Margot Friedlander

Malin Schwerdtfeger

Versuche, dein Leben zu machen Als Jüdin versteckt in Berlin

© 2008 by Rowohlt · Berlin Verlag GmbH, Berlin

© Христофорова Н. И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Более шести десятилетий спустя после своего освобождения вместе с писательницей Малин Швердтфегер Марго рассказала свою драматическую историю о надежде и предательстве, о гражданском мужестве в условиях террора и безусловной воле к жизни.

С 2010 года Марго Фридлендер вернулась в Берлин, откуда стала рассказывать о событиях, очевидцем которых была.

Она умерла 9 мая 2025 года в возрасте 103 лет.

Я иду по улице Скалитцер. Чуть больше двух часов дня, серый январский день в районе Берлина Кройцберге. Грохочут рельсы метро. Многие люди идут пешком, у них бледные, замкнутые лица, взгляды устремлены вниз. Я тоже настолько погружена в свои мысли, что почти не замечаю мужчину, который идет на расстоянии примерно квартала передо мной.

20 января 1943 года.

Думаю только о сегодняшнем вечере. Мы хотим уехать из Берлина – я, мать, братья. Побег давно запланирован. Мы встретимся еще раз в квартире, чтобы договориться. Если все пойдет хорошо, это мои последние часы в Берлине. Как будет там, куда мы хотим отправиться? Там лучше, чем здесь, по крайней мере, мы так думаем. Надеемся. Это наша последняя надежда.

План кажется чудовищным, он занимает все мои мысли. Мимоходом замечаю, что до 32-го номера – до нашей квартиры – уже недалеко. А вот и уличный фонарь. Еще несколько шагов.

И тут я чувствую: что-то не так. Поднимаю взгляд. Тот мужчина впереди меня – что-то мне в нем не нравится. Смотрю на его спину в темном плаще, невольно подражая ритму его шагов, коротких, быстрых, будто ему холодно. Мне страшно, и я не знаю почему.

Он исчезает в подъезде дома.

Номер 32. Невольно прижимаю сумочку к груди, чтобы прикрыть желтую звезду. Надо просто бежать? А куда? Мне нужно домой. Я не хочу менять наш план. Иначе все сорвется.

Дом номер 32 – обычный берлинский многоквартирный дом, охристо-желтый фасад потемнел от копоти угольных печей. Я открываю входную дверь и выхожу на лестничную клетку. Пахнет линолеумом и холодным дымом.

Наша квартира находится в главном здании, на втором этаже. Мужчину не видно. Без колебаний поднимаюсь по лестнице. Может, я просто слишком нервничаю. Станет очевидно, что мои опасения беспочвенны. Этого человека наверняка больше здесь нет. Возможно, он исчез в квартире, возможно, в гостях или ошибся номером дома и сейчас спускается по лестнице.

А потом вижу. Он стоит на втором этаже, прямо на пороге нашей квартиры, прислонившись спиной к нашей двери. Я не смотрю на него, уставившись на невидимую точку в воздухе.

Я предпочла бы спуститься обратно, только возвращаться слишком поздно. Выбора нет. Мои шаги эхом разносятся по лестнице в том же ритме, что и раньше, ни быстрее, ни медленнее. Я все еще прижимаю сумочку к груди.

Придется пройти мимо него. Я так близко, что он мог бы коснуться меня, но я не смотрю на него и использую все силы, чтобы казаться бесстрастной. Чего хочет этот человек, почему стоит у нашей двери? Кого ждет?

Его лицо – не что иное, как светлое пятно на темном плаще, которое лишь ненадолго проскальзывает в поле моего зрения.

Мужчина не шевелится.

На третьем этаже останавливаюсь. Принимать решение нужно быстро. Решаюсь и звоню в дверь. Соседей, которые здесь живут, я почти не знаю, хотя их квартира находится прямо над нашей. Они не евреи, до сих пор я не сказала им ни слова. Сейчас я молюсь, чтобы они были дома.

И правда, слышу шаги, приближающиеся к двери, короткие, энергичные, цокот каблуков по дощатому полу, – шаги женщины.

Дверь открывается, соседка сразу узнает меня. Я боюсь, что она громко поздоровается, но женщина молчит, приглашает жестом войти и закрывает дверь.

Теперь я понимаю: явно произошло что-то ужасное. Вижу по ее глазам. Она пускает меня в гостиную, указывает на стул. Я сажусь, она занимает стул напротив.

– Они пришли, – тихо говорит соседка, будто мужчина на лестничной площадке может услышать. – Гестапо.

– Когда? – выдавливаю я. Свой голос слышу будто издалека. Комната смыкается вокруг все теснее, люстра внезапно кажется тусклее, словно лампочка вот-вот погаснет.

– В полдень, – говорит она. – Пару часов назад. Вдруг кто-то заорал на весь подъезд: «Открывайте! Открывайте!» Потом на лестнице загрохотало. Я бросилась к окну, они как раз выходили. Их затолкали в полицейскую машину.

– Кого? – спросила я.

– Госпожу Майснер и еще двоих, мужчину и женщину, чуть за двадцать. Я их не знала. И мальчика.

Мой брат Ральф.

– Моя мама?

Соседка мотает головой.

Матери там не было. Соседка рассказывает, что она пришла примерно через час после гестапо. Те опечатали нашу дверь.

– Я ей все рассказала.

– Она спрашивала обо мне?

– Я сказала, что тебя там не было.

– Где она сейчас?

– Ушла к соседям. Евреям. Где-то здесь, на улице.

Я сразу поняла, кого она имеет в виду. Супружеская пара, с которой мы мимолетно знакомы, живет через три дома. Значит, она там, совсем близко, но я не могу к ней отправиться. Возможно, этот человек все еще стоит у нашей двери. Я не могу уйти. Ничего не могу сделать, кроме как сидеть здесь и ждать.

Соседка оставляет меня наедине с моими мыслями. Я благодарна, потому что она не требует, чтобы я уходила. Женщина просто остается сидеть, как и я, опершись локтями о столешницу и подперев лицо руками. Я едва знаю ее, она не может мне помочь, и все же хорошо, что позволяет побыть здесь. Хорошо, что можно помолчать.

Постепенно наступает вечер. Бледное январское небо, кусочек которого видно через кухонное окно, теперь стало темно-серым. В какой-то момент я встаю и прощаюсь. Нужно идти. Сразу. Пусть даже тот человек все еще там.

Медленно спускаюсь по лестнице. Он больше не ждет перед нашей дверью. Теперь я могу различить печать, приклеенную поперек замочной скважины и дверной коробки.

Только внизу, на улице Скалитцер, с меня внезапно спадает оцепенение. Мысли мечутся, все нужно сделать быстро. Не знаю, сколько времени я просидела у соседки, явно больше часа, может быть, два.

Мама ждет меня, наверняка волнуется.

Нам нужно подумать, что мы сейчас можем сделать. Надо выяснить, где брат, или спрятаться. Что бы там ни было, вместе мы найдем выход.

Стою перед соседним домом. Скоро я увижу маму. Уже наступили сумерки. Супруги ждут у освещенного окна, удается различить очертания за занавеской. Смотрю вверх, ищу знакомую фигуру матери. Но ее там нет.

Женщина открывает мне дверь.

– Где она? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Женщина ждет, пока я зайду в коридор, потом закрывает дверь.

– Ушла.

В первый момент я не понимаю. Я опоздала? Она ищет меня?

– Она просила кое-что тебе передать.

Я жду, что женщина даст мне что-нибудь, однако она просто стоит. Ищу взглядом записку у нее в руке, что-то написанное, что оставила мне мама.

– Я должна тебе кое-что сказать.

А потом она говорит то, что мама больше не сможет сказать сама: «Я приняла решение пойти в полицию. Я отправлюсь с Ральфом куда бы то ни было. Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему».

Это ее слова? Они будто не имеют ко мне никакого отношения. Холодные слова из уст чужих людей.

Вопросительно смотрю на женщину.

– Вот что она сказала, больше ничего. Затем ушла. Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему.

Она повторяет эту фразу. Только во второй раз я понимаю смысл. Жестокие слова, суровые и равнодушные.

Я стою, и у меня нет ничего, кроме этого предложения. Ни одной строчки ее почерком.

Женщина тянется к чему-то, что лежит на комоде в прихожей. Сует мне это в руку. Чувствую гладкую кожу. Только теперь вижу, что это: сумочка мамы. Открываю ее. Нос улавливает знакомый запах: запах потертой кожи, духов и карандашей, мыла, мокрого пальто и бумаги, дождливых дней. Ее особенный запах.

Лезу в сумку и достаю адресную книжку – небольшую тетрадочку из клетчатой бумаги. Обложка давно отвалилась. С краю – регистр, алфавит, чередование черного и красного, некоторые буквы истрепаны больше, чем другие. Многие адреса аккуратно написаны авторучкой, другие – карандашом и бегло набросаны: адреса туристических агентств, визовых служб, консульств и контактных лиц, которые, возможно, могут пригодиться позднее.

В сумке есть что-то еще. Я чувствую на дне что-то тяжелое, прохладное, гладкое. Вытаскиваю. Ее янтарное ожерелье. Средней длины из матового полированного янтаря, к середине бусины становятся больше. Некоторые камни золотистого или горчично-желтого цвета, другие более темные, почти красноватые.

Закрываю сумку и направляюсь к двери. Нет никаких причин оставаться дольше. Женщина наблюдает, не останавливает меня, не спрашивает, куда иду.

– До свидания, – говорю я.

– До свидания, – отвечает она.

Мы знаем, что свидания не будет.

В тот день, когда я спрячусь, я сниму еврейскую звезду.

Улица Скалитцер. Автоматически переставляю ноги. Стало темно и очень холодно.

Я не могу провести ночь на улице. Только куда идти? Где спать? На скамейке? Я замерзну. Нужно принять решение. Мне всего двадцать один год, еще никогда я не принимала решений в полном одиночестве. Еще не было собственной жизни. Моя жизнь – это жизнь с мамой, братом, моей семьей. Теперь она закончилась. Почему мама не стала меня ждать?

Двигаюсь дальше, механически, бесцельно. Вдруг оказывается, что я, сама не зная как, оказалась перед квартирой друзей-евреев, Зигги Хирша и его сестры. Звоню. Они дома, я могу переночевать у них несколько раз – первые ночи на нелегальном положении.

Рано утром выхожу из дома и бегу сквозь январскую тьму. До этого нелегальное положение означало просто бесцельное блуждание по хорошо знакомым улицам, которые внезапно оказались чужими и опасными. С сегодняшнего дня следует бояться встречи с кем-то, кто меня знает. Я опускаю голову, когда встречаю людей. Только никто не обращает на меня внимания. Люди прячут лица за шарфами и воротниками пальто. Они спешат, они идут на работу.

Я никуда не иду. Просто иду.

Светает. Постепенно открываются пекарни и газетные киоски, затем остальные магазины. Около полудня прохожу мимо парикмахерской. Там пусто, только парикмахер подметает пол и ждет клиентов.

Принимаю решение.

– Что желаете?

Парикмахер улыбается.

– Покрасить волосы, пожалуйста!

Я сажусь в кресло.

– Какой цвет вы хотели бы?

Раздумываю.

– Рыжий.

Крашу волосы в тициановский рыжий. Люди думают, будто евреи рыжими не бывают. Хочу выглядеть не еврейкой. Мои черные волосы плохо принимают цвет, кожа головы горит, больно, но я отчаянно хочу выглядеть по-другому. Я больше не та Марго Бендхайм, какой была вчера. Той Марго не должно быть.

Я перешла на нелегальное положение.

«Береги себя». Надо попытаться. В этот и во все последующие дни моего подпольного существования я должна попробовать сделать так, как велела мама.

Я родилась 5 ноября 1921 года в спальне родителей на улице Линденштрасе в Берлине. Все были довольны здоровыми родами. Однако если бы родился мальчик, который мог бы произнести молитву Кадиш после смерти родителей, наверное, было бы еще лучше.

Родители дали мне имя Анни Марго.

На момент моего рождения Августа и Артур Бендхайм были женаты ровно год и один день. Они никогда не рассказывали, как познакомились. Ребенком я не расспрашивала. Они – мои родители. Невозможно представить, что когда-то они не были вместе. Для меня мама и папа были единым целым. Позже, когда семьи не стало, я с удовольствием узнала бы о том, что происходило «до»: об их свадьбе, о том, что было до моего рождения. Только спрашивать уже некого. Больше никого не осталось. Никто не может рассказать обо мне, о моей семье. Все мертвы.

Моей матери, Августе Гросс по прозвищу Гуши, на момент помолвки было двадцать пять лет. Это была красивая молодая женщина, невысокая, с черными волосами и большими темными глазами. Есть ее фотография того времени, снятая в студии фотографом. На ней элегантное платье и шляпа с широкими полями, девушка сосредоточенно смотрит в камеру: кажется нежной, хотя решительна и полна энергии, будто прилагает все усилия, чтобы замереть на мгновение. Мать родилась в 1895 году в Тешине, городе в Верхней Силезии, которая тогда еще принадлежала Австро-Венгрии.

За свою историю Тешин принадлежал разным государствам – это был приграничный город, который постоянно менял принадлежность, и на его улицах всегда были слышны три языка: польский, чешский и немецкий. Тешин находился в Силезии, но сразу за рекой Ольза начиналась Моравия. Недалеко находились Вроцлав и Краков – как и небольшой городок рядом с Краковом, о котором в то время почти никто не говорил: Освенцим.

После Первой мировой войны Австро-Венгрия исчезла с географической карты, и Тешин был поделен между недавно образованными государствами – Польшей и Чехословакией. Новая граница проходила прямо через город. Часть на восточном берегу Ользы стала называться польским Цешином, а предместье на западном берегу превратилось в Чески-Тешин. Позже, в 1939 году, придут немцы и объявят Тешин уездным городом в округе Силезия. Но к этому времени мама уже давно уедет оттуда.

Ее родители были евреями и немцами одновременно. О постоянно меняющихся границах в семье Гросс не задумывались. Хотя в детстве мама однажды наблюдала, как австрийский император Франц Иосиф, направляясь на маневры, проезжает мимо дома, где она родилась, но это был единственный раз, когда она соприкоснулась с большой политикой.

Мой дед, Вильгельм Гросс, был состоятельным человеком. Он владел большим количеством земли и, кроме того, процветающей фирмой «Вино и спиртные напитки». Настоящее его имя было Вольф, но все называли его Вильгельмом: это был живой человек с большими усами и особенными глазами. Один из них он повредил в детстве, когда вскочил со стула с ножом в руке. С тех пор глаз был мутным, веко немного отвисало. Зато другой глаз почти всегда приветливо поблескивал.

Такое впечатление, будто одна половина его лица была грустной, а другая – радостной, что в детстве казалось мне очень странным.

У дедушки никогда не было необходимости трудиться по-настоящему: жил хорошо, бизнесом занимались многочисленные служащие. С полной отдачей он предавался только одному делу – покупке вина, спиртных напитков и крепкого алкоголя, и прежде всего потому, что закупки всегда были связаны с приятными визитами к приятелям – производителям спиртных напитков и торговцам вином. Особенно часто Вильгельм ездил к друзьям в Венгрию: те владели винокуренным заводом и производили особенно хороший бронфен – так на идиш называлось хлебное вино.

Августа Гросс – младшая в семье. У нее было три старшие сестры, Роза, Амалия и Генриетта, которую все звали Джетти, и брат, о котором говорили редко, поскольку он погиб на войне молодым. Так редко, что я даже не знаю его имени.

Мать Гуши, моя биологическая бабушка Анни, умерла, когда ее младшей дочери едва исполнилось шестнадцать лет. После этого Гуши на некоторое время отправили к венгерским друзьям, от которых отец получал хороший бронфен. Там она провела около года, и, несмотря на скорбь по бабушке, с удовольствием вспоминала то время. Могла даже спеть песню на венгерском языке.

В это время дедушка закрыл бизнес и решил переехать в Берлин. После смерти жены Вильгельм захотел начать новую жизнь. Многие его родственники жили в Берлине, в том числе дочь Джетти, которая была замужем и имела сына.

Дедушка продал все и переехал из провинции Силезия в столицу.

Теперь у него не было большой компании сотрудников, только просторная, но обозримая квартира на улице Нойе Грюнштрассе в районе Берлин-Митте и достаточно денег, полученных от продажи имущества и торговли спиртными напитками, чтобы иметь возможность хорошо прожить следующие несколько лет.

Разразилась Первая мировая война. Единственного сына Вильгельма призвали в армию, как и мужа Джетти – Адольфа. Однако в жизни деда кое-что изменилось. Он познакомился с женщиной, Адель Гут, которая позже стала моей любимой бабушкой Адель.

Ей было под сорок, она была не замужем, то есть той, что тогда называли «старой девой». Жила со своими двумя сестрами, также незамужними. Адель была невысокой и пухленькой, с темными, тщательно уложенными волосами и всегда одета по моде. Выйдя замуж за Вильгельма, она полностью освоилась с новой ролью жены.

Гуши тоже переехала в Берлин, к сестре Джетти, которая с тех пор как муж ушел на фронт, жила одна с сыном и была рада, что Гуши сможет помогать.

Расставание с Тешином далось маме легко. Она страдала от любви. Мужчина, в которого она влюбилась после возвращения из Венгрии, происходил из состоятельной тешинской семьи и хотел стать актером, а это неподходящая партия для дочери из уважаемой купеческой семьи. Гуши опасалась худшего. Во время краткого визита в Берлин она рассказала отцу о своем поклоннике.

– Он кто? Актер?

– Он хочет поехать в Вену. В актерскую школу.

– Так значит, он – пустое место!

– Он спросил, хочу ли я обручиться с ним. – Гуши не сдавалась. – Прежде, чем он отправится в Вену.

– А ты? Хочешь?

Гуши кивнула.

– Выбрось это из головы. С актерами в брак не вступают.

Так Вильгельм посчитал вопрос закрытым.

Гуши знала, что противоречить отцу смысла нет. Она приехала в Берлин, полная решимости оставить в прошлом все, что напоминало Тешин и первую любовь.

Хотя отец был богат, Гуши отчаянно стремилась зарабатывать на жизнь самостоятельно. Ей было двадцать четыре года, без профессии, но работать и как-то организовать свою жизнь хотелось.

Улица Нойе Грюнштрассе располагалась близко к площади Хаусфогтайплац, где находилось множество текстильных фирм и модных ателье, принадлежавших в основном евреям. В то время пользовались большим спросом пуговицы, обтянутые тканью, для платьев и костюмов, всех размеров, цветов и форм. Большим фирмам пуговицы нужны были для производства готовой одежды, а небольшие галантерейные магазины ими торговали.

Гуши решила открыть производство пуговиц. Она арендовала небольшой магазинчик на улице Грюнштрассе, недалеко от дома отца и Хаусфогтайплац. К магазину прилагалась крошечная квартирка, так что она смогла съехать от сестры Джетти. Теперь Гуши жила одна, став независимой. Впервые в жизни.

Для изготовления пуговиц ей требовалось специальное приспособление – пуговичная машинка. В комплекте шли разнообразные заготовки и вставки для пуговиц разных размеров, а также деревянный блок: молоток, а еще резак для вырезания ткани соответствующих размеров. Мама купила такую машинку и открыла первый магазин. Очень быстро появилось столько дел, что она едва справлялась в одиночку.

Между тем война продолжалась уже несколько лет. Зять Гуши Адольф был на фронте, а его жена снова беременна. Чтобы помочь сестре содержать маленькую семью, Гуши оставила ей мастерскую и открыла вторую. На радость клиентам, которых смогла взять на себя.

Брат Гуши не вернулся с войны.

Зять Адольф выжил, но его засыпало в окопе, и с тех пор он ослеп. С тяжелым ранением и без возможности обеспечить семью, он приехал в Берлин. До войны мужчина был портным и занимался в собственной мастерской тем, что сшивал раскроенные части одежды для массового производства. Теперь он больше не мог работать по профессии. Так что у Джетти вовремя появилась мастерская по производству пуговиц как возможность заработать на пропитание.

Тем временем Гуши снова влюбилась – на этот раз в собственного двоюродного брата. Вальтер был сыном ее дяди Бернхардта, который тем временем тоже переехал в Берлин. Хехты были большой, несколько эксцентричной семьей, имевшей ярко выраженную склонность к приятным сторонам жизни. У Бернхардта, брата биологической матери Гуши, было одиннадцать детей: девять сыновей и две дочери. Мама влюбилась в одного из этих девяти братьев и так сосредоточилась на влюбленности, что бизнес впервые отошел на второй план. Она хотела обручиться с Вальтером и уже внутренне готовилась к роли жены. Дедушке удалось убедить Гуши передать ему вторую мастерскую по изготовлению пуговиц.

С тех пор в квартире Вильгельма и Адели на Нойе Грюнштрассе в одной из комнат у станка сидела работница и целый день делала пуговицы.

Когда я была ребенком, предприятие на Нойе Грюнштрассе еще существовало. Я часто наблюдала, как работница обслуживала машинку. Ткань внутрь, заготовку внутрь, рычаг вниз, рычаг вверх, заготовку перевернуть. Звук, с которым соединялись металлические части. «Вставить, перевернуть – вот и пуговица!» Однако Вильгельм не интересовался процессом ни в малейшей степени. Работа, какой бы она ни была, казалась ему совсем не по душе.

Когда приходил человек от заказчика с заготовками, Вильгельм часами просиживал с ним за кофе и болтал. В остальном он мало интересовался бизнесом – казалось, его больше притягивает возможность развлечься, как во время торговли спиртными напитками в Тешине. За всю жизнь он ни разу не держал в руке пуговицу.

Когда Гуши и Вальтер объявили о своих планах, возникли возражения. Протестовали в первую очередь братья и сестры Вальтера. Двоюродная сестра, близкая родственница? А если их дети будут инвалидами? Никогда не знаешь последствия подобных союзов. Довольно скоро констатировали: семья против брака, а Гуши и Вальтер не осмелились обручиться наперекор сопротивлению семьи. Мама опять выбрала мужчину, которого не имела права любить.

Вальтер подарил кузине на память украшение. Бусы. Бусы из полированного матового желтого и ржаво-красного янтаря.

Она не позволила себя сломать, снова занялась изготовлением пуговиц и погрузилась в работу. В то время, в 1919 году, было не принято, чтобы одинокая молодая женщина вела собственный бизнес и заботилась о себе. А мать терпеть не могла бездействия. Постепенно она потеряла надежду на создание собственной семьи. Поэтому жила для отца и сестер. Когда она передавала им предприятия, это происходило не по принуждению, а из любви к родным и чувства ответственности. И каждый раз она начинала что-то новое с неослабевающей энергией.

Между тем Гуши исполнилось двадцать пять лет. Самое время выйти замуж. Никто не говорил об этом прямо, но казалось, все ожидали, даже если она сама уже не рассчитывала, что когда-нибудь снова сможет влюбиться.

В начале 1920 года девушка познакомилась с Артуром Бендхаймом. Он был на два года старше ее и только недавно приехал в Берлин из Франкфурта. Как и многие, кто вернулся с войны, он еще не преодолел свои переживания на фронте.

Артур и его старший брат призвались в армию и отправились во Францию. Артур управлял повозкой, запряженной лошадьми, доставляя боеприпасы на передовую. Каждый день он ехал из тыла на фронт, а на обратном пути брал с собой раненых, чтобы доставить их в лазарет. В дороге почти всегда стреляли, в него и людей, стонущих и кричащих от боли. Некоторые из них не выживали. Так продолжалось день за днем.

В последний год войны Артур был ранен. Рядом с повозкой разорвалась граната. Даже пораженный осколками, он доставил раненых в безопасное место, а потом окончательно рухнул. Теперь он сам очутился в лазарете. Все еще находясь там, тяжелораненый и мучимый кошмарами ночь за ночью, он получил известие, что старший брат погиб на другом участке фронта.

Артур выздоровел. После смерти брата ему не пришлось возвращаться на фронт, он остался в тылу. И теперь стал главой семьи, поскольку его отец давно умер.

С Железным крестом второй степени, Знаком ранения и тяжелой военной травмой мой отец вернулся домой, к своей матери, которая жила в небольшом городке недалеко от Дармштадта. У него не было времени проработать этот опыт. Пришлось немедленно взять на себя роль кормильца.

Артуру очень хотелось изучать медицину. Ему всегда хотелось стать врачом.

Однако требовалось получить какую-то профессию, благодаря которой можно зарабатывать деньги. Точно так же, как и Гуши, Артур отказался от собственной мечты ради семьи.

Он взялся за торговлю: сначала во Франкфурте, а немного позже в Берлине. Там он очень скоро познакомился с моей мамой. И вскоре после этого сделал ей предложение.

Она согласилась: хотела наконец создать свою семью и вести полноценную жизнь. Предыдущие две возможности упустила, а этой хотела воспользоваться любой ценой.

Перед помолвкой отец мало рассказывал невесте о своей семье. Гуши знала, что у Артура еще есть брат и сестра, и все же он избегал расспросов. Прошло некоторое время, прежде чем молодой человек наконец взял ее с собой в Гессен, чтобы познакомить с родными.

Стоя перед домом будущей свекрови в Лангене, недалеко от Дармштадта, Гуши даже отдаленно не представляла, что ее ждет. Мать Артура, Бетти, открыла дверь, чтобы поприветствовать. Едва Гуши протянула ей руку, как заметила на заднем плане фигуру в темном коридоре. Та вышла из тени и двигалась к ним со странным подпрыгиванием – напоминало движение обезьяны. Девушке с трудом удалось подавить крик.

– Это мой брат Салли, – сказал Артур.

Фигура приблизилась, и только теперь Гуши разглядела, что это, несомненно, человек с совершенно нормальной головой: волосы были тщательно уложены назад с помощью бриллиантина. Голова располагалась на совершенно нормальном туловище, одетом в хорошо подогнанный пиджак, явно сшитый на заказ. Руки были обычной длины, кисти ухоженные. Гуши заметила даже толстый золотой перстень с печаткой на левой руке, которой он опирался на короткую палку.

Только ноги были недоразвитыми: маленькие и такие же кривые, как у обезьяны, и торчали из туловища неловко и бесполезно. Вся фигура едва доставала Гуши до талии.

Салли протянул руку. Она взяла ее, но тут же отпустила. И не произнесла ни слова. Артур снял с нее пальто и провел по коридору в гостиную.

Там, на диване, за тяжелым столом в стиле бидермайер, уже накрытым кофейной посудой, сидела сестра Артура Лина. Гуши вздохнула.

Та казалась совершенно нормальной. Но, сев рядом, Гуши увидела, что и у Лины ноги недоразвиты, правда, не такие короткие и изогнутые, как у Салли, только обуты в высокие тяжелые ботинки на шнуровке и закреплены толстыми металлическими рейками, которые доходили Лине почти до колен.

Гуши старалась не подавать виду, насколько она напугана. Попивая кофе маленькими глоточками и с трудом поглощая пирог, она размышляла, означало ли это конец ее третьей любви. Девушка была глубоко разочарована в Артуре, больше всего в том, что он скрывал инвалидность брата и сестры. Как можно доверять такому мужчине? Она думала о расторгнутой помолвке с двоюродным братом. Кто может гарантировать, что дети, которые были бы у них с Артуром, не родились бы такими же уродливыми?

Они уехали обратно в Берлин. Мама сохранила помолвку. Простить его было нелегко, но на этот раз не хотелось отказываться от мужчины, с которым Гуши представляла будущее.

Немного позже отец забрал свою мать, брата и сестру в Берлин, где они поселились в одной квартире.

Несмотря на первоначальный шок, уже на первой встрече Гуши обнаружила, что Салли и Лина абсолютно нормальны психически. Хотя Салли и передвигался по дому только странной подпрыгивающей походкой, по улице он ездил на трехколесном велосипеде. А вот головой пользовался прекрасно. Он был гением математики, к тому же очень музыкальным. А еще прекрасно играл на фортепиано. По профессии он был дипломированным бухгалтером и позже вел всю бухгалтерию моего отца.

Тетя Лина тоже зарабатывала сама. Она была модисткой и изготавливала шляпы в новой берлинской квартире на швейной машинке «Зингер», которую переоборудовали так, что та управлялась рукояткой вместо ножной педали. Благодаря направляющим и опоре она могла работать довольно-таки хорошо. Выходя из дома, Лина никогда не пользовалась тростью – была слишком тщеславна для этого. Вместо этого брала зонтик – выглядело более элегантно.

В то время инвалидов скрывали от общества. Родственники мамы никогда не приглашали Лину и Салли на семейные праздники или за город. Мы навещали их чаще.

За исключением искалеченных ног, дядя Салли был красивым мужчиной. Он носил волосы чуть длиннее обычного, и на пальце всегда красовался большой перстень с печаткой. У него даже была девушка, которая часто сопровождала его во время поездок на велосипеде. Я тоже иногда ходила с дядей в кондитерскую на Фридрихштрассе: Салли ехал по тротуару на велосипеде, а я топала рядом.

Августа Гросс и Артур Бендхайм поженились 4 ноября 1920 года. В тот день снова происходила забастовка. Свадьба пришлась на бурное время: в 1919 году были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт, в начале года вступил в силу Версальский договор, что означало репарационные выплаты и инфляцию.

Безработица достигла угрожающих размеров, и это все чаще приводило к восстаниям, демонстрациям и забастовкам.

В день свадьбы родителей не ходил трамвай. Не было ни газа, ни электричества. Повсюду на улицах царил хаос, люди сновали туда-сюда, образовывали маленькие и большие группы, которые с подозрением разглядывала прибывавшая полиция. Жених и невеста ехали к храму в карете. Отопления не было и там. Во время празднования ледяной зал для богослужений освещался десятками свечей.

Само начало их брака было плохим предзнаменованием, как сказала позже мама.

Сразу после свадьбы отец взял на себя пуговичный бизнес Гуши: третий раз, когда она передала другому бизнес, принадлежавший ей лично и построенный в одиночку. Первым руководила ее сестра Джетти, вторым – ее отец. Третий теперь принадлежал мужу.

У Артура Бендхайма были большие планы. Производства пуговиц оказалось недостаточно. Вместо этого он основал крупный бизнес с кнопочными машинами и необходимыми аксессуарами, которые продавал в галантерейных магазинах, модных ателье и фабриках по производству плиссе. Августа Бендхайм, урожденная Гросс, теперь стала домохозяйкой и матерью – не совсем добровольно. Только мне это стало ясно, а может быть, и ей самой, лишь позднее.

Я родилась через год и день после свадьбы. Мама испытала облегчение от того, что я здорова. Мои ноги не были искалечены, чего она втайне боялась.

До четырех лет я оставалась единственным ребенком в семье.

Меня любили и баловали, особенно вторая жена дедушки Вильгельма Адель, которая называла меня просто «мышка».

Затем появился мой брат, на этот раз не дома с помощью акушерки, а в больнице. Брата назвали Ральф по прозвищу Буби.

Через несколько месяцев после его рождения я заболела коклюшем. Чтобы Ральф не заразился, меня отвезли к бабушке Бетти. Она была рада, я же радовалась меньше, особенно когда приходило время ложиться спать. Не хотелось спать там, в чужой, мрачной квартире, где все пахло не так, как дома или у любимой бабушки Адели.

Когда бабушке наконец удалось уложить меня на большую, почти черную от времени кровать из красного дерева с массивным изголовьем, я закричала: «Мне не хватает воздуха! Я ничего не вижу!» Я боялась огромной темной кровати. Строго говоря, это были две отдельные кровати, сдвинутые вместе. На одной спала бабушка, на другой – тетя Лина. Толстые, тяжелые перины, двойные подушки под голову, сверху перья, снизу перья – казалось, что я задыхаюсь. Мне совсем не понравилось лежать рядом с тетей с ногами в шинах. Все было чужим и страшным. Я заплакала и не успокаивалась, пока меня не отвезли к другим бабушке и дедушке.

У Адели я мгновенно успокоилась. Она развесила по всей спальне влажные салфетки, чтобы было легче дышать. После этого мне разрешили остаться с ними на Нойе Грюнштрассе, пока не поправлюсь. Я ничего не могла поделать, я любила Адель больше, чем Бетти, которая часто грустила по этому поводу.

По мере того как я набиралась сил, бабушка ходила со мной гулять каждый день. Была поздняя осень, я оставалась довольно слабой и далеко ходить не могла. Мы медленно шли рядом друг с другом, рука об руку, всегда одним и тем же путем: моя маленькая, изящная бабушка в каракуле и я, пухленькая в новой серо-белой шубке.

Когда на обратном пути я не могла идти дальше, бабушка брала меня на руки. Однажды, когда она снова несла меня по улице – миниатюрная пожилая дама с ребенком чуть меньше ее на руках, – внезапно рядом остановился какой-то господин и спросил: «Как тебе не стыдно? Такая большая девочка позволяет носить себя старой бабушке!»

И правда, мне сразу стало ужасно стыдно, я быстро соскользнула из рук Адели. Мы медленно двинулись дальше. Я оглядывалась снова и снова, проверяя, рядом ли еще строгий господин. Когда, наконец, он исчез из вида, я протянула руки к бабушке: «Только до следующего фонаря!» И маленькая бабушка снова взяла меня на руки и понесла домой.

Все эти небольшие события она рассказывала мне снова и снова. У нас были наши общие воспоминания. Всем остальным это казалось обыденным и незначительным – а для нас было важно, потому что принадлежало только нам. «Однажды я все это запишу, – говорила Адель. – Потом, когда ты выйдешь замуж, сделаю тебе из этого свадебный альбом».

Свадебного альбома не случилось. Никогда.

После войны я больше никого не могла расспросить о своем детстве. Так переплетаются воспоминания и рассказы: образы в моей голове и истории, которые рассказывала бабушка.

Я помню нашу горничную Фриду, которая была с нами много лет, помню, как она стояла во дворе и выбивала ковры. В день стирки приходила прачка, которая кипятила и стирала белье на полу в больших чанах. Потом прачка, Фрида и я относили белье в небольшое помещение во флигеле, где находилась гладильная машина. Мне нравилось присутствовать при глажке и наблюдать, как белье наматывается на ролики, а затем сложным образом проходит через машину: сначала прямо, потом в сторону и вниз. Далее белье переворачивали, и все повторялось, только с другой стороны.

И помню синий диван. Это был широкий, удобный диван, обитый королевским синим бархатом, – он стоял в нашей гостиной. Когда я лежала на нем, казалось, будто я на большом корабле, осторожно плывущем по спокойному морю. Я закрывала глаза и чувствовала себя в безопасности.

Семья мамы была очень большой, к нам приходило много гостей. Иногда они появлялись даже после ужина, на кофе с пирожными. Отец играл в скат с мужчинами, а мама иногда в бридж с женщинами. В такие вечера Фриде приходилось допоздна не ложиться спать, чтобы поздно вечером проводить гостей до двери. За это она получала чаевые от каждого.

В другие вечера родители ходили куда-нибудь. У них были абонементы в театр и оперу. Я всегда знала заранее, когда наступал такой момент, поскольку тогда смокинг отца уже днем лежал у него на кровати, заботливо вычищенный и выглаженный Фридой.

Когда родители навещали бабушку и дедушку, отец играл в скат с Вильгельмом. К этому у деда вообще не было способностей, он постоянно проигрывал, но играть страстно любил. Каждый вечер они с бабушкой играли в домино, всегда в одно и то же время.

У них был свой постоянный распорядок дня, в котором ничего не менялось. Все в них излучало спокойствие и надежность. Кроме того, они жили со всеми современными удобствами того времени: Вильгельм давно провел электричество и поставил телефон.

Кроме того, часто на партию ската к бабушке и дедушке приходили тетя Джетти, сестра моей матери, и ее муж, дядя Адольф. Тетя Джетти была крепкой, энергичной женщиной. С тех пор как дядя вернулся с войны раненым и за содержание семьи отвечала в основном Джетти, главной в браке была однозначно она. Отца это забавляло: «Когда тетя Джетти чихает, дяде Адольфу разрешается пожелать ей здоровья». Мужчина же постепенно оправился от ранения, зрение вернулось, и скоро он смог опять работать портным.

Обе мои бабушки были очень набожными. Обе вели кошерное домашнее хозяйство. Мама тоже руководствовалась еврейскими законами питания еще некоторое время, в первую очередь, ради бабушек и дедушек, чтобы они могли у нас питаться.

Мясо всегда покупала у кошерного мясника, где оно было дороже, ведь животных резали сложным образом согласно предписаниям раввина. В двадцатые годы царила инфляция, и каждый полдень из магазина отца приезжал на велосипеде мальчик-посыльный и привозил маме что-то из уже полученных денег, чтобы она могла сходить за покупками. На следующий день эти деньги стоили бы уже гораздо меньше. Мама сразу бежала к мяснику, чтобы купить колбасу или мясо на вечер.

Однажды она стояла в магазине и наблюдала, как фургон остановился у дверей, выгружая мясо.

Возвращаясь домой, заметила, как тот же самый фургон стоит за углом перед лавкой некошерного мясника. Мама возмутилась: «Почему я должна платить больше, если кошерное мясо все равно лежит рядом с трефным?»

Так прекратило существование кошерное домашнее хозяйство родителей. С того момента у нас было все, что подавали к столу в нееврейских семьях. Мои бабушка и дедушка, однако, придерживались еврейских законов питания до последнего. Когда Гитлер пришел к власти и запретили резать скот по еврейскому ритуалу, они полностью отказались от мяса и питались строго по-вегетариански.

Когда я стала старше и поступила в еврейскую школу на Гроссе Хамбургер штрассе, все, что было связано с жизнью евреев и еврейскими праздниками, я посчитала очень красивым и интересным. В то время я была настроена на соблюдение еврейских канонов, может, даже больше, чем мама, и явно сильнее, чем отец, который мало заботился о соблюдении заповедей. В детстве родители воспитывали его в строгой религиозной манере. В какой-то момент он начал бунтовать против этого и отвергал все, что было связано с религией.

Во время недели на Песах различия между поколениями бабушек и дедушек и родителей становились особенно заметны. На этой неделе нельзя было есть обычный хлеб, только пресную мацу, которая напоминала о поспешном исходе евреев в пустыню.

Первый вечер всегда отмечался в доме дедушки Вильгельма и бабушки Адели. Ели мацу и яйца, сваренные вкрутую, которые окунали в соленую воду, символизировавшую слезы, пролитые евреями в пустыне.

Как самый младший ребенок, мой брат задавал традиционный вопрос: «Что отличает эту ночь от всех других?», – и дедушка Вильгельм читал Агаду[1].

А у нас дома эта неделя была не более кошерной, чем обычный день. Я единственная, кто еще пытался продемонстрировать верность заповедям. Однажды у нас даже было жаркое в горшочке с прекрасным соусом к нему. Я сидела за столом и смотрела, как отец макает в него хлеб. Во рту у меня пересохло. Я тоже любила так делать. Некоторое время удавалось сопротивляться, но в конце концов я взяла кусок хлеба и обмакнула его в соус. Как же это было вкусно! Благочестие мое недалеко ушло.

Бабушка Адель тоже очень хорошо готовила. Что подавалось к столу, зависело от того, «молочный» день или «мясной», – по законам кашрута молочные и мясные продукты строго разделены. В «мясные» на ужин готовили гусиное сало и сервелат, в «молочные» – рольмопсы под соусом ремулади, копченую камбалу. В пятницу вечером, в шаббат, она готовила традиционный ужин из супа, рыбы и курицы.

Каждое субботнее утро дедушка надевал цилиндр и отправлялся в синагогу на Линденштрассе, где богослужение было особенно торжественным, с органной музыкой, смешанным хором и мелодиями кантора Левандовски. Мы тоже ходили туда по большим праздникам.

Однако отмечали не только еврейские праздники. Декабрь означал для нас не только Хануку, Праздник огней, но и Рождественскую ночь.

По крайней мере, у дяди Пауля и тети Марты и их четырех детей на Лейбницштрассе каждый год устанавливали огромную, пышно украшенную рождественскую ель – «для курьеров-христиан», как официально сообщалось.

Дети получали в первый день красочные тарелки с орехами, конфетами и подарками. Мы называли это время «Рожднука».

Все Хехты были «весельчаками», щедрыми и общительными. В первую очередь зарекомендовал себя как настоящий жизнелюб мой дядя Бруно по прозвищу Брунхен: всегда элегантно одетый, с сигаретой в уголке рта, одна рука небрежно засунута в карман. Но любимым дядей был Пауль, муж Марты – полный и очень добродушный. Вместе с зятем Рихардом он владел мебельной фабрикой.

Когда началась инфляция, Пауль и Рихард купили на двоих загородное поместье на озере Шармютцельзее. В то время каждый пытался вложить деньги в недвижимость и другие постоянные величины. Дедушка Вильгельм приобрел дом в районе Панков, чтобы сдавать его в аренду.

Тем временем вся семья пользовалась любой возможностью, чтобы поехать на озеро Шармютцельзее. По выходным, на Пасху, на Троицу, во время летних каникул родителям и нам с братом отводились две комнаты с кухней в доме для прислуги на протяжении многих лет.

Когда в начале лета мы отправлялись в поместье на повозке с грузом чемоданов и горничной, казалось, нам больше никогда не придется возвращаться в город. Скучно на озере не было, ведь у нас с братом было девять дядей и две тети и, следовательно, множество двоюродных братьев и сестер, с которыми мы могли играть, плавать и совершать прогулки на лодках.

Поместье находилось на частной дороге, расположенной немного в стороне. Там был особняк, дом для прислуги, конюшни для лошадей по имени Паша и Лотта и кареты, чтобы их запрягать в нее. Кроме коров и свиней там находилась и большая птицеферма с собственным ветеринаром для кур, что произвело на нас, детей, большое впечатление. У поместья была своя пристань для купания с лодочным сараем и кабинами для переодевания.

Тропа к озеру проходила мимо утиного пруда и теннисных кортов. Потом пробиралась между фруктовыми садами, где осенью мама любила собирать падалицу, из которой варила компот и варенье. Еще там были клубничные грядки, живые изгороди из крыжовника, кусты красной и белой смородины. В теплицах росли помидоры и сорт роз, который выращивала тетя Марта и которым очень гордилась. Дети называли их «розы Маршаньель», потому что не поняли правильного названия: это были старомодные, плотно набитые, с дурманящим запахом золотисто-желтые чайные розы сорта «Маршал Ньель».

Причал внизу у озера уходил далеко в воду. Заканчивался солярием. Рядом с лодочным домиком, выкрашенным в белый цвет, находились две кабинки для переодевания: женская слева, мужская справа. Деревянные лестницы спускались в воду. В этом месте было настолько глубоко, что ребенок стоять там уже не мог.

Мама рано научила меня плавать. Брат тоже научился, когда был маленьким. Да и сама мама любила воду. Только папа не умел плавать.

Став постарше, мы играли в настольный теннис или ставили пластинки и танцевали под них, особенно свинг. Большинство моих двоюродных братьев и сестер были на несколько лет старше меня. Моего брата Ральфа, самого младшего, обычно не брали. Он часто находился один, был мягким мальчиком, который делал все спокойно и сосредоточенно. Дядя Пауль особенно любил его. Когда Ральф в очередной раз неспешно и размеренно прошелся по двору, заложив руки за спину, дядя Пауль почтительно произнес: «Смотрите! Вот идет господин управляющий!»

Но лето каждый раз подходило к концу, и мы ехали обратно в Берлин со всеми чемоданами и горничной. Начиналась школа. Не скажу, чтобы там мне нравилось, особенно когда в десять лет я перешла в среднюю школу еврейской общины на Гроссе Гамбургер штрассе. Это было в 1931 году. Тогда мы жили в районе Берлин-Митте. В этой школе мне сразу стало неуютно. Я с удовольствием училась бы в обычном лицее. Чуть позже, после прихода Гитлера к власти, я все равно не смогла бы больше учиться, ведь еврейским детям это было запрещено.

Особенно амбициозной ученицей я не была, хотя некоторые предметы мне нравились, а географию я даже любила. Самым приятным было путешествовать, водя пальцем по карте. Двумя другими любимыми предметами стали рукоделие и физкультура.

В возрасте четырех или пяти лет я уже ходила в спортивный клуб.

Сначала родители пытались отправить меня на занятия балетом в одну из танцевальных школ известной танцовщицы Мэри Вигман вместе с двоюродной сестрой Марион, дочерью моего дяди Курта Хехта и его жены-христианки Анны, но танцы мне не понравились. В конце концов я оказалась в еврейском гимнастическом клубе «Баркохба» и была счастлива. Моя специализация – легкая атлетика, прежде всего – бег на 100 метров и эстафета.

А вот Ральф любил ходить в школу. Он был асом в математике и лучшим в классе по многим предметам. Кроме того, был очень музыкален: учиться играть на скрипке начал в семь или восемь лет.

Чтобы он тоже немного занимался спортом, знакомый врач посоветовал маме отдать брата в какую-нибудь секцию. Доктор Кон был заядлым боксером и, увидев брата, посчитал, что Ральф должен обязательно учиться боксу. Так он стал членом еврейского боксерского клуба «Маккаби Берлин».

Четыре года, которые разделяли нас с Ральфом, были тогда для меня большой разницей. Мы редко делали что-нибудь вместе. Я много общалась с друзьями, Ральф оставался дома, упражнялся на скрипке и учился. Я любила его, конечно, но мало думала о нем. Если бы я знала, как мало у нас осталось времени, попыталась бы стать ближе. Так что могу сказать, что любила брата, но на самом деле не очень хорошо его знала.

Пытаюсь представить, каким бы он стал: как мужчина, как отец, как пожилой человек. Но всегда вижу перед собой мальчика в роговых очках с густыми черными волосами, медленно и с достоинством шагающего по двору поместья, скрестив руки за спиной.

