вдруг понимают, что наорались, игроки – что, возможно, слишком стары для этого, что выложились до конца. Матч возобновляется, но все отлично понимают: это провал.

В завтрашней La Liberté de l’Est масштаб проигрыша старательно раздули. Кристофа упрекали в незрелости, в эгоизме, в звездной болезни. Народ по кафешкам возмущался, мол, кем он себя возомнил. «Вот гаденыш», – бросил президент клуба, однако, с улыбкой и не исключено, что даже с гордостью. Как бы то ни было, Кристоф и не думал извиняться, а в ответном матче, который Эпиналь выиграл со счетом 12:7, забил по голу в каждой из трех атак. Вот так родилась легенда об этом практически идеальном сезоне: с быками-чехами, юным гением, возможно, слишком дерзким, но одаренным парнем, капитаном, пусть пьющим, но знающим свое дело, да и в целом – возможно, команда находилась в одном шаге от пропасти, но все же пока на пике карьеры, и собиралась воспользоваться этим неповторимым шансом.

В результате, заняв третье место в своей группе, «Волки» выходят в плей-офф. Далее они продолжают играть с таким же упорством и отдачей, в целом не блещут, но вызывают уважение. В четвертьфинале они обыгрывают Кан, в полуфинале – Лион. Каждый раз они вырывали победу в трех матчах. Постепенно в них начинает верить весь город. В прессе смакуется любая подробность, у некоторых игроков даже просят на улице автограф. Наконец, наступает финал, матч против Тура. В этом сражении команда Эпиналя покажет феноменальную игру – стремительные атаки, неустанная дерзость, непробиваемая защита. Но для Кристофа это окажется самый худший сезон. Он даже затеет драку с игроком команды соперника и закончит матч на скамейке штрафников. Оттуда он и станет свидетелем поражения своей команды. Все. Шанс упущен.

Под конец своего эпохального взлета Эпиналь все-таки проходит в высшую лигу, но тут же теряет двух своих столпов, Гаргано и Папелу: они объявляют о завершении карьеры, и одновременно чехи разбегаются в разные стороны, подписав контракты с Шамони, Гапом и Реймсом. Так что мечта разбита, что было печально, но предсказуемо. Однако в конце июня клуб устраивает прием в честь этой, пусть и смазанной, победы. На него съезжается все местное высшее общество: директора того-сего, представители торгово-промышленной палаты, спонсоры и, конечно, игроки в сопровождении родных и друзей, не считая традиционных халявщиков и группы избранных болельщиков.

Пользуясь женскими чарами, Элен с Шарлоттой удается без труда проникнуть на мероприятие, и за время нудных выступлений и благодарственных речей они выпивают по несколько бокалов. Завершив официальную часть, президент клуба наконец переходит к основной цели сборища.

– Что ж, а теперь я хотел бы поговорить о будущем!

Две подружки не слушают, они не сводят глаз с Кристофа – вот он, пристроился у буфета и втихаря уплетает вкусняшки в компании еще двух игроков.

– В следующем сезоне «Волки» будут играть на высшем уровне. Мы с тренером Вильневом уже почти решили задачу комплектования команды. И должен сказать, перспективы многообещающие. Я пока не вправе посвятить вас во все подробности, но не скрою, что у нас есть контакты в Квебеке и в Чешской республике. Есть завязки и в других направлениях – например, в Валансьене. Но что важнее, мы сохраняем наш молодняк. Особенно это касается открытия нынешнего сезона – Кристофа Маршаля. Где же он? Я только что его видел!

Гости с любопытством переглядываются и пытаются высмотреть юную звезду. Но двадцатый номер как в воду канул. В конце концов на его поиски отправляется Папелу. За которым хвостиком устремляется Шарлотта.

– Я скоро, – говорит она.

– Как же. А то я не знаю, куда ты собралась, – с досадой бросает Элен.

– Я скоро, говорю же.

Элен смотрит вслед подруге – та протискивается сквозь толпу по направлению к туалетам. Президент продолжает вещать еще несколько минут о будущих великих победах, потом следуют положенные благодарности и тост за процветание клуба. Элен тоже поднимает бокал, но с некоторой досадой. Не в первый раз Шарлотта выкидывает такие фокусы. А когда она отходит покурить, то видит, что мопед подруги исчез.

Элен возвращалась домой мрачнее тучи. Пять километров пехом – выше крыши времени на размышления. Через месяц ей стукнет семнадцать, и мать все талдычит, мол, сейчас лучшее время в ее жизни. Обалдеть. Ее опыт на данный момент говорит обратное: жизнь – сплошная скука, почти все запрещено, у нее нет прав примерно ни на что. Даже если родители отпускают ее погулять, все равно надо постоянно быть начеку, следить за временем, да еще мать почти всегда велит ей по возвращении от друзей дыхнуть, так что кайф от тусовки всегда подпорчен, вечно надо чего-то бояться, остерегаться. Как-то раз из-за одной несчастной сигареты ее не выпускали из дому две недели.

И так с предками во всем. Надо торговаться, обещать, идти на компромисс. Разумеется, это для ее же блага. Но Элен больше им не верит. Она чует, за всеми этими запретами кроется нечто иное. Мать как будто боится того, кем она становится: отдельную личность, женщину, может даже, соперницу. Так что Элен не собирается распускать нюни. Не станет она делать такой подарок своим мучителям. Она поступает по-другому: громко хлопает дверью, запирается в своей комнате и дает волю гневу. Обещает себе: «Я свалю отсюда, вот увидите. Однажды я стану хозяйкой своей жизни».

Именно поэтому она пашет как проклятая. Она лучшая в классе по всем предметам. Ведь у нее есть план: получить наивысшие баллы, чтобы сбежать отсюда как можно дальше.

Одноклассники стонут под неподъемным ворохом домашек, а Элен справляется одной левой.

– Мать их, контрошка по математике, сочинение, да еще повторить всю Первую мировую, – ноет Шарлотта. – Нет, они просто издеваются над нами!

– Если хочешь, могу дать списать матешку.

– Да, но как же сочинение?

– Ну, за тебя написать я не могу.

– Точно?

В табеле учитель математики даже приписал: «Элен – машина». Что правда. Она методичная, быстрая, организованная, плюс природа наделила ее отменной памятью. Если у нее и есть недостаток, так это нетерпеливость. Нередко она выставляет преподов недоумками, а своих родителей – тупицами. И иногда так демонстративно вздыхает во время урока, что учитель, выводя и на доске имена собственные или уравнения, оборачивается с вопросом:

– Что-то не так, мадемуазель Пуаро?

– Все в порядке, месье.

– Может, вам на уроке скучно?

– Ничего.

– Вы, знаете, не одна на свете.

– Увы…

– Ваш дневник, будьте добры.

На педсовете после второго триместра ее вызывающее поведение чуть было не затмило похвальные результаты. Мадам Коллар, «француженка», прямо расстаралась, чтобы испортить ей характеристику. Обвинила девушку в неуважении, а еще, что в паре с подругой они наносят вред коллективу и даже подрывают дисциплину. Это выражение привело девушек в восторг, они ржали над ним целую неделю. Элен рассказала об этом классуха, мадам Клэр – невысокая женщина-колобок с невероятно пышной прической, иногда при галстуке и почти всегда в невообразимом пиджаке с медными пуговицами. Она преподает на научном направлении математику; за счет высоких баллов по аккредитации и академических заслуг она обладает весомым авторитетом, который дает ей право на эксцентричное поведение – например, она может прямо во время урока сыграть на музыкальной пиле или приказать нарушителям порядка забраться на парту, держа руки на затылке. Но главное, она симпатизирует Элен.

– Знаете, я тоже родилась в простой семье.

Элен поморщилась. Она терпеть не может, когда взрослые видят в ней юную копию их самих.

– Чтобы участвовать в конкурсах[4], вам нужно безупречное портфолио. Да, мадам Коллар совсем понесло. Она истеричка. Я постараюсь устроить так, чтобы она вам не слишком навредила. Но вы должны прекратить вести себя на уроках подобным образом.

Элен закатывает глаза.

– Вот-вот, я именно об этом.

Мадам Клэр не раз приглашала ее к себе в кабинет, маленький и тесный, где, позабытые миром, превращаются в труху старые архивы, – полуподвал, в котором все обретает болезненно-желтый оттенок. Бывает, что утром, часов около десяти, в окно проникает весенний луч, и тогда в воздухе видна взвесь полувековой пыли, напоминающей золотистую пудру. И каждый раз Клэр, закрыв за ними дверь, что лишь нервирует Элен, начинает свои признания.

– Мне тоже все давалось с поразительной легкостью. В общенациональном конкурсе я заняла второе место.

Спустя сорок лет она все еще твердит об этой недопобеде, и о других тоже – попытке (неудачной) поступить в Политех, участию, лишь однажды, в телешоу для интеллектуалов «Цифры и буквы», – а потом переходит к неприятным моментам: конфликты с начальством, все большая нерадивость учащихся, боль в ногах. Но неважно, главное, что у Элен многообещающее будущее и она не допустит, чтобы его загубили. Она настаивает, чтобы Элен приняла участие в общенациональном конкурсе. Та не видит в этом смысла.

– Это будет жирный плюс в вашем портфолио, – наседает на нее учительница, почти умоляя.

Да, она понимает, что Элен все это достало, что взрослые ужасные зануды, а жизнь – каторга. Медные пуговицы на ее пиджаке звенят и поблескивают в золотисто-розовых лучах апрельского утреннего солнца.

– И вы правы, – продолжает она. – Вам здесь слишком тесно. Вы достойны большего.

В волнении она немного напоминает спаниеля. Элен обещает ей, что исправит поведение, а позже, уединившись в своей комнате, продолжает грызть гранит науки, каждый день все усерднее, тем более что лучшая подруга стала ее подбешивать, родители достали, а на парней охота тратить время все меньше. Начинает она, как правило, с зубрежки – истории, языков, объемных текстов, но у нее в голове все обычно откладывается сразу на уроке, она без труда запоминает даты и определения, немецкую лексику и грамматику. Затем идут естественные предметы. Помимо задачек и упражнений, которые должен штудировать весь класс, мадам Клэр подкармливает ее вкусняшками, которые будут у них в программе только в следующем году: интегралы, производные, векторная геометрия.

– Главное, не попадитесь в лапы новомодной информатики. Математика – вот где рождается истина, – говорит она, со значением стуча пальцем себе по лбу.

Элен испытывает от этого почти физическое удовольствие. Получить хоть какую-то истинную установку в этом столь криво устроенном мире – это невероятное утешение. Прямо кайф. Когда при решении уравнения или построении кривой с помощью автокарандаша на миллиметровке девушка в итоге приходит к неоспоримому результату, она ликует. Эта временная неоспоримость математики становится для нее прибежищем.

Порой поздним вечером, когда Элен с собранными в небрежный хвост волосами горбится над тетрадками в свете настольной лампы, к ней вдруг заглядывает мать. Садится на кровать и просто смотрит.

– Чего тебе? – спрашивает Элен.

– Ничего.

Мирей охвачена сумбуром противоречивых чувств, восхищения и тревоги – извечные переживания матери, которая изумляется, как же ее младенчик превратился в эту дылду, с уже вполне женской задницей, но ухватками подростка, шевелюрой блудницы и обгрызенными ногтями, которая валяется в кровати, но хочет поступить в престижный вуз, цитирует великих писателей, но до сих пор не научилась класть грязную одежду в корзину, произносит непонятные слова и нюхает футболку, чтобы решить, можно ли надеть ее еще раз, иногда еще украдкой таскает макароны пальцами, а доев свою порцию и потянувшись, как кошка, собирает соус хлебом. Девчонка, которой нужны и каблуки, и противозачатки. Мирей смотрит на нее, ощущая внутреннее противоборство надежды и страха.

Потому что они с Жанно знают, что уже немногое в силах сделать для нее. Они по-прежнему стараются, но больше не в состоянии принимать за нее решения. Все, что им остается, если по правде, это доверять ей, скрещивать пальцы на удачу, надеясь, что они воспитали ее честь по чести и этого достаточно.

Взросление детей заведомо перечеркивает все, что было, и вот уже жалкие останки их семейной идиллии выброшены за борт. Отныне придется переосмысливать их роли, привыкать к новой дистанции, мириться с дикими выходками и брыканьем. Останки еще теплые, подергиваются. Но то, что было у них прежде – детство с его непритворной нежностью, неоспоримая власть взрослых и девочка как центр бытия в своем уютном коконе, каникулы в Ла Гранд-Мотт и воскресенья втроем, – все это улетучилось. И больше не вернется.

Мирей смотрит на дочь. Завидует ей и злится на нее, и так хочет коснуться ее. Любовь, живущая внутри, причиняет ей боль. Она думает: «Дурочка моя, сердце мое, дылда несчастная, моя радость, да что ты о себе возомнила, не бросай нас». Она гордится дочерью. Тяжело ее отпускать. Глаза Мирей заволакивает влага – этого еще не хватало! Так хотелось бы повернуть время вспять, вернуться в далекое прошлое, когда Элен было десять дет, шесть, три. И даже еще раньше – когда она неуверенно переваливалась на своих ножках, словно кукла, человечек с мокрым носиком, повторяющий за тобой каждой слово, ложка в пухлом кулачке колотит по столику детского стульчика, улыбка в два зуба – ее собственное маленькое существо.

– Занимаешься?

– Да, – говорит Элен.

– Ну, хорошо.

Так проходит весь год – с одной стороны, легко, с другой, мучительно. Как и ожидалось, Элен с легкостью сдает экзамен по французскому. В письменной части она выбирает сочинение-комментарий по скучному, на ее взгляд, тексту Жюльена Грака, за который получает семнадцать баллов из двадцати. А в устной ей достается «Приглашение к путешествию» Бодлера, и пораженная экзаменаторша спрашивает ее:

– Что вы собираетесь делать дальше?

– Готовиться к поступлению в Высшую бизнес-школу.

– Ага… Ну все равно ставлю вам восемнадцать.

У Шарлотты тоже неплохие результаты – по письму двенадцать, по устному семнадцать. Учебный год закончился. Наконец-то. В мае Элен впервые прогуляла занятия. Благодаря блестящим успехам ее простили, но в кабинете завуча по воспитательной работе предупредили, чтобы впредь она на это не рассчитывала. Девушка, сложив руки на груди, слушала их с пофигистским видом, жуя жвачку. Завуч протянул ей мусорную корзину, она выплюнула. Впрочем, ему был знаком этот тип учеников – умники, которые мыслят о будущем и относятся к школе, как потребители: хватают, что им нужно, и посылают всех куда подальше. Через пять-шесть лет Элен, несомненно, уже будет зарабатывать больше него. И этот факт мало помогает в выборе убедительных аргументов для увещеваний.

Этим летом Шарлотта уже не предлагает Элен провести каникулы с ними на острове Ре – и тем лучше. Да и вообще, отношения между ними охладели после того случая, когда Шарлотта бросила ее одну и свалила с Кристофом. К тому же Элен нашла себе работу в летнем лагере для юных музыкантов. По утрам детишки занимались на инструментах, а после обеда шли прочие развлечения: пони, скалодром, стрельба из лука, купание в озере Сер-Понсон. Оказалось, маленьких гениев в округе немало. Все из богатых семей, слегка с приветом, но очаровашки.

Параллельно она готовится к грандиозной вечеринке после выпускного. Шарлотта рассказала ей про тусовку, которую устраивают ребята из другой школы рядом со стадионом Коломбьер, что на холме над Эпиналем, и обе решили: они обязательно туда пойдут. Элен рассказала родителям, и те не возражали, ведь на самом-то деле они знали, что в случае отказа дочь бы просто сбежала. А к кровати ее привязать они не в состоянии.

– Только, пожалуйста, будь поосторожнее.

– Да-да.

– И предохраняйся.

Элен закатывает глаза.

В день икс Шарлотта является с опозданием на полчаса, бледнющая, согнувшись в три погибели.

– Что это с тобой? – спрашивает Элен, надевая шлем.

Хотя прекрасно знает ответ.

– У меня все болит. Знаешь, как будто иголки в бедра втыкают. Честно, я даже думала, что не надо ехать.

– Ты что-нибудь приняла?

– Обезболивающее.

– Тогда смотри, не пей там слишком.

– Я вообще думаю, что надолго не останусь.

Мирей, стоя у открытых ставень, слышала каждое слово. Жан подошел к ней, погладил по волосам и взял за руку. Оба смотрят, как мопед неуверенно трогается с места, оставляя им на прощанье характерный противный визг. На их глазах эта убогая карета удаляется прочь: два шлема, длинные волосы, развивающиеся на ветру, узкие плечи. Мирей вдруг чувствует себя совсем старой. Муж говорит ей, все обойдется. Конечно, она знает. И это еще хуже.

Девушки проезжают через Корнекур, в это время дня уже почти безлюдный. Еще не так поздно, но день близится к закату, окрашивая улицы в теплые, золотистые краски. Сегодня один из тех вечеров на расслабоне, когда люди сидят у себя дома, проводя время на террасе за просмотром местных новостей или результатов лотереи. Зажегся зеленый – и трогается лишь одна машина. Выползают юные балбесы на своих мотиках, нарезая ритуальные круги по местности, а вдали слышно, как гоняют уже серьезные байки под семьсот пятьдесят кубов, орбитальные спутники-убийцы, что без устали носятся по трассам вокруг провинциальных городишек. Подруги тем временем тащатся почти черепашьим шагом. Элен на заднем сиденье курит сигарету. На сердце у нее легко. Школьный год остался позади, а впереди, до начала лагеря, ее ждет целая неделя полнейшего безделья. Она ничего не планирует, будет в ожидании только читать, мастурбировать, когда охота, может, пару раз прокатится на велике, съездит в центр посмотреть, чем там занимается Шарлотта. Вместе они могут в кайф поторчать на террасе «Коммерс» или зависнуть на площадке для скейтеров, ноя для приличия, мол, в этой дыре такая скукотень. Но Элен уверена: будущее у нее на ладони, только успей схватить. И этим вечером ее переполняет радость от предчувствия чего-то грандиозного за горизонтом.

Через полчаса, к сожалению, перспективы начинают меркнуть.

– Я больше не могу, сейчас сдохну, – хрипит Шарлотта, сгибаясь пополам.

Элен злится. Они ведь только приехали, потратив минут десять, чтобы найти место, где проходит легендарная вечеринка, – заброшенный футбольный стадион в окружении клочков леса, с края которого открывается довольно отвратный вид на самые уродливые районы города. Пока там собралось человек пятнадцать выпускников, они пили пиво и пытались разжечь костер. Элен никого раньше не видела, кроме Нирины – высокой девчонки, с которой они в одной группе по английскому, да пары смутно знакомых лиц.

– Я, пожалуй, останусь, – тем не менее говорит она.

Шарлотта смотрит на нее упрекающим, долгим взглядом. На ее бледном лбу выступили капельки пота. Она пытается выпрямиться. Вздыхает.

– Если увидишь Кристофа… – начинает она.

Элен старается сохранить безучастность. Сколько времени они прячут друг от друга этот несчастный секрет! Но Шарлотта передумала.

– Хотя забей.

После чего поднимает сиденье своего мопеда и вынимает спрятанную там упаковку пива.

– Держи.

– Спасибо.

Она снова молча смотрит на Элен.

– Ну ладно.

– Угу.

– Пока.

– Пока.

Элен смотрит подруге вслед – как та трясется по ухабистой тропинке, – а потом, зажав пиво под мышкой, направляется к Нирине.

Через два часа выпито уже пять бутылок, и опьянение берет свое – Элен переходит от группки к группке с банкой в руке, слегка покачиваясь, накинув пуловер на плечи, в кедах без носков. Ей очень хорошо, она ощущает полную свободу и наслаждается этой чудесной передышкой – школы уже нет, и наступил момент отсрочки, временный островок летнего безделья, без обязательств, без детей, без забот и морщин, с ненапряжной подработкой – целых два месяца клевой жизни, которые, как ей кажется, выпадут ей еще не раз. В бархатных небесах высоко над головой уже зажглись созвездия – для нее одной. Элен закинула голову назад и, слегка приоткрыв рот, оскалилась: она готова сожрать этот мир с потрохами. И не поперхнется!

Ближе в одиннадцати подваливает Кристоф со своими дружками, на байках – крепко сбитая компашка на понтах, слишком громкая, этакие короли жизни – в своих глазах. Элен наблюдает за ними, а парни дурачатся у костра, который наконец удалось развести между двумя бетонными блоками; наблюдает с презрением, но внутри нее разгорается иное чувство, желание, неуемное. Отсветы пламени пляшут по лицу Кристофа, устраивая мини-шоу, световое и звуковое: на фоне смех и рев мотоциклов, которые носятся взад-вперед. Мельканье теней, которые слоняются и находят друг друга. Она допивает пиво, набирается смелости и подходит к Кристофу.

– Привет.

Он с удивлением оборачивается к ней, а его дружки гогочут, но Элен все равно.

– Можно с тобой поговорить?

– О чем?

– Есть о чем.

Он поворачивается к парням, словно подавая сигнал, – те начинают выделываться еще дебильнее, чем обычно.

– А это еще кто такая?

– Чего она хочет, пирожок?

Кристоф тем не менее соглашается, и они отходят от костра, оставив за спиной браваду и обезьяньи выходки. Элен немного дрожит, хотя ей совсем не холодно. В какой-то момент она случайно коснулась его руки тыльной стороной ладони, и сердце у нее затрепетало.

– Нам далеко еще?

Элен замирает на месте, в ошеломлении, поворачивается к нему.

– Я хотела сказать…

Они стоят у самого леса, далеко от остальных, две тени, без деталей, без лиц. Сердце бьется как бешеное. Она судорожно сглотнула.

– Шарлотте пришлось уехать, – говорит она.

– Что?

– Ну, Шарлотта. Ей стало нехорошо.

– Угу.

Надо что-то предпринять. Ее задор вдруг улетучился. А он рядом, такой близкий! Остается только сделать шаг.

– У нее живот заболел.

– Я понял.

Еще миг, и он уже делает шаг в сторону. Тогда Элен хватает его за руку и пытается быстро поцеловать – удается только в подбородок. Без единого слова он быстро уходит, а она после своего глупого поступка остается стоять одна, как дура. Он уже вернулся к своим дружкам у костра, что пляшет во тьме этой прекрасной ночи и обрисовывает силуэты. Незабываемая картина. Элен слышит их смех, слышит треск пылающих дров. Завтра ей исполняется семнадцать. «Лучшие годы ее жизни», как же.

Жизнь обоих была переполнена событиями, ворохом повседневных забот и накатывающими мыслями, а зачем это все. Но главное место теперь занимало нечто новое – их отношения.

Кристоф целыми днями сидел за баранкой, колеся по дорогам с бесконечными визитами к клиентам и потенциальным заказчикам, потом торчал на идиотских совещаниях коммерческого отдела, а вечером, в восемь, мчал на каток, на тренировку.

Когда Габриэль был у него, он ездил на арену только по вторникам и четвергам. Они договорились с Марко, что тот будет забирать мальчика из школы и присматривать за ним до возвращения Кристофа около десяти вечера; часто малыш к тому времени уже спал. Друзья немного болтали на кухне – Марко рассказывал ему, как прошел вечер, про уроки, про рубленую котлету с пюре на ужин. Потом, поблагодарив Марко, Кристоф выходил из дома, держа сына на руках, и укладывал его на заднее сиденье, завернув в самый мягкий плед, какой смог найти. Дома он относил мальчика в его комнату, раздевал его, стараясь не разбудить, и укутывал одеялом по самую шею. Шептал ему на ушко, люблю тебя, вдыхал чудесный аромат его волос. Он любил постоять немного в этой маленькой комнате, глядя на пиратский ночник, коллекцию фигурок из «Звездных войн», танк с отломившейся пушкой, обои, на которых Габриэль рисовал восковыми карандашами корабли.

Чарли переезжала в январе, а он все еще ничего не сказал отцу. Последнее время ухудшение состояния старика вроде бы приостановилось, что не помешало ему снова где-то посеять банковскую карточку, а еще на прошлой неделе он на три часа оставил кастрюлю на газу. Кроме того, у него продолжались эти ужасные приступы гнева, когда он был на себя не похож и пугал ребенка; потом он всячески извинялся и возвращался к своему телевизору.

В целом Кристоф находился на пределе сил, плохо спал и ему все хуже удавалось физически справляться с нагрузкой. Из-за этого на него стало находить странное ощущение: будто наносные краски смываются и проступает истинный лик вещей, неприкрытый и страшный. Эти вспышки озарения действовали, как мощные зонды, они проникали в глубины памяти, вызывая оттуда яркие эпизоды. Часто это случалось во время поездок в автобусе с командой, когда он, прижавшись лбом к стеклу, забывался, глядя на дорогу и пейзаж за окном.

Он снова видел себя маленьким мальчиком в школьном дворе, классную доску с круглой губкой, прямое дополнение, огромное каштановое дерево. Вспоминал дуэт Жаки и Корбье, Жюля Верна и запах мандаринов, а позже – как они с братом играли в приставку, велик для трюков и Рождество как лучшее на свете перемирие.

Он очень долго принимал на веру любую ложь, подчинялся всем переменам без возражений. С началом коллежа жизнь будто ускорилась. Теперь приходилось носить портфель под десять килограммов, быть крутым и глазеть на девчонок, слушать учителей, которые становились все зануднее с каждым все более быстротечным годом. У него был хоккей и связанные с ним иллюзии, был Жюльен, которого вдруг стало не узнать, море лицемерия в семье, может, плоховатой, но все равно наполненной любовью. Были поездки с Марко и Грегом на ярмарку, «Токайдо-экспресс», запах бельгийских вафель – и рука Чарли в его ладони на улице в центре города однажды в среду днем.

А потом эти слова, разделившие жизнь на до и после: «мама умерла».

Так все шло быстрее и быстрее, пока не началась настоящая гонка на выносливость: взрослая жизнь с ее непреходящей усталостью, в чем никто не признается, одно усилие за другим, а сразу за ним – следующее, потому что есть работа, дети, а за углом уже и смерть, пока невидимая, но ее груз уже чувствуется, ведь, чтобы очухаться от похмелья, теперь нужно дня два, сон превратился в забытье, исчезающий от любой тревожной мысли, а не сегодня завтра уже конец. Постепенно Кристоф пришел к выводу, что живет не своей жизнью. Он словно взял ее напрокат, как берут машину или ботинки, а к сорока годам остался лишь с горсткой разрозненных воспоминаний. По большому счету он только и делал, что отдавал все силы ради чьих-то чужих замыслов. Мир продолжал идти дальше, переступив через него, не спрашивая его мнения. Глядя со стороны, хотелось застрелиться.

К счастью, время от времени Эпиналь выигрывал, и по возвращении домой они в автобусе орали песни и напивались водкой вусмерть.

Что до Элен, она тоже не сидела сложа руки. Напророченный Эрванном рост компании действительно начался. «Элексия» набирала все больше клиентов, и к концу отчетного периода ожидались рекордные результаты. Вот уже несколько месяцев вся компания работала в бешеном темпе, у них даже случились две истерики прямо в опенспейсе. Несколько сотрудников дошли до того, чтобы заговорить о профсоюзе, но все это были подковерные шушуканья у кофемашины или в личных сообщениях, и никто в это по-настоящему не впрягся. С другой стороны, Жан-Шарль Парро как глава отдела инноваций исправно выдавал свои инновационные предложения, здесь претензий к нему не было. Благодаря его усилиям «Элексия» готовилась в скором времени запустить курсы по инклюзивному менеджменту, консультирование по переходным стратегиям, модули по поведенческому дизайну, аудит когнитивных систем, а также инструменты прогнозирования по вопросам экологии и сотрудничества. Эрванн был на седьмом небе, и они с Парро проводили прорву времени в его кабинете в мезонине, строя планы по изменению мира, сыпля направо и налево жестами и визионерскими англицизмами. Поэтому все ждали, что шеф сделает какие-то важные объявления на рождественском корпоративе, который обещал быть невиданным по размаху – что вызывало некоторую тревогу, ведь после прошлогоднего следы рвоты обнаружили аж на потолке женского туалета.

Но особенно Элен бесило, что Лизон все больше тащилась от этой движухи. Гаденыш Парро поручил ей, в частности, провести бенчмарк, так сказать, глянуть, что там происходит при сопровождении слияний структур в других регионах.

– А ты с этим справишься? – спросила ее Элен.

– Ну да, посерфю тут и там, дальше посмотрим. Вообще, это не так уж сложно: надо сочинить текстик с началом в духе (тут она пальцами изобразила кавычки) «учитывая новые вызовы», и потом лепишь термины вроде «креативные», «гибкие», все такое…

– Ну да, только все это не имеет никакого смысла…

– Я подберу два-три примера, скажем, из Рона-Альпы или Аквитании… Неважно, главное – сочинить эффектный тройник.

– В смысле?

– Ну, три эпитета на одно букву – «б», «в», «и» – пофиг, но именно три, иначе эти ребята начинают нервничать.

– И что ты придумала? – Элен забавляется, глядя на свою стажерку, которая сегодня явилась в кроссовках на толстой подошве, джинсах-бойфрендах и великолепном верблюжьем оверсайз-пальто.

– Пожалуй, остановлюсь на трех «к». Коллективные, это раз.

– Комплексные?

– Нет, простовато.

– Креативные.

– Заезжено.

– Кооперативные.

– Я скорее думала про «кретинские».

– Очень к месту, – согласилась Элен. – Хотя мой фаворит все же «козлиные».

– А я сделаю слайд с рожей Парро – для иллюстрации.

Несмотря ни на что, подруги свято хранили свою личную традицию – посидеть в четверг в баре «Гэлуэй». Филипп знал об этом и всегда возвращался домой пораньше, чтобы заняться девочками. А подруги, взяв как обычно по пинте, заводили игривые, циничные и глубокие разговоры. Разумеется, задавались и вопросы по поводу похождений Элен. А поскольку цель была взята, Элен, страшно довольная собой, с гордостью созналась:

– Есть.

– Да ну? Рассказывай!

Элен немного поломалась, а потом взяла и выложила все без утайки.

Отель «Кирьял» стал для парочки укромным островком. Они встречались там раз или два в неделю, наскоро, во время обеда или по утрам, и эти быстрые встречи не утоляли, а лишь распаляли их желание.

Как правило, Кристоф приезжал первым. Элен видела его универсал на стоянке и парковалась подальше – какой-то необъяснимый предрассудок. Персонал гостинцы уже привык к их появлениям. Все стало привычным до автоматизма. Она поднималась по лестнице, царапалась в дверь. Кристоф, уже босиком, открывал, хватал ее за руку и встаскивал в номер. Уже там они, пока еще стоя, закрыв глаза, целовались. Кристоф не сразу сообразил, как ей нравится, но постепенно они приладились друг к другу, нашли собственный стиль, путем проб и ошибок, конечно, не обошлось и без пары фиаско. Кроме того, Элен узнала и новые подходы. Например, в отличие от Филиппа, Кристоф не относился к мужикам, предпочитающим положение лежа. Не был он и любителем прелюдий. Просто хватал ее, расстегивал ей брюки или стягивал юбку и трусики, и они сразу начинали трахаться, не тратя время на раздевание. От одежды они избавлялись потом, в процессе – когда уже можно было отдышаться и хлебнуть воды из бутылки. А потом начинали снова, с жадностью облизывая друг друга, целуясь взасос, и Кристоф сдерживался, чтобы не кончить слишком быстро, а Элен вцеплялась ему в плечи, хватала за бедра, брала обеими руками за ягодицы, задавая свой ритм.

В самом начале она каждый раз приглушала свет, стеснялась. Ведь прошло столько времени, с тех пор как она раздевалась при другом мужчине, кроме мужа. В голове у нее теснились самые разные стыдные вопросы. Понравится ли ему, что у меня там волосы, а мой живот, сильно ли я изменилась после родов, достаточно ли я стройная, изящная, гладкая, молодая? Ей ужасно хотелось спросить его об этом, чтобы он разрушил ее сомнения. А порой, наблюдая, как он после любви шествует в ванную с этакой добродушной естественностью парня, привыкшего к бесстыдству раздевалок, она думала: «Мать твою, уверена, ты вообще не паришься, даже не сомневаешься, хочу я тебя или нет». Она просто бесилась от этого. И ей хотелось бросить ему что-нибудь обидное, ущипнуть за жирок на животе, потянуть за волос на спине, сказать: «Смотри, ты грузнеешь, набираешь, меняешься, кожа уже не такая упругая, волосы поредели – хоть плачь, ты ведь тоже стареешь, так почему я парюсь, а ты нет?»

Они продолжали встречаться утром или днем и занимались любовью, стараясь не спешить, хотя время всегда поджимало и нетерпеливый мир буквально стучался в дверь. То на четвереньках, то поперек кровати, прижавшись лбами и слипшись животами, скользкие от пота, с яростными глазами – они отдавались друг другу. Кристоф не слишком задумывался обо всем происходящем. Эта девушка, как и хоккей, тоже была из прошлого, из времени, которое он пытался вернуть, и по большому счету, как обычно, просто плыл по течению. Теперь было так. Он точно знал, что в конце пути его ждут эти два особенных часа в коконе их комнаты, с женщиной, которая так заботится о нем и которую он находит все красивее; оказывается, близкое знакомство – лучший макияж.

Кроме того, ему нравится бывать в отеле (за который платит всегда она). Ему по душе эти пустые поверхности, повсюду – триумф эргономики, минимальное расстояние от кровати до душа, безупречно чистые полотенца и ковролин, телевизор на стене, стаканчики в целлофане, звонкий щелчок замка захлопнувшейся за ними двери, пароль Wi-Fi на картонном треугольничке рядом с чайником, в целом этот сдержанный, но непреложный комфорт. В его глазах все эти взаимозаменяемые комнаты вовсе не были безликими. Напротив, он видел в них надежное пристанище, где можно было всласть трахаться, кричать, если хотелось, вытираться о простыни и разговаривать о себе без стеснения. Если хорошенько подумать, возможно, в этом они больше всего и нуждались – в откровенности. Кристоф жаловался на то, что у него не хватает времени на тренировки и что отец постепенно теряет разум, а Элен – на работу и на мужа, который, возможно, что-то подозревает, потому что стал отсутствовать дома еще чаще, чем раньше.

Да и когда Филипп одаривал их своим присутствием, например в выходные, это не сильно разряжало обстановку. Все допоздна валялись в кроватях, потом плелись в ванную, девочки не хотели никуда ехать, почти ничего не ели и часами залипали на детском канале. Да и у них обоих с Филиппом всегда была недоделанная работа, и в итоге два дня пролетали, а они как будто и не виделись по-настоящему. Порой за столом Элен ловила на себе угрюмый взгляд мужа и коротко вскидывала подбородок: опять что-то не так? Он никогда ничего не говорил. На ночь Мушка всегда хотела еще одну сказку. Клара вообще плохо засыпала. Конечно, всему виной зима, усталость, скорей бы каникулы.

И все же бывало, что Элен смотрела на дочек и спрашивала себя: «Что же я такое замутила?» Ей вдруг казалось, что она близка к преступлению. Но потом она проверяла сообщения в мессенджере, видела коротенькое послание от Кристофа, и все остальное снова отходило на второй план.

Неумолимо приближалось Рождество, и надо было строить планы на отпуск. Элен первая открыла карты:

– В этом году я не смогу отдыхать больше недели.

– Почему?

Филипп устроился на диване в халате с ноутом на коленях, волосы еще влажные после душа. Обе девочки сидели на ковре лицом к маленькой печке-камину. Старшая играла на планшете, а младшая нетерпеливо ждала своей очереди.

– На работе полный завал.

– У меня тоже.

– Я тебе уже говорила, с этим Парро на хвосте я просто не могу расслабляться. Такие дела, и точка.

– Какие дни планируешь взять?

– С семнадцатого по двадцать шестое.

– Значит, никуда не поедем?

– Почему, можем.

– Это малореально. Кроме того, мне придется еще целую неделю торчать дома, не зная чем заняться.

– Почему, займешься своими дочерьми.

Филипп так и зыркнул на нее.

– Ну ладно, – примирительно сказала Элен, – можно просто снять домик в горах с субботы по субботу. Там и встретим Рождество. И обойдемся без утомительных поездок.

Услышав это предложение, девочки навострили ушки в ожидании окончательного решения.

– Склоны там хреновые, – буркнул Филипп.

– Я стараюсь хоть что-то придумать.

Тут отца принялись упрашивать девочки, и он в итоге покорился, правда, отпустив пару не очень приятных замечаний. Да, каникулы предстоят те еще, думает про себя Элен. После чего выходит из гостиной и закрывается в туалете, где пишет Кристофу:

Завтра увидимся?

Скачущие точки на экране – он уже печатает ответ.

Скучаю по тебе.

Элен улыбается, на сердце сразу потеплело.

Во сколько? – пишет он.

В одиннадцать.

Идет.

Хочу тебя.

Не терпится.

Твой член… – печатает она, провоцируя.

Тут же снова на экране заплясали точки, и она улыбается во весь рот. Всегда срабатывает.

Твоя попка.

Твои руки.

Твои груди.

Твои ноги.

Она сидит, задумывается на секунду, потом с хитрой миной печатает реплику как бы вне контекста:

Твой большой… ум, – и сердечко.

Снова побежали точки.

Нашла чем уязвить, – отвечает он.

Она хихикнула и быстро напечатала несколько дерзких слов, которые тут же стерла, словно испугавшись, что он может их прочесть.

Так, на фоне вялотекущего вселенского потопа эти краткие встречи в отеле стали для обоих спасительным плотом. Цепляясь за него, они в то же время открывали друг друга. Элен узнала, что Кристоф мягок и застенчив, легко идет на поводу, но при этом внутри у него находится некое мощное ядро, словно черная дыра, в которую не проникнуть взглядом. Ее привлекала эта непонятная тайна, запрятанная где-то в самом сердце этого с виду приземленного мужчины.

Он же со своей стороны восхищался достижениями Элен – ведь она много где побывала, знала три языка, могла уболтать любого и имела собственное мнение почти обо всем на свете – не всегда убедительное, но сам факт его просто поражал. Как и ее в целом воинственное отношение к мужчинам – что, как ни странно, заставляло особенно ценить ту нежность, которую она дарила ему. То, что женщина ее класса и уровня дохода с ухоженными руками, золотыми браслетами и часами за пять косарей на запястье могла так привязаться к нему, трогало его невероятно. Касаясь ее кожи, он словно приобщался к ценностям, которые она воплощала. Находиться с ней в постели, хотя бы один час, хоть пять минут, было сродни проникновению в этот мир привилегий. Он сожалел лишь, что ему не с кем поделиться этим ощущением принадлежности к бомонду – однажды он попытался излить душу Марко, но реакция друга была как ушат воды:

– Знатная телка, видать, и сосет зачетно.

Больше он к этой теме не возвращался.

А еще у Элен был синдром спасателя – ее хлебом не корми, дай помочь ближнему. Когда она замечала какую-то оплошность – ошибку в сообщении, слишком резкий ответ, если Кристоф, вновь вынужденный бежать вместе с секундной стрелкой, вдруг снова превращался в неотесанного мрачного чужака, ей хватало одного правильного слова, которым, словно лассо, она удерживала его на плаву, чтобы он не ушел с головой в привычную хандру. Она давала ему советы, которым он особо не следовал, хотела изменить его – ради него самого.

Глядя на его постоянную борьбу за существование, она думала про себя: да, мужчины его типа – которые пашут без передышки, замордованные работой, еще не оправившиеся после развода, у которых нет бабок даже на то, чтобы поразвлечься, становятся посмешищем по всему миру, с этой своей любовью к футболу, большим тачкам и большим задницам. После многовекового повсеместного доминирования оказалось, что эти мужланы больше не вписываются в лекала того самого мира, который был под них скроен. И неважно, сколько их таких осталось. Они чувствовали себя не у дел, словно устаревшие модели, не нужные в новую эпоху. Эти мужики, воспитанные мужиками, примитивные, недалекие, в сущности, превратились в пережиток.

Когда он рассказывает Элен, как отвисает с дружками – как они надираются в стельку и пуляют из пистолетов пластиковыми шариками, или как он в сорокет гоняет в хоккей, ей невольно приходят на ум жалкие типы, которые наряжаются в старую форму и в выходные разыгрывают понарошку Ватерлоо, или взрослые дядьки, увлеченные пейнтболом.