Несколько лет назад у нас с Ральфом неожиданно появился старший брат: одна из сестер Гуши давно умерла, а когда умер и ее муж, младших детей – Эриха и Анни – отправили к родственникам. Анни поселилась у бабушки и дедушки, Эрих попал к нам после нескольких обходных маневров. Он был на семь лет старше меня и прожил в нашей семье много лет. Я сразу стала считать его старшим братом.

В начале 1933 года он покинул нас. Все время говорили: «Эрих в СДПГ[2]. Что именно это означало, я не знала, слова звучали таинственно и опасно. В январе он участвовал в драке во время демонстрации. Насколько я поняла, это были «нацисты». Больше всего на меня произвело впечатление, что Эрих был весь в синяках и с рваной раной на голове.

– Полиция меня не поймала, – сказал он, – повезло.

Что полиция могла хотеть от Эриха? Он сделал что-то плохое?

Несколько дней спустя брат собрал вещи, покинул нашу квартиру и отправился на Силезский вокзал – поехал в Биелитц в Верхней Силезии, совсем недалеко от Тешина, где жила его старшая сестра Хильда, которая к тому времени вышла замуж.

Возможно, он решил покинуть Берлин, предчувствуя, что произойдет в ближайшие несколько месяцев. Я даже не пыталась понять причину его ухода. Само это событие было для меня в равной степени непостижимо, как и все остальное, что еще ждало нас в том году. Мне было одиннадцать. Я не спрашивала, почему что-то произошло.

Вскоре к власти прорвались нацисты. Наша жизнь изменилась в корне. Только до того, как мы осознали, насколько действительно угрожающи эти изменения, прошло не много времени.

После появления Гитлера у власти начались проблемы в браке родителей. Мы, дети, многого не замечали. Они не спорили, не шумели, но что-то изменилось. Будто воздух в квартире стал более разреженным, и нам было трудно дышать. Это походило на приближающуюся грозу, когда первое, что ощущаешь, – усиливающееся давление в голове. Родители вообще больше не разговаривали друг с другом. И это было страшнее всего.

Разногласия усиливались по мере того, как ухудшалась политическая ситуация. В свои тринадцать лет я не могла точно сказать, что творилось снаружи, но чувствовала, как люди, которых мы знали, были более подавленными. В газетах писали о «евреях» то, что я не понимала.

Для нас с братом и то и другое было табу – кризис в браке родителей и Гитлер. Об одном дома вообще не говорили, о другом почти не говорили.

1 апреля 1933 года нацисты организовали первый бойкот еврейских предприятий. Позже последовал запрет на профессию для еврейских чиновников и государственных служащих. Отец работал не по найму, так что запрет на профессию нас не касался, нашему существованию пока ничего не угрожало.

Причин реагировать не было. Родители ждали и пытались продолжать жить нормально, насколько это возможно. Мы жили так, будто надеялись, что этот Гитлер просто снова исчезнет, в некотором смысле в одночасье, так же быстро, как и появился.

Молчание между родителями становилось невыносимым. В 1935 году, через пятнадцать лет после свадьбы, которая, по словам моей матери, состоялась под плохой звездой, Августа и Артур Бендхайм сдались. Они расстались.

С нами об этом не говорили. Лишь позднее я смогла истолковать некоторые замечания матери. Когда родители поженились, они были знакомы меньше года. Гуши любила Артура, но, по-видимому, большой, страстной любви никогда не было. Жизнь в качестве домохозяйки и матери никогда не приносила ей счастья. До брака она была самостоятельной молодой женщиной с собственным небольшим предприятием и в то время жаждала семьи.

Но теперь, в повседневной жизни, она не могла смириться, что мой отец решил, будто их совместная жизнь – это когда он уходит из дома по утрам в свою фирму, а она остается дома. С тех пор как Гуши была на седьмом месяце беременности мной, он продолжал вести бизнес в одиночку. Между тем маленькое предприятие по изготовлению пуговиц превратилось в крупную компанию, и произошло это без участия Гуши. Хотя все началось именно с нее.

Наш выезд из квартиры стал более существенным событием, чем приход Гитлера к власти, который до сих пор для меня вообще ничего не изменил. Фургон с мебелью ехал впереди.

Упаковщики загрузили на грузовую платформу ту часть мебели, которая теперь должна была принадлежать нам: моему брату, маме и мне.

Я с облегчением заметила синий диван. И в то же время у меня перехватило горло, когда увидела, как его сносят вниз по лестнице. Это был мой корабль, мое облако. Он мог превращаться во все, что я только могла представить. Для меня он означал безопасность, защищенность, в том числе потому, что это был наш диван, секретный центр нашей жизни. Я сомневалась, что в каком-то другом месте он сможет проявить свою магию.

Мы переехали на улицу Нибурштрассе, недалеко от Курфюрстендамм, в буржуазный район с широкими тротуарами и обсаженными деревьями улицами. Квартира была большой и светлой, с бесконечно высокими потолками. По утрам я ездила в школу по надземной железной дороге. На остановке «Биржа» выходила. Оттуда нужно было пройти еще немного до школы по Гроссе Гамбургер штрассе.

Отец тоже переехал – мы не знали куда. Это походило на молчаливое соглашение: он не спросил, хотим ли мы его навестить, а мы и не требовали. Раз в неделю он приезжал и забирал нас на нашей «БМВ», на которой мы раньше часто ездили на природу. Потом мы обычно заезжали к бабушке Бетти, тете Лине и дяде Салли.

Каждый раз после этого мы с братом пребывали в замешательстве. У бабушки Бетти нас спрашивали о маме. А дома она хотела знать, что было у отца и бабушки: «Они спрашивали обо мне?» Мама старалась спрашивать весело и вскользь, но голос дрожал от напряжения.

«Что они сказали обо мне?»

Никто не требовал от нас принять чью-то сторону. Тем не менее казалось, что меня безмолвно спрашивают: «Кого ты больше любишь?»

Кому я хранила верность, отцу или матери? Я чувствовала себя обязанной принять решение. Мама всегда заботилась обо мне и баловала, постоянно была рядом, когда я болела. Отец, несмотря на всю свою энергичность, был нежным. В детстве я так его обожала, что мама часто ревновала и говорила: «Ты любишь его больше, чем меня!»

Я была папина дочка. Несмотря на это, отец все чаще казался мне чужим и загадочным. Я добивалась его внимания. А мать была ближе. Такая умная, такая изобретательная, я безоговорочно ей доверяла. Пока она была со мной, не могло ничего случиться.

После расставания родителей все пошло наперекосяк. До сих пор наша жизнь была отлаженной структурой: школа, работа, семейные ритуалы и совместные начинания, защищенные сетью, которую натянули многие родственники матери. Теперь эта структура начала разрушаться. Силы, воздействовавшие на нее, поступали одновременно изнутри и снаружи.

В течение 1935 года настроение в Берлине становилось все более угнетающим: постоянно поступала информация об арестах. Мы проходили мимо магазинов с замазанными витринами. О том, что их владельцы были евреями, мы раньше даже не подозревали. «Не покупайте у евреев» – какие это были евреи? Те, что на карикатурах в «Штюрмере»? Подобные изображения не имели к нам никакого отношения. Чтобы понять, что нацисты хотят изгнать нас из общества, и сделать из этого выводы, требовалось осознать, что в их глазах мы «другие». Но мы не другие. И поэтому нам не хватило последнего стимула, чтобы сказать: мы больше не можем жить в этой стране.

Не хватало не мужества, а силы воображения. Даже если бы мы на самом деле прочитали все написанное Гитлером, мы не восприняли бы это всерьез. Мы чувствовали, что это к нам не относится.

До 1933 года наша семья никогда не сталкивалась с антисемитизмом. Бойкоты еврейских магазинов казались почти ирреальностью. Это же абсурдно, что людям больше не следует ходить к своему обычному мяснику, пекарю или сапожнику на углу, к которому ходили годами, только потому, что этот мясник, пекарь или сапожник – еврей. Ведь все эти годы они были хорошими мясниками, хорошими пекарями, хорошими сапожниками. У них было прочное место в функционирующем обществе.

В 1936 году я окончила еврейскую среднюю школу на Гроссе Гамбургер штрассе. Вот уже год как действовали Нюрнбергские законы. С того момента проводились различия между гражданами Германии и «гражданами рейха». Евреи не могли быть гражданами рейха. А кто еврей, определили Нюрнбергские законы. Хотя мы все еще были гражданами Германии со всеми обязанностями, почти все наши права оказались утеряны.

Уже три года мы жили под властью Гитлера. В воздухе витала необходимость принятия решения. Остаться или уйти – решение, которое касалось всех, даже если не каждый хотел это признавать. Все больше людей эмигрировали в США или Южную Америку, отправляли на судах имущество, насколько это было возможно, прекращали свое существование, свою жизнь в Германии. Только в нашей семье тема эмиграции вообще не обсуждалась.

Когда в 1935 году бойкая тетя Джетти решила эмигрировать в Бразилию со своим мужем Адольфом, мой отец воспринял это почти как личное оскорбление:

– Ну, разве можно так бросить успешный бизнес!

Для него это оскорбление чести бизнесмена. Сыновья Джетти и Адольфа, Ойген и Ганс, уже эмигрировали: один в Бразилию, другой в Палестину. Ойген открыл собственный бизнес и мог поручиться за родителей.

– В Бразилии можно вполне прилично жить, – сказал Адольф. – Ойгену это удалось. Мы сделаем что-то новое.

– Как хотите, – ответил отец, – я, во всяком случае, остаюсь здесь.

В то время мне было трудно сказать, кто прав: дядя или папа.

Я просто приняла то, что решил отец, больше ничего не оставалось. Кроме того, у меня находились другие заботы: нужно было определиться со своим будущим. Для меня это будущее все еще существовало, я видела его здесь, в Германии. В то время как другие решали, остаться им или уехать, меня полностью поглотил вопрос, какую профессию я хочу освоить.

С тех пор как я научилась думать, я любила все, что связано с модой. Возможно, это семейное увлечение. Хотелось заниматься пошивом и дизайном. Через компанию отца я рано соприкоснулась с миром моды. Задолго до 1933 года он купил компанию, которая торговала украшениями для одежды. Ему всегда было недостаточно изготовления пуговиц, и поэтому вскоре после свадьбы он начал расширять бизнес. Вместо того чтобы самому изготавливать пуговицы с помощью машинки и продавать их, он приобрел много машин и перепродал их магазинам и ателье, которые могли изготавливать собственные пуговицы. Для этого им постоянно требовались новые заготовки, которые поставлял тот же Артур Бендхайм. Вскоре он снабжал почти все магазины и дома готовой одежды в Берлине, где были машины по изготовлению пуговиц, соответствующими материалами, а еще экспортировал товар в Данию, Швецию и Голландию.

В конце концов он купил компанию «М. Шлейер» на Хаусфогтайплатц, которая торговала отделкой для одежды, пряжками и стразами. Дядя Салли вел бухгалтерский учет и был оформлен совладельцем бизнеса.

Компания отца пока не пострадала от ограничений нацистов. Это был не магазин, он располагался на одном этаже, поэтому не пострадал от бойкотов или нападений.

В 1936 году я поступила в школу декоративно-прикладного искусства «Фейге унд Страсбургер». Там я научилась рисовать эскизы одежды и рекламу.

Возможностей получить образование для молодых евреев оставалось не так много. «Фейге унд Страсбургер» – одна из них. Многие из тех, кто ходил в эту школу, делали это с целью провести время до эмиграции. Я – нет. Я хотела заниматься готовой одеждой, сама создавать платья. Мне понравилась атмосфера вокруг площади Хаусвогтайплац, где находилось большинство модных ателье, причем все еще в руках евреев. Это был мой мир. И я строила большие планы.

В том же году произошло нечто, что вселило в меня надежду: родители снова сошлись. На этот раз они тоже не объяснили причину. Мы чувствовали, что это делалось ради нас, детей, но, возможно, еще и потому, что казалось, будто мир вышел из-под контроля. Походило на желание что-то противопоставить неопределенности вокруг.

Отец нашел для нас новую большую квартиру на Нойе Фридрихштрассе. Пока мы обустраивались, друзья и родственники упаковывали вещи. Дядя Адольф и тетя Джетти действительно эмигрировали в Бразилию. И тем не менее отец все еще верил, что все придет в норму.

Когда мама осторожно затронула тему переезда, он отмахнулся.

– А как же моя мать? Что с Линой и Салли? Они ведь никому не будут нужны!

И был прав: мало у кого был шанс начать новую жизнь в США, Южной Америке или Австралии, имея болезнь или инвалидность. Каждый иммигрант должен был пройти медицинское обследование. Ни одна страна не принимала тех, кто не мог о себе позаботиться. Видимо, этот факт казался отцу скорее облегчающим обстоятельством. Один, без семьи, за которую несет ответственность, он эмигрировать не хотел. Также ему не хотелось отказываться от своего предприятия ради смутной перспективы неопределенного будущего в изгнании.

Семья воссоединилась. Гуши и Артур разговаривали друг с другом, как и раньше. Пока другие расставались, мы снова зажили как семья. У нас был автомобиль. В квартире на Нойе Фридрихштрассе было одиннадцать комнат. Мы даже снова наняли горничную, однако на этот раз не девушку, как раньше, а пожилую женщину: по новым законам еврейским семьям разрешалось нанимать прислугу-немку только в том случае, если ей больше 45 лет. Любовная связь между евреями и неевреями была запрещена: нацисты, по-видимому, исходили из того, что у каждого еврея-хозяина был роман с горничной-немкой.

Мы с Ральфом наслаждались новым ощущением нормальности. По воскресеньям ездили на машине в замок Марквардт или посещали кафе на Курфюрстендамм. Будучи начинающим художником-модельером, я рассматривала платья и костюмы людей, которые проходили мимо нашего столика. Я уже была не школьницей, а молодой женщиной, которая получила настоящую профессию. И чувствовала себя очень взрослой.

Однажды в кафе «Вин» мимо нашего стола прошел идеально скроенный костюм. Я подняла взгляд. Мужчина, одетый в него, был поразительно высокого роста, с темными волосами.

Он был загорелым, будто только что вернулся из долгого отпуска, не бледный и напряженный, как и большинство из нас в это время. Я могла себе представить, что он еврей. Клиентура в кафе «Вин» была преимущественно такой, даже тогда.

Вместе с другом костюм присел за стол, который находился слишком далеко от того, за которым сидели мы с родителями. Я решительно встала и направилась в туалет. Пройти нужно было мимо него: я надеялась, он меня заметит. Поэтому двигалась особенно медленно. Он даже не глянул в мою сторону. Я бегала в туалет и обратно не меньше трех раз в течение получаса, пока родители не выдержали. Мы пошли домой, и я грустила несколько дней.

Примерно неделю спустя мама как бы между прочим рассказала, что звонил господин Левин.

– Левин?

– Да, он давно знаком с Ойгеном и тоже хочет уехать в Бразилию. Я должна рассказать ему все, что знаю о стране. Он придет завтра на кофе.

На следующий день я, как всегда, вернулась из художественной школы, когда мне вдруг пришло в голову, что, наверное, нам предстоит скучный разговор с пожилым человеком, желающим эмигрировать. Я не особо торопилась, снимая пальто. Уже в коридоре услышала голос из мужской комнаты и открыла дверь: там сидел он, человек из кафе «Вин», и улыбался мне.

– Филипп Левин.

Он встал и протянул мне руку.

– У господина Левина ателье на Хаусфогтайплац, – сообщила мать.

– Я учусь в школе моды.

– Тогда заходите как-нибудь. Может, я смогу помочь вам с эскизами.

После этого дня я часто навещала Филиппа в его ателье. Он шил в первую очередь костюмы по собственным эскизам. Студия занимала целый этаж в доме на Хаусфогтайплац. Я ходила туда после занятий у «Файге унд Страсбургер» и наблюдала за работой швей и за мужчинами, обслуживавшими большие раскроечные машины. Наблюдала за тем, как из отдельных частей ткани возникали великолепные наряды. Однажды Филипп сшил костюм только для меня: серого цвета с мелкой красной клеткой, тонкими красными линиями на серой ткани. Я носила его много лет.

И все время надеялась, что мы с Филиппом могли бы стать кем-то большим, чем просто добрыми друзьями. Пока однажды снова не поднялась в ателье и уже на лестничной клетке не услышала голоса и звон бокалов. Открыв дверь в мастерскую, я увидела, что Филипп явно устраивает прием. Едва я вошла в ателье, он тут же подошел ко мне с девушкой под руку.

Я знала ее, она училась со мной у «Файге и Страсбурга».

– Привет, Марго, – сказал Филипп и улыбнулся мне. Он прижал к себе девушку. – Наконец-то вы познакомитесь. Это моя невеста!

Невозможно было просто повернуться и уйти. Я попыталась взять себя в руки, хотя мне было очень горько. В тот вечер я напилась в первый и последний раз в жизни. Как вернулась домой, не помню. Помню только, как мама уложила меня в постель, и я приходила в себя от опьянения и несчастья всю ночь и весь следующий день.

В то время я мало думала о нацистах. Я страдала от любви. Ничто другое не имело значения, кроме этого чувства.

У меня была фотография Филиппа Левина, которую я позже взяла с собой в подполье.

Фотография эта осталась в одной из комнат, когда пришлось в очередной раз поспешно уходить. Она потеряна.

В 1936 году снова можно было вздохнуть свободнее. Это был год Олимпийских игр. Берлин нужно было продемонстрировать миру, и именно поэтому нацисты отказались на некоторое время от бойкотов и кампаний в газетах, направленных против евреев. На улицах мы больше не видели замазанных витрин. Все эти годы мы продолжали успокаивать себя: однажды этот ужас закончится. Значит, час настал?

Я говорила с друзьями об эмиграции, но это походило на игру, на путешествие по географической карте, когда водишь по ней пальцем. Тот, кто принял решение эмигрировать сразу после захвата власти нацистами, уже уехал. Тот, кто остался, искал все более рискованные возможности. Звучало фантастично: Куба, Бразилия, Шанхай.

Названия, которые мы знали только из атласа. С трудом верилось, что там действительно можно жить.

В начале 1937 года закончился мой год обучения у «Файге и Страсбурга». В апреле я нашла место ученицы портнихи в небольшом салоне у Розы Ланг-Натансон на Калькройтштрассе в Шенеберге. Я работала и училась с перспективой на будущее, которое мне не суждено было пережить, но такого предчувствия тогда не было.

Мы жили с обоими родителями в большой красивой квартире на Нойе Фридрихштрассе уже почти два года. Вначале семейная жизнь была довольно гармоничной. Однако в какой-то момент начались изменения. Сначала мы заметили, что по вечерам отец больше не ложился спать в общей спальне. Отношения родителей стали более холодными, тягостными, натянутыми. Но отец до сих пор сидел с нами за ужином каждый вечер.

Как-то вечером мы остались только втроем. Ни брат, ни я не спросили о нем. Только когда он не появился и на следующий вечер, а мама была спокойнее, чем обычно, мы осмелились спросить:

– Где папа?

– Он бросил нас, – тихо произнесла мама. – И на этот раз он больше не вернется. Мы разводимся.

На этот раз все было решено. Они больше ничего не хотели. Наша семья распалась. Без отца мы чувствовали себя брошенными. И пришлось отказаться от нашей большой квартиры. Но мама нашла выход: арендовала две комнаты в пансионе. Позже мы переехали на запад Берлина, в пансион Мандовски на Людвигкирхплац. Мы взяли с собой немного мебели, сколько смогли разместить в наших комнатах. И синий диван. Начиналась новая жизнь.

Мандовские были евреями, поэтому гостями были только евреи. Недавно они добавили к пансиону дополнительный этаж и сдали нам на длительный срок две большие комнаты. Там была даже кухня, которой мы пользовались почти одни, так как остальные гости питались в пансионе.

Отец снова забирал нас на машине почти каждые выходные. Он ждал внизу на улице, пока мы спустимся, не желая встречаться с Гуши. Обычно мы ходили втроем ужинать в ресторан.

Мне было почти семнадцать, брату не исполнилось и тринадцати. Ральф, чувствительный ребенок, был очень привязан к маме. Я каждый день работала в салоне, встречалась с друзьями и мало времени проводила дома.

На Ральфе развод сказался хуже, чем на мне, хотя и я постоянно ощущала внутренний разлад. Не то чтобы это говорилось вслух, я просто чувствовала: в разрыве виноват отец. Я очень любила его, но ощущала себя почти обязанной любить его не так сильно, как раньше. Сидя субботними вечерами в ресторане и говоря о незначительных вещах, хотелось сказать, что мне его не хватает и я тоскую по нашей прежней жизни. Я ничего не знала о жизни, которую он теперь вел, да и не хотела знать, поскольку для меня это было бы словно предательство по отношению к матери. Был ли он счастлив? Счастливее, чем с нами? Он никогда не говорил, что скучает.

Маленьким ребенком каждое воскресное утро я забиралась к отцу в постель. Это был наш ритуал. Он делал так, чтобы я скатывалась с его коленей, и играл в «Гоп, гоп, всадник». Однажды, когда я непременно хотела переночевать у бабушки и дедушки, едва отец ушел, я так сильно затосковала по нему, что сидела в постели и не могла заснуть.

Не плакала. Просто сидела и вздыхала.

– Жаль, – произнесла я бесконечно печально, – жаль, жаль, жаль.

– Чего жаль? – поинтересовалась Адель.

Жаль, что на следующее утро я не могла заползти в постель к отцу. Только при мысли об этом становилось грустно. Я не хотела пропустить ни одного из воскресений. В тот же вечер пришел отец и забрал меня домой.

Теперь я снова испытывала ту же тоску, каждый субботний вечер. Но каждый раз отец высаживал нас перед пансионом Мандовски и уезжал, а мы поднимались по лестнице в наши две съемные комнаты, где было полно мебели, напоминавшей о прошлом.

На озеро Шармютцельзее мы ездили редко, теперь без отца. Некоторые родственники уже эмигрировали, у дяди Рихарда и дяди Пауля больше не было средств, чтобы в одиночку финансировать поместье Виальдфриден. Уже давно они освободили комнаты в особняке для платных постояльцев. Их приезжало множество. Выезжать за границу евреям запрещалось, и многие радовались возможности сбежать из города на несколько дней. Каждую пятницу подъезжали машины, Рихард с Паулем наняли повара. Добыть продукты было несложно: овощи, картофель и помидоры росли в собственном огороде, куры откладывали яйца, а тетя Марта готовила компот из фруктов, которые мы собирали в саду. Завтрак, обед и ужин расставлялись на длинных столах. Вместе с гостями мы купались, катались на лодках и играли в бадминтон на берегу озера. Было почти как раньше. Только в воскресенье вечером мы отправлялись обратно в Берлин, в город, в повседневную жизнь, которая становилась все более напряженной и гнетущей.

Теперь, когда Артур ушел, Гуши начала всерьез задумываться об эмиграции.

Она уже делала это раньше, поскольку всегда являлась движущей силой принятия важных решений, но Артур пресекал на корню все попытки затронуть эту тему.

Действия нацистов против евреев в основном оставались на уровне запретов на профессии и экономических ограничений. Евреи больше не получали налоговых льгот. Не разрешалось иметь докторскую степень. Они не допускались к преподаванию в нееврейских школах и университетах, им нельзя было арендовать аптеки и постоялые дворы. Адвокатам-евреям больше не разрешалось заниматься юридической практикой, журналисты были исключены из Палаты печати рейха.

Пока мы не видели никакой опасности для жизни, но казалось, перед немецкими евреями постепенно закрываются все двери в будущее. Единственная, все еще открытая, вела в эмиграцию.

Из Бразилии приходили письма от тети Джетти и дяди Адольфа. «Жить здесь непросто. Попробуйте получить тут хорошее гусиное жаркое. Худшее – это горничные. Приличных служанок не найти».

Тот факт, что самые неприятные проблемы, с которыми приходилось бороться тете Джетти в Бразилии, – трудности с прислугой и жарким по воскресеньям, окончательно убедил мать, что лучше эмигрировать как можно быстрее. Она села и написала письмо сестре с просьбой предоставить документы для въезда в Бразилию. А поскольку мама предпочитала отправиться в США, она написала еще одно письмо, на этот раз племяннику Герману. Тот уехал в США еще до 1936 года. Гуши попросила его переслать другое письмо, которое она вложила в конверт, адресованное дальним родственникам, проживавшим в США с двадцатых годов.

Гуши не видела их с детства, связь потерялась. Возможно, Герману удалось бы узнать их адрес и передать письмо, в котором Гуши попросила об аффидевите – поручительстве, без которого нельзя было получить въездную визу.

Аффидевит, справка, квота на эмиграцию: этими словами можно определить нашу жизнь в следующие несколько лет.

Прошло три года с тех пор, как уехали тетя Джетти и дядя Адольф, – отец называл их сумасшедшими. «Мы останемся», – это было ясно. Не только семья, в Германии нас удерживали и материальные ценности: фирма, мебель, деньги. Однако, как ни парадоксально, тогда еще можно было вывезти за границу и деньги, и ценные предметы. Теперь, когда мы всерьез задумались об эмиграции, на евреев накладывали все больше и больше ограничений на вывоз вещей и валютных средств. Чем дольше мы ждали, тем большим имуществом должны были пожертвовать.

И мы не могли сделать это в одиночку. Обратиться за помощью означало для мамы преодолеть себя. До сих пор всегда помогала именно она. И хотя мама ненавидела писать письма с мольбами, выбора не оставалось. Мы уже упустили несколько шансов. Теперь, после развода, она, по крайней мере, больше не думала о планах, связанных с отцом.

В то время множество евреев покинуло Берлин, особенно те, кто был вынужден оставить профессию еще в 1933 году и был достаточно умен, чтобы не надеяться на хороший конец. До 1936 года многие молодые люди уезжали в качестве туристов в США или Южную Америку, а затем сразу стремились получить там вид на жительство. Другие отправлялись на Кубу и пытались перебраться оттуда в США.

С 1936 года консульства США перестали выдавать туристические визы. Поток иммигрантов напугал американцев. Только тот, у кого был аффидевит, поручительство друга или родственника, уже проживавшего в Америке, мог подать заявление на получение визы, и это только в том случае, если он достаточно рано зарегистрировался в консульстве. Каждый, кто сделал это, получил номер квоты. Судьбу отдельного человека решала квота страны, в которой он родился, потому что из каждой страны иммигрировать в США могло только определенное количество людей. Если номер квоты был относительно низким, шанс получить визу был выше. Меньше всего вариантов было у тех, кто родился в Польше, поскольку там евреев проживало намного больше, чем в Германии, и квота быстро исчерпалась.

Хуже всего пришлось супружеским парам, если один подпадал под немецкую квоту, другой – под польскую. Тогда было почти невозможно эмигрировать вместе, и чаще всего эти пары решали остаться.

В то время как Германия все больше хотела избавиться от евреев, американские власти усложнили им въезд. Истек срок действия сотен тысяч квот, и за каждым из неназванных номеров – человек, который мог бы выжить.

США – страна, на которую мы возлагали больше всего надежд. Мы и представить не могли, что такая большая и богатая страна не имела возможности принять нас. Мы, немецкие евреи, как мы себя называли, – были образованными и трудолюбивыми. Мы хотели жить не за чужой счет, а зарабатывать на жизнь самим.

Еврейские организации в США тоже, казалось, не воспринимали нас всерьез. Американские евреи были единственными, кто мог поддержать нас, но они ничего не сделали, чтобы облегчить нам выезд из нацистской Германии, возможно, из безразличия, возможно, из страха, что придется поделиться собственным скромным состоянием. Германии мы были не нужны, как и Америке.

Десятилетия спустя, за год до смерти, двоюродный брат Герман передал мне письмо к дальним родственникам, которое тогда прислала ему моя мать. Оно все еще было запечатано. Герман даже не потрудился узнать адрес.

1938 год подходил к концу. В августе Ральфу исполнилось тринадцать лет. Собственно говоря, он давно должен был отметить бар-мицву, согласно традиции в первую субботу после тринадцатого дня рождения.

Только в свой день рождения Ральф заболел, и поэтому бар-мицву перенесли на 12 ноября.

В четверг, 10 ноября, я вышла рано утром на Людвигкирхштрассе. Как и в любой рабочий день, я собиралась на работу в салон госпожи Ланг-Натансон. Прохладное ноябрьское утро, но солнце светило, было чуть позже восьми – казалось, это будет прекрасный день. Только в воздухе странно пахло. Не свежестью, а чем-то острым и странно удушливым, пожаром и дымом. Что-то попало мне в глаз, я смахнула это пальцем: сажа. В воздухе кружились частички сажи. Я подумала, что где-то что-то горит. Но почему на улицах нет людей? Почему я не слышу сирен? Жуткая тишина. Обычно в это время много людей, которые шли рано на работу, как и я. Даже если бы что-то горело, все равно их было бы больше, особенно зевак. Берлинцы такое зрелище не упускали.

Лучше бы вернулась. Но я продолжала идти в направлении Уландштрассе. Вдруг под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз. Осколки стекла. В нескольких метрах дальше, на углу Уландштрассе, на тротуаре лежала разбитая витрина. Там был еврейский магазин, я это знала. Продуктовый. Тротуар был усеян разбитыми консервными банками, порванными пакетами, растоптанными конфетами. Мужчины в форме СА стояли у входной двери. Стекло в двери тоже было разбито, на нем все еще болталась табличка: «Закрыто».

Не осмеливаясь остановиться, я продолжала путь, стараясь не смотреть на людей СА. Я осторожно перешагивала через разбросанные товары, которые мародеры, очевидно, оставили в спешке. Мне встретился третий человек в форме. Вокруг было все больше коричневых мундиров.

Тем не менее я продолжила путь – теперь хотелось знать, что происходит.

На Уландштрассе было много еврейских магазинов. В каждом разбитые витрины, каждый был ограблен. Изнутри доносился странный запах затхлости и дыма. Снаружи стояли люди из СА. Совершенно нормальные люди с совершенно нормальными лицами. Но так как они стояли в униформе, неподвижные и замкнутые, в них не было ничего человеческого. Они смотрели в пустоту. Такое ощущение, что если бы их взгляд встретился с моим, все было бы кончено. Хруст стекла под ботинками казался мне бесконечно громким. Я повернулась и побежала изо всех сил обратно в пансион Мандовски.

Не прошло и двадцати минут, как я вышла из дома. Когда уходила, еще никто не знал о том, что произошло ночью.

А теперь Мандовски и все постояльцы собрались в столовой. Когда я пришла, мама встала и молча обняла меня. Все смотрели на меня. На каждом из лиц отражалась безнадежность.

Новость распространилась быстро, даже без радио.

– Они подожгли синагоги, – сказал кто-то.

Синагоги горели. Запах проникал в нос и легкие. Осколки стекла, они были повсюду. Это назвали Хрустальной ночью.

Ходило много слухов: якобы в ту ночь арестовали тысячи мужчин. Никто не знал, куда их дели. По кругу ходило одно название: «Заксенхаузен». Концентрационный лагерь. Что там ожидало мужчин, мы и представить не могли.

До этого дня большинство из нас все еще лелеяло иллюзию, будто все будет хорошо. Однажды Гитлеру придется уйти. Не потому, что мы так хотели. Но в какой-то момент неевреи, немцы, не захотят больше мириться с тем, что с нами делают. Теперь мы увидели: никто нам не помог бы. Они даже аплодировали, когда горели синагоги. «Все-таки Германия – цивилизованная страна» – мы годами успокаивали себя этой формулой. Утром 10 ноября 1938 года самообман улетучился.

Теперь всем было ясно: Гитлер никуда не денется. Это мы должны уйти.

В то утро мой брат не пошел в школу. В любом случае, как оказалось, она была закрыта. Через два дня должна была состояться его бар-мицва, но от синагоги, в которой Ральф читал бы тору в первый раз, остались только почерневшие от копоти руины.

Лишь позже я выяснила, что все еврейские предприятия пришлось закрыть, в том числе салон госпожи Ланг-Натансон. Так что я уже потеряла работу, даже не зная об этом.

Несколько дней мы ничего не слышали об отце. Был ли он среди тех, кого арестовали и отправили в Заксенхаузен? Неожиданно для нас, находившихся в Вилмерсдорфе, район Берлин Митте оказался бесконечно далеко. Телефона не было. Выходить из дома мы не отваживались.

Прошла почти неделя, пока однажды днем не раздался звонок. Я осторожно прокралась по коридору к двери. Открыть не решалась. И тут раздался стук, громкий и энергичный, я услышала голос отца.

– Это я! Спускайтесь.

Он стоял внизу на улице и курил, торопливо и глубоко затягиваясь, как всегда. Костюм был помят, но казалось, это единственное, что в нем изменилось. Он кивнул нам с Ральфом, когда мы вышли из дома.

Немного позже мы сидели вместе за большим столом в гостиной квартиры бабушки Бетти.

– Я спрятался, – сказал отец, – но бизнеса нет.

– Как нет? – спросила я.

– Вообще-то все еще там. До второго этажа они не дошли. Только это больше не мое. Предприятие передается в собственность арийца.

«Передача в собственность арийца» – до этого момента мы никогда не слышали о таком.

– Когда я вернулся, в ящике лежало письмо. Мужчина по фамилии Люке, не еврей. Теперь компания принадлежит ему. Вот так. Посмотрим, как долго я им еще понадоблюсь.

В последующие месяцы отец был занят тем, что сворачивал бизнес и передавал его в руки нового владельца. Раз в неделю он забирал нас из пансиона Мандовски и привозил к бабушке Бетти, где мы ужинали. Однажды вечером, уже в апреле 1939 года, он достал что-то из кармана пиджака и бросил на стол. Паспорт.

– Вот что мне дали.

Я взяла паспорт и раскрыла его. Совершенно обычный, но с буквой «е» в нем: «еврей».

– Мне нужно ехать с господином Люке. В Швецию, Данию и Голландию, к моим клиентам за границей. Я должен ввести его туда, чтобы бизнес продолжал действовать. Им нужна валюта.

Вот он, паспорт. Никто из нас в течение последних лет не был настолько близок к возможности покинуть страну. Особенно отец, у которого никогда не было подобного желания.

Никто не сказал ни слова. Мы молчали, но все знали: это путешествие – наш шанс. Шанс уехать и никогда не возвращаться. Мы не знали, воспользуется ли им отец.

Когда пришло время отвезти нас домой, мы, как всегда, последовали за ним к машине. Перед пансионом Мандовски он остановился и вышел вместе с нами.

– Все в порядке? – спросил отец.

– Да, – сказала я. Мы обнялись и коротко попрощались. Я старалась не демонстрировать чувства. Я даже не знала, что ощущала, да и ощущала ли вообще что-то. Больше всего на свете хотелось выкрикнуть: «Хватит! Это все слишком!» Только я не могла кричать. Словно застыла на месте.

Я больше не видела отца.

Он еще раз вернулся в Германию из последней «деловой поездки». У нас больше не появлялся. Несколько дней спустя он отправился на Запад Германии и пересек границу с Бельгией. Только узнали мы об этом позже.

Мы лишь заметили, что он больше не приходил. И постепенно осознали: он никогда не вернется. Затем от него поступили первые известия.

Это были открытки без украшений, которые мы находили через большие промежутки времени в почтовом ящике пансиона Мандовски: «У меня все в порядке. Я в Бельгии». Ни слова о желании нас забрать. Мы и так знали, что это невозможно. Но втайне надеялись на такую фразу: «Ждите, я приеду за вами».

Отец уехал. Что хуже, я едва осмеливалась подумать: он бросил нас, чтобы спастись самому.

Это совершенно абсурдно: в США, в Ганнибале, штат Миссури, проживали его зажиточные родственники. Если бы много лет назад он преодолел себя и написал им, возможно, они были бы готовы дать нам аффидевит. В то время отец отверг эту возможность. Он не хотел оставлять в Берлине мать, а также брата и сестру. Теперь же поступил именно так.

Очевидно, надеялся, что скроется в Бельгии от нацистов. Позже, в сентябре 1939 года, разразилась война. Вскоре в Европе почти не осталось мест, где можно укрыться от них.

Пансион Мандовски закрылся. Они нашли способ эмигрировать в Австралию. Мы переехали со всей мебелью к бабушке Адели. Дед Вильгельм умер в конце 1938 года, и Адель жила теперь на Нойе Грюнштрассе с нашей двоюродной сестрой Анни.

С января 1939 года все евреи были обязаны указывать дополнительное имя «Сара» или «Израиль» в документах, удостоверяющих личность. Требовалось самим подать заявку на это изменение и заплатить госпошлину. Нацистская бюрократия четко регламентировала экспроприацию. Картины, золото, серебро и драгоценности конфисковали, но мы получили за это небольшую компенсацию, смехотворно маленькую, зато именно такую, чтобы сохранялось хоть какое-то подобие порядка.

Последних еврейских врачей, фармацевтов и юристов лишали лицензий. Последние еврейские художники исчезали из общественной культурной жизни.

Когда мы болели, мы могли обратиться только к еврейскому врачу или в еврейскую больницу. Еврейские туристические агентства организовывали выезд только еврейских эмигрантов. Возник параллельный еврейский мир, существовавший полностью отдельно от окружавшего его нееврейского общества. Мы почти не имели дела с неевреями, неевреи почти не имели дела с нами.

Нам не разрешали покидать страну, но и жить здесь не давали. Все это вызывало в нас лишь еще большее желание отвлечься, хотелось немного музыки или сходить вечером в кино. Только нас больше не пускали в обычные театры. Мы не могли посещать кинотеатры или оперу. Наши радиоприемники конфисковали.

Уже в 1933 году была создана Ассоциация культуры немецких евреев (Культурбунд). Актеры, певцы и музыканты, художники по декорациям и костюмам, исчезнувшие с официальных сцен, объединились, чтобы создавать театральные и оперные представления, концерты и чтения для берлинских евреев. До 1938 года аналогичные организации существовали и в других городах. Но после Хрустальной ночи оставался только берлинский Культурбунд, который находился под постоянным наблюдением и контролем гестапо.

Еще до отъезда отец сказал мне, что Культурбунд планирует в конце лета 1939 года постановку оперетты «Графиня Марица». Искали статистов, и отец нашел мне там место, после того как салон Розы Ланг-Натансон вынудили закрыться в 1938 году. Это последнее, что он сделал для меня, перед тем как навсегда покинуть Берлин. Несколько недель спустя я отправилась в контору Культурбунда и представилась. В тот день началась совершенно новая жизнь. Нереальная, разделенная на две части, потому что, когда я приходила на репетиции в театр, казалось, будто я попадаю в другой мир.

Я стояла на сцене! Я была лишь статисткой, не нужно было ничего говорить, но это настоящая сцена, и я испытывала тот же страх перед ней, что и актеры впереди у рампы, когда наконец состоялась премьера «Графини Марицы». Меня слепил тот же свет прожекторов, так что пришлось изо всех сил стараться не моргать, и я услышала те же аплодисменты, что и актеры. Вот какой момент был всегда самым прекрасным и худшим: когда начались аплодисменты и упал занавес. Точно так же, как и люди в зрительном зале, я на несколько часов забыла о происходящем вне театра. Лишь после того, как занавес упал в последний раз, все было позади.

Находясь в театре, я чувствовала себя в безопасности. В это время мне удавалось отключиться от всего. В Культурбунде я проводила максимум времени. Только когда наступал поздний вечер, мне приходило в голову, что нужно быстро вернуться домой до наступления комендантского часа для евреев.

Вскоре мне исполнилось восемнадцать лет, и я принадлежала к первому поколению еврейской молодежи, для которой почти не существовало удовольствий – по крайней мере, тех, которые разрешалось проводить публично. По ночам царил комендантский час. Почти каждый день вводились новые ограничения: посещение купален и парков, общественных мест – хотя это давно было «запрещено для евреев». Нам не разрешалось ходить на танцы и в бассейн. Целое поколение не могло прожить свою молодость во всей полноте.

В сентябре занавес упал в последний раз. «Графиня Марица» закончилась. Началась война.

Для нас эта война означала, прежде всего, что наш театр был закрыт. В небольшом зале, который нам выделили, было недостаточно места для оперных спектаклей с оркестром. С того момента можно было только ставить спектакли, устраивать чтения и кинопоказы, давать концерты камерной музыки. Пока вермахт входил в Польшу, мы репетировали «Укрощение строптивой». Небольшие роли распределили, когда я стояла где-то на заднем плане. И внезапно услышала свое имя.

– Марго!

– Да?

Я протиснулась вперед.

– У тебя красивые ноги, – сказал режиссер Фриц Фистен, – ты играешь пажа!

Так я получила свою первую настоящую роль, и прежде всего благодаря тому обстоятельству, что мои ноги хорошо смотрелись в обтягивающих брюках.

Нас становилось все меньше и меньше: актеров, техников сцены и публики.

Вместе с людьми постепенно исчезала и причина, по которой мы существовали. Почти ни дня не проходило без прощаний. Денег стало мало, поскольку Культурбунд финансировался за счет членских взносов, а члены ассоциации постепенно отправлялись в эмиграцию.

В начале 1940 года нас покинула и костюмерша. К этому моменту у нас уже не было средств на изготовление новых костюмов для каждой постановки, мы больше не получали ткани. Так что пришлось постоянно переделывать и приспосабливать заново костюмы из реквизита.

Художница по костюмам Ханна Литтен знала, что я квалифицированная портниха, и мне досталось второе место в Культурбунде. Днем я сидела за швейной машинкой в комнате с реквизитом между горами старых костюмов: шила, меняла, подгоняла. Что не успевала закончить, брала домой.

В этот период мне часто приходилось бывать в администрации Культурбунда и просить деньги, если понадобится рулон швейных ниток или банка булавок. Председатель правления Адольф Фридлендер контролировал каждый грош. Он мне не особенно нравился. Ему было чуть за тридцать, однако мне он казался гораздо старше. Господин Фридлендер был худощавым, почти тощим и носил очки. На его костюмах были самые резкие складки, какие я когда-либо видела, и каждый из его тонких приглаженных волос мышиного цвета дисциплинированно прилегал к узкой голове с помощью бриллиантина. Я считала его высокомерным и спесивым, ведь он, очевидно, считал ниже своего достоинства произносить в разговоре со мной больше слов, чем необходимо.

Пока я проводила время между театром и швейной машинкой, полностью погруженная в этот мир, мать лихорадочно пыталась найти для нас возможность эмигрировать.

Тем временем мы получили письмо от тети Джетти из Бразилии. Она прислала документы на въезд.

Мать немедленно обратилась в главное управление полиции с заявлением о выдаче справок об отсутствии судимости, необходимых для эмиграции, – затем их пришлось перевести на португальский. После этого она заказала упаковщиков в транспортной компании – те появились вместе с офицерами таможни, которые должны были проконтролировать, чтобы мы не спрятали никаких украшений или других вещей, которые требовалось сдать. В конце концов ящики опечатали и доставили на склад перевозчика, где они должны были находиться до нашего выезда.

На следующий день мама ушла с бумагами Джетти в консульство Бразилии за визой. Она ждала несколько часов, пока не подошла очередь и ее не пропустили в офис. Чиновник взял бумаги и коротко взглянул на них. А затем вернул.

– Это подделки, – сказал он.

– Этого не может быть! – в ужасе воскликнула Гуши. – Они от моей сестры!

Чиновник пожал плечами.

– Значит, вашу сестру обманули.

Дома мама написала Джетти. Она извинилась за то, сколько хлопот доставляет сестре, и умоляла ее снова прислать документы, на этот раз подлинные. Несколько недель спустя пришел ответ: «Дорогая Гуши, к сожалению, я больше ничего не могу для вас сделать. Бумаги стоили очень дорого. У нас больше нет денег. Мне жаль».

Это означало, что Бразилия для нас закрыта. Тем не менее мы не сдавались. Я регулярно ходила в туристическое агентство на Майнекештрассе, где можно было купить билеты на корабль. Заходила несколько раз в неделю, надеясь, что что-то получится.

Однажды я узнала о возможности получить через эту контору визу для въезда в Центральную Америку, Гватемалу, Сальвадор, Эквадор или Гондурас. Для этого требовалась относительно небольшая сумма, конечно, в долларах. Но как раздобыть валюту?

Вместо этого мама попыталась снова связаться с одним из двоюродных братьев, живших в Голландии. Георг был одним из девяти сыновей Хехта, братом Вальтера, Брунхена и Рихарда. Молодым он уехал в Голландию и женился на богатой еврейке, тете Милли. Так он стал владельцем одного из лучших магазинов женской одежды в Амстердаме.

Георг уже перевез в Амстердам всех братьев и сестер, а также Рихарда и Марту с мужем Паулем, владевших имением Вальдфриден.

Поместье было давно потеряно. Осенью 1938 года Марта, Пауль и Рихард отказались от него, ожидая эмиграции в Америку. Когда погромщики приехали в Вальдфриден в Хрустальную ночь, они не знали, что поместье больше не принадлежит евреям: разбили стекла, ворвались в особняк и опустошили его. Дом прислуги пощадили, потому что там жил управляющий. Тот самый человек, который управлял поместьем уже при нас. Однако к тому времени он вступил в партию.

Старший сын Пауля и Марты Герман эмигрировал в Америку в 1936 году, сначала по туристической визе. Когда истек срок действия визы, он отправился на Кубу, а оттуда вернулся в США в качестве легального иммигранта. Позже забрал братьев и сестер. У родителей, Марты и Пауля, были слишком большие номера квот, им пришлось остаться и вместе с большинством двоюродных братьев и сестер из семейства Хехт уехать в Голландию, чтобы ожидать там вызова по номеру квоты.

Через туристическое агентство на Майнекештрассе матери удалось поговорить по телефону с Георгом в Амстердаме.

– Гуши!

Он явно обрадовался.

– Как у вас дела?

– Спасибо, – ответила мама, – а у вас?

– Потихоньку, – весело сообщил Георг. – Эрих теперь тоже здесь. Он только что купил виллу в Хилверсюме и открыл там пансионат.

– Замечательно! Георг, мне нужно тебя кое о чем попросить.

Тишина на другом конце провода.

– Мы можем получить визу. В Гватемалу. Но у нас нет денег. Долларов. Ты единственный, кто может нам помочь.

– Дорогая Гуши…

Хорошее настроение Георга внезапно улетучилось.

– Мне очень жаль. Ты же знаешь, братья и сестры у меня. Они все здесь. Я должен о них позаботиться.

– Я понимаю, но…

– Я ничего не могу тебе дать. Мне очень жаль.

Гуши подождала еще немного, но двоюродный брат молчал. Тогда она повесила трубку. Одно из дорогих пальто в его магазине стоило бы примерно столько, сколько нам нужно было отдать за визу.

Затем мама нашла возможность получить визу в Китай и купить билет на корабль до Шанхая. Раньше мы и представить не могли, чтобы отправиться так далеко. В течение многих лет вообще не задумывались об отъезде, особенно потому, что отец не хотел об этом говорить. Теперь Шанхай был одним из последних мест, куда еще давали визы.

Так как нам с братом не исполнился двадцать один год, нужно было разрешение отца на выезд из Германии. От него по-прежнему нерегулярно приходили открытки без постоянного адреса – где-то в Бельгии. Мама написала ему письмо с просьбой дать письменное согласие на нашу эмиграцию.

В какой-то момент пришло несколько коротких строк: «Зачем тебе в Шанхай? – написал отец. – Умереть с голоду можно и в Берлине!» Согласия он не дал.

Это одно из последних его писем. Больше мы о нем не слышали. Бельгию, которая до этого была нейтральной, как и Голландию, теперь оккупировали немцы. Вскоре после письма, которым он воспрепятствовал нашему отъезду в Шанхай, отца арестовали и отправили в лагерь Сен-Сиприен во Франции. Собирался ли он бежать из Бельгии? Этого я так и не узнала.

В конце 1940 года ходили слухи, что всех евреев должны постепенно переселить в пределах Берлина. У нас уже забрали права арендаторов и могли в любое время уволить. Тех, кто потерял квартиру, перевели в так называемые еврейские дома – их владельцами были евреи, и эти дома еще не экспроприировали. Тот, кто до сих пор имел собственную квартиру, получал назначенных субарендаторов. Таким образом, берлинских евреев постепенно собирали на все меньшей территории. Вскоре и мы получили извещение, что бабушка Адель должна покинуть квартиру, в которой мы жили впятером.

Маму, брата и меня обязали переехать в еврейский дом в район Берлин-Кройцберг, на Скалитцерштрассе, номер 32, к госпоже Мейснер. Кузина Анни и бабушка Адель получили по комнатке в другом районе, далеко от нас. Перспектива первого настоящего расставания с бабушкой наводила на грустные мысли. Я искренне любила ее. Как и мама, она была важным человеком в моей жизни. Конечно, мы проживали в одном городе, но в то время казалось, что от Берлин-Митте до Кройцберга далеко как до луны. Мы знали, что ждет впереди. Из-за комендантского часа нам больше не разрешали свободно передвигаться.

Каждый день могло случиться что-то ужасное, и мы никогда не узнали бы, что с бабушкой. В конце концов, больше не было даже телефона.

Поскольку все вещи с момента неудачной попытки эмиграции хранились в транспортном агентстве, мы ехали только со столом, нашими кроватями, несколькими стульями, лампами, картинами и синим диваном, с которым не могли расстаться, когда двигались в полупустой мебельной повозке на Скалитцерштрассе. Я никогда раньше не видела этого района. В отличие от красивых зданий в стиле модерн вокруг Людвигкирхплац, однообразные многоквартирные дома показались мне мрачными и отталкивающими. Над головами гремела надземная железная дорога. Затем мы остановились перед желтым домом под номером 32. Мы полагали, что он станет нашей последней остановкой в Берлине.

Мама продолжала искать, изучать, планировать. В маленькую записную книжку вносила все адреса, которые могли пригодиться. Она собирала их, как заклинания, как волшебные заговоры, которые, возможно, могли бы спасти нас, даже если непонятно, как их использовать: адреса знакомых, которые жили за границей, адреса и номера телефонов туристических агентств, где можно купить переезд на корабле, контакты транспортных агентств. Мы уже упустили так много возможностей: Бразилию, Центральную Америку, Шанхай. Одной из последних осталась Америка, поскольку США еще не вступили в войну.

Однажды мама услышала о человеке, у которого якобы хорошие связи с американским консульством, поэтому узнала его адрес и договорилась о встрече. Она должна была состояться в нашей квартире на Скалицерштрассе, где мы жили вчетвером в трех комнатах.

С новой арендодательницей, госпожой Мейснер, мы прекрасно ладили, хотя нас заселили к ней насильно.

Она родилась в Польше и после Первой мировой войны переехала в Берлин вместе с мужем и маленьким сыном. Вскоре у них родился второй ребенок, дочь Клер. Жертвами «польской акции» в октябре 1938 года, когда нацисты арестовали тысячи польских евреев и выслали из Германии, стали господин Мейснер и его сын. Евреев погрузили в поезда и отправили через немецко-польскую границу, где они на несколько недель застряли в барачном лагере, ведь и полякам эти люди были не нужны. В какой-то момент лагерь расформировали, и с тех пор госпожа Мейснер ничего не слышала о муже и сыне, жила вдвоем с Клер. Обе планировали эмигрировать в Америку. У Клер, родившейся в Берлине, уже был аффидевит и все необходимые документы. Однако у самой госпожи Мейснер почти не осталось возможности уехать, поскольку она полька и номер квоты был астрономическим. Моя мама очень хотела, чтобы и госпожа Мейснер встретилась с человеком, имевшим связи в американском консульстве.

Она была великодушной, и в конце концов в гостиной госпожи Мейснер сидело шесть человек, ожидая таинственного посредника: кроме нас и хозяйки присутствовали актер Фредди Берлинер, он же Альфред Бальтофф, которого я знала по Культурбунду, и Эгон Маркус, наш сценограф. Оба хотели эмигрировать. И у обоих были большие номера квот.

Мы сомневались, что этот посредник действительно придет и что он вообще существует. Все звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но звонок раздался вовремя. Я пошла открывать. Передо мной стоял невзрачный мужчина лет сорока в аккуратно выглаженном костюме и с добрым, открытым лицом.

Вид его вызывал доверие, и это сразу вселило в меня надежду.

– Марго Бендхайм.

Я протянула руку. Он пожал ее и внимательно посмотрел на меня. Я повела его в гостиную. Гость сел к нам за стол.

– Рассказывайте!

Для матери, брата и меня ситуация была наихудшей, ведь у нас не было аффидевита.

– У меня есть, – сказал Эгон Маркус, – только мой номер квоты слишком большой.

Мужчина удовлетворенно улыбнулся.

– Ну, тогда все очень просто: Марго должна выйти замуж за Эгона!

Мы с Эгоном посмотрели друг на друга. То, что я не воспринимала его как мужчину, знали все. И не так я представляла собственную помолвку.

– В Америке можете развестись. Но так Эгон сможет вписать семью Марго в аффидевит. А с номером квоты что-нибудь придумаем.

Этот человек увидел возможности для всех, в том числе для госпожи Мейснер и Фредди Берлинера.

– Я знаю людей в американском консульстве в Штутгарте. Если поговорю с ними, проблем не будет. Лишь одна небольшая компенсация за их усилия.

Все зависело от денег, это ясно.

– Конечно, – ответила мама, – у нас есть.

Каждый дал этому человеку деньги, чтобы тот помог нам уехать. После его ухода мы начали готовиться к свадьбе. Мне не хватало некоторых документов, но их быстро собрали. В конце концов мы с Эгоном пошли в ЗАГС, чтобы подать заявление.

Мы сидели перед регистратором и смотрели, как он листает документы. Наконец он поднял глаза.

– Вам восемнадцать? – спросил он.

– Исполнилось девятнадцать.

– Еще несовершеннолетняя.

Он разложил бумаги на столе.

– А где согласие отца? У вас оно есть?

Об этом я не подумала. Я помотала головой.

– Просто попросите его подписать согласие и возвращайтесь, – сказал чиновник чуть более дружелюбно, – нет причин расстраиваться. Все получится. Поговорите вежливо с папашей.

– Спасибо, – произнесла я и встала.

Мы вышли из ЗАГСа и пошли домой. Значит, нам не пожениться. Я знала, что мама не станет писать второй раз.

Она не попросила бы отца о чем-либо второй раз после того, как он разрушил наши шанхайские планы двумя короткими предложениями, нацарапанными на открытке.

– Бессмысленно, – ответила мама, когда я все рассказала.

Мы не знали, что отца и так больше не было в Бельгии. Письмо никогда бы не дошло.

Теперь маме пришлось попробовать связаться с нашим посредником. По берлинскому адресу его больше не было. Постепенно мы забеспокоились. Ему дали деньги, но мы больше ничего не слышали о нем.

Все сидели за обеденным столом, включая госпожу Мейснер и Клер.

– Разве он не сказал, что его контакты находятся в Штутгарте? – спросила мама. – В американском консульстве?

– Нам нужно в Штутгарт, – решила госпожа Мейснер, – лучше всего, если поедут Марго и Клер.

Сказать просто, но зимой 1940–1941 годов это было опасное путешествие. Евреям не разрешалось покидать места проживания. Если бы в поезде кто-нибудь поинтересовался нашими удостоверениями личности, это могло означать арест. Кроме того, в Штутгарте мы никого не знали. Оставалась лишь надежда, что в американском консульстве нам помогут.

Две еврейские девушки, одни во время войны, пересекли всю Германию. Мне было девятнадцать лет, Клер Мейснер едва ли старше. Рано утром мы сели на поезд. Поездка заняла много часов. Каждый раз, когда кто-то распахивал дверь нашего купе, мы вздрагивали, но это всегда был пассажир, который садился в поезд по дороге, или контролер.

Ближе к вечеру мы прибыли в Штутгарт и добрались до консульства, спрашивая дорогу. К счастью, там было открыто.

В секретариате никогда не слышали имя нашего посредника. Секретарша отправила нас дальше к сотруднику консульства.

– Я не знаю, – сказал чиновник, – во всяком случае, здесь он не работает.

– Он с кем-то здесь дружит, – заметила я.

– Можете опросить всех.

Мужчина встал и отвел нас в соседний офис. Очевидно, ему было жаль нас. Мы с Клер устали от поездки и были бледны от страха и голода: почти ничего не ели весь день.

Затем осторожно расспросили сотрудников. Того человека не знал никто. Никто о нем никогда не слышал.

Совершенно обескураженные, мы вернулись на вокзал и сели на ночной поезд до Берлина. Домой вернулись рано утром. Мама и госпожа Мейснер сидели рядом на диване, бодрствуя. Они не спали всю ночь и ждали нас.

Мама винила себя.

– Мы отдали ему все деньги. Последние деньги! Фредд и Эгон. Я познакомила его с обоими!

Она заплакала. Впервые за долгое время я увидела мать в отчаянии. Собственное несчастье она могла перенести, но не то, что несет ответственность за несчастья других. Мгновение спустя она снова была полна решимости.

– Это моя вина. Я сама поеду в Штутгарт. Мне нужно все устроить.

На следующий день в четыре часа утра мама ушла из дома. Я встала, чтобы приготовить ей завтрак и проводить до двери.

– До завтра, – сказала она, – ложись спать пораньше. Не жди меня.

Я осталась одна с братом в квартире госпожи Мейснер. Около десяти часов, как всегда, пошла в Культурбунд и провела там весь день.

Вечером пришла домой и приготовила ужин вместе с госпожой Мейснер. Потом мы ждали. Мы были слишком взволнованы, чтобы лечь спать пораньше. Около полуночи я отправила Ральфа в кровать. Госпожа Мейснер и Клер постепенно устали и распрощались. Я была единственной, кто не спал, и легла на наш синий диван, стоявший в гостиной. Раз в несколько минут смотрела на часы. Я слишком нервничала, чтобы спать, и в то же время изо всех сил боролась с усталостью.

В какой-то момент утром я заснула. Когда проснулась, было уже светло. Я вскочила и побежала в спальню. Наверняка мама лежала в постели и спала. Она пришла очень рано и не хотела меня будить.

Однако кровать оказалась пуста. На другой лежал Ральф. Он только что проснулся и сонно смотрел на меня близорукими глазами.

Ему было четырнадцать, но в этот момент он походил на маленького мальчика.

– Где она? Уже здесь?

– Нет. Но обязательно придет сегодня вечером. То, что ее еще нет, – хорошо. Она точно встретила того мужчину и поэтому опоздала на поезд.

На следующую ночь я снова лежала на синем диване и ждала. Потом спала с Ральфом, который плакал, пока не уснул. Мы ждали день, два дня, неделю. Гуши не появилась.

Ральф сломался. Еще ни дня в своей жизни он не провел без мамы. Я пыталась утешать его, но не знала, что сказать. Он почувствовал: что-то случилось. Я и сама была в таком отчаянии, что не делала ничего, кроме как часами лежала рядом с ним и гладила его волосы. В итоге от волнения у него поднялась высокая температура: тело спряталось в болезнь. Может, так лучше. Хотя теперь я должна была заботиться о нас обоих. Вечером я возвращалась из Культурбунда, нагруженная огромными пакетами, в которых были костюмы, – их требовалось перешить. Ночи напролет я сидела за машинкой и шила, а утром относила костюмы обратно в театр. Мне нужно было ходить по магазинам и готовить, ухаживать за братом и утешать его. При этом я чувствовала себя одинокой и покинутой. Мы ничего не слышали о матери несколько недель.

Однажды в почтовом ящике появилось письмо. Оно было из гестапо. Я вскрыла конверт еще на лестничной клетке. Адресовано мне. Повестка в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе.

Наверху, в квартире, я показала повестку госпоже Мейснер.

– Мне нужно в гестапо!

Она не отреагировала. Просто сидела за кухонным столом, неподвижно.

Только тогда я увидела, что перед ней на столе лежит лист бумаги. Такое же письмо, какое получила я.

Через огромные железные решетчатые ворота я вошла во внутренний двор штаб-квартиры гестапо. Было страшно. И одновременно надежда, что я что-нибудь узнаю о матери, может, даже увижу ее.

Ворота захлопнулись за мной с громким стуком. Было ощущение, что в этот момент за пределами ворот оказался весь мир. Где мама? Возможно, сейчас она в этом здании, где-то там, за одним из окон, в комнате для допросов или в камере.

Я прошла через еще одну решетку. За ней сидел эсэсовец. Мне приказали сообщить о себе в комнате с определенным номером.

Я знала, что повестку получила и госпожа Мейснер. Только не была готова к тому, что в этой комнате соберется так много людей. Некоторых я знала. Там были и Эгон Маркус, и Фредди Берлинер. В какой-то момент начали вызывать по фамилиям. Один за другим люди выходили из комнаты. Никто из вызванных не вернулся. Я пыталась представить, что с ними случилось. Говорила себе, что они наверняка давно покинули здание через другую дверь, складывалось ощущение, будто все просто исчезают. Здание было само по себе чем-то нереальным. Дом, который, казалось, поглощает и уничтожает всех, кто заходит внутрь.

– Эгон Маркус!

Его вызвали на допрос. Полчаса позже настала очередь Фредди Берлинера. Потом – госпожи Мейснер. За все время мы не произнесли ни слова, прощались лишь взглядом.

Я думала о брате, который лежал дома больной и волновался. Думала о матери и о том, в чем гестапо могло ее обвинить. Очевидно, все в этой комнате имели какое-то отношение к нашему посреднику из Штутгарта.

Прошло несколько часов. В комнате было тепло, все окна закрыты, и я бесконечно устала из-за духоты. Я почти не обращала внимания на происходящее вокруг. В какой-то момент я подняла взгляд и увидела, что нас осталось двое: я и пожилой мужчина. Его позвали, я осталась одна и апатично уставилась перед собой. На голых, выкрашенных в бледно-зеленый цвет стенах комнаты ожидания не было ничего, на чем можно было задержать взгляд.

– Марго Бендхайм!

Прозвучало почти как спасение. Человек в форме провел меня по длинным коридорам в другую комнату – помещение для допросов. В центре располагался стол, у которого я должна была сесть. Через несколько минут вошел офицер гестапо и занял место напротив.

Офицер начал расспрашивать меня.

– Где вы живете?

– Скалитцерштрассе, 32.

– Где находится ваша мать?

– Я не знаю.

– Где вы храните семейные драгоценности?

– У нас больше нет драгоценностей.

– Вы были когда-нибудь в Штутгарте?

– Да.

– В американском консульстве?

Я кивнула.

Затем он назвал много имен, в том числе имя посредника.

– Вы знаете, кто это?

– Да.

Я не знала, было ли это правильным решением. Я не знала, что уже сказала мама.

Многие вопросы повторялись, я должна была следить, чтобы всегда давать одни и те же ответы и не говорить ничего такого, что могло поставить под угрозу всех нас. Постепенно удалось понять из его вопросов, что случилось с матерью. Человек, который якобы имел хорошие связи с консульством, оказался мошенником. Кто-то донес на него. Его арестовали, отвезли в гестапо. Поскольку тот человек подозревал, что донесла мать, он начал перекладывать часть вины на нее: обвинял в том, что она переправляла за границу ценные вещи. Якобы в наших ящиках, которые давно хранились на складе транспортной компании, упакованные и опечатанные для отъезда в Бразилию, находились драгоценности и деньги.

– Что в этих ящиках?

Я лихорадочно размышляла. Невозможно представить, чтобы мама действительно что-то там спрятала. Содержимое проверили и опечатали. Маловероятно, чтобы что-то ускользнуло от внимания сотрудников таможни. Они придирчиво следили, чтобы еврейские ценности не покидали страну. А если ей все-таки удалось? Возможно, она не сказала мне об этом, чтобы защитить. Неужели призналась в чем-то, о чем я ничего не знала? Я приняла решение.

– Откройте ящики и посмотрите. – Я постаралась произнести это равнодушно. – Все они находятся в транспортной компании. Откройте их.

Гестаповец молчал. По-видимому, не знал, что еще спросить, или хотел напугать меня молчанием. Он просто заставил меня сидеть, ничего не происходило. Я оглядела комнату. Остальные тоже были здесь? Куда их потом оправили?

Из комнаты вело несколько дверей. Я попыталась представить, через какую они ушли, Эгон Маркус, госпожа Мейснер и Фредди Берлинер. Гестаповец по-прежнему молчал.

Наконец посмотрел на меня. Я попыталась не отводить взгляд.

– Вы можете идти!

– Что с моей матерью? Она здесь? Могу я ее увидеть?

Гестаповец скрестил руки на груди.

– Конечно нет!

Я встала и вышла из комнаты. В коридоре ко мне подошел другой служащий. Я боялась, что он поведет меня налево вниз по коридору, глубже в здание, что, возможно, запрет меня на замок, как и маму. Даже если офицер гестапо не говорил, я знала: она там. Чувствовала. Служащий повел меня направо, в том направлении, откуда я пришла. Снова за спиной захлопнулась решетка, но на этот раз я стояла по другую сторону ворот. И подумала, что впервые в жизни вижу небо.

Брат ждал меня. Я вышла из дома в первой половине дня, а сейчас вечер. Госпожа Мейснер находилась дома уже несколько часов. Ральф открыл дверь. Он снова плакал. К вечеру у него исчезла всякая надежда. Брат был уверен, что я никогда не вернусь, как и наша мать.

Следующие несколько дней мы жили в одном и том же ритме. Мы были словно одурманены. Я продолжала работать для Культурбунда и обеспечивала брата.

До сих пор не было никаких известий. Зимой она уехала, а сейчас уже весна. Скоро Песах.

В первый вечер я подумала обо всех других вечерах Песаха, которые мы отмечали в доме бабушки и дедушки. Дед всегда приводил кого-нибудь из синагоги на ужин – людей, которые никого не знали в Берлине, или тех, у кого не было семьи. Он читал вслух из Агады историю исхода евреев из Египта.

В тот вечер мы с братом просто сидели за столом вместе с госпожой Мейснер. Клер не было: уехала в Португалию и успела на последний корабль, направлявшийся в Америку.

Внезапно раздался звонок в дверь. Мгновение мы просто ждали. Не представляли, кто может прийти к нам в вечер Песаха. Звонок прозвенел еще раз. Я подошла к двери и открыла. Там, на темной лестничной клетке, стояла мама, одна и очень бледная. На ней старое зимнее пальто, в котором она ушла более двух месяцев назад.

Словно дар Божий. Мать ни словом не обмолвилась о том, что пережила в гестапо. Она не рассказала, как ее выследили, что пережила в тюрьме. Словно ей хотелось защитить нас от всего ужаса, который творился за стенами. Так было в нашей семье всегда: пока о плохом не говорили, оно не существовало.

Что бы ни произошло в Штутгарте и в штаб-квартире гестапо – и эта попытка покинуть страну провалилась. Неужели нас преследовали несчастья? Может, такова наша судьба – остаться здесь. Казалось, все планы обречены на провал каким-то почти загадочным образом.

Сначала мы не реагировали на опасность: не могли расстаться с бытом, нашей жизнью, имуществом. Когда наконец поняли, что должны покинуть страну, нацисты уже начали забирать все. Теперь мы хотели уйти даже с пустыми руками. Но перед нами закрылись границы. Будто все нас боялись, хотя это мы должны были опасаться за свою жизнь. Немецкие евреи были никому не нужны. Мы представляли собой угрозу. Даже могущественные США боялись за свой социальный мир, собственные родственники, которые уже жили в безопасности, не желали поделиться с нами своим скромным достатком. Однако мы не хотели от них ничего, кроме возможности выжить.

Для меня подошел к концу период, во время которого я, несмотря на все беспокойство о матери, жила на что-то. Меня призвали на принудительную работу, и пришлось отказаться от Культурбунда.

Все чувствовали, что он и сам скоро перестанет существовать. Нас становилось все меньше. Одних призвали на принудительные работы, другие эмигрировали. Для последних это означало расставание с немецкой культурой и языком. То есть коренное изменение в первую очередь для певцов и актеров. Сколько из них сумели бы продолжить карьеру в США, или в Южной Америке, или в Шанхае?

Остались в основном люди без прочных связей и влиятельных друзей или родственников.

В их число входила и семья Гольдшлаг. Стелла Гольдшлаг была певицей и дала несколько концертов в культурной ассоциации. Мы несколько раз встречались в Культурбунде. Она была на год младше и на год позже меня училась в школе декоративно-прикладного искусства «Фейге унд Страсбургер».

Я знала ее лишь поверхностно, даже когда мы пересекались снова и снова. Внешне мы сильно отличались друг от друга. Я была невысокого роста, с темными глазами и почти черными волосами, а Стелла – высокой, светловолосой, с широким открытым лицом и лучистыми синими, широко расставленными глазами. Арийка как из учебника, думали все, кто ее видел. Только это не принесло никакой пользы. Пока нет.

Гольдшлаги оказались в таком же положении, как и мы; неоднократно пытались эмигрировать и всегда терпели неудачу. После закрытия Культурбунд я потеряла Стеллу из вида. Нам суждено было встретиться снова три года спустя.

Весной всех евреев начали постепенно обязывать к принудительным работам. Меня отправили на фабрику Дойта на Ораниенштрассе в Кройцберге: собирать и обрабатывать металлические детали для оборонной промышленности. Что именно там производили, нам не сообщали. Это была тяжелая, однообразная работа. Многие евреи, занятые на принудительных работах, выходили лишь в ночную смену. Оплачиваемые работники приходили днем, мы почти не видели их. Смена была организована таким образом, чтобы евреи никогда не встречались с неевреями. Из-за этого мы все сильнее ощущали, будто живем в другом, в темном мире.

Недолгий сон днем, много часов, которые я проводила за однообразными манипуляциями, утомляли. По крайней мере, фабрика располагалась недалеко от Скалитцерштрассе, так что я могла ходить на работу пешком. Из-за комендантского часа мне требовалось специальное разрешение, чтобы передвигаться по улице.

Между тем Ральфу исполнилось шестнадцать лет. При других обстоятельствах он наверняка пошел бы в гимназию и постепенно готовился бы к выпускному экзамену.

Но сейчас он был «евреем-оружейником», который работал по десять часов в день у станка и занимался шлифовкой деталей для электродвигателей на заводе «Элмо», оружейном заводе компании «Сименс». Там он снова встретил Стеллу Гольдшлаг, которая работала в том же цехе.

Смена Ральфа была дневной, а моя – ночной, поэтому мы почти не виделись. Каждый день брат ездил на метро в направлении Сименсштадта. Изначально нам разрешили пользоваться метро, но уже через несколько недель запретили общественный транспорт, и поэтому Ральф мог ездить только по специальному разрешению.

Мама вела домашнее хозяйство по мере сил. Ей приходилось преодолевать бесчисленные ограничения и запреты. Ходить по магазинам разрешалось только между четырьмя и пятью часами пополудни. Шла война, продуктов и так было немного, а то, что оставалось ближе к вечеру, уже невозможно было купить. К тому же наши пайки были меньше, чем у неевреев. Есть хотелось всегда, иногда мне с трудом удавалось продержаться на ногах всю ночную смену.

20 января 1942 года на Ванзейской конференции приняли решение об организации депортации евреев. Конференция проходила всего в нескольких километрах от нас, но мы не подозревали об этом. Не знали, что решение об уничтожении принято. Уже с ноября 1941 года через железнодорожный вокзал Грюневальд на восток отправили несколько эшелонов с берлинскими евреями. Все они направлялись в Ригу. Восток – сторона света, которой мы скоро научились бояться. По крайней мере, со времен Хрустальной ночи мы знали о существовании концентрационных лагерей. Заксенхаузен, к северу от Берлина, Бухенвальд, Дахау – все эти названия были на слуху.

Они находились в Германском рейхе, и мы могли представить, что оттуда можно вернуться. Думали, что евреев там ожидали принудительные работы, но необязательно смерть. Название «Освенцим» еще не знали. Для нас это был «Восток». Именно с этим термином связывалась полная неизвестность, безымянный ужас.

Решение об организации массового убийства приняли на Ванзейской конференции, однако само уничтожение уже началось. Эгона Маркуса, сценографа из Культурбунд, за которого я должна была выйти замуж, чтобы получить возможность эмигрировать по его квоте, доставили в Ригу одним из первых эшелонов. Только после войны я узнала, что с ним произошло: людей из первых спецпоездов расстреливали сразу по прибытии. Позже эшелоны прибывали в рижское гетто или другие концлагеря – в том числе в Освенцим, о существовании которого мы ничего не знали в начале 1942 года. Если бы я вышла замуж за Эгона, оказалась бы с ним в этом эшелоне. Наша свадьба не состоялась из-за того, что не хватало некоторых документов. И эта неудача спасла мне жизнь.

Однажды на пороге неожиданно появился Фредди Берлинер. С того дня в штаб-квартире гестапо я его не видела. Культурбунд распустили в конце 1941 года. Некоторым все же удалось проработать некоторое время в еврейской общине, в том числе Фредди, который был очень известным актером. Как Альфред Бальтофф, он выступал на сцене в Вене и Берлине, но при национал-социалистах евреям было запрещено использовать сценические псевдонимы, и поэтому во времена Культурбунд мы знали его как Альфреда Израэля Берлинера.

А теперь Фредди стоял перед нами с вопросом:

– Вы можете меня спрятать?

– Что случилось? – спросила мама.

– СС в коммуне. Они арестовывают всех без разбора.

– А ты?

– Я?

Фредди заговорил высоким голосом и автоматически перешел на венский диалект.

– Я спокойно взял шляпу и пальто и прошел мимо них. И вот я здесь.

Его спас актерский опыт. Никто не остановил мужчину, когда он, приветливо здороваясь, выходил из дома, проходя через отряды эсэсовцев.

Мама оставила его у нас на несколько дней. Все это время я боялась, что вот-вот ворвутся эсэсовцы. Все знали, что мы с Фредди дружим. Но маму, казалось, это не тревожило. Он не хотел возвращаться в свою квартиру. Там его наверняка ждали, поэтому Фредди попросил друзей уведомить хозяйку квартиры. В ответ она отправила некоторые из его вещей в условленное, секретное место.

Через несколько дней Фредди ушел в подполье. Это тоже была возможность: залечь на дно, уйти в подполье, перейти на нелегальное положение. Может, это возможность и для нас?

После того как Фредди Берлинер покинул офис еврейской общины, официально его больше не существовало. Это показалось нам смелым и безнадежным. Но я вспоминала об этом снова и снова в течение следующих нескольких месяцев – о том моменте, когда Фредди покинул наш дом.

Сама я больше не видела его. Но Фредди Берлинер выжил. После войны он остался в Берлине, стал киноактером и актером озвучивания. Свой своеобразный высокий, ломкий голос он, среди прочего, подарил Чарли Чаплину, Питеру Лорре и Алеку Гиннесу.

В то время, как мы узнавали все больше и больше новостей о депортации и арестах, я влюбилась второй раз в жизни. Маме давно пора было удалить желчный пузырь. Навещая ее в еврейской больнице, где ей должны были сделать операцию, я приехала как раз в тот момент, когда анестезиолог сообщал о рисках. Вскоре я заметила, что анестезиолог разговаривает больше со мной, чем с мамой. Операция прошла хорошо, в последующие дни я навещала мать, когда было возможно. Как бы случайно, анестезиолог постоянно заглядывал в палату. Постепенно мы сблизились. Он был спокойный, сдержанный человек, совершенно непохожий на Филиппа Левина. Это не было несчастной любовью, как первый раз. Просто он мне нравился.

Когда мы встречались, я чувствовала себя в безопасности. Хотя часто мы видеться не могли, поскольку я каждый вечер ходила на принудительные работы на предприятия Дойта, а он работал день и ночь в больнице. О его жизни я мало что знала, кроме того, что он жил со старшим братом и матерью. В какой-то момент он пропал. Я забеспокоилась. Прождав почти неделю известий или его прихода, я отправилась утром после работы в больницу. В итоге встретила того, кто знал, что произошло: семья получила уведомление, что старший брат и мать должны явиться для отправки на восток. Младшего в списке не было, его перевели в еврейскую больницу на Иранише штрассе, где срочно искали врачей. То, что ты нужен, – в то время единственный полис страхования жизни. Однако мой друг не мог представить, чтобы его семья уехала, а сам он остался в Берлине.

Как анестезиолог, он имел доступ к сильнодействующим средствам. Прежде чем брата и мать забрали, он ввел обоим по смертельной дозе препарата. А затем покончил с собой.

Я пошла домой. Когда-то я плакала целыми днями из-за любовной тоски по Филиппу Левину. Прошло лишь несколько лет, но они казались десятилетиями. Теперь у меня почти не осталось сил быть несчастной. Мы постоянно жили в ожидании, что произойдет нечто ужасное, и едва ли что-то могло нас ошеломить.

А затем – известие о смерти бабушки Адели. Нам редко удавалось увидеться, она жила далеко. Когда мы ее навещали, приходилось преодолевать половину Берлина пешком, поскольку метро и трамваем нам больше не разрешалось пользоваться.

Теперь она умерла, а мы так и не посетили ее еще раз. Надлежащих похорон не было. Тем не менее бабушка Адель умерла естественной смертью, что уже больше не было само собой разумеющимся. Депортировали не только мужчин и молодых людей, пожилых тоже, многих в гетто Терезиенштадт.

Я не могла плакать по бабушке. Нужно было абстрагироваться, собрать все силы ради следующего дня, следующего часа.

Контакты с другой бабушкой, Бетти, были разорваны после того, как отец ушел. В те дни мы получили от него еще одну открытку. Побег в Бельгию оказался напрасным. Он писал из лагеря Гюрс во Франции. Тогда мы слышали о нем последний раз.

Тем временем мама искала новый способ обезопасить нас от депортации. То, что Фредди выбрал нелегальную жизнь, произвело на нее впечатление. Она начала наводить справки, кто мог бы спрятать нас в случае необходимости, и в конце концов нашла бывшего служащего деда Вильгельма, христианина, готового принять нас.

Это та женщина, которая годами работала в бизнесе моего деда на Нойе Грюнштрассе, сидя за пуговичной машиной. Мама оставила у нее несколько чемоданов с бельем и одежду и в конце концов отправилась туда с Ральфом в качестве попытки. Я нашла убежище в семье, чей сын дружил с Ральфом. Только через неделю мама и Ральф снова были на Скалитцерштрассе, 32. Мать обвинила женщину, у которой жила, в том, что та украла из чемоданов чулки и другие вещи. И у воровки оставаться не хотела. Однако окончательно мысль о нелегальном положении не забросила.

Незадолго до Рождества 1942 года появилась последняя возможность спастись. Моя двоюродная сестра Хильда и ее муж написали нам письмо из Биелитца в Верхней Силезии. Хильда была сестрой Эриха и Анни, которые после смерти родителей прожили некоторое время у нас и у бабушки Адели.

Хильда, ее муж и их маленькая дочь Рени вот уже некоторое время были интернированы в полицейский лагерь в Бистрее, совсем недалеко от Биелитца. Это отделение Освенцима, в нем находилось примерно сто заключенных. Охрана состояла в основном из рядовых полицейских. Начальником был лейтенант полиции по фамилии Глугош. В их обязанности входило ликвидировать квартиры и собственность депортированных или заключенных евреев в Биелитце и его окрестностях. Муж Хильды, Эрвин, был искусным мастером, поэтому помогал с освобождением квартир, ремонтировал сломанные вещи, вскрывал сейфы и работал автомехаником. Он часто бывал за пределами лагеря и был популярен везде и всюду.

Многие знали его еще с тех времен, когда он вел собственный бизнес в Биелитце. Одному надзирателю в лагере, его звали Коллек, Эрвин нравился особенно. Этот вахтмейстер дал работу и Хильде. Она была портнихой и теперь шила для Коллека и всей охраны.

Через некоторое время обервахтмейстер предоставил им маленькую отдельную комнатку в лагере, где они могли жить вместе и иметь некоторую конфиденциальность. Какой бы жалкой ни была та комната, в тех обстоятельствах это прямо роскошь. Тем не менее иметь при себе малышку Рени было официально запрещено. Поэтому они забрали ребенка тайком, и вахтмейстер, казалось, терпел это молча. Всякий раз, когда господин Коллек заходил в комнату, чтобы обсудить что-нибудь с Эрвином и Хильдой, Рени прятали под кровать. Она будто знала, что поставлено на карту, поэтому спокойно лежала и не издавала ни звука.

«Приезжайте в Бистрей», – написали Эрвин и Хильда. Они предложили нам отправиться в лагерь добровольно. Пока обервахтмейстер Коллек там и начальник лагеря терпел особое положение Эрвина, мы были бы в некоторой безопасности.

Они уже разместили несколько друзей и родственников, в том числе брата Хильды Эриха, который раньше жил у нас. Все казалось относительно безопасным, тогда как в Берлине каждый день грозила депортация. Тем не менее это лагерь. Никто не знал, не расформируют ли его однажды. Тогда бы снова угрожала депортация.

Это решение, которое мы не смогли бы отменить. В Берлине мы жили хотя и ограниченно, но все еще в относительной свободе. Однако свобода эта могла закончиться каждый день.

В Бистрее мы были защищены, но одновременно заперты и охранялись. Что именно нас там ожидает, мы не знали, как и способа добраться. Чтобы покинуть Берлин, требовалось специальное разрешение, которое мы бы никогда не получили. Незаконно ехать на поезде опасно: поезда контролировались, без документов нас, вероятно, арестовали бы еще до того, как мы добрались до Верхней Силезии.

В вечер Рождества нас неожиданно навестили. Внезапно в гостиной появился Эрвин, а рядом с ним – полицейский надзиратель в форме! Мы с трудом верили своим глазам. В течение многих лет приходилось бояться всех, на ком была униформа, и теперь в нашей квартире находился реальный полицейский и не делал никаких попыток нас арестовать.

Он знал о планах Эрвина. Его послал за нами обервахтмейстер Коллек. Всю дорогу из Бистрея они ехали на поезде под официальным предлогом, что им нужно уладить в Берлине какие-то дела. Они выбрали время Рождества, поскольку надеялись на редкий контроль в поездах. Благодаря сопровождению вахтмейстера на обратном пути никто не спросит документы.

– Собирайте вещи. Мы можем взять вас с собой.

Мама смущенно переводила взгляд с одного на другого.

– Мы ведь ничего не готовили. Здесь еще так много всего. Нам нужно найти кого-то, кто сохранит это все до нашего возвращения.

Она помолчала.

– Если выживем.

Гуши знала, что речь идет о нашей жизни. Покинуть Берлин – как долго мы ждали этого момента. Но теперь ее охватили сомнения. Она все еще думала о нелегальном положении – даже если и отменила первую попытку. Для нее все происходило слишком быстро.

Мы сидели за столом в гостиной: Гуши, Ральф и я, Эрвин и вахтмейстер. Нужно было принять решение. Вариантов два. И оба опасные.

Мама держалась за край стола и смотрела не на нас, ни на кого из нас.

– Мы приедем после, – сказала она наконец. – Нам нужно пару недель. Разместим все вещи, а потом приедем.

Она говорила тихо и неуверенно, не как обычно. Это серьезно? Она просто хотела выиграть время, потому что не была готова покинуть Берлин? Или уже решила жить нелегально и не хотела оскорбить Эрвина? В то время никто из нас не мог сказать, было ли верным решением остаться.

Несколько часов спустя Эрвин и полицейский направлялись обратно в Верхнюю Силезию. Без нас. Все родственники, которые были в этом лагере, выжили.

Мы привезли мебель к тете Анне, единственной родственнице-христианке. Она была разведена с одним из девяти двоюродных братьев Хехтов. Рассталась с мужем уже в середине тридцатых годов. Причину мы точно не знали, но подозревали, что Анна была одной из тех, кто вовремя расстался с супругом-евреем до того, как это стало опасно.

Теперь мы должны были обратиться за помощью именно к ней. Единственной нееврейке, которую мы знали.

Так все наши вещи попали к тете Анне. Мы надеялись, она сохранит их до нашего возвращения. Мы твердо рассчитывали, что произойдет возврат. Времена были ужасные, но однажды они должны закончиться.

И тогда все будет ждать нас: наша мебель, посуда, фотографии, синий диван. Все должно было нас ждать. Пока мы не вернемся. Все трое.

Многие люди уже пропали из нашей жизни, но теперь мы прощались с самой жизнью, нашей старой жизнью. Вещь за вещью, чемодан за чемоданом, мы расставались с мебелью, посудой, одеждой. Сын Анны Эгберт, работавший в автомобильной компании, приехал с автомобилем и двумя помощниками и забрал вещи, чтобы сохранить их для нас.

Тем временем мама была полна решимости покинуть Берлин и уехать в Бистрей. Шел январь 1943 года. Вот уже четыре месяца мы носили звезду. Стоила он десять пфеннигов. Желтая звезда из грубой ткани с черной надписью «еврей». Нужно было подтвердить ее получение. Согласно предписанию, с ней нужно было обращаться «бережно» и закрепить на одежде так, чтобы она была хорошо видна. Тем не менее я пришила свою на пальто немного ниже груди, чтобы прикрывать сумочкой.

Мы начали планировать отъезд. Вечером 20 января все должно было закончиться. Накануне я должна была сходить на работу, как обычно, из квартиры на Морицплац, в которой все еще жила у друзей брата. Утром – отправить с почты телеграмму в Бистрей, чтобы сообщить о приезде Эрвину и Хильде. Чтобы на фабрике на мой побег не сразу обратили внимание, я попросила бы врача выписать мне больничный на пару дней. Наша последняя встреча должна была состояться у госпожи Мейснер.

Мама, Ральф и я собирались еще раз все обсудить. Поскольку мы путешествовали без документов, лучше было разойтись по разным вокзалам и сесть в поезд в Верхнюю Силезию по отдельности. Путешествовать группой слишком заметно. Никто не должен видеть нас вместе.

Когда именно мы встретимся с госпожой Мейснер, я не знала. Вот уже два дня мы ничего не слышали друг о друге. Все, что я знала, – утром брат должен доставить на тачке наши чемоданы на вокзал, а маме требовалось уладить разные дела. К полудню оба должны были вернуться на Скалитцерштрассе. Тогда я и хотела с ними встретиться.

Ранним утром 20 января закончилась моя ночная смена на заводе Дойта. Я пошла на почту и отправила телеграмму в Бистрей, как договорились. В квартире на Морицплац поспала несколько часов, примерно до одиннадцати, а потом снова вышла из дома, чтобы взять больничный лист. У врача пришлось ждать почти час. Я рассказала что-то о желудочном гриппе и действительно получила бумагу, с которой вернулась бегом на предприятия Дойта. Бросила ее в почтовый ящик. Между тем было почти два часа дня. Оставалось зайти к госпоже Мейснер, чтобы узнать, там ли мама и Ральф. До сих пор все шло гладко. Я находилась словно в лихорадке, не думая, что делаю. Хотя было холодно и я все еще чувствовала усталость, мое лицо пылало. Все было так нереально. Мир вокруг словно окутал туман. Казалось, все звуки приглушены. Я медленно шла по Скалитцерштрассе. До сих пор я покидала Берлин, только когда мы ездили за город или путешествовали летом. Что ж, теперь я должна оставить все: город, где родилась, провела детство, впервые влюбилась и выучилась профессии.

Свое будущее я всегда представляла здесь. А теперь, быть может, шла в последний раз по этим улицам, которые так хорошо знала.

Вот он, человек передо мной. Человек, остановившийся прямо перед номером 32, затем скрылся в доме. Что-то заставляло меня не двигаться дальше, но последовать за ним. Я взяла сумочку обеими руками и прижала ее к груди, чтобы звезду не было видно. Мужчина вошел в главное здание и начал подниматься по лестнице, я определила по шагам. Несколько секунд слышны были только наши шаги, раздававшиеся тихо и ровно, почти в унисон. Я непроизвольно подстроилась под его темп, будто другой ритм мог вызывать подозрения. Потом услышала лишь свои шаги. Уже на полпути заметила, что он остановился перед нашей квартирой. Я пробежала мимо него так близко, что почувствовала аромат его пальто. От него пахло дождем и сигаретами. На третьем этаже остановилась. Это должно было выглядеть так, будто я навещаю кого-то. Я даже не знала, кто живет в правой квартире на третьем этаже. Соседку слева видела несколько раз: еврейкой она не была, но всегда здоровалась, когда мы встречались на лестничной клетке, хотя я и носила звезду. Я собрала все свое мужество и позвонила.

От нее узнала, что произошло. Громкий стук, шум, хлопанья дверей. Они пришли и забрали брата и госпожу Мейснер. Соседка также описала пару, которую видела у них. Должно быть, кузина Анни с мужем, которые поженились совсем недавно. Мы договорились, что они последуют за нами, если удастся сбежать в Бистрей. Судя по всему, хотели навестить нас еще раз и попрощаться.

Теперь и их забрало гестапо вместе с моим братом и госпожой Мейснер.

Мать. Она пришла, когда все снова стихло, а квартиру опечатали. Теперь она ожидала меня на расстоянии всего нескольких домов. Мама была в безопасности! Ей повезло. А брат?

Ральф никогда в жизни не находился в одиночестве. За те два месяца, что наша мать провела в гестаповской тюрьме, он был полностью сломлен. А теперь сам сидел в тюрьме. Мама была сильной, я могла представить, как она перенесет заключение. Но Ральф? Если бы с ним была хотя бы Анни. Тогда думать об этом было бы легче.

Соседка молчала, она позволила мне спокойно посидеть, не сказала ни слова по поводу того, что мне пора уходить. Мы сидели молча, каждая на своем стуле. Я не могла пошевелиться. Пришлось ждать, пока мужчина перед нашей дверью уйдет. Я была словно одурманена. Брат ушел, мой младший брат, который никогда никому ничего не сделал. Мой брат, который так чудесно играл на скрипке. Я словно видела его перед собой, как он зажимал скрипку под подбородком, серьезный и сосредоточенный. Точно такое же выражение лица было у него, когда он боксировал. Никто бы и не подумал, что Ральф хороший боксер, судя по тому, как он выглядел: в очках и с умным, внимательным взглядом. Он любил школу, учебу, в отличие от меня. Хотел учиться в вузе. Только теперь об этом и речи не шло. Все планы рухнули сами собой. Ральфа не было, и я даже не знала, увидимся ли мы еще.

Когда начало темнеть, я попрощалась. Я медленно спускалась по лестнице. Мужчины не было. Дверь оставалась опечатанной.

Не прошло и пяти минут, как я стояла в квартире, где должна была ждать мать.

Перед депортацией здесь жил Эгон Маркус. Кто-то сунул мне что-то в руку. Ее сумочка. Мягкая потертая кожа. Мамы больше не было. Трудно поверить, что ее больше нет, ведь эта сумка составляла с ней единое целое. Я открыла замок. Адресная книга, в которую мама заносила все важные адреса, когда прилагала усилия к нашей эмиграции. Янтарное ожерелье. Это все. Я искала письмо от нее, сообщение. Ничего.

Сообщение, которое прислала мама, осталось не на бумаге: «Береги себя. Постарайся изменить жизнь к лучшему».

Я покинула квартиру, вышла на улицу и побежала куда глаза глядят, мне было все равно. Почему мама не подождала меня? Она приняла решение в пользу брата. Если бы подождала, я пошла бы с ней. Разве я ей не нужна? Или мать надеялась, что я приму решение пойти с ней совершенно самостоятельно, добровольно, как это сделала она? Мама надеялась, что и я сдамся?

«Постарайся изменить жизнь к лучшему». Адресная книга могла быть полезна мне на нелегальном положении. Она этого хотела? «Береги себя» – возможно, это означало попытаться спрятаться и выжить. Может, она оттолкнула меня, чтобы я нашла в себе силы не следовать за ней, а скрываться одной.

Каждое решение, которое я могла принять, было ужасным. Сдамся ли гестапо или буду скрываться одна – я не знала. Чем больше предавала свою мать: тем, что покинула ее в беде, или тем, что не выполнила ее завещание, которое гласило: «Выживи!»?