Да, порой ей было до слез жалко Кристофа, и от этого ей становилась страшно неловко, одолевал мучительный стыд. На кой черт она связалась с подобным кадром? Но в то же время он вызывает у нее почти невыносимую нежность. Возможно, он просто напоминает ей отца, как это ни глупо.

Тогда она словно оправдывалась:

– Ох, мужики, вот вы плаксы. Вечно нужно вам нос вытирать.

– Ты о чем это? Я ничего у тебя не просил, – отвечал Кристоф, тут же в оборонительной стойке.

Но Элен его слушала, и он отваживался открывать ей душу, пусть немногословно, но делиться всякими мелкими обидами и неудачами, время от времени посмеиваясь – мол, вот так штука, живешь дурак-дураком, не успеешь оглянуться – помрешь, все это так нелепо, говорите, жизнь – это приключение? Как же.

Например, он рассказал ей, что отец иногда называет его сынишку Жюльеном.

– Почему именно Жюльеном?

– Так моего брата зовут.

– У тебя есть брат?

А еще эта нелепая история с его закадычным друганом, который как-то глупо спутался с девицей из соцслужбы и вдруг перескочил из статуса записного холостяка в отцы семейства. Свадьба состоится весной.

– Будет круто, если сможешь прийти, – говорит Кристоф.

– На свадьбу?

– Ну да.

– Ты совсем размечтался, бедный мой, – говорит она, но тут же целует его.

Сама Элен не так разговорчива. Очевидно, для откровений ей достаточно ушей Лизон, хотя и тут она предпочитает сама расспрашивать стажерку. Это поколение не перестает изумлять ее. Возможно, все из-за того, что эти ребята выросли в интернете и соцсетях. Или потому, что их появление предвещало конец ее мира. Или даже ее скорое изгнание со знакомой территории, иными словами: прощай, молодость. Так или иначе, несочетаемое сочетание зажатости и распущенности, серьезности и пофигизма, депрессивности и витания в облаках неизменно ошарашивало.

Однажды они с Лизон обсуждали, казалось бы, непостижимое противоречие, с которым обе порой сталкивались в интимной жизни: когда при всех великих достижениях женской эмансипации дико хотелось быть униженной.

– Ну конечно, подруга! – вдруг воскликнула Лизон, вдруг вступив на путь диалектики. – Одно другому не мешает.

– Ну, не уверена.

– Да послушай!

Они приканчивали по второй пинте «Ипа», и Лизон, уже превысив стандартную дозу алкоголя в крови, без ложного стеснения взяла инициативу в свои руки.

– Знаете, я просто кайфую, когда на меня плюют.

Элен таращится на нее и разражается хохотом, а потом говорит, мол, продолжай, с этого места поподробнее!

– Не знаю, почему, но я просто тащусь от этого. Мы тут недавно трепались с одним другом, Робеном, он инженер по контролю качества где-то там, родители ирландцы, в общем, офигенный красавчик, понтовый, ты бы видела его берлогу – шикардос, повсюду горшки с растениями, не знаю, как он справляется, у меня все сразу дохнет, при это сам тот еще член гулящий, эта порода вообще удержа в сексе не знает, такое тебе порасскажут, что сидишь такая – вы что, гоните? Короче, насчет плевать – он двумя руками за. Но тут встряла наша Лора. Она меня просто закопала. Типа, ты себя не уважаешь, да парень тебя унижает, и все в таком духе. В итоге я лишь закатила глаза. Десять минут меня дрючила, надоело. Да что она прикопалась? В любом случае, как мне трахаться, решаю я сама.

Потом Элен рассказала об этой истории Кристофу, которого это очень даже возбудило.

– Можем попробовать.

– Ага, только я буду на тебя плевать, понял.

Он хмыкнул, довольный такой. В итоге дела обстояли совсем не кисло. Доверие между ними росло, границы потихоньку стирались, а иногда, благодаря неосторожной фразе, прорывались и весьма откровенные признания.

Однажды Кристоф набрал ей, когда она была за рулем. Она приняла звонок, решив, это что-то срочное, потому что обычно их общение ограничивалось сообщениями в мессенджере.

– Привет.

– Все в порядке?

– Небольшая проблемка. Я попал в аварию.

– Что случилось?

– Точно не понял. Видимо, задремал за рулем. Короче, разбил тачку. Я в двух или трех километрах от Сен-Дье.

– Ты заснул?

– Да, наверное. Устал как собака.

Тренировка накануне закончилась около одиннадцати, да и конец года на работе всегда был дико стрессовым. Поэтому его сегодняшний маршрут пролегал через Сен-Дизье в Коммерси, дальше через промзоны в пригороде Метца, а потом «вниз»: к Люневилю, Баккара и, наконец, Сен-Дье.

– Так ты скоро шею свернешь.

– Ну да… В общем, я звоню не поэтому. Понимаешь, я должен сейчас забрать Габриэля из школы. Некого попросить. Марко на работе. Грег тоже. Отец точно не в счет.

– Так?..

– Я и подумал, не могла бы ты…

Элен на мгновение попала под гипноз мерного движения дворников по стеклу. Она стояла в вечерней пробке, смотрела, как светофор переключается с красного на зеленый и обратно на красный, но поток машин не двигался. Она была в ловушке.

– Я все-таки не твоя жена.

Повисло тяжелое молчание. Она полезла в сумочку за сигаретами, но, разумеется, их там не оказалось. Затем в раздражении забарабанила пальцами по рулю.

– Я понимаю, – сказал Кристоф. – Что-нибудь придумаю.

Он отключился, и Элен осталась сидеть в одиночестве. Лил дождь, мягкий, словно снег, красные стоп-сигналы машин тянулись впереди длинной лентой серпантина. Она прижала указательный палец к верхней губе и резким движением сорвала кусочек сухой кожи. Да какого хрена.

– Алло.

– Слушай, ладно, я заберу его. Но мне тащиться туда целую вечность.

– О, черт, вот спасибо! Я позвоню в школу. Ты мне жизнь спасла.

– И что мне дальше делать с малышом?

– Отвези его куда-нибудь попить колы. Я примчусь, как только смогу. Жду эвакуатор. А сервис даст другую машину. Как доеду, дам знать. Я быстро, обещаю!

– Ладно…

– Спасибо, – говорит Кристоф.

– Не за что, – отвечает Элен, без эмоций.

Но на самом деле оба очень рады.

И вот стоит мальчуган, волосики светлые, личико круглое, под ногтями грязь, носик покраснел – а что вы хотите в такую погоду. Самый обычный маленький мальчик, разве что из-за очков его глаза кажутся слишком большими, словно в вечном удивлении.

– Я подруга твоего папы, – говорит ему Элен у школы.

– Хорошо, – отвечает малыш, не проявляя особого удивления.

Вопросов он не задает, так что она сама рассказывает, мол, у папы сломалась машина, но он скоро приедет. Ее зовут Элен. И не надо волноваться.

– А я и не волнуюсь.

В самом деле, он спокойно дал ей руку и пошел следом, надвинув капюшон так, что ей не было видно его лица, пока они шли рядом. Она чувствовала, что он немного насторожен, но не нашлась, что еще сказать. Уже в кафе она спросила:

– Хочешь колу?

Габриэль помолчал.

– Лучше фанту.

Элен выбрала первое попавшееся место, ничем не примечательное, помещение, будто вырезанное в стене, где в глубине виднелся туалет. Мальчик сел напротив, не снимая куртки, и немедленно уставился в телевизор, по которому показывали футбольный матч.

– Ты любишь футбол?

– Ну так.

Им принесли желанные фанту и чай. Элен посмотрела на часы, потом снова на ребенка.

– В каком ты классе?

Весь погруженный в зрелище, мальчик не отвечал. Положив обе руки на стол, он сплел пальцы узлом. В этой позе с абсолютно серьезным личиком он производил поразительное впечатление взрослого человека. Элен улыбнулась.

– Уроки есть?

– Нет.

– Может, посмотришь на меня, когда мы разговариваем?

Она повернулся к ней и выдавил улыбку. Потом отпил немного из стакана.

– Тебя же Габриэль зовут?

– Ага.

– А у меня две маленькие дочки.

– Да?

Это сообщение не слишком его заинтересовало. Она решила, что ее попытки, видимо, ни к чему не приведут. Может, это и неплохо. Так что она достала телефон и стала проверять мейлы, на которые не успела ответить. В непрочитанных висело целых четыреста семьдесят шесть, большинство из которых так никогда и не будут открыты.

Когда наконец Кристоф приехал, эта забегаловка была чуть ли не единственным ярким пятном на малолюдной улице. Он на секунду задержался на тротуаре, глядя на Элен и своего сына, словно в витрине – одних в пустом зале, украшенном тарелками и флажками на стенах. И подумал, что они с Элен играют с огнем.

В свои двадцать шесть Элен живет в прекрасной двухкомнатной квартире в девятом округе Парижа. Она получает четырнадцать с половиной тысяч франков в месяц «грязными», что совсем неплохо для ее возраста, хотя могло быть и больше. Но для этого надо одержать победу в новых гонках.

Ведь WKC, компания, куда ее наняли, продает тонкую материю – рейтинги, желание произвести впечатление. Так что консультант – выпускник Высшей бизнес-школы может претендовать на ставку до шести тысяч франков в день. Его зарплата рассчитывается пропорционально. Ровно то же относится к выпускникам Политеха, выходцам из Центральной школы, Школы мостов и дорог, а также всех этих юных зазнаек, кому повезло получить MBA в Уортоне, Гарварде или, например, в Лондонской школе экономики. Дальше все идет резко по ниспадающей. Котируются выпускники парижских бизнес-школ и обладатели дипломов Высшей школы электротехники, а также Института политисследований. Уже меньше ценятся те, кто окончил провинциальные бизнес-школы. И наконец, бывают нестандартные случаи. Так, в их компанию порой берут то выпускника с докторской по социологии организаций, то антрополога, изучавшего корпоративный мир, или дух капитализма, или другую подобную чушь. Это, пожалуй, похуже гуманитария из престижного вуза, но предполагается, что такого рода умники способны дать новое дыхание монолитной корпоративной структуре конторы, которая насчитывает почти пять тысяч сотрудников и имеет ежегодный оборот около трех миллиардов только на французском рынке.

С момента начала работы в компании у Элен иногда возникает впечатление, будто вся планета – игрушка в руках этих чуваков в синих костюмах, проникающих в любой крупный бизнес, корпорацию и госучреждение, чтобы с помощью своей безошибочной диагностики продемонстрировать диспропорцию между количеством сотрудников и доходами, разъяснить работникам их задачи, предложив, как лучше с ними справляться, оказать поддержку кадровикам, которые вечно лажают, и донести свет разума до руководства, постоянно в гонке за повышение эффективности, рабов производительности, проклятых выдавать операционные показатели.

Элен, между прочим, окончила бизнес-школу Лиона – не такой плохой вариант, ей могло и не повезти, тогда она попала бы в Нанси или Страсбург. А эта все-таки входила в первую десятку. Но, не брось она немецкий на подготовительных курсах, точно получила бы больше баллов и могла бы попасть в более престижный вуз, что изменило бы траекторию ее карьеры.

Но дело в том, что до сих пор она слишком привыкла почивать на лаврах. Лучшая в лицее, Элен довольно легко окончила подготовительные, поскольку основные баллы давали за математику, но слишком уж пошла в отрыв после бакалавриата. Когда они с матерью подыскивали ей квартиру перед подготовительными в лицее Пуанкаре, та предупредила ее:

– Поступай как знаешь, ты уже взрослая. Но если загремишь на второй год, то вернешься домой, и точка.

Элен и впрямь поступила, как хотела, – главное, что она вырвалась из Корнекура, сбежала от родителей и Шарлотты, с которой ей больше особо не о чем было говорить. В последнем классе та все-таки перевелась на соцэк, вроде как более общую специализацию и с меньшими требованиями по математике, и бывшие подруги практически перестали видеться. Элен знала о парнях Шарлотты, о проблемах в учебе, о том, что она получила права и синюю «Клио». Сама же она по большей части сидела дома – не было денег, и вообще все вызывало скуку или отвращение. В своей девичьей комнате она была, как в крепости, много читала, особенно Эдит Уортон, которой не на шутку увлеклась. Она твердила себе, что однажды тоже откроет для себя великосветскую жизнь, начнет путешествовать и станет свободной женщиной. Слова «международная карьера» вспыхивали в ее сознании бенгальскими огнями. В тот период мать постоянно пилила ее за то, что она все время сидит в комнате, никакого спорта, и вообще стала такой угрюмой злючкой. Но дело в том, что все внешнее причиняло ей боль: ни денег, ни пространства, ни перспектив, эти люди, которые все о всех знают и лезут в чужую жизнь, ее тошнило от провинциальности, и она на всю жизнь возненавидела маленькие городки и захолустные дороги.

Элен получила диплом с отличием, а Шарлотта со скрипом. В последний раз они и встретились в день объявления результатов – вечером в клубе «Папагайо», стремном баре в центре города, который постоянно менял название после очередной драки или исчезновения прежнего владельца, как правило, со всей выручкой, – но едва обменялись парой слов. Их дружба стала призрачным прошлым, еле тлеющим угольком. Элен, куря сигарету за сигаретой, смотрела с балкона, как ее подружка выделывается на танцполе, и думала про себя: вся эта хрень ее больше не касается.

Как бы то ни было, на подготовительных Элен не особо напрягалась, а по окончании своей бизнес-школы сразу нашла работу: начала со стажировки в «Олимпусе», а вскоре после оформления ей повезло – она была отобрана в программу для высокопотенциальных молодых кадров. Вот когда она столкнулась с конкуренцией всерьез.

В течение четырех месяцев она проходила дорогущее и суперэксклюзивное обучение в бизнес-офисе в престижном пригороде, Леваллуа-Перре, в компании еще десятка избранных. В этом своеобразном инкубаторе их международная компания собиралась взрастить топ-менеджеров из тех молодых дипломников, которых им удалось заполучить. Вербовка талантов, очевидно, была важнейшей стратегической задачей японского гиганта.

И если при подготовке и в самой лионской бизнес-школе господствовала чисто студенческая атмосфера без особой конкурентности, то теперь Элен почувствовала жесткий прессинг. С самого первого занятия, когда каждый участник должен был представиться, по результатам экзаменов и пройденным курсам было несложно прикинуть ценность каждого на рынке. Элен оказалась в самом хвосте, вследствие чего, как она поняла позже, к ней гораздо меньше прислушивались и даже преподаватели, как ей казалось, глядели на нее почти с жалостью. По пятницам некоторые студенты приходили в неформальной одежде, пользуясь возможностью пощеголять в толстовке с логотипом своего американского универа или кампуса Вышки. Не раз она чувствовала себя полным ничтожеством – но ни разу не сорвалась, не расплакалась. Это не в ее духе.

Что касается самого курса, он оказался довольно простым. Компания ставила своей целью прежде всего выявить преимущества и слабости молодой элиты с целью их коррекции. Кроме того, их хотели научить повадкам истинных менеджеров: не размахивать при разговоре руками, говорить сдержанным тоном, избегать предложений в отрицательной форме, в общем, вся эта психодраматическая мура, общие места и базовые приемы манипуляции, что сходят за науку в высших управленческих кругах.

Но суть работы заключалась в разборе кейсов – в сфере кадровой политики, антикризисного и командного управления, рентабельности. Важнейшим был, разумеется, последний пункт. В общем и целом, задания сводились к обработке гигантского объема данных в кратчайшие сроки для выработки оптимальных решений. В этой веселой игре Элен не было равных. Разве что один длиннющий, уже лысеющий тип, выпускник Политеха, все-таки обгонял ее на поворотах. Этот чувак, весь из себя лощеный, ростом метр девяносто, с подвешенным языком, напористый, умудрялся выдать операционную прибыль компании, округленную до сотых, меньше чем за полчаса. Офигеть было можно. Элен, привыкшая считать себя вундеркиндом, находясь в этом кабинете с белыми стенами среди кучки отлично устроившихся суперобразованных коллег, вдруг осознала: ей просто-напросто никогда не приходилось сталкиваться с достойными соперниками.

После обучения она поработала в европейском представительстве «Олимпуса» в Гамбурге – городе предельно буржуазном и одновременно плебейском, буквально душившим устье Эльбы всеми своими судами и контейнерами, с его краснощекими дельцами, сфокусированными на прибыли, и толпами туристов, осаждавшими порт в поисках морской романтики, которая сводилась к пиву с картошкой фри. Там она, общаясь на смеси немецкого и английского для чайников, хорошенько набила руку, чтобы руководить небольшим отделом медицинских систем, а конкретно – продажей эндоскопов, в производстве которых «Олимпус» был мировым лидером.

После двух лет такой гонки, устав от рутины и необходимости раздавать указания, она решила пройти собеседования в разных крупных консалтинговых компаниях. Ее бывшая сокурсница, которая теперь работала в «Эрнст энд Янг», всячески ее поддерживала.

– Вот увидишь, это дико интересно. Вводные постоянно меняются. Только знаешь, не стоит это слишком идеализировать. Мы тут все немного лукавим.

– В смысле?

И подруга объяснила ей расклад. Под видом продажи эффективности и производительности консалтинговые агентства на самом деле предлагают снижение расходов. И за это снижение выставляют самый высокий ценник.

Она побывала в «Делуатт», в KPMG, в небольшой адвокатской конторе, стремившейся к диверсификации, но в конце концов ее взяли в WKC. Беседа всякий раз шла по одному сценарию: кейсы, потом личное интервью. С кейсами все было несложно, более-менее одно и то же. Дано: некий бизнес, продажа окон, вафельниц или щеток со швабрами. Задача: в зависимости от ситуации на конкретной территории, стоимости материалов и рабочей силы, уровня конкуренции и прочих подобных факторов быстро составить в уме калькуляцию и прикинуть объем рынка. Все эти вопросы и ответы на них Элен знала наизусть. Важно было не слишком оригинальничать; на этом этапе персональное видение как актив не рассматривалось. А вот на личном интервью кандидат должен был проявить себя как живой, сообразительный и в целом приветливый человек, при этом с твердым характером, принципиальный, но без крайностей и в целом произвести впечатление надежного, верного и конкурентоспособного трудяги, искреннего, но до определенной степени. Самым главным качеством был прагматизм подхода при отсутствии какой-либо идеологии – если только считать идеологией прагматизм, но такое отношение к вещам было бы слишком рискованно. Сидя перед небольшой приемной комиссией, Элен умело вела свой курс. Теперь, в отличие от периода после выпуска, она обладала опытом, а кроме того, средствами, чтобы позволить себе джинсы Zadig & Voltaire, топ Vanessa Bruno и туфли Sergio Rossi. Не чета костюму из Zara на заре карьеры.

Через две недели она переехала в Париж и начала вести своего первого клиента.

Поначалу было непросто. Она много путешествует поездом – ей поручено ездить по университетам, которые хотят оптимизировать структуру управления. Ведь в министерствах, где тусуются все те же люди в синем, что в крупных консалтинговых компаниях Нью-Йорка, Осло и Пюто, словами-мантрами тоже стали «рациональность», «эффективность» и «оценка». Они устали от бесполезной траты ресурсов, от общей халатности. Необходимо представить налогоплательщикам цифры, остальным гражданам – результаты инвестиций, а избирателям дать подробный отчет. Финансы, доверенные некоему коллективу, отныне следовало расходовать с практическим расчетом и научным подходом, направлять туда, где они принесут наибольший результат, впоследствии надлежащим образом учтенный. Наука англосаксов усвоена назубок. Ее ручейки тихой сапой проникают в школы и дворцы, потом стекаются в органы управления, оттуда достигают филиалов, просачиваются в каналы принятия решений, оказываются в каждом кабинете, в расписаниях сотрудников, а значит – в их головах и кровотоке, и вот уже ваше сердце бьется в новом бодром ритме, словно в размеренном галопе, воспроизводимом и эффективном. Отныне вы – часть общего процесса.

Если вдуматься, удивительный феномен – какой долгий путь должно проделать любое новшество, чтобы укрепиться в человеческом сознании, каждый раз встречая сопротивление, ведь дурные привычки очень живучи. Но шаг за шагом оно укореняется глубже благодаря своей неоспоримости. И для осуществления этой грандиозной перемены не потребовалось никакого, самого примитивного оружия, даже маленькой пищали. Достаточно очевидности цифр: ведь ничто не подчиняет так, как четкая цель, ничто не выкручивает руки так, как показатели. Цифра – бог, которому редко кто противится, если только не хочет прослыть безумцем. Или хуже того – ретроградом.

Однако для грамотного осуществления этой революции и направления усилий в верное русло устроителям столь масштабного предприятия по рационализации необходима настоящая армия консультантов и экспертов, зарабатывающих на жизнь умением снижать расходы, которые обращают свое знание адекватных процессов в дорогую услугу и за бешеные деньги продают свою подкованность в области подсчетов, анализа и изменений. Идентифицируй, классифицируй, ставь приоритеты, оценивай: с помощью нескольких глаголов в повелительном наклонении они по науке навязывают новый порядок, тотальное воцарение эффективности раз и навсегда, причем не относительное, политическое или историческое, а утверждающее себя в качестве чистой реальности, ставшее полностью исчислимой материей.

Итак, Элен работает в бизнес-юнит по сотрудничеству с госструктурами, подразделении, которое занимается поддержкой проведения в Бордо, Тулузе или Пикардии необходимых преобразований, происходящих в глобальном масштабе. Мечтала о путешествиях и роскошной жизни – получила. Она мотается в сидячих поездах, ночует в «Ибисе» рядом с вокзалом, а по приезде ее встречает, окидывая двусмысленным взглядом, будто бы один и тот же человек в галстуке. С одной стороны, она молода, и она женщина, так что так и тянет обращаться с ней покровительственно. Но ведь она из Парижа и зашибает больше бабок, чем он, а это настораживает.

И вот этот мужчина, стреляный воробей, как правило, под полтос, обожающий долгие обеды и мокасины – чтобы не надо было нагибаться и завязать шнурки, – худо-бедно усваивает двоякость ситуации, демонстрируя умеренное обаяние и сдержанную властность.

– Моя цель – достигать большего при тех же вводных, – объясняет он, поправляя свой галстук.

Они все это говорят, Элен уже привыкла. И никто не использует сокращение «зэпэ», это зашквар.

Представляя ее другим мужчинам, рангом пониже, в уютной переговорной, куда ассистентки уже принесли булочки и чай-кофе, он иногда может брякнуть:

– Господа, позвольте представить вам эту красивую молодую женщину.

Кто-нибудь из управленцев тут же подхватывает:

– И во сколько она нам обойдется?

В администрации женщин не так много, но хватка у них будь здоров, особенно вот у этой с ожерельем оранжевого пластика и клипсами из того же комплекта, с красивым прокуренным голосом, которая возглавляет кафедру прикладной лингвистики:

– Я не имею ничего против вас лично, но хочу предупредить, что мы тут не поддерживаем эту моду на частный консалтинг.

– Понимаю, – говорит Элен.

Иногда ей приходится пересекать полстраны за рулем машины из лизинга, чтобы провести три недели в городе, стоящем на реке, с улицами имени Раймона Пуанкаре, Жоржа Клемансо и Шарля де Голля. И снова перед ней возникают картины детства: три лицея, здание налоговой в индустриальном стиле семидесятых, кафе с названиями вроде «Мариньи» или «Спортбар», зеленые крашеные скамейки, безвкусно ухоженные окраины, клуб любителей петанка, торговая палата, молодежь на террасах кафе, и старики, старики.

А Элен просто делает свою работу.

Недоверие тех или иных клиентов она растапливает доброжелательным спокойствием, работоспособностью и почти безошибочным чутьем. Дело в том, что она умеет молниеносно находить в ворохе представленных ей данных точки, где возникает пробуксовка: дублирование функций, расход средств, конфликт структур. Ее никогда не увлекали детективы, но она вдруг окунается в эту стихию и становится участником, кому прямо в кайф докапываться до сути. Очень скоро для нее не будет большей радости, чем распутать проблему, в которой переплелись юридические аспекты, административный регламент и статья бюджета.

Пока что-то не забуксовало в Орлеане.

Спустя два месяца у Элен состоялся разбор полетов с Марком Хаммуди, ее непосредственным начальником – подведение промежуточных итогов.

– Послушай. Что касается твоих компетенций, проведения аудита, сбора данных – тут никаких вопросов. Дело свое делаешь тип-топ. Но вот с клиентом промашка вышла.

– Но как же так! Я столько сил убила на этот проект.

– Клиент – дело тонкое. Мне пришлось дважды к нему ездить, буквально танцы с бубнами танцевать. Ты до сих пор полагаешь, что мы продаем организацию процессов, все такое. А нужно держать в голове два момента. Первое: время не резиновое. Именно его ты ему продаешь – часы работы своего мозга. И если начнешь просто дарить его, то дело швах. Так что, какие там у него потребности – нам похрен. Ты даешь то, за что заплачено. И баста. А второе, показываешь шоу.

– Это не мое.

– Еще как твое! И каждого из нас. У нас триллионный мировой рынок. А продукта нет. Вот ты думаешь, что мы продаем?

– В смысле?

– Клиент отстегивает бабки, но не может потрогать результат. Он же не возвращается в свой гараж с новенькой «Феррари». Мы продаем нейронные связи. В этом наш бизнес. Проблема в том, что серое вещество нематериально. Мы продаем не диаграммы и графики, не рекомендации или стратегию. Ты продаешь ему свой интеллект. А он платит, потому что ты умнее его. И надо оправдать свою добавленную стоимость. Устроить для него шоу. И удержать его. При этом у всех у них есть свои закидоны, свои маленькие пунктики. Если к ним не прислушиваться, все летит к чертям.

Вследствие этого краткого разбора полетов, после которого Элен получает оценку «В» и довольно жалкую премию, она начала испытывать к начальнику восхищение, напоминающее стокгольмский синдром. Впрочем, Хаммуди совершенно не похож на гуру и не стремится убедить всех вокруг. Его либидо находится выше. Он – раб амбиций, но без галстука. Желание продвигаться в карьере не связано у него с показухой. В нем отсутствует присущая буржуа страсть к внешним атрибутам, которая заставляет многих переводить привкус денег в любовь к искусству, красивым предметам, лошадям или гастрономии. Его возбуждает само обладание высшей позицией. Желание почти неприкрытое, животное, которое он вынужден ограничивать, но именно ограничения и распаляют.

Когда Элен сравнивала его с другими сотрудниками компании, то ясно видела, он сделан из другого теста. Со временем для упрощения оценки она выделила три категории консультантов: верные «рядовые», «фанатики» и «туристы». Сама она, пожалуй, относилась к первому типу – тем, кто хорошо учился в школе, хотел добиться классной, высокооплачиваемой работы, со своими бонусами и определенным престижем, с регулярным повышением, завидной карьерой и семейной жизнью. Такие люди ценят достойную работу, систематизирование задач, с удовольствием общаются с коллегами ради разрешения того или иного вопроса, им интересно знакомиться с разными сферами, и они гордятся своей способностью адаптироваться к новым условиям, выкладываясь в любом случае по максимуму. Они уверены, что их деятельность течет в заданном направлении, которое принято называть прогрессом, и приспосабливаются к постоянно меняющемуся миру. «Фанатики» же узнавались по неуемному рвению и категоричной убежденности. Они процитируют речи начальства, разбуди их ночью, расставляют приоритеты даже дома по воскресеньям и выдают собственным детям те же мудрые изречения, что и клиентам: «Моя цель – помогать тебе задавать верные вопросы» или «Информация – сила». Эти люди не разделяют работу и реальный мир. Профессиональный сленг вошел в их кровь. А страсть к шоу – в душу. Их можно распознать по озаренному взгляду и придающей им харизматичность глубокой убежденности в том, что вещи необходимо принимать всерьез, но не бояться вызовов. Поначалу Элен думала, что они нарочно выделываются: но нет, они истинно верующие. Поразительно, но выяснилось, что умственные способности не играют роли: среди фанатиков встречались и полные дураки, и выдающиеся умницы. Можно было наблюдать, как они идут широкой поступью из опенспейса в переговорную, с конференц-звонков на запуски проекта, конечно, с пламенной верой во взгляде и в безупречно выглаженном костюме. Все они станут миллионерами и будут по выходным ходить в поло Ralph Lauren или даже в мокасинах с кисточками. И ничего тут не поделаешь – стой и созерцай их путь к успеху. Наконец, были и «туристы». Несомненно, в самом начале их пути имела место неуверенность, определенные колебания в момент выбора своего будущего, родители, которые подтолкнули в неверном направлении, учеба в бизнес-школе от безвыходности, из конформизма или нежелания сопротивляться, метания туда-сюда, написание бестолковых кандидатских, которые не имели выхлопа. Так или иначе, эта категория объединяла случайных людей, что во многом объясняло текучесть кадров в профессии. Корпоративный язык компании остается для них чужим. У них нет ни стремления ублажать клиентов, ни особого желания зарабатывать огромные премии. Они словно не чувствуют себя вправе высказывать свое мнение тем, кто успешно работает в этой профессии долгие годы, и бродят, неприкаянные души, по просторным застекленным помещениям WKC, не способные кайфовать ни от уровня сервиса для сотрудников, ни от сада в японском стиле. Они и не претендуют на то, чтобы попасть на более высокие этажи, где курсируют «флагманы» компании, изредка выставляющие себя в неприглядном виде, если перебрали на выходных в ходе тимбилдинга в ущельях Вердона.

Но Марк Хаммуди, в отличие от всех них, был «варваром». Он загребал бабки, как некогда собирали дань с городов. Если он и услужлив с клиентами, а порой даже стелется перед ними, то по соображениям стратегии, будучи мастером маскировки. Во всем остальном он мыслит абсолютно трезво с помощью острого, как лазер, интеллекта, и это заставило Элен усомниться в ценностях компании.

Как бы то ни было, гендиректор еженедельно – как правило, по четвергам – рассылает всем сотрудникам инфописьма, нечто среднее между отчетом о деятельности компании и колонкой главреда. Все читают их с придыханием, и если и позволяют себе иронизировать, то лишь в узком кругу и на ушко. Письма эти, как правило, написаны с большой искусностью: в них говорится о новостях бизнеса, о перспективах, приводятся темы для размышлений, мотивирующие цитаты и делается особый акцент на ценностях. Ведь президент абсолютно уверен, что WKC – предприятие этичное. То, что выделяет его из общей массы и является его силой и привлекательной чертой – это его ценности. Особенно явно эта философия проявилась в письме за июнь 2001 года, в котором были четко обозначены четыре пункта: безупречность, отвага, together, for better. Руководство к действию, которое завершалось следующими сентенциями, взятыми в кавычки – хотя они и принадлежали перу гендира:

«Наша порядочность проявляется в нашей работе, в отношениях с коллегами и клиентами, как внутри компании, так и вне ее, а также в нашей частной жизни, в семье. Дух WKC должен сопровождать нас повсюду, объединяющий и свободный».

Марк, он никогда не читает эту корпоративную лирику.

Однажды, когда Элен спросила его, как он относится к эволютивной модели, которую хотят внедрить в компании, с ее двумя основными акцентами на модификации и на продолжительности, которые определяют путь трансформации, он лишь ответил:

– Мне положительно по херу, вот честно.

Что не мешало ему выдавать подобную риторику с соответствующими графиками целыми километрами.

Элен восхищает его внутренняя сила, она старается впитывать ее, подражая ему, становясь сильнее рядом. Хаммуди, однако, словно ничего не замечает. Он прокладывает намеченный путь, с шорами на глазах и подвешенной морковкой, этот могучий мужик без шеи, с широченными плечами, желтыми глазами и некогда густой шевелюрой. Элен ничего не знает о его личной жизни. Одевается он стандартно, в синий и серый, носит однотонный галстук с однотонной рубашкой по фигуре, никаких запонок, мягкие мокасины, на запястье вездесущие Omega. Выглядит просто и опрятно. Иногда он настолько не похож на человека, что производит успокаивающее впечатление, вроде надежного компьютера.

Однажды Элен репетирует презентацию для больших дядей из Министерства образования вместе с ним и еще одним чуваком, которого почти не знает, неким Пьером-Антуаном, который отличался периодическим ношением галстука-бабочки, а еще гипертрофированной любезностью. В отдельном кабинете мужчины задают ей вопросы. Она отвечает без запинки, немного в духе экзаменовки, но в своем материале она как рыба в воде. Мясорубка длится около часа, после чего Марк смотрит на часы.

– Что ж, достаточно. Все в порядке. Во вторник мы едем к клиенту вместе.

– В По?

Марк уже убирает свой ноут. Пьер-Антуан улизнул, бросив робкое «до свидания». Они остались вдвоем, Элен сидит, Марк стоит.

– Да, поедем поездом, а на месте возьмем машину. Моя ассистентка пришлет тебе все по мейлу.

Все выходные Элен трясется, не зная, что означает это предложение Марка – одолжение или наказание. Во вторник, уже в поезде, Марк ничего не объясняет. Сняв ботинки, он отвечает на почту, работает с документами, делая подчеркивания двойным красно-синим карандашом, выходит в тамбур, чтобы сделать звонок, оставляя легкий шлейф из запахов носков и парфюма. Едут они, разумеется, первым классом, у всех работников компании есть такое право, но, несмотря на комфортные условия для работы в пути, Элен почему-то не способна сконцентрироваться. Дорога заняла почти весь день, а начальник сказал ей едва ли три слова.

По прибытии в университет По Марк с места в карьер успокаивает клиента. Мол, для WKC это дело привычное, они знают, что делать, все пройдет отлично. Конечно, это дорого, но таковы уж рыночные расценки. Президент университета поручает их заботам завхоза, который провожает их до выбранной аудитории – приятное чистое помещение, окна выходят на реку. Даже термос с кофе уже стоит.

– Это не годится, – заявляет Марк.

– Как так?

– Слишком мало места, нет света. И слишком далеко от сотрудников. Найдите что-то другое.

– Но это все, что есть.

– Найдите.

На поиски нового помещения уходит два часа, причем подключился смотритель, две секретарши и, как ни смешно, электрик. Наконец, находят то, что устраивает Марка. Туда им приносят все подготовленные документы. И они с Элен немедленно зарываются в них, хотя уже получили большую часть в электронном виде. Через три часа работы Элен все же решается выйти покурить, но ее босс остается сидеть в носках на ковре, уперевшись лбом в ладонь и не отрывая глаз от ноутбука.

Позже в тот вечер Элен с Марком ужинают вдвоем в небольшом ресторанчике недалеко от отеля. Она заказала тартар, он – кальцоне с салатом. Каждый кусок он заворачивает в большой лист зелени, а потом разрезает его, тяжело налегая плечом. Еще им принесли бутылку газированной воды и кувшинчик «мадирана». В деловых поездках Марк пьет только воду, так что вино предназначено для Элен, и вскоре она чувствует, как напряжение последних дней под мягким воздействием напитка спадает. Она даже отваживается задать несколько вопросов, на которые Марк охотно отвечает, голос немного сиплый от еды, говорит он быстро. В конце концов, из-за обманчиво веселой атмосферы она заходит немного дальше:

– Я очень рада, что работаю с такими людьми, как вы.

Марк поднимает на нее свои желтые глаза с тяжелыми веками и какой-то миг изучает ее, словно убеждаясь, что это не сарказм.

Элен чувствует, как кровь приливает к лицу.

– Я хочу сказать, мы же с вами не в какой-то левой конторе. Я не особо корпоративный персонаж, но ведь это что-то да значит!

– Да ладно тебе! В профессии нас считают деревней. Спроси в «Делуатт» или в этих прелестных частных конторах, которые занимаются крупными слияниями и поглощениями. Даже в «Мерсер» нас считают грязью.

У Элен аж челюсть отвисла. Потом она выдавила:

– Тогда – почему?..

– Что?

– Почему вы здесь? Ведь вас с руками оторвут где угодно.

Кстати, недавно кто-то рассказал ей, как Марк проявил себя в процессе очередной реорганизации, действуя почти наощупь, изучая данные, как шеф-повар пробует соус, и определил критическую точку в пять секунд: «Нашел, вот здесь в отделе закупок. У вас там сидит сотрудник, который не справляется». Клиент был поражен. В этом и абсурд пополам с магией. И в итоге Марк оказался прав.

– WKC имеет то преимущество, что не стараются пустить пыль в глаза. Им плевать, из какой ты семьи, как тебя зовут. И даже, в общем, на твое образование. Ты же из Лионской школы, кому не знать, как тебе.

Элен кивает, а он, довольный произведенным эффектом, проводит языком по зубам, слизывая остатки салата.

– Ладно, шучу. Главное здесь, что меня никто не пасет и что мне не отказали в партнерстве по той причине, что рылом не вышел.

В последующие дни Элен наблюдает его методы вплотную – как он управляет клиентом, выслушивает его, потакает его слабостям, но и жестко осаживает, что, похоже, очень тому импонирует.

– Ты должна понять одну вещь. Клиент – существо тревожное, потому что у него есть запрос и неизвестно, будет ли он удовлетворен. Он боится сделать неверный выбор. Боится, что его облапошат. Он живет в вечном страхе, жаждет обрести хозяина и успокоиться.

Подобного рода истины Элен не могла узнать в бизнес-школе или из учебников. Она постигает их здесь, в По, в аудитории, залитой чудесным октябрьским светом, слегка ошарашенная, в ауре едва уловимого запаха носков и дорогого парфюма Марка. Больше всего ее поражает в нем сочетание проницательности и шулерства, на грани цинизма. Марк – мастер афоризмов вроде: «Наша работа состоит в том, чтобы делать уборку в пустых комнатах» или «Консультант – это чувак, который одалживает у тебя часы, чтобы сообщить тебе время, а потом исчезает вместе с ними». Но за этими хокку меркантилизма она угадывает его острый взгляд, его талант дербанить данные, когда он, словно трюфельная свинья, своим мощным всепроникающим рылом пробирается среди колонок и таблиц, органиграмм и отчетов о расходах, непреклонный, словно плуг, вздымающий пласты чисел, во всем этом чувствуя себя привольно, превращаясь всем телом в насос, клизму, с наслаждением развалясь в этом святая святых, куда сброшено все грязное белье, где организация выставляет напоказ всю интимность своего нутра.

В этом математическом болоте Марк отыскивает крупицы золота, просеивая тонны грязи и, повиливая хвостиком от возбуждения, чудесным образом находит их. Совещания он не слишком любит. Мужчины, как правило, лгут и хвастают, женщины трясутся и несут чушь. Он убежден, здесь нужно действовать строго дипломатично: делать вид, что слушаешь их, принимаешь в расчет, это своего рода отвлекающий маневр. Еще он терпеть не может жалобы потребителей, его не интересуют опросы, так называемые глубокие исследования, полная профанация – при этом его работа полностью свободна от моральных оков. Это он отдает на откуп другим. Он уже не в том возрасте, чтобы в делах им руководило сопереживание. Его знание механизмов позволяет не думать об участниках процесса. Так что психология – удел дилетантов. А он предпочитает надежность фактов.

После двух дней такого режима Элен вынуждена признать, что Марк значительно расширил ее представления о профессии, и пусть она при всем желании не могла бы перенять его стиль ведения дел, но и относиться к работе, как прежде, больше не способна. В четверг вечером они, как и прежде, ужинают вдвоем в том же ресторанчике. Марк выглядит довольным и полным энергии, улыбается, но не уточняет, что именно его так радует – факт скорого возвращения в Париж или прогресс подопечной.

– Сегодня выпьем аперитив. И вина закажем, – говорит он, затем проверяет свой «блэкбери». – Наш поезд только в десять утра. Полно времени.

Они остановились на турнедо Россини и бутылке «Шатонеф-дю-пап», которое считается не таким тяжелым, как вина юго-запада региона. Их беседа крутится в основном вокруг работы, общих коллег. Марк проявляет себя одновременно великодушно и мелочно. Он жалит, как оса. Почти никто не заслуживает доброго слова. Лентяи, подхалимы, бездари, блатные, кретины, тупицы, трепло – оскорбления так и сыпятся. Элен хихикает и поддакивает. В этот момент, в парах вина и взаимной симпатии, ей кажется, что босс весьма хорош собой. Они пьют кофе, на посошок, а надевая плащ, Марк говорит, мол, это просто дебилизм, так рано расходиться. Его очарование немного меркнет. Она инстинктивно избегает мужчин такого типа – крепких, властных, которые тебя притягивают и не отпускают, неприятных, но сексуальных, успешных, обросших жирком и житейским опытом.