Чувство вины пришло мгновенно. Из-за чего мы потерпели неудачу на этот раз? Через несколько часов мы могли бы сидеть в поезде в Бистрей.

То, что гестапо пришло именно в этот день, могло быть совпадением. А может, нас предали. Еще утром Ральф отвез чемоданы на вокзал – там кто-то проинформировал гестапо? Моя телеграмма – ее перехватили?

Мне единственной удалось сбежать. Означало ли это, что я виновна?

Я сняла еврейскую звезду с пальто, положила в карман и побежала по улицам, не оглядываясь. Чем дольше бежала, тем яснее становилось: в гестапо я не пойду. Был вечер. Постепенно холодало. Места, где я могла бы укрыться, не было. Все знакомые сами жили под угрозой ареста. Нужно было пережить ночь, чтобы мыслить яснее. Она была нужна мне. Только возможности поспать не осталось. Мозг работал медленно, все казалось застывшим, звучало приглушенно, нереально. Я автоматически ставила одну ногу перед другой. Не сесть ли на скамейку и не ждать ли утра. Только холод был такой, что, возможно, я не дожила бы до утра.

Вдруг я оказалась перед домом, где жили мои друзья – Зигги Хирш и его сестра. Он работал реквизитором в Культурбунд. Совершенно бессознательно я направилась к его дому, позвонила в дверь квартиры. Открыл Зигги.

– Марго! – воскликнул он, увидев меня. – Что случилось?

– Их забрали, – произнесла я.

В этот момент меня охватила ярость. Произнеся это, я больше не испытывала грусти, или апатии, или чувство вины, только бесконечный гнев. Плакать не было сил. Сестра Зигги обняла меня и крепко прижала к себе.

Наверное, думала, что я вот-вот упаду, однако в этот момент мне больше всего хотелось что-нибудь разрушить, ввязаться в драку, закричать. Но нельзя. Я уже подозревала, что отныне должна быть тихой, незаметной, что любое чувство, проявленное открыто, могло выдать меня.

– Мы поможем, – сказал Зигги. До этого никто не предлагал мне помощь. – Найдем способ.

Как бы мне хотелось услышать эти слова от матери. Хотя хорошо, что их вообще кто-то сказал.

Я хотела жить. Мне нужно было думать о себе. Вдруг я осознала, что ни в коем случае не поеду в Верхнюю Силезию, в лагерь, не зная, что меня там ожидает. Я хотела остаться в Берлине. Теперь я была полна решимости перейти на нелегальное положение.

В ту ночь я почти не спала. Это было состояние между сном и явью. Когда наступило утро, я была бодра. Все, что произошло за последние несколько дней, вдруг стало очевидным. Нужно действовать. Нужно покинуть дом друзей. Аресты происходили всегда около шести часов утра, никто не знал, кто в этот день значится в списке.

Зигги Хирш и его сестра покинули квартиру. Они пошли на завод, на принудительные работы. Мы попрощались до вечера. В то время эти слова приобрели совершенно иное значение: «До вечера – надеюсь!»

Раннее утро я встретила где-то на улицах. Люди спешили на работу. Все казались такими занятыми. У них было место, где их ожидали. К кому пойти? Кто мог бы помочь? Я знала только евреев. И вдруг пришло в голову: тетя Анна! Анна, которая хранила нашу мебель.

Ее дочь Марион была всего на месяц старше. Может, она поняла бы меня. Тетю Анну я знала не очень хорошо. Худая светловолосая женщина с узким ртом, которая мало разговаривала. Все в ней было узким и лаконичным. В нашей семье тетя Анна всегда оставалась чужой, возможно, не только потому, что была христианкой, но и потому, что не была немкой. Она происходила из Швейцарии. И именно это могло теперь пригодиться. Гражданке Швейцарии грозило бы гораздо меньшее наказание, если бы она помогла и спрятала меня.

Дрожа всем телом, я позвонила в ее дверь. Тетя Анна открыла. Увидев меня, она от удивления не проронила ни слова и забыла пригласить войти. Так что мы просто стояли в дверях.

– Ты в Берлине? – наконец произнесла она.

Я кивнула.

– Я думала, вы давно уехали. В Силезию.

– Их забрали. Мою мать и Ральфа.

Анна вздрогнула и выглянула на лестничную клетку.

– Входи!

Я рассказала, что произошло, во всех подробностях, без перерыва. И чем яснее все это произносила, тем отчетливее понимала, в какой беде нахожусь. У меня был лишь этот шанс. Я хотела, чтобы тетя Анна поняла меня. Только было невозможно определить, тронута она или опечалена, пока слушала меня. Возможно, я надеялась на что-то вроде проявления материнских чувств. Она выслушала меня до конца, не перебивая.

– И? – ее лицо оставалось неподвижным. – Что ты решила? Что мне для тебя сделать?

Я ждала этого вопроса.

– Я хочу спрятаться.

Она слегка покачала головой, неодобрительно, будто я сказал что-то очень глупое.

– Тогда почему ты здесь?

Я не поняла вопроса.

– У меня больше никого нет.

– Как я должна тебе помочь?

– Мне нужно укрытие.

– Если ты не готова помочь матери, я тоже не могу тебе помочь.

Я не понимала, что она имела в виду.

– Она в гестапо. Я ничего не могу для нее сделать. Как мне ей помочь?

– Тем, что пойдешь с ней.

Я опустила голову, будто тетя дала мне пощечину. Я ожидала утешения, жалости. Все это время я боролась с чувством вины. И сейчас она высказала именно то, о чем я не хотела думать: «Ты оставила мать в беде. Ты допустила, чтобы она пошла в гестапо одна. У тебя не хватило смелости сделать то же самое, что и она».

Я встала. И только сейчас поняла, что все это время сидела на нашем синем диване. Анна поставила его к себе в гостиную сразу после того, как забрала от нас. Казалось, он находился там всегда.

Я больше не смотрела на нее. Больше не хотелось видеть это лицо. И покинула квартиру, не сказав больше не слова.

Я вернулась к Зигги Хиршу и его сестре. Они были дома. Один день выигран, но завтра мы снова простимся, может, до вечера, может, навсегда. Мы часами сидели вместе и разговаривали.

– Мы найдем что-то для тебя, – сказал Зигги.

– Я знаю кое-кого на фабрике, у кого есть адреса тех, кто может помочь.

– А вы?

– Нас двое, это сложнее. У нас еще есть время. Тебе нужно действовать быстро. Здесь слишком опасно.

Спать легли поздно. Я была так измотана, что мгновенно уснула.

Проснувшись рано утром после глубокого сна без сновидений, я почувствовала – что-то изменилось. Вдруг я осознала, что должна оставить все позади. Я больше не ожидала никакой жалости или утешения.

На улице Комендантштрассе, недалеко от того места, где раньше находился Культурбунд, была парикмахерская, куда я пошла и покрасила волосы. И когда посмотрела в зеркало, показалась себе чужой. Это хорошо, я не хотела, чтобы меня кто-нибудь распознал. Хочу быть чужой для других и для себя.

Вечером вернулась в квартиру. Зигги и его сестра дома. Еще раз повезло.

За ужином Зигги сунул мне сложенный лист бумаги.

– Вот адрес. Запомни его и выброси листок!

На следующее утро мы снова прощаемся. И догадываемся, что это в последний раз. Несколько недель спустя, когда я уже на нелегальном положении, их арестуют во время «фабричной акции», когда тысячи евреев были захвачены вооруженными эсэсовцами и гестаповцами и вывезены с заводов на открытых грузовиках. В эти дни, в начале марта, полицейские прочешут город и арестуют без разбора всех, кто носит еврейскую звезду.

Спрятаться смогут немногие. Зигги Хирша среди них не окажется. Пойманные отправятся прямо в Освенцим.

Я звоню в чужую дверь где-то на западе Берлина. Мое первое укрытие. У полуеврея, который женат на христианке, как рассказал Зигги прошлым вечером. Больше я о нем ничего не знаю.

Дверь открывается. Мой помощник выглядит старше, чем я представляла. Ему около пятидесяти, у него лысина и усталые глаза. В квартире пахнет затхлостью, старой одеждой, холодной едой и животным.

Он водит меня по квартире. Первую дверь слева не открывает.

– Здесь живу я.

Далее мы входим в проходную комнату, «берлинскую комнату». Она большая, мрачная и скудно обставленная: стол, несколько беспорядочно расставленных стульев, старый комод. Один угол отделен потертой зеленой занавеской, закрепленной на веревке с помощью колец для занавесок. Мужчина отодвигает ее в сторону. Там узкая кровать, даже скорее шезлонг, с подушкой и шерстяным одеялом.

– Здесь вы будете спать!

В квартире есть еще две комнаты.

– Здесь живут квартиранты. Одинокий мужчина и пожилой господин с сыном. На данный момент все на работе. Днем будете в основном одна.

– Спасибо. Я могу что-то сделать?

– Поддерживать чистоту в квартире. Только самое необходимое. Время от времени убирать в комнатах. И на кухне.

Он ведет меня туда. Пахнет остатками еды и затхлой водой. Посуда для завтрака все еще на столе, среди груды использованных тарелок, чашек и столовых приборов. В раковине громоздятся покрытые коркой кастрюли и сковородки, а на полу куски хлеба и остатки яблок. Мой помощник готовит ужин, делится со мной едой, но я беру хлеб с собой в уголок, сажусь на кровать и ем. Потом ложусь спать.

Заползая под одеяло, я снова чувствую запах животного, который уловила вначале: одеяло пахнет собакой. Пытаюсь дышать ровно и скоро засыпаю.

На следующее утро встречаю пожилого господина и его сына на кухне за завтраком. Двое здороваются, кивая головой. Они жуют. Гора тарелок на столе выросла, они просто прибавили новую посуду. У меня нет никакого желания сидеть с ними – все равно не вынесу этого запаха. Я решаю сначала навести порядок.

В ванной нахожу ведро, немного мыла и старые обрывки ткани.

Начинаю с комнаты мужчин. Когда открываю дверь, на меня обрушивается оглушающая вонь. Повсюду разбросаны вещи. Таз, покрытый коркой, ночной горшок. Ведро стоит в углу, еле прикрытое старым подносом. В ближайшие дни я понимаю, что у этих двоих не только одна кровать, но и таз и ночной горшок. Содержимое обеих мисок выливается в ведро. В квартире есть ванная, но, кажется, они входят туда, только чтобы опорожнить ведро. Прежде чем решить, с чего начать, – с кровати, таза или пола, заваленного грязной одеждой, – внезапно краем глаза замечаю движение. Испуганно отшатываюсь. В противоположном углу комнаты что-то шевелится, в полумраке, там, где стоит кровать. Что бы то ни было, это дышит. На кровати кто-то лежит. Со смятых простыней поднимается голова. Собака. Огромная, лежащая на ворохе грязного постельного белья. За следующие недели я стала ценить ее общество больше, чем соседей.

Каждый раз, когда я вхожу в комнату для уборки, она дружелюбно помахивает хвостом.

Утром, когда все покидают квартиру, отправляюсь на кухню и пытаюсь убрать верхний слой горы вчерашней посуды с помощью воды и мыла. Каждый день сражаюсь с грязью, которая скапливается в квартире с почти волшебной скоростью.

Несмотря на это, у меня есть место для сна, еда, так что нет причин жалеть себя. Наоборот, я рада быть здесь. Даже если это и вызывает отвращение, я просто хочу, чтобы все осталось как есть.

Поскольку я скрываюсь, у меня нет продуктовых карточек. Живу за счет талонов моего помощника и того немногого, что он покупает на черном рынке. За это я благодарна. Мы почти не разговариваем. Я весь день в квартире, никогда не выхожу, мне не о чем разговаривать. Это не настоящая жизнь, а промежуточная, в которой каждый день происходит одно и то же. Все, что у меня есть, – воспоминания, и я не хочу ими делиться. Мой помощник, в свою очередь, ничего не рассказывает о себе, даже о том, где его жена-христианка, на которой он якобы женат. Мы оба так хотим. Чем меньше будем знать, тем лучше.

Иногда, когда я провожу весь день одна в большой тихой квартире, я думаю о 20 января. Мама и Ральф все еще в Берлине? Что стало с Анни и ее мужем, с госпожой Мейснер?

С тех пор прошло более двух недель. А будто вчера. Время остановилось. Думает ли мама обо мне? Была бы согласна с моим решением? «Береги себя». Ее послание занимает мысли, когда убираю, мою посуду, когда вечером лежу в постели. И еще одна фраза, которая всегда присутствует, прячась от слов мамы, подстерегает, когда не думаю об этом: «Ты должна была пойти с ней!»

Проходят дни, недели. Владельца квартиры вижу редко. Он уходит из дома по утрам и возвращается с работы поздно вечером.

Надеюсь, это место останется моим укрытием до конца. Я должна надеяться на это, если хочу выжить: на конец войны, на конец Гитлера. А потом? Об этом я не беспокоюсь. Просто хочу это испытать.

Время от времени мой помощник приносит домой газету. Он осторожно рассказывает о происходящем снаружи. «Все за Гитлера, – говорит он, – все». Кажется, в 1943 году никто в нем еще не сомневался. Мало надежды, что Германия скоро потерпит поражение.

Когда однажды днем раздается звонок, я ни о чем не думаю. Лежу на кровати в закутке. Один из квартирантов тоже дома. Я слышу, как он открывает дверь. Слышу чужие голоса, потом тишина. Встаю, отодвигаю полог и бегу к двери, чтобы посмотреть.

В коридоре двое мужчин, которых я не знаю. Жилец исчез. Мужчины одеты в гражданскую одежду, но я сразу догадываюсь, чего они хотят. Дверь квартиры открыта. Я не знаю, в каком направлении идти – обратно в квартиру или наружу. Так что просто остаюсь на месте – все равно не могу пошевелиться. Страх разрастается внутри, но я не паникую, а впадаю в своего рода транс, как тогда, 20 января, когда пробежала по лестнице мимо гестаповца. Один из мужчин окидывает меня беглым взглядом. Он спрашивает о моем помощнике:

– Он ведь здесь живет?

– Да, – отвечаю я. Кажется, я этого человека не интересую.

– Где его комната?

Показываю. Они распахивают дверь и заходят внутрь.

Я все еще не двигаюсь с места. Дверь квартиры широко распахнута, ничто не мешает сбежать. Слышу, как мужчины в комнате выдвигают ящики и открывают дверцы шкафов. Белье рвется: один, видимо, роется в кровати, другой обыскивает письменный стол, пишущая машинка со стуком падает на пол. Они тихо переговариваются. Я все еще не могу пошевелиться.

Выходят из комнаты. Вижу, как один что-то засовывает в карман. Другой запечатывает дверь комнаты.

– Это все? – кричит он на меня. Между собой они разговаривали тихо, а со мной обращаются так, будто я глухая. – У него есть еще комнаты?

Моего ответа он совершенно не ждет. Снова начинается шум. Они бегают по квартире, открывают все двери. Потом снова проносятся мимо меня, не говоря больше ни слова, и исчезают. В квартире сразу тихо. Угрожающе тихо. Я все еще стою. Они даже не спросили моего имени.

Я не могу здесь оставаться. Быстро собираю вещи. Драгоценности, которые я взяла с собой, потому что всегда носила их в кармане, лежат в шкафу владельца квартиры, он хранит их для меня. Теперь его комната опечатана. Я ненадолго задумываюсь, стоит ли вскрыть печать, потом решаю этого не делать. У меня в закутке лишь янтарное ожерелье, в чемодане под кроватью, вместе с адресной книгой.

Я боюсь, что гестапо наблюдает за лестницей, поэтому не решаюсь пользоваться парадной лестницей. Как и во многих берлинских квартирах, здесь есть черный ход, который ведет из кухни на лестницу для прислуги. По ней я, крадучись, спускаюсь во двор.

Бегу далеко к своему следующему укрытию. Адрес я получила от своего помощника задолго до того, как пришло гестапо. Экстренный адрес, который пришлось выучить наизусть. «Вдруг со мной что-нибудь случится».

Квартира расположена в Шарлоттенбурге, в северо-западной части Берлина, почти на границе со Шпандау. Часть пути проезжаю на метро. Я больше не ношу звезду, поэтому не нужно бояться, что меня кто-нибудь остановит. Надеюсь лишь на то, что нет контроля. Впервые за несколько недель я вышла из квартиры, дышала свежим воздухом, находилась среди людей. Скрип колес на рельсах, лица и запахи людей, все это казалось слишком громким, слишком сильным, слишком близким. Я привыкла к тихим звукам: тихим разговорам, звону посуды, чириканью птиц на дереве за окном.

Последнюю часть пути иду пешком. Улицы широкие, вдалеке вижу фабрику, большое здание из красного кирпича. На вывеске написано «Сименс». Здесь рядом работал мой брат.

Сворачиваю направо. Жилой район. Здесь расположены таунхаусы: современные жилые комплексы с внутренними дворами и садами, где цветут первые примулы. По тротуарам ходят женщины с полными сетками для покупок. Ребенок висит вниз головой на перекладине для выбивания ковров. Когда прохожу мимо, он подтягивается на руках, взлетает на перекладину и смотрит мне вслед.

Март. Обычный, солнечный, прохладный полдень. Нужно уточнить адрес. Эта часть города мне не знакома. Я вообще очень мало знаю о Берлине. Едва стала достаточно взрослой, чтобы передвигаться по городу самостоятельно, уже существовало так много ограничений, что мне больше нельзя было это делать. Новая помощница, похоже, ничуть не удивлена видеть меня.

– Я покажу твою комнату, – сразу же говорит она, – я же могу говорить тебе «ты»?

Ей за тридцать. Каштановые волосы тщательно уложены блестящими локонами. Она одета в красивую юбку и свитер и улыбается мне.

– Вы живете одна? – спрашиваю я. Не решаюсь говорить «ты», она кажется такой взрослой.

– Да, – отвечает женщина и ведет меня по коридору в маленькую комнатку, где есть кровать, шкаф, комод с зеркалом, стул и небольшой письменный стол. На кровати лежит чистое покрывало, на полу небольшой коврик. – Это гостевая.

Настоящая комната, для меня одной. Верится с трудом.

– Утром около половины восьмого я ухожу на работу. На кухне найдешь все, что тебе нужно. Полотенце возьми из шкафа.

– Мне нужно что-то делать? Прибрать? Почистить?

– Как хочешь. Я возвращаюсь вечером. Никому не открывай дверь.

И здесь я тоже весь день одна. Делать особо нечего. Квартира чистая, аккуратная и тихая, снаружи по улице редко проезжает машина. По утрам дети идут в школу, а мужчины – на смену в «Сименс». Я занята собой. Все, что делаю, – мою ли руки, вытираю кухонный стол или ем ломоть хлеба, – я делаю медленно и сосредоточенно. Не хочу делать ничего неправильного, ничего разрушать. Просто хочу как-то заполнить день.

Ночью прилетают летчики. Из-за заводов «Сименс» этот район особенно опасен, как объяснила помощница. Это первые авианалеты, которые я переживаю вблизи. Воют сирены, значит, вот они, самолеты.

В постели жду их, без сна, поскольку мне всегда мешают спать одни те же мысли. Я натягиваю одеяло на голову и затаиваюсь, пока все не закончится. Я не могу пойти в бомбоубежище. Никто не должен знать, что я здесь, никто не должен знать, что я вообще существую.

Женщина, которая прячет меня, всегда одна.

Вечером мы ужинаем вместе, затем исчезаем в наших комнатах. Иногда слышу, как она уходит куда-то поздно, обычно после девяти, и отсутствует до полуночи.

Однажды вечером моя помощница в очередной раз выходит из дома. Вскоре после этого ключ поворачивается в замке раньше обычного. Я в своей комнате. Слышу голоса: женский и мужской. Оба шепчутся, бегут по коридору. Грохочет жесть – видимо, кто-то споткнулся о подставку для зонтов. Моя помощница приглушенно смеется.

Решаю остаться в комнате. Кто бы ни был этот мужчина, лучше мне с ним не встречаться. Может, он знает, что я здесь, а может, нет. Тихо раздеваюсь и ложусь спать. Когда гашу свет, сразу становится совершенно темно из-за затемнения. Сворачиваюсь калачиком под одеялом, натягиваю его на голову, чтобы не слышать, что происходит в соседней комнате. Незнакомый мужчина в квартире – вот что заставляет меня испытывать больший страх, чем сирены и налеты авиации.

Вдруг в дверь стучат. Я ненадолго заснула, но, услышав стук, сразу же просыпаюсь в испуге. Вижу, как дверь медленно приоткрывается. Узкая полоска света ползет по половицам и ковру до тех пор, пока не доходит до крайнего столбика кровати. В итоге свет падает на одеяло.

– Ты уже спишь? – шепчет моя помощница.

– Нет.

– Вставай и пойдем со мной. Я тебе кое-что покажу.

Послушно встаю. Вместе мы идем по коридору. Яркий верхний свет ослепляет, я моргаю. И все еще в полном оцепенении.

У двери в ее комнату колеблюсь.

– Пойдем, – повторяет она. Затем хватает меня за руку и улыбается. Только сейчас я замечаю, что на ней нет ничего, кроме ночной рубашки.

Она не отпускает мою руку, пока мы не оказываемся перед ее кроватью. Затем она садится на край.

В постели лежит мужчина. Он откинулся на подушки и согнул одну ногу. Я замечаю, что его грудь обнажена.

– Устраивайся поудобнее, – мягко говорит женщина.

Я очнулась. До сих пор она никогда ничего от меня не требовала. Так вот какова плата за ее помощь. Ответная услуга.

Я стою перед кроватью, зная, что нужно сделать выбор: остаться или уйти. Если хочу остаться, должна буду делать то, что до недавнего времени мне никогда не пришло бы на ум. Дошла ли я до того, что хочу заплатить эту цену?

– Как тебя зовут? – спрашивает мужчина и садится. Я поворачиваюсь, бегу обратно в свою комнату и закрываю дверь. Нужно уходить, этой же ночью.

Постепенно я осознаю: мои помощники всегда будут ожидать чего-то взамен – работы, денег или чего-то большего. Я знаю, что я красивая. Раньше я никогда не думала о том, какое впечатление произвожу на помощников: девушка, полностью находящаяся в их руках, которая никогда не будет им противоречить. Внезапно вижу себя их глазами. Они намного старше и опытнее. У меня были дружеские отношения с мужчинами, но все всегда оставалось совершенно безобидным. Уже в первом укрытии у меня возникала некомфортная мысль, что приходится жить с незнакомыми мужчинами. Только от женщины я подобного не ожидала. Когда я снимала пальто с крючка, она вдруг появилась передо мной, уже надев утренний халат. Наблюдает, как я застегиваю пальто. И вот я стою со своим чемоданчиком в руке.

– Я ухожу.

Вместо ответа дает мне записку. Новый адрес.

Внизу, на темной улице, я притаилась в подъезде и дождалась утра. Пускаюсь в путь. Я знаю улицу, которая написана на листке. Она тоже в Шарлоттенбурге. Запоминаю имя и номер дома. Затем разрываю листок на мелкие кусочки и бросаю в водосток.

Открывает мужчина. Уже пожилой, ему, наверное, за шестьдесят. Откуда-то из квартиры доносится женский голос:

– Кто там?

Мужчина приглашает кивком войти и закрывает за мной дверь.

– Вы не можете здесь остаться, – говорит он вместо приветствия.

Пожилая женщина идет к нам по коридору. Я называю имя помощницы.

– Передает вам привет!

Это звучит неуместно, как-то не к месту, но я не знаю, что еще сказать. Я уверена, что они отошлют меня обратно прямо сейчас.

– А, – говорит женщина, – да, тогда заходите.

Оба удивлены, но, похоже, не совсем застигнуты врасплох. Они часто принимали скрывающихся людей? Возможно, не ожидали, что им кого-нибудь пришлют.

Мужчина еврей, его жена христианка – так называемый привилегированный смешанный брак. Ему около шестидесяти лет, он зубной врач. После запрета на профессию ему больше не разрешается заниматься практикой. Это он рассказывает, когда мы сидим за кухонным столом и пьем солодовый кофе.

Я провожу у них весь день. Решила остаться, пока меня не попросят уйти. Дом большой, стараюсь двигаться как можно незаметнее и сторонюсь обоих. Беру книгу с книжной полки в коридоре, сажусь на кухне и читаю.

Постепенно наступает вечер. До сих пор меня не отослали. Никто не говорит в лицо, что я должна уйти. В какой-то момент женщина накрывает на стол для ужина. Ставит тарелку и для меня. Я ем молча и жду, что произойдет. Уже почти восемь часов вечера. Чем позже, тем больше надежды, что меня оставят переночевать.

Женщина убирает посуду со стола и начинает ее мыть. Я беру полотенце и вытираю тарелки. Когда заканчиваем, она развязывает фартук и предлагает мне пойти с ней.

– К сожалению, у нас нет кровати для гостей.

Она ведет меня в мужскую комнату. Там стоит широкое, темно-красное кресло с подставкой для ног. Женщина указывает на него.

– Вот. Спокойной ночи!

Затем уходит.

Тяжелые шторы задернуты, окна уже затемнены. На маленьком круглом столике рядом с креслом горит латунная лампа с зеленым абажуром. В углу тяжелый резной письменный стол, на полу толстые ковры. Пахнет сигаретным дымом и лавандой. Комната излучает тепло, уют, и все же я чувствую себя бесконечно одиноко. Стараюсь устроиться как можно удобнее, опускаюсь в кресло и подтягиваю колени. Лампу оставляю гореть. Этой ночью я не хочу спать в темноте.

Внезапно слышу какой-то шум, тихий скрип. Сначала пугаюсь. Потом вижу, что это кошка, которая толкнула дверь и пробралась в комнату.

Она бело-серая. Перед креслом останавливается и спокойно смотрит на меня янтарно-желтыми глазами. Некоторое время трется о ножки кресла, потом прыгает мне на колени, несколько раз поворачивается вокруг себя и сворачивается.

Так мы сидим всю ночь. Я поглаживаю гладкую теплую шерсть, и кошка слегка мурлычет. Она составляет мне компанию до утра. Ее тепло на моих коленях дает спокойствие. Впервые с тех пор, как я прячусь, я чувствую что-то вроде утешения. Остаюсь еще на одну ночь, и еще на одну, и кошка всегда спит у меня на коленях.

Однажды утром доктор говорит, что мне пора идти. И снова я получаю адрес.

– Простая женщина, – говорит он, – но готова помочь и добрая.

Я беру чемодан и прощаюсь.

– Всего наилучшего, – произносит жена доктора. Потом за мной закрывается и эта дверь.

Уже давно я иду по чужим улицам, по незнакомому району. Это рабочий район. Ни метро, ни трамвай сюда не ходят. Дома серые, улицы грязные и слабо освещенные. Еще зима, темнеет рано, холод проникает сквозь пальто. Наконец-то нахожу улицу, номер дома, который ищу, и вхожу на лестничную клетку. В подъезде горят лишь несколько ламп зеленоватым светом. Пахнет капустой и нищетой.

На двери обнаруживаю фамилию, которую ищу. Внутри тихо. Нажимаю на звонок – пронзительный звук, такой неожиданно громкий, что я вздрагиваю. Жду. Никто не открывает. Уже вечер, не хочется ночевать на скамейке в парке или в подъезде дома, так что останусь там, на месте. Едва сажусь на лестничную площадку, как гаснет свет. Я встаю и нажимаю на выключатель, свет вспыхивает с жужжанием, затем снова гаснет. Очень холодно, мерзну, устала и хочу есть. Я не уверена, что получу у этой женщины какую-нибудь еду – если она вообще сегодня появится. Время тянется бесконечно.

Наконец на лестничной клетке раздаются шаги, мужчина и женщина поднимаются по лестнице и останавливаются прямо перед дверью, в которую я звонила. Женщина достает из кармана ключ и отпирает дверь. Она не обращает на меня внимания, хотя я сижу на ступеньке лестницы прямо позади нее.

– Добрый вечер! – встаю. – Я Марго.

Она пожимает руку, которую я протягиваю. Не задает дальнейших вопросов, будто готова к моему приходу. Как этих людей зовут, женаты ли они, я не знаю. Да и не хочу знать. Вместе мы входим в квартиру. Рядом с дверью кухня. Там кровать.

– Здесь спим мы, – говорит женщина. Затем открывает еще одну дверь. – Это твоя комната.

Совершенно темно, невозможно ничего рассмотреть. Затем женщина зажигает крошечную лампу в углу на полу. Изразцовая печь, стол и стул, больше мебели нет. И кровать: узкая, выглядит продавленной и шаткой, но настоящая кровать! Я смертельно устала, хочу только спать. Да, и есть, только сейчас это неважно. Женщина в любом случае не предлагает ничего поесть.

– В туалет придется проходить через кухню, – добавляет она, и меня это тоже не беспокоит. Я просто хочу спать.

Дверь закрывается на замок, и я остаюсь одна. Быстро раздеваюсь. В комнате холодно, изразцовую печь не топили. Заползаю под одеяло и жду, когда придет сон.

За стеной, на кухне, тоже тихо. Но через некоторое время раздаются звуки. Слушать их не хочется, натягиваю на голову одеяло, однако думать о сне уже и не стоит. Тем не менее я рада, что лежу в настоящей постели. Стараюсь не думать о тех двоих в кухне и как-то заснуть. Однако, едва начав засыпать, снова пугаюсь: что-то ползет по мне. Я хочу заснуть любой ценой, ворочаюсь, не открывая глаз, но ползание и зуд не прекращаются. Наконец встаю и снова одеваюсь: чулки, брюки, свитер, даже зимнее пальто. Сажусь на стул. Включить свет не решаюсь.

Всю ночь провожу на стуле, закутавшись в пальто, и с тоской вспоминаю прошлые ночи, когда сидела в теплой комнате на мягком кресле, в компании дружелюбной кошки.

Через несколько часов подхожу к окну. Может, уже утро, а я утратила всякое чувство времени. Немного отодвигаю картонку, которой затемнено стекло. На улице царит мертвая тишина. Наверное, только недавно была полночь, и до рассвета придется ждать еще много часов.

В какой-то момент сквозь тонкую щель пробивается бледный утренний свет. Я встаю. Сейчас можно наконец отодвинуть затемнение. Когда в комнату проникает дневной свет, я вижу, что все постельное белье испещрено красными пятнами – кровью убитых паразитов. Стена тоже покрыта мелкими брызгами крови насекомых, которых, по-видимому, раздавил мой предшественник. Клопов. Позже я снова с ними встречусь.

Очевидно, я не первая, кто спал на этом постельном белье. Подушка в центре пожелтела, край покрывала грязный и протертый до нитей. Я уже поняла, что для выживания на нелегальном положении нужно смириться со многим. И вдруг понимаю: здесь не продержусь. Как бы глупо и безрассудно это ни было, нужно уходить. Мне противна эта квартира. Пытаюсь оправдывать свое решение перед собой: кто знает, сколько эта женщина вообще будет терпеть меня рядом. Возможно, у нее вообще нет средств, чтобы содержать меня в течение длительного времени.

Утром я исчезаю. Одна дверь закрывается, другая открывается. Одна жизнь закончилась, начинается новая. Я готова окунуться в эту новую жизнь. Путь туда пропадет в пустоте. Мои шаги стихают, пока я еще иду.

Что это за люди – те, к которым я прихожу? Я их никогда раньше не видела, и все же в ближайшие дни, недели, месяцы они будут главными в моей жизни – может, люди, которые спасают меня.

Я живу настоящим моментом, следующими часами, следующим днем. Каждое прощание – это прощание навсегда. Помощников, которых я покидаю, я больше никогда не увижу. Нужно забыть их имена, их адреса. Чем меньше знаю, тем меньше могу рассказать. Что это за люди? Я их не знаю, не понимаю, неизвестно, что заставляет их помогать мне. Что они хотят от меня? Чего я от них хочу? Я не сомневаюсь в них. Все они против Гитлера, это мне известно. Однако они всего лишь люди, никакие не герои.

Я снова в западной части Берлина, в одном из переулков Курфюрстендамм. Давно здесь не проходила. Тогда была осень, мостовая блестела от дождя. Теперь весна. Широкие тротуары, деревья, достающие почти до третьего этажа многоквартирных домов, балконы с коваными железными перилами – все это мне хорошо знакомо. Мы прожили здесь восемь лет – мама, Ральф и я. На мгновение кажется, будто я веду совершенно нормальную жизнь, как и все люди вокруг.

Квартира, где я должна появиться, находится в бельэтаже. У меня есть адрес последней помощницы. Квартира одинокой женщины, как мне сказали перед уходом с предыдущего места. Вот почему я поражена, когда открывает мужчина, который небрежно машет мне рукой. Я вхожу в длинный темный коридор. Дверь слева ведет на кухню, а напротив – в большую комнату с балконом. Другие располагаются слева и справа от коридора, двери закрыты.

Вхожу в комнату с балконом. В первый момент я сбита с толку. Там полно людей. Некоторые сидят у большого стола и играют в карты.

Женщина встает, когда видит меня. Ей около пятидесяти. Мы выходим в коридор, чтобы не слышали остальные.

– Не бойся, – говорит она, – просто веди себя совершенно нормально. Никто не знает, кто ты, и даже если догадаются, волноваться не будут.

У нее широкое, немного раскосое лицо и маленькие настороженные глазки.

– Гостевая комната в самом конце коридора слева.

Через несколько дней я понимаю правила нового укрытия. У моей помощницы бывает много гостей. С ними она всегда сидит в комнате с балконом, которая выходит на задний двор. Вокруг большого стола стоят диван и много стульев и кресел. Играют в карты и много курят.

Я пытаюсь не выделяться, но, кажется, и так никого не интересую. Все просто принимают факт моего присутствия. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть, что все эти люди смотрят на меня каждый день, после четырех недель в тихих уединенных квартирах, среди тех, кто почти не разговаривал со мной. И с каждым днем чувствую себя увереннее.

Теперь я, кажется, знаю, почему моя помощница рискует, пряча меня.

Часто в гости приходит мужчина, с которым у нее, похоже, очень доверительные отношения. Он приходит лишь тогда, когда больше никого нет, и тогда они перешептываются. В моем присутствии никогда не говорят о политике, но я уверена, что оба – члены сопротивления. Наверное, поэтому она и прячет меня. Может, я не первая, хотя создается впечатление, будто это рассредоточенная сеть, которая до сих пор удерживала меня снова и снова. Очевидно, среди людей, настроенных против Гитлера, распространяются адреса тех, кому можно доверять, готовых помочь прячущимся евреям.

Хотя решения помощников принять меня довольно спонтанны. Часто они сами боятся или находятся в опасности, как мой первый помощник или христианско-еврейская супружеская пара, у которой я провела несколько ночей. Все остальные, кто меня скрывает, – не евреи. Я доверяю им, потому что они помогают мне.

Все чаще и чаще мужчина, с кем часто перешептывается моя помощница, ищет моей близости. Постепенно становится тревожно.

– Он что-то знает?

– Знает все.

– Все?

– У меня нет от него секретов.

С этого дня мы часто сидим вместе в большой комнате с балконом и разговариваем. В основном на безопасные темы, но иногда и о войне. Авианалеты стали более интенсивными. Почти каждый день раздается сигнал тревоги. «Берлин больше не безопасен, – говорит мужчина, – через несколько недель я перееду с семьей в деревню».

В его присутствии я чувствую себя неловко. Почему он интересуется мной? Он что-то хочет? Тем не менее я доверяю ему, поскольку он знает, кто я, не надо притворяться, следить, чтобы не выдать себя.

Однажды я рассказываю ему обо всем, что произошло с того дня, когда гестапо арестовало мою мать и брата, о меняющихся укрытиях.

– Здесь ты в безопасности, – успокаивает он.

– Я тоже чувствую себя в безопасности. Только не на улице. Я всегда боюсь, что это увидят. Что я еврейка.

– Ты не выглядишь явной еврейкой.

– Я всегда боюсь, что кто-нибудь заметит. Мой нос, например…

– А что с твоим носом?

– Разве он не еврейский? По-моему, он подозрительный, довольно длинный.

Он долго смотрит на меня сбоку. Взгляд мне неприятен. Жаль, что я затронула эту тему в разговоре с ним.

– Красивый нос, но, если считаешь, что он слишком еврейский, с этим можно что-то сделать!

Я не понимаю.

– Я знаю одного человека, врача. Он учился у доктора Жозефа. «Жозефа-носа». Он бы все сделал, просто нужно принять решение.

Мне не надо долго думать. Я сразу готова. Операция – это вам не крашеные волосы и оторванная еврейская звезда. Несколько порезов, и я больше не та Марго, которой была раньше.

– Но у меня нет денег.

– В этом нет необходимости. Я с ним поговорю.

Придя в следующий раз, мужчина дает мне адрес врача.

– У меня для тебя есть еще кое-что.

Он кладет мне что-то в руку, крошечный прохладный предмет, граненый на ощупь.

Это подвеска, маленький серебряный крестик.

– Это моей дочери. Всегда надевай его поверх свитера. Люди видят это и даже не задумываются, что ты не христианка.

Поскольку подходящей цепочки у меня нет, вяжу крючком узкий шнурок из пряжи, на котором вешаю крест на шею. Теперь он защищает меня, как талисман, когда я выхожу на улицу.

Врач практикует в многоквартирном доме времен грюндерства, также на западе Берлина. Рядом с входной дверью висит эмалированная табличка: «Отоларингология и хирургия».

Я решила сделать операцию, не представляя ни на мгновение, что при этом со мной происходит, какие могут возникнуть осложнения. В случае кровотечения или инфекции без документов я даже не смогу обратиться в больницу. Я понимаю это только сейчас. С легкой дрожью в коленях поднимаюсь по деревянной лестнице к частной клинике. Кроме врача и медсестры, в клинике никого нет, комната ожидания пуста. Доктор вежливо приглашает меня в диагностический кабинет. Он относится ко мне как к обычной пациентке, прослушивает сердце и легкие, измеряет кровяное давление, затем осматривает нос. От человека, который договорился об операции, я знаю только, что этот врач – в прошлом ассистент знаменитого «Жозефа-носа»: Жак Жозеф был пластическим хирургом и в двадцатые годы профессором берлинской клиники «Шарите». Доктор Жозеф разработал особый метод ринопластики и после 1918 года прооперировал многих бывших солдат, вернувшихся с войны с изуродованными лицами. Его новая технология оказалась настолько успешной, что к нему приезжали люди издалека, в том числе евреи, которые хотели избавиться от предполагаемого клейма «семитского» носа. Должность ординарного профессора ему предложили только при условии, что он обратится в христианство. Жак Жозеф отказался. В конце концов он все же получил должность. В 1933 году вступил в силу запрет на профессиональную деятельность для евреев-врачей. Многие его коллеги, которые не были евреями, ассистенты и сестры пытались заступиться за Жака Жозефа – все напрасно: отныне ему не разрешалось ни практиковать, ни преподавать.

Врач, который должен сделать мне операцию, по-видимому, один из его бывших помощников, неевреев. Возможно, именно этот опыт заставляет его безвозмездно помогать таким людям, как я. Сестра, которая ему ассистирует, тоже раньше работала у доктора Жозефа. Внимательно осмотрев мой нос, врач показывает фотографии других пациентов до и после операции.

– Вы распознали бы, что эти носы прооперированы? – с гордостью спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я.

– Мы сделаем вам маленький хорошенький носик, который подойдет к вашему лицу. Вы будете думать, что всегда ходили с таким.

Операция проводится в частной приемной с помощью медсестры. Доктор делает мне укол местной анестезии. Я чувствую проколы, потом лицо немеет. Во время операции закрываю глаза, но не сплю и все слышу: звуки костной пилы, сверление. Чувствую, как пилят и тянут, доктор дергает меня за голову, и я пытаюсь не представлять, что сейчас происходит. В какой-то момент все заканчивается, сестра накладывает повязку.

Я должна немедленно встать, опираясь на сестру. Она вызывает такси и проводит меня вниз. Вместе мы спускаемся и отъезжаем.

Я все воспринимаю сквозь туман. Постепенно наркоз проходит, чувствую жгучую боль в носу. Я не решаюсь прикасаться к повязке, но нос, кажется, превратился в бесчувственный деформированный комок.

Такси останавливается перед домом, которого я не знаю. Из последних сил поднимаюсь по лестнице. Дверь в квартиру открывается. Женщина приводит меня в комнату с чистой постелью. Меня раздевают, укладывают и укрывают, как маленького ребенка. Чувствую только свой нос и голову, в которой пульсирует тупая боль. В какой-то момент засыпаю.

Примерно в течение недели сестра приходит каждый день, меняет повязку, ухаживает за мной и дает поесть. Повезло: раны заживают хорошо, и через несколько дней снимают швы. Теперь об операции напоминает лишь небольшой пластырь. Я впервые осторожно ощупываю нос и рассматриваю его в зеркало. Он стал короче и уже, но не слишком. Длинная переносица и кончик, которые до этого были слегка опущены, исчезли. Лицо выглядит мягче, чем прежде. И все же это мой нос. Мой новый нос. Он принадлежит мне, той, кто я теперь есть.

Возвращаюсь в свое укрытие. Чтобы что-то делать для помощницы, я каждый день убираюсь и готовлю чай для гостей. Человека, который договорился об операции, не вижу давно. Однажды у нас особенно много посетителей, и, как всегда, они играют в карты. На этот раз пришел и пожилой господин, которого я видела пару раз. От помощницы знаю, что он еврей, однако мы с ним не разговаривали. Будто избегали присутствия друг друга, словно эта встреча может поставить нас под угрозу.

Весь день люди приходят и уходят. Когда снова раздается звонок, я иду к двери, потому что все остальные заняты. Свет в коридоре не горит. Открыв дверь, я узнаю силуэты двух мужчин.

Двое мужчин! Даже не переводя дыхания, снова закрываю дверь до щелочки и бегу обратно в комнату с балконом. Нужно выиграть время. Быстро подхожу к помощнице.

– Гестапо, – шепчу ей на ухо. Она тут же встает и выходит в коридор, чтобы перехватить мужчин.

Затем ищу пожилого еврея. Он сидит в кресле в дальнем углу и курит сигару.

– Пойдемте, – шепчу я. – Гестапо здесь!

Мужчина колеблется, затем следует за мной к балкону. Квартира на первом этаже. Чужие голоса доносятся до нас из коридора, становятся громче, медленно приближаются. Я встаю на перила, перелезаю через парапет, держась обеими руками за перила. Прыгаю. Колени подгибаются.

Я благополучно приземляюсь, ненадолго поднимаю голову и вижу, что мужчина все еще стоит у балконной двери. Наши взгляды встречаются, потом он отворачивается – не хочет выдавать меня. Кто-то зовет его. Я вижу, как его голова исчезает, и прячусь в боковой вход. Можно было бы прижаться к стене и выйти со двора через дверь, ведущую на улицу, но я боюсь, что там пост гестапо.

Остаюсь на месте и жду. Уже май, воздух теплый, в конце концов, не замерзну. Жду долго. Сначала по-прежнему слышу громкие голоса из квартиры, но затем все затихает.

В какой-то момент кто-то шепчет мое имя – помощница.

Она перегибается через балкон, ищет меня во дворе. Выхожу из тени у входа в дом.

– Поднимайся, – зовет она приглушенным голосом. – Ушли!

Мы садимся за большой стол. Она, обычно такая спокойная и решительная, вся бледная от волнения. Руки дрожат, когда тянется к своей чашке. Чай уже остыл, но она все равно пьет его маленькими глотками.

– Спрашивали о тебе. О девушке, которая открыла дверь. Я сказала, что это была я. Не хотели верить. Тогда проверили каждого и, видимо, забыли о тебе. У всех были действительные документы, кроме нашего друга. Его забрали.

Они нашли жертву. Меня снова пощадили. Почему? Чья рука вела меня? Божья? Или моей матери?

– Что со мной будет?

– Тебе нужно покинуть это место.

Она садится к телефону и пытается дозвониться до мужчины, который договорился об операции на носу. Через полчаса он здесь.

Они обсуждают мой переезд на новое место. Говорят так, будто меня вообще нет.

– Есть только одно решение, – говорит мужчина. – На следующей неделе мы едем в деревню, и я заберу ее с собой.

В ближайшие дни я больше не показываюсь в комнате с балконом, весь день остаюсь в маленькой комнатке, где и сплю. Несколько раз езжу с новым помощником в деревню, еще до окончательного переезда, чтобы перевезти кое-какие вещи в новый дом. Хотя, кажется, главное для него, что оба мы отсутствуем в течение дня. Очевидно, он боится гестапо почти так же сильно, как и я.

Мы ездим поездом. После операции я стала меньше бояться толпы. Шрамы зажили хорошо. С новым лицом я могу перенести поездки в поезде, взгляды людей, проверки билетов. Под защитой нового носа и серебряного крестика мы регулярно курсируем между Берлином и небольшой деревушкой в Бранденбурге. Иногда я задаюсь вопросом, почему мой защитник делает все это для меня. В купе поезда он садится близко, наши руки или бедра соприкасаются. Он делает мне скрытые комплименты. Каждый раз я радуюсь, когда совместные поездки заканчиваются. Действительно ли я в безопасности в его присутствии? Он пытается казаться веселым и уравновешенным, но часто тайком оглядывается и вздрагивает, когда видит униформу. Иногда мне кажется, он тоже в бегах, как я. А если гестапо арестует его и найдет меня? Когда мы стоим на платформе в ожидании поезда, ощущение, что за нами наблюдают.

Чем ближе день переезда, тем чаще мне вспоминается вся наша мебель, которая все еще стоит у тети Анны. Я думаю о синем диване, на котором сидела в тот январский день, словно незваный гость. Эта мысль не оставляет меня.

За день до переезда спрашиваю своего помощника, не могли бы упаковщики мебели заехать сначала к тете Анне и взять нашу мебель.

– У тебя есть ее номер телефона?