– Я, пожалуй, пойду спать, – говорит она.

– Даже не думай. Давай выпьем по последней, нам не повредит.

Ее немного успокаивает то, что он, похоже, в своих мыслях, этакий краб-отшельник, только с золотой картой. Он оплачивает счет и оставляет щедрые чаевые, чем растапливает сердце молодого официанта. В итоге Элен соглашается, впрочем, он фактически не спрашивал ее согласия, и они вдвоем шагают по улочкам этого городка, до которого еще не дошла культура загулов в вечер четверга. Сейчас прохладно и сухо. Элен просто идет за боссом, который ничего не говорит, но по его учащенному дыханию и нетвердой походке ясно, что он уже как следует накачался. Вскоре они оказываются перед «Уилсоном», затрапезным клубом: в тяжелой деревянной двери проделано маленькое окошко. Вышибала ведет их через длинный коридор, где уже гулко ухают басы, а оттуда они попадают в огромный зал с бесконечной барной стойкой и двухуровневой танцплощадкой, где дергаются несколько особо отвязных танцоров. Впрочем, посетителей не так уж мало, если только это обманчивое впечатление не создается благодаря зеркалам и сумасшедшему мерцанию света.

Марк направляется к бару, а Элен щурится, словно это может как-то снизить оглушительный уровень звука. Как же давно она не была в клубе! К ней возвращается приятное, хотя и немного бесстыжее чувство – басы отдаются у нее в груди и в висках – власти молодой женщины на этой бирже низкопробных желаний. Плюс парижское снобство – ведь это клуб провинциальный, то есть не особо продвинутый, а Элен теперь при деньгах, у нее хорошие связи, и каждый сезон она почти машинально перенимает очередную модную фишку, рожденную на берегах Сены, пока та с опозданием катится до отдаленных мест. По крайней мере, такой она выглядит в собственных глазах.

Но это отношение свысока нужно, скорее, чтобы успокоить саму Элен, ведь на танцполе отрываются двадцатилетние девчонки в прозрачных маечках, смотреть на которых ей досадно. Впрочем, на парней тоже – все в майках, так странно. Они с Марком обмениваются парой реплик, не слыша друг друга, она кивает и чувствует, как по позвоночнику струится влажное тепло. Закурив сигарету, она замечает одного чудного коротышку, с усиками, в спортивном костюме, который выделывался, довольно противно, не сводя глаз со своего отражения в зеркале. Марк тоже его заметил. Они обменялись понимающим, иронично-презрительным взглядом, после чего уселись на диванчик, с которого как раз встали две парочки.

– Сегодня здесь битком.

– Что?

– Битком, говорю.

– Ага.

Тут официантка в обтягивающей майке Johny Walker приносит бутылку виски, ведерко со льдом, два бокала и кока-колу.

– Это еще что?! – воскликнула Элен. Она считает, что и так уже хватит.

– Ерунда. Я заказал.

Не вполне ясно, что Марк имеет в виду: что это за его счет или что он взял бутылку для себя. Впрочем, он уже протягивает ей стакан, в который плеснул:

– Колы?

Элен читает по его губам и отрицательно качает головой, потом кладет себе щипцами два кубика льда. Сколько раз она бывала в подобной ситуации: голова начинает идти кругом, возбуждение нарастает до предела, возникают порывы, будто бы ей несвойственные. В юности, когда она круто тусовалась, у нее случался полный отрубон, моменты чистого счастья, после которых она не могла ничего вспомнить и мучилась смертельной жаждой. Она просыпалась спозаранку в неизвестно чьей квартире, вся помятая, грязная. Приходилось собирать вчерашний маршрут по обрывочным воспоминаниям. Позднее она начинала слать сообщения подружкам, чтобы восстановить картину: «Надеюсь, я не совсем мозги потеряла? Во сколько мы вообще вернулись?» Какие-то ответы приносили чуточку облегчения, другие – такие откровения, которые следовало забыть, пообещав себе: это в последний раз. У Элен было немало таких скелетиков – парни, которые ее отымели, остатки кокаина на ободке унитаза, следы рвоты в волосах, кошмарные воскресенья с головой под одеялом, желание сгореть со стыда, ведь не существует губки, чтобы все это стереть. Особенно ей хотелось понять, кто она – та, другая Элен, которая узурпирует ее место в момент безудержного опьянения. Или это и есть настоящая она?

Тем временем ее начальник уселся с комфортом, скрестив ноги, вытянутая рука на подлокотнике диванчика, бокал на пузе – и с наслаждением наблюдает за извивающимися телами в полуметре от себя. Он снимает пиджак, и во время этого движения обнажается обычно прикрытое место между черным носком и брючиной – полоса бледной кожи. Элен охватывает дрожь. Она ставит бокал на столик. Смотрит на часы: час ночи, уже завтра. От сигаретного дыма щиплет глаза. Басы отдаются аж в висках. Марк склоняется к ней. Она видит его губы, капли пота на лбу, белизну зубов, дающих отпор темноте. Покрутив пальцами в ушах, она дает понять, что ничего не слышит. Тогда он приподнимается и придвигается ближе. Его рука теперь касается ее спины, и она невольно вдыхает его запах – ветивер, за ним что-то более мягкое, почти сладкое. А он говорит ей на ухо:

– Потанцуем?

Секунду она колеблется. Потом говорит с улыбкой:

– Нет. Кажется, я слишком устала.

Его лицо вытягивается. Она вглядывается в него, непроницаемое, немного плоское, в эти неестественно белые зубы. Он поднимается и разглаживает брюки.

– Уверена?

– Да-да.

Тогда он идет на площадку один и начинает танцевать сам по себе, втирая подошвы в пол, подняв руки и закрыв глаза. Его лицо блестит в разноцветном мельтешеньи. Элен делает еще один глоток виски, глядя, как ее шеф извивается с абсолютно серьезным видом, в полном упоении глубокого, одинокого, цельного движения.

Вдруг музыка обрывается, и по довольному рокоту в зале она понимает, что местные наконец дождались любимого момента. Молодняк обменивается улыбками, все готовятся, кое-кто обнимает друг друга за плечи. После вступления певец скандирует свой торжественный речитатив, и его подхватывают пацаны с искренне трагическими лицами:

Песня, которую Элен знает наизусть, как, собственно, и вся страна. В каждой деревне, в каждой дыре, на свадьбах и балах, на «Ностальжи», на Новый год – всегда настает ее время, с этим протяжным началом, цыганщиной в середине, плавным крещендо и внезапным чеканным: та-татата-дам. На ее глазах двадцать танцоров вдруг начинают мерное движение, отбивая ритм песни прижатыми вместе ногами, с задранным подбородком – этакие смешные солдатики. А Марк куда-то исчез, словно поглощенный этим апофеозом марширующих. Перед ней – только неуязвимые юные тела, все те же, что она помнит со времен студенчества, что видела на вечеринках, которые студсовет закатывал по любому поводу и которые неизменно завершались именно «Озерами Коннемары» – а чем они хуже мажорских школ.

Вспышка воспоминаний. Ее маленькая квартира-студия в Экюй, вечеринки с бесплатным баром, а на уикенде посвящение в студенты, организованное в кемпинге недалеко от Монпелье, где старшие принуждали новичков пить, и рыдающая Бланш Гетц, в одних трусиках и лифчике в своей палатке – причина слез так и осталась тайной. Гостиничный комплекс, привлекающий будущую клиентуру, пригласил их на выходные покататься на лыжах в Валь Торанс. К счастью, Элен, уроженка Вогезов, смотрелась на красной трассе очень неплохо.

И снова «Коннемара» – она только переехала в Париж и почти каждый вечер тусовалась с Жюльеном, Леандром и Клеманс. Все они только пробовали жизнь на вкус; парни снимали вместе квартиру, Клеманс обосновалась у тетки. Они еще некоторое время вели подзатянувшуюся студенческую жизнь – много гуляли, спали с кем попало, без фатальных последствий. Впрочем, им хватало головной боли. Пусть они и витали в облаках, но знакомство с рабочей кухней не обошлось без крушения иллюзий. Обучаясь в своих престижных школах, они мечтали о карьерах предпринимателей, менеджеров, экономика была для них территорией завоеваний. В реальности же работа сводилась к заполнению таблиц, роли мебели на совещаниях, пресмыканию перед вышестоящими и клиентами, продаже воздуха и насмешкам коллег. Когда они встречались своей четверкой, то не затрагивали тему работы, предпочитая верить, что эта гниловатая сторона жизни – лишь своего рода инициация, причем временная. У Леандра с Жюльеном они пили купленный по нереальной скидке в ближайшем «Монопри» четырнадцатиградусный кагор, от которого язык становился фиолетовым. Потом танцевали под Jamiroquai и Бритни, Daft Punk и Сарду, пока кто-нибудь из соседей не начинал орать. Беднягу звали на вечеринку, кое-кто порой вызывал наряд, но легавые проявляли снисходительность: эта молодежь опасности не представляет.

Элен продолжала общаться с однокашниками в длинных цепочках групповых чатов в мессенджере. Они делились профессиональными лайфхаками и много хохотали, периодически устраивали загородные уикенды с барбекю или вечеринки у бассейна. Казалось, старые добрые времена, вот они, лишь руку протяни. Например, они компанией как-то отправились в круиз на Киклады. Встречали рассвет в Эгейском море после бессонной ночи, растянувшись на палубе, все с бронзовой кожей, под серенаду Сарду – сказка.

А летом 2001-го Клеманс с Леандром поженились, в Дроме, на бывшей ферме, отреставрированной родителями невесты. Будущие супруги подкатили к церкви на «Роллс-ройсе». Несколько мужчин были в жакетах с длинными фалдами, иные и вовсе в военной форме. Кавалером Элен тогда был выпускник ESSEC, коллега Леандра в отделе BNP по работе с клиентами. На той свадьбе Элен познакомилась с привлекательным, крепко сбитым парнем в светлом костюме с галстуком шелкового трикотажа. У него был подчеркнуто британский флер, что очень приглянулось девушке. Звали его Филипп Шевалье, и они вдвоем танцевали под покровом белого шатра рок-н-ролл и медляки. Уже за полночь какой-то умник завел ту самую песню Сарду, и все гости тут же слетелись на танцплощадку, вопя и прыгая, как подростки. Все они были еще так молоды, так верили в успех, жили на одной волне со своей эпохой. Элен с Филиппом договорились созвониться, но ни один из них так и не решился проявить инициативу, и все шло своим чередом, пока совсем случайно они не пересеклись спустя несколько лет в японском ресторане в семнадцатом округе. И он смотрел на нее с тем же особым выражением – и жадным, и насмешливым. Тогда они начали встречаться, спать друг с другом. Этот мужчина приносил ей наслаждение и муку. Она не могла позволить ему уйти.

А на танцполе клуба «Уилсон» музыка окончательно стихла, и танцоры, как обычно, немного побурчав для виду, разбрелись прочь. Тут Элен снова заметила Марка: с бокалом в руке он продолжал покачиваться в неслышном ритме, одинокий до трогательности. И теперь в этой пещерной атмосфере, в дымке табачного дыма и внезапной, пугающей тишине, что обрушилась на них после урагана вечеринки, он напоминало ей безнадежно утопающего.

Жерар Маршаль не болен.

Ну ладно, иногда чердак у него протекает, но, чтобы там ни болтали докторишки и его сын, он не болен.

Конечно, в свои семьдесят три он уже не мог отбарабанить с ходу басню Лафонтена. Хотя, кто знает, по сравнению с нынешней тупоголовой молодежью… В его время у людей не было кучи дипломов, зато они умели нормально читать, писать и считать. Сейчас же грамота, как и все остальное, летит к чертям собачьим. Его школьный аттестат сгодился бы не хуже их хваленого бакалавриата.

Нет, он не болен. Просто немного устал, вот и все.

Этим декабрьским утром Жерар, сидя на кухне за чашкой кофе, чувствовал неподъемную усталость. Он столько горбатился всю жизнь. Так что усталость до какой-то степени – штука естественная. Да и у его отца была память была ни к черту: он вечно все терял, не мог запомнить даты рождения собственных сыновей. Жерар улыбнулся. Вот были времена. Тогда мужчины не должны были вечно пахать. И все так ясно стоит перед глазами: лицо отца, усы, светлый взгляд. И мать. Стоило всплыть слову «мама», и его охватил неожиданный прилив чувств. Такое случалось с ним все чаще. Пусть память подводила, но воспоминания теперь стали ярче, чем раньше. Он как сейчас видел школьный двор Шамбовера и своих друзей: Бино, Юбера Лебона, качка Монса и Роберта Спинерни – вертлявого, нервного. Однажды ему поручили расставить скамьи в церкви, так он умудрился застрять среди них – никто так и не понял, каким образом.

Старик встал, чтобы донести чашку до посудомойки, и кот улучил момент, чтобы украдкой потереться о его ноги. В ответ хозяин с усилием погладил его по холке, затем бросил взгляд в окно. Трава во дворе была покрыта тонкой изморозью, все те же старые деревья очерчивали всю ту же границу вдоль дороги, что и прежде. Он вновь видел, как Кристоф гоняет на коньках по замерзшему прудику. При этой мысли он улыбнулся, лицо озарилось бледным утренним светом. Образы прошлого мечутся у него в голове, подобно языкам пламени в печке.

Жерар поднялся на второй этаж, шурша тапочками по ступенькам, и стал приводить себя в порядок, стараясь при бритье не оставлять волосков над верхней губой и по линии челюсти, как с ним порой случалось. Он уже с трудом узнавал себя в зеркале. Волосы сильно поредели, лицо стало каким-то птичьим, а еще он исхудал, хотя всю жизнь был крепышом, а к пятидесяти даже наел бока. Сильви посадила его тогда на жесткую диету, чему он с ворчанием возмущался. Ему приходилось довольствоваться бобами или стручковой фасолью – ни картошки, ни кусочка мяса в тарелке. А теперь Кристофа беспокоит отсутствие у отца аппетита. «Должно быть, ты забываешь поесть, как еще это объяснить!» Вроде даже заставил его встать на весы, чтобы убедиться. Вечно они докапываются, когда уже кончится эта долбота.

В своей комнате он немного помедлил перед раскрытым шкафом, набитым одеждой, которую он ни разу не надевал – разумеется, самой нарядной, хранимой, по старой привычке, для воскресений и особых случаев. Но таковых почти не выдавалось, разве что охота или приезд внука.

А мальчика ему больше не привозили.

Он оделся, как обычно, в джинсы, футболку и свитер с горлом на молнии с закатанными рукавами. Перед тем как спуститься вниз, он заглянул в комнату Габриэля. Тут пока ничего не изменилось. Мать увезла мальчика два дня назад. Дед тогда ни сказал ни слова, но с тех пор не переставая думал об внуке. В последний день малыш обнял его крепко-крепко, вжавшись головой в живот, а он провел ладонью по его легким, как пух, волосикам. С того момента в нем словно засела бомба замедленного действия.

На нижнем этаже он натягивает тяжелые турботинки, куртку, вязаную шапку в цветах триколора. Кот следил за каждым движением хозяина, переходя следом за ним из комнаты в комнату. Потом Жерар направился в гараж. Там он ненадолго задержал взгляд на двух карабинах, прикованных цепью в ружейном шкафу. Полуавтоматическая винтовка «Браунинг» и его гордость – «Сауэр 404», идеал послушности и надежности, купленный за бесценок на аукционе. В иные годы он владел аж семью стволами разных калибров – для охоты и на уток, и на крупного зверя. Но потом все пришлось распродать. Поиск покупателей в интернете взял на себя сын. Но он, Жерар, должен был оставить у себя хотя бы винтовку.

Потому что одно он знал точно. В этой жизни надо уметь давать отпор.

Он припомнил, как в его детстве другие парни из района Бельвю постоянно нарывались на местных отморозков. Так однажды Юбер Лебон схватил одного из них и отделал здоровенной балкой – и с тех пор о шпане больше не слышали.

В те времена Жерар и его товарищи ходили повсюду со стальными шарами в кожаных мешочках на длинном пеньковом ремешке. Они постоянно вертели эти штуковины над головой, когда шлялись по своему району многоэтажек, заселенном сплошь молодыми семьями послевоенного поколения. Вроде как в шутку, но готовые тотчас применить ее на практике, если кто-то на них наедет. Жерар часто представлял себе, насколько опасной была такая самодельная праща. Несомненно, ею можно было и убить.

Тут он заметил, что и сюда, в гараж, за ним увязался кот. Он ухватил его за загривок, отнес обратно в дом и запер. Зверь тоже был не первой молодости. Пусть сидит в тепле. После этого, оставив карабины в шкафу, Жерар вышел на улицу. Утренний воздух щипал за нос, предвещая прекрасный зимний денек, чистый, что новенькая монетка. За ночь столбик термометра упал до семи градусов, так что пейзаж казался хрустким и ломким от морозца.

Подойдя к грузовичку, он заметил на дверце новую вмятину и провел кончиками пальцев, чтобы убедиться в ее существовании. Металл ледяной, повреждение несомненно. С некоторых пор он регулярно обнаруживает на машине все новые, необъяснимые царапины. Ему даже пришлось поменять бампер, выпрямить погнутый диск. Он начал подозревать, что у кого-то явно на него зуб. На этом фоне теперь он парковался у «Леклерка» как можно дальше от входа, пусть и приходилось дольше идти, потому что на парковках народ охреневший – и водители, и всякие кретины. Обычно, обнаружив очередную вмятину, Жерар испытывал приступ дикого гнева и потом долго строил планы мести, а также придумывал самые что ни на есть радикальные политические меры. Ибо приходилось признать, что в основе большинства проблем – всеобщее раздолбайство: французы совершенно одичали и даже стали опасны по причине лени и эгоизма. Он мечтал, чтобы кто-нибудь уже вмешался в этот бардак. Слишком долго все шло бесконтрольно, вот-вот могла разразиться гражданская война. Он почувствовал это раньше многих – его непутевые жильцы послужили для него знаком. Но при виде новой выбоины в бочине он лишь шмыгнул носом и, сев за руль, и думать об этом забыл. Его внимания требовали куда более серьезные заботы, причем не здесь.

На коротком участке дороги к центру Корнекура он не встретил ни души. В какой-то момент над ним пронеслась паутина проводов ЛЭП. Потом он миновал безмятежную очередь одноэтажных домов, казарму, кольцевые развязки, еще закрытый магазин «Все для рыбалки». Мирное субботнее утро, словно мертвое.

Однако, по размышлении, ему казалось, события несутся с бешеной скоростью. Хотя, возможно, некоторые из них тонули в тумане. Бывало, что Жерар терял целые дни, как теряют ключи или мелочь. Когда Кристоф напоминал ему о каком-нибудь их разговоре, он, конечно, делал вид, что все помнит, хотя на самом деле совершенно не представлял, о чем речь. Иногда он обнаруживал в кармане или в бумажнике чеки на огромные суммы – и не имел ни малейшего представления, откуда они. Сто пятьдесят евро, «Брикорама», краска и лампочки. Какая еще краска, какие лампочки? Или вдруг по почте приходила теплая пижама, а ведь он ее не заказывал. Или он открывает верхние дверцы шкафа, чтобы положить рулоны туалетной бумаги – а полка уже забита ими под завязку. Таким стал его мир, весь в провалах, целые недели загадочных событий и вопросов, на которые нет ответа. Ему постоянно приходилось импровизировать в разговоре и выдумывать всякие оправдания. Потому что отлично понимал: стоит раз оступиться – и его упекут в больничку или, того хуже, запрут в доме престарелых с вечным запахом хлорки, куда швыряют людей, как на свалку. Теперь он должен остерегаться близких и незнакомцев, все время быть начеку и без конца латать свою протекающую со всех сторон посудину.

Оставался один внук.

Мальчуган не судил его. Иногда называл «бедный деда», потому что ему объясняли, дедушка болеет. Но, за исключением этого, Габриэль относился к нему так же, как прежде. Не сомневался в его словах. Протягивал ему свою ручку с таким безмерным доверием, что старик предпочел бы жизнь отдать, чем выпустить ее. Они гуляли вдвоем по лесу. Дедушка забирал внука из школы, угощал булочкой с шоколадом, потом еще покупал любимые кисленькие конфеты. Ну да, вредно для зубов, но малыш так радовался – а это главное. Еще они вместе до одури смотрели телевизор, все эти идиотские современные мультики с дебильными кроликами и супергероями в пижамах. Старик частенько засыпал под них, и это были его лучшие сиесты.

Работать дедом было чем-то естественным. А вот со своими сыновьями это пришло не сразу. Он помнил, как был в роддоме, когда родился первенец, Жюльен, – маленькое тельце, пухловатое и красное, лягушачья мордочка. Сразу было ясно, что он провел месяцы, плавая в жидкости и, хотя Жерар знал, это его ребенок, его плоть и кровь, но чувства были смешанными – тревога, долг, почти отвращение. Разумеется, со временем они с сыном друг к другу привязались, но только до пубертата, когда Жерару опять пришлось отойти в сторонку и с легкой гадливостью наблюдать новые метаморфозы. По правде сказать, ему категорически не нравилось, во что превратился его старший сын: он говорил и двигался, как мелкий шпаненок, напоминал арабских подростков из квартала Пресвятой Девы, с которыми и тусовался: расхлябанный вид – спортивки, джинсовка, вечно скучающее выражение, покрасневшие глаза. Сильви говорила: это пройдет. Но это заняло уйму времени, и в итоге они так до конца и не примирились. А в один прекрасный день Жюльен собрал монатки и, не попросив ни помощи, ни денег, снял в городе однушку – он тогда уже учился в техникуме. Жерар решил, мол, ничего, вернется, поджав хвост. Но с тех пор Жюльен ни разу не переступил порог отчего дома.

С Кристофом все было иначе. Этот парнишка никогда не доставлял проблем. А потом увлекся хоккеем, всерьез. Если бы только у него не появилась эта девка, на которой он свихнулся и которая через двадцать лет принесла им это огромное горе.

Когда Габриэль родился, Жерар уже привык к одинокой жизни в большом доме, этакий крепкий старикан, к услугам которого были все удовольствия – охота, собственный сад, подписка на Marianne[5], со своими закоснелыми привычками и легкой досадой, что приходится тянуть эту лямку. А еще это ощущение, что все постоянно к нему лезут, что люди сделались крикливые, навязчивые, какие-то безумные существа. Рождение мальчика стало для него светом в окошке. Стоило только посмотреть, как он ползает на четвереньках или размазывает по волосам пюре, как старик убеждался: оно того стоило. Значит, счастье все-таки существует.

Вскоре Жерар добрался до центра Корнекура, но на перекрестке с круговым движением между мэрией и бывшим домом священника его вновь накрыло помутнение. Совсем не понимая, что он здесь забыл, он сделал по инерции два круга, а потом поехал к новому жилому кварталу, что возвели рядом с заводом, сразу за теннисными кортами.

Злые языки прозвали эти места «Турляндией», хотя мало кто понимал связь этого названия с национальной принадлежностью его обитателей или строителей. Но, как бы то ни было, поселение разрослось подобно эпидемии краснухи – взявшись словно ниоткуда и поглотив целые гектары, насколько хватало глаз. Там теснились домик на домике – в основном скромные, одноэтажные, порой весьма претенциозные, например с башенкой или псевдоантичными статуями на газоне, и все они тянулись вдоль улиц с разномастными названиями. По весне эти постройки, в плетении глициний и рододендронов, словно наряжались для участия в несуществующем конкурсе цветочного искусства, в котором побеждали одни и те же претенденты. Складные бассейны доставляли массу неудобств, но и радости тоже. По вечерам запах жареного мяса поднимался до ноздрей безучастных богов, буквально в каждом гараже затаились газонокосилка и стол для пинг-понга.

Но сильнее всего в этом месте чувствовалась глухая ярость – из-за расслоения.

Ведь здесь, впрочем, как и повсюду, свобода воспринималась таковой только за забором, потому все и отгораживались, кто живыми туями, кто металлической решеткой или стеной бамбука, кто оградами, любовно покрытыми лаком. Каждое частное владение, обозначая свои границы, внешние и внутренние, определяло территории не то чтобы герметичные, но позволявшие вкусить ощущение: я у себя дома. Где наконец-то можно было заниматься, чем хочется, быть капитаном корабля и жить по своему вкусу – неважно, провинциальному или супермодному, строгому или изощренному, – но, главное, что никто не смел тебе слова сказать. Каждый участок представлял собой своего рода независимое княжество, со своими законами и посольством – ведь соседи не гнушались, встав на цыпочки, обменяться парой слов через забор, преподнести время от времени свежесорванный салат или одолжить лобзик, и упаси вас бог забыть его вернуть. Частенько жаловались друг другу на шум, на неучтивых соседей и их сад, орущих день-деньской, на собаку, ухитрившуюся незнамо через какую дыру пробраться на чужой участок и навалить там кучу; но главное, что у каждого был свой клочок земли, иллюзия, что ты на нем хозяин, что не нужно опасаться козней феодала или варваров. По сути, все происходящее в этих поселках-близнецах между грядок с помидорами и доверху набитых кладовых было не чем иным, как очередной попыткой обрести свое маленькое счастье.

Однако тем утром эти края выглядели покинутыми, и вид оживляло разве что журчание воды в канале, но и ему на целые километры было некому похвастаться мерцающими черно-коричневыми бликами своих вод под бесцветным нависшим брюхом неба. Ночной морозец намертво приклеил дворники к лобовым стеклам, а побелевшие лужайки, казалось, погружены в колдовской сон. Печальные клумбы в плену асфальта выглядели среди этого безлюдья островками надежды. Возможно, ближе к вечеру кто-то выйдет погулять с собакой или за покупками, но в этот ранний час никто не решался выглянуть на улицу, и только свет в окнах да сияние праздничных украшений нарушали это ощущение торжествующей смерти.

Дважды проехав мимо домика, увешенного гирляндами что твоя рождественская елка, Жерар Маршаль пришел к выводу, что заплутал. Впрочем, нестрашно: его все равно никто нигде не ждет. Он продолжал ехать, медленно, разглядывая каждый фасад, иногда притормаживая, но затем продолжая движение. Наконец он нашел дом с нужным номером на нужной улице. Поискал в бумажнике отрывной листочек, сверился: все точно, номер двадцать два. Припарковался напротив, на нечетной стороне, и стал ждать.

Его сердце билось ровно, спокойно.

Его гнев не поддавался нетерпению.

Малыш уехал. Он больше никогда не будет торопиться.

Немного позже, около десяти, он вышел из машины и перешел улицу, вдыхая на ходу морозный воздух с приятным ароматом костра и окружающий его приглушенный запах асфальта. Потом распахнул решетчатую калитку двадцать второго дома по улице Жан-Монне, издавшую протяжный скрип. Тут же в гараже всполошился пес, и старик поспешно поднялся по ступенькам к двери. Позвонил, стал ждать. Животное, однако, не унималось, и, всякий раз, как оно бросалось на стальные ворота изнутри, те издавали оглушительный лязг, оскорбительный в стоявшей тишине, и тут же раздавался бешеный скрежет когтей по металлу. Этот грохот дико действовал на нервы, и старик пожалел, что не захватил с собой карабин. Он представил, как всаживает в зверюгу пару пуль крупного калибра, и эта мысль так ему понравилась, что он не удержался от ехидного смешка. Тем временем никто не спешил ему открывать. Он позвонил еще раз. Звон колокольчика снова протяжно рассыпался внутри дома, пес же продолжал бесноваться. Обернувшись, чтобы оглядеть окрестности, Жерар вроде заметил, как в другом конце улицы шевельнулась занавеска, но, возможно, ему лишь показалось. Наконец из гаража раздался мужской голос, приказы и угрозы. Несколько глухих ударов, скулеж пса, долгожданная тишина.

Ворота гаража открылись внутрь, и оттуда выступил хозяин владений – в шортах и шлепанцах, с накинутой на плечи желтой толстовкой. Он был не выше метра шестидесяти и своими очками без оправы и белесыми, очень тонкими волосами немного напоминал велогонщика Лорана Финьона, только казался еще более выцветшим и странным, вызывая неприятные ассоциации с паутиной или пенкой на молоке. Этот полупризрак с трудом удерживал довольно крупного бриара. Шагнув вперед, он раздраженно спросил:

– Чего надо?

– Хочу увидеть пацана.

– Чего?

– Вашего пацана, засранца этого, – добавил старик.

Мужчина помолчал, сдвинув брови.

– Да кто вы такой и чего хотите?

Жерар угрожающе направил на него палец, его рот искривился от негодования:

– И на вашем месте я бы не строил из себя качка.

На миг мужчина застыл от изумления, уцепившись за собаку, как за спасательный круг.

– Вы ненормальный? Что вообще происходит?

Жерар покачал головой, с горечью и досадой. Он-то знал, почему он здесь.

– Ладно, убирайтесь-ка отсюда. Или я звоню легавым.

– Поздновато будет, – ответил Жерар.

– Предупреждаю, я сейчас собаку спущу.

– Да плевать я хотел на вашу шавку. Вас это вообще не касается.

Ситуация однозначно становилась все более абсурдной, и куда больше, чем само вторжение незнакомца, хозяина беспокоило ощущение невозможности, нарастающего безумия ситуации. По улице пронесся леденящий порыв ветра, подметая пустоту, и собака дернулась, будто решив вырваться от хозяина, за что тотчас получила резкий удар по морде. Она заскулила, прижав уши, и уселась на бетонном участке, выжидая более удачного случая, чтобы сбежать. А в гараж тем временем спустился ребенок. Он был босиком, в пижамке. Тот самый Килиан.

– Домой! – тут же приказал отец, повелительно указав назад.

Но мальчик, бледный, пораженный этой сценой, застыл на месте, безотрывно глядя на деда своего товарища и не произнося ни слова.

– Домой, ради бога!

Хозяин-альбинос чувствует, как почва уходит у него из-под ног. Он хватает сына в охапку. Пес тут же рванулся в сторону и начал лаять.

– Вот ты где, мелочь вонючая, – говорит Жерар бесстрастным тоном.

Но в нем звучат и другие ноты – печали и гнева. Возможно, отчаяния. Мальчик же пытается вырваться из рук отца и слабо улыбается. Волосики у него светлые-светлые, взгляд ласковый, пусть и немного растерянный. Одна штанина задрана выше колена, и кожа, даже на расстоянии, кажется удивительно нежной.

– Это все ты, – повторяет Жерар.

– Да что за хрень! Что вы вообще несете?

Жерару не в чем оправдываться. Одним взглядом он вычисляет кратчайший путь к гаражу и, расставив руки, начинает спускаться по лестнице. Этот маленький говнюк навредил Габриэлю. И тот уехал. Старик выстроил эту простую логическую цепочку, предельно упрощенную, но позволяющую выявить причины произошедшего и определить виновника постигшего его несчастья. Неразрывная петля умозаключений крутилась у него в голове уже много дней. Он застрял в ней. Она все объясняла, пульсировала по ночам в его мозгу, когда он не мог заснуть, подчиняя себе все прочите мысли.

И этот мальчишка – все, что у него осталось.

Тут странное клацанье выводит его из глубокой задумчивости – он приходит в себя, словно воспряв ото сна, и резко останавливается. Там, в гараже, Килиан дрожит от холода, стоя на бетоне босиком и стуча зубами. Жерар слышит за спиной низкое урчание мотора и оборачивается, как раз когда посреди улицы тормозит «рейндж-ровер», из которого выходит мэр Корнекура.

– Ну, что стряслось? Что это на тебя нашло?

Старику понадобилось несколько секунд, чтобы узнать своего старого кореша, зато после этого его поведение резко меняется – и он коротко по-дружески машет папаше Мюллеру. Затем он быстро смотрит за плечо и констатирует, что Килиан, его отец и собака уже исчезли. Остался только пустой гараж с металлическими стеллажами и банками на них, пылесос «Керхер», санки, а еще – солидная жевательная кость из буйволиной кожи, наполовину изгрызенная.

– В чем дело? – повторил Мюллер.

– То есть?

– Мне позвонили соседи. Похоже, ты снова решил устроить дебош.

– Снова?

Жерар крепко задумался, что имелось в виду. Но решил не погружаться в эту тему. Все чаще слова, что говорили ему другие, казались ловушкой, так что он предпочитал делать вид, якобы не слышит. Ведь в итоге ему снова попытаются внушить, что он теряет рассудок.

Как бы то ни было, он и правда не видал этого старого лиса Мюллера целую вечность. Может, уже много лет. Однако он все помнил – барбекю с остальными родителями из команды, турниры и лотереи, избирательную кампанию, когда он работал в избиркоме и видел почти в каждом конверте для голосования это имя: Поль Мюллер. Дружба с ним льстила Жерару. Тот когда-то даже купил у него авто, и потом они отлично обмыли сделку. И вот он, мэр Корнекура, здесь, зимним днем. Жерара снова охватывает это странное чувство текучести происходящего. Он вдруг теряет всякое представление, что он здесь делает. Вот в дальнем конце улицы появилась полицейская машина. Они, даже не потрудившись включить мигалки, приближаются на средней скорости.

– Мы все уладим, – говорит мэр с лукавой ухмылкой.

И делает умиротворяющий жест в сторону машины. Жерар же не чувствует никакой опасности. Он купается в удовольствии от этой встречи, утешении, которое приносят созерцание знакомого лица, звуки речи с тяжелым вогезским акцентом и улыбка, навевающая столько приятных воспоминаний.

Обычно Кристоф совершенно не помнил своих снов. Но тем утром, когда его разбудила Чарли, ему хватает времени, чтобы удержать в сознании образ бассейна в смутном синеватом мерцании. Он открывает глаза, и тут же пропадает все, кроме какого-то неприятного ощущения и учащенного сердцебиения.

– Пора, – говорит она.

Чарли сидит рядом с ним на кровати, такая спокойная. Маленький ночник в их спальне, очерчивая предметы, словно удерживает их на безопасном расстоянии. Кристоф садится в постели. Делает глоток воды, быстро моргая веками, еще тяжелыми, сонными.

– Который час?

– Пять утра, – говорит Чарли.

Они улыбаются друг другу в полумраке. Кристоф отбрасывает одеяло, вздрагивает от холода и резко встает.

– Все хорошо, время есть, – говорит он.

Но сам сразу метнулся к шкафу и достал заранее собранную сумку с необходимыми вещами – ночной сорочкой, бельем, предметами гигиены и книжками, чтобы скоротать долгое время ожидания.

– Не забудь зарядку для телефона.

– Я хочу предупредить маму.

– Давай потом ей позвоним.

В их маленькой квартирке загодя просчитанные сборы проходят без сучка без задоринки. С этого момента каждая мелочь обретает важность. Кристоф принимает душ, одевается, прихлебывая кофе, и бросает последний взгляд на список на холодильнике.

Чарли же просто сидит в кухне с сумкой в ногах, словно нахохлившись вокруг своего огромного живота. Когда Кристоф глядит на него, он кажется ему отдельным объектом, этаким первояйцом, ведущим собственное, независимое от окружающих существование. Сначала в его орбиту они с Чарли вошли, а потом и весь мир. Она выглядит взволнованной, несмотря на то что окружена почти глубоководным покоем. Странное это чувство – будто занялся рассвет. А ты находишься на краю пропасти, когда небо как раз начало светлеть. Соседи еще спят, дом погружен в тишь раннего утра, а в окно видны фонари, фасады зданий и текущая далеко внизу река.

– Все хорошо? – спрашивает Кристоф.

– Да.

Как и всегда, он делает то, что от него ждут. Ведет себя вежливо, не паникует, проверяет карманы: вот телефон, ключи от машины, их документы. Наконец он хватает сумку.

– Ну, поехали.

На светофоре он берет ее руку и какое-то время держит в своей. Не нужно бояться. Все будет хорошо. Чарли не боится. Город раскрывается перед ними в прорезях розово-оранжево-голубого рассвета. Настал драматический момент – прыжок в неведомое. Какая все-таки мудреная вещь, счастье.

В приемном отделении женщина с фиолетовыми веками регистрирует их прибытие с безразличием робота, потом просит подождать в вестибюле – за Чарли скоро придут. Теперь с ней обращаются в довольно неприятной, стерильной, сугубо медицинской манере. Начавшиеся схватки кажутся почти неуместными в идеально-белом интерьере палаты. К ней регулярно заходит медсестра с заплетенными в косу волосами. На ее груди табличка с именем: КОРАЛИ. Она жует резинку, на ней компрессионные чулки и кроксы. Каждый раз, когда Чарли спрашивает, когда ей сделают эпидуралку, та отвечает: скоро. Не прошло и десяти минут, как Чарли хочется одного – умереть. Боль уже охватила ее тело, наползая пиками и волнами, которые врезаются в поясницу, терзая всю спину. Время от времени Кристоф видит, как лицо ее бледнеет, щеки западают, и она крутится в койке вся во власти бури внутри живота.

– Позови ее!

Кристоф подчиняется. Корали является снова, все так же жуя жвачку. Проверяет пульс роженицы, предлагает немного парацетамола. После нескольких бесплодных заходов она, наконец, решает дать им мячик, знакомый по упражнениям при беременности.

– Попробуйте, может, вам это поможет.

Чарли в шоке и только провожает медсестру в синей форме безмолвным взглядом – та уходит, дверь за ней закрывается.

– Да она просто издевается!

Она пока еще не решается наехать на нее, поэтому сосредотачивает свое раздражение на Кристофе, который принимает все с покорностью.

– Может, тебе и правда станет легче.

Взгляд Чарли не оставляет сомнений в том, что она думает обо всем этом. Нужно как можно быстрее найти помощь, причем подейственнее, чем эта херня с мячиком.

Еще минут через десять Чарли корчится от боли, сжав зубы, словно в агонии.

– Иди найди кого-нибудь!

– Анестезиолог вот-вот придет.

Резким рывком ноги Чарли отправляет один кроссовок в противоположный угол комнаты.

– Сделай что-то, мать твою! Мне больно.

Кристоф мчится по коридору сломя голову и обнаруживает Корали в комнате для персонала, где она пьет кофе в компании своих товарок. Все они явно недовольны, когда он врывается, прерывая их болтовню.

– Я насчет жены, ей, кажется, очень…

– Доктор скоро будет.

– Вы не могли бы пока дать ей что-нибудь?

– Нужно немного потерпеть.

– Нет, у нее боли!

Корали со вздохом встает и направляется за ним к палате. Кристоф слышит за спиной поскрипывание ее кроксов по ламинату. Он хотел бы ускорить шаг, но не осмеливается, чтобы не злить эту чертову медсестру, во власти которой сейчас избавить Чарли от боли.

– Так, ну что у нас тут творится?

Чарли стоит на полу на четвереньках в молитвенной позе, приподняв ягодицы, с силой опираясь на руки. Когда она поднимает на них взгляд, обоим ясно: мало что удерживает ее, чтобы наброситься на Корали.

– Дайте мне анестезию!

– Анестезиолог еще не приехал, – невозмутимо отвечает сестра.

Таких баб, как эта, раздутых, как дирижабли, Корали наблюдает каждый божий день. Одни без конца стонут, у других все проходит как по маслу, у третьих с осложнениями, настоящая коррида, которая может продолжаться часами, иногда заканчиваясь трагедией – маленькая синяя головка с пуповиной вокруг шеи, жизнь жестока, так бывает; первородящие с разрывами, тетки, закаленные пятью родами, вся акушерская кухня, без прикрас, рутина. Она утратила сострадание. Привычка взяла свое, профессионализм превыше всего. Не говоря уж о том, что сами врачи зачастую гордятся своим бесстрастием и смотрят на пузатых пациенток с высокомерием верховного бога, имея за плечами семь лет высшего образования. А с этого ракурса, надо признать, все эти бедные роженицы и правда подобны животным и не вызывают особой эмпатии.

– Найдите его! – повторяет Чарли сквозь сжатые зубы. Словно готова укусить.

– Думаю, стоит пойти поискать его, – бурчит Кристоф, которому уже тоже немного поплохело.

– Вам нужно немного потерпеть, – повторяет сестра, ничуть не теряя самообладания.

– А, черт!..

Схватка словно пронзает Чарли, она снова выгибается и переворачивается на спину, руки вытянуты, кулаки сжаты. Потом боль отпускает. Она раскрывает ладони, а из уголков глаз на виски ползут слезы.

– Скажи ей, пусть найдет чертового доктора, или я за себя не отвечаю!

Кристоф, недобро улыбаясь, увлекает медсестру в коридор.

– Знаете, лучше вам делать то, что она говорит.