Достаю из сумочки маленькую адресную книжку мамы. Там записан и номер тети Анны.

– Не волнуйся. Мы заберем твои вещи.

Настал день переезда. Выхожу из дома рано, держа в руках листок с адресом, по которому мой помощник живет со своей семьей. Я еще ни разу не видела его жену и дочь. Как они будут реагировать на то, что совершенно чужая женщина будет отныне жить с ними? Сворачивая на улицу, уже издалека вижу, что упаковщики заняты. Действительно: среди всех этих чужих вещей в кузове грузовика стоит наша мебель! Я узнаю синий диван, большой чемодан с латунной фурнитурой, маленький комод из спальни матери. Я так рада видеть все это снова, что лишь позже замечаю, что рядом нервно расхаживает взад и вперед женщина. Должно быть, жена моего помощника. Самого его не видно. Я подхожу и останавливаюсь прямо перед ней. Ее лицо красное и опухшее. Очевидно, она плакала.

– Я – Марго.

Она кивает. Затем коротко всхлипывает.

– Его забрали сегодня утром.

– Забрали?

– Позвонили в дверь. Я думала, это упаковщики. Его арестовали.

Внутри меня все сжимается, желудок, сердце. Мне страшно. Мне жаль эту женщину, как ее утешить?

– Он вернется, – говорю я, – обязательно вернется. Он найдет выход.

Она смотрит на меня отчаянно, но решительно.

– Мы сделаем все так, как он планировал. Все равно поедем. Он сказал отправиться в деревню и взять с собой девушку.

Снова плачет. Я не отваживаюсь обнять ее. В голову приходит ужасная мысль: не моя ли это вина? Возможно, всего этого не произошло бы, если бы я не попросила забрать нашу мебель у тети Анны. Еще накануне вечером мой помощник разговаривал с ней по телефону. Она донесла?

Я не могу это отменить. Слишком поздно. Мы трое предоставлены сами себе: жена, дочь и я. Они не сомневаются, что я могу остаться. Он так хотел, и это важно. Они не отправят меня назад.

Переезжаем в деревню все вместе. Дом невзрачный: серая штукатурка, позади наполовину заросший сад. Он немного в стороне от деревни, у реки, а слегка покатый участок с садом доходит до самого берега. Чтобы туда попасть, нужно спуститься со станции к реке, где нас перевезет лодочник. Паром представляет собой плоскодонку: вместо того чтобы грести, лодочник стоит прямо на корме и толкает ее вперед, снова и снова вонзая длинный деревянный шест в илистое дно и упираясь им. Это медленное, спокойное путешествие по почти неподвижной воде.

Я живу прямо под крышей, в маленькой комнатке с наклонными стенами. Грузчики перетащили туда остальную мебель и чемоданы. Выглядит как склад, но я рада, что при мне не только янтарное ожерелье и адресная книга. Воспоминания о нашей прошлой жизни возвращаются. Я даже могу прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. Ночью сплю на синем диване.

Уткнувшись лицом в обивку, я, кажется, могу различить запахи каждой отдельной квартиры, в которой диван когда-либо стоял. Закрываю глаза и вижу все перед собой. Еще у меня есть фотография Филиппа Левина. Когда я начала скрываться, она все еще находилась в моем кошельке, я просто забыла ее там после сильных любовных переживаний. Теперь достаю фотографию и засовываю в щель между подушками дивана. Иногда прикасаюсь к ней двумя пальцами, вынимаю и смотрю. Тогда я была обычной девушкой, несчастной от любви, напилась в первый раз и почти преисполнилась бесконечным страданием. Теперь же просто хочу выжить.

Живу только для себя, только ради следующего дня, помогаю по дому и в саду. Разговариваю почти исключительно с дочерью моей новой помощницы. Сама женщина всегда дружелюбна ко мне, но выглядит подавленной. Между тем мы очистили сад от сорняков и посеяли горох, морковь и салат. Лето 1943 года. У стены дома цветут мальвы. Если бы кто-нибудь посмотрел через забор, то увидел бы трех совершенно обычных женщин, работающих в саду. Дочь разговаривает весь день. Ей семнадцать лет, красивая девушка с длинными светлыми косами, которая обращается со мной как со старшей подругой или сестрой. Мы с помощницей работаем рядом молча. Она не заставляет меня чувствовать себя обузой для нее, однако беспокоится о муже, я вижу. И не знаю, как ее утешить.

О нем ничего не известно. Возможно, тогда меня не обманывало ощущение, что за нами наблюдают. Чем дольше я здесь, тем больше нарастает страх. Подходящее ли это укрытие для меня? В гестапо его наверняка будут допрашивать. В конце концов он, возможно, меня предаст.

До сих пор мне везло. На этот раз не хочу полагаться на уверенность в этом. Даже если это означает, что придется все бросить, все, что осталось у меня от семьи. Они были так важны: мебель, лампы, картины. Теперь я боюсь, что это станет балластом. Вещи помешали маме вовремя спасти нас. Не хочу повторять ошибку.

Помощница не хочет меня отпускать.

– Я обещала! Подожди еще немного. Пока он не вернется.

Что мне сказать? Что я сомневаюсь, что он вообще вернется?

– Мне нужно новое укрытие.

Она колеблется.

– Может, у меня есть адрес. Две сестры. Я с ними не знакома, но думаю, они подойдут.

На следующее утро она быстро завтракает, надевает шляпку и прощается:

– До вечера!

– Куда ты? – испуганно спрашивает дочь.

– В Берлин.

Остаюсь в доме. Я больше не выхожу в сад, не хочу, чтобы меня видели в этот день, надеюсь, мой последний день здесь. Немного похоже на то, что меня уже нет. Ранним вечером женщина возвращается. Она входит на кухню, когда я сижу за столом и чищу горох, чтобы успокоиться. Короткий кивок.

– Они знают, что ты придешь.

Сразу же иду в комнату под крышей и пакую чемоданчик. Одежда, несколько фотографий, янтарное ожерелье и адресная книга. Остальное на месте.

– Как быть с мебелью? – спрашивает девушка.

– Сохраните ее для меня, пока все не закончится.

Когда уже стою у двери, она протягивает мне фотографию своей дочери.

– На память.

В последний раз иду по тропе вдоль реки, спускаюсь к маленькому причалу, к которому приходит паром.

Я единственный пассажир. Даю паромщику монету, он хватает мою руку, чтобы помочь сесть.

Послеполуденное солнце блестит на поверхности воды. Все тихо, за исключением поскрипывания дерева о дерево, когда паромщик скребет шестом по стенке лодки, и тихого плеска волн на носу. Сижу неподвижно с чемоданчиком на коленях, подставив лицо солнцу. Так что я почти могу представить себя в лодке на озере Шармютцельзее, в один из долгих летних дней детства. Потом приходит в голову, что я оставила фотографию Филиппа Левина. Как ни странно, сейчас мне больше всего жаль именно ее.

Новое укрытие снова на западе Берлина. Сестры мне сразу понравились. Старшей около пятидесяти, она излучает спокойствие и уравновешенность. Младшая – маленькая и худощавая, с жидкими каштановыми волосами, всегда в движении и нервно смеется. Сестры сразу же говорят со мной откровенно обо всем, в том числе и о Гитлере. Их ненависть к нему фанатична. Об этой квартире у меня остались только смутные воспоминания, хотя я, должно быть, пробыла там очень долго: паноптикум из комнат, переходящих друг в друга таинственным образом.

Комната младшей сестры – первая прямо у входной двери. С ней я делю большую двуспальную кровать. Посреди комнаты стоит стол, у стены – массивный шкаф. В моем воображении вход в спальню старшей сестры через него. Младшая сразу же относится ко мне как к близкой подруге, делает комплименты.

– У тебя красивые волосы, – говорит она однажды вечером перед сном. – Хочешь, причешу тебя?

Я чувствую кончики холодных, дрожащих пальцев, словно прикосновение перышка или проплывающей мимо рыбы. В какой-то момент она откладывает расческу в сторону. Молча мы ложимся спать, и она тут же гасит свет. Я лежу на спине с открытыми глазами и прислушиваюсь к ее дыханию. Сначала поверхностное и легкое, затем становится спокойным и ровным, но я не могу избавиться от мысли, что она притворяется.

Мне тут нравится и очень хочется остаться здесь. Следующие несколько дней живу в неопределенности. Они отошлют меня? Младшая сестра, как всегда, весела, избегает моего взгляда.

Через некоторое время узнаю о сестрах больше. У них есть еще братья, сестры и племянница примерно моего возраста – живет за пределами Берлина, замужем и имеет ребенка. Чтобы была возможность предъявить документы в случае чрезвычайной ситуации, я могу использовать ее свидетельство о рождении.

Оно без фотографии, при проверке не принесет особой пользы. Зато, по крайней мере, у меня есть новая личность, которую можно использовать. Когда выдаешь себя за действительно существующего человека, чувствуется больше уверенности, чем когда придумываешь имена. Мои помощницы идут на большой риск: если гестапо арестует меня с этими документами в кармане, в опасности окажется и их семья. Сестры делятся со мной всем. У них мало еды, но достаточно, чтобы не голодать. Карточные пайки становятся все меньше, хотя я редко голодна. Чем сестры зарабатывают на жизнь, я не знаю. Часто они уходят, чтобы навестить друзей, другую сестру или племянницу. Иногда говорят, куда идут, иногда нет. Когда не говорят, часто берут с собой половину хлеба, банку варенья, чай или контейнер с супом.

Однажды я подхожу в тот момент, когда младшая сестра стоит в коридоре и натягивает перчатки – собирается уйти. Незадолго до этого она завернула хлеб и маргарин в сумочку и засунула ее в хозяйственную сумку. Впервые осмеливаюсь спросить:

– Куда ты?

Она открыто смотрит мне в лицо и улыбается.

– Ты не единственная.

– Еврей?

– Мужчина, уже пожилой. Не могу сказать больше.

Киваю. И не хочу знать больше.

Мне интересно, как им удается обеспечивать скудными продовольственными пайками в том числе и его. Возможно, они получают поддержку от братьев и сестер. Может, покупают продукты на черном рынке.

Наступила поздняя осень 1943 года. Бомбардировки происходят чаще и внушают страх, поскольку я по-прежнему не могу пойти в бомбоубежище.

Когда прилетают самолеты, я ложусь в постель или сажусь на диван и заползаю под одеяло, будто оно способно защитить меня от бомб. Сижу, съежившись, пока они падают, и жду. Наша округа мало затронута, но слышу отдаленные взрывы, сирены, запах гари лезет в нос. Чувствую себя единственным человеком во всем городе, который не прячется от летчиков под землю. В то же время невозможно ненавидеть летчиков, потому что воздушные налеты – это знак, что нацисты не недоступны. Чем хуже будет эта война, тем больше вероятность, что я ее переживу.

Снова одна в квартире, когда раздается звонок в дверь: безобидный, обыденный звук, который пугает меня больше, чем вой сирен во время тревоги. Снова и снова нужно принять решение: открывать или нет? Звонок в дверь может означать, что угодно: приход знакомого человека, арест.

Открываю. Двое мужчин стоят на лестничной клетке. Снова двое мужчин.

Я беру себя в руки:

– Да, пожалуйста?

Надеюсь, мой голос звучит дружелюбно и невинно.

Не здороваясь, мужчины входят, спрашивают о сестрах.

– Их здесь нет.

– А вы кто?

– Племянница.

Потом называют имя.

– Вы знаете этого господина?

– Нет.

Я его не знаю, но подозреваю, что это имя человека, которого сестры тоже скрывают.

– Где ваши тети?

– Они у родственников. За городом.

– Значит, они и ваши родственники.

– Не напрямую.

– У ваших теток много друзей? Вы их знаете?

– Нет, я не живу в Берлине.

– Тогда что вы здесь делаете?

Я ищу ответ, не слишком упрощенный, но и не слишком авантюрный.

– Я хотела кое-что купить. Тети оставили меня в квартире, чтобы я могла отдохнуть.

– Как вас зовут?

Это просто. Называю имя племянницы.

– Дата рождения?

Мертвая тишина. До сих пор у меня на все был ответ, но внезапно в голове остается пустота. Все исчезло. Мозг больше не работает. Дата рождения племянницы. На самом деле я ее знаю – сто раз смотрела на свидетельство о рождении, запомнила. Но теперь в памяти ничего. Молчу слишком долго. Внутри взываю о помощи. К кому, к Господу? Я знаю: если сейчас ничего не скажу, все будет кончено. Документ лежит в комнате младшей сестры, на столе, среди других бумаг, еще вчера я посмотрела на него. И сейчас отдала бы все, чтобы иметь возможность хотя бы мельком взглянуть.

– Ну, ну, – говорит один из мужчин, на этот раз почти дружелюбно, – не нужно так нервничать!

Я смотрю на него. Совершенно обычное мужское лицо, чиновничье лицо. Почти абсурдно, что я должна его бояться.

Внезапно вспоминаю и называю дату.

– Что ж, тогда, – говорит он, – до свидания.

Поворачиваются и уходят. Я закрываю за ними дверь.

И только сейчас приходит страх. Он расползается по всем конечностям. Мне снова повезло. Если бы у них возникло подозрение, была бы арестована не только я, но и сестры, а может, и их племянница, у которой все-таки есть маленький ребенок. Человек, которого они прячут, был бы предоставлен сам себе. Сестры перестали бы приносить ему еду, и в какой-то момент ему пришлось бы покинуть укрытие.

Когда я думаю о том, что все это могло бы произойти, внезапно успокаиваюсь. Я знаю, что делать. Собираю чемодан. Свидетельство о рождении племянницы кладу в карман. Сестрам оставляю короткое сообщение. Снова исчезаю через черный ход. На этот раз не знаю, куда мне идти, но я должна. На этот раз у меня нет нового адреса.

Куда идти? Бесцельно хожу по улицам. Уже поздняя осень и прохладно. Три четверти года прошло с тех пор, как я спряталась, тогда, зимой. Скоро придет новая зима. На ходу пытаюсь сосредоточиться. Кто все еще в городе, кому еще можно доверять? Я узнала, что не могу ожидать помощи ни от кого и то что помощь иногда приходит с неожиданной стороны. Ради меня рисковали жизнью совершенно незнакомые люди. А собственная тетя отослала меня.

Вот уже три четверти года я не видела никого из друзей и родных. Всех евреев, вероятно, уже забрали, или им грозит депортация, а единственная нееврейка, которую я знаю, – тетя Анна.

Внезапно в голову приходит мысль. Когда мы отправляли домашние вещи к ней, мебель забирали двое молодых людей, коллеги ее сына Эгберта, который работал продавцом в автосалоне компании «Карнап и Франк» на Курфюрстендамм. Возможно, он все еще там, а может, и двое мужчин, помогавших с транспортировкой. Когда они забирали нашу мебель, я разговаривала с ними. Они не говорили прямо, но испытывали к нам сочувствие, – это было видно. Один, господин Верли, темно-русый, в очках. Он приехал из Швейцарии. У другого – темные волосы, говорил по-немецки с мягким, слабым акцентом, венгр.

Теперь у меня есть цель. Я иду по Курфюрстендамм. Наконец оказываюсь перед автосалоном. Он состоит из магазина и гаража. Внутри машины, предлагаемые для покупки, и я боюсь, что столкнусь там с Эгбертом. После всего, что произошло, я больше ему не доверяю.

Ищу вход в гараж и обнаруживаю его немного скрытым, сбоку здания. Осторожно толкаю дверь.

Под автомобилем на козлах лежит мужчина в одежде механика. Другой мужчина роется в коробке с болтами и поворачивается ко мне. Это господин Верли. Увидев меня, он подходит и пожимает руку. Из-под машины выползает другой мужчина. Мне повезло. Это венгр. Они сразу понимают, кто я.

– Что же вы здесь делаете? – спрашивает Верли. – Я думал, вы давно не в Берлине.

– Я все еще здесь.

– А где ваша мать? И брат?

– Их забрали. Год назад.

Оба смотрят на меня растерянно.

– Мне нужно место для сна. Пожалуйста. Всего на одну ночь. Несколько ночей.

– Где же нам вас разместить? Что мы можем сделать?

Делаю несколько шагов назад к двери в надежде, что они остановят меня. Я не хочу уходить. Не знаю куда. Вот почему ставлю все на одну карту. Эти двое просто должны помочь, пусть даже это означает, что мне надо полностью передать себя в руки незнакомых мужчин.

– Иначе придется спать на скамейке в парке. Или я прямо сейчас сдамся полиции.

– Подождите!

Господин Верли снимает очки, протирает их о рабочие брюки и снова надевает.

– Если только на несколько ночей… Вы можете спать в одной из машин. Но осторожно, чтобы никто видел.

Около семи часов вечера господин Верли и венгр отправляются по домам. Они желают мне спокойной ночи и гасят свет. Я остаюсь одна в огромном темном помещении и стараюсь устроиться поудобнее на узком заднем сиденье одной из машин. Обивка гладкая и влажная. Нахожу где-то грубое автоодеяло из войлока и кое-как заворачиваюсь в него.

Просыпаюсь, когда становится светло, задолго до того, как придут мои помощники. Мне можно пользоваться туалетом и раковиной. Едва я умылась и слегка привела в порядок одежду, как в гараж уже вошли господин Верли и венгр, раньше обычного, чтобы успеть выпустить меня до прибытия остальных сотрудников.

Целый день хожу по улицам, окружающим Курфюрстендамм. Много людей в униформе, солдаты на родине в отпуске. Я избегаю взглядов: боюсь встретить кого-то, кто меня узнает. Боюсь выдать чем-то свою еврейскую принадлежность, несмотря на «арийский» нос и серебряный крест, который я демонстративно надеваю поверх пальто.

Несколько ночей сплю в гараже. Больше других приходится опасаться Эгберта, собственного двоюродного брата.

Однажды утром Верли говорит:

– По-моему, он что-то заметил.

– Что? – пугаюсь я.

– Что тут кто-то есть. Понятия не имею, предполагает ли он, что это вы. Но у него подозрения. С недавних пор я всегда прихожу первым и ухожу последним. Может, что-то видел. Он говорит, хватит секретничать. Нужно вас отсюда убрать.

– Куда?

– Я уже кое-что придумал. Попросим господина Зоммера. Нашего закупщика. Он ездит по всей Германии и покупает подержанные автомобили. Новых давно нет.

– Можно ли ему доверять?

– Он найдет решение для всего.

– Где он сейчас?

– Отсутствует уже три недели. Вообще-то он давно должен был вернуться. Но вам нужно немедленно уходить. Пока можете спать у меня на диване.

Верли смущенно отводит взгляд в сторону.

– Во всяком случае, у меня лишь небольшая комнатка у хозяйки.

При мысли, что придется спать в одной комнате с мужчиной, стало не по себе. Только выбора нет.

Господин Верли осторожно проводит меня в квартиру и по коридору в свою комнату. Хозяйка не должна заметить. Я двигаюсь на цыпочках. В комнате разговариваем шепотом. Только если я хочу пользоваться туалетом и раковиной, нужно выйти из комнаты и пройти по коридору. Каждый раз жду, пока хозяйка уйдет к себе или ляжет спать. Осторожно ставлю одну ногу перед другой, всегда ровно посередине половиц, а не на край, чтобы деревянный пол не скрипел.

Оба откладываем отход ко сну, пока возможно.

– Вы не устали? – наконец спрашивает Верли. – Можете спать на моей кровати. А я пойду на диван.

– Ни в коем случае. На диване сплю я.

Когда я переодеваюсь, он вежливо поворачивается к стене. Провожу у господина Верли несколько ночей, постоянно опасаясь, что хозяйка квартиры меня обнаружит.

По утрам ухожу из квартиры рано. Оставаться в комнате слишком рискованно – вдруг хозяйка придет убирать или протирать пыль.

Однажды вечером, когда мы встречаемся у господина Верли, он говорит, что надо встретиться в назначенное время в гараже.

– Господин Зоммер вернулся.

Я нервничаю, хотя Верли сам провожает меня в гараж. Торговый зал уже закрыт. В большом темном цеху стоят двое мужчин, один из них венгр, другого не знаю.

– Герхард Зоммер.

Он протягивает руку. Мне не нужно ничего рассказывать, он уже все знает.

Ему чуть за сорок. Жилистый, всегда в движении. Говорит быстро и почти не слушает, но с любопытством смотрит мне в лицо.

– Ладно, – говорит он, – сейчас пойдете со мной.

Мы проходим пешком Курфюрстендамм, затем Тауэнциен до площади Виттенбергплац. Мы уже почти в Шенеберге. Через некоторое время он останавливается на углу Калькройтштрассе. Я сразу узнаю дорогу: в течение года я каждый день ходила в салон госпожи Ланг-Натансон на уроки шитья.

Господин Зоммер поворачивает на Калькройтштрассе. Я совсем запыхалась, он делает такие большие шаги, что я едва выдерживаю темп.

Люди, у которых меня хочет разместить господин Зоммер, не удивляются ни тому, что видят его, ни тому, что он кого-то приводит с собой.

– Кемплер, – представляются они, – Ирмгард и Хьюго.

У госпожи Кемплер нежное лицо и черные волосы. Господин Кемплер высокий, даже выше, чем Зоммер, но стройный, с длинными руками и ногами. В руке держит сигарету, пальцы желтые от никотина, время от времени хрипло кашляет, когда говорит. Голос громкий и глубокий.

Напоминает военного. А в Ирмгард есть что-то материнское. Мне сразу нравятся оба.

Госпожа Кемплер показывает квартиру: гостиную и спальню. Остальные двери закрыты. Очевидно, они сами субарендаторы.

– Разумеется, вы хотите есть, – произносит она.

Только тут мне приходит в голову, что я ничего не ела с раннего утра. Мы возвращаемся на кухню, и госпожа Кемплер начинает готовить ужин. Она даже разогревает суп. Я ем молча, наполовину в трансе, пока супруги беседуют с господином Зоммером. Я устала так, что едва понимаю, о чем они говорят. Я даже не стараюсь следить за разговором, поскольку хочу есть, а передо мной лучшая еда, какую я ела в течение долгого времени. В какой-то момент господин Зоммер прощается, и госпожа Кемплер устраивает мне постель на диване в гостиной. Она расстилает белую простыню на мягкую обивку и кладет сверху теплое шерстяное одеяло. Затем оставляет меня одну. Я сразу ложусь спать. Диван широкий и удобный, почти как настоящая кровать. Белье пахнет крахмалом и свежим воздухом. После всех ночей, проведенных в ледяной мастерской и на узком, жестком диване господина Верли, у меня снова есть место, где я могу остановиться.

На следующее утро встречаю Кемплеров на кухне за завтраком. Пахнет настоящим зерновым кофе. Госпожа наливает мне чашку, и я сажусь к столу рядом с Хьюго.

– Вы хорошо спали?

Довольно банальное приветствие, и все же я давно не слышала этот вопрос. Впервые чувствую себя не прячущимся чужим человеком, а гостьей.

– Спасибо, очень хорошо.

– Я должен вас предупредить, – говорит Хьюго, – мы живем не одни.

– Я так и подумала.

– Мой тесть.

Хьюго постукивает двумя пальцами правой руки по лацкану пиджака.

– Он носит конфеты. Значок.

– Он в партии?

– Даже с коротким партийным номером. Я ему все время говорю, чтобы он снял эту штуку.

– А если донесет?

– У него у самого рыльце в пушку.

В этот момент в кухне появляется отец Ирмгард – пожилой господин, безобидный на вид. Садится, не удостаивая меня взгляда.

– Скоро мы подыщем себе новую квартиру, – громко говорит Хьюго. – Здесь становится слишком тесно.

Несколько дней спустя у Кемплеров снова появляется господин Зоммер и объявляет, что нашел подходящую квартиру.

– Для вас троих. И Гретхен можете взять.

Впервые слышу это имя.

Мы получаем новую квартиру на Фазаненштрассе, недалеко от Курфюрстендамм. Улица вымощена маленькими гладкими черными блестящими камнями, у домов выступающие балконы, широкие парадные лестницы с резными перилами и лифтами с решетчатыми дверями кованого железа. Переезжаем в один из этих домов, Кемплеры с немногочисленной мебелью и ящиками, я – с маленьким чемоданчиком. В квартире на Фазаненштрассе, номер 70, шесть спален, полностью меблированных. Она принадлежит одному из владельцев автомобильной компании «Фон Карнап и Франк», у которого еще есть дом за пределами Берлина, где он живет с семьей и теперь боится, что в его городскую квартиру могут поселить пострадавших при авианалете.

Чтобы сохранить ее, по совету господина Зоммера он решил поселить туда Кемплеров. Хьюго происходит из семьи гугенотов. Хотя они представились мне как госпожа и господин Кемплер, Хьюго и Ирмгард не женаты. Когда они собирались пожениться, нацисты уже ввели положение, что перед свадьбой пары должны сдать анализ крови. Чтобы сохранить «чистоту крови», при наличии хронических или наследственных заболеваний людям запрещалось вступать в брак. Этот анализ показал, что у Хьюго туберкулез. В соответствии с законами национал-социалистов ему не разрешалось ни иметь детей, ни жениться. Тем не менее с этого момента Ирмгард и Хьюго жили как супружеская пара.

Для нашего переезда в этом соглашении есть важное преимущество: из-за многочисленных бомбежек квартир стало мало, теперь они распределяются официально. Поскольку Хьюго и Ирмгард не женаты, каждый имеет право на собственную комнату. Чтобы была возможность арендовать всю огромную квартиру на Фазаненштрассе – потому что из-за меня им уже нужна большая квартира, – они берут с собой и племянницу, которой тоже положена комната. Четвертую комнату снимает господин Зоммер. На самом деле он живет в Рейнской области, до сих пор ему всегда приходилось останавливаться в пансионе. Теперь сможет переночевать у нас, когда вернется из своих закупочных поездок.

Своя комната есть и у меня. Но самое замечательное, что я знакомлюсь с Гретхен. Когда она подходит к двери, ее широкая улыбка напоминает улыбку ее тети. Однако она крупнее и сильнее Ирмгард, со светло-каштановыми локонами, излучающая почти безудержную жизнерадостность.

Впервые с момента побега я снова со сверстницей. Гретхен на два года моложе меня, сирота, незаконнорожденная дочь сестры Ирмгард. Отца своего она никогда не знала, а мать ее умерла, когда Гретхен была еще очень маленькой. Пожив с другими родственниками, теперь она переезжает к Кемплерам.

У меня есть подруга! Все предыдущие месяцы я провела в окружении пожилых людей. С тех пор как я скрываюсь, приходилось снова и снова приспосабливаться к особенностям людей, которые могли бы быть моими родителями или бабушкой и дедушкой. Я должна была взять себя в руки, угождать помощникам, не противоречить им, подчиняться, молчать.

Я не могла позволить себе беспечность. Я не могла быть молодой. Теперь, с Гретхен, я была свободнее, чем когда-либо за время, проведенное в укрытиях. Мне все еще приходится скрываться. Но у меня есть кто-то, кто понимает меня, чувствует и думает, как и я, хотя бы потому, что он молод, как и я.

Время от времени приходит отец Ирмгард. Он никогда не остается надолго, и каждый раз Хьюго недвусмысленно дает ему понять, что все, что тот видит в квартире, нужно забыть и ни с кем об этом не говорить. «Если ты промолчишь, я промолчу». Как ни странно, похоже, Хьюго совершенно уверен, что тесть будет молчать.

Однажды вечером господин Зоммер возвращается из одной из поездок и останавливается у нас. Когда я захожу на кухню на следующее утро, с трудом верю своим глазам: кухонный стол ломится от мяса, масла и сыра, на буфете громоздятся пакеты с кофе. Такие горы еды я в жизни не видела.

Господин Зоммер смеется, когда видит, что я стою в дверях.

– Удивлена, да?

На кухонном столе десятки кусочков мяса, завернутых в газетную бумагу, а в центре – огромная головка голландского сыра. Ирмгард как раз занимается тем, что фасует масло с помощью кухонных весов на маленькие четвертьфунтовые порции.

Хьюго удовлетворенно откидывается к стене и закуривает.

– Сегодня днем провожу первый раунд.

Теперь я понимаю: речь о сделках на черном рынке в больших масштабах. Господин Зоммер покупает товары в сельской местности, а Хьюго продает их в Берлине.

Во время командировок господин Зоммер часто бывает в Голландии, которая давно оккупирована Германией, и привозит оттуда не только подержанные автомобили, но и большое количество мяса, колбасы, сыра и сливочного масла. Все это он получает от фермеров, с которыми подружился.

По-видимому, ему удается привлечь людей с помощью шарма и дерзости. Как и Хьюго, он открыто выступает против Гитлера, и, кажется, ему это никак не вредит. Напротив, голландские фермеры впечатлены и охотно продают то, о чем он просит.

Ближе к полудню отец Ирмгард забирает свою часть товаров. Он тоже получает прибыль от незаконных сделок зятя: это то, чем Хьюго держит его в руках.

С этого дня Герхард Зоммер приезжает на Фазаненштрассе с новой доставкой раз в месяц. Тогда кухня превращается в мясокомбинат. В основном это огромные куски мяса, иногда половина свиньи или четверть коровы. Мы с Гретхен стоим там, в окровавленных фартуках, и разделываем мясо как можем: рубим и режем, пилим и ломаем изо всех сил. При этом стараемся не издавать слишком много шума, чтобы соседи что-нибудь не заподозрили. Когда кости становятся достаточно маленькими, чтобы поместиться в кастрюлю, готовим на них хорошие супы.

Мясо взвешиваем и упаковываем по одному фунту.

Затем отправляемся разносить товар по клиентам. Иногда люди приходят за товаром и к нам. Судя по всему, у Хьюго давно есть стабильная клиентская база.

Сделки на черном рынке опасны. Пойманным с поличным грозит тюремное заключение или что-то похуже. Что еще опаснее – избавляться от огромных костей. Их нельзя просто выбросить в мусорные баки во дворе. Вечером мы с Гретхен заворачиваем их в газету и бегаем после наступления темноты по улицам, чтобы равномерно распределить их по мусорным бакам на как можно большем расстоянии друг от друга.

Для меня все вдвойне опасно. Я знаю это, но не хочу об этом думать. Я готова на все, чтобы помочь Кемплерам. И рада наконец иметь возможность вносить вклад в собственное пропитание. За свою работу даже иногда получаю немного денег. Впервые за год у меня снова есть собственные деньги! Впервые я не просто сижу на шее у своих помощников.

Иногда у нас бывает молотый кофе, который приходится таскать по улицам в сумке. Мы заворачиваем его в несколько слоев газетной бумаги и сверху заматываем в шаль. Тем не менее ничего поделать с ароматным облаком, которое окружает нас каждый раз, когда мы отправляемся в путь, не удается. Держимся подальше от прохожих и надеемся, что ни у кого не возникнет подозрений.

Что будет, если нас поймают? Скрывающаяся еврейка вместе с помощниками на улице, полные сумки товаров с черного рынка – нас всех приговорили бы к смерти или депортировали. Тем не менее я немного наслаждаюсь острыми ощущениями. Достаточно долго я должна была вести себя тихо и незаметно.

Я боялась дверных звонков, громких звуков в коридоре, капризов помощников. Эта опасность более осязаема. И я могу побороть страх, действуя ловко и осторожно.

Почти всегда мы обслуживаем одних и тех же людей. С некоторыми я со временем познакомилась получше. Среди наших клиентов много нацистов, в том числе человек, который постоянно носит толстую «конфету», как выразился бы Хьюго.

– Ах, это вы! Проходите! – говорит он.

– Как поживают ваша жена и дети? – вежливо интересуюсь я.

Мы сидим вместе в гостиной. Со своего места на диване внимательно смотрю на портрет Гитлера, висящий над его письменным столом.

– Спасибо, хорошо. Завтра снова уезжаю.

Когда я бываю у него, он каждый раз рассказывает о своей семье, которую вывез за пределы Берлина для защиты от бомбардировок.

Налеты становятся все более массированными. С конца ноября в 1943 году большая часть Берлина лежала в руинах. Между тем наступил январь 1944 года, и редко ночь проходит без воздушной тревоги.

На Фазаненштрассе мне закрыт проход в бомбоубежище. Комендант противовоздушного убежища знает всех в доме. Он не в курсе, что я вообще здесь живу. Каждый раз, прежде чем покинуть квартиру, жду у открытой двери, пока не буду уверена, что никого не встречу на лестничной клетке.

При самой первой тревоге, которую я пережила у Кемплеров, я спустилась вместе с ними в подвал, но этот раз остался единственным. Рано или поздно жильцы спросили бы, кто я. На следующую ночь, когда снова завыли сирены, Ирмгард и Гретхен немедленно начали собирать чемоданы с самым необходимым и искать кое-какую теплую одежду.

Я смотрела, как они это делают. Хьюго стоял рядом в одной рубашке, курил как паровоз и не пытался собрать вещи.

Ирмгард и Гретхен надели туфли и побежали к двери. Я слышала, как загрохотали по лестнице их шаги вместе с шагами других жильцов.

Хьюго выдохнул дым. Пепел упал на пол.

– А вы? – спросила я. – Вы не пойдете вниз?

– В подвале я испытываю беспокойство, – сказал он. – Слишком плохой воздух. Я останусь здесь, даже если все рухнет. Тогда, по крайней мере, никто не заметит, что я слушаю Би-Би-Си.

С этого дня мы с Хьюго проводим ночи бомбежек у радиоприемника.

Слышим падения бомб, взрывы. Бомбы разрушают Берлин. Они угрожают жизни всех людей здесь и моей тоже, хотя официально меня не существует. Никто из знакомых не знает, где я нахожусь. Если умру, никто не узнает. Каждая из этих бомб приближает нас понемногу к концу войны. Но какой ценой?

Однажды вечером, когда мы с Гретхен направляемся домой, раздается сигнал тревоги еще до того, как добираемся до дома. Мы всего в нескольких метрах от него, но уже слышим шум самолетов и знаем: пройти всего несколько шагов времени не остается. В последнюю секунду втискиваемся в подъезд. Бомбы падают, мы слышим, как они свистят в воздухе, слышим так близко, как никогда. Приближаются пожарные сирены, затем ужасный грохот, все дрожит и дрожит, звенят стекла. Мы надеемся, что это не номер 70. Мы совсем одни, на улице никого. Так и стоим, прижавшись друг к другу.

Повсюду дым, он проникает в легкие, совершенно темно. Через затемнение на улицу не проникает свет, уличное освещение выключено. Единственный источник света – отблески горящих домов. Когда-нибудь это кончится. Когда мы наконец решаемся пошевелиться и выйти из подъезда, то видим, что наш дом все еще стоит. Но совсем рядом разорвалась бомба. Другой дом полностью разрушен.

Начался новый, 1944 год. Между тем возникло чувство, что было бы неплохо организовать для себя еще одно укрытие. Я боюсь, что меня видят у Кемплеров слишком часто и в какой-то момент у кого-то в доме возникнут подозрения. Нужно найти место, где можно пропадать время от времени.

Однажды я снова доставляю товар нацисту, с которым всегда говорила о его семье. Он рад меня видеть.

– Как у вас дела?

– Ах, я больше не сплю по ночам.

– Вы немного бледны. Вечно эта тревога. Вам нужно как следует выспаться.

Хватаюсь за эту возможность.

– Вы не могли бы помочь? Комната за городом, где можно отдохнуть пару дней.

Он смотрит на меня с сочувствием и кивает.

– Постараюсь разузнать. Как раз в конце недели.

Чуть позже снимаю крошечную комнату в субаренду в маленькой бранденбургской деревушке. Она находится прямо под крышей, там только кровать и маленькая железная печка. Благодаря нелегальной торговле у меня есть деньги, и можно оплачивать комнату.

Но мне не хватает всего, что не достать за деньги. Я рада, когда появляется немного дров, чтобы нагреть комнату. Так как продуктовых карточек у меня нет, я просто не могу купить что-нибудь поесть. Нужно придумать, как добывать еду, чтобы люди в деревне не заметили, что у меня нет карточек. Потому что тот, у кого их нет, не может существовать.

Через своих арендодателей я узнаю, что соседи срочно ищут кого-нибудь, кто умеет заниматься ремонтом одежды и может перешивать ее. Скоро у меня больше заказов, чем я могу принять. За работу я получаю небольшую оплату, но гораздо нужнее мне продукты или горячий обед.

Каждый раз остаюсь за городом на несколько дней или на неделю, а затем возвращаюсь в Берлин. Я не могу себе позволить постоянно находиться в маленькой деревне. Нужно играть роль измученной молодой женщины из города, которая ищет защиту от бомбежек.

Поездки на поезде становятся опаснее. Военная полиция все чаще патрулирует поезда в поисках дезертиров. Женщины трудоспособного возраста тоже под контролем. На фабриках нужна любая рабочая сила.

Однажды во время одной из таких поездок за город ко мне обращается молодой солдат.

– Куда вы едете?

Называю место, где у меня комната.

– Мои родители живут совсем рядом. Я в отпуске. Мы могли бы встретиться. Как думаете? Немного прогуляться?

Мы немного поговорили. Я рассказываю ему свою историю переутомленной берлинки, которая хочет спрятаться от бомбежек.

По-видимому, я ему нравлюсь. Он хочет назначить свидание в моей деревне, внизу у реки.

На следующий день мы гуляем вдоль реки. Солдат и молодая девушка: совершенно обычное зрелище в эти дни. Наконец он приглашает меня приехать к нему на несколько дней.

– Я хотел бы познакомить вас с моими родителями.

Признаюсь, сама не совсем понимаю почему. Вероятно, этот солдат может быть мне полезен. Странно находиться рядом с теми, кого я, собственно говоря, должна бояться. Парадокс в том, что с ними я могу чувствовать себя в большей безопасности, чем с моими помощниками. У них меня никто искать не будет.

Я еду с молодым солдатом в соседнюю деревню. Его родители приглашают меня на ужин. Они рады, что сын нашел девушку. Мы сидим все вместе за столом – солдат, его родители и я, скрывающаяся еврейка.

После еды собираюсь уходить.

– Об этом не может быть и речи, – говорит мать, – посреди ночи! А если будет воздушная тревога? Вы останетесь здесь. Я постелю вам в кабинете хозяина.

В эту ночь я сплю так крепко, как не спала давно.

Остаюсь у них еще на целый день и на одну ночь. Родители солдата уже относятся ко мне почти как к невестке. Очевидно, приглашение было не совсем бескорыстным. Он надеется, что я с ним обручусь, что выйду за него замуж? Тогда он получит продление отпуска на некоторое время и возвращаться на фронт потребуется не так скоро.

У нас больше общего, чем кажется на первый взгляд. Мы оба в бегах. Спасаем свою жизнь. Он нужен мне, чтобы спрятаться от гестапо. Я нужна ему, чтобы избежать войны. Мы проводим эти дни вместе: гуляем вдоль реки, сидим в гостиной, слушаем радио и разговариваем, я немного помогаю его матери по дому.

Но в какой-то момент чувствую: пора уходить. Прощаюсь, отправляюсь на вокзал, сажусь на поезд в Берлин. Этого солдата я больше никогда не увижу.

Апрель. Вот уже почти пятнадцать месяцев, как я скрываюсь. Есть фотография того времени, там я вместе с Гретхен и Ирмгард Кемплер на Курфюрстендамм. Видимо, фотографировал Хьюго. Мы взяли друг друга под ручку и смеемся в камеру, на заднем плане стеклянные витрины, напоминающие о довоенных временах, когда витрины магазинов были еще полны красивых платьев. Где-то спина человека в форме. Мы щуримся от весеннего солнца, несем в руках пальто, сумки и какую-то одежду. Мы смеемся, хотя лица бледны и измождены. Возможно, только что вышли из бункера у Зоологического сада после ночи бомбежек.

Между тем мы часто укрываемся в этом бункере. Для меня в общественном бомбоубежище давно не так опасно, как в частном подвале, где все друг друга знают. Бункер находится прямо на станции «Зоопарк» – это огромный подвал, где люди обычно уже ищут место для ночлега в начале дня. Некоторые женщины с детьми поселились там на постоянной основе: приходят утром с одеялами, домашними вещами и едой и остаются до тех пор, пока не закончится следующий налет. Иногда вообще никуда не уходят. Теперь даже в дневное время часто раздается сигнал тревоги. Редко у нас бывает пара часов отдыха после большого налета. А потом все начнется сначала.

В один из таких весенних дней в конце апреля 1944 года снова объявлена серьезная воздушная тревога. Сирены пока не воют, так что у нас достаточно времени, чтобы добраться до бункера.

От Фазаненштрассе до бункера добираемся минут за пятнадцать. Гретхен, Ирмгард и ее зять, брат Хьюго, который приехал в гости на несколько дней, я. Как всегда, у нас с собой несколько сумок с личными вещами и одеждой. У меня даже три маленьких меховых воротничка, которые мы хотим продать потом на черном рынке. Я надела их себе на шею, чтобы никто ничего не заподозрил.

Успеваем как раз вовремя. Когда падают первые бомбы, мы уже в переполненном бункере. На этот раз налет длится недолго.

Когда дается отбой, направляемся обратно домой. Сейчас середина дня, нам еще многое предстоит сделать.

Мы почти добрались до конца Иоахимсталерштрассе, когда к нам подходят двое молодых людей. Они идут медленно и не делают никаких попыток уклониться. На одного из них я сразу обратила внимание, потому что он такой красивый, смуглый, высокий, с черными живыми глазами. Не могу не смотреть на него. В этот момент двое мужчин останавливаются прямо перед нами и загораживают дорогу.

– Пожалуйста, ваши документы, – говорит красавчик.

Они не похожи на гестаповцев, но ведут себя вполне профессионально, не упускают нас из виду, пока ждут, когда мы вытащим удостоверения личности. Прежде всего они сосредоточились на брате Хьюго. Тот долго копается в портфеле. Двое мужчин наблюдают за ним. Что мне делать, бежать? Это был бы подходящий момент. Мужчины отвлеклись, не обращают на меня внимания, разговаривают с братом, который все еще роется в сумке. Я колеблюсь и упускаю шанс. Хьюго находит необходимые бумаги и предъявляет их. Двое мужчин осматривают их с недоверием. Закончив, обращаются к Ирмгард и Гретхен. Они тоже могут предъявить документы. Теперь моя очередь. Я вытаскиваю свое почтовое удостоверение из кармана, нелепо маленький бумажный прямоугольник без фотографии. Я изготовила его некоторое время назад с помощью свидетельства о рождении, которое взяла у сестер.

Мужчины не удостаивают почтовое удостоверение ни одного взгляда.

– Мы должны отвести вас в участок, – говорит смуглый, – для проверки. Затем снова поворачивается к Кемплерам: – Ваша подруга?

Ирмгард мотает головой.

– Мы только что познакомились в бункере у зоопарка. Немного прошли вместе. Вы закончили? Тогда до свидания.

Произнося это, она коротко и твердо смотрит мне в глаза. Потом они идут дальше, все трое. Проходя мимо, Ирмгард быстро снимает у меня с пальто три маленьких меховых воротничка.

Я не смотрю им вслед. Любое указание на знакомство может поставить их под удар. Кемплеры сворачивают за угол, я следую за двумя мужчинами. Мы просто расходимся, без прощания.

Еще на пути к участку решаюсь сказать правду.

– Я еврейка.

– Я еврейка.

Произнеся это, я снова объединила свою судьбу с судьбой моей семьи и всех остальных евреев. Что бы со мной сейчас ни произошло, я больше не одна. «Я» превратилось в «Мы».

После пятнадцати месяцев, проведенных в укрытиях, я снова существовала. Бегство и прятки остались позади. За последние несколько месяцев я встретила много людей, которые помогли мне, даже нашла друзей. Только эти люди не имели никакого отношения к моей прошлой жизни. Похоже, я больше никогда никого из них не увижу. За все это время я не поговорила ни с одним евреем. Я чувствовала себя оторванной от судьбы собственного народа. Каждый день я испытывала чувство вины. Надо было все-таки пойти с мамой и братом? Тогда я, по крайней мере, знала бы, что с ними случилось. Теперь я почти испытывала облегчение, что все закончилось, и в то же время боялась того, что будет дальше. Мужчины встали по обе стороны от меня и повели в направлении Курфюрстендамм. Я пыталась уловить момент, когда уже не было пути назад.

– Можно мне в туалет, пожалуйста?

– Это подождет, – ответил темноволосый.

– Я не могу ждать. Это ненадолго. Вот кафе!

Они неохотно вошли туда вместе со мной и сопровождали до двери в дамскую комнату. В уборной я находилась одна. Я искала возможность сбежать. Окон внутри не было, а люк над уборной оказался слишком маленьким.

Выхода не было. Я встала перед раковиной, открыла кран и вымыла руки, медленно и спокойно. Я знала, что это мои последние мгновения свободы.

Затем вытерла руки и вернулась к двум мужчинам, которые все еще ждали за дверью.

По дороге в участок я узнала, что они грайферы – охотники на евреев. Будучи на службе у гестапо, они прочесывали улицы, ездили в метро, ходили по кафе и кинотеатрам, высматривая людей, которых знали раньше или которые могли быть евреями, судя по внешнему виду. Как мне рассказали по дороге, они обратили внимание не на меня, а на Хьюго Кемплера. Он был маленьким и смуглым – наверное, благодаря гугенотскому происхождению, – и поэтому его посчитали евреем. Впервые я услышала о том, что были евреи, которые доносили на других евреев, чтобы самим спастись от депортации. Я никогда не была особенно осторожной, когда передвигалась по улицам. Всегда подозревала, что опасность в другом месте. Мне повезло, что я не попала в руки грайферов раньше.

Мы не пошли в участок: поскольку я уже призналась, что еврейка, им больше не требовалось перепроверять мои документы. Вместо этого они крепко схватили меня слева и справа и потащили к следующей станции метро. И не отпускали ни в метро, ни на пути к сборному пункту на Иранише штрассе. В тот момент, когда мы подошли к воротам лагеря, те открылись. Выехал большой грузовик.