– Вы тут не одни в больнице.

Кристофа пробивает пот. Он смотрит в окно и шумно выдыхает.

– Там на парковке – машины сотрудников?

Корали с любопытством выглядывает, потом знаком показывает, да.

– Если вы не сделаете что-нибудь, мне придется начать бить стекла.

– Да вы что, ненормальный?

– Найдите кого-нибудь. Живо! Иначе я пойду и разнесу все к чертям монтировкой.

Медсестра, хотя и повидала всякое, все-таки струхнула.

– Я скоро, – бросает она и быстро удаляется, кипя от возмущения.

– Спасибо, – выдыхает Кристоф.

Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, делает глубокий вдох и возвращается к Чарли. Вариантов нет: если его выбесят, он так и сделает.

Через пять минут является накачанный тип с армейской стрижкой и перстнем-печаткой на безымянном пальце. Недовольно подняв бровь, он сверкнул глазом.

– Что и что тут за цирк? Кто у нас вандал?

Кристоф снова улыбается, с дружелюбным и немного смущенным выражением.

– Мы все-таки не на Диком Западе, месье, – продолжает здоровяк.

– Вы анестезиолог?

– А вы – отец?

– А я думал, вы еще не приехали.

Мужчина протянул ему руку, даже не скрывая, как его позабавили угрозы карательной экспедицией.

Чарли на койке ловит слова.

– Вы скажите, если я вам мешаю.

С этой минуты события развиваются более-менее предсказуемо. Чарли перевозят в родовую, где она получает свою анестезию и тут же влюбляется в анестезиолога, словно с картинок из учебника про старую Францию. Периодически к ней подходит медсестра – уже не Корали, – чтобы проверить раскрытие шейки. Она просовывает Чарли в вагину пальцы в перчатке, та терпит, глядя в потолок. Всякий раз медсестра выглядит разочарованной. Надо выдержать это испытание, набравшись терпения. Время тянется, наполненное какой-то странной усталостью – одновременно утомительный и давящей. Сидя рядом с любимой, Кристоф пробует как-то развлечь ее. Берет ее за руку, говорит, что он рядом. Кажется, ее это не колышет. Порой Чарли думает про себя, зачем она вообще в это ввязалась! Но иногда смотрит на Кристофа с нежностью, а потом засыпает. Тогда он играет в «Тетрис» на телефоне и переписывается с приятелями. А когда сообщает отцу, что они в больнице, тот довольно сухо произносит: «Еду».

Через двадцать минут он сообщает сыну, что уже бродит где-то в больничных лабиринтах, а чтобы скрасить часы безделья, покупает что-нибудь в автоматах с напитками. Кристоф не смог его отговорить. Ну и хорошо. Присутствие отца, даже на расстоянии, успокаивает.

После некоторых сомнений он решает написать о событии и Жюльену – отправляет ему сообщение и их с Чарли фотку. Они не виделись с братом уже десять лет. В последний раз, когда тот приезжал из Монпелье на похороны матери.

Именно после рождения Кристофа Сильви ушла с работы из автошколы, чтобы заниматься детьми. Много позже, когда младший сын пошел в лицей, она хотела снова выйти на работу, но за это время рынок труда заметно изменился. В 1975 году было достаточно обладать энергией и желанием работать. В 1990-м же вам бросали в лицо словечки вроде «компетенция» и «гибкость». Разборчивость нынче в моде.

А Сильви уже не хотела идти в рабочие лошадки. Слишком долго она жила в привилегированном положении, да и характер у нее был не сахар. С раскруткой магазина они с Жераром приобрели в о́круге определенный статус – их постоянно видели в мэрии на приемах четырнадцатого июля, они регулярно участвовали в организации праздников и хоккейных матчей. У себя дома они устраивали аперитивы, куда приглашали обеспеченных бизнесменов, заммэра по образованию, супругов-аптекарей, живших по соседству. Шампанское текло рекой, а когда Сильви тянулась за фисташкой, у нее на запястье сверкало золотишко. Они были не то что богачи, но на заработанное могли позволить себе купить «Мерседес», заиметь в каждой комнате по телевизору и обустроить чердак под вторую гостиную. Жерар даже подумывал приобрести небольшой домик в горах, чтобы проводить выходные.

Так что найти работу с мизерной зарплатой, которая к тому же могла перевести их в менее выгодную налоговую категорию – зачем? Вот поэтому Сильви и бросила идею возобновить карьеру.

– Да и вообще, не хочу, чтобы на мне ездили, – бросала она, попыхивая сигаретой.

По правде говоря, Кристоф понятия не имел, чем мать занималась все эти годы, как проводила время. Немного возилась в саду, после обеда смотрела сериалы. Преданно ухаживала за родителями, которые тоже не молодели. Безусловно, ей было тесно в этой жизни в четырех стенах, между верандой с многочисленными растениями и парикмахерской, где она проводила максимум час в неделю. Она не жаловалась, но, может, предпочла бы чаще выходить в свет или научиться играть на музыкальном инструменте. Недаром она так часто упоминала свой результат теста на IQ, который прошла подростком и по результатам которого вошла в десять процентов умнейших людей страны – что немало раздражало ее мужа. Возможно, она и ушла бы от него, но не могла – за неимением собственных доходов, достойной пенсии, личных накоплений. Сильви зависела от мужа, и пусть он и не попрекал ее, но дела это не меняло. Долгое время ее жизнь словно буксовала.

И вот однажды, толкая свою тележку с покупками по проходу супермаркета в Корнекуре, Сильви упала в обморок. Врач в больнице вывел Кристофа с отцом в коридор для разговора. У Сильви обнаружили некую мраморность – своего рода пятнышко с сероватыми разводами в правой верхней стороне живота, в нескольких сантиметрах ниже подмышки. Она, несомненно, развивалась уже пару месяцев. Но Сильви никому об этом не говорила, а Жерар ничего не заметил.

– Это меланома. Нужно сделать рентген.

– Это серьезно?

– Посмотрим.

Когда Жерар спросил жену, почему она ничего не рассказала, она лишь сказала, мол, не стоит делать из мухи слона. Но рентген показал, что она не права. На снимке четко выделялись бледные полосы, словно прозрачные трубки, проникавшие в легкое и бегущие по мелким сосудам в грудной клетке. Онколог, дока в подобного рода картинках, сделал соответствующее лицо. Кристофу удалось подслушать бурную дискуссию интернов в коридоре, в ходе которой каждый выдвигал собственную гипотезу и предлагал наиболее эффективные методики лечения. Однако профессор Труши быстро пресек обсуждения. Перед ним прошла целая вереница раковых больных, особенно с тех пор, как чернобыльское облако якобы остановилось на границе с Европой. Он считал, что мучить бедную женщину бессмысленно. Седативные, противорвотные, противотревожные – вот и все, что можно сделать. Кристоф ощутил огромную пустоту внутри. Выходит, все кончено, причем безо всякого предупреждения. Мама! Он внезапно осознал, как плохо он, в сущности, ее знает. А при этом надо держаться, как можно глубже пряча страшную мысль: что, если она специально так поступила, чтобы уйти. Такое вот страшное проявление сарказма.

Вскоре под воздействием медикаментов мать погрузилась в какое-то вялое и вместе с тем почти эйфорическое состояние – разумеется, пока была в сознании. Отец оставался с ней утром, Кристоф приходил ближе к вечеру. В любом случае, большую часть времени она спала, что все равно не помешало случиться резкой потере веса за короткий срок. Это оставляло ощущение нереальности – наблюдать за изменениями организма, охваченного болезнью: ее кожа напоминала пергамент, до трещин растянутый на переносице и суставах, постоянно вздутый живот при истощенном теле. Плюс эти непривычные оттенки, которые приобретала кожа: дряблые, темно-синие участки вокруг глаз, радужные разводы на руках, хотя она ни обо что не ударялась, ярко-фиолетовые вены и эта отвратительная желто-зеленая волна, которая все активнее пожирала здоровые цвета. А сморщенные ошметки под подбородком и в складках подмышек напоминали индюшачьи наросты.

В том сезоне их команда прозябала в середине турнирной таблицы. Впрочем, в свои двадцать пять Кристоф уже не питал иллюзий насчет своей спортивной карьеры. Высшая лига, профессиональный уровень остались в области недостижимого. Но он все равно любил игру, эту радость субботнего вечера, тусовку с друзьями и свой статус звезды, который все еще приносил ему бонусы. Теперь настал его черед издеваться над новичками, семнадцатилетними увальнями, которых ему ничего не стоило сбить с ног при первом же столкновении.

Однажды во время выездного матча в Вллар-де-Лане игроки тайком сбежали из отеля, чтобы оттянуться в клубе. Двадцать парней добирались туда гуськом по обочине вдоль ограждения дороги посреди ночи, напоминая гномов из «Белоснежки». В конце концов они нашли кабак «Макумба», где можно было выпить и потанцевать. А Кристофу даже удалось подцепить официантку, красивую брюнетку с пупком напоказ, с большими сиськами и пирсингом в носу и в ушах. Около пяти утра парочка уединилась для утех в маленьком помещении, где хранился алкоголь, а когда Кристоф вышел оттуда, остальная компания шалопаев, ждавших на парковке, встретила его аплодисментами. После чего они вернулись то же дорогой, почти без сил из-за выпивки и усталости, таким же манером. В вестибюле их поджидал тренер, он устроил им настоящий разнос. В восемь всем пришлось облачиться в форму и бегать вокруг стадиона рядом с отелем. Большинство парней стошнило, «Вийар» выиграл со счетом 7:2, но Кристоф был вполне доволен.

Команда отодвигала необходимость принимать сложные решения, защищала от связанных с возрастом разочарований. После двух часов, проведенных у ложа матери, его безудержно тянуло выйти на лед. Там он мог забыть обо всем и кататься до полного изнеможения. После тренировки, сидя голышом в раздевалке, он рассматривал себя в зеркале: член свисает меж мощных бедер, плечи широченные, побаливают, волосы влажные от пота, живот вздымается от частого дыхания, и так четко проступают мышцы, от шеи и пресса до самых икр. Он чувствовал в себе столько жизненной силы, столько энергии, что она буквально просачивалась сквозь кожу, так что щеки алели, а тело дышало жаром. Он ежедневно изнурял себя по два часа, но, проснувшись назавтра, ощущал, что сила все еще пребывает в нем, возрожденная, будто неиссякаемая. И он отказывался верить телу матери, к которому уже боялся прикоснуться. Хоккей был его защитой от старости, игра отменяла смерть. Порой ему случалось проснуться в слезах и уже не заснуть до утра.

По прошествии трех недель ее угасание ускорилось. Сильви бодрствовала не больше двух часов в неделю. А вскоре больше не могла открыть ни рта, ни глаз. Под конец она лишь поднимала два пальца, мол, я слышу, но уже понятия не имела, кто рядом с ней. И вот как-то вечером Кристоф поцеловал ее в лоб в последний раз. От ее почти остывшей кожи исходил химический запах, а влажностью она напоминала слизня. Сильви умерла через несколько часов. И первое, что он испытал, было чувство облегчения.

Когда он поехал встретить брата на вокзале накануне похорон, тот сразу очертил границы:

– Отвези меня в гостиницу. Я сам устроюсь.

– Отец сделал эльзасскую запеканку. И твоя комната готова.

– Я перекусил в поезде.

Но Жюльен все же уступил. Подойдя к их большому дому, он внимательно осмотрел его, такой солидный в ночной тьме и все еще наполненный присутствием матери, которому отныне суждено лишь меркнуть.

– Ну прям Версаль, – сказал он, заметив, что свет горит в трех окнах.

– Он и наверху отопление включил, – отметил Кристоф.

– Надо же.

Внутри братьев встретил окутавший весь первый этаж аппетитный аромат запеканки – аромат терпения, приложенных усилий, своего рода оправдание.

Жюльен бросил сумку в коридоре, но куртки не снял, и братья прошли в кухню, где их поджидал отец, на своем привычном месте, с очками-половинками на носу, погруженный в решение судоку. Сидел он в фартуке. Стол был накрыт со всей тщательностью. По такому случаю был даже задействован праздничный сервиз. Неоновая лампа над раковиной разливала по кухне резкий безжалостный свет.

Увидев старшего сына, Жерар воскликнул: «А!» – и немного неуклюже поднялся из-за стола. Кристоф отметил, что отец приоделся: сегодня на нем были брюки, а не всегдашние спортивки с растянутыми коленками, еле державшиеся на бедрах. Но на строгие ботинки он не решился, и тапочки придавали ему трогательности. Когда Жюльен видел его в последний раз, восемь лет назад, отец был мужчиной в полном расцвете – куча дел, работа, заботы о барыше, о своих сотрудниках. Его достали разные проблемы – это читалось в напряжении мышц и плеч, в жестких чертах лица, в его взгляде, когда ты доставлял ему очередную неприятность, с которой предстояло разобраться. Но сейчас, выйдя на пенсию, с недавних пор став вдовцом, и, очевидно, обреченный доживать свой век практически в одиночестве, Жерар будто бы сдался. Словно другой человек – в тапочках и фартуке, накрывший стол и не возражавший против ужина не по расписанию. Со старшим сыном они чмокнулись, не касаясь друг друга, после чего отец предложил выпить по стаканчику. Жюльен, однако, возразил, мол, уже поздно.

– Да ладно. Времени вагон.

Тогда старший сын все-таки повесил куртку на спинку стула и сел за стол. Все трое чокнулись бокалами с пивом.

– За маму.

– За нас.

От бутылок на белой скатерти оставались круглые четкие следы. Ткань была добротная, какую изготовляли в старину, поразительной прочности, всем на зависть, способная пережить несколько поколений. Эта скатерть послужила на славу – ее стелили и в воскресенья, и на Рождество, и под баранью ногу на Пасху, по разным другим поводам и праздникам. Повидала она мужиков, пьющих крепкие вина и уплетающих мясо под соусом, с грубыми ручищами, орущих про политику и гогочущих, как обезьяны, чьи задницы словно приклеились к стульям, пока их мудрые и прилежные жены сновали туда-сюда между столовой и кухней, в конце пиршества собираясь вместе, чтобы вымыть посуду и вдоволь посудачить, от души смеясь и перемывая всем косточки, – в то время как их благоверные, развалившись и подрасстегнув ремни, прикладывались к самогонке и пытались разглагольствовать, туша окурки в чашках с кофе.

По этой скатерти сновали детские ручки, подбирая слюнявыми пальчиками крошки, пока взрослые вели беседы после ужина. Видала она блюда семейств зажиточных и простецких – тушеное мясо с квашеной капустой, мясо по-бургундски и бесчисленные бутылки доброго вина. При ней люди иссыхали и дряхлели. Мужья помирали от старости, а жены от тоски, а бывало, наоборот. Скатерть могла поведать многое. В ее ткани хранились все семейные тайны, уходящие корнями в историю. Поговаривали даже о некоем кузене, любителе юнцов, который однажды привел с собой полюбовника. В общем, дела обычные, как у всех. Наследства разрушали братские узы, бесконечные ссоры никого не делали счастливым, проливались слезы, а порой и кровь, время шло, а скатерть оставалась белой. Теперь за ней ужинали отец и двое сыновей. Для пущего веселья они выпили эльзасского «Пино Нуар», и в этом зыбком тепле накануне похорон вновь обрели друг друга.

– Жаль, что ты не приехал пораньше, – сказал Жерар и отправился загружать тарелки в посудомойку.

Жюльен немного перебрал, поэтому ограничился невнятным жестом, покачав головой из стороны в сторону. Это было вполне выразительно, и отец не решился ступать на хрупкий лед.

Видя, что отец с братом вроде как помирились, Кристоф даже не мог вспомнить, из-за чего они раньше так собачились. А ведь такое было, и всерьез. Доходило даже до драки. Точнее, рукоприкладство было всегда – только когда Жерар поколачивал Жюльена в детстве, это считалось в порядке вещей, даже педагогично, но, когда парень подрос и стал способен постоять за себя, их стычки резко приобрели масштаб, достойный колонки криминальной хроники. Однажды Жюльен пригвоздил отца к стене и сказал: «Еще раз полезешь, тебе конец». Но матери больше не было, и даже если бы они захотели сцепиться, то не нашли бы повода. Вся их вражда улетучилась вместе с ней.

Потом все трое сидели и вспоминали старые добрые времена, потягивая остатки сливовой и малиновой домашней водки, а в конце дело дошло до того, что отец достал из шкафа фотоальбомы. Их было с десяток, начиная со снимков еще его родителей, и где-то до начала девяностых. Фотографии семидесятых годов сохранились плохо. Цвета на них словно мучительно угасали, растворяясь в бледно-зеленый помет, беловатую муть, противные коричневатые разводы. Но, конечно, они всласть поглумились над дерзким стилем эпохи, экзотическими узорами, украшавшими как обои в домах, так и женские платья. А затем перед ними пронеслась их собственная жизнь: вот Жюльен-малыш, парк, песочница, личико в шапке-шлеме, вот Кристоф в зимнем комбинезоне позирует со снеговиком. Но особенно их взволновал второй план снимков – родители, всегда позади, запечатленные невольно: их молодость, явная любовь друг к другу, улыбки, то самое, что позже позабылось в тягостных воскресных заботах и вечных ссорах. А на снимках они настоящие, вот им тридцать, потом сорок, в кемпинге и на пляже, с коляской, за руку с одним из детей, такие живые, застывшие так навечно.

– Глядите, – говорит отец, указывая пальцем, – надо же, у мамы тогда были длинные волосы.

– А я и забыл про твой пуховик, Chevignon.

– Ага, я неделями ездил маме по ушам. Ты, кстати, до сих пор не в курсе, сколько она за нее выложила.

– Серьезно? – спросил отец.

И на секунду вновь ожили старые распри: отец одурачен, мать в соучастницах, мелкие интриги против главы семейства, заговоры за спиной босса.

– Ладно, пожалуй, все на сегодня, – говорит Жюльен.

Он поднялся с угрюмым видом, оставив на столе недопитую рюмку.

– Твоя комната готова.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– И тебе, старшой.

Назавтра на похоронах народу было много. Сильви Маршаль прожила в Корнекуре всю жизнь, и, естественно, ее все здесь знали. Жерар втайне наслаждался своей ролью вдовца. Он всегда любил находиться в центре внимания и не скрывал своего удовольствия, пусть повод был и печальный. Это была его слабость – выслушивать комплименты, слова признательности. Мэр тоже пожаловал, и двое приятелей немного поговорили, а позже сидели вместе в «Единороге», поедая траурные бриоши.

– Он усы подравнял, старый осел, – заметил Жюльен, глядя с дальнего конца стола на отца, который был так улыбчив и любезен, словно снова вел избирательную кампанию.

– Но и ты потрудился начистить ботинки, – ответил на это Кристоф.

Брат улыбнулся ему; в конце концов, он ничуть не жалел, что приехал. Он расспрашивал Кристофа, как у того дела с хоккеем. И больше ни о чем. Тот все ждал, что брат задаст ему пару вопросов о матери, о ее последних днях в больнице. Но эти слова так и не прозвучали. Жюльен уехал обратно на поезде тем же вечером.

– Может, все-таки останешься ненадолго? – спросил его отец.

– Нет, не могу. Мне завтра на работу.

Они обнялись у входа в кафе, и Жюльен, сунув руки в карманы, пошел прочь, унося с собой свои молчание и обиду. И тогда Кристоф окончательно понял, мамы больше нет.

Поддавшись изнурению, Чарли задремала. А когда снова открыла глаза, то увидела, что Кристоф делает с ней селфи.

– Хочу отправить брату.

– А-а. Сомневаюсь, что он ответит.

– Я даже не уверен, что у него тот же номер.

– А где твой отец?

– Бродит где-то тут, по больнице. Чего доброго, еще наорет на нас, мол, что вы тянете.

Чарли слабо улыбнулась, запрокинув голову назад, напоминая святую в экзальтации.

– Уж он-то первый прибежит, теряя тапки.

– Ага. Мне иногда кажется, что он ждет ребенка больше, чем мы.

Часы ожидания все тянулись, конца было не видно, но Чарли хотя бы не страдала. Каждый раз, когда в палату заглядывал анестезиолог, проверить, как дела, она посылала ему влюбленные взгляды, и Кристоф тяжко вздыхал.

– Слушай, что я могу поделать, он такой красавчик.

– Это все анальгетики.

Регулярно заходила и медсестра – наблюдала по кардиотокографу за ходом родовой деятельности. Она неизменно улыбалась и обращалась к ним нарочито громко, как говорят со стариками или с теми, кто плохо понимает французский, но за этой показной доброжелательностью чувствовалась легкая неуверенность, будто все идет не совсем так, как надо.

Ближе к полудню аппарат издал писк.

– Что это?

Будущие родители застыли, охваченные паникой. Аппарат, отслеживающий жизненные показатели матери и плода, продолжал издавать пронзительные сигналы. Кристоф выбегает, и через пару минут возвращается с третьей медсестрой, которая внимательно смотрит на бегущие по маленькому черному экрану зеленые синусоиды.

– Ничего страшного. Малыш немного устал. Как у вас дела с раскрытием шейки матки?

Она надевает медицинскую перчатку и сует руку под одеяло. Чарли морщится.

– Еще недостаточно.

– И? Что нужно делать?

– Пока ничего. Скоро придет доктор.

Они снова остаются вдвоем и теперь следят за сердцебиением ребенка. Снова тревожный писк, который тут же обрывается. Чарли не выдерживает напряжения и начинает плакать.

– Я просто не смогу. Нет больше сил.

– Ты справишься!

– Тебе легко говорить, не ты же мучаешься.

Снова текут слезы, которые она быстро смахивает рукой. Они улыбаются друг другу.

После долгих недель занятий с акушеркой и чтения всех этих идиотских книг про то, как стать хорошими родителями и управляться с Его величеством Младенцем, в данный момент они испытывают состояние жуткой тревоги. Иногда Чарли, страдающая аэрофагией, громко испускает газы без запаха, что ни у кого не вызывает смеха. Кристоф, увы, не в силах ничем помочь, старается пореже смотреть на часы.

Немного позже приходит акушерка и наскоро проводит проверку состояния. Снова ручное исследование матки – ситуация почти не изменилась, максимум четыре сантиметра, а аппарат снова подает сигналы. В глазах утомленных Кристофа и Чарли все та же мольба. Акушерка с грандиозным пучком на затылке выглядит уверенно.

– Все в порядке. У вас только небольшая проблема с сокращением. Поэтому сердце малыша начинает уставать. Нельзя, чтобы это продолжалось слишком долго.

– А иначе что?

– Все будет хорошо, – говорит эта женщина в белом халате.

– Я хочу домой, – выдает на это Чарли, и слезы снова текут по ее лицу, посеревшему от усталости.

Акушерка буквально сканирует ее внимательным взглядом с головы до ног.

– Успокойтесь, – говорит она. – Нет никакого риска.

И уходит.

Еще два часа в том же режиме: стресс, неопределенность, изнурение, затем Чарли срывает датчики с живота и писк наконец прекращается.

– Ну нельзя же так…

Но она из последних сил пытается встать с кровати. Ставит ногу на пол, и Кристоф успевает подхватить ее, чтобы она не упала.

– У тебя ноги не ходят из-за анестезии, даже не пытайся.

– Я хочу домой!

Но после этих слов ее решимость уступает место рыданиям.

Кристоф помогает ей лечь обратно и идет за помощью, в который раз. Только теперь никого не находит. Коридор пуст. Повсюду – открытые двери в пустые помещения. Он останавливается, задыхаясь, без сил, миссия невыполнима. Ему тоже ужасно хочется уйти отсюда. Он на пару секунд садится, прижимаясь спиной к стене. Берет себя в руки. Начинается стадия полного неведения. Принцип «делай все возможное» потерял всякий смысл.

Еще три часа этого тягостного оцепенения; палата кажется им плотом, дрейфующем в океане, с двумя выжившими на грани безумия беднягами, ненавидящими всех вокруг. К счастью, Чарли все же погружается в неверный сон, и Кристоф пользуется моментом, чтобы отправить сообщения Грегу и Марко. Те отвечают целой лавиной коротких ободряющих посланий, мол, вы оба просто герои, и лесом восклицательных знаков. Потом появляется акушерка и отчитывает их за то, что они отсоединили аппарат. Она вызывает медсестру, чтобы заново закрепить ремешки и два датчика. Чарли ворчит. Экранчик снова загорается, пошли жирные красные цифры, раздается тревожный писк.

– Плохо, – говорит акушерка, склонившись над экраном. – Сердечный ритм ребенка слишком медленный. Сколько времени вы здесь находитесь?

– Десять часов.

– Не так уж много.

В глазах Чарли промелькнул чистейший ужас. А акушерка продолжает невозмутимым голосом:

– Необходимо вмешательство.

– Что это значит? – спрашивает Кристоф.

– Будем делать кесарево.

Хотя мысль о том, что ее разрежут, Чарли не нравится, но она вздыхает с облегчением. Наконец-то свет в конце тоннеля.

После очередной инъекции ее повезли в операционную. Кристоф остается рядом, а на противоположном конце стола акушерка, медсестра и ассистентка в масках, синих халатах и шапочках приступают к работе.

– Вы занимаетесь спортом? – спрашивает у Чарли акушерка.

– Есть немного. А что?

– У вас сильно развитые мышцы пресса. Я не могу его достать.

– Вы раньше делали такие операции? – спрашивает Чарли, приподнимаясь, чтобы посмотреть.

– Не двигайтесь, – велит та из-под маски.

Кристофа пробивает холодный пот. В голове мелькают кадры из фильма ужасов: внутренности его любимой на всеобщем обозрении.

– Стойте! – кричит Чарли, внезапно ощущая чудовищную резь внизу живота.

Но слишком поздно. Две руки уже вынимают увесистый окровавленный комок, на крупной голове которого угадываются пока еще неясные черты. Процедура заняла не больше секунды. Маленькое тельце уже унесли, и тут же раздался плач, отчаянный, безудержный, непостижимый в своей новизне.

С этого момента все развивается стремительно. Завернутого в пеленку младенца передают матери, которая едва успевает поцеловать его и прижать к своей груди, ощутить тепло кожи малыша. Ее пора увезти, чтобы зашить. А акушерка забирает новорожденного, увлекая за собой Кристофа.

– Как вы его назовете?

Кристоф следует за ней в соседнее помещение.

– Габриэль.

– А, в последнее время таких много.

Ее бесцеремонность не трогает Кристофа – настолько он ошеломлен. Затем эта женщина, лицо которой забудется, но действия – никогда, моет ребенка, а потом передает его заботам Кристофа, пока сходит за ватой. И тот остается наедине с этим существом, своим сыном, которому холодно, и он орет во всю глотку, надрываясь всем своим маленьким розовым ротиком. Папаша ищет глазами кого-то на помощь, потом склоняется над пеленальным столиком: малютка постепенно начинает розоветь. Кристоф опирается локтями по обе стороны от крохотного тельца, наклоняется ниже и целует его в головку, животик, мягкие ручки, шепчет что-то ласковое ему на ушко, и плач ребеночка затихает.

– Не бойся. Я с тобой.

Малыш еще не открыл глаза, но словно цепляется за эту малость, что-то знакомое – тембр голоса. Кристоф касается губами его лба, вдыхает сладковатый аромат какого-то средства вокруг пупочка.

– Ага, ну вот, знакомьтесь! – воскликнула акушерка, которая как раз вернулась с ватным шариком.

Одним ловким движением она заматывает на малыше подгузник, потом надевает боди и пижамку на тельце, а на голову тонкий хлопковой чепчик. После чего протягивает идеальный сверток отцу, который совершенно не понимает, как сможет повторить все это и не разорвать малыша на тысячу частей.

– Ну что вы, не бойтесь, он у вас крепыш.

Теперь они уже в другой палате, но мало отличной от предыдущих. Там медсестра надевает на пальчик младенца датчик.

– Что это?

– Не волнуйтесь. Это чтобы убедиться, что сердечко работает, как положено. А теперь я вас оставлю.

– Вы что, смеетесь?

Кристоф с ребенком на руках бросает безумный взгляд на эту невозмутимую женщину, которая знает досконально, как ухаживать за ребенком.

– Все будет хорошо, – говорит она с небрежной уверенностью. – Вот увидите. Вы всему научитесь.

Она показывает на стул, и Кристоф осторожно садится на него, держа ребенка так, словно это мыльный пузырь. Чтобы ободрить его, акушерка вытягивает губы трубочкой и, закрыв глаза, кивает – мол, все будет тип-топ, не волнуйтесь.

И Кристоф снова остается наедине с малышом. Он смотрит на него, кажется, малыш глубоко заснул. Его тихое дыхание – все, что у него есть. Как такое хрупкое создание вообще может выжить? Потом малыш просыпается и вроде как ищет что-то глазами, невидящими, такими искренними.

– Я с тобой, – тихо произносит Кристоф.

Веки малыша подрагивают.

– Я с тобой.

Он кладет указательный палец на носик ребенка, тот рефлекторно зажмуривается.

Раздается стук в дверь, и на пороге появляется его собственный отец, в руках пакеты, на усатом лице – широченная улыбка.

– Ну, как?

Кристоф жестом показывает, нормально.

– А как мать?

– Врачи занимаются. Ей сделали кесарево.

– Ага.

Дед делает еще пару шагов, смотрит, куда бы положить цветы, конфеты и гигантских размеров бежевого плюшевого медведя. Потом, уже с пустыми руками, осторожно подходит ближе.

– Можно мне подержать?

Кристоф не уверен, но все-таки встает и передает младенца отцу.

– Как вы его назвали?

– Габриэль.

– Какое-то девчачье имя.

Старик берет малыша на руки.

– Сразу видна порода Маршалей, – говорит он, склоняется к ребенку и целует его в чепчик.

Кристофу не хватает духу возражать ему.

– Спи, мой кроха, спи, – продолжает дед. – Времени у тебя вагон.

Устраивая рождественскую вечеринку, Эрванн обратился в лучшую кейтеринг-службу города, и само внешнее оформление фуршета отражало достижения и амбиции «Элексии». Вегетарианские тартинки с сезонными овощами, сыры на любой вкус, устрицы, экзотические фрукты и десятки изысканных десертов по соседству с инсталляцией из пустых подарочных коробочек, батарея бутылок бургундского и тазы со льдом под местное пиво.

Собственно, Элен и Лизон налегали исключительно на шампанское. Эрванн хвастался, что закупил его двадцать ящиков – в подарок для клиентов. Под налоговый вычет.

– И надолго все это? – спросила Лизон.

– Похоже на то, – отвечала Элен.

Каждое Рождество в офисе проходило более-менее по одной схеме. Опенспейс превращался в большой танцпол, где серьезные разговоры о работе компании то и дело перебивались игривой болтовней. То тут то там кто-то откалывал шуточки. Мамаши, которым удалось пристроить на вечер детей, уже вовсю веселились, намереваясь оторваться по полной. Потом, когда придет время вызывать такси, они будут сожалеть о вчерашнем угаре, что, впрочем, не помешает им повторять пройденный материал при любом удобном случае. Тем временем кучка мужчин с озабоченными минами обсуждали будущее гибридных авто и монетарную политику Европейского ЦБ, все еще не решаясь сбросить деловую маску, тогда как младшие консультанты весело щебетали, кокетничая и подкалывая друг друга, как школьники, с назревающим желанием хорошенько напиться и по возможности перепихнуться неважно с кем. Все пребывали в радостном, слегка натянутом возбуждении.

Потому что каждый год все повторялось. Традиционная праздничная вечеринка всегда устраивалась перед самыми рождественскими каникулами, алкоголь лился рекой, напряжения рабочих дней как не бывало. Наступал черед неловких признаний, нелепых случек, а порой и поступков, способных разрушить в глазах начальства репутацию, выстраиваемую в течение года. Более практичные сотрудники предвидели подобный исход и обещали себе улизнуть пораньше. Но наносной глянец приличий, как ни старайся, трескался. После многомесячной гонки без передышки, в тисках между своими клиентами и менеджерами, с пульсирующими перед глазами дедлайнами, разрываясь между выполнением планов и необходимостью соблюдать протокол, люди были просто не в силах выдерживать этот режим выживания слишком долго.

– А где Эрванн?

Лизон, надевшая в тот вечер футболку с Ramones и кардиган из ангоры, приподнялась на цыпочках, высматривая его, но безрезультатно.

– Он готовит эффектный выход.

– Дурной знак.

– Ох…

Было уже восемь, и вскоре Лизон подключила свой мобильный к колонкам и завела семичасовой плейлист с гордым названием «Из говна – конфетку», что привнесло радикальное изменение в атмосферу вечера. Уровень алкоголя в крови неуклонно поднимался все выше, усиливая общий эффект, и люди все охотнее вступали в общение, начинали танцевать, громче разговаривать, обретая неожиданную пластику, и уже были не прочь пообниматься. Даже Парро, и тот снял на время свою личину паиньки. Он то и дело смеялся, что придавало ему удивительно мальчишеский и, надо признаться, сексуальный вид. Элен воспользовалась моментом и подошла к нему:

– Ну, что?

Его лицо мгновенно омрачилось тенью подозрения, а широкую улыбку будто губкой стерли, от нее осталась лишь ироническая усмешка в уголке рта.

– В смысле?

– Ну, не знаю, – лукаво сказала Элен. – Мы никогда не разговариваем. А мне интересно, доволен ли ты, как вообще здесь себя чувствуешь.

Нинон Карпентье и Карим Лебеф, младшие консультантки, постоянно липнувшие к Парро в надежде получить от него какие-то преференции, обменялись быстрым взглядом и спрятали лица за бокалами.

– Слушай, ну да. Пока мы занимаемся очень интересными вещами.

– Я слышала об этой твоей идее. Предложение премиум для жирных клиентов.

– Ага.

– Отлично. И что ты им предложишь, презентации в «пауэрпойнт» на золотом блюдечке?

Парро выдавил улыбку, но Элен буквально слышала, как у него внутри заскрипел механизм, как натянулись все тросы.

– Я лишь хочу, чтобы мы были готовы ко второму полугодию 2017-го. Вот и все.

– К президентским выборам? – спросила Элен, иронически приподняв бровь.

Парро подтвердил ее догадку легким наклоном подбородка.

– И на что ты ставишь?

– На неожиданный ход.

– То есть?

– Там видно будет. В любом случае, государство способно лишь сокращать расходы и фокусироваться на основных функциях. С социальным государством-папочкой покончено. Слишком трудно, слишком медленно.

– А главное, слишком дорого, – заметила Элен, которую взбесил этот залп из отборных клише.

– Ну да. Разумеется, это вопрос ресурсов. Я знаю, что все сейчас ищут новые способы балансирования. Именно здесь мы можем предложить нечто весьма полезное.

– Это твои дружки из консалтинга тебе напели?

Парро еле заметно наморщил нос. Ему было все сложнее скрывать свое раздражение, и две его «фрейлины» смекнули, что настало время упорхнуть к буфету. Поскольку гвалт в помещении не способствовал слышимости, Парро наклонился к самому уху Элен.

– Я уверен, возможности там просто нереальные. Министерства все больше не доверяют своим администрациям. Новое поколение в руководстве высшего звена не верит им от слова совсем. Так что при каждом кризисе или при внедрении новой реформы, когда им понадобятся эксперты, они будут обращаться к небольшим командам.

– Эпоха рабочих групп, – говорит Элен, безотрывно глядя в глаза Парро, слегка флиртуя. А потом подносит бокал к губам с иронично-серьезным видом.

– Пожалуй, нам стоит поработать вместе, – сказал Парро.

– Сколько будет инноваций… – ответила Элен и после минутного раздумья добавила: – Но что нам со всем этим делать в провинции?

– На самом деле, здесь сосредоточен весь бизнес. Между Парижем и регионами связи разорваны. И крупные игроки должны все переизобретать. Департаменты в ярости, потому что получают новые функции, необеспеченные средствами. Местные администрации едва справляются. Конкуренция, сокращение ресурсов, инерция, структурные проблемы – в общем, полный пипец. Все сыпется. В министерствах просто тыкают пальцем в небо. Я сам свидетель. Им нужны поводыри, некие новые ориентиры. Они хотят, чтобы мы нарыли им инфу и сделали за них всю черную работу.

– Да, мозги за деньги. Мы занимаемся этим долгие годы.

– Но речь о люксовом сегменте. О переупаковке.

– Подороже?

– Разумеется.

– Круто.

И они чокаются бокалами.

Три бокала спустя Элен вдруг осознала, что уже очень поздно и, если так пойдет, по возвращении домой ей придется проявить чудеса дипломатии. Она проверила телефон. Филипп несколько раз пытался ей дозвониться, что побудило ее взять еще один бокал. Было уже одиннадцать, а Эрванн все еще не появился. В помещении уже было не протолкнуться от танцующих, и ее безбашенная стажерка решила устроить провокацию. Она включила Don’t be shy певицы Имани, а затем подряд еще несколько подобных хитов, дерзких, полных соблазна. И очень быстро все разбились на парочки и начали тереться друг о друга.

– Ну, если мы сегодня не поправим демографию… – заметила Лизон.

Элен улыбнулась. Она смотрела на девушку, эту высоченную саранчу, похожую на росчерк пера, и думала, какая красотка. Эта элегантность за сущие гроши, профиль благородного скакуна с потрясающей гривой волос, широко расставленные глаза – все в ней вызывало ощущение уникальности. Элен подсознательно гордилась тем, что принадлежит к ближнему кругу этого создания, воплощавшего дух эпохи. Алкоголь брал свое, и Элен хотелось прикоснуться к ней.

– Присоединимся к остальным?

И они вдвоем пошли на танцпол, стажерка даже недолго подержала начальницу за руку. Сегодня Элен была на каблуках, так что почти не уступала Лизон в росте, и они начали извиваться друг перед другом, словно на сцене, иногда обмениваясь быстрыми взглядами. Элен до чертиков хотелось нравиться.

Впрочем, с тех пор, как они замутили с Кристофом, она почти перестала об этом париться. Конечно, она не идиотка и не озабоченная, как некоторые, и мужские взгляды не были для нее смыслом существования. Но ей ужасно нравилось наблюдать, как при виде ее наготы твердеет член Кристофа, чувствовать, как весь он наливается яростью и нежностью, нравились его широченные плечи, и пресс, и мощные проникновения, так глубоко, ведь она открывалась ему вся без остатка. Вот оно, доказательство, что она красива.

И как же дико ее огорчала после этого необходимость опускаться на землю, в семью, в рутинную жизнь с Филиппом. То, что раньше лишь немного раздражало, стало почти невыносимым. Его постоянные отлучки «по работе», эта манера постоянно отлынивать от готовки или купания младшей дочки. Фразы, когда-то звучавшие невинно, вроде: «Может, позвонишь друзьям, например Мену́, устроим ужин» – стали детонатором конфликта. Ссоры между ними шли постоянно.

– Да что с тобой творится в последнее время?

Как же ее бесил этот вопрос.

В сущности, остывшая любовь подобна ветхому гобелену в старинном замке. Вот торчит ниточка, потянешь за нее, вроде невзначай, – и ткань мгновенно расползается. Не успеешь оглянуться, остался только каркас: нежданные причуды и неврозы, а образ вечной любви лежит на полу жалким комком. Чтобы как-то поправить отношения, психоаналитики бессильны, их призывы полюбить себя ни к чему не приведут. Никакая терапия не способна подлатать эти лохмотья. По-хорошему следовало бы вернуться далеко назад, стереть эти двадцать лет полулжи-полуправды, которые вдруг взорвались миной прямо перед носом.

Но самое ужасное, что все это влияло на детей.

На прошлой неделе, пользуясь отсутствием Филиппа, Элен решила устроить вечер у телека. Имелась у них в семье такая традиция. Если маме было лень, они могли поужинать тартинками с какао под какой-нибудь мультик. Мушка запрыгала от радости, а Клара сухо изрекла: «Круто». И вот они втроем устроились на диване, на который Элен предусмотрительно постелила плед – с «Нутеллой» непременно случались маленькие катастрофы. Мушка немного покапризничала, когда они с сестрой выбирали фильм, но Клара была непреклонна, и им пришлось в сотый раз поставить диск с «Мадагаскаром».

– Опять? – с тоской спросила Элен.

– До самой смерти, – отвечала Клара.

Чем искренне рассмешила маму.