– Он едет на восток, – заметил красавчик.

Сборный пункт размещался в бывшем отделении ранней патологии еврейской больницы на Иранише штрассе – в лабиринте длинных коридоров и пустых комнат.

Бывшие помещения для вскрытия перепрофилировали в комнаты для сна. Позже я узнала, что лагерь перевели сюда двумя месяцами ранее с Гроссе Гамбургер штрассе, поскольку евреев в Берлине почти не осталось и гестапо требовалось меньше помещений. Несмотря на это, до переезда собрали транспорт в гетто Терезиенштадт, чтобы еще раз опустошить лагерь. Там мне предоставили кровать в большой комнате.

Трудно было понять здешнюю жизнь. Это транзитный лагерь, но казалось, некоторые люди здесь прочно обустроились. Еврейские и полуеврейские заключенные, ожидающие отправки, размещались в больших спальнях. Но были и те, кто работал и, очевидно, постоянно жил в лагере.

Все пытались создать для себя некую иллюзию повседневной жизни. Только никто не знал, не найдет ли он свое имя в списке уезжающих уже на следующий день.

Я пыталась поговорить с как можно большим количеством людей, чтобы выяснить, не найду ли тех, кого знала раньше. В какой-то момент я услышала имя Стеллы.

Я знала только одну Стеллу, хорошенькую блондинку Стеллу Гольдшлаг, которая работала на «Сименс» вместе с моим братом.

– Да, это она, – сказал мне кто-то. – У нее собственная комната.

– Сколько она в лагере?

– Целую вечность. Год как минимум. Она «грайферин».

Значит, Стелла тоже работала на гестапо. Сразу вспомнилось 20 января 1943 года. Я все еще ломала голову, не донес ли на нас тогда кто-нибудь.

Вечером я навестила Стеллу в ее комнате. Казалось, девушка была рада меня видеть.

– О, входи! – воскликнула она. Выглядела ослепительно: высокая, светловолосая и уверенная в себе, такая, какой я ее запомнила при немногочисленных встречах. Она улыбнулась мне. Я не улыбнулась в ответ.

– Могу я тебе что-нибудь предложить? Чаю?

– Нет, спасибо.

Я оглядела комнату.

На стенах было прикреплено несколько фотографий. В остальном крошечная комнатка была голой и обставленной по-спартански.

– Ты работаешь на них?

Стелла села на кровать.

– Все не так просто.

Улыбка исчезла, подбородок слегка дрожал.

– Они обещали защитить моих родителей. Но их депортировали в Терезиенштадт. Я не могла это предотвратить.

– Моих мать и брата забрали в январе 1943 года. Ну, ты и так знаешь.

Стелла посмотрела прямо на меня.

– Мне очень жаль. Нет, я этого не знала.

– Я все время задаюсь вопросом, кто мог нас предать. Мы спланировали побег. Они пришли именно в день нашего отъезда. Ты ведь видела моего брата в тот день на фабрике.

Стелла достала из коробки на прикроватной тумбочке сигарету и зажгла ее. Затем протянула коробку мне. Я не отреагировала.

– Я вас не предавала. Клянусь! В январе я сама еще скрывалась. Потом меня арестовали. С тех пор я здесь.

– Я скрывалась больше года. Такие люди, как ты, схватили меня. На Йоахимстальерштрассе.

Стелла улыбнулась и выпустила дым.

– Это как раз мой район. Ах, Марго! Странно, что мы никогда не встречались.

Все те месяцы, которые я пряталась, Стелла охотилась там, где я бывала каждый день: в районе вокруг Курфюрстендамм, Литценбургерштрассе, Паризерштрассе и Оливаер-плац. Имела ли она какое-либо отношение к аресту моей семьи, я так и не узнала.

Терезиенштадт. Это название слышалось каждый день. Терезиенштадт или восток: две возможности, которые у нас были, две дороги, которые вели отсюда.

О востоке мы ничего не знали. О Терезиенштадте услышали больше. В основном информация поступала от человека, который днем работал за пределами лагеря и возвращался только вечером, чтобы поспать. Раньше он трудился в еврейской общине. Затем его депортировали вместе с семьей в гетто Терезиенштадт. Позже выяснилось, что он был одним из немногих, кому было известно о финансах еврейской общины. Его вернули из гетто в Берлин, поскольку он мог быть полезен при экспроприации имущества общины. Его жена и дочь остались в Терезиенштадте.

Благодаря этому человеку мы многое узнали о гетто. В Терезиенштадт доставили людей, которые до войны были у всех на виду: художники, ученые, раввины, а также старики, представители смешанной расы и еврейские партнеры из привилегированных смешанных браков. По сравнению с лагерями на востоке, о которых мы ничего не знали, но из которых никто никогда не возвращался, Терезиенштадт казался местом, где еще возможно выжить.

Через несколько недель, уже в конце мая 1944 года, снова собрали транспорт. Он должен был отправиться в Терезиенштадт.

Предусматривалась отправка только 23 человек, почти исключительно представителей смешанной расы и привилегированных. Для меня было ясно: я хотела попасть в список на этот транспорт. Не хотелось ждать, пока соберут следующий транспорт, который, возможно, отправился бы на восток.

В эти дни благодаря случайности я познакомилась с мужчиной, работавшим в администрации лагеря. Он был евреем, но в числе прочего одним из ответственных за составление списков на транспорт.

Мы поговорили о жизни до войны и обнаружили, что у нас есть общий друг. Много лет назад он был пациентом того молодого анестезиолога, который убил себя и свою семью, чтобы избежать депортации.

Мужчина был рад встретить кого-то, кто тоже знал молодого доктора.

– Он спас мне жизнь, – сказал мужчина.

Когда я рассказала ему о судьбе доктора, тот был в ужасе.

– Если я могу как-то вам помочь, просто скажите. Может, я смогу хотя бы что-то сделать для него таким образом.

– Я хочу работать.

Мне была невыносима мысль сидеть без дела и ждать следующего транспорта.

На следующий день меня направили к мужчине, который работал днем в еврейской больнице. В лагере он обитал в собственной комнате вместе с двумя маленькими сыновьями. Мне поручили заботиться о детях, пока отец отсутствует, и поддерживать чистоту в комнате. Весь день я проводила с ними: пыталась играть и придумывать им занятие. В полдень забирала из кухни еду для нас троих.

Немного позже я узнала, что мое имя было в списке на транспорт в Терезиенштадт.

После руководство лагеря выделило мне одеяло и подушку. По-видимому, брать эти вещи с собой в гетто разрешалось. Кроме того, у меня был чемоданчик с парой платьев и личные вещи, включая адресную книгу и ожерелье моей матери – во время ареста мы как раз возвращались из бункера, поэтому все самое важное находилось с собой.

Постепенно я узнала, кто еще назначен на этот транспорт, среди них – молодой человек, наполовину еврей по имени Брюнель. Имени никто не знал, по какой-то причине его называли просто «блохой». Блоха Брюнель был высоким и долговязым и свои светлые волосы гладко зачесывал назад. Видом обладал таким, будто не имеет к происходящему здесь никакого отношения, столь сильную уверенность он излучал. Мы подружились и договорились оставаться вместе в транспорте и потом в гетто, пока это возможно. Я была рада, что смогу разделить с кем-нибудь свой страх и страдания. В лагере трудно заводить друзей. Люди занимались собой. В основном это связано с оценкой того, в каком отношении они могут быть полезны друг другу в дальнейшем. Блоха был другим. Он хотел заботиться обо мне, потому что я ему понравилась, я это чувствовала. И он мне понравился.

Мы покинули лагерь на Иранише штрассе в грузовике. Прочь из Берлина. Ворота закрылись за нами. В этот момент все прошло мимо меня, как кошмар, который забываешь сразу после пробуждения и который все же оставляет ощущение неизгладимого ужаса. Душа моя была не в моем теле, не в этом грузовике на пути в Терезиенштадт. В какой-то момент я заметила, что мы на платформе и нас пересаживают в поезд. Это был не вагон для скота, но очень старый поезд, вероятно, давно списанный.

Поездка заняла много времени, сколько именно, не знаю – я утратила всякое его ощущение.

6 июня 1944 года наш поезд прибыл в Терезиенштадт. Мы вышли и проследовали через шлюз. По дороге я потеряла Блоху из виду, но у меня не осталось сил искать его. Помещением, в котором мы должны были провести нашу первую ночь, был чердак казармы. Пол был выложен из неотесанных деревянных досок. Мы легли: женщины с одной стороны, мужчины с другой. Никто не говорил, все просто лежали там, в полумраке, направив взгляд в пустоту. Я чувствовала себя совершенно одинокой среди всех этих застывших, лишенных воли людей.

Меня охватила паника, требовалось с кем-то поговорить немедленно, чтобы не потерять самообладание. Я переползла в ту сторону, где лежали мужчины, чтобы найти Блоху Брюнеля. И в конце концов нашла.

– Все будет хорошо, – прошептал он, когда я легла рядом.

Всю ночь мы шептались, просто чтобы слышать голос знакомого человека. Наконец ближе к утру мы заснули.

На следующий день нас распределили по местам проживания.

Мы бежали по серым улицам.

Терезиенштадт был серым городом, окруженным высокими крепостными валами. Улицы проложены симметрично, по сторонам – унылые кварталы и казармы. Дома невысокие, от одного до трех этажей, и почти все выглядели одинаково. Через ворота я могла заглянуть в задние дворы, мрачные, жалкие дворы, куда попадало мало света.

И люди, которые встречались нам на улицах, тоже были серыми. Там проживало много стариков, поскольку изначально Терезиенштадт был в основном гетто для престарелых. Сейчас казалось, будто он населен в основном старухами: они были более выносливыми, чем мужчины, и держались дольше.

Щеки их ввалились от голода и потому, что у них отсутствовали зубы, глаза были мутными. Никто не заботился о них и не обеспечивал. Они бродили по улицам и просили милостыню, поскольку оказались слишком слабы, чтобы работать. Грязные лица, оборванные платья – все старухи выглядели одинаково, сложно было представить, что когда-то они имели имена. Теперь они просто старухи Терезиенштадта.

Когда пришли немцы, жители старого гарнизонного города были выселены, чтобы освободить место для концентрационного лагеря. Многие называли Терезиенштадт гетто, однако это был скорее лагерь для перемещенных лиц и этапный, потому что большую часть заключенных депортировали на восток.

Когда я приехала в июне 1944 года, лагерь был переполнен. Все время отправлялись транспорты на восток, но так же часто прибывали новые. Движение было постоянным.

Мне назначили место для сна в казарме, как и Блохе Брюнелю. В комнате со мной с десяток женщин. Кровати двухэтажные: грубо сколоченные деревянные полки с небольшим количеством соломы на них. Кроме того, у меня были одеяло и подушка из лагеря в Берлине, а это большая роскошь. У изголовья к каждой кровати была прикреплена деревянная доска, на ней стояла жестяная миска для еды и всего, что можно было использовать как столовые приборы, и жестяная чашка, служившая и стаканом для полоскания зубов.

Постепенно я начала понимать, как устроена лагерная жизнь. Еда. Это главное. Все голодали. А еще теснота и грязь. В любое время могли принять решение о нашей жизни или смерти. Это хуже, чем голод.

Терезиенштадт был ужасен, но еще более ужасным было указание покинуть его и отправиться на восток, откуда никто не возвращался.

Только тот, у кого появлялась хорошая работа, мог получить преимущества или даже отсрочить депортацию. Мне повезло. Вскоре после приезда я увидела старого знакомого: Герхарда Кона. Раньше он работал в еврейской общине, его жена – в Культурбунде. Теперь он трудился в еврейском самоуправлении Терезиенштадта и пришел ко мне сразу после того, как обнаружил мое имя в списке вновь прибывших.

– У меня есть для тебя работа, – сказал он сразу после приветствия. – В пошивочной мастерской.

В Терезиенштадте была небольшая мастерская по пошиву одежды для жен эсэсовцев в комендатуре и для женщин-служащих. Там я должна была работать. Я быстро поняла, что знание ремесла и другие навыки могли спасти жизнь. И снова радовалась, что освоила профессию, которая полезна всегда.

В пошивочном цехе работали, кроме меня, только чешки. Начальница была из Праги. Чуть позже я поняла, насколько сильно мне повезло. На самом деле такие должности были зарезервированы только для чехов. Самыми востребованными оказались работы на кухне, на продуктовом складе и в конторах, через которые можно раздобыть себе и своим друзьям еду или другие преимущества. Обычно чехи распределяли эти должности между собой, поскольку играли самую важную роль в Терезиенштадте – в конце концов, они были первыми в лагере. В 1940 году гестапо сначала организовало только тюрьму в так называемой Маленькой Крепости, куда поместили чешских политических заключенных. В конце 1941 года весь гарнизонный город убрали, чтобы освободить место лагерю для евреев из Богемии и Моравии.

В ноябре в Терезиенштадт прибыли первые евреи, в основном из Праги и окрестностей, почти исключительно молодые люди. Они сформировали первые строительные команды, которые должны были превратить город в лагерь.

Только в 1942 году приняли решение, чтобы немецких евреев, прежде всего пожилых и известных людей, а также тех, кто имеет военные награды, депортировали в Терезиенштадт.

У чехов были не только преимущества в том, что касалось работы, они и жили лучше. У многих давно проживавших имелись отдельные комнаты или квартиры, иногда они жили вместе со своими семьями.

На самом верху иерархии – комендант лагеря, в мое время это был оберштурмфюрер СС Карл Рам. Ему подчинялись эсэсовцы, контролировавшие охрану лагеря. Их было немного, настоящая охрана состояла из чешских жандармов.

Коменданту помогал «еврейский старейшина», который якобы должен был представлять интересы евреев. Фактически он выполнял приказы коменданта. До сентября 1944 года им был Пауль Эпштейн.

Чтобы сохранить видимость образцового еврейского поселения, официально говорили о «еврейском самоуправлении». Однако властью оно обладало небольшой. Кое-какие люди могли использовать положение, чтобы помогать другим или отложить их депортацию, но, по сути, старейшина евреев полностью зависел от коменданта. Решающие приказы исходили из Праги, от Адольфа Эйхмана лично.

За пределами гарнизонного городка, где мы содержались, находилась печально известная «Маленькая Крепость», изначально являвшаяся тюрьмой строгого режима гестапо. Того, кто пропадал туда, больше никто не видел.

Многие умирали от условий содержания под стражей или от пыток, или их депортировали на восток.

Оказалось, чешские жандармы, охранявшие нас, не особенно дружелюбно настроены по отношению к евреям, но, по крайней мере, они ненавидели нацистов почти так же сильно, как и мы. Через них в лагерь проникали новости. Существовал и черный рынок. Большая часть того, что там можно было купить или обменять, поступала от групп, работавших вне места заключения, или из посылок, которые чешские евреи, жившие в смешанных браках, получали от мужей или жен. Кое-что могли проносить охранники, а с октября 1944 года черный рынок снабжали продуктами питания в основном датские евреи, так как каждый месяц они получали посылку от датского короля. Можно сказать, Терезиенштадт не был полностью изолирован.

Моим единственным другом в это время был Блоха Брюнель. Ему снова и снова удавалось вселять в меня мужество. Хотя виделись мы нечасто – у него была работа в охране гетто, а у меня – в швейной мастерской, я была рада, что есть кто-то, кто ощущает ответственность за меня, кому я могла довериться. Иногда я размышляла, влюблена ли в Блоху. Нет, влюблена я не была. Возможно, я бы влюбилась, где угодно, но только не в Терезиенштадте. Я не могла думать о любви. Для меня это было неподходящим местом для подобных чувств.

Блоха был только наполовину евреем и крещеным. Он чувствовал себя христианином, в Берлине у него была девушка-христианка. Она не забыла его. От нее часто приходили посылки, которыми Блоха делился со мной. В пакеты с заменителем кофе она каждый раз клала сигареты, засыпав их кофейным порошком. Сигареты – неофициальная валюта Терезиенштадта. Мы с Блохой обменивали их на хлеб, так что пришлось меньше голодать.

Однажды вечером он навестил меня в казарме – к моему удивлению, потому что в это время дня он в основном работал для охраны. Мы вышли в проход и сели на подоконник, чтобы нас никто не слышал.

– Я должен уехать, – сказал он. – Уже завтра.

– Куда? – испуганно спросила я. Я боялась, что Блоху отправят на восток. Только я не слышала о сборе транспорта туда.

– Наряд на работы. Строить бараки. В каком-то внешнем лагере, где-то в Германии.

– Внешний лагерь?

Это звучало не так безнадежно, как транспорт на восток.

– Чуть больше года назад туда уже доставили несколько сотен мужчин. Больше о них никто ничего не слышал. Говорят, проект Эйхмана.

Я была не в состоянии что-либо сказать. Вспомнился отец. Когда я видела его в последний раз, тоже молчала и не могла как следует попрощаться. В прошлом остались многие: мать, брат, подруга Гретхен. Я ни с кем не смогла попрощаться.

Блоха тоже молчал. Затем встал.

– Я назвал тебя своей невестой, чтобы ты получала посылки для меня.

Вот и все.

Мы едва попрощались, будто просто до завтра, до следующей недели, а потом я почувствовала, что Блоха что-то сунул мне в руку. Когда он прошел по коридору и свернул за угол, я посмотрела, что это: фотография.

На ней он изображен в профиль, светлые волосы зачесаны назад, в элегантном сером костюме. Фотография сохранилась у меня до сих пор.

После отъезда Блохи я продолжала получать посылки, предназначенные для него. Так действовала система в Терезиенштадте. Нам постоянно угрожали депортацией и смертью, но бюрократия действовала безукоризненно. Поскольку на бумаге было написано, что посылки для Блохи должны передаваться мне, я их получала, даже если вокруг люди почти умирали с голоду.

Но в какой-то момент посылки прекратились. Может, подруга узнала, что Блоха больше не в Терезиенштадте, и отправляла посылки в другое место. Что могло случиться с ним, думать не хотелось.

Я полностью подчинялась лагерной рутине, как и все. Для этого просто нужно иметь голову на плечах. Все было сосредоточено на еде, сне и работе, и все, что с этим связано, стало борьбой. Все сводилось к одному: пережить день.

По ночам я особенно страдала от клопов, которыми кишели деревянные кровати и соломенные тюфяки. Это была моя вторая встреча с паразитами.

Когда я скрывалась, мне еще удавалось убегать от клопов. Здесь же они были повсюду. Бесполезно ловить их по отдельности и давить. Их было слишком много, они ползли из постели в постель, от человека к человеку, заползали в волосы, ползали по лицу, скапливались под коленями и подмышками. Был только один способ сбежать от них: закрыть глаза и игнорировать. Я с трудом боролась с желанием чесаться и давить насекомых. Каждую ночь проходило несколько часов, пока удавалось заснуть, а потом я снова пугалась и просыпалась, поскольку что-то пробежало по лицу. Утром на соломе и досках было полно пятен крови – крови клопов и моей собственной.

Однако их я боялась меньше, чем голода. Утром нам давали лишь чашку водянистого заменителя кофе, ужасного на вкус, а еще каждые три дня кусок хлеба, немного маргарина и пакетик сахара. На обед – две или три полусгнившие картофелины с ложкой кашеобразной муки сверху. Вечером – водянистый суп, в котором, если повезет, плавало несколько кусочков моркови. Гораздо реже давали «бухты» (пирожки со сладкой начинкой) – белые четырехугольные булочки из муки, воды и дрожжей, с каплей темной массы сверху, приготовленной из заменителя кофе и сахара, по-видимому, изображавшей шоколад.

У нас было слишком мало всего, чтобы жить, и слишком много, чтобы умереть. В конце концов, в Терезиенштадте была медицинская помощь, но настолько примитивная, что люди хоть и не умирали, никогда по-настоящему не исцелялись.

Я была не больна и не здорова. Все чувствовали себя так же. Это состояние довольно точно описывает прозябание в лагере. В теле больше не осталось сил сопротивляться малейшему насморку.

Простуды переходили в воспаления легких. Из-за голода, грязи и паразитов кожа покрывалась сыпью и фурункулами. В госпитале эти болезни лечили самыми простыми методами. Не было ни лекарств, ни инструментов, ни надлежащих материалов для перевязки.

Я заболела тонзиллитом. Снова и снова приходилось отправляться в больницу, чтобы мне вскрыли миндалины. Больше они ничего не могли сделать. Вскрывала сестра голыми руками и скальпелем, который выглядел не очень стерильно. Было чертовски больно. После этого лечения воспаление каждый раз уменьшалось на некоторое время, но постоянно возникало снова.

В это время я часто сидела в комнате ожидания госпиталя. Иногда там сидела и девушка, которая привлекла мое внимание, потому что была очень красивой: темные шелковистые гладкие волосы и нежное бледное лицо. Когда мы впервые сидели вместе в комнате ожидания, я украдкой смотрела на нее. Заговорить не осмеливалась.

В какой-то момент ее вызвали в один из процедурных кабинетов. Она встала и направилась к двери. Теперь было видно, что с ней не так: красивая девушка прихрамывала. Одна из ног сгибалась от бедра при каждом шаге.

С удовольствием поговорила бы с ней, но не сделала этого. Я уже заразилась всеобщей летаргией вокруг.

Тем временем я потеряла работу в пошивочной мастерской, и Герхард Кон нашел мне новую:

– Они построили бараки за городом для производства военного назначения. Вот туда и отправишься.

Мне не хотелось уходить из пошивочной мастерской. Эта работа имела хоть какое-то отношение к моей прошлой жизни.

– Что там надо делать?

– Расслаивать слюду. У тебя ловкие руки. Для них это очень важно. Так быстро они это производство не распустят.

В первый рабочий день «на слюде» я впервые с момента моего приезда в крепость Терезиенштадт вышла оттуда с группой женщин.

Нам выдали пропуск, поскольку бараки находились за пределами города-крепости.

Барак, где предстояло работать, был огромен. Сотни женщин сидели там, на узких деревянных скамьях, за бесконечно длинными рядами столов. У каждой в руке нож, а перед ней – металлический ящик с отделениями разного размера. Рядом – груда серых блестящих каменных плит.

В бараке царила мертвая тишина. Никто не говорил. Либо не разрешалось, либо были слишком заняты тем, что разделяли каменные плиты на тончайшие слои. Это жутко: сотни женщин, и не слышно ни звука, кроме шума ножей, царапающих шероховатую поверхность камней.

Мне назначили место.

Слюда была мягким камнем. Она состояла из нескольких слоев, похожих на сланец. Перед нами разложены большие куски. Камень блестел, слои отделялись друг от друга тонкими светлыми линиями. Нужно было аккуратно поместить нож в правильном месте, чтобы получить тонкие слои как можно большего размера и меньшей толщины. Они использовались в промышленности в качестве изоляционного материала. Большие слои, которые требовали от нас надзиратели, сделать было тяжело, поскольку камень легко крошился. В металлические ящики нужно было рассортировать готовые слои слюды по размеру. В конце дня контролировались итоги работы.

Слева от меня сидела женщина лет пятидесяти, очень неуклюжая. Мы не сказали друг другу ни слова, но я сразу заметила, что у нее две левые руки. Мне было ее жаль. У нее все время выскальзывал нож или слюдяные пластинки рассыпались. Я быстро поняла, как действовать, и «засияла». Чтобы женщина рядом со мной могла выполнять норму и оставляла не так много брака, я помогала. Всякий раз, доделав два своих куска, я брала один ее и разбирала на слои.

– Спасибо, – шептала она.

Я поняла, что можно общаться, если просто шептать и делать длинные паузы – тогда это было незаметно. Всякий раз, когда одна из чешских надзирательниц приближалась к нам или смотрела на нас, мы замолкали и опускали головы. Все так делали.

– Как тебя зовут? – прошептала женщина.

– Марго. Я из Берлина.

– Ева. Тоже из Берлина.

Через некоторое время я узнала, что она была учительницей иврита и английского. После того как ей пришлось уволиться с этой работы, она устроилась в еврейскую общину. Благодаря этой должности удалось приехать в Терезиенштадт, вместо того чтобы быть внесенной в список депортируемых на восток. Она смогла взять с собой пожилую подругу, которая была для нее как мать. Этой подруге, госпоже Маркус, было за семьдесят, и Ева заботилась о ней.

В Берлине я никогда не видела Еву. Теперь мы обе сидели здесь и работали со слюдой.

Было тяжело, но все хотели остаться здесь. Никто из нас не мог рисковать потерять свое место или навлечь на себя гнев надзирателей.

Мы работали в дневную и ночную смены.

После каждой смены продукция взвешивалась. Результат вносился в книги. Каждое утро приходил эсэсовец и приказывал показать их.

Однажды утром это случилось. Я проспала. Было почти удивительно, что все мы вообще могли просыпаться каждое утро в нужное время, чтобы вовремя являться на работу. Не было ни часов, ни будильников. Нам просто нужно было просыпаться вовремя.

До сих пор мне всегда это удавалось, до того дня. Я проснулась – и было светло. Я вскочила, схватила пропуск и направилась в путь. Может, еще был шанс хоть что-то спасти. Мне нужно было как можно скорее оказаться в бараке.

На выходе из лагеря меня осмотрели, забрали пропуск. Последнюю часть пути я почти бежала. Совсем запыхавшись, добралась до места, прошла через ряды молчавших женщин на свое место, взяла нож и кусок слюды и начала работу. Надзирательница заметила меня. Она ничего не сказала. По взгляду было видно, что должно еще что-то произойти.

Я отсутствовала во время утренней проверки.

– Они наверняка заберут тебя на допрос, – прошептала женщина справа от меня.

Действительно, вскоре появилась контролерша и встала позади меня.

– Вставай. Быстро.

Она передала меня эсэсовцу, который ждал у выхода из нашего барака. Тот провел меня в контору.

Другой эсэсовец сидел, откинувшись на спинку стула у письменного стола, и расслабленно раскачивался взад и вперед. Перед ним лежала книга с отчетностью. Человек, который привел меня, небрежно прислонился к дверному косяку. Оба притворились, будто меня вообще там нет. Я стояла посреди комнаты, не двигаясь. Вдруг, как по команде, оба уставились на меня.

Осмотрели сверху донизу. Человек за столом наклонился:

– Ты опоздала! Ты знаешь, что это означает. Это саботаж!

Я не пошевелилась.

– И ты знаешь, что получают за саботаж! – взревел он.

Это продолжалось и продолжалось. Я смотрела в пол. Это конец. Они включат меня в список подлежащих депортации. Или сразу посадят в тюрьму, в «Маленькую Крепость», из которого никто не возвращался.

Потом стало тихо. Я все еще стояла там, в том же положении, что и раньше. Эсэсовец постучал карандашом по столу, затем снова и снова. Я чувствовала, что сердце бьется в том же ритме. Едва удавалось держаться на ногах, я не знала, стоит ли все еще за спиной другой, видела только, как кончик карандаша постукивает по поверхности стола. В конце концов эсэсовец бросил карандаш на стол. Я съежилась.

– Если бы ты не работала так хорошо со слюдой, сейчас ты была бы уже в следующем эшелоне на восток.

Меня отпустили. Когда я возвращалась в барак, за мной следили сотни взглядов. Я взяла свой нож и продолжила работать. Никто не сказал ни слова. Большинство женщин смотрели на меня с сочувствием, некоторые, казалось, испытывали облегчение, что это их не затронуло, но никто не сказал ничего и не попытался утешить. Будто мое несчастье могло отразиться на других. Эсэсовцы обратили на меня внимание. До сих пор я была только одной из сотен. Теперь оказалась словно заклейменной.

На следующий день я снова пошла на работу. Ничего не происходило. Никто не пришел за мной. Никто не звал по фамилии. Только с того дня меня всегда сопровождала мысль: сдержит ли эсэсовец слово?

Потом в Терезиенштадте сняли фильм, пропагандистский. Надо было показать миру, в каких якобы хороших условиях живут евреи. Конечно, эти условия нужно было сначала инсценировать. Началась большая акция по благоустройству. Уже в июне обставили несколько комнат для визита делегации Красного Креста, а самые важные улицы привели в порядок. Некоторые фасады перекрасили, а в одном из бараков для престарелых двухъярусные кровати заменили простыми. Когда прибыла делегация, продемонстрировали только эти части лагеря. За отремонтированными фасадами все выглядело так же, как и прежде.

Перед посещением Красного Креста в Терезиенштадте было так многолюдно, как никогда раньше. Теснота, грязь, множество голодающих людей не вписывались в картину образцового лагеря, которую хотел представить Эйхман. Для того чтобы делегация не узнала об истинном положении дел, за месяцы, предшествовавшие визиту, организовали бесчисленное количество перевозок в лагеря смерти, чтобы Терезиенштадт хотя бы немного опустел. Так что Красный Крест косвенно способствовал своим посещением депортации и смерти тысяч людей.

Лагерь стал съемочной площадкой. Составили рабочие команды, разбиты небольшие парки, спортивные площадки. Был даже детский павильон из дерева и стекла. Все это словно скопировали из другого мира в мрачный, унылый Терезиенштадт. Декорации, предназначенные только для кинокамеры.

Съемки начались в августе 1944 года, в самые жаркие недели лета. Мы были статистами.

Ходили слухи, что комендант лагеря Карл Рам также снялся в фильме. Перед работающими камерами он играл с детьми в недавно построенном стеклянном павильоне.

Дети должны были называть его «дядя Рам».

– Сегодня снова будут сардины, дядя Рам.

Ни один ребенок из Терезиенштадта никогда не ступал в этот зал для игр, и конечно, сардин никогда не было.

Однажды днем меня откомандировали из слюдяного отделения и со многими другими вернули в гетто раньше, чем обычно. На лужайке построили небольшую сцену. Нам приказали сесть группами на газон. Одна камера была направлена на нас, вторая – на сцену.

Несколько эсэсовцев и полицейских наблюдали за происходящим. Затем на сцену вышли актеры и певцы и начали разыгрывать сцену из «Трехгрошовой оперы». Когда сцена закончилась, мы просто сидели, молчали и щурились на солнце. Никто не знал, что делать.

– Хлопать! – крикнул нам кто-то от киношников.

– Что случилось? Всем хлопать, черт побери!

Представление продолжилось. Теперь мы хлопали в ладоши после каждой сцены.

Это первый и единственный спектакль, который я увидела в Терезиенштадте.

Приехав в лагерь, я узнала от тех, кто жил здесь давно, что раньше в лагере было что-то вроде скрытой культурной жизни: лекции, чтения и небольшие музыкальные вечера. Только все больше транспорта направлялось на восток, умирало все больше людей, а тем, кто все еще был там, нужны были все силы, чтобы пережить каждый день.

Некоторых из тех, кто играл и пел на сцене, я узнала. Раньше они были членами Культурбунда. Я подумала о своих друзьях, о Фредди Берлинере, об Эгоне Маркусе, художнике-декораторе, за которого чуть было не вышла замуж. Другой художник-декоратор, Ханна Литтен, имела возможность эмигрировать, но осталась в Берлине, поскольку не хотела покидать своего парня и родителей.

Как и Эгона Маркуса, ее отправили в Ригу. Зигги Хирш был реквизитором в Культурбунде. С ним и его сестрой я провела первые ночи нелегального положения. Он все еще в Берлине? Он все еще жив?

Сидя на траве под палящим солнцем и аплодируя, как приказали, я могла думать только об одном: что будет с теми, кто здесь играет?

Съемочная группа исчезла. Парки заросли, спортивные площадки превратились в лужи грязи, а детский павильон осиротел и пришел в упадок.

Наступила осень.

Снова в Терезиенштадт прибывал транспорт. На этот раз из голландского лагеря Вестерборк. Я попыталась выяснить, кто приехал – в конце концов, в Голландии у меня были родственники. И правда, я нашла свою тетю Сэлли, сестру девяти кузенов Хехтов.

Вскоре я снова обнаружила другого родственника: двоюродного брата Бернда, сына тети Сэлли. Он был в лагере со своей женой Анкой.

Бернд эмигрировал из Берлина в Прагу вскоре после 1933 года и встретил там Анку, молодую чешскую студентку. Они полюбили друг друга и поженились в Праге. Бернд был архитектором и сразу получил много заказов. У них с Анкой было много возможностей эмигрировать, но они остались, поскольку им нравилась жизнь в Праге. Когда пришли немцы, было слишком поздно. Бернд прибыл в Терезиенштадт с одной из первых строительных бригад. Анка чуть позже, в декабре 1941 года. Почти через два года после прибытия женщина забеременела. В холодном феврале 1944 года родила сына. Он умер в Терезиенштадте, ему было всего два месяца. Когда я увидела Бернда и Анку в июне 1944 года, они относились к привилегированным обитателям лагеря. Жили вместе и устроили себе каморку, чтобы немного отгородиться от остальных.

Я столкнулась с тетей Сэлли в одном из общежитий, похожем на то, в котором провела первую ночь в Терезиенштадте. Увидев меня, она заплакала.

– Бернд здесь, – сказала я, надеясь, что это ее утешит. Но плакать она не прекратила. Тетя плакала от радости, что снова увидит сына, и от отчаяния, что обрела его вновь именно здесь, в месте, лишенном надежды.

В сентябре 1944 года СС начали опустошать лагерь. Съемки пропагандистского фильма закончились. Статисты больше не требовались. Образцовый лагерь пришел в негодность.

Теперь почти каждый день отправлялся транспорт на восток. И каждый день я боялась оказаться в нем. Но эсэсовец, по-видимому, держал слово: мое имя не значилось ни в одном транспортном списке, и я отправлялась работать дальше со слюдой. Очевидно, она спасла мне жизнь.

Мы надеялись, что война скоро закончится. Через чешских охранников просочились новости о прохождении фронта. Только мы не знали, наступит ли конец войны быстрее, чем наша депортация.

Почти всех, кто раньше был в Культурбунде, вывезли на восток на этих последних транспортах – актеров, певцов, сотрудников управления. Имена людей, которые до сих пор были в безопасности, внезапно оказались в транспортных списках, в том числе мой защитник Герхард Кон.

Многих, кто занимал важные должности в администрации лагеря с 1942 года, теперь вывезли. 27 сентября, в начале акции, в «Маленькой Крепости» расстреляли старейшину евреев Пауля Эпштейна. Новым старейшиной стал раввин и ученый Бенджамин Мурмельштейн.

Тетю Сэлли тоже депортировали, всего через несколько недель после приезда в Терезиенштадт из Вестерборка. На прощание она подарила мне вязаный костюм, который привезла из Голландии. Я часто носила его в лагере. Со временем он стал очень грязным. После освобождения я распустила его, осторожно выстирала шерсть и смотала в клубки. Они хранятся у меня до сих пор.

Вскоре в один из списков попал и сын Сэлли Бернд. Анка уведомления не получила. Чтобы иметь возможность оставаться с мужем, она вызвалась добровольно, как и многие другие женщины, чьих мужей депортировали раньше. Однако Анка не была назначена на тот же транспорт, что и ее муж, только на следующий. К этому моменту она снова забеременела. Но кроме нее, никто ничего не знал, даже муж. О том, что случилось с ними, я узнала много лет спустя.

Терезиенштадт походил на крупномасштабный опыт, эксперимент. Один вопрос определял нашу жизнь: сколько может вытерпеть человек? Этот лагерь был промежуточным этапом: не жизнью, не смертью. Смерть ждала нас на востоке. В гетто были голод, грязь и теснота. Каждый становился бойцом-одиночкой. Я жаждала человечности, близости, но и самой мне было трудно допустить и то и другое. Каждый существовал сам по себе, в некоем герметичном пространстве. Терезиенштадт был вакуумом, местом без воздуха, без света, без времени. По пыльным улицам крались люди, которые больше не были людьми, с глазами, которые больше ничего не видели.

Гетто опустело. То, что раньше было удручающе тесным, теперь стало тревожно пустым и заброшенным. После транспортировок из 29 000 жителей осталось всего 11 000. В течение месяца вывезли 18 000 человек.

Тишина. Тишина повсюду. Она была не хорошая, а зловещая, еще больше усиливавшая ощущение тюремного заключения. Я чувствовала себя такой беспомощной, как никогда раньше. Бесконечно бродила по вымершей территории. И все еще была полна решимости выжить. Только надежда на жизнь после освобождения перестала быть реальной и стала мечтой.

Я бродила по пустым улицам, домам, комнатам. Где все эти люди?

На гвозде все еще висело платье, которое забыла женщина. Кружка на столе, будто кто-то только что пил из нее. Полузакрытый чемодан, откуда торчали обрывки одежды. Многое лежало в общежитиях. Люди слишком много страдали и не хотели обременять себя даже теми немногими вещами, которые оставались. Комнаты с двух- и трехъярусными кроватями, обычно переполненные, стали теперь тихими и покинутыми. Только грязь свидетельствовала о тех, кто здесь жил. Между всем этим – нечто личное, даже ценное – фотография, часы, кольцо. Комнаты и каморки, которые тщательно обустраивались жителями в течение месяцев и лет, стояли заброшенные, пустые и жалкие. Во многих комнатах по-прежнему горел свет, в основном слабая лампочка, свисавшая с потолка на проводе. Где-то тек кран, который кто-то забыл закрыть. Шум струи был нереально громким.

Люди отсутствовали. У них больше ничего не было. У меня были еще фотографии, несколько платьев, маленькая адресная книжка и янтарное ожерелье от мамы.

У меня было намного больше, чем у всех тех, кого увезли на восток. Их больше не существовало. Только вещи, которые они оставили, все еще могли рассказать о них.

Я жила одним днем. Позволяла себе плыть по течению. Все проходило мимо меня, не касаясь по-настоящему.

Пришла зима, вторая с тех пор, как меня разлучили с семьей.

Я все еще работала со слюдой. После работы приходилось убирать комнаты и коридоры в бараках для престарелых. Для этого были только метлы, несколько тряпок из рваных картофельных мешков и холодная вода. Каждый вечер мои пальцы были негнущимися и замерзшими до синевы.

Из-за того небольшого количества еды, которое нам давали, энергии не хватало, мы очень мерзли. Хуже всего было видеть стариков. Они прозябали в бараках сотнями, никто не заботился о них. Те, кто еще мог ходить, бродили по улицам и выпрашивали суп перед пунктом раздачи еды. Большинство были слишком слабы даже для этого. В какой-то момент у стариков не осталось сил ходить ночью в туалет, мыться у колодца, стоять с жестяной миской в очереди за едой, и они приходили в состояние запущенности, голодали, теряли бодрость и умирали. Все родились в прошлом веке. Кто бы мог подумать, что в пожилом возрасте дети не смогут уважать их и заботиться и они, словно собственные тени, будут блуждать по чужим улицам и просить хлеба у чужих, чтобы в конце концов умереть в ледяном бараке?

Комендатура и совет старейшин под председательством нового старейшины евреев Бенджамина Мурмельштейна решили снова сделать лагерь образцовым после массовых депортаций.

Началась новая акция по благоустройству. На этот раз много работать пришлось именно женщинам, поскольку большинство трудоспособных мужчин уже депортировали.

Мурмельштейн оказался почти столь же ненавидим заключенными, как и комендант лагеря Рам, – его подозревали в сотрудничестве с СС и в том, что он прежде всего ищет собственную выгоду.

Многих наиболее популярных членов самоуправления депортировали с последним транспортом или расстреляли до этого в «Маленькой Крепости». Одним из последних был Лео Бэк. Ему доверяли, на него возлагали надежды. В начале пребывания в Терезиенштадте раввин и философ тайно читал доклады и проводил семинары.

Теперь он пытался что-то противопоставить смерти как духовный пастырь. Бек был президентом Имперского представительства немецких евреев в 1933 году и боролся с постепенной потерей наших прав. Он не использовал множество возможностей для эмиграции и был депортирован в Терезиенштадт в 1943 году. Мы познакомились еще тогда, когда он был раввином в Берлине. В лагере я встретила его вновь, когда он воздавал последние почести мертвым.

В феврале прибыли поезда-невидимки. Мы их не видели. Мы услышали звуки: открытые товарные вагоны, в которых лежали люди, мало похожие на людей. В начале февраля 1945 года они прибыли в Терезиенштадт. Об этом мы услышали от рабочих команд, которые помогали выгружать живых и мертвых, от медсестер, ухаживавших за ними. Многие покидали вагоны мертвыми. Они погибли в пути, от холода, голода, истощения или сыпного тифа. Нас держали подальше. Мы по-прежнему не знали, что на самом деле происходило на востоке. Очень мало кто их видел, этих ужасно худых людей. Хотя мы почувствовали присутствие. И заметили, потому что появился сыпной тиф. Если кто-то заражался, шансов выжить было мало. Заболевали один за другим. Госпиталь был переполнен, поэтому устроили огромные больничные бараки. Мы начали подозревать, что для наших семей и друзей, которых туда депортировали, почти не оставалось надежды. «Восток» постепенно обретал форму. Мы его не видели, лишь предполагали, чувствовали, предвидели – страдание, смерть.

В начале февраля стало известно, что прибыл новый транспорт. Медсестра прибежала к нам в казарму, чтобы сообщить новость.

– Люди со строительства бараков вернулись!

Блоха Брюнель был на строительстве бараков.

– Где они? – поинтересовалась я.

– В карантине.

Вместе со многими другими женщинами я побежала к запертой и охраняемой казарме, куда мужчин поместили на строгий карантин. Наверху они собрались у окон и смотрели на вниз. Некоторые из нас нашли того, кого искали, и махали в ответ. Я искала Блоху, но нигде не видела.

Через несколько дней стало известно, что команда участвовала в боях в местечке под названием Вульков, недалеко от Франкфурта-на-Одере. С недавних пор там слышались выстрелы и взрывы приближающегося фронта. Русские стояли на Одере, недалеко от Берлина. Однажды ночью мужчин со строительства барака спешно погрузили в вагоны для скота – они должны были вернуться в Терезиенштадт до того, как придут русские. Поездка, на которую обычно требовалось всего несколько часов, длилась много дней.

Строительство бараков в Вулькове – проект Эйхмана.

В 1943 году, задолго до моего приезда в Терезиенштадт, туда отправили первую рабочую группу: двести особенно крепких мужчин и двадцать женщин. Они должны были построить бараки, бункеры и бомбоубежища в лесах, чтобы туда могло переехать Главное управление имперской безопасности, окажись Берлин под угрозой. Им обещали: когда проект завершится, их вернут в Терезиенштадт. Кроме того, они должны были назвать имена близких в лагере. Сначала никто не знал причину. Лишь по возвращении из Вулькова эти люди обнаружили, что ни одного родственника не депортировали. Перед отъездом Блоха назвал меня своей невестой. Так что, возможно, я все еще была там не только благодаря умению работать со слюдой. Может, я выжила благодаря прежде всего Блохе.

Теперь, в начале 1945 года, бараки и бомбоубежища в Вулькове утратили смысл. Главное управление имперской безопасности никогда бы им не воспользовалось, поскольку белорусский фронт уже стоял у Кюстрина и Франкфурта. Заключенных и эсэсовцев погрузили в железнодорожные вагоны и отправили обратно в Терезиенштадт. Они затребовали большинство вагонов для себя, и поэтому заключенные теснились и жались друг к другу в этой мучительно долгой поездке. Поезду приходилось совершать объезд – большинство мостов взорвали. Снова и снова он попадал под авианалеты, а затем часами не двигался с места. В вагонах было очень холодно. Когда усталые, голодные, замерзающие люди выходили по ночам, эсэсовцы выводили их с оружием наготове, хотя они и так были не в состоянии бежать.

После многодневного блуждания мужчины добрались до Терезиенштадта. Нацистская бюрократия все еще функционировала с абсурдным совершенством.

Рейх был на грани краха, атаки шли со всех сторон, почти весь транспорт конфисковали в военных целях. И все же нашли локомотив, чтобы вернуть горстку заключенных в Терезиенштадт, – потому что Эйхман обещал.

Как-то вскоре после того, как мужчины из Вулькова вышли из карантина, я шла, как и каждый вечер, по коридору казармы к моей спальне. Навстречу двигался мужчина, широкими шагами направляясь прямо ко мне. Сначала я смогла различить лишь очертания, но он показался мне странно знакомым. Когда уже почти остановился передо мной, я увидела, что он держит руку на перевязи, а толстая повязка обмотана вокруг головы и шеи. Где-то посреди этой повязки были спрятаны очки: примитивная модель в отвратительной оправе. И я узнала его: Адольф Фридлендер, председатель правления Культурбунда.

– Марго! – воскликнул он.

Раньше мы обращались друг к другу на «вы», если вообще когда-нибудь перекинулись парой слов. В то время ему было почти тридцать лет, а мне восемнадцать. Теперь он просто произнес мое имя и улыбнулся. Видеть его было словно вернуться домой, в Берлин, в тот, который когда-то существовал.

– Откуда ты? – спросила я.

– Из Вулькова.

– Тогда, может, знаешь моего друга. Все зовут его Блоха.

– Блоха, да, он был с нами. До недавнего времени.

– Где он теперь?

Адольф колебался.

– Говорят, сбежал. По крайней мере, пытался. Но его поймали.

Адольф не знал, застрелили Блоху или отправили на восток. Если бы он потерпел еще несколько дней или недель, то вернулся бы вместе с остальными в Терезиенштадт. И выжил бы.

Мы с Адольфом сели на ступеньку и разделили сигарету.

Часть моей прежней жизни вернулась. Поскольку мы жили в одной казарме, видеться могли часто. Внезапно у меня появилось много свободного времени: слюдяные бараки закрыли, и никто не сказал причину. Адольф, в свою очередь, не получил назначения на работу. Ему приходилось ходить в больницу, лечить фурункулез – по этой причине он носил толстые повязки, – но остальное время тоже был в основном в казарме. Мы провели много часов вместе, делились едой или половинкой сигареты и разговаривали об общих друзьях. Возможно, многих из них больше не было в живых, или они находились далеко в эмиграции. И все же мы чувствовали себя снова ближе к ним, ведь смогли поговорить о них. Я рассказывала Адольфу о своем годе нелегального положения, а он – о первом пребывании в Терезиенштадте до того, как уехал в Вульков.