Старшая на Рождество попросила смартфон. Элен все больше чувствовала, как девочку увлекает внешний мир. После уроков Кларе теперь разрешали проводить полчаса с друзьями, а по выходным она самостоятельно отправлялась с ближайший парк в свою теплую компанию. Однажды Элен тайком пошла за ней и увидела стайку подростков, тесно сидящих на скамейке – нахохлились и ржут без остановки, со своими голыми щиколотками. Без шарфов, такие трогательные, в своем пузыре. Кроме этого, Клара немного катается на скейте и учится как проклятая: средний балл у нее восемнадцать с половиной из двадцати, причем родители вообще не помогают с домашкой. Она прочитала всего «Гарри Поттера» раза три точно и уже намекнула, что хотела бы покупать шмотки на сайте Vinted. Еще два с небольшим года, и она перейдет в лицей. Потом бакалавриат – и прости-прощай детство. Глядя на дочек, не отрывающих глаз от экрана, Элен думала, что за дурость она затеяла. Сама загоняет себя в пропасть. Дни летят с такой скоростью, а за ними месяцы и года, не успеешь щелкнуть пальцами – и все разлетятся кто куда. Дети, поначалу столь зависимые от тебя, что это сводит с ума, – ты постоянно рядом, отдаешь им свое молоко, свой пот, – вдруг начинают все больше и больше отстраняться и мало-помалу становятся почти чужаками. Кларе было уже двенадцать, Мушке почти восемь. А их мать встречается с любовником. Катастрофа уже на пороге. В какой-то момент случится взрыв, и тогда все будет непоправимо испорчено. Элен охватил такой приступ паники, что ей пришлось выбежать на кухню, чтобы там успокоиться. Именно в этот момент она получает сообщение от Кристофа.

Эмодзи с поцелуем-сердечком.

Мушка крикнула с дивана: «Мама, быстрее!», и Элен с долей сожаления ставит мобильный на авиарежим и возвращается к детям. Мушка немедленно прижалась к ней, теребя себя за ступни и то и дело нюхая указательный палец, чтобы вдохнуть сладковатый запах пальчиков ног. Ее сестру от этого воротит, но в целом все хорошо, и они провели этот вечер точно, как раньше, в мягком уюте, в ласковом тепле застывшего времени.

Перед самым сном, после сказки, Элен уступила просьбам младшей, которая всегда изобретала новую уловку, лишь бы мама осталась с ней подольше. Она забралась к дочке под одеяло, и та, уставясь в потолок, завела одну из своих любимых пластинок:

– Мамочка, я не хочу, чтобы ты умерла.

– Я тоже.

– Ну хотя бы еще очень-очень нескоро.

– Еще бы.

– Может, через двести пятьдесят миллионов миллиардов лет.

– Вот именно. Пора гасить свет.

Тут, внезапно поймав другую мысль, малышка спросила:

– Как ты думаешь, курицы-зомби существуют?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Лежа в своей кровати, Элен пытается читать, но ее мысли бродят далеко. На тумбочке стопка из пяти романов, все начаты и вряд ли будут окончены, что явно говорило: такое не впервой. В итоге она взяла в руки телефон и совершенно забылась в пылу переписки с Кристофом. Услышав, как к дому подъехала машина Филиппа, она выключила свет и притворилась, что спит. Той ночью Мушке приснился страшный сон, и Элен пришлось встать, чтобы успокоить дочку и дать ей воды. После этого она снова легла в кровать, но больше не сомкнула глаз. Тело, спящее рядом, казалось таким жарким, полным уверенности. Она подумала о Кристофе. О дочках. Все это сводило ее с ума.

– Ага, вот и он.

Наконец явился Эрванн – с улыбкой на миллион, само великолепие в остроносых ботинках, и на этот раз под теплой курткой на нем была рубашка с запонками на манжетах.

– Почти час ночи, – заметила Элен. Посмотрев в телефон. – А ему по хрену.

В отсутствие шефа офисный народ разошелся не на шутку, а вечеринка уже приобрела черты разгула: собутыльники курили прямо в помещении, невзирая на внутренний регламент, и от души отплясывали, возя ногами по полу, липкому от алкоголя и усыпанному блестками, которые одна из разудалых дам пригоршнями рассыпала вокруг, когда начались треки Бритни, – и блестки осели повсюду, в том числе на прическах и в декольте. Лизон даже умудрилась налепить их себе на скулы.

Появление Эрванна вызвало в толпе короткий переполох, но «элексийцы» уже слишком набрались, чтобы по-настоящему струхнуть, и продолжили зажигать еще хлеще. Вновь прибывший босс мгновенно скользнул на танцпол, его вельможное пузо отражало светомузыку, когда он скользил по полу своими кожаными подошвами, ни дать ни взять мастер твиста. Элен наблюдала за ним на расстоянии, гадая, что у него на уме. И, улучив момент, спросила:

– И что?

– А что? – парировал Эрванн, весь сияя.

Его борода выглядела гуще, чем обычно, придавая ему хипстерский вид – что немного обескураживало.

– Где тебя носило? Мы рассчитывали на крутую речь.

– К чертям эти речи! – воскликнул он, закатив глаза. – С меня хватит!

Лизон держится на расстоянии, в губах соломинка, с фирменно ироничным видом. Эрванн бросает на нее быстрый взгляд и снова поворачивается к Элен.

– Мне шепнули о твоих грандиозных успехах с регионалами. Браво! Ты умница.

– Спасибо!

– Я серьезно.

– И я серьезно.

– Ладно… Ну и духота, – говорит Эрванн, снимая куртку, и делает знак Парро, стоявшему в окружении свиты у стола с закуской. – Я тебя оставлю. Развлекайтесь по полной!

– Вот индюк! – шепнула Лизон.

– Спокойно, не кипятись. Мы не на школьной тусовке.

Лизон закусила щеку изнутри, следя взглядом за грузным шефом, который начал демонстративно выделываться в танце с бокалом шампанского в руке.

– Я знаю, почему он отказался от речей.

– Вот как?

– Он сделает Парро партнером.

– Что?

– В январе.

– Да откуда ты знаешь? – Элен буквально вцепилась в свой бокал, ноги вдруг стали ватными.

– Все уже знают.

Между подругами словно пронесся порыв ветра. Элен мгновенно протрезвела от шампанского, и, только что открытая и податливая, будто окаменела изнутри.

– Я не знала, как вам об этом сказать, – добавила Лизон.

Но Элен уже не слушала. Она пристально смотрела на эту парочку, рыжего благодушного клоуна и его союзника, франта, мужчину мечты, с отличными связями и резюме «выше только звезды». Она лихорадочно соображала. Эта вечная история, еще со школьной скамьи – «яйца с яйцами», мужик стоит за мужика и всегда найдет себе отмазку. Элен залпом осушила бокал и тут же взяла новый. Больше всего ей хотелось сейчас схватить молоток и раздробить обоим колени.

Следующий час она помнила смутно. Она пила без остановки, потом на нее нашло настроение пошалить и покуражиться. Она присоединилась к кучке коллег, которые, сбросив пиджаки, извивались на танцполе, ну прямо восточные танцовщицы, со вспотевшими подмышками и слипшимися волосами. В конце концов она решила поприставать к Морелю, молоденькому парню, хорошенькому брюнету с пиратской копной вьющихся волос – безобидному существу, жена которого недавно занялась натуропатией как фрилансер. Она заводила его несколько минут, пока вдруг не почувствовала, что ей срочно необходимо пописать.

В женском туалете было не протолкнуться, и она проскользнула в мужской, заперлась в кабинке, уселась на унитаз, даже не потрудившись протереть сиденье, и помочилась, мощной струей, как лошадь, долго и с напором, постепенно очухиваясь. Уставившись на полоску своих трусиков на щиколотках. Так она просидела довольно долго, словно онемев от обиды, обхватив голову руками и не в силах подняться. Потом тщательно вымыла руки, привела в порядок пучок. Надо было как-то избавиться от этого ужасного чувства катастрофы, все равно ничего не попишешь. Она изо всех сил сжала губы. И тут в туалет влетел Эрванн.

– У-упс… – сказал он, инстинктивно приподнявшись на мысках.

– Какая встреча, – злобно бросила Элен.

Улыбку Эрванна будто стерли. На повестке снова рабочие дела, иерархия.

– И когда ты собирался мне сказать?

– О чем?

– Не строй идиота.

Небольшая заминка, и шеф говорит с нарочитой небрежностью:

– Я ждал удобного момента.

– Ты издеваешься? Все уже в курсе.

– Что ты хочешь от меня услышать? Люди болтают. Я не могу контролировать все каналы общения в конторе.

– Объясни, какого хрена я здесь делаю.

Оба держатся настороженно. И тот и другая осознают: несмотря на выпитое и поздний час, это будет разговор двух профи. И слова, сказанные друг другу, могут потом иметь последствия, всплыть в суде, во время процесса, стать базой, материалом для адвокатов.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать – говорит Эрванн.

– Я пашу здесь три года. Я самая опытная в руководстве. Именно я приношу больше всех прибыли. Никаких косяков. Я вкалываю с утра до ночи. Так что это за подстава?

– Жан-Поль смог оплатить входной билет, вот и все.

– То есть все дело в бабках?

– В основном.

– И сколько он вносит?

– Сто штук.

Элен и правда удивилась, услышав цифру.

– Я бы тоже могла.

– Я получил другие сведения.

У Элен в груди вспыхивает боль, и она чувствует, как ее лицо заливается краской.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего.

– Ты говорил с Филиппом?

– Нет.

Но это единственное возможное объяснение.

– Что он тебе наболтал?

– Ничего, говорю же.

Элен в запале рванулась к нему и оказалась вынуждена ухватиться за край раковины, чтобы удержать равновесие.

– Я хочу знать.

– Мне нечего добавить. Кроме того, вопрос не только в бабках.

– Тогда в чем?!

Гнев охватил ее с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Это было очко в пользу Эрванна: такой реакции он и ожидал.

– Мы не будем обсуждать это в сортире, – сказал он. – Да ты сейчас и не в состоянии. Увидимся в понедельник.

– Постой.

Зажмурившись, она взяла себя в руки. Ни в коем случае не допустить криков и слез. Всю жизнь она пыталась избавиться от этой слабости – поддаваться эмоциям. И дамба пока держалась. Она сделала глубокий вдох и очень спокойно проговорила:

– Я все-таки считаю, что ты должен дать мне объяснение. Ведь появление Парро тут ни при чем. Я все равно могу стать партнером.

Эрванн провел ладонью по своей рыжей шевелюре, затем по лицу. Как ему хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас вошел и избавил его от этого тягостного разговора тет-а-тет.

– Мне неприятно это говорить. Но я полагаю, что ты просто больше не справляешься.

Элен словно ударили. Она уже слышала эту фразу – в тот период, когда у нее случилось выгорание. «Вам нужно поберечь себя. Я думаю, вы больше не выдерживаете. Мы вам с этим поможем». Весь этот стандартный набор фраз о заботе и помощи – а на самом деле способ вывести тебя из игры. Эти формулы означали, что ты – боевая единица с браком. Отправляйся в лазарет или на более низкую позицию. Отныне твое место в команде слабаков.

– Все вокруг желают тебе добра, – добавил безжалостно Эрванн. – Ничего личного. Но мысли у тебя явно в другом месте.

Он не пожелал пояснить, что именно имеет в виду, и оставил Элен стоять в одиночестве в мужском туалете.

Позже они с Лизон поднялись на крышу, чтобы выкурить по последней сигарете. Занимался рассвет, и умолкнувший город у них под ногами казался поразительно покорным и хаотичным. Он выглядел так, будто ребенок поиграл в «Лего» и лег спать, оставив на полу полный беспорядок – город, прибранный наспех, где бездумно перемешались старина с уродством, повсюду наблюдалось стремление к красоте, но царила сиюминутная утилитарность.

– Что ты собираешься делать? – спросила ее стажерка.

Они опять перешли на «ты». Ведь было ужасно поздно.

– Не представляю.

– Поговоришь с мужем?

– Куда деваться. Должна же я знать, что он наплел этому жирному козлу. Меня просто бесит от одной мысли, что они треплются за моей спиной.

– Думаешь, он все знает?

– О чем?

– О Кристофе.

– Может быть. Хотя я суперосторожна и стираю сообщения сразу по прочтении.

– Достаточно оставить имя в истории чатов. Или забыть выйти из мессенджера.

– Ну да…

– Никто не может спрятаться. Мы оставляем слишком много следов.

В подтверждение своих слов Лизон состроила забавную мордашку, плаксивую и веселую разом – словно сообщала маленькому ребенку, мол, мышка больше не придет.

– Что думаешь дальше с ним делать?

– Без понятия. Я перестала понимать, на каком я свете.

Лизон выждала минуту, прежде чем задать главный вопрос, который не давал ей покоя.

– А с этой парочкой, Эрванном и Парро?

– О чем ты?

– Позволишь им обставить тебя?

– А что я могу поделать? Против скотов закон не писан.

Лизон замолчала, хотя у нее родилась одна идейка. Одним щелчком она отправила сигарету в пустоту, и подруги проводили взглядом мерцающую оранжевую точку, которую поглотила ночь.

Вернувшись домой, Элен разбудила мужа. Тот немного поворчал, но в конце концов согласился выслушать ее. Сев на край кровати, она задала ему три вопроса, на которые желала получить ответ. Да, он знает, что у нее есть любовник. Да, он рассказал об этом Эрванну – ведь они с ним друзья. И он знал, что Парро собираются сделать партнером в компании. Впрочем, после того срыва он отлично понимает, что Элен сильно изменилась.

Они проговорили почти два часа, понизив голоса, чтобы не разбудить детей, и впервые за целую вечность стараясь быть честными друг с другом, хотя получалось не на сто процентов: каждый оставлял за собой слепые зоны, выставляя факты в определенном свете, чтобы не сжигать все мосты и с достоинством отыграть свою роль в спектакле.

– Ты хочешь, чтобы мы расстались? – спросил ее Филипп.

– Я этого не говорила.

– Тогда чего, только честно?

– Я хочу, чтобы ты перестал играть со мной в кошки-мышки.

Филипп с готовностью признал, что проводит слишком много времени на работе – все потому, что ему осточертел семейный быт. Да, его бесят домашние обязанности, вся эта рутина. В офисе у него в подчинении двадцать человек, он ворочает сотнями тысяч евро – а дома должен сто раз сказать Мушке, чтобы она собрала свои носки, и он чувствует, будто его здесь не ценят. Как-то так.

– Зато для меня это – верх профессиональных компетенций, – сухо заметила Элен.

– Я этого не говорил.

Однако, когда Элен спросила его, изменяет ли он ей, Филипп исполнил настоящий танец со змеями. Он так увиливал, стараясь выкрутиться, что в результате она оставила эту тему. Дело даже не в том, что он ее выбесил. Просто от такого поведения ее тошнило.

Со своей стороны она признавалась, что хотела убежать от заевшей рутины и что обманывала его, но ее оправдания, в сущности, были неотличимы от правды: время не щадило, он ее не замечал, смотрел на нее, как на часть обстановки.

– Я всегда тебя поддерживаю. Слушаю тебя. У нас все еще классный секс. Мы все обсуждаем, во всем соглашаемся. Так что тебя не устраивает? – спросил Филипп, который чем дальше, тем больше переставал понимать суть разговора.

Элен уже сомневалась – может, не стоило вынимать всех скелетов из шкафа посреди ночи? Она оценила свои шансы и возможные риски. Ее заднице было так приятно сидеть на матрасе «Симмонс», что Элен склонялась к сохранению статуса-кво.

Разговор плавно перешел в торговлю. Каждый из них хотел обменять усилия на выгоду, изменения на обещания. Элен чувствовала опустошение, ее сердце молчало. Этот мужчина больше не вызывал у нее трепета. Ей не хотелось прикасаться к нему, даже разговаривать. Тем не менее они занялись любовью, чтобы успокоиться. Потом, абсолютно без сил, заснули бок о бок. Утром Элен увидела в кухне листочек от него с нарисованным сердечком и возненавидела себя.

Тем временем Лизон вернулась в свою квартиру, где ее поджидала Фаиза, соседка. Та уже давно пристрастилась работать по ночам, а днем отсыпаться. Такой режим выработался у нее за пять лет написания диссертации со скромным названием «Менеджмент и нормативность: юридический аспект правил распределения полномочий в компании». Теперь до завершения оставалось месяца два, не больше – по крайней мере, по ее словам, – и она не хотела рисковать и терять темп, когда до цели всего-ничего, перестраиваясь на общепринятое расписание. Поэтому, когда Лизон возвращалась под утро, девушки садились пить чай и трепались обо всем на свете – словно на «файф-о-клок». Они рассказывали, как провели день, с кем пообщались, какие книжки читали или планировали прочесть. Они почти не обсуждали парней. Лизон не отлипала от вейпа. Девушки не могли наговориться. Речь заходила о Марксе, об Эдит Уортон, о Моне Шолле и Эмманюэле Гибере, о восточной кухне и журнале Ballast, для которого Фаиза написала две статьи, о Джумпе Лахири и Бейонсе. Доведись Элен взглянуть на свою стажерку в эти часы, она бы ее просто не узнала.

Но сегодня, несмотря на взаимное доверие, Лизон не хотела рассказывать подруге о рождественской оргии на работе и переживаниях начальницы. Где-то после шести она заявила, что отправляется спать, приняла душ и легла в постель.

А там, взяв в руки мобильный, отправила в мессенджере сообщение Эрванну.

Приветик. – И такое же – Парро. Второй ответил только через несколько часов, а вот Эрванн почти сразу:

Привет…

Вы не спите.

Нет, а ты?

Как-то не хочется.

Пауза в несколько секунд, и Эрванн решается:

А чего хочется?

И с места в карьер начинает беззастенчиво ее кадрить. Лизон долго ведет в этом танце, то ускользая, то жаля, словно пчела. Игра продолжилась на следующий день и дальше, и то же самое началось с Парро, хотя тот был более сдержан и не так откровенен, когда дело касалось общения в соцсетях. Девушка потребовала у обоих держать все в секрете. Она отправляла им фотки из ванной, комплименты, признавалась в своих фантазиях, и постепенно градус их возбуждения поднимался, словно тесто на дрожжах. К концу недели оба претендента были на взводе.

Кристоф заранее знал, сезон предстоит нелегкий. И вот в январе тренер вызвал его в свой мини-кабинет, чтобы ввести в курс дел:

– Президент клуба давит на меня, хочет, чтобы ты играл. Он считает, что это привлечет рекламу. Кроме того, учитывая наши результаты, нет смысла держать тебя на скамейке запасных. В общем… Я готов выпустить тебя на лед. Но настаиваю, чтобы ты прекратил свои закидоны.

Кристоф не стал изображать невинность, он отлично понимал, на что намекает Мадани. Он уже пропустил несколько тренировок с начала сезона и не скинул ни грамма веса. Он не перестал заглядывать к Марко на парочку бесконечных аперитивов и даже делал это чаще с тех пор, как увезли Габриэля, а отец оказался в доме престарелых.

Поначалу старик пытался сопротивляться. Он даже сбежал оттуда, и его задержали, как был, в халате, в трех километрах от «Шиповника», на дороге к Корнекуру. Он отделался сильной простудой.

Но в самом заведении царила чистота, комната отца оказалась уютной, и ему даже разрешили привезти кое-что из своей мебели. Кристоф должен был заполнять кучу бумаг и часами слушать в трубке Вивальди, чтобы добиться персональной субсидии на содержание и оплату жилья. Но он понимал: этого все равно не хватит. Возможно, придется продать дом и опустошить счет отца ради его последних годов жизни. Только подумать, старик пахал сорок лет как проклятый, чтобы потратить весь капитал на гигиенические процедуры, творожки и прогулки с сопровождением по парку.

К сожалению, в заведении не допускались животные, и это стало для старика тяжелым ударом. Кристоф сам видел, как отец плакал из-за того, что вынужден оставить кота. А ведь когда-то ему никто не смел возразить! Еще одна жестокая примета старости: она снижает способность сопротивляться и лишает сил. После определенного момента требовались неимоверные усилия, просто чтобы не обмочиться, не расплакаться, не уснуть вдруг или сдержать тремор. И Кристоф, глядя на собственную руку на руле, заметив новый волос в ухе или изменения в коже, которая становилась все толще и суше, думал: а скоро старость, ни хрена не пожил, а уже началось.

Нейропсихолог предупредила его: как правило, у таких пациентов, как его отец, после попадания в учреждение, когда они лишаются привычного распорядка и обстановки, состояние стремительно ухудшается. Они сделали максимум, чтобы отсрочить этот день, сам Кристоф долго надеялся, что случится чудо и им удастся избежать этого шага. Но после визита старика к дому Килиана у них не осталось выбора. Кроме того, полиция еще продолжала расследование по поводу заявления об угрозах и запугивании, хотя можно было с трудом представить, чтобы они задержали Жерара в его нынешнем состоянии.

Поначалу Кристоф навещал отца почти каждый день. Старик едва на него реагировал. После побега ему давали снотворное и седативные, чтобы он хорошо спал, а также прочую дрянь, высасывающую остатки сил. Он все же боролся, пытался больше бодрствовать; почти лысый череп с редкими клочками волос делал его похожим на выпавшего из гнезда птенца, а еще из-под усов часто вырывался непрерывный гудящий звук. Кристоф садился напротив него, у окна. Снаружи уже стемнело. Энергичные медсестры то и дело заглядывали в комнату, чтобы спросить, доел ли пациент свой суп. Кристоф причесывал отца, стриг ему ногти, следил, чтобы тот поел, надеясь, что все это скрашивает его старость, вставшую между ними высоченной стеной. И каждый раз он выходил от отца подавленным. Он позвонил брату, чтобы тот был в курсе и участвовал в расходах, но номер оказался недоступен. Тогда он стал искать его в интернете, в соцсетях – все тщетно. Придется выкручиваться самому.

А примерно в начале марта Кристоф застал отца в комнате другой постоялицы. Сидя вплотную, они слушали радио по маленькому приемнику на минимальной громкости, с видом одновременно внимательным и рассеянным.

– Привет, пап.

Тот улыбнулся. Он выглядел получше, по крайней мере, не таким вялым. Жерар пожелал дородной даме спокойной ночи, та тоже улыбнулась, после чего старик в сопровождении сына вернулся к себе.

– Кто она?

– А?

– Эта женщина.

– Так. Никто. Она сама за мной пришла. Я ни о чем ее не просил.

Больше ничего выяснить не удалось.

Назавтра он обнаружил отца на том же месте, рядом с этой незнакомкой, сидевшей сложа руки на животе. Сегодня они прибавили звук приемника – слушали дебаты по делу Франсуа Фийона и его жены[6]. Кристоф решил расспросить кого-нибудь из персонала.

– А, это мадам Дидье. Она любит приглашать к себе других постояльцев.

– И чем они занимаются?

– Да ничем. Просто проводят время.

С тех пор Кристоф почти ежедневно заставал отца в комнате этой женщины, так что им пришлось познакомиться. Она всю жизнь прослужила в налоговой – сначала в окрестностях Парижа, затем в Гарде и под конец – в Эпинале, занимала ответственные должности, чем до сих пор гордилась. Женщина с крепкими, как колонны, ногами, кокетливая, она отказывалась ходить в тапочках и всегда имела тщательную укладку. На прикроватной тумбочке в серебряных рамочках выстроилась вся ее семья: люди за сорок, подростки, совсем малыши. Фотографии мужа, однако, не было.

– И о чем вы разговариваете днями напролет? – спросил Кристоф.

– Ни о чем особенном, – отвечал отец. – А как Габриэль, что нового?

– Ты же знаешь, он у матери.

– Да, конечно.

Отец и мадам Дидье и в самом деле слушали радио, чаще всего общенациональное. Ничего предосудительного. Теперь Кристоф мог навещать отца реже.

В жизни его друзей происходили не менее эпохальные события. Грег с Дженнифер все-таки решили рожать, что сильно расстроило беднягу Марко.

– У тебя крыша поехала! – стонал он, представляя, что за жизнь ждет его друга.

– Что поделать, – отвечал Грег, подзуживая приятеля.

Роды ожидались в июле, а пока Дженнифер занялась распределением задач. Грег должен был найти трехкомнатную квартиру, чтобы разместить все семейство, включая Биляля, который принял новую ситуацию в штыки. А Дженнифер взяла на себя собственно организацию торжества.

– Как вообще можно жениться! – восклицал Марко, в ужасе от подобного легкомыслия.

И правда, не укладывалось в голове, как Грег, этот переросток, до сей поры крайне безответственный и до сих пор живший вместе с мамой, в одночасье повзрослел. Он ходил в автошколу, изучал теорию, работал по ночам, чтобы подзаработать, бродил по сайтам подержанных тачек. Впервые в жизни его планы простирались дальше ближайших выходных, и он, главный раздолбай в их троице, в итоге оказался самым серьезным. Однако этого было недостаточно, чтобы снять квартиру, когда сбережений ноль, а залог требуют за два месяца вперед.

– Я могу немного добавить, – сказал Марко. – Хотя вся эта затея – бредятина.

Грег повернулся к Кристофу.

– Мне сейчас сложно, – сказал тот.

Конечно, отец в учреждении, ребенка забрали, на зарплату не особо разгуляешься. Грег с Марко воздержались от комментариев. А потом, следуя своей неуклюжей логике, Грег сунулся с вопросом:

– А как твоя подруга?

– Кто?

– Ну ты же рассказывал, как там у вас продвигается?

– Все так же.

Но Грег настаивал:

– Она разводиться собирается?

– В процессе.

– Может, она приедет?

– Куда?

Кристоф ничего не мог поделать – такие вопросы казались ему скрытой подколкой. Вероятно потому, что их с Элен отношения утратили былую незамутненность.

Сначала все казалось так просто. Встречи в отеле с пяти до семи, постоянная переписка, новизна, секс, как в юности, тело, которое открываешь заново, весь этот сладкий процесс, когда подлаживаешься друг к другу, движение за движением, и вот наконец идеальное совпадение, в позах, в передышке, трепетание от поцелуев, когда вы лежите, бессильно вытянувшись под одеялом, и слова текут изо рта в рот, ноги сплетены, спина в поту.

Были у них тайные местечки и спонтанные встречи, и ожидания, или вдруг, осмелев, они заскакивали в деревенский ресторанчик или придорожное кафе со славной кухней. А потом ужин с морепродуктами и целая ночь в чудесном отеле в немецком Шварцвальде, и первый похмельный утренний секс, когда не решаешься целоваться из-за ужасного дыхания, но тело знает, чего хочет. Они учились собственным словечкам, он думал о ней день и ночь, мир будто подавал знаки, и она мерещилась ему тут и там, он узнавал ее расписание, повседневную рутину, слушал ее голосовые после ссоры с мужем или из-за того, что Клара совсем забила на учебу, и это, должно быть, ее вина. А он шепотом говорил, мол, успокойся, ты ни в чем не виновата. Они чувствовали. Что от другого исходит тепло, бесконечная нежность, которая порой заполоняла их полностью.

Но, когда брак Элен затрещал по швам, у Кристофа появились сомнения. Придется ли ему влезать во все это? Станут ли они настоящей парой, съедутся, будут делить спальню, ванную, машину, ездить в отпуск? От этой мысли он поеживался.

Но истинная проблема крылась в другом.

Когда влюбляешься в юности, это как дыхание. Видишь девчонку и понимаешь, что краше ее нет на свете. С этого момента всякий раз, как вы пересекаетесь, у тебя одни и те же симптомы: тяжесть в животе, потные ладони, неспособность выдавить хоть слово, сумбур в мыслях, просто шиза. Строишь дерзкие планы, как бы с ней заговорить. Вечером тайком слушаешь в наушниках музыку и воображаешь всякое. В конце концов решаешься, подходишь, и, если она не отшивает, начинается поиск общих интересов. И даже не верится, когда сразу находятся совпадения, вы обожаете и ненавидите одни и те же вещи. Как вы вообще могли жить друг без друга, ведь вы похожи, словно близнецы! Вы держитесь за руки, всегда вместе в школьном дворе, если сложится, бывает секс, – а в один прекрасный день бац! – и все рушится, чтобы вскоре начаться заново с другой. Любовь в юности драматична и преходяща. Желание – неизменно и неразборчиво. Так или иначе, ты существуешь в мире более-менее по своим правилам.

В принципе, Кристоф давно прошел эту науку: вспышки страсти, девки-стервы, а Чарли заняла в его жизни если не самое главное, то неоспоримое место – они были две родственные души, по крайней мере, до расставания.

Но сейчас все стало по-другому. Расклад явно изменился. Возможно, дело в возрасте, может, в ранах, которые до сих пор не затянулись. Так или иначе, он уже не терял голову, как раньше. Его страсть не была столь всепоглощающей. Теперь он тащил ее на себе, словно тяжелый плуг. Все в нем стало массивнее: плечи, талия, жажда женщины. На смену ярким вспышкам пришло острое, тревожное ощущение. Он смотрел на девчонок и думал: «Черт, неужели я выпал из обоймы», и эти похороны самого себя будили в нем нехорошие порывы. Он думал об их юных прелестях, о парнях, которым они предназначались, об объятьях безупречных тел, об их нетронутой красоте, но все это было не для него. И тогда в нем зарождались смутные мрачные желания, а в горле клокотала неприятная дрожь.

Очень долго девушки сами искали его внимания. Его кадрили в каждом баре, строили ему глазки, выкрикивали его имя с трибун. Выбор был широчайший. Он даже мог позволить себе привередничать.

И вдруг, без предупреждения, все схлопнулось. Теперь взгляды девушек просто скользили по нему, словно не замечая, а когда он сам глазел на девчонку в магазине или на улице, та отворачивалась в смущении и тревоге. Вот так и становишься «старым козлом», вмиг изгнанный из мира юности. Ты перестаешь существовать для молодых девушек. Оставалось искать утешения в интернете или разряжаться самым убогим образом, как подростки. Это было так унизительно – в сорокет, уже став отцом и познав взрослые отношения, снова набирать в строке поиска «рыжая», «мулатка» или «межрасовый секс».

Все эти перемены, конечно, раздражали Кристофа, но он не принимал их близко к сердцу. В жизни хватало дерьма разнообразных оттенков, уж на это она не скупилась. Только он больше не чувствовал, что сможет сказать кому-то «я тебя люблю». Может, эти слова улетучились вместе с молодостью, может, их забрала с собой Чарли. Во всяком случае, ему кажется, он слишком слаб, чтобы произнести их, слишком придавлен ударами судьбы, здоровый мужик, пердящий по утрам, с ребенком, уже совсем не красавчик. Возможно, любовь, как и все остальное, – лишь период в этой жизни. Еще возможный вариант – страх перед неудачей. Короче, любовь перестала быть в радость.

– В общем, мы приглашаем ее на свадьбу, – продолжал Грег. – И с удовольствием познакомимся.

Марко чуть не поперхнулся:

– Ты серьезно?

Тем вечером все трое зависали у Марко в гостиной; телевизор работал фоном, никто его толком не замечал. Грег решил потроллить друга:

– Конечно! Чем больше народу, тем лучше.

– У нее ведь муж, дети. Ты свихнулся!

– Ну, она же разводится. К тому же ради такого случая…

– Мысль годная, – поддакнул Кристоф, скорее чтобы поизводить Марко.

Тот тяжело вздохнул и запустил пятерню в копну кудрявых волос, после чего, пришаркивая, потащился на кухню.

– Смерти моей хотите, придурки…

Он вернулся с тремя банками пива и пакетом чипсов. Кристоф взглянул на часы.

– Я, пожалуй, пас – завтра игра.

– Ну, попей водички.

Марк все же раздал пиво, рухнул в кресло и начал без особой цели, скорее машинально, щелкать пультом. В новостях по третьему все еще обсуждали Фийона с его женушкой. Когда объявили, о каких суммах идет речь, Грег воскликнул: «Ну ни хрена ж себе!», а потом Марко переключил канал.

«Элексия» тем временем продолжала переживать период бурного роста. Дела шли припеваючи, и в январе несколько сотрудников получили премии в пятизначную сумму. Кроме того, на Эрванна вышли члены партии, созданной специально под нового кандидата в президенты, темной лошадки, которому все предсказывали быстрый крах, а в итоге он набирал все больше сторонников.

Этот прорыв вскоре вызвал по всей стране неожиданный всплеск политической активности, а также поветрие – перебежки из лагеря в лагерь в последнюю минуту. Практически повсюду амбициозные и энергичные выскочки, растерянные социалисты и привыкшие к поражениям центристы, директора по персоналу и местные деятели третьего звена – все норовили запрыгнуть в этот разогнавшийся поезд. Люди с отличной чуйкой, ловкие, как рыба в воде, политики из народа или известные фигуры, предрекавшие полное фиаско традиционным политическим объединениям, с единодушием восторгались новой, свежей персоной, бывшим банкиром, блестящим выпускником, каких всегда обожали во Франции, в безупречно сидящем костюме с иголочки, без скелетов в шкафу – его называли Моцартом от политики, а еще он, в почти не виданной доселе концентрации, воплощал дух времени: одержимость эффективностью.

Более того, в его риторике левые и правые отправлялись на свалку: устаревшие установки, мешавшие движению вперед своим принципом противопоставления, выхолощенными идеологиями, всей этой бутафорией, которая со времен аж Французской революции лишь подавляла энтузиазм и не достигала ничего, кроме распрей и стагнации. Сейчас же нужно демонстрировать прагматизм, воспринимать мир, каков он есть, отвечать на вызовы и задачи, стремиться к свободе и инновациям, и, разумеется, к открытости. Но, каким бы революционным ни выглядело новое движение, оно все же не отказалось от давнишней слабости к призывам-инфинитивам.

Как бы то ни было, эти лозунги привлекали к новому кандидату широчайшие массы общественности, для которой этот лексикон был как родной, ведь они варились в нем каждый божий день. На митингах, где было не протолкнуться, в сущности, ставились те же цели, что на стратегических совещаниях в компаниях: тот же менеджерский сленг, те же призывы к тимбилдингу и саморазвитию, проекция страны глазами бизнес-коуча или гендира, аргументы в защиту Франции, схожие с риторикой отдела продаж, корпоративный дух, наконец захвативший всю Республику.

Естественно, в «Элексии» такое новое ви́дение произвело фурор. Люди впервые поверили, что их древняя земля бунтовщиков и частных интересов, ленивая, в расчесанных язвах, получила шанс приобщиться к современной повестке. Парро, который не упускал случая прихвастнуть своими связями в министерских кабинетах, теперь кичился тем, что знает прорву народу в окружении того, кто с нарастающей вероятностью станет фаворитом, особенно на фоне явного поражения традиционного правого крыла. Судя по разным отзывам, новый кандидат оказался весьма отзывчив. До него можно было донести свои идеи и, организовавшись на местах, внести лепту в кампанию. Вся «Элексия» на ушах стояла от этих радужных перспектив, и каждый раздумывал, как бы заполучить для себя кусочек пирога. А Эрванну даже предложили на будущих выборах выдвинуться в парламент. В каждом избирательном округе искали людей подобного масштаба: авторитетных, со связями и убеждениями, хватких, но, самое важное, увлеченных.

– Если он пройдет, то начнется немереный кадровый десант, – пророчествовал Парро у офисной кофемашины, сверкая очами.

– Ясное дело. Это будет настоящее цунами.

– Если он победит…

С лица Эрванна не сходила улыбка. Он обладал чутьем, и на этот раз оно не подвело. Графики говорили сами за себя. Для страны вот-вот распахнется окно возможностей, и целое поколение воспользуется этим, а также общим разгребанием завалов, чтобы захватить руководящие позиции. Результаты праймериз говорили в пользу этого предположения: они привели к резким решениям и жестким размежеваниям, и в итоге даже умеренные упали прямо в объятья чудо-кандидата. Однако Эрванн оставался при убеждении, что выборы выигрывают центристы. Вот угомонятся ярые фанатики, тогда посмотрим. Только на этот раз этот срединный путь лежал не через вязкое провинциальное болото, с его обильными застольями и радикальным социализмом. Больше не котировались и пафосные патриотические жесты, голлистская высокопарщина и прочая лапша на уши. На первый план вышел стиль управления крупных корпораций, с молодыми профи, слаженными командами, сочетанием шика и пофигизма, такой вайб Кремниевой долины. И, положа руку на сердце, это впечатляло.

Если бы не Лизон.

После легендарного рождественского загула стажерка продолжила переписку без тормозов с обоими альфа-самцами. Каждый мнил, что он один – объект столь лестного внимания, так что и тот и другой быстро позабыли об осмотрительности. Эротические реплики сменялись мощными выбросами яда. Эрванн объяснял, почему считает такого-то сотрудника дебилом, Парро – почему некую сотрудницу кретинкой. Друг друга они, разумеется, тоже прикладывали и, куда без этого, слали ей периодически снимки своих причинных мест, на что девушка неизменно отвечала ожидаемым «ням-ням!». Они с Фаизой ржали до колик, а порой заходили в своей дерзости даже слишком далеко, играя с огнем, но всякий раз благополучно приземлялись на четыре лапы. А двое мачо, ослепленные похотью и неспособные представить, что какая-то стажерка может водить их за нос, погрузились в интрижку с головой.

Эта милая игра продолжалась вплоть до марта.

В итоге Лизон сделала кучу скриншотов, сохранив у себя все фотки в качестве страховки, и устроила слив, используя адреса рассылки, среди получателей которой были, помимо сотрудников «Элексии», благоверные Эрванна и Парро, ряд клиентов и прочие влиятельные представители местного бизнеса, а также пул региональных журналистов. Она позаботилась о том, чтобы ее послания оставались анонимными, а вот ее визави не были столь предусмотрительны. Вскоре оба горе-любовника стали посмешищем всей округи, а брак Эрванна, и без того трещавший по швам, не выдержал этих откровений. Речь о его выдвижении на какие-либо выборы больше не шла. Вместе с Парро они наняли адвокатов и подумывали о судебном иске, но, оценив негативные последствия, отказались от этой идеи. А Лизон продолжала ходить в офис как ни в чем не бывало. При каждом пересечении Эрванн и Парро пытались испепелить ее взглядом, бледнели, но не говорили ни слова. Ибо знали, что у стажерки есть на них еще немало компромата, который мог навредить им впоследствии.

Девушку в конце концов пригласили на разговор и, поскольку она имела право на сопровождающего сотрудника, то попросила об этом Элен. Встреча проходила в конференц-зале в мезонине в девять часов вечера, чтобы остаться без свидетелей. Элен не сразу согласилась встать на сторону Лизон, опасаясь, как бы это не сошло за соучастие. И сегодня из собравшихся в комнате наверху ей, пожалуй, было страшнее всех. По случаю стажерка нарядилась в короткую юбку, низкие мартинсы, носочки в пайетках и шелковую блузку.

– Привет-привет, – выдала она в качестве приветствия.

Парро тоже пришел в сопровождении – с ним была адвокат, мадам Бонтам, лет пятидесяти, очень похожая на Франсуазу Жиру, политика, тоже со впалыми щеками и высокими скулами, с привлекательной лукавой искоркой во взгляде, только ее немного портили зубы веером. Эрванн же явился один. Тем не менее он четко представлял, какой оборот примет эта встреча.

– Я пригласил всех собраться, чтобы расставить точки над i, – начал он, затем повернувшись к Лизон: – В качестве вступления я хочу сказать тебе, что твоя выходка – самое отвратительное, что я видел в жизни. Уж поверь мне, я до всех донесу, на что ты способна.

Ничуть не смутившись, Лизон поставила на стол мобильный, чтобы разговор записывался, и спокойно заявила:

– Давайте обойдемся без тыканья.

Эрванн зыркнул на Парро, потом на адвоката, с лица которой улетучилась улыбка. Он тяжело задышал, промокнул лоб платком. Рубашка у него была неглаженная, а борода, против обыкновения, слегка растрепанная. Казалось, он готов в любой момент перепрыгнуть через стол и перейти к рукоприкладству.

– Полагаю, сохранять спокойствие – в наших общих интересах, – произнесла Элен, которую, несмотря ни на что, происходящее забавляло.

Встреча прошла гладко. Собственно, спорить было не о чем. Адвокат напомнила о нормах закона: уважении к частной жизни и защите тайны переписки. Эрванн отрубил, что не желает видеть Лизон в здании компании, и возмутился, сколько надо иметь наглости, чтобы являться сюда как ни в чем не бывало. Что касается его партнерства с Парро, разумеется, оно будет расторгнуто. Затем он обратился к Элен, роняя каждую фразу, будто забивал гвозди молотком:

– Не знаю, какова твоя роль в этой истории. Но заруби себе на носу: ты никогда не станешь партнером в этой компании – и ни в какой другой.