– Тогда я сразу заявил о своем желании попасть на самые тяжелые работы, – рассказал он. – Там получали немного больше еды и можно было работать за пределами лагеря. В транспорте, на котором я приехал в Терезиенштадт, я познакомился с молодым человеком по имени Роберт Вакс – он очень хотел попасть на самые тяжелые работы. Мы подружились и планировали остаться вместе.

Роберт Вакс – наполовину еврей. Его отец-христианин не хотел расставаться с женой-еврейкой и попал за это в концлагерь.

Немного позже мать получила известие, что одного из ее детей депортируют в Терезиенштадт, поскольку они были смешанной расы. Но кто уедет, а кто останется, решать ей самой. Сын или дочь – выбор, который был для нее невозможен. В конце концов Роберт принял решение за нее: вызвался добровольно, чтобы его сестра могла позаботиться о матери. Так он попал в Терезиенштадт.

– Мы работали в карьере. Утром нас отвозили туда на грузовике. Мне было труднее работать, чем Роберту, в конце концов, я старше его больше чем на десять лет. Когда я был измотан, Роберт сказал: «С этого момента ты всегда будешь делать на одно движение лопатой меньше, а я – на одно больше».

Через некоторое время отряд задействовали на строительстве дорог, в обычной дорожно-строительной компании. В первый обеденный перерыв заключенные просто сидели и ждали, когда закончится перерыв, потому что еды не было.

– Что случилось? – спросил начальник. – Почему вы не едите?

– У нас ничего нет, – сказал кто-то.

– У меня никто не работает, не поев, – объявил начальник и сразу же отправил регистраторшу готовить овощной суп и носить его заключенным.

Водители грузовиков, которые каждый день возили мужчин на работу из концентрационного лагеря, всегда были заинтересованы в черном рынке.

Они приносили из дома еду и обменивали ее у заключенных на сигареты.

Однажды Адольф выменял целую салями. Он собирался не есть ее сам, а торговать в лагере. Чтобы протащить колбасу мимо охраны, прикрепил ее к подтяжкам, так что она свисала внутри штанины. Обычно охрана состояла из чешских или немецких полицейских, которые дальше заключенных не контролировали.

Только именно в тот день там были и эсэсовцы, чтобы обыскивать заключенных на предмет контрабанды. Адольф быстро попытался развязать подтяжки, но узлы оказались слишком тугими, ему не удалось развязать их достаточно быстро. И вот уже он перед охранником. На его счастье, он попал к чешскому жандарму, а не к эсэсовцу. Тот ощупал его брюки. Прикоснувшись к салями, он сделал паузу и посмотрел на Адольфа.

– Что там у тебя? – спросил он по-чешски. Адольф немного говорил по-чешски и честно ответил:

– Салями.

Другое в голову не пришло. Жандарм пропустил его, не сказав больше ни слова.

Вернувшись в лагерь, Адольф сел и съел всю колбасу, которая предназначалась для бартера. После у него ужасно болел живот.

– Другим это не удалось. Ганса Манассе, одного из моих друзей, обыскал эсэсовец. У него с собой было несколько зеленых яблок. Было рано, яблоки даже не созрели. Он отправился на восток следующим транспортом.

Адольф особенно страдал из-за того, что матери не было с ним. После закрытия Культурбунда он работал в управлении еврейской общины. Однажды его мать, которой было за шестьдесят, отправили в Терезиенштадт в транспорте для престарелых. Но в тот день, когда все оформили, вместе с другими поездами, предназначенными для Польши, СС, очевидно, посчитало, что это происходит недостаточно быстро. Руководители распорядились, чтобы и поезд, где находилась мать Адольфа, также отправился на восток. Ему удалось в последнюю минуту получить освобождение для нее. Но было поздно, транспорт уехал.

Немного позже Адольф получил известие, что направляется в Терезиенштадт в равной степени в качестве компенсации за то, что его мать отправили в лагерь смерти. Она приехала в Освенцим, но об этом он узнал намного позже.

Адольф упрекал себя, что не смог спасти ее. Его тетя тоже была в Терезиенштадте. Когда отряд тяжелых работ Адольфа отправили на строительство бараков в Вульков, его спросили, есть ли у него в лагере родственники, которые должны получать его льготы.

Он назвал тетю, как Блоха меня. Тетю не депортировали. С момента возвращения из Вулькова Адольф увидел, что мог бы ее защитить, и был твердо убежден: мать выжила бы в Терезиенштадте.

Лагерь наполовину опустел. Фронт приближался. К этому времени многие рабочие места стали вакантными. Раньше работа была ключом к выживанию, и найти ее было трудно. Между тем было даже возможно получить одну из желанных должностей на кухне или на продуктовом складе.

Адольфа определили на одну из кухонь, где готовили для лагеря. Кухарку звали госпожа Блау. Она была чешкой и жила в Терезиенштадте с 1942 года. Адольф сразу обратился к ней формально: «Милостивая госпожа». Такого госпожа Блау не слышала со времен Праги! И для него тут же нашлось место. Теперь он руководил распределением продовольствия. Это означало не только, что у нас достаточно еды, но и то, что Адольфу уже было не так тяжело работать.

Однажды утром я проснулась с невыносимой головной болью. Когда поднялась высокая температура, я пошла в госпиталь на обследование. Затем попала в изолятор с подозрением на энцефалит, не имея возможности попрощаться с Адольфом.

Вскоре температура спала. Я больше не чувствовала себя больной, но покинуть изолятор все равно не разрешили.

Как-то я услышала странный звук: нечто стукнуло в окно. Звучало как град – или будто кто-то швыряет камешки в оконное стекло. Я выскочила из постели. Изолятор находился на верхнем этаже, однако окна в больничных палатах размещались так, чтобы мы не могли из них выглядывать. Я быстро побежала в туалет.

Окно там было ниже и хорошо открывалось. Выглянув наружу, я увидела, что Адольф стоит внизу и бросает камешки в мое окно.

Между тем почти наступила весна. Однажды он принес ветку, на которой появились первые почки, и протянул ее мне. Я дотянулась до нее кончиками пальцев и потащила вверх. Счастье, что его не поймали, когда он отламывал ветку от куста! Мне было интересно, откуда она взялась. Ни разу не видела в Терезиенштадте цветущего дерева.

В комнате было много девушек. Подозрение на энцефалит не подтвердилось, и тем не менее меня продолжали держать в изоляторе. Многие даже точно не знали, какая именно болезнь у них подозревалась. Пребывание в изоляторе казалось бессмысленным и почти абсурдным. Почти каждый день приходил врач и осматривал нас, температуру измеряли, время от времени кто-то брал кровь. Иногда нашу кровь сразу вводили обратно с помощью шприца. Потом нужно было ходить вперед и назад с закрытыми глазами, пока врач за нами внимательно наблюдал.

В остальном ничего особенного не происходило. Было скучно. Чтобы занять время, некоторые начали сочинять стихи и читать их друг другу вслух. Вообще в Терезиенштадте писали много стихов. Они переходили из рук в руки, некоторые тайно печатали на машинке в канцелярии, некоторые писали от руки на маленьких листочках. Тот, кому они попадали, списывал их и передавал дальше. Это стихи о лагерной жизни; стихи, адресованные людям на свободе; стихи, которые пытались запечатлеть страдания, обрушившиеся на нас.

В госпитале я провела месяц. Наконец, меня выписали без какого-либо диагноза.

Это было в конце марта. Я получила место на выдаче белья. Одной из странностей Терезиенштадта стало то, что прачечная все еще работала. Даже когда мы все были истощены до костей, даже когда в больничных бараках свирепствовал сыпной тиф и старики сотнями влачили существование и умирали в местах массового размещения: существовал пункт приема белья, где можно было отдать свое грязное белье, которое через несколько дней было готово к выдаче. Нас морили голодом, однако о наличии чистого белья заботились.

Я была счастлива, что у меня остался кто-то, кто заботился обо мне, и гордилась тем, что Адольф относился ко мне серьезно. Впервые с тех пор, как меня разлучили с матерью, я снова почувствовала себя защищенной и спасенной.

А затем вновь организовали рабочий транспорт для строительства бараков. Адольфа вызвали к ответственному оберштурмфюреру СС. Тому самому человеку, который уже руководил последним транспортом в Вулков. Как старший рабочий, Адольф должен был отправиться с ним, но, зная эсэсовца, Адольф решился возражать.

– У меня здесь девушка. И хорошая должность.

Всего несколько недель назад было немыслимо открыто протестовать против приказов. По охране всем было видно, что в этой войне немцам приходится не особенно хорошо. И все же рутина продолжалась. Каждый делал то, что всегда, механически, безучастно. Все ждали, что произойдет. Охранники держались в стороне, не кричали, меньше наказывали, отводили взгляд, когда тайно встречались пары. Очевидно, они боялись в последний момент позволить себе вольность. Могло ли быть так, что они боялись? Боялись наказания? Мести? Нас?

До этого пока не дошло. Просто их страх мог быть опасным. В конце концов, когда-нибудь им могла прийти в голову мысль ликвидировать весь лагерь, чтобы скрыть вину.

Своими возражениями Адольф ничего не добился. Ему пришлось идти на транспорт. Первый поезд отправился в Баварию с небольшим количеством людей и частями бараков. Второй последовал чуть позже.

Однако уже через неделю вернулся. Вся эта акция стала катастрофой для СС. Когда они добрались до места, где надо было построить бараки, эсэсовец-надсмотрщик заметил, что они не взяли с собой ни единого молотка – просто забыли. Надсмотрщик был уже пожилым и принадлежал к третьему гарнизонному набору, потому что молодые были давно на фронте или пали. Теперь ему пришлось бежать в ближайшую деревню и пытаться одолжить молотки у крестьян. Но кто в эти годы был готов что-то одалживать? Даже униформа СС не смогла заставить крестьян отказаться от такой ценности, как молоток. Надсмотрщик вернулся ни с чем. Заключенные связали кое-как несколько бревен, сделав временные инструменты, и начали работать.

Возведение бараков заняло примерно в два раза больше времени, чем обычно. Когда первый был готов, сообщили, что американцы подходят все ближе. Наконец по указанию СС заключенные должны были сложить оставшиеся части в барак и заколотить дверь. Потом их снова погрузили на поезд, вернувшийся в Терезиенштадт.

И в этот раз ему пришлось часто останавливаться. Ночью он стоял часами на рельсах, не двигаясь вперед ни на миллиметр. Хотя наступил март, ночью было по-прежнему очень холодно. Заключенные спали в грузовых вагонах и согревали друг друга.

Тем временем эсэсовцы должны были нести снаружи караульную службу, чтобы никто не убежал. На них была только униформа, никаких покрывал и теплых пальто. Они ужасно замерзли, пока одному из них не пришло в голову, что можно одолжить пару курток у евреев. В итоге весь отряд нес караул перед товарными вагонами в тюремных куртках с нашитыми на них еврейскими звездами.

6 апреля Терезиенштадт посетил представитель Красного Креста Поль Дюнан. После долгих переговоров Красный Крест наконец снова получил доступ в гетто. Постоянно существовала опасность, что Терезиенштадт, как многие другие концлагеря, распустят в последнюю минуту. А это означало ликвидацию. Роспуск означал, что они убили бы всех нас. Хотя Красный Крест уже посещал лагерь раньше, его представители еще никогда по-настоящему не видели тех условий, в которых мы жили. Демонстрировался Терезиенштадт, которого не было.

На этот раз представителя Красного Креста сопровождал по лагерю не эсэсовец, а Лео Бек. Эсэсовцы держались на заднем плане на протяжении всего мероприятия. Все больше и больше заключенных осмеливались присоединиться к делегации. Они просто молча шли следом. В результате за маленькой группой следовало множество людей. И я была среди них. Я присутствовала, когда Терезиенштадт показывали впервые таким, каким он был на самом деле.

Красный Крест добился, чтобы лагерь не распустили. Он должен был продолжать существовать и служить в качестве приемника для заключенных из других концентрационных лагерей.

Однажды к нам медленно въехал поезд. Это было примерно 20 апреля 1945 года. Вместе с многими другими меня забрали с работы и отвели к вокзалу.

Мы смотрели, как он прибывает – бесконечные вагоны для скота. Мы понятия не имели, что это должно означать. Метр за метром поезд продвигался вперед, пока не остановился и не раздался визг тормозов. Мы не трогались с места, стояли несколько минут у железнодорожных путей и ждали. Затем двери вагонов отодвинули.

Они просто выпали, или их вытолкнули: люди, которые больше не были людьми. Многие были мертвы, но они почти не отличались от живых: глаза глубоко запрятаны в глазницах, щеки впали. На лицах выделялись лишь острые носы. На людях было что-то вроде полосатой пижамы, но в основном это просто лохмотья, с обнаженных плеч и рук свисали обрывки ткани, которые когда-то были куртками. Вместо обуви – деревянные башмаки. Вряд ли у кого-то была целая пара обуви. У большинства только один башмак, некоторые вообще без. У кого-то были отеки, и ноги из-за этого опухли так, что напоминали слоновьи культи. Другие были просто скелетами. Что-то упало мне на руки, какой-то человек, настолько слабый, что пришлось его нести. Он был легким как перышко.

Эти люди прибыли из Освенцима. Мы узнали, что и невидимые поезда оттуда. В то время Освенцим только что освободили. Мы об этом ничего не знали.

Транспорт, который сейчас приехал, состоял из заключенных, которых СС отправили на марш смерти перед освобождением 27 января. Эсэсовцы предпринимали все возможное, чтобы оставшиеся в живых не попали в руки русских и союзники ничего не узнали бы об истинных масштабах уничтожения.

Почти три месяца люди провели в пути, сначала пешком, длинной колонной. Только мужчины, даже если на первый взгляд они казались бесполыми, как скелеты. Большая часть из них была давно мертва, застрелена, умерла от голода, от истощения. В какой-то момент собрали последних выживших, набили ими в вагоны для скота и отправили в Терезиенштадт, в один из последних лагерей, которые еще не освободили. Многодневная поездка в товарных вагонах без еды и света, вместе с больными брюшным тифом и в ужасной грязи. Многие ее не пережили. Однако все еще были сотни, которые падали нам навстречу.

В этот момент восток обрел название. В этот момент мы узнали о лагерях смерти. И в тот момент я поняла, что больше не увижу маму и брата.

Было непостижимо, что кто-то из них вообще выжил. Мы несли и тащили их с вокзала к близлежащему холму: людей требовалось сначала собрать, а затем распределить по месту жительства. В них больше не было ничего человеческого, глаза пусты, лица словно стерты. Возможно, некоторые даже прибыли в собственной рубашке, в настоящих брюках, с чемоданчиком в руке или рюкзаком на плечах. Освенцим отнял у них все, превратил их в эти фигуры, которые не были ни мужскими, ни женскими, без возраста и неузнаваемыми.

Теперь у меня не осталось никакой надежды. Так как до сих пор мне удавалось выжить, я все время надеялась, что маме и брату это тоже удалось. Я хотела выжить, поскольку хотела снова увидел семью. Чего стоит теперь мое выживание? Многие поезда уехали туда, куда, как я подозревала, направились мои мать и брат.

Изначально мы верили, что там депортированных ждали непосильный труд и голод, но не обязательно смерть. Позже страх перед депортацией становился все сильнее, поскольку никто никогда оттуда не возвращался.

Теперь восток получил не только название, но и лицо. Нечеловеческое и неживое.

В тот день меня назначили младшей медсестрой. Между тем небольшой холм рядом со станцией был населен тощими фигурами. Большинство из них апатично лежало на земле, некоторые бродили, потерянные. Я тоже шла беспомощно и бесцельно сквозь толпу. Мне дали повязку, указывавшую на то, что я младшая медсестра. Но что я должна была делать? Этим людям больше всего требовалась еда. Только у меня ничего не было.

Внезапно кто-то дернул меня за руку. Я остановилась.

– Марго, ты помнишь меня?

Я всмотрелась в одно из этих лиц. Они были похожи друг на друга. Я не знала, кем могла быть эта тень человека.

– Арнольд Киршберг. Ты узнаешь меня?

Арнольд Киршберг – тенор в Культурбунде. Но этот скелет не был Арнольдом Киршбергом.

– Марго, нет ли у тебя куска хлеба?

Постепенно я поняла, что это он, хотя голос даже не напоминал того Арнольда, которого я знала.

– Нет. Подожди здесь! Я принесу что-нибудь. Не уходи!

Я быстро побежала к одному из пунктов раздачи пищи. Мне нужно было как можно скорее раздобыть для Арнольда кусок хлеба.

Прошло некоторое время, пока я вернулась.

Место, где мы встретились, нашла сразу, но людей уже начали делить на группы и отводить на места пребывания.

Группа Арнольда исчезла. Некоторых разместили в бараках, других – на чердаках больших домов. На одном из них я должна была работать. Вместе с несколькими другими женщинами, которые также носили белые повязки, я проходила сквозь ряды людей, лежавших на полу, один рядом с другим. К тому моменту у них были одеяла, но на них все еще были их грязные, прогнившие вещи. Люди стонали и звали меня.

– Сестра, сестра!

Мы приносили воду и пытались мыть людей, как могли. А могли мы сделать только это. Единственное, на что я была способна, это сказать: «Не бойся». Я повторяла это снова и снова, чтобы утешить их, просто чтобы сказать что-нибудь вроде: «Здесь вам больше не нужно бояться».

На чердаке я провела много дней и ночей. Как только появлялось несколько свободных часов, я продолжала поиски Арнольда Киршберга, но нигде не нашла и предположила, что он среди больных брюшным тифом. Болезнь быстро распространялась. Надвигалась эпидемия, поскольку лишь через несколько дней этих больных отделили от других.

Адольф, который в детстве переболел брюшным тифом и поэтому был к нему невосприимчив, вызвался работать в изоляторе. И там он не нашел никаких следов.

Наконец Арнольд сам нашел меня. Внезапно он появился на чердаке, все еще тощий, как жердь. Кто-то дал ему брюки и куртку. В его глазах теперь был не только голод. В них снова появилась какая-то жизнь. Только теперь я по-настоящему узнала его.

Мы впервые заметили это по поведению эсэсовцев. Напуганные солдаты бегали по всему гетто. Они грузили свое имущество на грузовики, которые оснастили большими кузовами. Имуществом было все, что украли у нас. Мы наблюдали за ними с любопытством. В какой-то момент ворота открылись, и первые грузовики выехали за пределы гетто. Верилось с трудом. Нас скоро освободят?

Только уже на следующий день эсэсовцы снова были на месте, правда, без грузовиков. Очевидно, на всех дорогах, ведущих в незанятую Германию, эсэсовцы встречали войска русских. Те направлялись в Прагу, и Терезиенштадт лежал точно у них на пути. Солдатам некуда было деться. Они повернули обратно. Грузовики пришлось оставить позади – они спасли эсэсовцам жизнь.

Однако через несколько дней, 5 мая, комендант Карл Рам покинул лагерь. Эсэсовец встал у флагштока перед воротами и спустил флаг со свастикой, затем сложил его и сунул под мышку. На этот раз они действительно ушли. В каждом транспортном средстве, которое еще как-то работало, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Потом колонной выехали за ворота лагеря. В тот же день еврейский старейшина Мурмельштейн отказался от должности, а руководство лагеря принял на себя совет старейшин под председательством Лео Бека.

Затем в Терезиенштадт въехала машина. Я видела, как она двигается, через окно казармы, в которой жила, располагавшейся прямо на главной дороге, ведущей в Прагу. Я едва осмелилась выглянуть наружу, поскольку до сих пор было строго запрещено смотреть из окна в эту сторону.

Открытый джип с большим флагом Красного Креста над капотом радиатора.

Позже этот флаг будет развеваться над Терезиенштадтом.

Мы не верим в мир. Царит странное настроение. Никто не радуется, никто не ликует, никто даже немного не меняет свой распорядок дня. Мы выполняем работу так же, как и в любой другой день. Эсэсовцы исчезли и теперь мы освобождены? Как это ощущается, когда тебя освободили? Мы слишком долго ждали этого момента. Он настал, и мы не можем, не хотим верить в это.

Целых три дня живем так же, как раньше. Хотя Красный Крест уже здесь, Красная армия еще не заняла Терезиенштадт. Территория вокруг под надзором немецких войск. Все затаило дыхание.

А потом приходят они, русские.

Я стою у ворот, на дороге в Прагу. Вместе с остальными смотрю, как русские проезжают мимо нас на грузовиках. Я машу им. Ворота открыты – впервые. Там больше нет охраны, никто не может помешать мне выйти. Тем не менее я стою там просто так. Это сон? Правда ли, что я выжила? Осторожно делаю несколько шагов, выхожу на улицу. Я не хочу уходить. Просто хочу посмотреть, правда ли, что я могу уйти и меня не застрелят.

Рядом со мной стоит Адольф. Мы смотрим друг на друга. Вместе мы переживаем освобождение. Момент, который не забудем никогда.

Мы стоим там и наблюдаем за колоннами, которые без остановки проезжают мимо нас в течение нескольких часов. Некоторые красноармейцы улыбаются. Мы улыбаемся в ответ. Мы потрясены их видом, потому что они почти такие же оборванцы, как и мы. Вряд ли есть две одинаковые формы, все как-то собрано из частей униформы и где-то найденной одежды. Вся она покрыта грязью. Мужчины и женщины почти не отличаются друг от друга. Изношенные грузовики грохочут по дороге, усталые лошади тянут тяжелые телеги. Есть и солдаты на лошадях. Они раскачиваются в седле и опрокидываются от усталости. Так много разных лиц. Все измучены до смерти, они давно в пути. До Праги осталось всего несколько километров. Они хотят добраться туда на празднование Победы. Победа. Когда мы видим, как мимо проходит победоносная Красная армия, мы спрашиваем себя: как могла такая армия, как могли эти усталые и оборванные люди победить могущественных немцев?

Пребывание в Терезиенштадте я воспринимала словно сквозь завесу. Теперь я освобождена – и это тоже показалось нереальным. Мы стояли у ворот, не в силах двигаться, неспособные что-либо сделать.

Мы не могли оторваться от открытых ворот и от вида проходящих войск. Не хотелось ничего пропустить. Даже еда больше не имела значения. Мы не испытывали голода.

Иногда кто-нибудь бросал нам что-то из грузовика – сигарету или немного хлеба, у них самих было не много. Мы не заметили, как наступил вечер. Никто не хотел идти спать. В какой-то момент я почувствовала, что колени подгибаются. Я больше не могла стоять. Нехотя я решила полежать хотя бы пару часов, поэтому вернулась в казарму и улеглась на койку. А сон не приходил. Только сейчас, лежа на жестких досках и снова почувствовав свое тело, я постепенно поняла: это реальность. Все закончилось.

Немного позже я встала и пошла к воротам. Была середина ночи. Тем не менее я оказалась не одна, там оставалось едва ли меньше жителей Терезиенштадта, чем днем. Войска все еще двигались к Праге, без перерыва. Они когда-нибудь спали?

На следующий день я вышла из казармы. Многие уже покинули лагерь – просто ушли. Появилось много свободных комнат, и мне уже не нужно было спать в огромном зале на деревянной койке.

Я бродила по улицам и домам. Наконец нашла что-то вроде чулана, который кто-то отгородил себе в коридоре мешками для картофеля. За ними стояла кровать, перед ней – место для столика и стула. Я убрала постель и нашла маленький ящик, который поставила рядом в качестве комода. Первый раз в жизни, с тех пор как я оказалась в лагере, у меня была своя комната, даже если это всего лишь примитивный чулан. Был даже электрический свет: голой лампочки, свисавшей в коридоре со шнура на потолке, оказалось достаточно, чтобы осветить мою комнатку.

Адольф все еще работал на кухне. Теперь, после освобождения, знаменитые «бухты» стали выпекаться чаще, чем раньше.

Один из первых дней, которые я провела в новом жилище, был таким днем пирожков. Рано утром, пока я еще спала, Адольф отправился на кухню и помог при выпечке. Когда тесто было готово и поставлено в угол, чтобы поднялось, он взял маленький кусочек и отнес мне. Положил тесто в мисочку, которая стояла у меня на столе, и снова ушел.

Когда я проснулась два часа спустя, в моем чуланчике чудесно пахло дрожжами. Я встала, подбежала к столу и увидела, что тесто вылезает миски. Я быстро замесила его снова, придала форму длинных батончиков и отнесла в одну из кухонь для выпекания. Час спустя у меня было несколько батончиков белого хлеба – после нескольких месяцев, в течение которых я ела только твердый лагерный хлеб грубого помола. Один из них я отнесла Арнольду Киршбергу, который тем временем все-таки заразился брюшным тифом. Я была уверена, что хлеб помог бы ему выздороветь.

После того как Красная армия прошла мимо, снова настала тишина. Мы ждали, что будет дальше. Терезиенштадт походил на сцену: одни уходили, другие приходили. Там остались только мы, ожидая и наблюдая.

Внезапно появилось множество врачей и медсестер. Первое, что они сделали, – попытались взять брюшной тиф под контроль. Больных перенесли в бараки за пределами лагеря, чтобы эпидемия не распространилась еще дальше. Затем начали срывать с кроватей все соломенные тюфяки, выбрасывать их во дворы и на улицы и складывать в большие кучи, которые затем поджигали. По всему Терезиенштадту горели костры. Грузовики привозили свежую солому, новые одеяла и подушки. Все кровати, всю мебель и деревянные предметы опрыскали дезинфицирующим средством. Наконец-то в лагерь поступили подходящие лекарства.

У каждого, в том числе и у меня, теперь был кусок мыла и тюбик зубной пасты. Впервые за несколько месяцев я смогла вымыться с настоящим мылом и как следует почистить зубы.

Мы видели, как в лагерь въезжали тяжелые грузовики, советские грузовики. Они останавливались у склада с провизией и у всех кухонь и выгружали ящики и мешки. Прошел слух, что они разграбили пункты снабжения вермахта и теперь привозили продукты к нам в лагерь. В мешках и ящиках был в основном рис. С этого времени мы начали получать рис утром, на обед и на ужин. Сестры кормили больных с ложки, чтобы те внезапно не умерли из-за обильной пищи после многолетнего недоедания.

Я тоже поела досыта впервые за много месяцев. Нам давали хороший картофель, незамороженный, и овощи, которые не подгнили и не воняли. Супы были густыми и питательными. Был хлеб, настоящий, с настоящим сливочным маслом! Вещи, которые мы не видели годами.

В то, что произошло потом, верилось с трудом. Люди пришли в лагерь – не врачи, не сестры, не солдаты, совершенно обычные люди из деревень вокруг Терезиенштадта. Они носили свастику на куртках, как мы – звезду, только на спине и намного больше. Это были немцы. Они начали подметать улицы. Опорожняли уборные. Под присмотром русских их заставляли выполнять всю ту грязную и тяжелую работу, которую до сих пор делали мы.

Только в этот момент я поняла, что свободна.

Моя первая мысль: да, Бог существует.

Момент, которого я так долго ждала, пришел. Однако будущее не показалось мне яснее, чем раньше.

Лагерь начал пустеть, но я все еще была там. И Адольф со мной. Вокруг нас было много движения, все больше и больше людей уходило. Чехи, прибывшие с последними транспортами и многие из которых имели в Праге или ее окрестностях супругов-христиан, сразу же уехали домой с русскими войсками. Некоторые отправились в путь самостоятельно. Голландских евреев забрали автобусы.

Я не спешила. Мне нужно было привыкнуть к свободе.

Этому не было конца. Пока одни уходили, другие возвращались. На этот раз – выжившие из Освенцима, почти только молодые люди, которые раньше находились в Терезиенштадте. Они искали близких, старых друзей. Приходили в надежде найти их здесь. Только чаще всего они узнали, что те депортированы. Лишь здесь, в Терезиенштадте, они понимали, что, выжив, остались совсем одни на земле.

Вернулся и Ганс Манассе. Тот Ганс, которого отправили в Освенцим из-за контрабандных зеленых яблок. Мы подружились с группой молодых людей, вместе пришедших из Освенцима обратно в Терезиенштадт, особенно с одним из них, Куртом Когорном. Курт, Ганс Манассе, Арнольд Киршберг, уже выздоровевший, и Роберт Вахс, который был с Адольфом в Вулькове, в эти первые дни после освобождения стали нашей новой семьей.

Я продолжала работать на выдаче белья. Хотя многие ушли, лагерь был полон людей, которых требовалось обеспечивать. Это люди, которые не знали, куда идти. Тысячи, десятки тысяч привезли с родины. Они не знали, где их родственники, выжил ли кто-нибудь из них вообще.

В основном пожилые, для которых могло найтись место. У многих дети или другие родственники вовремя эмигрировали в США или Южную Америку. Стариков, которые выжили, но у кого больше не осталось близких, постепенно стали размещать в домах престарелых. Оставались мы, молодые.

Я видела тех, кто пережил Освенцим и марши смерти. Глаза одного из них рассказали мне о лагерях смерти больше, чем все новости, которые мы сейчас получали. У меня не было надежды, что кто-нибудь из моей семьи жив.

Рука матери вела меня. Это я всегда говорила себе, все эти годы. Я была под ее защитой. И мне удалось. Теперь пришлось смириться с мыслью, что мама мертва. Я всегда чувствовала, что нахожусь рядом с ней – до сих пор. «Береги себя». Это главное. Но не дальше?

У меня не было причин уезжать из Терезиенштадта. Друзья, и особенно Адольф, были самыми близкими людьми, которые у меня остались. И все здесь. Куда мне деваться: обратно в Берлин? В Бразилию к тете Джетти? В Америку, которая не дала нам шанса в то время, когда он был так нужен? Я знала: как только покину лагерь, я больше не смогу гнать от себя эти мысли. Я выжила. Однако больше ничего не было так, как раньше. Позади прежняя жизнь, от которой остались лишь несколько фотографий, платьев, небольшая адресная книжка и янтарное ожерелье. Впереди ничего. Так было со всеми. Мы были теми, кто остался.

Нас становилось все меньше и меньше. Однажды начальница пункта выдачи белья подошла ко мне и сказала, что прачечную закрывают. Я знала, что это значит: всем нужно покинуть лагерь.

Все, что не забрали до определенного времени, передали русским, то же относилось к белью. У меня уже была куча, и оно больше никому не требовалось.

Я начала раздавать постельные принадлежности и полотенца для рук всем друзьям. Несколько махровых полотенец из Терезиенштадта сохранились до сих пор. Я использую их, чтобы сушить свитера.

Каждый вечер мы с Адольфом ходили гулять. Отдыхать всегда садились на одну и ту же скамейку в том секторе города, который раньше был закрыт для нас. Время летело быстро, наступило начало июня. На улице приятно и тепло. Наше первое лето на свободе.

Иногда мы покидали лагерь, чтобы прогуляться по полям. Местность вокруг Терезиенштадта была холмистой и почти невероятно прекрасна. Часами мы бродили между полями и фруктовыми садами. Время от времени проходили мимо крестьянских дворов. Те выглядели пришедшими в упадок и заброшенными. Некоторые пустовали, в других жили только старики, женщины и дети. Во время войны почти всех трудоспособных мужчин отправили на фронт или на принудительные работы, а сразу же после окончания войны началось изгнание судетских немцев. Многие дома стояли пустыми, хозяева разбежались. Поля опустели, поскольку не осталось никого, кто мог бы их обработать.

Однажды мы отправились в Лейтмериц, примерно в часе ходьбы от Терезиенштадта.

По дороге проходили мимо огромных клубничных полей, полных спелых ягод. Никого не увидев, мы направились к ближайшему дому.

Дверь открыла крестьянка.

– Можно ли собрать корзину клубники? – спросил Адольф по-чешски.

– Мы заплатим, – сказала я, протягивая женщине купюру.

Мы как раз получили немного денег. Крестьянка помотала головой.

– Берите сколько хотите.

Мы собирали ягоды, пока корзина не наполнилась, а после просто продолжали собирать. И ели клубнику, пока не закончилось место в желудках.

В другой раз я вышла из лагеря одна. Путь мой лежал через небольшой городок, каких было много вокруг Терезиенштадта. Царила летняя тишина, на улице никого, даже небольшая рыночная площадь лежала, словно вымершая. На ее краю стояло дерево, к которому был прислонен велосипед. Велосипед! Он очень пригодился бы мне. До лагеря далеко, и я устала. Я быстро решилась: села и поехала обратно в Терезиенштадт. Угрызений совести не было. Все так поступали. Мы присваивали себе вещи, когда находились за пределами лагеря. Время нас научило: если тебе что-то нужно и есть возможность это получить – бери, твое! У нас так много отняли, теперь берем мы!

Почти не осталось магазинов, которые не были бы полностью разграблены. Их двери открыты, внутри только пустые полки. То, что не разграбили проходившие войска, брали убегавшие люди.

Однажды Арнольд Киршберг вернулся с прогулки с рулоном ткани под мышкой – красивая белая хлопчатобумажная ткань в оранжевый горошек. Кроме того, он взял где-то бутылку бренди.

– Это я освободил, – гордо объявил он, подняв бутылку жестом триумфа. Половину ткани отдал мне. Там хватало на одно платье.

– Остальное – для моей жены, – объяснил он.

Где была его жена, он не знал. Как и то, увидятся ли они когда-нибудь снова. В Освенциме пару разлучили, и он не знал, жива ли она. Ее звали Марго, как и меня.

Мы слышали, что в оккупированной американцами зоне должны быть созданы лагеря для тех, кто готовился к эмиграции или еще не знал, куда отправиться: DP-Camps. DP – обозначение перемещенных лиц, людей, которых выселили и которые нигде не были желанными. Сюда относились и мы с Адольфом. Не на своем месте – вот что я действительно чувствовала. Мне было 24 года, и я понятия не имела, что делать. Отправиться к тете Джетти в Бразилию я собиралась лишь в том случае, если не останется другой возможности. У Адольфа все было иначе. В США у него жила сестра, которую он очень любил. Хотя и не знал, как у нее дела, жила ли она по старому адресу.

Наступили последние дни в Терезиенштадте. Вскоре нас поместят в лагерь для перемещенных лиц. И тогда нужно будет окончательно решить, куда хотим отправиться.

Однажды вечером мы снова сидели на нашей скамейке, когда Адольф спросил:

– Ты можешь представить себе жизнь со мной?

Он хотел жениться на мне. Женитьба означала влюбленность – так я всегда думала. Влюблена я была в Филиппа Левина. Влюблена настолько, что не могла уснуть, была счастливой и несчастной одновременно. Теперь я не была ни счастливой, ни несчастной. Просто застыла. Была ли я влюблена в Адольфа? Мне все еще требовалось время, чтобы признаться себе в подобных чувствах, чтобы снова стать человеком. Чувства были для меня связаны лишь с болью, с воспоминаниями.

Адольф чувствовал то же самое. Возможно, эта боль сделала нас друг к другу ближе, чем любовь. Мы вместе пережили освобождение.

Мы стремились к жизни, к нормальной жизни. Хотели работать, что-то создавать. Снова хотели ощущать безопасность, защищенность, все то, что потеряли. Я хотела попытаться восстановить потерянное вместе с Адольфом.

И сказала «да». Он подарил мне обручальное кольцо своего отца. Обручальные кольца – единственные драгоценные украшения, которыми можно было владеть в Терезиенштадте. Адольф носил кольцо постоянно и таким образом сохранил его на протяжении всего пребывания в лагере. Я надела кольцо. И больше никогда не сниму.

– Я хочу жениться как можно скорее, – сказал Адольф. – Еще здесь. Хочу уехать из Терезиенштадта с тобой, мы будем как муж и жена.

26 июня, ровно за день до того, как последний раввин покинул Терезиенштадт, нас обвенчали по еврейскому обряду.

Церемонию провел раввин Нойхаус. Вместо хупы четверо наших друзей держали над нами талит в качестве свадебного балдахина. Вина не было, так что Арнольд вручил нам бутылку бренди, которую «освободил» во время одного из набегов на окрестности. К сожалению, сам он не смог прийти на свадьбу, потому что снова заболел. Вместо этого одолжил собственные брюки Адольфу, брюки которого были уже сильно изношены, и пояс. Свадебное платье я сшила сама за последние несколько дней – из той самой оранжево-белой ткани в горошек.

Традиционно на еврейской свадьбе жених должен разбить стакан. Поскольку стакана не было, мы завернули старую фарфоровую чашку в кусок ткани. Адольф наступил, и та раскололась на множество осколков. Один из них я сохранила до сегодняшнего дня.

В конце церемонии нам вручили рукописное свидетельство о браке на арамейском языке с указанием наших еврейских имен.

«Хана бат Гитель» – «Ханна, дочь Гитель». Гитель – еврейское имя моей матери. В самом низу кетубы – оттиск гербовой печати, лагерный штемпель Терезиенштадта.

После церемонии мы пригласили друзей на кофе и торт. Большой торт приготовила госпожа Блау, начальница Адольфа по кухне. Большинство друзей подарили нам стихи. От Евы, женщины, рядом с которой я сидела на работе со слюдой, получили цветы. Оказалось, Адольф знал Еву еще по Берлину, когда оба работали в еврейской общине. Ева тоже была защищена работой со слюдой, ее не депортировали. Цветы она обнаружила на лужайке на окраине Терезиенштадта, в ранее запрещенной части, там, где город граничил с полями и пастбищами для коров. Цветы, по ее словам, с риском для жизни протащила между ног пасущихся коров. «Чтобы у вас был свадебный букет». Она и не знала, как называются такие цветы, и поэтому мы называли их просто «коровьими цветами».

После свадьбы нашли общую комнату в доме, где у меня был чулан. Нам всегда было ясно, что мы станем жить вместе только после свадьбы. Не хотелось быть одной из многих парочек, которые нашли друг друга в Терезиенштадте, а затем расстались. Хотелось начать новую жизнь, с самого начала.

Комната только для нас! Мы пытались быть как можно более нормальными в этой по-прежнему абсурдной ситуации. Мы были супружеской парой. Ходили на работу каждый день – причин не делать этого не было. По вечерам забирали еду из кухни. Между тем Терезиенштадт был полупустым, но повседневная жизнь продолжалась. Мы ждали, когда нас увезут. А до тех пор просто действовали как раньше.

30 июня, через четыре дня после нашей свадьбы, Адольф получил телеграмму от сестры Ильзе из Америки. Она пришла с военной почтой и была адресована властям Терезиенштадта с просьбой разыскать Адольфа. Как мы узнали позже, Ильзе каждый день просматривала газеты, где публиковались списки выживших. Однажды она наткнулась на имя Адольфа в немецкоязычной газете «Нью-Йоркер цайтунг».

В тот момент, когда он держал телеграмму в руках, изменилось все. То, что он нашел сестру, подарило ему новую цель в жизни. Мать спасти не смог, и это мучило его каждый день. А теперь снова появилась надежда. У него все еще была семья.

Для Адольфа все стало совершенно ясно. Он твердо решил эмигрировать.

Он больше не хотел жить среди людей, которые убили его мать.

Я так уверена не была. Я знала, что поеду с Адольфом куда угодно. Однако по собственной воле никогда не выбрала бы Америку. По крайней мере, не так быстро. Втайне я думала, как бы выглядело возвращение в Берлин. Осознанным размышлением это не назовешь. Мне просто казалось странным, что я больше никогда не увижу свой город, свою родину. Когда я узнала, что знакомая возвращается в Берлин, я дала ей письмо. Оно было адресовано Кемплерам, Фазаненштрассе, 70. Я надеялась, что они все еще там. Это была осторожная попытка восстановить связь с Берлином – и с людьми, которые так много сделали для меня.

Теплым летним днем в начале июля мы выехали из Терезиенштадта – в вагонах для скота. На этот раз они должны были отвезти нас на свободу. Нас не беспокоило, что это вагоны для скота. Мы думали, что все могло быть только лучше.

Немного вещей, которые у нас остались, погрузили. Взяла я и велосипед. Потом мы сели в вагоны. Двери закрыли, и мы двинулись с вокзала со скоростью пешехода. Я радовалась, что ничего не видно. Это было ненастоящее прощание. Не хотелось испытывать никаких чувств. Просто смотреть вперед. Одна глава закончилась, вот и все. Новая глава началась.

На полу вагонов были разложены матрасы, на которых мы могли сидеть. В нашем вагоне были наш друг Курт и другие, кого мы знали. В какой-то момент мы обнаружили, что двери не заперты. Мы раздвинули щель пошире и выглядывали наружу.

Мы видели, как мимо пролетали деревья, луга и поля, чувствовали воздушный поток. Пахло сеном и летом.

– Вот это разница! – заметил Курт. – Прямо удовольствие в отличие от наших предыдущих поездок в вагоне для скота!

Путешествие по железной дороге не заняло много времени, оно прошло через Прагу в Пльзень. Там, на границе советской и американской зон, ждали американские военные грузовики – солдаты армии США, которые должны были доставить нас в лагерь для перемещенных лиц в Баварии.

Мы с нетерпением ждали поездки на грузовиках. Наконец-то можно было лучше увидеть местность. Мы ехали через Богемский и Баварский леса. Горы, ширь, от которой отвыкли мои глаза после всех этих лет, проведенных в Берлине, сначала ограниченных комендантским часом, а затем скрытых в мрачных комнатах, а после серыми стенами Терезиенштадта. Наши прогулки в Лейтмериц были чем-то иным. Мы всегда возвращались в лагерь. Теперь же двигались вперед, с неизвестной целью.

Поездка проходила по извилистым горным дорогам через еловые леса, над которыми низко стояло темно-золотое солнце. Наш друг Курт лежал наверху на брезентовом навесе, закрывавшем грузовое помещение. Он покачивался и наслаждался теплом. Ехали длинной колонной. Наш грузовик был вторым впереди. С одной стороны крутые горные склоны, с другой – такой же крутой спуск в долину. Наконец мы достигли перевала. Теперь все шло под откос. Дороги были крутыми. Внезапно мы почувствовали странный запах.

– Тормоза! – крикнул кто-то. – Тормоза перегорают!

В этот момент водитель прямо перед нами потерял управление. Грузовик съехал вперед, много пассажиров выпало и покатилось по склону вниз. Наш водитель рванул руль и въехал в отвесную скалу. Курта, который все еще лежал на крыше, выбросило наружу. Все мы вылезли и подбежали к нему, но тот уже поднялся на ноги.

Курт не пострадал и сразу же убежал с другими мужчинами вниз по склону горы. Оттуда слышались крики.

Остальные грузовики успели вовремя затормозить, но на крутом склоне лежали раненые из первой машины. Они истекали кровью, стонали и кричали. Наконец мы услышали сирены, прибыла полиция и несколько машин скорой помощи, чтобы доставить пострадавших в госпиталь. Курта тоже взяли, вопреки его желанию. Он был весь в крови, но санитары не поняли, что это кровь пострадавших, а не его собственная.

Меня словно оглушили. Я не могла поверить, что, возможно, некоторым пришлось умереть таким образом в первый день на свободе.

Ночь мы провели во временном жилище, на электростанции у подножия гор. Спали на голом кафельном полу. Только на следующее утро добрались до лагеря для перемещенных лиц. Въезжая туда, в нашем грузовике внезапно заплакала женщина. Потом мы все это увидели: вокруг лагеря тянулся забор из колючей проволоки. Началась паника. Приехать из концентрационного лагеря и снова оказаться за колючей проволокой!

Обитатели почему-то назвали лагерь «Виндзор». Унылое место. Бараки примитивные, почти как в Терезиенштадте. Мужчины и женщины размещались отдельно, в том числе супружеские пары. Это сбило с толку. Мы были женаты всего несколько дней. Для нас это унижение – быть разлученными друг с другом. Также в гетто они ограждали мужчин и женщин от встреч. Примерно на второй день после приезда у Адольфа был день рождения.

Я бы с удовольствием купила ему цветок, но пока нас не выпускали из лагеря. Мы были заперты.

Я бегала по лагерю в поисках чего-нибудь, что можно подарить мужу. Возле забора из колючей проволоки росло немного травы, а на ней несколько желтых цветов. Они выглядели точно так же, как наши «коровьи цветы» из Терезиенштадта. Я побежала туда и сорвала их в память о Еве – и в качестве первого подарка моему мужу.

Лагерь «Виндзор» находился в ведении ЮНРРА – Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций. Через несколько дней мы собрали делегацию, которая должна была пожаловаться от нашего имени руководству лагеря на условия жизни. Адольф тоже был там. Сотрудники ЮНРРА были совершенно перегружены организацией лагеря, они признали это сразу, когда делегация пожаловалась на заточение и колючую проволоку.

– Люди приходят отовсюду, – сказал Адольфу один из членов комитета ЮНРРА. – Из концентрационных лагерей, с улицы, даже из лесов. Просто слишком много.

Каждый день люди выходили из убежищ, их собирали во всевозможных местах, где они оказались на маршах смерти. Группы заключенных просто оказались где-то оставлены эсэсовцами, которые в последние дни войны пытались спасать собственные шкуры. Освобожденных заключенных из всех лагерей нужно было собрать и разместить. Существовало всего несколько лагерей для перемещенных лиц, и почти все – в американской зоне оккупации.

Германия погрузилась в хаос. Города лежали в руинах, пути сообщения были разрушены, и всем хотелось одного: домой. Солдаты, подневольные рабочие, бывшие заключенные концентрационных лагерей – тысячи, десятки тысяч перемещались по Германии жарким, ярким летом 1945 года.

И все, у кого не было дома, оказались в лагерях для перемещенных лиц.

После того как всех разместили, ЮНРРА начала открывать чисто еврейские лагеря. Первоначально некоторым бывшим заключенным концентрационных лагерей пришлось делить барак с бывшими нацистами.

Неделю спустя мы прибыли в Деггендорф-ан-дер-Донау, недалеко от Баварского леса. Лагерь состоял из множества зданий. Территория, где находился лагерь, раньше была военной базой. Маленький городок располагался совсем рядом, туда можно было даже дойти пешком. Самое важное то, что никакого забора не было. Мы могли просто так выйти в леса и холмистую местность.

Молодые люди – и их большинство – размещались в большом здании. Люди постарше делились на небольшие группы. Мы, как супружеская пара, получили собственную комнату.

Адольф сразу устроился на работу в администрацию лагеря. Наша комната находилась рядом с конторами управления, прямо у входа. Каждый день мы могли видеть из нашего окна, что поток людей, переходивших из лагеря в лагерь и искавших других выживших, пока не иссяк. Большинство лагерей для перемещенных лиц располагались недалеко друг от друга. Беженцы путешествовали из одного лагеря в другой в надежде снова обрести родственников или друзей. В основном молодые люди искали тех, кого знали раньше. Они выжили в лагерях, в убежищах или в лесах. В Деггендорфе многие остались просто жить, даже если никого не нашли. Здесь, по крайней мере, они были среди людей, которые испытали то же самое.

Всем нам требовалось время, чтобы вернуться к нормальной жизни. Мы должны были понять, что эта жизнь означала и ответственность. В конце концов, мне исполнилось двадцать три года, когда я приехала в Терезиенштадт. Но многим было по пятнадцать или шестнадцать лет, когда их разлучили с семьями. Юность они провели в лагерях, одинокие и безымянные. Всегда следовали только приказам, никогда не принимали собственных решений. Теперь же остались без семьи. Они не научились тому, что такое нормальное общение. Каким-то образом выжили, по счастливой случайности или благодаря сильной воле, каждый сам по себе.

И девизом все еще было: плыви или тони! Их воля к выживанию еще не была сломлена. Эти молодые люди снова стали людьми почти как в замедленной съемке. Все мы ели, сколько могли, и стали заметно толще. На ранее выбритых головах выросли волосы, девушкам выделили красивые платья, а мальчикам – рубашки и штаны, и вскоре скелеты с запавшими глазами и торчащими носами превратились в совершенно обычных молодых людей. И все же они по-прежнему были травмированы. Пришлось заново учиться тому, что они люди. Люди с именами.

Мне было легче. У меня был кто-то, кто поддерживал меня. С Адольфом я чувствовала себя защищенной. Несмотря на это, мне нужно было привыкнуть, что я замужем. С тех пор как я скрывалась, все решения я принимала в одиночку. Теперь кто-то принимал их за меня. Адольф решал, что происходило, например, что мы поедем в Америку. С одной стороны, я радовалась, что могу передать немного ответственности. С другой – нужно было сначала понять, что я больше не принимаю решений о своей жизни одна.

Я всегда старалась принять реальность.

Возможно, именно поэтому я и выжила. Теперь требовалось понять, что смерть матери и брата была частью этой реальности. Даже если я и не знала, как они умерли. Даже если не было могилы.

Только в нормальном состоянии Деггендорфа я смогла отдаться боли выживания. Я думала о матери. Она оставила мне только одно: «Береги себя. Постарайся изменить свою жизнь к лучшему». Ее желание сбылось. Она направляла меня, ее рука точно была надо мной, над моей жизнью.

Теперь я начала брать свою новую жизнь в свои руки.

Наша гражданская церемония бракосочетания состоялась 7 августа 1945 года в ратуше Деггендорфа. Регистратор в костюме с фиолетовым оттенком от возраста говорил о чести, о строительстве отечества и о немецком материнстве – старая песня. Он, по-видимому, еще не переключился. Мы старались не смеяться.

В лагере Деггендорф мы поставили оперетту «Под белым конем». Все – декорации и костюмы – мы сделали сами. Успех был огромным. Оперетта стала лекарством для нас и зрителей. Трудно поверить, что эти люди в собственных костюмах, хорошо накормленные, с блестящими волосами, всего несколько месяцев назад были еще скелетами, более близкими к смерти, чем к жизни. Поразительно, как быстро они пришли в себя. И хотелось наверстать то, что упустили за последние несколько лет.

Большинство из нас потеряло свои семьи. Все мы надеялись, что в какой-то момент кто-нибудь в лагере объявит, что нас кто-то ищет. Но лишь немногие снова нашли друг друга в лагерях для перемещенных лиц. Между тем прошло четыре месяца с момента окончания войны. Надежды почти не осталось.

Я приложила немало усилий, чтобы организовать доставку почты для нашего лагеря. Многие получали посылки из Америки. Они доставлялись военной почтой и собирались в центральном месте, откуда распределялись в различные лагеря. К сожалению, многие отправления так и не дошли до адресатов, их украли раньше.

Ильзе, сестра мужа, прислала нам много посылок, но приехали не все. Она снова и снова пыталась прислать обувь. Она придумала класть один ботинок в одну посылку, а второй – в следующую. Не помогло. В конце концов у меня была куча отдельных туфель, которые я иногда надевала для развлечения.

Часто, когда в Деггендорф приезжали люди в поисках друзей или знакомых, этих посетителей принимали мы с Адольфом. Это было частью нашей задачи. Из окна нашей комнаты мы могли видеть каждого, кто проходил через ворота.

Незадолго до Рождества подъехал американский джип. Я стояла у окна и смотрела, как во дворе останавливается автомобиль. Вышли мужчина и женщина. Я позвала Адольфа, мы и они оба отправились поприветствовать их.

– Кайль, – представился мужчина. – А это моя жена.

Им было около пятидесяти, и я сразу заметила, что они не из лагеря для перемещенных лиц. Они были хорошо одеты и явно не евреи.

– Мы кое-кого ищем, – сказала госпожа Кайль. – Может, вы сможете нам помочь.

Эти двое искали семью евреев, с которой были знакомы до войны. Я подумала, что в лагере есть молодой человек с такой фамилией. Мы немедленно отправили людей искать его.

Ожидая, пригласили господина и госпожу Кайль на чашечку кофе в нашу комнату. После того как выяснилось, что молодой человек не имеет никакого отношения к семье, которую разыскивали Кайли, мы отвели их обратно к машине.

– Спасибо за кофе, – сказала госпожа Кайль. – Может, сможем скоро ответить тем же. Мы живем в Айхштетте, недалеко отсюда. Красиво, особенно когда идет снег. Приходите к нам в гости.

Мы с Адольфом посмотрели друг на друга.

– Мы серьезно, – сказала госпожа Кайль.

– Вы могли бы отдохнуть у нас пару недель. Просто скажите, когда вам удобно, мы пришлем машину и заберем вас.

Вскоре после Нового года пришло приглашение. Мы упаковали те немногие вещи, которые были, и несколько платьев, присланные нам Ильзе из Америки. Несколько дней спустя мы сели в американский военный джип и выехали из лагеря в зимний пейзаж.

Машина остановилась перед великолепным особняком в небольшом парке. Мы бы подумали, что водитель заблудился, если бы господин и госпожа Кайль не стояли на лестнице с двумя жесткошерстными терьерами слева и справа.

Они привели нас в комнату, прекрасную большую комнату с собственной ванной комнатой.

– Теперь у вас много времени, – сказала госпожа Кайль. – Отдыхайте. Потом будет ужин.

Ровно в восемь мы спустились вниз в ожидании простого скромного ужина с семейством Кайль.

Только когда мы вошли в столовую, внезапно перед нами появился мужчина в американской форме.

– Добрый вечер! – он пожал руку сначала мне, затем Адольфу.

Я пробормотала что-то по-английски. Судя по знакам отличия, это был старший офицер. В комнате находился еще один американец, который вел овчарку на поводке. Я лихорадочно пыталась вспомнить английский со школы. У Адольфа с ним было даже хуже, чем у меня. Мы чувствовали себя ужасно неудобно. После всех этих лет на нелегальном положении, в казармах и бараках мы передвигались по великолепной вилле и среди всей этой красивой старой мебели так, будто боялись проснуться в любое мгновение. Мы едва осмеливались громко шагать, не говоря уже о том, чтобы до чего-то дотронуться. Кроме того, нам предстояло целый вечер разговаривать на нашем элементарном английском с «освободителями».

Но потом американский офицер взял меня за руку и пожал ее.

– Не переживайте, – сказал он на прекрасном берлинском диалекте. – Мы можем говорить по-немецки!

Юрген Реттер, так звали офицера, оказался настоящим хозяином дома. Господин и госпожа Кайль работали в американской администрации. Они тоже были просто гостями на вилле.

Реттер родом из Берлина. Его отец – очень известный адвокат, представлял интересы Эрнста Тельмана при аресте в 1933 году и сам столкнулся с трудностями из-за суда Фольксгерихтсхоф. Фридриха Реттера арестовали и исключили из коллегии адвокатов. Его жена немедленно эмигрировала с двумя сыновьями в Англию. Благодаря большому давлению как из Германии, так и из-за рубежа Фридрих все-таки вышел на свободу и уехал в 1935 году в Англию. Оттуда эмигрировал в США с младшим сыном Юргеном.

Когда началась война, Юрген записался в армию, стал офицером, а после войны – командующим в Айхштетте.

– Я надеюсь, что собака вас не беспокоит, – произнес Реттер и указал на овчарку. – Он охраняет меня. Здесь меня не очень-то любят.

– Почему? – поинтересовался Адольф.

– С удовольствием покажу, если хотите.

Несколько дней спустя Юрген Реттер взял Адольфа с собой в лагерь для военнопленных в Айхштетте. Здесь находились бывшие солдаты, интернированные из Прибалтики, которые воевали за Германию. Многие были эсэсовцами. Каждый день поступали новые заключенные. Их допрашивали американцы, и многие из этих допросов вел сам Реттер.

– Покажи свою руку, – сказал по-английски Реттер одному из заключенных. Адольф сидел на стуле в углу комнаты.

Мужчина сделал вид, что не понял, и пожал плечами.

– Руку! – заорал Реттер по-немецки. – Покажи мне руку!

Арестованный испуганно распахнул глаза. Он закатал рукав, обнажив плечо. На белой коже виднелся еще свежий красный шрам.

– Он ее удалил, – сообщил Реттер Адольфу. – Татуировку. Ее многие делают.

В тот вечер Адольф был взбудоражен и едва смог заснуть. Я думала о том, как стояла перед эсэсовцем, когда опоздала на работу в слюдяном бараке. Он кричал на меня, допрашивал, угрожал. Теперь эти люди там и должны были нести ответственность.

Когда время нашего пребывания в Айхштетте подходило к концу, я заболела. Дифтерией. Мне срочно нужна была лошадиная сыворотка – единственный эффективный препарат. Я никогда не получила бы ее, однако через американцев это удалось очень быстро. Юрген Реттер пригласил медсестру, которая находилась со мной днем и ночью и приносила еду, приготовленную специально для меня. Адольфа поместили в другую комнату, чтобы я не заразила его. Время от времени он вставал в дверном проеме, приоткрывал дверь и развлекал меня. Все было почти так же, как тогда, в Терезиенштадте, когда я лежала в изоляторе и могла разговаривать с Адольфом через окно туалета. Только на этот раз я действительно была тяжело больна. И нашлись люди, которые позаботились о том, чтобы я выздоровела.

Наши три недели в Айхштетте превратились в почти два месяца, в течение которых я почти никого не видела, только медсестру и военного врача. После выздоровления мы попрощались с Юргеном Реттером и Кайлями и отправились обратно в Деггендорф. Снег уже растаял, появились первые почки на деревьях аллеи, солнце стояло высоко на бледно-голубом небе. Наша последняя весна в Германии.

В марте мы услышали, что в Мюнхене создали американское консульство. Это первый шаг к эмиграции. Мы заполнили все необходимые заявки, и в конце концов нас вызвали для выполнения остальных формальностей. Мы ответили на множество вопросов, пришлось пройти обследование у врача, стояли в очереди за штампами и документами, но по сравнению с усилиями, которые приложила к эмиграции моя мать, это оказалось несложно. На этот раз мы знали, что сможем это сделать. У нас была сестра Адольфа Ильзе, которая ждала в США.

То, за что столько месяцев боролась мать – эмиграция в Америку, – стало реальностью. Для мамы и брата было слишком поздно.

В один из первых теплых весенних дней мы отправились на природу. Арнольд Киршберг был там со своей невестой. Он узнал, что его первая жена не вернется из Освенцима. В Деггендорфе познакомился с женщиной, которая выжила вместе с маленькой дочерью. Еще один наш друг, доктор Кон из Венгрии, нашел жену в лагере для перемещенных лиц. Эти двое и еще одна пара теперь сидели вместе с нами на пикнике на лужайке. Мы знали, что осталось несколько недель, может быть, дней, и мы покинем Германию. Это была странно безмятежная, беззаботная жизнь весной 1946 года. Нам требовались эти последние дни, чтобы попрощаться. Тот факт, что мы не можем жить в Германии после всего случившегося, был очевиден.

После освобождения мы провели еще год только среди тех, кого постигла та же участь, что и нас. Теперь нужно приехать в страну, где никто не знал, что мы пережили, где жизнь в последние годы, несмотря на войну, для большинства была вполне обычной. Мы хотели максимально отсрочить этот момент. Как только окажемся в Америке, все будет по-другому.

В тот день на лужайке близ Деггендорфа казалось, что время замерло.

То, что мы сидели парами, не было случайностью. В лагере для перемещенных лиц возникло много любовных связей, многие пары быстро поженились. Вполне возможно, все эти браки не выдержали бы повседневности. Все мы стремились к любви, к безопасности, к жизни.

Только она еще не была настоящей, повседневной. Эта жизнь еще только должна была начаться.

Наше пребывание в Деггендорфе подходило к концу. Однажды к нам в комнату влетел Курт Кохорн. Он работал на ЮНРРА и часто ездил в центральный офис в Мюнхене. Вот почему обычно он узнавал важные новости первым.

– Быстро собирайтесь, ребята. Завтра все мы будем в поезде. Из Бремерхафена отходит корабль!

Ему удалось внести нас в список вместе со многими нашими друзьями.

Когда я села в поезд на Бремерхафен, было снова прощание и ощущение, что лишь сейчас все начинается по-настоящему, реальность новой жизни.

Поезд шел очень медленно. Железнодорожные пути все еще были местами разрушены. Почти все мосты временно восстановили и отремонтировали, и через широкие реки проходил только один путь. Мосты эти были такими узкими, что мы не видели слева и справа ничего, кроме воды, когда смотрели в окно. Мы проезжали разрушенные деревни и города. Через год после окончания войны мало что восстанавливалось. Интересно, как это было в Берлине?

В Бремерхафене нас поселили в здании, расположенном недалеко от пристани. Наш корабль отплывал на следующее утро. Мужчины и женщины спали вместе в одной большой комнате. Ближе к вечеру, когда все мы сидели, уставшие и измученные, на кроватях, внезапно открылась дверь, и в комнату вошла молодая женщина.

– Найдется ли для меня свободная кровать? – спросила она. Голос ее звучал так тихо и робко, что понять ее было трудно. У нее были гладкие темные волосы, а лицо бледное, почти белое.

– Здесь, – сказала я, указывая на кровать рядом со мной. Я не знала почему, но девушка показалась знакомой. Я наблюдала, как она шла ко мне легкими, быстрыми шагами. Теперь она снова казалась незнакомой.

Если я действительно знала ее, то в ней что-то изменилось.

Она села рядом.

– Ты была в Терезиенштадте? – спросила я.

– Да, – ответила девушка. И тут я узнала. Та самая девушка, с которой я сидела в комнате ожидания доктора и с которой не осмелилась заговорить. Девушка, которая была такой красивой и при этом сильно хромала.

– Я видела тебя там, – сказала я. – Ты не очень хорошо ходила. Ведь это была ты?

– Да.

– Но теперь ты ходишь просто идеально!

Девушка кивнула. Казалось, она больше не хочет об этом говорить.

– Я Марго, – сказала я, протягивая руку.

Она ответила. Рука ее была маленькой и мягкой, но рукопожатие оказалось крепче, чем я ожидала.

– Герда. Герда Левенштейн.

Утром мы отправились на корабль. На этот раз мужчин и женщин разделили. Наш корабль, «Марине перч», был американским военным транспортом, «Кораблем свободы». Мужчины спали в одной каюте, 400 человек. Нам, женщинам, выделили офицерские каюты. Я нашла место рядом с Гердой.

Еще до отплытия мы получили первую американскую еду. Длинные очереди тянулись из столовой по лестницам вниз, до палуб. Я встала где-то в самом конце, вместе с Адольфом, Куртом и доктором Коном. Очередь двигалась медленно, очень медленно. Наконец я добралась до мужчины в белом поварском колпаке. Но вместо еды он дал мне в руки только тарелку. Я рассмотрела ее. Странная. Она была сделана из пластика и разделена на несколько отделений. Такого я раньше никогда не видела. Очередь двигалась дальше.

Теперь я стояла перед вторым поваром, который что-то зачерпнул ковшом и положил в одно из отделений. Я переходила от повара к повару, и каждый клал мне на тарелку что-то еще, пока та не наполнилась настолько, что еда напоминала гору. Никогда в жизни я не смогла бы съесть столько. Мужчины, стоявшие позади меня, разговаривали с каждым поваром, которого проходили, настроение становилось все лучше и лучше. Последнего доктор Кон спросил со своим очаровательным венгерским акцентом:

– Это все для меня одного?

Все это и правда было только для него, к тому же последней едой, которую он получил на этом корабле, поскольку позднее заболел морской болезнью.

К полудню мы были далеко в море. Вечером, когда лежали в каюте, корабль начал страшно раскачиваться. Мне было тяжело в темной каюте. Тошнило. Я выбежала на палубу. Там у перил уже стояло несколько человек, в том числе доктор Кон. Через некоторое время я спустилась вниз и села на скамейку перед нашей каютой. Закрыв глаза, я старалась не думать о тошноте. Вдруг почувствовала, как кто-то сел рядом. Это была Герда. Я оперлась головой о ее плечо – так мы сидели и ждали, когда корабль перестанет раскачиваться или ночь наконец закончится. Потом мимо скамейки прошел американский матрос.

– Почему вы не спите? – спросил он.

– У моей подруги морская болезнь, – ответила Герда.

Американец исчез. А потом вернулся с большим металлическим ящиком, который поставил к нашим ногам. Тот был полон яблок, апельсинов и огурцов.

– Огурцы, – сказал он по-английски, показывая на огурцы. Затем поднял большой палец, кивнул нам и оставил наедине с ящиком.

Я съела столько огурцов, сколько смогла, и действительно помогло.

И все равно не спалось, казалось, ночи не будет конца. Мы все еще сидели около каюты, моя голова у Герды на плече.

– Рассказать, почему я снова могу ходить? – внезапно спросила Герда.

И рассказала мне о своей судьбе.

Приехала из Праги. До Терезиенштадта ходила совершенно нормально. Потом с родителями попала в гетто, куда уже депортировали ее брата с первой бригадой рабочих. Через некоторое время умер отец. Ее брат, который обучался в Праге архитектуре, рисовал агитационные плакаты для СС, изображал Терезиенштадт таким, каким его должен был видеть мир. Но даже эта работа не стала защитой. Он отправился на транспорт на восток.

Остались только Герда и ее мать.

В это время Герда начала хромать. Ее тело сопротивлялось потере отца и брата. Сама она ничего не могла с этим поделать. Нужно было функционировать, выживать, смириться с судьбой. Но тело этого не принимало.

Несмотря на хромоту, Герду назначили на сельскохозяйственные работы. В это время я впервые увидела ее в комнате ожидания в госпитале.

Это был сентябрь 1944 года, когда отправляли много транспорта: мать Герды попала в список, ее должны были депортировать на восток. Герду все еще защищала работа, но не хотелось оставлять маму одну. Уже потеряв отца и брата, Герда хотела остаться хотя бы с матерью. Она добровольно вызвалась на этот транспорт.

Женщины собрали чемоданы. С багажом и многими другими людьми их запихнули в поезд, в длинный ряд вагонов для скота. Поезд отправился. Прошло много времени, в какой-то момент они замедлились. Поезд покатился еще немного вперед и наконец остановился с протяжным писком. На самом верху вагонов был узкий люк. Герда забралась на свой чемодан и приподнялась к нему, чтобы выглянуть наружу. Вдоль всего поезда стояли эсэсовцы, на небольшом расстоянии друг от друга. У многих были собаки на поводках. Название распространилось по всему поезду: «Освенцим». Двери распахнулись, эсэсовцы кричали: «Выходи, выходи!» – сопровождалось это лаем собак. Все выпрыгивали из вагонов. Чуть дальше стоял мужчина, который отправлял людей направо или налево. Герда тоже выпрыгнула и двинулась к этому человеку. Пока шла, она заметила, что все молодые, выглядевшие сильными, шли направо, а старые и немощные – налево.

Тут у Герды пронеслась мысль: она хромает. Ее походка была настолько заметной, что скрыть это от мужчины не удалось бы. Она невольно выпрямила спину. Только сейчас она поняла, что все время идет совершенно прямо, от хромоты не осталось и следа. Когда она пришла на отбор, мужчина сказал: «Направо!» Мать отодвинули налево.

Герда больше никогда не видела ее.

Через несколько дней, вместе со многими сотнями трудоспособных женщин, ее снова погрузили в вагон для скота. На этот раз их везли прочь от Освенцима. Герде пришлось работать на фабрике в Австрии всю холодную зиму 1944–1945 годов, пока ее вместе с оставшимися в живых не отправили на марш смерти на запад, обратно в рейх. Бесчисленное количество людей погибло на этих маршах от голода, холода и истощения. Колонна едва шла вперед. С одной стороны приближались русские, с другой – американцы. В конце концов эсэсовцы запаниковали и бежали. Последних заключенных просто оставили стоять на улице.

Герда справилась, она была свободна. Если бы она хромала при отборе, как делала в Терезиенштадте, то никогда не пережила бы этот день. Но с того момента, как Герда выскочила из поезда на перрон Освенцима, она снова смогла нормально ходить.

И выжила. Все, кто был на этом корабле, выжили. Теперь мы ехали в Америку и покинули страну, где были убиты те, кого мы любили. Большинство из нас выросло в Германии. Но могли ли мы по-прежнему чувствовать себя немцами после всего того, что произошло? Мы ехали в Америку, но станем ли мы когда-нибудь по-настоящему американцами? Мы были никем. Лицами без гражданства. Мы стояли между двумя мирами, как этот корабль, который курсировал туда-сюда между континентами.

Один мир изгнал нас, другому миру мы были не нужны, когда так нуждались в его помощи.

Несколько дней спустя, в шесть утра, нас разбудили. Мы выбежали на палубу. Там, у горизонта, были знаменитые небоскребы. Манхэттен, Нью-Йорк. Прибыли. После долгого ожидания все происходило очень быстро. Приходилось расставаться с друзьями. У нас больше никого не было, кроме них, однако с этого момента каждый пошел своей дорогой. После моего ареста в Берлине «я» снова превратилось в «мы». Теперь же наша общая судьба вновь распалась на отдельные жизни.

Нужно было быстро собрать вещи, позавтракать, вынести чемоданы на палубу. Все бегали по кораблю туда-сюда, обмениваясь адресами.

Так много еще предстояло сделать, что я чуть не пропустила Статую Свободы, которая появилась за бортом корабля. Я как раз шла по палубе в направлении нашей каюты, когда увидела ее. Она стояла там, огромная, но поднималась из воды с почти нереальной легкостью. Я на мгновение остановилась. Статуя Свободы. Она должна быть символом свободы. Наполнен ли этот символ реальным смыслом? Когда нам нужна была свобода, нам ее не дали.

Если бы я стояла на этом месте со своей матерью и братом восемью годами ранее, наверное, я могла бы быть счастлива.

Свою историю я записывала ночью. Только ночью наступало затишье, которое мне нужно было, чтобы писать, чтобы появилась глубина мысли. У моей кровати всегда лежали бумага и карандаш. Хотелось запечатлеть каждую мысль, которая приходила. Множество воспоминаний, которые я записывала в те ночи, исчезли бы на утро.

Лишь после смерти мужа я смогла начать рассказывать свою историю. Вместе мы пережили освобождение Терезиенштадта. Тогда мы рассказывали друг другу все, говорили о наших семьях, о годах в Берлине, предшествовавших депортации, нелегальном положении, лагере. Потом уехали в Америку. Мы знали, что пережил другой, и понимали друг друга без слов. У нас была общая жизнь, но у каждого своя боль.

На еврейский новый год в сентябре 1997 года я пошла, как и каждый год в Высокие Праздники, на богослужение в Y, Еврейский культурный центр на 92-й улице на Манхэттене. Но впервые место моего мужа рядом со мной в банкетном зале осталось пустым. Адольф был тяжело болен.

В декабре того же года он умер. Более пятидесяти лет в браке мы всегда были едины. В последний раз «мы» снова превратилось в «я».

Через некоторое время я начала посещать различные мероприятия и курсы Y. В какой-то момент прочитала в программе мероприятий о курсе «Напишите свои мемуары». Написать свои мемуары? Это не для меня. Я не писательница.

У меня есть история. Однако она связана со страданиями и смертью многих миллионов людей. Как написать об этом?

Я поддалась на уговоры и, несмотря ни на что, пошла на этот курс. И теперь сидела в аудитории и слушала истории других студентов. Они писали о своих семьях, детях, внуках, домашних животных.

Даже по прошествии множества дней я все еще не написала ни одного предложения. Как же эти истории отличались от той, которую мне надо было рассказать! Все эти женщины родились в Америке. Они не переживали депортацию и лагерь.

Однажды ночью мне не спалось. Я встала, достала бумагу и карандаш, вернулась с ними в постель и начала писать при свете прикроватной лампы. В темноте и одиночестве моей квартиры в Квинсе я наконец-то смогла дать волю чувствам и воспоминаниям. Если бы муж был жив, я не сделала бы этого. Все чувства и воспоминания были связаны с Германией, а Адольф больше не хотел иметь какое-либо отношение к этой стране. Немцы убили его мать и депортировали его. Он больше не хотел возвращаться туда, даже мысленно.

Разорвала ли я отношения с Германией? Только теперь, после смерти мужа, я поняла, что нет, а между мной и Адольфом существовала разница. Мою семью тоже убили немцы. Но это только часть истории, моей истории. Она отличалась от истории большинства выживших, поскольку была сложнее. Немцы разрушили мою жизнь и спасли ее. Немцы прятали меня, когда я скрывалась, а евреи выдали меня.

Глубоко внутри меня были мысли, которыми я никогда не могла полностью поделиться с мужем.

Мысли о нелегальном положении. Но я все еще не осмеливалась приблизиться к этому времени. И начала с самых старых, самых ранних, детских воспоминаний. С самого начала. Во-первых, написала историю о двух бабушках.

Я писала по-английски. В течение многих лет я редко писала что-то на родном языке. Мы с мужем говорили по-немецки, но использовали повседневный язык. С тех пор как я покинула Германию в двадцать пять лет, я больше никогда не выражала самые сильные, самые глубокие чувства в отношении родного языка.

В семье мы чувствовали себя немецкими евреями, еврейскими немцами. Мы не покинули страну добровольно. Когда начались преследования, мы были почти оскорблены: они имеют в виду нас? Они не нас имеют в виду, мы все-таки немцы! Позже нас часто обвиняли, что мы, немецкие евреи, слишком приспособились, не распознали вовремя знаки времени.

Как мы могли? Мы были частью общества. И не хотели уезжать. Нас отвергли.

В глубине души я не имею гражданства, как и тогда, когда наш иммиграционный корабль прошел мимо Статуи Свободы в июле 1946 года и вошел в порт Нью-Йорка. Я больше не немка. Немцам я была не нужна. Они забрали мой паспорт и мои права. Они убили мою семью. Не имея гражданства, я прибыла в Америку и все еще чувствовала себя лицом без гражданства. Тем не менее я давно могу официально считать себя американкой. Чувствую ли я себя ею? Мне нравится жить в Америке, но благодарить эту страну не за что. Все, что составляет мою новую, вторую жизнь, я создала для себя сама. Америка мне ничего не подарила. Наоборот, тогда, еще в Германии, когда моя семья и я действительно нуждались в помощи, Америка не дала нам ни единого шанса.

Мой дом – Нью-Йорк. Но где моя родина? У меня ее нет, как у других людей. У меня есть родина в прошлом. И это страна, которой больше не существует.

«Это не мой город», – подумала я, когда снова оказалась в Берлине после долгого перерыва. Это случилось в 2003 году. Со дня, когда я проехала в грузовике через ворота сборного пункта на Иранише штрассе, я больше не видела город. И едва узнала его. Многое изменилось. Многое было разрушено во время войны, построили новые дома.

Я побывала во всех местах, которые сыграли важную роль в моей истории. Я искала дом на Нойеер Грюнштрассе, где жили мои бабушка и дедушка. Его больше не было. Дом на Фазаненштрассе, в котором я жила с Кемплерами, все еще существовал. Нашла я и вход в дом, где мы с Гретхен укрывались от бомбежки. Линденштрассе, Кельнский парк, площадь Хаусфогтайплац, Нойе Фридрихштрассе, Нибурштрассе – это совсем другой Берлин, не тот, который я покинула. Так долго этот город существовал лишь в моей памяти. Теперь он снова стал реальностью.

Дом на Скалицерштрассе, 32, выглядел так же, как тогда. Первые шаги к нелегальному положению я сделала отсюда. Обычная оживленная улица, невзрачный доходный дом в Берлине. Я вошла во двор. Серый берлинский задний двор, каких много. Странная смесь узнавания и чуждости. Со странной робостью я смотрела на места, связанные с этими воспоминаниями, дома, тротуар. Худший момент в своей жизни я пережила здесь, на этой улице: момент, когда поняла, что, возможно, никогда больше не увижу свою мать.

Лишь спустя много времени после эмиграции я узнала, что случилось с моей семьей. Уже в Терезиенштадте я предполагала, что матери и брата больше нет в живых – когда прибыли транспорты из Освенцима и мы услышали о газовых камерах. Позже, в Америке, я снова и снова писала всем организациям, которые искали выживших и собирали данные о погибших. Всегда давалась справка, что ничего не известно, ни одного документа, ничего, что указывало бы на них. Казалось, они исчезли, не оставив следа. В 1959 году, через четырнадцать лет после окончания войны, я получила письмо: официальный документ от берлинского окружного суда, который подтвердил смерть матери, брата и других членов семьи.

Это было свидетельство о смерти. Только даты выбрали произвольно. Что действительно случилось с моей семьей, я выяснила четыре десятилетия спустя из списков депортированных Института Лео Бека.

Вместе с моей двоюродной сестрой Анни Голдбергер и ее мужем маму и брата отправили на сборный пункт на Гроссе Гамбургер штрассе. Чуть позже собрали транспорт, направлявшийся на восток. Все четверо были там и прибыли в Освенцим 29 января 1943 года.

Во время транспортировки матери удалось выбросить из поезда две открытки. Одна была адресована Эрвину и Хильде в полицейском лагере в Бистрее: «Мы едем в ваш район. Пожалуйста, помогите нам!» Подписались и трое остальных: Ральф, Анни и ее муж. Другая открытка была адресована моей тете-христианке Анне.

Должно быть, кто-то нашел эти карточки и отправил по почте, поскольку через некоторое время обе достигли адресатов с наклеенной маркой и штемпелем. Тетя Анна тоже получила открытку – я узнала об этом много лет спустя от ее дочери Марион.

Отчаянные крики о помощи оказались напрасны. Матери в Освенциме даже не сделали татуировку с номером заключенного. Ее отправили в газовую камеру сразу после прибытия. Ральф прожил еще около месяца. Запись о его смерти датирована 24 февраля 1943 года.

Невозможно представить, какую боль они испытали, когда их разлучили всего через несколько минут после прибытия в Освенцим. Было ли еще одно последнее объятие, последний взгляд издалека? Сколько времени оставалось у матери на ее последние мысли? Знали ли они, что больше не увидят друг друга?

Что жертва мамы ради того, чтобы быть рядом с сыном, стала напрасной?

Кроме того, незнание, что стало со мной, должно быть, было ужасной болью. Ведь я тоже была ее ребенком. Эти мысли возвращаются снова и снова, никогда не покидая меня. Внутренняя борьба с чувством вины выжившего и боль за судьбу моей семьи сопровождают меня всю жизнь и отнимают много сил.

Десятилетия спустя после получения письма, из которого я узнала о смерти матери и брата, мне в руки попала книга немецкого шоумена Ганса Розенталя «Две жизни в Германии». Ганс Розенталь был евреем и тоже пережил нацистскую эпоху, скрываясь в Берлине. На одной из иллюстраций – фотографии класса из школы на Гроссер Гамбургер штрассе – я обнаружила брата. И написала Гансу Розенталю: «Вы помните моего брата Ральфа Бендхайма?»

Тут же пришел ответ. «Как не помнить Ральфа? Он ведь всегда был первым учеником».

Ганс, Ральф и двое других мальчиков были в то время близкими друзьями.

Впервые я нашла кого-то, кто хорошо знал брата, кому он нравился. Все остальные, с кем он тогда был знаком, погибли. Мне было не с кем поговорить о нем. Я проводила с братом слишком мало времени. Часто представляю, что стало бы с Ральфом, если бы ему оставили жизнь. Такой одаренный мальчик, который оставил в мире слишком незаметный след. Но пока я скрывалась первые недели, мать и брат уже погибли.

Если бы мы поехали в Бистрей тогда, в Рождество 1942 года, когда наш кузен Эрвин пришел с вахмистром, чтобы забрать нас, мы бы, наверное, выжили все. Историю Эрвина, Хильды и остальных из полицейского лагеря я узнала после войны – от них самих.

Полицейский лагерь в Бистрее распустили в 1944 году. Однако еще до этого Эрвина перевели в другое место, на принудительные работы. Одного, без жены Хильды и маленькой дочери Рени.

Через некоторое время после разлуки с мужем Хильда получила предупреждение: лагерь должен быть распущен. Это означало депортацию или смерть! Но кто-то был добр к ней: вахмистр Коллек, который покровительствовал ей с тех пор, как она приехала в полицейский лагерь, взял на себя руководство. Он делал намеки, из которых Хильда поняла: нужно покинуть лагерь как можно скорее. Но куда идти? Она вспомнила, что Эрвин часто говорил о некоей госпоже Давид, польке. Когда он еще регулярно занимался ремонтом в городке, то часто с ней беседовал. Однажды госпожа Давид предложила ему помощь в случае необходимости. Ему только нужно было связаться с ней. «Ты пойдешь туда, если что-нибудь случится!» – всегда говорил он Хильде.

Хильда сбежала вечером вместе с маленькой Рени. Когда стемнело, она обежала Бистрей и нашла адрес, названный Эрвином. Позвонила. Открыла госпожа Давид, удивленно посмотрела на незнакомую женщину, стоявшую поздно вечером перед дверью с ребенком на руках. «Я жена Эрвина», – сказала Хильда.

Ее накормили. Затем госпожа Давид отвела женщину в подвал дома. На старом диване приготовила постель.

– Вы можете остаться здесь. Только ведите себя тихо. Завтра утром я принесу поесть. Потом заберу ребенка наверх. Здесь внизу он остаться не может.

Два дня спустя пришел и Эрвин. Он узнал, что Хильда пропала, и тоже смог сбежать со своего рабочего места. После него пришли другие, друзья и родственники, которые также бежали из лагеря. В итоге их было десять человек, которые провели там остаток военного времени. Наверху в доме жила только маленькая Рени. Госпожа Давид просто выдавала девчушку за свою племянницу, которая приехала в гости из большого города. Никто не задавал вопросов.

После войны Хильда рассказала мне о своей жизни в укрытии. Всякий раз, когда кто-то ходил по первому этажу дома, скрипели половицы. В основном это были знакомые шаги, иногда незнакомые – тогда люди в подвале затаивали дыхание. Когда приходила проверка, через узкое окно подвала Хильде были видны сапоги людей в форме, расхаживавших по двору. Но во время этих проверок их ни разу не нашли.

Еще из подвала Эрвин организовал выживание скрывавшихся. В том районе он был очень популярен и помог многим: восстановил крестьянам сломанную сельскохозяйственную технику, отремонтировал автомобили, велосипеды, бытовую технику и пишущие машинки, – и сейчас все эти контакты были очень кстати. Чтобы обеспечить продовольствием почти дюжину человек, которых прятала госпожа Давид, она регулярно ездила к крестьянам, давно знавшим Эрвина. Освобождение пережили все десять человек, находившихся в этом подвале.

Моя бабушка Бетти, мать отца, войну не пережила. Вместе с дядей Салли и тетей Линой она приехала в Терезиенштадт в октябре 1942 года, почти за два года до моего приезда. Тогда ей было 83 года. Бабушка умерла очень скоро. Мой тяжело больной дядя Салли тоже прожил недолго. Позже я узнала, что он, вероятно, покончил с собой вскоре после смерти своей матери.

Лину депортировали в Освенцим 16 мая 1944 года. Между ее депортацией и моим приездом 6 июня прошло всего три недели. Тетя стала жертвой одной из разгрузок, которые проводили нацисты в переполненном Терезиенштадте, чтобы продемонстрировать Красному Кресту образцово-показательный лагерь.

О прибытии женщины в Освенцим никаких сведений нет. Но когда я думаю о ней, с ее ногами в шинах, на которых она могла передвигаться лишь с трудом, могу представить, что произошло при отборе.

Судьба отца была последней, о которой я узнала. Его недолгая свобода в Бельгии закончилась немецкой оккупацией. Сначала он попал в лагерь Сен-Сиприен, затем окольными путями в печально известный сборный лагерь Гюрс. Только в 2003 году я получила известие, что он умер в Освенциме, раньше своей сестры Лины. В августе 1942 года из Гюрса в Освенцим отправился депортационный поезд. Вместе с тысячей других заключенных отец попал прямо в газовую камеру.

Незадолго до освобождения у меня все еще была слабая надежда, что он, возможно, выжил. В Терезиенштадте я видела людей, которые приехали из Освенцима, и поэтому не надеялась увидеть мать и брата. Освенцим пережить было невозможно. Если кому-то удавалось, это было чудом, а я на него не рассчитывала.

Но отец был в лагере далеко на западе, мы знали это по последним открыткам. Долгое время я еще надеялась, что выживание во Франции возможно.

Я часто задавалась вопросом: страдал ли отец когда-нибудь от того, что оставил нас, по крайней мере, когда был в Бельгии, когда все еще думал, что спасен? Думал ли о нас в Гюрсе, в поезде в Освенцим? Осознавал ли, что совершил ошибки, которые никогда не исправить? Пути назад не было ни для него, ни для нас. Судьба решила за нас.

Хотя мать делала все возможное, чтобы спастись, раз за разом ей это не удавалось.

В первые годы войны она все еще отчаянно пыталась просить о помощи двоюродных братьев и сестер в Голландии. Но и там было безопасно очень недолго. Мой дядя Эрих Хехт отправился туда одним из первых, арендовал в Хилверсюме виллу и содержал небольшой пансион. Постепенно к нему присоединились другие члены семьи, в том числе мой дядя Пауль и его жена Марта.

Но после того как Нидерланды были оккупированы немцами, Хехтам каждый день грозил арест. Их не пощадили. Поскольку все они жили вместе в одном доме, их арестовали одновременно и доставили в лагерь Вестерборк: мой любимый дядя Пауль и тетя Марта, дядя Рихард и очаровательный дядя Брунхен с женами, а также тетя Сэлли, которую я встретила позже в Терезиенштадте. Всех, кроме тети Сэлли, депортировали из Вестерборка в Берген-Бельзен.

Незадолго до окончания войны, в апреле 1945 года, из Берген-Бельзена выехала длинная вереница вагонов для скота. Место назначения: Терезиенштадт.

Поезд был полон заключенных, тысячи: среди них Пауль, Марта, Бруно и жена Бруно Лиз. Лагерь требовалось эвакуировать, чтобы скрыть от приближающихся армий-победительниц масштабы ужаса. Но куда девать всех этих людей? С одной стороны подходили американцы и англичане, с другой – русские. Прямого пути в Терезиенштадт больше не существовало. В течение нескольких дней поезд курсировал по Германии, пока, наконец, 23 апреля в маленьком бранденбургском городке Требице его не освободили проходившие русские. Это было путешествие к смерти. От нескольких тысяч человек, севших в поезд в Берген-Бельзене, в живых осталось всего около двух тысяч. Остальные умерли от сыпного тифа, голода или истощения.

Тетя Марта не дожила до дня освобождения. Она умерла за день до того, как пришли русские. Дядю Пауля разместили в Требице с другими выжившими. Но и для него освобождение пришло слишком поздно: он прожил всего на две недели дольше жены.

Эшелон, который целыми днями без остановок курсировал по уже почти побежденной Германии, до сих пор известен как «потерянный поезд».

Многие истории рассказывают о смерти, немногие – о выживании. Одна из них – история Анки, жены моего двоюродного брата Бернда.

Чтобы остаться с мужем, Анка вызвалась в Терезиенштадте на восток. В этот момент она была на третьем месяце беременности. Их первый ребенок родился в Терезиенштадте и вскоре умер. О второй беременности не знал никто, даже муж.

Анка прибыла в Освенцим через два дня после Бернда и больше его не увидела.

Он не выжил.

Поскольку Анка была большой и сильной, ее отобрали для работы на заводе. Никто не заметил, что она ждет ребенка. Работа защищала ее, пока наконец в январе 1945 года она не отправилась вместе с другими женщинами на марш смерти. После многих дней, пройденных пешком, их погрузили на открытые грузовики и отправили в безумное путешествие, которое длилось много дней, в ужасный холод. Наконец грузовики взяли курс на Австрию. Женщин следовало доставить в концентрационный лагерь Маутхаузен. Недалеко от него в открытом грузовике Анка родила дочь. Через день ее освободили русские.

Те, кто выжил после преследований, в основном уезжали в Америку или Палестину. Вряд ли кто-нибудь из выживших снова хотел иметь нечто общее с Германией. Никто не хотел больше думать о прошлом, все были слишком заняты, пытаясь освоиться в новой жизни. И я была очень далека от мыслей о Германии – пока не поехала в Берлин в 2003 году. Томасу Галачинскому, кинорежиссеру, пришлось убеждать меня в этом. Он хотел сопровождать меня с камерой во время поездки и документировать мою новую встречу с Германией. Только это была новая встреча не просто с городом, а с языком моего детства и юности. Мы говорили на двух языках, английском и немецком. Они смешались, и постепенно, на протяжении всего фильма и в последующие годы, я снова начала приближаться к родному языку.

До сих пор я писала только по-английски. Но чувства требовали все активнее выражаться на языке моего детства. В первые десятилетия жизни я говорила по-немецки, думала и чувствовала. Чтобы испытать те же чувства, что и в то время, я снова начала писать по-немецки. Постепенно язык возвращался – особенно по ночам, когда прошлое не давало спать.

Меня снова и снова занимал вопрос, что случилось с людьми, которые тогда прятали меня в Берлине. Сразу после освобождения, еще из Терезиенштадта, пыталась найти Кемплеров. Только по старому адресу на Фазаненштрассе, 70, они больше не проживали. На мое письмо, которое я передала женщине, возвращавшейся в Берлин, никто не откликнулся.

Двадцать лет спустя, в августе 1965 года, пришел совсем другой ответ. В почтовом ящике лежало письмо – из немецкого бюро компенсаций.

В нем говорилось, что женщина по имени Ирмгард Кемплер требует компенсации. Она утверждала, что скрывала молодую женщину по имени Марго Бендхайм, первоначально на Калькройтштрассе, затем на Фазаненштрассе, 70. Узнала я и то, что еще раньше, в 1942 году, они много недель прятали еврейскую семью в старой квартире в Шенеберге.

Наконец-то у меня был адрес.

Спустя годы я снова увидела Гретхен, впервые с того дня, когда попала в руки грайферов, выйдя из бункера у зоопарка. Мы встретились в Цюрихе.

Она рассказала, что случилось с ее семьей. Я была рада услышать, что из-за моего ареста они не попали в беду. После войны Ирмгард и Хьюго наконец смогли пожениться. Только болезнь легких подкосила мужа. Ирмгард пережила его на много лет.

Отношения Гретхен и тети все еще были такими, как отношения дочери и матери. Однако была тайна, связанная с биологической матерью Гретхен, которую знала только Ирмгард.

После того как мать рано умерла, Гретхен осталась сиротой – незаконнорожденным ребенком, об отце ничего не знала, мать никогда не рассказывала. Только тетя и дядя, Ирмгард и Хьюго, знали этот секрет, но хранили его все эти годы. Лишь незадолго до смерти Ирмгард рассказала племяннице, что ее отец был евреем, адвокатом.

Мы с ней встречались в Цюрихе еще дважды. С большими перерывами писали друг другу письма, под каждым Гретхен каждый раз наносила поцелуй помадой.

Когда я впервые приехала в Берлин в 2003 году, то навестила ее. Гретхен жила в доме престарелых. Она была тяжело больна, могла только лежать, умирая. Я села у кровати, взяла ее руку и погладила. Гретхен, которую я видела внутренним взором все еще юной девушкой, стала старухой.

Неделю спустя она умерла.

Гретхен помогла мне выдержать месяцы нелегального положения благодаря своей жажде жизни и веселости. Теперь и ее не осталось – единственной, кто знал меня в то время, когда я пряталась. Лишь она знала ту Марго, какой я была.

Иногда я сижу и рассматриваю предметы, которые остались от моей прошлой жизни. Янтарное ожерелье и маленькая адресная книга: последнее, что может рассказать мне о ней. Я могу прикоснуться к ним, взять в руки. Они выжили вместе со мной – вещи, которые оставила моя мама.

Агада – сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и гимнов, прямо или косвенно связанных с темой исхода из Египта и обрядом праздника Песах. Чтение пасхальной Агады в ночь Песаха – обязательная часть застольной трапезы.

Социал-демократическая партия Германии, одна из старейших и крупнейших левоцентристских политических партий Германии, основана в 1863 году.