Элен могла бы заявить, что она здесь абсолютно ни при чем. Разумеется, она не участвовала в этой переписке и не заставляла никого позориться ради красивых глаз двадцатилетней девчонки. Но она предпочла промолчать, потому что не хотела доставлять им такую радость – извиняться, оправдываться или открещиваться от своей стажерки, которая, по ее мнению, всего лишь позволила себе использовать общественно одобряемые мужские приемчики.

Через четверть часа Эрванн поднялся с места и велел всем убираться. Рук никто не жал. Оба мужчины вылетели из комнаты с такой скоростью, словно у них в трусах пожар. Элен и Лизон в последний раз вышли вместе на улицу, чтобы покурить.

– Знаешь, ко мне тоже обращались по поводу баллотирования, – сказала Элен.

– В депутаты?

– Ну да.

– Вы должны пойти, – постановила Лизон, выдыхая через ноздри целые облака белого дыма.

– Но я в этом не шарю.

– Это неважно.

Стажерка была абсолютно уверена, то и коза победит на выборах, если в Елисейском дворце обоснуется новичок-вундеркинд – мнение, впрочем, весьма распространенное, наводившее ужас на депутатов нынешнего созыва. Но Лизон так здорово разложила все по полочкам, что Элен просто нечего было возразить. Ведь девушка имела связи: ее отчим, кузины, друзья матери – все, так или иначе, вращались в самых информированных сферах – в политике, пиаре, медиа, и она могла объяснить ей всю подноготную происходящего с несколько небрежной, но неоспоримой уверенностью. Элен кивала, но должна была признаться, что на самом деле ей просто не хочется лезть в это осиное гнездо.

– Честно говоря, я думаю, что не настолько амбициозна.

Больше подруги ни о чем поговорить не успели. В пол-одиннадцатого надо было отпустить няню Мушки и Клары, а Лизон собиралась потусоваться в центре, выпить пивка с друзьями.

– Что теперь собираешься делать? – спросила ее Элен.

– Пока не знаю. Возможно, пойду на стажировку в одной дизайнерской фирме.

– В Нанси?

– В Париже.

– Значит, возвращаешься?

– В любом случае, хочу свалить отсюда. А вы?

– Ох, ничегошеньки не знаю.

Элен прекрасно осознавала, что Кристоф ей не пара. И все же, после долгих лет поисков чего-то максимально далекого от отправной точки, борьбы за место под солнцем и карабканья наверх, было таким облегчением встречаться с человеком вроде него. Если бы у нее спросили, зачем ей все это, она бы не нашла ответа. Это была не совсем история любви. И она уже не сводилась только к сексу.

При мысли о нем поутру предстоящий день казался уже не таким тяжким. Она вновь обрела задорность, которую, казалось, давно утратила. За завтраком стала болтать и шутить – девочки просто диву давались. По дороге в школу никаких больше новостей по радио. Теперь она предпочитала слушать в машине Франс Галль и Бенжамена Бьоле, на всю громкость, и порой ее сердце так переполняли эмоции, что ей казалось, оно вот-вот лопнет.

– А почему ты плачешь? – спрашивала младшая на заднем сиденье.

– Я не плачу.

Но глаза ее блестели, и уже не от радости.

– Папа скоро приедет? – спрашивала Клара.

– Да, завтра.

– Хорошо.

Дело в том, что они с Филиппом решили дать друг другу «немного воздуха», пока не договорятся о более внятном модус вивенди. По правде сказать, это мало что изменило в их повседневной жизни. Элен отдавала себе отчет в том, что их жизни давно идут параллельными путями. Филипп заявил: «Плевать я хотел на твоего хахаля». Очевидно, так и было. Сам он, небось, трахался направо и налево. И обоих это устраивало.

Но что касалось остального, все было не так радужно. Дом, кредиты, машины, банковские счета, дочки. Рано или поздно они непременно разрубят этот пятнадцатилетний гордиев узел, и Элен знала, Филипп расстарается, только бы его не оставили с носом. В ход пойдут все средства. В глубине души он считал, что круче нее, важнее – и самое ужасное, что, по большому счету, она была с этим согласна. Родился он в более крупном городе, учился в более престижных школах. Катался на лыжах, как бог, прожил год в Штатах. Его бизнес-школа котировалась выше, чем ее, к тому же он был мужчиной. В общем, превосходил ее по всем статьям. Конечно, это никогда не произносилось вслух. Если бы муж сказал ей, мол, а ну заткнись, я здесь главный, – Элен рассмеялась бы ему в лицо и проехалась по нему с неумолимостью бульдозера. Кроме того, перед ее глазами был пример женщины-воина – ее матери. Всегда начеку, жесткая, убежденная, что весь мир против нее, со взрывным характером – наследием двадцати поколений, а то и больше, целое генеалогическое древо славных, но задерганных людей, которое могли перевернуть стол или прыгнуть в реку из-за одного неосторожного слова. Ее отец тоже был истинный человек-скороварка: если его довести, то крышку срывало напрочь.

Именно от этих своих ближайших родственников Элен, вероятно, унаследовала запас прочности, из которого черпала силы, к которому обращалась всякий раз, когда сталкивалась с препятствием, какой-то помехой – этот инстинкт бороться до последнего вел ее по пути из Корнекура в Париж. Когда кто-то говорил ей: «Это не твое, ты ни за что не справишься», она вставала на дыбы, удваивала усилия и работала как проклятая, словно назло, а еще из духа противоречия. Ее родители, столь законопослушные в своем роде, все же внушили ей это феноменальное бунтарство.

Но с самого начала этого не хватило, чтобы они с Филиппом были на равных. Он априори принадлежал к тому миру, в который она стремилась, что сразу давало ему однозначное преимущество. Плюс, он ведь был мужчиной. Еще на устных экзаменах в школе она наблюдала, как мальчишки всегда выкручиваются благодаря нахальству, самоуверенности, ведь с самого детства их балуют, внушая, что мир скроен специально под них. На их отношениях это тоже отражалось. И если даже Элен стремилась играть по-честному, ей приходилось признавать, что она хоть на волосок, но ниже, чем муж. Это стало еще более очевидным, когда она начала встречаться с Кристофом, потому что с ним ее ощущения были скорее обратными.

Так или иначе, правила задавал Филипп. Так, к примеру, он сразу же заявил:

– Трахайся, с кем хочешь. Но чтобы девочек в это не впутывала. Я не позволю тебе вытворять хрен знает что. Это касается и дома.

– Ты что, бредишь?

– Я тебя предупреждаю. Вот и все.

Элен уже в который раз бросило в жар. Она взглянула на мужа, и сейчас, в рассеянном освещении кухни на заказ, он показался ей таким некрасивым, с этой своей тупой уверенностью.

Однако они еще не вышли на тропу войны. Их обоих сдерживало чувство гордости. А именно – и Элен, и Филипп были твердо убеждены, что они выше грязных склок. Они не люмпены, чтобы орать друг на друга. Поэтому их устраивало определенное охлаждение, продолжительное молчание за ужином, избегание друг друга, в общем, они держали ситуацию под контролем. В том числе было решено, что стоящая идея – правда, лишь временная, но имевшая массу плюсов, – это попеременное пребывание дома. Такая стратегия позволяла не слишком травмировать девочек, сохраняя привычный ритм жизни, и в то же время откладывать болезненный вопрос о разделе имущества. Так что в рабочие дни они технически жили вместе – хотя чаще всего Филипп спал в гостевой, – а в выходные один из них оставался дома, тогда как второй сваливал. В сущности, это было не так плохо, только вот как-то воскресным вечером Элен обнаружила Мушку на коленях на табурете в ванной, перед зеркалом – девочка пыталась отстричь себе волосы ножницами с закругленными концами.

– Что это на тебя нашло?!

Она в первую очередь разоружила девочку, причем так стремительно, что та от испуга бурно разрыдалась.

– Только посмотри на себя!

Она подняла Мушку на ноги, чтобы как следует оценить ущерб: прекрасные густые волосы искромсаны, ту и там неровные пряди, полная катастрофа. А маленькое личико в обрамлении этого хаоса залито слезами.

– И что мы скажем папе? Ты зачем это сделала?

Конечно, было бы логично провести связь между подобными выходками и расставанием родителей. Но Элен не желала.

– Ладно, убери-ка все это. Папа не должен увидеть.

– Почему?

– Потому. Завтра утром мы идем в парикмахерскую.

– А я не хочу в парикмахерскую.

– Раньше надо было думать.

Разумеется, тут же примчалась Клара и стала насмехаться над Мушкой, с особой настойчивостью повторяя, что ее сестрица – чокнутая.

– Я не чокнутая!

– Совсем свихнулась.

– Нет!

Снова слезы, крики.

– Хватит! – воскликнула Элен. – Я больше не хочу это слушать. Прекратили быстро!

Обе девочки умолкли, и Элен предложила уговор.

– Сегодня мы устроим ужин со вкусняшками перед телеком. Я запеку в духовке пикаровские[7]слойки. Но чтобы было тихо.

Девочки запрыгали от восторга и стали беззастенчиво подлизываться к мамочке, прижимаясь и повторяя, что она лучшая в мире.

– Но это будет наша с вами тайна. Идет?

– Идет.

– Клянемся.

– Чем хочешь!

Мушка в запале плюнула по-настоящему, но у Элен не было сил устроить ей нагоняй. Она просто развернулась и ушла.

В свете всего этого Элен и Кристоф могли планировать четче. Они продолжали встречаться более регулярно, уже не так шифруясь. Иногда в отеле, а иногда устраивая вылазки куда-нибудь, причем именно Элен всегда выбирала уютное гнездышко. Платила всегда тоже она. Секс оставался на высоте, что выражалось в ноющих мышцах, отличном сне, иногда интимных воспалениях. Они по-прежнему оставались друг для друга некими утешением и радостью. Но однажды примерно в конце марта Кристоф решил открыть карты.

– Друзья меня просто достали. Хотят с тобой познакомиться.

– Да?

– Грег очень хочет, чтобы ты пришла со мной на свадьбу.

Элен занервничала. Лишь однажды она согласилась заглянуть к нему домой, и этот опыт оставил весьма удручающее впечатление.

Кристоф пригласил ее к себе, в огромный дом, который вылизал сверху донизу, но было невозможно полностью удалить старомодный налет, сохранявшийся, словно в обители призраков, в старой мебели, в обоях по моде 1980-х, в затхлом запахе шкафов. Они провели почти все время в спальне, и в первый вечер все прошло прекрасно. Они дважды занялись любовью, выпили вина, съели крок-месье, а потом уснули под сериал по ноутбуку.

Но при свете дня очарование дома заметно поблекло. Поднявшись наверх в туалет, Элен натолкнулась на прибранную мальчишескую комнату, и у нее прямо сердце защемило. Потом они завтракали в кухне, что сразу напомнило ей такую узнаваемую обстановку: старый буфет, шлепанье голых ног по кафелю. Элен терпеть не могла кафель.

После завтрака Кристоф уговорил ее прогуляться, выдав ей ради такого случая свои резиновые сапоги сорок четвертого размера, так что пришлось натолкать в их носы побольше носков. Как часто бывает в этих краях, небо было низкое, земля влажная, хлюпающая, деревенская. Да еще воскресная провинция нагоняла тоску, и так хотелось куда-нибудь сбежать, в какое-то шумное и теплое место, где можно поесть супа, слушая болтовню за соседними столами. До рождения дочек Элен с Филиппом много путешествовали. На рождественских каникулах они не раз мотались на несколько дней в Брюссель, где пили непривычно крепкое пиво в древних барах с закопченными стенами. Завсегдатаи там гоготали во все горло и ели блюда, словно доставленные прямиком из Средневековья. Они с Филиппом не упускали случая обойти антикварные лавочки в Маролле. Поддавшись эмоциям и транжирству, они покупали лампы, предметы мебели семидесятых и шмотки в секондах, а потом шли есть бельгийские вафли на криво мощеной площади. Бывало, что на фоне выпитого между ними вспыхивала ссора. А поутру, взявшись за руки, они топали в музей. Это было и свидание, и способ скоротать декабрь. Но они давно туда не ездили. Интересно, с каких пор?

– Все хорошо?

– Да-да, – соврала Элен.

Но, обозревая унылые красоты Корнекура, она всю дорогу тайком предавалась воспоминаниям – как они с Филиппом жили в двадцатом округе, в их первой дорогущей квартире между «Телеграфом» и «Порт-де-Лила», сорок квадратных метров в одном из кирпичных домов довоенной поры. Оба работали, как подорванные, им было лишь под тридцать, и домой они возвращались под вечер, измотанные, но довольные. Филиппу в ее глазах не было равных, и, когда на вечеринках она ловила нацеленные на них завистливые взгляды, это льстило ей до щенячьего восторга. У них было все: молодость, бабки, вкус, в туалете – стопка выпусков моднючего Inrocks, крутая кофемашина. Одевались они в небольших бутиках в Марэ, а еще она пользовалась тогда мужским парфюмом Bensimon, сводящим Филиппа с ума. По воскресным утрам они шли пешком в район Журден, покупали на тамошнем рынке традиционный багет, а еще сыру, экологических фруктов и овощей, ветчину, букет цветов. У них были сумки в шотландскую клетку, Филипп носил вансы, а она балетки, и всегда стояла весна, по крайней мере, так ей помнилось.

Прежде чем вернуться к себе, они садились на какую-нибудь террасу и глазели на прохожих. Оба любили этот райончик, который оставался человеческим – так хором говорили они друзьям позднее, уже вечером, когда постепенно набирались в «Шери» или «Зорба», кафешках в Бельвилле, вечно забитых и привлекавших весь местный молодняк, слегка маргинальный с виду, но в целом адекватный. Все вместе они устраивали целые застолья в «Президенте», ходили на бранчи, через не хочу посещали новые выставки, фильмы, по поводу которых было необходимо иметь мнение, ходили на концерты в «Цикаду», «Диван дю Монд» и «Черный шар», слушали панк-группы в «Зеркалке». Ничто не помогало лучше снять рабочий стресс, чем эти развлечения для галочки, всякая чепуха, которую можно обсудить с друзьями и коллегами: крутой новомодный ресторанчик, лучшие бейглы в городе или особая, японская, джинса – последний писк моды. Было и кайфово, и утомительно постоянно находиться в центре событий и в курсе всего самого современного. Филипп был тут как рыба в воде – выискивал адреса и выгодные предложения, нетривиальные местечки и дворики с классными винтажками, потрясные бары и африканские заведения. Тот же принцип применялся и к поездкам. Сенегалу они предпочитали Занзибар, Шетландские острова влекли их сильнее Канарских, Барселона и Лондон рассматривались, но лишь на выходные. Еще они любили на прокатном минивэне махнуть по одной из винных дорог Бургундии или Луары с Самиром и Жюли, их закадычными друзьями, тоже выпускниками бизнес-школы, хотя Жюли уже подумывала о смене профессии.

Элен обожала ту эпоху, когда ощущала себя на своем месте, на перекрестье всех траекторий, в центре моды, крутых идей, самых роскошных вечеринок, куда стекались самые красивые люди, к которым более-менее принадлежали и они; в любом случае, одевалась она точно не хуже. Элен познала это особое наслаждение – скользнуть в какое-нибудь элитарное заведение в узких джинсах ACNE и в солнечных очках Chloe на носу. Подобная показуха была отмщением за годы унижения. Тогда ей казалось, что таким образом она выкупает обратно загубленные годы, когда приходилось в поте лица зарабатывать гроши, чтобы платить за студенческую халупу в спальном районе, а также страдания, испытанные в лицее, этом мерзком маленьком «Версале» со своей придворной иерархией и мелкими унижениями.

Но, если вдуматься, это время, когда вечная запарка компенсировалась лаунж-барами и модными бутиками, продлилось недолго. Клара родилась в 2004-м, как раз когда Филиппа взяли в компанию AXA. Так и завершился их медовый месяц – с его новой работой и началом ее декрета. В качестве утешения Филипп преподнес ей сумку Goyard. А сейчас Кристоф предлагает ей пойти с ним на деревенскую свадьбу. В период между одним и другим ее мужчиной столько всего изменилось, будто ни много ни мало прокатилась война. И теперь Элен просто представить не могла, куда может отправиться со своей пафосной сумкой за две штуки евро.

Каждый раз, когда Элен ехала на хоккейный матч, она оставляла детей у своих родителей, благо было по дороге. Ее агонизирующий брак имел, по крайней мере, одно преимущество – бабушка с дедушкой чаще видели внучек. Причем те даже перестали ее поучать.

На этот раз, как обычно, не успела Элен припарковаться, как дочки выскочили из машины и помчались в сад. Жан недавно установил там игровую площадку, и девочки стали пихаться из-за спора, кто первый займет качели. Мушка в итоге проиграла и огорчилась – ведь она не могла пока дотянуться ни до перекладин, ни до колец.

– Доехали без проблем? – спросила Мирей, обнимая дочь.

– Мы же недалеко.

– А раньше казалось, что за тридевять земель…

Элен промолчала. Мирей прикрыла ладонью глаза от солнца, хотя и была в дымчатых очках. Ее чем дальше, чем больше раздражал яркий свет.

Элен поцеловала отца – он был в своих любимых мокасинах, в которых можно было и в саду повозиться, и в город наведаться, плюс в неизменной синей футболке. Она в один миг уловила его запах, столь знакомый, – выбритой кожи и средства после бритья. Пару секунд она разглядывала его. Жан почти не изменился, та же фигура, тот же вес, что сохранился еще с армии. Старость не затронула в нем чего-то стержневого, а так часто бывает. Казалось, Жанно просто немного облупился – все в нем истончилось, волосы стали, как лист бумаги, кожа стала белесой, почти прозрачной на висках и подглазьях, так что там и тут проступали фиолетовые жилки, придавая его не потерявшему ни сантиметра и не набравшему ни грамма силуэту эфемерный, почти призрачный вид.

– Ну ладно, – сказала мать.

Отец объявил, что приглядит за девочками, и Элен смотрела, как он удаляется спокойным шагом.

– У тебя есть время? – спросила ее мать.

– Да, – пробудившись от задумчивости, сказала Элен.

Они пошли в дом, шторы были наполовину задернуты, чтобы щадить глаза Мирей. В кухне Элен села за стол и провела ладонью по клеенке с узором из вишен.

– Я собиралась сделать чай, – сказала Мирей.

– Прекрасно.

Через остекленную дверь ей было видно девочек на площадке. Мушка наконец дорвалась до качелей, а Клара обезьянкой вертелась на перекладинах. Дед с умилением наблюдал за ними, сунув руки в карманы. С тех пор, как он бросил курить, его облик будто утратил нечто важное. На этом этапе жизни он, казалось, по привычке ждал чего-то, что не никогда не произойдет.

Вода в чайнике закипела, Мирей поставила на стол две чашки и налила в них кипяток, потом положила по пакетику «Липтона». Пока чай заваривался, она стала рассказывать Элен о разговоре с новыми соседями, молодой парой, которые недавно здесь обосновались. Жена работала в больнице, муж – продавцом машин в одном из автосалонов, что находились между Корнекуром и Шавло.

– Понять не могу, с какой стати их столько здесь понастроили, – заметила она.

Короче говоря, молодожены хотели ребеночка и работали над этим. На данный момент уже три ЭКО окончились неудачей. Но они не собирались сдаваться.

– Могли бы пока развлекаться, – сказала Мирей. – У них еще полно времени до детей.

Это был ее конек. Перед тем как завести семью, Мирей успела пожить для себя. Несомненно, не последнюю роль в ее желании сохранить свободу подольше сыграл пример ее собственной матери. Та, бедняжка, родила пятерых, а потом ее муж погиб на железнодорожном переезде, упав с велосипеда. Все детство Мирей наблюдала, как мать горбатилась, посуда-стирка-глажка, или надрывалась у плиты, вечно изнуренная и еле сводящая концы с концами.

– Не для меня это, – говорила Мирей, когда вспоминала о детстве или видела истории подобных жертв обстоятельств в фильмах или телерепортажах.

Так что Элен она родила поздно, и той было суждено остаться единственным ребенком. В доме мантрой звучало, что Мирей не принадлежит к клушам, которые жертвуют жизнью ради семьи, и ничто так не бесило ее, как болтовня про самоотдачу, все эти драмы, которые вываливали на нее знакомые мамаши при случайной встрече в супермаркете или в табáчке, куда она заглядывала купить лотерейный билет.

– Снова пересеклись с Кристианой Ламболей. Только и разговоров, что о ее тяжкой доле да о детях, что за тоска.

Может быть, Жан и хотел еще детей, но это даже не обсуждалось. Зато у него был сад, с годами заметно уменьшившийся в размерах, а позднее, после отъезда дочери, он открыл для себя радости групповых экскурсий. И, в общем-то, открытки из разных мест с успехом заменяли кипы семейных снимков.

Потягивая чай, Элен слушала мать, которая делилась последними новостями. Та болтала о кузенах, которых давно потеряла из виду, о соседях, которых знать не знала, и, отрывочными, но болезненными намеками о ситуации, в которой находилась Элен, точнее, о том, как это отразится на их с отцом жизни. В итоге мать спросила в лоб, как она справляется.

– Послушай, да все нормально…

Мирей напряженно ждала продолжения, глядя на дочь сквозь дымчатые стекла очков, которые в наступающем сумраке вновь стали прозрачными.

– Ты ведь знаешь, дети все замечают, – веско заметила она.

– Девочки что-то рассказали?

– Немного. Клара, например, волнуется, будет ли у нее и потом своя комната.

– Об этом я знаю. Постепенно я все им объясню.

– Самое главное, ни в коем случае не бросай работу, – сказала мать.

– Ну, в этом отношении у меня проблем не будет.

– Накопления-то у тебя имеются?

– Конечно, не переживай.

Мать кивнула, довольная ответом.

– Я работала всю жизнь. Работать – это важно.

Здесь Элен была согласна. Она допила чай до последней капли, но уходить не хотелось. Кто бы мог подумать, что ей будет так приятно сидеть у родителей.

Конечно, останься она здесь подольше, приятные ощущения быстро сошли бы на нет. Потому что мать начала бы диктовать ей каждый шаг, спрашивать, почему она сделала то и не сделала это, ей пришлось бы снова влезть в детские тапки, а накопленные годами родительские привычки мало-помалу превратили бы ее жизнь в ад. Но все же она должна признать, что Корнекур и окрестности больше не внушали ей такого отвращения, как раньше. Уже не в первый раз, приезжая в гости к Кристофу, она с изумлением замечала, что прогулки по улицам детства приносят ей умиротворение. Теперь, когда она не была заточенá среди этих стен и фасадов, когда была в полной уверенности, что не превратится в одну из этих пергидрольных теток, родной город уже не наводил на нее ужас. Напротив, было так отрадно обнаружить отблеск своей юности в каком-нибудь переулке на закате дня, в знакомых витринах. Каждый мост пробуждал воспоминания, и старая церковь тоже, с ее незамысловатым лабиринтом и укромными уголками, где они с Шарлоттой втихаря курили среди руин. И особенно – этот вечерний запах после дождя, запах земли в садах и берега Мозеля, он был все тот же. Кристоф тоже ассоциировался у Элен с этим простым, надежным существованием, без безумной конкуренции, которая ждет в будущем, – ведь в нем она такая юная, а старость не настанет никогда. На самом деле, она чувствовала в своем возвращении к корням такую мощную отдушину, что ей становилось не по себе.

– По крайней мере, они на тебя не похожи. Ни старшая, ни младшая, – заявляет Мирей, оценивающе глядя на девочек, поглощенных своими забавами.

Мушке наскучила площадка, и она занялась копанием ямки на небольшом участке, который дедушка специально для нее выгородил большими камнями. Клара же отправилась вслед за стариком, который, неспособный и двух минут провести без дела, решил покамест полить цветочные клумбы.

– А какая была я в их возрасте? – спросил Элен.

– А ты не помнишь?

Элен задумалась. Нет, ничего не приходит в голову.

– Лет до восьми – десяти у меня вообще нет воспоминаний.

– Хм, приятно слышать, – заметила Мирей.

– Ну скажи, какая я была?

Мать пристально посмотрела на нее, пытаясь уловить какой-то подвох, но потом уступила:

– Ты была хохотушка…

«Волки» в этом сезоне представляли собой команду-аутсайдера: целых четверо игроков за сорок и трое младше восемнадцати. Приходилось мириться с этой сборной солянкой, с постоянными травмами и финтом канадца Джимми Пулена, вратаря, который взял и свалил в январе восвояси, потому что его брат угодил в аварию. По иронии судьбы в результате именно Страсбург – их извечный враг номер один – одолжил им своего второго вратаря. Единственным заметным приобретением команды стал словак Томаш Ягр с международным опытом, который, несмотря на искренние старания, пока мало на что сгодился – с момента своего приезда забил едва ли десяток голов.

Однако, несмотря ни на что, «Волки» упирались лбом: выигрывали матчи у команд послабее и держались против более сильных, вроде Дижона или Реймса. Это был сезон на выживание, с парой-тройкой удач, серьезным поражением в январе и туманной надеждой попасть в первый дивизион. Вскоре им предстояло выйти против «Титанов» из Кольмара на своем поле после победы в первом матче.

Кристоф играл мало и забил всего две шайбы. Сезон ознаменовался для него в первую очередь серьезными стычками с тренером – если конкретно, хотя бы потому, что он не удосужился сбросить ни грамма веса. Поэтому Мадани и держал его на скамейке запасных.

– Не нужен мне пельмень на льду, – бросил тренер недели за две до матча.

Тем вечером в раздевалке Кристоф смотрел на товарищей по команде так, словно они уже отошли в область воспоминаний. Впрочем, рабочая рутина никуда не девалась, до боли знакомые звуки – треск тейпа, глухой стук металла по полу, тяжелое дыхание и покашливания игроков перед боем, голос Жиля, экипировщика, которой твердил, как заведенный: «Вперед, ребятки!» Кристоф ощущал нетерпение и возбуждение – словно простой зритель.

В какой-то момент у него лопнуло терпение, и он решил пойти к тренеру, кабинет которого был размером с комнатушку. Тот говорил по телефону, параллельно изучая тактические схемы игры на своем столе. До начала матча оставалось целых полчаса, но с трибун уже доносился привычный гул.

– Есть разговор, – сказал Кристоф.

Тренер поднял на него взгляд и попросил немного подождать, не забыв, правда, предложить стул. Сколько же они знакомы, больше двадцати пяти лет! Но друзьями никогда не были. Кристоф сел, куда ему указали. У него сильно скрутило живот, даже подташнивало.

– Итак? – произнес тренер, положив трубку.

– Знаю, у меня был паршивый год.

Мадани хохотнул. Он был в клубной кепке и флисовой куртке и с остервенением жевал жвачку. Мягкий карамельный цвет его глаз контрастировал с его нервозной, почти агрессивной манерой поведения.

– Я говорю не только про хоккей, – добавил Кристоф.

Слова застревали в горле. К счастью, тренер не требовал подробностей. И, тяжело вздохнув, Кристоф продолжал:

– Я знаю, что больше не буду играть.

– То есть?

– Это мой последний сезон. Все, конец.

Мадани мог бы ответить, что конец наступил давным-давно, что он слишком дружит с бутылкой и почти не тренируется. Но он лишь кивнул. Кристоф, сидевший расставив ноги, упершись локтями в колени и опустив голову, прокашлялся.

– Сегодня здесь мой сын.

У тренера дернулась щека. Не любил он, когда его брали на жалость. Кристоф снова шмыгнул носом, потом опустил глаза. Его губы превратились в почти невидимую щель. Чтобы выдавить из себя следующую фразу, ему потребовалась огромное, разрывающее изнутри усилие.

– Он никогда не видел меня на льду.

– И что с того?

– Я не прошу о многом.

– Ладно, – сказал тренер. – Посмотрим.

Кристоф немного постоял. Он хотел услышать какое-то обещание. С тех пор, как Габриэль переехал под Труа, он видел его только на каникулах да изредка по выходным. Ему говорили: «Почему бы тебе тоже туда не переехать?» Другие спрашивали, зачем он вообще на это согласился. Мол, надо нанять адвоката и передать дело в руки судьи. А Марко с Грегом на все лады поносили Чарли – по старой привычке. И только Элен воздерживалась от резких суждений. Чувствуя, как ее собственная жизнь разрывается под гнетом противоположных желаний, она понимала, что в таких ситуациях не бывает однозначно правых и виноватых.

Вначале Кристоф думал, что все устроится более-менее сносно. Да, он будет видеть сына реже, но зато более полноценно – у них появится «качественное общее время», как теперь говорят. Он будет баловать мальчика, а тот будет всегда чувствовать себя с отцом, как на каникулах. Но он не учел, с какой скоростью летит время для маленького ребенка. Каждый очередной раз, когда они видятся, перед ним предстает словно уже почти незнакомый человечек. Находясь вдалеке от него, Габриэль постепенно вытягивался, становился все серьезнее – и красивее. У него возникали новые привычки и ухватки – например, ковырять пальцем в носу или хрюкать, как поросенок. По крайней мере, в этом Кристоф мог обвинять только Чарли, какая-никакая компенсация, возмездие за неумолимо убегающее время.

Иногда вечером в воскресенье, когда Кристоф высаживал Габриэля напротив дома Чарли и смотрел, как тот переходит улицу с огромным рюкзаком за спиной, то нутром ощущал взросление своего мальчика. Глазом не моргнешь – ему исполнится десять, двенадцать, шестнадцать лет, он начнет выносить мозг, как все подростки, перестанет воспринимать советы, друзья станут для него всем, он влюбится, возненавидит школу из-за писанины и нагрузки, будет клянчить рюкзак Eastpack, куртку стоимостью как крыло самолета, чертов скутер, несмотря на риск разбиться нахрен, научится целоваться, попробует первые сигареты, пиво и виски, его будут доставать школьные хулиганы, и он найдет кого-то еще, чтобы плакаться и просить о помощи. Он будет отпрашиваться на ночевки, ездить на каникулы без родителей, просить больше и больше денег, а бывать с родителями все реже. Надо будет таскаться за ним в кутузку или оплачивать штрафы, читать в школьном дневнике замечания, словно относящиеся к совершенно незнакомому персонажу – лапающему девчонок и нецензурно обзывающему завуча, если, конечно, он не станет задротом, вечным терпилой, неприметным существом, – еще неизвестно, какого поворота стоит опасаться больше.

И вот однажды, как гром среди ясного неба, когда вы будете подвозить его или готовить поздний ужин, он возьмет и вдруг приоткроет вам душу. И тогда вы поймете, что не знаете его. Что он проделал собственный путь и теперь стал сильнее своего отца, он лучше него разбирается в разных вещах и их употреблении и тихонько посмеивается над его беспомощностью в новой эпохе. Когда Кристоф убедится, что сын опережает его по всем статьям, для него это будет главная победа. Только он не сможет вспомнить, что к этому привело. Наполовину жизнь сына пройдет без него. И время будет упущено безвозвратно.

Игроки Эпиналя выкатились на лед под оглушительный грохот, в котором сливались крики, приветствия и гудение вувузел. На стадионе собралось две тысячи зрителей, Фредди Меркьюри голосил We Will Rock You, а в скрещивании белых и зеленых прожекторов казалось, что здесь находится весь город, а сердца бьются в унисон. Потом под сводами этого своеобразного святилища раздался знакомый голос ярморочного зазывалы, выкликающего имена игроков. Имя Кристофа не вызвало бурной реакции, зато, услышав «Тео Клодель» публика взорвалась от восторга. Этот мальчишка на прошлой неделе забил три из четырех решающих победных голов и стал местной знаменитостью. Команда Кристофа совершила несколько грациозных кругов по полю и выстроилась в линию, и тотчас под ожидаемое улюлюканье на арену выехали кольмарцы.

Кристоф стоял на арене, и сердце снова бухало в груди. К этому невозможно привыкнуть. Эти буйство, шум, людская масса, которой нужно шоу. Чистая радость – неиссякаемая, но преходящая. Обводя трибуны взглядом, он пытался разглядеть сына – но там царила дикая неразбериха, ведь пришло столько народу! Зато Марко было видно издалека – этот громила с огромным барабаном маячил в самом центре фан-сектора, исполняя дикий танец. Наконец музыка стихла, зажегся свет, и Кристоф увидел Габриэля – тот сидел вместе с Элен, Грегом и Джен. Он сразу заметил, что ребенок без шапки, и расстроился. Но пора было идти на скамейку.

Эпиналь начал матч с места в карьер, выпустив три пятерки одну за другой, которые буквально зачистили поле. Тео Клодель забил гол уже на второй минуте, а затем еще два в первом периоде, подтверждая свое звание будущей звезды, что привело болельщиков в бурный экстаз. Почувствовав вкус геройства, он даже решился на слэпшот с расстояния в десять метров, разумеется, отбитый вратарем, но сама мощь удара, дерзость и, не стоило отрицать, зрелищная пластика вызвали у зрителей восторг. Даже вратарь противника жестом салютовал великолепному броску.

Почти сразу стало ясно: это один из тех редких по накалу матчей, когда игровое поле вибрирует, словно несущийся поезд, ликование трибун подхлестывает скорость игроков, а отдельные вопли и удары в итоге сливаются в единый гул, низкий и непрерывный. Каждый зритель без исключения вовлечен в водоворот игры, словно в жерло чудовищного механизма, где безжалостно перемалываются судьбы и устремления, желания и страхи. В этом урагане Марко рвал и метал, с искаженным, словно изувеченным лицом, этакий семафор посреди безбрежного моря флажков.

А Кристоф по-прежнему сидел на скамье. Возможно, никогда еще минуты не тянулись для него так долго. Помрачневшим взглядом он наблюдал за игрой, за публикой, иногда сплевывал сквозь зубы, ноги подергивались в непроизвольном движении, и с него, неподвижного, ручьем тек пот. Как ни крути, все это происходило с ним в последний раз – он чувствовал это каждой клеткой. Он был словно рыба, выброшенная на берег. Ему во что бы то ни стало надо на лед.

Их тренер, стоя вплотную к бортику, как обычно направлял игру, посылая таинственные жесты и регулируя замены. Время от времени он приседал на корточки, чтобы начертить на маркерной доске одну из тактических схем, которые держал в секрете. Это занятие помогало ему размышлять, унимать тревожность. Прозвучал сигнал к концу первого периода. Кристоф так и не вышел на поле. Он молча вернулся в раздевалку.

Поначалу Элен буквально заставляла себя ходить на матчи. Слишком многое они вызывали из памяти. Но со временем игра стала скорее заменой успокоительного, чем машины времени. Оказавшись среди толпы, она больше не могла ни о чем думать и забывала обо всех неурядицах. Здесь надо было лишь кричать в унисон со всеми, хлопать в общем ритме, следить за скольжением шайбы по льду – и неприятных мыслей как не бывало. Но сегодня все ощущалось немного иначе, во-первых, потому что обстановка была и впрямь безумная, а во-вторых, потому что Кристоф доверил ей своего сына. Сперва мальчик смотрел матч в восторге, кричал, отпускал какие-то замечания. Но потом его вдруг охватила усталость, и теперь он привалился к ней, побледнел, глазки за стеклами очков стали совсем сонные. В какой-то момент он повернулся к Грегу и спросил:

– Дядя Грег, а скоро конец?

– Еще немного, – соврал тот.

В перерыве он сходил за парой «Пиконов» и колой для Габриэля, что немного взбодрило мальчика. Потом он попросил Джен подвинуться и сел рядом с Элен. Они чокнулись бутылками.

– Короче, я все придумал.

– Насчет чего?

– Насчет свадьбы.

– Поздравляю тебя.

Матч возобновился, и из-за гвалта вокруг им пришлось придвинуться вплотную и начать говорить прямо в ухо друг другу. От Грега сильно несло табаком и дезодорантом, но Элен это не смущало.

– Я не о том. Позарез надо, чтобы ты тоже пришла.

– Я не уверена, буду ли свободна.

– Ты даже не знаешь, какой день!

Элен улыбнулась.

– Какой же?

– Шестое мая.

– Серьезно?

– Ну да, а что?

– Это же второй тур выборов.

Грег на секунду замер, пытаясь сообразить, как это связано с ее приездом.

– И что с того?

– Да ничего.

– Кому на хрен сдались эти выборы?

И он отхлебнул бальзама, Элен последовала его примеру. Этот парень и правда симпатяга.

Матч продолжался с тем же яростным накалом. К концу второго периода Эпиналь вел со счетом 9:1. Но Кристофа так и не выпустили на лед. В раздевалке тренер хвалил своих парней и убеждал их максимально беречь силы. С этого момента самое важное – избегать травм. Будут и другие матчи, сезон еще в разгаре, а что касается Кольмара, еще один или два гвоздя в крышку гроба погоды не сделают.

Игроки слушали его молча, из ноздрей шел пар, словно у лошадей после забега, и они ограничивались тем, что сопели, прочищали горло да плевали на пол. Кто-то перекусывал батончиком, кто-то жевал банан. Воду пили прямо из бутылок, и тогда адамово яблоко ходуном ходило по горлу; изнуренным парням предстояло продержаться самую малость. В помещении царила смесь усталости и эмоционального напряжение. Вратарь пожаловался на плохо закрепленную защиту и попросил помочь. К нему подошел Демаре и примотал все, что надо, тейпом.

Кристоф же наблюдал за всем этим словно издали. Он и хотел бы что-то сказать – но что?

– Давайте, парни…

Игра началась. Команда Кольмара, их противники, выглядели совершенно потерянными и не решались на атаку. Время третьего периода летело быстро, и Кристоф весь извелся. Он чувствовал себя ужасно. А на девятой минуте поднялся и направился к тренеру.

– Я должен сыграть.

Мадани продолжал наблюдать за перемещением своих игроков, держа в руках доску.

– Прошу тебя, – настаивал Кристоф.

На этот раз тренер встретился с ним взглядом и, поразмыслив пару секунд, ободряюще кивнул.

– Заменишь Кевина.

– Окей. Спасибо!

Кристоф вышел на поле в составе следующей пятерки. До конца матча оставалось восемь минут. Обычно пятерки менялись каждые сорок пять секунд. В команде их было четыре, трое то и дело выходили на лед. Так что Кристоф мог рассчитывать на две минуты игры до того, как раздастся финальный свисток. К счастью, хоккеисты противника не владели шайбой от слова совсем.

И впрямь, в первом же выходе Кристоф занял боевую позицию и дважды сделал бросок по воротам – но безуспешно. Конец матча проходил в странной, замедленной манере, игроки были почти без сил и двигались, словно во сне. Болельщики на трибунах, особенно в фан-секторе, по-прежнему бесновались, причем Марко давал всем фору – барабанил и орал так, что, казалось, его удар хватит.

Кристоф вернулся на скамью, где его ободряюще похлопал по плечу тренер, и просто рухнул. Сорок пять секунд на льду – и он был выжат как лимон, взмок с головы до пят. Пока он следил за игрой, по его лицу градом катился пот, а при резком движении с ресниц падали крупные капли. Проведя языком по губам, он почувствовал приятный солоноватый вкус собственного пота.

Вот так. Он начал заниматься этим делом тридцать лет назад, а теперь до финала остается сорок пять секунд. Легкие наполнялись и сдувались с дикой скоростью. Пытаясь успокоиться, он закрыл глаза и обеими руками ухватился за клюшку. Демаре посмотрел на него и заметил, как губы товарища шевелятся, он что-то неслышно бормочет. Он ткнул в бок соседа. Остальные игроки тоже стали свидетелями замершего мгновенья: красивое лицо, блестящее от пота, беззвучные слова, обращенные к небу, драматично сведенные вместе брови, весь облик, говорящий: «Еще разок, молю…»

Снова выйдя на лед. Кристоф почувствовал, что ноги у него ватные, силы на исходе. К счастью, «Титаны» тоже были вымотаны. И оборонялись теперь с максимальным упорством, яростно, чуть ли не с гневом. Кристоф пытался компенсировать физическую слабость, занимая выгодные позиции. Вот шайба скользнула мимо него вдоль борта, и он хотел повести ее несколько метров, чтобы отдать пас, но не хватило времени. Невесть откуда взявшийся защитник противника на полной скорости пошел с ним в лобовую, так что Кристоф влетел в стекло борта. Удар был мощный, как у носорога, и публика в едином порыве выдала возмущенное «у-у-у-у!». Кристоф какое-то время не двигался, стоя одним коленом на льду, пытаясь отдышаться. Потом, опираясь на клюшку, поднялся. До конца каких-то двадцать секунд. Он оттолкнулся коньками. Камель Крим как раз ударил по воротам. Но вратарь отразил бросок, а защитник Кольмара отбросил шайбу в другой конец. Повезло, что Демаре был начеку, он перехватил шайбу и тут же вернул ее в игру. Кристоф выехал из-за ворот. Он совершил точный рывок, и плавная траектория его скольжения пересеклась с идеальной прямой полета шайбы. Ему осталось лишь направить ее в цель одним грациозным и точным, почти незаметным движением. Гол!

Трибуны взорвались ревом с вкраплениями гудящих вувузел, а диктор в последний раз объявил имя Кристофа Маршаля и его номер – двадцатый. Форвард совершил круговой объезд, приветствуя болельщиков, держа клюшку над головой. Подкатившись к части, где сидел его сын, он увидел, что у мальчика какое-то странное выражение лица. Выяснилось, Грег только что разбудил его, чтобы тот увидел триумф отца. Казалось, малыш сейчас разрыдается.

Когда Кристоф с тяжелой сумкой на плече появился на парковке, там было почти пусто. «Титаны» давно свалили. Осталось только несколько ребят из команды да кучка фанатов, которые надеялись получить автограф и перекинуться парой слов с кумиром. Элен вместе с остальными ждала в машине Джен, «Рено Дастере». Чтобы не разбудить Габриэля, спавшего без задних ног, притулившись к Элен, все говорили полушепотом, что само по себе вызывало шуточки и взрывы смеха – тем более все были навеселе. Элен здорово рассмешила всю компанию, когда стала восхищаться запахом маракуйи от елочки-ароматизатора на лобовом стекле. Под воздействием победы и «Пикона» с пивом она по-детски искренне выдала:

– Хочу такую, пахнет обалденно!

В какой-то момент ей стало невмоготу, она вышла из машины и присела пописать между двумя машинами, что вызвало бурное одобрение окружающих. Оказалось, что эта фифа не так уж чванилась, кто бы мог подумать, даже Марко пришлось с этим согласиться. Натянув джинсы, она еще пару минут постояла снаружи с сигаретой, и все они молча любовались ею: высокая, волосы собраны в хвост, джинсы в обтяг, курит в ковбойской позе.

– Значит, решено, – сказала Джен. – Она приедет на свадьбу.

Когда Элен вернулась в машину, у нее уже не осталось выбора. Она пообещала, сказала, хорошо, и ей действительно было по кайфу вновь общаться с этими людьми, бывать в родных местах, впитывать их густой акцент и невероятное радушие. Это было как снова натянуть самый удобный в мире старый свитер, случайно найденный в глубине шкафа. Она поцеловала мальчика в макушку.

– Гляди-ка, вот и он, – сказал Марко, завидев Кристофа.

Элен вылезла из джипа, подбежала и бросилась к нему в объятья. Он поймал ее на лету, и они стали целоваться, позабыв обо всем – два подростка вечерком. Волосы у Кристофа были влажные, и от него приятно пахло гелем для душа. Элен отстранилась и пристально посмотрела на него.

– Ну, привет, – игриво сказала она.

– Привет.

Он уронил сумку на землю и обхватил подругу за талию. Глядя ей в глаза, он видел, как в них сверкают и отражаются огни с арены, а ее улыбка впервые была без тени иронии, никаких намеков, никакой тревоги. Он спросил, как ей понравился матч.

– Просто космос! – ответила Элен с полнейшей искренностью.

В полумраке она казалась ему потрясающе красивой. Она снова поцеловала его. От нее пахло алкоголем, но что это меняло?

– Я хочу поехать к тебе.

– А твоя машина?

– Подвезешь меня сюда завтра.

– Ты уверена?

За спиной Элен затарахтел двигатель, а темноту ночи вдруг безжалостно прорезал свет фар. Они оторвались друг от друга, а Джен, поддразнивая, дала несколько гудков. Пришлось объяснять друзьям, что они едут домой, а не в ресторан, как решили раньше.

– Обломщики! – расстроился Марко.

– Пацан без сил.

– В другой раз! – пообещала Элен.

Остальные немного поуламывали их для вида, потом сдались, но на прощанье устроили овацию, снова погудев от души. Кристоф взял сына на руки, и сонное детское тельце пробудило в нем ощущение великой радости происходящего.

– Какие они клевые, – сказала Элен, взваливая на плечо сумку Кристофа.

Они шли к его универсалу, и она чувствовала себя в согласии со всем миром.

Уложив Габриэля в кровать, Элен отправилась в душ, а Кристоф – на кухню, приготовить что-нибудь перекусить. Он заранее позаботился включить отопление, и дом сейчас будто бы мурлыкал, свернувшись вокруг них калачиком. Когда Элен спустилась вниз, в одних трусах, футболке и старых тапочках, то увидела накрытый стол и своего любовника в фартуке. Он сделал им омлет и тосты.

– Садись. Салат хочешь?

Нет, омлет – именно то, что надо. Они пили вино, и Элен, заново подшофе, намазывала масло на кусочки хлеба и макала их в желток. Сытно, жирно, просто объеденье.

– За тебя, – сказал Кристоф.

Они чокнулись бокалами и стали обсуждать матч, команду, текущий сезон, друзей Кристофа.

– Кажется, я более-менее пообещала им приехать на свадьбу.

– А, отлично!

– Но я не уверена…

Кристоф ел охотно, вонзая вилку в вязкую, тягучую омлетную плоть, откусывая большие куски хлеба, причем с такой жадностью, что перепачкал желтком пальцы. Быстро облизав их, он поднял глаза на Элен.

– Что-то не так?

– Да нет. Ешь. Мне нравится на тебя смотреть.

С этими словами она ободряюще вздернула подбородок, а потом налила себе еще вина, уже третий бокал. Но Кристоф отложил вилку и вытер рот салфеткой. Обоим было хорошо сейчас: они поели, расслабились. У них было много времени и покоя. А присутствие в доме ребенка лишь усиливало, как ни странно, это простое, почти повседневное удовольствие. Элен надеялась, что они не задержатся на кухне. Но именно она начала долгий разговор:

– Ты всегда здесь жил?

– Имеешь в виду в доме?

Тут явился кот, требуя ласки, и Кристоф сунул руку под стол, чтобы погладить зверя по голове.

– Нет, я имею в виду Корнекур, – сказала Элен. – Ты всегда оставался в этих местах?

– Да.

– Это не упрек, если что…

– Я знаю.

Кончиком языка он подцепил кусочек хлеба, застрявшего в зубах, и, сжав губы, пожевал его.

– А у меня никого с тех пор не осталось.

– Как так? – спросил Кристоф.

Она почувствовала его настороженность, но все-таки решила высказать то, что не давало ей покоя.

– Не знаю. Ты никогда не мечтал о чем-то другом?

– Здесь не хуже, чем в любом другом месте.

– А я так хотела свалить подальше!

– Но вернулась же.

– Не вполне.

Кот запрыгнул на колени Кристофу, и тот стал его гладить, отчего питомец громко замурлыкал.

– Значит, ты других краев не повидал?

Кристоф явно напрягся.

– А к чему? – ответил он. Лицо его словно окаменело. – Везде одно и то же.

Элен скептически приподняла бровь, а Кристоф резко встал, так что коту пришлось спрыгнуть на пол. После чего, недовольно мяукнув, он вышел из кухни, а хозяин принялся убирать со стола. Элен охватило раскаяние, но ей хотелось спросить его об этом. Он так ей нравился в этот вечер, что она не могла удержаться и не высказать ему самое сокровенное.

– Я не хотела тебя обидеть.

– Я не обиделся.

Она тоже встала и подошла вслед за ним к раковине. Ей было необходимо растопить лед. Она хотела быть счастливой прямо сейчас.

– Ладно тебе, – сказала она. – Плевать.

Она поцеловала его в губы и сразу полезла под футболку, чтобы ощутить его кожу, ладонями массируя грудь, словно пытаясь согреть его. Эти движения в один миг прогнали все мысли из головы. Кристоф крепко прижал ее к себе. Он почувствовал ее дыхание на шее, потом укус. А она вдохнула его запах, лизнула, будто пробуя на вкус, прижимаясь все плотнее к его телу, к его развитым бедрам конькобежца, из-за которых он казался не совсем человеком, почти кентавром, что отталкивало ее и неудержимо притягивало. Когда он взял ее за затылок, чтобы поцеловать взасос, она будто потекла изнутри и застонала. Потом нашла кончиками пальцев пуговицы его ширинки, расстегнула одну за одной и запустила туда руку, тут же найдя под тканью трусов его член. Под мягким хло́пком он уже был твердый, налитой, и возбуждение Элен вспыхнуло еще сильнее. Она еще раз укусила его, они прижались друг к другу лбами, и он обхватил руками ее булочки, о эта сладостная мягкость, идеальная упругость, ткань ее трусиков. Элен была выше на пару сантиметров, и казалось так чудесно находиться в этом объятье, словно завернувшись друг в друга, глаза в глаза, ее попка в его ладонях, ее рука на его члене, они вцепились друг в друга, словно два утопающих. Теперь и она обхватила его за шею. Пару раз их губы встретились, словно случайно. Элен начала извиваться, шумно задышала носом. Одним движением он приподнял ее и усадил на раковину, и она вскрикнула от неожиданности, почувствовав задницей холодок фаянса. Но он уже стаскивал с нее трусики. Она выгнулась, чтобы ускорить процесс, и, когда они упали к ее щиколоткам, одним взмахом ноги отправила их через всю кухню.

Кристоф уже сильно возбудился, и ее рука скользнула глубже ему в трусы, полностью обхватив член, добравшись до колючей заросли волос. Желание поднималось у нее снизу живота. Они снова целовались, их рты то сливались, то расходились, языки набухли, зрачки потемнели, а дыхание смешалось. Когда он схватил ее сзади за волосы, Элен застонала громче, грудным звуком, и начала вращательным движением поглаживать его член, и вскоре ощутила внутренней стороной запястья шелковистую мягкость – сладчайшее ощущение. А жемчужные капельки, коснувшись ее кожи, пронзили ее изнутри словно током.

Тогда она взяла его руку и направила себе между ног, приподнявшись на цыпочки и присев на край раковины, чтобы сильнее раскрыться. Он скользнул в щель двумя пальцами, потом глубже, во влажные складочки, туда, где кожа была совсем тонкой, мучительно чувственной. Через все тело Элен, дойдя до самых кончиков волос, пробежала дрожь, и она издала вздох наслаждения, следя, как он нащупывает путь вглубь, легкими, еле ощутимыми проникновениями, пробуя ее обжигающее нутро кончиками пальцев, пока он не добрался до клитора и начал нежно массировать, слегка надавливая, словно дразня, его средний и указательный пальцы уверенно перекатывали эту крохотную укромную и откровенную выпуклость. Он продолжал до тех пор, пока не довел Элен до ощущения, будто она – бездонна, и в то же время тает, и она вжалась лицом ему в шею, при этом продолжая дрочить ему, приспустив трусы, чтобы выпустить член наружу.

– Иди же, – вскоре шепнула она, желая, чтобы он был в ней.

Но вместо этого Кристоф продолжал ее ласкать, стараясь еще усерднее, настойчиво и нежно, то и дело проводя пальцами по всей вагине, входя внутрь, скользя во влажные глубины и снова возвращаясь к клитору, который, под нажимом его пальцев, посылал неотразимые волны по всему ее телу. Он хотел, чтобы она кончила, но она сдерживалась, специально, чтобы продлить действо, продлить удовольствие, покуражиться над ним.

– Не выйдет, – прошептала она, прерывисто дыша, но с улыбкой.

Вместо того чтобы ускориться, Кристоф продолжал с той же настойчивой деликатностью – едва касаясь складочек ее слизистой, надавливая на припухлости, напряженные от притока крови, потягивая за волосы. Элен приноровилась к его ритму, туда-обратно, бесконечно, она чувствовала, как он отвердел, как вздулись выступившие вены, чуть не лопаясь. Когда она плюнула в ладонь, он не сдержался и выругался. Это превратилось в игру. В соревнование. Он удвоил старания, явно надеясь, что она кончит первой.

– Размечтался, – сказала она, и они оба рассмеялись.

Она вцепилась ему в руку, которой он опирался о бортик раковины, и выгнулась еще больше. Финиш был близок. Они сплелись накрепко, как две змеи, волосы спутаны, глаза закрыты, никаких лишних движений, и Элен почувствовала рукой явную пульсацию его члена – он еле мог терпеть. Отведя лицо в сторону, Кристоф попытался отдышаться. Она и сама была на грани, будто стояла на самом краю трамплина перед прыжком. И тогда она прошипела ему на ухо несколько слов, после которых у Кристофа не осталось шанса.

Он кончил прямо в кухне, на нее, но она удержала его руку, чтобы он довел до конца начатое. Кончила и она, всего через несколько секунд. Она выиграла.

Элен колебалась до последнего момента, но, когда Филипп сообщил ей, что начал встречаться – с какой-то телкой с работы, ах, как оригинально, – она решила, да какого черта. И тут же написала Кристофу, спеша обрадовать: «Я приеду на свадьбу, это точно».

И все же это было душераздирающе – жизнь, расколотая надвое после пятнадцати с лишним лет, такой вот жалкий финал. Порой Элен хотелось вернуть все назад. С Мушкой они еще рисовали на «волшебной доске», которая стирает прошлое, – это работало, если девочка совершала по-настоящему серьезные проступки, например когда она приклеила пластиковых зверушек на обои суперклеем. Элен была готова стереть это из памяти, если та раскается. Но в ее возрасте искренних сожалений было недостаточно. Каждый косяк оставался шрамом, тату, тот или иной выбор мог иметь далекоидущие последствия, при этом слабость и бездействие приводили к не менее сомнительным результатам. На отвесном склоне взрослой жизни все имело значение.

В любом случае, предстоящая свадьба невольно станет точкой невозврата. Именно поэтому Элен так долго колебалась. Но теперь, когда у Филиппа кое-кто появился, Кристоф перестал быть проходным вариантом. В общем, как ни абсурдно это звучало, Элен боялась его потерять.

Для начала она озаботилась покупкой нового платья, в то же время беспокоясь насчет костюма своего кавалера.

– Расслабься, у меня Hugo Boss. Новый, с иголочки, – сказал Кристоф.

– Какого цвета?

– Синего.

– Когда ты его купил?

– В Труа купил, в магазине при заводе. Скидка больше пятидесяти процентов.

Ну и ответ…

– Я спрашивала, не где – а когда.

– Не помню, четыре, может, пять лет назад.

– Пришли мне фотку.

– Прямо сейчас?

– Конечно, свадьба уже в субботу! Я жду.

– Хорошо. Потом перезвоню.

Через пять минут она получила фото Кристофа в костюме. Именно этого она и боялась. Пиджак велик, не по росту, плечи штангой, да еще ткань в тонкую полоску, скорее для зимнего варианта. И последний штрих – Кристоф не удосужился примерить костюм с ботинками, и в одних носках смотрелся просто жалко.

Элен тут же его набрала.

– Необходимо срочно купить тебе новый костюм.

– В смысле?

– Приедешь в Нанси, пойдем вместе в «Прентам».

– Учти, я не собираюсь выбрасывать штуку евро ради костюма, который надену раз в жизни.

– Беру это на себя.

– Ты что, издеваешься?

Когда настал момент платить за приталенный синий De Fursac, который невероятно ему шел, у них случилась первая серьезная размолвка. В конце концов заплатил Кристоф, но Элен настояла, чтобы он позволил ей подарить ему ботинки. В итоге они полгорода обшарили, пока не нашли приличные окфорды. Кристоф оказался вынужден принять правила игры, он спокойно следовал за Элен, деньги для которой значили куда меньше, к тому же ей нравилось его баловать. Вообще-то было приятно фланировать по городу с ощущением, что все это может стать твоим, что витрины – это своего рода бары, пей сколько хочешь. К вечеру они приодели его с ног до головы: ботинки Paul Smith, ремень Smalto, шелковый галстук, рубашка agnès b. Все это тянуло на его месячную зарплату. После этого зашли в ателье, чтобы укоротить новые брюки. И в конце концов решили вознаградить себя за подвиг, выпив кофе на площади Стан. Кристоф глядел на пакеты из дорогих магазинов у их ног с запоздалой досадой.

– А мне приятно, – сказала Элен.

– Если честно, мне не в кайф чувство, что меня содержат.

– Только не надо включать мизогинию.

– Не понял, что это.

– Все ты понял. Ладно, ты заплатишь за кофе.

На этом вопрос, кто главный в их паре, был закрыт.

В день икс Элен приехала в Корнекур с подогнанным костюмом, они переоделись каждый по отдельности, а потом решили оценить парный образ в комнате Кристофа, перед зеркалом в дверце шкафа. Встав рядом – она на каблуках и в платье, он такой стройный в новом костюме с кипельно белой рубашкой, – они убедились, что вместе выглядят – огонь.

– А что, неплохо, – сказала Элен.

– Ага…

Стояли первые майские выходные, воздух был насыщен ароматом свежести, а от зеленого буйства снаружи сердце так и трепетало.

Раздался стук, и в дверь с любопытством просунул голову Жерар. Кристоф привез его накануне, старик провел ночь в своей старой комнате. Он уже был при параде: серый костюм, рубашка, застегнутая под горло.

– А-а… – выдавил он, увидев незнакомую ему высокую женщину в цветастом платье. – Прошу прощенья. Я искал свой галстук.

Кристоф поспешил к нему в явном смущении.

– Зубы, папа!

Пустой рот старика закрылся с резким хлопком, глаза комично закатились вверх.

– Пойдем, – сказал ему Кристоф.

Они вышли из комнаты, кот за ними – зверь ни на шаг не отходил от старика с момента его приезда. И Элен в новом шикарном платье осталась наедине со своим отражением и неистовой весной, натиск которой едва сдерживало приоткрытое окно.

В ванной Кристоф помог отцу повязать галстук, потом, приобняв за плечи, внимательно посмотрел, все ли в порядке. Зубы на месте, очки в кармане, в кошельке немного денег. Старик был вымыт и причесан, ногти подстрижены. Костюм, правда, слегка гулял на его похудевшем теле, но ничего не поделаешь, а в целом он выглядел просто молодцом. Все же Кристоф пригляделся и удалил два волоса, торчавшие у отца из носа.

– А Габриэль? – просил старик.

Со вчерашнего вечера он успел сто раз спросить о мальчике. Кристоф даже застал его в детской – старик стоял в растерянности, с безвольно висящими руками.

– Он сейчас у матери. Я же говорил тебе.

– Ну да.

Лицо Жерара озарилось легкой улыбкой.

– У меня иногда чердак протекает.

Кристоф тронул его за руку и улыбнулся в ответ. Оба были полны друг к другу добрых чувств.

– Нам пора ехать.

– Уже?

– Сбор у мэрии.

– Ах, да, – сказал старик.

Но Кристоф отлично видел, что отец лукавит и совершенно не представляет, что его ждет в течение дня. Так что он еще раз напомнил старику о причине всей этой суеты: женится Грег, а церемонию в мэрии проведет сам папаша Мюллер. При упоминании этого имени глаза Жерара засверкали.

– Этот недоумок, и он туда же!

Кристоф продолжал: сам он будет с подругой, ее зовут Элен.

– А, твоя девчонка.

– Именно.

Кристоф колебался, но все же спросил отца:

– Как она тебе?

Старик лишь пожал плечами.

– Знаешь, я в женщинах не очень…

Грег и Джен прикатили на площадь перед мэрией незадолго до четырех в «Ситроене»-кабриолете под оглушительные вопли клаксона, сделав эффектный вираж, вызвавший у одних гостей бурные аплодисменты, а у других – легкий перепуг. Вжавшаяся в свое кресло Джен, уже на седьмом месяце, не оценила виртуозность своего будущего мужа по достоинству. Когда машина остановилась, она немедленно устроила Грегу нагоняй, тот послушно закивал, а потом выпрыгнул из машины с улыбкой до ушей и взметнул руки вверх. На нем красовался шнурок-боло с бирюзой. Показав обеими руками знак победы, он обошел машину, чтобы помочь выбраться Джен. На ней было длинное белое платье, а округлившийся яйцеобразный живот выдавался вперед. Она тоже улыбалась, но в ее поведение чувствовалась некоторая нервозность, а в сосредоточенном взгляде – озабоченность тем, как они управятся с этим грандиозным мероприятием. Она несколько раз в раздражении махнула своему сыну Билялю, который ловил ворон в толпе гостей, равнодушный, угрюмый, так что ей пришлось позвать его, чтобы он соизволил вернуться к своим обязанностям шафера и подержал шлейф ее платья вместе со своей двоюродной сестренкой в розовом наряде, лет десяти, не больше.

Кристоф и Элен стояли чуть поодаль вместе с Жераром, который, кажется, был доволен – подставив усы ветру, он радовался солнцу, как малое дитя.

– Здоро́во, старперы! – это к ним сзади подкрался Марко в светлом костюме с красным галстуком, тоже шикарный на все сто.

– Ну ты красавчик, – сказала Элен.

– Хе-хе! – ответил он, подняв палец вверх, и стал пританцовывать.

Потом, поздоровавшись с отцом Кристофа, распахнул полу пиджака – во внутреннем кармане пряталась металлическая фляга.

– Боишься, что не хватит?

– Эти церемонии – такая нудотина.

– Ну мы же не в церкви, все пройдет быстро.

Друзья снова принялись обсуждать деликатный вопрос выбора свидетеля. Со стороны Джен все было ясно – она позвала Флоранс, свою лучшую подругу. Но Грег откладывал решение вплоть до последнего момента, не в состоянии выбрать между Марко и Кристофом. Но вот два дня назад свершилось: свидетелем со стороны жениха будет его двоюродный дед, живущий в От-Сон, деревенский патриарх по имени Жак, которому было уже за восемьдесят.

– Говорят, он приедет на машине сам.

– Разве что на скорой.

Заинтригованная Элен стала расспрашивать. Грег и рассказал, что этот самый Жак жил бобылем на огромной ферме. Для удобства он обустроил все свое житье-бытье в большом зале на первом этаже дома. Это помещение служило ему и гостиной, и кухней, а также спальней – кровать стояла напротив камина, и ванной – так как он совершал свой туалет в раковине. Был у него там и небольшой виноградник, в самый раз для личного употребления, по бутылке терпкого напитка к каждому ужину, почти фиолетового, оставляющего на зубах своеобразное ощущение пороза, словно повышенная кислотность ягод разъедала эмаль. В округе его считали богатеем, хотя жил он скаредно. Он воплощал собой глубинный народ – мужичок несгибаемый и упертый, бывший советник по общим вопросам партии Ширака, привычный к труду и жадный до барыша, после смерти которого останутся фотографии усатых предков в позолоченных рамках, солидный куш в народном банке, да старомодная мебель, от которой наследники избавятся, сдав на благотворительность.

Марко сгорал от нетерпения увидеть «этого кадра», а Кристоф потешался. У Элен же, если честно, этот старик вызывал тревогу. Но вот стрелка на церковных часах встала вертикально, и тут же на крыльцо мэрии вышел Мюллер. Следуя его указаниям, гости выстроились колонной и начали организованно подниматься по лестнице в зал бракосочетания на втором этаже. По дороге мэр и Жерар Маршаль обменялись парой слов. В обращении градоначальника чувствовалась осторожность, словно он пытался увидеть на столь знакомом лице приятеля иные признаки недуга. Прощаясь, он сказал Жерару, мол, выглядишь неплохо.

– Неплохо для чего? – спросил старик, с невинным взглядом из-под сдвинутых бровей.

Папаша Мюллер вежливо улыбнулся, и Жерара унесло общим потоком приглашенных, шагающих по широким ступеням лестницы.

В зале бракосочетания гости довольно быстро расселись по местам. А дед Грега оказался не таким уж экзотическим персонажем, во всяком случае, на первый взгляд. Это был старик с извечно красным лицом, крепкого сложения и совсем не похожий на портрет, нарисованный ранее его внуком. Однако Элен бросились в глаза его руки – она даже обратила внимание Кристофа. Этакие здоровенные «лопаты», заскорузлые от работы, с толстенными, всегда чуть расставленными пальцами – как у фигурок плеймобил. Казалось, ими можно колоть орехи, крушить хребты, в общем, воздействовать на материальные объекты – но уж точно не барабанить по клавишам макбука. То были руки древних людей из времен сермяжной работы на земле, неуместные в нынешней цивилизации экранов и сенсорного управления. А еще они контрастировали с застенчивой повадкой своего владельца – занимали слишком много пространства.

Папаша Мюллер со значением прокашлялся, и гул в зале затих. Были зачитаны сведения о женихе и невесте, потом о свидетелях, потом произнесены клятвы о взаимном уважении и верности, «в печали и в радости». Молодожены также обязались вести совместный быт. Элен, уже фактически не замужем, нашла все это до абсурда старомодным и почти нелепым. Какое право имеет мэр Корнекура или даже государство предписывать людям верность? Со своего второго ряда она обернулась назад, чтобы посмотреть, как реагируют на эти речи другие гости – и не нашла среди них поддержки. Эти люди составляли некое общество, целостность, обладающую безликим спокойствием и тяжеловесным согласием. Она всматривалась в лица, столь схожие и бесконечно разные, и в ней поднималось легкое отвращение. Снаружи гигантский каштан, растущий во дворе соседней школы, шелестел листвой на ветру. Элен почувствовала, как ей на ногу положил руку Кристоф. Наконец все закончилось, и отныне было навсегда.

До Мудонвилля, деревушки в тридцати кэмэ от Корнекура, где был снят зал для торжества, путь предстоял неблизкий. Грег занялся поиском слишком поздно, а, поскольку как раз был пик сезона, когда влюбленные жаждут пожениться, ничего поближе он не нашел. Добраться туда было можно по единственной узкой и петляющей дороге, ведущей через лесок, потом через деревни, нанизанные, словно четки, и огромные мягко-холмистые лоскуты сельских угодий. Гости ехали друг за другом вереницей в украшенных лентами машинах и сигналили в каждом, самом мелком населенном пункте. Все это до смешного напоминало команду поддержки Тур-де-Франс.

– На обратном пути быть беде, – заметил отец Кристофа, сидящий на месте смертника, на пассажирском.

– Ваша правда, – отозвался Марко. – Куда ни глянь – сплошная пьянь.

– А кто ведет на обратном пути? – спросила Элен.

Трое мужчин переглянулись.

– Предупреждаю, я твердо намерена выпить, – добавила она.

– Я могу, – вызвался Жерар.

– Расслабьтесь, я не буду напиваться, – решил Кристоф.

После чего Марко достал свою флягу и протянул Элен. Та ради прикола согласилась и отпила глоток виски. И сразу почувствовала, как зарумянилось лицо и волосы будто закудрявились от жара. Но, главное, она подняла свой рейтинг в глазах Марко, который тоже глотнул и подмигнул ей.

Зал для торжеств Марселин-Лансон оказался уродливым кубическим строением на вершине холма с панорамными окнами на долину. Вела туда одна-единственная дорога. Вокруг – запустение. Вот загадка, кому вообще пришло в голову возвести эту махину. На ближайшем поле виднелись палатки, которые заранее установили самые предусмотрительные из гостей. Когда они приехали на место, Жерар Маршаль заметил, что у входа перемещается маленькая белая точка.

– Это что еще такое?

Марко расхохотался.

– Это же коза! – воскликнул он.

– Зачем?

– Для старшего брата Грега. Он единственный из семьи не женат, так что получает в невесты козочку.

Элен не сразу сообразила, в чем соль.

– Вы это серьезно?

– Ну да, подходящая подружка для солдата.

Кристоф быстро взглянул в зеркало дальнего вида, чтобы уловить реакцию Элен. Сам он был не в духе. Мало того, что ему придется следить за поведением отца, так еще и считать свои выпитые рюмки… Но что особенно выбивало из колеи, так это ощущение, что Элен будто держит дистанцию, машинально. Он не знал, что ему сделать, чтобы она почувствовала себя в своей тарелке. С самого утра он успел раз десять спросить ее, все хорошо. Пока она не отрезала: «Не дави на меня». И, вишенка на торте, – она настаивала, чтобы они вернулись той же ночью, чтобы успеть проголосовать назавтра в Нанси. Час от часу не легче.

Гости тем временем сгрудились вокруг козочки, и бедное животное, привязанное за веревку к колышку, в тревоге позвякивало своим колокольчиком, время от времени тоненько блея. Дети особенно рьяно старались погладить ее и накормить травкой – налетели, как мухи на падаль, – а их родители лишь стремились запечатлеть этот невольный харассмент на свои телефоны. Кульминацией изысканного развлечения стала готовность Дидье, того самого брата-холостяка, сфотографироваться, прижав козу к груди, словно невесту.

– Ну это уже полный кринж, – заметила Элен.

– Ну да. А что ты хочешь от меня услышать?

Они наблюдали это дикое развлечение со стороны, стоя с бокалами шампанского. Для обслуживания праздника наняли студентов местного техникума ресторанного бизнеса, которые непрерывно сновали туда-сюда между гостями праздника, может, не с безупречной ловкостью, но не забывая подобострастно говорить «прошу вас», разнося подносы с напитками и канапе, торопливо шурша по гравию. Было самое чудесное время на закате дня. Приглашенные разбились на небольшие группки, с удовольствием попивая шампанское, которое развязывало языки и разглаживало лица. Куда ни посмотри, простирались геометрически нарезанные поля и луга со слегка волнистым рельефом. Ниже, в долине, взгляд притягивали несколько цветущих вишен, а ближе к горизонту угадывались силуэты жующих пятнистых коров, медлительность которых словно передавалась окружающему пейзажу. Лишь узкая, еле заметная речушка нарушала это ощущение полной гармонии, черной лентой разрезая долину.

Но у Кристофа не было возможности полностью раствориться в этой буколической идиллии. Ему приходилось приглядывать за отцом, гадать, в каком настроении Элен – сейчас она болтала с одной из кузин невесты, – и одновременно приветствовать до черта знакомых, которые являлись, как чертики из коробочки: дальняя родственница, расфуфыренная, как принцесса, старый приятель, с которым они не виделись с того знаменитого барбекю на озере.

– Ты же помнишь то «лето вувузел»?

– Ну да, конечно, вот были времена!

Грег, излучающий счастье всевидящий хозяин, раздавал бокалы и похлопывал гостей по спине. Пока не до конца верилось, что они с Джен и впрямь создали ячейку общества.

– Хочешь бахнуть шнапсу?

Это со своей фирменной флягой к нему подгреб Марко, причем уже без галстука.

– Чувак, я пью шампанское. Не хочу накачиваться до скотства вискарем.

У Марко даже не было времени надуться. Муженек взобрался на стул и звякнул ложечкой по бокалу.

– Прошу внимания…

Гомон тут же стих.

– Спасибо… Я скажу это не откладывая, потому что кто знает, в каком состоянии вы будете через час. В общем, мы с Джен так рады, что вы все здесь собрались. Да и погода – сказка. Ну вот. Я не слишком люблю трепаться. Короче, сегодня потрясный день, и я счастлив. То есть – мы счастливы.

И, подняв бокал, он указал в сторону Джен, которая сидела себе в сторонке в окружении ареопага женщин самых разных возрастов, в том числе своей матери, сестры и лучшей подруги, суетившихся вокруг центра всеобщего притяжения – ее неохватного живота.

Затем Грег пустился в благодарственные речи, обращаясь ко всем подряд, в хаотичном порядке – от ближайших родственников до коллег по заводу. Его заключительное слово предназначалось отцу, которого уже не было в живых, но которого следовало вспомнить. Еще он упомянул кредитную систему Cetelem – без них свадьба просто не состоялась бы.

– А еще, друзья – рядом с пультом диджея стоит вазон, если кто хочет подбросить деньжат.

– И голосуйте по уму! – встрял Дидье, старший брат-холостяк, уже порядком набравшийся.

Кого-то это позабавило, а кого-то не очень.

Дело в том, что, с тех пор как Марин Ле Пен прошла во второй тур, эту фразу повторяла, как мантру, вся страна. В прессе, в соцсетях, на телевидении – деятели всех мастей и лидеры общественного мнения на перебой обсуждали причины этой беды и распекали за нее всю нацию. Мэр Корнекура, даже будучи беспартийным и далеким от большой политики (якобы), тоже высказал свое мнение после свадебной церемонии. «Нужно дать злу отпор, ради Республики и наших детей, нельзя играть с огнем, тем более когда взгляды всего мира направлены на Францию, хотя, конечно, надо было давно прислушаться к недовольству людей, вникнуть в их трудности» и т. п. Собравшиеся из вежливости послушали его и стали потихоньку расходиться из зала, шепотом переговариваясь. Старики были особенно встревожены ситуацией, хотя их будущего происходящее мало касалось. Напротив, молодежь, особенно ее мужская часть, испытывала своего рода злорадство. Было чертовски круто наблюдать за паникой в верхах и слушать испуганный лепет толстосумов. Настал их черед почувствовать, как земля уходит из-под ног. Последние две недели привычный порядок вещей буксовал, словно все реки обратились вспять.

Даже на свадьбе, как и в любом собрании, невозможно было долго избегать этой темы. Мозги у всех кипели от опросов, головы были переполнены анализами и цифрами. Эта бесконечная выборная кампания довела до ручки весь народ. Но внутри этой грандиозной борьбы за умы избирателей окопалось столько же мнений, сколько на свете есть французов. Одни слушали дебаты между турами, другие нет. Были те, кто не пропускал ни единого выпуска новостей, и те, кто не смотрел их вовсе. У Макрона имелись фанаты, у Ле Пен – сторонники. Активисты упорно держались каждый своей делянки. Ниши, варианты, отдельные группки, индивидуальные предпочтения безостановочно множились под микроскопом аналитиков, лукавящих, что понимают суть вещей. Доброхоты возлагали надежды на образование, ресурсы, время, внимание к людям. Циники же видели лишь упадок, разложение, регресс и пропагандировали суровые контрмеры. Скептики вообще ни во что не верили. Неисправимые оптимисты в который раз грезили о призрачном обновлении. Пребывание по ту или иную сторону каждой из межевых линий, обоснованное, как считалось, моральным выбором, на самом деле скорее зависело от происхождения и места проживания, от уровня образования и достатка; фанатичные борцы высказывали отвращение к лагерю противника, получая симметричный ответ, и все были в равной мере убеждены, глубоко несчастны и преисполнены уверенности. Страна превратилась в чудовищную скороварку, готовую взорваться – столько лет в ней томилось чудовищное рагу из отрицания и глухоты, горестей и боли, боязни завтрашнего дня и неизлечимой ностальгии. Каждый божий день шла речь о мусульманах, о Европе, реже – об экологии, без конца о деньгах, о долге, который, переходя в частную плоскость, становился личной трагедией, не дающей спать по ночам тем, кто ни разу в своей жизни не уходил по деньгам в минус. Но, по большому счету, всех интересовало только одно – чтобы мир был скроен по их лекалу и находился на ручном управлении, защищенный от каких бы то ни было поветрий, и чтобы на этом плотике, так или иначе, в итоге остались только свои. И приверженцы открытости, пусть на первый взгляд такие объективные и позитивные, на деле тоже лишь огораживали свой идеальный остров, гостеприимный лишь теоретически, доступный каждому лишь в мечтах. Что же касается гипотетических сторонников изоляции, они, как правило, метались между потребностью в тихой гавани и грезами о реванше.

Кристоф со своей стороны просто ждал, когда все закончится, и с Элен они эту тему не обсуждали. Что ни говори, а политика приводила только к ссорам, а в конечном счете ничего не менялось. В понедельник все равно топать на работу, возвращаться в привычный ритм, наблюдать рост цен на электричество и суммы страховых взносов, чувствовать, как шаг за шагом тебя лишают даже ничтожных преимуществ, держаться, несмотря на постоянное снижение уровня счастья, и решать, как в следующий раз забрать сына, на машине или электричке, и куда его свозить на каникулы.

– О чем думаешь?

На каблуках Элен была выше его сантиметров на пять. Она обняла его одной рукой, посмотрела с озорством и поцеловала в лоб. От нее пахло алкоголем и духами.

– Ни о чем, – ответил Кристоф.

– Я посмотрела, где наши места.

– И?

– Сидим рядом с твоим отцом. И с Дидье, старшим братиком-солдатиком.

– Он еще козу на колени возьмет.

– Какую же дичь вы устроили. Бедное животное. Вы тут совсем безбашенные!

– За это нас и любят.

Кристоф обнял ее за талию, и они стояли так, прижавшись, наконец снова, как в юности, счастливые, доверчивые этим чудным вечером, словно котята.

Вскоре гостей пригласили внутрь – настало время садиться за стол.

Их ожидали длинные деревенские столы с бумажными скатертями, именные места, перед каждым – пакетик драже. Кристоф посмотрел меню. Свекольные чипсы с муссом из репы, каре ягненка, сырная тарелка и десерт вашрен. За их столом оказалась одна хрестоматийная пара: Микаэль был просто товарищем жениха по рыбалке, а его жена, Джованна, с крашеными волосами и синими тенями на веках, работницей детского сада. Все улыбались направо и налево, с готовностью вступали в разговор, слишком охотно смеялись над шутками Дидье. Отец Кристофа выглядел совсем счастливым. Это было видно по блеску в глазах и по манере безостановочно кивать, совсем как те маленькие собачки, которые когда-то было модно крепить на заднее стекло машин.

После закусок Элен вышла на улицу покурить, Кристоф с ней. Хмель от шампанского начал улетучиваться, и теперь она пила только воду, по-прежнему твердо намеренная не оставаться здесь на ночь.

– Все хорошо? – спросил Кристоф.

– Да. И, пожалуй, не стоит возвращаться слишком поздно.

– Мы же только сели за стол.

– Знаю. Просто я немного устала.

Кристоф сильно затянулся электронной сигаретой. Вдоль огромных, в пол, окон, через которые все любовались закатом, а теперь – чернотой ночи, можно было насчитать с десяток курильщиков, периодически сменяющих друг друга. Когда внутри взвизгнули динамики, они обернулись в едином порыве, словно на звук выстрела.

– Дамы и господа!

На сцене у диджейского пульта возник какой-то почти лысый шкет с эспаньолкой и в навороченных очках. Он представился этаким гнусавым голосом, характерным для дешевых микрофонов, и спросил, хорошо ли народ проводит вечер. Никто не отозвался, тогда он повторил вопрос, и гости выдавили единодушное, но довольно вялое «да».

– Смотрю, вы жжете! – прокомментировал диджей.

Он выдал несколько банальных острот об опасностях брака и достоинствах хорошей супруги, затем вытянул на сцену одного из родственников, мужчину в пиджаке с воротником-стойкой.

– Ну что ж, а теперь к делам серьезным!

Он потер руками и оскалил зубы в дьявольской ухмылке в разноцветье огней.

Кристоф обернулся к Элен, которая наблюдала за происходящим с каким-то мучительным любопытством.

– Вернемся в зал?

Она молча кивнула, с эдакой страдальческой улыбкой, и, взяв ее за руку, Кристоф направился обратно. Но, когда они ступили на порог, к ним устремились взгляды всех присутствующих. Элен замерла, пытаясь сообразить, что не так с платьем или волосами. Со сцены на нее указывал пальцем мужчина в пиджаке а-ля Мао:

– Она! – крикнул он.

Вся толпа разом загудела.

– Идите к нам, мадам, прошу вас, – сказал диджей.

Элен покраснела до корней волос.

– Что происходит?

Кристоф и сам не знал и лихорадочно думал, как бы избавить Элен от неловкой ситуации. Диджей словно прочитал его мысли и тут же объяснил:

– Мы просто сыграем в одну игру. Вы нужны нам. Давайте, поднимайтесь!

– Да-вай! Да-вай! – завопили тинейджеры, все они сгрудились за одним столом и теперь колотили по нему руками и столовыми приборами.

Элен прошла мимо своего места и осушила бокал белого, чем вызвала аплодисменты и пару одобрительных замечаний. После чего этаким лайнером поплыла к сцене, рассекая зал, разрумянившись, неотразимая на своих каблуках, с гордо поднятым подбородком.

По прошествии пары минут на сцене перед собравшимися сидели пять женщин, кто в платье, кто в юбке, сдвинув вместе колени.

– Ну вот, а теперь нам нужны двое добровольцев.

Грег тут же выдвинул кандидатуру Марко, и молодежь стала хором скандировать его имя. Атмосфера потихоньку раскачивалась, и вскоре все почувствовали, что обходительность и сдержанность больше не задают тон мероприятию. Начался настоящий разгул, почти языческий, время сжигать все мосты и ржать напропалую.

В итоге Марко поднялся и феерически отвязным жестом покрутил над головой салфеткой. Снова аплодисменты, и следующим счастливчиком стал дядя невесты, который с комичным видом побежал к сидящим рядком женщинам.

Итак, диджей представил мужчин участницам, которые тоже по очереди назвали свои имена, сначала слева направо, потом справа налево. И так несколько раз, пока Марко и дядюшка не запомнили всех: Кэти, Элен, Роланда, Самия и Кристель. На это ушло немало времени, что вызвало бурное веселье и целую кучу острот из зала. Потом мужчинам завязали глаза, и диджей, не выпуская из рук микрофона, помог им опуститься на колени. Кристоф тем временем смекнул, к чему все идет, но Элен поняла суть затеи только в момент, когда Марко подполз к ее ногам.

– Ита-а-а-ак! – завопил ведущий, словно в ожидании барабанной дроби. После чего объяснил всем правила. Марко с товарищем должны были ощупать икры сидящих перед ними женщин, а потом связать результаты своего исследования с именами участниц. Но для усложнения задачи женщин попросили встать и поменяться местами. Какое-то время продолжалась игра в музыкальные стулья под команды ведущего: встали, сели, встали, сели. Кристоф со своего места следил за Элен, которая, к его облегчению, выглядела искренне довольной и веселилась от души. Наконец начался конкурс, и первым попробовал свои силы Марко.

Когда его рука коснулась ноги первой участницы, та вскрикнула, что вызвало истерический смех гостей. Марко не слишком усердствовал, он предположил, что это Кэти – по залу пробежал ропот разочарования.

– Ш-шшш! – приказал диджей. – Никаких подсказок.

Затем Марко перешел ко второй женщине и, пощупав, сказал, это, наверное, Роланда. Ему было неудобно на коленях, повязка давила на глаза, плюс в помещении стояла дикая духота. Но взялся за гуж… Когда очередь дошла до Элен, он сразу узнал ее и отдернул руки, как от огня. Они встретились взглядом с Кристофом и с расстояния в десять метров обменялись смущенной улыбкой, что исключала любые упреки. Игра тем временем шла своим чередом. В момент, когда место Самии занял мужик с волосатыми ногами, а дядя «опознал» в нем Роланду, настоящая Роланда всерьез обиделась. Пока продолжался этот цирк, Кристоф выпил три бокала вина. По итогу с большим отрывом победил дядя невесты, 4:2, и участницы вернулись на свои места под общую овацию.

– Ваши бурные аплодисменты! – подначивал диджей.

Юные официанты тем временем уже разносили каре ягненка: шустро лавируя в своей серо-белой форме, они ставили дымящиеся тарелки перед каждым гостем и снова уплывали на кухню. Вернувшись к столу, Элен попросила Кристофа немедленно ей налить. Рука у нее немного подрагивала, но в целом она держалась молодцом.

– Ты уверена, что все в порядке? – спросил он.

– Хватит, прошу тебя.

Мясо, надо сказать, было изумительное, с гарниром из картофельного гратена и стручковой фасоли, так что разговоры за столом возобновились с новым энтузиазмом.

Молодняк уже исчез, налопавшись от пуза пирожных и арахиса еще на аперитиве. Теперь же, дорвавшись до припасенных хлопушек, они устроили засаду в коридоре, ведущем к выходу, и забавлялись, пуская неслабый залп по каждому курильщику. В какой-то момент по свадебному залу зацокала козочка, и старший брат Грега сгреб ее на колени, удерживая железной хваткой, при этом второй рукой продолжая трапезу. Снаружи было хоть глаз выколи, виднелись только смутные силуэты курильщиков – и рыжие точки, появлявшиеся, когда кто-то затягивался. В зале шли новые игры, подали вино, потом настал черед сыров. В этот момент отец Кристофа поднялся, но тот придержал его за рукав.

– Ты куда?

– У меня есть еще право отлить.

Молодожен теперь начал обход гостей, обращаясь к каждому с теплыми словами благодарности – от дядюшки из Реймса до приятеля, который ради такого случая взял отгул, потом выразил признательность дальним родственникам, которые скинулись им на кухонный комбайн – первый пункт в списке подарков; затем он поцеловал мать, которая не вполне понимала, что она здесь делает. Он спрашивал каждого, нравится ли им меню, откалывал сальные шуточки с друзьями и неустанно поднимал тосты. В свою очередь, гости торжественно поздравляли его, расспрашивали о самочувствии Джен – а та, сидя на своем месте, величественная и приуставшая, наблюдала за празднеством, словно богиня плодородия.

В общем, Грег был на седьмом небе и напоминал изображения первых святых. Залюбуешься! Элен так и сказала Кристофу: «Кажется, он счастлив». Тот согласился. И за созерцанием чужого блаженства они почти забыли о неловком эпизоде с лапаньем ног.

Не обошлось и без игры с подвязкой невесты, но, учитывая ее деликатное положение, дело не зашло слишком далеко. Затем начались танцы. Диджей притушил освещение, по залу заскользили красно-зелено-синие лучи, дискошар метал во все стороны ослепительные блики. Открывая бал, молодожены недолго повальсировали, кружась по залу, потом диджей врубил старый хит диско-звезды Шейлы, утонченный декаданс которой трогал за душу. Пары вышли на площадку в медленном танце под синтетический голос певицы и нехитрый перебор английских слов.

Как же странно было наблюдать, как все эти люди переступают с ноги на ногу, руки в небо, подчинясь примитивным ритмам полузабытых песенок в хаотичном мельтешении лучей прожекторов. С серьезными, не привыкшими улыбаться лицами, они отдавались танцу с головой, находясь во власти субботнего угара и неприкрытого желания, рожденного на танцполе. Однако диджея не впечатлил этот транс, и он решил врубить дымовую машину. И тут же густое облако окутало танцоров и все вокруг, так что несколько пожилых гостей даже закашлялись. Была почти полночь. Подали сыры. С потолка стреляли зеленые лазеры, посылая сквозь дымку четкие прямые линии и рисуя изощренные узоры; тем временем мать жениха уже везли на машине обратно в дом престарелых.

Кристоф пригласил Элен на танец. Они рука об руку проникли в пронизанное музыкой и дымом пространство и вскоре уже отдались на волю ритмов среди других безликих тел под мерный шум басов, резкий треск ударных и словно стелющиеся по полу писклявые ноты синтезатора. Элен вдруг покружилась на месте, и Кристоф притянул ее к себе за талию, вдыхая аромат ее волос и шеи. Они поцеловались. И надо же, именно в этот момент закончился трек.

Тут Кристоф заметил, что отец так и не вернулся за стол. Он поискал его глазами, потом шепнул пару слов Элен, отчего ее плечи поникли, и ушел, а она смотрела ему вслед. Что поделать. Ей так хотелось оторваться. Она схватила с ближайшего столика ничейный бокал и залпом осушила. Диджей уже поставил Daft Punk. Элен вернулась на танцпол и, закрыв глаза, предалась музыке.

– Ты не видел моего отца?

Оторвав взгляд от мобильника, Марко ответил, нет. Кристоф собирался спросить его, мол, ну как тебе тусовка, хотя было очевидно, случались в его жизни вечеринки и получше. Так что Кристоф лишь бросил:

– Выпил бы ты воды слегонца.

И отправился на поиски отца. Начал с туалетов, потом спросил у курящих на улице, не видели ли они усатого старика, примерно вот такого роста – проведя ребром ладони на уровне глаз. Понятное дело, никто ничего не видел. Тогда он осмотрел парковку. Становилось прохладно. От волнения вкупе с ночной сыростью его немного трясло. Он проверил каждую машину, подсвечивая снаружи телефоном, но тот постепенно садился, а толку было ноль. Кристоф искал по темным зарослям, звал отца по имени. Но его призывы в темноте звучали почти нелепо. Он дошел до самых лугов, но земля там была рыхлая, влажная, ноги в ней утопали. Кристоф остановился, впитывая мрачное равнодушие природы, раскинувшейся на приволье куда ни глянь. Подумать только, его отец, возможно, сидит где-то там, дрожа от холода, заблудился во тьме, точно дитя малое.

– Папа!

Это слово, простое до убогости, будто упало ему в ноги, даже не отозвавшись эхом. Тогда он вернулся в банкетный зал и стал обходить стол за столом, задавая один и тот же предельно краткий вопрос. С каждым шагом он оставлял за полу комочки земли, но не обращал на это внимания. Грег спросил, нужна ли помощь, но Кристоф отказался, не хотелось ему беспокоить людей. Старик не мог уйти далеко, как ни крути.

Он еще раз посмотрел на кухне, за сценой, в туалете. Тревога внутри нарастала, и теперь он посылал мольбы куда-то в пространство, самые простые, древними словами, как делает любой человек в минуту страха. Марко пошел с ним, и они вдвоем расспросили работников кухни.

– Надо бы сделать объявление.

– Давай обойдем все еще раз и решим.

Народ на танцполе зажигал. Контингент 70+ жаловался на громкость, но диджей плевать на них хотел. Его задача была раскрутить свадьбу, а, судя по вытаращенным глазам и апломбу, он воображал себя звездой мегашоу на «Стад де Франс». Но, когда Марко знаками обратился к нему, он все-таки приподнял наушники.

– Ну если я сейчас засажу объявление, то накроется «танец утят». Вы мне весь кайф угробите!

Марко не стал настаивать и вернулся к Кристофу, который как раз разговаривал с официантом.

– А в гардеробной вы искали?

– Где-где?

Оказалось, что, если миновать туалеты и свернуть направо, там есть дверь, почти всегда незапертая, а за ней большое помещение, где хранят верхнюю одежду гостей зимой. Они поспешили проверить. Действительно, дверь была открыта. Кристоф нащупал клавишу, включил свет.

И увидел отца.

Старик спал без задних ног, свернувшись в эмбрион на удобном ложе, сооруженном из тяжелых штор каштанового цвета, губы под седыми усами слегка подрагивали. Кристоф обложил его всеми известными ему матюками. Он испытал такое облегчение, что чуть не разрыдался. Потом присел рядом и вслушался в дыхание старика. Абсолютно ровное. Он провел рукой по его волосам, по вихру, который торчал на виске.

– Что будем делать? – спросил Марко.

– Ничего. Пусть спит дальше. Ему здесь хорошо, – ответил Кристоф, не оборачиваясь. Потом, в растерянности, поднялся.

– Выпить не хочешь? – спросил Марко.

– Черт, давай, а завтра хоть потоп!

Марко ухмыльнулся. Он тоже ничего не имел против конца света.

Когда они вернулись, у них на тарелках уже растекался вашрен, а толпа гостей заметно поредела. Кто был с детьми, кто вообще разъехался, например те, кто привез своих стариков. Впрочем, на танцполе было жарко, народ еще колбасился: тетки без кавалеров, влюбленные, молодняк, в том числе Биляль – парень закадрил очаровательную девчоночку, такую длиннопалую, стриженую почти под ноль, с близоруким прищуром сквозь круглые очки, одетую в скромную белую футболку с алым сердечком, заправленную в темно-синие брючки. Наряд аскетичный, но на высоких каблуках она выглядела в нем сногсшибательно. Марко с Кристофом, уже покачиваясь под воздействием выпивки и усталости, немного понаблюдали за кривляниями танцоров во власти низких басов очередного трека и вернулись за стол – перевести дух. Тяжело уперев локти, они налили вина, выпили, а вскоре подвалил и Грег, в очередной раз обходивший своих гостей с двумя бутылками чего покрепче.

– Ну, ты счастлив? – спросил Марко.

– Хе-хе! – выдал тот. – Пора, наконец, выпить.

Он раздал друзьям по стаканчику из толстого стекла и наполнил до краев.

– За тебя!

– За любовь!

– Ваше здоровье!

Все выпили по два раунда, обмениваясь мудрыми сентенциями о дружбе и о неуловимом времени. Наступил тот самый час мужского братства, когда все в дрова и тянет пообниматься, а галстук кажется какой-то нелепицей.

– Мужики, у меня для вас сюрприз, – выпалил Марко.

– Чего?

– Пошли в сортир.

Элен же в это время улизнула к машине за косметичкой, чтобы привести себя в порядок перед отъездом. В банкетном зале по возвращении ее просто оглушила громкая музыка, а еще сильнее – царящий там хаос. Но, в общем и целом, она была довольна. Если не считать дурацких конкурсов и «танца утят», от которого этот зараза-Кристоф каким-то образом увильнул, она отлично провела время. Ну хорошо, положа руку на сердце, она находила атмосферу слегка вульгарной. Но уже подали десерт, и можно было уезжать, не обидев хозяев. Кроме того, ей хотелось заняться любовью, и она втайне думала, если мы не задержимся, то вечер может закончиться потрясающе. Она представляла, как опускается на колени перед Кристофом, таким стройным в своем новом костюме, и эта фантазия порядком ее возбудила.

И она отправилась искать его на танцпол, в эту магму разноцветья и человеческих тел. Музыка была настолько оглушительна, что, казалось, била из-под пола, попадая прямо в грудь. Это пьянило само по себе. Диджей уже скакал без футболки. В пульсирующем сверкании стробоскопа его бледная кожа лоснилась, напоминая шкуру ламантина. Каждый раз, когда он поднимал руку, отбивая в воздухе ритм басов, под мышкой мелькал скромный кустик слипшихся волос. Наконец Элен обнаружила Кристофа – он дергался в гуще танцующих, не попадая в такт, без ботинок, в одних носках. Она никогда еще не видела его в таком состоянии, поэтому не сразу узнала, ей даже стало не по себе. Его взмокшие волосы взлетали и падали в ритм музыке, прозрачная сорочка прилипла к животу, глаза были зажмурены крепко-крепко, словно у слепца. Элен замерла на месте, не сводя с него взгляда. Обломись, за руль он не сядет.

Но внезапно звук пошел на убыль, прожекторы повернулись к полу, трек закончился.

Наступила тишина, но все остались на месте, возбужденные, часто дыша. Раздались протестующие возгласы. Людям хотелось тусоваться, забыв обо всем. Кристоф же раскачивался на месте, абсолютно в хлам. Глаза у него были безумные: прозрачные и темные одновременно, с особенным, пугающим маслянистым блеском. Элен двинулась было к нему, но тут заиграла мелодия, которую каждый узнавал по первым тактам. Медленный напор, шум ветра. Перебор клавиш, потом вступают струнные, словно флиртуя с Гершвиным.

И наконец голос Сарду, слова, казалось бы, о чем-то отвлеченном, но здесь, в этом зале, каждый знал, что они значат. Ведь «земля», «озера», «реки» были не более, чем образами из фольклора. Сама песня не имела никакого отношения к Ирландии. Она рассказывала о ежедневной великой битве, которая шла не где-то в песчаных пустошах и прочих мифических местах, но прямо здесь, в деревнях, в убогих домишках, шажок за шажком, в тягостном однообразии дней, на заводе и в конторе, а теперь – еще и на складах и по всей логистической цепочке, в больницах, за подтиранием старческих задниц. Вот и вся жизнь, с ее тяжко дающейся стабильностью, как один вечный понедельник с редким оттягом на пляже и привычкой гнуть шею, с прибавкой жалованья, если повезет; горбатишься так лет сорок с гаком – и все для того, чтобы в итоге ковыряться в своем крохотном садике да любоваться цветущей по весне вишней с ощущением своего дома, куда по воскресеньям приезжает старшая дочь на «мегане» с детским креслом на заднем сиденье. Вот ребенок-то и есть главное утешение: что ни говори, оно того стоило. Все это щелкало в головах с первых нот песни, ведь каждый слышал ее сотни раз, по радио, в магнитоле, по телеку – торжественную и безыскусную, проникавшую в самое нутро, рождавшую гордость.

Элен видела, как люди на площадке обняли друг друга за плечи и запели во всю мощь – женщины и их благоверные, леваки, что терпеть не могли исполнителя, но все равно знали текст назубок, и все остальные, даже молодежь. Точно такую картину она наблюдала и в своей бизнес-школе: хрупкая поросль молодой Франции, все пьяны вусмерть, потные и зацелованные, парни почти вповалку, девицы с прикрытыми веками в мельканье светомузыки, отчаянно гнавшие прочь рассвет. Затем все участники, встав в круг, начали подпрыгивать, пугающе сплоченные, до ужаса архаичные, топающие ногами под ритм марша и вспышки прожекторов. Даже те, кто сидел за столами, поднялись с мест и захлопали в такт ладошами. Элен стояла не двигаясь. Ей было почти жутко.

А потом одна из женщин взяла своего кавалера за руку и повела за собой в зал. Там она взобралась на стул, а потом они вдвоем – на крайний стол. Гости смотрели на них, не отрываясь, на миг повисла тишина – и вдруг все взорвались бурными аплодисментами. Диджей, как оказалось, был знаток своего дела и растягивал трек, пока эта безумная парочка перемещалась по столам – с осторожностью, но стремительно, на мысочках, в ритме песни, под ее строгую и одновременно разудалую дробь. Та-дам та-та-та-дам! Многим тут же захотелось повторить этот номер – и мужикам, и теткам, даже самым грузным, упившимся тушам, среди которых, разумеется, были и Кристоф с Марко. Под их тяжестью столы проседали, а ножки подгибались от ужаса, но в зале больше не было настолько трезвых, чтобы помешать катастрофе.

Музыка, казалось, исходила прямо из преисподней, безжалостная, как водка, и вот посреди угарной ночи одно из креплений не выдержало. На столе в этот момент находился Кристоф. Элен стояла как вкопанная, глядя, как дерево под ним треснуло, и он исчез под грудой посуды и белой бумаги, полетев головой вперед, вверх тормашками. От шока все мигом протрезвели, вмиг сообразив: смешного тут мало. Полсотни человек стояли и ждали, что будет дальше. Музыка оборвалась, оставив присутствующих наедине с актом насилия в полной тишине. Элен уже насмотрелась: и на дикарство, и на безудержное веселье, теперь это дурацкое падение с кувырком, прямо как в передаче «Видеоприколы». Видела она, и как Марко бросился к другу и стал разбирать завалы.

– Позовите кого-нибудь! – крикнул какой-то толстяк.

Зажгли лампы, и гости очутились под безжалостным, почти больничным неоновым светом, словно голышом. Люди обменивались виноватыми взглядами. Многие плохо держались на ногах, другие были совсем расхристаны, в чем-то испачканы. Девочка, с которой танцевал Биляль, выбежала вон, юноша за ней, ориентируясь на резвое цоканье ее каблучков по кафелю. Все были как мешком стукнутые. К тому же вдруг стало довольно холодно.

Элен подошла ближе, за ней двинулась небольшая группка потрясенных гостей. За перевернутыми столами она увидела Марко, который, опустившись на колени, прижимал к себе Кристофа, ощущая влажность его затылка и шеи на своей тяжелой лапе. Вокруг этого диковатого места происшествия образовался круг, и картина смутно напоминала сцену из Библии, античной драмы, из жизни шахтеров или фабричных рабочих – ужасный несчастный случай, которыми полнятся многие семейные истории.

Марко посмотрел наверх.

– Позовите же кого-нибудь! – повторил он.

Но его осипший голос был слишком слаб, а глаза застилала блестящая пленка.

– Он мертвый? – спросил какой-то мальчик, стоявший совсем близко, завороженный жуткостью этой картины.

– Да нет, – ответил его отец бесстрастным голосом.

Элен не хотелось приближаться. Она чувствовала себя здесь настолько чужой, что не могла подобрать слов. Но, находясь в этом разгромленном зале для торжеств, среди людей, которых она почти не знала, однако прекрасно понимала, Элен была точно уверена в одной вещи: Кристоф ее достал. А он как раз задвигался, дернулась голова, зашевелились руки. Отчетливо раздался всеобщий вздох облегчения, и Элен буквально почувствовала, как людей отпускает. Затем по телу Кристофа прошла дрожь, и оно вдруг обрело былую гибкость и живость. Лицо разгладилось, и, несколько раз неуверенно моргнув, он улыбнулся. На лбу уже наливалась шишка величиной с яйцо, окрашенная всеми цветами радуги.

Первые ласточки стали покидать свои палатки в районе девяти утра, и выглядели они так, словно выбрались из бомбоубежища наутро после ядерного взрыва. Они начали бродить по окрестным лугам с растрепанными волосами, многие мужчины – в тех же нарядных рубашках, что накануне, при этом в спортивных штанах и шлепанцах, некоторые с сигаретой в зубах, и почти все – в солнечных очках. К туалетам выстроилась длинная очередь. Кое-кто из мужчин даже не поленился побриться. Солнце припекало уже вовсю.

Родители невесты, которые легли последними, помогая прибраться, встали рано и уже были на ногах, оба в майках и бриджах, оба с залысинами, он – тяжеловес, она – пышечка, в одинаковых кроссовках Puma. Они очень старались, чтобы ни один гость не остался без внимания, может, у матери были более командирские замашки, но в целом оба веселые и приветливые. На кухне поджарили вчерашний хлеб и приготовили кофе, который разлили по термосам с помпой, и свадебный зал наполнил чудесный аромат воскресного утра, дразня обоняние последних сонь в их палатках. Еще оставалось вино и пиво, а также «Пикон», а холодильник был набит свиными отбивными и колбасами. Альдо, отец Джен, высыпал в гриль целую упаковку угля и теперь с удовольствием неандертальца принялся наблюдать, как он разгорается. Остальные собутыльники наконец тоже присоединились к хлопотам: накрыли на стол, разложили хлеб, масло, джемы и горчицу и достали из холодильника огромные миски с овощным и картофельным салатом.

Мало-помалу все гости оказались при деле. Кто-то помогал по хозяйству, другие, зевая и потягиваясь, а то и растворяя в стакане аспирин, любовались пейзажем. Большинство же трепалось ни о чем, и в голосах ощущалось смущение, эдакая вялая сдержанность наутро после ночного загула. Жерар Маршаль выбрался из своей гардеробной, чувствуя ломоту в теле, но вид имел довольный. Он объяснил, что в последнее время спит все больше, видимо, вся штука в лекарствах. Как бы то ни было, старик находился в приподнятом настроении и напропалую шутил со всеми подряд, а потом он сел за стол, чтобы позавтракать. И только в этот момент он понял, что забыл вставить зубы.

Дядя Жак вылез из своей палатки ближе к одиннадцати. Почистить зубы он, правда, не удосужился, но последние волосинки все же пригладил парой капель бриолина. Он тоже смотрелся бодрячком, несмотря на почтенный возраст и спартанскую ночь. Что касается Грега, то рано утром он отвез свою новоиспеченную супругу домой, к счастью, на таком расстоянии от места пирушки молодоженам не грозил традиционный визит-сюрприз после первой брачной ночи. Зато, вернувшись в Мудонвилль в одиночестве, ибо Джен предпочла остаться отдыхать, он был удостоен особого обряда. Не успел он вылезти из машины, как его схватили, напшикали пеной для бритья и обсыпали конфетти, после чего Марко прилепил ему на макушку нарезанную туалетную бумагу, измазанную «нутеллой». Предполагалось, что все это приносит счастье, и он не особо противился, весьма охотно позируя для фоток. В любом случае, он ожидал чего-то подобного, так что заранее бросил в машину сменную одежду.

– А где наш акробат? – спросил он, умываясь в туалете.

Марко, потягивая мексиканское пиво, пожал плечами.

– Дрыхнет вроде.

– Я не заметил его тачку.

– Его каланча умотала одна.

– Серьезно?

– Да, тиснула у него ключи.

– Значит, ей позарез надо было вернуться.

– Вот же ж…

Сам герой вечеринки показался из берлоги, где прибился на ночь, только к полудню. Ему казалось, он глаз не сомкнул, а, увидев в зеркале туалета шишку, украшавшую его лобешник, невольно присвистнул. За ночь она выросла вдвое, но утратила всю радужность, отдав предпочтение комбинации желтого, синего и черного. Он проверил мобильник. Элен не ответила ни на одно из сообщений. Так что настроение у него было, мягко говоря, не топ.

Все же он заставил себя пообедать с отцом и хлебнул пива, что его немного взбодрило, по крайней мере, теперь он был способен улыбаться собеседнику. Но при этом прекрасно понимал: сегодня один из тех потерянных дней, когда и чудесная погода не в радость, а у друзей рожи, как у убийц.

Вскоре все решили выйти из-за столов и устроить барбекю на открытом воздухе. Это действо длилось бесконечно. Воздух был пронизан ароматом жареного мяса, гости то и дело возвращались, чтобы положить еще, а Альдо был за смотрового – его громогласное величество у жаровни. Оставалось еще вдоволь сыра, и все насосались красным, но так и не смогли прикончить его запасы до конца, так что снова начали горланить песни и корчиться от смеха. В какой-то момент дядя Жак вытянулся во весь рост и затянул гимн Иностранного легиона. Ее серьезность тронула собравшихся. Притихнув в задумчивости, они слушали грудной голос старого служаки, тянущего патриотические вирши под четкий ритм, вторящий строевому шагу. Все-таки любовь к родине не пустой звук.

– Смотаться, что ли, проголосовать, – ляпнул кто-то невпопад.

Эта идея вызвала шквал непристойных междометий и несколько возмущенных возгласов. Мол, а толку что? Херня все это.

Потому что все вдруг вспомнили этот бардак, то фашисты, то стартаперы – чуждый мир политики, всю голову сломаешь… К счастью, вскоре разговор свернул в традиционное русло. Гости были с пониманием и знали, что политика – не лучшая тема для второго дня свадьбы. Кристоф же невидяще уставился в дно бумажной тарелки, где колбаски «мергез» оставили рыжевато-бурые разводы. Тем временем мать невесты вместе с двумя своими сестрами принялась заворачивать остатки еды в фольгу. Праздник близился к завершению, теперь уж к окончательному. Кристоф поднялся и шепнул пару слов на ухо Грегу. До сих пор никакой весточки от Элен. Он хотел вернуться в Корнекур.

– Да на кой? – спросил Грег, взглянув на часы. – Ведь еще рано.

Кристоф только и мог выдавить, что хочет проголосовать. А еще – убедиться, что Элен добралась благополучно.

– А позвонить ей нельзя?

– Звонил, ясное дело, – ответил Кристоф.

Грег корил себя за нелепый вопрос.

– Лады, – сказал он, поднимаясь с некоторым усилием. А потом крикнул, обращаясь к народу: – Кому-нибудь надо сейчас в город?

– Ты уже отваливаешь?

– Я туда-обратно. Могу подбросить, если надо.

Был пятый час пополудни. Этот день пролетел слишком быстро, и все немного досадовали, что офигительный уикенд подошел к концу. Они славно погуляли, наелись от пуза и хорошенько бухну́ли. Мобильники разрывались от фоток, которые еще не раз будут пересматривать. Родители молодых наверняка состряпают альбом и время от времени кто-нибудь станет вынимать его из шкафа, чтобы проверить, а заснято ли там счастье, посмотреть на лица бабули или дядюшки, которые уже не с нами, на детские фигурки, просто не верится, какие они были маленькие, – этот медленный кровоток времени, заключенный в четырехугольниках. Люди будут потешаться над модой эпохи – стрижками, фасоном брюк. В ретроспективе падение Кристофа приобретет полулегендарный-полукомический флер. «А эта высокая девушка, кто она?» – прозвучит вопрос. Имя Элен забудется, останется лишь смазанный контур лица где-то справа на заднем плане, силуэт со спины во время аперитива, промельк профиля за столом. Ее жизнь продолжится где-то далеко, только блеснув ненадолго между страниц альбома, но ради чего? Кто же знает.

А пока призыв Грега был услышан, и другие тоже решили, что и правда пора сматывать удочки. Стали разбирать палатки; Мари, мать Джен, настойчиво уговаривала забрать с собой еду, а потом целая вереница машин с кружевными лентами на боковых зеркалах, сигналя что есть мочи, понеслась прочь к съезду на Корнекур.

Сельский пейзаж вокруг был уютно-мягким, поля распушились травами, вода в ручьях и лужицах поблескивала под нежным майским солнцем, а в плоском, как блюдо, небе редкие взлохмаченные облачка постепенно таяли, исчезая в бесконечность. За время пути четверо мужчин не обменялись ни словом. Они лишь молча щурились, разглядывая окрестности. Первым у своего дома из машины вышел Марко.

– Ладно, бывайте, парни.

– Пока, Большой. До скорого!

Затем настал черед Кристофа, он попросил Грега высадить их с отцом у мэрии.

– Как домой-то доберешься?

– Думаю, Элен оставила тачку у «Единорога».

Грег не задавал лишних вопросов, лишь добавил:

– Было круто.

– О да, точняк.

Оба улыбнулись. Отец Кристофа уже на улице спросил, где они находятся, и тот ему объяснил.

– А, ну да, – сказал старик, делая вид, что вспомнил.

Они уже удалялись, когда Грег в шутку выкрикнул:

– И голосуйте по уму, пацаны!

Кристоф улыбнулся, но тут же скривился в болезненной гримасе. Голова снова затрещала, и он дотронулся кончиками пальцев до лба. Шишка никуда не делась, не оставляя сомнений в реальности событий вчерашней ночи.

– А ты, должно быть, славно навернулся, – заметил старик.

– Ага. Все так. Ты же помнишь, что сегодня ночуешь дома?

– Малой тоже там будет?

– Он сейчас у матери, ты же знаешь.

– Ну да, верно.

Ни один посетитель на террасе кафе не обратил на них внимания. Стоял ранний вечер, чудесная погода, и люди просто потягивали напитки или резались в крестики-нолики, наслаждаясь мгновеньем покоя – почти полным отсутствием машин и великолепием неба. И все же на дне этой идиллии крылась некая досада, чувство, что включился обратный отсчет, которое отравляло даже самые прекрасные часы. Это было совсем новое ощущение, момент появления которого никто не уловил, да и причину тоже. Теперь к любому удовольствию, казалось, примешивалось настроение конца отпуска, и каждый приятный момент был словно привилегией, а завтра снова к станку. Словно больше не факт, что лето не раз еще вернется.

Но пока на этой самой обычной площади – с пунктом ставок на бега, с булочной, агентством недвижимости и вечно пустующей церковью неподалеку люди вовсю наслаждались отсрочкой. В этот чудесный воскресный день, клонившийся к закату, погода казалась так хороша, а жизнь так благостна, что было почти невозможно предположить, сколь огромные массы ядовитого газа скапливаются и клубятся в пустотах их мирка, замершего в предчувствии конца.

Как правило, Кристоф предпочитал парковаться недалеко от входа, но в субботу днем стоянка «Касторамы» всегда забита, и, сделав пару кругов, он был вынужден поставить машину в самом дальнем конце.

– Придется пройтись, зайчонок.

Габриэль на заднем сиденье с головой ушел в толстенный сборник комиксов про Скруджа. Кристоф, как обычно, слишком его укутал: толстовка, куртка, шарф, ребенок весь раскраснелся.

– Тебе не жарко?

– Жарко.

– Тогда сними шарф и расстегнись.

Габриэль послушно откладывает журнал и делает, как велено.

Ему уже восемь. Волосы потемнели, челка под очками падает на глаза. А стричься он не хочет. Да и матери так больше нравится.

Каждый раз, когда Кристоф забирает сына, он замечает какие-то изменения. Куда исчез тот маленький блондинчик с непропорционально большой головой, ножками-тростинками и невинным взглядом, как у олененка? Иногда поздно ночью, уже лежа в постели, он листает в телефоне старые фотки. Как много он уже забыл! Вот, например: Габриэль сидит за низким столиком с другими детьми из средней группы детского сада, все увлеченно рисуют, такие серьезные в своих фартучках, и Кристоф вынужден признаться себе, что не помнит этого времени. Он был тогда слишком погружен в свои проблемы: работа, расставание с Чарли, пирушки с друзьями. Иногда ему кажется, что он пропустил все самое лучшее. И тогда он встает и выходит курить на крыльцо. Те годы уже не вернуть. Может, стереть к черту эти снимки и бесповоротно погрузиться в настоящее. Но ему не хватает духу.

Мальчик захлопывает свою дверцу, берет отца за руку, и они направляются к магазину. Люди снуют туда-сюда по стоянке с тележками, нагруженными мешками с землей, карнизами для штор и рулонами обоев. Почти все в джинсах, кроссовках и дутых жилетах, все спешат и переговариваются с сильным акцентом – красиво, черт возьми. У самого входа ярко накрашенная дама в бумажной пилотке предлагает попробовать бельгийские вафли, и от сладкого аромата сразу рот наполняется слюной.

– Можно мне одну?

– Решим на выходе.

Кристоф берет корзину для покупок и, сверившись со своим списком, отправляется на поиски датчиков дыма. Он старается замедлить шаг, чтобы Габриэль не отставал.

– Вот бы мне иметь свой ящик с инструментами.

– Зачем тебе, зайка?

– Чтобы мастерить, ясно зачем.

– Ты мог бы попросить у Деда Мороза.

– Которого, вообще-то, не существует.

– Вот как?

– Ты сам знаешь.

– Мог бы предупредить, я бы сэкономил.

– Ха-ха, очень смешно, – сказал мальчик.

В отделе электротоваров Кристоф выбрал два удлинителя, по дороге прихватил складной метр, всегда пригодится, потом направился дальше вглубь магазина в отдел садовых инструментов.

– Хочу посмотреть косилку «Ротофиль», сколько стоит.

– Хорошо.

По дороге его взгляд выхватывает один силуэт: высокая женщина в узких джинсах, клетчатой рубашке, конверсах, с тугим хвостом на макушке. Он замер с колотящимся сердцем.

– Папа, что такое?

– Ничего, котик.

Это была Элен – она обсуждала что-то с продавцом, а рядом стояли две девочки, одна постарше, другая примерно возраста Габриэля. Ему даже не нужно было взглянуть на ее лицо, он сразу узнал ее по руке, упертой в бедро, характерному наклону головы, изгибу поясницы, узким плечам и четко очерченной попке. Один миг – и его охватил вихрь воспоминаний, таких ярких, со всеми подробностями.

– Папа, пойдем?

– Погоди, малыш.

Кристоф потряс головой и крепче сжал ручку сына.

– Мы возвращаемся, – сказал он словно через силу.

– И не посмотрим газонокосилки?

– В другой раз.

– А вафли?

– Нет времени.

– Почему?

Началась эта утомительная торговля. Кристоф пытался увести сына к выходу, но Габриэль упрямился и не собирался сдаваться.

– Ты идешь слишком быстро! – канючил он. – А как же вафля?

– Быстрее. Мы спешим.

Кристоф оглянулся. Элен стояла посреди центрального прохода, наблюдая за его побегом. Он остановился. Она слегка ему улыбнулась. Оба шагнули навстречу друг другу.

– Какое странное место для встречи.

– Да. А что ты делаешь в этих местах? Ты больше не живешь в Нанси?

– Живу, живу.

Тем не менее он видит, что и для нее это событие. Щеки у нее вспыхнули, как всегда в минуты волнения, волосы были немного завиты. Он узнает эти признаки. Как после занятия любовью. Ощущает он и ее запах – само́й кожи, средства для стирки и духов, все тех же. Дети глазеют друг на друга, словно фарфоровые собачонки. Чтобы прервать неловкое молчание, Элен начала рассказывать свои новости, стараясь казаться веселой и беззаботной. Ну чисто ведущая из телека.

Так вот, дом, который принадлежал им с Филиппом, удалось продать – и хорошо продать, подчеркивает она с гордостью, поиграв бровями. Она смогла купить очень симпатичную трешку в современном комплексе, а самое главное, присмотрела одну старую ферму в Вогезах, недалеко от Сен-Мишель-сюр-Мерт, в красивейшем месте, среди полей, почти без соседей и с панорамным видом.

– Уже и забыла, как чудесно жить без чужих окон напротив, – сказала она.

Кристоф согласен. Он отпускает руку Габриэля, и Элен дает дочкам десятку, чтобы они угостились вафлями с новым другом.

– Впрочем, ремонт – начать да кончить. Я провожу там все выходные.

– А как твоя работа?

– Я серьезно сбавила обороты. Жду, пока подрастет младшая, чтобы открыть собственную фирму. У меня куча идей.

– Здорово, – замечает Кристоф. – Ну а с ремонтом справляешься?

– Ты знаешь, да!

Для пущей уверенности она прибавляет:

– Обязательно заезжайте как-нибудь с Габриэлем.

– Ага, – улыбается Кристоф. – Было бы неплохо.

Он смотрит на нее. Она так красива. В том смысле, как красивы летние воспоминания, знакомые лица, которые встают перед тобой с запахом скошенной травы или мерещатся, когда солнечный свет, что просачивается сквозь жалюзи, пробуждает картины дневной неги в доме, где ты был счастлив. Элен прожила с ним это время. Долгая передышка длиною в их совместные полгода.

– А ты как?

– Неплохо.

– Работаешь в той же компании?

– Да. А еще начал выполнять обязанности спортивного директора в клубе.

– О, круто же! – воскликнула Элен.

Он видит, что она и правда рада. Что-то сдвинулось с мертвой точки и в его жизни.

– Через три-четыре года целимся в элиту. Предстоит трудный путь, но начало положено.

– Ну конечно. Главное – вера в себя!

Кристоф забавно фыркает носом. Она не изменилась. Да и он ни капли. И однако все стало по-другому. Он ощутил невольное напряжение в плечах и улыбнулся.

– Я очень рад тебя видеть.

– О, и я тоже.

Тут налетают дети, счастливые и все в сахарной пудре.

– Ах вы, лапочки мои. Нет-нет, не смей трогать меня своими мерзкими лапами.

И Элен встает на мыски, отстраняясь и закатывая глаза – чем очень смешит ребятню. Кристоф замечает, что Клара, впиваясь свою вафлю, смотрит на него внимательным взглядом.

– Что ж, – говорит Элен.

– Ну да.

Еще секунда, и они поцеловались бы в щеку. Но расстаются без этого.

– У меня еще пара покупок, – говорит Элен.

– Тогда отличных выходных!

– Спасибо, вам тоже. Пока, Габриэль!

Мальчик поднимает вверх большой палец, мол, все супер, и запихивает в рот кусок вафли. Облако сахарной пудры покрывает его подбородок и ложится белой манишкой на грудь. Кристоф берет в руку доверчивую липкую детскую ладошку. Они проходят через кассу, идут к машине. Прежде чем уехать с парковки, Кристоф невольно притормаживает у входа в магазин.

– Это кто?

– Одна знакомая.

– А я ее помню.

– Правда?

– Конечно.

– Приятные воспоминания?

– Ну да.

Кристоф обернулся и посмотрел на сына, но тот уже успел натянуть противную улыбочку, как для фотки. И тут же погрузился с головой в свой толстенный журнал. У Кристофа в кармане завибрировал мобильный. Надя. Он отвечает.

– Да, милая?

Тяжелый универсал трогается с места, и, пропустив несколько машин, они выезжают на дорогу к Корнекуру. Кристоф бросил взгляд вверх, на небо – по нему плывут редкие сизые облака. Но он говорит: «Конечно, прекрасная мысль, устроим барбекю!» Первое в этом году. Они еще немного поболтали, чмокнулись в трубку, на этом разговор прервался, и он вдарил по газам, сердце в клочья. Габриэль же позади, в восторге от скорости, весело воскликнул:

– Вперед, ребятки!

Принятое во Франции название эпохи экономического подъема с 1946 по 1975 г.

Мануэль Вальс, премьер-министр Франции с 2014 по 2016 г.

До реформы 2019 г. в старшей ступени французских школ ученики выбирали один из трех профилей: естественные науки и математика; экономика и социальные науки; гуманитарные науки.

Речь идет о престижных конкурсах для старшеклассников по различным предметам. Победа или участие в них считается важным достижением и учитывается при поступлении в элитные французские вузы.

Еженедельный журнал во Франции, известный полемическим стилем, публицистикой, критикой неолиберальной экономики, Евросоюза, глобализации, а также защитой светских и республиканских ценностей.

Дело Фийона (или «Пенелопгейт») – политический и судебный скандал во Франции, связанный с обвинениями в фиктивной работе в парламенте жены кандидата в президенты Франсуа Фийона, Пенелопы, получавшей при этом высокую зарплату.

Имеется в виду замороженная выпечка фирмы Picard, популярная во Франции.